Убежище — выжить в любовном романе

Пролог

Приличные молодые люди с некоторых пор никогда не ходили по этой улице. Приличные девушки — тем более.

Поэтому я лежала посреди нее ничком, истекая кровью, и с равнодушной ленцой ожидала обморока. Когда попадаешь в другой мир, ждешь чуда и красивого мужика, спасающего тебя от любой передряги, а получаешь это — одиночество, пронизывающий холод, грязь, звездное небо над головой…

И чье-то отдаленное легкомысленное посвистывание. Возможно, мне это только послышалось: предсмертные галлюцинации, Машенька, это тебе не шутка…

А ведь я так старалась выжить. Не сосчитать, сколько раз это общество, странный монастырь, в который я так нахально влезла со своим уставом, пыталось убить меня или хотя бы вытеснить на обочину. Я нахожу себе лишь небольшое оправдание: я не выбирала попасть сюда. Да и многих исконных жителей этого мира калечили введенные ими же правила. Особенно женщин. Женщины, девушки, девочки здесь — не более, чем красиво упакованный товар или занимательный попугай, который повторяет заученные цитаты из умных книг. Иногда женщина — это средство шантажа, удовольствия или выгоды. Иногда, гораздо реже, — искренне любимая домохозяйка, заботливая мать и послушная дочь, умирающая на восьмых родах. И над всей этой калечащей жизни махиной, как красивая сказка о принце, который замечает и влюбляется в простушку, нависает Императорский Отбор — возможность получить хоть какую-то власть и, успокоившись, сказать самой себе: «Я особенная».

А что другие, проигравшие отбор?

Другие возвращаются домой и выходят замуж по воле родителей, а там — кому как повезет. Хорошо, если равнодушный муж будет разбавлять твое однообразное существование хотя бы раз в полгода в супружеской спальне. Плохо — если ты ему не понравишься и, получив наследника, он без развода выставит тебя вон. Пособие от государства и мужа женщина получает только после официального расставания, родители бы не пустили замужнюю дочь на порог, опасаясь позора для всего рода. Еще хуже — если муж оказывается тираном и садистом. На балах такая супруга непременно носит длинные рукава и воротники, чтобы скрыть синяки и шрамы.

Все эти женщины, закутанные в плащи с головы до пят, приходят сюда, на улицу отступниц, и опускают письмо в волшебный почтовый ящик — письмо со своей историей и криком о помощи. Беззащитные крестьянки и мещанки, не знающие грамоты, заходят внутрь, где их встречает солнечная девушка с копной непослушных кудрявых волос пшеничного цвета. Она носит удалые мальчишеские бриджи на подтяжках и вечно испачканную типографской краской белую рубашку. Жанетт, как обычно, остается в «Убежище» допоздна и предлагает всем желающим чашку чая и свой чуткий слух. Я и сейчас остро чувствую ее присутствие в доме — как и присутствие суровой Альбертины и хозяйственной Эльзы с ее непоседливым мальчишкой, как и рассеянной и потрясающе гениальной Феликс — им пятерым, как и мне, больше негде жить, кроме как на втором этаже нашего «Убежища». Я бы закричала, позвала на помощь — если бы мне только хватало сил…

Свист прервался. Я услышала, как кто-то подбежал ко мне, и звезды заслонила тень — тень с пугающе-яркими зелеными глазами, которая тревожным шепотом повторяла мое имя. А затем темнота поглотила все.

Меня зовут Марией эст Игнисс, в прошлом — Марией Соколовской. И вот уже семь лет я живу в мире, куда попала русская простушка из глубинки, чтобы на отборе соблазнить наследного принца государства.

А я — я в этой истории злодейка!

Глава 1

— Мария, Мария! Мария, очнись!

Я не могла сопротивляться — открыть глаза оказалось намного проще, чем попросить прекратить. Первым меня поприветствовал вязаный полог Эльзы, которым мы занавешивали заплесневелые потолки, — красная, пушистая шерсть со старательно вывязанным на нем девизом: «Убежище» — это не дом, «Убежище» — это люди». Такая дешевая шерсть на рынке стоила сущие копейки, а поделки свои Эльза продавала втридорога и треть оставляла в общий бюджет. Эльза — сокровище, душечка, чистый клад для нашего сумасшедшего дома: и готовить-то она умеет, и платья подшивать, и уют создавать, и деньги приносит немалые, и на рынке торгуется так, будто родилась у торговых портов. Прослезиться мне не дали — крепко обхватив за плечи, меня медленно и аккуратно приподняли над диваном. И тут я увидела лицо незнакомца: на носу пенсне, глаза подслеповато прищурены, волосы лохматы, одежда сера, небрежна и будто бы даже слегка растянута. Незнакомец страшно ссутулился, свободной рукой протягивая мне стакан.

— Пейте, — сказал он странным, неуверенным голосом — не заика, но близко к тому.

Я оглянулась. Рядом со мной стояла Альбертина в рабочей мантии, представляя собой живую иллюстрацию к слову «совершенство». Темные, густые волосы ниспадали с ее плеч и ни один волосок не смел торчать из этой безупречной прически; бриллиантовые сережки, фамильная драгоценность, унесенная с собою из прежнего дома, сияли в ушах, макияж подчеркивал безупречные, аристократические черты лица, но в особенности — глаза. Синие, пронзительные и холодные, будто заглядывающие в самую душу. По макияжу, сережкам, мантии и платью даже до меня в теперешнем состоянии дошло, какой сегодня день.

— Пей, не отравлено, — сказала Альбертина без намека на шутку. Незнакомец вздрогнул почти незаметно — если бы его рука не поддерживала плечи, я бы не заметила этой секундной дрожи. — Сегодня нулевое чтение, — со своей обычной неумолимой жестокостью добавила она. Я жалобно застонала в стакан.

«Нулевое чтение». Это значило, во-первых, что меня избили настолько сильно, что я три дня провалялась в отключке в искусственном сне, из чего следовало, что свинка-копилка «Убежища» изрядно поредела: маги, которые наводили восстанавливающий сон, стоили очень дорого. Во-вторых, я не помогла Альбертине собрать обещанных докладчиц для защиты нашего общего, между прочим, законопроекта Альбертины-Марии. Законопроекта, который позволил бы женщинам самостоятельно усыновлять или удочерять детей или признавать своих бастардов. Дело в том, что женщины не могли наследовать имущество, и после смерти супруга дом и доход доставались ближайшему родственнику мужского пола, а если и таковых не наблюдалось, то собственность умершего уходила в пользу государства, а скорбную вдову ожидал скудный государственный паек. Общество было пока не готово к радикальным переменам и передаче права наследования женщине, но мы нашли способ немного подсократить урон от этого произвола. Если у вдовы имелся сын, она до его совершеннолетия становилась распорядительницей всего имущества: и так до времени его совершеннолетия она могла бы подкопить кое-какие средства, на которые могла бы жить, даже если новый наследник проявил бы к новой матери неблагодарность.

Идея принадлежала мне, но всю работу над проектом взяла на себя Альбертина. Она была не просто гордостью «Убежища». Самые непримиримые наши враги из газетчиков непременно именовали ее как «женщину-феномен» и приводили ее историю как негативный пример отцовского попустительства в воспитании дочерей. Вместо того чтобы поощрять в девочке кротость, смирение и тягу к танцам и вышиванию, отец — член Высокой палаты лордов, почетный судья и просто герцог — разбирал с дочерью трудные случаи из практики и позволял читать и изучать книги из своего кабинета. Женская головка слабенькая, что там может удержаться, снисходительно полагал он, пока однажды Альбертина не переоделась в мальчика и блестяще выдержала всеобщий открытый экзамен от министерства юстиций. Как только результат объявили, Альберт снял парик, представился Альбертиной и наизусть процитировал Судейский Кодекс, который гласил, что каждый, без ошибок выдержавший сложнейший экзамен, имеет право претендовать на место в Высокой палате. На второй экзамен Альбертина пришла в платье и мантии, и более полутора сотни мужчин, глядящих на нее сверху вниз, три часа мучали ее сложнейшими вопросами, но не нашли к чему придраться ни в одном ответе. Так Альбертина стала первой женщиной-членом Высокой палаты, которая разрабатывала и принимала законы. А заодно — первым членом Высокой палаты, которого родители с позором выгнали из дома.

А еще — но об этом мало, кто знает — первое письмо в почтовом ящике «Убежища» принадлежало ей. Юной девочке тогда не требовалось ничего, кроме поддержки — поддержки или хлесткой пощечины, благодаря которой она смогла бы позабыть про свои дерзкие мечты. Я в то время не дала ей ни того, ни другого: ответ был хоть длинен, но предельно сух, и перечислял последствия каждого из ее решений. Пожалуй, искренне теплой в том послании можно было назвать только одну строчку: «Если ты решишься, «Убежище» готово тебя принять». И год спустя Альбертина появилась на пороге с сумкой и чемоданом, кое-как приволоченным из другого конца столицы — появилась то ли горько плача, то ли счастливо смеясь.

— Прос-ти, — хрипло выговорила я.

— Ты не виновата, — со сдержанной злостью ответила Альбертина. — Жанетт помогла мне найти докладчиков. А после мы разыщем тех, кто напал на тебя. Отдыхай, Алексис присмотрит за тобой.

Незнакомец — Алексис — кивнул. Альбертина наверняка уже стребовала с бедняги кучу дотошно сформулированных магических клятв, так что пока за ним некому толком присмотреть, он не посмеет лишний раз вдохнуть и пальцем пошевелить. Надо будет попросить у него прощения за неудобство — возможно, он приезжий добрый молодой господин из провинции, который просто случайно проходил мимо, а на него повесили заботу о деве в беде.

Альбертина ушла. Алексис забрал одеяло, скомкал и подложил мне под спину.

— Вам пока нельзя засыпать, — все тем же неуверенным голосом сказал он. — Хотите, я вам что-нибудь почитаю?

Увы, но нет: книги в этом мире стоили дорого, и всю маленькую библиотеку «Убежища» я прочитала от корки до корки по нескольку раз — в том числе и юридические справочники Альбертины, и заумные трактаты Феликс, в которых понимала едва ли каждое второе слово. Так что я покачала головой и легонько подергала Алексиса за рукав, надеясь, что новый знакомец поймет немое послание.

— Рассказать о себе? Боюсь, что леди будет неинтересно. — Он смущенно отвернулся, поправив пенсне. — Ну, я выпускник Магической Академии имени Валенсия V…

Неинтересно?! Это он называет «неинтересным»?! Учебу в первом в этом мире магическом университете, куда нельзя было пробиться просто так — только по рекомендации кого-то из магического департамента, за особые достижения или невероятную одаренность — он полагает за ничего особенного?! Женщины имели право пересекать порог этого магического заведения только в одном случае — если их приглашали на Императорский Отбор, поскольку в Академии хранилось несколько необходимых артефактов, которые воспрещено было выносить за ее пределы. И мне однажды повезло там побывать — всего на месяц, но он запомнился на всю жизнь.

— …окончил направление создания и модификации заклинаний с отличием…

Ох, добей меня, дорогой.

— И сейчас безработный. И вроде как хотел устроиться к вам.

Пиф-паф, дорогой мальчик, контрольный в голову. Я в тебе и не сомневалась.

— Мне сказали, что только вы можете принять решение, — торопливо выдохнул он.

Ага, значит, всю ответственность скинули на меня. Прекрасно.

Специалистов по созданию и модификации заклинаний по всему королевству нашлось бы считанные десятки, и требовались они на самых высоких уровнях. Короли назначали их в придворные маги и генералы, гильдии купцов копили по нескольку лет, чтобы заказать у них хотя бы одну услугу. Этого мальчика-модификатора, конечно, можно было бы отдать на растерзание Феликс, но чем «Убежище» оплачивало бы его услуги? Не говоря уже о том, что он для нас был бы как атомный реактор для подогрева чайника — такая мощь на мелкой службе.

Кажется, взгляд мой выразил то, чего не мог пока голос, — Алексис замахал руками перед лицом, рискуя сбить стакан с прикроватной тумбочки:

— М-м-мне не н-нужны д-деньги, — Я так сильно напряглась, что нервный Алексис заметил немедля и воскликнул: — Вы меня не так поняли! Я бастард!

Он выкрикнул это не то чтобы на весь дом — на всю улицу. После чего страшно покраснел и обессиленно упал на краешек дивана. Я тоже ощутила себя до крайности неловко — будто силой выдернула чью-то интимную тайну. Но отвар, которым столь заботливо напоил меня Алексис, придал мне сил — я подтянулась к нему и погладила Алексиса по плечу.

— Это не страшно, — хрипло прокаркала я. — Мы все понимаем. Тебе наверняка нелегко пришлось. Жанетт — тоже бастардка.

Я не стала уточнять, что семь лет назад отец все-таки ее признал — признал лишь для того, чтобы отправить на Императорский отбор. На то, что «дикарка» Жанетт соблазнит принца, никто не рассчитывал, но в Академии полно других знатных кавалеров, которым яркая, необычная для здешних мест внешность Жанетт могла приглянуться. А там — там пристроить дочку тому, кто предложит больше. Но у нашего солнышка яркими оказались не только внешность, но и характер; а мерзавцам, которым нравятся девушки построптивей, пришлось столкнуться с ее живым и бойким умом.

— Я знаю, — он улыбнулся, — знаю, что здесь все по-другому.

И такая животрепещущая нежность прозвучала в его голосе, что я невольно смутилась. Так, наверное, поверяют тайну первой любви: с чуть склоненной головой, будто признавая поражение, с мягкой улыбкой и закрытыми глазами. А солнце, проникающее сквозь плохо занавешенное окно, выдавало другой секрет — россыпь мелких-мелких веснушек на безупречно-белой коже, веснушек, которые аристократы как женщины, так и мужчины сводили с детства. Слабый. Уязвимый — так, осознавая некоторую оскорбительность своих мыслей, подумала о нем я. И невольно потянулась пригладить копну встрепанных русых волос.

Он отшатнулся — тем испуганным движением, которое сразу выдает жертву травли. И надо же было такому случиться, что ровно в ту же секунду в комнату вошла Эльза с подносом в руках.

— Я ничего не сделала, — выпалила я, медленно, слишком медленно убирая занесенную руку за спину.

— Она ничего не сделала, — эхом повторил Алексис, стремительно поднимаясь с кровати. И только потом торопливо добавил. — Я тоже.

Я почти прослезилась от подобной самоотверженности, но от знакомого — воспитательного — прищура заверения Алексиса меня не спасли. На сгибе локтя висело полотенце — то самое, которым Эльза прогоняла местных желающих самоутвердиться за счет горстки покинутых всеми женщин. Наша матрона никогда не замахивалась на нас, но частенько грозилась, и угроза сия была весьма устрашающей — в конце концов, все мы хоть раз становились свидетелями, как благородные отпрыски не менее благородных семей с криками улепетывают от подбоченившейся Эльзы и ее сынишки Эдди, грозящего маленьким кулачком из-за спины матери.

— Ты-ы-ы, — протянула она, указывая на меня пальцем. — Только с того света, поганку такую, вытянули, а ужо шороху наводишь?! А ну-ка лежать, не двигаться. — Я покорно откинулась на подушки, стараясь изобразить из себя раненую лань. — Мари, ну что ж ты себя не бережешь? — ворчливо пробормотала она, опускаясь на место Алексиса. — Не в первый раз ведь ужо, должна ж понимать, что по-одиночку нам ходить нельзя. Да еще и ночью. О чем думала-то хоть?

Она вложила мне в руки ароматно пахнущий куриный бульон. Скорее всего, все эти три дня я ничего не ела, и только лекарь вливал мне жизненных сил. Не есть мне ближайшие пять дней вкуснейших мясных пирожков Эльзы, эх.

— Не в первый раз? — переспросил вдруг Алексис. И на месте Эльзы я бы эту тему как-нибудь замяла, вот только момент для вопроса он подобрал безупречно — я уже засунула ложку в рот и не успевала остановить словоохотливую матрону.

— А то как же! Повадились у нас тут защитнички девичьего целомудрия — устраивают показательные избиения, чтоб, мол, другим девкам тут шастать неповадно было. Обыкновенно только за волоса оттаскать пытаются, а Мари у нас, как всегда, особенная. Ток ее до такой с…

— Эльза! — Я даже слегка подавилась, пытаясь остановить разошедшуюся матрону. Главное Алексис уже уяснил. Все остальное — лишние подробности.

Эльза махнула рукой.

— Ты чего кричишь так? Кушай-кушай. Лорд-маг ведь к нам пришел устраиваться? Феликс от счастья чуть из штанов не выпрыгнула, когда его увидала. А коли сильный и умный такой, то, поди, с проблемой-то нашей поможет?

— Эльза, — процедила я сквозь зубы. Иногда ее непосредственность переходила грань и становилась бесцеремонностью. Я бросила взгляд на Алексиса, но, кажется, мага наглый вопрос Эльзы не задел нисколько.

— Я помогу, — кивнул он, обращаясь исключительно ко мне. — А вы за это меня примете?

— Безусловно, — ответила я, сдаваясь.

***

По традиции «Убежища» я сперва должна была представить новенькой всех обитательниц, рассказать про условия, достоинства, недостатки и опасности вступления в наши круги. Но с Алексисом все пошло наперекосяк. Я еще не пришла в себя, а «новенькая» уже с настораживающе-невинной улыбкой доложила, что теперь с желающими наставить нас на путь истинный покончено — как именно и в каком значении покончено, я так и не допыталась. «Если на вас нападут — узнаете. А если не нападут, то и знать пока незачем». Но доказательство, что заклинание было и оно работало, теперь гордо красовалось на журнальном столике в прихожей: черный в золотых пульсирующих прожилках кристалл, который расточал вокруг ауру едва уловимой насмешливой злобы — каждое заклинание долгого действия в этом мире нуждалось в привязке к физическому носителю. Физический носитель или атрибут создавался самим магом, но его цвет, форма и текстура не поддавались контролю, и посему для каждого мага атрибут был уникальным. У заклинателей бывали мягкие и твердые носители, теплые и ледяные по температуре, шершавые, мягкие и иногда шерстяные на ощупь, и совершенно разнообразные по форме. По ним даже гадали, пытаясь узнать личность автора, но, увы, как и с нашими гороскопами, все эти выдумки имели мало общего с действительностью.

Например, атрибут ромашки-Алексиса напоминал готический собор: широкая основа заканчивалась множеством мелких отростков, об которые немудрено было уколоть палец до крови. Так что его охарактеризовали как мрачную натуру, склонную к власти и стяжательству.

Большую нелепость трудно себе представить.

Что же до знакомств, то я представилась Алексису последней. Другое дело, что обычно после знакомства мы собирались в кружок и голосовали за или против заселения в «Убежище» нового члена. Но на сей раз кружка не получилось: Альбертина дни и ночи проводила в палате, оставив на столе короткое письменное согласие; Эльза, которой Алексис помогал на кухне, пока я лежала, тоже согласилась без всяких обсуждений. Оставалось только показать Алексису второй этаж, где практически безвылазно находилась Феликс, и подвалы — вотчину Жанетт.

Гостям «Убежища» был доступен только первый этаж с небольшой прихожей, гостиной, где я все это время болела на диване, кухней-столовой, крохотной библиотекой и чуланчиком. На второй этаж, где находились наши комнаты, не допускались даже целители: там находились и проекты Альбертины, и изобретения Феликс, которые неоднократно пытались выкрасть. Девушки прятали свои наработки и в двойное дно ящиков стола, и под матрасами — это помогало, но покоя им не дарило. Тогда Феликс придумала такую штуку: при «неправильном» открытии двойного дна, его содержимое сгорало. Обидно, конечно, в случае чего утратить плоды своих трудов, но дарить оные мошенникам они не желали. Но и с такими предосторожностями гостей туда не пускали — в том числе и Алексиса, который все эти дни с утра до вечера проводил только на первом этаже, а затем уходил. Куда — никому не известно.

Поэтому перед тем, как пригласить Алексиса на второй этаж, я спросила:

— Скажите, вам есть, где жить? — Он удивленно на меня покосился. — Нет–нет, Вы не подумайте, я бы просто хотела уточнить, вдруг вам нужна комната.

— Мне бы не хотелось стеснять вас, — скромно ответил он. Но прямо не отказался.

— Что вы, вы никому не помешаете. Снимите обувь, пожалуйста, — попросила я.

В этом мире люди не ходили в доме без обуви, но меня, привыкшей расхаживать по своей квартирке босиком, обувь стесняла. Я бы во всем «Убежище» заставила ходить без обуви, но, увы, если наши к нововведению привыкли и даже посчитали его удобным, то многочисленных посетителей к таким порядкам не приучишь. А в подвалах Жанетт было слишком холодно, чтобы ходить не обутой. Для домашней обстановки оставался один только второй этаж.

Алексис послушался без вопросов и нисколько странной просьбе не удивился — заметил, наверное, за столько-то дней привычки обитательниц. Сказал только ласково:

— Ковер очень мягкий. И соткан мастерски. Работа госпожи Эльзы, не так ли?

— Верно, вы угадали. Мы все тут очень боимся его испачкать, — немного нервно рассмеялась я.

Бежевый, почти белый ковер шел тепло-коричневым доскам пола и цветочному орнаменту обоев на втором этаже — вот только очень мешал, когда Альбертина или Жанетт приносили бутылки красного вина, обмывать какую-нибудь удачу. Первая и выпившая была само совершенство, вторая приглашала на алкогольные посиделки в свой подвал и с вином оттуда не выходила. Оставалась я, которая под спиртным шаталась, как крейсер в шторм. Поэтому однажды я у самых дверей обронила бокал с остатками вина.

Взгляд моего спутника, однако же, остановился вовсе не на этом позорном свидетельстве моего неряшества, а на портретах. Неудивительно — живопись этого мира оставалась где-то на уровне нашего классицизма-романтизма и здешним художникам был еще незнаком дерзкий эксперимент с цветом и формой. Портреты, конечно же, рисовала я — хотя в нашем мире предпочитала диджитал-рисование, здесь моему хобби пришлось вновь вернуться к карандашу и бумаге.

— Удивительно, — пробормотал он, приближаясь к портрету Жанетт. Я нарисовала ее в солнечный день — фигура почти тонет в свете, отчетливо можно различить только очертания тела и лица. Ее глаза, ее улыбку, охапку цветов в руках зрителю приходится едва ли не додумывать — но они ощутимы и значимы. Внешность здесь отходила на второй план.

— Наверное, такая техника кажется вам очень непривычной, — я не смотрела на Алексиса, пока он так пристально разглядывал мою картину. Первое впечатление от моего творчества у местных оставляет неоднозначные ощущения — даже Альбертина, которую с детства обучали оценке произведений искусства, не в первый месяц высказалась о моих рисунках. Да и оценка ее так и осталась неоднозначной.

— Совершенно уникальное произведение, — я покраснела от того придыхания, с которым Алексис это произнес, и отступила чуть вперед — так, чтобы и тени его не видеть. — Могу я узнать имя художника, который это написал?

— Вы с ним уже знакомы, — переминаясь с носка на пятку ответила я. — Он перед вами. А портрет ваш я и так нарисую, если вы переедете сюда.

— Вы не оставляете мне выбора, леди, — я услышала улыбку в его голосе. — Где тогда будет моя комната?

— Вот здесь. — Я без колебаний указала на комнату рядом с собой у лестницы. — Здесь, правда, будет не очень комфортно, считайте, шум доносится с лестницы, да и тут часто какие-то мелкие междусобойчики. Но комнаты за поворотом очень маленькие и оставлены на крайний случай, а все остальные — заняты, так что прошу простить.

— Ничего, что стоило бы извинений. Я благодарен уже за то, что мне предложили ночлег наравне с остальными.

— Вы слишком любезны, — я мягко улыбнулась Алексису. — Вы уже и так очень помогли нам. Это меньшее из того, что «Убежище» может Вам предложить.

От сахару меж нами слегка сводило скулы, но я продолжала улыбаться. Улыбался и Алексис — так что я испытала жутковатый порыв начать с ним раскланиваться прямо посреди коридора.

— Так что же, сначала познакомитесь со своей комнатой или с рабочим местом Феликс?

— С первой мы покончим быстрее.

Новая комната Алексиса была почти готова к заселению новичка. В ней, как и в любой другой, стояла узкая застеленная кровать, стол со стулом, шкаф — и от остальных ее отличали только два окна да Эльзины цветы в горшках: она просто обожала всевозможную живность и мечтала о собаке. Горшки нашей матроны стояли в каждой комнате, но в особенности — у Феликс, которая никогда не открывала окон и жила в чудовищной духоте.

— Цветы мы уберем хоть сегодня. Вам не слишком ли тесно тут будет?

— В самый раз. В академии комнаты были меньше, а заселяли в них по два человека. Традиции воспитания.

— Ох, я думала, невестам не повезло — хоть просторный, а все же каменный мешок без окон.

— Так вот отчего вы так часто гуляли в последние дни. А у нас с однокурсниками сложилась целая легенда о деве-призраке Академии.

— Боже, как неловко, — я слегка толкнула его в бок, дразнясь, — вы с товарищами за мной следили?

— Лично я видел пару раз из окон общежития. Остальное — по слухам. Женщины в стенах Академии большая редкость, сами понимаете. Оброненный платок одной из невест кронпринца уже был бы поводом для пересудов.

Он так мило оправдывался — но мне не нужны были оправдания, я все прекрасно понимала. Академия Валенсия V была старейшим традиционным местом для императорского отбора по многим причинам. Не только потому, что там есть артефакты, которые защищают невест, проверяют их невинность и напитывают тела магией — той магией, которую одна из них сможет передать будущему наследнику престола. Само место становилось еще одним этапом отбора, ведь среди всех этих юношей, будущих дипломатов и художников, министров и ученых, кронпринц должен оставаться для невесты единственным мужчиной — хоть на фоне тамошних студентов весь он бледнел, за исключением короны. И наблюдателями за невестами становились не только их служанки, компаньонки и кураторы, но и сами юноши — молодые, влюбчивые, сообразительные и любопытные. Кронпринцу был известен каждый шаг претенденток, но не благодаря нанятым шпионам и стражникам, а из-за банальных сплетен — девушек обсуждали, и у каждого студента тогда была своя любимица, новости о которой он жадно выслушивал от остальных.

— И что же обо мне тогда говорили? — Я кокетливо смахнула прядь волос, зная, что ничего хорошего обо мне не скажут. До меня месяц на отборе провела настоящая Мария, дочь великого герцога Игниса — и она была одержима принцем. Все считали, что ей суждено стать будущей императрицей — по-собачьи преданной, безупречно вышколенной, влиятельной; существенную конкуренцию, по мнению наблюдателей этого мира, мне составляла лишь заграничная принцесса, единственная, кого царственные родители отправили на столь унизительную процедуру.

Но ведь это мир ромфанта.

А в ромфанте всегда есть некая… очаровательная простушка.

Мария считалась действующей возлюбленной кронпринца: они часто вместе выходили в свет, на балы и приемы, и все называли их состоявшейся парой. Разумеется, бедную Марию ошеломило известие, что ее уже почти состоявшийся муж полюбил другую — и узнала она это не с его слов, слов героя, как обычно, метущегося меж чувствами и долгом, а сама, по своим наблюдениям. Сложно представить, с каким трудом ей далось это осознание — той, которая всю жизнь отдала на то, чтобы стать достойной Императрицей. Но, увы, по законам этого мира, свой гнев она направила не на кронпринца, который не расстался с ней по-человечески, а на соперницу. Мария уже успела натворить дел и вот-вот готова была претворить в жизнь план похищения и убийства другой претендентки, когда на ее месте появилась я.

В тот же день я объявила, что выхожу из конкурса. И спустя месяц, который я пыталась вести себя ниже травы, тише воды, меня отправили домой.

— Что вы печальны, одиноки… и сильно влюблены. Что вы похожи на принцессу из легенд, леди Асурию. Название вашей газеты намекает, что вы прекрасно знакомы с этой историей.

— Не прекрасно, но достаточно хорошо. Вы про ту часть, где возлюбленный столкнул ее с башни? Беднягу угнетала ее оправданная ревность.

— Верно. Но знаете, что в этой истории мне всегда казалось важнее всего? Имя ее возлюбленного потерялось в веках, тогда как одно лишь имя Асурии все еще вызывает споры.

— Ничего удивительного — ее историю записал рыцарь стражи, и что-то мне подсказывает, что он был весьма и весьма предвзят.

— О, это более, чем заметно. Вы обратили внимание, когда читали — он почти не использовал всевозможных возвышенных комплиментов ее облику, а только дотошно, почти скрупулёзно ее описывал? Очень необычно, даже если сравнивать с другими героями его легенд, я молчу про остальных писателей того времени — сказать, что героиня была красавицей или обладала весьма милым обликом — и того достаточно. А он… мы знаем все об Асурии — оттенок ее волос и кожи, знаем о родинках на шее, и то, как она поправляла платье на верхней ступеньке, когда выходила навстречу важным гостям. Будто автор отчаянно хочет сохранить ее образ в памяти. Обессмертить.

Я слушала его завороженно. Обычно в романтических книжках так описывают какую-нибудь не менее романтическую сцену: он поцеловал ее жадно, будто путник в пустыне приник к источнику воды. Вот примерно такие чувства я, в прошлом литературный критик, испытывала к речам Алексиса. А он смотрел на меня с блестящими глазами — и этот блеск столь же откровенно выдавал его увлеченность, сколь откровенно его красил.

— Похоже, вы серьезно увлекаетесь литературой. А я, к сожалению, легенду не читала — только слышала о ней в нескольких пересказах.

— Честно признаюсь, балуюсь ею только время от времени и только по рекомендации. Просто эта легенда попалась мне в нужное время в нужном месте, и я посвятил рассуждению о ней немало часов досуга. А если вас заинтересовал мой небольшой рассказ, то, пожалуйста, прочтите ее как-нибудь в свободное время. Мне было бы очень интересно услышать ваше мнение.

— Я бы с радостью, да библиотеку мы пополняем редко и только по острой нужде. Экономия.

Несмотря на то, что печатные станки были изобретены довольно давно и неоднократно совершенствовались, книги в этом мире продолжали оставаться предметом роскоши. Образовательный ценз был одной из форм контроля аристократии над другими слоями общества; и хоть образование получал каждый мальчик в стране, юноши из мещан и простолюдин получали знания только, что называется, из рук в руки у своих учителей — служителей культа или леди-благотворительницы из каких-нибудь мелких дворян. И хотя формально книги и расширение кругозора не были запрещены, стоило удовольствие просвещения настолько дорого, что на продажу одного художественного романа крестьянская семья с четырьмя детьми могла бы неплохо прожить месяц, а то и что-нибудь отложить на черный день. А образовательная литература стоила и того дороже.

— Хорошо, что эта книжка переедет вместе со мной, правда? — Он демонстративно оглянулся. — Феликс мне говорила, что здесь у вас есть небольшая библиотека.

— Да, в конце коридора. Я вам покажу. Феликс оставим напоследочек?

Только теперь я заметила, что мы стояли у распахнутой двери и болтали, хотя я должна была поскорее показать Алексису «Убежище» и приступить к своей работе.

— А давайте ее напоследочек.

В библиотеке мы тоже застряли, хоть и смотреть там было особо и не на что. Маленькая комнатка, почти каморка — четыре шага туда, четыре шага обратно по диагонали — с окошком, креслом и настенными стеллажами, не заставленными и наполовину, и на четвертинку. Но для каждой книги у Алексиса нашлась и своя мысль, и свое наблюдение — а ведь далеко не все тексты пусть и небольшой коллекции были широко известны.

— Если вы так только «балуетесь», господин Алексис, страшно представить глубину ваших познаний в предмете, к которому вы относитесь серьезно.

— Ну, ха-ха, я не рискнул назвать себя специалистом лишь по той причине, что я только потребитель, не творец. Вы, как художник, согласитесь, что иначе смотрите на портреты в сравнении с человеком, который никогда не брал в руки кисть и краски. Для вас это труд и отрада, а для других — развлечение мыслей и чувств.

— А вы никогда не пытались что-нибудь сотворить?

— Пытался. У нас даже был курс по сочинительству, которым я в то время прямо загорелся. Но на все мои потуги мастер сетовал, что я совершенно безнадежен, и лучше-ка мне пойти сочинить формулу усиления фаербола, а не пытать его очи подобием стихов.

— И вас это остановило?

— О, нет, я еще долго бился над размерами — пока не представил себе ясно, что плоды трудов моих увидит та, кому они посвящены. Да и длилась моя тяга к поэзии совсем недолго.

— Вы учились писать ради девушки?

— Такой возраст, — он пожал плечами, смеясь — и очевидно, над самим собой. — Я знал, что мне не покорить ее ни внешностью, ни статусом. Оставалось сделать ставку на ум и таланты — на них у меня была хоть какая-то надежда.

Я не знала, как он выглядел в то время — но сейчас его внешность казалась весьма и весьма… обаятельной. Возможно, слишком мягкой для здешних мужчин, слишком доверчивой — а возможно, так казалось из-за глаз, которые глядели на меня, на окружающих и на мир столь ясно и столь открыто, что на резкие, выразительные черты лица обращаешь внимание во вторую очередь. Но я промолчала — слишком мало знала о местных стандартах красоты, да и после его признания мои комплименты прозвучали бы как дешевое утешение или простая любезность.

Когда мы наконец-то добрались до Феликс, та уже закончила с перерывом и с головой погрузилась в работу. Высокая и хрупкая, она сидела вокруг своих инструментов, как лесная фея посреди технопарка. Рыжие волосы стянула в пучок, те выбивались из небрежной прически и струились вдоль свободной белой рубашки — одежда чересчур дерзкая для здешних дам. Феликс расстегнула манжеты и закатала рукава до самых плеч, демонстрируя неприкрытые ничем запястья, украшенные тату-браслетами. «Украшение» нагло лгало каждому прохожему, что их владелица находится в счастливом «истинном» браке.

Перед свадьбой ей набили подделку — просто мужу Феликс очень хотелось, чтобы его начальство полагало его состоящим в таком браке. Истинный брак считался престижным, и оттого находилось много желающих сделать «подделку». А муж Феликс — тот еще мастер самопрезентации. Гениальный, чуть чудаковатый изобретатель, гостеприимный и доброжелательный, с преданной супругой за спиной. И никто не знал, что этот признанный «гений» на самом деле ничего стоящего не изобрел, а все «свои» открытия воровал у супруги, которая десятилетиями по крупицам собирала глубокие познания и навыки.

Однажды Феликс написала «Убежищу» пронзительное письмо. Она признавалась в том, что, когда ее муж выходил на сцену, чтобы получить незаслуженные овации, она вслед за ним кланялась рукоплескающей, невидимой за кулисой толпе. И однажды она устала от обмана.

Не глядя, она указала нам на свою кровать, намекая на то, что туда можно присесть. Но садиться там было некуда: всю постель завалили инструменты, промасленные (!) детали и рукописные труды — свободной оставалась только узкая полоска постели у стенки.

— Феликс, мы ненадолго. Я хотела узнать, не против ли ты, если к нам присоединится господин маг?

Она оторвалась от своего детища — плоской кристаллической пластины на штативе. Чем-то напоминала наши солнечные батареи — ею же и являлась по сути, только вместо электрической энергии свет должен был преобразовываться в магию. Однако по ее прежним расчетам такое устройство при довольно скудной выгоде заняло бы территорию небольшого дворца. Так что проект она признала безнадежным и, как мне казалось, забросила его на дальний угол чердака.

— О, господин маг! — Она поднялась с места, едва не запнувшись о колесо (проект самодвижущейся повозки, которая благодаря магии, должна была получиться и компактнее, и мощнее наших автомобилей). — Я так рада вас видеть! И тебя, конечно, дорогая Мария! Не хотите ли чаю?

Я подивилась бестрепетности Алексиса, который пожал протянутую испачканную маслом руку Феликс.

— Ты сама попросила убрать чайник, ты недавно кипятком чуть все рукописи не залила.

— А, точно. Забываю, — она на секунду втянула голову в плечи, будто извиняясь.

Из-за этого немного робкого вида ее муж некогда решил, что Феликс будет просто обмануть и вернуть обратно на службу без вознаграждения. И «Убежище» подверглось его осаде: гостиную наводнили цветы, конфеты, платья, украшения, ткани — к большой радости Эльзы и ее сынишки Эдди и к полнейшему равнодушию бывшей супруги. За пять лет брака муж Феликс так и не удосужился хоть немного узнать ее. Такое отчетливое равнодушие все больше раззадоривало бывшего до тех пор, пока жертвами его преследования стали все жительницы «Убежища». Тогда Феликс пообещала обнародовать свой побег, и пришлось уступить — бывшего мужа Феликс знала лучше, чем он ее.

— Рассеянность леди Феликс — одна из ее самых очаровательных сторон, вы не находите? — ох, если бы не этот невинный, ясный взор, я бы решила, что Алексис флиртует, — ведь помыслы ее посвящены вопросам куда более занимательным. Скажите, как ваш проект с преобразователем?

— Кстати, да, я думала, ты забросила батарейку. Появились новые мысли?

— Точно. Верней не мысли, а помощь, — она пожала руку Алексису, глядя на него влюбленными-влюбленными глазами. — Господин Алексис вместе со мной начал переписывать формулу для начинки батарейки, и ее размеры сократились до примерно тех, о которых ты мне и говорила. Получится этакий столб, не больше фонарного. По тому же принципу можно и ветряные станции сделать и много чего другого. Так и мобили можно будет продавать не только обученным магам. И вообще, это, можно сказать, почти нескончаемый источник волшебства, Мария, ты не представляешь себе, какой это прорыв… головокружительный!

Она была так счастлива — эта улыбка, этот румянец на щеках, эти порывистые и свободные движения… не чета той замученной, бледной тени, которая впервые появилась здесь. Тогда она вела себя предельно правильно, как и положено почтенной замужней леди: идеально-прямая спина, строгий костюм, вежливая улыбка, не трогающая янтарно-зеленых очей, крашеные губы и ресницы — и как только эта клетка держала такую яркую, свободную птицу? И как же красила Феликс обретенная свобода!

— Я очень рада, что все получилось. И я понимаю, что вопрос исключительно формальный, но мы принимаем господина Алексиса в «Убежище»?

— Конечно, принимаем! Мы с ним уже столько всего запланировали, не правда ли?

— Безусловно, леди Феликс. Разве кто-то откажется от того, чтобы вписать свое имя в историю науки?

— Только не позволяйте ей слишком сильно вас мучать, господин Алексис. У Феликс неистощимый запас энергии — стоит ей заговорить о науке, как она не остановиться до утра следующего дня.

— Ты, как всегда, меня переоцениваешь, Мария.

— Ох, боюсь, это ты себя, Феликс, недооцениваешь. Ты не против, если я верну тебе Алексиса чуть попозже? Мне еще нужно поговорить о нем с Жанетт.

— Конечно-конечно! Удачи!

Удача нам и впрямь пригодилась бы — Жанетт я опасалась. Мягче всего к мужчинам относилась Эльза — настолько, что приглядывала нам женихов, хотя и не надеялась сама однажды снова выйти замуж. А вот больше всего озлобилась Жанетт. И в том была доля и моей вины.

Когда Жанетт только появилась в «Убежище» я долго думала, чем можно занять девушку из аристократической семьи. В отличие от Альбертины, ей преподавали самые «правильные» для юной леди дисциплины, к которым Жанетт не питала ни склонности, ни отвращения. Тогда она помогала мне разбирать письма и, вздыхая, однажды посетовала: «Жаль, что об этом мало кто знает». Журналистика, газеты, типографские станки уже существовали в этом мире, хотя на довольно низком уровне. И я предложила Жанетт попробовать сделать свою газету.

Успех — если можно его назвать таким словом — был ошеломительным.

Нашу газету не встретить в модных салонах и заведениях, но скупает ее около трети аристократии с известными целями. Газета вызывала всеобщий смех — сложно подсчитать, сколько пародий, шаржей, карикатур и эпиграмм она на себя навлекла. И сколько ненависти — ее руководитель и создатель. Жанетт избивали и унижали гораздо чаще, чем меня, формальную главу «Убежища», но чем больше на нее давили, тем злей и решительней она становилась. Потому что чаще нас всех сталкивалась с темной стороной здешней системы — с женщинами, выброшенными на улицу без гроша в кармане, с терпящими побои, с обесчещенными, обманутыми и преданными.

— Вы видели Жанетт?

— Леди ди Виению? Да, пару раз, но мы не общались.

Вот черт.

Было бы неплохо, если бы этот милый молодой человек успел бы зарекомендовать себя как безобидного и полезного господина, пострадавшего от здешних законов. Но раз она его не знает, то явно будет предубеждена.

— Вы чем-то обеспокоены?

— Нет-нет, что вы, — я отмахнулась, будто отгоняя от себя рой подозрений. Алексис слегка нахмурился, но промолчал.

Мы спустились вниз, и я показала новичку вход в подвалы, где обитала Жанетт. Пологая лестница вниз находилась в кладовой, и если не знать о ее существовании, то место ни за что не угадаешь — просто щели в досках чуть шире обыкновенных. Входящий должен подцепить «крышку» лезвием ножа, который лежал тут же на полочке, среди высушенной зелени и банок с соленьями. Я открыла подвал — дохнуло холодом и каменной пылью — и попросила Алексиса:

— Подождите, пожалуйста, здесь.

— Сколько угодно, леди. Я могу помочь?

— Нет-нет, не нужно.

И осторожно сшагнула на первую ступеньку.

Подвал некогда нашла Эльза. Она одна среди нас жила в крестьянском доме, в котором любили делать вот такие «скрытые» погребы — еда для простолюдинов была самым дорогим сокровищем. Размеры у находки были изумительными — потолок в три человеческих роста поддерживали кирпичные колонны, толстые, как ноги слона. Любое слово, любой звук в подвале откликался усиленным эхом, и как бы ни старалась оживить Эльза это место, оно хранило отпечаток какой-то особой, заброшенной мрачности. По углам стояли диванчики милой желтенькой расцветочки — их оттенял мигающий, красноватый свет магических фонарей, созданными моими и Альбертины совместными усилиями. Более-менее стабильно огни горели над столами, за которыми днем и ночью кто-то что-то да строчил. Газету делала не только Жанетт — для нее одной то была слишком большая работа, — но и девочки-разносчицы, которые переодевались в мальчишек, чтобы заработать себе на пищу и кров. Женщинам физический труд воспрещался.

Они приходили в подвалы через второй вход, который я пока — на всякий случай — Алексису не показывала. Мы в «Убежище» не обсуждали правила приема новичков, и решения до сих пор принимались единогласно. Теперь все могло измениться — Жанетт вполне способна сказать уверенное «нет!» тогда, когда все остальные «за». И вот вопрос — проигнорировать ее мнение и оставить право решать за большинством? Или уступить одному ее отказу?

— Жанетт? — позвала я, увидев знакомый силуэт за столом.

Мне повезло ее застать — на самом деле, она могла бы умчаться в поиске новостей, раз меня все эти три дня все равно что не было, и следовательно никто не открывал почтовый ящик. Ключ у меня на шее старались лишний раз не трогать и не показывать — ящик неоднократно и безуспешно пытались вскрыть, и уважаемые господа охотно украли бы ключ, если бы знали, где он находится.

Не оборачиваясь, Жанетт хлестко выбросила вперед газету. Не нашу — наша не иллюстрировалась, а первую полосу этой занимало изображение пухленького плачущего младенца.

— Моя мама ушла в «Убежище», — холодным тоном отчеканила Жанетт. Затем об стол с громким хлопком ударилась следующая газета.

— В 18 не вышла замуж, в 20 ушла в «Убежище». — Я взглянула на разворот, где художник изобразил… неприглядного вида девицу, в которой по отдаленным признакам можно было опознать меня.

Жанетт продолжила избивать бумагу.

— Принц отверг, теперь я ненавижу всех мужчин. — На иллюстрации — мои длинные, светлые волосы стояли дыбом, будто меня молнией шандарахнуло. Губы — не губы, а неестественного размера алые лепешки, глаза в алых прожилках. Я не удержалась от небольшого комментария:

— Весьма выразительно. Сразу видно, художник знал меня не понаслышке.

— И последнее, — подчеркнуто-ласково проговорила Жанетт. — Мое любимое.

На сей раз — не карикатура, а выделенное карандашом высказывание одного из профессоров-целителей: «У женщин от умственной деятельности кровь отливает от матки, и они становятся бесплодными». Жаль, профессор не уточнил, матки все-таки становятся бесплодными или женщины?

— Восхитительно! — моему восторгу не было предела. Я как-то видела похожее по уровню бреда высказывание в своем родном мире, но постаралась поскорее об этом позабыть. — Интересно, а у мужчин от умственной деятельности их орган не отсыхает? Меня просто принц отверг, я не в курсе.

— Мария! — Жанетт издала звук — нечто среднее между шипением и смехом. Альбертина на ее месте смерила бы меня до крайности высокомерным взглядом — ох уж эти деревенские шутки. С Эльзой о таком было шутить стыдно, она была как мама. Оставалась Жанетт, которая и сама все чаще выдавала подобное. — Я серьезно!

— Я тоже. Отчего же наш улей так разжужжался?

— Законопроект Марии-Альбертины.

— Альбертины-Марии, прошу заметить.

— Неважно. Важно, что у нас — толпа недовольных кавалеров: прикрывается женской «честью», чтобы не лишиться деньжат.

— Пусть смеются сколько хотят, Жанетт. Главное — это пройти дебаты.

Спасибо автору этого мира за то, что он так любил всеми правдами и неправдами подчеркивать абсолютное превосходство главного женского персонажа над остальными девушками и дамами сего мира. Для этого он придумал устройство Зала Заседаний, в котором проходил один из этапов Императорского отбора. В центре зала находилась огромная статуя, держащая две чаши: оппоненты вставали друг против друга под чашами и по очереди высказывались, а над чашами появлялась дымка разного цвета. Черный означал ложный аргумент, серый — просто ложь и подтасовку фактов. А далее — градиент от нежно-розового до ярко-алого — правильный аргумент оценивался по степени силы от слабого к сильному. Стоит хоть раз появиться черному или серому цвету — дебаты ты проиграл. В ином случае победитель определяется по количеству и качеству аргументов.

Героиня некогда продемонстрировала остроумие и эрудированность, спровоцировав бывшую хозяйку тела на ложный аргумент. А теперь бывший инструмент унижения стал единственной надеждой на справедливость — будь условия менее беспристрастными, и я уверена, законопроект не дожил бы и до нулевых чтений.

Однако меня тревожило не только и не столько количество карикатур на «Убежище», сколько испорченное настроение Жанетт. Я не знала, как теперь с такой темы ловко соскользнуть к Алексису — чертовы мужчины уже успели изрядно подпортить настроение моей газетчице. В стеклянной пепельнице собралась коллекция самокруток, на столе сгрудились комки мятой бумаги, на которой Жанетт явно срывала злость. Следующий выпуск «Асурии» точно будет косплеить кактус.

— Послушай, Жанетт, дорогая, — так и не придумав ничего подходящего, я выпалила вопрос напрямую: — что думаешь об Алексисе?

Жанетт фыркнула:

— Без восторгов, — она откинулась на спинку стула и смерила меня до крайности хитрым взглядом. — А если ты о приеме на работу, то я не против, если Альбертина за.

— Альбертина за, — тут же выдала я и попалась в ловушку.

— Необычно для нее, да? — С невинным видом Жанетт принялась крутить в пальцах коробок спичек. — Над своими решениями она обычно так долго раздумывает. Помнится, устроила целые дебаты по поводу Эльзы. А тут — неполные три дня и короткая записочка с согласием. Чудно как-то, а, что думаешь?

Я об этом и впрямь подумала, но недолго. Дебаты Альбертина устраивала каждый раз, когда в «Убежище» просился кто-то новенький. Мне повезло, что она стала второй обитательницей дома, иначе, по ее словам, я пускала бы в святая святых всякую «бесполезную публику». Благотворительностью можно заниматься и на расстоянии, а пускать в «Убежище» нужно лишь избранных, способных приносить доход и работать на престиж, считала Альбертина. Чтобы дать согласие, ей нужно было знать все о кандидатке. Иногда ее дотошность пугала потенциальных жительниц, и они сбегали, так и не получив ответа. Но на сей раз она лично познакомилась и пообщалась с претендентом — обычно все «допросы» проводила я, и поэтому у Альбертины могли возникнуть некоторые сомнения в моей беспристрастности. Поэтому я списала нынешний скоротечный успех на таланты и обаяние Алексиса. О чем Жанетт и поведала.

— Альбертина-то — и поддалась чьему-то обаянию? — Жанетт выгнула бровь. — Дорогая, я верю в твои способности, но иногда твоя наивность просто изумляет. Наша ледяная королева явно почуяла большой куш и ухватилась за него. И я сейчас не про то, что он блистательный выпускник не менее блистательного заведения, маг и бездарный шпион в придачу.

— Выкладывай, — со вздохом потребовала я. Глаза Жанетт заблестели от восторга — точно мистер Холмс выкладывает решение очередной загадки Ватсону.

— Во-первых, он притворяется бедным мальчиком, но это совсем не так. Он бастард знатной матери, а это значит, что доступа к семейному имуществу у него нет, работы тоже нет, в крупных государственных проектах не участвует. Тогда, я извиняюсь, откуда у него деньги на королевское золото? Тем более не для магического артефакта, а в качестве цепочки для монокля? Я молчу про туфли от Руберси. Рубашки старые и потрепанные, жилеты с заплатками — а обувь стоит дороже поместья в центре столицы.

— Ты уверена, что золото не обычное?

— Более чем. На солнце — отблеск, как у крыльев стрекозы, ты внимания не обратила?

— Не до того было.

— Во-вторых, странное поведение Альбертины. Об этом я уже говорила. И в-третьих, персонально для тебя — будь с ним настороже. Не знаю, в чем его цель, но в тебе он заинтересован особенно.

— С чего ты это взяла? — я почти усмехнулась.

— Назови меня параноиком, — Жанетт посерьезнела, — но среди мужчин мне пока не встречалась святая Лукреция, а он с тобой подозрительно заботлив. Личная заинтересованность очевидна. Ты с ним не встречалась прежде?

— Не помню, — осторожно ответила я. Возможно, Алексис сталкивался с бывшей хозяйкой тела и, может быть, даже на эту встречу намекал, но намеки я пропустила. Мне не досталось воспоминаний Марии, все, что я о ней знала, заключалось в паре строчек скудной биографии в оригинальном романе. — Ты перегибаешь. Алексис сам по себе — внимательный и сочувствующий.

— Ага, а еще подозрительно много о себе умалчивающий. — Жанетт скрестила руки на груди, снисходительно ухмыляясь. — Чей он бастард? Откуда деньги и зачем ему притворяться бедным и безработным? И другой немаловажный вопрос — почему он бдел на неудобном стуле три дня с короткими, почти вынужденными перерывами? Вы точно должны быть знакомы, Мария: с другими он внимателен, но ни на кого он больше не смотрит так, как на тебя.

— Ну, все, пошла лирика. — Я повторила ее позу. — Взгляды, вздохи… Не ожидала от тебя таких наблюдений. Я прислушаюсь к тебе — как и всегда, — но устраивать за ним слежку не собираюсь.

Пальцы Жанетт запутались в небрежно завязанном хвосте, и длинные волнистые пряди выскользнули из прически; бывшая леди легкомысленно сдула их.

— Пока и того довольно. А вот чем я недовольна, так это тем, что твои обязанности почему-то ко мне перекочевали. Почту я, конечно, не проверяла — и на том спасибо, — но жалоб и приглашений мне досталось изрядно. — Она нырнула в ящик стола и вытянула оттуда карточку, украшенную золотой нитью. — Важное только одно, но мерзкое. Очередная сволочь вышвырнула жену за порог и не дает развода. Ванесса ни еды, ни одежды нормальной год не видела, выживала на подачки родителей. Завтра откроется очередной светский салон, на котором ее супружник наверняка появится. Надо навестить.

— Поняла, — я вздохнула, принимая карточку. Такие дела решаются просто — достаточно пригрозить мужу привести его обнищавшую жену на публичное мероприятие. Для многих репутация в свете значила больше любых денег — для таких алчных мерзавцев в том числе.

— Только возьми кого-нибудь в сопровождение. Тебе пока нельзя выходить одной.

О последнем можно было и не предупреждать. Вот только обычно я как раз и брала с собой Жанетт, а теперь она намекнула, что слишком занята для сопровождения. Что ж, если Феликс не уволочит Алексиса в единоличное пользование, то попрошу его сходить со мной — заодно поглядит на обратную сторону общества.

***

Самый важный предмет «Убежища» — ящик с почтой — выглядел как детский чемоданчик с секретами из моего родного мира. Металлический короб с ручкой прорезала длинная неровная линия — я неаккуратно выскабливала дыру обычным ножом. Но проделать такое с зачарованным ящиком мог только владелец ключа. Как и перемещать его в другое место, и уж тем более — вскрывать.

Я показала Алексису место, где находился ящик, — задний двор «Убежища», стесненный непроницаемыми заборами соседних домов. Извне к нему вел узкий, извилистый переулок, но желающие отправить нам послание ни за что не перепутали бы дорогу, ибо к нему вели бесчисленные указатели из красочных оскорблений на стенах, гор мусора и раздробленной мостовой. Попавшая сюда бедняжка оказывалась в окружении бесчисленных обвинений в, мягко скажем, недостойном честной девы поведении и предложений «исправить» ее характер известным способом, будто событий, приведших ее сюда, было мало.

— Мы здесь все прибираем и закрашиваем, — извиняющимся тоном поведала я. — Но за месяц тут успевают наворотить дел. Да и некоторые соседи запрещают к заборам прикасаться, явно тоже в этом участвуют.

— Понимаю, — откликнулся Алексис. — Но теперь я могу помочь вам справиться с этой проблемой.

— О, это было бы чудесно!

Он улыбнулся, потянувшись к ящику — за дни моего отсутствия письма успели поднакопиться, и теперь груз ощутимо оттягивал мне руки. Предупредить Алексиса я не успела — его шибануло магией, и он отскочил, с изумлением прижав к груди пострадавшие руки.

— Аккуратнее! — запоздало крикнула я.

И хоть я знала, что следов после «предупреждающего» удара не остается, не удержалась: поставила на мостовую ящик, а сама схватилась за его руки. Кожа осталась нетронутой — даже не покраснела. Но я заметила следы старых мозолей, будто он тренируется с мечом. И давно. Алексис не вырывал рук; но я чувствовала его пристальный взгляд.

— Вы удивлены? — тихо спросил он.

— Немного, — я улыбнулась краешком рта, вспоминая предупреждения Жанетт. Я наугад спросила. — Давно тренируетесь?

— Недавно перестал. — Он осторожно пожал мои пальцы и выскользнул из хватки. — Интересные у вас тут артефакты, однако.

— Это подарок. На основание.

Я подняла ящик и бережно отряхнула его от пыли, разглядывая пристально, будто бы в первый раз. Вопросы о нашем ящике давались мне тяжело, поскольку то были вопросы моих первых дней здесь — дней, которые вспоминались только в самые темные ночи.

Расспрашивать подробнее Алексис не стал, как я не стала расспрашивать его о том, зачем магу-модификатору искусство владения мечом. Так мы и вернулись в «Убежище» — каждый лелея свои тайны.

Мы с Алесисом заняли стол в гостиной. Он сел напротив меня за журнальный столик и сложил руки перед собой, как примерный ученик. Я почти в одиночку разбирала письма — только иногда в дни затишья ко мне присоединялась Жанетт, которая выискивала инфоповоды. И Алексис тоже быстро занял бы определенную нишу в нашем «Убежище», но про почту я все равно рассказывала каждому. Вдруг со мной что-то случится и ключ придется передать другому.

— Есть три вида писем, — сказала я, открывая замок. Из открытой крышки тут же посыпалась бумага, будто сжатая до времени пружина. Девушкам приходилось грубо вталкивать свое послание. — Первый — это личные истории. Там, где девушки оставляют о себе конкретные сведения, нужно передавать Жанетт. Если никакой конкретики нет, то я забираю их к себе наверх. Второй тип — это просьбы о помощи, чаще всего нуждаются в деньгах и защите. И то, и другое можно получить только здесь — вы теперь часто будете сталкиваться с нашими гостьями. И третий тип — угрозы и оскорбления. Таких большинство, но их можно выбрасывать, не читая.

— Не страшно ли вам игнорировать угрозы?

— Страшно, конечно. Но ты либо борешься со своим страхом, либо он тебя побеждает. А у побежденных, как известно, горькая участь. — Я поделила горку на три части и одну из них подтолкнула Алексису. — Но теперь у нас есть вы, не так ли? Не поможете мне?

— Всегда рад.

С тех пор он всегда отвечал мне так — на любую просьбу.

Глава 2

Когда я вышла из своей комнаты, чтобы поугрожать на званом вечере одному аристократу, Алексис уже ждал меня. Он выглядел… как прожженный интриган при дворе императора. В длинном бежевом камзоле, шитом золотой нитью, жилете в тон, шейном платке, украшенном камеей, зловещих кожаных перчатках, светлых, сияющих белизной брюках и туфлях, в которых можно было разглядеть собственное отражение. Прежде встрепанные волосы он убрал назад, что подчеркивало чеканный профиль, неуловимо заостряло его черты. Монокль на золотой цепочке спрятал в карман. Раньше украшение на лице перетягивало все внимание на себя. А теперь его глаза казались больше, радужка — светлее, так что на мир Алексис глядел малахитовыми очами хищной птицы.

Он заметил, что я вышла, и тут же интриган куда-то делся — я узнала невинного юношу, своего недавнего знакомца.

— Чудесно выглядите, — просиял он, предлагая мне локоть.

Я взяла его за руку, неловко поблагодарив за комплимент. Все в «Убежище» уже давно привыкли к моему платью, которое я надевала на подобные встречи — красивое, но уже давно отставшее от моды, однако все еще истинно злодейское. Алое, яркое, с глубоким, на грани приличия вырезом — к нему не прилагался кринолин, так что во время прогулки было видно очертания моих бедер. За выход в свет в таком платье любая аристократка рисковала снискать себе славу распущенной девицы; но я вовсе не мечтала о замужестве, здешние мужчины мало меня привлекали.

— Боюсь, что вы меня затмили, — добавила я неуклюже.

— Это невозможно, — хоть он и отрицал, я видела, что комплимент пришелся ему по душе. — Нельзя превзойти совершенство.

Я засмеялась. Смех вышел немного нервным.

— Вы мне льстите. Будем считать, что мы оба сегодня прекрасны.

Он усмехнулся, коротко кивнув.

Внизу нас уже поджидали провожающие. Эльза с удовольствием смотрела на нас — Эдди хлюпал какао, болтая под столом ножками. Нервно покусывая зубочистку, Жанетт ходила из угла в угол — она не понаслышке знала, какие неприятности могут поджидать шантажистку на подобных встречах. Феликс сидела, сжимая пальцы одной руки другой с необыкновенно суровым выражением лица. Не хватало только Альбертины: мы так и не узнали, чем закончились нулевые чтения, ибо вчера она вернулась домой в четыре утра, а вновь на работу ушла в семь. И до ночи ее не стоило ждать.

— Удачи, — пробормотала Феликс.

— Не встревай в неприятности, — напутствовала Жанетт. — Беги сразу же, если почуешь неладное.

— Берегите себя, — подбадривающе улыбнулась Эльза, и Эдди согласно булькнул в кружку.

Снаружи уже ждал экипаж. Иногда мы добирались до места встречи пешком, но сегодня над городом собирались тучи: грозовые облака клубились, как дым, набегали друг на друга, словно штормовые волны. Кучер из-под козырька взирал на приближающуюся грозу как на вражескую армию и крепко сжимал в руках зонты — один для себя и один для нас, оба мрачного черного цвета. Я по привычке собиралась войти в карету без помощи, но Алексис ловко меня опередил — выскользнул из моих рук, чтобы открыть дверцу и протянуть ладонь.

— Моя леди, — приглашающе сказал он.

Я аккуратно приняла его руку.

В карете он попытался завязать разговор, но я отвечала односложно и невпопад: уже предвкушала, что меня ждет на приеме. Последний аристократ в столице знал меня в лицо — не только как хозяйку «Убежища», но и дочь эрцгерцога, брошенную невесту кронпринца, сбежавшую невесту другого мужчины. Да, мой «папенька» быстро нашел кандидата на замену, и общество гадало — отчего женщина, выброшенная другим, отказалась от столь выгодной альтернативы. Была все еще настолько безумно влюблена в принца? Сошла с ума? Или же скрывала свою подпорченность?

Никто не стеснялся таких вопросов. Тогда как я всеми силами пыталась позабыть тот год, что провела в стенах «дома» — и все, что случилось после.

Я глядела в окно кареты и слушала далекие раскаты грома — прежде чем резко прервать молчание.

— Послушайте, — я заглянула Алекису в глаза, подчеркивая настойчивость дальнейших слов. — Скорее всего, на приеме мы услышим много неприятных слов. Пожалуйста, пообещайте мне не отвечать на них слишком резко. Можно язвить в ответ, но, прошу вас, не доводите дело до дуэли.

Алексис нахмурился и на секунду крепко сжал ткань камзола.

— Если вы о том просите — я обещаю. Но только до конца вечера.

— До конца вечера — хорошо.

— Хорошо, — откликнулся он и умолк, поджав губы.

Остаток поездки мы провели в молчании. Пока карета не остановилась возле вычурного заведения — салон размещался в квартале, где аристократам предлагали самые разнообразные удовольствия, но среди пестрых и вульгарных домов улицы салон значительно выделялся. Безумная смесь из классицизма и готики, черно-серебряное заведение, украшенное витражом-розой. Уже издали слышались приглушенные смех и музыка, а перед входом толпилась ропщущая очередь. У кованых ворот слуга в маске проверял приглашения. Я протянула ему свое.

— Леди Мария эст Игнис, какая честь. — Слуга поклонился, ухмыляясь. — У вас — особое приглашение, вы можете не ждать своей очереди, а пройти к боковому входу.

— Ведите, — холодно приказала я. Моя властность, кажется, только позабавила гаденыша — он отдал низкий шутовской поклон и поспешил вперед, плюя на правила этикета. Вместе с Алексисом мне пришлось почти бежать за ним на каблуках по мелкому, противному гравию.

У бокового входа под зонтом стоял поднос с масками. Несколько масок в одном стиле, но разных цветов связывала вместе бирка с подписью имени — только мне не предлагался выбор. Ярко-красная, идеально совпадающая узором с моим платьем. Очередное тонкое оскорбление.

— Как удачно мы угадали, — протянул слуга. — Наденьте, пожалуйста, таковы правила вечера.

Пришлось подчиниться. Для моего спутника тоже нашлась подходящая из тех, которые гости уже отвергли. Слуга хотел открыть перед нами дверь, но как будто не рассчитал сил — ручка оказалась у него в руках, и он подскользнулся, полетел назад, спиной к низкому каменному столику с масками. Все смял, некоторые порвали ему одежду и порезали кожу, так что выступила кровь. Слуга завыл от боли. Я шагнула в его сторону — нет, мне не хотелось ему помогать, тело само дернулось — но Алексис мягко взял меня под локоток и потянул внутрь. Краем глаза я увидела, как на помощь товарищу бегут другие слуги.

— Нужно было попросить не привлекать внимание, — шепотом сказала я, но Алексис услышал.

— Разве я виноват? Слуга сам упал, — он улыбнулся, возвращаясь к тому беспечному и немного робкому тону, к которому я уже успела привыкнуть. Но руку его я приняла уже не так охотно, как пару минут назад.

Внутри, на контрасте с мрачной роскошью снаружи, все сияло — огнем и золотом. Бросалось в глаза, что поместье использовали только для развлечений: салон представлял из себя широкое пространство, почти цирковую арену, на которую гости глазели с нескольких ярусов открытых галерей. Под потолком в дерзких даже для моего родного мира нарядах парили воздушные гимнастки, а внизу, под ногами у входящих, соревновались в навыках артисты огненного шоу. От гула разговоров и грохота музыки закружилась голова; я подошла к перилам, чтобы опереться и немного привыкнуть. Здесь я никому не могла помешать, потому что большинство гостей собралось справа, у главного входа. Там же пол был застелен танцевальным паркетом; но танцев — возможно, пока — никто не объявлял.

— Похоже, что мы поторопились, — заметил Алексис.

— Ничего страшного. — Я огляделась, прикидывая, в какую сторону лучше направится. — Нас интересует не хозяин вечера.

А сравнительно мелкая сошка, барон де Наль. В этом пышном салоне он руководил небольшим «кружком по интересам», объединявшим людей со специфическими постельными пристрастиями. Из-за низкого статуса считался персоной незначительной — а потому, скорее всего, найти бы его нам помогли скорее гости справа, а не слуги слева, которые обхаживали почетных гостей.

— Идемте, — выдохнула я, выпрямляясь. Коротко взглянула на себя в зеркало: в нем отражалась бледная, статная, высокомерная и уверенная в себе особа. Алексис встал подле — вся броская роскошь зала его не затмила.

— Я вас поддержу.

Я коротко и блекло приподняла уголки губ и отвернулась. К сожалению, мы добрались до салонного общества слишком быстро — и, к сожалению, как всегда, столичная знать очень быстро меня узнала. По толпе прошлась рябь, многие расступались, как перед прокаженной, позволяя соседям хорошенечко меня разглядеть. На сей раз шепот сплетен звучал гораздо отчетливей, чем обычно — в свет вышла не просто я, отвергнутая дочь эрцгерцога, а я с другим, незнакомым мужчиной.

— Приветствую ваше высочество, — вперед выступил полузнакомый молодой человек, не отдавая и тени поклона. Рука Алексиса под моей ладонью напряглась; возможно, он понял, что «ее высочеством» меня величали теперь только из издевки. И принц, и отец поочередно отреклись от меня в тронном зале императорского дворца. — Не представите вашего спутника?

Я молча поглядела на наглеца и прошла мимо, сделав вид, что вовсе его не знаю. На самом деле бойкий молодой человек был мне знаком: ему меня представил отец Марии в то неопределенное время, когда я только-только вернулась с отбора и родители подыскивали мне новую партию — пусть даже и вполовину не такую удачную.

Но дерзость одного придала храбрости другим. Многих я игнорировала, не отвечать же другим не имела права — пусть и ради жестокого развлечения, они все же высылали «Убежищу» приглашения на другие балы и игры полусвета, на которых собирались аристократы. На некоторых из них некогда можно было повстречать и наследного принца, ищущего развлечений на одну ночь — но теперь он повстречал истинную любовь и заделался примерным женихом.

— Ох, ваше высочество, безмерно вам рады. Счастливы узнать, что вы… рассеяли свою тоску, — дамы бросали короткий, намекающий взгляд на Алексиса, который будто и сам примерил маску — расслабленное лицо, тусклый, едва ли не до отупения, взор, глядящий на салон пусто, невыразительно и чем-то даже пугающе. Сложно было представить, что творилось в это время у него внутри.

— Благодарю за такое живое участие в моей судьбе, — равнодушно отзывалась я. — Моя тоска рассеется еще больше, если вы подскажете мне, где сейчас находится барон де Наль.

— Не знаем такого.

Но по хитрым взглядам было ясно — о, они прекрасно знают. Двойной повод для грязных сплетен — бывшая наследница эрцгерцога, хозяйка «Убежища», обзавелась любовником… и немедля потащила его в клуб по интересам барона де Наля. Вот, чем на самом деле является этот ваш центр помощи пострадавшим леди — обителью разврата, — и все равно, что многие из здесь присутствующих аристократок развлекаются за спиной у мужа.

Барон де Наль нашел меня сам и отправил записку через слугу. Он находился на втором этаже, за стеклянной дверью комнаты отдыха — кто-то ему доложил, что скандальное «высочество» рыскает по салону в его поисках, это интриговало. Я повела Алексиса к лестнице — и как только мы отошли чуть подальше от густой толпы, я решилась шепнуть:

— Вы хорошо держались.

На самом деле удивительно — и печально — хорошо. Создавалось впечатление, будто ему не впервой приходится сталкиваться с массовыми насмешками и оскорблениями. Застывал и уходил он в себя так глубоко, словно оставлял снаружи только оболочку. Такая отстраненность — я знала по себе — нарабатывается только с опытом, и то за семь лет я едва ли достигла его мастерства.

— Как и вы.

Мы поднялись. Перед входом в комнату отдыха я позволила себе глубокий вдох — каждый раз такие битвы сложно мне давались. Мужчины истерили, торговались, отнекивались, угрожали в ответ — делали все возможное, чтобы не платить за свою супругу, а иногда и за ребенка — как правило, девочку. Но в конце концов страх перед обществом пересиливал жадность.

Слуга открыл дверь, и Алексис пропустил меня вперед. Я сразу поняла, что эту комнату отдыха закрепили за бароном — вся просторная зала носила отвратительный отпечаток своего владельца: от откровенных и безвкусных изображения нагих дев на стенах до позолоченной кожи. Углы комнаты отдыха скромно прятали алые и тяжелые бархатные занавески — увы, но исходящих оттуда звуков занавески скрыть не могли. Барон и другие гости комнаты однако же не стеснялись ни шлепков, ни стонов, и любезно предложили мне присесть в кресло или на диванчик. Почти под самую руку слуга пытался приткнуть мне поднос с напитками — глаза в прорезях маски казались расфокусированными.

— Воздержусь, — отрезала я, отказываясь от всего. — Я здесь по серьезному вопросу. Не могли бы вы уделить мне немного времени… наедине?

В салоне раздался взрыв смеха. Барон — плотный, коренастый и розовощекий мужчина с отечным лицом глупца и мерзавца — улыбнулся, раскрывая руки, будто приглашая меня в объятия.

— Ваше высочество, все мои гости — уважаемые люди, заслуживающие полного доверия. Если только ваш вопрос не… особого характера, — барон поиграл бровями, намекая, — тогда нам придется подождать, пока одна из занавесок не освободится.

Снова раздался смех. А я — отчетливо, ярко — ощутила, как Алексис на мгновение рванулся вперед. Его лицо осталась равнодушным, но магию — магию он сдержал не полностью, и если бы он позволил ей бушевать чуть дольше, то она бы продавила всех присутствующих. Я сжала руку у него на предплечье, чувствуя себя до крайности глупо — будто пыталась сдержать тайфун на собачьем поводке. Но ведь подействовало.

— Как пожелаете. Я по поводу вашей супруги. Дайте ей развод.

Барон зашагал ко мне, приближаясь неприлично близко; но я уже слишком привыкла к таким уловкам и не позволила себе отступить. И не отвела взгляда от его наглых, масляных глазенок, взирающих на меня со снисхождением не пойманной мухи.

— А не то что?

Я выразительно кивнула в сторону собравшегося общества.

— Вы сами знаете.

— Если вы о моих прискорбных семейных обстоятельствах… то боюсь огорчить, угрожать мне не получится. Супруга проявила неуважение к пожеланиям своего мужа и сбежала по своему желанию, чему все присутствующие были свидетелями.

Я почувствовала, как слабнут колени и предательские губы почти против воли выдавливают вопрос:

— Какое ваше желание она не захотела исполнять?

Я повидала немало жестоких супружеских историй — но еще никогда жена самостоятельно не решалась покинуть мужа, прекрасно зная, что без развода ее ждет страшная голодная смерть на улице и бесчестье. Так что желание супруга, приведшее к добровольному побегу, должно быть воистину чудовищным.

Он с улыбкой охотно поведал мне.

Я похолодела, ощущая, как тошнота подступает к горлу. Но хуже всего — терпение Алексиса рядом со мной трескалось, как хрупкое стекло, и сквозь него прорывались волны чистой силы — а мне уже совершенно не хотелось его сдерживать.

Если супруга барона сбежала сама и об этом знали все — значит, у меня не осталось рычагов давления на него. Я проиграла. О чем мне любезно тут же сообщил и сам барон:

— Боюсь, у меня нет ни возможности, ни желания принять обратно обесчещенную супругу. — Он с нарочитой скорбью покачал головой. Но молчание после отдавало театральной паузой — меня не пригласили на выход сразу же и я нетерпеливо, приподняв бровь, спросила:

— Но?

— Но есть возможность договориться лично с вами, — он ласково улыбнулся, прикрываясь платком, как дама — веером.

Комната замерла, ожидая моего последующего вопроса. И тут тишину разрезал голос — я не сразу признала в этих интонациях Алексиса:

— Если вы посмеете высказать нечто столь же омерзительное…

Маска равнодушия треснула. На Алексиса — милого, доброго, чуть заикающегося Алексиса — было страшно смотреть. Черты лица заострились, он скалился, как зверь, а свободная рука его будто невольно для него самого потянулась к поясу — туда, где должны находиться ножны. От магической энергии у всех присутствующих волосы поднялись дыбом; воздух был до предела наэлектризован, и барон не рискнул узнать окончание предложения, поспешно его прерывая:

— Разумеется, статус ее высочества много почтенней, чем положение моей жалкой супруги. Предложить то же я не посмею. Просто хочется почтить традиции предков. Возможно, вы не знали, но мой отец происходит из аристократии южных царств — там принцессы подают напитки почетным гостям…

Я не успела расслабится из-за простоты задачи, как барон безжалостно и равнодушно добавил.

— … стоя на коленях.

— Нет.

Алексис откликнулся немедленно и жестко. Он не смотрел на меня, вперив пылающий взор в барона.

— Насколько я знаю, слово мужчины ничего не значит для «Убежища», — равнодушно откликнулся он, отмахнувшись от Алексиса платком. — Так что же, ваше высочество?

— Магическая клятва. Вы дадите слово перед богами, что после этого разведетесь со своей супругой.

— Ах, вы нам не доверяете? Поверьте, мы все здесь — люди с честью и достоинством.

— Если вы таковы, — Алексис почти рычал, — то завтра на рассвете…

Я не позволила ему договорить.

— Вы обещали, — холодно напомнила я, отнимая руку и снова обратилась к барону. — Магическая клятва.

— Мария, нет.

Его отказ звучал уже не так уверенно, как прежде. Я бросила на него взгляд — он с трудом сдерживал дрожь, глядя на меня с искаженным лицом. Такое страдание — и из-за чего? Честное слово, здешние обитатели слишком остро воспринимали подобные мелочи.

— Ну что ж, как пожелаете, — Барон принес клятву дать развод в течение месяца, и я выступила вперед с последним напутствием для Алексиса:

— Если для вас слишком тяжело — не смотрите.

В воздухе комнаты разливались потоки его силы — так что закладывало уши и почти заглушало стоны за занавесками. Один из гостей любезно подложил у ног барона подушку, и я со всей возможной плавностью опустилась на нее — глядя де Налю глаза в глаза. Он смотрел на меня с высоко поднятой головой, как сытый кот, прищурившись, порозовев от удовольствия. Сбоку я различила судорожный вздох — все-таки не отвернулся. Лишь из упрямства?

Слуга подал мне поднос; я приняла его и протянула барону, удерживая над головой.

— Теперь я понимаю, отчего у наших южных соседей такие интересные традиции, — промурчал де Наль, пригубляя напиток. Остальные гости также не погнушались взять бокал из моих рук — и ставили обратно на поднос, продлевая пытку. Руки вскоре онемели от усталости, но я из какой-то странной гордости не позволяла подносу сдвинуться вниз ни на миллиметр — как не позволяла себе опустить голову, прямо встречая косые взгляды. Но как только все бокалы опустели, я намеренно выпустила его из рук, позволяя дорогому стеклу разлететься на осколки, и поднялась, не дожидаясь, когда кто-нибудь протянет мне руку помощи.

За спиной послышался грохот двери — это Алексис вылетел из комнаты отдыха, не дожидаясь меня. Я последовала за ним, не утруждая себя любезными словами прощания — только в спину мне донеслось насмешливое:

— Рады были повидаться, ваше высочество. Наши двери всегда открыты для вас.

Я покинула комнату, едва сдержав глубокий судорожный вздох. Алексиса в толпе различила сразу — он далеко успел сбежать, но со второго этажа его было прекрасно видно; он мчался сквозь толпу, грубо расталкивая аристократов, и за этой невежливостью последовало бы много приглашений на дуэль — если бы кто-то решался его озвучить. Я последовала за ним, невольно и сама не зная отчего, прибавляя шаг — хорошо, что толпа так охотно расступалась передо мной.

Я боялась, что на улице его не найду, но он стоял у дверей. Город накрыл ливень, грохотал гром — вся очередь спряталась от погоды, но Алексис подставлял холодному дождю пылающее лицо. Он дрожал, сжимая кулаки, все тело источало мучительное напряжение — но он почти сразу ощутил мое присутствие и обернулся. Взгляд его широко распахнутых глаз был страшен.

— Какого черта? — зашипел он — я угадала фразу по движению губ, но затем он заорал, перекрикивая дождь: — Какого черта?!

Голос его гремел от ярости. Я попыталась снизить накал и пожала плечами:

— Не стоит воспринимать это так серьезно, Алексис. Своей цели мы добились, хотя в создавшихся услови…

Сделала только хуже. Только что он стоял чуть в отдалении, и вот — маг уже стискивает мои плечи на грани боли.

— Цели? Цели?! А о себе вы подумали?! Как я могу не воспринимать ваше унижение серьезно?!

Я постаралась отстранить его руки, но он даже не ослабил хватки.

— Моя репутация и без того ниже некуда. Сделка вполне выгодная, на мой взгляд.

— Вы склонились перед людьми, которые не стоят и вашего ногтя. Это вы называете выгодной сделкой? — он попытался сыронизировать, но голос его уж слишком дрожал от злости.

— В обмен на чужую жизнь? Вполне. Вы считаете иначе?

— Да, — твердо и без колебаний выпалил он.

На сей раз я грубо разжала его руки и отступила, поднимая голову вверх.

— Тогда вам еще раз следует подумать, нуждаетесь ли вы в «Убежище», — холодно отрезала я. — Ведь пока вы так считаете, «Убежище» не нуждается в вас.

Он вздрогнул — так, будто я неожиданно его ударила. Несколько раз он кивнул самому себе, часто, поверхностно дыша.

— Вы не позволяете неравнодушным людям защищать вас.

— Прежде чем вставать на мою защиту, поинтересуйтесь, нужна ли она мне. Потому что нет. Не нужна.

Мы стояли, молча глядя друг на друга. Будто вели уже другой, немой диалог — гораздо более напряженный и глубокий, чем словесный. Тяжелая, вымокшая под дождем одежда неприятно липла к телу, но я не позволяла себе прерваться. Так и неизвестно, как долго мы бы простояли там, если бы у меня не засвербило в носу и я не чихнула — Алексис будто очнулся ото сна и сдержанным тоном сказал:

— Пойдемте к экипажу. Вы так простынете.

Я с трудом удержалась от едкого замечания и молча пошла к карете. Я чувствовала на себе его внимательный взгляд, а в середине пути Алексис не выдержал — снял сюртук и накинул его мне на голову с тихими, едва угадываемыми словами:

— Позвольте мне хотя бы это.

Я неловко кивнула. У самого экипажа мы застали сцену, которая в иное время могла бы меня позабавить — кучер защищался от погоды сразу тремя зонтами и делал вид, что не замечает двух мокнущих под дождем заказчиков. Алексис открыл дверцу и протянул руку с таким видом, будто его вот-вот отвергнут. Я приняла ладонь — нет причин игнорировать его вежливость.

Но путь до «Убежища» мы провели в молчании.

Глава 3

При свете дня Альбертина явилась в «Убежище» только спустя неделю. От начала нулевых чтений до сего дня она возвращалась в домой лишь на пару часов — принять ванну, быстро поесть и, если повезет, задремать ненадолго, так что с вопросами никто не приставал. Жанетт не признавали как представителя прессы, а остальные газеты как-то вдруг стали обходить законопроект Альбертины-Марии стороной — что могло бы быть как знаком абсолютного триумфа, так и зловещим предзнаименованием. Так что Альбертину я ждала с разъедающим душу нетерпением.

Она пришла и тут же пригласила набрасываться на нее с вопросами: выглядела она поразительно для человека, который провел полторы недели на работе практически безвылазно. Эльза скрылась на кухне — готовить грандиозный пир взамен пропущенных Альбертиной завтраков-обедов-ужинов, а Феликс полностью захватила возможность довести до ума прежде заброшенные проекты. Так что у стола перед Альбертиной собрался до предела наэлектризованный триумвират — я, Жанетт и Алексис.

Хоть последний за неделю неоднократно протягивал белый флаг, я лишь делала вид, что принимаю его. Алексис вернулся к своему повседневному стилю — образу робкого мальчика в растянутых рубашках, — вот только я никак не могла отделаться от мысли, что это только маска, причем одна из многих. А настоящее лицо он показал тогда, в салоне — лицо мужчины, сильного, властного, уверенного, лицо человека, без колебаний распоряжающегося чужими жизнями. И если бы не обещание, Алексис убил бы барона — без сожалений.

Жанетт легко считываала атмосферу, а потому заняла место посередине, между нами двумя. А заодно такое разделение позволило проверить еще одну теорию нашей журналистки — теорию, по которой эти двое спелись, пока я валялась в отключке.

— Нулевые чтения завершились нашей абсолютной победой.

Альбертина славилась своей сдержанностью, но не настолько глубокой, чтобы сообщать радостную весть похоронным тоном. Я и Жанетт подались вперед, справедливо ожидая продолжения — но следующую фразу Альбертина произнесла, глядя прямиком на Алексиса.

— Великий герцог Вайрон отмалчивался все время диспутов.

Мы с Жанетт переглянулись, пока те двое разговаривали друг с другом.

Новость настораживала; герцог Вайрон оставался самым умным и самым ярым противником Альбертины на политической арене. Он первый поддержал желание наследного принца жениться на откровенно невыгодной девушке и развернул из этого шага целую пиар-кампанию: история любви наследного принца и нетитулованной дворянки из разоренного семейства растерзали на романтичные гравюрки и не менее романтичные баллады. Кроме того, герцог всячески поддерживал дорогостоящие развлечения принца — из этого у Альбертины складывалось ощущение, что герцог метит в фактические правители, в императоры без короны. Постепенно образовывались две фракции, чьи границы, однако же, оставались зыбкими — не то чтобы фракция наследного принца как-то серьезно противилась герцогу Вайрону, они лишь готовились, чуть что, встать на сторону принца. Намного интереснее и острее в этом плане было отношение обеих фракций к нейтральному меньшинству — меньшинству, которое возглавляла Альбертина. Нейтралитет ослаблял и сдерживал власть обеих сторон.

Но что взволновало нас с Жанетт гораздо больше в ту минуту:

— Вы даже не скрываете, что сговорились, — лениво отметила Жанетт, подпирая ладонью щеку.

— Будто бы ты не заметила.

— Так я и не для тебя это говорю. Правда, Мария?

Жанетт с ленцой повернулась ко мне. Вместе с нею на меня глядели и двое заговорщиков; я выпрямила спину почти до хруста и прокашлялась, обращаясь — демонстративно — к одной лишь Альбертине:

— Я не одобряю рискованных планов.

— Никакого риска для «Убежища», — заверила меня Альбертина. Вместо ответа я молча ткнула пальцем в вышитый Эльзой девиз. Альбертина обреченно вздохнула, на секунду зажмурившись. Ее пальцы, сложенные в замок, сжались до побеления:

— Нельзя вечно жить так, как мы сейчас живем, — глухо пробормотала она. — Барон де Наль нанес нашей главе смертельное оскорбление, а мы не можем воздать по заслугам такой мелкой сошке. Один только этот случай приводит меня в бешенство — а такое происходит постоянно. Каждый дворянин, каждый сопливый сынок, живущий на деньги своего папочки, может сделать с нами что угодно, а мы не в силах будем защититься. Я решила — если есть возможность вытащить нас отсюда, я обязана ею воспользоваться.

— Ох, Альбертина. — От одной только мысли, какой возможной опасности она себя подвергает, ком вставал в горле. Будь на моем месте кто-то более одаренный, кто-то намного лучше разбирающийся в стратегии и тактике, во всех этих политических играх, и ей не пришлось бы сейчас подвергать себя риску. — Мы можем чем-то помочь?

— Нет, — вместо Альбертины ответил Алексис. — Это было мое условие. Чем меньше человек вовлечены в это дело, тем лучше для нас всех.

— Он прав, — откликнулась Альбертина уже как обычно бесстрастно. — И раз уж с этим мы разобрались, то продолжим.

Нулевые чтения без участия герцога Вайрона прошли без сучка, без задоринки. Оппонентов у Альбертины набралось много, но ни один из них не порадовал ее сложным, по-настоящему интересным и глубоким аргументом, и каждый из них в той или иной степени апеллировал к абстрактной «женской чести» и востребованности закона. Герцог Вайрон же настолько отстранился от дискуссии, что не писал речи даже собственным приближенным и обрек их на полный, иногда позорный, разгром. Сообщив новости, Альбертина попросила принести ей еду в комнату: она слишком устала для посиделок за компанию. Жанетт, как обычно, тонула в работе, и только я оставалась сравнительно не у дел. Иногда я помогала с газетой, иногда — скромно подавала инструменты Феликс, иногда занималась благотворительностью, но своего дела у меня в «Убежище» не было. Дни я коротала за перечитыванием почты, рисунками и дневниковыми записями.

Сейчас же я собиралась дождаться кулинарных шедевров Эльзы, чтобы отнести их несчастной Альбертине — та редко обременяла нас подобными просьбами, так что бедняжка наверняка проголодалась просто чудовищно, и лишь из аристократической привычки не подавала виду.

Но, заметив, что в гостиной задержалась не только я, поднялась: мне не хотелось оставаться наедине с Алексисом, как бы очевидно он ни стремился к примирению. Он тут же соскочил со своего места.

— Постойте!

Я послушно развернулась к нему, чуть пятясь, пряча руки за спиной. Я ждала вопроса в духе «почему вы меня игнорируете?» или «что вас так беспокоит?» — и ко всему я приготовила прямой и жесткий ответ.

У него получилось меня удивить:

— Еще вчера я перевез свою библиотеку. Мне показалось, что вы очень интересуетесь художественной литературой, а в моей коллекции можно найти пару-тройку занимательных романов. Не желаете посмотреть?

Усилием воли я подавила порыв немедленно согласиться. Но эти широко распахнутые глаза, эти пальцы, нервно поправляющие пенсне, этот застенчивый голос напомнили мне, что человек передо мной — насквозь фальшивый, что он до головокружения легко меняет роли и амплуа. Где настоящий Алексис — тот, который вынуждал задыхаться в потоке немыслимой силы, или этот — застенчивый и мягкий юноша, ищущий одобрения?

Я ощущала, что меня всеми силами втягивают в игру, правила которой мне не объяснили. Опасное чувство. Тревожащее.

— Зачем вам это? — глухо вопросила я. — Вы уже заключили с «Убежищем», надеюсь, взаимовыгодную сделку. Вам нужно что-то еще?

Вот передо мной стоял невинный мальчик — и вот, одна секунда, зловещая, меланхоличная усмешка — и передо мной уже кто-то совсем иной. Его способность к перевоплощению начинала по-настоящему меня пугать.

— «Вы с «Убежищем»? — грозно повторил он. — Намекаете, что я здесь чужак?

Я не задумывалась о смысле фразы — но после случая в салоне я начала относиться к нему как к посетителю. В то время как сама не так давно представляла его девушкам и боялась, что Жанетт решительно откажет принимать Алексиса…

— …Нет.

— Тогда почему я не могу рассчитывать на такое же, как и ко всем остальным, отношение? Чем я так оскорбил вас, что не смею надеяться разделить с вами дружескую беседу?

Он прав — он никак меня не задел, напротив, только делал, что пытался защитить. Но эти резкие перемены в его образе, в его личности — они не просто настораживали, они меня пугали.

Я сжала ладони в кулаки и опустила глаза в пол, тихо признаваясь:

— …Я вас боюсь. Из-за того случая. Из-за того, что не знаю, кто вы на самом деле. Вокруг вас слишком много секретов и недомолвок, господин Алексис, и я не чувствую себя в безопасности.

И, проверяя третью догадку Жанетт, несмело добавила:

— Я сомневаюсь, что мы знакомы чуть больше недели. Вы проявляете уж слишком много интереса к моей жизни.

Повисшая тишина угнетала. Я бросила разглядывать узоры на паркете и подняла голову. Увиденное меня поразило — лицо Алексиса выцвело до меловой бледности, будто он вот-вот готов был упасть в обморок. И все же хмуро и настойчиво глядел прямо на меня, словно ждал, когда я решусь посмотреть на него в ответ.

— Вы меня боитесь? — промямлил он неверяще, отступая, давая мне больше свободного пространства. А после нервно облизнул губы, набрал грудь воздуха и произнес четко и торжественно — так, что в любом другом случае его слова показались бы смешными и нелепыми. — Клянусь, я последний человек, которого вам следует бояться.

Он так и не ответил, познакомились ли мы куда раньше — я бы не удивилась, если бы узнала, что он его и вовсе не услышал. Я собиралась повторить вопрос, но сбоку раздался грохот, от которого я подскочила, стремительно оглядываясь. В дверном проеме стояла Жанетт: она задыхалась от бега, стискивая в руках свежий номер газеты-конкурента. Застав нас, она развернула стиснутую бумагу одним рваным движением и ткнула пальцем на заголовок первой полосы.

«Зверское убийство в самом сердце столицы: барон де Наль найден мертвым».

Черт возьми, ничего подобного в этом слащавом романе я не читала!

Глава 4

День, в который я умерла, начался с кофе. Закончился — тоже им.

Месяц прошел с тех пор, как я выпустилась с филфака и меня приняли на работу в издательство. Жизнь моя стремилась к лучшему: я переехала из родительского дома, перечеркнув прошлое, будто кошмарный сон; завела приятные знакомства, читала, пила кофе со сливками, слушая — вслушиваясь — в уютную тишину своей квартиры. Из единственного окна открывался вид на внутренний двор и стену соседних подъездов, поросших вьюном. С гвоздя над изголовьем узкой кровати свисал фотоаппарат, штатив стоял в углу, как наказанный ребенок; рабочий стол украшали свечи, дешевый гипсовый бюст, карты таро, книги — и от всего веяло уютным ощущением дома, которого у меня прежде никогда не было.

То воскресенье я собиралась посвятить блогу, полузаброшенному на то время, пока я осваивалась на работе. Кроме тех книг, которые я «вела» в издательстве, я читала только расслабляющий ромфант — о нем, точнее о последнем прочитанном романе, я и собиралась написать насмешливый, разгромный пост. В каком-то смысле «Попаданка для императора» и впрямь была впечатляющей книгой: автор провалился по всем фронтам, бесстыдно позволяя героине нарушать законы созданного мира и при этом оставаться безнаказанной. В чудовищном мани-мирке, где все крутилось вокруг чести, манер, соблюдении приличий и — главное — мужчин, героиня позволяла себе напиваться до беспамятства и засыпать в чужих покоях, хамить всем несимпатичным ей персонажам, даже если те превосходили ее по положению, и при это умудряться с блеском проходить все испытания отбора, к которым прочие девушки готовились годами. Сюжет провисал, как половая тряпка, справившая уже не первый юбилей.

В тот день во всем доме страшно пахло чем-то странным, отчего сильно болела голова. Соседи приближались к апогею ремонта. Но мне оставалось прочесть буквально несколько глав, с которыми хотелось поскорее покончить.

В тронном зале собрались все придворные, император с императрицей, наследный принц и участницы отбора, чтобы объявить победительницу. Кроме главной героини все испытания отбора прошла только злодейка — единственный персонаж романа, который вызывал хоть какое-то сочувствие. Высокомерная, беспринципная и жестокая — но все-таки упрямая и волевая, и до сумасшествия влюбленная в главного героя, она всю жизнь стремилась к титулу императрицы, посвящая весь свой талант и все свои усилия этой цели. Но, конечно же, главная героиня, попаданка из маленького провинциального городка, не обладающая особыми навыками, не имеющая никаких особых интересов, обошла свою соперницу нехотя, почти случайно. Она, мол, поразила героя в самое сердце своим бесстрашием, свободной манерой поведения и логикой иномирянки.

Я перечитала отзыв и, довольная результатом, опубликовала пост, когда со стороны соседей послышался странный, отчетливый щелчок — единственное предупреждение перед тем, как потолок квартиры утонул в огне.

Мои родители пользовались только электрическими плитами. Так что тогда, в 24 года, я впервые услышала запах газа.

***

Я задыхалась; пространство кружилось, как в лодке. Вцепившись во что-то, чтобы удержать равновесие, я несколько раз зажмурилась. В ушах звенело — но сквозь этот звон я слышала чей-то ещё более звонкий, поразительно наглый голос.

— … вы больше похожи на его тень, чем на возлюбленную, леди.

Знакомые слова врезались в разум, как поезд в картонную коробку. Эта сцена — сцена из книги, которая произошла почти в самом конце. Дерзкие слова героини спровоцируют злодейку на сговор с темным чародеем; героиню похитят и попытаются принести в жертву, но герой, наконец осознавший и принявший свои чувства, спасет ее. На балу, где наследник престола должен был объявить имя избранницы, злодейку обличат и приговорят к смерти.

— Вы правы, — выпалила я, выдыхая сквозь зубы. Я будто видела происходящее со стороны — смотрела на эти стены, украшенные фресками, на этих необыкновенно одетых людей, с жадностью наблюдающих за ссорой претенденток. Я зашагала назад, но наткнулась на стену из зрителей и слуг — очевидно, толпа не собиралась расходиться до тех пор, пока ссора не придет к своему логическому завершению. Я судорожно вдохнула: — С удовольствием отдам вам мужчину, который так быстро меняет предпочтения.

Толпа ахнула. Пока героиня подыскивала подходящий ответ, я нашла среди толпы прореху; рядом с щуплым юношей в очках образовалась мертвая зона, которой я воспользовалась, чтобы вылететь в свободный коридор и сбежать. Ватные ноги едва меня держали. На участницу отбора, сделавшую такое скандальное заявление, оглядывались, но, слава богу, никто не решился последовать за мной. Меня трясло — от смертельной тени страха и боли, что пронзили меня еще буквально минуту назад.

Из-за засилья фентези книг, сериалов и комиксов про попаданок мне хватило пары секунд, чтобы понять и осмыслить, что произошло. Смерть потрясала гораздо больше — внезапная, нелепая и чудовищная, едва не унесшая меня, как ветер — бумажный лист. Я добежала до какого-то лестничного пролета и опустилась на ступеньки, сжимая плечи, баюкая себя в объятиях — чужими, длиннопалыми и бледными руками.

Я настолько погрузилась в себя, что не заметила тень, упавшую по соседству с моей. Только чей-то голос выдернул меня из этого состояния.

— Он-на от-твратительна.

Я резко обернулась. Рядом со мной переминался с ноги на ногу тот самый очкарик, мимо которого я пробежала; он нервно дергал наплечную сумку, краснел, не глядя на меня.

— Что?

— Т-та д-девушка. Он-на от-твратительна.

Возможно, передо мной стояла очередная жертва бытовой мудрости и здравомыслия героини, которыми она так щедро, по просьбам и без оных, делилась с персонажами второго плана. Отвлекаясь, я почти без интереса спросила:

— Почему она так неприятна?

Он промолчал, сглотнув, — я не стала настаивать на ответе, только прислонилась головой к перилам. Только теперь я заметила, что по щекам медленно, лениво лились слезы, размазывая яркий макияж злодейки. Я осмотрела пояс платья — может быть, к нему была пристегнута небольшая сумочка, в которой аристократки носили мелкие предметы: склянки с нюхательной солью, зеркальца, платочки, но ничего на поясе Марии не нашла — и тут молодой человек протянул мне свой.

— Благодарю, — пробормотала я.

— Я м-могу пр-рис-сесть?

— Да, конечно.

Он опустился на мою ступеньку лестницы — но все-таки как можно дальше от меня — и вытянул неожиданно длинные ноги. Я слушала, как постепенно выравнивалось его учащенное дыхание, и потихоньку успокаивалась сама, приходя к мысли, что не знала, где находилась моя комната и где очутилась сейчас. Что, пока события не добрели до опасной точки, мне нужно срочно покинуть отбор. Что в этом незнакомом, полусредневековом мире мои прежние навыки вряд ли кому-то нужны. Но я — хотя бы — осталась жива. Да и в таком прекрасном месте: свет на лестничный пролет падал сквозь цветной витраж с изображением ночной башни. Повсюду — картины в классицистическом стиле в позолоченных рамах на фоне строгой, темно-коричновой стены. Своды потолка удерживали скульптуры волшебников в мантиях, и суровые их лица выражали сдержанное страдание. Сквозь паническое оцепенение до меня добралась здешняя прохлада, будто бы растворенная в тишине.

— В-вы ск-казали п-правду? Т-только чт-то?

Сплетник? Я оглядела тощую фигуру в потрепанной одежде. Весьма неожиданно.

— Да.

— Д-довольно см-мело.

Наверное — с точки зрения местного жителя. Я пожала плечами:

— Очевидно, что его высочество влюблен в другую. Я избегаю унижения — только и всего.

Мы снова умолкли — на сей раз в молчании повисли какие-то невысказанные слова. Но дожидаться их появления сил у меня не хватило — я поняла, что уже пятнадцать минут веду себя вовсе не как местная жительница, и мне бы вовсе не хотелось привлечь лишнее внимание, как это случилось с моим теперешним соседом.

— Простите мое недостойное поведение. — Я поднялась, радуясь, что дочери герцога не перед кем не требовалось выполнять глубокие реверансы. Он тоже спешно поднялся, кланяясь, не глядя на меня — и тут же я спохватилась. — Не могли бы вы немного помочь мне?

Я заметила, что он ощутимо напрягся, прежде чем ответить:

— К-как-к?

— Пожалуйста, проводите меня до комнат. В порыве чувств я не заметила, что забрела в незнакомое место.

Он молча кивнул и дерганым жестом пропустил меня вперед.

***

Создавалось ощущение, что в покоях Марии никто не жил. Я облазила их все в поисках каких-нибудь бумаг, заметок или дневников, милых мелочей, спрятанных, особо дорогих сердцу украшений и не нашла ничего подобного. Вся ее жизнь, жизнь дочери герцога, крутилась вокруг одной цели — и цель эта оказалась недостижимой. В какой-то извращенной мере даже хорошо, что она так и не дожила до финала истории — для нее позор на последнем балу наверняка стал бы подобием смерти.

Я написала три письма, стараясь подражать старой манере: два — для родителей Марии, надеясь, что разница в стиле общения не бросится им в глаза, и одно — для наблюдателей отбора с отказом принимать участие в дальнейших испытаниях. Поднялась шумиха: едва ли не каждую минуту в двери ее покоев стучались кураторы, наблюдатели и заинтересованные дворяне, пытаясь отговорить от опрометчивого решения — все их усилия канули в пустоту. В конце концов, мне холодно сообщили, что покинуть Академию я смогу только через месяц, а до тех пор я должна хорошенько поразмыслить над своим решением. Я согласилась без споров — что месяц, что год– мой отказ от отбора все равно остался бы неизменным.

Только вот я не учла, что без подготовки к испытаниям и болтовни с другими участницами, пребывание в стенах славного учебного заведения превратится в пытку скукой. Я избегала общества бывших подружек Марии, опасаясь быть пойманной на какой-нибудь незначительной лжи; в огромную библиотеку Академии, так сочно описанную автором в одной из глав романа, меня не пустили дальше порога — женщины без отдельного разрешения кого-то вышестоящего не имели права пользоваться ее услугами. Я — не главная героиня, и принц, конечно же, мне здесь появляться не разрешал, так что пришлось извиниться перед библиотекарем и покинуть местное святилище знаний, сохранив в памяти высокие, уходящие в пустоту полки с книгами, изящные окна, строгую тишину и стальной свет зала.

Так что приходилось мне коротать время в прогулках по парку, в котором то тут, то там неожиданно попадались мраморные фонтаны — всегда какие-то непредсказуемые и неуловимо-разные. Я бродила, тоскуя об оставленной жизни, представляя, чем бы занималась сейчас, если бы не тот взрыв: работала бы над одной из книг издательства; шла бы в кино или кафе с подругами; отдыхала бы дома, невоспитанно хлюпая кофе, задрав ноги в коротких шортах. Олеся недавно начала встречаться с аспирантом-историком; Марина размышляла, не бросить ли ей матфак или все-таки «добить» последний год; где-то там, в оставленной мною семье, росла сестра — повезет ли ей больше или предстоит пережить и перенести то же отношение родителей, что когда-то пришлось перенести мне? Я не знала — и догадывалась, что мне больше никогда не доведется это узнать.

Спустя три дня прогулок я набрела на заброшенный корпус. Крыша провалилась и обросла мхом, по стеклам шли трещины. Потом я узнала, что здесь троица перспективных студентов провела эксперимент, который обернулся трагедией. Само здание осталось нетронутым, но все люди — студенты, преподаватели, сотрудники — исчезли без следа. Корпус не решились ни восстановить, ни снести — так он и оставался посреди студенческого городка один, как памятник и надгробие.

В своем родном мире я заброшенные дома разве что фотографировала: исходил от них какой-то жуткий, каменный холод и равнодушная неприветливость. Снаружи они выглядели красиво, но внутри порой и вдоха сделать было нельзя без слез: ох уж эти специфические ароматы покинутых жилищ. Но тогда мне стало настолько скучно, что я решила поисследовать корпус: вдруг там найдутся старые, позабытые кем-то тетради и конспекты?

Внутри было гораздо приличней, чем я ожидала. Никаких тебе разбитых стекол, хрустящих под ногами, ни мусора, ни следов мародерства. У магических светильников кончался «заряд», и они то и дело гасли, чтобы снова зажечься, словно сражались за жизнь. Под слоем пыли тускло мерцала позолота рам, в складках знакомых статуй собирались тени, которые углублялись и расширялись к потолку, словно второй свод. Шаги мои разносились, кажется, на этажи вперед и медленно стихали, впитанные мхом, поразившим деревянные поручни лестницы. Я пошла вперед — завороженная и напуганная.

Этот корпус наверняка не выделялся среди прочих — все эти длинные коридоры, украшенные фресками, гобеленами, пустыми доспехами, напольной мозаикой, витражами, строгими и изящными изгибами перил, статуями, глядящими сверху вниз пустыми белками. Увы, но книг я не нашла ни в шкафах, ни в ящиках — здесь они слишком ценились, чтобы бросать их просто так на растерзание времени. Быстро я поняла, что ни в шкафах, ни в выдвижных ящиках, ни в столах студентов и преподавателей не отыскать мне и клочка бумаги — так что просто разгуливала по проклятому корпусу.

Пока не набрела на тот самый кабинет.

Некогда его поделили на две части: одна — обычная аудитория с кафедрой на небольшом возвышении для преподавателя, доской, местами для студентов. А другую от случайного взгляда оберегала матовая перегородка, через которую в лучшем случае виднелись силуэты предметов. Уже позже я узнала, что так выглядели лаборатории некромантов — а перегородка нужна была, чтобы не доводить случайного визитера до истерики.

Сразу же в глаза бросалась необычная для заброшенных мест ухоженность: чистый пол, поверхности с протертой пылью, целые окна. С подложки у доски свисала еще мокрая тряпка, и свет горел — яркий, только что подпитанный магией. Сквозь матовую дверь виделось, как кто-то склонился над столом; чья-то съежившаяся, согнутая фигура, столь увлеченная своим делом, что не заметила незваного гостя.

Я колебалась, не зная, уйти мне или же попытаться завести разговор с незнакомцем, решившимся войти в проклятый корпус. И уже решила, что не стоит — кто знает, что за человек по ту сторону перегородки, да и вряд ли кто-то прятался бы тут ради того, чтобы его отвлекали, — но тут силуэт зашевелился, будто бы разворачиваясь. От испуга я попятилась и зацепилась за порог, невольно вскрикивая. Упала, до крови содрала кожу на обеих ладонях, а заодно — привлекла внимание незнакомца:

— Кто здесь? — испуганно, но с намеком на угрозу сказал он.

— И-извините, ауч, я не хотела вас беспокоить. Позвольте, я вас покину.

— Мария эст Игнисс, невеста принца? — удивился незнакомец. Он приблизился к перегородке, но неожиданно себя отдернул, отступая на пару шагов. Я немного расслабилась — незнакомец не хотел раскрывать свою личность.

— Да. — И тогда я замерла, надеясь, что занятой силуэт за перегородкой пожелает продолжить разговор.

— Удивительно, что такая девушка могла оказаться в подобном месте. Вы разве не знаете, что этот корпус — проклят?

— Знаю. А еще «такая девушка» очень скучает от безделья. В библиотеку меня не пустили, побеседовать мне не с кем — вот и брожу по опасным местечкам в надежде хоть каплю развеяться, — и с несвойственной мне наглостью, сглотнув, продолжила: — Не поможете?

За перегородкой усмехнулись и с большой долей сарказма ответили:

— С удовольствием.

***

Сколько времени нужно, чтобы назвать человека другом? Во многом зависит от возраста, прежде ответила бы я, и чем старше ты становишься, тем сложнее пустить человека в свое сердце. Что у ребенка займет всего пару минут, то у взрослого отнимает месяцы, а то и годы, ответила бы я. И, подумав, уточнила бы — мне, например, нужно было бы месяца два-три, чтобы назвать человека другом.

На сей раз мне потребовалось чуть больше недели.

Я не знала его имени, не видела его лица. За все то небольшое время, которое я его знала, он так и не решился показаться. Благодаря этой его загадочности и анонимности я так легко раскрывала душу: пусть и завуалированно, но рассказывала про своих настоящих родителей, подруг и друзей, про любовь к художественной литературе, интерес к магии, про попытки рисовать, которые прервались «из-за отбора», ведь девушке было неприлично пытаться овладеть любым искусством, кроме пения и игре на пианино. А он — он не просто слушал, а слышал и приносил мне книги по основам магии, оставлял их в ящиках стола, рядом с художественными принадлежностями. Я оставляла рисунки: пейзажи, портреты, интерьеры; он объяснял мне параграфы из учебника, саркастично изумляясь провалам в образовании леди — леди в целом, а не моих конкретно. Его, не имеющего ни малейшего представления о том, как обучают благородных девушек, крайне изумляло это светское наказание — запрещать девушкам, стыдить их за тягу к науке наук и искусству искусств. К магии.

Сам он предпочитал слушать, а не говорить, но когда разговор затрагивал магию, тут же становился необыкновенно красноречив. Как и всякий человек, пламенеющий своим делом, он прекрасно учил. Не подгонял раздраженно, когда я стопорилась на очередной задаче, а терпеливо и даже мягко подталкивал к решению, и любой, самый сложный термин, в учебнике разъясненный россыпью заумных слов, растолковывал понятно и просто. Обманчивая легкость, ведь, когда он увлекался слишком сильно и его заносило, он выдавал такую речь, что понятными оставались только предлоги.

Он приходил в лабораторию, как только заканчивались занятия, и уходил поздней ночью: у лаборатории некромантов был отдельный выход, опять же — для душевного спокойствия остальных студентов. Сокурсники и даже некоторые преподаватели его не жаловали по причине, которую он мне так и не решился назвать. Рос без отца и матери, учился по гранту, внешность, по его словам, имел обыкновенную и любил магию. И, кроме этого, не знал ничего о своих предпочтениях.

В день, когда я уезжала, в лабораторию он не пришел. Я же оставила рисунок на столе — небольшой обычный кабинет и силуэт за матовым стеклом, подсвеченный теплым желтым цветом.

Глава 5

Путь до дома эст Игниссов занимал неделю: я провела ее в тряской карете, наблюдая, как лес сменяется полем, как чередуются низовья и возвышения. Издали виднелись горы — иссиня-зеленые пики, в низовье которых и находились владения властителей запада великих герцогов эст Игниссов, высоких, крепких здоровьем и льдисто-высокомерных — ко всем, кроме своей семьи. Мария унаследовала характер и рост отца, но в остальном пошла в мать — красота ее была родом из севера, где кожа людей не знала солнца, а в глазах отражалась призрачная синь лунного снега.

Встречали меня всей семьей; прибыли дальние родственники, которые собрались в Янтарном обеденном зале, который открывали по исключительным случаям. Отовсюду к Марии обращались со словами поддержки и утешения, знакомыми еще из моей прежней жизни: «Ничего, дорогая, он сам тебя упустил», «Его высочество еще пожалеет о своем выборе», «За нашей Марией еще очередь выстроится, впору самой Отбор устраивать, ха-ха». Мать Марии ласково гладила меня по плечу, печально кивая гостям; отец сидел по правую руку и предлагал кушать больше, а не то совсем исхудала в этой Академии. Я отмалчивалась; боялась, что случайное слово меня выдаст.

На следующий день я призналась, что хочу подробнее изучать магию. Возражений, каких следовало бы ожидать от строгих родителей благородной девицы, не последовало. Я захотела учителя, и они нанимали мне учителя. Я просила книгу, и они покупали мне книгу. Пустая комната Марии, в которой человек будто никогда и не жил, постепенно заполнялась книгами и записями, обретала вид жилой и несовершенный. Вот на дорогих обоях широкий черный след — неудачная попытка без учителя призвать пламя. Вот на столе — карандашные почеркушки, оставленные в задумчивости. Вот маленькое, неотмытое пятно от чернил на ковре.

А где же следы пребывания другого человека, прежней хозяйки тела?

Ее будто не существовало. И дело не в том, что ее быту автор уделял мало внимания: родителей Марии он, например, не прописывал вообще, а ведь я знала, что мама Марии любит чай со льдом и долькой апельсина, а отец — тот самый великий герцог — бывает, плотничает своими руками. О Марии же будто бы никто ничего не знал, кроме как о ее одержимой любви к принцу. И, кстати, зачем драгоценному ребенку так навязчиво искать чужой любви?

Этот вопрос не давал мне покоя. Я думала об этом, когда учитель увлеченно объяснял мне новую тему, думала, когда по утрам меня приветствовали равнодушные, отстраненные слуги, думала, когда день за днем ждала приглашений от каких-нибудь друзей или знакомых Марии — и не получала. Разве дочь великого герцога на своей же территории не должна быть одним из самых желанных гостей на чаепитиях, приемах и балах? Разве каждая модница герцогства не должна отправлять ей приглашение в свой салон в надежде, что Мария одарит их своим визитом?

Кроме учителя, я почти ни с кем не разговаривала — зато то тут, то там слышала шепотки сплетен горничных и свиты матери Марии. Мол, то, что я сама покинула Отбор самостоятельно, — ложь, и принц практически выставил меня за ворота Академии, устав терпеть мою навязчивую глупость. Таким сплетням я не слишком удивилась — удивило меня лишь то, что родители будто бы не обращали внимания на слухи, порочащие честь и достоинство их любимой дочери. Не то чтобы меня это огорчало, но разве «цена» Марии на рынке невест не упадет?

Я так и не дождалась никого, кому могла бы довериться и задать хотя бы несколько из тревожных вопросов; но через полгода замок стали навещать молодые и не слишком люди с чересчур очевидными намерениями. Я насмешливо наблюдала, как старики напомаживают редкие седые волосы и обещают «воспитать» из меня достойную и послушную жену; еще смешнее было смотреть, как молодых наследников родители подначивают флиртовать со мной. Иногда я наблюдала подобные абсурдные сцены, во время которых едва сдерживала смех:

— У вас приятный, сияющий цвет лица, миледи.

— Благодарю.

— Сын, разве ты не видишь? Леди Мария сегодня уделила особое внимание прическе.

— Верно, у вас очень красиво уложены волосы.

— Благодарю.

Властный принц-абьюзер на их фоне и впрямь смотрелся выгодной партией. Я про себя посмеивалась над ними и уходила так скоро, как только позволяли приличия. Иных, смеха ради, пугала разговорами о магии — я уже довольно далеко продвинулась в постижении этого искусства и иногда представляла себе, как возвращаюсь в тот заброшенный, проклятый корпус и отныне на равных разговариваю со своим загадочным незнакомцем. И, хоть многие из них уже закончили Академию, умная невеста, интересующаяся чем-то, помимо нарядов и балов, внушала женихам откровенный страх. Сами-то они учились по большей части по принуждению и воле закона, а не по собственному желанию.

Так я провела еще полгода. А затем появился он — человек, который круто изменил мою жизнь.

Человек, который едва не сломал меня.

Глава 6

Чего и следовало ожидать: Жанетт показала нам статью, а уже через час на пороге «Убежища» стояли бравые ребята с официальной бумажкой в вытянутой руке. В каждом торопливом штрихе ордера, в каждой запятой чувствовалась служебное рвение, а усы капитана внутренней стражи подрагивали от нетерпения. Капитан Шекли уже давно точил на «Убежище» зуб: он дольше всех следил за порядком в нашем районе и всем новеньким рассказывал слезную историю о райских кущах, которые цвели здесь до прихода злобных ведьм. Улица с нашим водворением и впрямь испортилась: «приличные» семьи сбегали отсюда, продавая за бесценок прежнее жилище всяким проходимцам, так что у местной стражи работенки прибавилось, а вот зарплаты — ничуть, в чем они, без грамма стыда, винили нас.

Я читала документ с демонстративной внимательностью. Прежде бравая стража пыталась вломиться к нам без всяких документов, но встречала жесткий отпор, после которого выучила урок. Безнаказанно притеснять нас могли только одаренные магией дворяне; горожанам же без капли магии нам было что противопоставить. Но бумажка была заверена печатью начальника столичной стражи, и против этого нам нечего было возразить — если мы помешаем досмотру, в следующий раз сюда явится уже полноценный отряд с магами.

Я бросила последний, предупреждающий взгляд на Алексиса, который поплелся за мной, несмотря на возражения. Он сложил руки на груди и, приподняв брови, смотрел на городскую стражу как на рой досаждающих по ночам комаров — со смесью злобы и отвращения, — маску послушного мальчика он снова отбросил.

— Проходите. — Я отступила подальше, но капитан все равно умудрился толкнуть меня плечом — Алексис придержал меня и предупреждающим тоном заявил:

— Советую проявлять побольше уважения.

Улыбка погасла на лице капитана, и он смешно выпучил глаза, демонстративно расправив плечи:

— А не то че?

— Вы вроде бы по подозрению в убийстве досмотр проводите. Не буду вас отвлекать, — ответный оскал Алексиса был полон сладкого яда. Я едва не хлонула себя ладонью по лбу. Или его — по щеке.

Вот что он творит? Глупо, очень глупо — намекать, что у наших уважаемых гостей есть все основания для подозрений. Будто услышав мои мысли, Алексис шепнул, когда стража покинула прихожую:

— Вы правда думаете, что они пришли за справедливостью? В их глазах вы уже виновны.

Пришлось признать его правоту. Алексис все еще не отпускал меня, придерживая за напряженные плечи, будто защищал от доносящихся из гостиной и второго этажа звуков — звуков, с которыми толпа бесцеремонных мужчин громила мое «Убежище». Домочадцы отвечали на грохот молчанием. Прежде Эльза охала и ахала на кухне каждый раз, когда чья-то рука смахивала на пол тарелки и чашки. Прежде Альбертина суровым тоном требовала хотя бы не лезть в нижнее белье — все было напрасно и формально — по закону. Это мы его нарушали, пряча все документы Альбертины и наработки Феликс в подвале. Я почти наяву видела, как они спрятались в уголке, недвижимые, равнодушные, но внутри, как и я, сгорающие от гнева и бессилия.

У извращенца-барона де Наля нашлась бы уйма врагов, униженных им или его презирающих — но первыми подозреваемыми выбрали нас, бельмо на глазу, зацепившись за уже разлетевшийся по столице слух обо мне, хозяйке «Убежища», поставленной на колени. И теперь-то назрел интересный вопрос — случайность ли, что де Наля убили так скоро после того случая, или же расчет?

Кто совершил убийство — посторонний нам человек или враг «Убежища»?

Если посторонний, то дальнейшие рассуждение на сем можно и свернуть — доказательств виновности не найдут, как обычно, и от нас отступятся. А если враг, то стоит задуматься, когда это и для кого «Убежище» из забавного казуса стало вдруг угрозой, от которой избавляются подобными методами? На ум приходил только один ответ — после нулевых чтений, когда вся Высокая Палата узнала о сути законопроекта «Альбертины-Марии». Тут же вспоминается и выразительное молчание великого герцога Вайрона. Но какой такой огромный риск представлял для него этот законопроект, что он поставил на кон свою репутацию, чтобы наверняка избавиться от нас?

Нет, похоже, мои рассуждения уткнулись в тупик.

Или же…

Я подняла голову. Алексис и Альбертина подтвердили, что они в сговоре настолько опасном, что не могут поделиться его сутью с остальными. Я шепотом спросила:

— Вы что-то об этом знаете?

Он улыбнулся — странной, ласковой, совершенно не подходящей под наши обстоятельства улыбкой, и на миг руки на моих плечах сжались крепче.

— Вы головокружительно проницательны.

— Расскажите мне.

— Не могу, — он честно попытался изобразить раскаянье, — скажу лишь только, что вы в любом случае столкнулись бы с неприятностями. Только теперь Альбертина подготовлена и знает, что делать. А если мы с ней проиграем, то только мы и пострадаем.

Я освободилась из его рук и ткнула пальцем ему в грудь — жест, который никогда не позволила бы себе ни одна из здешних женщин по отношению к мужчине:

— Спасибо за утешительные слова, — саркастично сказала я. — Вот только, боюсь, этого мало. Я вам не доверяю.

— А Альбертине? — он, поблекнув, с вежливым интересом склонил голову.

Я ничего не успела ответить: в прихожую вошел капитан городской стражи и махнул на меня рукой.

— Эй, ты, — Шекли покосился на Алексиса, будто спрашивая, достаточно ли сие обращение уважительно — в ответ он зашипел, как злой чайник, так что капитану пришлось поторопиться. — А ну, живо на кухню, разговоры разговаривать будем.

Алексис последовал за мной, но у дверей его остановили — права присутствовать на местной пародии на допрос у него не было. Я вздохнула — кажется, с облегчением.

***

«Не знаю, не помню, не слышала», — так Альбертина советовала отвечать на любой вопрос. Здесь не знали наказаний за дачу ложных показаний — лгать строго воспрещалось только императору и наследнику, вранье представителям их власти наказывалось лишь в частном порядке. Вот только в моем мире пункт про «дачу ложных показаний» существовал, поэтому я, как сказочная фейри, выкручивалась как могла. В крайнем случае, пожимала плечами — такое себе ни да, ни нет.

— Ты знаешь барона де Наля?

Пожатие плечами.

— Говорят, ты ему в ножки упала, ботинки вылизывала. Отомстить захотела?

— Нет.

— Я вас, кошек драных, насквозь вижу. Вы у меня все на виселицу стройным рядком промаршируете — не за это, так за другое.

Я ухмыльнулась.

— Как вам угодно.

Угрозы про виселицу утомили не только меня, но и всех жительниц «Убежища» — дольше всех боялась Эльза, которая переживала, что умрет и бросит сына одного, сиротинушкой. Одно время мы частенько находили подкинутые нам украшения, меченые деньги, даже еду — все выбрасывалось посреди дороги и, конечно же, быстро подбиралось. Когда же бравые стражники отправлялись к нам, чтобы вернуть «украденное», то прямо направлялись к определенному месту, но не найдя подлянку там, растерянно озирались по сторонам. На большие подставы у бравых охранников общественного порядка не хватало выдумки, и однажды сии попытки дискредитировать «Убежище» прекратились.

— Признавайся, дрянь этакая, ты убила уважаемого барона де Наля?

— Нет.

Усы несчастного капитана дрогнули, и он весь покраснел от гнева. Капитан пнул ни в чем не повинный стул, и тот с грохотом врезался в стену: я не вздрогнула. Такие сцены происходили на каждом «допросе», бывали случаи и поэффектнее — например, капитан одним махом переворачивал стол.Чем-чем, а физической силой он обладал огромной.

— Послушай сюда, гадина. — Его толстый, размером с сосиску, палец, оказался у самого носа. Грязный — так что я невольно отстранилась, морщась от отвращения. — Лучше тебе признаться, а не то вверх ногами на петле болтаться будешь.

— Как вам угодно, — ответила я, и капитан выдохнул, грохнув дверью. Я выдохнула, пряча лицо в ладонях, дрожа. Магическая сила трепетала вместе со мной.

Стражники ничего не найдут — но для того, чтобы обвинить нас им не нужны прямые доказательства — достаточно будет и мотива. А если кому-нибудь придет в голову подкупить «свидетеля», мол, видели женщину, похожую на кого-то из нас, в спешке покидающую место преступления — пиши пропало, тут даже Альбертина нас не защитит. Тогда нужно не вовлечь в это дело все «Убежище». И если — когда — суд дойдет до опасной точки, во всем «сознаться»: да, спланировала одна, нет, никто из наших ни о чем не подозревал… В этом мире отдельных тюрем для женщин не существовало — хорошо, если меня расценят как девушку дворянского происхождения и отправят в заключение рядом с дворцом под присмотром королевских гвардейцев с рыцарским кодексом чести. А если вспомнят, что род от меня отрекся, и теперь я — простолюдинка? Тогда придется выживать в местах общего заключения, и тогда мне все боги и богини этого мира не помогут…

Чья-то рука легла мне на плечо. Я вздрогнула и оглянулась — рядом стояла Альбертина, а позади собрались все женщины «Убежища».

— А где Алексис? — спросила я, встревожившись. Скорее всего, он слышал, как капитан бушевал на «допросе», и, учитывая его поведение в салоне, ничем хорошим это не окончится.

— Мы отправили его провожать стражников. Не волнуйся, он не выйдет за рамки, — ответила Альбертина.

Ее ответ меня не успокоил. Я попыталась подняться, но рука на плече напряглась, удерживая на месте.

— Сейчас, — с нажимом сказала Жанетт, поднимая пострадавший стул и усаживаясь, — намного важнее обсудить твою ситуацию. Кто бы и зачем не убил де Наля, всех собак спустят на тебя, это очевидно. Нужно подумать о защите.

Альбертина покачала головой.

— Встречный подкуп свидетелей, — оказывается, мы мыслили в схожем ключе. — Их слово против слова свидетелей обвинения. Что важнее — зачем ты вообще так поступила? Алексис рассказал мне, что он пытался тебя остановить, но ты не послушалась. Неожиданно недальновидно для тебя.

Впервые на своей памяти я разозлилась на Альбертину.

— Оооох, ну, если Алексис, — я ни разу не называла его просто по имени, и теперь ядовито подчеркивала это обращение, — то, конечно, я должна была сделать так, как он говорил. Ты что, серьезно? Я по-твоему должна была оставить женщину в бедственном положении только потому, что какой-то идиот затронул мою абстрактную «гордость»?

Альбертина отступила на шаг и подняла подбородок. Она посмотрела на меня до дрожи узнаваемым взглядом — тем пронзительным взором сверху-вниз, с каким «добивала» противников на дебатах.

— Во-первых, у нас достаточно ресурсов, чтобы поддерживать существование этой женщины. В крайнем случае, мы нашли бы ей работу. Во-вторых, ты не понимаешь, но твоя честь — это честь всех нас, и если тебя не заботит собственное достоинство, будь добра блюсти его хотя бы ради нас. И, в-третьих, — она прищурилась, — единственный человек в «Убежище», к которому ты обращаешься формально — это Алексис. Я бы не встревала в ваши отношения, если бы из-за них ты вела себя как обычно благоразумно. Подумай об этом на досуге.

С этими словами она развернулась и ушла — необычное для нее проявление невежливости. Я оглянулась в поисках поддержки, но наткнулась только на изучающие взоры — будто каждый в комнате вдруг увидел меня с другой стороны.

— Обиделась, — констатировала Жанетт, откидываясь на спинку стула. — Я про Альбертину.

Кажется, никого, кроме меня, этот вывод не удивил — Феликс печально вздохнула, скатываясь по стенке, а Эльза поспешно поставила медный чайник на огонь.

— Кто — Альбертина? — переспросила я.

— А кто же еще, — пожала плечами Жанетт. — К слову, я не против, что ты держишься от этого мутного бастардика подальше, но в остальном она права.

После этих слов что-то жестко грохнуло — это Эльза швырнула металлический поднос на столешницу. От испуга мы разом подскочили, а Эльза со свирепым видом наставила на Жанетт указующий перст, как обещание расправы.

— А ну, юная леди, что вы себе позволяете?! — таких грозных криков, направленных на нас, мы от нее еще не слышали. Жанетт побледнела и подобралась, выпрямляясь на стуле — все-таки рефлексы у той были как у истинной аристократки. — Вы хоть знаете, какое у нашего Алексиса доброе сердце?! Этот, с позволения сказать, «мутный бастардик» несколько дней без продыху ухаживал за нашей больной хозяйкой — только одно это чего стоит?! А защита?! А помощь по дому?! А ты, Феликс, чего молчишь, а ну и ты скажи!

— А-алексис очень от-тзывчивый. Он-н тоже очень занят, но если попросить, то всегда на помощь придет. Ты и правда была слишком резка, Жанетт.

— Это не показатель его добрых намерений, — тихо пробубнила Жанетт.

— Чего сказала?! В общем, дорогая, чтобы я подобных слов в сторону Алексиса больше не слышала. А ты, — карающий перст указал на меня, — чтобы помирилась. С ним и с Альбертиной. У-у-у, две поганки. — Две уцелевшие кружки Эльза поставила на стол и с немым осуждением плеснула туда кипятка и засыпала чаем. Поставила их перед нами и вышла из кухни — оценивать масштаб разрушений. Феликс последовала за ней.

Мы молча глядели на пар.

— Сумасшествие какое-то, — выдавила Жанетт.

— И не говори, — откликнулась я. — Чокнемся?

Мы чокнулись и отпили. Чай оказался горьким. Без сахара.

Глава 7

После этого дня над «Убежищем» нависла странная, напряженная атмосфера. Эльза отказалась разговаривать с Жанетт и мной до тех пор, пока мы не помиримся с Алексисом и Альбертиной. Ее сынок Эдди отказался от своих обычных уроков со мной и молча пробегал мимо, когда я о них напоминала; Альбертина одарила при встрече сухим приветствием и наглухо заперлась в своей комнате; Алексис больше не подходил с кружкой чая, предлагая перемирие, а бродил по «Убежищу» мрачнее тучи и только бормотал вязь заклинаний, которые восстанавливали последствия погрома и защищали вещи от дальнейших разрушений. Я подозревала, что это заклинание прежде не существовало — по крайней мере, в учебниках по бытовой магии для женщин оно не встречалось, а значит, мы снова воспользовались услугой стоимостью в торговое судно. Жанетт связывалась с людьми, готовыми за деньги оправдать хозяйку «Убежища». Феликс готовилась к презентации и началу продаж «магических батареек» и комнату покидала только для того, чтобы навестить макет мобиля — так что я почувствовала себя объектом всеобщего тотального бойкота, который не выдержала и суток, так что шутливо намотала на карандаш полоску белой бумаги и с белым флагом пошла мириться к Альбертине.

— Тук-тук. Можно?

По ту сторону двери мне ничего не ответили. Молчание — знак согласия, так что я осторожно приоткрыла дверь и потихоньку пролезла в щелку.

Обстановка комнаты у Альбертины была этакой изюминкой в ее безупречном образе — как и у всякого делового человека, погруженного в работу с головой, «порядок» в ней проявлялся в хаотическом нагромождении где брошенных, там и оставленных вещей. На трюмо в изобилии валялась косметика, и его истинный цвет с трудом можно было различить под слоем дымчатой пудры — кроме того, там лежали всевозможные масла и уход за волосами и кожей, парфюм, множество помад, армия расчесок, кремов и мазей. Постельное белье на кровати имитировало заснеженный горный пейзаж, одеяло свисало с края как грустная тряпка. Но апофеозом бардака по праву я считала рабочий стол с нагромождением документаций и копий, томами кодексов в разных редакциях с различными комментариями, вырезками из газет с политическими новостями или даже сплетнями о первых лицах империи. Все они не помещались на стол и иногда падали на пол, где и оставались до неопределенного времени, вместе со скомканным бумажным мусором. В сторону этой святая святых воспрещалось дышать с мыслями об уборке, ведь любой бумажный огрызок у этого алтаря мог вершить судьбы всей страны.

Хотя самые важные документы постоянно перепрятывались в подвал и появлялись оттуда на свет только по необходимости.

Я взмахнула самодельным флажком еще раз, привлекая внимание Альбертины. Она подняла голову и сказала:

— Проходи, — чтобы снова уткнуться взором в документы.

Я со вздохом закрыла дверь. На самом деле, я не ожидала, что будет просто — надеялась, но не рассчитывала. Мы с Альбертиной спорили, но не ссорились, и уж тем более она никогда на меня не обижалась — я всегда считала ее человеком, превосходящим любые обиды, человеком, который либо разбирается с проблемой на месте, либо порывает с ней, как, например, это случилось с ее родителями. Радоваться или нет, что ради меня она сделала исключение?

— Присаживайся, — глухо сказала — или, скорее, повелела? — она.

Я присела на краешек кровати поближе к ней. Отсюда я видела уже пролистанные документы с пометками — копия протокола с нулевых чтений законопроекта «Альбертины-Марии». Рядом лежал блокнот, в который Альбертина что-то выписывала — скорее всего, наметки для будущей речи. Важная работа, от которой тем более стыдно было ее отвлекать личными разговорами — но если я не решусь обсудить проблему сейчас, эта мрачная атмосфера затянется и приведет к непредсказуемым последствиям.

— За что ты на меня злишься?

Я считала неправильным извиняться за то, за что почти не ощущала никакой вины — может быть, слова про наше общее достоинство и пробудили во мне совесть, но так я ошиблась впервые. Разве не сама Альбертина когда-то говорила, что на первые ошибки только указывают, а не осуждают за них?

Альбертина отложила протокол, но голову не подняла.

— Я злюсь не на тебя, — и, прежде чем я успела что-то сказать, она добавила. — Я злюсь на себя. На нас всех.

— Почему?

Она тяжело вздохнула. Пальцы у нее дрожали.

— Это… сложная тема. Если коротко — тебя унизили, а я не смогла это предотвратить. И исправить.

Скажи мне это кто-то другой, я бы засмеялась ему в лицо — но я видела, как тяжело Альбертине далась эта краткая фраза, заметила, что ухо у нее покраснело. Ей стыдно?

— Но ведь это мое решение. Ты за него не в ответе. Тут не о чем беспокоиться, — мягко сказала я. И тут — тут она раскрытой ладонью хлопнула по столу и подняла на меня пылающий взгляд. Щеки у нее горели — от стыда? От злости? Показалось, что она вот-вот закричит, но голос ее оставался ровным.

— Я знаю, что я не в ответе. А теперь представь себя на моем месте — близкого тебе человека оскорбляют самым гнусным образом, а ты ничего не можешь с этим поделать. Он в опасности — и ты снова бессильна. Предложила бы себе не беспокоиться? — Она сжала пальцы в кулаки. — Я, например, не слышала слов эгоистичней.

— Близкого?..

Она приподняла бровь.

— Ты не понимаешь? Хорошо. Я скажу один раз. Ты — моя семья. Наша семья. И мы все чувствуем, будто тянем тебя вниз. — Она подняла руку, останавливая мои возражения. — Я знаю, что ты скажешь. Ничего особенного, верно? Так вот. Ты не представляешь, как много людей проявляли сочувствие к моему положению. Как часто я слышала: «Вы, конечно, умны, но…», как много раз повторяли люди: «Увы, ничем не можем помочь». Я считала себя безумной, потому что никто вокруг — ни мать, ни сестры — не считали мою мечту чем-то естественным, никто из моего окружения не решался поддержать меня, страшась позора. Когда ты написала мне то письмо, я сперва не поверила своим глазам. Я подходила к порогу «Убежища» с чемоданом в руках, будучи уверенной, что меня обманули и сейчас мне откажут в приюте. Но ты протянула руку. Ты постоянно ее протягиваешь — без осуждения и вопросов, просто помогаешь.

И так во всем. Когда мы обсуждаем распределение нашего бюджета, тебя будто не существует. «Давайте купим книг Феликс» или «Альбертине нужны новые платья, чтобы приходить в Палату» или «у Эльзы сын так быстро растет, ему нужна новая одежда». А ты? Ты ведь любишь читать, я знаю, но в нашей библиотеке нет ни одного романа или сборника поэзии. А твой день? Ты или собираешь информацию для газеты, или на подхвате у Феликс, или помогаешь Эльзе с домом, или учишь ее сына, или вместе со мной всю ночь сидишь над подготовкой проекта. Мы сдавливаем тебя. Мы тебя подавляем.

Она замолчала — я замолчала тоже, зная, что это еще не все. Похоже, она уже очень долго обдумывала это — и теперь гнетущие мысли вырвались наружу.

— И теперь, — голос ее приобрел торжественность, — я нашла способ отблагодарить тебя. Еще немного, и ты получишь все, чего достойна, чего хотела, но не могла получить. Я исполню твою мечту, как ты когда-то исполнила мою. Но, прошу тебя, сейчас очень важно оставаться осторожными. Позволь хоть раз другим принять на себя удар.

— Я постараюсь. Но ничего не могу обещать, — я криво улыбнулась. — И вы меня не угнетаете. «Убежище» до сих пор спасает меня от кошмаров.

— Знаю. Но понимаешь, в чем разница между тобой и всеми остальными? Мы счастливы, пока ты выживаешь.

***

Не забыла Альбертина и напомнить помириться с Алексисом; и как только я вышла из ее комнаты, тут же наткнулась на него. Но слишком увлекся тем, что устранял последствия погрома: бормотал заклинание, которое приводило в порядок разбитые вазы и рамы картин, поэтому он меня не заметил. Так что я не стала беспокоить его разговорами.

Это была первая из выдуманных отговорок.

Странное дело, но я все время находила его то занятым, то уставшим, то молчаливым, то на грани придуманной мною же простуды — в общем, всеми правдами и неправдами избегала разговора. Из-за чего Эльза все еще отказывалась со мной общаться, а с Альбертиной мы едва не поссорились во второй раз в жизни — при каждой встрече она неутомимо напоминала о моем «особом» и особенно холодном и неоправданном отношении к Алексису. Я вдруг обнаружила, что «Убежище» поделилось на две группы в состоянии холодной войны — и я, которая первая пригласила Алексиса в дом, сейчас будто бы выступала против него.

Почему я так насторожено себя вела? Я не могла дать ответ на такой простой вопрос — знала лишь, что это настороженное и прохладное чувство к нему появилось после нашего визита в салон. Или даже конкретнее — после того, как я увидела, каким может стать выражение его лица, после того, как задыхалась от силы его магии… Но тогда логичней испугаться, а не охладеть.

Кто он — настоящий Алексис, так и не назвавший имени рода? И зачем ему, столь могущественному, мы — кучка женщин, выброшенных на обочину?

Вопросы не давали мне покоя. Днем я пыталась нарисовать его портрет для коридора на втором этаже, как обещала, — но цельный образ не желал складываться, и получался то тот наивный юноша, которого я встретила впервые, то могущественный маг, подавляющий и страшный в своем гневе. Разглядывая искаженное злобой лицо, я иногда вскользь думала — уж не он ли тот человек, который убил барона? От этого вопроса и оттого, что я находила все больше подтверждений этой мысли, мне становилось стыдно.

Сгущающееся беспокойство обратилось кошмаром.

Мне снилось «Убежище», чьи стены натужно скрипели и крошились от эрозии. Сверху донизу их выедала плесень, и через дыры в камне и дереве стен проглядывали соседние комнаты. Сыпалась штукатурка, скрипели балки — было страшно сделать хоть один шаг. Лестница проваливалась под ногами, по ней потоком лилась вода, ржавая, как кровь. Нужно было бежать из дому и разыскать своих дорогих подруг, чтобы сказать им, чтобы предупредить их: нам пора сменить дом. Но Феликс и Эльза, Жанетт и даже осторожная Альбертина только удивленно на меня покосились и отмахнулись — мол, что за странные мысли посещают порой мою голову.

Тогда я схватила наш общий кошель и выбежала из дому. Каменная мостовая распушилась снежными инеем, дыхание вырывалось изо рта дымным облачком — я босиком мчалась вдоль улиц, чтобы найти мага, который помог бы нам. И я нашла — вот только отдав ему деньги и вернувшись обратно, я увидела, что все уже кончено: девушки лежали мертвые, раздавленные, сломанные, а маг исчез. Среди руин дома я осталась совершенно одна.

Я проснулась в слезах, когда за окном было еще темно. Небрежно вытерла ладонью лицо, поднялась, выпила стакан воды, который оставляла на столе — и поняла, что не засну еще раз: слишком страшно, слишком беспокойно. Я вышла из комнаты, надеясь, что Жанетт еще не спит — та задерживалась до глубокой ночи, зато потом спала до полудня.

Но внизу ее не нашлось — зато кто-то оставил в прихожей включенный свет. Через единственное окошечко, будто набросок, виднелась пустынная улица, деревья по краям дороги легко трепетали густой подсвеченной магическими фонарями листвой — за окном середина теплого, щедрого на грозы лета. Я опасалась выходить на улицу одна, тем более ночью, но вспомнила, что теперь всех нас защищало заклинание Алексиса — так что ничего страшного бы не произошло, если бы я немного постояла возле дома? Подышала свежим воздухом, прочистила голову — и снова попыталась бы уснуть.

Дверь оказалась незапертой. Похоже, что не я одна решила погулять в эту беспокойную ночь.

Фонари горели через один, но в иных домах мерцал тусклый, живой свет — у них-то как раз угадывались силуэты женщин, которые предлагали себя. Вдали лаяли псы; в темноте за капюшонами прятали лица прохожие. Эта улица просыпалась с наступлением ночи, и только на клочке света перед «Убежищем» было одиноко, как на сцене, на которую еще не ступили актеры. Мне захотелось вернуться — но я осталась из смеси какого-то странного упрямства, любопытства и ужаса. Прежде, затемно возвращаясь домой, я не поднимала головы, чтобы не поймать случайного взгляда. И теперь я заново изучала эту потрепанную улицу с человеческим товаром, выставленным напоказ. Днем вполне себе обыкновенная, пристойная и тихая, ночью она напоминала квартал, выдернутый, втиснутый в столицу откуда-то с места боевых действий, куда солдаты обеих сторон приходят рассеять дневные кошмары. Я замечала то, чего не видела прежде: бархатные, ярко-красные занавески в проеме треснутых окон, броские наряды гуляющих женщин, их лица, блестящие от толстого слоя косметики, мужчин, прячущих лица в низко натянутом капюшоне. Ветер откуда-то приносил музыку и неестественно-громкий, какой-то надрывный смех, от которых по телу проносилась быстрая, пробирающая до костей дрожь. И я бы не выдержала, в скором времени сбежала бы оттуда — если бы вдали не показался экипаж.

Наемный, но дорогой, взятый откуда-то из центра столицы — он привлекал внимание позолотой и сверкающим лаком покрытия, новизной колес, одеждой кучера и лакеев, которую не могли себе позволить большинство живущих на этой улице горожан — в том числе и я. Я думала, он остановится подле одного из местных домов терпимости, но нет — карету выхватил свет фонаря напротив нашего дома, и до боли знакомый голос велел остановиться. Из экипажа вышел Алексис — черный костюм, расшитый золотой нитью, трость, черные перчатки. Он выглядел зловеще, будто только что совершил преступление или вернулся из самого дорогого игорного дома, куда пропускают только «своих». Заметив меня на пороге, Алексис на секунду замер, а после — не отвел взор, как обычно, а приблизился ко мне.

— Почему вы не спите?

— Кошмар приснился, — с кривой улыбкой ответила я.

— Пойдемте в дом. Здесь прохладно и много любопытных глаз.

Он подал руку, которую я с неловкой поспешностью приняла, и помог подняться. Пропустил вперед, закрыл дверь на засов, резким и элегантным движением снял перчатки, сунул их в карман, и все это — снова демонстративно на меня не глядя. Алексис уже собирался подняться в комнату, как я набрала в грудь воздуха и решилась:

— Давайте помиримся? И… можно ли я буду называть вас на «ты» и просто по имени, господин Алексис?

Я была бы только за, если бы он отказал мне во второй просьбе — я совсем не знала человека, которого только что буквально пригласила в свой ближний круг. На «ты» здесь обращались только к братьям и сестрам, очень близким друзьям и супругам — но далеко не в каждом браке. Для «Убежища» это означало полное принятие человека в качестве нашего сторонника, обещание поддержки и помощи при любой проблеме.

Алексис обернулся и поглядел на меня с таким удивлением, что я тут же спешно собралась идти на попятный — и шагнул навстречу.

— Конечно. А я могу к вам так обращаться?

— Да, разумеется.

— Спасибо… тебе, — он улыбнулся — так широко и искренне, что я не могла не улыбнуться в ответ. Он с судорожным смешком растрепал прилизанные волосы и тут же приобрел теплый, домашний вид, несмотря на дорогой, поблескивающий в рассеянном свете костюм. — Раз уж мы снова теперь друзья, давай я налью тебе чаю, и ты расскажешь мне, что за кошмары тебя беспокоят.

— Да… ничего особенного, — пробормотала я. Делиться снами слишком откровенно, все равно что приглашать человека в голову. И все же — все же я испытывала маленький искус поделиться с кем-то тревогой.

— Ничего особенного? — хмыкнул он, уже направляясь на кухню. — Поэтому ты из-за него бодрствуешь в середине ночи? Поделись — станет легче.

Алексис отодвинул для меня стул и принялся хозяйничать. Налил в медный чайник воды, поставил на огонь, достал из шкафа две симпатичные фарфоровые чашки с блюдцами — Эльза никогда не заботилась о таких тонкостях, а в блюдца для чашек обычно клала сладости к напиткам — и сел напротив, подперев щеку ладонью.

— Впрочем, настаивать не буду, — он сонно моргнул. Явно же сейчас пошел бы спать — если бы не я.

Кстати, куда он ходил?

Я не стала задавать этот вопрос — мало ли куда магу в расцвете сил потребовалось поехать ночью. Никому из девушек я не стала бы задавать такой вопрос — при желании, они бы со мной поделились сами. Вот и нужно теперь учиться относиться к Алексису так же, как и к остальным в «Убежище».

— Мне приснилось, что дом сгнивает заживо. Я хотела всех предупредить, но мне никто не верил; потом побежала за магом, чтобы он все исправил, но было поздно. «Убежище» рухнуло, и все погибли.

Я замолчала, разглядывая руки, перебирая и крепко стискивая пальцы. Сердце сильно билось, горело лицо, я уже жалела, что обо всем рассказала. Причина моих страхов лежала перед ним как на ладони — используй, как пожелаешь.

Рука Алексиса — теплая, шершавая — накрыла мои руки, останавливая их беспокойное движение. Взял левую ладонь и не больно, но ощутимо сжал.

— Я здесь и живой, — сказал он. — И остальные тоже. И мы все поверим тебе, даже если ты скажешь, что императорский дворец летает по зеленому небу. Очень нереалистичный сон. Как и любые сны.

Я не стала уточнять, что не нашла его среди обломков. Только молча и благодарно пожала руку в ответ. Алексис будто срезал сорняк, не коснувшись его корня, — и хоть он рассеял один маленький страх, причину моих тревог он так и не затронул.

И тут я поняла, отчего он так неожиданно стал мне неприятен.

С его появлением я будто потеряла контроль — я больше не знала, к какому будущему стремится «Убежище». Прежде я видела его как небольшой оазис посреди пустынного шторма, где женщина — человек — воспринимался не более чем песчинка, подвластная ветру родительской, мужниной и, в конечном счете, общественной воли. Но теперь, с появлением Алексиса, у «Убежища» появились какие-то иные смутные и большие цели, и мы все — кто по доброй воле, кто по инерции — оказались втянуты в серьезную и очевидно опасную игру.

— Спасибо, что выслушал.

— Нет, это тебе спасибо, что поделилась, — он осторожно улыбнулся мне — и не отнял руки.

Можно ли в таком случае считать его врагом?

Нет. Наверное, нет.

— Честно сказать, я пыталась нарисовать ва… твой портрет и подарить его в качестве знака примирения. Но у меня ничего не вышло.

— Неужели? И почему?

Чайник вскипел. Он поднялся, чтобы разлить кипяток, и я убрала руки подальше. Его прикосновения ощущались так до неловкости ярко.

— Я тебя не знаю. Не знаю, кто ты на самом деле, — было немного смешно говорить это человеку, который сонно и часто моргая, придерживал чайник кухонным полотенчиком. Он налил чаю сначала мне, потом себе — и я вглядывалась в его лицо, будто внешность способна раскрыть характер. Но даже черты его оставались ускользающими — то кажущиеся мягкими, плавными, как сейчас, то строгие, жестокие, резкие. Его способность к преображению изумляла.

— Признаться честно, я тоже. — Он подул на чашку и тут же нахмурился. Пенсне запотело, и он снял его, наморщив нос. — Воспоминания обо мне прежнем сливаются с настоящим, и я плохо понимаю, где кончаюсь я и начинается привычка притворяться.

— Расскажи мне, каким ты был. Если хочешь.

Он хмыкнул.

— Таким, каким вы видели меня в первый день. Я решил, что образ жертвы всего безопасней и не прогадал — ведь когда ты увидела меня теперешнего, то испугалась. Раньше я все время прятался. Сутулился, притворялся заикой, предпочитал одиночество, игнорировал, если меня оскорбляли, притворялся слабым магом. Сложно сказать, что из этого было маской, а что — правдой. Я ведь и впрямь боялся выйти на свет, боялся, что меня заметят.

— Что изменилось?

— Во время охоты на зайца, заяц не спасается бегством от своры собак, его так травят, — он зло хмыкнул. — Вот и меня затравили. В последний год учебы меня едва не убили, потому что я сам устал и готов был сдаться. Но меня спасли. И я понял, что если и дальше продолжать бежать от проблем и опасности, то рано или поздно меня нагонят. Теперь я хочу не покоя, а власти.

— Ты так туманно разъясняешься, — я фыркнула, грея руки у чашки. — Хорошо, кто же тебя спас?

— Если я расскажу обо всем подробно, то ты догадаешься и об остальных моих планах, а это опасно. Так что прости, приходится напускать туману. Даже не могу сказать, кто меня спас, — скажу лишь что. Слова. Помню их, будто только вчера услышал. «Ты думаешь, тебя убивает общество, правила, нормы, обстоятельства, рамки? О нет, тебя убивает твой собственный страх».

— Ого. Не каждого могут изменить слова, — я искренне подивилась его силе воли. Это на людей вроде него были рассчитаны мотивационные книжки в моем мире, не иначе.

— Не каждый перед тем стоит на краю гибели, тебе не кажется?

Мой комплимент Алексиса не обрадовал — будто бы даже немного разочаровал.

— Кажется. И часто твоя жизнь находится под угрозой?

— Прямо сейчас — нет. Раньше значительно чаще, и в скором времени снова придется оглядываться по сторонам и пить из серебряной посуды.

— А ты сам — опасен?

— Смотря для кого, — пожал он плечом. — Вообще да, для тебя — нет.

Алексис произнес это с такой повседневной естественностью, словно просил потушить свет в гостиной или подать ему солонку. Вдоль позвоночника пробежали мурашки — он не шутил и не хвастался, просто сообщал истину. Я отхлебнула чаю и тут же обожгла язык.

— Осторожней! — запоздало предупредил он под аккомпанемент моего шипения. — Сейчас-сейчас, принесу холодной водички, — суетливо забормотал Алексис. Мне захотелось смеяться — нарисовать его, что ли, человеком, с перепуганным лицом гремящим посудой, человеком, который пару секунд назад говорил, что он опасен. Я не выдержала и рассмеялась — он криво улыбнулся в ответ, подавая мне чашку.

— Небольшая неприятность, не стоило так волноваться. — Я сделала глоток и только теперь заметила, что его-то чашка уже опустела. — А тебе не пора спать? Выглядишь сонным.

— А ты? Уже не боишься кошмара?

— Кошмара не боюсь, только вот спать все равно не хочется. Может быть, чуть попозже.

— Тогда и я пока посижу. Составлю тебе компанию. — Он отодвинул подальше чашку с горячим чаем и, будто бы отвлекая от нее, сказал: — Кстати, я обещал тебе отдать ту легенду, но обстоятельства были против нас, — как ловко он обозвал наши вечные ссоры. — Можем почитать сейчас.

— С удовольствием, — ответила я.

Мы перебрались в гостиную. Алексис великодушно уступил мне диван, сам занял кресло — щелкнул пальцами, и в руке у него тут же появилась обещанная книга. Я уже не раз замечала, что местное оформление литературы само восходило в ранг искусства. На темно-зеленой обложке светло-зеленый узор из птиц, по краям обведенных тончайшей — тоньше игольного острия — позолотой. В центре — название и автор, выделенные золотыми, изящного шрифта литерами. А внутри, раз это художественная литература, наверняка встречались искусные иллюстрации — уж если и стоили книги так дорого, то оправданно.

Мне хотелось хорошенько поразглядывать эти иллюстрации, а заодно — пожалеть явно уставшего Алексиса, который весь день провел на ногах и теперь еще и не спал ночью, то решая свои дела, то развлекая меня в бессоннице. Так что я, ничтоже сумняшеся, предложила ему место на диване, напротив меня. Неприлично, крайне неприлично по местным меркам — так же неприлично, как незамужней девушке уединяться с молодым человеком. Пусть и на кухне для ночных откровенных разговоров.

Алексис поглядел на меня долгим, пристальным взглядом, а потом пересел — так быстро, словно боялся, что я передумаю. А я и впрямь чуть не передумала — не учла длину его ног, которые тут же оттеснили меня к стенке дивана и будто бы заняли все пространство. Но поглядела на его довольное, расслабившееся и утомленное лицо и прогонять его передумала. Жалко все-таки.

— Не мешаю? Тебе неловко? — он полулег у края дивана, чтобы освободить мне больше места, но его все равно оставалось немного. Я кивнула — пусть так, главное, что носки у него были чистые и пахли пудрой против потливости — и поделилась с ним подушкой, которая лежала у меня под боком.

Он открыл книгу и мягким, ровным голосом начал читать. Вслушиваясь, я закрыла глаза.

И незаметно провалилась в сон.

***

— Мария, Алексис! — Из забытья меня выдернул до бесчувствия холодный голос Альбертины. — Вставайте. У нас чрезвычайная ситуация.

Я приподнялась, пытаясь разлепить глаза и хрипло выдавливая:

— Что случилось?

— Вчера напали на штаб местных стражей. Все мертвы. Найдены следы магии.

— Эльза и Эдди?

— Собираются наверху.

— Хорошо. Ты тоже подготовь документы.

— Уже.

— Мы переезжаем?.. — позади послышался сонный вопрос. Я вздрогнула, оглянулась — и замерла.

Алексис спал во вчерашнем костюме — жилетка сползла с плеча, пенсне упало и свесилось с дивана, на щеке — алый отпечаток корешка книги. Уснул вчера во время чтения, как и я, и теперь щеголял помятым, неумытым видом. Вчера ему было не до предсонных процедур, ведь днем он магичил, а половину ночи провел вне дома.

И отсюда назревал вопрос.

Где. Он. Был?

Он глядел на меня в ответ, приподняв брови, с видом столь беззащитно-невинным, будто и представить себе не мог, что я подозреваю его в чем-то столь ужасном. Но ответила ему Альбертина:

— Да. Очень жаль, ведь ты переехал совсем недавно. Советую поторопиться.

— Понял, — охая, он приподнялся — спина после сна в такой позе наверняка болела нещадно — и неловко мне улыбнулся. — С добрым утром. Эм-м, похоже, мы выбрали не самое удачное время для чтений, не правда ли?

— Доброе утро, — автоматически ответила я и отступила на шаг. Тогда, с бароном де Налем… Сейчас со стражниками…

Тот, кто совершает эти убийства, точно нам не друг.

Я сорвалась с места и побежала за Альбертиной. Нагнала ее на лестнице, схватила за запястье и силком затащила в свою комнату, чувствуя, как от домыслов гулко и больно стучит сердце. Она вырвалась, с настороженным испугом глядя на меня, — я же торопливо заговорила, не дав ей вставить и слово.

— Я видела его в эту ночь на улице. Альбертина, это уже не шутки.

— Ты заподозрила его из-за ночной прогулки? — она приподняла бровь, но в голосе отчетливо слышалось напряженное усилие.

— Ты знаешь! Знаешь, что происходит, но не говоришь мне! Альбертина, я так сойду с ума!

Она обреченно вздохнула, откидываясь на дверь, сложила руки на груди и отвернулась.

— Я прошу тебя. Поверь мне. И сейчас сомневаться в Алексисе все равно что сомневаться во мне.

— Вы настолько близки? — я скривила губы, понимая, что в этот раз придется уступить.

Она резко обернулась, прищурившись.

— Позволь задать вопрос — ты теперь и меня подозреваешь? Или просто ревнуешь? — Она шагнула вперед — и я невольно отступила. Альбертина источала силу — не магическую, вовсе нет, а совсем иную, может быть оную превосходящую. Нет, если бы Альбертина была нам врагом, нас всех давно бы уже смели. Да и нет у нее причин предавать нас. — Ты слишком доверчиво заснула рядом с ним для человека, который настойчивей прочих пытается его обвинить?

Но ведь обмануть любого можно, не так ли? Эти вопросы про ревность — уж не влюблена ли Альбертина в Алексиса?

— Ни то, ни другое. Я пытаюсь понять, способен ли он тебя обмануть?

— Нет. Почти исключено. Поверь, Мария, для него наше благополучие — буквально вопрос жизни и смерти. Тебе не стоит о нем переживать. — Она заметно расслабилась. — Тебе тоже нужно собраться. Не буду мешать.

Альбертина ушла, и я осталась одна — сжимать пульсирующую болью голову. Могу ли я пустить все на самотек? Могу ли я и вправду безоглядно, слепо, всем сердцем довериться кому-то? Мне хотелось — мне искренне и отчаянно хотелось этого.

Но…

Я встряхнула головой — еще пара секунд таких размышлений, и я просто упаду на кровать, отказываясь делать хоть что-либо. У меня есть проблемы понасущней — чемодан, одежда, деньги, письменные принадлежности, ими и стоит сейчас заняться.

***

Уйти просто так нам бы не позволили.

Шум за окнами нарастал. За своим, например, я видела, как кучка мальчишек в потрепанных одеждах пыталась выбить нам окна — и еще пару-тройку недель назад у них бы получилось. Стоит отдать Алексису должное, защитные чары на «Убежище» работали как надо.

Со стороны главного входа дела обстояли куда хуже. Там собирались взрослые — сперва будто случайно проходящих мимо, затем уже откровенно толпящихся. Магия Алексиса оберегала «Убежище» от поджога — намеренного поджога, — а вот любой прочий огонь вполне способен спалить «Убежище» дотла. И я не сомневалась, что кому-то из здешних зевак хватит и желания, и смекалки до того додуматься.

Но хуже всего стало, когда к порогу нашего скромного дома подъехала королевская карета и из нее выплыла гордая чета — кронпринц и беременная наследная принцесса, прости господи. Главный герой и главная героиня собственными персонами в сопровождении дядюшки принца — великого герцога Вайрона, моложавого, холеного мужчины с аккуратной бородкой и вежливой улыбкой — столь острой, что ею можно было бы порезаться. Приехал лично засвидетельствовать, что его главную политическую оппонентку растопчут? Лакей соскочил с козел и усиленным магией голосом объявил:

— Именем его императорского величества приказываем немедля явиться всем жителям «Убежища».

Голос пронизывал все тело — вместе со страхом и отвращением. Меньше всего мне хотелось видеть… эту особу, которая в бытность свою простой попаданкой без грамма власти не имела ни малейшего представления о приличиях даже нашего мира, не говоря уже об изысканном и утонченном местном этикете. Уверена, что «непосредственность» и «живость» характера, привлекшая принца, нежно все это время им пестовались, так что ее наглый и бесцеремонный нрав только ухудшился. Я стиснула зубы и оглянулась — к окну рядом со мной подошла напуганная Феликс, которая прижимала промасленные руки к кожаному фартуку. Господи, если у нас сейчас не получится отбиться, ее ведь и на пушечный выстрел не подпустят к Континентальной выставке технических диковинок. Чем мне ее подбодрить?

— Держись чуть позади, — ласково попросила я. — У них нет доказательств против нас, они ничего не смогут сделать.

— Я не боюсь, Мария, — ответила она. — Уверена, что они пришли поиздеваться над вами с Альбертиной, мы для них лишь приятный фон.

Только тут я решилась взглянуть ей в лицо — и нет, она не боялась; глаза ее сверкали от гнева и решимости, и руки ее тряслись от того же чувства. В последний раз я видела ее разозленной, когда ее бывший муж угрожал нам — тогда Феликс не оставила от него и его требований и камня на камне. Но открыто злиться на сегодняшних гостей было опасно, потому как у нас не хватало власти, чтобы враждовать с королевской семьей.

— Пусть так. Но мы должны держать себя в узде.

— Я понимаю.

Внизу все уже дожидались нас — все, за исключением Эльзы, которая успела скрыться вместе с сыном в оговоренном месте. Я глубоко вздохнула, огладила складки домашнего платья — оно в любом случае будет смотреться смешным, потрепанным и бледным рядом с нарядом Альбертины и наследной принцессы. Алексис открыл пред нами дверь, нарочито-изысканным, придворным жестом приглашая нас вперед.

Я спустилась с крыльца, вышла за калитку и тут же оказалась посреди хмурой толпы, прячущей руки в карманах и за спиной. И теперь, как училась в одиночестве в своей комнате, завела ногу за ногу, кончиками пальцев приподняла платье, чтобы оно не стелилось по земле, и склонилась — так низко, как только позволяют ноги.

— Приветствую его высочество, ее высочество, — невыразительным голосом поприветствовала я. Мои домочадцы вторили мне, склоняясь — я знала — еще ниже, ибо так велел этикет. Выпрямиться сразу нам не предложили:

— Реверанс — приветствие дам благородных кровей, Мария, разве ты одна из них? — насмешливо-ядовитым тоном вопросил принц. Я едва не закатила глаза — за такое сей властный, читай — мелочный, ублюдок наверняка отрубил бы мне голову на месте.

— Родители отреклись от меня, но в жилах моих все еще течет благородная кровь эст Игниссов. Оскорбляя меня, вы оскорбляете их наследие, ваше высочество, — произнесла я не без намека. Но принц — самый сильный боевой маг империи, наш щит и меч, соблазнительное чудовище с острым языком и дурным характером — главный герой не разгадал его, а вот кое-кто другой оказался посообразительней его высочества.

— Встаньте, — повелел великий герцог и с толикой сожаления обратился к Альбертине. — Скорбно видеть вас в столь неудачных обстоятельствах.

— Не сомневаюсь в вашем живом соучастии в наших бедах, ваша светлость, — бесцветно ответила Альбертина. — Что же вас привело сюда?

— Боюсь, мы вынуждены подозревать вас в ужасном преступлении. Есть свидетели, что накануне убийства несчастных стражников те проводили обыск в «Убежище» в связи с несчастьем, постигшим барона де Наля. Слишком выразительное совпадение, не находите?

— У вас есть доказательства? — спросила я, не поднимая взгляда, всем своим видом пытаясь изобразить смирение перед законом. Конечно, нет. Конечно, они зацепились за (не)удачное совпадение и поспешили прикатить сюда с обвинениями. Главное — настаивать на отсутствии доказательств, и они нас не упекут. Хорошо, что этот мир бесконечно далек от исторических реалий — будь у местной королевской власти такие же полномочия, как и у настоящих королей и королев, принцев и принцесс прошлого, их бы не заботила такая мелочь, как доказательства.

— Ты, Мария. Хватит изображать святую невинность. Разве я не знаю, кто ты и на что способна?

Ну все, приплыли. Театр одного актера в действии.

— Что вы имеете в виду, ваше высочество?

— Я помню, кто ты такая. Мне не хотелось в это верить, но воспоминания о прошлом… я не могу этого просто так оставить. Не я ли лучше всех знаю о твоей природной жестокости?

— Это вы о порванном перед конкурсом платье? Я приношу свои искренние извинения за инцидент, произошедший семь лет назад. Я была моложе и импульсивней.

— Я не об этом! — Она подскочила, вырываясь вперед — ее живот едва не ткнулся в меня. Есть ли у нее хоть толика недобрых намерений? Я покосилась на Алексиса, надеясь, что его защитное заклинание откликается не на каждую угрозу. — Ты всеми силами пыталась отобрать у меня мужа. И я не хотела этого говорить, но ты угрожала мне смертью! — Толпа ахнула; люди переглядывались, тыкая в меня пальцами. — Пока это касалось только нас с тобой, я молчала, но теперь я не имею права тебя выгораживать.

Я подняла взгляд. Героиня глядела на меня дымчато-серыми, неземными очами — очами бестолковой рыбки, защищающей свою территорию. Я отступила от нее на шаг и спиной ощутила тепло и поддержку стоящих за мной людей. И подняла голову, глядя на нее сверху вниз.

— И это ваши доказательства? Слова девчонки, сказанные почти десятилетия назад. Я ожидала большего.

— Тыыы! — она почти завыла, тыкая в меня пальцем, но вперед выступил Алексис, закрывая меня рукой. На принцессу он почти не глядел, с ухмылкой привечая принца оценивающим взглядом.

— Что ж, опасения ее высочества мне ясны. Тяжело держать себя в руках, находясь, — он перевел выразительно-снисходительный взгляд на ее живот, — в нестабильном эмоциональном состоянии. Но вы, принц? Как опрометчиво.

— Кто ты такой, чтобы так разговаривать с кронпринцем? — властным, холодным тоном вопросил он. Я же отметила — намеки на глупость своей супруги он пропустил мимо ушей. Похоже, что конфетно-букетный период не вечен и в сказках, а?

— Ох, боюсь, что его высочество со мной незнаком. Ему же так и не удалось поступить на факультет магических модификаций, — с сожалением откликнулся Алексис, разводя руками. Я едва не усмехнулась — не только эта прекрасная чета здесь король и королева драмы. — Впрочем, можете расспросить своего дядюшку, глядишь, узнаете и много чего другого, не менее интересного.

— Господин Алексис шутит, — ласково улыбнулся герцог Вайрон. — Я лишь принимал вашу присягу во время выпуска.

— Пусть пока будет так, — улыбкой на улыбку ответил Алексис. — И поскольку мы выяснили, что достойных доказательств нашей виновности у вас нет, зачем же вы проделали такой утомительный путь из самого дворца? Кроме как в очередной раз сообщить моей госпоже, как вам на нее наплевать, безусловно.

И хоть симпатии народа были целиком и полностью на стороне императорских высочеств, из толпы послышались смешки — скорее всего, вспомнили анекдотец, на который ссылался Алексис. А у меня сердце удар пропустило, потому что я вдруг не догадалась, но почувствовала, к чему он клонит.

Он хочет защитить меня.

Опять.

Дыхание замерло.

— Не зазорно лишний раз напомнить бесстыдной девке, где ее место, — прищурился принц. Улыбка Алексиса не дрогнула, напротив, — он показал выступающие клыки.

— О, вот оно как. Моя хозяйка все это время так навязчиво носилась за вами. Не было вам продыху ни в салонах, ни в прочих заведениях полусвета, где вы, по слухам, — гость частый, несмотря на положение семейного человека, не правда ли? И пришлось так сурово отказывать ей на отборе, что над моей хозяйкой смеются спустя семь лет, — голос Алексиса приобрел тихие, вкрадчивые ноты, а толпа, жадная до сплетен, замолкла и прислушалась. — Как вы не сгорели от стыда, распуская эти слухи, ума не приложу.

— О чем ты? — все с тем же непрошибаемо-ледяным видом спросил принц. Если бы я не видела блеск пота на висках, я бы поверила в его равнодушие.

— О том, что случилось семь лет назад, после того, как дочь герцога эст Игнисс заявила о своем настойчивом желании покинуть отбор. Я уже говорил, что учился в Академии, где в то же время проходил Отбор, и был свидетелем ссоры этих двух леди. — Он указал на меня и наследную принцессу. — Ссору, в которой моя хозяйка объявила, что добровольно и досрочно покидает Отбор, и уже день спустя, несмотря на настойчивые уговоры, заявила о том распорядителям. А когда моя госпожа Отбор покинула, стражи принца развернули бурную деятельность, — он отвернулся от принца и обратился к толпе все с тем же безжалостным оскалом. — Гвардия принца затыкала рты свидетелям. Юношам грозили отчислением и судом за распространение сведений, порочащих честь короны, девушкам обещали преференции и удачный брак в случае проигрыша. Так и возникла легенда о бесстыдной и отвергнутой хозяйке «Убежища», ведь честь, достоинство, сила и история короны не способны выдержать отказа одной герцогской дочери. — Он снова обернулся к принцу. — К счастью, я уже не тот юный мальчик, что промолчал семь лет назад. И, как видите, принц и принцесса молчат — ведь здесь много других свидетелей, а я всегда могу призвать на помощь заклятье правды, — он подошел к принцу, чьи прекрасные очи сияли лихорадочно, как у больного, и зашипел: — Я больше никому не позволю порочить имя моей госпожи.

Над сценой повисло молчание — напряженное, сжатое, что вот-вот рванет вспышками боевых заклинаний. Принц был сильнее, но Алексис умнее, и в рукавах у него — целая колода козырей, прорва еще неизвестных заклинаний. Он не стал бы провоцировать принца, если бы не был готов ко всему.

Но я ко всему не была готова. Поэтому дерзко вышла вперед и просунула руку меж ними. Алексис явно ждал нападения — положение не позволяло ему первому бросать вызов — и в воздухе разливалось его искристое, пламенное нетерпение, искренняя жажда схватки. Сила принца ощущалась иначе — холоднее, туманнее и оттого неуловимо… слабее?

Наш маг оглянулся на меня — и выражение лица акулы, почуявшей кровь, тут же сменилось на хмурость. Я покачала головой — нет, я не собиралась его осуждать, но и продолжать провокацию не стоило. Еще один реверанс — и я не удержалась от соблазна вставить свои пять копеек:

— Я не держу на его высочество обиду. Разве зазорно так отчаянно желать любви народа? Разве это не признак его денной и нощной заботы о нем? — Алексис удивленно и весело поглядел на меня, сдерживая смех. — И раз уж мы прояснили сей инцидент, не желаете ли выпить чаю?

— В вашей лачуге? — принц пренебрежительно махнул в сторону нашего дома — двухэтажного коттеджа, лучшего из жилых домов округи. — Мы с супругой вынуждены отклонить ваше приглашение. Идемте, жена, дядя. В следующий раз мы вернемся с ордером на арест.

— Надеемся, что нет, ибо тогда вам придется подделывать доказательства, — хмыкнул Алексис. — Впрочем, его высочеству не впервой.

Дверца кареты выразительно грохнула в ответ, императорский экипаж покатил прочь от нашей улицы. Вместе с каретой улицу перед домом постепенно покидала и толпа. Я смотрела, как бравые линчеватели, стушевавшись, разбредаются по домам, оставляя за собой только плевки и клочки обрезанных карманов — местные воришки и здесь не упустили выгоды. А в душе поселилось странное, незнакомое опустошение — то ли усталость, то ли предчувствие беды.

— Давно хотел это сделать, — одними губами, почти неслышно сказал Алексис. И прежде чем я успела задать хоть один вопрос, развернулся и ушел обратно в дом.

Я последовала за ним, размышляя о словах Жанетт. Похоже, что и здесь она угадала — нас с ним связывала давняя история.

И прижала руку к сердцу, которое все еще билось чуть быстрее положенного.

Глава 8

— Как здорово он за вас заступился! — со счастливой улыбкой рассказывала Феликс. — Я так запереживала, когда ее высочество на вас взъелась, но Алексис так самоотверженно заступился. Не каждый бы на такое решился, пусть и с императорскими привилегиями.

Я сидела в комнате Феликс, помогала ей упаковывать хрупкое оборудование. Для того, чтобы упаковать творения Феликс, пришлось пожертвовать прошлыми выпусками газеты Жанетт и забить чемоданы обрывками бумаги доверху. Наносить противоударные чары пока было нельзя — шел этап сборки, когда заклинания наносились на каждую отдельную деталь механизма и любая сторонняя магия могла безвозвратно повредить «начинку» батарейки.

Странно, что не об этом решила заговорить Феликс.

— Нам повезло с ним, — сдержано откликнулась я. И не стала сообщать, что все еще подозреваю его в убийствах.

— Тебе повезло, — мягко сказала она.

Я замерла.

От удивления.

Обычно Феликс была далеко от бытовых сплетен. Посудачить о новостях и перемыть знакомым первым лицам Империи косточки любили у нас все — в том числе и Альбертина, маскируя самое обыкновенное любопытство под деловой интерес — все, кроме Феликс. Нам иногда приходилось по нескольку раз просить ее прочитать нашу же газету — но она с поразительным для такой умной девушки постоянством забывала о ее существовании вовсе. Полное равнодушие к событиям вовне, к отношениям между людьми мы все вскоре списали на одну из очаровательных странностей Феликс и перестали донимать ее попытками завести светский разговор.

Если я кому-нибудь скажу, что Феликс сама подняла подобную тему, мне ведь никто не поверит. Так и вижу обеспокоенные лица, чуткие вопросы: «Переволновалась?» — и прохладные ладошки, прижимающиеся ко лбу, чтобы проверить температуру.

Я положила деталь батарейки в чемодан и нервно вытерла руки.

— Они с Альбертиной, возможно, пара.

— Вот как, — откликнулась она полным вежливого равнодушия тоном.

То замечание мне, наверное, послышалось.

Повисло неловкое молчание.

— Или Альбертина одна в него влюблена.

Феликс загадочно улыбалась, обматывая газеткой пластину батарейки. Мне почему-то захотелось провалиться сквозь землю — звучало как оправдание младшеклассницы. Но я делилась своими наблюдениями — отчего же мне теперь так неловко?

— Мне кажется, ты ошибаешься, — спустя некоторое время, когда я порядком успела повариться в аду стыдливости, возразила она.

Я не стала развивать эту тему — пожала плечами и спросила совсем о другом:

— Ты готова к выставке?

Она нервно посмеялась:

— Я уже набросала несколько черновиков вступительной речи, — «несколько» в ее случае означало штук тридцать яростно исчерканных листов, — но ничего хорошего так и не получилось. Мой старый грех, я вечно то затягиваю, то тороплюсь, то увлекаюсь терминами, так что, наверное, посетителям будет уже неинтересно… И когда пишу, думаю все время, а вдруг что-то сломается и не сработает? А если я все слова забуду, что мне тогда делать? Или вовсе не успею доделать батарейку к выставке?

— Ты же сама сказала — последний этап остался, нет?

— Да, но чем ближе выставка, тем больше всякой чепухи в голову лезет, — она неловко вжала голову в плечи, будто защищаясь. — Раньше мой муж всегда стоял на сцене, а я наблюдала за ним из зрительных залов. Наверное, было бы здорово, если бы он честно продавал мои поделки, — «поделками» она скромно называла свои изобретения, которые уже не первую выставку занимали первые места.

Но беспокоило меня совсем другое. Феликс редко говорила о своем бывшем муже — иногда из-за ее эксцентричного, немного детского поведения забывалось, что он и вовсе у нее был, — поэтому мы все ценили, как сокровище, те мгновения, когда она все-таки робко приоткрывала завесу тайны над своим прошлым. Мы все немногое о ней знали — лишь то, что она из мещан и вышла замуж, «как все».

— Ты любила его? — спросила я осторожно. И не ожидала, что мне ответят без малейших колебаний.

— Сперва нет, — она хмыкнула, — мы познакомились у алтаря, какая любовь? Но потихоньку я узнавала его, — она грустно улыбнулась, — знаешь, он был такой яркий, такой живой и любопытный, понимающий и добрый; и я так хотела быть на него похожей, что не замечала, как этот свет ослепляет меня. Мне казалось, что я должна хоть как-то компенсировать… себя, свое присутствие рядом с ним, казалось, что он заслуживал супругу получше. А он, как понимаешь, не спешил рассеивать мои тревоги.

— Мерзавец, — глухо ответила.

— Разве? — Она пожала плечом. — Я думаю, это так по-человечески — пользоваться тем, что тебе предлагают добровольно. — Она закрыла чемодан и, повернувшись ко мне, смешливо добавила. — Чаще всего ты сам в ответе за собственные страдания.

Она припомнила мне мои же слова, что я частенько адресовала тем девушкам и женщинам, которые не решались покинуть своих жестоких мужей и отправляли в «Убежище» уже не первое жалобное письмо. В их посланиях я часто сталкивалась с надеждой получить одобрение, жалость и сочувствие, желание вместе с кем-то обругать жестокого мужа — то есть лишний раз получить подкрепление чувству собственной исключительности. Жертве, которую часто хвалят за страдание, выгодно оставаться жертвой.

А местных женщин только за качества жертвы и хвалят. Ты такая терпеливая, добрая, слабая, такая нежная и такая наивная… И мало того, что хвалят — таких и предпочитают брать в жены. Вот где бы сейчас была Феликс, если бы была покорней и тише? Уж точно не в тесной комнатушке, куда едва помещались все ее вещи. Не спала бы на тесной односпальной кровати, что надсадно скрипела при каждом неосторожном шевелении, в соседстве с книгами и промасленными железяками. Не стирала бы себе одежду, не грела бы воду для ванной в кастрюльке, не собирала бы сейчас чемоданы, чтобы сбежать от небезопасного дома… И вечерами, при свете яркой магической лампы, уверенно подписывала бы свое изобретение чужим именем.

И, спрашивается, какая жизнь хуже?

***

К вечеру все, кто не покинул «Убежище», собрались в гостиной, будто сговорились. Из семерых нас осталось только четверо: Феликс и Эльза с ребенком уже обживались на новом месте, ибо им-то точно не следовало сталкиваться и с малейшей опасностью. Нам же надлежало решить: дерзнуть и остаться присматривать за «Убежищем» или покинуть его и наверняка остаться целыми.

Жанетт была бледнее облака — я знала, что только пожар заставит ее покинуть печатный станок, но ей только что пришлось снимать с петли подвешенную перед черным входом едва не задушенную кошку. Я колебалась — мне хотелось проследить за Алексисом, поэтому мой ответ зависел от его, но я бы предпочла остаться в «Убежище». А вот Альбертине стоило уйти, поберечь себя. Первое чтение маячило не за горами, и на нем обязан был присутствовать сам император с абсолютным правом вето. О чем я тут же ей напомнила.

Альбертина промолчала. Она сидела на стуле напротив дивана, где по разным краям расположились я и Алексис — и было видно, как ее взгляд мечется между нами двумя. Алексис кивнул, и тогда Альбертина поднялась с места, сообщив:

— Тогда я вас покину.

В голову пришла глупая мысль — интересно, каково было бы играть с этими двумя в «Мафию»? У них какой-то телепатический уровень взаимопонимания — с полувзгляда, с полужеста.

— Тебе бы тоже стоило пойти с ними, — сказала Жанетт. Обращалась не ко мне, но я за спиной отвернувшегося Алексиса сделала большие глаза: после того, как Альбертина решила уйти, я уж точно не оставлю Жанетт одну!

— Я туда, куда и Мария, — ответил он, подвигаясь ко мне поближе с невинной улыбкой.

— А Альбертина? — невольно выдохнула я, не успев зажать себе рот.

— Альбертина? Конечно же, я провожу ее: опасно идти в одиночку.

Жанетт надоело подпирать стенку и она плюхнулась между нами. Улыбка Алексиса застыла — это я успела заметить, перед тем как кудрявый пучок Жанетт заслонил мне весь обзор. Алексис откинулся на спинку дивана — Жанетт отзеркалила жест.

— Вам не стоит утруждаться. Путь неблизкий, а мы тут и сами справимся, — голосом, полным сладкого яда, пропела Жанетт.

— Что вы, что вы. Мне вовсе нетрудно. Я бы и вас сопроводил в безопасное место.

— К сожалению, Марию никак нельзя оставлять одну. В последнее время у «Убежища» крутятся всякого сомнительного вида преследователи.

— Тогда я тем более должен остаться. Кому, как не мне, следует отгонять от нее надоедливую моль.

Не хватало только попкорна. Дележку территории прервала Альбертина — она спустилась вниз и глядела на сию сцену как многодетная мать, уставшая от драк своих шкодников. С неохотой Алексис поднялся с места и последовал к выходу, пообещав мне:

— Я скоро вернусь.

— Будьте осторожны, — попрощалась Альбертина.

Мы проводили их до крыльца черного входа — там они скрылись в переулке, и Жанетт резко захлопнула дверь, оборачиваясь ко мне.

— Он наглый, — заявила она рассерженно, и я не удержалась от шпильки.

— Да, есть между вами что-то общее. — Жанетт обозленно фыркнула и разыграла обиду: развернулась и быстрым шагом направилась обратно в гостиную. Я последовала за ней.

Лишенное большинства обитателей «Убежище» как-то неуловимо стихло, опустело. Глядя на вышитый полог на потолке, я вспомнила, как мы учили Эльзу читать и писать — поочередно, иногда сквозь сопротивление крестьянки, которая всю жизнь провела «без этой вашей зауми». «Стара я стала уже, — повторяла моложавая женщина чуть за тридцать, — какая уж тут грамота». Пока Альбертина в ультимативной форме не заявила — или так, без капризов, или возвращайся обратно к мужу. И сладкий вкус свободной жизни без побоев и пьянок оказался ценнее горечи гранита науки. Первым ее высказыванием, совершенным добровольно без ошибок, подсказок и понуканий, были эти слова — все еще лучшее ее творение.

Вскоре пришла Жанетт — и принесла с собой табак и мундштуки, спрятанные в ящиках стола, чернила, дерзкую по местным меркам моду на мужские штаны для женщин. Вместе с нею «Убежище» стало пополнятся мебелью, неизвестно откуда взятой за бесценок: в зеленый цветочек, смешной и потертый диван, строгие, орехового цвета стулья, столик, цветочные горшки. Помню, случился с горшками конфуз — Жанетт с недоумением рассказывала, как с центральной площади перед королевским дворцом кто-то осмелился украсть цветы, и уже день спустя обнаружила кражу в собственном доме. Хорошо, что никому и в голову не пришло связать этот случай с нами.

Затем пришла Феликс — ее бессонные ночи, ее плакаты, идеи, проекты, кружки кофе, оставленные по «Убежищу» как следы, ее тишина, разбитое сердце, скудный гардероб и горящий взор, ее безусловная вера в каждую из нас. Здесь от нее — пятно на ковре, лампы, сушилка в кладовке, утюг, который почти похож на мой, земной.

И Алексис. Алексис с его одержимой — наконец я это понимаю — тягой к самозащите. С его приходом здесь повсюду расставлены кристаллы, начиненные защитными заклинаниями, мы сами покрыты ими сверху до низу. Какую жизнь нужно вести, чтобы так болеть безопасностью? Какую жизнь нужно вести, чтобы суть твоей магии была — тьма и золото?

Я помнила, как все было до них. До каждого из них.

— Я схожу на чердак, — полувопросительно сказала я. Жанетт кивнула:

— Я присмотрю.

***

Чердак не трогал никто. Почти музейное пространство — хотя Альбертина еще застала то время, когда я им пользовалась. Куча наваленной ветоши, пропахшей плесенью и алкоголем, сломанная дешевая мебель, бутылки — и пыль, кругом пыль и неразбавленная темнота. Когда-то чердак был единственным местом, где в принципе можно было жить.

Теперь он стал куском прошлого — драгоценного и пугающего, прошлого, которое не исправить, не перечеркнуть и не забыть. Здесь, как семя сорняка, я нашла подходящую почву и проросла, крепко вцепившись корнями в землю. Возвращалась с работы, на которой обманывала матерей купеческих дочек, что научу их дитятко столичным манерам и танцу, моде и грамоте — на деле могла помочь лишь с последним, все остальное и сама постигала в процессе. Возвращалась и разглядывала ящик — тот самый, в который собирали письма — и думала, думала, думала… Думала и вспоминала — сытый вечер в лаборатории заброшенного корпуса, ощущение тайны и равенства; и тем ценнее для меня были те неполные две недели с неизвестным молодым человеком, чем больше я осознавала, насколько сильно он отличается от здешних мужчин.

Наверное, поэтому он был так одинок.

Такое же ощущение инаковости исходило только еще от одного мужчины. Алексиса. Но если первый хоть и находился в тени, за матовым стеклом, все же весь был — нараспашку, и откровенность в его речах следовала за откровенностью, то Алексис, улыбчивый и светлый, был как актер маски в ярком театральном свете — один образ сменяется другим, и за этими ширмами уже не чувствуешь ядра, не ощущаешь правды. Тайны волоклись за ним, как свита за императором, и вопрос о его истинном отношении ко мне — самый последний в этой очереди придворных.

Наощупь я нашарила кипу бумаг и карандаш, зажгла светлячок щелчком пальцев — свет очертил нетронутое гнездо из тряпья, на которое с ужасом некогда глядела утонченная Альбертина, в первый и последний раз пожалевшая о решении сбежать. Между набросками находились чистые листы бумаги — их-то я как раз и искала, — и поставила первую едва заметную точку в центре листа, еще сомневаясь. Прежде, до переселения душ, я не верила в магию и заговоры, но местный мир подталкивает к магическому мышлению. И здесь, в мире волшебства, существовали свои суеверия; например, задай вопрос огню, подари подарок — и ответ скоро придет к тебе. Мой вопрос и мой подарок были едины в двух лицах — и я набросала старую лабораторию некромантов в разрезе, где по одну сторону стекла сидела девушка, ждущая, когда ей откроют дверь, и юноша, что устал притворяться заикой. Юноша, что никогда не назовет себя даже на прощание, ведь секрет его личности слишком опасен для них обоих.

«Алексис?» — подписала я свой дар и оставила на полу. Надежда, что нас оставят в покое после сегодняшнего выступления императорского сына с женой, покидала меня — я слышала, как рядом с домом поднимался шум.

Я спустилась вниз, прошла, чуть замерев у своей комнаты, и вернулась в гостиную. Жанетт пропала — нашла ее в темной прихожей, неподвижно замершей у окна. Я знала это ее выражение лица, позу, пальцы, впившиеся в предплечье до побеления костяшек — все напряженное усилие казаться бесстрашной. Жанетт чаще всех нас сталкивалась с передрягами — и поэтому больше остальных боялась очередной.

— На этот раз у нас есть надежная защита.

Она вздрогнула, когда услышала мой голос и хрипло ответила:

— Я вижу. Наглец хорошо постарался. К черному входу и близко подойти никто не сможет, весь переулок пуст. Но Мария, — она сглотнула, — ты бы видела, чем они бросались на этот раз.

Я выглянула вместе с ней. Толпа стояла, растерянная, утратившая цель визита, но не желающая уходить. Кто-то кричал: «Прочь, убийцы», и остальные подхватывали вопль. Темнота, огонь, крики — словно Варфоломеевская ночь раскинулась совсем близко.

— В этот раз они не уйдут так просто.

— Очевидно.

Дрожь охватывала от одного зрелища — выхваченные алым тела, заполонившие улицу от края до края, свирепая жестокость, различаемая в каждом вопле. С первобытным ужасом я представляла, что настигло бы нас, если бы не Алексис — толпа смяла бы «Убежище», не заметив, растоптала бы без капли милосердия. Я отошла от окна и потянула за собой Жанетт — нам обеим не следовало смотреть на толпу.

— Может, ты все-таки завтра уйдешь? — ласково спросила я. Никто не стал бы осуждать ее за «побег» — это и «побегом»-то не назвать. Но она покачала головой и выдавила:

— Типографский станок.

Я хмыкнула, усаживая ее на диван, — все мышцы Жанетт одеревенели. И все же я оставила ее и пошла на кухню, чтобы заварить успокаивающих травок Эльзы — нам обеим сейчас этого не хватало, — пока в душе у меня клубилось дурное предчувствие. «Типографский станок», — что-то меня в этой короткой фразе беспокоило, почти пугало, бередило и без того натянутые нервы. Я бросила заварку в чашку, плеснула кипятка и уже хотела отнести ее Жанетт, как услышала скрип дверных петель. Чашка выпала из рук, заливая пол и подол юбки кипятком — я отскочила и попала в тиски чьих-то рук, вскрикнув. Со стороны гостиной загремело, но прежде чем Жанетт успела ворваться на кухню, надо мною произнесли:

— Все хорошо, ты не пострадала?

— Н-нет, — мне захотелось смеяться — надо же было испугаться этакой чепухи! — Платье плотное, кипяток не задел…

Он махнул рукой — ткань высохла тут же. Этим заклинанием и я владела, только от тревоги позабыла все слова и жесты. Алексис медлил, не спешил отстраняться, но и не приближался — так и сжимал мое плечо, будто обозначал присутствие; а я ощущала, как пальцы его плотно втискиваются в платье. Такое яркое, настойчивое ощущение — будто он дотрагивался до голой кожи.

— Я не помешала?

Во второй раз я отшатнулась и испытала странный порыв поправить платье и прическу. Алексис не шелохнулся — только рука, удерживающая меня, медленно опустилась — и с каким-то сложным выражением лица посмотрел на Жанетт. Девушка с приподнятыми бровями оглядывала сцену: разбитую чашку, еще испускавшую парок воду, рассыпанную заварку, нас двоих, стоявших друг напротив друга.

— Да, есть такое.

— Вовсе нет.

Мы с Алексисом ответили одновременно и тут же друг на друга взглянули. Это чему такому интересному помешала нам вдруг Жанетт? Или он ее, как тогда в гостиной, просто провоцирует?

Жанетт закатила глаза и, войдя на кухню, уселась на стол. Она небрежно откинулась и с ухмылкой обратилась ко мне:

— Я не блюститель нравов, но тебе нынче опасно находится одной, не думаешь? — И колко глянула на Алексиса, намекая на одну из таких «опасностей».

Алексис улыбнулся сладко, как светский подхалим:

— Насколько мне помнится, в словаре «охрана» и «преследование» не указаны как синонимы.

— Какое мудрое замечание, — ахнула она, глядя на Алексиса почти с любовным восторгом. — Жаль, что некоторые хоть и способны к месту вспомнить книжную премудрость, не могут воспользоваться ею на практике.

Количеству яда в застывшей улыбке Алексиса позавидовала бы кобра. Я же наблюдала за ними в смешанных чувствах: то ли разнять детишек в песочнице, то ли потосковать о попкорне. И все же острый намек Жанетт на наше с Алексисом предполагаемое давнее знакомство немного и меня задел.

— К чему упоминать тех, кто с нами никак не связан, — Алексис приподнял голову — и высокомерию его взгляда позавидовал и наш уважаемый кронпринц. — Неужели отважная журналистка напугана настолько, что не в состоянии сформулировать уместную мысль?

— Да.

Алексис растерялся — повисло молчание, и я вспомнила, зачем вообще пошла на кухню. В чайнике еще оставалась вода на одну чашку — я снова быстро, дергано засыпала заварку, пока наш маг подыскивал верные слова.

— Не нужно бояться, никто не посмеет причинить вам вред. Дом надежно защищен — вы сами видели, как я ходил по «Убежищу» и накладывал чары. Никто с дурными намерениями не доберется и до ворот.

Я как раз наливала кипяток и едва во второй раз его не пролила. Я поняла, почему упоминание типографского станка так напрягло меня.

— Жанетт. Ты показала ему тайный ход?

Ответ я услышала еще до того, как он был произнесен — в молчании, прозвучавшем как порвавшаяся струна.

— Нет, — сказала она.

***

К подвалу мы направились вместе, но спустились лишь двое — Жанетт и Алексис дружно уговорили меня не идти за ними, если все-таки что-то пойдет не так. О тайном ходе знали многие; им не из скрытности, но из удобства пользовались многие помощницы Жанетт. Помощницы, которые все до единой находились в крайне уязвимом положении: у кого — больной родственник, на лечение которого не хватает денег, кто — сирота из местного дома призрения, места неуютного, мрачного и — в особенности для девочки — небезопасного. Так что на каждую из них, при желании, легко было надавить и заставить проговориться — есть, мол, один заброшенный склад в городе, где потолок такой шаткий, что нищие боятся оставаться там на постой. Вот из этого-то склада и можно спуститься вниз, и дальше — по коридору…

И я надеялась — как же я на это надеялась! — что Жанетт не сказала о проходе из забывчивости, а не из умысла. Что я не ошиблась, оставив их одних, и если что-то все-таки случится, и внизу их поджидает опасность — они помогут друг другу. Но если…

С улицы до самой кладовой доносился шум: у ворот «Убежища» толпились люди, которые не теряли надежды добраться до нас — и если им повезет, мы вряд ли выберемся отсюда в целости и сохранности, если выберемся вообще.

Ни шума, ни бремени этих мыслей я не выдержала, и все-таки отправилась приглядеть за ними.

Подвал, вопреки обыкновению, был ярко освещен. Между деревянных ощерившихся щепами колонн проплывали пульсары, и поэтому комната, прежде казавшаяся мне необъятной, вдруг обмельчала, предстала в нелепом своем обличии. Мокрые пятна плесени, трещины, ржавые потеки десятилетней давности — наш подвал уже давно нуждался в ремонте.

Жанетт стояла у драгоценного типографского станка и гладила его, словно большого зверя; она задумчиво следила за тем, как Алексис от одного стола медленно переходит к другому, проводя над поверхностью руками. Весь стол на секунду охватывала зеленая дымка, чтобы после сразу погаснуть — чары для выявления магического вмешательства не обнаруживали ничего странного. И от подобного вторжения прежняя Жанетт рвала бы и метала — только нынешняя молча и напряженно кусала губу почти до крови и хмурилась. И для кого угодно другого — Альбертины, Эльзы, Феликс, Эдди — я бы нашла правильные слова утешения; но Жанетт бы только взъелась на подобную попытку. Слишком ответственная — и чтобы утешиться, ей нужно было сначала хорошенько себя взгреть.

— Если что-то случится — это будет моя вина, — твердо произнесла она, будто провозгласила государственную резолюцию, когда я решила приблизиться.

Спорить с ней в таком состоянии было все равно что пускать силы и время на ветер, так что я зашла с другой стороны:

— Но, скорее всего, ничего не случится. Прошли всего лишь сутки, прежде чем произошло нападение — представь, как быстро нужно соображать и досконально нас знать, чтобы найти кого-то из девочек, угрожать ей, придумать план, заставить кого-то или самому проникнуть сюда, спрятать подлянку, скрыться. И все это — без шума, рискуя каждую секунду быть пойманным тобой или кем-то из нас. Сомневаюсь, что найдется подобный человек, а если и найдется — то зачем ему интересоваться мелкой сошкой, вроде нас?

— Ты слишком себя принижаешь, — неожиданно встрял в разговор Алексис. — И слишком принижаешь свое «Убежище». Разве не к нам сегодня заявилась наследная чета?

— И герцог Вийон. Впрочем, я понимаю, почему ты его не упомянул, — Жанетт хмыкнула. — Тоже совесть мучает, а? А Альбертина знает, что он пришел полюбоваться на тебя?

— Жанетт, — оборвала я.

Она неохотно опустила взгляд. А Алексис, выдержав долгую паузу, почти прорычал:

— Знает, — и умолк.

Одно слово — и столько неожиданно-ожидаемых признаний сразу. Альбертина выступала в качестве политического оппонента герцога и часто ставила палки ему в колеса — и тем не менее ни разу не становилась объектом столь пристального внимания. А Алексису стоило мелькнуть пару раз в обществе, как Вийон мчится к нему навстречу, прихватив с собой наследного принца — ну, не странно ли? А этот намек на чувство вины нашего мага — уж не считает ли Жанетт, что все наши последние неприятности подстроены герцогом? И кто тогда, черт возьми, Алексис такой, раз Вийон применяет против него такие жесткие и сильные средства?

— Где проход? — спросил он, не оборачиваясь.

Я показала на шкаф — на эту груду накренившихся, грубо сколоченных досок в ряду таких же товарок. Но задняя его стенка не прислонялась к каменной кладке, а служила дверью; остальные шкафы Жанетт нагружала архивными номерами газеты, стянутыми бечевкой, и только этот для удобства оставался праздно-пустым. Алексис открыл его и потайную дверь, запустил в пустоту коридора несколько пульсаров — и никаких признаков жизни, кроме плесени…

…она нашлась на стопке бумаг в последем шкафу, который Жанетт еще не успела заполнить до конца. Дрожала, прижимая к себе бутылку с зажженным фитилем, но вот странность — тот не спешил догорать до конца и падать в бутылку с неизвестным, но слишком просто угадываемым содержимым. А когда Алексис резким движением попытался ношу у нее отнять — дернулась неестественным, будто и не своим движением, рискуя разбить стекло.

— Я-я-я д-д-должна пер-р-редать по-по-послание…

— Мария, отойди, — Алексис вскинул руку, отгораживая меня, и сам отступил. Нас накрыл щит.

— …лллорду Алекс-кс-ксису с наилууучшими пожжеланиями от-т семьи.

Фитиль упал в бутылку.

И все потонуло во взрыве.

Глава 9

Я пришла в себя от хлесткой пощечины. В ушах звенело, заглушая крики и кашель Жанетт. Позади нее буйствовало магическое пламя — пламя, негасимое обычной водой, пылающее до тех пор, пока не исчерпает себя — а чуть в стороне без сознания лежал Алексис.

Я вцепилась в руку Жанетт, но встать получилось лишь на четвереньки. Меня вело, комната плясала перед глазами — но я зачем-то вцепилась в руку Жанетт и выдавила:

— Уходи.

Она покачала головой, захлебнувшись в кашле — а меня охватило злое бессилие.

— Живо.

Неохотно, медленно — но она все-таки повиновалась. И как только она скрылась в дыму, я сразу же пожалела о своем великодушии. Но капитан покидает корабль последним, не так ли?

Я подползла к Алексису: вблизи стало понятно, насколько ужасно его состояние. В бедро въелся бутылочный осколок, и штанина потемнела от крови — кровью же пропитались светлые волосы. Щит не спас ни меня, ни тем более его. Вытаскивать осколок было страшно, еще страшнее — бить по лицу человека, раненного в голову. Я схватила его за плечи рубашки и потянула, насколько хватало сил, в сторону выхода, глядя, как пламя подбирается все ближе и дым душит воздух в подвале.

Если бы он вскоре не очнулся, мне пришлось бы выбирать — бросить его умирать и спасаться самой или погибнуть вместе.

И мне бы не хотелось знать, что я на самом деле выбрала бы.

Мутный, туманный взор остановился на мне, и Алексис, наконец, задергался. Я пропустила его вперед, пользуясь тем, что у него не хватало сил и времени на споры — мы оба чувствовали обжигающий жар магического огня. С трудом и не без моей помощи, Алексису удалось подняться на четвереньки и поползти, не опираясь на раненую ногу. А я — я едва не поскальзывалась в его крови.

Стало намного хуже, когда мы добрались до лестницы. Расстояние, которое у меня занимало несколько секунд, теперь стало непреодолимым. Мне и самой было плохо — я задыхалась в дыму, все плыло перед глазами — и невозможно было представить, каково Алексису, который почти повисал на каждой перекладине, чтобы передохнуть от нагрузки. Я молилась всем богам — своего и этого мира, — чтобы он не упал, иначе все было бы кончено.

Когда он перелез — практически перекинул свое полуживое тело — через проем, я едва не расплакалась от облегчения. Смешно, но он тут же развернулся, чтобы подать мне руку; я сделала вид, что не заметила ее, и как можно быстрее покинула подвал. А после перекинула его руку через плечо и обняла за талию — его щека прижалась к моей, и я физически, болезненно ощутила то усилие, с которым он пытался не опереться на меня всем весом. Мы пошли прочь из кладовой, на кухню, а оттуда — к черному входу.

Ненадолго, но сквозь распахнутую дверь я увидела, как горит гостиная — моя, наша гостиная. Нелепый диванчик, кресла, стол — все растворялось на глазах, оставляя после себя лишь тяжело горящий костяк и металлические детали. Горели трепетно вышитый полог и вазы, цветы и обои, ковер и картины. Я отвернулась и последовала вперед.

Мы выпали с крыльца прямо в объятия Жанетт — и все вместе упали на благодатно-холодную землю. Кашель и слезы скрутили меня; но я еще никогда не вдыхала столь свежего, столь чистого воздуха, никогда так крепко не прижимала к себе Жанетт — до побеления костяшек, до треска ткани под ногтями. Алексис почти сразу вновь потерял сознание — но Жанетт и его не выпускала из объятий.

Пепел падал как аномальный снег — ранний, обещающий злую зиму. Падал на наши лица, смешиваясь со слезами, потом и кровью; плотным слоем покрывал мостовую, кружился подле людей, столпившихся на границе еще действующего щита — на людей, которые молча и безучастно наблюдали за нами и пылающим домом. Домом, к которому я не решалась обернуться, ибо слышала, как мучительно и страшно скрипят несущие балки, как плачуще лопаются стекла и проваливается крыша. Я не решалась обернуться, но видела все в отражении глаз Жанетт, которая наблюдала за всем, не отворачиваясь, почти не моргая. Крик застрял в горле у нас обеих.

«Убежище» — это не дом… — вместо этого зашептала я, пытаясь остановить подступающий ужас, — «Убежище» — это люди».

Признаюсь честно —

Не помогло.

Глава 10

Я хорошо помню тот день, когда я познакомилась с герцогом Альбером Варийским. По утрам я загадывала на хороший день: я начинала утро с заклинания, которое только-только принялась изучать, и которое, соответственно, получалось с переменным успехом. Тогда это было одно из заклинаний ментальной магии — я училась переносить часть своего сознания в предметы, например, заставлять перо написать какой-нибудь текст. И у меня получилось.

Это был триумф. Если заклинать неживую природу и стихии могли маги средней руки, то ментальной магией владел далеко не каждый маг — то был, скорее, врожденный дар, и с кровью Марии повезло. Восторг переполнял меня — ментальная магия упрощала жизнь в учебе и быту, помогала и в общении — например, она помогала распознавать настроение окружающих и даже влиять на него, хотя такого уровня мало, кто достигал.

А вот королевская семья, по слухам, могла воздействовать на людей в пределах своей страны, и чуть дальше. Такая невероятная сила служила гарантом нерушимой императорской власти лучше любых армий и присяг — из-за чего трон наследовал не старший сын нынешнего императора, а самый сильный член императорской семьи вне зависимости от возраста. Но соперников у единственного отпрыска нынешнего монарха не нашлось: сестра императора постоянно болела и так и не родила наследника; она жила у побережья моря на окраине страны; великий герцог Вайрон же считался слишком слабым по меркам императорской семьи, равно как и его сыновья. Так что его высочество Аберон являлся единственным достойным претендентом на трон — так автор еще разок подчеркнул его исключительность.

Мой отец же считался двоюродным братом короля — но на самом деле родственные связи были куда запутаннее, а великие герцоги эст Игниссы правили западом империи уже довольно давно. Но долю имперской крови мы наследовали, так что ментальная магия была доступна Марии прежде, а теперь — мне.

Жаль, что она не училась управлять этой силой.

Главная горничная, завершив мой туалет, принесла на серебряном подносе визитку — так в этом мире гости предупреждали о своем визите. В обычные дни меня ждало минимум двенадцать штук этих карточек, но тогда случился по-настоящему удачный день — ради особого гостя, прибывшего из-за границы, родители решили отложить прочие визиты. Служанки наряжали меня с тщанием — платье и комплект украшений они подобрали с безупречным вкусом, вот только мнения дочери герцога о том, что ей надевать, отчего-то никто не спрашивал. И оттого парящее фиолетовое платье, бесценные серьги и колье с сиреневыми сапфирами казались тяжелыми, тесными и отвратительными.

Гость прибыл утром издалека — на этом основании меня попросили обходиться с ним ласковее, чем с прочими. Он унаследовал герцогство — княжество — иной страны, и что-то неуловимое в чертах его лица, во всем его облике выдавало иноземное происхождение. Житель северо-западных соседей империи, он весь был — холодное, пенистое море и скалы, ветер и грозы, и двигался так легко, будто суровая сила тяжести его земель перестала на него давить. Он, следуя этикету империи, поцеловал мне руку и глянул исподлобья — тем веселым и проницательным взглядом, которым он одаривал всех незнакомцев.

— Леди столь сиятельна, что затмевает луну и звезды. Не верится, что столь прекрасная особа могла стать героиней гнусных слухов.

Я обомлела. По местным меркам эти слова можно было бы счесть оскорблением — князь и не потрудился завуалировать намек на порочащий меня эпизод!

— Что вы, что вы, — почти сквозь зубы выдавила я. — Красота его светлости затмит самую прекрасную девушку. Странно, что столь элегантный мужчина посещает места, где распускают грязные слухи.

Он растерянно моргнул пару раз — а затем рассмеялся в голос, предлагая мне руку, чтобы проводить до диванчика и сесть напротив. Приказал слугам принести чай, а сам сложил руки в замок и положил на них подбородок, как злодей, который только что придумал гениальный план.

— Куда только в наше время не приходиться ходить, чтобы завести полезные знакомства. Вы знаете, что его высочество предпочитает места, где как раз-таки развлекаются тем, что распускают грязные слухи.

— Не интересуюсь досугом его высочества, — отрезала я, пряча лицо в веере.

Не совсем правда: на самом деле, мне было чуточку интересно, как у героев развиваются дела после пресловутого «долго и счастливо». Автор написал о них небольшой эпилог, где они десять лет спустя играют с детишками, но одна счастливая семейная сцена не означает целого благополучия. Честно говоря, по статусу, уровню интеллекта, образованию, финансовому и социальному положению они были друг другу не ровней, и даже взгляды их разительно отличались; автор использовал распространенное клише игры на контрастах, но едва ли эти самые контрасты помогали найти общую тему для мирной беседы.

— Сделаю вид, что поверил вам, — улыбнулся этот нахал, — тогда чем же вы интересуетесь?

— Магией, — выпалила я с ядовитой улыбочкой, надеясь, что и дальше все пойдет по стандартному сценарию; снисходительный мужчина заведет беседу об основах основ, а когда поймет, что я прекрасно с ними справляюсь, быстро сдуется, покинет замок и больше никогда в гости снова не напросится. Но и здесь Альбер меня удивил. Он взял принесенный кофе, отпил, картинно приподнял брови и сказал:

— О, необычное увлечение для аристократки Феоса.

— А вашей стране разве не также?

— Нет. Женщинам у нас разрешено получать магическое образование — идет на пользу наследникам. Редко кто увлекается по-настоящему, но бывает и такое. А вот что странно, так это то, что ваше высочество об этом не знала. — Он поставил чашку на блюдце с выразительной улыбкой.

Я похолодела.

— Что ж, признаться, эта часть моего образования в свое время не слишком меня занимала.

— Ваша откровенность очаровывает, леди.

— О, поверьте, это ненамеренно, я вовсе не пытаюсь вас очаровать.

Снова этот долгий взгляд и веселый смех — смех, который я подхватила, не удержавшись.

***

Первое, что я поняла об Альбере, — он был нахал. Второе — он был проницательный нахал. И третье — эксцентричный проницательный нахал.

Взрывное сочетание, как мне потом довелось узнать.

К вечеру, когда вежливому гостю уже пора уходить, он вдруг спросил:

— А вы никогда не пробовали виски? В столице герцогства продают просто чудесный виски, лучше только у меня на родине.

Я покачала головой, напомнив, что истинные леди пьют только вино — а в прошлой жизни я пробовала к тому же еще отвратительный коньяк и пиво. Он поглядел на меня с сочувствием и обратился как к тяжело больной:

— А вы никогда правил не нарушаете, да? И от дуэний своих в город никогда не сбегали? И фрукты немытыми в детстве не кушали — только чистенькими, порезанными и на фарфоровом блюдце, да? — Я на всякий случай с достоинством согласилась, и он досадливо поцокал. — Ай-я-яй, бедная девочка. Что ж, хватайте под руку первую служанку, будем исправлять положение. — Он отвернулся от меня и крикнул куда-то в коридор: — Эй ты! Пойди, достань госпоже плащ и сама чего-нибудь накинь — мы с леди едем в город!

По пути мы проезжали мимо дикой рощи, и он рассказывал мне интересные случаи о каждой развилке и каждом придорожном камне, затерявшемся в снегу; будто считал, что не я, а он провел здесь почти всю свою жизнь. Я слушала завороженно, иногда смеялась, иногда восклицала, что врет он все, выдумывает, не может такого быть! Альбер корчил из себя философа и задумчивым тоном старика отвечал:

— Истина зачастую неправдоподобна.

Меня пронзала секундная тоска — все-таки и в этом, и в нашем мире люди говорят и думают одинаково.

Мы остановились после первого же трактира: окраина города предлагала нам приприятнейшее заведеньице с какой-то одурелой лошадью на вывеске. Уже по ее пучеглазой морде я поняла, что напитки в заведении подают забористые, пусть и не один из лучших в мире виски. Так и получилось — в тамошнем пиве мало что оставалось от пива, зато я с удовольствием ловила изумленные взоры пропойц-горожан.

Мне бы за глаза хватило одной «Дурной лошади», но у Альбера были на меня совсем другие планы. Мы посетили еще несколько заведений, где моему спутнику приветливо кланялись, а на меня косились — то с любопытством, то с осуждением, то с откровенной завистью. Я хмелела, смелела, кружила голову иллюзия свободы и одобрение герцога. Всем наглецам магической искрой доставалось по носу; всем любопытным — мое честно и громко названное имя. Мне кланялись, меня обходили стороной — и только Альбер улыбался мне с искренним теплом в глазах.

До главного трактира мы так и не добрались: рядом с последним заведением, которому мы подарили визит, расположился каток, откуда до нас доносился смех. За два золотых — сумма, на которую можно было купить корову и быка — Альберт купил нам коньки у какого-то мальчишки; я храбро заявила, что умею кататься, но только до того, как увидела их. Местные коньки надлежало крепко-накрепко привязывать к собственной обуви шнурком — если такой развяжется, весельчаку предстоит неминуемое и очень близкое знакомство со льдом. И вот я, в платье, навеселе, познавала прелести фигурного катания века эдак девятнадцатого. Альбер смеялся надо мной беспощадно.

Мы катались до тех пор, пока оба не начали валиться от усталости — друг на друга, как два покосившихся от вьюги деревца. Напоследок выпив по кружке глинтвейна, мы уселись в карету и поехали обратно в замок — и я уже глядела не столько в окно, как на него, Альбера, а он смотрел на меня. Я была так благодарна заезжему герцогу — впервые, как я попала в этот мир, впервые с тех пор, как я умерла в своем, я почувствовала себя счастливой — почувствовала, что могу быть счастливой, что мне найдется место в этом странном, чуждом измерении.

У ворот мы отослали служанку — я еще не знала, насколько странным и непозволительным было тогда ее послушание — и Альбер помог мне выбраться из кареты. И вдруг, у самых ворот поместья, там, где декоративные кусты помешали бы разглядеть нас из окон, он остановился и обернулся ко мне. Склонился, снял с руки перчатку и плотно прижался губами к коже, не отрывая от меня блестящего взора.

А я испугалась в тот миг.

Я знала — догадывалась, по крайней мере — какого толка мир я попала. Здесь влюбленность продолжалась не отношениями, а заканчивалась свадьбой, здесь не знали, что такое развод — и контрацептивы. Ни к браку, ни к детям я не была готова — как не была готова к тому, что меня погонят из дому за отношения вне супружества.

И пусть меня засмеют, думала я тогда — пусть лучше так, чем столкнуться с непоправимыми последствиями:

— Простите, ваша светлость, — я отняла руку и забрала у Альбера перчатку. Он нахмурился, — я не хочу переходить рамки дружбы. Ни сейчас, ни когда-либо в будущем.

Вот так. Незамужняя, свободная девушка еще может быть счастливой — а вот попавшая во власть жестокого, разочаровавшегося или просто равнодушного мужа женщина едва ли.

— Жаль, — он улыбнулся, отступая на шаг — и я расслабилась. — Ну, что ж, надеюсь, что останусь желанным гостем.

— Безусловно, — с облегчением ответила я и искренне пожелала. — Доброй ночи вам.

— Доброй ночи.

Я пошла к дому, постоянно оборачиваясь, — Альбер следил, как я ухожу, до самого порога.

Глава 11

С тех пор он ни разу ни словом, ни делом не намекал на особую заинтересованность. Навещал меня в оранжерее, в гостиной, в музыкальной комнате, вытаскивал на прогулку в город и спрашивал об успехах в магии. Мое мастерство росло: доля королевской крови служила подспорьем, так что мне не хватало — не хватало постоянно и остро — только знаний. Магию я полюбила не меньше, чем когда-то литературу — она служила мне убежищем и защитой, так что я целыми днями проводила за трактатами ради того, например, чтобы понять, как работают одни-единственные, слабенькие чары.

Некоторые заклинания, помимо внутреннего резерва, внутренней силы мага, требовали еще некоей цены — цены, впрочем, легко объяснимой законами природы. Чтобы быстро вырастить цветок, нужно иссушить почву, в которой он произрастает; поэтому опасно, например, быстро отращивать или восстанавливать человеку волосы — этак у него или нее и зубы выпасть могут. Если маг призывает дождь на свои поля, соседей ждет засуха, если лечишь чьи-то раны, ослабнет твое здоровье, и так далее. Ничего не стоили иллюзии, ментальная магия, защитные заклинания, большинство чар магии огня — на них я и делала упор, ведь практиковать все остальное, брать на себя ответственность за природные циклы, жизнь и здоровье других людей было слишком страшно. Без удивления открывала и изучала бестиарий — в одной из арок романа главная героиня, пытаясь сбежать с отбора, сталкивается с одной жуткой магической тварью, так что прекрасный принц едва-едва успевает спасти ее. Однако изумило меня то, что подобные существа встречались настолько редко, что для большинства всех жителей не магов они стали предметом суеверия: как у нас домовой, леший или банник. В них верили и верили искренне, считали их незримыми злодеями и помощниками — только в городах, где жили маги, простые жители знали правду, ведь виверн и василисков, грифонов и русалок тянуло к магии, и магия была их основной пищей. Большинство нечисти скапливалось вокруг университетов для магов — а Академия Валенсия V была настолько самоуверенной, что устроила подле своих стен лабиринт-заповедник для магических тварей, где студиозусы боевых факультетов проходили практику. Беглец из такого заповедника и повстречался тогда героине.

Я мечтала о том, чтобы однажды побывать там — как студентка, как уважаемая аристократка, как влиятельная придворная, да как угодно кто — лишь бы однажды взглянуть в бессмысленные очи какому-нибудь чудовищу и понять, что я сильнее него. Взять перья феникса — для усиления огненной магии, чешую аспида — для крепких иллюзий или раздробленную кость химеры — для стабилизации отложенных заклинаний.

Которые у меня совершенно не получались!

Самым сложным видом магии полагали ментальную, но ее строгая, вся завязанная на формулах и расчетах природа несколько снижала страх ее освоения — ведь если хорошо подумать, повертеть задачку так и этак, ее решение обязательно найдется. С отложенными заклинаниями дело обстояло куда печальней — какой учебник ни открой, он выдавал вдохновляющее «представьте», «ощутите», «вообразите» и «почувствуйте». Я представляла, ощущала, воображала и чувствовала — вот только атрибута-концентрата моей магической силы так в руки не получала. А ведь отложенные заклинания были так полезны! На них основывалось большинство защитных заклинаний — кому, например, нужен щит для дома, если он рассеется, как только перестаешь его сознательно подпитывать магией? А так — атрибут потихоньку разрушается, отдавая часть магии привязанным к нему чарам.

Так я жаловалась Альберу, а он, злобно похихикивая, все-таки меня подбадривал:

— Это как научиться ходить. Один раз получится, и уже никогда не забудешь.

А после дразнил меня беспощадно. С самого утра я наталкивалась на его «подарки» — мистического серого, с серебристыми искрами, атрибуты с порою самым непредсказуемым действием. Его отложенное заклинание могло закатать одеяло в плотный рулетик — и меня вместе с ним, — так что я, разбуженная прежде времени, ругалась последними словами. Могли поддерживать приятное тепло в перчатках и сапожках. Могли отпружинивать меня от любых людей, буде то родственники или служанки, пытающиеся причесать и нарядить меня. Могли наполнить комнату приятным ароматом весенних цветов и нагретой солнцем мостовой. В общем, если я была ремесленником — начинающим, неловким, — то Альбер — настоящим художником, который мог одно заклинание применить в десятках случаев, а то и смешать два в одном. Я редко видела, как мои родители пользовались магией, а других магов я толком и не знала, так что то, что показывал мне Альбер, казалось мне вершиной чародейского мастерства. А он откровенно наслаждался тем, что меня легко удивить, ему явно нравились мои восторженные комплименты, на которые он отвечал с театральной скромностью:

— Что ты, что ты. Это так, баловство. Знала бы ты, на что способны ваши модификаторы — вот, где настоящая магия, да!

— Модификаторы?

— Создатели новых заклинаний. Виртуозы. Один такой как боевик, лекарь, бытовик и артефактор разом, только еще лучше, — он наклонился и шепотом произнес, как великую тайну: — Говорят, что ваш наследный принц пытался выучится на модификатора, только вылетел еще на первом месяце первого курса.

— Ого, какое огорчение, — я попыталась придать голосу хотя бы долю грусти, но по выразительному хмыку Альбера поняла, что мне это не удалось. — А почему ты сказал «ваши модификаторы»?

— Только в вашей Академии можно на него выучиться, — с видимым огорчением сообщил Альбер, — а нам запрещено даже пытаться поступить, ведь в конце учебы модификаторы приносят присягу вашему императору, а если отчислили — магическую клятву никогда не использовать полученные знания. За рубежом модификаторов иногда перекупают — у нас при дворе, например, есть один — но следят за ним пристальней, чем за вражескими послами.

В оригинале истории о таком факультете автор не написал ни слова — сказано лишь, что среди прочих факультетов Академии, боевой считался одним из самых почетных, а принца уважали как лучшего студента. Но теперь эта строчка в биографии главного героя больше не служила к его чести — ведь кому как ни мне, носителю королевской крови, знать, как просто с таким катализатором давалась магическая практика — если теория, за оной практикой стоящая, оставалась проста. Принц, несомненно, прилагал усилия — физические тренировки сложны, теория тоже не всегда была простой… но не факультет модификации, конечно, не он, и это при том, что до поступления с наследником наверняка работала армия репетиторов.

Теперь понятно, как наследник будучи «лучшим из лучших», умудрялся проводить время за кутежами и соблазнением женщин.

И тут я неожиданно вспомнила юношу, краткое, но насыщенное знакомство с которым развлекало меня тот месяц в Академии. Вот уж кто точно учился денно и нощно, после пар забираясь в тайную, одинокую лабораторию для собственных исследований. Интересно, а он случайно не модификатор?

— Какова вероятность наткнуться на модификатора в Академии?

— В Валенсе единовременно учится несколько тысяч студентов. Набор первокурсников-модификаторов в среднем человек десять, до последнего курса добирается еще меньше — до пяти человек в лучшие годы, бывает, что не добирается никто. Как сами думаете? — Альбер сочувственно поглядел на меня. — Сомневаюсь, что вам удалось поглядеть хоть на одного, Мария.

— Но, может, судьба меня все-таки свела? — Я пожала плечами и улыбнулась — немного дразняще. Почему-то слова Альбера не рассеяли мои подозрения насчет знакомца, а только укрепили их — ну, похож, похож он был на человека, который выберет сложное и уникальное, выделяющее его из толпы прочих направление — как выделялся он среди прочих и для меня.

Вместо ответной улыбки, подбадривания или ернического смеха я увидела, как Альбер нахмурился — как не хмурился прежде никогда. Он промолчал и мне пришлось спешно и неловко искать новую тему, которую он легко и охотно подхватил — мы заболтались, его светлость снова постарался помочь мне с отложенными заклинаниями, остался на ужин, а под вечер вернулся домой — как обычно.

***

Вторую странность родителей хозяйки тела я обнаружила случайно, когда практиковала ментальную магию. С ее развитием некоторые основные навыки «включались» непроизвольно, их полное подчинение служило показателем перехода на новый уровень мастерства. Так что, хотелось мне того или нет, я становилась невольным знатоком чужих сердец — не всегда себе на радость.

Служанки, например, Марию почти ненавидели, а ее нянюшка и кормилица относилась к ней со скрытым презрением. Хорошо, что я не была настоящей Марией — подобное отношение женщины, что казалась ближе родной матери, разбило бы ей сердце. Однако поведение их оставалось безупречно-вежливым, а то и вовсе могло быть принято за приветливое и льстивое.

Но хуже всего были родители.

Чужие чувства воспринимались ментальным магом как некая аура, окружающая человека. Эмоция начиналась с головы — самые слабые чувства выглядели как искорки возле лица и лба. Такие возникали, например, когда человек смотрел на красивый цветок или чашку с трещинкой, с которыми его не связывали никакие особые воспоминания и ассоциации. Но вот чувства усиливались, искры становились пятнами, пока полупрозрачной дымкой не охватывали все тело — правда, таких сильных чувств я еще ни у кого не встречала. И вот, папа с мамой Марии смотрят на свою дочь, улыбаются, спрашивают о здоровье, об успехах в магии…

А в ауре — пара всполохов злости. Не злости даже, а какого-то легкого, досадливого раздражения, как от зуда.

Я сперва удивилась, потом не поверила, потом усомнилась — а верно ли я все вижу, а правильно ли я толкую. И если в равнодушие отца еще можно было поверить, то матери — матери, которая рожала единственное дитя сквозь чудовищную боль — едва ли. Я поверила бы в гнев, в недовольство, в раздражение, в отвращение, в боль, в разочарование…

Но легкая злость? Нет, невозможно.

Искорки превратились в пятно, когда речь зашла о магии — и тогда я почти окончательно уверилась, что что-то в учебниках поняла неверно — хотя что там можно было неверно истолковать, когда в цветовую схему авторы буквально вписали названия чувств самым простым языком. Ни тебе заковыристых научных названий, ни текстовых описаний без наглядных демонстрации — все понятно и просто настолько, что не дает простора для инотолкований. Но я больше поверила тому, что видела своим обычным, немагическим зрением. Больше поверила им, чем себе.

За что и поплатилась.

День, который едва не разрушил всю мою жизнь, начался с большой удачи. Мое утро еще до того, как я успевала умыться-одеться, начиналось с магии: я загадывала на удачу и пробовала совершить заклинание, которое прежде у меня не получалось. Так что последние несколько недель — все отметились «неудачей», хоть эти дни я и проводила как другие прочие. Но то ли в тот раз я еще недостаточно проснулась, то ли настолько разуверилась в успехе, что перестала с жадностью вцепляться в тень иллюзорных ощущений, только в тот раз я отчетливо почувствовала, как в центре груди, в самом сердце клубится магия — тяжелая, обволакивающая и теплая. Я произнесла заклинание, призванное освежать меня легким, приятным ветерком, и представила, как магия из центра груди перетекает в руки, сжимается, оттягивает запястья ощутимой тяжестью. И открыла глаза, когда в лицо мне подул ветерок.

Запястье оттягивал кристалл.

Шар насыщенно-зеленого, малахитового цвета, в котором клубились, смешиваясь, золотые всполохи. Красивый — но жутко непрактичный, ведь стоило мне, налюбовавшись, отложить его на прикроватный столик, как он покатился и с грохотом упал на пол. Угловатый кристалл Альбера был изящнее, легче, но хрупче — от столкновения с полом он разбивался, как стекло, и запросто впивался в кожу.

Ветерок холодил кожу и мешал служанкам — но я не спешила отменять заклятие и тем разрушать кристалл. Хоть Альбер и говорил, что научится их делать все равно что научиться ходить, отменять самое первое и пытаться снова, было как-то немного боязно — сперва хотелось поделиться с герцогом своими успехами, а уж потом браться за вторую попытку. Я спустилась в оранжерею, где мы встречались и беседовали чаще всего — мне не хватало зеленого в этом снежном краю, выросший в суровой стране скал и морей Альбер разделял мои чувства.

Оранжерею великий герцог эст Игнисс разбил в честь свадьбы с матерью Марии, еще задолго до ее рождения — та принадлежала к южной аристократии и в первое время с трудом переносила холода. Но холодного солнца серверного герцогства не хватало пышным, экзотичным растениям — те хоть и продолжали жить и расти, никогда не цвели. И все же оранжерея была самым уютным уголком замка — так приятно было сидеть в плетеном кресле, глядя, как утопают в зеленой дымке узкие садовые дорожки, покуда взгляд не скользил к куполу, за обманчиво-хрупким стеклом которого тихо падал колкий снег поздней зимы. А еще выше, у самого потолка, где причудливые своды должны были ловить и преломлять солнечные лучи, оранжерея тонула в пепельно-сером, бездонном, близком и далеком небе герцогства — и стоило на него взглянуть, как голова кружилась от ощущения полета в пустоте, бесконечного и одинокого плавания в Тумане без надежды и желания приткнутся когда-нибудь к надежной земле.

И у кресла, и на чайном столике теснились мои книги — я прочно обосновалась в оранжерее, где лишь изредка встречала одного из садовников, такого же тихого, как и его подопечные. Я ни разу не видела, чтобы отец и мать Марии прогуливались здесь — вдвоем или поодиночке — и кресло здесь, до того, как Альбер стал часто меня навещать, стояло только одно. Так что ни моему покою, ни нашим с Альбером беседам никто не мешал — я поставила атрибут на стол, и, раскрыв книгу, принялась ждать.

Увы, но чтение в тот день мне никак не давалось, хоть я и выбрала литературу попроще — знала ведь, что от нетерпения продемонстрировать успехи едва ли сумею сосредоточиться. Каждый абзац, каждую страницу я оглядывалась то назад, на вход со стороны замка, то на артефакт, который ежесекундно отдавая часть магии, медленно, но верно таял. Обычно Альбер приходил к нам с самого утра, едва ли не раньше, чем я проснусь. Что же теперь его задержало?

Я со вздохом отложила книгу и прошлась туда-сюда около столика — только поэтому я смогла заметить запыхавшегося слугу, который рекомендовал Альбера, когда тот приходил. Несчастный успел только отчаянно глянуть на меня и открыть рот, прежде чем в оранжерею ворвался сам герцог: в верхней одежде, без своих обычных немного манерных приветствий еще издали; его легкомысленная, пружинистая походка сменилась на ту, которую я обычно видела у отца Марии, когда тот будто бы утверждал каждый тяжелый, решительный свой шаг. Он быстро приблизился ко мне и без обычных светских любезностей, вопросов про здоровье, погоду и настроение, выпалил:

— Я уезжаю на родину.

Я упала в кресло. Известие тяжелым камнем упало на сердце — без Альбера в этом замке я снова погружусь в безвыходное одиночество. Попытавшись выдавить из себя улыбку, я глухо произнесла:

— Уже скучаю.

— Быть может, вам не придется по мне тосковать.

По странному блеску его глаз, по тону, которому он произнес эти слова, я догадалась о дальнейшем за секунду перед тем, как он взял мою руку и опустился на одно колено. Я ахнула, втиснувшись в кресло, — но он крепко сжимал мои пальцы.

— Я еще никогда не встречал девушек, подобных вам, — жарким шепотом признался он, уткнувшись лбом в тыльную сторону моей ладони. Я не видела его лица. — С первого дня, как мы встретились, я не могу перестать думать о Вас. Вы яркая, веселая, интересная и настоящая — и больше всего на свете мне бы хотелось видеть Вас моею женой. Прошу, молю — выходите за меня замуж.

Признаюсь, в тот миг я едва не согласилась, ведь выйти замуж за богатого друга, за человека, которому доверяешь, не так уж и плохо, верно? Многие так поступали и в моем мире, а уж здесь, где днем с огнем не сыскать человека, с которым я чувствовала бы себя на своем месте, это и подавно выигрышное решение.

Меня спас случай — точнее, вышедшая из-под контроля ментальная магия. Я увидела его ауру. Он был весь поглощен кислотно-фиолетовым, ярким чувством — но вовсе не тем, в котором он мне так пылко признавался. Такой оттенок фиолетового соответствовал зависти. Зависть была его единственной страстью.

И пусть я все еще не доверяла своей магии, ее вспышка позволила мне вспомнить данное самой себе обещание. Не принимать скоропалительных и непоправимых решений — и брак, пусть и с таким замечательным человеком, входил в одно из них. Я не любила его, и жизнь наследницы герцога все еще прельщала меня чуть больше.

— Прости.

Он долго не поднимал голову, а потом как-то остро, опасно усмехнувшись, поднялся с колен рывком и молча ушел — почти сбежал — из оранжереи.

Я пожалела об отказе сразу же. Долго сидела бездвижно, почти бездыханно, пока не почувствовала тугой, болезненный ком в горле — закрыв лицо руками, я расплакалась, думая, что потеряла своего первого и единственного доброго друга в этом мире.

***

К вечеру я вернулась в комнату совершенно разбитая. С трудом пробравшись через весь этот длинный и тоскливый день в попытках отвлечься привычными делами, я сдалась, как только над замком повисли сумерки. Еду попросила принести в комнату: я и так с трудом заставила себя проглотить хоть кусок, и мрачное молчание, повисшее в малой столовой, вовсе не помогало прийти в себя. Слуги доложили родителям Марии о несостоявшейся помолвке, и своим кислым видом они сообщали мне о своем неодобрении. Хорошо, что не осуждали вслух — мне не хватило бы ни сил, ни желания спорить.

Но я знала, что рано или поздно разговор о моем замужестве состоится. Так уж устроен этот мир. Сыновья рождались к преумножению богатства и славы рода, а дочери — чтобы их подороже продали и в счет выкупа невесты хотя бы покрыли расходы на содержание.

Я упала на кровать. Попыталась свернуться калачиком, но корсет больно въелся в подвздошную кость. Зашипела, крутясь и уткнулась взглядом в темный потолок, лежа как брошенная тряпичная кукла.

Поэтому комната Марии напоминала гостевые покои? Гордячке, ей не хотелось с каждым днем ощущать себя все более зависимой от родительских повелений. А победа в императорском отборе и замужество за кронпринцем доказало бы, что она и сама, без помощи и влияния родителей, чего-то стоит, что она может добиться статуса, превосходящего статус ее отца. Но во время охоты за желанной добычей влюбилась и впала в отчаяние, когда кронпринц выбрал другую. Для нее потеря принца означала не только утрату любви, но и втоптанные в грязь амбиции.

Слишком похоже на правду — и в то же время нереалистично. Разве слышала я хоть упрек с тех пор, как вернулась в герцогство? На любую просьбу мне отвечали согласием, любое мое желание исполнялось по первой просьбе. И все же… все же родители ни разу не искали ее общества и не задавали вопросов.

Я уже чувствовала, как подошла к порогу какой-то важной мысли, важного открытия — но в дверь постучались и вместе с ужином, в комнату мою внесли подарочную коробку. Приподнявшись, я с вялым интересом приняла ее от слуги — и тут же взбодрилась. В ленте на подарочной коробке нашлась карточка с именем Альбера. Я открыла ее жадно, почти упустив письмо, — но когда заметила его, отложила подарок и судорожно вцепилась в послание.

«Здравствуй, дорогой друг! — писал он мне.

Прости, что напугал тебя этим утром. Не беспокойся, я не повторю признаний, что так сильно тебя огорчили, но надеюсь, что мы останемся друг другу хорошими приятелями. Позволь мне писать тебе — боюсь, что в родном краю переписка с тобой останется единственной моей радостью. Подкрепляю просьбу и извинения небольшим подарком. Нам с тобой не довелось вместе распить тот чудесный напиток, который я тебе рекомендовал — попробуй его сразу, как только получишь, ведь где-то там я тоже буду топить печаль от нашей разлуки в вине. Мне будет не так одиноко, если я буду думать, что мы заняты одним и тем же.

С наилучшими пожеланиями и вечно твой,

Герцог Альбер Варийский».

Я прижала послание к груди и едва снова не разрыдалась — на сей раз от радостного облегчения — и открыла коробку. Внутри была бутылка с местным виски — я легко откупорила ее и, не желая звать слуг и просить стакана, сделала первый глоток из горла. Хватила слишком много — напиток обжег горло, да так, что я едва почувствовала расхваленный Альбером вкус. Одного глотка хватило, чтобы понять — виски явно не мое, но раз уж Альбер попросил…

До ужина я так и не добралась. Стоило мне подняться и попытаться подойти к столу, как меня повело — сперва, наивная, я решила, что это крепкий алкоголь так быстро на меня подействовал. Шаг, второй — пространство поплыло, потонуло в черных мушках, в леденящей слабости, которая, как боль от глубокой раны, расползлась от головы по всему телу. Я упала — сперва на четвереньки, глухо окликая слуг, затем — ничком. И слуги пришли.

Только не для того, чтобы помочь мне.

Глава 12

В этой комнате мне предстояло провести долгие две недели. Койка, ночной горшок, шесть шагов вдоль и три — поперек. Глухие стены, выкрашенные серой краской. Дверь из хлипкой жести — я билась в нее, как птичка, до чернильных пятен синяков на обоих предплечьях, только все напрасно.

Мне не дозволялось ни читать, ни писать. Трижды в день приносили еду и воду — предварительно с ложным уважением постучавшись — вдруг я занята чем неприличным? Утром приходили служанки, наряжали меня в лучшие — не мои — платья и причесывали по традициям незнакомой страны. Ему, видите ли, было бы неприятно увидеть меня растрепой.

— Ты — будущая княгиня, ты всегда должна выглядеть безупречно.

Он приходил ко мне по утрам, сразу после служанок. Жалобился — мол, всегда его родители предпочитали его — младшему брату и всегда ему все доставалось легко. Знания, магический дар, внимание женщин — все ему давалось будто шутя, и герцогский титул подумывали передать ему. Он обречен всегда играть на вторых ролях, быть героем второго плана — и только с очередностью рождения ему однократно повезло. Поэтому ему нужен был брак на дочери герцога, а девушка, побывавшая и почти победившая в отборе Великой Империи, была вдвойне привлекательна. Такой брак укрепил бы его влияние.

Ко мне подбирались долго. Альбер не столько действительно интересовался моей жизнью, сколько умело притворялся, подражая брату:

— Ужели ты думаешь, что мне правда было интересно, как какая-то бабенка балуется магией? Сразу после свадьбы я заставлю тебя бросить эти глупости.

Слова про то, что в их стране девушкам наравне с мужчинами разрешалось учиться магии, тоже были ложью — хорошо, что я об этой лжи не припомнила, когда Альбер делал мне предложение. Хотя когда-то это и было правдой, но влияние Империи распространялось далеко за пределы государственных границ. Все страны континента медленно, но верно перенимали обычаи и культуру агрессивных имперцев — и их отношение к женщинам не стало счастливым исключением. Соседний Феон уже пятнадцать лет втолковывал молодежи — юношам и девушкам — о безраздельном и абсолютном праве отца и мужа. Женщиной пользовались, как вещью — полезной или не слишком, — во всех смыслах этого слова.

— Ты бы видела, что мой брат вытворяет со своей супругой. Скажи спасибо, что я на него не похож.

Я вяло оглядывала место своего заключения — и молчала в ответ на все его исповеди и угрозы.

У изголовья койки медленно, но верно отламывался один острый прут. По ночам, перед сном, я расшатывала его, пытаясь отломить. И готовила — тщательно готовила себя к мысли, что мне придется сделать Альберу — человеку — по-настоящему больно. В красках представляла, как вонзаю ему прут в бедро или руку — мне бы не хватило смелости на убийство — и заглушаю его вопль своим истошным криком. На мои вопли здесь никто не откликался — я пыталась и не раз, срывая горло, звать на помощь. Было страшно — но еще больше меня пугало будущее, в котором мне так и не удалось сбежать.

Он нежно ухаживал за мной пару месяцев, прежде чем его терпение лопнуло. Кто знает, сколько на сей раз он прождет положительного ответа перед тем, как снять маску «вежливого похитителя»?

А еще.

Еще.

Я не знала, как мне вернуть магию!

С тех пор, как я попала в плен, мне не удалось воззвать ни к одной даже маленькой искре пламени, ни к одной крохотной иллюзии. В груди, в том месте, где прежде ощущалось ровное и сильное горение магии, сейчас поселился мертвенный холод. В бесконечной и тревожной круговерти я задавала себе одни и те же вопросы — я потеряла ее из-за отравы? Или, может быть, в стенах есть какой-то волшебный металл, подавляющий всю прочую магию? Это навсегда? На пару лет? Через неделю пройдет? Я знала, что в таком положении я никогда не добьюсь ответа, но перестать об этом думать я не могла. То был единственный вопрос, который, не выдержав, я задала Альберу. Усмехнувшись, он пообещал мне привести ответ.

И он привел его.

Еще одна ниточка спасения, за которую я хваталась, — это родители Марии. Я надеялась, что, хоть в отношении Альбера моя ментальная магия не ошибалась, на родителях все-таки произошел какой-то сбой, и они чувствуют к своей дочери нечто большее, чем легкую злость. Но Альбер привел их — улыбчивых куколок, словно с парадного портрета для семейной галереи герцогов эст Игниссов. Своей напуганной, похищенной дочери они сказали:

— Дорогая, даже если ты откажешь герцогу, мы все равно не сможем принять тебя обратно. Ты так опозоришь весь наш род.

Я онемела — от смеси ужаса и отвращения. Если сердечная привязанность их не трогала, то я понадеялась заинтересовать их сделкой:

— Я предлагаю договориться, — я постаралась, чтобы голос мой звучал холодно и ровно, но он все равно то и дело невольно напугано трепетал. — Никто не узнает о том, что со мной случилось наверняка. Честь моя все еще при мне, а сплетники ничего не смогут доказать. Альбер так может оставить вас без выкупа вовсе; если вы меня освободите, я найду себе богатого мужа.

— Как с кронпринцем? — фыркнул оте…герцог эст Игнисс. — Ты уже клялась найти выгодную партию, твои обещания ничего не стоят. Князь — мужчина, с ним возможно заключить договор на бумаге, что мы и сделали. Предложения выгоднее, чем у него, ты не получишь: по всей Империи уже ходят слухи, какими средствами ты добивалась внимания принца. Смирись.

Я стиснула зубы, несдержанно ударив кулаком по койке. Герцогиня эст Игнисс жеманно охнула, причитая: не так они воспитывали свою нежную, смиренную девочку. Не знала, что ее смиренной девочки больше нет.

От отчаяния и злости мне хотелось сказать — прокричать — хотя бы еще что-то. Из чистого упрямства, не зная, попадаю ли в точку или говорю глупость, я прорычала:

— Верните магию, если вы от меня отрекаетесь. Что вы вообще с ней сделали?

— Чтобы ты натворила глупостей? Никогда. А сделали — небольшой семейный ритуал на крови. Ничего запрещенного, дорогая, поэтому и не думай жаловаться, — ответил герцог и увел свою жену. С тех пор я их больше не видела.

Что ж, все, что могли, они и впрямь мне дали. Альбер навещал меня утром, как обычно, — и уже в середине дня отвел моих родителей в место заключения. Герцогиня эст Игнисс надела легкий плащ и красивые сапожки из тонкой кожи — значит, что место моего заключения находилось где-то в пределах главного города герцогства. Возможно, не за городом, а в его пределах — так что, опасаясь пересудов, в городе меня преследовать не станут.

Значит, у меня осталась надежда.

***

Перед побегом я не спала всю ночь. Пальцы, сжимающие мое незамысловатое оружие, дрожали, и я сама под одеялом тряслась как бесхребетная слизь. Перед взрослым, одаренным магией мужчиной у меня было лишь одно преимущество: от хрупкой, романтичной и наивной девы он никак не ждет подлого удара. Так и не следовало уподобляться этому образу — иначе быть мне навек чьей-то покорной пленницей.

И все же в плане моем зияло слишком много дыр. Что, если он быстро придет в себя и воспользуется магией? Что, если снаружи стоят стражи, и меня вернут обратно — обратно к разозленному мужчине, в чьей полной власти я находилась? Я и в «прошлой жизни» попадала в тяжелые положения, но еще никогда мне не требовалось столько смелости.

Хотя раньше мне тоже приходилось сбегать.

Нет, не от охочих до наживы поклонников — скажи мне пару лет назад, что меня будет держать в подвале алчущий жениться псих, я бы рассмеялась предсказателю в лицо. Я сбегала от семьи и родителей — полузабытых, полуистертых из памяти и так ярко вспомнившихся теперь, когда перед моими глазами маячили другие, похожие и непохожие на них одновременно.

Родители оригинальной Марии были все равно что негатив моих — любезные и сдержанные, холодные и амбициозные. В моей семье всего всегда было чересчур — гнев сменялся сентиментальностью, гордость — унижениями.

Но было у нас и нечто общее — мы обе не знали безусловной любви.

Моя ценность, как и ценность Марии, измерялась полезностью. Любое мое достижение превозносилось до небес, но стоило мне поскользнуться, упасть, как меня тут же окунали лицом в грязь. И ругань, оскорбления, насмешки сменялись ласкою и проявлением уважения. Я так ненавидела их, я так их любила — и будто попала в болото, которое втягивало меня все глубже. Недостаток любви пробуждал во мне голод — и я не могла покинуть их, пока надеялась и знала, что в кругу семьи могу получить ее. Пусть немного.

Когда я все-таки нашла в себе силы собрать вещи и уйти, я все равно что отсекла себе правую руку — я почти задыхалась от боли и страха перед будущем.

Мария же — истинное дитя этого мира — так и не нашла в себе смелости бороться самостоятельно. У местных женщин было слишком мало возможностей для развития, и ни одна из них в глазах общества не прибавляла девушке ни достоинства, ни чести. Конечно, пытаясь вырваться из унизительного положения, она меньше всего желала попасть в еще более отвратительное. И терпела. И боролась за принца.

Я обняла себя за плечи, будто поддерживая ту, другую девушку. Читая ромфант, я иногда натыкалась на истории, где между девушками-попаданками происходил «обмен» телами: и хотя мое тело погибло, я лишь надеялась, что душа той Марии не растворилась бесследно по воле неизведанных сил.

— Я справлюсь, — шептала я в темноту. — Мы справимся.

Когда на утро меня пришли наряжать служанки, я встретила их не привычным молчанием, но громким и суровым:

— Передайте хозяину, что я согласна.

Девушки заметно растерялись, не зная, следует ли им позвать князя или же закончить утреннюю процедуру. Мне было все равно — обломок кровати прятался в рукаве нижней рубашки, и я ждала и боялась только того мига, когда мы останемся наедине. Но мне нужно было дать знать служанкам, что «пленница» сделалась «невестой», чтобы те, возможно, разнесли новость по поместью, и охрана не чинила мне препятствий.

В плане моем оставалось еще слишком много «возможно».

Возможно, моя жертва не сойдет с ума от боли и воспользуется магией. Возможно, охрана все-таки примчится на удвоенный крик. Возможно, что меня задержат у выхода. Возможно, меня поймают… Возможно…

Но я обязана была попытаться.

Служанки завершили работу — меня нарядили в бархатное пышное платье темного, как для замужней, оттенка. К такому полагались роскошные и тяжелые украшения, но герцог, к моей досаде, не спешил осыпать пленницу подарками — в дороге мне пригодились бы деньги. Только прическу украшала россыпь звездчатых невидимок.

Служанки с поклоном удалились. Следом за ними, практически сразу, вошел и мой похититель.

— Князь Альбер Варийский, я согласна стать вашей женой, — ледяным тоном сообщила я и протянула руку. На лице новоиспеченного жениха не мелькнуло и улыбки — он с холодным высокомерием, почти презрением принял мою ладонь и полез во внутренний карман жилета. Как я и думала — за кольцом. Платиновая печатка с массивным серым камнем поразительной чистоты — Альбер бестрепетно одарил меня фамильной ценностью, не ожидая от меня подвоха. Когда кольцо плотно стиснуло безымянный палец, и князь уже собирался отнять руки, я с судорожным вдохом вцепилась ему в запястье. Из рукава выскользнул железный прут.

Я закричала.

Спустя мгновение вместе со мной кричал и он.

Я боялась, что мне не хватит силы, но напрасно — прут прочно впился ему в бедро, и штанина намокла от крови. В глазах его я читала ужас пополам с бешенством, но ни капли разума — как только он пришел бы в себя, меня ждала бы скорая и жестокая расправа. Поэтому я изо всех сил оттолкнула его к стене и побежала к двери. Та запиралась на засов — я задвинула его, хоть и напрасно потратила на это время, а после, дрожа и сдерживая порыв сбежать, вытерла кровь о нижние юбки. Я должна была выглядеть как можно невозмутимее, ведь для побега мне потребовалась бы помощь слуг.

По всем канонам похитителей меня поместили в подвал — лестница вверх вела в кухонную кладовую, а внизу, судя по всему, должны были хранится фрукты да колбасы, пока хозяину не приспичило сделать из просторного холодного помещения маленькую и теплую клетку. На последней ступени я перестала слышать болезненные стоны Альбера, а в нишах помещались кристаллы, созданные хозяйской рукой, — один из них устанавливал «полог тишины». Посмотри-ка, какой заботливый — не хотел беспокоить поваров и поварят моими жалобными криками о помощи. Кроме спуска в подвал, в кладовой нашлась только одна дверь, которая предсказуемо вела на кухню, где уже вовсю кипела деятельность. При виде меня же, слуги поместья замерли, а я, у груди сжимая левую руку правой, дрожащим голосом повелела.

— Хозяин велел проводить меня в мои покои.

— А сам он где? — растерянно переспросил один из поваров.

Я опустила голову, боясь, что они не поверят в мою ложь.

— Он… спит.

И все же я сумела их провести — и поварятам приказали привести человека, который должен был показать мне дом. Слишком, слишком долго — а ведь каждая минута приносила с собой невыносимый страх, что вот сейчас, сейчас Альбер снесет дверь своего узилища и явится сюда как воплощенное насилие. Но прошла минута, вторая, третья — и меня одолели сомнения и другие страхи. Удар пришелся по какой-то жизненно важной артерии и теперь Альбер без чувств истекает кровью до смерти?

Ко мне привели секретаря — полного мужчину с ухоженной бородой и насмешливым взглядом. Будто издеваясь, он начал свою экскурсию с самых дальних от жилых комнат — столовых, бильярдных, картежных салонов, пока я, не выдержав напряжения, не промолвила тихо.

— Не могли бы мы чуть позднее ознакомиться с поместьем? Мне бы крайне необходимо… сменить…платье.

— Что же вам сей туалет пришелся не по нраву?

Я едва не выпалила, что причина не в том — а потом вспомнила, что местные девушки предпочитают не то что не намекать о подобном, даже помыслы о женских проблемах полагались постыдными. Еще одно последствие тотальной финансовой зависимости — девушка должна скрывать в себе все, что не нравится мужчинам или выдает в ней обычную человеческую природу.

— Нравится… — скромно прошептала я и потупилась. Секретарь позволил себе сальную усмешку.

Но в покои все же отвел и позвал моих личных горничных. Те распахнули предо мной гардеробную — в этом поместье мне еще ни разу не доводилось надевать одного и того же платья, и только теперь я увидела почему. Комната могла бы вместить еще одну просторную спальню, чуть ли не отельный номер класса президентский люкс. На миг ошеломление щедростью Альбера не затмило собою прочие чувства — но на разглядывание всей этой красоты не хватало времени, и я попросила в честь помолвки нарядить меня в самое роскошное платье. И меня переоблачили в облачную тафту, шитую серебром и сапфирами — как я и думала, без камней и металлов не обошлось. Переодевание заняло больше часа, причесывание — чуть меньше. Мне, как невесте лорда, теперь дозволялись и украшения: шпильки, диадемы, колье, кольца, браслеты и серьги. Пока служанки демонстрировали все это богатство в шкатулках, я успела умыкнуть несколько «безделушек» под аккомпанемент хвалебных од хозяину. Кровь на подоле прежнего платья ни у кого не вызвала ни вопросов, ни ужаса, ни изумления.

Теперь предстояло отделаться от секретаря. Если мне повезет, на отсутствие хозяина слуги обратят внимание уже к вечеру, так что сбежать я должна была в тот же день. Я понадеялась — вдруг он не выдержал долгого ожидания и удалился? Выглянув в коридор, я его не заметила, и почти успела обрадоваться своей удаче — как он вдруг окликнул меня со спины.

— Великолепно выглядите, леди эст Игнисс, — он подчеркнул имя рода с ядовитой ухмылкой. Пытаясь задеть меня намеком на добрачную связь — но перед ним стояла не местная девушка, и меня такой издевкой не возьмешь.

— О, так вы знаете мое имя, — откликнулась я. — Вы мне не представлены.

— Прошу прощения, мое упущение. Эвар Краувиц, к вашим услугам.

— Господин Краувиц, — я выделила обращение тем же тоном, каким он только что произнес мое имя. — Не сопроводите ли меня в библиотеку? Экскурсия меня утомила.

— Как пожелаете, — охотно откликнулся он и пропустил меня вперед.

Его предупредительность вскоре объяснилась. Библиотека тоже обустроили специально для меня — в извращенном, совершенно отвратительном смысле. Там не нашлось ни одного серьезного труда не только по магии, но и вообще любой «серьезной» литературы — на полках стояли одни романы для впечатлительных барышень, авторы которых заверяли, что сие чтение пойдет на пользу нравственному развитию девушек; брошюры такого же воспитательно-морального содержания и пособия по ведению хозяйства и воспитанию детей. Я выбрала книгу, которая видом своим и кратким содержанием вызвала во мне наименьшее отвращение и потребовала у секретаря одиночества; он послушался, пообещав, что через полчаса придет с чаем и закусками для леди, а заодно уточнит у хозяина распоряжения на мой счет. Я с трудом выжала пять минут, отсчитывая про себя каждую секунду — строчки романа плыли перед глазами, и сознание выхватывало только отдельные слова: что-то про слезы, что-то про дорогу. Оставив книгу в кресле, я выглянула за дверь — никого — и выскользнула в коридор, как воровка.

Я побежала к лестнице.

Вниз-вниз-вниз, цепляясь за мраморные перила. У выхода я столкнулась с горничной, показала ей кольцо и приказала ей достать мне верхнюю одежду — любую и немедленно, сообщив, что спешу поделиться радостной вестью с семьей. Та повиновалась безропотно, пролепетав лишь, что ни один экипаж не готов к дороге. Я отмахнулась — когда горничная обрядила меня в плащ и затянула шнуровку сапог, я выбежала из поместья, будто спасалась от пожара.

Снаружи пахло холодом и снегом. Пахло свободой.

Поместье окружал еловый лес, к нему вела, петляя, извилистая тропа. Из окон, что выглядывали наружу с этой стороны, меня было бы видно какие-то жалкие пару-тройку метров, которые я преодолела в один миг. Только спустя пару минут, когда от непрерывного бега в тяжелом платье перед глазами заплясали черные мушки, я вспомнила о том, что неплохо было бы и сойти с главной дороги — так я хотя бы сумела спрятаться в случае, если за мной откроется охота.

В поместье я не столкнулась ни с охраной, ни с препятствиями.

Будто никто и не ждал, что опозоренная девица может сбежать.

***

Дорога — ожидаемо — вела в город, к городским поместьям местной знати из тех, кто не желал селится в суетливом центре. Вдоль улиц останавливались наемные экипажи — извозчики скучали, плевали в снег или причесывали лошадку. К одному из таких трудолюбивых молодых парней я и решилась подойти.

— Я — леди эст Игнисс, — представилась я, зная, что ни одна девушка в столице герцогства не рискнула бы представиться подобным именем. — Отвези меня в хороший ломбард.

Чернь не решилась бы глядеть в лицо аристократу, тем более девушке, но платье и нежные руки говорили за себя. Он согласился без вопросов, хотя его наверняка изумила наследница местного рода, разгуливающая так далеко без сопровождения. Уселась в холодный экипаж и впервые за несколько недель, пусть и слегка, расслабилась — откровенная, постоянная, давящая угроза перестала нависать надо мной, и теперь все зависело лишь от меня — от моей скорости, решительности и находчивости. Я немного повеселела, представляя, в какой переполох втянула поместье Альбера и замок эст Игнисс — а ведь они точно ринутся меня искать. Я нужна была обоим домам — любая.

Но поместья и заборы, скверы, муниципалитеты, школы, университет и парки — все это будто отгораживало, защищало меня от них. Я стала кроликом в огромном лабиринте — есть надежда, что мои охотники скорее заплутают в нем, чем найдут меня.

Насколько они верили в мою «слабость»? Или девушка, которая сопротивляется насильнику, здесь уже совершенно безумна и способна на любые поступки?

Извозчик остановился у ювелирного на торговых улицах — стеклянные витрины громче любых слов говорили о том, насколько уважаемо сие заведение. Лакей в ливрее распахнул перед нами двери и вежливо поздоровался не только с леди в роскошном платье, в котором не стыдно было явится пред очами самого императора, но и с растерянным парнем в тулупе — и мне стало неожиданно тепло на душе.

В первом зале в витринах, освещенных магическими лампами, демонстрировали товар — и я будто очутилась в музее, где скромные камеи выставлялись наравне с роскошными золотыми гребнями, где жемчуга и бриллианты лениво почивали на алых бархатных подушках, как избалованные кошки. Прочий интерьер словно служил скромной, но благородной рамой — но, к сожалению, я не могла себе позволить задержаться и принять предложение служащего присесть в кресло и побеседовать с ювелиром. Сперва я даже решила, что извозчик остановился не там, где нужно — ломбарда, как не крутилась, я нигде не обнаружила. Оказалось, что он прятался сперва за перегородкой, а там — за темной ширмой. Ломбард часто посещали известные, но разорившиеся фамилии, и, дабы не умалять их достоинства, владелец предпринял все возможные меры.

За ширмой я ожидала увидеть небольшую каморку, но внутри оказался неожиданно длинный коридор — обширный и пустой, с одним единственным скучающим служащим за конторкой. Меня проводили к нему, и еще до приветствия я стянула с руки помолвочное кольцо, от которого почти нестерпимо жалило палец. Изумление, написанное на лице служащего, когда к нему в руки попала фамильная драгоценность князей Варийскийх, достойно было немой гоголевской сцены. Спустя каких-то пятнадцать минут в коридоре толпились администраторы и ювелиры, а я с восторгом предчувствовала сказочное богатство, так неожиданно упавшее мне прямиком в руки! Все сомнения, тень стыда за кражу были тотчас сметены мечтами о тихом домике у теплого моря, небольшом штате слуг, библиотеке, художественных принадлежностях. Занятиями ма…

Точно.

Магии в моей жизни больше не будет.

Казалось бы — всю жизнь прожила без нее, и только последние месяцы толком научилась с нею управляться, а все равно тоскливо прислушиваюсь ко вновь обретенной пустоте внутри. К хорошему быстро привыкаешь, а человек — я, — как оказалось, существо страшно жадное. Я потерла грудь под корсажем, ощущая ребристую неровность прочих украшений.

В обмен на кольцо мне выписали чек, предупредив, что только столичный королевский банк способен единоразово выплатить такую сумму. Прочие же украшения, извлекаемые из корсажа под изумленные взгляды присутствующих мужчин, оплатили немедленно — пачками ассигнаций, для хранения которых мне тут же выдали очаровательный ридикюль. Бедный извозчик то бледнел, то краснел, созерцая неприличные суммы, и я смотрела на него, чтобы ему не подражать, — в прошлой жизни охота за денежной надбавкой была подобна восхождению на крутую скалу, и свалившееся на меня богатство кружило голову, как разряженный горный воздух на самой вершине. Наконец-то мне воздастся за труды мои!..

Я спросила, где в городе можно приобрести коня, и, сопровождаемая изумленными взглядами, покинула ломбард.

Глава 13

Путешествие в столицу начиналось вполне невинно. Дорога оттуда в герцогство занимала что-то около недели, я планировала приехать туда раньше — кто знал, что мое путешествие затянется на три долгих, бесконечно долгих месяца, которые навсегда меня переменят?

В день, когда я покинула вотчину герцогов эст Игнисс, шел снег.

Моя пегая смирная лошадка неторопливо приминала свежие сугробы. Путь в столицу вымостили каменной дорогой, от которой ветвились заснеженные земляные тропинки, так что я не боялась заблудиться, хоть и крепко-накрепко запомнила указания управляющего конюшней. По пути встречались и постоялые дома — неудивительно, ведь сами герцоги и императоры проезжали этим путем. В первую ночь я остановилась в одном из таких домов — одиноко стоящем посреди леса, раскинувшем широкую сеть забора. Рядом стоял полуобмороженный мальчишка, который опирался на низенькую вывеску и силу воли. Он заторможено подхватил Кофеек под уздцы и повел ее в стойло. Я покачала головой и попросила у хозяйки двора, чтобы мальчика вернули в зал — парня за ухо завели в дом, ругая за кислый вид, смущающий постояльцев. От такого зрелища ком встал в горле, но — проза бытия! — я так и не смогла принципиально отказаться от наваристого бульона и какой-то дикой птицы, запеченной с ароматными, острыми специями. Хозяйка, по которой плакало все местное министерство по защите прав детей, с доброй улыбкой человека простого и ясного поднесла мне кружку теплого напитка — что-то таежное, что-то сильное чувствовалось в его вкусе. Успокаивая совесть, я тихо подозвала наказанного мальчика и предложила тому золотую монету — у того от неверия засияли глаза, и он, оглянувшись по сторонам, сунул ее в худой рукав своей курточки.

— Потрать с умом, — прошептала я и подмигнула.

— Эй, опять пристаешь к госпоже! — окрикнули его с кухни, и мальчик молча и быстро шмыгнул куда-то в тень. Я возразила:

— И вовсе он мне не досаждает, совсем напротив. У вас очаровательный ребенок.

— «У вас», — фыркнула хозяйка, — отцов подарочек с первого брака.

— А сам отец?

— Погулять вышол да не вернулся.

Я вздохнула — история, знакомая до боли. Безответственный отец бросил новую жену с чужим ей ребенком — и она вовсе не обязывалась воспитывать чужое дитя при том, что у нее не было своих. Может, ей и вовсе не хотелось становиться матерью; но теперь ни в чем не повинный ребенок сделался невольной жертвой накипевшей и скопившейся на отца досады. И как развязать этот гордиев узел — при том, что сейчас я и сама себе едва ли в силах помочь?

С тяжелым сердцем я поднялась в свою комнату и долго ворочалась, чтобы уснуть — а под утро меня разбудил тот мальчик.

Каюсь, но в первое мгновение, как я заметила его и приоткрытую дверь, то оглянулась на сумку с деньгами — но та висела на спинке стула нетронутой, тяжело и неподвижно. Он тут же заметил мой порыв и, покраснев, покачал головой:

— Я ничего не трогал, — голосок у него тихий, мягкий, почти девичий. Я устыдилась самой себя.

— Прости. Что тебя ко мне привело?

Он молча потянулся к рукаву знакомой изношенной курточки и вынул оттуда бумагу. Развернул. Передо мною оказался мой портрет, по которому узнать меня не стоило ровным счетом ничего.

— Пришли дяденьки. Они внизу, с ними тетя Сея.

— Сея — хозяйка?

Он кивнул и продолжил:

— Давайте я вас по черной лестнице проведу тихонечко, и вы сбежите.

Я едва не расплакалась. На ориентировке под портретом было написано, что я мошенница, воровка и распутница, недостойная герцогская дочь, согрешившая с принцем, соблазнившая иностранного герцога… похоже, что родители отчаялись получить с меня хоть какую-то выгоду, и решили хотя бы не уйти в еще больший минус, и быстренько от Марии отреклись. А у взбешенного и униженного князя до странности выборочно отшибло память — позабыл, что и украшения, и платье, и фамильное кольцо вручил мне едва ли не собственными руками в обмен на согласие выйти за него замуж. И разве я оное согласие не дала с охотой и добровольно?

Возможно, что мальчик не умел читать, но — разве он не услышал, как и в каких выражениях обо мне переговариваются гости и хозяйка?

Но мальчик — очевидно, из-за небольшого благодеяния — решил помочь мне.

Дети такие дети.

— Покажи мне лестницу, а сам спускайся вниз, будто ничего не было и ты никуда не уходил, хорошо? — Я положила руки ему на плечи, настойчиво заглядывая в глаза. Он кивнул и тогда я быстро соскочила в поисках одежды. Собиралась тихо и быстро. Прыжками, перепрыгивая через скрипучие половицы, мы добрались до нужной лестницы, и я сунула мальчику еще две золотые монетки, улыбнувшись ему на прощание и одними губами прошептав:

— Удачи!

Он кивнул и быстро-быстро, смешно так, заморгал — будто пытался сдержать слезы.

Я скатилась вниз по щербатым перилам, рискуя наставить заноз в мягкое место — положилась на защиту плотных штанов и подштанников и вырвалась наружу. Без коня, с двумя сумками на горбу я и не мечтала скрыться от пусть и небольшого, но конного отряда герцогской стражи, так что я рванула к конюшням. Конюх не спал — конечно же, не спал — но встретил мой взгляд равнодушными глазами пропойцы. Видимо, гости посчитали ниже своего достоинства объяснять цель своего визита еще и ему.

В стойлах я столкнулась с еще одной проблемой.

Кофеек была расседлана.

Если бы я попросила помощи у конюха, то тот бы очень долго — непозволительно долго — заново бы ее седлал. Я не знала, как долго уважаемые гости будут совершать ритуал чаепития, но надолго они явно не задержались. Сколько у меня оставалось? Десять-пятнадцать минут? Полчаса?

Я лихорадочно огляделась, разглядывая морды вороных лошадей герцогской стражи.

Что ж, назвалась воровкой — полезай в чужой карман, а?

Стойло я покинула верхом на чужом коне — конюх провожал меня исполненным равнодушия взглядом. А стражникам следовало поблагодарить меня за услугу. Я теперь такая удобная мишень на фоне белого снега!

Как только постоялый двор скрылся за извивами дороги, я использовала все киношные знания о том, как заставить лошадь бежать побыстрее. На «но» разной громкости противный конь только фыркал, на тряску уздечки — мотал головой, будто смеясь. Я мягко задела его пяткой — там, где должны быть шпоры — в бок, но конь подначек будто и не заметил. В седельные ремни был воткнут кнут. Я достала его и с сомнением покрутила в руках.

— Конь, а конь. Давай по-хорошему, без насилия, — заканючила я. Но противное животное, окончательно уверившись в бесхребетности наездницы, остановилось посреди дороги. Его в этом продуваемом всеми ветрами месте все устраивало.

Я пошарилась в седельной сумке в надежде найти какой-нибудь невинный сахарок, с помощью которого прежний хозяин договаривался со своей животиной. Нашла охотничий нож, тряпку, бинты, кошель, который бросила на дорогу — зачем мне его серебро да медь, когда у меня свое золото — пару бутербродов с маслом и пустоту. Похоже, что теплых, взаимных чувств между хозяином и конем не водилось. Я провела сжатой рукой по хлысту и шлепнула себя по ладони. Не больно.

— Я тебя так же, договорились? А ты пойдешь.

При легком хлопке вороной сдвинулся с места — гораздо медленнее, чем раньше. Я чуть не плакала, ударила посильнее — он зашагал, срываясь порой на рысь, и я вцепилась в луку седла — трясло немилосердно, разве так и должно быть? Еще удар, еще — снежная пыль полетела из-под копыт вороного, ветер хлестнул в лицо. До слез.

Издали послышалась мужская ругань.

Впереди, насколько хватало видимости, тянулась дорога без развилок. Я на свой страх и риск подхлестнула коня — тот помчался еще быстрее, бесшумно, точно призрак; я же постаралась оторваться от луки и заглянуть вперед, чтобы не пропустить спасительного перекрестка. Прежде они попадались мне едва ли ни каждые пять минут — сейчас же, по ощущениям, прошло не меньше пятнадцати минут стремительного галопа, прежде чем мне попалась узкая тропа. Я потянула узду в сторону, и вредный конь, как ни странно, послушался. И мы помчались вперед.

Я боялась, что нас найдут — хотя бы по следам, хотя бы разделятся на маленькие подотряды, поэтому не задержалась в местном поселке, пусть он и манил остановиться узкими, уютными улочками и хорошими дорогами. Местный глава не жалел трудов и денег: по бокам главной улицы стояли магические фонари. Редкие прохожие не без любопытства разглядывали девушку на тяжело дышащем коне — и раз уж меня заметили, я решилась на расспросы:

— Извините, не подскажете, есть ли тут поблизости какие-нибудь деревеньки поменьше, поселки?

— Имеются, как не быть, — бабулька махнула рукой. — Вот по той улице и до окраины.

— Спасибо, — сказала я и слегка подстегнула вороного. Бабка закричала мне вслед:

— А чо у тебя там, родственники каки? Все оттудова бегут, а ты туда.

На окраине с той стороны, куда указала мне прохожая, теснились плохонькие домишки, похожие на сараи — или на лагерь беженцев. Не верилось, что в таких худых, наспех сколоченных конурах могут жить люди — я бы подумала о складах местных бедняков, если бы на моих глазах оттуда не вышел обрюзгший мужчина с топором за плечами. На штанах — дыры, откуда выглядывают синюшные колени, губы ввалились, как у беззубого человека. Я отвернулась.

Дорога тянулась долго. Я достала и с удовольствием съела два бутерброда с маслом, разглядывая прекрасный и однообразный пейзаж: темные, высокие сосны, чьи верхушки тонули в снежном тумане, отбрасывали длинные черные тени на белый снег — и черный конь, везя всадницу в белом, будто шел по огромному роялю, играя неслышную, но несомненно мрачную музыку. Редкий кустик, редкое молодое деревце выживали на этой почве — да и то либо чахлые, либо уже поваленные. Только морозостойкий мох чувствовал себя в этом лесу вполне неплохо.

В тишине было слышно, как снег падает на тропинку.

Мы с вороным шли так долго, что мне показалось, будто бабка что-то напутала и придется возвращаться обратно в поселок на свой страх и риск. Сгущались сумерки, и в полутьме я остро заскучала по магии — сейчас бы зажечь пульсар, разгоняющий тьму, сейчас бы нагреть снегу до состояния теплой воды и обернуть себя и коня в теплый кокон — тот, бедняга, несмотря на шерсть, тоже замерз. Да и проголодался. Утешительной и прекрасной россыпи звезд в темно-серой массе неба я не разглядела.

Издали деревня напоминала пляску болотных огней — зеленый свет мерцал в деревенских домах, настолько стареньких и ветхих, что дерево избушек сливалось с ночною мглой. Снега нанесло уже столько, что в нем скрывались копыта вороного — и в отличие от заботливого главы поселка, местный глава не спешил нанимать рабочих, чтобы его расчистить. Да и сама деревня представляла из себя скорбное, гнетущее зрелище: вблизи я увидела прохудившиеся крыши и покосившиеся стены. Ворота жилых домов порою болтались на одной проржавевшей петле — ветер дунет, и грубо сколоченные доски распадутся, как семья, связанная только кровью. Во всей деревеньке едва нашлась пара-тройка ровно стоящих домов — в один из таких я с невольным смущением городского жителя и постучалась, просясь на постой.

В первом доме никто не откликнулся, и я попытала удачу во втором. Нас с вороным облаял какой-то пес на цепи — ему тут же откликнулись его товарки-соседки, так что по деревеньке разразился собачий концерт, и свет позажигался там, где он прежде не горел. Я видела лица, выглядывающие из-за заклеенных чем-то зеленым оконных рам — я надеялась, что это бумага — но как только я оборачивалась к ним, тени людей робко прятались.

Я заглянула в узкую щель между досками забора и увидела ее — с трудом ковыляющую по обмерзшей лестнице, так что сердце невольно кольнуло стыдом. Она куталась в серую, даже на вид страшно колючую, шаль, края которой прятались в плотной, истинно деревенской фуфайке. Во дворе виднелись и другие постройки — потом я узнала — для скотины и прочих хозяйских нужд.

Когда она подошла к самым воротам, я отскочила, как ошпаренная. Сердце билось где-то в горле: я не представляла, насколько для местных жителей в порядке вещей моя просьба, хотя частенько читала о том, как путники в книгах, будто ни в чем не бывало, просятся на постой. Но события той писанины, в которой я оказалась, увы и ах, так и не свернули в сторону приключений: все ограничилось сомнительным детективом, когда события валятся на бедовую голову главной героини до тех пор, пока главный злодей в итоге с удовольствием не выдает себя и свои планы. Так что приходилось постигать все на своем опыте.

Наконец, она приоткрыла передо мной ворота. Ее цепкий, строгий взгляд прошелся по всей моей фигуре, прежде чем она ответила на тихое, едва слышное приветствие. С первого взгляда во мне угадывалась знатная беглянка — я понимала это, но была слишком наивна, полагая, что для нее это не имело значения.

— Госпожа, — она демонстративно поморщилась от такого обращения, — не позволите ли переночевать? Всего одну ночь.

— Одну? — голос у нее был громкий, зычный, я бы сказала, торгашеский. — Погляди вокруг, детонька. Тебе до весны отседова не сбежать. Тропинку-то поди, уже по колено твоей скотине занесло, а поутрене и таво хуже будет. Ты чего, не местная, чтоль? Не знаешь, как оно тутово быват?

— Но, как же мне… — я не стала завершать предложение, отчаянно думая, как выйти из создавшегося положения. В деревне достаточно покинутых домов, но как мне добывать еду?

— Руками работать умешь?

Я покивала, а потом, опомнившись, закочала головой. Подмести-то я смогу, и суп сварить, вот только едва ли такой долгий постой будет стоить мне столь дешево.

— У меня есть деньги.

— Деньги! — она хохотнула. — Кому они здеся нужны? Хорошо, хоть какой старожил медяшку в глаза разок видывал, и внучатам тяперича пересказыват. Заходи давай, будем из тя человека делать.

И я, поблагодарив, вошла, втянув и коня под уздцы.

Глава 14

Я все делала неправильно. Неправильно чистила снег и неправильно ездила на коне — едва не «ухлопала спину бедной животине», — неправильно рассыпала корм домашней птице и неправильно стирала одежду в деревянном корыте, которое когда-то было кормушкой. Она договорилась с нищими, трепещущими от страха перед нею мальчишками, чтобы те научили меня ставить силки и сети на дикую птицу. Бедные, наивные ребятишки не задумались, зачем ей это: ведь, как только я научилась, она отказалась обменивать птицу на овощи и пшено. Ни к кому она не проявляла милосердия и сочувствия: и если бы я не видела, как с больными ногами она с утра до ночи выполняет тяжелую работу, то давно бы взбунтовалась.

Мы редко разговаривали — она, госпожа Ан, не дарила мне других слов, кроме поручений и ядовитых попреков — и все же я догадывалась, где растут корни ее вздорного, тяжелого характера. Дом, вся его обстановка, кричала о том, что рассчитывали его на большую семью — как говорят, семеро по лавкам, — и оттого ее одиночество становилось куда очевиднее и печальней. Этот большой стол, эти комнаты с незаправленными кроватями, пылящиеся кресла, отброшенное кем-то давно, отправленное на дальнюю полку неоконченное вязание… Как покидали ее самые близкие ей люди? Всем скопом отправившись искать лучшей доли и позабыв и дорогу к ней, и ее саму? Или по одному угасали, словно огоньки в масляной лампе? Я не спрашивала, а госпожа Ан не торопилась разводить со мной личных разговоров. Другое дело, что и меня пропитывало местное, отупевшее от нескончаемой работы одиночество: учившие меня мальчишки боялись меня едва ли меньше грозной госпожи Ан, деревенские постарше и вовсе отводили взор, то ли смущенно, то ли с опаской. Хоть тело аристократки и занимала городская жительница, согбенная, как они, с такими же синяками под глазами и изнеможденным видом, речь и манеры выдавали во мне кого-то совсем другого. Постороннего. Лишнего. Я не спешила идти им навстречу, да и они не любопытствовали.

Только иногда, по ночам, когда изматывающий день доводил меня до бессонницы, я выходила во двор и направлялась к коровнику. Отдельной конюшни для Ворона — да-да, я не придумала имени оригинальней для вороного коня — не было, так что приходилось породистому скакуну тесниться с домашней скотиной. Может, поэтому он от недовольства все лез зажевать мои волосы, пока я обнимала его за мощную шею — и плакала от безнадежной, гнусной усталости и тоски. Казалось, что эта зима будет тянутся до самой моей смерти, что разум мой здесь завянет, а чувства притупятся настолько, что я и вовсе не захочу покидать это место. Тепло? Кормят? Одевают? Здесь безопасно? Да, да, да и еще раз да, так зачем рваться куда-то в страшное и неизведанное, когда тут вроде бы все уже обжито?

Это было знакомое чувство — воспоминания о моей семье, о месте, которое язык не поворачивался назвать «домом». Где отец совершал пятидневный бесперебойный курс — от прихожей к кухне, от кухни к своей комнате, и все — как можно быстрее, пока мама не успела обозлиться и завести скандал. Иногда он все-таки не успевал или скандал встречал его у самого порога — плохой отец, отвратительный муж, денег в семье нет, а она пашет с утра до ночи, и работа с зарплатой сменяется для нее на работу бесплатную, дома, где ей никто не помогает. Отец молчал или отвечал серым, утомленным голосом, который повышался и креп, когда с матерью скандалила уже я. Учеба дорогая и бесполезная, ты, конечно, молодец, но когда на работу? Где твоя благодарность? Где уважение? Как ты смеешь так общаться с матерью, которая дала мне все самое лучшее из возможного?

В остальное время было пронзительно тихо. Мы никуда не выбирались вместе, никогда не строили общих планов. Отец пропадал на несколько дней, мать — наряжалась и исчезала до утра, сияя призрачно-серыми глазами. А однажды вот так, без доклада, ушла и я, сменив номер телефона. Помню, как дрожала и неслась по неровному тротуару, боясь будущего, но больше — страшась не выдержать и вернуться в комнату, в место, где в холодильнике наверняка найдется еда, а свет оплатят и воду тоже. И что с того, что мне снова и снова будет больно?

— Что с того? — хрипло произнесла я. Ворон смотрела на меня большими, влажными глазами, и его шкура была темнее самой ночи. Обратись он человеком, он бы и тогда не понял моих переживаний — вся его суть требовала больших просторов. Его стесняли местные узкие деревенские тропки, на которых он порой останавливался и гарцевал на месте, чтобы, видимо, не сойти с ума от желания пуститься в стремительный и бесшумный бег, почти полет. Его взор, его стать, его бодрый и вредный нрав и моя к нему тихая привязанность стали моим единственным утешением, и я до дрожи боялась, что какая-нибудь местная болячка поразит моего Ворона и никто его не спасет. Госпожа Ан все время жаловалась, что у соседей мрет скотина, глядишь, там и до ее двора недалече.

Как смешно! Ведь это я сгубила моего любимого Ворона.

***

В то утро, задав корму Ворону, я подошла к госпоже Ан, которая рядышком, присев на низкий табурет, доила корову. По обычному нашему распорядку я должна была ей помочь, но сегодня у меня появились другие планы.

— Госпожа Ан? — полувопросительно окликнула ее я. Она задумчиво угумкнула мне в ответ, и я твердо сказала. — Сегодня я хочу отдохнуть.

Она прервала свои занятия и полуобернулась ко мне. Лицо ее выражало все, что она думает о моем своеволии.

— Ты у меня, чтоль, отпрашиваешься? Эт те-е не у меня проситься надо.

— У кого же? — спросила я, подыгрывая ей, зная, что за этим последует какое-нибудь грубое замечание.

— У пуза своего, — хохотнула она, — хочет оно себе выходной али нет, а?

Сперва лицо мое опалило жаром, потом в груди похолодело — от злости.

— Вы забываетесь. Я вам не работница и не родственница, а постоялица. Я и так делаю больше необходимого.

— Ох, как глазками зыркает, — смешливо ответила она, — не боюся твоих глазок, чай, не у себя в хоромах приказы отдаешь. — Когда я развернулась и направилась в сторону дома с твердым намерением попроситься на постой у кого другого, она переменила тон. — Ну-ну, все-все, не бушуй. Куда хоть пойдешь-то?

Невинный вопрос изумил меня. Госпожа Ан не вела праздных разговоров, не проявляла ко мне не малейшего естественного любопытства — ни кто я, ни откуда взялась, ее не волновало нисколько — я придуманное имя назвала по собственной инициативе, а она все равно никогда им меня не окликала. С чего вдруг тогда вопросы?

— По окрестностям. В лесу по охотничьим тропам.

— А ну, коли так, то шуруй. Ты тока к озеру не ходи, да, верно, сама знаешь.

— Знаю, — ответила я.

Но я солгала — именно озеро из всех местных пейзажей привлекало меня больше всего, хотя я его ни разу не видела. Местные мальчишки боялись его пуще чудовищ под кроватями, сильнее всех местных бабаек и леших, уносящих с собой непослушных ребятишек. Особенно зимнее озеро — по местным поверьям, жил здесь жестокий озерный дух — живот его впал, кожа оледенела, и он утаскивает под воду зазевавшихся рыбаков, чтобы насытить ими свой неутешный голод. Только самые отважные — или самые отчаявшиеся — решались на зимнюю рыбалку, но те и впрямь частенько проваливались под лед. Я придумала совсем иное, и гораздо более скучное объяснение — к озеру вел какой-нибудь теплый подземный источник, вода из которого поднималась и подтапливала лед до тонкой корки. Но эта догадка никак не помогла бы деревенским, и я о ней помалкивала, про себя умиляясь, что в мире, где на самом деле существуют магия и монстры, еще есть место обыкновенным суевериям.

— Сама ноги разминать подешь, а животину тут от скуки помирать оставишь? — послышался мне в догонку стыдяший окрик. Я смутилась — по охотничьим тропам Ворон смог бы немного пробежаться. Сменив курс к сараю, где хранилась вся воронова амуниция, я вернулась за конем, который недовольно мотал головой и зло вцепился мне в воротник, когда я повернулась к коварной животине спиной. Ворон, верно, должен был родиться собакой, но по какому-то недоразумению попал в тело коня. Ему нравилось играть в «перетягивание каната», обслюнявливать щеку, он страшно любил внимание к своей воистину великолепной персоне; спокойно и неподвижно стоял только тогда, когда я чистила его гладкую, блестящую шерсть и чесала немного подросшую гриву, которую госпожа Ан все порывалась состричь, а я не позволяла. Вот и сейчас — стоило мне невольно дернутся, как Ворон из чувства противоречия потянул ворот на себя, и я с ужасом услышала треск ткани. Нужно было расслабиться и позволить ему себя потрепать, и тогда вредный Ворон потеряет интерес и отпустит меня. Я обмякла в его в хватке — конь выпустил меня из своих зубов и довольно заржал, когда я повалилась к его ногам прямиком в грязь.

Я бы сказала — поразительная продуманность действий. Его бы да вместо главного героя — если тот и в действительности ведет себя как в книге, то у Ворона явно стратегическое мышление куда прокачанней — утешалась я, ведь это меня обманул конь.

Рядом дребежаще хихикала госпожа Ан, обрадованная моей глупостью. Что ж, дарить людям радость и смех — тоже неплохо, а?

Я поборола недостойный сознательного существа порыв впихнуть в зубы Ворону чистящую щетку.

Когда долгие сборы, наконец, завершились, Ворон гордо минул ворота и парадным шагом ступил на деревенские улицы. Бегать по ним коню не разрешалось — стоило ему покинуть ограду, как на улицу высыпала горстка плохо одетых ребятишек — мальчишек и девчонок — и все норовила запутаться под ногами. Однако когда я предлагала им проехаться вместе со мной, те не проявляли такого же энтузиазма, ибо любопытство в них мешалось с трепещущим страхом перед животным, словно сотканным из страшных легенд и сказок. Ворон тоже не проявлял дружелюбия к чужакам — как-то госпожа Ан попыталась без моего ведома на нем проехаться и едва не переломала себе все кости. Больше к «демоновой скотине» она не наливала и воды, а я задумалась — отчего же Ворон тогда подпустил к себе меня? Но это был вопрос без ответа, и мне нравилось думать, что такой гордый конь распознал во мне душевного друга.

Но не только детишки проявляли любопытство — взрослые тоже робко засматривались на Ворона; я знала, что конь или лошадь были здесь частым предметом недостижимых мечт. Которая в этой деревне уже не исполнится — она и в лучшие свои дни наверняка считалась бы маленькой, а теперь каждый житель с ребенком и хоть с какими-то планами и целями на будущее спешили отсюда уйти. Дом, часто бедный, продавать было некому, поэтому местные в летнюю пору пешком ходили до того поселка, что побогаче, и продавали там плоды трудов своих. Деньги складывались, прятались и копились годами, пока глава семьи не решал, что уже хватало для бегства. Терпимые условия здесь частенько меняли на непереносимые «там» — лишь бы детей отдать какому-нибудь ремесленнику на воспитание и тем обеспечить ему будущее, а себе — спокойную старость. Поэтому все больше оставалось пустых, заплесневелых домов, все тише становилось на улицах, и вскоре здесь остались бы доживать свои деньки одни упрямые или попросту брошенные старожилы. Так что едва минет два десятка лет, как деревня превратится в призрак, дымку, чье-то воспоминание; и я со странной, пронизывающей тоской гадала — кто здесь останется последним? Совершенно один?

Наверное, все-таки госпожа Ан. Людей она и без того не слишком жалует, а энергии и упрямства в ней хватило бы и на десяток иных молодых людей. Чему у нее и можно было бы позавидовать, так этим бескрайним, бесконечным, никогда не заканчивающимся силам. И откуда только брались, а?

Когда мы с Вороном добрались до охотничьей тропы, я позволила ему ускориться. И он сорвался с места — стремительный, как пущенная из арбалета стрела — а я совсем не ощущала тряски от его бега, и только смазанный, черно-белый пейзаж намекал мне о его истинной скорости. А я тоже, видимо, по старой памяти, намертво вцепилась в луку седла, хоть теперь и не надсаживала ему спину. От усилившегося ветра было тяжело сделать вздох, но грудь распирало от восторга — будто где-то позади я оставила свои мрачные, безнадежные мысли, которые теперь показались мне смешными и глупыми. Я вспомнила и о домике у моря, и о личной библиотеке, и об обретенной свободе — еще не подозревая тогда, насколько наивны эти мечты. Им бы в любом случае предстояло рассыпаться, ведь местные законы воспрещали женщинам иметь собственное имущество, а молодая девушка, даже при больших деньгах, не имеющая покровительства отца, брата или мужа, была все равно что бесправной вещью, выброшенной на помойку за ненадобностью. Но тогда я не знала об этом, не знала и радовалась своему незнанию.

Охотничья тропа закончилась, но и тогда Ворон не остановился, нырнув, как в воду, в глубокий снег. Бедный конь, выпущенный, наконец, на свободу, не пожелал остановится, даже когда начал надсадно задыхаться от натуги — пришлось мне унять его восторги и развернуть обратно к ровной дороге. Я слезла с него и повела под уздцы, чтобы он остывал постепенно — так мы прошли по тропе несколько раз, прежде чем я остановилась у нужной мне тропинки.

Хотя «тропинка» — слишком сильное название для вытоптанной в снегу цепочки следов и предупредительной серой — некогда, наверное, голубой — ленточки, обвязанной вокруг дерева. Тропинка вела вперед и чуть вбок, как ветка; я оставила коня на месте, не подвязав его к дереву. С собакой его роднило еще кое-что — он без всяких команд терпеливо ждал свою хозяйку, и хорошо знал, куда возвращаться домой.

— Вернешься? — спросила его я. Ворон, конечно же, не ответил, но, будто бы все понимая, подтолкнул меня сопящей мордой в сторону тропинки.

— Я скоро, — предупредила его я.

И пошла вперед.

Без него и без снующих вокруг переговаривашихся тихим голосом мальчишек стало как-то жутковато: в лесу всегда было на порядок темнее, чем в деревне, а высокие, тянущиеся к самому небу сосны вызывали как восхищение, так и невольный, ничем не обоснованный страх. И тишина — тишина такая, что хруст снега и трепет крыльев взлетающей птицы только подчеркивали ее глубину, как подчеркивает белый цвет нетронутого холста случайно брызнувшее на него чернильное пятно. Я постепенно погружалась в эту особую молчаливость зимнего леса, пока брела, стараясь попадать ногами в чужие следы, растворялась в этом пронизывающем беззвучии, в холоде, морозившем щеки, в напряжении мышц — в кой-то веки не бессмысленном и тяжелом, а бодрящем. Снег искрился, как призванная магия в чаше ладоней — и все вокруг овеяло настоящее волшебство, которое никто не был в силах у меня отнять.

Озеро возникло передо мной внезапно — вот я шла все той же извилистой тропой, а вот — уже кубарем покатилась вниз, остановившись у самой кромки озера, на которое зареклась себе ступать. Я думала, что озеро при такой маленькой деревеньке должно быть мелким, похожим на пруд, но нет — оно широко раскинулось впереди льдистой иссиня-белой пустыней, которую окружили титаническая стена сосен, что въедались в покатую землю мощными, нагими корнями, подобными взбухшим на руках венам. Странно, но снег на озере лежал тонкой пеленой, почти покрывалом в герцогском замке — кое-где он истончался, как рубаха бедняка, и по эти местам я легко угадывала, где лед становился тоньше.

Замерев, вдыхая воздух этого места, напитываясь его атмосферой, я вдруг ощутила себя ничтожно маленькой — маленькой, слабой и защищенной.

В этом пронизанном холодом и страхами месте я впервые в этом мире почувствовала себя дома.

***

Однако моему воодушевлению скоро пришел конец — живот свело от голода, и пришлось спешно возвращаться к Ворону, лениво жевавшему свое сено, и госпоже Ан, у которой меня с распростертыми объятиями ждала привычная рутинная работа. Остаток дня догорел, как дешевая сальная свечка, которая освещала обеденный стол во время ужина. Я хлебала сваренный мною же бульон, совершенно не чувствуя вкуса, пока госпожа Ан окликала меня — я путала ее голос с бряцаньем ложки о тарелку.

— Эй, эй, спишь, что ли?

Я встрепенулась, боясь, что меня сейчас снова впрягут в какую-нибудь работу.

— Узнать хотела кой-чего… Ты, это, почему сбежала?

Похоже, я плохо знала госпожу Ан, и иногда на нее все же находил стих поболтать. Я усмехнулась, ради такого дела постаралась наговорить больше слов, чем того требовала моя усталость.

— Мой жених похитил меня, откупившись от родителей. Я от него сбежала.

— А че, богатый был?

— О да. Его богатство все же обеспечит мне безбедную старость, как он того и желал.

По ее лицу я увидела, что она поняла мой намек на забитый в край кошель, с которым у нас была связана одна в свое время потрепавшая мне нервы игра. Я прятала кошель, а она с неизменной легкостью отыскивала его, чтобы вечерком демонстративно швырнуть мне на постель с колкими замечаниями. Госпожа Ан была уверена в том, что, несмотря на сторожевого пса и несколько замков на двери, по двору ее шастают бессовестные соседи в поисках, чем бы поживиться и чего бы такого стащить — не из выгоды, а лишь из одной любви к искусству. Заглянув в кошель, они не поймут, что за клад нашли, уверяла меня она, а все равно потащат из принципа. Госпожу Ан неизменно окружали подлые враги, и только она оставалась оплотом честности и добродетели в этой насквозь прогнившей деревне. И все-таки в этой игре я чувствовала некую грубоватую, не умеющую себя выразить словами заботу обо мне и почти умилялась, сквозь раздражение; и в первый раз она сдержанно похвалила меня, когда я прикопала кошель в сарайчике так, что она в конце концов не смогла его отыскать ни через день, ни через неделю.

— Ну, и вышла бы замуж! — вдруг воскликнула она, легонько стукнув по столу жилистой, всей в старческих пятнах, ладонью, — а то ишь, удумала! Как теперь жить собираешься?

— Уж как-нибудь, — сухо отметила я. Больше в тот день мы не разговаривали.

А утром подул теплый, мягкий ветер. Приближалась весна.

Глава 15

— Ты, это, погости-ка еще с недельку, пригляди за домом.

— А вы куда?

— Да в поселок смотаюсь, продам кой-чего, кой-чего куплю.

Я легко согласилась — как только снег подтаял и дорога в поселок освободилась, деньги вновь обрели свою прежнюю значимость, и одна золотая монета освободила меня от работы до конца пребывания, так что жизнь моя в один миг сделалась вдруг сносной — и скучной, скучной настолько, что я порой сама бралась за мелкую работу, лишь бы потянуть время. Но в разум мой, освобожденный от рутины, вдруг заработал с новой силой и с новой свежестью — за те две недели выкупленной золотом свободы я нарисовала с сотню пейзажей, десятки портретов; вернулась тоска по книгам. Как заключенный в тюрьме, я обратилась к своей памяти: вспоминала и заново рассуждала о некогда прочитанных мною книгах, вынуждая госпожу Ан шугаться моего тихого бормотания. Вспоминала свою относительно маленькую библиотечку, страшно жалея, что когда-то пренебрегла то той, то этой книгой. Спокойствию оставались считанные дни — так что я решила подождать, когда дорога перестанет напоминать жидкое болото, но деревенские, конечно, такой роскошью, как время, не располагали; крестьяне спешно чинили старенькие телеги, в которые, за неимением лошадей, должны были впрячься люди.

У госпожи Ан тоже была такая — она наняла местных, которые за еду стаскали ей мешки с овощами из всех ее погребов и закромов, так что те полностью застилали ее дно. Сама госпожа должна была проделать трудный путь в той же телеге, которую должны были тянуть по слякотной дороге несколько мужчин и женщин из тех, кому нечего было продавать, — госпожа Ан ругала их последними словами, раздавая подзатыльники за несуществующую вину. Это зрелище вызывало во мне смутную тревогу цивилизованного человека, столкнувшегося с дремучей дикостью; но когда я попыталась смягчить госпожу Ан еще одной золотой монетой, меня спешно остановили сами ее работники. Одна из женщин, в потрепанной грязно-коричневой юбке, чью молодость застала еще ее прапрабабка, зашептала, робко приблизившись ко мне:

— Чем больше бьет — тем больше мы потом получим.

От такой логики я и вовсе потеряла дар речи.

Наконец, делегация деревенских во главе с новенькой тележкой госпожи Ан выдвинулась вперед, и несколько минут спустя скрип телег стих в отдалении, и все в деревне умолкло. До конца дня я чувствовала себя ребенком, которого родители оставили без присмотра: сбросила с себя тяжелые одежды, оставшись в одной нижней рубахе, мятым комком бросила вещи посреди комнаты, ощущая себя при этом до странности кощунственно. Запела — громко, во всю силу легких, как не пела уже давно — а голос у Марии оказался чистым, звонким и высоким — вот бы такой да с подъездной акустикой… Я не жаловалась на свой прежний голос, но он от природы был более низким и хриплым, и уж и вполовину не таким приятным на слух.

К вечеру сделалось тоскливо. Во всем доме я не нашла ни книжки, ни хотя бы залежалой комнатной брошюрки религиозного содержания — не удивилась бы, если бы госпожа Ан оказалась бы завзятой атеисткой. Или же в этом мире и вовсе не было культов? Ни с чем подобным я не сталкивалась; герцогскую дочку не принуждали ни посещать храмы, ни возносить молитвы, ни жертвовать паломникам деньги\время\кровь животных, нужное подчеркнуть… И автор, насколько я помнила, не прописывал религию, но он много чего не прописывал. Та же госпожа Ан — человек, в мире книги не существующий. Книга в таком случае — это «первоисточник», создавший новый мир или летопись уже существующего? Оба этих варианта звучали одинаково абсурдно. Например, если книга создала новый мир, то всего этого места, как и населяющих его людей, не должно существовать, и тогда главная героиня, «наша» Ленка, никакая не попаданка, а вполне себе коренная жительница этого мира. А если летопись — то тоже получается абсурд: как будущий правитель, жесткий, властный, но снисходительный и справедливый мог выбрать себе в супруги даму без хорошего приданого, но зато напившуюся в первый день своего пребывания? Сцена их первой встречи была настолько отвратительной, что посмеяться с ее глупости не получалось. Пьяная девица столкнулась с загадочным незнакомцем, а когда тут высказался по поводу ее манер, ответила с присущей всем попаданкам колкой наглостью, перемежая ехидные слова с клишированной икотой. Вместо того чтобы посадить нахалку под замок или отправить домой, его высочество «заинтересовался» и проводил пьянчужку до ее комнаты. Ведь, обласканный женским вниманием, он так устал от хорошо воспитанных манерных девиц и их сладкой лести. Да ваши вкусы весьма специфичны, сударь. Я не пойму.

Интересно, он бы расплакался, если бы узнал, как много девиц на отборе на самом деле не рвались к нему в супруги? Жанетт, Альбертина, попаданка-Ленка до некоторых пор, я сама — наверняка было и больше. В его восприятии девушки отчаянно добивались его внимания, но они всего лишь оставались вежливы и соблюдали правила отбора, пытаясь не посрамить имя рода.

Интересно, а сколько женщин из той многочисленной оравы любовниц, которыми наделил героя автор, легли с ним в постель не ради преференций и подарков, а ради него самого?..

Я себя отдернула — все-таки одиночество плохо на меня влияет. Герой и героиня уже давно не моя забота; даже удивительно, ведь, по закону жанра, судьба должна была то и дело сталкивать меня с ними. Две попаданки в одном мире — либо соперницы, либо подружки, а я как-то неловко откололась от приятного, простенького и юморного сюжетика в какую-то тоскливую обыденность. Ни тебе великой любви, ни великих свершений — одно мычание коров, лай дворовых собак да тянущийся путь в неизвестность. Тфу на автора.

С приходом темноты я не стала зажигать неприятно чадящую свечу и готовить ужин — почистила и зажевала наскоро несколько морковок да улеглась спать. А наутро нашарила самые плотные и высокие сапоги и пошла по грязи ставить силки у озера. Местами корка льда на нем еще оставалась настолько плотной, что ее не пробивал с силой брошенный камень, а местами истончался настолько, что в ней, как в чаше, собиралась хрустально-чистая вода. В эту-то воду стал вдруг опускаться пушистый снег — я испугалась, что дорогу вновь занесет и нужно срочно бежать из деревни, несмотря на просьбу госпожи Ан — но как только я выбралась из леса, снег перестал падать, а к вечеру — вновь подтаял, наводнив деревню новыми ручьями. От скуки погадала на свечном воску, на монетах — и сунула те не обратно в кошель, а в карман, от чистой лености. Да и приятно было ощущать руками тяжесть золота. Так прошло еще три дня. А наутро четвертого в деревню стали возвращаться люди.

Я как раз выгуливала Ворона, когда заметила знакомые лица — работники госпожи Ан, в том числе и та женщина, которая поразила меня своей логикой, возвращались в свои хижины. Значит, и сама госпожа Ан где-то недалеко. Я настолько соскучилась по человечьей речи, что позабыла ее вредный и немногословный характер, и верхом на Вороне отправилась ее встречать.

Это-то меня и спасло.

Я заметила их гораздо раньше, чем они меня. Госпожа Ан явилась без своей тележки — зато с каким сопровождением! Кортеж всадников на черных лошадях — в одного такого господина вцепилась поблекшая и смешная на их фоне старушка, которая скрюченным пальцем и дребежащим голосом подсказывала дорогу. На ее лице появилось воистину сахарное выражение — ко мне она не проявляла и половину такого уважения.

Ворон, чувствуя мое смятение, попятился — а я еще успела заметить, как предводитель резким жестом отправляет своих подчиненных окружить деревню. То есть отрезал пути к отступлению, не желая повторения истории почти четырехмесячной давности. И ум мой заледенел — мне стало ясно, что у меня не оставалось времени, чтобы забрать свои вещи из дома госпожи Ан. Я не знала, по какой причине она сдала меня — но лишь злобно понадеялась, что спрятала кошель достаточно хорошо. Чтобы она вечно предчувствовала несметное богатство, но так и не смогла бы его отыскать.

Подчиняясь моему тихому приказу, Ворон помчался. Главную дорогу перекрыли — оставалась только охотничья тропа, а дальше — сбегать по бездорожью, надеясь, что удастся оторваться и не заплутать. Ворон мчался так быстро — быстрее обыкновенного, будто чувствуя мою тревогу и страх, но преследователи все равно заметили нас, пусть и издали. Закричали, призывая остальных, но мы уже оторвались — хоть я и все равно боялась обернуться. Всадники кричали мне вслед:

— Эй, эй, остановись, хуже будет! — но эта угроза только придавала мне решимости бежать. Если бы они сказали, что не тронут, что ничего плохого меня не ждет — я поверила бы из глупости, или наивности, или от усталости — но в голосах их слышалось одно только предостережение и злой смех.

Ворон не замешкался ни на секунду, когда влетел в бездорожье, в его колючие ветви сосен и неровную землю — в отличие от лошадей моих преследователей, которые уступили лишь хлыстам и гневному рычанию людей. Ворон задыхался, но не сбавлял скорости, и я едва не расплакалась от смеси признательности и надежды. Но не спешила хоть немного его замедлить.

Дорога была неровной, дорога была каменистой, полной неожиданных кочек и обрывов… Не то что любой всадник — любой человек с головой на плечах не позволил бы своему коню так нестись по незнакомой и трудной местности. Но я обезумела от страха. В ушах у меня звенел смех преследователей.

Ворон запнулся — не мог не запнуться — и мы с ним вместе покатились вниз по какому-то неудачному, крутому обрыву. Боль поразила так, что показалось, будто я переломала себе все кости — перед глазами вспыхнуло черно-алое марево, дыхание застряло в горле — я упала на холодную, колкую землю, лицом в снег. Снег, который стремительно напитывался алой влагой.

Все внутри застыло. Я испугалась, что разбила голову, я чувствовала эту пульсирующую, сдавливающую боль, словно крови вдруг стало тесно под кожей. Но кое-как выпростав ногу из-под крупа Ворона, я поднялась. И увидела.

— Нет. Нетнетнетнетнет. Нет!

Ворон сломал ногу. Не просто сломал — шкуру прорезала сломанная, острая, пронзительно-белая кость. Он слабо дергался, и ревел от боли, и глядел на меня растерянными, напуганными глазами, будто молил о помощи. А я разве чем-то могла ему помочь! Могла?!

Я упала перед раненной ногой на колени, в лужу теплой, чуть дымящейся крови. Магия! Магия бы его спасла! Для заклинателей такая проблема — на щелчок пальца, но не на щелчок, а на целую минуту, но ведь вполне, вполне себе решаемая, верно? А я кто, как не маг, попавший в глупую книжку? И сейчас, по законам жанра всех глупых книжек-то и должно произойти настоящее чудо — моя воля, сила моего желания разрушит запрет родителей! Вот-вот, я уже чувствую, как нагреваются ладони — так всякий раз бывает, когда магия уже готова сорваться с кончиков пальцев, ну же.

Ворон ревел, надрывая мне сердце.

А я — я себя обманывала.

— Кто-нибудь, — прошептала я, — помогите. Пожалуйста.

— Кто-нибудь! Помогите! Пожалуйста! — закричала я. Но отвечало мне лишь эхо, запутавшееся в кронах деревьев. Я обрадовалась бы даже преследователям в черном, если бы те спасли Ворона. Но никто не пришел. Никто, кроме…

Ворон заметил его первым. Только затихнув от усталости, он с новым рвением принялся реветь и дергаться — толкнул меня мордой в бок, и я повалилась спиной вперед в лужу его крови и расплакалась. Какое-то время я ничего не слышала, кроме воя Ворона и своего плача, пока игнорировать треск за спиной уже было нельзя. Я резко обернулась, наивная, не задумавшись и на секунду о том, что передо мной предстанет. Не подозревая, что может быть нечто, что сделает этот черный час еще темнее.

Та тварь успела подползти к нам достаточно близко.

Я читала о подобных монстрах не один раз. Ведь достаточно упомянуть огромную восьмилапую тварь, глядящую на тебя антрацитово-черными глазами, как у части аудитории наверняка появится легкий неприятный холодок в животе. Я пауков не боялась и временами со скукой пролистывала эпизоды встречи героя с таким монстром. Пролистала я и сцену, как главная героиня натыкается на такое чудовище — все, конечно же, закончилось тем, что принц спас свою ненаглядную.

Но я — не главная героиня.

А монстр передо мной — не набор из напрасно потраченных чернил и бумаги.

Меня некому спасать.

Спиной я уткнулась в грудную клетку Ворона. Почувствовала его сердцебиение — прерывистое, тяжело булькающее, сильное. Я так чудовищно ясно осознала в этот момент, что вот-вот его сожрут — его первым, потому что он ранен, а тварь привлекает запах свежей крови, запах слабости и болезни. А потом возьмутся за десерт — за меня, запечатанного, но мага, чья сила привлекает чудовищ. Вокруг столицы герцогства постоянно патрулировали обученные маги, которые истребляли тварей. Но они ходили проложенными, привычными им тропами, а этот свернул с курса. Потому что учуял мага.

Все из-за меня.

Но мне —

Но мне не хотелось так страшно умирать!

Душа и тело взорвались болью, когда я поднялась — и, бросив последний взгляд на Ворона, рванулась в сторону, не разбирая дороги. Покалеченная нога отказывалась толком слушаться, я рыдала, падала, подвывая от боли, и не оглядывалась назад. За мной никто не бежал, но треск, который я слышала, доносился не только от сломанных мною веток. И вой издавала не только я.

Когда тварь покончила с Вороном, самый воздух изменился. Напитался тенями и вибрирующей, бесчеловечной силой. А затем я услышала частый перебой восьми лап, глухой стук, с которым конечности чудовища сталкивались с землей. Я закричала от страха и ускорилась насколько хватало сил, до конца не понимая, зачем я это делаю. Очевидно, что тварь нагонит меня. Очевидно, что она убьет.

Я упала — но вместо земли и лап чудовища провалилась в пустоту. На секунду я застыла в воздухе, чтобы вновь удариться о землю и покатиться вниз по крутому берегу, сминая прибрежные кусты, проезжаясь по корням и сломанным веткам. Прибрежным! Вот бы не поддаться топкой, темной слабости, подступающему обмороку — тогда у меня еще оставалась надежда спастись!

Мое падение остановилось у кромки озера, пальцы нащупали жесткий ледяной край. Тварь вылетела следом и не избежала моей участи, и покатилась вниз, скукожившись. А я отползала спиной вперед, потому что не хотела знать, трескался лед подо мной или нет. Впереди смерть, позади — смертельная опасность. От охватившего меня ужаса я едва дышала.

Паук упал удачно, и теперь подволакивал окропленные кровью Ворона лапы; его жвала ало поблескивали в свете утреннего солнца, а глаза казались остекленевшими глазами мертвеца. Он последовал за мною без колебаний — и теперь я сквозь грохот крови в ушах отчетливо различила громкий треск под ногами. Любое живое существо рефлекторно испугалось бы этого звука, но только не чудовище — оно продолжило медленно загонять меня, а я — отползать все дальше, вперед. Когда первая его лапа ушла под воду, он все равно попытался достать меня другой. Но не зацепил, а только резко отбросил, прежде чем целиком провалился под лед. А я осталась слушать, как лед трескается уже подо мной. От страха я не замерла, а поползла дальше — и зря. Кончиками пальцев я еще успела ощутить воду в хрупкой ледяной чаше прежде, чем сама рухнула вниз вслед за побежденной тварью.

Я думала, что умру — не от того, что утону, а от разрыва сердца. Пронизывающий, стылый, болезненный холод мгновенно отнял все тепло тела. Кровь, моя кровь парила в воде как дымка. Крик застрял в горле. Воздуха, воздуха, воздуха! Я продала бы душу дьяволу в тот момент, только бы прожить на секунду дольше. Что там! Я бы охотно стала бесправной женой того мерзавца, лишь бы вновь увидеть пышущее жаром и жизнью следующее лето. Я цеплялась за кромку льда, но она хрустела и ломалась под пальцами, въедаясь под кожу и плоть. Еще раз! Еще! Еще! Перед глазами плясала тьма, и я знала — если она победит, мне никогда больше не открыть глаз. Еще раз!

Не помню точно, как выбралась из воды: все органы восприятия тогда точно заволокло туманом. Я поднялась на крепкий ледяной край, а потом вновь бестрепетно рухнула на колени — и кричала-кричала-кричала так, что стаи черных птиц поднимались над лесом, вспугнутые моим воплем. Кричала от страха и боли, срывая горло, кричала — от радости жизни и заполнявшего, затопившего все тело упоения. Я дышу! Я кричу! Мне больно!

Какое счастье!

Глава 16

Но как только схлынул восторг, я поняла, что столкнулась с опасностью гораздо более коварной — холодом. Зимние морозы закончились, но ткань одежды застыла, покрылась налетом инея. Меня затрясло — а ведь приходилось в обход огромной трещины тихонько ползти по льду. Продвигаясь вперед, я до боли сжала челюсти и сосредоточилась только на своих ощущениях — казалось, если я позволю себе задуматься хоть на секунду дольше, то непременно так и останусь здесь умирать. Почти без денег, без близких друзей или хотя бы знакомств — вот выберусь я, а как мне выживать дальше в этом недружелюбном мире, законы которого мне либо неизвестны, либо отвратительны? И главное — зачем мне выживать?

Я ступила на твердую землю и огляделась. Ворон успел домчать меня до противоположного края озера. Еще бы немного, и удача бы мне изменила. Цепляясь за ветки, я вскарабкалась наверх, терзая рассеченные льдом пальцы. Огляделась — со всех сторон меня окружал незнакомый лес, и то, что по мху я могла определить, где север, едва ли помогло мне выбрать направление. Разве что виднелась огромная прореха в ветвях и следы, оставленные тварью — но если бы я пошла в ту сторону, то набрела бы только на окровавленный снег и, возможно, останки моего единственного друга. Стоило ли мне возвращаться туда?

Прежде чем я успела ответить на этот вопрос, я уже побрела обратно.

Алое пятно было видно издали. К моему облегчению и ужасу, тварь не оставила от Ворона ничего, кроме лужи крови, подернутой снегом. Будто красный цветок расцвел посреди белого поля. Приглядевшись, я увидела и остатки разодранной сбруи.

Все чувства застыли, будто подернутые тем же инеем, что сковывал мою одежду. Я побрела вперед, пытаясь примерно прикинуть направление. Так и не разобралась, а потому пошла куда глаза глядят. В нескончаемом море леса оставалась ли у меня надежда случайно набрести на человеческое жилище и встретить там прием? Я все-таки решилась снова ощупать карманы — на руках у меня сверкнули три золотые монетки. Всего три нужны были для гадания…

До заката передвигалась короткими перебежками, чтобы разогнать кровь, а после — осторожным, запинающимся шагом в кромешной темноте, в тишине, разрываемой только моим напуганным дыханием. Я не различала ни рук, ни ног, не чувствовала их от холода и, казалось, плыла в бесконечном, безвоздушном пространстве. Будто уже умерла — но и в посмертии меня преследовали головокружительная усталость и голод, от которого болезненно-остро сводило желудок. Темноту же пронизывал древний ужас — кто знает, на что я набреду в ней в лесу?

Когда вокруг снова заплясали тени, у меня не осталось сил, чтобы порадоваться. Я помню, как переставляла ноги, будто бы не в силах остановиться, цепляясь за кору деревьев, за торчащие ветки и за остатки воли, чтобы не упасть. Но когда солнце засияло прямо у меня над головой, слабость поборола все — я рухнула без чувств.

***

Сознание приходило урывками. Я видела то очертания незнакомой комнаты, то клочки бреда — госпожу Ан, протягивающую кошелек, Альбера, герцогскую чету, лекционный зал, поделенный на две половины, и знакомо-незнакомый силуэт за ширмою, слышала чей-то бесконечно теплый, безгранично насмешливый голос. Прошлая жизнь отчего-то не грезилась, будто покинутая мной даже в подсознании.

А потом я очнулась — с запястьем, крепко сжатым в руке постороннего человека.

Я попыталась отшатнуться и вырвать руку, но не удалось — выражение на лице молодого незнакомца не дрогнуло, он все так же стискивал мою кожу: будто не живого человека держал, а безвольную куклу. Сдержанность обстановки этой узкой комнаты живо напомнили мне подвал женишка. Так что я без тени здравой мысли пнула неизвестного в ребра, в ногу — он охнул и наконец-то выпустил меня, и тогда я соскочила с кровати. Голова закружилась, и пришлось прислонится к стеночке, а затем и осесть у нее, чуть ли не рыдая от слабости и глупости.

— Бешеная девчонка! Вернись обратно в постель!

Ни в какую постель я не собиралась возвращаться, хоть отчетливо понимала, что сил незнакомца хватит, чтобы затащить меня против воли куда угодно. Так и вышло — не дождавшись моих действий, он подошел сам, схватил за плечи и одним рывком вернул в кровать, а тычком — заставил вновь улечься.

— Никто тебя насиловать не будет, — проворчал он. — Мы маги-охотники. Практиканты. Пошли по следу твари, которая оторвалась от стаи, а нашли лужу крови, дохлого арханта и полумертвую девицу.

— Герцогские? — похолодев, вопросила я. И тут же поняла, насколько опрометчивым был мой вопрос.

— Нет. А ты бежишь из герцогства?

Я сжала губы. Вот уж точно, молчание — золото.

— Сколько я провела без сознания? — ответила я вопросом на вопрос.

— Почти неделю. Едва не умерла сначала от обморожения, потом от лихорадки. С трудом тебя выходил, — с непонятной гордостью сказал он.

Я вздохнула. «Герцогиню-воровку» все еще разыскивают, но сей молодой человек не признал ее во мне по довольно точно нарисованному портрету. Люди искали цветущую девушку в дорогом наряде с руками, не знавшими работы — перед юным незнакомцем, однако же, находилась осунувшаяся простолюдинка с огрубелыми ладонями без капли магии в крови. Можно сказать, что герцоги сослужили себе плохую службу, когда лишили меня возможности колдовать. Была бы я чародейкой, которая столь явно опасается герцогских магов, и любой дурак пришел бы к верным выводам.

А мне все-таки выпали на долю положенные рояли в кустах. Стоило попасть в безвыходную ситуацию, как — какая невиданная удача! — мимо как раз пробегали студенты-практиканты, которые знать не знают меня в лицо. Стоит ли мне провести парочку экспериментов, чтобы понять, было ли то на самом деле счастливым совпадением, которые все-таки да случаются в жизни, или же все дело в том, что меня перенесло «в книгу» и «главная злодейка» еще нужна сюжету?

— Спасибо, — сказала я и затем смущенно добавила: — И прости, что ударила.

Он явно не ожидал от меня ни благодарности, ни извинений — смешавшись, кивнул и протянул руку.

— Ты только не дергайся, — мягко, как одичалому животному, обратился он, — прерывать заклинание очень вредно для твоего здоровья — сама почувствовала, — и, снова взяв и крепко стиснув мое запястье, быстро пробормотал: — Мы твои волосы обрезали, пришлось, их было не спасти.

Каков хитрец! Дождался мгновения, когда я при всем желании не смогла бы закатить истерику. Свободной рукой я провела по голове — мне оставили короткую, мальчишескую по местным меркам длину до плеч. Трагедия для местных девушек, но в моем мире я стриглась и покороче. Другое дело, что юноши, явно не сведущие в парикмахерских премудростях, подстригли меня неровно и наспех. Я вздохнула — мороки с волосами мне еще не хватало.

— Ты… ты не злишься?

— А у вас был выбор?

— Нет.

— Так чего мне злиться? Грустно, конечно, но волосы — не зубы, отрастут.

Да и глупо было бы истерить из-за волос, когда совсем недавно чуть не умерла — не то от жвал огромной твари, не то от переохлаждения.

— Ну, вот и славно. Не хочешь спросить мое имя? — вдруг выпалил он.

— Хочу. Как тебя зовут?

— Дерик. А тебя?

Я на секунду задумалась.

— Лея, — придумала я. Не стоило называть свое настоящее имя, пусть и измененное, пусть я и сама на себя не похожа.

— Приятно познакомится, Лея, — улыбнулся он. И добавил: — За убийство чудовища людям без магических сил положена награда. Не забудь спросить у наставника, сам он эту тему ни за что не поднимет, — и рассерженно усмехнулся.

Когда Дерик вышел, я сразу полезла в шкаф, где нашла свои вещи, сложенные аккуратной стопочкой. Меня обрядили в белую сорочку в пол из какого-то плотного материала, которая скрывала тело с головы до пят — во имя своего душевного спокойствия я не стала спрашивать, кто меня переодевал и мыл все это время. В карманах нашла деньги в целости и сохранности — три монеты, ровно столько, сколько нужно для гадания…

Сцепив зубы, я вспомнила кошелек, припрятанный в сарайчике. Если есть тут какие-то боги и какая-то справедливость — пусть старая карга никогда не найдет их! Пусть знает, догадывается, что несметное богатство притаилось где-то рядом с нею, но так и не отыщет денег, мучается, как упрямая ослица, которая видит перед собою морковь, но не в силах до нее дотянуться.

Мне было смертельно жаль золота. Жаль, что я так и не получу компенсацию за дни и ночи в подвале, за утра, проведенные в унизительных прихорашиваниях, и часы, проведенные в компании существа, уверенного, что лучший способ добиться девушки — это унизить ее, похитить и надавить на жалость. Хватит ли ему денег, чтобы выкупить фамильную драгоценность?

Уздечка тоже лежала здесь — потрепанная, погрызенная упрямым и насмешливым Вороном. Я провела по гладкой, сухой коже кончиками пальцев. Могла бы я спастись сама и спасти его? Если бы догадалась порезать руку до крови и привлечь внимание к своим ранам? Если бы не гнала его так быстро по незнакомой дороге?

Если бы никогда не встретила?

Я проглотила подступающий к горлу ком и вернулась в постель. Проспала до вечера, пока меня не разбудила горничная. Она же помогла мне собраться и придерживала за руку — страшно представить, как я выглядела на самом деле, если казалось, что в каждую минуту готова упасть.

В обеденном зале небольшие столы сдвинули в один — во главе его сидел представительный мужчина, наставник. Я поздоровалась и в возникшей тишине заняла свое место с противоположного края. И взялась за предложенный мне ужин — незнакомую ни на вид, ни на запах рыбу, запеченную с колечками лука, и овощной салат в масле, украшенный листочком пожухлой зелени. Как только первый кусочек пищи попал мне в рот, я забыла обо всех присутствующих.

Но все присутствующие не забыли обо мне:

— Госпожа, не расскажете нам, как вам удалось справиться с архантом без магии? Нам для отчетности.

Подняла голову и слегка удивилась — молодые люди внимательно, пристально меня разглядывали, похоже, что уже давно. Я коротко, сквозь ком в горле, рассказала о стычке. Удивительно, но многое из деталей уже начало забываться, воспоминание будто утратило яркость. На некоторые уточняющие вопросы у меня уже не получилось ответить, и после нескольких «не помню» с моей стороны я посчитала тему закрытой.

Но наставник думал иначе. После небольшого молчания он начал расспрашивать странное и настораживающее:

— А где ваш муж? Кровь в лесу принадлежала только вашей лошади?

— Я не замужем. Да, только ей, — неужели, они думали, что кто-то мог бы вести подобную беседу, если бы на его глазах съели близкого человека?

— У вас жених? Вы сбежали от родителей?

Я напряглась.

— К чему вы клоните?

— Послушайте, юной девушке вроде вас опасно путешествовать одной. Кто ваши родители? Если они живут в герцогстве, то мы можем вас сопроводить.

— Я благодарна вам за помощь, — ответила я. — Но предпочла бы не продолжать этот разговор.

Студенты переглянулись, некоторые — с округлившимися глазами. Только сейчас я обратила внимание, что какое-то время никто из них не прикасался к еде, будто всех увлек довольно скучный разговор о посторонней девице.

— Мне известно, — сухо продолжила я, — что за убийство чудовища положена награда. Подскажите, какая сумма.

— Пять золотых, — как-то особенно мягко откликнулся наставник. Он откинулся на спинку стула, будто сыщик, который пришел к разгадке. Но я не обратила внимания на этот жест.

Пять руанов! При отзвуке сладкого звона золота у меня закружилась голова. Это же сущее спасение.

— Девушка! — кликнула я полную даму в переднике, которая наблюдала за разговором с плохо скрываемым любопытством. — Не подскажите, сколько стоит комната и стол на неделю?

— Десять серебрушек, госпожа.

— Отлично. — Я вновь вернулась к собеседнику. — А лечение от студента?

Хоть мне и не на что было жаловаться — ни поврежденная нога, ни прочие раны знать о себе не давали, и мучала меня одна лишь слабость, но что-то мне подсказывало, что услуги недоучки все-таки стоили намного меньше, чем выпускника. И уж не в моем положении разбрасываться деньгами.

— Сколько ты стоишь, Дерик? — наставник переадресовал вопрос. Тот неуютно поерзал на своем месте, оказавшись под прицелом нескольких взглядов — и смущенно покраснел, стесняясь называть цену:

— Ты хорошо справился, — тихонько подбодрила я.

— З-золотой? — робко сказал он, заикаясь. По пренебрежительным смешкам, пронесшимся по рядам студентов, я поняла, насколько сильно преуменьшены его запросы. Но не собиралась уговаривать его поднять планку — золотой так золотой.

— Вычтете из моей награды самостоятельно, пожалуйста. За деньгами приду вечером, а пока попрощаюсь — я улыбнулась, задержав взор на наставнике и молодом человеке. Оставила подзабытое остывшее блюдо и ушла — почти сбежала — из обеденного зала.

Некоторое время спустя в дверь поскреблись, и на пороге оказался Дерик. Он принес мне денег — от пяти золотых уже отняли ту сумму, которая ушла в уплату лечения и проживания — и остался, робко переминаясь на месте. Затем выпалил:

— Послушай, ты правда путешествовала одна?

— Да, — не стала юлить. — Что-то не так?

— Послушай. Никто не хотел, чтобы я тебя спасал. Наставник настаивал на том, что женщины в герцогстве в последнее время стали дикими. Он настаивал всего сильнее, поэтому не станет за тебя заступаться. Запри ночью двери поплотнее.

— Что? — растерянно переспросила я, не зная, какой вопрос задать первым.

— Наши приняли тебя за проститутку! — он ляпнул, и покраснел, и отвернулся, пытаясь спрятать хотя бы одно забагровевшее ухо. — Извини, я… я думаю, что ты ну, не это, но твои манеры и речь и прочее, — он обвел меня руками, будто я в простом, вроде достаточно скромном платье уже все за него объясняла.

Женщине что же — и передвигаться одной уже нельзя?

И снова злость обожгла меня — бессильная. Она выразилась в нелепой иронии, обращенной к человеку, который мне помог:

— А ты что же не с ними?

Он беспомощно улыбнулся:

— Я бастард. Меня взяли только для того, чтобы я заполнял отчеты да перетаскивал тяжести, пока остальные учатся. Но ничего. Так хотя бы не отчислят.

Я перестала что-либо понимать.

— Почему?

— Ну, я хорошо себя показал за год и не спорил с наставником, поэтому рискнул податься. Мне повезло, взяли, а то других, как я, уже в этом году отчислили почти всех.

— Нет-нет. Как это связано? Ты бастард и тебя взяли на практику только чтобы скучную работу выполнять?

— Ну да. Распространенная же практика. Говорю же, хорошо, что не отчислили, а то наставник не любит ни бастардов, ни приезжих.

Я не знала, что на это ответить. Сказала только:

— Спасибо, что предупредил. Я закрою двери.

***

К сожалению, это не помогло.

Я проснулась от грохота в дверях. Вместо того чтобы пойти открывать, плотно закуталась в одеяло и осмотрела комнату. И не нашла вещей для защиты.

— Кто там? Что вам нужно?

— Открывай! — послышался веселый пьяный голос. — Я ни-икуда не уйду, пока не откроешь!

Я замолчала.

— Дам еще пять золотых, если откроешь! Ты мне понравилась! Повезу тебя с собой в Академию!

Дверь дрожала. По искрам света снаружи я поняла, что бьет он не кулаками, а магией. Так он и вправду не сразу выдохнется. Я осторожно, будто резкое движение позволит ему ворваться в комнату, добралась до окна. Мне выделили комнату на третьем этаже. Страшно прыгать, особенно в темноту.

— Помогите! — закричала я сначала несмело, потом все громче. Темнота за дверью отозвалась смехом:

— Чего кричишь, будто в первый раз! А ну, давай не ломайся, открывай. Так уж и быть, целых шесть золотых, а то я давно ни с кем не спал, очень уж хочется! Знай, не уйду, пока не откроешь!

— Помогите! — еще раз попробовала я, всерьез приглядываясь к простыням и наволочкам. Из них получилась бы хорошая веревка, и дотянулась бы до второго этажа, а там — как повезет.

А если не повезет? Мне помогут во второй раз или все закончится плохо?

Через какое-то время я перестала кричать — поняла, что это бессмысленно. Он то затихал, то снова начинал кричать и биться. Я не знаю, почему у него так и не получилось сломать дверь, но догадывалась, что Дерик не ограничился одним предупреждением и поставил защиту. Но на помощь так и не пришел, хоть я и была уверена, что из-за шума сегодня на постоялом дворе никто не заснул.

Я провела целую ночь, прижавшись к стене и завернувшись в одеяло. Едва только забрезжил рассвет, как пьяный студент сбежал, а я собрала вещи, вышла из комнаты и ушла.

Не рассчитавшись с хозяйкой за постой.

Глава 17

До столицы я добралась без происшествий. Иногда встречала всадников на вороных лошадях, которые приостанавливались, заглядывали мне в лицо — и проезжали мимо. На заборах при постоялых дворах все еще висели мои портреты, но объявления только понапрасну занимали пространство. Удивительно, как одежда и короткая прическа меняет восприятие местных — многие принимали меня за юношу, покуда не слышали голоса или свободная рубашка случайно не очерчивала фигуру. И никому и в голову не приходило, что имеют дело с аристократкой — речь моя и манеры звучали, скорее, так, будто я где-то «понахваталась» премудростей высшего общества.

Первую ночь в столице я провела на улице — прогуливалась по освещенным магическими фонарями тротуарам, сталкиваясь с прищуренным взором патрулирующих стражников. Хотела было свернуть в парк, но оттуда меня погнали, выразительно потрясая декоративными пиками — не для таких, как я, мол, шуруй отсюда, бродяга. У входа в каждый парк я встречала таких же вооруженных мужчин — похоже, что любование природой в городе в этом мире полагалась привилегией избранных. Хотелось есть — я заглушала чувство голода разговорами с самой собой, пока не набрела на квартал с открытыми заведениями. Из окон выглядывали красивые напудренные женщины в корсетах и чулках — зрелище дерзкое даже по моим меркам, — так что и распоследний дурак догадался бы, куда попал. Но я так устала, что мне уже было не до приличий.

Я вошла в заведение средней руки — оно не сияло вычурным роскошеством, но и не выглядело так, будто вот-вот развалится. Первый этаж, как и в любом постоялом дворе отвели под обеденную зону. Он отличался лишь тем, что девушки-подавальщицы не спешили покинуть своих клиентов после обслуживания, а немедля и без колебаний присаживались на колени к жующим мужчинам, прислонялись к ним боком или усаживались прямо на стол, очевидно, рекламируя себя как главное блюдо вечера. По левую руку находилось небольшое возвышение, где одна из девушек артистично терзала рояль, покуда ее соратницы каблуками отстукивали свой ритм. Откуда-то лился хрупкий, уязвимый звук флейты, но музыканта я так и не нашла.

Второй этаж был открыт взору — там находился ряд комнат, в которых мужчины уединялись с понравившимися девушками. Его оформили в ядовитых пурпурно-фиолетовых цветах, в которых игривым блеском мелькало фальшивое золото. На стенах расцветали пионы, ирисы и орхидеи — на эти цветы, изображенные со старанием и мастерством, отчего-то было жутко смотреть.

Я отвернулась и направилась к свободному столику. Ко мне долго никто не подходил — местных девушек отпугивали моя потрепанная одежда и незаинтересованный вид. Ко мне приблизилась сама хозяйка — немолодая женщина со сладкой улыбкой, в искренность которой хотелось верить.

— Какой молодой госпо… — она осеклась, когда я подняла голову. — Ах, — ее тон сразу же похолодел до температуры замерзания воды, — новых девочек пока не принимаем. Всего хорошего.

Она собиралась уйти, но я со смешком ее остановила.

— Постойте. Я не наниматься. — Она оглянулась. — Я хочу поесть и снять комнату на ночь. — Она окинула меня с ног до головы выразительным взором, исполненным скептицизма, и тогда я на пробу вытащила из карманов пару серебрушек. — Достаточно?

— Более чем. — Она покачала головой. — Принесите ей поесть.

Хозяйка взяла только одну монету — оказывается, еда и постой стоили здесь головокружительно дешево в счет дороговизны всех прочих услуг. Но обманывать меня не стали и по другой причине.

Вместе с едой полагалась девушка. По встрепанному, усталому виду подсевшей ко мне девицы я поняла, что не первый ее клиент за этот вечер, но далеко не самый требовательный, так что та решила взять передышку. Она не была красива, но внешность ее пронизывало решительное, властное благородство, а в манерах — отсутствовала манерность. Ей не нужно было улыбаться клиенту, чтобы очаровать его — и хоть облик ее пленял, слова ее резали без ножа.

— Ты зря радуешься. Ты думаешь, ты первая, кто приходит сюда «поесть и переночевать»? Любая, кто переступает этот порог, здесь и остается. Понимаешь, к чему я? К следующему вечеру к тебе уже начнут приглядываться из соседних домов, так что постарайся принарядиться. Виви из соседнего дома недавно повесилась, освободила неплохое местечко.

Меня поразило, с каким бытовым цинизмом она сообщает о чужой смерти. Похоже, что девушки здесь были все равно что солдатами на поле боя — незначительные в глазах других и самих себя, они умирали, и их место тут же занимала другие — такие же обесчеловеченные, обесцененные женщины, низведенные до функции.

Меня пробрала дрожь.

— Благодарю за заботу, — глухо ответила я. Пища вдруг утратила свой пряный, яркий вкус — я будто зажевала резину, запивая ее водой.

Она пожала плечиком:

— Все вы так поначалу.

Я быстро прикончила ужин и рванула на второй этаж. Для меня освободили комнату, прячущуюся в тени коридора за драпировкой, гобеленами, тканями, которые глушили все звуки. Комната пестрела декоративными вазами, статуэтками, изящными гнутыми столиками, украшенными папье-маше, но в этой какофонии стилей и украшений особенно несуразно выделялась огромная кровать с пурпурным балдахином и бархатными золотыми кисточками. И, если судить по обеденной зале и оформлению второго этажа, у декоратора этого дома удовольствий вкус все-таки был, так что этой комнате достался весь побочный хлам, который жалко было выбросить. Наверное, и я сама стала для них таким хламом.

В комнату служанка в фиолетовом чепце и фартуке принесла медный таз для умывания и кислое зеленое яблоко. Я с благодарностью приняла и то, и другое, а когда закончила с процедурами, упала лицом вниз на мягкую перину и уснула поверх одеяла.

Проснулась в середине дня с абсолютной уверенностью, что сегодня вечером в это заведение не вернусь. Спустившись на первый этаж, я увидела только молчаливых служанок, которые вяло протирали пол, столы, поправляли украшения — в солнечном свете, а не в блеске пламени канделябров обеденный зал выглядел повседневно и просто, как будничное кафе. Меня препроводили через черный выход и захлопнули дверь.

Я же отправилась на поиски комнаты и работы.

Днем улицы столицы предстали в праздничном виде. В лучших кварталах люди без колебаний сходили с тротуаров и шли посреди дороги — то и дело их приходилось прогонять глашатаям, выкрикивающим имя сановитой персоны. И тогда вперед выступала процессия — изукрашенная карета или породистая лошадь с горделивым всадником в окружении слуг и охраны. Карету, как рой мотыльков у ночного фонаря, окружали торговцы, газетчики, просители со своими предложениями, идеями, планами и мечтами — поднимался безумный гвалт, как на параде, а стражники персоны все старались припугнуть публику. Зрелище выглядело смешным и неловким — я не знала, то ли смеяться мне, то ли отвести взор, и потому разглядывала тех прохожих, что еще держали себя в руках.

Я скупила все газеты, которые только предлагали громкоголосые мальчишки, и уселась на лавку. Сперва следовало бы найти жилье с пансионом — я отыскала парочку подходящих вариантов и спросила у прохожих, как мне добраться до мест. По дороге находились и объявления, так что, со смесью досады и удовольствия подумала я, сегодня мне будет не до поиска работы.

Дорога уводила меня вглубь столицы — но из любой точки города я ясно видела огромный, воистину сказочный дворец, чьи легкие, едва ли не хрустальные, башни уносились за облака. Он выглядел как холодный господин в летящем облачении, чье сердце не ведает радостей и невзгод — подходящий ли облик императорского дворца, самого выразительного символа императорского правления? Поменять бы его с Академией, такой земной и благородно-строгой, человечной и таинственной одновременно.

Окна той квартиры, которую я присмотрела, выходили как раз на дворец. Болтливый жалобщик-хозяин не дал мне вставить и слова, сразу догадавшись, зачем я пришла, и показал мне маленькую комнату, почти чердак, окна которой заползали на крышу, так что пространство заполнял льющийся сверху солнечный свет. Убранство представляло собой одну пыльную скрипучую койку, прислоненную к голой стене, да покосившийся шкаф. Стены рассекали трещины, но комната показал мне насыщенной воздухом и странно-очаровательной — прибрать бы тут да заполнить квартиру книгами и лучше места представить себе трудно.

— Мне подходит, спасибо. — Но при первом же слове хозяин вдруг замер, а потом прищурился, разглядывая меня с пристальностью.

— А поверенная от мужа у тебя есть, девка? — подозрительно вопросил он. Я покачала головой, внутренне холодея.

— От отца? Брата? Опекуна?

Нет, нет и нет, конечно же, нет. Уже через пару минут меня выволакивали за дверь, плюясь в спину.

— Нашла себе притон, шлюха! — заорал он истерически. Я осталась стоять на улице, растерянно моргая. А затем со злобой пнула придорожный камень, догадавшись — очередные выверты местного закона, вот как значит!

Если уж и квартиру без мужа нельзя было арендовать, что уж говорить о покупке собственности. Где-то в глубине души я еще представляла своим маленький домик у моря — быть может, однажды, когда удалось бы подкопить денег на дорогу и подобрать хороший сезон для небольшого путешествия, я бы вернулась в ту деревеньку, чтобы забрать «награбленное» добро.

Подобное повторялось в каждой из моих предполагаемых квартир. С одним только небольшим изменением — одна сухонькая старушка к вопросам об отце и муже тихим голосом спросила меня о «покровителе», и я догадалась, что речь идет о сутенере. Когда я и на этот вопрос ответила отказом, меня развернули и отправили восвояси со вздохом сожаления — похоже, и куртизанки здесь нуждались в мужском представительстве.

От досады и злости хотелось плакать. Но хотя бы сегодня я знала, где переночевать.

С тех пор я начала обратный отсчет.

Одного золотого хватало на полмесяца — приемлемо и даже дешево для комнат на ночь, но слишком затратно для постоянного жилья. Позволить же жить в комнатах, где жили прочие «девочки», мне отказались наотрез как в моем приюте, так и у соседей — будто разом сговорились. Ведь здешние края всегда требовали вливаний свежей крови. Девушки начинали свою «карьеру» с первых домов квартала, если повезет — с самых-самых первых. Туда попадали только писаные красавицы, бывшие аристократки или девушки, обладающие какими-то невероятными талантами. Парочка домов подальше обслуживала «экзотические» потребности — туда свозили мулаток, там работали старухи, девушки со шрамами и увечьями, совсем юные девушки и мальчики… Сердце квартала обслуживало мещан и купцов средней руки — не слишком дорого и ничего необычного, здесь-то и начинало работать большинство девушек. Затем они перекупались домами попроще и поплоше, покуда их не выбрасывали с самого дна квартала — на улицу. Не все девушки проходили этот путь от начала и до конца — кто-то умирал от болезней, кто-то решал покончить с собой, а кому-то везло, и мадам заведения приближала к себе девушку, чтобы та в будущем заняла ее место. Но, конечно, чаще всего бордель передавался по наследству, так что такие случаи оставались редкостью. Волей-неволей, отрицая и тень возможности «работы» в подобном заведении, я все же я воображала себе эти перспективы. Первая ночь, первый клиент, чужие руки, трогающие без спросу в самых чувствительных местах, моя улыбка сквозь плотно стиснутые зубы, кожа с предательски обострившейся чувствительностью… От одной только мысли тошнота подступала к горлу — нет, никогда, я просто этого не выдержу.

Итак, один золотой — полмесяца проживания с одноразовым питанием. Уже полнедели спустя я поняла, что мне не обойтись без бочки и мытья. И без приличного платья нечего и думать устроится на работу. Хорошо хоть, что обувь скрывалась за длинным подолом. Смущаясь, я попросила платье у одной из девушек, что переговаривалась со мной чаще всего. Та же отправила меня к мадам, которая согласилась одалживать мне платье… при условии, что я покажусь в нем ей и паре ее коллег.

— Нет! — почти закричала я. Прежде мой отказ прозвучал бы куда спокойней, но жизнь впроголодь и неопределенность давали о себе знать — я стала вспыльчивей, раздражительнее, грубее.

— Посмотрите-ка, живет у нас и нос воротит.

— Не в этом дело, — процедила я.

— Ну, раз не в этом, то придешь, как передумаешь, — равнодушно откликнулась она.

Я почти выбежала из ее кабинета, хлопнув дверью.

Еще ни разу не получалось так, чтобы предсказание мадам не сбывалось. Теперь она выдала еще одно — она знала, зачем мне приличная одежда, но само ее условие «показаться» намекало о том, что устроиться на работу у меня не получится. И «передумать и прийти» для меня означало еще на шаг приблизиться к окончательному поражению, поражению, лучше которому предпочесть смерть. Но, заглянув в парочку далеко не самых дорогих магазинов готового платья, я была вынуждена вернуться в бордель и после нескольких яростных и смешных ударов в подушку, вернуться к мадам.

— Тогда завтра в час дня.

Мой «просмотр» включал в себя не только надетое платье — как только я поднялась с кровати, служанки занесли в комнату бочку для мытья, наполненную теплой водой — «за счет заведения». Служанки выкупали меня, втирая мази в кожу и масла в волосы — пригрозили, что если я откажусь, то и платья мне не видать. Вплели в прическу серебряную нить, накрасили, подправили ногти — я пыталась отнестись к этому как к взаимовыгодному сотрудничеству, а не приукрашиванию товара. Получалось плохо.

Меня провели к кабинету госпожи и открыли передо мной двери. «Парой коллег» оказался едва ли не весь квартал, и по одеждам их я сразу догадывалась, кто из них какому дому принадлежал. Пригласили и хозяек самых нищих домов — одно только это намекало, насколько ужасно я выглядела в последние дни. Но по взглядам собравшихся — где заинтересованных, где — мгновенно разочарованных, я поняла, что «бюджет» не грозит мне и гипотетически.

— Очень хороша, Алландра, — дама в самом дорогом наряде, в чьих ярких губах отразился намек на безоглядную чувственность, приблизилась ко мне и протянула к моему лицу холеную руку. Я мгновенно отшатнулась, еще выше подняв подбородок. — Хороша и непослушна.

— Голод всех делает послушными, — равнодушно откликнулась хозяйка моего приюта.

Я собиралась возразить — и захлопнула рот, поджав губы. К чему тратить силы на напрасные споры? Это в любом случае закончится. Закончится. Закончится — так или иначе.

— И то верно, дорогая. Наше время еще придет, правда? — она улыбнулась мне, чуть кивнув, будто издевательски поклонилась. Я заметила это краем глаза, ведь смотрела прямиком в стенку, не желая разглядывать прибывших «покупательниц». — Ей до безумия подойдет красное. Некоторые мужчины приходят в восторг от мрачного очарования, не так ли?

Когда на диво короткое обсуждение закончилось, мадам этого борделя попросила меня остаться. Меня пугал ее голос, пронизанный равнодушием человека, повидавшего и испытавшего слишком многое — и я еще не забыла, как сладко пел ее голос, пока она думала, что в заведение попал нищий мальчик. То был голос человека, что намного хуже любого чудовища-арханта — тот гнался за своей добычей, рискуя сам ею стать, она же — расставляла сети в кромешной тьме и в сторонке ждала, пока заплутавшая жертва сама в ней запутается.

— Ты из плохого материала сделана, — вздохнула мадам. — Или из лучшего. Ломаешься, но не гнешься, а? — Я не стала отвечать на этот вопрос. — Чем раньше ты смиришься, тем легче будет потом. Ты уже не понравилась многим мадам — тебя захотят купить потехи ради. Хочешь, чтобы тебя отправляли к клиентам, от которых не возвращаются, а?

— Я не продаюсь.

— Ну, еще бы. Не продается она. Не продается, — мадам вздохнула. — Знаешь, сколько девок стояло прямо тут и говорило мне то же самое, а? И все потом продавались. У тебя нет выбора, милочка.

Я зажмурилась. Меня остро поразила тоска по прежнему миру — миру с личной библиотекой и правом выбора.

— Человек обречен быть свободным, — наконец с усмешкою вспомнила я, смягчая пафос ернической ухмылкой. Слова, столь тяжелые прежде, слова, столь обнадеживающие сейчас.

— «Человек», милочка. Не «женщина», а?

Я не нашлась, что ответить. Одна только эта фраза позволила понять, насколько мы друг друга не понимаем.

Я развернулась и ушла, чтобы день за днем, неделю за неделей — возвращаться, возвращаться и возвращаться. Снова и снова.

Однажды утром я проснулась и заметила на кровати коробку и записку. Оказывается, мне подарили платье. Бархатное.

Красное.

***

С работой у меня ничего не вышло.

Я начала с должностей получше — компаньонки, камеристки, учительницы. Но после пары же вопросов меня выгоняли из самого непритязательного дома: я не умела ни музицировать, ни петь и по-настоящему плохо знала местный этикет. Местным и впрямь казалось, что я, скорее, «где-то понахваталась», чем училась этикету с детства, и если бы я решилась назваться герцогской дочкой, мне бы ни за что не поверили. Удивительно, как недостаток в манерах не бросился в глаза герцогской чете — а может, и бросился, только вот они не придали тому значения. В конце концов, после замужества меня не собирались часто выпускать из дома, так что род несостоявшегося супруга я бы не опозорила, а все остальное едва ли кого интересовало. Я не знала ни язык цветов, ни язык веера, не умела танцевать, и с самой школы в прошлом мире у меня был дурной почерк, не говоря уже о сложной и изящной каллиграфии, которой обучали здесь девушек. Мои навыки, как филолога, здесь были совершенно бесполезны, ведь авторов, которых я изучала и знала, здесь не существовало! Я покидала дом за домом с горящими от стыда щеками.

Тогда я снизила планку, но и там меня ждала неудача. В своих бытовых навыках я теперь была абсолютно уверена — три месяца муштры госпожи Ан не прошли даром, — так что я с уверенностью шла на «собеседование» — но и там мне отвечали отказом после того, как оказывалось, что у меня нет рекомендаций! Девушки в борделе охотно объяснили мне причину — в столице больше бедных женщин, чем рабочих мест для них. На освободившуюся вакансию горничной или служанки тут же назначали либо девушку с рекомендациями, либо свою родственницу или подругу. Будь это другой город, у меня бы еще оставалась надежда, но я пришла именно в столицу…

Деньги таяли.

Мысли застряли в одной колее, словно белка в колесе. Если бы я тогда экономила на еде… Если бы спала не в хорошей комнате, а в комнате похуже… Если бы не мылась так часто… То что тогда — прерывала я сама себя, — что тогда? Прожила бы в этом заведении на день дольше? Чуть дольше мучилась бы неизвестностью? После таких вопросов поток бесконечных «если» затыкался, но ненадолго, и пытка начиналась заново.

В кармане оставалось пять серебрушек, когда «если» заменилось на «зачем», а за окном загрохотали осенние грозы. Есть ли из этих мытарств хоть какой-нибудь выход? Есть ли у меня хоть капля надежды снова стать самостоятельной и счастливой? Когда-то давно мне тяжело далась моя самостоятельность — но я знала, куда и каким путем иду. Здесь же мне ничего нельзя назвать своим и все желанное оказывается недоступным. Так зачем это все?

Вечная, нервная, беспокойная тревога сменилась усталостью. Я вставала по утрам и снова пробовала куда-то пристроиться из одной лишь привычки и капли природного упрямства.

Пять серебрушек, пять серебрушек…

Это два дня под крышей над головой и еще несколько мучительно растянутых дней — на улице в поисках какого-нибудь заброшенного дома поприличней. Но что делать, когда закончится сезон гроз и придет зима?

— Что мне делать? Что делать? — проскулила я в тишине совсем не своей комнаты.

Ответом мне послужило гнетущее молчание пропитанной пылью обстановки. Я тупо уставилась на «арендованное» платье, которое висело на спинке стула, тщательно, почти трепетно мною разглаженное, и в глаза мне бросались детали, на которые прежде я не обращала внимания. Платье это купили совсем недавно — ткань не потускнела от местной стирки, а кружевные оборки нисколько не поистрепались; и хоть ему было далеко до расшитых драгоценными камнями и золотой нитью нарядов герцогской дочери, оно все равно выглядело весьма пристойно и вполне себе… дорого. Я отвернулась. И увидела посеребренную изящную вазу. Ей нечего было делать в этой разноголосице стилей.

И ударила саму себя по щеке. Резко вскочила, почти выбегая из комнаты в попытке заглушить навязчивые мысли. Я получу свои деньги и все верну — а ведь публичный дом не обеднеет, если лишится одного платья, верно? Да и сами они, чай, не праведными трудами нажили свое богатство — так что и вовсе не стоило стесняться. Мне нужнее, мне — нужнее…

Но я не хотела, чтобы этот мир сломал меня. В прежнем мире, как бы тяжело мне ни приходилось, я никогда не заглядывалась на чужие кошельки. Все, что я «получила» от Альбера, я получила от него добровольно, к тому же в его поместье я попала далеко не по своей прихоти, так что в этом случае я полагала себя правой. Эти же женщины, кем бы они ни были и какие намеренья ни таили, ни к чему меня не принуждали, комнату и пищу я получала здесь на точно таких же условиях, как и все прочие гости. Поэтому — поэтому ничего, им принадлежащего, я не имела права присваивать.

В коридоре топталась и переговаривалась прислуга — девушки и женщины в фиолетовых фартуках бросили на меня короткий взгляд и вернулись к разговорам. Прежде они замолкали, завидев меня, как и перед любым другим гостем, но теперь признавали меня за свою. Я просилась у мадам в поломойки — и она охотно согласилась, не забыв предупредить, что любую уборщицу и работницу кухни также может пригласить клиент — просто эти девушки были не так красивы и талантливы, чтобы занимать «штатную» позицию.

Я спустилась вниз, где уже разгорался вечер; так что свободных столиков почти не осталось. Сегодня был день песен, и на сцене выступала Клодиль: хрупкая, нежная дева с тоскующим лицом, в белом платье, больше напоминавшем местную ночнушку, прижимала тонкие руки к груди и высоким, чистым голосом пела печальную и безумную песнь о любви. У Клодиль из-за ее нежного, тоскующего взора и невинного лица всегда находились поклонники. Вот и сейчас вокруг сцены мужчины заняли все столики, за исключением одного — того, что находился в «слепой зоне» прелестной певицы. Мне не хотелось привлекать лишнего внимания, а потому я направилась туда.

Мистический, колдовской голос превращал незамысловатый текст песни в таинственное, в чем-то жуткое заклинание. Не удивишься, если услышишь такое посреди лунного леса, утопающего в росе и сочной зелени, среди узких троп и пения птиц, среди морских волн и звезд на корабле, плывущем в никуда; но не так, не здесь, не для них. Такой голос создан для того, чтобы восхищать, пронзать и убивать — вонь похоти, запах мяса и пота втаптывали всю магию в грязь.

Меня пронзила дрожь — я отвернулась от белого платья, но взамен увидела мужские лица, исполненные странного, лихорадочного веселья. Другие звуки достигли моих ушей неожиданно и грубо: искусственный смех, хлопки в ладоши, бормотание слов, глухих и тусклых, — и мне вдруг стало совсем нестерпимо. Я знала, что если вернусь в комнату, искушение вновь что-нибудь взять и немедленно сбежать одолеет меня — поэтому я достала из кармана серебряную монету, дух которой чем-то откликался духу голоса Клодиль.

Сначала я, плотно сцепив пальцы на монете, медленно крутила ее в руках, но Клодиль запела другую песню: серебро, ловившее отблески свечей, расплывалось перед глазами и зрение уступало слуху. Я слышала, как гости у сцены начали недовольно ворчать — им не хотелось слушать музыку, подобную волнам и ветру в скалах, весь этот хмельной и порочный вечер требовал совсем иной музыки — не я одна замечала противоречия. Так что следующая песня стала бы совсем другой — веселой, бойкой, Клодиль умела и такие петь тоже — но я не знала, вынесу ли я этот контраст. Так что, быть может, я все-таки поднялась затем наверх: к тому же хмельные гости все смелее касались девушек, так что смотреть по сторонам становилось неловко и противно.

Она допевала второй куплет. А меня — меня резко толкнули в плечо.

В нос ворвался запах перегара и мужского тела, рядом звенел женский смех, когда меня схватили за талию и подтянули к чужому телу. Рефлекторно я выставила руки перед собой — монета выпала и, покатившись по столу, упала на пол.

— Какая хорошенькая! И пощупать что есть, ух!

— Пустите! — от отчаяния закричала я. — Пустите меня немедленно! Я не… не куртизанка!

То ли «деликатный» подбор слова, то ли весь мой вид рассмешил гостя, и он только настойчивей прижал меня к себе. Перед глазами все плыло, я захлебнулась воздухом от смеси страха, отвращения и отчаяния. То были мои последние деньги, посторонний человек лапал меня уже всей пятерней, спутав с проституткой.

— А кто же ты, ааа? Порядочная, — хохотнул он. Я посмотрела в сторону его спутницы — все девушки отсюда знали меня в лицо, как и я их, но та не спешила поправлять своего клиента и указывать на ошибку, а только смеялась вместе с ним — мелодичным, глубоким, грудным смехом, который после еще долго снился мне в кошмарах.

Тревога и ужас, похороненные в глубине сердца, прорастающие, как болезнь, взорвались неожиданно, смешно и страшно — вместо того чтобы отстранится, отпихнуть, отбрыкнутся, я подалась вперед и вгрызлась зубами в толстое предплечье так сильно, что сквозь плотную ткань проступила кровь. Клиент закричал, схватил меня за волосы, неосторожно выдергивая руку, отступая, — я же немедленно упала на колени и зашарила руками по полу, как слепая. Мои крики привлекли внимание гостей и девушек — пение прекратилось, и вокруг столпились люди, которые отступали, когда мои пальцы нашаривали их лодыжки вместо желанной монеты. Серебро, серебро, серебро — где оно? Позади кричала этот свин, требуя вышвырнуть меня вон, и когда охранник вцепился в мои волосы, оттаскивая, поднимая на ноги. Я закричала, стремясь снова упасть на колени и продолжить поиски. Так, вопящую и плачущую, меня вышвырнули прочь из публичного дома.

Я еще долго стояла на коленях в холодной луже, не зная, куда мне теперь податься и что делать. Почему я не выбрала какой-нибудь другой дом в той деревне и не поселилась там? Почему я не носила кошель с собой? Почему я не сбежала сегодня, прихватив платье? Из пяти серебряных монет оставалось четыре — я еще не ела сегодня, хотя и оплатила постой и кухню, но никто мне этих денег не вернет. Я плакала, сплевывая в грязь слюну с металлическим привкусом — уж не подхватила ли я с его кровью какую нехорошую болезнь? А если и подхватила — то что с того?

Торжественный и возвышенный дворец сиял вдали так ярко, что, казалось, его блеск достигает и той лужи, в которой я валялась.

Двери заведения открывались и закрывались, пока я почти лежала на дороге, втискивая пылающий лоб в ладони, слушая свое дыхание, успокаиваясь, замерзая. От стыда перед самой собой хотелось выть — как я могла так унизиться? Как могла валяться в ногах всех этих людей? Ничто на свете того не стоило — а уж тем более маленькая серебряная монетка.

(Или все-таки стоила. Гордость — она для богатых, порой повторяла мама.)

Но я не находила в себе сил подняться. А потом кто-то, покинувший публичный дом вместо того, чтобы пройти мимо, приблизился ко мне. И я услышала до боли знакомый голос:

— Ты безнадежно тупа. Так и не поняла, где твое место. — И я почувствовала носок туфли, прижавшийся к затылку, вдавивший голову в землю. — Вот здесь.

Я дернулась, вырываясь из-под прижимавшей меня ступни, и подняла голову: передо мной стояла мадам с лицом, исполненным презрения. Знакомое выражение, схожие по смыслу слова — и я вдруг остыла. Она больше не могла меня ранить. Никто на свете больше не мог.

— По уши в дерьме, а смотришь на меня как императрица, — хмыкнула та. — Бесстыдство, достойное шлюхи. Как ты не разбила себе голову от позора, а?

— Забавно. Отчего вы стоите и беседуете тут, со мной, на холоде, раз я не лучше грязи? — вопросила я. Та хмыкнула.

— Хотела посмотреть, на что ты еще надеешься. — Она присела рядом со мной и сцапала мой подбородок неожиданно сильной хваткой. Ее длинные ногти почти нежно провели по моему веку. — Что я помогу тебе? Что тебя спасут и пригреют мои девочки, а? Ты настолько безнадежная идиотка.

— А почему бы и не надеятся? — у меня получилось усмехнуться. Мадам поцокала языком.

— Дура ты. Раз мамаша в детстве не рассказала, придется мне, а? Женщина женщине — враг, дорогуша. Я бы, к примеру, с удовольствием выдавила бы тебе твои наглые глазенки. Плачу большую цену, никто выше не предложит, соглашайся, а?

— Вы так невзлюбили меня, потому что видите себя из прошлого, а? — передразнивать, и тем более говорить становилось все тяжелее из-за давления ее пальцев на челюсть.

— Не смей сравнивать нас.

— Не сравниваю. Я ведь не сдалась.

Она рассмеялась, и я на секунду дрогнула, почувствовав себя глупой. И впрямь, о чем я толкую — я, которая только что ползала у всех на виду, я, которую оттаскали за волосы и вышвырнули на улицу. У мадам было влияние, были деньги, был свой угол, своя одежда и еда. Мадам же нисколько не дрогнула от моих слов, и лицо ее выражало злое торжество.

— Знаешь, я передумала, — сказала она, отбрасывая мой подбородок. — Не возвращайся, — с этими словами она поднялась и швырнула нечто, что небрежно прижимала к ладони кончиками двух пальцев. Предметы попали мне в переносицу и щеку — то были серебряные монеты. Одна — в счет постоя, другая — та, которую я только что потеряла.

Мне бы хотелось оставить их там, на дороге.

Но я не могла.

Глава 18

Злость придала мне сил, и хотя от голода и резкой вспышки чувств кружилась голова, я поднялась и побрела куда глаза глядят. И хоть ноги несли меня поближе к свету, магическим фонарям и районам поприличнее, я невольно держалась ко дворцу спиной или боком — его праздничный, высокомерный вид будил в сердце едва ли не лютую ненависть.

Я обращала внимание на стражу, пока те обращали внимание на меня — хотя и не приближались близко. На подбородке сухой коркой застыла кровь, волосы дико встрепаны и застыли во всклоченном виде, тело покрывала одежда нищего. Хорошо хоть не призвали королевскую охоту на чудовищ. К утру я вышла в приятный глазу мещанский квартал. Его застила розовая дымка, и я любовалась тихими, будто бы кукольными домиками, то покрытыми вянущим плющом, то украшенными поздними цветами. Любовалась нарочито, будто через силу — в груди после переживаний, унижений, злости, страха и тревог осталась одна колкая ледяная пустыня. В ней было хорошо, одиноко и больно.

И как всегда по утрам, тогда зарядил легкий, моросящий дождик. Мне нравился дождик, нравилась тишина, нравилось думать, что все люди спят, что город поэтому на несколько минут вымер. В сонном, ничейном пространстве я зависла, будто в пустоте, в которой не было ни прошлого, ни будущего, только бескрайний простор настоящего. Но сейчас любое приятное чувство тонуло в пустоте, как в проруби. Как и вообще любое другое чувство — я не сразу заметила, что дрожу то ли от холода, то ли от пережитого. Не заметила, как меня вело — будто я не шла по своей воле, а меня протаскивали, потяжелевшую и ослабшую.

Я остановилась. Ноги обмякали, колени подгибались. Чтобы снова не упасть на них и не ползать по земле, я присела на тротуар, но даже спина, занемев, сгибалась в болезненную запятую. И я легла. Прохожих пока не было, поэтому никого бы не удивило лежачее тело. Мелкий дождь колол глаза и не смывал грязь с лица, застывая на коже мелкими-мелкими бисеринками, лишь изредка собиравшимися в тяжелые капли. Такого дождя не хватило бы, чтобы напиться — я слизывала маленькие, колкие капли с губ, только теперь заметив, насколько хотелось пить.

— Кто-нибудь. — тихо и растерянно забормотала я. — Пожалуйста. Кто-нибудь.

В детстве и подростковом возрасте я часто представляла себе, как кто-то незнакомый и добрый помогает мне с какой-нибудь сложной задачкой — например, дотащить домой тяжелые пакеты из продуктового, за меня сдаст нормативы по физре, приготовит поесть, когда я возвращалась домой совсем усталая. Но доброго незнакомца так и не появилось в моей жизни. Люди проходили мимо, унесенные своими заботами и тревогами, с которыми им не предлагал справится добрый незнакомец. И я разучилась ждать его помощи. Я и не вспоминала о детских мечтах.

До сего дня.

Мне так хотелось — так остро, как никогда прежде, — чтобы пресловутый «кто-нибудь» ласково приподнял меня с дороги, бережно оттер всю грязь с лица и забрал — домой, в теплую постель и ко вкусной пище, к книгам, к красивой обстановке, к людям, которым я была бы нужна. Я ждала, замерзая на мостовой, чувствуя занемевшими лопатками ребристую поверхность твердого камня. Разве я не попала в сказку? И разве сейчас — не самое время для чуда?

Но время шло, и чуда не происходило.

Туман рассеивался. Дымку уже проницали звонкие человеческие голоса — еще немного, и случайный прохожий, завидев меня, кликнет стражу. Я поднялась, только теперь заприметив, у чьих владений улеглась — самых что ни на есть ничейных. Поросший бурьяном двор зарос неухоженными кустами и деревьями, будто бы измученными теснотой пространства, в котором им приходилось ютиться. Все окна были выбиты, разованные рамы торчали занозистыми углами. В провале дверного проема видела, что потолок глубоко проседает в прихожей, а лестнице на второй этаж не хватало ступенек. В таком доме бездомные не искали приюта — боялись, что потолок обвалится на них — хотя не обошлось без следов старых «бивуаков»: гор мусора, дурной запах, остатки костра. Я хмыкнула, пожимая плечами — злодейкам в здешней сказки полагались только такие вот чудеса и совпадения.

Еще один день.

Еще один.

Пока не наступит сухая весна и можно будет вернуться в ту деревеньку за припрятанным кошельком.

Твоим таинственным и прекрасным «кто-нибудь» всегда была и оставалась только ты сама.

***

Бедность обостряла взор. Теперь я видела, где люди прячут кошельки, когда приходят за покупками; кто по-настоящему богат, а кто скрывает за золотом и парчой тощие ребра; кто улыбался искренне, кто — фальшиво, кто таил нежное сердце под фасадом хмурого лица, кто рассеянно и растерянно оглядывался на улицах столицы, отчаянно делая вид, что он — свой, местный.

Нет, я вовсе не собиралась воровать. Но разум, подстегнутый голодным желудком, невольно отмечал детали, а тихий голос шептал — если вон тот, с кружевом на манжетах, тебя поймает, то не станет вести к страже. А этот и вовсе ничего не заметит, даже если срезать его кошель перед самым носом. С рынка он уходил уже обворованным, и я не успевала заметить умельца, который все это проворачивал. Зато замечала кое-что другое.

«Своих», босяков, я отличала по взгляду, полному грозного любопытства. Так смотрели мальчишки, которые пялились на прохожих с лицом, исполненным ангельской невинности. Так смотрела бойкая торговка с самым плохоньким ларьком, но недешевой одеждой. Так смотрела костлявая девочка-подросток с несимпатичными пятнами седины в волосах. Они глядели на меня взором узнавания — вот, посмотрите, еще одна приперлася — и я в ответ на эти взгляды опускала взор вниз, где в расщелинах мостовой иногда терялись монетки. Все медь, по большей части, медь, на которую я покупала один пирожок с неизвестным содержимым. Иногда попадалось пыльное серебро, но золото любой прохожий нагло ловил сразу, и редкий здешний покупатель решался его вынимать, будь он хоть сколько угодно наивен. Таков был мой единственный доход — я по целым дням ошивалась на рынке и если находила какую монету, то сразу тратила ее на еду. Иногда, уже под вечер, когда лавки закрывались, я находила еще пару-тройку монет — их я складывала за пояс.

Мне часто приходилось «переезжать» с места на место — спать рядом с незнакомцами я отказывалась. Большинство из нищих и побирающихся были мужчинами, которые враждебно относились к женщинам и детям — ведь первые всегда могли уйти в публичный дом, а вторые вызывали больше сочувствия. Мужчины-побирушки собирались «в стаи», в которые изредка принимали женщин — с очевидными целями. Всех остальных от места стоянок отгоняли руганью, иногда — кулаками. Мне как-то предложили присоединится к такой группе — после я едва сбежала и больше на призывы не откликалась.

Иногда мне не хватало времени, чтобы до ночи найти себе стоянку. Тогда я возвращалась в самый первый заброшенный дом — и хоть я не видела и не слышала, чтобы погнутый, полуразрушенный потолок первого этажа хоть раз скрипнул, все равно боялась оставаться в нем. Мне приходилось на свой страх и риск взбираться на второй этаж, а оттуда — на чердак, к сундуку, пахнущему старостью и ветошью. Я предпочла бы упасть, а не быть погребенной под грудой обломков или, как бабочка, пришпиленной к полу какой-нибудь балкой — представить было страшно. Так что я вскарабкивалась на сундук, укрываясь с горем пополам отмытой от специфических ароматов грудой тряпок, и засыпала — сон без сновидений был моей единственной отрадой.

Этот дом постепенно приручал меня. Я все чаще ленилась искать другие убежища, побезопасней да поближе к рынку, и почти на автопилоте в конце дня сворачивала в его сторону. По ночам сквозь щели пробирался свет магических фонарей, теплый и желтый, как сияние электрической лампочки. А в полнолуние в прямоугольник выбитого окна заглядывало любопытное лунное око — я делила с ним его холодное, бесстрастное одиночество и оттого сама становилась чуть более холодной и бесстрастной. Его свет сковывал бледные пальцы этого тела будто узором изморози — любуясь красотой, я выдыхала в пустующий воздух облачко пара.

Близилась зима.

Но в окне чердака виднелась не только луна. Намедни из соседнего дома съехали прежние хозяева и вселились другие — женатая пара с новорожденным младенцем. Напротив моего окошка находились окна детской: горничные редко их зашторивали, и я волей-неволей наблюдала сцены семейной жизни не только снаружи, когда чета выезжала по своим делам, но и изнутри. Таланту служанки, которая занималась макияжем госпожи этого дома, оставалось только позавидовать — и не скажешь, что хозяйка этого дома получает такие оплеухи…

Если ночью младенчик просыпался и принимался кричать — глухой отголосок воплей доносился и до моей лежанки, — то господин врывался в детскую, а за ним плелась его супруга, повесив голову. Отец семейства резко вытаскивал ребенка из его люльки и всучал супруге едва ли не с отвращением. Супруга принимала сверток, ходила по комнате; ребенок затихал у нее в объятиях, и тогда господин снова почти вырывал дитя у нее из рук и тащил ее саму за волосы или шиворот обратно из комнаты. Бывало и такое, что госпожа врывалась первой, а буйствующий муж следовал за нею вдогонку. Иногда присутствие дитя останавливало его руку, иногда — нет. Иногда он валил ее на пол, пока ребенок истошно вопил, бил, покуда не утомлялся от ударов, и уходил. Избитая женщина поднималась не сразу.

Снаружи она всегда улыбалась.

Красота ее увяла после родов, лишь изредка обнаруживая себя в какой-нибудь выразительной черте, изгибе брови, остром крае искусственной улыбки. Кожу одряблевшего лица покрывали алые высыпания, которые скрывались косметикой; полные руки всегда покрывал толстый слой непрозрачной одежды; из края рукавов выглядывали длинные пальцы, которые некогда наверняка можно было бы назвать музыкальными; губы ссохлись и местами — впали. Во рту недоставало зубов. Дни ее цветения, дни ее свежей прелести минули, а ведь на вид ей — как и ее мужу — едва-едва исполнилось двадцать. Ее жизнь стоила самого скорбного оплакивания, но что я могла поделать? Тот единственный стражник, с которым я решилась поделиться этой историей, только развел руками: ничем, мол, не могу помочь, таково право мужа. Разве ты не знаешь?

Я не знала.

Что мне оставалось делать? Ворваться в чужой дом? Учинить скандал? Как это ни ужасно, мне следовало подумать прежде всего о себе — я ничего не смыслила в местных законах и наказаниях. А вдруг за проникновение без приглашения меня смогут убить прямо на месте? Или тот же муж без колебаний отдаст меня стражникам? Нет, как бы не было той бедняжке плохо, мне пришлось оставаться только немым и бестолково сочувствующим свидетелем ее горя.

Совесть моя не утихала: я знала, верила, что если бы подобное произошло где-то у меня на родине, я бы вмешалась — хотя бы и против воли жертвы. Потому что человек, который бьет других людей, кем бы они ему ни приходились, опасен для всех. Потому что боль от удара — всегда боль от удара, как бы женщина не оправдывала и не любила своего мучителя. Но здесь я боялась, будто бы сама превратилась в жертву. Каждый день я обещала себе, что вмешаюсь в следующий раз, и каждый раз находила все новые и новые отговорки и оправдания, сгрызая себя изнутри.

То, что здесь у меня нет ни денег, ни связей, ни возможности влиять на собственную жизнь, делает меня по-настоящему слабой? Или «слабость» только слово у меня в голове, только ярлык, ограничитель? Я не знала.

Жертва ли я? Или нет?

Но, во всяком случае, я запрещала себе отворачиваться от этой «семейной сцены».

Пока не произошло то, что заставило меня действовать.

Та девушка вновь вбежала в детскую спальню, но муж не ворвался за ней прямо следом: она резко захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной — из разбитого носа хлестала кровь, которую она не торопилась стереть. Наконец, она нашла что-то, чем можно было бы забаррикадировать дверь, но не успела сделать и шага — с грохотом, пронесшемся стекольной дрожью по моему полу, ворвался муж, — от удара девушка отлетела на несколько шагов и упала навзничь, пропав с моего взгляда. Ее супруг ввалился в детскую — с первого взгляда я поняла, что он пьян и безрассудно взбешен. В руке он сжимал бутылку, один вид которой вызывал древний, безотчетный ужас — еще чуть-чуть, и он пустил бы ее в ход.

Я подскочила, прежде чем порыв успела заглушить хоть одна благоразумно-трусливая мысль, и понеслась вниз. План действий уже так давно варился у меня в голове, что я действовала бездумно — схватила одеяло и один из камней, что усеивали первый этаж. Дверь была заперта, а это значило, что мне пришлось пробираться через окно. Я ворвалась к ним во двор и что было мочи запустила камень в дом — раздался оглушительный в ночной тишине звон стекла. Коленом и обмотанной в одеяло рукой я выкорчевала крупные осколки из рамы и пробралась внутрь, обмирая от ужаса. Я попала в коридор, оттуда — в гостиную. В тишине отчетливо слышались приглушенные крики и хлопки, будто кто-то яростно выбивал пыль из подушки.

Я взбежала по лестнице, но замедлилась у дверей. От зрелища, представшего прямо передо мной, я застыла и не находила сил пошевелить пальцем. Я сотни раз видела, как он бьет ее через окно, но тогда от этого меня будто отделяла полоска экрана, все казалось не совсем настоящим. Но теперь я чувствовала на кончике языка призрачный и жаркий запах ее крови, а ее младенец вопил точно в самые уши. Муж бил ее методично и неутомимо, последовательно, будто машина из железа и стали, а не живой человек, пока она извивалась на полу, пытаясь отыскать место, которым не так больно было бы встречать удар. В углу валялась бутылка. Ее зеленый, ядовитый блеск с алыми разводами, помог мне сдвинуться с места.

Я уже так делала. Я уже причиняла боль. Во второй раз должно было быть не так страшно, но я все равно боялась — пот на ладонях, бешеное сердцебиение. Три быстрых шага до бутылки, затем — удар. Он не успеет увернуться.

Я побежала.

Бутылка оказалась у меня в руках, и только тогда он остановился и начал оборачиваться на движение, замеченное краем глаза. Также быстро я приблизилась, замахнувшись — я хотела ударить голову, но рука дрогнула, и бутылка врезалась то ли в плечо ему, то ли в шею. Она даже не разбилась — упала на ковер, пока он пьяно, неловко отступив на пару шагов, с недоумением посмотрел на меня. Почувствовал ли он боль? Или алкоголь настолько притупил ощущения?

Наконец, до мужа несчастной, заливавшей пол кровью из разбитого рта и носа, дошло, что происходит. Я отступала, шаг за шагом, вопреки сопротивлению тела — он приближался быстрее. Его лицо — лицо симпатичного, совсем молодого человека, ухоженного и обеспеченного, — я не забуду уже никогда. Отупевшее, обесмысмыслившееся, пустое, и только жаркая, всепоглощающая злоба была на нем написана. Гнев охватил его, точно огонь.

Что он сделает, когда подойдет? Схватит меня за волосы и ударит что есть сил об стену? Или повалит на пол и забьет ногами до смерти? Дверной косяк уткнулся мне в спину — я развернулась и побежала прочь.

Пьяному человеку ни за что не угнаться за трезвым — он бежал за мной, бежал изо всех сил, но натыкался на декоративные столики, запинался об собственные ноги. Я уже сбежала по лестнице на первый этаж, когда он только добрался до ее основания. Тогда я решилась оглянуться — и увидела, что за ковыляющим мужчиной следовала его ковыляющая жена. Мы встретились взглядами.

А потом она его толкнула.

Хотела ли она, чтобы ее супруг, покачнувшись на носочках у самого края, подался вперед? Хотела бы, чтобы, падая вперед и понапрасну подставляя руки, он ударился головой о край? Хотела бы, чтобы его протащило дальше — к самым моим ногам?

Конечно же, он дышал еще, когда скатился вниз. Но супруга смотрела не на беспомощного мужа — она смотрела на меня, а я отвечала ей взглядом на взгляд. Затем, цепляясь за перила, она сошла вниз — носком ботинка она ткнула его в плечо и отскочила, когда супруг ее слегка пошевелился — будто имела дело с опасным животным, неизвестно, то ли мертвым, то ли спящим.

— Я… Я не хочу, чтобы он очнулся, — от этого слабого, тонкого голоса, от слов, этим голосом произнесенным, мурашки пронеслись у меня по загривку. Эта женщина выбрала витиеватую, окольную формулировку, но смысл оттого не менялся — она хотела его убить. Она предлагала мне стать соучастницей.

Я покачала головой. Тогда она подскочила ко мне, цепляясь в предплечья — ногти, въевшиеся мне в кожу, жестко привели в меня в чувство, так что я слишком хорошо понимала, что она мне говорит так лихорадочно, так торопливо — словно капли разбивались об асфальт в ливень:

— Послушай, так жить невозможно, как я живу, веришь мне, веришь? Эта сволочь… ему плевать, плевать на все, он позорил меня каждый день, он, он… Ты помочь пришла, так? Так помоги мне, прошу, мы с сыном уедем, я тебе помогу. Деньги, жилье — что хочешь. Помоги мне.

Я отступила, покачав головой — а на деле сомневалась. Что мне будет за незаконное вторжение? И разве она не права — так, как она живет, жить невозможно? Спасти его? Позволить ему умереть, улучшив и свое, и чужое положение? Что выбрать? Что бы я выбрала, если бы такое произошло со мной там, в моем собственном мире?

— Я не…

Она меня встряхнула.

— Просто, просто не мешай. Отвернись. Я сама, сама могу.

— Это все равно убийство, — шепотом откликнулась я. Слишком слабо, слишком неуверенно. Выживать — это нормально, нормально искать лучшей доли, все нормально, нормально…

— Отвернись. Это просто. Так все поступают.

Она снова подошла ко мне. Но, вместо того чтобы грубо схватить меня, как раньше, она ласково, немного родственно сжала мои предплечья и развернула спиной. Тело следовало за ней покорно и легко. Теперь я не видела ее лица — слышала только голос, который приглушал шум и шорох действий.

— Они все знали. Его знакомые, я видела это по их глазам. Некоторые из жен его приятелей тоже носили только закрытые платья. Мы так узнаем друг друга, так другие узнают нас. Но нам никто не захотел помочь. Я долго думала, думала ночами, он спал рядом, а я думала — думала, что раз другие нас не спасут, быть может, помочь себе самой? Разве не справедливо? Он мог бы забить меня до смерти — меня бы похоронили в закрытом гробу и сказали бы — угасла от болезни, и он бы взял себе другую жену, которая тоже рано или поздно бы угасла… И мне было так страшно, так одиноко. Теперь он только упал с лестницы — случайно, в пьяном угаре, такое тоже случается.

— Мне страшно.

— Такова женская доля. Бояться, трепетать. Быть беспомощной. Я не хотела, не хотела быть такой. Ты тоже не хотела? Очевидно, очевидно, что да. Иначе тебя не было бы здесь. Иначе здесь не было бы меня.

Младенец наверху захлебывался криком. Ей приходилось чуть повышать голос, чтобы я не упустила ни звука из ее полубезумной речи. Когда она умолкла, там, позади, послышалась серия глухих, но отчетливых звуков. А потом — потом все для меня умолкло в головокружительном гуле. Я перестала чувствовать тело и пространство, все потонуло в невыносимом мареве.

— Уходи, — услышала потом я. — Не оборачивайся.

И я послушалась.

В ту ночь я прислушивалась к тишине за окном. Эта гулкая, сонная, беспечная и мрачная тишина отзывалась во мне так, как прохладный ветерок отзывается в охваченном лихорадкой теле. Я ненавидела эту тишину. Я боялась ее так, как дети боятся чудовища во мраке.

В ту ночь я нашла спасение.

В ту ночь этот мир сломал меня.

Глава 19

За окном шумела река; я представляла, что это море. Вблизи слышалось спокойное, мерное дыхание: Жанетт лежала со мной рядышком, Эльза уселась в кресле-качалке с сыном на руках — из угла доносился ритмичный скрип, который отчего-то добавлял тусклого, обесцвеченного уюта. Все в этом маленьком доме, в который мы перебрались, воспринималось обесцвеченным, будто через черно-белый фильтр — эта серая стена, серый свет, серая полоска реки и речного берега из окна.

В последние дни мы все превратились в полудохлых, пойманных в банку мух, которые вяло бьются о стеклянные стенки сосуда уже не из желания улететь куда подальше, а из въевшейся привычки. Мы вчетвером почти не покидали маленького дома; только Эдди выбегал на улицу, швырял камешки в вялотекущую реку и понуро возвращался: мальчик тосковал без школьных друзей в нашей мрачной обстановке. По утрам Эльза стаскивала с нас одеяло и грубо поднимала на ноги, заставляя мыться и завтракать. После чего я пару раз обходила дом — обычно прогулка освежала голову и помогала думать, но мысли крутились по одному и тому же кругу. Беспокойство за Альбертину сменялось вспышками злости, чтобы опять смениться усталой тревогой и каким-то потускневшим страхом; разговор зрел в голове как грозовое облако, и я про себя повторяла слова угроз, попреков и предупреждений, которые хотела, но не могла произнести. Альбертина вместе с Феликс покинули этот маленький филиал «Убежища», оставив записку, мол, просим извинить, но найдете вы нас в доме Алексиса по такому-то адресу. Эльза навещала их каждый вечер между обедом и ужином, передавала новости в глухую ко всему звенящую тишину и каждый раз напоминала, что в том доме ждут нас всех. И я разок подходила к указанному адресу, но так и не заставила себя войти в дом, от которого веяло демонстративной роскошью, добытой трудом и потом. Когда я предлагала Алексису комнату в «Убежище», я по умолчанию предполагала, что ему некуда податься — оказалось, что я была похожа на сказочную наивную девочку, которая протягивает руку помощи какому-нибудь могущественному волшебному созданию. И почему я ни на секунду не задумалась, нужна ли магу-модификатору моя поддержка? Я развернулась и сбежала, никем не замеченная, с чувством поделом обманутого дурака. Все равно не стала бы пользоваться приглашением — то был не мой, чужой дом. Я бы не смогла.

Вот так и получалось — Эльза с сыном не уезжали, потому что ухаживали за нами, я воротила нос от чужой собственности, а Жанетт…

А Жанетт — молчала.

Ни слова, ни звука, ни бытовых просьб, ни жалоб, ни планов. Она просыпалась, делала все, что велела Эльза, и возвращалась в постель, где отворачивалась к стене и затихала — только шелест дыхания напоминал, что она все еще жива. Эльза не знала, что происходит, поэтому следила за ней неотрывным, обеспокоенным взглядом. Я, человек 21 века, технологий и психотерапии, к сожалению, знала слишком хорошо — но едва ли где-то здесь производились антидепрессанты. Было бы удачно, если бы героиня страдала приступами меланхолии, тогда непременно нашлось бы какое-нибудь заклинание, повышающее уровень эндорфинов и серотонина в крови, но, увы, не свезло — поэтому местные лекари управлялись только с болезнями тела, а не души. Нам оставалось лишь заботиться об этом самом теле и терпеливо ждать.

В прошлом, том голодном, бродячем и холодном прошлом, у меня оставались чаяния на будущее. Далекие, призрачные, тусклые, как припрятанное в закромах золото, они грели в самый темный и холодный час. И надежды эти оправдались — я справилась, превратила приют побродяжки в знаменитое «Убежище» одиноких, брошенных женщин, оставленных на произвол судьбы, — в семью. Теперь «Убежище» обращено в пепел, девушки разбрелись кто куда, и одна из них лелеет неизвестные и опасные планы, а я снова жду — жду, но не знаю, на что надеяться.

Ночью сон мой резко прервался — я скорее ощутила, чем услышала, как осторожно Жанетт ворочается под боком, и соскочила будто в предчувствии опасности. Она испугалась резкого движения и отшатнулась, упав на пол с узкой кровати. Из кухни, где на тахте ютились мать с сыном, послышались глубокие вдохи, как перед пробуждением. Мы обе застыли — я чувствовала, что она прислушивается к темноте так же остро, как я, — впервые за эти дни она чем-то заинтересовалась.

— Выйдем? — шепотом спросила я, когда все стихло. Жанетт ответила согласным шелестом, и мы шаг в шаг выбрались на улицу.

Снаружи нас ожидал влажный безветренный холод, разлитый в воздухе как смертельный яд. В отдалении уже виднелась матовая чешуя реки, полоса рассвета разрезала кромку горизонта на фоне — не нежным розовым, не желтым и голубым окрасилось небо, а прогоркло-алым, будто бы закатным, словно небу одним решительным взмахом ножа разрезали кожу и наружу выступала хрупкая, уязвимая плоть. Рассеянный свет, достигая нас, подчинялся законам этого места — серел, мутнел, наливался неподъемной тяжестью, клонящей куцую, некрасивую траву к земле. Жанетт в окружении всей этой серости и темноты, в обрамлении поблекших, слежавшихся волос, Жанетт с опущенными плечами, будто придавленными непомерной тяжестью, все равно оставалась в моих глазах осколком сверкающего янтаря, острым, жалящим, ярким.

— Я хочу уйти, — прошелестела она.

Мне не нужны были слова, чтобы понять — речь идет не о комфортном особняке Алексиса, не о благоразумном обмене узкой, холодной комнаты на личные покои. Я сделала шаг вперед — Жанетт слегка отклонилась назад.

— Куда ты пойдешь? — холодно спросила я. Я казалась себе равнодушной, но сама услышала, каким едва сдерживаемым напряжением звенел мой голос.

Худшее, что она могла сделать, — это пожать плечом, почти поворачиваясь спиной. Мне захотелось ее ударить. Развернуть и влепить звонкую пощечину.

— Самое глупое, — тихо-тихо сказала я, — что можно сделать в нашем положении, — это взять всю вину на себя. Надеюсь, что ты этого не сделала?

— А кто еще?! — вдруг закричала она, резко, неожиданно выпрямляясь. Голос ее обрел глубину, присущую одной только Жанетт грубую резкость. — Ладно, если бы я просто забыла показать ему тайный ход! Я специально ничего ему не рассказала! Не доверяла! Посмотри, к чему это привело!

Я все-таки не удержалась. Замахнулась, но в последний миг заменила пощечину на толчок в щеку — получилось и глупо, и унизительно для нас обеих. Она уставилась на меня почти ошалело, янтарные глаза блестели от непролитых слез.

— Черт тебя побрал, смотри в суть, Жанетт! Из-за чего все началось?! Из-за кого?! Ты привела бандитов в наш дом?! Ты показала им проход?! Подумай, твою мать, и прекрати себя жалеть!

— Но доля и моей вины тоже есть!

— Ты совершила одну глупость, и все! Вместо того чтобы подумать, как ее исправить, решила бежать, трусливо поджав хвост, а?

— Я думала! Думала, ясно тебе, бесы раздери! Но у нас нет денег, нет станка, я бесполезна в таких условиях! Лишний голодный рот, как сказала бы Альбертина!

— Значит, ты думала недостаточно, ясно?! Черт. — Я согнулась, уперевшись руками в колени. — Что, по-твоему, сейчас происходит?

Жанетт замолкла. От крика и холода, царапавшего горло, хотелось кашлять — я растерла шею, пытаясь унять внутренний зуд, и заметила, как Жанетт тем же жестом потирает шею. Если наши попытки выбраться из дома тихо и незаметно увенчались успехом, то сейчас наши вопли уже разбудили Эльзу и ее сына.

— Мы первые подозреваемые в двух тяжких преступлениях. Наш дом подожгли, но, по закону, он никогда нам не принадлежал, и поэтому мы не сможем выдвинуть обвинения. Все наше ценное имущество куплено незаконно через третьих лиц.

— Так. Еще.

— Против нас воюют. И воют первые лица государства.

— Почему мы все еще не за решеткой, Жанетт? В чем разница между нами и случайным человеком с улицы?

Она молча глядела на меня, и в глазах ее я видела понимание. Мы обе не убирали рук с горла.

— Голос. У нас есть голос. Не только противники, но и сторонники, тайные поклонники, подражатели, люди, кого мы развлекаем, люди, чью жизнь мы спасли. Мы держались все это время, потому что не умолкали ни на день, ни на час. Ты — наш голос. И нам нельзя умолкать.

— Станок…

— Пропал одни из твоих инструментов. И что теперь? Добудем бумаги, будем писать от руки. Газетчицы, что и прежде выкрикивали новости, могут продолжать это делать — так мы не заработаем ни гроша, но хотя бы не стихнем. Нельзя замолкать в теперешних наших обстоятельствах, Жанетт. Но, — я сглотнула, — если ты полагаешь, что сражаться нам больше не за что, можешь идти, держать не стану.

— Нет! — она выкрикнула и все-таки закашлялась — не раздраженным, а нездоровым, простудным кашлем, и повторила тише и сиплее: — Нет.

— К тому же, — я зло усмехнулась, — ты одна на моей стороне. Очевидно, что «Убежище» обзавелось заговорщиками. И пусть последствия их заговора чудовищны, делиться подробностями они не собираются. Эльза и Феликс будут сохранять нейтралитет. На моей стороне остаешься только ты.

— Альбертина никогда тебя не предаст.

— Я знаю. Именно поэтому она-то мне точно ничего не расскажет.

О другом участнике «заговора» мы обе промолчали. Вместо этого я изложила ей свой нехитрый и несколько беспринципно-жестокий план. Я обдумывала его долгими часами, покуда Жанетт неподвижно лежала в ожидании, когда утро уже станет ночью, и пришла к простому выводу — либо «Убежище» решает свои проблемы вместе, либо по отдельности. И тогда у меня появлялось неоспоримое преимущество перед остальными.

Жанетт ужаснулась и поначалу даже отказалась. Мне пришлось раз солгать ей, чтобы успокоить, заверить, что обещания мои будут высказаны не всерьез, что до конца я ни за что не пойду.

Но я бы пошла.

Я казалась себе спокойной.

— Можешь даже сходить со мной, — продолжала увещевать я, — вместе вернемся домой, хотя советую тебе остаться. У нас ни бумаги, ни чернил, ни отдельных комнат для…

— Мария, — напряженно перебила Жанетт, — Мария, оглянись.

Я послушалась. И увидела, как по обветренной дороге идут трое. Двое из городской стражи и один до боли знакомый мужчина. Он сильно сдал за последние годы. Похудел, щеки ввалились, кожа приобрела землистый оттенок. Так и не скажешь сразу, что перед тобой не площадной попрошайка, а домашний тиран, от которого, не боясь последствий, сбежала жена.

Супруг Эльзы.

— Я попробую с ними поговорить, — тихо, будто они нас услышат, сказала Жанетт. — А ты беги к Эльзе. Придумай что-нибудь.

И я побежала. Бежать было недолго, и на размышления не хватало времени. В маленьком доме не нашлось бы места, где их можно спрятать. А если они попытаются сбежать, двое рослых стражников мигом нагонят женщину и ребенка в открытой местности. Моей магии хватило бы, чтобы ослепить одного на миг, но вряд ли бы это что-то дало. Нам оставалось только сдаться.

Я влетела в хижину. Эльза пыталась заставить Эдди пойти умываться: тот почти всегда упирался. Но мне пришлось прервать их будничные семейные склоки:

— Твой муж идет, Эльза. Со стражниками.

Я схватила ближайшую сумку и смела их вещи с полок, не разбирая, где чье. Одновременно тараторила так быстро, что язык заплетался:

— Академическая улица, профессорский парк, восточные ворота. Бегите как можно быстрее. Там вас не станут искать. И близко к Алексису. Этот вас и пальцем не тронет, на вас защита.

До Эдди дошло раньше, чем до замершей Эльзы:

— Я не дам маму в обиду! — Он встал перед ней так, будто и от меня собирался защищать. Я постаралась выдавить улыбку, протягивая сумку мальчику.

Я казалась себе спокойной.

Но рука, протягивающая вещи, дрожала слишком заметно.

— Эльза, — глухо окликнула я.

Она подняла на меня глаза, глубокие, печальные глаза онемевшего от страха человека. Мне нужно было найти слова, подбодрить и утешить, сказать, что это ненадолго и мы обязательно справимся.

Но наше время вышло.

Они ворвались без стука — двое громадных мужчин, которые казались еще более грозными на фоне нашего хрупкого жилища. Следом за ними ворвалась Жанетт, пышущая бессильной злобой. И последним вразвалочку вошел муж. Остановился у порога и уставился в одну отвлеченную точку.

— У нас предписание, — один из стражников выставил документ перед собой, как щит от стрел. Сургучная печать местного суда чернела, словно провал в пустоту. — Именем его величества Эдира Потта вернуть отцу. При оказании сопротивления разрешено применять силу.

Наконец я услышала голос Эльзы:

— Подем, — она легонько подтолкнула Эдди. — Подем, моя радость…

— Э, а ты куда? — отмер муженек. — Мне шалава в доме не нужна.

Первой среагировала Жанетт — она нашла, куда приложить свой кипучий гнев. Я и глазом моргнуть не успела, как она подлетела и дала мужику пощечину. Собиралась отвесить вторую, если не набросится с кулаками, как ее схватил за руку и оттащил один из стражников. Он же и произнес:

— В предписании указано: только ребенок.

И тут Эльза разрыдалась. Заревела, опуская руки, лежавшие на плечах Эдди. И он вместе с ней тоже как-то вдруг захныкал, взяв жалобную, высокую ноту, от которой у почти любого взрослого разбивалось сердце. Жанетт закричала на стражников, затем на мужа, сыпя оскорблениями:

— Вы мрази последние, облевышы тупорогие, вы думаете, вам за это не будет ничего, а? Я вас, уродов, во все щели выдранных, запомнила, ходите и оглядывайтесь, ваша мамаша пожалеет, что такое говно вонючее из себя исторгла, голову поднять не сможет. Ну что затихли, а? Да вас за людей считать после такого нельзя.

— У нас предписание, — равнодушно ответил стражник, который удерживал ее одной рукой.

— Мразью тебя не бумажка делает, урод. Бумажка что есть, что нет, а мразью ты сам выбрал быть, позорище. — И она осклабилась оскалом собаки, готовой порвать горло.

— Да заткните уже эту девку подзаборную, — с самоуверенностью пьяницы подал голос супруг Эльзы.

Тут уже не выдержала я. И на второй щеке пьяницы теперь красовался отпечаток.

Он был к этому готов. Он собирался меня ударить в ответ, и тут я увидела работу защитного заклинания Алексиса: руку пьяницы вывернуло под неестественным углом, и я услышала, как глухо, сухо и громко хрустнули кости плеча, локтя и запястья. Он завыл воем не человека, но скотины, истязаемой на бойне, и упал на колени у моих ног. Эльза перестала плакать, огромными глазами глядя на бывшего супруга. Мальчик, ставший невольным свидетелем сцены, посерел. И даже Жанетт в немом изумлении повисла в руках у стражника.

Я давно заметила, что Алексис умел удивлять. Не ожидала только, что и жестокостью тоже.

Жестокостью… А не с его появления в «Убежище» начались все жуткие совпадения? Меня унижает барон де Наль на полусветском банкете — и его находят мертвым. Стражники нашего района устраивают на нас облаву, их капитан кричит на меня и осыпает угрозами — и на участке устраивают кровавую баню, в то же время как Алексис отсутствует всю ночь? Я размышляла об этом и раньше, эти рассуждения стали почти навязчивыми. Но сейчас я поняла, что могла ошибиться в предпосылках. Мне казалось, что убийства совершает враг «Убежища», который пытается скомпрометировать нас самым ужасным способом перед защитой законопроекта Альбертины-Марии, но вдруг эти преступления совершал «друг»? Глубоко больной, неэмпатичный, с очевидными садистическими наклонностями друг, уверенный, что и мы, и он избежим наказания.

И вот теперь «защитное заклинание», наизнанку вывернувшее кости в человеческой руке, показало, что Алексис — хороший претендент на должность такого «друга». Не случайно он не захотел говорить, в чем заключается механизм защитного заклинания, ведь любой нормальный человек захотел бы его снять, и…

Стоп.

Меня осенило. Неприятности «Убежища» начались вовсе не с убийства барона де Наля.

Все началось с той ночи, перед нулевыми чтениями, когда меня избили.

Я будто очнулась. Окружающий мир снова приобрел четкость, и я увидела супруга Эльзы, старого пьяницу, который выл, прижимая руку к груди. Сказала, пытаясь протолкнуть звук сквозь сдавленное горло:

— Его надо к лекарю.

Обращалась я, конечно же, к сопровождению. Уверена, что никто из женщин, равно как и я, не сочувствовали супругу Эльзы настолько, чтобы самостоятельно тащить его до целителей. Но и оставлять его так я не хотела, потому как из-за боли он был не в состоянии передвигаться. Однако стражники снова проявили равнодушие — удивительно справедливое:

— В предписании приказано доставить мальчика по адресу проживания отца. Больше никаких приказов не поступало. Будьте здоровы, — стражники откланялись под бесперестанный вой мужика. Пьяница сидел на коленях и прижимал к груди искалеченную руку, и на него никто старался не смотреть.

Стражник, что повыше, придержал Эдди за плечи и подтолкнул к выходу. Мальчик поправил сумку на плече, кивнул — почему-то мне, а не застывшей посреди комнаты матери — и скрылся за дверьми. Я, как во сне, двинулась следом. Жанетт и Эльза тоже. Мы шли и шли на десять шагов позади, пока тропа не заросла камнем мостовой. Эдди скрылся в одном из переулков.

Эльза снова плакала.

Я никогда прежде не видела, как она плачет.

Она обняла себя руками и раскачивалась, как дерево на ураганном ветру. Я пыталась поговорить с ней, убедить, утешить:

— Эльза, послушай, — я старалась говорить мягко, но твердо. — Эдди тоже слышал про парк у кварталов. Алексис поставил на него защиту, как и на всех нас, твой муж не сможет его тронуть. Он обязательно сбежит.

— А потом нам куды? В столице поймают — снова к этому отведут, за пределами отловят — на каторгу сошлют. Право отцовское кто оспаривать будет-то?

Встрепанная Жанетт присоединилась к увещеванию:

— Да думаешь твоему благоверному ребенок сдался? Столько лет не вспоминал, а тут вдруг отцовские чувства восстали из пепла, — Жанетт фыркнула и сверкнула глазами, глядя на меня: — Как удобно, не правда ли?

— Да не сдался ему сына-то, конечно, да вот только он без выгоды своей и пальцем бы не пошевелил. Посулили ему, видать, чего, руку нагрели. И покамест греть будут, ребенка он ни по что не вернет.

Больше она нас не слышала, что бы мы ей ни говорили. Эльза онемело уставилась на свои руки — руки крестьянки, грубые, широкие, испорченные изнуряющей работой, слишком загорелые, чтобы считаться в этом мире красивыми. Лучше любой книги, любого рассказа они повествовали об ее истории: о человеке, который работал с рассвета до заката, человеке, который кровью и потом зарабатывал все, что ему досталось, о тяжелой жизни с самого рождения. Она была лошадью, таскавшей плуг по земле, была быком, тягающим соломенные тюки и воду, была сеятельницей, была мельницей, была жатницей, была вышивальщицей, была кухаркой и горничной, была плотником, была торговкой, была целительницей, была посудомойкой и поломойкой, была роженицей. Была матерью. Руки эти знали и другое: из круга хлеба ей всегда доставался самый маленький кусок. Из одежды — самая худая ткань. Из тарелок — самая битая. И только одного она хотела целиком и полностью для себя, лишь одному труду отдавалась целиком. Материнству.

И то у нее отобрали.

Поэтому под конец я повторяла одно, утешая скорее не ее, а себя:

— Мы обязательно, обязательно его вернем. Мы его вернем, обещаю.

Но, спустя долгое время, когда общие рыдания стали понемногу стихать, оказалось, что меня слышали:

— Вернем, куда деваться-то. Разве ж я бежать решилася, если бы в тебя не верила? Да и в себя, поди, немного тоже.

И от этого «в себя, поди, немного тоже» сделалось вдруг как-то тепло, немного радостно и немного больно, что я почувствовала, будто в этот ужасный и серый, промозглый, и одинокий, и отвратительный день, в этот, нет, не черный, но безнадежно-серый день, вдруг исполнилась одна неосознанная, маленькая, но глубокая мечта.

Глава 20

Пьяница не хотел покидать дом. Разнылся и заугрожал, что опять пойдет жаловаться, если мы не оплатим лечение и не отведем к лекарю. Я не могла позволить Эльзе слушать его скулеж, поэтому соврала, что все сделаем. Обмотала сломанную руку ненужной ветошью и, вдохнув поглубже ароматы перегара, разрешила ему на себя опереться. Он навалился так, будто у него сломалась не одна верхняя, а обе нижние конечности. Если бы вправду собиралась вести его к лекарю, то мне не хватило бы сил его дотащить. Но я и не собиралась. Как только мы добрались до улицы, я сбросила старого алкоголика на обочину и ушла под сопровождение отборных уличных ругательств.

Не верилось, что день только подступал к полудню, ведь чувствовала я себя так, будто вместо утра прошла неделя — тяжелая, гнусная, утомительная неделя. Поэтому и шла медленно, словно прогуливалась по улицам столицы. Перед началом сезона дождей зелень разрасталась, ширилась, точно в лесу, и за широкими кустами я почти не видела домиков, аккуратных, но потрепанных и бедных.

В окнах, которые прятались за зеленью, я разглядывала куски чьей-то домашней обстановки. Кухни с открытыми печами, развешенными округ чугунными сковородами, похожими на пыточный инструмент; и на тех же крючках — цветастая прихватка, новенькая и чистая, с позолоченной нитью по шву; или старое полотенце, измаслянное сотней рук. У стенки — стол для приготовления с нарезанными овощами, с сочащимся кровью мясом, с одинокой кастрюлей, источающей пар. У одного из виденных мной вот-вот должна отвалиться ножка; другой будто только вчера привезли от плотника, который некогда мечтал стать скульптором, и только ради этого вырезал в практичной утвари пышногривых лошадей. На взрезаных в стены подставках то дорогие бутылки от бесценного вина, то деревянные кружки с торчащим полуиссохшим одуванчиком. Видела гостинные с чопорными стульями, кушетками, тумбами, коврами, с пышноцветущими растениями и престарелым пианино в углу комнаты; гостиные с незадернутыми бархатными шторами, гостиные с облупившимися медными зеркалами в центре маленькой комнаты, гостиные с цветочными обоями и гостиные с одной грустной облупившейся побелкой. Иногда попадались незашторенные спальни: с огромными кроватями под балдахином, с койкой в углу комнаты, с одним одиноким соломенным матрасом; спальни со шкафами, заполненными книгами и спальни с маленьким прикроватным столиком, где стояли вручную грубо вырезанные фигурки мальчика и девочки, держащихся за руки. Жизнь, такая разнообразная, такая тяжелая и такая невыносимо легкая, разыгрывалась почти всегда в одних и тех же декорациях. Столица стягивалась к центру кольцами, дома становились выше, богаче, ухоженнее, но и кухни, и спальни, и лекарства, и использованная косметика, и все красивые блюда, выставленные напоказ, и швейные станки, и все шкафы, и пустые полки оставались на одних и тех же местах, будто узор, который расширялся, рос, напитывался блеском краски, но оставался одинаковым.

Чем ближе я подходила к центру, тем чаще встречала людей. Котелки, косынки, модные шляпы, щеголеватые цилиндры, потрепанные козырьки, блестящие каски, парадные шлемы. Летний муслин, нежный хлопок, холодный шелк, чуть измятый сатин, неокрашенный лен, тонкую газу, элегантную шерсть всех вообразимых цветов и оттенков.

Я не знала, как добраться от этой улицы к особняку Алексиса, поэтому выбрала ближайшее знакомое направление, от которого могла отталкиваться в поисках. Я пошла в квартал проституток.

Днем там тоже кипела жизнь. После ночных увеселений уборщицы надрывали спины, чтобы успеть привести заведения в порядок. На улицы потоком лилась грязная вода, отворялись окна, проветривались комнаты, во дворе стирали белье и чинили одежду. Заместительницы управляющих следили за вещами, учитывали количество украденного и сломанного, если могли вспомнить виновника — отправляли тому счет прямо на дом. Иногда приходили лекари, чтобы проверять девушек. Иногда — как сегодня — проводили похороны.

Проститутки хоронили друг друга в строгих платьях, без косметики и укладок, но в дамах все равно не чувствовалось горести утраты. Все церемонии в их среде отличались суровостью. Девушки не шутили, не сплетничали, не обсуждали будущее, как это иногда бывало на похоронах в обычных семьях, нет. Похороны проходили в холодном молчании, каковое сопровождали только храмы с особенно жестким уставом. Я смотрела, как серый, покрытый лаком гроб выносят на солнце из знакомого заведения. Я знала, что за семь лет многое изменилось, и многие — умерли, но удостовериться в том было по-своему удивительно и по-своему грустно. Знала ли я, видела ли ту, что сейчас провожают? Наверное, нет. В том доме держали почти моих ровесниц. Значит, спустя семь лет всем тем проституткам уже под тридцать — возраст, который местные считали «старушечьим».

Я приблизилась. Мне хотелось увидеть мадам, но не хотелось, чтобы она увидела меня. Пока разглядывала процессию, не обратила внимание, что меня тоже заметили. Очнулась только, когда из толпы навстречу ко мне пошла смутно знакомая женщина.

— Че, пришла почтить? — девушка улыбнулась краем рта. — Флорелин было б приятно, что ее помнит такая важная особа.

Как бы я ни рылась в памяти, так и не вспомнила ее лица. Пришлось спросить:

— Извините, а вы…

— Я Мерибет. Встретила тебя в первый день. Рада, наконец-то, познакомиться. А Флорелин — певичка, тем и держалась.

— От чего она умерла?

— Сифилис, дорогуша. У нашего брата три дороги — сифилис, побои да самоубийство. Когда нос отпал, хотела уж третье, да первое раньше управилось.

Мерибет окликнули. Гроб уже вынесли, и теперь процессия растягивалась по всей улице. Каждая проститутка занимала в ней определенное место, и Мерибет покинула свое, чем задерживала людей. Мерибет пришлось вернуться. Я не знала, можно ли мне последовать за ней и продолжать задавать вопросы. Но девушка сама взяла меня за руку и поволокла за собой.

Я продолжила допытываться:

— А где мадам?

— Ты про старую? — шепотом переспросила Мерибет и слегка осклабилась: — Так померла уже давно. Свернули шею в каком-то переулке. Все тебя вспоминала, — а потом добавила: — мы все вспоминали.

По тому, как она произнесла эту фразу, я поняла, что девушка задумала и смаковала ее уже давно. Понадеявшись, что мне показалось, я спросила:

— Почему?

Она улыбнулась:

— Ну, как же. Знаменитость из газет, защитница сирых и угнетенных. Мы и письма бросали в ящичек, — она похихикала, — но все время приходила какая-то рыжая, вся в кудряхах. Лекарей приводила, магов, морали тут читала. Требовала, чтоб клиентов перед этим самым осматривали, — она снова хихикнула. — Дура какая-то. Кто ж к нам пойдет, если мы с них обследоваться потребуем? Но зато статьи потом какие выходили, вах, до дыр зачитывали. Только мадам плевалась. Выкидывала газетенку и ругала тебя на чем свет стоит. Куда тебе, мол, до шлюх снисходить со своих эмпирей. Потом успокаивалась и говорила, что и правильно, и нечего снисходить. Она у нас такая была, женщина с огоньком.

Когда солнце подошло к зениту, процессия приблизилась к кладбищу. Шли недалеко — городские власти выделили проституткам отдельный участок земли на окраине их же квартала, чтобы те не смущали покой добропорядочных граждан. Черно-серая вереница людей отбрасывала короткую, но густую тень, из-за чего казалось, что вместе с нами идет еще кто-то, кто-то по ту сторону, кто-то организованный и однообразный, как армия. Деревья на кладбище заслонили от меня выдуманных «их», и я снова взглянула на спутницу. Остроносую, худую, бледную настолько, что под тонкой кожей щек виднелись сосуды. Я не понимала, красива она или нет, но в лице ее чувствовался беспросветный, безнадежный, потерянный характер, тем более ироничный, чем более несчастный. Я могла бы ей соврать, могла бы сказать, что Жанетт сама выбрала этот квартал как «свой».

Я не стала врать:

— В мой последний день мадам втоптала мое лицо в лужу и сказала не возвращаться. Я не вернулась.

— А мы ждали. Сперваначалу смеялись и ждали, потом ненавидели и ждали, потом надеялись и ждали, потом просто ждали. Думали, а глядишь, скажет чего и мы плюнем на эту уродскую жизнь и пойдем за ней вроде солдатиков. Плюнем, что жрать дома нечего, что папка с мамкой за гроши продали, что милок наобещал с три короба, потрахал да бросил. Ждали, вдруг есть эти волшебные слова, ты ж с какого-то хрена плюнула да не сдалась.

— Нет у меня слов. И спасти я всех не смогу.

— Да я-то знаю. Токо вишь чего. Мадам раньше сифилитичных на улицу прогоняли, а Флорелин-то первую при себе оставили. Убедила нашу рыжая. Я даже лекаря позвала, подешевше, без магии которые управляются. Токо те как сифу лечить, совсем не знают. И пока та помирала, вот че подумала. Либо сифилис, либо побои, либо самоубийство. А я от старости умереть хочу. При своем — не полюбовника какого, — а при своем доме. И так зло на душе стало, что и до меня дошло — вот они, твои волшебные слова, — последнее она произнесла так громко, что на нее зашикали со всех сторон. Пришлось замолчать и послушать заунывную шепелявую речь жреца, взглянуть на прислужника, трясшего над могильной ямой подожженными травами. Мне нужно было уходить, и я постаралась осмотреться. Девушки стояли ровным рядом, никто не разбредался на маленькие группки. Мерибет заметила мое затруднение и прошептала:

— Уж порадуйте бедную Флорелин горсткой земли. Как бросите на могилку, можно будет потихоньку уйти.

Я кивнула. Жрец бормотал речь о девичьем достоинстве, целомудрии и женском смирении — старалась не слушать, ибо каждый раз, когда храмовники открывали рот на подобную тему, я злилась. Женщины попадали в проституцию разными дорогами. Самый веселый случай, о котором я слышала, — это история о дородной мещаночке, которая вместе с женихом и с его на то благословения пыталась накопить на роскошную свадьбу. Самый грустный и самый распространенный случай — умерли родители, приданого нет, замуж никто не берет. И куда таким храмовники предлагают идти? Сразу сюда?

Но девушки слушали. Подобные лекции проводились не впервые. Жрецы регулярно отправляли к проституткам молодых посвященных, чтобы те попытались спасти пару-тройку душ. Ничего не получалось, и по этой причине всех женщин объявили от природы распущенными. Мужчины, создававшие спрос на услуги, как всегда, не учитывались.

Мерибет пропустила меня вперед. Я взяла горсть земли, как взяла бы камень, чтобы бросить его в лицо нападавшему. Грязь забилась под ногти, я не отводила взгляда от жреца. Тот почуял неладное — как не почуять, когда одна из девиц в неприлично ярком для похорон наряде глядит на тебя, почти не моргая. Я подошла к краю могилы, разжала пальцы. Сердце забилось быстрее от смеси злости и волнения. Если бы утром у Эльзы не отобрали ребенка, если бы стражники проявили хоть каплю милосердия, если бы мне не пришлось тащить урода-мужа Эльзы на себе, я бы смолчала из чувства приличия, но скопившаяся злость нашла себе жертву:

— Если хотите проповедовать о целомудрии, — зашипела я, — проповедуйте не объекту похоти, а ее источнику. Например, вашим коллегам по храму, которые появляются в борделях в каждый понедельник по выходным. — Его глаза расширились, старческое лицо, лишенное красок, посерело от злобы, и он направил на меня трясущийся тонкий палец:

— Да как ты… — его скрутил приступ кашля. Наверное, сердечного. Не иначе как храмовник всю жизнь провел в ореоле почтения. Или сам заглядывал на огонек к проституткам. Я усмехнулась, пока он пытался отхаркать остатки легких, и отошла подальше, пока не наговорила чего похлеще.

Проститутки провожали меня взглядом. Нет, не одобрительным: так смотрят на сумасшедшую, которая разводит скандал в хорошем заведении. Стало неуютно, и я прибавила шаг, только с кладбища уйти не успела:

— Эй, эй, ты чего устроила, — Мерибет догнала меня, то ли смеющаяся, то ли рассерженная. — Ты знаешь, какими уговорами его сюда затащили?! Ты че, думаешь, все храмовники прямо рвутся проституток отпевать? Энтого кое-как уломали, тот только от широты души согласился, а ты чего устраиваешь, шельма?!

Я пропустила «шельму» только потому, что Мерибет удалось меня пристыдить. Как-то сразу вспомнилась и церемонность нарядов, и строгость самого шествия — очевидно, что для дам полусвета ритуалы значили многое, в отличие от меня. Но злоба так сильно нахлынула, что показалось — задохнусь, если не дам ей волю.

— Что, правда по доброте? — тихо спросила я.

— Да. Ни медяшки не взял. Сказал — плюю на ваши деньги.

— Извини. Я не хотела устраивать скандал у могилы. Я просто… — я успела выпалить затравку для будущих исповеди и жалоб на свалившиеся неудачи, но вовремя прикусила язык, — просто день плохо начался. Мне правда жаль.

Мерибет расхохоталась. А я — оглянулась. Мы далеко успели отойти от других девушек, но ее заливистый смех звучал так громко, что наверняка доносился и до них:

— Ох, ну и смешная ты! Думаешь, мы истеричек не видали? Да каждая вторая на неделе концерт устраивает, успевай только под лавкой прятаться да сухари жевать. — Она фамильярно похлопала меня по спине. Рука у нее оказалась тяжелая, крепкая, я едва не согнулась под милым дружеским жестом. — Но в следующий раз другого придется уламывать, этот уже точно не пойдет.

— Мне жаль, — еще раз повторила я. Мерибет отмахнулась и неожиданно — после такой отповеди — предложила:

— Заглядывай как-нибудь. Мадам померла, так что теперь не боись, не укусим. Если не чураешься, конечно.

— Не чураюсь. Я жила с вами, если помнишь. Только я сейчас занята. Как отсюда до профессорских кварталов добраться?

Мерибет присвистнула:

— Этак тебе в другую часть города. Тебе с кладбища по прямой до Лилейного переулка, а там…

Она рассказала, как пройти. Я пыталась запомнить все, но объяснения были такие путанные, что я отчаялась и поняла, что придется нанять коляску — только чуть пройду, чтобы сбавить цену. Сказала «спасибо» и собиралась уйти, как Мерибет снова меня окликнула:

— Эй!

— Ну, чего? — с подступающим раздражением спросила я.

— Не проиграйте в советах с этим, как его там, «Марией-Альбертиной». Мне, чтоб своей смертью помереть, очень надо, чтоб вы выиграли, понятно?

— Хорошо! — ответила я, а потом опомнилась. — Только «Альбертиной-Марией» правильно!

— Да плевать! Не продуйте, и все тут.

***

До профессорских кварталов редко ходили городские коляски, ведь там проживала академическая элита империи. Маги-модификаторы, королевские учителя, именитые профессора и ректоры из крупных университетов страны. Среди местных домовладельцев встречались как урожденные аристократы, что чаще, так и обычные граждане, которые совершили значимое открытие: разработчики нового оружия, ботаники, зоологи, именитые лекари, астрономы, порталисты, океанологи, путешественники, историки. Я проезжала как роскошные их дворцы, так и обманчиво-скромные коттеджи высотой в два этажа. Мне нравилось, что здесь на каждом шагу попадались клубы по интересам: открытые планетариумы, здания общества географов, ботанические сады, парки, площадки для экспериментов с магией — и у каждого такого домика находилась доска с объявлениями о ближайших мероприятиях.

И здесь случались скандалы, и здесь не обходилось без жутких историй, сплетен и своих, иногда своеобразных, интриг, но как будто бы местные с бо՛льшим интересом посвящали себя наукам и созидательному труду.

Маги-модификаторы занимали отдельную улочку, и на ее пороге дрожали на ветру цветастые гербы «цеха». Модификаторы считали своим долгом купить или построить на этой улице свой дом, пусть хотя бы и маленький, символический.

На этой улице Алексис выкупил гигантское поместье.

Хоть я уже и видела особняк Алексиса, но на второй взгляд дом впечатлял не меньше первого. Он весь был на грани с чересчур, ведь даже трещины на мраморе скульптур в саду «залечивали» золотом. Ко входной группе — открытой галерее с огромным окном на три этажа по центру — вела полукруглая арка, которую поддерживали четыре тонкие симметричные колонны. Еще два столпа позади подпирал крышу галереи — у их основания стояли каменные феи высотой с трех таких, как я.

Я вышла из потрепанной коляски и наскребла из кошеля оплату за проезд. Извозчик, наглядевшись на колонны и позолоту, попытался задрать цену вдвое. Мне не раз приходилось скандалить с извозчиками, которые проворачивали подобные аферы: они начинали вопить, чтобы «опозорить» клиента. Бедолаги не знали, что опозорить меня невозможно, поэтому я настроилась ссорится. Но меня отвлекли.

Прислуга в доме у Алексиса тоже не походила на обычную. Привратники в красивых синих жилетах смахивали на боевых магов: высокие, широкоплечие, с суровыми чертами лица — и неожиданной, любезной улыбкой. Я не удивилась, если бы узнала, что они владеют основами атакующих и защитных чар.

Один из двух привратников вышел вперед, поклонился мне, как аристократке, и из кармана жилета извлек сумму, которую потребовал извозчик. Скандалист уехал, а мне стало неудобно — гораздо неудобнее, чем если бы я поссорилась из-за денег.

Когда я попыталась вернуть привратнику монеты, он снова поклонился и ответил:

— Леди не стоит беспокоится. Господин специально выделяет небольшой бюджет, чтобы не доставлять неудобств гостям. Вам не стоит переживать.

Я распереживалась еще сильнее.

Привратник проводил меня до входной группы и оставил одну. Я успела лишь немного осмотреть фонтан и напольную мозаику, как навстречу вышла пара слуг: служанка в тяжелом на вид темно-синем платье и слуга в костюме с жабо. Они выглядели как брат и сестра из обеспеченной мещанской семьи; я же платьем и манерами напоминала бедную просительницу.

— Здравствуйте, леди Мария де Игнис, — заговорила девушка. — С кем вы желаете побеседовать?

— Могу я поговорить с леди Альбертиной? — спросила я нервно. Потом вспомнила, что следовало поздороваться, и смутилась: выставила себя грубиянкой.

— Конечно. Где бы вы хотели ожидать? Сейчас открыта большая столовая, где из окон можно полюбоваться чудеснейшим видом на сад. Недавно закончили отделку изумрудного зала, он великолепно оформлен и там есть небольшая коллекция книг из домашней библиотеки хозяина. Еще совсем недавно переоформили оранжерею, это одна из самых необычных и в то же время уютных комнат во всей империи.

— Оранжерея. Проводите, пожалуйста, в оранжерею, — мне хотелось поскорее избавиться от чужой заботы и приступить к делу, место для встречи выбрала почти бездумно.

«Леди». Меня встревожило это обращение. Я не помню никого, кто обращался бы ко мне так без иронии и уж тем более — с таким уважением. К тому же слуги сразу меня узнали. Это хозяин — Алексис — их надоумил?

Юноша и девушка открыли огромные двустворчатые двери, и тревожные мысли тут же меня покинули. Я увидела просторный, светлый холл, будто вытесанный из цельного белого куска мрамора. И едва решилась войти, ведь пол так натерли, что я видела в нем смутные отражения предметов: тяжелых декоративных ваз, пасторальных статуй музыкантов и танцовщиц, живых вьюнков, украшающих эти статуи. В воздухе дрожала водная пыль, поднимаемая из комнатных фонтанов. И потолок — потолок украшала монументальная фреска: в сиянии дня на золотых тронах восседали почтенные старцы. Я смутно помнила их — похожие, только более мрачные изображения я встречала в стенах Академии. В груди каждого блистал смутно знакомый кристалл.

— Художник назвал это произведение «Сущностью магии», потому как семеро мудрецов символизирует семь основных направлений магии. Хозяин заказал ее, чтобы дома что-то напоминало ему о временах учебы. А кристаллы в груди старцев — это часть защитного заклинания вокруг дома.

— Только часть? — зацепилась я за оговорку.

— Да. Хозяин постоянно совершенствует защиту. Кристаллы во фреске — только внутренний, самый последний круг. Остальные распределены по всей территории поместья. Вы заметите несколько, если обратите внимание.

Я начала приглядываться получше и правда заметила парочку. Один, не скрываясь, держала статуя. Другой спрятали под водой в домашнем фонтане. Это только те, которые я нашла при беглом осмотре. Сколько же их было на самом деле?

Почему Алексис настолько одержим самозащитой?

Меня проводили на второй этаж. Любезный юноша осведомился, хочу ли я перекусить: десерты, пироги, канапе? А какой я желаю чай? Травяной настой, заморский белый, кисловатый красный, благородный черный? С сахаром, медом или молоком? Мне от россыпи внимательных, вежливых вопросов становилось не по себе. Это точно нормальный прием, который оказывают всем аристократам? Или это слуги проинструктированы особым образом?

Наконец мы добрались до оранжереи. Просторную террасу переоформили в цветущий сад. Чтобы растения пышно росли и давали плоды, обычно в оранжереях застекливали только купол, но здесь стеклянным сделали все — от пола до потолка. К чайному столику вела узкая ковровая дорожка, а справа и слева от нее зияла фальшивая пустота. Падать было недалеко, но страшно, поэтому я держалась ковра, словно он способен защитить меня.

И эту комнату служанка назвала «уютной»?

Хотя слуги чувствовали себя уверенно. Они предложили мне плетеное кресло в подушках — он находился на безопасном островке круглого бежевого ковра — и оставили меня наслаждаться одиночеством. Я подозревала, что не надолго, поэтому постаралась расслабится и насладиться видом.

Из окон, обрамленных цветущими кустами, я видела парк: не те строго симметричные кустики и деревья, где каждая ветка занимал строго отведенное ей место, нет. Он воплощал в себе хаос жизни и хаос леса, в котором зелень напоминает море. Пруд местами цвел или же просто казался зеленым от изобилия нависавших над ним ив.

Принесли чай. Я не успела поблагодарить — служанка в голубом сообщила:

— К сожалению, леди Альбертина прямо сейчас в Палате лордов. Но хозяин передал, что в его силах ответить на ваши вопросы, поэтому он сейчас к вам присоединится.

Я поднялась с места, но поняла, что бежать уже поздно. Посмотрела на служанку: просьба о помощи застряла в горле. Она же знала, что Альбертины нет дома. Но почему не сказала об этом сразу?

Опустившись обратно в кресло, я кивнула. И как только горничная скрылась, зашел Алексис, будто актер — на театральную сцену. Я вспомнила, что мы вроде как примирились, поэтому с натянутой улыбкой протянула ему руку. Я не хотела, чтобы он прикасался ко мне: разбуженная утренними событиями, усиленная отсутствием Альбертины и ощущением сговора, паранойя моя достигла предела. Только утром я решила, что череда неудач началась не с появления Алексиса, а с меня. Но, глядя на его ясное, сияющее лицо, снова сочла одинаково возможными все теории: и его невиновности, и его саботажа «Убежища», и его маньячной одержимости. Еще до того как Алексис сел в кресло напротив, я обвинила его во всех смертных грехах.

Я с усилием сделала первый глоток чая и решила начала с новостей:

— Отец забрал Эдди через суд. Сегодня утром пришли стражники, сослались на предписание и увели его. Эльза не пошла за ним, ей пришлось остаться.

— Я знаю. Это ужасно, и мне очень жаль вас всех. Как ты себя чувствуешь?

— Откуда знаешь? — я решила не поддерживать светскую беседу.

— Эльза не пришла в обед, как обычно. Я забеспокоился, послал проверить. Жанетт пересказала всю историю и добавила, что ты уже должна была прийти ко мне. Что тебя так задержало?

— Я случайно попала на похороны одной знакомой проститутки, — сообщила я, ожидая встретить какой-нибудь яркий отклик.

— О. Соболезную. Могу прислать на могилу венок от твоего имени, если желаешь, — спокойно — слишком спокойно — отозвался он. Поэтому удивиться пришлось мне.

Я подчеркнуто аккуратно поставила чашку на блюдце и положила руки на подлокотники кресла, боясь, что пальцы снова начнут трястись.

— Изначально я хотела прийти к Альбертине. Не для того, чтобы рассказать ей новости. Мне нужно знать, что происходит. Мое избиение, убийства, поджог дома, теперь это — все связанные события, не так ли? Я уверена, что Альбертина и ты знаете, в чем причина. Так в чем причина? И зачем ты пришел в «Убежище»?

— Попробуй угадать. — Алексис улыбнулся.

— Я не настроена играть. Сегодня утром я видела, как сына Эльзы против воли утаскивают к отцу.

— А я не настроен на допрос. И чтобы наш разговор его не напоминал, я прошу тебя пойти на эту уступку. К слову, за мальчиком я отправил присматривать пару слуг.

— Договорились, — после паузы ответила я. — Начнем с простого. Во-первых, твое появление в «Убежище» как-то связано со мной, — я высказала это предположение почти без смущения. — А во-вторых, из-за «Альбертины-Марии».

— Альбертина называет его «Законопроектом Марии-Альбертины», — отметил Алексис. — В целом ты права. Только первая причина не связана с тобой — она и есть ты.

Он отвернулся, глядя куда-то в кусты отцветших гортензий. Алексис произнес это с едва уловимым трепетом, со страхом, который люди обычно испытывают при признании.

— Оу.

— У меня так и не получилось это скрыть, — он фыркнул. — Мы с тобой давно знакомы. Я — тот заикающийся юноша в очках, которого ты встретила после ссоры с принцессой. И я — тот студент, с которым ты проводила досуг в заброшенном корпусе. Я не преследовал тебя после знакомства! — прозвучало как взволнованный ответ на обвинение. — Моя жизнь вообще не располагала к глубокой тоске и длительным чувствам. Только год спустя мне стало легче дышать. А через два ты стала появляться в газетах.

Я словно встретился с добрым другом, которого успел позабыть. Было интересно сравнивать тебя из прошлого, рассеянную и одинокую, и тебя новую, бесстрашную, яркую, сильную. И понимать, насколько на твоем фоне не изменился сам. Чем больше мне приходилось прятаться, тем сильнее я сам загонял себя в изоляцию, тем более пустой становилась жизнь. Пока ты проявляла бесстрашие и росла, сталкиваясь с трудностями, я тратил все силы, чтобы бежать. Я знал, что однажды силы кончатся и меня нагонят. Было страшно. И страшно, а потому захватывающе, было наблюдать за тобой — когда же и тебя отловят? Годы шли. Ты не затихала, заходила все дальше, и поэтому, кроме ужаса и любопытства, постепенно возникли и другие чувства: надежда и беспомощность, гордость и, наконец, восхищение. И мне впервые захотелось силы — не для того, чтобы убегать чуть подольше, а для того, чтобы кого-то поддержать. И я хочу всегда поддерживать тебя, Мария.

Я молчала — не знала, что ответить. Если бы он признался в любви или сделал предложение, я бы отвергла его. Ни того, ни другого он не совершил, но в эти слова, такие искренние и мягкие, Алексис вложил так много сердца, что не угадать любовь было невозможно. Он смотрел на меня, и в этом теплом, не восхищенном, но нежном взгляде тоже ясно читалось то, о чем он не захотел говорить прямо.

Но и я не решилась задать прямой вопрос и получить прямой ответ. Поэтому я схватилась за чашку и отпила, пока Алексис усмехнулся какой-то своей мысли.

— Не обязательно выражать свое отношение к моим словам. Давать любой ответ в любое время — твое право, а не обязательство. Мне просто хотелось рассказать это, не навешивая на тебя никаких обязательств. Поэтому давай перейдем к следующей теме?

Я с облегчением ответила:

— Да. Вторая причина — «Альбертина-Мария»?

Атмосфера немного, но резко похолодела. И к лучшему, потому как такого внутреннего жара я не испытывала уже давно — наверное, еще со стыдных школьных эпизодов, где-то там, в совсем другом мире.

— А вот уже на этот вопрос я предпочел бы не отвечать.

Я была готова к такому ответу и продолжительному спору.

— Если это ради того, чтобы держать нас подальше от опасности, то спешу сообщить, что мы уже вовлечены, — я начала с простого.

— Да, но если вы узнаете, то будете рисковать чем-то большим, чем жизнью. Обычно перед тем, как казнить, изменников короны пытают. К тому же я заключил магическую клятву с Альбертиной и пообещал, что ни при каких обстоятельствах не расскажу вам правду, пока все не закончится.

Черт. Вот поэтому я хотела поговорить с Альбертиной. Зная ее, я ожидала, что столкнусь с магической сделкой.

— К слову, Альбертина дала похожую клятву, — будто догадавшись, о чем я думаю, сказал Алексис. Я едва не выругалась.

Мне оставалось одно — вытащить по оговоркам правду.

И первая из них — измена короне.

Как продвижение законопроекта «Альбертины-Марии» связано с изменой короне?

Измена короне не вызывала во мне трепета — я ведь не росла здесь, не впитывала эту культуру с молоком матери. Но любой другой житель империи считал госизмену худшим, страшнейшим из всех возможных преступлений, ведь ты не просто пытался сместить династию, нет — ты подрывал безопасность границ, которые держались на магии императорской семьи. Поэтому совершить госизмену — значит покончить с самим собой самым извращенным способом. Обычную казнь под конец экзекуций изменник счел бы благословением.

Но как право женщинам усыновлять или признавать своих бастардов могло бы привести к измене короне? Ведь это или прямая попытка убийства императора и его наследника, или попытки лишить их трона, покушение на переворот…

Я чувствовала — мне не хватало какой-то мелочи, чтобы догадаться, что происходит. Одной крохотной детальки.

— Раз ты не можешь дать прямой ответ, дай подсказку. — Я не заметила, как вцепилась в подлокотники кресла.

— А что мне за это будет?

— Я не пойду прямо сейчас в отдел жандармерии и не признаюсь в массовом жестоком убийстве.

По слегка самодовольному выражению лица Алексиса я поняла, что он ожидал чего-то подобного.

— Во-первых, я бы, конечно, не позволил этому случиться, а потому принял некоторые меры. Ты бы не смогла написать признание, к тому же я дал взятку по паре стражников из всех ближайших округов. Во-вторых, этого достаточно. Я так и скажу Альбертине, что ты меня шантажировала. В-третьих, подсказка: нынешнего наследного принца таким, каким он есть, воспитывали не гувернеры, а дядя. И этот дядя очень не хочет, чтобы наследника смещали.

Дядя наследного принца, великий герцог Вайрон, главный политический оппонент Альбертины. Информация от Алексиса не стала сюрпризом, тут же расставляющим все по своим местам. На самом деле, этого стоило ожидать: принц вырос, развивая боевые способности, навыки соблазнения женщин и командный голос, очевидно, что страна бы пала, если бы он взял в руки бразды правления. Желание дяди стать королем без короны таким мирным путем в некотором роде умиляла.

Но Алексис дал не одну, а целых две подсказки. Сейчас дядя боится, что наследника сместят. Не убьют, а сместят — кто-то из королевского рода придет и заявит права на трон. Ход мыслей ускорился. Сыновья и дочери эрцгерцога на корону не претендовали из-за слабого магического дара, но Вайрон был не единственным близким родственником императора. У него еще оставалась сестра со слабым здоровьем, которую не видели при дворе с тех пор, как отправили замуж в другое королевство…

Сердце забилось чаще.

— У ее высочества родился незаконный сын, поэтому она не может появляться при дворе…

— Да.

— Если примут «Законопроект Альбертины-Марии», то она сможет признать его частью императорской семьи…

— Да.

— И тогда этот сын получит право претендовать на трон. Великий герцог уверен, что его лошадка проиграет, если вдруг такое случится…

— Да.

И тут — тут я, наконец, смогла назвать Алексиса по имени его рода.

— Этот бастард — вы, — закончила я почти шепотом. — Вы — один из принцев. Ваше высочество Алексис Эрвье.

— Ах, Мария. Мы же договорились обращаться на «ты». А ты так быстро об этом забыла, — улыбнулся он.

Глава 21

Альбертина

Голова шла кругом как-то особенно сильно.

Тело редко меня беспокоило. Я в ответ старалась о нем заботиться, как о часах, о платье или документе. Плохо отутюженное и грязное платье создает плохую репутацию в обществе; неправильно настроенные часы мешали следовать плану, а неточно оформленный документ в лучшем случае отнимал бесценное время на правки. Вот и тело, усталое и загнанное, отказывалось эффективно работать. Меня тошнило от запаха бодрящих настоек; ими пропитался весь душный кабинет. Перед глазами плясали строчки из апелляции: что-то там про адрогацию, адопцию, апатрид или атторней, да черт его разберет.

Пора было возвращаться домой. Но.

Нужно подать в канцелярию жалобу на участившиеся проверки кабинета.

Нужно заверить копию вступительной речи.

Нужно отнести на одобрение готовый список свидетелей.

Список лежал во втором ящике стола — всего две тысячи четыреста тридцать восемь имен с адресами и подписями. При том, что больше половины опрошенных не умели читать. У документа существовала копия, ибо канцелярия, которая полным составом входила в сферу влияния великого герцога Вайрона, любила периодически «терять» важные документы, поступающие из нейтральной фракции.

Если я подам документ сегодня, в конце рабочего дня, им придется задержаться хотя бы для того, чтобы составить выписку о том, что документ они у меня получили. А учитывая количество имен, еще и для того, чтобы проверить хотя бы парочку. Так что я могла помочь уважаемым господам разделить со мной безусловную радость сверхурочной неоплачиваемой работы.

Я наконец-то поднялась с места, забрала из ящика документы, сменила обувь на прогулочную и накинула пальто. На туфлях от пошивочного цеха Совета опять остались размазанные пятна крови. Чулки испортились. С пошивочным цехом я воевала уже не первый год — господам, которые до этого изготавливали однообразные мужские туфли, приходилось учиться шить обувь женскую, и ученики из них были так себе. Раньше я пыталась объяснить, покупала мягкие удобные лодочки для того, чтобы привести пример. Напрасно только вкладывала усилия. Теперь я молча возвращала изготовителям туфли, не потрудившись оттереть кровь. Забрав собой обувь вместе с документами, я собиралась зайти в кабинет к своему секретарю Денни — но мы столкнулись с ним в дверях.

Денни протянул мне письмо. Лицо у него побледнело.

— Послание от лорда Гаенина.

С недобрым предчувствием я взяла конверт и вскрыла. Прочитав только две первые строчки, смяла — и бросила в ярости прямо под ноги Денни.

Гаенин писал:

«Многочтимая леди Альбертина!

Вынужден доложить, что сегодня утром покинул пределы достославной столицы и едва ли вернусь в ближайшие пять лет…»

Он писал еще что-то — наверняка столь же слащавое и неуместное, — но я не стала терять время.

— Денни, быстро отправляйся в восьмой округ. Сообщи в стражу, что Гаенин украл у меня документы и скрылся.

Денни кивнул и выбежал из кабинета. Я помчалась следом, все еще держа в руках дурацкие туфли. Гаенин нужен был мне завтра, как почва под ногами. Завтра проведут совещание, на котором будут определять порядок будущих чтений. Законопроект «Марии-Альбертины» в этот порядок рискует не войти, потому что «Убежище» скомпрометировано подозрением в убийстве. По правилам, нельзя отменить первое чтение закона, у которого уже состоялось нулевое, но можно заморозить его. Я не сомневалась, что если закон заморозят, то до времени следующих чтений меня уже отстранят, посадят и, возможно, отрубят голову за измену. Великий герцог Вайрон сделает все, чтобы законопроект не прошел, а его старший племянник стал претендентом на престол.

Лорд Гаенин же возглавлял группу молодых повес. Глупый, нехаризматичный разгильдяй обладал только одним положительным качеством, которое так притягивало молодежь, — деньгами. Тех, кто льстил Гаенину, лордик осыпал своими милостями, тех, кто посмел ему возражать, навсегда исключал из своего круга, из знаменитых попоек и веселых бесчинств. Поэтому ни один сторонник его клуба не посмел бы проголосовать в пику вожаку. Обратив внимание на порядки внутри очаровательного кружка, я попросила Жанетт разузнать побольше о пьянице. И та выяснила, что Гаенин любит лошадей. Даже слишком сильно любит.

Если бы новость попала в газеты, Гаенин бы умер в глазах всего высшего общества, Совета и даже собственных близких, но — он поступил самым подлым и одновременно самым верным способом, какой только мог избрать. Сбежал за сутки, а сообщил о побеге только за считанные часы до совещания. Гаденыш одним этим посланием вогнал меня в такое отчаяние, что я с трудом владела собой и едва понимала, куда и зачем бегу. То есть он не только лишил меня надежды на победу, но и возможности пересобрать план и подумать, что делать дальше. Ход он выбрал настолько умный, что я серьезно подозревала — его придумал вовсе не идиот Гаенин.

Раньше никогда не было так тяжело.

В самом начале тоже было непросто, но по-другому. Отец в детстве рассказывал мне сказки. Только не про принцесс и рыцарей, а про законотворцев, принцев и императоров, вершащих судьбы целого народа. На что он надеялся, я не знала, хотя и догадывалась. Мама осталась бесплодной после рождения трех дочерей. Отец мог развестись, но из любви, или благородства, или по другой причине не стал этого делать. Но он мечтал о сыне. Хотя нет, наверное, не так. Он мечтал о ребенке, которому он сможет передать все свои знания и умения, свое чувство патриотизма и гордости за страну, то страстное желание привнести свой посильный вклад в ее процветание, которым он горел всю свою жизнь. Этим ребенком — как оказалось частично — стала я.

Каково же было мое изумление, когда я поняла, что в Совете не все равны, как это писали авторы умных, но действительно сказочных книжек. Как сильно было мое удивление, когда я столкнулась с реальностью, где в Совет попадают не лучшие из лучших, а те, кому повезло родиться сыном предыдущего советника.

После получения мантии советника, я узнала, что здесь существует негласная должность младшего помощника. На советников, не обладавших связями и деньгами, спихивали мелкие поручения, иногда связанные с личной жизнью старших коллег. Так, например, я сидела с новорожденными детьми, подписывала приглашения на свадьбу, протирала пыль в кабинетах, поливала цветы, сортировала документы по датам и алфавиту, арендовала виллу для семейных балов, покупала женам породистых собак, регистрировала породистых собак любовниц на выставках и организовывала похороны породистых собак детей. С кошками приходилось проделывать похожие операции.

Немногие задерживались на такой работе. Провинциальные дворяне, которые положили много сил на свое образование, надеялись, что станут законотворцами, что станут служить стране или, что чаще, обретут то влияние, которое нельзя заполучить в провинции. Вместо этого на них спихивали грязную работенку — грязную буквально, потому что иногда приходилось выносить из кабинетов тазы с блевотиной, после чьих-то удачных попоек. Или стирать портки. Или выскабливать из кабинета заплесневелые объедки. И все это — без вознаграждения и без надежды когда-нибудь выкарабкаться с этого дна. И младшие помощники — подавляющее большинство из них — подавали в отставку. Они знали, что с таким опытом их обязательно возьмут на другую работу, и пусть стране они не нужны, но их навыки наверняка пригодятся какому-нибудь ушлому купцу, дворянину, цапающемуя с родственниками за наследство, или магической организации, которая в очередной раз желает оттяпать участок земли у государства или аристократа.

Мне же, естественно, никто не мог предложить такой работы. К счастью, потому что тогда я бы согласилась. Я мечтала только об одном, и это одно было близко и недостижимо одновременно. Я чувствовала себя вдвойне омерзительно оттого, что сидела на шее у Марии и ничего полезного не могла привнести в нашу жизнь. Единственное, что мне удавалось сделать, — это выдумать какую-нибудь историю про очередной хороший день на работе, пока часами возвращалась домой на туфлях из пошивочного цеха. Я не сомневалась, что Мария тоже выдумывает свои хорошие истории. А еще она откладывала деньги и покупала старенькие шторы в ее необычном вкусе. Договорилась отдать нам неплохой столик, который ее тогдашняя работодательница хотела выбросить, потому что он вышел из моды. У другой попросила старые тарелки. Она работала на трех работах: мыла полы у одной дамы, писала письма за другую и стирала белье у третьей. Приходила уставшая, но всегда радостная. Мы вместе готовили ужин. Дом оставался старым и затхлым, холодным и по обстановке, честно сказать, не особо уютным. Уютным его делали постоянные, самоотверженные, отчаянные попытки Марии сделать нашу жизнь лучше, чем она была вчера.

Итак, я не могла уйти на другую работу, не могла отступить и уволиться. Приняв это, я начала думать, как можно улучшить свое положение. После того, как я задала правильный вопрос, ответ пришел довольно скоро. Те советники, которые не обладали большим богатством, управляли людьми с помощью информации и репутации. Теперь я научилась использовать положение младшей помощницы себе во благо. Никто не ждал от меня подвоха, не подозревал, что услужливая, тихая девочка без фракции, аккуратно выполняющая все поручения, будет шпионить за влиятельным представителем. Но теперь, поливая чьи-то цветы, я заглядывала и в чьи-то важные бумаги. Арендуя поместье для бала, делала все, чтобы узнать, какой это будет бал.

Мне не хватало только одного — инструмента, который помог бы мне предать компромат широкой огласке. Поэтому на протяжении нескольких лет я только и занималась тем, что терпеливо собирала информацию. А потом в дом пришла Жанетт. Когда она открыла газету, я наконец-то получила возможность, о которой так долго мечтала. Первый же шантаж дался легко. И следующий, и все последующие. Я начала концентрировать вокруг себя группу влияния. Меня заметили, и я начала получать первые приглашения во фракции.

Мне не хотелось присоединяться к герцогу Вайрону, потому что мне не хотелось воевать «за принца». Многолетнее исследование сплетен, слухов, домыслов и общеизвестных фактов показало, что «фракция наследника» и «фракция герцога Вайрона» была, по-сути, двумя головами одной гидры. Формально они противостояли друг другу, чтобы на чтениях, защитах законов и дебатах создавался хоть какой-то формальный шум и хоть какая-то формальная дискуссия. Единственный, кто искренне был заинтересован в шуме, споре, борьбе и конкуренции, — это сам великий герцог, который и создавал это искусственное противостояние. Поэтому во главе «фракции принца» он и поставил своего давнего противника — моего отца. Пожалуй, единственного во всем Совете человека, который все еще искренне верил, что противостояние существует на самом деле, в то время как представители «враждующих» сторон иногда пили эль из одной кружки и спали с одной проституткой.

Конечно, я не могла выбрать фракцию отца: этому противостояло все мое нутро. И я неиронично уважала великого герцога. Он посвятил жизнь искусству управления и знал, насколько ценным бывает альтернативное мнение, и зачастую первым же и хвалил человека, который решался с ним поспорить. Отсюда и эта странная прихоть по делению фракций.

Но, как оказалось, и у великого герцога Вайрона были пределы терпения.

Я знала, я была уверена без всяких доказательств, что убийства, в которых теперь подозревают «Убежище», и недавний поджог устроил он. Можно было бы просто и топорно переубивать нас всех, однако кто сказал, что следом за нами не придут другие обездоленные, но умные и талантливые женщины, что во время его «правления» не появится еще одна «Мария-Альбертина»? Что племянник не найдет еще способов претендовать на трон? Нет, убить он хочет одного только Алексиса, но с его уровнем силы и знаний это уже практически невозможно. А нас он хочет втоптать в грязь. Компрометировать, опозорить и уже затем убить самым мучительным и поучительным образом, каким только возможно. Назвать убийцами, насильницами, угрозой общественному строю. Ни одна женщина не захочет ассоциировать себя с подобными чудовищами. Ни одна женщина не станет нам сострадать и не пойдет по нашим стопам.

Но и члены Совета, которых я втянула в шантаж, не захотят после этого ассоциироваться со мной. Не так страшно, если все вокруг узнают, что ты давал крупные взятки чиновникам, принимавшим экзамен, в сравнении с тем, что ты помогал убийце. Поэтому уважаемые господа принялись саботировать прямые указания, публично возражать мне, ускользать от прямых ответов на вопросы, просить помощи и защиты у Советников постарше и сильнее и, разумеется, сбегать.

Я чувствовала, что поводки́, которые, как мне казалось, я крепко держу, теперь натянулись и режут мне ладони.

Ничего.

Я покажу, насколько крепки мои руки.

Я ворвалась в кабинет нейтральной фракции. Один бедняга уже снимал мантию, чтобы отправиться домой. Ах, он еще не знает, что домой ему не скоро удастся попасть.

— Лорд Гаенин сбежал. Скорее всего, он уже за пределами столицы. Его нужно отыскать и привезти обратно. Любой ценой.

Лица моих коллег посуровели. Их оставалось трое, и еще два секретаря приводили стопку документов в символический порядок. Я порадовалась, что секретари еще не ушли. Честно признаться, они мне были нужнее Гаенина.

— Декрам, ты отправишь три срочные депеши за город. Коротко — лорд Гаенин предпочитает не женщин, а лошадей. Доказательство — проверьте коня, на котором он прибыл. Три фамилии — Катлан, Дезмонд, Тограш, — это были три его приятеля, которые получали достаточно денег, чтобы принять у себя такого гостя. Я обратилась к другому секретарю: — Эмис, срочное письмо лорду Алексису в Профессорские кварталы. Напиши, что лорд Гаенин пропал. Этого будет достаточно.

Остальные не нуждались в моих указаний. Советник, который снимал с себя мантию, заявил, что допросит стражников у ворот — так мы хотя бы узнаем примерное направление, в которых нужно проводить поиски. Остальные его поддержали.

Как хорошо, что фракцию я набирала не из тех, кого шантажировала. А из других младших советников, которые так же, как и я, ждали своего часа.

Из окна я смотрела, как они разъезжаются по трем сторонам. И все еще держала в руке дурацкие туфли. Черта с два я позволю Гаенину испортить завтрашнее совещание. Черта с два я позволю ему испортить законопроект «Марии-Альбертины».

Теперь у меня появилась новая мечта. Она бы не понравилась моему отцу. Потому что я работала не ради страны, не ради славы и чести короны, не ради народа и женщин, которых представляла.

Моя мечта стала куда более эгоистичной. Я мечтала о безопасности, мечтала о спокойствии, мечтала о том, что люди перестанут бросать оскорбления в ящик, мечтала о том, что нас перестанут полоскать в газетах, мечтала, чтобы клеветники и грязные рты боялись поднять на нас глаза, я мечтала о том, что больше никому из нас не придется вставать на колени перед тупоумным боровом. Проще говоря, я мечтала о силе.

Мечтала о власти.

У лорда Вайрона есть лишь один способ лишить меня мечты, когда я за нее уже ухватилась.

Это вырвать ее из моих коченеющих рук!

***

Алексис отправил ответное послание:

«Понял. Меры приняты». Я и его смяла в комок и выбросила в ближайшую урну. Туфли я отдала первому младшему помощнику, который попался мне по пути. Юноша так скривился, словно я предлагала ему таракана. Нет, этому мальчику предстояло скоро уволиться, ведь ему не хватало двух важных качеств — умения любезничать и притворяться.

Я снова забрала список свидетелей и почти полетела в канцелярию, надеясь, что оттуда еще кто-нибудь не успел уйти домой. Получилась бы маленькая, жалкая, но все-таки месть. В нынешней драке я только принимала удары, почти не получая возможности ударить самой. Я нуждалась в маленькой отдушине.

В канцелярии меня встретили, дружелюбно улыбаясь. Мы обменялись вежливыми вопросами о здоровье, самочувствии и состоянии дел. Такова традиция Совета — чем злее вы враги, тем милее вы себя ведете друг с другом при встрече. Своеобразный этикет — так ты показываешь окружающим, что умеешь контролировать эмоции и тебя не задеть. Вот и господа из канцелярии не позволили мне любоваться их грустными, уставшими лицами: заверили, что в этот раз точно ничего и никуда не пропадет, быстро оформили письменное заверение и отправили меня восвояси. Я постояла у двери, надеясь, что услышу, как они ругаются, но не услышала ничего. Едва отойдя от канцелярии, я столкнулась в арочном проходе с отцом.

Сегодня воистину отвратительный день.

Голова моментально разболелась сильнее, хотя батюшка еще не соизволил одарить меня и словом. Я собиралась быстро пройти мимо — правило, по которому с врагами нужно было вести себя как можно вежливее, определенно не касалось родственников. Но отец неожиданно схватил меня за рукав.

— Послушай отца, Альбертина, — о, этот строгий тон и это отражение моего испуганного лица в очках. Я заметила, что у почтенного лорда морщин прибавилось, как и седых волос. Но характер остался неизменным.

— У меня выдался тяжелый день, советник Онсагер, — холодно ответила я и сбросила его руку. Этот жест увидели трое новоприбывших. И, судя по их составу, искали они не канцелярию.

Великий герцог Вайрон, наследный принц и его жена.

— Как приятно видеть вас двоих вместе! — заговорил великий герцог Вайрон. Его племянничек нервно переминался с ноги на ногу и избегал на нас смотреть. Принцесса, как обычно, была полностью поглощена любованием своим животом и мужем. — Неужели нас всех ждет семейное воссоединение?

— И я рада вас видеть, ваша светлость. — Я поклонилась. Коридор вел только в канцелярию, так что я попала в окружение из четырех врагов. И теперь думала, как выбраться без потерь. — Как ваши дела?

Сослаться на срочность дел — в конце рабочего дня?

Намекнуть, что из-за пропажи Гаенина, на меня навалилось много работы?

Сделать вид, что разболелась?

Не то чтобы последнее было абсолютной ложью.

— Весьма неплохо, моя дорогая. Очень доволен, что недавно удалось провернуть одну авантюру. Всегда любил приключенческие романы, где любовники с предрассудительными отношениями убегают, чтобы найти свое счастье. Рад, что мне в жизни удалось сделать нечто подобное.

Я улыбнулась — намек толще придумать было сложно. Собиралась поздравить и присоединиться к счастью великого герцога, но только начала говорить, как меня перебили, будто бы не заметив.

— У нас есть к госпоже Альбертине несколько предложений, — Вайрон выделил «нас», так что в приглашение включили и принцессу тоже, — которые нам хотелось бы обсудить с нею наедине. В моем кабинете.

Я насторожилась. Слова эти великий герцог обращал почему-то к моему отцу, а не ко мне. Тот снова ухватился за рукав моей мантии.

— Вы правы. У нас проходит семейное воссоединение. Ваш разговор может подождать. — Отец немного вышел вперед. Я не разозлилась только потому, что не понимала, чего он хочет добиться и с чего вдруг решил, что имеет право отклонять приглашение от моего имени.

Не переживает же он, что меня убьют прямо в сердце Совета? Еще и при беременной принцессе.

— Я принимаю приглашение вашей светлости, — я поклонилась, вырывая мантию из рук отца.

— Тогда, с вашего позволения, присоединюсь, — как только мы последовали вдоль по коридору, отец без колебаний направился за нами. Такое навязчивое поведение от опытного Советника, мягко говоря, изумляло. Я бы на его месте вела себя так только в случае, если бы кому-то грозила смерть. Такой откровенной настойчивости, конечно, никак нельзя отказать, но и герцог Вайрон меня удивил:

— Боюсь, что это конфиденциально, Советник. Еще успеете помириться, никуда не денется ваша дочурка! — и посмеялся, будто придумал хорошую шутку. Я смотрела на принца, который не умел скрывать чувств. Он явно нервничал — то краснел, то бледнел и потел, как загнанный конь в жаркую погоду. Теперь уже я заволновалась и начала искать предлоги, чтобы уйти.

— Прошу прощения, ваша светлость, но я неважно себя чувствую. Думаю, что и наш разговор можно отложить на какое-то время.

— Ну что вы, душечка. Это не я хочу поговорить, а его высочество наследный принц. Сами понимаете, он у нас нечастый гость, как и ее высочество. Не волнуйтесь, мы быстро закончим, а дальше можете быть свободны.

Я оглянулась. Отец стоял на том же месте, где его остановил герцог Вайрон. Не оставалось сомнений, что как только мы скроемся за поворотом, он последует за нами — такой пристальный, неотрывный и страшный был у него взгляд. Такой взгляд, будто он последует за нами по коридорам, встанет у кабинета великого герцога и начнет совершенно бесстыдно, недостойно лорда, и Советника, и почтенного отца семейства, подслушивать.

Стало отчего-то спокойнее.

Принцесса шла впереди. Супруг, который должен ее поддерживать, сунул руки в карманы, словно двоечник-гимназист, и шел чуть поодаль, по левую руку. Герцог Вайрон пристроился справа: щебетал что-то про завтрашнее совещание, погоду, подходящую для долгих вдумчивых прогулок, и про новую моду у молодых людей заказывать фраки с высокой талией. Я почти не слушала. Это щебетание и не предназначалось для того, чтобы его слушали. Оно служило отвлекающим, успокаивающим маневром, чтобы до меня не дошло, что меня вели под конвоем двух сильных магов. Очевидно, герцог Вайрон хотел побеседовать со мной непременно сегодня. Тут я поняла, что любые мои отговорки будут отвергнуты; и нужно либо притвориться, что упала в обморок, либо все-таки идти разговаривать, потому что любое возражение немедленно и нагло отобьют.

В нарочитые обмороки я не падала с тех пор, как ушла из семьи. Такие уловки остались где-то там, в другой жизни. В ней сестры, отправляя меня на отбор, наставляли надевать яркие платья, чуть что, напоминать о своих талантах, улыбаться, притворяться, что дурно, что холодно, что не голодна. Это была хорошая школа, именно она научила меня лебезить и притворяться. Многие мужчины не проходят таких уроков, поэтому и не задерживаются в совете. Но падать в обмороки у меня так и не получалось — я оседала как-то деревянно, с очевидной искусственностью, так что не все благородные лорды с первого раза понимали, что меня нужно ловить. А падать искренне я не умела тем более, потому как никогда не верилось, что меня поймают.

Мы добрались до кабинета. Принц любезно отворил мне дверь, и я вошла в маленькую комнатушку, которую в совете использовали для коротких переговоров, чаще — сплетен. Здесь хватало места только для парты, какую можно встретить в благотворительной школе для бедняков, стула и кресла. Мебель находилась тут только ради того, чтобы занимать какое-то место, и дать понять уборщикам, горничным и поломойкам, что эта комната — неподходящее место для их утвари. Но кое-чем это помещение все-таки отличалось от обыкновенных, ибо напротив входа была еще одна дверь. Рядом с ней я и остановилась и почти сразу осознала ошибку. Герцог Вайрон и принц буквально загнали меня в угол. Я вцепилась в край парты, будто надеялась использовать ее вместо щита.

— Ваше высочество, при всем уважении, — герцог Вайрон обратился к принцессе, — этот разговор вас утомит и не принесет никакой пользы. Возможно, вы все-таки желаете перейти в комнату ожидания для королевских особ?

— Я уже сказала, что не хочу оставлять мужа наедине с… нею.

Я приподняла брови, но промолчала, выразительно глядя на герцога Вайрона.

— Ваше высочество, Альбертина Онсагер — уважаемый советник, нельзя к ней обращаться в таком тоне, — он будто увещевал неразумное дитя. Как стыдно.

— А еще она — бывшая невеста моего мужа! Мало ли что она захочет натворить вместе со своей подружкой! Хочу присутствовать, я все сказала.

— Дядя, — наконец-то заговорил принц, — не нужно спорить с женой. У нас истинный брак. Мы друг другу обещали быть вместе — в горе и в радости.

Я едва не скривилась от неуместной демонстрации чувств. Принцесса подпорхнула к принцу и поцеловала его в щеку, и после этого великому герцогу оставалось только сдаться. Когда состав присутствующих наконец-то определился, я поняла, что теперь возьмуться за меня.

— Госпожа Онсагер, не буду терзать вас долгими прелюдиями и скажу прямо — нужно, чтобы вы прекратили свои попытки продвинуть закон. Таково требование королевской семьи.

Конечно, против. Я не сомневалась, что императору уже доложили о бастарде его сестры. Если закон Марии-Альбертины вступит в силу, его негодный наследничек получит соперника, которого он и не мог вообразить в самых страшных сценариях. Его путь к трону был устлан розами, и мальчик не привык сражаться. Дядя тоже вложил немало сил в пестование племянничка: он устраивал самые веселые охоты, давал самые пышные балы, приводил красивейших и умнейших женщин, лишь бы наследного принца не соблазнили учебники и тренировочный плац. По слухам, из своего кармана обеспечивал взятки преподавателям, которые за новые библиотеки и лаборатории, так уж и быть, согласились считать принца первым во всем. Про принцессу и думать нечего, скорее всего, ее даже не посвятили в суть и глубину серьезности конфликта. Алексис им всем вставал поперек горла.

Может, я бы и отступила, если бы речь шла только о законе. Подготовилась, пересобрала стратегию и через пару лет попробовала бы снова. Но император приближался к закату жизни, преемник воссядет на трон вот-вот. Борьба наследников — это одно дело, но попытка свергнуть и оспорить право уже действующего императора — гораздо более опасное и трудное. И если сейчас так тяжело, что же будет дальше?

Поэтому, вместо того, чтобы благоразумно согласится, я вступила в борьбу:

— Всей королевской семьи?

Отказывать прямо было нельзя — не в присутствии наследника. Но уклоняться, не давать прямых обещаний, запутывать и отвечать вопросом на вопрос — вполне.

И, конечно, мы оба знали ответ на этот вопрос. Нет, не всей, ибо старшей принцессе, сестре великого герцога и императора не терпелось покинуть свое печальное заключение. Герцог Вайрон улыбнулся, разгадав ответ за вопросом.

— Я понимаю, как вам сейчас непросто, леди Альбертина. Ваш дом сгорел, вас обвиняют в преступлении, которое повергло в ужас весь высший свет. Откажитесь от вашей затеи, и вам станет проще справляться с трудностями. Возможно, станет даже проще, чем прежде.

Завуалированное предложение взятки. Нет, такие войны не заканчиваются просто. Великий герцог нацелился на нас, и уже ни за что не упустит, ибо он никогда не оставлял угроз под боком. Возможно, меня ждала бы временная передышка, заморозка конфликта, но никак не мирный договор. Я ответила:

— Неприятности «Убежища» вызваны только тем, что народ действует раньше правосудия. Но последнее на нашей стороне, ибо никто из нас не убийца. Поэтому не переживайте за меня. Трудности мои не так велики, и, подозреваю, скоротечны. Если это все, что вы хотели мне передать, то я с вашего разрешения, откланяюсь.

— Подождите, не торопитесь. У меня есть последнее предложение, — я снова вцепилась в край стола. Все это время я держалась за него так крепко, что заболели пальцы. — Вы хотите продвижения по карьере и успешную защиту такого сложного проекта в копилку к своей репутации. Присоединяйтесь в мою фракцию.

Мне уже делали подобное предложение. И когда-то я выбирала — между фракцией отца и фракцией герцога Вайрона. Я не могла войти во фракцию отца, по понятным причинам. Но и во фракцию герцога Вайрона, при всем моем уважении, тоже не захотелось идти. Умеренный гуманист — до разумных по меркам королевской семьи пределов — в молодости великий реформатор, эрудит, самый крупный благотворитель всей империи.

Предел, до которого я могла дорасти рядом с ним — это старшая помощница в каком-то из многочисленных отделений. Никто не станет смещать лучшего друга с должности правой руки и вице-руководителя, чтобы поставить на его место девчонку-выскочку. Но даже позиция правой руки меня не устраивала.

В отместку за унижения, которые я хлебнула, будучи младшей помощницей, я хотела взобраться как можно выше. И я взобралась на самый верх — туда, где и самому великому герцогу приходится меня о чем-то просить. Смешно даже предлагать кому-то вроде меня из руководителя стать подчиненным.

— При всей моей признательности за такое предложение, я не в силах оставить своих прежних союзников, чтобы перейти к вам.

Вот и все. Я отцепила руку от парты, предполагая, что разговор закончен. Великий герцог Вайрон тяжело вздохнул.

— Ничего не поделаешь. Ваше высочество.

Я не поняла, что произошло. Вот я стояла у стола и собиралась уйти, как меня на миг ослепило вспышкой. Затем я отлетела назад — с такой силой, что проломила дверь, и мелкие щепки впились в руки и спину. Я пыталась вдохнуть, но ничего не получалось.

Принцесса визжала. Только этот звук заставлял меня держаться.

— Ты ее убил? Нет?! Еще раз, быстро! — Голос герцога Вайрона доносился будто бы издалека. Я подняла руку — оказывается, я лежала — и ощупала грудь. Платье разорвалось и пальцы встретились с кожей, точнее, с ошметками, измазанными в крови. Боли не чувствовалось. Страха тоже.

Я услышала, как хрустят под ботинками щепы. Мне хватило осознания, чтобы понять — я скоро умру, но не хватило, чтобы испугаться, или подумать о незавершенных делах, или прошлом, или об адрогациях, адопциях, апатридах, атторнях и бесчисленном множестве аппеляций, на которые я променяла лучше годы. Осталось только одно желание — вернуться домой, под вышитый полог с девизом.

Но тут принцесса снова завизжала. Визг приблизился и через пару секунд я почувствовала, как крепко меня прижимают к своей груди. Так крепко только мать прижимает дитя к себе, так сестра обнимается с сестрой напоследок, так женщина вступается за другую женщину.

Стало больно.

И стало страшно.

Так больно, и так страшно, что сознание в тот же миг померкло.

Глава 22

Алексис

Завтра. Мария вернется завтра.

Я обещал себе это каждый день, но сегодня предчувствие и ожидание достигло предела. В прежние времена люди верили, что сильные маги способны предсказывать будущее, и колдуны не пытались развеять заблуждение. Теперь я будто бы понял, почему. Предощущение «завтра» переполняло меня, оно будто обрело собственную жизнь, как недоступные для контроля биение сердца и течение магии.

Я позвал Феликс, чтобы разделить с ней трапезу. Отчасти потому, что давно ее не видел, отчасти из желания отвлечься. Девушка окунула в напиток палец и начала чертить схему прямо на столе, рассказывая, каких деталей не хватало для завершения ее новой машины. Повозка, по задумке, не нуждалась в лошадях и работала на магии. Самое сложное — двигатель — она уже завершила, но столкнулась с проблемой в системе управления. Тесты показали, что машина плохо тормозит и совсем не едет назад, что на практике приводит к травмам извозчика. Феликс рассказывала мне это все не столько из желания поделиться, сколько из надежды, что я дам совет или она сама придет к решению, пока рассказывает. Однако сосредоточится на ее словах, к моему стыду, не получалось. Я еще был полон встречей с Марией, и мог думать только о том, что завтра увижу ее снова. Феликс тоже вошла в поток сродни творению сложной магии и не замечала, что я почти ее не слышу.

Идиллия длилась недолго. Спустя минут пятнадцать после того, как мы сели за чай, пришел посыльный со срочным письмом от Альбертины. «Лорд Гаенин пропал». Я помнил, что на завтрашнем совещании он играл одну из ключевых ролей, и мы никак не могли его упустить. Я вскочил с места, пробормотал путанные извинения и побежал в кабинет Альбертины.

Несмотря на бардак, она хранила документы с дотошной аккуратностью. Поэтому бумаги Гаенина я нашарил быстро. Там было все, что нужно для его дискредитации: начиная с опросов конюхов и служанок, заканчивая чеками и доверенными записками из заведений, которые не отличались доброй репутацией и которые он часто посещал. Чеки в борделях отличались гремучим бесстыдством: на них подробно расписывалось, какую услугу заказывает клиент. Гаенин их не сохранял, разумеется. Это Жанетт попросила хозяйку заведения сделать копию под благовидным предлогом.

Еще одним безусловным преимуществом чеков служило то, что Гаенин к ним прикасался.

Я схватил все чеки, которые нашел, и помчался в свой кабинет. Там залез в сейф и извлек карту, существование которой стоило бы мне головы, а заодно — было бы прямым доказательством того, что я принадлежу королевской крови. Только император — в том числе и не его наследник — имел право обладать такой картой. Хотя на курсах о ней рассказывали спокойно, потому как никакому обычному магу не хватило бы резерва создать ее. Королевская кровь и магия — совсем иное дело. Она укреплялась тысячелетиями селективного отбора, и даже грязная примесь в моих жилах не повредила ее содержимому.

Я решился сделать карту только потому, что наемники матери достанут меня и после учебы. Оказался прав. Матушка не перестала угрожать моей жизни, но карту я все равно так и не достал. Не потребовалась. Поэтому сейчас мне предстояло воспользоваться ею всего лишь во второй раз.

Я положил чеки на столицу и закрыл глаза. Заклинаний произносить не требовалось, ибо каждая нить и каждая капля краски пропиталась магией насквозь, источала весь мой резерв. И карта показала мне — свежий ветер на протоптанной тропе, запахи леса, пение птиц, безмятежного мужчину верхом на лошади, пыль, поднимаемую копытами. Я видел то, что происходило прямо сейчас. Гаенин путешествовал один, без слуг, надев смешную шапочку, высокие сапоги, которые наверняка до кровавых мозолей натирали ноги, и в перерывах между тем, как отбивался от комаров, притворялся довольным всем мирным путешественником.

Но карта мне показала не только это. Я узнал, из каких столичных ворот он вышел, на каких дорогах куда сворачивал. Он пошел вдаль от своих друзей и направлялся в какую-то совсем уж глухую деревню. Очевидно, что кто-то ему помог отыскать лучший путь, чтобы скрыться. Я убрал чеки с карты, свернул ее и положил на место. Сел там, где был, чтобы обдумать.

Гаенин ушел уже слишком далеко. Если мчаться весь остаток дня и всю ночь, его возможно нагнать, но не вернуть к завтрашнему дню. Следовало отправить кого-то порталами, и мне оставалось только решить — кого и куда. Явно не одного человека, ибо один человек не заставит лорда Гаенина подчиняться. На душе стало тяжело.

Порталы были опасны. Очень опасны. Существовали стандартные порталические расчеты, которыми пользовались в основном королевские особы. И везде портальные места отмечались особым образом. Эти зоны запрещалось перестраивать, посещать, заставлять предметами. Иначе в человеке, который решит переместиться, окажется много интересных примесей.

Я знал двух порталистов. Один точно согласился бы, но мог ошибиться с расчетами. Второй допускал меньше ошибок, но запрашивал за частный портал такую цену, что я со своими доходами рисковал влезть в большие долги. Решил написать обоим — предложил свои услуги и доступную оплату — чтобы на всякий случай уточнить, не откликнется ли второй. Затем чиркнул пару строк Альбертине, чтобы та не беспокоилась, и пошел просить слуг о помощи. Привратники обладали небольшими знаниями в области боевой магии. Я спросил их, но оба отказались, ибо не желали иметь никакой вражды ни с одним из аристократов. Я их понимал. Никто не гарантировал, что они проработают у меня всю жизнь, а их услуги себе позволить мог либо талантливый маг, либо столичный аристократ.

Оставались только стражники.

На их зарплату нельзя прокормить семью, поэтому они часто подрабатывали. Берутся практически за что угодно: за охрану борделя или торгового груза в отпуск, за частное сопровождение средненькой по важности персоны и за вот такие нападения. Я узнал об этом, когда получил свой самый первый заказ сразу после защиты диплома. Купец вез дорогой товар новым маршрутом и не хотел попасться на сюрпризы. Я накрывал весь корабль щитом, а стражники нужны были на подхвате, если я не справлюсь. Я, конечно, справился, отчего и стражникам, и мне стало совсем скучно. Развлекали друг друга как умели — разговорами. Стражник болтал про жену, дочку, про веселую вдовушку по соседству и свою собачью работу, за которую платили сущие крохи. Делать было нечего — я слушал, еще не зная, что в будущем это знание может оказаться полезным.

Я отправил посыльного к тому стражнику и попросил привлечь еще минимум двух человек. Если бы и они отказались, мне не у кого было просить о помощи.

Дождался письма от порталистов. Первый, как я и ожидал, помочь согласился. Он бы еще и доплатил за возможность провести эксперимент над настоящим, живым человеком. Второй, ожидаемо, отказался с пометкой «слишком дешево». Я мог успокаивать себя только тем, что сделал для своих будущих исполнителей все, что мог.

Оставалось только ждать.

В холл спустилась Феликс. Она вопросительно взглянула на меня. Знала, что я ничего не отвечу, поэтому и не спрашивала, но будто вместе со мной разделила это предгрозовое ожидание какой-то новой неприятности. Последние дни выпивали из всех нас соки, и я сам себе предсказал, что обеденная чашка чая будет последним, что я сегодня проглочу.

Допредсказывался.

Я не успел получить ответа от стражников. В воротах закричали так громко, что мы услышали в запертом холле. Я выбежал, Феликс помчалась за мной. Как только мы увидели, что происходит, то оба замерли.

Двое человек вели окровавленную Альбертину, повисшую на руках. Платье было разорвано, грудь прикрывали чужой мантией, но я все равно видел, как с лоскутов на землю капает кровь. Ее сопровождение выглядело не лучше. Старик, почти седой, с остекленевшими от ужаса и натуги глазами. И беременная принцесса, которая тяжело дышала. Ее юбки пропитались околоплодными водами. Ее высочество рожала и, насколько я помню новости, — прежде срока.

Я держал в доме целителя, но только одного. Если дитя принцессы или она сама умрет в родах, нам выдвинут обвинение в измене. Если умрет Альбертина — о, об этом даже подумать было страшно, — то я потерял бы самого главного своего союзника, а Мария больше никогда не взглянула бы мне в глаза.

Долго думать, однако, было нельзя.

На шум сбежались другие слуги. Как и я, те растерянно замерли. Пришлось рявкнуть, чтобы развеять общее оцепенение:

— Идите за лекарем! Спрашивайте помощи у соседей. Быстро! Я заплачу, только живее!

Я поднял Альбертину заклинанием и вместе с ней побежал обратно в дом. Принцессу подхватили под руки приватники, и они медленно зашагали в особняк. Я знал, что мне на самом деле следовало выбрать. В медицине я разбирался плохо, хуже, чем любой другой мой сокурсник, но сумел бы подлатать раны. А вот что делать с родами, не представлял совсем. Поэтому я крикнул, чтобы принцессу повели в кабинет домашнего врача, а сам взялся за Альбертину.

Поэтому я доволок Альбертину до ближайшего дивана, как можно мягче отпустил. За мной коршуном наблюдал один из советников, но мне все равно пришлось снять мантию, прикрывавшую грудь. Я не видел ни белизны кожи, ни привлекательных изгибов — видел только раздробленную грудь, разорванную кожу, обломки костей. Видел, что она умирает. Если бы ее не поддерживала магия, она бы уже погибла. Если бы целились в живот или голову — тоже.

Направил волну диагностического заклинания. Оно показало, что часть ребер и грудины обратились в крошево, вены разорваны — но большую часть из них успели срастить неловкими чарами. Их особенность, специфический «вкус», подсказывали, что постаралась принцесса, хотя сотворение заклинаний было опасно для будущей матери и ее плода.

И все же крови Альбертина потеряла уже слишком много — так много, что требовалось восполнить.

Но я не умел, не умел! Помнил только заклинание-тест на тип крови, но никак не на обмен, не на восполнение. Из оставшихся открытых ран толчками выплескивалась кровь, и я с паникой осознал, что теряю время на раздумья. Надо хотя бы залечить раны, с этим уж справлюсь, это я умею.

В голове колокольным звоном отозвалась боль, ибо я не до конца оправился от взрыва.

Однако, поняв, что делать, я сосредоточился. Тоже результат жестокой дрессуры модификаторов: способность во время сотворения магии отключаться и от внешнего мира, и от себя самого. Формула вспомнилась легко, простая и изящная, как и любой заклинательский шедевр; осталось только дополнить ее векторами, объемами и распределениями. Вектор определял то, какие вены и капилляры объединит заклинание; объем — какой толщины будет спайка сосуда. Распределение — будет ли ровной эта спайка по всей длине или прерывистой. Можно было обойтись и без таких тонкостей, как и поступила наследная принцесса. Тогда заклинание получается неряшливым — иногда опасным для пациента, — но подходящим для временной меры. Пришлось заменять его своим, усовершенствованным, пользуясь подсказками из диагностирующего заклинания. Срастив аккуратно сосуд за сосудом, принялся за ребра. И только тогда встретил конфликтное заклинание — на кости Альбертины уже наложили безупречного качества «корсет». Кожу тоже подлечили, гораздо лучше, чем справился бы я. Возможно, Альбертине повезет, и останется только ровная, почти незаметная сеточка шрамов, которая не помешает ей носить декольте.

И главное — восстановили кровообращение. Она выживет.

Убедившись, что опасность миновала, я пришел в себя. У дивана стояли несколько докторов. Все потные, бледные и дрожащие. Часто группа чар, связанных с кровью, требовала отдачи жизненной энергии. Поэтому в целители шли редко, стоили они дорого, а модификаторы, специализирующиеся на медицине, появлялись раз в десятилетия.

Поодаль за нами наблюдал седеющий советник. Его глаза блестели влажным стариковским блеском, от которого всегда казалось, будто пожилые люди вот-вот заплачут. Только сейчас мне довелось хорошенько разглядеть его: высокий, выше большинства мужчин в этой комнате, в дорогом неброском костюме и с каким-то застывшим, ледяным выражением лица. Почтенный возраст отразился только на седине, но почти не смял лицо, шею и руки морщинами.

— Вы кто? — вопросил я хриплым голосом.

— Отец этой девочки. — Он кивнул на диван.

Я впервые слышал, как Альбертину назвали девочкой. Должно быть, и правда этот человек видел ее некогда маленькой, хрупкой и уязвимой. Я поверил ему, но настороженности от этого не убавилось, ибо кому как ни мне знать, насколько родители иногда жестоки. Да и Альбертина никогда не заговаривала о нем. Поэтому мне следовало позаботиться о ее охране. Я отправил служанку бегом за привратником, а сам помчался в кабинет целителя.

Подготовка к родам уже завершилась. Помощница лекаря вытирала принцессе лицо мокрой тряпкой, а сам целитель расслабленно сидел в кресле, поглядывая на часы. Вокруг стояли тазы с водой, подложка с сияющими в ярком свете медицинских огней инструментами, похожими на пыточные, над пациенткой нависал оттиск диагностического заклинания. Принцесса лежала на кушетке посреди комнаты, словно распятая. Цепляясь за простыни, она мучительно и беззвучно кривила лицо. Светлые волосы потемнели и слиплись на лбу, на котором отчетливо проступали вены. Я застыл, хотя хотелось сбежать. Но едва тело принцессы расслабилось, она попросила, будто сразу почувствовала мое присутствие.

— Останьтесь. Пожалуйста.

Было много причин отказать ей в просьбе. Во-первых, слишком интимно — на моем месте должен находиться беспокойный муж. Во-вторых, принцесса мне никогда не нравилась, никогда — я помнил ее воспитательные речи еще со времен учебы, а уж последний эпизод у «Убежища» окончательно похоронили любые зачатки симпатии. В-третьих, я разрезанной груди Альбертины испугался не так сильно, как ее измученного, изломанного тела.

Но она тоже была напугана.

Я видел страх, запечатлевшийся в изломе губ, в бледности лица, в расширенных, ищущих глазах. Она бы не сказала о том, что боится — конечно, нет, в ее волшебном, сказочном мире, где гордость что-то значила, никогда бы не сказала. И все же разве мог я оставить ее одну?

Нет, наверное, нет.

Еще колеблясь, я подошел к ее постели. Принцесса тут же схватила меня за запястье и крепко сжала, пока я забирал у помощницы лекаря мокрую тряпочку. Я не смотрел на нижнюю половину ее тела, и принцесса тоже решила не смотреть туда — и правда, слишком напугана. И отчего-то вспомнилась мать, ее извечная холодность, ее опосредованная жестокость. В каком ужасе пребывала она, исторгавшая из своего чрева не долгожданное дитя, но плод насилия? Впервые так отчетливо и явно помимо злобы я ощутил жалость к родительнице: не той саркастичной и сухой старухе, какой она стала теперь, но к молодой и напуганной девушке, которая собиралась замуж, а попала в кошмар.

— Расскажите что-нибудь, — снова подала голос принцесса, — что угодно.

И я послушно заговорил. Собирал всякую чепуху — про студенческие годы, про первых заказчиков, которые все, как один, пытались ободрать молодого, неопытного модификатора, как нашел этот дом, почти случайно забредя на аукцион — тогда впервые я осознал, насколько стал богат. Эти истории я собирал для совсем другой женщины, не наследной принцессе я хотел о том поведать, но утешал себя тем, что роженица не столько слушает, сколько слышит спокойный голос, как слышала бы шум прибоя или треск пламени. Периоды между схватками становились все короче, схватки — все продолжительнее, в спазмах она стискивала запястье до боли крепко, так, что на коже остались бы синяки, но я не решился вырывать руку. В периодах между спазмами принцесса глядела с отчаянием животного, попавшего в силки, и тихо, сквозь зубы скулила, будто просила избавить ее от мук. Глаза в сетке капилляров, окруженные алыми ореолами, умоляли о том же. Но я ничем не мог помочь, кроме как продолжать рассказ, от которого отваливалась челюсть и почти отсох язык. Доктор встал, поднимая выше больничную рубашку, набрякшую уже не только от околоплодных вод, но и от крови.

Ее выгнуло в последней схватке. Меня поразило, что принцесса не кричала — всегда думал, что роженицы кричат, — а только загнанно, поверхностно дышала, будто боль не давала ей вдохнуть.

— Тужьтесь, тужьтесь, — со спокойным повелением уже не в первый раз говорил лекарь. Я протер ей лицо свободной рукой — другую уже почти не чувствовал.

— Вы молодец, — я испытывал почти физическую потребность похвалить ее — в пику такому равнодушному тону домашнего врача. — Вы хорошо справляетесь.

— Вижу головку, — сообщил целитель.

Освободив руку, я ободряюще похлопал принцессу по тыльной стороне руки. Она застыла, недвижимая, будто сломленная: только дыхание выдавало в ней жизнь.

— Еще чуть-чуть осталось потерпеть. Тужьтесь-тужьтесь!

Все закончилось как-то вдруг: ребенок закричал и капканья хватка на запястье ослабла. Голова болела и кружилась, во рту пересохло и от долгого говорения язык онемел. Хотелось прямо здесь сползти на пол, но не хватало еще лекарю и меня обслуживать в довесок. Он тем временем отрезал пуповину и зашил ее парой пассов. Я зря взглянул на ребенка: тот напоминал маленького синюшного червя в слизи и складках жира.

Но принцесса улыбалась — ослабшей, полуживой от усталости улыбкой. Несмотря на часы страданий, она потянулась к вопящему новорожденному почти сразу, и лекарь охотно вручил ей младенца, посоветовав приложить к груди. Больше мне делать здесь было нечего: на нетвердых ногах я проковылял к выходу из кабинета.

— Спасибо, — прошептала принцесса вслед.

Нет, это мне следовало благодарить. Она не побоялась спасти Альбертину, подвергнув опасности и себя, и еще нерожденное, но такое желанное дитя. И пусть она все еще мне не нравилась, но переоценить то, что принцесса сделала для всех нас, было невозможно. Я молча поклонился ей, гадая, чем же отплатить ей за такое благодеяние?

Например, оставить в живых ее мужа?

Глава 23

Чтобы стать модификатором, нужно на протяжении двух лет каждую неделю сдавать экзамен. Если ты заболел и решил отдохнуть — ты провалился. Если тебя увлекло зрелище цветущих весенних садов и ты решил погулять — ты провалился. Сама учебная программа тоже не давала толком вздохнуть. В нас буквально вталкивали знания из всех существующих магических дисциплин, кроме порталистики: целительство, монстрология, боевая магия, защитная магия, артефакторика, зелья и связанные с ними ботаника, некромантия, ментальная магия, магия элементов. Я мог бы припомнить еще столько же, а еще эти общие дисциплины делились на поддисциплины.

И все же модификаторы оставались людьми со своими слабыми и сильными сторонами. Если у студента-модификатора не получалось достичь высоких баллов по какой-то из дисциплин, преподаватели на это частенько закрывали глаза. На моей памяти, такие слабости бывали у всех. Я, например, отставал по медицине. У моего сокурсника Гаррета, который вместе со мной добрался до выпускных экзаменов, была так называемая «тяжелая рука», из-за которой он заваливал зелья и ботанику. Еще один маг, получивший диплом вместе со мной, отставал в относительно легкой и увлекательной монстрологии, по которой проблемы бывали у одного студента на целый век.

Но несовершенства компенсировались сильными сторонами. Студент, слабый в монстрогии, идеально и очень быстро рассчитывал любую магическую формулу. Гаррет был гением в артефакторике и некромантии. А я — специализировался на защите.

Благородные лорды не любили этот вид магии за ее мнимую трусость, так что щиты никто не совершенствовал. Физические хорошо отражали удары — как и любые предметы, так что в лесной или гористой местности их не использовали. Магический ограждал от заклятий, но не от удушения и не от брошенного в порыве злости кинжала. А еще не пропускал заклинания мага, которого защищал.

К диплому я — нескромно — создал шедевр.

У меня получилось объединить физический и магический щиты с помощью ментальной магии. Моя защита легко пропускала все то, что не несло в себе вреда — предметы обстановки, близких людей, безобидных животных. Если что-то, что хотело преодолеть безопасную зону, обладало злым намерением, то щит препятствовал этому «чему-то». А поковырявшись в формулах, я понял, как укреплять отдельные куски щита. Королевские маги и наемные убийцы, студенты-боевики и солдаты целились в разные точки тела. Конечно, благородные дуэлянты устраняли соперников ударом в грудь, ибо считалось крайне сложным пробить кости и добраться до сердца. В настоящих убийствах, убийствах без объявления войны и дуэли, так не делали.

Однако когда создавал защиту для себя, я учел возможность и такого нападения. Заклинание, которое защищало меня, я уверен, было самое лучшее на континенте, и его я никому не перепродавал. И оно же защищало Марию и Альбертину.

Я знал — только шесть человек на континенте могли бы пробить мой щит. И только двое — причинить вред носителю щита.

Это император. И наследный принц.

И щиты не справлялись уже дважды с тех пор, как я вошел в «Убежище». А поскольку Альбертину привела наследная принцесса, нетрудно догадаться, кто виноват.

Но как он мог?! Я видел его издалека — эдакий образчик надутой мужественности. Весь в папашу, в моего дядю, который всю жизнь отдал тому, чтобы воплощать собой величие. В газетах только и делали что облизывали принца с ног до головы, восхваляя от мельчайшей добродетели до формы царственных ушей. Как он мог?! Я знал Альбертину — она никогда не провоцировала противников, никогда не позволяла себе прямых оскорблений. Она проявляла крайнюю осторожность, особенно на фоне участившихся нападок на «Убежище» и скорых чтений. Она бы не осмелилась перечить его высочеству. А если бы и перечила — неужели нужно было ее убить? А ведь принц хотел именно убить — жестоко и быстро, как дуэльного врага.

Я сбегал со второго этажа к выходу, сомневаясь. Хотелось всего и сразу: рассказать Марии о том, что случилось; попросить у ехидны немедленно выпустить изобличающую статью; спросить наследную принцессу о том, что случилось. Следовало подумать и о том, кто заменит Альбертину на чтениях — это мог быть любой человек из нейтральной фракции. А могла быть и Мария, если взять на себя смелость туда ее отправить.

Мимо проходящие слуги несли наследной принцессе еду, напитки, маленькую купель и уйму недавно купленной детской одежды. Нет, нельзя идти к ее высочеству в таком состоянии, когда магия изливается, как вино из лопнувшей бочки. Я так долго учился удерживать ее под контролем, но уже дважды за короткое время потерял над ней власть. Я остановился, почувствовав, как горят ноги, и попытался выдохнуть.

Нет, но как он мог?!

В то время когда я был заучкой среди заучек, наследный принц блистал. Ярче, чем теперь. Лучший на потоке боевиков; дамский угодник с бессчетным количеством красавиц-невест; талантливый во всем, за что бы ни взялся, отважный, подчеркнуто принципиальный, наш будущий правитель. Многие восхищались и завидовали ему.

Я считал, что всю жизнь проведу непризнанным никем из кровных родственников, поэтому и завидовал, и восхищался сильнее прочих. Я был тенью, отбрасываемой братом. Прекрасный оратор и заика. Физически крепкий, пышущий здоровьем и израненный, измученный ядами и болезнями. Законный сын любящих родителей и бастард насильника и его жертвы. Время сгладило, умерило пафос моих переживаний, да и я изменился: сперва избавился от заиканий, а затем работа, деньги и путешествия поправили здоровье. История Марии заставила иначе взглянуть на всеобщего любимца, и все же — все же, где-то глубоко в душе оставались отзвуки этого уважения и этой зависти, которые испытывала двадцатилетняя моя версия.

Этот, двадцатилетний, Алексис сейчас и спрашивал, недоуменно, гневно и растерянно — как он мог?

— Хозяин. Хозяин!

Я обернулся. Лицо слуги не предвещало мне никаких добрых новостей.

— Что?

— На улице… Наследный принц хочет поговорить с женой. Он стоит у ворот.

Я невольно посмотрел наверх, туда, где в гостевой спальне поселилась принцесса. С родов прошло не больше десяти часов. Слишком мало, чтобы восстановиться и быть готовой для серьезных разговоров. Слишком поздно для мужчины, который обеспокоен преждевременными родами своей жены.

— Не сообщайте ей. Я выйду сам. В случае если у принца получится прорваться в поместье, отведите ее через черный ход к Марии. «Убежище» не откажется принять ее.

Посмотрел перед выходом в зеркало. Синюшное лицо, растрепанные волосы, смятый костюм. Я подремал не больше двух часов в своем кабинете, не сменяя костюма. Больше спать не получилось: беспокоило то зрелище родов, то Гаенин, то Альбертина, то Совет, то Мария, то сын Эльзы, то боль в голове из-за не до конца зажившей травмы, то — совсем неожиданное — неоконченное изобретение Феликс. Еще я даже примерно не представлял, сколько счетов наделал за одни стремительно пролетевшие сутки. Я мог бы привести эти мысли, структурировать, прийти к выводу и успокоится, но уже слишком устал для тщательных обдумываний. Случился парадокс — я не мог хорошо отдохнуть из-за хаоса в мыслительных процессах и не мог привести их в порядок, потому что слишком устал. Так я и лежал, перемежая забытье с немым созерцанием потолка.

Поправил жилет, пригладил, насколько возможно, волосы, и пошел — что ж, его высочество сам виноват, что явился без приглашения. Скатился по ступенькам, невежливо сунув руки в карманы, чтобы вцепиться пальцами в носовой платок: со стороны смотрелось развязно, но я испытывал физическую потребность что-нибудь порвать или испортить.

Еще издали я увидел, как принц пытается пробиться через щиты силой. Бесполезно. На человека невозможно было повесить больше двух щитов, иначе придется носить с собой отдельную телегу для кристаллов с заклинаниями. Для защиты дома не существовало таких препятствий, так что кристаллы с моими заклинаниями усеивали каждый пятак огромного поместья.

К тому же его высочество и без того растратил большую долю резерва, пытаясь покончить с Альбериной.

Платок затрещал в кармане.

Когда я подошел к самой границе защиты, принц не прекратил попытки пробить заклинание. Почему его не беспокоила моя безопасность — очевидно, но рядом стояли слуги и привратники, часть из которых не спаслась бы, если бы его заклинание достигло цели. Однажды разочаровавшись, я теперь острее воспринимал все, что творил наследник.

Мой брат.

Я усмехнулся и небрежно поклонился, пытаясь перекричать гром заклинаний:

— Приветствую ваше высочество. Что привело вас сюда?

— Я знаю, что моя жена тут! Пусть она выходит, я хочу поговорить!

Принц ударил по щиту еще раз, будто собираясь силой вынудить меня поторопится. Я вежливо улыбнулся:

— Боюсь, что она не желает встречи с вами. А я не подготовил поместье к вашему визиту и поэтому не посмею принять вас.

Он посмотрел на меня впервые. Его глаза налились кровью, сосуды вот-вот готовы были лопнуть: верный признак магического истощения. Сердце наверняка учащенно билось, мышцы непроизвольно напрягались, мысли спутывались — магическое истощение чем-то напоминало состояние сильной тревоги. Я хорошо знал это, потому что мне не единожды по милости матушки и ее наемников приходилось испытывать перегрузку на себе. Я почему-то испытал мстительное удовлетворение.

— Я — принц империи. Как ты смеешь возражать?

— Я не возражаю, Я сообщаю, что мое жилище недостаточно роскошно для принца, и поэтому я не могу его пригласить.

— Дай мне поговорить с женой.

— Леди поговорит с вами тогда, когда сама посчитает нужным. Я не осмелюсь принуждать принцессу империи. — Я язвительно подчеркнул последние слова.

Его высочество смотрел на меня сверху вниз — засранцу повезло вымахать выше меня. Но с этого ракурса я хорошо видел его шею, напряженную, с отчетливыми дорогами вен и артерий… Дуэльные правила с их горделивым желанием бить в сердце, в самую защищенную часть тела, были мне чужды. Наследник прямо сейчас стоял перед магом, который привык, а прямо сейчас еще и очень хотел убивать быстро.

Но проливать кровь наследника прямо на пороге дома при толпе свидетелей было бы крайне неразумно. Мне только и оставалось что наслаждаться его бессилием, с которым он столкнулся впервые. Я рассыпал бисер вежливых слов, но не удержался от откровенной усмешки. Сметать все на своем пути силой — чертовски вредная привычка, и я впервые увидел такую наглядную иллюстрацию к этому тезису.

Принц ударил еще раз. Я не выдержал и поставил еще щит поверх домашнего. Заклинание ослепило яркой вспышкой, скользнуло вниз по щиту и врезалось в мостовую. От грохота и каменного скрежета я едва не оглох; нас накрыло пыльное марево.

Пользуясь им, я уперся руками в колени и закрыл глаза. Магическое истощение, подкрепленное усталостью и тревогой, подступало и ко мне. Хотя я создал не слишком сложный щит: тот брал не столько прочностью, сколько перенаправлением удара. Главная хитрость состоит лишь в том, чтобы предугадать намерение противника. С которым мне повезло — дуэлянты с большим резервом не отличались оригинальностью.

Но для принца все выглядело иначе. Щитами боевые маги пользовались редко: с тех пор как я учился, популярности у них не прибавилось. Чтобы понять, что я только что провернул, принцу следовало бы очень пристально следить за заклинательскими новинками модификаторов. Поэтому, с его точки зрения, я просто отразил атаку, отчего случился небольшой взрыв.

Как только пыль немного осела, я увидел изумление в его глазах:

— Кто ты, черт возьми, такой?

О, так много вариантов ответа я нашел бы на этот вопрос. Хотелось тут же сказать ему что-то вроде «твой брат» или «второй претендент на престол», но за такие слова меня бы немедля кинули в темницу, не дожидаясь чтений. Можно было бы выдать что-то по-студенчески задиристое, ехидное, колкое, злое, гневное.

Но пришлось сдержаться. Пришлось только улыбнуться и сказать правду:

— Модификатор его величества императора, номер тысяча сто девяносто восьмой.

Тысяча сто девяносто восьмой из всех, когда-либо получивших лицензию модификаторов. Иногда их курс отменяли — он стоил казне не меньше маленькой армии, поэтому в кризисы факультет сворачивали. Иногда отчисляли целый курс и до выпуска так никто и не добирался. Всего лишь тысяча до меня и десятки после. В плохой сезон корпус охотников за нечистью насчитывал больше магов.

Их выпуск насчитывал трех человек, и Алексис получил бы число покрасивее, если бы его не отправили получать диплом первым.

— Что за хе…

Он собирался продолжить явно чем-то неудобоваримым, но тут издали послышался громкий окрик:

— Валериан!

Окликнули не меня, но я все равно обернулся. Недавно родившую принцессу поддерживала одна из служанок, к ней приставленная. Они передвигались медленно, слишком медленно для такого громкого окрика, и я подавил желание обругать ее высочество за столь необдуманное вмешательство — оно могло стоить ей здоровья. Но затем я отступил, позволив супругу лучше разглядеть ее — ослабевшую, бледную, едва плетущуюся по гравийной дорожке с чужой помощью.

Принц рванулся к ней, но щит не пропустил — все еще полон недобрых намерений.

— Ты родила? Это сын? Скажи, у нас сын? — заорал он, когда принцесса еще не успела приблизиться.

Я поклонился — не то чтобы из уважения к принцессе, но хотелось еще раз плюнуть принцу в лицо. Тот не заслуживал, чтобы ему кланялись. Не после того, как почти убил Альбертину на глазах у своей беременной жены.

Она приблизилась к самой границе щита. И сказала с усмешкой, так похожей на усмешку моего младшего дяди:

— Дочь, — солгала она. — А теперь уходи отсюда.

— Послушай, — принц умудрился заговорить просяще и снисходительно одновременно, — я же тебе объяснял, так было необходимо…

— Я услышала все, что ты мне тогда сказал. Услышь и меня. Не хочу тебя видеть. Иди прочь отсюда и не беспокой господина Алексиса. У него и без тебя достаточно дел.

— Не позорь нас, ты моя жена, а потому обязана меня слуша…

— Обязана? Обязана? — она сорвалась на хриплый полукрик. — Черта с два я обязана идиоту, который не помнит свои обязательства! Я только что родила, и ты не спросил, как я себя чувствую. Я. Только. Что. Родила. А ты устраиваешь сцены под окнами приютившего меня дома. Он, — она ткнула в меня пальцем, — а не ты был со мной рядом, когда я рожала. Мы договаривались, что на публике я стану с тобой соглашаться, чтобы ты не ударил в грязь лицом, и что же я получаю взамен? Супруга, который не в состоянии честно вести борьбу и устраняет противников, как бандит, по указке своего дяди! Нет, дорогой, больше я молчать и кивать не собираюсь. Если твоя честь стоит на моем молчании, то вот цена твоей чести. — Она плюнула ему под ноги. Принц заорал что-то бессвязное, но она не стала слушать. Развернулась и остановилась только чтобы заговорить со мной.

— Если он будет и дальше вас беспокоить, скажите мне — я уйду.

— Не нужно волноваться об этом, ваше высочество, — я поклонился ей чуть более искренне, чем прежде. Принцесса все еще мне не нравилась, и я не был уверен, что имею право произносить подобное, но захотелось сказать что-то утешительное. И казалось, что не существовало на свете слов утешительнее, чем эти: — Добро пожаловать в «Убежище».

Она улыбнулась, и теперь я видел — такая похожая на всех них, на упрямых, на гордых, на переоценивающих себя, на неуверенных в себе, чувствительных и сострадательных, жестоких и несгибаемых — подруг и соратниц из «Убежища». И стало на секунду так странно, что она не сразу была одной из них.

— Уходите, — без капли прежней вежливости велел я. — Вам все равно не войти.

Наследник не послушался — куда уж ему, человеку, чье слово в любом споре прежде звучало последним. Я не стал больше тратить на него время и пытаться образумить, ибо оставалось еще много работы, которую следовало сделать.

Проверить, как прошло совещание. Я все-таки выцепил Гаенина и отправил его на работу, так что с большей вероятностью нас ждал успех.

Оплатить работу всех причастных к последним событиям.

Но в первую очередь — передать все новости и дела Марии.

Глава 24

Мария

Альбертина лежала неподвижно. Губы ее выцвели от недостатка крови, и только тихое дыхание напоминало, что она все еще живая девушка, а не мраморное изваяние.

До сих пор не верилось, что Альбертину попытались убить. Не верилось, что это сделали наследный принц и великий герцог, а не уличная шпана, которая не боится ни закона, ни людей. Не верилось, что об этом не кричат на каждом шагу — и мы тоже затихли в ошеломленном молчании.

Помнится, по ночам, не в силах уснуть, я уверяла себя: если кто-то посмеет убить или покалечить кого-то из «Убежища», я убью этого человека без сомнений. Но при виде сломленной, обращенной в камень магическим сном Альбертины, я внутренне замерла. Потерялась — на грани скорби и какой-то неопределенной, ни к чему не относящейся, тяжести. Только много после я поняла, что это была за тяжесть.

Ответственность.

Алексис рассказал мне, с каким трудом пришлось похитить Гаенина. И передал все обязанности Альбертины. Пришлось принять их. Хотя могла бы бросить все на Алексиса, но я знала — Альбертина, которая дала своему законопроекту двойное имя, и всегда ставила мое во главе, — была бы разочарована отказом. Потому что догадалась бы, что я сбежала из страха.

Я боялась провалиться. Боялась, что многомесячная работа пойдет прахом. Что после провала герцог Вайрон не допустит повторного покушения на место племянника. Боялась, что сотни женщин так и не обретут защиту; боялась, что бордельная проститутка не умрет от старости в своем доме.

Почему я не спрашивала прежде о том, как страшно было тебе, Альбертина?

Я знала, что ты любишь наше «Убежище» гораздо сильнее, чем показываешь. Каково тебе было сделать из него ставку и день за днем раскручивать рулетку? Давила ли на тебя та же ответственность, что давит теперь на меня? Хотелось ли тебе все бросить? О чем ты думала? Что чувствовала, когда тебя едва не убили и сознание вот-вот готово было угаснуть?

Почему я ни разу не заговорила с тобой по душам?

Ей предстояло пролежать в магическом сне еще три недели. Чтения к тому времени уже закончатся. Альбертина подготовила документы — от списка свидетелей до правовых основ, которые передала в канцелярию, но не успела составить речь. Осталось множество черновиков с разноплановыми линиями сюжета: в одном из них упор делался на холодный подсчет выгоды для государства, которое сэкономит деньги на помощи вдовам и разведенным; в другой — давила на жалость, рассказывала истории женщин, которых выбросили на улицу без средств к существованию. В третьем — давила на репутационную выгоду для совета. После очередного вычеркивания она большими буквами оставила пометку:

«РЕЧЬ ИХ НЕ ИНТЕРЕСУЕТ».

Но продолжила плодить черновики, как будто бы от этой работы зависело очень многое. Я пыталась понять ход ее мыслей, но надпись крупными буквами осталась для меня загадкой.

Загадкой, решать которую предстояло мне одной.

Следом за чтениями начнется ежегодная международная ярмарка диковинок, так что Феликс почти не вылезала из своей мастерской; после появления в доме Алексиса она как-то незаметно для меня переключилась с изготовления батарейки на машину и вот-вот должна была, вопреки всем обстоятельствам, проект закончить. Ее безусловная преданность работе ужасала. Жанетт тоже не успевала передохнуть: ее журнал публично обвинил наследника престола в нападении на члена совета. Теперь работников нашего одиозного издания со всех сторон окружили другие журналисты. Жанетт не растерялась: она устроила для столичных газет аукцион за возможность встретиться с наследной принцессой и услышать скандальные подробности из первых уст. Вместе с корреспондентами присылали художников, чтобы зарисовать новорожденного недоношенного принца, еще одного члена императорской семьи. А Эльза же не могла выступать на публике перед знатными лордами: при всем уважении, для этой роли ей не хватало многого.

Как будто бы мне хватало, ага.

Я медитировала над Альбертиной так, будто она была способна явится ко мне во сне и рассказать все, о чем думала в последние дни. Я носила с собой листочек с крупной надписью, как новичок к загруженному работодателю. Но она спала. И разве я осмелилась бы прервать ее исцеляющий сон?

Помощь пришла, откуда я ее не ждала.

Кроме меня, регулярно посещал палату только господин Онсагер. Будь хоть капля злых намерений, защитные чары поместья его бы не пропустили. Но они пропускали. И мы все, включая хозяина дома, зачем-то терпели присутствие немолодого мужчины, тонкого, как писчее перо, и строгого, как закон. Иногда он приходил в рабочих мантиях — у него их было две, одна — Советника, другая — Верховного императорского судьи. Он стоял у стены и будто о чем-то долго и напряженно думал, не приближаясь к постели дочери. Иногда присылал цветы с однообразием занятого человека — всегда темные, фиолетовые ирисы, так неожиданно подходящие элегантному облику Альбертины.

Я отметила схожесть отца и дочери. Не думаю, что последней понравилось бы сравнение, но они походили друг на друга слишком сильно. У него почти не было морщин, несмотря на то, что возраст, близкий к старческому, все равно угадывался — это из-за спокойного, стоического даже выражения лица, которое так присуще и Альбертине. Входя, он формально и предельно вежливо здоровался, выходя — прощался, и в его костюме я так за все эти дни и не обнаружила ни одного изъяна. Схожесть в манерах, в костюме, в речи, в темпе и настроении — вот, что делало их похожими гораздо сильнее, чем если бы то было обычное сходство в чертах лица.

Мы приходили вместе, под вечер. Я клала ледяные ступни Альбертины на колени и грела их, разминала пальцами. Листок с помарками оставила рядом. Всегда брала его с собой, возможно, поэтому отец Альбертины и заметил. Он спросил:

— У вас есть некоторые затруднения по этому поводу? — Он указал на лист. Я вздрогнула и резко обернулась, будто со мной заговорил шкаф. До этого отец Альбертины не демонстрировал желание завязать разговор.

— Д-да, — неуверенно ответила я. Чувство было такое, будто предаю близкую подругу. — Я не понимаю, к чему тогда речь, если на защите она никому не нужна.

— Дочка права, конкретно эту речь для защиты Марии-Альбертины слушать не станут. Этот законопроект создает слишком трудную политическую ситуацию.

Практически весь Совет находится под влиянием герцога Вайрона. Дисскуссии до сих пор велись только для видимости. Но раскол, вызванный Альбертиной-Марией, настоящий. И он грозит герцогу Вайрону утратой власти и при дворе, и в Совете. Поэтому речь ничего не значит: решать будут не то, позволить ли бедной вдове купить дом, а то, сохранят ли наследник и его покровитель право наследования трона или нет. Поэтому голоса подсчитают заранее, задолго до того, как начнутся чтения. Эта речь не для них. К публичным чтениям допускают главным образом журналистов — на них и нужно произвести впечатление. В том числе и для подстраховки, ведь если у слушателей выступление вызовет симпатию, герцог Вайрон не осмелится больше действовать так грубо, как прежде.

— А что в Совете говорят? У нас есть шансы на успех?

— Как ни странно, самая яркая дискуссия за последний десяток лет проходит очень тихо. Неудивительно, ведь если ты выскажешь свою настоящую точку зрения до чтений, сторона противника успеет предпринять по этому поводу противодействия: опубликовать компромат, устроить засаду, уволить кого-то и тому прочее. Так что люди из страха не решаются говорить, что они по этому поводу думают. Не уверен также, что представители моей фракции говорят мне правду. Я бы на их месте не стал. Но про себя сказать могу — я голосую за Альбертину-Марию.

— Почему?

Честно признаться, я ожидала услышать нечто вроде «потому что герцог Вайрон едва не убил мою дочь» или что-то похожее. Да, прозвучало бы лицемерно от человека, который выкинул Альбертину на улицу, как надоевшего котенка. Но отец Альбертины удивил:

— Потому что герцог Вайрон изначально проводил неправильную политику. Ему казалось, что споры порождают истину, в то время как о предмете спорили люди, которые совершенно в оном не разбираются и не интересуются. Ведь кто такие эти нынешние Советники? Отцы на них надавили, чтобы те получали образование и заняли их место. Преподаватели натягивали им в университетах оценки. Так же приняли экзамены. Эти вьюноши не понимают, ни зачем они в Совете, ни почему работа законотворца — самая важная в стране. Знают только, что если заберутся повыше, смогут женится на невесте побогаче. Вот и развлекают герцога Вайрона как умеют. Но ни в жизни, ни в законах эти дети не понимают ровным счетом ничего. Вайрону с его властью следовало создать другую систему, при которой новые Советники совершенствовались бы в отдельной области права и становились бы в нем глубокими знатоками. Если хочешь представить закон о земельном хозяйстве, будь добр на практике изучи работу крестьян, чтобы знать, как твое творчество повлияет на людей и в конечном счете на страну. А не праздному юноше в пьяном угаре, в салоне среди друзей в голову ударило то, как это самое хозяйство должно быть в идеальном мире устроено. Столько хаоса и разнородной чепухи навыдумывают эти господа, наговорят красивых слов, а такие же обалдуи, как они сами, сидят на Совете и кивают. Или того хуже — спорят, но не из понимания, а для того, чтобы покрасоваться перед великим герцогом. Если и дальше позволить такому продолжаться, то герцог превратит Совет в балаган, где дрессированные мальчики будут показывать, как хорошо они усвоили риторику в университетах.

— А Альбертина?..

Он повернулся так, чтобы смотреть мне прямо в глаза.

— Правители жестоки, юная госпожа. Если ты полагаешь, что сажаешь на трон мягкого и невинного человека, то советую вглядываться пристальнее в Алексиса Эрвье, ибо он вовсе из себя не таков. Сама борьба за трон воспитывает жестокосердие, ибо страсть к власти — одна из самых сильных в характере человека. Ведь обычные крестьяне, ни разу за жизнь не видевшие грамоты, точно знают, как следует всем нам жить. И в этом отношении они равны принцам и принцессам, но только у последних есть возможность достичь власти, навязать силой или поощрением свою картину мира другим. Жажда вкупе с возможностью любого человека превращает в одержимого. И борьба одержимых жестока. Поэтому винить герцога Вайрона в том, что он напал на мою дочь, все равно что обвинить голодного волка в том, что он охотится. Это бессмысленное действие, ради которого я бы не стал тратить ни силы, ни время. К тому же разве вы не знаете, что Альбертина первая осудила бы человека, принимающего решения на основе сиюминутных чувств?

Я нахмурилась. Странный человек. Говорит так, будто все его эмоции — это результат тщательного, глубокого обдумывания, в результате которого он принимает решение — испытывать ли ему что-то или нет. Я иногда сталкивалась с проявлением этой черты у Альбертины, но не в такой очевидной. Она говорила краткими, повседневными фразами «бессмысленно переживать об этом» или «ты зря волнуешься». Теперь я поняла, что она так говорила не из будничного желания успокоить, а потому что правда так и думала.

— Но также верно и то, что волков, которые слишком близко подобрались к человеческому жилищу, истребляют.

Я не позволила себе улыбнутся.

***

После того, как мне рассказали, зачем нужна нужна речь, стало только труднее.

Я не надеялась впечатлить всех и каждого. Но и не была уверена, что получится хотя бы хорошо: я никогда прежде не составляла длинные, убедительные и трогательные речи. Пара выступлений с презентацией, защита диплома — вот и весь послужной список выступлений. С чего начать?

Попросила Жанетт добыть для меня газет со всеми громкими защитами, проходившими в Совете. Мне было совестно отрывать ее от текущих задач, но она пообещала, что найдет время. Уже на следующий день передо мной лежала стопка газет и одна книга, которую я все равно не успела бы прочесть к сроку.

Поэтому сперва решила выбрать в качестве образца те тексты, которые так или иначе меня интересовали. Но, прослистав журналы и книгу под заголовком «Знаменитые речи Палаты Лордов», я не нашла ни одного закона, который касался бы прав женщин. Или хотя бы изъятия этих прав. Когда-то давно мужчины приняли жесткие законы для женщин, следующее поколение с ними согласилось, и все, с тех пор законотворчество в этой области не знало никаких изменений.

Вся библиотека «Убежища» сгорела, но я помнила, что в одном из исторических справочников Альбертины упоминалось что-то о женском вопросе. Мне просто требовалось узнать год. Если найду книгу в лавке, то смогу просто так подсмотреть дату и не просить денег на оплату торговцу; я и цену на сборник речей не стала спрашивать, потому как боялась узнать цифру.

Я поднялась на ноги, размялась, чтобы снизить напряжение в уставшей шее — и только тогда заметила, что на улице уже давно наступила ночь.

С этим осознанием пришло сразу и множества других: что на рабочем столе давно остыл ужин, от которого я жадно и быстро откусила всего пару кусков, и теперь была голодна; что все тело устало и налилось тяжестью, что воздуха в комнате не хватает и нужно хотя бы немного погулять, прежде чем идти спать.

Я в спешке доела ужин и почти выбежала из комнаты. По ночам особняк Алексиса напоминал заколдованный дворец: таинственные, полутемные коридоры, в которых мелькало золото волшебных атрибутов. Хозяин и гости спали, на неудобных стульях дремали слуги, оставленные на дежурство. Пользуясь одиночеством, я дотронулась до тихонько мерцающего кристалла. Я так завидовала людям, способным колдовать свободно, во всю силу резерва. Мне же лишь с годами открылся маленький доступ к толике сил. Зажечь светлячок раз в день на пару часов — вот и весь предел моих возможностей. И ничего другого, если честно, в этом мире больше не увлекло меня так сильно, как магия. Я полюбила ее настолько, что спустя почти десятилетие вспоминаю тот недолгий период, когда мне открылся к ней доступ.

Когда я узнала, кто такой Алексис на самом деле, на краю моего сознания мелькнула надежда — а вдруг, взойдя на трон, он обяжет род Игнис отозвать запрет?

И не позволила себе остановится на этой мысли. Слишком много плохого случилось за последние дни. Надежда подпитывает и дает силы только тогда, когда опирается на надежное знание и уверенность в будущем. Когда это просто чувство, наивное ожидание того, что «все будет хорошо», — надежда только убивает человека.

Я отвернулась от кристалла и спустилась вниз по лестнице в сад. Прохладный ночной воздух напитался ароматами цветов, а едва заметный туман вплетался в росчерки травы. Сперва мне показалось, что в кустах и меж садовых деревьев мелькают светлячки, но я ошиблась — то был мерцающий отблеск магических атрибутов, которые усеивали покрытую мраком землю, как звезды. Со своим прежним резервом мне бы потребовался с десяток лет, чтобы сотворить столько сложных защитных заклинаний, но я обладала только каплей королевской крови. Сила Алексиса поражала и пугала одновременно.

Погуляла я недолго – на улице по ночам становилось слишком прохладно. И по возвращении заметила, что уже не одна бодрствую ночью, ибо из покоев принцессы струился мягкий свет и слышался голос принцессы, поющей колыбельную. Я подкралась, заглянула в приоткрытую дверь. В это мгновение кормилица чуть ли не слезно просила свою госпожу:

— Идите спать, миледи, я присмотрю за его высочеством.

— Нет нужды. Уходи.

Нежную песню принцесса оборвала отрывистым, холодным приказом. Но выглядела она как нежная Мадонна с религиозного портрета — счастливой и кроткой. И едва не сияла в тусклом свете ночных светляков. Мне казалось, что в первый период материнства, проснувшись посреди ночи, женщины так не выглядят, но передо мной же главная героиня. Сейчас ее присутствие создавало ощущение ирреальности, будто я и в самом деле попала в сказку.

Я очнулась только тогда, когда принцесса обратилась ко мне:

— Пришла сказать «я же говорила»? – Услышав в тоне госпожи ноты подступающей ссоры, кормилица почти сбежала, толкнув меня плечом. Я посмотрела главной героине в глаза, изумляясь их неестественной кристальной глубине – и твердости, которую прежде не встречала в ее взгляде.

И назло ей ответила:

— Да. Нельзя?

— Дозволительно, — ответила она, нагло улыбнувшись. — Только вот я ни о чем не жалею. Как можно жалеть, когда на руках держишь такое сокровище? — Она качнула ребенка в мою сторону, будто предложила подержать. Я бы не отказалась, если бы принцесса предложила.

— Можно. Я знаю нескольких женщин, которые пожалели.

Принцесса отвернулась, покачивая засыпающее дитя. А я молчала потому, что не решалась задать вопрос, над которым размышляла давно, но никогда не надеялась получить ответ. Вопрос праздного любопытства в особняке родителей, отвлечение от скуки — в доме госпожи Ан, гнетущий и сжимающий сердце секрет в период, когда приходилось побираться на улицах.

Я спросила:

— Тебе разве никогда не хотелось вернуться домой?

Она замерла. Ребенок как будто бы тоже застыл, но на деле только уснул, убаюканный молоком, укачиваниями, песнями и нависшей тишиной. Я ждала, сжимая пальцы.

— Откуда ты знаешь? — голос ее звучал глухо, отчего немного угрожающе.

— Сорока на хвосте принесла, — ядовито ответила я. В этом мире не существовало такой поговорки.

Она медленно положила ребенка в кроватку и обернулась ко мне. Я слышала биение собственного сердца и уже жалела, что задала вопрос.

— Сначала — да, — сухо ответила она: — Искала способы вернутся домой. Ничего не нашла. Затем влюбилась и перестала искать. Теперь не хочу совсем, уже слишком привыкла к этому миру. Не помню, как пользоваться телефоном и компьютером, настолько все забылось. К этому миру адаптироваться легче, чем к моему. — Она шагнула вперед, будто готовилась к нападению. Я отступила: главная героиня обладала магией чудовищной мощи, мне и во всей полноте силы с ней не совладать: — Но откуда ты знаешь? Что меня выдало?

Я едва не рассмеялась ей в лицо. Принцесса не соблюдала правил этикета, не ведала манер и границ, пила и ела, приветствовала, общалась со всеми без малейшей оглядки на строгие правила. По местным меркам я считалась фривольной девицей, хотя изо всех сил старалась подражать окружающим, но к моменту, когда я уже во всем разобралась, репутация моя окончательно испортилась, так что все усилия пошли прахом. Героиня же и не пыталась влиться в общество и до сих пор, будучи наследницей империи, не различала, кому говорить «ты», а кому — «вы».

Но рассказала я о другом:

— Я читала твою историю в книге. «Попаданка для наследника» или как-то так. Автора не вспомню, не спрашивай. Про ромфант слышала?

Она пару раз глупо, нарочито моргнула. Потом медленно, осоловело кивнула. Я продолжила:

— Бесячая история, очень глупая. Главный герой — мудак с завышенным самомнением и букетом ЗППП от девиц, которые хотели от него славы и денег. Иначе причины его успеха у женщин я оправдать не могу, ведь какая может быть харизма у человека, который, как бабуин, бормочет что-то про «ты моя, поняла?» и вообще не видит книжек под юбками очередной красавицы. Главная героиня закатывает глаза при виде дам, которые борются за него, ведь как так им не стыдно водить хороводы вокруг штанов и всячески им угождать. Действительно, как так, ведь их готовят к этому всю жизнь, их судьба и счастье буквально зависят от того, кому они достанутся. Не говоря уже о возможности заполучить власть, о которой любая другая женщина не осмеливается и мечтать. Итого у нас главный герой — дебил, который не ценит заботы и стараний, и главная героиня — дура, которая не видит ничего дальше своего носа и никому, кроме себя, не умеет сочувствовать.

Я выдохнула, собираясь и дальше продолжить тираду. Я почти уже забыла саму книгу, зато хорошо помнила отзыв, который собиралась оставить под романом, но не успела закончить. Принцесса продолжала молча пялиться на меня, и я решила больше не мучать ее мнением о книге, кою она в глаза не видела.

— Забыла упомянуть, что главная героиня — это ты.

Нижняя губа у нее задрожала. Принцесса зло заговорила:

— Удивительно, но я поняла. Ну и что с того, что я не такая, как ты? Не все хотят поднять бунт, устроить революцию, нет? Я просто хотела быть счастливой – с любимым и любящим мужем, с детьми. Я что, слишком многого просила?! Я заслужила то, что со мной происходит?! На это ты намекаешь? Но разве ты способна меня понять? Мой мир сузился сперва до отбора, потом до дворца. Сначала отбивалась от твоих козней, — Я подавила отрицание и не стала поправлять ее, — потом начались мои отношения, в которых я утонула сразу, меня точно отравили или по голове шибанули чем. Были плохие люди — те, что мешали нашим отношениям, были хорошие — те, что их поддерживали. Мне следовало бороться с первыми и поддерживать вторых. Вот и все. Вот и весь мой мир. Я ничего не знала.

Я снова отступила и глубоко вдохнула. Принцесса мне не нравилась, и часто в разговоре с ней я применяла обвинительный тон. Она всегда отвечала мне той же монетой. Но сейчас героиня спасла Альбертину, из-за чего родила недоношенного младенца. И уж точно не вела себя как злодейка: не сочувствовала, но и никогда не пакостила первой, и свои дурацкие советы давала из веры, что они помогут другим «жить правильно». И я бы легко оказалась на ее месте, если бы только узы магии, узы судьбы — или как еще здесь величают «истинный брак» — связали бы меня с доминантным орангутаном.

— Нет. Не заслужила. Я бы тоже не стала устраивать бунт, как ты это называешь — если бы только мне позволили жить спокойно. Зарабатывать деньги, учиться, колдовать, жить независимо от воли родителей или случайного мужчины, который только пожелает мной распорядиться. Я тоже просто хотела жить счастливо. Только мое «счастливо» теперь зависит от «счастливо» многих. Поэтому я понимаю, но не сочувствую, Лена. Мне кажется странным, когда человек, обладающий властью, тратит эту власть только на свою хорошую жизнь.

Удивительно, но я запомнила ее настоящее, прежнее имя. Имя обычной русской студентки, которая не там перешла дорогу, попала под машину и очутилась здесь — в мире, где правила и нравы так сильно отличаются от наших. В какой-то мере я завидовала — завидовала тому, что у нее так легко получилось адаптироваться здесь и обрести счастье, пусть и, на мой взгляд, своеобразное. И в какой-то мере я грустила оттого, что и это сказочное счастье, слишком сильно зависящее от воли пары, в мгновение рухнуло.

Она смотрела на меня широко распахнутыми глазами, блестящими, будто от непролитых слез. И тогда я почувствовала, словно нас, таких разных, связала одна общая тоска по прежнему дому, навсегда утраченному.

— А как тебя зовут? — сглотнув, спросила она.

— Мне повезло, это имя точь-в-точь мое старое. Я Маша. Фотограф, увлекаюсь рисунками. Любила смотреть сериалы и книги читать. Редко из дома выходила. Как раз только-только обустроилась на съемной квартире. Не помню, чтобы обожала русскую кухню, но первое время страшно скучала по вареникам с творогом. Сладко, здесь таких не делают.

Она вдруг разрыдалась: неожиданно, будто ливень хлынул с ясного неба.

— А я рыбу любила копченую. И с родителями жила. И училась — ты знаешь — на аналитика данных, так не нравилось, но работу по такой специальности легко найти, я, знаешь, о цветочном магазине мечтала…

Она рассказывала и рассказывала – о старых друзьях, об удобных штанах, об утренних пробежках, о парах, о маминых пирожках и тортах, таких некрасивых и таких вкусных, что об одном воспоминании подступали слюнки. Я улыбалась. И вспоминала многоэтажные дома, парки, в которые свободно, без сословных ограничений, заходила, о музыке, о кроссовках, о старых детских площадках с шиной вместо сидушки.

И стало так хорошо и так грустно, что мы заплакали вместе.

Глава 25

Все мы: от лорда Алексиса до двухлетнего сына лакея — столпились на заднем дворе у входа в конюшню. Конюшню, которую переделали в мастерскую. Из-за подготовки к Совету и ощущения стесненности я не и не догадывалась, что Феликс сменила рабочее место: прежде ей приходилось искать полуразрушенные амбары и добираться до них пешком, ради экономии — теперь она проживала близ своего детища и поэтому закончила мобиль быстрее.

Да, мы ждали выезда мобиля.

Большая часть прислуги уже видела, как работает машина, но все равно пронизывающий эмоциональный заряд примагнитил сюда даже тех, кто созерцал чудо-изобретение ежедневно. «Убежищу» же диковинку показывали только на чертежах; хозяину дома тоже запретили подглядывать, поэтому все мы с нетерпением ждали волшебства и праздника. Жанетт на падающие в ее редакцию, как из рога изобилия, деньги наняла художника и сейчас суетливо пыталась поставить нового сотрудника в самое удачное место. Ее редакция смогла позволить себе иллюстрации, потому что за возможность заполучить короткое интервью с недавно родившей принцессой, она устроила аукцион.

Эльза тоже была здесь, да не одна: к боку она прижимала Эдди, который вставал на носочки, будто это маленький рост не позволяет ему видеть сквозь запертые двери. Могло ли его присутствие плохо кончится? Да. Закон королевства разрешал разведенным женщинам видется со своими детьми только в присутствии их отца. Не страшно, если бы их поймали за пределами поместья — Эльзе выписали бы небольшой штраф и отпустили. Но совсем другое дело, если бы их застали вдвоем в доме, где Эльза живет. Стража часто рассматривает такие случаи, как похищение — серьезное преступление, которое сопровождается обысками, допросами и наказаниями для тех, кто умолчал о нарушении закона.

Но разве допустимо из-за проблем взрослых лишать ребенка радости? У Эдди их и так осталось немного.

Еще один повод для печали — отсутствие Альбертины. Как бы нам ни хотелось разделить с ней сегодняшний день, лечебный сон нельзя было прерывать. Поэтому Алексис принес даментин: шарообразный артефакт снимал своего рода видео и при этом категорически отказывался от взаимодействия с кристаллами. Чтобы запись получилась, требовался постоянный приток магической силы, обеспечить который среди нас мог только Алексис. В белках его глаз виднелась сеточка расширившихся сосудов, руки дрожали: в последние дни он постоянно находился на грани магического истощения. Я подошла и положила руку на плечо. Алексис слегка кивнул: заметил, но не прервал заклинание.

— Дамы и господа! — из конюшни послышался усиленный артефактом голос Феликс. — Вашему вниманию!

Ворота резко отворились. Оттуда в пыли и сене вырвался мобиль, ослепивший зрителей металлической вспышкой. Я захлопала в ладоши и невольно запищала, когда увидела Феликс, подставившую открытое лицо ветру и пыли. Она стояла на красных бархатных сидениях, одну ногу поставив на кузовную дверцу. Служащие поместья, которые управляли мобилем, бледнели и трепетали, так что Феликс превратилась в гордую завоевательницу, покорительницу новых вершин.

Она ей и была по сути своей.

Мобиль двинулся вперед, чтобы под аплодисменты покружить вокруг собравшихся. Я тоже с восторгом хлопала, смеялась и кричала что-то подбадривающее, как фанатка на концерте.

Выглядела машина как открытый четырехместный кэб, водруженный на огромные колеса. Из неприметной медной трубы поднимался черный дым, знакомо пахнущий соляркой и сажей. На любой самой маленькой кочке мобиль подскакивал на добрый прыжок, но скорость развивал неожиданно шуструю. Перед восторженной публикой Феликс наконец остановилась и спрыгнула, поклонившись. Бледные, трясущиеся слуги с трудом вывалились за дверь.

— Спасибо за внимание! Спасибо! — Феликс сияла от счастья и кланялась как артистка. Эльза крикнула:

— Как назвала-то?

Феликс хитро взглянула на меня и даже кивнула головой.

— Я назвала ее «Первой». Мария, не хочешь прокатиться?

— Я не умею.

— А кто из нас умеет? — Феликс приблизилась, взяла меня за плечи и потянула в сторону агрегата. Который неожиданно перестал казаться чудом техники и превратился в пугающую зверюгу. Я оглянулась и встретилась взглядом с Алексисом, он перестал записывать и насмешливо кривил бледные пересохшие губы. Помощники Феликс споро оттеснили толпу: я почувствовала небольшое, но облегчение — теперь никого не перееду. Оставался последний страх: развалить сам мобиль.

Передо мной открыли дверцу, саму меня почти пихнули в салон, и я оказалась на красных бархатных сиденьях. Руля в привычном смысле не было, зато прямо под рукой оказался рычаг. Феликс плюхнулась на соседнее место и принялась объяснять.

— Дернешь рычаг вперед — мобиль поедет вперед, назад — поедет назад, оставишь посередине — тормоз. Править налево и направо буду я. Мобиль пока работает на атрибутах, нужно смотреть, чтобы они не заканчивались, — Она ткнула пальцем в небольшую, едва заметную подставку у кресла. Кристалл на нем был подозрительно похож на один из тех, что усеивали гостеприимное поместье. — Поехали!

Я толкнула рычаг, и мобиль резко дернулся, срываясь с места. Как же отличалось восприятие скорости изнутри и снаружи! Казалось, что мы несемся чудовищно, неконтролируемо быстро. Признаюсь: завизжала под смех зрителей, пока Феликс рулила. Волосы растрепались, ветер ударил в лицо.

Было весело.

Феликс свернула в парк. Листья и ветви деревьев опасно нависли над нами, но моя напарница и не собиралась останавливаться. Вскоре заметила, что всякий сор отлетает от мобиля на небольшом расстоянии.

— Алексис установил защиту от повреждений! — крикнула Феликс.

Кивнула: уже догадалась.

Мы выехали к пруду, и меня едва не ослепил блеск воды. Я поднялась, опираясь на дверцу, как прежде сделала Феликс, и залюбовалась: гладью, подернутой зеленой ряской, темным пунктиром камышей, обрамляющих поверхность воды, и резко уходящим вверх почти желтым от света, облюбованным солнцем парком. Я задышала полной грудью: вместо нависающей, душной, давящей тревоги я впервые за много недель ощутила восхищение, жажду жизни и предчувствие надежды. Феликс, искоса поглядывая на меня, сказала:

— Завтра все будет хорошо. Мы победим. Я подвезу вас на мобиле — представь, уйма аристократов, все потрясены до ужаса. И вы — главные звезды Совета. Все расступаются, оглядываются, кланяются — они же поклонятся? А я останусь у ворот, присмотрю за мобилем, ведь ни один конюший не сможет отвести мою лошадку в стойло. Возможно, ко мне подойдут, возможно, спросят визитку…

Я опустилась обратно и задрала голову, слушая сценарий завтрашнего дня от Феликс. И снова глубоко задышала — вот теперь от страха, стискивающего грудь. Кажется, что моя напарница воспринимала происходящее как приключение. Кажется, что Алексис, устав до истощения, воспринимал события как-то никак. Кажется, Жанетт накрутила себя до такого состояния, что ей вместе с чаем подавали успокоительные капли.

Отвечая на вопрос Феликс — будут ли нам кланятся завтра, ответ однозначный — да. Конечно, будут.

Ведь с нами приедет сестра короля, старшая принцесса Маргарет. Мать Алексиса.

Она тоже присутствовала на презентации мобиля. Сидела в сторонке, в тени под навесом, в пышном зеленом платье. Цвет, который был на пике моды в предосенний сезон. Принцесса отпивала чай крохотными глотками из крохотной чашечки, которую держала крохотной ручкой в аккуратной белой перчаточке. Лет сорока — сорока пяти, она напоминала дрессированную голубку, которая боялась шелохнутся. Создавалось впечатление, что легкий ветерок не смел касаться ее волос. В лицо я ей не смотрела — никто не смотрел, настолько было страшно и неуютно.

Мы вернулись обратно на полянку, я дернула рычаг, чтобы он встал на середину. Феликс ловко перескочила через перегородку коляски — ей было удобно, она надела штаны. Я же вырядилась в выходное платье, потому что не ожидала, что стану частью презентации мобиля, и теперь возилась с защелкой на дверце. Закрывалась легко, открывалась неожиданно трудно, и я дергала замок, ощущая себя до невозможности глупо.

— Давай помогу.

Так увлеклась борьбой с дверцей, что не заметила, как подошел Алексис. Накрыл мою руку своей, мягко отстранил от защелки, дернул. Дернул еще раз.

Не получилось.

Я едва не рассмеялась.

Он нахмурился и с силой рванул еще. Тут подошла Феликс, поразглядывала механизм, пожала плечами и сказала:

— Недоработанная деталь. Алексис, будь добр, помоги Марии.

Я думала, что мне подадут руку, но нет: Алексис, щурясь от удовольствия, живо подхватил меня под колени и поднял. Зрители снова зааплодировали, я смутилась, вцепившись в Алексиса. Смотреть на него было невозможно, на людей — стыдно, и я невольно бросила взгляд туда, куда не хотела.

На принцессу Маргарет.

Та улыбалась — и улыбкой этой можно бы было порезаться. Глядела на нас — и взгляд этот был знаком. Она напоминала младшего из своих братьев, великого герцога Вайрона.

Маленькой ручкой в аккуратной перчаточке принцесса приподняла свою чашечку и ласково кивнула мне.

Алексис должен был отпустить меня, но нет: широко шагая, понес до соседнего с принцессой столика с навесом. Больше на нас никто не обращал внимания. Жанетт по-хозяйски крикнула слугам:

— Принесите шампанское!

А я все равно чувствовала себя неуютно. И не сразу взглянула на Алексиса. Он посерел, на его строгом лице не осталось ни капли краски. Сопротивлятся перехотелось: я расслабилась и позволила донести себя до кресла.

Алексис упал на соседнее место и подпер голову рукой. Вид он обрел такой жалкий, что защемило сердце. Ну и зачем он волочился сюда со мной на руках, если сам сейчас не способен держать голову прямо? Я нахмурилась — и задала другой вопрос, который терзал гораздо сильнее:

— Ты готов к завтрашнему дню?

Алексис медленно, тяжело моргал: я уже пожалела, что заговорила. Но с глубоким вздохом медленно ответил:

— Да. Мы с матерью определились с сопровождением. При ней оставались фрейлины, но их недостаточно, чтобы составить достойную свиту принцессе, поэтому вчера приходилось рассылать срочные письма по благородным домам. Три леди согласились, при них будут другие дамы. Так что добавим еще моих стражников, и сопровождение для принцессы мы подготовили. Нужно еще подумать, где их разместить возле зала Совета, на само заседание посторонних не пустят.

Я впервые слышала о подготовке свиты, но спрашивала не об этом.

— Тебе не страшно?

— Я старался об этом не думать. Что ты так на меня смотришь, это правда! В прошлом я так часто сталкивался со смертью, что стал боятся ее еще сильнее. Приходится заниматься самообманом: уставать до бесчувствия, думать о делах, путях отхода, составлять план. Так проще; если сосредотачиваться только на том, что завтра тебя могут обезглавить, то и до сумасшествия недалеко.

— Путях отхода? Какие могут быть пути отхода? Я тоже об этом думала, но куда нам бежать? От магической стражи, королевского розыска. Меня едва не поймали, когда я спасалась от герцога, а тут — королевский.

Алексис пожал плечами:

— Мир огромен. Гораздо больше нашего королевства. Деньги у меня есть, и я вас не брошу. А когда есть деньги, устроится везде можно. Главное — это отбиться и сбежать.

— Как отбиваться и бежать, если твой резерв на грани истощения?

— Королевская кровь, быстрое восстановление. Мне только нужно поспать.

Он глубоко вздохнул, глядя, как разносят по поляне шампанское. Хмыкнул, когда одному мальчонке удалось украсть бокал у невнимательного слуги и распробовать вместе с друзьями, морщась. Жанетт отсалютовала мне бокалом и вопросительно кивнула на Алексиса. Тот прикрыл глаза.

Задремал.

Красивый.

Идеальные, но острые черты лица. Любой художник-романтик захотел бы заполучить Алексиса в качестве модели для позирования. Достаточно худой и бледный, чтобы передать тяготы жизни. Достаточно совершенный, чтобы удерживать на себе взгляд. Свет отражался от золотых волос, упавших на лоб, и создавал сияющий ореол вокруг макушки. Бывший студент-заика, едва сводящий концы с концами. Возможно — будущий король.

Будущий король.

Эта мысль никак не хотела приживаться.

— Бу.

Чужое дыхание пощекотало шею. Я подпрыгнула и едва не заверещала. Давясь смехом, надо мной склонилась Жанетт: от нее пахло шампанским и машинным маслом. Странное сочетание. Она подала мне руку:

— Хватит пялиться, а то глаза выпадут. Пойдем лучше тебе нальют чаю с успокаивающими каплями. И подадут тарталетки. Ммм, тарталетки. За них не стыдно продать душу.

— Я не пялилась.

— Да? А я не самая богатая журналистка этого сезона. Вру, конечно. Самая. Идем. Попробуешь тарталетки, а еще я у тебя кое-что поспрашиваю.

Вставать с нагретого места было сродни пытке. Сильной рукой Жанетт выдернула меня со стула, и положила мою руку к себе на локоток. Ну прямо две кокоти на прогулке в парке.

— Твоя речь сродни объявлению войны.

Я моргнула. Мне казалось, что Жанетт продолжит меня дразнить, поддавшись солнечной атмосфере.

— Понимаешь, я вижу тут две опасности. Во-первых, ты говоришь от лица всех, но не знаешь, существуют ли эти все на самом деле. Многие дамы высмеивали нашу деятельность, высмеивают и высмеивать будут, и мы достоверно не знаем, большинство их или меньшинство. Второй момент: не факт, что нам всем не отрубят голову, как только мы выйдем из Совета. Ты буквально в морду им скажешь «о, все это время вы нас били, теперь пришло время и нам чутка вас поколотить».

— Ну, не совсем так…

— А услышат так, — категорично заявила Жанетт. — Но у меня в целом только один вопрос. Ты готова к тому, что мы проиграем и головы нам снесут уже на выходе из зала? Конечно, если мы проиграем, наши головы и так покатятся подальше от плеч, но без речи процедура пройдет поскромнее.

— Ты… знаешь?

— О том, что мы живем у принца? Только недавно догадалась. Я хоть и долго соображала, но изгнанная принцесса, которая чаевничает во дворе, окончательно меня убедила.

— А. Ну да.

Я намеренно избегала ответа на вопрос Жанетт. Менять речь уже было поздно, но слова ее внушали мне страх. Я тоже старалась не задумываться о том, что будет дальше. С трудом представляла себе превращение Алексиса в наследного принца, а тут мне предложили вообразить, что скоро мы станем остывающими трупами. Все мы. Казнят изобретательницу мобиля Феликс, убьют Эльзу, повесят Жанетт. Умрет Альбертина, даже не успев прийти в себя.

Погибну я.

— Если серьезно отвечать на твой вопрос, Жанетт, то нет. Я не готова. Не готова, но никто у нас особо и не спрашивал, хотим ли мы, чтобы завтрашний день настал, или не хотим. Создается ощущение, что вся моя жизнь вела меня сюда, в эту точку. Как поток, которому невозможно сопротивляться. Что касается речи: меня едва не отдали замуж садисту, который срывал бы на мне свой комплекс неполноценности; я бежала, едва не стала проституткой, потому что ни один человек не хотел мне дать кров и еду из-за законов, которые принимались столетия назад будто бы специально для того, чтобы испортить людям жизнь — иного объяснения их существованию дать невозможно. Мне пришлось умолчать об убийстве. Мне приходилось сталкиваться со всем этим одной. И ваши истории тоже полны этого — ужаса одиночества, ужаса столкновения с жизнью один на один. В самые страшные минуты жизни ты всегда остаешься один. Разве я могла бы написать что-то иное?

— Вряд ли. Честно признаться, я тоже оказалась не готова. Нас слишком резко втянули в эту историю. Я понимаю, Альбертина предполагала, что сможет совладать со всем в одиночку, но, черт возьми, как она себе это представляла? Однажды утром пришла бы такая с похмелья в мантии и объявила «о, девушки, мы выиграли «Марию-Альбертину». Кстати, Алексис теперь наследный принц». Или еще хуже «о, девушки, завтра меня казнят, но вы не волнуйтесь». Как-то она не учла этого. Но раз завтра все настанет, и лучшего завтра у нас не будет, то правда твоя: сделаем все возможное, и пусть все получится.

— Но я понимаю, почему Альбертина не стала нам говорить. Подойди сейчас к Эльзе и скажи, что завтра нас не станет. Хватит смелости?

— Ха-ха, да ни за что на свете. Хорошо, что мы обсудили с ней этот вопрос гораздо раньше, чем с тобой. Сегодня ночью она уедет из города.

— А ты?

— А я останусь. Вывезти Альбертину тоже не получится. Феликс отказалась. Хорошая новость в том, что нас повесят всех вместе. Будем подбадривать друг друга, — она нервно и сдавленно захихикала.

Феликс с улыбкой отбивалась от желающих покататься на мобиле. Она выглядела радостной, сияющей: рыжие волосы горели на солнце. Эдди прыгал в первых рядах и протягивал руки: другие дети уступили ему первенство выпрашивания. Я позволила их счастью напитать меня, наполнить; счастье пополам с ужасом — странная смесь.

— Завтра. Оставим разговор о страхах и опасностях на завтра. Сегодня прекрасная погода, сегодня Феликс показала нам мобиль, сегодня еще один день, когда Альбертина идет на поправку. Сегодня хороший день. Какой будет завтра — узнаем завтра.

— Да. А пока я нажрусь, чтобы о нем не думать

Жанетт кивнула и подманила пальчиком лакея с бутылкой шампанского. Произошел обмен бутылки на пустой бокал. Моя спутница немедля приложилась к горлышку. Я покачала головой, провожая взглядом покачивающуюся Жанетт.

«Уважаемый Председатель, уважаемый Совет. Я хочу сообщить вам о преступлении».

Глава 26

«Уважаемый Председатель, уважаемый Совет. Я хочу сообщить вам о преступлении».

Я вспоминала первую строку речи, пока умывалась. Пока смотрела в свое бледное отражение. Пока спускалась вниз под множеством взглядов. Эта фраза меня выпила; я прокручивала ее в голове до безумия, пока не потеряла ее значения. Остальной текст не вспоминался: его тоже вступление выпило досуха, так что рукописные строчки размывались, растекались по странице чернильным пятном. Поспать не удалось — конечно, не удалось, я ворочалась, плавая на границе дремы всю ночь, — поэтому от утомленности не ощущала даже страха, только голова кружилась.

Итак, я спускалась.

Погода оставалась такой же пригожей, как и вчера. С самого утра было светло до рези в глазах; я щурилась, глядя в окно, будто обвиняя прекрасное утро в его чрезмерной прекрасности. Похоронным голосом Жанетт из толпы ожидающих предупредила:

— Листок с речью готов к печати. Как только ты войдешь в зал Совета, его опубликуют.

Кивнула. Сжала протянутую руку — Алексис подхватил меня и, полубесчувственную, повел до мобиля, ожидавшего свою первую поездку за воротами. Рядом с машиной — кавалькада из свиты принцессы, свиты свиты принцессы, охраны, слуг. И все до одного конные, даже лакеи, которые обычно вынуждены передвигаться пешком, даже дамы, которые предпочитали кареты. При нашем появлении всадники и всадницы спешились, чтобы отдать поклон ее высочеству: быстрый, ибо милостивая Маргарет не желала опаздывать к Совету.

Было решено, что принцесса, Алексис, я и Феликс — единственная из нас, знавшая в точности, как управлять изобретением — поедут в мобиле, остальные двинутся следом. Жанетт с помощницей в том числе: через нее планировалось передать команду о начале печати. Взяли и вчерашнего художника, чтобы тот первым запечатлел историческое событие.

Отправились. Колеса и копыта подняли иссушенную солнцем пыль. Меня посадили рядом с принцессой, Алексиса рядом с Феликс, чтобы управлять рычагом: ему, как и всем остальным, доверяли пока только движение вперед и назад. Прохожие беззастенчиво пялились на делегацию: думаю, они еще больше удивились бы, если бы знали, что в коляске едет забытая столицей принцесса Маргарет. Изгнанная, опороченная принцесса.

«Уважаемый Председатель, уважаемый Совет. Я хочу сообщить вам о преступлении».

Снова. Эта фраза пульсировала кровью в висках, сдавливала голову. Я представила себя: кукольную, на фоне кукольных рядов, произносящую эти слова. Все не по-настоящему. Все пройдет, как укол — быстро настолько, что в череде последних событий речь покажется мне каплей в море.

— Душенька, у вас ледяные руки.

Негромкий голос принцессы Маргарет донесся до меня сквозь грохот колес и пульсацию сердца. Я и не заметила, как она положила мою руку себе на колени: будто добрая тетушка, утешающая взволнованную невесту. Я натянуто улыбнулась.

— Вам доведется испытать то, что доступно лишь двум женщинам во всем королевстве. Мне самой никогда не приходилось выступать в Совете от своего имени; только моей прабабушке разрешили участвовать в качестве представителя правящей фамилии, хотя формально нам никогда того и не запрещалось. Должно быть, ужасно волнительно — зайти так далеко.

Я пыталась сглотнуть — во рту было сухо, будто я съела ложку горького какао и не запивала его как минимум час. Смысл слов принцессы достигал меня с запозданием:

— Вы уже зашли так далеко. Неужели горстка чванливых стариков, едва отлипших поутру от своих любовниц, с потничками и залысинами под напудренными париками — самое страшное, что происходило с вами в жизни?

— Нет, — выдавила я.

— Тогда зачем так беспокоиться?

Я не ответила — мне не хотелось откровенничать перед незнакомой женщиной. Принцесса Маргарет подставила бледное, холеное лицо солнцу и пыли:

— Впрочем, стоит ли слушать бредни старухи? Здесь, на родной земле, мне и похоронный звон кажется сладкой музыкой.

Она договорила — и мобиль резко затормозил. Феликс грязно выругалась, Алексис рассыпался в извинениях, кавалькада позади смешалась, зеваки заголосили. Я смотрела на вздымающуюся громаду Совета, похожую на обтесанную скалу. Внизу, на широкой — шире проспекта, по которому мы добирались, — длинной лестнице толпились люди. Секретари в коричневых плащах, их помощники — в темно-фиолетовых, служба администрации в белых, счетоводы в темно-зеленых, работники без плащей: пошивочный цех, повара столовой, мойщики. Бывшие Советники в грязно-красной мантиии. И нынешние — в черной. Они не поднимались ко входу. Вся эта толпа уже знала, что в Совете будет участвовать принцесса Маргарет.

Поэтому возглавлял всю эту монументальную делегацию ее брат. Великий герцог Вайрон. Он, в окружении свиты, стоял на фоне врат: так далеко, что черты его лица размывались от расстояния. Принцесса успела выбраться из коляски и теперь с улыбкой глядела на брата — но только не чувствовалась в ней радость долгожданной встречи.

Конечно, нам поклонились. Феликс снова, не обращая внимание на контекст встречи, встала на сидения мобиля. Рыжие волосы тревожил ветер, особенно сильный у открытой, закатанной в мрамор площади перед зданием Совета. Казалось, что толпа, огромная, тянущаяся по бесконечности вверх к главным вратам, отдает поклон ей.

«Надеюсь, что художник Жанетт изобразит это».

Алексис протянул мне руку. Я приняла ее, а затем время и пространство смялись, будто в стремительной перемотке. Вот я у машины, Феликс провожает нас взмахом руки. Вот уже у ворот. Вот среди холодного мраморного холла; сияние тысяч свечей отражается золотом. Вот в комнате отдыха перед главным залом Совета. Алексис говорит мне что-то — я не слышу ничего — и протягивает полный стакан ледяной воды. Я пью большими глотками: зубы отбивают чечетку на поверхности граненого стекла. От холода? От страха. Я думаю:

«Уважаемый Председатель, уважаемый Совет. Я хочу сообщить вам о преступлении».

Нет, не думаю — стою у кафедры перед переполненным залом. Время болезненно растянулось — кажется, часами измерялся период между вдохом и выдохом. Но как бы мне не хотелось избавится и от речи, и от переполненного Совета, и от навязчивых первых слов — я не произносила ни звука, сосредотачиваясь на сухих старческих губах, на пористых носах, на растянутых мочках ушей, на седых перьях волос, выглядывающих из-под официальной шапочки Совета. Мне хотелось заставить их ждать, вынудить скучать и проявлять любопытство.

Потому что то, что я собиралась сказать, было поистине скандально.

Поднимался ропот. Сперва с галерки к передним рядам умудренные старики прочищали горло, ерзали, намеренно громко перешептывались, намеками призывая меня приступать уже к речи, но только когда с первого ряда раздался прямой призыв —

я сказала:

— Уважаемый Председатель, уважаемый Совет. Я хочу сообщить вам о преступлении. В нем виновны трое человек. Двое из них сейчас в зале.

Я увидела, как сухие старческие губы кривятся в снисходительной усмешке, увидела, как пористые носы морщатся в отвращении. И услышала, как натужно скрипят под их телами кресла, передвигаемые ближе к сцене.

— У всех трех прекрасная репутация, они хорошо известны в нашей стране. Первым я обвиню человека, чье доброе имя вам хорошо известно. Он добрый меценат и честный судья, отец пятерых сыновей.

Но кое-что о нем наверняка присутствующим господам неизвестно. Этот человек выгнал из дома свою мать. Он разрешил ей забрать с собой только одежду. Но незаметно для сына женщина «украла» фамильную реликвию — подарок ее супруга. Она отказалась продать украшение даже в большой нужде. А когда заботливый сын обнаружил пропажу, он прямо из судейского зала, в котором вынес оправдательный приговор для ложно обвиненного слуги, сел в карету, отправился к ней и сорвал подарок с ее шеи!

Но за что же так наказана эта дама? Мы получили письмо лорда с объяснениями. В нем он объясняется перед старым другом отца: мамулечка изгнана, потому что слишком много плакала по батюшке и совсем не занималась сыном, домом и внуками! Понимаете, что произошло, господа. Мужчина сорока лет, у которого уже есть собственные дети, обижен на то, что мама не обращает на него внимания!

Вы, конечно, узнали, кого я имею ввиду. Речь идет об уважаемом Председателе Совета!

Я специально уставилась на Председателя. Тот продолжал сохранять невозмутимый и собранный вид, только слегка приподнял бровь, демонстрируя, что слова мои не произвели на него никакого впечатления.

— То, что вы даже не покраснели, Председатель, демонстрирует до чего дошло ваше бесстыдство. Впрочем, вас с удовольствием обсмеют в газетах, журналисты любят маменькиных сынков. Мы же должны идти дальше. Не буду томить с представлением следующего обвиняемого. Это снова судья, снова наичестнейший и наиблагороднейший. Мы все знаем о его преступлении. Советник Онсагер, каково это — быть первым в истории родителем, который выгнал свое дитя на улицу после сданного экзамена? Обычно, когда дети становятся Советниками, их родственники закатывают знатную пирушку на всю столицу. Альбертина же виновна в том, что ее половые органы неправильной формы для участия в Совете, все верно?

Отец Альбертины поднялся с места. Взгляды Советников обратились к нему, но тот непривычно лаконично ответил:

— Дела моей семьи не повод для обсуждения на публике.

— Но вся публика об этом знает. Да и что эта за публика такая? Кто не прогнал жену, тот ее бьет. А кто не бьет жену, тот поливает грязью сестру на больших балах и встречах. Ваши женщины высмеивают «Убежище» днем, чтобы ночью отправить нам жалобное послание. Мы все о вас знаем. Мы каждого заставим краснеть.

Я умолкла, часто дыша. Руки мелко дрожали, вынуждая листки с речью трепетать. И зачем я их взяла? Все равно ведь ничего не могла прочитать. Пауза, в которую я просто пыталась набраться храбрости и успокоить дыхание, снова затягивалась. В самый нужный момент — ведь дальше речь шла о человеке, которого никак нельзя было трогать. Я нарушала табу. Я рисковала головой — и не только своей, надо думать.

— Но, как известно, рыба гниет с головы. Честь женщины — это честь всей семьи, этакая круговая порука, созданная, чтобы не позволять нам распоряжаться своей жизнью, как мы сами того пожелаем. Но не только наши поступки определяют фамильное достоинство. Поступки, которые совершаются над нами, тоже оказываются нашей виной. Я говорю о ее высочестве принцессе. И о брате-короле, который изгнал свою сестру лишь за то, что ее изнасиловали.

Я снова прервалась, чтобы посмотреть, как принцесса выше поднимает голову. Мы договорились ранее, но мне нужно было убедиться, что все хорошо, что все в порядке, чтобы продолжать далее.

— Принято обвинять жертву в том, что над ней надругались. Она прогуливалась без защиты родственника мужского пола; она сама сбежала на свидание. Какую вину вы осмелитесь возложить на ее высочество? Она, благородная дама, хотела, чтобы ее изнасиловал случайный, незнакомый бандит? Она не помогла профессиональной охране отбить ее? Даже самые извращенные умы с самыми грязными языками не посмеют оправдать преступника. Его казнили; а принцессе пришлось в одиночку, без друзей и близких рожать от своего насильника и десятилетия жить вдали от дома, семьи и друзей. И я спрашиваю вас, присутствующих здесь — за что? За что она наказана? Сможет ли хоть кто-то из вас дать ответ?

Носы морщились, седина покачивалась в такт неодобрительным кивкам. Тишина нависла такая, словно весь зал разом покрузился в сон. Я глубоко вздохнула — этого следовало ожидать.

— Мы требуем принятия этого закона. Он позволит нам избавиться от домашнего произвола мужчин, и жить там, где мы сами того пожелаем. Он позволит нам воспитывать наших собственных детей в отсутствии любой поддержки. Мы требуем справедливости.

Я ударила открытой ладонью по кафедре, но звук утонул в аплодисментах. Два из трех секторов Совета яростно аплодировали: фракции Альбертины и ее отца. Остальная, представлявшая из себя почти половину, отделывалась жиденькими похлопываниями и кривыми улыбками. Ушибленная ладонь горела; я горела тоже, так сильно, что пряди волос прилипли к вспотевшему лбу. Алексис подбежал к кафедре, повел меня под локоток на место: нам выделили небольшой угол наверху, рядом с колоннами, совсем далеко от старшей принцессы, чье место располагалось в первом ряду. На том же ряду, но на другом конце находились приглашенные газетчики.

Я порадовалась отдаленности: хотелось хоть немного прийти в себя. Алексис передвинул стулья за колонну, принес воды. Он шептал:

— Все получилось, ты справилась. Может, хочешь чего-нибудь? Я принесу, ты только скажи.

Его перебивал громогласный Председатель Совета:

— Господа. Ваше высочество. Переходим к основной части заседания. Объявляю порядок голосования. Для точности подсчета ввиду полной явки голосование пройдет в письменном виде. Чтобы исключить подмены бланков, каждый Советник выходит к урне по одному после того, как я объявлю имя. На раздумья дается до десяти минут. Желающие воздержаться должны поднять руку прямо сейчас и покинуть зал Совета до следующего заседания. Разрешены обсуждения, но тем, кто желает оставить свой голос, запрещено покидать зал. Время пошло.

Я выглянула из-за колонны. Советники смотрели друг на друга: искали того, кто захочет уйти? Но никто не решился — человек, который покинет Совет, станет предателем для обеих сторон. В зале застыла тревожная тишина, в которой резкими вспышками раздавался шорох мантий и чье-то старческое покашливание. Я откинулась на спинку стула; Алексис положил широкие ладони мне на плечи. Какую бы внешнюю невозмутимость он не сохранял, я чувствовала, как подрагивают его пальцы.

— Уважаемый председатель, — с места поднялся отец Альбертины, — очевидно, что Советники не пожелали вступать в дискуссию. Разрешите приступить к голосованию.

— Разрешаю. Имена объявляются в алфавитном порядке вне зависимости от должности, занимаемого вне Совета положения и социальной иерархии.

Он назвал первое имя. Незнакомый лысеющий Советник, худой до болезненности, трясущимися руками сбросил бумагу в урну. Прежде чем уставится в пол, он бросил быстрый взгляд на ряды, где сидел великий герцог Вайрон. Что это значит? Что Советник действует по указке фракции или, наоборот, решил пойти против воли герцога?

Я ждала, когда все Советники закончат голосовать, как ждут короткой, но неприятной медицинской процедуры — именно оттого, что она такая отвратительная, время начинает тянуться до бесконечности долго. В какой-то момент я согнулась и закрыла уши руками, прячась и от себя, и от до абсурда затянувшегося времени.

Чтобы успокоится, я вспомнила свою квартиру, окна которого выходят на маленький уютный двор, вспомнила, как возвращалась туда вечерами, и алое летнее солнце заглядывало ко мне в комнату. Я вспомнила, как одной минутой оказалась в совсем иной Вселенной, где все, от названия месяцев, книг и элементарных правил оказалось мне чуждым. Вспомнила родителей, вспомнила магию, горячо пульсирующую в венах. Вспомнила, как меня ее лишили, как бежала по снегу, как спасалась, как голодала. И мне казалось — в историях все это обязано увенчаться успехом. И думала, что в жизни все гораздо труднее, чем в сказке.

Что нельзя предсказать ни удачу, ни поражение.

Я вспомнила, как умоляла богов и логику сказочной глупой истории спасти Ворона. Теперь я невольно молила о счастливом финале. Я помнила, чем завершились мои молитвы, и потому с каждым невольным просящим словом чувствовала, как сгущается страх.

— Даже если не получится, все будет хорошо, — тихо напомнил мне Алексис. — Все будет хорошо.

Слова не помогли. Но в урну бросили последний бланк, и Советник объявил:

— Три секретаря Совета проведут подсчет. Мы призываем руководителей фракции выступить в качестве наблюдателей за подсчетом.

Герцог Вайрон и отец Альбертины поднялись. Следом вскочил заместитель Альбертины: незнакомый, молодой мужчина с копной непослушных волос. Он попытался нервно зачесать их и заторопился вниз. Двери Совета с шумом захлопнулись. Я сперва поднялась, затем снова села и впервые огляделась, пока Советники растерянно переглядывались друг с другом. Даже не заметила, что зал почти сиял от белизны и золота, а наверху повторяющимся циклом была высечена надпись на древнем незнакомом языке.

— Что это значит? — тихонько спросила я у Алексиса.

— «Правосудие — основа государства», — он наклонился близко-близко, чтобы прошептать мне прямо на ухо. — Надеюсь, что сегодня оно восторжествует.

Я кивнула, сглатывая. Помимо цитаты, стены под потолком украшали барельефы незнакомых существ и странных предметов, которые слиплись друг с другом так плотно, словно пытались сбежать. Воины со щитами и копьями, судьи с весами, крылатые девы, облаченные в тонкий, льющийся, как ткань, мрамор, фантастические существа, растительный орнамент, орудия труда… Но и украшения кончились. На полу в белом мраморе узор повторялся, поэтому он ненадолго занял мое внимание. Я уставилась на дверь — вот уже точно она стоила моего внимания. На одной створке — детализированное изображение войны: убийства, пытки, изображение отрубленных конечностей и разверзнутых ртов. На другой показали суд: аккуратные ряды слушателей заседания, судья в кудрявом парике, его помощники, подсудимый и обвинитель, сидящие в чинных позах друг напротив друга. Но не только ради искусной картины я уставилась на врата.

Почти слышала, как сердца окружающих громко бьются. Была уверена, что и окружающие слышат мое также. Кто-то постукивал зубами, будто от холода, чья-то нога выбивала рваный ритм, кто-то очевидно делал дыхательную гимнастику — и прервался на вдохе, когда наконец-то вернулись с подсчетами. Я до рези в глазах вгляделась в лица наблюдателей. Но отец Альбертины, как всегда, сохранял ледяное выражение, великий герцог Вайрон, как всегда, выглядел расслабленным, а юноша-заместитель как нервничал, так и продолжал нервничать. Председатель не торопился:

— Прежде чем объявим результаты, уважаемые наблюдатели, сообщите нам, заметили ли вы нарушения при подсчете. Великий герцог Вайрон?

— Нет, подсчет проведен честно.

— Советник Онсагер?

— Подсчет проведен честно.

— Советник Ливетт?

— Все прекрасно, да.

— В таком случае, дамы и господа, объявляем, что при небольшом перевесе голосов…

Я чувствовала себя словно турист, зависший на середине смертельной петли на американской горке. Ни вдохнуть, ни выдохнуть не получалось, уши словно заткнули ватой. Алексис — и почему он такой спокойный?! — почти повелел мне дышать.

— … закон «Марии-Альбертины» объявляется принятым.

Выдох. Голова закружилась. Я услышала звон. Что будет дальше, предсказано поминутно. Например, сейчас, неприметный сторонник фракции великого герцога поднимется с места и скажет:

— Его Величество Император личным указом накладывает вето на принятие данного законопроекта! — И вытянет руку с королевской печатью. И Председатель внимательно проверит бумагу на подлинность магией и, конечно же, окажется, что:

— Документ подлинный. В таком случае, законопроект теряет свою силу.

Разумеется, отец сделает все, чтобы защитить наследство сына. Но это не важно, поскольку в этом случае старшая принцесса поднимется с места и скажет:

— Я отменяю вето. Согласно законам, если один член королевской семьи, будь это хоть сам Его величество, налагает вето, а другой представитель фамилии его отменяет, то значимым всегда остается последнее слово. Я — Маргарет, старшая принцесса этой страны, имею на то неотъемлемое право, дарованное мне законом и кровью.

И кто-то чрезмерно дерзкий обязательно выскажется в таком духе:

— Право присутствовать в Совете дамам королевской семьи было даровано значительно позже, чем принято это правило. То есть тот факт, что женщины могли применять отмену вето, не учитывалось законом.

И тогда Маргарет заявит:

— Но и не воспрещалась. Вы уже попались на эту уловку с Альбертиной Онсагер, пора вам вспоминать, дорогие господа Советники, что половина подданных нашего государства — женщины.

И Председателю ничего не останется сделать, кроме как подтвердить отмену вето, передать секретарям соответствующие распоряжения и объявить десятиминутный перерыв перед следующим заседанием. Потрясенные Советники выйдут из зала, где в коридорах раздадутся их громогласные восклицания: гнева, страха перед будущим, радости. Улыбнется криво, глядя в глаза расслабленному великому герцогу Вайрону, отец Альбертины. И Алексис — уже принц? Наследный принц? — потянет меня за руку с моего места и скажет:

— Пойдем. Нас ждут.

Все это будет потом.

Еще сжавшись по инерции от страха и ожидания на стуле, уже зная по нотам, что будет впереди, я поняла —

Мы уже победили.

Правда победили.

И я улыбнулась, встречая новую главу этого затянувшегося и глупого романа.

Эпилог

Чудесный парк, прекрасное солнечное утро. Трое детей — две девочки-близняшки в очаровательных кружевных платьицах и мальчик в клетчатых шортиках — играли в пятнашки. Нетрудно догадаться, что все трое приходились друг другу родственниками.

Так вот, прекрасным солнечным утром трое чудесных детишек — тем более чудесных, что принадлежали они королевской семье — играли в парке, пока одна из девочек случайно не споткнулась и не разбила коленку. В слезах она побежала жаловаться маменьке, но заботливая няня остановила ее:

— Ну-ну, голубушка. У мамы с папой серьезный разговор, не мешай им.

Мама с папой сидели под навесом, улыбались друг другу и пили чай. Но, поскольку серьезные разговоры у четы происходили довольно часто, никого уже не обманывали их приторные выражения лиц:

— Ты… ты подлая стерва. Хочешь меня в могилу свести? Я думал, ты меня позлить хочешь, раз строишь глазки моему камергеру — но не думал, что ты такая тупая, раз решила и его потащить в койку! Позорище! Шлюха!

Да, у доброй нянюшки были все основания не подпускать детей к родителям.

— Ха! Сказал человек, который тискает потных крестьянок. Слушай, милый, — принцесса понизила шепот до заговорщицкого, — если не хочешь, чтобы я всем растрепала, как ты облизываешь волосатые подмышки кухарки, лучше не зли меня. Я свободная женщина, трахаю кого хочу. Скажи спасибо, что я еще перед тобой ноги раздвигаю, хотя мало ли где ты шляешься. Меня называешь шлюхой, а сам-то? Хуже портовой потаскухи, та хоть за деньги отдается.

— Я, в отличие от тебя…

— Мужчина, — принцесса с восхищенным придыханием произнесла это слово и протараторила: — А я женщина. Тебе можно, мне нельзя. Да-да, радость моя, половина моей души. Скажи что-то новенькое, а то в сон клонит. В общем, когда найдешь рычаги давления или сам вдруг перестанешь показывать свой протертый до дыр стручок всякой встречной-поперечной, тогда и отыщется актуальная тема для разговора. А пока не утомляй мои уши своим скулежом на одну и ту же тему.

Принцесса резко поднялась. Она уже давно не испытывала ни боли, ни злости — ни, скорее всего, любви, — но ее крепко держала привязанность истинной пары. Развод в истинных браках не давали, далеко уезжать от «половины души» нельзя: тело поражала нарастающая боль, которая исчезает только после наитеплейшего воссоединения супругов. Но, что утешало, пара действительно во многом была схожа: темпераментом, ценностями, привычками.

Вот и принцессе понравилось — кхм — изменять.

Я не осуждала.

Принцесса шла по извилистым замковым коридорам, в которых каждый камень был пропитан древней магией. Мимо кессонов, потолочных розеток, мимо псевдоколонн, изукрашенных стен. Мимо группки воспитанников королевства, мимо государственных чиновников, степенным шагом проходящих до обеденной залы. Дворец проживал свой обычный день: не слишком суетный, не слишком ленивый, не слишком загруженный людьми, но и не слишком пустой. В замковой архитектуре, такой запутанной и огромной, что и старожилы не знали всех закутков, Ее высочество уверенно выбирала дорогу, которую проходила множество раз.

Кстати, шла она ко мне.

Мое место в «Убежище» претерпело тотальные изменения. Во-первых, у меня украли ту единственную постоянную работу, которая еще оставалась, — почту. После «Альбертины-Марии» к нам обратилась пара доброволиц из буржуазных семей: они не требовали платы, просто хотели заняться чем-то важным. А затем, когда Алексиса объявили наследным принцем, и вовсе женщины всех сословий стали приходить помогать сплошным потоком. Жанетт брала к себе только бедных; Феликс вообще с неохотой подпускала к своим изобретениям незнакомцев; помощь Альбертине требовала специальных знаний. Вот и оставалась только почта и благотворительность: покупка лекарств, еды, одежды, оплата медицинских услуг для бедных и проституток. Пришедшие кумушки ловко отодвинули меня от всех социально значимых занятий, так что весьма скоро я готова была лезть на стену от скуки.

Дав мне промариноваться некоторое время в собственном соку, новый наследный принц самолично прибыл в «Убежище» и предложил должность. Формально советника при дворе, но с примечанием, что могу заниматься «чем нравится». Еще пару недель назад я бы отказала; было в этом нечто отталкивающее, будто заботливый муж дает место начальницы супруге, у которой из образования один лишь сертификат курсов маникюра. Но тоска заела, и я согласилась. Мне выделили кабинет, куда сейчас так уверенно направлялась принцесса. И там я работала «советником» — на деле придворным рисовальщиком, секретарем, раздатчиком чая, слушателем всех возможных и невозможных встреч и совещаний, а также домашней кошкой наследного принца, которую тот периодически гладит и подкармливает.

Принцесса ворвалась ко мне со словами:

— Эта скотина опять пыталась усовестить меня. Представляешь, с тремя на прошлой неделе! Уверена, что еще ничем не больна только потому, что целители успевают вовремя лечить и никак не комментируют. Хотя слухи ходят.

— Слухи? Я думала, все уже знают, — фыркнула я. — Уходи к нам, я говорю.

Принцесса хлопнула дверью, прошла вперед и упала на диван — совершенно неэлегантно:

— А куда я детей дену? Этому, что ли, оставлю? Да ни за что. Какой пример он им даст? А образование? Научатся охотиться да флиртовать, вот и вся наука. Слушай, — она подалась вперед и огляделась: — А может, вы с Альбертиной подсуетитесь? С правами на опеку?

— Рано, — только и ответила я, не вдаваясь в подробности. Она понимающе кивнула — не стану, мол, допытываться до таких серьезных дел. Но, признаться честно, я и сама не знала, что задумала Альбертина. Знала только, что она завершила охоту на великого герцога.

Альбертина очнулась спустя неделю после чтений. На радостные возгласы о победе только кивнула, отвернулась к стене и снова уснула. Я была вынуждена попросить Алексиса посмотреть на ее ментальное поле. Аура Альбертины надломилась; в ней отражалось много страха, последствий физической боли и хронической усталости. Я хотела сперва порадовать ее; затем на нее позлиться, но возможности для разговора не появлялось. Времени потребовалось много: месяц, чтобы она снова начала слабо улыбаться. Два — чтобы среди ночи пришла поговорить.

Мы разговаривали о многом: о доверии, подорванном ее молчанием; об опасениях за ее жизнь и риске, которому она себя подвергла; о будущем, которое должно прийти после сожженного «Убежища». Она рассказывала о прошлом, о том, как медленно и терпеливо добивалась власти, как лгала мне все это время и боялась меня обременять. Меня потрясла та тяжесть, которую она все это время несла на своих плечах.

Но первое, что она сказала, было:

— Я убью герцога Вайрона. Но в самом начале заставлю смотреть, как он теряет все, что для него значимо. И только затем убью. Целители сказали, что шрамы на моей груди должны уже перестать болеть, но я чувствую до сих пор, как огонь, дерево и камень раздирают мне кожу. И я поняла — боль утихнет только тогда, когда я заставлю герцога страдать и боятся.

Я могла только поддержать ее. Сейчас она полностью раздробила фракцию великого герцога: часть людей объявлена в розыск, часть подала в отставку, часть присоеденилась к другим группам. После чего обвинила герцога и принца в покушении. Свидетельства оказались неоспоримы. И на кону оказалось положение принца и великого герцога. И король выбрал сына, а не брата — Вайрона низложили, вычеркнули из семейного древа и сослали. По дороге он был убит при неизвестных обстоятельствах.

Но за время, что она мстила, мы заметно отдалились. Раздувшаяся фракция тоже требовала времени и внимания. Так что виделись мы мельком — раз в неделю-две, а то и реже, разговаривали и того меньше.

У Жанетт и Феликс тоже не осталось свободной минутки. После того как разбогатели, обе отправились в длительное путешествие. Жанетт набрала с собой помощников, чтобы те записывали нравы и обычаи иных народов и государств, пока она отдыхает; Феликс на время отказалась от работы. В газетах ходили слухи о ее приключениях; как она пьяная вплавь через реку с крокодилами перебралась через границу. Как подралась с аристократом, потому что тот осмелился заявлять авторские права на ее мобили. Как обнималась с хищными зверями…

Когда они вернулись в столицу, то купили отдельный дом. Поблизости: но ощущение единства и семейственности постепенно пропало.

Но мы остались подругами.

Последним ударом оказался переезд Эльзы, которая всегда мечтала жить у моря. Накопив на собственный дом, она забрала с собой сына и уехала на побережье. Больше мы о ней ничего не слышали.

— Рано так рано, — я вздрогнула, вернувшись обратно к разговору с принцессой. Нить беседы была потеряна, но ее высочество любезно напомнила: — с твоего позволения, спрошу еще и у Альбертины на всякий случай.

— Почему с моего позволения?

— Не скромничай. Альбертина питает к тебе слабость Взгляд у нее холодный, но с твоей рекомендацией, может, и потеплеет. Не делай вид, что не слышала ее прозвище.

— Не слышала, — честно призналась я.

— «Рыцарь Королевы». Королева — это ты, если что. Надеюсь, понимаешь почему.

Я понимала почему, но из вредности сквозь зубы сообщила:

— Нет.

Принцесса закатила глаза:

— Как по-детски. Не спорь. У тебя нет причин его так долго отшивать. Алексис не женится ни на ком кроме тебя; королевство останется без наследников, погрузится в хаос, утонет в крови…

Я перебила:

— У него есть племянники.

— Ларелл? Помилуй, Маша, я его люблю до потери пульса, но он весь в своего папашу. То есть королевство погрузится в хаос, кровопролитие…

— Спасибо. Я поняла.

— Если он тебе надоест, то всегда можешь завести интрижку.

— И встретить интрижку, подвешенную на суку у моего дома? Спасибо за добрый совет, Лена, но я воздержусь.

Принцесса серьезно взглянула на меня:

— Сегодня один, завтра другой.

— А куда мне трупы девать?

— Удобрять поляну, куда же еще. Обзаведешься новым хобби, деревья и цветы высаживать будешь. Говорят, что на местах сражений листва гуще и зеленее.

— Какая прелесть.

— Вот я бы прикопала своего муженька. Жаль только, что вместе с ним погибну. Истинная связь, все прямо как в сказке. «И жили они долго и счастливо, и умерли в один день». — Принцесса закатила глаза: — Кстати, где чай?

Вместе с кабинетом мне дали сопровождение. Нескольких девушек скромного дворянского происхождения, и без зазрения совести назвали их «фрейлинами». Как фрейлин их учитывали в книгах дворцовых расходов. Тем временем, фрейлины полагались только наследной принцессе и королеве; Лене вот, после того как ее супруг лишился статуса, помогали «гувернантки», хотя девушки остались одни и те же.

Сопровождению выделили отдельную комнату. Честно говоря, я плохо представляла, что мне с ними делать. Обычно нанятые девушки везде ходили вместе со своей дамой; они будили ее по утрам, заплетали сложные прически, красили, вместе вышивали, пели песни, танцевали. Я просыпалась в «Убежище», собиралась и умывалась самостоятельно. Упорно отказывалась от комнаты во дворце; ну хоть вышивать периодически училась, хотя отсутствие понятных схем, как в современности, плохо сказывалось и на качестве, и на мотивации. Так что девушки, которых готовили к совсем другому, постоянно скучали. Мне было стыдно, что я оставляю их по-соседству, но пока находились вместе, то испытывала еще больше неловкости.

Я пошла к ним, чтобы попросить налить чай и присоединится к словоохотливой принцессе за разговором. Но в комнате их не оказалось.

— Странно.

— Прогуливают? — Безразлично спросила принцесса. Я пожала плечами; никогда не замечала за ними такого. Потребности в помощницах у меня не было, но они все равно всегда приходили вовремя.

Я сама налила чай и попросила принцессу подождать. Мне необходимо было узнать, что случилось с моими «фрейлинами» — может быть, девушки заболели?

Но поиски заняли гораздо больше времени, чем я рассчитывала.

В секретариате, куда приходили отмечаться дворцовые служащие, все были заняты: принцу Алексису захотелось ни с того ни с сего навести порядок в департаменте, и у служащих не осталось ни одной свободной минуты. Отправилась в казначейство, где выдавали зарплату — наверняка у них должна быть хоть какая-то информация — но и там заявили, что у них нет адресов работников, а жалованье выдают лично.

У охраны дворца точно должны быть такие сведения! Только я совсем не знала, где во дворце находятся их кабинеты. У стражей на посту спрашивать бессмысленно — они молчали в ответ на любые вопросы. Немота была их символом преданности монархии, стоицизма и невозмутимости. Выдержка потрясающая, но еще и раздражающая.

Вряд ли случайный чиновник знал, где крыло стражи, поэтому пришлось поискать чиновника не случайного — принца, например. Где его комнаты, я помнила даже слишком хорошо и, кажется, нашла бы к ним путь из любой точки необъятного дворца. Но в кабинете Алексиса не оказалось. Его камергер, стоящий у дверей так же прямо, как часовые, сказал, что его высочество ушел в государственные комнаты: там члены королевской семьи принимали важных особ. Врываться туда я бы не осмелилась, но решила подождать поблизости, чтобы поймать Алексиса на выходе.

Как назло, когда я пришла, гости и придворные уже расходились. Не заметила в толпе Алексиса, однако увидела принцессу Маргарет, которая в ярком зеленом платье вела светский разговор на незнакомом языке с гигантом, облаченным в меха и металл. Помялась в стороне: принцесса, казалось, меня не видела, я будто слилась для нее со стеной. Ее высочество приблизилась, и почти прошла мимо меня. Ненадолго остановилась, чтобы попрощаться со спутником, и только после этого развернулась ко мне. Веер в ее руке раскрылся: я учила, что значат подобные жесты, но так и не запомнила.

— Принц недавно покинул наше общество. Дела внутри дворца отвлекают его с самого утра. — Она сделала несколько резких взмахов, затем закрыла веер и постучала им по ладони. Я будто пыталась понять речь иностранца, язык которого прежде слышала только через правильное произношение диктора на записи.

Что-то про ожидание, что-то про известия? Или недовольство?

Ну ладно, что хотела, я получила.

Если ему потребовалось решать дела дворца, значит, скорее всего, он в крыле, где располагались офисы. Там же я заходила в секретариат. Почти сорвалась на бег, ощущая, как хочется пить — с утра я не сделала ни глотка чая. Но бежала напрасно: Алексиса там видели, видели «буквально пару минут назад, миледи», но я так нигде его и не застала.

Что за чертовщина?

Я вернулась в свой кабинет, чтобы попить воды: принцесса оставила короткую и возмущенную записку. Соседняя комната фрейлин тоже оставалась пуста. Я присела. Поднялась снова: раньше мне просто хотелось узнать, что с моими помощницами, теперь мне из абсурдного азарта захотелось поймать Алексиса.

Я вышла… и почти нос к носу столкнулась с Альбертиной.

Она взглянула на меня сверху вниз сквозь полумесяцы очков без оправы. Купила их ради завершенности образа, а не потому, что у безупречной Альбертины испортилось ее не менее безупречное зрение. Очки не сделали ее похожей на строгую учительницу, как иногда злословили, а будто подчеркнули суровый и элегантный вид.

— Ты… — от неожиданности я запнулась, — ты ко мне?

— Да. Меня попросили передать, чтобы ты не беспокоилась ни о фрейлинах, ни о его высочестве.

— Вы что-то опять задумали?

Альбертина приподняла четко очерченную бровь. Подумалось, что Советница Онсагер создана для того, чтобы смотреть на окружающих так: невозмутимо, но как на муху. Аж дух захватывало.

Но да. «Опять» — это небольшой и мирный государственный переворот, послуживший толчком для смены наследника, реорганизации Совета и появлению толпы любовников у младшей принцессы. Мы вроде как договорились больше без предупреждения таким не заниматься.

— Не настолько масштабное. Как меня и просили, я предупредила. Откланяюсь.

Она казалась такой холодной, такой чуждой. Почудилось, что высокая Альбертина стала еще выше, но все дело было в каблуках: впервые видела ее на шпильках. Услышав, как туфли отбивают четкий ритм ее уходящих шагов, я вдруг затараторила:

— Может, ты хочешь чаю? Если у тебя есть время, сегодня я заваривала, хвойный такой, мне очень нравится.

— Не откажусь.

Впервые Альбертина зашла ко мне. Я наблюдала, как она осматривается: комната скорее напоминала приемную для гостей, чем кабинет в привычном смысле. Стол и два дивана занимали большую часть пространства; рабочий стол скромно притаился в углу, а шкафов, забитых книгами, не было вовсе. Альбертина присела, разгладила складки на платье. Чтобы не затягивать тишину, я забормотала, суетясь у фарфорового чайничка:

— Представляешь, мне принцесса сегодня таких глупостей наговорила. Просила надавить на тебя, чтобы побыстрее Совет принял закон об опеке над ребенком. Рассказала еще о твоем прозвище — «Рыцарь королевы», люди думают, что ты любой мой приказ в точности исполняешь…

Альбертина перебила:

— Разве они не правы?

Я осеклась. С подчеркнутой осторожностью поставила перед Альбертиной чашку и присела. Потом спросила:

— Что?

— Разве ты не знала? — Альбертина со все тем же захватывающим дух изяществом отпила чай, поставила его на блюдце. — Ты можешь попросить меня о чем угодно. Я сделаю. Чудесный чай. Мне нравятся травяные сборы.

Внутри меня будто поднялись ветер и бури. Мне снова захотелось суетиться, но я замерла. Затем медленно подалась вперед. Суета все же вырвалась рядом дурацких вопросов:

— Если попрошу принять закон об опеке?

— Это легче, чем было с «Марией-Альбертиной», так что без проблем.

— А если попрошу отца убрать с должности?

— Да.

— Покрасить волосы в зеленый?

— Не знаю, зачем тебе. И надеюсь, что не попросишь. Но если тебе этого хочется, то да.

Я подалась вперед еще сильнее и зашептала:

— Государственный переворот?

— И трудно, и легко. Если захочешь сменить форму правления, придется потратить десятилетия. Если пожелаешь стать королевой и не выходить при этом замуж, то чуть меньше. Но да. И это ты можешь попросить тоже, а я подумаю, как нам добиться цели.

— Но почему?

Альбертина приподняла голову. Взглянула на потолок, будто глубоко задумавшись. Сказала:

— Глубокое доверие. Не верю, что ты можешь потребовать у меня что-то унизительное, гадкое, насмешливое, невыполнимое. Даже если попросишь покрасить волосы в зеленый, хотя я все еще надеюсь, что этого не произойдет. — Она улыбнулась, как только умеет улыбаться Альбертина: совсем слегка, едва заметно. — Ты веришь в меня. Я чувствую, ты правда веришь, что мне по силам государственный переворот. Что мне что угодно по силам. И я сама заражаюсь верой и азартом. Мне Алексис не слишком нравится, поэтому, когда и он тебе надоест, приходи.

— Мне казалось, что мы отдалились.

— Поддерживать контакт постоянно требуется только поверхностным знакомым. Семью связывает вместе память, ценности и взаимная поддержка, а не светские разговоры. Но, если ты того желаешь, мы станем чаще встречаться за чашечкой чая. — Она слегка помедлила. — Признаться, мне бы тоже этого хотелось.

Наверное, я никогда в своей жизни не услышу слов прекраснее. Я спрятала лицо в ладонях — и как-то вдруг неожиданно для себя заплакала.

Альбертина обеспокоилась. Нет, не засуетилась — она не умела суетиться, но подсела ко мне и погладила по спине. Я всем телом ощущала обеспокоенный взгляд и сказала, чтобы разрядить обстановку:

— Я хочу видеться чаще.

— Мы будем.

— И хочу, чтобы ты рассказала, почему Алексис меня сегодня избегает.

— Ни за что.

Я усмехнулась — вот такое, значит, у Альбертины «все, что угодно». Затем выпрямилась. Лицо, наверное, выглядело ужасно, покраснело и опухло.

— И хочу вернуть магию.

— Договорились. Только не плачь. Не понимаю, почему ты плачешь.

В голубых глазах Альбертины читалось беспокойство. А я уже пожалела, что высказала эгоистичное желание, и захотела взять его обратно. Альбертина повторила:

— Право, не понимаю, к чему слезы.

— Это от счастья, — ответила я.

***

Фрейлины сами меня нашли под вечер. Девушки сияли и переглядывались, но сохраняли драматическое молчание. Взяли меня под ручки и повели в неизученную часть дворца: туда, где располагались личные покои членов королевской семьи. Это было огромное отдельное крыло в несколько этажей — что понятно, ведь одни только император и императрица занимали целый этаж. Покои отпрысков были скромнее. Наследнику — половина этажа, его жене — другая половина. Этажами ниже: комнаты принцев и принцесс, предназначенные для многочисленных членов королевской семьи, по четыре на этаж.

Меня отвели на половину наследницы. Ожидаемо до зубовного скрежета.

Экскурсию не проводили, сразу повели в гардероб, в котором поместилась бы вся квартира из моей прошлой жизни. Среди пустых полок было всего одно платье. Хоть мне и не предоставили выбора, радовало уже то, что наряд не красный: за время, что я надевала свои старые костюмы на все выходы, успела обзавестись аллергией на этот цвет. Меня быстро обрядили и повели дальше, в будуар, где одна фрейлина — буквально — колдовала над прической, другая — буквально — над лицом. Их решительность и властность вгоняли в ступор: я не смела ни слова поперек вставить, ни задать вопрос.

Конечно, приказы им отдавал принц. Но ради чего? Больше всего я боялась, что готовят меня к публичному мероприятию. Стало еще страшнее, когда в конце одна из фрейлин сказала:

— Для меня честь служить такой прекрасной госпоже.

Я отметила:

— Как бы не умереть от скуки от такой чести.

— Думаю, в будущем мы будем требоваться так часто, что потребуется пригласить еще дам к нам на помощь.

У меня все внутри похолодело. Принц же не сделает мне публичное предложение?

В качестве сопровождения мне выделили старшего офицера из королевской гвардии — пожилого мужчину, чьи плечи будто с трудом помещались в парадный мундир. Офицер напоминал — да простит мне он такое сравнение — боевого петуха своей выдающейся осанкой и цветастой одеждой. Взяла его под локоть, и мы пошли в бальный зал. Даже безлюдный, он напоминал сцену для выступления, а не место отдыха. Но когда там проводились праздники, то становилось еще хуже: в духоте и жаре, усугубленной смешанной вонью духов и пота, люди толкались и пихались, оценивали и сплетничали; танцующие сбивали с ног зрителей, дамы падали в обморок. Не говоря уже о том, что ни один королевский бал еще не обошелся без скандала.

На входе я сперва ослепла от блеска позолоты и драгоценностей и только спустя время оценила детали оформления. Зал оформили торжественно, в тяжелый бархат кровавых оттенков, лишь немного оттененнный легкомысленным орнаментом. В тяжелых вазах, добавлявших блеска и без того блестящему балу, собрали роскошные букеты: красные гортензии, пионы и розы, чей запах только добавлял удушья. Красное и золотое — цвета коронаций, свадеб и объявления мира, цвета, сопровождавшие события особой важности. Пальцы на локте бравого офицера, задрожали.

Усиленный магией голос оглушил:

— Лени Мария Игнис в сопровождении лорда, кавалера Серебряного ордена, капитана Шиллера.

И не сразу заметила чету герцогов Игнис, стоящих в углу у подножья трона. Но когда обратила внимание, то уже не смогла оторвать взгляда. Колени подкосились от ужаса, я задохнулась, понимая, что не в силах скрыть чувства перед внимательной толпой высшего общества. Хотелось вырвать руку и бежать прочь. Или же добраться до них и трясти что есть сил, выкрикивая проклятия и оскорбления в их оплывшие от старости лица. Помнила я их даже слишком хорошо — долгие годы мечтала забыть, но все равно помнила, видела в кошмарах отчетливо до мельчайших деталей. Они одинаково постарели: оплавились, как воск, крупными каплями кожи стекающий по остову черепа, поэтому сильно изменились. Но я все равно узнала их сразу.

— Леди.

Капитан деликатно отвел меня в сторону и приложил к носу платок, резко воняющий одеколоном. Я закашлялась, однако пришла в чувство. Дворяне наблюдали за сценой, будто за спортивным соревнованием: их глаза бегали от одной половины зала, где стояли родители, до меня и обратно. Но, признаться, на родителей оригинальной Марии было совсем неинтересно смотреть. Те не дрогнули: ни ярости, ни страха, ни сожалений, ни ностальгии не отразились на скучающих лицах четы Игнис. Если бы способность видеть ментальное поле еще оставалась при мне, то, уверена, увидела бы легкое глухое раздражение, на которое так часто наталкивалась прежде.

Поэтому перевела взгляд на трон. Сейчас я ненавидела Алексиса всем существом. Лучше бы он сделал публичное предложение, как я опасалась ранее. Или объяснился бы перед балом, чего добивается, а не устраивал идиотские сюрпризы. Каковы его намерения? Хочет, чтобы дворянство во всех подробностях рязглядело мою слабость? Вынудить меня скатываться по стене от бессилия, когда невозможно ни сбежать, ни кричать от ярости? Что, черт возьми…

— Сегодня, — Алексис поднялся, — мы станем свидетелями трепетного и долгожданного семейного воссоединения! Судьба разделила герцогов Игнис с их дочерью, однако спустя годы ожидания и поисков они вновь встретили друг друга!

Не удержалась от нервного смешка: удивительно, что удержались аристократы. Весь высший свет знал, что я дочь Игнисов, павшая и опозорившая весь род. Найти меня ничего не стоило, но как только я покинула пределы герцогства, то почтенные родители предпочли сделать вид, что детей у них вовсе никогда не было.

Алексис приблизился ко мне и протянул руку. Пришлось принять. Принц сжал мои дрожащие пальцы, и я стиснула его в ответ, как понадеялась — до боли. Хотя он и не поморщился.

— Больше. Никаких. Сюрпризов, — тихо выдавила я. Алексис только шире улыбнулся, и я поняла, что сюрпризы будут и еще какие.

Родители протянули руки с неизменными постными лицами. Свои потные ладони я вложила в их руки. Нас окружило сияние: будто легкая золотая пыль окружила тела, и когда она осела… Когда она осела…

Грудь сдавило.

Я снова видела ментальное поле. Их — полное непонятного серого страха и пурпурной злости. Гостей — грязно-бордовую скуку, припорошенную желтым любопытством. Алексиса — лучащееся светом насмешливой радости.

Я будто вновь обрела глаза.

И не смогла удержать слез.

— Поздравляем с воссоединением! — громко объявил Алексис

— Поздравляем! Поздравляем! Поздравляем! — вторил зал.

Ни одна другая встреча не сделала бы меня счастливее.

***

Поскольку я снова стала наследницей дома Игнис, множество кавалеров захотели разделить со мной танец. Я не умела танцевать совершенно, чем пользовалась как поводом отвергнуть охочих до внимания мужчин. Я фланировала из одного угла бального зала к другому в ожидании, когда же смогу покинуть мероприятие и опробовать свои новые возможности. Казалось, что придется ждать до поздней ночи, но вскоре слуга с напитками предложил мне пройти в одну из боковых комнат, скрытых за занавесками. Там оказалась лестница для желанного бегства, но вела она далеко наверх. В середине пути пришлось снять туфли: за время танцев я оценила по достоинству их мягкость и удобство, но они тоже не справились с подъемом: каждый шаг в них отдавался болью в ногах. К концу лестницы колени опять дрожали, но уже от чрезмерных усилий. Длинный подъем вел на крышу.

Входя, я ожидала, что меня ударит сильным холодным ветром, но нет — на площадке оказалось теплее, чем в залах. На краю, откинувшись чуть назад, сидел Алексис и смотрел на столицу, освещенную множеством фонарей и светлых окон, уходящую во тьму на окраинах. Я прошла вперед, осторожно, с замиранием сердца, села рядом и тоже залюбовалась прекрасным видом.

Я ненавидела дворец всей душой, но замечала его каждый день из любого уголка столицы. Оказалось, чтобы не портить настроение его видом, следовало взобраться на самую его вершину.

— Не бойся, — тихо ответил Алексис, — здесь стоит защита. Если сорвешься, то упадешь на мягкий купол, а не разобьешься о камни.

— Приятно знать.

Я потянулась к источнику силы. Формула вспомнилась легко, будто я повторяла ее еще вчера; в воздухе зажглись мириады светлячков. Их сияние отразилось от матовой поверхности купола, который находился всего в десятках сантиметров от нас: испугаться не успеешь, как окажешься на безопасной поверхности. Алексис хмыкнул.

— Наслаждаешься подарком?

Я заболтала ногами и не стала скрывать своего абсолютного счастья:

— Да. Принцесса сегодня просила меня продвинуть закон об опеке, но ей придется подождать. Хочу сперва право на образование. Бедная принцесса.

— Если тебе совестно ее беспокоить, то тебя могу научить я.

— Как же я стану отвлекать Его высочество от государственных дел?

— Отвлекай меня от чего угодно. Я не против. Но желательно отвлекать от совещаний с генералами, боги. Пожалуйста, отвлекай меня от совещаний с генералами. Желательно врываться в офисы со скандалом.

Я засмеялась. Светлячки постепенно гасли, а мы замолчали. Затем я тихо и искренне произнесла:

— Спасибо.

И он также тихо и искренне ответил:

— Не за что.

Прежде в зале Алексис без колебаний взял меня за руку, теперь же его мизинец аккуратно лег на мой. Он спросил:

— Ты за меня выйдешь?

Вопрос этот Алексис задавал уже не раз. Небрежно, когда мы одни оставались в рабочих кабинетах. Интимно, когда задерживались в библиотеке. На романтических ужинах, как бы невзначай за обедом.

И вот теперь снова.

Я сделала глубокий вздох. И ответила.

Алексис тихо засмеялся и придвинулся поближе. Мы продолжили смотреть на засыпающий город в тишине, разделенной на двоих.

Самое время поставить точку в моем рассказе. Потому что дальше меня ждало только дурацкое, как в самой глупейшей из всех сказочных книжек —

«долго и счастливо».

Конец.