Убить Кащея!

Глава первая. ВОТ ТЕБЕ, БАБУШКА, И…

В жизни всё не так, как на самом деле.

Станислав Ежи Лец.

- Это рыжик?

- Нет.

- А это рыжик?

- Нет.

- Ну, а это рыжик?

- Да, нет же! Это тоже мухомор! Красная шляпка с белыми точками!

- А она у него не очень красная. Больше на рыжую похожа! Ой, а это рыжик?

- Да.

- Правда?!

Я с удивлением посмотрела на гриб. Надо же! Рыжик, а как на мухомор похож!

- Шучу… – пробурчала подружка Вика, – Это тоже мухомор. И вообще, рыжикам не сезон. Мы собираем другие грибы. Вот такие.

И она показала на свою корзинку.

Да, у меня катались по дну две сыроежки. А у Вики уже половина корзинки оказалась набита разными грибочками. Я пригляделась. Ну-ка, ну-ка? Это подберёзовик, это… хм! Это похоже на свинушку, а это? Понятия не имею! Значит, такие тоже можно собирать? Наверное, да. Потому что моя подружка Виктория всю сознательную жизнь прожила в деревне и грибы знает, как свои пять пальцев. А я, увы, городская. Для меня грибы легче купить, чем собрать. Но, не признаваться же?

- Это потому, что ты бежишь впереди меня! – заявила я, – А я вынуждена по твоим следам идти. Только срезанные грибы и вижу! И то, две сыроежки ты пропустила!

И я гордо потрясла своей корзинкой. Вика только головой покачала.

- Ладно, – сказала она, – Иди сбоку, невдалеке. Так и быть. Только не забывай аукаться. Тут вполне заблудиться можно… городскому! Да ты не расстраивайся, моих грибов хватит и на ужин, и посушить. Я тебе сушёных грибов с собой дам. Будешь, в своём городе, грибные супчики варить, меня вспоминать.

Буду, конечно. Отчего же не вспомнить хорошего человека?

Мы вместе поступали в университет. Поступили. Я с лёгкостью, а Вика еле-еле проходной балл набрала. Зачем ей этот университет, до сих пор не понимаю. Для престижа, наверное. Для самоутверждения. Вот, мол, не дура доморощенная, а умница-красавица.

Врать не буду, Вика симпатичная девушка. Только макияжем пользоваться так и не научилась, как следует. Могла бы, вообще, ослепительной красавицей быть. Ребята-студенты вначале подшучивали над ней. И говорила она не так, и жесты у неё были угловатые, и робела от самых обычных вещей. И я подшучивала. А потом вдруг заметила, какой широкой души человек. И трудяга. То, что мне давалось легко, для неё требовало серьёзных усилий. И Виктория пахала! И не зубрила, нет, а именно разбирала все вопросы «по косточкам», до тех пор, пока не была уверена, что понимает не только суть вопроса, но и все тонкости. Сессию за первый курс она сдала с блеском. На зависть хихикающим подружкам. А на втором курсе мы как-то незаметно сблизились. То конспекты дать почитать, то объяснить что-то непонятное, то ещё что-нибудь. И в кино вместе ходили, и в театр. И говорила Вика теперь «по-городскому» легко и непринуждённо. На слух и не определишь, что она из деревни. Только сама она это всем и всегда подчёркивала. И смеялась над нами, городскими. Дескать, тяжелее бокала шампанского мы ничего в руках не держали, а отправь нас корову доить, корова от смеха лопнет.

А, когда мы сдали сессию за второй курс, она, совершенно неожиданно, пригласила меня отдохнуть у неё в деревне. Недельку. Чистый воздух, свежие впечатления, грибочки-ягодки. И речка в двух шагах, соблазняла она меня, и такие просторы, что задохнуться от восторга можно! А ещё, свежее молочко, своя сметанка, яичница из яиц, которые, вот, только что, и получаса не прошло, как курочка снесла! И ни-ка-кой работы! Она и сама со всем управляется. Для меня – только отдых. Зачем тогда зовёт? А ей приятно с подругой просто так пообщаться, а не по поводу лекций и конспектов. И я соблазнилась. Делов-то, часа четыре на электричке.

И, вот, мы бродим по лесу, ищем грибы. И это настоящий лес, а не городские лесопарки! Я про себя этот лес сразу сказочным назвала. Там ели за облака верхушкой цепляют, там дубы такие, что три человека не обхватят, там встречаются заросли, через которые и на тракторе не продерёшься! Нет, это я, конечно, приврала. На тракторе продерёшься. Только, зачем такую красоту портить?

Я только ахала от восторга, увидев какой-нибудь особо красивый цветок или странно закрученный ствол дерева, и сразу хваталась за мобильник, запечатлеть. Вика хмыкала, но с довольным видом: поход в лес, явно, удался. Только, сразу же предупредила, чтобы я шла строго за ней, след в след. Потому что это лес! А лес требует уважения. И городскому заплутать в нём, это как ей высморкаться. Я и шла, не столько грибы собирая, сколько озираясь вокруг. С восхищением.

- Слышишь? – повторила Вика, – Далеко не отходи! И аукайся! А то ищи тебя потом, с собаками!

- Ладно! – легко согласилась я, внутренне посмеиваясь.

Нет, явно же, запугивает! Как тут заблудишься? Вон, выбрать в качестве ориентира, хоть вот эту громадную, одинокую сосну, с раздвоенной вершиной, и из любой части леса всегда к ней вернёшься! Она, как мачта на корабле, отовсюду видна.

Я сделала, буквально, пять шагов в сторону, за кустик, и оказалась на полянке. Бросила взгляд вокруг и… обалдеть! Вся полянка была полна грибов! И, как-то, само собой вспомнилось название: «ведьмино кольцо»! Да, такая россыпь грибов называется ведьминым кольцом. Набредёшь на такую полянку, сядешь с корзинкой, а когда встанешь, корзинка уже полная. Ну, держись, Виктория! Сейчас мы узнаем, кто из нас «городской», а кто умеет грибы собирать!

- Ау! – донеслось почему-то издалека.

Мне было не до ауканья. Я азартно работала ножиком и наполняла корзинку. Вот, наполню, тогда так аукну, что все грибники в округе ко мне сбегутся! А у меня будет повод похвалиться! Красота!

- Ау! – раздалось уже, вроде бы, с другой стороны, тревожно.

Сейчас-сейчас! Уже немного осталось! Корзинка полна по края, а хочется, чтобы с верхом! Чтобы до самой ручки доставало! А на полянке грибов хватит! Я, когда Вику дозовусь, потом, когда будет чем похвалиться, я ей эту полянку, конечно, покажу. И помогу грибы собрать. Но, это потом. Когда я наберу столько, чтобы любой позавидовал!

Ну, вот, вроде бы и всё. И корзина стала неподъёмной, и очередной грибок никак в эту корзину не укладывается, скатывается паразит с горки, которая набралась. Теперь можно звать Вику.

- Ау! – закричала я ликующе, – Ау!!!

Тишина. Я внимательно прислушалась. Тишина. Нет, так дело не пойдёт! Я сейчас так гаркну, что весь лес трепетать будет!

- Ау-у-у!!! – заорала я, что есть мочи, – Ау-у-у!!!

Даже эхо не ответило. Хотя, откуда в лесу эхо? Эхо, оно же, вроде бы, в горах?

Я отчаянно завертела головой. Сейчас! Сейчас я найду эту сосну с двойной вершинкой, пять шагов в эту сторону, и я попаду на тропинку, по которой мы шли! И пойду по ней. Даже, если направление перепутаю, выйду к деревне. А, если не перепутаю, то догоню Викторию. Где же… Да, где же эта проклятая сосна?!

Сосны не было. Вот, не было её и всё тут. Понимаю, что такого быть не может, что эту сосну из любого далёкого далека должно быть видно, а вот оно что делается!

- Ау… – потерянно повторила я и почувствовала, что сейчас заплачу. Слёзы подступили уже к самым глазам.

- Потерялась, милая? – раздался голос, и я подпрыгнула от неожиданности.

Какая-то бабка внимательно рассматривала меня, стоя, буквально, в двух шагах. Как она сюда подкралась?! Ни шагов слышно не было, ни веточка не хрустнула.

Когда-то высокая и статная, а теперь сгорбленная годами, седая, длинноносая старушка смотрела на меня удивительно живыми, ясными глазами и что-то шептала про себя. Длинные, незаплетённые волосы старушки клоками свисали из под красного клетчатого платка, повязанного в виде чепца. Одета она оказалась в какую-то драную безрукавку, мехом наружу, из под которой торчала замызганная клетчатая юбка, тёмно-коричневого цвета, вся в заплатках, а на ногах… о господи! Это что, лапти, что ли?! Нет, правительство надо менять! Если люди в деревнях носят лапти, то правительство нужно менять, говорю я вам!

- А вы дорогу в Комарихино знаете? – всхлипнула я.

- А как же! – словно обрадовалась старушка, – Конечное дело, знаю! Кажинный день туда хожу! И тебя отведу! Пошли со мной, девонька! Не отставай!

И старушка бодро заковыляла, петляя между кустов и деревьев, не озаботясь посмотреть, иду ли я следом. Я пошла. И удивилась. Ветхая старушонка, которой я дала, на взгляд, не меньше ста лет, ковыляла так живо, что я еле успевала за ней. Даже оглядеться как следует, не получалось. Бабка тут же пропадала из виду. Приходилось спешить и чуть ли не бежать вслед.

Бабка шла и шептала что-то про себя. Я прислушалась.

- Ну, Лёшенька с Глашенькой, попадётесь вы мне! – бормотала старушка, – Я вас обоих в бараний рог скручу, одним узелком повяжу, да буду крапивой стегать, пока вся дурь из башки не выветрится! Ух, я вас!

Злобная старушка, подумалось мне. Не знаю, кто такие Лёшенька с Глашенькой, не то дети, не то внуки, а может и правнуки, но я бы на их месте не хотела быть. Такая старушка, которая на весь мир сердита, одним своим брюзжанием достанет так, что жизни рад не будешь.

А, кстати! Как эта бабка в лесу оказалась? По грибы пошла? Не похоже. Где у неё лукошко, или хотя бы ведёрко? Она сказала, что в Комарихино каждый день ходит. Откуда? Вика, помнится, говорила, что в округе на сорок вёрст других деревень нету. Она, что, сорок вёрст вот так топала? Нет, конечно, может быть она с какого-то отдельного хутора, где всего пара домишек, да три сараюшки с баней. И, что? Её некому с этого хутора в деревню отвезти? Хотя бы тем же Лёшеньке с Глашенькой, которые, по всей видимости, как раз в Комарихино живут? Странная бабка!

Старушка, между тем, не сбавляя скорости, петляла по одной ей известному маршруту и как-то внезапно мы выскочили на полянку. На полянке стоял дом. Нет, не дом. Изба. Даже, не изба, а так, избушка. Маленькая, ветхая, закопчённая, покосившаяся, с раздолбанным крылечком. Даже фундамента у неё не было. Вместо фундамента из-под пола торчали два обрубка дерева. Возникало стойкое ощущение, что по весне всю полянку водой заливает, и избушку специально на этих обрубках приподняли, чтобы пол не промокал и не плесневел.

- Наверное, охотничий домик! – мелькнула у меня мысль.

Слышала я о таких. Ставят их в лесу охотники. Для себя и других, таких же, своих товарищей. В таком домике всегда можно найти запас дров, спички, кое-какой нехитрый инвентарь, а иногда и продукты, из тех, что не портятся, и которые можно положить так, чтобы зверь не достал. Устанет охотник, зверушек промышляя, а тут – раз! – и место для отдыха готово! Можно посидеть, полежать, отдохнуть, чай попить, согреться. Но, железный закон: оставь после себя не хуже, чем было! То есть, новых дров наколи, бересты для розжига приготовь, продуктами поделись, подремонтируй, что просело. И иди себе дальше. А избушка будет ждать следующего усталого путника.

Старушка между тем лихо вскочила по ветхим ступенькам крыльца и скрылась в избушке. Куда это она? Эй, мы же в Комарихино идём! Или, нет? Ау, бабка!

Ни ответа, ни привета. Тишина. Пришлось подниматься вслед за ней по хлипким дощечкам. Я открыла перекошенную дверь. Упс! Половину избы занимала печь. Старинная, здоровенная, такая, что в этой печи можно было бы телёнка целиком зажарить. Но не это привлекло моё внимание. Бабка по-хозяйски развалилась на широкой лавке возле стены, одну ногу подогнув под неё, а другую взгромоздив на саму лавку. И вид у неё стал совсем другой. Барственный, вальяжный. И, пока я остолбенело стояла посреди избушки, дверь за мной, с гулким стуком, захлопнулась. Сама. Крепко-накрепко.

- А, что? Даже с виду похожа! – бормотала между тем старушка себе под острый, крючковатый нос, а потом спросила громче, – Та чернявая, и эта чернявая. И ростом схожи. Тебя как звать-величать-то девка?

Признаться, меня резануло слово «девка». Надо же! Только что была «милая», да «девонька», а теперь уже «девка». Но, с другой стороны, надо делать поправку на старость. В таком возрасте и маразм недалеко ходит. Слова в голове путаются.

- Даша, – призналась я.

- Надо же! – расплылась в отвратительной улыбке старушка, – И имечко схожее! Даша-Глаша. Привыкать не трудно будет.

- Да, когда же мы в Комарихино пойдём? – не выдержала я.

- Цыц! – одёрнула меня бабка, – В моём дому голос повышать не смей! Садись-ка лучше на лавку, а то я тебе такую радость скажу, что как бы ты на пол не глызнулась! От радости, стало быть! Садись, я сказала!

Мне, признаться, стало уже тоскливо. Бабка, кажется, малость тронулась умом. Да и лавка выглядела старой, обшарпанной, на такую садиться страшно, вот-вот обломится. Но, переборов брезгливость, я присела на краешек.

- Кличут меня бабой Ягой, – значительно сказала старушка и быстро взглянула на меня, словно шильцем кольнула.

Н-да, хорошему человеку такое прозвище не приклеят. Похоже, мои опасения подтверждаются. Не любят старушку в деревне.

- Кличут меня бабой Ягой, – с некоторым, даже, разочарованием в голосе повторила бабка, – И есть у меня дочка, Глаша. Молоденькая совсем, ещё и ста двух лет не стукнуло. Вот, вроде тебя. Тебе, поди-ка, тоже ещё ста двух лет нету?

- Нету, – согласилась я.

А у бабки-то, похоже, совсем «кукушка» съехала. Наяву бредит, и сама своему бреду верит. Нет, ну её, бабку эту!

- Вот видишь! – обрадовалась между тем старушка, – Очень вы с Глашкой моей похожи! Тот, кто вас в глаза не видел, а только слышал от других, он и не отличит вовсе!

- И что? – уныло спросила я.

- А то! – бабка вдруг нахмурилась и понизила голос, – А то, что Кащей Бессмертный девочку мою, кровиночку, на смотрины позвал! Невеста ему, вишь, понадобилась! Счастье, стало быть, в дом привалило! Я ей, дурочке, говорю: радуйся, мол, пляши! Будешь теперь ходить не по лесу, а по дворцу, да не в тряпье, а в шелках и бархате! А эта неблагодарная дура… «Не хочу!» – говорит! «У меня любовь!» – говорит! Представляешь? С лешим у них шуры-муры!

Бабка явственно всхлипнула.

- Я её, было, за космы таскать, – пожаловалась старушка, – а она возьми, да сбеги! К лешему своему. И не сыскать! А Кощей смотр невест отменять не будет! Сказал, чтобы Глашка моя на смотре том была, значит, хошь в лепёшку расшибись, а обеспечь!

- Прямо, слёт невест, – заметила я.

- Слёт? – задумалась бабка, – Ну… может кто-то и прилетел бы. Глашка моя, к примеру, на метле вполне лихо летает! Но, тебе придётся ехать!

- Мне? – удивилась я, – А я-то здесь каким боком?

- Ну, как же? – удивилась в ответ старушка, – Ты же вместо Глашки моей к Кащею поедешь! Глядишь – королевишной станешь!

- Нет, – устало сказала я, – Ни к какому Кащею я не поеду. И, вообще, хватит мне голову морочить.

- Ты, девка, не дури! – нахмурилась бабка, – Ежели ты супротив пойдёшь, я же тебя съем! Как есть, съем! Даже, без соли!

- А почему «без соли»? – полюбопытствовала я.

- Трудно у нас с солью! – развела руками бабка, – Вместо соли, золой присаливаем.

- А, ведь, зола – это тоже соль, только не натриевая, а калийная! – промелькнуло у меня в голове. Не зря, наверное, в университете учусь!

Только, думать об этом не хотелось. На душе было тоскливо и муторно. Скучно, знаете ли, общаться с сумасшедшими старушками.

- Значит, так: – сказала я решительно, – Ни к каким Кащеям я не еду, а иду я в деревню Комарихино. Вы, между прочим, проводить туда обещали. Ну, если нет, то я и сама дойду!

И я решительно дёрнула дверь. Дверь даже не вздрогнула. Словно прибита гвоздями-двухсотками. Я дёрнула ещё раз. Сильнее. С тем же результатом.

- Ой, – сказала я, глядя в окошко, – Кажется, у меня голова кружится! Мне кажется, что лес за окошком вращаться начал!

- Не лес это вращается, – буркнула бабка, – А избушка поворачивается! Из вашего мира в наш. Так что, в Комарихино твоё, тебе, девка, путь заказан. Нет здесь твоего Комарихино! Лучше тебе, девка, согласиться к Кащею заневеститься. Иначе, съем же!

Нет, пора это как-то прекращать. Только, как втолковать сумасшедшей старухе, что она на всю голову сдвинута? О! Она же на сказках помешана? Тогда…

- А, разве Кащея не убили ещё? – невинно спросила я, – У нас слух прошёл, что сразил его добрый молодец Иванушка.

- Кто ж его убьёт? – усмехнулась уголком рта бабка, – Он же бессмертный! Понимать надо! Думать, прежде чем слово молвить!

Ой, вот кто бы про «думать» говорил бы!

- Ну, как же! – не согласилась я, – Всем известно: смерть Кащея на конце иглы, игла та в яйце, яйцо в утке, утка в зайце, заяц в сундуке, сундук на вековом дубу золотыми цепями прикован…

- Врёшь! – обомлела бабка, – Нешто и правда есть у него смертушка? А где тот дуб?

- У Лукоморья дуб зелёный, златая цепь на дубе том! – процитировала я по памяти.

- Ишь, ты! – восхитилась бабка, – Далеко спрятал! Говоришь, у Лукоморья?

- У Лукоморья! – подтвердила я.

- Значит, когда-нибудь найдут! – решительно махнула сухоньким кулачком старушка, – Найдут, и, стало быть, придёт бессмертному смерть! Только, тебе-то девка, какая разница? Тебе, как ни крути, а либо на смотрины ехать, заместо Глашки моей, либо смерть принять лютую. Съем я тебя. Зажарю и съем. Эй, печка! А ну-ка, зажгись!

И тут же в печи полыхнуло пламя.

- Ух ты! – восхитилась я, – Голосовое управление! В таких диких местах, а уже прогресс шагает семимильными шагами!

- Чего? – испугалась бабка, – Кто шагает?

Старушка резво вскочила на ноги и опрометью бросилась к сундуку в углу. Распахнула крышку и, чуть не по пояс, зарылась в его внутренностях.

- Фу, напугала! – разогнулась она через пару секунд, – Никто, нигде, семимильными шагами не скачет! Здесь они, сапожки! Туточки!

И бабка вальяжно взгромоздилась в ту же позу, как и была.

- До свидания, – выдавила я из себя, я же вежливая, аж жуть!

- А Кащей? – слабо вскрикнула бабка.

- Засуньте своего Кащея… – я подумала, и выдала нейтральное, – Засуньте его в такое место, где ему будет одиноко!

- А ведь я предупреждала! – вздохнула бабка с изрядной примесью печали, – Ну, да сама виновата, садись вот сюда, на лопату, ножки скрести вот так, ручки сложи вот так!

- Не буду! – сказала я.

- Ах, ты, паршивка, сквернавка! – задохнулась старушка, – Ну-ка, Баюн, подь сюды!

И тут же, на лавку, прямо передо мной, неизвестно откуда вспрыгнул кот. Нет, КОТ. Опять, нет, КОТИЩЕ! Я таких здоровенных котов никогда в жизни не видела. Даже во сне. Весь чёрный, будто его в саже обваляли. И уставился на меня своими жёлтыми глазищами. У меня непроизвольно по спине холодок пополз. Было не просто страшно, было жутко! Сама не понимаю, отчего.

А потом Баюн замурчал. И сразу стало легко и приятно. Какой милый котик! Какая приятная старушка сидит в такой уютной избушке! Только сильно клонит в сон. Прямо сил нет сопротивляться. Да, и, зачем? Блаженное, райское состояние! М-м-м! Покой и наслаждение, умиротворение, упоение и нега! Кажется, мне кто-то что-то говорил, кажется, я что-то там делала. Всё, как в тумане. В прострации. В радужной пелене.

Очнулась я от громкого стука в дверь. И обомлела. Я сидела на специальной деревянной лопате, какой в старину в печь хлеб совали, нам однажды такие в музее показывали, а вредная старуха уже снимала с печи заслонку! И жаркое, жадное пламя печи рвалось к моим пяткам. Я дёрнулась и взвизгнула. Точнее, попыталась. Не получилось. Ни дёрнуться не получилось, ни взвизгнуть. Даже замычать не получилось. Ни звука. Я сидела на этой лопате, как статуя!

- Кого это ещё лихоманка принесла? – удивилась бабка и закрыла заслонку. Пяткам стало не так жарко, – Так и прут на жаркое, так и прут!

- Мя-я-я-у! – сказал Баюн.

- Думаешь? – задумчиво откликнулась старуха, – Думаешь, стоит посмотреть? Охти мне! Так и быть, выгляну. Глядишь, детки заблудились! Будет мне и жаркое и печёное!

И, мерзко хихикая, старушка пошла к дверям. Не в силах повернуть голову, я скосила глаза. Упс! Дверь сама распахнулась перед бабкой! Дальше был диалог, но я слышала только бабкин голос, а то, что говорил её собеседник, было совсем неразборчиво.

- А-а! – с отвращением выдавила из себя бабка, – Добрый молодец! Чего надобно? Дело пытаешь, аль от дела лытаешь?

- Бу-бу-бу, – невнятно ответил добрый молодец.

- Ишь ты! – восхитилась бабка, – На подвиги он собрался! На войне надо подвиги совершать, а пока войны нет, надобно пахать да сеять. Да урожай собирать.

- Бу-бу-бу, – возразил посетитель, – Бу-бу-бу.

- И где же я придумаю тебе геройский подвиг? Да ещё, чтобы прославиться по всему миру? – всплеснула руками бабка, а потом оглянулась на меня и задумчиво сказала, – Вот, только если ты настоящий богатырь…

- Бу-бу-бу! – решительно подтвердил незнакомец.

- Да, если ты самых страшных ужасов не испужаешься… – продолжала гнуть свою линию старушка.

- Бу-бу!

- Да, если тебе любые преграды по плечу…

- Бу-бу!

- Тогда есть тебе возможность для подвига! Есть!

- Бу?

- Надобно тебе Кащея убить!

- Бу?!!..

- Кащея, говорю, проклятого, погубить надобно! И прославишься ты, добрый молодец, на веки вечные. И любая девка за тебя, как в омут … я хочу сказать, любая девка за тебя с радостью замуж выскочит! Ты ж, для того и на подвиг отправился, сокол ясный?

- Бу-бу… – замялся гость.

- Ну, дык дело молодое! Вот, одолеешь чародея, и всё будет хорошо.

- Бу?..

- Дык, Кащей-то, он же чародей. Как же без этого? Никак нельзя!

- Бу-бу-бу! Бу-бу!..

- Ясное дело, никак к нему не подойдёшь, не подъедешь! А мы его хитростью возьмём! Вроде ты к нему дочку мою сопровождаешь, Глашеньку. На смотрины. С дочкой тебя пропустят. А там, смотри сам, касатик. Улучи момент, да и руби окаянному голову с плеч долой!

- Бу-бу! Бу-бу-бу-бу-бу!

- Верно говоришь! Молодец! Никто не знает. А, вот она – знает! Она тебе по дороге всё и объяснит!

- Бу-бу-бу …

- Да, что ж тут такого-то! Парень с девкой едет, эка невидаль! Не одну же мне её отпускать! Как ни крути, сопровождающий нужен. Ты, али ещё кто, это без разницы. Хошь леший, хошь упырь какой… Только ты тогда без подвига останешься. Так что, решай, голубь, сам. Да не тяни, и так опаздываю.

- Бу-бу! Бу!

- Ай, молодца! Ай, умница! Эк ты смело, да решительно-то! Герой, право слово, герой! Только, вот чего: на всякие там «баньку истопить», да «стол накрыть», да «постелю постелить» времени уже нету. Бери девку, да езжай себе подобру-поздорову! А по дороге и договоритесь. Лады?

- Бу-бу…

- Сейчас! Сейчас она выйдет, голубка моя!

Старушка аккуратно прикрыла дверь и не торопясь подошла ко мне. Вгляделась в мои глаза и спросила проникновенно:

- Ты, девка, жить-то хочешь?

- Хочу! – выдохнула я и согласно замотала головой. На этот раз получилось.

- Тогда слушай меня, да делай, как я скажу! Ты же мне без надобности, сама понимать должна! Но, Кащея ослушаться я не могу. Со свету сживёт, чародей окаянный! Поэтому отправляю тебя, вместо дочки моей. Найдётся девочка моя, одумается, мы тогда вас догоним и обратно тебя на Глашку поменяем. Догоним, не сомневайся! Ну, а если к нужному сроку не одумается… придётся тебе в замок Кащеев Глашкой въезжать. А там, как знаете. Убьёте Кащея – хорошо, не убьёте – значит вы в пути с ума сошли. Оба. А я тут ни при чём! Вот на этих условиях, так и быть, отпущу тебя, есть не буду. Согласна?

- Н-н-нет, – промямлила я, – Не умею я обманывать. Если я обманывать кого пробую, то ещё хуже получается. Проверено.

- Тьфу на тебя! – рассердилась старушка и задумалась, – Ладно, скажу добру молодцу, что ты мухоморов объелась, сама себя не помнишь! Слезай с лопаты, дурочка!

Кое-как я сползла на пол. А, кстати! Кто же держал лопату? Ведь, держал кто-то за рукоять, когда я на широкой части сидела? Я оглянулась и обомлела. Лопата висела в воздухе. Сама. Я даже глаза закрыла и головой потрясла. А, когда открыла, бабка стояла, держа лопату в руке. Привиделось, что ли? От испуга?

- Пошли, – буркнула бабка, пристраивая лопату возле печки и открывая дверь.

И я шагнула вслед за ней из избушки.

Глава вторая. В ПУТЬ!

Расходовать оптимизм нужно умеренно, чтобы хватило до конца года.

Станислав Ежи Лец.

- Нет! – сказала я сама себе, – Этого не может быть! Это розыгрыш! Где-то притаились операторы с телекамерами? Реалити-шоу снимают?

Лес изменился. Из весёлого лиственного леса, где сплошь берёзки да осинки, ну и ещё какие-то вкрапления кустов и деревьев, которые я не знаю – я не ботаник, в конце концов! – с изумрудной травкой и цветочками, лес превратился в хмурый, тёмный сосновый бор, усыпанный хвоей, где лишь кое-где пробивались чахлые травинки. Но не это меня поразило. Ох, не это!

На сумрачной полянке перед избушкой стоял конь. В Комарихино я тоже видела коней, только разве ж это кони? Вот этот – конь! Всем коням конь! Не знаю, правда ли, но возникало стойкое убеждение, что если связать канатом и пустить в разные стороны этого коня и трактор, то конь перетянет. Однозначно! И плевать, какой будет трактор, гусеничный или колёсный.

На этом чуде природы гордо восседал румяный парень, где-то моих лет. Лет-то может и моих, а вот пропорций… Да он поперёк себя шире! У него плечи такие, что в дверь надо боком протискиваться! Да и то, хорошенько выдохнув, чтобы дверные наличники не содрать. Потому что грудные и прочие мышцы у него, не чета всяким бодибилдерам. Куда им, задохликам! И явно видно, что мышцы не просто заботливо выращенные напоказ, а именно боевые мышцы, готовые к любой схватке.

Почему я сразу про боевые мышцы подумала? А не про трудовые, какие-нибудь, типа, как у кузнеца или пахаря? А очень просто: в руках у парня было копьё. И ещё, сбоку коня, хитро привязанный к седлу, висел щит. Сам парень одет был не по боевому, простая сатиновая рубашка в горошек, подпоясанная красным, широким поясом, синие плисовые штаны, заправленные в кожаные красные остроконечные сапожки, с низким каблуком, на голове ничего похожего на шлем, и густые, пшеничного цвета волосы, перевязанные на лбу цветной тесёмочкой, лёгкими волнами спадали ему на плечи. Но в руках у парня было копьё. И древко копья, пожалуй, толщиной с мою руку. А парень держал её легко, словно веточку.

И пока я пялилась с крылечка на это чудо чудное, бабка успела шмыгнуть прямо к парню. И что-то ему уже нашёптывала. Я не слышала что, разобрала только слово «мухоморы». Вот же, вредная старуха!

Ой, вряд ли это шоу! Ой, вряд ли! Во-первых, чтобы в Комарихино приехала целая телевизионная бригада и осталась незамеченной? Три раза «ха-ха»! А во-вторых, я что, известная медийная личность? Певица, актриса, балерина, спртсменка, в конце концов? Нет же! Никому не известная студентка. И кто будет смотреть шоу с моим участием? Нет-нет, телевизионщиками здесь и не пахнет. А это значит что? Ой, мамочки! Это значит, что баба Яга отправляет меня в неизвестные дали к Кащею?! В сопровождении вот этого бугая?

И пока у меня в голове роились мысли а я их медленно переваривала, парень дослушал старушку и выпрямился в седле. И взглянул на меня. Ой, господи, как он вытаращился!

- Это? – ткнул он дрожащим пальцем в мою сторону, – Это… девка?!

- А то ж!.. – подтвердила старуха, – Али глаз нету? Не видишь? Волос долгий, ум короткий, титьки где надо выпирают… Девка это! Доченька моя, Глашенька.

- Она же… в штанах! – чуть не простонал парень.

Ну, во-первых, не в штанах, а в миленьких джинсиках, а во-вторых – и что? Но бабка заполошно всплестнула руками и скрежетнула зубами, перекосив лицо от злобы. А потом снова состроила умильную рожу и повернулась к парню.

- Али не понимаешь, касатик? – проскрежетала она, – Специяльный наряд, чтобы верхами скакать! Понимать надобно!

- А-а-а… – задумчиво пробормотал парень, – Вон что ели проскрипели! Слыхал я о таких, да видеть не доводилось. Как бишь… аназонии что ли?

- Амазонки, – автоматически поправила я.

- Ну да, ну да! – радостно закивала старушка, – Она и есть! От прогрессу не отстаём!

- И всё равно… непривычно! – в сомнении покачал парень головой.

- А не сомневайся, милый! – быстро встряла бабка, – Мы ей с собой узелок с одёжкой дадим! Ездить будет в аназонии, а как остановка какая, так она живо в сарафан перекинется. Чтоб глазу привычнее. Она девка шустрая!

И исподтишка показала мне маленький, сухонький кулачок. Удивительно, но даже от этого кулачка стало страшно. Словно жаром печки пахнуло.

- Ну, ладно, – вздохнул парень, – давай, девка, полезай на круп коня…

И тут я обиделась.

- Какая я тебе «девка»?!

- А как тебя называть? – саркастически ухмыльнулся парень, – Бабой? А где же твой повойник? Или, скажем, кика? А? Почему волосы не в две косы? Да и сами волосы…

Парень поджал губы и с сомнением оглядел моё симпатичное, удлиннённое каре, ниже плеч. В хорошем салоне, между прочим, стриглась. Парень вздохнул и закончил:

- Болела, что ли? Ладно, девка, некогда мне шутки шутить, полезай на круп…

- У меня, между прочим, имя есть! – огрызнулась я, растерявшись.

Какие ещё кика с повойником? Почему волосы в две косы? Чем ему моя причёска не угодила? И потом, куда, собственно, я забраться должна? На круп – это куда?

И тут, словно развеивая мои сомнения, парень легонько похлопал коня позади седла. Это что, круп? Это, пардон, задница конская! В голове тут же мелькнули картины знаменитых художников. И, знаете, что? Как-то не впоминается мне, чтобы они красных девиц на крупе коня возили! А всё больше на холке. Ласково приобняв руками.

Я с сомнением покосилась на парня. Не издевается? Вроде, нет. Вполне серьёзен. С другой стороны, такой вот увалень «приобримет», потом месяц по больнцам валяться будешь, с переломанными рёбрами!

Я вздохнула и поплелась к коню. Нет худа без добра, утешала я себя, зато я знаю теперь, где находится круп. Вот, пригласит меня, к примеру, один знакомый байкер покататься, похлопывая заднее сиденье мотоцикла, а я подойду такая, сморщу носик и скажу:

- На мото-крупе?! Фи! Ни за что! Хочу на мото-холке!

Вот обалдеет-то парень! Я нервно хихикнула. И остановилась.

Потому что конь лениво переступил с ноги на ногу, и при этом слегка стукнул о землю копытом задней ноги. Господи! Да там копыто размером с мою голову! Да и сам конь выше, чем моя макушка! Мне на него не взобраться. Ой, да кого я обманываю! Я к нему и подойти-то боюсь! Даже не то, что лягнётся, а просто наступит своим пудовым копытом мне на ногу – и всё, прощай, нога!

Я боязливо попятилась назад.

- Ты чего? – несказанно удивился парень, – Не бойся, Гордеич у меня смирный!

- Гордеич? – слегка поперхнулась я от волнения.

- Гордый его кличка, – с удовольствием ответил парень, – А я его по простому зову, Гордеич. Да что же ты стоишь, как в землю врытая? И-эх!

Парень легко спрыгнул с коня, аккуратно прислонил к Гордеичу копьё, словно к забору, а потом подхватил меня за талию…

- И-и-и-и!!! – заверещала я, зажмурившись.

И оказалась на коне. На том самом крупе. Словно на широкой скамейке. И парень и конь уставились на меня с интересом. А я отчаянно ухватилась за седло. Только бы не упасть! Только бы не упасть! С такой высоты шмякнешься, да ещё под копыта… ой, мамочки!.. И я вцепилась в седло ещё крепче, так, что пальцы побелели.

Парень тем временем легко, играючись, не пользуясь стременами, взметнулся в седло, на такую-то высоту, и плотно уселся там, перемахнув ногу через холку коня.

- Эй!.. – осторожно позвала я его полушёпотом, – Тебя как звать-то?

- Иваном кличут! – в полный голос откликнулся парень, – Иван, сын Иванов!

- Тш-ш!.. – шикнула я на него, – Тише! Слушай, Вань, а ты дорогу в Комарихино знаешь?..

- Комарихино? – опять в полный голос! Вот зараза! – Не, не знаю такого селения…

И тут из избушки выскочила вредная бабка с узелком в руках.

- Вот, – протянула она узелок мне, – Тут и сарафанчиков парочка, и сорочки, и платочки… Всё для походу, стало быть!

- Н-н-нет! – отчаянно замотала я головой, не в силах разжать пальцы, – Не возьму! Мне его держать нечем! И так еле цепляюсь!

- За кушак меня лучше ухвати, – посоветовал парень, – Одной рукой. А в другой узелок будет.

- За что? – задохнулась я от возмущения, – За что тебя хватать надо, извращенец хренов?

Ванька только вздохнул. Наклонился с седла, взял у бабки узелок и сунул его в широченный мешок, привязанный к седлу хитрым образом.

- Прощай, добрый молодец! Прощай, доченька, кровинушка моя! – старушка смахнула уголком платка несуществующую слезу, – Добрый путь вам, детушки!

- Мя-я-яу! – раздалось с крыльца.

- Ась? – насторожилась бабка.

- Ми-и-и-а-а-а-у-у!

- Так и спросила?! – почернела от гнева старушка. – Ах, сквернавка!

- Мяу! Мя-я-у-у-у! Мр-р-р!

- Верно! – махнула старушка кулачком, и повернулась вновь к парню, – Слышь, добрый молодец? Возьми с собой ещё котейку, а? Дочка без него жить не может! Така у них привязанность меж собой – в сказке не обсказать! Они ж в разлуке заболеют! А котейка махонький, лёгонький, много места не займёт, много хлеба не сьест… да и не жрёт он хлеба вовсе! Мышей будет ловить. Возьми котейку!

- Давай! – равнодушно сказал парень, протягивая руку.

- Нет-нет! Не нужно! – заполошно вскричала я, припомнив страшный образ кота, когда он первый раз мне явился. Это же тигра лютая, а не кот!

- Вишь, переживает! – умилилась бабка, опять начав протирать концом платка совершенно сухие глаза, – Боится, как бы не укачало бедняжку!

Кот тем временем, не обращая внимания на вытянутую Ванькину руку, одним стремительным прыжком взлетел на Гордеича и пристроился на переднем крае седла. Считай, на холке. Вот паразит! Там же должно было быть моё место!

- Прощай, бабушка, – поклонился между тем Ванька с коня старухе, – Спасибо за хлеб-соль, за тёплый приют, да ласковые речи…

- Во врёт! – подумалось мне, – Какие хлеб-соль да приют? Его бабка даже на порог не пустила!

А Ванька разливался соловьём.

- Да за мягкую перину, да за умную беседу, да за сладкую медовуху, да за наставления уму-разуму…

- Ох, добрый молодец! – всхлипнула в порыве чувств вредная старуха, – Говорит, как по писанному! И-эх! Так и быть! Дам я тебе на прощание вещицу заветную!

Бабка торопливо, словно боясь передумать, сунула руку в карман фартука и вытащила какую-то тряпицу. И протянула её парню.

- Авось, сгодится в пути-дороге дальней!..

Ванька ещё раз чинно поклонился старухе и оглянулся на меня. Бабка тоже уставилась мне в глаза. Даже кот выглянул из-за Ваньки и злобно зашипел. Даже Гордый повернул шею и скосил глаз. Это чего они? А! Они ждут, что я тоже буду прощальные речи говорить? Со своей, якобы, мамашей?

- Пока-пока! – помахала я ручкой, а про себя подумала, – Век бы тебя больше не видеть, ведьма!

На всех лицах и мордах, глядящих на меня, отразилось искреннее недоумение. Потом Ванька пожал плечами и отвернулся. И я почувствовала, как широкая скамейка подо мной пришла в движение. Теперь я вцепилась не только руками в седло, но и ногами в бедного Гордеича. Ага, я бы ещё и зубами во что-нибудь вцепилась! Вот, хоть в Ванькину рубаху! Только никак не могла изловчиться. Так, стоп-стоп-стоп! А что, если…

- Вань! – пискнула я, – А можно я тебя за пояс держать буду? Ты не обидишься?

- А я тебе ещё когда сказал, мол держись за кушак. А ты сразу: «извращенец»!

- Подожди! – до меня стало доходить, – Так кушак… это пояс?..

- Ну, да, – кивнул парень головой и вдруг повернулся ко мне, – А ты про что подумала?!

- Мало ли про что я подумала, – огрызнулась я, перехватывая парня за этот… кушак.

Сидеть сразу стало удобнее. Я даже, хоть и с большим сомнением, но постепенно расслабила колени, стиснутые вокруг крупа Гордеича. Нет, вот скажите, почему на мотоцикле есть такая приспособа, чтобы пассажир сзади мог удобно вцепиться руками за неё, а у лошади такой приспособы нет? Несправедливо!

Гордый не торопясь переступал ногами, Ванька покачивался в седле, мне было ничего не видно впереди, кроме широкой Ванькиной спины, и поневоле пришлось глазеть по бокам, наблюдая, как медленно проплывают мимо нас еловые и сосновые стволы.

- Говорил мне отец, что вежество со всяким нужно. Что пользу приносит, – вновь повернулся ко мне парень, когда мы отьехали достаточно далеко от избушки, – Это чего это твоя маманька мне на прощанье дала?

И он показал тряпицу. Я присмотрелась.

- На полотенце похоже… – неуверенно предположила я.

- А почему «заветная»?

- Откуда я знаю? – возмутилась я, – Это вообще вредная старуха!

- Мр-р-р!!! – раздалось из-за Ваньки, да так, что я вздрогнула.

- Э-э-э… я хочу сказать, моя матушка уже настолько старенькая, что своих собственных слов не понимает! Сказала и сказала. А чего сказала, зачем сказала – кто знает?

- Вон что ели проскрипели? Ну и ладно, – не стал расстраиваться парень, – Пригодится рожу утереть!

И отвернулся.

А мне вдруг стало до ужаса тоскливо. Куда я еду? Зачем я еду? Куда я вообще попала?

Глава третья. ЧУДЕСА НАЧИНАЮТСЯ.

Почему все дуры такие женщины?!

Фаина Раневская.

Постепенно я успокоилась. Ну, ладно, не знает парень, где Комарихино. Найду того, кто знает! Или сразу в Москву. Или ещё куда-нибудь, в знакомые места. А то, что Ванька с копьём разъезжает, ой, так мало ли сейчас всяких толкинистов, да этих… с историческим наследием? И ведь не признаются! Будут ездить взад-вперёд, размахивая доморощенными булавами, да бормотать всякие старинные слова, вроде того же кушака. Ладно, подождём. Не всё же парню по лесам разъезжать, правда? Кушать всякий захочет. Рано или поздно. Заедет он в какое-никакое село, вот я у местных, адекватных, всё и выспрошу. И про Комарихино, и про Москву, и где ближайшая железнодорожная станция, чтобы на электричку попасть…

Я потихоньку даже начала носом клевать. Кто-то, наверное, не поверит. Я, знаете ли, не психолог, но думаю, что это самая нормальная реакция организма: после дикого ужаса, когда бабка меня чуть в печь не засунула, организм ушёл в «откат» – блаженную полудрёму.

Я прислонилась щекой к широченной спине парня, засунула ладони поглубже под кушак и веки, словно сами собой, склеились. И пусть только этот Ванька попробует возмутиться! Радоваться должен, что девушка к нему прижимается!

В этой полудрёме я даже видела смутные видения. То сижу я на поляне, а грибы сами собой подбегают к корзине и туда прыгают, то дорожки в лесу начинают переплетаться, словно косичка, не понять куда какая тянется, то старая сосна вдруг сбрасывает с себя иголки, встряхивается, словно собака после купания, и оказывается могучим дубом… Потом мне привиделось, что сижу я на лавке в домике бабы Яги. Но не так, как сидела, не на краешке, а верхом. Баба Яга бормочет что-то себе под нос, и лавка начинает скакать по избе! Я пытаюсь вцепиться в неё и коленями и руками, но не успеваю, руки словно связанные, а колени не могут меня удержать. Широкая лавка выпрыгивает прямо в замызганное окошко, а я падаю с неё на пол… Падаю… падаю…

Очнулась я оттого, что меня за руку ухватила могучая ладонь.

- Сомлела, что ли, Глафира Батьковна? – недовольно проворчал Ванька, – Ох, девка, не доведут тебя мухоморы до добра, помяни моё слово…

Мне потребовалось два раза моргнуть, чтобы понять, что обращается он ко мне и что, по сути, он спас мне жизнь, поймав за мгновение до того, как я грохнусь.

- Спасибо, – буркнула я в ответ и огляделась, – Где мы?..

- Тебя бы спросить, к месту было бы! – возразил парень, – В болото мы упёрлись! И куда идти надобно? Налево или направо?

Честное слово, всё получилось потому, что я ещё не проснулась окончательно! Проснись я, как следует, я бы нашла другой ответ. А так, я в досаде ляпнула:

- А куда мужики всегда ходят? Налево, конечно!

Ну, да, скрывать не буду, у меня незадолго до этого произошёл разрыв с парнем. Я его с другой застукала. Поэтому, кстати, и к подружке Вике поехать согласилась, чтобы сменить обстановку, забыть того козла… Такая у меня была тайная цель. Ну, откуда я знала, что Ванька мои слова воспримет, как руководство к действию? Чересчур доверчивый он какой-то!..

Парень легко тронул удила, Гордый повернул налево и зачавкал по болотной жиже своими безразмерными копытами, мне показалось, что кот злобно ухмыльнулся, но это не точно. Я кота и увидела-то мельком, на мгновение. А я, дурочка, успокоилась и опять прильнула к Ванькиной спине.

Потом Ванька, хмуро бормоча себе под нос, спрыгнул с Гордого и повёл его в поводу, а я, только тогда, с ужасом увидела, что конь бредёт в болоте по самое брюхо, да и Ванька уже грудью рассекает болотную жижу, пытаясь древком копья нащупать твёрдую почву, напрягаясь так, что вены на лице вздулись.

- Да, куда ж ты заманила нас, ведьма?! – зло зыркнул он на меня.

Я боязливо поджала под себя ноги, и именно в этот момент, котяра не то мявкнул, не то ухмыльнулся, и прыгнул с седла на ближайшую, ветхую, покосившуюся ёлку. А с неё – на следующую, и дальше, дальше. Словно белка, честное слово.

- Да он же… он же нас бросает в беде! – промелькнула в голове мысль, – Он был рад, что мы завязли! И теперь сбегает, бросая нас. Вот гад! Чтоб ты сдох, тварь!

Говорят же, что мысль материальна? Вот, прямо сейчас, я убедилась в этом! Сухая ветка, на которую прыгнул кошак, хрустнула и обломилась, увлекая за собой злобную зверюгу. Кот даже «мяу» не успел сказать, как хлюпнулся в трясину. И беспорядочно забарахтался всеми четырьмя лапами. Зря! Он не мог сдвинуться и на коготок, а болото цепко ухватило свою новую добычу. С радостным бульканьем. С тихим, довольным смешком.

Стоп! Какой у болота может быть «смешок»?! Я закрутила головой в разные стороны. И обомлела. Так не бывает!

На поваленной, наполовину утопленной в болоте коряге сидела женщина. Ну, это мне так показалось. Потому что таких уж явных женских признаков не было видно. Разве что, длинные, слегка голубоватого цвета волосы, что свисали клоками с уродливого лица. Нет, как не крутите, а женщиной её назвать язык не повернулся бы! Худая, до измождения, длинноносая, с блёкло-зеленоватой кожей, одетая в лохмотья, видом и цветом напоминающие болотный мох… И это существо вольготно уселось на корягу, растопырив в стороны согнутые, худенькие ручки-ножки, так, что создавалось полное впечатление, будто это веточки, продолжение коряги. И оно довольно хихикало.

- В-в-ванечка!!! – я непроизвольно начала заикаться, – В-в-ванюшенька!!!

Да, где же этот Ванька?! Это атас! Полный абзац! Ванька брёл напрямик к вредному коту, протягивая вперёд тупой конец копья. Котяра загребал к нему, издалека напоминая пловца стилем баттерфляй. А между тем, болотная жижа захлестнула самого Ваньку уже по шею! Куда ж ты, дурак!

- Сейчас! – прохрипел Ванька, не оборачиваясь, – Сейчас, котейку твоего выручу и тебе помогу… Что там у тебя?..

Подлый котяра, наконец, умудрился дотянуться коготком до древка, зацепился мёртвой хваткой и Ванька одним широким, плавным движением притянул его к себе. Кот тут же запрыгнул Ваньке на голову и, дрожа, вцепился в его плечи. Ванька поморщился и оглянулся в мою сторону.

- Ну, что случилось?

- В-в-вот! – протянула я дрожащий палец.

- А!.. – нисколько не удивился парень, – Тётушка кикимора! Здоровья тебе и долгих лет жизни!..

- Не могу пожелать тебе того же! – опять захихикало существо.

- Отчего же? – несколько наигранно спросил Ванька.

- Оттого, что попали вы в болото непроходимое! Оттого, что ждёт вас смерть неминучая! Оттого, что повеселюсь я, на ваши муки глядючи! А потом все ваши вещи себе заберу! К своим богатствам прибавлю!

- Вон что ели проскрипели? Ну, это вряд ли! – спокойно и деловито возразил парень, – Насчёт вещей, не получится. А без этого, какое удовольствие? Никакого.

Всё это он проговорил, медленно погружаясь в топь, и тем не менее, сохраняя хладнокровие.

- Это почему же не получится? – встревоженно подалась вперёд кикимора.

- Ну, как почему? – Ваньке было уже по подбородок, – Разве ты не знаешь, что я богатырь? А что у богатыря есть? Оружие. Какое? Железное. И не просто железное, а и калёное! Ха! Да ты двести лет даже близко к нашим останкам подойти не сможешь! Будешь этого места, пуще огня бояться[1]!

- Погоди, погоди, мил человек! – заволновалась кикимора, – Какое ещё калёное железо? Сколько там того железа-то?

- Ну, считай, – выдержке Ваньки позавидовал бы и железный бульдозер, попади он в трясину, – Меч, это раз, щит, это два, наконечники для стрел, это уж, непременно, потом копьё, это уже сколько получилось? Да одна булава, утони она в болоте, всё болото испоганит! Ты сюда потом и носа не сунешь!

Кикимора наклонилась к самой поверхности болота и принюхалась длинным носом. И сморщилась, словно от лимона.

- А ведь ещё и доспехи надо в расчёт взять, – бесстрастно продолжал Ванька, – Кольчугу, да шлем с бармой, да поножи с поручами, да…

- Ладно, молчи уже, – хмуро перебила парня кикимора, – И так всё ясно!

Страшилище насупилось и мрачно задумалось. Ванька погрузился в болото уже по самые губы.

- Ай, прах с ним! – выдала, в конце концов кикимора, – Твоя взяла! Так и быть, отпущу я тебя, добрый молодец! А, вот, коня, да девку, да кота…

- А я без них не уйду! – последние слова Ванька буквально пробулькал.

- А? Как же так? Эй, молодец-удалец! Ты, того! Ты здесь не умирай! Найди себе другое болото, да топись сколько хочешь!

- Ты что, не видишь? – вызверилась я, – Он выбраться не может!

- А! – дошло до кикиморы, – Ну, ладно. Давай-ка мне своё копьецо. Да, только не железом! Понимать должен!

Прямо из-под носа кикиморы высунулось древко копья. Та внимательно оглядела его, не увидела ничего железного и ухватила за древко худенькими ручками. И… я не поверила! Она так потянула за древко, что вытащила Ваньку чуть не по пояс из грязи! Да, ладно! Я бы Ваньку и на пару сантиметров приподнять не смогла бы, в нём весу, наверное, не меньше, чем в его коне, а эта хилячка… Мне мерещится?!

Благодарю, тётушка кикимора, – отплёвывая болотную жижу, поклонился в пояс Ванька, – Если ты ещё нам и путь по болоту укажешь, вовек твоей доброты не забуду!

- А мне от твоих благодарствиев ни холодно, ни жарко! – накуксилась кикимора, но мне показалось, что она врёт. Вполне ей приятно было, – Может, хоть девку оставишь? Ну, понятно, конь богатырю нужен. А девка-то тебе зачем?

- Слово дал! – очень серьёзно объяснил Ванька, – Богатырское! Без ведьмы не уеду!

- Какой ведьмы? – удивилась кикимора.

- Да вот этой же! – в ответ удивился Ванька, для надёжности ткнув пальцем в мою сторону.

- Ох, потешник! – опять захихикала кикимора, – Ведьма она! Как же! Ох, насмешил! Фу-у… Ну, хоть котейку оставь, а? Тоже нет? И-эх, так и быть! Зажгу я тебе, парень, огни болотные! Вот по этим огонькам путь и держи. И проваливай, значит, с глаз моих, чтоб больше тебя и не видела!

- Благодарствую! – опять поклонился Ванька.

- А девка твоя вежества не знает? – полюбопытствовала кикимора.

- Приболела она, – хмуро откликнулся парень, – сама себя не помнит, «право» с «лево» путает…

- Спасибо, – запоздало буркнула я.

- Ну и идите, значит, куда шли! – неожиданно осерчала кикимора, – Да поживее! Не век я вам по дороге огни буду жечь!

А потом она щёлкнула пальцами, и получилось это у неё довольно звонко. И по всему болоту змейкой протянулась цепочка огоньков. Ну, прямо посадочная полоса для самолётов, только не прямая, а извилистая. И, кстати, буквально рядом с нами! То есть, если бы мы знали, мы бы и не увязли в болоте вовсе! Ну, ни фига себе!

Гордый, словно понял, что от него требуется, рывками потянулся к болотным огонькам и мал-помалу вылез на твёрдый грунт так, что болото стало ему ниже живота. Я даже рискнула опустить поджатые раньше ноги. Конечно, бока коня были полностью испачканы, но это уже не играло значения. И без того я была заляпана болотной жижой по самые уши. Ванька тоже подтянулся к нам, вместе с подлым котом, который так и не рискнул отцепиться от его рубахи.

- Ну, добрый нам путь! – решительно проговорил парень, взял коня под уздцы и зашагал от огонька к огоньку.

- Добрый путь! – еле слышно прошелестело сзади.

Я оглянулась, но сколько ни высматривала кикимору, различить её на фоне болота уже не смогла.

Брели мы по болоту, если верить субъективным впечатлениям, ещё неделю. Ну, а если объективно, то часа три. Почему «мы»? Потому что, когда я заметила, что Гордый уже второй раз пошатнулся от усталости, я решительно проверила шнурки на кроссовках и спрыгнула в болотную грязь. И пошла рядом, держась за стремя. Благо, к тому времени болото стало уже не по пояс, а только чуть выше колен. И всё равно, удовольствие, я вам скажу, ниже плинтуса. Ванька оглянулся на всплеск, но ничего не сказал, а Гордый благодарно фыркнул и ткнулся мне в плечо своим мягким носом, перепугав до полусмерти. Мне почему-то показалось, что он меня укусить хочет. Такой коняра одним укусом всю руку отгрызёт и не почувствует!

Проклятое болото высасывало все силы! Каждый новый шаг давался труднее предыдущего. А тут ещё болотные огоньки начали слабеть. И скоро стали совсем еле видимыми. Ванька нахмурился и прибавил ходу. Откуда у него силы? Не представляю! А ведь на нём ещё сидел наглый котяра, размером с крупную рысь! Всё ещё выпустив когти!

- Скоро конец болоту, – прохрипел Ванька, когда заметил, что я уже не в силах переставлять ноги, а просто волокусь по грязи, уцепившись за стремя, – Вон, уже вокруг растительность лесная, а не болотная.

И всё же ещё с полчаса нам пришлось чавкать болотной жижей.

Болото кончилось внезапно. Вот, только что земля разъезжалась под ногами при каждом шаге, а вот она уже вполне твёрдая! Кр-р-расота-а-а-а!!! А ещё через пару десятков шагов кончился и лес. Остались позади угрюмые сосны с елями, мрачная полутень и промозглость, мы вырвались на просторную, солнечную лужайку, за которой призывно сверкнула полноводная речка. Ура!

От всех нас валил пар. Даже от вредного кошака, хотя где он мог устать, даже не представляю. Мы с Гордым пошатывались от усталости и прихрамывали. Только Ванька сохранил силы, бодрость и способность соображать здраво. Он окинул лужайку цепким взглядом и заявил:

- Хорошее место! На пару дней объявляю здесь привал. Отдохнём, помоемся…

- А почему на два дня? – удивилась я, – Мы бы и за день отдохнули.

- Оружие надо чистить, – вздохнул Ванька, – Болото, оно для железа вредное. Каждое колечко в кольчужке перечистить придётся! Так что, Глафира Батьковна, ополоснись вон, в речужке, да костерок смастери. А я пока Гордеича вышагивать буду.

- Вышагивать?.. – не поняла я.

- Да что же это за захолустье такое, в котором ты жила? – возмутился Ванька, – Ни про лошадей, ни про что другое не знаешь? Ладно, объясню. Если лошадь много работала, ну там, пахала, скакала, тягала… работала, в общем, то сразу после этого поить её нельзя! Точнее, можно, но самую-самую капельку. А надо лошадь вышагать. То есть, дать ей походить в поводу. Просто походить, без всякой цели. Чтобы лошадь остыла. А, когда остынет, тогда можно и допаивать. Хоть ведро, хоть больше. Неужто не знала?

Честно, я хотела ответить правду. Но встретила убийственный взгляд кошака, и не решилась. Вместо этого я повела плечами:

- Откуда бы мне это знать? Мы, ведьмы, на лошадях не скачем! Мы больше на мётлах.

- И что ж ты к Кащею на метле не полетела? – резонно спросил парень, деловито снимая с Гордого поклажу и раскладывая её по траве.

- А-а-а… э-э-э… м-м-м… Ну, в общем, и дороги я не знаю, и метла моя сломалась! – вывернулась я.

- Понятно… – недоверчиво пробормотал Ванька и отвернулся от меня, занявшись конём. Потом мимоходом оглянулся, – На-ка вот, узелок твоей матушки. Он во вьюках сверху лежал, авось не замарался! Там, помнится, сарафаны твои лежали.

Я радостно ухватилась за узелок. А вдруг? Мне, знаете ли, в грязной одежде ходить тоже не улыбается! Или в мокрой, если свою перестирать. Тоже удовольствие невелико. Представьте себе, Ванька оказался прав! Удалось достать, хоть и ношенный, но вполне чистый сарафан. И сорочку, расшитую узорами у ворота и по рукавам. Правда, ни трусиков, ни бюстгальтера в узелке не нашлось, как я ни рыскала. Жаль! Ну, что ж, придётся денёк походить без белья. Куда деваться? А потом моё подсохнет. Зато отыскалась вроде бы приличная ночнушка. Живём!

Я отошла подальше, спряталась за один из кустиков, в изобилии росших по берегу речки, и с радостью скинула грязную одежду. Ах, как замечательно было шагнуть в тёплую, мягкую, чистую воду! Даже обидно, когда от меня поплыло по поверхности грязное пятно. Я немного понежилась в ласковых волнах и принялась отмываться. Нет, так-то я бы ещё поплескалась в своё удовольствие, но ведь надо ещё костёр соорудить. Не всё же, в самом деле, на Ваньку вешать? Искупалась, с наслаждением побродила по мелководью, рассматривая речное дно, усыпанное ракушками, бдительно следя, чтобы оставаться при этом за кустом, вне зоны видимости, и оказалось, что я совершенно высохла.

Чистенькая, отмытая добела и слегка порозовевшая, я вышла из-за кустика, неся в руках грязный ком. Завтра я своё бельё как следует отстираю. А сейчас некогда. Уже темнеет, вроде бы. Мельком глянула, как Ванька свёл Гордого в реку и конь жадно хлебает речную воду. Сам Ванька скинул где-то грязную рубаху с сапогами и щеголял в одних мокрых штанах. Я бросила свой грязный ком рядом со своим же узелком и пошла к краю леса. За хворостом. Набрала целую охапку и принялась выбирать место для костра. А как его выбирают, кстати? Недолго думая, вышла на середину лужайки и принялась устраивать из ветвей шалашик. Ну, я так слышала, что дрова для костра «шалашиком» складывают. Тэ-э-экс! Если «шалаш» – это такое сооружение, в которое пролезть можно, то каков должен быть «шалашик»? М-м-м… сделаю вполовину! И я добросовестно начала втыкать в землю ветки, пытаясь построить шалаш, размером мне по пояс. За этим занятием меня и застал Ванька, проходивший с конём рядом. И остановился, как вкопанный. Понравилось, наверное!

А, нет! Ванька фыркнул одновременно с конём и они пошли себе прочь. Эй, я не поняла! Что не так-то?!

А Ванька отпустил узду из рук, подошёл почти к краю леса и принялся что-то мастерить, встав на колени. Я не выдержала и пошла смотреть.

Н-да! «Шалашик» у Ваньки оказался совсем крошечным. И веточки не втыкались в землю, а облепляли щепотку чего-то непонятного. Ванька наклонился, ударил камнем по лезвию кинжала, и из-под его рук полетела целая россыпь искр! Неведомое вещество в центре «шалашика» моментально стало тлеть. Ванька нагнулся ещё ниже и принялся бережно раздувать то, что тлело. Удачно, надо сказать. Вскоре вспыхнул огонёк. Ванька осторожно подложил ещё несколько веточек, дождался, когда они загорятся, и подложил сразу целую еловую ветвь. Сухую. И ещё, ещё, ещё… Вскоре горел вполне себе приличный костёр. А как же я? А как же мой «шалашик»?

Я всё же переборола себя, наступила на горло собственной гордости, короче, я подошла к парню и спросила, что я, собственно, сделала неправильно?

Ванька бросил в костёр целую охапку хвороста и поднял на меня взгляд.

- Всё неправильно, – до обидного спокойным тоном, объяснил он, – Место неправильно. Далеко хворост носить. Да и шатёр обычно невдалеке от костра ставят. Туда тоже надо лапника натаскать. И от реки хорошо бы подальше, а то…

- Что «а то»?

- А то, бывает, ночью холодом от реки тянет, простыть можно, – ответил парень. И, ведь, явно сбрехнул! Не то он хотел сказать вначале, не то!

- А кикимора? А волки?

- Ну, мы, положим, от кромки леса тоже слегка отступили, – возразил Ванька, – Ни кикимора, ни леший сюда не сунутся, не их это территория! Да и волки к костру выйти побоятся. Зачем им шкурой рисковать? Кабы зима, да брюхо голодом сводит, когда кишка кишке грустные песни поёт, тогда, может, волчья стая и соблазнилась бы Гордеичем… себе на погибель! А сейчас лето, еды вдоволь. Нет, волков опасаться не след! Так что, не тревожься, садись-ка лучше к костру, скоро кулеш варить будем.

- О, кулеш! – радостно воскликнула я и почувствовала, как в брюхе заурчало, – Это я могу!

Ванька с минуту буравил меня оценивающим взглядом, потом вздохнул и сказал мягко:

- Не надо. Я сам.

Нет, между прочим, было обидно! Я надула губы и села на охапку хвороста у костра. И так сидела, пялясь в огонь и подкидывая по веточке. А тем временем Ванька успел сделать кучу дел. Он разобрал все свои мешки, или как он их называл, «вьюки». Разложил всё на травке, обещая завтра всё хорошенько отмыть и почистить. Достал котелок и ополоснул его, сперва в речке, а потом в ключевой воде. Шагах в двадцати от нас, оказывается бил из земли родничок. Его Ванька приметил, когда коня вышагивал. Набрал котелок воды, пристроил над костром палочку, и на эту палочку повесил котелок. Дождался, когда вода закипит, притащил из вьюков берестяной цилиндрический короб, который назвал «туеском», – а я, между прочим, всё запоминаю! – из туеска вытащил тряпицу с пшеном, тряпицу с каким-то странным полупрозрачным камнем, кусок сала, завёрнутый в странную бумагу… или это береста? И принялся шаманить у котелка.

- Неправильный это кулеш, – вздыхал парень, аккуратно разрезая сало на кубики, – По-хорошему, сперва надо в пустом, нагретом котелке поджарить сало. Дождаться, когда из него вытопится жир, и в этом жиру обжарить лук. Потом, когда лук зарумянится, добавляем морковку и мясо, тоже небольшими кусочками. Любое мясо, что подстрелил, то и пойдёт! Птичье, так птичье, звериное, так звериное… любое! Прикрываем котелок крышкой и ждём, пока мясо в жиру тушится. А оно себе лежит, бока румянит! Как дойдёт до полуготовности, тогда можно засыпать пшено. Вот с пшеном, кстати, самая морока! Его же предварительно промыть надо. В семи водах, как минимум! Засыпаем, значит, пшено и только тогда добавляем воду. Ждём. Перед самой готовностью нужно посолить, покидать разной травки… черемши, там, чабрец… что под рукой есть! Чем больше, тем лучше. Запах тогда от кулеша – м-м-м!!!

На этом месте я судорожно сглотнула. Уж очень аппетитно Ванька рассказывал.

- Ждём, когда пшено окончательно разварится, – продолжал тем временем искуситель, уже помешивая в котелке варево и добавляя туда каких-то травинок, от которых плыл по воздуху одуряющий аромат, – А как разварилось, мы туда ещё пару-тройку яиц разбиваем! И непрерывно ложкой помешиваем, чтобы, значит, яичное кружево получилось. А ещё можно напоследок чуточку зелена вина в котелок плеснуть. Ух, тогда аромат! Ух, тогда вкус! Ни разу не припомню, чтобы в котелке что-то оставалось! Сколько ни наготовь! А сейчас у нас что? Не кулеш это, а суп получается!

Ванька вдумчиво принюхался и опять принялся помешивать в котелке.

- А почему сейчас не так готовим? – осторожно поинтересовалась я.

- А потому что продуктов у нас мало, – пожал плечами Ванька, – Ну, вот сало нашлось, да пшено. А где морковь, лук, мясо, яйца? И смысл тогда правильный кулеш делать? Нет, сегодня неправильным кулешом обойдёмся. А когда-нибудь я тебе такой кулеш сварю – пальчики оближешь! Ложку проглотишь!

- О! – вскинулась я, – Кстати, насчёт ложки! Как-то не видела я её в узелке…

- Пф! – фыркнул Ванька, – Сейчас смастерим! Шатёр нам всё одно не поставить, уж больно он грязный, будем делать шалаш. Значит, веток нарубить придётся. Вот, заодно и ложку тебе вырежем! Ты последи за кулешом, а я быстро!

Ванька словно растворился в окружающем полумраке. А я принялась помешивать варево в котелке. И пахло так одуряюще вкусно! Я не удержалась и попробовала. Той самой ложкой, которой мешала. М-м-м!!! Обалденно! Только несолёно. Ну и что? Я же помню, как баба Яга говорила, мол, мы золой присаливаем? Что же я, хуже, что ли?!

Только разобраться надо, сколько сыпать той золы? А мы опытным путём! Я буду пробовать и потихоньку подсыпать! Так я и поступила. Ложечка кулеша – щепотка золы, ещё ложечка кулеша – ещё щепотка золы. Проклятый кулеш никак не хотел просаливаться! Я выхлебала уже почти половину котелка, а всё никак не могла добиться правильного вкуса. Только кулеш почему-то стал чёрным и на зубах иногда похрустывала зола. Так меня Ванька и застал.

- А?! Да, что ж ты наделала, ведьма?! – задохнулся он, – Сама кулеш съела, а мою половину перепортила?! Кто же такую грязь теперь есть будет?!

- Не сердись, Ванечка, – залепетала я, – Это я золой присаливала!

- Зачем? Вот же соль есть! – и Ванька рассерженно ткнул пальцем в тот самый полупрозрачный камень.

- Это? Соль? – искренне удивилась я, – Обалдеть! Никогда бы не подумала!

- Вон что ели проскрипели! Да ты что? Никогда раньше соль не видела?

- Такую? Никогда! – клятвенно сложила я ручки на груди, – Понимаешь, у нас в магазинах…

- Это что за зверь? – перебил Ванька.

- Магазин? Ну-у, это место, где продавцы продают разные товары…

- Лавка, что ли? Так и говори: «В лавках».

- Ну, да. В наших лавках соль продают не большими кусками, а в виде ма-а-аленьких таких кристалликов. Вроде как порошок. Только целой горкой. По килограмму. Вот я такого большого куска и не видела.

- То есть, перемолотую? – уточнил парень, – Странно! Зачем бы это?

- Ну, как зачем? Надо взять щепотку – взял щепотку, надо две – взял две. Удобно!

- И ничего не удобно, – возразил Ванька, – Вот упали мы с тобой в воду, а соль осталась! Уменьшилась, конечное дело, но осталась. А если бы у меня соляной порошок был бы, как ты рассказываешь, он весь растворился бы! В момент!

- А солить-то неудобно! Если целым-то куском!

- Да зачем же целым? Отломи сколько надо, раскроши и сыпь!

- Ага! Раскроши! Чем бы её раскрошить можно?

- Не знаю, – пожал могучими плечами парень, – У меня пальцами получается.

Ванька взял кусок соли, сжал своими железными пальцами самый краешек, и я увидела, как соль рассыпается у него в мелкий порошок. Получившуюся щепотку соли Ванька бросил в котелок и с отвращением уставился на грязный ком, который булькал вместо кулеша. И мне стало его так жалко! Нет, правда. Он сегодня куда больше меня старался, он из сил выбивался, пока я на Гордом ножки поджимала, он же голодный! А я ему вот такую свинью…

- Прости меня, Ванечка, – негромко попросила я, – Прости меня, дуру глупую!

- Простить-то я тебя, положим, прощу, – глухо ответил парень, – Так и быть. И даже кулеш доем. Куда деваться, когда брюхо подводит? Но больше, чтобы ничего! Ни пальцем! Ни мизинцем! Понятно?

- Обещаю! – я посмотрела ему в глаза самым честным взглядом. Но, на всякий случай, незаметно скрестила два пальца за спиной.

[1] Это правда. Согласно многочисленным свидетельствам, кикиморы очень боятся железа вообще, а калёного железа – особенно.

Глава четвёртая. ВСЁ ЧУДЕСАТЕЕ И ЧУДЕСАТЕЕ!..

Чудо противоречит не законам природы,

а лишь нашим представлениям о законах природы

Августин Аврелий.

Сказать честно, я волновалась, как мы будем ночевать. Ну, мало ли? Потому что шалашик, который Ванька поставил после ужина, показался мне каким-то… маловатым. Нет, ну правда, если мы с Ванькой туда залезем, то никак не миновать, чтобы чуть не в обнимку спать. Никак! Я ходила кругами и думала, как намекнуть парню, что я не из таких, кто готов сразу в чужую постель прыгнуть. Ничего не придумала и решилась объясниться начистоту.

- Вань, а Вань, – тронула я его за локоть, – Вань, я хочу одна в шалаше спать. Ты не обижайся, но… сделай мне отдельный шалаш… пожалуйста. А?

- Не-е… – усмехнулся парень, – Даже не думай! Одна ты спать не будешь!

В результате мы спали вдвоём… с вредным кошаком. Тот прибежал на запах кулеша, и даже съел немного, хотя вначале, не хуже Ваньки, морщил нос и воротил рыло. Похоже, старушка переоценила охотничьи способности своего любимца, и кот не поймал добычи. А Ванька сослался на то, что ему нужно и за конём присмотреть, и костёр поддерживать и вообще… И ушёл в темноту, предварительно набросав в шалаш несколько охапок еловых ветвей, которые он назвал «лапником», и застелив всё попоной. Не скажу, чтобы аромат от этой попоны был приятный, но я вымоталась настолько, что уже не обращала внимания на запах. Даже одеялко нашлось! Так что, мы с котом устроились с комфортом. А Ванька… бедный Ванька!

Кота я молча подвинула ногой и улеглась. Кажется, кот возмущался, но я его уже не слышала. Я спала. Снились опять всякие глупости. То мы с Ванькой, сидя на Гордом, летали под облаками и с я наслаждением сбрасывала с этой высоты подлого кошака, то наоборот, кошак пытался меня сбросить на землю, а Ванька ловко ловил меня за руку в самый ужасный момент, и грозно хмурил брови, отчего кошак съёживался в комочек. Ну, глупости, одним словом.

Проснулась среди ночи, словно от толчка. Открыла глаза и вздрогнула. Чуть не перед носом горели два жёлтых глаза. Потом я вспомнила про кота и выдохнула. А потом заметила, что кот сидит насторожив уши, со взъерошенной шерстью. А ещё мне послышалось пение. И не Ванькино, нет! Женское! Вся в сомнениях, я завернулась в одеяло и выглянула из шалаша.

Ванька спокойно сидел у костерка и тщательно протирал меч небольшой тряпочкой, смазанной маслом. И хотя меч казался кровавым в отблесках костра, вид у Ваньки был вполне мирным. Я уже было зевнула и собралась идти досыпать в шалашик, как краем глаза заметила, что мы на полянке не одни. Возле самой речки кружились в замысловатом хороводе несколько девичьих силуэтов.

Так, стоп! Спать мне сразу расхотелось! Это что за наглость?! Похоже, здесь недалеко деревушка есть, и некоторые, особо развратные девицы, припёрлись сюда, чужого мужика сманивать? Ага, щаз-з!

Я уже сделала шаг в сторону хоровода, как меня остановил негромкий, холодный и твёрдый Ванькин голос:

- Стой!

- Да я им сейчас… – начала я было кипятиться, но Ванька вновь перебил, – Стой! Ни шагу! Не видишь? Это русалки. Утащут на дно и поминай, как звали.

От группы девиц донёсся лёгкий плеск и тихий смех. А потом негромко зазвучала песня. Наверное её я слышала, когда проснулась. Слов было совершенно не разобрать, но почему-то на душе стало щемяще грустно. Захотелось подойти ближе и утешить девушку, которая выводит такие трагические ноты. Я чуть было не сделала ещё шаг.

- Стой! – ещё твёрже прошептал Ванька, – А лучше садись со мной рядом. У меня меч в руке, да и не дойдут они сюда, пожалуй…

Вот только тут я обратила внимание, что чистит меч он несколько странно. Держит его в правой руке за рукоять, а полирует тряпочкой, которой возюкает по лезвию, держа её в левой. А ведь он не левша. Я бы заметила раньше. Правша же всегда возьмёт инструмент в правую руку, будь то точильный камень или тряпочка для протирки. Я осторожно подсела к нему с левого бока, чтобы не мешать его правой руке. Ванька одобрительно кивнул.

Песня кончилась и девушки опять пошли в плавном хороводе. Я напрягала глаза, приглядываясь. Русалки? Какие русалки? Русалки, они же, вроде, должны быть с рыбьими хвостами? Или нет?

Разглядеть что-либо в утреннем тумане не получалось, только смутные, полупрозрачные силуэты в таких же смутных, полупрозрачных одеждах. Я пропустила момент, когда девушки начали приближаться к нам. Просто, моргнула, и вдруг увидела, что этот хоровод стал к нам ближе. Гораздо ближе! И они продолжали приближаться.

Я покосилась на Ваньку. Тот сидел совершенно спокойно, продолжая баюкать в руке меч, и внешне не обращая внимания на девиц. А девицам явно стало труднее. Уже невооружённым глазом стало видно, что двигаться в нашу сторону им что-то мешает, словно воздух для них становится плотнее с каждым шагом. И всё же девицы шли. Шли, пританцовывали, держались за руки, напевали незамысловатый мотив, вроде «Ой, люли-люли», и шли в нашу сторону. Ванька сидел. Так, стоп! Он же… спит! Или под гипнозом?

Я затеребила Ваньку за рукав, потом толкнула в плечо, потом с силой хряснула локтем в бок. Ванька, не открывая глаз, улыбнулся. И всё так же сонно продолжал сидеть сиднем. Да что же это такое?!

А девушки всё шли и шли, прорывая сопротивление невидимых заслонов. Они выдохлись как раз возле того места, где я свой «шалашик» строила. Если бы костёр мы развели там, если бы сидели сейчас возле него… ой, лучше не надо!

А девушки ещё пытались дотянуться до нас, протягивая в нашу сторону руки и загребая воздух скрюченными пальцами. Было страшно до жути. От девиц отделилась одна фигура и сумела сделать ещё полшага вперёд. А потом вгляделась в нас и прошептала, со страстью в голосе:

- Как зовут тебя, добрый молодец? Как зовут тебя, красна девица?

А я вдруг почувствовала, что нельзя им ни в чём признаваться! Почему? Не знаю. Но нельзя, и всё! Никак нельзя!

- Меня Иваном кличут, – не открывая глаз, сонно признался парень, – А её Глафирой.

- Иванушка-а-а! Глашенька-а-а! Подойдите сюда-а-а!

Мне показалось, что даже воздух завибрировал от чувственной страсти, прозвучавшей в голосе девушки. Словно кто-то нежно дохнул сзади в шею. Словно тёплые, мягкие руки ласково обняли за плечи. Словно добрый материнский голос позвал. Словно пахнуло терпким ароматом и повлекло за собой. Словно…

Я встряхнула головой, прогоняя морок, и наваждение исчезло. Фу-у-у! Это хорошо ещё, что она меня Глашенькой назвала! Назвала бы Дарьей, очень может быть, что я поддалась бы искушению. А Ванька? Где Ванька?! Он-то дурак, своё настоящее имя сказал!

- Подойдите сюда-а-а! Вас ждёт наша нежность и ласка! Вас ждёт наслаждение и нега! Вас ждёт наша любовь! Иванушка-а-а! Глашенька-а-а!

Ванька открыл глаза и с усмешкой посмотрел на девушек.

- Нет, милые, нет, хорошие, нет, пригожие, – очень точно скопировал он призывную интонацию девушки, – Не нужна мне ваша ласка! Не нужно ваше наслаждение! И любовь ваша не нужна! И вообще, у меня уже есть кому посолить кулеш!

Я аж поперхнулась. Ну, Ванька! Ну, змей! Как там в старом-старом фильме[1]? Я тебе: а) отомщу; б) скоро отомщу; ц) страшно отомщу! Нет, ну надо же! Вот так осрамить перед совершенно посторонними девушками! Хотя… он же не стал вдаваться в подробности, как именно я кулеш солила? Ну, ладно, тогда пункт «ц», так и быть, оставим под вопросом.

- И вообще, – продолжал парень, не подозревая о будущей мстительнице, в моём лице, – И вообще, шли бы вы, девушки! Вон, уже рассвет не за горами. А вам солнце вредно.

- Ах, добрый молодец, – печально повесила голову на плечо та, самая ближняя девушка, – Как ты не прав! Ах, как не прав! Подойди ближе и сам убедишься…

- Нет! – коротко ответил Ванька, отбросив политесы, – Не подойду. А если подойду, вам же хуже будет!

Девушки сблизились и тихо о чём-то посовещались. А потом развернулись и плавно, словно танцуя, поплыли опять к реке. И растворились в речном тумане. Словно призраки. Словно пригрезились они нам.

- Ну, вот и всё, Глашенька, – буднично сказал Ванька, – Сегодня они уже не вернутся. Да и завтра – вряд ли. Можешь идти последний утренний сон ловить. Авось, поймаешь.

И он склонился над своим мечом. Теперь промасленная тряпочка была в правой руке, а меч лежал на коленях. Я отчаянно зевнула и пошла в шалаш. Да, я городская! Это на селе встают с петухами, а я ещё не один сон поймать успею!

Я ошиблась. Нет, заснула-то я легко и быстро, кстати, как и вредный кошак, но вот снов мне в эту ночь уже не приснилось. Да и проснуться мне пришлось раньше, чем я планировала. Вот, вроде только-только упала на лапник, прикрытый попоной, как вдруг:

- Й-и-и-ух!!! Ах-ха! Уф-ф-ф!!! Бр-р-р!

Я подскочила, словно ужаленная и опрометью выскочила из шалаша. И…

- Й-и-и-я-а-а-у-у-у!!!

Оказывается, выскочила я не первой. А нечего было вот так на выходе замирать и хвост свой оставлять без присмотра! Не виноватая я! И не зыркай на меня своими жёлтыми глазами! Сказано: не нарочно я! И, кстати, кто тут орал и по какому поводу?

- Й-и-и-ух-х-ха!!! – донеслось снова от реки.

Господи! Неужто Ваньку всё же утащили в воду?!

Мы с котом наперегонки бросились к берегу. Да, твою ж дивизию!

Ванька с воплями плескался недалеко от берега, расплёскивая вокруг фонтаны брызг, выпрыгивая из воды по пояс и падая обратно, то спиной, то животом, и на морде лица его лучилось самое настоящее наслаждение.

- А! Глафира Батьковна! – радостно закричал он при виде меня, – Искупаться пришла? Это правильно! Водичка – ух! Самое удовольствие!

Серьёзно? Я недоверчиво попробовала воду пальчиками ноги и взвизгнула. Холодная!

- Я так и думал, что тут ключи должны бить! – продолжал парень, – И не ошибся! Ух, хорошо! Хорошо же?

И в тот момент, когда я собиралась высказать своё отношение к холодной воде, меня сзади сильно толкнули в спину. Я запнулась и…

- У-у-я-а-а-у-у-й!!! – я с визгом шлёпнулась плашмя в ледяную воду.

Меня окатило такой «морозной свежестью», что я подпрыгнула не полметра над рекой. И, предсказуемо, упала опять туда же.

- Ай-я-а-а-а-а!!!

- Вижу, нравится! – одобрительно кивнул Ванька.

А я развернулась. Кто же меня так? На берегу стоял Гордый и улыбался. Нет, правда! На его лошадиной морде расплылась самая настоящая улыбка! Он улыбался, скотина! Он толкнул меня своей наглой мордой в реку, а теперь улыбается?! Ну, я его! И я решительно пошла к берегу. Гордый не шевельнулся. Он продолжал стоять и улыбаться. А мне почему-то расхотелось вступать с ним в рукопашную схватку. Ну и ладно. Без рукопашной обойдёмся.

Я наклонилась и обильно плеснула целый фонтан воды ему прямо в морду!

- И-го-о-го-о-о!!!

Гордый прянул в сторону, но, увернуться не успел. Вода окатила его морду, шею и часть груди. А будет знать, как нападать на беззащитную меня! И я активно заработала руками, продолжая брызгать ледяной водой. Ага! Моя победа! Конь позорно бежал с поля боя! Вот так-то! Будет знать, с кем связался!

- Всю реку решила на берег выплеснуть? – ехидно поинтересовался незаметно подплывший Ванька.

- Он первый начал!

Я распрямилась, и тут заметила, что мокрая ночнушка весьма откровенно облепила моё тело. Я смутилась и принялась одёргивать материю. Как назло, получалось плохо. Она опять липла, куда её не просят. Краем глаза заметила, что Ванька тоже смутился и отвёл взгляд.

- Утереться есть чем? – в досаде спросила я.

- Так этот полотенчик есть, что твоя матушка дала! – вспомнил Ванька, – Сейчас я его найду.

Парень выскочил на берег и побежал к узелкам. Одет он оказался только в странные белые штаны. Как же они называются? Не то кальсоны, не то подштанники? Или это одно и то же? Не помню. Я тоже вышла на берег, всё ещё пытаясь привести себя в порядок. Нет, ну никак не получается! Что же делать? Как повернуться, чтобы не выглядеть голой? Может, спиной? Нет, тогда окажется, словно напоказ, моя филейная часть. Боком? Тоже не вариант. Встать прямо и гордо скрестить руки на груди? И отважно наплевать на плотно облепленный материей живот и то, что ниже?..

Додумать и решить как поступить я не успела. Ванька уже шёл ко мне, как-то боком, старательно отворачивая лицо. А в руке держал тот самый, вожделенный полотенчик. Нет, правда, какой милый, скромный мальчик! Как старается не оконфузить девушку!

- Лови!

Ванька подошёл ещё на пару шагов и кинул полотенчик в мою сторону. И, конечно же, я не поймала. И тут… И тут мы с Ванькой забыли про все конфузы! Потому что полотенчик, упав на землю, стремительно развернулся и перекинулся мостом через реку!

У меня челюсть отвисла, честное слово. Да и Ванька стоял, разинув рот, уставясь на импровизированную переправу. Не сказать, чтобы мост был широк. Для человека – в самый раз, для коня – узковато, но можно пройти, если ступать осторожно, два человека вместе уже не поместятся, а если им придётся встретится, то разойтись тоже будет проблемой. Хотя и это возможно. А вот какой вес этот мостик может выдержать?

Ванька не стал заморачиваться вопросами. Он просто встал ногами на туго натянутую ткань. И ничего, мостик даже не прогнулся.

- Ну, Глашка! – помотал головой парень, – Ну, ведьма! Что ж ты молчала, когда мы в болоте тонули?! Кинули бы полотенчик этот, и по болоту, как посуху!.. И не перепачкались бы, как хрюшки!

- Ванечка! – молитвенно сложила я руки, – Не знала! Ни сном, ни духом! Думаешь, мне самой было приятно по грязи волочиться?

- Ладно уж, – нахмурился Ванька, – Верю… Только теперь что же получается? Получается, таким полотенчиком рожу вытирать не след. И-эх! Так и быть, моим рушником вытрешься. Но, только сегодня! А в ближайшей деревне купим тебе утиральник. А эту вещицу заветную…

Ванька наклонился, взялся за растянутое полотенце и ловко дёрнул его за край. Мост мгновенно втянулся сам в себя и снова превратился в обычное с виду полотенце.

- А эту вещицу заветную беречь надобно! – закончил Ванька, – Сегодня ещё испытаем, после завтрака, а потом сложим бережно и уберём в недоступное место! Ты погоди пока минутку, я свой рушник принесу.

Ванькино полотенце, нежное и мягкое, которое он «рушником» обозвал, оказалось широким и длинным, с красно-белой вышивкой, на которой красовались и петух, и дуб, и виноград, и всякие геометрические фигуры, с золотой окантовкой. Такое надо вместо картины на стенку вешать, а не вытираться им! Я осторожно промокнула лицо, взъерошила полотенцем волосы, чтобы быстрее просушились, и вернула полотенце парню. Вытирать тело такой красотой рука не поднялась. Ничего, авось обсохну!

Ванька взял рушник со вздохом облегчения. Похоже, ожидал очередной каверзы. Бережно сложил в несколько раз и сообщил в пространство:

- Матушка для меня сама вышивала! Ну там, на счастье в дальней дороге. Ты вот что: ты иди переоденься в сухое и пойдём завтракать. Я под утро окуньков наловил и ушицу сварил. Вот на завтрак у нас ушица и будет!

Я уже сделала шаг, когда Ванька добавил:

- И, кстати, я её уже посолил! Это я тебе так, на всякий случай.

- Не-е-ет, – меланхолично подумала я по пути к шалашу, – Знак вопроса с пункта «ц» снимается! Никаких вопросов! Однозначно включаем пункт «ц» в план мести!

[1] «Снежная королева», Ленфильм, 1966 г. Цитата не полная, был ещё пункт д) я дойду до самой Королевы!

Глава пятая. НЕ ХОЧУ В ШАХЕРЕЗАДЫ!

Слова – самый сильный наркотик из всех, которые изобрело человечество.

Редьярд Киплинг.

Подходя к шалашу, я заметила и кота. Тот жадно терзал рыбьи хвостики, которые валялись неподалёку от костра. Заметив нас, кот своё занятие прекратил, задранный ранее хвост опустил на землю и вид у него стал ужасно жалобный. С поникшей к земле мордой, с опущенными ушами и волочащимся по земле хвостом, кот принялся горестно раскачиваться из стороны в сторону.

- Что это с ним? – удивился Ванька.

Я только открыла рот, чтобы высказать то, что я думаю об этом проходимце, как поймала бешеный взгляд жёлтых глаз, полный злобы и угроз. Слова застряли у меня в глотке. А подлый кот жалобно мявкнул и принялся вылизывать одно только место, примерно на середине хвоста.

- Да у него, похоже, хвост повреждён! – Ванька присел на колено и бережно пробежался пальцами по котовому хвосту, – Неужто наступил кто?

- А… м-м-м… – занервничала я.

- Как зовут? – поднял на меня взгляд парень.

- Даш… то есть, Глаша! – растерялась я.

- Да не тебя, – поморщился Ванька, – Как котейку зовут?

И кот и Ванька уставились на меня с интересом.

- Э-э-э… – ещё больше впала я в ступор.

Откуда я знаю?! Надо срочно что-то придумать! И тут, не к месту, вспомнилась белоснежная кошечка подруги Вики…

- Снежинка! – выпалила я.

- Снежинка?! – кот аж подпрыгнул от возмущения, – Какая Снежинка?! Я кот!!! Ой, то есть мяу…

- Поздно! – потрепал его за ушами Ванька, – Мы уже услышали, как ты разговариваешь! Ну? И как тебя зовут?

Кот нервно задышал, не забыв бросить на меня убийственный взгляд. Потом сел, приосанился, пригладил лапкой грудку, и наконец, гордо изрёк:

- Называйте меня Маркизом!

- Это почему же? – прищурился Ванька.

- Потому что кровей благородных! – свысока бросил кот.

- Серьёзно? – Ванька поднялся с колена, – Эй, Глаша, что с тобой?!

- Он говорящий! – протянула я дрожащий палец, тыкая в кота.

- И что?

- Он говорящий! – повторила я с отчаянием, – Ты не понимаешь? Кот! Говорящий!

- Так что в этом такого-то? – пожал плечами парень, – Вон, у меня и Гордеич говорящий. Только стесняется. У него пока не очень хорошо выходит.

- Ой, мамочки!

- Да при чём здесь твоя мама-ведьма? Просто порода такая. Говорящая. А тебе, благородный ты мой, я так скажу: мы люди простые, тебе в нашем обществе путешествовать зазорно будет, а посему… возвращайся-ка ты, дружок, домой! К бабе-Яге. А мы своим путём пойдём.

И Ванька незаметно мне подмигнул, мол, не волнуйся, это я понарошку. Эх, а лучше бы всерьёз!

- Да, как же я… – заволновался кот, – Да, вы же… Нешто бросите бедного сиротинушку?!

- Ну, тут уж одно из двух, – философски изрёк Ванька, – или благородных кровей, или бедная сиротинушка.

- Сиротинушка! – мгновенно сориентировался кот, – Бедная!

- Тогда почему Маркиз?

- Ну-у-у… – кот явно смутился, – Это как бы из двух слов получается. Мур-р-р и кис-кис. Понимаете? Мур-кис, мур-кис. А в целом – Маркиз.

- Вот теперь – верю! – согласно кивнул головой Ванька, – И, между прочим, завтракать пора, а то уха истомилась уже! Кстати, Глафира Батьковна, вот твоя новая ложка!

Завтракали молча, думая каждый о своём. Лично я всё пыталась уложить у себя в голове то, что никак не укладывалось: говорящие звери, русалки, кикиморы… Это куда же меня занесло?! Эй, это и баба-Яга, получается, настоящая? А не прозвище, как я подумала?

Понимаете, перед этим я видела и кикимору и русалок, но… не воспринималось это всерьёз. Ну, какая-то тётка, весьма чахлого и бомжеватого вида сидела на болоте. Ну, несколько девушек, водили в тумане хороводы и пытались подманить нас с Ванькой. И что? Не тянуло это на полноценное чудо. Но, вот, говорящий кот! Да ещё и с говорящим конём!

- Ну и ладушки! – отложил ложку Ванька, – Покушали, пора и за дела браться.

Я оторвалась от мыслей и заглянула в котелок. Пусто! Да, ладно! Там было на шестерых! Неужели Ванька один сметелил? Или… Я прислушалась к себе. Ой, не один Ванька был! Ой, не один! Я с ужасом ощутила, что уха плещется где-то возле моей глотки. Это получается, я так задумалась, что не заметила, сколько стрескала? Уф! Даже дышать тяжело!

- А начнём мы, – продолжал парень, – с самого важного. С тебя, Глафира Батьковна.

И Ванька посмотрел на меня строго и пристально.

- С меня? – испугалась я, – Я ни при чём! Что бы ни случилось! Я не виновата!

- Да нет, – поморщился Ванька, – Ничего не случилось… пока. Просто ты обещала рассказать, где смерть Кащееву искать надобно.

- Ах, это, – с облегчением выдохнула я, – Так это просто сказка!

- Я и говорю, сказка, – совершенно серьёзно согласился Ванька, – То бишь, то, что народ сказывает. А народ врать не будет. Рассказывай!

- Ну-у… – я напрягла память, – В общем так: жил был царь… э-э-э… Дормидонт![1] И было у царя три сына. Взросленькие уже. И тут – на тебе напасть! – поднялся вихрь чёрный, в том вихре прилетел Кащей Бессмертный и унёс царицу в неведомые дали! Кликнул царь клич по всему царству – никто не вызвался. Нет охотников с Кащеем биться. Тогда старший сын говорит отцу, мол, благослови меня батюшка, пойду матушку искать!..

Уж, как Ванька сказку слушал! Словно я ему заветные тайны открываю! У меня прямо второе дыхание открылось! И я говорила, говорила, говорила…

- Прилетел Кащей Бессмертный в свой дворец, а Иван-царевич уже иголочку к стреле примостил! Целится стрелой прямо в сердце Кащеево! Испугался чёрный колдун, просит Ивана-царевича, чтобы не стрелял он. Весь мир, говорит, с тобой пополам поделим! Да, не согласился богатырь русский! Стрельнул стрелою, попала та стрела прямо в сердце Кащеево и пришла тому смерть! А Иван-царевич посадил свою родную матушку на богатырского коня…

- Понятно… – пробормотал Ванька, когда сказка закончилась, – Значит, легла щука, от берега, до самого острова Буяна? И Иван по ней пешком перешёл?

- Я же говорю – сказка! – пожала я плечами.

- Расскажи ещё раз!

- Зачем?

- Расскажи!..

- Ну, ладно. Жил-был царь… э-э-э… Касим, что ли?

- В прошлый раз был Дормидонт!

- Да, какая разница?

- Нет, Глашенька! Не бывает в сказках случайных слов! Рассказывай, как правильно!

Упс! Это что, я ему должна слово в слово всё пересказывать? Да я сама только что половину сказки придумала! Потому что слегка подзабыла, как правильно! Ну, попробуем!

- Ладно! Жил был царь Дормидонт. И было у царя три сына. Взросленькие уже…

- Ещё раз! – потребовал Ванька, дослушав всё до конца.

- Да у меня уже во рту пересохло! – возмутилась я.

- Вон, водички похлебай и рассказывай, – не повёлся Ванька, – Тебе только сказку рассказать, а мне потом с Кащеем биться, жизнью рисковать! Ты в одной буковке ошибёшься, а мне голова с плеч! Рассказывай!

Я рассказала в третий раз. А потом в четвёртый. На четвёртый раз Ванька уже синхронно шевелил губами. То есть, он запомнил всё, от слова до слова!

- Ну, ладно, – смилостивился он, – Пора и делом заняться. Но ты не думай, я тебя ещё не раз попрошу эту сказку рассказать!

- Я тебе, что, Шахеризада? – возмутилась я, – Не хочу!

- Это кто? – встрепенулся Ванька.

Я со злости хотела укусить себя за язык. Но передумала. Пришлось сознаваться:

- Была одна такая… Сказки мужу рассказывала.

- Точно ли? – глаза у Ваньки стали плутоватые, – Обычно мужья жёнам сказки рассказывают! Мол, только с друзьями, никаких баб, и пива всего во-о-от столечко! И на шее вовсе не засосы, а комарики покусали!

- Вот-вот! – с горечью согласилась я, – Все вы, мужики, такие… сказочники! Но там была совсем другая история.

- Какая?

- Ну, если кратко, то жил такой повелитель Персии, Индии и Китая, вместе взятых, которого звали Шахрияр[2]. А у него был младший брат, тоже правитель, но это уже где-то в Самарканде. Его звали Шахземан…

- Что-то одни шахи? – с сомнением покрутил головой Ванька, – Шахрияр, Шахземан, Шахеризада…

- Ну, правильно! – подтвердила я, – Шах, это в переводе и означает «правитель». А там любители пышных титулов. Всякие «царь царей, великий повелитель мира от Востока до Заката…». Понятно, что и имена у них начинались со слова «шах». Итак, Шахрияр несколько лет не видел своего брата и соскучился. И отправил гонца, мол, собирайся братец, видеть тебя хочу. И, надо сказать, брат не ослушался. Сразу стал собираться в путь. Большим-пребольшим караваном. Собрался, поехали. Представляешь, этот обоз? Верблюды, слоны, всадники охраны, на ослов навьючены сундуки с припасами, едой и подарками, вокруг бегают невольники и следят, чтобы господа были довольны… Короче – караван!

- Представляю… – задумчиво согласился Ванька.

- Ну, вот, не успели они отъехать на один дневной переход, как Шахземан вспомнил, что забыл взять с собой одну особо ценную жемчужину. Но, как представил, что весь караван обратно разворачивать! И решил, вернусь-ка я один! Что мне на лихом коне туда-сюда смотаться? И поскакал. Не стал через ворота идти, стражу на ноги поднимать, а то те спросонья ещё начнут, мол кто такой, освети лицо! Не похож ты на нашего повелителя! Получи стрелу в живот! Дворец свой он прекрасно знал, знал и про потайной ход. Вот потайным ходом и полез! Вывалился из потайного хода в своей спальне, а там! А там самая любимая жена ему с невольником изменяет!

- Как это: САМАЯ любимая жена?

- Ну, у них там многожёнство. Есть просто жены, есть любимые жёны, а есть самая любимая жена. Вот она ему и… того!..

- А он?

- Рассвирепел, понятно. И так мечом рубанул, что сразу обоих проткнул, и раба и изменщицу!

- Молодец!

- А потом загоревал. Не столько, даже, жены жалко – у него ещё полно! – сколько обидно, понимаешь! Он ей доверял, а она ему вот такое! Да и, опять же, что люди скажут? В общем, вернулся он к каравану, черней чёрного, закрылся в своей палатке и до самого дворца своего брата Шахрияра носа из палатки не высовывал. Горевал.

- Жалко мужика, – Ванька шмыгнул носом, – А дальше?

- Дальше – больше! – авторитетно заявила я, – Добрёл караван до царя Шахрияра. Тот, конечно, обниматься лезет, ну там, по рюмочке… щербета или чего там у них? А младший брат ходит квеленький, не обнимается, не улыбается. Совсем зачах, короче. Тогда Шахрияр задумал организовать охоту, чтобы братца повеселить.

- О! – глаза Ваньки загорелись, – Это правильно, это мудро! Охота – это вещь!

- Организовать-то он её организовал, – продолжала я, – Собрал тысячу загонщиков, ещё тысячу охотников, местные егеря все заповедные леса перешерстили, красную дичь искали, ну, короче, подготовился. А братец Шахземан ему, мол, не хочется мне, сил у меня нету, я лучше на оттоманке полежу!

- На ком он полежит? – не понял Ванька, – Ещё одна любимая жена?

- Оттоманка – это такой мягкий диванчик, – пояснила я, – Вздремнуть он собрался. Но сон к нему так и не пришёл. Братец Шахрияр уехал, а братец Шахземан бродит по дворцу привидением, печалится. Но вот, подошёл он к окошку, выглянул во двор, а там!..

- Что?! – Ванька затаил дыхание.

- А там весь гарем его брата! И все, как одна, это… любострастию предаются! С рабами!

- Да, ладно! – не поверил Ванька, – Вот так, прямо во дворе? Прилюдно?! А гарем, это сколько?

- Трудно сказать, – задумалась я, – Понимаешь, иногда в гарем брали женщин не для утех или чего ещё, а просто, для престижа. Ну, к примеру, был такой восточный правитель, царь Соломон. Так у него было триста жён и ещё семьсот наложниц. У Шахрияра, пожалуй, поменьше было, но тоже немало. Представляешь, какая оргия случилась?

- Не представляю! – потемнел лицом Ванька, – Для меня это дико! И что?

- А то, что братец Шахземан повеселел! Дескать, не один я рогатый хожу, тут вообще вон чего творится! Возвращается Шахрияр с охоты, а братец его щербет пьёт, сладким персиком закусывает, сам улыбается. Ну, Шахрияр его и спрашивает, отчего такая перемена? Какую такую радостную весточку получил? Шахземан сперва юлил, хвостом вилял, но потом всё же признался. Рассказал, как дело было.

- А Шахрияр? – с придыханием спросил Ванька.

- Вначале не поверил. Но задумался, мол, зачем бы брату врать? Он что, бессмертный? Решил проверить. И вот, вроде как собрался он уехать на продолжение охоты, а сам, как и братец раньше, через тайных ход, во дворец – шмыг!

- И что?

- Да то же самое! Его личный гарем, в полном составе, во внутреннем дворике изучает с рабами камасутру! Практически. И одновременно.

- А что такое… впрочем, я догадался.

- Вот-вот. Ну, видя такое дело, Шахрияр сперва разрыдался, а потом взял себя в руки и говорит братцу, мол, тут одно из двух: или мы с тобой такие прирождённые рогоносцы, или все женщины в мире – шлюхи! А поскольку последнее маловероятно, значит, верно первое. А, раз так, раз мы будем посмешищами для нынешних поколений и будущих, давай братец, уйдём куда глаза глядят! Будем скитаться по свету, чтобы никто на нас пальцем не ткнул. Может и хотел бы ткнуть, да где нас найдёшь? И само собой – хе-хе! – братец согласился. Дескать, железная логика!

Попёрлись они, куда глаза глядят. Ну, и привела их кривая дорожка к берегу моря. Сели они под одиноким деревцем, сидят, горюют. Тут море взволновалось, и вроде как чёрный смерч из моря выходит. Пригляделись братья – ох, не смерч это! А злобный ифрит!

- А…

- Злой дух это мусульманский, – объяснила я не дожидаясь вопроса, – Море ему по колено. Идёт, головой облака цепляет. В середине лба рог растёт! А на плече сундук тащит.

Наши братцы, понятное дело, перепугались. Кинулись было туда-сюда, видят, не убежишь! Место ровное, особо не спрячешься. Ну, они тогда, не будь дураки, полезли на дерево и притаились среди листвы.

Вышел ифрит на берег, огляделся хорошенько, видит, никого нет. Он тогда сундук с плеча снял, открыл его, а там – девица-красавица, словно утренняя зоренька. Ифрит ей пророкотал, словно гром прогремел, мол, посиди пока, подыши свежим морским воздухом, позагорай, для здоровья полезно, а я, дескать, слегка вздремну. И заснул. Лежит на берегу, словно гора, только бока вверх-вниз ходят.

- Значит, нюх у ифритов плохой, – сделал глубокомысленный вывод Ванька.

- Почему?

- Ну, он же не учуял братьев среди листвы? А они целый день пешком бродили. Пахнуть должны, как… в общем, плохо должны пахнуть!

- Может, ты и прав, – согласилась я, – Ифриты, они злобные духи, сделанные из огня. Откуда бы им чуткий нюх иметь? Ты дальше слушать будешь?

- Конечно!!!

- Ну, вот. Девица из сундука вылезла, огляделась вокруг, видит, на дереве два мужика каких-то сидят!

- Может, не увидела, а унюхала?

- Может и унюхала. А может, наши братцы в море искупаться успели? В общем, она им знаками показывает, мол, спускайтесь люди добрые! А если нет, я сейчас ифрита разбужу! Тогда он вас спустит. Но жить вам тогда недолго осталось. Куда деваться? Слезли братцы на землю, стоят, трясутся. А девица с себя одежды скидывает и знаками показывает, мол, я вся ваша, берите меня, хоть порознь, хоть оба вместе.

- Вот шлюха!

- И не говори, Ванечка! Такая стерва! Ну, нашим братьям деваться некуда. Пришлось выполнять всё то, что девица требовала. И раз, и два, и три… Совсем их девица измочалила! Сидят, бедные, друг за дружку держатся, чтобы не упасть. А девица радостная такая, довольная. Улыбнулась счастливо и шёпотом рассказывает, дескать украл её ифрит во время свадьбы, чистую и невинную, и до сих пор думает, что она такой и осталась… дурак! А дайте-ка вы мне оба по перстню с пальца! У меня, вот, вместо ожерелья цепочка золотая, на которой сто семьдесят перстней собралось, а теперь будет сто семьдесят два!

- Охренеть!!! Прости, Глаша, само вырвалось…

- Сама охренела, когда такое читала! Тоже мне, сказка для детей! Ну, братцам деваться некуда, перстеньки они сняли, девице отдали, а тут и ифрит заворочался, вот-вот проснётся. Уж как братцы мучились, на дерево обратно забираясь, об этом история умалчивает. Сил-то не осталось почти! Но, кое-как вскарабкались. Тут и ифрит проснулся. Посадил девицу-красавицу опять в сундук – она только и успела пальчиками вот так сделать, вроде как, попрощалась – сундук взгромоздил на плечо и попёрся опять через море по своим ифритским делам. А наши братцы с дерева свалились и стали промеж себя думу думать. Получается, что не они такие, а жизнь такая? Если уж даже ифрита девица вокруг пальца обвела?

- Не зря у него на лбу рог был! – вставил Ванька.

- Да, нет! «Рога наставить» – это просто фигура речи. А Шахрияр тем временем говорит, мол, ошиблись мы с тобой братец! Всё же второе наше предположение верным было! Все бабы – шлюхи!

Ты не думай, Ванечка, – перебила я сама себя, – Это он неправильно рассудил! Не все женщины такие! Просто не повезло парням! Но нельзя же всех баб одним аршином мерить! И опять же, взять в расчёт, помнишь, я говорила, что в гарем женщин не всегда для утех берут? А иногда для престижа? И что им делать, если муж на них внимания не обращает? А годы идут, красота вянет, хочется любви, деток… Можно считать, они сами, кто гаремы держит, своих жён на всякие извращения толкают! Вот так-то!

Уф! Но эти два придурка подумали иначе. Дескать, мы ни при чём, а бабы – стервы. И решили возвращаться царствовать. А чего бы не вернуться, если все мужики рогаты, как жуки? По их, глупому мнению? Вернулись…

Тот, который Шахземан, собрался и уехал в свой Самарканд, а который Шахрияр, тот первым делом весь свой гарем приказал порубить в капусту. Вместе с рабами-блудодеями. Никого в живых не оставил.

- Жестоко, но… справедливо! – глухо заметил Ванька, – А потом?

- А потом хуже, – вздохнула я, – Шахрияр перестал доверять всем женщинам, без исключений. А он мужик с соку, потенция ого-го! Да и царь, как ни крути. Ну и решил, давай-ка я буду каждый день себе на ночь девственницу брать! Девственница, значит, ещё ни с кем не изменяла! А утречком раненько ей головёнку с плеч долой! Чтоб, значит, и дальше ни с кем изменить не могла!

- Зачем?! Почему просто не отпустить?

- Ну-у… он подумал, что это урон его царскому величеству. Дескать, кто-то будет хвалиться, что он с царём одну и ту же женщину … того! И, мол, ещё посмотреть надо, под кем она громче стонала!

- Ну… да… – задумался парень, – Так-то оно… Но всё равно, жестоко!

- Ещё как жестоко! – отрубила я, – Геноцид женского населения! Мужской шовинизм чистой воды! Через пару-тройку лет у него в царстве невинных девиц и не осталось вовсе! Все разбежались! Кому охота головы лишиться?

- Ну, так ему, дураку и надо! – согласился Ванька, – И что?

- А девиц невинных выискивать он поручил своему визирю. Это такой главный советник. Ну, вот, пришёл момент, когда визирь целый день проездил, а невинной девицы не нашёл. Пришёл домой печальный, весь в раздумьях, не то сабельку наточить, да зарезаться, не то шнурок шёлковый свить и повеситься? Или ядом отравиться легче будет? В общем, крепко задумался. А у него две дочки росли, одна Шахеризада, та самая, про кого речь, а вторая, младшенькая, Дуньязада.

- А почему такие имена? – раскрыл рот Ванька, – Шахери-зада, Дунья-зада? У них что, зады особо выдающиеся были, что ли?

- Да, нет, – махнула я рукой, – Слово «зада» или «заде», если мне память не изменяет, это вроде как приставка «рождённый благородным». Ну, то есть, Дуньязада – это Дунья, рождённая в благородном семействе. А что такое Дунья – не спрашивай. Понятия не имею. Вроде бы «подвижная», но это не точно.

- Получается, этакая егоза, благородных кровей?

- Ну, что-то вроде этого. Так вот, Шахеризада была девушка умненькая, начитанная, а главное, хитроза… я хотела сказать, хитромудрая. Вот пристала она к батюшке, словно банный лист, мол чего ты такой невесёлый? Тот и признался. «Э-э-э, – говорит тогда Шахеризада, – Было бы о чём грустить! Бери меня, веди к царю! Я девушка невинная, царь будет доволен». Тот её отговаривать было, но Шахеризада, как кремень на своём стоит! Знаешь, Ванечка, мы, девушки, можем быть очень даже настойчивыми! Короче, ругались они, ругались, уже ночь близко, а визирь ещё не решил, не то саблю точить, не то шнурок вить. И дочка ещё под боком «зу-зу-зу», «зу-зу-зу»! Плюнул визирь, взял дочку за руку и повёл к царю. А та успела со своей сестрёнкой договориться, и выработать коварный план.

Приходит Шахрияр в опочивальню, а там Шахеризада рыдает, сопли-слюни льёт. Ну, то есть, никакого тебе сексуального возбуждения. И, эдак, сквозь слёзы, мол, великий повелитель, царь царей и владетель земель отсюда и до горизонта, и даже немного за ним, позволь мне сестрицу любимую, младшенькую позвать? Я бы тогда утешилась и повеселела, и вообще, устроила бы тебе такую камасутру!.. Ясен перец, Шахрияр сразу согласился! А Дуньязада уже ждёт под дверями. Только царь согласие дал, она сразу к ним в опочивальню – шасть! И села в уголке, вроде мебели. А Шахеризада мигом слюни-сопли вытерла, и давай царю эротический стриптиз показывать! Ну, как водится, царь возбудился и… того! Сделал Шахеризаду женщиной.

- А Дуняша?..

- В смысле, Дуньязада? Она-то при чём? Сидела себе в уголке тихонечко, наблюдала.

- Так они, при малом ребёнке… Извращенцы!

- Вань, ну откуда я знаю, может у них такое половое воспитание подростков? Может, национальная традиция такая? Дело не в этом. А в том, что когда Шахрияр уже совсем утомился от ласк и лобзаний, до утра ещё оставалось немало времени. Вот тут и пришло время выступить Дуньязаде! Из своего тёмного угла она и пролепетала, вроде как невзначай, дескать, дорогая сестрица, а не расскажешь ли ты нам сказочку? Ты их мно-о-ого знаешь! Ну, как они с Шахеризадой договорились. Та сразу: «А позволит ли повелитель?». И Шахрияр, не подозревая коварства, разрешил.

- А в чём коварство? – не понял Ванька.

- А в том, что хитроза… хитроумная Шахеризада выбрала такую длинную сказку, что наступило утро, а сказка дошла только до половины! Ей пора головёнку рубить, а царю хочется узнать, чем дело в сказке кончилось.

- Ага… Я кажется начинаю понимать…

- Вот именно! Царь перенёс казнь на следующее утро. Дескать, за следующую ночь успеешь мне рассказать окончание. А в следующую ночь… нет, ну конечно, опять же эротические танцы, ещё две-три страницы из «Камасутры», это понятно. Но, опять же, царь уже обессилел, а до утра ещё далеко. И опять Дуньязада просит закончить ту сказку, которую в прошлую ночь начали. А хитроза… хитрая Шахеризада ту сказку-то живенько окончила, а новую начала. И опять, к рассвету только до середины рассказала.

- И царь Шахрияр…

- Ну, да! Опять перенёс казнь! Не поверишь, Ваня, она ему тысячу и одну ночь вот так сказки рассказывала! Это же почти три года! Ну, вот такая история.

- А чем всё кончилось?

- Кончилось хорошо. Пока Шахеризада сказки рассказывала, у неё родилось трое деток. И царь Шахрияр подумал-подумал, и решил оставить своей жене жизнь навсегда.

- А Дуняша?

- Не помню, – честно призналась я, – Может, тоже в гарем Шахрияра попала, может, за кого-то из его приближённых вышла… Не помню.

Ванька долго чесал подбородок, мял шею возле затылка, закатывал глаза к небу… Наконец, задумчиво изрёк:

- Мне кажется, я понимаю, почему ты сказала, что не хочешь быть Шахеризадой. Да я и не принуждаю. Нет – и не надо! Будешь простой сказительницей!

И взглянул так светло, так бесхитростно, что все матерные слова, которые мне к горлу подступили, так в горле и застряли. И только про себя я, словно мантру, повторяла: а) отомщу; б) скоро отомщу…

[1] Авторы сошлись во мнении, что, Дарья пересказывает русскую народную сказку «Кощей Бессмертный» из сборника А.Н. Афанасьева «Русские народные сказки» (том 1, № 156). При этом безбожно её переврав!

[2] Дарья пересказывает первую, и частично, вторую сказку из «Книги тысячи и одной ночи». Надо заметить, весьма своеобразно пересказывает, хотя и близко по смыслу.

Глава шестая. ТИХИЙ ОТДЫХ.

Тот, кто может отдохнуть, превосходит того, кто может брать города.

Бенджамин Франклин.

Весь день прошёл в заботах. Ванька чистил и блистил свои железяки, я устроила постирушки. Ух, как бдительно зыркал Ванька, когда я взялась стирать его рубахи со штанами. А уж, когда я заявила, что на одной из рубах дырочки от Маркизовых когтей и зашить бы неплохо, и нет ли у него иголочки с ниткой, Ванька нехотя достал требуемое и, буквально, в шею мне дышал, глядя из-за плеча на мою работу. Обидно, между прочим! Потому что я не белоручка какая, и знаю, каким концом иголки в ткань тыкать, в к какой нитку вставлять! Через пять минут Ванька удивлённо хмыкнул и успокоено продолжил вжикать точильным бруском по лезвию меча.

Ближе к обеду парень заявил, что негоже богатырю долго без мяса обходиться, и ушёл в лес. Вернулся скоро, с тушкой зверька, и заявил, что приготовит отменное жареное мясо на палочках!

- Шашлык, что ли? – уточнила я.

- Ты это слово знаешь? – как дитя, удивился Ванька, – Такое слово в ходу только у горных народов!..

Шашлык получился такой, что я слопала всё, что мне дали, а потом ещё тщательно пальчики облизала! Мясо мягкое, нежное, хотя, на мой вкус, чуточку жирноватое. Или такой аппетит потому, что свежий воздух, рядом речка… пикник, одним словом?

- А фто за мяфо? – прочавкала с набитым ртом.

- Барсучок, – односложно ответил Ванька, что-то обдумывая.

Ну, барсучок, так барсучок. Вкусно! А Маркиз, кстати, шашлык есть не стал. Выпросил кусок сырого мяса и жрал его так, что мне страшно стало. С шипением, с жутким урчанием, вонзая свои клыки в мясо и вырывая куски из него. Жуть! Прямо не котик, а хищная лесная зверюга!

Ближе к ужину случился казус. Ванька опять наловил рыбёшек и заявил, что к ужину запечёт их в глине. Дескать, за уши не оттащишь! И сказал коту, чтобы тот этих рыбок выпотрошил.

- Не-а! – потянулся Маркиз всем телом, перевалился на другой бок и прикрыл один глаз, – Неохота!

- Чего?! – опешил парень, – Что ты сказал?!

- А что? – насмешливо прищурился Маркиз, – Нешто бить будешь? Богатырь? Сиротинушку котёнка?

- Ах, ты, змей!!! – возмутилась я, – Его тут кормят-поят, из болота вытаскивают, а он тут…

- Погоди! – выставил вперёд ладонь Ванька под насмешливым взглядом кота, пристально вгляделся в глаза мерзавцу и медленно сказал:

- Нет. Лично я тебя бить не буду…

- Й-и-и-я-а-а-а-у-у-у!!!!

И кот исчез. Только чёрная молния метнулась в ближайшие кусты. А на то место, где только что лежал, развалясь, Маркиз, упала чёрная тень и хищная птица царапнула бритвенной остроты когтями по песку. И снова взмыла в небо.

- Ваня! – из кустов раздался дрожащий голос, – Ты что, шуток не понимаешь? Мы же одна команда! Я для тебя хоть целый воз рыбы перечищу!

- Ах, шутка? – улыбнулся Ванька, – Вот, значит, про что ели шелестели?

И он подмигнул мне. Потом подмигнул ещё раз, улыбаясь от уха до уха. И ещё. Потом улыбка сползла у него с лица.

- Не поняла? – спросил он уныло, – Ну, тоже шутка же! Про ели.

- У тебя это присказка! – строго сообщила я, – А не шутка.

- Не-е-е! Присказка, это когда ели проскрипели! А когда ели шелестели, это шутка! Ну, сама подумай, как ели могут шелестеть? Шелестят листья! А разве у елей листья есть? Шутка это!

- Ха. Ха. Ха, – сказала я раздельно, – Обхохочешься!

- Ну, не знаю… Друзьям говорил, они смеялись, – обиженно заметил Ванька, отворачиваясь и принимаясь за свои дела.

- Нет, ты видела? – прошипел из кустов Маркиз, – Ты видела?! Я же на полкоготка от смерти был! У меня до сих пор сердце колотится! Это не Ванька! Это безжалостный палач какой-то!

- А Ванька при чём? – не поняла я, – На тебя же птица напала.

- Птица! – фыркнул кот, осторожно выбираясь из кустов и опасливо озираясь, – Не разглядела? Это же финист! А финисты, они сами по себе не летают! У них прямая мысленная связь с хозяином!

- Ты хочешь сказать…

- Ну! Ванька натравил! Мол, лично я тебя трогать не буду, но жив ты не останешься! Во садюга! Кстати, ты не в курсе, это вся рыба, которая в куче лежит? Нигде другой не осталось? А то вдруг чего не дочищу?! Бр-р-р!!!

- Вроде вся…

- Ну, тогда начнём!

Из котовой лапы выхлестнулись такие страшные когти, что я ахнула и попятилась. А кот деловито принялся вспарывать рыбьи брюшки и вычищать внутренности. Я даже залюбовалась. Не кот, а шеф-повар! Кулинар!

Надо сказать, Ванька не соврал. Запечённая в глине рыба, да с душистыми травками, да в собственном соку, она просто таяла во рту. Взяла кусочек – нет кусочка! Куда делся? Растаял?.. Взяла опять кусочек – опять его нет! Ох, не знаю, сколько я рыбы умяла! Но, не одну и не две, это точно! Ближе к десятку. А может, и за него. Если Ванька и дальше нас будет так вкусно кормить, я же так растолстею, что меня Гордеич не поднимет! Уф! Не взять ли ещё кусочек? А? Что? Уже ничего не осталось! Как жаль! Но, с другой стороны, как вовремя!

После ужина Ванька достал небольшой обрывок тонкой бересты, нахмурился, и принялся осторожно чиркать по бересте остриём кинжала.

- Вань, ты чего? Заметки путешественника, что ли, пишешь? – окликнула я его.

- А тебе почто? – несколько высокомерно ответил парень, – Читать, что ли, умеешь?

И он обидно ухмыльнулся.

- Конечно умею, – подтвердила я.

- Врёшь? – не поверил юный писатель, быстро достал новый кусок бересты и накарябал на нём несколько слов, – Ну-ка?

- Все бабы – дуры… – прочла я, – Ваня!!! Все бабы – дуры?!!

- И правда умеешь!!! – обалдел парень, – Да начто тебе грамота?!

- Да у нас… – начала я.

- М-р-р-р-р!!!

- Да у нас, у ведьм, ведь как? – быстро сориентировалась я, – засушишь корешок полезный, разотрёшь его в порошок, и лежит он себе на полочке и год, и два, и три… А когда понадобится, как его искать? На той полочке уже сорок горшочков, и все с порошками! Вот то-то! Надо его как-то обозначить. Можно, конечно, ставить крестики-звёздочки-снежинки. Если не боишься забыть, какой знак что означает. Но лучше – подписать. Тогда сразу видно, что за порошок, в каком году подготовлен, до какого года срок годности… Нет, нам, ведьмам, без грамотности, никуда!

- Понимаю, – растерянно перевёл взгляд на свой кусочек бересты Ванька, – Нет, это не путевые заметки, это записка моему батюшке. Дескать, жив-здоров, везу одну юную ведьму Кащею, а по пути хочу Кащееву смерть сыскать… Ну, чтоб родитель не волновался.

- А у тебя почтовые голуби есть? – заинтересовалась я.

- Зачем мне голуби? – обиделся Ванька, – У меня финист есть! Он пуще голубей летает! И не склюёт его по пути никто! Он сам, кого хочешь, склюёт! И, опять же, голуби летят только в своё гнездо. А финист может и туда и сюда обернуться.

- Вань, – осторожно позвала я, – А финист, это кто?

- Ну, вот! – укорил парень, – Читать она умеет, а кто такой финист, не читала! А может, у тебя нужных книжек не было? Финист, это такая соколиная порода. В заморских странах, говорят, их фениксами зовут. А у нас – финистами.

- Феникс?! Тот самый, который из пепла?!

- Он самый, – буднично ответил Ванька, продолжая корябать свои письмена.

А потом ему на плечо опустился финист. Красивый! Сам серый, крапчатый, с ярко-красной оторочкой по краям крыльев, словно окружён язычками пламени, с хохолком на голове, напоминающим небольшую корону. Я раньше такую корону только у павлинов видела. Что значит, городской житель! Который птиц видит лишь в зоопарках. Это уже потом-потом я узнала, что хохолки-короны есть и у свиристеля и у удода, и у чибиса, да и вообще, немало «коронованных» птиц. А тогда я замерла в восхищении. Но Ванька на красоту птицы и внимания не обратил. А принялся свои корябки ей на лапку прилаживать. Получалось у него, с его крупными пальцами, не очень.

- А про то, что бабы – дуры, сожги! – мстительно потребовала я, – А то найдут археологи через тыщу лет, вот ржать-то будут!

- А? – оглянулся Ванька, – Какие археологи?

- Будущие!

Ванька молча кинул кусок бересты в огонь и я успокоилась. А он продолжил возиться с финистом.

Я отошла в сторону, и тут же из кустов высунулась голова кота. Маркиз смерил меня с ног до головы наглым взглядом холодных жёлтых глаз и процедил:

- Молодец… Послушная девочка… Хорошо про грамотность придумала… Будешь и дальше так себя вести, может и выживешь!..

И голова опять спряталась в кустах.

Нет, ребята, с этим надо что-то делать! Сказать Ваньке? Не вариант! Даже, если Ванька его прогонит, кто мешает мерзавцу подкрасться ночью и когтем мне по горлу – чик! А когти его я видела! И не уследит Ванька в ночи за чёрным котом, который сам как ночь. И ходит тихо, по кошачьи. Но делать что-то надо!

Вся в раздумьях бродила я по полянке, пока мне в глаз не брызнул лучик света. Это что там сверкает? Подошла поближе, взглянуть. Батюшки! Вот это находка!

Свои постирушки я развесила сушиться прямо на ветвях кустов, которые росли вдоль реки. И под одним из кустов, как раз там, где я пристроила сарафаны, я нашла небольшое круглое зеркальце в красивой серебряной оправе. С ладошку, может чуточку больше. Видимо выскользнуло из складок сарафана. Как кстати! Ну-ка, ну-ка?

Это что? Это моя причёска?!! Ну и колтуны!!! Да я на ведьму похожа! То-то Ванька меня ведьмой называет! Надо срочно расчесаться! Может, и расчёска где-то завалялась? Я принялась лихорадочно шарить по сарафанам. Есть! Честное слово, есть! Костяной гребешок, с замысловатой, резной ручкой, с частыми зубьями. Я села на охапку хвороста и принялась приводить себя в порядок. Эх, косметичку бы сюда! То-то Ванька порадовался бы, какую красоту ему сопровождать довелось! Стоп! А та же зола? Чем не тени для век? А также для ресниц и бровей? Сейчас, сейчас! Дайте мне только пару минуток!

Наверное, я просто торопилась. И опять же, у меня нет ни кисточек для теней, ни щёточки для бровей, ни расчёски-ёршика для ресниц… вообще ничего! Только зола, палец, и желание быть красивой. Да и зеркальце маловато. Понятное дело, я хотела только чуточку подчернить веко, а случайно мазнула далеко за его пределы. Попыталась быстренько стереть излишек, да не тут-то было. Только ещё больше размазалось. Ладно, подумала я, пусть будет больше накрашено возле глаз, так глаза даже ярче выделяться будут. Но, то ли палец у меня слишком широкий, то ли дрожал он от нетерпения, а может ещё по какой причине, но чернота стремительно размазалась на пол-лица. И я стала напоминать панду. В досаде я ещё поэкспериментировала с глубиной черноты. Бесполезно. Возле глаз, у крыльев носа и часть щёк стали просто угольно-чёрными. Как бы помягче?.. Очень готично получилось. Очень. Прямо, восставший зомби. Только вряд ли это оценят окружающие.

Придётся смывать, печально сказала я своему отражению в зеркальце и отражение удручённо кивнуло в ответ. Тогда я встала и пошла к речке. И даже не обратила внимания, что как раз в это время Ванька загнал Гордеича в реку и щёткой трёт. Ну, я подумала, что мимо них быстренько проскочу…

Первым меня увидел Гордый. И хотя это богатырский конь, и повидал многое, но бросив один только взгляд на меня он шарахнулся в глубь реки. Ванька недоумённо оглянулся. И шарахнулся туда же, повиснув на шее коня. Так они и стояли обнявшись, по грудь в воде, пока я гордо дефилировала мимо. Ничего, пусть привыкают. Красота – страшная сила!

- И что это было? – осторожно подсел ко мне Ванька, когда я, уже умытая, угрюмо сидела возле костра.

- Пыталась накраситься, – сокрушённо призналась я, – Чтобы красивее стать.

- О! – обрадовался парень, – У меня идея! Давай, когда в следующий раз на нас враги нападут, ты опять накрасишься и перед ними выйдешь? Красивая-прекрасивая! Нам только и останется, догонять их и в спины копьями колоть!

И ловко увернулся от брошенной в него ветки.

Вот что, ребята! Что-то я перестаю верить в его открытый и бесхитростный взгляд!

- Пошли! – поднялся парень с кучи хвороста.

- Куда?!

- Полотенце испытывать. Далеко ли дотянется, под каким весом прогнётся… И кота не забудь! Нам надо, чтобы всех выдерживало.

Не знаю, может Ванька специально для испытаний подгадал вечерние сумерки? Мол, если кто и подсматривает за нами, то всего не разглядит, что мы у речки делаем и почему у бережка столпились.

С полчаса мы провозились, проверяя свойства полотенца. Классная, между прочим, вещь! Правда, поначалу оно никак не могло определиться, кто его хозяин. Если полотенце бросал Ванька, то и поднять его мог только он. Если бросала я, то Ваньке поднять его уже не удавалось. Тогда мы несколько раз бросили и подняли полотенце вместе. И, похоже, полотенце смирилось, что теперь у него два хозяина.

Тянулось оно вдаль очень далеко. За горизонт. Но не высоко, не выпячивалось горбом, а стелилось почти поверх препятствия И, чем длиннее развёртывалось, тем ýже становился мостик. И резко падала грузоподъёмность. Ванька долго подбирал оптимальное расстояние, чтобы можно было проскакивать трудные места практически сходу, не слезая с Гордого, для чего всё дальше и дальше отходил от берега, заставляя полотенце протягиваться через реку, потом тщательно вымерил получившееся расстояние шагами и ещё несколько минут беззвучно шевелил губами, делая дополнительные расчёты.

Кстати, и мне подвернулся счастливый случай. Испытывая прочность, мы все четверо, прыгали на мостике, почти посередине реки. Потом Ванька, полный задумчивости, повёл коня на другую сторону. А я воспользовалась мгновением и быстро столкнула кошака в реку. И тут же поймала его. За хвост.

К его чести, Маркиз даже не пискнул. Он висел над речными волнами так, что вода мочила его усы, наверняка ему было больно оттого, что я крепко ухватила его за кончик хвоста, но он терпел. Только зло сверкал жёлтыми глазищами.

- Ну что, блохастый? – самым грозным голосом, на который только была способна, спросила я его, – Будем договариваться? Или желаешь узнать глубока ли речка?

- Твои предложения? – прошипел мерзавец.

- Мы рассказываем Ваньке правду.

- Нет. Лучше топи меня сразу.

- Тогда… – жаль, но других предложений у меня не было. Я как-то не подумала, что нужно предусмотреть вариант «б». А топить кота рука не поднималась. Я вам что, хладнокровная киллерша, что ли? Хотя он и заслуживает, но… нет!

- Тогда пересматриваем наши отношения! – нашлась я, – Ты перестаёшь меня терроризировать, а я – тебя. В конце концов, для тебя это тоже выгодно. Иначе уж больно подозрительно: взяла ведьма любимого кота, а тот кот, что ни миг, на эту ведьму шипит и когтями размахивает. Нелогично!

- С этим согласен! – быстро ответил Маркиз, – Замётано!

- И учти, – я опустила кота на поверхность мостика, – Это не единственный случай, когда у меня шанс поквитаться появился. Имей это в виду.

- Теперь я постоянно буду иметь это ввиду! – злобно ответил кот, задрал голову и сошёл на берег. А там сел и принялся вылизывать хвост. С самым гордым видом.

Ну-ну. Я уверена, что всё равно, мерзавец струхнул. Теперь он не будет вести себя так нахраписто, как раньше. А дальше поглядим.

Этой ночью я опять молча отодвинула Маркиза ногой с самого мягкого места на попоне и улеглась туда сама. Кот гневно задышал, но промолчал. Победа? Трудно сказать.

Глава седьмая. Я – ГЕРОИНЯ!

Ни уклоняться от битвы нельзя, ни самому искать битвы: тогда и победа будет славнее.

Иоанн Златоуст

- Й-и-и-ух!!! Ах-ха! Уф-ф-ф!!! Бр-р-р!

Ах, какие знакомые звуки! Ну, нет, меня теперь на реку не выманишь! Иначе опять кто-нибудь в ледяную воду столкнёт! Вот, вчера вечером, убедившись, что за день река хорошенько прогрелась, я с удовольствие искупалась. А с утра?.. Да ни за какие коврижки!

- Глаша! Глашенька! Помоги!

А? Что? Где? Я опрометью выскочила из шалашика и бросилась на крики. Невдалеке от берега неуклюже барахтался Ванька.

- Глашенька! Помоги! Судорогой руки-ноги свело! Потяни меня не берег!

И он протянул мне из реки здоровенную ладонь. Ох, не знаю, вытяну ли я такого здоровяка? Но, не бросать же человека на произвол судьбы? Я ухватилась за руку и… Ванька сильно дёрнул меня за руку!

- Й-и-и-и!!! Плюх! Твою мать!!!

Я опять оказалась с головой в ледяной воде! А Ванька весело скалился, плескаясь на мелководье.

- Прости, Глашенька, мне показалось, что ты купаться сегодня раздумала! Как же так, думаю? Нельзя, чтобы утром не умыться! Вот и придумал шутку!

- И-го-го-го! – и Гордый тоже зубы в ухмылке скалит!

А, кстати! Как же я сразу не догадалась! Почему богатырский конь не бросился хозяина спасать? Они, гады, в сговоре! Против бедной меня! Ну, я вас!!!

Я шла из воды на них, как танк. Как неотвратимая судьба. Как колесо Фортуны. И, наверняка, утопила бы обоих, если бы не…

- Хе-хе-хе! Повелась, дурочка!

На бережку ехидным смехом заливался Маркиз. Ах, так?!! Тогда назначаю тебя крайним!!! Я сделала вид, что иду на таран с конём. Настолько реалистично и грозно, что Гордый прекратил ржать, улыбка его погасла и он попятился назад. А потом я ловко прыгнула в сторону и схватила Маркиза за шкирку. Попался, паршивец! Я размахнулась.

- И за борт его бросает, – победно запела я, – В набежавшую волну!!!

И я, с огромным удовольствием, швырнула мерзавца далеко в реку.

- Й-и-я-а-у-у!!!

Я обомлела. Кот бежал по воде, яко посуху! Настолько быстро перебирал лапами, боясь ледяной воды. Но, долго побегать ему не пришлось! Он споткнулся о гребень волны и ухнул в реку с головой. Бульк! – и только хвост мелькнул над поверхностью. А потом, с диким мявком, из-под воды вылетела чёрная торпеда и покатилась по берегу.

- Так будет со всеми!!! – заорала я, бросаясь на Ваньку, всё ещё плескавшегося у бережка, и принялась его трясти, ухватив за шею. А что? Заодно и согреюсь.

- Это была шутка! – смеясь, кричал в ответ парень, пытаясь защититься от разъярённой меня, – Шутка, Глашенька, только шутка!!!

- Проси пощады! – потребовала я, – И прощения! Сначала прощения, а потом пощады. Или наоборот.

- Прости-пощади-не лишай живота! – скороговоркой выпалил Ванька, – Не убивай меня, я тебе ещё пригожусь!

- И с тебя ещё завтрак!

- Уже готов! Ещё горяченький!

- Ну, ладно… – я убрала руки с Ванькиной шеи, – Так и быть, прощаю… пока. Эх ещё бы зубная паста была!

И я побрела к костру, сушиться.

- Это что? – насторожился парень.

- Ну-у… чтобы зубы были чистыми, чтобы изо рта приятно пахло…

- Пф-ф! Всего-то? Момент!

Парень выскочил из воды и быстрым шагом пошёл в сторону леса. И так же быстро вернулся.

- Вот, – протянул он мне на широкой ладони несколько желтоватых, полупрозрачных кусочков, напоминающих янтарь.

- Это чего? – недоверчиво поинтересовалась я.

- Смола, – как само собой разумеющееся, сказал Ванька, – Липовая. Я эту липу ещё вчера приметил.

- И что с ней надо делать?

- Как что? Жевать! И зубы будут чистые, и запах изо рта мягкий, липовый. А! Понимаю! У вас на болоте липы не растут, только сосны, да ели. А еловая смола – это совсем не то! Да и у нас, всё больше вишнёвую смолу жуют, да сливовую. Но и липовая неплохо. Ты попробуй, попробуй!

Я осторожно сунула один кусочек в рот. Ну, что сказать? Поначалу немного непривычно. Потому что жевать надо неторопливо. А если делать это быстро, то зубы липнут. Но, Ванька не соврал. Приятный, мягкий вкус. И сразу, ощущение свежести во рту.

И, кстати! То-то я всё думала, чем это приятным от парня пахнет? А оно, вот чем!

- Шпашибо! – искренне сказала я, забирая всю смолу с Ванькиной ладони.

- А и не за что! – легко откликнулся тот, – Вот в деревеньку заглянем, я тебе вишнёвой смолы раздобуду!

- В деревеньку? В какую деревеньку?

- В любую! Какая по дороге попадётся.

- А если не попадётся?

- Как же «не попадётся»? Мы здесь свои дела закончили. Собираться будем. Вот и поедем, пока дорогу не встретим. А когда на дорогу выедем, то прямо по дороге и попрём. А дороги, они для чего? Для того, чтобы удобно было от деревни к деревне ездить. Вот и мы доедем. Делов-то!

У костра меня встретил злобным взглядом жёлтых глаз Маркиз.

- А нечего было над моей бедой зубы скалить! – показала я ему язык.

- Бессмертная, что ли? – удивился кот, – Что жизнью своей так играешь?

- Не-а! – беззаботно ответила я, – Просто сегодня я поняла, что ты меня не убьёшь. Ты меня, пуще глаза, беречь будешь!

- С чего бы?

- А с того! Пока мы с Ванькой смерть Кащееву не добудем, да пока Кащея лютого не изведём, тебе баба Яга моей смерти не простит. Самого, вслед за мной, на тот свет отправит. Потому что у неё в этом деле свой шкурный интерес. Не выполнишь её желания, не добьёшься гибели Кащеевой – и твоя смерть будет куда моей горше!

Кот глубоко задумался. Очень глубоко. Я уже высохнуть успела, когда он снова взглянул на меня.

- Ну, ладно, – прошипел он, – Будь по твоему! Живи! Но, помни: жить ты будешь, пока Ванька жив. Если с добрым молодцем что случится, одна ты Кащея не одолеешь. И тогда, зачем ты мне, живая? Я тебе тогда все обиды припомню! Я твоё сердце ме-е-едленно выгрызать буду! А если одолеете Кащея, так и быть, всё прощу! А потому, старайся, девка, старайся!

Мерзавец встал, встряхнулся и скрылся в шалашике. Теперь пришла очередь глубоко задуматься мне.

- Обсушилась? – подошёл жизнерадостный Ванька, – Тогда переодевайся и завтракать будем!

На завтрак был грибной супчик, да в бульоне из рябчика, да с его же мясом, да с пахучими травками, и… да, вы правы, я снова объелась…

Теперь я сонно сидела на крупе Гордого, ухватившись за этот… ну, за кушак, и втайне надеялась, что в дороге растрясётся всё, что я умудрилась впихнуть в себя утром. Ой, даже не знаю. Гордый шёл неторопливым шагом, и это хорошо. Если бы скакал, у меня бы желудок сам себя очистил. Несмотря на это, продвигались мы довольно споро. В любом случае быстрее, чем пешком. Ванька выбрал направление вниз по течению реки. Вот и ехали, с одной стороны – река, с другой – дремучий лес.

- Может сказку скажешь? – повернулся боком на седле парень.

- Про Колобка хочешь? – мрачно съехидничала я.

- А чего про него сказывать? – удивился Ванька, – Подними ночью голову вверх, вот тебе и Колобок! Катится себе по небесной дорожке. И каждый день от него кто-нибудь по кусочку откусывает. А на пятнадцатую ночь его Лиса – ам! – и съела! А Колобок к тому времени чёрствый стал, никак в животе Лисы не переварится, только корябает. Выплюнула Лиса свой кусочек на следующую ночь. Ну и побежал Колобок себя возрождать. Нашёл Медведя и давай его щекотать, пока тот свой кусок не выплюнул. А Колобок – к волку! Вот так четырнадцать ночей он и растёт. Вырос, а зверушкам обидно стало, что он над ними смеётся. Дай-ка, думают, мы его опять съедим! И почали снова по кусочку откусывать. И опять Лиса последняя – ам! – и нет Колобка. А чёрствая корка в брюхе колется. Лиса – тьфу! – и Колобка снова выплюнула. И снова он растёт, сам себя собирая. Вот и вся сказка. Чего её рассказывать? Её с малолетства детишки знают.

- Странно! – пробормотала я в замешательстве, – А у нас это просто история про кусочек хлеба. И никакого научного смысла. Или там, единения с природой. Вань, а Вань! А расскажи чего ещё, а?

- Вон что ели проскрипели! Да разве не ты у нас сказочница?

- Ну, расскажи! Чего тебе, трудно, что ли?

- Ну… быть по твоему! Мой черёд. А расскажу я тебе… хм!.. про Рода великого да Сварога могучего. Рассказать?

- Давай!

Ванькина речь была плавной, многословной, журчащей, я прижалась к тёплой спине парня и закрыла глаза. Хорошо! Только глаза-предатели сами собой слипаются…

- …Вот и сварганил он Синюю Сваргу[1]…

- А? – встрепенулась я, услышав привычное, но неожиданное слово, – Кто сварганил? Что сварганил? Вань, ты такие слова знаешь?! Откуда?

- Так Сварог же! – досадливо поморщился парень, – Ты чем слушаешь? Раз Сварог делал, значит, «сварганил». Ну, то есть, сделал что-то этакое, чего ещё не было. А сварганил он синее небо, которое, опять же, в его честь, Синей Сваргой и назвали. Он потом ещё шесть небес сковал. Вплоть до Белой Сварги, где боги поселились. Только я до этого не дошёл ещё. Ты перебила. На самом интересном месте!

- Ну, извини! Надо же: сварганить, это значит, сделать то, чего ещё не было! А у нас – сделать кое-как… Нет, как времена меняются! Ты продолжай, Ваня, продолжай.

- По-го-го-годите с разго-го-говорами! – неожиданно перебил Гордый, – Туда по-го-го-глядите!

Я не первый раз услышала, как Гордый разговаривает. Мало того, услышав как он говорит, я почему-то перестала его бояться. Но первый раз он говорил так взволнованно! И так много заикался. Обычно, да, заикается он со своим иго-го-го, но не так сильно. Не удивительно, что я сразу вскинула голову, поглядеть в ту сторону, куда он мотнул мордой. И чуть не свалилась!

По лесу кто-то шёл. И, говоря «кто-то», я имею в виду не зверушку, не человека. Нет. Это был кто-то, такой могучий, что вековые деревья содрогались, словно травинки. Птицы с истошным криком разлетались в стороны с его пути. Белки мелькали в зарослях рыжими огоньками, заполошно спасаясь бегством. Казалось, весь лес шатался, надсадно трещал, и уступал дорогу великану. А то, что это великан, сомнений не вызывало. Потому что над вершинами деревьев уже показалась лохматая, всклокоченная голова. И широченные плечи. Он шёл по лесу, как человек идёт по тростниковым зарослям: махнёт рукой, и сухие былинки моментально ломаются, а зелёные пригибаются до земли. Вот так и здесь. Великан брёл к речке, а лес пригибался и ломался на его пути, оставляя широченную просеку.

- Успеем? – наклонился Ванька к Гордому.

- Дого-го-гонит, пожалуй! – засомневался конь, – Ты же нашу го-го-гостью не скинешь?

- Вестимо, не скину, – сдвинул брови к переносице парень, – Ну, что ж. Тогда так. Глаша и Маркиз, слезайте наземь. Да бегите вон туда, к лесу. А я его задержу, сколь возможно. Сколь сил хватит.

- Ванечка!.. – заволновалась я.

- Времени нету! – резко перебил парень, – Слезай! Да бегите!

Маркиз уже улепётывал со всех четырёх ног, самостоятельно спрыгнув на землю. Меня Ванька снял, быстро соскочив с коня. И не глядя уже в мою сторону принялся снимать поклажу с Гордого. Получилось у него это удивительно быстро. Дёрнул за верёвочку – и всё упало. Специально, что ли, так задумано было? Из вьюков – да-да, я запомнила это слово! – Ванька выхватил чехол с луком и что-то вроде специальной, плоской корзиночки для стрел, не знаю, как это называется, колчан, что ли[1]? Лук он живо согнул об коленку, накинул тетиву[2], вскочил на коня и погнал его навстречу великану.

Как раз и великан его заметил. И, коротко взревев, широкими шагами ринулся наперерез. Да это же…

- Циклоп!!! – потрясённо выдохнула я.

- Сюда беги, дурочка! – прошипел от кромки леса Маркиз, – Не видишь, Ванька его от нас отвлекает?!

Как заворожённая, шла я на голос кота, спотыкаясь и чуть не падая, не в силах отвернуть голову от начинающегося боя. Что здесь без боя не обойдётся, понятно было сразу.

Одноглазый великан выскочил из чащи и стало видно, что он вооружён. Ну, как вооружён? Дубиной. Хотя эта дубина была сделана из цельного ствола дуба. Циклоп попросту выдрал дерево и очистил его от коры и веток. Но размахивал он этой дубиной весьма быстро и опасно для противника.

Ванька, верхом на коне, был циклопу не более, чем по колено. И копьё, такое ужасное вблизи, по сравнению с размерами циклопа выглядело безвредной соломиной.

Гордый плясал перед великаном, словно напрашиваясь на удар. Но каждый раз умудрялся отскакивать так, что исполинская дубина со свистом пролетала буквально на расстоянии ладони. Что всё больше и больше злило великана. И циклоп уже не глядел по сторонам. Он сосредоточился на одном противнике – на Ваньке. Вопрос был только один: на сколько хватит сил Гордому и на сколько циклопу?

- Хе-хе! – заметил Маркиз, когда я подошла ближе, – Пропадёт наш Ванька!

Богатырь, между тем, изловчился и ткнул великана копьём. Под колено, выше он не достал. Дёрнул копьё на себя, пытаясь вытащить его из раны, но копьё увязло в мышце циклопа. Сам гигант взревел и так махнул своей дубиной, что я закрыла глаза от страха. А когда открыла, Ванька всё ещё сидел на Гордом, невероятным образом уклонившись от ужасающего удара.

Не сказать, чтобы копьё сильно повредило циклопу. Скорее, ещё больше разозлило. Великан принялся размахивать дубиной, не хуже вентилятора.

- Ещё поглядим! – сквозь зубы ответила я коту, – Пока Ваньке везёт. Может циклоп утомится быстрее?

- Какой циклоп? – удивился кот, – Вот этот? Ну, не знаю. Может, где в иных странах его и так зовут, а у нас ему имя – Лихо Одноглазое. А почему Лихо, знаешь?

- М-м-м?

Тем временем, Ванька выхватил было свой меч, но тут же сунул его обратно в ножны. И я поняла, почему. Чтобы ударить великана мечом, надо слишком к нему приблизиться. Одно неверное движение, один миг задержки, и от циклоповой дубины не спастись. Размажет в лепёшку. Ванька торопливо достал лук и выпустил несколько стрел. Увы, мимо. Не то, чтобы парень промахивался мимо гигантской мишени. Нет. Но циклоп оказался невероятно быстрым. Он успевал уклониться от летящей стрелы!

- А потому Лихо, что свойство у него такое есть, – пояснил кот, – У всех окружающих отнимается счастье да удача. А лиха прибывает.

- Аура, что ли, такая тёмная?

- Сказано: свойство! – наставительно повторил Маркиз, – Про ауру ничего не скажу, не знаю. А свойство точно есть! Поэтому самый везучий, самый удачливый, когда с Лихом бьётся, непременно удачу растеряет. Тут ему и конец. Нет, обречён наш Ванька!

У меня оборвалось сердце в груди. Как так? Получается, чем больше Ванька с этим Лихом бьётся, тем всё более невезучим он становится? До тех пор, пока невезение станет фатальным? И он знал это заранее? И всё равно ринулся в бой? Защищая меня? Ванечка!

Циклоп и не думал уставать. А вот Гордый уже пару раз споткнулся, правда успев исправить свою оплошность. Это понятно. Очень тяжело скакать вокруг такого великана, строго выдерживая дистанцию, отпрыгивая взад-вперёд, то от удара дубиной, то от пинка ногой, да ещё с таким крупным седоком, как Ванька. И пусть конь богатырский, но силы у него всё же не беспредельны. Похоже и Ванька это понял. Потому что внезапно спрыгнул с коня и снова вскинул лук. Вжик-вжик-вжик! Три стрелы ушли почти одновременно. И одна таки достала великана! К сожалению, тоже не сильно ему повредив. Она ранила циклопа в щёку.

Циклоп совсем озверел. Он заревел так, что я присела от страха к самой земле. И его единственный глаз налился кровью от бешенства. А дубинка стала лупить вообще без перерыва. Ванька прыгал с места на место, кувыркался, приседал и подпрыгивал без устали. Во всяком случае, внешне. Но ещё раз стрельнуть, у него банально не хватало времени. А Гордый тем временем, чуть в стороне, пытался отдышаться, часто-часто поводя боками.

Эй! Да точно ли он так устал? Или это такая хитрая тактика? Потому что я заметила, что Ванька старается так отпрыгнуть, чтобы Лихо Одноглазое повернулся к нему, оказавшись спиной к коню. Да и Гордый подозрительно острым взглядом посматривает на великана. А циклоп-то, как раз перестал обращать внимание на заморённого коня!

Я оказалась права! Когда Лихо окончательно развернулся к нему спиной, Гордый с неистовым ржанием прыгнул на него сзади и ударил мощными копытами между пяткой и икроножной мышцей, туда, где расположено ахиллово сухожилие. И, кажется, попал! Гигант заорал от боли и упал, сначала на колени, а потом и на четвереньки. И тут я увидела своими глазами, почему его называют Лихом. Падая, он вытянул перед собой руки, не выпуская дубины, а впереди-то был Ванька… И на этот раз парню не повезло. Дубинка циклопа ощутимо хлестнула его поперёк туловища. Ванькино счастье кончилось. Парень отлетел на пару десятков шагов и рухнул на речной песок.

- Не-е-е-ет!!! – заорала я и, не соображая, что делаю, рванулась на помощь.

Нет, скажите, какая от меня помощь? Тем более, что я тут же запуталась в сарафане и упала. Вскочила снова, подобрала края сарафана в руки и вприпрыжку помчалась дальше, продолжая орать своё «Не-е-е-ет!!!». Мысль была одна: если везение парня кончилось, может моё везение ему поможет? Хоть крошку? Хоть капелюшечку? Ванечка, бедненький, нельзя же так!

Одноглазое Лихо тем временем уже почти поднялся на ноги, и принялся разворачиваться в мою сторону. Вжик! Последняя Ванькина стрела промелькнула острой искрой и вонзилась прямо в центр единственного глаза циклопа!

От страшного вопля у меня так заложило уши, что я перестала слышать. А великан окончательно развернулся и ухнул своей дубиной. Хорошо, что я не успела подбежать близко! Земля так вздрогнула от могучего удара, что я подлетела в воздух и шлёпнулась на спину. А Лихо дёрнулся в мою сторону, да запнулся о промоину. И ахнулся об землю всем своим гигантским телом. Да так, что я оказалась буквально у него перед носом! Я словно окостенела! Было страшно так, что я не могла пошевелить ни пальчиком. Я застыла соляным столбом! Но и циклоп так ударился головой об землю, что потерял сознание.

Зато его не потерял Ванька! Когда я взглянула в его сторону, я увидела, что он уже сидит на коне, с сияющим, поднятым мечом, и Гордый набирает скорость. Быстрее, быстрее, быстрее!.. Конь разогнался во всю прыть и… прыгнул через лежащего великана. Где-то в районе плеч. И даже, отчаянным напряжением, сумел перескочить через неохватное препятствие. А Ванька, склонившись к холке, махнул мечом, круговым движением.

После этого, невероятного прыжка, конь побежал медленнее, пока совсем не остановился у кромки леса. А Ванька так и не разогнулся. Мало того, когда Гордый встал, Ванька неловко сполз с его холки, прислонился спиной к дереву, не удержался на ногах, и опустился на землю. Когда я к нему подбежала, он так и сидел, привалившись к берёзе, закрыв глаза. Бледный, как полотно.

- Ванечка! Жив? Ранен? Где ранен? – затормошила я парня.

- Ты почто побежала, куда не просят? – не открывая глаз спросил Ванька.

А?! Что?!! Я к нему, а он… Да разве… Да я… На моих ресницах затрепетала непрошенная слезинка.

- А получилось хорошо! – улыбнулся парень, приоткрывая глаза, – Мне ить, всего мгновения не хватало. А тут ты! Лихо на пару секундочек отвлёкся, а мне уж хватило. Спасибо тебе, за геройство твоё, Глафира Батьковна, и поклон тебе земной!

Ванька хотел сделать жест, напоминающий поклон, но скривился от боли. И я сразу его простила. Тем более, раз я такая героиня.

- Ванечка! Куда он тебя ранил? – присела я рядом на колено, – Ты скажи, а то спасаться надо! Этот… Лихо… он скоро очнётся и нам кирдык будет!

- Не будет, – помотал головой парень, ощупывая себя, – И не очнётся. Я ему сонную артерию перерубил. И никуда он меня не ранил, Крови нет. А вот, похоже, ребро у меня треснуло. Ну, да не беда! Я живучий! На мне, как на собаке!..

- Я тебе дам, «живучий»! – строго пригрозила я, – Срочно к врачу! Мало ли что там повреждено!

- Ребро там повреждено, – прислушался к себе Ванька, – А боле ничего. Ты, вот что: ты Гордеича вышагай минут двадцать, а потом напои его. Ему нелегко пришлось. А потом посмотри, нет ли чего полезного у Лиха Одноглазого? Раз мы его победили, то всё, что у него есть, всё нам принадлежит. По закону рыцарскому. А я пока с силами соберусь. Вон, и Маркиз пришёл. Говорят, если кот на больное место ляжет – помогает.

- Это не кот, это вредитель! Он смерти твоей хотел! – выдала я паразита-кота с потрохами, – «Хе-хе», – говорил, – «Пропадёт наш Ванька!».

- Не «хе-хе», а «э-хе-хе» – возразил Маркиз, – Одна буква, а в корне меняет дело! Переживал я, значит! Говорил: «Э-хе-хе! Пропадёт наш Ванька, что делать станем?». Понимаешь?

- Твой кот, ты с ним и разбирайся, – махнул Ванька рукой, – А по мне, лишь бы от него польза была. Ты про Гордеича не забудь! Он хоть и умный, а может не удержаться и холодной воды похлебать.

- Ну, ладно! – поджала губы я, – Если ты можешь предателя на груди пригреть…

Я взяла Гордого за уздцы и повела по берегу. По кругу. И искоса смотрела, как Маркиз развалился на Ванькиной груди. Ничего, я и до тебя доберусь, мерзавец хвостатый! Ты у меня попляшешь! Я же теперь героиня!

[1] Это называется тохтуй. Цилиндрический плетёный футляр для стрел у пешего лучника называется тул, но он не пригоден для конного воина, потому что стрелы там от тряски портятся. Конные лучники носят стрелы в колчане, плоском, кожаном футляре, с дополнительными рёбрами или перегородками, чтобы стрелы не тряслись при скачке. При долгих переходах, когда возможно ненастье, сам колчан тоже прятался в отдельный футляр. Вот он-то и называется тохтуй.

[2] Дарья не обращает на этот эпизод особого внимания. А зря! Это от незнания. На самом деле согнуть лук – это очень трудная задача, которая иногда не под силу одному человеку. Вспомните историю, когда женихи Пенелопы так и не смогли согнуть лук Одиссея! Боевой лук возится в свободном состоянии и при этом его концы загнуты в обратную сторону! То, что Ванька, чуть не на бегу, сгибает боевой лук, говорит о поистине богатырской силе парня.

Глава восьмая. В ДЕРЕВНЮ, К ТЁТКЕ…

Я иду медленно, но зато я никогда не двигаюсь назад.

Авраам Линкольн.

После того, как я вышагала и напоила Гордого, тот пошёл к Ваньке, а я подступилась к Лиху, не зная, как его обыскивать. Потому что Лихо, словно дикарь, был опоясан по бёдрам и через грудь гигантской шкурой, прихваченной широким кожаным подобием ремня, и больше у него из одежды ничего не было. Хм! Что же делать? Вся в сомнениях, я вскарабкалась великану на брюхо и задумчиво уставилась на его бёдра, пытаясь рассмотреть карманы.

- Ты чего, Глафирушка? – ехидно окликнул Ванька. Похоже ему полегчало, – Никак хочешь его мужское достоинство углядеть? Так тебе тогда нужно под шкуру заглянуть!

- Фи! – коротко ответила я, – Нужно мне его достоинство! Я смотрю, где карманы!

- Да откуда же карманы у него? – удивился парень, – загашник искать надо!

- Зага… что? – не поняла я.

Потому что загашник – это то же, что заначка? Разве, нет? То есть, тайное место, где хранят немножко денег на чёрный день? У меня, например, загашник под стопкой белья в комоде. А у Лиха где?!

- Загашник, – повторил парень, несколько растерянно, – Ну, надо найти гашник, и пошарить за ним. Чего непонятного-то?

- А что такое гашник? – разинула я рот.

- Ох и в диких местах ты жила! И, поди-ка, мужиков в глаза не видела! Иначе бы знала. Вот, на мне штаны, видишь? На чём они держатся?

- На бёдрах?

- На верёвочке! Верёвкой они подвязаны! Эта верёвка и называется гашником! А поверх верёвки, и поверх штанов, накинута рубаха. И она подвязана уже поясом узорчатым. Вот, под поясом, и даже под рубахой, и даже за гашником, кошель и прячут! Чтобы и не выпал случайно, и со стороны не видно было. Чтобы ворам добраться нелегко. Эх ты, Глафира Батьковна!

- У него же нет штанов!

- Зато есть ремень! Вот под ремнём и посмотри!

Нет, как здесь всё сложно-то! И слова, вроде знакомые, а оказываются непонятными!

- Вань, тут такая вонь, что мне этот ремень не развязать! Дай ножик, я его разрежу.

- Лови!

Конечно, я не поймала. Но, слава богу, и не порезалась. Ножик шлёпнулся на брюхо великану, я взяла его и, преодолевая брезгливость, перерезала ремень циклопа.

Шлёп! На землю, рядом с телом, упал небольшой мешочек, совсем крохотный, по сравнению с гигантским телом. Это что, и есть кошель? Ну-ка, ну-ка…

Я спустилась на землю, цепляясь за шкуру на груди. А кстати! Чья это шкура такая, что целый циклоп в эту шкуру завернулся? Ох, не хочется мне увидеться с обладателем этой шкуры! Ох, не хочется!..

- Ваня! Тут, в мешочке, какие-то зёрна странные! И больше ничего нету! Ни денег, ничего другого!

- Само собой, что денег нет. Начто ему деньги? Зёрнышки, говоришь? Ну-ка, покажи. Гм! Действительно, странные зёрна. Я таких никогда и не видывал, – Ванька осторожно понюхал одно зерно, посмотрел в просвет на солнце, потом решительно ссыпал всё обратно в мешочек, – Разберёмся! Узнаем, что Лиху так дорого было! Ну, что, в путь пора?

Ванька кряхтя поднялся и побрёл к вьюкам. Гордый стоял уже там, поджидая хозяина. А я вдруг увидела Ваньку насквозь! Нет, не так. Он не стал прозрачным. Он стал вроде картинки в медицинском атласе: я видела, как бьётся его сердце, как расширяются и опадают лёгкие, как в такт с ними двигаются рёбра… И да, одно из них было треснуто. Серьёзно. А ещё я увидела, как Ваньку окружает золотистое свечение, задёрнутое тёмным маревом, вроде тумана. И это марево медленно, по капельке, сползает в песок. Очень неожиданное зрелище! Я зажмурилась и потрясла головой. А когда вновь открыла глаза, видение исчезло. Фу-у, и померещится же такое!

Ванька тем временем подошёл к коню и прищурился.

- Эх, не навьючить мне тебя! Да и Глафиру уж не забросить на круп. Не знаю, сам залезу ли? Придётся тебе, Гордеич, ложиться! А с поклажей вставать.

- Много-го-говато будет! – засомневался Гордый.

- Ты уж поднатужься! Ты же богатырский конь, или как?!

Гордый фыркнул, подогнул передние ноги, потом задние. Улёгся. А Ванька принялся прилаживать вьюки, связывая их хитрым способом. Потом приглашающе махнул мне и я уселась на круп. Потом сел сам в седло. И выставил ладонь перед Маркизом:

- А ты и потом запрыгнуть можешь! Я видел, как ты лихо прыгаешь. А Гордеичу и без тебя тяжело вставать будет!

И легонько похлопал коня по шее:

- Давай, друг верный! Вставай!

Видно было, что Гордому нелегко. Однако богатырский конь не подвёл. Встал и пошёл плавным, широким шагом. Кошак запрыгивал уже на ходу.

- Ванечка! – подёргала я парня за рукав, – Если ты себя плохо почувствуешь, сразу говори! А то ещё грохнешься…

- Я?! – обиделся Ванька, – С коня упаду?! Да ты знаешь, как меня в детстве учили?

- Как?

- А так! Лет пять мне было, не более. Родной дядька сунул мне полено между ног и наказал: держи, мол! Уронишь – я тебя высеку! Поначалу легко было. Первые пять минут. А потом ноги от непривычного положения затекать стали. Десять минут я продержался, пятнадцать… А на двадцатой минуте уронил то полено.

- И что?

- Как, «что»? Высекли. Он же обещал. Хорошо так высекли, душевно… А на следующий день он опять мне полено между ног – держи! И полено-то, поболее первого! Годам к десяти я уже небольшой валун часами между ног держать мог. А дядька весу прибавляет! Всё более и более! Прежде, чем мне первого коня подарили, я двух быков коленями задавил!

- Как задавил?! – ахнула я.

- А так: сжал колени, сколь сил хватило, да рёбра им и поломал. А ты говоришь: «не свались»! Обидно, Глашенька! Я мёртвый на коне сидеть буду, а всё одно не свалюсь! Да и так сказать, с чего мне падать-то? Подумаешь, ребро треснуто! Пф! Пару раз в баньку сходить, и как рукой, как рукой!..

- Даже не думай! – всполошилась я, – В баньку ему! К врачу тебе надо, а не в баньку!

Некоторое время молчали, думая каждый о своём. Лично я – о том, что такое «учение» в корне противоречит всему моему пониманию педагогики. Но, ведь помогает! Парень бледный, страдает от раны, а ни разу в седле и не покачнулся! Правда и Гордый идёт особо плавным шагом, не вздрогнет.

Тем временем, и впрямь, набрели на дорогу. Там, где речка сужалась, стоял деревянный мост, а к нему тянулся утоптанный путь. Оставалось решить, ехать через мост или от него? Ванька попросту бросил поводья, предоставляя всё чутью Гордого. Конь подумал, прядая ушами, и повернул от моста в сторону. Ванька не возражал.

Проехали ещё с полчаса неторопливым шагом, как вдруг:

- Ойся, добрый молодец!

Я вздрогнула. В нашу сторону ехал по дороге, на вороном коне, незнакомый человек. В годах, бородатый. Вроде бы, без оружия, но всё равно, от него веяло ощущением опасности. Ванька сдвинул брови к переносице, сел ещё прямее, ещё шире расправил плечи.

- Ойся! – эхом ответил он незнакомцу.

Тот подъехал ближе и остановился. Остановился и Гордый. Всадники рассматривали друг друга. Я мудро помалкивала.

- Давненько в наших краях богатырей не видывали, – заметил незнакомец, – Не заблудился ли, добрый молодец? Может, дорогу подсказать к с подвигам богатырским?

Мне отчего-то послышалась в его голосе тонкая насмешка.

- Я подвигов не ищу, – скромно ответил Ванька, – Они сами меня находят. Да вот, и двух часов не прошло, как наскочил на меня Лихо Одноглазое.

- Вот как? – явно опешил незнакомец, – И что же далее?

- Да лежит он теперь бездыханным, – небрежно бросил парень, – Прямо на бережку. По-хорошему, закопать бы надобно, да это на две недели работы! А когда же тогда порезвиться, потешиться? Когда разгуляться силушке богатырской?

Незнакомец помолчал, задумавшись.

- Помогу тебе в этом деле, – тряхнул он наконец головой, – Закопаем. Да не шутишь ли ты? Чтобы в одиночку с Лихом сразиться?..

- Он не шутит! – рискнула я вставить свои пять копеек, – Истинная правда!

Незнакомец и бровью не повёл.

- Не приучен я такими вещами шутить, – степенно ответил Ванька, – Правду говорю.

- Тогда благодарствуй, богатырь незнаемый! – слегка склонил голову в подобии поклона незнакомец, – Этот Лихо много вреда тут принёс. Повадился по деревням ходить, да те деревни разорять. Коров да коз жрёт. А если человека поймает, то и людьми не брезгует. Получается, избавил ты округу от беды. Как зовут тебя, добрый молодец? Каких ты отца-матери? Чем могу отплатить тебе за подвиг твой?

- Зовут меня Иван, сын Иванов, – в ответ слегка склонил голову Ванька, – А ничего мне не надобно. Вот только узнать бы, далеко ли село ближайшее, да нет ли там какой честнóй вдовицы, чтобы на постой встать. Да чтобы она в травах толк ведала.

- Ишь, ты! – позволил себе усмехнуться незнакомец, – И чтобы вдова, и чтобы честнáя, и чтобы угол сдавала, и чтобы в травах понимала! Но, тебе повезло. Есть такая в селе Баланове! И трёх верст отсюда не набежит. Как въедешь в село, смотри по левую руку. Увидишь зелёные ворота, с резною калиткою, значит, тебе туда! Спросишь честнýю вдову, Авдотью Никитишну.

- Благодарствуй и ты, добрый человек, не знаю твоего имени-отчества! – вежливо ответил Ванька.

- А называй меня так же! – откровенно усмехнулся незнакомец, – Иван, сын Иванов! Много нас, Ивáнов, на Руси!

Ванька и глазом не моргнул. Так и сидел с закаменевшей мордой.

- Прощай, Иван, сын Иванов, – махнул на прощанье незнакомец, – Может, ещё и свидимся когда.

- И ты прощай, – ровным голосом ответил парень, – Гора с горой только не сходятся, а человек с человеком непременно встретятся.

И Ванька проводил долгим прищуренным взглядом проехавшего мимо незнакомца.

- Нет, ты слышала?! – повернулся он ко мне, – Он мне «ойся» говорит! Первым!

- А что такое ойся? – моргнула я.

- Оклик такой, – неохотно ответил Ванька, – С Дикого поля. Понимаешь, там шастают все, кому не лень! И богатыри, которые полевать выехали, ну, то есть силушку показать, с другими богатырями переведаться. И крымчаки, и турки, и казаки, и черкесы, и степняки, и горцы, и вообще, много народу всякого. И, вот представь, видишь ты человека незнакомого. Или десяток. А биться тебе с ними сегодня лень. Хочешь ты миром разъехаться. А как обращаться? Салям алейкум? Казаки в усмерть обидятся! Здравствуй, добрый человек? А если он недобрый? А если выяснится, что вовсе ты ему здоровья не желаешь? Вот для таких случаев и придумали говорить вместо приветствия – ойся. Мол, я тебя вижу, а драться не желаю.

- Так почему же ты хмурый? – не поняла я, – Он же тебе «ойся» сказал!

- Во-первых, – ещё больше нахмурился Ванька, – Мы не на Диком поле. Зачем же «ойся» говорить? Одно из двух: или обидеть хотел, мол, что же ты богатырь не на Диком поле гуляешь? Пока молодой? Или намекает, что где-то на Диком поле мы встречались, да дело наше нерешённым осталось. Но сегодня ему решать его не хочется. Да только не помню я человека того! В во-вторых, он первым мне это «ойся» бросил. Вот что досадно!

- Почему?!

- Ты не поймёшь… Обычно тот, кто более силён, тот мирно разъехаться предлагает. Ему не зазорно, раз он сильнее. Если предложит более слабый, это вроде как испугался. А здесь он мне первым «ойся» сказал! Он что, думает, что сильнее меня?! А мне досадно, что он так думает, что не могу я его проучить, как следывает!

- А почему не можешь?

- А потому что ты у меня на руках! Потому что я матери твоей, бабе Яге, слово дал! Богатырское! А значит, с той минуты в жизни своей не волен. Может он догадался о том? И потому поддразнивает? Нет, ты не поймёшь…

- Почему же? Пойму! Ты считаешь, что он специально принижает твой статус. И ты готов был бы поставить его на место, но сейчас не имеешь возможности. Но ты его запомнил, и готов встретиться снова. После того, как меня к Кащею довезёшь и вернёшь обратно. Так?

- Гляди-ка! Девка, а всё понимает! – искренне восхитился Ванька, – Кроме того, что не след бабам в разговор мужчин встревать, пока не спросят. А в остальном почти так. Только что, обратно я тебя не повезу.

Я уже собиралась возмутиться очередным мужским шовинизмом, но последние слова парня меня озадачили.

- Как не повезёшь? Почему?!

- А никто назад не возвращается, – зевнул парень, – Каждый год Кащей молодых девок собирает, которые в невесты годятся. А назад никто не вернулся.

- А?! – обомлела я, – И ты об этом так спокойно?!

- А что мне? Плакать, что ли? Да никто по ним не плачет. Это сыновья – кормильцы и продолжатели рода. А девки кто? Правильно, отрезанный ломоть и лишний рот в семье! Всё одно, в чужие люди ушла бы. Нет, никто по ним не горюет. И мне не след!

- Ну, Ванька! Ну, не ожидала! Все вы, мужики!.. И-эх!

Я насупилась и серьёзно задумалась. Я так не играю! Я не хочу к Кащею! Я не хочу погибнуть во цвете лет! А если…

- Вань, а Вань! А может, ты меня отпустишь?

- Не могу! – вздохнул парень, – Слово богатырское дал! А если сбежишь, то разыщу и силком повезу. А что делать? Слово, оно не воробей…

Ну, да, это я неправильно придумала! Да и Маркиз сбежать не позволит. Вынюхает гад, по следам, и своими когтищами… Бр-р!! А впрочем… Я поняла! Я поняла, почему Ванька так спокоен! Мы же смерть Кащееву искать едем! Вот, он надеется, что когда найдём, то тогда меня отдавать злому Кащею и не придётся. Только мне об этом не говорит. А почему? Запугивает, чтоб потом посмеяться над трусихой? Тогда я, назло ему, не буду бояться! Я же героиня? Или нет?.. Ой, мамочки!..

И, пока мы болтали, да я свои думы раздумывала, как раз мы поднялись на пригорок, а внизу показалось село. Как на ладошке.

На мой взгляд – небольшая деревенька. Домов с сорок-пятьдесят расположились по обе стороны той самой дороги, по которой мы ехали. Стаи ребятишек с гиканьем носились по этой дороге, играя в свои детские игры. Дома стояли не ровными рядами, как поставил бы генеральный застройщик, а как попало, и вкривь, и вкось. За каждым домом тянулись обширные огороды. В центре села – круглая, утоптанная площадка с длинным строением сбоку. Какой-то трактир? По краю селения протекала река, а с другой стороны блестело небольшое озерцо. На зелени луга паслись коровы. И, пока я с любопытством рассматривала открывшуюся картинку, Ванька бросил один только взгляд, и ласково похлопал коня по шее:

- Молодец, Гордеич! Не подкачал! Богатое село, нам тут удобно будет.

- Почему «богатое»? – тут же заинтересовалась я. И, кстати, почему «село»?

- Ну, дык, – растерялся Ванька, – Смотри сама! Домов под пятьдесят наберётся! Считай, в каждом, отец-мать, да детишек человек семь-восемь. Сколь всего народу? Полтыщи! Немало. Это раз. Дома стоят крепкие, бревенчатые, крыты тёсом, не соломой. Крашеные! Это два. Вон стадо коров пасётся. Голов под сто. Вон, и пастушков не один, не два, а целых пять! Это получается, по две коровы на избу! Это много. Корова-кормилица, она и одна может семью прокормить, а две коровы – это, считай, сытая, благополучная семья. Это три. На озерцо глянь. Там же пол-озера гусями-утками белеется! Это четыре. Смотри далее. Возле каждого дома, либо в огороде, построечки стоят. Считай сама, сколь тех построечек? У большинства – три, но у многих и по четыре! А это что значит? Одна – баня, другая – сеновал, третья – хлев. А четвёртая? А четвёртая, получается, конюшня! Значит, живности столько, всяких свиней да коз, что для лошадей решили отдельную конюшню строить! Это пять. Как же теперь считать, что село небогатое? Богатое! Ну, а про село… Почему бы и не село?..

- Ну, я слышала, что село от деревни отличается тем, что в селе есть церковь, а в деревне церкви нету. А здесь?

- Глупости! Оставь здесь только двадцать домов, вот тебе и будет деревня. Оставишь четыре-пять, станет хутором[1]. Нет, ты погляди, как тот встречный человек над нами опять посмеялся!

- Как?

- Помнишь, он сказал, мол, езжайте вдоль села и смотрите по левую руку, пока зелёные ворота не увидите? А тут? Почти все дома жёлтые, да коричневые, да красноватые. Это понятно, либо охрой красят, либо железной охрой, то бишь, суриком. Так дешевле. Но есть и синие, и зелёные. Зелёных всего три. Два по правую руку, и только один – по левую.

- И что?

- А то! Он за селом! Он чуть не за околицей села!

- И что это значит?

- Это значит… Не знаю, что это значит! Много чего может значить! Но тот человек мог сказать, мол, как проедешь всё село насквозь, тут тебе нужный двор и откроется. Так нет же! Езжай, дескать, да глазей по сторонам! Нет, я его опосля поймаю и прибью!

- Вань, мне кажется, ты слишком к нему придирчив… – и тут меня осенило, – Или рана болит?!

- Ноет, зараза! – нехотя признался парень, – Оттого и злобствую без меры. Права ты, Глафира, надо себя в руки взять. Успокоиться.

- Тогда быстрее едем к травнице!

- Быть по сему! Гордеич! Заснул?

- И ничего-го-го подобного!

Гордый тронул резвым шагом и уже через несколько минут мы подъезжали к зелёным воротам, проехав через село, распугивая кур и привлекая внимание ребятишек. Некоторое время вся их ватага гналась за нами, визжа от восторга. Потом Ванька грозно сдвинул брови и погрозил им кнутом. Ребятишки тут же отстали, хотя ещё продолжали азартно шушукаться.

Прямо на коне, подъехал Ванька к зелёным воротам и постучал в них кулаком. Получилось впечатляюще. Я даже испугалась, что ворота вот-вот треснут. Кот почему-то соскочил с коня и принялся деловито вынюхивать всё вокруг. Что-то его явно взволновало.

Некоторое время за воротами было тихо. Потом стукнула дверь, послышались быстрые шаги и открылась калитка. Из калитки выглянула девушка, лет на пять меня старше, не более, запыхавшись, с волосами, выбившимися из-под косынки, с метлой в руках. Создавалось впечатление, что она только что на этой метле и прилетела.

- Кого ещё леший принёс? – недовольно буркнула она, пытаясь заправить выбившиеся рыжие волосы обратно под косынку.

- Здесь ли живёт честнáя вдова Авдотья Никитишна? – вежливо поинтересовался Ванька.

- А тебе почто?

- Хочу с ней переговорить, – сдвинул брови парень.

- Говори.

- Я с ней хочу поговорить!

- А ты с ней уже говоришь! Что за дело у тебя?

Упс! Мы с Ванькой переглянулись. Ну, да, как-то, когда говорят «вдова», в первую очередь представляется пожилая женщина, проводившая мужа в последний путь и тихо доживающая свой век. А тут!

- Говорят, у тебя можно угол снять? – опомнился парень.

- Посередь села – постоялый двор! – отрезала рыжая Авдотья, – Туда и ступайте!

- А ещё говорят, что ты в травах ведаешь, – не отступал Ванька.

Авдотья теперь взглянула на нас пристально. Словно рентгеном прошлась. Поморщилась.

- А не страшно, добрый молодец? – уже другим голосом спросила она, – На селе меня младшей сестрой бабы Яги кличут!..

- Тем более, открывай ворота! – засиял улыбкой Ванька, – Я тебе племянницу привёз!

И мы с Авдотьей уставились друг на друга.

- Мур-р-р! – кот снова запрыгнул на седло к Ваньке.

- Никак, Маркиз? – всплеснула руками Авдотья и снова глянула на меня. Прямо лазер, а не взгляд, – А ты, стало быть, Глашенька? Вот так гости!

- Мр-р-х-х-р-р!

- Ну, заезжайте, гости дорогие! Не выгонять же мне… родственницу!

Мамочки мои! И что мне делать? Она Маркиза знает, значит… значит и впрямь, сестрица бабы-Яги? Тогда она и Глашу настоящую знает? Но виду не показывает, что я – это не она? Почему? Ах, да! Маркиз, со своим «мр-р-х-х-р-р». Предупредил? А мне-то, мне-то как быть?

- Здравствуй, тётушка! – пролепетала я.

- И тебе здравствуй, племяшка! – откровенно усмехнулась Авдотья.

[1] В древней Руси, действительно, деление на село или деревню зависело от размеров селения. Привычное нам деление по наличию церкви появилось гораздо позже.

Глава девятая. ИДИТЕ В БАНЮ!..

Баня парит, баня правит, баня всё поправит!

Поговорка.

Слезать с коня на улице и вводить коня на двор в поводу Ванька категорически отказался. Так и въехал на коне, лишь пригнувшись под верхней перекладиной ворот. А уже во дворе, дождавшись, когда Авдотья закроет ворота, кое-как сполз с коня на землю.

- Вот даже как?.. – задумчиво пробормотала знахарка, и вновь пристально взглянула на Ваньку, – Ну, да ладно. Раз уж пустила, обратно не прогоню. Ещё, как знала, тесто на блины завела! Ну, пожалуйте в дом, гости нежданные!

По скрипучему крылечку мы поднялись в дом, впереди Авдотья, за ней Ванька, а позади я. Маркиз снова куда-то исчез.

- Коня бы расседлать… – с трудом выговорил Ванька, поднимаясь по ступенькам.

Авдотья коротко взглянула на меня. Я пожала плечами.

- Да в стойло определить, – продолжил парень, – Да овса дать… отборного! Я потом честь честью расплачусь!

- Чем ты расплатишься?! – обомлела я. Авдотья коротко хохотнула.

- Деньгами расплачусь, – удивлённо моргнул парень, – Честно!

- Ах, в этом смысле! – успокоилась я.

- Позабочусь я о твоём коне, – словно невзначай, положила Авдотья руку на предплечье парня, – Тебе сейчас о себе думать надобно!

- Нет! – Ванька развернулся так, что получилось, будто случайно, что рука травницы упала с его предплечья. Ай, молодец, Ванечка! – Нет! О коне забывать не след! Он меня столько раз от лютой смерти спасал!

- Сказала: позабочусь! – нахмурила брови Авдотья, открывая дверь, – И запомни: волноваться тебе сейчас вредно.

- Может, мне его пока вышагать? – отважно предложила я свою помощь.

- Зачем?! – на меня уставились две пары глаз, – Конь не устал, не вспотел, не разгорячён. Зачем его вышагивать?!

- Ну так, на всякий случай! – пискнула я.

Интересное дело! То коня вышагивай, то его не вышагивай! Вы уж определитесь, как-нибудь!

Парень с травницей переглянулись и одновременно вздохнули.

- Я поняла, – понимающе кивнула Ваньке Авдотья, – Я займусь конём. А вы проходите.

Дом мне понравился. Небольшой, но уютный. После крылечка мы попали в некое подобие прихожей, про которое Авдотья смутилась, дескать, сени маловаты, не развернуться. Из этих сеней вели две двери, одна, собственно в комнату, а другая в чуланчик, из которого так и несло ароматом трав. Но мы, конечно, шагнули в комнату. В самой середине, половину дома занимала печка. Чистая, белая, уютная, на которой стояли пузатые горшки и чугунки. К печке прислонена такая рогулька… как же её… ах, да! ухват. Вдоль стен тянулись широкие лавки. Над лавками – полки, с расставленной нехитрой утварью: тарелки, миски, горшочки… Под лавками – многочисленные сундуки. Окошки, на мой взгляд маловаты, но чисто-начисто вымыты и задёрнуты миленькими вышитыми занавесочками. На узеньких подоконничках – горшки с цветами. Рядом с окошком – стол, к которому подвинуты пара табуретов. И всё вылизано до зеркального блеска!

Авдотья юркнула во двор, по всей видимости, рассёдлывать Гордого. Ванька походил по комнате, поморщился:

- Видно, что мужика в доме нету!

- Как это?

- Ну, как? По крыльцу поднимались – ступенька скрипела. В горнице половица отстаёт. Вон, полка шатается. Будь мужик в доме, разве до такого допустил бы?

А я вспомнила вдруг свою однокомнатную квартиру, где болтается электрическая розетка на одном шурупе, где вот-вот оторвётся вешалка… А ведь тот козёл, с которым мы расстались, он почти полгода у меня жил!

- Наверное, от мужика зависит, – вздохнула я, – Починено в доме, или не починено.

- Если не починено, то это и не мужик вовсе, – отрезал Ванька, – Всё одно, что нет мужика!

И знаете, мысленно я с ним согласилась. И, кстати, эта комната, получается, называется горницей? Надо запомнить.

Пока травница не вернулась, Ванька хмуро сидел за столом и мрачно барабанил пальцами по столешнице. А я смотрела в окошко, которое выходит в сторону огорода. И тоже барабанила пальцами, только по подоконнику. Мысли крутились… разные.

Да, огородик у неё в порядке. Ухожен, сорняки выполоты, и всё такое. И что? Этот огородик её целый год кормит? Не верю! Крестьянина кормит поле, а не огород. И что, вы хотите сказать, что Авдотья, словно мужик, надрывается на пашне? Опять не верю! Нанимает работника, вроде, как известный поп нанял известного Балду? На какие шиши? Откуда доходы?

Нет, честно, когда Ванька с одного взгляда разглядел не просто картину села, а моментально вычленил главное, меня это впечатлило. Вот и сейчас я пытаюсь поступить так же. И у меня не сходится. Значит, предстоит разведка. Надо исподволь выведать у «тётушки» источник дохода. А то, вдруг выяснится, что она за деньги новорожденных младенцев у «залетевших» девушек изводит и ядами для стариков приторговывает? А мы к ней на постой! А значит, в глазах сельчан – соучастники!

- Какой у тебя конь замечательный, – в дверях улыбалась вернувшаяся травница, – Такому коню волю дай, он сам себя расседлает!

- Хороший конь. Верный, – проворчал Ванька, – Да только мы не конём хвастать сюда приехали.

- И то верно, – легко согласилась Авдотья, прошла в горницу и села за стол напротив Ваньки, – Ну, что, богатырь? Худы твои дела. Ребро треснуто, да это ерунда, с кем не бывает? Хуже, что в чёрном мареве душа твоя. Не то, содеял что худое, не то, проклял кто.

- Он с Лихом Одноглазым дрался, – встряла я, – Ой!

Ну, да. Я помню, что в разговор мужчин встревать нельзя. А в разговор мужчины и женщины? Нет, как здесь всё запутано!

- Да неужто?! – встрепенулась Авдотья, – Успели сбежать?

- Побили, – буркнул Ванька, – Насмерть.

- Побили? – ухватилась за слово «тётушка», – Не побил, а побили? С другим богатырём? Его непременно отыскать нужно. Иначе таких дел наворотит…

- Вот с ней побили, – перебил Ванька, – С Глафирою. Она отвлекала, а я бил. Она вблизь подошла, когда Лихо уж мёртвый был.

- Ага! – Авдотья опять прошлась по мне сканером взгляда, – Нет, на ней чёрной печати нету. Всё на тебя, богатырь, перекинулось. И не это беда. Это мы исправим. В баньку пару раз тебя сводим, босичком походишь по траве-мураве, да искупаешься в проточной водице, оно и сойдёт. Мать-сыра Земля к детям своим милостива. И ребро я тебе заживлю, авось, не впервой. А худо, что совпало всё. И ребро треснуло, и карма чёрная на тебя обрушилась. И теперь тёмное марево тебе в ребро сочится. Вот этого я исправить не могу, не в силах. Не обессудь. Может, кого сильнее меня по пути встретишь? Хотя саму чёрную хмарь с души выведу.

- Я же говорил? – подмигнул мне Ванька, – Банный дух выбьет семь недуг! А ты, честна вдова, чего сидишь? Чего баню не топишь?

- А затопила уже, – улыбнулась травница, – И воды ещё вчера наносила. Так что, пошли, богатырь, уж я тебя попарю!

А вот это мне уже не понравилось! Уж больно ласково Авдотья на него зыркнула! Уж чересчур призывно плечом повела! И потом, что это за манера такая: «Я тебя попарю»! А не обломишься ли?..

Я плотно сжала губы и насупилась. Что делать-то? И что я вообще могу сделать? Ванька, между тем, словно так и надо, встал из-за стола и пошёл вслед за этой… парильщицей. И, уже посередине горницы, обернулся ко мне:

- А ты разве не идёшь?

Я?! Я-то тут при чём? Не меня же лечить надо! И потом, я не такая, чтобы вместе с парнями по баням шастать!

- Иду! – это кто сказал? Это, что, я сказала? Нет! Это мой язык, сам собой брякнул, вспомнив, как влажно зыркнула на парня Авдотья.

- Ну, так пошли, негоже заставлять хозяйку жданками томиться, – буднично сказал Ванька и затопал за травницей вслед. И я за ними, куда же я теперь от них денусь?

Баней оказалось приземистое сооружение, чуть не на берегу реки. Я даже разглядела мостки, ведущие в реку. Наверное, для того, чтобы бельё в реке стирать. И, да, из трубы бани клубился дым.

Вообще говоря, я не любительница всех этих саун и хамамов. Ходила я с подругами в финскую баню, заманили они меня. И что? Посидели, попотели, ополоснулись, выпили по бутылочке пива и разошлись. Подруги довольные, а я не очень. Я предпочитаю ванну. Наберёшь тёплой водички, насыплешь ароматной соли, ляжешь в густую мыльную пену и блаженствуешь. Потому что, по закону Архимеда, тело погруженное в жидкость, теряет в весе столько, сколько весит вытесненная жидкость. Почти столько же, сколько я сама вешу. А это значит – ощущение полёта, невесомости и блаженства! Может это дать сауна? Фигушки! А в бане, кроме того, ещё и хлещут веником по спиняке! Бр-р! Неужели кому-то это может понравиться? Не представляю!

И я уже собиралась сказать, что передумала, что пошутила, что у меня на баню аллергия, что я, пожалуй, буду мешать лечебным процедурам… но не успела. И Ванька и травница уже нырнули в низенький проём двери и скрылись в этой самой бане. Я печально вздохнула и полезла следом. Не маяться же под дверями, верно?

Я, хоть и смутно, представляю устройство бани. Чего там? Раздевалка, мыльня и парилка. Всего и делов. Я только не думала, что раздевалка окажется такой большой. Да ещё и со столом, и с лавками вдоль стен. И только потом вспомнила: это не только раздевалка, здесь ещё и отдыхают после парилки. Ага! Наверное, ещё и раны от веника зализывают! Шутка. Нет, может, всё же сказать, что я передумала?

Пока я мялась у порога, Ванька уже развязал пояс и потянул через спину свою рубаху. Вот, кстати, чисто мужская привычка, свитера, майки и всё прочее через спину снимать. Нет бы, как мы, женщины, подцепили с бочков и – раз! – аккуратно всё снято. Так, нет же! Тянут через спину, отрывая напрочь воротники!

А Ванька уже скинул сапожки, развязал гашник, снял штаны и нижнюю рубаху, и принялся стаскивать подштанники. Стоп-стоп-стоп! Он что, голым в баню собрался? И думает, что и мы с Авдотьей… а кстати, Авдотья тоже не стеснялась. Она уже начала снимать нижнюю юбку!

И тут я вспомнила. Мы все читали в школе «Капитанскую дочку» Пушкина. И, наверняка, все помнят эпизод, когда комендантше Белогорской крепости докладывают, мол, всё в порядке, только в бане капрал Прохоров подрался с Устиньей за шайку горячей воды. И гениальное решение комендантши, дескать, разберись, кто прав, кто виноват, да обоих и накажи! Я тоже это читала, тоже хихикала… только не представляла, что они там голыми парились! Я думала, что всё же, в каком-то нижнем белье. А оно, вон что! И дело было не в глубокой древности, а при матушке Екатерине. Во время Пугачёвщины. А здесь? Вообще про стеснительность никто не думает? Кроме меня?

Тем временем, Ванька окончательно разделся и, сверкая голыми ягодицами, скрылся в дверях, ведущих в следующее помещение. В мыльню. Точно так же, совсем голая, за ним шагнула и Авдотья. И только я, залитая краской стыда, мялась в предбаннике. Что же делать, что же делать?! То, что здесь не стесняются, я уже поняла. Но я-то не такая! Я не из этого времени! М-м-м, а может, всё же попробовать в нижнем белье? Трусики я вчера отстирала, они чистенькие, бюстгалтер тоже… Ой, нет. Как говорится, если ты идёшь одетым по нудистскому пляжу – значит ты эксгибиционист! Ох, силы небесные, дайте мне решительности!

Через минуту я осторожно приоткрыла дверь мыльной и заглянула внутрь. Небольшое помещение, с маленькой печкой, на которой стоял чугунок с кипящей водой. Невдалеке, возле стены, две бочки полные воды холодной. Чуть не посередине мыльной – широкая лавка, на которой сидел Ванька, широко расставив ноги. А между ног у него поместилась шайка воды, которой он старательно ополаскивался. Удобно! Недалеко от него, тоже с шайкой воды, сидела Авдотья, поглаживая себя по всем интересным местам каким-то подобием верёвочной мочалки.

Я затаила дыхание и тихой тенью шагнула внутрь. Тут же села с краешку, плотно стиснув колени и обхватив себя руками. Какая-никакая, а защита от любопытных глаз. Ванька с Авдотьей перешучивались, причём шутки были такого сорта, что я окончательно зарделась.

- Может, я твоего хозяйства чуток отрежу? – хихикала травница, – Как раз мне на черенок от лопаты получится!

- Ага! – Ванька был вроде серьёзен, но глаза смеялись, – Ты ту лопату в огороде забудешь, а оно возьми и прорасти! И что у тебя вырастет? Этакая яблонька, а плоды огуречиками?

- Так хорошо же получится! – веселилась Авдотья, – От молодок отбою не будет! Каждой захочется корзинку тех плодов укупить!

- Ну, вот! Ты с того дерева будешь барыш получать, а я рану заживлять! Где справедливость? – Ванька оглянулся и его глаза округлились от удивления, – Глафира? Ты чего это?

- Холодно! – ляпнула я первое, что в голову пришло.

А как ещё объяснить, почему я себя руками обхватила и дрожу?

- И то правда, – неожиданно согласился парень, – Пора и в парной погреться. Поди-ка веник запарился?

Он встал и шагнул к низенькой двери в парилку. А я случайно бросила на него мимолётный взгляд. Ну, почти случайно. И даже пискнула. Что вам сказать? Богатырь, он везде богатырь. Бедная девушка, которая его полюбит! Или наоборот, счастливая, если Ванька будет осторожным и нежным. Эх, да разве дождёшься нежности от этих шовинистов?! Уф, даже в пот кинуло.

Невдалеке от парня стояла деревянная шайка, из которой торчали несколько веников. Ванька выбрал один, взмахнул им для пробы, открыл дверь в парилку и быстро шмыгнул внутрь. Я обречённо встала и поплелась следом.

- А ты куда? – удивилась Авдотья.

- Туда… – мотнула я подбородком.

- Так, нельзя же!

- Как, нельзя?! Почему?

- Ты что, вообще без понятия? Эх, ты! Первый пар – мужикам и детям. А уже во второй пар можно и женскому роду париться.

- И здесь шовинизм! – всплеснула я руками, – Нет, ну надо же! На каждом шагу! А третий пар, надеюсь, тоже общий?

- Дура что ли? – Травница испуганно понизила голос и чуть не шепнула, – Третий пар – баеннику! И только ему!

- Баеннику?..

- Ну, да! В каждой бане живёт баенник. Ты к нему по-хорошему, и он тебе лёгкий пар даст, да ещё прибраться в бане поможет. Но, если к нему по-плохому, или в третий пар париться останешься, быть тебе угорелому! И к бабке не ходи!

- А что сейчас делать?

- Садись, вон, обмойся. Грязным да вонючим в парилку никто не ходит. Только волосы не мочи, а то тяжко будет.

- Это получается, всего два раза на каменку плеснуть можно? А третий раз уже нельзя? – сделала я вывод, уныло плеская водой на мою честную «двоечку» и завистливо поглядывая на явную «тройку» Авдотьи.

Нет, правда, грудь у девушки тугая, красивой формы, сама она статная, уверенная в себе, золото волос, из распущенных кос, переливается… а я? Сижу бледной молью на краешке и комплексую.

Нет, так нельзя! Чтобы я, человек двадцать первого века, уступила средневековой знахарке? Дарья, соберись! Сядь вот так же, прямо, выпяти… хм!.. выпяти то, что есть! Во взгляде – уверенность! И капельку загадочности в свою полуулыбку. Вроде Джоконды. Когда не поймёшь, есть улыбка или нет её. И пофиг на всех окружающих! Будем считать, что мы на спор решили раздеться топлес. Да, только топлес! И забудем про остальное!

Увы, мантра не помогала. Я сидела, неловко скукожившись, и рассеянно слушала объяснения Авдотьи.

- Первый раз в бане, что ли? Вот дура! Вот парильня. В ней каменка…

- Ещё одна печь?!

- Зачем? Одна печь. Одной половиной сюда, в мыльню, вон она торчит, на ней вода греется, другой половиной туда, в парильню. На неё камни набросаны, оттого и «каменка». Ну, вот. Растопишь печь, чтобы камни раскалились, да плеснёшь на них воды – вот тебе и первый пар. Если того пару мало окажется, тогда, не выходя из парилки, поддать можно. Понимаешь? Не новый пар, а поддать пару! Посидел, попарился, чувствуешь – невмоготу уже! Выскочила, плеснула на себя водицы холодной, и опять в парилку! Какой будет пар?

- Второй?

- Дура! А первый куда делся? Нет, всё ещё первый пар это. Опять напарилась, пропотела, и чувствуешь, что запах в парилке уже не лёгкий, да воздушный, а пóтом пропахший. Ага! – думаешь про себя, – Пора проветрить! Открываешь в парилке особую форточку…

- Там что, окно есть?! То есть, кому не лень, все глазеют?!

- Ой, ну ты… Нет там окна! Только форточка! И та – особая! Маленькая, без стёкол, открывается вбок, можно сказать, задвижка, а не форточка. Ну, и весь пар, который провонял пóтом, в эту форточку – фьють! – и вылетел. Хорошо ещё дверь в мыльню открыть, чтоб сквознячок. Подождала, пока парильня проветрится, опять все двери- форточки закрыла, и опять же, ковш воды на каменку! Что получится?

- Второй пар, – словно первоклашка, ответила я очевидное, прислушиваясь к радостному «Уф! Эх! Уф!» из парилки.

Ваньке там явно было хорошо. А ведь скоро и меня потянут в эту пыточную камеру! И жёсткими прутьями по моим нежным рёбрам – хрясь! Ой, мамочки!

- Умница! – покровительственно улыбнулась Авдотья, – Соображаешь. И опять же, поддать того, второго пару, можешь, сколь душе угодно. Пока не провоняет пóтом да не потяжелеет. Ну и всё. Опять всё проветриваешь, и напоследок – последний ковш, для третьего пару. Для баенника. А сама – домой, спать-почивать. Ох, после бани и спится!

- Представляю… – грустно сказала я, и в самом деле представляя избитого узника, который счастливо засыпает после пыток на охапке прогнившей соломы, – А может…

Я не успела договорить. Дверь парилки с шумом распахнулась и из неё выскочил краснокожий Ванька. Весёлый, шумный, улыбающийся… голый… О чём это я? Уф-ф…

Я с трудом удержала руки на коленях. Они так и норовили подпрыгнуть к груди.

- Не-е-е-т! – убеждала я себя, – Мы просто топлес! Просто топлес! Невинное развлечение! Никто на тебя не пялится!

Надо сказать, Ванька и вправду, не пялился. Не до того ему было. Он жадно зачёрпывал холодной воды из бочки, прямо шайкой, и выливал на себя. Мне показалось, вода шипит, соприкасаясь с его раскалённой кожей. Мамочки!

- Ох, девки, хорош парóк! – весело скалился Ванька, мимолётно оглядываясь через плечо, – Лёгкий, весёлый, живой! Как по пословице: «Баня без пара, что щи без навара!».

- Ну, дык! – охотно поддакнула Авдотья, – В бане веник – царь!

- Дайте отдышаться, да во второй пар пойдём! – подмигнул Ванька.

- А сейчас-сейчас! – засуетилась Авдотья, направляясь в парилку, – Сейчас второй пар запарим!

- А мы пока себе венички подберём! Верно, Глафира?

- Угу… – покорно кивнула я.

Хорошо, что здесь ещё колючую проволоку не изобрели. А то вполне могли бы из неё веники скрутить, вполне!

Ванька веники выбирал вдумчиво, с присказками:

- В бане веник – дороже денег!

И сунул мне в руки два пушистых веника. А себе принялся выбирать новые.

- Добра та речь, что про баньку, да печь! – поддержала его выглянувшая Авдотья.

Причём, выглянула, злодейка, в маленькую дверцу парильни, хитро: нет бы бочком присесть, так нет же, так угадала, чтобы её груди обрисовались, словно спелые дыньки. Красивые груди, не отнять. Я засопела, но травница на меня и не взглянула, пожирала глазами Ваньку:

- Проходите, готово уже!

И я, оглянуться не успела, как оказалась в парилке.

- Вы, красавицы, пока внизу погрейтесь, – распорядился Ванька, – А я уже гретый, мне и наверх можно!

И полез на самый верхний полóк. Ага! А мне и здесь так горячо, что дышать через нос приходится! Губы и щёки обжигает!

Я огляделась. Авдотья была права: печка, начинавшаяся в мыльне, продолжалась через стену, и выходила своим боком сюда, в парилку. А наверху печи лежали булыжники, от которых струился вверх жаркий пар. И четыре яруса полóков – широких ступенек, на которых вполне можно улечься. Рядом с печкой – шайка горячей воды, в которой плавал ковшик на длинной ручке. На верхнем полоке – простынка. Наверное, чтобы не обжечься, когда садишься на раскалённые доски голым задом. Ну, я так думаю.

Но, самое страшное: под потолком витало белое, плотное облако пара. Толстое, словно огромная подушка, во всю парилку. Господи! Оно же горячее кипятка! И Ванька… Ванька залез в это облако! Я бы завизжала ошпаренным поросёнком, а Ванька не просто сидел, он хлестал себя вениками с двух рук, да ещё и похохатывал:

- Эх, баня – мать вторая! Коли бы не баня, так все бы мы пропали!

- Дух парной – дух святой! – поддакивала Авдотья.

Как у них: всё с присловьями, да с поговорками!

А я всё смотрела на то, как Ванька спокойно хлещется веником, сидя в крутом кипятке, и вдруг – морг! – я опять увидела его полупрозрачным. Трещина на ребре сильно почернела. И вокруг трещины скопилась чернота. Но вот, вокруг Ваньки, наоборот, мгла вроде бы посерела, стала прозрачнее, белёсее. Мрачный туман, окружавший Ваньку, тонкими струйками уходил под потолок, вышибаемый светлым паром. Опять – морг! – и опять Ванька в обычном виде! Да что у меня со зрением-то не так?

- Ну, что девицы, согрелись? – поинтересовался парень, – Тогда, по пословице: поддай парок, да и лезь на полок!

К моему тихому ужасу, Авдотья в точности исполнила слова Ваньки: она зачерпнула ковшом воды и плеснула на камни!

- Фш-ш-ш!!! – белый пар взвился к потолку.

Мне от него и на расстоянии горячо! Обжигает! Они что, бесчувственные? Авдотья же, беззаботно перелезла на полок повыше, а потом ещё выше!

- Глафира! – позвал Ванька, – Иди сюда, я тебя веничком приласкаю!

- Н-н-не дождётесь! – с содроганием выговорила я.

- А давай меня? – тут же встряла травница.

Ага! Щаз-з-з! Выискалась тут вертихвостка!

- Я передумала! – быстро сказала я, – Уже лезу!

Пусть я сдохну, пусть! И пусть моя смерть будет на совести этих двоих садистов!

Можно роман написать, как я карабкалась по этим полóкам! Эпопею! Как с каждой новой высотой меня всё больше и больше обдавало жаром. Как я замерла на пороге последнего рубежа, обречённо глядя на паровое облако, куда мне предстояло нырнуть. Как я, стиснув зубы и закрыв глаза от страха, всё же сделала тот самый, последний шаг.

- Ложись, – буднично сказал Ванька, поправляя простынку на верхнем полоке, – Ложись на живот. Авдотья! А поддай-ка ещё!

Куда ещё?! Вы сдурели?! И я, в полуобморочном состоянии увидела, как Ванька поднимает оба веника, чтобы они попали в то самое облако кипятка. Я зажмурилась. Потом широко распахнула глаза. А потом опять зажмурилась. Приготовилась завизжать. И…

Словно пёрышки ангельских крыльев прошлись по моей коже. Это Ванька, еле касаясь, самыми краешками веников, самыми нежными листочками, пробежался по моему телу. И ещё. И ещё. Я чуть не захлебнулась от восторга. А он, подлец, принялся ускорять процедуру. Веники бегали по плечам, по спине, по ногам и было хорошо, до дрожи!

Теплота и истома обволакивали, убаюкивали, нежили и холили. Пропало обжигающее ощущение жара. Только тёплая ласка, только нежные касания листиков. И вдруг, шлёп! Легчайший шлепок в плечо. Приятный, словно так и задумано самой Природой-матушкой, дескать, не засни! А то проспишь всё царствие небесное. Получи всю порцию удовольствия! И опять, шлёп! Уже по другому плечу. Шлёп-шлёп! По спине и ягодице. Шлёп-шлёп! По ножкам. М-м-м!!! Это слияние наслаждения и экстаза, как высшей формы восторга!

А веники не дремлют! Шлёп-шлёп-шлёп-шлёп! И опять побежали тёплыми ручейками. И опять, быстро-быстро – шлёп-шлёп-шлёп-шлёп!!!

Ванечка, я тебя люблю! И тебя, Авдотья, люблю! И весь мир я люблю! Эй, люди! Какие вы все хорошие! Я вас всех обожаю-у-у!!!

А веники ни на секунду не прекращают своего танца на моей спине! И меня обволакивает нирвана! Тёплая, даже жаркая, но разве не должна быть жаркой любовь? Да-да! И ещё горячей! Пожалуйста!

И словно эхом моих мыслей, как сквозь сон, я слышу Ванькин голос:

- Авдотья! Поддай!

Правильно, Ванечка! Авдотьюшка, милая, поддай! А-а-ах, как хорошо! У-у-ух, как приятно! Ещё, Ванечка, ещё!!!

Я стонала от наслаждения, я мычала от восторга, моё тело дрожало от удовольствия, и наверное поэтому я не расслышала, что сказал Ванька. А он что-то сказал.

- А? – переспросила я.

Ванька не стал повторяться. Он просто взял меня и перевернул лицом вверх. Странно, но на этот раз не было ни капли стыдливости. Взял и взял. Перевернул и перевернул. Значит, так надо. А Ванька опять взмахнул вениками в самый жар белёсого пара. Мысли отчаянно заметались. Одна мысль кричала: «Ой-ой-ой! Спасите-помогите! Он сейчас этим веником как махнёт, я с обожжёнными рёбрами останусь!», а другая её утешала: «Молчи, дура! Если до сих пор не сжёг, то и дальше не сожжёт!». И пока эти мысли между собой спорили и ругались, Ванька положил один веник мне на грудь, а другим нежно и плавно ударил по нему. И меня окутали тёплые волны упоения. Так вот, как он это делает! Он не лупит вениками по телу! Он одним веником, словно большим веером, гонит пар, а другой веник подставляет, чтобы тело не обжечь, и чтобы пар пропитался запахом листвы, чтобы стал духовитым, мягким, нежным. Ах, как хорошо! А-а-ах! А-а-ах! О-о-ох!

Глаза сами собой закрылись, только восторженная улыбка сияла на моём лице. Это такой кайф, ребята, что не всякий сексуальный оргазм сравнится!

А веники играют, а веники баюкают, а веники возносят к небесам и наполняют душу нирваной… м-м-м… непередаваемо! И, словно сквозь вату:

- Глаша! Глаша! Да, ты слышишь ли?

Ой, слышу. Да только так распарилась, что отвечать сил нету!

- Сомлела девка! – ахнула Авдотья.

- Не сом-м-млела, а разом-м-лела! – приоткрыв один глаз, сумела выговорить я, хотя слова давались с трудом, – Как говорит М-м-маркиз, разница в одну букву, а какая бездна см-м-мысла поменялась! Во-о-от!

Ванька с Авдотьей переглянулись, и одновременно кивнули друг другу. Ванька сграбастал меня в охапку и легко поднял на руки. Авдотья метнулась к дверям парилки.

- Пар не выпусти! – предупредил Ванька, – Только-только во вкус вошёл!

Травница на секунду приоткрыла дверь и парень успел выскочить, со мной на руках. И тут же дверь за нами хлопнула. А Ванька понёс меня дальше. Как малую детку, на ручках. Через мыльню, через раздевалку, сразу на свежий воздух. И у него на руках было так уютно! Мр-р-р! Я счастливо потёрлась щекой о могучее плечо.

То, что парень голый, я голая, и выглядит это как-то двусмысленно? Пф-ф! Плюнуть и растереть! Кстати, а почему Ванька такой горячий? И почему у него кожа малинового оттенка? Я вытянула руку в сторону. О! А я тоже такая же! Малиновая. Ну, значит, так и должно быть! И волноваться нечего.

Ванька, со мной на руках, выскочил из бани, и меня буквально захлестнули запахи! О, господи! Ну, почему, почему мы в обычной жизни этого не чувствуем?! Сотни, тысячи оттенков запахов, широким потоком вливались в меня. И запах травы, и цветов, и деревьев, и даже запах пыли на прогретой солнцем дороге! И всё покрывал запах спелой вишни. Запахи облепили меня, запахи лезли ко мне, запахи толпились в очереди, чтобы я их распознала! Непередаваемые ощущения! Наверное, поэтому, я упустила из виду, что делает Ванька. А парень целенаправленно шагал, со мной на руках, к речке. К тем мосткам, которые я приметила ещё до того, как войти в баню. И с этих мостков, не выпуская меня из рук, он прыгнул в воду! «Солдатиком». Меня накрыло речной волной, прямо с головой, и я услышала «пш-ш-ш-ш-ш…», когда вода коснулась моей кожи. И это было восхитительно! Нет, правда, я так легко и приятно никогда себя не чувствовала! Просто восторг, нега и упоение в одном флаконе!

Нет, ну почему, почему я раньше в баню не ходила? Можно сказать, двадцать три года жизни – псу под хвост! Потому что, разве ж это жизнь, без бани? Не жизнь это!

Мы с Ванькой торчали в реке минут двадцать, и всё это время я никак не могла погасить счастливую, беззаботную улыбку до ушей. Потому что, хорошо, ну, хорошо же! И сама речка – хорошо, и облака над речкой – хорошо, и деревья на берегу – хорошо, и птички поют – хорошо, и запахи вокруг – суперхорошо! И лягушки концерт завели – просто прекрасно! Так и сидели по шею в воде, пока окончательно не остыли. Даже кожа мурашками покрылась. И всё равно, так хорошо, что выходить никак не хотелось.

- Пошли уже, – наконец, потянул меня за руку Ванька, – Авдотья, поди-ка, волнуется.

Я покорно поддалась и позволила себя вытянуть из реки. Так и пошли обратно, рука в руке. И это тоже было – хорошо!

- В парильню не торопись, – предупредил Ванька, когда мы вошли в мыльню, – Омойся пока хорошенько. А там уж, как душа запросит.

Я послушно села на скамью и принялась обмывать тело, протирая его тем самым тряпочным подобием мочалки. И с удивлением увидела, как с меня сползает кожа! Нет, не вся кожа, я не осталась подобием зомби. Но верхний, старый слой кожи сползал, как старая шкура со змеи! Чуть не пластами! А из-под него показалась новая кожа, молодая, упругая, свежая… И ощущение было, что она жадно дышит, словно вторые лёгкие! Крас-с-сота!!!

Нет, ребята, баня – это чудо чудное и диво дивное! Если есть на небе рай, то там есть баня! Однозначно! И, как жаль, что я так поздно об этом узнала! Вот вернусь назад, соберу подруг и как закатим в настоящую баню!!! Как я их там пропарю!!!

На этой мысли я помрачнела. Когда я ещё вернусь-то? Пока Кащея не убьём, меня Ванька не отпустит. Ну, как же! Слово, видишь ли, богатырское!

Сам Ванька, тем временем, шмыгнул в парилку и уже через несколько секунд мой обострённый слух уловил шелест веников. А ещё очень скоро – сладкие стоны Авдотьи. Ишь, расстоналась там! Радуют там тебя веничком, так лежи и получай удовольствие. Молча! И нечего тут всем показывать, как ты млеешь!

Я успела совсем обмыться, а стоны травницы всё не прекращались. Да что они там делают? Неужели всё парятся? Или… Или это по другому поводу стоны?! Ах, злодейка!

Не в силах терпеть неизвестность, я юркнула в дверь парилки. А, нет, всё нормально. Ванька помахивал веничком, а Авдотья лежала на верхнем полоке и стонала. Слишком громко, на мой взгляд! Просто, чересчур громко!

- Глафира? – обрадовался Ванька, – Как вовремя! Поддай парку!

Сейчас я вам поддам! Так поддам, что наглая Авдотья не выдержит! И я щедрой рукой плеснула на каменку целый ковш! Кажется, вода до камней и не долетела. Ещё в воздухе превратилась в пар и взмыла к потолку. А я зачерпнула ещё! И ещё махнула на камни! И опять зачерпнула!

- Стоп-стоп-стоп!!! – вовремя остановил меня Ванькин окрик, – Ты же камни зальёшь! Погоди маленько!

И веники в его руках опять заработали.

- Ох, лишенько! Не могу больше! – взмолилась травница, сползая с верхнего полока вниз, – Ох, уморил, окаянный!

И выбежала прочь, наверняка тоже окунуться в реку.

В конце концов, Авдотья выпустила второй пар и символически плеснула на каменку ковш для баенника. Третий пар. А сами мы пошли одеваться.

- И-эх! В бане мыться, что заново родиться! – счастливо воскликнул Ванька, натягивая штаны. И я с ним мысленно согласилась!

- Распарить тело – святое дело! – поддакнула Авдотья.

И оба посмотрели на меня. А я что? Ну, не знаю я поговорок про баню! Хотя… после бани у меня, не хуже, чем у известного Хлестакова, «лёгкость, необыкновенная в мыслях»! А значит…

- Жар, да пар – божий дар! – выдала я.

- Отличное присловье! – восхитился Ванька, – Жаль, что раньше не слышал!

Конечно, не слышал! Потому что я только сейчас это придумала! И, конечно, хорошее! Я фигни говорить не буду! И ещё придумаю, если надо! Сейчас…

- В бане веник – не бездельник! – завелась я с полоборота, благо, мысли-то лёгкие! – Кто с баней дружит, тот не тужит! Баня – маманя, а веник – папаня!

- Э-э-э… Баня не нянька, а любого ублажит! – растерянно вставила Авдотья, не ожидавшая от меня такого напора.

Ванька тоже нахмурился, вспоминая, а потом его лицо прояснилось и он выдал:

- Баня, да бабы – слаще нет отрады!

- М-м-м?!

- Хм! – смутился парень, – Не подумавши сказал! Как-то само вырвалось!

- Банный дух – лучше травниц двух! – продолжила витийствовать я.

- Ты ври, да не завирайся! – обиделась Авдотья, – Нет такого присловья!

- Она обмолвилась, – вступился за меня Ванька, – Надо было: «Банный дух – от семи недуг». Но я это говорил уже.

- Вот что! – подвела черту травница, – Хватит про баню! Пойдёмте чай пить!

Честно сказать, были у меня ещё идеи, вроде того, что: «Сто пословиц вам про баню, я сейчас прогорлопаню!». А что? Я бы и сотню смогла! Но я мудро промолчала.

Глава деcятая. УТРО ДОБРЫМ НЕ БЫВАЕТ!

Я понял, почему в армии просыпаются в 6 утра:

потому что единственное, что хочется делать в

6 утра – это убивать людей.

Руслан Белый.

А потом мы чинно сидели под вишней и пили чай с блинами. Прихлёбывая из блюдечек, и макая блины в мёд. И я раздумывала – напоминаю, мысли-то лёгкие! – что начинаю понимать, зачем богатыри в русских сказках перво-наперво требовали от ведьм, чтобы те им баньку истопили. Не догадываетесь? Это потому что вы-то не после бани! Объясняю: ведьма топит баню. А потом? А потом они там парятся. ВМЕСТЕ! Один другого вениками хлещет, потом меняются. Потом в прорубь! Или, в реку. И настроение «вверх подлетает, к самым облакам», как в песенке поётся. А это значит, что? Это значит, что ведьма богатыря не изжарит в печи сонного, не съест, и вообще, будет в хорошем настроении! Нет, на всякий случай, ещё «накорми-напои», а потом только «спать уложи». Чтобы наверняка знать, что ведьма сытая. Правильно я придумала? То-то!

- Ещё чаю? – отвлекла меня от раздумий травница. И вот тут-то в голове у меня сверкнуло сомнение.

- Чай? – спросила я Авдотью.

- Ну, да, – легко согласилась травница.

- Откуда?! Из Китая, что ли?

- Какой ещё Китай? На лугах у нас, за селом, растёт.

- У вас за селом растёт чай?!

- Ну, конечно. Иван-чай. А что?

- Ах, Иван-чай!.. Тогда понятно.

- Что понятно? Неспроста я этот чай заваривала! От ран очень хорошо помогает!

Мы помолчали, и оказалось, что всё уже выпито и съедено. И глаза сами собой слипаются. Ох, сейчас я ка-а-ак засну!

- А пойдёмте-ка спать-почивать!.. – как сквозь вату донёсся сладкий голос Авдотьи.

- И верно, – согласился Ванька, – Идите.

- А ты? – голос травницы стал растерянным. Похоже, не такого она ждала.

- А я на сеновале устроюсь, – отрезал Ванька.

- А может…

- Не может! Сказано: на сеновале!

И такая уверенность прозвучала в Ванькиных словах, что Авдотья не посмела перечить. Мы встали и пошли в дом.

- Ты, племяшка, не дрожи, – тихо шепнула Авдотья в дверях, – Я такая же сестра бабы Яги, как и ты – Глашка. Никакая! Была у неё в услужении года три, нахваталась всякого, да и сбежала! Уж очень вредная старуха! И дочка её, не лучше. Обоих я хорошо знаю. Не пойму только, зачем тебе надобно себя за Глашку выдавать? Расскажешь?

- А ты расскажешь, почему в услужение к бабе Яге попала? – ответила я вопросом.

- Ну, вот и поговорили! – усмехнулась Авдотья, подталкивая меня в дом.

Я раздевалась, позёвывая, а травница быстро и ловко стелила мне постель. Прямо на одной из лавок, недалеко от печи.

- И давно ты у него в полюбовницах? – не глядя на меня, вроде бы невзначай, поинтересовалась травница.

- Что?! – с меня даже сонливость спала, – Какая ещё «полюбовница»?! Что за глупости?! Ничего между нами нету!

- А жаль! – Авдотья села рядом, – У Ваньки сломанное ребро чернотой наливается…

- Я видела, – ляпнула я, и чуть не прикусила себе язык. Вот, зачем сказала, зачем?

- Видела? – травница остро глянула на меня, – Значит, дар есть… Ну и хорошо! Значит, должна была видеть, что ребро треснуто, прямо под сердцем! А это плохо. Очень плохо! И я это излечить не в силах. Будет та чернота расползаться, пока…

- Пока что? – мой голос, помимо воли дрогнул.

- Хорошо, если просто умрёт, – спокойно сообщила Авдотья, – А может и хуже быть.

- Хуже?! Что может быть хуже?!

- Сердце станет чёрным. Чёрным и чёрствым. Представляешь, непобедимый богатырь с чёрным сердцем? Ох, он зла тогда натворит!..

- А что же делать?!

- Одно из двух, – вздохнула Авдотья, – Или лекарь искусный, гораздо лучше меня, или любовь его может спасти. Настоящая! Когда всё сердце любовью полнится, ничему другому места не остаётся.

- Это ты про плотскую любовь? – уточнила я, – Про телесную? Или душевную?

- В настоящей любви одного без другого не бывает, – отрезала травница, – Телесная любовь, без душевной, это просто похоть. А душевная без телесной, это неудовлетворённая страсть. Нет, настоящая любовь, когда любишь и душой и телом! Вот я и спросила, не полюбовница ли ты Ванькина?

- Сказала же, что нет… А вот, скажем, любовь к матери не поможет?

- Ну… материнская любовь, это великая сила. Но это про любовь матери к сыну. А вот, когда наоборот, тогда не так. Любовь к матери, к отцу, никак не сравнится с теми чувствами, когда парень в девушку влюбляется. Нет, не поможет.

- Так что делать-то?!

- Не знаю! Искать ему настоящую любовь! И, когда найдёте, чтобы мимо не прошёл!

А ещё, чтбы не разменял настоящую любовь на подложную!

- Упс! И как я это узнаю?!

- У тебя дар есть. На сердце смотри. Одно скажу: я бы Ваньке помогла. И телесно и душевно! Ух, как бы я его любила! Все бы завидовали! В песнях воспевали! Но не легло его сердце ко мне. Не ворохнулось. А к кому ворохнётся – неведомо.

- А…

- Спать пора, – помрачнела вдруг Авдотья, – Завтра вставать чуть свет.

- Спокойной ночи!

- И тебе…

Спалось после бани удивительно легко. И без сновидений. Только под утро, мне привиделось, что Ванька лежит на операционном столе, а я, в таком сексапильном медицинском халатике, пощёлкиваю над ним портновскими ножницами, и спрашиваю:

- Ну что, больной? Лечиться будем?

А Ванька, бледный, исхудавший, с усилием приоткрывает глаза и отвечает:

- Кукареку!!!

На этом месте я вздрогнула и проснулась.

- Кукареку!!! Кукареку!!! – заливались петухи по всему селу.

Вот вредные птицы! Ещё ночь глубокая, а они уже горланят! Я повернулась на другой бок и тут… и тут я услышала, как Авдотья, еле слышно ступая, крадётся к выходу!

- Ты куда? – заподозрила я чёрную измену.

- По хозяйству! – вывернулась Авдотья, – Курям корму дать, и вообще…

- На сеновал?! – не поверила я соблазнительнице.

- А куда понадобится!

- Я с тобой!

- Ещё чего? Тебя скотина не знает, пугаться будет!

Так я и сидела, насупившись, представляя самые гнусные подробности, как Авдотья крутится перед Ванькой, словно невзначай показывая, то голую коленку, то ещё что-нибудь… голое! Как парень постепенно возбуждается… а ей того и надо! Как они «случайно» падают в стог сена и травница призывно смеётся… Как…

Дальше додумать я не успела, потому что хлопнула дверь и Авдотья показалась в горнице. И вид у неё был… оторопелый.

- А где Ванька? – растерянно спросила она, – Конь на месте, а Ваньки нету!

И моё хмурое настроение моментально улетучилось! Не вышло у неё! А я, кажется, знаю, где Ваньку искать! Ну-ка!..

- Ты куда? – успела крикнуть мне в спину Авдотья.

- Надо! – не слишком утрудилась я объяснениями.

И побежала… ну, правильно, к речке я побежала. К тем мосткам, которые за баней. И угадала: Ванька с удовольствием плескался, ныряя, отфыркиваясь, подпрыгивая над водой, словно налим какой, и снова падая плашмя в воду.

- Глафира! – радостно заорал он, увидев меня, – Я так и знал, что тебе тоже нравится в ледяной воде купаться! Полезай в воду!

Мне?! Нравится?! Ну, уж нет! Это я так, прогуляться вышла! А теперь объясните мне, дурочке, какого лешего я подошла к краю мостков и принялась объяснять это Ваньке? И двух слов сказать не успела. Ванька нырнул, шагов за десять от меня. Я молча ждала, когда он вынырнет и я продолжу. Но я никак не предполагала, что он вынырнет с обратной стороны мостков! Подлый толчок мне в спину и…

- Й-и-и-и-и-я-а-а!!! Плюх!

Это что, стало национальной забавой, меня в ледяную воду сталкивать?!

- Ванька! Убью!!!

- Прости-пощади-пожалей живота моего! – он что, всю ночь репетировал? Уж больно ловко выходит!

- Не пощажу! Попадись только мне в руки!!!

- А ты сперва поймай, – и опять, нырь в воду!

Десять секунд… двадцать… тридцать… минута… полторы… да, где этот Ванька?! Утонет же, а мне отвечать! Парень вынырнул шагов за пять, на исходе второй минуты. Кажется, вот, протяни руку, и лови негодяя за шкирку! Не тут-то было! Бульк – и опять его нет! То он справа, то он слева, то ближе к берегу, то дальше… Я рыскала по всем направлениям, надеясь, что вот сейчас я ухвачу его за шею и так задам! Так задам! Чтобы навсегда запомнил, что я и холодная вода несовместимы! Вот он, подлец, один прыжок остался. Прыг! Нет его! А вот он где! Опять нет!

- Смотри-ка! – этот нахальный голос я уже из тысячи различу! Маркиз, чтоб его! – В ледяной воде плещутся, а от них пар идёт!

- Го-го-горячая встреча! – поддакнул другой голос.

И конь, с развалившимся на широкой спине котом, вышли из кустов.

- Это человеческая игра такая, – наставительно заметил Маркиз, – Называется, «Загонялки».

- Дого-го-гонялки? – уточнил конь.

- Загонялки, – повторил кошак, – Сначала Ванька Глашку в воду загнал, а теперь она его по всей реке гоняет! Пока на берег не загонит, и по шее не надаёт. И все довольны, всем весело! Хе-хе-хе!

- Го-го-го! – поддержал мерзавца Гордый.

Да они спелись! Вот, не хватало только, чтобы конь над хозяевами потешался! Про кота молчу, у него подлая натура такая. И Гордого решил совратить? Ну, держись, блохастый!

Не сговариваясь, мы с Ванькой резко свернули к берегу. Оба насмешника осознали, что дело плохо. Кот первым дёрнулся наутёк, спрыгнув со спины коня, а вот Гордый замешкался. За что тут же был и наказан. Ванька ловко метнулся ему под брюхо и… и поднял его над землёй! Я оторопела. А Ванька уже шёл к мосткам с тяжёлой ношей на плечах. И крепкие, бревенчатые мостки скрипели и прогибались. Уже на самом краю, Ванька поднатужился и ловко швырнул коня в реку.

- И-го-го-плюх!!! – взметнулись целые тучи брызг! Ещё бы! Такая туша!

- Искупайся-ка и ты, братец! – усмехнулся парень, – О! А от твоей шкуры тоже пар идёт! Тоже кровь горячая?

Конь мощными гребками вырвался на берег и стоял, отряхиваясь, словно собака. Потом опустил голову и поплёлся в кусты. Ванька кинул на меня взгляд.

- Пойду мириться, – шепнул он мне, – А ты не стой, застынешь. В дом иди, переоденься в сухое.

Я шла и размышляла. Может такое быть, или мне привиделось? Сперва пришла в голову «Сказка о попе и работнике его Балде». Там даже бес, под кобылу подлез, поднатужился, поднапружился, два раза шагнул, упал и ножки протянул. А на соревнование послали, поди-ка, не первого попавшегося беса? А выбрали, который посильнее? Значит, померещилось? А потом я вспомнила! Был такой выдающийся русский силач, Александр Засс, который выступал под псевдонимом «Железный Самсон». Во время Первой мировой он воевал в рядах русской армии и однажды, во время боя, под ним ранили коня. И Александр Иванович вынес коня на своих плечах! Вот, народ обалдел! Потому что сам богатырь был ростом всего сто шестьдесят семь с половиной сантиметров и весом не более семидесяти пяти килограммов! И – коня на плечах! Так что, нет, не померещилось мне! Такое бывает!

В доме Авдотья раздражённо шваркала сковородками. Наверное, услышала наш смех со стороны реки. Потом взглянула на меня – и сразу подобрела. Ещё бы! Вид у меня был самый плачевный: ночнушка насквозь мокрая, волосы клоками, губы синие, зубы стучат… Такое ощущение, что Ванька-садист меня, словно тряпочку, в речку макал. А потом ещё и отжимал, тоже, словно тряпочку. Повеселевшая Авдотья помогла переодеться, повесила ночнушку возле печи, сушиться, и потащила меня на улицу – завтракать. Уже и рассвело, кстати.

На завтрак травница состряпала омлет. М-м-м!!! Я такого омлета в жизни не едала! И Ванька наворачивал так, что только ложка мелькала. И мычал одобрительно. Может, потому что продукты наисвежайшие? Нет, правда, КАК?!

- Легко! – отвечала раскрасневшаяся от похвал Авдотья, – Легше лёгкого! Разбиваешь в миску яйца, добавляешь ровно столько же молока… Очень удобно яичной скорлупкой то молоко и мерить. Два раза по пол-скорлупки – точно как одно яйцо! И всё вилочкой взбиваешь. Хорошо ещё туда пол-ложки муки и щепотку соды. Нарезаешь маленькими кусочками лук, колбасу, сладкий перец, на крупной тёрке натираешь сыр, готовишь всякую зелень – петрушку, там, или ещё чего… Берёшь сковороду, и туда два вида масла: сливочное и растительное. Нагреваешь, наклоняя сковороду в разные стороны, чтобы масло растеклось, и перво-наперво, обжариваешь лук. Так, чтобы позолотился, чтобы дух от него пошёл вкусный. И тогда добавляешь колбаску. Ждёшь, когда зарумянится. А пока меленько режем зелень и сыплем сыр во взбитые яйца. Солим, по вкусу. И опять взбиваем вилочкой. Тут как раз колбаска и подошла! Мы тогда высыпаем сладкий перец и заливаем всё нашей смесью. А сверху, сразу же – зелень. И закрываем крышкой. Но, время от времени, эту крышку снимаем и деревянной лопаточкой наш омлет протыкаем! Чтобы дать стечь вниз верхнему, жидкому слою! И опять под крышку. А как жидкого слоя не окажется, то омлет и готов! Но, ещё минутку пусть на печи постоит, не больше, но и не меньше. И всего-то!

- Вкусно! – выдохнула я, – И сытно! Ох, как растолстею я тут у вас!

- Станешь нормальной бабой, – усмехнулась травница, – А то одни мослы торчат! Смотреть страшно: кожа да кости. Ой, а молочка-то я и забыла! Сейчас кувшин принесу! Козье, свежайшее!

И Авдотья заторопилась прочь.

- И впрямь, вкусно, – Ванька поскрёб опустевшую сковороду, облизал ложку и спрятал её в сапог, – Ну, что, Глафира? Теперь наш путь…

Договорить он не успел. Зашумели крылья и на плечо ему упал финист. С берестяной запиской на лапке. Ванька осторожно отцепил записку, развернул и принялся читать. Несколько раз прочитал, шевеля губами и с недоумением уставился на меня.

- Что там? – не вытерпела я.

- Не понимаю! – растерянно признался парень, – Я писал батюшке о том, что тебя встретил, о наших делах и планах, а он в ответ спрашивает, всех ли баб на свете я пересмотрел и не считаю ли я дурой матушку?.. К чему бы это, а?..

Несколько секунд мы удивлённо переглядывались, а потом до меня дошло. И я от души расхохоталась.

- Ой, Ванька! – через смех пыталась я объяснить парню его ошибку, – Ой, Ванька! Ты записки перепутал! Свою сжёг, а ту, где написано, что все бабы дуры – помнишь? – отцу отправил! Вот он и уточняет, все ли?..

Ванька ещё раз моргнул, а потом до него тоже дошло. Он улыбнулся, потом хихикнул, потом захохотал в голос.

- Эх, и потешил я родителя! – хохотал Ванька, – Эх, и насмешил! Ох и ждёт меня горячая встреча от матушки!

- Почто смеётесь? – удивилась Авдотья, появляясь с кувшином молока и несколькими глиняными кружками.

- Потому что быть Ваньке битому! – прокомментировал из-за кустов Маркиз, – Когда с батюшкой встретится. Вот он заранее смеётся, чтоб потом плакать не так обидно было!

Глава одиннадцатая. УРА! ЗА ШМОТКАМИ!

Рынок – это место, нарочно назначенное, чтобы обманывать и обкрадывать друг друга.

Анахарсис. (VII век до н.э)

- Ну, Глафира, – Ванька окончательно отсмеялся – А наш путь лежит в город Щетин, это верстах в пятнадцати отсюда. Правда, не в нашу сторону, вбок. Потом вернуться придётся.

- А зачем тогда мы туда попрёмся? – удивилась я.

- А потому что там ярмарка! – пояснил парень, – А нам много чего прикупить придётся. Можно, конечно и здесь всё поискать, но выйдет долго и дорого: у одного хозяина купишь одно, потом искать другого, у которого ещё что-то купить можно, потом третьего… А на ярмарке есть всё! И дёшево. Едешь?

- Спрашиваешь! – загорелась я, ибо какая же девушка откажется прошвырнуться по магазинам? – Когда отправляемся?

- Да, прямо сейчас.

- Я готова!

- Как готова? – ахнула Авдотья, растерянно глядя на меня, – Вот так и поедешь?!

- Ну, да, – растерялась я, оглядывая свой сарафан, – А что не так-то?

- Простоволосая?! Платком покройся, стыдобина! Самой-то не совестно?

А?!.. Это она после вчерашней-то бани?! Не покрыться платком совестно, а голышом париться с незнакомым парнем – это в порядке вещей? Нет, как здесь всё запутано!

- Ну… кажется в моём узелке был платок…

- Кажется! Кажется, был! Если был, то почто вчера растрёпанная ехала, окрестных мужиков в шок вводила? Небось подумали, что на тебя разбойники напали, еле сбежала, платок в их руках оставив! А, когда хромала себе, убежавши, по дороге тебя богатырь и подобрал. Лично я, например, сперва так и подумала!

- Хватит разговоров, – поморщился Ванька, – Сейчас Глафира платок повяжет, а ты Авдотьюшка, к ужину нас жди.

Сперва я повязала платок, как косынку. А что, и удобно, волосы на глаза не лезут, и голову не напечёт. Авдотья, при виде такого, схватилась за сердце и сказала, что подобное никогда не видела и надеется больше не увидеть! Потому что – разврат! Наверняка, именно так поровые шлюхи ходят! Тогда я повязала, как вязали мне в детстве: платок покрывает всю голову, а концы перехлёстываются под подбородком и завязываются сзади, на шее. Авдотья прищурилась и ехидно спросила, не прихожусь ли я родственницей местному боярину? Ибо так повязывают платки только боярышни. А платочек мой простенький, на боярский не тянет… Я фыркнула и завязала платок, словно чепец, узелком на лбу. Лицо Авдотьи вытянулось и она скорбно уточнила, давно ли мне сорок лет стукнуло? Тогда я, назло ей, повязала платок в виде тюрбана, ну, когда складываешь платок этакой широкой лентой и обматываешь через лоб и затылок, пропуская остаток вниз, возле уха. Авдотья упала на стул и не смогла выдавить ни звука. Только ладошкой махала, словно пытаясь отогнать привидение.

Я почти смирилась. Я протянула платок травнице и попросила завязать его так, как должно быть. Ага! Дождалась! Авдотья повязала, узел под подбородком! Как девочке на шоколадке «Алёнка»! Я тут же содрала с себя эту гадость! Но, делать что-то надо? Я стояла, раздумывая, а руки сами собой вертели злосчастную полоску ткани. Ну и… как-то так получилось, что они свернули её в узенькую полоску. И тогда я – опять же, назло Авдотье! – повязала платок, как повязку: передняя часть на лбу, а задняя прячется под волосами на затылке. И взглянула на травницу. Интересно: хлопнется в обморок или нет?

- А что? – задумчиво пробормотала Авдотья, – Вполне сойдёт! Во-первых, сразу видно – девица! Раз не все волосы под платком спрятаны. А во-вторых, платок всё же есть! Значит, скромница! Опять же, платок напоминает тесёмку – значит, в дальней дороге. И цвет платка подходящий, красно-белый. Ну, и в последнюю очередь, поскольку не главное: смотрится вполне симпатично! К лицу тебе!

А-бал-дать!!! Других слов у меня нету. Просто: обалдеть! А если не к лицу? Всё равно, носить? Похоже, что да. Вон, и Ванька одобрительно кивает. И-эх! Какая тяжкая у нас, у русских баб, доля! И чтобы по обычаю было, и чтобы при этом выглядеть красиво!

Вся в грустных размышлениях о мужском шовинизме и прогрессивной роли женщин в истории, тряслась я на крупе Гордого, привычно обхватив Ваньку за кушак. Нет, в самом деле! Возьмите теперешнюю ситуацию. Какая наша цель? Убить Кащея. И кто, так сказать, мозговой центр? Кто организатор и вдохновитель? Ванька? Три раза «ха-ха»! Ванька, конечно, неплох, взять хоть схватку с Лихом Одноглазым. Но это просто гора мышц и крепкие плечи. А чья моральная поддержка? А кто весь план операции изложил? Типа: первое – поймать зайца. Дождаться, когда он пообещает, что в бою пригодится, и отпустить. Второе – поймать селезня. Ну и далее по списку. Кто, я вас спрашиваю? Кто будет стоять за Ванькиной спиной и руководить процессом? Вот, то-то! Всё на мне, всё на мне! А с некоторых пор, ещё и любовь Ваньке отыскать надо. Пропадёт ведь, парень.

И как раз в тот момент, когда я начала припоминать, что я не только мудрый руководитель, но ещё и героиня – да-да! – в животе предательски заурчало. Ой!

Я быстро огляделась. Мы уже давно свернули с дороги, едем по перелеску. Вокруг ни души, а сплошь деревья и густые кустики… Как раз то, что надо!

- Вань, – сквозь зубы попросила я, – Останови пожалуйста.

- Почто?

- Ну-у… мне в туалет надо.

- Ох, девки! Всё бы вам краситься, да прихорашиваться! Нет, ну, где я тебе посреди дикого леса туалет найду?!

- А?! В каком смысле, не найдёшь туалета? Да под любым кустиком! Только ты отойди подальше и отвернись!

- Не понял… Разве туалет – это не столик такой, с зеркалом? И с набором всяких там румян да белил? Не наряд девичий?

- Ой, не смеши меня, Ваня! – очень серьёзно попросила я, чувствуя, как живот всё больше бунтует, – А то засмеюсь и туалет вообще не понадобится. Какой ещё столик?! Под кустик мне надо!

- Так и сказала бы! Всё у тебя шиворот-навыворот! Надо же! Туалет девичий – всё одно, что под кустик сходить! Рассказать кому – обхохочутся!

- Лично я уже хохочу! – сверкнул жёлтыми глазами Маркиз, – Как представлю, что какая-нибудь боярышня на ярмарке требует, хочу, дескать, самый лучший туалет! А в неё дерьмом – швырь! Вот, мол, самый лучший! Конский! Хе-хе-хе!!!

- А ну-ка, хватит зубы скалить!

Ванька бережно поставил меня на землю, быстрым взглядом окинул окрестности, оценивающе глянул на куст, буркнул что-то вроде: «Годится! И лопушки как раз рядом!», и увёл коня чуть дальше, вместе с подлым котом. А уже через минуту, срывая молоденький лопушок, я остро почувствовала, как мне не хватает цивилизации! Ну, хотя бы один рулон туалетной бумаги, очень скрасил бы мою тоску по культурным местам и просвещению! Очень!

Всю дальнейшую дорогу я хмуро ностальгировала по стоэтажным небоскрёбам, по широким, восьмиполосным улицам, по супермаркетам, по трамваям и такси, и вообще, по цивилизации. А мимо проплывал дикий лес, вгоняя меня в мрачную хандру.

Как Ванька умудрялся держать направление в лесу – не представляю! У него же ни навигатора, ни даже компаса. Но факт остаётся фактом, когда мы выехали на опушку, Ванька ткнул пальцем впереди себя и довольно объявил:

- Приехали! Щетинская ярмарка!

Ну-у… прямо скажу: зрелище впечатляло! Рядом с городскими стенами, за которыми виднелись крыши города, раскинулся ещё один город, на этот раз палаточный. Впрочем, нет! Не только палатки. Там были ещё фургоны, не автомобили-фургоны, конечно, а такие, крытые повозки, просто телеги, с которых торговали, горы бочек, мешков, ящиков, всё это выстроилось кривыми, извилистыми улочками, толпы людей бродили среди этого безобразия, конные и пешие, вокруг паслись целые табуны коров и стада коней… Ой, то есть наоборот! Это у меня голова слегка закружилась. Потому что ТАКОГО я ни на одном «блошином» рынке не видела! Чтобы столько всего и в одном месте.

И шум. Это тоже потрясало. Никто не стеснялся. До ярмарки, примерно, километра полтора, а уже слышны крики, мычание, блеяние, кукареканье, призывные крики зазывал, визжание поросят… или это мальчишки? Потому что, тут же гневные окрики взрослых.

Открыв рот я смотрела, как пульсирует ярмарка. Как собираются и рассасываются толпы народа то в одном, то в другом месте, как тащут упирающихся животных, которые не понимают ещё, что у них поменялся хозяин… Хорошо, что мы с Ванькой! Попасть туда одному, всё равно, что попасть в гигантскую мясорубку! Тебя равнодушно перемясорубят и выплюнут уже чистым фаршем! Я настолько увлеклась, что пропустила Ванькины слова.

- А?..

- Разделиться, говорю, надобно, – спокойно повторил парень, – Чего двоим по жаре таскаться?

- Нет!

- Да.

- НЕТ!!!

- Конечное дело, да. Оно и негоже как-то, когда молодец, с девушкой на крупе коня, по ярмарке разъезжает. Вроде как полонянку продать решил. Не дело это. А вон, видишь ли, деревянный дом? Не бревенчатый, а дощатый, на скорую руку построенный? Крышу крыть не стали, соломой постелили?

- Вижу…

- Это корчма.

- Ты здесь был? – поразилась я, – Когда?!

- Отродясь не был, – открестился Ванька.

- А откуда знаешь, что это корчма?

- А что ещё?! Только это! Чтобы, значит, солидные продавцы с солидными покупателями по рукам ударили, да пошли бы сделку пивом запить, или вином заморским. Горло промочить. Они, понимаешь, когда торгуются, бывает и глотку срывают!

- А почему «солидные», а не всякие?

- А дорого, потому что! Для простого люда, вон, прямо на улице, пиво из бочек продают. И гораздо дешевле.

- А как же они там на улице стаканы моют?

- Какие ещё «стаканы»? А! Кружки, что ли? Нет у них никаких кружек.

- А как пить?!

- Со своей приходи. С кружкой, либо с пустой крынкой, либо с котелком. С чем есть. А нет ничего, хоть в шапку нальют. Лишь бы деньги за пиво заплатил. А вот в корчме – да! Там и стол накроют, и закуской угостят, и обслужат… Только всё задорого!

- Ага!.. Понятно.

- Вот, ближе к обеду, возле корчмы и встретимся!

- Вань, а «ближе к обеду», это когда?

- Это, когда пустоту в брюхе почувствуешь!

- Очень точное указание!

- Уж, какое есть. А как я тебе ещё точнее скажу?

Гм! Задача! И в самом деле, как? Часов ещё нету, колокольни поблизости я тоже не вижу, а значит, Ванька прав, время здесь меряют только по внутренним ощущениям. Или по положению тени. Жаль только, что к обеду солнце будет в зените, и никакой тени не предвидится. Я вздохнула.

- Я пойду припасы искать, – продолжал парень, – А ты по красным рядам пройдись. Я ваших, бабских дел, не разумею. Ну, там, шпильки-булавки-ленточки-подвязки… Ещё чепчики всякие… Ну, не знаю! И вот тебе на всё про всё…

Ванька задумчиво полез за шиворот, вытащил оттуда мешочек на верёвочке, раскрыл его, нахмурился, и пересчитал монетки.

- …два рубля! – закончил он фразу.

- Сколько?! – ахнула я.

Ванька нахмурился ещё больше.

- Два рубля… с полтиной! – решился он, наконец.

Я обиженно поджала губы. Мог бы и совсем ничего не давать! Нет, я понимаю, что я ему на голову свалилась непрошенная, что он тратится на то, чтобы меня кормить, и опять же, прямо сейчас, на ярмарке, он тоже купит продуктов не только себе, а ещё и на мою долю, но… два рубля! Типа, купи себе булавочку и будь счастлива? Обидно!

Тем временем, Гордый тронулся в путь и ярмарка становилась всё ближе и ближе. И гвалт нарастал. Как и беспокойство в моей душе. Представляете? Я, человек, привыкший к городской сутолоке, к круговерти метро и давке в супермаркетах в часы пик, чувствовала себя неуверенно, приближаясь к средневековой ярмарке?! А ещё сегодня утром думала, что уж кого-кого, а меня-то здесь ничем не прошибёшь! Получается, ошибалась…

Метров за двести до ярмарки Ванька спешился, и снял меня с крупа. Дальше шли пешком. Уже подходя к первым рядам, Ванька насупился и бормотнул:

- Ты это… за деньгами-то приглядывай! Понимать должна: ярмарка! Воров здесь – видимо-невидимо! Больше, конечно, невидимо… В кулаке, что ли, зажми, а лучше за щеку сунь! Самое надёжное место!

- Как это, за щеку? – не поняла я, – Это ты про деньги?! Грязные деньги – за щеку?!

- Ну, держи в кулаке, – нехотя согласился Ванька, – Если уж, такая брезгливая. Да! И котейку забери. Мне-то он к чему?

- А мне к чему? – возмутилась я, – А с тобой он на коне прокатится, и не тяжело.

- Твой котейка, тебе и забирать! – рассудил Ванька, снимая за шкирку упирающегося Маркиза с седла.

Вроде справедливо, не поспоришь, но, вот, зачем мне эта обуза?! И пока я размышляла, что бы такого ответить, Ванька круто развернулся и затерялся в толпе.

Шмяк! Едва я сделала первый шаг по ярмарке, как на моё плечо прыгнула чёрная, тяжёлая туша, и принялась устраиваться с комфортом. Ну, нет, шалишь! Я потянулась к загривку мерзавца. И тут же почувствовала, как меня царапнули острые коготки. Пока ещё не больно, еле-еле, но намёк был вполне понятен. Моя рука замерла на полдороге.

- Умничка! – одобрительно шепнул Маркиз, – А Ванька – жмот!

- Ну-у… – заколебалась я.

- Да, брось! – шепнул Маркиз в другое ухо, – Ну, между нами! Признайся, что Ванька жмот!

- Есть немного, – вынуждена была признать я, – Я как-то большего ожидала. Парень должен быть щедр! Иначе, разве это парень? В смысле… ну… я имею в виду… короче, парень должен быть щедр! Я всё сказала!

- Как ты права! – мурлыкнул Маркиз.

И вот тут я насторожилась. А с чего это он так со мной? Против Ваньки подбивает?!

- Но с другой стороны… – начала я.

- Посторонись! – грубо окрикнули сбоку, – Стопчу ведь!

Я шарахнулась в сторону от конской морды, выросшей из-за плеча.

- Куды прёшь? – возмутились с той стороны, – Глаза повылазили?!

Я резко развернулась на голос.

- Эй, девка! – уже женским голосом, сбоку, – Почто вертишься?! Ты мне своим подолом весь товар разметёшь!

- Куды?!

- Сторонись!

- Стой!

- Подвинься!

- Стой, кому говорят!

- В сторону! В сторону!

И всё это одновременно! У меня сразу голова пошла крýгом! Ванечка, мне тебя так не хватает! Десятки, если не сотни людей сновали возле меня, толкаясь, переругиваясь, и каждый норовил сказать своё слово:

- Отойди!

- Куды прёшь, куды?!

- Назад!

- Вперёд!

- Да, сдвинься ты вбок, наконец-то!

- Стой, где стоишь!

- Сторонись, дура!

Ах, «дура»?! Это кто тут сказал «дура»?! Я резко развернулась и встала поперёк прохода, уперев руки в бока. Кто тут сказал… ой!..

Меня ощутимо толкнули в спину.

- Вот, дура косоглазая!

Что-о-о?! Этого нельзя прощать! Это я подумала, или кто-то мне у ухо шепнул? А, плевать! Потому что, это правда! По университету знаю. Как себя с самого начала поставишь, так всё время и относиться будут! Или как к девушке, которая за себя постоит, и при необходимости, люлей навешает, или как к тряпке, о которую можно ноги вытирать!

Я вновь круто развернулась. Рыжебородый, патлатый мужик в синей рубахе тащил упирающуюся корову. А я оказалась у него на пути. И что? Это повод оскорблениями бросаться?!

- Слушай, ты, таракан рыжебородый! – завелась я с полоборота, – Проси прощенья, пока я твою мочалку рыжую по волоску не выдергала!

- Чего?!! – обомлел мужик, и я увидела, как наливаются кровью его глаза.

- С ума рехнулась девка! – побледнела стоящая рядом торговка и принялась быстро-быстро убирать товар с прилавка, – Ой, рятуйте, люди добрые! Сейчас он эту дуру бить будет!..

А мужик, тем временем, деловито закатывал рукава своей синей рубахи.

- Это, чтобы хорошую рубаху кровью не замарать! – с удовольствием прокомментировал кто-то из толпы его действия.

Э?! он что, и вправду драться собрался? Я оглянулась по сторонам. Никто – никто! – не спешил на помощь! Только глаза вытаращили, предвкушая удовольствие. И ни малейшей лазейки среди плотной толпы, чтобы шмыгнуть!

Стоп! Даша, ты забыла, за кого тебе приходится себя выдавать? Ты же ведьма!

- Ах ты, клоп подзаборный! – показательно нахмурилась я, – Да если я разозлюсь, от тебя мокрого места не останется! Или ведьму не признал?! Хочешь, прокляну?! Так прокляну, что… что… что корова твоя, вовек доиться не будет!!!

Толпа ахнула и попятилась назад. А мужик не испугался. Так и не закатав второго рукава, он наклонил голову и бросился на меня. Я шустро отпрыгнула в сторону. И краем глаза увидела, как чёрная тень метнулась под ноги мужику. Мужик споткнулся и шмякнулся во весь рост.

- Беги, дура! – шепнул Маркиз, вспрыгивая мне на плечо, и сильно отталкиваясь.

А потом я наблюдала картину «полёт кота над толпой». Не одна рука протянулась схватить Маркиза, но тот оказался проворней.

- Наших бьют!!! – заорал он не своим голосом, оказавшись среди толпы, –Зареченских!!!

- Лупи центровых!!! – заорали в ответ из толпы, – Зареченские! Бей тех, кто с центра!

- Хрясь! Тресь!

- Кузнечная сторона! Ко мне!

- Ах, ты гад! Своих созываешь? Получи!

- Тресь! Хрясь!

- Да, меня-то почто?! Я вообще с Тулупино!

- Ребята! Тулупинские наших бьют!

- Хрясь! Тресь!

За секунды драка набрала обороты и теперь лупили всех подряд. Мужик, который собирался меня поколотить, уже четвёртый раз пытался встать, но у него никак не получалось, каждый раз его снова сбивали с ног. Тогда он, прямо с земли, заорал:

- Стража! Страж-ж-жа!!! Здесь ведьма!! Помогите!

До меня наконец-то дошло, что дело может кончиться плохо. И я шмыгнула между палаток и телег, куда кривая вывезет.

За те несколько секунд, пока я петляла между возами, меня трижды выматерили, дважды погнались в погоню, но, спасибо, не догнали, и один раз я оцарапалась. Посасывая оцарапанный пальчик, выскочила непонятно где, и тут же на меня наскочили двое мужиков в шлемах, в кольчугах и с оружием в руках, не то бердыши, не то алебарды, я в этом не соображаю.

- Эй, девка! Где стражу кликали?

- М-м-м… там! – ткнула я пальцем наугад, – Или там…

- Вот дуры-бабы, – в сердцах сплюнул один.

- О! – пришло мне на ум, – Где драка, там и стражу кликали!

- Точно, бабы-дуры! – согласился второй, – Кто же во время драки стражу кличет?! Это уже опосля!..

Я гордо развернулась спиной к стражникам. Не хотят меня слушать, и не надо! И пошла, куда глаза глядят. О! а это я удачно вышла! Как Ванька говорил? Красные ряды? Вот они-то сейчас передо мной! Тут тебе и парфюмерия, и ювелирка, и наряды, и прочая, прочая, от платков на голову, до ладных сафьяновых сапожек. Ну-ка, ну-ка?!

Я пошла вдоль рядов, рассматривая товары, а больше приглядываясь к местной моде. И уже через минуту сделала три важных вывода: первое – если не стоять на месте, а двигаться в потоке, то оказывается, ты никому не мешаешь! второе – моды здесь нет! то есть, никакой моды нет! Все девушки моего возраста выглядели совершенно одинаково! Вся разница была исключительно в цвете наряда, и в той бижутерии[1], которую они на себя нацепили. Ну, то есть, все в сарафанах, все в платочках, все в остроносых туфельках. Только одна в жёлтом платочке, и у неё длинные серебряные серьги висюльками, а другая в платочке красном, а серьги тоже серебряные, но колечками. Эй, разве так можно?! А как проявить индивидуальность?! Ну и третье – хм, даже не знаю, как сказать. В общем, два рубля с полтиной, это немало! Совсем не мало! Зря я на Ваньку наговаривала. Вот, прямо сейчас, из соседнего ряда торговка закричала:

- Курей! Кому курей?! Отдаю хохлаточек всего за пятиалтынный!

Я прямо затормозилась. Пятиалтынный… это же… пятнадцать копеек? Ну, да! Это сколько же курочек я могу купить на два с полтиной? Так, быстренько прикидываем: две курицы – тридцать копеек. Всё умножаем на три: шесть куриц – девяносто копеек. Ещё шесть, итого двенадцать, отдадут за рубль восемьдесят. Остаётся… семьдесят копеек? Ага! А значит…

- Эй, красавица! – окликнула меня торговка, видя что я задержалась, – Хохлатушки мои понравились? За четырнадцать копеек продам! За тринадцать!

Я только сплюнула. Всю математику мне попутала! Но, получается, что я за два с полтиной могу купить чуть не целую птицеферму? Серьёзно?

Дальше я шла гораздо медленнее, присматриваясь к товарам. И получалось, что могу я купить себе много полезного! Остановилась возле торговки иголками. Очень полезная в дороге вещь! Правда, иголки были все, как одна, здоровенные, что называется, цыганские, но, как я понимаю, сделаны они вручную? А значит, попробуй-ка маленькую иголочку выковать! А если и скуёшь такую, то стоить она будет, как пять больших! Из-за сложности работы. Так, посмотрим…

- …и объявилась в самом центре ярмарки ведьма! – рассказывала торговка подруге, кося на меня только одним глазом, – Вся синяя, голая! Ну, ровно покойница! А мимо шёл мужик с коровой. Шёл, понимаешь, никого не трогал…

Тут я насторожилась. Мужик с коровой и ведьма, уж очень знакомо это прозвучало!

- Идёт этот мужик, а ведьма к нему руки протягивает и замогильным голосом: «Проклинаю!!!». Мужик в обморок – хлоп! Тут стража набежала, сабельками машут. А ведьма захохотала и – фьють! – дымом синим улетела.

- Ну что ты врёшь? – лениво поинтересовалась торговка напротив, – И не синяя она была, а зелёная. И не улетела дымом, а пылью рассыпалась. А корова потом и говорит человеческим голосом, дескать, я от такого ужасного зрелища, молоко давать отказываюсь!

- И не вру я! – возмутилась торговка иголками, – Не вру! Синяя она была!

- Зелёная!

- Синяя!

Я торопливо пошла дальше. Ну их, эти иголки! Тут, похоже, очередная драка затевается. А оно мне нужно?.. Нет, как быстро сплетни разносятся! Я, можно сказать, зачинщица, не успела прийти, а меня же уже обсуждают: синяя я была или зелёная?

И, знаете? Я так себе ничего купить и не сумела! Потому что, только подойдёшь к торговке ночнушками, а ей уже соседка рассказывает, вовсю жестикулируя:

- Прилетела тут ведьма: вся чёрная, на крыльях драконьих! Распластала крылья над самой серединой ярмарки, да как крикнет: «Проклинаю!». Стражники в неё было стрелы метать, а она им глаза отводит! Ни одна стрела не попала! А ведьма дождём чёрным пролились! На кого капля падает – тот так замертво и падает! Хошь – сходи посмотри: вся середина ярмарки мертва лежит!

Тьфу! И пойдёшь дальше.

Весь дальнейший поход по ярмарке оказался отравлен слухами о ведьме. И чем дальше, тем всё страшнее становились подробности. Любит, наверное, наш народ ужасы! Хлебом не корми, дай только кого-нибудь напугать!

В очередной раз я притормозила у торговки сапожками. Такие, миленькие сапожки, сразу видно, что мягонькие, ладненькие…

- Иди себе, – проворчала толстая торговка, оглядывая меня сверху вниз, а потом снизу вверх, – Здесь товаров меньше рубля и нету… Ой! Не приглядела ли ты себе чего, красавица? Скажи – покажу! И по размеру подберём!

Я даже смутилась от такого резкого перехода. Потом попристальнее глянула на торговку. Взгляд той был направлен на меня, в районе уха. Непроизвольно я потрогала себя за мочку. Серёжка. Маленькая золотая серёжка с блестящим камушком «под бриллиант». Ну, какие серьги может себе позволить скромная студентка?

- Золотые? – с придыханием уточнила торговка, – Небось, задорого стоят?.. Поди-ка, рублёв за пятнадцать укупила?! Есть же деньги у людёв!

Ага! Значит, если у человека есть хоть крупица золота, он вполне может сойти за богатенького? Надо запомнить![2]

Я бы непременно померила сапожки, и может быть, даже купила бы их, но… вы правы! К толстой тётке подсела соседняя торговка и быстро-быстро забормотала:

- Слыхала, Еремеевна? На ярмарке ведьмы объявились! Слетелись со всех сторон на мётлах, и прямо в центр ярмарки – шасть!..

Толстой Еремеевне стало сразу не до меня. Она ахала, охала, хваталась за щёки и пучила глаза. А история с ведьмами становилась всё интереснее!

- …схватили они ту корову за верёвку, и давай раскручивать! Она, горемычная, сперва бегала по кругу, мычала жалобно, сердешная, а потом вообще в воздух взлетела! А ведьмы крутят, а ведьмы вертят! На какую телегу та корова наскочит, так та телега вдребезги! И кровищи вокруг, кровищи!.. А ведьмы знай себе крутят и хохочут, хохочут!.. Тут, понятное дело, стража набежала…

Что случилось со стражей я слушать не стала. И без того противно. Нет, я понимаю, средневековье, ни кино, ни театров, ни телевизора… Но так врать тоже не годится! И я побрела дальше.

Вокруг меня кипела ярмарочная жизнь, во всю мочь орали зазывалы: «А вот калачи, прямо из печи!», «Покупай кóсу, не будет ей сносу!», «Ароматны свечи, для интимной встречи!», «Мука пшеничная, для блинов отличная!», «Подходи без страху, покупай рубаху!», и прочее в том же духе. Вокруг мычало, блеяло, кукарекало, кудахтало, хрюкало, ржало и материлось. Особенно, материлось! Со всех сторон!

- Куды прёшь, сиволапый?! Ай, зенки повылазили?

- Я те щас твои зенки повыковыриваю!

- А в рыло?!

- Охти мне! А конь-то купленный, кажись бракованный!!!

- Кто?! Кто того коня торговал?! Дайте, я его в рыло!!!

- Люди добрые! Да, что ж это деется?! Где копейка сдачи?!

- Да вот же, вот, в руках твоих!

- Так то за рубаху, а за портки где?!

- А ну пустите! Я его в рыло!

Хрясь! Тресь!

- Эй, а меня-то за что?!

- А почто в разборки чужие лезешь?!

Тресь! Хрясь!

- Это кто мне сейчас в рыло сунул?! Вот этот?! Стой! Стой паскудник!! Не уйдёшь!!!

- Ну, что Демидыч? Не худо бы по пиву?

- Оно бы не худо. Сейчас, только этого рукосуя приглажу! На тебе! На!

- Рятуйте люди добрые! Убивают напрочь!

- Кого убивают?! А ну, посторонись!

- Это с чего бы?!

- Потому что мы стража!

- А в рыло?!

- Ага! Тебе-то первый кнут! Лови его, ребята!

И это одновременно, со всех сторон!!! Только повернулась, как:

- Почтеннейшая публика! Всего за полкопейки вы увидите самое смешное представление в мире! Как цыган лошадь воровал, а Петрушка его за то палкой побил! Обхохочетесь! Не пропустите! Вход всего за… куда прёшь, борода?! Сперва деньги давай, а потом уж в балаган полезай! Вход всего за полкопейки!

Нет, правда, у меня даже голова разболелась. Да-да, я знаю. Я испытала ужасы цивилизации, я бывала на распродажах в «чёрную пятницу, я тусила с друзьями на ночной дискотеке, я вырывала с корнем «лишний билетик» на любимого артиста, но ТАКОГО мне и кошмарных снах не снилось!

В другое время я бы с удовольствием сходила на представление, хотя бы просто из любопытства, посмотреть, что это такое. Но не сегодня! Не сейчас! Наверное, именно поэтому, моё внимание привлекла группа мужиков, столпившаяся возле дощатого домика, с задней стороны. А кстати! Дощатый домик! Уж не здесь ли мы собрались с Ванькой «ближе к обеду» встретиться? Вот и замечательно! Тут я его и подожду! А заодно разведаю, чего там мужики кучкуются.

Протолкаться оказалось неожиданно легко. Впрочем, и кучка мужиков – всего-то человек с десяток. Я встала чуть в стороне и принялась наблюдать. Почти у самой стены, за небольшим столиком, сидел невзрачный мужичок с недельной рыжей щетиной и… тасовал карты! А перед ним сидел другой мужик, тощий, белобрысый, с небольшой бородкой клинышком.

- Ставлю копейку! – азартно восклицал белобрысый, бросая монетку на стол.

- Отвечаю… – лениво процедил рыжий.

И протянул белобрысому колоду. Тот подснял. Рыжий перевернул две карты, первую белобрысому, вторую себе.

- Эх! Пропала копейка! – вздохнул белобрысый, поднимаясь.

На его место тут же уселся черноусый толстяк, с красной рожей.

- Алтын! – азартно заявил он, выкладывая монетку на стол.

- Отвечаю… – всё так же флегматично ответил рыжий, перетасовывая карты.

- Ну-ка, ну-ка! – азартно потирал руки краснорожий.

- Подснимай…

- Вот!

- Ну, смотрим: у меня девять, у тебя шесть…

- Удваиваю! – на стол упала ещё монетка.

- Отвечаю…

- Смотрим: у меня десятка. У тебя восьмёрка…

- Ещё удваиваю! – на столе звякнули ещё деньги мелочью.

- Отвечаю… Хм! У меня шесть, у тебя десятка. Твой выигрыш…

- А-ха-ха!!! Я знал!

- Эй, ты, игруля! – недовольно пробасил кто-то рядом, – Сам выиграл, уступи место другому!

Перед рыжим сел крупный, загорелый, чернявый мужик.

- Пятак! – решительно отрубил он, аккуратно кладя монетку на стол.

- А какие правила? – уточнила я у соседа.

- А простые правила, – охотно откликнулся он, – Вон тот, рыжий, тасует колоду. Ты ставишь деньги на свою удачу. Сколь хочешь. А он решает, принять твою ставку или нет. Если ответил, стало быть, кон удваивается и начинается игра. Если у него выпадет карта старше – он забирает кон, если у тебя – то ты. Но, если ты проиграла, то можешь переиграть! Надо только ставку удвоить. Тогда этот рыжий должен тоже на кон столько же поставить. И опять карты мечут. Опять ты проиграла? Можно опять удваивать! Сколь хошь раз! А если выиграла, то выигрыш твой! Весь!

Упс! В моём мозгу сверкнули сразу все формулы, которые я помнила из теории вероятностей. Да при таких условиях… да при таких условиях и проиграть нельзя! Ну, сами подумайте: карты выпадают случайно. Пусть мне не повезёт раз, два, три… Но на четвёртый-то раз повезёт? Или на пятый? Пусть, хоть на шестой! Так даже лучше будет! Вот я ставлю копейку. На кону, получается две. Я в проигрыше. Удваиваю. Я две и рыжий две. На кону шесть копеек, половина моя. Опять проигрыш. Удваиваю. Я шесть и рыжий шесть. На кону восемнадцать. Проигрыш. Удваиваю. На кону пятьдесят четыре. Проигрыш. А я всё удваиваю и удваиваю! На кону рубль шестьдесят две. И тут мне везёт. И я забираю весь кон! Половина моих, а половина этого, рыжего. Значит? Значит я выиграла восемьдесят одну копейку! Просто потому, что дождалась выигрыша! Эх вы, средневековые простофили! Не учили вы теории вероятностей! Иначе, разве так играли бы?

Всё это пронеслось в моей голове, пока я наблюдала за чернявым крепышом. Парню не везло, но он упорно удваивал, подсыпая денег в кучу на столе. И… выиграл!

- Уф! – облегчённо выдохнул он, – Аж кишки в нутрях, от страха, в узелки завязались!

Рыжий, который с картами, скривился и выдал победителю выигрыш, рубль с мелочью. Улыбающийся победитель взял рубль и победно потряс им перед носом остальных зевак. Новенькая монетка призывно блеснула.

- А можно мне? – неожиданно для себя спросила я.

А что? На его месте вполне могла бы быть я! Вот выиграю… ну, хоть рублей пять! И как накуплю себе всего! А Ванькины два с полтиной я ему верну. Мол, не хочу тебя в расходы вводить, то да сё… Вот парень удивится!

- Бабам нельзя! – отрезал рыжий.

Как нельзя? Почему?! Опять мужской шовинизм?!!

- Так она, вроде не баба, а девка, – неожиданно поддержал меня новоявленный победитель и подмигнул, мол, я за тебя, держись!

- Всё одно, нельзя, – буркнул рыжий, уже без прежней уверенности.

- Да, отчего же нельзя? Отчего? – возмутился белобрысый, – Карта фартовых любит, она не разбирает, кто мужик, кто баба!

- Верно! – поддержал его краснорожий, – Бабы, они тоже, вроде бы… человеки!

Кучка зрителей согласно загудела.

- Да у неё, поди-ка и денег-то нет… – уже рыжему пришлось отбрёхиваться.

- А это видал?! – подбросила я на ладони стопку монет.

- Да она, поди-ка, и правил не знает… – всё ещё неохотно начал сдаваться рыжий.

- Как не знает?! – взвился мой сосед, – Я ей всё рассказал! Знает! Ведь, знаешь?

- Знаю, – подтвердила я.

- Ну-у… даже не знаю как и быть… – рыжий уже не мог найти отговорок.

- А чего там, «знаю-не знаю»! Садись, девка! – решительно подвёл итог спорам черноусый, – Садись, мы за тебя переживать будем!

- Ставлю гривенник! – положила я монетку на стол.

- О! Вот это игра! – воскликнул кто-то поблизости, – Не то, что твоя копейка!

- Боевая девка! – поддержал его сосед.

- Отвечаю! – буркнул рыжий, перетасовывая карты, – Подснимай! Это тебе… восьмёрка… это мне… шестёрка… Эх! Так и знал, что не нужно было бабу за стол пускать! Бери свой гривенник, и уходи, уступи место!

- Подожди, мы ещё не кончили! – возмутилась я, – Ишь ты, гривенником решил отделаться! Ставлю… двугривенный!

Вокруг одобрительно засмеялись.

- Да он и играть с девкой побоится! – предположил краснорожий.

- Вестимо! – согласился белобрысый.

- Отвечаю! – сквозь зубы буркнул рыжий, – Подснимай!

На этот раз мне не повезло. Ха! Я же знаю волшебное слово!

- Удваиваю!

- Рупь двадцать на кону! – ахнули за моей спиной.

- Огонь-девка! – восхитились с другого бока.

- Отвечаю! – рыжий бросил на меня мрачный взгляд, – Подснимай!

На этот раз моя взяла! Эх, только мало. Мало! И, хотя меня уже деликатно подталкивали в плечико, чтобы я уступила место, я упрямо заявила, глядя прямо в глаза рыжему:

- Ещё раз! Ставлю… полтинник!

Вокруг удивлённо заохали, зацокали языками. Рыжий долго сидел, раздумывая. Наконец, поднял на меня взгляд:

- Отвечаю! Подснимай!

- Это же… рубль на кону! – не поверил белобрысый. А потому, что я не такая жлобка, как он!

Победил в первом кону рыжий. Но я же помню заклинание?

- Удваиваю! – и звякнула рублёвой монетой по столу.

- Отвечаю! – стиснул зубы рыжий, – Подснимай!

Второй кон тоже за рыжим… Стоп-стоп! Теперь, если удваивать, я должна поставить… три рубля?! Но у меня нет столько! Бли-и-ин, куда меня занесло? Зачем я так много ставила? А если схитрить?.. Когда мне повезёт, я рассчитаюсь!

- Удваиваю! – громко и уверенно заявила я, делая вид, что отсчитываю монеты.

- Отвечаю, – рубанул рукой рыжий, – Подснимай!

- Девять рублей! – почему-то восторженным шёпотом заявил белобрысый, – Девять рублей на кону!

Уф! Повезло! У рыжего шестёрка, у меня восьмёрка! Ха! Что значит, знать теорию вероятности! Я вытерла холодный пот и потянулась за выигрышем.

- Удваиваю! – зло прошипел рыжий.

Что?! А… а разве так тоже можно?! Чтобы и рыжий удваивал?!

- Отвечай! Отвечай, девка! – загомонили вокруг, – Ещё один проигрыш, и этот рыжий сдастся! Даже не думай, отвечай!

- Ну?! – поднял на меня взгляд рыжий.

- Отвечаю! – пискнула я.

Ой, мамочки! Это сколько же на кону?

- Двадцать семь рублей!!! – вслух озвучил цифру белобрысый, – С ума сойти!

- Ну… подснимай! – рыжий отбросил притворство и откровенно ухмылялся.

Дрожащей рукой я подсняла колоду.

- У тебя шестёрка… – уверенно назвал карту рыжий, ещё до того, как перевернул её, – А у меня десятка! Удваивать ещё будешь?

- Н-нет…

- Тогда пора рассчитаться! Сколь там она задолжала?

- Двенадцать рублей ровнёхонько! – с удовольствием доложил белобрысый, – Ежели двадцать семь рублей кону пополам развалить, то по тринадцать с полтиной выходит на нос. Вначале она полтину поставила, да потом рубль доложила. Двенадцать долгу осталось!

Ой, мамочки! Как же меня так угораздило?!

- А-а-а… э-э-э… у меня немного не хватает… – залепетала я, – Вот…

Жалкие полтора рубля, остававшиеся в руках, посыпались на стол.

- Остаётся десять с полтиной! – живо подсчитал белобрысый.

- Ну? – нахмурился рыжий, – Чего тянешь? Плати!

- Подождите! – подскочила я от внезапной мысли, – Я сейчас свои серёжки продам! Золотые! И сразу расплачусь!

- Кто же тебя отсюда с долгами отпустит? – осклабился рыжий, – Так и быть, серёжки я сам куплю. Сымай! Три рубля! Ещё семь с полтиной где брать будешь?

- Как три рубля?! – меня кинуло в жар, – Как три рубля?! Да им цена не меньше десятки!

- Может, где-то и десятку дадут, – лениво согласился рыжий, – А здесь им цена в три рубля! Ни полушки не прибавлю.

- Господа хорошие, – забегала я глазами по собравшимся, – Может кто-то купит серьги за настоящую цену?..

«Хорошие господа» опускали глаза и отрицательно покачивали головами, Только белобрысый вздохнул:

- У тебя с рыжим спор вышел. С ним и торгуйся!

- Да что ж ты время тянешь? – поторопил рыжий, – Коли нет денег, так и скажи! Продадим тебя татарам в рабство за долг, вот и вся недолга! Ну?..

- Как в рабство?! – обомлела я, – В какое рабство?!

- Так-то у нас рабства нет, – рассудительно пояснил белобрысый, – А у татар есть! Вот мы тем татарам, что на ярмарку приехали, тебя и продадим. Да ты не переживай! Не навсегда, года на три только. Ну, на четыре от силы. И всё! И будешь опять свободной! Если, конечно, они тебя дальше, в Персию, не перепродадут…

Признаться, у меня в глазах всё закружилось и померкло.

- О, да тут играют! – послышался знакомый жизнерадостный Ванькин голос, – Можно попробовать?

Все взгляды устремились на парня. А тот стоял, беспечно улыбался, и вид у него был самый простецкий. Я стыдливо опустила взгляд. И щёки мои непроизвольно полыхнули румянцем. Ох, Ванечка! Как я тут лопухнулась! Если бы ты знал!

- Погоди, добрый молодец, – проворчал, наконец, рыжий, – Сейчас с девки долг возьмём, тогда и ты удачу попробуешь.

- Да ведь, времени в обрез! – пожаловался Ванька, – А сыграть, страсть как хочется! Что там долгу за девкой-то?

- Десять с полтиной! – весомо ответил белобрысый.

- Немало! – присвистнул Ванька, на секунду задумался и улыбнулся, – Да, ить, охота пуще неволи! Давайте-ка я её долг выкуплю! А потом, хошь разок, да сыграем!

И Ванька азартно потёр руки.

- О, как?! – удивился рыжий, – Да ты, добрый молодец, при деньгах, получается? Ну, что ж! Как говорится, милости прошу к нашему шалашу! Только наперёд долги той девки отдай!

- Вестимо! – легко согласился Ванька, вытягивая из-за шиворота свой кошель.

На этот раз он не стал ковыряться в кошеле, а щедрой рукой высыпал горку денег прямо на стол. И уже оттуда отсчитал мой долг. Горка оставалась ещё внушительной. Все взгляды жадно уставились на серебро.

- Хм!.. – непроизвольно прочистил горло рыжий, принимаясь тасовать карты, – Правила-то знаешь?

- Про вашу игру не знаю, и знать не хочу! – весело ответил парень, – А вот «ведьмин мост» знаешь?

- «Ведьмин мост», говоришь? – ещё больше удивился рыжий, – Как не знать? Серьёзная игра![3]

- Вот в неё и сыграем! – заулыбался от уха до уха Ванька, – Один кон. Без отыгрыша!

Рыжий молча кивнул, сосредоточенно тасуя карты. Как-то подозрительно долго он тасует! А не подтасовывает ли?.. До меня только теперь дошло, что мой проигрыш мог быть и не связан с теорией вероятности! Ванька же на рыжего и не смотрел. Глазел по сторонам, рассматривал зевак, считал ворон… И даже не взглянул на карты!

- Подсними! – протянул ему, наконец, колоду рыжий.

- Зачем это? – удивился Ванька, – Ты что, жулик, что ли? Нет? Вот и я думаю, что не жулик! Зачем мне тогда карты подснимать?

- Как знаешь, добрый молодец, – ухмыльнулся рыжий краем губ, – Как знаешь! Я думал, что подснимешь, на удачу.

- На удачу? – задумался Ванька, – Хм! А давай-ка я на удачу на них подую!

И, не дожидаясь ответа растерявшегося рыжего, взял у него колоду. Спокойно и неторопливо поднёс её ко рту и легонько подул. И вдруг дёрнул головой в сторону левого плеча:

- Тьфу-тьфу-тьфу!!!

- Смотри, куды плюёшься! – недовольно пробормотал черноусый.

Ванька не обратил на него внимания. Всё так же спокойно и неторопливо он вернул совершенно нетронутую колоду рыжему, к немалому его облегчению.

- Значит, не будешь подснимать? – ещё раз уточнил тот.

- Не буду, – улыбнулся ему Ванька, – Доверяю!

- Твоя воля! – рыжий по очереди набросал по четыре карты, себе и Ваньке, – Сколь ставишь?

- Двадцать рублей! – не задумался парень.

- О! Немало! Не передумать ли? – рыжий в очередной раз позволил себе ухмыльнуться, – Но, нет, отвечаю! Посмотрим, что нам удача принесла…

Рыжий потянулся к картам, но Ванька быстро прихлопнул его карты к столу своей широкой рукой.

- Не спеши! Коли отвечаешь, так денежки поставь!

- Будут денежки! – подмигнул рыжий, – Как не быть, когда одна девка тринадцать с полтиной проиграла?

С этими словами он отсчитал монеты и придвинул их к деньгам Ваньки.

- Ну? – нетерпеливо спросил он, видя что парень не убирает руку.

- А теперь… – Ванька стал необычайно серьёзен, – А теперь объявляю: играем втёмную! И без прикупа! Я, как игрок, имею право!

- Это же… – рыжий мгновенно осип, – Это же каждый должен банк удвоить! Это ещё по сорок рублей! Не сдурел, добрый молодец?!

- Я уже объявил, – твёрдо напомнил Ванька, – Отвечаешь, тогда играем, не отвечаешь, я забираю кон!

- Отвечаю! Что, добрый молодец, не ждал?!

- Отвечаешь, тогда деньги ставь!

- И ты ставь, добрый молодец!

- И я, само собой, – Ванька рванул с себя пояс и слегка надрезал его край. По столу запрыгали монеты, – Вот, ровно сорок. Давай теперь ты!

Рыжий побледнел. Потом покраснел. По всей видимости, не ждал он, чтобы такие деньги на столе появились. Дрожащими руками он развязал свой кошель и принялся считать, под бдительным взглядом Ваньки:

- Рубль, два, три, три с полтиной…

- Это пятак, а не полтина! – уличил негодяя Ванька.

- Верно, пятак… Показалось. Четыре… пять…

У рыжего набралось всего на двадцать семь рублей. И он поднял взгляд на окружающих. И тут… да, твою ж мать! Ну, как я не догадалась раньше?! Все эти мужики, которые «игроки» и «зрители», они же все из одной шайки! И белобрысый, и черноусый, и крепыш и краснорожий… все! И не случайно, они меня подзуживали! И не случайно мне голову морочили! И не случайно, когда я проиграла, пара из них у меня за спиной оказалась, так, что не убежишь! Вы спросите, почему я раньше этого не понимала, а теперь поняла? А всё просто: вся эта толпа принялась развязывать свои кошели и добавлять денег рыжему! Нагло, не стесняясь, перешучиваясь. И, хоть и с трудом, а доложили-таки до сорока рублей. Теперь на кону лежала поистине гигантская для этого времени сумма: сто двадцать рублей!

- Вскрываемся? – зло посмотрел на Ваньку рыжий.

- Вскрываемся, – согласился Ванька.

И, хоть голос у него был спокойный, но я заметила, как забилась жилка у него возле виска. Ванька тоже переживал. И я за него, конечно. Жаль парня. Я уверена, что рыжий карты подтасовал! А простодушный Ванька поверил. И-эх!

Рыжий решительно сгрёб то, что сдал себе и…

- Это не мои карты!!! – завопил он, – Это не мои карты!!!

- Как же не твои, коли они перед тобой лежат? – ласково улыбнулся ему Ванька, – А мои вот, передо мной. Ну-ка, ну-ка: ты погляди! Давид! Цезарь! Александр! Карл! Четыре короля![4] Вот повезло, так повезло!

- Ты сжульничал! – продолжал орать рыжий, – Ты себе карты подтасовал!

- Вон что ели проскрипели? – потемнел лицом Ванька, – Ты это видел? Прямо, своими глазами?! Пошто тогда за руку не схватил, пошто торговался и кон увеличивал? И тасовал-то, всё же ты сам!

- Это шельмовство!.. – уже рыдал рыжий, – Этого не может быть!..

Ванька молча потянулся к деньгам.

- Стража идёт! – завопил вдруг чернявый крепыш, – Бежим куда глаза… ХРЯСЬ!

Это впечатляло! Под видом поднятия тревоги, чернявый быстро потянулся к деньгам на столе. Но Ванька оказался быстрее. Моментально – глаз не успел увидеть подробности! – Ванька перехватил его руку, сильно дёрнул на себя, а потом так стукнул его кулаком в лоб, что тот потерял сознание и кулем свалился под стол. А Ванька принялся спокойно и методично собирать деньги в кошель.

- Зря ты так, добрый молодец, – злобно проскрипел белобрысый, – Мы же всё видели. И как ты карты подтасовывал, и как доброго человека, который тебя хотел за руку схватить, кулаком ударил. Кликнем сейчас стражу…

- Кликай, – не испугался Ванька, – Всей толпе руки рубить будут, не мне одному!

- Зря ты так… Не уйти тебе отсюда. Не уйти…

Из рукава белобрысого вдруг выпал небольшой грузик на тонкой и крепкой верёвочке. А второй конец верёвки оказался намотанным на его кулак. Как же это называется?.. Кистень?.. Про такое рассказывал писатель Гиляровский, дескать ношу с собой по ночам, чтобы от шпаны отбиваться. И утверждал, что это страшное оружие! И белобрысый оказался не одинок. У каждого из мнимых «зрителей» оказалось оружие в руках: ножи, кинжалы, какие-то короткие пики, кистени… Ванечка, беги!!!

Ванька не шелохнулся, только улыбнулся, холодно и страшно. Чуть откинулся назад и слегка расставил ноги. И даже не потянулся за кинжалом, тем самым, которым свой пояс надрезал! Просто сидел и смотрел на эту толпу. У меня перехватило дыхание и я непроизвольно сжала кулачки на груди. Ой, что будет?!

И тут произошла удивительная вещь. Красномордый вдруг тихонько ахнул и склонившись над ухом белобрысого, что-то быстро зашептал, я не расслышала, что именно. У белобрысого брови поползли вверх.

- Уверен?! – недоверчиво уточнил он у красномордого.

Тот в ответ только мелко закивал головой, косясь одним взглядом на Ваньку. Белобрысый задумался.

- Прощения просим, добрый молодец, – прокряхтел он наконец, – Ошибочка вышла! Поздравляем, стало быть, с удачей. Нам бы такой фарт, да чтобы каждый день! Засим кланяемся и желаем здравствовать. Айда, ребята!

И весь десяток здоровенных, вооружённых мужиков потянулся прочь. Так это что, не рыжий у них за главного? Не чернявый крепыш, которого они небрежно вытащили из-под стола и уволокли с собой? Главным вот этот белобрысый мозгляк был?!

Ванька проводил их долгим взглядом, дождался, пока не скрылся в толпе последний из них, и сказал, не глядя на меня:

- Однажды, ещё парнишкой, взял я карты в руки. Не играть, а так, на картинки посмотреть. Знаешь, что было?

- Выдрали? – попыталась я догадаться.

- Это само собой, – отмахнулся парень, – Как же без этого? А дня через три, когда я уже сидеть мог и морду при этом не кривить, отловил отец на ярмарке вот такого же, как этот рыжий. Да запер в подвале. И пригласил хорошую травницу, навроде нашей Авдотьи.

- Зачем? – не поняла я.

- Ну, как зачем? С утра того пойманного бичуют, пока сознание не потеряет, а вечером она его лечит. А утром опять его на расправу тащат. И опять лечат. С неделю так его держали. А потом отец ему и предложил, или он учит нас своему искусству, как с картами шельмует, или всю жизнь так проведёт, что утром кожа сползает, а вечером нарастает заново. И чтобы так каждый день.

- И что?

- Понятно, что. Согласился этот… шельма. Но предупредил, дескать, научить-то он научит, только к такому делу талант надобен. А потому, полностью повторить его трюки, мы может и не сумеем. А лучше пусть возьмём себе пару приёмов, какие по душе придутся, какие получаются легче, да отработаем их как следует. Ну, и с месяц, может чуть больше, он нас тренировал. С утра и до вечера.

- Отпустили?

- Не сразу. Надо же проверить, как получилось? Переоделись мы с отцом в дорожное, да отправились на ярмарку, да обыграли вчистую таких вот… ухарей. Те тоже пытались ножиками угрожать. Кого побили, кого повязали. А того шельмеца таки отпустили, обещались как-никак. Только пальцы ему предварительно поломали, чтоб больше не жульничал.

Ванька вздохнул и взглянул на меня:

- Секрет-то прост. Он так подтасовал, чтобы первая карта мне, вторая ему… А я первую карту мизинчиком слистнул и под низ колоды убрал, когда карты взял, чтобы «на счастье» подуть. А чтоб ещё незаметнее было, головой дёрнул и сплюнул три раза. Человек так устроен, что непременно посмотрит на то, что движется. Вот, когда головой дёрнул, да все взгляды на мою голову метнулись, тогда мизинчиком и… того! И вторая карта получилась не ему, а мне. Ну и дальше, по порядку.

- А если бы просто, первую карту подснять? – спросила я, – Он же тебе подснять предлагал?

Ванька лукаво улыбнулся и сгрёб брошенные игроками в панике карты. Небрежно перетасовал и сунул колоду мне:

- Котора карта сверху?

- Десятка, – посмотрела я, – Жёлтая[5].

- Подсними.

- Ну, вот.

- Котора теперь сверху?

- Десятка… – обомлела я, – Жёлтая… Как же так?!

- Да, вот так уж… – бросил Ванька колоду на стол, – Честно с этими шельмами нельзя. Только жульство против жульства!

- А если бы у тебя не получилось?!

- Тогда мы обеднели бы на все деньги, что у нас есть, – подмигнул мне Ванька, – Но отыгрываться я бы не стал!

Я отчаянно покраснела.

- Прости, Ванечка!

- Ой, да что с тебя, с девки, взять? Волос долгий… – Ванька бросил на меня взгляд, – Хм! Ну, почти долгий! Только вдругорядь в карты не садись! Тебя-то никто жульничать не учил? То-то!

- Ванечка! Больше никогда! Ни за какие коврижки!

- Ну-ну!.. Зарекался кувшин по воду ходить! Меня другое беспокоит.

- А что?

- Ну… – Ванька замялся, и видно было, что скажет он не то, что думает, – Ну, к примеру, что с этими деньгами делать? Деньги грязные, чужим горем получены, брать их, вроде бы, и не след. Так и оставлять не след! В чьи-то ещё руки попадут? По хорошему, в землю бы их зарыть. Земля-матушка от всякой скверны очистит. А откопать лет через десять. Так и тут загвоздка: негде их тут зарыть, чтобы тайно. Непременно кто-то углядит. Ярмарка же! Вон, народу сколь! И что делать?..

Я молча повернулась к столу и сгребла оставшиеся деньги и карты в свой мешочек. Ванька молчал. Я повернулась к нему:

- Одной проблемы нету. Что ещё на душе?

- Плохо на душе, – выдавил из себя парень, – Понимаешь, приходилось мне и убивать, и пытки делать, и наказывать жестоко… Жизнь така! И не хочешь, а приходится! И никогда я тому не радовался, каждый раз приходилось себя переламывать, силой заставлять. А тут… Я же прямо с радостью ждал, когда они на меня набросятся! Чтобы вбить их в землю, по самые ноздри! Нехорошо это… Неправильно…

Ванька сокрушённо покачал головой.

Бедный Ванечка! Это не ты такой, это у тебя чернота под сердцем! Вот, значит, о чём Авдотья предупреждала! Значит, что? Значит, все дела побоку! Будем искать тебе любовь сердечную! И пёс с ним, с Кащеем, пусть ещё поживёт маленько.

Обедали в той же харчевне, возле которой в карты играли. Ванька был в мрачном настроении, я стреляла глазами по сторонам. Как назло, ни одной юбки! Сплошь мужики, да мужики все осанистые, степенные, долгобородые. Ну, ладно, вернёмся в село, к Авдотье, пораспрашиваю травницу, надо будет приглядеться к соседям. Не сыщется ли там ладной и пригожей девки? А если не сыщется? Хм! Тогда придётся всё же отправляться в путь. Только Ванька будет думать, что мы едем смерть Кащееву искать, а на самом деле будем искать ему такую девушку, чтобы черноту из сердца выгнать. Чтобы любовь была неземная. Эх, да где же такую найдёшь? А придётся!

А ещё, считай, я тебе, Ванечка, свою свободу задолжала. Если бы не ты, продали бы меня в рабство! Ты, милый, добрый, хороший парень. Ты и не напомнишь никогда. Только я сама этого не забуду! И непременно – слышишь, Ванечка? – непременно этот долг верну!

В таких тяжких размышлениях я и не заметила, что нам подали. Ела себе и ела. Пока не оказалось, что тарелка пуста. И не разобрать, что там было.

Я подняла голову, и оказалось, что Ванька давно всё съел и терпеливо дожидается меня, подперев голову громадным кулаком. Смотрит и улыбается.

- Купить-то хоть чего-нибудь успела? – тихо спросил он.

Я опустила голову и отрицательно помотала ей.

- А и не беда! – бодрым голосом утешил меня парень, – Зато я много чего накупить успел! Пошли обновки смотреть?

Я опять помотала головой, теперь уже согласно.

- Да не переживай ты так! – ободряюще хлопнул меня Ванька по плечу, – Подумаешь, в карты проиграла? Конь о четырёх ногах, да и то спотыкается! Пошли!

- Ванька! – ахнула я, когда мы вышли во двор, – Ты пожитки на коне оставил?! А если вор какой?

- А тут-то я и приго-го-гожусь! – засмеялся Гордый, – Кто ж у бого-го-гатырского коня сможет поклажу украсть?! Ни один него-го-годяй не сможет!

У него не уворуешь! – уверенно подтвердил и Ванька, – Да и не подпустит он к себе никого. Приготовься лучше подарки получать! Начнём с малого: вот тебе румяна да белила!

- Зачем?! – не поняла я, – Мне бы тушь, тени, блёстки… а румяна зачем?

- Откуда я знаю? – повёл плечами парень, – Раз на ярмарке одни продают, а другие покупают, значит, зачем-то надо? Хм! Ну, вот тебе ещё зеркальце и гребень. Чтобы, значит, расчёсываться, и те румяна с белилами куда надо мазать. А не так как… хм!..

- Видишь ли, Ванечка, – ядовито сказала я, – Дело не в зеркальце! Зеркальце у меня уже есть! Вот оно! Дело в том, что у меня кисточ…

- Покажи-ка! – неожиданно перебил меня парень, – Видал я однажды похожее!..

Ванька придирчиво рассматривал зеркальце, которое я ему дала, крутил, царапал ногтем с обратной стороны, даже понюхал зачем-то, потом отдал мне:

- Не простое зеркальце, чую! Надо будет испытать! Хм! Вот тебе ещё сарафа… нет! Не могу терпеть! Пошли-ка к овощным рядам!

Ну, вот! А я уже протянула руки к сарафану, такому яркому, нарядному! И, главное, новому, не то, что чьи-то обноски. Но Ванька нетерпеливо отбросил сарафан обратно в мешок и широко зашагал к торговым рядам. Я вынужденно засеменила следом.

Ванька пёр, как ледокол, с разгону набегающий на льдины! Он просто шёл, а те, кто не успевал увернуться с его пути, отлетали в стороны лёгкими кеглями.

- Прощения просим! – мягко приговаривал парень поворачивая голову то влево, то вправо, – Не зашиб? Вот и хорошо! Прощения просим!

Ага, прощения он просит! Такого, попробуй, не прости! Тут Ванька неожиданно затормозил и я ненароком врезалась ему в спину. Как в стену, честное слово! Как бы шишка на лбу не вскочила!

- А ну, красавица, покажи свои яблочки! – весело проговорил тем временем Ванька.

Это он про что?! Покажи свои яблочки, покажи свои дыньки… Совсем охренел?! Я выглянула у него из-за спины. А, нет, всё нормально. Просто торговка яблоками.

- Нет, красавица, больно зелены твои яблочки… А покажи-ка ты свой товар! – перешёл Ванька к следующей торговке.

Мы с ним чуть не целый ряд прошли! То зелены, то красны, то незрелы, то сорт не тот… Чего ему надо-то?

- Вот то, что надо! – возликовал Ванька ближе к концу ряда, – Сколь просишь за десяток? Сколько?! Две копейки?! Да где же ты цены такие видела? Везде копейку за ведро просят! Сам вижу, что наливные, потому и торгуюсь! За полторы копейки отдашь? Нет?.. Проторгуешься, коли так дорожиться будешь! Ну-у… так и быть! Две копейки, так две! Только я сам выбирать буду! Глаша, ты где? Поди-ка сюда! Да где же ты запропала?!

А! Это же меня! Это же я – Глаша!

- Вот я.

- Держи-ка! Вот это… и вот это… ну, и это тоже… а ещё вот это… ладно, я тут ещё посмотрю, а ты иди пока к Гордеичу. Там подожди. А ты, красавица, что смотришь подозрительно? Вот твои две копейки, возьми! А я ещё шесть яблок должен найти. Хм! Ну, пожалуй, вот это…

Я тихонько побрела обратно. Чего это он так за яблоками бросился? Вкус у них что-ли особый? Ну, да, яблоки крупные, спелые, наливные. Ну-ка попробовать… Хрум… хрум… хрум… Вкусно, приятно, во рту тают, но не сказать, чтобы что-то прямо неземное. Чтобы вот так всё бросить и сломя голову мчаться. Вполне можно было бы сперва девушке сарафан подарить, а потом только идти за своими фруктами! Хрум… хрум… хрум… Нет, не пойму, чего ему так взбрело? Хрум… хрум… хрум…

К Гордому я дошла с одним только яблоком в руках.

- Го-го-го-гостинчик? – обрадовался богатырский конь.

О! А пожалуй, это правда! Вспомнил Ванька, что конь его не раз выручал, вспомнил, что давно его вкусностями не угощал, стыдно стало, вот и побежал сломя голову!

- Да! – твёрдо ответила я, – Гостинчик тебе от Ваньки! Кушай на здоровье!

Гордый слопал яблоко в два укуса. И блаженно прикрыл глаза. А я ещё почесала его между ушей и принялась расчёсывать гриву. Не пожалела своего личного гребня.

А, кстати! Стоп-стоп-стоп! На гребне остались насколько волосков из гривы! Да я… да я из них себе кисточки смастерю! Ну, не сама, конечно, Ваньку попрошу… И тонкую, и широкую, и для щёк, и для век, и вообще! Живём!

- Ну, как вы тут? – появился оживлённый Ванька, – А где яблочки?

- Было вкусно-о-о! – закатил глаза конь, – Прямо пища бого-го-гов!

- А?! – Ванька так и замер, и несколько яблок, которые он нёс на согнутом локте, покатились в грязь, – Вы что? Вы эти яблоки… сожрали?!

- Ну, да, – пожала я плечами, – А что? Для чего нужны яблоки? Чтобы их есть!

- Со-го-гласен! – подтверждающе кивнул головой Гордый.

- Да что ж вы наделали? – Ванька с тоской посмотрел на последнее, самое неказистое яблоко, оставшееся у него в руках, – Я же специально наливные яблочки искал, самые лучшие выбрал, тебе дал, чтобы зеркальце испытать! Ну, там, покатать наливным яблочком по зеркальцу…

- И что будет?

- Вот и посмотрим!

Ванька сердито засопел, аккуратно взял моё зеркальце и положил его горизонтально, зеркальной поверхностью вверх. Бережно положил сверху последнее наливное яблочко. И неожиданно яблочко, словно само по себе, покатилось кругами по плоской поверхности зеркальца.

- Покажи нам зеркало, да так, чтоб не коверкало… – Ванька на секунду задумался, – Бабу Ягу!

Зеркальце словно затуманилось, и по нему пробежали странные искорки, но сколько я не вглядывалась, ничего видно не было.

- Вот видишь! – с досадой сказал Ванька, – Всего два-три дня пути, а ничего не видно! Эх, было бы хорошее яблочко, может и можно было бы разглядеть! Хм! Покажи нам зеркало, да так, чтоб не коверкало… травницу Авдотью!

Опять несколько разрядов проскочили по поверхности, и теперь в тумане зеркала проступили знакомые очертания горницы. Авдотья орудовала у печи, напевая себе что-то под нос. Она ловко орудовала ухватом, горшки словно сами собой прыгали в печь.

- Ну, хоть так… – пробормотал Ванька, – За край земли не заглянем, но и то хлеб.

Он приподнял яблочко с поверхности, и мгновенно зеркало стало опять зеркалом. Словно и не было только что телевизором. Опять равнодушно отражало небо и плывущие облака. И мою физиономию, когда я робко туда заглянула.

- Опять «заветная вещица»? – уныло спросила я.

Уныло, потому что это зеркало мне понравилось, а то, которое сегодня Ванька купил, оно меньше и глядеться не так удобно.

- Вестимо, заветная! – бодро ответил парень и внимательно посмотрел на меня, – Но пользоваться можно… если с осторожностью! Бережно, значит. Так что, бери и береги.

- Ой, Ваня! Как беречь буду!

- Посмотрим… На чём мы остановились? На сарафане? Хм! Ладно, вот тебе ещё подарок: теперь это твоя лошадка!

Ванька ласково потрепал по холке белоснежную лошадь, которая скромно стояла рядом с Гордым.

- На тебе последнее яблоко, угости свою животину.

- Ваня!

- Погоди радоваться, – парень задумчиво поскрёб затылок, – Если по-чести сказать, тут чего-то нечисто! Цыган, который лошадку торговал, что-то задёшево её уступил. Не краденая ли? А то наскочут на нас хозяева, дескать, не вы ли воры?

- Не наскочут.

- А?! – Мы с Ванькой уставились друг на друга.

- Не наскочут, говорю, – повторила лошадь, – Меня и вправду украли, но было это так далеко, аж в Персии, что нет, не наскочут.

- Го-го-говорящая?! – обомлел и Гордый.

- А сам-то? – покосилась лошадь на нашего коня, – А ещё и удивляется!

- Погоди, – нахмурился Ванька, – Говоришь, из Персии? А почему по-нашему так легко говоришь?

- Долгая история, – вздохнула лошадь, – Может, вечером расскажу. Или завтра, если сегодня сильно устану.

- Добро, – всё ещё недоверчиво согласился Ванька, – А как тебя звать-величать?

- А как хотите! Меня уже столько раз переименовывали, что и не сосчитать!

- А матушка как звала?

- В жеребёнках? В жеребёнках меня звали Зуляль. По вашему означает: «Ключевая вода». Очень уж я была непоседливая, прямо не удержать.

- Отлично! – радостно воскликнула я, – Зуляль! Я тебя Лялькой звать буду! Можно?

- Надо же! – усмехнулась Зуляль, – Впервые моего мнения спрашивают! Зови. Лялька – хорошее имя, доброе.

- Ну и договорились, – вздохнул Ванька, – И в путь пора. А где же Маркиз?..

Кота нигде не было видно. И это подозрительно. Я бы поставила десять против одного, что обжора должен околачиваться возле харчевни. И проиграла бы. Нет, в самом деле, где прохлаждается этот негодяй?

- Может, поедем, а он догонит? – предложила я.

А что? Кто опоздал, тот не успел! Пусть догоняет на своих лапках. Не на седле. А если вообще затеряется, то и это неплохо. Даже очень неплохо!

Ванька отрицательно помотал головой. И принялся всматриваться в толпу. Не знаю, что он там мог увидеть?

Давай по ярмарке проедемся, – с досадой предложил, наконец, парень, – Оно, конечно, возвращаться, плохая примета, да куда же деваться? А потом вокруг. Авось сыщется твой котейка!

Медленно мы ехали по рядам. Потому что быстро не получалось. Постоянно болтались рядом какие-то ротозеи. Так и казалось, что вот-вот попадут под копыта. Н-да! А если бы наоборот? Если бы я шла по рядам, а кто-то ехал? Очень может быть, что как раз я-то и оказалась бы самой главной ротозейкой! Очень может быть!

Лялька и без меня ступала осторожно, бережно, по видимому чувствуя неопытного седока. Откуда взяться опыту, если я третий день только на коне, да и то, на крупе? Поэтому я вцепилась в удила, но старалась их не дёргать. Пусть Лялька сама выбирает, как идти, куда идти… Она умная!

Больше часа мы потратили, чтобы прочесать ярмарку вдоль. Ещё столько же, чтобы прочесать её поперёк. А потом поехали, объезжая её по кругу. Тут мы и заметили горланящую толпу, которая шла от ярмарки в сторону. Ванька тронул ногами Гордого и тот пошёл быстрее, Лялька устремилась за ним, и через минуту мы были уже в толпе.

- Что случилось, люди добрые? – свесился с седла парень, – Отчего крик-шум?

- Кота топить несём! – торжествующе выкрикнул какой-то мужик, потрясая мешком в руках, – Заслужил, гадёныш!

- А чем же он заслужил?

- Сметану скрал! Целую крынку попортил! У, гад! Поплатишься!

Мужик ещё раз потряс мешком. Сам он шёл в разодранной рубахе, в исполосованных штанах, весь в крови, оцарапанный.

- А не покажешь ли, человек добрый, того котейку? – мирно спросил Ванька.

- Тебе начто?

- Посмотреть хочу, что за котейка такой шустрый.

- На меня посмотри! Поймёшь, шустрый или нет! Всем молошным рядом его ловили! Так и то, кабы рядом охотник с сетью на птиц не шёл, не поймали бы!

- А какого он цвета? – продолжал выспрашивать Ванька.

- Чёрный, что сажа печная!

Маркиз! Точно, Маркиз!

- А не продашь ли того котейку? – благодушно осведомился Ванька, – У меня мышей развелось, просто страсть! А котейка, вижу, шустрый, мышам пощады не даст.

- Нет! – ответ прозвучал коротко и зло.

- Подумай, добрый человек, – настаивал Ванька, – Что тебе за радость в его смерти? А я тебе… хм!.. три рубля дам!

О! Окружающие мужика люди принялись недоверчиво переглядываться. И я их прекрасно понимала.

- Нет!

- Пять рублей!

Окружающие зашептались. Пять рублей! Деньги совсем не малые! За паршивого кота! Не часто такое услышишь.

- Нет!

- Десять! Десять рублей!

Кто-то обидно засмеялся. За десять рублей можно неплохую лошадь купить! Не богатырскую, конечно, не скаковую, но крепкую и в хозяйстве нужную.

- Нет! Обида дороже! Ты погляди, добрый молодец, как он меня когтищами исполосовал! Ещё бы чуть, совсем бы жизни лишил!

- Сколько же ты хочешь?

- А может… – мужик с отчаянием посмотрел на нас и вдруг, сорвав шапку с головы, хлопнул ей о землю, – А может… пятьдесят рублёв!!!

Теперь захохотали все. Пятьдесят рублей – это крепкое крестьянское хозяйство, с коровой, лошадью, курами, гусями, козой… Ещё и на постройку избы останется. За кота?!!

- А вот, ни полушки не уступлю! – заорал мужик исступлённо, – Лучше утоплю злодея, чем ни за что отдать!

И стало окончательно ясно, что мужик, в самом деле, не уступит. Бывают такие характеры: или по-моему, или никак. Вот и сейчас, явно впал в раж и закусил удила.

- Вон что ели проскрипели… – нахмурил брови Ванька, – А покажи-ка нам котейку. Может ты там камень несёшь?

- А?! Какой такой камень? Вот он!

Мужик сперва основательно придавил мешок коленом, потом ослабил завязки, совсем чуть-чуть, в получившееся отверстие просунул голову кота, и снова сильно затянул завязки, чуть не придушив беднягу.

Да, это Маркиз. Как и ожидалось.

Кот угрюмо огляделся вокруг. И я встретилась с его взглядом. Видели, наверное, мультик про Шрека? Где кот в сапогах глядит умильным взглядом? Так вот: нифига не похоже! Маркиз никого не умолял, понимал, что бесполезно. Он просто прощался с белым светом. Молча, не снисходя до мольбы. Мельком взглянул на меня и равнодушно отвёл взгляд. Отлично понимая, что он мне не товарищ, а заноза в спине. Или ещё в каком месте.

- Ну, что, богатырь, понравился кот? Покупай! – ухмыльнулся мужик.

Я взглянула на Ваньку. Ванька перевёл взгляд на меня и пожал плечами, мол, твой кот, тебе и решать. А я… Ну, не знаю! Нет, правда, сама не знаю, почему я так поступила! Но я выхватила кошель, в котором до сих пор лежали деньги и карты той шайки жуликов, и кинула его мужику:

- Здесь больше шестидесяти рублей! Сам отсчитай свою долю!

- А! О! У! – всеобщий вздох изумления состоял только из отдельных букв. Даже «ого!» никому сказать не удалось. У окружающих горло перехватило.

Обомлевший мужик еле успел подхватить кошель на лету, для чего ему пришлось бросить мешок. Маркиз было рванулся, но только захрипел от завязки на шее. А мужик неверяще уставился на полный кошель денег в руках. Дрожащими пальцами развязал и…

О! У! А! – вы же помните, что шулеры специально держали такие деньги, чтобы они были блестящими? Завлекательными? Вот и сейчас они оказали на толпу такое же действие! Завораживающее.

Не меньше пары десятков голов уставились на сокровище, перегнувшись через плечи мужика, пока тот остолбенело глядел на деньги.

- Считай! Да, считай же! Считай дурачина! Экое счастье подвалило! – поползли, наконец, шепотки.

- А?! Ага! Значит… рубль… два… три… – заплетающимся языком начал мужик, – Четыре… Четыре с полтиной… Ещё полтина… Это сколько же?! Люди добрые! Я не могу! У меня руки трясутся!

- Жадный потому что, – холодно прокомментировал Ванька, – Сперва сметаны пожалел, да так, что тебе и штаны и рубашку в клочья исполосовали, теперь деньги вот-вот растрясёшь. Помяни моё слово: не принесут тебе добра эти деньги. Не принесут!

- Дай ка я, – уверенно отобрал у него из рук кошель какой-то высокий, плотный мужик в картузе, в поддёвке, с широкой окладистой бородой, – У меня руки не трясутся. Один… два… три… ага… десять! Держи. Опять, один, два, три… угу… ещё десять! Теперь следующий десяток… есть! Итого тридцать. Дальше считать, али совесть проснулась?

- Считай! – сглотнул мужик.

- Ну, как знаешь. Один… два… десяток! Всего сорок.

- Медлишь чего? – взвыл мужик, – Считай до пятидесяти!

Мужик в картузе осуждающе покачал головой и быстро отсчитал ещё десятку. Молча протянул мне мешочек с остатками денег.

- Да ты не ошибся ли, Кузьмич?! – вытаращил на него глаза мужик с мешком, – Не пересчитать ли? Эка прорва денег! Ошибиться-то легко!

- А давай я пересчитаю?

- Нет, я пересчитаю!

- Нет, я! – потянулись к мужику со всех сторон руки.

- Нет! – отчаянно выкрикнул мужик, падая на стопку денег пузом, – Нет! Я Кузьмичу доверяю! Не тронь мои деньги! И вообще: подите все прочь! Прочь! И кота забирайте!

Кто-то поднял мешок и развязал завязки. Полузадушенный Маркиз выпал из мешка и попытался дёрнуться, но так ослаб, что ничего у него не получилось. Кота взяли за шиворот и протянули мне, а я уже пристроила его рядом с собой, на тюках. Да, моя Лялька оказалась навьючена тюками не хуже Гордого. Мы стояли и ждали, когда разойдётся толпа. Люди шли неохотно, оглядываясь, вовсю обсуждая невиданное происшествие. Только минут через двадцать стало достаточно просторно, чтобы мы могли тронуться в путь. Мы уже порядочно отъехали, когда я оглянулась. Тот мужик всё ещё лежал пузом на земле, беспокойно оглядываясь вокруг: не осталось ли кого? Не отнимут ли?

Пришлось вновь проехать мимо ярмарки. И – надо же! – опять не получилось без приключений.

- Э-э-э, красавыца! Дынька хочешь? Сладкый, как мёд!

Я сглотнула слюну. Хочу ли? Конечно, хочу!

- Сколько просишь?

- Э-э-э, почти даром отдаю! Десять копейка за сладкий дыня!

- Сколько?! С ума сошёл? Ну, сказал бы две копейки! Поторговались бы, сошлись на полторы… А ты сразу: десять!

- Пойми, карасавиц! Дорога дальний, дынька хрупкий… половина в дороге побился! Как можно дёшево отдавать? Но, только для тебя: восем!

Ванька нахмурясь слушал нашу торговлю. Потом чуть тронул коня и подъехал к мужикам, торговавшим рядом репами:

- А что, отцы? Я тут нынче ехал, отряд повстречал. Не ведаете, чей будет?

- Что за отряд? – заволновались мужики, – Чай местные?

- Человек с тридцать, – охотно принялся объяснять Ванька, – Главный в отряде такой низенький, полный, с длинными чёрными усами… Щит у него: на червлёном щите не то лев, не то тур золотого цвета, вздыбленный. Не ведаете?

Я бы, конечно, поинтересовалась, что за отряд он имеет в виду. Лично я сегодня никакого отряда не заметила. Но мне было некогда: сладкая дыня манила, а переплачивать страсть как не хотелось.

- Три копейки? – предложила я, – За вон ту, с жёлтым бочком?

- Они все с жёлтый бочок, карасавиц! – развёл руками торговец, – Давай скажем всем!

- Что мы скажем всем? – не поняла я.

- Мы с тобой скажем: «всем», – с обидой посмотрел на меня торговец.

- А! – догадалась я, – сойдёмся на семи!

- Правильно говоришь, карасавец! – заулыбался торговец, – Всем хорошо будет!

- Семь будет плохо, – покачала я головой, – Четыре будет хорошо.

- Четыре плохо! – испугался торговец, – Всем хорошо. Шест тоже хорошо, но не очень. Всем лучше!

Тем временем к мужикам, торгующим репой, присоединились их соседи. Всем хотелось узнать, что за странный отряд ездит по местным дорогам. Гадали про черноусого воеводу со странным щитом, делали предположения…

- Давай, ни твоя, ни моя: пять! – предложила я.

- Никак нельзя, карасавец! – повесил нос торговец, – Никак нельзя! Шест, последний слово!

Сторговались мы всё же на пяти! Ванька закончил свои расспросы, подъехал ближе и попросту предложил мне плюнуть и уехать. И сказал, что на пять копеек мы лучше три ведра яблок купим. А то и пять.

- Зачем уходишь, карасавец?! – всполошился торговец, – Бери дынька за пять! В убыток продаю! Не могу такой карасавец отказать!

Мы выбрали дыню, положили её в один из тюков, и отправились дальше.

- А что это за отряд, про который ты спрашивал? – уточнила я.

- Нет никакого отряда, – отмахнулся Ванька, – Врал я.

- Зачем?!

- Ну, как же «зачем»? Ты со шпионами разговариваешь. Мне захотелось, чтобы они врак наслушались. Вот за этим.

- С какими шпионами?!

- А с торговцами. Ой, Глаша, не делай такие глаза. Будто не знаешь, что все иностранные торговцы – шпионы? Все! И наши, когда в чужих краях, и чужие, когда в наших… Нешто не знала?

- А вдруг не шпионы? Вдруг, простые торговцы?

- Конечное дело шпионы! Я же объясняю: они торговцы. Но кроме торговли непременно хотят узнать, как дела в государстве, крепка ли власть, можно ли на будущий год приезжать, будет ли им надёжная защита… да, много чего! Это правильно, и торговец это знать должен. И простое человеческое любопытство не выкинешь. Но, когда они вернутся к себе, подойдёт к ним умный человечек, да хорошенько всё выведает. И сделает выводы. Не про торговлю, а про другое.

А, знаете ребята, я вдруг сразу вспомнила незабвенное:

- Ой вы, гости-господа,

Долго ль ездили? куда?

Ладно ль за морем, иль худо?..

Что это, как не попытка выведать шпионские новости? Причём сами торговцы вполне могли и не понимать, что выполняют роль шпионов! Хотя, если умные ребята, или достаточно часто в торговые поездки ездят, то всё они понимают. В сказке, к примеру, хитрые торговцы отделываются общей фразой: «За морем житьё не худо», и тут же переводят разговор на всякие чудеса. Дома, поди-ка, своим спецслужбам они побольше расскажут!

- А ты обратила внимание, что они торговаться закончили, только когда я разговор об отряде прекратил? – заметил Ванька, – А пока разговаривал, они торговались и торговались. Даже цену потихоньку сбрасывали, лишь бы услышать побольше!

- Да они тебя и не слушали! – возразила я.

- Наивная ты, – вздохнул парень, – Они другой конец ярмарки слышат! А не только то, что под боком.

Маркиз потихоньку оживал, бросал на меня задумчивые взгляды, но в разговоры не вступал и вёл себя непривычно тихо.

До дома Авдотьи добрались уже затемно.

- Живые! – бросилась она к нам с распростёртыми объятиями, и принялась обниматься, почему-то только с Ванькой, но и на меня бросив приветливый взгляд, – Ох, радость какая! А у меня сердце не на месте: уж не сгинули ли?

- С чего бы нам сгинуть? – повёл Ванька богатырскими плечами.

- Ну, как же! Люди такие страсти рассказывают!

- Какие ещё страсти?

- Ой, и пересказывать боязно! Пойдёмте вечерять, за ужином всё расскажу!

- Это что, запеканка? – облизнулась я, когда Авдотья положила в мою тарелку что-то похожее на творожную запеканку, щедро политую сметаной.

- Крупеник, – пояснила Авдотья.

- ?!!

- Крупеника не знаешь?! – ахнула травница, – Из гречки?! Гречка – это же наше всё!

- Горе наше – гречная каша, – поддакнул Ванька, – Уж и есть не можется, а отстать не хочется! Вот уж, горе, так горе!

- А каша при чём? – не поняла я, – Если это крупеник?

- Так с каши всё и начинается, – пояснила Авдотья, – Ну, смотри: берём гречневую крупу, перебираем. Тем временем ставим на печь молоко. Пока перебрали крупу, молоко как раз и закипело. Слегка солим и высыпаем туда гречку. И беспрестанно помешиваем, помешиваем… Ждём, пока каша не сварится, не загустеет. А как сварится – мы её в печь, томиться. Только, чтобы не в сильно горячее место. Часа на два. Потом достаём и даём слегка остыть. А пока остывает, мы уж всё остальное готовим: перетираем через сито творог, мешаем его со сметаной, добавляем яйцо, соли по вкусу, немного мёду. Пока всё делаем, каша слегка и подостыла. Мы её тогда выкладываем в нашу смесь и опять всё перемешиваем. Сковороду хорошенько промазываем маслом и посыпаем сухарями. И туда всю смесь, что у нас получилась. Всё выравниваем, и поливаем сверху сметаной. И – запекать! До румяной корочки. А когда поспеет, режем по едокам, и опять – сметаной!

- Прямо, не крупеник, а сметанник! – проворчала я, откусывая кусочек, – М-м-м!!! Вкуснотища!!!

- А можно и не сладкий делать, – продолжала Авдотья, – Без мёду. Тогда горсть зелени, ну там, укропа, петрушки и прочего, мелко порубить и в крупеник кинуть. Тоже вкусно.

- Гречневая каша – матушка наша! – опять не смолчал Ванька, – А хлебец ржаной – отец наш родной!

- И вкусно, и пользы много, – похвалилась травница.

- Н-да… – согласилась я, печально глядя на пустую тарелку. И когда только всё слопать успела? Уж очень вкусно было!

- А что там про ярмарку? – напомнил Ванька, добирая остатки сметаны со своей тарелки хлебной корочкой.

- Ах, да! – Авдотья чуть не подпрыгнула на месте, – В общем, так люди рассказывают: купил себе мужик на ярмарке корову. Ведёт её себе…

- О, нет! Только не про мужика и корову! – уронила я голову на стол и даже пару раз, показательно, слегка стукнулась лбом о столешницу, – Только не про мужика и корову!!!

Не помогло. И Ванька и травница посмотрели на меня с удивлением. Переглянулись меж собой и Авдотья, как ни в чём не бывало, продолжила:

- Ведёт он её, никого не трогает, как вдруг, прямо из земли, из-под ног, выползает чёрная змея! С ногу толщиной, не меньше! Свернулась кольцами, а потом – прыг на ту корову и давай её кусать!

Мужик, понятное дело, в крик: пропадает, дескать, кормилица, как дальше жить, как горе мыкать? А змея ему шипит человеческим голосом, дескать, не умрёт твоя коровушка. Только и мясо и молоко её теперь ядовитое будет. Кто того молока хлебнёт – в жутких муках скончается! Кто того мяса, хоть кусочек съест – и минуточки не проживёт! В страшных корчах помрёт.

Мужик ещё пуще в крик. Набежали люди, кто с дубьём, кто с колом, кто из баб, просто, с коромыслом. Хотели ту змею прибить, так ведь, нет! Распахнула та крылья чёрные, ровно у нетопыря, и взлетела под самое небо! И давай оттуда, с высоты, огнём плеваться! А огонь не простой, тоже чёрный! И куда тот плевок попадает, насквозь дыру прожигает!

- Э-э-э… – смекнули люди, – Да тут дело нечисто!..

Я закатила глаза. Ещё бы, не смекнуть, когда такое!..

- Шум, крики, детский плач, вокруг шквал огненный… прибежали стражники!..

- Ну, наконец-то! – мысленно вздохнула я, – Давно пора было!

- Прибежали стражники, человек… сорок! – продолжала Авдотья, – Давай стрелы метать в ту чёрную змею. А до неё стрелы не долетают! Прямо в воздухе вспыхивают и сгорают! Наконец, изловчился один стражник, выждал, когда змея в другую сторону обернётся, да со спины ей и стрельнул! Попал в крыло. Разорвалось то крыло надвое. Рухнула змеюка прямо на землю! Стражники за сабли схватились, да не тут то было! Поднялась с земли ведьма чёрная. Повела руками плавно, вот так, ладонями перед грудью, а потом протянула руки к стражникам. И те ослепли! Хотят ведьму проклятую порубить, сабельками размахивают, а только друг дружку ранят! Кровь брызжет, крики, брань матерная, а ведьма песереди стоит и хохочет!

Ну, тут уж народ не стерпел! Бросились все, и мал и велик, чтобы ту ведьму окаянную прибить насмерть! Видит она, не успеть ей со своим чёрным колдовством! Со всех сторон народ валом валит! А и тут не растерялась проклятая! Подбежал народ, руки к ней тянет – ан, нет уже ведьмы! Словно в воздухе истаяла. Эх, думают люди, ушла подлая тварь от суда праведного! Только один догадался вниз взглянуть. А там…

Авдотья сделала драматическую паузу. Ванька сидел с открытым ртом. Признаться и я заинтересовалась. Концовка истории была явно новая.

- А там… чёрный кот! – закончила травница мысль, – Сидит, намывается, вроде и не ведает, что вокруг творится. Но, людей не проведёшь! За спиной того чёрного кота торчат крылья нетопыриные, одно напополам порвано! Ну, тут уж ведьме и дали! Что называется, от души! И дубьём, и каменьями, и просто ногами пинали. Да так извести треклятую и не получилось. Рассыпалась ведьма монетами золотыми. На две тыщи золота набралось! Знала, мерзавка, чем людей прельстить. Надо было бы то золото собрать, да в огонь кинуть, тут бы ведьма и сгорела… так нет! Один взял монетку тайком… второй взял монетку… Так всё золото и растащили по рукам.

Авдотья вздохнула.

- Говорят, ровно через пятьдесят лет, возродится та ведьма опять заново и будет честной народ пугать, ужасы всякие строить. Только надо ей, чтобы то золото в одни руки собралось.

Травница секунду помолчала, потом улыбнулась:

- А корова-то оживела! Поклонилась в ноги добрым людям и сказала человеческим голосом, дескать, пока ведьма не ожила, будет она по-прежнему молоко давать свежее да сладкое, да мясо её будет в пищу пригожее. Ну, понятно, мужик-от обрадовался, повёл домой кормилицу…

- Да, уж… – думала я, укладываясь спать, – Горазд наш народ на выдумки… Ох, горазд! Подумаешь, повздорили на ярмарке мужик с девушкой? Да ещё кот сметану украл. Так, нет же, целую повесть выдумали! На ночь рассказывать можно, чтобы детей пугать!

С этой мыслью я и заснула.

[1] Это не бижутерия! Бижутерия была придумана гораздо позже!

[2] Даша делает совершенно правильные выводы! До выхода к Уральским горам, у России не было своих серебряных и золотых рудников. И, если серебряные изделия получали, переделывая иностранные серебряные монеты, то с золотом были очень большие проблемы.

[3] Признаться, авторам не знакомы ни та игра, в которую втянули Дашу, ни «Ведьмин мост». Последнее напоминает что-то среднее между покером, секой и бурой, но в точности не соответствует ни одной из них.

[4] На заре истории игральных карт короли имели собственные имена, в честь легендарных и исторических деятелей: Давид – король пик, Гай Юлий Цезарь – король бубен, Александр Македонский – король треф, Карл Великий – король червей. Впрочем, масти тоже были другие: пики – мечи, буби – деньги, монеты, трефы – жезлы, черви – кубки. Именно эти предметы были изображены вместо привычных сегодня мастей.

[5] Четыре масти раньше различались ещё и по четырём цветам: красный, жёлтый, зелёный и голубой.

Глава двенадцатая. ТАЙНОЕ СТАНОВИТСЯ ЯВНЫМ.

Если не знаешь, что сказать, говори правду.

Марк Твен.

Сказать честно, я думала, что после тревог и волнений сегодняшнего дня, я как упаду, так и не проснусь до завтрашнего полудня! Как в омут. Но, нет. И сегодня мне снились странные, фантастические сны.

Опять мне виделся на ярмарке тот самый мужик с коровой. Только теперь корова умоляла меня человеческим голосом залезть к ней в одно ушко, а вылезти через другое. Дескать, найду я там три штуки полотна! Я возмущалась и кричала, что я не Крошечка-Хаврошечка! И полотна мне не надо! И в ухо мне не влезть.

- Влезешь-влезешь! – убеждал меня Маркиз, развалившийся на земле неподалёку, и вливая в себя целый кувшин сметаны, – Влезешь, если постараешься! Если не побоишься!

- Если МЕНЯ не побоишься! – прошелестел рядом холодный голос.

Я оглянулась. За моей спиной стояла черноволосая женщина в чёрных одеждах, и сколько я ни всматривалась, никак не могла разглядеть её лица. Словно лицо было скрыто под вуалью, хотя ничего подобного на женщине не было. Даже платка не было! А за спиной женщины… за спиной женщины нетерпеливо подёргивались чёрные драконьи крылья!

- Ведьма! – заорала я дурниной, показывая на женщину, – Ведьма!!!

Ведьма зло зыркнула на меня из-под нахмуренных бровей, вспыхнула на мгновенье странным, бледно-призрачно-зелёным огнём, и упала вниз чёрной змеёй. Но, лишь только я чуть наклонилась, взглянуть на неё, змея стремительно бросилась мне на шею и принялась душить, душить, душить…

Проснулась я в холодном поту. Пару мгновений ничего не могла понять, а потом… а потом я почувствовала, как по моей шее и в самом деле ползёт змея!

Я не заорала от страха только потому, что у меня перехватило дыхание. Я даже пискнуть не смогла бы! Всё во мне заледенело, и я только с ужасом чувствовала, как медленно, словно нехотя, ползёт по моей беззащитной шее толстая, волосатая змея…

Стоп! Волосатая?!! Змея – волосатая?!!

Холодеющими руками я уцепилась за «змею» и с облегчением услышала недовольный мявк Маркиза. Фу-у-у… Это только кошачий хвост!.. Маркиз, впервые решивший переночевать в избе, вместе со всеми, во сне ненароком положил свой хвост мне на шею. Уф-ф-ф, напугал! Так же заикой можно стать!

Спать? Да, разве теперь заснёшь? Водички похлебать, а то в горле пересохло!

И я уже собралась было встать, как вдруг услышала в ночной тишине странные звуки. Как будто… как будто кто-то всхлипывает… Я затаила дыхание. Ну, точно! Вот, опять кто-то явственно всхлипнул! У Авдотьи, что, поселился барабашка? Сейчас я его изловлю!..

Тихо-тихо, на цыпочках, поднялась я с кровати и в кромешной тьме стала подкрадываться к источнику звуков. Это хорошо, что Ванька так вовремя половицы отремонтировал, чтобы не скрипели! Теперь этот барабашка от меня не уйдёт! Ишь ты, надумал, честных девушек пугать!

Тихой тенью я приближалась к источнику всхлипов. Тэ-э-экс, вот уже совсем рядом, только руку протяни. Ну, держись, подлый полтергейст! Цап!

- А?!! О?!! – Кто-то цепко схватил меня за руки.

- Кто это?!! – пискнула я.

- А ты кто?!! – пискнул в ответ голос.

- Это я…

- Кто «я»?!

- Как «кто»? Я – это я!

- Глаша, что ли?! Уф-ф! А чего в меня вцепилась?

Ой, я узнала, что это за голос! Это Авдотья!

- А… – я смутилась, – а… это… В общем, тут не то домовой, не то барабашка всхлипывал… Ну, я его и хотела поймать…

- Это я всхлипывала! – сердито ответила Авдотья, – Нет тут никаких… как сказала? барабашка?.. нет тут никаких барабашек! А домового поймать невозможно. А если поймаешь, то худо будет, если он осерчает. Да, отцепись от меня!

- Ты всхлипывала? – искренне поразилась я, – Почему?!!

Как-то никак у меня в голове не укладывалось, что ровная, приветливая, всегда улыбающаяся Авдотья может по ночам всхлипывать.

- Жизнь свою вспомнила, вот и всхлипывала! – отрезала Авдотья.

- А что вспомнила-то? – не удержалась я, – Ой, а у тебя вся подушка мокрая…

- Тебе что за дело?

- Жа-а-алко…

- Ещё чего?!

- Ну, да! Ты такая хорошая, добрая, и вдруг – в слёзы. Отчего? – я присела на кровать травницы и робко тронула её за плечо, – Что случилось? Расскажи!..

Авдотья помолчала, а потом решилась:

- Подожди, сейчас огня вздую, потом расскажу…

Она, действительно, завозилась у печи, что-то там раздувая, потом я увидела, как зажглась свечка у неё в руках, потом она пристроила свечу на блюдечке, поставила блюдечко на стол, а сама села возле меня.

- Ну, слушай!..

Я придвинулась ближе.

- Жила я с матушкой и батюшкой до тринадцати лет, – внешне спокойно начала Авдотья, – Хорошо жили, дружно, в достатке… Странно было только, что ни братьев, ни сестёр у меня не было. Но это мамка объясняла тем, что хворая она. Так и было: сколь себя помню, матушка всё недужила. Эх, сейчас бы я её живо на ноги подняла!.. Да, что думать про если бы, да кабы. Угасала моя матушка. Медленно, тихо, но угасала. А раз она всё слабела, значит, мне с малолетства пришлось помогать родительнице. И у печи, и в огороде, и в хлеву, и везде, где женская работа. Нет, я не жалуюсь! Я ей с удовольствием помогала! С радостью! Говорю же, дружно жили, в ладу. Ну, а батюшка и землю пахал, и стога метал, и дрова для печи колол, и на охоту по зиме хаживал, и по дому рукодельничать успевал.

В единый год всё обрушилось. И матушка по осени померла, и батюшка зимой с охоты не вернулся. Охотники потом по следам пошли, сказали, что его медведь задрал. Осталась я одна на белом свете. Представляешь, как выжить в этом мире одной девочке в тринадцать лет? Без родных? Нет, возраст, прямо скажем, не детский, в тринадцать лет уже замуж пора, да кто же возьмёт сироту-бесприданницу? Пару раз, правда, сватались… всякие. Да, лучше сдохнуть, чем за таких!

Пыталась землю пахать, да разве девчонка вспашет, как надо? Только зерно перевела. А если не пахать, зачем лошадь? Продала я её. Потом корову продала… Жрать-то хочется. А с одного огорода разве прокормишься? И соседи не слишком помогать торопятся, у каждого своих голодных ртов полно. Спасибо, староста совестливым человеком оказался. Увидел, что наша полоска земли бурьяном зарастает, предложил отдать её для обработки другим, вроде как в аренду. Чтобы те, кто возьмёт, мне два мешка муки отдавали бы. Что такое два мешка муки? На год? Пустяк! Но, нет-нет, а хлеба испечь можно. Чтобы хоть вкус не забыть…

Не буду долго рассказывать, себе душу травить. Не жизнь это была, а выживание. Из всей живности остались только козочка, да полдесятка куриц. Да огород. Тем и жива была. Год так прошёл, второй прошёл, третий идёт… На меня уже коситься стали: все мои подружки-одногодки замужем давно, деток воспитывают, одна я в шестнадцать лет одна-одинёшенька. Не раз мне староста намекал, мол, пора тебе девка за ум браться, хозяйство поднимать. А за кого? За кривого да припадочного? Ну, уж, нет! Лучше в могилу.

И вот, стою я как-то вечером у яблоньки, раздумываю, как дальше жить, вдруг голос из-за забора:

- А что, красавица, не угостишь ли яблочком?

Нашли красавицу – ветром шатает! Хотела я того зубоскала обложить матерно, оглядываюсь – и сердце остановилось! А потом запрыгало щенком неразумным. Стоит за забором добрый молодец незнаемый, красавец статный. Стоит, улыбается.

Ох и не знаю, мне показалось, что яблонька сама мне ветки протянула, чтобы я яблочко сорвала! Тяну я ему то яблочко, а у самой руки дрожат.

- Отведай, – говорю, – хоть одно, хоть целое лукошко…

Откусил добрый молодец кусочек.

- Ох и хороши твои яблочки, – говорит, – Ох и вкусны! Отродясь вкусней да ароматнее не пробовал! Небось, живой водой яблоньку поливаешь?

Слезами я её поливаю! Но вслух, конечно, того не говорю.

- Откуда, – спрашиваю, – путь-дорогу держишь? Не видала я тебя ранее в этих краях.

Разговорились. Оказался и впрямь парень из дальних мест. А ездил по своим делам, да вот назад ворочается. Тут я совсем осмелела.

- А если хочешь, – говорю, – оставайся и переночевать! А с утра и дальше поедешь.

- Уговорила, – смеётся, – девица-красавица! А родители твои не заругают?

- Не заругают, – вздыхаю, – Нет у меня родителей. Смело проходи.

Заезжал он ко мне в ворота на ночь, а уехал только через неделю. Со мною вместе уехал, как с невестою своею. Всё бросила, за милым отправилась! Он, оказывается, тоже без родителей живёт, хотя дальняя родня всё же имеется.

Приехали мы к нему, там поженились, стали вместе жить. Как мы жили! Как мы жили! Два года, как единый миг промчались! За все два года ни разу не то, что худого слова, сердитого взгляда друг на друга не бросили! Да, что там! Предложи мне кто тогда с царицей местами поменяться, я бы отказалась не думая. Зачем мне царицына жизнь без милого-любого? Вот, как жили!

Игнатушка мой и пахарь и плотник и рукодельник и охотник и во всём сноровку показывает. И мне бабская работа не в новинку. Я и стряпаю, и шью, и за скотиной приглядываю, и в доме у меня порядок. Друг в дружке души не чаем, ребёночка я под сердцем понесла. Чем не счастье? Жить бы так да жить, пока не помрём. Только стала я замечать, что муж мой в отлучку ходит не как придётся, а в определённый срок. Как два месяца на исход идут, так он непременно куда-то соберётся. То на дальнюю заимку, вроде сена накосить, то на охоту, то на ярмарку в дальний город… На неделю исчезнет, потом появится. Весёлый, довольный, с подарками. Что за притча, думаю?

Спервоначалу, сердце холодом обдавало: не полюбовницу ли завёл? Да, нет, вроде бы: что это за полюбовница, к которой по расписанию ездят? И так голову ломала и эдак, ничего не придумывается. Решилась я поговорить с мужем откровенно.

Поначалу Игнатушка отшучивался, дескать, выдумки это, ничего такого и в помине нету… Ладно, думаю, поглядим, как ты запоёшь, когда срок отлучки подойдёт. А к весне дело шло. Вот, как я и ждала, стал Игнатушка собираться. Я к нему: куда, мол?

- На охоту, – отвечает, – зверя добыть.

- Какой же зверь по весне? – спрашиваю, – Отощалый он за зиму! Ни шерсти, ни мяса! Да и мясо в кладовой не перевелось. Что за спешка такая?

- Ну, на ярмарку съезжу, – бурчит Игнат, – В дальнем городе, слышно, ярмарка будет. Куплю тебе товару красного, будешь у меня краше прежнего.

- Не нужен мне красный товар, – отвечаю, – Хочу, чтоб ты дома остался. Я уже тяжёлая, мало ли где помощь нужна будет?

Впервые мы с ним заспорили… Дура я была, как есть дура!

Долго ли, коротко, признался мне Игнатушка мой. Я слушаю, и ушам не верю! Каждые два месяца превращается муж мой в зверя лютого, невиданного. Оттого и убегает он в леса дремучие, чтобы не видеть никого, да никого чтобы случайно не загубить. С неделю по тем лесам бродит, а потом опять человеком становится. Домой возвращается. Вот и меня когда встретил, как раз из такой отлучки ворочался.

Ох, как страшно мне было! Ох, жутко! А всё одно, любопытство бабское сильнее!

- Нельзя ли, – говорю, – мне на того зверя лютого посмотреть?

Осунулся лицом Игнатушка.

- Боюсь я, – говорит, – что не смогу тем зверем лютым управлять. Вдруг, да ненароком напугаю тебя, или вообще зашибу? Вдруг на меня собаки деревенские набросятся? А я их всех передеру? Потому что, когда я в шкуре звериной, я сам себя не понимаю.

В тот раз так и не согласился. А мне страсть как в голову втемяшилось, чтобы хоть разок того зверя увидеть! Вернулся Игнатушка, как обычно, весёлый да довольный, спать легли, а я его по волосам глажу, а всё свою думку веду, мол, дозволь того зверя увидеть? Давай с тобой, как срок подойдёт, на дальнюю заимку уйдём! Никого там рядом нету, никто тебя, кроме меня, не увидит. А станет тебе худо – так лес рядом! Убежишь туда, среди зверей лесных бродить! И одну ночь я так-то, и другую… Долго Игнатушка крепился. Да согласился всё же.

- Самому, – говорит, – вдали от тебя, жизнь не мила. Давай попробуем.

Вот, через два месяца, поехали мы на заимку. Подошло ему время, предупредил меня Игнатушка, чтобы заперлась я на все двери-засовы, и ставни чтобы не снимала. А сам, осторожности для, из дому вышел. Нашла я малую щелку, приникла к ней одним глазком, гляжу. Игнатушка первым делом одежду с себя скинул. Стоит, даже без подштанников. Стоит, вроде как и ничего ему. А потом как принялось его ломать да корёжить! Взвыл бедняга не своим голосом. А вокруг него уже шкура отрастает. Бьётся Игнатушка о земь, не то руками, не то уже лапами по земле скрежещет. Не помню, как я рядом оказалась. И страшно, и жалко любимого. Положила его голову себе на колени, глажу, вот так, пальцами, кудри русые… а кудри в плотную шкуру завиваются. Встал Игнатушка зверем лютым, заревел, что десять медведей, смотрит на меня взглядом злобным, вот-вот разорвёт. Однако же, успокоился. Принюхался, и говорит голосом человеческим:

- Почто же ты меня не послушала? Почто из дому вышла? Ведь я тебя мог в беспамятстве на части разорвать!

А голос гулкий, хриплый, звериный… Страшный голос!

- Никакой медведь, – отвечаю, – свою медведицу не дерёт! И волк волчицу не ест. С чего бы тебе свою жену на части рвать?

Не то улыбнулся зверь лютый, не то оскалился.

- Хорошо, – говорит, – что день ещё не настал, рассвет только. Не попадайся мне светлым днём на глаза. А вечером я сам приду.

Сказал, заревел по-звериному, и в лес ушёл, только ветки под лапами захрустели. Весь день я взаперти сидела, дрожала. А поздно вечером слышу – стучится в дверь кто-то и голос знакомый, отворяй, мол, жена любая, муж пришёл. Отперла я дверь, вошёл зверь лютый, вся морда в крови, видать задрал кого-то. Но ведёт себя тихо, говорит по-человечески, мою речь понимает…

- Погоди, – говорит, – ещё маленько. Как совсем стемнеет, я опять в человека превращусь.

И в самом деле, как на небе месяц ясный засветил, да звёзды появились, упал зверь лютый на пол да опять его корёжить стало. Ан, на этот раз проще вышло. Шкура звериная на пол упала и встал Игнатушка опять человеком.

- Нешто, – спрашиваю, – всё кончилось?

- Нет, – говорит, сам морщится, – Должен я всю неделю днём в образе зверином ходить, ночью только могу человеком становиться.

Ну, и начали мы целоваться-миловаться. Всю ночь миловались. Очень уж жалко мне было мужа своего! А раным-ранёшенько, только солнышко первый лучик показало, Игнатушка опять шкуру звериную на себя надел, и словно приросла к нему та шкура. Кивнул мне на прощание, велел двери покрепче запереть, и опять в лес подался.

Так и пошло с тех пор: на ночь Игнатушка ко мне приходит, всю ночь милуемся, а рано поутру, зверем лютым он в лес идёт. Пять дней так прошло, шестой пошёл. А я всё раздумываю, начто он звериную шкуру на себя напяливает? А кабы не было той шкуры? Может, и не стал бы Игнатушка в зверя лютого превращаться?

Правду люди говорят, что у баб волос долгий, а ум короткий. Решила я, дура окаянная, шкуру ту огнём пожечь. Специально к вечеру печь натопила, чтобы угли были. Жду, когда зверь лютый из лесу воротится. Извелась вся до ночи дожидаясь. Слышу, скребётся когтями по двери. Я, хоть и в тяжести, легче пёрышка лёгкого к двери метнулась. Вот, отворила двери, вошёл зверь, скинул шкуру на пол, стал опять Игнатушкой. Я к нему в объятья! Хорошо мне там, тепло, ласково, надёжно… Вот и спать легли. Видно, умаялся друг мой сердешный, сразу уснул. А я до самого утра хожу перед печью со шкурой проклятою в руках, да всё раздумываю: не то бросить в огонь, не то нет. Думала-думала, да и решилась. Открыла печную заслонку, да шкуру-от в печь и метнула. И в единый миг шкура та вспыхнула! Вспыхнула, и нет её. Легла я под бок Игнатушке, лащусь к нему, а уж первый солнечный лучик показался. Игнатушку ровно под бок кто толкнул. Вскочил он с кровати и давай шкуру искать. Ан, шкуры-то и нету!

Он, наверное, сразу догадался, Игнатушка. Но всё же заглянул в печь. А потом обнял меня, без обиды, без злости, просто обнял, вздохнул и принялся говорить. Сказал, что скоро умрёт. Вот, только солнечный лучик падёт на него, и придёт ему смерть. Сказал, что он меня в своей смерти не винит, и чтобы я себя не винила, что должна себя беречь, ради ребёночка нашего. Чтобы долго по нём не печалилась, а скорее выходила бы замуж за другого. Указал даже вдовца одного, кого мне советует, мол, надёжный мужик, работящий, и хозяйство крепкое, и не обидит… Он ещё о хозяйстве толковал, когда сквозь ставень солнечный лучик на него пал. Пыхнул Игнатушка, словно шкура та проклятая, и пеплом в моих руках осыпался.

Заревела я, словно сама в зверя дикого превратиться собираюсь, вцепилась в свои волосья и пала на пол без сознания. А когда в себя пришла – и ещё того хуже оказалось: выкинулось дитё из меня…

Авдотья, не скрываясь, зарыдала в голос. Я вдруг обнаружила, что мы давно сидим, обнявшись, и я тоже подвываю в порыве чувств. Так и сидели, проливая слёзы друг на друга.

- Дальше не помню, – собралась с силами травница, – Ровно разума лишилась. Встала и пошла, куда глаза глядят. Куда иду, сама не понимаю. То по полю иду, то по лесу, то днём иду, то ночью. Не понимаю, как не упала, шею не сломила, как меня дикие звери не тронули?.. Чем питалась, где спала, да и спала ли? Очнулась только, когда в дом бабы Яги попала. Что уж там баба Яга делала, чтобы меня в разум привести – не ведаю. Только напоила, накормила, отваром угостила. Это уж теперь смекаю, что за отвар, а тогда и невдомёк было. Но всё, как на духу, бабе Яге я выложила.

- Эге! – старуха хрипит, – Значит нет больше Игнашки-зверя!

У меня тогда в голове всё перепуталось, я и не вздумала, откуда она моего Игнатушку знает, да ещё его тайну про зверя? Это уж потом…

- Ну, вот что, девка! – баба Яга опять говорит, – Идти тебе некуда, никто тебя не ждёт, но и в могилу торопиться не след. А поживи-ка ты у меня, будешь мне помощницей. А я тебя за то уму-разуму научу, травы расскажу, и всякие зелья варить научу!

А мне чего? Померк мир вокруг меня, куда ни гляну – всё серо. Согласилась.

Три года я в услужении у бабы Яги прожила. Три года и её, и дочку её Глашку окаянную, кормила, поила, обшивала, обстирывала, порядок в доме наводила. Но и баба Яга слово сдержала. Научила меня многому. А на четвёртый год собралась она меня учить, как в дикого зверя превращаться можно! Как громом меня тряхнуло! В ту же ночь я от неё и сбежала.

Поселилась вот здесь, на отшибе, живу, а зачем живу и сама не знаю. Нету в жизни ни любви, ни смысла. Деньги есть, даже много денег, богатые люди тоже хворают, а смысла нет. Вроде, пока работу работаю, забываюсь, а как все дела переделаны, сяду порой и думаю: зачем?! Зачем мне это всё? Один смысл в жизни остался, хворых лечить. А любовь… Приходили ко мне свахи попервоначалу. Да кто же с моим Игнатушкой сравниться может? Вот, разве что такой, как Ванька? Только он на меня глаз не положил. Я же чую. А с нелюбым жить не хочу! И себя и его мучить получится. Вот так вот.

Авдотья тяжело поднялась.

- Заболтались мы с тобой. Никак уже петухи кричат? Значит, пора дела делать.

Травница принялась привычно хлопотать по хозяйству и даже ушла к скотине, а я всё сидела на её кровати и тихо всхлипывала. И всё ещё вытирала слезинки, когда встревоженная Авдотья хлопнула входной дверью:

- А где же Ванька? Опять его нету! Не уехал ли втихомолку?..

Я улыбнулась сквозь слёзы.

- Не уехал! Опять, небось, в ледяной воде купается!

- Так и лошадей нету! Ни Гордого, ни этой… Ляльки!

Я бежала к знакомым мосткам, словно за мной собаки гнались! И что бы вы думали? Этот… этот Ванька, плескался себе, словно и не случилось ничего! А из-за зарослей кустов за ним смотрели наши кони.

- А почему хозяйка так торопится? – полушёпотом поинтересовалась Лялька.

- Купаться го-го-готовится! – авторитетно заявил Гордый, – С хозяином. Они каждый день вместе купаются.

- Тоже купаться? – ужаснулась Лялька, – В такой холодной воде? Какая отважная девушка!

- Вода холодная, зато у них кровь го-го-горячая! – пояснил Гордый, – Бого-го-гатырская! Как, впрочем, и у меня!

И значительно посмотрел на кобылу. Лялька этот взгляд проигнорировала начисто. Зато их разговор привлёк внимание Ваньки. Он насторожился и всмотрелся в кусты.

- А вы здесь как оказались? – поразился парень.

- А они сбежали! – наябедничала я.

- Вы же привязанные были!

Ляльки смущённо принялась шаркать передним копытом, да и Гордый виновато опустил голову.

- Я коновязь сломал, – признался он.

- Зачем?!

- Лялька спросила, можем ли мы на хозяев посмотреть. Я го-го-говорю: конечно! Она не поверила. Ну, я и пого-го-горячился слегка…

- Вон что ели проскрипели! – возмутился Ванька, – Тоже мне, боевой товарищ! Дубина ты, а не богатырский конь! Перед нами дорога дальняя, а он коновязь ломает! Нешто я порушенную коновязь после себя оставлю? Конешное дело, чинить буду! А время-то, оно идёт! Эх, ты!

- Пойду, Авдотье скажу, – успокоено зевнула я, – А то волнуется.

- А купаться? – подняла голову Лялька, – Купаться разве не будешь?

И поглядела на меня с таким прищуром, что…

- Буду! – решилась я.

Не хватало ещё свой авторитет хозяйки перед какой-то кобылой терять! И я осторожно потрогала воду кончиком ноги. И-и-и!!! Холодно-то как!

Я невольно сделала шаг назад и опять наткнулась на насмешливый взгляд Ляльки.

- Й-и-я-я-а-а-а!!! Плюх!!! – сама от себя не ожидала! Я сиганула в ледяную воду!

Знаете, что? Холодно, аж зубы стучат! А всё же не так холодно, как казалось, когда ножкой воду трогала. Я даже скривила губы на посиневшем лице. Надеюсь, это выглядело, как улыбка, а не как оскал.

Ванька с тревогой взглянул на меня.

- А всё же нужно Авдотью успокоить, – мягко сказал он.

- П-п-придётся ид-д-дти! – дрожа всем телом согласилась я, и пулей выскочила на берег, – Ну, я п-п-пойду, п-п-пожалуй! Хотя очень х-х-хотелось п-п-поплавать!

И я побежала в дом. Быстро, как только могла. И сразу полезла обниматься с печкой, под удивлённые взгляды травницы.

А через пару минут, когда я всё же смогла связно объяснить ей своё странное поведение, в комнату шагнул и Ванька, сухой, одетый, и только покрасневшая кожа говорила, что он только что вылез из ледяной воды и сильно растирал себя полотенцем. Сел на лавку у стены, дождался, когда Авдотья шмыгнула за дверь и негромко шепнул:

- Ты почто в воду полезла? Ты же не хотела, я видел.

- Ну-у… Эта Лялька, она так глядела…

- И что?

- Не хотелось свой авторитет терять…

- Идти на поводу у коня, это авторитет? Не конь в поводу у хозяина, а наоборот?

Признаться, я почувствовала себя неуютно. В самом деле, получилось, что хитрая Лялька меня на «слабó» поймала?

- Ладно, что прошло, того не воротишь, – покладисто сказал парень, – Только наперёд помни: это мы её за деньги купили, а не наоборот. Когда конь везёт, а хозяин управляет, это правильно. А если будет наоборот, это плохо. В том числе, для коня плохо! Пусть она тебя уважает за то, что ты её кормишь, поишь, заботишься о ней, чистишь там, или гриву чешешь. А не за то, что она тобой понукает.

- Угу…

- А будет впредь вести себя неправильно, возьми хворостину добрую или кнут! Не можешь сама, по доброте своей, мне скажи. Я её воспитаю. Вот, ты видела, как мы с Гордеичем дела делаем? Как думаешь, уважает он меня?

- Конечно!

- Вот. И я его, между прочим, уважаю. Но это не мешает мне поклажу на него взваливать. А он везёт. Потому что это он конь, а не я.

- И что мне теперь делать?..

- Ничего не делать. – Ванька вдруг лукаво улыбнулся, – Первый урок я твоей кобыле уже дал.

- Какой же?

- А всё просто. Вылез я из реки, да и говорю, нехорошо, мол, когда хозяйка купается, а её лошадь только смотрит. Взял, да и бросил Ляльку в реку. Вместе с Гордеичем заодно. Тоже, чай, виноватый?

- Как?!

- А просто. Взвалил на плечи, да и бросил. Делов-то! А! Вот и Авдотьюшка! Что завтракать станем, хозяюшка?

Завтракали торопливо и как-то скомкано. Не вели разговоров, не шутили. Просто напихали в себя овсяную кашу, щедро сдобренную маслом, и всё. Хотя каша была выше всяких похвал. Но… каждый думал о своём. Даже Маркиз, которому налили в отдельную плошку сметаны, лизал её с самым задумчивым видом. Хотя не оставил ни капельки.

После завтрака Ванька с полчаса тюкал топором, ремонтируя сломанную коновязь. Потом вошёл в избу, отряхивая руки, и заявил, что новая коновязь вышла лучше прежней. И пора бы провести с хозяйкой расчёт.

- Сколь там мы задолжали, круглым счётом? – потянул из-под рубахи он свой кошель.

- Да будет вам! – отмахнулась травница, – Авось не объели, побираться не пойду.

- Ну, нет, – сдвинул брови парень, – Мы тоже не нахлебники какие, чтобы вдову разорять!

- Дык, ежели по правде считать, так ещё я могу и в долгах оказаться, – Авдотья улыбнулась, – Полы мне починили, крыльцо выправили, в сарае крышу наладили, в заборе доски заменили, для бани веников наготовили, топоры-лопаты-косы наточили, вон, коновязь новую сделали… Кто же кому должен-то?

Серьёзно? А я и не заметила, что Ванька ей столько всего помог! Когда успел?

- То не считается! – Ванька уже развязал кошель и перебирал монеты, – Мы обещали, что расплатимся честно, а слово богатырское твёрдо! Сколь мы должны?

- Не возьму! – твёрдо заявила и Авдотья, – Ни грошика не возьму!

- Поехали Ваня, – потянула я парня за рукав, – Не будем обижать хорошего человека!

Ванька странно на меня взглянул, но кошель спрятал.

- Тогда прощайтесь, родственники! Кто знает, когда ещё свидитесь.

- Вань, ты дурак? – впервые подал голос Маркиз, – Ну какие они родственники? Какая из Глашки ведьма? Не ведьма она. Да и не Глашка вовсе…

- Ну вот! – даже с каким-то облегчением выдохнул Ванька, – Наконец-то! А я всё гадаю, когда же?

- Ты… знал?

- Догадывался. Ну, какая ты ведьма? Ведьма, это от слова ведать. А ты и не ведаешь ничего! Да и с котом у вас отношения… сложные! – Ванька взглянул на травницу – И с родственниками не так встречаются. Ну, и кто же ты?..

- Сам-то как думаешь? – с любопытством подался вперёд Маркиз.

- Я-то? Я думаю, что она попаданка!

- Ваня! Ты слово такое знаешь?! – обомлела я.

- А чего его не знать? Вон их сколь, попаданок, по нашему миру бродит! И про свои приключения книги пишут. Хоть сам не читал, но люди рассказывали. И, что характерно, все, как одна, замуж за королей да принцев выйти норовят! Ни одна простым мельником, либо простым пахарем не прельстилась. Ты поди-ка тоже короля либо королевича ищешь?

- Ваня, – устало сказала я, – Короли с королевичами могут спать спокойно. Всё что я ищу – это дорогу домой. Вот, отпустишь ты меня домой, я и пойду!..

- Не могу я, – задумался парень, – Слово дал. Богатырское!

- Вот видишь? Значит, придётся нам тащиться к Кащею. А уж как мы к нему притащимся, со смертью его в руках, или без этого, всё от тебя зависит.

- От нас! – твёрдо поправил Ванька, – Все мы в этом деле участники!

Знаете, как гора с плеч! Оказывается, это очень трудно – всё время притворяться. Вот, вроде даже привыкла и на чужое имя откликаться, и ведьмой себя называть, а внутри всё ворочалось, сопротивлялось. Бедные Штирлицы, которым такое всю жизнь испытывать приходится! И общение, между прочим, стало гораздо живее и доверительнее, что ли. Стало проще задавать вопросы, которые раньше оставались без ответов.

Распрощавшись с Авдотьей, которая долго махала нам вслед платочком, сдёрнутым с головы, тронулись в путь. Вроде неторопливо, но широким конским шагом. И тут Лялька негромко кашлянула. А потом ещё. Это что, холодное купание так повлияло?! Я насторожилась и подъехала ближе к Ваньке.

- Ваня! Лялька прикашливать начала! Вдруг простудилась? Не вернуться ли к Авдотье? Она же травница, как никак!

- Простудилась? – удивился парень, – Не беда! Я знаю прекрасный способ, в походе не раз помогало. Надо только лошадь разгорячить как следует! А давай я на ней вокруг села кругов двадцать во всю прыть проскачу? И дальше поедем?

- Не надо! – аж попятилась от парня Лялька, – Это не простуда! Это так… пылинка в ноздри попала!

- Ну, как знаешь, – пожал плечами Ванька, – А то, средство хорошее…

Глава тринадцатая. И ДРУГИЕ ПРИЗНАНИЯ…

За признание – прощение, за утайку – нет помилования. Лучше грех явный, нежели тайный.

Пётр I Великий.

До этого дня я в седле не сидела. Поэтому болталась там, как… вот именно. Как вымпел на рее! Видела я как-то фильм, где на рее корабля гордо трепыхалась длинная полоска материи, которую моряки называли «вымпелом». Трепыхалась-то я гордо, только вот Лялька всё косила недовольно глазом и вздыхала. В конце концов, она не выдержала:

- Да ты сидеть-то в седле умеешь?!

- Я умею! – Ванька тут же оказался рядом, – Хочешь, поменяемся? Я поеду на тебе, а Даша на Гордеиче?

Лялька испуганно смерила взглядом фигуру парня. Ну, да, он раза в четыре тяжелее меня! Рослый, плотный, крепкий… богатырь, одним словом!

- Не нужно, – вежливо отказала кобыла, – Мы с хозяйкой будем постепенно друг к другу привыкать…

- Отличное решение! – одобрил Ванька, – Сам такое хотел посоветовать!

Между прочим, ехать было совсем не комфортно. Я в первый же час себе седалище отбила! И я, кстати, не парень. Они-то, кроме седалища, ещё много чего отбить могут! Им-то каково? А ехали шагом, очень изредка переходя на то, что Ванька назвал «лёгкая рысь». Вот во время этой рыси я седалище и отбила! Интересно, а если «рысь» будет тяжёлой? Что тогда будет?

- Не бывает «тяжёлой рыси» – успокоил Ванька, – Резвая рысь бывает, это да. И, вообще, всего лошадиных аллюров четыре: шаг, рысь, галоп и карьер. Шаг, это когда три ноги лошади стоят, а четвёртая переставляется. Правда, бывает очень быстро переставляется. Прямо, быстро-быстро! Рысь, это когда две ноги стоят, а две переставляются. Если с шага переходишь на рысь, то получается такая, неторопливая, «лёгкая» рысь. А потом уж нормальная. Галоп – это когда лошадь движется скачками. Опять же бывает лёгкий галоп, когда лошадь ещё не разогналась как следует. Ну, а карьер, это уж самый быстрый темп, который лошадь выдать может. У неё тогда задние ноги перед передними выбрасываются, чтобы скакнуть шире! Всё просто.

- Просто! – согласилась я, – И запоминать удобно!

- Так я и говорю! – расплылся в улыбке парень, – Правда, есть ещё иноходь, это такая рысь, когда лошадь две ноги выбрасывает не крест-накрест, а с одной стороны. Галоп иногда ещё намётом называют. Мол, скакали мы обычным намётом, а потом перешли на широкий намёт… Есть ещё тёльт, пасо фино, шлапак или тропота, пассаж, пиаффе, испанский шаг и испанская рысь… это когда лошадь при движении передние ноги параллельно земле вытягивает…

Я закатила глаза. Так и знала! Не может быть всё так просто! Не может!..

- Да не переживай ты! – ободряюще подмигнул Ванька, – Мы из тебя ещё такого джигита сделаем!.. Э-э-э… или правильно – джигитку? Или джигитиху? Хм! В общем, мы с тобой ещё займёмся джигитовкой! Вот!

И здесь шовинизм! Нет вы только подумайте: слово «джигит» есть, а ни «джигитки», ни «джигитихи» нету. И, если это не шовинизм, то что это?..

- Вань, а может, не надо?..

- Надо! А то какая же ты – хе-хе! – ведьма? Тебе на метле летать, а ты и на коне не умеешь? Ладно-ладно! Не жги взглядом. Про ведьму пошутил, – Ванька смерил меня весёлым взглядом, – А про джигитовку – нет!

Я слегка накуксилась, но мои мысли быстро сменили направление.

Вот, давайте всё вспомним по порядку: баба-яга, кикимора, русалки, говорящий кот и конь с лошадью, Лихо одноглазое, муж травницы Игнат, который в зверя превращался… Вам это никаких мыслей не навеивает?..

- Вань, а Вань, – тронула я парня за рукав, – А магия у вас есть?

- Это что? – уточнил парень, поворачиваясь.

- Ну… волшебство… чудеса всякие…

- А!.. Нету у нас никакой магии! – и я вздохнула с душевным облегчением.

Значит, просто отдельные феномены. Отклонения от нормы. Вроде сиамских близнецов. Бывает…

- Нету никакой магии, – продолжал парень, – Ворожба есть, колдовство злое есть, чернокнижие есть, тоже злое, а магии нету и отродясь не было!

Бли-и-и-ин!!!

Что? Кто-то не согласен? Кому-то магия нравится? Тогда представьте простую картинку: идёте вы по улице мимо трактира, и не подозреваете, что у окошка сидит проезжий маг, колдун, чародей… не важно! Сидит в отвратительном настроении, не то ему поросёнка недоперчили, не то порция показалась мала, не то тарелки не того цвета!.. Сидит он, весь такой мрачный, и видит через окно, что вы идёте. А у вас, положим, косынка набок сбилась.

- А-а-а!!! – думает колдун, – Не по фэншую!!! Это была последняя капля! Довела меня – значит, сама виновата!

Щёлк пальчиками, или там, хлоп ладошками, и всё! Нету вас! Скачет по дороге омерзительная жаба! Так и будет скакать, пока под колёса кареты не попадёт. А колдун уже давно в другой город мчится, по своим колдунским делам. И дела ему нет до бедной жабы. И думать забыл.

Как вам такая перспектива? Вот то-то!

Через пару часов – всего через пару часов! – Ванька не выдержал вида моих мучений и страданий.

- Привал! – объявил он, бережно снимая с седла моё закостенелое тело, – Отдыхаем, значит!.. Сейчас, Глафи… тьфу ты! Сейчас, Дарья, я охапку хворосту принесу, посидишь, отдохнёшь…

- Я лучше пешком постою! – непроизвольно вырвалась у меня знаменитая фраза, заученная с детства.

Ванька хмыкнул и всё равно ушёл за хворостом. А я, с трудом переставляя затёкшие конечности, принялась бесцельно бродить кругами. Просто, чтобы заставить кровь быстрее бежать по жилам.

Коней Ванька распрягать не стал, дескать, не заморились ещё, а просто снял с них поклажу и пустил гулять. Сам же и впрямь приволок огромную охапку сушняка и принялся разводить костёр.

- Вань, а что это? – с любопытством спросила я, заметив, как он в «шалашик» опустил непонятную чёрную штуку. Как и тогда, на первом нашем совместном привале, после болота. А потом чиркнул кремнем по лезвию ножа, и эта чёрная штука сразу принялась тлеть.

- Трут это, – невнятно ответил Ванька, бережно раздувая огонь.

- Я понимаю, что развести костёр – это труд, – нетерпеливо сказала я, – А та чёрная штука, это что?

Костёр весело вспыхнул, Ванька подбросил туда несколько веточек, уселся на хворост и иронично взглянул на меня:

- Не «труд», а «трут». Гриб такой есть, трутовик называется, видела? Могу показать, их здесь полно. На старых, гнилых берёзах любят расти.

- И эти грибы так горят хорошо? – поразилась я.

- Э, нет! К каждому делу сноровка нужна! Если хочешь, чтобы что-то было хорошо, прежде туда свой труд вложить надо. Так и здесь. Берут гриб-трутовик и срезают с него верхнюю, закостенелую часть. Потом срезают нижнюю часть, ту, что бахромой. Остаётся мягкая середина. Ту середину следует часа два проварить, только горшок брать самый неледящий, всё одно потом выбрасывать… Запах от него… лучше не нюхать! Проваренный гриб потом палкой в золе выколачивают. С полчаса, примерно, чтобы хорошенько со всех сторон золой пропитался. Ну, и всё: режь его потом на небольшие ломтики да в костёр при растопке подкладывай. Каждую искорку схватит! И её потом в огонь раздуть можно будет.

- Хм! – задумалась я, – Вот, интересно, кто же всю эту технологию придумал? Кто додумался, что несъедобный, вонючий гриб варить надо, и что потом из этого толк выйдет?

- Мальчишки! – не задумываясь ответил Ванька, – Мальчишки, они такие: всё-то им попробовать надо! И пока не попробуют, не успокоятся. Сколь раз отец меня за подобные дела… хм! Ну, ты понимаешь. Сколь я горшков поперепортил, всякую дрянь между собой смешивая! И толок, и варил, и поджигал… Правда, у меня ничего путного не получилось.

А что? Наверное он прав! Почему-то я в своём, уже далёком, прогрессивном мире, раньше была уверена, что науку двигают учёные. Ну, или алхимики, которые в поисках философского камня открыли, к примеру, фарфор или порох. И напрочь забывала, что всё человечество любопытно. Абсолютно всё. А всего любопытнее дети. Так что очень, очень может быть, что Ванька прав! Дети, как двигатель научного прогресса? Любопытно!

- Да ты присаживайся, Дарья! – продолжал парень, – В ногах правды нет. Я тебе сейчас мягкое одеяльце подстелю. А сам пока чай заварю, мне Авдотья вон какой пакетище отсыпала. А, кстати, почему ты не позволила ей денег дать?

- Видишь ли…

Я вкратце пересказала историю, рассказанную Авдотьей под утро. Ванька внимательно выслушал, не перебивая.

- Ну, вот, – закончила я мысль, – Когда так душу открывают, это уже не постоялец и хозяйка. Это уже гораздо ближе. Я ждала, что она будет отказываться от денег.

- И что?

- Я оставила ей десять рублей. На уголку скамьи, чтобы не сразу заметно было. И записку написала, мол, так и так, спасибо за всё, мы с Ванькой тебя вовек не забудем.

- Десять много, – пожевал в задумчивости губами Ванька, – Втрое против того, что я планировал. Но… не жалко! А если не жалко, значит – в самый раз! А это ещё что такое?!

Я оглянулась. Из перелеска тяжело выбирался Маркиз. А в зубах у него… что это?!

- О! – округлил глаза Ванька, – Значит, здесь и обедаем. На обед – тушёная зайчатина! Пойду помогу… охотничку!..

Ванька быстро встал и отправился навстречу коту. Там они о чёт-то слегка поспорили, но вроде бы довольные оба направились к костру. А я так и не могла заставить себя сесть. Подумала, и пошла бродить снова. Тогда-то я и заметила, что Лялька стоит неподвижно, уперевшись лбом в берёзку. Запуталась уздечкой? Почему на помощь не позовёт? Она же говорящая! В недоумении я отправилась посмотреть, что и как. И обомлела. Лялька не запуталась в ветках берёзы. Лялька плакала.

- Лялька! Что случилось?! – я бережно пыталась промокнуть лошади слёзы, сдёрнув с головы платок.

- Ты не поймёшь! – сдавленно прошептала лошадь.

- Мне это уже говорили, нахмурилась я, – А потом вдруг выяснилось, что я умная и всё понимаю. Представляешь? Так что, не тяни, рассказывай!

- Это долгая история…

- А мы уже никуда и не торопимся, – заметил неслышно подошедший Ванька, – К тому же ты обещала вся свою жизнь рассказать. Так что? Расскажешь?

Лялька послушно кивнула головой, вытерла слёзы о мой сарафан, – совершенно новый кстати! Эх, да ладно, чего уж тут! – и поплелась ближе к костру.

- Ладно, – повесила она гривастую голову, – слушайте…

Родилась я в конюшнях великого эмира Багдада, который издавна славен своими быстроногими лошадьми. Отец мой, знаменитый скакун Джавад, что собственно и означает «Породистый конь», слышали наверное?.. Как не слышали?! Да, вы что! Тот самый Джавад, что на целый корпус обошёл султанского фаворита Кадира, что означает «Могучий» на ежегодных султанских скачках! Ну? Мировая знаменитость! Не слышали? Ну, не знаю…

В общем, родители у меня знаменитые: в первую очередь отец, но и мать не зря носила имя Фаиза, что значит Победительница, не раз призы брала в разных соревнованиях. Дважды её, за особые отличия, награждали шёлковой попоной! Кстати, очень неудобно, слишком жарко, зато почётно! И, понятно, что с самого рождения и я сама, и все остальные, относились ко мне только как к скаковой лошади, и никак иначе.

С двух лет и я начала участвовать в скачках. О, Аллах! Это моё призвание! Вам не понять, что чувствует лошадь, которая так мчится, что ветер не может её догнать, чтобы растрепать ей гриву! Какая буря восторга, когда обходишь соперника на повороте! Какой фонтан счастья, когда удаётся вырвать у соперника финиш, пусть на полноздри! О, нет! Это не передать словами. Тот, кто это не чувствовал, тот не поймёт ощущения лошади, когда после скачки пробегаешь, гордо задрав хвост, перед поверженным противником, у которого победа была уже на кончике копыта, а ты её вырвала! Эх!.. Обо мне уже гремела слава по всей Аравии и за её пределами. Какие просторы открывались передо мной! Какие скачки я могла бы выиграть!

Беда пришла, когда мне стукнуло два с половиной года. Именно такая, как я, понадобилась одному чёрному магрибинцу.[1] И тот приехал в благословенный Багдад, чтобы меня купить.

Врать не буду, я не была свидетельницей торгов. Только слухи слышала. Но я уверена, что без чёрного колдовства не обошлось. Иначе торги даже не начались бы. Великий эмир ни за какие деньги не соглашался меня продавать. Даже, когда об этом намекнул первый визирь султана! А тут – какой-то магрибинец… Но, даже под чарами, сумма сделки оказалась такая, что я облегчённо вздохнула: ни один человек в мире, даже султан, не может обладать такими богатствами! И что же? По слухам, на другой же день, сорок невольников прикатили ко дворцу эмира каждый по тачке, доверху нагруженной золотыми слитками! Целый день они вносили слитки в сокровищницу эмира… А вечером магрибинец уже скакал на моей спине. Позже, много позже, я услышала, что когда на следующий день великий эмир спустился в сокровищницу, чтобы полюбоваться на свои богатства, он с ужасом увидел, что вся сокровищница набита глиняными черепками… Ну, я же говорю – колдовство!

Магрибинец оказался прекрасным наездником. Долгие дни пути мы скакали, соревнуясь с ветром, и покрывали гигантские расстояния. Он не горячил меня, но и не останавливал. Я мчалась так, как приятно было мне, а значит – быстро. Быстрый бег, это моя стихия, моя жизнь, моё призвание! Мы мчались во всю прыть и я была счастлива… до поры до времени. Радовался такой лихой скачке и магрибинец.

- Клянусь Аллахом, – воскликнул он однажды, когда мы совершили особенно длинный переход, – Я собирался убить эту лошадь, чтобы погадать на её сердце, но я её не убью! Я придумаю, как обойтись без убийства.

На меня словно ведро ледяной воды плеснули! Я-то дура, надеялась, что нужна магрибинцу, как лошадь, а оказывается, ему нужна не я, а только моё сердце?.. Но, страшно стало, ой-ой-ой как! Я испугалась, что если вдруг споткнусь, поврежу копыто, или просто стану скакать медленнее, то магрибинец передумает. И хладнокровно зарежет меня. Ох, как я скакала после того разговора! Ох, как старалась, как рвала из себя жилы, чтобы угодить проклятому колдуну! Только удовольствия от скачки уже не получала. Какое же это удовольствие, когда перед глазами маячит мясницкий нож?

Наверное, я загнала бы сама себя, без меры напрягаясь, но конец пути оказался уже близок. К вечеру второго дня мы въезжали в город Ифрикию, на западе Африки.

Ночь, всего одну ночь удалось мне провести спокойно. А с утра магрибинец потащил меня в подвал и принялся колдовать и ставить на мне жуткие опыты. А меня привязали так крепко, что я не могла и шевельнуться.

В полутьме подвала я видела, что посередине стоит невысокий каменный стол, на котором лежит странной формы нож. А вокруг стола расставлено множество свечей.

Долго магрибинец читал заклятья и поджигал разноцветные свечи, каждая из которых пахла по-своему. А потом я увидела, как колдун взял нож и пошёл прямо ко мне. А я и шелохнуться не могу! Что он делал, не могу сказать, но больно не было. Было страшно. А страшнее всего стало, когда он пошёл обратно. И в руках у него было… моё сердце! Посередине стола, неизвестно откуда, появился большой прозрачный кубок, и колдун бережно опустил сердце в него.

Вы когда-нибудь видели, как бьётся ваше сердце? Не-е-ет! Вы могли только чувствовать его биение. А я видела! Я видела, как оно трепетало, как порывисто дёргалось в кубке от страха. Я хотела закричать от ужаса, хотела дёрнуться, но не смогла сделать ни того, ни другого. А магрибинец взял две узких полоски бумаги и стал делать там пометки, внимательно наблюдая за биением сердца, да ещё время от времени распевал заклинания.

- Нет! – закричал он вдруг страшным голосом, отбрасывая бумаги в сторону, – Здесь что-то не то! Я не могу разобрать этого гадания!

Тогда колдун взял двенадцать толстых чёрных книг, разложил их по краю стола, и сказал непонятное для меня слово. И все книги стали сами себя листать! Одиннадцать перелистались полностью и захлопнулись, а двенадцатая осталась открытой на самой середине. Магрибинец жадно принялся читать и вскоре схватил себя за волосы.

- Волшебная лошадь! – закричал он, – Это должна быть не простая, а волшебная лошадь!!!

И я увидела, как моё сердце в кубке застучало от страха часто-часто.

А магрибинец посмотрел на меня вприщур и заявил:

- Ну, что ж! Будем делать из тебя волшебную лошадь!

Два дня он готовился, подбирал порошки, чертил пентаграммы, искал нужные книги… и время от времени бурчал себе под нос. Так бывает, когда человек живёт в одиночестве, и ему не с кем поговорить. Тогда он разговаривает с котом, с лошадью, с мебелью, или сам с собой. Магрибинец, как я поняла, много странствовал. В основном, пешком. А в дороге у него не было ни кота, ни лошади, ни мебели. Он привык разговаривать сам с собой. А у меня очень чуткий слух, я непроизвольно слышала, о чём он говорил.

Оказывается, я была не первым животным, которое он сделал волшебным. Были ещё антилопа и дикий козёл. Правда, волшебство всё было одного сорта: эти животные могли ударом копыта высекать золото или драгоценные камни. Не спрашивайте, почему так. Не знаю. Быть может, магрибинцу требовалось очень много золота на свои редкие порошки, а подсовывать вместо золота черепки было невозможно: в другой раз уже порошков не продадут. Требовалось золото чистоганом. Или в его книгах оказалось описание только этого колдовства с животными… Аллах его знает!

Сердце мне на эти два дня вернули и я поминутно прислушивалась к себе: стучит ли? Стучит! Ах, как это хорошо, когда твоё сердце стучит у тебя в груди!

На третий день магрибинец принялся колдовать надо мной. Не буду долго рассказывать. Это был ужас! Была бы я чёрной масти, я бы поседела, честное слово! Ещё через четыре дня я стала волшебной. Ну, как волшебной? У меня появилось волшебное свойство: если я стукну копытом о копыто, особым образом, появится маленькая золотая монетка. Или большая серебряная.

- Какое счастье! – скажете вы. И будете не правы.

Магрибинец очень торопился. Ему было наплевать на меня, на моё золото и серебро. Ему было нужно одно: погадать на моём сердце. А для этого, сердце должно было быть от волшебной лошади. Поэтому он не стал доводить своё колдовство до конца, как в случае с козлом или антилопой. Да, я могу высекать золотые или серебряные монеты. Но только ценой собственной жизни. Одна монета – минус один день жизни. Только так.

И, хотя магрибинец очень устал от предыдущего колдовства, он не хотел потратить ни одного лишнего дня. Уже к вечеру меня снова крепко привязали в знакомом подвале. И началась та же процедура: магрибинец читал заклинания, жёг разноцветные свечи, потом вынул моё сердце и поместил его в прозрачный кубок. И принялся делать пометки, наблюдая за его биением. Наверное, с час продолжалась эта пытка. А потом колдун взял две полоски бумаги, сложил их вместе, и вместо непонятных закорючек, получились буквы! Магрибинец вгляделся в них и громко прочитал:

- Аладдин, сын портного Хасана, из города Багдада!

Устало, но довольно, поглядел на меня и подмигнул:

- Придётся возвращаться в Багдад!

Глупый человек перекрасил бы меня в чёрный цвет. Вроде как, все стражники ищут белую лошадь, а она уже чёрная! Такова уж людская психология. Но дело в том, что у эмира тоже были хорошие специалисты по психологии. Стражники искали и белых и чёрных лошадей! Впрочем, и магрибинец оказался не дурак. Во-первых, он перекрасил меня не всю, а только пятнами, а во-вторых, пятна эти он нарисовал обычной хной. В результате из меня получилась симпатичная лошадь в рыжих яблоках, с рыжим «чулочком» на передней правой ноге и рыжей «звёздочкой» на лбу. Совершенно никакого сходства со мной, прежней, и никакой магии! Я оценила хитрость колдуна, когда мы вернулись в Багдад. Стражники всё ещё рыскали по всем улицам, мечтая получить великолепную награду, которую обещал эмир тому, кто меня отыщет, но никто не обращал на меня внимания. А сама я боялась магрибинца. Тот же метался по всем улицам, многократно посещал знаменитый багдадский базар, но никаких следов Аладдина найти не мог. Кто же тогда знал, что Аладдин – это пятнадцатилетний шалопай, который только и знает, что бродить по улицам и проказничать?

Наткнулись мы на него совершенно случайно. Когда я с трудом протискивалась по кривым и узким улочкам, группа мальчишек, из озорства, принялись швырять в магрибинца огрызками яблок. Тот в гневе замахнулся плетью на одного, зазевавшегося, а другой громко окликнул его: «Берегись, Аладдин!». Плеть замерла в руках магрибинца и маленький сорванец улизнул. Поздно! Магрибинец успел запомнить его, а также понял кого и где нужно искать. Уже через день он точно знал и адрес Аладдина, и кто он такой, и что отец его умер, и вообще, всё-всё-всё. Теперь осталось только придумать, как вкрасться к нему в доверие. Всю ночь раздумывал магрибинец, но наконец, придумал. Он отвёл меня в караван-сарай, это вроде постоялого двора для путешественников, а сам переоделся в странствующего дервиша.

Как он познакомился с Аладдином, как втёрся в доверие к его матери, как придумал историю, что он брат отца Аладдина, который уже сорок лет находится в пути, это всё я узнала позже, из рассказов других людей. Тогда я ничего подобного и не подозревала. Только однажды ночью, когда магрибинец вернулся в караван-сарай на ночлег, он долго ругался себе под нос, и я узнала кое-что из этого. Когда он обратился к матери Аладдина: «О, жена моего брата!..», та удивилась сверх меры и спросила: «Как такое может быть? Хасан был просто смуглокожий, а ты чёрный!». «Мы от одного отца, но от разных матерей», – выкрутился магрибинец: «Разве ты не знаешь, женщина, что правоверный мусульманин может иметь до четырёх законных жён? У нашего отца, по бедности, было только две жены; Хасан от смуглокожей, а я от негритянки, принявшей мусульманство!». Он выкрутился, но очень переживал, что не подумал о такой простой вещи и был на волосок от разоблачения.

На следующий день он пришёл в караван-сарай под вечер, с Аладдином, разодетым, словно тот не бродячий мальчишка, а сын эмира: на нём был пёстрый шёлковый халат, высокий тюрбан, сафьяновые сапоги, и даже платок, которым тот вытирал пот, был шёлковым. Магрибинец взял из своего мешка некоторые порошки, положил их себе за пазуху и ушёл. Вернулся он только через день, и таким злым я его никогда не видела. Он изрыгал проклятья, кричал, бился лбом о пол и вообще походил на сумасшедшего. Потом упал на пол и потерял сознание. А когда очнулся, впал в прострацию: просто сидел, покачиваясь, в конюшне, на драном коврике и смотрел в одну точку. Не реагировал ни на слова, ни на пищу, ни на что. Просто сидел и просто смотрел куда-то вдаль. Я поняла, что его план не сработал и что-то пошло не так.

Наверное, кто-то из вас сейчас подумал: «Самое время признаться, что я лошадь эмира! Пусть меня отведут к эмиру, и ко мне вернётся моя счастливая жизнь, а тот, кто приведёт меня, получит награду!». И я почти решила признаться. А потом подумала-подумала и… промолчала. Почему? Из страха. Тот, кто смог подчинить своей воле эмира один раз, сможет это сделать и вторично. И что тогда будет со мной? О, нет! Я сперва дождусь, когда магрибинец сдохнет от голода, а потом только признаюсь!

Хотя, первой от голода грозило сдохнуть именно мне. Магрибинец сидел на коврике и… не платил! И хозяин караван-сарая перестал давать мне корм. С его точки зрения, всё честно: есть деньги – есть корм для лошади, нет денег – нет корма…

Голод – хороший учитель! Я хорошенько подумала и, кажется, нашла выход, но… всё зависело от честности хозяина караван-сарая. Всё просто: я высекла серебряную монету – минус день жизни! – подтолкнула её поближе к магрибинцу и аккуратно прикрыла копытом. А когда хозяин караван-сарая проходил мимо, несколько раз ударила ногой, привлекая его внимание, и убрала копыто. Монета ярко сверкнула.

- Редкая монета в наших краях! – задумчиво пробормотал хозяин караван-сарая, подбирая монету и пробуя её на зуб, – Но, несомненно, серебряная!

Я сжалась от неизвестности: честный он или нет? Присвоит монету? Или?..

Мне очень повезло. Хозяин караван-сарая оказался честным человеком. Насколько вообще может быть честным человек в таком месте.

- Будем считать, что монета выпала из кошелька твоего хозяина, – решился наконец этот человек, – Других здесь давно не было. Так и быть, ты будешь получать корм и водонос будет носить тебе воду… пока монеты хватит. А пойдёт она… за один динар!

Один динар, это немало. Но монета стоила не меньше пяти динаров. Вот настолько и хватило честности этого человека. Впрочем, на несколько дней я оказалась обеспечена едой и питьём, а большего мне пока не требовалось.

Так прошла неделя, прошло десять дней. Магрибинец страшно исхудал, но всё ещё сидел на своём месте, всё ещё покачивался взад-вперёд. Наверняка его жизнь поддерживалась магией. Но и магия не может дать вечной жизни. Со дня на день я ожидала смерти колдуна, но пока приходилось терпеть. И тут случилось, что мимо нас проходили двое путешественников. И один из них рассказывал другому о невиданном чуде, которое произошло здесь же, в Багдаде.

- Клянусь бородой пророка! – восклицал он, – Ещё вчера на этом месте был пустырь, и великий эмир собирался разбить там фруктовую рощу, чтобы хоть как-то сделать благороднее вид из своего дворца, а уже сегодня на этом месте стоит дворец! И, свидетель мне Аллах, я не видел дворца больше и пышнее! Как это можно, чтобы за одну ночь воздвигнуть дворец?! Воистину велик тот, кто это сделал!

При слове «дворец» магрибинец очнулся. Похоже, он хотел что-то сказать или спросить, но в горле у него так пересохло, что он не мог выдавить из себя ни звука. Со сдавленным рычанием он окунулся головой в ведро воды, которое стояло у моих ног. А когда поднял голову, воды стало меньше вполовину. И взгляд у колдуна стал совершенно сумасшедший.

- Это он! – с трудом выговорил магрибинец непонятное, – Никто иной, как он! Значит, Аладдин выбрался из волшебной пещеры! Мало того, он вытащил с собой и лампу!

Что за пещера? Что за лампа? Но магрибинец уже седлал меня, бормоча:

- Я должен это увидеть! Я должен это увидеть своими глазами!

Мы выметнулись из караван-сарая и прогрохотали копытами по улицам Багдада. Ах, как приятно было лететь птицей, особенно после того, как я вынужденно застоялась!

В самом деле, недалеко от дворца эмира, который я знала с детства, теперь высился незнакомый дворец, величественного вида, с великолепной отделкой. Я не сильно разбираюсь в драгоценностях, но кажется, что весь дворец переливался драгоценными камнями. Они были везде: в стенах, в колоннах, в башнях, в полу, в крыше… И от этого сам дворец казался огромным драгоценным камнем, сверкавшем в солнечном блеске так, что было больно глазам.

- Глупец! – проскрежетал на моей спине магрибинец, – Разве эти побрякушки надо было требовать у раба лампы?!

Не менее десяти раз мы объехали вокруг дворца. Колдун только фыркал, с презрением рассуждая о беспечности Аладдина, который не удосужился нанять сильную охрану.

- А это что?! – остановил он меня, вглядываясь перед собой.

А это Аладдин, собственной персоной, собирался на охоту. Хотя его окружало множество других охотников, он виден был нам, как на ладони. Аладдин был в пышной одежде, но грудь его закрывала блестящая кираса, плотно и красиво облегающая тело.

- Куда же он спрятал лампу?! – хищно разглядывал юношу колдун, – Неужели?.. Неужели он оставил её во дворце?! Идиот! Сам идиот и сын идиота! И внук идиота! Разве так обращаются с волшебными лампами?! Воистину, сам Аллах даёт мне шанс!

Магрибинец начисто потерял интерес к Аладдину, и мы снова поехали вокруг дворца.

- Пожалуй, я смог бы взлететь к тому раскрытому окну… – бормотал колдун, – Но обыскать весь дворец… Проклятье! Мне не хватит времени! Устроить пожар? Тогда люди будут выносить самое ценное и я пожалуй… А кто сказал, что они посчитают старую, медную лампу «самым ценным»?! Ещё бросят впопыхах и лампа сгорит?.. Стоп! Ах, я дурак! Если они не считают старую лампу ценностью… Да! Я придумал!

И маргибинец так резко дёрнул за уздечку, что чуть не разорвал мне губы.

Вихрем влетели мы на улицу медников и колдун бросился к первому попавшемуся из них:

- О, почтеннейший! Приведи сюда, пусть самого дорогого, но самого искусного в вашем ремесле! И поскорее, у меня срочный заказ!

И, пока мальчишка-подручный бегал за вызванным мастером, магрибинец повернулся ко мне:

- Пять серебряных монет, живо! Иначе я тебя зарежу прямо здесь!

И глаза у него были бешеными.

Колдун присел, вроде бы рассматривая моё копыто, и я быстро высекла пять серебряных монет – ещё минус пять дней жизни! – и пока я это делала, поспешно прибежал медных дел мастер.

- Мне нужно десять медных масляных ламп! – величественно сказал колдун, – Чтобы они были украшены искусной резьбой, чтобы сверкали на солнце, и привлекали внимание. И чтобы всё было готово к утру! Вот тебе задаток, почтеннейший! Если заказ будет готов и будет надлежащего качества, утром ты получишь ещё столько же!

Магрибинец небрежно швырнул мастеру пять серебряных монет.

У мастера взлетели вверх брови.

- Уважаемый, одной такой монеты хватило бы за весь заказ…

- Ты наверное не понял меня, почтеннейший! – перебил его колдун, – Я хочу, чтобы каждая лампа была сделана столь искусно, чтобы соответствовать этой цене! И главное: чтобы она ослепительно блестела! Всё, что блестит, привлекает внимание сорок и женщин!

Я, кажется, уже говорила, что магрибинец неплохо разбирался в психологии?..

- Хм! Я сделаю тебе лампы, уважаемый! – степенно поклонился мастер.

Несмотря на своё крайнее истощение, чёрный колдун не сомкнул глаз целую ночь. Мрачной тенью он бродил, то по своей комнате в караван-сарае, то спускался в конюшню, то выходил во внутренний дворик и изрыгал проклятья на луну, поторапливая её уступить место солнцу… А рано утром – ещё только начал пробиваться первый луч солнца, ещё стражники не успели открыть городские ворота! – мы были на улице медников. И за поясом колдуна лежали ещё пять серебряных монет. Да-да, ещё пять дней моей жизни были небрежно вычеркнуты из счёта дней, отмерянных каждому живому существу…

Похоже, на улице медников тоже никто не ложился спать. Чадили факелы, слышался перестук молоточков по листам меди, суетились мальчишки-подручные. Вчерашний мастер вышел нам навстречу и вежливо поклонился:

- Заказ готов, господин!

- Покажи!

- Вот… и вот… и вот…

Мастер неторопливо доставал лампы одну за одной и, клянусь Аллахом, каждая из них достойна была бы стоять в опочивальне шахиншаха всей земли, если бы был такой! Даже в предрассветной темноте, даже при свете факелов, лампы ярко и призывно блестели. Глаза магрибинца сверкнули радостью.

- О, да! Это то, что я просил! Ты действительно, великий мастер! Возьми свою плату и отдай мне товар!

Колдун отсчитал мастеру деньги, бережно спрятал лампы за пазуху и на улице вновь потемнело.

- Осталось совсем немного! – прошептал себе под нос колдун, – Скоро откроется базар!

Да, магрибинец опять рассчитал всё правильно для своей задумки. Он не отправился сразу ко дворцу, с криком: «Меняю старые лампы на новые!». Но и не попёрся по улицам Багдада. Кто знает, сколько в Багдаде старых ламп и сколько хозяек захотят их поменять? Стиснув зубы, магрибинец дождался открытия базара и отправился туда.

- Меняю старые лампы на новые! Меняю старые лампы на новые! – надрывался он с седла, пока я шла шагом по базару, – Меняю старые лампы на новые!

Откуда на базаре возьмутся старые медные масляные лампы?! Зато на базаре полно бездельников, которые, услышав крики колдуна, со смехом побежали вслед за ним, надеясь посмотреть, правду ли тот говорит. И чем дальше ехал магрибинец, тем больше разрасталась толпа вокруг него, привлекая внимание досужих зевак. А колдун уже сворачивал в сторону дворца.

Пока он доехал до места, ему пришлось дважды выполнить своё обещание. Дважды из домов выбегали женщины с криком: «Я! Я хочу поменять старую лампу на новую! Я!». И магрибинец торжественно вручал в руки женщин сверкающие произведения искусства. Толпа ликовала от восторга и люди так кричали, что некоторые зеваки прибегали с соседних улиц узнать, что случилось.

То же самое продолжалось и возле дворца. Кричал магрибинец, кричали люди из толпы, подходили слуги и служанки из дворца и спрашивали, по какому поводу крик? Им объясняли, и они уходили, в сомнении покачивая головами. А магрибинец уже в третий раз проезжал возле главных ворот дворца и лицо его было мрачнее тучи. План грозил провалиться.

Я и не заметила, как из дворца выпорхнула эта молоденькая служанка. Почувствовала только, как магрибинец, аж затрясся в седле.

- Моя госпожа, принцесса Будур, – звонко выкрикнула служанка, перекрикивая толпу, – желает знать, правду ли говорит этот человек? Вот старая, позеленевшая от времени, медная масляная лампа. Дашь ли ты за неё одну из тех новых ламп, которые мы все видим у тебя в руках?!

- О, да! – хрипло ответил магрибинец, не отрывая взгляда от старой лампы в руках девушки, – О, да! Бери любую, красавица! Да, что там! Бери все!!!

Колдун высыпал целую гору сверкающей меди в руки растерявшейся девушки и ловко выдернул у неё из пальцев старую лампу. И тут же ударил меня пятками в бока.

Ох, я и взвилась! Не столько от боли, сколько от неожиданности. И понеслась, не разбирая дороги! А сумасшедший магрибинец бешено хохотал у меня на спине.

Просто чудо, что мы никого не затоптали копытами. Вихрем пронеслись мы по улицам Багдада и выскочили за городские ворота. Обгоняя ветер, полетели по дороге, но магрибинец тут же натянул поводья и направил меня прочь с дороги, прямо в пустыню. И целый час мы мчались по пескам, не разбирая направления. И, только тогда, когда я совсем устала от бега, и ноги мои стали заплетаться, только тогда магрибинец остановился и спрыгнул на землю. Дрожащими руками достал лампу и бережно потёр её о рукав халата.

Из лампы повалил густой дым, взвившийся к самым облакам, и перед нами оказался огромный джинн. Клянусь Аллахом, одна его стопа была вчетверо больше моей длины! Я задрожала от страха, а магрибинец захохотал.

- Эй, ты, раб! – закричал он, словно выплёвывая слова, – А ну-ка, сделайся моего роста, чтобы я мог взглянуть в твои глаза!

Джинн молча выполнил приказание. Он словно бы стал таять, и так таял, пока не сровнялся ростом с колдуна. И даже при этом росте джинн был страшен: он весь состоял словно бы из лепестков пламени и огоньки пламени блестели в его глазах.

Чёрный колдун и огненный джин стояли друг против друга и ярость, пополам с ненавистью плескались во взглядах обоих.

- Узнаёшь ли ты меня, Маймун, сын Шамхураша?! – торжествующе воскликнул колдун.

- Я узнал тебя, Дагман, сын Алима, прозванный Каидом, – ответил джинн, и голос его был подобен грохоту булыжников во время камнепада.

Так я узнала, наконец-то, имя и прозвище своего хозяина[2].

- Разве не говорил я тебе, о Маймун, что ты будешь моим рабом? – весело воскликнул Дагман, – Смотри, так и случилось! И ты будешь моим рабом до самой смерти!

- Я не твой раб, я раб лампы, – спокойно возразил джинн, – И не ты меня сделал рабом лампы, а великий царь Сулейман, да пребудет он в мире! И ещё скажу тебе, о Каид: бойся своих желаний. Они иногда сбываются!

- Ты хочешь убить меня? – захохотал колдун, – Ты хочешь убить меня, придравшись к какому-нибудь моему слову? Или просто убить, как уже хотел это сделать однажды? А кто будет свидетельствовать о твоей невиновности перед судом царя Сулеймана, про которого вы, джинны, до сих пор говорите, что он жив?![3]

- Не тебе судить о великом Сулеймане ибн Дауде[4], да будет милосердие Аллаха над ними обоими! – громыхнул джинн, огляделся вокруг и щёлкнул пальцами, – Говоришь, кто будет свидетельствовать? Кто угодно! Птицы небесные, гады подземные, или хоть эти пески… Кто угодно!

- Здесь нет птиц, – огляделся вокруг и магрибинец, – И нет подземных гадов. А пески всегда были немы. А! Ты имеешь в виду эту лошадь?! Ха-ха-ха! Пусть будет по-твоему, джинн! Только ты зря колдовал, она и без того говорящая… по-арабски! Но я-то буду говорить теперь на языке джиннов!

Джинн Маймун сделал вид, что опечалился. Что магрибинец ловко провёл его. А я… а я продолжала понимать всё, от слова до слова! И я догадалась, что хитрый джинн сделал так, что теперь я понимаю любой язык, любое наречие!

Колдун тем временем принял величественную позу:

- А теперь, слушай меня, раб! Слушай и повинуйся!

- Я слушаю тебя.

- Я не такой глупец, как Аладдин, чтобы просить золота или дворцов! О, нет! Сделай меня мудрым, джинн! Я хочу узнать все тайны этого мира и всех прочих миров! Я хочу узнать всё! Ты слышишь меня, джинн?! Я хочу знать ВСЁ!!! И тогда ни ты, ни кто другой, не сможет меня обмануть!

- Слушаю и повинуюсь, – джинн впервые улыбнулся, – Ты сам подписал себе приговор, о Каид! И у меня есть свидетель, что я не оказывал на тебя давления… Ты хочешь знать ВСЁ? Отлично! Начнём с того, что ты узнаешь СМЕРТЬ!!!

И в тот же миг магрибинец рухнул мёртвым на песок, а лампа откатилась в сторону.

Позже я слышала, что в тот же момент разрушился до основания и дворец магрибинца в Ифрикии. И все, кто там был, разбежались в разные стороны. Разбежались и волшебные животные. Как я слышала, антилопа отправилась в Индию, а волшебный козёл избрал себе дорогу к Уральским горам. Но это не точно[5].

Джинн криво усмехнулся, глядя на труп колдуна:

- Ты был прав, о Каид: я действительно служил тебе до смерти… До твоей смерти!

И тут джинн опять обратился в струйку дыма, а дым втянулся в лампу…

- Подожди! – не утерпев, взволнованно перебила я рассказчицу, – Ты рассказываешь историю о волшебной лампе Аладдина? Но она не так кончается в наших сказках!

- Я слышала, как рассказывают конец этой истории люди, – печально усмехнулась Лялька, – В той истории магрибинец перенёс дворец в Ифрикию, Аладдин последовал за ним, с помощью раба кольца, потом он проник во дворец и договорился со своей женой, царицей Будур, она напоила магрибинца сладким вином и Аладдин, выскочив из чулана, отрубил колдуну голову… бла-бла-бла… Ты сама-то в это веришь? Что колдун оставил дворец без охраны? Что такого колдуна, как этот магрибинец, вообще можно напоить вином или отравить? Нет-нет! Это уже позже люди придумали, как сделать историю красивее. Дескать, жена должна быть верной мужу и всё такое… А на самом деле всё было так, как рассказываю я.

И вот, осталась я возле тела магрибинца, возле злосчастной лампы, далеко от города или хотя бы надёжной дороги, с пересохшим горлом… Первый раз в жизни я пожалела, что у меня есть копыта, но нет рук! Потому что первое, что пришло мне в голову – это воспользоваться лампой! А что: вызвать джинна, отдать ему приказ и – фьють! На волю, в пампасы! И я попыталась ухватить лампу зубами или губами, чтобы потереть её, как следует, о свою шкуру. С час времени, наверное, убила. Проклятая Аллахом лампа никак не хотела удерживаться! Она постоянно выскальзывала, а мне казалось, что ещё чуть-чуть, ещё одно усилие!.. А потом я услышала приглушённый хохот из лампы. И всё поняла. Никогда джинны не будут рабами лошади. Никогда. Что-то хитрое придумано, чтобы такого не случилось. Я опустила морду и поплелась по собственным следам в обратный путь.

Нет, я не надеялась добраться до города. Сил не хватило бы. И солнце пекло всё жарче и жарче. Но стоять на месте тоже сил не было. Я шла и шла, раскалённый песок осыпался под ногами и шуршал, словно змеи, солнце палило нещадно, каждый вдох обжигал лёгкие, я понимала, что уже не выживу, и… шла.

Говорят, что вернувшись с охоты и не найдя лампы, Аладдин приказал рабу кольца, перенести его туда, где она находится, и раб выполнил приказ. Вот Аладдин удивился-то! А раб лампы Маймун продолжал выполнять приказы Аладдина. Мне кажется, ему казалось это забавным: для джинна золото не имеет значения. Ему было смешно, что люди трясутся над каждым кусочком этого металла…

- Нам не интересно про Аладдина, – мягко перебил кобылу Ванька, – Нам интересно про тебя.

- Ах, да… Ну, вот, брела я бесцельно по пустыне и ноги мои уже подкашивались, когда вдруг, за одним из барханов, я увидела двоих разбойников, верхом на лошадях. То, что это разбойники, видно было с первого взгляда: зверские морды… прошу прощения, зверские лица! Одежда словно содранная с чужого плеча, кривые сабли и кинжалы… А главное, взгляд! Постоянно шарящий взгляд, как бы говорящий: «Чем бы поживиться?». А ещё они постоянно оглядывались через плечо: нет ли поблизости стражи? Ну, а когда они заговорили, сомнений и вовсе не осталось.

- Гляди, лошадь! – воскликнул один и взгляд его зашарил по окрестностям.

- Породистая… – задумчиво протянул другой.

- Наверное, стоит дорого? – предположил первый, оглядываясь.

- Наверняка! – согласился второй и приподнялся в стременах, чтобы посмотреть подальше.

- Так, что? Поведём её в Багдад? На рынок?

- Нет, – решил второй, – Вдруг там решат, что мы её украли? Там нам не слишком-то верят…

- Тогда, к бедуинам? – предложил первый, – Но те нам настоящей цены не дадут.

Тут мои передние ноги подломились и я упала коленями на песок.

- Да она же умирает! – закричал второй, – У тебя есть ещё вода?

Первый разбойник ловко спрыгнул на землю и шагнул ко мне, развязывая бурдюк с водой. Вода оказалась тёплоё, затхлой, пахла какими-то овцами… Никогда ничего слаще не пила!

Я готова была опустошить весь бурдюк, но много пить мне не дали. Только, чтобы восстановить немного сил. А когда я смогла подняться на ноги, меня ухватили за узду и потащили. Куда? Мне было всё равно. Я шла, меня шатало от усталости и жажды, но я переставляла и переставляла копыта. Порой подо мной был рассыпчатый песок, иногда я чувствовала твёрдость дороги. Я шла и шла, а перед глазами у меня дрожало сплошное жаркое марево. Так я и не поняла, как же мы добрались до стоянки бедуинов.

Торг был коротким. Молодой бедуин посмотрел мои зубы, потрогал ноги и сказал твёрдо:

- Два серебряных дирхема. Если нет, забирайте вашу лошадь. Мне она не нужна.

А когда разбойники начали ныть и клясться Аллахом, что я стóю гораздо больше, он просто развернулся и пошёл к своей палатке. Вот так меня и продали за два серебряных дирхема. Меня! Которую эмир не соглашался продать и за сто тысяч золотых динаров! Но мне было не до торгов. Кочевье бедуинов раскинулось возле колодца, и я жадно хлебала воду. Вода! Воистину, вода – это жизнь!

До следующего утра мне дали отдохнуть, а утром кочевье снялось с места и отправилось в путь по пустыне.

Наверное, в те дни я испытала слишком большой стресс. Поэтому помню тот период слабо, словно в тумане, словно не со мной это было. Помню, местный шейх, глава кочевья, ругал того бедуина, зачем, дескать, купил ненужную лошадь? А молодой бедуин отмахнулся: ерунда, досталась лошадь по дешёвке, а пойдёт за дорогую. Куда пойдёт? На калым! Молодой бедуин, оказывается, собирался жениться в третий раз и собирал калым на невесту. Ну, вот такие парадоксы: здесь родители невесты собирают для своей дочери приданое, а там родители невесты получают калым. Как бы то ни было, недели через две меня передали в другое кочевье. Вместе с верблюдами, овцами и прочей живностью. Потом случилась поножовщина между двумя кочевьями, которые не поделили колодец. Потом они, конечно, замирились, а в качестве платы за кровь, меня передали дальше. Потом продали ещё в одно кочевье. Задёшево. Для бедуинов лошадь – это так, подсобное животное. Верблюд – вот это да! Без верблюда в пустыне не выжить. А без лошади – легко! Потому и не ценится.

Не то в пятом, не то в шестом кочевье я попала на скачки. Потому что был праздник, вот и устроили состязания. Нет, главное там было – гонки на верблюдах. А потом, так, для завершения праздника, ещё и скачки на лошадях. Молодые бедуины должны были показать свою удаль: кто успеет первым подхватить с земли овечью шкуру и, сдевав круг, вернуться первым к толпе зрителей. Вот тут я дала! Вихрем летела я впереди всех! На долю секунды притормозила, выствавив вперёд все четыре копыта, дав возможность подхватить шкуру с земли, и снова рванулась вперёд, во всю прыть. Откуда же мне, скаковой лошади, было знать все тонкости и правила этих соревнований? Оказывается, это не просто скачки на скорость. Там ещё можно вступать в схватки. И вот, когда я летела, сломя голову, в обратный путь, другая лошадь наскочила на меня сбоку и сильно толкнула всем корпусом. Никогда раньше на скачках такого не было! Не ожидала я такой подлости! Я споткнулась и полетела кувырком, теряя всадника. Хорошо ещё, что под нами был песок. Все остались живы. Но я сильно повредила ногу, и больно ушибла бок. А рассвирепевший бедуин, вместо того, чтобы помочь, в ярости хлестал меня нагайкой: другие всадники выхватили у него проклятую Аллахом овечью шкуру, да ещё и посмеялись над ним.

Меня и так-то в кочевье не слишком ценили, а после того, как я стала прихрамывать, и вовсе перестали обращать на меня внимание. И при ближайшей возможности – продали. Тут мне повезло. Кочевье вышло к берегу какого-то моря, и пару дней стояло на побережье. А мимо брёл табор цыган, неизвестно как затесавшийся в эти края. Вот цыганам меня и продали. Точнее, обменяли на овцу.

Я уже перестала воспринимать это, как оскорбление. Я вообще потеряла смысл жизни. Какая жизнь, без скачек? А какие скачки с повреждённой ногой? Понурую и вялую меня привели к цыганским повозкам. И тут за меня взялась старая Лала. По-русски лал – это рубин, но у цыган имя Лала происходит от названия лавра.

Я это к чему? К тому, что и цыганский яык я понимала прекрасно. Да что там! Я понимаю все языки! Даже язык птиц! Только напрасно люди в сказках пишут, будто птицы о чём-то интересном рассказывают. Типа: прилетела я из дальних краёв, так там живёт царевна-девица, красоты неописанной! Глупости это. Нет птицам дела до красоты людей. И разговоры их глупые. Примерно так:

- Ой, ой, червячок!

- Где, где червячок?!

- Вот, вот червячок!

- Дай, дай червячка!

- Мой, мой червячок!

- Дай!

- Мой!

- Дай!!!

- Мой!!!

Лялька так забавно изобразила птичек, что я не удержалась и прыснула в кулачок. В отличии от Ваньки. Парень даже не улыбнулся.

- Нам не интересно про птичек, – заметил он вновь, – Нам про тебя интересно.

- Хм!.. – смешалась кобыла, – Ну, да. Это я к тому, что слушаешь птиц, и досада берёт! Столько всего видят, а разговоры глупые. В общем, старая Лала взялась меня лечить. И не оставляла своих трудов, пока табор брёл вдоль берега моря, до самых Кавказских гор. Что только она не делала! И обматывала ногу тряпками, пропитанными настойками, и шептала таинственные заговоры, и соорудила на одной из телег специальное устройство, чтобы вытянуть ногу в суставе… Иногда было нестерпимо больно, иногда приятно, порой жгло, словно огнём. Но я понимала, что всё делается для моего же здоровья, и терпела изо всех сил. И мы победили! Пришёл день, когда я смогла пробежаться вокруг табора, легко и непринуждённо, совершенно не хромая! Старая Лала глядела на меня и улыбалась. А потом сказала сыну:

- Янко, посмотри, кобыла вглядит совсем здоровой! Продай её скорее, пока она снова ничего себе не сломала!

Почему-то она вбила себе в голову, что я повредила ногу из-за своего порывистого характера. А на самом деле всё было не так! Ну, я же рассказывала. Кстати, к удивлению, и даже некоторому страху цыган, из пегой кобылы я постепенно стала снова совершенно белой. И «звёздочка», и «чулки», и пятна на шкуре с меня постепенно сползли.

Быстро продать меня не получилось. Табор кочевал от города к городу, меня регулярно выводили на ярмарки, но цену цыгане ломили такую, что покупатели только усмехались и проходили мимо. И только я знала, что на самом деле я стóю в сотню раз больше! Если не в тысячу. Но это надо было на знатока нарваться… Или попасть именно на специализированную, конскую ярмарку. Там-то знатоков пруд пруди.

Постепенно табор стал поворачивать обратно. Я испугалась. Если раньше не купили, да пойдём по хоженым местам, то и после не купят? Верно? Наверное, моё волнение было слишком заметно. И старая Лала категорично приказала сыну:

- Как хочешь, но избавься он неё! За любые деньги!

Так случилось, что на следующий же день наш табор встретился с другим цыганским табором, который кочевал в обратную сторону, вглубь таинственной страны с загадочным названием Русь. Встретились цыгане вначале настороженно. Но два борона переговорили между собой – и всё решилось.

Кстати, на самом деле баронов у цыган нет. Есть созвучное слово: баро. А означает оно и вожака и выборного представителя от табора и любого старейшину. В чистом переводе – важный цыган. Да-да, я это знаю, потому что понимаю любой язык.

Всю ночь полыхали костры и звучали гитары. Всю ночь танцевали цыганки в пёстрых нарядах и отчаянно плясали, выделывая удивительные коленца, молодые цыгане. Всю ночь пеле песни о воле, свободе и прелести широких, степных дорог. Я чуть не плакала, слушая эти песни. Так они были созвучны моим мечтам. А утром два табора разошлись, каждый в свою сторону. И меня повели со вторым табором. Ночью меня успели продать за двадцать серебряных монет.

Ох, как они торговались! Как торговались! Я такого даже на базаре в Багдаде не видела! Они били кулаками себя в грудь, ругались, кричали, бросали шапки о землю, божились и богохульствовали одновременно. Не меньше часа шла торговля. Но, всё же договорились.

Я видела, как отсчитывает монеты мой новый хозяин, пожилой цыган Шандор. Там были и греческие драхмы, и испанские дублоны и немецкие таллеры… Вот тут у меня и сверкнула первая мысль! Но её нужно было хорошенько обдумать.

Утром Шандор ругался нехорошими словами. При свете дня он ещё раз осмотрел меня и понял, что я ни разу в жизни не надевала хомута. А зачем цыгану лошадь, которая не может тянуть телегу? Да, он оседлал меня и я мчалась ураганом по дороге, стуча копытами, словно барабанная дробь. А глупый цыган каждый раз натягивал поводья, чтобы меня притормозить. Ему не нужен был быстрый скакун. Ему нужно было тянуться вместе с табором. Э-эх!..

Несколько недель, пока табор тянулся по дорогам, я внимательно прислушивалась к разговорам, а сама предусмотрительно помалкивала. И всё обдумывала свою мысль. Нет, не как сбежать. Я точно знала, что сбежать не получится. Догонят. Несмотря на то, что я самая быстрая лошадь из всего табора – всё равно догонят. Я слышала рассказы цыган возле ночного костра о несметных табунах диких лошадей, и о том, как их ловят. Люди хитры. Люди жестоки. Люди коварны. И всё же, как бы мне хотелось пробежаться с таким табуном по бескрайней степи! Чтобы ни одна, самая быстрая лошадь, не могла бы угнаться даже за пылью из-под моих копыт!

Я заметила, что Шандор особенно часто поминает какого-то святого, по имени Николай. Я так поняла, что этот святой Николай особо покровительствует путешественникам. Наверное, это были цыгане, принявшие христианство. Или, скорее, что-то промежуточное, между язычеством и христианством. Потому что, цыганки совсем не гнушались гадать доверчивым простакам на ярмарках или воровать. Что ничуть не мешало им возносить молитвы. И тогда я решилась.

Однажды ночью, я потихоньку подкралась к шатру, где спал Шандор, и стала подслушивать. Дождалась, когда храп сменился невнятным бормотанием и послышался шорох сена – Шандор поворачивался на другой бок – и внятным шёпотом проговорила:

- Я святой Николай! Ты нравишься мне, Шандор. Я хочу тебя наградить! Утром ты найдёшь под колесом кибитки серебряную монету! – и быстро улизнула прочь.

Я знала, что Шандор меня услышал, потому что прекратились храп и бормотание. Шандор явно проснулся. Я специально говорила шёпотом. Так труднее понять, мужским голосом говорят, или женским. Ну и понятно, что я заранее высекла серебряную монету и подсунула её под колесо кибитки. Жалко, конечно, ещё одного дня жизни, но свобода дороже, рассудила я.

С первыми лучами солнца Шандор выскочил наружу и сразу же кинулся осматривать колёса. Трудно сказать, верил он или не верил. Но точно поверил, когда нашёл монету. Целый день весь табор галдел на разные голоса. Монету рассматривали, пробовали на зуб, царапали и взвешивали. Но, понятное дело, монета была подлинной. И Шандор целый день возводил глаза к небу и благодарил святого Николая.

Через неделю я повторила этот трюк. Но на этот раз серебряных монет было две. Ещё через неделю их было три. Мне нужно было, чтобы подозрительный Шандор поверил, что с ним разговаривает именно святой Николай, чтобы было вещественное доказательство. А самое веское доказательство для людей – это деньги!

Наверное, Шандор ждал, что через неделю будут ещё монеты. Но, нет! Я терпеливо выжидала целый месяц. Пусть цыган гадает, почему он перестал так нравиться святому? Бедный Шандор потемнел лицом. Через слово у него было «Святой Николай». Он даже стал молиться не только утром, а трижды в день! Но монет пока не было. Только через месяц я решилась. Выбрала ночь потемнее и прокралась к кибитке.

- Шандор! – прошептала я, – Я очень рассержен на тебя!

- За что?! – послышался ответный шёпот.

- Ты не веришь в меня!

- Я?! – изумился Шандор, – Я верю!!

- Нет…

- Да!

- Докажи, что ты веришь! И тогда милость моя будет всегда с тобой!

- Как? Как доказать?

- Хм!.. – я сделала вид, что задумалась, – Отпусти на волю твою белую лошадь!

- Но… – цыган явно оторопел.

- Я знаю, что ты отдал за неё двадцать серебряный монет, – решительно сказала я, – Я верну тебе их. Нет! Я верну тебе тридцать монет! Утром ты найдёшь их на обычном месте. Надеюсь, тогда ты поверишь в меня и отпустишь белую кобылу. Если же нет, никогда милость моя не коснётся тебя. Смотри же! Я вижу всё. Я прослежу, как ты поступишь.

И я тихо отошла прочь.

Надо ли говорить, что на заре цыган алчно пересчитывал монеты? А я стояла в сторонке и гадала: не зря ли я вычеркнула месяц своей жизни? Или всё же… свобода?!

Всё утро Шандор ходил задумчивый. Пока его жена, Мала, не спросила его, что с ним. И Шандор признался. Вроде как деньги от святого уже получены, но… жаль терять возможный дополнительный доход!

- Э-э-э!.. – сказала Мала, – Что вы, мужчины, понимаете в коммерции? Ты что обещал святому? Что отпустишь лошадь? Так, отпусти её! Только прежде предупреди своего друга Стево, чтобы стерёг её неподалёку. Она убежит – он поймает. Ты выполнил своё обещание! Но, конечно, возвращать её в наш табор не нужно. Пусть Стево продаст её на ближайшей ярмарке! А деньги поделите пополам.

- Боюсь, что святой Николай догадается, если у меня появится много денег, – возразил Шандор.

- Тогда предупреди Стево, чтобы продал её за первую цену, которую дадут, – рассудила Мала, – Много за неё сразу не предложат, это же ярмарка! А какие-никакие денежки мы получим!

- Можно ли доверять Стево? – задумался Шандор.

- Конечно можно! – пожала плечами Мала, – Ведь я буду рядом, когда он будет торговаться!

Да-да, такова оказалась человеческая благодарность святому Николаю!!!

Что было дальше – понятно. Стево перехватил меня прямо за кибитками табора и погнал продавать. Волею судьбы это оказалась Щетинская ярмарка, и первым покупателем подошёл богатырь. И назвал смешную цену. Но Стево выполнил условие, поставленное Шандором. Он не стал торговаться и продал меня. Всё.

А теперь скажите мне, что должна чувствовать скаковая лошадь, которая мечтала о свободе, о воле, о диких, буйных скачках, о потоке упругого ветра, бьющего в грудь, о бескрайних просторах степи, а теперь вынуждена тащиться, словно вьючная лошадь, да ещё и с неумелым седоком?!

- Благодарность должна чувствовать, – решительно ответил Ванька, – И признательность!

- Как?! – ахнула я.

- А что? – пожал плечами парень, – Если бы её крестьянин купил, ходить бы ей остаток жизни с сохой! И кнутом по спиняке, если заартачится. А так, радоваться должна: ездовая лошадь! Только подозрительно мне: впервые вижу, чтобы при езде шагом, кто-то себе что-то отбить умудрился!

- Так то шагом… – начала было я.

- Рысь – это тоже шаг! – отрезал Ванька, – Говорят, что лошадь едет, когда она движется шагом и рысью, и только при галопе и карьере говорят, что она скачет.

- Но… – встряла Лялька.

- Я слышал! – перебил Ванька, выставляя ладонь, – Ты лошадь скаковая, к рыси не приучена… И всё же! Первый раз такое на моей памяти!

Мы с Лялькой одновременно обиженно засопели.

- В общем, так, – подвёл Ванька черту, – Я буду тушить зайчатину, а вы оба – заниматься джигитовкой!

- Что?!..

- Первым её элементом, – улыбнулся парень, – будешь учиться сама на лошадь садиться. Ну, или хотя бы брюхом залазить… Не всё же мне тебя туда сажать?

Я засопела ещё отчётливее.

- Вот здесь, на полянке, и тренируйтесь, – не повёлся на моё сопение Ванька, – А за тренера у вас будет Гордеич. Он в этом деле большой специалист!

- Благо-го-годарить ещё будете! – откликнулся довольный конь.

Та-а-ак! Ну, я им всем сейчас покажу! Как взлечу в седло, прямо птичкой! И я решительно направилась к кобыле.

- Не так, – шепнула Лялька.

- Что «не так»? – оторопела я, – Я ещё вообще ничего не делала!

- Не с той стороны к лошади подходят! – хохотнул Гордый.

- А какая разница?

- Так принято, – пояснил со своего места Ванька, – И все лошади, какие ни есть, к этому приучены. Если к ним с другой стороны подходить, они твоих намерений не поймут, и вести себя будут неправильно. А в деле джигитовки самое главное – взаимопонимание!

Угу! Ладно! Я решительно обошла лошадь. А это что? Почему стремена так высоко? Это же почти на уровне пояса! Как мне ногу туда задирать?!

- Лялька! Чуть ниже присесть можешь? – шепнула я.

- Нет, – шепнула в ответ лошадь, – Не могу. У нас ноги не так сгибаются.

Ну, нет, так нет. Что я, спортивная девушка, ногу в стремя не вставлю, что ли? И-и-раз! И я неловко запрыгала на одной ноге. Что, «ха-ха»? А вы сами попробуйте! Стремя крутится на кожаной ленточке или как там её? Путлище? Во-во! Самое верное название! Стремя крутится, стараясь запутаться в этакое путлище, я скачу на одной ноге рядом, Лялька нервно переступает ногами… И нога из стремени обратно, как назло, не вытаскивается! Ванька с Гордым хохочут, держась за животы… Нет, Гордый просто хохочет, а этот гад Ванька… Как там моя мантра? а) отомщу, б) страшно отомщу…

- Всё не так! – вздохнул Ванька вставая, – Маркиз! Пригляди за мясом. А ты Дарья слушай: ногу в стремя вставляют не до половины, а так, чтобы широкая часть ступни была на стремени. Но начинают не с этого. А с того, что берут узду в левую руку и слегка натягивают. Совсем чуть-чуть. Чтобы морда лошади чуточку прижалась. Тогда она ногами переступать не будет, и тебе садиться легче. А чтобы твоя рука с уздой не дёргалась, не отпускала узду, ей же надо взяться или за луку седла или за основание гривы. За гриву удобнее, потому что в седло ещё садиться надо. Вот так. Лошадь смирно стоит, ты повернулась к ней лицом, теперь вставляем ногу в стремя, как я сказал, вот так, и другой ногой резко толкаемся вверх. И сразу же переносим её через седло. Можно помогать себе и руками, но только руками тоже нужно толкаться вверх, и ни в коем случае, не тянуть на себя. Иначе резкий рывок твоего веса лошадь может не выдержать и начнёт крениться и переступать копытами в твою сторону. И ногу тебе тогда через седло не перебросить. Так и будешь крутиться на одном месте, вися у лошади на боку. А если сделаешь всё правильно, то и сядешь легко. Вот так!

Ванька орлом взлетел в седло и замер там, словно статуя. Потом так же небрежно спрыгнул на землю и опять взлетел в седло. И ещё раз. Ну-у… выглядит не слишком сложно. Если смотреть со стороны. Ну-ка я сама?..

Это были полчаса позора и унижений. Получалось редко. Гораздо чаще я нелепо зависала на боку или на шее лошади, чуть не сваливаясь на землю вместе с ней. Лялька шёпотом материлась, а Гордый пытался утешить.

- Тут тренировка нужна! Пого-го-годи немного, скоро будешь садиться, сама не замечая как!

- Получается, что ты толкаешься не вверх, а вбок! – с досадой опять отбросил ложку Ванька, – Надо не вверх себя, а вверх лошади! Она для тебя центр опоры!

- Ага! – вся красная от досады, зло прошипела я, – Попробовал бы ты садиться в сарафане! Я бы на тебя поглядела!

- Сарафан – это что! – отмахнулся Ванька, – Я в полных рыцарских доспехах на седло запрыгивал! И сбоку и, даже, со стороны крупа! Вот это было, действительно, трудно!

И тут в моей голове что-то щёлкнуло. И сам собой сложился пазл.

- Ва-а-неч-ч-ка, – ласково позвала я. Так ласково, так приторно, что Ванька непроизвольно шарахнулся в сторону, – Ванечка, а ты чьих будешь?!

- Что значит, «чьих»? – недовольно буркнул Ванька. И по его недовольному тону я сразу поняла, что попала в точку.

- Это значит, – мягко объяснила я, – Что я спрашиваю: кто у тебя папа-мама?

- Я же говорил, – попытался увильнуть от ответа парень, – Иван я, сын Иванов…

- Пусть так, – благодушно согласилась я, – А кто он, папа твой? Только не говори, что крестьянин. Не поверю. Знаешь, почему? Загибай пальчики: ты умеешь читать и писать, что не каждому крестьянину дано. Ты имеешь богатырского коня. Да ещё и говорящего. Что крестьянину вообще ни к чему. Тебя в детстве учили не землю пахать, а верхом на боевом коне скакать. Денег у тебя столько, что любой крестьянин давно уже плюнул бы на всё и хозяйством занялся бы. Это сколько уже? Три пальца или четыре? Папа твой имеет власть картёжника в подземелье сажать. Мало того! Он имеет это подземелье и специального человека, чтобы шельму кнутом стегать! Палача, значит. На коня ты прыгал в полном рыцарском вооружении. А это что значит? Что было оно, это снаряжение! Это уже сколько пальцев? А я ещё не беру в расчёт финиста, явно не с крестьянского подворья птичка! Не крестьянин ты, Ванечка!

- А может, я это всё в бою добыл? – прищурился парень, – Одного рыцаря побил, потом второго… Вот и набрал себе полный рыцарский доспех! И коня с соколом в придачу?

- Ц-ц-ц… – поцокала я языком, одновременно покачивая пальчиком перед носом Ваньки, – Не верю! Не верю, чтобы пахарь-крестьянин, без доброго оружия, с оглоблей наперевес, на крестьянской кляче, в честном бою побил бы подготовленного рыцаря, в рыцарских доспехах, на боевом коне, который с детства только и умеет, что мечом размахивать и копьём тыкать. Не верю! Итак?..

- Ой! – испугался вдруг Ванька, – Заяц подгорит!

- Ванька! – строго прикрикнула я, – Не увиливай! Признавайся, в конце концов!

- Ну-у… – парень сердито запыхтел, бросая на меня исподлобья подозрительные взгляды, – Ну-у… Эм-м…

- Даже не пытайся! – насупилась я, – Ты врать не умеешь! Всё равно не получится! Лучше сразу правду говори! Итак?!

- Ладно… – сдался Ванька, – И правда, врать не умею… В общем, мой отец – царь. А я, значит, Иван-царевич. Во-о-от…

- Ай, как плохо-то! – закусила я в досаде губу.

- Почему?! – явно опешил парень.

- Потому! – отрезала я.

Не объяснять же, что теперь моя задача многократно усложняется. Как я ему теперь любовь сердечную найду? Если царскому сыну только царевны да королевны под стать будут? И где я тех царевен искать должна?

- Подожди! – дошло вдруг до меня, – Получается, тогда, в карточной игре, тебя этот красномордый, именно как царевича признал? Оттого эта ватага в драку и не полезла?

- Верно, – повесил нос Ванька, – Они же не дураки, они понимают. Шансов на победу у них и без того ничтожно мало. Но, даже если они победят, когда это дело до батюшки дойдёт, он же всё царство перетряхнёт, а если понадобится, то и соседние, но тех шулеров выловит. И тогда они каждый день будут жалеть, что вообще на свет народились. Горько жалеть, кровавыми слезами плача… Ну, вот и решили, что жизнь дороже денег. Правильно решили, между прочим. Злой я тогда был – ух!

- А тот, который «ойся» сказал?

- С этим сложнее. Похоже, он меня тоже признал. А вот я его не помню, хоть убей. И почему он нормально не поздоровался – не понимаю.

- А почему ты, царевич, в одиночку по царству бродишь, как неприкаяный?

- Я витязь! – обиделся Ванька, – Мне положено в схватки боевые вступать! И не по царству я брожу! А по тем местам, где эти самые схватки возможны! То по Дикому полю, то по Приграничью, то ещё где. Взять того же Лиха Одноглазого. Кто его, кроме настоящего витязя сразить может? Крестьяне с оглоблями? Так он их одной рукой размечет. Нет! Тут как раз богатырь впору будет.

- А что с бабой Ягой?

- А что не так с бабой Ягой?!

- Почему её не побил? Злую колдунью?

- А у неё что, на лбу написано, что она злая колдунья? Встретила меня ласково, проводила по-доброму, вон, дочь свою доверила, Глашеньку… ещё и полотенце заветное на прощанье не пожалела! За что же ей голову рубить? Вот, если бы ты сразу сказала, что никакая ты не Глаша, что тебя злая ведьма страшит, может тогда и вытащил бы меч из ножен.

- Ага, я только пикну, а мне Маркиз когти в сердце!

- Ну, тут уж, извините, был не в курсе! Да ты шибко не горюй, доберёмся мы и до ведьмы с её дочкой. Батюшке уж извещение выслал. Мы за смертью Кащеевой отправимся, а кто-то из дружины батюшкиной поедет ведьму ловить. Авось и поймает!

- А как ты думаешь, Авдотья догадалась, кто ты?

- Откуда же я зна… Ох, Даша! Заболтала ты меня, а зайчатина и впрямь подгорает!..

[1] Магрибинец – житель Магриба. Такое название дали арабские мореходы странам, расположенным западнее Египта. В «Книге 1001 ночи» неоднократно утверждается, что в Магрибе живут сплошь колдуны и чернокнижники.

[2] Дагман – чёрный; Алим – учёный, мудрый; Каид – строящий козни.

[3] Царь Сулейман (Соломон) покорил всё племя джиннов и нагнал на них такого страху, что никто и пикнуть не смел. Некоторых, особо бойких, он обратил в рабство и заключил их, кого в кольцо, кого в лампу, кого в кувшин, выбирая, почему-то, исключительно медные вещи… Может быть, где-то в музеях, до сих пор томятся в неволе, скажем, рабы браслета или медной ложки? Когда Сулейман почувствовал приближение смерти, он приказал умастить себя маслом (аналог бальзамирования) и сел на трон, опираясь на посох. В этом положении он и умер. И ещё долгие-долгие годы наивные джинны верили, что Сулейман просто спит или глубоко задумался. Только когда жуки-древоточцы подточили посох Сулеймана и тот подломился, а труп Сулеймана упал, только тогда джинны поверили, что они свободны… Любопытно, что часть джиннов приняли ислам, часть остались язычниками. О джиннах-христианах науке не известно.

[4] Сулейман ибн Дауд – Соломон, сын Давида.

[5] Это, случайно, не те зверушки, что из сказки про Золотую антилопу и Серебряное копытце?.. Авторы в шоке!

Глава четырнадцатая. ТРИ В ОДНОМ.

Змей, драконов безобразных,

Монстров, пышущих огнём,

Вот каких уродов разных

Мы, поэты, создаём.

Генрих Гейне.

Последний кусочек зайчатины благополучно скользнул мне в желудок, оставляя после себя восхитительное ощущение, вкусовые сосочки в последний раз радостно взвизгнули от счастья, я облизала ложку со всех сторон и со вздохом потянулась к котелку.

- Ты чего это? – удивился Ванька, – Там уже нет ничего!

- Помыть надо! – наставительно заметила я, – Нечего тут антисанитарию разводить!

- Сам помою! – отобрал у меня котелок парень, – Помою, да полчасика всхрапну. А у тебя другие дела!

- Это какие же?

- Известно какие! Джигитовка!

Оу-у!!! Мы с Лялкой печально посмотрели друг на друга. Это не Ванька, Это истязатель юных дев и домашних животных! Но делать нечего, пришлось плестись на знакомую полянку. Странно, но дела пошли лучше. То ли я уже слегка пообвыклась, то ли вкусная еда добавила душевного спокойствия, но по крайней мере, четыре раза из десяти мне удавалось добраться до седла. Правда, не гордо сесть, а сперва навалиться на седло животом, а потом осторожно принять сидячее положение.

- Я же го-го-говорил! – ликовал Гордый, – Привычка нужна!

Наконец, я вроде бы уловила идею, и как правильно встать, и как правильно ногу в стремя вставить. Только толкаться вверх не очень получалось. Заваливалась, неминуемо утягивая и седло и всю Ляльку на себя. С пенька, что ли, попробовать? А что? Идея!

Пенька поблизости не оказалось. Зато нашёлся здоровенный замшелый камень, выглядывающий из-под земли достаточно высоко. Ну-ка, ну-ка…

Опочки! А это действительно, гораздо легче! С первого же раза я уверенно оказалась в седле. Ну-ка, ещё раз! Я перекинула ногу через седло и на пузе сьехала вниз. Да, я пока учусь садиться, а не слезать! Учиться слезать я начну завтра. Лялька закатила глаза к небу и пробормотала что-то неразборчивое. Наверное про то, что облака нынче красивые.

Второй раз получилось даже лучше первого! Мне самой понравилось! Хоть в ковбойском фильме сниматься! Я опять сползла с лошади. Хочу ещё! И в третий раз получилось! Ха! Уже три раза подряд! Ещё!! Хочу!!

На четвёртый раз не повезло. Одновременно случились три досадных события. Лялька ненароком сделала небольшой шажок в сторону, моя правая, толчковая нога, отталкиваясь, содрала мох и оскользнулась на гладком камне, а левая нога, как следствие, выскользнула из стремени. И, словно распластанная в воздухе лягушка, я зависла между небом и землёй.

Ненадолго. Притяжение Земли никуда не делось. Я успела только взвизгнуть, пытаясь извернуться в воздухе, и шмякнулась голенью на тот самый, распроклятый валун.

- Ы-ы-ы-ы!!!

Боль вспыхнула яркой молнией и я покатилась по земле, зажимая ушибленную ногу.

- Ы-ы-ы-ы!!!

- Дашенька! Жива?!

Парень оказлся возле меня в долю секунды. Или у него такая невообразимая реакция, или… или он и не спал вовсе? Притворялся, зараза такая!

- М-м-м-м!!!

- Тихо, не дёргайся! Сейчас посмотрим твою ножку! Только… эм-м… придётся снять с тебя твою амазонию…

- Чего?!

- Ну это… – Ванька ткнул пальцем в джинсы.

А, ну, да, ну, да…. Именно так назвала их баба Яга ещё во время первого нашего знакомства. И, ведь, умом понимаю, что надо снять, но как-то… не комильфо!

- Я сама! Отвернись!

Ванька послушно отвернулся и я, кряхтя и постанывая, стащила с себя американские штаны. На ногу было страшно смотреть – вся красная, распухшая… Ужас, а не нога!

- Можно поворачиваться? – терпеливо поинтересовался парень.

- Можно, – буркнула я, поправляя край сарафана.

- Ну, уже неплохо, – пробормотал Ванька, поворачиваясь.

- Что неплохо?!

- Что сама амазонию сняла. С переломом, обычно, самому это сделать не получается. Но, лучше перебдеть!

Ванька опустился на одно колено и легонечко – самыми кончиками палцев! – пробежался по моей голени, от коленки до лодыжки и обратно. По выпирающей кости. Потом мягкими, массирующими движениями прошёлся по той же кости, но с бочков. М-м-м! Приятно, и чуточку щекотно.

- Цела твоя кость! – светло улыбнулся он, – Ни переломов, ни вывихов! Ушиб только сильный.

У-у-уффф! – простонала я. Не от боли, а чтобы он не забывал, что мне больно.

Ванька растерянно покачал головой и, неожиданно, тихонько подул прямо на распухшую ногу. Словно ветерок пронёсся по больному месту, унося боль с собой, а вслед за ними по ноге, от лодыжки до колена, пробежали счастливые мурашки. Ванька тем временем закрыл глаза и забормотал:

- У кошки боли, у собачки боли, у мышки боли, у медведя боли, а у Даши заживи и жирочком заплыви!

И смешно и трогательно одновременно! Давно меня так не лечили!

- Чего?!! – взвился Маркиз, неизвестно каким образом, оказавшийся рядом, – У какой это кошки должно болеть?!

Сейчас узнаешь! – пообещал Ванька, совершенно неожиданно подхватывая меня на руки. Я непроизвольно взвизгнула и ухватилась покрепче за его могучую шею, – Амазонию Дашину не забудь, и приходи к костру. Там всё и узнаешь.

И меня бережно перенесли на охапку хвороста, где и уложили на одну из расстеленных попон. Приятно-о-о!!! Разжимать руки совершенно не хотелось. На руках у парня было так уютно, так надёжно!.. Но тут я огляделась вокруг. А вокруг собрались зрители. И Гордый, и Лялька, и Маркиз уже притащил в зубах мои джинсы, и теперь с интересом разглядывал нашу пару. Я вздохнула и разжала пальцы. Секунда задержки, и Ванька распрямился. Интересно, а почему задержался? Ему тоже не хотелось меня отпускать?

- Ты и ты, – ткнул пальцем Ванька в лошадей, – идёмте рвать подорожники. Я покажу вам, как они выглядят. Не жрать! Собирать и тащить сюда! А ты Маркиз… осторожнее! амазонию не подпали! Ты Маркиз останешься здесь, и когда всё будет готово, ляжешь брюхом на больное место. Ты мне рыло-то не вороти! Ляжешь, как миленький! Будешь нашим походным доктором.

Уже через десять минут моя больная нога была густо облеплена мелко порубленым подорожником, обложена целыми свежими листьями того же подорожника, бережно перемотана чистой тряпочкой, и сверху вальяжно развалился толстый котяра. Впрочем, периодически Ванька притаскивал ключевой воды в котелке и устраивал мне холодные компрессы. После чего Маркиз укладывался на холодную ногу с выражением глубокого отвращения на наглой морде. Ванька мрачно чертыхался, но был необыкновенно нежен и заботлив. Я показательно страдала. Молча и гордо.

- Хоть к Авдотье возвращайся! – с досадой пробормотал парень, – Благо, уехать далеко не успели.

- С синяком? – хмуро уточнила я, – Вот она посмеётся!

Но, на всякий случай, слегка застонала. Пусть парень не думает, что мне не больно.

- Ладно, уж коли застряли тут, так хоть сказку расскажи! – буркнул Ванька.

- Да что тебе эти сказки дались? – удивилась я, – В детстве не наслушался? Ты же царевич! У тебя должны были быть всякие мамки-няньки…

- А вот, не наслушался! – нахмурился парень, – Лет до четырёх я себя не очень хорошо помню. А с четырёх лет меня у мамок да нянек забрали. Дядька меня воспитывать стал. А у него была всего одна сказка. Короткая и в стихах. Рассказать?

- Конечно!

- Ага. Ну, слушай:

Сел мальчонка на лужайке,

Стал играть на балалайке,

А потом пришёл медведь –

Тут и сказочке конец!

- Упс! – озадачилась я – И не очень-то в рифму… А чего случилось-то?!

- Вот и я дядьку спрашивал, что, мол, на лужайке случилось? А он усмехается: люди тоже спрашивали, что случилось? А детские косточки молчат, не отвечают…

- Да твой дядька – садист! Такое, четырёхлетнему ребёнку!

- Почему «садист»? Насколько помню, не садился он… Стоял рядом, хворостинкой поигрывал, всё смотрел, не заплачу ли я?.. Ладно, хватит про меня, ты сказку-то сказывать будешь?

- Хм!.. Ну, слушай!

Мне пришла в голову идея: расскажу-ка я парню не народную, а современную сказочку! Пораскинула мозгами и вспомнилась сказка Сутеева «Мешок яблок». Думаю, все эту сказку знают. Ещё мультик есть одноимённый. Вот я и вдохновилась. Вспомнила короткий опыт школьного театрального кружка, и выдала всё, что могла. Рассказала сказку в лицах, на разные голоса! И с удовольствием увидела – а может и показалось? – что у Ваньки в глазах блеснула слезинка.

- Бедный волк! – с чувством произнёс парень.

- Да, бедный… стой! Почему «бедный волк»?! Ты хотел сказать «бедный заяц»?

- Нет, я как хотел, так и сказал. Бедный волк! Каких дураков ему есть приходится!

- Почему «дураков»?!

- Ну как же? Волк кто? Хищник. А зайцы кто? Травоядные. Повторяю: ТРАВОядные! И теперь скажи мне: почему зайчата голодные сидели? Выведи их на лужайку перед домом, и пусть травку щиплют! Так нет же! Папку с яблоками ждали! Не дураки ли?

Бли-и-ин! Вот я, достаточно взрослый человек, читала эту сказку своему маленькому племяннику, потом мультик вместе смотрели… И подобный вопрос в голову не пришёл! А ведь Ванька прав! Теперь мне совершенно непонятно, почему «четыре сыночка и лапочка дочка» сидели голодные? Да ещё вместе с зайчихой? В голове лихорадочно побежали народные сказки про зайцев. Ну, да. Ни в одной нет подобного! Из избушки зайчика выгнали – было. В рукавичке вместе зверушки не поместились – было. А чтобы летом заяц голодный сидел – не было. Не сохранилось такой глупости в народной памяти.

- Понимаешь… здесь не столько про зайцев, сколько про дружбу, – залепетала я, пытаясь реабилитироваться.

- А без дурости про дружбу придумать нельзя было? – удивился Ванька.

- Наверное можно… – уныло согласилась я.

- Да не переживай ты! – махнул рукой Ванька, – Давай, лучше, ещё сказку скажи!

Я вздохнула, и принялась рассказывать про Царевну-лягушку. А что? Там и про Кащея есть, авось пригодится?

Всю ночь я летала. Жаль только, что во сне. Я и наяву была бы не прочь. Бабушка как-то говорила мне, что когда человек во сне летает, значит, он растёт. Интересно, я сегодня росла? Или, вот ещё вопрос, а Ванька тоже растёт? Потому что летали мы вместе. И было так хорошо вдвоём. Нет, правда. Вроде, ничего такого, просто летали, а на душе уютно, надёжно, приятно. Прелесть, а не сон! Только под конец сна, я вдруг почувствовала, что моя раненая нога потяжелела и тянет меня вниз. Я отчаянно затрепыхалась, даже руками замахала, вроде крыльев, но не помогло. Я продолжала стремительно падать. Тогда Ванька уцепился за меня, и стал тянуть обратно, под облака. А вредная нога, словно якорь, не позволяла умчаться к вершинам. И мы падали-падали-падали… «Да что же это за напасть такая?!!» – заорал в досаде Ванька. И я проснулась.

- Да что же это за напасть такая?! – продолжал наяву негодовать парень, – Сговорились, что ли?!

Я приподнялась на локте и Маркиз, недовольно мявкнув, слез с больной ноги. Фу-у, как сразу ноге легче-то стало! Ну-ка, ну-ка, что там случилось?

Перед Ванькой, понурившись, стояли Гордый с Лялькой. Словно каждый по двойке в школе получил. А Ванька зло и порывисто расхаживал перед ними и буквально рычал от возмущения:

- Я кобылу начто покупал?! Чтобы легче и быстрее ехать! Чтобы удобнее было! А вы что удумали? Паразиты вы, а не лошади!

- Что случилось, Ванечка? – подала я голос.

- Лялька твоя захромала! – сердито бросил Ванька, – З-з-зараза!

- Как захромала? – я вскочила и бросилась к лошади, забыв про свою больную ногу, – Как захромала?

- Моя вина… – Гордый застенчиво заскрёб передним копытом, – Я ей го-го-говорю, мол, хоть ты и скаковая лошадь, а не обогнать тебе бо-го-гатырского коня! А она – обгоню! Я и предложил, давай наперего-го-гонки! Вон до того дерева и обратно. Кто кого? Ну и побежали. Она меня чуть не на корпус обго-го-гоняла… А на обратном пути споткнулась. Там коряга из песка торчала… Ну и… вот…

Лялька ещё ниже склонила голову в раскаянии и в уголке глаза у неё блеснула слезинка. Правая передняя нога у лошади была поджата и на неё она не наступала.

- Что там, с ногой? – раздражённо буркнул Ванька и, присев, прощупал пальцами ногу лошади.

Мне показалось, что мою ногу он смотрел гораздо бережнее и нежнее. Но, с другой стороны, я же не кобыла? У меня шкура тоньше?

- Перелома нет, – всё ещё сердитым голосом буркнул Ванька, вставая на ноги, – Ушиб только. Ну, может, надкостницу повредила, хотя вряд ли. И всё равно! Кто же на хромой лошади едет?! Подвела ты нас, Лялька! Теперь Гордеичу всю поклажу везти, да ещё и нас двоих впридачу!

- Я сдюжу – приободрился Гордый, – Я бого-го-гатырский!

- Да ну вас! – свирепо махнул рукой Ванька, – Доведёте вы меня, обоих на живодёрню отдам! А из шкур ваших барабан сделаю! Я тебе, дураку, ещё раз повторяю: для чего я кобылу купил?! Чтобы тебе было легче! То, что ты выдюжишь, я и без тебя знаю. Но мне-то надо, чтобы ты не только выдюжил, но ещё и всегда был в боевой форме! Мало ли какое ещё Лихо на пути встретится? А ты весь изморённый? А теперь что получается? А теперь получается, что я деньги отдал, а цели своей не достиг!! Так что, скройтесь оба с глаз моих, пока сердце не уймётся, а то я за себя не отвечаю!

Раздражённо сопя, Ванька круто развернулся и побрёл к речке. С размаху бросился в воду, вынырнул, демонстративно отвернулся от нас и принялся разглядывать восходящее солнце. Медитирует, что ли?

Эх, Ванечка! Нельзя тебе волноваться! У тебя сердце в чёрную муть погружается, тебе его беречь надо. И как тут поможешь?

Я поплелась по мелководью вслед за ним. Села рядом, положила голову к нему на плечо и тоже принялась любоваться восходом. Ванька сидел каменной статуей. Кстати, вода оказалась не такой уж холодной! Наверное, здесь подводных ключей не оказалось.

Ванька молчал, сопел, но дыхание было уже ровным, не порывистым.

Солнце поднималось медленно, неторопливо, и всё же глаз замечал изменения. Вот, над рекой было только багровое зарево, словно река горит без дыма. Вот за горизонтом появилось радужное сияние, словно где-то в неописуемом далеке начал распускаться хвост огненного павлина. Вот блеснул первый солнечный луч, весёлый и озорной, и всё померкло по сравнению с его бесшабашной удалью. И сразу же реку затопило золотом. Вот показался самый-самый краешек солнечного диска. Ещё глазам смотреть не больно, но уже на этом фоне стали неразличимыми дальние предметы. Только Солнце. Только оно. Набирает яркость и силу, набирает ярой белизны, а вокруг сияет ореол из разноцветных лучей, вроде короны, где пополам золота и сияющих алмазов.

Я вдруг заметила, что затаила дыхание от восторга. Нет, почему, почему в своём индустриальном далеке мы забыли, что бывает такая чистая, незамутнёная красота?! Почему мы забыли матушку-природу?

А Солнце переливалось через край горизонта, наполняло собой всё вокруг и уже стало невозможно взглянуть на него прямо. Только сквозь прищуренный взгляд, сквозь ресницы.

И появились тени.

До этого был просто плоский сумрак, вроде того, когда сидишь перед телевизором, в котором пропала передающая станция и идёт серая рябь. А теперь картинка из плоской превратилась в объёмную, приобрела высоту, ширину, длину. И Солнце словно отскочило вдаль, даже как будто уменьшилось в размерах. Но зато затопило своим светом все просторы вокруг. И всё равно, никак не хотелось оторваться от такого дивного зрелища.

- Пошли, пожалуй, замёрзла поди-ка? – буркнул Ванька, вырывая меня из созерцательной мечтательности.

А? И в самом деле! Я отчётливо услышала, как постукивают мои зубы. Может, в реке и не так холодно, как в прошлые дни, но отнюдь не жарко. Отнюдь!

Озябшую, вывел меня Ванька из воды и усадил поближе к костру. Бережно размотал тряпицу на ноге. Ух ты! А нога-то, как новенькая! Если присмотреться, может, и можно разглядеть некоторую припухлость, но краснота точно спáла. Нога, как нога.

- Что значит, правильное лечение! Мне, как доктору, рыбкин хвост! – сунулся поглядеть на результаты врачевания Маркиз.

- Будет хвост, – усмехнулся Ванька, – Вот, как рыбу поймаем, так и будет. А пока иди Ляльку лечить! Если ты такой доктор.

- А?! – шарахнулся Маркиз, – Ещё чего?! Чтобы такую вылечить, все силы отдашь! Не-е, пускай сама себя лечит! Травку там, какую, или водицы целебной…

- Завтракаем, и в путь! – подвёл итог нашим разговорам Ванька, – У меня тут целая головка козьего сыра есть! Авдотья сунула. А чай сейчас заварим!

Часть пожитков всё же на Ляльку взгромоздили. Из тех, что лёгкие, но громоздкие. Хотя Гордый и хорохорился, мол, богатырский конь всё снесёт, и взвалите на него ещё и наковальню, так он даже не почувствует. Но Ванька был непреклонен. Дело не в весе, объяснял он коню, дело в объёме. Если всё на богатырского коня наложить, куда Дарью сажать? Богатырю на плечи? Хорошенькая картинка получилась бы! Гордый проникся, а Маркиз ещё долго фыркал в усы, отводя взгляд.

Меня посадили на привычное место, на круп, Ванька взгромоздился впереди, я прижалась к широкой спине, обхватила парня руками, просунув ладошки под кушак, и – не поверите! – почувствовала себя так хорошо и уютно! Словно дома на диване, перед телевизором. Вот, что значит, привычка!

- Поехали! – воскликнул Ванька, не хуже Гагарина, и Гордый мягко зашагал вперёд, заставляя меня только плавно покачиваться. Не то, что верхом на Ляльке! Лялька же неловко захромала позади. Жалко бедняжку. И ногу повредила, и Ванька на неё накричал, и идти теперь, хромая, в неведомые дали…

- Ваня! – встрепенулась я, – А куда мы, собственно, едем?

- Как, куда? – растерялся парень, – Вестимо, куда! На Лукоморье!

- И где же оно, Лукоморье?

- Да ты себя слышишь ли? Само слово Лукоморье означает изгиб берега, наподобие лука, который в море смотрит. Луко-морье!

- Ха! И где его искать?

- Дык, сама же сто раз рассказывала: в море-океане, на острове Буяне!

- В океане? Это нам через всю Европу к Атлантике переться?!

- Ох, бабы! Не в океане! А в море-океане! То бишь, в море, которое в океан выход имеет. Вот, к примеру, Волга-матушка в Хвалынское море впадает. А в океан выхода нету! А есть моря, которые имеют выход! Сама-то их знаешь?..

- Знаю, – буркнула я, лихорадочно вспоминая карту страны, – Хм! Белое море, Море Лаптевых, Карское…

- И не слышал о таких! – изумился Ванька, останавливая коня, – Точно, они выход в океан имеют?

- Точно! – подтвердила я, – В Северный Ледовитый…

- И дубы на их берегах растут?

- Нет, какое там? – усмехнулась я, – Вечная мерзлота!

- Уф-ф! – успокоился Ванька, и снова тронул коня, – Испугала! Ты думай, на берегах какого моря-океана дуб расти может?

- Ага! – я задумалась, – Такие моря, как Охотское и Японское исключаем? Потому что туда через Урал, через Сибирь, через Дальний Восток ехать…

- Вестимо! – подтвердил Ванька, – Туда и за пять лет не доедешь!

- Ну, положим, доедешь, но там сейчас не Русь. Я так думаю.

- Не Русь. Русь, она между Днепром-батюшкой и Волгой-матушкой.

- Упс! А ведь точно! До Амура-батюшки ещё не дошли…

- Ещё один «батюшка»? – нахмурился Ванька, – Странно, однако! Но ты не отвлекайся, ты про море-океан думай. А я послушаю, мне интересно.

- Угу… остаются два моря, которые в океан выходят: Чёрное и Балтийское…

- Опять не слышал про такие! – досадливо поморщился Ванька, – Ты мне про них объясни подробнее.

- Ну, в Чёрное море впадает Днепр…

- Русское это море! – взвился Ванька, – Раньше называлось Хазарское, а теперь Русское! А второе?

- Балтийское? Хм! Ну, там как раз недалеко Днепр начинается.

- Варяжское! – обрадовался Ванька, – По Днепру как раз и путь проложен, из варяг в греки! Верно рассудила Дарья! Два моря всего можно и считать морями-океанами. А теперь давай выберем, к какому путь держать?

- Хм! – я опять задумалась, – Была я на Чёрн… на Русском море. Есть там, наверное, и дубы. Но больше пальмы, платаны да магнолии всякие. А вот на этом… на Варяжском, там да, там больше дубы, чем платаны с магнолиями.

- И куда же мы едем? – хитро прищурился Ванька.

- В Прибалтику… – вздохнула я, – Ну, или в Ленинградскую область, что собственно, тоже при-Балтика. Ты Ваня, не заморачивайся, это я так сама себе объясняю. А для тебя – на Варяжское взморье мы едем.

Вот, никогда раньше не думала, что какое-то неведомое «на море-океане», точное географическое местоположение имеет! Даже не подозревала!

- Верно, – довольно согласился Ванька, – Туда.

- А остров Буян? – уныло спросила я, – Тоже есть точные координаты?

- Есть догадки… – замялся Ванька, – Когда приедем, тогда и проверим. Если бы в сказках всё просто объяснялось, тогда и сказок бы не было! Вот тебе пример: Встретились Святогор-богатырь, да Илья Муромец. Побратались, хлеба-мяса покушали, поехали по Араратским горам. Доехали до горы Елеонской, а там готовый гроб лежит! Илье Муромцу он не по размеру оказался, а Святогору-богатырю, как раз впору пришёлся. Да только встать из гроба богатырь уже не смог. Не открывается тот гроб, не ломается и не рубится. Понял Святогор-богатырь, что смерть ему пришла, захотел силушкой с названным братом поделиться. А Илья-Муромец отказался. Не нужна, дескать ему лишняя силушка, своей хватает. Похоронил Святогора честь честью и вернулся в родные края… А теперь скажи: сколько богатырей хотело бы найти могилу Святогорову? Вдруг, да истлел тот гроб? Вдруг, да можно заветным оружием овладеть? Вдруг, да можно силушку получить, от которой Илья отказался? Да и что за силушка, которой делиться можно? Интересно?

- Интересно! – загорелась я, – И богатырям, наверняка интересно! Поди-ка, целые экскурсии на Арарат, на Елеонскую гору ездят? Ищут могилу Святогора?

- Нет на Арарате Елеонской горы, – вздохнул Ванька, – Была бы, так её давно по камешкам бы разбросали, ради такого-то клада великого. Есть Елеонская гора возле Иерусалима, в переводе значит, Масленичная гора, но там нет Арарата… Вот и думай, что хотел сказитель своей загадкой выразить? Какая-то гора, покрытая маслинами? Какая-то гора с местом силы? Неведомо… Не то, что в нашей сказке! В нашей попроще будет.

- Эй, – всполошилась я, – Смотри, как Лялька отстала! Давай подождём?

- Давай… – скрипнул зубами Ванька, – Куда же теперь? Давай подождём…

Так и ехали: Лялька натужно хромала, но переносила боль стоически, ни разу не пожаловалась, Ванька ругался и грозил Ляльке живодёрней, но все понимали, что это просто так положено, грозиться, Гордый покаянно вздыхал и старался показать, какой он бравый молодец, но к вечеру уматывался порядочно, Маркиз помалкивал и старался услужить на стоянках, то притаскивал дичь, то потрошил рыбу, то ещё помогал, чем мог. Одной мне было приятно ехать, укрывшись за могучей спиной и крепко ухватившись за кушак. Вот только не стоянках продолжались мытарства с «джигитовкой». Ванька твёрдо решил сделать из меня наездницу. А я что? А я и не против.

Тренировалась я, конечно, не на Ляльке. Куда ей, с больной ногой! Тренировка проходила на Гордом. И знаете что? Дела пошли гораздо лучше! Гордый держался на ногах гораздо крепче Ляльки, словно высеченный из гранитной глыбы, не шелохнувшись. На такого, хоть как залезешь, если силы хватит. А он ещё и подсказывает, как лучше.

Садилась я теперь довольно уверенно. Научилась правильно сидеть в седле. Это тоже, между прочим, наука! Нельзя сутулиться, но и выпячивать плечи и грудь тоже нельзя. Нужно сидеть строго вертикально, обхватив коленями лошадь, распределив свой вес между седалищем и бёдрами, и смотреть прямо перед собой. При этом носки ног чуточку повёрнуты внутрь и приподняты, а пятки слегка опущены в стременах. Очень, очень непривычная поначалу поза. Ногами шевелить нельзя! Лошадь чувствует щекотку и может повести себя непредсказуемо. Приходится сидеть истуканом, с занемевшими спиной и ногами. И именно поэтому, когда слезаешь с седла, идёшь «кавалерийской» походкой. Всё честно: у моряков – морская походка, у кавалеристов – кавалерийская. Наверное, у компьютерщиков – компьютерная? Шутка… Хотя, кто знает? Профессия всегда накладывает отпечаток.

Слезать, а по-Ванькиному, спешиваться, получалось хуже. Тут дело в том, что спешивание – это всё равно, что сесть, только в обратном порядке. И представьте: вы приподнимаетесь в стременах, опускаете правый носок (который, если вы помните, был приподнят) и вынимаете правую ногу из стремени, стоя на левой ноге. Аккуратно, чтобы не задеть лошадь, переносите правую ногу через её круп и после этого чуточку наклоняетесь над седлом, распределяя свой вес, чтобы лошадь не мотнуло вбок. Сгибаете левую ногу в колене, пока правая не коснётся земли. Пока всё нормально и у меня это всё получалось на отлично! Но дальше-то, дальше! А дальше, в этой позе, правая нога на земле, а левая ещё в стремени, вам надо исхитриться опустить левый носок вниз, чтобы нога легко выскочила из стремени! Прямо скажу: это издевательство над моей анатомией!

Есть и другой способ, не менее коварный. Всё так же, но не сгибать левую ногу в колене, а нужно вытащить её из стремени, и потом сползать по боку лошади животом, приземляясь на землю двумя ногами сразу. Ага, вытаскивать левую ногу из стремени! А опираться на что? На воздух?! Или как гимнаст, висеть, опираясь на седло только руками?

В общем, слезала я пока неважно. Но я честно пыталась научиться.

Вот и сейчас, Ванька объявил привал, скинул с Гордого вьюки и ушёл за хворостом. Маркиз почесал в сторону ближайшего леска. Лялька ещё хромала, довольно далеко позади. Я взглянула на коня.

- Давай уж, го-го-горемыка! – догадливо усмехнулся Гордый, хотя сам тяжело поводил боками, – Тренируйся!

Я быстренько отрегулировала стремена под себя. Это я умею. И принялась за тренировку. Вверх – сесть прямо – вниз. Вверх – сесть прямо – вниз. Вверх– сесть прямо…

- Чисто статуя! – восхитился Ванька, таща на спине неимоверное количество сушняка, – Чего не слезаешь?

- Ваня!.. – робко сказала я, вытягивая руку вперёд, – Там к нам толпа бежит. С вилами, с граблями… Не пришибут?

Ванькина рука метнулась к поясу, где висел меч, с которым парень и во сне не расставался. Хворост бесформенной кучей осыпался на землю. Потом парень облегчённо вздохнул, оставил в покое меч и скрестил руки на груди. На мой взгляд – зря! Толпа была довольно внушительной и быстро приближалась, размахивая сельхозорудиями, и уже слышны были отдельные крики. Пока неразборчивые, но явно гневные. Всё ближе, ближе… Ванька не шелохнулся. Наконец, толпа подбежала и… все, как один, рухнули на колени!

- Что случилось, люди добрые?

- Беда случилась! – поднял голову один из них, пожалуй, самый седобородый, – Помоги, богатырь! Защити и оборони!

Толпа одобрительно загомонила.

- Да скажите толком, что за напасть такая? – нетерпеливо уточнил Ванька.

- Змей Горыныч! – чуть не прорыдал седобородый, – Будь проклят он сам и всё потомство его и вся родня его и все присные его и все други его и все…

- Стоп! – перебил словоохотливого старца Ванька, – По делу говори!

- Так я по делу! – возмутился седобородый, – Налетел, незнамо откуда, половину села пожёг, на другую половину дань наложил! И баранов, и коров, и много чего…

- Как пожёг?! – ахнула я, тяжело сползая с седла, – Прямо вместе с людьми?!

- Люди спаслись, – буркнул старец, – Еле-еле успели из огня выпрыгнуть. Некоторые с ожогами ходят.

- А почему тогда дань только на другую половину?

- А как же? – разинул рот староста, – Исстари так-то! Налог с дыму… Где есть дым, там есть и налог! Дань, стало быть! Ну, ить те, кого пожгли, они по другим домам расселились, не так ли?!

И седобородый даже с обидой посмотрел на меня. Дескать, дура-девка в мужские разговоры с дурацкими вопросами встревает. Не до неё сейчас!

- Ну, заплатили бы змею подколодному, да и дело с концом! – нахмурился Ванька, – А как уедет – челобитную князю! Он пошлёт дружину добрую в погоню… Поди-ка, накостыляют окаянному шею? вернут добро?

- Богатырь, а без разума! – мрачно ответил седобородый и почему-то покосился на меня, – Или повадок змеиных не разумеешь? Он допрежь всего баб да детей в полон похватал. И выкуп назначил: по золотой монете за каждого! Ни мясом, ни мукой, ничем нельзя выкупить, только золотой монетой! А где золотую монету найти? Нет её у мужика! Просто нету! А змей-то не шутит! Каждый день, говорит, по одному заложнику жрать буду! И, прямо на наших глазах, за один глоток, двух коров сожрал! И с рогами, и с копытами.

Я поперхнулась. Как сожрал?! Вот прямо, взял, и сожрал?! Ох, мамочки!

- Понятное дело, кинулся народ к ростовщикам, да к тем, кто побогаче, – тяжело продолжал старец, – За любые расписки, да под любые проценты золотые монеты получить. Себя готовы были в рабство отдать, чтобы жён да детей выручить. Ну… сколько-то наскребли. А Змей говорит – мало! Сколь золотых монет получилось, столь человек и отдал. А остальных в плену держит, гонит перед собой, словно стадо, в края чужеземные. Хочешь свою кровиночку вернуть? Плати! А ничего у нас уже не осталось!

Седобородый вдруг всхлипнул и, словно по сигналу, зарыдала вся толпа.

- Помоги, богатырь! – протянул руки к Ваньке старец, – Выручи!

А у меня в голове сложилась вполне себе рабочая гипотеза. М-м-м… с чего бы начать? Начну с того, что это явно иностранный Змей. Не то, что родное наше Лихо Одноглазое. Иначе, зачем бы он в края чужеземные подался? Значит… значит, явился он в наши края исключительно пограбить! Ему здесь не жить, можно разорять всех сколько угодно. Даже, если все перемрут, ему и горя мало, он же чужестранный! Следующий вывод: если хочет он пограбить, зачем ему пленные? Не нужны они ему! Только обуза в пути. Ему золото нужно. Для пищи? Глупости! Не зря он баранов да коров в качестве дани требовал. И сожрал показательно не человека, а корову. И вообще, я слышала, неохотно хищники человечину едят. Только от сильной голодухи. Вредное для зверей человеческое мясо, и они это чувствуют. Значит, зачем пленные? А пленные – только для продажи. Знал, мерзавец, что люди за своих родственников на любые жертвы пойдут, последнюю рубаху снимут. Вот и пользуется. Ещё и страху нагнал, прилюдно корову сожрал, чтобы все видели, какая участь их близких ждёт. Прав был седобородый: не догнать того Змея княжеским дружинникам! Пока-то до князя челобитная дойдёт, пока-то он соберёт дружину, пока-то дружина до нужного места доскачет… Давно уже Змей весь полон на золото обменяет и во всю прыть за границу рванёт! Поди-ка сыщи его там?

- И где же того Змея искать надобно? – холодно спросил Ванька и я очнулась.

Что? Искать Змея? Он что, драться с ним надумал? Это же Змей Горыныч! Он одним глотком корову проглотил, просто так, себе на потеху, людям на страх! Ванечка! Не лезь!

Может, я и дура, может, в голове у меня тараканы, но это образованные тараканы! Они тут же припомнили все сказки про Змея Горыныча. Я ведь в сказку попала? Нет, когда в детстве сказки читаешь, как-то не так это представляется. Не то, как спишь с отбитым седалищем на пропахшей конским пóтом попоне. Или как тебя в ледяную воду макают. Или как интернета нет и в ближайшее тысячелетие не планируется… Но всё же, русалки, баба-Яга, Змей Горыныч… разве это не сказка? Сказка это! А раз так – нужно пользоваться!

Вспомнилось мне, про Никиту Кожемяку и Змея – раз. Вывод: Никита Змея убить не смог, хотя могуч был до чрезвычайности. У него от страха руки задрожали, когда к нему князь-батюшка пожаловал, так он двенадцать кож порвал, которые в руках были! А Змея убить не смог… Но, обманул! Решили они всю землю пополам поделить. А Никита и говорит, давай, мол, не только землю, но и море поделим? Загнал Змея в море и утопил дурачка! Вспомнилась сказка про Змея Горыныча и солдата – два. Это как солдат вместо орехов подсунул Змею пули от ружья, да ещё свистели они, кто громче свиснет. От свиста Змея деревья покосились, а солдат предупредил, чтобы Змей глаза завязал, дескать от его свиста выпасть могут… Да того Змея дубиной по лбу – хрясь! Кончилось тем, что зарёкся Змей на Русь летать… Вывод: Змея опять не убили, но смогли обхитрить. Ну и третье – это про Чудо-Юдо и Ивана-коровьего сына. Как тот под Калиновый мост прятался и разных Чудов-Юдов поджидал. Шестиголового убил, Девятиголового убил, а у Двенадцатиголового оказался огненный палец, он им чиркал, и головы назад прирастали! Вывод: победил он последнего Чуду-Юду только с помощью друзей, а чтобы друзья на помощь поспели, опять же обхитрил Змея: давай, говорит, до трёх раз отдыхать во время боя будем? Передых держать? А сам подмоги ждал…

Ну, и каков же общий вывод, люди добрые? Что ваши тараканы вам советуют? А мои мне сказали прямо: нельзя Ваньке в бой лезть! Не справиться ему, не одолеть вражину! А надо Змея облапошить! Только Ванька на такое не пойдёт. Ведь, не пойдёт же? То-то! А значит, что? Значит, пришла она, та минута, когда приходится долги отдавать… Ванечка меня на ярмарке спас, теперь я его спасти должна. Что там этот седобородый лепечет?

- А нигде его искать и не надобно! – осторожно ответил старец, – Он сам к тебе по этой дороге выйдет. Некуда ему деваться, кроме как по этой дороге! Он сейчас, в полуверсте от тебя полудничает. Часа через два и пожалует, со всем своим полоном. Защити, богатырь, оборони! Спаси наших кровиночек!

- А ну, тихо! – Ванька явно взял командование на себя, – Всем встать! Теперь, мужики, подходи ко мне по одному, буду кулаком в грудь толкать. Кто на ногах устоит, становись по левую сторону от меня, кто наземь упадёт, тот по правую руку…

И пока он так командовал, я тихонечко, тихонечко попятилась за кусты, потом ближе к опушке леса, ещё ближе… вот я уже среди деревьев… и я побежала по тропинке. Очень надеюсь, что в нужном направлении! Как бы мне успеть со Змеем повидаться? Уж чего-чего, а обманывать я умею!

Было ли страшно? Не то слово! До ужаса! До ледяной измороси по спине! Это же Змей Горыныч! Понимать надо. Но чувство долга толкало вперёд. Прости, Ванечка, не совладать тебе с окаянным. Мой черёд на выручку идти. И кто скажет, что я не права?

Я выскочила из лесочка и оторопела. Бли-и-ин!!! Ну нельзя же так! И без того страшно было, а как увидела это чудище, так совсем ноги отнялись!

Змей Горыныч обедал. Невдалеке от него, прямо на земле, сидела толпа пленниц, многие с детишками на руках. Кто-то плакал, кто-то молча раскачивался от горя и страха, закрыв глаза ладошками. А Змей Горыныч обедал.

Громадная туша, размером в три этажа, выбирала корову. Здоровенная ручища поднимала корову на уровень глаз. Потом головы переглядывались. Правая кивала средней, средняя кивала левой, левая отрицательно мотала головой. Отчаянно мычащая бурёнка ставилась на место, и выбиралась новая. Левая голова кивала средней, средняя кивала правой, правая отрицательно мотала головой. Корову ставили на землю.

- Мы так голодными останемся! – заявила средняя голова, – Давайте уже жрать, а то в брюхе урчит!

- Брюхо-то у нас как раз общее, – мрачно заявила правая голова, – Мы все голод чувствуем!

- А чего тогда не жрём? – удивилась средняя.

- Ну, не люблю я пегих! – плаксиво заявила левая голова.

- А я – рыжих! – заметила правая.

- Так тут все, либо пегие, либо рыжие! – взвыла средняя, – Кого жрать-то?!

- Никого не жрать!!! – ой, это я выкрикнула?! Так, срочно вдох-выдох и продолжать, пока Змей не опомнился! – Никого не жрать, ибо чревато!

Единственное, чем я объясняю, что Змей меня сразу не проглотил, так это тем, что сильно удивился! Правая голова подняла на меня любопытный взгляд, потом резко, со змеиной скоростью выбросилась в мою сторону на толстой, змеиной шее, и оказалась чуть ли не нос к носу. Представьте нос к носу змеиную голову, размером с самосвал! Я побледнела и попятилась.

- Чревато, говоришь? – злобно прошипела правая голова, – Это почему же?!

- Потому что это последний обед для твоего чрева! – случайно скаламбурила я.

Несколько секунд правая голова недоумённо рассматривала меня. А потом весело расхохоталась. А вслед за ней довольно расхохотался и весь Змей.

- Чревато – потому что последний обед для чрева… Гы-гы-гы!... – хохотала средняя.

- Ой, не могу! Ой, юмористка! Если для чрева, то чревато! Хе-хе-хе! – дрожала от хохота левая.

- А может, нам эту девку пока не есть? – всё ещё хохоча, предложила правая.

- Вон что ели шелестели? – возмутилась я, вспомнив Ванькину присказку.

Змей, который вроде бы просмеялся, опять зашёлся в хохоте.

- Ели – шелестели! Обхохочешься! – от смеха у правой выступили слёзы.

- Смешная девка! – подтвердила, хохоча, средняя, – Давайте, и впрямь, не будем её пока жрать?

- Точно! – поддержала левая, – Хе-хе-хе! Нарядим её шутом и пусть нас веселит после обеда! И после ужина!

- Не получится! – твёрдо, насколько возможно, высказалась я, – Потому что это была не шутка! Это было серьёзное предупреждение!

- Да кто ты такая, девка?! – правая голова опять оказалась в опасной близости. И уже не хохотала. А облизнулась. Красный, раздвоенный язык мелькнул в сантиметре от меня.

- А-а-а… я пресс-секретарь богатыря Ваньки! – сама не знаю, почему я так сказала!

- Пресс?! – обомлела правая голова, – Какой ещё «пресс»?! Кузнечный?..

- Хе-хе-хе!!! – зашлась в хохоте левая голова, – Девка себя прессом называет! В ней весу меньше, чем в кувалде, а она… Хе-хе-хе!!!

- Тихо вы! – прикрикнула на них средняя голова и повернулась ко мне, – Что ты там про богатыря молвила?

И тут меня прорвало!

- Идё-ёт к тебе-е беда-а немину-у-учая! – протяжным голосом, слегка подвывая на гласных, не отрывая взгляда от переносицы правой головы, начала я и сделала первый шаг прямо к ней, – Собрался многомогучий богатырь Иван-царевич, нравом буйный, сердцем крепкий, телом нерушимый, будет твоё тело на пласты рубить, те пласты в бочке солить, те бочки в океан-море выбрасывать, хищным рыбам на пожирание!!!

Кое-что я придумала, пока по лесу бежала, что-то само в голову только что пришло. И, признаться, не к месту. Зачем, к примеру, рыб солёным мясом кормить? Не лучше ли свежим? Но есть такая наука, психология. Она говорит, что чем непонятнее – тем страшнее! Ой, да вспомните, как Остап Бендер запугивал бедного Александра Ивановича Корейко телеграммами! «Грузите апельсины бочками. Братья Карамазовы». И бедняга Корейко не на шутку перепугался.

Так и здесь. Похоже, Змей ничего не понял. Но правая голова начала потихоньку отодвигаться. А я медленно и неотвратимо шагала вслед и продолжала мрачным речитативом:

- Как отрубит он твои головы, да насадит их на три кола! Перву голову – на высокий кол, чтобы конные не проезживали, втору голову на середний кол – чтобы пешие не прохаживали, третью голову на меньший кол – чтобы и мышь не проскакивала!

Да-да, опять ерунда на постном масле! Но, вы же помните, что Змей ума недалёкого? Вот-вот! И сейчас он ощутимо вздрогнул, представив себе описанную картинку. Не дав себе труда задуматься, с чего бы так получится и зачем богатырю это вообще понадобилось?

А я продолжала медленно наступать и пророчествовать:

- А хвост твой возьмёт он в свои богатырские рученьки, раскрутит, да и забросит на Кудыкину гору, где и трава не растёт, и звери не бегают! Только ядовитые тарантулы ползают! И будут те тарантулы твой хвост ядовитым жалом колоть!!!

Вот, казалось бы, какая разница, что будет с хвостом, если тебя уже на пласты порубили? Но Змей снова ощутимо вздрогнул. Наверное, картинка оказалась красочной.

- А ручки-ножки твои свяжет богатырь крепким узелком, так чтобы коготочки в разные стороны торчали, да подвесит на крепкой цепи в глубоком колодце! Будет та цепь поскрипывать, будет узелок покачиваться, будут пауки там паутину плести, да свои яйца в мясе откладывать!

Скажете, опять глупость? Зато картинка красивая! Прямо сама в голове рисуется! Краем глаза я заметила, как левая голова Змея в ужасе закрыла глаза, да и правая отодвинулась уже так, что вот-вот шея скособочится.

- А снимет с тебя богатырь шкуру… – неумолимо продолжала я…

И тут передо мной бухнулась средняя, кажется, самая разумная из голов.

- Ну-ка, подробнее про богатыря! – мрачно потребовала она, – Кто таков, какого роду-племени, сколь силён?.. И почему ты у него вместо пресса?..

Про пресс я гордо проигнорировала. А рассказать про Ваньку? Ха! Да легко! Только уши развешивай! И ещё бы вспомнить, что-нибудь, эдакое, из разных мифов и сказок…

- Родился Иван-царевич в семье богатыря, – начала я.

- Ты говорила, что в семье царя! – перебила средняя.

- Говорила, – согласилась я, – Потому что царём был богатырь! Вот такой ширины, вот такой вышины, а силы вообще немеряной! Каждый раз, когда ветер ему в балкон задувает, он дворец против ветра поворачивает! Чтоб, значит, деловые бумаги со стола не разлетались по всему рабочему кабинету.

И родился у того царя-богатыря сыночек Иванушка. Да как начал расти! Не по дням, а по часам! По ведру молока за раз выхлёбывал! Через неделю на резвы ножки вскочил!

- Да, мы слышали, что у людей развитие замедленное, – согласно кивнула средняя голова, – Я-то, как из яйца вылупился, так сразу и побежал. А тут вон как – через неделю!

- Мамки-няньки хлопочут, игрушки ему суют, – в досаде продолжала я, – А он на те игрушки и не смотрит. Сразу к палице побежал, что в углу лежала. А была та палица… м-м-м… девяти пудов! Вот… Взял мальчонка ту палицу, да забросил под облака! Так она до сих пор ещё не упала. Всё ещё где-то за облаками крутится. А ведь, когда-нибудь упадёт, неизвестно где. Вот загадка будет, когда кому-то на голову шмякнется!

Правая голова Змея опасливо покосилась на небо. Средняя продолжала сверлить меня глазами.

- В общем, не полюбились мальчонке обычные игрушки! – торопливо продолжала я, приободрившись, – А любимой игрушкой было камни в песок перемалывать! Возьмёт, бывало, булыжник в ручку – ХРЯСЬ! – и из ручки песочек струится!

- Ага! – расплылась в улыбке левая голова, – Мы тоже в детстве в такое играли! Весело было! Пока папанька нам наковальню не подсунул! Мы её жмём-жмём, а она не рассыпается! Только в железный комок сплющивается! Обидно!..

Левая голова обиженно засопела, а правая со средней согласно кивнули. Я судорожно проглотила комок в горле.

- Посадили мальчонку в два годика на лошадку, – почему-то мой голос охрип, – Кхм! Посадили, говорю, мальчонку на лошадку, а он коленочки сдвинул, да и раздавил ту лошадку насмерть!

- У нас тоже такое было! – теперь мечтательно улыбалась правая голова, – Мы потом ту лошадь сожрали! Вкусно было, помните?

- Помним, – проворчала средняя голова, – Только у нас это было в три годика, а тут в два! Обошёл нас богатырёнок!

- Про дальнейшее и не буду! – нет, моя фантазия не кончилась, но стало боязно выдумывать другие подробности, вдруг Змей и это умеет? Я же от страха с ума сойду! – Не буду про то, как мальчик ножкой топнул, и гора разрушилась, теперь дождик на поля без помех доходит, про то, как лошадку он себе выбирал: на какую ладошку положит, у той ножки и подкашиваются! Так, еле-еле по силам нашёл! Заветная лошадь, из далёких краёв, цены невиданной!

- У нас тоже конь из конюшен бабы-Яги! – начала было левая голова, но средняя сердито цыкнула на неё и левая сконфуженно замолчала.

- Не буду, как он реки в обратную сторону поворачивал, да поля расчищая, вековые дубы с корнями выворачивал! – продолжала я, – Скажу только, что на днях побил он Лихо Одноглазое!

- И что? – недоумённо уставилась на меня средняя голова, – Я не раз Лихо побивал…

- Тут дело не в том, что побил, – вывернулась я, – А в том КАК побил! Щёлкнул раз пальцем в лоб, и всё! Лежит Лихо бездыханным!

Три головы опасливо переглянулись между собой.

- Чего-то мне расхотелось с богатырём биться, – мрачно заметила правая голова.

Левая усиленно закивала.

- А во сколько лет он папашу своего прибил? – хмуро уточнила средняя.

- Мы в четырнадцать! – гордо уточнила левая.

- Только-только четырнадцать стукнуло, и того!.. Пришибли!.. хвастливо уточнила правая голова.

- Пришибли и съели! Не потому что вкусный, а традиция такая! – опять взяла слово левая.

- Как?! – обомлела я, – Родного отца?!

- Ну, или он бы нас съел, – философски заметила правая, – Тоже традиция. Если дитё до пятнадцати лет отца не съело, тогда отец жрёт дитё. А как же иначе? Значит, дитё слабое народилось. Кто сильнее, тот другого и ест. А в целом вид крепчает. Понимать надо! Э-во-лю-ци-я!

- А что мама сказала? – всё ещё пребывая в шоке, уточнила я.

- Маманя заплакала, – сообщила правая голова.

- От счастья! – уточнила левая, – Говорит: «Совсем ты у меня взрослый стал!».

- Обняла и поцеловала! – закончила правая.

- Так во сколько лет твой богатырь папаньку своего сожрал? – напомнила свой вопрос средняя голова.

Мои мысли лихорадочно заметались. Что ответить? Что ещё не сожрал? Змей уважение потеряет. Соврать, что сожрал? Мало того, что неправда, так и самой противно про такое.

- Ты же не ешь человечину, – медленно начала я, вспомнив свои недавние рассуждения, и с радостью увидела, что Змей машинально, еле заметно, кивнул. Непроизвольная микрореакция. Хлеб насущный для цыганок и психиатров. Я приободрилась и продолжала, – Ты людей не жрёшь, почему же мы должны их есть?! Не ел богатырь отца своего, нет у нас такой традиции! Но тебе от этого не легче! Даже хуже будет! Потому что, если – ха-ха! – если ты живым от богатыря ускользнуть умудришься, то за тобой не только богатырь гоняться будет, но и отец его, со всей дружиной! А там каждый – богатырь!

- Что же делать, что же делать? – чуть не захныкала левая голова.

- Да! Что делать будем? – поддержала правая.

И обе уставились на среднюю. Значит, я правильно угадала: средняя самая умная.

- Зачем-то же эта девка пришла? – проворчала средняя, подумав, – Может, договориться хочет? Она же у богатыря этот… пресс?..

- Не пресс, а пресс-секретарь! – вспылила я. Нет, ну сколько можно?! – А пришла я с таким предложением: ты прямо сейчас отпускаешь пленных, возвращаешь животных и деньги, и может быть, богатырь согласится тебя отпустить! Если хорошенько прощения попросишь.

И я вперила свой взгляд прямо в вертикальные зрачки средней головы:

- Ну, чего стоим? Кого ждём?..

Когда не верящие своему счастью женщины разбрелись по домам, неся своих живых детей и погоняя впереди себя целое стадо коров и овец, Змей хмуро повернулся ко мне:

- А богатырь меня точно пропустит?

- Сказала же! – внутренне ликуя, а внешне хмурясь, отрезала я, – От тебя зависит! Смотря как просить прощения будешь!

- Слыхала я про одного богатыря… – тоскливо заметила правая голова, – И даже…

- Цыц! – строго перебила голова средняя, – Вы, балбесы, пока коня поищите, где он там, запропастился? А ты девка, получи золото, да иди к богатырю своему! Да обскажи ему, мол, так и так, не желает Змей Горыныч силой переведываться, а желает побрататься по закону рыцарскому… Понятно?

- Понятно… Чего же тут непонятного?... – смерила я взглядом «рыцаря».

- Тогда держи! – Змей протянул мне довольно бесформенный узел, больше похожий на небольшой мешочек.

Я взяла и охнула. Однако!

- Шестьсот восемьдесят одна монеточка! – печально проводила взглядом мешочек средняя голова.

А я начала лихорадочно вспоминать. Золота на Руси своего не было. А золотые монеты были! Первые начали шлёпать ещё при Владимире Красно Солнышко. А потом, уже после татарского нашествия, взялись чеканить золотые монеты из венгерских дукатов, меняя рисунок, но не меняя веса и пробы золота. И чеканили вплоть до Анны Иоановны! А что вы удивляетесь? Я тоже на экскурсии ходила! Я вообще, если вы заметили, девушка любопытная. Сколько же тот дукат весил? Что-то вроде трёх с половиной граммов?[1] Это значит… это значит… три с половиной грамма на шестьсот восемьдесят один?.. Да ну их, точные расчёты! Почти два с половиной килограмма! Однако!!

- Беги, девка! – успела сказать средняя голова, и тут левая с правой одновременно засвистели, что есть мочи.

Я аж присела. Нет, деревья, как написано в сказке, не покосились. Но уши заложило знатно! И опять, словно сквозь вату:

- Беги, девка!

Ух, как я мчалась по лесу, прижимая к груди заветный узелок! Получилось! Ведь, получилось же? Ещё как получилось! Вот прибегу я к Ванечке, выйду из леса, да и скажу, эдак, вальяжно, мол, вопрос решён, Змей приструнён, полон освобождён, скотина вернута, ждите врага с белым флагом! А деньги раздайте крестьянам: либо поровну, либо по-честному. Как сами решат. Вот Ванька рот-то разинет! И пусть сопит завистливо!

А я, так и быть, подойду к нему, потрусь щекой о его могучее плечо, взгляну на него снизу вверх и скажу…

- Ну, ни фига себе!!!

Ой, нет, это я не придумала! Это я и в самом деле непроизвольно так выдохнула, выскочив из леса. Потому что, увидела и офигела.

Ванька, привычный Ванька, был совсем не Ванька! А былинный богатырь! Два мужика суетились вокруг, затягивая всяческие ремешки, а сам Ванька сиял кольчугой, словно золотой рыбьей чешуёй, да ещё усиленной пластинками металла. На нём уже были надеты поножи, поручи, и всякая прочая амуниция, которой я и названия не знаю. И веяло от Ваньки грозной мощью. Хоть и сверкало золотым отблеском, но с первого взгляда становилось понятным, что не парадный это блеск, вот ни разу не парадный! А противоположный по смыслу камуфляжу.

Камуфляж как бы тихонько и успокаивающе шепчет: «Не волнуйся, нет здесь никого! Иди себе, куда шёл, и не обращай на меня внимания. Я подожду, когда ты мне спину подставишь…». А Ванькины доспехи словно бы кричат: «Вот он, я, смелый, прямой и отважный! Боишься? Обойди стороной! Не боишься? В драку лезешь?! Тогда пеняй на себя, изведаешь всю силушку богатырскую!».

Не сказать, чтобы я эти доспехи первый раз вижу. Видела. Но порознь, когда Ванька то кольчугу чистил, то поножи… А вот так, в сборе – первый раз! И ещё: видела я подобное в музее. Поблёкшее, поржавевшее… Совсем не то! По Ваньке сейчас, слово волны света прокатывались, то золотисто-солнечные, то серебристо-лунные. Но и те и другие искристые, задиристые, бойкие. Дразнящие.

- Ты где была-то? – окликнул меня Ванька, выводя из ступора, – Я уж собирался тебя искать по всей округе.

Ага! Я решительно закрыла отпавшую минутой раньше челюсть и шагнула к богатырю.

- А была я, Ванечка, в гостях у Змея Горыныча, – стараясь сдержать ликование, ласково ответила я, – Запугала его, до дрожи в коленях, заставила полон отпустить, всех коров с козами на волю выпустить и деньги отдать! Вот они! Видел?! Идёт теперь сюда Змей Горыныч прощения просить! Умолять тебя, чтобы ты его без боя выпустил!

- Молодец, – одобрительно кивнул парень, – Это ты хорошо придумала.

И, как ни в чём не бывало, потянулся за зеркальцем – моим зеркальцем, между прочим! – взял в руки частый гребень – мой гребень! – и принялся аккуратно расчёсывать усики! А я впервые увидела, что у парня пробиваются усики! И, вот честное слово, мне стало даже чуточку его жаль. Волосы у Ваньки пшеничного цвета, незаметные на фоне кожи лица. Будь они чернее, сразу бы в глаза бросались, а так… Вот, поди-ка комплексует парень!

Так, стоп-стоп-стоп! Это он мне «молодец» и всё?! Ни восхищения, ни ахов-охов? Ни «спасибо», в конце концов?! Не-е-е, так не пойдёт!

- Между прочим, Ванечка, – ядовито сказала я, – Можешь свои железяки скидывать! Говорю же, боя не будет! Змей без боя всё отдал и согласен прощения просить.

- Будет бой, – буднично сказал Ванька, не прекращая своего занятия, – Кто же без боя Змея с русской земли отпустит? А для чего тогда витязи нужны?

- Ты что? – похолодела я, – Рехнулся? Этого Змея… его же не победить!

- Любого победить можно, – уверенно заявил парень, – Если с умом за дело взяться.

Ну, Ванька! Выискался самоубийца… на мою голову!

- А помнишь, – ласковым тоном спросила я, – Ты говорил, что не имеешь права собой рисковать? Мол, слово дал богатырское меня беречь? А теперь, значит, на слово своё наплевать можно?

- Не так! – поморщился Ванька, – Тогда я говорил, что не могу отвечать на обиду в отношении меня. Вот, дескать, выполню своё обещание, а потом разберусь. А здесь не меня обидели. Здесь всю русскую землю обидели. Которую я защищать клялся. И выше клятвы не бывает. Прости, Даша, но клятва стране важнее. Будет бой.

- Да, зачем же, зачем? – в отчаянии заломила я руки, – Змей сдался, пленных вернул, деньги отдал, готов прощения просить… Зачем бой?!

- Прощения-то он, может, и попросит… – задумчиво ответил Ванька, – И даже поклянётся в чём угодно. Да с первым же шагом все свои клятвы позабудет. Мы уедем, а он снова сюда – шасть! Кто его тогда на бой вызовет? Нет, Дашенька, с такими, как Змей, надо решать дела так, чтобы у него и мысли вернуться не было! Даже, если он меня побьёт. Чтобы шагу ступить по нашей земле страшился.

- А почему же ты мне «молодец» сказал?

- Конечно, молодец! Теперь Змей не сможет перед собой полон гнать. Теперь можно с ним один на один переведаться! И, опять же, ничего доказывать не надо, преступления его перечислять. Просто сказать можно: «Русского богатыря подкупить решил? Вот тебе, змея подколодная!». Кинул в морду узелок с деньгами, и всё. Закипела схватка. Молодец, Даша. Давай-ка, кстати, узелок. Пусть пока у меня побудет.

- Ванечка! Ты не понимаешь!.. – снова начала я.

- Едет! Едет! – зашумели два мужика, которые помогали богатырю.

Ванька молча сунул мне зеркальце с гребешком, выхватил из моих рук узелок с деньгами и одним движением оказался на коне. Уже оттуда принял из рук мужика шлем. Повернул ко мне вмиг построжавшее лицо.

- Ты, Даша, на всякий случай, садись на Ляльку. Хромая она или не хромая, а всё быстрее, чем ты на ногах. И к лесу ближе, к лесу. Оттуда смотри. И если что – сразу в лес! Не раздумывая. Думаю, в лесу он тебя преследовать не будет. И не перечь мне! Нéкогда!

Ванька решительно нахлобучил шлем, расправил кольчужную полоску, закрывавшую шею и плечи,[2] взял в руки щит с копьём и медленно выехал на середину дороги. Всем видом показывая, что его не объехать.

Лялька оказалась рядом со мной. Я вскочила в седло не задумываясь, и получилось это у меня достаточно лихо. Что значит, тренировка! Лялька осторожно отошла ближе к кромке леса. Куда-то делись и те два мужика, которые помогали Ваньке. Теперь на широком месте, между рекой и лесом, остались только двое: Ванька и Змей. Ванька, в сверкающих доспехах, будто статуя, вылитая из серебра и золота, верхом на богатырском коне, словно вросшим в землю. А навстречу ему ехал Змей.

Я перевела взгляд на Горыныча. И сердце у меня остановилось.

Змей ехал мрачный, насупленный, держа в руках огромную булаву. Не простую дубинку, как у Лиха Одноглазого, а самую настоящую, шипастую булаву. Такой можно крепостные стены проламывать! В щебень, в крошку, в пыль! А по размерам, пожалуй, побольше чем у Лиха будет! Но испугалась я не этого.

Змей ехал на… как бы сказать? Про себя я сразу назвала это словом Тварь. До половины груди – конь, вороной масти, здоровенный, как слон и чёрный, словно уголь. А выше, ближе к шее – трёхголовая кобра! Трёхголовый Змей ехал на трёхголовой змее! Точнее, химере. Помеси коня и змеи. И, поверьте, слово Тварь подходило к этому созданию лучше всего! Сдвинутые брови, зелёные, немигающие глаза с вертикальными зрачками, судорожные, порывистые рывки, словно каждая голова выискивает жертву, злобно шипя и обнажая ядовитые зубы. Прямо озноб по коже! И это не всё! Позади, лёгкой трусцой, за Тварью семенил такой же, угольно-чёрный пёс. Или не пёс? Волк? Тоже нет. Страшнее. Ужаснее. Размером почти с коня, оскаленные зубы с металлическим отливом, изо рта капает бешеная слюна… Бр-р-р!

Как же я раньше их не увидела? А-а-а, понимаю. Пока мы со Змеем разговаривали, Тварь и пёс охотились! То-то, что у Твари, что у пса, морда в кровище! Вот почему Змей их свистом подзывал. Ой, мамочки!.. Ой, что будет!..

Позади меня, в кустах, кто-то еле слышным шёпотом мрачно заматерился.

Ванька не шелохнулся. Сидел и ждал. Ой, дурачок!..

Змей медленно приближался, недоумённо вглядываясь в такую маленькую, по сравнению с ним, фигурку. Потом остановился и захохотал. Гулко, словно в пустую бочку.

- Это ты тот самый богатырь?! – хохотал Змей, вытирая выступившую слезу, – Тот, который всех сильнее?! Ха-ха-ха! Да я его, вместе с конём, на одну ладонь посажу, другой прихлопну, только лужица потечёт! Ха-ха-ха! А я, было, напрягся!

- Напрягся – распрягись! – холодно посоветовал Ванька.

- Что?!! – Змей резко перестал хохотать, словно рубильник отключили, – Что ты сказал, мозгляк?!

- Я сказал, – чётко выговаривая слова, Ванька легко тронулся с места и потихоньку начал разгон – Я сказал, что зря ты пытался русского богатыря подкупить! Русские богатыри не продаются!!!

И с этими словами в воздух взметнулся тот самый узелок, что я по лесу тащила. Змей дёрнулся, но поздно. Трёхкилограммовый заряд угодил Змею прямо в левый глаз средней головы. Во все стороны брызнули монеты, словно искры из глаза! Эпичное зрелище! А вокруг глаза быстро набухало фиолетовое пятно.

- Ах ты, гад! – взвизгнул Змей, – Ну, держись!

Но, пока держаться пришлось Змею. Ванька разогнался, и словно таран впечатался во врага, нацелив копьё Змею прямо в пузо. Змей успел отмахнуться палицей, и копьё разлетелось в щепки, но всё равно, удар был страшен. Змей покачнулся в седле, а Тварь вынужденно отпрянула в сторону. И, хотя почти сразу защёлкали ядовитыми зубами все три головы Твари, преимущество оказалось за Ванькой. Отбросив обломки копья, парень выхватил меч и принялся рубить и кромсать. Змей пятился, еле-еле успевая отбиться от страшных ударов, а Тварь опасалась дёрнуться какой-либо головой под удар меча. Пожалуй, Ваньке удалось бы оттеснить Змея к лесу или к реке, и там добить, но тут вмешался в дело пёс. Или как его там?..

Двумя прыжками пёс оказался позади Ваньки и прыгнул на него со стороны крупа. Гордый умудрился извернуться невероятным образом и ударить задними копытами прямо в морду псу. Пса словно ураганом сдуло. Кубарем укатился он в подлесок, и я услышала оттуда торопливое:

- Хех! Хех! Хех! Ребята! Помогите шварценвульфа забить! Хех! Хех!..

Больше пёс не появлялся. Но эта секундная заминка позволила Змею оправиться и отскочить подальше, где он выровнялся. Теперь Змей принялся размахивать своей палицей, угрожая Ваньке и Гордому. Я испугалась От такого удара невозможно устоять! Ни один щит не выдержит. Но Ванька отважно рванулся вперёд и началась форменная куча-мала.

Наверное, это было правильное решение. Если бы Ванька отпрыгнул в сторону или назад, Змей смог бы нанести полновесный удар палицей. И никому бы не поздоровилось. А когда Ванька прыгнул вперёд, вплотную к Змею, у того уже нанести сильный удар не получилось. Но и у Ваньки пространства для манёвра не осталось. Ванька со Змеем схватились врукопашную, привстав оба в стременах, а их верные кони принялись отчаянно кусаться и лягаться, прыгая на одном месте и вздымая кучу песка и пыли.

С радостью я увидела, что у страхолюдной Твари есть два недостатка. Во-первых, из-за своей слонопотамности, она оказалась малоподвижной. А какой ей ещё быть, если приходится такую тушу на спине тащить? А во-вторых, привыкнув драться ядовитыми зубами, Тварь совершенно не умела лягаться. В отличие от Гордого. Вот тот как раз делал это с удовольствием. И передними копытами, и задними. Вот и сейчас, встав на дыбы, Гордый хряснул пудовым копытом прямо по ядовитым зубам одной из голов Твари. Голова дёрнулась и обвисла в беспамятстве, а сама Тварь оступилась.

Ванька воспользовался моментом в полной мере. Резким рывком он освободил свои руки из захвата и меч ярко блеснул на солнце. Вж-ж-жик! И по земле покатилась левая голова Змея Горыныча! Уже бессильно щёлкая челюстью и стекленея глазами. Из разрубленной шеи хлынул целый фонтан странной, зеленоватой крови. Давай, Ванечка! Давай!!! Руби мерзавца!!!

Змей заорал в оставшиеся две глотки так, что казалось, земля вздрогнула. Лялька подо мной, так точно дёрнулась, словно её шилом кольнули.

И снова двое сцепились в бешеном клубке, взметая вокруг ошмётки грязи. Рыцарский бой? Поединок? К чёрту!!! Это была самая настоящая драка, без правил и без пощады. Драка, где можно кусаться, царапаться, ломать пальцы и бить в кадык. И эти двое, пыхтя и напрягая все силы, бились, не щадя ни себя, ни противника. И лошади брали пример с хозяев. Гордый плясал, выкручивался, кусался и лягался. Но и Тварь не уступала в коварстве. Тем более, что та голова, которая потеряла сознание, потихоньку пришла в себя. Мне даже показалось, что она собиралась куснуть Гордого исподтишка, делая вид, что ещё в обмороке. Наверное, показалось. Потому что Гордый резко отпрянул и врубил между двух шей обоими копытами, перебивая Твари дыхание. Две головы натужно засипели и могли только злобно шипеть, но третья раз за разом бросалась в неожиданную атаку.

Ванька тем временем ухитрился дважды врезать кулаком по правой голове Змея. И тут средняя голова Горыныча плюнула огненным смерчем! Огненный шквал пронёсся по полянке. Мы с Лялькой вздрогнули одновременно. Я сжалась в предчувствии страшного. Но, нет. Каким-то чудом Гордый успел отпрянуть в сторону. У Ваньки только рукав дымился. Да ещё дышал богатырь тяжело. Нелегко ему схватка со Змеем давалась. А у Змея скользнула по губам средней головы злобная усмешка. Потом эта голова оскалилась и опять вдохнула воздух…

Я уже собиралась в страхе зажмуриться. А потом, наоборот, мои глаза широко распахнулись! С ясного неба шарахнула золотая молния! И вдруг, прямо над средней головой Змея, эта молния широко распахнула крылья, и вцепилась бритвенными когтями Горынычу в глаза.

- Финист! Финист! – восторженно заорала я счастливым голосом, – Дай ему! Дай!

- Вовремя! – выдохнул Ванька, с новой силой бросаясь в драку.

Змей поперхнулся. Огненный смерч, которым он собирался пыхнуть, застрял в его собственной глотке. Средняя голова страшно захрипела, задёргалась словно припадочная, и всё же сумела выплюнуть огонь. Но, разве ж это был огонь? Так, чахлая струйка дыма! Правая голова растерянно моргнула и встревоженно оглянулась на среднюю... Вж-ж-жжжик! – ослепительно блеснула сталь меча и правая голова покатилась вслед за левой, злобно скалясь и бешено лязгая зубами. Ваня не собирался прощать Змею его оплошности.

Наверное, Змей опять хотел заорать от боли. Во всяком случае, он поднял среднюю голову к небу… и смог только сдавленно захрипеть. Обожжённая глотка не подчинялась. Но я в этот миг отчётливо увидела, что правая глазница средней головы пуста, и из неё вытекают остатки глаза. А левая, куда угодил узелок с золотом, заплыла так, что вместо глаза осталась только узенькая щёлочка. Ванечка! Милый! Ты же богатырь! Поднажми! Змей долго не продержится!

Наверное, Горыныч и сам это понял. Он сильно ударил пятками под рёбра Твари, так, что она сделала громадный скачок в сторону и рванула со всех ног. И так получилось, что рванула она именно в мою сторону! А?.. Я растерялась настолько, что даже не сообразила что надо делать! Но тут из-за кромки леса принялись выбегать дюжие мужики, кто с косой, кто с топором, кто вилами. И все эти сельхозорудия уставились в брюхо Твари, защищая меня. А народ всё бежал и бежал, угрожая пропороть брюхо Твари и добраться до Горыныча. Оторопелая Тварь предпочла затормозить, присев всем корпусом на задние лапы. Змеиные головы Твари злобно защёлкали зубами, но приблизиться ко мне не решались. Ну, Ваня, твой час! Дай Змею со спины, пока он на меня таращится! Эй, Ваня! Ты что?!

Ванька сидел на Гордом и не трогался с места. Лицо его полыхало яростью, но он не сделал даже шагу к Змею. И тут… тут я опять увидела его, словно рентгеновским зрением!

Раскалённое гневом до густо-малинового свечения сердце и окружающую её, клубящуюся тьму. Ещё немного, и тьма просочится в самое сердце! Ванечка! Бедненький!

А сердце разгоралось всё сильнее и сильнее! И даже, вроде бы, выжигало тьму вокруг. Но это не точно. Я так распереживалась, что совсем забыла про Змея! Но тот не забыл про меня. Бросил в мою сторону взгляд сквозь последний оставшийся, заплывший фингалом глаз и злобно прохрипел:

- Я тебе сердце выгрызу! Предательница!

И ударил кулаком Тварь. Та взвизгнула и помчалась прочь, прихрамывая на заднюю правую ногу. А над головой Змея вилась золотая капля, примериваясь, как бы половчей добраться когтями к оставшемуся глазу…

Ванька в досаде соскочил с коня и бросился было вдогонку, размахивая мечом. Потом понял, что не догонит, остановился и зло выругался. А потом яростно повернулся к Гордому.

- Ах ты, мешок травяной! – бешено выкрикнул он, – Ах ты, тварь дрожащая! К волкам на обед захотел?! Так отправлю! Ты почто в погоню не кинулся? Почто позволил ворогу живым ускользнуть?! Да я… лично… вот этими руками… твою шкуру…

Ванька сам задохнулся своими словами, пополам с гневом, но сумел проглотить комок в горле и сипло закончил:

- …на барабан... натяну!..

Гордый молча посмотрел на хозяина странным взглядом, печально вздохнул и так же молча, бесформенной грудой, завалился на землю.

Лялька тревожно вскрикнула и в два прыжка подскочила к месту событий. Гордый валялся на боку, закрыв глаза и не двигаясь, а вокруг растерянно суетился Ванька.

- Гордеич, ты что? – бормотал парень, – Обиделся? Так я в сердцах! В сердцах чего не наговоришь! Эй, ты, друг боевой! Открой глаза! Открой глаза, говорю! Отвечай, что случилось?

- Сам не видишь? – вспылила Лялька, – Вон у него по боку след от ядовитого зуба тянется!

- Значит, Тварь его всё же куснула! – ахнула я.

- А он, несмотря на яд, ещё боролся! – со слезами в голосе добавила Лялька, – Из последних сил хозяина защищал!

- А теперь умирает… – грустно сказал, неизвестно откуда взявшийся, Маркиз.

Ванька уже аккуратно обрабатывал чистой тряпочкой пропоротый бок коня.

- Ну-ка, тихо! – прикрикнул он на нас, – Развели тут лужи слёз! Гордеич, он крепкий! Он выдержит! Богатырский конь, как ни крути.

- Ага, щаз-з!.. – у Ляльки таки потекла из глаза слезинка, – У этой виверны ужасно ядовитая слюна, от одной капли которой сперва цепенеешь, а потом вообще каменеешь! Бедный Го-о-о-рды-ы-ый…

- Тихо, сказал! – нахмурился Ванька, а потом вдруг побежал к сброшенным наземь вьюкам и принялся копаться там, сквозь зубы тихо матерясь. Потом бегом вернулся обратно и принялся лихорадочно отвинчивать крышечку с маленького хрустального флакончика.

Я тоже, неожиданно для себя, всхлипнула. Гордого было жалко до слёз. Он же такой… такой… и верный, и товарищ хороший и вообще… друг!

Ванька, наконец, справился дрожащими руками с пробкой, запрокинул голову коня и тряс над ним флакончиком.

- Ну же!.. Ну же!.. – торопливо приговаривал он, – Я помню, капля ещё оставалась!

Нет, капля не капала. Горлышко флакончика повлажнело, это да, но капли не набралось.

- Мужики! – в отчаянии выкрикнул Ванька, – Воды!

Несколько рук протянулись со всех сторон с флягами. Ой, а мы оказывается уже в толпе мужиков сидим! И те смотрят на нас, молча и сочувственно.

Ванька схватил первую попавшуюся флягу и капнул несколько капель во флакон. Зажал его пальцем и крепко потряс. А затем вылил получившуюся смесь в рот Гордого. Секунда… две… три… Секунды тянулись, словно резиновые, а сердце бухало часто-часто, как сумасшедшее! Что задумал Ванька? Получится ли? Четвёртая секунда… пятая… шестая… Да меня сейчас кондрашка хватит от напряжения! Седьмая секунда… восьма…

Конь открыл глаза и удивлённо огляделся. А потом зашевелился и попытался встать на ноги.

- Не может быть! – ахнула Лялька, – Так не бывает!

Я глядела во все глаза. Гордый неуклюже дёрнулся, пытаясь подняться и Ванька тут же подхватил коня под брюхо. Конь пошатнулся, но устоял. Помотал головой и поднял взгляд на Ваньку.

- Мы же дого-го-говорились!.. – возмущённо начал он.

- Забудь! – коротко посоветовал Ванька, – И помолчи. Силы береги. Сейчас я тебя…

Парень ловко поднырнул под брюхо коня, поднатужился и поднял его на плечи. И пошёл к нашим вещам, тяжело переставляя ноги. Там осторожно опустил коня на землю.

Гордый стоял, широко расставив копыта и опустив шею. Видно было, что стоять ему нелегко. Но он стоял.

Ванька обошёл его по кругу, тщательно осматривая.

- Оклемается! – устало улыбнулся он в конце осмотра, – Богатырский конь!

- Ванька, ты же весь в крови! – наконец-то заметила я очевидное.

- Да, – улыбка парня погасла и он нахмурился, – Опять чиститься, как тогда, после болота! И кровь эта жжётся, будь она неладна!

- Живо в воду! – прикрикнула я, – Смыть всё с себя немедленно!

Ванька пожал плечами, но послушно побрёл к реке.

- А вы чего уставились? – входя во вкус командования, прикрикнула я на собравшихся мужиков, – Что вам тут, цирк привезли? Вон, монеты по песку рассыпались! Золотые, между прочим! Так чего стоим, кого ждём?

Мужики переглянулись.

- И в самом деле! – всполошился тот седобородый, который Ваньку умолял о помощи, – Ну-ка все на поиски! Всё, что найдёте, мне тащите! Я поделю, как следует.

- Шестьсот восемьдесят одна монетка! – мстительно вспомнила я, – Попробуйте только хоть одну не найти! Лично пересчитаю!

- Это не все наши! – удивился седобородый, – Видно Змей успел ещё несколько селений разорить!

- Разберёмся! – твёрдо заверила я его, – Как почистимся, как здоровье поправим, вот тогда, как возьмём, да как разберёмся! Ух!

И я на всякий случай погрозила кулачком в воздухе.

- Сумасшедшая девка!.. – послышался чей-то сдавленный шёпот, – Не приведи на такой жениться!

- А богатырь её терпит! – так же шёпотом ответил сосед, – Воистину, железные нервы у парня!

[1] Даша очень близка к истине. Вес венгерского дуката 3,47 г. На Руси такие монеты назывались «угорками» от немецкого «Ungarn» – Венгрия.

[2] Это называется бармица. Крепится к затылочной части шлема и защищает шею. Иногда бывает такого размера, что закрывает плечи, грудь и до лопаток.

Глава пятнадцатая. МЫ В ДОРОГЕ ДЕНЬ ЗА ДНЁМ…

Благополучно проделывать путь – важнее, чем прибыть в пункт назначения.

Роберт Л. Стивенсон.

Три дня пришлось просидеть сиднем. Гордый потихоньку поправлялся. У Ваньки покраснела вся грудь и спина от крови Змея, а рубаха вообще истлела и пришла в негодность. Но кожа постепенно восстановила свой цвет, а рубаху – даже три рубахи! – ему справили в освобождённом селе. Хотели больше, но Ванька твёрдо отказался. Приходил местный кузнец, предлагал взять Ванькину кольчугу в починку, за бесплатно. Ванька не согласился. Они долго спорили с кузнецом о методах закалки металла, и в конце концов, Ванька сам сходил к кузнецу в его кузню и лично склепал несколько колец на кольчуге, повреждённых во время боя. А также соорудил себе новый щит и вытесал новое древко копья. Доспехи и оружие Ванька чистил ежедневно! Только сам, не доверяя этот процесс никому. И доспех постепенно заблестел, как новенький.

Мужики облазили поляну и собрали шестьсот восемьдесят монет. Одна потерялась. Я буйствовала и вредничала. Тогда мужики прислали своих баб с решетами и ситами. Не поверите! – те пересеяли весь песок на поляне и нашли-таки пропавшую монетку! Только меня это не обрадовало. Я прямо губы кусала с досады. А всё потому, что после этого, местные бабы и девки зачастили к нам. Не надо ли нам что-то заштопать? Да не надо ли чего постирать? Да не угостится ли богатырь пирожком с брусникою? Тьфу! И, прямо, косяком, косяком!..

Уже на второй день я стала серьёзно подумывать, не откопать ли те две отрубленные головы Змея, которые мужики успели закопать в подлеске, да не повесить ли те головы на колы, чтобы наглых баб отпугивать? А то, ишь, гуляют тут, как по Бродвею!

- А что, Маркиз, – спросила я, словно невзначай, – Тебе эти девки не надоели?..

- Надоели?! – взвился кот, – Задолбали! – вот верное слово! Мне от их феромону дышать тяжело! Если бы не Ванька, я бы их когтищами попластал! Ну, с другой стороны, если бы не Ванька, и девок бы не было…

- Что же делать? – сделала я вид, что сочувствую его проблеме.

- Может… попугать? – неуверенно предложил Маркиз, – Если, конечно, ты Ваньке не проболтаешься?

- Я? – оскобрилась я, – Проболтаюсь? Про лучшего друга?! Да я буду под пыткой молчать! Могила!

- Ага! – жёлтые глаза Маркиза хищно вспыхнули, – Охота начинается!

Ну, пусть животинка думает, что это её идея. Что он сам такое придумал и мог бы отказаться, если бы такое предложила я. Ха! Попробовал бы! Я бы ему отказалась!

В результате, почти три четверти посетительниц, словно ветром сдуло. Но остались, остались бесстрашные. Немногие, но остались… заразы!

Казалось бы, всё хорошо, жизнь налаживается. Но нет. Меня мучили кошмары. Каждый раз, когда я закрывала глаза и начинала проваливаться в дрёму, передо мной появлялась ужасная Тварь с сидящим на ней Змеем, и Змей утробно ревел: «Я выгрызу тебе сердце!». И я просыпалась в холодном поту. От постоянного недосыпа я стала злая и раздражительная. Огрызалась и вредничала.

- Красные дни на подходе! – ухмыльнулась местная молодуха, притащившая очередную корзину пирожков. Я ей чуть лицо не поцарапала!

Нет. Во-первых, красные дни я переношу достаточно спокойно, а во-вторых, я бы чувствовала. Так что – нет. Это всё от ужаса, приходящего по ночам. Напрасно Ванька уверял меня, что Змей не вернётся. Что финист летел за ним до самой границы и видел, как Змей стремительно улепётывал. Что, получив такие раны, больше он к нам не сунется. Умом я это понимала, но когда закрывала глаза, всё равно в ушах раздавалось: «Я выгрызу тебе сердце!». И душа леденела от страха. Даже Маркиз, уж на что кот-баюн, не мог успокоить меня своим урчанием. Да, он мог меня усыпить, но во сне я вновь и вновь видела Змея, верхом на Твари. Бр-р!..

На четвёртое утро, когда я в очередной раз сидела у костра, насупив брови и злая на весь белый свет, а Ванька только-только вылез из реки, и прыгал на одной ножке, вытряхивая воду из уха, к нам подошёл хмурый Гордый.

- Лялька го-го-говорить хочет, – почему-то мрачным голосом сообщил он.

- Ну, пусть говорит, – покладисто согласился Ванька, присаживаясь возле меня на охапку хвороста.

Лялька шла к костру, словно её вели на казнь. Еле переставляя копыта. Но пришла. Неслышной тенью из шалашика появился Маркиз и тоже с любопытством уставился на кобылу. Лялька вздохнула, скребнула копытом по земле, и решилась:

- Простите меня, – повесила она голову, – И ты, Дашенька. И ты, Ваня. И ты, Гордый. И, даже ты, Маркиз. Обманула я вас.

Ты, Даша, больше не бойся. Не тебе Змей кричал, что сердце выгрызет. А мне. Это я, по его мнению, предательницей оказалась. А ты просто верхом на мне сидела, вот тебе и почудилось.

А дело так было. Помните, я рассказывала, что обманула цыгана, разговаривая с ним от имени святого? И монет ему отсыпала? Так вот, отпустил он меня. Отпустил и всё. И понеслась я, сломя голову. Воля! Вольная воля! Эх, думаю, как вылечу я на просторы, как найду вольные, дикие табуны! Как разгуляюсь по бескрайним равнинам! Да не тут-то было.

Не то на третий, не то на четвёртый день наскочила я на Змея Горыныча. А тот верхом на виверне, которая наполовину конь. Летела я от них во все лопатки, да разве от такой уйдёшь? Прижал меня Змей к реке, загнал в воду, сам стоит на берегу, облизывается. Вот, дескать, какой лакомый кусочек попался!

Страшно было так, что и не передать. Упала я на передние колени и давай молить Змея о пощаде. Мол, отпусти, а я для тебя – чего пожелаешь!

Вначале Змей удивился. Потом задумался. А потом и предложил один-единственный выход, как мне жизнь спасти. Хочу, говорит, на Русь пойти, побить, пожечь, пограбить, да слышал, что бродит невдалеке богатырь, силы немеряной. А вот если того богатыря в пути задержать, то как раз Змею времени и хватит, и чтобы кошель золотом набить, и чтобы успеть улизнуть от возмездия. И если я на то соглашусь, то оставит он мне жизнь. А если нет, то сожрёт он меня, прямо с косточками. Ну и…

Вернулась я к цыгану и опять от имени святого Николая повелела продать меня на ярмарке, только непременно богатырю. За те деньги, что он сам предложит. А взамен ему ещё двадцать сребреников дала. И вот…

В общем, это я, тогда, у Авдотьи ещё, подговорила Гордого, чтобы коновязь сломать. Он, Гордый, парень простой и бесхитростный. Он на любую уловку ведётся. Он и сломал бревно. Я думала, на день задержимся, но нет, быстро починили. И потом, прости Даша, это я тебя так везла, что ты… хм!... Ну, чтобы ты ехать не могла и скандал закатила, и чтобы привал подольше сделать. А тут ещё шанс подвернулся. Я вроде оступилась, а ты на камень упала. Нет, я не желала тебе зла, мне важно было вас в пути задержать. А оно не получается! Вернее получается, но не надолго. Тогда я Гордого вроде как на спор вызвала. Ну, то есть, подстроила так, чтобы он меня вызвал на спор. И во время бега, вроде как ножку подвернула. Не подворачивала я ноги! Притворно хромала… И опять не получилось вас надолго задержать! А Змей, видишь, подумал, что я его специально предала. Вот и пригрозил, что сердце мне выгрызет. Во-о-от… Так что, ты Даша не бойся. Спи спокойно.

У меня во время рассказа чуть челюсть не выпала. Ну, Лялька, ну змея подколодная! Мы к ней со всей душой, а она… Правильно Змей сказал – предательница!

- Наверное, ты меня убьёшь, – Лялька подняла взгляд на богатыря, – Ну и ладно! Заслужила! Только, пожалуйста, чтобы сразу, без мучений…

Ванька смотрел на кобылу спокойно, даже как-то сонно. Во всяком случае, с кулаками на неё не бросался.

- И ещё в одном месте соврала, – уверенно заявил он, – Когда про умение деньги колдовать рассказывала.

Лялька вздрогнула. А потом шумно задышала.

- Верно, – призналась она, – Не тратятся из моей жизни дни, когда я монеты из копыта высекаю. Это я так, чтобы на жалость надавить. Чтобы вы меня не заставляли день и ночь копытом по копыту стучать… А как ты догадался?..

- Да просто всё, – отмахнулся парень, – Вот у меня на пальчике колечко заветное. Вот это, с красным камушком. Матушка подарила. Когда меня обмануть пытаются, оно мне палец колет. И вот что я скажу вам, ребята: весь палец у меня от вашего вранья синим стал! И Даша врёт, что она Глаша, и кот этот… где он? ах, вот где… и кот врёт, и кобыла купленная врёт, и даже верный друг Гордеич, и тот врёт! Что сам придумал с Лялькой в догонялки играть! Да сколько ж можно?! Да я ж вас всех!..

- Только быстро, пожалуйста, – напомнила Лялька, закрывая глаза.

- Не дождёшься! – буркнул богатырь, – В смысле, не быстрой смерти не дождёшься, а вообще не дождёшься смерти. Не буду я тебя убивать. Вот ещё: я за тебя деньги зачем платил? Чтобы поклажу самому тащить?

- Деньги… – понятливо кивнула кобыла, – Значит, всё же деньги… пока копыта не сотрутся!..

- Ну, нет! – покачал головой парень, – Это пусть какой-нибудь Аладдин в каком-нибудь Багдаде арабскую экономику расшатывает! А меня батюшка учил, что количество денежной массы должно соответствовать количеству товара. И перекос в любую сторону вреден. Вот, к примеру, батюшкина дружина ест из серебряных тарелок и пьёт из золотых кубков. Почему бы батюшке не начеканить монет из драгоценной посуды? Так не чеканит же. Нет, не для престижа это, хотя и престиж денежное выражение имеет. Но всё равно, не для этого. А для того, чтобы количество золотых да серебряных монет не увеличилось чрезмерно. Чтобы драгоценный металл не обесценился а товары не вскочили в цене. Чтобы равновесие в торговле было. А так-то да, лишнее золото да серебро не помешает. И украшения красивые, и не ржавеет… удобно!

- Тогда… почему не убьёшь? – открыла глаза кобыла.

- А вот, думаю, интересные жеребята должны получиться от скаковой лошади да богатырского коня! – подмигнул Ванька, – И быстрые, и мощные. А если ещё и говорящие!..

Гарантировать не могу, но мне кажется, что покраснели оба, и Гордый и Лялька.

Сегодня собирались отправиться в путь, но как назло, зарядил дождик. Хоть и тёплый, хоть и мелкий, но нудный и противный. Ванька мрачно прошёлся несколько раз взад-вперёд по полянке, заложив руки за спину, а потом плюнул и скомандовал продолжение отдыха. Только наши пожитки заботливо убрал в шалашик. Кстати! Я давно уже ночевала не в шалаше, а в палатке. После того, как Ванька основательно отстирал её от болотной грязи и просушил. И ставить её быстрее и проще, и просторнее получается. А сам он каждую ночь коротал у костра, на охапке хвороста, завернувшись в попону. И как я его не уговаривала поставить рядом с палаткой ещё и шалаш для себя, он только упрямо мотал головой. Дескать, охранять нас надо. Вот и теперь, шалаш, точнее, маленький шалашик, он соорудил только для того, чтобы вещи не намокли. А сам упрямо сидел у огня. Категорически отказываясь спрятаться под пологом палатки. А я из палатки рассказывала ему сказку про Марью Моревну. Там тоже про Кащея есть.

Если кто не в курсе, история такая: у Ивана-царевича… не моего Ивана-царевича, а у сказочного Ивана-царевича! Так вот, у того Ивана-царевича умерли родители. Остался он в семье единственным мужиком. А тут три сестры надо куда-то пристроить. Ну, он их за первых, кто посватался и выдал! А посватались не кто-нибудь, а оборотни. Только это были особые оборотни, не в волков или медведей превращались, а в птиц. Ворон Воронович, Сокол Соколович и Орёл Орлович. Хорошие мужики, кстати, оказались. Не вредные. Ну, а сам Ванечка, когда соскучился по сёстрам, пошёл их искать, да по дороге и женился на Марье Моревне, прекрасной королевне. Великой богатырке, которая в одиночку целую вражескую рать побила. А Ивана-царевича полюбила. Два дня он у неё в шатре погостил, на третий и поженились. И правильно, чего время тянуть?

Как-то сразу Ване расхотелось сестёр навещать, когда молодая жена под боком. Живут вместе, радуются. А только Марья Моревна опять на войну собирается. И Ваньку с собой не берёт. Мол, только под ногами путаться будешь. Оставайся-ка мил дружок пока один. И по всему дворцу ходи, а вон в тот чулан не ходи. Не надо, милый, не следует…

Ха! Глупая баба! Ни разу психологии не обученная. Марья Моревна только за порог вышла, ещё на коня не села, а Ванька уже в чулан – шмыг! А там, весь цепями опутанный, Кащей Бессмертный к потолку подвешен. Чтобы ни пальчиком, ни пяточкой пола не касался. И просит Кащей, а не напоит ли его добрый молодец водицею? Ванька – простая душа – целое ведро Кащею поднёс. Тот в один глоток всё выхлебал и говорит: «Мало!». Иван ему ещё ведро! А тот отвечает, что десять лет без капли воды провисел. Мало! Ванька ему и третье ведро – на! Ну, тут Кащей ему, мол спасибо, добрый человек, век твоей доброты не забуду, и потому я тебя не то что не убью, а даже не покалечу! Целых два раза! Но Марью Моревну я у тебя заберу. Теперь она у меня в цепях повисит! Заслужила…

Цепи оборвал, в окно вылетел, и не успела Марья Моревна на войну отправиться, как Кащей её – цап! – и утащил в своё царство. Вот тут-то Ванька и призадумался: а в выражении «Добро всегда побеждает зло» кто же всё-таки победил?..

Неизвестно, как там обернулось с войной. Очень может быть, что отправил Ванька к врагам посла и пошёл на политические уступки. Потому что не до войны ему было. Пошёл наш Ванька жену искать. И как-то так получилось, что по пути встретились ему все три царства трёх зятьёв, Ворона, Сокола и Орла. И везде Иван по серебряной вещичке оставил, кому ложечку, кому вилочку, кому ножичек. Ну, так, на добрую память.

Добрёл-таки Ванька и до Кащея. Тот тем временем на охоте был. Освободил Ванька жену, сели они на коней да поскакали во всю прыть! А Кащей только вечером вернулся. А конь Кащеев – не то унюхал, не то шепнул ему кто – ещё по пути предупреждает, мол был здесь Ванька, да пленницу-то, тю-тю! Кащей стразу насторожился и спрашивает, можно ли догнать беглецов? А дальше – моё самое любимое место в сказке! Конь не просто отвечает, можно или нельзя. Он прямо из кожи выворачивается, чтобы показать, какой он молодец и умница! Можно, дескать, целое поле пшеницы насеять, дождаться урожая, сжать ту пшеницу, смолотить, из муки пять печей хлеба наготовить, тот хлеб поесть и только тогда вдогонку скакать! И то он догонит!

Нет, если пораскинуть мозгами, то конь прав. Потому что Иван-царевич с Марьей Моревной не на полюс отправляются, а в своё царство. Чего бы их не догнать, хоть через год, хоть через два? Но, как красиво сказал!

Кащей, понятное дело, пшеницу сеять не стал, а сразу вдогонку помчался. И уже через каких-то полчаса беглецов настиг. Марью Моревну отобрал, а Ваньке пальчиком погрозил, мол ай-яй-яй, Ваня! Предупреждали тебя! А ты вона как хулиганничаешь! Считай, первое твоё прощение сгорело! И растаял Кащей в туманной дали, оставив Ваньку пыль из-под копыт глотать.

Ванька посидел на камушке, поплакал, почесал в затылке и решил, что без Марьи Моревны ему не прожить. Ну, кто знает, может гору немытой посуды на кухне вспомнил? Поехал опять в Кащеево царство. Опять Кащея не застал, зато сумел Марью освободить и снова они на коней сели. Марья боится, догонит мол нас Кащей! Косточек не соберёшь! А Иван упёрся: едем и всё! Ну мужик, что с него возьмёшь? Все они такие… упёртые… Поскакали.

Вечером Кащей возвращается. И та же картина! Конь Кащея предупреждает, что Иван был, да пленницу умыкнул, Кащей спрашивает, можно ли догнать… Ну, рутина! И только конь не подкачал! Выдал цветастую формулировку! Можно, говорит, поле ячменя посеять, урожая дождаться, тот ячмень смолотить, да из него пива наварить, того пива допьяна напиться, после того как следует проспаться, а потом уже и вдогонку скакать. И то успеем! Вот он, каков! Прямо не конь, а ветер! Впрочем, Кащей слушать особо не стал, дал ему пятками под бока и ринулись они в погоню. Через полчасика и догнали. И опять Кащей пальчиками Ване «козу» сделал: у-тю-тю, Ванечка! Нехорошо! Второе и последнее прощение сгорает. Не зли меня больше, сокол ясный! В третий раз без головы останешься, на чём шапку носить будешь?.. И увёз Марью Моревну обратно к себе.

Иван, как водится, в слёзы. Тельняшку… то есть, рубаху на груди рвёт, орёт белугой, мол, жить без жены не могу, и пусть лучше без головы, но с женой, чем с головой, но без жены. Ну, как-то так. Короче, в третий раз отправился за Марьюшкой.

Опять повезло! Не то Кащей в гостях пировал, не то в парламенте заседал, но опять его во дворце не случилось. Опять Иван с Марьюшкой во все лопатки улепётывают.

Да, вы угадали. Кащей возвращается, конь спотыкается, Кащей спрашивает, конь отвечает… И опять, шельмец, показал себя молодцом! Кащей спрашивает, можно ли догнать, а конь такой: можно желудей посадить, дождаться когда из тех желудей дубовый лес вырастет, из тех дубов брёвен натесать, из тех брёвен баню построить, в той бане выпариться, вымыться, а потом вдогон скакать. И всё равно догоню! Ясен пень, догонит! Если Иван пешком дошёл, почему бы в обратную сторону на коне не доскакать?..

Кащей опять же, пятки коню под бока и в четверть часа нагнал беглецов. Ну, тут он особо разговаривать не стал, порубил Ивана-царевича на кусочки, в бочку положил, саму бочку засмолил и в море кинул. И ручкой на прощанье вот так сделал, мол, адью! А Марью Моревну к себе увёз.

Вот тут-то и пригодились серебряные вещички, которые Иванушка у зятьёв оставил. Потому что сразу почернело серебро и никакой гадостью не очищается!

Э-э-э – призадумались зятья, – Неспроста это! И пошли Ваньку искать. Нашли. И довольно быстро, кстати. То ли у них зрение было такое острое, то ли Кащей бочку красной краской покрасил и вместо буйка у себя приспособил… не известно. Но только прыгнул Орёл в воду и бочку на берег вытащил, Сокол слетал за живой водой, а Ворон за мёртвой. И принялись они Ваньку то одной, то другой водой брызгать. Наверное, хорошие хирурги оказались! Ожил Ванька. И сердце у него билось не ниже пупка, и глаза не подмышками и ходит не пятками вперёд… Ну, как был, так и остался! Даже покрасивел малость. Да, хорошие оказались лекари! Тут все оборотни обрадовались, пойдём, говорят, это дело обмоем! И не водицей, какой-то, а чем покрепче! Закатим, так сказать, пирушку! А Ванька им – нет, братцы, не до пирушек мне. Пойду жену искать… Переглянулись оборотни, плечами пожали, и пошли одни пировать. Но запасец живой и мёртвой воды оставили. Ну, так, на всякий случай…

А Ванька опять в царство Кащея – шасть! Только теперь умнее стал. Может, мозги ему живой водой хорошенько промыли? Во всяком случае, не стал он Марью Моревну похищать у Кащея. А попросил её разузнать, где Кащей такого коня себе раздобыл? А Кащей, не чувствуя подвоха, всё и разболтал. Мол, есть у бабы Яги целый табун кобылиц. Если кто такой табун три дня сумеет на выпас отправить да назад вернуть, то такому удальцу баба Яга жеребёнка дарит! О, как! Марья Моревна, кстати, и дорогу к бабе Яге разведала, и волшебный платочек у Кащея потихонечку стырила… И всё Ванечке своему ненаглядному рассказала. Тот у себя в затылке поскрёб и решился. Пошёл к бабе Яге в услужение наниматься. А пока шёл, оголодал до ужаса. Тут – на тебе! – птенчик из гнезда выпал. Только Иван облизнулся, а вот и птица с дерева спархивает: не тронь птенца, я тебе пригожусь! Не тронул Иван цыплёнка. Буркнул только животом и дальше пошёл. Смотрит, улей с мёдом! Он уже и рукав засучил, чтобы побольше мёду черпнуть, а тут пчела: не трогай мёд! Малым пчелёнкам не хватит! А я тебе ещё пригожусь. Сглотнул Ваня печальные слюнки и пошёл дальше. А тут львица с львёнком! Эк, куда я дошёл, и до сих пор не жравши! – думает парень, – Африка, мать её! Ну, хоть львёнка подстрелю да зажарю! А львица на колени падает: не тронь дитятки! Я тебе пригожусь! Не поверите: брюхо у Ваньки целую симфонию сыграло! Только Ванька брюху на уступки не пошёл. А пошёл всё дальше и дальше, пока не добрёл до бабы Яги. Даже через огненную реку по мосту перебрался, благодаря платочку Кащееву. Увидела баба Яга парня и ручки потирает: у неё как раз на одном коле черепушки не хватает! А тут черепушка сама пришла! И таким умильным взглядом она на Ваньку поглядела, что тот сразу сказал, мол, накрывай-ка стол! И меня заодно покорми, а главное, чтобы сама сыта была! А то уж очень страшно! Бр-р!

Пока ужинали, как раз и договорились. Если Ванька три дня кобылиц на выпас сгоняет, да ни одной не потеряет, даст баба Яга ему жеребёнка! Особого! Нет такого в мире больше! Ну, а если нет, то качаться Ванькиной черепушке на коле. Ванька сунул в рот горсть капусты и кивнул головой – согласен!

Спозаранку пошёл Иван отпирать конюшню. И только створку приоткрыл – словно ветром буйным пахнуло! Разлетелись ворота в щепки! Вырвались кобылицы на волю! Глазом Ванька моргнуть не успел, а кобылицы уже за горизонтом! Ванька привычно почесал затылок и принялся ремонтировать конюшню. Разве ж кобылиц догонишь? Так, хоть времени не терять…

Приходит вечером баба Яга. Заглядывает в конюшню. А там – сюрприз, сюрприз! – все кобылицы на месте, в стойлах стоят! У бабы Яги челюсть об пол – хрясь! Как так? Почему? А кобылицы в ответ: как нам было не вернуться? Налетели птицы со всего света и давай нас клевать! Чуть глаза не выклевали! Только тут, в конюшне, спасения нашли!

- Эге ж! – говорит баба Яга, – А вы завтра не по лугам, а по лесам разбегитесь!

Рано утром Иван тут как тут. Только за ворота взялся – тресь! Разлетелись ворота вдребезги! А кобылиц уже и след простыл. Ну, да Ванька заранее топор с рубанком притащил. Знал, что понадобятся.

Вечером баба Яга заглядывает в конюшню – опочки! Опять все на месте! Что за притча такая? Ага, – отвечают кобылицы, – Тебе бы такого страху! Набежали со всех сторон звери лесные, погнали нас прямо к конюшням!

- Тэк-с! – барабанит пальчиками баба Яга по коновязи, – Тэк-с! Есть идея! Убегайте-ка вы завтра в море! И по самую шею в воду! Пусть со стороны кажется, что вы утки!

На третье утро подходит Ванька к конюшне. Только он уже учёный! Он загодя в воротам пружинки присобачил! Хоп! – и ворота уже нараспашку! Хотели кобылицы опять ворота разбить, а фигушки! Ну, пришлось им так разбегаться, без серьёзных погромов. А Ванька улыбнулся, спрятал топор с рубанком, и спать завалился. Прямо в солому. Дай-ка, думает, хоть высплюсь напоследок!

Проснулся уже ближе к вечеру, собрался зевнуть и потянуться как следует, а тут слышит, баба Яга в конюшне матерится, кобылиц своих кроет по всякому, Ванька и затих. А баба Яга из себя выходит: почему кобылицы её не послушали?! Почему плохо попрятались?! Кобылицы к стенкам жмутся, дрожат, словно листики, оправдываются, мол забежали они в море, да вдруг налетело всякой мошкары целыми тучами! И давай их жалить да кусать! А в воде разве хвостом отмахнёшься? Терпели они, сколько сил хватило, да и домой вскачь! А куда ещё? А баба Яга пуще прежнего выражения загинает! Трёхэтажным кроет! И смысл, если прислушаться такой, что Ваньке всё одно не жить. Съест она его. И не видать ему паршивого жеребёнка, который в углу конюшни на опилках лежит, подняться не может. А если бы Ванька догадался!.. Да жеребёнка того себе взял!.. А только фигу ему, вместо жеребёнка!..

Тут баба Яга на месте крутнулась, только юбки мелькнули. И домой побежала, поджидать, когда Ванька за расчётом придёт. А парень, не будь дурак, первым делом кинулся того жеребёнка искать. А чего его искать, вот он, в уголку лежит. Ванька ему подняться помогает, а у того ножки дрожат, не держат. Ну, кое-как выбрались из конюшни да побрели подальше от злой ведьмы. Вот уж мост пора колдовать, который появляется, если три раза платочком направо махнуть, и исчезает, если три раза налево. Ванька три раза направо махнул, да по мосту и перешёл, а как перешёл, так махнул платочком налево, да только два раза. Я ж говорю, живая водица мозгам хорошо помогла! И повёл животинку свою травку щипать.

А баба Яга ждала-ждала, не дождалась. Пошла опять конюшню проведать. Упс! А жеребёночка-то нету! Свистнула баба Яга в два пальца, прилетела к ней ступа, она в неё взгромоздилась и поскакала ступа по Ванькиным следам! Только шум да гром по всей округе! Вроде как гром гремит, а дождя и нету.

Прискакала баба Яга и к огненной речке. Смотрит – что такое? – мост стоит! И следы Ванькины по нему тянутся. Эге-гей! – крикнула баба Яга своей ступе, – Давай, залётные! И поскакала через мост. Не подозревая Ванькиного коварства. А мостик-то и подломился! Упала баба Яга в огненную реку, только вспышка пыхнула, где упала. А Ванька принялся за жеребёночком ухаживать. И водицей ключевой поит, и травкой отборной потчует. Наверное, клевером. Но это не точно. И растёт жеребёнок не по дням, а по часам. Трёх дней не прошло, как в богатырского коня вырос! Тут Ванька его седлает, едет за женой. Увидела его Марья Моревна – опять в панику! Поймает нас Кащей, опять тебя саблей порубит! Ты же не мазохист какой, чтобы такое понравилось?! Не боись! – подмигивает Ванька, – Авось не догонит! У меня теперь – во! И на богатырского коня показывает. Видит Марья Моревна, что муже не переспорить, вздохнула и полезла к Ваньке в седло.

Вечером Кащей возвращается, конь спотыкается, Кащей на него ругается… Всё, как обычно, по привычному сценарию. Только на этот раз конь в словоблудии изгаляться не стал, прямо сказал, что сомневается, догонит ли? Конь, дескать, у Ваньки теперь – ого-го!

Кащей долго не спорил, ударил пятками коню под бока – и в погоню. Нагнал-таки! Хоть и у самых ворот, но нагнал. Сабельку выхватил, в бой бросается. Ванька тоже не столбом стоит. Марью Моревну из седла высадил, сам сабельку достал. Тоже рубиться хочет. Ну, встретились. Сабли звенят, искры летят, Марья Моревна визжит… Всё, как положено. А кони тоже схватились, не на жизнь, а насмерть! И вот тут-то Ванькин жеребёнок себя проявил! Тресь Кащееву коню копытом! Тресь самому Кащею копытом! И Кащей и конь его – брык! И лежат без памяти. Тут Ванька на землю спрыгивает, Кащея на кусочки рубит, а Марья Моревна уже хворосту натаскала! Спалили они Кащея, и пепел его по ветру развеяли. А сами стали жить поживать. А Кащеева коня, когда тот очухался, себе взяли. На развод. Ну, как-то так сказка и кончается.

Ванька – мой Ванька! – слушал очень внимательно. Особенно про кобылиц бабы Яги. Про Кащея буркнул только, что просто так Кащея не победить. И я с ним согласилась. Если не знать, где смерть Кащеева, как его убьёшь? Никак. А про кобылиц я сказала только, что Змей Горыныч тоже говорил, что лошадку у бабы Яги достал. А они вон какие, получается! Помесь виверны и лошади! Век бы такой «лошадки» не видеть!

- Не скажи! – возразил парень, – Если в сказке Иван-царевич не погнушался на своего коня залезть, да и Марья Моревна не особо визжала, значит, есть у бабы Яги и нормальные кони! Или, хотя бы, не слишком страшные.

И Ванька глубоко задумался, не обращая внимания на капли дождя, стекающие с его носа.

- Да, спрячься ты, наконец, в палатку! – не выдержала я, – Простудишься!

- Богатыри не простужаются! – гордо ответил Ванька, – Потому что они – апчхи! – закалённые! Я в скольких походах был, на голой земле спал, и ни разу – апчхи! – не заболел!

Мы с Маркизом переглянулись. Издевается? Или…

- Живо в палатку, пока я тебе по шее не надавала! – взорвалась я, – Богатырь хренов! А за здоровьем твоим я следить буду?!

- Де пойду! – заупрямился Ванька, – Дам десно!

Вот так вот! У него уже и нос заложило!

- Ж-ж-живо! – прошипела я.

Наверное, это было ужасно. Потому что Маркиз резко отпрянул в сторону а Ванька вытаращил глаза. И, словно под гипнозом, полез таки под полог палатки. М-да, и впрямь, тесновато! Постоянно приходится задевать друг друга. А Ванька ещё и мокрый насквозь! И холодный. Бр-р!

- Вытереться насухо! – приказала я, – И растереться, как следует!

- Ой, да чдо со мдой сданедся?.. – начал было канючить парень, но напоролся на мой стальной взгляд и со вздохом полез доставать полотенце.

- И де дадо дичего, – бормотал он, словно бы про себя, – Сходить разок в бадьку, и как рукой, как рукой…

- Знаю я ваши баньки! – окрысилась я, – Знаем, плавали! С голыми девками париться! Фигушки! Объявляю карантин! До полного выздоровления! А пока будем лечиться.

- А как мы будем лечиться? – гнусавым голосом поинтересовался Ванька, – Если ды де ведьма? Дравок де здаешь?

- А-а-а… и пусть! Я травок не знаю, так Маркиз знает! Он их и соберёт!

- Я?! – обомлел кот, – Я только кошачьи травки знаю!

- А чем тебе Ванька не кот? – нависла я над ним, – Вон, гляди, как к бабам в баню засобирался! Самый настоящий мартовский кот! Живо за травками! Живо, я сказала!

Маркиз вылетел из палатки под дождь, словно ошпаренный.

- А ты, сокол ясный… – повернулась я к парню. И осеклась.

Ох, уж эти мужики! Ванька сидел нахохлившись, с печальным выражением на лице, ни дать ни взять, помирать собрался. Хотя, да, морда красная, как бы не температура у него! Я потрогала кончиками пальцев его лоб. Горячий! Так и есть, температура!

- А ты, сокол ясный – спать! И без разговоров! – закончила я свою мысль, – Во сне организм сам себя лечит. Как Маркиз травок принесёт, да как я их заварю, я тебя тогда разбужу. А пока – на бочок, и молчок! И не зли меня! Я и сейчас страшна, а в гневе вообще ужасна! Куда поднялся?! Я сама тебе постелю! Сидеть! Лежать! И вот этим прикройся, так теплее будет.

- А сказку? – тоном умирающего лебедя попросил Ванька.

Не, вы слышали? Я ему только что распиналась, про Марью Моревну рассказывала, а он?.. Правду говорят: мужики – это просто большие мальчики!

- Ладно, – буркнула я. – Расскажу про то, как Иван-царевич ездил за молодильными яблоками, да живой водой. Только слушать будешь с закрытыми глазами! Только попробуй открыть! Фиг тебе тогда, а не сказка!

И начала рассказывать. Ну, это история, как было у царя три сына и отправились они за молодильными яблоками и живой водой. Два брата поддались на уговоры прекрасной царицы, а та их в подпол сбросила с кровати с поворотным механизмом, а Иванушку три сестрицы, три бабы Яги, направили по правильному адресу – к девице Синеглазке. Иванушка яблоки и воду украл, да не удержался и девицу поцеловал. А та, когда проснулась, прямо рассвирепела вся! Не могу объяснить, почему. Поцелуй, что ли, такой жгучий? Бросилась в погоню. И, как бабки Ёжки не пытались Ивану помочь, девицу в пути задержать, всё же девица Ивана настигла… Бой был – эпичный! По всему полю щепки от щитов да копий! Сабельки на куски разлетелись. Ну, как бы там ни было, девица Синеглазка Ивана поборола. Да, мы, девушки, такие! Мы и богатырей забороть можем! И вот, придавила она Иванушку коленом к земле, достала ножик булатный, и раздумывает, не то уши ему сперва отрезать, не то ещё чего из выступающих частей? Нос к примеру?.. А Иван ей и советует: ты мне отомсти тем же, чем я тебя обидел! Ишь, хитрец выискался! Но девица Синеглазка повелась… Чем её Иван обидел? Поцеловал? Вот и она его поцеловала! А Иван её снова! А она опять отомстила! Три дня они так друг другу мстили! Пока на четвёртый день не поженились. Вот, что значит, от ненависти до любви всего один шаг!

Девица – или уже не девица? Хм! В сказке её всё ещё девицей называют… – девица Синеглазка поехала в своё царство, приданое собирать, а Иван в своё поехал, батюшку с матушкой предупредить. Наехал по пути и к той прекрасной царице, что братьев в подпол скинула. Подъезжает он, тут его конь заржал, а кони братьев откликнулись. Тут Иванушка и смекнул, что дело-то нечисто!.. Царицу первой на кровать уложил, да кровать и перевернул. Упала царица в подполье, сама изведала то, что другим готовила! А братьев Иван вытащил, живой водой их умыл. Поехали они все в своё царство. Да только позавидовали братья Ивану! Дождались, когда тот заснул богатырским сном, да в пропасть его и скинули. А яблоки и живую воду сами батюшке повезли.

Рассказывать осталось совсем немного, но я увидела, что Ванька уже спит. Спит, свернувшись калачиком и весь дрожа. А тут и Маркиз вернулся, с травкой.

И, знаете, что я решила? Я решила, что пёс с ней, с травкой, а будем лечиться народными методами! Ох, и не знаю, признаваться ли?.. В общем, я рассудила так: простуда – это что? Ну, само слово послушайте – проСТУДА. От слова «студёно». То есть, переохлаждение. А кто лучше всего про переохлаждение знает? Правильно, северные народы. И как они при обморожениях всяких поступают? Да-да, вы правы. Кладут в обнимку с обмороженным горячую девушку! Говорят, помогает. Там, правда, рекомендуют обнажённую девушку, но я до такого авангардизма ещё не дошла. Достаточно Ваньке будет и одетой в ночную сорочку горячей девушки. Меня. Так что, прошу учесть: исключительно в медицинских целях! А не то, что могут подумать разные извращенцы!

С одного бока Ваньки я пристроила шипящего от возмущения Маркиза, с другого улеглась сама, плотно прижавшись к горячему Ванькиному боку, и попыталась уснуть. Как назло, получалось не очень! Всё тело обдавало жаром. От Ваньки, наверное. Вот Маркиз молодец, уже через минуту они на пару с богатырём похрапывали. А я всё не могла заснуть. Лежала и раздумывала.

Я, кажется, упоминала, что приехала к подруге Вике из-за того, что рассталась со своим молодым человеком? А рассталась из-за того, что застукала его с чужой бабой? И страшно переживала по этому поводу… Во-о-от! А теперь лежу рядом с Ванечкой и чувствую, что жаром меня обдаёт не только из-за его высокой температуры! Ох, не только! И что же получается? Получается, что я за неделю… ну, ладно, за десять дней, забыла прежнюю любовь? А тогда вопрос: была ли эта самая прежняя любовь? Или так, увлечение?

А если это так, то вот этот самый жар в крови и горящие щёки, не очередное ли увлечение? Или всё же?.. Или нет? Или да? А самое главное: что же с этим делать?!

А ещё я думала, как хорошо быть мужиком! У них какой девиз? «Наше дело не рожать: сунул, вынул, и бежать!». А мы всё докапываемся, любовь ли это или так, пубертатный период, юношеская влюблённость? И попробуй, докопайся! Если кровь бурлит и щёки пылают. А отчего – ну, совершенно непонятно!

Я так скажу: когда мы с тем козлом расстались, для меня весь мир серым стал. И не стало в том мире ни мужчин, ни женщин. Одни серые тени. Раньше я, как все девушки, прихорашивалась, ну, там, красилась, расчёсывалась, маникюр и всё такое прочее. И с удовольствием ловила восхищённые взгляды. И внутренне улыбалась: не для вас, ребята, красота такая! А для одного-единственного! Пусть видит, какая конфетка ему досталась!

А когда осталась одна, поверите ли, даже краситься перестала. Не для кого. И на душе серо и вокруг сплошная серость. И в косметичке у меня серость поселилась. И к подруге Вике приехала растрёпанная, не накрашенная. И здесь краситься не хотелось. Один раз попробовала, так и то не получилось. Вы знаете результат.

Так вот, мне неожиданно захотелось утром взять косметичку и привести себя в порядок. Чтобы из бледной поганки стать красивой и привлекательной. И эта мысль меня вдруг испугала. Потому что, кому это я так сильно захотела понравиться? А?.. И всё же желание стать красивее, показалось таким соблазнительным, что я начала лихорадочно вспоминать, что же закупил для меня Ванька на Щетинской ярмарке и как этим можно воспользоваться?

А потом я внезапно увидела, как мы с Ванькой летаем по небесам, взявшись за руки, и Ванька настойчиво тянет меня куда-то за облако. А я сопротивляюсь. А он тянет и тянет, и нет сил сдерживаться. И вот, пролетаем мы облако и – хоп! – со всего размаха вляпываемся в радугу! И разноцветные брызги во все стороны, и фейерверки из глаз, и восторг в душе, и я, не в силах сдержаться, обнимаю его, такого мохнатенького, а он шипит: «Осторожно, задушишь!». Глупый Ванька!

Стоп!!! Ванька? Мохнатенький?!

Я осторожно приоткрыла один глаз и встретилась с полыхающим взглядом жёлтых глаз Маркиза.

- Задушишь же! – в отчаянии прохрипел кот.

Так это его я тискаю спросонок?! Фу, какая гадость!

Я разжала объятья и огляделась, не обращая внимания, как показательно задышал Маркиз полной грудью. А Ванька-то где?! Вот, вроде, только что рядом лежал? А, нет. Не только что. И, по всей видимости, давно не только что. Судя по яркому свету, я чуть не до обеда проспала. Нет, это понятно, после стольких дней недосыпа, оно простительно. И всё же, где Ванька? Я выглянула из палатки и прищурилась под лучами солнца. Ванька, кашеварил. Вот только помешивал ложкой в котле совершенно механически, а сам явно над чем-то размышлял, сдвинув брови.

- Ванечка! – позвала я хриплым после сна голосом, – Кхм! Кхм! Ты как себя чувствуешь?

- Да что мне сделается? – стеснительно отозвался парень, – Говорил же, с меня все болезни, как с гуся вода.

- Ну-ка, подойди сюда! – потребовала я.

- Зачем? – парень явно сконфузился. Интересно, с чего бы?

- Лоб твой пощупаю! – сердито пояснила я, – Нет ли температуры?

Парень приложил руку к своему лбу.

- Есть! – доложил он, и не успела я испугаться, как он добавил, – Нормальная!

- Фу, дурак, напугал! – вздохнула я, – Иди, я всё же сама проверю! Хм! И впрямь, нормальная… Ни ломоты, ни слабости не чувствуешь? Ну и хорошо. Объявляю карантин снятым! Ты чего таращишься?

- Ничего… – отвёл взгляд Ванька, – Просто я сегодня уже троих девушек прогнал. Из-за карантина. А, оказывается, можно было и не прогонять… А они таких блинков наготовили! М-м-м!!! А я их, вместе с блинками… Потому что карантин…

- И без блинков не сдохнем! – недовольно буркнула я, тоже непроизвольно отводя взгляд в сторону, – Ладно, я умываться. Маркиз, ты со мной? Вот лежебока!

- Может, я ещё отдышаться не успел? – раздалось из палатки.

- Врёшь, и не покраснеешь! – устыдила я кота.

Пришлось идти одной. Здесь, неподалёку, мы заприметили небольшой, но звонкий и чистый ручеёк. Там и умывались, и воду для котелка брали, и питьевые фляги наполняли оттуда же. Вот к ручейку я и пошла. С удовольствием поплескала себе в лицо прохладной водичкой, прогоняя остатки сна, хорошенько растёрлась полотенчиком. Сейчас приду, отстригу кончик хвостика у Ляльки и попрошу Ваньку сделать из волос пару кисточек, одну потоньше, а другую пошире. И я уже примерно представляю, как я буду использовать румяна и белила! Совсем не так, как это делают местные модницы! Хе! Да я сейчас!..

Я повернулась, чтобы возвращаться назад и ноги у меня подкосились. Прямо передо мной, оскалив клыкастую пасть, стоял здоровенный волк, чуть не с телёнка ростом. И из угла рта у него тянулась слюнка.

А потом волк неторопливо облизнулся. И сделал шаг ближе. На ватных ногах я шагнула назад и упёрлась спиной в ствол дерева. «Вот и пришёл конец всем приключениям!» – мелькнула мысль. Хотелось крикнуть, но горло сдавило спазмом. Хотелось броситься бежать, но ноги не слушались. А волк сделал ещё шаг и оказался совсем рядом. Неспешно и вдумчиво повёл носом. Сел передо мной на хвост, словно домашняя собака и хриплым, простуженным голосом сказал:

- Ванькой пахнешь! Значит, не ошибся я. Веди меня к нему, девица!

- Нет! – пискнула я, – ещё не успев сообразить что к чему, – Не поведу!

- Пошто же? – сильно удивился волк. И морда у него стала какой-то обиженной.

- Не выдам! – отважно выдохнула я.

Волк не то засмеялся, не то закашлялся.

- Эх, девица! – прохрипел он наконец, – Да я по твоим следам быстрее тебя выйти к богатырю могу! Это ж я так, чтобы никто с испугу глупостей не наделал. Особенно этот, который Гордеич! Чересчур боевой, зараза!

И волк почесал себя задней лапой за ухом.

Мысли у меня в голове крутились хороводом, и ни одной путной! Наконец одна мудрая мысль оформилась: а в самом деле, что мешает волку меня сожрать, а потом по моим следам подкрасться и к нашей полянке?! Не боясь, что я в самый неподходящий момент завизжу и тем предупрежу Ванечку? А он не боится, открыто идёт. Значит… значит… что это значит, я ещё не додумала. Но интуиция шепнула: не бойся Даша, твоё растерзание откладывается. Может потому, что ты красную шапочку не надела? А теперь, Даша, внимание! Не предложит ли тебе это чудище идти по длинной дороге?!

- Как же вы надоели мне… говоруны! – буркнула я, – В какую зверушку ни плюнь, так непременно в ответ матом обложит! Так как, говоришь, на полянку выходить будем?

- А вместе, – подмигнул в ответ волк, – Словно ты с собачкой гуляла. Чтобы этот… Гордеич сразу драться не кинулся. Вот и всё.

- А потом?

- А потом не кинется, – уверенно прохрипел волк, – Авось узнает!

Я честно попыталась сделать шаг. И не могла. Ноги отказывались служить напрочь! Волк с любопытством наблюдал. Потом вздохнул.

- До чего же вы, девицы, чувствительные! Кто не увидит, так непременно или в обморок, или в оторопь! Ладно, обопрись о мою спину! И пошли, пошли, нечего время терять! И так уже третий день не жравши!..

Я уже было ухватилась за подставленный загривок, но услышав про то, что волк третий день не жрал, вновь отпрянула.

- Ну, что ещё? – возмутился волк, – Только не говори, что я должен тебя на спине везти. Не велика барыня!

- А почему ты три дня не жрал?.. – слабым голосом спросила я.

- Торопился потому что! – рявкнул волк, – Ванька позвал меня, а я за тридевять земель! Вот и бежал, что было духу! Ещё вопросы будут? На спину не просись! Я против!

Богатырь позвал… Ванька… царевич… позвал серого волка… У меня в голове щёлкнуло. Пазл сложился! Уф-ф! Предупреждать же надо! Так и инфаркт заработать недолго! Я ухватила волка за загривок.

- Пошли! – скомандовала я. Не столько волку, сколько своим собственным ногам. И, к моему удивлению, они подчинились! Потихоньку, потихоньку, но они начали двигаться. Одна-другая, одна-другая… А совсем недавно и шевельнуться отказывались… предательницы!

Тихим, неспешным шагом, мы возвращались к полянке. И я всё более цепко старалась ухватить волчью шкуру. Хотя и чувствовала, что не удержу, если волк из рук рванётся.

И, разумеется, я внимательно наблюдала за реакцией нашей маленькой компании. Ну-ка, ну-ка? Посмотрим, как у вас ноги одеревенеют?

Лялька шарахнулась под защиту Гордого. Гордый, хоть и сам ещё не оправился, отважно заслонил Ляльку своей грудью. Маркиз выхлестнул стальные когти, распушил шерсть, изогнулся и злобно зашипел, полыхая жёлтыми глазищами. И только Ванька ни на секунду не напрягся.

- А, Серый! – приветливо помахал он рукой волку, – А я тебя так рано и не ждал! Даже не предупредил никого. Думал ты дня через два появишься. Проходи, садись, разговор есть!

Эти двое уселись и принялись шептаться. Не то, чтобы специально, просто не напрягали голос, и поэтому издалека подслушать было совершенно невозможно. А лезть к ним без приглашения, как-то несолидно, что ли? И услышать разговор хочется! Я задумчиво выписала восьмёрку по полянке и подсела к Маркизу, который тщательно вылизывал свою шкуру.

- Чего там они? – вроде бы безразлично поинтересовалась я.

- Разговаривают! – буркнул Маркиз.

- Это я сама вижу! – обиделась я, – О чём разговаривают?

- Вроде бы Ванька ему сказку пересказывает, – прислушался кот, – Про Кащея.

- Зачем?!

- А я знаю? – удивился Маркиз, – Может волк этой сказки не слышал? Вот Ванька его и просвещает!

Я покрутила головой. Ой, вряд ли! Не для того Ванька волка вызвал, чтобы сказки ему рассказывать! А для чего? Чтобы с Кащеем биться помог? Если у нас не получится смерь Кащееву добыть? Потому что, что-то мне подсказывает, что Ванечка по-любому в схватку полезет!

- А теперь? – уточнила я.

- А теперь волк божится, что не знает, где живую воду взять! – снова навострил уши Маркиз, – Хе! Дурашка! А теперь прости, Даша, мне за добычей пора! Мы с Ванькой…

- Стоять! – рявкнула я, позабыв и про волка и про Ваньку и про их разговоры, – Что ты там про живую воду сказал?!

- Сказал, что волк божится, мол, не знает он, где живой воды источник… – съёжился комочком кот.

- И?.. – протянула я.

- И… всё!

- Маркизушка!.. – самым ласковым голосом пропела я, – У тебя два пути: или сам признаешься, или не сам!.. Но, если не сам, то это больнее будет!

- Кхр-р! – поперхнулся Маркиз, – Ты, Даша, точно не ведьма? Потому что…

- Не увиливать! – прикрикнула я, – Будем запираться или признаваться?!

- Признаваться… – повесил голову Маркиз, – Грустный опыт подсказывает, что с тобой, Даша, лучше признаться сразу!

- Тогда: о чём там Ванька шепчется?

- Вроде бы прощаются уже…

- Вот так вот! Самого главного и не услышали! И всё из-за тебя! Ладно, пошли! Сам Ваньке расскажешь, вроде как совесть проснулась. А я послушаю. И, смотри мне! Ух!

Тем временем волк встал, коротко кивнул Ваньке, и впрямь, прощаясь, и длинными прыжками скрылся в подлеске. А мы с Маркизом как раз и подошли.

- Кстати! – обрадовался Ванька, – Потому что обедаем, собираемся и в путь! Дел впереди много, а времени остаётся всё меньше. Каждый час времени на счету. Ты же не забыла, Даша, что мы к Кащею должны в срок поспеть? А со смертью его или без, это уже как успеем. Вот я и говорю, каждый час нам дорог! А чего это вы так на меня уставились?..

- Я хотел про живую воду рассказать, – опустил голову вниз и уныло поджал уши Маркиз, – Я знаю, где её искать…

- Где?!

- Знаешь что, Ваня? – поднял кот страдальческий взгляд, – Это очень далеко. Мы туда точно не поспеем. А давай я всё финисту расскажу! Ему туда слетать тоже не просто будет, но может и успеет? Хотя это не точно. Я дорогу буду рассказывать, как я её знаю, это только в обратный путь он может по прямой лететь. Если, конечно, разберётся, как лететь в обратный путь прямо. А то, может, и зигзагами придётся!

- Финисту, говоришь? – задумался Ванька, – Нет, не пойдёт… Мне он нужен. И письма батюшке с матушкой носить, и вообще. Вон как он в бою с Горынычем помог! Но дорогу ты ему расскажи! Память у него отличная, всё как есть запомнит!

- Расскажу… печально согласился Маркиз, – Чего же с друзьями тайной не поделиться? Она же, тайна, для того и нужна, чтобы разделить её с друзьями… Расскажу…

И вот мы опять трясёмся по пыльным дорогам страны. Солнце жарит вовсю и от вчерашних луж не осталось и следа. Подождите! Я сказала «трясёмся»? Нет! Лялька, которая, оказывается, совершенно здоровая, словно плыла, легко перебирая копытами. Ни скачков, ни тряски!.. Умеет же, з-з-зараза! А в прошлый раз мне всю задницу отбила!

Мы с Ванькой ехали бок о бок, а за нами семенил здоровенный конь-тяжеловоз, который и тащил всю нашу поклажу. Прямо перед отъездом пришёл староста освобождённой деревни и привёл коня. В подарок. И категорически отказался от денег, хотя Ванька настойчиво и раздражённо совал эти деньги ему в руки. Пришлось брать. Надо сказать, все вздохнули с облегчением. И Гордый, который всё ещё, нет-нет, да и пошатывался, и Лялька, которая глядя на вьюки брезгливо морщила нос, и Ванька, который страшно переживал за своего верного друга, и я, которая переживала за Ляльку, заразу такую! Ну и Маркиз, заодно уж с нами. Тот попросил только, чтобы не все вещи во вьюки этому коню совали, а чтобы на попону у моего седла постелили что-нибудь мягкое, чтобы ему приятно было. Комфортно и уютно. И снизу не дуло. И чтобы когтями цепляться удобно. И, желательно, пушистое, тёпленькое. И чтобы от встречного ветра укрыться. И непременно надёжное. И… но тут Ванька перебил наглеца, свернул вчетверо свой дорожный плащ и взгромоздил Маркиза туда. Кот страдальчески мявкнул, но ослушаться не посмел.

Ванька объяснял мне смысл слова «счастье». Уже не помню, почему об этом разговор зашёл. Так, болтали обо всём и ни о чём. И я ляпнула про что-то, кажется, про радугу за рекой, вот, дескать, разве это не счастье?! Мол, красиво, романтично и на душе соловушки песенки выводят.

- Нет, – очень серьёзно возразил Ванька, – Это не счастье.

- А что же такое счастье? – возмутилась я.

- Счастье – это хлеб, – всё так же серьёзно ответил парень.

- Почему, хлеб? – смутилась я.

- Начнём про радугу, – вздохнул Ванька, – Что такое гроза? Гроза – это гнев божий. Это бой богов с силами тьмы. И когда развеиваются тёмные силы, когда перестают сверкать стрелы божьи, тогда всё ещё продолжает яриться сердце громовержца-Перуна. И чтобы успокоить небесного воина, чтобы не натворил он бед в ярости своей, простирают другие боги в небе радугу. Мол, полюбуйся на красоту такую, а заодно и сердцем остынь…

А теперь подумай, нужно ли радоваться радуге? Можно, конечно, потому что очередные полчища тьмы разбиты. Но вообще говоря, следовало бы волноваться: а поможет ли в этот раз? А успокоится ли богатырь небесный? А вдруг в ярости своей содеет непоправимое? Конечное дело, после раскается, да ведь поздно будет! И какое же тогда счастье, эту радугу наблюдать?.. Вот так вот, Дарья Батьковна!

- Васильевна, – машинально поправила я.

Когда меня Глафирой Батьковной Ванька звал, я и не знала, что ответить. Я же не знаю, кто у той Глафиры отец? Поэтому молчала в тряпочку. А теперь непроизвольно вырвалось.

- Васильевна?! – аж подпрыгнул в седле Ванька.

- Васильевна… растерялась я, – А что?..

- Да так… – парень отвёл глаза, – Василий – это царское имя. Искажение от греческого «базилевс», что и означает «царь». Хм! Надо же, Васильевна! Тут поневоле задумаешься!

- О чём?!

- Потом скажу. О чём мы говорили? О счастье? Так вот, счастье – это хлеб. Вот, рождается ребёнок в семье. Собирают родители всех родственников, да свойственников, да друзей да прочих, кто сердцу мил. Пекут на всех хлеба. Желательно, собственноручно. Или, хотя бы, руки к опаре приложить. А потом эти хлеба делят на всех, каждому свою часть выделяя. И на ребёнка выделяется своя часть. Теперь он уже «с частью». То есть, со счастьем. А каково это счастье, которым его родители наделили, это уже от многого зависит. И от размера куска хлеба, и от того, из какой муки тот хлеб сделан, и от качества выпечки… Сама посуди: если в зажиточной семье ребёнку достался большой кусок пшеничного хлеба, а в бедной семье своему дитятке смогли выделить только маленький кусочек ржаного, у кого по жизни больше счастья будет? Чья доля завиднее?

И ещё одно. Если ты с кем-то хлеб преломляешь, то вроде как своим счастьем с другом делишься. А он с тобой. А если рядом с тобой недруг, или человек подлый, гадкий, с таким и хлебом делиться зазорно! С кем счастьем делиться? С ворогом лютым? Ни за что! Лучше голодным остаться!

И тут я глубоко задумалась. Нет, понятно, что радуга – это оптическое явление, а счастье – это душевное переживание, а вовсе не хлеб. Но, что-то в этом рассуждении есть! Ясное дело, кто родился в зажиточной семье, тому счастье чаще улыбается. Или… или если друзей много! Кто может своим счастьем поделиться! Тоже вариант! А значит, не на пустом месте подобное поверье родилось. Мудрость в это народ вложил. И не зря, наверное, наши предки говаривали словосочетание «счастье-доля». Доля, это что? Это кусок того, что разделили. Твой кусок, твоя доля. Твоя часть… краюхи хлеба?!

- А расскажи мне про волка! – тряхнула я головой, отгоняя чересчур сложные для дороги мысли. Я над ними потом подумаю – Этот волк, он что, из сказки?!

- Какой сказки? – удивился Ванька.

- Про Ивана-царевича и серого волка!

- Хм! Давай так: доедем до стоянки, уже недолго осталось, на ночовку встанем, ты мне ту сказку расскажешь, а я тебе объясню всё про волка. Так ладно будет?

- Ладно, – вздохнула я.

Понятно, что не слишком удобно, сидя в седле, сказки рассказывать, но я же теперь от ожидания вся изведусь! Я же недоживу! Я же сдохну от нетерпения! Бедная я!..

Уже первые звёзды показались, когда Ванька скомандовал остановку на ночлег! А потом он ставил палатку, а я вышагивала Гордого с Лялькой. Так-то оно, может, и не нужно бы, не галопом скакали, но Гордый был ещё очень слаб и для него нагрузка оказалась изрядной. Бедный конь тяжело поводил боками и хрипло дышал. Ну, а Ляльку так, заодно, чтобы никому завидно не было. Потом натаскали сухого валежника и развели костёр. А я, между прочим, всё ещё терпела! Уже зубами поскрипывала, а терпела! А потом Ванька принялся строгать морковку в котёл и кивнул мне головой, мол, рассказывай! И я скороговоркой – ну, очень торопилась! – отбарабанила ему сказку про Ивана-царевича и серого волка. И уставилась на него, мол, твоя очередь рассказывать! Не тяни!

- Ха! – весело хлопнул себя по коленям Ванька, дослушав сказку, – Да это же я сам сочинил! Чтобы дружине рассказать!

- Ты?! Сам?! – не поверила я, – Вот так, взял и сочинил?!

- Да, нет! – отмахнулся парень, – Я говорю, дело-то совсем не так было! А как было, говорить никому нельзя. Вот, чтобы выкрутиться, и пришлось придумывать небывальщину! Я и придумал.

- Ванечка! – насупилась я, – Если ты думаешь, что я что-нибудь поняла, то таки нет! Живо рассказывай, как дело было!

- А ты никому…

- Ни за какие коврижки! – клятвенно перебила я, не дослушав.

- Хм… Ну, ладно.

Три года тому это было. Молодой я тогда был, первый год полевать выехал. Задиристости, хоть лопатой черпай, гонору целый амбар набить можно, а опыту на волосок. Ну, да не про то речь.

Довелось переведаться в чистом поле с сильномогучим богатырём Хотеном Блудовичем…

- Как?! – обомлела я, – Как ты назвал богатыря?!

- Хотен Блудович, – немного растерянно повторил Ванька, – А что? Очень сильный богатырь! Да, про него даже былину сказывают![1] Между прочим, в той былине, всё как есть, истинная правда!

- Какая такая правда?

- Ну… сам то Хотен не слишком знатного рода. Хотя богат, чего не отнять, так богатства. И амбиций полным полно. Ну, и захотелось ему породниться со знатным родом Чуса. Сам-то Чус уже помер, а вдова осталась. Впрочем и Блуд, отец Хотена, тоже в бою погиб. Ну, вот как-то на пиру у князя Владимира, честная вдова Авдотья жена Блудова, возьми и посватайся к честной вдове Офимье, жене Чусовой. У нас, дескать купец, у вас товар, так не пора ли пирком, да за свадебку?.. А та вусмерть обиделась! Чтобы я?.. да мою любимую Чайнушку?.. да за какого-то проходимца?.. да ни в жизнь!!! Авдотья ей чарку вина подносила, когда разговор начинала, так Офимья ту чарку ей на куний полушубок плеснула! Обзывала по всякому, да так, что та со стыда с пира ушла. Идёт по городу, словно оплёванная. А тут навстречу и сам Хотен Блудович! Что, дескать, матушка невесела, что в землю взгляд опустила? Или на пиру тебе место не по чести дали, или стольники княжеские обнесли, или сказал какой пьяница слово грубое?..

Та ему в ответ, так и так, князь не обижал, стольники не обносили, пьяницы не грубили, а обидела меня честная вдова Офимья, жена Чусова! Я за тебя её Чайну посватала, а она – вона что! Тут у Хотена сердце взъярилось, зубами заскрипел от досады и погнал коня к Чусову подворью. И началось! Ворота напрочь вынес, дворовых людей побил, а булавой своей с досады так треснул, что терем рухнул! А всё потому, что из терема сама Чайна на него лаялась. И Блудищем его обзывала, и Уродищем… Ну, дуры-бабы! Кто же на мужика в таком состоянии криком кричит? Да при всём честном народе! Вот мужик и не сдержался… Когда терем завалился, сама Чайна чуть не убилась. Хорошо, что догадалась на мягкую кровать упасть, а уже когда всё наземь посыпалось, тогда за обломки спряталась.

- И что? – с замиранием сердца спросила я.

- Ну, что… – вздохнул Ванька, – Такие обиды просто так не прощаются. Это не чарку вина за шиворот вылить, это всё серьёзнее. Да ещё если незнатный знатного обидел. Пошла Офимья к князю, требовать дружину, чтобы наказать Хотена. А тот уже в чистом поле шатёр поставил, ждёт. Понимает, что будет. А всё одно, смириться не хочет. Видит – едут.

У князя Хотен не в почёте был, хоть и богатырь крепкий, и богат, и служил верно, и многих пленных у татар выкупил да освободил, когда татары Киев осаждали… А всё ж слишком низкого рода.

И тут либо сторону Хотена принимать, тогда ближние бояре взбунтуются: как?! Почему?! Не мы ли оплота двору княжьему? Или голытьба подзаборная?! Или сторону Чусову брать, тогда надо Хотена наказывать! Тут князь рассудил здраво: зачем ему недовольство верных людей? Но и дружину посылать не стал. А объявил, что пусть сама Офимья из дружины кого хочет и сколько хочет набирает! Кого уговорами, кого деньгами, кого чем. А если Хотена до смерти убьют, то князь суда вершить не будет. И, вроде как, остался в стороне. А Офимья набрала себе добровольцев.

Ну, вот, наезжают те дружинники на шатёр Хотена. Тот сам из шатра выходит, чуть не шипит от злости, но всё же спрашивает, нет ли здесь людей подневольных? Все ли своей волей на бой пришли? Чтобы, значит, невинных не покалечить. Те в ответ, нет, мол, все тут пришли своей волей. Вот и трое детей Чусовых тут, с нами. А мы с ними. И будем тебя бить-рубить. Ну, Хотен долго не разговаривал, сел на коня, да всех и побил! Я ж говорю: сильномогучий богатырь! А детишек Чусовичей за волосы между собой связал и в шатре своём бросил.

- Как «за волосы»? – поразилась я, – Зачем?!

- Во-первых, убегать так труднее. А во-вторых, для сраму. Не развязать им того узла! Придётся выстригать клок волос. Будут ходить какое-то время с проплешинами. Будут над ними окружающие потешаться. Вот для этого.

- А потом?

А потом Офимья опять к князю пришла! Дай, дескать ещё людей из дружины! Надо наказать негодяя! А князь опять ей, я тебя не останавливаю, но ты людей сама набирай! Та набрала ещё больше! И опять к палатке Хотеновой дружинники поехали. И ещё три сына Чусовых с ними.

- И что?..

- Да всё то же самое! Спросил их Хотен, нет ли подневольных? А потом и побил всех! А детишек точно так же, волосами связал и в палатку бросил. И сидит, ждёт.

- Чего ждёт?

- А одного из двух: или мириться к нему придёт Офимья, или ещё дружину пошлёт.

- И что было?..

- У Офимьи девять сыновей было, – задумчиво сказал Ванька, – Хоть те, последние, и помладше, а тоже в бой рвутся, не удержать. Честь их, видишь ли, замарана. Ну, Офимья видит, что не удержит детишек, опять к князю. А князь уже чувствует, что надо с Хотеном замиряться. Мало ли что тот в ярости удумает? Этак, без дружины останешься! Но пока поступил всё так же: выбирай, дескать, сама. Сама и уговаривай! А Офимья мошной потрясла как следует, да чуть не вдвое против прежнего дружинников набрала! И с последними тремя сыновьями к Хотену их отправила. Чтобы того смертью наказать.

- И?..

- И тех Хотен побил! Последних детей в шатёр к себе бросил, волосами связав. Сидит, ждёт. Ну, тут уж, деваться некуда. Пошла к нему честная вдова Офимья, просить детушек за выкуп. Отпусти, говорит, моих деток, а себе бери мою любимую Чайнушку, раз уж ты такой… Хотен!..

- Взял?! – я уже вся распереживалась от этой истории.

- А вот и не взял! – ухмыльнулся Ванька, – Не нужна мне, говорит, твоя дочь! А заплати-тка ты мне выкуп за детей деньгами! Золотом, там, серебром, или жемчугом…

- И сколько же он запросил? – уточнила я, вспомнив увесистый мешочек с золотыми монетами. Интересно, хватило бы?

- Точно не знаю, – признался Ванька, – а говорят, что воткнул он своё копьё вертикально в землю, и сказал, что денег должно быть насыпано столько, чтобы копья видно не было! Тогда только отпустит детишек…

- Это сколько же?.. – ахнула я.

- Никто не знает, – пожал плечами парень, – Только у Офимьи денег не хватило. Всё, что можно было собрать, всё собрала, со всех вотчин, а ещё четверть копья из под золотой да серебряной горы торчит.

- Неужели?.. – испугалась я.

- Нет, – успокоил меня Ванька, – Но пришлось самому князю идти к Хотену. Уговаривать. И так его уговаривал, и эдак. Ну, сладили. Вместо недостающей части согласился Хотен ту самую Чайну взять. А мальчишек отпустил. Ох, говорят, Офимья их ругала! Ох, чихвостила! Лучше бы, говорит, я девять камней родила, чем девять таких позорников! Камни бы, говорит, в реку покидала, чтобы кораблям проходу не было, а вас куда деть?! В общем, сильно ругала.

- Подожди! – обалдела я, – Так получается, он эту Чайну насильно взял? Против её воли? Можно сказать, купил или в рабство взял?!

- Может, и так, – подмигнул Ванька, – А может, и не так. Был слушок, что они сами всё и подстроили. Полюбили друг друга до безумия, и оба – бух родителям в ноги! Выручайте! Не дайте пропасть буйным головам! А как тут поможешь, если та же Чайна с младенчества уже сосватана? Да не за кого-нибудь, а за ближнего княжьего родича!

А недаром говорят, что ум у бабы повадлив на хитрости! Сели две вдовы, промеж себя покумекали, да и разыграли эту… как её?.. Спектаклю! Ты думаешь, дело это, на княжьей пирушке со сватаньем приставать? Это дело тихое, семейное. А те две вдовы шум да буйство устроили, чтобы все видели, что ссора у них немалая! Ну а дальше, шаг за шагом, самого князя втянули в эти дрязги, да так, что князь лично уговаривал богатыря, чтобы ту Чайну замуж взял! Какое уж тут прежнее сватанье? Коли сам князь новое сватанье одобрил?

Вот так и получилось, что Хотен и с Чусами породнился, и богатырский свой характер показал, и князя заставил себя уважать, и разбогател без меры, и в былину попал!

Так вот с тем самым, с Хотеном Блудовичем, и довелось мне переведаться!

- И что? – от волнения я сжала руки у груди.

- А что было, я тебе завтра расскажу! – улыбнулся Ванька, – Смотри, уж темень вокруг! Так что, вечеряем – и спать! А утро, оно вечера мудренее!

- Я же не засну! – принялась я канючить жалобным голосом.

Ванька только вновь ухмыльнулся, заговорщицки подмигнул Маркизу и полез своей ложкой в котелок. А пахло из котелка – м-м-м! У меня сразу слюнки побежали, не хуже, чем у той собаки Павлова!

Подлый Маркиз начал мурчать, ещё когда я остатки каши по дну котелка доскрёбывала. Я хотела поглядеть на него грозным взглядом, мол, вот, предатель! Но получилось взглянуть только сонно. И провалилась в дрёму. Снилось мне, что едем мы с Ванечкой вдвоём на Гордом, но я не на крупе теперь сижу, как обычно, а на холке, и прижимает богатырь меня к себе, нежно и бережно. А я ему голову на грудь склонила – ни дать ни взять, картина Васнецова! Только там не на коне, а на сером волке. Так вот, едем мы по высокому холму, под нами открываются необъятные просторы и так хорошо на душе, так приятно. И тут вдалеке виднеется небольшой костерок, у которого сидит одинокий путник. И мы как раз в его сторону едем. Ну, едем и едем, я и внимания не обращаю, мне интереснее Ванька, чем этот дорожный человек. Подъезжаем ближе… ближе… ещё ближе… и я с ужасом вижу, что не человек это вовсе! Не то скелет, не то высохшая мумия! Ваня! – кричу я во сне, – Это же Кащей! Берегись, милый! А Ванька такой, плечами пожимает, – Ну, Кащей и Кащей… Тоже человек! Авось, не Горыныч, какой… А тут мы и подъехали. А этот, у костра, встаёт и протягивает нам краюху хлеба, разделите, мол, со мной счастье своё! И моё тоже. И тут я проснулась в холодном поту. Уф-ф! Привидится же такое! Заикой станешь!

Я выглянула из палатки. Так и есть! Предрассветная серость. Но, как бы рано я не проснулась, Ванька уже на ногах! Сейчас он сидел возле костра, и прилаживал на лапку финиста очередную записочку. Я отчаянно зевнула, вышла из палатки и села рядом с ним. И положила ему голову на плечо.

А что? Если взялся беречь девушку, значит должен и душевный покой её охранять! Что, разве не так? Вот пусть и охраняет. Тем более, что слово богатырское дал.

- Кошмар приснился? – мгновенно догадался парень, – Опять про Змея?

- Нет, – ещё раз зевнула я, – Теперь про Кащея.

И я рассказала свой сон.

- М-м-м… задумался парень, – А давай я тебе лучше про волка рассказ закончу?

- Давай, – кивнула я, – Рассказывай. Всё равно не уснуть.

- Ага! Хм! Значит, встретились мы в чистом поле с тем Хотеном Блудовичем. Переведались…

Да так я с ним переведался, что кольчуга в клочья порублена, меч иступился, копьё изломалось, щит в куски разбит, богатырский конь хром стоит! Эх, не Гордеич то был, совсем не Гордеич! Но и Хотену досталось не менее! В конце концов схватились врукопашную. Прямо скажу: повезло мне. Оступился Хотен Блудович. А так, совсем было, он меня одолел. Ну, а уж как он оступился, тут я промаху не дал! Поддел его своим носочком под ножку правую и повалил богатыря наземь! Сел ему на грудь, достал ножик булатный, засопожный, спрашиваю, дескать, признаёшь ли себя поверженным? А как не признать? Ножичек-то мой, вот он, возле шеи Хотеновой пляшет. Сдался богатырь. Стало быть, всё, чем он богат, моё теперь, по закону рыцарскому. Да только, что с него брать? Такую же, как у меня, порванную кольчугу? Или шлем, напополам разрубленный?

Плюнул я и пошёл себе прочь. Опыта боевого набрался, так и то хорошо. Ну и победа боевая душу греет. Будет чем перед другими богатырями похвастать.

Изнемог я тогда в бою, как зверь загнанный. Отъехал к лесочку, выбрал полянку, где трава помягче, упал да уснул. Как убитый, право слово. Только что, коня расседлал, да вышагал, да выпоил. И всё.

Просыпаюсь поутру, руки-ноги болят, тело избитое, под глазом синяк, за ухом шишка… Не позавидуешь. Кличу коня своего… нет коня! Как так-то? Я туда, я сюда – вот он, конь! Да только, мёртвый лежит. Волком растерзанный. Всю заднюю ногу ему этот гад подчистую выел. Ох, я разгневался! Ох, я рассвирепел! Найду, думаю, того волка и застрелю душегуба! Куда же я пеший да безоружный? А если ворог встретится? Ни убежать, ни сразиться!

Спрятал я хорошенько в дупле все свои припасы, что остались, взял только лук со стрелою, да по следам волчьим пошёл. Следы в дубраву – и я в дубраву, следы по болоту – и я по болоту, следы в овражек – и я в овражек. Волк спит, а я иду. Волк в засаде сидит, а я иду. Волк добычу терзает, а я всё иду. Долго ли, коротко ли, настиг того волка. Спрятался у него на пути с подветренной стороны, жду. Ан, вот он и сам на полянку выходит, злыми глазами туда-сюда зыркает. Тут я из-за дерева выскакиваю, тетиву натягиваю, прямо в сердце злодею целюсь.

- Попался, – говорю, – серый разбойник? Будет вам, волкам, наука, как богатырских коней жрать!!!

По совести говоря, надо было стрельнуть молча, да и всё на том. Но уж больно сердце обидой вскипело. Не удержался, чтобы обиду ту не высказать. И кстати пришлось.

- Не стреляй меня, богатырь, – просит волк человеческим голосом, – Я тебе ещё пригожусь!

- Ах ты, – говорю, – вражина серая! Чем же ты мне, богатырю, пригодиться можешь?

- Дай, – говорит, – честное, богатырское слово, что не тронешь, тогда скажу!

Ох, мы тогда заспорили! Сели посреди полянки, друг напротив друга, и спорим! Я кричу, мол, сначала скажи, чем пригодишься, а я уж решу по справедливости, трогать тебя, иль нет, а он мне, дескать, какой ему резон наперёд свои козыри выкладывать? Но если я слово своё богатырское дам, он мне всё честью выложит.

Эх! Я бы его переспорил, да желудок подвёл! Сколько дней я в погоне, без росинки маковой? Забурчал желудок, заволновался… В общем, порешили мы так: сначала он мне своей волчьей шкурой поклянётся, что не сбежит, не обманет, а и в самом деле великую пользу принесёт, потом я своей богатырской честью поклянусь, что не трону его, и коня прощу и обиды забуду, а он мне тогда всё и поведает. А если он меня обманет, я его всё одно отыщу и с живого шкуру сниму! Ну, вестимо, по рукам ударили. То есть, я рукой, а он лапой. Договорились.

А прежде всего пошли добычу искать. И так получилось, что на медведя наткнулись! Оно, конечно, медведь богатырю не противник, я медведя и голыми руками задавить могу, а интересно стало, как себя волк поведёт? Пошёл я с медведем врукопашную. И вид делаю, будто он меня вот-вот задерёт. Тут Серый Волк на медведя бросается, бока ему терзает, за ноги кусает. Помогает, стало быть. Я тогда притворяться перестал, ножиком булатным чик-чик… Ох и наелись мы тогда медвежатины! До сих пор, как вспомню, так пузо весёлые песенки урчит! Наелись и спать улеглись.

- И не побоялся с волком рядом спать? – ужаснулась я.

- А чего бояться? – пожал плечами Ванька, – Коли он свою верность в бою показал? Ты дальше слушай.

Следующим днём мы встали рано-ранёшенько, и стал мне Серый Волк свою историю рассказывать. И вот оно что вызналось.

Никакой это и не волк вовсе! Человек заколдованный. А заколдовал его злой чернокнижник.

Пришёл как-то к ним в село человек незнаемый. На богатом постоялом дворе поселился. Серебряным монетам счёту не ведает. Красным девкам подарки, да малым детям конфеты горстями раздаёт. Каждый день, что у него не обед, так пир горой. А жил в том селе молодой парень, по имени Прошка. Плохо жил, прямо говоря. Восемь девок в семье, а из мужиков только он да его отец, в годах уже. Надел земли худой, да каменистый. Впроголодь жили. И надумал тот Прошка пойти к пришлому человеку в услужение. Авось, думает, тот человек деньгами не обидит?

Пришёл, спрашивает, не нужен ли, дескать, вашей милости слуга, смекалистый да расторопный? Как глянул на него тот человек – ровно огнём насквозь прожёг! Аж задрожал Прошка. Нужен, говорит пришлый человек, да не на месяц, не на два. А на двадцать лет! Согласишься двадцать лет мне служить верой-правдой – я тебе тыщу рублёв дам! Пятьсот сейчас, задатком, а пятьсот после службы верной. А коли нет, так ступай себе, своею дорогой!

Призадумался Прошка. Это, считай, до самой старости себя в кабалу продать. Да пятьсот рублёв не те деньги, которыми разбрасываются. Ударил шапкой об пол, согласен, говорит. В тот же день человек тот в путь с новым слугой и отправился. А Прошка отцу все деньги передал, а больше в своём селе ни разу и не был.

Идёт тот человек с Прошкой, и не дорогами, не тропинками, а всё больше лесами да болотами. Идёт и рассказывает, дескать, изучил он все чёрные книги, что есть на свете, и из страны чёрных людей, и из страны красных людей, и из страны жёлтых людей, и Морскую, и Лесную, и Небесную, только одну ему выучить осталось. Которая в Русской земле спрятана-схоронена. И будет он тогда повелителем земли и моря, и птиц поднебесных, и зверей лесных, и гадов морских. И будет он всемогущим чародеем. Надо только ему узнать, в котором месте та книга спрятана? А Прошка будет ему в таком деле разведчиком. Щёлкнул пальцами – и обратился Прошка волком. Иди, говорит чародей, ищи мне, пусть не книгу, а того, кто про ту книгу хоть слыхом слыхал. Я тогда найду способ узнать, где та книга схоронена.

Целый день Прошка пробегал, к вечеру вернулся. Чародей его обратно в человека обратил, накормил, напоил, спать уложил. А рано поутру опять – щёлк пальцами! Беги, говорит, рыскай по свету! Так и повелось. Целыми днями Прошка в волчьем обличии вынюхивает да высматривает, не скажет ли кто про книгу заветную, не шепнёт ли другу или подруге сердечной. Чернокнижник ведь как рассудил? Будет Прошка в облике человеческом, никто при нём про книгу и не заикнётся! А волком он в любую канаву схоронится, к любой завалинке подползёт незамеченным. И слух у волка, не чета людскому. Вот Прошка целыми днями и ползает. А к вечеру назад. Становится человеком, есть, пьёт, спит. А чародей потихоньку всё вглубь страны уходит. И тоже без дела не сидит: несколько раз Прошка видел, как тот, то землю слушает, то с водой разговаривает.

Год прошёл, второй прошёл. Ни слуху ни духу про книгу. А чародей не унывает. Дескать, открылось ему, что двадцать лет искать ту книгу надобно. Потому на двадцать лет он себе слугу и сыскал. Ещё год прошёл. А потом случилось страшное. Прибежал Прошка вечером, ан нет нигде чародея. Ждал-пождал, всё нет и нет. Пошёл Прошка по следам искать. Нашёл…

Провалился тот чародей в волчью яму, острыми кольями утыканную, да прямо сердцем на кол и напоролся. Мгновенно умер, даже сколдовать ничего не успел. А Прошка, получается, на веки вечные волком остался. Сел Прошка на краю ямины, завыл по-волчьи. А только тем делу не поможешь. А что делать? Где пропитание взять? Он охотиться, как волк, не умеет. А в деревню пойти, так сразу прибьют, разговаривать не будут.

Побрёл Прошка, куда глаза глядят. И набрёл на спящего богатыря. Богатырь спит, а конь его рядом пасётся. Такой вкусный, такой аппетитный!.. Не выдержал Прошка, бросился на коня и загрыз. Ржал конь, бил копытами, да только богатырь не проснулся.

Ну, а дальше ты знаешь, потому что тем богатырём я был. Вот, как мне Серый Волк историю эту рассказал, так сразу мы пошли ту яму искать, куда чернокнижник упал. Скоро нашли. Нашёл я ствол покрепче, обломил, в яму один конец опустил. Снял с чародея все кольца, да перстни, да браслеты. Взял его мешок холщёвый, цвету чёрного. Всё, что было, всё забрал. Выбрался, разложил всё на полянке. А Прошка мне и показывает: дескать, вот этот перстенёк чародей на мизинчике носил, если его книзу камушком повернуть, то невидимым станешь. Вот это колечко на указательный пальчик одевалось. Если его потереть крепко, то можно любой вид придать, какой захочется. В этой склянке, цвета жёлтого, у чернокнижника была мёртвая вода, а в этой, цвета зелёного – живая. Много чего там было… Хорошо, если про десятую часть Прошка знал, а больше сам первый раз увидел.

Как думаешь, почему мне Прошка всё рассказал? Потому что если бы сам он в яму спустился, то обратно уже не выбрался. Да и никакое колечко ему на лапу не налезет. Вот и решил, что лучше на эти колечки жизнь свою выменять.

Те вещи, про которые Прошка не знал, я в тряпицу завернул и подальше спрятал. Потому как, опасным может быть, чернокнижье это. А те, про которые Прошка рассказал, я несколько раз испытал, да и решил в дело применить! А дело в том, что жила у царя Далмата дочка-красавица, красоты неописанной, по имени Елена Прекрасная…

- Ну? – поторопила я, – Чего замолчал?!

Про всяких, чересчур наглых девиц-красавиц, мне вдруг стало очень интересно! И про их отношения с моим Ванечкой!

- Солнце восходит, – ответил Ванька, неотрывно глядя на краснеющую кромку неба.

Я тоже уставилась в ту сторону.

- Красиво! – согласилась я. – Красиво и завораживающе!

- Да разве ты не видишь, что это тоже битва?! – поразился парень, – Вон же, солнечные лучи-копья тьму разгоняют! Ярило, как и Перун, непрерывно с силами тьмы бой ведёт! И побеждает!

Я вновь с недоумением уставилась на восходящее солнце. Ну, надо же! Смотрим в одну сторону, а видим разное! Лично я вижу восхитительное и величественное зрелище.

- И нам боги пример подают! – твёрдо сказал Ванька, – Чтобы руки не опускали, чтобы не останавливались в борьбе с силами тьмы. И если даже придётся бороться с ней вечно, мы будем бороться вечно! Как боги. Но, тьма не пройдёт!

Ванька рассеянно погладил свою грудь, в районе сердца.

- Тьма не пройдёт! – повторил он, – А теперь завтракаем, собираемся, и в путь! У нас дорога дальняя.

- А рассказ?! – взвыла я, – Про девицу-красавицу?!

- На следующем привале! – отрубил парень и вдруг хитро подмигнул, – А ты что? Ревнуешь, что ли?

- Очень надо! – надула я губы.

При чём здесь ревность? Меня же от любопытства в клочки разорвёт! Ну, и немножко от ревности тоже.

Знаете, что я скажу? Я поняла, почему шах Шахрияр не стал повелителем мира! Помните, он был «повелителем Персии, Индии и Китая, вместе взятых»? А почему весь мир не покорил? Не знаете? А я знаю! Не до того ему было! Он целыми днями от нетерпения изнывал! Ожидал продолжения сказки. Ему про урожаи докладывают, про строительство мостов и каналов, а у него в голове одна мысль: чем же там у Синдбада-морехода дело кончилось? Или у Али-бабы? Или ещё эдакое. Вот я целый день не о чём думать не могла! Всё в голове ворочалось: кто же такая эта Елена Прекрасная?.. Почему, почему Ванька про неё, вот так, с мягкой улыбочкой?.. И при чём здесь, в конце концов, Прошка, который одновременно Серый волк?

И ещё одно я поняла! Я поняла, зачем нам нужны верные подруги! Не только сплетничать, да вместе по кафешкам и киношкам бегать. А для таких вот случаев! Для этих самых! Подруги, к которым можно прийти в слезах и соплях и прохныкать с порога, мол что за хрень? Ничего не понимаю! А они сразу чаю нальют, достанут вкусную печеньку, и всё тебе по полочкам разложат. Потому что у них-то голова холодная и они смотрят на ситуацию со стороны. И ты, такая спокойная, уже ждёшь, что будет. И когда это случается, ты только хмыкнешь, эдак, свысока: я так и знала! А потому что подруга есть!

Ну, вы уже догадались, насколько я извелась? И, как назло, ближе к обеду попался придорожный трактир!

- Отлично! – обрадовался Ванька, – Не будем времени на готовку терять! Перекусим, и дальше в путь!

Я чуть не зарычала! Но парень, в самом деле, прав. Время нас, и впрямь, поджимает.

- Вань, погляди, сколько здесь лошадей! – заметила я, ловко спрыгивая с Ляльки у коновязи, – Вон, даже две коляски стоят!

- Трактиры обычно на перепутье ставят, – пожал плечами парень, – Вот и появляется народ со всех сторон. Быстро появляется и быстро исчезает. А трактиру – прибыток.

- «Перепутье»… – проворчала я, – Нет бы «перекрёсток»! А то, так и кажется, что дороги «перепутались».

- Ты даже не представляешь как бывает они перепутываются! – хохотнул Ванька, – Представляешь, поехал я однажды в Ростов. Нигде в пути не сворачивал! На всех перепутьях прямо держал! Приезжаю – мать честная! – Чернигов! Во как бывает!

- А мы сейчас не заблудимся? – забеспокоилась я, – А то едем к Лукоморью, а приедем к Черноморью?!

- Не тревожься! – отмахнулся парень, как обычно, оставляя коня не привязанным к коновязи, – Я с тех пор дорогам не доверяю. Я себе доверяю. Значит, с пути не собьёмся. У меня чутьё – во! Лучше чем у охотничьей собаки! Маркиз, ты с нами?!

- А рыбка будет? – приоткрыл сонный глаз котяра.

- И рыбка будет, и сметанка будет, – пообещал Ванька.

- Врёшь! – убеждённо ответил Маркиз, тем не менее живо спрыгивая на землю.

- Оу? – удивилась я, перешагивая порог трактира, – А где народ? Лошадей много, а столы пустые!

И в самом деле, только за парой столов сидели небольшие группки людей, негромко и чинно переговариваясь между собой.

- Так время-то обеденное! – удивился в ответ парень, – А значит, что?..

- Что?..

- Что после обеда вздремнуть следует! Вот они и дремлют. После обеда.

- Ваня! Это же вредно для здоровья! – нахмурилась я.

- А что же, работать на полный желудок полезнее, что ли? – возразил парень, – Нет, Дашенька, не знаю, как в других землях, а у нас после обеда вздремнуть положено! У нас по полям Полудница ходит, да глядит, все ли этот завет выполняют. И, ежели кто не дремлет, то бац того по глупой голове! А люди потом говорят, мол, солнечный удар… А это Полудница. Вот оно как!

- Но мы-то этого не выполняем?.. – удивилась я и осеклась. Я вспомнила, что Ванька всегда после обеда похрапывает. Раньше я думала, что он так компенсирует ночное бдение у костра, а теперь в мою душу закрались сомнения.

- Выполняем! – твёрдо ответил Ванька, – Ежели не в дороге. Когда в пути, да едешь спешно, тогда дозволяется пренебречь традицией. А так-то погляди – после обеда любой город, словно мёртв стоит! Только стража и бдит, да и то, сонные глаза протирая.

- Прямо фиеста какая-то… – проворчала я.

- Не фи-тесто… или как там её... а традиция! – поправил меня парень, хозяйски усаживаясь за столом.

И тут же, стуча подкованными сапогами – сапогами! не босиком! Значит, неплохо зарабатывают! – к нам подбежал совсем молоденький, вихрастый парень, в синей гороховой рубахе, с полотенчкиком на согнутом локте:

- Почтенные господа изволят откушать? Отобедать? Закусить?..

Блин! Никогда не задумывалась, что можно вложить столько оттенков в один и тот же вопрос! А ведь, в самом деле, это всё разные вещи!

- Мы торопимся, – значительным голосом ответил Ванька, – Нам некогда ждать. Что есть из готового? Или того, что готовить недолго?

- И-эх, господа! – на лице парня проступила искренняя жалость, – На полчасика бы пораньше! Всё было! Вот прямо всё, что душе желательно! Или, если часок подождать изволите. Будет поросёнок под хреном, барашек в горшочках, фаршированная рыбка в тесте, непременно скобляночку приготовим! Ну, там, лапшица томлёная, студень, кундюмы..

- Говорю же, некогда! – перебил Ванька, – Что из готового?

- Только кулебяка… – явно страдая, доложил парень, – скоро готова будет.

- Да, хороша ли? – строго уточнил Ванька.

- Плохих не бывает! – обиделся парень, – Пятислойная! Пальчики оближете!

- Ну, давай кулебяку, – вздохнул Ванька, – Да котейке сметанки в плашку плесни.

- «Плесни»! – хлопнул себя по ногам парень, – Будто у нас сметана плоха! У нас сметана, если ложкой зачерпнуть, да ту ложку перевернуть, то с ложки не падает!

- Ты про кулебяку распорядись! – нахмурился Ванька.

- Сей момент! А пока ждать будете… может… расстегайчиков? А расстегайчики хороши! С рыбкой, с вязигой, с кашицей…

- Неси!.. – буркнул Ванька.

- Запивать чем будете? Квас, компоты, взвары, сбитень?.. Водица яблочная, брусничная…

- Сбитень! – решил Ванька.

- Сей момент! – повторил парень, символически махнул полотенчиком по поверхности нашего стола и опять загромыхал сапогами в сторону кухни.

- Ваня! – потрясённо прошептала я, – Из всего сказанного, и половины не поняла! Что такое «скобляночка»?!

- Берут разные сорта мяса, ну там, говядина, свинина, курятина, иногда рыба, замораживают, затем скоблят. От этого и название. Получается такая то-о-оненькая стружка. Вот её смешивают меж собой, и обжаривают, непременно с грибами! Получается вкусно, – рассеянно ответил Ванька, думая о чём-то своём и оглядываясь.

- Замораживают… у вас, что, холодильники есть? – удивилась я.

- Что такое «холодильник»? У нас лéдники есть.

- А что такое ледник? – открыла я рот.

- Помещение такое, льдом обложенное. От льда холод идёт, и в помещении тоже холодно. Зимой с реки льда напилят блоками, их ещё «кабанами» называют, привозят и обкладывают. А потом всё сверху засыпают опилками да ветками, чтобы солнечные лучи до льда не добирались. Так до следующей зимы хватает! А в деревнях, ещё проще поступают: выкопают яму, выстелят её, покладут туда туши, сверху прикроют хорошенько и давай водой поливать! Вода замерзает. А они сверху ещё воды. И так, пока целый пласт не намёрзнет. А сверху соломы. Тоже до конца лета хватает. Словно подполье получается, только на улице и с ледяным охлаждением.

- Ага! – с умным видом сказала я, хотя, как городская жительница, слышала о подобном впервые, – А что такое «вязига»?

- А это из осетрового позвоночника достают. Не кость, а на хрящ похоже. Длинная, вроде верёвки. Очень долго хранится, если её засушить или завялить. И готовится нескоро. Сутки её вымачивать надо, да часа четыре варить на очень-очень медленном огне. Зато и вкус – объедение! Первая начинка для кулебяк и расстегаев!

- А что такое…

Но тут опять пробарабанили сапоги и тот самый вихрастый паренёк явился перед нами. На этот раз в руках у него был этакий деревянный поднос. Похоже, взяли большой пенёк, да спилили у него круг. И отшлифовали. Но на подносе… Я ахнула! Мы столько не заказывали! И каравай хлеба, и глиняные миски с ухой, и широкая тарелка с пирожками-расстегаями, и блины и небольшая крынка со сметаной, и большие крынки с чем-то пахучим, и небольшие чеплашки с мёдом и разными видами соуса…

- А уха зачем? – шёпотом спросила я у Ваньки. Но парень-подавальщик услышал.

- Как, зачем уха? – удивился он, – Да кто же расстегаи просто так ест? Они же обязательно с чем-то идут! Со щами, с борщом… а эти, рыбные, непременно с ушицей! Как же можно без ушицы их подавать? Никак нельзя!

- А блины? Мы не заказывали!

- Да что же за стол без блинов?! – чуть не закричал парень, – Не сомневайтесь, стоит копейку. Но никак нельзя столу без блинов! Это же, что день без солнца! Пойду, про кулебяку поспрашиваю.

И быстро-быстро застучали подкованные сапоги.

- А что такое… – снова начала я, поднимая глаза на Ваньку. И осеклась.

- Вот в таком вот трактире и началось наше с Прошкой приключение, – со странной улыбкой опять огляделся Ванька, – Точь-в-точь в таком же!

И я тут же забыла свой вопрос про неведомые кундюмы. А приготовилась слушать.

- Решили мы с Прошкой вместе в столицу возвращаться, – принялся Ванька за рассказ, – У меня, видишь ли, матушка в этих делах разумна. Ну и решились, чтобы Прошку ей показать. Может, снимет злое колдовство? Забрал я припасы, что в дупле оставлял, часть себе на спину положил, часть на Прошку навьючил, часть опять спрятать пришлось. К чему мне, к примеру, седло?! А седельце хорошее, черкесское, серебряными гвоздиками изукрашенное, бросать жалко. Ну, вот такие пожитки обратно и попрятал. И пошли мы. Идём, беседу ведём, про разные разности разговариваем. Долго ли, коротко шли, а захотелось мне вдруг сбитню! Да так захотелось, что запроси у меня кто за кружку сбитню целый кошель золота – отдал бы не задумываясь! Ну, говорю же, три года тому минуло, молодой ещё совсем был, детство не выветрилось…

- Эх, – говорю я Прошке, – кабы сейчас сбитню похлебать!

- А что ж и не похлебать? – удивляется тот, – Здесь неподалёку трактир есть. Авось там сбитень купить можно. Пойдём, я тебя провожу…

И точно, не прошло и получаса, как вышли мы к проезжему тракту, а там и впрямь, трактир стоит. Прошка в перелеске остался, а я в трактир, чуть не бегом!

- Есть сбитень?!

- Как не быть? – отвечают, – Сей момент приготовим!

- А что такое сбитень? – не выдержала я.

- Напиток такой – пожал плечами Ванька, – Да вот он, перед тобой стоит. Берут воду, добавляют туда мёд, перемешивают до полного растворения, а потом добавляют пряные травы. Имбирь там, гвоздика или корица… У каждого свой рецепт, какие травы добавлять нужно. И кипятят, снимая пену. И пьют горячим. И вкус хорош, и запах приятен и здоровью полезен. При простуде – первое дело! Нет, твоё лечение мне тоже понравилось, но сбитень, на мой взгляд, надёжнее…

Я покраснела и отвела взгляд.

- Ну, так вот, – как ни в чём не бывало, продолжал Ванька, – сижу за столом, жду сбитня, и сам радуюсь. Эх, думаю, сейчас как выпью кружки три. Нет, четыре! Потешу душеньку, и опять в путь!

Только гляжу, за соседним столом сидят люди подозрительные. Четверо. Воры не воры, грабители не грабители, а не разберёшь кто. Склонились головами к центру стола и шепчутся. Если ты честный человек, чего тебе шептаться? Честные люди и разговор ведут честь по чести. А тут шепчутся, да ещё на меня недовольно косятся, вроде как мешаю я их беседе тайной.

Тут мне сбитень принесли, целый сбитенник! Чтоб, значит, остывало медленнее. Я сижу, улыбаюсь, потихоньку тот сбитень потягиваю, и делаю вид, что не замечаю ничего вокруг. А люди те промеж себя перемигнулись, да и пошли прочь. И так мне стало любопытно, о чём эти люди разговаривают, что я и сбитень не допил. Дождался, когда последний из дверей выйдет, колечко невидимое на пальце повернул, да вдогон! Деньги, конечно, на столе оставил. Там с излишком хватало.

Ходить бесшумноя умею, не раз на охоте бывал. Как к зверю подкрадываться знаю, уже и не задумываюсь, тело само понимает, с какой стороны да как идти, чтобы веточка не хрустнула, чтобы песок под ногами не скрипнул. Короче, подкрался я к этой четвёрке. И ушам своим не верю! Один из них, получается, был в охране царя Афона, да прогнали его за какие-то провинности. Так он, едучи к другому царю наниматься, ещё в другом трактире, в сердцах, да в гневе, да во хмелю, рассказал новым знакомцам об охране царя. А пуще того, рассказал и о том, что дочка царская, Елена Прекрасная, тайком от отца любит на пруд бегать, лебедей кормить. И охраны у неё тогда совсем нету, кроме мамок да нянек. Так, разве ж это охрана? С девки, конечно, что взять? Молода да глупа! А вот с начальника охраны царской я бы лично шкуру снял! Может, и не всю, но со спины, так точно! Хор-р-рошими кнутами! Разве ж можно так-то?!

Знакомцы ж новые, которые подливали без устали, оказались самыми настоящими разбойниками. И, ни много, ни мало, порешили они ту Елену Прекрасную у батюшки-царя похитить, да в гарем султану продать. Дескать, отсыплет им султан целые сундуки золота за такую красоту ненаглядную. Мол, известно, что любит султан белокожих, да голубоглазых, станом стройных… А за царскую дочь – ничего не пожалеет!..

И теперь трое из тех разбойников догнали дурака-пьяницу, и требуют, чтобы он тоже в их разбое участие принял. Тот протрезвел, да отказывается, а эти угрожают. Мол, если не поедешь с нами, то всё одно, на месте похищения шапку твою подкинем. Тебя же и в мышиной норе найдут! И простыми пытками не отделаешься! Тот бледнеет, потный стоит, но всё отнекивается, а те и лестью, и деньгами, и посулами, и угрозами…

Зачем уж он им так понадобился, не понимаю. Может, всё ж таки, опасались подвоха? Так его, вместо заложника? Ну, запугали, прельстили… согласился тот. Разбойники тотчас повеселели и пошли коней седлать, к царю Афону ехать. А у меня руки чешутся! Взял бы да всех четверых головёнками друг об друга – хрясь! Чтобы только брызги полетели! Ну, вестимо, молодой был, горячий. Однако ж, сдержался.

Я ведь как рассудил? Эти трое – в их разбойничьем вертепе не главные. Главные-то остались. Положим, пришибу я этих. Так те всполошатся, когда эти в срок не воротятся. А значит, не прибью я змею, а только хвост ей попорчу. А кусать она не перестанет. А что делать – никак в разум не войдёт. Иду я в подлесок к Прошке, а сам весь смурной, словно туча грозовая. Получается, отпустил я тех лихих людей. А зачем отпустил, и сам не пойму.

- Али сбитень не хорош был? – меня Прошка встречает, – Лица не тебе нет!

Ну, я ему всё по совести… Сел он, задней лапой за ухом почесал, да и говорит, мол знает он короткую дорогу к царю Афону. А только всё одно, пешему не поспеть. То-то и оно, что пешему не поспеть! А коня, чтобы по разуму, в деревне не найти! Вон, за нами деревенский битюг плетётся. Разве ж это богатырский конь? Разве ж выдержит богатыря в бою? Поклажу тащит, и то хорошо…

Сидим с Прошкой, печалимся. Спасать надо девицу безвинную! А тут ещё, одно к одному, есть у меня два побратима, Еруслан да Полкан. Так тот Еруслан мне как-то признался, что мила ему эта самая Елена Прекрасная. Да – вот жалость какая! – за другого просватана. Я и подумал, нельзя ли тут два дела совместить? И девицу спасти и побратиму её сосватать? Да только, как?!

А тут глянул я на пальчик свой, а там колечко, которое потереть нужно, чтобы образ свой поменять. Эх, думаю, где наша не пропадала?!

Предупредил Прошку. Если, мол, обратно превратиться не получится, лучше уж ты меня загрызи! Да колечко-то и потёр! И превратился я… в коня!

Ох, страшно было! Колечко-то у меня на пальчике висело. А какие у коня пальчики? Нет у коня пальчиков! А голову опускаю – и от сердца отлегло. Блестит колечко, торчит краешек из копыта. Я его тут же опять потёр – стал прежним. Фу-у!.. Аж рубаха насквозь мокрой стала.

Прошка рядом зубы скалит, мол обеда я его лишил… а мне не до смеха. Ну, да времени терять тоже нечего было. Превратился я опять в коня, убедился, что видать колечко из копыта, да и поскакали мы с Прошкой по всяким рвам-буеракам. По короткой, стало быть, дороге. Поначалу неловко было. Непривычно. А потом ничего, разобрался. Тут главное, не думать. Как начнёшь думать, так непременно спотыкаться будешь. А так тело само понимает, какую ногу когда и куда передвинуть. Сперва лёгкой рысью двигались, потом на галоп перешли, а там уж и в карьер понеслись! А Прошка ничего, не отстаёт. Высунул только язык набок, да скачет вдогонку, ровно тоже лошадь!

Я с тех пор лошадей очень даже понимаю! Я их, можно сказать, нутром чувствую! И когда Лялька про свои мечты о вольном беге рассказывала… хм! Не о том речь.

Это что? Кулебяку принесли? Давай-ка закусим, Даша. Ты кушай себе, а я рассказывать буду. Дальше самое интересное начнётся.

В два дня мы до царства Афона добрались. А Прошка уверял, что по тракту не меньше трёх дней пути будет. Стало быть, целый день в запасе. Ну, помылся я, почистился, пошёл к царю. Стража у дверей, было, щиты сомкнула, да разве меня этим удержишь? Вылетели они вместе с дверями. Сам царь, смотрю, подобрался, из-под бровей насупленно зыркает. Кто, дескать, такой, как звать-величать, зачем пожаловал? Ну, я ему всё и высказал. Так и так, случайно подслушал, как на твою дочку похищение готовят!

Засмеялся царь Афон! Не бывало, говорит, в моём царстве подобного. И не будет. А про меня сказал, будто я всё выдумал, чтобы в доверие втереться.

Ах, ты ж, думаю, вошь постельная! Ты меня, богатыря русского, в таких вещах подозреваешь?! Добро же! Поглядим, на чьей стороне правда окажется! Плюнул царю под ноги, да вон вышел! Иду, да плечами, словно невзначай, стражу с ног сшибаю. Это, значит, которые на подмогу своим бегут. Шуму-то я много наделал, когда двери выносил. Вышел из дворца, прочь иду, а мне вслед смешки: мол, не в ту сторону ты, богатырь, путь держишь! Коновязь-то в другой стороне! Али ты безлошадный?..

Не поверишь, Дашенька, я себе ладони ногтями в кровь поранил, так крепко кулаки сжимал! Всё боялся, что выдержки не хватит. Порушу же всё, к энтой матери…

Вернулся туда, где с Серым расстались. Глядь, и Прошка тут как тут. Он на разведку бегал, дескать, очень хорошо это дело выучил. Ну, докладывает: есть такой пруд! И лебеди на нём чудесные плавают, и бережок следами истоптан, и всё больше следы маленькие, либо женские, либо детские, мужских-от следов раз-два и обчёлся. И, да, есть возле того пруда заросли, в которых засаду устроить ловко можно.

- А пройти к тому пруду можно? – спрашиваю.

- Ну, так я же прошёл? – удивляется Серый.

- Веди! – говорю.

Сам всё хорошенько осмотрел. Пруд, он вроде бы и на дворцовой территории, а только и со стороны туда пролезть можно. Вот, думаю, если бы я похитчиком был, как бы я поступил? А я бы вот в эти кусты своих людей попрятал, чтобы царевну уворовать, да вот сюда, чтобы отход защищали, да и сюда, ежели народу хватит, чтобы тех беглецов ловить, которые за стражей кинутся. А чтобы похитчиков перехватить, надо мне вот тут быть. И тогда мимо никто не пройдёт. С тем и успокоился.

На утренней заре я уж в засаде сидел! Да только зря. Всё, как есть, тихо прошло. Только спина от неподвижного лежания затекла. И царевна приходила. А с ней – я чуть не рассмеялся! – мамки да няньки и только два – представляешь Даша? – только два охранника! Один совсем рядом прошёл, чуть нос мне не оттоптал. И – не заметил! Охранничек… На ночь я Прошку оставил. Тому ночная тьма как раз впору. Утром, до свету ещё, приползаю на то место, Прошка плечами жмёт – ничего не было! Что за притча?

Второй день прошёл, и опять ничего подозрительного. Опять царевна лебедей кормит, а два остолопа сзади позёвывают. И третий день так-то. Я уже сомневаться начал, не зря ли тревогу поднял? Вот, думаю, надо мной сейчас царь Афон потешается!

Четвёртый день настаёт. У меня уже и брюхо подводит. Мы же с Прошкой – ни костерка, ни шалашика! Чтобы ни прохожему, ни проезжему, и в голову не пришло, что здесь кто-то есть! Ну, Прошке полегче. Он ночь сторожит, а днём нет-нет, да какую зверушку поймает. Правда, утаскивает уж очень далеко, чтоб следов поблизости не было, но перекус имеет. А мне чего делать? Однако ж, терплю. Опять в кусты залёг.

Ан, вот они! По утренней заре, идут, голубчики. Я восемнадцать человек насчитал! Восемнадцать! И все вооружены. И, по обличью судя, да по повадкам, с оружием в ладу живут. Либо наёмники, либо в какой войне участвовали. И этот, который предатель-охранник, тоже с ними. Понурый идёт, но идёт. Не то заставили, не то купили. Расселись все по кустам, как я и предполагал, затаились. Только не по два-три человека, а по шесть! И ещё одного с лошадьми оставили, в самый дальний конец пруда его отправив.

А я себе смекаю, что могу и оплошать. Восемнадцать! Не шутки! Ладно, думаю, дождусь хоть тех двоих, которые с царевной ходят. Какая-никакая, а подмога.

И что ж ты думаешь? Как назло: идёт царевна, за ней няньки-мамки, а охраны и нету! Царевна по пути нянькам своим пеняет, пошто, дескать, отослали Свища да Барму?! Батюшка приказывал, чтобы те всегда рядом были! А эти дурынды успокаивают, зачем они нам? Мы-де из дворцового сада не выходим! А что этот проходимец батюшку напугал, так это враки всё! У кого же рука на царскую дитятку поднимется?.. Я аж зубами с досады заскрипел! Ну, тут и началось!

Похитники из кустов выскакивают, няньки-мамки вокруг мечутся, визжат, некоторые без чувств падают… сплошной ералаш, одним словом! Одна только женщина, дородная, в возрасте, собой царевну закрыла, перед похитниками встала. Так тот разбойник, который рядом был, даже рубить её не стал. Стукнул только рукоятью в район виска, она и повалилась кулем.

В единый миг царевну спеленали. Побежали было мамки-няньки во дворец, да куды?.. Наперерез ещё похитники выскакивают! Ровно гусиное стадо всех этих дур в кучу собрали, и один из похитников, старший, с бельмом на глазу, кричит им: «А ну, ложись наземь! Ложись, а то живота лишу!». Ну, попадали те. Лежат. «Глаза закрыть!» – опять этот, с бельмом, командует: «Кто откроет, тот первый кровью захлебнётся!». Гляжу, зажмурились те крепко-накрепко. «А теперь всем петь «Во светлице, при лучинушке!..», да чтобы три раза!» – опять главный разбойник командует: «Как пропоёте, можете глаза открывать, да бежать куда хотите. А до того не сметь! Я здесь человека оставлю, чтобы за вами доглядывал!». Соврал, конечно. Никого он оставлять не собирался. Ну, а бабы – куда деваться? – затянули эту, «Во светлице…». А похитникам уже коней ведут. Ещё минута, вскинут они царевну на спину коня – и давай погонять! Пока-то дуры три раза песню допоют, пока до дворца добегут, пока царь погоню снарядит…

А только тут я из кустов выскакиваю и ору в полную глотку:

- А ну, бросай оружие наземь! И сами туда вались! Кто не выполнит, того смертью истреблю!

Опешили похитники. Не ждали они отпора. А я уже двоих меж собой шлемами стукнул, ошеломил, можно сказать, да ещё одного ногой в пруд пихнул. Чуть не на середину тот вылетел, всех лебедей распугал. Чаял я, что хоть двое, хоть один, да испугаются. Бросят оружие. Всё легче будет. Но, нет. Не те люди попались. Бойцы. Переглянулись они меж собой, да все вместе на меня и бросились.

Ох, жарко пришлось! Помнишь, я говорил, что не испытываю радости, когда людей убивать приходится? И тогда не испытывал. Заставлял себя. Потому что, ежели не я их, то они меня! И какой я там ни молодой да вёрткий, какой ни обученный, а кольчугу они на мне знатно порубили! Можно сказать, ополовинили кольчужку! Ну, да она и так сильно порублена была, после боя с Хотеном Блудовичем. Я же рассказывал. А починить-то как следует и времени не было.

Ну, да и похитникам несладко пришлось! Я же с ними вежества не разводил. Как удар придётся, так и бил! Кого мечом, кого краем щита, кого ногой по самому… хм!.. по больному месту, то есть!.. Кручусь, верчусь, удары раздаю, а сам глазом кошу, что там с царевной? Не ладно будет, если я похитчиков перебью, а царевна падёт. Не для того я засаду устраивал! И словно накаркал себе мысленно! Самый главный из них, который с бельмом, выхватил вдруг кинжал, да к царевне! Просунул кинжал ей к горлу и кричит мне: «Сдавайся, богатырь, не то царевне смерть будет!». А я как раз последнего из разбойников мечом располовинил. Поворачиваюсь к этому, атаману:

- Я, – говорю, – из царства нездешнего. Мне и царь Афон не царь, и царевна эта не царевна! Ежели ты её убьёшь сейчас, я тебя своими руками в мелкое крошево покрошу! Сперва ноги, от пальчиков до коленочек, потом руки, от пальчиков до локтей. Потом опять ноги, от коленочек до пуза, а потом вновь руки, от локтей до плеч. А уж опосля!..

Гляжу, побледнел тот похитчик. Но кинжала не убирает. «Какая тебе радость, – спрашивает, – что за мёртвую царевну отомстишь? А ежели отпустишь меня с царевной, то обещаю, что сам я её и пальцем не трону!».

- Хорошо же! – рычу я в ответ, – Только знай, что я по твоим следам пойду. А когда найду я тебя, тогда сам на себя пеняй!

Гляжу, начинает пятиться этот, который главарь. А глаза бешеные, рука с кинжалом дрожит… Вспрыгнул на коня, вскинул туда же девушку, да как рванул во весь аллюр! Этот, который с конями был, за ним вслед. И коней побросал. А, да что там за кони?.. Дрянь, а не кони!.. Ни один из них и полчаса со мной на спине не проскачет.

Вроде утихло всё, только эти мамки-няньки всё ещё валяются на земле, зажмурившись, да вразнобой «Во светлице, при лучинушке» выводят. Сильно, видать их этот, с бельмом, напугал.

- Вставайте, – говорю, – курицы мокрохвостые! Бегите во дворец, царя Афона зовите. Али не чуете, что дочку его похитили?..

- А дальше? – затаив дыхание, спросила я, видя, что парень замолчал.

- А дальше нам ехать пора, – улыбнулся Ванька, – коли ты с обедом покончила.

Я с удивлением уставилась на запечёную корочку в своей руке. Это что? Это та самая кулебяка? И не заметила, как всё слопала! И куда подевались расстегаи с блинами? И чашки из-под ухи пустые стоят…

- Сбитню-то отпробуешь? – уточнил Ванька и сладко прижмурился, – А кулебяка и впрямь, хороша была!

Он что, издевается? Я и вкуса не заметила, увлечённая рассказом. А сбитень… Я вдумчиво выпила половину кружки. Знаете, на что похоже? На глинтвейн! Только без алкоголя. Но вот этот, бодрящий пряный вкус, растекающийся сперва по горлу, а потом и по всему телу, м-м-м… лепота!

[1] Про Хотена Блудовича авторы подтверждают: есть такая былина!

Продолжение Главы пятнадцатой.

Поднялась я с лавки изрядно потяжелевшая. Бли-и-ин! Разве можно столько жрать?! И тут же пробарабанили знакомые подковы сапог. Я их, наверное, уже на слух узнавать буду.

- Нешто уходите уже? – опечалился мальчишка-подавальщик, – Вот, через полчасика только, был бы полный обед! А так, с одной закусочкой, разве далеко уедете?.. Двадцать четыре копеечки с вас, господа…

Однако! Ну и цены здесь! Конские!

- Держи, – не стал спорить Ванька, доставая мешочек с мелочью, – Бери двадцать пять, сдачи не надо.

- И передайте повару наш комплимент! – добавила я.

На меня уставились две пары глаз.

- Чего передать повару? – осторожно уточнил вихрастый.

- Ну… благодарность нашу… – слегка растерялась я. Они что, не знают слова «комплимент»?

- А!.. – расплылся в улыбке вихрастый, – Я передам от вас поклон!

- Не поклон! – значительно поглядел на него Ванька, – Царевна Дарья изволила контильмен передать! Вот его и передашь!

- О-о-о!!! – улыбка сползла с лица вихрастого, – Вон оно чего! Ежели царевна, то конечно!.. Как не передать. Непременно передам. Этот… купульент!

Я пулей вылетела из дверей, чтобы не расхохотаться в голос прямо в таверне. Весь патетический момент бы испортила!

- А почему ты меня Дарьей-царевной назвал? – всё ещё хихикая, спросила я, отвязывая Ляльку от коновязи.

- Потому что Васильевна, – серьёзно ответил Ванька.

- И что? У меня же царства нет! Ни у меня, ни у родителей моих.

- Пф-ф! Пустяки какие! – пожал плечами парень, – Разве не бывает царей без царства? Да, сколько угодно!

- Это как же… – начала было я, и прикусила язык. Я вспомнила.

Я вспомнила две вещи. Во-первых, конечно, нашего любимого Пушкина. Не его самого, а его «Сказку о рыбаке и рыбке». Помните, как старуха говорила? «Не хочу быть столбовою дворянкой, а хочу быть вольною царицей!». Ага! Значит, не хочет она быть дворянкой старинного рода, про которых вели отдельные «столбцы» в разрядной книге, отчего и называли их столбовыми дворянами. А хочет быть… кем? Кто такая «вольная царица»? А это как раз и есть царица без своего царства! То есть, подданные есть, помните, «служат ей бояре да дворяне»? денежки тоже водятся, а царства нет и ответственности за него тоже нету! Никто на тебя войной не пойдёт, никто торговыми пошлинами не обложит. Живи и радуйся. Красота!.. А во-вторых вспомнила я про некоего Наполеона Бонопарта. Был такой император Франции, которому захотелось пойти войной на Россию. Так вот, после того, как надавали ему по мусалам, собрались главы стран-победительниц и стали решать, что с этим прохвостом делать. И решили изгнать его на остров Эльбу. Это в первое изгнание, если что. И, что бы вы думали? Отдельным пунктом было прописано, что за Наполеоном сохраняется титул императора! О, как! Получается, что бывает не только царь без царства, но и император без империи! Так, почему бы мне не побыть Дарьей-царевной?

Я мысленно покатала во рту это словосочетание: Дарья-царевна. А что? Звучит неплохо. Лично мне нравится!

- Ладно, – милостиво кивнула я Ваньке, – Так и быть, называй! Разрешаю. А когда историю про волка закончишь?

- А, как время будет… ваше высочество! – ухмыльнулся Ванька. Вот гад!

Забегая вперёд, скажу, что его «когда время будет», растянулось на четыре дня! Я вас, конечно, мучить не буду и перескажу всё сразу. Потому что лично я эти четыре дня провела, как на иголках. Всё мне эта Елена Прекрасная покоя не давала. Ну-с, начну.

После того, как Ванечка разметал похитителей, а главарь умыкнул-таки царевну, прибежал к пруду и царь Афон с дружинниками. И, первым делом, на Ваньку накинулся. Вор, разбойник, душегуб, похититель!.. Пока один из дружинников не воскликнул удивлённо: «А это, никак, Стрюк валяется?». И показал пальцем на предателя. К счастью, тот оказался жив, только оглушён. Его живенько привели в чувство и, увидев царя Афона и своих бывших товарищей, предатель так испугался, что рассказал всё начистоту. Тут, понятное дело, царь Афон отправил за похитителями аж четыре отряда в погоню. Так сказать, во все стороны света. А сам сел на бережку, да принялся волосы себе на голове драть. А потому что горе у человека! Тут Ванька к нему и подкатил. Что, дескать, будет мне, если я тебе дочку верну? Всё, что хошь! – кричит Афон, – сундук золота! Или пять сундуков серебра! Или сундук жемчуга скатного! Э-э-э, нет, – отвечает Ванька, – Мне деньги без надобности. А хочу я просватать твою дочь за своего побратима, за Еруслана Лазоревича! Всё, что хошь! – продолжает рыдать Афон, – Только дочку верни!

Наивный Ванька и поверил. Привёл к озеру Волка. А там опять няньки-мамки рыдают, ходят взад-вперёд, платочками глаза трут. Увидели Волка, завизжали. Ванька, понятно, на них цыкнул. Не видите, говорит, следствие идёт? Следы, стало быть, разбираем? А вы тут позатоптали всё подряд! И-эх!

Волк всё тщательно поразнюхал, пошёл по следам. Вывели их следы на поляну. Волк опять вокруг поляны кружился-кружился, нет, говорит, не туда погоня поскакала! Этот, который главарь, он хитрый оказался! Своему коню копыта замотал, да ушёл в сторону. И царевну увёз. А напарнику своему велел по полянке хорошенько потоптаться, да по дороге скакать. Вот за этим напарником погоня и помчалась. А царевна совсем в другой стороне теперь! Присмотрелся Ванька к следам – а и верно. Прав Прошка! Веди, говорит, прямо по этим следам. А для скорости я опять в коня превращусь. Ну и поскакали! И ни много, ни мало, чуть не двое суток скакать пришлось! У главаря перекладные лошади оказались. Он чувствовал, что может что-то не так пойти, заранее отсупление готовил.

Однако, как не торопись, а пленницу кормить-поить надо. Иначе, вся красота повянет. Какая ж красота, когда станет худая, измождённая, с синими кругами под глазами и голодным блеском в глазах? А Ванька с Прошкой мужики закалённые, им и поголодать денёк-другой не в тягость. В общем, догнали. Ванька опять, по богатырской привычке своей, в драку полез. Мечом машет, похитителя нехорошими словами обзывает… Только тот не дурак. И не богатырь вовсе. Не захотел он с Ванькой сражаться. Тем более, что видел его в бою. Опять он кинжал девице под подбородок сунул. Подите прочь – кричит, – Иначе смерть девице придёт!.. Ванька стоит, его трусом обзывает, тот отвечает, что пусть лучше трус, зато живой. И пока они так между собой ругались, Прошка потихоньку подполз сзади… и прыгнул!

Первым же укусом Волк перекусил похитителю руку с кинжалом. А потом сдавил зубами его горло, чтобы тот не слишком орал. Ну, а Ванька привычно и ловко спеленал его верёвками. Да на его же коня и закинул. И тут встал вопрос, а как возвращаться? Конь у разбойника один. Он и Ваньку-то с трудом поднимет, не то, чтобы троих везти. Походил Ванька мрачный взад-вперёд по лужайке, и всё же решился.

- Сейчас я, – говорит он Елене Прекрасной, – тебе своего коня пришлю. На нём поскачешь. Седла на нём, правда нету… и уздечки тоже… но ничего! Конь у меня умный, куда надо тебя привезёт. А я за вами следом поскачу, да так, что ты меня и не увидишь! Только, когда привезёт тебя конь к пруду, отпусти его и не подсматривай. А этого коня, на котором негодяй приторочен, тебе придётся в поводу вести.

Царевна сперва губы накуксила, дескать, не царское это дело, но у Ваньки особо не разгуляешься. По себе знаю. К тому же, он сам царевич, ему эта царевна не указ. А Прошке, который рядом зубы скалил, он во-о-от такой кулак показал. Чтобы не проболтался. Отошёл в кусты, обернулся опять конём, выбежал на лужайку, гривой потряхивает. Так царевну и домой привезли. Впереди Прошка, в виде волка, в середине Ванька, в виде коня, с царевной на спине, позади этот главарь, с бельмом, на своём коне, к седлу привязанный. Царевна коня отпустила, тот в кусты ушёл и тут же из кустов Ванька выходит, молодцы, говорит, хорошо скакали, я за вами еле угнался!

Вернули Елену царю Афону, ему же обидчика отдали, тут Ванька и спрашивает, скоро ли сговор? А то побратим, Еруслан Лазаревич, от нежной страсти весь изнемог. Какой такой сговор? – удивляется царь Афон, – Когда царевна с младенчества сговорена уже? Денег хочешь? Дам тебе денег! А царевну – извини – шиш с маслом!

Ванька аж потемнел. А как же слово царское? А разве ж я тебе «да» сказал? – царь Афон ухмыляется. Я ж про злато-серебро да жемчуг скатный разговор вёл. А про царевну я тебе «да» не говорил!

- Ладно же! – отвечает Ванька, – Попомнишь ещё богатыря русского!

И решил Ванька подлому царю отомстить…

Вот как бы вы царю отомстили, будь вы богатырём? По морде надавали? Хе!.. Не получится. Потому что у царя охрана ого-го! И все костьми полягут, царя защищая. А потому что служба такая. Вот и получится, что для того, чтобы одному мерзкому царишке по морде надавать, вы три-четыре десятка хороших людей покалечите. А оно того стóит?

Ванька – даром, что молодой! – поступил хитрее. Покопался в кошельке, потряс подпоротым пояском, да-да, тем самым, в который золотые монетки зашиты, и с горстью серебра завалился в самый захудалый трактир. Вы не ослышались. В самый захудалый. Туда, где самая пьянь да сброд собирается. Да выставил на халяву десять кувшинов вина! И назавтра пообещал. На следующий день в трактир набилось столько, что на полу сидели. Ждали… Ванька не подкачал. Приказал выкатить две бочки вина, самого лучшего! И назавтра пообещал. На третий день к трактиру и подойти нельзя было! Все пьяницы города и окрестных сёл к трактиру собрались! Сплошь голь перекатная. И Ванька тут же. А ну, – кричит, – выкатывай сорок бочек вина! Хозяин в уме прикинул, цену назвал. Денежки вперёд! – говорит. Денег нет! – Ванька отвечает, – А коли ты не дашь, так мы сами возьмём! Выноси двери подвалов, ребята! Бери, кто сколько хочет!

И начался форменный погром. После двухдневного запоя, пьяницы перестали соображать, что такое хорошо и что такое плохо. У них в голове одна мысль – опохмелиться! Двери подвалов разбили в щепки в мгновение ока. Толпы хлынули к заветным бочкам. И… разумеется, не стали их выкатывать для всех. А только для себя, любимых! Кто-то догадался выбить в бочке специальную затычку, кто-то предпочёл разбить всю бочку, чтобы добраться до заветной влаги. И понеслось! В подвалах уже вина по колено, а во дворе страждущие до него добраться не могут – в тесных дверях подвала целый затор!

- Ребяты! – кричит Ванька, – Это не последний трактир в городе! Айда в другой!

И вся толпа хлынула по улицам, громить трактиры… Эх, если бы только трактиры! По пути разносили в хлам всё, что мешает – заборы, столбы, чьи-то подворья, сараи…

И тут в пьяных головах сверкнула трезвая мысль: а тут можно не только напиться! Тут можно и слегка разбогатеть! Если не погнушаться слегка пограбить…

К толпе пьяниц сразу примкнули всякие бродяги и проходимцы. И частные подворья разбивали уже целенаправленно. Вначале те, которые первыми встретятся. Потом смекнули, и маршрут буйной ватаги сам собой проложился так, чтобы грабить именно богатые дома. Там, где хорошенько поживиться можно!

- Только без смертоубийства! – орёт Ванька.

- Знамо дело! – отвечает толпа, сдирая со знатных прохожих богатые одежды, – Пусть живут пока… лиходеи!.. Хоть и голые уже…

Уже через полчаса царь Афон отправил для разгона толпы отряд стражников в полном составе. Ха! Не то сорок, не то пятьдесят человек, против разъярённой толпы в триста человек, вооружённых, кто дубьём, кто колом, а кто и с украденным топором! И, нет бы просто неорганизованная толпа, а здесь-то под умелым предводительством богатыря! Начальник стражи, боевой вояка, посмотрел на толпу, да и увёл своих стражников от греха подальше. Нет, он не испугался. Он пошёл к царю Афону и честно доложил, что может, конечно, встать на пути толпы. Тогда царь потеряет всю стражу, но толпы не остановит. Только разъярит ещё больше. Толпа, хлебнушая крови, уже никого щадить не будет. Единственная надежда – на ночь. Авось к вечеру пьяницы разбредутся по своим домам, да всё и поутихнет?

Афон, который от злости искусал все губы, представляя размеры будущих компенсаций, которые он должен будет выплатить – а как вы думали? Кто гарант спокойствия в стране вообще и в столице в частности? – только головой кивнул, соглашаясь. И просчитался. Не для того Ванька всё это затеял, чтобы одним днём всё обошлось.

- Айда ребята в главный трактир! – орёт под вечер Ванька, – Там вина вообще немеряно! И золотишко есть! Они, хапуги, сколько с посетителей дерут? Втридорога! Вот пущай теперь и расплачиваются!

И пьяная от вина и буйства толпа, дошедшая до исступления, повернула к главному трактиру. Куда Ванька зарарее отправил малую ватагу, с наказом двери подвалов разбить, а самим пока вина не пить, только бочки из подвалов выкатить… Когда основная толпа ввалилась в главный трактир, все заорали от восторга: чуть не вся площадь перед трактиром была уставлена бочками вина и пива!

Всю ночь толпа сидела у костров и прославляла собственную удаль. Откуда костры? Так разбили на доски всё, что можно разбить, и пожгли! Знатно горело!..

Как вы понимаете, надежды царя Афона не оправдались. С раннего утра горланящая толпа отправилась на подвиги. И если вчера они разорили один конец города, то сегодня отправились разорять другой. Самый богатый. Царь Афон взвыл белугой и отправил парламентёра к Ваньке. Понятное дело, ему же доложили, кто зачинщик беспорядков.

Парламентёра Ванька отпинал чуть пониже спины и отправил восвояси, заявив, что говорить будет только с царём. Чтобы услышать именно из уст царя его царское слово «да». А второй раз он без этого «да», да ещё из царских уст, царю не поверит. Точка.

С полчаса царь Афон мрачно вышагивал по дворцу, заложив руки за спину и размышлял, что же делать? И по всему выходило, что надо идти на поклон. Если Ваньку не остановить сейчас, то завтра он может не остановить свою толпу. Те с цепи сорвутся. И не только столцу разорят, а по всему царству пройдёт волна беспорядков. Уже не контролируемая… А это чревато, ох чревато!

Накинул на себя царь Афон дорожный плащ попроще, замотал голову тряпицей грязной, и пошёл искать Ваньку. С одним только телохранителем, да и того под бродягу пришлось замаскировать.

Найти оказалось легко. А чего не найти? Иди туда, гда крики громче, вот и найдёшь. Бочком-бочком подобрался царь Афон к Ваньке, в бок его толкает, подмигивает, мол, разговор есть! Что за разговор – Ванька хмурится. Тут царь Афон тряпицу с лица отдёрнул, голову повесил, вздохнул тяжело и поклялся своим царским словом, что готов сосватать дочь свою, Елену Прекрасную, за... кого там?.. ах, да, за Еруслана Лазоревича! И пусть Ванька к нему завтра со сватаньем приходит, он согласие даст. Только, чтобы остановил Ванька буйство в городе! Немедля!

Ванька в затылке почесал, да и ухмыльнулся весело.

- Ребяты! – кричит, – Поглядите, кто к нам пожаловал! Сам царь Афон!

И вмиг всё стихло. А вокруг царя потихоньку начало кольцо народу собираться. Кто с доской, гвоздями утыканной, кто с обрывком железной цепи, кто ещё с чем подобным. И всё плотнее, плотнее… Стоит царь Афон, дыхание затаил, мысленно с белым светом прощается, он нервов ножкой подрыгивает…

- Ребяты – опять Ванька орёт, – Царь Афон приглашает нас на свой царский двор! В нашу честь пир устраивает! Чего вам, говорит, по вшивым трактирам шляться? Не лучше ли ко мне на почестен пир прийти? Пойдём ли, ребяты?

Тут толпу проняло! Ещё бы, не каждый день к царю на пир голытьбу приглашают!

- Пойдём! – вопят, – Слава царю Афону! Ур-р-р-а-а-а-а!!!

Отпустило Афона. Задышал.

- Через час будем, – шепчет потихоньку Ванька, – Не подведи, царь! Сам же раскаешься!

Говорят, царь плакал, когда приказывал свои закрома открыть и столы во дворе накрыть по царски. Жмот, наверное? Однако, крепко наказал, чтобы никому ни в чём отказа не было. А особенно в вине. Не приведи, говорит, если прямо у меня во дворе буйство начнётся!

А Ванька, тем временем, своим гулякам объясняет, что негоже грязным да рваным к царю являться, и пошли-ка они вместе к речке, умыться хотя бы…

Ровно через час, умытая и притихшая, благонравная толпа, чинно шла к царю. Разве что, самые отъявленные разбойники не пошли, которые в розыске числились. А остальные – вот они все! Четыреста человек с лишком набралось.

Про пир тот, говорят, до сих пор песни складывают! Только Ваньке не до пира было. С нетерпением завтрашнего дня ждал. Изведал уже коварство царя Афона!

На следующий день, спозаранку, Ванька уже был возле царёвых ворот. В новой рубахе, в новых штанах, с новым кушаком… Даром, что ли, деньги доставал? Одна беда, что пеший. Негоже так-то богатырю…

Однако, встретили с почётом, вежливо проводили в тронный зал, по дороге кланялись и говорили приветливые слова… что Ваньку совсем насторожило. Царь с трона встал, по ступенькам спустился, ласково Ваньку под локоток взял, на почётное место самолично проводил. Ванька плечи расправил, да и завёл разговор о сватовстве. А чего время терять?

Царь благосклонно кивает, улыбается. Дослушал, вздохнул.

- Хоть и сосватана уже моя дочь, – говорит, – да, для милого дружка и серёжку из ушка! Так и быть, отдам я кровиночку мою, дочку любезную, в дальние края чужестранные, за этого… как его?.. Еруслана Лазоревича. Бери её, богатырь! Вези! Но…

А сам пальчиком, эдак, перед собой покачивает.

- Но, после того, как заплатишь ты мне за неё выкуп великий!

Ванька аж подпрыгнул!

- Как так?! Какой такой выкуп?! От дедов-прадедов заведено, чтобы за невестой приданное давали!

- Дадим за невестой приданое, – добродушно кивает Афон, – Как не дать? Конечно, дадим! Двенадцать перин, лебяжьим пухом набитые, да двенадцать подушек, тоже лебяжьего пуху, да двенадцать сундуков…

- Тоже с пухом лебяжьим?! – перебивает Ванька, – Понятно теперь, для чего царевна ходила на пруд, лебедей-от кормить! Ты мне, царь-государь, не про приданное, ты про выкуп объясни. Что за мода такая басурманская? Это только в басурманских странах заведено калым платить! Какой такой тебе выкуп требуется?

А у Афона улыбочка такая приторная змеится.

- А добудь-ка богатырь, – ухмыляется, – у царя Кусмана жеребёнка-двухлетку, который в богатырского коня вырасти должен, да яйцо птицы-феникса. Я уж и торговался за них, и выкрасть пытался и слуг хотел подкупить… не получается! Так вот, ежели ты, богатырь, своё проворство покажешь, то быть свадьбе, а если нет, то, стало быть, не судьба!..

Вскочил Ванька, хотел плюнуть под ноги царю Афону… но не стал. Сдержался. А потому что сверкнула у него в голове идея. Как жадного царя наказать.

- Вот, значит, что ели проскрипели?! – говорит, – Ладно, быть по сему! Только потом на себя пеняй, а не на меня.

Надо сказать, про царя Кусмана Ванька раньше слышал. Не то, что про царя Афона, про которого вскользь упомянул побратим Еруслан, когда томно вздыхал, рассказывая о несказанной красоте Елены Прекрасной. Про царя Кусмана долго и подробно рассказывал родной дядька, тот самый, который и на коне учил скакать, и копьё держать правильно, и мечом владеть… Боевой, в общем, дядька! И говорил он про царя Кусмана с уважением, чуть не с почитанием. Дескать, великой славы человек! А всё сам, своими подвигами, своим героизмом, своими ранами, в конце концов! И очень военное искусство уважает. Каждый месяц у него либо игры военные, либо турниры, либо ещё какое соревнование. Каждый месяц! Включая зимние. Оттого и богатыри у него, как на подбор. И сам слывёт богатырём непобедимым. Вот и решил Ванька показать знаменитому богатырю свою удаль молодецкую. Авось, сдружатся? А по дружбе, глядишь, и выторговать два дива чудных получится? Или обменять на что?..

Волк Ванькиного оптимизма не разделил, когда тот ему свой план рассказал. Почесал задней лапой за ухом, да и поведал, что путь-то он к Кусману знает, но ехать туда не советует. Много, дескать, всяких богатырей он повстречал, которые брели по дорогам на костылях, с жуткими ранами. И подслушал он, как жаловались они друг другу, что заставлял их царь Кусман сражаться со своими богатырями. И нет той силы, чтобы богатырей тех побить. А они правил не признают, самыми подлыми приёмами пользуются. Лишь бы победить. И сам царь Кусман их в этом деле науськивает. И имена тем богатырям: Азамат-бек, Зуфар-бек, Рустем-бек, да Фархад-бек.

Лялька, когда услышала, Ванькин рассказ, сразу и перевела: Азамат – это рыцарь, герой, Зуфар – победитель, Рустем – богатырь, Фархад – непобедимый, да и сам царь Кусман, это наверное, передаланное на русский лад имя Касим, что значит распределяющий.

- Ничего! – отвечает Волку Ванька, – Авось повезёт!

Какое великое русское слово: «авось»! Даже не знаю, есть ли ему аналоги в других языках? И прошу учесть, это не «может быть» или «возможно». Нет. Это не просто положиться на волю провидения. Это ещё и глубокая вера в свои силы. Не зря поговорка есть: «наше авось не с дуба сорвалось». То есть, это не просто надежда, это обоснованная надежда, имеющая под собой твёрдое основание. Хотя, конечно, доля удачи должна быть. Не всегда эта надежда срабатывает. Оттого и другая пословица: «Авося жданки съели». То есть, ждал человек удачного момента, на который уповал, да не дождался. Ну, это я так, к слову. А так-то Волк только пожал плечами, мол, у тебя, Ваня, своя голова есть. Вот сам этой головой и думай! Она не только для того, чтобы шапку носить. Ну, поскакали…

Долго ли, коротко ли, а скорее коротко, потому что Волк отличным географом оказался, всю страну взад и поперёк исходил, добрались они до царства Кусмана. Ванька первым делом к царю – так мол и так, желаю силушку испытать на лучших твоих богатырях. Потому как, много наслышан.

Оглядел его царь Кусман внимательным взглядом, вздохнул.

- По-хорошему, – говорит, – погнать бы тебя в шею… Что это за рыцарь такой, весь драный, без коня, с кольчугой порванной? Но это на первый взгляд. А на второй вижу я, что и меч у тебя не прост, и кольчуга выделки самой лучшей, даром что в клочья порубана… Так и быть! Допущу я тебя до соревнований. И коня какого-никакого дам. Нельзя же витязю без коня? Только придётся тебе, богатырь, с самого низа начинать. С самых слабых. Иначе, откуда я узнаю, что ты вообще достоин с моими богатырями биться? А меч и дурак купить может…

- А мне большего и не надо, – почтительно Ванька шею клонит, – И на этом благодарствуй, благородный царь.

Между прочим, поселился Ванька не в трактире, не в таверне, не у честной вдовы угол снял, и вообще, не в столице. А поставил свой шатёр у кромки леса, что рядом со столицей рос. И была у него для этого серьёзная причина.

Про то, как Ванька простых витязей царя Кусмана побил, он мне и рассказывать не стал. Побил и побил. Не то, чтобы легко было, но и жилы рвать не пришлось. Умением да сноровкой, кого с коня ссадил, кого по шлему так стукнул, что тот сознание потерял, а кого и ранил в бою, сдаться вынуждая. Ну, как водится среди рыцарей, победителю переходит имущество побеждённого. Да только, Ванька нос морщит. Дрянь, а не имущество. Железо сырое, худо кованое, кони не обучены, как для богатырского обычая следует, да и порода какая-то… не богатырская. Продал всё скопом торгашу, который приличную цену предложил, да купил себе рубаху новую! А ещё кузницу приличную отыскал, да самолично себе кольчугу починил. Хоть вздохнул с облегчением. Без кольчуги непривычно, словно голый на поле боя ходишь.

В общем, среди обычных дружинников, занял Ванька первое место. Конечно, и самому досталось. И синяк на скуле, и длинная царапина на предплечье, и ногой одной прихрамывает. Да, разве ж это для богатыря раны?

- Ладно! – говорит царь Кусман, с любопытством на Ваньку поглядывая, – Считай, добился ты своего, добрый молодец! Допущу я тебя сражаться со своими богатырями. Только высоко о себе не мни. Мои богатыри обычных дружинников и за воинов не считают. С голыми руками против десятка выходят и побеждают. И тебя заломают. Можешь в этом на своей шкуре убедиться. Ежели, конечно, не испугаешься… Не забоишься?

- Не забоюсь! – Ванька отвечает, – Только есть у меня два условия.

- О, как? – удивляется царь Кусман, – Ещё и в схватку не вступал, а уже условия ставишь? Ну-ка, ну-ка, скажи свои условия! А я подумаю.

- Первое условие, – Ванька отвечает, – чтобы по одному бою в день. Сам же сказал, что твои богатыри не чета дружинникам. Значит, после каждого богатыря роздых нужен. А второе условие такое, чтобы биться на полянке, на которой я поселился. Не прихоть это. Конь, которого ты мне выделил… он… хм, хороший конь, конечно… но не по разуму богатырю русскому! Один бой в день он, пожалуй, и выдержит, а вот, если мотаться на нём то в столицу, то из столицы, тогда заморится конь, словно кляча. А что за радость, на кляче скакать?

- Так переселяйся в город, – советует Кусман, – Я, так и быть, трактир оплачу!

Но Ванька наотрез отказался. На природе, дескать, у него сил прибавляется. Земля-матушка его лечит. Лес-батюшка воздухом целебным поит. Нет-нет, не по душе ему город!

Задумался царь Кусман. Вроде бы, нет подвоха. Или есть?..

- Ладно, – говорит раздумчиво, – Быть по твоему. Всё ж таки, чемпион… среди простых дружинников. Ха-ха!

Значит, поступим так: сегодня у нас воскресенье. И время уже полуденное. И у всего нашего народа сегодня праздник великий. Игры устраивать грех. Значит, в понедельник, на утренней заре, ждёт тебя богатырь, первый бой!

- Да чего же лучше-то? – обрадовался Ванька.

На том и порешили.

В бою мелочей не бывает. Это Ванька крепко усвоил. И дядька с малолетства вбивал. В прямом смысле слова. Да чего там! Взять бой с тем же Хотеном Блудовичем. Почему Ванька победил? Потому что тот оступился. А почему оступился? А потому, что одна нога попала в ямку. Не то крот подрыл, не то дождём подмыло, не то ещё откуда ямка взялась. Только, делая шаг, одна нога Хотена наступила на землю, а делая другой шаг, вторая нога на этом уровне земли не встретила. Опустилась ниже. Оттого покачнулся Хотен. А «покачнулся» – это значит, потерял равновесие. Проще говоря, центр тяжести, который строго посередине должен у бойца находиться, вышел из этой самой середины. И осталось только подтолкнуть богатыря правильно. Да ножкой его ногу поддеть. И всё. Победа.

Вот поэтому Ванька с Волком и конец субботы и всё воскресенье напролёт занимались тем, что размечали будущее поле боя. Кто где будет стоять в начале, да куда двинется, да в какую сторону позволит коню отпрыгнуть, да как ляжет линия атаки… И ещё сотни нюансов. Какие-то бугорки Ванька срыл, какие-то ямки засыпал и притоптал хорошенько, кое-что оставил, как есть, в рытвинах. Палкой перемерил всё поле и в лесу, на деревьях да кустах, нужные зарубки оставил, чтобы Волк понимал, кто на какой позиции сейчас есть. Пока темь не легла, этим делом занимались. Даже пообедать Ванька забыл. А может, и специально не стал. Рана в живот, если на полный желудок – смертельна, а если на пустой, то не всегда, есть ещё, как говорится, варианты.

Рано утром, едва солнце взошло, царь Кусман уже тут как тут. Со всеми приближёнными, с боярами, с министрами и прочими. Даже дам пригласил. Ванька, даром что ещё затемно в холодной речке искупался, из шатра выходит, позёвывает, потягивается, делает вид, будто спал беспробудно. Бдительность усыпляет, дескать, вот я какой увалень, бери меня голыми руками!

Слуги Кусмановы быстро и споро, видно, что дело привычное, сколотили скамеечки, расставили их со всех сторон поля, да в землю врыли. Посерёдке поставили открытый шатёр, вроде навеса, для самого царя и его царицы. Расселись все, кому куда по чину положено, лошадей своих в сторонку отогнали, под надзор конюхов. Царь Кусман снимает с пальчика колечко золотое, бриллиантами разукрашенное, всем вокруг показывает. Мол, кто победит, тот это колечко и получит! Ванька прищурился – хорошее колечко! На такое колечко небольшой город купить можно. Или с десяток деревенек.

- А твоя ставка какая, богатырь? – спрашивает.

- Могу только меч свой поставить, – отвечает Ванька, – Не простой это меч…

- Вижу! – прерывает его Кусман, – и на ставку твою согласен. Можешь с мечом своим попрощаться.

Тут царь Кусман первый раз платочком махнул.

Выезжает против Ваньки… гора! Иначе и не скажешь. Настолько здоров, что если Ваньку положить ему на плечи, так пожалуй плечи-то пошире окажутся.

На этом месте я подозрительно хмыкнула, но Ванька сердито засопел и сказал, что ничуть не приукрашивает. Не любит он брехни. А говорит, как есть.

- Познакомься, – ухмыляется Кусман, – с будущей смертью своей! Это мой младший телохранитель, Азамат-бек! Не передумал ли биться, богатырь русский? А впрочем, неважно. Поздно отказываться. Не зря же я в такую даль пёрся? Готовьтесь к бою!

Сели богатыри на коней. Азамат на доброго богатырского жеребца, злого, полного сил, отлично воспитанного, а Ванька на того коня, которого ему Кусман дал. Держит богатыря, не падает, и то хорошо.

Именно в этот момент, как и условились, Волк первый раз тихонько голос подал. По-вольчьи. Так тихо, что человеку и не услышать. Так то человеку! Лошадь Азамата очень хорошо волка услышала. И забеспокоилась, заплясала под седоком. А Ванькина лошадь уже к Волку привычная, она и ухом не повела.

Второй раз царь Кусман платочком махнул. И начали богатыри свой разгон. Копья выставили, щитами закрылись, коням под бока ударили – полетели.

С этого места Ванька на былинный слог перешёл. Настолько у него в душе это всё отпечаталось. «Не два сокола слетались – говорит, – а два богатыря съезжались». Ну, а я по-простому буду, я девушка, мне можно!

За пару мгновений до стычки, когда люди орать начали, бойца своего подбадривая, Волк рявкнул уже во всю глотку. И конь Азамата… отвлёкся! А как не отвлечься на извечного врага? У него так в природе заложено. Повернул голову к лесу на мгновенье, на второе мгновенье начал возвращать её обратно… а поздно уже! Бац! Удар!

Азамат, как и положено, целил в щит. Не потому, что беспокоился о здоровье противника. Просто – а куда ещё целиться? Если всё туловище щитом прикрыто? В голову? Глупости! Мотнёт противник головой и пролетит твой удар мимо цели. А противник ударит. Тут ведь не так важно куда попадёшь. Важно КАК попадёшь. Попасть нужно не вскользь, а прямо. Тогда удар будет настолько силён, что подпруги из двух слоёв кожи сшитые, рвутся, словно ниточки, и противник, вместе с седлом, с коня слетает.

Сами посчитайте: большой, крупный богатырь весит под сотню килограмм. Да половину того его броня и оружие. Да конь почти полтонны весом. Да ещё половину того броня конская. Итого, почти на тонну набралось? В случае с Азаматом, смело всё на два можно умножить! А теперь представьте, что эта тонна живой стали разгоняется до… ну, скажем, до сорока километров в час… Долго конь, конечно, не проскачет, но на коротком отрезке может и так разогнаться. А теперь по формуле mv2/2… посчитали?.. и весь этот титанический удар направлен в одну точку, ограниченную остриём копья! Да, таким ударом, можно насквозь пропороть не то, что богатыря, а стальную плиту, вроде ковша от бульдозера! И никакой щит не спасёт. В брызги разлетится.

Что?.. Кто там такой грамотный по физике? Кто там ляпнул, что «действие равно противодействию»? Ну, равно, и что? Действие направлено на богатыря, а противодействие? На копьё? Вот то-то! Копьё, конечно, рассыплется в щепки. Но богатырю от этого легче не станет. Какой же выход? Выход прост и сложен одновременно. Надо так исхитриться, так щит подставить, чтобы удар пришёлся не прямо, а вскользь. Чтобы только чиркнул наконечник копья по щиту, да весь удар в пустоту ушёл. А самому в это время нанести копьём удар прямо. Сложно? Не то слово! Этому рыцари с младенчества и до седых волос учатся! И всё равно, как бы вы не угадали с защитой, часть удара вы всё равно почувствуете. Примерно так же, как если по щиту здоровенной кувалдой шарахнуть. Все внутренности сотрясаются, лошади на задние ноги осаживаются, щиты раскалываются, копья трескаются, хлипкие ремешки на амуниции рвутся… А тебе ещё в бой вступать!

Но Ванька на этот раз поступил не так. Он сознательно ударил не в противника. А в его коня. Голову-то тот повернул? Шею подставил? Вот в основание шеи, туда, где шея кончается, а начинается плечевая кость, туда Ванька и ударил! А себя, конечно, щитом прикрыл, как положено.

Как он мне объяснял: жалко было коня до слёз. Конь-то в чём виноват? Да только, кровь из носу, надо было конями уравняться. Второй раз сильного наскока Азамата Ванька мог и не выдержать. А значит, спешивать над рыцаря. Любым путём спешивать.

Коня, конечно, Ванька не продырявил. Тот, не хуже рыцаря, бронёй прикрыт. Но так силён удар оказался, что выскочил у коня сустав из сухожился. В горячке этого сразу не понять было, но сразу после первого удара конь Азамата захромал на переднюю ногу. Самое страшное, для рыцаря. Потому что, если рухнет конь на передние колени, то лететь рыцарю через гриву коня, ломая себе шею и всё, что ещё сломать можно. Поэтому Азамат, когда такое у своего коня увидел, то живенько с коня спрыгнул. Обломок копья откинул, меч выхватил, щитом загородился… Щит-то у него целёхонек ещё! Не то, что у Ваньки.

Ванька тоже благородно спешился. Внешне, благородно. А на самом деле, не было у него уверенности, что конь вторую атаку выдержит. Ну, не по разуму конь попался!..

Тоже Ванька обломок копья отбросил, остатки щита с себя стряхнул, меч выхватил, двумя руками рукоять зажал.

Это только в фильмах герои отбрасывают щит и начинают вертеть мечом, словно тростиночкой. Я вам так скажу: щит не зря придумывали! Был бы не нужен, его и придумывать не стали бы. Зачем зря тяжесть с собой таскать? Нужен щит, ой как нужен. Попробуйте пудовой гирей одновременно удары наносить и защищаться?

Ну, ладно, про пудовый меч я загнула. Пусть будет килограмма четыре. И всё же? Надо так успевать исхитриться, чтобы и ударить противника, и под его удар свой меч подставить, и выбрать мгновение, чтобы замахнуться, да снова ударить. А противник тем временем, под удар подставляет щит, а мечом в это время делает замах. Ты только собрался его треснуть, а в это время удар в твою сторону летит! И снова, вместо того, чтобы ударить, чужой удар отражать приходится… Получается, с одним мечом управляться против меча и щита, это не вдвое, это вчетверо сложнее! И вчетверо тяжелее физически. Быстрее устанешь. Всё это Ванька сообразил мгновенно. Головой только, после копейного столкновения потряс, чтобы мозги на место встали. Ну, да учителя хорошие были. Потому Ванька Азамата ждать не стал. Сам в бой полез. И взвинтил темп боя до умопомрачительности. Чтобы, как говорится, или грудь в крестах, или голова в кустах. И опять же, неспроста.

Не ожидал Азамат такого от противника. По всем раскладам у него преимущество. Так, почему этот глупый русский богатырь сам в драку лезет? И от неожиданности, Азамат слегка попятился. А Ванька наседает! Ванька опомниться не даёт! И справа бьёт, и слева бьёт, и сверху бьёт! И вкривь и вкось!

И тут Азамат увидел то, что царь Кусман сразу приметил. Что меч у Ваньки не простой. А очень даже зачарованный. Потому что, как ни ударит Ванька по щиту, так кусок щита отколется! Не выдерживает простой щит удара зачарованным мечом! Пять-семь ударов, и пришлось Азамату ошмётки щита отбросить. Теперь поединщики сравнялись в оружии.

А Ванька всё теснит Азамата. Не просто теснит, а целенаправленно, в сторону леса. С утоптанной площадки туда, где торчат булыжники да коренья. Ну, мы же говорили, что Ванька эту поляну хорошенько изучил?

Одну ямку Азамат переступил удачно, второй камень удачно переступил, а на третьем пеньке и запнулся. Рухнул на спину всей своей тушей. Ванька тут же, ни секунды не медля, на руку ему наступил, которая с мечом, а свой меч ему под подбородок остриём сунул. Сдаёшься ли? Азамат на царя Кусмана глазом косит, что царь скажет? Царь Кусман кривится, но платочком в третий раз махнул. Конец бою.

Ваньке бы подойти, царю поклониться, вежество проявить, а он стоит согнувшись, отдышаться не может. Нелегко победа ему далась. Ой, нелегко. К чести царя Кусмана, он всё понял правильно. Сам к Ваньке подошёл, по плечу его потрепал. Молодец, русский богатырь! – говорит, – Хороший был бой. Есть чему поучиться. Бери свой приз. Заслужил! И готовься: завтра второй бой будет. Ты же этого сам просил? Значит, допросился!

И уехал царь Кусман со своими приближёнными восвояси. А Ванька стал готовиться к завтрашнему дню.

Первым делом, конечно, Ванька коня посмотрел. Азаматовского коня, само собой, ему никто не оставил. Не об этом договор шёл. Значит, вся надежда на того задохлика, которого царь Кусан в самом начале не пожалел. А, ничего конь! Бодрячком стоит! Ему один только удар выдержать пришлось, не то, что Ваньке… Вышагал Ванька коня, выпоил, на сочную травку отвёл, Волка на охрану поставил… А сам – пеший в город пошёл. По знакомому адресу: кольчугу чинить. Заодно и щит выправить, и наконечник копья подточить, да мало ли доспеха у богатыря? Всё осмотреть да исправить надо. Вот, к примеру, там же выяснилось, что разболталась одна застёжка у шлема! А это чревато!

Ушёл Ванька утром, а вернулся вечером. И рухнул спать сном богатырским. Пришлось Волку обоих караулить, и богатыря и коня его…

Проснулся Ванька однако ж, ещё затемно, по обычаю своему. И сразу в речку – бултых! Взбодрился от ледяной воды, поклонился земле-матушке, сил попросил, да опять с Волком пошёл поле боя расчерчивать. А то ж, всё копытами перетоптано.

Чуть заря засветила, а вот уже и царь-Кусман едет. Ванька опять в свою палатку юркнул, дождался, когда царь поближе подъедет, выходит из палатки, потягивается, да почёсывается, будто только что глаза разодрал.

- Долго спишь, богатырь! – усмехается царь Кусман.

- Зато выспался знатно! – отвечает Ванька.

- Ну и зря! – царь Кусман шутит, – Потому что спать тебе сегодня вечным сном! Ошибся я вчера: твою смерть зовут Зуфар-бек! Это тоже мой младший телохранитель.

- Так сказано же: выспался я! – хмурится Ванька, – Ни к чему мне вечный сон. Посмотрим ещё, кто кого!

- Глупый богатырь! – вздыхает царь Кусман, – Этот Зуфар-бек голыми руками отряд в двадцать дружинников побил, да в один ком их скатал, да тот ком с горы спустил! Только ручки-ножки на кочках летели! Такой он у меня забавник. Такой весельчак.

- Пф-ф! – Ванька фыркает, – Двадцать! Я давеча двадцать четыре разбойника побил, да помалкиваю. Потому что мелко это для богатыря. И упоминания недостойно.

В этом Ванька, конечно, прибрехнул. Восемнадцать всего разбойников было. Но тут так надо было, чтобы прибрехнуть. Спесь сбить.

Посерьёзнел царь Кусман. Другими глазами на Ваньку поглядывает. А Ванька почёсывается, позёвывает, и как бы между делом, коня седлает.

- Ладно же! – говорит царь Кусман, – Сегодня я отдам победителю ларец! Вот этот. В десять раз он дороже вчерашнего перстня! А ты что ставишь, богатырь?

Покосился Ванька – и впрямь, ларец хорош! Из слоновой кости, тончайшей резьбы, самоцветными камушками разукрашенный, да набит драгоценными каменьями. За такой не то что город, столицу купить можно! Да что там, две столицы! С посадами и пригородами. Или хороших деревенек под сотню.

- У меня только перстень, – Ванька плечами пожимает, – Боле ничего.

- И меч! – царь Кусман напомнил.

- И меч, – кивает головой Ванька, – Конечно. Как же без меча-то?

Тут царь Кусман опять платочком махнул. Ванька последние застёжки на доспехе застегнул, да на коня взгромоздился. И выезжает на поле… такое… не то человек, не то и не человек вовсе. Если вчерашнего Азамата рядом поставить, так Азамат карликом покажется! Броня в два пальца толщиной, а он словно и не замечает её веса. Булавой поигрывает, а булава, с наковальню размером. И конь под ним и ростом и статью со слона будет! Подали ему барана, взял богатырь животинку, да легко, словно играючись, голыми руками барашка на две части порвал.

- Ну, – вздохнул царь Кусман, – съезжайтесь!

И второй раз платочком махнул.

И опять мне Ванька завёл: «То не соколы слетались…». Я по-своему буду.

Рванул конь Зуфара с места в карьер, выставил Зуфар копьё, с ногу толщиной, летит, в грудь Ваньке метит. В самый нужный момент Волк как рявкнул! Конь Зуфаров головой мотнул. Ванька к гриве своего коня припал, щитом прикрылся. Только копьё выставил. Страшной силы удар над головой просвистел. А конь Зуфаров на копьё Ванькино всё ж таки напоролся! Копьё, понятно, вдребезги, но и конь охромел. Нельзя на таком скакать. Спрыгнул Зуфар с коня. Ну и Ванька за ним. Коня беречь надо, авось ещё пригодится!

Заревел Зуфар от злобы, что коня его попортили, отбросил ненужное копьё, схватил свою булаву ужасную, щитом закрылся, булаву раскрутил, и в атаку ринулся. И пришлось Ваньке по полю, словно зайцу скакать. От верной смерти уворачиваясь. Благо, заранее расчертил, где гладко, где в буграх и ямах.

Первый план у Ваньки был, чтобы вымотать Зуфара. Ну, не может человек так долго такой огромной булавой управляться! Ну, двадцать раз махнёт, ну, сорок! Есть же предел силам человеческим? А только Зуфар уже полчаса Ваньку по полю гоняет, и даже не вспотел! Это в броне-то, в два пальца толщиной! Пришлось Ваньке, нет-нет, да в стычки встревать. Так, чтобы издали мечом ткнуть, а самому отскочить успеть. Не для того, чтобы ранить, а чтобы ещё больше разозлить. Авось того Зуфара от злости удар хватит?

Уже раз двести Зуфар булавой о землю ударил. Где за мгновенье до этого Ванька стоял. Всё поле теперь в ямах да рытвинах. А всё никак не устанет. Только зубы скалит от бешенства да догнать Ваньку пытается. Это ж какое счастье, что толстая броня не даёт ему возможности разогнаться как следует! Ванька-то почти изнемог, а Зуфар словно и не начинал боя!

Пришлось Ваньке в третий раз тактику менять. А потому что на свой меч заветный понадеялся. Теперь Ванька в короткие стычки рискнул вступать. Подскочит, рубанёт крепко, отскочит в сторону, и на том месте, где он только что стоял – БУХ! Опять булава землю взрыла. А рубил Ванька не по щиту. Тот щит тоже в два пальца брони! Рубил Ванька… по булаве! Точнее, по её рукояти.

Иной меч от такого удара брызгами разлетелся бы. Так не зря же царь Кусман на Ванькин меч глаз положил! Этим мечом Ванька как-то настоящую наковальню в куски изрубил, а меч и не затупился даже. Вот какой это меч!

Раз Ванька изловчился ударить, два изловчился, три… А на четвёртый не получилось. А потому что Зуфар-бек тоже не манекен! И не робот какой. Он тоже боец отменный, не одну схватку прошедший. Подскочил в четвёртый раз Ванька, рубанул по булаве, а его Зуфар краем щита – ХРЯСЬ! Так и полетел Ванька носом в песок. Успел подскочить да отпрыгнуть, и по тому месту, где он только что валялся – БУХ! Булавой. Не даёт ему Зуфар-бек отдышаться. А у Ваньки левая рука двигаться перестала. Не чувствует её Ванька. Висит на ней щит, бесполезной железякой. Ни поднять, ни выбросить. Только за ноги цепляет, мешает движению.

И понял Ванька, что вот он, отчаянный момент. Больше уже не побегаешь, не поскачешь. Или победишь, или смерть твоя придёт. Взглянул прямо в лицо Зуфар-беку. А тот всё зубы скалит. Словно примеривается, чтобы Ваньку руками разорвать, вроде давешнего барашка. И такая Ваньку злость взяла – словно силы утроились! Ах ты, – думает, – вошь иноземная! Русского богатыря побить хочешь? Так вот, накося, выкуси!

Прыгнул опять прямо к Зуфару, да мечом своим со всей мочи – вжик! И опять в то же место – по рукоятке. Обломилась булава! Один обломочек у руках Зуфара остался! А сама булава на ноги Зуфару свалилась.

Нет, тот даже не почувствовал, как ему по ногам ударило. Только смотрит на свою руку оторопело: как же так? Здесь только что оружие было! Куда делось?..

А Ванька времени не терял. Со всей мочи, что ни на есть, Зуфару в щит ногой – на! Получи, фашист, гранату! Ой, то есть, получи, супостат, пинка русского! И какой бы там мощный да здоровый Зуфар не был, а такого он не выдержал. Рухнул на спину. Завозился, словно черепаха, в своей броне, подняться пытается. Только Ванька ему этого уже не позволил. В ярости своей в четыре взмаха щит Зуфаров располовинил, меч под подбородок сунул, хрипит: «Сдаёшься?!». Зуфар только зубами скрипит, всё ворочается, подняться пытается. Но Ванька его ногой к земле прижал крепко, а меч всё у горла держит.

А потом видит – обмяк Зуфар. И слёзы у него из глаз потекли. Что такое? Оглянулся, видит, царь Кусман платочком размахивает. Конец, значит, бою. Вот почему Зуфар заплакал. Он всё ещё на что-то надеялся. Да царь Кусман по другому рассудил.

Стоит Ванька, шатается. Подошёл к нему царь Кусман, что-то говорит, а Ванька не слышит. И то у него, вроде, всё нормально, только три Кусмана перед глазами стоят, а то в целую шеренгу расплываются…

Когда Ванька в себя пришёл, уже никого на поле не было. Только Волк рядом стоит, богатыря подпирает, чтобы не свалился. Да у ног ларец резной стоит, самоцветами набитый.

- Как всё обошлось-то? – спрашивает Ванька, а у самого губы прыгают, не слушаются.

- Нормально обошлось! – отвечает Волк, – Похвалил тебя Кусман. Молодец, говорит. На завтра новый бой назначил.

- Какой ещё «новый бой»? – взвыл Ванька.

Волк даже лапой у виска покрутил.

- Ты что же, – спрашивает, – что такое «новый бой» не знаешь? Новый бой – это бой с новым противником. Всего-то…

Кое-как Ванька с себя кольчужку содрал. И выяснилось, что руку ему Зуфар-бек повредил основательно. Пожалуй, что и кость сломана. У Ваньки чуть не слёзы на глазах: как так-то?! Явно же, что следующий поединщик ещё круче будет! И что делать? Самому ложиться и кинжал ему протянуть, чтобы одним движением прикончил, чтобы не мучиться? Не по богатырски как-то получается!

- А в чём проблема-то? – Волк лобастой головой взад-вперёд крутит.

- Не понимаешь? – вздыхает Ванька, – Где тебе!

- Не понимаю… – признаётся Волк, – Ты лечиться-то чего не идёшь?

- Чем лечиться? Подорожником?

- Нет, Ваня, крепко тебя всё же приложили! – Волк на него снизу вверх глядит сочувствующе, – Забыл совсем? У тебя же целый арсенал чародея-чернокрижника остался! А там и мёртвая вода, и живая! Пошли, я тебе всё объясню!

Ванька себе по лбу здоровой рукой – хлоп!

- Ах я, дурная голова! – говорит, – Это же весь расклад меняет! А ну, Серый, пошли в палатку, показывай!

Оказалось, всё просто. Вправил Ванька себе кость, как надо. Шипел, морщился от боли, но вправил. Капнул пару капель мёртвой воды. Смотрит – нет раны! Вот только что была, а теперь уже нету.

- Всё равно, – говорит Волку, – Раны нет, а руки не чую. И не слушается она.

- А живой воды капал?

- Нет…

- Так капни! Только совсем чуть-чуть, без фанатизма.

Аккуратно Ванька капельку живой воды капнул. И даже вскрикнул от радости. Чудо! Вот она, рука! Двигается! Словно даже сильнее прежнего стала! Больше Ванька капать не стал, побоялся. Только пробочку от флакона облизал. И чувствует, сил в нём прибыло! Словно и не было тяжкого поединка!

- Ты с этим аккуратнее, – предостерегает Волк, – Тот чернокрижник воды живой никогда не пил, не лизал! Очень может быть боялся, что та сила разорвёт его изнутри.

- Может, мёртвую пил? – шутит Ванька.

- А если мёртвая вода в рот попадёт, – серьёзно Волк отвечает, – то всё. Нет яда сильнее. Даже дышать над мёртвой водой смерти подобно. Так что, аккуратнее Ванечка, аккуратнее. Если, конечно, жизнь дорога.

Радость радостью, а часики тикают, время следующего боя приближают. Спохватился Ванька, похватал всё железо покорёженное и в знакомую кузницу бегом. Взял только перстенёк один, из того ларца, что Кусман оставил. Это вместо денег. Платить-то за металл и работу надо?

Кузнец на подранную кольчугу глядит, языком цокает: «Ай, работы много! Ай как тебя, русский батыр, помяло знатно! Ай, сколько денег ты мне должен будешь!».

- Этого хватит? – Ванька перстень ему под нос суёт.

Увидел Кузнец перстень и даже побелел слегка. Взял бережно, даже не в руки, а в платок принял, и исчез куда-то. Ванька стоит, нетерпеливо ножкой постукивает. Тут заходят в кузницу аж восемь кузнецов во главе с тем, знакомым.

Кланяются, руки у груди молитвенно складывая, а тот знакомый кузнец, с обидой:

- Ай, русский батыр! Знаю я это кольцо! Это нашего царя Кусмана кольцо! Почему не сказал, что ты почётный гость царя нашего? Зачем обижаешь?

- Так не гость я, – объясняет Ванька, – Тем более, не почётный…

- А другим царь Кусман подарков не делает! – говорит кузнец, – А потому, не надо мне ни денег, ни другого чего. И кольцо обратно забери. Вот, старшина кузнецов нашего города сказал, что всё тебе сделаем бесплатно и в лучшем виде! Кольчуга тройного плетения будет! Щит не простой, а пластинчатый будет! Шлем из трёх слоёв металла будет! Снаружи самой прочной закалки, потом мягкой стали, а потом опять прочнейший слой. Понимаешь? Из-за того, что сопротивление удару у каждого слоя разное, любой удар в самом металле гаситься будет. Никто и никогда твой шлем не разрубит! И не только шлем. Всё сделаем! Иди-ка ты, русский батыр, погуляй часок-другой, чтобы наших кузнечных тайн не видел, а когда вернёшься, будет у тебя полный доспех, в десять раз лучше прежнего!

И опять все кузнецы, как по команде, в пояс кланяются.

- Мне ведь ваши шлемы непривычны, – Ванька ворчит, – И щиты, я знаю, вы круглые делаете, а я к своему привык.

- Не волнуйся, батыр, всё по твоим образцам будет, – заверяет кузнец, – А теперь иди себе, иди! Погуляй, на город посмотри, халву покушай…

Надо сказать, сильно Ванька переживал. Он-то привык всё своими руками делать. Мало ли как ему кольчугу испортят? А потом до утра переделывай?.. Но деваться некуда. Пошёл. Поглазел на город. Красивый город. Непривычен для глаза, но всё равно, красивый. Зашёл в чайхану, халвы спросил. Вкусно. Всё хорошо, только на сердце тревожно. Еле-еле два часа вытерпел. Чуть не бегом в кузнецу воротился. А там… Ванька так и ахнул! Не то его заказ, не то не его. По виду-то, вроде его, а в то же время не похож. Полный богатырский доспех, совсем новенький, словно солнышко сверкает. Взял Ванька кольчугу – струится между пальцев кольчуга мелкими звеньями, словно невесомая.

- Дай испробую! – Ванька кричит.

- Смотри! – кузнец кольчугу аккуратно на наковальне разложил, да со всего маха тяжеленной боевой секирой – БАБАХ! А на кольчуге ни царапинки!

- Дай, я! – требует Ванька.

Взял секиру, размахнулся – БАБАХ! Разлетелась секира осколочками! Кузнец только крякнул уважительно. А кольчуге – хоть бы хны!

- Ну, отец… – Ванька в ноги старику поклонился, – Век тебя не забуду! Ты мне жизнь спасаешь, а я и не знаю, чем тебя отблагодарить… Позволь, хоть денег тебе оставлю?

И высыпал на наковальню горсть золота.

- Не-не-не, – кузнец головой трясёт, – Не возьму! И не проси! Ни монетки не возьму!

- Ах так? – сердится Ванька, – Монеты тебе претят? А так?...

Взял, да кувалдой по монетам жахнул! В тонкую пластинку монеты превратил.

- Так золото возьмёшь?..

- Эх, русский батыр, – вздыхает старик, – Сам большой, а ума мало. Разве не мог ты монеты у меня случайно выронить? Ты не заметил, я не заметил… А завтра я бы их нашёл и обрадовался: ой, кто-то монеты потерял! Будет на что обед купить, да детей халвой порадовать. И заметь, я бы у тебя монет не брал бы. Я бы их просто случайно нашёл! А это золото мне придётся скупщику нести. Половина стоимости пропадёт…

- Ага! – Ванька отвечает, – Может, я и дурак, да учусь быстро! Посмотрю-ка я ещё раз на перстенёк царя Кусмана!

И пока перстенёк из кошеля доставал, несколько золотых монет на пол выронил. Глядит, а кузнец вообще отвернулся, какие-то свои железки в горне перебирает.

- Погоди-ка, отец, – Ванька говорит, – А старая моя кольчуга где?

- Да вот она валяется, переплавки ждёт.

- Э-э-э, нет! Отдай-ка ты её мне! Она мне ещё службу сослужит!

- Забирай, – говорит кузнец, – Не жалко.

Вернулся Ванька к себе в шатёр и до самой ночи новые доспехи грязью мазал, чтобы не сверкали, как новые…

Чуть солнце забрезжило, царь Кусман тут как тут. Опять ему палатку поставили, вокруг придворные суетятся, царь улыбается, на Ваньку весело поглядывает. Ванька у палатки своей стоит, пошатывается, левую руку баюкает. На Ваньке грязный шлем да разодранная в клочья кольчуга. Новую-то он под рубаху спрятал, до поры до времени. Ох, как потешались все, когда Ванька, сцепив зубы, со стоном, на коня с пенька забирался! Сам царь Кусман хохотал! Пальцем в Ваньку тыкал.

Ванька делает вид, что левой руки не чует. Правой рукой щит к коню сбоку пристроил, левую руку на перевязи держит, копьё взял, к Кусмановой палатке подъезжает.

- Ну, что, русский богатырь? – Кусман посмеивается, – Не передумал сражаться? Ты скажи! Живым останешься. Только одну руку тебе отрубим и одну ногу. По твоему собственному выбору! Что мы, звери что ли? И отпустим. Ах, да! И весь прошлый выигрыш оставишь и меч свой. Ну, богатырь, выбирай!

- Не привык я без боя сдаваться! – Ванька с достоинством отвечает.

- Ну, смотри, я предупреждал, – Кусман вздыхает, – Потому что будешь ты биться с моим третьим телохранителем, с Рустем-беком. А он такой человек, что лучше бы ты согласился без руки и ноги остаться. Да вот же он, смотри.

Ванька оглянулся – мать честная! Если Азамата и Зуфара ещё можно было назвать человеками, то это уже точно не человек! Явно мама его от великана рожала! Или и мама его великанша? Если тот Рустем-бек на землю встанет, он макушкой будет выше Ваньки, на коне сидящем! А когда он на коне, то и глядеть на него страшно! И конь у Рустема не чета Ванькиному. Вчетверо… да нет, вшестеро крупнее!

- А сегодня, что, без заклада сражаемся? – Ванька опять на Кусмана взгляд переводит. Словно и не испугался ни капли.

- Почему, без заклада? – спохватился Кусман, – Будет великий заклад! Такого заклада ещё никогда не было! Я. Ставлю. На заклад. Всю. Свою. Царскую. Казну!!!

Так тихо стало, что слышно было, как за лесом, далеко в полях, шмель прожужжал.

Перевёл дыхание царь Кусман, улыбнулся.

- А этот ключ от моей сокровищницы будет зримым тому свидетельством.

- Чем же я отвечу? – Ванька плечами пожимает, – У меня столько всего и нет, да и не было никогда.

- А с тебя только прошлые выигрыши, – царь Кусман опять улыбнулся, – И меч, конечно.

- Ладно, – Ванька говорит, – Быть по сему! Только помни: я никого за язык не тянул!

Царь Кусман чуть не поперхнулся от такой наглости! Сдвинул брови сердито и первый раз платочком махнул. Разъехались богатыри. Второй раз махнул царь платочком. Дал Ванька коню шпоры и полетел!

Тут надо сделать одно замечание. Ванька с Волком долго думали, как сегодняшний бой построить. И так думали и сяк думали. И ничего придумать не могли. Потому что понимали, что нынешний боец будет всех предыдущих круче. И только, когда Ванька от кузнеца с новым доспехом возвратился, только тогда родился план: бой должен быть краток! Ошеломить противника! Не дать ему ничего понять! Чтобы шёл для него сюрприз за сюрпризом! Один сюрприз – вылеченая рука. Все видели, как Зуфар перебил Ванке руку. Все видели, что Ванька руку на перевязи держит. И если он вдруг этой рукой будет сражаться, то это для противника будет неприятной новостью! Второй сюрприз – конь. Опять же, все видят, что конь у Ваньки – так себе конь. Именно поэтому Ванька не конный сражается, а пеший. Этого же и сегодня ждут. А Ванька… одну каплю живой воды коню на язык капнул. Конь аж заплясал весь! Столько удали-то появилось! Еле-еле его Ванька утром сдерживал, железными коленями зажав, чтобы не проявил себя раньше времени. А теперь – отпустил!

Рустем ещё неторопливо разворачивал своё чудище, когда Ванька уже разогнался, словно вихрь. И со всей дури они в бок Рустему – ХРЯСЬ! Всей массой! И опять Ванька копьё своё на коня направил. Сбить, сшибить, спешить противника! А там видно будет!

Копьём он попал удачно. Рустемовский конь от боли заржал и на дыбы поднялся. Бьёт воздух копытами. А Рустем так тяжёл оказался, что не выдержала подпруга. Лопнула. Упал Рустем, прямо под копыта своему коню. Ну, тот его и приложил по шлему, да ещё и упал сверху. Ванька уже обрадоваться хотел, да не тут-то было! Вскочил Рустем, словно и не почувствовал ничего. Ванька к нему! Колет копьём, и раз и два и три, а Рустем и ухом не ведёт. Только зарычал от гнева, да полез за своей дубиной, железными полосами окованной, по обычаю всех великанов. Только у великанов обычные полосы, а у Рустема – с шипами в локоть длины…

Видно, Рустем, при падении, всё же ножку подвернул. Потому что, если бы мог шагать, он бы Ваньку сразу и пришиб бы. Вместе с конём Ванькиным. А так, стоит на одном месте, только бревном своим шипастым отмахивается. Конь Ванькин пляшет, на Рустема наскакивает, Ванька копьём своим долгомерным тычет, Рустемов конь в агонии бьётся, сорокапудовыми копытами молотит, нет-нет, да по Рустему попадает, а тот стоит, не пошатнувшись. И всё сильнее дубину раскручивает.

- И-эх! – думает Ванька, – Двум смертям не бывать, а одной не миновать! Или я его сейчас пришибу, или он меня через минуту, когда очухается.

Отбросил Ванька копьё, выхватил меч свой заветный, и полез в ближний бой.

Конь Ванькин на дыбы поднялся, передними копытами Рустему по шлему, словно по барабану стучит, Ванька мечом тот шлем в куски рубит, аж звон стоит по всему полю, и видно, что изнемогает Рустем. Однако, опять своей безразмерной дубиной размахивается…

И тут, в единый миг, всё и случилось. Шлем у Рустема лопнул, на две стороны раскрылся, копыта Ванькиного коня прямо по лбу Рустему пробарабанили, и, уже падая, на излёте, Рустем своей дубиной, Ваньку с конём и шарахнул!

Как там Ванька щитом не прикрывал и себя и коня своего, а полетели оба кубарем! Щит у Ваньки в одну сторону, меч заветный – в другую, сам Ванька – промеж них. Крепко спиной приложился! Аж дух вышибло. Ни вздохнуть, ни выдохнуть. Был бы Ванька в старом доспехе – тут же ему и кирдык бы пришёл. А так, поднялся на колени, чувствует, все внутренности отбиты, изо рта кровь выбрызгивается. А медлить нельзя! Лежит сейчас Рустем без чувств. Но если придёт в себя, то на этом и конец всей Ванькиной истории. Пополз Ванька к Рустему. По пути и меч заветный нашёлся. Почти подполз уже. Ещё два раза коленками шагнуть, и рубить супостата можно. Вдоуг смотрит – что такое? – перед ним сапоги! Поднимает голову: в сапогах сафьянных, мягоньких, сам царь Кусман стоит, платочком своим размахивает.

- Остановись, – говорит, – богатырь русский! Твоя победа сегодня!

И в досаде великой ключ Ваньке под нос – швырь!

- Но смотри! Завтра тебе будет самый главный бой!

- Нет! – Ванька булькает, кровь выхаркивая, – Завтра боя не будет...

- Будет!

- Не будет…

- Это почему же «не будет»?

- А потому что завтра четверг, – кровавым ртом Ванька улыбается.

- И что?..

- А то! Четверг для русских – это ж банный день! По вашему, по басурмански считать, так великий праздник! Никак нельзя в четверг биться.

- А для меня-то не праздник это! – кривится Кусман, – Почему я должен целый лишний день твоей смерти ждать?..

- Так я же ваш праздник уважал? – удивляется Ванька, – Помнишь? В воскресенье который? Значит, и ты наш уважать должен. Иначе, где справедливость?

Стоит Кусман, раздумывает, в гневе собственные губы кусает.

- Хорошо же! – говорит, – Так и быть, один лишний день поживи, богатырь! Чистым умрёшь. В пятницу.

Развернулся круто, да и ушёл прочь. А Ванька сознание потерял.

Очнулся Ванька оттого, что Волк ему, словно пёс ручной, лицо вылизывает. А что он ещё сделать может? Покряхтел Ванька маленечко, да кое-как в палатку пополз. Где ползком, где на четвереньках… Дополз кое-как. А Волк ему уже суму в зубах подаёт, где вода и живая и мёртвая. Капнул Ванька пару капель мёртвой воды – перестал отбитые печёнки-селезёнки чувствовать. Капнул пару капель живой воды – словно родился заново! Хорошо, когда живой и не ранен! Ох, хорошо!

- Ты банный день выпросил, чтобы отдышаться, или в самом деле побаниться желаешь? – Волк спрашивает.

- Это я ещё в самом начале смекнул, – Ванька хвалится, – Когда царь Кусман на понедельник первый бой назначил. Уже тогда понимал, что лишний день для роздыха не помешает. Но, если бы и впрямь побаниться, так вообще красота бы вышла. Только где в этакой глуши русскую баньку сыскать?

- Можно сыскать, – Волк жмётся, – Я тут, немножко всё разведать успел. Ну, так, по привычке. Уже словно вторая натура такая стала – всё вынюхивать. Есть здесь возле города Русская слобода. Там живут русские люди, которые по воле али неволе в страну царя Кусмана попали. Ну, и чтобы русские, да без бани? Почитай, в каждом подворье баня стоит! Авось, пустят богатыря побаниться, коли попросишь? Чтобы русский русского в баню не пустил? Да не бывает такого!

- А что? – Ванька обрадовался, – Спрос не грех! Авось и пустят!

Пошёл Ванька в Русскую слободу. И точно! С пригорка хорошо видно, что помимо сараев да конюшен, чуть не в каждом подворье банька поставлена. В какую ж попроситься? А попрошусь-ка – подумал богатырь, – Вон в ту, что у самой речки стоит. Чтобы распарившись, прямо в речку булькнуть! Хорошо же? От хорошо!..

- Хорошо! – сладко прикрыла и я глаза на этом месте от воспоминаний, – Нет, в самом деле хорошо!

Стучит богатырь в ворота тесовые. Аж шатаются ворота. Силы-то – ого-го! Открывается калитка. Выглядывает… Ванька аж попятился. Выглядывает баба Яга! Ни дать, ни взять! Сморщенная, с клюкой, нос крючком, седые волосы космами из-под платка топорщатся. Фу-фу! – говорит, – Русского духа видом не видано, слыхом не слыхано, а тут русский дух сам ко мне в ворота стучится! Чего тебе, добрый молодец?

- То не русский дух, – Ванька объясняет, – То пóтом весь изошёл на поле бранном. Позволь в твоей баньке испариться, пот-усталость смыть?

- А ты дело пытаешь, аль от дела лытаешь? – старуха спрашивает.

- Тебе-то, старая карга, какое дело? – Ванька вспылил, – Тебя про баню спрашивают, про баню и отвечай!

Посторонилась старуха в калитке.

- Проходи, – говорит, – богатырь. Парься. Как знала, всё приготовила, что следует. И воды наносила, и дров нарубила, и веники приготовила. Только печку разжечь. Сам-то с печкой справишься?

- Справлюсь, не маленький, – бурчит Ванька, широко шагая в сторону бани.

Шагов с десяток сделал, да раздумался. Зачем, мол, он старого человека обидел? Стары-то люди догадливы. Развернулся Ванька на пятке, вернулся. Поклонился бабке в пояс.

- Прости меня, матушка, – говорит, – что с устатку, да с досады, сказал тебе слово неласковое. Не со зла это. Дело я пытаю. А дело моё такое…

Да и рассказал всё без утайки.

- Эх, дитятко, – старушка слезу платочком вытирает, – Вот и мой сынок был такой же. Вспыльчивый, да отходчивый. Пойдём-ка я тебя попарю, да горе своё расскажу…

Знатно она Ваньку выпарила! Ванька, когда рассказывал, восхищённо языком цокал! А это о чём-то говорит! А заодно историю свою рассказала.

Зовут её вовсе не Яга, а Марфой Тимофеевной кличут. Был у неё сыночек единый, Митюнюшка. Богатырём вырос, в княжьей дружине среди первых числился. Уже ему матушка невесту подыскивала, о внуках втайне мечтала. А только – не то позавидовал кто, не то по глупости так получилось, – вернулся раз Митюнюшка домой, да и говорит матушке, мол, еду я в дальнюю дорогу, в царство Кусманово. Любо мне силушку свою показать! Хочу первых богатырей того царства сокрушить!

И, дитятко! – всполошилась Марфа, – Твоего ли то разума дело? Мало ли тебе здесь поединщиков? Зачем тебе коню ноги сбивать?

- Поспорил уже, – Митюнюшка брови хмурит, – Что нет русской силе преграды! Хочу русскую силу всему миру показать! А начну с Кусманова царства!

- Гордыня это! – качает головой матушка, – Не доведёт до добра!

- Слово дал! – сказал Митюнюшка, ровно отрезал, – Богатырское!

Всю ночь Митюнюшка похрапывал, а Марфа Тимофеевна слёзы проливала. А с утренней зарёй подскочил Митюнюшка на резвы ножки, поцеловал матушку второпях, да и ускакал на восход.

А сердце материнское ноет, а сердце стонет, что быть беде неминучей.

День так-то Марфа Тимофеевна проходила, два проходила, а на третий день не выдержала. Продала и дом, и подворье, и всё имущество своё. За бесценок продала. Села в таратайку, да вслед за сыном покатила.

Чуть отвлекаясь, скажу: немалые деньги кто-то на этом огрёб! По всему выходит, не бедное подворье у Марфы Тимофеевны было! Богатыря снарядить – это вам не комар чихнул. Значит, водились в семье денежки. А значит, и подворье богатое было. И за копейки в продажу пошло. Но это так, к слову.

Наехала в пути Марфа Тимофеевна на калику перехожего. Идёт он по дорожке, кафтанчик рваный на нём, в руке даже не клюка, а так, прутик изогнутый, на шее сума, так и та драная. Даже голова – и та непокрытая. Ни шапки, ни шляпы. Только волосы седые сосульками свисают. Жалко стало Марфе калику. Остановила она таратайку, копеечку калике протягивает. Может, подвести куда? – спрашивает. Посмотрел на неё калика вприщур, да и отвечает, мол, знаю, куда ты торопишься. Мне-то туда не надобно. А за доброту твою, хочу тебе подарок сделать. И протягивает ниточку, а на ниточке ягода рябинки краснеет. Это тогда ей показалось, что ягодка, а потом уж разглядела, что камушек это, ярко-красного цвета. Если успеешь, – калика говорит, – то большую помощь сыну окажешь. Ладно, – отвечает Марфа, и ниточку убрала подальше. А когда голову подняла, нет уже нигде калики перехожего. Ровно сквозь землю провалился.

Эх, ей бы после слов человека дорожного про «если успеешь…», коня нахлёстывать, чтобы летел конь, а она просто катила. А когда прикатила, стала спрашивать у добрых людей, как ей сыночка найти. Ну и привели её добрые люди к могилке. Здесь, – говорят, – сыночек твой. И в первом бою победил, и во втором бою победил, а в третьем на мгновенье замешкался. И хватило противнику мгновенья того. Прямо в сердце пикой…

Упала мать без чувств на могилку сына. Два дня провалялась. А когда встала, от неё люди отшатнулись. Почернела лицом, поседела вся.

Вот и живёт теперь здесь. Каждый день ходит, могилку сына убирает. Ну и остальные, что рядом, заодно. Ехать ей некуда, жить ей незачем, прихорашиваться не перед кем. А может, не случайно она выжила? Может, суждено ей так было? Чтобы тот подарок калики перехожего не пропал втуне, а достался достойному?

И протянула Ваньке ниточку с камушком. И впрямь, словно ягодка рябины.

Ванька, когда уходил, уже не в пояс – до земли поклонился. Пригляделся, прощаясь: и с чего ему взбрело, что та женщина на бабу Ягу похожа? Просто старый человек, горем-злосчастьем согнутый.

Ещё раз поклонился Ванька, да и пошёл после баньки отсыпаться. А спится после баньки – м-м-м!.. По себе знаю.

Четвёртого поединщика Ванька поджидал с трепетом. Судя по всему, этот вообще монстр? Верхом на мамонте? Или, как в былине о Святогоре и Илье Муромце, когда один другого в карман посадил, вместе с его конём, да и поехал, по своим делам. И три дня не вспоминал, пока собственный конь не напомнил? В общем, с тревогой он в щель палатки поглядывал, наблюдая прибытие царя Кусмана: не видать ли мамонтов? Нет ли движущихся гор? Вроде бы нету…

Только царь Кусман под своим навесом уселся, Ванька и выходит. Потягивается, позёвывает, рубаху одёргивает, сверху обрывки старой кольчуги натягивает… Хорошую-то, трёхслойную, под рубахой спрятал!

Сидит Кусман, мрачнее чёрной тучи. Однако, рот натужной улыбкой кривит.

- Ну, что? – говорит, – Помылся? Слышал я, что есть такой русский обычай – помыться перед смертью. Потому это тебе и позволил.

- А как же! – Ванька нагло отвечает, – Конешное дело, помылся! Разогнал кровушку по жилушкам! А то, пока бился с твоими заморышами, застоялась она. Так хоть распарился – она и побежала.

- Это хорошо, – царь Кусман зло оскалился, – Быстро бежит – быстрее из тела вытечет. Меньше тебе, богатырь, мучиться. Потому что – вот она, твоя смерть неминучая! И зовут её Фархад-бек! Мой самый главный телохранитель.

Закрутил головой Ванька, подбородок задрав – нет нигде великанов! Опустил глаза ниже: что такое? Выходит на поле человек. Ну, не из маленьких, но и не гигант. С Ваньку ростом будет, а то и на пальчик пониже. Выходит пешим, без булатных доспехов, в лёгкой кольчужке, из-за спины сабельки тянет. Да-да! не из ножен, как добрым людям положено, а из-за спины. Две сабельки. То есть, ни щита у него, ни меча доброго, а две хлипкие сабельки. Ванька даже нахмурился: не издевается ли царь Кусман? Не потехи ли ради вывел этого шута горохового? Вот Ванька на него ринется, а царь – в хохот. Эх ты, глупый богатырь! Не можешь слугу от господина отличить? Вот настоящий Фархад! И выйдет страшилище ужасное!..

Но, нет. Царь Кусман вполне серьёзно глядит. Да и этот, с сабельками, тоже не шутки шутит. Подошёл поближе, встал рядом, поклонился царю. Что за притча?..

- Ладно, – говорит Ванька, – Сокрушу я и Фархада твоего, раз помощнее никого не нашлось. Давай про заклад поговорим. Что на этот раз будет?

- Не торопись, богатырь, непойманного сокола ощипывать, – сладко жмурится Кусман, – Потому что, не зря я именно Фархада главным телохранителем назначил. Все предыдущие богатыри этого Фархада до дрожи боятся. И есть тому причина. Был тот Фархад в дальних краях, да выучился там загадочному искусству. Не то фонь-конь, не то кунь-фунь, да мне, царь Кусману, это без разницы. Главное, что бойцом стал непобедимым. Поэтому смело я на заклад всё своё царство ставлю! Все города и деревни, все леса и поля, всех своих подданных с жёнами и детьми малыми, всё, всё что у меня есть, всё ставлю! И вот эта малая булава моя тому вещественным подтверждением будет. А взамен требую от тебя прошлые выигрыши! И меч твой, в добавок, конечно.

Похоже, пока Ванька парился, царь Кусман свою речь репетировал. Больно гладко всё это у него вышло.

- Изволь, – Ванька отвечает, – Быть по твоему. И не серчай потом, царь Кусман, ежели я «богатыря» твоего с одного удара напополам перешибу!

Царь Кусман только усмехнулся, да платочком махнул. Разошлись поединщики в разные стороны. Ванька подумал, да с коня слез. Негоже как-то богатырю русскому конным воевать, когда противник пешим стоит.

Тут царь Кусман второй раз платочком взмахнул. Пошёл Ванька, на ходу меч вытаскивает. Фархад стоит, не шелохнётся. Ванька привычно щитом прикрылся, мечом размахнулся – а-а-ах! А нет никого! По воздуху удар пришёлся. Словно исчез тот Фархад! Только со спины сабельками по телу – вжик-вжик-вжик-вжик!!! Да не куда-нибудь, а в район шеи. Не было бы бармицы, покатилась бы голова с плеч, словно кочан капусты.

Развернулся Ванька, а Фархад снова – фух! и исчез. А с бока сабельками вжик-вжик-вжик! Ванька к нему поворачивается, тот снова – фух! То к земле припадёт, то прыгнет ловко, то колесом прокатится, да всё так быстро, что глаз уследить не успевает! Ванька крутится на одном месте, а поделать ничего не может. Во сто раз Фархад его быстрее! Только и слышно, как сабельки его по Ванькиным доспехам – вжик-вжик-вжик!

Так собаки на медведя наскакивают. Медведь силён, да неповоротлив. А собаки не загрызть его стремятся, а раззадорить. Там куснут, здесь куснут, заставляя медведя вокруг себя вертеться. А как медведь утомится, то тут его охотник и берёт на рогатину. Чего бы с утомлённым зверем не справиться?

Это Ванька в момент понял. И злость свою вскипающую обуздал. Стал думать, как с новой напастью справиться. А сабельки тем временем – вжик-вжик-вжик!

Уже вся новая рубаха лоскутами висит. И всем стала видна Ванькина хитрость, что он добрую кольчугу на нательную рубаху надел, а не на верхнюю. Может, потому и жив ещё пока? Что этот неуловимый Фархад надеялся, что голое тело порубит?

Наверное, да. Потому что Фархад перестал рубить кольчугу. В очередной раз поворачиваясь за мелькнувшей тенью, Ванька почувствовал, как резануло по ноге, чуть выше поножи, а потом остриё сабли больно кольнуло в плечо, каким-то неведомым образом проникнув под ворот кольчуги. Наверное, Фархад подпрыгнул и ткнул сверху. Да где же этот попрыгун?!

Ванька завертелся волчком на месте, выставив меч перед собой и только смешок был ему ответом. Фархад с лёгкостью подныривал под удар меча или перескакивал, если остриё было низко. И опять рубануло по ноге, теперь в районе ступни. А потом по правой руке, по запястью. Благо удар был не слишком сильный. Ни руку не перерубило, ни меч из руки не выбило. А кстати, почему удар был так слаб?..

И тут Ванька всё понял! Аж пот прошиб. А всё потому, что начал разгораться жар в раненой ноге. А потом в плече. На такие-то раны добрые богатыри и внимания не обращают! А на вопросы шутят, что, мол, комарики покусали. Но не в этот раз! Почувствовал Ванька, что нога у него немеет, перестаёт слушаться. Это что значит? Это значит, что сабельки Фархада ядом смазаны! И здесь не честный бой, а подлое коварство!

И так Ваньке стало обидно, что даже дыхание перехватило. Стукнул богатырь себя в грудь, чтобы прокашляться, выровнять дыхание, и чувствует кольнуло что-то в груди. О! Да это же тот камушек, что Марфа Тимофеевна ему дала! Сорвал Ванька, задыхаясь, ниточку с шеи, зажал камень-рябинку между пальцев, да стиснул крепко.

Словно полыхнуло вокруг него красно-оранжевым облаком! Будто в праздник солнцеворота через костёр прыгаешь.[1]

Проморгался Ванька, смотрит – вот же он, Фархад! У себя за шиворотом шарит, бормочет: «Где же мой ускоритель?». Ах ты ж, блоха прыгучая! Значит, и тут не обошлось без коварства? Амулетиком балуешься? Ну, погоди!

Рванул Ванька к Фархаду, да раненая нога подвела. Запнулся. А Фархад тоже всё понял. И опять заскакал по своему, по фонь-конски. Да только, на этот раз не так резво! Не расплывался тенью перед глазами, а вполне себе зримо скакал!

Сжал зубы Ванька. И в бой пошёл. Только теперь примечает повадки Фархадовские. Ага! Если он сверху мечом рубит, то Фархад в правую сторону прыгает и сразу за спину, а со спины уже рубить пытается. Если наискось Ванька мечом машет, то Фархад влево скачет, и сбоку бьёт. А потом на секундочку малую впереди покажется – и снова влево. Хорошо же! Учтём!

Размахнулся Ванька сверху, а сам меч в руке развернул, да ударил назад! И не прогадал! Звякнуло позади. И вскрикнуло. Оглянулся Ванька – есть! Одна сабелька у Фархада сломалась. Видно, успел он увидеть удар богатырский, а отскочить уже не успевал. И сабелькой попытался удар тот от себя отвести. Ха! Сабелькой! Ванькин меч! В общем, зацепило его в бок. Ванька круто на пятке развернулся, хотел снова рубануть… а правая рука плетью повисла! Проявил себя подлый яд. Да что же за незадача! Нога не ходит, рука не рубит, тело немеет, словно в огне горит. Скоро совсем слушаться перестанет!

Отбросил Ванька и щит и меч. Раненым тигром вперёд прыгнул. Ухватил Фархада левой рукой за горло, да от земли оторвал. Держит на вытянутой руке и душит. А глаза уже пеленой застилает. И тут уж одно из двух: или он успеет Фархада задушить, или сам окостенеет, а Фархад вырвется. Тогда исход предсказуем. Покатится Ванькина голова царю Кусману под ноги. И ещё крепче, из самых, что ни на есть, последних сил, Ванька Фархадову шею стиснул.

Уже видеть перестал. Перед глазами багровое марево качается. Ни ног, ни рук не чует. Не понять, то ли стоит ещё, то ли уже валяется. То ли в этом он мире, в мире Яви, то ли уже в мир Нави попал. И дыхание свело, ни вздохнуть, ни выдохнуть.

Моргнул Ванька раз-два-три… словно сквозь кровавую занавесочку видит, висит в его руке тряпичной куколкой Фархад, уже и не дёргается, а рядом стоит царь Кусман, кричит что-то, платочком размахивает. Это что значит?.. Ведь, что-то это значит?.. Тут у Ваньки сознание померкло, а рука разжалась.

Пришёл в сознание он в палатке своей. Живой и даже здоровый. Ощупал себя – всё на месте. Только слабость такая, что и не сесть. Рядом Волк сидит, в глаза с тревогой заглядывает.

- Очнулся? – спрашивает, – Уф! А я уж испугался!

- А что было? – Ванька спрашивает.

- Плохо было! – Волк говорит, – Совсем плохо. Фархада ты побил, это царь Кусман перед всеми признал. А потом рухнул наземь, и не дышишь! Тут царь Кусман усмехается, своим приближённым объясняет, что раз погиб его противник в споре, значит он, царь Кусман, этот спор выиграл! Хотел на тебя ножку свою поставить. Тут уж я не выдержал, выскочил из палатки, рычу, шерсть ерошу. Ухватил тебя зубами и ближе к лесу тащу.

Царь Кусман сперва опешил, потом испугался, а потом расхохотался. Пусть, мол, богатыря волки сожрут! Значит, так ему на судьбе написано! Забрал и булаву, и ключ от сокровищницы, и ларец резной и кольцо с изумрудами. И меч твой забрал. Повернулся в твою сторону и сказал пренебрежительно, что если ты завтра к нему придёшь, то он тебе всё отдаст. А если нет, то значит, победил он тебя в споре. И уехал не оглядываясь. А я, кое-как, зубами с флаконов мёртвой да живой воды крышки поскручивал, да на тебя побрызгал. Да, вот беда! У живой воды горлышко узенько оказалось! Сильно тряхнуть – вдруг тебя лишней силой в куски разорвёт? А слабо тряхнуть – вода и не капает. Пришлось тебя только пробочкой помазать. Сижу и не знаю, подействовало ли?

- Понимаешь, Дашенька? – прервал свой рассказ Ванька, поворачиваясь ко мне, – Ведь знал Прошка, что капля мёртвой воды его убьёт, если он неловко с флаконом обойдётся, если из зубов она у него выскользнет. А всё равно, рискнул! Ради меня, чтобы жизнь мне спасти, рискнул.

- Ладно, – говорит Ванька Волку, – Давай мне этот флакон живой воды. Сам на себя капну. Рукой-то оно сподручней будет, чем зубами. А завтра, говоришь, надо к Кусману явиться? Тогда себе поражение признает?

- Какое «завтра»? – удивляется Волк, склянку подавая, – Это завтра уже давно наступило! Вечер уже, скоро темень падёт.

Ванька аж подпрыгнул. Как темень? Это что же, столько трудов и всё напрасно будет? Не бывать тому! Капнул на себя положенные две капельки, подумал, и капнул третью. Авось, он богатырь, авось выдержит! В момент на себя одежду напялил, выскочил из палатки, да бегом в город! Коня-то Кусман тоже увёл.

То ли Ванька был в такой ярости, то ли третья капля столько сил ему придала, но бежал Ванька, словно вихрь шумел. В столице собирались уже ворота городские закрывать, так Ванька те ворота плечом вышиб! Ворвался во дворец царя Кусмана. Стража было кинулась останавливать, так он ближайшего стражника за ноги схватил, да как отмахнулся! С десяток других горохом посыпались! Идёт Ванька по дворцу, а перед ним все разбегаются. Вот такой он страшный богатырь! Перед тронным залом стоят двое, с алебардами. Ванька их головами друг о друга стукнул, они и осели без памяти. Пнул Ванька двери в тронный зал – слетели двери с петель! И, словно грозовая туча, брови нахмурив, Ванька в тронный зал твёрдыми шагами вошёл.

Хотелось бы мне посмотреть на этот момент, хоть одним глазком! Если верить Ваньке – а зачем бы ему врать? Он парень честный! – царь Кусман как раз заканчивал распоряжения отдавать. Ну, там, кому из министров скакать в путь, новую крепость проверять, кому везти в дальние страны обозы с товарами, а по пути разведку вести, кому взять отряд дружины, да съездить в гости к строптивому барону. Поговорить по душам. Типа: ай-яй-яй, нехорошо поступаешь! Не по понятиям! И пальчиком перед носом этак погрозить… Ой, да мало ли дел у царя? Масса, доложу я вам, масса! И всё сам, всё сам! Никому доверять нельзя!

Так вот, царь Кусман уже собирался объявить конец собрания. Так и сказал: «А теперь объявляю конец…». И не договорил. Шум, грохот, двери вылетают настежь, вместе с крючками и притолокой, в дверной проём падают два охранника с алебардами. Красиво так, синхронно… А через них переступает… Ванька! Очень рассерженный Ванька! Тот самый, который должен дохленьким валяться. Чьи косточки должны волки догрызать. И прямо к трону – топ-топ-топ. Тяжёлой, такой, грозной поступью.

Секунду все молчали. Очень уж оторопели. А потом – визги, крики, истерики. Кто-то за трон прячется, кто-то в окно выпрыгивает. Этажа, этак, с третьего. Кто-то плашмя упал и голову прикрыл. И вместо молитвы одно повторяет: «Только не меня! Только не меня! А если меня, то только не по голове!». Ну, я же говорю, Ванька сердитым вошёл.

Сам Кусман привскочил было с трона, да так и осел туда кулем. Сразу съёжился, посерел, весь важный вид куда-то подевался. Кусмановы телохранители, а их двое оказались, Азамат-бек, да Зуфар-бек, дружно вперёд шагнули, щиты перед царём смыкая, но, признаться, как-то не бодро. И шагнули, и оружие выхватили, а всё же меж собой переглядываются, плечами пожимают. Если Ванька жив, то он победил? А если победил, то он царь? А не Кусман? Надо ли тогда им защищать Кусмана? А Ванька идёт прямо к трону. И такой грозой от него веет, что у окружающих поджилки трясутся.

Подошёл Ванька к трону и выдыхнул одно только слово:

- Ну?..

Взглянул царь Кусман исподлобья.

- Пошли все вон! – говорит, – Мне надо с богатырём наши дела решить!

Ванька говорит, так все к выходу ломанулись, что кроме дверей чуть и стену не вынесли. А как не вынести, если мчатся к выходу, кто в занавеску завёрнутый, кто в ковёр?

- И вы идите, – царь Кусман телохранителям приказывает, – Всё одно, не остановить вам богатыря русского. Убедился уже …

Остались они вдвоём.

- Ну, что, Ваня? – царь Кусман спрашивает, – убьёшь меня, или просто из царства выгонишь? Чтобы скитался, на потеху окружающим?

- Зачем мне тебя выгонять? – Ванька удивляется, – Мне твоего царства не надобно!

- Как так? – не понял Кусман, – Ты же его в честном споре завоевал? Об заклад бились, и я проспорил?

- Так это ты такой заклад ставил, – Ванька зевает, – А мне твоё царство ни к чему. Было бы рядом с батюшкиным – я бы ещё подумал. Царь – он же не просто царь. Ему верные соратники нужны. Подручные. Министры. А кто у меня здесь верный подручный? Нет никого. Убью я тебя, не убью я тебя – разницы никакой. Никому я здесь в правителях не нужен. Другие кандидаты есть. Ха! Да меня завтра же халвой отравят! И воцарится тот, у кого среди придворной знати опора есть.

- Ишь ты! – царь Кусман на Ваньку пристально глядит, – Молод годами, да мудр мыслями! Прав ты, богатырь, так и случилось бы. Значит, мою царскую казну заберёшь? Сокровищницу разоришь?

- И этого делать не буду! – Ванька отвечает, одной ногой к себе роскошный стул пододвигая, на котором великим послам только сидеть дозволяется в присутствии особы царской, – Сам ты, царь Кусман, рассуди: зачем мне твои сокровища? Ну, положим, разорю я казну, выгребу все богатства твои. Это же огромный караван получится! И кто его через дальние страны поведёт? Кто в пути охранять от разбойников будет? Да твои же люди! Да разве ж ты допустишь, в здравом уме, чтобы богатства страны в другую страну уплыли? В первую же ночь меня твои люди прирежут! И сколь я там ни богатырь, а ото всех не убережёшься. Нет, царь Кусман, не нужны мне сокровища!

- А что же тебе нужно? – царь Кусман даже рот открыл, – Неужто всё это только ради славы молодецкой?

- И славы мне не нужно, – говорит Ванька, – Наоборот, хочу, чтобы тишком всё вышло. А нужно мне, чтобы дал ты мне жеребёнка-двухлетку, который в коня богатырского вырасти должен, да яйцо птицы феникса. Без этого выкупа великого не отдаст мне царь Афон девицы-красавицы, Елены Прекрасной.

- Вот оно что… – царь Кусман подбородок локотком подпёр, – Значит, любовь…

- Какая любовь?! – это Ванька ему, – Нужна мне она! Пф-ф! Побратим мой в неё влюбился! А я приехал свататься. Да так всё получилось…

И рассказал он царю Кусману всё, что было. Ну, то есть, то, что можно было рассказать. И без лишних подробностей.

Смотрит на него царь Кусман и не верит.

- Так ты… на такой-то подвиг… ради дружбы?..

- Ага! – Ванька отвечает, в мягком стуле развалясь, – Дружба – это наше всё!

- Позвать ко мне первого моего министра Солому! – царь Кусман в проём двери орёт.

- Какую Солому?! – не выдержала на этом месте Лялька, – Нет такого имени! Может, Салман? Что значит «нужный».

- Может и Салман, – согласился Ванька, – Откуда я помню? Мне тогда Соломой послышалось.

Минуты не прошло, прибегает первый министр… ну, ладно, пусть будет Салман.

Царь Кусман ему с трона:

- Ты поход подготовил? Войско собрал? Снарядил?

- Всё сделал, ваше царское величество, – Салман кланяется, на Ваньку косясь.

- Отменяй! – царь Кусман приказывает, – Не пойдём мы на Русь! Если там богатыри на такие подвиги ради дружбы готовы, то на что они способны ради РОДИНЫ? Нет, не пойдём мы на Русь! Прокладывай маршрут мимо! И, это… подальше мимо! Чтобы точно никого русского не обидеть! Даже случайно!

- Слушаю, ваше царское величество! – Салман задом пятится, да так и исчез, ни разу спиной к царю не повернувшись.

А царь Кусман крепко задумался. Крепко. Ванька сидит, ждёт. Понимает, что неспроста это. Сидит, по узорчатой скатерти пальцем вензеля выводит.

- Вот что я скажу тебе, богатырь, – решился, наконец, царь Кусман, – Я ведь, и в самом деле готов был тебе царство отдать. А почему? А потому, что привык слово своё держать. Чего бы то мне это не стоило. И все – понимаешь? Все в округе, и свои и чужие! – все знают, что слово царя Кусмана крепче булата. Нерушимо! И так получилось… в общем, дал я своё царское слово, что никому не отдам ни жеребёнка-двухлетку, ни яйца. Так и останутся они в моём жёлтом дворце, под присмотром стражи. И даже так: мало ли? вдруг ты стражу подкупить успел? завтра я всю стражу там поменяю! Поэтому, мой тебе ответ, богатырь – нет. А теперь, хочешь – казни меня, хочешь – милуй. Вот и меч твой, ежели что надумаешь.

Если бы не давешний разговор с кузнецом, который денег никак не брал, но очень мечтал, что Ванька те деньги «потеряет», то Ванька ничего бы и не понял. А теперь-то всё живо смекнул! Царь Кусман слово нарушить не может. Но он чуть не прямым текстом сказал, где жеребёнка и яйцо искать надо. В жёлтом дворце! А ещё он туда завтра новую стражу пошлёт. То есть ту, которая в том дворце ещё ни разу не была, ходов-выходов не знает, к местным порядкам не приучена. То есть… Ну, понятно же!

- Поеду я тогда домой, – показательно вздохнул Ванька, – Несолоно хлебавши! Прощай, царь Кусман!

- До встречи, сынок, – неожиданно тепло ответил Кусман, – Авось, ещё и увидимся?..

Всю ночь Ванька бродил по жёлтому дворцу. Невидимым. Изучал проходы, переходы, места, где бродят патрули и всё такое прочее. И убедился, что служба поставлена крепко. Не раз и не два просто чудо спасало от разоблачения. Потому что так хорошо всё продумано, да стража стоит обученная.

Зато теперь Ванька мог с завязанными глазами найти и хранилище с яйцом и конюшню, где держали жеребёнка. И наметил уже пути отхода.

И, наверное, очень хорошо, что не спал, а бродил. Лишняя капля живой воды бурлила в организме и заставляла двигаться, двигаться, двигаться… Ванька и двигался. Бесшумно и с подветренной стороны, как привык на охоте, если шёл по двору, бесшумно и держа в уме пути отступления, если шёл переходами дворца.

Спозаранку и царь Кусман приехал с новым отрядом. Построил старый отряд, поблагодарил за службу и приказал в казармы возвращаться, новому отряду наказал нести службу бдительно и ускакал восвояси. Ванька видел, как растерянно бродили новые стражники во главе со своим командиром, присматриваясь к новому объекту охраны. Ну, и хорошо. Легче будет.

Ванька спокойно дождался, когда новый командир поставит двух охранников возле хранилища с яйцом, тихонько стукнул обоих кулаком в затылок, подхватил падающие тела, усадил в уголочек, связал и сунул в рот кляпы. Ближайшие часа два сюда никого ждать не следует. Со своими делами разбираться будут.

Где ключ от хранилища Ванька заранее подглядел. Им начальник стражи каждые четыре часа хранилище вскрывал, проверял, на месте ли ценности? А Ванька потихоньку себе взял, когда обе стражи во дворе стояли, царя Кусмана слушали. Вот, поди-ка, новый начальник ключа того обыскался?

Открыл Ванька хранилище. А там!.. Чего только нету! Сокровищница. Артефакты, один другого ценнее. Ванька только усмехнулся, разглядев, что от каждого тянется тоненькая паутиночка. Наверное, на другом конце колокольчик хитро подвязан. Тронешь такую штуку, оборвётся паутинка, да пойдёт по всему Жёлтому замку шум да гром. Ловко придумано! Да только не новое это. И в других местах специалисты не хуже есть.

Ухватил Ванька покрепче паутинку, которая от яйца тянулась, да перерезал её. А потом тихо-тихо стал ту паутинку отпускать. Чтобы колоколец, который на другом конце, не звякнул. Ну, а потом взял яйцо, да за пазуху сунул. И хранилище опять ключом закрыл. А ключ в железный комок металла пальцами скатал, да подальше выбросил. Теперь не скоро кто-либо в сокровищницу попадёт, не скоро яйца феникса хватятся.

Пошёл Ванька к конюшне. Жеребёнка он ещё ночью прикормил, угощая горбушкой хлеба с солью. А что? Какая разница, видит его жеребёнок или нет? Он его по запаху чувствует! Вот и сейчас, почуяв Ваньку, жеребёнок радостно заиграл в стойле. Небось, каждому хочется горбушки, круто солью посыпанной? А дурак-конюх, услышав, как завозился его подопечный, ещё и сам двери конюшни открыл, внутрь заглянул, пытаясь высмотреть как там и что. Ванька бережно внёс внутрь его обмякшее тело, сунул кляп в рот и аккуратно привязал к стойлу.

А сам скормил жеребёнку хлебушка, да обмотал его копыта тряпками, чтобы не гремели слишком. Копыта-то у богатырского жеребёнка – ого-го! И следы, заодно, неразборчивыми будут.

А потом Ванька пошёл на хитрость. Он рассудил как? Вот он поворачивает колечко. И становится невидимым. С одеждой, с кольчугой, с сапогами, с мечом, в конце концов. Значит, что? Значит невидимым становится человек и всё, чего он касается! Так? Вроде бы так. А если он, когда невидимый чего-то коснётся? А ничего не произойдёт. Потому что кольцо уже повёрнуто. Значит? Значит, Ванька, прямо в конюшне вновь стал видимым, взялся за холку жеребёнка, и так, держа его, вновь колечко своё повернул! И с радостью увидел, что коня уже не видит! Простите за тавтологию. Главное, что сработало! И пошёл Ванька, держа коня за гриву, прямо к воротам. Сам тихо идёт, коня не слышно… Красота!

Когда уже близко подошёл, поднял булыжник с земли, да запустил прямо в окно дворца! Шум, крики, стражники бегут выяснять, что случилось… А Ванька тех двоих, что у ворот стояли, ласково друг о дружку лбами – тюк! и вышел прочь. И ворота за собой бережно прикрыл. Вроде, так и было. И – ходу!

Жеребёнок волю почуял, бежит, резвится, Ванька рядом бежит, жеребёнка железной рукой сдерживает, чтобы не слишком увлёкся. Но бежать ему не мешает. Между прочим, это нелегко: невидимого жеребёнка контролировать! Тем более, что Ванька и узду впопыхах взять забыл. Однако, бегут. Хорошо бегут, ходко. Выбежали за город, Ванька кольцо обратно повернул, видимым стал сам и жеребёнок тоже. Полегче стало. Прибежали к палатке, там Волк ждёт. Жеребёнок шарахается, Ванька его успокаивает, Волк ухмыляется… Разобрались. Может потому, что Ванька с Волком как с собачкой обращался? Типа, поди-принеси! Сидеть-лежать! В общем, сложили палатку, собрали поклажу, на жеребёнка навьючили, благо весу немного, а жеребёнок, как ни крути – богатырский, да и пошли. Пешком. Самыми тайными тропами.

Может, Ванька и превратился бы опять в коня, но пока не рискнул. Жеребёнка таки контролировать и успокаивать надо. Вот и шёл рядышком, ласковые слова нашёптывая, гриву поглаживая. А на остановках – и щёткой жеребёнка вычищая. Кони – они такие чувствительные! Они всё понимают!

И вот, идут они путём-дорогой, вдруг видят впереди шатёр белеется. Большой такой шатёр. Что такое? Кто таков? Не в обычае богатырей мимо проходить!

Заглядывает Ванька в палатку, а там… а там сам царь Кусман сидит! С телохранителями в нарды играет. Увидел Ваньку, нарды отбросил, встал.

- Здравствуй, – улыбается, – богатырь русский! Я же говорил, что ещё свидимся?

- Здравствуй, – Ванька отвечает, а сам рукоятку меча нашаривает.

Вышел царь Кусман из палатки, поглядел вприщур на жеребёнка, вздохнул.

- Всё ты правильно сделал, сынок, – говорит, – И жеребёнок твой по праву. Береги его! В этом жеребёнке столько разных пород лошадиных намешано! И это не предел! Были у меня задумки ещё породу улучшить… Такого вывести, чтобы всем коням конь! Чтобы не хуже, чем у бабы-Яги в конюшнях! Да, видать, не судьба…

А встретил я тебя, чтобы попрощаться, да подарками одарить. Один мой подарок – конь богатырский, златогривый. На таком не стыдно будет… хм… к любому царю на поединки напрашиваться. Не то, что недавно приходил ко мне один… пеший да оборванный…

Второй мой подарок – кольцо вот это. Помнишь? То самое, которое я первым на заклад ставил. Не простое кольцо. Если кто с этим кольцом ко мне заявится – клянусь! – любое желание выполню! Если не против чести и достоинства будет. Буду знать, что от тебя вестник. А самого тебя, я как гостя дорогого и без кольца встречу!

А третьим моим подарком будет совет. Не отдавай жеребёнка и яйцо царю Афону! Себе оставь. Не достоин царь Афон такого счастья.

- А я и не собирался отдавать! – Ванька отвечает, – У меня другой план был. Да и рассказал царю Кусману.

Сперва царь Кусман посмеялся. Потом посерьёзнел.

- Не сдержит царь Афон своего слова, – сказал, прощаясь. И, как в воду глядел!

Приехал Ванька к царю Афону, смело в палаты царские входит. Красивый, нарядный, уверенный.

- Неужто выжил?! – ахает царь Афон, – Это как же?

- Не только выжил! – Ванька грудь колесом выкатывает, – Но и сразил всех богатырей, добыл жеребёнка и яйцо птицы феникса! А значит, давай царь Афон свою дочку! Уговор дороже денег!

- Голубчик! – всхлипывает царь Афон, – Вот радость-то! Вот праздник! Эй, ребята! Загоняйте жеребца в стойло! А яйцо где?..

- Стойте, ребята! – Ванька отвечает, – Какое-такое стойло? Разве у нас об этом уговор был? Разве про это мы с тобой рядились?

- А про что же? – царь Афон даже рот разинул.

- А вот… видел я у тебя гусляра-сказителя, – Ванька отвечает, – Он при нашем уговоре в уголке сидел, всё слышал. А у них, у сказителей, память отменная! С первого раза сказку либо былину слово в слово запоминают! Обучены так. Вот пусть он нам и скажет, каков между нами уговор был.

- Позвать этого… с гуслями!.. – кричит царь Афон, – Да поживее!

Минуты не прошло, как гусляра, чуть не подмышки притащили!

- А ну-ка, дедушка, – Ванька говорит, – напомни-ка нам уговор наш! Только слово в слово! Чтобы ни буковки ни прибавить, ни убавить!

- Это можно! – старик отвечает, – С какого места начать?

- Сам договор.

- Ну, дело было так, – гусляр глаза к небу закатил, вспоминая, – Ты у царя спросил: «Какой такой выкуп тебе требуется?». Ага! А царь Афон ответил: «А добудь-ка богатырь, у царя Кусмана жеребёнка-двухлетку, который в богатырского коня вырасти должен, да яйцо птицы-феникса. Я уж и торговался за них, и выкрасть пытался и слуг хотел подкупить… не получается! Так вот, ежели ты, богатырь, своё проворство покажешь, то быть свадьбе, а если нет, то, стало быть, не судьба!..». Так дело было.

- Верно! – Ванька по плечу старика треплет, – Молодец, дедушка! Слово в слово сказал! Слышал, царь Афон? Если я добуду жеребёнка и яйцо, то быть свадьбе! А я добыл. Но про то, что я ТЕБЕ их добуду, разговора не было!

Царь Афон чуть своей челюстью собственную ногу не отбил! Настолько она у него отпала.

- Врёт старик! – заорал, – И ты врёшь! Я говорил, «если ты МНЕ добудешь»!

- Нехорошо! – Ванька лицом потемнел, – Нехорошо поступаешь! Царского слова не держишь! Ну, смотри! Сам не хочешь своего слова сдержать, так я тебя заставлю!

- Выгнать богатыря из дворца! – царь Афон визжит, – Выгнать! Взашей!..

Ну, понятно, прикоснуться к Ваньке никто не рискнул. Дураков нет! Но, стражники почтительно сопроводили его к выходу, по пути вздыхая, мол, извиняй, богатырь, сам видишь: служба…

Ванька только усмехался, проезжая следующим днём по городу: возле каждого кабака, каждой таверны, каждого трактира дежурили отряды стражи. Чтобы ни-ни! Ни одного пьяницы! Ни одного буйства! Как будто и без этого толпу завести нельзя? Эх, царь Афон, царь Афон! Жадный ты дурак, другого слова и не подберёшь!

- Вот скажи мне, Дарья, – внезапно повернулся ко мне Ванька в середине рассказа, – Как так получается? Иноземный царь Кусман своё слово держит. А наш, русский царь Афон такой гнидой оказался! Как же так-то?..

Я только руками развела. Царями не лучших выбирают, а по наследству. А там поди, разберись, какое наследство намешано!

Как бы то ни было, царь Афон бросил все силы на поддержание порядка в городе. День прошёл тихо, два прошло тихо. А на третий случилось диво дивное! И не в городе, а во дворце Афона. Где стражи сильно поубавилось.

Царевна Елена отправилась почивать. Уложили её, убаюкали, разошлись по своим покоям мамки-няньки, возле дверей стража встала, аж четыре человека! Чтобы, значит, муха не пролетела! Тут дверь царевниных покоев приоткрывается и выходит царевна позёвывая. Не спится, что-то – говорит, – а поди-ка ты… как тебя?..

-Демид! – докладывает стражник.

- А поди-ка ты, Демид, побуди мою няньку Власьевну, пусть меня сказкой потешит. Да накажи, чтоб по пути на кухню забежала, самовар бы вздула. Хочу чаю выпить, непременно с липовым мёдом. Никак простыла? Вон и голос с хрипотцой…

А и точно: слышат стражники, что голос у царевны и впрямь, охрипший. Может, не Власьевну побудить-то? – осторожно Демид интересуется, – Власьевна-то в дальнем крыле, да ещё на другом этаже! Может, Путиличну побудить? Она совсем рядышком… Тут царевна как выпрямится, как надменно на Демида зыркнет! Да ты, никак, – спрашивает, – собираешься своим умишком со мной, с самой царевной поделиться? Как бы тебе всему не разделиться при четвертовании! А ну марш, куда сказано!

Словно ветром Демида сдуло! Вот был человек, а вот уже нету! Только шаги вдалеке стихают. А царевна стоит, ножкой нетерпеливо притоптывает. И минуты не прошло, как царевна не вытерпела. «Да где его леший носит, Демида того! – возмущается, – Сказано было, чтобы живой ногой туда и обратно! Ну-ка, вот ты, побеги-ка, поторопи Демида!

Переглянулись стражники. Царь Афон наказал, чтобы вчетвером дежурить. И без того царёв приказ нарушен. А тут ещё одного с поста отправляют! С другой стороны, а кто отправляет-то? Не кухарка, не поломойка. Царевна! Как тут ослушаешься? Потом можно и без головы остаться. Да что же ты медлишь-то? – царевна кипятиться начинает, – Или тебе мой указ и не указ вовсе? Или хочется отведать, насколько мой гнев суров может быть?!

Что скажешь? Поклонился второй стражник, да за Демидом вдогонку бежать бросился. И только скрылся за поворотом, как царевна потёрла ладошкой об одежду и… Стражники аж заморгали! Стоит вместо царевны богатырь с во-о-от такими плечищами! И кулаками их по темечку – бумс!

Шагнул Ванька обратно в опочивальню. Осторожно за плечико царевну трясёт.

- А? Что? Кто здесь? – царевна ничего понять спросонок не может.

- Всё нормально… – Ванька шепчет, – Просто я тебя похищаю…

- Ах, как это романтично! – воскликнула царевна Елена, – Похищай меня, добрый молодец! Только скажи, что взять с собой в дорогу?

- Ну, не знаю!.. – Ванька в затылке чешет, – Вторую перемену платья, что ли? Чтобы приехать чистой. Мало ли в дороге где замараться придётся?

- Это надо мамок-нянек звать, – царевна приуныла, – У меня здесь только одно платье, которое перед сном сняла…

- Ну, пусть одно будет, – Ванька её поторапливает, – Ежели что, в дороге купим! Пора похищаться! А то скоро караул кричать будут!

- А как же мы?..

- Авось проскочим! – Ванька уверенно отвечает, – Я тут за два дня все углы изучил! Оделась, что ли?

- Сейчас, только волосы расчесать осталось…

- После всё, после!

Ухватил Ванька царевну за руку, повернул колечко на пальце и пошли они невидимыми по коридору…

Через пять минут крики шум, грохот! Стража мечется, сам царь Афон погоню снаряжает, двери хлопают, людей взад-вперёд пропуская! Одному стражнику примерещилось, что малая калитка сама себя открыла да закрыла. Ну, в общем, полное безумие!

Аж через месяц пришла царю Афону записочка, рукой дочери ненаглядной написана, что жива она, здорова, вышла замуж за могучего богатыря Еруслана Лазоревича. И может теперь папаша высылать приданное. Адрес известен. Говорят, чуть войны не случилось, когда про это бывший жених узнал. Дело не в перинах, понятно. И даже на в красивой девице. А в том, что сосватана она была за соседнего царевича и очень папаша его рассчитывал, что за царевной спорный кусок земли ему Афон уступит. А теперь, получается, шиш? Обидно!..

Однако, утрясли как-то. Миром. Когда узнали, кто может за тестя вступиться. Сразу все настолько подобрели, что и вопрос о спорной земле, словно сам собой, разрешился.

- И как же вы? – не утерпела я, доскребая остатки каши из котелка. Ну, о-о-чень вкусно!

- Что «как»? – не понял Ванька.

- Как добирались, спрашиваю. Конь один, жеребёнок маленький? Пешком шли?

- Почему пешком? – удивился Ванька, – Мы с тобой тоже вдвоём на одном коне ехали. И ничего!..

- Значит, ты царевну на круп посадил? – догадалась я.

- Невместно царевне на крупе ехать… – засмущался Ванька, – Я и тебя на круп не посадил бы, если б знал, что ты царевна…

- Ага! – мрачно сказала я, – Значит, всю дорогу обнимались?..

- Это она обнималась… пыталась… – насупился Ванька, – И ведь, объяснил ей всё с самого начала, что для друга её сватал, что к другу её везу! А она: «Ты тоже парень хоть куда! Дай поцелую!». Тьфу!

- Говоришь, её Елена Прекрасная зовут? – мои брови сдвинулись помимо воли, – Напомни мне, когда мы её встретим!..

- Зачем?

- Да так… Хочу проверить, хорошо ли держится причёска на её голове!

- Всё-таки ревнуешь! – подвёл итог Ванька, – Ладно, собираться пора.

- Подожди! – до меня вдруг дошло, – Так у тебя же и кольцо невидимости, и кольцо меняющее внешность! Ты и подсматривать за мной мог?

- Зачем бы мне? – пожал плечами Ванька, – Чего я там не видел? А кольцо невидимости и кольцо меняющее внешность, я матушке отдал. Сразу, как к ней приехали. Она в таких вещах великая разумница. А она мне дала перстенёк правды.

- Ага! А жеребёнка с яйцом феникса – батюшке?

- Она ничего-го-го не поняла! – засмеялся Гордый.

- Так это… это…

- Ну, да! – кивнул головой Ванька, – Жеребёнок вырос в боевого коня. Вот он. А то, что фениксов мы финистами зовём, я тебе уже говорил. Он у меня ещё в пути проклюнулся. За пазушкой. Заскрёбся там… Я его вытащил… что такое? Словно я вижу одновременно и птенчика и словно себя со стороны вижу! Очень необычное впечатление! У меня потом несколько дней голова кружилась. От двойного зрения. А потом ничего, привык. Мне матушка позже растолковала: тот у кого птица финист есть, может её глазами мир видеть. И мысленно её направлять. Только, конешное дело, тренироваться надо. Ну, я и тренировался. Теперь мы с финистом, как две руки одного тела! Без слов друг друга понимаем!

А батюшке я отдал перстень Кусмана. Мало ли какая дипломатия потребуется?

- А Прошка? Почему он до сих пор волком бегает?

- С Прошкой не вышло ничего – вздохнул Ванька, – Матушка и так, и сяк с ним билась, – не получается обратного превращения! А Прошка уже заскучал, обратно в лес просится. Там, говорит, такие запахи! И охотиться он, вроде бы, выучился. Ну, отпросился. А теперь мне матушка записочку прислала, что получила она письмо от одной могучей ведьмы. Из свейской страны, что ли? И там есть инструкция. И можно попробовать ещё раз. Вот я финиста и отправил, Прошку искать. Найти-то он нашёл, да сам еле-еле на бой с Горынычем поспел! С другой стороны – ведь успел же?

- Так Прошка сейчас бежит к твоей матери? – догадалась я.

- Отказался Прошка в человека превращаться, – снова вздохнул Ванька, – Совсем отказался. Так к волчьей шкуре привык, что не хочет человеком становиться. Но помочь нам всегда готов.

- Помочь? Чем помочь?

- Там видно будет… – туманно ответил парень, трогаясь в путь.

- А мне всё же непонятно, – задумчиво сказала я, догоняя Ваньку и двигаясь рядом, – Зачем тебе понадобилось сказку придумывать? Про Серого волка? Рассказал бы всё, как есть! И подвиги героические и битвы и всё, что положено…

- Ага! – саркастически усмехнулся Ванька, – То-то дружина потешалась бы: вот богатырь, так богатырь! На своей хребтине девку возил! Меня и так та Елена Прекрасная всю дорогу донимала: а где тот конь, на котором она первый раз ехала? Пришлось сказать, что Волку его скормил! Нет, лучше то, что я придумал. Понимаешь, вроде не соврал. Похищал яйцо и коня и девушку? Похищал! Были превращения в коня и девушку? Были! Только в сказке я это на Волка свалил, ему-то без разницы, а на самом деле… ну, ты знаешь.

- А почему в сказке было три царя, а по-настоящему только двое?

- Заведено так! – не задумываясь, ответил парень, – В сказках всегда всё по трое делается. Чего ж я буду традицию нарушать?

- А почему…

Я не договорила. Мы как раз проехали распутье дорог. Ванька спокойно потрусил себе дальше, даже не оглядываясь по сторонам. А я притормозила. На перекрёстке стоял указатель. Знаете, вбивают в землю кол, а к нему прибивают обломки досок, в виде стрелок? Вот и здесь было так же. Разве что, доски были уже изрядно подгнившие, замшелые. Я с трудом различала надписи.

На правой доске было написано: «Направо поедешь – в Конь-Колодезь попадёшь. Там коня потеряешь». На левой доске была надпись: «Налево поедешь – в Иваново попадёшь. Там быти женату». И на третьей доске, указывающей направление, по которому отправился Ванька, значилось: «Прямо поедешь – в Соловьиную рощу попадёшь. Там тебе потяту быти!». У меня похолодело в груди.

- Ваня! Ваня! – закричала я, бросаясь вдогонку за парнем, – Ваня! А что такое «потяту быти»?

- Значит, убитым быть, – спокойно ответил он, – А что?

Так и знала! Предчувствия меня не обманули!

- Нельзя нам по этой дороге! – твёрдо сказала я, – Ни за какие коврижки!

- Почему?!

- Поехали, покажу! – я вернулась назад и ткнула пальцем в указатель, – Видишь?!

Ванька задумчиво почесал затылок.

- А, кстати, почему в Конь-колодезе коня потерять? – уточнила я.

- Какая разница? – буркнул Ванька, – Всё одно, туда не поедем! Мне Гордеич жизнь спас! Что ж я его на смерть обрекать буду? А Конь-колодезь… Есть такое село. Рядом родник, Колодезь именем. От того родника речка бежит, тоже Колодезь называется. И такая эта речка быстрая, да стремительная, что даже зимой не замерзает. А если замерзает, то то-о-оненьким слоем. Поведёшь коня через такую переправу – и всё, прощайся с конём. Оттого и Конь-Колодезь.

- Но, сейчас ещё не зима… – нерешительно сказала я.

- Нет! – оборвал меня Ванька, – Зря не напишут! Рисковать Гордеичем не буду! Вот, разве что, Ляльку впереди пустить…

Лялька в ужасе всхрапнула и попятилась.

- Нет! – быстро сказала я, – Ты прав, не будем рисковать!

И потрепала Ляльку по холке.

- Значит, направо нельзя, – подвёл итог Ванька, – И прямо нежелательно… Потяту быти… Кому же хочется «потяту быти»? Значит, наш путь налево?

- Ага! Все вы, мужики, «налево» смотрите! Налево мы не едем!

- А почему? Чем плохо «женату быти»?

- На ком?! Ваня, подумай, кто тебя ждёт в этом Иваново?

- Может, любовь всей моей жизни?..

- Чушь! Я решила! Мы едем прямо!

- Там же «потяту быти»?

- Ничего! Прорвёмся! Не из таких передряг выбирались! Ты чего так ухмыляешься?!

- Да так, – ещё шире растянул рот в улыбке парень, – Эх ты, следопыт! Надписи углядела, а то, что гвоздики не туда забиты, и не увидела!

- Какие гвоздики?

- Такие!

Ванька подъехал к указателю, легко оторвал дощечки и перевернул их. На обратной стороне оказались вполне нейтральные надписи: «В Конь-Колодезь», «В Иваново», «В Соловьиную рощу».

- Подожди! – до меня стало доходить, – Так ты знал?!

- Мало, что знал, я сам эти надписи подменил! – похвастался Ванька, – Под утро, когда заря завиднелась. Тут ходу десять минут.

- Зачем?!

- Зато убедился, что ревнуешь! – Ванька нагло ухмыльнулся, – Надо же! Лучше, говорит, тебе потяту быти, нежели женату быти! Вот и пойми их, девок!

- Ах ты, змей!..

Но, Ванька, кажется не услышал. Он уже ехал по дороге в Соловьиную рощу, весело хихикая на ходу. Я поглядела ему вслед. Рано, рано забыла я свою присказку! Как там? а) отомщу, б) скоро отомщу…

Лялька легко рысила вслед за Гордым, а я сидела в седле, надувшись на весь белый свет. Ну, надо же было так лохануться! Как я вообще поверила, что Ванька мог проехать и не заметить надписей? Надо было сразу спросить в лоб: «Указатели видел?». Этот правдоруб не посмел бы обмануть. Ну, ничего!.. Кое-кто ещё попляшет! Как говорится, наш ответ будет ассиметричным!

Тем временем, Ванька въехал в рощу, мы почти сразу за ним, и я поняла, почему её прозвали Соловьиной. Со всех сторон слышались птичьи трели и пересвист. Я непроизвольно разулыбалась, заслушавшись переливами соловьиного пения. Тем неожиданнее было, когда Лялька вдруг резко остановилась. Я чуть с седла не брыкнулась!

- Что с тобой? – недовольно буркнула я.

Ещё бы! У меня как раз почти созрел план грандиозной мести, а тут все планы из головы вылетели!

- Со мной всё в порядке, – тревожно сообщила кобыла, – А вот с рощей что-то не то!

- Что «не то»? – я растерянно огляделась.

Светлая, красивая роща. Зелёная травка, весёлые цветочки на солнечных полянках. Птички поют. Что может быть «не то»?

- Я не понимаю соловьёв! – заявила Лялька, – Как будто они твердят бессмыслицу!

- И вообще, какие соловьи об эту пору? – поддержал кобылу Ванька, – Соловьи поют до середины, максимум, до конца июня. А сейчас с чего им петь?

- Ой, мамочки! – дошло до меня, – Так это же… это же… роща Соловья-разбойника!

- Кто таков? – деловито уточнил Ванька, понизив голос.

Я быстро пересказала былину. У Ваньки загорелись глаза.

- Поймать бы супостата? – предложил он, – И за шкирку поставить перед народом! Пусть ответ держит! А ну, погоди!

Ванька легко спрыгнул на землю.

- Ваня! Ваня! – страшным шёпотом окликала я парня, но не дозвалась. Ванька словно растворился среди окружающей зелени. Ну как, как он мог бросить нас? А как же слово богатырское?

Минут десять наша группа тревожно озиралась, стоя на краю рощи, а потом от дерева отделилась тень и я вздрогнула. Фу-у… Это же Ванька! И вид у парня был несчастным.

- Не езжена сюда дорога… – буркнул он, садясь на коня, – То, что протоптано, сами разбойники и протоптали. Завлекают…

- И что это значит? – уточнила я.

- Это значит, что никак мне нельзя в драку лезть, – Ванька чуть не всхлипнул, так горестно вздохнул, – Потому как слово давал тебя беречь. Если бы была угроза для всех… Эх, я бы им!.. Я бы их!.. Ох, они бы у меня!.. А нельзя. Придётся в обход ехать.

- Ваня, ты кремень! – возликовала я, – Молодец, Ваня!

- Я сюда ещё вернусь! – поскрипел зубами Ванька, зло поглядывая на рощу, – Я вернусь, и тогда ужо, берегитесь, супостаты!..

И наш маленький отряд побрёл окольными путями вокруг рощи. А вслед нам неслись заливистые соловьиные трели.

[1] Быть может, здесь имеются в виду традиционные прыжки через костёр в день Ивана Купалы? Праздник ещё дохристианский, но название праздника после христианизации изменилось, а прежнего названия никто не помнит. Но, день Ивана Купалы приходится на 24 июня, как раз день солнцеворота.

Глава шестнадцатая. МЫ У ЦЕЛИ. ЦЕЛЬ В ПРИЦЕЛЕ!

Для остановки нет причин –

Иду, скользя,

И в мире нет таких вершин,

Что взять нельзя.

Владимир Высоцкий.

- Ну, вот и взморье – как-то буднично заметил Ванька.

- И что теперь? Будим искать излучину, напоминающую изгиб лука? – хмуро поинтересовалась я, ёжась от пронизывающего ветра.

- Нет, конечно. Нам же остров нужен. Этот… Буян. Или с другим названием, но тоже буйный.

- И как мы его искать будем?

- Забыла? Я же глазами финиста смотреть умею! Поедем по взморью, если встретится что-то похожее на остров, поблизости от берега, мы его испытаем. Да – хорошо, нет – поедем дальше.

- А почему «поблизости от берега»?

- Ну, как же! Помнишь, в твоей сказке, щука перекинулась от берега до острова и Иван-царевич по ней прошёл? А с ним и медведь, который потом дуб вырвал. Наверное. В сказке этого нет, но наверное прошёл? Если возле дуба оказался? Понимаешь, если остров рядом, то это всё ещё щука. А если бы был далеко, то даже щуку обозвали бы Чудом-юдом-рыбой кит! Но, не обозвали же? Значит, рядом!

- Не совсем врубилась, – призналась я, – При чём тут размеры щуки?

- Названия разные, – принялся объяснять Ванька, – Это как лещ и подлещик. Вроде бы одно и то же, а названия разные. Если лещ меньше килограмма, то это подлещик. А если больше, то уже лещ. Если я скажу, что наловил подлещиков, ты что себе представишь? Правильно, гору мелкой рыбы. А если скажу, что наловил лещей, то ты поймёшь, что рыба была крупная. Так и в сказках, и в былинах. Если бы остров был далеко и щука протянулась от него до берега, тогда её не щукой бы обозвали.

- Логично, – вздохнула я, – Будем надеяться, что ты прав. И что ты видишь?

- Финист, – мягко поправил меня Ванька, – Финист пока островов не видит.

- И куда же нам в таком случае ехать? Налево по взморью или направо?

- М-м-м… налево?

- Фигушки! – возмутилась я, – Мне ваши «налево» вот где сидят! Едем направо!

- Как скажешь, царевна Дарья! Едем направо.

Нет, что ни говорите, а царевной быть приятно! Вот, кажется, какая разница? Ни хрустальных туфелек с неба не свалилось, ни корона на голове не выросла, ни карета из тыквы не выросла, ни дворец белокаменный не построился, а вроде даже и ветер стал не такой промозглый, и на душе потеплело… И плечи сами собой расправились и подбородок задрался выше. А куда деваться? Царевна! Надо соответствовать. Только подлый Маркиз ехидно фыркнул, но тут же спохватился и сделал вид, что ему пушинка в нос попала и он отфыркивается. Я молча погрозила ему кулаком. Ишь, моду взял, не царевен фыркать!

Следующие часа три прошли скучно.

- Видишь? – уточняла я.

- Нет, за последние две минуты островов не появилось, – терпеливо отвечал Ванька.

Как ему только терпения хватает? Я, на его месте, давно бы рявкнула! Но только, пусть он попробует рявкнуть. Я ему рявкну!

Нет, я и сама не понимала, почему я нервничаю и вредничаю. Или понимала? Чувствовала, что приключение наше подходит к концу, и… что потом? Если нам не повезёт – всё понятно. Связаный богатырским словом Ванька меня – хоть спеленатую! – привезёт к Кащею. И всё, вечная неволя. Вечное рабство. А если Ванька за меня заступиться попробует, то в рабство мы попадём вместе. Кащей, это вам не царь Кусман, который ценит благородство и воинскую доблесть. Кащей – это всемирное зло. Необоримое по определению.

А если мы найдём смерть Кащея? Жители этого мира вздохнут спокойнее. Бывшие рабы Кащея вернутся по домам. Кто-то вытрет скупую слезу, кто-то ототрёт пот со лба. А я? А я вернусь домой. И никогда-никогда не увижу больше ни Ваньки, ни Ляльки, ни Гордого. Даже вредного Маркиза не увижу. Даже финиста, которого я и так-то пару раз только видела. А мне так не хочется с ними расставаться! Даже с Маркизом. Не говоря уже о всех остальных. Особенно с Ванькой. Как-то внезапно обрушилось это понимание, что мне очень-преочень не хочется с Ванькой расставаться. Оттого и лезла к парню каждые две минуты.

- Видишь?

- Не вижу. За последние две минуты ничего не изменилось.

- А теперь видишь?

- И теперь не вижу…

- А сейчас видишь?

- Вижу…

- Видишь?!

- … но не остров. Какой-то странный холм впереди. Слишком правильной формы. Вроде могильного кургана, что ли?

- А что финист видит?

- А финист, словно буревестник какой, над морем кружит, – спокойно ответил Ванька, – Острова ищет. Придётся самим посмотреть.

- Может, ну его?..

- Кто знает? А может, и не ну его? Пока не увидим, не поймём.

- Ну… поехали…

Чем ближе мы подъезжали, тем больше я убеждалась, что это, действительно, странный холм. Железный он, что ли? Бока поблёскивали, словно железные. Но разглядеть как следует, мешали деревья. Зато как я ахнула, когда мы выехали на широкую поляну!..

Это… это же…

- Голова великана! – восхищённо прокомментировал Ванька, – Точнее, голова великана-богатыря! Как не истлела-то ещё?..

- Ваня, Ваня! – забеспокоилась я, вспомнив эпизод из Пушкинской поэмы «Рулан и Людмила», – Остороженее! Это живая голова! Наверное…

- Оу-у?! – округлились от удивления Ванькины глаза, – Вон что ели проскрипели? Говорил мне побратим о похожем…

Мы медленно, шагом, приближались к ужасной находке. Это вам не Лихо Одноглазое! По сравнению с этой головой Лихо выглядел безобидным котёнком. Мне просто страшно представить, каким был богатырь, когда был целым! Да ему, как в известной песенке: «Мне море по колено, мне горы по плечо»! Теперь я видела, почему бока холма поблёскивали металлом. Потому что на богатырской голове был шлем! Странной, непривычной формы, я таких ни в музее не видела, ни в фильмах. И само лицо великана имело необычные очертания. Не еворопейские черты, но и не монголоид. Не говоря о негроидном типе. Какая-то странная смесь всего вместе и сразу.

Ещё несколько шагов… Ф-фшух!! – с бровей и ресниц великанской головы взлетели стайки мелких птичек, по всей видимости, устроивших там свои гнёзда. Веки головы дрогнули и открылись. Огромные глаза уставились на нас.

- Шварамагар?.. – прогрохотал голос настолько могучий, что наши кони непроизвольно прянули назад, приседая на задние ноги, – Шаркурбет гаррахар!!!

- Он нас приветствует! – потрясённо перевела Лялька, – Слышится устрашающе, но это приветствие!

- На каком языке? – уточнила я, – Что-то не похоже ни на «Гутен таг», ни на «Бонжур», ни на «Салям алейкум».

- Я не знаю, на каком это языке! Может, вообще на этом языке больше никто не говорит! Только эта голова и я!

- Тогда передай ей от нас привет, – вмешался Ванька, – Нехорошо молчать, когда с тобой здороваются.

- Беррежазар! – закричала Лялька, – Алатамы беррежазары!

Брови великана удивлённо подпрыгнули. Отчего ещё несколько птичьих семейств выпорхнули наружу и, встревоженно крича, улетели прочь.

- Лупитараз? – не поверил он – Джанмаркот!

- Зеле-хатайк! – подтвердила Лялька – Лупитаразута!

- Белебелез! – по щеке великана потекла слезинка, размером с конскую голову.

- А что? Нормальный мужик! – прокомментировал Ванька, когда мы уже отъехали от великанской головы подальше.

- Только по общению соскучился, – согласилась я.

Всё прошло довольно мирно. Хотя я постоянно внутренне ожидала, что будет скандал. Пушкина начиталась, наверное. Помните же? Я еду, еду, не свищу, а как наеду, не спущу? Ну, вот, мы наехали… Но, нет, обошлось.

В общем, когда Голова убедилась, что мы её понимаем, она рассказала свою историю. Очень похоже на то, что описал Пушкин. За одним исключением. Великан был из племени великанов. Как и горбатый карлик, его брат. То есть, для них, для Великанов, он был карликом, а для нас, пожалуй, повыше Лиха Одноглазого. А в остальном – очень похоже. Тоже, два брата отправились искать волшебный меч, и даже нашли. Тоже, один обманул другого и обманом отрубил голову. Тоже оставил голову брата охранять волшебный меч, применив для этого ужасающей силы колдовство.

- И где этот меч?! – загорелся Ванька, – А, впрочем… кажется я знаю… Уже отдал?..

- Отдал… – согласился Великан, – Приехал один рыцарь, я и отдал. Зря, наверное…

- Не зря, – покачал головой Ванька, – Это был мой побратим, Еруслан Лазаревич[1]. Ему этот меч позарез нужен был! На хорошее дело. Так что – не зря!

- Но мне хотелось бы помочь вам! – возразила Голова, – За тысячелетие впервые услышать родную речь! Это стоит награды!

- Вряд ли вы сможете нам помочь… – вежливо сказала я, – У нас деликатное дело. Мы ищем, куда Кащей смерть свою спрятал.

- Смерть Кащеева? – задумалась Голова, – Хм… Дайте подумать… Что-то такое в памяти вертится!..

- Да что там может… – начал Ванька.

- Да! – воскликнула Голова, – Вспомнил! Лет десять тому это было. А вспоминалось часто. Развлечений-то у меня, сами понимаете… А в тот раз ехала мимо группа людей. Конные. Военные. Я военных нюхом чую! Они по особенному кожей пахнут. Кожа, которую они надевают, особой выделки. Ну, вот, проезжали неподалёку, поздно вечером. Встали на ночлег невдалеке. Костерок зажгли. Сидят, не таятся, разговаривают. Значит, не разбойники. А среди прочих голосов и женский голос слышен. Повелительный такой.

В мою сторону дымком пахнуло. Чувствую, мясо готовят. Я аж слюнки сглотнул. Очень уж вкусно пахло! А потом ещё принюхался. Нечисто там дело было! Ох, нечисто! Я же говорил, что брат у меня колдун? И частенько я в его подземную лабораторию хаживал? Так вот, есть такое зелье, чтобы память начисто отбить. Очень специфический запах! Так от того костра точно таким же пахло. Кто-то кому-то начисто память стирал! И я так думаю, что это была та женщина. Она повелительно покрикивала, а воины её слушали.

- А при чём здесь…

- Всех слов я не разобрал, да и всё равно ничего не понял бы, – опять перебила Голова, – Но два слова я запомнил. Из тех, что чаще повторялись. Одно из них – «Кащей».

- А второе – смерть? – тихо уточнила я.

- Нет. Второе слово было «Котлинг».

- Я так и знал! – хлопнул себя ладонью по ноге Ванька.

- Что ты знал? – не поняла я.

- Есть такой остров, здесь рядом. Недалеко от берега. И остров Котлинг и городишко на нём стоит – тоже Котлинг. Там недалеко, на материковой части, речка ещё есть, её свеи «Невё» называют.

- Погоди! – ахнула я, – Ты имеешь в виду остров Котлин? Недалеко от устья Невы? Там, где Пётр Первый Крондштадт заложил?

- Не знаю я про Крондштадт! – нахмурился Ванька, – Я про Котлинг знаю! На него мои подозрения в первую очередь были!

- Помог ли я вам, витязи? – громыхнула Голова, которой Лялька добросовестно переводила нашу перебранку.

- Ещё как! – тряхнул пшеничными кудрями Ванька, – Спасибо тебе!

- Я рад, – Голова умиротворённо закрыла веки, – Чем могу, господа…

И теперь, распрощавшись с Головой, мы вовсю обсуждали свалившиеся новости. В первую очередь, тот ли это Котлинг, который Котлин?

- У нас есть предание, – лихорадочно вспоминала я слова эксурсовода, – Что остров получил название оттого, что шведы так быстро бежали при приближении русских войск, что забыли котелок на огне!

- И что?.. – не понял Ванька, – Если бы они оружие забыли, тогда это можно назвать паническим бегством. А котелок – тьфу и растереть! Ещё неизвестно, что в том котелке было. Может, яду оставили? Мол, кушайте, гости дорогие!

- А у нас этот котелок в герб города вошёл, – упавшим голосом ответила я. Потому что, и в самом деле, враги могли и яду подсыпать.

- Не переживай! – заметил мои терзания Ванька, – Наш Котлинг тоже по имени котла название ведёт. Только не оттого, что кто-то котёл забыл, а оттого, что жизнь в нём бурлит, как вода в котле. Понимаешь, этот остров как раз на пересечении главнейших торговых путей стоит: из варяг в греки и из варяг в персы. Ещё бы там жизнь не бурлила!

- Подожди! – не поняла я, – Но, если там так много лишних глаз, какой смысл Кащею прятать там такую вещь, как свою смерть? Вдруг кто подглядит? Охотник, к примеру?

- Трудно сказать, – теперь Ванька впал в задумчивость, – Вообще говоря, там народ всё больше торговый, да моряки. То есть, не из тех, кто по рощам да дубравам охотится. Кстати, дубравы там есть ли?

- Там же… заказник! – вспомнила я, – Не знаю, какие деревья, но да, целые заросли!

- Значит, будем искать там! – окончательно решил Ванька. – Времени на что-то другое у нас попросту не остаётся. А насчёт того, хорошо ли Кащей свою смерть спрятал…

- Положи то, что прячешь, туда, где искать ни у кого даже мысли не возникнет, – закончила я фразу, – К примеру, на остров, где жизнь буйно кипит. На остров Буян.

Некоторое время ехали молча, думая каждый о своём. Потом я не выдержала:

- А почему ты про волшебный меч так сказал, мол, нет его и пёс с ним? Неужели не жалко? Если одним ударом такую шею перерубил!..

- Потому что этот меч в достойные руки попал, – рассеянно ответил Ванька.

- Это в какие же?

- К побратиму моему, к Еруслану Лазаревичу. Он мне про эту историю рассказывал.

- И что за история?

- Если кратко, то дело так было: Сам-от Еруслан Лазаревич не русский. Он из царства сильного короля Картауса. А отец его этому Картаусу дядей приходится. Получается, сам Еруслан королю Картаусу двоюродный брат!

- Не хухры-мухры!

- Как ты сказала? Забавно! Но, да, не седьмая вода на киселе! Только вот беда: силы Еруслан был великой. Непомерной силы.

- И что в этом плохого?

- Мальцом когда был, не мог силу рассчитать. Возьмёт кого за руку, играючись, да кости и поломает. За ногу кого схватит, да ногу и вывернет. Не со зла, понятно, а потому что в разум ещё не вошёл. А теперь подумай, кто у него в товарищах по играм был?

- Н-да! – задумалась я, – Дети первых лиц королевства!

- Ну, вот эти первые лица и пришли к Картаусу. Либо мы, говорят, либо этот вредный мальчишка! Тот туда-сюда, а деваться некуда! В общем, построил он ему каменный замок на взморье и туда отправил. Сослал-не сослал, а убрал подальше. Там мальчонка и рос.

- Один?! – ужаснулась я.

- Почему один? Слуги были. Учителя всякие. Только играть ему не с кем было. А учителя учили парнишку всяким премудростям, которые витязю знать положено. Ну, тот и вырос. Выучился.

Поехал как-то он коня объезжать. Конь горячий, норовистый. Пока его усмирил, унёс конь Еруслана довольно далеко от привычных мест. А там – что такое? – две армии друг напротив друга стоят! Вот-вот в бой кинутся!

Подъезжает Еруслан, спрашивает, кто да что?.. А в одной армии его отец с королём Картаусом! А напротив армия Данилы Белого. У Еруслана не то что кулаки, у него зубы зачесались от желания подраться! Ну и в одиночку всю армию Белого он раскидал. Потешил душеньку молодецкую!

Картаус после такого ему сразу место в дружине предложил, да не простого дружинника, а воеводы, но Еруслан не согласился. Дескать, не натешилась ещё душа богатырская. А князь Данила Белый крепкую клятву дал впредь на Картауса войной не ходить, земель его не разорять. На том и порешили.

Много подвигов великих Еруслан совершил. Много богатырей в поле с коня ссадил. Был и такой случай. Наехал он в чистом поле на войско побитое. Что такое? Кто побил? Чьё войско? Оказалось, русский богатырь Иван… что ты смотришь? Не я это был!.. Я его позже встретил. Так вот, русский богатырь Иван разбил войско Феодора-змея. Один. Вот достойный соперник! – подумал Еруслан. И поскакал догонять. И что же? С первого заезда тупым концом копья он того Ивана с коня вышиб! Ну, нет силе богатырской достойного противника! С Иваном тем они потом побратались. Оказалось, что Иван влюблён без памяти в дочку царя Вахрамея, Анастасию. А царство того Вахрамея разоряет Феодул-змей, родственник побитого Феодора-змея. Как побратиму не помочь?

Наскочил Еруслан Лазаревич на того Феодора-змея, трёхголового, да две головы ему и снёс! Взмолился Феодор, чтобы последнюю голову ему оставили. Ладно, – Еруслан отвечает, – Если с царём Вахрамеем помиришься. Если он согласится за это дочку свою за Ивана-богатыря отдать. Сел верхом на того Феодора да и полетел в царство Вахрамеево.

Как завидели жители той столицы в небе Феодора-змея, как перепугались все! В разные стороны разбегаются, по подвалам да чердакам прячутся… Еруслан им объясняет, что укоротил он буйство Феодора-змея, а жители не верят. Сам царь Вахрамей на переговоры пришёл. И пообещал свою дочь, если Еруслан тому Феодору-змею последнюю голову отрубит. Еруслан только плечами пожал, да и рубанул! Отлетела последняя голова змеиная. А что? Был у Феодора-змея шанс примириться? Был. Но, не воспользовался…

В общем, всё кончилось там хорошо. Змея на кусочки порубили да по реке в море сплавили. Анастасию Вахрамеевну за богатыря Ивана выдали. А Еруслан Лазаревич отправился родителей навестить. Благо, есть что рассказать, есть чем похвастаться.

Были в пути и ещё приключения. А только, когда приехал Еруслан в родные края, увидел там лишь пепелище. Не сдержал своего слова князь Данила Белый. Как только Еруслан уехал, он опять в царство Картауса – шасть! С новой армией. И самого Картауса в плен взял, и отца Ерусланова, а простых людей пожёг да разорил.

Это хорошо, что Еруслан один был. В такое буйство он впал! Он, когда в себя пришёл, то сам себя на дне четырёхметровой ямы обнаружил! Не то так зверски ногами топал, не то ещё отчего. Однако, не задохнулся от ярости, не разорвалось сердце от исступления. Вскочил на коня и помчал в княжество Данилы Белого.

Кому рёбра помял, кому денег полную шапку насыпал, о том никому неведомо. Однако, прокрался он к окошку темнице, где царь Картаус и его отец томились. Перешепнулись парой слов. Узналось страшное. Данила Белый не просто их в темницу кинул. Он их ещё и ослепил. Ещё и смеялся при этом, дескать, можете вы вылечиться, если вам глаза кровью Зелёного царя помазать. Да только, кто же того Зелёного царя одолеть может? Никто! Даже Змеи Горынычи у него вместо дворовых собак сидят! Нет, не найдётся на всём белом свете такой богатырь, который с Зелёным царём совладать может. А сам Зелёный царь как раз может любого побить. Да, что там «может»? Бьёт! Всех окрестных царей-королей разорил, побил, пожёг. Вот так вот. Так что, быть вам до конца дней слепыми! Хотя в глубине души будете знать, что могли бы и прозреть! Ха-ха-ха! Смешно-то как! Одновременно знать, что можете прозреть и о том, что этого никогда не случится. Обхохочешься!

Услышал это Еруслан Лазаревич, бегом к коню побежал! Ударил пятками под бока, так что взвился конь, словно вихрь. Видели люди, как Еруслан на коня садился, а не видели, в которую сторону уехал! Словно ураганным ветром улетел!

Наехал в пути на деву-колдунью. Она ему и рассказала, про отрубленную голову великана. И навестить её посоветовала. А от Головы, Еруслан и волшебный меч получил. Как уж они общались, мне неведомо. Но, как-то убедил богатырь Голову, что достоин. Может, силу свою показал?

А с волшебным мечом удалось ему и Зелёного царя победить. Не только победил, но и пленил он того Зелёного царя. И скорее обратно. Войско Данилы Белого он побил, самого князя Белого схватил за ноги да об землю забил до смерти, темницу разрушил, отца своего и короля Картауса освободил. Мало того, глаза им кровью Зелёного царя помазал – и прозрели они! Опять Картаус стал сманивать Еруслана в свою дружину. А тот опять отказался. Поехал он в Индию.

Говорят, он и в Индийском царстве себя славой покрыл. Вроде бы, ещё одного многоглавого Змея побил, принцессу индийскую из плена выручил. Говорят… хм… прости, Даша, но говорят, что та принцесса от него мальчонку родила, тоже Ерусланом назвали. Еруслан Ерусланович. А любил-то богатырь всё время нашу Елену Прекрасную! Вернулся он из Индии, и так получилось, что встретились мы возле границы, на Диком поле. Трижды съезжались, никто никого победить не смог. Ну, и побратались. Рассказали друг другу свои истории. Я потом ещё по Дикому полю поездил. Молодой же был, подвигов жаждал. Кого побил, кого простил. Наехал и на Хотена Блудовича. И его побил. А дальше ты знаешь.

Честно скажу: не всему я поверил, что мне побратим рассказывал, о чём я тебе сейчас толкую. А оно – видишь? – всё подтверждается. Вот, Голова эта, к примеру. Так что, зря я, получается, побратиму не верил. Зря…

И Ванька тяжело покачал головой.

В деревушке, расположившейся устье Невы, мы сняли номер в местном трактире. Ванька ушёл договариваться насчёт лодки, а я бродила из угла в угол, не находя себе места. И даже то, что я стою сейчас там, где раскинутся в будущем величественные проспекты северной столицы, не успокаивало, не настраивало на возвышенный лад. Было тревожно.

Вот, почему я не Маркиз? Тот развалился и беззаботно дрых на лавке, заменяющей здесь и стулья и кровати и кресла, и журнальные столики.

В дверь легко постучали и заглянула служанка.

- Госпо-о-жа будет обе-е-едать здесь, или спу-у-устится в за-а-ал? – растягивая гласные, спросила она.

- Мы пообедаем здесь! – решила я, – И прихватите немного сметаны для кота!

Служанка кивнула и исчезла. А через минуту на столе уже дымились чашки, плошки, миски и прочие тарелки. Господи, да что же здесь все так трескать-то любят?! А-а-а… понимаю. Северная страна. Холодно. От этого привычка к жирной и мясной пище. Мы в своих городах с центральным отоплением уже забыли, что это такое, и только в далёких деревнях остались подобные обычаи. А здесь и сейчас всё по-старому.

- Я-я-яблочки, – довершила композицию служанка, выставляя на стол плетёную вазочку, – Они в это-о-ом году хорошо-о удались!

- Яблочки? – подскочила я, словно меня кольнули, – А нет ли… наливных?

- Наверно-о-ое, есть, – не удивилась служанка, – Я по-о-оищу!

- Поищи, пожалуйста! – попросила я, – Мы заплатим!

- Коне-е-ечно, – с достоинством кивнула служанка, – Конечно, запла-а-атите!

И в самом деле, через пару минут принесла пару наливных яблок.

Затаив дыхание, я достала заветное зеркальце, положила его на стол и бережно водрузила наливное яблочко на его серединку.

- Покажи мне зеркало… – голос мой дрогнул, – Ваньку!

Да, я знаю, что подсматривать нехорошо. А если на душе тревога? Что делать?

По зеркалу пробежали знакомые волны и я увидела… лучше бы не видеть! Я увидела, как Ванька похотливо лапает какую-то белобрысую стерву! А та визгливо смеётся и подставляет ему под руки свои прелести, явно четвёртого размера!

У меня дыхание перехватило! Нет, я понимаю, что парень в расцвете сил и всякие желания бурлят… но, чтобы вот так, нагло? И-эх, Ваня! Я была о тебе лучшего мнения!

А чего, собственно, я ждала? Ванька – царевич. У него, поди-ка, от баб отбою не было. Каждая желала юному царевичу услужить. Во всех смыслах. А что? Вон, в истории, сколько про всяких бастардов рассказано! Некоторые коронованы! Чтобы не углубляться в хроники, вспомним хотя бы самого известного бастарда – Вильгельма-Завоевателя. Роберт Нормандский прижил себе внебрачного сына от простолюдинки по имени Эрлева. Иногда её ещё Герлевой называют. Сам отправился в паломничество и… не вернулся. Законных детей не было, поэтому Роберт, уезжая, оставил завещание, где объявил своим наследником именно бастарда-Вильгельма. И тот совершенно законно стал герцогом Нормандским. А потом собрал войско, вторгся в Англию, всех там победил, захватил Лондон и короновался ещё и королём Англии! За что и получил прозвище Вильгельма-Завоевателя. Не хочется лезть в дебри, но у одного датского короля, Свена II, целым пяти бастардам довелось короноваться!

О чём я? Ах, да! О Ваньке. Привык, поди-ка, что все бабы в его распоряжении! Что только пальчиком помани – и любая на всё готова! Кобель! Вот и теперь, без тени смущения, с первой же потаскушкой…

Я снова взглянула в зеркало. Тьфу! Какая гадость!.. Белокурая стерва уже скинула сарафан и сейчас стягивала с Ваньки рубашку. А тот и не возражал. Наоборот, очень даже активно содействовал!

Я нервно засопела и почувствовала, как слёзы подступают к глазам. Нет, ну кого ты нашёл, Ваня?! За версту чувствуется прошмантовка!

Перед глазами всё расплылось. Я опустила голову на ладони и принялась горестно раскачиваться взад и вперёд. А когда слезинки капали с глаз, проклятое зеркало беспощадно показывало, как Ванька бесстыдно блудодействовал с этой лахудрой. Он что, решил всю камасутру на ней испытать? Кобель! И снова всё расплывалось.

- Ух ты! А такое тоже бывает?! – раздался ошарашенный возглас из-за плеча.

Я сморгнула. Не понимаю… Позади меня стоял Ванька и пялился в зеркало. А там сладострастно извивалась бесстыдная парочка. Блин! Я-то думала, что зеркало работает в режиме он-лайн! А оно, подлое… Ы-ы-ы…

- Кажется, я понимаю… – сочувственно вздохнул Ванька, ещё раз с любопытством покосился на изображение, и убрал яблочко. По зеркалу пробежала рябь и оно погасло. В смысле, трансляция прекратилась. Осталось обычное зеркало, в котором отражалась зарёванная я.

Ванька обошёл стол, сел напротив и ласково взял мои руки своими ладонями. Я дёрнулась, но он держал крепко.

- Прости, Даша! Я забыл предупредить. Видишь ли, любое колдовство опасно. По разному опасно. Зеркало меньше прочих, поэтому я и внимания не придал, и предупредить забыл. А так-то бывает, что ошибётся человек в заклинании, в одной только буковке, и разорвёт человека на кусочки! Сам такое однажды видел. И с зеркалом в малолетстве тоже промашку дал. Совсем маленьким был.

Я думаю, ты неправильно сказала. Надо было сказать: «Покажи мне зеркало, да так, чтоб не коверкало…», а ты наверное, вторую часть и упустила! А без этого зеркало показывает не то, что есть.

- А что? – всхлипнула я.

- Одно из двух. Либо твои заветные мечты, либо твои тайные страхи. Ну, судя по слезам, у тебя явно не мечты показывало. Эй! Ну, хватит плакать! Ты своими горючими слезами стол прожжёшь. Вдруг у нас денег не хватит, чтобы расплатиться?

У меня похоже было. Стащил я как-то у матушки подобное зеркало, когда они с батюшкой в отъезд собирались. Дай, думаю, посмотрю, что у них там? Да неправильно заклинание и сказал. Ох, какие оно мне страсти показывало! Я потом почти полгода заикался! Нет, правда. Еле-еле научился опять нормально говорить. И с тех пор колдовство всякое недолюбливаю. Хотя матушка у меня как раз в волшбе дока.

Я шмыгнула носом и, словно в детстве, вытерлась рукавом. Увы, носовых платочков здесь ещё нет.

- Подожди! Ты хочешь сказать, что зеркало показывало неправду?!

- Ну, конечно! – Ванька снова спрятал мои ладошки в свои огромные ручищи, – Ни прошлого, ни будущего зеркало не показывает. Только настоящее. Как же может быть, чтобы я и возле тебя стоял и вот такое вытворял, что в зеркале было?

- И ты ни с какой лахудрой… это… ну… вот это… – я неуверенно ткнула пальцем в сторону злосчастного зеркала.

- Я виделся только с двумя мужиками! – твёрдо ответил парень, – Один указал дорогу, а второй был владельцем лодки. И я договорился с ним о том, что завтра на рассвете он перевезёт нас на остров. Всё. Могу дать богатырское слово.

- Не надо, – снова всхлипнула я, – Я тебе верю.

И я смущённо улыбнулась.

Весь вечер я смущалась своего промаха. А что мы, девушки, делаем, когда смущаемся? Правильно! Переводим стрелки и идём в атаку!

- Ванечка! – ласковым голосом пропела я, – А чего это ты так в зеркало косился? Ну, когда оно всякие непотребства показывало? Первый раз такое видишь, что ли?

- Ха! – нагло заявил парень, – Да у меня этих девок сто штук было! Или двести. Счёт потерял, вот сколько.

Ой-ой-ой! Знаем мы эти сказки! Слышали!

- И как звали первую? – коварно уточнила я.

- М-м-м… замялся парень, – Забыл! Знаешь, сколько их через мои руки прошло?

- Вот и врёшь! – засмеялась я, – Первая не забывается!..

- Это до первой сотни не забывается! – возразил Ванька, – А потом забывается!

- Нет, – вздохнула я, – Есть такая наука, психология. Она как раз и говорит, что первый раз не забывается. Никогда. До самой глубокой старости. Так что, колись, друг мой!

- В каком смысле «колись»? – оторопел парень, – Как мне расколоться прикажешь? Напополам?

- Это в смысле «признавайся» – пояснила я, – Так «расколись», чтобы вся правда изнутри наружу вышла.

- В чём признаваться? – засопел Ванька, – В чём?

- Что врёшь ты мне, как сивый мерин! Ну? – голосом завзятого прокурора продолжала я, – Будем признаваться или запираться?!

Ванька плотно сжал губы и засопел ещё сильнее.

- Ва-неч-ка! – чуть не по складам позвала я, – А дай-ка мне, голубь сизокрылый, вон то колечко своё! Которое с красным камушком. Которое правду чует. И скажи снова, что у тебя двести девок уже в постели побывали! Ну?..

Парень пошёл красными пятнами и отвернулся.

- Ну?.. – поторопила я.

- Не было у меня никого, – сдавленно буркнул парень, глядя в сторону, – Лет в десять, когда в разум входить стал, батюшка с матушкой со мной беседу провели. Дескать, пойми, чадушко, свою ответственность. Девки, они ведь разные бывают. Удовольствия на полчаса, а забот на всю жизнь! И как бы не пришлось полцарства в чужие руки отдавать. Чтобы, значит, от алчных рук откупиться. Раз полцарства отдашь, два полцарства отдашь, с чем сам останешься? Так что, погоди чадушко на стороне блудить, пока сам царём не станешь. Тогда уже сам и решай, рисковать царством ради пригожего личика, да волос шелковистых, или царство дороже покажется. А нас, мол, царства не лишай. Мы его по крупице собирали не для того, чтобы незаконным наследничкам раздавать! Ну… вот.

- Подожди! – ахнула я, – Так ты… девственник?!

- Самому обидно! – с надрывом выдал Ванька, – Все друзья гуляют напропалую, а мне нельзя! Царство под угрозой! Как ты там сказала? Не хухры-мухры!

- Ага! – я задумалась, – Гулять тебе нельзя… Но жениться можно?

- Жениться можно, – согласился парень, – Но жениться, это же на всю жизнь. Не пристало в царском роду жениться-разводиться каждую пятницу!

- И невеста уже сосватана, конечно?..

- А вот невеста как раз и не сосватана! – ухмыльнулся Ванька, – Были предложения, конечно. Заманчивые. Но тут такое дело: батюшка мой с детства сосватан был. А в юности увидел матушку, и влюбился без памяти. А матушка тоже сосватана, за другого. Так он её похитил! Что было! Чуть войны не началось! И те, у кого невеста без жениха осталась, и те, у кого жених без невесты, и тесть заклятый, у которого дочка пропала, все на батюшку войной ополчились. А потом подумали-подумали и … не решились! Батюшка-то у меня – ого-го! Всем богатырям богатырь!

Вот, по своему опыту судя, батюшка всем сватам и отказал. Сам, – говорит, – сынок мой себе невесту выберет. По сердцу. А политика и без того сделается.

- А есть кто-то на примете?

- Есть, – потупился Ванька, – Только она ещё об этом не знает. Я с ней не говорил ещё об этом.

Я почувствовала, как у меня защипало в носу. Но с другой стороны… может, это выход? Как там? Истинная любовь спасёт Ваньку? Только она обоюдная должна быть…

- Тогда, – отважно шмыгнула я носом, – Тогда будем тренироваться!

- Чему?!

- Как чему? Комплименты говорить! Ты же будешь своей избраннице в любви признаваться? Вот и потренируемся. Чтобы она от твоих комплиментов растаяла. Вот, как бы ты ей в любви признался?

- Я бы? – закатил Ванька глаза под потолок и откашлялся, – Ну… я бы сказал так: «Царица души моей…».

- Уже плохо! – перебила я, – Человечество помнит себя около семи тысяч лет. И – представляешь? – все семь тысяч лет мужики так начинают! Царица души моей, королева души моей, фараонша души моей, владычица души моей… Слишком банально!

- А как надо?

- А надо не банально! Надо искренне, от души, и не заезженными словами!

- Это как же?..

- А это, милый друг, думай сам! Ты же тренируешься?

- Хм… А если так: «Горлица моя, позволь…».

- Опять плохо! – вновь перебила я, – Горлица! Ты что, её ощипывать собрался? И в суп? Или это намёк, что птичкам в клетке сидеть положено? Ну, конечно! У вас что светлица, что темница, всё одно взаперти сидеть! Не пойдёт!

- Да на тебя не угодишь!

- Не на меня надо угождать, а на весь женский род! И на твою суженую в частности! Ты должен такие слова подобрать, чтобы ты ещё свою речь говорил, а она бы уже лужицей растекалась!

- Тоже мне, Снегурочки сыскались! – проворчал Ванька под нос, думая, что я не расслышу. Потом поднялся и принялся бродить из угла в угол, ероша кудри на затылке.

Ну, вот и хорошо. Пока у него мысли другим заняты, он и не вспомнит про проклятое зеркальце и как я с ним лопухнулась! Я села к столу и принялась за еду. М-м-м!.. Вкусно-то как! Только уже немного остыло.

- Обедать будешь? – окликнула я Ваньку.

При слове «обед» Маркиз тут же дёрнулся и открыл глаза. А Ванька только отмахнулся, сдвинув брови у переносицы. И продолжил бродить. Я придвинула к себе мисочку с пирожками.

- А может проще? – обернулся ко мне парень, – «Милая! Я осыплю тебя изумрудами и рубинами! Но знай, что ты для меня дороже любого изумруда!..»

- Ты её на невольничьем рынке покупать собрался? – уточнила я, прожевав половину пирожка, – Раз сразу к оценке перешёл? Нет, Ванечка, не пойдёт! Напрягай фантазию!

Морщинки у Ваньки на переносице стали ещё глубже, а губы сжались плотнее.

- Солнце моё?.. – неуверенно спросил он.

Я только фыркнула. И до самого вечера Ванька ходил, морща лоб и раздумывая. Потом буркнул, что утро вечера мудренее, и ушёл в свою комнату. Я говорила, что мы сняли две комнаты? Ну, вы, наверное, и сами догадались.

Ночью мне снился мой родной мир. Как иду я по широкому проспекту, а тут подкатывает здоровенный парень на байке, в косухе. Я гляжу – а это Ванька! А он мне такой подмигивает и головой кивает, садись на круп! И я сажусь сзади, обхватываю его двумя руками, прижимаюсь, а он ласково по байку ладошкой похлопывает: «Ну, что, Гордеич? Полетели?». И мы взлетаем в небеса! И ни капельки не страшно. Потому что Ванька такой крепкий и надёжный. А мы летим над городом, а под нами радуга переливается всеми цветами, словно в калейдоскопе. И я смеюсь, потому что это так здорово: лететь над городом и над радугой!

И тут постучали в дверь и оказалось, что уже утро. Нет, какой облом!

Заняться риторикой с утра не получилось. Мы торопливо позавтракали и пошли к морю. И я шла и думала, как же сложно в этом мире, в котором нет часов. Хочешь договориться о встрече и… как договариваться? Есть два времени суток, которое одинаковое для всех – рассвет и закат. Ну, ладно, три, ещё и полдень. А если мне надо на десять утра? Это что, мне надо вычислить, что рассвет в восемь, полдень в двенадцать, значит, десять утра это как раз середина между рассветом и полднем и тогда нужно сказать: «Приходи тогда, когда солнце поднимется ровно на сорок пять градусов над уровнем горизонта»?! Бред какой-то! А люди здесь как-то договариваются… Наверное, приходится одному ждать другого. И никого это не смущает. Просто темп жизни такой неторопливый, размеренный. Подождать часок? Всего-то? Да не проблема! Не то, что в наше скоротечное время, когда девушка, опоздав на пять минут, рискует не застать кавалера в назначенном месте. Тоже мне, кавалеры! Тьфу!

Вот и сейчас, когда мы подошли к взморью, ведя коней в поводу, оказалось, что хозяин лодки нас дожидается. Правда, не один. Наверное, с сынишкой-подростком, которому тот что-то увлечённо объяснял, а парень внимательно слушал. Ну, вот, и время с пользой провели, и никто не обиделся.

Лодка оказалась не лодкой, про которую я подумала, а достаточно большим, плоскодонным сооружением. Не знаю, как это называется, ладья наверное.[2] Во всяком случае, мы свободно поместились там, вместе с лошадьми. Хозяин с помощником притащили и взгромоздили в середину конструкции подобие мачты, подняли на ней прямой парус, и мы отчалили.

И сразу тревожно застучало сердце. Одна попытка. Одна! Другой не будет. И плевать, что там Голова говорила. Может, она не поняла или расслышала неправильно? Если мы не найдём нужный дуб, если не добудем сундук, если там не окажется зайца… Короче, гнить мне тогда всю оставшуюся жизнь взаперти! Да нет же! До меня только что дошло! Если Кащей каждый год смотр невест устраивает… Ой, мамочки! Во-первых, побеждает только одна. Но домой никто не возвращается. Значит, что?.. Вот именно! А во-вторых, на следующий год будет новый смотр! И куда девается бывшая молодая жена?.. То есть, даже если я буду победительницей – что вряд ли!.. – то жить мне всё равно не больше года! Тут не то, что сердце, тут зубами стучать начнёшь!

И пока я рефлексировала и металась от одного борта к другому, не хуже той персидской княжны, которую Степан Разин в воду кинул, когда поймал, Ванька яростно спорил с хозяином лодки.

- Мы же подряжались! – кипятился парень.

- На ту сторону не повезу! – не менее горячился хозяин лодки, – Мелко там! По колено, не больше!

- А зачем подряжался? Мы договаривались, в то место, которое я укажу!

- Так укажи, куда можно, я тебя и подвезу туда!

- А мне не куда можно, а куда нужно!

- Да брось! – хозяин лодки махнул рукой, – Там и островок-то, и двенадцати вёрст в длину не будет! Да три версты в ширину. Куда не пристань, за полчаса в нужное место доедешь! Вы ж конные?

- У меня конь хворый!

- Так, продай! Купи нового, крепкого.

- Это не просто конь! Это товарищ верный! Разве можно товарища продать?

- Довезу туда, куда дно позволит! Мне что, из-за вас на мель садиться? И что ты ко мне пристал: «подрядился, подрядился»? Кто бы ни подрядился, никто бы не довёз! Сказываю: дно мелкое! По колено! И версты на три в море так-то!

- Тьфу!

- Негоже в море плевать! – посуровел хозяин, – Ты, хошь и богатырь, а к морскому царю уважение иметь должен!

Ванька засопел.

- Ладно, не обижайся, это я в сердцах…

- Мне-то чего серчать? Ты смотри, морского царя не рассерди. А то худо будет. Вот, я смотрю, ты из знатных будешь. Ежели в твоих палатах белокаменных незнамо какой человек на пол плюнет, ты что сделаешь?

Ванька засопел ещё сердитее.

- Вот то-то! – перевозчик отвернулся и принялся колдовать с парусом.

В конце концов, мы пристали к пологому берегу. Хозяин клятвенно заверял, что ещё на два шага в сторону, и мы непременно сядем на мель. И то, так далеко забрались, потому что у нас дно плоское. Другой давно уже завяз бы. Ванька молчал, сцепив зубы. Молча расплатился и мы выбрались на берег.

- Ты чего такой злой-то? – шёпотом спросила я.

- Не злой, а сердитый! – сквозь зубы ответил Ванька. Хмуро взглянул на меня и нехотя добавил, – Гордеичу хуже. Еле ходит, бедняга. Хорошо, что нам Бурку дали, чтобы поклажу таскать. Гордеич бы не выдержал.

Я оглянулась. И верно! Гордый стоял понуро опустив голову, пошатываясь, а Лялька тревожно поглядывала на него, беспокойно переступая копытами. Нет, как я с утра этого не увидела?..

- Ладно, пошли уже… – буркнул Ванька.

Признаться, я думала, что мы так и будем ходить, ведя коней в поводу, но нет. На первой же полянке Ванька оставил коней, сняв с них всю поклажу и расседлав. Потрепал Гордого за гриву, развернулся и пошёл по тропинке вперёд. А я засеменила за ним, куда же мне ещё? Мы шли и внимательно оглядывались. Хотя на себя я, конечно, не надеялась. Из меня ботаник, как из Маркиза щука. Вроде, зубы тоже есть, а больше никакого сходства!

Ванька уверенно, широкими шагами, шёл вперёд, даже не сильно оглядываясь по сторонам, а я торопилась вслед за ним, озираясь по сторонам. Но дубов так и не увидела. Так с полчаса прошагали молча.

- А это что за деревья? – спросила я, наконец, у Ваньки.

- Ольха, – пожал плечами он, – Чёрная ольха. Она любит расти во влажной почве или возле болот.

- А дуб любит болота?

- Смотря какой дуб. Они разные бывают. Есть, которые выбирают высокие, сухие места, а есть которые как раз среди ольхи растут. Тоже влагу любят.

- А почему мы идём вперёд, а не зигзагами? Вдруг мы пропустим нужное место?

- Потому что финист углядел один мощный дуб. И я, его глазами. Если это будет не тот, что мы ищем, тогда пойдём назад зигзагами. А пока хочу поближе на тот дуб взглянуть.

- А где он?

- Недалеко уже… да вот он! Как раз у побережья, у лукоморья. Видишь?..

- Ванька! – ахнула я, – Златая цепь на дубе том!

Сказать честно, меня это место в сказке меня всегда смущало. Какой дурак додумался золотую цепь на дуб повесить? Зачем? Где он столько золота набрал? Это вам не цепочка на шею, пусть даже в палец толщиной, это цепь на дубе! Соответствовать должна! А значит, толщиной в руку, и это минимум. Почему не оставил рядом охрану? Не считать же охраной учёного кота? Даже, если боевого Маркиза на охрану поставить, и то мало будет. Тогда, что за цепь?..

Конечно, это была не цепь. Но золотисто-жёлтые жёлуди, выглядывающие целыми гроздями из под зелёной листвы, создавали полную иллюзию золотой цепи, опоясывающей дерево.

- Значит, нашли! – с облегчением вздохнул Ванька.

- Почему ты так уверен?

- А других похожих рядом не вижу!

- Угу… И, как мы его проверим? В сказке медведь дерево повалил. Но я даже представить такого медведя боюсь, который этот дуб хотя бы обхватить сможет!

- Да чем же я хуже медведя-то? Я их не раз на охоте голыми руками заламывал!

- Ваня! Ты хочешь завалить руками этот дуб?! Ты сдурел?!

- Ну, вот ещё! Просто по деревьям я лазить умею не хуже медведя. Понимать надо!

И Ванька, ловко цепляясь за ветки, полез в самую гущу листвы, так что через пару мгновений совершенно скрылся в зелени дуба.

- Ну, что там? – тревожно закричала я.

А потому что в сказках Кащей хитёр и коварен. Он мог и в самом деле оставить охрану возле сундука. Какую-нибудь безразмерную анаконду! Обернулась эта тварь вокруг сундука и поджидает добычу. А тут такой наивный Ванька лезет. «Ну, вот наконец-то и завтрак!» – думает анаконда, – «А то всё жёлуди, да жёлуди…».

- Ты близко к стволу стоишь? – приглушённо донеслось из зелёного переплетения листвы, – Если близко, то отойди подальше!

- Почему «подальше»? – не поняла я.

- Сейчас сундук падать будет, – пообещал парень, – Вот, чтобы тебя не пришибло!

Я быстренько отошла подальше. Подумала, и ещё отошла. Мало ли? У меня жизнь одна! Мне её жалко.

- Бросай! – прокричала я издалека.

- Ха! Бросай! – послышалось из ветвей, – Он тут, между прочим, цепью прикован!

- Золотой?!

- Железной. Калёной. Но ничего, сейчас мы её…

Из листвы послышалось мощное хеканье и лязг металла по металлу. Он, что, эту цепь рубит, что ли? Звякнуло раз, два, три…

- Берегись! – закричал Ванька, – Падает!..

Всё, что было дальше, слилось в несколько стремительных мгновений. Я даже моргнуть за это время не успела.

Дуб словно встряхнулся, роняя листики и мелкие веточки, и рядом со стволом грохнулся объёмистый деревянный сундук, окованный по углам железом. Удар был так силён, что сундук не выдержал и треснул. И тут же из него выскочил серый комочек и стремглав полетел к лесу. Зайчик!

- Серый! – отчаянно заорал Ванька, – Прошка!

И вслед за зайцем молнией мелькнула другая серая тень. Заяц отчаянно заверещал и прибавил ходу. Поздно! Через мгновение щёлкнули зубы и заяц… лопнул! Он буквально разлетелся на мелкие кусочки, а к небесам взлетела утка. И понеслась, набирая высоту, в сторону близкого берега.

- Упустили! – мелькнуло в мозгу разочаровано.

И в тот же миг золотая молния вонзилась с небес в летящую утку! А ещё, перед самой целью, молния умудрилась выпустить когти и ухватить вредную птицу. И утка, не хуже зайца, взорвалась, разлетевшись перьями. Золотая молния взмахнула крыльями, и превратилась в финиста, а из утки выпало яйцо. Прямо в море!

- Держи! Упустим! – заорал Ванька, невесть как оказавшийся уже рядом со мной и бросился к берегу. И ни секунды не задержавшись, как был, в одежде и с оружием, оттолкнулся от берега и словно завзятый ныряльщик, «рыбкой», вытянув руки над головой, булькнул в глубину!

А, нет. Не в глубину. Уже через секунду Ванька сидел по грудь в воде и ошалело оглядывался вокруг. А потом встал на ноги. Воды ему оказалось по колено. Ванька поморщился, почесал лоб, который стремительно наливался краснотой, смущённо улыбнулся, нагнулся и поднял из воды яйцо. И неторопливо побрёл к берегу.

Вот после этого я и моргнула. А ещё задышала. Оказалось, что я и дыхание затаила.

- Всё в порядке, Дарья-царевна! – улыбнулся мне Ванька, подходя ближе, – А то я уже испугался. Так-то в солёной морской воде яйцо потонуть не должно бы… Но здесь море не слишком солёное. Непременно утонуло бы. Если бы глубоко. А я впопыхах и забыл, что нам тот хозяин лодки говорил. Что мелко тут. Ну, будем считать, что морской царь мне по лбу отвесил щелчка за обиду!

И Ванька ещё раз потёр наливающуюся шишку на лбу.

- Да это не утиное, это, прямо, страусиное яйцо! – пригляделась я к находке у него в руках.

- Да, не маленькое! – согласился Ванька, – Давай посмотрим, что внутри!

И легонько тюкнул яйцом по камню. И… ничего не произошло.

- Что за притча? – удивился Ванька и стукнул сильнее. Ещё сильнее. А потом саданул со всего размаху!

Камень треснул. Яйцо осталось целым.

- Теперь понимаешь, почему я колдовство недолюбливаю? – процедил парень.

А потом деловито встал, отыскал здоровенный валун, пристроил на нём яйцо, с трудом поднял другой валун и натужно взгромоздил его себе на плечо. А потом с размаху – а-а-ах! – шарахнул по яйцу валуном!

И мы оба с изумлением уставились на расколотый валун, и целое яйцо.

Нет, не двое. Трое. Прошка тоже подошёл к нам и принюхивался к странному яйцу.

- Камнем не взять, – сказал он наконец, – Думаю, и наковальня расколется, если в кузне попробуешь. Тут что-то другое надо… В кислоте что ли растворить?... Здравствуй, Дарья…

- Здравствуй, – автоматически ответила я, и спохватилась, – А почему с Ванькой не здороваешься?

- А потому что ты не охотница, Дашенька, – вместо волка ответил Ванька, – И не заметила, что он дважды себя из кустов показывал. А я ему рукой привет помахал. И он мне хвостом в ответ. Вот, вроде и поздоровались. Тихо.

- А ты откуда здесь взялся? – снова перевела я взгляд на волка.

- Приплыл, – пожал плечами Прошка, – Ванька, вон, попросил, я и приплыл.

- Прямо, лапами? – ахнула я, – здесь же километров двадцать! А то и больше!

- Вот ещё! – фыркнул Прошка, – Лапами плыть! Забыла, что я много лет тренировался быть незаметным? Прокрался на ладью и переплыл с комфортом. А потом задал стрекоча в лес. Кто же меня в лесу сыщет? Ха!

- А как узнал, что именно сюда надо?

- Я же говорил, – снова вмешался в разговор Ванька, – что я Котлинг с самого начала подозревал. Ещё тогда, в лесу. Ну, мы с Прошкой про то обсудили, и он согласился, что это самое подозрительное место. И побежал сюда, разнюхивать.

- Ничем подозрительным не пахло! – успел вставить Прошка.

- А мы и без подозрительных запахов, по описанию догадались! – похвастался Ванька. Но без Прошки мы бы яйцом не завладели. Так что, спасибо тебе и поклон земной!

- Не за что, – смутился Волк.

- Кстати! – вскинулся Ванька, – матушка моя пишет, что проверила тот рецепт, который свейская ведьма прислала. Работает. Надёжно. Ты не передумал в человека вернуться?

- Не-не-не! – отодвинулся Волк и даже лапу вперёд вытянул, отрицательным жестом, – И не уговаривай! Я здесь, можно сказать, царь царей! Если у тебя человеческие мозги и волчьи повадки, то это легко, оказывается. Я все волчьи стаи в округе себе подчинил! Любая… хм… прости, Дарья!.. любая волчица готова за мной на край света. Любой волк унижено хвостом виляет. И опять землю пахать? А запахи? А чувства? Чтобы бурление в крови и ярость драки на одних инстинктах? Человеком-то я не воин, а здесь!.. Нет, не хочу я снова в человеки!

- Жаль… – пригорюнился Ванька, – А что если… Помнишь колечко, которое чародей носил и мог в любую ипостась перекинуться?.. Будешь ходить, кем захочешь! Хочешь – ко мне в гости человеком придёшь, хочешь – в лесу зверем рыскай!

- Нет, – отвёл глаза Прошка, хотя я видела, как он судорожно сглотнул, – Всё одно, не для меня это. Думаю, и волком ты меня не прогонишь, если я в гости приду. А колечко носить… не приведи, если случится со мной что. И кольцо в плохие руки попадёт. Нет.

- Ну, твоя воля… – вздохнул Ванька, – Но тогда, будет у меня к тебе ещё просьба!..

А мне вдруг срочно приспичило отойти за кустик. Да так, что я чуть не побежала! Перенервничала, что ли? Кто знает, бывают ли от нервов такие последствия, когда срочно за кустик хочется?.. А когда я вернулась, Волка уже на поляне не было. Только возле Ваньки на песке были начерчены странные схемы.

- Ну, и где мы будем кислоту для яйца искать? – кислым голосом спросила я.

- Без кислоты обойдёмся! – заверил Ванька.

Поднялся, тщательно стёр носком ноги все рисунки на песке, подошёл к валунам и аккуратно расчистил поверхность, бережно положил яйцо, словно на стол, и потянул из ножен сверкающую полоску стали.

Меч свистнул стремительно и хищно. Мне показалось, что при ударе, в разные стороны метнулись голубые молнии, но может, показалось?.. Во всяком случае, яйцо, как и его предшественники, разлетелось мелкими брызгами. Ванька бережно поднял с валуна длинную иголку. В ладонь размером.

- Это, точно, иголка? – засомневалась я.

- Иголка, иголка… – пробормотал парень, рассматривая находку, – Такой и кожи сшивать можно, и паруса, и вообще, в походе пригодится…

- У нас такие называют «цыганскими» – поделилась я.

- Может быть, – не стал спорить Ванька, – У цыган кочевая жизнь, и иголка для всяких нужд нужна. Не возить же сорок иголок, когда можно одной обойтись? Цыгане, они же не белошвейки?

- А я в одном мультике… это такая картинка, только движущаяся… ну, считай, что волшебная картинка… так вот, там Иван-царевич приделал такую иглу к стреле! А потом Кащей обратился коршуном, и Иван его прямо в полёте стрелой – вжик! И конец Кащею!

- Можно и так… Наверное, ладно выйдет.

- Так что же? Получается, мы победили?

- Да. Мы победили, Дашенька.

- Ура, – прошептала я, – Ура…

Странное было состояние. Вроде эйфории – ура! мы сделали это! – и в то же время с изрядной примесью грусти – вот и всё!.. скоро расставание… – и ещё целый вихрь чувств.

- А? Что?.. – пришла я в себя.

- Зарубка, говорю, на иголке характерная! – показал Ванька.

- Может, у Кащея инфаркт был? – криво усмехнулась я, – Самому хоть бы хны, а на иголке зарубка осталась?

- Нет, тут другое… – задумчиво протянул парень, бережно втыкая иголку в ворот своей рубахи, – Ладно, пойдём в город. Надо же про ладью договориться?

- А лошади?

- Поведём в поводу. Здесь недалеко, а Гордеич совсем ослабел. Даже не знаю, как быть. До дома доберёмся, там матушка его выходит, да и финиста я сегодня же за живой водой отправлю, вот только добраться бы!

- Ага, только нам же к Кащею надо! Кстати, как к нему ехать знаешь?

- Не ехать, а плыть. Знаю, конечно. По той самой реке Невё, по Ладоге, по реке Волхов, по Ильмень-озеру, по реке Ловати, по Днепру-батюшке, дальше по реке Десне и, считай, приплыли! Правда, придётся в пути и волоком идти…

- И куда же мы «приплыли»? – у меня, признаться, слегка закружилась голова от обилия названий.

- Известно куда, – пожал плечами Ванька, – К Кащею. В Чернигов.

- Чернигов! Вот самое то название для Кащеевой столицы! Могла бы и сама догадаться! Чёрный город для всемирного злодея!

- Город-то при чём? – поморщился парень, – Город как город. Туда богатыри любят ездить, чтобы погулять, отдохнуть, потешиться…

- Вот-вот! – обличительно ткнула я пальцем ему в грудь, – А Кащей их и улавливает в свои сети! Спаивает и совращает! А потом скудеет земля русская богатырями!..

- Ну, Дарья-царевна, это ты чересчур!.. – покачал Ванька головой, – И богатыри не перевелись на земле русской. Да и как же не погулять богатырю после подвигов многотрудных? А Чернигов – приятный город. Тебе понравится.

- Это не имеет значения, – отвела я взгляд, – Всё равно, после встречи с Кащеем, обратно поеду. С тобой или без тебя, какая разница? Что мне в вашем мире делать? Я здесь лишняя. Болтаюсь, словно… в общем, болтаюсь.

- Давай до Чернигова доедем, а там решим? – как-то сдавленно предложил парень.

- Ну, давай, – вздохнула я, – Как-то там ещё с Кащеем сложится?..

- Ну, как у вас? – высунулась из кустов любопытная голова Маркиза, – Вижу, живы?

- И даже с трофеем! – похвасталась я, – А у вас как?

- Гордый болеет, Лялька плачет… Всё как всегда! – доложил котяра.

- Тогда айда в город, про место на ладье договариваться – закруглил разговор Ванька.

Шли не торопясь, болтая обо всём и ни о чём. Я хвалилась, как ловко я высмотрела знаменитый дуб. Просто, бросила один взгляд – и сразу угадала! Ванька усмехался, Маркиз удивлённо крутил головой, Гордый шёл, прихрамывая, и кажется, не слышал о чём речь, а Лялька шла рядом и что-то вполголоса втолковывала ему.

Город оказался даже и не город, а скорее, перевалочная база для купцов. Длинные склады для товаров, целая улица постоялых дворов, ряды подвод и телег, суетящиеся люди, снующие взад и вперёд, пешие и конные, разноязыкая речь, брань, споры. Поистине, котёл!

Удивительно, но места для нас нашлись только в четвёртом постоялом дворе, и не самого лучшего качества. Остальные оказались битком забиты приезжими купцами.

- Сезон кончается… – пояснил Ванька, – Скоро осень, распутица, волоки закроются, и до зимы всё встанет, пока реки не промёрзнут. Вот все и торопятся!

- А место нам найдётся? – забеспокоилась я, – Вдруг все места под товары заняты?

- Придётся потрясти мошной, – вздохнул парень, – Чтобы корабельщику было выгоднее взять нас, а не тюки с товаром. Ну, да пустяки! Дело к концу идёт, скоро путешествию конец. Чего же деньги беречь? Если нужнее на дело их пустить?.. В общем, ты, Даша, распорядись об ужине, а я пойду с корабельщиками договариваться.

Когда я спустилась вниз, толстый трактирщик лично бегал вместе с двумя парнишками, разнося пиво и закуску по столам. И народу было!.. Все столы заняты. И разноязыкая речь по всему залу. Как трактирщик умудрялся их всех понимать? Как определял цену, с учётом того, что платили все в разной валюте? Не представляю! Но, наверное, по-другому здесь и не получится. Специфика места такая.

- Хозяин! – постучала я золотой монеткой по прилавку, – Хозяин!!!

- Чего изволите?! – хозяин нарисовался в момент, так и не донеся поднос с пивом очередным заказчикам. Золото, оно везде золото.

- Ужин в комнаты. На двоих. Хороший ужин! И сметаны для кота. Обязательно!

- М-м-м… жаркое в горшочках? Рыбка заливная? Кундюмы? Про пирожки и не спрашиваю…

- Да! Всё это и что-то запить.

- Вина?

А почему бы и нет, вдруг подумала я. Глоток вина не повредит. Мы же смерть Кащееву сыскали! Надо же это отметить?

- И вина, – согласилась я, – А ещё сбитня.

- Через полчаса! – пообещал хозяин, кося глазом на ту компанию, которая жаждала пива, – Сейчас на кухне распоряжусь и через полчаса всё доставим!

- И пару свечей! – наказала я, – В красивых подсвечниках. Темнеет тут у вас быстро.

Хозяин молча поклонился и бросился прочь. Как пиво не расплескал? Что значит, опыт! Встретили его радостными воплями и пиво исчезло с подноса, словно по волшебству. Но меня это уже не интересовало. Я повернулась и пошла наверх, в наши номера.

Странно, но ровно через полчаса в комнату постучали и мальчишка-разносчик втащил в номер поднос. Ловко расставил всё на столе, не забыв поставить туда же и зажжённые свечи.

- Это что? – ткнула я пальцем.

- Кундюмы же… – разинул рот мальчишка.

- Сама вижу! – надула я губы, – Я спрашиваю, почему без сметаны?!

- Так вот же сметана! – мальчишка указал на отдельную плашку, – Это для вас. А котейке я отдельно сейчас принесу, в мисочке.

- Ах, вот оно что! – я сделала вид, что до меня дошло, – А я смотрю, только одна сметана стоит…

- Так ещё же пирожки, да зелень, да фрукты, да сбитень… Я сейчас ещё принесу! – пообещал мальчишка, растворяясь в дверях.

И как только он исчез, я тут же схватила кундюм. Попробовать. Оказалось, что это что-то вроде пельменя, только начинка грибная. А я то всё думала, что за кундюмы такие? Нет, кстати, вкусно! И со сметаной я угадала, хотя спрашивала наугад. И всё же лёгкое очарование от неведомой еды пропало. Раз уж она теперь известная. Ну, ничего! Вот сейчас вернётся Ванька, и мы как закатим пир местного значения!

И тут же, словно в ответ на мои мысли, опять постучался мальчишка-рассыльный с новым подносом, опять набитым битком. И, кстати, опять же, там оказалась вазочка с яблочками. Я покосилась на неё и вздохнула. Второй раз я на эти грабли не наступлю. Фигу!

А, кстати, где же Ванька?..

Ванька вернулся поздно, мрачный. Но увидел меня и просветлел.

- Нашёл я нам ладью, Дарья-царевна! – похвастался он, – Хотя все лодки за неделю наперёд арендованы были. Ничего, поговорил по душам кое с кем, и уступили местечко!

- Ванька! – ахнула я, – Ты кого-то… бил?!

- Почему «бил»? – удивился парень, – Сказываю же: поговорил! По душам. Объяснил как и что. Денег дал. Много. Мне и уступили место.

- Уф-ф… – облегчённо выдохнула я, – Видишь ли, в моём мире «поговорить по душам» означает начистить рыло!

- Чем начистить? – разинул рот Ванька, – Чьё рыло? А главное, зачем?

- Э-э-э… начистить рыло, это значит, набить харю.

- Харю? – ещё больше опешил парень, – Набить? Чем?!

- Поколотить! – рявкнула я, – Все эти выражения означают одно – поколотить! Тебя это больше устраивает? Поколотить, набить харю, почистить рыло, пересчитать зубы…

- А зубы зачем пересчитывать? – слабо удивился парень, – Если морду бьём, зачем зубы считать?..

Я глубоко вздохнула и мысленно досчитала до десяти. А потом медленно выдохнула.

- Я вижу, эти выражения ещё не вошли в обиход, – примирительно сказала я, – Но поверь, Ванечка, когда-нибудь они будут означать одно – поколотить. В переносном смысле.

- А… – задумался парень, – Вроде того, как «дать берёзовой каши», это значит, берёзовыми прутьями отстегать!..

- Вот-вот! – обрадовалась я.

- А я-то думаю, при чём здесь харя? Харя – это же маска такая, её на праздники надевают, народ посмешить. Ещё её личиной зовут. Набить харю… надо же! Теперь буду всем угрожать: «Я тебе личину-то вычищу!». Ха-ха! А никто и не понимает!

- Не «личину», а харю, и не «вычищу», а начищу, – прокомментировала я.

- А в чём разница?

- Не знаю. Но сквозь века прошло именно то выражение, которое я сказала. Давай будем придерживаться исторических процессов?

- Давай! – весело согласился парень, присаживаясь к столу, – Ты мне потом ещё разных выражений расскажешь, а я буду их в исторический процесс выкладывать!

Я закатила глаза и вздохнула. Нет, мало мне было сказок! Теперь ещё и это!

- Давай у нас будет романтический ужин! – предложила я, переводя разговор на другую тему, – Ужин при свечах!

- А как ещё? – поднял на меня удивлённый взгляд Ванька, – При лучине? При лучине не слишком удобно, постоянно лучину поправлять приходится…

- Ладно, пусть будет просто романтический ужин, – стиснула я зубы, – И, да, свечи ни при чём. Кстати, налей мне вина.

- Вино? – Ванька слегка смешался, – Ты заказала вино?..

- Да, я заказала вино. Отпраздновать нашу находку. А что?

- Ничего… только… понимаешь, у нас разрешается пить вино только после двадцати одного года…

- То есть?.. – опешила я, – жениться можно, хоть с тринадцати, а вино пить только после двадцати одного?!

- Да – согласно кивнул головой Ванька, – Жениться с тринадцати, а вино и пиво только после двадцати одного.

- А тебе, что, двадцати одного нету?

- Есть… – замялся парень, – Но исполнилось недавно… и, понимаешь…

- Ты ещё вина не пробовал? – угадала я.

- Ну… да!

- Это поправимо. Наливай!

Вино оказалось не слишком крепким, но душистым и ароматным. Явно на травах. Кстати! Я где-то слышала, что былинное «зелено-вино» именно оттого «зелено», что на травах настояно. А потом уже от этого получился «зелёный змий». Обидно!

- На сбитень похоже… – прокомментировал Ванька, героически отхлебнув половину кружки, – Только ощущения в теле… странные.

- Ты закусывай! – указала я на полный стол.

И вообще, путь к сердцу мужчины… ну, вы знаете. Не то, чтобы мне нужно было протоптать туда дорожку, но зачем мне голодный Ванька? А если ещё развезёт с непривычки?

А потом и я вдруг почувствовала, как меня охватывает тепло и лёгкая радость. Приподнятое настроение. Захотелось улыбаться и всё вокруг показалось милым и приветливым. Этакая эйфория.

- Наверное, отпустило многодневное напряжение, – подумала я, – Ещё бы! Столько пережить! Да я за всю жизнь столько не пережила, сколько за те несколько дней, которые в этом мире нахожусь. Теперь-то уж точно всё будет хорошо!

- Анекдот хочешь? – спросила я, беря в руки пирожок и оглядывая стол, – О, а кружка уже пустая?.. Наливай!

- А что такое «анекдот»? – спросил Ванька.

- Весёлая, придуманная, короткая история.

- Это как же?!

- М-м-м… давай лучше расскажу! Тогда поймёшь.

- Давай, – согласился Ванька, подливая в кружку вина.

Я рассказала про богатыря. Как ехал он путём дорогою, да наехал на деревню. Мужики избитые, бабы по лесам разбежались, дома пожжённые… Кто виноват?.. Змей Горыныч! – крестьяне отвечают, – Улетел, подлец, и в горах прячется! Ну, я ему! – обещает богатырь, и поскакал в горы. Скачет, скачет, видит, огромная пещера, а из неё змеиным духом тянет!..

- Змей Горыныч! Выходи!! – орёт богатырь в пещеру.

Тишина…

- Змей Горыныч! Выходи! Биться-рубиться будем! – опять, с натугой, кричит добрый молодец в пещеру.

Тишина…

- Змей Горыныч! Выходи, я с тобой биться прискакал!!! – не умолкает богатырь.

А Змей Горыныч поворачивает голову и говорит:

- Биться, так биться… Только зачем же об этом в задницу орать?..

Когда до Ваньки дошло, он хохотал, как сумасшедший. Даже Маркиз, который по привычке дрых на кровати, у меня в ногах, и тот проснулся, посмотрел на нас жёлтыми глазищами и снова свернулся в клубочек.

- Ну, чтобы наши враги были нам по силам! – подняла я тост.

Отхлебнула, и на душе стало ещё приятнее! Прямо радость в душе заиграла разноцветными красками!

- Ещё анекдот хочешь? – улыбнулась я.

- Конечно! – улыбнулся в ответ Ванька.

И началось! Я сыпала анекдотами, Ванька рассказывал весёлые истории из своей жизни, мы дружно хохотали над каждым, и говорили тосты, жизнь казалась лёгкой и удивительной… А потом я услышала, как где-то, наверное на первом этаже, в общем зале, медленно и лирично играет скрипка.

- Пригласишь даму на т-танец? – посмотрела я на Ваньку из-под ресниц.

- Да! – вскочил парень, запнулся, и удивлённо посмотрел на свои ноги, – Приглашаю!

- Т-танцевать будем по-нашему! – предупредила я, вспомнив всяческие тягучие менуэты и котильоны, когда вместо танцев, сплошь фигуры, поклоны и притоптывания ножкой. И где удовольствие от танца, я вас спрашиваю?

Я встала, покачнулась, и протянула свою ладошку Ваньке.

Вот, говорила мне мать: «Не пей, доченька, на студенческих вечеринках! Там закуски всегда мало. Развезёт так, что неизвестно в чьей кровати проснёшься!». А я вам так скажу, девочки: и при хорошей закуске не пейте! Особенно, незнакомый алкоголь.

В голове зашумело, в глазах расплылось изображение, и всё остальное я помню урывками, вроде ярких вспышек среди серого марева.

Вот мы танцуем медленный танец, едва переступая ногами, я положила потяжелевшую голову на Ванькину грудь, а парень осторожно дышит мне в шею, бережно придерживая за плечи. И мне так хорошо, так надёжно, так романтично!

А вот мы всё ещё танцуем, но уже не слышно скрипки. Просто, музыка звучит у меня в сердце. И у Ваньки, я уверена, такая же. Потому что танцуем мы в одном ритме. И я тянусь к нему губами. И он неловко тычется губами мне в ответ. И тогда я обхватываю его руками, прижимаюсь всем телом и целýю-целýю-целýю… Крепко, горячо, чувственно…

А вот мы уже не танцуем, а просто стоим, почему-то в углу, и неистово целуемся. А, кстати, Ванька очень способный ученик! На себе испытала. Его поцелуи сладостны, трепетны, от них бросает в жар и тяжелеет внизу живота…

А потом как-то совершенно неожиданно – ведь ничто же не предвещало, правда? – мы уже возле кровати и я сдираю с него рубаху, и легонько покусываю в мускулистое плечо, а потом мягко провожу языком по месту укуса. И слышу, как Ванька тяжело и горячо дышит в ответ, не понимая, что происходит. Или понимает? Потому что его тёплые, нежные ладони тянутся к лямкам моего сарафана…

И ещё раз повторю: аккуратнее, девочки, с незнакомым алкоголем! Потому что последнее, что я помню, это как мы лежим в постели, я страстно обвиваю парня и руками и ногами, судорожно прижимаясь всем телом, сладко постанывая от переполняющего меня счастья, и весь мир качается вместе с нами, в одном ритме. И разноцветные фейерверки вокруг! И бледная полоска зари за окном…

Подождите! Это что, уже утро?! А куда же ночь делась?..

Наверное, я это сказала вслух. Потому что Ванька вскочил, растерянно всплеснул руками, и тыча пальцем за окно почти закричал:

- Заря! Заря же!

- И что? – приподнялась я с постели, целомудренно прикрываясь краем одеяла.

- Так мы на заре отплыть должны были!.. – почти простонал парень, – И-эх!..

- Может, успеем ещё? – похолодела я, – Заря, она длинная!

- Давай, живенько! – заметался Ванька по комнате, собирая нехитрые пожитки.

Кубарем скатились мы по лестнице. Ванька, не считая, отсыпал горсть монет в руки ошалевшего от счастья трактирщика. На дворе уже стояли наши лошади, их вывел заранее предупреждённый мальчишка, помощник хозяина, но… лошади оказались не осёдланные!

- Некогда седлаться! – чуть не простонал Ванька, – пешими побежим! Здесь недалеко!

- Эм-м-м… – застеснялась я, – Ванечка… я не смогу бежать. Мне сегодня и ходить тяжело…

Если вы девочка, то вы меня поймёте! Сложите только мысленно два и два, учитывая, что всю ночь, всю ночь! И ещё богатырь!

Ванька не стал заморачиваться с расспросами. Просто взял и посадил меня на Ляльку. Получилось, что я села на неё боком. И сразу припала к её шее, уцепившись за гриву. А Ванька ухватил всех троих лошадей за узду и побежал по улице. И лошади послушно побежали за ним. Куда же им деваться?

Спасибо Ляльке, кобыла не то почувствовала, не то поняла моё состояние, но бежала она ровно, гладко, ни разу не встряхнув меня на спине. Не то, что в первый наш выезд! Но это я так, к слову. А вот Гордый бежал тяжело, натужно, явно выкладывая последние силы, которые успел накопить за ночь отдыха. Но бежал, гордо и упрямо, задирая вверх косматую голову и поглядывая на окружающих свысока.

Несмотря на такую рань, на улице оказалось полно народу. Ну, да, ну, да. Ванька же объяснял. Скоро закроется летний торговый путь, надо успеть, каждая минута на счету.

Ванька бежал по самой середине улицы, и все встречные, что пешие, что конные, шарахались в стороны. Ага, попробуй, не посторонись! Снесёт, словно сухие листья ураганом! А потому что богатырь!

- Успели! – счастливо выдохнул Ванька, выметнувшись на пристань, – Вот она, ладья! Стоит ещё!

Там, куда он тыкал пальцем, действительно качалась на волнах широкая, приземистая, крутобокая ладья, с полосатым парусом. А на её борту столпились люди и наблюдали за нами, как мы торопимся к сходням. Особенно выделялся один, в меховой высокой шапке, в голубой рубахе с синим орнаментом, а сверху меховая безрукавка. И выше и плотнее всех. Кучерявая борода лопатой. Явный лидер.

- Крепко спишь, богатырь! – весело окликнул он Ваньку.

- Ключевое слово здесь «крепко», – засмеялся Ванька в ответ, – Так я же и сам крепкий! И сон у меня такой же.

- Ключевое слово здесь «спишь», – возразил мужик на ладье, – Мы уже и сходни для лошадей убрали. Ещё бы минутка, и отплыли бы восвояси!

- А нам не нужны сходни для лошадей! – всё так же весело ответил Ванька, смерив взглядом крепкие, дубовые сходни для пассажиров.

- Это как же? – заинтересовался мужик, – Нешто лошадей здесь бросишь?..

- Опять не угадал!

Ванька поднырнул под брюхо Гордому и поднял его на широкие плечи. На ладье ахнули. А парень неторопливо зашагал с конём на плечах.

Я тоже ахнула. Несмотря на то, что уже видела подобное. А потому что одно дело поднять коня и сбросить с плеч, а другое – карабкаться с конём за плечами по довольно крутой доске на палубу! Благо, хоть на той доске набиты поперечные рейки, чтобы не оскальзываться.

Когда Ванька сгрузил Гордого на палубу, раздались первые восхищённые ахи и охи. А парень быстро сбежал вниз.

- Да, ладно! – поражённо воскликнул тот, бородатый, в голубой рубахе, когда увидел, что Ванька не стал снимать поклажу с нашего тяжеловоза, а примеряется взгромоздить его вместе с поклажей, – Хорошо, что не отплыли! Когда ещё такое увидишь?!

- То, что ладно, то и складно! – оскалился в улыбке Ванька, кряхтя поднимая битюга на плечи, – Посторонись!

На этот раз шаги Ваньки были гораздо тяжелее и медленнее. И его шея покраснела от натуги. Я-то знала, что вес нашей поклажи килограммов шестьдесят, не меньше. А то и больше будет! А зрители поражённо перешёптывались и бились об заклад, что наши вьюки почти пусты. Так, безделица какая-нибудь. Зрителей набилось столько, что ладья накренилась в нашу сторону. Ну, это и хорошо. Не так крут стал подъём.

Ванька, отдуваясь, вышел наверх и поставил битюга на палубу. А потом дёрнул завязку и вьюки громыхнули доспехом по доскам.

- Прикажи поклажу в нашу каюту отнести! – небрежно попросил Ванька того, в рубахе, – пока я за последней коняшкой схожу.

Тот кивнул, и один из зрителей ухватил за край вьюка… И глаза его выпучились!

- Да тут железа полно! – закричал он высоким голосом, – Эй, Хома! Подмогни-ка!

Вдвоём они с трудом поволокли вьюк куда-то вбок, а Ванька легко сбежал по сходням.

- А третью лошадь прямо с девкой своей поволокёшь? – уточнил кудрявобородый.

Ванька резко и хищно оглянулся. И брови его сошлись у переносицы. Бородатый, хоть и был далеко, непроизвольно отшатнулся от борта ладьи.

- Прости дурака, царевна Дарья! – негромко и раздельно произнёс Ванька, – Не ведает он веса словам своим! Но если прикажешь…

И Ванька снова коротко взглянул на ладью. Бородатый отшатнулся ещё дальше.

- Я прощаю! – умудрилась величественно кивнуть я, сползая по боку Ляльки на землю, – Пусть живёт!

На ладье облегчённо вздохнули. Ванька поднялся с кобылой на плечах легко, словно танцуя. А я шла за ним, стараясь выглядеть царственно и гордо. Надо же соответствовать? И когда я ступила на палубу, увидела, как все окружающие склонились в глубоком поклоне.

Очень странное ощущение, скажу я вам! Непривычное! Мне так никто никогда не кланялся. А вам?..

Наконец-то всё вошло в норму. Полосатый парус распустили во всю ширину, ладья весело бежала по волнам, почти не качаясь, потому что нагружена была сверх меры, матросы бегали вдоль бортов, то там, то здесь поправляя верёвки, которые они называли «такелажем», редкие пассажиры разошлись по каютам, не забыв бросить на меня любопытный взгляд, я стояла возле борта, пытаясь разглядеть полоску горизонта, вдыхая пряный, йодистый морской воздух, и раздумывала, как же теперь быть с Ванькой, после случившегося. Нет, я ни о чём не жалела! Это было восхитительно и волшебно! Но, Ванька-то, оказывается, влюблён в другую!

А, впрочем… Мужики, они все на один лад сделаны! Кобели! Я так думаю, что Ваньке ничего не помешает и дальше любить свою грымзу. Почему «грымзу»? А как бы вы её назвали, разлучницу проклятую? Ну и пусть любит, – шмыгнула я носом, – а опыт в этом деле ему не помешает. И пусть потом сравнивает, кто в постели лучше, я, или эта грымза нескладушная! А потому что, наверняка, она вся такая нетронутая и девственная. И вот, поведут молодых в спальню, а она ни сесть, ни лечь не умеет! Вот Ванька про меня и вспомнит! И пожалеет, что свою грымзу выбрал! Я снова шмыгнула носом. Ну, защипало где-то там, под переносицей.

И именно в этот момент на мою руку, которой я опиралась на борт, бережно легла тёплая, надёжная, сильная рука.

- Не кручинься, Дарьюшка, – шепнул Ванькин голос, – Всё будет хорошо.

- Что будет хорошо? – уточнила я.

- Всё! – убеждённо ответил Ванька.

Я фыркнула. Что бы он понимал? Для него, может, всё кончится хорошо. А для меня?

- Повтори урок! – строго сказала я.

- Какой? – вытаращился парень.

- Ну, слова хорошие для твоей гр-р… графини, что ли? Или кто там она, твоя избранница?

Блин, чуть с языка слово «грымза» не сорвалось!

- Царевна она, – подсказал парень.

- Вот-вот! Для неё!

Ванька коротко взглянул вдаль.

- Ладушка моя любимая! – с придыханием начал он, – Лебедь свою лебёдушку единую на всю жизнь выбирает. И не жить им в разлуке. Вот и я, словно лебедь тот, свою лебёдушку выбрал. И не дышится мне вдали от любимой, и сердце не в такт бьётся. Всем вокруг и солнышко светит и месяц ясный, а у меня без тебя темно в глазах, и на душе холод промозглый. Да, зато, как завижу тебя, самая тёмная ночь ясным днём становится, а в сердце музыка играет. Ласковая, словно струнный перебор на гуслях, и играет она одно только – имя твоё. И такая оттого на душе отрада, словно в райский сад попал. И не будет по-другому вовек! Как соловушка песни поёт, подружку подзывая, так и я…

- Достаточно! – с досадой перебила я, – Так и быть, зачёт!..

Эх, девки! Вот скажи мне кто-нибудь что-то похожее, да я бы за ним на край света, глаза закрывши! А слушать, как Ванька будет такое какой-то грымзе… Фу!.. Но, думаю, грымзе понравится.

Ванька словно поперхнулся и посмотрел на меня с удивлением. Нет, зря я так с парнем. Он же старался.

- Ладно, – повернулась я к нему, – где наши каюты?

- Каюта, – смущённо поправил меня парень, – Понимаешь, я и одну-то еле отвоевал. Ты не переживай, мне и на палубе хорошо будет. Вон, к Гордеичу пойду, буду его морально поддерживать…

- А меня бросишь на произвол судьбы? – сжала я губы.

- Э-э-э… ну, ладно, буду под твоей дверью всю ночь на страже стоять. Делов то!

- Пошли! – вздохнула я, – На страже он стоять будет… стражник хренов!.. Эта?.. Заходи!

- Танцевать будем? – обрадовался Ванька, – Мне ваши танцы понравились! Очень они… душевные!

- Завтракать будем! – рявкнула я, розовея, – Мы ж не завтракали ещё?

Ишь ты! Душевность ему в наших медленных танцах понравилась! Вот пусть у своей грымзы душевность ищет!

Каюта оказалась обставлена аскетически. Узенькая кровать, куцый столик, одна табуретка и больше ничего. И, разумеется, ни умывальника, ни прочей сантехники. А куда, к примеру, одежду вешать?

- Предполагается, что у каждого путешественника есть свой сундук, – замялся Ванька, когда я его спросила, – Или сундуки. Вот, всё туда…

- И умываться туда? – съехидничала я.

- Умываться в тазик. У путешественников, обычно, тазики есть.

- У вас путешествуют с тазиками?!

- Да, а что?.. Небольшой серебряный тазик… Очень удобно.

- А другие дела?

- В ночную вазу. Да, тоже возят с собой. Удобно, когда в гостинице или вот, как сейчас, на ладье. А у вас не так, что ли?

- Ни разу не так! – призналась я, – У нас так всё предусмотрено, чтобы ничего с собой не возить. Кроме денег. Да и то, не сами деньги, а карточку.

- Ха! Хотелось бы посмотреть!

- Может, и посмотришь…

А что, мелькнула мысль, может и соблазнится парень взглянуть на передовую цивилизацию? А заодно и меня из этого мира вытащит? А потом пусть возвращается к своей грымзе. И вспоминает меня, как самое яркое, самое светлое пятно в своей жизни!

- Спать будем «валетом» – предупредила я, тыча пальцем в кровать.

- А почему не «королём»? – растерялся Ванька, – Король старше! Ему удобств больше положено! Я бы предпочёл «королём». А ты – «дамой».

- Эм-м…

А в самом деле? Почему не «дамой», не «королём», а «валетом»? Валет, он что, бесполый? Вроде бы нет, на соответствующей карте нарисован молодой мужчина, по виду – стрелец. Тогда почему «валетом»? Он привык к походным условиям? Тоже вариант…

- После завтрака объясню, – выкрутилась я, – Как король и дама могут спать «валетом». А сейчас я с голоду умираю! Я слона жареного съем!

А вы что думали? После такой бурной ночи? Конечно, у меня дикий голод!

- Сейчас всё будет! – подхватился Ванька, – Слона не обещаю, но… сейчас!..

И парень выскочил за дверь.

Вернулся Ванька довольно быстро, с огромной краюхой ржаного хлеба. Такой румяной, поджаристой, такой пахучей!.. Я сразу же судорожно сглотнула слюнки. Ванька же неторопливо принялся этот хлеб пластать ломтями. А потом развязал наши вьюки, покопался там, и вынул кусок вяленого мяса. И соорудил кучу бутербродов. М-м-м!.. Ничего вкуснее не ела! Или просто так сильно проголодалась? В любом случае, к концу завтрака я заметно подобрела.

- А где Маркиз? – уточнила я, дожёвывая третий или четвёртый бутерброд.

- С лошадьми он, – мотнул головой парень, – Объясняет Гордеичу дыхательную гимнастику йогов. Применительно для животных.

- Чего?! – оторопела я. Даже бутерброд до рта не донесла.

- А что такого? – пожал Ванька плечами, – Он же у бабы Яги жил. Так это мы сейчас их бабами Ягами кличем. А раньше, говорят, звали их бабами-йогами. Или йогинями. Поговаривают, что много секретов практики йогов знают. А потому и ведьмы! Что всякое такое-этакое ведают. И сердце остановить могут, и по горячим углям босыми ногами, и много чего.

- Офигеть! – честно призалась я.

- Не знаю, что это значит, но секреты свои они не всем рассказывают! Мужикам, так вообще никому и никогда. Если есть дочка, то ей. А сторонним девицам, ну это смотря как полюбится. А иногда вообще девчонкам маленьким, которых в деревне украдут. Что-то углядят в человеке, нам недоступное, и передают свои знания. А больше никому, ни-ни! И под пыткой не скажут! Были такие… пробовали…

- Подожди! Так баба Яга не одна, что ли?

- Вестимо не одна. Да их тут пруд пруди! Не меньше сотни набежит, ежели всех в одно место собрать.

- И всех одинаково зовут? Баба Яга?

- Ну… да!

- И как же их различают?

- А зачем их различать? Ведьма, она и есть ведьма.

- Так есть же добрые ведьмы и злые!

- Ну… так добрых оставлять надо, а злых – под корень!

- И как ты их различишь?!

Ванька почесал затылок.

- А при личной встрече! – победно улыбнулся он, – Которая мне зло творит, ту и извести! А которая добро деет, та пусть живёт!

- В последний раз ты уже лоханулся! – припечатала я, – На сладкие речи повёлся. На подарочек из полотенчика заветного. А та баба Яга, между прочим, чуть-чуть меня не сожрала! Уже в печку совала! А теперь возьми Авдотью. Помнишь? Представь, что она от бабы Яги не сбежала. Выучилась всему и стала новой бабой Ягой. И что? Помнишь, она в селе на отшибе живёт? Хотя всех лечит, всем помогает. А просто, боятся её люди. И теперь, вдруг кто-то, по злобе ли, по глупости, вдруг на неё князю донос сделает? Мол, злая ведьма? И что?.. Сожгут ведь! Живьём сожгут!

- Авдотью спасём! – твёрдо ответил Ванька, – Я про неё уже батюшке отписал. Мол, негоже, когда такая травница в глуши пропадает. А про остальное… даже не знаю. Как-то не задумывался. Гм! Зачем-то они сами одинаково называются. Зачем? Чтобы друг дружку прятать, если что? Это же удобно: нет ли тут бабы Яги? Я баба Яга! Нет, не тебя ищем, та другая была! Других нету, я баба Яга! А на самом деле, другая у неё в тайном месте прячется. Только считается, что это теперь баба-Йога. Вот и разбери их, кто какая… Гм!..

- И в сказках, между прочим, баба Яга не только вредит добрым молодцам, а часто и помогает, и выручает их из беды! – язвительно сказала я.

- По настроению, что ли? – хмуро поинтересовался Ванька.

- А может, различают они, кто настоящий добрый молодец, а кто злой разбойник, а добрым молодцем только прикидывается? – прищурилась я, – Злых отправляют прямо в лапы дракону, а добрым помогают? А все вокруг: злая ведьма! Злая ведьма!

- Н-да! – почесал Ванька щёку, – Разбираться надо! Приедем, матушке всё обскажу. Она разумница, она рассудит, как надо. А коли речь о сказках зашла…

- О, нет!.. – простонала я, – Только не сказки!

- А чем же ещё время коротать?!

- Повторяем урок! – честное слово, непроизвольно вырвалось, только бы сказок опять не рассказывать. Достали они меня, эти сказки! – Урок, которой для этой твоей…ну, ты понял.

Лицо парня вытянулось и он посмотрел на меня странным взглядом. Однако спорить не стал.

- Про лебёдушку повторять? – уточнил он только.

- Про лебёдушку я уже слышала, – сухо констатировала я.

- Ага… ну, значит, так:

Многое я в жизни видел. И с ворогами бился, и диких коней объезжал, и по горным потокам, в ледяной воде, плыть приходилось, и вообще... разное. Думал, что живу полной жизнью. Ан, нет. Всё это морок, химера и пыль. И лёд в груди. Только когда тебя увидел, только тогда понял, что такое жизнь. Когда в душе весна, когда ледяная корка трескается и лужами растекается, когда душистая сирень цветёт и соловьиные трели. Не жил я, а спал! А вот ныне – проснулся. И страх берёт! Никогда ничего не боялся, а сейчас устрашился. Не врага, не зверя лютого, не буйства стихийного. А страшно мне, что любовь моя безответной окажется! Что засохнут сирени в душе, что умолкнут соловьи. Что опять ледяной коркой душа зачерствеет…

Я слушала, и чувствовала, как в сердце чёрной змеёй заползает ревность. Ревность и зависть. Зачем, ну зачем я себя травлю, выслушивая речи, которые другой предназначены? Мне-то никто ничего подобного вовек не скажет! «А ты ничё так!» – вот максимум, на что может рассчитывать современная девушка. А жаль! Мы-то хотим отношений, мы хотим романтики, а не просто перепихнуться, в отличии от мужиков. И – вот он, романтик! Вот они, речи нежные! А не для меня… И непроизвольные, злые слёзы, предательски задрожали у меня на ресницах.

- И страх берёт, и надежда – продолжал между тем Ванька, – Что не только у меня весна в душе, что и у тебя, Дашенька, хоть крошка, хоть капелька того огня святого теплится. И если есть у тебя такое, то – поверь! – я нежно и бережно ту капельку так раздую, что в настоящий костёр…

- Подожди! – перебила я, – Ты меня в свои мантры не приплетай. А то, по привычке ляпнешь в самый ответственный момент! Давай уж тренируйся настоящим именем! Как её? Зазнобу твою? Маша?.. Глаша?.. Елена?..

- Даша… – моргнул Ванька, – Дашенька…

- Тёзка моя, что ли? – не поняла я, – Ещё одна Дарья-царевна?

- Так, нет же! Не тёзка! Я тебя, ещё когда у бабы Яги увидел, у меня прямо душа перевернулась! И сердце трепетно забилось. И запело соловьём…

- Так ты… – ахнула я, постепенно понимая, – Так ты это всё… мне?!

- Вестимо тебе! Кому же ещё?

- Так это не репетиция?

- Ну какие ещё уроки, Дашенька? Я можно сказать, душу наизнанку, а она – уроки…

- Ага! – перевела я дыхание и прищурилась, – А что ты там, утром, про соловьёв хотел сказать?..

- Про каких соловьёв?! – оторопел Ванька.

- Не знаю! Мол, соловушки свищут, самочек подзывают…

- Ах это! Я хотел сказать, что ладно поют соловушки, когда подружек зовут, ажно заслушаешься. Ан, верности у них нету. На другой год иную подружку зовут. И так же красиво песни выводят. С руладами и коленцами. А я не таков. Я, может, как соловей, складно слова сложить не умею, да зато верность моя на всю жизнь! Да я тебя целую жизнь на руках носить готов!

- Ванечка! – потянулась я к нему, – Забудь про «валетов»! Мой ответ – да! ДА!!!

Ох, девки! Даже не спрашивайте, как плавание проходило. Не знаю, не помню. У меня такое впечатление сложилось, что мы с Ванькой из каюты и носа не высовывали! А потому что нахлынуло такое чувство любви и счастья, прямо волной захлестнуло. Не просто волной, а настоящим «девятым валом» каким-то! Типа, «медовый месяц». Хотя, конечно, были у нас перерывы. Только помнятся они смутно. Вот, как мы с Ванькой целовались, словно умалишённые, помнится хорошо, а всё остальное – смутно.

К примеру, помню, идём мы, а целая артель здоровенных мужиков нашу ладью по брёвнам перетаскивает. Не вручную, конечно. А такими, вроде барабанов, на землю положенных, на которые толстые верёвки намотаны. Как же их? Ах, да! Кабестаны! Так вот, крутят они такие брёвна, к кабестану приколоченные, сами напевают чего-то, верёвки наматываются, ладья ползёт по накату из брёвен вперёд, мы с Ванькой идём рядышком, лошадей в поводу ведём, он меня за плечи обнимает, я к нему прильнула. Хорошо!..

- Вот, гаврики! – усмехнулся Ванька.

- Кто? – не поняла я.

- Да вот же, артельщики на перекатах.

- А почему «гаврики»?

- Ну… говорят, основателя этой профессии Гавриком звали. Поначалу, вроде как ушкуйничал, разбойничал значит. Ватагу свою собрал. Год проразбойничал, второй. А потом собрал своих разбойничков, да и спрашивает, хорошо ли они разбогатели? Те головами мотают, мол, плохо. А все ли живы, с которыми начинали? Опять головами качают, нет, почитай половины нету. А хотите ли разбогатеть и жизнью не рисковать? Ясно дело, хотим! Айда, тогда, за мной, ребята! И привёл их к днепровским перекатам. Это далеко вниз по течению Днепра. Место давно подобрано, кое-где и брёвна положены. Нет, говорит Гаврик, плохо! Надо лучше сделать! И, словно артель плотников, вся разбойничья шайка какое-то время перекат этот оборудовала. А потом на весь перекат свою лапу наложила! Хочешь, чтобы быстро и хорошо – плати! Не хочешь – тяни сам, да не там, где мы брёвна накатом клали! А где хочешь, по оврагам и буеракам. Вот и получается: заплатил денежку – тебе ладью в тот же день за перекат перегонят. Не заплатил – неделю мучиться будешь. И не факт, что не ограбят тебя. Эти же… гаврики! В год, говорят, несказанно обогатились все! Чуть не подрались, говорят. Не всем делёжка понравилась. Да смекнули, что не один перекат есть на реке Днепре. Да и на других реках тоже. Каждому места хватит, ежели свою артель наберёт. Вот и расплодились. А название то же осталось: гаврики. А у вас не так?

- У нас это звучит… насмешливо, что ли? И про перекаты ни слова. Про хитрого и жуликоватого человека говорят: вот ты гаврик!

- Так оно так и есть! Хитрые и жуликоватые! За ними глаз да глаз нужен! А то ладью-то они перетащут, а с ладьи часть товара и пропадёт! Особенно, если недалеко от бортов лежит. Одно слово – гаврики!

Вот, пожалуй, один этот эпизод, кроме бесконечных поцелуев, и запомнился. И то, только потому, что пешком шли, и разговор по интересному вопросу случился. И всё.

Нет, помнится, ладья останавливалась, и повара варили кашу. На берегу. Потому что ладья – это вам не океанский лайнер, здесь камбуза не предусмотрено. Всё, что с огнём связано – всё на берегу! И мы с Ванькой, помнится, купались, брызгаясь друг в друга на мелководье. Вот только помнится об этом смутно, как сквозь дымку. То ли было, то ли нет. А то, как нежно обнимались, как бесконечно целовались, как… хм… ну, вы поняли? Вот это помнится отчётливо! Как Ванька шептал в ушко, что я единственная и навек любимая.

Как всегда, праздники кончаются невовремя. Однажды – как всегда, невпопад! – в дверь каюты постучали. Мы с Ванькой замерли в неестественной позе. А снаружи густой голос сообщил, что мы прибыли, куда госпоже царевне желательно было.

Если честно, то госпоже царевне желательно было, чтобы все вокруг провалились в тартарары и остались только мы с Ванькой. На веки вечные. Увы, не все наши желания воплощаются…

Пришлось быстренько привести себя в порядок и вальяжной походкой выйти на палубу. И опять все склонились в поклоне. Только… как-то не так! Насмешливо, что ли? Или мне это пригрезилось?

Я на себя в зеркальце мельком взглянула, и отшатнулась! Ведьма, чистая ведьма! Такие чёрные круги под глазами, что только ахнешь!

Однако, ладья стояла, с борта перекинуты были сходни, и даже наши кони уже топтались на палубе. Ванька вытащил из каюты наши вьюки, насыпал горсть монет в лапу того купца, которого убить грозился, и мы сошли на берег.

- Чернигов! – кивнул Ванька куда-то вверх. Я задрала голову.

Ну-у… я ожидала другого! На земляном валу возвышались городские стены. А из-за стен торчали крыши. И всё. Никаких высотных зданий, разве что, редкое вкрапление отдельных башен, имеющих явно военное значение. Потому что с узкими окнами-бойницами и толстыми стенами с зубчатой оградой, за которой удобно прятаться лучникам. Да и размер города… ну, явно не мегаполис!

- Пожалуй, с Киев размером будет! – гордо прокомментировал Ванька, – а может, и поболе выйдет, ежели хорошо посчитать. Да здесь населения тысяч… тысяч сорок!

Н-да… Занесло тебя, Дашенька… Сорок тысяч – крупный город. А? Сказать, что в Москве население больше двенадцати с половиной миллионов? Ой, не буду! Ещё кого кондрашка хватит. Я покрутила головой во все стороны.

- А почему мы не на пристани высадились? – полюбопытствовала я, указывая пальцем на изгиб реки, где разместилась довольно широкая пристань, у которой покачивались многочисленные ладьи.

- Специально! – значительно ответил Ванька, ловко седлая кобылу, – Чтобы про нас раньше времени известно не стало. Сказывал же, что тут всегда богатырей полно. Непременно встретится тот, кто меня в лицо знает. Расспросы, разговоры… А мы за делом сюда! Вот, сделаем дело, потом пущай расспрашивают.

- И куда же мы теперь?

- А вон, приглядись внимательнее, – посоветовал Ванька, бережно подсаживая меня в седло, – Видишь, народ за стены вышел и мастерит шатры?

- Вижу, – пригляделась я, – И что это значит?

- Это значит, что нам туда, – взял коней под уздцы парень, – И это значит, что мы успели.

Маркиз одним прыжком запрыгнул ко мне на седло и принюхался.

- Ну и ну! – покрутил кошак головой, – Ну и запахи!

- Грязная? – испугалась я.

- Нет, – пробормотал кот, кося на меня подлым жёлтым глазом, – Но такие запахи бывают только в марте. И только от кошек.

- Ах ты!.. – замахнулась я.

- Уж и правды ей не скажи! – взвизгнул Маркиз, перепрыгивая на медлительного битюга, – Уж сразу и обиды!

- Погоди у меня! – погрозила я ему кулаком.

- Чего вы там? – оглянулся Ванька, который первым карабкался наверх по еле заметной дорожке, протоптанной по насыпи.

- Ничего! – хором ответили я, Маркиз и Лялька. Гордеич промолчал. Ему и так было нелегко. Бедный конь еле передвигал копыта, а взбираться приходилось на крутую насыпь.

Начиная от середины, Ванька попросту выталкивал коня наверх. Вытолкал. Кстати, я попыталась спрыгнуть с Ляльки, чтобы кобыле было легче.

- Сиди уж, – проворчала она, – В тебе весу-то, как у воробушка. Сиди…

И Лялька мощным прыжком выскочила наверх. Буксовал и наш битюг. Ну, на нём и весу нагружено было не в пример больше. Опять же, Ваньке пришлось ему помогать.

Запыхавшись, какое-то время стояли на крутом откосе, за которым открывалась довольно ровная лужайка, аж до самых городских стен. Отдышались. И Ванька достал из своих вьюков тот самый чехол с луком. Который, вроде колчан, а вроде и нет. Вытащил лук, согнул, накинул на него тетиву и вытащил одну из стрел. На кончике, вместо наконечника, остро и хищно поблескивала та самая игла. И когда успел?

- Готовы? – уточнил парень, и не дожидаясь ответа, скомандовал, – Тогда вперёд!

Ну, вот. Скоро всё, так или иначе, кончится. И меня охватило какое-то лихорадочное возбуждение, пополам со страхом. И чем ближе мы приближались к толпе, замеченной снизу, тем более страшно мне становилось.

В основном это были мастеровые мужики. Одни споро и дружно колотили из досок столы и длинные лавки, другие подносили им эти самые доски, третьи пилили их по заранее размеченным размерам, кто-то вкапывал высокие брусы, кто-то с помощью раздвижных лестниц развешивал на этих брусах некое подобие навеса… В целом получалось что-то такое, как если взять кучу летних кафешек, выстроить их в одну линию, и поднять пологи палаток так, чтобы можно было свободно ходить из одной в другую. Да, и столы в одну линию вытянуть. Довольно странное сооружение за стенами города, не находите?

Кроме мастеровых были и военные. Тех сразу было видно. И форма одинаковая, и оружие в руках. Я думала, они будут подгонять рабочих, но нет, военные свободно бродили по лугу и, казалось, не обращают на работяг внимания. Было и несколько женщин, которые мило щебетали между собой.

Ванька шёл вперёд, осторожно переставляя ноги, чуть пригнувшись, как охотник, когда высматривает цель. Откуда я это знаю? А вот, посмотрела на парня, и сразу поняла, что именно так охотник добычу высматривает.

- Ваня! – громким, свистящим шёпотом окликнула я парня, – А ты Кащея в лицо знаешь? Не ошибёшься?

- Знамо дело, не ошибусь! – пообещал Ванька.

- Ваня! – не могла успокоиться я, – А он точно здесь?

- Знамо дело здесь, – кивнул головой парень, – Где же ему ещё быть?

- Ваня! – слова из меня так и лезли, наверное от страха, – Ты с ним долго не разговаривай! Он же чёрный колдун, помнишь? Взглянет на тебя по-колдунски, ты и окостенеешь! Лучше сразу стрелу в сердце – вжик! И всё, конец тирании!

- Я учту! – буркнул Ванька, – Знамо дело!

Наверное, он тоже волновался, раз бесконечно повторял своё «знамо дело».

- Ваня! – я всё не могла успокоиться.

- Ну, что ещё?

- Береги себя! – прошептала я застенчиво, – Ты мне ещё живой нужен!

- Знамо дело! – кивнул парень, – Вон того мужика видишь? В чёрной меховой безрукавке, мехом наружу?

- Вижу… – сердце у меня стукнуло и замерло.

- Вот он самый Кащей и есть! – выдохнул Ванька.

Кащей оказался кряжистым, чернобородым мужиком, чем-то неуловимо напоминающим Олега Табакова, в роли Кащея, из фильма «После дождичка в четверг…». Не внешне. У этого Кащея не было ни золотых волос, ни золотых зубов, и одет он был явно иначе, но внутренне очень похоже. Такой же уверенный, властный. Когда говорил и указывал пальцем, часто похохатывал, и окружающие улыбались вслед. Такого легко представить, что в императорской короне и алой мантии, что на капитанском мостике, с подзорной трубой в руках, что на поле боя, на горячем коне, высоко вздымающим меч. Авторитарный диктатор – вот верное слово!

Я, когда его разглядела, у меня душа совсем в пятки ушла. С таким не просто сладить будет! Ох, не просто! Вот, пятой точкой чую!

- Ва-ва-ванечка! – заикаясь, шепнула я.

- Эй, Кащей! – заорал вдруг Ванька, надсаживаясь, так, что кажется, на другом конце города его услышали, – Эй, Кащей! А ну-ка, подь сюда! Смерть твоя пришла!!!

И всё стихло. Такая жуткая, мрачная тишина. Стихли стуки молотков, вжиканье пил, стихли разговоры и смешки. Даже кузнечики, кажется, стрекотать перестали! Полная, абсолютная тишина.

- Подь сюда! – громом в тишине прозвучал твёрдый Ванькин голос.

Кащей повернул голову.

- Ты?! – словно бы удивился он.

А Ванька вскинул лук и оттянул тетиву до самого уха.

[1] Между прочим, именно сказки и былины про Еруслана Лазаревича, были положены Пушкиным в основу поэмы «Руслан и Людмила». В том числе, эпизод с отрубленной головой Великана.

[2] Авторы тоже не знают, что за лодка, но подозревают, что это не ладья, а струг.

Глава семнадцатая. НАКОНЕЦ-ТО, НАКОНЕЦ, СКАЗКЕ ПОДОШЁЛ КОНЕЦ?

Конец – делу венец.

Русская народная пословица.

В полной тишине Кащей сделал шаг в нашу сторону. Постоял, и сделал ещё шаг. И ещё. А вслед за ним, словно примагниченные, сделали шаг к нам все остальные: воины, мастеровой люд, даже женщины и те шагнули вслед за ним. И ещё. И ещё.

Ванька стоял не шелохнувшись и солнце играло на остром кончике иглы, а вокруг него – да, собственно, вокруг всех нас! – потихоньку сжималось кольцо. Впереди Кащей, а в двух-трёх шагах от него – все остальные. Воины успели достать оружие, в руках мастеровых поблёскивали топоры и молотки. И все они, шаг за шагом, подходили всё ближе и ближе.

Ванька и глазом не моргнул. И стрела всё так же целилась в грудь Кащея.

Ещё шаг, ещё… От страха и напряжения я сжала кулачки возле груди, и почувствовала, как трясутся мои руки. Ещё один осторожный шаг Кащея… ещё один…

В тишине и молчании Кащей подошёл уже шага на три и остановился.

- Ну?.. – глухо спросил он.

- Узнаёшь? – высоким, срывающимся голосом спросил Ванька, – Узнаёшь заветную иголочку? Узнаёшь смерть свою?

Похоже, парень тоже был в страшном напряжении.

Кащей покосился на наконечник стрелы и сделал ещё полшага, наклоняя голову чуть вбок, рассматривая острую иголку на конце.

- Узнаю, – признал он, – Да, это она…

- Вот то-то! – выдохнул Ванька, опуская лук и ослабляя тетиву, – Лучше надо было такие вещи прятать, батюшка!

Я чуть с Ляльки не свалилась! Что?! Батюшка?!

Громыхни сейчас гром, разверзнись земля, я бы и не заметила. Батюшка? Кащей, это Ванькин батюшка?! Ох, мамочки!.. Вот я ду-у-ура!

- Батюшка! – повернулся между тем Ванька в мою сторону, – Позволь тебе представить…

- Нет! – взвизгнула я.

- Почему? – Ванька, казалось, искренне удивился.

- Это же… это же Кащей!..

- Девушка откуда-то с северных земель? – заинтересовался Кащей.

- По-по-почему?.. – я даже заикаться стала от страха.

- Акаешь, – любезно ответил всемирный злодей, – Говоришь Кащей через «а», а надо через «о».

- По-почему?..

- Потому что Кощей – это от слова «кош». Это значит, большая корзинка. Маленькая корзинка – кошёлка, а большая – кош. А ещё кош – это такое воинское формирование у вольных казаков. Представляешь, девушка, мне довелось в этом «коше» атаманом быть! А в городе про то вызнали. С тех пор Кощеем и прозвали.

- Подождите!!! – я даже головой потрясла, чтобы мозги прояснились, – Вы хотите сказать, что Кощей – это просто кошевой атаман?! Как на Запорожской Сечи?!

- О! – просиял Кащей, или всё же Кощей? Как всё запутано-то! – О! Ты знаешь про Запорожскую Сечь? Да, именно там мне и довелось атаманить.

- И… и всё?! Поэтому Кощей? А не потому, что злодей?!

- А почему я должен быть злодеем?!

- Сказки она сказывала, – встрял Ванька, – И во всех сказках Кощей, это прямо монстр какой-то!

- Да! – ухватилась я за мысль, – Да! Ещё Пушкин писал: «Там царь Кащей над златом чахнет!».

- Если бы! – вздохнул Кощей, – С Пушкиным, извини, не знаком. А злата, как раз, постоянно не хватает. Вот, завтра будем устраивать пир для невест – видишь, место готовим? – значит, опять расходы! А никуда не денешься, надо!

- Ага! – прямо подпрыгнула я от возбуждения, – Невесты! Вот именно! А потом их по темницам? Мучить их? Наслаждаться плачем и стонами?

- Да ты что, Дашенька? – округлил глаза Кощей, – Говорю же, денег в казне и без того нету! Так ещё и целую толпу пленниц кормить? Ну, нет! Зачем мне эти пленницы?..

- Насилие творить? – упавшим голосом предположила я, – Типа, каждый день по девственнице? Ну, или каждую ночь?

- Обижа-а-аешь! – покрутил головой Кощей, – У меня, вот, и жена есть! Любимая, между прочим! Василисушка. Для остальных – Василиса Премудрая.

- Ага! – у меня лихорадочно закрутились в голове разные сказки, – Это не та ли Василиса, которую вы нагло похитили?!

- Она! – с удовольствием согласился Кощей, расплываясь в улыбке и подмигивая одной из женщин, – Она самая! Понимаешь, Дашенька, в младенчестве Василисушка уже просватана была. За… кого, бишь?.. да, какая разница! В общем, влюбились мы друг в друга без памяти, ан жениться нам нельзя! Иначе царю Далмату, отцу Василисушки, велик позор случится: царского-де слова не сдержал! И что тут делать?

- Что делать? – как загипнотизированная, повторила я.

- А мы с царём Далматом договорились! – хохотнул Кощей, – Что я его дочь похищу! И мне хорошо, и с него взятки гладки! Помнишь, Василисушка, мы по одной дороге поскакали, а он погоню по другой пустил?

Женщина, которой он подмигивал, улыбнулась и согласно кивнула.

- А как же Марья Моревна? – не отставала я, – Разве не провёл ты у неё в плену десять лет? За злодейство твоё?!

- Было и с Марьей Моревной! – опять хохотнул Кощей, а я заметила, как Василиса нахмурилась, – Только не десять лет, а десять дней, и не за злодейство она меня в плен взяла, а уговаривала её замуж взять. И как я не убеждал, что милее моей Василисушки для меня никого нет, она не отставала. Мол, цари не по любви должны жениться, а по политическим мотивам! Во как! Я с тех пор зарёкся детей по политическим мотивам в детстве обручать. Сами себе пару выберут. По любви!

- Не верю! – вспыхнула я, – Особенно про невест. Мне Ванька говорил, что невесты не возвращаются!

- Конечно, не возвращаются, – пожал плечами Кощей, – Зачем им из столичного города в деревню возвращаться? Тем более, от молодого мужа?

- От какого ещё «молодого мужа»? – у меня даже голова закружилась от обилия информации.

- А у каждой свой! – улыбнулся Кощей, – Понимаешь, Дашенька, я же свою столицу расширяю, украшаю, хочу, чтобы лучше всех было! Вот и надумал, набрать подростков, да во все концы земли, лучшим мастерам в обучение, подмастерьями отдать! С тем, чтобы в урочный год они назад возвращались. Не представляешь, какие орлы приходят! Мастера!

Да, вот беда: боюсь, как бы не разбежались они со своим мастерством по чужим царствам. Такие люди везде нарасхват. И плотники, и столяры, и кузнецы, и ткачи, и гончары, и… не перечислить! И все – мастера, каких поискать. Вот и надумал, по совету Василисушки, что надо таких людей к месту привязывать. К земле своей. А как? Да, просто! Женить его! Да дом ему дать. Просторный, удобный. А там, глядишь, детишки пойдут. Захочет ли мастер, из дому, с женой да детьми малыми, в неизвестность идти? Вот то-то!

А только в городе своих невест не хватает! Город растёт, и стражу надо увеличивать, и дружину, и много ещё кого. Да, хоть печников взять, хоть трубочистов! И заметь, Дашенька, всё мужики, да мужики! Поэтому каждый год кидаю клич: отправить невест из сёл в город. На смотрины. Вот завтра как раз такие смотрины и начнутся. Сядут рядком наши мастера с невестами, авось перемигнутся, ежели кто кому по душе придётся? А коли так, то таким сразу после свадьбы – дом в подарок! Тяжело для казны, не скрою. Да прибыток больше будет! Говорю же, мои мастера – на вес золота!

- А как же Марья Моревна? – вспомнила я, – Если вы отказались на ней жениться, как она вас отпустила?

- Повезло! – усмехнулся Кощей, – Мимо один добрый молодец проезжал. Ну, тогда-то он был добрым молодцем, а теперь маленько состарился. Плёнкой кличут. Только тогда он под именем Ивана ездил. Ну, задурил голову девке. И пока они друг с другом миловались, я потихоньку – шмыг! Жаль только, что коня пришлось оставить. А конь был… ух, какой конь! Этот Плёнка потом как раз коневодством занялся.

- Подождите! – у меня голова шла кругом, как при похмелье, – Как это: под именем Ивана ездил?

- Да, просто всё! – пожал плечами Кощей, – Поверье есть, что нельзя врагам имени своего открывать. Особенно, если с колдунами и чернокнижниками сражаешься. Могут они это в своей волшбе использовать. Ну, и когда богатырь собирается в поход, он себе другое имя берёт. И в походе он, например, Бекмет, а на самом деле – Трифон.

- Помнишь русалок? – опять встрял Ванька, – Вот если бы они знали наши настоящие имена, плохо бы нам пришлось! А то: «Ванька»! «Глашка»! Ха-ха!

- Как?! – ахнула я, – Так ты тоже… не Ванька?!

- В походе – Иван, сын Иванов! А так-то – Владимир Святославович.

Мать-мать-мать! Час от часу не легче! И Ванька уже не Ванька!

- Подождите! – дошло до меня, – Так Кощей, это на самом деле Святослав?!

- Святослав – имя, а Кощей – это прозвище, – согласно кивнул головой Кощей, – Да я уже больше к Кощею привык! Святославом только в грамотах да указах пишусь.

- Но всё же – колдун? – на всякий случай уточнила я.

- С чего бы?

- А вот, вы меня Дашей называете! А Ванька нас представить не успел! Откуда же вы знаете, что я Даша?!

- Так он письма писал! – удивился Кощей, – И в каждом письме: Даша то, Даша сё, и умница, и красавица, и вообще, лучше её в белом свете нету!

- А почему – Бессмертный?! Нет, признайтесь, что колдун?

- А это меня ещё в Сечи прозвали! – усмехнулся Кощей, – Постой! Ты что? И вправду думала, что я никогда не умру? Да, нет же! Как бы тебе?.. Понимаешь, мужчинам прозвища чаще всего по ратным делам дают. Ну, вот был такой Мстислав Мстиславович Удалóй, сын Мстислава Хорóброго. Как ты думаешь, он в бою был удалым, или с девками на сеновале? И отец его храбрым на поле боя был, или лопухи срубая? Вот и мне в бою повезло: стрела прямо в сердце должна была попасть, ан там как раз иголка была приколота! Вильнула стрела мимо сердца, только след на иголке остался. Вот она, зарубочка, видишь? А вот и след от той стрелы, прямо против сердца! Лекарь походный, когда меня осматривал, пошутил, мол бессмертный ты! А оно ишь, и прилепилось прозвище!

- А почему иголку в яйцо? В утку? И дальше по списку?

- А это уже не я. Это Василисушка. Вбила себе в голову, что иголка заветная, раз от смерти меня спасла. Мол, пока цела та иголка, не умереть мне в бою. Ну и спрятала ту иголку в неведомом месте. А вы – раз! – и отыскали.

У меня прямо щёлкнуло в голове! Вспомнилась та история, которую Голова рассказывала, про отряд воинов, которым женщина командовала! А потом она им порошка, отбивающего память, подсыпала!

Я сидела и тупо пялилась вокруг. Мир перевернулся! И хочется чего-нибудь спросить, и вопроса не придумаю! Нет, ну надо же? Кащей – это Кощей и даже не Кощей, а Святослав. И не Бессмертный. И Ванька не Ванька, а Владимир. И никто тут не злой. И вообще, зачем мы хотели убить хорошего человека?..

- Батюшка! Матушка! – как сквозь туман услышала я Ванькин голос, – Благословите нас! Мы любим друг друга и души друг в друге не чаем!

- Да уж чувствовали, что к этому дело идёт! – добродушно проворчал Кощей, – В каждом письме чувствовалось. Что скажешь, Дашенька? Согласна быть женой Володьки моего? Согласна нам невесткой стать?

Чтобы я? Стала Кащеевной?! У меня в горле пересохло. И всё же, Ванечка! Как я без Ваньки дальше жить буду? А перед глазами уже плыли картины нашего приключения. И как мы по болоту бредём, и как устроились на полянке, а нас русалки сманивают, и как Лиха Одноглазого победили, и как я сказки рассказываю, а Ванька восторженно ахает, и как у Авдотьи остановились, и как в баню ходили, и как на ярмарку ездили, и как Ляльку покупали, и как та Лялька оказалась сначала вредной, а потом хорошей, и как Змея Горыныча победили, и как на ладье плыли… Особенно, как на ладье плыли! Ох, оказывается, сколько же всего нас связывает!

И вдруг… И вдруг я вспомнила свою присказку! Ту, когда я на Ваньку злилась! Ту самую: а) отомщу; б) скоро отомщу; ц) страшно отомщу…

- Я согласна! – громко и весело сказала я.

А что? Можно сказать, выполнила обещание! Отомстила, так отомстила! А вы думали, что жить со мной это сахар? Три раза «ха-ха!». Ох и наплачешься ты у меня, Ванечка, ох и нарыдаешься, любимый! Девушки, вы меня понимаете?.. Вот-вот!

- Ну, быть по сему! – улыбнулся Кощей, и вдруг закричал громким голосом, – Эгей! Люди добрые! Всем объявляю, что мой сын и наследник выбрал себе в жёны царевну Дарью и получил от нас, от родителей, наше родительское благословение! Объявляю завтра праздник! Кто имеет что сказать против, пусть говорит сейчас, или молчит всю остальную жизнь! Есть кому что сказать против?..

- Есть! – громко выкрикнул кто-то неподалёку.

Я даже вздрогнула, когда увидела того, кто крикнул. Тот самый, который нам на перепутье встретился. Который «ойся» вместо «здравствуй» сказал. А я уже и позабыла про него…

- Плёнка? – изумился Кощей, – Надо же! Вот только про тебя вспоминал!

- Знать, богатым буду, – мрачно усмехнулся Плёнка.

- Куда тебе ещё больше? – поморщился Кощей, – И без того денег складывать сундуков не хватает!

- Не хватит – куплю! – ещё более мрачно заявил Плёнка.

А я заметила, как помрачнел Ванька.

- Так вот кого он мне напоминал! – пробормотал парень, – А я-то всё никак в толк взять не мог!

- Кого? – шёпотом поинтересовалась я, но Ванька только вскинул палец, призывая меня к тишине.

- Хм… И что же ты, Плёнка, сказать хотел? – прищурился Кощей, – Ведь, хотел что-то сказать? Коли крикнул?

Плёнка не торопился. Он молча подошёл к нашей группе и мрачно уставился на Ваньку. Ой, то есть на Володьку. Это я ещё не привыкла. А потом Плёнка трагически ткнул пальцем в Вань… в Володькину сторону:

- Он! – горько проговорил Плёнка, – Он подлым образом сына моего убил! Требую суда! Не быть свадьбе, быть суду!

Упс! Я просто чуть язык не проглотила! А Плёнка повернулся к Кощею.

- Я закон знаю! Я твоего сына на своей земле встретил, и не тронул! Сюда приехал, чтобы суд по правде вершить. Ты царь, это твой сын, тебе и приговор выносить! Что присудишь за убийство?!

Вы поглядите: не тронул он! Да если бы тронул, костей бы его не осталось! А ещё тоже: законы я знаю! И вообще, чтобы Вань… Володька убил кого? Да он мухи не обидит! Если не считать всяких Лихов и Горынычей…

Кощей помолчал, раздумывая. Поднял глаза на сына.

- Что ты скажешь? – спросил глухо.

- Было… – повесил голову Володька, – Убил я Чурилу Плёнковича. Да только невольно то вышло! Во-первых, встретились мы в Диком поле. Отчего ж в Диком поле силушку не испытать? Никому не заказано! Во-вторых, не я Чурилу, а он меня на поединок вызвал! Я-то поначалу и отказывался! Не велик подвиг Чурилу сразить. Из него боец, как из червяка оглобля! Так тот меня же насмех поднял! Ну и напоследок: не хотел я Чурилу убивать. Думал, ткну копьём в щит, чтоб с коня его сбить, на том дело и кончится. Разъехались, разогнались, ударились… Кто ж знал, что он и щита как следует держать не умеет? Соскользнуло копьё, да прямо в бок!.. Ни секунды Чурила не мучился, сразу помер. А я и похоронил его с честью, и ни на грош денег, как победитель, ничего не взял! Чурила-то, как всегда, со своим воинством был. Вот с ними всё обратно и отправил. Если они люди честные, то должны были рассказать, как всё случилось.

- А я говорю, что он убил Чурилу подлым образом! – закричал Плёнка, – Чурила богатырь известный, его так просто не побить было!

- Это да! Чурила известный богатырь! – прогудел кто-то рядом густым басом, – Всем известно, как он с Дюком Степановичем об заклад бился!

Вокруг засмеялись.

- Это дядька Черномор – шепнул мне Володька, – Тот самый, который одну только сказочку знает. А поминает он случай, как Чурила побился об заклад, чей конь реку перескочит. Де, кони у него особые. Так конь того Дюка с места речку перескочил, а Чурила и с разбегу не смог! Пришлось Дюку вытаскивать Чурилу из реки за волосы. Вот позор, так позор!

- У кого ещё что сказать есть? – обвёл взглядом окружающих Кощей.

- Да чего там? – сурово промолвил один из дружинников, – Володимира Святославлича мы хорошо знаем. Слова облыжного от него никто ещё не слыхал! Ежели сказал, что так случаем вышло, то так оно и есть. А Чурила… не припомню я богатырских Чурилиных подвигов. Кроме как в женских светёлках!

Опять послышались смешки.

- А я… – начала я и осеклась. Вот дура! Говорили же мне, чтобы в мужские разборки не лезть! Не тот век! Поздно! Все уставились на меня с немым вопросом, – А я читала в былине, что был такой случай…

Пришлось говорить, куда теперь? Вот только вместо уверенной речи, у меня получилась какая-то невнятная скороговорка. Ну, растерялась девушка, и что?..

- Был такой случай, – уже медленнее и яснее произнесла я, – Пришли к князю Владимиру Киевскому его добрые молодцы. Все избитые. Вы откуда? – спрашивает князь. Из лесов заповедных! Егеря мы твои! А кто же вас побил? Войско Чурилино! А князь тем временем пировал. Ну, подумал, дай-ка допирую, а там разбираться буду! Только не успел ещё баранью ножку взять, новые добры молодцы приходят. И тоже избитые. А вы кто? А мы рыболовы в заповедных реках твоих! И кто же вас побил? Войско Чурилино! Нахмурился князь. Потянулся за кубком с вином, а тут ещё добры молодцы побитые валят. Вы-то кто?! А мы луга твои заповедные охраняли! И кто же вас побил? Войско Чурилино!

Ну, тут князь совсем осерчал, бросил баранью ножку, поехал со своей дружиной с Чурилой разбираться. Приехал к нему на подворье, и аж глаза разбегаются! Такая роскошь вокруг! Выбежал сам Чурила, усадил князя на роскошный стул, поднёс ему яства заморские, диковинные, насыпал целую тарелку самоцветов и жемчугов, и вообще так завалил князя подарками, что тот его простил! И даже назначил Чурилу в свою дружину и дал ему должность позовщика на пиры!

- Вот-вот! Самая должность для такого вояки! – грубым голосом вставил Черномор.

- Я это к чему? – смутилась я, – Даже простых молодцев не Чурила бил, а воинство его! А Чурила свою богатырскую должность не подвигами заслужил, а попросту купил!

- Ещё одна ложь! – задохнулся Плёнка, – Чурила есть князя Владимира Киевского дружинник! И его подло убил твой сын! Суди его по совести!

- Я бы хотел сначала послушать тех, кто был с ним рядом, когда твой сын с моим в поединке бился! – мягко сказал Кощей.

- А нету их! – оскалился Плёнка, – Казнил я их всех! За то, что не уберегли сына моего единственного!

- Так как же мы суд вершить будем? – удивился Кощей, – Когда ты свидетелей всех уморил?

- Не хочешь? – мне показалось, что Плёнка даже обрадовался, может, к этому и всё дело вёл – Не хочешь судить судом княжеским? Тогда требую суда божьего!!!

Я увидела, как вздрогнул Кощей.

- Это как? – наклонилась я к Вань… к Володьке.

- Поединок – шепнул тот и скрипнул зубами, – Поединок здесь и сейчас! Видел, наверное, подлец, что у меня Гордеич и ходить-то не может!

- А если на другого коня? – испугалась я.

- Поединок «здесь и сейчас», это значит, можно биться только своим. Тем, что никому другому не принадлежит.

- А как же ты?..

- Я согласен! – гордо и отважно провозгласил Володька, – Но прошу час времени! Иначе условия не равные. Вон, Плёнка сытый, отдохнувший, а я только с дороги. Прошу час времени для отдыха!

- Справедливо! – выдохнул сквозь зубы Кощей, – Что скажешь, Плёнка?..

Плёнка подозрительно поглядел сперва на Володьку, потом на Кощея. Видно было, как ему хочется сказать «нет». Но, похоже, остальные ему этого просто не позволили бы. Как он воспользовался обычаем, а не законом, так теперь обычай был против него.

- Согласен! – мрачно проворчал он, – Только чтобы никто к нему не подходил, оружием не делился, коня своего не отдавал! Пусть вон, ляжет на попоне, да отдохнёт. А когда солнечная тень дойдёт… солнечная тень дойдёт… вот до этой веточки, быть бою!

- Вот и ладно! – кивнул головой Володька, – Только обнимусь с дядькой! А то с батюшкой поздоровался, с матушкой поздоровался, а с дядькой нет. Непорядок! Может, вдругорядь обняться ещё и не придётся? Дай обниму тебя, дядька Черномор!

Под бдительным взглядом Плёнки дядя с племянником обнялись. А потом Володька и впрямь постелил себе конскую попону и разлёгся на ней. А я… а я не выдержала и бросилась к нему! Плёнка только фыркнул. Наверное, не верят ещё здесь в женскую месть. Но если с моего Володьки хоть волосок… Да я их тут всех наизнанку вытряхну!

Володька лежал на попоне, на спине, и беззаботно покусывал травинку. И всё же я заметила, как напряжено его лицо, как натянулась кожа на скулах. Не так он спокоен, как хочет показаться!

- Милый! Как же ты будешь?.. – у меня перехватило дыхание и я никак не могла подобрать слова.

- Есть мысль, – односложно ответил Володька и замолчал.

- Какая мысль?! Чем помочь?! Да говори же!

- А погляди ненароком, чем там дядька Черномор занимается? – неожиданно попросил Володька.

Я растерянно огляделась по сторонам. Вроде всё как было… А, нет! Так, да не так!

- Твой дядька занимается странным делом, – шепнула я, – Он вроде гуляет взад-вперёд, а на самом деле, нет-нет, да берёт воинов и ставит их в пары. И эти пары почему-то тянутся в сторону леса!

- Услышал, старый хрен! – обрадовался Володька, – А то он в последнее время на ухо туговат стал.

- Так, что же он делает? – растерялась я, – Говори!

- Сглазить боюсь! – потупился Володька, – Авось, сама увидишь?

- Да что же я увидеть должна?

- А что будет, то и увидишь! Тс-с!

Я вновь огляделась. Оп-па! Похоже, не только я заметила странные действия Черномора! Например, Кощей сделал почти неприметный шажок в сторону и обратился к Плёнке, только Плёнка, отвечая Кощею, вынужден был повернуться спиной к странным манипуляциям Черномора.

- А скажи мне, Плёнка, – спросил Кощей, – Твой суд никак с нашим делом не связан?

- С каким ещё «нашим делом» – насторожился Плёнка.

- Ну, что Марья Моревна вначале меня выбрала, а только потом на тебя перекинулась?

- Она выбрала более достойного! – пафосно воскликнул Плёнка.

- Ну-ну! – усмехнулся Кощей, – После того, как я ей от ворот поворот…

- Да ты вообще сбежал! Коня бросил! От того коня, знаешь какое потомство пошло?! Да ты только на Бурку погляди! – Плёнка начал было разворачиваться, но Кощей крепко ухватил его за плечо, и получилось, что Плёнка только оглянулся. И ткнул пальцем, – Вот какое! Ты в лошадях понимаешь! Скажи, разве мог мой Чурила на таком коне проиграть? Не мог! Подлое убийство это было!

Я вслед за пальцем Плёнки взглянула на коня. Зверь!!! Не конь это, а зверь настоящий! Втрое шире Гордого и в полтора раза выше! Я, знаете ли, в последнее время к коням попривыкла, даже садиться научилась, прямо в сарафане. Но к этому зверю я даже подойти боюсь! Его шестеро конюхов за железные цепи держат, а он умудряется шагать туда-сюда, волоча конюхов за собой. Я представила, что этот конь на свободе, а к нему подкрадывается, ну, к примеру, тигр… Бедный тигр! Как его жалко-то! По сравнению с этим монстром, не тигр это, а котёнок!

- Ну, вид у коня боевой, – уныло признал Кощей, – Да неизвестно, как обучен?

- Лучшие специалисты обучали! – жарко выдохнул Плёнка, – Специально, для богатырского боя! Не боится ни огня, ни криков, ни лязга стали! Приучен вражеских коней кусать и лягать! Не отступит, даже перед виверной!

- Ну, положим, любой боевой конь перед виверной не отступит. Ежели боевой…

- Да! – вклинилась я, – Ой! Простите… Я хотела сказать, что Гордый не отступил. Бился до последнего. Даже после того, как его виверна укусила. Вот сейчас и страдает после укуса…

Плёнка только хмыкнул презрительно.

- Ум у бабы… сам знаешь! Виверна его укусила! Ха! Да, ежели бы его виверна укусила, он бы и часу…

И тут выяснилось, что не только мы с Кощеем заметили манёвры Черномора. Один из воинов Плёнки подскочил к своему господину и что-то зашептал ему на ухо. Плёнка стремительно обернулся.

- Обман! – закричал он пронзительно, – Требую поединок! Здесь и сейчас! Немедля!

Володька хладнокровно сплюнул кусочек травинки.

- Ну, биться, так биться! – проворчал он, – А зачем же… хм! Садись на коня, Плёнка! А я подожду.

На самом деле, как только Плёнка бросился к своему зверю, Володька стремительно вскочил и принялся лихорадочно напяливать на себя доспехи. Гордый было сунулся к нему, превозмогая боль, но Володька только досадливо тряхнул головой.

- Прости, дружище, но не в этот раз! Не переживай, мы с тобой ещё повоюем!

- Да что же ты задумал, зараза такая?! – не выдержала я.

- Мне понравилась своя сказка, – непонятно ответил Волдька, – И я принял меры.

- Какая сказка?! Какие меры?!

Володька не ответил. Он внимательно прислушивался. А потом это заметила и я.

Вначале забеспокоились кони. Они занервничали, стали беспокойно переступать ногами, некоторые рвались из узды. Потом беспокойство коней возросло. Они уже плясали в руках растерянных воинов. Тот же Плёнка никак не мог приноровиться, чтобы вскочить в седло. Несмотря на то, что его бережно подсаживали, а бешенного жеребца пытались удержать. Но удержать-то и не получалось!

- Никак, волки воют? – удивился, наконец-то и Кощей, – Среди дня? Что за притча?

А тут и я услышала. Из леса шёл тонкий, переливчатый волчий вой. Из конца в конец. И он постепенно нарастал.

- А ну, коневоды! Коней от леса подале! – распорядился Кощей, – Дружина, к бою!

Воины торопливо выхватывали оружие, разворачиваясь лицом к лесу. А волчий вой всё нарастал и нарастал. И, наконец, стало попросту жутко! Полное ощущение, что сотни волков катят к нам из леса широкой, неудержимой лавой.

Теперь уже все испуганно всматривались в чащу. Тот же Плёнка оставил свои попытки сесть на коня и боязливо жался за спинами своих воинов, сомкнувших щиты.

По краям леса, справа и слева, выскочили два волка, пробежали по инерции несколько шагов и остановились, наклонив головы и рассматривая нас. Почти тут же выскочила ещё пара, чуть ближе к центру. За ними ещё пара, опять со смещением к середине.

- Они что, гонят кого-то? – изумлённо спросил Кощей, – Выстроились полукругом, словно ловцы, и гонят добычу? Да не бывало такого вовек!

- Да не пожар ли там? – выкрикнул кто-то, указывая рукой в середину леса.

И я отчётливо увидела, что там что-то рыжеет, среди листвы, не то языки пламени, не то целая стая рыжих белок, почему-то собравшихся в кучу.

А волки продолжали выскакивать на открытое место, и становилось понятно, что Кощей прав. Они кого-то гнали по лесу, не давая свернуть в сторону, и вот, выгнали в намеченное место. И волков было… да, не меньше сотни! А может, и поболее! Те, кто успел выскочить из лесной чащи, не торопились возвращаться. Словно в насмешку над людьми, они степенно рассаживались рядами, как в театре, явно собираясь посмотреть представление. Но это по краям. Середина ещё гналась за добычей. Или не добычей? Наверное, могли волки свой полумесяц замкнуть в круг? И растерзать добычу? Но, отчего-то не сделали этого.

Рыжие сполохи мелькали среди деревьев всё отчётливее, всё яснее. И наконец… Вау!!

Ахнули все, и свои и чужие. Из леса выметнулся ярко-огненный клубок пламени и прогрохотал копытами, уносясь от погони.

- Конь-огонь! – изумлённо выдохнул Кощей.

- Ребята! – взволнованно прокричал Володька, – Не упусти! Становись коридором! Гони его ко мне!

Только тут я поняла изначальную задумку, когда Черномор расставлял воинов парами. Подождите! Так что, Володька… знал?..

Испуганный конь метался между воинами, успевавшими сомкнуть перед ним щиты, и отскакивал всё ближе и ближе к нам. А я только ахала, прижимая руки к сердцу. Да, такой конь легко, играючись, перемахнул бы и через десяток воинов! Только он был так напуган, что ему это и в голову не приходило! Крепко же ему волки нервы потрепали! Как бы то ни было, но жеребец увидел свет в конце тоннеля. В смысле, что стена из воинов, в красных, развевающихся плащах, скоро кончается. И он рванул туда, к выходу. Для нас получилось, что помчался он прямо к нам. А Володька кинулся наперерез.

Вот тут я и увидела, что такое настоящая джигитовка! Одним диким прыжком Володька оказался рядом с жеребцом и успел ухватить его за основание гривы. Жеребец шарахнулся в сторону, но Володька гривы не отпустил. Повиснув у коня на шее, он вместе с ним совершил гигантский скачок, а едва только ноги коснулись земли, он мощно оттолкнулся и буквально взлетел в воздух. Жеребец шарахнулся в другую сторону, но было поздно. Володька уже сидел у него на спине, всё так же сжимая в руках огненную гриву, вместо уздечки.

В этот момент они пролетели мимо меня и я удивилась: опаляющего жара не было! А по цвету жеребец – точь в точь, как сгусток пламени!

Конь-огонь выметнулся, наконец-то, из коридора воинов. А потом вдруг начал спотыкаться. Сбавил скорость. Отчаянно затряс головой и сделал несколько скачков в разные стороны, пытаясь сбросить седока, но с каждым разом скачки становились всё слабее и слабее.

- Молодец, сынок! – восторженно заорал Кощей, – Дави его коленями! Только рёбра не повреди!..

Не то, чтобы коню была тяжела ноша. Ха! Да он десять таких Володек с лёгкостью унесёт в неведомые дали! Но коню было явно непривычно, когда на спине кто-то сидит, да ещё пытается управлять его буйным нравом. С другой стороны, я видела, что как только конь пытался проявить характер, Володька стискивал колени и у жеребца трещали рёбра. Тут сошлись сила на характер, или характер на силу, кому как нравится. С полчаса, не меньше, длилась эта битва. Конь бился, хрипел, метался из стороны в сторону, пытался кататься по земле, лягал воздух задними копытами и поднимался на дыбы. И каждый раз получал за это жестокое наказание. Каждый раз, стиснутые Володькины колени останавливали его на середине попытки вырваться. В конце концов сила победила. Жеребец остановился, тяжело поводя боками, и не пытаясь сбросить всадника. Володька ласково потрепал жеребца по шее.

Давно уже все сгрудились вокруг, жадно наблюдая за происходящим и выкрикивая возгласы одобрения. Теперь же, когда жеребец признал хозяина, к нему бросились несколько человек, держа в руках уздечку, седло, попону, потник… Предусмотрительно заходя к коню спереди. Ни один не сунулся со стороны задних ног.

Казалось, мгновение, и конь-огонь оказался полностью осёдлан. Не сказать, чтобы он этому обрадовался. Но, по крайней мере, управлять им теперь стало гораздо легче. Жеребец ещё не понимал команд, не соображал, что означает, когда уздечка рвёт его голову в сторону, но Володька оказался опытным всадником. Все движения уздой повторялись движениями колен. А колени конь-огонь уже понимал хорошо!

Володька заставил коня, хоть и боком, подьехать к нужному месту, и выхватил копьё, которое воткнул в землю, ещё в самом начале спора с Плёнкой. И вынудил коня развернуться лицом в нужную сторону.

- Я готов, Плёнка! – прокричал он, – Готов ли ты?

- Это нечестно! – заорал Плёнка, глядя на Кощея, – Он должен биться только своим!

- А разве он взял чужое? – с удовольствием возразил Кощей, – Разве что-то тут принадлежит другому? Меч? Копьё? Доспехи? Конь? Ты скажи, Плёнка, не стесняйся!..

- Этого коня у него не было!

- Теперь есть. И заметь, Плёнка, это ЕГО конь!

- Но это нечестно!

- Ну… давай спросим людей! Глас народа – глас божий. Скажите, люди добрые, честно ли, что мой сын на этом коне биться будет?

- Честно! Честно! – заорали восторженно вокруг, а потом вообще принялись скандировать, – Чест-но! Чест-но! Чест-но!

- Вот видишь, Плёнка, – пожал плечами Кощей, – всё по чести.

Плёнка с ненавистью выдыхнул, и взметнулся на своего коня. Да… теперь этот конь не производил впечатления зверя. По сравнению с тем жеребцом, на котором сидел Володька.

- Божий суд всё рассудит! – проскрипел Плёнка и хлестнул своего коня плетью.

Плёнкин конь страшно захрипел и ринулся вперёд. Сам Плёнка припал к гриве, закрылся щитом и выставил копьё. Володька тоже не терял времени. Сильный удар пятками под рёбра, и огненный жеребец отчаянно помчался вскачь. И тоже, Володька выставил копьё, прикрывшись щитом. И оба они разгонялись, разгонялись…

Удар был страшен. Загремело по всей округе. Ударься они вот так лоб в лоб, и от них мокрого места не осталось бы. Но они так рассчитали, чтобы пролететь мимо друг друга и ударить только копьями. Копья рассыпались в щепки! Как выдержали щиты – не представляю! Наверное, их держат специальным образом, чтобы не принимать удар на щит, а чтобы копьё соскальзывало. Ну, точно! Говорил же Володька, что Чурила щит неправильно держал и копьё соскользнуло не туда, куда надо? Здесь бойцы были гораздо опытнее. Щиты они держали, как надо. И всё же, у обоих по щитам протянулись длинные царапины, словно перечёркивающие щит надвое.

Бойцы пронеслись мимо друг друга и развернулись, осаживая своих коней. Как я поняла, кто первый повернёт, тот в выигрыше. Наверное, удобнее будет ударить зазевавшемуся противнику в спину. Плёнка развернулся мгновенно, благодаря выучке своего коня. Володька же так стиснул колени, что огненный жеребец чуть не упал. Однако, выстоял, и направляемый опытной рукой, успел развернуться вокруг себя. Тут на него и налетел конь Плёнки.

Оба бойца успели выхватить мечи и теперь осыпали друг друга ударами так, что искры летели во все стороны. А вот кони… Конь Плёнки, явно закалённый в боях, вздыбился и саданул огненного пудовым копытом в плечо. А потом ещё и укусил туда же. Как же огненный завизжал! Я так думаю, дикий конь привык к тому, что если жеребцы бьются, то только за самку. Ну, может, за место вожака в табуне. А чтобы вот так, ни за что ни про что?! Глаза огненного налились кровью и весь он словно вспыхнул огнём изнутри. А Володька ещё и отпустил узду. Нарочно ли, случайно ли – не знаю. Но жеребец понял: вот он, шанс поквитаться! За всё! За то, что его гнали волки, за то, что какой-то человек сумел его победить, укротить и даже оседлать, за то, что его ударили и укусили. За всё! Плёнковский конь, стал для него объектом, в котором сосредоточились все его беды. И, не чуя узды, огненный кинулся в драку. Именно в драку, а не в бой. В безудержную, отчаянную драку, где перестают щадить себя, ради мести врагу. Оба коня поднялись на дыбы и бешенно замолотили передними ногами, вытягивая шеи и жутко клацая зубами в попытке укусить противника. Всадники, которые вознеслись в небеса на спинах коней, с трудом сохраняли равновесие и уже не дотягивались мечами друг до друга.

Огненный был моложе и быстрее. Вот он раз ударил копытом, два ударил копытом… пропустил удар, отчего по его груди протянулась длинная рана. Наверняка конь Плёнки был подкован, в отличие от огненного. Но огненный не обратил на рану никакого внимания. Ещё удар, ещё… Плёнковский конь стал двигаться медленнее, ему явно было тяжело стоять на задних ногах и держать так всадника. Огненный тяжести не замечал! Ещё удар! Плёнковский конь тяжело упал на четыре ноги и хотел снова подняться на дыбы. Поздно! Сверху на него обрушился огненный, всей тяжестью, всей массой вбивая противника в землю!

Я моргнула. Мне показалось, что от страшного удара Плёнковский конь и впрямь ушёл в землю по-колено. Прямо, как в былинах!

В этот момент Плёнка жутко оскалился и ударил огненного мечом по ногам! Точнее, хотел ударить. Меч попал по мечу. До невообразимости вывернувшись, Володка успел подставить свой меч, спасая ноги коня. Во все стороны брызнул сноп искр. Огненный, не привычный к такому, шарахнулся в сторону. Плёнковский конь хотел воспользоваться удачным моментом и скакнул к нему с боку. И в этот миг огненный развернулся и ударил врага обоими задними копытами. Прямо в морду. В морде Плёнковского коня что-то хрустнуло и конь упал на землю замертво, подминая под себя всадника. Меч Плёнки отлетел далеко в сторону. Отчаянно матерясь, Плёнка пытался выбраться из-под бьющегося в агонии коня. А огненный не мог успокоиться! Вновь и вновь наскакивал он на поверженного противника, втаптывая его в траву. Только страшным напряжением коленей, когда огненный чуть не задохнулся, Володьке удалось его остановить и заставить отойти в сторону.

- Примите жеребца, хлопцы! – окликнул Волдька и десятки воинов поспешили на помощь. Через мгновение Володька уже шёл к Плёнке, размахивая мечом, а жеребца держали сильные руки, не позволяя ему поднять голову, заставляя того чуть не прижимать её к собственной шее.

Наверное, это не очень привычное положение для коня. Наверное, жеребец растерялся и не знал, что ему теперь делать. Но мне было уже не до него. Я смотрела на бой. Плёнка умудрился-таки выскользнуть из под своего умирающего коня. И бросился к своему мечу. Поднял его, выставил перед собой, слегка согнулся, выставил чуть вперёд одну ногу и странная улыбка зазмеилась по его лицу.

Володька шёл, гневно нахмурив брови и раскручивал меч. И дышал он рвано, с ненавистью выдыхая воздух.

- Зря он не стал Плёнку конём топтать, – заметил один из воинов, закрывавших Плёнку щитами, – Теперь конец вашему поединщику! Плёнка лучший мечник в округе. И у него меч-саморуб! Двухохватные дубы, словно травинку перерезает!

Я поперхнулась.

- Наш Володимир Святославлич тоже не лыком шит! – возразил один из наших воинов, – И у него тоже меч не простой! Меч-кладенец! Слышал, поди-ка?

Уф-ф! Я сумела выдохнуть. Не всё так ужасно.

А Володька уже сошёлся с Плёнкой в поединке. И смотреть на это было страшно. С жутким лязгом мечи сталкивались в воздухе, противники кружили, хитрили, то отбивали меч врага в сторону, то позволяли ему скользнуть вбок, то сами нападали, когда рубя сверху, с богатырским замахом, когда пытаясь проткнуть противника ловким ударом. И перевеса не было ни у кого.

Мельком я заметила, как рукавом оттирает посеревшее и вмиг вспотевшее лицо Кощей, как стоит, прижав руки к груди и до побелевших костяшек зажав ворот сарафана его мать, Василиса, как окружают место боя хмурые и суровые воины… И тут же всё забыла. Не до того!

Плёнка замахнулся и ударил. На этот раз Володька не стал отбивать удар. Он резко отпрянул в сторону и тут же, после того, как меч врага просвистел по пустому месту, сделал шаг ближе и его меч ткнулся в грудь Плёнки. Правда, в кольчугу, усиленную стальными пластинами.

- Сдавайся Плёнка! – предложил он, – Я понял твою манеру боя! Теперь ты для меня, словно раскрытая книга. Лучше сдайся, иначе можешь и рану получить! А то и погибнешь.

- Раскрытая книга? – прорычал Плёнка, – Смотришь в книгу, видишь фигу!

И резким движением отбил Володькин меч.

- Я предупреждал, все слышали, – пожал плечами Володька.

И, без всякого промедления, обрушился на Плёнку. Мне показалось, что мечи стали звенеть вдвое чаще. Володька рубил и рубил, не давая возможности Плёнке сделать ответный удар. Сверху, снизу, сбоку, прямо, наискось – удары сыпались без остановки, не давая Плёнке даже вздохнуть как следует. А Володька ещё увеличил темп. И ещё!

По лицу Плёнки поползла первая капелька пота. Он еле успевал отбивать стремительные удары. А Володька рубил и рубил, кажется, играючись, но каждый удар получался точным и полновестным. Вот, Плёнка первый раз не успел. И тут же его наплечник треснул, не выдержав мощного удара. И левая рука Плёнки окрасилась красным.

Володька не сбавил темпа. А может, даже и нарастил! Плёнка явно проигрывал в скорости, и вынужденно попятился назад. Володька не дал ему разорвать дистанцию. Шагнул вперёд и мечи снова лязгнули, хищно и жестоко. Удары сыпались безостановочно: справа, слева, сверху, прямо, слева, спра… а, нет! Я ошиблась! Володька замахнулся справа, а ударил прямо. Ошиблась не только я. Плёнка тоже пропустил удар. По нагруднику Плёнки протянулась длинная борозда и сам нагрудник вмялся ему в грудь. Плёнка захрипел. Теперь ему не хватало не только скорости, но и просто воздуха! Движения его становились всё более вялыми. А Володька наседал и наседал.

Плёнка уже весь взмок. Кровь текла у него и по левой руке и по груди, и по шее, и по предплечью правой… Но он ещё не сдавался. Не знаю, на что он надеялся. На помощь божью? Зря! Боги явно показывали, кому они отдают предпочтение.

Сдавленно застонав, Плёнка рухнул на одно колено. В последнем усилии вытянул перед собой меч. Володька грубо и мощно рубанул по основанию клинка, и меч Плёнки улетел далеко прочь. Лезвие Володькиного меча прижалось к шее Плёнки. Плёнка закрыл глаза. Окружающие место боя воины одобрительно взревели.

Мне показалось? Мне показалось, что Володька метнул молниеносный взгляд на отца, а Кощей еле заметно покачал головой в отрицательном жесте. Показалось?

Во всяком случае, чуточку отведённый для удара меч вернулся к шее Плёнки.

- И что сказать надо? – ласково напомнил Володька.

- Я… был… неправ… Прошу… пощады… – прохрипел Плёнка.

- Боги определили правого! – возгласил Кощей, – И по закону воинскому, имущество проигравшего забирает победитель. Помогите Плёнке снять доспех!

С шутками-прибаутками, с Плёнки содрали доспех в мгновение ока. Тот и не особо сопротивлялся, в момент осунувшись, и теперь выглядел стариком.

Володька тоже скинул доспех, но выглядел не в пример бодрее.

- Знатный у тебя меч, Плёнка… был! – поцокал языком Кощей, рассматривая то, что давешний воин назвал мечом-саморубом, – Заветная вещица!

Проигравший затравленно посмотрел на Кощея.

- А теперь скажи Плёнка по-чести, – продолжал Кощей, – Признаёшь ли ты волю богов? Не ждать ли нам от тебя подлого лукавства?

Всё так же, затравленным взглядом, Плёнка оглядел всё поле, задержал взгляд на своих воинах, потом задрал голову вверх и застыл в такой странной позе.

- Что там? Что там? – зашептались окружающие, всматриваясь в небесную лазурь.

Я тоже принялась рассматривать редкие облака. Что там может быть?..

- Да это же мой фини… – начал Володька и поперхнулся.

Я опустила взгляд. Плёнка, пошатываясь, заплетаясь непослушными ногами, бежал к своим воинам. А Володька… Твою ж мать!!! Володька, без кровинки в лице, оседал на землю. И в боку у него торчал кинжал, воткнутый по самую рукоятку.

У меня в глазах потемнело. Говорят, что я ринулась в погоню за Плёнкой, подхватив по пути чьё-то бесхозное копьё. Говорят, что меня с трудом перехватили на полпути. Говорят, что я визжала, билась, рвалась и кусалась, и меня с трудом могли удержать четверо здоровяков. Говорят, что материлась я при этом так, что Плёнка, услышав мои слова в свой адрес, упал и прикрыл голову руками. Наверное, подумал, что сейчас на него небо рухнет.

Если честно, то я этого не помню. Пришла в себя, когда услышала своё имя, произнесённое слабым голосом Володьки. Тот глядел на меня требовательно, хотя с трудом мог удержать голову вертикально. Она так и норовила свеситься ему на грудь.

- Что, милый?.. – переспросила я.

- Помо… ги… – с трудом повторил Володька еле слышным шёпотом, – Финист… вода…

Я растерянно моргнула. Ну, точно! Он же отправлял финиста за живой и мёртвой водой! И вот финист вернулся! Вот же он, упал сверху золотой каплей и сидит на земле, возле своего умирающего хозяина. И к каждой его лапке привязан пузырёк. Один желтоватого хрусталя, другой зелёненький и тоже хрустальный. Я помню, что сперва надо плеснуть мёртвой водой, а потом живой… А где какая?!

- Нож! – приказала я, и в тот же миг передо мной оказались несколько рук с зажатыми в ладонях кинжалами.

Я взяла первый попавшийся и бережно перерезала ремешки, которыми были привязаны пузырьки к лапкам. Финист доверчиво позволил мне это сделать.

- А теперь сюда Плёнку! – жёстко приказала я, – На нём буду опыты ставить!

- Плёнку! Плёнку! Плёнку!... – закричали воины друг другу.

Ближайшие к предателю дружинники подхватили старика на руки и бегом понесли ко мне. Тот пытался вырваться или упереться ногами в землю, но ему этого не позволили. Три-четыре секунды – и старика бросили на колени передо мной. Плёнка взглянул мне в глаза и затрясся мелкой дрожью.

Я молча взяла его за рубаху и одним движением разорвала её от шеи и до пояса. Откуда только силы взялись? Не иначе, от стресса!

Вот она, рана на плече! То, что мне и надо!

- Держите его! – приказала я, – Чтобы и шевельнуться не мог!

Десятки рук пригвоздили Плёнку к земле. А я осторожно капнула на ранку из зелёного флакончика.

Из раны текла кровь. Из простой раны текла простая кровь. До того момента, пока я не капнула.

- А-а-а!!! О-о-о!!! – завопил Плёнка, напрочь забыв, что он мужик, богатырь и вообще-то должен уметь терпеть боль.

А кровь буквально взбурлила! Она хлынула ярко-алым фонтаном, разрывая рану во все стороны и обнажая голую кость.

М-м-м… мне кажется, это должно работать как-то не так! Я наклонилась и капнула на плечо из жёлтой склянки.

Плёнка обмяк. А края раны сами собой начали затягиваться. И кровь мгновенно унялась, вообще перестав вытекать из раны. Ну, вот! Теперь всё правильно!

- Держись, милый! – шепнула я, наклоняясь над Володькой, – Ещё пару секундок! Держись, всё будет хорошо!

И я резко выдернула кинжал из раны. И тут же щедро плеснула из жёлтого флакончика. Кровь выплеснулась из раны и сразу остановилась. Вся рана покрылась желтоватой пеной, и когда пена сползла, мы все увидели совершенно здоровый бок. Может, кожа была чуточку с синеватым отливом, но главное, бок был совершенно целый! Никаких следов пореза! Володька открыл глаза и одобрительно промычал что-то. Ну, да, я помню. После мёртвой воды не чувствуешь больного места. Ещё одна капелька, теперь из зелёного флакона.

Это было чудо! Володька, живой и здоровый, подскочил на месте, подхватил меня на руки и радостно закружил на руках. А я аж заплакала. Такое напряжение, оказывается, меня охватило! А теперь отпустило. И вместе с этим хлынули счастливые слёзы.

- Я не чувствую руки! – напомнил о себе Плёнка, всё ещё прижатый к земле.

- А потому что заслужил! – зло ответила я.

- И поделом тебе! – промолвил Кощей, оказавшийся рядом с нами.

- Батюшка… – склонил голову Володька, бережно ставя меня на землю.

- Молодец, сынок! – крепко сжал сына в объятиях Кощей.

- Володенька! Милый! Живой! – какая-то белобрысая девица выскочила из рядов дружинников и бросилась к нему в объятия.

Я так оторопела, что только и смогла, что рот открыть.

- Елена? – удивился Володька, – Откуда же ты?... я тебя на поле и не приметил!..

И парень повернулся ко мне.

- Это Елена… – торопливо принялся объяснять Володька.

- Что?! – завизжала я, – Та самая?! Ах ты…[1]

Не судите строго! Вам бы столько нервных стрессов подряд пережить, вы бы не так заголосили.

- Ну, держись! – принялась я демонстративно закатывать рукава, – У меня ещё в походе чесались руки твою причёску проредить! Сейчас узнаешь, как на чужого мужа… хм! Почти мужа! Как на чужого мужика глазом косить! Сейчас вообще окосеешь!

Странно, но кажется, смутились все окружающие! Особенно Володька.

- Э-э-э… Это не та Елена! – проблеял он, – Это не дочь царя Афона! Ту Еруслан в светлице своей запер и не выпускает, и не показывает никому. Один любуется. И вообще, ту зовут Елена Прекрасная. А это Елена Премудрая, сестра моя!..

- А?.. Ой, как стыдно-то…

- Ну, зато я вижу, что мой брат попал в надёжные руки! – улыбнулась Елена.

И все облегчённо вздохнули. Нет, в самом деле – Премудрая. Одной фразой всё исправила, что я накуролесила.

- Прости! – бросилась я ей на грудь, – Прости дуру бестолковую!

- Да будет! – шепнула та, – Если бы сама так обозналась, ещё не так лаялась бы!

- Вот что! – Кощей как-то озабоченно почесал щёку, – Дядька Черномор! Ты тут заканчивай, что мы надумали. А я, да супруга моя, да сынок, да дочка, да невестка, пойдём-ка мы во дворец! Сколь времени не виделись! Посидим, поговорим, всё обсудим… Нервы в порядок приведём, а то все на взводе…

Тоже мудрый человек!

- А я? – слабо пискнул Плёнка, – А рука моя?

- А этого в темницу! – Кощей перевёл на него грозный взгляд, – С тобой завтра поговорим. Нет, завтра праздник… Значит, послезавтра! И о предательстве, и о выкупе за предательство, и о том, сколь твоя живая рука стоить будет… А у нас с тобой ещё спорные земли есть… Поговорим!

- Может, кто-то против? – громыхнул басом Черномор, вглядываясь в воинов Плёнки.

Воины Кощея разом подобрались и похватались за рукоятки мечей. Воины Плёнки растерянно переглянулись. Их и один к четырём не набиралось.

- Всё по закону, – заявил, наконец, один из них, – Куда же нам против закона?.. Только позволь нам пожить здесь, в городе? Дождаться хозяина?

- Живите! – согласился Кощей, – Черномор, проследи, чтобы им бесчестья не было. Ну, и если денег на постой не хватит, тоже ссуди. Плёнка потом сполна вернёт! Я прослежу!

- А вы, хлопцы, чего встали? – повернулся Черномор к мастеровым людям, – Представление кончилось, а шатры сами себя не поставят! За работу, за работу!

И вновь застучали молотки и завизжали пилы.

Я стояла у полураскрытого окна и смотрела на звёзды. Сна не было ни в одном глазу. Так бывает, когда перевозбудишься. А сегодняшний день вполне можно отнести к таким, вполне! И Кащей вам не Кащей, и не злодей он вовсе, и вот тебе неожиданное знакомство с будущими свёкром и свекровью, и тут тебе любимого подло убивают, и ты его своими руками оживляешь! А это ещё не конец! После этого Володька капнул капельку живой воды Гордому, и боевой конь буквально воскрес! И по всему лугу гонялся за Лялькой, под шутки и прибаутки толпы. Лялька делала вид, что смущается, что она не такая и не позволит никаких глупостей, но в конце концов позволила себе «споткнуться» и Гордый её настиг. Остальные жеребцы, включая огненного, завистливо вздохнули.

Под зубовный скрежет предателя Плёнки, Володька оживил и того зверюгу, Плёнковского коня. Это тоже было любопытно! Вы же помните, что у того вся морда была покорёжена? Но, достаточно было плеснуть мёртвой воды, и раны затянулись, кости срослись, причём срослись правильно. Видно было, как отломанные кости ползли в нужную сторону! Все вокруг ахали, а я подумала, что это волшебство наверняка связано с информацией ДНК. Именно там записано, как должна формироваться наша внешность. И кстати! Вспомнилось, что в некоторых сказках говорится «встал он, краше прежнего». То есть, если сказочный Иван-царевич стал толстоват, вопреки программе ДНК, то мёртвая вода приводит всё в норму? Надо запомнить! А что? Откормить того же Плёнку и провести эксперимент! Чтобы знать наверняка.

После памятного боя волки как-то незаметно исчезли. Вернулись в лес. Остался всего один. И уже после этого я его узнала. Прошка! Володька пошёл с ним обняться, и я услышала, как он прочувственно шмыгнул носом: «Успел-таки! Спасибо тебе, дружище!». «Видал?» – гордо шепнул в ответ Прошка, – «Я теперь звериный король! А ты говоришь, обратно в человеки? Ха!».

Когда шагали обратно, Володька признался, что наслушавшись моих сказок про табуны бабы-Яги, уговорил Прошку отыскать такой табун и попробовать отбить одного жеребца от стада. А почему нет? В сказке говорится, что «набежали на нас звери лесные». Значит, можно подобраться к тем табунам зверям? Получилось, и получилось так вовремя, что и в сказке не сказать!

Потом были длинные разговоры в семейном кругу, ахи-охи. Володька раз восемь пересказал наши приключения, и каждый раз у него это получалось всё красочнее. В конце концов выяснилось, что это я тащила его из болота, отчаянно бросалась с голыми руками на Лихо Одноглазое, отвлекая его на себя, отважно билась с Горынычем, и вообще, давала ценные советы и указания. И если назвать меня Дарья Премудрая, то это даже немного недооценить. И доказывал это с таким жаром, что все улыбались, а Кощей обещал подумать над этим вопросом.

Потом опять пошли мои нудные распросы. Кощей очень огорчился, что в нашей современности он выглядит монстром и злодеем. Да, конечно, он сражается со своими врагами и даже вынужден принимать довольно жёсткие меры… но, не более жёсткие, чем это делают окружающие!

- Могу списать всё только на зависть, – вздохнул он наконец, – Оболгали меня.

А я вспомнила про Ивана Васильевича Грозного. Какую травлю организовали против него в Европе, пытаясь очернить нашего царя. И города он сжигает, вместе с населением, и детей на завтрак ест, и любимое его занятие – детишек медведем травить, и опричников своих отправляет деревни разорять и посевы травить… А ничего, что за пятьдесят с лишним лет его правления не было ни одного – ни одного! – крестьянского бунта или восстания?! А ничего, что при нём страна выросла вдвое? А ничего, что отчаянно нуждаясь в деньгах на ведение войн, он обдирал не крестьян, а монастыри? За что и поплатился своей репутацией…

Я не обеляю Грозного. Он жил в своём времени, когда из всех видов наказаний, знали только три: плети, тюрьма и казнь. Однако, за всё время его правления, по оценкам специалистов, погибло не более четырёх тысяч человек. Это – всего, включая его противников, предателей, военных перебежчиков и прочих преступников. Господи, да за одну Варфоломееву ночь вырезали до тридцати тысяч гугенотов! Всё преступление которых было в том, что божественные песни они пели на французском языке, а не на латыни… Да по сравнению с этими выродками, наш Иоан Васильевич просто белый и пушистый! Кстати! Есть письмо, написанное Грозным, который прямо осуждает французского короля за эту жестокость! Вот так-то! Грозный призывает французского короля быть милосердным! А его же при этом чернят…

Кощей прямо распереживался за нашего Иоана. Потом подумал, и попросил меня как-нибудь впоследствии рассказать ему, какими методами действовали враги Грозного. Так сказать, какие они применяли информационные технологии? Я насторожилась, но пообещала всё рассказать. Как-никак, без пяти минут свёкор!

Потом Кощей сослался на дела, дескать, завтра важный день, подмигнул Володьке, потрепал его по плечу, и ушёл, и на меня тут же накинулись Василиса и Елена: какие у нас моды? Что носят? С чем? Каким образом платки повязывают?.. Скажу честно, я не рискнула рассказывать про современность. Попросила бумагу, и принялась вычерчивать средневековые наряды, стараясь не слишком обозначать декольте. Видели бы вы их глаза!

Словно ненароком, я поинтересовалась у Василисы, почему Кощей заявил на лугу, что родители дали благословение, а сам у неё не спросил? Василиса усмехнулась и напомнила, что муж, это голова, а жена, это шея. И куда шея, туда и голова.

- Ты думаешь, кто ему все уши прожужжал, когда Володькины записки читали? – подмигнула она мне, – Кто убедил, что лучше благословить, чем любви препятствовать?

Потом был торжественный обед, на котором вновь появился Кощей, и сидел во главе стола, но после обеда снова ушёл по делам. А меня так сердечно потчивали, что я опять ненароком объелась…

Только поздно вечером закончились наши посиделки. И сенные девушки… Какое смешное словосочетание – сенные девушки! Нет, я знаю, что это не те, кто на сене спит, а от слова «сени», но всё равно. Сени – это же двери? Значит, девушки при дверях? А они вон где, аж в светлице, под самой крышей! Так вот, сенные девушки помогли мне раздеться, помыться, подготовили мне роскошную кровать… Хотя я отнекивалась и порывалась всё сделать самой. Но мне не позволили. Придётся привыкать. Или вводить новые обычаи? Ох, боюсь, не позволят, вот так, сразу.

Потом я их отпустила.

- Вам оставить лампадку, госпожа? – уточнила одна из них.

Я огляделась. Стены были пусты.

- Лампадку? – уточнила я, – Лампадки… это же перед иконами?..

- Какие иконы? – возразила та девушка, – Есть масляная лампа. Для света. А есть маленькая лампа – лампадка. Для маленкого света, который еле теплится. Если масло чистое, то и не коптит вовсе!

- Оставь, – вздохнула я, – Чтобы ночью на кота не наступить, если что…

Да, Маркиз по привычке развалился на моей кровати! Не гнать же его за двери?

И вот, сенные девушки ушли, я смотрю на звёзды через полураскрытое окно, Маркиз сидит на подоконнике и нервно дёргает хвостом, сна у меня ни в одном глазу…

- Прости Даша! – пробормотал вдруг Маркиз.

- За что? – не поняла я.

- Прости! – повторил котяра твёрже, – Но это был самый бескровный вариант!

- Какой? – насторожилась я.

- Мя-я-я-яу…. Мр-р-р-р…. – вместо ответа завёл Маркиз, – Мур-р-р-р-ря-у-у-у!

И на меня накатила волна упоительного блаженства. Вот только тело застыло в прострации. А всё остальное чудесно и замечательно! Нега и наслаждение!

- Повернись-ка! – проскрежетал сзади странно знакомый голос.

Даже, если бы я не захотела, тело само повернулось бы! Но я и не сопротивлялась, в блаженно-восторженном состоянии. И только повернувшись, я поняла кто здесь. Баба Яга!

- Хорошо ли заворожил? – скосила та глаза на Маркиза.

- Не вырвется… – отвёл взгляд котяра, – Она же, дурочка, не знает, что первое средство от колдовства и сглаза – это пальцы скрестить!..

- Цыц мне! – шикнула на кота старуха и снова вперила в меня свой страшный взгляд. А потом растянула узкие губы в отвратительной улыбке, – Ну, здравствуй, Дашенька-Глашенька! Помнишь, у нас уговор был? Ты домой хотела, а мне надо было кого-нибудь к Кощею отправить? И мы договорились, что ты к Кощею доедешь, а я тебя там встречу, да на дочку свою поменяю. Ну, вот, пора уговор тот исполнять! По-хорошему бы тебя убить, да лесным зверям тело на растерзание кинуть… – у бабы Яги погасла фальшивая улыбка, – да нашёлся у тебя заступничек… так и быть, сделаем всё по уговору…

Отчаянно хотелось убежать, закричать, схватить табурет и кинуть с бабу Ягу… хоть что нибудь!.. Но даже моргнуть не получалось. Тело не слушалось.

- Разденься! – приказала баба Яга.

Помимо моей воли пальцы скинули ночнушку.

- Подойди к зеркалу! – последовала команда.

Ноги сами сделали несколько шагов к зеркалу, в рост, вделанному в одну из стен. Из зеркала на меня смотрела совершенно незнакомая, обнажённая девушка. Никакого сходства! А потом отражение дрогнуло и слегка расплылось. А когда сфокусировалось обратно, то в зеркале была уже я. Без сомнения, это была я!

- Ну, вот! – удовлетворённо вздохнула баба Яга, – Волос в волос, голос в голос! Выходи, дочка!

Я не шевельнулась. А вот моё отражение активно задвигалось. Поверхность зеркала поплыла волнами, и словно из-под воды, из зеркала выступила… я? Нет, не я! Очень похоже на меня, но у меня глаза не такие злые!

А в зеркале уже никто не отражался.

- Одевайся, дочка, да ложись почивать, – предложила баба Яга.

- Ощущения какие-то… непривычные, – капризно пожаловалось моё второе «я», – И здесь непривычно, и здесь…

Глаша – ну, конечно, эта моя копия, это Глаша, кто же ещё? – неуверенно потрогала себя руками.

- Привыкнешь! – отрубила баба Яга, – Потом изменим, потихоньку, а пока потерпеть придётся. Зато Кощеевной станешь! Не малое дело! А ты, Дашенька, молодец! Времени не теряла. За что тебе наше глубокое мерси! Ну, и готовься! Сейчас тебя обратно отправлять буду. Да ты не переживай, сейчас позабудешь всё. Никаких тебе печалей-горестей.

Ах, вот как? Я всё забуду?! Фигушки! Я хотела закрыть глаза, но ресницы и не подумали дрогнуть. Ну, ладно! Будем концентрироваться с открытыми глазами! Итак, что мне надо? А пустяки! Надо пальцы скрестить! Средний и указательный. Они и сейчас рядом друг с другом, а надо, чтобы один за другой зашёл, образуя букву Х. Ну-ка!..

Я напрягла все силы, я даже дыхание затаила, я зубы стиснула, но проклятые пальцы не слушались!

- На море-окияне, на острове Буяне, бел-горюч Алатырь-камень… – завела баба Яга гнусавым голосом.

Я не слушала. Я даже застонала от натуги. Мысленно. Потому что вслух застонать не получалось. Но… показалось? Мне показалось, что мой указательный палец дрогнул!

Баба Яга бормотала что-то про «ветры буйные», про «силы мати сырой земли» и ещё про что-то, а я скрипела зубами и всё пыталась сдвинуть этот проклятый, пудовый, указательный палец. И не понимала, не то движется он, не то нет. Вроде… движется? Или только кажется? Да, нет же! Точно движется! Вот я чувствую, что он коснулся среднего со стороны ладони! Ещё не зашёл за него, но уже со стороны ладони! Ещё чуть-чуть! Ещё капельку!

- И сотрёт её память на веки вечные! – завывала бабка.

Глашка, в ночнушке, – в моей ночнушке, между прочим! – внимательно набюдала за бабой Ягой, и чуть не в рот ей заглядывала. И даже слова про себя повторяла. Ну и пусть! Даже хорошо, что смотрит не на меня, а на бабку! Потому что я уже чувствую, как самый краешек ногтя указательного пальца вылез за средний!

Я покосилась по сторонам и чуть не вздрогнула от страха! А не вздрогнула только потому, что окостенела. Маркиз! Вот Маркиз как раз смотрел в нужную сторону! Он сидел на подоконнике и с интересом смотрел на мою руку! И мне показалось, что в глазах его я разглядела одобрение. Да, нет, какое одобрение может быть у предателя? Но Маркиз явно видел мои манипуляции с пальцами! Видел и… молчал!

Ещё капельку! Ещё крошечку! Ещё пару мгновений, и я смогу скрестить пальцы! И вырвусь из заклятья!..

Я не успела. Баба Яга взмахнула руками, из под рук разлилось разноцветное сияние и она торжественно закончила:

- Чуфырь! Чуфырь! Чуфырь!

* * *

Ага! Корзинка полна и последний грибок так и не смог удержаться на вершинке – он постоянно скатывался. Я распрямилась.

- Ау! – закричала я ликующе, – Ау!!!

- Ау! – данеслось издалека.

Я поднесла руку ко рту, чтобы крикнуть «ау» ещё громче. И… не крикнула. А задумчиво посмотрела на свою руку. Странно, почему у меня пальцы «крестиком» сложены? Как же я этой рукой ножик держала? Я же только что грибы именно этой рукой резала? Или…

И тут на меня нахлынули воспоминания! Это была лавина, камнепад, землетрясение! Я вспомнила всё! От первого, до последнего мгновения! И содрогнулась!

- Ау! – Вика выскочила из-за кустов и бросилась ко мне, – Дашка! Я же тебя чуть не потеряла! Кричу-кричу, а ты молчишь! О! А ты целую корзинку набрать успела?

- Сколько времени меня не было? – прошептала я побелевшими губами.

- Да, чуть не с час тебя ищу! – обиженно проговорила Вика.

- Значит… значит, один день там равен примерно четырём минутам здесь! – быстро подсчитала я и завертелась на месте, – Где же?... Где же этот проклятый домик?!

- К-какой домик? – обомлела Вика, – Здесь никаких домиков отродясь не было!

- Видишь сосну с двойной вершиной? – ткнула я пальцем, – А потом я её не видела!

- Значит, встала к ней спиной? – сделала логичный вывод подруга.

Я даже подпрыгнула.

- Вика, ты гений! – и я стремглав понеслась сквозь кусты.

- Ты куда, умалишённая?! – бросилась за мной подруга, бросая свою корзину.

- Туда! Или туда! Или туда! – носилась я хаотичными зигзагами, – Нет! Вот куда! Вот она, избушка!

- И в самом деле! – растерялась Вика, – Надо же! А я и не знала… Да что ж ты на месте не стоишь, малахольная?!

- Некогда! – на бегу буркнула я.

Я четырежды обежала избушку по кругу. Двери не было. Вот не было двери, и всё тут. Только стены с подслеповатыми оконцами. И тут я вспомнила!

- Избушка-избушка! Повернись ко мне передом, к лесу задом! – приказала я.

- Сдурела! Как есть, сдурела! – ахнула Вика.

Избушка не шевельнулась.

Ах ты ж… я почувствовала, как гнев буквально заклокотал во мне.

- Если ты… сожгу к чертям! – рявкнула я, – Живо! К лесу задом, к мне передом!

Избушка пару мгновений раздумчиво поскрипела, и нехотя повернулась вокруг себя. Передо мной рспахнулась ветхая дверь. Вика в страхе попятилась назад и с размаху села на пятую точку.

- Кино снимают? – слабым голосом спросила она.

- Вика! – торопливо зашептала я, – К чёрту кино! За этими дверями сказка. Разная. И страшная, и весёлая, и грустная, и… Главное, я там влюбилась! И сейчас одна ведьма в моём облике соблазняет моего парня! Ты как хочешь, но я должна пойти туда! Понимаешь? Должна! Не ругай меня, пожалуйста и прости. Но без меня там всё кончится плохо. А ты иди домой. Когда-нибудь… я верю, что когда-нибудь я вернусь сюда. И не одна! И всё будет хорошо. А сейчас мне пора. Пока-пока! Не держи на меня зла!

И я шагнула сквозь приоткрытую дверь. Дверь хлопнула за моей спиной, и я увидела в низенькое окошко, как поплыл лес за стеклом. Ну, что ж! Я готова! И я повернулась лицом к двери.

- Вика?!

- Ты что же, думала я свою подругу в беде брошу? – упёрла Вика руки в бока.

- А-а… Э-э-э….

Дверь распахнулась. Да, за порогом тот самый тёмный еловый лес, вместо весёлого лиственного. Значит, прибыли.

- Ну, что ж, – вздохнула я, – Если ты не передумала…

- Ни за что! – отважно сказала Вика, со страхом выглядывая из избушки, – Ой, а где мы?

- Уже в сказке. И тебе лучше вернуться.

- Ни за что! – повторила Вика.

- Тогда, вперёд! Ой, погоди! Я помню, где-то в сундуках были сапоги-скороходы! Вот что! Искать некогда, так что переворачивай сундуки прямо на пол! Авось, чего и отыщется путное! Сапоги-скороходы, скатерть-самобранка, или хоть клубочек волшебный? Или ковёр-самолёт? Кто знает. Но самое главное, запомни Вика, если тебя хотят заколдовать – скрести пальцы! Запомнила? Тогда за дело!

Володенька, милый! Подожди меня! Не поддайся чарам проклятой колдуньи! Я тебя найду! Я тебя скоро найду! Я тебя непременно найду! Только дождись!

[1] Непереводимая игра слов.

Эпилог

- Что скажет история?

- История, сэр, солжет, как всегда.

Бернард Шоу.

Преподавателю исторического факультета,

Жукову Климу Александровичу[1]

Заявление

Уважаемый Клим Александрович!

Прошу вышеизложенную, в высшей степени правдивую – вот, чтоб меня веснушками до самых пяток обсыпало! – историю, зачесть в качестве курсовой работы по сказкам и былинам славянских народов.

Студентка второго курса,

Вострецова Дарья Васильевна.

Резолюция.

В жизни не читал такой дикой смеси, надёрганной из разных веков и эпох… что, впрочем, характерно для русской сказки! А зачесть в качестве курсовой работы – фигушки! Пока не прочитаю, чем дело кончилось, и не надейтесь! Так, что, уважаемая Дарья Васильевна – «пиши исчо»!

Преподаватель исторического факультета,

Жуков Клим Александрович.

[1] Все совпадения имён, фамилий и отчеств – случайны!