Убейте фюрера, Теодор

Глава 1. Шпион

Совершенно секретно

Народному Комиссару Внутренних Дел СССР

Генеральному комиссару госбезопасности

товарищу Г.Г.Ягоде

В следственном изоляторе НКВД ТАССР содержится гражданин Г.К.Мюллер, арестованный по обвинению в преступлении, предусмотренном ст. 58 п.6 УК РСФСР (шпионаж). Он представляет интерес для оперативной разработки в целях разоблачения резидентуры Абвера в Мадриде.

Арест Мюллера произведён по материалам группы СГОН. Считаю целесообразным перевести его в изолятор «Лефортово» и поручить разработку ИНО ГУГБ.

Начальник ГУГБ НКВД СССР

комиссар государственной

безопасности 1-го ранга

Я.С.Агранов

Глава 1. Шпион

Новичка в тюрьме заметно с порога. Он только что миновал первый круг ада, изведал грубость при задержании, тяжесть обвинения, крушение тусклой надежды «разберутся же». Он растерян, надломан. И ещё не видел беспредела.

В переполненной транзитной камере с этим быстро. К чертям полетели запреты – содержать раздельно судимых и несудимых, ждущих суда или уже этапа в лагерь. Когда на одну койку, «шконку» по-тюремному, приходится более двух арестантов, свободных мест не найти и под нарами, все сидят вперемешку. Блатные верховодят, сплочённые как стая хищников.

Новенький переминается в однобортном костюмчике, некогда пристойном, сейчас жёваном и с мазком крови на лацкане. Брезгует к чему-либо прикоснуться, и я его понимаю, сам был потрясён неделю назад. Жалкие потуги в области гигиены здесь не слишком заметны. Осклизлая пленка на полу, смрад немытых тел и кислых объедков набрасываются на человека, шокируют глубже, чем наглость конвойных. Потом привыкаешь.

Ноги новоприбывшего украшают сандалики, уместные летом в Поволжье. Но в лагере… Я шевелю пальцами в сапогах. На зоне они представляют такую ценность, что сплю не разуваясь. Все разговоры, что у своих красть – великий грех, то бишь «западло», в транзитной камере не стоят ни гроша. Здесь нет своих, нет долгих союзов, с кем бы ни скорешился – друга скоро увезёт этап. Но и тут приходится держаться земляков либо какой-то иной стаи, одиночку загрызут.

- З…здравствуйте!

Его тоскливый взгляд скользит по равнодушным физиономиям сидельцев, плотно занятым нарам, на миг втыкается в крохотное оконце, забранное прутьями.

А, вот и комитет по встрече. В тюрьме очень мало развлечений, появление неопытного новенького вносит разнообразие.

Карманник из Ворошиловска по кличке Тунгус неторопливо плывёт по проходу в сопровождении фармазонщика Зямы, залётного одесского жулика. Я ненароком трогаю Василия. Его очередь спать, но концерт пропускать жалко. Вася присаживается и трёт глаза пудовым кулаком.

- Какие люди! – расцветает Тунгус. На побитой оспой роже щипача расплывается обманчиво-широкая улыбка с украшением в виде порванной губы. – Что ж так скромно-то? Барахлишко хреновато…

Всё достояние первохода одето на нём. В руках, нервно теребящих край пиджака, не видно узелка с едой, последнего гостинца с воли. Нечего отобрать, что можно было бы кинуть в общак и поделить меж семьями. Тунгус злится, оттого скалится в неискреннем дружелюбии.

- Не подскажите, уважаемый, где бы мне… - покупается на улыбку новенький.

- Кости кинуть? Найдём. По месту прописки.

Народ оживляется. Обычно прописка выливается в целый ритуал. Но в КПЗ, транзитках да в пересылках его не делают. Зачем, если эта камера не станет домом на многие месяцы и годы? Значит, Тунгус готовит веселье.

Ничуть не бывало. Он бесхитростно «ставит банку» кулаком в живот. Человек сгибается от боли, прикрывается руками. В общем, правильно себя держит – не лезет на рожон, не пытается драться с незнакомым блатным. Но и не прогнулся, не начал лебезить.

- Сымай клифт, пока юшкой вконец не изгадил.

Уголовник дёргает новенького за пиджак с кровавым пятном. Одежонка с узких плеч явно не по размеру квадратному Тунгусу, но сойдёт как ставка в очко.

Я толкаю Васю. Наш выход. Он прикрывает спину, массивный, словно шкаф. Боюсь, толку от него мало в проходах меж шконками. Силён, но неловок. Зато создаёт антураж. Вроде как последний довод – если меня завалят, встрянет Вася-Трактор, мало не покажется.

- Беспредельничаешь, Тунгус?

Уголовник резко разворачивается. В узких от природы глазёнках блестит злость. Его голос звенит петушиным фальцетом. Это он зря. Авторитетные воры говорят тихо и веско.

Тунгус верещит:

- С каких пор мужики лезут в дела чёрной масти?

В базаре главное – идеологическая основа, это я ещё в школе усвоил, когда заучивали цитаты из товарища Сталина. Спорить с уголовниками надо правильным языком, «ботая по фене». Мне, почти интеллигентному, воровское арго даётся тяжко. Каждую фразу проговариваю внутри себя, чтоб выдать без запинки и с подобающим выражением.

- Мужикам тоже по понятиям охота жить, - начинаю я и моментально получаю поддержку сокамерников. Большинство из них – «мужики», к воровской масти не принадлежащие, сидят за бытовуху, алименты и прочие непочётные дела. Апелляция к тюремному закону делает меня правдолюбцем, а Тунгуса опускает до еретиков. – Чморишь первохода, банку выписал, прикид берёшь на гоп-стоп. Не, это не по понятиям.

Карманник загнан в угол. Если спасует, уронит себя в глазах чёрной воровской масти, на всю оставшуюся отсидку его репутация будет подмочена.

- Борзеешь, Волга? Забыл, что до смертинки три пердинки?

Одессит Зяма заходит слева, насколько позволяет камерная теснота. Его должен отсечь Вася. Если не проспит.

- На понт берёшь, Тунгус?

Это уже прямой вызов. Я не оставил вору шансов выкрутиться без драки. Он миролюбиво машет рукой, типа «ну ты чё», а вторая нащупывает алюминиевую кружку. Нормальный приём – отвлечь внимание, потом швырнуть мне в лицо какую-то мелочь. На полсекунды я впаду в замешательство, и, если Тунгус не оплошает, очнусь на полу не раньше чем через полчаса, основательно битый.

Кружка летит в пустое пространство, где только что был мой нос. Я встречаю Тунгуса растопыркой. На зоне бокс не канает, лишь варварские удары – в глаза, в горло, по яйцам.

На-а-а! Со всей ненавистью к отродью…

Так, очередь его напарника. Зяма получает сапогом. Под шконкой раздаётся стук, когда он врезается во что-то твёрдое.

Тунгус на коленях. Голова опущена, не вижу, что делают его руки. Поэтому предпочитаю добить, не ожидая какой-нибудь подлости. Хватаю за подбородок, резкий рывок вверх. Колено врезается блатному в нос. Урка падает, из пальцев вываливается заточка. Вздумал мне брюхо вспороть, козёл?

Новоприбывший бочком протискивается мимо бессознательной тушки вора. Уже выпрямился после банки, только дышит сипло.

- Товарищ… э-э, Волга. Позвольте мне к вам?

Учится. Погоняло моё запомнил и смекнул уже, что одиночки не выживают. Решил примазаться к сильному.

- Чо, нам шестёрка нужна? – басит за спиной Трактор, и мне второй раз приходится вступаться за новичка.

- Ясен пень. Блатные на нас зуб имеют.

Так что лишние глаза не помешают. Их обладатель робко садится на самый краешек койки. А в камере поднимается шум. Оказывается, Зяма грохнулся к опущенным. У блатных это считается трагедией, несчастным случаем, когда человек невольно прикоснулся к барахлу опущенных педерастов. Теперь он заражённый-прокажённый, уважающий себя вор руки ему не подаст.

Не знаю, как сложились бы отношения с блатными, боюсь – скверно, но Зяму, Тунгуса и двух авторитетных воров забирает этап. Спасённый мной недотёпа жмётся поблизости, боится отойти даже к параше.

- Меня зовут Ганс Карлович Мюллер…

- А погоняло? – вопрос повисает в воздухе, и задавший его Василий врубается, что новичок не знает лагерный диалект. – Ну, кличут тебя как?

По кислой и какой-то бесцветной рожице Мюллера заметно, что о главном атрибуте заключённого он даже не задумывался.

- Ща крикну в окно: тюрьма, дай имя! – щерится мой напарник. – Такую кликуху дадут…

- Да ясно какую, раз Ганс Карлович, - вклинивается сосед напротив. – Фашист!

В камере сложно хранить секреты. Слышно почти всё. Как ожидалось, другие сидельцы поддерживают. Гансу ничего не остаётся, как принять. Vox populi vox Dei, глас народа – глас Божий.

- Фашист так Фашист, - я пресекаю робкую попытку шестёрки отмахнуться и задаю следующий вопрос, перечисляя воровские специальности. – На фармазона или, там, блинопёка не похож. По какой статье?

- Пятьдесят восьмая, пункт шесть, - он жалко улыбается и смотрит мне в глаза, будто ждёт сочувствия в абсурдности обвинения. – Немецкий, стало быть, шпион.

Это зря. Потом, на Колыме или в Магадане, политические собьются в кучу. Здесь, среди разношёрстной уголовки, враг народа становится изгоем. Блатные в такие игры не играют. «Советская малина собралась на совет, советская малина врагу сказала: нет!» В транзитках и пересылках лучше скрывать политическую статью до последней возможности.

- Яволь, герр шпион. И как угораздило?

- Да какой я шпион… - Фашист нервно приглаживает пятернёй жидкие светлые волосы, не остриженные пока наголо. – Работал в Липецке, там была военная авиационная школа, готовили немецких лётчиков. До Гитлера! А мне говорят – нацисты тебя завербовали. Когда фюрер пришёл к власти, немцы уехали.

- А ты? – невольно копирую манеру следаков. Но Мюллер не рассказывает гладко, приходится понукать.

- Перевели на Казанский авиазавод.

- Шпионить! – радостно подсказывает Василий, я шикаю на него.

- …Конструктором. Инженеров арестовали в прошлом году, когда упал «Максим Горький». Ну, АНТ-20. Слышали?

Кто ж не слышал.

- Твоя работа? – снова встревает любопытный сосед, другие сокамерники клеят ухо.

- Что вы! В него какой-то умник на истребителе врезался. Хороший был самолёт. Потом успокоилось всё, в этом году опять… Меня ночью взяли, из общежития. С немцами в Липецке общался? Выходит – шпион, вредитель и диверсант.

Недоверие в камере такое густое, что можно резать ножом. Тут все невиновные, с их слов, конечно. «Мусора дело шьют, волки позорные». Но каждый знает про себя, что рыло в пуху по самое не балуйся. Значит, и Фашист не зря елозит по шконке тощим задом.

Демонстративно теряю к нему интерес. Если что-то важное имеет сказать, молчать не будет. Вон сколько наплёл про секретные дела – немецкую учебку и авиационный завод.

За следующие сутки Мюллер расспрашивает про тюрьму и понемногу привыкает к новой жизни. Раньше был личностью, теперь простой зэка. Эти две буквы – ЗК – недавно означали «заключённый Каналстроя». С завершением Беломорканала так зовут нас всех.

Мне в двадцать один смешно его поучать, вдвое старшего, попутно гонять с мелкими поручениями. Тем более сам за решёткой сижу всего на неделю больше. Может – он и правда шпион, мало о нас сведущий?

- Вас Волгой величают, потому что вы с Поволжья?

- Не угадал. Слышал, как судья на ринге кричит «бокс»? Или на фехтовальной дорожке «ангард»? «Волга» на блатном языке означает сигнал к драке.

Фашист добросовестно учит феню. В лагере без этого невозможно.

- А как вас до тюрьмы звали?

- Теодор Нейман.

Его глаза мутно-оловянного цвета подозрительно выпучиваются.

- Еврей?

Вася радостно гыкает. Точно, новенький наш – фашист, раз не любит евреев. Объясняю, что евреем был Зяма, он же Зиновий Гойхман, схлопотавший от меня по мордасам. Я из немецкой поволжской семьи.

Ганс Карлович побаивается Васю, больше ко мне тянется.

- Скажите, Волга, вы – человек образованный, в отличие от… От остального контингента. Как же вы… во всём этом…

Во всём этом дерьме? Кричу от восторга! С детства мечтал. Но – так выпало.

- Первые сутки на стену лез. Задирался и дрался со всеми, чуть не пришили. Потом один дедок, из воров-законников, тихо так говорит: не мельтеши. Прими зону, и она тебя примет. Другого не будет. И завтра, и через месяц, и через год. Я твёрдо решил приспособиться и выжить, сколько бы ни впаяли – десять, пятнадцать лет. В лагере моя образованность до звезды.

Оловянные глазки фашиста изумлённо моргают.

- Но в лагере есть же культурные! Инженеры, служащие.

Смотрю сочувственно.

- Есть. Их так и зовут – лагерная пыль. Выживать на зоне, даже получать некие радости этой жизни умеют только воры. Я у блатных учусь – держаться, говорить, вести себя «по понятиям».

- Получается?

- Не всегда. Зачем-то на Тунгуса с Зямой сорвался. Подфартило – этап ушёл. Законники мне бы растусовали, что рамсы попутал, - замечаю его непонятливость и перевожу с тюремного на русский. – Популярно объяснили бы мою ошибку, возможно – пером в бок.

Ганса не радует перспектива становиться законченным зеком.

- Покурить бы…

Ну, здесь нет папиросного ларька. Пиджак с кровавым пятном уплывает в недра камеры, взамен получаем горсть табака-самосада и кривые обрывки газетной бумаги.

- Учись, Фашист, - веско талдычит Василий. – Курева всегда мало.

Он глубоко вдыхает вонючий дым, отдаёт мне самокрутку. Бывший владелец пиджака получает бычок последним. Всего одна жалкая затяжка, и огонёк обжигает пальцы.

- У вас в Германии, небось, сигары буржуйские?

Новичок не успевает ответить Трактору, что он советский немец. Наши национальные откровения прерываются. Пупок с лычками сержанта выводит меня и Мюллера в коридор, втыкает носом в стену. Гремят замки, лязгают двери, повторяя в миллиардный раз тюремную музыку. Нас ведут куда-то вниз через бесконечные лестницы и проходы, широкие по дореволюционной моде. Но даже бесконечность рано или поздно достигает финиша. В нашем случае это пенал метр на два метра, не только без койки, но даже без стула. Наконец, меня вталкивают в допросную камеру, где стол и два табурета, всё привинчено к полу. Хмурый лейтенант госбезопасности топчется на ногах. В руках у него тощая папочка с моей фамилией на обложке, протягивает её капитану, что занял насест за столом.

- Ещё один, товарищ капитан. Пятьдесят восьмая – двенадцать, недонесение о контрреволюционном преступлении.

Старший из двух гебэшников – наверняка любимец женщин, чернявый красавчик кавказского типа с тонкой полоской усов. Летёха такой же простой, как все наши поволжские. Молодая лысина и полнота здорово портят облик грозного гэбиста с Орденом Красного Знамени на застиранном сукне гимнастёрки.

- Связан с Мюллером?

- Нет, товарищ капитан. Член семьи изменника Родины. Его тоже – в Москву?

Дело принимает неожиданный оборот. Откуда-то свалились залётные москвичи. Лубянка забирает Фашиста у Казанской госбезопасности. Вот новости! И меня заодно?

- Обязательно! – смуглая рука с редкими волосиками властно шлёпает по столешнице. – Что вообще у них за порядки? Почему, ёпть, враги народа в одной хате с блатными? Не во внутренней тюрьме НКВД?

Я сочувственно киваю. Да, непорядок! И общество ворья мне опостылело до поросячьего визга.

Капитан не обращает внимания. Он рассматривает листики моего дела, ту часть, что пришпилена к тюремной «истории болезни».

- ЧеСеИР… Ага – недонесение. О чем же ты, паскуда, умолчал? Небось, отец готовил поджог в паровозной депо?

Вопросы падают один за другим, поставленные жёстко, пусть не слишком благозвучно. И косноязычно. Едва успеваю отбрехиваться.

- Трищ капитан, разрешите, я его спрошу, - суетится лейтенант.

Тот кивает, и мне в торец влетает первая зуботычина. Пока – предупредительная. Отчаянно кручу головой, молюсь истово: не знал ничего об отцовских делах, гражданин начальник, иначе бы как Павлик Морозов…

Стенания прерываются ударом. И как по заведённому: вопрос – удар. Аккуратно лупит, не калечит. Я, как и многие другие в допросных подвалах, мучаюсь с выбором – сказать товарищам с синими петлицами некие слова, побои прекратятся. Но…

- В Москве доработаем, - останавливает коллегу капитан. – Давай Мюллера.

В пенале холодные стены. К ним мучительно приятно прижаться после допроса. Так коротаю время, пока в клетуху не возвращают Фашиста.

Облик его, до того бесцветный, что прошёл бы мимо него на улице – не заметил, теперь расписан палитрой сумасшедшего художника. Трогаю свои распухшие губы. Боюсь, выгляжу не лучше.

- Я здесь не вынесу…

- Вешайся.

- Теодор! – немец наваливается на меня, словно в порыве похоти, и яростно шепчет на ухо. – Они говорили… Нас отправят в Москву. Нужно бежать по пути!

- Отвянь, а? Выход отсюда один – оттрубить от звонка до звонка и откинуться.

- Меня обвиняют в шпионаже! Могут и в расход. Вам просто говорить, статья-то уголовная!

Тут и огорошиваю его, что сам хожу под пятьдесят восьмой, только не кричал об этом на каждом углу. В транзитке и пересылке катит, дальше тихариться бессмысленно. Опытные говорят – в лагере на перекличке зэк называет статью.

- Майн Гот! Вот почему вас тоже в Москву…

Мы снова шагаем по тюремным коридорам, впереди маячит узкая спина с влажным потным пятном на рубахе. Ночью он прижимается губами к моему уху, и неожиданно всё меняется.

Сокамерник говорит на современном немецком, что учили в школе, а не архаичном наречии фольксдойче. Главное – тон другой. Ещё час назад мужчинка был никакой, камерная шестёрка, даже имя его «Ганс Мюллер» в Германии звучит как «Иван Петров» в России. Сейчас слышен тихий голос человека, привыкшего командовать и ожидающего повиновения. Я раздражённо его одёргиваю.

- Ты, часом, не ссученный? Врезали мусора по арбузу, подписался меня на рывок подбить и куму вложить?

А он опять за своё.

- Вы умны не по годам, Тео. И прекрасно понимаете, что нормальная жизнь вас не ждёт никогда, даже если выдержите лагерь. Поражение в правах, вечное поселение вдали от крупных городов… Согласны прозябать или возьмёте судьбу в свои руки?

Я крепко сжимаю пятернёй его распухшую щёку. Шипит от боли, но терпит.

- Ты кто, мать твою через колено?

- Не тот, за кого меня принимает госбезопасность. Я очень непростой человек. Могу сильно помочь вам, если сбежим.

Обрываю его фантазии. Пусть сбежим – что тогда? Воры имеют какой-то шанс, их на воле встретят, поддержат, спрячут до поры… Но кому нужны двое беглых контрреволюционеров?

Молчит, только сопит многозначительно.

Наутро нас вызывают по одному. Фашист собран, спокоен. Больше его не били. Меня тем более. Затем роскошное авто марки ГАЗ-А выкатывается из тюремных ворот на улицу Красина. Коротко стриженый затылок капитана маячит перед лицом. Лейтенант Чувырин развалился на заднем сиденье. Мюллер нацепил привычную уже маску интеллигентной размазни и жмётся ко мне, подальше от лейтенанта.

Словом, едем по первому разряду, а не в милицейском «воронке». День стоит солнечный, до вокзала близко. Прелесть поездки портят наручники. Левое запястье пристёгнуто к Фашисту браслетами из тёмного металла. Не удивлюсь, если царских времён.

Новенький чёрный фаэтон приковывает к себе множество взглядов. В центре Казани всего несколько древних автоколымаг, не свежее наручников. А так – подводы, брички, пролетки.

Я тоже ловлю на себе взгляд. Из-под личины размазни прорезался ночной Мюллер. Оловянные глазки кричат: ахтунг! Последняя возможность бежать!

Знает, сволочь, после пересылки ждёт тюремный вагон, потом – неприступные стены московских изоляторов. В итоге, если его не прислонят к шершавой стенке, попадёт в лагерь. Там рвануть легче лёгкого. Но некуда, кругом тайга.

Отворачиваюсь. Пусть мучается.

Тут колесо Фортуны делает поворот. Капитан приказывает тормознуть.

- Чувырин! Сгоняй за папиросами.

Лейтенант топает в магазин за углом. Водитель немедленно вылезает из-забаранки, поднимает левую створку капота. Наверно, очередной раз переживает триумф в глазах казанских мальчишек, колупаясь в кишках новенького авто.

Чувствую возню. Мюллер вытаскивает из шва на брюках тонкую проволочку с загнутым концом. Миг – и наручник выпустил мою руку из похотливых объятий. Рыбьи глаза приказывают: действуй, камрад.

На миг зажмуриваюсь, как перед прыжком в ледяную воду. Погнали наши городских!

Шею капитана сдавливает удушающий приём. Опер дёргается, хватает моё предплечье. Правильнее тянуться было к кобуре. Вместо хозяина вытаскиваю его «Наган». На глазах изумлённой публики пара арестантов с синими рожами выпрыгивает из машины.

Водитель едва успевает вынуть из мотора запачканные руки. Вырубаю его банальным апперкотом в печень.

- Куда?

Мюллер решительно кивает на боковую улочку в сторону железной дороги. Правда ли у него схрон или просто импровизирует? Посмотрим.

Он – плохой бегун. Припадает на ногу. Наверно, Чувырин врезал ему в коленку. Я на голову выше, но совсем не в восторге от перспективы тащить подельника на себе. Толпа зрителей с энтузиазмом расскажет второму гебэшнику про вектор нашего бегства… Оп, накаркал!

- Ста-а-ять, ка-азлы драные!

Между глухой стеной какого-то склада и покосившимся забором раскачивается толстый лейтенант, едва переводит дух после стометровки. Срезал круг и догнал-таки. Уймись, а? Отпусти нас от греха подальше!

Но – нет. Рожа потная, красная, «Наган» пляшет в руке, вот-вот выстрелит. Семенит к нам.

Погибать из-за дурости? И я решаюсь. Просто выхода другого нет. Шаг в сторону, за спину Мюллеру, чтоб не видно было, как выдерну капитанскую волыну.

Пять шагов. Пуля ударит его чуть выше локтя. Надеюсь – выронит ствол. Или… Посмотрим.

Стреляю под правой рукой подельника. Фашист нервно дёргается, сбивая мне прицел. Твою ж налево…

Пуля пробивает гимнастёрку под орденом Красного Знамени. Чувырин опускает ствол и изумлённо глядит вниз, на яркое пятно. Струйка крови выкатывается из жирных губ. Объёмная туша растекается по мостовой.

- Вышак… - я хватаю подельника за косоворотку и трясу как грушу. – Под вышак меня подвёл, Фашист!

Он цепляется за мои руки.

- Успокойтесь, Тео! Мы уедем туда, где казнь большевика считается доблестью.

- Пшёл на…

Пытаюсь сбросить его, но тщетно. Знает же, что пропадёт без меня, хромой, избитый, с легавыми на хвосте. А вспомнит ли потом, кто его вытащил – вопрос.

Глава 2. Элен

Глава 2. Элен

«Роллс-ройс» выкатился из Ганновера, блистая хромированной решёткой радиатора с изящной фигуркой богини экстаза. Дорогое авто понеслось в Берлин.

- В современной Германии есть некое очарование первобытной дикости, не так ли, дядя? – Элен проводила глазами марширующую колонну молодых мужчин в одинаковых светло-коричневых рубашках, чёрных бриджах и высоких сапогах.

- Именно первобытной, дорогая. Мировая война и муки после Версаля сорвали с германской нации тонкий слой цивилизованности. Теперь они варвары, гунны. Чем они гордились раньше? Поэзией, философией, техникой. А сейчас?

- Золотыми медалями на Берлинской олимпиаде.

- Именно. Мускулы важнее мозгов.

- Но вы предпочитаете вести дела именно с ними.

Сэр Чарльз Колдхэм элегантно управлял лимузином, восседая справа от пассажирки на водительском кресле. Он, живший в Германии десятый год, не желал хоть в какой-то мере сливаться с аборигенами, оставаясь типичным британским джентльменом. В своём, естественно, понимании. С правым рулём ездить по континенту неудобно, но Колдхэм ни за что не променял бы английское авто на «Майбах», «Мерседес», «Хорх», «Опель» или, тем более, на обещанный народу «Фольксваген».

В его аристократическом лице неуловимо проглядывало нечто, унаследованное от английских флибустьеров Карибского моря. Когда владелец «Ройса» иронически улыбался в жёсткие усы, меж тонкими губами была видна полоска неровных, но очень крепких зубов. Кажется, ими только выдёргивать пробку из бутыли с ромом, отмечая успех абордажа!

- Такова британская традиция – собирать богатый улов в бедных странах. Хотя нынешний Рейх выбирается из нищеты. Не без моей помощи. Боюсь, поэтому скоро утратит былую привлекательность. Ограничения в торговле практически уже не действуют, стало быть, мои деликатные услуги «Рейнметаллу» не особо ценны.

- Наверно, всё это важно для бизнеса. И скучно. Вы не замечаете, дядя, сколько здесь поэзии. Их увлечение древними богами, причудливо смешанное с христианством, легло на прусский романтизм. Шиллер, Фейербах и Вагнер – какая гремучая смесь! К тому же их промышленность не изгадила природу, как в Англии. Берлин не знает смога, Рейн куда чище, чем Темза. Или я недостаточно патриотична?

- Прозрачность речной воды, милая Элен, не зависит от патриотизма или политических пристрастий. Германия намного просторнее нашего острова, даже с утратой части земель после войны. Британия владеет колониями, но метрополия никогда не станет больше. Гитлер же мечтает именно об увеличении метрополии, своего «тысячелетнего» Рейха. За счёт соседних европейских стран, разумеется.

Племянницу разговоры о политике утомляли на второй-третьей фразе.

- Надеюсь, дядюшка, в этот раз европейские правительства не доиграются до войны. Я хочу посетить Мюнхен, Вену, Кёнигсберг, увидеть рассвет над Одером и закат над Балтикой. Боюсь, под взрывами снарядов я не смогу составить верное впечатление.

И главное – правильно отразить на холсте. Объёмистый багажник «Ройса» был доверху наполнен красками, кистями, станками, мольбертами и прочим художественным инвентарём. Кроме того, задние рессоры несли на себе тяжесть фотографических камер, от маленьких, формата «Лейки», до профессиональных аппаратов на треноге. Элен не чуждалась современной техники: это тоже в английских традициях.

Она освоила манеру делать множество снимков пейзажа, особенно в ненастную погоду, на островах преобладающую, и затем создавать живописное полотно близ уютного тепла камина, полагаясь на фото и память. Художница отнюдь не старалась точно передать натуру. Порой так лучше, неизбежные природные диспропорции не нарушают композицию. Пейзажи Элен, где присутствуют увиденные лишь её воображением скалы и группы деревьев, дважды выставлялись в Лондоне и неплохо продавались, хоть семья не страдала безденежьем даже в разгар кризиса.

Ей исполнилось двадцать два. Возраст, когда воспылала, перегорела и рухнула первая любовь, погребённая под разочарованием. Когда распирает множество желаний ездить, узнавать, впечатляться. Хлопать в ладоши и прыгать от восторга, разрушая европейский стереотип о чопорных английских леди.

Родители настаивали – пришло время создать семью. И благопристойная девушка, наследница десятка поколений британской знати, вдруг обнаружила, что приятные молодые люди, сплошь с образованием Кембриджа и Оксфорда, воспитанные в лучших традициях, невыносимо скучны. Английский юмор молодых джентльменов нагоняет тоску хуже дядиных пассажей о политике.

Ей не понравился Нью-Йорк, бывшая колония с амбициями утереть нос метрополии. Американцы, шумные и претенциозные, показались ковбоями, по недоразумению нацепившими котелок взамен широкополой шляпы коровьего пастуха. Трость вместо «Кольта» в руке не превращает деревенщину в джентльмена.

Неожиданный след в душе сохранился от «Гинденбурга». Исполинский дирижабль, словно вызов стихии и земному притяжению, перенёс через океан немыслимо быстро, за каких-то три дня. Изысканно любезные офицеры корабля, железная дисциплина, образцовый порядок – всё говорило в пользу новой Германии.

С аристократическим пренебрежением к правилам, ибо они для плебса, Элен попыталась закурить на борту в первый же час после старта. Офицер непреклонно велел потушить сигариллу. Он не грубил, на чистом английском объяснил, что огонь может воспламенить водород, и экипаж в первую очередь заботится о безопасности самой пассажирки. Потом проводил в специальную курительную камеру. Элен не пыталась возмущаться: немцы тоже курили исключительно в этой камере. Ордунг, то есть порядок, един для всех.

Даже газетные публикации о кошмарной гибели дирижабля не умерили её восхищения. Немцы бросили смелый вызов, одно это достойно уважения. Соотечественники тихо злословили в гостиных за партией в бридж.

В Германии обитает множество наследников древних аристократических фамилий. Военная катастрофа и послевоенные трудности позволили выжить только самым стойким, в полном соответствии с учением сэра Дарвина. Однако, вопреки учению, естественный отбор не коснулся женской части нации. По мнению Элен, да и многих её знакомых, немки сплошь мужиковаты, крупны, угловаты. Словом, в основной своей массе на удивление лишены привлекательных черт.

Хрупкая блондинка с бесконечно ясными зелёно-голубыми глазами, аккуратно вздёрнутым носиком, трогательными двумя родинками у уголка губ, получила очень неплохие шансы. Германия возрождается, и успешно делающие карьеру хищные самцы выглядят удачными кандидатами. По крайней мере, издали. Девушка твёрдо вознамерилась узнать истинных арийцев вблизи. Родители единогласно высказались против. Германский вояж приобрёл черты сладкого запретного плода, после чего её соседство в кожаном сиденье «Роллс-ройса» с дядей либеральных взглядов стало неизбежностью.

Неизвестно, куда приведёт эта дорога. Тем интереснее!

Глава 3. Операция "Канкан"

Глава 3. Операция «Канкан»

Треснувший карандаш брызнул щепками. Начальник Иностранного отдела Главного Управления Госбезопасности Абрам Слуцкий прикрыл глаза и попытался успокоить нервы.

В разведке не бывает легко. Но почему-то он не нервничал так, когда жизнью рисковал в Швеции ради аферы со спичечным королём Крюгером. Или в Париже, когда приходилось внедряться в белоэмигрантскую стаю и отстреливать бывших царских офицеров, вздумавших ещё раз побороться с СССР…

В голове снова и снова прокручивались коварные слова Агранова, руководителя ГУГБ и его непосредственного начальника. Тот за округлыми фразами обязательно прятал скрытый подтекст, полный угроз, намёков, недомолвок. Так же было и утром, во время очередного «вызова на ковёр».

Какой же он негодяй, подумал Слуцкий. Агранов всегда казался ему скользким. Поза идейного ветерана-большевика, истинного пролетария фальшива насквозь. В НКВД известно, что происходит он из семьи лавочника, а биография подмочена членством в партии эсеров.

Многое изменилось после убийства Кирова. Теперь очевидно, Агранову мало поста заместителя Народного комиссара внутренних дел. Он подсиживает самого наркома – Ягоду и не остановится ни перед чем. Ловит каждое дуновение сверху. Лёгкий намёк, и неугодный человек будет пристёгнут к очередному процессу против врагов народа.

В пальцах опасно сжат второй карандаш. Возможно, ему тоже придётся разделить участь предшественника. Такая теперь служба в ГУГБ, новые занимают место безвременно выбывших.

Щёлкнул выключатель. Мягкий свет из-под зелёного абажура разлился по сукну с единственной папкой, в полумраке проступили очертания сейфа, приставного стола и спинки четырёх стульев. Слуцкий не любил многолюдных совещаний. Иностранная разведка – самое секретное направление в НКВД, его сотрудники не должны знать, чем заняты коллеги.

Слуцкий промокнул платком высокий лоб над одутловатым лицом. Жарко в середине лета, даже ночью, хоть от происходящего вокруг веет холодом. И нельзя упрекать одного только Агранова, причина неудач в стечении обстоятельств.

Политическая разведка отходит на второй план, пришла очередь военных – узнавать состав и боеспособность вражеских армий, красть чертежи танков и самолётов. Но некому. Армейская разведка растеряла европейскую резидентуру из-за промахов руководителей. Агенты арестованы или порвали связь, зарекаясь иметь что-то общее с большевиками.

Говорят, Агранов лично надоумил Самого перевести Артузова в штаб РККА. Как и следовало ожидать, бывший начальник Иностранного отдела увёл за собой из ГБ лучших людей, забрал контакты с важнейшими агентами, включая самого ценного под оперативным псевдонимом «Брайтенбах». Формально Артузов ещё несколько месяцев сидел на двух стульях, в армейской разведке и НКВД, натаскивал Слуцкого но… Преемнику элементарно не хватило организационного таланта предшественника.

Агранов это знал. Затребовал доклад о результатах работы Иностранного отдела, иными словами – отчёт об успехах ИНО, не меньших, чем во времена Артузова. Когда Слуцкий после очередного разноса робко указал, что особых достижений ждать неоткуда, Агранов рассвирепел.

- Вы понимаете, что развалили работу отдела? Я поставлю вопрос на коллегии! Квалифицирую это как вредительство! И Генрих Григорьевич вас не спасёт!

О да, Слуцкий считается человеком Артузова, следовательно – и Генриха Ягоды. Кресло под некогда всесильным наркомом зашаталось, Ягода погрузился в заботы как самому уцелеть. Где уж защищать начальников отделов…

Новому поколению чекистов Слуцкий оказался неудобен. Он был когда-то отличным полевым агентом, виртуозом-ликвидатором. Отозванный в Москву, чиновник из Слуцкого никакой, если нет главного инстинкта – чутко улавливать изменение начальственного настроя. Оттого он постоянно брызгал против ветра.

Сегодня утром Агранов чётко дал понять: совмещай агентуру и аналитику. То есть, пока не завербованы или не заброшены новые люди, гони информацию из открытых источников, выдавай её за агентурную. Иными словами, занимайся очковтирательством.

Сколько времени это будет работать? В ЦК поступают данные от армейских разведчиков Артузова, подробные, чёткие, с копиями секретных документов. Неужели Агранов надеется водить за нос самого товарища Сталина?

Нет, вряд ли. Готовит компру, чтобы однажды показать вождю, чем занимаются ставленники Ягоды. Значит, нужна успешная операция. И есть только один шанс организовать её быстро – закончить начатое в Казани.

Слуцкий снова развернул единственную папку литерного дела. Одутловатое лицо скривилось в недовольной гримасе. Операция «Канкан», перехваченная у группы спецназначения, началась с серии досадных упущений.

- Чеботарёва ко мне!

Он швырнул телефонную трубку на рычаг, не дожидаясь ответа. Короткое «разрешите» с порога прозвучало немедленно, будто капитан Чеботарёв не отходил от начальственной двери с самого прибытия из Казани. Его рапорт пестрел подробностями, которые были не в силах заслонить главную ошибку, из-за которой лейтенант Чувырин прибыл в столицу вперёд ногами. Как бы ни развивалась операция, недопустимо, чтобы оперов ГБ расстреливали на улице точно бешеных псов.

- Капитан, какого дьявола ты не избавился от Чувырина надолго?

- Товарищ комиссар государственной безопасности 2-го ранга! Никак невозможно было иначе. Потому что если б иначе, заподозрил бы, что я нарочно один с двумя контрами остаюсь.

Он потёр шею, запомнившую тиски беглеца. Чёрные усики а-ля Кавказ жалобно вздрогнули, такая, мол, горечь в капитанской душе. Но Слуцкого это не растрогало.

- «Наган» почему отдал?

- Силён, гад. Так горло сдавил, что я впрямь отрубился.

Под эти жалкие оправдания Слуцкий уничтожил второй карандаш.

- Хватит ныть! Или срочно исправишь положение, или пишу представление на перевод в ГУЛАГ. Будешь зэков в тайге пасти!

- Абрам Аронович… - капитан скорбно вздёрнул бровки, отчего стал похож на гимназическую подружку времён юности комиссара госбезопасности. Вдобавок, Чеботарёв в присутствии начальства нервничал и вечно путался в словах. – Товарищ комиссар, разрешите доложить, так дальше же всё нормально. Беглый, заваливший Чувырина, он же нормально вписался.

Да, ситуация настолько дурацкая, что больше похожа на экспромт и стечение обстоятельств, нежели на подставу разведки. Слуцкий испытующе вонзил взгляд в капитана. Если его будут очень предметно спрашивать, не спрыгнет? До конца выдержит? Единственное преимущество этой версии: убийство сотрудника ГУГБ произошло с целью обеспечения оперативной разработки. Так что Чувырин списан как расходный материал.

- Чеботарёв! К утру мне – подробный план мероприятий по операции «Канкан». Не забудь: отработать окружение Мельника и Неймана в Поволжье. Отец Неймана по пятьдесят восьмой статье?

- Так точно! Оформлен. Тройка выпишет ему червонец и без права переписки.

- Главное. Они пересекли границу?

- Обязательно. Так что я полагаю…

- Хрен на себя положи! – сорвался Слуцкий. – Я сам могу предполагать всё, что угодно. Или говори точно, или признайся, что упустил дело из-под контроля.

- Так точно… В Германии вербовка, стало быть, нужна. Нового. Коммунистов и коминтерновцев знает Гестапо. Все на учёте. Чтоб на окружение Мельника выйти.

- Ты – главный в этой операции. Не годятся старые кадры, значит, забудь об идейных. Вербуй на компру, на интерес. Что, не нравится? Конечно, такие ненадёжны. Но результат нужен быстро! – или результаты будем обеспечивать уже не мы, подумал начальник ИНО, вслух этого не сказав. Неожиданно он переключился на немецкий. – Когда ты последний раз был в Рейхе? У тебя остались личные связи?

- Да. Разрешите готовиться к командировке? – на чистом немецком откликнулся капитан.

- Разрешаю. Утром с докладом. Средства, смета, легенда, прикрытие. Как только обнаружишь Мельника в Рейхе – начинай.

- Есть! – Чеботарёв встал и вытянулся, одёрнув гимнастёрку.

Слуцкий вытащил из папки фотографию Неймана. Карточка запечатлела высокого белобрысого парня с довольно интеллигентным лицом, спортивная блуза подчеркнула крепкую фигуру.

По окончании операции его полагается ликвидировать. Нельзя допустить, чтобы убийцы офицеров НКВД разгуливали по белу свету, кем бы они ни были.

Но что делать самому? Слуцкий вспомнил встречу недельной давности. Станислав Мессинг, некогда занимавший кресло начальника ИНО ОГПУ, был уволен из органов в тридцать первом, теперь занимал должность председателя президиума Всесоюзной торговой палаты. Они, бывший и действующий глава разведки, гуляли по Гоголевскому бульвару, прерываясь всякий раз, когда вблизи оказывались дворники, бабы с детишками, мороженицы. Старый разведчик сохранил бдительность и после ухода со службы. «Бывших чекистов не бывает», говаривал он.

- Твой единственный шанс, Абрам, это стать человеком Ежова. Он курирует органы со стороны ЦК, и не удивлюсь, если увижу его на площади Дзержинского. Я пошёл против Ягоды, тут же оказался выброшенным за борт. Артузов, если бы вовремя не перевёлся к военным, тоже командовал бы каким-нибудь Учпедгизом.

Слуцкий вздохнул. Он с таким упорством карабкался по карьерной лестнице, но сейчас…

- Я, наверно, тоже соглашусь на Учпедгиз. В Управлении просто невыносимо.

- Эх, Абраша, времена меняются, - печальные еврейские глаза Мессинга глянули с сочувствием. – Особенно всё изменилось после смерти Кирова.

- Знаю! – Слуцкий, быть может, чувствовал это ещё чётче. Хотя бы по циркулярам из руководства наркомата. «Обострение классовой борьбы», «Повышение классовой бдительности», «Разоблачение врагов народа, диверсантов и вредителей» и прочие призывы весьма похожи на предвестников бури, что коснётся многих, а не только причастных к убийству первого секретаря Ленинградского обкома.

- Не хочу пророчествовать, но увольнением из НКВД можно не отделаться. Ты меня понимаешь?

- Да, Станислав Адамович. Чтобы жить и работать дальше, нужно держаться ближе к будущим преемникам Ягоды.

- Обрати внимание на Молчанова. Его боялись все, вплоть до Ягоды. Кировские процессы прошли через его руки. А скоро с поста начальника секретно-политического отдела отправится в ссылку в Белоруссию. Потому что не празднует Агранова и куратора из ЦК – Ежова!

Слуцкий изумился. Если влияние Ежова на органы ни для кого не секрет, то о грядущей опале Молчанова ходят лишь невнятные слухи. Откуда же Мессинг, давно отлучённый от НКВД, знает больше действующего комиссара госбезопасности?

Пожилой мужчина рабочей наружности, что следовал метрах в пятидесяти за парой разведчиков, не слышал слов Слуцкого о лояльности к начальству. Но зафиксировал дружескую беседу начальника ИНО с экс-чекистом. Мессинг был уволен с формулировкой «за совершенно нетерпимую групповую борьбу против руководства ОГПУ». Это – ещё один повод для Ежова и Агранова избавиться от неблагонадёжного Слуцкого при первой возможности.

Глава 4. Абвер

Глава 4. Абвер

Наверно, половина моих проблем от того, что я высок и смазлив. Почему-то слишком часто встреченные мужчины, от поволжских гопников до сотрудников Абвера, считают своим долгом заехать мне в физиономию. Чудо просто, что она не сохранила шрамов. Нос, пару раз сломанный, сросся относительно ровно. Сколько ему ещё выдержать?

- Встать!

Вылитое на глову ведро воды и грозный окрик по-немецки отвлекают от абстрактных размышлений. Да и резь в отбитых внутренностях им не способствует.

Гауптман делает неприметный знак фельдфебелю, тот отступает на шаг. Всё это напоминает двух бравых орлов с площади Дзержинского, обрабатывавших меня в Казани – капитан командует, младший чин отвешивает банки. До боли напоминает, в самом прямом смысле слова. Даже удары похожие, приходятся в места, где не зажили побои НКВД.

- Последний раз спрашиваю, Теодор. Или как вас зовут на самом деле. С какой целью вас подставили Мюллеру? Ваш единственный шанс сохранить жизнь – сказать правду. Всю правду!

Вместо ответа меня пробирает идиотский смех, перемешанный с кашлем. Из разбитого рта вылетает мокрота с кровью. Опытные военные стоят в паре метров, чтоб брызги не замарали идеально надраенные сапоги.

- Почему вы смеётесь?

Без сил и без приглашения карабкаюсь с пола на привинченный к нему стул.

- Знаете, герр гауптман, самой познавательной в моей жизни оказалась неделя в тюрьме, - я снова кашляю и пальцем проверяю шатающийся зуб. Оба слушают. Ну, слушайте. – Сначала я верил в мудрого Сталина и светлое будущее СССР. Отца, инженера-путейца и преданного большевика, арестовали по глупому обвинению, меня отправили в тюрьму только как члена его семьи. Наивная вера рухнула. В тюрьме открылись простые истины. Любимая поговорка блатных – ни Родины, ни флага. Здесь я ожидал обрести настоящую Родину, в стране дальних предков. Ворьё сказало правду: не верь никому и ни на что не надейся. Разочарование в фатерлянде – самое большое в моей жизни.

Абверовцы переглядываются, я утираю разбитый фасад. Гауптман неожиданно сдаётся.

- Отдаю должное вашей стойкости, Теодор. Признаю, что за пределами Рейха рождаются люди с истинно арийским характером. И у меня нет доказательств вашей службы в ГПУ. Но вы слишком многое знаете о Мюллере и Абвере.

Я давно вышел из возраста детской наивности и понимаю, что дальше не распахнутся объятия и не последует: поступайте в Абвер, служите в доблестной германской разведке. Альтернатива… О ней не хочется думать.

Фельдфебель протягивает мокрое полотенце, недостаточное, чтобы стереть всю кровь. Оно помогает унять истерику, я окончательно выдавливаю из себя безумный смех. Обстановка совсем не располагает к веселью. Меня выводят наружу, вталкивают в чёрный «Опель». За окном мелькают аккуратные двухэтажные домики, именно так я представлял уютную Южную Германию по рассказам отца. Увы, этим уютом мне не суждено наслаждаться. Впереди катится второй «Опель». Моя похоронная процессия отличается небывалой пышностью.

Говорят, здесь нет диких лесов, каждая сосна принадлежит какому-нибудь барону, графу или разбогатевшему коммерсанту нового времени. Военные игнорируют приватность и сворачивают в чей-то сосновый лесок у склона невысокого холма. Там скучает пара солдат, они бездельничают, выкопав яму глубиной пару метров, длиной под мой немаленький рост.

До этой минуты себя уговариваю: проверяют, бояться нечего, мордобой входит в привычный ритуал… Увы. Гауптман и его спутники потеряли ко мне интерес. Ни о чём больше не спрашивают. Солдат с лопатой протягивает сигарету. Я не особенно-то курил и при жизни, но тут не возражаю, каждая затяжка отодвигает момент, когда… Наконец, фельдфебель достаёт «Парабеллум» и равнодушно показывает стволом на край ямы. Становись, мол, не задерживай.

Последняя минута…

Что ещё успеть? Больше ничего не будет. Никогда. Вообще никогда.

Фельдфебель поднимает пистолет. Дуло находит мою переносицу. Смотрю зачарованно в бездонный тоннель, уводящий в бесконечность.

Быть может, в последний миг что-то произойдёт? На поляне круто развернётся третий автомобиль с секретным приказом из Берлина?

Нет.

Я поднимаю глаза к верхушкам редких сосен, таким контрастным на фоне облаков…

Стреляй же! Чего тянешь?

- Герхард! Выведите его!

Хлопает дверца второго авто. Оторвавшись от созерцания неба, вижу Мюллера. Подельник ещё более растрёпанный, чем в день побега.

Гауптман наслаждается моим изумлением.

- Вы комсомолец, Теодор?

- Был до ареста. Намекаете, что марксисты не верят в загробную жизнь?

- Нет. Вам приписывается особая стойкость. Похвально. Поэтому дам ещё один, на этот раз действительно последний шанс. Мюллер завербован русской разведкой. Ваше участие в его побеге служит прикрытием для правдоподобности истории. Припомните детали пребывания в СССР. С кем он общался? В чём сфальшивил? В чём вызвал подозрения?

Машинально трогаю темя, где кровь запеклась в волосах. Над поляной висит молчание, слышно неуместное над расстрельной ямой пение птиц, что-то трещит в моторе «Опеля». Гауптман терпеливо ждёт, заложив руки за спину. Фельдфебель не прячет пистолет.

- Он меня обманул. Вспомни, Фашист, сука мрачная, что обещал! – пытаюсь передразнить его интонации, но распухший рот слушается плохо. – Мы уедем туда, где казнь большевика – почётное дело. Не сказал, тварь, что казнимым большевиком буду я сам.

- Могила достаточно глубока для двоих.

- Вижу, герр гауптман! Ради спасения жизни подпишу всё и соглашусь на всё. Но если совру, что видел, как Мюллер доверительно шептался с агентом Лубянки, вы когда-нибудь узнаете правду! Я выторгую себе отсрочку и буду дрожать в ожидании, что завтра – расстрел. Давайте уж сейчас.

Офицер подходит ко мне вплотную и берёт двумя пальцами за подбородок. Даже избитый, я могу сейчас схватиться за руку, вывернуть, прикрыться его телом от пуль… И что дальше?

- Вы так искусно врёте, Теодор, что я утверждаюсь во мнении: вас подослала Лубянка. Но не верю, что убийство их агента входило в планы. Вы – изгой для своих, Тео. Вам это не простят. Вот моё предложение: откровенно и в подробностях расскажите про задание ГПУ, связанное с прикрытием Мюллера, и вашим талантам найдётся достойное место в Абвере. Вы сможете отомстить за себя и за отца. Не слышу ответ.

- Согласен. Наполовину.

- Что это значит?

- Я не бросил Мюллера у трупа чекиста потому, что надеялся с ним попасть в Рейх и служить нашей великой нации. На любом месте, где буду полезен народу и фюреру. Про Абвер и мечтать не смел.

- Хорошо. Продолжайте.

- Но я ничего не могу сказать про ОГПУ и ГУГБ! Я не работал в этой дерьмовой конторе ни дня! Я вообще не знаю, вёл ли себя Мюллер подозрительно как агент, потому что ни хрена не знаю, как выглядят эти сраные агенты!

Он разочарованно сверлит меня глазками, выпустив подбородок, и за долготерпение я награждаю его ещё одной тирадой.

- Нет, вру! – делаю паузу, прокашливаюсь и продолжаю. – Двух, на самом деле, видел. Одного придушил, второго пристрелил. А сколько большевиков убили вы, герр гауптман?

На этом комедия заканчивается. Меня пихают обратно в машину. В городок, название которого я не успел разглядеть на указателе, едем втроём с фельдфебелем и водителем. Гауптман с неким Герхардом остался развлекать Мюллера. Как и в первой поездке, в салоне авто хранится гробовое молчание. Если думают, что на меня оно действует угнетающе, то ошибаются. Я наслаждаюсь. Прекратились побои, прямо сейчас не ожидается пуля в лоб… Вот оно счастье, по стандартам Третьего Рейха – безграничное! Не хватает только билетов на финал Олимпийских игр.

В каком-то шпионском романе была похожая сцена с имитацией расстрела. Там человека ставили возле рва, втыкали револьвер в висок. Сухо щёлкал курок по пустому барабану, потом контрразведка радостно объявляла: проверка пройдена, вы – наш, добро пожаловать на службу Его Величества! Абверовцы не уважают беллетристику. Они не распахнули объятия. Больше не вижу ни одного из прежних мучителей, сплошь новые лица. А песни те же. Расскажите про НКВД. Чем действительно занимается ваш отец? Как в тюрьме поддерживали связь с куратором ГБ? Зреет ли в молодёжной среде недовольство партией Ленина-Сталина? Была ли ваша бабушка еврейкой?

- Где, вы говорили, прошли спецподготовку?

Допросная камера в тайной абверовской тюрьме трогательно напоминает подвал в Казани. Аккуратнее крашены стены, побелен потолок, пахнет какой-то дезинфекцией. Сути это не меняет.

- Говорил. В секции самбо общества «Динамо» и в тюремной камере.

Обер-лейтенант с удовлетворением откидывается на стуле, опускает недопитый чай на столешницу. Одинокая электрическая лампочка под потолком заливает камеру пронзительным жёлтым светом, отчего тени кажутся более резкими.

- Вот вы и прокололись, агент Теодор. Общество «Динамо» входит в структуру НКВД.

- Да, герр обер-лейтенант!

Он неподдельно оживлён. Только верзила-ефрейтор непробиваемо равнодушен, не радуется успеху начальства. Мой очередной мучитель скинул китель и остался в белой рубахе, рукава закатаны до локтя. Штаны держатся на подтяжках. Волосатые кулаки размером с арбуз, правый обмотан полотенцем, чтоб не сбить костяшки о мои зубы.

Поэтому направляю поток красноречия исключительно к офицеру.

- Туда берут всех желающих. Пишите: четырежды в неделю с шести лет посещал НКВД. Стало быть, у меня пятнадцать лет выслуги в органах!

- Вы издеваетесь! Одно моё слово, и Пауль превратит вас в отбивную… Да, а что вы имели в виду про спецподготовку в тюрьме?

- Проще показать.

Делаю шаг к столу и сметаю на пол стакан с остатками чая. Краем глаза вижу, что ефрейтор чуть повернул голову. Такова человеческая природа – реагировать на неожиданность. Он отвлёкся на миг, этого вполне достаточно.

Чуть присев, бью его наотмашь по серым галифе, где две штанины сходятся в одну. С разворота удар левой под диафрагму. Тут же падаю обратно на табурет и больше не провоцирую обер-лейтенанта. Он и без того нервно вытащил пушку из кобуры.

- Не сметь!

- Да, господин обер-лейтенант. С вашего разрешения я только ответил на вопрос. Тренеры «Динамо» учили нас боксу и самбо в честных боях, по правилам, рассчитывать силы на долгий раунд. В камере меня чуть не убили в первый же час. Воры дерутся иначе. Вся схватка заканчивается в секунду. Отвлечение внимания и удар на поражение в уязвимые точки.

Офицер критически осматривает помощника. Тот пытается встать, сипит, смешно сучит сапогами. Нет сомнений, при команде «фас» отыграется сполна.

Конечно, расчёт у Абвера правильный. Об инсценировке расстрелов слышали многие. Как только человека уводят от могилы, он расслабляется, воображает – худшее позади, испытание выдержано. На дальнейшее сопротивление нет моральных сил. А на меня накатило равнодушие. Снова будет череда допросов, возможно – пыток, затем новый поход к могиле, один из них станет не театральным, а реальным.

Боль смывает шелуху, сознание приобретает кристальную ясность. Если и есть какой-то шанс спасения, то он в одном – ни шагу с избранной линии.

Ефрейтора сменяет другой ефрейтор, за ним – сержант, чередуются и следователи, только я один и тот же, вынужденный отвечать на тысячи однотипных вопросов. Спать не дают, пока не вырубаюсь, уже не чувствительный ни к чему – ни к пыткам, ни к яркому свету, ни к ведру ледяной воды.

Месяц однообразно-мучительных дней и ночей заканчивается, когда меня оставляют в покое на несколько часов в одиночной камере. Гром замка нарушает уединение. Но это – не дюжие парни, что поволокут в допросный кабинет. Фашист собственной персоной, в идеально отглаженной форме, чисто выбритый, сапоги блестят до боли в глазах. Затхлый запах камеры перебивается благоуханием одеколона. Выпрямившись, рассматриваю звёзды на его погонах…

Доннерветтер, как галантно восклицали мои предки! У меня в шестёрках на зоне ходил целый майор!

- Здравствуйте, герр офицер.

- Здравствуйте, Теодор. Не поднимайтесь. Сожалею, что процедура проверки в Абвере столь брутальна.

- А уж как я сожалею…

- Ваш сарказм неуместен. Если надеетесь сделать карьеру в Рейхе, извольте укрощать свою дикую фантазию. Вы специально провоцировали следователей?

Тут он прав на все сто.

- Учту, герр…

- Вальтер фон Валленштайн.

Вот это – да. Соответствует. Простецкая фамилия Мюллер, der Müller означает «мельник», подходит ему как свинина к еврейскому столу.

- «Фон»… Вы обладатель баронского титула!

- «Фон» - это дворянская приставка. Я – граф, - скромно поправляет он.

- Позвольте мне пропустить «сочту за честь» и так далее. Слушаю вас.

- Из России пришло подтверждение ваших показаний. Включая арест отца. Он осуждён «тройкой» к десяти годам лагерей за контрреволюционную деятельность.

- Уже и приговор… Быстро!

- У меня есть другая неприятная новость. Ваша мать тоже арестована как ЧСИР. Младший брат отправлен в детдом.

Лучше бы меня расстреляли… Отворачиваюсь, чтобы он не видел моего лица.

Мама!

У неё больное сердце. Такое большое, доброе и больное сердце. Ну зачем?!

Сашка… Сама святая простота. Почему-то запомнился в белой панамке и маечке, в руках белый бумажный самолётик с карандашной красной звездой. И он заперт в детдоме, среди отловленной ментами беспризорной шпаны?! И всё ради…

Граф выдерживает паузу, потом продолжает.

- Вы – стойкий и умный человек, Теодор. К сожалению, абсолютно недисциплинированный, это поправимо. Касательно сотрудничества с Абвером: оно под вопросом, несмотря на мою протекцию и знакомство с главой разведки – Канарисом. При первом же контакте с НКВД вы получите вербовочное предложение. У большевиков слишком много рычагов давления на вас через членов семьи.

Я сжимаю лицо ладонями, не обращая внимания на синяки и ссадины. Эти отметины – такой пустяк! Голос майора бубнит где-то вдалеке.

- Возможно, Тео, красные ограничились бы вами и отцом. Не буду скрывать, арест фрау Нейман явно связан с нашим побегом.

Делаю глубокий вдох.

- Герр майор, я не в претензии. Она – жена и мать двух контрреволюционеров. Всему виной большевистская система, а не вы.

- Верили системе и так быстро разочаровались?

Дежурный вопрос каждого из сменявшихся следователей. Под конец их просто посылал. Графу отвечаю подробно.

- Признаюсь, и раньше были сомнения. Но мы, комсомольская молодежь, старались не замечать ничего. Надеялись – всё наладится, образуется. С арестом отца я понял, что зря занимался самообманом.

- Хорошо, что поняли. Россия – это огромная яма, куда ваших предков занесло по несчастливому стечению обстоятельств. У вас будет время осознать, что только германский народ, народ великого Рейха, даст ощущение настоящей семьи. Конечно, в СССР вы почти ничего не слышали об идеях национал-социализма. Большевики смешивают их с фашизмом, обливают грязью…

- Стоп-стоп! – прерываю его, демонстрируя ту самую недисциплинированность. – Не надо лозунгов. Я, конечно, прочту «Майн Кампф» и во всём разберусь. Но поверьте, и без этого имею очень веские причины бороться с красными.

- Знаю. Вам найдётся достойное, перспективное место в наших рядах. Сегодня вас осмотрит врач. Поправляйтесь и набирайтесь сил.

Снова гремит замок. Снова меня запирают в одиночке. Наверно, по инерции, охрана внутренней тюрьмы Абвера ещё не получила новых указаний.

На краю койки оставлена пачка американских сигарет и коробка спичек, напоминание о скрутках с самосадом, что выменяли у блатных на пиджак графа Валленштайна. Курить не тянет совершенно. Я лежу один и мучаюсь от желания вскрыть себе вены зубами.

Глава 5. Сикрет Интеллидженс Сервис

Глава 5. Сикрет Интеллидженс Сервис

В массивном здании викторианских времён на Бродвей-Билдингс, что у станции лондонского метро «Сент-Джеймс-парк», последствия экономического кризиса совершенно не сказываются на обстановке, тоже выдержанной в стиле конца XIX века. Немногочисленные посетители всё также видят увесистую деревянную мебель, камины, шкафчики с чайными сервизами, канделябры, ширмы и прочую утварь золотой эпохи Империи.

Нищета запрятана глубже, она в мизерных ассигнованиях, выделяемых британским правительством на Секретную Службу Его Величества. О масштабных операциях, когда Сидней Рейли тратил миллионы на борьбу с большевиками, сейчас невозможно и мечтать. В Москве сохранился единственный резидент под дипломатическим прикрытием, в штате у него одна секретарша, вне штата – горстка завербованных жителей Советской России. Их число падает день ото дня. Госбезопасность красных считает своим долгом арестовать десять невиновных на одного реального шпиона, лишь бы ни один из сотрудников иностранных разведок не оставался на воле.

Британия в той или иной мере контролирует половину мира. Враги ненавидят открыто, союзники затаили недоброжелательность и зависть. А у британского льва слезятся подслеповатые глаза. Они больны от недостатка денег на главное зрительное средство в мировой политике – агентурную разведку.

- Сэр Си ждёт вас.

Секретарши в приёмной шефа МИ-6 подбираются под стать интерьеру, как непременный её атрибут вроде банкетки. Немолодая, немодная, необщительная, вообще состоящая из сплошных «не». Что-то юное, ярко одетое и приветливое выглядело бы здесь чужеродно.

Сэр Энтони Иден, породистый джентльмен консервативного вида, отвесил кивок в знак благодарности, что говорящая банкетка пропустила его к адмиралу, и проскользнул в дверь. Короткий обмен приветствиями с вежливым предложением чая быстро уступил место основной теме встречи.

- Боюсь, главе государственного учреждения некорректно подвергать критике внешнюю политику правительства.

- Но и поощрять её безрассудно, - кивнул визитёр. – Особенно политику умиротворения. Глупо кормить волка досыта в надежде, что он подобреет от переедания.

Адмирал иронично улыбнулся, обнажив желтоватые от пристрастия к трубке зубы под редкой полоской пшеничных усов.

- Вот как? Но именно вы, консерваторы, определяете курс. А потом посыпаете головы пеплом.

- Если курс останется прежним, в будущем пепла просыплется много больше. Сначала мы стерпели ввод германских войск в Рейнскую зону, теперь сэр Стэнли подписал с Гитлером морской договор. Тем самым дружески похлопал фюрера по плечу и окончательно похоронил условия Версальского мира. Что дальше? Судетская Чехия? Австрия?

Глава британской разведки согнал улыбку с лица. Глаза адмирала, выцветшие за годы изучения массы документов, но не от созерцания морской глади, сузились как бойницы.

- Нам безразличны крохотные страны без выхода к морю. Но история учит: немцы не ограничиваются мелкой добычей. Если вы, политики, не остановите Гитлера, его смогут укротить только британская армия и королевский флот. С громадными издержками для империи.

Сэр Иден недоверчиво наклонил голову. Он сам пришёл к главе разведывательного ведомства делиться опасениями, но не ожидал, что прогнозы визави ещё более тревожные.

- Полагаете, Европа уже сейчас скатывается к войне? Вероятно, сэр, вы преувеличиваете. Гитлер откусит сладкие и доступные куски, потом неизбежно остановится. Проглоченное нужно переварить.

- Помните, в четырнадцатом году на нашей стороне сражалась Российская Империя? Пусть не до конца войны, пусть неудачно, но русские оттягивали на себя дивизии, которых, быть может, гуннам не хватило для победы на Сомме. После сепаратного мира с большевиками немцы словно обрели второе дыхание. Какие перспективы нас ожидают, дорогой Энтони, если Гитлер и Сталин вступят в союз?

- Чудовищные. Увы, премьер не желает слушать. Он – миротворец. В его понимании.

Адмирал развёл руками.

- Я не прошу немедленно отправить Гранд Флит обстреливать Гамбург! Но даже самый заядлый пацифист желает знать, что творится в стане его, так сказать, нового союзника.

- Нет денег?

- Да. Но не только.

- Внимательно слушаю.

Главный разведчик империи наклонился вперёд, навалившись чёрным мундиром на край стола.

- Знаете, сэр, чем всегда была сильна британская разведка? Людьми и традициями. В Мировую войну многие военные в стане противников и союзников брезговали шпионажем. И только ради Британии на службу в МИ-6 шли настоящие джентльмены, из самых достойных семейств, выпускники лучших университетов страны. Деньги нужны для вербовки иностранной агентуры. Наши резиденты ставили на кон свободу, порой – даже самую жизнь из преданности империи.

- А ещё к вам записывались отъявленные авантюристы, избежавшие отправки на фронт, но снедаемые тоской по острым ощущениям.

- Да! – адмирал Синклер, так в действительности звали сэра Си, поднял палец вверх. – Но именно сейчас авантюристы-джентльмены не понимают угрозы. Буду откровенным. Группы, работающие за рубежом, можно пересчитать по пальцам. Агентурную сеть в Центральной и Восточной Европе предстоит плести заново.

- Ничем не могу помочь в Москве. А вот с Берлином нас связывают тесные узы. Да и сами немцы, по крайней мере – многие из них, относятся к Альбиону уважительно. Фюрер объявил англичан принадлежащими к арийской, то есть высшей расе.

- Энтони! Я не прошу вербовать Гитлера в осведомители МИ-6. Но из его окружения, из военачальников Вермахта, из лидеров партии и СС?

Политик взял паузу, тщательно растерев пальцем несуществующую складку на лацкане. Мысленная инвентаризация гитлеровских бонз его не удовлетворила.

- Позвольте усомниться. Возьмём контр-адмирала Канариса, вашего коллегу и противника. К Великобритании настроен лояльно, но мне трудно представить, что он согласится на прямую сделку с МИ-6 против интересов Рейха. Сошки поменьше, неудовлетворённые медленным восхождением по нацистской служебной лестнице, завистливые, считающие, что их несправедливо обскакали – вот контингент для вербовки.

- Да. А координировать работу должен легально проживающий в Германии резидент. Давно живущий, пустивший корни, вне всяких подозрений полиции и Службы безопасности.

- Признаться, сэр, я в некотором затруднении. На примете полдюжины достойных джентльменов. Уверен, большинство из них не откажет мне в конфиденциальной встрече с представителем Секретной службы, но…

- Договаривайте. Все «но», «за» и «против» нужно обговорить до того, как запылают мосты.

- Именно! Запылают мосты. Люди живут размеренной, ничуть не рискованной жизнью, а с моей подачи она превратится в кошмар, наполненный опасностями, погонями, перестрелками, слежкой, борьбой с контрразведками. Вправе ли я столь радикально менять их судьбу? Не говоря о том, что никто из моих знакомых понятия не имеет о работе разведчика.

- Смею предположить, вы – тоже. Погони и перестрелки не просто редкость, они свидетельствуют о провале, когда агент спасается любой ценой. Конечно, у нас существует специальная школа с обучением приёмам радиосвязи, криптографии, фотографического мастерства. Но главное в шпионаже – здравый смысл и жизненный опыт агента. Это очень рутинная, порой весьма скучная работа, требующая терпения, настойчивости. Особенно – интеллекта, дорогой Энтони. Поэтому англичане традиционно сильны в секретных операциях.

Политик извлёк из внутреннего кармана блокнот в роскошной кожаной обложке и золотое перо. Видя его колебания, адмирал выложил последний аргумент.

- Готов поспорить, ваш гипотетический протеже, джентльмен-авантюрист с душой пирата, промышлял бизнесом с немцами, игнорируя санкции Версальского мира. Поэтому деятельность на грани и даже за гранью разумного будет ему не впервой. Пусть же искупит хотя бы часть своей вины перед Британией.

- Искупление – религиозная и несколько расплывчатая категория. Бизнесмены предпочитают конкретность. Если я через связи в Палате Лордов обеспечу им безнаказанность за мелкие шалости в период санкций, градус патриотизма повысится на глазах.

Диалог прервался. Вместо рассудительных голосов двух джентльменов комнату наполнил тихий скрип пера. Энтони Иден аккуратным до самовлюблённости почерком писал рекомендательные письма своим знакомым в Берлине, в Мюнхене, Гамбурге и сопредельных с Рейхом европейских странах. Британский лев ещё не прозрел, но уже принялся тереть лапой глаза.

Глава 6. Погром

Глава 6. Погром

Ночь. Вопль «алярм!» накладывается на последние обрывки сновидения. Под крики дежурного бежим на построение. Протирая заспанные глаза, вижу редкую птицу в армейской казарме – оберштурмфюрера СС. Наш фельдфебель надрывается, грозит всеми небесными и земными карами. Курсанты быстренько замирают в идеально ровной шеренге вдоль коридора.

- Почему они в форме? Я спрашиваю – какого дьявола они в форме Вермахта?!

Не в трусах же.

- Мы получили комплекты штатского, но не раздали, герр оберштурмфюрер, не было приказа…

- Значит, у вас есть приказ, фельдфебель! – эсесовец оборачивается к нам и продолжает деловым тоном. – Господа курсанты! Нюрнбергские законы всем известны? Правительство Рейха позволило представителям неполноценных рас покинуть страну. Они упорствуют, не понимают по-хорошему. Значит, нужно объяснить доступнее. Работаем в гражданском. Документов и оружия не брать, только деревянные дубинки. Всё ясно?

- Разрешите, герр оберштурмфюрер?

- Да, рядовой.

- Рядовой Монгол, герр оберштурмфюрер, - чеканит мой сосед, представляясь по оперативному псевдониму, и эсесовец смотрит недоумённо: высокий узколицый европеец ни на грамм не похож на азиата. – Ограничения есть?

- Никаких. По-возможности не убивать. Разве что в крайней необходимости, если вдруг будут сопротивляться. Забирать любое имущество, не громоздкое. Что унесёте – всё ваше, - офицер нехорошо улыбается и добавляет. – Ноги им не вырывайте. Чтоб сами ушли.

По колонне курсантов училища Абвера прокатывается оживлённый шумок. Ради такого веселья не грех и ночь не спать.

Получая рабочую блузу, в которой неотличим от пролетариата из предместий Кёнига, я размышляю над очередным испытанием судьбы. Гитлер придумал гениальный ход. Если нация мучается от сознания ущербности из-за бесславной капитуляции, надо ей дать повод воскликнуть: виноваты не немцы, виноваты другие! Те, что под марксистскими знамёнами прочили поражение собственной стране. Гитлер нашёл замечательного противника для соотечественников. Можно объединиться в борьбе с лёгким врагом и добыть победу. Заодно – поживиться. Низменные инстинкты присущи толпе. Давай пищу для утоления примитивных нужд, и ты будешь управлять этой толпой.

Теперь Рейх – моя страна. Я обязан жить по её законам и обычаям. Включая охоту на «неполноценных выродков-унтерменшей».

От армейской формы остались только сапоги. Мы карабкаемся в кузов «Опеля», сырой от дождя. Куда-то едем битый час, явно удаляясь от Кёнигсберга.

В темноте под брезентом вспыхивают сигаретные огоньки. Мои спутники балагурят на тему предстоящей потехи. Запах табака смешивается с духом мужских тел и сапожной ваксы.

Машина тормозит, мы спрыгиваем на булыжную мостовую, осыпанную сентябрьской листвой. В темноте угадывается силуэт второго грузовика.

Опять построение, любимое времяпровождение в армии. Эсесовец, он поверх формы накинул цивильный дождевик, раздаёт последние указания.

- Обращайте внимание на вывески, на фамилии владельцев при входе.

- Разрешите вопрос, герр оберштурмфюрер. Если случайно вломимся в немецкую семью, что делать?

- Уходить, солдат. Но в этом ничего страшного. Арийцы, не гнушающиеся жить бок о бок с унтерменшами, должны понимать ответственность такого выбора. И так, у вас два часа до рассвета. Не теряйте времени!

Мы бегом преодолеваем полкилометра до крайних домов. В детстве я гостил у бабушки в Минске, где целый район еврейских лачуг за Оперным, и чесночный дух настолько густой, что сбивает с ног. Здесь обычные прусские домики, аккуратная улочка. Наверно, живущие тут давно считают себя немцами. Сейчас узнают, какое это заблуждение.

Разбиваемся на тройки. Монгол показывает электрическим фонариком на витиеватую табличку: «Моисей Голдштейн. Пошив и ремонт одежды». Вряд ли это немецкая семья.

Топот нашего стада привлёк внимание. То тут, то там в окнах появляются огоньки. Тревожитесь? Правильно делаете!

Сапог вышибает дверь мастера Голдштейна. Мы внутри, я нащупываю электрический выключатель, но третий член нашей группы решает вопрос освещения радикально. Он подпаливает груду лоскутов в закроечной.

Хозяева – немолодой портной и его растрёпанная фрау – сбегают по лестнице вниз, оглашая жилище криками и причитаниями. Пока у них достаточно дел, мы быстро обшариваем первый этаж. Столовое серебро находит новых владельцев, после чего втроём взбегаем наверх.

Здесь спальни. В хозяйской Монгол находит несколько безвкусных золотых побрякушек. Из соседней комнаты раздаётся отчаянный девичий визг. Сдерживаю омерзение и тоже направляюсь туда. Курсант тянет за руку из шкафа молодую еврейку с распущенными чёрными волосами, целенаправленно к кровати. С торопливым перестуком башмаков влетает её мать, умоляя не трогать девочку. Удар локтем в лицо опрокидывает старую еврейку на спину.

Истинный ариец выдёргивает, наконец, добычу из шкафа и размашистой оплеухой швыряет на кровать. Предлагает нам с Монголом стать в очередь, но мы в один голос отказываемся: брезгуем после него.

Краем глаза засекаю движение у лестницы. На полсекунды опережаю Монгола с рёвом «моя!»

Она совсем юная, не старше двенадцати-тринадцати лет, бьётся у меня в руках и не может вырваться, потому что я плотно намотал её волосы вокруг запястья. В повреждённом локте пульсирует боль, напоминает о первом месяце немецкого гостеприимства. Тащу добычу вниз, там отпихиваю отца-портного. Девчонка орёт столь пронзительно, что уши закладывает.

Мы на улице, среди сырости и мокрых листьев. Натыкаюсь на эсесовца, что с интересом смотрит представление. Хочешь зрелища? Получай!

Роняю еврейку на мостовую. Армейский сапог врезается в её зад. Девица пролетает пару метров и плюхается пластом в грязную лужу, измазанная с головы до пят. Мокро, холодно, больно. Не устраивает? Так возвращайся в дом, где сведёшь близкое знакомство с Монголом. Вряд ли она благодарна за столь жестокое спасение.

- Вы не использовали её по прямому назначению? – любопытствует зритель.

- Секс с унтерменшами хуже зоофилии, герр оберштурмфюрер.

- Не нужно званий. В целом вы правы. Продолжайте. Вон следующий дом с вывеской.

Целый особняк. Хозяева не торопятся, и Монгол обращает внимание на ряды книжек. Их язык похож на немецкий.

- Читатели, мать их… О чём может быть столько писанины?

- О том, что евреи – самая богоизбранная нация на свете.

- Что-то их бог не спешит на помощь, - хмыкает мой товарищ по борьбе.

Пламя охватывает Тору. Когда жильцы спускаются вниз, первый этаж в плотном дыму. Похоже, надеялись переждать. Знаю их. Отсидеться, перетерпеть – национальная традиция. Нас, курсантов, всего-то шестьдесят, в еврейском пригороде многие сотни здоровых мужчин. Никто не пытается ударить в ответ, женщины – хотя бы укусить или царапнуть. Только кричат и упираются. После первых ударов покоряются: делай что хочешь, но не убивай.

В третьем доме нахожу большой портрет Троцкого и несколько его сочинений. Сумасшедшие! Евреям мало, что обитают в самой антисемитской стране на свете, так ещё и троцкисты? Пока в гнезде марксизма резвятся соратники, несу книжицу «Немецкая революция и сталинская бюрократия» оберштурмфюреру.

- Здесь дело серьёзное. Красные. Прикажете задержать?

Наш фельдфебель испытующе смотрит, удивлённый рвением курсанта, эсесовец отрицательно крутит мордой и забирает брошюру.

- Это лишнее. Вы сегодня, так сказать, простые немецкие рабочие, возмущённые жидовским засильем. Напишу рапорт в Гестапо. Они разберутся. Действуйте дальше.

Я продолжаю бороться над засильем с помощью насилия, но чувствую усталость и апатию. Даже не реагирую на хрюканье сослуживцев, приходующих очередную малолетку. Делая ставку на низменные инстинкты, фюрер перегибает палку. Общество порядка не может быть построено на гнусности. Зэки в Казанской тюрьме и то презирали «взломщиков мохнатого сейфа».

На обратном пути отмечаю, что фельдфебель и куратор из СС взяли на карандаш наши действия. Кто склонен к поджогам и мордобою, кому по душе грубый секс всухую, кто набил полные карманы еврейского барахла. На этом фоне я удостоен похвалы за бдительность и взвешенность в поступках.

Рад стараться, герр оберштурмфюрер! Обращайтесь, если нужно повторить.

С ещё большим удовольствием навещу ваш дом. Когда у вас будет дочь сексуального возраста, а со мной орава голодных самцов.

Глава 7. Перемены в НКВД

Глава 7. Перемены в НКВД

Агранов едва кивнул на приветствие Слуцкого, когда их пути пересеклись в коридоре. Хитрый лик главы ГУГБ не скрывал возбуждения. Сегодня в кабинетах на площади Дзержинского будет оглашено решение СНК о смене руководства в аппарате наркомата.

Начальник разведки счёл за благо не обсуждать последние события ни с кем из сотрудников. Профессиональная сдержанность оперативника, чтоб не выболтать врагу служебные тайны, незаметно распространилась на всё общение.

В зале совещаний коллегии наркомата Слуцкий занял привычное место, стараясь ни в коем случае не наклоняться вперёд, тем самым слишком выделиться среди других начальников служб. Беглый взгляд уцепил обычную картину: куратора от ЦК, народного комиссара и его первого зама. Ежов нацепил на себя уныло-постный вид, машинально поглаживая ёжик коротко стриженных чёрных волос. Ягода хмурый, впрочем, это его нормальное состояние последнего года, с подчёркнутой складкой озабоченности на челе от ответственности за порядок и безопасность в державе. Вытянутое длинноносое лицо приобрело нездоровый серый оттенок. Слуцкий, всегда наблюдательный, только сейчас заметил, сколько белых ниток в тёмных усах начальника. Или нарком так сдал буквально за последние дни?

- Товарищи! – веско уронил Ежов. – Решением ЦИК нашей партии и Совета Народных Комиссаров товарищ Ягода Генрих Григорьевич переводится из Наркомата внутренних дел на другую работу.

Свершилось. Только шорох пронёсся над чекистами. Никто ничего не произнёс, даже шёпотом соседу. Тем более, не сказано главное – кто вместо Ягоды? По логике вещей, самым вероятным претендентом является первый зам.

Агранов сидел, плотно сжав губы. Он до такой степени изображал безучастность к происходящему, что даже пионер догадался бы – дяденьку колотит изнутри.

А Николай Иванович не торопился утолить любопытство. Он сухо поблагодарил Ягоду за годы службы в органах и поздравил с назначением в Наркомат связи.

Ягода машинально пожал руку Ежова. Ещё одет в военную форму с большой звездой на рукаве, но она смотрится на нём маскарадным костюмом, на этом штатском человеке. Повисла неприятная пауза. Здесь обсуждаются совершенно секретные дела, их не должно слышать постороннее гражданское лицо. Ягода выдавил слова признательности к сотрудникам, на пожелание успехов его не хватило.

Лишь только затворилась дверь за ссутулившейся спиной бывшего наркома, прозвучала центральная новость: освободившееся кресло займёт он сам, Ежов. Товарищ Агранов сохраняет пост первого заместителя.

Первым сориентировался главный пограничник Михаил Фриновский. Он с места выкрикнул поздравление и не был одёрнут за нарушение протокола. Слуцкий впился взглядом в Агранова. У того не шевельнулся на лице ни один мускул. Но побледнел, этого не скрыть никаким усилием воли.

Кто-то очень верно рассчитал. За Ежовым с первой секунды на посту будет пристальный надзор со стороны госбезопасности. Любой явный или мнимый прокол немедленно станет известен наверху. Но и Ежов не промах. Агранову самое время присматривать вакансию в Учпедгизе.

Новый нарком возжелал немедленно заслушать краткие рапорты о состоянии дел. Понятно – больше для проформы, вглубь он вникнет позже, сейчас просто демонстрация: начальник намерен бдеть и контролировать каждую мелочь. Если рабоче-крестьянская милиция и лагеря отчитались в духе «справляемся, несмотря на временные трудности», то в Слуцкого Ежов вцепился с первых минут прихода к власти.

- Объясните, товарищ Слуцкий, почему результаты агентурной работы далеки от тех, что разведка рапортовала в ЦК в прошлые годы?

В шахматах это называется цуцванг, когда нет хороших ходов, любые шаги ведут к потерям. Ежов знает главную причину – лучшие кадры ушли с Артузовым, наверняка заготовил убийственный довод, вроде «незаменимых людей нет». Но и выкручиваться нельзя, лишать нового руководителя удовольствия выстрелить заготовкой…

- Так точно, товарищ нарком. Результаты неудовлетворительные. Новые кадры после перевода Артузова недостаточно компетентны.

- Ценю большевистскую прямоту. Что же вы предприняли, товарищ Слуцкий, для исправления положения?

- Налаживаем агентурную сеть. Обучаем, посылаем людей.

- Да? И что эти люди? Навербовали агентов в стане врага? В белогвардейских организациях? В антисоветском подполье? Среди троцкистов? В штабах империалистических армий?

Слуцкий открыл было рот для ответа и беспомощно его захлопнул, изображая большую пухлую рыбу. Такие вещи нельзя обсуждать даже на коллегии госбезопасности! Здесь же, в присутствии далёких от нелегальной работы сотрудников, вообще немыслимо…

- У вас есть что сказать? – рявкнул Агранов. – Вы хотя бы контролируете иностранную агентуру?

Злость непосредственного начальства вернула опору. Руководитель ГБ, только что пролетевший мимо кресла наркома, несёт полную ответственность за разведку наряду со Слуцким.

- Так точно! Агентура приступила к выполнению заданий. Результаты будут. Вынужден доложить, что прежнее руководство недооценивало значение внешней разведки для заблаговременного предупреждения контрреволюционных вылазок.

Ежов благосклонно кивнул. Агранов примолк. «Прежнее руководство» – это и он сам. Выходит, Слуцкий думает воспользоваться переменами и подсидеть начальника госбезопасности?

Нарком плавно повёл совещание к финишу. Оказывается, причиной перевода Ягоды послужили отнюдь не его таланты в области почтовой связи, а медлительность в разоблачении троцкистско-зиновьевского заговора. Медлительность, соседствующая с преступной халатностью или саботажем. Товарищ Сталин верит, что отныне НКВД будет оперативно реагировать на любые антипартийные и антигосударственные вылазки.

Только у себя в кабинете Слуцкий перевёл дух. Как ни позорно признаться, пальцы, доставшие папиросы «Казбек», мелко дрожали.

- Разрешите, товарищ комиссар?

- Входи, Ефимов, - Слуцкий привычно включился в роль начальника, царя и бога над своим отделом. Есть новости от триста первого?

- Так точно! Шифровка из Берлина.

Донесение Чеботарёва поступило, но «багажа», то есть полезной информации, оно не содержало. Беглецов из СССР след простыл.

Как вовремя, чёрт подери! Слуцкий принялся терзать многострадальные карандаши. На редкость нелепое начало. Первые результаты ожидались на территории СССР. Стремительный отъезд беглой пары в Германию нарушил планы. В ленинградском порту след потерялся. Что дальше? Как их приняли? Ну, допустим, человек прибыл из враждебной страны, где мог быть завербован. Значит, какое-то время он под надзором, не в состоянии скрытно даже письмо отправить. Но истекло три месяца. Или немцы страхуются до сих пор, или заподозрили неладное и ликвидировали агента. Наконец, есть самое худшее предположение: он отказался от сотрудничества с советской разведкой. Тогда конфуз Слуцкого будет выглядеть именно как преступная халатность или саботаж. С такими клеймами переводом в гражданский наркомат не обойдётся. Слишком многие в армейской разведке и в НКВД арестованы за измену.

Начальник ИНО попробовал рассмотреть ситуацию хладнокровно. В его верности партии никто не усомнится, не заподозрит в принадлежности к враждебным группировкам. НКВД может быть суровым к предателям, но обвинённых лишь в некомпетентном управлении не карают. Понижение, перевод в милицию, в ГУЛАГ, на гражданскую работу – это максимум, что грозит. Так что на кону только карьера.

Он снова задумался о деле. У наркома внутренних дел есть спецгруппа особого назначения (СГОН) под командованием Якова Серебрянского, сформированная из агентов-нелегалов. Об этих людях ходят легенды. Но, будь они даже гениями подпольной работы, любой операции предшествует сбор информации, длительная подготовка. В Западной Европе она обычно осуществлялась через агентуру местных компартий. Теперь, пока не заработает новая сеть, разведчики – что слепые котята…

Операцию «Канкан» Серебрянский спланировал правильно. И что Ягода позволил забрать её от спецгруппы тоже совершенно верно, у Серебрянского просто не хватает людей. А перспектива очень заманчивая: провернуть комбинацию против Абвера в Испании. Гражданская война в этой стране – лишь верхушка айсберга. В глубине бурлит борьба со спецслужбами Германии, не говоря о троцкистах в республиканском правительстве.

Вообще, с немцами развернулось сражение на всех фронтах. На военно-техническом, у кого больше оружия. На идеологическом – кто кого перекричит.

Слуцкий отомкнул толстую дверь сейфа. Там, среди совершенно секретных документов, лежит тоненькая книжица на немецком языке со свастикой и портретом фюрера. Такая, по идее, имеется у каждого члена Национал-социалистической рабочей партии Германии. Её простая, доходчивая и убийственно людоедская логика действует на людей как наркотик.

Если пропустить пустопорожние воспоминания начинающего художника о детстве, брошюра состоит из нескольких тезисов и их обоснования. Немцы устали от последствий поражения в империалистической войне. Главную обиду нанесли французы, а разгрома своей армии желали только коммунисты. Маркс – еврей, коммунизм можно считать еврейским учением. И Советская Россия – еврейско-большевистская страна. Для счастья немецкого народа нужно, чтобы к власти пришла НСДАП, а германские войска покорили Францию. Непременно раздавить большевиков, цыган и, главное, евреев. Поход на Россию намечался Гитлером в отдалённом будущем, когда требующий расширения Рейх обратит взоры на восток.

Столь глобальные планы казались фантастикой в год публикации «Майн Кампф». Но они осуществляются с пугающей быстротой. Гитлер четвёртый год у власти, она практически абсолютна. Компартия разогнана. Если до тридцать шестого года в Германии действовали лишь полиция и Абвер, сейчас там особые службы растут как грибы.

Немцы жёстко контролируют ситуацию в своей стране, тянут щупальца к СССР. Некогда тратить силы на внутриведомственные склоки!

Слуцкий мысленно отвёл себе полгода. Раньше Ежов не возьмётся за радикальные перемены в разведке. Пусть он не профессионал-чекист, однако человек неглупый, поймёт, что вряд ли кто-либо другой на месте Слуцкого быстрей поправит ситуацию.

Полгода! До весны тридцать седьмого. Там ветер развеет тучи, всё как-нибудь образуется.

Глава 8. Абверштелле

Глава 8. Абверштелле

Стараюсь ступать по краю досок, у самой стены. Меньше шансов, что скрипнут. Часы напоминают, что до времени «Икс» осталось шесть с половиной минут. Если Трубача ждёт снайпер, а я неправильно угадал место засады, аллес капут.

Нас готовят убивать, для этого курсантов делят. Трое организуют покушение, полтора или два десятка прикрывают объект. «Телохранители» ищут дыры в плане «ликвидаторов» и наоборот.

Под ногами мусор. Ступаю как по минному полю, пытаясь не шуметь. Смог проверить только этот этаж. Отсюда идеальный сектор обстрела… Есть!

Подошвы сапог обращены к двери. Стрелок настолько слился с винтовкой, что не засёк моего слоновьего топота…

- Встать! Руки за голову!

Дюбель нехотя поднимается. Судя по его ухмылке, ещё ничего не кончилось.

- Сумел меня вычислить, Зулус? Придётся собрать вещички.

Он невысок, но крепок. Круглая голова с ёжиком тёмно-русых, почти чёрных волос наклонилась, рука потянулась к лежаку. Сдаётся? Как бы не так!

Нож мелькает как атакующая змея. Дюбель знает, что мой «Парабеллум» не заряжен. И что нарушаются правила игры, сукин сын тоже знает.

Пистолет занимает руку, требуется ничтожная доля секунды чтобы разжать пальцы, у противника преимущество… Но я не трачу время!

Удар в предплечье ломает кости, пистолетная рукоять влетает в голову. Надеюсь, ему очень больно. Попытка перехватить нож левой рукой не приносит Дюбелю успеха, а я снова использую «Люгер». Дуло резким тычком вонзается в солнечное сплетение.

Он валяется на полу и храпит в тщетной попытке сделать хотя бы вдох. Подбираю винтовку, оттягиваю затвор. В ней – единственный патрон.

- Встать! Руки за голову!

Затвор клацает, досылая смертельный цилиндрик в чёрный зев патронника. Дюбель переступил черту с детским названием «по правилам», и мы оба за ней. Поэтому лишняя дырка в однокашнике будет стоить мне разве что устного нагоняя за потраченные рейхсмарки на взращивание снайпера.

За окном раздаётся приглушённый хлопок, и я вынужден признать поражение. Трубач валяется на мостовой, сжимая простреленную ногу. Значит, снайперов было двое, вблизи никто не атаковал. Дерьмо!

- Поздравляю. Сам дойдёшь?

- Справлюсь…

Дюбель тащится едва-едва, согнутый в три погибели. Мне тоже нехорошо. Череп трещит, между висков застряла раскалённая игла. Это началось после долгих допросов в Абвере с жестокими ударами по голове. Не говорю медикам, надеюсь – само пройдёт.

Учения окончены. Завтра возвращаемся в Кёнигсберг, в казармы специальной школы при Абверштелле «Ост Пройссен». Бутафорские домики, что построены для съёмок какого-то фильма, дали нам пристанище на пять дней, наверно, самых тяжёлых в жизни. Педагогические методы в Абвере красноречиво дают понять: здесь не игрушки, будьте готовы убивать и учтите, что другие тоже не откажутся отстрелить вам голову.

На построении нет ни Трубача, ни Дюбеля, оба в лазарете. С виду – ни у кого нет претензий. Но я знаю, что память у парней отменная, тренированная. В нашей стае накопилась масса счетов друг к другу. Вместо имён клички, о прошлой жизни говорить нельзя, но невольно что-то проскакивает. Я поддерживаю домыслы о происхождении из германской колонии в Юго-Западной Африке. Оттого странный акцент и архаичный язык. Как если бы в Ленинграде я к кому-то обратился: «Не изволите, сударь, откушать чаю-с?» Конечно, собеседник меня бы понял, но тут же сдал бы чекистам старорежимную сволочь. Пытаюсь освоить современный немецкий быстрее, чем минно-диверсионное дело, и избавиться от русско-казанского акцента.

- Жестокие нравы, - усмехается граф, когда рассказываю ему про учения. – Точно – прострелили ногу боевым патроном?

- Боевей не бывает. Краем уха слышал, Трубач – птица ненадёжная, с криминальным хвостом. Его списали. И он будет свободно расхаживать, зная нас в лицо, выучив методы разведки? Или его, чтобы наверняка…

Майор осведомлён лучше меня.

- Нет. Мы – за гуманизм. Был бы унтерменшем, не церемонились бы. Ариец имеет право на жизнь. Полагаю, ваш неудачливый коллега отправлен в гехаймнистерлагер, там вполне сносные условия.

Мы сидим в уютном кабачке в начале берлинской Кранцераллее, в дальнем углу. Даже не пытаюсь гадать, связан ли с интригами покровителя перевод нашей банды в столичное подразделение разведки – Абверштелле «Берлин». Майор угостил меня айтнопфом, теперь делает знак хозяину, чтоб принёс ещё пива, тот шустро меняет пустые кружки на полные. Погоны на кителе внушают уважение. Армия снова в фаворе.

Я одет в мешковатую куртку мастерового, никак не похож на бойца военной организации. На языке вертится вопрос о ближайших перспективах, но спрашиваю о делах самого графа. Потому что в этой стране у меня нет другого заступника. Поразительно, фон Валленштайн продолжает опекать подельника по бегству из СССР. Имел полное моральное право умыть руки, пристроив в Абвер.

- Многое изменилось в Рейхе, мой мальчик. Так часто бывает, если шпион был на холоде столько лет. Страна совсем другая.

- Лучше?

- Даже сравнивать нельзя. Я уезжал в Испанию в двадцать седьмом, в разгар кризиса. Будущее Германии было весьма туманным. Сейчас есть все шансы для успеха! Но… - майор запнулся. – В окружении фюрера сплошь его партийные друзья. Ты уже наслышан, конечно, о Службе безопасности – СД?

- Конечно, герр граф. Скажу честно, офицеры Абверштелле отзываются о них как о сборище дилетантов. И откровенно презирают СС.

- Высокомерие армейской элиты когда-нибудь ей отольётся… Тео, вам не кажется это парадоксом? Я, из старого дворянского рода, должен смеяться над выскочками-пролетариями со свастикой на рукаве, но не смеюсь. Опыт, знания, даже профессионализм – дело наживное. А патриотизм либо есть, либо его нет. Поэтому я верю фюреру как настоящему патриоту нации.

Начинаю догадываться.

- Вы хлопочете о переводе в СД?

- Верно, Тео. Увы, есть одна загвоздка. Майоров и даже оберстов с военным стажем в избытке. Но соответствующее майору звание штурмбанфюрера – весьма высокое в СС.

Стараюсь скрыть улыбку. Патриотизм моего патрона допускает его карьеру в презираемой аристократами Службе безопасности, но только без потери чина. Если нет, останется у Канариса?

- Успехов вам, герр майор. Я же пока не имею ни гражданства, ни звания. За полгода ни шагу без присмотра!

- Вы не преувеличиваете? За вами ходит целая армия топтунов?

- Каждый раз, когда курсант получает увольнительную, другие отрабатывают на нём практику наружного наблюдения. И уж если выявили бы порочащие связи…

- Понятно. Имейте терпение, Тео. Абвер обучит вас азам профессии. Служба безопасности ещё не имеет своих институтов, но я обещаю: будете в первом наборе.

- Спасибо, герр граф.

- И последнее. О предосудительных связях. Вам не возбраняется заиметь подружку. Иначе жизнь в затворничестве в мужской компании вызывает подозрения.

- Я не против, герр майор. Только возможности не позволяют даже сводить девушку в кино.

- Тео, у вас начинается новая жизнь. Я снабжу легальными документами, назначу небольшое пособие. Со временем сможете снять комнату или квартирку.

Покинуть казарму? Предел мечтаний! Но что за это придётся заплатить?

- Вы слишком добры. Я не вправе переоценивать оказанную в России услугу.

- Вы её оказали, молодой человек, и себе тоже. Заточение в казарме всё же лучше, чем в Бутырке или в Лефортово. Не скрою, на определённом этапе мне понадобятся способные и преданные помощники. Обер-лейтенант Берке заверяет, что у вас неплохие успехи, лишь строевая подготовка хромает. И в преданности не сомневаюсь – вы сожгли за собой мосты.

Мы расстаёмся, он – состоявшийся, важный. И я, ноль с вопросительным знаком. К нулю прибавилась пачка продовольственных карточек и тощая стопка рейхсмарок, подтверждение, что намерения майора серьёзны.

Здесь, в Берлине, нас каждый день просвещают, как расцветает страна под знаменем нацизма. А еды не хватает. По карточкам маргарин, масло, сало, мясо. В «дикой большевистской России» карточное нормирование отменили. Правда, чёрный рынок в Рейхе богатый. Говорят – за приличную сумму можно найти что угодно.

Переезд в съёмную квартиру затягивается, а к следующей увольнительной я предлагаю Берке расширенную программу: оторваться от хвоста и телеграфировать с почты. Обер-лейтенант с кайзеровским стажем смотрит на меня через монокль как на редкий вид кишечного паразита. Впрочем, так он глядит на всех нас и всегда. Некоторое время внутри него бурлит борьба между разрешением на… не то чтобы прямо запрещённые, но несколько непривычные действия, с одной стороны, и потугами здравого смысла с другой. Исход дуэли неожиданный, в пользу второго. Начальник курса вызывает Дюбеля.

- Курсант! Задача усложняется. Зулус предпримет попытку стряхнуть хвост и отправить мне телеграфное послание. Если назовёте адрес почтового отделения, откуда послана телеграмма, следующие выходные гуляете без надзора, Зулус отрабатывает в казарме.

- Так точно, герр обер-лейтенант! – вытягивается Дюбель. – Рад стараться! Разрешите набрать команду.

Естественно, мне не стоит знать, кого позовёт коллега, люто меня невзлюбивший за перелом. Так что, увидев на улице знакомое лицо, не догадаюсь – он в числе топтунов или праздношатающийся, с которого не спускает глаз другой курсант.

Утро субботы начинается с построения. Под огромным портретом фюрера нации маленький фюрер курса раздаёт кнуты и пряники. Выпуск на носу, нам предстоят весьма разные испытания, получить пулю в ногу совсем не сложно, как и в другую часть фигуры. Мерзкое выражение на роже Дюбеля подсказывает, что тот готов скомандовать отряду силовое задержание, вплоть до применения оружия, если я сверну к почте.

Переодеваемся. Форма Вермахта отправляется на полку, напяливаю безликую гражданку.

За дверями проходной, она же караулка, идёт лёгкий снег. Ефрейтор флегматично проверяет документы. Выходим по двое-трое, чтобы толпа подозрительных громил не высыпала в мирном Вильмерсдорфе кучей: бдительный горожанин непременно позвонит по телефону в полицию, дабы убедиться, не собрались ли красные на незаконный митинг.

Гогенцоллерндамм с утра пустынна. Отстучал по рельсам трамвай, мельком блеснув отражением в тёмных окошках. Я неторопливо двигаю в сторону центра. В полусотне шагов маячит объёмистая фигура Гепарда, названного так будто в насмешку. Сокурсники решили не особо скрываться.

Сзади доносится кашляющий звук мотора. Меня нагоняет двухэтажный автобус. Очень тщательно выбираю скорость прогулки, чтоб оказаться у остановки одновременно с дверью. Впрыгиваю на подножку в самый последний момент… и разочарованно отворачиваюсь: водитель сжалился над топтуном, несущимся вслед со всех ног.

Первый раунд за мной. Одиночке гораздо труднее удержаться на хвосте, остальные выбыли из игры… Нет, не выбыли. Автобус догоняют два сумасшедших велосипедиста. В зимнюю субботу да с утра пораньше – они весьма привлекают к себе внимание. Впрочем, велосипедная запасливость Дюбеля достойна похвалы, если служебный «Опель» ему взять не позволили. Продолжаем игру.

Три остановки позади, за окнами проплывает православный собор, странный кусок чего-то российского в немецкой столице. Массивный Гепард отдышался, а велосипедисты, бедняги, исходят паром накручивая педали с предельной скоростью. Насколько знаю Вильмерсдорф, в одном из ближайших домов есть проходной подъезд, и таскать велики по ступенькам трудновато. Но это не мои трудности. Побежали!

Теперь меня преследует грохот трёх пар ботинок. По законам тайных операций, явное преследование должно оканчиваться задержанием или ликвидацией объекта. Оба варианта мне не симпатичны, поэтому несусь как олень от гончих псов, высматривая подходящее место засады.

Из боковой улочки выбегаю на Курфюрстендамм, едва не сбиваю пожилую фрау у шляпного магазина. Полицейский глядит подозрительно, вот-вот крикнет «хальт!»

Заскакиваю в подворотню, слева мелькают прутья высокого забора. Около калитки вижу замечательное место для засады – аккуратно прислонённые доски, в них непременно найдётся уютная щель. Форы недостаточно, чтобы перевести дух, но вполне, чтоб оценить противника. Впереди несётся Байрон, самый, пожалуй, крепкий в спецшколе Абвера. Дюбель в пяти шагах сзади. Гепард отстал.

Конечно, разумнее вжаться в стройматериалы, пока пара курсантов не промелькнёт мимо, потом дёрнуть навстречу Гепарду. Но что-то гадкое, агрессивное, совершенно вредное для задания упрямо берёт верх. Да и времени на раздумья не остаётся… Хр-р-рясь!

Вряд ли можно отразить удар в горло, если объект измотан велосипедным и пешеходным кроссом. Дюбель получает пинок в стопу, излюбленный приём футболистов. Достаю из кармана кастет. Неторопливо одеваю его под аккомпанемент ругательств одного и хрип другого коллеги.

- Знаешь, Дюбель, почему опять в проигравших? Не потому, что попёр против меня. А потому, что не в команде со мной.

Байрон сипит, ухватившись за прутья ограды. Каждый глоток воздуха даётся с боем. Дюбель на секунду примолк, переваривая услышанное.

- С тобой? А какого…

- Такого. Ты стреляешь из любого ствола и водишь машину, как мне никогда не научиться. Байрон в открытом бою меня завалит, даже кастет не поможет. Но я хитрее. Втроём мы – сила. Наш детсад скоро закончится. Слышали про Абвер-2, диверсионный отдел? Напишу рапорт к ним. Боевой группой шансов больше. Обмозгуйте, у вас сегодня много свободного времени.

Отталкиваю Дюбеля с пути. В спину несётся проклятие Байрона, вперемешку с кашлем.

- С ним в группу? Кусок дерьма… Урою его на первом же задании.

Значит – не пойдём вместе на задание. Вернувшись на Курфюрстендамм, наталкиваюсь на Гепарда и изображаю радостное изумление.

- Ты здесь отдыхаешь в увольнительной? Один?

Тот в замешательстве.

- Не, с парнями…

- Тогда поспеши. Им очень плохо, нужна помощь, а от меня они её не принимают.

Через сотню метров проверяюсь, глядя в зеркальную витрину. Тугоумный Гепард семенит на месте. Никак не решится – продолжить выполнение задания и висеть у меня на хвосте либо соединиться с Дюбелем. Ещё через пять минут я совершенно один. Для страховки проезжаю три остановки на трамвае, до почтового отделения на Баденшештрассе.

«ТЁТЯ ЭЛЬЗА ОДНА ТЧК ПЛЕМЯННИКИ УЕХАЛИ».

Заодно покупаю конверт и марку. Короткую записку чиркаю в подворотне, куда забрёл будто по ошибке. Перед почтовым ящиком проверяюсь трижды и внезапно игнорирую его, повинуясь безотчётному порыву. Только через полчаса рискую расстаться с конвертом. Там столь же безобидное послание. Мол, здоровье поправляется, по воскресеньям бабушка гуляет в Тиргартене, ближе к полудню.

А я бреду по улицам Берлина, по шикарной Фридрихштрассе, сворачиваю на Таубенштрассе. В кармане уютно свернулись в трубочку рейхсмарки графа, могу зайти в ресторан средней руки… Но не решаюсь. После заточения в тюрьме и учебной казарме красивые витрины, хорошо одетые фройлян, сверкающие лаком авто доставляют настоящее наслаждение. Наконец, позволяю себе за три марки и одну карточку купить буханку в булочной на углу Биссингцайле. Жую всухомятку и млею от блаженства. Отвратительный хлеб в абверовской столовой, наполовину из отрубей и соломы, застревает поперёк горла.

Холодает, но в казарму жуть как не хочется. Когда, наконец, переступаю порог Абверштелле, меня ждёт маленький триумф: телеграмма находит обер-лейтенанта, а команда Дюбеля понятия не имеет, откуда она отправлена.

Эффект от второй эпистолы не проявляется столь быстро. Только через две недели обнаруживаю хвост в Тиргартене. Связан ли он с письмом – не знаю. Стряхиваю хвост осторожно. В моём понимании осторожность – это уход через подъезд, где выбираюсь на чердачный этаж и спускаюсь через другую лестницу с чёрного хода.

Потом начинается полоса учений на выезде: прыжки с парашютом, работа на ключе, ночные кроссы и огневая. В очередной раз удаётся выбраться в Тиргартен, только когда воздухе почуялось прикосновение апреля. На безлюдной алее, очень тихой в ясное воскресное утро, я вдруг слышу два басовитых слова по-русски. Для меня они звучат выстрелом, от которого подпрыгивает сердце.

- Привет, Волга!

Стараюсь не выдать волнение. Пробую контролировать дыхание и лихорадочно размышляю. У шпиона много имён и кличек. Но «Волга» – это казанское погоняло. Знают его только пацаны с нашей улицы и казанские сидельцы. Какого лешего Борька забыл в Тиргартене?

- Через тридцать пять минут на углу Гётештрассе и Камерштрассе.

Я даже не смотрю в его сторону, спокойным шагом направляюсь к выходу. Если однокашник здесь по невероятной случайности, что практически нереально, он потащится вслед. Связанный с какой-то организацией, Борис будет вынужден с кем-то переговариваться, рапортовать. В общем – терять время.

За четверть часа добераюсь до нужного перекрёстка. Ещё пара минут необходима, чтоб занять место наблюдения. Затем, когда покажется сутулая фигура циркового клоуна, предстоит убедиться, что недотёпа явился в одиночестве. Если у него на хвосте висят подчёркнуто равнодушные мужчины, даже не буду гадать – это Гестапо или НКВД. Прости-прощай, а письмо о здоровье тёти Гертруды уйдёт на запасной адрес.

Увы, Берлин знаком мне плохо. Проходные дворы, подъезды с вторым выходом и магазины с чёрным ходом дают массу возможностей избавиться от эскорта. Если их знать. Сейчас использую заготовку. Уютная пивная с отхожим местом в глубине содержит дверь во двор. То есть, изобразив томление внизу живота, смогу запросто удалиться и не вернуться.

Заказываю кружку тёмного, расположившись за столиком у окна. По Гётештрассе проезжают редкие автомобили. Человек из моего прошлого фланирует по тротуару и чуть сбавляет ход, не заметив меня. Грамотно. Если замрёт на углу, словно несчастный влюблённый в ожидании фройлян, будет гораздо приметнее. Похоже, кое-чему научен.

Одет столь же непритязательно, как и я, в дешёвом пальто, на голове коричневая кепка. В общем-то, плевать. Отныне Рейх – страна рабочих, а не бюргеров и капиталистов, раз у руля Национал-социалистическая рабочая партия.

Делаю знак добавить пива, сам рискую высунуться на улицу. Соотечественник бредёт за мной как на привязи вокруг квартала. Если нас пасут, то воистину гениально. Я не обнаруживаю хвоста и возвращаюсь к пиву за дубовый стол, Боря присоединяется через минуту.

- Какое дело привело вас в Берлин?

Он морщится при звуках языка Гейне. Мычит нечто невразумительное. Понять-то можно, с грехом пополам, но произношение… И что, болтать с ним по-русски в столице страны, где в каждой газете полно проклятий в адрес русских жидов-комиссаров?

Молча глотаем пенистое бархатное, я практически не чувствую вкуса. Кинув купюру хозяину, шагаю в укромную часть пивной. Боря явно заинтригован, что мы не остались в местах уединения, а попали в задний дворик.

Там ему в пузо втыкается предмет, прикрытый полой суконной куртки.

- Кто тебя прислал? Тихо! Отвечай шёпотом.

Мы стоим в узком простенке, очень близко. То ли подпившая парочка, что цепляется друг за дружку в поиске опоры, то ли мужчины-любовники, преследуемые за необычные наклонности и в Германии, и в СССР.

- Кто тебя прислал?

- Слуцкий… Начальник ИНО ГУГБ. Он лично тебя ведёт.

- Пароль?

- Так нет никакого пароля.

- Мой оперативный псевдоним?

- Не знаю… Позывной тебе дают Парис.

Я молчу, по-прежнему раздираемый сомнениями, почему мне подкинули этого пентюха.

- Ну… В общем… Приехать должен был не я… Кто-то из разведшколы, кого знаешь лично.

- Так какого хрена тебя послали?

- Арестованы они…

Вся группа?! Твою мать!

- Неужели провал… Где? Во Франции? В Польше? Ну!

Его медлительность, бесившая в спецшколе, сейчас просто выводит из себя. Если бы прижимал к его брюху ствол, а не ключ от квартиры, быть может, надавил бы на спуск. Это ходячее недоразумение отчислили как негодного к оперативной работе. Если наши провалились, не по вине ли такого агента-недоучки?

- Неа… В Москве. Как иностранные шпионы и враги народа. Меня одного не тронули.

Чувствую себя, словно на корабле в шторм. Качает. Вижу ведь – Борька не врёт. Он простой и прямой, его непременно расколет Гестапо на первом же допросе. В час по чайной ложке выколупываю из бестолочи подробности того, что творится на Родине в тридцать седьмом. Арестован нарком связи, он же – бывший нарком внутренних дел Генрих Ягода. Обвинений целый букет: контрреволюционная деятельность, шпионаж в пользу разведки капиталистической страны, саботаж. Боря не знает подробности, только слухи и написанное в газете. Арестованы многие. Вот почему вместо человека из моего выпуска отправлен экс-курсант с минимальной подготовкой. Зато узнаваемый в лицо.

- Меня тоже… Отзывают?

- Неа. Только объясни… Почему ты сбежал в Германию и долго не выходил на связь?

То есть меня подозревают в двурушничестве не только в Абвере, но и наши. Оттого столько висели на хвосте, проверяли – не пасут ли немцы.

- Дружки Мюллера не отходили ни на шаг. Дёрнулся бы – мигом получил пулю.

- Не доверяли…

- Ещё бы! Месяц по прибытии из меня душу вытрясали, колись, мол, парень с Лубянки.

- Фашисты, бля, - сочувствует Боря. – Чего ж не отписался сразу? Адреса, что на всякий пожарный, мы все знаем.

- Из учебного лагеря Абвера это несколько неловко. Пойми, там каждую минуту под наблюдением.

- Ага… Мне-то ясно. Но в Москве ща все нервные, подозрительные. Второй вопрос. Мне как доложить: ты… это… Мюллера вербовал?

- Какое там! Он на подъёме, в восторге от происходящего. Если подкачу с вербовочным предложением, меня даже не предателем – психом сочтёт! – вижу его растерянность и понимаю, что сгоряча несу полную ерунду. Связному это знать не нужно. Упрощаю донесение: - Отставить. Скажешь просто, что не удалось.

- Ну, короче, старое задание с Мюллером отменяется. Будешь спящий агент. Если только что особо важное узнаешь, выходи на связь.

Я ловлю себя на том, что машинально продолжаю тискать одежду собеседника и пихать ключом в пупок. Ладони потные. Ей Богу, так не нервничал, когда меня подводили к отрытой могиле. На этом лирическая сторона свидания заканчивается. Коллега снабжает меня адресами и условными сигналами связи.

Боря трудится водителем советского торгпредства, дипломатической ксивы для прикрытия, естественно, не имеет. Наверняка в той или иной мере под присмотром Гестапо.

Теперь от меня ждут полного доклада, подробных сведений, что не сообщишь связному. Но некоторые вещи я не могу объяснить. Потому что Москва решительно меня не понимает.

Я не в аптеке служу, а в Абвер-2. Диверсант, ликвидатор. Задача – полное уничтожение коминтерновского подполья в Западной Европе. Я буду стрелять в наших! Такой вот спящий агент.

И что бы я не написал в рапорте, подозрение в зловредном бегстве из Союза прилепилось пожизненно. В ГБ я чужак, и кто-то наверняка попытается спихнуть вину на меня, рядового исполнителя, мол – от его криворукости операция пошла кувырком. Я должен был всего лишь подсадкой войти в доверие к немцу, прикрыть от блатных, разболтать. Побег из-под конвоя – сплошной экспромт Чеботарёва, когда тот узнал, что ненароком отлупил выпускника школы, подготовленного для СГОН. А уж в Германию… Будь она проклята.

И так. Нужно дождаться задания. Нет – Задания с большой буквы. Пока же я отправляюсь спать наяву. То есть продолжаю прежнюю жизнь абверовского головореза с пониманием, что мои навыки скоро понадобятся Рейху. Сжигаю свободное время в тупой трескотне с сослуживцами, чьи интересы не идут дальше, чем сделать карьеру и трахнуть блондинку после рюмки-другой. Упорно изображаю преданность идеалам нацизма.

Особенно красочно преданность проявляется в ночь перед днём рождения фюрера. Курсантов Абвера отправляют на улицы. Центральная часть города погружается во тьму, отключено даже уличное освещение. По Райхсштрассе стучат копытами бесчисленные колонны пацанов из Гитлерюгенда с факелами в руках. Все в одинаковых чёрных штанишках и чёрных галстуках. Смолкает осточертевшая маршевая музыка из репродукторов. Только грохот сапог по мостовой. Десятки тысяч огней сливаются в пламенный ковёр.

Юные фройлян не смеют ходить колоннами, им велено стать домохозяйками и матерями следующему поколению в коричневых рубашках. Девушки толпятся в своих длинных дешёвых платьицах из целлюлозы или в баварских народных костюмах, кажется, эти яркие тряпки имеют мелодичные названия «трахт» и «дирндль». Большинство щеголяет в одинаковых синих куртках поверх синей блузы, сплошное издевательство над женской натурой, ищущей индивидуальности.

Над стадионом шевелится багровое зарево – отсветы десятков тысяч факелов в низких облаках. Слышен лающий голос, он вещает о величии нации, о задачах молодёжи в борьбе за жизненное пространство.

- Хайль!

- Зиг хайль!

Или другая ночь. В костёр летят книги. Было уже много костров, но список противной интересам Рейха литературы всё растёт и растёт, обыски в домах евреев и прочих неблагонадёжных субъектов дают новую пищу огню. Страницы книг, словно чёрные лепестки с тлеющими краями, пытаются совершить побег из горящего переплёта и взмывают к крышам домов.

Смотрю на фрау лет шестидесяти или даже старше. Она сбросила в общую кучу десяток книг. Добровольно избавилась от еврейско-провокационной писанины? Фюрер гордится тобой, бабушка. Вдруг согнулась, точно от старческой болячки. Томик стихов, приговорённый к аутодафе, ловко ныряет ей под кофту, чего я старательно не увидел.

Зато заметил некто из Гитлерюгенда, белобрысое ничтожество в коротких чёрных штанишках. Его научили бороться с врагами Рейха. Малец пинком сбивает женщину с ног. Растрёпанный томик летит в огонь. Юный нацист, переполненный патриотическим рвением, орёт ей: вали отсюда или тоже отправишься на костёр, старая ведьма!

Часто щипаю себя за руку. Спящий разведчик… Если это сон, то очень неприятный сон, и хочется быстрее проснуться. Не получается. Тем более с марта живу один и, наконец, высыпаюсь без ночных тревог, полуночных кроссов и построений в шесть утра.

Маленькая квартирка близ Кантштрассе, моё первое жильё в Берлине, отличается опрятностью и безликостью. Нелегал обязан быть готов к негласному обыску. Или очень даже гласному, со срыванием обшивки с дивана, вскрытием полов и потрошением подушек. Поэтому радиостанция, паспорта на двенадцать фамилий и ампула с цианистым калием присутствуют не в тайнике, а только в фантазиях и шпионских романах.

Но мы тоже живые люди. Полицай непременно должен увидеть мелкие слабости жильца. Для него в письменном столе оборудован примитивный схрон, заметный если не с первого, то со второго взгляда. В ящичке лежит стопка фотографий голых женщин, чуть глубже – открытая пачка презервативов. В буфете ждёт початая бутылка шнапса, потрёпанные игральные карты. Мокрушник Абвера в быту ничем не напоминает святого.

Быть может, только книги выбиваются из легенды. Даже после нескольких лет аутодафе здесь несравнимо больше литературы на немецком языке, чем в Поволжье. Опять-таки для стороннего наблюдателя среди классики валяется пара сочинений еврейских, пусть не запрещённых писателей, и несколько откровенно пошлых бульварных романов. Удивляйтесь широте интересов!

Контрастируя с потёртой обстановкой, на шифоньере блестит шкалой новенький приёмник «Телефункен» с чёрным наушником на длинном проводе.

- Наушник-то зачем?

- Чтоб соседей не тревожить, когда слушаю радио, вернувшись поздно.

Граф в моей крохотной конуре выглядит как бриллиант в медной оправе. На нём шикарный костюм из серой шерсти. Трость и перчатки стоят больше, чем вся обстановка моего жилья. Он раздобрел. Готов побиться об заклад, наши соседи по тюремной камере не узнали бы в респектабельном буржуа забитого политзека из переполненной транзитки.

С нескрываемой гордостью демонстрирует удостоверение члена партии, выданное по протекции самого Рейнхарда Гейдриха, ближайшего соратника фюрера. Это гораздо более весомый признак благополучия, чем мой «Телефункен», и одновременно печальный знак. Когда граф прозябал на нелегальной службе за рубежом, молодые делали карьеру. Гейдрих был близок к Гитлеру в переломные моменты борьбы за власть. Мой гость застрял в догоняющих.

- Поздравляю! – я присаживаюсь на стуле напротив единственного кресла, оккупированного визитёром. – Искренне рад за вас, герр майор. Или герр штурмбанфюрер?

- Нет, Тео. Я на некоторое время решил расстаться с погонами.

- Не скрою. Удивлён.

Он улыбается с миной превосходства на посвежевшей морде.

- В наше время Германией правит не армия, а партия, остальные ей служат. Но служат недостаточно усердно. Как офицер с кайзеровской закалкой я прекрасно знаю, что большинство моих коллег сохраняет верность Рейху лишь в силу извечной национальной дисциплины, вошедшей в традицию. Адольф Гитлер – законный лидер государства, и они подчиняются ему, как и любому другому, если за того проголосует большинство.

- Что, личные предпочтения ничего не значат? Простите, граф, но я до самого ареста жил в стране, где внушалась личная преданность вождю, государству и делу Коммунистической партии.

- Правильно, Теодор. Ты замечаешь самые важные параллели. Мы учимся у врагов, перенимаем у них ценное. Сталин был тысячу раз прав, когда занялся обновлением кадров. При назначении на руководящую должность он предпочитает преданного опытному. Новичок научится, а враг вряд ли перекуётся. Максимум – чисто внешне, ради карьеры. Фюрер опирается на молодых, искренних, горячих. Истинных арийцев.

Как юноша, что пинал ногами старушку у книжного костра. Гитлер далеко уйдёт с подобными кадрами.

- Партия сочла вас молодым и горячим?

- У тебя острый язык, Тео. Слишком смелый для Абвера. Надеюсь, с другими ты более сдержан. Что же касается моей новой службы, я курирую назначения на командные должности. Даю рекомендации или подчёркиваю сомнительность кандидатур. Здесь опыт и квалификация необходимы. Очень ответственная работа, как ты понимаешь. Перевод с неё возможен только на высокую должность.

Я внутренне подбираюсь. Если передо мной важный кадровый клерк Рейха, это неспроста. Увы, генеральские эполеты мне пока не положены.

- Нужно нарабатывать послужной список. Блестящие успехи в учебке мало что значат. Собираюсь приложить усилия, чтобы тебя привлекли к выполнению заданий, где есть шанс отличиться.

Проглатываю комок. О характере миссии предпочитаю не думать. Да что думать! Если проститутку готовили обслуживать клиентов, то диверсанта-ликвидатора…

- К вашим услугам, граф.

- Услуги нужны Рейху, а не мне. Надеюсь, моя рекомендация не будет дискредитирована.

И так, душа продана дьяволу. Остаётся дождаться, каково ей придётся при новом хозяине.

Глава 9. Интенсивный допрос

Глава 9. Интенсивный допрос

Он решил не отпираться. Слишком хорошо известно, что следует за отрицанием вины, ибо сам неоднократно отдавал приказ подвергнуть арестанта интенсивному допросу.

Несколько суток без сна и маломальского отдыха. Резкий свет. Орудия пыток. Угроза самого древнего и эффективного средства добычи показаний – избиения. Не калечащего, но очень, очень болезненного. Чтобы за неделю перед открытым судом смог придти в себя и принародно заявить: каюсь, сограждане, в злом умысле, в работе на германскую разведку, в подготовке убийства товарища Сталина, в саботировании преследования троцкистов и вредителей. А если отпираться до упора, срывая показательный процесс, то по пятьдесят восьмой осудит тройка, и приговор приведут в исполнение в течение часа. Но недели до заседания тройки покажутся годами…

Ягода готов был подписать показания на кого угодно – на Ежова и Кагановича, Будённого и Молотова, хоть на всю пионерскую организацию. Только бы избежать особых методов дознания.

Каждый привод к следователю начинался с вопроса и ответа. Вы признаёте, что гражданин такой-то вступил с вами в преступную связь с целью создания троцкистской антисоветской организации? Да, гражданин следователь, признаю.

Изобличение в очередном эпизоде контрреволюционной деятельности дробилось на два акта. Сначала Ягоду обрабатывал подполковник Мешик из ГУГБ. Затем приходил следователь прокуратуры, официально возглавлявший следственную группу, и переписывал признания начисто.

К концу мая гэбист утомился готовностью подследственного взять на себя любые грехи. Бывший его начальник наговорил и подписал столько, что хватит арестовать всё правительство и командование РККА. Даже если в Москве и созрел заговор, он технически не мог быть до такой степени глобальным.

Привычный лязг засовов возвестил Мешику о доставке Ягоды. Он согнут, ссутулен, от выправки не осталось ни следа. Некогда чёрные усы поседели напрочь. А может, нарком подкрашивал их, но в камере нечем. Подполковник крикнул сержанту впустить в допросную ещё одного человека и дать ему табурет.

Ягода узнал вошедшего, но не ответил на его приветствие, ещё больше ссутулившись.

- Производится очная ставка между обвиняемым по статье пятьдесят восьмой уголовного кодекса РСФСР гражданином Ягодой Генрихом Григорьевичем и свидетелем Серебрянским Яковом Исааковичем, - слово «свидетель» прозвучало так, чтобы не оставалось иллюзий, оно в любую секунду поменяется на «подозреваемый». – Серебрянский, прошу поставить вашу подпись. Вы предупреждены об уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний.

В отличие от подполковника, бледного от нездорового образа жизни и долгих часов в подвалах Лефортово, Яков Исаакович шиковал плотным южным загаром на лысине. Конечно, Испания – не курорт, там разгорелась нешуточная война. Но Мешик ощутил раздражение по отношению к коллегам из внешней разведки: катаются по всему миру, пока другим в допросных камерах приходится разгребать кучи навоза.

- Гражданин Ягода, вы сообщили, что в январе тридцать шестого года во время встречи в своей московской квартире склонили Серебрянского к сотрудничеству с троцкистской организацией и передаче британской разведке информации о коминтерновской резидентуре в Европе.

- Да… Так точно.

- Вы подтверждаете эти показания?

- По… кх-м… Подтверждаю.

Ягода старался не смотреть в глаза Серебрянскому и только что-то добавил на идиш.

- Что? Что он сказал?

- Попросил прощения, - вздохнул Серебрянский. – Откровенно говоря, товарищ подполковник, не могу понять, зачем он это делает. С тридцать пятого по май тридцать шестого я находился на задании в Китае и Японии, вернулся в Москву, если не изменяет память, к июню. Не виделся с Генрихом Григорьевичем более полугода. И уж точно не в январе.

- То есть вы отрицаете, что Ягода вас склонил к измене?

- Даже не делал попытки.

Мешик быстрыми движениями заполнил бланк протокола.

- Свидетель, есть ли у вас основания считать, что обвиняемый занимался контрреволюционной деятельностью?

Взгляды двух евреев пересеклись, тусклый Ягоды и твёрдый Серебрянского.

- Прямых доказательств не имею, иначе немедленно сообщил бы контрразведке, не дожидаясь ареста Ягоды. Однако ложное обвинение в мой адрес выглядит как вредительство. Я могу идти?

- Погодите, - Мешик кинул ручку-самописку и скрестил руки на груди. – Нужно прояснить один вопрос. С вашей командировкой в Испанию совпала странная история в Казани, погиб сотрудник ГБ, двое арестованных по пятьдесят восьмой бесследно исчезли. Это что? Проваленная операция? Диверсия?

- Да, провал, - откликнулся Ягода.

- Мне нечего добавить, - тут же вставил Серебрянский.

- Очень, очень странная история, граждане. Выглядит так, будто побег двух опасных врагов с убийством конвоира кто-то попытался представить внедрением агента во вражескую среду. Так называемая операция «Канкан». Кто именно работал по ней, гражданин Ягода?

- Капитан Чеботарёв, гражданин следователь, из Иностранного отдела ГУГБ.

- Генрих, имейте совесть! И перед ним будете извиняться как передо мной?

- Молчите, Серебрянский! Я вам слова не давал, - подполковник повысил голос. – Канкан, надо понимать, это пошлый буржуазный танец с высоким выбрасыванием голых бабских ног. И где Чеботарёв? Как фамилии тех двоих беглецов?

- Слуцкий должен знать, - подсказал Ягода, и Серебрянский с омерзением догадался, что за месяц после ареста привычка подкидывать обвинения бывшим подчинённым превратилась во вторую натуру низвергнутого наркома. - Но Слуцкий не имеет права их называть без прямого приказа товарищей Ежова или Агранова.

- Не вопрос, - отмахнулся Мешик, записывая слова о Чеботарёве в связи с операцией «Канкан». – Я разберусь, где кончаются ваши агентурные игрища, а где начинается очковтирательство. Оперативная разработка фашистского шпиона в советской тюрьме относится к прерогативе контрразведки, какого чёрта ИНО полез не в свои дела?

Ягода промолчал, Серебрянский напомнил, что к началу «Канкана» уехал в Испанию и не в курсе, как принимались решения в ИНО. Подполковник задал несколько технических вопросов, дал расписаться на бланке обоим. Серебрянский попрощался. Ягода не шелохнулся.

В тот день через допросную в Лефортово прошли многие, стопка исписанных бланков протокола очной ставки ещё больше распёрла толстый том уголовного дела. Эйхманс, Кацнельсон, Агранов, Заковский, Реденс, Леплевский в один голос топили Ягоду и открещивались от его обвинений. Кто-то без особых эмоций, кто-то с возмущением, но практически все – с затаённым страхом. Комиссары госбезопасности внутренне дрожали перед подполковником, точнее говоря, перед силой, которую он олицетворял, всесокрушающей мощью НКВД, безжалостной, если прикажут, по отношению к собственным солдатам и генералам.

Совсем по иному сценарию прошло свидание с Семёном Фириным, ранее служившим в управлении лагерей. Едва конвойный втолкнул его в камеру, тот вонзил в Ягоду указующий перст и разразился длинной тирадой, повествуя о приказе наркома создать в одном из учреждений ГУЛАГА несколько боевых групп из авторитетных уголовников-головорезов для государственного переворота в стране. По команде Ягоды Фирин должен был переправить боевиков в Москву с заданием уничтожить руководителей партии и правительства, а также захватить важнейшие объекты.

Конспектируя словесный поток разоблачённого врага народа, Мешик вдруг узнал в программе заговорщиков Апрельские тезисы Владимира Ильича. Банки, почта, телеграф, правительство. Воистину бессмертные идеи!

- Готов выступить на открытом процессе и сорвать маску с контрреволюции, гражданин следователь! – гаркнул Фирин и подмахнул протокол, не читая. – Рассчитываю на снисхождение за содействие органам госбезопасности!

- Будет тебе снисхождение… Увести!

- Спасибо, гражданин подполковник. Я ж всё же не чужой…

От наивности последней реплики усмехнулся даже мрачный Ягода. Сломленный Фирин цеплялся за иллюзии как утопающий за соломину. Когда его увели, Мешик шагнул к Ягоде и без разговоров отвесил зуботычину. Это ещё не интенсивный допрос, только предупреждение, что особые методы не заставят себя ждать.

- Издеваешься, гнида?

Удар левой. Голова Ягоды мотнулась, на разбитых губах вздулись пузыри крови.

- Клевещешь на честных сотрудников НКВД? Кроме Фирина, - оговорился подполковник. – Признавайся, кто действительно в твоей шайке?

- Понятно… Какие обвинения пустить в ход, а что придержать на потом. Гражданин следователь, позвольте дать вам совет…

- Мне от тебя не советы, а показания нужны. Правдивые!

Ягода вытер губы.

- Будут показания. Сейчас. А пока – совет. Решите с начальством, кто в очереди на арест. На того и пишите мои признания.

- Ты мне не указ, что делать. Кто входил в твою преступную организацию? Ну? Быстро!

Арестант неожиданно распрямился, не вставая с табурета. На миг на его унылой физиономии промелькнула тень некогда всесильного главы НКВД, вершителя миллионов судеб.

- Никто. Потому что никакой организации не было. Агранов – просто подлец-лизоблюд, Слуцкий не более чем жалкое подобие Артузова, но вряд ли они шпионы и заговорщики. Я неугоден кому-то наверху. Возможно, Самому. Ежов исполняет его приказ вашими руками. Я подпишу любые признания без пыток, так как плохо переношу боль. Затем вы меня расстреляете. Договорились?

- Нет.

Мешик наклонился близко к арестанту, едва не касаясь лица Ягоды. Тот отодвинулся назад, насколько мог сделать, будто приготовился ударить головой.

- Нет, Генрих Григорьевич. Ваше дело настолько важное, что меня не поймут, если обойдусь без интенсивного допроса. Время терпит. Подумайте до завтра, что скажете, когда начну спрашивать по-настоящему.

Ягоду увели. Подполковник устало сгрёб бумаги. Расследование продвигалось по законам театральной интриги. Арест и допросы были только первым актом пьесы. В ней наметились основные сюжетные линии, коим предстоит дойти до логического конца. Фамилия капитана Чеботарёва, затерянного позади высокопоставленных руководителей ГБ, подобна ружью на стене. Если верить Станиславскому, это ружьё непременно должно выстрелить.

Глава 10. Ромео и Джульетта

Глава 10. Ромео и Джульетта

Впервые в жизни пересекаю границу цивилизованно – с паспортом и через пограничный пост. Меня вообще впечатляет эта сторона работы в разведке. Из СССР люди уезжают редко, проходят долгую процедуру получения загранпаспорта. В отвратительно воняющем трюме парохода, доставившем меня в Гамбург, паспорт никто не спросил. А тут за кордон – запросто. Приказ, короткий инструктаж, и мы катим на служебном «Хорхе» в сторону Чехословакии. По легенде, направляемся на завод «Шкода» с деловым предложением, оттого нам троим выделено респектабельное авто с приятным запахом кожи в салоне.

Дюбель крутит баранку. Его крепкий затылок от избытка здоровья поделен горизонтальной складкой, сверху декорирован полями лёгкой летней шляпы. Мы уже не в школе, и я знаю его настоящую фамилию – Маер, а также записанную в документах. Естественно, они не совпадают, как и у меня. Обер-лейтенанту Лемке, обладателю язвы желудка и совершенно неарийской носатой внешности, некий шутник оформил аусвайс на фамилию Кацмана, что привлекло нездоровое внимание на германской стороне.

Машину не обыскивают. Особый инвентарь упрятан глубоко и надёжно, но не бывает тайников, что невозможно найти. Чех заставляет открыть багажник и шевелит усами, принюхиваясь. Усы не обнаруживают предосудительного багажа.

Далее начинается Судетская область, чрезвычайно похожая на Северную Баварию. Те же аккуратные домики в немецком стиле, вывески на немецком языке, невысокие горы, скорее даже – холмы. Дюбель крутит толстой шеей. Он уроженец Судет, такой же фольксдойче, как и другие наши однокашники.

Офицер не намерен разглядывать чешские красоты, для него это пустая трата времени. Сожрав что-то диетическое из термоса, Лемке объявляет обсуждение задания. Дюбель тут же попадает пальцем в небо.

- Почему бы нам не грохнуть Готвальда, герр обер-лейтенант? Сниму его с крыши из снайперки, все дела.

С заднего сиденья улавливаю раздражение командира ещё до того, как он начинает сопеть.

- Каким местом слушали приказ, рядовой? Никаких убийств с профессиональным почерком! Вы что думаете, ефрейтор?

Вообще-то, мы с Дюбелем – слишком низкие чины, чтоб думать в присутствии офицеров.

- Осмелюсь предположить, герр обер-лейтенант, Готвальд – не лучший объект. Он на виду, охраняется коминтерновцами и, наверно, людьми НКВД. Как бы случайно его убрать не выйдет.

- Верно. Продолжайте.

Данке! Я приравнен к мыслящей фауне. Теперь сопит Дюбель. Его роль демонтративно ограничена – нажимать на спуск и крутить баранку. От этого рядовому обидно.

- Ликвидация Готвальда приведёт к тому, что Москва назначит другого главой чешских коммунистов. Всех не перестреляем с крыши.

У Дюбеля, вероятно, другое мнение, но разумности достаточно, чтоб промолчать.

Лемке кивает.

- Выбираем объект помельче. Инсценируем бытовое-уголовное. Самый простой вариант – ограбление. Потом нужно деликатно намекнуть товарищам большевикам, что если продолжат упорствовать по поводу Судет, следующие трупы будут из самой верхушки.

Он сидит ко мне вполоборота. Крючковатый нос нездорового цвета и серые круги под глазами делают похожим его на птицу-трупоеда. Быть может, я пристрастен. Если не считать Бориса, в Германии мне не встретилось ни одного субъекта, с кем бы по доброй воле посидел за кружкой пива.

Кстати, о пиве. Проезжаем городок, буквально у шоссе примостилось и увеличивается на глазах заведение, где можно дегустировать местное, холодное. Лемке прикрикивает на Дюбеля, вздумавшего сбросить скорость, и мы вновь углубляемся в загородные ландшафты. Сады перемежаются с холмистыми неудобицами.

- …Нужно убрать двух или даже трёх коммунистов, - не слезает со своего конька начальство.

- Лучше – евреев, - поддакивает Дюбель, впервые заслужив одобрительный кивок Лемке.

- Да, лучше. В любом случае, перед акцией мы согласуем детали плана с Берлином.

- Дело не в евреях, - я пытаюсь скрыть свои эмоции от предстоящего. Наверно, это плохо удаётся. – Несколько смертей коммунистов явно укажут, что цепочка убийств не случайна.

- Верно, ефрейтор. Значит, их нужно объединить. Где евреи – там деньги. Пожертвования или московские субсидии по линии Коминтерна, если его вконец не разогнали. Версия для полиции будет, что держателей партийной кассы хлопнули свои же крысы. Когда дерьмо уляжется, Готвальд получит намёк, откуда выросли ноги. Нет возражений? Работаем!

Работа приводит нас в Брно. Лемке, уточняя последние штрихи операции на совещании в гостиничном номере, цедит:

- Раньше городской театр назывался Немецким, здесь ставились пьесы германских авторов. После войны неблагодарные славянские свиньи его переименовали. Сейчас это «Театр на стене» чеха Иржи Магена.

- Зато подступы и отход удобные, - вставляет Дюбель. Под желчным взглядом начальника торопливо гасит сигарету. Лемке – радетель правильного образа жизни и сохранения здоровья, даже если уже нечего сохранять.

Вечером здесь состоится премьера оперы «Ромео и Джульетта» Сергея Прокофьева. В свите композитора ожидаются товарищи из ГУГБ. Кто-то из них передаст деньги чешским коммунистам. Дальше последует наш выход на сцену. Желательно – при минимуме зрителей.

Мне, как самому представительному из группы, поручено выследить в зрительном зале нужную пару чехов-коммунистов. В идеале засечь момент передачи денег. Так что до оперного искусства времени не остаётся.

А жаль. Спектакль талантлив. Я вообще-то не люблю Шекспира с его зоологической кровожадностью. Классика должна быть добрее, что ли. Постановка, на мой непросвещенный взгляд, слишком провинциальная, хоть Эва Шемберова (Джульетта) и Иво Псота (Ромео) стараются от души. Но Прокофьев – гений. Его музыку не испортить ничем. Плохо только, что не приехал на премьеру. Бдительные мужчины в штатском кучковались бы вокруг композитора, а так рассеяны по зрительному залу.

Переключаю внимание на объект. Анна и Иозеф Шульц хорошо видны в театральный бинокль с моего места на балконе. Анна в строгом чёрном платье с какими-то красными блёстками вокруг шеи, её муж в не менее строгом костюме. Тоже в чёрном. Угадали, что одеть в роковой вечер.

Чувствую, как дрожит рука. Эти люди живы… и уже мертвы. Даже если бы меня не было тут, неумолимая логика политической борьбы смахнула бы их с игровой доски, как ненужные пешки.

Но я здесь. Я буду участвовать в деле. Я продолжаю играть роль спящего агента и смотреть свой очень страшный сон. В нём, в отличие от театральной сцены, люди умирают реально. И навсегда.

Вот Ромео склоняется над мёртвой Джульеттой. Пронзительный момент, несмотря на всю условность театрального действа. Анна цепляется за мужа. В бинокль не видно, но не удивлюсь, если у неё на глазах слёзы.

Переживает за чужую смерть. Не знает, что скоро встретит свою.

Удалиться из зрительного зала я вынужден заранее, под гневное шиканье соседей. В фойе у выхода из партера занимаю наблюдательный пост, чтобы не пропустить пару Шульц.

Ждать приходится до четверти часа, привлекая ненужное внимание театральной обслуги. Долго не смолкают овации, они доносятся приглушённо. Наконец, двери распахиваются, публика начинает покидать зал. Через некоторое время вижу моих чехов. Дама оживлённо щебечет с серьёзным мужчиной в штатском, тот в дурно сшитом костюме тёмно-коричневого цвета, очень типичном для советских в Европе. Иозеф несёт саквояж. Ходил в театр с объёмистым саквояжем? Буду считать, что передача денег состоялась.

Следую за ними до выхода. Коричневый костюм отваливает, никто пару не ведёт. Шульцы поворачивают налево и идут по аллее вдоль сада, сплошь заставленной конными экипажами и авто.

Передо мной мелькает Дюбель. Соучастник тотчас исчезает из виду, чтоб караулить жертв по пути.

Наверно, страшней убивать ребёнка. Отнимаешь у него всю жизнь, едва распечатанный сосуд. Пожилым чехам около шестидесяти. Их сосуд выпит почти до дна. Меня это должно успокаивать? Как-то не получается. Крутится дурацкая мысль, что лет через сорок или сорок пять также выглядели бы Ромео и Джульетта, если не умерли бы от семейных войн, шли бы под руку, наслаждаясь ароматом цветения лип, тёплым июньским вечером…

Они прошагали целый квартал к оставленной «Татре-12». Видно, специально бросили её подальше ради вечерней прогулки. Неблагоразумно кидать машину далеко, когда тащишь изрядную сумму денег. Но что им грозит в тихом, провинциальном Брно? Ничего, если не считать группы ликвидаторов из Абвера.

Толпа театралов рассосалась, но на улице ещё хватает людей. Как улица называется? Вроде Колиште, плохо запоминаю чешские слова. Незаметно догоняю Иозефа. Когда он сбавляет шаг перед самой дверцей авто, из-за машины выныривает Дюбель и без размаха вгоняет нож ему в грудь. Подхватываю саквояж. Похоже, Анна ничего не успела понять. Через мгновение тот же нож вонзается ей в шею, поверх красных блестящих бусинок. Сейчас красного станет намного больше…

Дюбель бежит на северо-запад по Колиште. Вечерняя тишь взрывается трелью свистка, криками, топотом ног. Как из-под земли вырастают двое полицейских, прохожие и я в их числе возмущённо машем вслед удирающему Дюбелю, один из блюстителей порядка кидается вдогонку, второй склоняется над чешскими Ромео и Джульеттой.

Ретируюсь, не желая быть записанным в очевидцы. Ручка тяжёлого саквояжа с московской кассой жжёт мне пальцы через перчатку. Где-то впереди Лемке должен подхватить бегуна-убийцу.

Он убийца? А я кто? Ничуть не в меньшей степени. И это только начало кошмарного сна.

Полные руки денег, паспорт во внутреннем кармане. Могу скрыться, махнуть на запад Европы или кружным путём вернуться в СССР и покончить… Нет, как раз теперь не могу. Пара Шульцев пополнила список долга перед… Не знаю перед кем. Наверно, перед совестью. Я должен совершить нечто чрезвычайное, чтоб оправдать и сегодняшнюю смерть, и выстрел в толстого гэбешника на казанской улице. Выполнить Особо Важное Задание. Когда проснусь.

Дюбель в этот вечер выуживает бутылку шнапса и в одиночку надирается до свинства. Он то порывается бежать из номера с угрозами вырезать всех евреев Брно, то требует поделить содержимое саквояжа на троих и становится похож на обычного уголовника, а не агента Абвера. Потом рыдает с соплями, отчего становится ясно: он сегодня впервые отправил людей в преисподнюю и жестоко потрясён, пусть и не хотел в этом признаться.

- Как вы пережили первый раз, ефрейтор? – спрашивает меня Лемке, когда наш дебошир забывается пьяным сном.

- Сразу не до переживаний было. Шкуру спасал. Часа через два вывернуло. А вы, господин обер-лейтенант?

- В пятнадцатом, под Барановичами. Русского, штыком. Иначе бы он меня.

Между нами проскакивает если и не симпатия, она в корне исключена, то нечто вроде взаимопонимания. В ситуации «или ты, или тебя» кровавый дебют происходит проще.

По возвращении в Берлин на Дюбеле не видно никаких следов безобразий, он до невозможности горд собой. Лемке отдаёт гауптману саквояж с кронами и газету о грабительском убийстве почтенной пары обывателей. Этот июнь отведён для полевых учений в условиях, приближенных к боевым. Другая группа при участии Байрона получает боевое крещение на ликвидации большевистского агента, работавшего под прикрытием советского торгпредства. Конечно, мне не положено знать, чем конкретно занимались коллеги. Но их прёт от самодовольства, оттого приходится подержать в руках плохенькую фотокарточку шесть на девять, торопливо отснятую «Лейкой».

Боря лежит на спине. Глаза широко и безмятежно раскрыты. Мягкая револьверная пуля, пущенная в затылок, вырвала ему половину лба.

- Подкараулили и вышибли ему мозги? А допросить с пристрастием?

Лапа Байрона покровительственно падает мне на плечо. Он не знает про Брно. Здоровяка распирает уверенность, что, пристрелив безоружного, он показал свою крутость и частично рассчитался со мной за унижение в берлинском переулке. Заодно намекнул – вот что бывает со вставшими у меня на пути. От вопроса отмахивается.

- Ну его. Шофёр в торгпредстве – мелкая сошка. Поднеси-подай. Что он может знать? А пеленать его и тащить куда-то не для меня. Ты б его видел.

Видел. Именно я угодил в Германию и вынудил начальство послать сюда человека, узнаваемого мной в лицо, пусть признанного негодным для оперативной работы.

Он как Меркуцио, погибший ни за что. За Меркуцио отомстили. А за Борьку? Не знаю.

Глава 11. Полина

Глава 11. Полина

В испанце было что-то ненатуральное, наигранное.

Первой это разглядела Полина Натановна Серебрянская, то ли женским чутьём, то ли жизненным опытом от долгих скитаний с мужем по опасным местам Европы и Азии.

Себастьян прибыл из Мадрида в конце весны тридцать шестого года по протекции испанских коминтерновцев. Вручил письмо Якову Серебрянскому и жил на конспиративной квартире в ожидании переправки в Москву. Над республиканским правительством сгущались тучи, в левом движении орудовали люди Троцкого. Руководитель СГОН выбил у Ягоды разрешение отправить в Союз человек пять коммунистов для обучения и закрепления лояльности, чтоб использовать их потом в Испании.

Вторым тревогу поднял Арнольд, полчаса болтавший с Себастьяном «за жизнь». Тот был молчалив, но дни заточения на явке сказались, испанец разговорился. Арнольд, попрощавшись, мигом помчался на окраину Парижа. Чета Серебрянских держала там мини-завод искусственного жемчуга. Кстати, очень красивого. Заодно разведчики имели предлог ездить по Европе как предприимчивые бизнесмены.

Полина пересыпала снежно-белые бусины пальцами, когда Арнольд выстрелил с порога сортировочной:

- Он не тот, за кого выдаёт себя! Испанец!

Яков утащил помощника в сторону. В сортировочную часто захаживал мастер, в секретные дела не посвящённый.

- Его и Полина подозревает. Что не так?

- Закурили мы. Ты с ним смолил хоть раз? Нет? Сам бы догадался.

Черноглазый и черноволосый Арнольд, с пышными усами и лёгкой полнотой для солидности, больше походил на сицилийского землевладельца, чем на парижского лавочника, жестикулировал так же отчаянно, как уроженцы юга.

- Продолжай.

Агент изобразил целую пантомиму, как Себастьян поджигает папиросу, прикрывая ладонью огонёк. Как только табак занимается от первой глубокой затяжки, курильщик тушит спичку или защёлкивает зажигалку. Испанец затягивается, не убирая руку, сложенную ковшиком, потом опускает её вниз вместе с папиросой.

- Фронтовик, - догадался Серебрянский. – Из окопов. Сколько лет прошло, прикрывает огонёк от снайпера.

- А сказал, что никогда не был на войне. Товарищ Яков! Дайте мне его на день, ещё раз поговорю по душам.

- Валяй. Документы всё равно не готовы.

Они не понадобились. Когда Серебрянский на следующий день прибыл на явку к Арнольду, Себастьян недвижно сидел на деревянном кресле с руками, примотанными проволокой к подлокотникам. Тело выгнулось в предсмертной судороге, рот открыт, из него выкатилась струйка слюны вперемешку с кровью.

Прошедший закалку среди боевиков-эсеров и повидавший немало жестоких сцен в своей жизни, более того – неоднократно выступавший постановщиком таких сцен, Серебрянский вздрогнул, обратив внимание на одну деталь. Предплечье испанца надрезано, из него вытянута кровавая жилка – сухожилие, нервное окончание или мышечное волокно, не понять. Оно намотано на револьверный шомпол. Испанца пытали, понемногу вращая этот шомпол! На войне как на войне.

- Сердце слабое, - объяснил Арнольд.

- Что сказал?

- Имя – Франц Магнус, сорока двух лет. Абвер. Настоящего Себастьяна сдал крот из Мадридского отделения. Магнус его убил и подменил.

- С целью?

- Под коминтерновским прикрытием проникнуть в СССР, легализоваться. Теперь самое интересное. Магнус должен был выйти в Казани на сотрудника авиазавода, также из Абвера, бывшего резидента в Мадриде. Фамилия – Мюллер.

- Та-ак! – Серебрянский прижал пальцы к вискам. Чуть было своими руками не впустил врага, не пристроил в НКВД… - Под какой фамилией этот Мюллер в СССР?

- Именно как Мюллер, фольксдойче.

- А в самом деле?

Арнольд пожал плечами и показал на труп. Оборотень замолчал по уважительной причине – умер.

Дома Серебрянский устроил военный совет с единственным доверенным человеком.

Полина Натановна сидела перед трюмо и расчёсывала роскошные тёмные волосы. У евреек они чаще всего сплетаются в непокорные кольца. Полине достались густые плавные волны от матери. Обычно она зачёсывала их назад, открывая широкий чистый лоб. В тридцать семь она сохранила идеальную кожу, белую шею Полины оттенял натуральный, а не искусственный жемчуг. Выслушав рассказ мужа, без подробностей о методах интенсивного допроса, она вздохнула.

- Предупреждала тебя. Себастьян этот, или как его, в разговоре смотрел в сторону, потом – в упор. Как шуруп вворачивал. Видно, вспоминал, что постоянно отводить глаза нехорошо, глядел прямо. И тотчас опускал их. Плохой актёр.

- Ситуация деликатная, Поля. Из неё нужно выкрутиться тоже очень деликатно. Нельзя подвести Эйтингона. Если всплывёт, что у него в мадридской ячейке сидят абверовские стукачи, Науму припомнят и буржуйское происхождение, и эсеровское прошлое, и все проколы – мнимые да настоящие. Придётся с тем Мюллером разобраться самим. Вычислить, прижать.

- Правильно. Тогда выйдем через него на мадридских. Кому-то он передал агентурную сеть?

Серебрянский присел на постель.

- Дело говоришь. Но пять лет! В разведке столько воды за это время утекло.

Находясь в Париже, организовать операцию было сложно. Конечно, посвятили Ягоду, он дал санкцию. Перед помещением Мюллера в тюрьму туда отправился Тео Нейман, выпускник разведшколы, свежий как только что сорванное яблоко. В промежутке между долгими загранкомандировками Серебрянский читал лекции в спецшколе, вёл занятия по минно-взрывному делу и токсикологии. Нейман был лучшим в выпуске, первым претендентом в СГОН. Его натаскивали и другие члены группы.

Очень не вовремя влезли люди Слуцкого. Молодой тоже оплошал, позволил вывезти себя в Германию. Мюллер практически недосягаем. Неопытный, едва обученный агент оказался внедрённым в Абвер.

Полина Натановна была в курсе операции «Канкан». Шансы Неймана она оценивала как провальные. Когда Теодор прислал письмо по адресу, предусмотренному на самый крайний, аварийный случай, просила мужа – забери пацана из Берлина, возьми под своё крыло. Доучи, подготовь, поддержи на первых порах.

Но произошло неожиданное, не вписывающееся ни в какие рамки. В Москве были схвачены люди из СГОН, в том числе имевшие контакт с Нейманом. Арестован почти весь выпуск разведшколы. Взяты по обвинению в «шпионаже в пользу империалистических государств».

Серебрянские не знали, что и думать. Конечно, в разведке не обходится без предательства. Перебежчик Агабеков причинил столько вреда! Но за арестованных в Москве Яков поручился бы головой… Раньше. После случая с Себастьяном-Магнусом и другими сказал себе: нельзя доверять никому. Заикнись об отзыве Неймана, Серебрянский вызвал бы лавину подозрений и в его, и в свой адрес.

Они с Полиной перебрались в Мадрид, в самую гущу гражданской войны и не менее бурных баталий на невидимом фронте, без правил и без жалости. Работа стала не просто опасной – смертельно опасной. Однажды, после очередного покушения на Андре Марти, Яков упрашивал жену уехать в Союз. Довод привёл бронебойный – сын растёт без родителей.

Женщина ответила коротко: «Отправишь меня насильно – разведусь».

Они продолжали трудиться вместе. Пара – это намного сильнее, чем одиночка. И намного уязвимее, каждый переживает за вторую половинку больше, чем за себя.

Серебрянский, насколько возможно, поддерживал связь с нелегалами в других странах, не забывал Неймана, формально теперь подчинявшегося Слуцкому. С подачи Полины принял решение, чтобы молодой человек не обрастал группой, оставался в одиночестве. Так тяжелее, но намного безопаснее. Агента-нелегала губят собственные ошибки, но ещё чаще – промахи людей, с которыми связан.

Во время европейской командировки пропал без вести некто Чеботарёв, человек Слуцкого. Сбежал или погиб, неизвестно. Из состава СГОН он знал двоих, самого Серебрянского и кандидата в группу – Теодора Неймана.

Глава 12. Провал

Глава 12. Провал

Борька при жизни заверил: будешь спящий агент. Он соврал. Спящего не тревожат годами. От меня требуют информацию. Регулярно, много. Каждый раз, корябая шифровку, я приближаю свой смертный час. Информация используется, иногда – во вред Рейху, и однажды какой-то чин в гестаповской контрразведке сделает нехитрый вывод: работает крот.

Дальнейший сценарий известен. Очерчивается круг людей, допущенных к определённой информации. Пока я мелкий, круг этот широк. Но постепенно вырасту, коль за меня хлопочет фон Валленштайн. И вычислить крота не составит труда.

Однажды попавшие под подозрение получат известие, требующее незамедлительных действий, каждый – особое. Скажем, что через неделю в Одессе на Приморском бульваре посланник Троцкого встретится с главарём подполья, чтобы обсудить покушение на товарища Сталина. Он будет одет… например, в серый пиджак и шляпу. Потом серенькая старушка, кормившая крошками голубей у памятника Ришелье, сообщит по линии Абвера, что целый день озабоченные люди в штатском хватали близ Потёмкинской лестницы всех мужчин в пиджаках и шляпах. Если дезу про эмиссара Троцкого скормили лично мне, то стальные браслеты моментально украсят мои запястья… Но беда приходит совсем с другой стороны. Под покровом тьмы, как тать в ночи.

Будильник спит со мной как женщина, под одним одеялом, чтоб не гремел на всю мансарду. Он тормошит меня в четыре часа. Бью по кнопке, иначе через тонкую перегородку железный петух разбудит соседей. Минута нужна для прогрева ламп.

Ночной эфир на коротких волнах полон звуков. В наушнике пищит, трещит, щёлкает, далёкая музыка перебивается морзянкой.

Наконец, нужная волна. Последовательность цифр необычно короткая. Я торопливо чёркаю карандашом. Цифры повторяются.

Сейчас буду выглядеть как настоящий идейный нацист, в пятом часу утра раскрываю «Майн Кампф» двадцать восьмого года издания и внимательно рассматриваю гитлеровскую нетленку. Первая цифра – номер страницы. Вторая – номер строки. Как не сложно догадаться, третья означает номер буквы в строчке. Получается полная тарабарщина, последний рубеж защиты перед въедливым взломщиком шифров. «А» с двумя точками наверху, мудро обзываемая «умлаут», стоит на втором месте в немецком алфавите, пишем «Б». «D» занимает пятое, соответственно – «Д» и есть. Метод шифрования надёжный, но громоздкий, в итоге на листике образуется единственная строка. Но какая! Остатки сна и лени сдувает словно штормом.

«ДЕМИС ПАРИСУ ВАС ВЫДАЛ ПРЕДАТЕЛЬ УХОДИТЕ»

Руки, сжигающие бумажку, нервно вздрагивают, я нешуточно обжигаюсь. У шпионов железные нервы? Плюньте в лицо придумавшему эту глупость!

Провал. Конкретный, качественный. Шах и мат одним ходом.

За окном брезжит ранний летний рассвет. Виски буравит раскалённый гвоздь. Головные боли досаждают реже, и то – если сильно нервничаю. Не слышно ни тормозов автомобилей Гестапо, ни грохота сапог по лестнице. Нужно бежать налегке в одну из явочных квартир, оттуда ждать эвакуации в Союз. Тем более Парис, согласно гомеровской Иллиаде, бегал весьма недурно. Правда, кончил плохо.

Беру себя в руки в прямом смысле слова – обхватываю плечи. Приступ мигрени постепенно отпускает, возвращается ясность в мозгах.

Старые контакты ИНО ГУГБ, опиравшиеся на Коминтерн, оборваны или засвечены. Если у меня и есть шанс спастись, то лишь пробравшись в советскую дипмиссию в надежде, что сограждане вывезут из Рейха в багажнике посольской машины. Реалистично? Вариант отметается.

Далее, если Гестапо пасёт старые явки ИНО, а уж за входом в посольство СССР оно наблюдает непременно, то моё появление означает: вот он я, советский нелегал, вяжите, пока тёплый.

Не хочу.

Или это провокация со стороны своих же? Радиограмма может быть проверкой – выполню ли приказ или сорвусь в неизвестность, опасаясь ареста в Москве.

Наконец, есть ещё одна возможность, умозрительная, маловероятная. Но я обязан её отработать. Естественно, до утра не могу уснуть. Появляюсь на службе в отвратительном настроении и в первую же паузу сбегаю, чтобы проведать своего покровителя.

- Да, Тео. Докатившийся до тебя слух – верный. Про московского перебежчика. Это тот самый капитан, что допрашивал нас в Казани. Чеботарёв.

Граф очень недолго влачил существование штатского партийного функционера. Чёрный китель с нарукавной свастикой туго обтянул его торс, несколько дряблые щёки легли на воротник табачно-коричневой рубашки. В петлицах две руны «зиг», на другой – четыре квадратика. Штурмбанфюрер Главного Управления Имперской службы безопасности заполучил отдельный кабинет в здании СД на Принц-Альбрехтштрассе и непонятные мне полномочия. Готов побиться об заклад – не самые маленькие.

Я стараюсь не показывать волнения. Боюсь поверить, что самый дерзкий план вырваться из ловушки обретает право на жизнь.

- Не откажусь увидеться с ним ещё раз.

- Естественно. Ему я обязан самыми неприятными минутами в жизни. Но есть несколько сложностей. Во-первых, он отказывается идти на контакт и пытается совершить сделку с англичанами.

Сердце колотится тысячей ударов в минуту. От дальнейших слов и решений зависит… Всё!

- Осмелюсь предположить, ему не сделали правильного предложения. Он по-прежнему в Швейцарии?

- В Берне. С ним пытался разговаривать военный атташе, совершенно безуспешно. Хочешь попробовать? Понимаю. Но есть вторая трудность, на этот кусок пирога раскрыла рот наша контора. Бригаденфюрер не поймёт, если привлеку Абвер.

Мои мозги работают на триста процентов. Если Чеботарёва укроют британцы, через какое-то время от них последует вербовочное предложение. Вряд ли МИ-6 выдаст меня немцам. Но если его просто выкрадут или возьмут в оборот эсесовцы…

- Вам виднее… Но СД, как мне кажется, имеет право привлечь к операции кого угодно, хоть гражданского, хоть военного.

- Это мысль, - он водружает на нос очки, отчего его лик под грозным портретом фюрера становится чуть ли не домашним. – Я ещё раз изучу рапорт из Берна и буду рекомендовать твоё участие. Справишься?

- Так точно. В Чехословакии же не подвёл!

- Теодор, мальчик, нам мало, чтобы большевистская агентура не уплыла к англичанам. Ликвидировать перебежчика просто. Нужна информация. В идеале – сам Чеботарёв, доставленный в Берлин и готовый рассказать всё до последнего слова.

Обрывки складываются в рисунок.

- Мне нужна группа из Абвер-2! Пусть от СД с нами едут офицеры, командуют операцией. Обещаю отдать им всю славу!

Покровитель откровенно смеётся. Сейчас, подобревший, пополневший, в чуть запотевших круглых очках, он похож на доброго дядюшку, что отбивается от слишком настырного племянника.

- Славы никогда не бывает много. Поэтому не разбрасывайся ей заранее. Тихо! – он решительным взмахом руки пресекает мои дальнейшие уговоры. – Сказал же: изучу и рекомендую. Свободен, ефрейтор!

- Есть! – я щелкаю каблуками и выписываю строевой поворот кругом.

Карты сданы. Остаётся только ждать. Многострадальная тётя Эльза получает телеграмму, что племянник пробует спасти семейную фирму от банкротства.

На второй день я готов радоваться малому – что ещё не арестован. По пути домой проверяюсь с особым тщанием. Пусто, слежки нет. В квартирке скрупулёзно исследую тайные волоски-закладки. Пропал лишь один, что скорее похоже на дело рук фрау Магды, убирающей у меня два раза в неделю. В вещах никто не рылся.

В припадке параноидальной подозрительности обыскиваю квартиру. На занятиях по спецтехнике нам показывали крошечные микрофоны, не больше сливы по размеру, портативные диктофоны и фотокамеры для тайного подслушивания и подглядывания. Ничего не нахожу. С чувством облегчения и даже некоторого разочарования обнаруживаю, что никого не интересую.

Эфир наполнен морзянкой и тресками, не имеющими ко мне отношения. Радио присоединилось к заговору молчания.

Следующий день. Группа обер-лейтенанта Лемке получает приказ собираться на спецзадание в Польше. Не в Швейцарии. Я готов лезть на стену.

На четвёртый день в перерыве курю в конце коридора Абверштелле, рядом отирается Лемке. Слышу чеканный топот. С противоположной стороны к нам шагает троица. Впереди лупит сапогами унтершарфюрер СС, с ним пара стрелков-штуце в эскорте. Точно, приближаются именно к нам.

Я чувствую предательскую слабость внизу живота. Без иллюзий, трёх дней достаточно, чтобы отловить в Швейцарии кавказского красавчика и выжать его досуха, включая сведения о моей персоне. Вот он, кошмар любого агента, крупным планом – окончательный провал и арест. Сейчас начнётся!

Как в Казани, шагаю под прикрытие чужой спины. Рука опускается на клапан кобуры. Понимаю, что живу последние секунды. Отмеряна точка – серая плитка на полу в десяти шагах. Когда по ней грохнет эсесовский сапог, нужно стрелять.

В запасе лишь секунда форы, пока все сообразят, пока штуце сорвут винтовки с плеча… Кого захватить в преисподнюю?

А они всё ближе.

Распахиваю клапан. Патрон всегда в патроннике. Снимаю с предохранителя.

Обратный отсчёт.

Три…

Две…

Одна…

- Что у нас забыли чёрные твари? – цедит Лемке, и я вдруг замечаю: взгляды пришлых обращены к нему.

- Обер-лейтенант Лемке? Я – Эрих Дитман, Служба безопасности. Вы с агентами поступаете в моё распоряжение для выполнения специального задания.

Начальника перекашивает. Его, старого вояку кайзеровских времён, берёт к ногтю какой-то юнец?

Унтершарфюрер действительно выглядит скорей человечком гитлерюгенда, нежели унтером из СС. Такой же светловолосый и светлокожий как я, но худосочный и непростительно молодой.

- Вынужден вас разочаровать. Моя группа приступила к выполнению другого задания. Не смею задерживать.

Эсесовца словно ужалили. Зубки сжимает, кадык над рубашкой прыгает вверх-вниз. Старое офицерство презирает нацистских выскочек и не упускает случая поддеть. Чёрным эти шпильки как жеребцу шлея под хвост.

- С вашим начальством согласовано, - провозглашает молодое недоразумение, вернув себе дар речи. Перед Лемке появляется листок на бланке Безопасности с размашистой визой нашего гауптмана о согласии. Не исключено, что ради этой визы граф организовал звонок Канарису.

- Вот дерьмо! – восклицает мой патрон, брезгливо отодвигая приказ. – Что надо?

Дитман в явном замешательстве. Сотрудничество с Абвером в выполнении важного задания виделось ему несколько иначе. Бросаю спасательный круг.

- Герр обер-лейтенант, позвольте? В конце концов, мы делаем общее дело. У СД, как видно, не хватает опытных агентов, и по пустяку нас бы не тревожили.

Растопить этой фразой отчуждение Лемке – что спичкой айсберг. Зато эсесовский унтер смотрит на меня с благодарностью.

- Догадываюсь, это именно о вас предупреждал…

- Никаких имён, герр унтершарфюрер. Мой оперативный псевдоним – Зулус, напротив меня – Дюбель. Будьте добры сообщить, что за задание нам поручено.

Наверно, подчёркнутой лояльностью к пришлому, которого чуть не пристрелил минуту назад, я порчу отношения с Лемке. Плевать. Рандеву с Чеботарёвым того стоит.

Дитман отсылает свиту. Потрясающе. Оказывается, двух дуболомов с винтовками он приволок, чтобы произвести впечатление на моего командира. Феерический чудик! Впрочем, скоро всё становится на свои места. По окончании обсуждения эсесовец доверительно шепчет мне в том же коридоре:

- Надеюсь на вашу поддержку в дальнейшем, Теодор… Простите, Зулус. Мне рекомендовали вас. Берн – это шанс для нас обоих, камрад!

- Не сомневаюсь, Эрих. Но берегитесь Лемке. Он в любой момент подложит свинью.

- Шайзе! Я – руководитель операции. Если увижу, что ставит палки в колёса, отстраню его.

И так, чрезвычайно ответственное задание поручено не офицеру с нормальным послужным списком, а мальчишке-унтеру по протекции большого папочки из Министерства авиации. Расчёт графа прост: нам с Лемке хватит опыта и жёстокости, чтобы выпотрошить Чеботарёва наизнанку. Что ж меня не предупредил о Дитмане? Хорош сюрприз, я чуть не обделался от неожиданности.

Глава 13. Артузов

Глава 13. Артузов

По интернациональной традиции, разведслужбы часто конкурируют не только с противником, но и с другими аналогичными ведомствами своего государства. Порой дело доходит до откровенной вражды.

Парадокс: в кабинетах разведки в здании Генштаба Слуцкий чувствовал себя гораздо спокойнее, чем в родной конторе на площади Дзержинского. Чекисты периодически арестовывают и коллег, и военных, но армейцы сотрудника госбезопасности – вряд ли.

При каждой удобной возможности Слуцкий навещал Артузова. Под видом координации действий ИНО и военной разведки два ветерана обсуждали главный вопрос тридцать седьмого года.

Как выжить самим.

Слуцкий держался за тонкую ниточку надежды, что в окружении разгорающихся репрессий не тронут хотя бы разведуправление Генштаба РККА. Там непотопляемый «Старик» Ян Берзин, переживший и взлёты и падения. Начальник ИНО мечтал вырваться из объятий Лубянки с переводом в армию.

В конце зимы тридцать седьмого Артузова вернули в НКВД. Отстранённый от оперативной работы, Артур Христианович был сослан в архив с поручением написать историю органов госбезопасности.

Конечно, общение с опальным коллегой выходило за грань благоразумия. Но Слуцкому больше не с кем было поговорить откровенно. Изредка он спускался в крохотный закуток, не больше чулана для веников и швабр, где звучал тихий голос одного из создателей советской разведки.

- Знаешь, Абрам, если меня оставят на свободе с условием – сиди и строчи, пока история ОГПУ-ГУГБ не будет написана, умру от старости через много лет. Помнишь наши лучшие операции? «Трест», «Синдикат», «Тарантелла». Я начинаю повествование, но вынужден переделывать множество раз, потому что список фигурантов что ни месяц меняется. Вчерашние герои вдруг становятся изменниками.

- И что же будешь делать, когда неарестованные закончатся? – грустно пошутил Слуцкий.

- Есть ценный резерв – умершие до тридцать седьмого. Они навсегда герои. Из живых, если брать верхушку, мы с тобой да ещё полдюжины.

- Вот и пиши: агент номер икс-икс, чьё имя не разглашается, при поддержке коммунистического подполья разработал и осуществил операцию по уничтожению контрреволюционной троцкистской ячейки. Если не называть имён, дат и мест акции, твой труд будет закончен за день.

- Да кому он нужен… - Артузов отпихнул стопку папок с грифом «совсекретно». – История никого и ничему не учит. Мы слишком спешим. Одно дело – диверсия с уничтожением конкретного объекта. Её можно организовать быстро.

- С Троцким ни у меня, ни у тебя не получилось.

- Ты прав. Скоростные методы не всегда работают. А на внедрение агента, что годами будет ввинчиваться в окружение объекта, вечно нет времени.

Слуцкий старался не называть по имени их самую большую проблему. Чисто по суеверию – чтоб не привлечь к себе внимание чёрного духа репрессий, не сглазить… Но сейчас не сдержался.

- Потому что ни один из нас не усидит на посту до момента, когда многолетние усилия дадут результат.

В подвальной конуре повисла мрачная пауза.

- Да… - протянул, наконец, Артузов. Он, итальянец по происхождению, сохранил лёгкий забавный акцент, но сейчас его говорок звучал не смешно. – Вот Хью Синклер. Он возглавляет МИ-6 с двадцать третьего года. Максимум, что ему грозит – это отставка. Ему позволительна роскошь задумывать операции на пять, на десять лет.

- Артур! – во внезапном порыве произнёс Слуцкий. – А если бы сейчас у тебя была возможность рвануть, если не к англичанам, то просто затеряться где-то?

Архивариус замкнулся. При всей многолетней дружбе со Слуцким он не дал бы руку на отсечение, что откровенность начальника ИНО – не более чем провокация, чтобы выслужиться перед Ежовым.

- Нет. И тебе не советую. Даже не пытайся оформить дальнюю командировку, как бы ни было оно нужно для дела. Мы, начинавшие с Ягодой, сейчас как под увеличительным стеклом.

- Понимаю…

- Я не могу завершить историю прошлых лет, но главу «тридцать седьмой год» не сложно закончить единственной фразой: зарубежная агентурная работа сворачивается. Или у тебя ещё остались люди?

А это уже могла быть провокация со стороны Артузова. Пусть он сохранил допуск к архивным данным, разглашение актуальной оперативной информации дорого обойдётся. Слуцкий постарался не встречаться с ним глазами, чтобы не выдать этих мыслей. Не хочется врать единственному человеку в центральном аппарате НКВД, заслуживающему доверия. Но и полагаться сегодня на кого-либо – безумие. Начальник разведки ограничился половинчатым ответом.

- Некому поддерживать связь. Легальная берлинская резидентура скукожилась до одного штыка.

- Всё, за что мы боролись столько лет… Я оборвал связи с товарищами. Если и меня… Ты понимаешь.

- Конечно.

- Чтоб в случае моего ареста и они не пострадали от связи с врагом СССР.

Артузова взяли в мае тридцать седьмого, прямо на рабочем месте. Тщедушного человека, отнюдь не первой молодости, по коридору волоком тащили два сержанта госбезопасности, а командующий арестом лейтенант отвесил подзатыльник, точно учительница нерадивому ученику. Тем самым дал понять: ты больше не корпусной комиссар ГБ, а лагерная пыль.

Через два месяца Артузов впервые увидел следователя прокуратуры, что зашёл оформить финальный допрос. Бесконечно уставший от выматывающего ритма – до пятидесяти следственных действий в сутки по делам изменников Родины, прокурорский чиновник постарался не смотреть, во что превратился сидевший напротив арестант. Предшественники не потрудились привести его в приличный вид, хотя бы убрать колтун слипшихся от крови волос.

- Вы не признали вину. Представляю последний шанс, он позволит надеяться на снисхождение суда.

- Какого суда… - прошамкал обвиняемый. Часть зубов отсутствовала напрочь, от других сохранились пеньки. – Особое совещание. Списком. Да что говорить… Без меня знаете.

Следователь пометил в протоколе отказ от признания вины.

- Ваша вина подтверждена показаниями соучастников.

- Гэбисты говорили, что меня сдали Берзин, Карин и Штейнбрюк. Фуфло! Берзин не арестован – какой он соучастник?

Ответом послужило пожатие плечами. Арест – дело недолгое.

- Ни очных ставок, ни даже собственноручных признаний…

Прокурорский помахал исписанным листиком, мол, Штейнбрюк закладывает с потрохами. Обвиняемый упрямо дёрнул изуродованной головой.

- Подумаешь, одного вынудили… Остальные парни держатся, и я – тоже. Ещё вопросы?

Следователь снял круглые очки и неторопливо протёр их носовым платком. Выбивать признания – не его работа. К тому же злодей в несознанке отнимает меньше времени. Не виноват и всё тут, распишитесь, увести. Но Артузов был первый за день, вызвавший неподдельный интерес.

Не сломленный. Не обозлённый. Не цепляющийся за иллюзии. Спокойно ожидающий смерти.

- Только один вопрос. Как вам удалось?

- Выстоять?

Следователь кивнул.

- Элементарно. Мы, кадровые разведчики, готовились к провалу, к пыткам в застенках полиции, Дефензивы, Сюрте, Гестапо. Перенести любые издевательства, не выдать агентов, каналы связи, задание… - Артузов закашлялся, брызнула кровь – из разбитого рта или из лёгких. Он вытерся грязным рукавом. – Злая ирония, что в роли врагов выступают советские граждане.

Прокурорский подавил рефлекторное желание рявкнуть: это ты – враг советским гражданам. Счёл за лучшее промолчать и слушать дальше.

- Я не знаю, кто приказывает уничтожать советскую разведку. Но вы не можете не понимать, гражданин следователь, что ваши действия и методы преступны, - он указал на своё изуродованное лицо. – Заказчики таких преступлений всегда уничтожают исполнителей. Вы – татарин?

- Да, - чиновник несколько растерялся от неожиданной смены темы и догадливости подследственного.

- Стало быть, турецкий шпион. В будущем. Также как я, сын итальянских родителей, непременно шпионю на Муссолини. Поэтому позвольте совет на прощание: не колитесь!

- Почему вы мне это советуете?

- Сознавшихся берегут, вдруг последует приказ о постановке показательного процесса. У них долгая агония. Я же бесполезен, меня быстро пустят в расход.

Следователь недоверчиво наклонил голову.

- Вы ищите смерти? Почему же не покончили с собой в камере?

- Родители были добрые католики. Самоубийство – страшный грех. Я не верил в Бога как истинный коммунист, но сейчас, на пороге… В общем, дождусь расстрельного взвода.

Он не смог расписаться правой рукой, замотанной тряпицей, неловко взял перо в левую. Ногти на ней были вырваны.

О расстреле Артузова Ежов не преминул сообщить лично членам коллегии НКВД. Слуцкий, давно готовый морально к такому повороту дел, тем не менее, ощутил потрясение.

- Абрам Аронович, - голос народного комиссара источал отеческое тепло. – Доложите товарищам, как иностранная разведка избавляется от чуждых элементов?

- Успешно, товарищ нарком! – отчеканил Слуцкий подчёркнуто бодро, не придя ещё в себя от роковой новости. – Тщательной проверкой выявлено, что часть нашей зарубежной агентуры проникнута идеями троцкизма. Информация о предателях сливается полицейским службам капиталистических государств. Ревизионисты уничтожаются наймитами капитала.

- Весьма своевременная инициатива, товарищ Слуцкий! К утру жду справку о количестве изобличённых и уничтоженных изменников.

- Так точно, товарищ нарком!

Возвратившись с коллегии, начальник ИНО внутренне застонал. Вопреки обычаям большинства разведывательных служб ему предстоит сдача негодных агентов вражеской контрразведке. Так поступать нельзя. Эти случаи предаются скандальной огласке и очень осложняют вербовку новых людей. Но если не выполнить обязательства, озвученные перед Ежовым, Слуцкий отправится вслед за Артузовым, Кариным и Штейнбрюком – разведчиками, казнёнными в один день.

Отправится на расстрельный полигон. По протоптанной дороге.

На неё уже ступили Ягода и Агранов, Мессинг и Кацнельсон. И многие другие.

Для чекистов, арестованных в Москве и Московской области, та дорога чаще всего заканчивается у посёлка Коммунарка, на бывшей даче Ягоды. Раньше могилы копались лопатой, сейчас там работает экскаватор.

Слуцкий вздохнул и достал из сейфа расшифрованное донесение Париса.

В эту ночь жёлтый квадратик окна в кабинете начальника ИНО горел до утра. Глава разведки выбирал жертв из числа наименее нужных или наименее надёжных сотрудников. Временно живых людей.

Глава 14. Ренегат

Глава 14. Ренегат

Понятия не имею, как самому изобразить контакт с Чеботарёвым, оттерев и Лемке, и Дитмана. Полагаюсь исключительно на экспромт.

«Демис» дал список тухлых агентов, что будут принесены в жертву. Гроблю других, чтобы выплыть, успокаиваюсь самообманом, будто бы этим людям дана команда уходить.

В Берн катим вчетвером. Дитман за рулём собственного, весьма не дешёвого «Опель-Адмирала», меня усадил рядом. Дюбель и Лемке путешествуют сзади, причём по лицу нашего штатного водителя заметно, какого он мнения о шофёрских талантах унтершарфюрера.

Объект операции назначает встречу в людном месте – около медвежьей ямы. Здесь всегда полно зевак с детьми. Он явно боится. Конечно, после рандеву с нами Чеботарёв имеет возможность удалиться своим ходом и благополучно загнуться через часок-другой. Но, по крайней мере, на глазах у обывателей и полиции мы не применим интенсивные методы допроса.

- Обер-лейтенант! – голос Дитмана подчёркнуто официален, поэтому смущение и растерянность проступают в нём, словно матерное слово на стене, неумело закрашенное жидкой краской. – Как русский догадается, что мы – те, кто нужно?

- Начальству виднее, - весомо роняет мой шеф, тоже непосвящённый в детали моего знакомства с Чеботарёвым.

Через окна авто оглядываем публику у медвежьего зверинца. У всех фотография бывшего капитана ГБ, но я, естественно, засекаю его раньше других. Тот наверняка срисовывает дорогую автомашину с берлинскими номерами, седоков вряд ли может рассмотреть.

- Вот он. Герр унтершарфюрер! Предлагаю изменить план. Я отправлюсь к перебежчику один.

- Что вы задумали, Зулус? – нервничает Лемке.

- В остальном действуем по плану. Я узнал его. Наши пути пересекались. Без сомнения, перебежчик опознает меня.

Эсесовец торопливо раскрывает портфель. Ну, конечно же! Портативный диктофон. Как усмирить его рвение?

- При всём уважении… Русские отстают от нас на десятилетия, но о спецтехнике представление имеют. Насколько помню этого типа, разговор будет непрост.

Лемке, более сообразительный, догадывается первым.

- Вот почему полковник ничего не сказал… Объект знает Зулуса в лицо.

- Как вы познакомились? – подозрительно вякает Дитман и тут же получает отпор.

- Секретная операция. Разглашать подробности запрещено.

Спутники дисциплинированно молчат, и я проникаюсь благодарностью к немецкому порядку. Es ist verboten! А раз запрещено, то и допытываться не будут. Кто-нибудь из моих русских друзей в подобной ситуации непременно ткнул бы локтем в бок: «Да ты чё! А ну, колись! Ладно тебе! Мы ж никому не скажем…»

Пока начальство пребывает в раздумьях, распахиваю дверцу и двигаюсь навстречу авантюре, прокручивая в уме возможные сценарии. Большинство сценариев мне не нравится.

Приближаюсь. Чтоб сюрприз вышел как можно неожиданнее, а предатель не успел подготовить манёвр, обхожу его скамейку по большой дуге. Чеботарёв восседает нога за ногу и швыряет хлебные лохмотья голубям, при этом зыркает по сторонам. Не предполагал, что культурный немец подберётся через газон и кусты. Для вящего эффекта говорю по-русски:

- Добрый день, Виктор Алексеевич!

- Ты-ы?!

Он роняет батон, голубиное счастье целого дня, и суёт руку в правый карман. Ну не верю, что спрятал там маленький пистолет. В лёгком летнем костюме даже полкило металла очень заметно, да и посреди Швейцарии с нелегальным стволом…

Я демонстрирую пустые руки, держу их на виду.

- Поверьте, беспокоиться нечего. Если бы я опасался разоблачения, ткнул бы шилом в затылок, потом справился о здоровье. Не возражаете, если присяду? Денёк-то какой! Погода шепчет не убивать, а беседовать.

Ренегат чуть успокаивается. Его голова совершает полуоборот в сторону «Опель-Адмирала».

- Ясно мне это. Тебя Абвер пасёт. Значит, у них на глазах меня не грохнешь.

Если б всё было так просто!

- Могу. Но не буду. Мои шефы желают выкупить список советской агентуры. По сдельному тарифу.

Чеботарёв утратил сходство с кавказским донжуаном. Лицо нездорового оттенка, под глазами залегли синие круги – следы нервов, недосыпания, быть может, какой-то болезни. И, конечно, пропала непрошибаемая уверенность в себе, что брызгала в Казани во все стороны. Но наглость осталась.

- А вот я… С тем же тарифом сдам агента Париса!

- Не получите ни марки. Я открылся Мельнику ещё на советской стороне и добросовестно работаю на Абвер.

- Ой ли? – щурится бывший капитан. – Вот так сразу? Комсомолец, орлёнок дяди Яши?

- А что вы хотели? Преданности до гроба? – я завожусь вполне искренне. – Начиналась операция спецгруппы Серебрянского с привлечением его ученика. Какого хрена вы сунули рыло в Казань? Понимаю, если бы шустрила контрразведка, немецкий шпион в СССР проходит по её части. Вашему ИНО что в Москве не сиделось? Люди Серебрянского были в прямом подчинении Ягоды, минуя ГБ!

Это мне всегда подчёркивали товарищи из СГОН: смотри, салага, с младых ногтей попадаешь в элиту разведки, спецподразделение, что выше самой госбезопасности. Над нами только нарком и товарищ Сталин!

- То есть ты допёр, что в НКВД всё делается через задницу. Замечательное открытие, до него доходит каждый в органах, рано или поздно.

Себя капитан уже отделил от НКВД. Там – одни уроды, а он, получается, на белом коне, образец для подражания…

- Это не ответ. Как вас занесло в Казань?

Чеботарёв медлит, рассматривает меня с прищуром, словно взвешивает – достоин ли я знать подробности, сломавшие мне жизнь.

- Прошло в сводке, взяли некого Мюллера, что подозревался агентом Абвера. Вроде в Испании работал. Ну, а в Испании у Слуцкого свои дела. Хотел по старым связям Мюллера на немецкого резидента в Мадриде… Короче, я двинул в Казань, как Слуцкий велел. Звякнул в Москву о втором политзэке – тебе, значит. Уже после мордобоя звонил, ты не в обиде? – не смущается, что приказал начистить мне фасад. – Из Москвы вдруг здрасьте: это агент СГОНа, типа на стажировке, чтоб войти в контакт и разболтать немца. Слуцкий бегом к Ягоде: Серебрянский далеко, у него людей мало, давайте мы подхватим.

- Ну, подхватили. А тот, не помню фамилии, толстый, он чего на меня с «Наганом» бросился?

- Чувырин. Не догадался? Тупой он был. Я не сказал про тебя. Знай, что ты подсадной, дурак всё испортил бы.

А так всё исправил и сыграл в ящик. Браво!

- Чтоб замазать собственную некомпетентность, вы решили арестовать моего отца.

Он хмыкает. Мол, как умели, так и работали. Не всем быть Серебрянскими.

- А кто мою маму арестовал? И что с ней?

- Ну, задерживал я, по приказу Слуцкого. На зоне оттрубила, да, где-то около года.

- А потом? – во мне теплится прозрачная от несбыточности надежда, что выпустили, смилостивились… Не хочется слышать продолжение, оно падает на меня, как топор на плаху.

- Умерла, конечно. Болела сильно, сердцем. Сам пойми – лагерь, тяжёлый труд.

Я вскакиваю, не в силах сдержать эмоции. Желание прикончить урода кипит Везувием…

- Ты правильно решил – сдёрнуть. Что бы ни вышло с той операции, Слуцкий давно сказал – тебе не жить. Попользоваться и убрать нахрен. Как Артузова.

- Что-о?!

- Взяли его. Верно, уже закопали.

Мерзавец с чувством перечисляет фамилии разведчиков, или только схваченных, или пущенных в расход.

-… Вот, Теодор, такие дела. Мы оба в одной лодке. На Родине нас ничего не ждёт. Только пытки и расстрел. Да…

Мой привычный внутренний мир трещит по швам, голова разрывается на части, а мир внешний требует сохранять самообладание и действовать. Чеботарёв отправил меня в нокдаун, но не добивает. Что же, сердобольность ни разу не доводила боксёров до добра.

- Откровенность за откровенность, товарищ капитан ГБ. У вас последний шанс соскочить. Абвер не станет преследовать, если не договоримся. Но, заключив сделку, вы никуда от нас не денетесь.

- Ясно, - кривится он. – Всё выведаете и прихлопните, не заплатив.

- Не судите Абвер по НКВД. Здесь прагматики, а не палачи. Вам отдадут каждый доллар до цента, но будете обречены жить в Рейхе, служить фюреру и получать оклад на уровне гауптмана пехоты.

Он сосредоточенно размышляет, не зная, куда кинуться. Подсказываю.

- Я так понимаю, англичане и этого не посулили.

- Они… - Чеботарёв для МИ-6 не находит цензурных слов, зато другие в избытке. – …Скупые, суки. «Британская империя гарантирует вам убежище». Маркиз Колдхэм, их, так сказать, полномочный представитель. Улыбается, вроде как одолжение делает. Подданство и убежище. И всё. Да мне хотя бы тысяч двадцать-тридцать, так закопаюсь, меня хрен кто обнаружит. Слушай! Уболтай начальство на мои условия – десять тыщ за каждый скальп, и пятьсот с него твои.

- Передам. Но вы много просите. Знаете, какой сейчас курс доллара к марке?

- Знаю. Дохрена! – волосатый кулак с седыми волосками лупит по ладони левой. Капитан недавно дрожал, что положу его на месте, сейчас захлёбывается от алчности. – Да! Но у меня ж это единственный шанс в жизни.

- Вот что. Сейчас беседуем с моими буграми. Просите пять тысяч и ниже не спускайтесь. Я встреваю, предлагаю дать пятёрку в аванс, вы сдаёте одного агента, средней ценности. Лучше – коммуниста-еврея, наци обожают такие объекты разработки. Потом следующую пятёрку, мне десять процентов, пять сотен с каждой суммы. У вас выйдет около полутораста тысяч. Целое состояние, между прочим.

Торгуемся дальше. Переводим марки в доллары и фунты, один раз экс-капитан произносит совершенно бессмысленную вещь – сколько это будет в советских рублях. Цифра, пересчитанная по чёрному рынку, впечатляет, но Чеботарёв снова жмётся. Потом протягивает пятерню. И я жму руку человеку, убившему мою маму.

Как два кореша, мы неторопливо топаем к «Адмиралу». Дюбель услужливо покидает салон, чтобы не создавать тесноты.

Переговоры на кожаных сиденьях рекордно коротки: и эсесовский, и абверовский начальники боятся спугнуть удачу. Дитман охотно извлекает из-под приборной доски толстую пачку рейхсмарок, отсчитывает тринадцать тысяч, чуть больше затребованных пяти тысяч американских. Как только деньги в сумме, мной никогда не виданной, меняют хозяина, эсесовец рявкает:

- Фамилия?

- Фёдор Зусман, атташе советского посольства в Берлине. Резидент разведки Генштаба под дипломатическим прикрытием.

Вижу кислую мину на лице плательщика. Ещё бы, и без того известно, что советский МИД – сплошь крыша ИНО и военных. Информация стоит бутылки коньяка, но не ефрейторской зарплаты за два года. Вся комбинация висит на волоске. Если начнутся разговоры, между делом промелькнёт моя связь с НКВД…

Дитман давит:

- Давай нормального агента-нелегала. Настоящую русскую грязную свинью.

Капитан называет псевдоним, фамилию, имя, адрес, режим связи, текущее задание. Лемке тщательно записывает. Дитман едва скрывает торжество, хоть информация ещё не проверена.

Я молюсь Богу, в которого не верю. Сделай так, чтоб раскрытый предателем сотрудник уже получил радиограмму с приказом бежать.

Или не получил. Потому что его нет в списке, спущенном из Москвы. Тогда мы его убили.

Если бы не вмешался, или ситуация вышла бы из-под контроля, Чеботарёв выдал бы все данные немцам, включая этого человека. Добровольно, за деньги. Или после интенсивного допроса. Но это предположение. А тут – свершившийся факт. При моём участии уничтожен советский разведчик. Да, кого-то спасу, если удастся заткнуть рот перевёртышу, наверное – многих, быть может – десятки. Не оправдание, ведь в первую очередь, шагая через кусты ц медвежьей ямы, думал о себе.

Сколько же ещё народа я убью, чтобы просто выжить? Сколько раз пожму руку мерзавцам, достойным только пули в лоб?

Перебежчик назначает встречу на завтра и ретируется. К нему прилипает топтун из штата местной абверовской резидентуры, мы покидаем место рандеву.

В отеле два лидера препираются, а я лишний раз убеждаюсь, насколько невозможная вещь – объединение в одной опергруппе человечков из противоборствующих ведомств. Ordnung muss sein, должен быть порядок, и самое время его навести. Например, исключив из дела одного из спорщиков.

Очень сложно рассчитать, например, если кёльнер несёт компании четыре бокала пива, кому какой достанется. Обер-лейтенант невероятно облегчает мне задачу, заказав в обслуживании диетический кефир. Добавить туда щепоть бесцветного порошка не составляет проблемы.

Непьющий человек своей несгибаемой трезвостью способен разрушить общество любителей опрокинуть. Но именно он после кефира вдруг перегибается в талии, будто перебравший. Теперь офицер больше похож на труп, а не птицу-падальщика.

- Дерьмо…

- Язва? – участливо придвигаю к начальнику саквояж с походным набором лекарств, хотя прекрасно знаю истинную причину боли. Такую химию в кефире и здоровый человек не выдержит.

- Она! Зулус… ох, как режет… Вызови врача с обезболивающим.

Когда Лемке затихает, по самые гланды накачанный морфием, старшим в компании по линии Абвера становлюсь я.

- Герр унтершарфюрер! Позвольте спросить, подтверждена информация русского?

- Жду с минуты на минуту, ефрейтор. У вас сомнения?

- По поводу первого агента – нет. Но я знаю этот сорт людей. Он торговался со мной, предлагал процент, если помогу заключить сделку на выгодных условиях. Наконец, угрожал обвинить в шпионаже меня или кого-либо из моих близких.

- Подонок…

- Именно, герр унтершарфюрер. Но я не успел рассказать самое главное, пока Лемке не схватился за пузо.

- Интересно. Что же?

- Большевик намерен, взяв деньги, бежать в Англию.

Эсесовец выстреливает нецензурную тираду, яркую, но неестественную, будто старательно заученными словами ругается школьница.

- В России все такие – рвачи? Ваш Чеботарёв, часом, не еврей?

- Он не мой. И прошу больше не упоминать о миссии в России.

- Извините, - смущается Дитман. – Но что же вы предлагаете?

- То же, что сделал со мной Абвер по прибытии с холода в Германию. Прогулку в лес и интенсивный допрос.

- Но как мы его вывезем в Рейх через границу? Вы сумеете допросить… без явных следов?

Чтобы человек не напоминал свиную отбивную? Это не понадобится.

Рассказываю о своём недолгом опыте по пересечению границ. Как бы слабо они ни охранялись, пограничники проверяют документы, спрашивают пассажиров, просят открыть багажник. Ровно также суетились швейцарцы. Если Чеботарёва заправить химией, как только что Лемке, возникнут неприятные вопросы… Нам нужно светиться перед полицией?

- То есть вы…

- Вытащу из него всё, вплоть до цвета трусов его бабушки. Дюбель! Нужен грузовик с местными номерами, тентованный. Оформишь?

- О чём речь… Виноват! Будет исполнено.

- Что немаловажно, ваш грубый метод, Зулус, сбережёт крупные деньги из оперативного фонда.

Мне показалось, или бледная немощь хочет спереть их?

- Герр унтершарфюрер, не могли бы вы взять из банка тысяч двадцать пять? Видом денег нужно усыпить бдительность нашего, так сказать, делового партнёра.

Мне безумно жаль неизвестного разведчика, днём принесённого в жертву. Чеботарёва – ни капельки.

Глава 15. Пейзажи

Глава 15. Пейзажи

Наверно, если бы дядюшка был вдвое моложе и не приходился родственником, Элен влюбилась бы в него. Никто и никогда не предугадывал её желания столь быстро и точно. Некоторые – что даже не успели до конца оформиться в её белокурой головке.

Уикенд в Швейцарии, несколько, правда, затянувшийся, дал начало целой серии живописных полотен. Молодая художница напоминала скупца, которому сказали: что утащишь, то твоё. Она пыталась унести всё очарование местных пейзажей – в фотоснимках, законченных картинах, в набросках, просто в памяти.

Рейнский водопад со стороны замка Лауфен потряс её энергетикой гремящей воды. Подобравшись к самому краю потока, девушка уронила в него щепку, и деревяшка унеслась в водоворотах. Так же кипит Европа в предчувствии бурных событий, о которых постоянно твердит дядя. И судьба Элен непонятна, её подхватит и увлечёт за собой людская река.

Она улыбнулась. Родители уговаривают вернуться в Лондон. Там всё неизменно, разве что с каждым годом больше авто на улицах да станций подземки. Остаться в стороне от потока, замкнувшись в семейном кругу – что превратиться в замшелый камень на берегу.

Нет уж. Немцы хоть и провозглашают лозунг домохозяек Kinder, Küche, Kirche, он уходит в историю. Дети, кухня и церковь – только для тех ограниченных фрау, что не желают ничего больше. Конечно, при Гитлере упала безработица, выросли заработки, миллионы женщин имеют возможность сидеть дома и рожать. Но столько других путей!

Элен восхищалась Ханной Райч, её рекордным перелётам. Как бы ни была важна авиационная техника, необходимо невероятное мужество, чтобы взлетать ввысь на хрупком сооружении из проволочек и ткани! Это не дирижабль, где работает целый экипаж. Лётчица-рекордсменка может рассчитывать только на себя.

Некоторое разочарование в Германии вызвали молодые люди. Наследники титулов ушли в тень, в общении со сверстниками не принято больше выпячивать приставку к фамилии «фон». Национал-социалистическая рабочая партия слишком увлеклась возвышением простых парней из народа. Эти истинные арийцы, они же – белокурые бестии, при ближайшем рассмотрении оказались обыкновенной деревенщиной, переполненной сознанием собственной значимости. Узнав, что собеседница – англичанка, тотчас перескакивали на покровительственный тон. Конечно, английская нация тоже входит в арийскую расу, но не то, не то… Элен пресекла попытки к сближению с подобными типами, когда один из кандидатов в ухажёры на полном серьёзе взял линейку обмерить ей череп, уши и нос, дабы случайно не связаться с девушкой-унтерменшей.

А как они гордятся СС, эдаким рыцарским орденом партии! Обожают подчёркивать, что в СС никогда не было и не будет женщин, в этой цитадели истинно мужского братства.

Она поделилась наблюдениями с дядюшкой, и тот охотно прихватил её в Швейцарию, чьи немецкие кантоны считаются улучшенной версией Рейха. Экскурсия началась с севера, с кантона Шаффхаузен, где рокочет тот самый водопад. Потом они поехали к Берну вглубь Альп, где задержались на две недели.

Маркиз Колдхэм постоянно исчезал по своим торговым делам, приходил в отель озабоченный. К его чести, не было ни одной попытки переложить некоторые проблемы на племянницу. Ей доставались лишь незначительные поручения: отнести пакет кому-то из дядюшкиных знакомых, получить и доставить в гостиницу конверт, отправить на почте коммерческую телеграмму. Их она выполняла в точности, никогда не вникая в суть того, что не касалось девушки напрямую.

В середине августа дядя предложил прокатиться на юго-восток бернского кантона. Из местечка Гриндельвальд им открылась живописная панорама на трёглавую гору Веттерхорн.

Само селение ничем не примечательно, кроме фона: горные кручи на заднем плане придают загадочный вид россыпи домов. Дорога, зимой вряд ли проходимая, петляет возле строений и теряется в лощине.

Дядя рулил не спеша. Когда впереди мелькнул багажник какого-то немецкого лимузина, тащившегося вслед за грузовиком, даже не пытался их объехать. Наоборот – разорвал дистанцию, объяснив нежеланием глотать пыль. Однако чуть ниже посёлка «Ройс» снова упёрся в германскую машину. Она перегородила узкую дорогу, а водитель, черноголовый крепыш, менял переднее колесо, очевидно – спустившее. Пассажир, субтильный блондин, стоял рядом и покрикивал. Выгнутая спина, руки на пояснице, ноги, чётко расставленные на ширине плеч, однозначно свидетельствовали о военной выправке, более выразительной, чем мундир Вермахта.

Маркиз с нескрываемым раздражением осмотрел дорогу и смирился с паузой: его авто явно не протискивалось в узком пространстве до скалы без риска оцарапать двери. Когда через пару минут немцы тронулись, дядя Чарльз неожиданно резко надавил на газ и обогнал их. Лимузин понёсся с исключительной для горных дорог скоростью, Элен только вскрикивала на поворотах. На счастье британских путешественников, им не встретилось ни единой машины, ни даже повозки, иначе авария была бы весьма вероятна. Минут через пятнадцать гонка столь же неожиданно прервалась.

- Люблю иногда полихачить, - признался дядя. – Я не напугал тебя, дорогая?

- В некоторой степени…

- Сожалею. Увы, впереди только однообразные скалы. Вернёмся к Гриндельвальду.

Обратно он катил размеренно, крутил головой по сторонам, выбирая, надо полагать, наиболее удачное место для привала. Элен отметила, что немцы куда-то исчезли, быть может – отвернули. Впрочем, они её мало интересовали.

Месяцы, проведённые в Рейхе, полностью подтвердили дядино утверждение о скатывании нации к культурной дикости. Фюрер объявил борьбу с декадентским искусством. Полотна Сезанна, Ван Гога, Гогена, Матисса, Пикассо и многих других великих художников изъяты из немецких музеев. Их место заняли поделки партийных живописцев: о единстве рабочих, крестьян и солдат, о героических арийцах, о пасторальном сельском быте в стиле фёлькише. Изобилие голых баб, демонстрирующих гармонию арийского тела, по количеству уступает только портретам вождя нации. Газеты взахлёб пишут, как Гитлер, в молодости сам подвизавшийся в художниках, лично оценивает новые шедевры: не заслуживающие его благосклонности пробиваются насквозь ударом ноги. Не удивительно, что в этой атмосфере Элен утратила желание набросать хотя бы простенький этюд. Швейцария – как глоток свежего воздуха.

Перед Гриндельвальдом «Роллс-Ройс» въехал под ели, чтоб кузов не нагревался под солнцем. Дядя вытянул раскладной шезлонг. Его безмятежная поза на цветастой ткани красноречиво свидетельствовала: деловой части поездки конец. Мощный полевой бинокль лениво обвис на шее, лишь изредка совершая восхождение к переносице владельца.

Элен разложила мольберт, выкатила на огневую позицию всю художественную артиллерию. Тонкая твёрдая рука чётко вывела углем абрис Веттерхорна,Миттельхорна и Розенхорна. У подножия гор проступили очертания черепичных крыш.

Жаль, что никто не видит нас со стороны, подумала художница. Я за мольбертом в белой шляпе и в белом платье, элегантная и воздушная, солидный мужчина рядом. Лёгкая полнота и редкая седина в усах отнюдь не испортили его облик. Роскошный лимузин и чарующий пейзаж… Что ещё нужно для счастья? Респектабельного, немного чопорного английского счастья?

- Мне потребуется не меньше часа.

- Конечно, дорогая. Я должен забрать одного делового партнёра, как только он закончит переговоры, - по всей видимости, переговоры не затянулись, так как дядя вдруг напрягся и снова поднёс бинокль к глазам. - Holy fucking shit…

Джентльмен не бранится при леди. Маркиз пробормотал ругательство тихо, но отчётливо.

- Что-то случилось?

- Не знаю, дорогая, но должен это узнать. Буду весьма признателен, если быстро сложишь вещи. Обещаю – вернёмся на это место, и закончишь свой пейзаж. Но позже.

Она не посмела перечить. Дядюшка вдавил газ, как только девушка села в машину, и вторично погнал по горной дороге на скорости, далёкой от благоразумия.

Гонка чуть было ни привела к катастрофе. Лопнуло переднее колесо, «Ройс» опасно вильнул и замер около самого скоса, внизу – десятки ярдов усыпанного камнями склона.

- God dammit! – сэр Колдхэм за день выбрал месячный лимит бранных словечек.

Конечно, лимузин снабжён запасным колесом, но кто его поставит? Англичанин беспомощно огляделся. Они отъехали на пару миль от Гриндельвальда, вокруг – безлюдье.

- Я схожу за помощью в деревню, дядя?

Он раздражённо сморщился, потом вдруг побледнел, что-то увидев на спущенном колесе.

- Возвращайся в машину, дорогая, и не высовывайся наружу. Быстро в машину!

Шокированная неожиданно резким тоном, Элен послушно забралась в «Ройс», а дядя торопливо поднял верх. Колесо пришлось менять его неумелым рукам.

Навстречу из ущелья промчался германский автомобиль, весь в облаках пыли. Дядя проводил его взглядом, даже не пытаясь позвать на помощь. Когда колесо, наконец, встало на место, он взгромоздился на водительское сиденье и тронул машину вперёд.

- Похоже, здесь немцы сворачивали, - пробормотал он под нос, выкручивая баранку. Лимузин покатился по узкой, едва заметной дороге.

- Кто сворачивал?

- Весьма неприятные люди. Тебе лучше с ними не встречаться. Мои конкуренты.

Дорогу перегородил грузовик, брошенный поперёк колеи.

- Элен, милая, лучше оставайся внутри. Я сейчас всё быстро осмотрю, и мы вернёмся к Гриндельвальду.

Но любопытство выгнало её наружу. Девушка на цыпочках подобралась к заднему борту кузова, где недвижно застыл её спутник, и с интересом заглянула внутрь.

Сначала она не увидела почти ничего, такой был резкий переход от света к тени. В нос ударили неприятные запахи – рвоты и мочи. К ним примешался характерный аромат бойни с металлическим привкусом. Кровь? Да, кровь!

Затем глаза разглядели такое, что разум отказался принять. Элен зажала рот перчаткой в попытке удержать отчаянный вопль. Это удалось не вполне, дядя резко обернулся.

- Умоляю, вернись в машину. Зрелище не для твоих глаз.

Она начала пятиться. Глаза как приклеенные не могли оторваться от кровавого свёртка, недавно бывшего человеком.

Спутник схватил её за руку и довольно грубо потащил к дверце.

- Уезжаем. Если кто-то обнаружит этот грузовик, нас не должны видеть рядом с ним.

Девушку била истерика.

- Он… Он…

- Да, тот самый деловой партнёр, что согласился на пикник с… Будем называть их конкурирующей фирмой.

- Кто же они? Эти звери? Эти нелюди! Большевики?

- Ничем не лучше красных, дорогая. Тебе не стоит вникать в подробности. А я мог спасти бедолагу! Если бы с самого начала проявил больше гибкости.

Они проехали Гриндельвальд без остановки. О том, чтобы закончить живописное полотно с обманчиво-мирным пейзажем, не могло быть и речи.

Глава 16. Дядюшка Вальтер

Глава 16. Дядюшка Вальтер

На шестнадцать лет мама подарила мне велосипед. Наверно, самый счастливый день моего заканчивающегося детства. Завидущие глаза мальчишек из нашего двора, полный надежды взгляд мелкого, в нём всего два слова: «дай прокатиться!» Родители смотрят с улыбкой, держат друг друга за руки…

Я кидаюсь к маме в порыве обнять её, но только комкаю подушку. Пробуждение не приносит никакой радости.

Один. В мансарде у Кантштрассе. За окном раздаётся треньканье раннего трамвая. Берлин просыпается, город-враг, столица вражеского государства.

А у меня есть моё государство? Советский Союз? Где дуболомы-карьеристы уморили маму, чтоб только придать достоверность наспех скроенной агентурной легенде? Где брошены за решётку все, кому верил?

Помнит ли меня брат? Разве что за велосипед, что доставался ему на покатушки очень редко. Какими словами вспоминает отец? Часто вижу его лицо, смеющееся или неподвижное как на старом фото. У нас был совсем небольшой фотоальбом, я выучил каждую карточку.

Воскресенье. Не пойду на службу. Отчитываться за операцию перед Абвером обязан Лемке, и мне плевать, что он застрял в госпитале в Берне из-за желудочного кровотечения. Но есть приглашение, от которого невозможно отказаться.

Граф сегодня какой-то особо торжественный и задумчивый. Никуда не спешит. В его апартаментах пылает камин, хоть на улице августовская теплынь. У немцев вообще странная тяга к огню, горят ли дрова, ночные факелы или книги. Покровитель требует подробностей о заключительном дне в Швейцарии.

- Вся операция сложилась не по плану, начиная от болезни Лемке. Во-первых, из-за его нездоровья мне пришлось самому справляться с Дитманом, амбициозным сопляком.

- Между тем, Тео, он из хорошей семьи и ему уже двадцать шесть.

- Выглядит на двадцать, мыслит на шестнадцать. При всём уважении к его семье и предкам.

- Ясно. Продолжайте.

Я потягиваю коньяк из хозяйских припасов. Нервы ни к чёрту. Наверно, какая-то защитная часть моего мозга показывает по ночам очень домашние сны, чтоб отвлечь от мерзости дней. Коньяк тоже неплохо отвлекает.

- Потом увязался англичанин. Я думаю, Чеботарёв надумал-таки нас обставить.

- Англичанин? Он ехал за вами от самого Берна?

- Представьте – да. На самой неприметной машине, что можно придумать – «Роллс-ройсе», - что сами катились на роскошном «Опель-Адмирале», лишний раз не напоминаю, ибо владелец «Опеля» из хорошей семьи и вне критики. – На месте я отправил Дюбеля сторожить, а сам с Дитманом перетащил русского в кузов. Там наш юноша сломался.

- От методов допроса?

- Раньше. Когда я предложил отрезать у русского пикантную часть. Очень помогает клиенту проникнуться, что дело дрянь и лучше не злить задающих вопросы. Метод Абвера.

Граф соглашается. Не удивлюсь, если он сам писал инструкцию по интенсивным допросам.

- Дитман прыгнул из кузова и вывернул завтрак на траву. А я приступил к делу. Только времени было мало, прозвучал выстрел.

Мой собеседник налил коньяк, греет рюмку. В другой руке аристократически дымит сигара. Я тоже последнее время больше курю. Всё нервы, нервы.

- Потрясающий выстрел, Тео. С трёх сотен шагов да из незнакомой винтовки пробить шину движущегося авто – это просто невероятно. Но как же вы так быстро выпотрошили Чеботарёва?

- Спросите Дитмана. У него был диктофон для записи допроса.

- Спросил. Вышел конфуз. Молодой человек был настолько шокирован, что забыл включить его.

Развожу руками. Что тут скажешь: хорошая семья – это ещё не всё для разведчика.

- У нашего друга из госбезопасности был при себе список, зашифрованный нехитрым кодом. Я сделал так, что он открыл мне код.

- Понятно. А где оригинал?

- Простите, я уничтожил всё лишнее.

- А в его номере?

После экзекуции я вернулся в Берн и вселился в гостиницу, где останавливался покойник. Там его ключом без труда открыл комнату и не обнаружил ничего интересного, кроме тринадцати тысяч марок, очень полезных в хозяйстве.

- Ничего. Ни документов, ни денег. Одежда, бельё, бритвенные принадлежности. Осмелюсь спросить, список Чеботарёва представляет ценность?

- Конечно! Троих удалось задержать, работающие под дипломатическим прикрытием взяты под наблюдение.

- Из девятнадцати? Не густо, герр граф.

Он иронично вздёргивает бровь.

- Столько за одну операцию – не густо?! Вы, оказывается, максималист. Увы, большинство исчезло за день-два до прихода Гестапо.

- Из чего напрашивается вывод: русские успели узнать о предательстве и оповестить своих, пусть и не всех.

- Именно, мой мальчик! Если бы английский конкурент не торговался с капитаном до посинения, результат был бы весомее. Но, - Валленштайн со значимостью понизил голос. – Операцию решено считать успешной. Гейдрих лично приказал отметить исполнителей.

- Дитмана?

- Конечно. И тебя. Хоть ты не его человек. Можешь не вскакивать с криком «хайль Гитлер», наша награда будет особого свойства. Говоришь, Чеботарёв пробовал шантаж?

- Пытался.

Граф делает в воздухе круговое движение рюмкой виски. Наверно, оно означает: «я же предупреждал».

- Думаю, Теодору Нейману и Зулусу пора исчезнуть навсегда.

Понимаю, что речь идёт только о перемене имени, но живот как-то нехорошо стягивает.

- А вместо?

Он медлит и как-то неподдельно грустит.

- Не знаю, слышал ты или нет… Мой кузен Отто и его сын Вольдемар два месяца назад разбились в Силезии.

- Соболезную.

- С тех пор род Валленштайнов грозит пресечься. Я перенёс нехорошую болезнь в двадцатых. Счёл её карой за распутный образ жизни. С женщинами встречаюсь, но детей у меня не будет никогда.

Повторно произносить «соболезную» смешно по поводу сифилиса, поэтому лишь склоняю голову в печали за нерождённых графских отпрысков.

- Я долго присматривался к тебе, Тео. Даже внешне ты немного напоминаешь погибшего племянника, хоть он старше. После бернской операции я уверился окончательно.

Выслушиваю его предложение и ушам не верю. Оказывается, Вольдемар много лет пребывал за пределами Рейха, практически не имеет здесь контактов, забывчивость при встрече с «друзьями детства» списывается на частичную амнезию при аварии.

Ещё плюсы: баронский титул, унаследованный от погибшего отца, звание унтерштурмфюрера СС и должность в СД… В это сложно поверить! А, сюрпризы не кончились, предстоит обладание микроскопическим фамильным поместьем, благодаря которому моё титулование звучит длинно и чрезвычайно пышно: барон Вольдемар фон унд цу Валленштайн… Потрясающая карьера для советского комсомольца!

Ложка дёгтя также припасена, хоть «дядя» о ней не заикается. Мне предстоит жизнь под чужим именем и фамилией, и есть два человека в СС, точно знающие о метаморфозе Неймана в фон унд цу Валленштайна. Я вынужден быть преданным «родственнику» и Гейдриху под угрозой концлагеря!

- Зато НКВД лишается возможности шантажировать тебя отцом. Посмотри правде в глаза. Он может быть мёртв, но ГБ скроет его смерть и всё равно примется угрожать. А даже если жив, он в большевистских лагерях. Прими как факт и смирись: они убили всю твою семью. Я предлагаю войти в нашу… Да, она невелика. Ты и я. Женишься, появятся дети – нас станет больше. И так?

Вместо ответа подхожу вплотную и обнимаю его. Даже слегка располневший после СССР, он всё равно маленький и узкий. Враг, нацист, антисемит, по большому счёту изрядная сволочь… И одновременно единственный, кто по-настоящему добр ко мне. Пусть даже за доброту этого эсесовца придётся очень дорого заплатить.

Вообще-то, складывается парадоксальная ситуация. В стане противника мне подготовили наилучшую легенду, что только можно представить.

- И так, унтерштурмфюрер, вы исчезаете из Абвера. Более того, там не сохранится ни единой бумажки ни о Зулусе, ни о Неймане. Сегодня же съезжайте с квартиры в дом Валленштайнов.

- Слушаюсь, герр штурмбанфюрер!

- Меня называйте по имени или просто дядей Вальтером… Вольдемар.

Он обращается так впервые и с некоторым усилием.

- Да, дядя.

- Хорошо. Утром представлю Гейдриху. Тебе заготовлено местечко в СД.

- Простите… Но моя фотография в личном досье, группа крови, воспоминания? Стереть человека из документов и памяти неизмеримо проще, чем ввести нового…

- Ты это мне объясняешь, разведчику с двадцатилетним стажем? Я всё продумал. Да, предстоит потрудиться и подчистить детали. Начнём сегодня же, не теряя времени. Поработаем над внешностью. Как будешь готов – приступай к службе в «четвёрке» штурмбанфюрера Отто Олендорфа.

Воистину удачный день. Насколько мне известно, а об этой секретной организации вообще сведений очень мало, там что-то вроде аналитического отдела. Рай для разведчика: купание в море информации и отсутствие операций в духе Абвер-2, никого не надо убивать. Но родственник щедро скармливает новую ложку дёгтя.

- Олендорф будет в курсе, что я вправе выдернуть тебя из кабинетной синекуры ради особых заданий – моих и Гейдриха.

- Как прикажете! – преданно скалюсь в предвкушении особо специального задания. Чеботарёва я изуродовал после того, когда он тихо сдох от потери крови, мерзавец уплыл на тот свет без мучений. А где гарантия, что перспективному унтерштурмфюреру не поручат провести мастер-класс интенсивного допроса? Хотя бы задержанных по списку Демиса.

Но первое спецзадание не требует мясницких навыков.

- Знаешь, племянник, одна из самых интересных персон, установленных тобой в Швейцарии, это британский маркиз.

- Он так глупо засветился! Не думаю, что сей джентльмен – серьёзная фигура в английской резидентуре. Дилетант с рыцарскими замашками.

Граф улыбается, но отнюдь не саркастически-уничижительно.

- Будь снисходителен. Руководство иностранной разведки вечно стоит перед дилеммой: отправлять за рубеж профессионала-нелегала, чтобы десятилетиями врастал во вражескую среду, или вербовать дилетанта, уже находящегося на нужном месте. Как ты догадываешься, чаще прибегают ко второму методу. Поэтому агентурная разведка кишит вопиющими непрофессионалами.

- Но элементарный здравый смысл…

- Он как раз присутствовал. Кого Колдхэм изображал в Швейцарии? Богатого делового человека, совмещающего бизнес с горным отдыхом в компании племянницы. То есть самого себя. Естественный образ, ты не находишь? Но когда его план, примитивный и без подстраховки, полетел ко всем чертям, англичанин сорвался, устроил автогонку. Засветил себя в качестве шпиона МИ-6? Полно тебе, он догадался о провале русского, следовательно – знал, что уже был раскрыт вашей группой.

Британский недотёпа вызывает во мне смешанные чувства. Надо же, целый маркиз! Небось, из семейства, что уходит корнями чуть ли не к нормандскому завоеванию. Осторожно высказываю своё видение его положения.

- Выходит, для него начинается сложный и опасный этап. Мы теперь в курсе, что он работает на иностранную разведку. Колдхэм знает о нашей осведомлённости, о возможности ареста или ликвидации в любую минуту. И ему, абсолютному новичку в шпионских играх, придётся сесть за одну доску с командой мастеров?

- Именно! – граф описывает в воздухе круг тлеющим кончиком сигары. Как символ адского кольца, замкнутого вокруг британской шеи. – Англичанин надеется на признательность за заслуги перед Рейхом в период экономической изоляции.

- Но изоляция уходит в прошлое.

- Да, к несчастью для него. Заработков и безопасности меньше. Если хватит благоразумия, сбежит за Канал вовремя. Если нет…

…То меткая пуля Дюбеля поразит не колесо. Тут без иллюзий.

- Мне завязать с ним знакомство?

Сигара рисует знак вопроса.

- Он тебя видел?

- Сомневаюсь. Я и то его – мельком, из салона «Опеля». Больше разглядывал племянницу.

- И как она?

- Заносчивая, самоуверенная. Витает в горней выси и скучает в ней от одиночества. По крайней мере, так это выглядит со стороны через автомобильное стекло.

Валленштайн откровенно веселится.

- Психоанализ глубже Фрейда на основании секундного наблюдения? Браво! Поручаю тебе составить более точное представление об этой парочке. Гейдрих дал добро на их оперативную разработку.

Что-то подсказывает: граф заготовил задание по линии СД ещё до получения моего согласия на легализацию под личиной Вольдемара. Уверен в предсказуемости новоявленного племянника? Когда-нибудь придёт время его удивить.

Глава 17. Волльвебер

Глава 17. Волльвебер

Шторма в осеннем Северном море опасны не только для мелких судов. Сухогруз «Лейпциг» водоизмещением двенадцать тысяч тонн держался носом к волне, самые высокие валы перекатывались через палубу. Бросало немилосердно; даже опытные члены экипажа высчитывали часы, когда пароход минует голландские берега и достигнет сравнительно спокойной воды между Британией и Францией. Их расчётам не суждено было оправдаться.

Жестокий взрыв встряхнул корпус. Из пролома в палубе к низкому небу ударил султан пара. Вслед за лопнувшим котлом начал терять давление и второй, буквально через десять минут «Лейпциг» потерял ход, подставив волне борт.

Неуправляемое судно, сильно побитое непогодой, село на мель у бельгийского побережья и через сутки переломилось. Спасти удалось лишь половину экипажа.

Когда весть о гибели парохода попала в прессу, в домике на восточной окраине Гамбурга собралось несколько человек, до странности несоответствующих друг другу с точки зрения принадлежности к общественным кругам. Капитан Кребс, морской волк в отставке, курил в углу почерневшую от времени трубку, дым от которой был резче, чем от сигарет и папирос всех остальных участников встречи. Он представлял морскую аристократию – капитанов и судовладельцев, не голодавших даже в страшные двадцатые: какой-то спрос на перевозки сохранялся всегда. Высокий и толстый Хельмен из Осло был выходцем из корабельного пролетариата. За два десятка лет скитаний между портами он дослужился от помощника механика до механика. Портовый чиновник с бесцветной фамилией Штраух и столь же невыразительной внешностью молчал весь вечер, тревожно поглядывая на товарищей поверх круглых стёклышек очков. Ещё здесь присутствовала фройлян Хельга из припортового кабачка; девушка и её заведение пользовались дурной репутацией. С ней соседствовали полицейский с привычно-свирепой усатой физиономией, торговый агент и ещё трое разных господ, словно труппа провинциального театра, готовая исполнять любые роли.

- Эрнст! Судовой кок на «Лейпциге» не выжил, двое в критическом состоянии. Счёт погибших идёт на десятки! - доктор Михаэлис, хозяин этого дома, обвиняющее ткнул розовым пальцем в сторону Волльвебера, вожака странной компании. – Мы с самого начала условились: никаких жертв! Уничтожаем судно и груз. Почему его не утопили аккуратно, как «Бокаччо»?

Голос подал Баргштедт, главный подрывник Волльвебера.

- Остынь. Итальянец затонул у Бреста, медленно, в хорошую погоду. Кэп на «Лейпциге» попёрся в самый шторм. Кто ж знал…

- Товарищи! Не время для сожалений. Идёт война, а война требует жертв. И наших, и посторонних людей. Подумайте, сколько человек бы погибло, попади винтовки и пулемёты франкистам, - Волльвебер расстегнул жилетку и обмахнулся платком. Вечно мёрзнущий в портовой сырости Михаэлис растопил камин, будто за окном стужа. Тем более, атмосфера накалялась и без огня. – Поэтому лучше подумаем о предстоящих акциях.

- Только саботаж в портах! – упрямо заявил доктор. – Больше никаких жертв. Мы даём козыри нацистам, дискредитируем левое движение.

- Согласен, - прогудел Хельмен. – Саботаж. В Норвегию прибыло сто шестьдесят кило динамита. Если подорвать судовую машину, пароход застрянет в порту на месяц – два.

Волльвебер вперил в него взгляд. Узкие тёмные глаза налились угрозой, все присутствующие знали – отнюдь не шуточной. Руководитель коммунистического подполья имел обыкновение быть жёстким не только с врагами.

- Потом отремонтируется и выйдет в море? Вы в своём уме? Так, товарищи, кто устал от сражений на передовой, прошу в тыл. По советским каналам будете переправлены в Москву.

Почему-то гарантированное убежище в стране Советов прельщало не всех. Волльвебер напомнил: подпольная диверсионная деятельность не прекращается по собственному желанию, увольнением или выходом на пенсию. Каждый из собравшихся в доме Михаэлса слишком много знает об организации, чтобы удалиться на покой в капиталистической стране. Тональность разговора поменялась после реплики единственной женщины.

- Вы мужики или нытики? Думаете, моряки не знали, что везут военный груз? Им наплевать на людей в Мадриде и Валенсии. Только бы не потерять чёртову работу, - она нервно загасила окурок и тут же потянулась к новой папиросе. – Эрнст прав, идёт война, и никто не отсидится в нейтралах. Я сама проникну на любой корабль, пока мужчины не утратили похоть. Какая следующая цель?

Амазонка лёгкого поведения не успела получить задание, с улицы донёсся предупреждающий свист.

- Конрад кого-то увидел… - забеспокоился доктор.

- Уходим по одному через заднюю дверь, - скомандовал Волльвебер. Сбор нескольких важнейших фигур подполья сам по себе был достаточным риском, продолжать искушать судьбу в надежде, что тревога ложная, не стоило. Он показал пример.

Микроскопический задний дворик, обнесённый ветхим забором, имел важную деталь – лаз в соседний двор, оттуда на параллельную улицу.

- Гестапо могло перекрыть квартал, - заметил Хельмен. Сказал он это без особого страха, просто оценивая ситуацию.

- Увидим, - буркнул Волльвебер и первым нырнул в дыру между досками. Они счастливо избежали клыков огромного беспородного пса, когда со стороны дома Михаэлса донёсся звук выстрела. – Не паниковать! Мы возвращаемся из гостей, к собранию красных не имеем никакого отношения. Расходимся, не торопимся.

Он распахнул калитку, огляделся – никого.

- За мной!

На Гамбург быстро опускался вечерний туман. Ещё полчаса, и осенняя мгла размоет очертания домов. Но судьба не отвела им столько времени. Сначала раздался топот ног, неумолимо приближавшийся, затем прозвучал окрик «стоять!»

Нервы не выдержали у полицейского. Он выхватил служебный револьвер и пальнул в направлении человека в эсесовской форме. Тот упал, двое других остановились и открыли огонь.

Волльвебер метнулся к забору, потащил за собой Хельмена. Пуля вышибла щепки над головой, другая была послана точнее. Полицейский выронил оружие, начав заваливаться на мостовую. Его сменила Хельга. Она выхватила из сумки маленький пистолет и принялась часто нажимать на спуск.

- Бежим!

Ни у Хельмена, ни у Волльвебера при себе оружия не было. Оно вряд ли бы помогло: на звуки бурной перестрелки к эсесманам наверняка мчалось подкрепление.

Массивный норвежец бегал плохо и начал выдыхаться уже через пару сотен метров. Пистолетный лай затих. Волльвебер оглянулся. Вдалеке поперёк мостовой лежали тела, а их с Хельменом настигал высокий молодой офицер, второпях потерявший фуражку.

Понимая, что оторваться не удаётся, подпольщики свернули в проулок. Короткий тупичок закончился наглухо запертой дверью, а высота забора с заострёнными кольями наверху не оставила надежды: единственный выход на волю – сзади, где замер унтерштурмфюрер с «Вальтером» в руке. Его профиль был отчётливо виден на фоне дальнего забора. До беглецов донёсся диалог.

- Вы ранены, герр унтерштурмфюрер?

- Нет, Вилли. Это давняя рана не позволяет бегать быстрее.

- Куда побежали красные?

- Прямо, в сторону доков. Быстро за ними!

- Есть, герр унтерштурмфюрер!

Странный офицер, не заглядывая в тупик, сделал поворот кругом и отправился в обратный путь – к утерянной фуражке или подстреленным коллегам. Волльвебер до боли сдавил руку Хельмена, собиравшегося покинуть укрытие. Они проторчали там до полной темноты, лишь после этого осторожно выбрались наружу.

- Эрнст… Тот эсесовец? Он решил нас отпустить? Или…

- Или просто повезло. Забудь.

Тревожные думы, как покинуть Гамбург, кишащий полицией, вытеснили мысли об обстоятельствах спасения. Волльвебер практически заново создал свою организацию и больше никогда не пренебрегал правилами конспирации. Теперь каждый подпольщик лично знал не более двух-трёх коллег. Гамбургский разгром обошёлся слишком дорого…

Глава 18. Минск

Глава 18. Минск

Холодно. Очень подходяще названа еврейская молельня в центре города – Холодная синагога.

Не просто холодно – одиноко. Глаз цепляется за башенку коллегиума иезуитов. Рядом видны парные колокольни костёла и православного собора, им веселее в компании.

Я пересекаю площадь Свободы и углубляюсь в Революционную улицу, многие жители Минска по старой памяти именуют её Койдановской. Компанию мне составляет только январский снег, услужливо заметающий следы, будто это маскирует разведчика-нелегала. Смешно, я нелегально заброшен в СССР по спецзаданию СД.

Короткая Койдановская упирается в Республиканскую, в жилом доме на углу меня ждут. Иду не спеша, чтобы подгадать прибытие в конспиративную квартиру НКВД ровно к четырнадцати, как назначено.

Нервничаю? Нет. Это странно. Абвер и СД постоянно получают сообщения об арестах советской агентуры, отозванной в СССР. Словно кто-то прокручивает гениальную операцию против ИНО ГУГБ и военной разведки, уничтожая кадры руками чекистов. Внутри меня плещется необъяснимое фаталистическое спокойствие – если суждено, то суждено. И даже разворот кругом с бегством от судьбы ничего не изменит.

Человек, открывший мне дверь, просто не может здесь находиться… Но если это ошибка, то замечательная ошибка!

- Дядя Яша…

Он обнимает, смешно уткнув лысину мне в подбородок. Я буквально задыхаюсь. В мире, где потерял семью, где не понимаю, для чего живу и служу, в холодном чужом Минске вдруг встречаю его, не просто осколок прежней вселенной, её столп!

- Тебя совсем не узнать, Тео. Проходи уж. Чаю будешь?

- Конечно, Яков Исаакович. Как вы?

- Терпимо. Мадрид и Париж надоели до чёртиков.

Мы пьём чай, очаровательно горячий, и торопливо обсуждаем тысячу самых важных вещей. Дядя Яша честно пытается разогнать туман, меня окружающий. Ему это удаётся… почти.

- Объясните, как случился этот казус в Гамбурге.

Он мажет малиновое варенье на бублик. Не скажу, что в Германии совсем плохо питаюсь, но домашнее варенье там недоступно.

- Обошлось?

- Не знаю. Абсурд какой-то. Я сообщаю ценную информацию о раскрытии Службой безопасности антифашистского подполья, и мне сваливается задание самому спасать агента Антона! Представляете? ГБ ставит меня на грань провала! Это же азбука шпионажа! Одни долго внедряются, собирают сведения, другие осуществляют разовые акции. В Москве думают –достаточно щёлкнуть пальцами, и Гейдрих с готовностью кидает меня в операцию Гестапо. Я всего-навсего унтерштурмфюрер, ординарный лейтенант СС.

- Но тебе удалось.

- Да! – я наливаю бессчётную чашку чаю. – Мой как бы дядюшка проявил интерес к разгрому «лиги Волльвебера». Но в Гамбурге я чуть не спалился.

- И как выкрутился?

- Присоединился к засаде на боковой улице, обстрелял мужчину в полицейской форме, затем портовую проститутку с «Браунингом» выше головы, - виновато улыбаюсь и отмечаю в который раз, что зажившие послеоперационные шрамы не затрудняют мимику. Теперь я больше похож на покойного арийца, чем на Теодора Неймана. – Их добили. Антон с каким-то толстяком двинул наутёк. Я прикрыл их неуклюжее убежище. В общем, операция признана успешной, группа под моим командованием ликвидировала двух красных… Чёрт. Наверно, скоро стану чемпионом ГБ в стрельбе по своим.

- Не станешь! – тёмные еврейские глаза Серебрянского смотрят грустно и строго. – В Москве сейчас такой чемпионат…

- Слышал, да.

- Половина СГОНа под стражей. Ежов, ничтоже сумняшеся, каламбурит – сгоняй в кучу новых. Будто это комсомольский набор: кинул зов и навербовал профи экстра-класса. Вот где ответ на твой вопрос, почему не нашлось никого другого, чтобы вытаскивать Антона из ловушки. Людей катастрофически не хватает!

Повисла пауза. Мы сидим и молча думаем. Как мне кажется – об одном. Арестован Ян Берзин, предпоследний патриарх советской разведки. Последний ветеран безмолвно курит передо мной.

Сегодня полетели к чёртовой матери все правила секретности. Я могу спрашивать о чём угодно, с расчётом получить если не совсем правдивый, то, по крайней мере, вполне толковый ответ.

- Волльвебер меня видел. Даже если не срисовал, достаточно обмолвиться после ареста, что в Гамбурге эсесовский офицер прикрыл ему отход – и мне конец. Возвращаться в Рейх опасно, из-за той истории я как на бомбе с тикающим часовым механизмом. Здесь имею шанс присесть в соседнюю камеру с Берзиным. Скажи, дядь Яша, зачем оно нам?

Наверно, многие начальники на его месте разразились бы идеологически выверенной болтовнёй о долге, чести, Родине и иных ценных, но слишком уж заезженных вещах. Не думаю, что Серебрянский меня разочарует.

Он смотрит долго, оценивающе. Быть может, просчитывает вариант скомандовать «руки за голову» и выдернуть волыну?

- Вот что, Тео. Скажу тебе одну вещь, которую понял, когда узнал о расстреле Артузова. Честно признаюсь – было страшно. Каждый день ждал приказа об эвакуации в Москву и очень тёплой встречи. Даже сейчас, ради тебя, летел в Союз с опаской. Опытный шпион-нелегал способен раствориться бесследно, сменить страну, облик… Ты, продержавшийся полтора года у нацистов, запросто сбежишь, оборвав концы.

Он умолкает, выпуская к засиженному мухами потолку сизую струю сигаретного дыма.

- Но вы не исчезли.

- Так приказа не поступило.

- А если…

- Полетел бы в Москву! – Серебрянский откинулся на стуле, по уши накачанный и чаем, и куревом. – Там будь что будет. Только за жену тревожно. Она из старого состава СГОН.

- Почему всё-таки в Москву?

- Когда Ежов уничтожил Артузова, начались аресты в ИНО и в Разведупре армии, я вдруг подумал: как себя чувствует изгой-беглец? Даже если устроился хорошо, перестал бояться обнаружения.

- Лучше, чем во внутренней тюрьме НКВД.

- Хохмишь? Ничто тебя не меняет, даже другая внешность.

Я каюсь: грешен, мол, горбатого могила исправит. Но Серебрянскому мои мелкие грешки до лампочки. Он исповедуется! Попади диктофонная запись его речей в ГБ… Какая запись, достаточно рапорта, и страшный сон про соседнюю с Берзиным камеру моментально сбудется. Или про соседнюю с Артузовым могилу. Но, видимо, наболело.

- Под чужой фамилией, в чужой шкуре, в чужой стране… Беглец навсегда остаётся нелегалом. Пожизненно! А в любом шпионе теплится надежда однажды вернуться с холода. Домой. Потому что в другую страну или в другой ипостаси – это просто новое внедрение. Пусть времена суровые. Но ещё одного СССР на планете не сыщешь. Даже если переметнёшься, Англия, Франция или Рейх никогда не станут домом. «Вторая родина» – глупая легенда для перебежчиков. Родина – от слова «родиться». Появляемся на свет и умираем мы лишь однажды.

Красиво излагает. Я тоже что-то подобное ощутил, но не сумел бы точно сформулировать.

- А если меня срочно вызовут в Москву?

- Приказ есть приказ, - пожимает плечами мой парадоксальный коллега. – Когда и как его исполнять, решай сам. Сейчас нужно время, чтобы в Центре всё утряслось и стало на место. У происходящего наверняка есть какой-то скрытый смысл. Жаль, что я его не улавливаю.

Ага. Если перевести намёк с хитрого еврейского на русский язык, обнаруживается совет: игнорировать отзыв в Москву, но не предавать ИНО и тянуть время, авось всё само образуется. Страусиная политика. Но мудрая. Потому что альтернатива – ехать в Москву, там мочить Слуцкого за смерть мамы – мудростью не блещет.

С опасной темы разговор соскальзывает на обычные деловые, словно мы оба устали бродить по лезвию ножа. Я рассказываю о задании СД: наладить канал информации о частях РККА, дислоцированных вдоль польской границы.

- Почему вы, а не Абвер? – живо интересуется Серебрянский.

- Они нередко дублируют друг друга, конкурируют, Гейдрих строит козни Канарису. Плюс мой так называемый дядюшка загорелся идеей опробовать меня во всех видах спецопераций. Вот, чисто разведывательная задача, вербовка осведомителя на территории потенциального противника.

- Забавно, - первый раз за вечер мой собеседник улыбается уголком рта. – Неужели твои шефы не знают, что германцев здесь терпеть не могут ещё с Мировой войны?

- В курсе. Поэтому граф предложил вспомнить кое-что из моего юношеского опыта, когда летом приезжал в Минск к бабушке. Тут же смесь разных народов – белорусы, поляки, евреи, русские. Панам до сих пор благоволят многие, несмотря на агитацию про «белополяков».

- Будешь вербовать от имени дефензивы? Одобряю. И даже подкину тебе информатора.

Подарок так подарок!

- Спасибо, но лучше без этого. Я уж усвоил, что количество людей, обо мне осведомлённых, в геометрической прогрессии увеличивает шанс провала. Боря и капитан Чеботарёв сдали бы меня за секунду, попав на вечеринку в Гестапо.

- Не трусь. Прими как официальный приказ. На дезе не спалимся. Девяносто процентов будет правдой – несекретной или не приносящей ущерба армии. Сдашь агента другому куратору, через полгода наш человек сам оборвёт связь. Устраивает?

- Если это официальный приказ, то слово «устраивает» лишено смысла. Исполняю.

Яков перегибается через стол и кладёт тёплую ладонь на мой кулак.

- Не дуйся. Делаем серьёзное дело. Немцы ещё от Версаля не очухались, а туда же – прощупывать армии соседних стран. Воевать с нами собрались, что ли?

- Если верить «Майн кампф», то не только с нами.

- Веры им нет ни в чём… - он перескакивает на неприятный для меня момент. - Что мне доложить по поводу Валленштайна?

- Хорошо, что понимаете – докладывать нечего. Приёмный дядюшка прёт в гору по карьерной лестнице, захлёбываясь от восторга. Вербовать его – чистое безумие.

- Да, перемудрил Слуцкий. Шпион открылся тебе в камере? Достаточно! Отличная зацепка тащить в подвал и колоть.

- План был скороспелый, глупый.

- Мой? – Серебрянский смотрит испытующе, не взялось ли яйцо учить курицу.

- Нет, Слуцкого. Бежать из тюрьмы, вычислять агентурную сеть Валленштайна, потом склонять его к сотрудничеству под прессом шантажа: Абвер узнает, что он якобы сам сдал своих нелегалов ради спасения шкуры. Граф не того сорта. Не сломается.

Глаза моего собеседника задумчивы.

- Смотря как преподнести. Например: офицер Абвера после провала бежит из советской тюрьмы в сопровождении агента НКВД. Это любую карьеру разрушит. Нужно шантажировать! Но тонко.

- Не буду! – я упрямо склоняю голову вперёд.

- Что набычился? А ну, договаривай!

- В абверовской школе предупреждали: если полевой агент вербанёт высокую шишку из стана врага, то этим агентом легко пожертвуют ради спокойствия ценного источника. Не надо меня убеждать, что советская госбезопасность работает по другим законам!

- Хочешь сам сделать карьеру у нацистов и выбиться в ценные источники?

Подзуживает… Будто мне приятно носить свастику на рукаве.

- Но мне же приказано крепко ввинтиться, ждать очень большого задания: вроде как разрушить важный объект или грохнуть кого-то из нацистских бонз.

- Команды на диверсию или ликвидацию я не дам. Пока не дам. Ты – секретный запасной козырь в рукаве нашей разведки.

Только странно, что секретного козырного короля вытаскивают из рукава для спасения валета. Например – Волльвебера.

Серебрянский вдруг встаёт. За окном усилился снег. Учитель опирается о подоконник и смотрит на сугробы, прикрывшие непролазную грязь улицы Республиканской.

- Знаешь? Я в Минске родился. Давно тут не был.

Наверное, вернулся и увидел, что здесь по-прежнему не Париж. Это я про себя. Вслух выражаюсь сдержаннее, чтоб не ранить его местечковый патриотизм.

- Кое-что меняется. Трамвай пустили.

Мимо цели. Серебрянский ведёт разговор о другом.

- Люди оккупацию помнят. И то была кайзеровская армия, не СС. Впрочем, я не собираюсь рассказывать, что такое СС и что натворят истинные арийцы, дорвавшись до низшей расы. Сочувствую, тяжко отираться в такой компании. Но… - мой собеседник отрывается от созерцания снежного пейзажа. – Но тебе предстоит ещё и внедрение к англичанам.

- Да. Как только Колдхэм с племянницей вернутся в Рейх.

Он утвердительно опускает веки.

- Двойному агенту трудно. Ты будешь тройным!

- Это приказ. Так что слово «устраивает»…

- …Не имеет смысла. Что же, тебе виднее. Кстати, Тео!

- Да?

- Не держи зла на Слуцкого. Он чиновник, карьерист, как разведчику ему далеко до Артузова и Шпигельгласа. Но в душе мужик неплохой. Его мама была знакома с твоей минской бабушкой.

- Почти родственник!

- Не иронизируй. Думаю, он пытался обеспечить тебе надёжную легенду, перестарался. Кстати, твой отец жив-здоров, по-прежнему рисует чертежи в шарашке. Через пять лет после ареста будет выпущен досрочно.

То есть летом сорок первого года. Отлично! Лучше мне ему на глаза не попадаться.

- Спасибо! Волнуюсь за него. О свидании, конечно, не может быть и речи?

- Безусловно. Возвращайся в Берлин.

Снова в пекло…

- Яков Исаакович, вы не понимаете. Я же не на почте марки клею. Я офицер СД – Службы безопасности нацистов, преступной организации, и каждый день становлюсь соучастником их преступлений! Помните, вы читали нам лекцию и говорили, что нелегал девяносто девять процентов времени отдаёт жизни по легенде и не более процента – заданию разведки. Сколько мне ещё нужно грохнуть коммунистов, сжечь книг, выбросить из домов евреев, пока не получу то Самое Главное Задание?! – Серебрянский пробует меня утихомирить, но тщетно. Прорвало так прорвало. – Я уже говорю «мы, нацисты», «мы, арийцы». Или «мы, СС». Да что говорю, думаю так! Кажется, что советский комсомолец без остатка растворился в унтерштурмфюрере из древнего дворянского рода. Истинный ариец, белокурая бестия! Фюрер смотрит на нас, фюрер вверяет нам будущее Тысячелетнего Рейха…

-Ты ещё крикни «хайль Гитлер», - обрывает меня старший коллега. – Будто ты один из наших носишь форму СС. Береги в себе комсомольца. Придёт время, и один процент искупит остальные.

Прощаемся. Ухожу. В Минске по-прежнему зябко. Я бреду по направлению к Советской и мечтаю. Смешно, вокруг разворачиваются грандиозные события, а моя жизненная цель мелочна до неприличия: когда-нибудь вернуться с холода.

Встреча с дядей Яшей согрела сердце. И его обмолвка, что в недрах СС есть другой советский нелегал или несколько, тоже греет. Конечно, я не знаю их имён, как и они моего, это было бы опасно для всех. Зато щемящее чувство одиночества притупилось. Спасибо тебе, заснеженный город, знакомый с детства.

Глава 19. Белокурая бестия

Глава 19. Белокурая бестия

При виде умопомрачительной очереди Элен охнула.

- Мой Бог! Я не попаду туда до закрытия.

- Выходит, зря тащилась со мной в Мюнхен? Увы, дорогая, ничем помочь не могу. Настоящее искусство в Рейхе – большая редкость.

Дядя поклонился кому-то из немецких знакомых, имевшему счастье уже посетить выставку. В Баварию маркиза привели дела. Племянница, раньше обожавшая покататься и осмотреть новые города, устала от Германии. В Мюнхен её заманило сообщение, что доктор Геббельс решил собрать в одном зале образцы современного «декадентского искусства». Он велел показать народу, от какого непотребства нацисты его ограждают.

Эффект получился неожиданный. Выстроенный в традициях «нордического неоклассицизма», роскошный «Дом немецкого искусства» на Принцрегентенштрассе, набитый портретами партийных бонз, пустует после торжественного открытия, если не считать делегации военных и Гитлерюгенда. Зато ветхое здание бывшей прачечной осаждается толпами, все желают созерцать декадентскую мазню. Очередь спускается по хилой лестнице на мостовую и тянется до угла.

- Сэр Колдхэм? Мисс?

Обратившийся к ним эсесовец учтиво улыбнулся.

- Да. Но, простите, герр, э-э… оберштурмфюрер, мы знакомы лично? Не припомню.

Элен постаралась скрыть веселье. Дядюшка неисправим. Если его кому-то не представили общие друзья, то начинать разговор или, не приведи Господи, завязывать знакомство – абсолютно недопустимо для воспитанного джентльмена.

Но эсесовца подобные мелочи не смутили.

- К сожалению, не довелось. Но вы, сэр Колдхэм, весьма известная личность, давний и верный друг Рейха. Прискорбно, что вам приходится ждать в очереди.

Спутница верного друга моментально перехватила инициативу.

- Можете провести нас немедленно, герр офицер?

- Разрешите представиться - Барон Вольдемар фон унд цу Валленштайн. В течение часа ожидается прибытие рейхсминистра пропаганды, вход для публики вообще будет закрыт. Если не побрезгуете составить мне компанию…

- Благодарю. Но мне неловко воспользоваться любезностью незнакомого человека.

Маркиз, если откровенно, скептически оценивал современную живопись и не расстроился бы от полной невозможности попасть внутрь. Однако Элен набрала разгон паровоза, остановить её было сложно.

- Вы так великодушны! Мне также неловко, но ради Пикассо…

В зелёно-голубых глазах под пушистыми ресницами мелькнули смешливые искры.

- Следуйте за мной, леди. Сэр?

Что-то дрогнуло у неё внутри, когда взгляд зацепился за тёмный ромб с двумя буквами СД. Парень не прост – не из обычных войск СС, он из Службы безопасности, о которой ходят самые зловещие слухи. Поэтому слова «следуйте за мной» звучат грозно. Сколько раз он их говорил задержанным? Девушка пересилила лёгкую волну неприятия. Когда офицер обернулся, убеждаясь – англичане покорно следуют за ним, кокетливо проворковала:

- Зовите меня просто Элен. «Мисс» и «леди» звучит чересчур официально для атмосферы художественного вольнодумства.

Они протиснулись по лесенке мимо очереди. Фон Валленштайну лишь раз пришлось скомандовать посторониться. При виде эсесовского мундира никто не осмелился высказать недовольство.

Внутри помещение прачечной показалось ещё более убогим, чем снаружи, но англичанка на это не обратила решительно никакого внимания. Её интересовали только картины, во множестве свезённые из разных уголков Рейха. Они тесно закрыли стены, чувствовалось, что полотна развешаны без особой системы или какого-либо смысла. Скорее всего, чиновники Министерства пропаганды воткнули на самые видные места наиболее одиозные, с нацистской точки зрения, декадентские извращения, перепутав авторов, страны, жанры, годы создания. На Элен какофония красок произвела ошеломляющее впечатление.

- Ничуть не жалею, что приехала в Мюнхен! Даже если в очереди пришлось бы отстоять целые сутки.

- Благодарю, герр офицер, - расшаркался англичанин. – У меня точно бы не хватило терпения.

- Даже ради этих шедевров, сэр? – у эсесовца не дрогнул ни один мускул на задиристом лице, трудно было сказать, говорит он серьёзно или шутит.

Во всяком случае, Элен сочла выставленные полотна шедеврами в полном смысле этого слова. Она в восхищении замерла перед изображением диспропорциональной звероподобной женщины, чья половая принадлежность выделялась лишь удручающе отвислыми молочными железами. Асимметричное лицо, глаза на разной высоте, спутанные волосы из пакли, чуть намеченные скупыми штрихами, ярко-лиловые краски, местами – с синим отливом…

- Глядя на представленные тут, гм, шедевры, герр оберштурмфюрер, я начинаю понимать логику национал-социалистов в оценке авангардистской живописи, - британский гость понизил голос, чтобы его фраза не долетела до ушей племянницы, и немец ответил ему столь же заговорщическим шёпотом.

- Боюсь, я тоже культурно не дорос до понимания скрытого смысла этих произведений. Наверно, фройлян училась художественному искусству?

- Непременно, как и все благородные молодые леди.

- Рисует?

- Конечно. В основном – пейзажи. Но у неё коровы как коровы, ёлки ёлками, а у сельских жителей обычно два глаза, и оба на месте.

- Два глаза? Примитив! – усмехнулся эсесовец, вызвав у британского аристократа желание пожать ему руку. – Если не грешить против истины, у объявленных декадентскими авторов есть немало талантливых картин. Просто здесь собрано воплощение крайностей, в большинстве своём бездарных.

- …Сокрушительная экспрессия! Чувственность, натурализм, обнажённое в искреннем единении с природой естество, - донеслось до них щебетание молодой художницы. – Женщина не просто выписана, она изваяна! Её первобытный сексапил только на первый взгляд производит отталкивающее впечатление. В действительности же на картине с удивительной точностью отражён мощный сексуальный призыв, неотразимый для самца-дикаря.

- Дорогая фройлян Элен! – Валленштайн осмелился прервать её бурный монолог. – Пусть я в недостаточной мере дикарь и не прихожу в восторг от висячих прелестей лиловой мадам, но точно знаю: перед нами не Пикассо, а подражатель. Полотна мастера в соседнем зале. Рекомендую поспешить, пока здесь не появилась свита доктора Геббельса.

- А вы не из свиты?

Он с нескрываемым превосходством указал глазами на нашивку Службы безопасности.

- К счастью – нет. Присматриваю, анализирую.

- Что же, спасибо за совет, - она резво зашагала в соседний зал. Её коричневое пальто с норковой оторочкой и россыпью золотых волос поверх воротника мгновенно затерялось в толпе ценителей авангарда.

- Прошу простить её, барон. Эта вечная взбалмошная нетерпеливость… Я устал повторять, что такое поведение на людях неэтично и некорректно.

- Зато привлекает мужчин. Мы любим экспрессивных женщин, пока на них не женимся.

- А вы женаты, герр оберштурмфюрер? Вам, как образчику нордической внешности, сам фюрер велел бы продлевать род.

- Пока женат только на службе, сэр. Но не против двоежёнства.

Они протолкнулись в соседний зал. Там Элен увидела, наконец, настоящего Пикассо, пусть и не лучшие его образчики. Девушка обворожительно улыбнулась офицеру самой безотказной улыбкой из стратегического арсенала. Увы, выстрел пришёлся мимо цели. Галантный эсесовец переключил внимание на другую женщину.

Англичанка удивилась не его непостоянству, а своему возмущению. Ревнует немца, встреченного лишь несколько минут назад? Нет, скорее считает собственностью всех мужчин поблизости. Поставив себе уничижительный диагноз, Элен украдкой принялась рассматривать соперницу, чей остроносый профиль показался смутно знакомым.

Старше лет на пятнадцать, держится с превосходством и одновременно с поразительной раскованностью. Гладкие чёрные волосы под элегантной шляпкой не соответствуют арийскому идеалу, но по резкости черт можно безошибочно определить немецкое происхождение. Тёмные, глубокие и беспредельно порочные глаза глядят на фон Валленштайна с лёгким интересом, который сменяется гримасой отвращения. Элен, бочком приблизившаяся к паре, уловила обрывки разговора.

- Даже не представляла, что рейхсминистр будет здесь.

- Увы. Ваши с ним разногласия – ни для кого не секрет. Поэтому…

- Поэтому мне лучше удалиться, чем ещё раз выслушать колкости или сальности. Что же, я вам обязана, барон, за предупреждение.

Подобраться незамеченной не удалось. Офицер, казалось бы, увлечённый разговором с брюнеткой, продолжал бросать взгляды вокруг, точно ожидал внезапного нападения.

- Познакомьтесь! Вы практически тёзки. Фройлян Хелена Рифеншталь и моя гостья леди Элен Колдхэм.

Ну у него и знакомые, охнула про себя названая гостьей. Это же Лени Рифеншталь, режиссёр знаменитого агитационного фильма «Триумф воли» о съезде НСДАП, лучшего рекламного кино нацизма!

Киношница легко пожала протянутую руку и, не глядя на Элен, обронила:

- Буду рада видеть вас на премьере «Олимпии» в следующем месяце.

Она испарилась, не ожидая ответа, замотанная в меха, которые стоили, наверно, целое состояние.

- Примем предложение?

К Элен с ретирадой потенциальной соперницы вернулась прежняя женская самоуверенность.

- Кажется, она звала лично вас.

- Если бы так, могла прислать пригласительный в ложу. Коль мне самому покупать билеты, то и свобода ничем не стеснена, - отметив приближение маркиза, Валленштайн быстро проговорил. – И не будет ли слишком смелым с моей стороны заманить на «Олимпию» вас одну, без дорогого родственника?

- Слишком. Безусловно. Но я ценю смелость. Запишите мой берлинский номер.

- Диктуйте! – он не сделал попытки достать блокнот или ручку, очевидно, полностью полагаясь на профессиональную память. Лишь повторил одними губами набор цифр, после чего уединение среди толпы нарушил дядя.

- Если не ошибаюсь, та очаровательная фройлян – Лени Рифеншталь? Не сочтите за бестактность, герр барон, если я спрошу – вы хорошо с ней знакомы?

Как удачно, что мысленные аплодисменты не слышны наружи, подумала Элен, радуясь дядиному вопросу.

- Поверхностно. Она предлагала мне сниматься в качестве натурщика. Считает меня годным для национального символа, вместо Хорста Весселя, - офицер с притворным кокетством коснулся блондинистой пряди на голове. – Гожусь, мол, для киновоплощения арийской белокурой бестии, играя мускулами на обнажённом торсе.

- Действительно! – прыснула Элен. Она представила эсесовца нагишом и в гриме. – Вы согласились? Это так романтично!

- Отказался. Моя должность не располагает к публичности. Пусть подыщет молодца из армейских, в Вермахте таких – не счесть.

Развить тему не удалось. Прачечная вдруг наполнилась полицией. Ценителей абстракционизма погнали прочь, лишь фон Валленштайн и пара его собеседников были обойдены вниманием, словно укрытые шапкой-невидимкой. На ординарных полицейских эсесовский мундир действовал столь же безотказно, как и на штатскую толпу. Наконец, в дверях показались молодцы в такой же чёрной форме как у барона.

Спустя минут десять в опустевшее здание выставки ворвался мелкий человечек с крысиными чертами лица.

- Это безобразие до сих пор не прикрыли? Я спрашиваю: почему?! Немедленно! Повторяю: немедленно убрать эту пошлость. Эта мазня не годится даже на растопку!

- Герр рейхсминистр! – маркиз неожиданно осмелился прервать словесный поток Геббельса. – У меня есть отличное деловое предложение для германских друзей.

- Вы… - министр осёкся, только сейчас заметив посторонних. – Вы – сэр Колдхэм? Кажется, нас знакомил Шахт.

- Да, имел честь. Если позволите, выставленные здесь сомнительные шедевры я помогу сбыть за рубежом. Люди со странными вкусами заплатят десятки тысяч фунтов.

- Решено! Выставка закрыта с этой минуты. Сэр Колдхэм, навестите меня в Берлине.

Толпа полицейских схлынула вслед за Геббельсом. В зале соляным столпом замер директор выставки, полностью раздавленный убийством своего детища.

- И так, мы – последние посетители. Поздравляю с удачной сделкой, сэр. Элен, можете без помех осмотреть картины.

- Спасибо, герр барон. Но у меня пропало всякое настроение. Дядюшка, сможете приберечь для меня пару полотен?

Девушка принялась торопливо выбирать трофеи, офицер и сэр Колдхэм остались вдвоём.

- Весьма обязан вам, герр оберштурмфюрер. Похоже, мне предстоит удачная сделка.

- Меня можете не благодарить, - отмахнулся тот. – А рейхсминистру не забудьте сказать спасибо. Хотя бы пятью процентами от суммы. Всего доброго!

Офицер размашистым шагом настиг Элен и коротко попрощался. Уже на улице дядя высказал ей замечание, что слишком быстро позволила завести знакомство с молодым человеком.

- Дело в том, дорогая, что он опасен. Всего-навсего обер-лейтенант, если перевести его звание в иерархию Вермахта, но чрезвычайно непрост. Образован, хорош собой, знаком со многими людьми. Видела, Геббельс кивнул ему? Очевидно, барон вхож в самые высшие сферы.

Племянница не ответила. Они брели по Терезиенштрассе к лимузину, февральский ветер трепал низ её пальто.

- Ты вообще меня слышишь?

- Да, дядя. Замечу, что вы тотчас воспользовались и входом без очереди, и возможностью остаться, благодаря чему получили отличный контракт.

- Признаю. Но, моя малышка, риск велик. Умоляю – больше никаких контактов с СД!

- Постараюсь! – легкомысленно пообещала Элен, огорчённая, что премьера «Олимпии» состоится в апреле, а не в марте или даже в конце февраля.

Глава 20. Две женщины

Глава 20. Две женщины

Моя двойная жизнь напоминает театр абсурда. Я постоянно отправляю в Москву важные сведения, выуженные в аналитической службе СД. Они складываются в картину, что способна испугать самого мужественного: в текущем году нацисты начнут действовать, и это не станет мелким демаршем вроде ввода армейских частей в Рейнскую демилитаризованную зону. Гитлер намерен сыграть по-крупному.

Практически весь промышленный рост так или иначе связан с выпуском оружия. Германия свела импорт до минимума, словно тренируется в выживании в условиях экономической блокады. Вермахт и Кригсмарине растут как на дрожжах, приближая базы к СССР. Я узнал о совершенно секретных переговорах по размещению немецких субмарин в Эстонии. Против кого они намереваются загнать подлодки на самый восток Балтики? Чтоб угадать, не нужно трёх попыток.

Фюрер чувствует полную безнаказанность. Он наплевал на ограничения, что были наложены на Рейх после Мировой войны, и никто его не пожурил. Более того, страны-победительницы сами наперебой загоняют инвестиции в германские предприятия. Больше других преуспели американцы. Им принадлежит нефтепереработка и производство синтетического бензина из угля, химическая промышленность, собранная в концерне «И.Г. Фарбенидустри». В руках Моргана и Форда находятся акции главных автомобильных фирм – «Опель» и «Фольксваген». Это только самые громкие вложения!

Каждую ночь, если засыпаю дома, я слушаю эфир. После нелепого приказа о спасении гамбургского подполья – тишина. Знаю, Серебрянский отобрал меня у ИНО ГУГБ и руководит через московскую радиостанцию, сам он работает где-то в Западной Европе. Слуцкий по старой памяти вмешался единственный раз: прислал выволочку, что сообщаю «не те» сведения.

Оказывается, моему начальству не жаль, если капиталисты Центральной Европы сцепятся между собой для перекройки карты Старого Света. Нужны чертежи новых танков и самолётов, оптические технологии, словом – военно-техническая информация, от меня столь же далёкая, как если бы не выезжал из Казани. Да, когда готовлю очередную аналитическую справку для Гейдриха, имею право запросить любые бумаги. Но если заикнусь о производственной документации нового «Мессершмитта» или «Хейнкеля», меня тотчас возьмёт в оборот Гестапо. Здесь благоухает атмосфера такой же взаимной подозрительности и слежки, как и в разведшколе Абвера, все подсиживают друг дружку. Одно неосторожное движение – и провал. Мало мне тикающей бомбы, заложенной в Гамбурге? Мало мне перебежчиков-изменников, что запросто выдадут агента ради комфортного убежища в Рейхе…

Жизнь напоминает перекур на пороховой бочке: что-то непременно взорвётся или у меня, или в окружающем мире, но тоже с печальными последствиями для свежеиспечённого оберштурмфюрера.

Но не всё плохо. По крайней мере, несколько месяцев никого не приходится ликвидировать. Конечно, после первого убийства легче, от новой мокрухи не выворачивает наизнанку. Сломан внутренний запрет, библейская заповедь «не убий». Только любому нормальному человеку душегубство не доставляет радости. Даже после разведывательно-диверсионной школы Абвера, где меня готовили именно к этому.

На редкость удачным выпало знакомство с маркизом Колдхэмом и его племянницей. Молодая леди слишком уверена в себе, из тех, что вызывает в мужчине нездоровое желание доказать – я могу тебя покорить, взнуздать и оседлать. Задание втереться в близкий круг к англичанам могло быть приятным, если бы не Лени. Иногда встречаются женщины, похожие на поток вулканической лавы порерёк пути. Куда бы не шёл, куда бы не звал долг или суровые окрики двух начальств, тебя увлекает раскалённая река. Знаешь же, что запросто расплавишься, растечёшься безвольной лужей, но не можешь с собой совладать. И не хочешь.

Первая искра мелькнула меж нами в первую встречу, на приёме в Министерстве авиации в январе тридцать восьмого, когда только вернулся из Минска. Почудилось? Нет! В мюнхенской картинной галерее она признала меня немедленно и заговорила как со старым знакомым. В присутствии англичанки это было неловко, я только закинул крючок и почувствовал первую поклёвку. Сразу подсекать, демонстрируя внимание к другой, несравненно более яркой женщине, было опрометчиво… Но я отбросил задание побоку.

Шторм! Ураган! Она ворвалась в мою квартиру, невероятно женственная, соблазнительная, и плевать на мужской покрой костюма с широкими мешковатыми брюками. Впрочем, в одежде Лени оставалась совсем не долго.

У меня никогда не было близости с женщиной старше. Тем более с такой, несдержанной во всём, чем она занималась.

Спина у меня в синяках и ссадинах. Шея в укусах. Внизу живота редкая опустошённость, но с необычайной торопливостью усталая часть организма заявляет о готовности к новому испытанию, и оно не заставляет себя ждать.

Пир во время чумы! Ежедневная опасность провала, гибель моей семьи из-за рвения НКВД, неопределённость будущего, ужас ожидания новых нацистских заданий – всё это вдруг уходит куда-то вдаль, не исчезает, но на некоторое время теряет значение. Мы много ласкаем друг друга и много говорим. Особенно разливается она. И я узнаю, что Лени любит меня только телесно. Душой, мыслями, мечтами она полностью отдана… фюреру!

У меня никогда не было такого соперника. Ревновать бессмысленно. Вряд ли фройлян Рифеншталь имеет шансы забраться к нему в постель. Вождь нации не снисходит до плотских утех. Или просто не способен. Я с каким-то извращённым удовольствием довожу до экстаза женщину, что спит со мной, но думает о другом, ведущем за собой целую нацию, а не только восторженную киношницу.

Она влюбилась в Гитлера, словно школьница в звезду синематографа, во время съёмок «Триумфа воли». А когда кумир на премьере преподнес ей букетик сирени, упала в обморок от избытка чувств.

Меня это расстраивает. Понятно, что тысячи девиц боготворят фюрера и мастурбируют у его фото. Но Лени, умная, образованная, реалистично воспринимающая многие сомнительные стороны немецкой жизни? И далеко не юная.

Она не в восторге от преследования неарийских наций. Сторонится быдла, что прорвалось к власти в кильватере Адольфа. Ненавидит Геббельса и некоторых других из верхушки Рейха. Но к безупречному образу вождя не налипает грязь.

Невольно провожу параллели… Нет! В моей юности было не так. Мы верили не только лично в товарища Сталина. Он – воплощение нашей коммунистической мечты, продолжение дела Маркса и Ленина. Мы обходились без мистического ореола, всяких валгалл-нибелунгов. До Сталина были герои борьбы с царизмом, Гражданской войны. Кто перед Гитлером, кого записать в историю НСДАП? Полудурка Хорста Весселя?! Лени рассказала про него неприличный анекдот.

Наш с ней роман подходит к концу очень быстро, и отнюдь не из-за вольнодумных высказываний, за которые я как честный офицер давно должен был сдать её в Гестапо. Причину озвучивает дорогой дядюшка Вальтер. Однажды в середине рабочего дня раздаётся вызов в кабинет Отто Олендорфа, там они на пару с «родственником» закатывают меня в асфальт. Удивительно, группенфюрер даже встал на защиту подчинённого.

- Эта сучка Лени Рифеншталь тоже хороша. Граф, вы, очевидно, осведомлены об истории с её прежним, гм, любовником, - Олендорф явно собирался произнести более грубое слово. – Не знаете? Она выбрала себе американского спортсмена, приглядела его на Олимпийских играх.

- Чёрного? – изумляется дядя.

- Белого хотя бы. Но американца! Мы проводили целую спецоперацию, чтобы женщина, вхожая к фюреру, не перепихивалась с гражданином враждебной державы, - он оборачивается ко мне. – Оберштурмфюрер! Вас это не извиняет. Попытайтесь думать головой, а не…

- Да, господин группенфюрер! – щёлкаю сапогами от усердного чинопочитания, тем самым пытаюсь прикрыть хаос, овладевший мной изнутри. – Предлагаю представить это как превентивную меру по надзору со стороны СД за лицом, пользующимся доверием вождя.

- Ты издеваешься, племянник? – граф разъярён не на шутку. – Фюрер не желает, чтобы трахали женщин, которыми он интересуется!

Бедные избранницы… И с фюрером ни-ни, и на сторону не сходить. Пытаюсь насмешкой прикрыть дыру в душе, что пробили в ней два эсесовца, отбирая у меня Лени. Совсем не весело. К богатой мозаике злоключений прибавляется ещё одна утрата. Я точно знаю, что, даже захватив очередной финансовый куш, не смогу сбежать из Берлина с любимой. Она не уедет из города обожаемого фюрера! Этот треугольник разрушается только моим выходом из игры.

- Кстати, Валленштайн, - прессует меня шеф. – Почему вы прервали отношения с Элен Колдхэм?

- Не прервал… Мы часто видимся – на приёмах, в опере, раз на ипподроме.

Дядя кивает. Лошади – его постоянная страсть. Наверно, как женщины до позорной болезни.

- Позвольте предположить, что ваш роман с Рифеншталь мешает выполнению задания, - продолжает Олендорф. – Приёмы, опера? Пусть ваша комнатка снова трясётся от женских воплей, только это будет английская агентесса, а не пассия Гитлера.

Он кривит рот, в укоризненном взгляде читается: мне бы такие задания на старте карьеры.

Знаю, в разведке нужные связи часто возникают на скомканных простынях. Но как же противно этим заниматься, если ещё совсем недавно…

- Кстати, - вмешивается граф. – По моим данным, Элен собирается в Софию. Маркиз в Лондоне и застрял там. Случайная встреча в малознаком городе запросто принесёт плоды, если вы, молодой человек, постараетесь.

- Обязательно, - я обещаю это неискренне и, вздрюченный по самые помидоры, покидаю, наконец, начальственную обитель.

День спустя «родственник» сообщает о внезапном отъезде Лени для выбора натуры к очередному фильму. Она воздержалась от прощальной встречи. Не иначе, тоже пережила промывку мозгов. Мы расстаёмся без слов, без выяснения отношений.

Обедаю с Элен в кафе. Болтаем ни о чём. Старательно избегаю политики, особенно разговоров об аншлюсе Австрии под лозунгом «Один народ, один Рейх, один фюрер!» Британцы выражают громкое «фи», но кроме сотрясения воздуха ничего не предпринимают. Девушке плевать на политику. Промелькнуло лишь, что на какое-то время Австрия закрыта для неё как место живописной натуры. Меня колет изнутри, слово «натура» тотчас наталкивает на мысли о Лени. Я не вспоминал о ней целых десять минут!

- Хочу попробовать морские пейзажи. Воистину романтично.

- Вернётесь в Англию?

- Увы, там слишком мрачно.

- Тогда Италия. Или другие союзные Рейху страны – Румыния, Болгария?

Англичанка морщит носик. Да, она слышала эти названия, но с трудом представляет – где они и имеют ли выход к морю.

- Болгария… Наверно. Мне рекомендовали.

Значит, дядюшкин источник не соврал.

- Когда же?

- Через месяц, не ранее. В середине марта побережье вряд ли живописно.

Я поддерживаю разговор о живописи, целую руку на прощанье по моде девятнадцатого века, в наше время преобладает лёгкое рукопожатие. Совсем не грущу, что «случайная» романтическая встреча отложена. Надо мной висит проблема важнее – никак не могу связаться с Демисом. Центр упорно молчит.

- А вы были в Болгарии?

- Не знаю, мисс. Моя служба настолько засекречена, что я не в праве даже с самим собой обсуждать, где пришлось побывать и что увидеть.

Она очаровательно смеётся. Жаль, что факт очаровательности отмечаю машинально. Её чары не затрагивают больше никаких струн в душе. Даже не возбуждают желания взнуздать и оседлать.

Глава 21. Слуцкий

Глава 21. Слуцкий

Глава ИНО остался единственным начальником отдела в ГБ, заставшим времена Ягоды. Чистка пошла по второму кругу, исчезали сотрудники, переведённые в центральный аппарат НКВД при Ежове. Неприятные слухи поползли и о самом наркоме.

Он, чувствуя удавку на шее, пытался наносить упреждающие удары, стирал в порошок чекистов, способных свидетельствовать против него. Новые аресты напоминали сведение счётов. Слуцкий, никогда не бывший в фаворе руководства, ожидал худшего со дня на день. Последние контакты с наиболее ценными агентами начальник Иностранного отдела передал в СГОН «дяди Яши», отнюдь не только из-за заботы об этих людях: если кого-то из нелегалов выдернут в СССР и выбьют признание в работе на врага, агент может запросто указать на начальника ИНО как организатора «контрреволюционной деятельности».

От ожидания катастрофы Слуцкий едва не сходил с ума. Каждый раз, когда к нему одновременно приближались двое или трое оперов, внутренне сжимался в предчувствии роковых слов: «сдайте оружие и пройдёмте с нами». Здание наркомата на площади Дзержинского, знаменитая Лубянка, превратилось в западню, принимавшую будущую жертву в свои объятия по утрам и неохотно отпускавшую поздно вечером.

Ночью не заснуть. Звук автомобильного мотора мог означать прибытие группы захвата. Собственно, так и случилось в декабре. Хлопанье дверцы, грохот сапог по лестнице, настойчивый стук в дверь… Но в квартиру этажом ниже, где жил ответственный работник Наркомата иностранных дел. Больше не живёт, и не только в одном доме со Слуцким.

Скорей от безысходности, нежели здравого смысла, начальник ИНО начал сбор компромата на Ежова. Благо нынешний нарком внутренних дел материала предоставлял более чем достаточно: от бытового пьянства до жутких служебных провалов. Без сбоев работал только механизм самоуничтожения НКВД.

- Что же получается, Абраша? – вызвав Слуцкого на ковёр, Ежов избрал подчёркнуто-фамильярный тон. Через длинный стол, позволявший рассесться коллегии наркомата, донёсся ощутимый водочный перегар. Генеральный секретарь госбезопасности периодически с утра закладывал за воротник, что не позволяли себе предшественники. А подчинённые гадали: как он скрывает запах при внезапных вызовах к Сталину. – Мы переводим в Москву твоих агентов, поверяем, и они все как один оказываются агентами империалистических разведок. Возникает закономерный вопрос, товарищи, что можно сказать об их начальнике – товарище Слуцком?

Кроме руководителя ИНО, в кабинете наркома ошивался только один человек – Фриновский, глава ГУГБ и первый заместитель Ежова, поэтому обращение «товарищи» в присутствии Слуцкого, подозреваемого в том, что он уже не товарищ настоящим чекистам, было несколько неуместным. Фриновский сохранял мрачно-постное выражение раскормленного лица. Дескать – недоглядел, извините, товарищ нарком, разрешите поправить оплошность немедленно. Защищать подчинённого главный гэбист страны не собирался. Он так же невзлюбил начальника разведки, как и Агранов, арестованный в тридцать седьмом.

«Конец!». От этой простой мысли у Слуцкого что-то внутри перещёлкнуло. Или спустились тормоза, или снялся какой-то предохранитель. Но Ежов не играл в сложные игры и не собирался вникать в настроение очередной жертвы. Распекая приговорённого, он преспокойно дымил «Беломором».

- Предатели – сплошь старая агентура, Абрам. Что набрана при Ягоде и других изменниках.

- Так точно! – Слуцкий даже встал от волнения, поправив машинально гимнастёрку. – Однако и в нынешнем руководстве полно предателей, призванных лично вами, товарищ генеральный комиссар…

Залп обвинения с перечислением убийственных фактов, особенно если их правильно подобрать и истолковать, был настолько сильный и неожиданный, что Николай Иванович поперхнулся дымом.

- Ты… ты… да я тебя…

- Разрешите? – Фриновский увидел, что отсидеться в стороне не удастся, тем более часть обвинений задела его лично. Нарком кивнул, занятый ударами кулачком в мелкую грудь. – Товарищ Слуцкий, вы в своём уме? Думаете пустыми угрозами избежать разоблачения?

- По крайней мере, товарищи, буду разоблачён не один.

Свободной от самобичевания рукой Ежов махнул Слуцкому – убирайся. Когда дверь закрылась, просипел:

- Миша, что эта гнида у тебя делает?

- Так команды не поступало, Николай Иванович.

- Считай, что она пришла к тебе месяц назад! – Ежов выкашлял остатки дыма из лёгких, и его голос обрёл привычную звонкость. – Месяц назад, а ты не телишься!

- А с его компрой что? Наколупал, стервец! Начнёт клеветать, дойдёт до…

- Нужно, чтоб не дошло, - прервал его стенания нарком. - Чтоб тихо и быстро. Понял?

- Приступаю немедленно!

- Да не мельтеши. Абраша на коне, думает – нас запугал, и всё ему с рук сойдёт. Подготовься и бей. Свободен!

Но Ежов просчитался, Слуцкий не тешился иллюзиями. Он готовился к смерти.

Что нужно человеку, если гибель неминуема, близка, остаются считанные часы, максимум – дни, и уже ничего не успеть, не исправить? Кто-то пьёт без просыпу, другой пускает себе пулю в лоб, не желая сойти с ума в ожидании ареста, пыток, расстрела. Начальник ИНО потратил следующие сутки не зря.

Утро началось к вызова к Фриновскому. Приглашение поступило не по телефону через секретаря, как принято. Явился порученец, молоденький лейтенант госбезопасности в сопровождении двух сержантов. Ещё не арест. Не отобрали табельное, не защёлкнули браслеты на запястьях. Но какая разница?

Троица эскорта протопала в кабинет начальника ГБ в полном составе, не отставая от конвоируемого. Там гораздо теснее, чем у Ежова, тем более приличный объём заняла массивная туша Леонида Заковского. При виде его Слуцкий внутренне вздрогнул. Глава Московского Управления НКВД считался основным поставщиком живых мишеней для расстрельного полигона «Коммунарка». Одно дело знать, что финал близок. Другое дело – увидеть воочию.

- Один вопрос, Абрам Аронович. Да вы присаживайтесь.

Фриновский был единственный, кто из присутствующих сидел. Слуцкий остался на ногах, чувствуя затылком дыхание одного из конвоиров.

- Зачем, Михаил Петрович? Насижусь ещё.

Толчок в спину бросил его к стулу.

- Не слушаете, не уважаете начальство даже в мелочах. Ни меня, ни наркома. Не правильно это, так, Леонид Михайлович? - Заковский весомо кивнул, а Фриновский отбросил политесы. – Говори, сволочь, где папка по «Канкану»? Связи с немецкой агентурой? Ну?

- В надёжном месте, - безмятежно улыбнулся Слуцкий. – Пусть связь с ними оборвётся навсегда, чем вы угробите ещё нескольких нормальных людей. А папка о вас с Ежовым – в ЦК.

- Нормальных… - Фриновского зацепило именно это, больше даже, чем донос в Кремль. – Выходит, мы здесь все – ненормальные?! Лёня, давай!

Слуцкий на миг зажмурился. Но Заковский не удостоил его даже зуботычиной, а метнулся в приёмную. Через минуту в кабинете объявился ещё один персонаж – майор Михаил Алёхин из отдела спецтехники. Он был знаком Слуцкому поверхностно, как и большинство новых выдвиженцев. Люди менялись слишком часто, чтоб их изучать и запоминать.

- Вот, Михал Сергеевич, гражданин бывший начальник ИНО упорствует. Вы знаете, что нужно, - и Заковский указал пальцем на Слуцкого, отдавая команду «фас».

Лейтенант и сержанты навалились толпой, выкрутили руки, хоть разоблачённый враг народа даже не трепыхнулся. Алёхин достал шприц, наполненный чем-то прозрачным. Когда наклонился над Слуцким, приговорённый уловил шёпот на идиш, единственное слово.

«Прости!»

Укол, резкая боль, короткая судорога, и мир исчез.

Фриновский брезгливо наклонился над телом.

- Алёхин, мать твою в туда и поперёк! Что ты ему вколол?

- Цианид, как обычн…

- Что «как обычно»?! Заковский! Ты куда смотрел? Долбодятел! Его ж разговорить надо было!

Оправдания массивного чекиста, подкреплённые размахиванием рук и клятвенными заверениями, что химик не так его понял, ничего не изменили. Слуцкий замолчал навсегда. Сам Алёхин, урождённый Моисей Смоляров, избавил коллегу от интенсивных допросов и пережил его ненадолго, расстрелянный как немецкий шпион.

В газете «Правда» появилось известие о смерти Слуцкого на рабочем месте от сердечного приступа, товарищи сокрушались: сгорел на службе, себя не щадил в борьбе с контрреволюцией, верный до гроба идеалам Ленина-Сталина. Спустя несколько дней герой был развенчан, затем посмертно исключён из компартии как вредитель и враг народа.

Глава 22. София

Глава 22. София

Любопытно, где Элен собирается искать морскую натуру, если до черноморского побережья километров триста? Встречается с какими-то англичанами и откровенно странными людьми. Выполняет задание МИ-6, если дядюшка привлёк её к своим играм, или просто развлекается?

Я неприметно слежу за ней, что несложно: огромный «Роллс-Ройс» маркиза Колдхэма, наверно, один такой на всю Софию. Когда хрупкая девушка ведёт этого монстра по улицам, её едва видно за рулём, авто катится будто пустое.

На второй день выдался отличный момент «случайно» встретиться на чужбине. Элен отправилась в одиночестве обедать в открытом кафе на площади. Но я не воспользовался случаем. Мне зябко, несмотря на майское тепло.

Шпиону-нелегалу плохо. Не покидает внутренний раздрай, постоянное сознание, что ты играешь чужую роль и в любую секунду можешь быть разоблачён, раздавлен, даже не по своей оплошности, а из-за ошибок коллег или жуткого трагического стечения обстоятельств. Очень точно это душевное состояние названо «холод». Даже если вжился в роль, чувствуешь единство с разыгрываемым образом, ледяные иглы не исчезают никогда.

Но стужа превращается в абсолютно невыносимую, когда пропадает связь. Пребывание на нелегальном положении теряет смысл. Риск, лишения, угроза провала – всё зря, если не получаешь заданий, не сливаешь Центру добытую информацию.

Ладно, если тебя превращают в спящего агента. Меня вроде как пытались усыпить, но при этом с последовательностью, характерной для русского бардака, засыпали мелкими заданиями. В конце февраля обмен посланиями просто бурлил. Москва желала знать о развитии аферы с аншлюсом. И вдруг – обрыв. Молчит эфир, а если посылаю сообщения по почте, то создаётся полное впечатление, что пишу пингвинам в Антарктику. В никуда.

Аналитическая группа СД получила сообщение, что в Москве ликвидирован очередной деятель ГБ, на этот раз – негодяй Слуцкий. Утрата связи из-за его гибели? Странно. Даже если он успел уничтожить какие-то документы, есть же ещё куча сотрудников, что передавали радиограммы Парису, поддерживали контакты через посольство в Берлине и торгпредство. Да, многих из них отзывают, но документы же хранятся, в том числе – убийственно опасные для меня. Своя документация имеется в СГОН, не удивлюсь, если Серебрянский часть бумаг держит не в СССР.

Осаждать наших дипломатов в Германии откровенно боюсь. Гестапо пасёт их день и ночь. В Софии легче, там немцев поменьше, а советских оперативников обычно кишмя кишело: в Болгарии прибежище белогвардейской эмиграции. За ней и следят мои коллеги из ИНО. Либо следили в прошлом, не знаю, кто остался в поле после тридцать седьмого.

В общем, выпускаю Элен из-под надзора и понемногу кружу у советского посольства, вычисляю людей в штатском по принципу «рыбак рыбака». Чтобы не слишком рекламировать свою внешность, посещаю магазин театральных товаров. Теперь больше похожу на немолодого сутулого торгаша. Седая грива под старомодной шляпой, плащ, трость, очки в роговой оправе, пышные усы с подусниками. Маскировка так себе, глаз отведёт, если не приглядываться. Англичанка, кстати, не узнала, когда встретилась с «торгашом», бредущим вслед за советским дипломатом. София, конечно, город большой. Но слишком много шпионов на одной улице! Даже такой оживлённой, как бульвар Царя-освободителя.

Тянусь за объектом от храма Святого Николая Чудотворца до бульвара Князя Дондукова. Как ни напрягаюсь, никого не могу засечь, чтоб следил за моим подопечным. А он меня срисовал. Останавливается у газетного киоска и кидает косяк назад. Гадает, наверно, что за фрукт на хвосте и столь близко.

Дальше скрываться бессмысленно. Я швыряю монетку тому же газетчику и хватаю первый попавшийся листок с буржуазной клеветой, бульварными сплетнями и рекламой. Советский испытующе смотрит. Простецкое лицо, круглое, курносое, как у истинного интеллигента пролетарского происхождения. Сую записку, надеюсь – не слишком приметно, в карман коричневого шерстяного пиджака, совсем не по погоде.

- Передайте господину консулу.

Дальше фифти-фифти. Может возмущённо выкинуть листок с возгласом «провокация!» Или передать начальству. Этот выбирает второе. Возможно, три русских слова со старательно ввёрнутым болгарским акцентом убедили дипломата, что на контакт напрашивается кто-то из бывших. Значит – наклёвывается лишний шанс проникнуть в белоэмигрантские круги. В общем, он говорит «да» едва приметным движением век и решительно топает в прежнем направлении.

У меня остаются сутки до назначенной встречи. Безопасней было назначить её через пару часов, чтоб сверхбдительные дипломаты-гэбешники не переусердствовали и не приготовили мне подляну. Но толку мало. В записке указан мой позывной «Парис». Им не хватит времени, чтоб получить ответ из ИНО, есть ли в Европе такой агент. Скоропалительное рандеву вылилось бы в предварительное обнюхивание и назначение следующего контакта. Да и чего, собственно, опасаться? Это же свои! А что Слуцкого кончили – туда ему и дорога. Не прощу маму…

Возвращаюсь в отель, предварительно содрав маскировку в парадном. Сутки в столичном городе, пусть и на периферии Европы, манят кучей удовольствий. В Берлине, где каждый сознательный член НСДАП или просто сочувствующий охотно стучит «куда надо», даже посещение обыкновенного дома терпимости чревато появлением записи в личном деле – склонен к беспорядочным связям. Но меня не тянет на развлечения. Какое-то восьмое чувство вопит «ахтунг» по поводу грядущего мероприятия. Я вскакиваю с кровати, услужливо подпиравшей расслабленное тело, и фланирую по Витошке, где завтра предстоит обед с коллегами. Рекогносцировка не помешает. К тому же здесь регулярно ошивается Элен, моё официальное задание.

София в начале мая прекрасна. Она куда более патриархальна, нежели Берлин или Кёнигсберг, меньше трамваев и авто, зажиточные горожане не брезгуют раскатывать в конных экипажах, хватает гужевых извозчиков. Зато зелено, чисто, как-то уютно. Тёплый ветер треплет балдахины уличных кафешек и чайных. Народ проще, приветливее. Да и язык, до боли напоминающий русский, особенно вывески, порой подталкивает к иллюзии, что я – дома, что я вернулся с холода…

Стоять! Не расслабляться! Я в чужой буржуазной стране. Я – враг пославшему меня начальству из СД. Я – враг местному правительству, поддерживающему белогвардейский РОВС. Сотрудники НКВД из советской дипмиссии ещё не приняли меня за своего. София не должна притуплять бдительность.

Поэтому меряю шагами бульвар Витоша и прилегающие улицы, будто выполняю задание Абвера-2 по ликвидации объекта. Подходы, отходы, резервные маршруты, схроны, наряды полиции. Паранойя? Успокаиваюсь тем, что, даже если приготовления не понадобятся, эти действия помогают поддерживать себя в форме, сохранять квалификацию.

Наверно, паранойя пустила слишком глубокие корни, потому что невольно отмечаю пару мужчин в необычно тёплых для мая костюмах из натуральной шерсти и фетровых шляпах, один в коричневом, другой в тёмно-сером. Больше, чем одежда, их отличает выражение лиц. Сквозь наигранное равнодушие пробивается настороженность взглядов.

Полиция, а плотные пиджаки маскируют оружие? Наши? Их физиономии не похожи на рафинированные морды белогвардейщины.

Я сдаюсь на милость своей патологической подозрительности и не являюсь на назначенное место встречи. Суровым мужчинам, ожидающим меня там, чумазый отрок цыганской внешности приносит записку на русском: «Жду в кафе на углу с Алабина».

Наблюдаю их диалог, находясь в сотне метров севернее. Наших двое. Один кивает и очень неторопливо направляется в мою сторону. Второй исчезает из поля зрения.

Значит, коллеги подошли к организации встречи как к серьёзной операции. Плохо ли это, хорошо – трудно сказать. Наверно, так лучше. Пусть работают тщательно. Я устал от мелких промахов ИНО, некоторые из них грозили провалом.

Вот и кафе, в субботний день заполненное лишь на треть. В нём есть что-то, неуловимо напоминающее рестораны царского времени, как они описаны в романах. Среди публики двое дородных господ пьют чай из крупных чашек. Они выглядят так, что по купеческому обычаю непременно должны перелить кипяток в блюдца и хлебать из них, заедая бубликами. Не слышу их разговор, но уж очень похожи на «бывших» – дореволюционных или непманов.

Сажусь в угол лицом ко входу, справа от меня – дверь в подсобку. Вчера я был здесь и ввалился в эту дверь, словно заблудившись. Там можно попасть на лестничный марш и во двор, оттуда прошмыгнуть на Царя Калояна. В общем, на вооружении те же излишние предосторожности, что и в Берлине перед свиданием с Борисом.

Скучать в одиночестве приходится минут десять. Первым в зал ступает человек, что брёл за мной по Витошке. Второй, можно сказать, старый знакомец, ему я доверил записку о надежде «Париса» возобновить связь. Его мысленно обзываю Курносым, он немедленно засекает сутулого коммивояжера, то есть меня, и без приглашения садится напротив. Второй ненавязчиво блокирует отход к подсобке. Крупный такой дядя в зрелом возрасте со смешными ушами борца. Не удивлюсь, если кто-то топчется снаружи. Добро пожаловать, товарищи!

- Доброго здоровья! Чайку? Вот, горяченького принесли.

Курносый отметает дружелюбный тон.

- Здравствуйте. Говорю прямо. Советская разведка не знает никакого «Париса». Мы считаем ваш демарш провокацией и вызвали полицию. У вас есть пять минут, чтобы признаться: вас подослали из РОВС? Давайте не будем доводить до международного скандала. Местным властям вы, врангелевское отродье, давно поперёк горла.

Почему-то всплывает жутко неуместная аналогия, когда я в пятнадцатилетнем возрасте забрёл в рабочий квартал, и меня обступила толпа, жаждущая разобраться с чужаком.

«Откуда взялся?» - «С улицы Ленина…» - «Кого там знаешь?»

Если бы я назвал кого-то из пацанских авторитетов из центральных кварталов, то разговор был бы совсем другой. Тогда я понадеялся на тренировки самбо в обществе «Динамо», за что болезненно поплатился. Сейчас ничего не стоит упомянуть Серебрянского и иных чинов НКВД, что не числятся во врагах народа. Если товарищи не сразу поверят, то уж точно полицию отзовут, запросят снова про «Париса».

Я открываю рот… И молча закрываю его. Как рыба, вытащенная из воды. В глазах Курносого лучится решимость выполнить приказ о разоблачении белогвардейца. А любое отступление от команды, экспромт, так сказать, запросто назовут актом вредительства. Курносому это надо?

Его руки под столом. Есть ли в них оружие, не знаю. Но коль он решил перестраховаться по полной, мне тем более…

- Молчите? Учтите, мы не остановимся перед серьёзными мерами. Война с белыми не закончена, пока на свободе хоть один из вас.

Даже так? Ну, повоюем.

Опрокидываю стол. Стакан с горячим чаем должен попасть Курносому в лицо. Судя по воплю, удалось вполне. Некогда проверить – занимаюсь вторым. Ушастый поднимает руки в стойке, тысячу раз виденной в спортзале. Увы, коллега, мы на войне, как сказал твой начальник. Я прыгаю к столу, где двое упитанных господ русского типа с интересом обернулись на шум кабацкой драки. Солонка с сорванной крышкой летит в глаза оппоненту. Отличная реакция, закрывается предплечьем. Тем спасает себя от соли, но не от удара ногой.

Не добиваю, соотечественник всё же, и проскакиваю в подсобку. Жаль, что она не запирается изнутри. Вот я в парадном. Удрал? Нет, слышу топот ног снаружи. Неужели советская разведка или полиция успели отправить кого-то к запасному выходу? Там может и пуля встретить. Поэтому бегу по лестнице вверх.

Считанные секунды до верхнего этажа заняты торопливым перемалыванием простой мысли: что если меня действительно скрутят, сдадут болгарам, и я буду вынужден махнуть корочками СД? Наши, естественно, раструбят в газетах, что вскрыли вражеские происки, болгарская полиция выдаст меня Рейху, где придётся ответить на крайне сложный вопрос: на кой ляд мне потребовался контакт с НКВД без ведома Олендорфа? Даже если привлеку «дядю» и промычу жалобную версию, что через вымышленное оперативное погоняло хотел связаться с врагами для выяснения судьбы отца, мало не покажется. В лучшем случае отправят охранять самый захолустный концлагерь. В худшем… Да всё что угодно. Слишком много знаю благодаря аналитической службе. Поэтому – бежим!

Я тщетно сражаюсь с запертой массивной дверью на чердак. Сапоги гремят по лестнице. Столь же массивная створка в квартиру на верхнем этаже приоткрывается. На меня изумлённо глядит усатое лицо немолодого мужчины. Явно не самого смелого, раз поперёк проёма тянется цепочка. Думает, меня остановит жидкая преграда?

- Сударь, прошу простить великодушно…

Пусть думает, что я и правда из белого движения, если услышал эти слова. Сорванная с цепочки дверь приложила его в лоб без малейшей жалости. На войне – как на войне, страдают и нонкомбатанты.

Запираюсь изнутри, словно пожилая графиня от грабителей. Мчусь к балкону. Даже если советско-болгарская погоня засекла, в какую дверь я шмыгнул, понадобится время, чтоб сорвать её с петель.

Балкон, карниз, крыша. Седой парик слетел с головы. Летний плащ, усы, шляпа, трость – вся маскировка заталкивается в дымовую трубу. Прошу простить великодушно, господа, когда вы вздумаете растопить камин.

Без усилий перепрыгиваю на соседнюю крышу, а когда соскакиваю с пожарной лестницы, случается беда. Стопа подворачивается, из голеностопа доносится отчётливый треск. Кость или сухожилия? Некогда выяснять! Сейчас спалюсь.

Пусть я выгляжу иначе. Но ясно же, что пожилой торгаш – маска. Объект погони удрал через крышу, и вот поблизости мимо Светы Петки едва ковыляет рослый молодой человек без шляпы. Трудно сложить один плюс один?

Боль такая, что запросто потерять сознание. Уже высматриваю укромное место, чтоб забиться и переждать облаву. Как назло, на примете ни одного возможного схрона. Через арку выползаю на Соборную, там тоже всё убийственно открытое, за спиной слышны полицейские свистки…

На стоянке, занимая два места, высится лакированная глыба «Роллс-Ройса». Я хромаю к нему и даже не могу рассмотреть, есть ли кто-нибудь в салоне, картинку перед глазами застилает серая пелена. Дёргаю дверцу, не заперто… Не знаю, нашёл ли бы силы на взлом.

Просто падаю на задний диван, лицом в какую-ту ароматную женскую тряпку. Сквозь туман слышу голос: «Это вы, барон?» И едва бормочу в ответ: «Умоляю, уезжайте скорее».

В разведке и контрразведке есть такое понятие: интимно-деловые отношения, когда романтика и видимость возвышенных чувств маскирует использование партнёра для своих целей. А что может быть романтичнее для дамы, чем спасти красивого мужчину?