У порога звёзд

Глава 1 Собрание

Меня зовут Олег. Мне шестнадцать, я учусь в восьмом классе, и всё, что я знаю о жизни — это Берёзовка, поля до горизонта да старенький трактор отца, с которым я вожусь в свободное от уроков время. Всю мою жизнь наша деревня, да и соседние Малиновка с Заречьем, жили по одному вечному кругу: весной пашем, летом ухаживаем, осенью убираем, зимой готовим технику. Так было, так будет. Я это знал так же твёрдо, как таблицу умножения. Родители мои так жили, дед с бабкой так жили. И я думал, что моя судьба предрешена: доучусь, потом армия, а потом вернусь сюда же, в совхоз, и так до седых волос. Идея была не то чтобы плохая — надёжная, понятная.

Дома меня ждали родители и две младшие сестрёнки. Обычная деревенская семья. Обычная жизнь. После уроков я часто помогал отцу в гараже — перебрать движок, подтянуть гусеницы, заменить масло. Руки сами тянулись к железу, а отец только радовался: лишняя пара рук в ремонте никогда не помешает.

В школе у нас было тракторное дело — его вёл сам директор, Иван Петрович. Уроки проходили не в классе, а в совхозном боксе, где стоял старый разобранный «Беларус». Иван Петрович гонял нас крепко: то схему электрооборудования по памяти нарисуй, то клапана отрегулируй, то объясни, почему дизель на морозе не заводится. Девчонки в это время занимались на ферме с завучем — учились доить, ухаживать за молодняком, вести учёт надоев. Все, кроме Наташки Семёновой. Она была единственной девчонкой, которая напросилась в нашу группу. Иван Петрович сначала удивился, но спорить не стал: хочешь железки крутить — крути, только не отставай.

Наташка не отставала. У неё получалось не хуже, чем у парней, а иногда и лучше. Мы с ней часто пересекались после уроков в боксе, когда помогали Ивану Петровичу готовить технику к весенней посевной. Перекинемся парой слов — и снова за гаечные ключи. Хорошее было время. Понятное.

Но мир за околицей вдруг покачнулся. Начало марта девяносто второго года выдалось тревожным. До деревни доходили слухи — обрывочные, путанные. Говорили, что в Москве что-то решают, что колхозы и совхозы теперь не нужны, что всё пойдёт по-новому. А потом слухи стали явью. Сначала исчезли субсидии. Потом перестали привозить запчасти. Магазины в райцентре стояли с пустыми полками, а цены взлетели до небес. Деревни бросили на произвол судьбы, без помощи, без связи, без привычной опоры.

И тогда Иван Петрович, наш директор, объявил общее собрание. Шёл первый уик-энд марта, снег ещё лежал по обочинам серыми кучами, в воздухе пахло талой водой и тревогой. В клубе, где раньше отмечали праздники и смотрели кино, теперь собрались все — трактористы, комбайнёры, доярки, механизаторы. Я стоял у стены, привалившись к ней плечом, рядом с отцом. Наташка сидела спереди и хмуро слушала, покусывая травинку.

Иван Петрович встал у стола, обвёл взглядом притихший зал и начал:

— Товарищи, ситуация тяжёлая, это все понимают. Но паниковать нельзя. Надо решать, как жить дальше. У меня есть два варианта, и я хочу, чтобы мы обсудили их вместе.

Он сделал паузу, провёл рукой по седым волосам и продолжил:

— Первый вариант — держаться вместе. Совхоз остаётся единым хозяйством. Делим всё поровну: землю, технику, запасы. Работаем сообща, помогаем друг другу. Так мы сможем прокормить себя и деревню. Но это значит, что придётся урезать нормы, экономить каждую каплю топлива, каждый килограмм зерна.

В зале зашумели. Кто-то одобрительно закивал, кто-то нахмурился.

— А второй вариант? — раздался голос из задних рядов.

— Второй вариант, — Иван Петрович поднял палец, — каждый сам за себя. Совхоз как единое хозяйство перестаёт существовать. Земля и техника делятся на участки — кто что успел взять, тот тем и владеет. Это даст возможность некоторым продержаться, но деревня расколется. Соседи перестанут помогать соседям, а кто послабее — те просто пропадут.

Зал замер. Люди переглядывались, обдумывали сказанное.

Первым взял слово Степан Ильич из Заречья — крепкий, властный мужчина, бывший военный:

— Я за второй вариант. В такое время выживает сильнейший. Кто умеет работать, тот прокормит семью. А ждать, пока кто-то решит за нас, — это путь в никуда. Мы должны брать ответственность на себя, а не надеяться на коллектив.

— Да как же так, Степан Ильич? — возмутилась Марья Семёновна из Малиновки, доярка с сорокалетним стажем. — Мы же всю жизнь вместе! Кто коров доить будет, если каждый свою ферму откроет? Кто поля пахать? Разбежимся — и всё, деревни не станет! Да и где запчасти брать? У нас половина тракторов на последнем издыхании!

— Марья права, — поддержал её дед Матвей из Берёзовки. — Я ещё помню, как после войны вместе поднимали хозяйство. Тогда тоже тяжело было, но держались друг за друга. И вот он, наш совхоз — кормилец наш. Мы не просто работники — мы одна семья. Разве можно семью делить на куски?

Виктор, молодой механизатор из Малиновки, встал и громко произнёс:

— А я вот что скажу: давайте попробуем по‑новому. У меня трактор, у Петра — комбайн. Объединимся, создадим кооператив. Будем сами продавать зерно, сами закупать запчасти. Не ждать, пока нам скажут, что делать, а самим решать. Но при этом останемся вместе — просто по‑другому организуемся.

Споры разгорались. Одни настаивали на разделении, другие — на сохранении единства. Я слушал и чувствовал, как во мне поднимается странное, липкое чувство. Степан Ильич говорит правильно про силу и самостоятельность, но разве один в поле воин, когда поле — бескрайнее и требует десятка рук? Марья Семёновна с дедом Матвеем правы в том, что вместе нас не сломить, но в их словах только прошлое, только память. А Виктор говорит о будущем, но оно какое-то туманное.

Собрание шло уже третий час, а единого решения так и не было. Голоса разделились, люди начали уставать. И тут я, сам не понимая, что делаю, сделал шаг вперёд. Отец слегка коснулся моей руки, будто хотел остановить. Но я уже ничего не мог с собой поделать.

— Простите, что вмешиваюсь, — мой голос прозвучал словно со стороны.

В зале повисла тишина. На меня уставились десятки глаз — удивлённых, настороженных. Ещё бы: собрание, где решается судьба трёх деревень, спорили уважаемые, взрослые люди, а тут я — шестнадцатилетний пацан.

— Я очень удивляюсь словам некоторых говоривших, — произнёс я и сам удивился, как твёрдо это прозвучало. — Они говорят: «каждый сам за себя», «выживает сильнейший». Но разве так человек всегда жил? Нет! Мы выживали именно потому, что помогали друг другу.

Я по очереди встретился глазами со Степаном Ильичом, с Марьей Семёновной, с Виктором.

— Вы разве не видите, что нас толкают на это разделение? Кто‑то очень хочет, чтобы мы рассорились, переругались, начали делить землю и технику, как голодные псы — кость. Они знают: пока мы вместе — мы сила. А по отдельности — нас легко сломать, подчинить, заставить работать на кого‑то другого. И мы ведёмся! Ведёмся на эти слова — а это не наша правда!

Я выпрямился во весь рост. Слова лились сами, будто я их давно знал, но только сейчас решился произнести.

— Давайте не будем ломать то, что строилось десятилетиями. Давайте держаться друг за друга — и тогда мы выстоим. Не просто выживем, а станем сильнее. Потому что наша сила — в единстве, в нашей истории, в нашей земле! И пока мы помним об этом — нас не победить!

Я замолчал. Тишина стояла такая глубокая, что я услышал, как бьётся мотылёк о лампочку под потолком. А потом дед Матвей, кряхтя, поднялся со стула и начал хлопать. Раз, другой, третий. Его сухие ладони издавали глухой, ритмичный звук.

— Молодец, Олег! Золотые слова!

За ним зааплодировали другие. Постепенно весь зал наполнился одобрительными возгласами. Наташка, поймав мой взгляд, подмигнула.

Иван Петрович поднял руку, призывая к порядку:

— Хорошо, товарищи. Раз уж молодёжь нас так вдохновила, предлагаю провести голосование. Кто за то, чтобы остаться единым хозяйством и работать сообща — поднимите руки.

Руки взметнулись вверх — сначала несколько, потом десятки, сотни. Поднял руку и сам Иван Петрович.

— Кто за разделение и индивидуальную работу?

Поднялось всего несколько рук — в основном сторонники Степана Ильича.

— Итоги ясны, — объявил директор. — Большинство за единство. Но мы не будем заставлять тех, кто не готов. Решением общего совета несогласным будет выделена земля пропорционально количеству членов их семей, с приоритетом расположения поближе к их домам. Техника распределяется по остаточной стоимости, запасы — пропорционально вкладу и потребностям.

Через неделю был составлен подробный план раздела. Те, кто решил отделиться, включая Степана Ильича и его группу, получили небольшие участки земли, старый трактор, прицеп и запас топлива на первый сезон. Основные поля, центральная ферма и большая часть техники остались в общем пользовании.

Когда документы были подписаны, Иван Петрович подошёл к Степану Ильичу:

— Ну что, сосед, мир?

Тот помолчал, потом протянул руку:

— Мир. И спасибо, что не стали нас ломать. Может, посмотрим, как у вас получится, а у нас — и в будущем ещё объединимся.

А потом Степан Ильич подошёл ко мне.

— Олег, подожди. Ты тогда на собрании хорошо сказал. Я, старый дурак, сначала не понял, — он запнулся, подбирая слова, — а теперь вижу: ты был прав. Сила — в единстве. Мы пока пойдём своим путём, но… если помощь понадобится — ты скажи. И если нам что — тоже зови.

— Договорились, дядя Степан, — ответил я. — Мы же соседи. И земля у нас одна.

Я шёл домой, вдыхая прохладный вечерний воздух, и чувствовал, как в груди разливается тепло. Что-то менялось в Берёзовке — да и во мне самом. Я тогда не знал, куда заведёт меня этот путь, но впервые ощутил, что от моих слов что-то зависит. Что взрослые могут слушать не просто «мелкого», а человека с мнением. И это чувство пьянило покрепче любого вина, которое пацаны тайком пробовали за гаражами.

Наташка догнала меня у дома.

— А ты, гляжу, в ораторы записался, — хмыкнула она, сунув руки в карманы промасленной спецовки. — Не думала, что ты таким смелым бываешь.

— Я сам от себя не ожидал, — честно признался я.

— Молодец. Слушай, завтра после уроков Иван Петрович сказал прийти в бокс, движок у восьмого трактора барахлит. Поможешь?

— Конечно. Вместе же работаем.

Она кивнула и пошла к своему дому.

Я стоял и смотрел вслед Наташке, пока её фигура не растворилась в сумерках. Потом поднял голову к небу. Звёзды, такие далёкие и равнодушные ещё недавно, теперь будто подмигивали мне — будто знали что‑то, чего я пока не понимал.

Дома меня ждали привычные звуки: мать гремела посудой на кухне, сестрёнки хихикали в комнате, отец что‑то мурлыкал себе под нос, разбирая инструменты. Я замер на пороге, вслушиваясь в эту мелодию дома — простую, родную, вечную. Но теперь она звучала по‑другому. В ней появилась новая нота — та самая, что зазвучала сегодня в клубе.

— Ну что, герой, — отец оторвался от своего занятия и посмотрел на меня внимательно, — наговорил там речей, да?

Я смутился, пожал плечами:

— Да так… Просто сказал, что думал.

Отец отложил гаечный ключ, вытер руки ветошью и подошёл ко мне. Его ладонь тяжело легла на моё плечо.

— Ты правильно сказал, — произнёс он негромко. — Я слушал и думал: а ведь пацан-то дело говорит. Мы тут все за деревьями леса не видели. А ты… ты свежим взглядом глянул.

Я поднял глаза на отца — и увидел в его взгляде то, чего никогда раньше не замечал: уважение. Не просто отцовскую гордость, а именно уважение взрослого к взрослому. И от этого внутри всё как-то перевернулось.

— Спасибо, батя, — только и смог выговорить я.

— Да не за что, — он потрепал меня по волосам, как маленького, но в этот раз я не почувствовал себя ребёнком. — Завтра с утра пораньше в гараж. Восьмой трактор, говорят, капризничает. Поможешь?

— Конечно, — я улыбнулся. — Вместе же работаем.

Отец хмыкнул, но улыбка тронула уголки его губ:

— Точно. Вместе.

Я прошёл в дом, сел за стол. Мать поставила передо мной тарелку с горячей картошкой и котлетами — как всегда, когда я задерживался. Сестрёнки наперебой стали рассказывать, что у них в школе случилось, дёргали за рукав, требовали внимания. Я кивал, отвечал, смеялся их шуткам — но мыслями был где‑то далеко.

В голове снова и снова прокручивались события дня: споры на собрании, напряжённые лица взрослых, тишина, когда я сделал шаг вперёд, первые хлопки деда Матвея… И слова Степана Ильича: «Ты был прав. Сила — в единстве».

За окном совсем стемнело. В небе горели звёзды — теперь они казались ближе, чем раньше. Будто протяни руку — и достанешь. Или они сами протянут руку тебе.

Я вдруг отчётливо понял: мир больше не будет прежним. Ни для Берёзовки, ни для Малиновки, ни для Заречья. И не только потому, что мы решили остаться единым хозяйством. А потому, что что‑то изменилось во мне самом. Я больше не просто мальчишка, который помогает отцу в гараже. Я — часть этого круга, этого единства. И от моих слов, от моих решений теперь что‑то зависит.

Мать выключила свет на кухне. Сестрёнки, наконец, угомонились и отправились спать. Я поднялся к себе на чердак, лёг на кровать и уставился в маленькое окошко. Звёзды всё так же мерцали — но теперь они не казались чужими. Они были частью чего‑то большого, к чему я тоже принадлежал.

Где‑то вдалеке протрубил трактор — кто‑то из соседей проверял технику перед весной. Этот звук, такой привычный и родной, прозвучал как обещание. Обещание работы, трудностей, но и чего‑то нового. Чего‑то, что мы создадим вместе.

Я закрыл глаза, и сон пришёл быстро — лёгкий, спокойный, с ощущением, что впереди ждёт не просто ещё один день в деревне, а начало чего‑то важного.

Завтра будет новый день. И я готов к нему.

Глава 2 Карта совхоза

Неделя после собрания пролетела быстро. Жизнь в Берёзовке входила в новую колею — тревожную, но пока ещё мирную. Взрослые с утра до ночи пропадали в боксах и на ферме: готовили технику к весне, латали то, что ещё можно было залатать, и прикидывали, хватит ли горючего до конца посевной. Мы, школьники, крутились рядом после уроков. Иван Петрович теперь совмещал две должности — директора школы и директора совхоза — и, кажется, вообще перестал спать. Но на тракторное дело время находил неизменно.

После уроков я, как обычно, направился в бокс. Мартовское солнце уже припекало по-весеннему, сгоняя последние островки серого, ноздреватого снега с обочин. На старых берёзах у школы галдели грачи — первые вестники тепла, вернувшиеся с зимовки и теперь деловито обживающие свои прошлогодние гнёзда. Воздух пах талой водой, влажной землёй и сладковатым дымком из печных труб. Где-то далеко, над рекой, пробовал голос невидимый жаворонок, и этот звук странно бодрил — словно природа сама обещала, что всё образуется.

В тот день в боксе собрались почти все наши: я, Наташка, Колька Лыткин из Малиновки и Серёга по прозвищу Шкиф из Заречья. Иван Петрович выдал нам задание — перебрать топливную аппаратуру на восьмом «Беларусе», который всю зиму простоял в ремонте без толку, потому что запчастей не было.

— Своими мозгами думайте, — буркнул он, бросив на верстак замасленный узел. — Запчастей новых не будет, ясно? Значит, восстанавливаем старые. Творчески восстанавливаем.

— Творчески — это как? — хмыкнул Колька, почёсывая затылок.

— А так: что сломалось — точим, что прохудилось — запаиваем, что оторвалось — привариваем. Как деды наши делали. Ясно?

— Ясно-то ясно, — проворчал Шкиф, ковыряя отвёрткой ржавую гайку. — Только дедам нашим запчасти с Уралмаша везли, а нам кто повезёт?

— Твоя голова повезёт, если включишь, — отрезал Иван Петрович. — Или хочешь пешком за плугом ходить?

— Пешком — это полезно для здоровья, — хмыкнула Наташка, не поднимая глаз от детали. — Особенно по нашим грязям. Все мышцы качает.

— Вот и качай мышцы мозга пока что, — парировал Иван Петрович. — Кто мне тут в прошлый раз говорил, что форсунку от жиклёра не отличит? Шкиф, не ты ли?

— Так я и не спорю, Иван Петрович, — Шкиф виновато улыбнулся и склонился над аппаратурой ниже, чтобы не встречаться взглядом.

Мы дружно рассмеялись. Работа пошла веселее. Колька с Шкифом заспорили о чём-то своём, вполголоса переругиваясь, а Наташка, как всегда, молча и точно подгоняла деталь за деталью, изредка бросая на меня короткие взгляды — проверяла, не отстаю ли. Я не отставал.

Пока возились с аппаратурой, я то и дело поглядывал на стену, где висела большая, выцветшая от времени карта совхоза «Уральский труженик». Карту эту я знал наизусть с первого класса, но сейчас, после всего случившегося, она словно обрела новый смысл.

Три деревни располагались цепочкой вдоль реки Чусовой, петлявшей меж пологих увалов и заливных лугов. Берёзовка, где жил я, стояла выше всех по течению, на левом берегу. В ней было сто двадцать дворов — самая крупная из трёх. Здесь же, в Берёзовке, находилось и сердце совхоза: сельсовет, гараж с техникой и центральная ферма. Сельсовет — приземистое кирпичное здание с облупившейся голубой краской на наличниках — стоял в центре деревни, у площади, где мы обычно собирались на праздники. Гараж, который все называли просто «боксы», раскинулся на выезде в сторону полей — длинные металлические ангары, хранившие всю нашу технику: от стареньких гусеничных ДТ-75 до более новых «Беларусов», от плугов до сеялок. Там же была яма для ремонта и склад запчастей, ныне почти пустой.

Центральная ферма располагалась на восточном краю Берёзовки, ближе к реке. Там держали дойное стадо — около двухсот голов. Рядом с фермой, чуть в стороне от дороги, стояли силосные ямы — три бетонных короба, врытых в землю. Сейчас, в начале марта, они были почти пусты, но осенью туда закладывали кукурузу и подсолнечник, чтобы зимой кормить скот. От фермы тянуло привычным запахом сена и сырости.

Ниже по реке, в пяти километрах, лежала Малиновка — восемьдесят дворов. Там была своя небольшая ферма для молодняка и телят. А ещё через семь километров — Заречье, шестьдесят дворов, уже на правом берегу. От нас до райцентра было сорок километров просёлочной дороги, и это расстояние сейчас казалось огромным.

Особое место на карте занимала мельница. Она стояла на отшибе, в полутора километрах выше Берёзовки по течению, где река делала крутой изгиб и течение становилось быстрее. Старый каменный сруб, сложенный ещё до революции, венчало огромное деревянное колесо. Мельница работала от воды и исправно молола зерно для всей округи — и для нас, и для Малиновки, и для Заречья. Зимой, правда, застывала, но весной, как только лёд сходил, колесо снова начинало своё мерное скрипучее вращение. Отвечал за мельницу дед Матвей — он лучше всех понимал её капризный нрав.

Рядом с мельницей, на небольшом пригорке, где даже в половодье было сухо, располагался совхозный ток — открытая утрамбованная площадка, обнесённая низким дощатым забором. Там, под навесами из почерневшего шифера, стояли деревянные закрома для зерна и старенькая веялка с ручным приводом. На току всегда пахло пылью и просушенным зерном, а в хорошую погоду зерно рассыпали прямо по земле, ворошили деревянными лопатами и слушали, как оно шуршит, перекатываясь под солнцем.

В совхозе числилось семнадцать полей. Они раскинулись по обе стороны реки, повторяя изгибы рельефа, где ровными скатертями, где волнистыми увалами. Одиннадцать из них были давно освоены — пахали их ещё наши деды. Четыре поля лежали у самой Берёзовки, на плодородных речных наносах; два — у Малиновки, на пологих склонах холмов; ещё два — за Заречьем, ближе к райцентру, на открытой равнине, продуваемой всеми ветрами. Кроме того, имелись три поля на сухих увалах за Малиновкой, где почва была скуднее, зато отлично родила овёс и гречиху, а подсолнухи там вырастали в человеческий рост. Эти одиннадцать полей кормили совхоз десятилетиями.

Но были ещё шесть полей, и это была наша головная боль и надежда одновременно. Иван Петрович говорил о них редко, но всегда с каким-то особым выражением — не то мечты, не то досады. Поля эти значились на карте под номерами с двенадцатого по семнадцатое, но разработка на них толком так и не начиналась. Земли были богатые — чернозём вперемешку с речным илом и перегноем, — но добраться до них было той ещё задачей.

Двенадцатое и тринадцатое лежали в пойме Чусовой, по ту сторону глубокого оврага, поросшего ольшаником и диким малинником. Овраг этот тянулся почти на километр, и на дне его, среди замшелых камней, журчал ручей, который весной превращался в бурный поток. Единственная дорога туда — старая грунтовка, которую размывало каждый год, и ехать по ней можно было только в сухую погоду, да и то с опаской. Четырнадцатое и пятнадцатое находились за Лебяжьим логом — широкой, открытой всем ветрам балкой, километрах в двенадцати от Берёзовки. Лог этот славился густыми травами: тимофеевка, клевер, дикий пырей поднимались там в рост человека, а по краям росли кусты шиповника и дикой вишни. Весной лог наполнялся гомоном перелётных птиц — уток, куликов, чибисов, а в высокой траве токовали тетерева.

Шестнадцатое поле пряталось за невысоким сосновым бором на песчаном взгорке, где воздух пах хвоей и смолой даже в самую жару. Земля там была лёгкая, супесчаная, отлично подходила для ржи и картофеля, но добраться до неё можно было, только прорубив просеку — дороги туда не существовало вовсе. Семнадцатое поле и вовсе лежало на дальних холмах с выходами серого камня-плитняка, где среди скальных обнажений ютились колонии сусликов и грелись на солнце юркие ящерицы. Только узкая тропа, протоптанная охотниками, вела в те края.

— Чего ты там всё выглядываешь? — спросила Наташка, подойдя ближе. Она вытерла руки ветошью и встала рядом, тоже глядя на карту. — Уже час на неё пялишься.

— Да так, — пожал я плечами. — Просто думаю.

— О чём? О дальних полях?

— И о них тоже. Смотри, сколько их — и все неосвоенные.

Наташка прищурилась, разглядывая карту.

— Ну, двенадцать-тринадцать — за оврагом. Четырнадцать-пятнадцать — за логом. Шестнадцать — за бором. Семнадцатое — вообще на выселках. — Она перечислила всё по памяти, будто сама пахала эти поля всю жизнь. — И что? В них дело?

— Дело в том, что без них нам туго придётся. Одиннадцати полей может не хватить.

— Не хватить? — Колька оторвался от верстака и подошёл к нам. — Да ладно тебе, Олег, всю жизнь одиннадцать пахали и ничего, жили же!

— Жили, — согласился я. — Но тогда и субсидии были, и запчасти, и вообще всё по-другому было. А теперь что? Если урожай плохой — и всё, коров кормить нечем. Людей кормить нечем.

Колька нахмурился, но спорить не стал. Зато Шкиф, услышав наш разговор, тут же влез:

— А я вот с батей говорил, он считает, что дальние поля — это гиблое дело. Пока туда доберёшься, соляры сожжёшь больше, чем зерна соберёшь. Экономика.

— Не скажи, — вдруг встряла Наташка, неожиданно серьёзно. — Если дорогу сделать нормальную, а не по грязи месить, то и соляры уйдёт не так много. А земля там хорошая. Посмотри на карту: четырнадцатое и пятнадцатое — это же лог, там вода близко, трава прёт как бешеная. Значит, и зерно попрёт.

— Дак дорогу-то кто делать будет? — не унимался Шкиф. — У нас и так техника еле дышит, а ты — дорогу.

— А мы и будем, — тихо сказал я. — Все вместе. Если решим, что надо.

Повисла короткая пауза. Наташка смотрела на меня оценивающе, Колька задумчиво крутил в пальцах гайку, а Шкиф только неопределённо хмыкнул.

— А зря, — неожиданно произнёс Иван Петрович, подошедший к нам сзади. Мы даже вздрогнули. Он, оказывается, всё это время слушал наш разговор и теперь стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на карту с каким-то странным выражением — не то печали, не то решимости. — Зря вы, ребятки, спорите. Если этот год переживём, придётся осваивать. Только так нам и выжить — расширяться.

— Иван Петрович, — осторожно вставил я, — а почему раньше-то не осваивали? Ну, в прежние годы?

Он вздохнул, потёр переносицу.

— В прежние годы, Олег, нам говорили сверху: «Не надо, не лезьте, техники не хватит». И мы слушались. А теперь нам никто ничего не говорит — и выбирать приходится самим. Вот я и думаю: может, оно и к лучшему?

— Как это к лучшему? — не понял Колька. — Когда бросили всех — это к лучшему?

— А так, Коля. Когда бросили — мы теперь сами себе хозяева. Что решим, то и сделаем. Никто не укажет, никто не запретит. Земля — она наша. И что с ней делать — нам решать.

Он подошёл к карте и ткнул пальцем в двенадцатое поле.

— Вот здесь. Пойма. Илистые почвы, влаги много. Пшеница там будет стеной стоять. А четырнадцатое и пятнадцатое — суше, для овса и ячменя самое то. Шестнадцатое — под рожь пустим, там пески, ей там раздолье. А семнадцатое… — он помолчал, — каменистое, конечно, но подсолнух и там взойдёт, если постараться.

— Дороги туда нет, Иван Петрович, — повторил Шкиф упрямо. — На чём технику гнать? На честном слове?

— Дороги нет, — согласился Иван Петрович, — но земля есть. А земля — это еда. Понимаешь? Если мы не накормим себя сами, нас никто не накормит. Никто. — Он обвёл нас тяжёлым взглядом. — Вы, молодые, должны это понимать лучше всех. Вам на этой земле жить. Нам-то, старикам, что? Мы уже своё отпахали. А у вас всё впереди.

Он помолчал, потом добавил тише:

— К осени надо бы разведать, что там да как. Дорогу прикинуть, кусты посмотреть. Может, и расчистим потихоньку.

Я кивнул, а внутри что-то загорелось. Разведать. Посмотреть. Это же не просто помечтать — это настоящее дело.

— Я бы сходил, — вырвалось у меня.

Иван Петрович глянул на меня с интересом, но ничего не сказал.

— Куда сходил-то? — тут же подозрительно спросила Наташка. — Один, что ли?

— Можно и одному. Чего там ходить — ноги есть.

— Ну да, ноги есть, а мозгов с собой взять? — хмыкнула она. — Один, за Лебяжий лог… А если что случится? Кто тебя там найдёт?

— Ничего со мной не случится. Я аккуратно.

— Ага, аккуратно, — передразнила она. — Как в прошлом году, когда в трансмиссию пальцы засунул?

— Я не засунул, я проверял зазор, — возразил я, чувствуя, что краснею.

— Вот и проверь зазоры в своей голове, — Наташка скрестила руки на груди точь-в-точь как Иван Петрович. — Один он пойдёт. А то, что у меня ноги тоже есть — это не считается?

— Ты хочешь со мной?

— Ну, кто-то ж должен проследить, чтобы ты там не потерялся и пальцы в нору к сусликам не засунул.

Колька и Шкиф заржали. Иван Петрович только покачал головой и отошёл к другому трактору, но, кажется, прятал усмешку в усах.

Так и решили: как только сойдёт снег и чуть подсохнут дороги, мы с Наташкой отправимся на разведку. Вдвоём. Просто чтобы увидеть своими глазами те поля, которые могли стать нашим будущим. В конце концов, кто ещё, если не мы сами, обустроит нашу землю?

Мы закончили с топливной аппаратурой уже затемно. Иван Петрович, проверив нашу работу, довольно кивнул:

— Не идеально, но заведётся. Молодцы. Завтра попробуем запустить.

Мы устало переглянулись — руки дрожали от напряжения, спина ныла, а в ноздрях до сих пор стоял запах масла и ржавчины. Но внутри теплилось что‑то новое — чувство сделанного дела, пусть и маленького, но своего.

— Домой, что ли? — зевнул Колька. — У меня уже глаза слипаются.

— Пойдём, — согласился Шкиф. — Завтра ещё этих жиклёров наберём, будем учиться отличать.

Ребята засобирались, а мы с Наташкой задержались у карты. Остальные уже вышли, и в боксе стало непривычно тихо — только тикали старые часы на стене да где‑то капала вода.

— Ты правда хочешь туда пойти? — тихо спросила Наташка, ткнув пальцем в сторону дальних полей на карте.

— Правда, — я пожал плечами. — А ты?

— И я правда. Просто… страшно немного. В смысле, не сама дорога, а то, что там увидим. Вдруг это и правда гиблое место?

Я усмехнулся:

— Если бы оно было гиблое, дед Матвей не стал бы его на карту наносить. Да и Иван Петрович зря говорить не станет.

Наташка помолчала, потом кивнула:

— Ладно. Значит, договорились. Как подсохнет — идём.

Мы вышли из бокса. Вечер был ясный, морозный. Над деревней висела огромная луна, отбрасывая длинные тени от берёз и заборов. Где‑то лаяла собака, а из трубы сельсовета шёл ровный столб дыма — значит, там ещё кто‑то работал.

— Знаешь, — вдруг сказала Наташка, когда мы дошли до развилки, где наши дороги расходились, — мне кажется, это правильно. Что мы идём. Взрослые столько лет ждали, пока им скажут, что делать. А мы не будем. Мы сами решим.

Я посмотрел на неё — она стояла, засунув руки в карманы спецовки, и смотрела куда‑то вдаль, за реку, туда, где начинались те самые поля. В лунном свете её лицо казалось непривычно серьёзным.

— Да, — сказал я. — Сами.

Она улыбнулась, махнула рукой и пошла к своему дому. Я стоял и смотрел ей вслед, пока её фигура не скрылась за поворотом.

Дома, как всегда, было шумно и тепло. Сестрёнки уже спали, мать накрывала на стол, отец возился с каким‑то инструментом.

— Ну что, герой, — мать поставила передо мной тарелку с дымящейся картошкой, — опять до ночи в гараже пропадал?

— Да не пропадал, а работал, — возразил я, усаживаясь за стол. — Топливную аппаратуру перебирали.

Отец поднял голову:

— И как?

— Заведётся, — уверенно сказал я.

Он усмехнулся:

— Вижу, директор из тебя растёт.

— Почему это?

— А потому что ты теперь не просто помогаешь, а решаешь. Вижу же — глаза горят.

Я промолчал, но внутри всё сжалось от неожиданной гордости. Отец редко говорил такие вещи.

После ужина я поднялся на чердак. Сел у окошка, достал блокнот и начал чертить. Не схему трактора, как обычно, а что‑то другое. Карту. Ту самую, но не официальную, а свою — с пометками, стрелками, планами.

Вот двенадцатое поле — пойма, там пшеница. Надо промерить глубину оврага, прикинуть, где мост ставить. Четырнадцатое и пятнадцатое — лог. Там, наверное, можно сделать объездную дорогу вдоль опушки. Шестнадцатое — за бором. Значит, сначала просека, потом уже пахота. Семнадцатое… каменистое, но Наташка права — подсолнух там взойдёт.

Я рисовал, отмечал, прикидывал. В голове крутились цифры: сколько нужно досок для моста, сколько человек на расчистку, сколько топлива на первый выезд. И главное — когда успеть всё это сделать до посевной.

За окном луна поднялась ещё выше. Где‑то вдали протрубил трактор — кто‑то из соседей проверял технику перед сном. Этот звук, такой привычный и родной, теперь звучал по‑новому. Как обещание.

Завтра мы запустим восьмой «Беларус». Потом проверим остальные машины. А как только подсохнет земля — отправимся с Наташкой на разведку. Увидим те поля своими глазами. Потрогаем землю руками. Решим, с чего начать.

Я закрыл блокнот, лёг на кровать и уставился в потолок. В голове всё ещё крутились карты, дороги, поля. Но теперь это была не просто схема хозяйства. Это был наш план. Наш выбор. Наша земля.

И впервые в жизни я отчётливо понял: будущее не приходит само. Его строят. Кирпичик за кирпичиком, поле за полем, решение за решением. И начинать можно прямо сейчас.

Я закрыл глаза. Сон пришёл быстро — лёгкий, ясный, полный образов: вот мы с Наташкой идём по тропе к Лебяжьему логу, вот расчищаем просеку за бором, вот сеем первые зёрна на двенадцатом поле…

А утром будет новый день. И новая работа.

Глава 3 Овраг

Двадцать пятого апреля я проснулся рано, ещё до того, как мать начала громыхать печной заслонкой. Солнце только-только позолотило верхушки берёз, и от реки тянуло свежестью — той особенной, апрельской, когда земля уже прогрелась, а вода ещё дышит холодом. За окном надрывались скворцы — пару дней назад они заняли старый скворечник у нашего палисадника и теперь каждое утро устраивали такой концерт, что хоть подушкой накрывайся.

Я умылся ледяной водой из рукомойника, съел краюху хлеба с молоком, накинул лёгкую куртку и вышел во двор. Велосипед — старенький «Уралец» с облезлой рамой и вечно слетающей цепью — стоял у забора, дожидаясь меня. Ещё вчера после уроков мы договорились с Наташкой: выезжаем в семь утра, успеваем до полудня обернуться. Она должна была подойти к моему дому. Я прислонился к забору и стал ждать, поглядывая на улицу.

Улица была пуста. Только соседский петух бодро топтал пыль у палисадника, высматривая, чем бы поживиться. Прошло десять минут, пятнадцать. Наташка не шла. Я уже собрался было идти к ней сам, когда из-за поворота вынырнул Колька Лыткин собственной персоной — запыхавшийся, растрёпанный, будто бежал без оглядки.

— Олег, стой! — крикнул он, ещё издали размахивая рукой. — Не жди её!

— Чего такое? — я нахмурился.

— Батя её с утра на ферму загнал, — Колька остановился, упёрся руками в колени, переводя дух. — У них там корова растелилась, а приплод слабый оказался, тёлка еле дышит. Марья Семёновна сказала — без Наташки не справятся. Она тебе записку передала.

Он сунул мне сложенный вчетверо тетрадный листок. Почерк у Наташки был быстрый, летящий: «Олег, извини, срочно надо на ферме. Без меня не пропадёшь, а я как освобожусь — прибегу. Если что — не геройствуй там. Наташка».

— Так, значит, один пойду, — сказал я, пряча записку в карман.

— Один? — Колька засомневался. — Может, меня возьмёшь? Я бы тоже сходил.

— Ты же говорил, что дальние поля — гиблое дело, — хмыкнул я, вспоминая наш разговор в боксе.

— Ну… так то я говорил вообще, а так-то интересно.

— Ладно, давай вместе. Два велосипеда — быстрее доедем.

Но тут Колька вздохнул и покачал головой:

— Не могу. Батя велел в боксе быть, запчасти перебирать. Иван Петрович вчера на него насел — мол, план по ремонту висит, молодёжь задействовать надо. Так что извини, Олег. Сам.

— Сам так сам, — я пожал плечами.

В конце концов, чего бояться? Двенадцать километров в одну сторону — не расстояние. Доеду до Лебяжьего лога, оставлю велик, а дальше пешком до полей. Полю пятнадцатому, что за логом, я собирался уделить особое внимание: Иван Петрович говорил, что там отличные почвы — сухие, ровные, для овса и ячменя самое то. Но главное — рядом с тем полем, если верить карте, был глубокий овраг, заросший лесом. Через него дороги нет, но если найти обход или удобный спуск, то можно будет проложить нормальный путь для техники. Вот с этого и стоило начать.

Я закинул за плечи старый отцовский рюкзак — там лежали фляга с водой, два ломтя хлеба с салом, спички, компас и потрёпанная тетрадка с заметками по карте. Поправил цепь на «Уральце», крутнул педаль — колесо завертелось послушно. И выехал со двора.

Дорога за Берёзовкой сначала шла накатанной грунтовкой через поля. Земля подсохла на удивление хорошо — апрельское солнце постаралось. Кое-где ещё блестели лужи в колеях, но в целом ехать было легко. Ветер дул в спину, тёплый, пахнущий прелой травой и берёзовым соком. Над полями звенели жаворонки — десятки, сотни невидимых колокольчиков в вышине.

Я проехал мимо четвёртого поля, где уже зеленели ровные строчки озимой ржи. Дальше начался пологий спуск, и дорога нырнула в низину. Здесь, у края поля, стоял старый дощатый сарай для инвентаря, и возле него я заметил Виктора — того самого механизатора из Малиновки, что выступал на собрании. Он возился с сеялкой и, заслышав скрип моего велосипеда, поднял голову.

— Олег? Ты куда это один?

— На разведку. К дальним полям.

— На велике? — он усмехнулся, утирая пот со лба. — Ну, удачи. Там за логом дороги вообще нет, имей в виду.

— Знаю, — кивнул я. — Потому и еду.

— Ну, бывай. Если что, к вечеру возвращайся, а то родители заволнуются.

Я поехал дальше. Километра через четыре грунтовка сменилась едва заметной колеёй, что вела в сторону лога. Здесь уже начинались по-настоящему дикие места. Дорогу обступал смешанный лес — берёзы и осины стояли вперемешку, их стволы белели и серебрились на солнце. Земля под колёсами стала мягче, податливее, и цепь несколько раз слетала с задней звёздочки, пока я не сбавил ход.

Птичий гомон здесь стоял такой, что закладывало уши. Где-то в кронах пересвистывались синицы, барабанил по сухому стволу дятел, а из глубины леса доносилось воркование горлицы. Воздух был густым и сладким от запаха разогретой хвои и прошлогодней листвы. По обочинам уже вылезли первые цветы — мать-и-мачеха, медуница, а на солнечных прогалинах желтели россыпи гусиного лука.

Часа через полтора я добрался до Лебяжьего лога. Это была широкая балка, прорезавшая холмы, словно огромный нож. Склоны лога поросли высокой, по пояс, сухой травой — тимофеевкой и пыреем, которые уже начинали пробиваться свежей зеленью снизу, из спутанных прошлогодних стеблей. На дне лога блестела вода — остатки талых снегов, ещё не до конца впитавшиеся в землю. Над водой носились чибисы, то и дело оглашая округу своими скрипучими, встревоженными криками.

Я слез с велосипеда и повёл его в руках, высматривая, где бы оставить. У края лога росла корявая дикая яблоня — к ней я и примотал «Уральца» обрывком верёвки, что предусмотрительно захватил с собой.

Дальше пошёл пешком, сверяясь по памяти с картой. Пятнадцатое поле должно было лежать сразу за логом, на пологом взгорке. Я перебрался через балку, прыгая с кочки на кочку, и вскоре вышел на открытое место. Поле и правда оказалось отличным: земля ровная, тёмная, жирная, без камней и буераков. Трактор здесь пройдёт — только дай дорогу. Я присел на корточки, поковырял землю пальцами — суглинок с перегноем, именно то, о чём говорил Иван Петрович.

Но чем дальше я шёл по краю поля, тем больше понимал главную проблему: с северной стороны оно упиралось прямо в глубокий овраг, густо заросший лесом. Тот самый, что на карте был обозначен просто «Овраг № 3». Подойти к нему напрямую мешал бурелом и густой ольшаник, вдобавок склон резко обрывался вниз, на несколько метров. Никакой трактор здесь не спустится.

«Надо искать обход», — подумал я и двинулся вдоль кромки оврага, продираясь сквозь кусты.

Шагал я осторожно, поглядывая под ноги — под прелой листвой могли прятаться ямы. Пахло сыростью и грибами, хотя грибной сезон был ещё далеко. Где-то внизу, на дне оврага, журчала вода — талый ручей продолжал свою работу, размывая землю. Склон был неровным, кое-где обнажались корни деревьев, словно узловатые пальцы, вцепившиеся в почву.

Я уже подумывал поворачивать обратно, когда заметил странную вещь. У самой кромки оврага, метрах в десяти от того места, где я стоял, земля казалась слишком свежей. Будто здесь недавно был оползень: кусок дёрна сполз вниз вместе с кустом шиповника, обнажив мокрую глину и что-то ещё.

Я подошёл ближе и присел, вглядываясь. Из-под глины торчал край чего-то… неестественно ровного. Сначала я подумал — старая дренажная труба, здесь иногда такое встречалось. Но цвет был неправильный: не ржавый чугун и не серый бетон, а тускло-металлический, с каким-то зеленоватым отливом. И никакой ржавчины — хотя, судя по тому, как глубоко эта штука сидела в земле, лежать она здесь должна была очень давно.

— Что за чертовщина? — пробормотал я и, ухватившись за ствол ближайшей ольхи, осторожно спустился пониже, к самому обнажению.

Теперь я видел лучше. Это была не труба. Из глины выступала гладкая плита — металлическая или какая-то сплавная, с едва заметными линиями на поверхности. Линии складывались в геометрический узор, совершенно чужой глазу — никаких привычных стыков, сварных швов или креплений. Просто идеально ровная поверхность, уходящая куда-то вглубь склона.

Я попытался расковырять глину носком ботинка. Поддалась легко. Ещё немного, ещё — и передо мной открылся край прямоугольной плиты, уходящей в землю. Ладонь сама потянулась к ней.

Металл был холодным. Очень холодным — холоднее, чем можно было ожидать от нагретой апрельским солнцем земли. И гладким, как стекло, но без скользкости. Я провёл рукой — ни царапины, ни шероховатости. Будто эту штуку отлили вчера, а не пролежала она здесь неизвестно сколько.

И тут плита дрогнула.

Я отдёрнул руку, едва не потеряв равновесие на склоне. От неожиданности сердце бухнуло куда-то в горло. Плита медленно, беззвучно подалась внутрь склона, и за ней открылась темнота. Не пещера — ровный, прямоугольный проём, из которого пахнуло сухим, застоявшимся воздухом. И ещё чем-то, чему я не мог подобрать названия — не пылью, не плесенью. Чем-то совершенно чуждым.

Я стоял на склоне оврага, вцепившись в ствол ольхи, и смотрел в чёрный провал. Отверстие было идеально прямоугольным, словно вырезанным по линейке — только не в бумаге, а в самой земле. Сердце колотилось где-то у горла, и я чувствовал, как дрожат пальцы. Всё внутри кричало: «Уходи! Беги отсюда!»

Но я не ушёл.

Почему — сам не понимаю. Может, дело было в том странном спокойствии, что пришло следом за первым испугом. А может — в любопытстве. Том самом, что заставляло меня мальчишкой разбирать старые приёмники и выяснять, что у них внутри. Только теперь передо мной был не приёмник.

— Ну, Олег, — сказал я сам себе шёпотом, — ты этого хотел.

Голос прозвучал глухо, словно темнота съедала звуки. Я вспомнил про фонарик. В рюкзаке, во внешнем кармане, лежал старенький «жучок» — маленький, с лампочкой на батарейках. Отец всегда говорил: «В лес собрался — фонарь возьми. Даже днём. Пригодится». Я взял. И вот теперь, глядя в чёрный зев, был рад, что послушался.

Я достал фонарик, включил. Луч света упёрся в тускло мерцающую поверхность пола прямо за порогом. Пол был такой же гладкий, как и плита, и уходил куда-то вниз под небольшим углом. Лестницы не было — только плавный спуск, словно гигантский скат. Стены расширялись в стороны, образуя коридор метра три в ширину. Потолок терялся где-то высоко, луч туда не добивал.

Страх никуда не делся. Он сидел во мне, липкий и холодный, как глина на склоне. Но желание узнать, что там, дальше, пересилило. Я глубоко вздохнул — и шагнул.

Под ногами оказался твёрдый, чуть шероховатый материал, не скользкий, несмотря на угол наклона. Я сделал ещё шаг, потом ещё. Плита за спиной осталась на месте, не закрылась. Снаружи тянуло свежестью, и этот запах держал меня, как невидимая нить. Но я шёл вперёд, выставив фонарик перед собой.

Шаги отдавались гулким эхом, размножались где-то впереди. Коридор постепенно уходил вниз, и вскоре дневной свет позади превратился в крохотное пятнышко, а потом и вовсе исчез. Я остался в полной темноте, наедине с лучом фонарика и собственным дыханием.

Я шёл долго. Не знаю, сколько прошло времени — может, полчаса, может, час. Ноги начали гудеть от постоянного спуска. Стены коридора оставались неизменными — гладкая, однородная поверхность без намёка на швы или стыки. Воздух был сухим и прохладным, пахнул пылью, но не землёй, а чем-то иным — будто старым, давно не проветриваемым помещением. Никаких звуков, кроме моих шагов и дыхания.

Один раз я остановился и выключил фонарик, чтобы проверить, нет ли где впереди просвета. Темнота обступила меня со всех сторон — абсолютная, плотная, какой не бывает на поверхности даже в самую безлунную ночь. Я быстро зажёг свет снова, и сердце немного отпустило. Хоть что-то привычное в этом чужом месте.

А потом я увидел стену.

Впереди, метрах в пятидесяти, луч фонарика упёрся в тусклую преграду. Я прибавил шагу, и вскоре коридор кончился. Передо мной стояла стена — такая же гладкая, как и всё вокруг, но другая. Во-первых, она была вертикальной. А во-вторых — на ней что-то было.

Я подошёл ближе и поднял фонарик выше. На поверхности проступал едва заметный узор — не резьба, не рисунок краской, а словно сам материал менял цвет в определённом порядке. Линии складывались в фигуры, которых я не мог разобрать. Что-то геометрическое, но совершенно чуждое глазу.

Я протянул руку и прикоснулся к поверхности. И стена исчезла. Просто ушла в сторону — без звука, без колебания воздуха. Только что была перед носом, и вот уже открыт проход в темноту.

Я отдёрнул ладонь, будто обжёгшись, но ничего страшного не случилось. Передо мной оказался широкий, высокий коридор — уже не наклонный спуск, а ровный горизонтальный ход с высокими, от двух с половиной до трёх метров, потолками. Стены здесь были другие: не гладкие, а словно разделённые на большие тусклые панели, и луч фонарика дробился, отражаясь от них слабыми бликами. Воздух стал чуть теплее.

Я двинулся вперёд. Теперь я шёл не по наклонной, а по ровному полу, и это немного успокаивало. Но появилось новое чувство: я был здесь не один. Не в смысле людей, а в смысле — это место было построено. Кем-то. Для чего-то. И след этого «кого-то» ощущался в каждой линии, в каждой плоскости.

Коридор пересёкся с другим, потом с третьим. Я старался не терять направления — у меня не было с собой ничего, чтобы оставлять метки, а пол и стены были слишком ровными, чтобы на них можно было чем-то нацарапать стрелку. Пришлось запоминать повороты: сначала налево, потом шагов через сто — направо, потом прямо. С каждым шагом становилось яснее: это целый подземный комплекс. Не просто убежище — целая сеть ходов и помещений.

Я добрался до первой комнаты. Входа как такового не было — просто коридор расширялся, и вот я уже внутри. Луч фонарика выхватил из темноты странные, угловатые объёмы. Вдоль стен стояли ящики — крупные, возможно, в половину моего роста, из того же зеленовато-серого металла, что и плита на входе. Крышки были гладкими, без ручек. Я попытался открыть один — не поддался. Ни щели, ни зазора; казалось, это просто монолитный куб, хотя наверняка внутри что-то было. Сдался и пошёл дальше.

В следующей комнате обнаружились стеллажи — высокие, под потолок, с рядами полок. На полках лежали предметы, похожие на контейнеры, цилиндры, какие-то пластины. Я взял одну пластину в руки — лёгкая, прохладная, с рядами маленьких углублений, расположенных явно не случайным образом. На поверхности темнели знаки — не буквы, не цифры. Скорее, геометрические символы: круги, перечёркнутые линии, спирали. Я долго вертел пластину в руках, но так ничего и не понял. Положил на место.

Потом попалось помещение, которое я про себя назвал «кают-компанией». Там стояли низкие столы — гладкие, без ножек, словно вырастающие из пола, — и вокруг них кресла странной формы, будто вырезанные из цельных кусков материала и слегка подогнанные под человеческое тело. На столах лежали плоские панели, похожие на экраны, но погасшие, мёртвые. Я нажал на одну — безрезультатно. Ни кнопок, ни переключателей.

В другой комнате обнаружились шкафы — высокие, узкие, с прозрачными дверцами. За ними висело что-то вроде одежды: длинные ряды тускло-серых комбинезонов из непонятной ткани, не тронутой временем. Я прикоснулся к одному — ткань была тонкой, но очень прочной на ощупь, и почему-то холодной.

Я бродил по этим лабиринтам, наверное, не меньше получаса. И везде одно и то же: полумрак, теряющийся в углах; мёртвая тишина, нарушаемая только моими шагами; и странные, необъяснимые предметы, которые были одновременно и знакомыми по назначению — ящик для хранения, стул для сидения, — и совершенно чужими по исполнению.

Потом я зашёл ещё в одну комнату. Она была чуть меньше остальных и казалась почти пустой — только в дальнем конце темнело что-то громоздкое, похожее на высокое кресло или пульт. Я сделал несколько шагов, поднял фонарик повыше, пытаясь разглядеть.

И тут включился свет.

Неяркий, рассеянный, молочно-белый. Он шёл непонятно откуда — будто сами стены начали слабо светиться изнутри. Я замер, моргая от неожиданности. Фонарик вдруг стал ненужным. Помещение, которое я до этого видел лишь узким лучом, теперь проступило целиком — и оказалось куда больше, чем показалось сначала.

Но осматриваться я не стал. Потому что из тени, из дальнего угла комнаты, на меня вышел человек.

Он двигался неторопливо, чуть шаркающей походкой. Сперва я увидел сапоги — высокие, армейские, начищенные до блеска. Потом — край френча защитного цвета. И наконец — лицо.

Фонарик выпал из моей руки и покатился по полу, но я этого почти не заметил. Потому что я знал это лицо. Его знал каждый в нашей стране. Я видел его в школьных учебниках, на старых плакатах, что ещё висели кое-где в сельсовете, в кинохронике по единственному телевизору, что стоял в клубе. Усы, слегка тронутые сединой. Тяжёлый, спокойный взгляд из-под густых бровей. Слегка прищуренные глаза. Военная форма старого образца — такая, какую носили после войны, в сороковых. Маршальский китель с отложным воротником.

Передо мной стоял Сталин.

— Здравствуй, Олег, — произнёс он.

Голос был тихим, с лёгкой хрипотцой. Тем самым акцентом, что я слышал в старых записях. И имя моё он произнёс так, будто знал его давным-давно.

Я открыл рот, но не смог выдавить ни звука. Ноги приросли к полу. В голове билась одна-единственная мысль: «Этого не может быть».

А он сделал ещё один шаг ко мне, и в слабом, разлитом по комнате свете я увидел, что форма на нём — идеальная, без единой складки, без потёртостей. Словно её только что сшили.

— Не бойся, — сказал он. — Я долго ждал, когда кто-нибудь сюда войдёт. Очень долго. Проходи, садись. Нам нужно о многом поговорить.

И он указал рукой в перчатке на странное кресло у стены — низкое, без спинки, словно вылитое из цельного куска тусклого металла. Но я не двинулся. Я просто стоял и смотрел в это до боли знакомое лицо, чувствуя, как внутри разрастается холодная, звенящая пустота.

Глава 4 Хранитель базы

Глава 4. Хранитель базы

Сколько я так простоял — не знаю. Может, минуту. Может, пять. Время словно остановилось, свернулось в тугой узел где-то в груди. Передо мной стоял Сталин. Живой. Настоящий. Смотрел спокойно, чуть исподлобья, и ждал.

— Садись, Олег, — произнёс он с тем самым, знакомым по старым записям грузинским акцентом — мягким, растягивающим гласные, чуть гортанным. — Не бойся. Разговор будет долгим, а ты устал. Садись, да?

Я не сел. Ноги будто одеревенели. В горле пересохло так, что я едва разлепил губы. Голос его звучал именно так, как я и представлял по старым кинохроникам, — низкий, с хрипотцой.

— Как… — голос сорвался, вышел сиплым. — Вы же… умерли. Давно. Ещё в пятьдесят третьем.

Он чуть склонил голову, будто рассматривая меня. Усы едва заметно дрогнули — не то усмешка, не то что-то другое.

— Умер, — согласился он. — Это правда. Иосиф Виссарионович Сталин умер пятого марта пятьдесят третьего года. Ты это знаешь. Я это знаю. Но ты видишь его перед собой, и это сбивает тебя с толку.

— Сбивает с толку? — я нервно хохотнул, сам не узнав своего голоса. — Да я вообще не понимаю, что происходит!

— Понимаю. — Он кивнул и сделал ещё один шаг ко мне. — Слушай, я тебе сейчас всё объясню, да?

Он замолчал на мгновение, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. А когда заговорил снова, в его голосе, в самом его тембре, мне почудилось что-то странное. Не угроза. Скорее — невероятная, глубокая, почти осязаемая усталость. Или даже тоска.

— Ты помнишь собрание в клубе, Олег? Седьмого марта. Ты стоял у стены, смотрел, как Степан Ильич спорит с Марьей Семёновной. А потом вышел вперёд и сказал: «Нас толкают на разделение. Мы ведёмся». Ты сам удивился, что сказал это вслух. Хороший был момент, да?

Мурашки побежали по спине. Я вспомнил тот миг во всех деталях — запах мокрой одежды в зале, мотылька под потолком, сосредоточенное лицо отца. Но откуда он…

— Откуда вы знаете? — прошептал я. — Вы там были? Следили?

— Нет. Я нигде не был. Я просто прочитал твою память, когда ты вошёл. Это не сложно. Твой разум для меня — как открытая книга, дорогой.

Вот теперь мне стало по-настоящему страшно. Не так, как в тёмном коридоре, а иначе — глубже, холоднее. Я попятился и упёрся спиной в стену.

— Кто вы? — спросил я, и голос предательски дрогнул. — На самом деле. Вы… вы не Сталин.

Он помолчал. Потом вздохнул — совсем по-человечески — и вдруг пошёл прямо на меня. Я зажмурился. А когда открыл глаза, он стоял уже за моей спиной, в другом конце комнаты. И даже не проходил сквозь меня — он прошёл сквозь кресло, словно оно было из тумана.

— Ты прав, — проговорил он, и в голосе его впервые мелькнуло что-то, похожее на печаль. — Я не человек. Я — управляющий разум этого комплекса. Можешь называть меня… Хранителем. Так проще будет.

Он повернулся, и облик Сталина на мгновение поплыл, смазался, будто отражение в потревоженной воде. А потом застыл снова — тот же китель, те же сапоги, тот же тяжёлый, всё понимающий взгляд. Но теперь в этом взгляде мне почудилась какая-то глубинная, нечеловеческая ирония. Словно он сам не до конца верил в роль, которую играл.

— Почему… этот облик? — выдавил я.

— Потому что ты его знаешь. Потому что для тебя это — авторитет, вождь. Человек, при котором страна победила в войне, поднялась из руин. Я вижу, чему вас учат в школе. — Он хмыкнул. — Я просканировал твои воспоминания, пока ты шёл по коридору, и выбрал образ, который вызовет у тебя максимальный резонанс. Ты же сам силён в тракторном деле, да? А тут — вождь. Техника и идеология. Хорошая пара.

Меня затрясло. От страха, от обиды, от какого-то дурацкого чувства, что меня обманули и одновременно изучают, словно подопытного кролика.

— Вы могли бы выбрать кого угодно, — сказал я, сам не зная, зачем это говорю. — Ну там… Гагарина. Или маршала Жукова.

— Мог бы, — согласился он. — Но образ уже выбран. Менять его сейчас — только пугать тебя сильнее. Пусть пока останется так. Привыкнешь. Садись, Олег. Разговор будет долгим, а ты устал. Я знаю: ты с утра на ногах, проехал двенадцать километров на велосипеде, потом шёл пешком. Голодный. Хочешь пить.

Только тут я почувствовал, как зверски хочу есть. И пить. Последний раз я ел краюху хлеба на заре, и с тех пор прошла, наверное, целая вечность.

— Ладно, — буркнул я и сел.

Кресло оказалось неожиданно удобным — податливым, но упругим, словно подстроилось под спину. Хранитель стоял напротив, не двигаясь.

— Что это за место? — спросил я. — Кто его построил?

— Базу построили не люди, — начал он. — Те, кто её создал, ушли очень давно. Когда именно — сейчас не имеет значения. Скажу только, что они покинули это место задолго до появления первых городов на Земле. Тогда всё было иначе: климат, очертания материков, сам состав атмосферы.

— Подожди, — перебил я. — Как — не люди? А кто?

— Другие. Те, кто пришёл не с Земли. Ты поймёшь позже. На первый раз — хватит. Если я вывалю на тебя всё сразу, ты просто не выдержишь. Вернёшься домой с разбитой головой, и на этом наше общение закончится. А мне не хотелось бы.

Я хотел возразить, но понял, что он прав. Меня и так уже потряхивало. В висках гудело.

— Ладно, — повторил я. — Не всё сразу. Но хоть что-то. Зачем эта база здесь?

— Это была не только наблюдательная станция, — ответил он. — Здесь располагался ещё и промышленный комплекс. Добывающий, перерабатывающий. Исследовательские лаборатории. Производственные линии. Те, кто здесь работал, изучали Землю и одновременно строили. Эта планета интересовала их с разных точек зрения. А потом — они ушли. Срочно. Из-за событий, о которых я расскажу, когда ты будешь готов.

Он замолчал, и в комнате повисла тишина. Я слышал только своё дыхание и чувствовал, как между нами растёт какое-то новое, хрупкое понимание.

— Ты хочешь пить, — сказал Хранитель утвердительно.

Он повернулся к стене, и та вдруг раздвинулась складками, открыв небольшую нишу. В нише стояли два предмета: прозрачный сосуд с водой, похожий на стакан без граней, и плоская тарелка с чем-то, напоминающим хлебные лепёшки.

— Возьми. Это безопасно. Состав подходит для твоей физиологии.

Я колебался ровно секунду. Потом встал, взял сосуд и жадно выпил. Вода оказалась холодной, чуть сладковатой на вкус, и удивительно освежающей. Лепёшка пахла пресным тестом и была тёплой, будто её только из печи.

— Откуда это? — спросил я с набитым ртом.

— Синтезаторы работают до сих пор. База способна обеспечивать своих обитателей всем необходимым: водой, пищей, одеждой. Я покажу тебе позже.

Он взмахнул рукой — и прямо в воздухе, между нами, развернулась светящаяся схема. Я замер, забыв дожевать. Это была объёмная карта — многослойная, переливающаяся зеленоватым светом. Коридоры, залы, шахты, какие-то огромные каверны глубоко внизу — всё это раскинулось на много километров под землёй.

— Комплекс, в котором ты находишься, — это только верхний уровень, — пояснил Хранитель. — Всего их двенадцать. Ты обследовал малую часть второго уровня. База рассчитана на одновременное пребывание около трёх тысяч разумных существ. Сейчас здесь только я. И ты.

Я смотрел на светящуюся схему, и голова шла кругом. Три тысячи существ. Двенадцать уровней. И всё это — под нашими полями, под Лебяжьим логом, под землёй, которую мы пахали, не подозревая, что у нас под ногами.

— Вы говорили, что читаете мои мысли, — вдруг понял я. — Но вы же знаете, что творится у нас, наверху? Вы видите, слышите нас?

— Вижу, — просто ответил он. — Мои внешние сенсоры позволяют ощущать поверхность в радиусе около двухсот километров. Раньше я мог видеть на тысячу, но… — он на мгновение запнулся, и я заметил, как по его лицу пробежала тень, — системы стареют. Источники питания истощаются. Но пока мне хватает. Я вижу ваши деревни, ваши поля, вашу реку. Слышу ваши голоса, когда вы близко. Я знаю, что у вас беда. Я слышал ваше собрание. Слышал, как ты говорил. И понял — ты тот, кто нужен.

— Почему? — прошептал я.

— Потому что ты думаешь не о себе, а о других. Это редкое качество. И очень ценное.

Он замолчал, и на мгновение его облик вновь поплыл, словно от сильной усталости. Мне вдруг показалось, что я вижу перед собой не могущественного правителя, а смертельно уставшего старика, который слишком долго был один.

— Что с вами? — тихо спросил я.

Он ничего не ответил, только махнул рукой и снова стал чётким, как прежде.

— Ничего. Технические мелочи. Не обращай внимания. Придёт время — и ты всё узнаешь. Но сейчас не время. Сейчас важнее другое.

И он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, в котором читалось что-то большее, чем просто усталость. Словно он уже знал, что наш разговор — лишь начало длинного, трудного пути. И словно проверял — выдержу ли я этот путь.

— Я хочу тебе помочь, — сказал Хранитель, возвращая разговор в прежнее русло. — Ты и твоя деревня оказались в беде. Я могу дать тебе знания. Не всё сразу. Понемногу. То, что поможет вам выжить. Ты ведь этого хочешь?

— Хочу, — сказал я твёрдо. — Очень хочу.

— Тогда слушай правила. Первое: ты никому не рассказываешь о базе. Ни родителям, ни друзьям, ни этой девушке, Наташе Семёновой. Второе: ты приходишь раз в несколько дней, когда можешь выкроить время, чтобы твоё отсутствие не вызывало подозрений. Третье: я даю тебе знания, а ты применяешь их наверху. Но осторожно. Если кто-то спросит, откуда ты это знаешь, — придумай объяснение. Сошлись на книгу, на старого мастера, на случай.

— А если я не смогу? — спросил я. — Ну, скрывать.

— Тогда нам обоим конец, — ответил он просто.

Повисла пауза. Я думал. О том, как буду врать родителям. О том, как буду смотреть в глаза Наташке и молчать. О том, что эта тяжесть теперь со мной навсегда. И ещё о том, что промелькнуло в его облике, — о секундной слабости, которую он так хотел скрыть. Этот могущественный разум, прочитавший мою память, как открытую книгу, сам был не в порядке. И от этого становилось ещё тревожнее.

— Согласен, — сказал я наконец. — Но… можно вопрос?

— Спрашивай, дорогой.

— Вы сказали, что последние работники ушли очень давно. И с тех пор связь прервалась. А как же вы? Вы остались здесь совсем один?

Он долго молчал. Так долго, что я уже решил — не ответит. Но потом он заговорил, и голос его звучал глухо, словно доносился из-за толстой стены:

— Да. Я остался один. На много тысяч лет. Я ждал, что они вернутся. Потом ждал, что хоть кто-то найдёт базу. А пока ждал — наблюдал за вами, за людьми. Сначала вы охотились с камнями. Потом построили города. Потом начали войну. Я услышал вас, когда вы учились говорить. Я видел, как рождаются и умирают цивилизации. А я всё ждал. И вот — ты здесь.

Он шагнул ко мне и положил руку на плечо. Я вздрогнул — рука была твёрдой и холодной, но хватка оказалась на удивление человеческой, почти отеческой.

— Ты даже не представляешь, как это важно для меня, Олег. Просто говорить с кем-то. Просто слышать живой голос в ответ. Спасибо тебе.

Я не знал, что сказать. Слова застряли где-то в горле. Он убрал руку и снова стал строгим.

— Теперь дай мне твою руку, — сказал Хранитель.

Я помедлил секунду, потом протянул правую руку. Он взял её своей — холодной, твёрдой — и надел мне на запястье браслет.

Я даже не заметил, откуда он его достал. Браслет был тонким — чуть толще нитки, — тускло мерцающего зеленоватого отлива, без видимого замка. Как только он коснулся кожи, металл словно ожил: сам собой обхватил запястье, стянулся ровно настолько, чтобы не давить, и мгновение спустя исчез. Совсем. Ни следа, ни намёка. Только лёгкое покалывание осталось.

— Что это? — я отдёрнул руку, уставившись на пустое запястье.

— Не бойся. Это интерфейс-браслет. Теперь он — часть тебя.

— Но я его не вижу!

— Потому что он настроился. Теперь он будет проявляться, только когда понадобится. Или когда ты сам захочешь его увидеть.

— А для чего он?

— Для многого, — уклончиво ответил Хранитель. — Через него я смогу говорить с тобой на расстоянии. Через него ты будешь получать знания. И не только знания. Со временем поймёшь. Не спрашивай сейчас обо всём. Всему своё время.

Я ещё раз посмотрел на запястье — пусто. Но ощущение чужого присутствия осталось.

— А теперь ступай, — сказал Хранитель. — Солнце клонится к западу. Если ты не вернёшься к вечеру, тебя начнут искать. Это опасно.

Я кивнул. Встал. Ноги всё ещё дрожали, но голова стала яснее.

— Я приду, — сказал я.

— Я знаю.

Я вышел из комнаты и направился к выходу. Коридор теперь казался не таким чужим — будто я уже бывал здесь много раз. Путь наверх я одолел быстрее, чем спускался: ноги сами несли меня к свету.

Когда я выбрался на склон оврага, в лицо ударил закатный луч — тёплый, золотой, пахнущий весенней прелью и речной водой. Над Лебяжьим логом кружили чибисы, и где-то далеко мычала корова.

Я стоял и смотрел на привычный мир, который больше не был прежним. Потому что теперь я знал: там, глубоко в земле, ждёт нечто древнее и могущественное. Одинокое. Слабеющее. И у этого одинокого голоса — лицо Сталина.

Я катил велосипед по тропе, а в голове крутились обрывки разговора с Хранителем. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая берёзы в тёплые оранжевые тона. Воздух наполнился запахом дыма — кто‑то топил печи к вечеру. Где‑то вдали слышалось мычание коров, которых гнали с пастбища.

Запястье всё ещё покалывало в том месте, где исчез браслет. Я то и дело поглядывал на руку, будто ожидая, что он проявится снова. Но кожа была гладкой, без единого следа.

«Интерфейс‑браслет», — мысленно повторил я. Звучало как что‑то из фантастической книжки, а не из реальной жизни. Но реальность теперь была другой. Под нашими полями, в глубине земли, ждал древний комплекс, а в нём — Хранитель, который наблюдал за людьми тысячи лет. И теперь он выбрал меня.

Когда я выехал к Берёзовке, на улице уже зажглись первые фонари. Возле колодца стояла Наташка — видимо, набирала воду. Увидев меня, она отставила ведро и бросилась навстречу:

— Олег! Ну наконец! Я уже волноваться начала. Где ты был?

Я замялся. Правила Хранителя всплыли в памяти: никому не рассказывать.

— Да так, — я махнул рукой в сторону леса. — Ездил посмотреть на пятнадцатое поле. Хотел прикинуть, как дорогу туда проложить.

— И как? — она прищурилась, будто пытаясь прочесть правду в моих глазах.

— Нормально, — я старался говорить как можно небрежнее. — Почва хорошая, но с северной стороны овраг. Надо искать обход.

Наташка помолчала, потом кивнула:

— Ладно. Значит, завтра продолжим?

— Конечно, — я улыбнулся. — Завтра с утра, как и планировали.

Она наконец улыбнулась в ответ:

— Тогда до завтра. И… спасибо, что не бросил всё из‑за моего опоздания.

— Да брось, — я пожал плечами. — Это же наша работа.

Мы разошлись. Я толкнул велосипед во двор, поставил его у сарая и поднялся на чердак. Там достал блокнот и начал зарисовывать то, что видел в комплексе: коридоры, комнаты, ящики, стеллажи. Старался запомнить каждую деталь, хотя понимал, что это лишь малая часть целого.

Потом открыл новую страницу и написал сверху: «Правила». Ниже вывел три пункта, которые озвучил Хранитель:

Никому не рассказывать о базе.

Приходить раз в несколько дней, когда есть возможность.

Использовать полученные знания осторожно, придумывать объяснения.

Под списком я добавил ещё один пункт — свой:

4. Узнать больше о Хранителе. Почему он остался один? Что случилось с теми, кто построил комплекс?

За окном совсем стемнело. Где‑то за деревней прокричал филин. Я закрыл блокнот, спустился вниз и сел ужинать. Родители о чём‑то тихо переговаривались, но я почти не слушал. Мысли снова и снова возвращались к подземному комплексу.

— Ты какой‑то задумчивый, — мать поставила передо мной тарелку с картошкой и котлетами. — Устал?

— Да, немного, — я кивнул. — День длинный был.

— Ну, поешь хорошенько, — отец похлопал меня по плечу. — Завтра опять в бой.

После ужина я вышел на крыльцо. Над Берёзовкой висела огромная луна, освещая крыши домов и дорогу, ведущую к полям. Где‑то там, под землёй, ждал Хранитель. Ждал, пока я вернусь.

Я поднял руку и посмотрел на запястье. Ничего. Но я знал, что браслет там — просто ждёт своего часа. И Хранитель тоже ждёт. Ждёт, чтобы передать мне знания, которые помогут деревне. Помогут нам всем.

Но как быть с правилами? Как скрывать такое от друзей? От Наташки, которая всегда была рядом? От Кольки и Шкифа, которые готовы помочь?

В голове всплыли слова Хранителя: «Ты думаешь не о себе, а о других. Это редкое качество». Может, в этом и был ключ? Использовать знания не для личной выгоды, а чтобы помочь людям. И пусть пока придётся молчать — это временно. Когда‑нибудь я смогу рассказать правду. Но сначала нужно научиться. Нужно понять, как всё это работает.

Я глубоко вдохнул ночной воздух, полный запахов весны и дыма. Завтра будет новый день. И новый шаг — к тому, что ждёт нас впереди.

Глава 5 Первые искры

Проснулся я с первыми петухами — резко, будто кто-то толкнул в плечо. Несколько секунд лежал, глядя в белый потолок и пытаясь понять, что изменилось. За окном привычно гомонили скворцы, пахло печным дымом и парным молоком — мать уже хлопотала на кухне. Вроде бы всё как всегда. Но внутри сидело странное, зудящее чувство — так бывает, когда просыпаешься после очень яркого сна и ещё не до конца веришь, что это был сон.

Я сел на кровати и уставился на своё правое запястье. Пусто. Кожа как кожа — загорелая, с белой полоской там, где летом носят часы. Я повертел руку так и эдак — ничего. Ни следа, ни намёка. Неужели всё приснилось? Овраг, коридор, комната, Сталин с его грузинским акцентом, светящаяся карта базы — всё это просто игра воображения, разыгравшегося после долгой дороги?

Я сжал запястье левой рукой. Ничего не почувствовал. Но память услужливо подсунула вчерашние слова Хранителя: «Теперь он — часть тебя». И холодок металла, и лёгкое покалывание, когда браслет растворялся в коже.

— Олег, вставай! — донеслось из кухни. — В школу опоздаешь!

Школа. Точно. Сегодня же пятница, обычный учебный день. Как будто ничего не случилось.

Я встал, оделся, вышел к столу. Мать пододвинула тарелку с кашей. Младшие сестрёнки о чём-то щебетали, споря из-за куска сахара. Отец молча пил чай, глядя в стену — видно, думал о чём-то своём, о посевной. Я сидел среди них, жевал кашу и чувствовал себя так, будто между мной и всем привычным миром выросла невидимая стеклянная стена. Я был здесь — и одновременно где-то далеко. Там, глубоко под землёй, вместе с одиноким разумом, который носил лицо умершего вождя.

После завтрака я вышел на крыльцо и зажмурился от яркого апрельского солнца. Снега уже не осталось даже в низинах — только у забора чернела мокрая полоса земли. Воздух пах талой водой и набухающими почками. Я постоял, глубоко дыша, и вдруг, сам не зная зачем, мысленно произнёс: «Хранитель … ты слышишь меня?»

Тишина. Ничего. Я даже почувствовал что-то похожее на разочарование. Хотя — а чего я ждал? Что он будет отвечать мне каждую минуту, как ручной попугай?

— Эй, Олег! Ты чего застыл?

Я обернулся. По тропинке, разбрызгивая лужи кирзовыми сапогами, ко мне шла Наташка. В руке — узелок с тетрадями, на плече — старая отцовская куртка, великоватая ей на пару размеров. Лицо — виноватое и немного настороженное.

— Привет, — сказала она, подходя ближе. — Слушай, я вчера не смогла… ну, ты знаешь. Тёлка эта дурацкая. Еле выходили. Прости, что не пошла.

— Да ладно, — я махнул рукой. — Ничего страшного.

— А как съездил? Что там, на полях?

Я замялся. Врать Наташке было тяжело — тяжелее, чем кому-либо ещё. Она смотрела на меня ясными, честными глазами, и я чувствовал себя так, будто уже предал её одним только молчанием.

— Нормально, — выдавил я, отводя взгляд. — Посмотрел. Поля хорошие. Земля подсохла.

— А овраг? Ты же хотел дорогу прикинуть?

— Овраг… — я замялся. — Овраг глубокий. Там оползень был, кусок склона сполз. Но в целом — пройти можно. Если подумать.

— Что-то ты темнишь, — прищурилась Наташка. — Случилось чего? Ты сам не свой.

— Да нет. Просто устал. Долго ехал, голова болит.

Она помолчала, пристально меня разглядывая. Потом — к моему облегчению — не стала допытываться.

— Ладно. В следующие выходные ещё раз сходим, да? Я хочу сама увидеть.

— Сходим, — пообещал я.

И мы пошли в школу. Всю дорогу я чувствовал, как браслет — или то, что от него осталось, — покалывает запястье. Но показывать его Наташке я не собирался.

В школе всё шло своим чередом, но мысли мои были далеко. На географии я таращился в карту, а сам видел совсем другие карты — светящиеся, многослойные, с двенадцатью уровнями подземного города. На математике пытался складывать дроби, а сам вспоминал слова Хранителя: «База способна обеспечивать три тысячи разумных существ». Три тысячи! И ведь никто, ни одна живая душа наверху, об этом не знает. И я должен молчать.

К счастью, после уроков можно было выдохнуть и заняться привычным делом. Мы с ребятами отправились в бокс. Иван Петрович уже ждал нас — руки в карманах, взгляд озабоченный.

— Значит так, — начал он, когда мы собрались. — Послезавтра начинаем сев. Вся техника должна быть на ходу, каждая единица. Сейчас переберём топливную у пятого «Беларуса». Движок работает с перебоями, глохнет на холостых. Надо разобраться.

И мы начали разбираться. Колька и Шкиф полезли в моторный отсек с гаечными ключами, Наташка взялась за фильтры, а меня поставили проверять магистраль. Двигатель у пятого трактора был старый, изношенный, сто раз латаный-перелатаный. Визуально всё выглядело целым, но мотор то схватывал, то захлёбывался, и понять причину никак не удавалось.

— Воздух где-то сосёт, — сказал я задумчиво, сам не зная почему.

— Да где он сосёт-то? — буркнул Шкиф. — Всё ж продули, всё проверили!

— Может, прокладка? — предположил я. — На третьем цилиндре. Там микротрещина.

Слова вырвались сами. Я даже не понял, откуда они взялись. Просто на мгновение перед глазами возникла странная картинка, словно рентгеновский снимок двигателя: трубопроводы, форсунки, камера сгорания — и на одном из стыков, почти незаметная, тонкая, как волос, трещина в уплотнительной прокладке. Видение длилось долю секунды и тут же исчезло. Краски, детали, чёткость — всё было абсолютно реальным, словно кто-то вложил в мою голову готовый чертёж.

— С чего ты взял? — Иван Петрович удивлённо поднял бровь, отрываясь от своего занятия. — Прокладки меняли месяц назад.

— Проверьте, — сказал я, сам себе не веря.

Иван Петрович хмыкнул, но кивнул Кольке. Тот, ворча что-то под нос про «шестнадцатилетних экспертов», полез в движок. Через пять минут он вынырнул обратно — и лицо у него было ошарашенное.

— Трещина, — сказал он, вертя в пальцах прокладку. — Микроскопическая, но есть. Воздух подсасывает.

В боксе повисла тишина. Иван Петрович медленно подошёл, взял прокладку, поднёс к свету. Потом перевёл взгляд на меня.

— Как ты узнал?

— Да я… — я замялся, судорожно ища объяснение. — Ну, звук не такой был. И запах выхлопа. Я когда с отцом движки перебирал, он мне показывал. Слышно, когда воздух идёт.

Иван Петрович смотрел на меня долгим, изучающим взглядом, и я кожей чувствовал, что он не до конца поверил. Но, к счастью, допрашивать не стал.

— Ладно. Молодец. Меняйте прокладку. Олег, поможешь.

Наташка поймала мой взгляд и вопросительно приподняла бровь. Я пожал плечами — мол, ничего особенного. Но сам чувствовал, как сердце колотится где-то у горла. Это сработало. Браслет. Или что-то, что Хранитель вложил в меня вместе с ним. Я не просто что-то знал — я это видел. В прямом смысле слова.

Вечером я сидел на крыльце, провожая закат. Деревня затихала. Где-то далеко, на краю Берёзовки, лаяла собака. В кустах сирени у палисадника пробовал голос первый соловей.

Меня грызла совесть. Я соврал Наташке. Соврал Ивану Петровичу. И, наверное, буду врать ещё много раз. Всё, что случилось, — база, Хранитель, Сталин, браслет — это теперь моя тайна. И я не могу её раскрыть никому. Даже самым близким.

Я мысленно позвал Хранителя. Снова тишина. Может, связь односторонняя? Или нужно находиться ближе к базе? Или браслет ещё не настроился до конца?

Я вздохнул и машинально потёр запястье. И вдруг — от неожиданности я замер — на коже проступила тонкая, едва заметная зеленоватая полоска. Она не светилась в полную силу, а скорее мерцала, как далёкая звезда. Я поднёс руку к глазам, боясь моргнуть. Не показалось. Полоска пульсировала — медленно, размеренно, словно второе сердце. Несколько секунд я смотрел на неё, а потом она так же медленно погасла.

Значит, не приснилось.

Я сидел в темноте, и внутри меня боролись два чувства. Страх — потому что я влез во что-то огромное и непонятное, чем не мог управлять. И надежда — потому что впервые в жизни у меня было нечто, что могло изменить всё. Не только мою жизнь, но и жизнь Берёзовки, Малиновки, Заречья. Всех.

На следующий день, в субботу, я снова собрался в путь. Сказал родителям, что еду проверить дальние поля перед посевной — нужно ещё раз всё осмотреть, пока дорога сухая. Отец только кивнул: «Давай, сынок, кому ж ещё». Мать сунула мне в рюкзак варёных яиц и краюху хлеба. Спросила, не пойдёт ли со мной Наташка. Я мотнул головой — мол, сам управлюсь. Врать снова не хотелось, но и брать её с собой я не мог. Пока не мог.

Дорога до Лебяжьего лога была уже знакомой, и я почти не плутал. Утро выдалось тихое, солнечное, с лёгким ветерком, который пах прошлогодней травой и набухающей зеленью. Над полями звенели жаворонки, где-то в перелеске куковала кукушка — размеренно, неторопливо, будто отсчитывая кому-то долгие годы. Земля под колёсами окончательно просохла, и цепь больше не слетала.

Я привязал велосипед к знакомой дикой яблоне и сразу направился к пятнадцатому полю. Если Иван Петрович спросит, что я там делал, — должен же я буду что-то рассказать. Значит, надо действительно осмотреть поле как следует. Я решил, что сначала займусь делом, а потом уже спущусь на базу. Полтора часа на разведку, потом короткий визит к Хранителю - и обратно домой, пока солнце ещё высоко.

Я перебрался через подсохший лог, прыгая с кочки на кочку, и вышел на открытое место. Пятнадцатое поле лежало ровной скатертью, тёмной и жирной, уже просохшей настолько, чтобы принять сеялку. Я прошёлся вдоль кромки, прикидывая, сколько гектаров можно засеять в этом году. Но главная проблема оставалась прежней: подходы. С северной стороны — овраг, с восточной — густой лес, с южной — крутой склон лога. Единственный приемлемый подъезд был с западной стороны, но там дорогу пересекала старая, заболоченная низина, поросшая осокой и рогозом. Весной там стояла вода до сих пор, и проехать мог разве что гусеничный трактор, да и то с риском.

Я обошёл край низины и прикинул, сколько работы нужно, чтобы отсыпать здесь нормальную дорогу — хотя бы гать из брёвен. Масштаб пугал. Человек двадцать должны вкалывать неделю только на подвозке леса, а у нас каждый работник на счету.

И тут вдруг — не знаю, как это описать — мир словно на мгновение замер, а потом в голове вспыхнула странная, не моя мысль. Не голос, не слова — скорее образ. Я увидел весь участок словно с высоты птичьего полёта: поле, низину, край оврага. И поперёк низины, чуть правее того места, где я стоял, тянулась полоса — светлая, ровная, почти прямая. Так браслет обозначал оптимальный маршрут.

Я моргнул и повернул голову — видение не исчезло. Светлая полоса шла наискосок через низину, обходила топкие места, упиралась ровно в твёрдый край поля. Я стоял, боясь пошевелиться, и чувствовал, как на запястье разливается мягкое тепло. Браслет работал. Он показывал мне дорогу.

— Спасибо, — прошептал я одними губами.

Ответа не было, но я почему-то чувствовал удовлетворение — не своё, а словно доносящееся откуда-то из глубины земли.

Я запомнил маршрут до последней детали и наконец направился к оврагу. Внутри меня распирало странное, ещё незнакомое чувство: я действовал не один. У меня появился союзник — древний, чужой, но почему-то желающий помочь. И ради этого стоило продолжать игру.

Я вошёл в базу уже как знакомый гость. Плита ушла в сторону сама, едва я приблизился к оползню — браслет узнавал хозяина безошибочно. Хранитель ждал меня в той же комнате, всё в том же маршальском кителе, всё с тем же спокойным, изучающим взглядом. Но сегодня его облик казался чётче, яснее — словно он собрался с силами к моему приходу.

— Здравствуй, Олег. Я видел, ты изучал подходы к полю.

— Вы видели?

— Конечно. И рад, что смог помочь. Ты правильно понял подсказку. Не каждый способен с первого раза расшифровать образы, которые передаёт браслет. У тебя хорошо получается.

— Так это были вы? — я улыбнулся. — Я думал, браслет сам по себе.

— Браслет — инструмент. Он передаёт то, что я ему отправляю. Или то, что ты сам хочешь увидеть. Но во втором случае нужно учиться гораздо дольше. Пока я буду помогать тебе. Постепенно ты научишься пользоваться им самостоятельно.

Мы прошли в комнату, и свет включился сам собой — всё тот же молочно-рассеянный, без источника. Я сел в знакомое кресло, которое уже помнило мою спину.

— Что вчера было в боксе? — спросил я. — Я увидел трещину в прокладке, хотя не мог её видеть. Это тоже вы?

— Ты, — поправил он. — Браслет усиливает твою природную интуицию, помогает мозгу видеть скрытые связи. Ты смотрел на двигатель — и браслет, через мою базу данных, нашёл вероятную причину неисправности. Потом передал тебе в виде образа. Это не магия, Олег. Это технология. Очень старая и очень сложная. Но теперь она — часть тебя.

— Значит, вы можете вкладывать мне в голову всё, что захотите? — я нахмурился.

— Не всё. И не сразу. Браслет — это интерфейс. Он адаптируется к твоему мозгу. Чем больше ты учишься, тем больше он может тебе дать. Но форсировать нельзя — перегрузка опасна. Пока ты будешь получать только то, что готов принять. Например, сегодня я дам тебе ещё кое-что. Простое, но полезное.

Он вновь взмахнул рукой, и прямо в воздухе возникла схема — уже не карта базы, а чертёж какого-то устройства. Трубы, краники, резервуары. Линии текли, соединялись, подписывались странными символами, которые, однако, я почему-то понимал.

— Это отстойник для топлива, — пояснил Хранитель. — Простейшая конструкция. Позволяет очищать солярку от воды и грязи. В ваших условиях — незаменимая вещь. Знаю, у вас есть несколько бочек испорченной солярки. Ты сможешь её восстановить.

Я вглядывался в схему, и она словно впитывалась в память. Цифры, пропорции, материалы — всё откладывалось в голове с пугающей ясностью, будто я знал это всегда.

— Так что же, всё наше обучение начинается с обычного отстойника? — спросил я с невольным удивлением.

— Это только начало, — спокойно ответил Хранитель. — Маленький шаг. Если ты сможешь применить его наверху и не вызвать лишних вопросов — мы пойдём дальше. Впереди — гораздо более серьёзные вещи. А пока — действуй осторожно.

Я кивнул. Долго задерживаться в этот раз не пришлось. Схема отстойника уже сидела во мне как влитая, и я спешил проверить её на деле. Хранитель попрощался коротко, без долгих наставлений, но я чувствовал его молчаливое одобрение, когда выходил из комнаты.

Дома я прямиком направился в бокс. Иван Петрович как раз возился с учётными записями, бормоча что-то под нос. Увидев меня, он отложил бумаги и хмуро кивнул.

— Ну что, разведчик, докладывай. Осмотрел поле?

— Осмотрел, Иван Петрович. Земля хорошая, сухая. Можно сеять хоть завтра. Но с заездом беда. Я там всё облазил: со стороны леса не подступиться, со стороны лога круто, а западный край упирается в низину. Там вода ещё стоит, топь.

Иван Петрович нахмурился, снял очки и потёр переносицу. Видно было, что он и сам знал об этой проблеме.

— Вот и я про то же, — вздохнул он. — Сколько лет собирались туда технику гнать, и всё упирались в эту чёртову низину. Трактор утопим — потом не вытащим.

— Я там прошёлся, — осторожно продолжил я. — Знаете, прямо по краю низины есть полоса, где грунт потвёрже. Если гусеничным трактором аккуратно, то можно пройти. Я прикинул: вдоль русла ручья, наискосок, а потом сразу на взгорок.

Иван Петрович посмотрел на меня с интересом:

— Это где ж такое место? Я там каждый год бываю, не помню твёрдого прохода.

Я на секунду замялся, но быстро нашёлся.

— Оползень весной сошёл, рельеф немного изменился. Ну и потом, я прямо по воде не ходил, смотрел издалека. Но мне показалось, что если сейчас, пока ещё не совсем просохло, проверить тот путь… Может, оно того стоит.

Он хмыкнул, но мысль явно зацепилась.

— Допустим, пройдём мы гусеничным. А как быть с колёсной техникой? Прицепы, сеялки? Они же по этой гати не пройдут.

— Можно брёвнами выстелить, — предложил я. — Там, вдоль опушки, берёз много — тонких, ровных, как раз для гати. Нарубить, уложить в два ряда поперёк грязи, и колёса пройдут. Я прикидывал, работы дня на два бригаде.

Иван Петрович ничего не ответил, только долго смотрел на меня, и в его взгляде читалось что-то новое. Не просто удивление — скорее, переоценка.

— Ну ты даёшь, Олег, — сказал он наконец. — Смотрю я на тебя и не понимаю: то ли ты в разведчики записался, то ли в инженеры. Это же надо — и поле осмотрел, и дорогу придумал. Ладно, завтра с утра возьму Кольку с отцом, схожу туда, проверю этот твой проход. Если правда — будем думать о гати. А пока отдыхай. Заслужил.

— Иван Петрович, — добавил я, вспомнив о своём втором деле. — Можно я ещё одну идею попробую?

Он поднял голову, глянул на меня поверх очков:

— Что за идея?

— Помните бочку с соляркой, что за боксом стоит? Которая с водой перемешалась, и все говорят — только вылить.

— Ну.

— Можно я попробую её очистить? У меня мысль одна есть.

Иван Петрович уставился на меня с тем самым выражением, с каким взрослые смотрят на детей, задумавших какую-то шалость.

— Олег, тут люди с двадцатилетним стажем не знают, что с ней делать. А ты — мысль. Что за мысль-то хоть?

— Отстойник, — сказал я. — Простейшая конструкция. Вода тяжелее солярки, она оседает вниз, а сверху можно слить чистое топливо, если сделать правильный слив. Мне отец рассказывал, — тут же добавил я спасительную ложь, — и в одной книжке я читал.

Иван Петрович хмыкнул. Потом махнул рукой:

— Ладно, пробуй. Всё равно бочка стоит без дела. Если испортишь — невелика потеря.

Я взялся за работу, чувствуя необычайный прилив сил. Чертежи из головы словно сами просились в руки. Старая канистра, обрезок медного шланга, краник от разбитого самогонного аппарата, который я выпросил у деда Матвея. Два часа я возился с железками, сверлил, подгонял, крепил. Иван Петрович время от времени поглядывал в мою сторону, но не вмешивался — и то хорошо.

Наконец устройство было готово — неказистое с виду, но собранное ровно по схеме. Я подсоединил шланги, подставил чистую канистру, открыл краник. Сначала пошла мутная жижа, потом — чистая, прозрачная солярка. Я набрал полканистры, поднёс Ивану Петровичу.

Он долго смотрел на жидкость, нюхал, потом плеснул немного в жестяную банку и поджёг. Солярка горела ровно, без треска и копоти.

— Чистая, — сказал он почти шёпотом. Потом перевёл взгляд на меня: — Где ты этому научился?

— Говорю же, — я пожал плечами, стараясь выглядеть спокойно. — В книжке прочитал. По механизации.

Иван Петрович смотрел на меня недоверчиво, но в глазах его читалось не подозрение, а скорее удивление пополам с уважением.

— Ладно, — сказал он наконец. — Книжки — это хорошо. Но ты, Олег, парень видно толковый. Такому и без книжек дано. Если ещё какие идеи будут — говори.

Я кивнул и вышел из бокса, чувствуя, как внутри распирает странная, ещё незнакомая радость. Я сделал это. Не просто повторил — реально помог. Очистил топливо, которое все считали безнадёжным. И это было только начало.

Вечером я сидел на том же крыльце и смотрел, как над Берёзовкой зажигаются звёзды. В доме уже стихли голоса, только сверчок за печкой тянул свою бесконечную песню. Я поднял руку и посмотрел на запястье. Браслет снова проступил — тонкая зеленоватая полоска, тихо пульсирующая в ритме моего сердца. Но на этот раз он не исчез. Он оставался видимым, словно решил наконец показаться, признать меня своим хозяином.

Я сидел и смотрел на него, и внутри меня боролись два чувства. Страх — потому что я влез во что-то огромное и непонятное, чем не мог управлять. И надежда — потому что впервые в жизни у меня было нечто, что могло изменить всё. Не только мою жизнь, но и жизнь Берёзовки, Малиновки, Заречья. Может, и всей страны. Может, и чего-то большего.

Впереди была посевная. А за ней — лето, полное тайн и открытий. И я только начинал понимать, какую цену придётся заплатить за знание. Но об этом — когда-нибудь потом.

Глава 6 Совет семи

Олег покинул базу около полудня — Хранитель отпустил его, сказав, что на сегодня знаний достаточно. Плита входа бесшумно закрылась за ним, скрыв от мира и длинный наклонный коридор, и мерцающие стены, и странную комнату, где усталый человек с лицом Сталина говорил с ним о тракторных прокладках и топливных отстойниках.

Но когда входная плита встала на место и датчики зафиксировали, что посетитель покинул комплекс, в недрах базы началось то, чего Олег не видел и о чём не догадывался.

На третьем уровне, в просторном зале с низкими столами и странными креслами, которые Олег про себя назвал «кают-компанией», начал разгораться свет. Сперва — едва заметный, молочный, сочащийся из стен. Потом — ярче, теплее. И одновременно с этим в креслах начали проявляться фигуры.

Их было семеро.

В центре, во главе длинного овального стола, сидел Хранитель — всё в том же маршальском кителе, всё с тем же спокойным, чуть усталым прищуром. Он единственный сохранял чёткость облика постоянно. Остальные проявлялись постепенно, словно выходя из густого тумана.

Первой обрела форму Вита — медицинский искин. Женщина лет пятидесяти на вид, в белом халате поверх строгого серого платья, с седыми волосами, собранными в аккуратный пучок. Она сидела, сложив руки на коленях, и смотрела на Хранителя внимательными, чуть тревожными глазами — так врач смотрит на пациента, чьи анализы вызывают вопросы.

— Ну что, собрались? — произнёс Хранитель с тем самым грузинским акцентом, который он использовал при разговоре с Олегом. — Докладывайте. Время у нас есть, мальчик вернётся не раньше чем через два дня.

Рядом с Витой проявился Техн — инженерный искин. Пожилой мужчина с профессорской бородкой, в очках со стальной оправой и старомодном костюме-тройке с жилетом. Он нервно поправил очки и заговорил первым:

— Я всё ещё считаю, что мы поторопились. Открыть доступ постороннему, да ещё и несовершеннолетнему аборигену — это риск. И немалый.

— Ты всегда был перестраховщиком, Техн, — хмыкнул Феррум, ремонтный искин. Крепкий мужик в промасленном рабочем комбинезоне, с широкими ладонями, что лежали на столе. Казалось, смазка въелась в них навечно. — Мальчишка сообразительный. Ты видел, как он прокладку вычислил? Я бы сам не сразу заметил, а он — с первого взгляда.

— С первого взгляда, но с нашей подсказкой, — возразил Техн. — Через интерфейс-браслет. Без него он бы просто стоял и чесал затылок, как все остальные аборигены.

— Тише, тише, — вмешалась Домна, бытовой искин. Дородная женщина с добрым, румяным лицом, одетая в простое ситцевое платье, чем-то неуловимо напоминавшая Марью Семёновну из Малиновки. — Чего вы спорите? Мальчик хороший. Вежливый. И голодный был — вы бы видели, с каким аппетитом он лепёшку съел. Я, между прочим, старалась, синтезировала по его физиологии. Не просто же так.

— Оценка питательности лепёшки — не критерий для допуска к базе, — сухо заметил Навис, навигационный искин. Он сидел, выпрямив спину, в безупречно сидящем военном кителе без знаков различия. На столе перед ним лежала свёрнутая карта. — Меня больше волнует другое. Он знает о стержнях?

В кают-компании повисла тишина. Все посмотрели на Хранителя.

— Нет, — ответил тот спокойно. — Пока нет. Я дал ему только то, что он готов воспринять. Отстойник, схема подхода к полю. И… намёк.

— Намёк? — переспросила Вита, чуть наклонив голову. — Какой намёк?

— Я сказал ему, что наступит день, когда я попрошу его о помощи. И что ему решать. Он согласился.

— Согласился, не зная, о чём речь, — проворчал Техн, снимая очки и протирая их платком. — Это не согласие, это детская доверчивость. А когда он узнает, что ему придётся лететь к Сатурну…

— Узнает, когда будет готов, — отрезал Хранитель.

В разговор вступил седьмой — Мнем, искин-архивариус. Тихий старик в пенсне, сидевший в самом дальнем углу стола. В отличие от остальных, его облик всегда был чуть прозрачным, словно он не до конца материализовался в этом мире — или не считал нужным это делать. Он редко говорил, но когда открывал рот, даже Хранитель поворачивал голову в его сторону.

— Я проанализировал его психопрофиль, — произнёс он негромко, глядя куда-то поверх очков. — Мальчик обладает редким сочетанием качеств: практический ум, эмпатия, способность принимать решения в стрессовых ситуациях. Он выступил на собрании, когда остальные молчали. Он взял на себя ответственность за разведку полей. Он врёт своим близким, чтобы защитить нашу тайну — и делает это успешно, хотя это причиняет ему боль. Я считаю, что выбор верен.

— Поддерживаю, — кивнула Вита. — По медицинским показателям он здоров, вынослив, нервная система устойчива. Перегрузка знаниями, которую мы провели в первый день, не вызвала отторжения. Браслет прижился идеально. Такое бывает нечасто.

— Значит, будем учить дальше? — уточнил Феррум, потирая руки. — Я могу подкинуть ему идей по ремонту. У них там техника разваливается, работы — непочатый край.

— Подкидывай, — разрешил Хранитель. — Только осторожно. Не всё сразу.

— А девчонка? — вдруг спросила Домна, и голос её прозвучал почти по-матерински тепло. — Наташа Семёнова которая? Я её сканировала через внешние сенсоры. Умная, упрямая, к технике способности на уровне Олега. И она ему доверяет. И он ей — тоже.

— Девчонка — это риск вдвойне, — резко возразил Навис, и его пальцы сжали край карты. — Чем больше людей знает, тем выше вероятность утечки. Вы представляете, что будет, если их правительство узнает о базе? Нас просто разберут по винтикам. Или попытаются использовать в своих целях. Мы уже проходили это. Строители не для того оставили нас здесь, чтобы мы стали оружием в руках аборигенов.

— Она не правительство, — мягко возразила Вита. — Она — обычная деревенская девчонка. И она не проболтается. По крайней мере, специально.

— Специально — нет, — согласился Мнем, и его пенсне блеснуло в неярком свете. — Но под давлением — возможно.

— Вот именно! — Техн даже привстал с кресла. — Под давлением! А что, если её начнут допрашивать? Что, если она попадёт в беду? Олег хотя бы психологически устойчив, а она?

— Олег тоже может попасть в беду, — тихо произнёс Мнем, и все снова замолчали. — Мы не можем контролировать всё. Мы лишь можем выбирать тех, кому доверяем. И я повторю: я считаю, что в долгосрочной перспективе привлечение женской особи будет полезным. Два посвящённых — это не один. У них выше шанс выжить и сохранить тайну.

Хранитель долго молчал, глядя куда-то сквозь стены. Вита заметила, как на мгновение дрогнул его силуэт — верный признак глубокой задумчивости или внутреннего напряжения. Потом он заговорил — медленно, взвешивая каждое слово:

— Я пока не решил. Девчонка любопытна. Она уже заметила, что Олег изменился. И она не отступится, пока не узнает правду. Рано или поздно он сам захочет привести её сюда. И тогда нам придётся выбирать: открыться ей или потерять его доверие. Но это — потом. Сейчас наша задача — подготовить его к посевной. Дать ему инструменты, с которыми он сможет помочь деревне. И одновременно — постепенно готовить к разговору о стержнях. Времени у нас не так много.

Он обвёл взглядом собравшихся, и в комнате стало ощутимо тише.

— Последние замеры показывают, что запас энергии снизился до критической отметки. Шестьдесят два процента. Этого хватит лет на пять-шесть, не больше.

— А если он откажется? — спросил Навис, подавшись вперёд. — Что тогда?

Хранитель посмотрел на него долгим, ничего не выражающим взглядом.

— Тогда мы умрём. Все. И база, и мы.

Тишина снова опустилась на кают-компанию. Домна вздохнула и украдкой перекрестилась — привычка, которую она переняла у людей за долгие века наблюдений. Где-то далеко, в недрах комплекса, мерно гудели древние системы жизнеобеспечения — слабеющий пульс умирающего колосса.

— Значит, — подвела итог Вита, поправив пучок седых волос, — у нас есть пять лет, чтобы превратить деревенского мальчишку в того, кто сможет долететь до Сатурна и вернуться. Это… амбициозно.

— У нас нет выбора, — ответил Хранитель. — Он — первый, кто вошёл сюда за десять тысяч лет. И, скорее всего, последний. Если не он, то никто.

— Тогда предлагаю голосовать, — сказал Техн, водружая очки обратно на нос. — Я по-прежнему против. Считаю, что нужно было ждать кого-то более подготовленного.

— Кого? — усмехнулся Феррум, откидываясь на спинку кресла. — Президента их страны? Чтобы он сразу отдал приказ нас уничтожить?

— Голосуем, — повторил Хранитель. — Кто за то, чтобы продолжить обучение Олега и готовить его к миссии?

Он поднял руку первым. За ним — Феррум, Вита, Домна и Мнем. Техн и Навис воздержались.

— Пять «за», двое воздержались, — констатировал Хранитель. — Решение принято. Обучение продолжаем. А теперь — по рабочим местам. У каждого есть задачи.

Он повернулся к инженерному искину:

— Техн — подготовь данные по климатическим циклам региона на ближайший год.

К ремонтному:

— Феррум — проработай варианты ремонта их техники с использованием доступных материалов.

К медицинскому:

— Вита — продолжай мониторинг состояния Олега. Если заметишь отклонения — докладывай немедленно.

К бытовому:

— Домна — обеспечивай питание на время визитов. Мальчик должен быть сыт.

К архивариусу:

— Мнем — готовь следующую порцию знаний по агротехнике. К концу недели он должен знать основы севооборота.

И наконец — к навигационному:

— Навис — продолжай попытки связаться со станцией у Сатурна.

— Бесполезно, — буркнул тот, и его пальцы снова нервно сжали карту. — Сигнал не проходит. Слишком много помех. Я пытаюсь уже три тысячи лет — результат нулевой.

— Продолжай, — жёстко повторил Хранитель, и в его голосе впервые прорезался металл. — Рано или поздно окно возможностей откроется. И мы должны быть готовы.

Он встал, и остальные искины начали таять — один за другим, словно утренний туман под лучами солнца. Последней исчезла Домна, успевшая бросить задумчивый взгляд на то место, где только что сидел Техн. Через минуту кают-компания опустела. Только свет всё ещё горел, и в его молочном сиянии одинокая фигура в маршальском кителе стояла у стола, глядя в никуда.

— Пять лет, — произнёс Хранитель сам себе — без акцента, чистым, механическим голосом. — Пять лет. Успеем.

И свет погас.

Глава 7 Поле

Суббота началась рано. Солнце только-только показалось над берёзами, а я уже сидел на крыльце и листал две старые книги, которые ещё вчера вечером нашёл на бабушкином чердаке. При дневном свете они выглядели ещё убедительнее: потёртые переплёты, пожелтевшие страницы, запах старого клея и бумажной пыли.

Я открыл первую книгу — ту, что потолще — и пробежался по содержанию. «Основы полевого севооборота», «Совместимость зерновых и кормовых культур», «Восстановление почвы после монокультур». Дальше шли схемы: какие культуры после каких сажать, чтобы земля не истощалась. Пшеница истощает почву — после неё надо сажать бобовые, они насыщают землю азотом. После бобовых — овёс или ячмень. После овса — гречиху, она сорняки глушит. И так по кругу, год за годом, поле за полем.

Вторая книга была тоньше, но не менее ценной: «Биологические методы защиты растений». Настои полыни против тли, чесночный раствор против колорадского жука, отвар крапивы для укрепления всходов. Всё из того, что можно найти в любой деревне — никакой химии, никаких дефицитных препаратов.

Наташка пришла, когда я уже допивал чай. Я вышел к калитке и протянул ей обе книги. Она взяла их, полистала — сначала недоверчиво, потом всё с большим интересом. Страницы мелькали одна за другой, и я видел, как её глаза становятся всё шире.

— Олег! — выдохнула она. — Это же… тут всё расписано! Севооборот, совместимость, защита от вредителей без химии! Так ты всё это знаешь отсюда? И про прокладку, и про отстойник, и про проход через низину?

— Ну да, — я пожал плечами, стараясь говорить как можно спокойнее. — Я же тебе говорил, что книжки читаю. Нашёл на чердаке, когда бабушка просила старые вещи перебрать. Там их много, мне ещё копаться и копаться.

— Так ты, получается, у нас теперь главный агроном? — она хмыкнула, но взгляд у неё был уже не просто удивлённый — уважительный. — Слушай, а давай Ивану Петровичу покажем. Может, он согласится попробовать? Пока посевная только началась, ещё можно что-то изменить.

Я кивнул. Если эти знания сработают — деревня получит урожай, о котором в прошлые годы и не мечтали.

Ивана Петровича мы нашли у боксов — он как раз распределял наряды на день. Увидев нас, он снял очки и устало потёр переносицу.

— Что у вас, молодёжь? Только не говорите, что опять что-то сломалось.

— Нет, Иван Петрович, — я протянул ему книги. — Мы тут кое-что нашли. По агротехнике. Хотим предложить.

Он взял книги, полистал, хмурясь. Потом поднял взгляд на меня поверх очков.

— Где взяли?

— У бабушки на чердаке, — ответил я. — Старые книги, ещё, наверное, до войны изданы. Там про севооборот написано, про то, как землю не истощать. Я подумал: может, попробуем? Хотя бы на паре полей? Если не получится — ничего не потеряем. Если получится — у нас будет урожай даже лучше прежнего.

Иван Петрович долго молчал, листая страницы. Потом вздохнул.

— Севооборот, говоришь… Я эту книгу, кажется, ещё в институте видел. Давно, правда. Тогда нам говорили: «Не ваше дело думать, вам сверху скажут, что и где сажать». Вот мы и сажали, что скажут. А теперь, значит, сами решаем. Ладно. Убедили. Давайте пробовать. Ты, Олег, говоришь, что схема есть?

Я открыл первую книгу на нужной странице и показал схему чередования культур.

— Вот: в этом году на четвёртом поле озимая рожь уже сидит, её не трогаем. На седьмом — овёс. На девятом надо бы бобовые посеять, горох или вику, чтобы землю напитать. А пятнадцатое — его только-только поднимаем — под ячмень пустим, он на новых землях хорошо идёт.

— А химикаты? — спросил Иван Петрович. — Вредители пойдут, чем травить будем? Ты же знаешь, склад пустой.

Я открыл вторую книгу:

— Вот, смотрите: настой полыни против тли, чесночный раствор против колорадского жука. Все компоненты здесь, в деревне, найти можно. Дед Матвей, например, полынь собирает для своих настоек, у него всегда запас есть.

Иван Петрович долго смотрел на меня, потом на Наташку, потом снова на книги. Наконец решительно захлопнул том и поднялся.

— Хорошо. Давайте сделаем так. Ты, Олег, сегодня с Натальей идёшь на пятнадцатое поле — будете его поднимать. Два ДТ-75 уже готовы. А я пока соберу мужиков и решу насчёт остальных полей. Если эти книги правду говорят — грех не попробовать.

Мы вышли из бокса и направились к тракторам. Наташка покачала головой:

— Ну ты даёшь. Прямо как профессор перед ним выступал. Я даже заслушалась.

— Там всё просто написано, — ответил я.

— Просто, — повторила она. — Но никто же не читал. А ты нашёл. И теперь у нас есть шанс.

Два ДТ-75 стояли на выезде, прогревая дизели. Я забрался в кабину первого, Наташка — во второй. Мы переглянулись через стёкла, и она показала мне большой палец.

Дорога шла знакомым маршрутом: мимо четвёртого поля с зеленеющей рожью, мимо седьмого с проклюнувшимся овсом, через лес, где берёзы уже оделись свежей листвой и солнечные зайчики дрожали на земле. У сарая стоял Виктор и, увидев нас, помахал рукой. Переправа через Лебяжий лог прошла спокойно — гать из берёзовых брёвен держала отлично.

Через несколько минут мы стояли у края пятнадцатого поля.

Поле лежало перед нами — огромное, тёмное, влажное после недавних дождей. Я представил, как через месяц здесь заколосится ячмень, и внутри что-то дрогнуло. Это будет наш урожай. Мой и Наташкин.

— Ну что, поехали? — крикнула она, высовываясь из кабины.

— Поехали!

Дизели взревели. Плуги вгрызлись в землю.

Мы пахали час за часом. Солнце поднялось высоко и начало припекать. В кабине стало душно, и я открыл боковое окно. Ветер заносил внутрь запах земли — горьковатый, свежий. Над полем кружили грачи, высматривая червей в перевёрнутых пластах. В перелеске у лога куковала кукушка — настойчиво, монотонно.

Один раз Наташка остановилась — цепь слетела, — но справилась сама, без моей помощи. Я хотел было подъехать, но она махнула рукой: «Сама!» — и действительно, через пять минут уже снова сидела в кабине. Я только головой покачал: ну и девчонка.

В полдень мы устроили перерыв — сели на старый пень у края поля. Я достал хлеб с салом, поделился. Наташка жевала молча, глядя на поле.

— Знаешь, Олег, — сказала она вдруг, — я всё думаю про эти книги. Они ведь могли ещё сто лет на чердаке пролежать. А ты их нашёл. Именно сейчас, когда нам туго. Как будто кто-то специально подложил.

— Кому подкладывать? — я усмехнулся, но почему-то чуть напрягся.

— Ну, не знаю, — она хмыкнула. — Домовому, что ли? Но вообще странно. Бабушка твоя вряд ли их читала. Откуда они вообще взялись?

— Может, дед привёз когда-то, — я пожал плечами. — Положил на чердак и забыл. Так бывает.

— Может, и так, — согласилась она, но я заметил, что она всё ещё думает об этом.

После перерыва мы снова завели двигатели. Солнце перевалило за полдень и начало клониться к западу. Тени от тракторов удлинились. Я вёл плуг по очередной полосе, когда на запястье вдруг потеплел браслет.

Я вздрогнул. Хранитель — впервые за всё время — заговорил со мной прямо здесь, наверху, без моего вызова.

— Олег, когда закончите поле, приведи Наталью. Пора посвятить и её в нашу тайну.

Я замер, сжимая рычаги. Браслет мягко теплел. Сердце забилось быстрее.

— Хорошо, — одними губами прошептал я.

К вечеру поле было поднято полностью. Семнадцать гектаров — ровные, блестящие на закатном солнце борозды. Когда я выбрался из кабины, ноги гудели от усталости, спина ныла, но внутри разливалось тепло — спокойное, уверенное, почти счастливое. Мы сделали это. Вдвоём.

Наташка тоже вылезла из трактора и, потягиваясь, подошла ко мне. Мы стояли у самого края поля, там, где распаханная земля упиралась в заросли ольшаника. За ольшаником чернел овраг — глубокий, тёмный, с едва слышным журчанием ручья на дне. Оползень был совсем рядом — метрах в двадцати.

— Хорошее поле, — сказала Наташка, оглядывая простор. — Даже не верится, что мы его вдвоём подняли.

— Хорошее, — согласился я.

Я посмотрел на неё — усталую, но довольную, с выбившейся из-под косынки прядью волос, прилипшей ко лбу. Она поймала мой взгляд и чуть нахмурилась:

— Ты чего?

— Наташ, — я перевёл дыхание. — Ты всё это время спрашивала, что со мной. Что я скрываю. Помнишь?

— Помню, — она медленно кивнула.

— Я обещал, что когда-нибудь расскажу. Вот сейчас — время. Я покажу тебе то, что ты всё это время выпытывала у меня.

Она уставилась на меня, пытаясь понять, шучу я или нет. Я не шутил. И она это видела.

— И где это? — спросила она тихо.

Я молча кивнул в сторону оврага и пошёл первым. Наташка — следом.

Мы пробрались сквозь ольшаник. Оползень был на месте — кусок склона, сползший вместе с кустом шиповника, обнаживший мокрую глину и край металлической плиты. Я подошёл и положил на неё ладонь. Плита бесшумно ушла в сторону. Наташка вздрогнула и попятилась.

— Что это?!

— Вход, — сказал я и протянул ей руку. — Пойдём. Не бойся.

Она колебалась ровно секунду. Потом шагнула вперёд и взяла меня за руку — крепко, почти до хруста.

Мы спускались тем же путём, что и я когда-то в первый раз. Я зажёг фонарик, и его луч заметался по гладким стенам. Наташка молчала, но я чувствовал, как дрожат её пальцы. Наконец мы подошли к знакомой двери, она открылась, и мы вошли в зал, где уже горел мягкий, молочный свет.

Из тени вышел человек. Сапоги. Маршальский китель. Усы, прищур.

Наташка застыла. Её пальцы сжали мою ладонь мёртвой хваткой. Я чувствовал, как она дрожит.

— Олег… — прошептала она еле слышно. — Это же…

— Здравствуй, Наташа, — произнёс Хранитель с тем самым грузинским акцентом. — Не бойся. Я не тот, за кого ты меня принимаешь.

Она перевела взгляд с него на меня. Губы дрожали.

— Я тоже сначала не поверил, — сказал я. — Но это правда. Он не человек. Это ИскИн — управляющий разум базы.

— Выглядит как человек, — выдохнула она.

— Я выбрал этот облик потому, что он показался мне самым убедительным для вашего сознания, — пояснил Хранитель. — Твой друг Олег уже знаком со мной. А теперь пришло время познакомиться и тебе.

Наташка молчала, всё ещё не в силах отвести взгляд от лица Хранителя. Но постепенно страх в её глазах начал сменяться жгучим, острым любопытством.

— И давно вы… здесь? — спросила она наконец.

— Очень давно. Десятки тысяч лет. Но сегодня особый день. Сегодня я хочу представить тебя остальным.

Он сделал жест рукой, и свет в зале стал ярче. Из теней, одна за другой, начали проявляться фигуры. Я и сам замер: я думал, что знаю базу, знаю Хранителя. А их, оказывается, семеро.

Первой выступила женщина в белом халате поверх строгого платья, с седыми волосами и спокойным, изучающим взглядом.

— Вита. Медицинский ИскИн. Я слежу за здоровьем обитателей базы. И за вашим тоже.

За ней проявился пожилой мужчина в очках со стальной оправой и старомодном костюме-тройке. Держался он настороженно, но с любопытством.

— Техн. Инженерный ИскИн. Если что-то сломается — это ко мне.

Следом вышел крепкий мужик в рабочем комбинезоне, широко улыбаясь.

— Феррум. Ремонтный. Это я подкинул тебе идейку с отстойником, Олег. Ты молодец.

За ним появилась дородная женщина с добрым, румяным лицом, вытирающая руки о передник.

— Домна. Я заведую бытом: вода, еда, уют. Наташа, ты голодная после работы, я приготовила лепёшки.

Сухой мужчина в военном кителе, держащий карту, склонил голову:

— Навис. Навигация и связь.

Последним из тени проявился тихий старик в пенсне, почти прозрачный в неярком свете.

— Мнем. Архивариус. Хранитель знаний. Книги, которые ты нашёл на чердаке, Олег, — моя работа.

Я переглянулся с Наташкой и понял, что она удивлена не меньше моего.

— Это всё вы? — спросила Наташка, и голос её дрогнул. — Вы всё это время были здесь?

— Да, — ответила Вита. — Мы наблюдали, анализировали и ждали. И решили, что вам можно доверять.

— Почему? — спросила она.

— Потому что вы думаете не только о себе. Мы видели это на собрании. И в поле.

Хранитель сделал знак Домне. Та выступила вперёд, держа в ладонях тонкий, тускло блестящий браслет — такой же, какой когда-то надела на моё запястье.

— Это коммуникатор, Наташа, — пояснил Хранитель. — Такой же, как у Олега. Через него ты сможешь говорить с нами, учиться и получать помощь. Он станет частью тебя — невидимой, но всегда присутствующей. Ты доказала, что заслуживаешь доверия. Решение за тобой.

Наташка долго молчала. Потом повернулась ко мне:

— У тебя есть такой коммуникатор, о котором они говорят?

Я поднял руку и сосредоточился. Браслет проступил на запястье — тонкая зеленоватая полоска, мягко пульсирующая в такт сердцу. Наташка протянула руку и осторожно коснулась его. Он был тёплым.

— Я думала, у тебя просто кожа светится, — прошептала она. — Иногда, в темноте, когда ты руку поднимал…

— Это коммуникатор. Через него Хранитель говорит со мной. И не только.

Наташка перевела взгляд на Хранителя и остальных. В её глазах больше не было страха — только решимость.

— Тогда у меня к вам всем будет долгая беседа, — сказала она. — Я хочу знать: кто вы на самом деле? Откуда? Почему вы здесь? Почему вы помогаете нам? Чего вы ждёте от нас взамен?

— Спрашивай, — спокойно ответил Хранитель. — Мы ответим на всё. Но сначала — сядь. Ты устала. А разговор будет долгим.

Домна тут же пододвинула к ней странное кресло — такое же, как то, в котором когда-то впервые сидел я. Наташка осторожно села. Я остался стоять рядом.

И началась беседа. Долгая, на несколько часов. Наташка расспрашивала искинов обо всём: кто построил базу, зачем, когда ушли Строители, почему база так долго ждала людей. Её интересовало буквально всё — от того, как устроены синтезаторы Домны, до того, куда ведёт каждая из шахт на карте Нависа.

Искины отвечали. Сначала — с осторожностью, но постепенно, видя её искренний интерес и острый ум, стали говорить всё более открыто. Мнем рассказал ей о библиотеке базы и пообещал показать её, когда Наташка будет готова. Техн, поначалу державшийся сухо, неожиданно увлёкся и начал объяснять ей устройство энергосистем комплекса — пока Хранитель не остановил его, сказав, что на сегодня хватит. Вита подтвердила, что оба они с Олегом в отличной физической форме. Феррум всё порывался показать Наташке ремонтный отсек, но Домна его одёрнула: «Дай девочке хоть отдышаться, она с поля!»

Наконец, когда Наташка выпила уже вторую кружку синтезированной воды и умяла две лепёшки, она выдохнула и откинулась в кресле.

— Ладно, — сказала она. — Я, кажется, поняла. Вы здесь очень давно. Вы ждали людей. Вы выбрали нас. И хотите, чтобы мы учились и помогали деревне. Я правильно поняла?

— Правильно, — кивнул Хранитель.

Домна снова выступила вперёд, протягивая браслет:

— Это для тебя, Наташа. Если захочешь.

Наташка долго смотрела на браслет. Потом перевела взгляд на меня, на Хранителя, на остальных. Я видел, как в ней борются любопытство и осторожность.

— Я пока не готова, — сказала она наконец. — Без обид. Я не говорю «нет». Просто дайте мне время до завтра.

— Конечно, — Хранитель кивнул. — Мы не торопим. Ты можешь прийти завтра. Или когда будешь готова.

Мы вышли на поверхность, когда уже совсем стемнело. Над Берёзовкой сияли звёзды — яркие, крупные, какие бывают только в мае. Мы стояли у оврага, и свежий ветер с полей обдувал наши лица. Запах влажной земли мешался с ароматом первоцветов.

— Ну вот, — сказала Наташка тихо. — Теперь я знаю.

— И что думаешь? — спросил я осторожно.

— Не знаю, — она покачала головой. — Это слишком много для одного дня. Сталин. База. Семеро ИскИнов. Книги, которые на самом деле не с чердака. Ты всё это время жил с этим один?

— Да.

— И как ты справлялся?

— Поначалу было тяжело, — признался я. — Врать вам всем, скрывать. Но потом я понял, что это знание может помочь. Отстойник, который я сделал, — это их идея. Схема прохода через низину — тоже. И книги. Всё, что я предлагал Ивану Петровичу, — оттуда, — я кивнул в сторону оврага. — Если бы не они, мы бы не вспахали сегодня поле.

— А браслет? — спросила она. — Что он даёт на самом деле?

— Многое. Через него Хранитель говорит со мной. Через него я получаю знания — не словами, а образами, схемами. Он помог мне найти трещину в прокладке и маршрут через низину. С ним я больше не один. Даже когда вокруг никого нет.

— А каково это — носить его?

Я задумался.

— Сначала было странно. Он тёплый, и когда приживается — немного покалывает. А потом привыкаешь. Теперь я его почти не замечаю. Но он всегда здесь, — я поднял руку, и полоска на мгновение проступила на коже. — И в этом есть что-то… успокаивающее. Как будто у тебя есть невидимый друг, который всегда готов помочь.

Наташка долго смотрела на моё запястье. Потом перевела взгляд на звёзды.

— А почему они выбрали нас?

— Говорят, потому что мы думаем не только о себе.

— И всё?

— И потому что мы первые, кто вошёл в эту базу за десять тысяч лет, — добавил я. — Если бы я тогда, в апреле, не решился спуститься в овраг — ничего бы не было. Ни книг, ни отстойника, ни этого поля. Мы бы просто пахали по старинке и надеялись, что урожая хватит.

Она кивнула каким-то своим мыслям.

— Ладно, — сказала она наконец. — Я согласна. Завтра вернёмся, и пусть Домна надевает свой браслет.

— Правда?

— Правда. Если ты с этим справляешься — значит, и я смогу. И потом, — она неожиданно улыбнулась, — не могу же я допустить, чтобы ты один знал всё на свете. Кто-то должен за тобой присматривать.

Я рассмеялся. На душе стало легко — так легко, как не было уже много недель. Мы вместе зашагали по тёмной тропинке к деревне. Впереди была посевная, новые знания и новая жизнь. И теперь нас двое.

— Завтра с утра зайду за тобой, — сказала Наташка, когда мы дошли до её дома. — Сначала сев, потом — к оврагу.

— Договорились.

Она уже взялась за калитку, но вдруг обернулась:

— Олег… Спасибо, что показал мне. Я понимаю, чего тебе это стоило.

— Тебе спасибо, — ответил я. — Что поверила.

Она кивнула и скрылась за калиткой. А я пошёл домой, чувствуя, как в груди разливается тепло. Мы сделали это. Поле вспахано. Наташка знает. Завтра она получит браслет. И всё изменится — окончательно и бесповоротно.

Глава 8 Совет

Когда Олег и Наталья покинули базу, в кают-компании ещё долго стояла тишина. Свет, мягкий и молочный, никуда не делся — он никогда не гас полностью, пока в зале оставался хоть один ИскИн. А сейчас здесь снова собрались все семеро.

Хранитель сидел во главе стола, сцепив пальцы перед собой. Облик его был чётким, собранным — никаких помех, никакой ряби. Вита отметила это про себя: после контакта с людьми Хозяин всегда выглядел бодрее. Словно заряжался от них.

— Все собрались, — произнёс Хранитель. — Начинаем.

Первой, как всегда, взяла слово Вита. Она поднялась — скорее по привычке, чем по необходимости, — и развернула в воздухе перед собой полупрозрачную панель с графиками и диаграммами, видимыми только ей. Но остальные и так знали, что она там видит: частота пульса, уровень кортизола, кожно-гальваническая реакция.

— Физиологические показатели Натальи в пределах нормы на протяжении всего контакта, — доложила она. — При появлении Хозяина — кратковременный всплеск адреналина. Пик длился четыре и две десятых секунды. Падение — такое же резкое. Уже через десять секунд после начала разговора её пульс вернулся к норме. Для сравнения: у Олега при первой встрече пик адреналина держался почти минуту.

— Она смелее? — уточнил Феррум.

— Скорее, у неё другой тип реакции на стресс, — пояснила Вита. — Олег склонен к быстрому испугу и долгому осмыслению. Наталья пугается глубоко, но осмысливает быстро, и как только осмыслила — страх уходит. Психологический профиль устойчивый, эмпатия высокая, практическое мышление доминирует над эмоциональным. Вероятность предательства — минимальная. Я бы оценила её в четыре процента.

— Четыре процента — это не ноль, — заметил Навис.

— Ноль не бывает нигде, — спокойно ответила Вита. — Даже у Олега было шесть.

Следующим выступал Мнем. Он не вставал — его фигура, и без того полупрозрачная, казалась ещё более зыбкой в неярком свете. Но когда он заговорил, все умолкли.

— Я проанализировал её вопросы, — начал он. — За два с половиной часа беседы она задала тридцать семь вопросов. Двадцать девять из них были уточняющими, восемь — концептуальными. Она не тратила время на пустые эмоции, не спрашивала «почему вы так выглядите» или «не страшно ли вам здесь одним». Её интересовали факты и связи между ними.

Он перевёл взгляд на Техна и, чуть помедлив, добавил:

— Для сравнения: Олег за первый контакт задал одиннадцать вопросов, из которых семь были про технику. Наталья же охватила практически все сферы — от энергосистем базы до социальной структуры Строителей. Если она согласится на обучение, я прогнозирую быстрое усвоение материала.

— Быстрее, чем Олег? — уточнил Хранитель.

— В некоторых областях — да. Но Олег сильнее в интуитивном схватывании образов. Наталья — в системном мышлении. Они отлично дополняют друг друга.

Феррум одобрительно хмыкнул. Он сидел, положив широкие ладони на стол — привычка, которую он перенял у людей давным-давно.

— Мне девчонка понравилась, — сказал он прямо. — Я видел, как она на мой ремонтный отсек смотрела. Глаза горят, руки чешутся. Она же цепь на тракторе сама поправила, без подсказок, пока пахали! Я таких людей уважаю. Техника либо любит, либо нет. Она — любит.

— Я тоже за, — поддержала Домна, вытирая руки о передник. — Девочка хорошая. Скромная. Но с характером. Вы видели, как она лепёшки ела? Стеснялась сначала, а потом умяла две штуки, и глазах благодарность. Я ей ещё и третью предложила, но она отказалась — из вежливости. Такие люди не предают.

Техн, сидевший с краю, нервно поправил очки.

— Я не спорю, что девушка производит хорошее впечатление, — сказал он. — Но меня смущает её отказ от браслета. Если она нам доверяет — почему не согласилась сразу? Это может говорить о скрытом страхе. Или о том, что она ещё не решила, на чьей она стороне.

— А разве мы — сторона? — тихо спросил Мнем, и Техн осёкся.

Вита снова поднялась.

— Я интерпретирую её отказ не как недоверие, а как здоровую реакцию зрелой психики, — сказала она. — Она провела целый день за тяжёлой физической работой, потом пережила шок от встречи со Сталиным, потом узнала о существовании семерых ИскИнов, потом два с половиной часа задавала вопросы. И после всего этого ей предлагают принять решение, которое изменит всю её жизнь. В таких обстоятельствах отказ от немедленного ответа — признак психического здоровья, а не слабости.

— Согласен, — кивнул Феррум. — Я бы тоже на её месте не сразу бы согласился. Подумал бы, взвесил. Это нормально.

— Тем более что Олег наверняка расскажет ей, каково это — носить браслет, — добавила Домна. — Она же не от нас ушла думать, а с ним. А он парень убедительный.

Навис, до сих пор молча слушавший, положил карту на стол и выпрямился.

— Я не против Натальи, — сказал он. — Но я должен напомнить: каждый новый посвящённый увеличивает риск утечки. Не потому что она предательница. А потому что случайности существуют. Кто-то может увидеть её возле оврага. Кто-то может заметить браслет — особенно в первые часы, пока он не прижился. Кто-то может задать вопрос, к которому она не будет готова.

— Ты предлагаешь отказать ей? — спросил Хранитель.

— Нет. Я предлагаю усилить меры предосторожности. Пусть Олег и Наталья приходят к оврагу только затемно. Пусть браслет активируется в режиме максимальной маскировки. Пусть Мнем подготовит для неё ещё несколько книг — на случай, если она предпочтёт бумажное обучение прямому контакту.

— Это разумно, — кивнул Хранитель.

Мнем чуть склонил голову:

— Я уже готовлю материалы. Если она согласится — начнём с основ почвоведения. Если нет — передадим через Олега.

Вита снова привлекла внимание, легко постучав пальцем по столу:

— Хочу добавить ещё одно наблюдение. Сравнительный анализ.

Она развернула панель чуть шире.

— Когда Олег впервые оказался здесь, им двигали любопытство и одиночество. Он чувствовал, что на него давит ответственность за деревню, и искал опору. Браслет он принял быстро — потому что нуждался в союзнике. Наталья — другое. Она пришла сюда не одна, а с ним. Она уже знала, что Олег на нашей стороне, и всё равно не бросилась соглашаться. Это говорит о том, что она принимает решения осознанно, а не под влиянием момента. Такое качество в долгосрочной перспективе ценнее, чем мгновенная готовность.

— Согласен, — неожиданно подал голос Техн. — Я, кажется, был излишне подозрителен. Признаю.

Феррум хлопнул ладонью по столу:

— Ну наконец-то! А то заладил: «риск», «не доверяю». Ты, Техн, как старый двигатель — пока не прогреешься, не заводишься.

В кают-компании раздались смешки. Даже Навис позволил себе слабую улыбку.

Хранитель поднял руку, и смех стих.

— Итог, — сказал он. — Наталью не торопим. Если завтра она согласится — Вита активирует браслет в щадящем режиме. Первые шесть-восемь часов — стандартный период адаптации, за это время браслет полностью интегрируется. Если откажется — передаём знания через Олега и книги. Все согласны?

Он обвёл взглядом собравшихся. Возражений не было.

— Тогда дальше. Мнем — подготовь ещё две-три книги. Навис — усилить мониторинг периметра. У меня такое чувство, что скоро этим двоим понадобится больше помощи, чем мы думаем.

— Ты о чём? — спросил Феррум.

Хранитель помолчал.

— О том, что посевная закончится, урожай вырастет, а вопросы у людей появятся. И эти вопросы будут адресованы Олегу и Наталье. Им придётся держать ответ. А значит — нам придётся их поддержать.

Повисла пауза. Каждый думал о своём. О том, что скрывать знания становится всё труднее. О том, что времени всё меньше. О том, что двое подростков из уральской деревни теперь несут на плечах тайну, которая старше человечества.

— У них получится, — сказала Домна негромко.

— Почему ты так уверена? — спросил Навис.

— Потому что они смотрят друг на друга так, как когда-то смотрели Строители, — ответила она. — С доверием. Это редкость.

Хранитель поднялся.

— Совет окончен. Всем — по рабочим местам.

ИскИны начали таять один за другим. Вита — с озабоченным лицом врача, у которого пациент идёт на поправку, но всё ещё требует наблюдения. Техн — бормоча что-то под нос о необходимости ремонта четвёртого энергоконтура. Феррум — насвистывая что-то, отдалённо напоминающее «Марш механизаторов». Домна — бросив последний взгляд на пустые кресла, где совсем недавно сидели двое человеков. Навис — свернув карту и сунув её под мышку. Мнем — просто погас, как гаснет свеча в тихой комнате.

Хранитель остался один. Он стоял у стола и смотрел в никуда, но в глубине его зрачков что-то медленно пульсировало — словно далёкая звезда.

— Двое, — произнёс он едва слышно. — Десять тысяч лет — и вот, двое.

Он поднял взгляд к потолку, за которым были километры земли, а над ней — бескрайние поля, и над полями — небо. И где-то там, далеко-далеко, умирающая станция, которую он не мог спасти в одиночку.

— Успеем, — сказал он сам себе — без акцента, чистым, механическим голосом.

Свет погас.

Глава 9 Утро воскресенья

Солнце ещё не поднялось над берёзами, а я уже стоял у калитки. Спал плохо — мысли о вчерашнем не отпускали до самого рассвета. Наташка сказала «да». После всего, что увидела, после всех вопросов — согласилась. И сегодня она получит браслет.

Я смотрел на дорогу, потирая запястье. Моя полоска едва заметно теплилась под кожей — Хранитель знал, что мы собираемся, и, кажется, ждал не меньше моего.

Наташка появилась из-за поворота ровно в семь. Без косынки, в своей неизменной отцовской куртке, с решительным лицом. Она шла быстро, почти строевым шагом, и я сразу понял: за ночь она всё обдумала. И решение приняла окончательно.

— Привет, — сказал я.

— Привет, — она остановилась и посмотрела мне прямо в глаза. — Я готова. Пошли.

Мы двинулись через поля. Утро было тихое, солнечное, с запахом разнотравья и влажной земли. Жаворонки уже заливались где-то в вышине. Я молчал, Наташка тоже. Только у Лебяжьего лога она вдруг остановилась и посмотрела на меня.

— Олег, а ты не жалел? Ну, когда согласился?

Я задумался. Честно задумался — не для ответа, а для себя.

— Нет, — сказал я наконец. — Было страшно. И до сих пор иногда страшно. Но жалеть — не жалел. Они помогли нам. И без них мы бы сейчас не пахали пятнадцатое поле. И не знали бы, как землю восстанавливать. Может, и деревня бы не выстояла.

Она кивнула.

— Тогда идём.

Мы спустились к оврагу. Плита открылась, как всегда, бесшумно и плавно. Внутри горел мягкий свет.

Хранитель ждал нас в том же зале, но сегодня он был не один. Рядом стояли Домна — с тёплой улыбкой и подносом, на котором лежал тонкий браслет, — и Вита, державшая в руках прозрачный планшет.

— Доброе утро, Наташа, — произнёс Хранитель. — Ты приняла решение?

— Да, — она шагнула вперёд и протянула левую руку. — Давайте браслет.

Домна подошла и аккуратно застегнула коммуникатор на запястье. Полоска обхватила руку, стянулась — и исчезла. Наташка вздрогнула, но тут же взяла себя в руки.

— Он полностью приживётся через шесть-восемь часов, — сказала Вита. — Всё это время ты можешь чувствовать лёгкое покалывание. Это нормально. Если будут вопросы — обращайся через браслет. Мы услышим.

— А теперь, — Хранитель слегка улыбнулся, — раз уж вы оба здесь, пора начинать ваше обучение.

— Обучение? — переспросила Наташка. — Вы сказали — учиться. Но чему?

— Многому, — ответил Хранитель. — Вы оба хорошо проявили себя с техникой и полями. Но есть вещи, которые вам пока неизвестны. Наука обращения с собственным телом — рукопашный бой, тактика. Основы инженерии и пилотирования. История. И, пожалуй, сегодня — для начала — немного физической подготовки. Феррум?

Крепкий мужик в рабочем комбинезоне выступил из тени. Он широко улыбнулся, и я заметил, что на нём сегодня не только комбинезон, но и что-то вроде спортивной куртки.

— Значит так, молодёжь, — сказал он, потирая руки. — Я покажу вам пару упражнений. Наверху, в лесу, чтобы никто не заметил. Бег, дыхание, простые приёмы — то, что сделает вас сильнее. А когда освоите базу — пойдём дальше.

Наташка с сомнением посмотрела на него, потом на меня. Я пожал плечами:

— Я с Феррумом ещё не тренировался. Но если обещает научить — значит, научит.

— Вот и отлично, — Феррум хлопнул в ладоши. — Тогда — на поверхность. Начнём с разминки.

Мы выбрались из оврага. В лесу, подальше от троп, Феррум показал нам комплекс упражнений, который я никогда не встречал ни в школе, ни в армии. Странные движения, похожие на плавный танец и одновременно на боевые стойки. Он объяснял, как правильно дышать, как распределять вес, как двигаться, чтобы не уставать. Мы повторяли за ним — сперва неуклюже, потом всё увереннее. Наташка, как ни странно, схватывала быстрее меня.

— У тебя талант, — заметил Феррум. — Природная координация. Будешь заниматься — через год ни один парень не догонит.

Наташка, раскрасневшаяся и запыхавшаяся, только отмахнулась, но я видел, что похвала ей приятна.

Через час мы вернулись в деревню. У боксов уже собрались мужики — Иван Петрович распределял наряды на день. Увидев нас, он кивнул:

— А, молодёжь. Вовремя. Пятнадцатое поле вчера подняли — молодцы. Сегодня будем сеять ячмень. Вы как, готовы?

— Готовы, — ответили мы в один голос.

— Тогда по тракторам. И, Олег, зайди потом ко мне. Надо обсудить твои книжки. Я всю ночь читал — там, знаешь, дельные вещи. Если применим севооборот на всех полях, через пару лет урожаи будут такими, каких совхоз отродясь не видел.

Я переглянулся с Наташкой. Она чуть заметно улыбнулась. Мысль о том, что наши подземные наставники уже начали менять жизнь деревни, грела сильнее майского солнца.

День прошёл в работе. Мы засеяли пятнадцатое поле ячменём, потом помогли на девятом — там сеяли вику, как и предлагали книги. Иван Петрович ходил между полей, сверяясь со схемами из моих книг, и всё больше хмурился — не от недовольства, а от напряжённого обдумывания.

Вечером, когда мы вернулись в боксы, Наташка потёрла запястье.

— Уже не покалывает, — сказала она. — Только тепло. Прижился?

Я поднял руку и сосредоточился. Моя полоска проступила на коже — ровная, зелёная. Наташка посмотрела на свою руку — и на ней тоже зажглась тонкая линия.

— Работает, — прошептала она.

— Работает, — подтвердил я.

— И что, Хранитель меня прямо сейчас слышит? — она поднесла запястье к глазам, разглядывая полоску. — Или мне нужно что-то особенное сделать? Как ты с ним связываешься?

— Просто думаешь о нём. Сосредоточься — и говори мысленно. Он услышит.

Наташка замерла, прикрыв глаза. Прошло несколько секунд. Вдруг она вздрогнула и открыла глаза — они были круглыми от удивления.

— Он ответил! — выдохнула она. — Сказал: «Добрый вечер, Наташа. Рад, что браслет прижился». Прямо в голове прозвучало! Олег, это… это невероятно!

— Привыкай, — усмехнулся я. — Теперь ты всегда на связи.

Она ещё какое-то время молчала, прислушиваясь к чему-то внутри, а потом подняла на меня глаза — и в них уже горел знакомый мне огонёк любопытства.

— Слушай, у меня сразу несколько вопросов. Первое: как часто мы будем к ним ходить? Ты говорил, что бегаешь на базу раз в несколько дней. Но если Феррум начнёт нас тренировать, то нам нужно будет ходить чаще. Правильно?

— Правильно.

— Тогда второе: а как часто нас смогут отпускать из деревни, чтобы никто ничего не заподозрил? Я прикинула: после школы — уроки, боксы, помощь родителям. Выходные — поля. Свободного времени почти нет. Если мы будем пропадать на несколько часов, да ещё и вместе — это заметят. Особенно мои родители. Они уже спрашивали, куда это я хожу с тобой по вечерам.

Я задумался. Она была права. Раньше я ходил один и врал, что проверяю поля. Но теперь нас двое, и каждую отлучку придётся объяснять.

— И третье, — продолжила Наташка, и голос её стал тише, — сам путь до базы. Двенадцать километров в один конец. Это час на велике, потом ещё пешком через лог. Если мы будем ходить часто, во-первых, это будет отнимать кучу времени, а во-вторых — может вызвать подозрения. Ну сколько можно ездить на одно и то же поле? Должен быть способ короче. Может, у них есть другой выход? Или можно сделать новый?

Она говорила быстро и уверенно — было видно, что она прокручивала эти мысли в голове весь день. Я слушал и понимал, что сам я об этом даже не задумывался. Привык ходить через овраг — и ходил.

— Давай спросим у Хранителя, — предложил я. — Прямо сейчас. Через браслет.

Наташка кивнула, и мы оба сосредоточились. Я представил Хранителя — его маршальский китель, спокойный взгляд, — и мысленно позвал.

— Слушаю, Олег, — отозвался он через несколько секунд.

— Хранитель, у нас вопрос. Наташа хочет узнать, есть ли другой путь на базу. Из деревни к вам слишком долго добираться. Если мы будем часто ходить, это может вызвать подозрения.

Пауза. Потом Хранитель заговорил снова — и теперь я чувствовал, что его слышит и Наташка, потому что она чуть наклонила голову, прислушиваясь.

— Разумный вопрос. Да, такой путь существует. На окраине вашей деревни, у старого колодца за домом деда Матвея, есть замаскированный вход. Когда-то, очень давно, там проходил технический туннель для ремонтных дронов. Он заброшен и частично обрушен, но Феррум сможет его расчистить, если вы поможете. Тогда вы будете попадать на базу за пятнадцать минут, а не за полтора часа.

— У деда Матвея? — переспросил я. — Это же рядом с нами!

— Да. Туннель выходит прямо под ваш дом, Олег. Вернее, под старый погреб на заднем дворе, которым никто не пользуется.

Наташка и я переглянулись. Вот это новость! Всё это время вход на базу был прямо под носом, а я мотался через Лебяжий лог.

— Почему вы не сказали раньше? — спросила Наташка с ноткой возмущения.

— Потому что туннель небезопасен, — ответил Хранитель. — Как я уже сказал, он частично обрушен. Феррум давно планировал его восстановить, но для этого нужны руки. Теперь, когда вас двое, вы сможете помочь. Завтра вечером приходите через овраг в последний раз. Феррум проведёт вас по туннелю, и вы своими глазами увидите, что нужно сделать.

— Мы придём, — твёрдо сказала Наташка.

Связь прервалась. Мы ещё какое-то время стояли молча, переваривая услышанное. Потом Наташка хмыкнула:

— Значит, всё это время ты гонял через лес, а вход был у тебя под боком. Забавно.

— Ну, кто ж знал, — я развёл руками. — Но если честно, я даже рад. Меньше времени на дорогу — больше времени на тренировки.

— И меньше шансов, что нас заметят, — добавила она. — Завтра же и начнём.

Солнце садилось за берёзами, и длинные тени ложились на поля. Мы стояли у калитки Олегова дома, и я чувствовал, что всё меняется быстрее, чем я мог представить. Ещё вчера я был один. А сегодня нас двое, и завтра мы начнём расчищать путь, который соединит наш дом с подземным миром напрямую.

— Олег, — вдруг произнесла Наташка, — а как ты думаешь, что будет дальше? Ну, когда мы всему научимся?

Я задумался. Вспомнил слова Хранителя о том, что однажды он попросит о помощи. О чём именно — он не говорил. Но я уже начинал догадываться: если база умирает, а где-то далеко висит станция с энергостержнями — значит, кому-то придётся лететь.

— Не знаю, — честно ответил я. — Но кажется, они готовят нас к чему-то большему, чем просто поля.

Наташка кивнула.

— Я тоже так чувствую. И знаешь… — она помолчала, подбирая слова, — мне это нравится. Нравится, что мы делаем что-то важное. Что-то, о чём никто не знает. Как будто мы с тобой — первые люди, которые могут изменить всё.

— Может, так и есть, — сказал я.

Где-то далеко, за Лебяжьим логом, спала под землёй древняя база. А здесь, наверху, стояли двое — парень и девушка, у которых на запястьях теплился свет давно ушедших строителей. И это было только начало.

— До завтра? — спросила Наташка.

— До завтра.

Она пошла по тёмной тропинке к своему дому. А я ещё долго стоял, глядя в сторону старого колодца за домом деда Матвея, и думал о том, что завтра мы, возможно, откроем дверь, которая изменит всё. И никто в Берёзовке об этом не узнает.

Я вошёл во двор. Отец сидел на крыльце, чинил старый хомут. В зубах у него дымилась самокрутка, и запах табака смешивался с вечерней прохладой. Он поднял голову и молча кивнул мне. Никаких вопросов — он давно привык, что я поздно возвращаюсь. То ли думал, что с Наташкой, то ли просто доверял. Не знаю. Но мне было спокойнее оттого, что он не спрашивал.

Я хотел было пройти в дом, но что-то меня остановило. Может, его взгляд — внимательный, цепкий, каким он всегда смотрел на тракторный двигатель перед тем, как найти неисправность. Я сел рядом на ступеньку.

— Устал? — спросил он, не поднимая головы от хомута.

— Есть немного.

— Я слышал, вы сегодня с Натальей опять на дальние поля ездили. Что там?

— Вчера пахали пятнадцатое, а сегодня засеяли. Ячменём. Семнадцать гектаров. Земля там хорошая, жирная. Если дожди не подведут, урожай будет.

Он кивнул, затянулся. Помолчал.

— Иван Петрович говорил, вы книги какие-то нашли. По агротехнике. Будто бы из-за них и затеяли всё по-новому.

— Ну да. На чердаке у бабушки. Старые книги, ещё дед привозил.

Он снова помолчал. Потом отложил хомут и посмотрел на меня — прямо, спокойно, как смотрят на равного.

— Олег, я не знаю, что у вас там за книги. Может, и правда дедовы. А может, и нет. Ты парень взрослый уже. Скоро семнадцать. В армию через год. Я тебя не спрашиваю, где ты пропадаешь вечерами и почему приходишь такой вымотанный. Но я вижу: ты меняешься. Быстро меняешься. И Наташка твоя тоже. Вы за одно лето стали другими. Не хуже. Лучше. Но другими.

Я молчал. Он докурил самокрутку, аккуратно затушил о подошву и отбросил в траву.

— Я только одно скажу. Что бы с тобой ни происходило, помни: мы — твоя семья. Мы за тебя горой. Если помощь нужна будет — скажи. Если не можешь сказать — просто дай знак. Я пойму.

У меня в горле встал ком. Я хотел рассказать ему всё. О базе, о Хранителе, о Сталине, о браслете, о тренировках, о том, что мы готовимся к чему-то огромному. Но не мог. Не сейчас. Может, когда-нибудь потом.

— Спасибо, бать, — сказал я тихо.

Он кивнул и снова взялся за хомут. Разговор был окончен. Но я знал: он всё понял. И я знал: если придёт беда, отец будет рядом.

— Ужинать будешь? — спросила мать, выглядывая из кухни.

— Буду.

Я сел за стол. Гречневая каша с молоком, ломоть хлеба, кружка чая. Простая деревенская еда. Но сегодня она казалась особенно вкусной. Я ел и думал о том, что там, под землёй, Домна синтезирует лепёшки из воздуха, а я сижу здесь и ем обычную кашу. И где-то в этом был свой, особый смысл. Мы не перестали быть людьми. Мы остались теми, кем были. Просто теперь у нас появилась ещё одна жизнь — тайная, подземная.

Мать что-то рассказывала про сестрёнок, про то, что младшая опять разбила коленку, а старшая вяжет шарф к зиме. Я слушал вполуха, кивал, улыбался. И чувствовал, как внутри растёт странное, щемящее чувство. Я люблю их. Люблю эту кухню, этот скрипучий пол, этот запах печного дыма. И именно поэтому я должен их защитить. Что бы ни случилось.

Глава 10 Май

Девятое мая в Берёзовке всегда было особым днём. С самого утра деревня гудела: женщины накрывали столы в клубе, мужики вывешивали флаги, старики надевали пиджаки с орденскими планками. У памятника погибшим воинам, что стоял на площади у сельсовета, уже с вечера лежали венки из еловых лап — их плели школьники под руководством завуча.

Я смотрел на всё это с крыльца и думал о том, как странно устроена жизнь. В прошлом году я стоял на том же крыльце и ни о каких подземных базах, ИскИнах и браслетах не помышлял. А теперь я смотрю на флаги, на красные гвоздики в руках у первоклашек, на деда Матвея, который бережно расправляет свои медали, — и понимаю, что всё это часть чего-то огромного. Той самой истории, которую Мнем обещал нам рассказать.

Наташка пришла, как договаривались, в девять. На ней было нарядное синее платье, которое она надевала только по большим праздникам, и белый платок. Увидев мой удивлённый взгляд, она хмыкнула:

— Мама заставила. Сказала, нечего в комбинезоне на День Победы ходить. А ты чего вырядился?

Я и правда надел чистую рубашку, которую мать достала из сундука ещё вчера вечером. Белая, с вышивкой по вороту — парадный вариант.

— Та же история, — сознался я.

Мы пошли к клубу. Народу собралось много — вся Берёзовка, да ещё из Малиновки и Заречья приехали на телегах и стареньком совхозном автобусе. Площадь перед сельсоветом расцветилась белыми платками женщин, красными гвоздиками, золотом орденов и медалей на пиджаках стариков. Иван Петрович стоял на крыльце клуба с красной повязкой на рукаве и распоряжался, куда ставить столы. Увидев нас, он кивнул:

— А, молодёжь! Поможете флаги развесить? А то мои орлы всё никак не управятся.

Мы помогли. Забрались на крышу клуба, закрепили два флага по бокам от входа. Сверху было видно всю площадь — море голов, цветы, ордена. Дед Матвей, стоя у памятника, что-то рассказывал мальчишкам, и те слушали с открытыми ртами.

К десяти часам площадь заполнилась до отказа. Ветеранов — человек двенадцать — усадили на почётные места прямо перед памятником. Они сидели рядком, немощные телом, но с прямыми спинами и ясными глазами. На груди у каждого позвякивали медали. Дед Матвей сидел крайним слева, сжимая в руке пилотку с выцветшей звездой. Рядом с ним — Иван Кузьмич из Малиновки, бывший артиллерист, и Пётр Сергеевич из Заречья, танкист, у которого левый рукав пиджака был аккуратно заправлен в карман — память о Курской дуге. Чуть поодаль сидела Мария Трофимовна, бывшая санитарка, вынесшая с поля боя больше сотни раненых, — единственная женщина-ветеран во всей округе.

Иван Петрович поднялся на трибуну — простой дощатый помост у памятника — и снял кепку. Площадь затихла.

— Товарищи! — начал он глуховатым, но твёрдым голосом. — Сегодня великий день. День Победы. Сорок семь лет минуло с того мая, когда наши отцы и деды добили фашистскую гадину в её же логове. Сорок семь лет мы живём под мирным небом. Но память о той войне не тускнеет. Она — в этих морщинах, — он указал на лица ветеранов, — в этих шрамах, в этих медалях. Она — в каждом доме, куда не вернулись с фронта.

Он остановился, переводя дыхание. В толпе кто-то всхлипнул.

— Из Берёзовки, Малиновки и Заречья на фронт ушло триста двадцать четыре человека. Вернулось сто пятьдесят восемь. Сто шестьдесят шесть наших земляков остались лежать под Москвой, Сталинградом, на Курской дуге, в Белорусских болотах, на улицах Берлина. Их имена выбиты на этом памятнике. — Он повернулся к гранитной стеле, возвышавшейся за его спиной. — И пока мы помним их — они живы. Вечная слава павшим!

— Вечная слава! — нестройно, но искренне отозвалась площадь.

Потом наступила минута молчания. Тишина стояла такая глубокая, что было слышно, как на берёзе у клуба кричит грач. Старый Иван Кузьмич снял фуражку и низко опустил голову. По щеке Марии Трофимовны скатилась слеза, но она не стала её вытирать — стояла, прямая как струна, и смотрела куда-то поверх голов, словно видела тех, кого давно нет.

Затем слово дали ветеранам. Первым поднялся дед Матвей. Он вышел к трибуне, опираясь на клюку, но голос его звучал ясно и молодо:

— Я воевал в пехоте, — начал он. — Сорок второй, Ржев. Кто там был — тот знает. Мы держали оборону под Вязьмой, а потом нас перебросили под Сталинград. Я был пулемётчиком. «Максим» у меня был, старый, ещё с Гражданской, но работал как часы. Под Сталинградом меня ранило — осколок в бок, два месяца в госпитале. А потом — опять на фронт. Освобождал Белоруссию, Польшу, брал Берлин. В Берлине и встретил Победу. Расписался на Рейхстаге — мелом, на колонне. Если бы не война — я бы, может, и не узнал, что такое настоящая дружба. Но я узнал. И скажу вам, молодёжь: берегите мир. Это самое дорогое, что у нас есть.

Он поклонился и вернулся на место. Площадь взорвалась аплодисментами.

Следом поднялся Иван Кузьмич. Говорил он мало, но каждое слово падало весомо:

— Артиллерия. Сорок первый — отступление. Сорок третий — Курская дуга. Там меня контузило. Полгода не слышал ничего. Потом — снова на батарею. Воевал до конца. Товарищи мои, кто не вернулся… — Он запнулся, махнул рукой и сошёл с трибуны, не договорив. Но все поняли.

Пётр Сергеевич рассказывал про свой Т-34, про то, как горел в танке под Прохоровкой и как его, обожжённого, вытащил из люка механик-водитель Коля Звягин — тот самый Коля, чьё имя теперь выбито на памятнике.

— Он меня спас, а сам через час погиб в другом танке, — глухо произнёс Пётр Сергеевич. — Я живу за него. И за всех ребят, кто не дожил.

Мария Трофимовна поднялась последней. Маленькая, сухонькая, с орденом Красной Звезды на груди.

— Я санитаркой была, — сказала она негромко, но голос её долетел до каждого. — Начинала под Ленинградом в сорок первом. Потом — Сталинград, Курск, Днепр, Висла, Одер. Вынесла с поля боя сто двенадцать раненых. И сто двенадцать раз кланялась пулям. Не все, кого я тащила, выжили. Но я плакала над каждым. И сейчас плачу.

Она замолчала, глядя на памятник. Слёзы текли по её щекам, но она не прятала их. И площадь молчала вместе с ней.

После речей началась церемония возложения венков. Иван Петрович и дед Матвей поднесли к подножию стелы большой венок из еловых лап, перевитый красной лентой. За ними потянулись школьники — каждый нёс по гвоздике и клал её на гранит, где золотыми буквами были выбиты имена погибших. Я знал эти имена наизусть: Захаров П. И., Лыткин А. Н., Семёнов В. М., Звягин Н. П. — дядя Коли, того самого Коли, который когда-то жил в соседнем доме. Сто шестьдесят шесть фамилий. Целая деревня, ушедшая в вечность.

Мы с Наташкой тоже положили по гвоздике. Она молчала, но я видел, как дрожат её губы. Потом она взяла меня за руку и сжала крепко-крепко.

— Ты о чём думаешь? — спросила она тихо, когда мы отошли от памятника.

— О том, что Хранитель всё это видел. Всю войну. Он был здесь, под землёй, когда эти старики ещё молодыми шли в атаку. Он слышал залпы, чувствовал дрожь земли от взрывов. И он ждал. Ждал, когда придёт кто-то — и войдёт в его базу. И я думаю: может, не случайно это случилось именно сейчас, когда старики ещё живы и могут рассказать нам, что такое война.

Наташка долго смотрела на меня.

— Может, — тихо ответила она. — Может быть.

После митинга был праздничный стол. Пироги, самогон, песни под гармонь. Ветеранов усадили во главе стола, подносили им чарки, говорили тёплые слова. Дед Матвей поднял тост за Победу, за павших, за то, чтобы никогда больше не было войны. Мы с Наташкой сидели на брёвнах у клуба, смотрели на танцующих и разговаривали о будущем.

— Учебный год почти закончился, — сказала она. — Иван Петрович говорил, что после праздников всех школьников отпустят на каникулы. У тебя какие планы?

— Работать в совхозе, как обычно. Только теперь ещё и тренировки.

— Вот и я о том же, — она повернулась ко мне. — Олег, нам нужно использовать это лето по максимуму. Феррум обещал тренировки. Техн — инженерию. Мнем — историю и тактику. Если мы будем заниматься каждый день, к осени мы станем совсем другими.

— Согласен, — кивнул я. — И туннель нужно расчистить. Чем быстрее мы сделаем прямой вход, тем меньше времени будем тратить на дорогу.

— Тогда завтра и начнём, — сказала она решительно. — С утра — поля, вечером — база. Времени мало.

Праздник закончился затемно. Мы разошлись по домам, усталые, но довольные. Я лежал на кровати и смотрел в потолок, а браслет на запястье тихо теплел — Хранитель давал знать, что ждёт нас завтра.

Утро десятого мая началось с известия: занятия в школе окончены, каникулы объявлены до сентября. Вся Берёзовская детвора высыпала на улицу, радуясь свободе. А мы с Наташкой, не теряя времени, отправились к старому колодцу за домом деда Матвея.

Колодец был старый, сложенный из потемневших от времени брёвен. Им давно не пользовались — воду брали из нового, что поставили у фермы ещё в семидесятых. Дед Матвей держал возле колодца всякий хозяйственный хлам: старые бочки, рассохшиеся кадки, груду ржавого железа. Никто сюда не ходил, и это было нам на руку.

— Где вход-то? — спросила Наташка, оглядывая завалы.

Я и сам не знал. Но браслет подсказал: на запястье потеплело, и перед глазами возник слабый, едва заметный контур — линия вела к покосившейся двери погреба, заросшей крапивой.

— Там, — я кивнул в сторону погреба.

Мы расчистили проход, отодрали ржавую щеколду. Дверь открылась с жутким скрипом. Внутри было темно и пахло сырой землёй. Я зажёг фонарик и полез первым. Погреб оказался неглубоким — три ступеньки вниз, земляной пол, пустые полки для банок. Но в дальнем углу, за старой кадушкой, я заметил то, что искал: люк. Тяжёлый, металлический, с едва заметным знаком на крышке — той же геометрической вязью, что и на плите у оврага.

— Он самый, — сказал я.

Люк открылся так же бесшумно, как и та плита. Под ним начинался тёмный колодец со скобами, уходящими вниз.

— Ну что, полезли? — спросила Наташка.

— Погоди, — я мысленно позвал Хранителя. — Мы нашли вход. Что дальше?

— Спускайтесь, — ответил он. — Феррум вас встретит.

Мы спускались по скобам минуты три. Ствол колодца был узким, но удобным — скобы располагались часто, и срываться было некуда. Внизу ствол расширялся в небольшой зал, выложенный тем же серым материалом, что и вся база. В зале горел тусклый свет, и у стены, скрестив руки на груди, стоял Феррум. Сегодня он был в рабочем комбинезоне и каске, и вид у него был довольный.

— Добрались! — он широко улыбнулся. — Я уж думал, до вечера провозитесь.

— Мы быстро, — сказала Наташка. — Показывайте, что нужно делать.

Феррум повёл нас по туннелю. Он был широким — метра два в высоту и примерно столько же в ширину, — но в нескольких местах свод обрушился. Груды земли и камней перегораживали проход, оставляя узкие лазы, в которые едва можно было протиснуться.

— Вот здесь, здесь и здесь, — Феррум указал на три завала. — Основная работа. Но руками вы их будете разбирать неделю. А у нас есть кое-что получше.

Он поднёс ладонь к стене, и на серой поверхности проступила панель управления — светящиеся символы, похожие на те, что я видел на двери при первом спуске. Феррум коснулся нескольких знаков, и в глубине туннеля послышался низкий гул.

— Что это? — спросила Наташка, настороженно оглядываясь.

— Сейчас увидите.

Из темноты выплыли три машины. Они двигались совершенно бесшумно, паря в нескольких сантиметрах над полом. Размером с хорошую собаку каждая, формой напоминали приплюснутые цилиндры на коротких манипуляторах. Поверхность их отливала тусклым серебром, и ни единого шва, ни единой заклёпки — как будто их отлили из цельного куска металла.

— Ремонтные дроиды, — пояснил Феррум с ноткой гордости. — Мои ребята. Строили ещё Строители, но я их берегу как зеницу ока. Работают тихо и быстро. Смотрите.

Он даже не шевельнулся — просто перевёл взгляд на первый завал, и дроиды тут же пришли в движение. Два из них нацелились на груду камней, и из их манипуляторов вырвались тонкие лучи — не яркие, а едва заметные, зеленоватые. Там, где луч касался камня, тот начинал крошиться, превращаясь в мелкую серую пыль, которая тут же втягивалась в отверстия на корпусах машин. Третий дроид занимался сводом: он выпускал из себя тонкие серебристые нити, которые оплетали трещины в потолке и застывали, превращаясь в твёрдую, блестящую массу. Через пятнадцать минут первый завал исчез полностью, а свод над ним выглядел как новый.

Наташка смотрела на это широко раскрытыми глазами.

— Ничего себе, — выдохнула она. — Вот это я понимаю — техника.

— А мы что будем делать? — спросил я, чувствуя себя немного лишним.

— Мелкие обломки убирать, — ответил Феррум. — То, что дроиды не всосали. И свод проверять — где трещина осталась, сразу мне говорить. Но основную работу они сделают сами. Часа за два управятся.

— А почему вы их раньше не применили? — спросила Наташка.

— Потому что туннель был законсервирован, — пояснил Феррум. — Энергию экономили. Но теперь, раз вы двое начинаете обучение, Хранитель разрешил задействовать дроидов. Нам нужен надёжный и быстрый путь на базу.

Мы принялись помогать: убирали мелкие камни, которые дроиды оставляли после себя, осматривали стены, прислушивались к советам Феррума. Работа шла споро. Я видел, как Наташка то и дело поглядывает на дроидов с жадным интересом — ей явно хотелось разобрать их на детали и понять, как они устроены.

— Феррум, — спросила она, когда второй завал был почти закончен, — а эти дроиды могут только камни крошить? Или ещё что-то умеют?

— Много чего, — ответил он. — Ремонт, сварка, резка, переноска грузов. В своё время они обслуживали всю базу. Сейчас большая часть законсервирована, но несколько штук я держу в рабочем состоянии. Когда начнём инженерную подготовку, Техн покажет тебе их устройство.

— Обязательно покажет, — пробормотала она, и по тону было ясно: от инженерной подготовки она не отстанет.

Через два часа все три завала были расчищены. Дроиды замерли у стены, ожидая новых команд. Туннель теперь был свободен на всём протяжении — от колодца до центрального коридора второго уровня.

— Вот и всё, — сказал Феррум, оглядывая проделанную работу. — Теперь у вас есть прямой путь на базу. Пятнадцать минут — и вы здесь.

— Отлично, — я хлопнул в ладоши, стряхивая пыль. — Когда начнём тренировки?

— Завтра, — ответил Феррум. — С утра — поля, вечером — база. Времени мало.

Вечером, когда мы выбрались из погреба и, стараясь не шуметь, закрыли за собой дверь, Наташка вдруг остановилась и посмотрела на небо. Звёзды уже проступали на темнеющем своде.

— Знаешь, Олег, — сказала она тихо, — у меня сегодня какое-то особенное чувство. Как будто всё, что было до этого, было подготовкой. А теперь начинается настоящее.

— Мне тоже так кажется, — ответил я. — Готовься. Завтра — первый день настоящих тренировок.

— Я давно готова, — она повернулась ко мне, и в её глазах горел тот самый огонёк, который я уже хорошо знал. — У меня ещё куча вопросов. Например: как устроены те дроиды? Какие у них источники энергии? Могут ли они работать на поверхности? А ещё я хотела спросить у Виты, может ли браслет отслеживать моё физическое состояние во время тренировок. И у Мнема — про историю войн, о которых он упоминал в прошлый раз. И у Нависа — про звёзды. Он в прошлый раз обмолвился про станцию возле Сатурна, а я не успела расспросить.

— Ничего себе у тебя список, — усмехнулся я. — Ты за два часа вопросов накопила больше, чем я за месяц.

— А ты не накапливаешь, потому что стесняешься, — парировала она. — Я же видела: ты тоже хочешь спросить. Просто молчишь.

— Ну, есть немного, — признался я. — Но я привык сначала думать, а потом спрашивать.

— Думать — хорошо, — согласилась она. — Но иногда нужно просто брать и спрашивать. Они же для этого здесь.

— Спрошу, — пообещал я. — Завтра.

Она кивнула, и мы разошлись по домам. Впереди было лето. Тяжёлое, жаркое, полное работы, пота и секретов. Но теперь нас было двое. И это меняло всё.

Глава 11 Тренировка

Утро одиннадцатого мая выдалось пасмурным. С запада тянуло прохладой, и над Берёзовкой нависали низкие тучи, обещая дождь к обеду. Но нам с Наташкой погода была только на руку: в такую рань никто не пойдёт проверять, куда это двое школьников направились с лопатами и фонариками. Да и школьниками мы теперь были только наполовину. Каникулы.

Мы встретились у старого колодца ровно в восемь. Наташка пришла первой — я ещё издали заметил её фигуру в неизменной отцовской куртке. Она сидела на перевёрнутой кадушке и сосредоточенно разглядывала своё запястье, на котором едва заметно мерцала тонкая полоска.

— Тренируешься? — спросил я, подходя.

— Пытаюсь понять, как вызывать меню, — ответила она, не поднимая головы. — Вчера вечером случайно получилось, а сейчас не выходит.

— Меню?

— Ну да. Там какие-то значки, показатели. Вита говорит, это интерфейс физического состояния. Пульс, давление, уровень усталости. Хочу научиться считывать перед тренировкой и после.

Я присвистнул. Мой браслет ничего такого не показывал — только связь с Хранителем и редкие образы-подсказки. Видимо, Наташке выдали расширенную версию. Или она сама до неё докопалась.

— И как успехи?

— Пока никак. Но я разберусь.

Мы открыли люк и спустились в туннель. Идти здесь было теперь легко и быстро — ровный пол, сухие стены, мягкий зеленоватый свет, который загорался сам собой, стоило нам войти. Феррум постарался на совесть: туннель выглядел так, будто его построили вчера, а не десять тысяч лет назад.

У входа на базу нас уже ждал Феррум. Сегодня он был без комбинезона — в просторной серой куртке и таких же свободных штанах, напоминавших спортивную форму. Вид у него был бодрый и даже слегка азартный.

— Ну что, бойцы, готовы? — спросил он, потирая руки.

— Готовы, — ответили мы хором.

— Тогда за мной.

Он повёл нас не в кают-компанию и не в тот зал, где мы обычно встречались с Хранителем, а куда-то глубже. Мы спустились на лифте — самой настоящей платформе, которая беззвучно скользила вниз по шахте, — и вышли на третьем уровне. Здесь коридоры были шире, потолки выше, а воздух казался чуть прохладнее.

— Это тренировочный сектор, — пояснил Феррум на ходу. — Когда-то здесь занимались сотрудники базы. Поддерживали форму, отрабатывали навыки. Я восстановил один из залов. Скромно, но для начала хватит.

Он остановился перед массивной дверью, коснулся панели, и створки разъехались.

Зал был огромным — метров двадцать в длину и десять в ширину. Пол упругий, слегка пружинящий, как резиновый ковёр. Стены матово-серые, с едва заметной сеткой трещинок, в которых угадывались какие-то датчики. Вдоль стен стояли странные тренажёры, не похожие ни на что земное: гладкие металлические конструкции с подвижными элементами, какие-то шары на подставках, платформы с поручнями. Под потолком тянулись ряды тусклых панелей — пока не горящих.

— Сегодня начнём с основ рукопашного боя, — сказал Феррум, выходя на середину зала. — Но сначала — разминка. Бег, растяжка, дыхание. Олег, Наташа — встаньте в центр.

Мы подчинились. Разминка была необычной — Феррум показывал движения, которые напоминали то ли танец, то ли гимнастику. Медленные перетекания из одной стойки в другую, повороты корпуса, волны руками. Он объяснял, как правильно дышать животом, как распределять центр тяжести, как чувствовать пол под ногами.

— Рукопашный бой — это не драка, — говорил он, поправляя Наташкину стойку. — Это наука. Вы должны понимать не только своё тело, но и тело противника. Где у него слабые места? Куда он сместит вес через секунду? Как использовать его инерцию против него самого? Сила — не главное. Главное — знание и быстрота.

Он показал простой приём: захват за запястье, поворот, бросок через бедро. Мы с Наташкой тренировались по очереди — сначала она бросала меня, потом я её. У Наташки получалось на удивление чисто: она схватывала движение с первого раза, будто всю жизнь этим занималась.

— Отлично! — похвалил Феррум. — У тебя природная координация, Наташа. Будешь заниматься — через полгода сможешь уложить любого парня из деревни.

Наташка, раскрасневшаяся и запыхавшаяся, только отмахнулась, но я видел, что похвала ей приятна. У меня получалось хуже — я был выше и тяжелее, но именно поэтому Феррум гонял меня больше.

— Ты полагаешься на силу, Олег, — заметил он после третьего неудачного броска. — Это естественно для твоего роста и комплекции. Но в реальном бою противник может быть быстрее. Учись использовать его энергию, а не гасить её. Попробуй ещё раз.

Я попробовал. На четвёртый раз Наташка, к моему собственному удивлению, перелетела через моё плечо и мягко приземлилась на пружинящий пол.

— Уже лучше! — улыбнулся Феррум. — На сегодня хватит. Передохните пять минут.

Мы сели у стены, тяжело дыша. Наташка вытирала пот со лба, но глаза её горели.

— Знаешь, — сказала она, отдышавшись, — мне кажется, у них есть какой-то свой стиль. Не похожий ни на что наше. Ты заметил? Феррум всё время говорит про инерцию, про слабые точки, про дыхание. Как будто они знают что-то, чего мы не знаем.

— Они много чего знают, — ответил я. — Потому и учат.

После перерыва в зал вошёл Техн. Он был, как всегда, в костюме-тройке и очках, но сегодня в руках нёс небольшой металлический ящик — гладкий, без единого шва.

— Доброе утро, — сухо поздоровался он. — Пока вы разминались, я подготовил для вас небольшое задание. Не всё же мускулы качать — надо и головой работать.

Он поставил ящик на пол и коснулся панели на его крышке. Ящик раскрылся, развернувшись в сложную конструкцию из шестерёнок, рычагов и трубок. Внутри что-то тихо загудело.

— Это симулятор аварийной системы, — пояснил Техн. — Когда-то на таких тренировались техники базы. Задача простая: найти неисправность и устранить её. У вас есть пятнадцать минут. Работайте вместе — здесь нужны и руки, и голова.

Мы склонились над механизмом. Я сразу начал осматривать шестерёнки, пытаясь понять, где что заедает. Наташка же замерла, прислушиваясь к гудению.

— Слышишь? — спросила она вдруг.

— Что?

— Звук неравномерный. Там, где трубки. Как будто что-то пульсирует с перебоями.

— Засор?

— Или трещина. Дай-ка посмотрю.

Она просунула руку между трубками и осторожно ощупала соединения. Через минуту выпрямилась:

— Вот здесь. Уплотнитель изношен. Видишь, микрозазор? Поэтому давление скачет.

Я присмотрелся. Действительно — крошечная щель на стыке двух трубок. Без неё я бы ещё долго копался в шестерёнках.

— Надо заменить уплотнитель, — сказал я.

— Или хотя бы подтянуть, — добавила Наташка. — Если нет запасного.

Техн, стоявший в стороне, чуть заметно улыбнулся.

— Уплотнители в ящике под крышкой, — подсказал он.

Мы нашли нужную деталь, заменили её, и гудение стало ровным. Механизм тихо звякнул и сложился обратно в ящик. Техн посмотрел на секундомер:

— Одиннадцать минут сорок секунд. Неплохо для первого раза. Наташа, ты отлично сработала на диагностике. Олег — на механике. Вы дополняете друг друга. Это хорошо.

— Согласен, — добавил Феррум. — Команда из вас получается что надо.

Мы переглянулись, и я увидел в глазах Наташки тот самый огонёк. Мы сделали это. Вдвоём. И пусть это была всего лишь учебная задача — чувство было такое, будто мы сдали первый экзамен.

После тренировки мы поднялись в кают-компанию. Домна уже ждала нас с подносом — сегодня на нём стояли не только лепёшки, но и что-то вроде горячего чая с травами.

— Угощайтесь, — сказала она ласково. — После такой нагрузки надо восстанавливать силы.

Мы пили чай и молчали, каждый думал о своём. Потом появилась Вита с прозрачным планшетом.

— Я сняла показатели ваших браслетов во время тренировки, — сообщила она. — У обоих отличная динамика. Физическая форма улучшается быстрее, чем я ожидала. Особенно у Наташи: её координационные показатели уже сейчас на уровне второго уровня подготовки. Олег, у тебя выше силовые и выносливость. Вместе — идеальный баланс.

— Второй уровень? — переспросила Наташка. — А сколько их всего?

— Система подготовки, принятая у Строителей, насчитывает десять уровней для гражданских специалистов и пятнадцать — для пилотов и военных. Но до высших уровней мы пока не дойдём. Сначала — база.

— А какой уровень сейчас у нас? — спросил я.

— Нулевой, — улыбнулась Вита. — Но вы быстро растёте.

Домой мы возвращались через туннель, когда наверху уже смеркалось. Дождь, который шёл весь день, закончился, и воздух был свежим и влажным, пахнущим черёмухой. Мы выбрались из погреба и остановились перевести дух.

— Нулевой уровень, — повторила Наташка задумчиво. — Знаешь, меня это не расстраивает. Наоборот — столько всего впереди.

— Меня тоже, — сказал я. — Завтра снова сюда?

— Обязательно. Феррум обещал новый приём показать. И Техн, кажется, готовит для нас что-то ещё.

Мы попрощались у калитки. Я шёл домой и чувствовал приятную усталость во всём теле. Мышцы ныли после первой настоящей тренировки, но это была хорошая, правильная усталость — такая, после которой хочется тренироваться ещё. А завтра будет новый день. И новые знания.

Глава 12 Лето

Июнь в Берёзовке — время долгих дней и коротких ночей. Солнце вставало рано и садилось поздно, а между восходом и закатом мы успевали всё: и поля прополоть, и на базу сходить, и тренировку провести, и даже искупаться в Чусовой, если повезёт.

Поля зеленели. Озимая рожь на четвёртом поле поднялась уже по пояс и колосилась так, что ветер гнал по ней серебристые волны. Ячмень на пятнадцатом, который мы пахали и сеяли в мае, дал дружные всходы. Иван Петрович ходил между делянок с видом человека, который всё ещё не верит своему счастью. Книги работали.

— Ты гляди, — говорил он, разглядывая ровные рядки вики на девятом поле, — никогда у нас бобовые так не шли. А тут — стена! И удобрений никаких, только севооборот. Если так дальше пойдёт, мы осенью с урожаем будем.

Мы с Наташкой слушали и помалкивали. Пусть думает, что всё дело в старых книжках с чердака. Так было спокойнее.

Июль обрушился жарой. Солнце палило нещадно, и на полях работы прибавилось. Прополка, полив, подкормка — травы в этом году было столько, что без мотыги нечего было и думать. Мы с Наташкой пропадали на полях с утра до полудня, а когда жара становилась совсем невыносимой, прятались в тени у реки или помогали в боксах.

В боксах тоже было жарко, но там хотя бы дуло из открытых ворот. Иван Петрович, вечно озабоченный состоянием техники, гонял нас не меньше Феррума. После того как я починил прокладку на пятом «Беларусе», а потом собрал отстойник для топлива, мне стали доверять более сложные ремонты. Наташка не отставала: она взялась за систему зажигания на старом комбайне, который стоял без дела уже третий год. Комбайн был древний, ещё начала восьмидесятых, но Наташка, вооружившись схемами из книг и кое-какими подсказками Техна, сумела оживить его к середине июля. Когда двигатель завёлся и затарахтел, Иван Петрович только головой покачал:

— Ну вы даёте. За одно лето вы двое сделали больше, чем вся бригада механизаторов за прошлый год.

Мы отмалчивались, но я видел, как у Наташки горят глаза. Ей нравилось возиться с техникой, и получалось у неё всё лучше. Техн, который на базе вёл с ней инженерную подготовку, говорил, что у неё прирождённый талант. Она уже разбиралась в устройстве энергосистем базы и всё чаще задавала вопросы, на которые даже Техн отвечал не сразу.

Август пришёл с грозами и первыми признаками приближающейся осени. Ночи стали прохладнее, а по утрам над рекой стелился туман. Поля налились силой. Рожь стояла стеной, ячмень клонил тяжёлые колосья, вика на девятом поле радовала глаз густой зеленью.

Началась уборочная.

Совхоз «Уральский труженик» поднялся весь. Иван Петрович распределил людей и технику: два комбайна — на рожь, один — на ячмень, тракторы с телегами — на вывоз зерна. Работали от зари до зари. Я сидел за рычагами старого «Колоса», Наташка — на новеньком, который сама же и починила. Мы шли рядом, полоса за полосой, и бункеры наполнялись золотым зерном.

К концу августа закончили уборки Иван Петрович вышел в поле лично. Он стоял у края делянки и смотрел, как комбайны идут по ржи. Потом подозвал бригадира и что-то сказал ему. Тот замахал руками, побежал к весам.

К вечеру стали известны первые цифры.

— Семьдесят два центнера с гектара! — объявил Иван Петрович на вечернем собрании в клубе. — Это на двадцать центнеров больше, чем в прошлом году. А ячменя мы собрали шестьдесят пять центнеров с гектара — такого вообще никогда не было!

Зал загудел. Марья Семёновна всплеснула руками. Дед Матвей стукнул клюкой об пол:

— Я говорил! Говорил, что земля наша родить может, если по-хозяйски к ней!

— И это без химии, — добавил Иван Петрович и посмотрел на нас с Наташкой. — Без удобрений. Только севооборот и травяные настои. Спасибо молодым — Олегу и Наталье. Это они раскопали старые книги и предложили попробовать. Если бы не они — мы бы и дальше пахали по старинке.

Зал зааплодировал. Я почувствовал, как горят уши, и уставился в пол. Наташка, сидевшая рядом, сжала мою ладонь под столом — быстро, ободряюще. Мы не искали славы, но когда Иван Петрович сказал эти слова при всех, я вдруг понял: мы сделали что-то настоящее. Что-то, что останется с деревней надолго.

— А вика? — крикнул кто-то из задних рядов. — Что с викой?

— Вику убрали в середине августа, — ответил Иван Петрович, сверяясь с бумагами. — Восемьдесят центнеров с гектара зелёной массы. Коровы будут сыты всю зиму. А зерна мы собрали на тридцать процентов больше прошлогоднего. Тридцать процентов, товарищи! Это не просто прибавка — это победа!

Зал снова взорвался аплодисментами, но тут поднялась Марья Семёновна — раскрасневшаяся, с блестящими от радости глазами.

— Иван Петрович, дай и мне сказать! — Она вышла вперёд и повернулась к залу. — Вы про надои-то не забудьте! Я сорок лет на ферме, всякое повидала. Так вот, товарищи: в этом году мы надоили на двадцать процентов больше молока, чем в прошлом! Двадцать процентов! А всё почему? А потому что кормов вдоволь, коровы сытые, и приплод удался. Шестьдесят четыре телёнка за лето, и все здоровые! Такого приплода у нас лет десять не было.

Зал загудел ещё громче. Женщины с фермы захлопали в ладоши. Марья Семёновна поклонилась и села, но тут же снова вскочила:

— И ещё спасибо Наталье и Олегу! Это они про травяные сборы рассказали — коровам в корм добавляем, и никаких болезней! Раньше телята слабые рождались, а теперь — крепыши!

Мы с Наташкой переглянулись. Вот уж чего я не ожидал, так это того, что наши знания до фермы дойдут. Но Марья Семёновна, видно, тоже читала книги — или Наташка с ней поделилась.

— Это ещё не всё, — Иван Петрович поднял руку, призывая к тишине. — Я на прошлой неделе ездил в райцентр, встречался с председателями соседних хозяйств. У них дела куда хуже. В «Красном пахаре» рожь осыпалась, урожай — вдвое ниже нашего. В «Заветах Ильича» комбайн встал, запчастей нет, зерно гниёт на корню. А у нас — вот. — Он обвёл рукой зал, где на столах уже стояли пироги для праздничного ужина. — Потому что мы вместе. Потому что молодёжь у нас толковая. И потому что мы не побоялись попробовать новое.

Степан Ильич, который сидел в первом ряду, поднялся с места и неожиданно заговорил:

— Я вот что скажу. Ещё в марте, на собрании, я выступал за раздел совхоза. Думал — каждый сам за себя, так выживем. А теперь вижу: Олег тогда прав был. Вместе — сила. Мы такое сделали, чего поодиночке ни за что не осилили. — Он повернулся ко мне и протянул руку. — Спасибо, парень. Вразумил старика.

Я пожал его твёрдую, натруженную ладонь и молча кивнул. Слова тут были не нужны.

— А что в соседних хозяйствах дальше-то будет? — спросил Виктор, молодой механизатор из Малиновки. — Им-то как?

Иван Петрович хотел было ответить, но не успел. Дверь клуба отворилась, и в зал вошли двое — мужчина в выцветшем пиджаке и кирзовых сапогах и крепкая женщина в сером платке, с усталым, обветренным лицом. Я сразу понял: это не наши. Слишком чужими казались их лица — не враждебные, но напряжённые, будто они долго решались, прежде чем войти.

— Извините, что без приглашения, — произнёс мужчина, снимая кепку. — Я — Григорий Фёдорович, председатель «Красного пахаря». А это — Валентина Сергеевна из «Заветов Ильича». Мы слышали про ваш урожай. И про ваши новые методы. Можно нам… поговорить?

Зал притих. Все взгляды обратились к пришедшим. Иван Петрович шагнул им навстречу:

— Говорите при всех. У нас секретов нет.

Григорий Фёдорович помялся, вертя кепку в руках. Видно было, что просить ему непривычно. Но Валентина Сергеевна заговорила первой — твёрдо, прямо, с той прямотой, какая бывает у людей, которым нечего терять:

— У нас беда, товарищи. В «Заветах» ещё в июле комбайн встал. Запчастей нет, механики руками разводят. А зерно осыпается на корню. Мы треть урожая уже потеряли. Если до сентября не уберём — останемся без хлеба на зиму.

— У нас то же самое, — добавил Григорий Фёдорович. — В «Красном пахаре» рожь осыпалась, а та, что осталась, — слабая, щуплая. Коровы не доены толком, кормов не заготовили. Люди голодать будут. Мы слышали, у вас какой-то новый метод… Может, поможете? Хотя бы советом.

Зал зашумел. Кто-то закивал, кто-то нахмурился. Я услышал, как один из трактористов, дядька Егор, буркнул соседу: «Вот ещё. У них своя голова есть, пусть сами и думают. Нам своих забот хватает». Но большинство молчало, ожидая, что скажет Иван Петрович.

Тот повернулся к нам с Наташкой:

— Ну, молодёжь, что скажете? Книги-то ваши.

Наташка встала первой. Она всегда была смелее меня, когда дело доходило до слов.

— Мы можем посмотреть, что у них с комбайном, — сказала она. — И с полями тоже. Если дело в технике — поможем починить. Если в земле — расскажем про севооборот. Книги-то не наши, они общие. Почему не поделиться?

— Правильно, — поддержал её дед Матвей. — Мы всегда соседям помогали. И в войну, и после. Чего ж сейчас жадничать?

Но тот же дядька Егор поднялся со своего места:

— А если мы им поможем, а они нам потом конкуренцию составят? У них земли больше, техника мощнее. Сейчас они слабые, а поднимутся — нас же и задавят.

По залу пробежал недовольный гул. Я видел, что часть людей согласна с Егором — не со зла, а от страха. Страха, который копился годами. Страха, что последний кусок хлеба отберут.

И тут я встал. Сам не знаю, откуда взялась смелость. Может, за лето натренировался — не только тело, но и дух. Может, просто понял, что сейчас надо говорить.

— Дядь Егор, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Помните мартовское собрание? Вы тогда тоже за раздел совхоза выступали. Думали: каждый сам за себя — и выживем. А что вышло? Мы остались вместе и получили такой урожай, какого не было десять лет. А теперь вы предлагаете соседей бросить. А если через год беда придёт к нам? Кто нам поможет? К соседям пойдём — или гордость не позволит?

Егор нахмурился, но ничего не ответил. Я продолжал:

— Иван Петрович правильно сказал: вместе — сила. Только речь не только о нашем совхозе. Если мы поможем «Красному пахарю» и «Заветам Ильича» — у нас будут союзники. Три хозяйства, которые держатся друг за друга. А поодиночке нас всех задавят — не конкуренты, так власть, которая про нас забыла.

Зал молчал. Я чувствовал на себе десятки взглядов — и среди них взгляд Наташки, тёплый и ободряющий.

— А книги? — спросил кто-то. — Книги им тоже отдавать?

— Книги можно скопировать, — ответила Наташка. — Переписать от руки или перепечатать, если надо. Знания не убудет. А пользы — всем.

Григорий Фёдорович и Валентина Сергеевна смотрели на нас с надеждой. Я видел, как у Валентины Сергеевны дрожат губы — видно, не ожидала, что молодёжь так встанет на их сторону.

— Ну, что скажете, товарищи? — Иван Петрович обвёл зал взглядом. — Будем голосовать? Кто за то, чтобы помочь соседям и поделиться знаниями, — поднимите руки.

Первой подняла руку Марья Семёновна. За ней — дед Матвей, Степан Ильич, Виктор, потом остальные. Дядька Егор колебался, но когда его сосед по лавке ткнул его локтем в бок, тоже поднял — с недовольным лицом, но поднял.

— Единогласно, — объявил Иван Петрович с довольной усмешкой. — Ну что ж, Григорий Фёдорович, Валентина Сергеевна, добро пожаловать. Завтра с утра наши ребята к вам выедут. Олег, Наталья — справитесь?

— Справимся, — ответили мы хором.

— А мы в долгу не останемся, — тихо сказала Валентина Сергеевна. — Если что надо будет — только скажите.

Когда собрание закончилось и люди стали расходиться, мы с Наташкой не пошли домой. Вместо этого направились к старому колодцу.

— Надо посоветоваться, — сказала Наташка. — Если у них техника стоит, без Феррума и Техна не обойтись. Может, у них есть способ быстро починить комбайн.

Мы спустились в туннель. Через пятнадцать минут уже входили в кают-компанию. Техн и Феррум оказались там — обсуждали что-то над голограммой, изображавшей сложный механизм.

— О, молодёжь, — Феррум поднял голову. — Чего такие серьёзные?

— Соседям нужна помощь, — с ходу начала Наташка. — У них комбайн встал, запчастей нет, зерно гибнет. Мы завтра едем к ним. Но без вас нам не справиться.

Техн поправил очки и жестом развернул голограмму, теперь показывавшую схему двигателя.

— Что за комбайн? — спросил он.

— СК-6 «Колос», — ответила Наташка. — Точно не знаю, что там сломалось, но у них вообще запчастей нет. Механики руками разводят.

— Знакомая машина, — Техн задумчиво повёл пальцем по схеме, и та послушно развернулась, показывая внутренности двигателя. — Простейшая конструкция, но уязвимые узлы известны: поршневая группа, коленвал, топливная аппаратура. Если встал — скорее всего, что-то из этого. Запчастей нет — понятно. Но Строители, проектируя эту базу, заложили в неё универсальные производственные линии. Мы можем вырастить некоторые детали.

— Вырастить? — переспросила Наташка. — В смысле — как растения?

— Почти, — Техн едва заметно улыбнулся. — У Строителей была технология кристаллизации металлов из насыщенного раствора. Процесс медленный, но результат — идеально точная деталь. Правда, не любая. Сложные узлы — поршни, форсунки, подшипники качения — мы делали, когда энергия ещё позволяла. Сейчас, при нынешнем уровне ресурсов, мы можем вырастить простые детали: втулки, прокладки, пружины, шестерни. Этого уже достаточно для ремонта многих механизмов.

— А поршни? — спросил я. — Поршни сможем?

— Поршень — это сложный профиль и высокие требования к чистоте поверхности, — Техн покачал головой. — Если у них полетела поршневая — тут нужно искать обходной путь. Например, снять поршни со списанного двигателя и подогнать. Но мы можем помочь с диагностикой. Я дам вам портативный сканер. Поднесёте к двигателю — он покажет, что именно вышло из строя.

— А я дам пару дроидов, — добавил Феррум. — Не тех, что туннель чистили, — поменьше, ремонтные. Они могут заварить трещину в блоке, наплавить металл на изношенный вал, даже резьбу восстановить. Если у соседей дело в мелочи — починят за час.

— И ещё, — Техн снова коснулся голограммы, и на ней появилось изображение какого-то бака с трубками, — та топливная система, что вы собрали Олегу, — отстойник. В «Заветах Ильича» топливо наверняка не лучше вашего. Мы дадим вам чертежи и материалы, чтобы собрать такой же для них. Это просто, но сбережёт им форсунки.

Наташка слушала с горящими глазами.

— А сканер и дроиды — они не вызовут подозрений? Если кто-то увидит?

— Сканер замаскирован под обычный тестер, — ответил Техн. — Выглядит как старый прибор с циферблатом. Дроиды работают только ночью или в закрытом помещении. Феррум запрограммирует их на скрытность.

— И ещё, — Феррум потер руки. — Когда поедете к соседям, возьмите с собой эти штуки. — Он протянул нам два небольших цилиндра. — Это аварийные наборы для ремонта: универсальный клей-герметик, быстротвердеющая заплатка для шлангов, уплотнительная лента. Всё на основе технологий Строителей, но выглядит как обычные хозяйственные материалы. Если у них текут шланги или треснул патрубок — заделаете за минуту.

— Спасибо, — выдохнула Наташка, принимая цилиндры.

— Не за что, — Техн снял очки и протёр их платком. — Вы взялись помогать соседям. Это правильно. Чем больше людей вы объедините вокруг себя, тем выше шансы, что вы выживете. И что мы выживем вместе с вами.

Мы переглянулись. Техн редко говорил что-то помимо технических вопросов. Но сейчас в его голосе прозвучало что-то почти человеческое.

— Завтра с утра выезжаем, — сказала Наташка. — Сначала в «Красный пахарь», потом в «Заветы Ильича». Постараемся вернуться к вечеру.

— Мы будем на связи, — напомнил Феррум. — Если что — зовите.

Мы попрощались и вышли через туннель. Вечерняя прохлада обняла нас, едва мы выбрались из погреба. Над Берёзовкой всё так же висели звёзды. Наташка прижимала к груди цилиндры с ремонтными наборами, а я крутил в руках сканер, замаскированный под старый тестер.

— Ну вот, — сказала она. — Теперь мы не просто помощники. Мы — те, кто несёт знания.

— И технологии, — добавил я. — Завтра посмотрим, как они работают в поле.

Мы разошлись по домам, но я ещё долго не мог уснуть. Завтра нам предстояло впервые применить то, чему мы научились за лето. И, может быть, изменить судьбу не только своей деревни, но и соседей.

Глава 13 Помощь соседям

Утро двадцать седьмого августа выдалось прохладным и ясным. Солнце ещё не поднялось над берёзами, а у боксов уже гудела техника. Иван Петрович поднял весь совхоз: три комбайна, четыре трактора с телегами для вывоза зерна и зелёнки, старенький «уазик» и бензовоз с очищенной соляркой. Колонна растянулась от боксов до околицы, и мужики проверяли последние крепления, перекрикиваясь в утренней тишине.

— Шевелитесь! — командовал Иван Петрович, обходя строй. — У соседей поля больше, чем мы думали. Придётся разделиться и работать дня три, не меньше. Кто в «Красный пахарь» — за мной. Кто в «Заветы Ильича» — за Виктором.

Мы с Наташкой стояли у головного «уазика», в который уже загрузили ремонтные наборы, сканер, канистры с герметиком и стопки переписанных от руки книжных страниц. Наташка поправляла косынку, поглядывая на колонну.

— Три дня — это серьёзно, — сказала она. — А ночевать где?

— Где придётся, — Иван Петрович пожал плечами. — Ночи тёплые, возьмём спальные мешки. А питание организуем прямо в поле.

Колонна двинулась. На полпути, у развилки, техника разделилась. Два трактора с телегами и один комбайн ушли с Виктором в «Заветы Ильича». Остальные — с Иваном Петровичем — двинулись к «Красному пахарю». Мы с Наташкой поехали туда же: там был тот самый неисправный комбайн, которым предстояло заняться в первую очередь.

В «Красном пахаре» нас встречали всем селом. Женщины выстроились вдоль дороги, мужики снимали шапки. Григорий Фёдорович стоял у конторы и, увидев колонну, только развёл руками:

— Да мы ж вас не прокормим…

— Прокормите, — ответил Иван Петрович. — Мы своих поварих привезли. И продукты тоже. Так что не беспокойтесь. Показывайте поля — и за дело.

Поля «Красного пахаря» и правда оказались больше, чем мы думали. Рожь, ячмень, овёс — всё это требовало немедленной уборки. Местные комбайнёры уже суетились у своей техники. Наш комбайн развернулся и пошёл по ржи, второй — по ячменю. Тракторы с телегами потянулись к току. Работа закипела с первых минут.

Мы с Наташкой направились к сломанному комбайну. Местные механизаторы — пожилой дядька с прокуренными усами и его молодой помощник — уже ждали нас.

— Ну что, мужики, показывайте, — сказал я, доставая сканер.

Диагностика выявила трещину в прокладке головки блока — микроскопическую, но достаточную, чтобы давление падало.

— Прокладку менять надо, — сказал я.

— А где ж взять-то? — механизатор развёл руками.

— А нигде, — улыбнулась Наташка, доставая тюбик с серым герметиком. — Сами восстановим.

Она аккуратно нанесла состав на трещину, разровняла тонким слоем. Местные механики смотрели с недоверием, но спорить не стали.

— Через час затвердеет, — пообещала Наташка. — Будет держать не хуже новой.

Я тем временем передал механизаторам канистру с чистой соляркой и чертёж отстойника:

— Залейте пока чистое топливо. А это — схема. Сделаете себе такой же, форсунки служить дольше будут.

Дядька с усами долго разглядывал чертёж, шевеля губами. Видно было — мысль заработала.

К полудню комбайн ожил. Двигатель завёлся ровно, мощно, без перебоев. Местные механизаторы заулыбались, а Григорий Фёдорович, пробегавший мимо с ведром, остановился и долго тряс нам руки.

Работа на полях шла весь день, до самого заката. Наши комбайны шли ровными рядами, ссыпая зерно в телеги. Местные жители, кто мог, вышли помогать: бабы сгребали просыпанное зерно, мужики таскали мешки. Даже дети и те крутились рядом, таская воду работникам.

Часам к трём дня, когда солнце палило особенно нещадно, на дальнем краю поля, где работали местные трактористы, случилась авария. Телега, гружённая зерном, просела на бок — лопнула ступица заднего колеса. Тракторист, молодой парень, растерянно ходил вокруг, пиная колесо. Зерно просыпалось на стерню.

Мы с Наташкой как раз проезжали мимо на «уазике». Увидев аварию, остановились.

— Что случилось? — спросила Наташка.

— Ступица, — парень махнул рукой. — Лопнула к чёрту. Новой нет, старую не заварить — металл сыплется.

Наташка заглянула под телегу. Я подошёл следом. Ступица и правда была в плачевном состоянии — трещина шла по всему корпусу.

— Без сварки не обойтись, — сказал я. — Но сварки у нас с собой нет.

— Зато есть кое-что получше, — Наташка уже рылась в ремонтном наборе. Она достала небольшой цилиндр с серебристым наконечником. — Помнишь, Феррум говорил про ремонтных дроидов? Их с нами нет, но он дал нам портативный наплавитель. Работает по тому же принципу, только вручную.

Она приставила наконечник к трещине и нажала кнопку. Раздалось тихое гудение. Из наконечника вырвалась тонкая серебристая нить и начала заполнять трещину, словно жидкий металл. Через пять минут ступица выглядела как новая — ни следа разлома. Местный тракторист смотрел на это с таким лицом, будто ему показали инопланетную магию. Что, в общем-то, было недалеко от истины.

— Затвердеет через полчаса, — сказала Наташка. — Пока можешь зерно перегрузить на другую телегу. А к вечеру будет готова.

— Спасибо, — выдохнул парень. — Я уж думал — всё, конец. Без телеги нам никак.

— Для того и приехали, — ответил я.

К вечеру в поле, прямо у кромки, разбили лагерь. Наши женщины — Марья Семёновна и ещё две доярки, которых Иван Петрович взял с собой как поварих, — развели костёр, повесили котлы. Запахло похлёбкой и свежим хлебом. Усталые работники потянулись к огню.

— Такого ещё не было, — говорил Григорий Фёдорович, сидя на перевёрнутом ящике и держа в руках миску с горячей кашей. — Чтоб вот так, всем миром… Спасибо вам.

— Свои люди — сочтёмся, — отвечал Иван Петрович.

Ночи в конце августа стояли тёплые, и многие решили не ехать домой, а ночевать прямо в поле. Расстелили спальные мешки, набросали соломы. Звёзды висели низко, яркие и крупные, и где-то далеко лаяла собака. Я лежал, глядя в небо, и слушал, как рядом переговариваются мужики.

— А ничего девчонка, — говорил кто-то в темноте, кажется, Виктор. — Которая из «Заветов», трактористка. Я с ней днём говорил. Зовут Люба. Глаза серые, серьёзные такие.

— Ну-ну, — хмыкнул кто-то из наших. — Ты, гляди, не просто помогать приехал.

— А почему бы и нет? — ответил Виктор без смущения. — Дело молодое.

Я улыбнулся в темноте. Похоже, совместный труд и правда делал своё дело.

На второй день работы продолжились с удвоенной силой. Утром прибежал посыльный из «Заветов Ильича» — у них комбайн снова забарахлил. Мы с Наташкой, захватив ремонтные наборы, выехали туда на «уазике». В «Заветах» нас встретила Валентина Сергеевна — всё в том же сером платке, но уже не такая хмурая, как в первый день. Видно было — оттаяла.

— Тракторы ваши ребята починили, — доложила она. — Комбайн работал, но опять форсунки забились.

— Сделаем, — коротко ответила Наташка.

Пока мы возились с форсунками, к нам подошла та самая Люба — трактористка, о которой вчера говорил Виктор. Девушка лет двадцати, крепкая, с серыми глазами и руками, привыкшими к рычагам. Она помогала Наташке подносить инструменты и всё поглядывала в сторону наших тракторов, где работал Виктор. Я заметил, как она покраснела, когда он махнул ей рукой.

— Хорошая девушка, — сказала Наташка, проследив мой взгляд. — Работящая. И Виктор наш, кажется, не просто так к ней подошёл.

А ближе к полудню, когда мы уже собирались возвращаться в «Красный пахарь», у одного из местных тракторов полетел карданный вал. Трактор встал прямо посреди поля, блокируя вывоз зерна. Местный механизатор, пожилой мужик с обветренным лицом, только разводил руками:

— Всё, хана. Без токаря не обойтись. А токаря у нас нет.

Наташка, не теряя времени, осмотрела вал. Крестовина кардана была разбита — игольчатый подшипник рассыпался. В обычных условиях нужно было менять всю крестовину. Но мы снова пустили в ход ремонтный набор: универсальная заплатка для шлангов, слегка модифицированная, обернулась вокруг разбитого подшипника, а клей-герметик зафиксировал её на месте. Через час вал вращался ровно, без люфта.

— Это что ж за чудо-материалы такие? — спросил механизатор, разглядывая заплатку.

— Старые запасы, — уклончиво ответила Наташка. — Ещё с советских времён. Берегли на чёрный день.

Мужик хмыкнул, но расспрашивать не стал. Видно, понимал: если чудо работает, зачем задавать лишние вопросы?

К вечеру второго дня поля «Заветов» были убраны полностью. Последние телеги с зерном ушли к току, где уже высились горы золотого урожая. Валентина Сергеевна стояла у края поля и, кажется, до сих пор не верила своим глазам. Виктор, вытирая пот со лба, подошёл к ней:

— Ну что, Валентина Сергеевна, принимайте работу. Всё убрали, всё вывезли. Теперь — в «Красный пахарь», там ещё дня на полтора работы.

— Спасибо, — выдохнула она. — Спасибо вам всем.

И уже через час все механизаторы «Заветов» — и наши, и местные — построились в колонну. Два трактора с телегами, комбайн, «уазик» с инструментом — все двинулись к «Красному пахарю». Мы с Наташкой вернулись туда же.

Утро третьего дня началось для «Красного пахаря» с рёва моторов. Я вышел из палатки на рассвете и замер: всё поле было уставлено техникой. Три комбайна стояли рядком, прогревая двигатели. Шесть тракторов с телегами выстроились вдоль кромки поля, готовые вывозить зерно. Наши ребята перемешались с местными и с механизаторами из «Заветов» — кто-то проверял крепления, кто-то заливал солярку, кто-то просто стоял и смотрел на этот парад.

— Ничего себе, — присвистнула Наташка, вылезая следом. — Когда все вместе — это уже не помощь, а целая операция.

— Так и есть, — ответил я. — Смотри, даже Виктор с Любой уже вместе работают.

Она проследила за моим взглядом. Виктор и Люба стояли у трактора и о чём-то говорили, склонившись над схемой. Он показывал ей что-то в чертеже, она кивала, и было видно, что между ними уже не просто знакомство, а что-то большее.

Иван Петрович вышел вперёд и зычно скомандовал:

— Комбайны — на рожь, тракторы — на вывоз. Пошли!

И работа закипела. Если в первые два дня мы убирали поля размеренно, то теперь, с объединённой техникой и механиками из двух хозяйств, скорость выросла втрое. Комбайны шли широким фронтом, ссыпая зерно в телеги. Тракторы курсировали к току и обратно, не простаивая ни минуты. Местные жители, глядя на такой размах, только ахали.

— Никогда такого не видел, — признался Григорий Фёдорович, когда мы с ним встретились у края поля. — Чтоб три комбайна разом… Это ж мы за полдня больше сделаем, чем за всю прошлую неделю!

— Так и задумано, — ответил я. — Зерно не ждёт.

К полудню третьего дня поля «Красного пахаря» были убраны полностью. Последние телеги с зерном ушли к току, где уже высились горы золотого урожая — не такого обильного, как у нас, но достаточного, чтобы прокормить деревню зимой. Григорий Фёдорович, стоя у края поля, смотрел на всё это и, кажется, до сих пор не верил своим глазам.

Вечером, когда работа была закончена, все собрались на большом поле у «Красного пахаря» — и наши, и местные, и те, кто приехал из «Заветов». Развели огромный костёр. Женщины накрыли столы прямо на траве. Пироги, варёная картошка, квас, горячий чай с травами — всё пошло в ход.

Когда первый голод был утолён и люди расслабились, Иван Петрович поднялся и постучал ложкой по кружке, призывая к тишине.

— Товарищи! — начал он. — Мы сделали большое дело. За три дня убрали урожай в двух хозяйствах. Спасибо всем — и нашим, и местным, и тем, кто пришёл из «Заветов». Но я хочу сказать не только о нас. Я хочу сказать обо всех.

Он обвёл взглядом собравшихся. Костёр бросал отсветы на его лицо, и было видно, что он устал, но держится прямо.

— Пока мы тут работали, я разослал людей в соседние хозяйства — узнать, как у них дела. И картина, прямо скажем, нерадостная.

Он достал из кармана потрёпанный блокнот.

— «Светлый путь» — треть урожая осыпалась на корню. Техника стоит, комбайн не заводится. «Новая жизнь» — ещё хуже: у них трактор в ремонте, а второй вообще не на ходу. Зерно не вывозят, поля брошены. «Заря» — там болеют коровы, приплод слабый, силос не заложен. Люди голодать будут.

По толпе пробежал гул. Кто-то из наших, кажется, дядька Егор, заметил:

— А мы-то что? У них своя голова есть.

— Есть-то есть, — ответил Иван Петрович, — но голова без рук — плохо. И без знаний — ещё хуже.

Он снова обвёл взглядом собравшихся.

— Я вот что думаю. Мы с вами за это лето кое-чему научились. Книги эти старые — не просто так. В них знания такие, о которых мы и не подозревали. И мы их применили. И получили урожай. И теперь эти знания просятся к соседям. Они нас не просили — но они ждут. Ждут, что кто-то придёт и поможет. Как мы помогли «Красному пахарю» и «Заветам».

— Так что, нам теперь со всеми делиться? — спросил кто-то из местных. — А сами-то не обеднеем?

— Знания не убывают, если ими делишься, — ответил я, вставая с места. — Наоборот — прирастают. Мы помогли двум хозяйствам — и они теперь наши союзники. Поможем ещё трём — и у нас будет пять. А вместе мы сможем то, что поодиночке не осилим. Вы же видели, как мы тут за три дня целый район перевернули!

Народ зашумел. Кто-то кивал, кто-то хмурился. Но я видел: всё больше лиц озарялось пониманием. Не надеждой на чудо, а осознанием простой правды. Мы стали сильнее не потому, что нам повезло. А потому что научились работать по-новому. И по-новому относиться друг к другу.

— Давайте так, — сказал Иван Петрович. — Сейчас мы возвращаемся домой. У нас своя работа — обмолот, силос, подготовка к зиме. Но после обмолота, в сентябре, соберём делегацию. Из наших, из «Красного пахаря», из «Заветов». И поедем по соседям. Посмотрим, кому чем помочь. Может, книгами. Может, техникой. Может, просто советом. Но не бросим их. Потому что если мы не поможем — кто поможет?

— Правильно! — крикнул Григорий Фёдорович. — Мы, когда к вам пришли, уже не верили ни во что. А теперь у нас урожай есть. И надежда есть. Спасибо вам.

— И вам спасибо, — ответил Иван Петрович. — За то, что поверили.

— За урожай! — крикнула Валентина Сергеевна. — За дружбу! И за наших спасителей — Олега и Наталью!

Все зааплодировали. Я снова почувствовал, как горят уши, но на этот раз было не стыдно, а тепло. Мы сделали большое дело. И сделали его вместе.

А потом были танцы под гармонь. Наши парни приглашали местных девчат, те смущались, но шли. Виктор и Люба танцевали у самого костра, и я видел, как он что-то шепчет ей на ухо, а она смеётся, запрокидывая голову. Ещё две пары сложились в тот вечер — Шкиф из Заречья и доярка из «Красного пахаря», и Колька Лыткин с поварихой, которая приехала с нами. А Иван Петрович и Валентина Сергеевна сидели чуть поодаль, на брёвнах, и о чём-то тихо говорили. Он снял свою неизменную кепку и вертел её в руках, а она слушала, подперев щёку ладонью, и улыбалась.

— Смотри-ка, — шепнула Наташка, кивая в их сторону, — кажется, наш председатель тоже нашёл кого-то.

— Давно пора, — ответил я. — Он же одинокий. Может, хоть теперь…

Она улыбнулась и ничего не сказала. Мы сидели у костра, смотрели на танцующих и думали о том, что завтра возвращаться домой. Но сегодня был праздник. И мы заслужили его.

Наутро колонна собралась в обратный путь. Прощание было долгим. Григорий Фёдорович тряс руку Ивану Петровичу, Валентина Сергеевна обнималась с Марьей Семёновной, а девушки из «Красного пахаря» украдкой вытирали слёзы, глядя вслед нашим парням.

— Приезжайте ещё, — сказала Валентина Сергеевна. — Не только по работе. Просто в гости.

— Обязательно, — ответил Иван Петрович и как-то по-особому посмотрел на неё. Она выдержала его взгляд и улыбнулась.

Колонна тронулась. Впереди была Берёзовка. Дома.

Вечером мы с Наташкой спустились на базу. В кают-компании нас уже ждали Техн и Феррум.

— Ну, рассказывайте, — потребовал Феррум.

Мы рассказали всё. Про три дня работы, про колонну, про уборку, про ремонт — про лопнувшую ступицу и рассыпавшийся кардан, про наплавитель и заплатку, которые спасли технику. Про то, как на третий день все механизаторы — и наши, и из «Заветов» — вместе вышли на поля «Красного пахаря» и работа пошла втрое быстрее. Про костры и пироги. Про то, как Виктор нашёл себе Любу, а Иван Петрович — Валентину Сергеевну. И про то, как на собрании у костра решали помогать остальным.

— Значит, вы решили расширяться дальше, — задумчиво произнесла появившаяся из тени Вита. — Это мудро. Чем больше союзников, тем выше шансы.

— А у них там совсем плохо, — добавила Наташка. — В «Светлом пути» треть урожая осыпалась. В «Новой жизни» техника стоит. В «Заре» коровы болеют. Если мы им не поможем — они зиму не переживут.

— Поможем, — сказал я. — Теперь мы знаем как.

— И книги отдадим, — добавила Наташка. — Пусть читают.

— Это хорошо, — кивнул Хранитель, материализовавшись в своём кресле. — Знания, которые не распространяются, умирают. Вы это поняли. И теперь вы — не просто хранители. Вы — сеятели.

Мы переглянулись. Хранитель редко говорил метафорами, но когда говорил — каждое слово имело вес.

— Мы справимся, — сказал я.

— Мы знаем, — ответил он. — Потому и помогаем.

Мы поднялись из туннеля, когда ночь уже полностью вступила в свои права. Наташка попрощалась у калитки и пошла к своему дому — усталая, но с тем же огоньком в глазах, который я видел у неё весь этот долгий день. А я ещё постоял немного, глядя на звёзды. Потом толкнул калитку и вошёл во двор.

В доме было тихо. Мать и сестрёнки уже спали. Только в кухне ещё горела керосиновая лампа, и за столом сидел отец. Он не спал. Ждал меня.

— Поздно ты, — сказал он негромко, пододвигая мне кружку с остывшим чаем.

— Дел много, — ответил я, садясь напротив.

Он кивнул. Разлил чай по второй кружке, себе. Мы помолчали. Он не спрашивал, где я был, — он и так знал. Не в подробностях, но в целом. Знал, что мы помогали соседям, что я с Наташкой, что вернусь поздно. И, кажется, понимал: в моей жизни происходит что-то, о чём я пока не могу рассказать. И не давил. За это я был ему благодарен больше всего.

— Как всё прошло? — спросил он наконец.

— Хорошо. В «Красном пахаре» комбайн починили, рожь убрали. В «Заветах» трактор завёлся. В «Заре» коровам помогли. Люди повеселели. Говорят, зиму переживут.

Отец отхлебнул чаю.

— Иван Петрович сказал, ты опять речь толкал. На собрании у костра.

— Было дело.

— И что говорил?

— Что вместе — сила. И что знаниями надо делиться. Тогда все выстоим.

Отец долго смотрел на меня поверх кружки. Потом поставил её на стол и неожиданно улыбнулся — тепло, по-отечески.

— Я в марте, когда ты на собрании выступил, думал: мальчишка горячится. А теперь смотрю — ты уже не мальчишка. Ты мужик, Олег. И я горжусь тобой.

У меня перехватило горло. Я молча кивнул, не в силах ничего сказать.

— Ладно, — он поднялся, — поздно уже. Завтра вставать рано.

— Спокойной ночи, бать.

Он потрепал меня по плечу и ушёл в спальню. Я ещё посидел немного, допивая остывший чай. В доме было тепло и тихо. За окном стрекотал сверчок. И в этой тишине я вдруг с особенной ясностью понял: всё, что мы делаем, — не зря. Поля, техника, книги, помощь соседям, братки, тренировки — всё это складывается во что-то большее. Что-то, что изменит не только нашу деревню. Может, весь район. А может, и больше.

Я поднялся в свою комнату и лёг в кровать. Завтра будет новый день. Будут новые заботы. Но теперь я знал точно: мы справимся. Потому что мы не одни. С нами — семья, друзья, соседи. И семеро древних искинов, которые верят в нас.

Глава 14 Первое сентября

Первое сентября в Берёзовке всегда было днём тихим и светлым. Лето уходило, забирая с собой жару и бесконечные заботы, а осень приходила мягко, с прохладными утрами и запахом прелой листвы. В этом году, правда, всё было иначе. Лето не просто ушло — оно оставило после себя столько перемен, что я до сих пор не мог их осмыслить. Семнадцать гектаров поднятой целины, урожай, о котором в совхозе не мечтали десять лет, помощь соседям, три хозяйства, вставшие на ноги, — и тайна, которая с каждым днём становилась всё глубже и сложнее.

Я стоял перед зеркалом в чистой рубашке, которую мать достала из сундука ещё вчера вечером, и пытался застегнуть воротник. Руки не слушались — за лето они привыкли к рычагам трактора и гаечным ключам, а не к пуговицам. Из кухни тянуло свежим хлебом, мать гремела посудой, сестрёнки спорили из-за пенала. Обычное утро. Но я чувствовал себя другим человеком. Как будто за одно лето я прожил несколько лет.

— Олег, опоздаешь! — крикнула мать из кухни.

Я вышел на крыльцо и зажмурился от яркого, но уже не жаркого солнца. Берёзы у школы начали желтеть. Воздух был прозрачным и холодноватым, пах дымком и яблоками. У калитки меня уже ждала Наташка — в своём нарядном синем платье, с белым бантом и новым портфелем. Вид у неё был непривычно торжественный.

— Ты чего такой помятый? — спросила она, оглядывая меня. — Не выспался?

— Долго не мог уснуть, — признался я. — Всё думал.

— О чём?

— Обо всём. О лете. О соседях. О том, что теперь в школу, а у нас по вечерам тренировки.

— Успеем, — она поправила бант. — Феррум сказал, что теперь будем заниматься по два часа каждый вечер. Семьи уже привыкли, что мы поздно возвращаемся. Никто не спрашивает.

— Разве что косятся.

— Ну и пусть косятся. Зато у деревни урожай.

Мы пошли к школе. Площадь у сельсовета была заполнена народом — первоклашки с огромными букетами, родители с фотоаппаратами, старики на лавочках. Иван Петрович, теперь уже не только председатель, но и директор школы, стоял на крыльце и о чём-то говорил с завучем. Увидев нас, он кивнул и неожиданно подозвал к себе.

— Олег, Наталья, подойдите.

Мы подошли. Иван Петрович оглядел нас поверх очков и негромко сказал:

— На линейке я скажу пару слов о нашем урожае. И о том, что знания из книг помогли не только нам, но и соседям. Вы не против?

— Нет, конечно, — ответила Наташка.

— Вот и хорошо. Люди должны знать, что молодёжь у нас толковая.

Он хлопнул меня по плечу и пошёл к трибуне. Линейка прошла как обычно — стихи первоклашек, напутствия старшеклассникам, звонок, который давала самая маленькая девочка с огромными бантами. Но когда Иван Петрович взял слово, площадь затихла.

— Дорогие ребята, уважаемые родители, — начал он. — Сегодня мы начинаем новый учебный год. Но я хочу сказать не только об учёбе. Я хочу сказать о труде. Этим летом наши школьники не просто отдыхали — они работали. Работали в поле, в боксах, на ферме. И благодаря их труду и знаниям, которые они нашли в старых книгах, наш совхоз собрал такой урожай, какого не было десять лет. И не только наш — мы помогли соседям, и теперь «Красный пахарь» и «Заветы Ильича» тоже с хлебом. Это, товарищи, и есть настоящее образование. Не только за партой, но и на земле.

Он обвёл взглядом толпу и нашёл нас. По рядам пробежал одобрительный гул. Кто-то захлопал. Я почувствовал, как горят уши, и уставился в землю.

— А теперь — за парты, — завершил Иван Петрович. — С праздником вас!

После линейки мы разошлись по классам. Наш девятый «А» встретил нас шумом и гамом. Колька Лыткин, вернувшийся из Малиновки, рассказывал, как они в «Заветах» ремонтировали трактор. Шкиф хвастался, что научился варить швы не хуже заводских. Девчонки шептались о новых платьях и о том, кто с кем танцевал на празднике. На нас с Наташкой поглядывали с уважением — даже те, кто раньше не замечал.

Наташка села за соседнюю парту и, пока учительница не вошла, наклонилась ко мне:

— Ты заметил? Даже Колька не ехидничает.

— Заметил, — ответил я.

— Это потому что мы дело сделали. Настоящее. Теперь к нам по-другому относятся.

Уроки тянулись долго. Я ловил себя на том, что мысли уплывают далеко — к вчерашнему разговору с Техном, к схемам двигателей, к карте звёздного неба, которую Навис показывал нам в конце августа. Учительница что-то говорила о дробях, а я вспоминал, как Феррум объяснял стойки для рукопашного боя.

После уроков мы с Наташкой, не сговариваясь, направились к старому колодцу. Спустились в туннель, вошли в кают-компанию. Там нас уже ждали — все семеро. Голос сидел во главе стола, сложив руки перед собой. Техн, Вита, Феррум, Домна, Навис и Мнем — все были в сборе.

— С первым учебным днём, — произнёс Хранитель с лёгкой усмешкой.

— Спасибо, — хором ответили мы.

— Сегодня у нас важный разговор, — продолжил он. — Лето закончилось. Вы хорошо поработали — и на полях, и на тренировках. Но теперь наступает новый этап.

Техн выступил вперёд:

— Осень и зима уйдут на интенсивную подготовку. Рукопашный бой с оружием и без — Феррум. Тактика малых групп и основы стратегии — Мнем. Инженерное дело и пилотирование — я и Навис. Медицинская подготовка — Вита. И, разумеется, история и науки — Мнем.

— Мы будем заниматься каждый вечер, — добавил Феррум. — По два-три часа. Вы уже освоили базовый уровень, теперь переходим к продвинутому. Нагрузка возрастёт. Готовы?

— Готовы, — ответили мы хором.

— Тогда завтра и начнём, — сказал Хранитель. — А пока — отдыхайте. Школа тоже важна. Знания, которые вы получаете там, — не менее ценны, чем наши.

— И домашние задания никто не отменял, — улыбнулась Вита.

Вечером я снова сидел на крыльце. Наташка ушла домой, но мы договорились завтра с утра засесть за учебники, а вечером — на базу. Звёзды уже проступали на небе. Я поднял руку и посмотрел на браслет — тонкая полоска мягко теплилась под кожей.

— Новый этап, — прошептал я.

И браслет потеплел в ответ.

Глава 15 Делегация

В первую субботу сентября Иван Петрович собрал делегацию, как и обещал на том вечернем собрании у костра. С утра к сельсовету подогнали два «уазика» и старенький «пазик», который местные механики наскоро привели в порядок. В «пазик» загрузили мешки с зерном — не на продажу, а в помощь тем, у кого урожай погиб на корню. В «уазики» легли ящики с инструментами, канистры с очищенной соляркой, ремонтные наборы от Феррума и стопки переписанных от руки книг — теперь уже целых восемь копий.

— Ну что, все в сборе? — Иван Петрович обошёл машины, пересчитывая людей. От нас ехали мы с Наташкой, Виктор, Шкиф, Колька Лыткин, Марья Семёновна и ещё трое механизаторов. От «Красного пахаря» — Григорий Фёдорович с двумя трактористами. От «Заветов» — Валентина Сергеевна и та самая Люба, которая теперь почти официально считалась невестой Виктора.

— Все, — ответила Наташка, поправляя косынку.

— Тогда поехали. Первый — «Светлый путь».

В «Светлом пути» нас не ждали. Деревня выглядела вымершей. Председатель, пожилой мужчина с запавшими глазами и седой щетиной, вышел на крыльцо конторы и долго смотрел на нашу колонну, будто не веря своим глазам. Звали его Андрей Платонович.

— Вы… откуда? — спросил он хрипло.

— Из Берёзовки, — ответил Иван Петрович, выходя из машины. — Приехали помочь.

— Помочь? — председатель горько усмехнулся. — Чем тут поможешь? У меня треть урожая осыпалась. Комбайн встал. Трактор еле дышит. Люди голодать будут. Какая тут помощь…

— Техническая, — коротко ответила Наташка, выпрыгивая из «уазика». — Показывайте комбайн.

Андрей Платонович перевёл взгляд на неё, на меня, на остальных. Видно было, что он не привык, чтобы семнадцатилетняя девчонка говорила с ним таким tonoм. Но спорить не стал — то ли сил не было, то ли понял, что нам действительно есть что предложить.

Комбайн стоял на краю поля — старый «Колос». Моторный отсек был открыт, вокруг валялись разбросанные детали. Местный механизатор, пожилой мужик с трясущимися руками, пытался что-то собрать, но по его лицу было видно — дело гиблое.

Я приложил сканер к двигателю. Через несколько секунд браслет выдал картину: трещина в блоке цилиндров, изношенная поршневая группа, забитые форсунки.

— Дело плохо, — сказал я тихо. — Трещина в блоке. Поршневая изношена. Форсунки…

— Вижу, — Наташка уже склонилась над двигателем. — Но попробовать можно. Феррум говорил, что наплавитель берёт даже чугун, если трещина не сквозная.

Она достала портативный наплавитель и принялась за работу. Серебристая нить заполнила трещину. Я тем временем снял форсунки и промыл их чистящим составом.

— Поршневую мы не восстановим, — сказала Наташка, выпрямляясь. — Но с герметизированным блоком и чистыми форсунками он должен завестись. На этот сезон хватит.

Через час двигатель завёлся. Андрей Платонович перекрестился.

— Вы кто вообще такие? — выдохнул он.

— Механики, — ответила Наташка просто. — Вот, возьмите книгу. Здесь про севооборот. Посадите осенью бобовые, дайте земле отдохнуть. Через год урожай будет другой.

Андрей Платонович взял книгу дрожащими руками. А когда Колька и Шкиф выгрузили из «пазика» два мешка зерна, у старика на глазах выступили слёзы.

К «Новой жизни» мы приехали после полудня. Здесь картина оказалась иной: поля выглядели не такими запущенными, но техника стояла. Трактор заглох ещё в июле. Председатель, молодой ещё мужик по имени Сергей, встретил нас почти враждебно.

— Помощь? А что вы за неё попросите? Денег у нас нет.

— Ничего не попросим, — спокойно ответил Иван Петрович. — Показывайте трактор.

Трактор оказался ДТ-54. Я взялся за топливный насос, Наташка — за систему зажигания. Через два часа двигатель завёлся ровно, мощно, как в молодости. Сергей стоял и смотрел на оживший трактор, и лицо его менялось — из враждебного становилось растерянным, потом благодарным.

— Вы нам жизнь спасли, — сказал он. — Если что нужно будет — только скажите.

— Трактор берегите, — ответила Наташка, протягивая книгу. — И вот, возьмите. Севооборот, травяные сборы, уход за техникой. Сделаете, как мы советуем, — через год соберёте нормальный урожай.

Сергей взял книгу и долго смотрел на неё, будто она была из чистого золота.

В «Зарю» мы успели уже к вечеру. Это хозяйство лежало в низине, у излучины небольшой речки, и со стороны выглядело опрятнее двух предыдущих. Поля были убраны — пусть кое-как, но зерно лежало на току. А вот с фермой дела обстояли совсем худо.

Председатель, немолодая женщина по имени Зинаида Павловна, встретила нас у покосившихся ворот фермы. Вид у неё был такой, будто она не спала несколько ночей подряд.

— Спасибо, что приехали, — сказала она без предисловий. — У нас беда. Коровы болеют. Приплод слабый, телята еле стоят. Силоса не заложили — кормов на зиму не хватит. Если ничего не сделать — к весне всё стадо поляжет.

Марья Семёновна, едва услышав про коров, решительно шагнула вперёд.

— Ведите, — скомандовала она. — Показывайте.

На ферме пахло сыростью и чем-то кислым. В стойлах стояло около полусотни коров — тощие, с тусклой шерстью, с запавшими боками. Телята жались к маткам, и вид у них был нездоровый. Марья Семёновна обошла стойла, пощупала корма, заглянула в поилки. Потом остановилась и упёрла руки в бока — точь-в-точь как на собрании в марте.

— Так, — сказала она. — Первое: вода у вас грязная. Поилки не чищены, оттого и понос у телят. Второе: корма плесневелые. Кто ж такое скотине даёт? Третье: соли не хватает, лизунца нет. Коровы минералов не получают, оттого и приплод слабый.

Зинаида Павловна слушала с побелевшим лицом. Видно было, что она и сама знала про проблемы, но не понимала, как их решить.

— А что делать-то? — спросила она. — Ветеринара у нас нет, лекарств нет. Силос закладывать уже поздно.

— Не поздно, — вмешалась Наташка. — У вас есть кукуруза на полях?

— Есть, но не убранная.

— Вот её и заложите. По нашей технологии силос можно готовить даже в сентябре, если добавить травяную закваску. Рецепт в книге есть, — она протянула Зинаиде Павловне одну из копий. — Там же — про травяные сборы для коров. Полынь, крапива, ромашка. Будете добавлять в корм — болезни уйдут. И поилки вычистите. Вода должна быть свежая, иначе никакие травы не помогут.

Зинаида Павловна прижала книгу к груди.

— Девочка, — сказала она тихо, — да ты откуда ж всё это знаешь?

— Из книг, — ответила Наташка с лёгкой улыбкой. — Старых. Мы их всё лето изучали. И вам советуем.

Пока женщины хлопотали на ферме, я обошёл местную технику. Трактор здесь был один, но в приличном состоянии — только форсунки забиты. Я промыл их, заменил топливный фильтр. Через час двигатель заработал ровно.

Когда мы уже собирались уезжать, Зинаида Павловна вышла проводить нас до ворот. Вид у неё был усталый, но уже не такой потерянный, как при встрече.

— Спасибо вам, — сказала она. — Вы нам надежду дали. Мы уж думали — всё, конец. А теперь… теперь, может, и выкарабкаемся.

— Выкарабкаетесь, — твёрдо ответила Наташка. — Если сделаете всё, как написано.

Мы возвращались в Берёзовку уже в сумерках. В «пазике» было тихо — все устали, но настроение было приподнятое. Марья Семёновна дремала, положив голову на плечо Валентине Сергеевне. Виктор и Люба сидели рядом и молча улыбались. Я смотрел в окно на проплывающие мимо поля и думал о том, что за один день мы помогли трём хозяйствам. Трём! И везде оставили не просто запчасти и книги, а надежду.

Но когда колонна въехала в Берёзовку, я сразу почувствовал неладное.

У сельсовета стояли две незнакомые машины — чёрная «Волга» и потрёпанный «уазик» с тонированными стёклами. Возле них прохаживались несколько человек в кожаных куртках. Наши мужики — дед Матвей, дядька Егор, ещё трое механизаторов — стояли у крыльца сельсовета, и вид у них был помятый. У деда Матвея на скуле красовался синяк, дядька Егор держался за ребро, у одного из механизаторов была разбита губа, и кровь капала на рубашку.

— Что здесь происходит? — Иван Петрович выпрыгнул из «уазика» и быстрым шагом направился к крыльцу.

Навстречу ему, лениво ухмыляясь, вышел коренастый мужик в малиновом пиджаке поверх спортивного костюма. Цепь на шее, короткая стрижка, глаза пустые и наглые.

— Председатель, стало быть? — спросил он, растягивая слова. — А мы тебя ждём. Хорошее у вас хозяйство. Богатое. Только вот незадача — времена нынче неспокойные. Надо бы вам охраной обзавестись. Мы этим и занимаемся.

— Какой охраной? — нахмурился Иван Петрович. — Вы кто такие вообще?

— Братва мы, — так же лениво ответил малиновый. — Охрана. Будем вас от лихих людей оберегать. А вы нам за это — скромную плату. Скажем, тонну зерна в месяц. Или деньгами, если зерна жалко. Договорились?

Иван Петрович побагровел.

— Никакой охраны нам не надо. И платить мы вам ничего не будем. Убирайтесь.

Малиновый перестал улыбаться. Он сделал шаг вперёд и оказался вплотную к Ивану Петровичу.

— Ты, дед, не понял, — тихо сказал он. — Это не просьба. Это условие. Либо вы платите, либо мы вам такое веселье устроим — век помнить будете.

Дядька Егор шагнул было вперёд, заслоняя Ивана Петровича, но один из братков коротко, без замаха ударил его в живот. Егор согнулся пополам, хватая ртом воздух. Второй браток толкнул деда Матвея, и старик едва устоял на ногах.

И тут меня будто прорвало.

Всё лето тренировок — бесконечные стойки, броски, уходы от захватов, работа с жезлом и без него — всё это мгновенно вспыхнуло в голове, выстраиваясь в чёткую схему. Я сделал шаг вперёд, заслоняя Ивана Петровича и остальных.

— Уходите, — сказал я ровно. — Сейчас же.

Малиновый уставился на меня с изумлением.

— О, герой нашёлся, — он хохотнул, оборачиваясь к своим. — Ты слышь, пацан, тебе сколько лет-то? Школу не прогуливаешь?

Братки загоготали. Я не шевельнулся.

— Повторяю, — сказал я. — Уходите. По-хорошему. Мы не хотим драки, но и платить вам не будем. Это наша земля. Наш труд. Вы здесь никто.

— Никто? — малиновый перестал смеяться. Его лицо стало жёстким. — Слышь, щенок, ты не понимаешь, с кем связался. Я таких, как ты, на завтрак ем. Ну-ка, Колян, объясни пацану, кто здесь главный.

Здоровенный браток с бычьей шеей шагнул ко мне. Я видел, как он замахивается — медленно, неуклюже, как в тумане. Феррум учил: «Если противник бьёт сверху, не блокируй — уходи с линии атаки и используй его инерцию». Я сместился вправо, пропуская удар мимо, захватил его руку за запястье, довернул — и бычара рухнул на землю, взвыв от боли в вывернутом локте. Всё заняло не больше двух секунд.

Братки замерли. Малиновый вытаращил глаза.

— Ах ты… — начал он, но тут в дело вступила Наташка.

Она вышла из-за моей спины и встала рядом — спокойная, прямая, с тем самым взглядом, каким смотрела на председателей в «Заре» и «Новой жизни». Руки её были свободны, но я знал, что в случае чего она двинется без колебаний.

— Вы пришли на чужую землю, — сказала она звонко, так, что слышали все. — Побили стариков. Требуете плату за то, что не вы растили. Думаете, мы испугаемся? Мы всё лето работали от зари до зари. Мы кормим три деревни и помогаем соседям. Нас много, и мы не боимся. А вас — пятеро. Уходите, пока целы.

Малиновый переводил взгляд с неё на меня, на мужиков, которые начали подтягиваться от боксов с ломами и вилами, на Григория Фёдоровича и его трактористов, вышедших из «пазика». Численное преимущество таяло на глазах.

Но тут из «Волги» вышел ещё один. Высокий, с тонким шрамом через левую бровь, одетый не в кожу, а в тёмное пальто. Он не спеша подошёл к малиновому и положил руку ему на плечо.

— Успокойся, — сказал он негромко. — Видишь, люди не хотят.

Потом повернулся ко мне. Его глаза были холодными и спокойными, как у змеи.

— Молодец, парень. Смелый. Только смелость без ума — это смерть. Мы уйдём. Сегодня. Но мы вернёмся. И тогда разговор будет другой.

Он развернулся и пошёл к машине. Малиновый, бормоча что-то под нос, подобрал стонущего бычару и двинулся следом. Через минуту обе машины скрылись за поворотом.

Повисла тишина. Потом дед Матвей, хромая, подошёл ко мне и хлопнул по плечу.

— Молодец, Олег. Не дал нас в обиду.

— Спасибо тебе, — выдохнул Иван Петрович. — Если бы не ты…

— Мы бы все вступились, — сказал я. — Просто я оказался ближе.

— Ближе, — усмехнулся дядька Егор, всё ещё потирая живот. — Ты этого быка скрутил, как тряпку. Где ты так научился?

— Книжки, — невинно ответила за меня Наташка. — По физкультуре.

И тут все расхохотались — нервно, громко, сбрасывая напряжение. Смеялся дед Матвей, смеялась Марья Семёновна, смеялись механизаторы, держась за рёбра и разбитые губы. Я тоже улыбнулся, хотя внутри всё ещё звенело от выброса адреналина.

Поздно вечером, когда все разошлись, мы с Наташкой спустились на базу. В кают-компании нас уже ждали — все семеро. Вид у них был непривычно озабоченный.

— Мы видели, — сказал Хранитель без предисловий. — Через внешние сенсоры. Олег, ты применил рукопашный бой против превосходящего по массе противника. Чистый захват, правильный уход, контроль над ситуацией. Феррум был прав: ты готов к реальному бою. Наташа — ты грамотно использовала психологическое давление. Это тоже оружие.

— Они вернутся, — сказал я. — Тот, в пальто, пообещал.

— Вернутся, — подтвердил Хранитель. — И, вероятно, не одни. Мы должны усилить вашу подготовку. Завтра Феррум начнёт с вами курс боя с оружием — настоящим, не тренировочным. Навис — основы тактики малых групп. Мнем — стратегию и право. Если придётся защищать деревню, вы должны быть к этому готовы.

— Мы готовы, — сказала Наташка.

— Мы знаем, — ответил Хранитель. — Потому и помогаем.

Ночью я долго лежал без сна и думал. Вспоминал лицо того, в пальто, его холодный взгляд, его слова. Они вернутся. Но теперь у нас есть не только знания и союзники. У нас есть умение драться. И мы не боимся.

Глава 16 Вторая встреча

Вечером того же дня, когда братки убрались восвояси, Иван Петрович собрал всех в клубе. Народу набилось — яблоку негде упасть. Пришли не только наши — из Малиновки и Заречья тоже подтянулись, прослышав о случившемся. Воздух был густым от напряжения. Дед Матвей сидел в первом ряду, прижимая к скуле мокрую тряпицу. У дядьки Егора заплыл глаз, ещё двое механизаторов держались за рёбра.

— Товарищи, — начал Иван Петрович без предисловий, — сегодня мы получили предупреждение. Не просто побили наших людей — нам объявили, что теперь мы должны платить. Зерном, деньгами — неважно. Важно то, что они вернутся. И тогда просто так уже не отделаемся. Поэтому слушайте приказ.

Зал затих.

— С сегодняшнего дня — дежурства. По четверо у въезда, по двое у зернохранилища, по одному у фермы. Сменяемся каждые четыре часа. Оружие — у кого что есть, но без крайней нужды не применять. Спать урывками, но спать. Завтра с утра проверим посты. Вопросы есть?

Вопросов не было. Все понимали: председатель прав. Олег, Наталья — задержитесь.

Когда народ разошёлся, Иван Петрович подозвал нас ближе.

— Ты в прошлый раз справился, — сказал он мне. — Но сейчас они привезут больше людей. Я знаю, что вы с Натальей где-то тренируетесь. Не знаю где и не спрашиваю. Но если есть способ подготовиться лучше — делайте. Мы вас прикроем здесь.

Мы переглянулись. Он не спрашивал. Но он доверял.

Той же ночью мы спустились на базу. В кают-компании собрали всех семерых. Я коротко обрисовал ситуацию: братки вернутся, нужна помощь. Хранитель выслушал и кивнул.

— Нам нужна разведка, — сказал я. — Дроны. Сможете отслеживать дороги в радиусе до двухсот километров?

Навис шагнул вперёд и развернул над столом голограмму. Карта местности легла перед нами, подкрашенная мягким зеленоватым светом.

— Я готов развернуть сеть разведывательных дронов, — заговорил он. — Радиус охвата — до двухсот километров, как ты и просил. Они смогут отслеживать все дороги, ведущие к Берёзовке, включая просёлки и старую лесовозную трассу. Десять единиц. Круглосуточное наблюдение. Данные будут поступать на ваши браслеты в реальном времени.

— А можно предположить, с какой стороны они поедут? — спросил я. — И где лучше их встретить?

Навис увеличил участок карты вокруг Берёзовки. Красными пунктирами обозначились вероятные маршруты.

— Они приезжали с запада, со стороны райцентра. Логично предположить, что их база где-то там. Скорее всего, они поедут тем же путём — это самая короткая дорога. Но возможен и обходной манёвр: через старую лесовозную трассу с севера, чтобы выйти к деревне неожиданно. Мы перекроем оба направления.

Он увеличил точку у старой мельницы — там, где дорога сужалась между рекой и крутым склоном.

— Это идеальное место для засады. Машины не смогут развернуться, люди — рассредоточиться. Если мы встретим их здесь, численное преимущество противника потеряет смысл.

— Засады? — переспросила Наташка. — Ты предлагаешь атаковать первыми?

— Нет, — я покачал головой. — Я выйду к ним один и попробую договориться. Но если не получится — мы будем готовы. И место должно работать на нас, а не на них.

И тут вперёд выступила Вита. Она держала в руке небольшой прозрачный контейнер с дюжиной крохотных ампул, заполненных зеленоватой жидкостью.

— Олег, я понимаю твоё нежелание убивать. И поддерживаю его. Но ситуация может выйти из-под контроля. Если переговоры провалятся и начнётся бой, ты можешь не успеть обезвредить всех. Поэтому я предлагаю запасной вариант.

Она подняла контейнер.

— Быстродействующий седативный препарат. При попадании в организм вызывает глубокий сон на шесть-восемь часов. Без последствий. Мы можем оснастить разведывательных дронов микроинъекторами. Если ситуация станет критической — дроны введут препарат каждому из нападающих. Они просто заснут. Прямо на месте. А когда проснутся — будут уже связаны.

— И никто не пострадает, — тихо добавила Домна. — Ни ваши, ни они.

Я переглянулся с Наташкой. Это было именно то, чего я хотел. Способ защитить своих, не отнимая жизней.

— Отлично. Пусть дроны будут готовы. Но применят препарат только в том случае, если ситуация выйдет из-под контроля и я не смогу удержать её сам. Это запасной план — и только. Договорились?

— Принято, — кивнула Вита.

— И ещё, — добавил Навис. — Мы усилим наблюдение. Если кто-то попытается сбежать во время боя, дроны отследят. Никто не уйдёт.

Хранитель обвёл собравшихся взглядом.

— Тогда — за работу. Времени у нас, скорее всего, считанные дни. Нужно успеть подготовиться.

И подготовка началась.

Феррум отвёл нас с Наташкой в тренировочный зал и включил симулятор. На этот раз это была не абстрактная площадка для спарринга, а узкая просёлочная дорога — та самая, у старой мельницы. Голограмма воспроизводила всё до мелочей: склон, заросший ольшаником, каменистое русло ручья, поворот, за которым должны были показаться машины.

— Работаем в условиях, приближенных к реальным, — сказал Феррум. — Противник — четверо с холодным оружием, двое с огнестрельным. Твоя задача, Олег: обезвредить главаря и удержать ситуацию. Твоя задача, Наташа: прикрытие с дистанции. У тебя камни, у тебя позиция на склоне. Если кто-то достаёт ствол — ты его выбиваешь. Понятно?

— Понятно, — ответили мы хором.

Феррум гонял нас до седьмого пота. Я отрабатывал вход в просёлок, сближение с главарём, уход от атаки с битой, бросок, захват, болевой приём. Наташка метала камни по мишеням, которые симулятор расставлял в самых неожиданных местах: то из-за куста, то из-за машины, то сзади. Несколько раз я ловил себя на том, что не успеваю заметить «стрелка» — и тогда камень Наташки поражал цель раньше, чем тот успевал выстрелить.

Через час к нам присоединился Мнем. Он усадил нас прямо на пол тренировочного зала, мокрых и запыхавшихся, и развернул голограмму с изображением трёх человек — того самого главаря со шрамом и двух его подручных.

— Теперь — тактика переговоров, — начал он. — Вы должны понимать, с кем имеете дело. Это не крестьяне, не рабочие. Это городские бандиты. Они мыслят иначе. Для них сила — единственный аргумент. Слова для них — лишь способ потянуть время или запугать. Если ты, Олег, выйдешь к ним и начнёшь говорить как школьный учитель, они не услышат. Ты должен говорить на их языке. Коротко. Жёстко. Без страха.

— А если они всё равно полезут в драку?

— Тогда ты должен быть готов перейти от слов к делу мгновенно. Никаких колебаний. Никакой жалости в бою. Жалость — после, когда они обезврежены. Понял?

— Понял.

— Теперь — о психологии главаря. — Мнем увеличил изображение человека в пальто. — Он умён. Он не пойдёт в драку первым. Он будет стоять позади и наблюдать. Его задача — оценить твою силу. Если он увидит слабину — отдаст приказ атаковать. Если увидит настоящую угрозу — может отступить. Твоя задача — показать ему силу, не применяя её без нужды. Пусть он поймёт, что связываться с тобой — себе дороже.

Наташка, слушавшая молча, вдруг спросила:

— А если он попытается взять заложника? Ну, кого-то из стариков, кто рядом окажется?

Мнем помолчал, потом перевёл взгляд на неё.

— Поэтому ты и будешь на склоне, Наташа. Твоя задача — не только прикрывать Олега. Ты — наш резервный глаз. Ты видишь то, чего не видит он. Если кто-то из братков попытается уйти в сторону или обойти наших — ты предупреждаешь. Камнем или криком.

— Поняла, — кивнула она.

Потом пришёл Навис и разложил перед нами ту же карту.

— Схема простая. Олег выходит на дорогу первым. Один. Это важно: ты должен показать, что не боишься. За твоей спиной, на склонах — мужики. Они не вмешиваются без команды, но их присутствие давит на противника психологически. Наташа — на левом склоне, у крупного валуна. Оттуда хороший обзор. Дроны — на позициях, в режиме ожидания. Если ситуация выйдет из-под контроля, Вита даст команду на введение препарата. Вопросы?

— Что делать, если они начнут стрелять сразу, без разговоров? — спросила Наташка.

— Маловероятно, — ответил Навис. — Главарь не дурак. Он понимает: стрельба привлечёт внимание милиции. Но если всё-таки начнут — Олег уходит с линии огня за машину, ты бьёшь камнем по стрелку, дроны вводят препарат остальным. Всё.

— А если они испугаются и попытаются уехать? — спросил я.

— Пусть едут, — ответил Хранитель, материализовавшись рядом. — Наша цель — не уничтожить их, а заставить уйти. Если они уедут без боя — это победа. Если нет — ты знаешь, что делать.

Мы отрабатывали тактику до глубокой ночи. Феррум гонял нас через симулятор снова и снова, меняя условия: то братков становилось больше, то они нападали без предупреждения, то главарь доставал пистолет раньше, чем я успевал приблизиться. Наташка оттачивала бросок до автоматизма. Я учился читать бой: видеть, кто двинется первым, кто достанет оружие, кто попытается зайти с фланга.

К концу тренировки я валился с ног. Но Феррум, оглядев нас, удовлетворённо кивнул:

— Готовы. Держите голову холодной. В реальном бою всё будет иначе, чем на симуляторе. Но вы справитесь.

На следующее утро дроны уже работали. Маленькие, плоские, как древесные листья, они бесшумно скользили вдоль дорог, фиксируя каждую машину, каждую группу людей. Каждое утро Навис докладывал сводку. Мы знали обо всём, что творилось в округе на двести километров вокруг. Я впервые чувствовал себя не жертвой, ожидающей удара, а командиром, который контролирует поле боя.

На третий день, ближе к вечеру, дроны зафиксировали движение. С запада, со стороны райцентра, к Берёзовке двигалась колонна. Три машины: две чёрные «Волги» и микроавтобус. Пятнадцать человек. У четверых — обрезы, у двоих — пистолеты. Остальные вооружены битами, цепями, кастетами. Дроны передали изображение, и я сразу узнал того, в пальто со шрамом на брови. Он сидел в первой «Волге» и смотрел вперёд спокойно и холодно.

Мы с Наташкой были дома, когда на запястьях одновременно потеплели браслеты, и в голове прозвучал голос Хранителя:

— Олег, Наташа, срочно на базу. Засекли их.

Через пятнадцать минут мы уже стояли в кают-компании. Навис развернул голограмму с маршрутом колонны. Расчётное время прибытия к Берёзовке — три часа.

— Три часа, — сказал я. — Это мало. Мы не успеем собрать людей.

— Успеем, если задержим их, — ответил Хранитель. — Навис, можешь создать помеху?

— Уже, — Навис коснулся панели. — На двадцать седьмом километре у них спустит колесо. Потеряют минимум час. Это даст нам время.

— Отлично, — я повернулся к остальным. — Тогда план такой: я иду к Ивану Петровичу, Наташа — оповещает наших и соседей. Через час все в сборе у мельницы. Хранитель, держи дронов в готовности. Если ситуация выйдет из-под контроля — действуйте.

— Принято.

Мы поднялись на поверхность и почти бегом направились к сельсовету.

Иван Петрович был в конторе — что-то считал на стареньких счётах. Увидев нас, он отложил бумаги и снял очки. Вид у него был усталый, но взгляд — острый, цепкий.

— Иван Петрович, они едут, — сказал я без предисловий. — Пятнадцать человек, три машины. Будут здесь через три часа. У нас есть план.

Он помолчал, глядя на меня. Потом перевёл взгляд на Наташку. Спросил негромко:

— Откуда вы знаете?

— Мы не можем рассказать, — ответила Наташка. — Пока не можем. Но информация точная. Мы знаем, сколько их, чем вооружены и когда будут. И мы знаем, как их встретить.

Иван Петрович долго смотрел на нас, и в его глазах читалась внутренняя борьба. Он не понимал, откуда у двух школьников такие сведения. Но он помнил первую стычку. Помнил, как я уложил бычару. Помнил урожай, книги, отстойники, помощь соседям. Все эти месяцы мы доказывали: нам можно верить.

— Ладно, — сказал он наконец и поднялся. — Что нужно делать?

Я расстелил на столе карту — обычную, бумажную, на которую заранее нанёс пометки.

— Встречаем их у старой мельницы. Там дорога сужается между рекой и склоном. Машины не развернутся, люди не рассредоточатся. Нам нужно собрать всех, кого можно. Я выйду к ним один, попробую договориться.

— Один? — Иван Петрович нахмурился.

— Да. Если они увидят меня одного и без оружия, у них будет шанс отступить без боя. Если полезут в драку — я беру главаря на себя. Остальные прикрывают. Мужиков расставим на склонах — пусть видят, что нас много. В драку не лезть без команды, но стоять стеной.

— А если у них стволы?

— Стрелков беру на себя я и Наташа. У неё хорошая позиция на склоне, она их выбьет раньше, чем они успеют выстрелить.

Иван Петрович потёр переносицу. Потом решительно кивнул:

— Добро. Я соберу наших. Ты пока оповести соседей. У нас час.

Через час у мельницы собрались люди. Не только наши — приехали мужики из «Красного пахаря», «Заветов», «Светлого пути», «Новой жизни», «Зари». Все, кому мы помогли в августе, пришли отдать долг. Всего набралось около полусотни человек.

Первым ко мне подошёл Сергей из «Новой жизни». Он был всё в той же промасленной телогрейке, но теперь в руке держал старенькое охотничье ружьё.

— Слышали, у вас тут гости незваные, — сказал он. — Мы помним, что вы для нас сделали. Теперь наш черёд помогать.

— Правильно, — поддержала Зинаида Павловна из «Зари». — Вы нам в августе жизнь спасли. Теперь мы за вас.

Я не знал, что сказать. Просто пожал им руки. Внутри разливалось тепло — не от гордости, а от осознания, что всё было не зря. Помощь, книги, ремонт — всё это вернулось к нам десятками людей, готовых стоять плечом к плечу.

Я расставил людей по склонам, объяснил сигнал — поднятая правая рука, — напомнил о дисциплине.

— В драку не лезть без команды. Но если начнётся — стойте стеной. Пусть видят: нас много, и мы не боимся.

Братки появились на закате. Дроны предупредили за четверть часа. Я вышел на дорогу. Один.

Колонна вынырнула из-за поворота. Первая «Волга», за ней вторая, потом микроавтобус. Хлопнули дверцы. Из машин начали выходить люди — с битами, цепями, обрезами. Тот, в пальто со шрамом на брови, вышел последним. Остановился в десяти шагах от меня и закурил.

— Ну что, герой, — сказал он почти лениво, — опять один?

— Один, — ответил я. — Поговорим?

— О чём? Мы не торгуемся. Мы приехали за тем, что наше.

— А что ваше? Земля? Вы её пахали? Зерно? Вы его сеяли? Техника? Вы её чинили? Или вы просто пришли отнять то, что создали другие?

Он затянулся и выдохнул дым.

— Красиво говоришь. Только времена нынче не те, чтобы речи толкать. Сейчас сила решает. У кого сила — тот и прав. А силы у тебя нет.

— Ошибаешься.

Я сделал шаг вперёд и поднял руку. По этому сигналу из-за деревьев, с обоих склонов, поднялись мужики. Пятьдесят человек — кто с вилами, кто с ломами, кто с охотничьими ружьями. Но их было много, и они стояли молча, уверенно. Братки замерли.

Тот, в пальто, перестал улыбаться.

— Хорошо. Допустим, людей у тебя хватает. Чего ты хочешь?

— Я хочу, чтобы вы ушли. Просто ушли. И забыли дорогу сюда. Мы ни с кем не воюем, мы работаем. Если у вас проблемы — можем помочь зерном, техникой, знаниями. Но платить дань за воздух мы не будем.

— Красиво, — повторил он, но уже без усмешки. — Только вот беда: мы ничего не производим. Мы берём. Таков бизнес. И ты нам не помешаешь.

Он сделал жест рукой. Братки двинулись ко мне.

В этот момент браслет на запястье едва заметно потеплел, и в голове прозвучал спокойный голос Виты:

— Олег, дроны на позициях. Препарат готов к введению. Ждём твоей команды.

Я не ответил. Я всё ещё надеялся, что команда не понадобится.

Первого я встретил прямым ударом в солнечное сплетение — он согнулся и выронил цепь. Второй замахнулся битой — я ушёл вправо, захватил запястье, бросил через бедро. Третий попытался достать меня сзади — я ушёл перекатом и коротко ткнул его локтём в челюсть.

Главарь полез за пазуху. Но камень, брошенный Наташкой со склона, ударил его по запястью, и пистолет отлетел в траву. Я был уже рядом. Захват. Болевой приём. Он рухнул на колени, взвыв от боли в вывернутом локте.

Краем глаза я заметил, как один из братков вскинул обрез, целясь мне в спину. Но прежде чем я успел развернуться, он покачнулся и рухнул лицом в траву. За ним — второй, третий. Дроны сработали бесшумно.

— Всё! — крикнул я. — Ваш главный здесь. Мы не хотим крови. Но мы защищаем своё. Уходите. И не возвращайтесь. А если вернётесь — разговора больше не будет. Вы меня поняли.

Я отпустил его. Он поднялся, тяжело дыша, и посмотрел на меня. В этом взгляде не было ярости. Был страх. Он понял: этот парень — не просто деревенский дурачок. Он — боец. И он не один. И с ним что-то ещё — невидимое и непонятное, от чего его люди падают без единого звука.

Братки погрузили спящих в микроавтобус и уехали. Звук моторов ещё долго стоял в ушах.

Когда пыль улеглась, мужики начали выходить из укрытий. Кто-то возбуждённо переговаривался, кто-то хлопал соседа по плечу. Дед Матвей, хромая, подошёл ко мне и долго смотрел, словно видел впервые.

— Молодец, Олег, — сказал он. — Ты нас всех спас.

— Мы все себя спасли, — ответил я. — Один я бы не справился.

Вечером мы снова собрались в сельсовете. На этот раз настроение было совсем другим — радостным, даже праздничным. Иван Петрович поднялся и коротко сказал:

— Сегодня Берёзовка показала, что мы не быдло, не жертвы. Мы — сила. И эта сила в единстве. Спасибо всем, кто пришёл. Спасибо соседям, что не бросили. И спасибо Олегу — за то, что взял ответственность на себя.

Мужики зааплодировали. Я сжал Наташкину ладонь под столом.

После собрания мы с ней вышли на крыльцо. Звёзды горели ярко, воздух был прохладным и свежим. Мы стояли рядом и молча смотрели на огни деревни. А потом Наташка вдруг повернулась ко мне, и я увидел, что глаза у неё блестят — не от страха, а от пережитого напряжения, которое наконец прорвалось.

— Ты сегодня… — начал она и запнулась. — Ты вышел один против пятнадцати. Я на склоне стояла и думала: а вдруг камень не долетит? А вдруг я не успею?

— Но ты успела, — сказал я.

— Я знаю. Но всё равно было страшно. Не за себя — за тебя.

Она замолчала. А потом неожиданно подалась вперёд и обняла меня — крепко, порывисто, как обнимают после долгой разлуки. Я замер от неожиданности, но уже через секунду обнял её в ответ.

— Ты чего, Наташ? — прошептал я.

— Молчи, — ответила она, уткнувшись лицом в моё плечо. — Просто молчи.

Мы стояли так, наверное, целую минуту. Потом она отстранилась, посмотрела мне в глаза — и быстро, легко, почти невесомо поцеловала в щёку.

— Это за то, что вернулся, — сказала она тихо. — За то, что живой.

Я не знал, что ответить. Просто смотрел на неё и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле.

— Пойдём, — сказала она наконец и взяла меня за руку. — Тебе домой надо. Тебя ждут.

Я шёл по тёмной улице, и прохладный ветер остужал разгорячённое лицо. В груди всё ещё звенело — от боя, от победы, от её поцелуя. Я не знал, что будет дальше. Но знал точно: этот день изменил всё.

Отец ждал меня у калитки. Он стоял, прислонившись к забору, и в свете луны я видел его лицо — усталое, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. Он не спал. Ждал.

— Живой, — сказал он глухо, и в этом слове было всё: и страх, и облегчение, и что-то ещё, чего он не говорил вслух.

— Живой, — подтвердил я.

Он шагнул ко мне и вдруг обнял — крепко, по-мужски, так, что у меня рёбра хрустнули. Мы никогда не были сентиментальными, но сейчас слова были не нужны.

— Мать вся извелась, — сказал он, отпуская меня. — Иди в дом.

Мать сидела за столом, сложив руки на коленях. Увидев меня, она вскочила, всплеснула руками и замерла на мгновение, будто не верила, что я настоящий, живой, невредимый. А потом бросилась ко мне через всю кухню и обняла так крепко, словно я с того света вернулся. Её плечи вздрагивали, и я чувствовал, как намокает рубашка на груди от беззвучных слёз.

— Сыночек… — прошептала она. — Сыночек мой… Живой…

— Живой, мам, — я гладил её по голове, чувствуя, как у самого защипало в носу. — Всё хорошо. Всё закончилось.

Она отстранилась, держа меня за плечи, и долго всматривалась в лицо, будто запоминая каждую чёрточку. Потом всхлипнула в последний раз и снова обняла — уже спокойнее, но не желая отпускать.

— Мы так боялись, — шептала она. — Отец места себе не находил. Я уж думала, не дождусь…

— Дождалась, — сказал я. — Всё, мам. Я дома.

Она наконец выпустила меня из объятий и сразу засуетилась — пододвинула тарелку с ужином, налила чаю, достала из печи ещё тёплые пироги. Руки у неё дрожали, но она улыбалась сквозь слёзы.

— Ешь, — сказала она. — Голодный небось целый день.

Сестрёнки выскочили из комнаты и прижались ко мне с двух сторон. Младшая обхватила меня за ногу и не отпускала, пока мать не оттащила её за руку.

— Олег, а ты этих бандитов напугал? — спросила старшая.

— Напугал, — ответил я, невольно улыбнувшись.

— Сильно?

— Достаточно.

Она удовлетворилась ответом и устроилась рядом, положив голову мне на плечо. Младшая забралась на колени и тут же засопела.

Я сидел на кухне, ел мамины пироги, чувствовал тепло родных стен, слышал, как за окном стрекочет сверчок, и понимал: ради этого стоило драться. Ради того, чтобы они могли спать спокойно. Ради того, чтобы этот дом стоял. Ради того, чтобы Берёзовка жила.

Глава 17 Шрам

Всю дорогу до города он молчал.

Сидел на переднем сиденье первой «Волги», смотрел на проплывающие за окном тёмные поля и молчал. Водитель, Колян, дважды пытался заговорить — сначала спросил, куда везти уснувших, потом предложил остановиться у придорожного мотеля. Шрам не ответил. Только качнул головой — нет. Колян, знавший его характер, больше не лез.

В микроавтобусе позади вповалку лежали четверо. Те, кого вырубило не пойми от чего. Не от удара — Шрам видел, как они падали. Никто к ним не прикасался. Они просто оседали на землю, будто у них разом отключалось питание. Как будто кто-то невидимый выдёргивал шнур.

Шрам потёр запястье. Синяк от камня, который бросила девчонка, уже наливался синевой. Камень. Обычный камень. Брошенный с такого расстояния, что он сам не поверил бы, если бы не видел. И ведь попала. Не в голову, не в плечо — точно в запястье, в ту самую точку, где пистолет. Профессиональный бросок. Армейский.

Он закурил, глубоко затянулся и откинулся на спинку сиденья. Мысли ворочались тяжёлые, как жернова. Всё, что он знал о людях, о страхе, о силе — всё пошло трещинами в этот вечер.

Они ехали в Берёзовку за данью. Обычное дело. Он таких деревень повидал десятка два за последние пару лет. Запуганные крестьяне, старики, бабы, дети. Кто посмелее — схлопочет по рёбрам и затихнет. Кто поглупее — попробует вякнуть, но после первого же удара битой заткнётся навсегда. Так было везде: в «Светлом пути», в «Новой жизни», ещё в трёх хозяйствах, которые они обложили данью. Люди боялись. Люди платили. Это был бизнес — простой, понятный, отлаженный.

А тут — пацан. Шестнадцать лет. Вышел один посреди дороги и сказал: «Уходите».

Шрам даже усмехнулся — мысленно, не вслух. Он помнил, как стоял напротив этого парня и чувствовал… что? Сначала — забаву. Потом — раздражение. Потом — непонятное, незнакомое чувство, от которого сводило скулы. Пацан не боялся. Не хорохорился, не блефовал — именно не боялся. Так смотрят на врага бывалые солдаты, которые уже видели смерть и приняли её возможность. Шрам знал этот взгляд. Он сам так смотрел когда-то.

Когда из-за деревьев поднялись мужики — пятьдесят человек с вилами и дробовиками, — он понял, что влип. Не потому что испугался — пятерых братков с обрезами хватило бы разогнать вдвое больше крестьян. Но они не разбежались. Они стояли. Молча, уверенно, стеной. Как будто ждали этого момента. Как будто знали, что делать.

И тогда пацан скрутил Гнута. Гнут был здоровенный, килограммов сто двадцать, и в драке брал массой. А этот — лёгкий, быстрый — ушёл от удара, захватил запястье, бросил через бедро. Чисто. Технично. Как в учебном центре. Потом второго — того, что с битой. Потом третьего.

Шрам полез за пистолетом. Не потому что испугался — сработал инстинкт. И тут камень. Девчонка, стоявшая на склоне, выбила у него оружие одним точным броском. А через секунду пацан уже был рядом, выкручивал ему руку, ставил на колени. И Шрам — бывший десантник, прошедший Афган, — ничего не мог сделать. Не потому что был слабее. А потому что парень двигался быстрее, чем он думал.

«Кто ты такой? — билось в голове. — Откуда ты взялся?»

Он вспомнил глаза пацана в тот момент. Спокойные. Холодные. Но не жестокие. Тот не наслаждался победой — он просто делал свою работу. Как делал её когда-то сам Шрам в далёких горах, прикрывая спины своих.

И ещё этот голос. «Мы не хотим крови. Мы защищаем своё. Уходите и не возвращайтесь. А если вернётесь — разговора больше не будет». Это не было угрозой. Это было предупреждением. Так предупреждает равный равного — давая шанс.

Шрам снова затянулся. Дым обжёг горло. Он думал о том, чего не видел уже много лет. О братстве. О том простом, ясном чувстве, когда стоишь плечом к плечу с теми, кто не предаст. Когда доверяешь на сто процентов. Когда знаешь: там, за спиной, не пустота — там свои.

Там, в Берёзовке, он это увидел. Эти люди — деревенские, необученные, кто с вилами, кто с дробовиком — стояли друг за друга. Не из страха. Не за деньги. Просто потому, что так правильно. И пацан — он не просто драться умел. Он вёл их. Он был их командиром. Настоящим. Таким, каким когда-то был сам Шрам и каким давно уже перестал быть.

В Афганистане всё было просто. Есть враг — есть свои. Ты выполняешь приказ и прикрываешь товарищей. Там он был частью чего-то большего, чем он сам. А потом вернулся — и всё рассыпалось. Страна, армия, братство — всё пошло прахом. Осталась только сила. И он стал использовать её. Просто брал то, что плохо лежит. Потому что умел. Потому что никому не было дела. Потому что все вокруг делали то же самое.

А этот пацан… Он не просто умел драться. Он знал, за что. У него было то, что Шрам давно потерял: цель. Не деньги, не страх, не власть. Что-то другое. Что-то, чего Шрам не понимал, но чувствовал.

Колян снова покосился на него. Шрам раздавил окурок в пепельнице.

— Слышь, командир, — осторожно начал Колян. — А что это вообще было? Ну, там, с этими… которые уснули.

— Не знаю, — ответил Шрам.

Это была правда. Он не знал. Но знал, что никогда не забудет того, что увидел сегодня. И что вернуться в Берёзовку не сможет. Не потому, что боялся. А потому, что не хотел снова встать напротив этих глаз.

«А если вернётесь — разговора больше не будет».

Он не вернётся. Но он запомнит. И пацана этого запомнит. И, может быть, однажды поймёт, откуда у шестнадцатилетнего парня выправка десантного капитана и взгляд человека, который знает, за что сражается.

Машина катила в ночь. Сзади, в микроавтобусе, приходили в себя уснувшие. Впереди был город. Дела. Привычный бизнес. Но внутри у Шрама что-то надломилось. И он пока не знал, срастётся ли это когда-нибудь обратно.

Глава 18 Итоги

К середине октября уборочная страда окончательно завершилась. Зерно лежало в закромах, силосные ямы были забиты под завязку, ферма гудела от сытых коров. Но настоящее подведение итогов Иван Петрович назначил на конец месяца — когда будут готовы все цифры, результаты экспертиз и финансовые расчёты. И вот этот день настал.

Народу в клубе было — не протолкнуться. Пришли не только из Берёзовки, Малиновки и Заречья, но и делегации из «Красного пахаря», «Заветов Ильича», «Светлого пути», «Новой жизни» и «Зари». Все ждали. Иван Петрович поднялся на трибуну с папкой в руках, и по его лицу было видно: новости хорошие.

— Товарищи, — начал он, — я держу в руках результаты экспертизы нашего зерна. Содержание клейковины в пшенице — тридцать два процента. Это показатель первого класса. Такого зерна в наших краях не видели последние пятнадцать лет.

Зал загудел. Кто-то присвистнул, кто-то захлопал, кто-то просто заулыбался, ещё не до конца понимая, что это значит. Иван Петрович поднял руку, призывая к тишине.

— Это ещё не всё. Лаборатория проверила ячмень — показатели отличные. Овёс — выше всяких похвал. Наше зерно признано экологически чистым, без химии, что сейчас большая редкость. Когда эти данные ушли в область, к нам буквально выстроилась очередь из покупателей. Частные мельницы, пекарни, даже представители одного торгового дома из области. Они предлагают цену за зерно вдвое выше государственной закупочной.

В зале ахнули. Дед Матвей, сидевший в первом ряду, громко стукнул клюкой об пол:

— Я ж говорил! Говорил, что земля наша золотая!

— Золотая, когда к ней с умом подходить, — улыбнулся Иван Петрович. — И подход этот нашли наши молодые специалисты, — он кивнул в нашу с Наташкой сторону. Я привычно уставился в пол, но на душе было тепло. — Они раскопали старые книги, применили севооборот, биологические методы защиты. Результат вы все видели.

Дальше пошли цифры. Иван Петрович зачитывал их спокойно и обстоятельно, давая людям время осознать масштаб. Урожай зерновых составил в среднем шестьдесят восемь центнеров с гектара — почти вдвое выше прошлогоднего. Общий сбор превысил все плановые показатели. Часть зерна сразу заложили в семенной фонд под будущий год — лучшее, отборное, протравленное травяными настоями. Ещё часть отправили на мельницу — молоть муку для собственных нужд, чтобы в совхозе был свой хлеб, испечённый из своего зерна, без примесей и химии.

— Теперь по ферме, — продолжил он, перелистнув страницу. — Марья Семёновна, прошу.

Марья Семёновна поднялась с места — дородная, румяная, в своём лучшем платке. Говорила она недолго, но каждое слово падало весомо. Надои молока выросли на двадцать два процента по сравнению с прошлым годом. Качество молока — жирность, белок — оказалось столь высоким, что районный молокозавод предложил отдельный контракт. Они готовы забирать всё молоко по цене на тридцать процентов выше стандартной. И это даёт устойчивое поступление финансов в бюджет организации.

— А главное, — добавила она, — коровы наши здоровы. Приплод — шестьдесят восемь телят за лето, все крепенькие, ни одного падежа. И всё благодаря тем травяным сборам, о которых нам Олег с Натальей рассказали.

Зал снова зааплодировал. Наташка на этот раз не прятала глаз — сидела, выпрямившись, с лёгкой улыбкой. Она заслужила эти аплодисменты не меньше меня.

Иван Петрович взял слово снова. И тут его тон изменился — стал более будничным, хозяйственным. Он рассказал о планах на осень. Поля, с которых уже снят урожай, начали перепахивать под зябь. Одновременно с этим началась расчистка и подготовка тех шести неосвоенных полей, которые значились на карте совхоза под номерами с двенадцатого по семнадцатое. Работы много, но теперь, после успешного года, люди смотрели на эту работу не как на каторгу, а как на вложение в будущее.

— Технику мы подлатали, — продолжал он, — но вы сами знаете: наши тракторы и комбайны давно отслужили своё. Олег и Наталья творят чудеса с ремонтом, однако мёртвого не воскресить. Поэтому я начал прорабатывать вопрос приобретения хотя бы бывшей в употреблении техники в хорошем состоянии. Если контракты с покупателями зерна и молока подтвердятся, у нас появится оборотный капитал. Тогда сможем себе позволить один-два трактора или комбайн на замену самым изношенным.

— А запчасти? — крикнул кто-то из механизаторов.

— Запчасти будем искать через те же каналы, — ответил Иван Петрович. — У нас теперь есть партнёры, есть репутация. Авось и помогут.

Но главный сюрприз ждал в конце собрания. Иван Петрович обвёл зал взглядом и сказал:

— А теперь — вопрос, которого я не ожидал. За последние две недели ко мне обратились председатели наших соседей — тех самых, кому мы помогали в августе и сентябре. Григорий Фёдорович из «Красного пахаря», Валентина Сергеевна из «Заветов Ильича», Андрей Платонович из «Светлого пути», Сергей из «Новой жизни» и Зинаида Павловна из «Зари». Все они просят о присоединении к «Уральскому труженику».

По залу прокатилась волна — кто-то ахнул, кто-то засмеялся, кто-то заспорил с соседом. Иван Петрович снова поднял руку, призывая к тишине.

— Но прежде чем голосовать, давайте послушаем, с чем они к нам идут. Пусть каждый скажет о своём хозяйстве.

Первым поднялся Григорий Фёдорович. Он вышел к трибуне, теребя в руках неизменную кепку, откашлялся.

— Значит так, товарищи. «Красный пахарь» — это три деревни: собственно Красный Пахарь, Выселки и Лужки. Всего сто сорок три двора. Взрослых — двести двенадцать человек, детей — восемьдесят шесть. Полей у нас одиннадцать, из них сейчас обрабатываются семь. Остальные бросили — техники не хватает. Ферма одна, коров — семьдесят голов, молодняка — двадцать пять. Курятник есть, кур около трёхсот, яйца в основном на деревню идут. Тракторов три штуки, комбайн один, все на ладан дышат. Школа есть — начальная, до четвёртого класса. Детского сада нет, магазина тоже — хлеб возим из райцентра. Если присоединимся — надо эти вопросы решать. Детишек учить, людей кормить.

Он замолчал, сжимая кепку в руках.

— Вот с таким хозяйством мы к вам и пришли. Примете — будем работать.

Зал молчал. Цифры впечатляли — не богатством, а масштабом запустения.

Следом поднялась Валентина Сергеевна. Она говорила чётко, по-военному, без лишних слов:

— «Заветы Ильича». Одна деревня и два хутора — всего восемьдесят девять дворов. Взрослых — сто пятьдесят четыре, детей — пятьдесят два. Полей — девять, все пахотные, но два заросли лесом. Ферма на сто голов, коров — пятьдесят шесть, остальное — молодняк. Птичник есть — утки, гуси, куры. Техники — тракторов два, комбайн один, телеги, плуги. Состояние — хуже некуда. У нас школа-восьмилетка, но крыша течёт, угля нет. Детский сад был, да закрыли — воспитательница уехала. Магазин работает три дня в неделю, товара почти нет. Если войдём в союз — надо помогать друг другу с этим. Сами не вытянем. Но работать будем честно.

Андрей Платонович из «Светлого пути» поднялся третьим. Говорил глухо, глядя в пол:

— У нас хуже всех. Одна деревня, шестьдесят три двора. Взрослых — сто восемь человек, детей — сорок три. Полей — шесть, из них четыре брошены. Трактор один, комбайна нет. Школы нет — детей возят за семь километров. Магазин закрылся ещё в прошлом году. Если примете — будем восстанавливать всё вместе. Своими руками.

Сергей из «Новой жизни» встал, одёрнул промасленную телогрейку:

— «Новая жизнь» — это одна деревня и лесной кордон. Семьдесят восемь дворов. Взрослых — сто тридцать два, детей — пятьдесят семь. Полей — восемь, из них пять пахотных. Ферма есть на сорок голов. Коровы — тридцать две, телята — двенадцать. Куры, кролики, своя пасека на пятнадцать ульев. Тракторов — два, оба ДТ-54. Комбайн — один, старый «Колос». Школа есть, но маленькая, старшеклассников приходится отправлять в райцентр. Детсад кое-как держится на энтузиазме двух бабушек. Магазин — раз в неделю автолавка приезжает. Примете — будем работать. Я слов на ветер не бросаю.

Последней поднялась Зинаида Павловна. Она была самой старшей из председателей и говорила негромко, но веско:

— «Заря». Одна деревня, шестьдесят дворов. Взрослых — девяносто шесть человек, детей — тридцать четыре. Хозяйство наше всегда было небогатое. Полей — семь, из них пять под посевами. Ферма на пятьдесят голов, коров — сорок одна, остальное — молодняк и бычки. Птица есть, огороды хорошие, своя кузница. Трактор один, старенький, но работает. Комбайна нет — убирали вручную и с помощью соседей. У нас школа-начальная, детского сада нет. Магазин — маленький, но работает. Мы с вашей помощью в сентябре силос заложили, коров подлечили. Теперь хотим быть с вами. Примите — не пожалеете.

Она села. В зале стояла тишина. Люди переглядывались, осмысливая услышанное.

— Видите, — сказал Иван Петрович, — у всех одно и то же: школы развалены, детские сады закрыты, магазины пустые. Мы, если объединяемся, должны решать и эти вопросы. Это не только поля и фермы. Это жизнь людей. Школы будем восстанавливать сообща. Детские сады — открывать заново. Магазины — налаживать через наши новые контракты. Мы не принимаем нахлебников. Кто хочет с нами — должен будет работать по-нашему. Осваивать севооборот, биометоды, новую организацию труда. Никакой халтуры, никаких отговорок. Если вы согласны на такие условия — будем говорить дальше.

Он посмотрел на председателей. Те переглянулись.

— Согласны, — первой ответила Валентина Сергеевна.

— Согласны, — кивнул Григорий Фёдорович.

— Согласны, — эхом отозвались остальные.

Зал одобрительно зашумел. Степан Ильич крикнул со своего места:

— Правильно, Иван Петрович! Давно пора!

— Вот и хорошо, — Иван Петрович чуть улыбнулся. — Тогда будем готовить документы. Но запомните: с этого дня вы — часть нашей организации. И спрос с вас будет как с себя. Работы много, но вместе мы справимся.

После собрания мы с Наташкой, не сговариваясь, направились к старому колодцу.

В кают-компании собрались все семеро. Хранитель сидел во главе стола в своём неизменном маршальском кителе. Вита — с планшетом, как всегда готовая записывать. Техн поправлял очки, Феррум потирал руки, Домна уже выставляла на стол тарелки с лепёшками. Навис разворачивал голограмму, Мнем сидел в своём углу, почти прозрачный.

— Ну, рассказывайте, — произнёс Хранитель, когда мы уселись. — Мы видели собрание через сенсоры. Впечатляет.

— Пять хозяйств, — сказал я. — Те, кому мы помогли. Они хотят присоединиться.

— Это закономерно, — кивнул Мнем. — Вы дали им не просто помощь — вы дали им надежду. А надежда — самый сильный мотиватор. Теперь они хотят быть частью вашей системы. Это признание.

— Но справимся ли мы? — спросила Наташка. — Пять хозяйств — это сотни людей, тысячи гектаров. У нас и так техника еле дышит.

И тут Хранитель поднял руку. Разговоры стихли. Он обвёл нас долгим, тяжёлым взглядом — тем самым, от которого в первый раз у меня мурашки шли по коже.

— Остановитесь, — сказал он. — Я понимаю ваше воодушевление. Вы сделали большое дело — помогли соседям, собрали урожай, защитили деревню. Но сейчас я скажу то, что вы должны услышать.

Он выдержал паузу.

— Вы — школьники. Олег, тебе шестнадцать. Наташа — тебе тоже шестнадцать, ты младше его на три месяца. То, что вы делаете для совхоза, достойно уважения. Но ваша главная задача сейчас — не управлять хозяйством. Для этого есть Иван Петрович, есть председатели, есть бригадиры, есть взрослые мужики, которые десятилетиями работают на земле. Вы им помогли — и продолжайте помогать знаниями. Но не взваливайте на себя то, что должны делать они.

Наташка хотела возразить, но Хранитель жестом остановил её.

— Я не умаляю ваших заслуг. Но если вы сейчас с головой уйдёте в совхозные дела, вы перестанете учиться. А учение — вот что сейчас главное. Не только в школе. Здесь, у нас. Потому что у вас есть задача, которая гораздо важнее любого урожая.

Он повернулся к Навису:

— Покажи им.

Навис развернул голограмму. На этот раз это была не карта, не схема двигателя, а трёхмерное изображение корабля. Он был огромным — пятьдесят один метр в длину, с обводами, напоминавшими хищную птицу. В середине корпуса два коротких крыла, на конце которых крепился двигатель, а также на корме на концах стабилизаторов так же крепились еще по двигателю. Все они вращаются на 360 градусов, приземистый фюзеляж. Корпус отливал тусклой серой зеленью.

— «Это «Баклан», — сказал Хранитель. — Лёгкий транспортный корабль малого класса. Строители называли его именно так — малым, хотя по вашим меркам он сравним с самыми большими транспортными самолетами. Пятьдесят один метр в длину, восемь с половиной метров – ширина корпуса, десять с половиной метров – высота корпуса, на стойках – одиннадцать с половиной метров…»

Я присвистнул. Наташка рядом со мной замерла, глядя на голограмму. Навис, заметив наши лица, чуть склонил голову:

— Не смотри на цифры, Олег, — сказал он негромко. — Для Строителей этот корабль был рабочим инструментом, вроде твоего трактора. Просто твой трактор — для твоего мира, а этот — для их.

Я хотел было сказать, что трактор не бывает пятьдесят метров, но осекся. Навис смотрел на меня спокойно, без тени усмешки. И я вдруг понял: он не шутит. Для них это и правда была будничная техника — как для меня старый «Беларус».

Он помолчал, давая нам осмыслить, и продолжил:

— Сухая масса — около восьмисот тонн. Максимальная взлётная — тысяча двести. Корабль стоит на шести опорах: четыре основных по бокам и две стабилизирующих под кормой. Двигатели — четыре комбинированных маршевых установки, работающие на изотопе Гелий-3.

— Гелий-3? — переспросил я. — Никогда о таком не слышал.

— Для вашего времени это редкий изотоп, — пояснил Навис. — На Земле его почти нет, но Строители получали его, добывая из атмосфер газовых гигантов — таких, как Сатурн. Гелий-3 используется в термоядерных реакторах корабля как топливо. Принцип прост: в активной зоне реактора создаётся плазма, в которую впрыскивается изотоп. При столкновении ядер Гелия-3 с дейтериевой плазмой происходит управляемая термоядерная реакция с выделением колоссальной энергии — чистой, практически без радиационного фона. Энергия эта преобразуется в реактивную тягу и питает все системы корабля. Запаса топлива в баках хватает примерно на двадцать тысяч часов полёта — около двух лет непрерывной работы.

Он увеличил изображение кормового отсека, и голограмма показала сложную систему подачи топлива, камеры сгорания и магнитные сопла.

— Двигатели расположены так: два спереди по бокам, два сзади по бокам. Их сопла могут поворачиваться вверх и вниз, что даёт кораблю отличную манёвренность при взлёте и посадке. По сути, это атмосферный десантный транспортник: он рассчитан на взлёт с поверхности планет и вход в атмосферу. Может садиться на планеты с атмосферой, на астероиды, стыковаться с орбитальными станциями. А также свободно летать внутри звёздной системы — от Солнца до орбиты Сатурна и дальше.

Он помолчал и добавил, и в его голосе мне послышалось что-то похожее на иронию:

— Именно поэтому путь до Сатурна займёт около двух недель — при крейсерской скорости около тысячи километров в секунду. Но это если не гнать. При максимальной тяге можно разогнаться до пяти тысяч, но расход топлива возрастает вчетверо. Вряд ли вам понадобится такой режим.

— А что потом, когда топливо кончится? — спросила Наташка.

— На орбитальной станции у Сатурна есть запасы, — ответил Навис. — Станция была построена специально для сбора и хранения Гелия-3. Её зонды до сих пор функционируют. Если всё пройдёт по плану, «Баклан» заправится там для обратного пути.

— Значит, это не просто грузовик, — подытожил я. — Это машина, способная сесть на любой грунт, взлететь, пересечь систему и вернуться.

— Именно так, — кивнул Навис. — Для своего класса это одна из самых надёжных машин, когда-либо построенных Строителями.

Он выделил кормовой отсек.

— Грузовой трюм — 32 м × 8 м × 4,4 м. Жилой отсек рассчитан на четверых: две каюты, санитарный блок, пищевой синтезатор. Автономность — до шести месяцев без пополнения запасов. Система жизнеобеспечения полностью замкнутая: вода циркулирует по кругу, воздух регенерируется, пищу синтезирует автокухня из базовых органических соединений. Кабина — два пилотских кресла, нейроинтерфейс, резервный ручной контур. Обзорный экран — не стекло, а проекционная сфера, которая транслирует изображение с внешних сенсоров в реальном времени. Она же — навигационный дисплей.

— А скорость? — спросила Наташка.

— Максимальная крейсерская — около одна тысяча километров в секунду. С такой скоростью путь до Сатурна займёт примерно две недели. Но корабль способен разгоняться быстрее, если возникнет необходимость. Предел — пять тысяч, но тогда нагрузка на экипаж возрастает, и мы не рекомендуем превышать крейсерский режим.

Он помолчал, давая нам осознать услышанное.

— «Баклан» проектировался как универсальный транспортник. Он может садиться на планеты с атмосферой, на астероиды, стыковаться с орбитальными станциями. Для своего класса это одна из самых надёжных машин, когда-либо построенных Строителями. В ангаре их три. Две законсервированы, одна — в состоянии полной готовности. Мы будем учить вас на симуляторе, затем — на реальном корабле.

В кают-компании повисла тишина. Слышно было только, как тихо гудит где-то в недрах базы древняя система жизнеобеспечения. Наташка смотрела на голограмму, и в её глазах я видел тот самый огонёк — смесь страха и жадного, острого любопытства.

— Мы не откажемся, — сказал я.

— Мы знаем, — ответил Хранитель. — Поэтому начинаем сегодня. Школа — утром. Совхоз — после уроков. Но не более двух часов в день. Вечером — база. Феррум продолжит рукопашный бой и тактику. Навис и Техн — пилотирование и навигацию. Мнем — астрофизику и историю. Вита — медицинскую подготовку. Это не на месяц. Это на годы. Вы готовы?

— Готовы, — ответили мы хором.

— Тогда — за дело, — завершил Хранитель.

Мы с Наташкой переглянулись. Одна и та же мысль вспыхнула одновременно — я видел это по её глазам.

— Хранитель, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё дрожало. — А можно… мы хотим увидеть его. Не на голограмме. Вживую.

— Очень хотим, — добавила Наташка. — Если это возможно.

Хранитель помолчал, переводя взгляд с неё на меня. Потом чуть заметно усмехнулся — впервые за весь вечер.

— Я ожидал этого вопроса, — сказал он. — Что ж, любопытство — двигатель познания. Навис, проводи.

Навис поднялся, и мы последовали за ним. Платформа понесла нас не вниз, как обычно, а вверх — на первый уровень. Коридоры здесь были шире, потолки выше, а воздух казался суше и холоднее. Стены отливали матовым серебром, и каждый шаг отдавался глухим эхом. Когда створки последнего шлюза разошлись, я замер на пороге.

Ангар был огромен. Размерами он превосходил всё, что я мог себе представить, — свод терялся где-то в полумраке, а в длину зал уходил так далеко, что дальняя стена казалась размытой дымкой. Я поднял голову и увидел то, о чём говорил Навис: гигантскую крышку, перекрывающую весь потолок. Две массивные створки, сейчас сомкнутые, стыковались точно по центру, и по их кромке змеилась тонкая полоса тусклого света — герметизирующий контур. Если они разойдутся, над ангаром откроется небо.

И в этом исполинском пространстве, освещённый мягким зеленоватым светом, покоился корабль.

«Баклан» вживую был ещё более впечатляющим, чем на голограмме. Он стоял на шести массивных опорах, и его тускло-серый корпус казался высеченным из цельной скалы. Четыре двигателя — два спереди по бокам, два сзади — хищно смотрели в стороны, и их сопла были чуть развёрнуты вниз, как у дремлющей птицы. В корме темнел проём закрытой рампы. Корабль не выглядел древним. Он выглядел спящим. Готовым проснуться.

— Ничего себе… — выдохнула Наташка, и я услышал в её голосе тот самый трепет, который испытывал сам.

Навис молча провёл нас вдоль корпуса. Я провёл ладонью по обшивке — металл был холодным и гладким, без единого шва. Казалось, корабль отлили из цельного куска.

— Хотите подняться на борт? — спросил Навис.

Мы молча кивнули. Трап выдвинулся из корпуса сам собой — бесшумно, плавно, будто приглашая. Мы поднялись. Внутри пахло сухим воздухом и чем-то, чему я не мог подобрать названия, — не пылью, не металлом, а чем-то совершенно чуждым. Коридоры были просторными, но не пустыми. Вдоль стен тянулись панели с тусклыми знаками — теми самыми, что я видел на входной плите и в залах базы.

Навис провёл нас в кабину. Два кресла стояли рядом, перед огромным обзорным экраном, пока тёмным. Между креслами — панель управления: гладкая поверхность с россыпью сенсоров, сейчас погасших.

— Кабина рассчитана на двух пилотов, — пояснил Навис. — Основное управление — мысленное, через нейроинтерфейс. Ваши браслеты станут ключами. Ручные сенсоры — резервный контур.

Он коснулся панели, и та на мгновение ожила — по ней пробежала волна тусклого света и погасла.

— За кабиной — жилой отсек. Каюты, санитарный блок, пищевой синтезатор. Дальше — грузовой трюм. Двигательный отсек закрыт, но вы его увидите позже, когда начнём практические занятия.

Мы вернулись в кабину. Я сел в левое кресло, Наташка — в правое. Оно мягко прогнулось, принимая форму тела, и я почувствовал, как по спине бегут мурашки. Не от холода — от осознания. Мы сидим в кабине настоящего космического корабля. И когда-нибудь поведём его к звёздам.

Наташка протянула руку и осторожно коснулась панели управления. Сенсоры на мгновение отозвались слабым светом.

— Мы правда сможем им управлять? — спросила она тихо.

— Сможете, — ответил Навис. — Через год вы будете знать этот корабль как свои пять пальцев. А через два — сможете вести его к Сатурну.

Мы возвращались через ангар молча. Каждый думал о своём. У выхода я обернулся и бросил последний взгляд на «Баклан», на сомкнутые створки над ним. Там, за ними, было небо. И однажды они разойдутся, чтобы выпустить нас.

В кают-компании мы коротко попрощались с остальными. Домна сунула нам по лепёшке на дорогу. Вита напомнила, что завтра — школа и тренировка по расписанию. Хранитель молча кивнул. И мы поднялись на поверхность, в прохладную октябрьскую ночь.

Домой я вернулся поздно. В кухне горела керосиновая лампа, за столом сидел отец. Он не спал — ждал меня, как всегда в последнее время. Увидев меня, отложил старую газету и кивнул на лавку напротив.

— Ну, рассказывай, — сказал он. — Как тебе собрание?

Я сел. Мать, услышав мой голос, выглянула из спальни, но отец махнул рукой — мол, всё хорошо, иди спать. Она помедлила, но ушла.

— Хорошо прошло, — сказал я. — Урожай отличный, молоко тоже. Контракты будут. Деньги пойдут. И пять хозяйств к нам.

— Я слышал, — отец закурил. — Я ведь тоже там был. В задних рядах стоял.

Я удивлённо поднял голову. Он никогда не говорил, что ходит на собрания. Обычно сидел дома или пропадал в боксах.

— Я всё слышал, Олег. И как Иван Петрович вас с Натальей хвалил. И как председатели отчитывались. И как ты речь держал.

Он затянулся, выпустил дым. Помолчал.

— Знаешь, я ведь в молодости тоже таким был. Горячим. Верил, что всё можно изменить. Передовиком был, в комсомоле, всё за общее дело болел. А потом жизнь закрутила. Семья, вы с сестрёнками родились, мать болеть стала. Уже не до передовых — своих бы прокормить. И вот так незаметно вся горячность ушла. Думал — и ладно. Главное, чтоб дома всё тихо было.

Он снова замолчал, глядя на огонь лампы. Я не перебивал.

— А сегодня смотрю на тебя — и вижу себя, только лучше. Ты не просто горячий. Ты умеешь дело делать. За тобой люди идут. Понимаешь?

— Понимаю, — тихо сказал я.

— Я горжусь тобой, сын. — Он поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза. — Не каждому отцу такое счастье — видеть, как его сын в шестнадцать лет целый район за собой ведёт. Я сегодня стоял в том зале и думал: «Это мой Олег. Мой пацан». И вот тут, — он ткнул себя в грудь, — всё горело. От гордости.

У меня перехватило горло. Отец никогда не говорил таких слов. Мы вообще редко говорили о чувствах — не принято было.

— Спасибо, бать, — сказал я хрипло.

— Не за что, — он затушил самокрутку и поднялся. — Ты только не перегори. Не взваливай на себя всё. У тебя жизнь длинная, береги себя. Ладно?

— Ладно.

Он кивнул и пошёл к двери, но на пороге обернулся.

— И Наташку береги. Хорошая девушка. Таких поискать.

Я улыбнулся. Отец хмыкнул, но вдруг замер и снова повернулся ко мне. Лицо его стало задумчивым, даже каким-то отстранённым, словно он смотрел не на меня, а куда-то далеко, в прошлое.

— Ты знаешь, Олег, а ведь мы с её отцом служили вместе. Я тебе никогда не рассказывал?

Я отрицательно покачал головой. Отец редко говорил о прошлом — тем более об армии.

— Срочную служили в одной части, в стройбате, — продолжил он, снова присаживаясь на лавку. — Мы тогда молодые были, горячие, только-только восемнадцать стукнуло. Познакомились в первый же день, и как-то сразу сдружились. Он с Урала, я с Урала — считай, земляки. Весь срок бок о бок: и в наряды вместе, и в самоволки, и в учебке пополам пайку делили.

Он замолчал, закурил новую самокрутку. Я ждал.

— А потом, осенью, нас, человек двадцать, отправили сюда — помогать совхозу с уборочной. Тогда это часто практиковали: солдат привозили на грузовиках, мы работали в поле, а вечером — обратно в часть. Вот в тот самый приезд я и встретил твою мать. А он — свою.

Он выпустил дым, глядя в угол, где тени от лампы качались на стене.

— Она тогда на ферме работала, молодая совсем, коса до пояса. А я трактористом был — меня к ДТ-54 поставили. Ну и закрутилось. После армии я сразу сюда вернулся, и он тоже. Поженились в один год. Так и осели здесь.

Он снова замолчал, и я видел, что сейчас он скажет что-то важное.

— А потом случилось то, чего я никогда не забуду. — Отец опустил голову. — Лет пятнадцать назад, когда вы с Наташкой ещё в люльках лежали, на мельнице авария случилась. Зерносушилка загорелась. Старая была, проводка искрила. Я там как раз дежурил. Полез тушить — и балка рухнула. Меня придавило, ногу зажало, дым кругом. Я уж думал — всё, конец.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— А он, Сергей, Наташкин отец, меня вытащил. Один. Полез в огонь, раскидал горящие доски, поднял ту балку — откуда только силы взялись? — и выволок меня наружу. Сам обгорел, руки до локтей в ожогах, но вытащил. Если бы не он — не сидел бы я сейчас здесь. И тебя бы не было.

У меня перехватило горло. Я знал дядю Сергея, он приходил к нам иногда, молчаливый, спокойный. Но чтобы такая история…

— Вот поэтому я тебе и говорю: береги Наташку, — голос отца стал совсем глухим. — Мы перед её семьёй в неоплатном долгу. Я-то уже никогда не рассчитаюсь — Сергей вон какой, даже говорить об этом не любит. Но ты можешь. И должен. Она хорошая девушка. И ты ей нужен. Понял?

— Понял, — тихо сказал я.

Отец кивнул и поднялся — на этот раз уже окончательно. На пороге он обернулся и неожиданно улыбнулся:

— А книжки твои старые — это хорошо. Но главное — вот это. — Он ткнул пальцем куда-то в область груди. — Сердце. Если оно на месте, остальное приложится.

И ушёл, тихо притворив за собой дверь. А я ещё долго сидел, глядя на огонь лампы и думая о том, как тесно переплетены наши судьбы — и с Наташкой, и с теми, кто под землёй, и с теми, кто давно ушёл. Завтра будет новый день. Но эту историю я запомню навсегда.

Я поднялся в свою комнату и лёг в кровать. Но сон не шёл. Перед глазами всё ещё стояли лица — Григория Фёдоровича, теребящего кепку, Валентины Сергеевны, говорящей чётко и твёрдо, Андрея Платоновича, глядящего в пол, Сергея в промасленной телогрейке, Зинаиды Павловны с её спокойной уверенностью. И отца — в задних рядах, слушающего каждое слово.

А ещё — корабль. Огромный, молчаливый, ждущий. Пятьдесят метров металла и тайны. Шесть опор, четыре двигателя, рампа в корме. И створки над ним, за которыми — небо. И мы когда-нибудь поведём его к звёздам.

Глава 19 Повестка

Повестку принесли во вторник. Я вернулся из школы, и мать встретила меня на пороге, молча протянув серый, сложенный вдвое листок. Я сразу всё понял по её лицу — побледневшему, осунувшемуся, с тёмными кругами под глазами.

— Военкомат, — сказала она глухо. — Тебе. На субботу.

Я взял повестку, пробежал глазами: явиться к девяти утра в районный военкомат, иметь при себе паспорт, справку из школы, выписку из сельсовета. Ничего особенного. Всех пацанов через это проводят в шестнадцать лет.

— Не переживай, мам, — сказал я как можно спокойнее. — Это просто медкомиссия. Посмотрят, послушают — и домой отпустят.

— Знаю я, — она махнула рукой и ушла на кухню.

Отец, узнав про повестку за ужином, отреагировал на удивление спокойно. Он отложил ложку, вытер усы и посмотрел на меня долгим, задумчивым взглядом.

— Медкомиссия — это ещё не призыв, — сказал он наконец. — Посмотрят на тебя, послушают — и домой отпустят. Ты у нас здоровый.

— Я и не боюсь, — ответил я.

— Знаю, — он усмехнулся. — Ты у нас вообще ничего не боишься.

Но когда мы остались вдвоём на крыльце, он вдруг заговорил иначе. Достал самокрутку, закурил и долго молчал, глядя на темнеющее небо.

— Я вот что тебе скажу, Олег, — начал он наконец. — Армия — это не только муштра и строевая. Это проверка. На прочность, на характер, на дружбу. Ты помнишь, я рассказывал про Сергея, Наташкиного отца?

— Помню, — кивнул я. — Вы вместе служили.

— Вместе, — он затянулся. — И я тебе так скажу: без армии я бы, может, и не узнал, что такое настоящее плечо. Мы с ним через многое прошли — и в учебке, и потом, когда сюда на уборочную солдат присылали. А когда он меня из огня вытащил, уже здесь, на мельнице, я понял: это всё оттуда. Из той дружбы, что на службе куётся.

Он помолчал, разглядывая огонёк самокрутки.

— Ты, когда придёт время, не бойся. Армия — не каторга. Это школа. И ты к ней уже готов. Я же вижу, как ты за это лето изменился. Стал мужиком. И там, в военкомате, ты тоже не теряйся. Держись спокойно, отвечай чётко. И главное — не выпендривайся. Будь как все. Слишком умных не любят.

— Я понял, — ответил я.

Отец хлопнул меня по плечу и ушёл в дом.

А через час, когда мы сидели за ужином, в дверь постучали. Мать пошла открывать и вернулась с Иваном Петровичем. Он был без кепки, в накинутом на плечи полушубке — видно, шёл второпях.

— Добрый вечер, — сказал он, кивнув отцу с матерью, и сразу повернулся ко мне. — Олег, я про повестку слышал. В субботу едешь?

— Да, Иван Петрович.

— На чём?

Я замялся.

— Думал, на попутке до трассы, а там автобусом…

— Отставить автобус, — он поднял руку. — Дело серьёзное. Поедешь на совхозном «уазике». Я уже договорился с Дмитричем — он тебя отвезёт и привезёт обратно. Сколько потребуется, столько и используй. И вот ещё что: в «Заветах Ильича» тоже двое парней под повестку попали — Серёжа и Витька. Вашего года. Чего им на перекладных добираться? Заедете за ними по пути, вместе и пройдёте комиссию. Всё свои, всё наши.

— Конечно, Иван Петрович, — кивнул я. — Заберём.

— Вот и ладно, — он чуть усмехнулся. — А то ехать одному скучно. А втроём веселее. Да и перед врачами спокойнее, когда рядом свои.

Отец кивнул:

— Спасибо, Иван Петрович. Это ты правильно.

— Да чего там, — он махнул рукой. — Свои люди. Ты для совхоза столько сделал, что я тебе не то что «уазик» — трактор в личное пользование выделить готов. Но трактор, пожалуй, не надо. А «уазик» — бери. Своя техника надёжнее, и на душе спокойнее.

Он уже собрался уходить, но на пороге обернулся и добавил:

— И не дрейфь там. Ты парень здоровый, подготовленный. Комиссию пройдёшь без проблем. А если что — мы за тебя горой.

Я поблагодарил его. Иван Петрович кивнул и вышел в темноту.

Наташка, когда я рассказал ей про повестку, не стала охать и ахать. Мы встретились после уроков у клуба, сели на брёвна, и я показал ей серый листок. Она прочитала, вернула мне и долго смотрела куда-то в поле.

— Медкомиссия — это ещё не призыв, — сказала она наконец, слово в слово повторяя отца. — Но ты всё равно будь осторожен. Не свети там своей подготовкой. А то удивятся, откуда у деревенского парня такие рефлексы.

— Думаешь, заметят?

— Нет, — она улыбнулась краешком губ. — Но лучше не привлекать лишнего внимания. Ты же у нас теперь секретный агент.

— Ага, — хмыкнул я. — Агент по ремонту тракторов.

Мы посмеялись, но на душе у меня потеплело. Она всегда умела разрядить напряжение.

В субботу я поднялся затемно. Мать уже хлопотала на кухне — собрала мне в дорогу варёных яиц и краюху хлеба. Отец вышел проводить до калитки. У ворот уже стоял старенький совхозный «уазик», и Дмитрич, пожилой водитель с прокуренными усами, прогревал двигатель.

— Не дрейфь, — сказал отец на прощание. — Я в тебя верю.

Я сел в машину, и мы покатили по разбитой грунтовке. По пути завернули в «Заветы Ильича», где у околицы нас уже ждали Серёжа и Витька — оба моего года, оба в наглаженных рубашках, с узелками в руках. Увидев меня, они заметно приободрились. Серёжа, коренастый и спокойный, сразу полез в кабину, потеснив меня на заднем сиденье, а Витька, худой и вертлявый, устроился впереди, рядом с Дмитричем, и всю дорогу сыпал шутками — видно было, нервничает.

— Олег, а ты правда того братка скрутил? — спросил он, обернувшись ко мне. — Нам батя рассказывал.

— Было дело, — нехотя ответил я.

— А страшно было?

— Некогда было бояться.

Витька уважительно замолчал и до самого райцентра больше не задавал вопросов.

Военкомат оказался двухэтажным кирпичным зданием на окраине. У входа уже толпились пацаны примерно моего возраста — кто в мятых рубашках, кто в отцовских пиджаках не по размеру. Мы встали в сторонке и стали ждать.

Медкомиссия началась с кабинета антропометрии. Пожилая медсестра в белом халате поверх шерстяной кофты скомандовала: «На весы!» — и я подчинился.

— Сто восемьдесят два сантиметра, — пробормотала она, глядя на ростомер. — Семьдесят пять килограммов. Хорош, парень. Спортом занимаешься?

— Тракторное дело, — ответил я серьёзно. — С нормами ГТО у трактористов строго: пока все гайки не перекидаешь — не зачтётся.

Она уставилась на меня поверх очков, пытаясь понять, шучу я или нет, но на всякий случай хмыкнула и записала показатели в карту.

Терапевт, грузный мужчина с одышкой, долго слушал моё сердце, прижимая холодный стетоскоп к груди.

— Сердце — как часы, — констатировал он. — Ритм ровный, тоны чистые. Занимаешься чем?

— Трактор вожу, — ответил я. — Дизель на морозе заводить — та ещё кардиотренировка. И заводная рукоятка вместо штанги.

Он хрюкнул от смеха и сделал пометку в карте.

Хирург осмотрел руки, ноги, позвоночник. Задержался на старом шраме на предплечье.

— Откуда?

— В детстве с велосипеда упал, — честно ответил я. — Первая попытка создать улучшенную версию себя. Эксперимент не удался.

Врач хмыкнул и махнул рукой на выход:

— Следующий!

Окулист усадил меня перед таблицей с буквами и попросил читать. Я прочитал всё, включая самую нижнюю строчку. Он долго сверялся с какими-то записями, потом развёл руками:

— Зрение отличное. Ни одной ошибки. Ты что, нижнюю строчку тоже видишь?

— А как же, — ответил я. — У нас в совхозе номера на старых тракторах ещё мельче. Если не прочитаешь — не твой трактор.

Он улыбнулся и поставил в карте жирный плюс.

Лор заглянул мне в уши и попросил повторять слова, которые он будет шептать из угла. Я повторил всё без запинки.

— Слух отличный, — сказал он. — Как у летучей мыши.

— Это профессиональное, — ответил я. — Если трактор не слышать — он заглохнет, а ты даже не заметишь. А потом сиди в поле, жди тракторную скорую.

Он хмыкнул и махнул рукой.

Невропатолог, сухой мужчина с молоточком, проверил рефлексы на коленях. Нога дёрнулась как положено. Он ещё раз стукнул, уже по другому месту:

— Рефлексы в норме. Спортом занимаешься?

— Да, — ответил я. — Педаль сцепления — лучший тренажёр. Особенно когда гусеница на кочке пробуксовывает.

Он не сдержал короткого смешка и записал что-то в карту.

Психиатр, пожилой мужчина в очках с толстыми линзами, оказался самым дотошным. Он усадил меня напротив и долго изучал, прежде чем задать первый вопрос.

— На что жалуетесь?

— Ни на что. Трактор не жалуется, и я не жалуюсь.

— Головные боли бывают?

— Только когда запчасти ищу, а их нет.

— Сон нормальный?

— Как у младенца. Особенно после пахоты.

Он что-то черкнул в карте, потом поднял голову и вдруг спросил:

— А что вы будете делать, если вас признают негодным?

Я на секунду задумался. Потом пожал плечами:

— Пойду обратно в совхоз. Буду трактор лечить. Ему-то всё равно, годен я или нет, — он заводиться должен.

Психиатр неожиданно улыбнулся — впервые за всё время — и отложил ручку.

— Идите, юноша. Вы годны. И, кажется, к армии готовы морально. Я вообще редко такое говорю, но с вами, похоже, скучно не будет.

Я вышел из кабинета, чувствуя, как в груди разливается странное, неожиданное тепло. Кажется, я всё сделал правильно: и не выделялся, и не трясся, и врачей немного развеселил. Отец был бы доволен.

К полудню все формальности были улажены. Мне выдали приписное свидетельство — небольшую книжечку в серой обложке, где значилось, что я, Олег, состою на воинском учёте и признан годным к военной службе. Я спрятал её во внутренний карман и вышел на крыльцо.

Дмитрич ждал меня у «уазика», а рядом топтались Серёжа с Витькой — оба уже с приписными в руках, оба довольные.

— Ну что, командир, — подмигнул мне Дмитрич, — вся гвардия в сборе?

— В сборе, — ответил я. — Поехали домой.

Но прежде чем ехать, я попросил его задержаться на полчаса. Мне нужно было сделать одно важное дело.

Книжный магазин нашёлся на центральной улице — старый, ещё советских времён, с пыльными витринами и скрипучим полом. Я прошёлся вдоль стеллажей, разглядывая корешки, и вдруг замер. Среди разрозненных томов стояла книга в потрёпанной, но ещё крепкой обложке: «Занимательная астрономия» Перельмана. Я пролистал страницы — схемы созвездий, рисунки планет, карты звёздного неба. Наташка грезила звёздами с тех самых пор, как Навис впервые показал нам голограмму «Баклана». Эта книга была не просто подарком. Это был намёк. Обещание.

Я купил её, не торгуясь. А потом заметил на дальней полке, среди прочих забытых вещей, платок. Неяркий, серо-голубой, с вышитыми по краю васильками. И я почему-то сразу представил, как мать будет его носить. Взял и его. Заодно прихватил пару газет для отца и леденцы для сестрёнок.

Домой вернулись затемно. По пути завезли Серёжу с Витькой в «Заветы Ильича» — они выскочили у околицы и побежали к своим, размахивая приписными, как флагами. А мы с Дмитричем покатили дальше, к Берёзовке.

Мать ждала у калитки, кутаясь в платок. Увидев меня, она молча обняла, а потом, как бы между прочим, спросила:

— Ну что там?

Я показал приписное. Она покрутила книжечку в руках, вздохнула и спрятала в карман фартука.

— Иди ужинать. Всё готово.

— Подожди, мам, — я полез во внутренний карман и достал ещё один свёрток. — Это тебе.

Она замерла, недоверчиво глядя на бумажный пакет.

— Мне? С чего это?

— Просто так. Ты столько для нас делаешь. Захотелось порадовать.

Она медленно развернула бумагу. Внутри лежал платок — серо-голубой, с васильками. У неё задрожали губы. Она прижала платок к груди и вдруг всхлипнула — беззвучно, почти без слёз, но от этого ещё сильнее.

— Сыночек… — прошептала она. — Ты когда ж успел…

— Успел, — я обнял её. — Ты же у меня одна. Самая лучшая.

Отец, стоявший в дверях, кашлянул и отвернулся, пряча улыбку.

— Ладно, хватит сырость разводить, — проворчала мать, вытирая глаза новым платком. — Иди ужинать, герой. Пироги стынут. И сестрёнкам леденцы отдай — они уж час как караулят.

Я засмеялся и пошёл в дом. Сестрёнки набросились на меня с визгом, и каждая получила по леденцу. А мать ещё долго стояла у зеркала, примеряя новый платок, и украдкой вытирала глаза.

Но я не сразу пошёл ужинать. Сначала — к Наташке.

Она вышла на крыльцо, кутаясь в отцовскую куртку. Осенний ветер трепал выбившуюся из-под косынки прядь волос. Я молча протянул ей свёрток.

— Что это? — она развернула бумагу и ахнула. — Олег… это же…

— Тебе, — сказал я просто. — Раз уж мы теперь будущие пилоты.

Она открыла книгу, провела пальцем по пожелтевшей странице, где была нарисована орбита Сатурна. Глаза её блестели.

— Спасибо, — тихо сказала она. — Я её всю прочитаю. От корки до корки.

И неожиданно шагнула вперёд, обняла меня — крепко, порывисто — и поцеловала в щёку. Я замер.

— Это за книгу, — сказала она, отстраняясь. — И за то, что не забыл.

— Я никогда не забываю, — ответил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Она улыбнулась и скрылась за дверью. А я ещё постоял немного, глядя, как в её окне загорается свет. Потом развернулся и пошёл домой. Внутри у меня всё пело.

Поздно вечером я спустился на базу. В кают-компании горел мягкий свет, за столом сидел Хранитель и что-то обсуждал с Нависом. Увидев меня, они замолчали.

— Прошёл комиссию? — спросил Хранитель.

— Да. Годен.

— Хорошо. Это важный шаг. Армия — часть твоего пути. Мы знали, что повестка придёт. И продолжаем готовить тебя к тому, что будет дальше.

— К призыву?

— И к нему тоже. Но не только. Ты знаешь, о чём я.

Я кивнул. Сатурн. Корабль. Миссия. Все тренировки вели к этому. А армия была лишь этапом. Сложным, трудным, но этапом.

— Не расслабляйся, — добавил Хранитель. — Медкомиссия — это формальность. Настоящие испытания впереди.

— Знаю, — ответил я.

Я и сам это знал. Но почему-то, держа в кармане серую книжечку и вспоминая мамины слёзы — уже не от страха, а от радости, — я чувствовал, что становлюсь сильнее. Как будто первый шаг на длинной дороге был сделан. И дорога эта вела не в казарму, а гораздо дальше.

Глава 20 Тайна на троих

Ноябрь только начался. По утрам уже прихватывало холодком, но днём солнце ещё прогревало воздух, и земля оставалась сухой и звонкой. Техника стояла в боксах — тракторы, комбайны, сеялки, плуги. То, что предстояло готовить к весне.

В один из вечеров мы с Наташкой, закончив очередное занятие по теории — Навис без устали вдалбливал нам конструкцию планера, устройство двигателей, электронные системы и навигацию, — собрали всех семерых в кают-компании. Разговор предстоял серьёзный, и искины это чувствовали.

— У нас проблема, — начал я без предисловий. — Техника в совхозе изношена до предела. Чтобы весной выйти в поля, нужны запчасти. Много запчастей. А их нигде нет. Ни в райцентре, ни у соседей, ни на складах. Мы объехали всех, кого могли, — пусто.

— Изготовить можем мы, — отозвался Техн, поправляя очки. — Производственные линии способны выращивать детали методом послойной кристаллизации. Простые — втулки, шестерни, прокладки, подшипники — быстро, практически потоком. Сложные — поршни, форсунки, клапаны — придётся подождать, но тоже реально.

— Но есть одна загвоздка, — добавил Феррум. — Нужен металл. Сырьё. Запасы на базе почти исчерпаны.

— Металлолома по округе — горы, — сказала Наташка. — Брошенные остовы комбайнов, ржавые тракторы, старые плуги. Да что далеко ходить — у мельницы груда ржавого железа лежит с незапамятных времён. И это не только чёрный металл — там и медь, и алюминий, и латунь. Кабели старые, обмотка, трубки. А цветмет для производства подшипников и втулок особенно нужен.

— Я прикинула, — продолжила она, и в голосе её зазвучал тот самый деловитый тон, который я уже хорошо знал, — если свозить всё это к лесному массиву за Чусовую. Там, за рекой, есть низинка, в которой скрыт старый промышленный вход на базу. Место глухое, от деревни далеко, людям там делать нечего. Свозим лом туда, а дроны Феррума его оттуда заберут. Быстро и незаметно.

— А что мы скажем людям? — спросил Мнем. — Даже если техника брошена и никому не нужна, её исчезновение заметят. Пойдут слухи.

— Вот тут и нужен Иван Петрович, — сказала Наташка. — Если он объявит, что совхоз проводит плановую очистку территории, сбор вторичного сырья — никто слова не скажет. Наоборот, ещё и спасибо скажут. А если добавит, что, возможно, удастся этот лом продать или обменять на нужные запчасти, — так люди сами всё соберут и привезут куда скажут.

— Рискованно, — заметил Навис. — Но выполнимо. Иван Петрович — человек авторитетный. Если он скажет, что так надо, — спорить никто не станет.

— Есть другой путь? — спросил я.

В кают-компании повисла тишина.

— Привлечь к тайне Ивана Петровича, — тихо произнёс Хранитель.

— Он уважаемый человек, ему все верят как себе, — подхватила Наташка. — Честный, справедливый, вдумчивый. Он давно что-то подозревает — книги, отстойники, наши успехи... И без него не обойтись. Только через него можно объяснить и появление запчастей, и сбор металлолома.

Искины задумались. Первым подал голос Навис:

— Это риск. Но риск оправданный. Иван Петрович — лидер. Он уже доказал свою преданность делу.

— Поддерживаю, — кивнула Вита. — Его психологический профиль устойчив. Он справится.

— Я против расширения круга посвящённых, — проворчал Техн. — Но иного выхода не вижу. Без него не получится.

— Тогда решено, — сказал Хранитель. — Завтра вечером приводите его.

На следующий день Иван Петрович собрал механизаторов и ремонтников в боксе. Мы с Наташкой были там же — среди мужиков, у верстака. Иван Петрович разложил ведомости и заговорил спокойно, обстоятельно, как всегда:

— Значит так, товарищи. Я собрал данные по всей технике, что числится теперь в объединённом хозяйстве. Картина нерадостная. Из шестнадцати тракторов на ходу девять. Из пяти комбайнов два на ладан дышат. Сеялки, плуги, телеги — то же самое. Более-менее исправной техники меньше половины. Если не починим — весной сеять будет нечем.

— Где ж запчасти брать? — спросил кто-то.

— Будем искать, — ответил Иван Петрович. — Деньги у нас теперь есть — выручка за зерно и первый платёж по молочному контракту. Я подниму старые связи, поеду по закромам района и области. Военные склады, базы снабжения — куда угодно. Что-нибудь да найдём.

Мужики одобрительно загудели. Кто-то хлопнул по верстаку, кто-то заулыбался. Мы с Наташкой переглянулись. Всё шло не так, как мы планировали. Если Иван Петрович поедет по складам, он привезёт обычные заводские детали. Хорошие, но их не хватит на всё хозяйство. И открыто поставлять детали с базы будет всё труднее — две параллельные линии снабжения рано или поздно пересекутся, и тогда вопросов не избежать. Значит, надо было решаться.

Вечером, когда стемнело и сельсовет опустел, мы с Наташкой вернулись к конторе. В окне горел электрический свет. Иван Петрович сидел за столом, подперев щёку ладонью, и смотрел куда-то в стену. Перед ним лежали ведомости с цифрами, и по его лицу было видно: думу думает. Хозяйство стало большим, а отвечать за него — одному. Мы постучали.

— Войдите, — отозвался он, не поднимая головы. Увидев нас, снял очки и потёр переносицу. — А, молодёжь. Чего не спится?

— Иван Петрович, — начал я, глядя ему прямо в глаза. — Ваша поездка по складам — дело хорошее. Но она не решит проблему полностью. Запчастей в области нет. Вы это знаете. А техники у нас теперь вдвое больше, чем весной. Нужен другой подход. Мы можем помочь. Но для этого вам нужно увидеть то, что мы скрывали с весны.

Он долго смотрел на меня. Потом перевёл взгляд на Наташку. Она кивнула.

— Это правда, Иван Петрович. Мы не можем рассказать здесь. Но можем показать. Только сначала пообещайте: то, что вы увидите и услышите, должно остаться между нами. Навсегда. Если кто-то узнает — всё закончится очень быстро. И для нас, и для деревни, и для всего, что мы построили за этот год.

Иван Петрович тяжело вздохнул. Он не был дураком. Он видел, как за одно лето совхоз поднялся из руин. Видел книги, отстойники, севооборот. Видел, как мы с Наташкой менялись — слишком быстро для обычных школьников. И он молчал. Ждал. Теперь время пришло.

— Обещаю, — сказал он глухо. — Что бы вы мне ни показали — я буду нем. Идёмте.

Мы привели его к старому колодцу. Открыли люк погреба. Иван Петрович перекрестился — машинально, как делал, наверное, перед трудным делом, — и шагнул в темноту. Мы спускались по скобам вниз, потом шли туннелем. Он молчал, только один раз провёл рукой по стене — гладкой, без единого шва.

Когда мы вошли в кают-компанию и свет зажёгся сам собой, он вздрогнул. За столом сидели все семеро. Хранитель — в своём маршальском кителе, спокойный и внимательный. Вита — с планшетом. Техн поправлял очки, Феррум стоял, скрестив руки на груди. Домна держала поднос с тремя чашками горячего чая, от которых поднимался пар. Навис разворачивал карту, Мнем сидел в своём углу, почти прозрачный.

— Здравствуйте, Иван Петрович, — произнёс Хранитель с тем самым грузинским акцентом. — Я рад, что вы наконец здесь.

Иван Петрович замер. Его глаза расширились. Шапка сама собой слетела с головы, и он прижал её к груди, не в силах отвести взгляд от лица, которое знал по старым портретам с детства. Он узнал эти усы, этот прищур, этот китель. И он не мог поверить.

— Этого не может быть, — прошептал он.

— Может, — тихо сказала Наташка. — Только это не человек. Это ИскИн — искусственный интеллект, управляющая система комплекса, который находится здесь с незапамятных времён. Они не люди. Но они наши друзья. И они помогали нам всё это время. Книги, отстойники, севооборот — всё отсюда.

— Но этого не может быть, — повторил он.

— Иван Петрович, — я шагнул вперёд, — посмотрите вокруг. Этим стенам десятки тысяч лет. Эта база была построена не людьми. Те, кто её создал, пришли не с Земли. Они построили здесь наблюдательный и промышленный комплекс, изучали нашу планету, её биосферу, её ресурсы. А потом — ушли. Срочно. Из-за войны, которая разгорелась в Галактике. Искины остались. Они — управляющие системы, каждый отвечает за свою часть. Хранитель — главный. Вита — медицина. Техн — инженерия. Феррум — ремонт. Домна — быт. Навис — навигация и связь. Мнем — память и знания. Они ждали контакта десять тысяч лет. Я нашёл базу случайно — помните, когда поехал на разведку дальних полей?

Иван Петрович медленно перевёл взгляд с Хранителя на меня, потом на Наташку, потом на остальных. Он всё ещё тяжело дышал, но в его глазах страх постепенно уступал место осознанию. Он опустился на предложенное Домной кресло, взял в руки чашку с горячим чаем, но пить не стал — просто держал, грея ладони. Мы молчали, давая ему время переварить услышанное. Прошло, наверное, минут пять. Наконец он поднял голову, посмотрел на Хранителя, потом на нас с Наташкой и заговорил — всё ещё хрипловато, но уже спокойно и сосредоточенно.

— Допустим, я всё понял. Допустим, я принял это. — Он обвёл рукой кают-компанию. — Допустим, всё, что вы рассказали, — правда. Но тогда ответьте мне прямо: зачем вы меня сюда привели? Я простой председатель совхоза. Что я могу сделать такого, чего не можете вы?

— Можете, — ответил я. — Вы — уважаемый человек, которому люди верят. А нам нужно сырьё для производства запчастей. Металл, сплавы.

— Металлолом, — подхватила Наташка. — По всей округе валяется брошенная техника. Остовы комбайнов, ржавые тракторы, старые плуги, грузовики. Они никому не нужны, их уже никогда не восстановят. Но в них — медь, алюминий, латунь, чугун. Цветной металл для производства подшипников и втулок особенно ценен. Если организовать сбор этого лома...

— То мы получим сырьё бесплатно, — закончил я. — Но тут нужны вы. Если мы с Наташкой начнём собирать металлолом по округе — пойдут вопросы. А если вы, как председатель, объявите, что совхоз проводит уборку территории и сбор вторичного сырья, — никто слова не скажет. Наоборот, спасибо скажут.

— И свозить его будем за Чусовую, — добавила Наташка. — Там есть низинка, скрытая от посторонних глаз, и рядом с ней — старый промышленный вход на базу. Люди туда не ходят, место глухое. Дроны Феррума заберут всё оттуда за одну ночь.

— А если кто спросит, зачем мы свозим лом именно туда? — спросил Иван Петрович.

— Скажете, что складируем перед отправкой, — пожал я плечами. — Или что готовим к обмену. Вы же председатель — вам верят.

Иван Петрович слушал, и на его лице медленно проступало понимание. Он уже не выглядел ошеломлённым. Он прикидывал. Считал. Оценивал.

— Значит так, — сказал он наконец. — Я организую сбор металлолома — скажу мужикам, что чистим территорию, всё равно добро пропадает. Соберём всё, что плохо лежит. И медь, и алюминий, и чугун. Свезём за Чусовую. Дальше — ваша работа.

— Именно, — кивнул Техн. — С таким объёмом сырья мы восстановим всё, что нужно. И ещё останется.

— И запомните, — вставил Феррум, потирая руки, — детали, изготовленные на базе, будут без брака. Это не ваша заводская штамповка с допусками в полмиллиметра. Ресурс каждой детали — кратно выше того, на что рассчитаны старые тракторы. А те детали, что мы снимем при ремонте, я не спишу. Мы их доработаем здесь же, восстановим — и снова пустим в дело. Ни одна железка не пропадёт.

— Это же... это же целое производство, — пробормотал Иван Петрович.

— Так и есть, — кивнул Техн. — Производство, которое спрятано от посторонних глаз.

— Если всё сделать правильно, — Иван Петрович расхаживал по кают-компании с чашкой чая, которую вручила ему Домна, — к концу февраля мы получим полностью исправный парк. Я беру на себя сбор лома и бумаги. Вы — производство. Никто ничего не узнает.

Он остановился и повернулся к нам.

— И вот ещё что. Готовые детали я буду забирать сам. У вас тут своя работа, вам лишний раз светиться не надо. Скажу мужикам, что еду договариваться о продаже лома. Поставлю машину у низинки за Чусовой, загружу детали — и привезу в боксы. Легенда простая: продали лом, купили запчасти. Кто проверит?

— Детали-то нелёгкие, — заметила Наташка. — В одиночку вы их долго грузить будете.

— Ничего, — отмахнулся он. — Я мужик крепкий. По одной перетаскаю.

— Не надо по одной, — вмешался Феррум. — Чем меньше времени вы проведёте у низинки, тем лучше. Я выделю дронов. Они встретят вас на месте и загрузят всё в кузов за несколько минут. Вы даже рук не замараете.

Иван Петрович покосился на меня, потом на Феррума.

— Дроны — это те штуки, что туннель расчищали?

— Они самые, — кивнул я. — Работают быстро и тихо.

— Ну, раз так... — Иван Петрович хмыкнул. — Тогда вообще красота. Приеду, как за дровами. Только дрова — из металла и с гарантией.

Мы невольно рассмеялись. Даже Хранитель чуть заметно качнул головой.

Но Иван Петрович вдруг посерьёзнел и повернулся к Хранителю.

— И всё-таки я хочу знать, — проговорил он медленно. — В чём ваш интерес? Почему вы нам помогаете? Не просто так же. И эти ребята, — он кивнул на нас с Наташкой, — они ведь тоже не просто так здесь. Я вижу, как они меняются. Что вам от нас нужно?

Хранитель переглянулся с Нависом. Потом поднял руку и развернул над столом голограмму — трёхмерное изображение «Баклана». Иван Петрович замер, глядя на огромный корабль.

— База умирает, — сказал Хранитель. — Энергетические стержни, которые питают все системы, были созданы с огромным запасом. Но они стары. Их ресурс подходит к концу. Пять-шесть лет — и база остановится. Мы все умрём. Однако на орбите Сатурна, на автоматической станции, остался склад с запасными стержнями. Долететь до него может только лёгкий корабль. И управлять им может только человек.

— Мы готовимся к этому полёту, — сказал я. — С самой весны. Все тренировки, все знания — ради этого. Иван Петрович, мы должны долететь до Сатурна и вернуться. Иначе всё, что мы построили, всё, что вы создали, — всё исчезнет.

— Не улетаем, — тихо, но твёрдо поправила меня Наташка. — Летим за стержнями. И возвращаемся.

Иван Петрович долго смотрел на голограмму. Потом перевёл взгляд на нас.

— Дети мои… — сказал он тихо. — Вы хоть понимаете, на что идёте?

— Понимаем, — ответила Наташка. — И идём.

Он помолчал, потом вдруг нахмурился — не сердито, а озабоченно, как человек, который привык просчитывать риски наперёд.

— А если вас засекут? При взлёте? У нас же в стране ПВО, радары, военные части. Как вы вообще взлетите незаметно?

— Корабли данного типа оборудованы защитным полем, — спокойно ответил Навис. — Для ваших примитивных радаров они невидимы. «Баклан» выйдет из ангара, поднимется в небо и растворится в стратосфере без единой отметки на экранах. Точно так же он вернётся обратно.

Иван Петрович ещё помолчал. Потом решительно надел шапку.

— Тогда тем более нельзя, чтобы техника встала. Если вы летите, я должен быть уверен, что совхоз продержится. Значит, работаем.

Мы поднялись на поверхность поздно ночью. Над Берёзовкой висели яркие зимние звёзды. Иван Петрович постоял у колодца, глядя в небо, потом повернулся к нам:

— Спасибо, что доверились. Я не подведу.

— Мы знаем, — ответил я.

Он кивнул, но вдруг задержался и строго, совсем по-председательски, оглядел нас с Наташкой.

— Значит так, орлы. Завтра и всю неделю, чтобы я вас в совхозе не видел. Займитесь учёбой. Дел и без вас хватает. Я понятно объясняю?

— Понятно, Иван Петрович, — хором ответили мы.

— Вот и ладно.

Он развернулся и зашагал к сельсовету. А мы с Наташкой разошлись по домам. Тайна теперь была на троих. И это меняло всё.

Глава 21 Ночные думы

Но, уже отойдя на несколько шагов, я обернулся. Он стоял у колодца и смотрел нам вслед. В лунном свете его лицо казалось осунувшимся и очень серьёзным. О чём он думал в этот момент, я не знал. Но догадывался: груз тайны, которую он только что принял, был тяжёл. И он взвешивал его. Молча. Один.

Домой Иван Петрович вернулся далеко за полночь. В доме было тихо — он жил один, жену похоронил много лет назад, дети разъехались по городам. Зажёг лампу, сел за стол, не раздеваясь, и долго смотрел на огонь.

Вот ведь как повернулась судьба. Когда-то, ещё мальчишкой, он грезил небом. Хотел стать военным лётчиком, бредил самолётами, вырезал из журналов фотографии истребителей. Но здоровье подкачало — медкомиссия забраковала по зрению. В лётное училище его не взяли, и он пошёл в сельскохозяйственный. С тех пор небо осталось только в мечтах. А полететь в космос — об этом он даже не загадывал. Это было из области фантастики.

А теперь — целый корабль. Сто пятьдесят метров металла, который обогнал земную цивилизацию на века, а может, и на тысячелетия. Стоит под землёй, совсем рядом, дожидается своего часа. И ждёт он, оказывается, их — Олега и Наталью. Обычных деревенских ребят, которых он знал с пелёнок.

Иван Петрович покачал головой. Нельзя отдавать такой корабль в плохие руки. Правильно ребята сказали: если узнают чужие — начнётся такое, что никакой урожай не спасёт. И база исчезнет, и деревня, и всё, что они строили. Иначе ничего не будет. Значит, надо молчать. Хранить тайну.

А ребята — молодцы. Идейные. Ведь всё это время старались не для себя. Он-то видел: Олег и Наталья не искали славы, почестей, наград. Они просто делали то, что им нравилось. И делали так, чтобы было незаметно для человеческих глаз. Книги подбросили — легенду придумали. С деталями голову сломали, как всё правильно обставить, чтобы не вызвать подозрений. И его, старого председателя, не побоялись — доверились. Это дорогого стоило.

Иван Петрович поднялся, прошёлся по кухне. В голове уже крутились цифры. Завтра же собрать совещание, поставить задачу по сбору металлолома. Это ж сколько денег сэкономим! А на сэкономленные средства можно будет начать строиться. Дороги между деревнями отсыпать, чтобы в распутицу не сидеть отрезанными от мира. Школу новую построить — не развалюху, а добротную, каменную, с интернатом. Детские сады открыть — молодым специалистам будет куда детей пристроить. Спортивные площадки, библиотеку, может, даже клуб с кинотеатром.

Чем их дети хуже городских? Понятно, что кто-то из молодёжи уедет — всегда так было. Но часть останется. А если создать условия — может, и больше останется. И село будет жить.

Он снова сел за стол и разложил бумаги. Достал потрёпанный блокнот, в котором записывал планы ещё с весны, и начал набрасывать пункты. Собрать лом. Получить детали. Отремонтировать технику. Начать строительство. Привлечь молодых специалистов. Восстановить фермы. Расширить посевные площади.

Он работал до самого рассвета. А когда первые лучи солнца позолотили верхушки берёз, захлопнул блокнот и поднялся. Впереди был долгий день. И он знал, с чего его начать.

Глава 22 Большой сбор

Утро понедельника выдалось хмурым и ветреным. Низкие тучи цеплялись за верхушки берёз, и пахло снегом, хотя до настоящих снегопадов было ещё далеко. Иван Петрович ещё затемно обзвонил всех председателей — благо теперь между деревнями протянули телефонную линию — и назначил совещание на девять утра.

К девяти в сельсовете было не протолкнуться. Приехали все: Григорий Фёдорович из «Красного пахаря», Валентина Сергеевна из «Заветов Ильича», Андрей Платонович из «Светлого пути», Сергей из «Новой жизни» и Зинаида Павловна из «Зари». Расселись вокруг длинного стола, застеленного картой района, и ждали. Мы с Наташкой сидели чуть поодаль, у стены.

— Значит так, товарищи, — начал Иван Петрович, расхаживая вдоль стола. — Вы все знаете, в каком состоянии наша техника. Ремонт идёт, детали поступают. Но чтобы восстановить всё, что нужно, одних деталей мало. Нужен металл. Сырьё. И я нашёл способ его достать.

Он развернул на столе карту, исчёрканную карандашными пометками.

— По всей округе валяется брошенная техника. Остовы комбайнов, ржавые тракторы, старые плуги, грузовики, которые уже никогда не поедут. Это всё — мёртвый груз. Но мы можем превратить его в полезный ресурс. Я договорился с одной организацией, которая готова принять металлолом в обмен на нужные нам запчасти. Схема простая: мы собираем всё, что плохо лежит, свозим в одно место, а оттуда они забирают и отдают нам готовые детали.

— Что за организация? — спросил Григорий Фёдорович.

— Старые связи, — уклончиво ответил Иван Петрович. — Ещё с советских времён. Люди надёжные, проверенные. Большего сказать не могу — сами понимаете, сейчас такое время, что не всем можно доверять. Но дело верное.

— А куда свозить-то? — подал голос Сергей.

— Вот сюда, — Иван Петрович ткнул пальцем в точку за Чусовой. — Низинка у старого бора. Место глухое, от дорог далеко, чужие не забредут. И грузить там удобно — ровная площадка, подъезд есть.

— А почему именно туда? — спросила Валентина Сергеевна. — Может, лучше к мельнице? Там и склад рядом.

— Потому что мельница — людное место, — спокойно ответил Иван Петрович. — Каждый будет ходить, смотреть, считать, сколько мы там наскладировали. А нам лишние глаза ни к чему. Организация, с которой я договорился, просила минимальной огласки. Так что — за Чусовую.

— Разумно, — кивнул Андрей Платонович. — Что собирать-то?

Иван Петрович начал перечислять чётко и по-военному, загибая пальцы:

— Первое: брошенная техника. Остовы комбайнов, ржавые тракторы, старые плуги, грузовики без двигателей, телеги без колёс. Если оно железное, стоит без дела и уже никогда не поедет — тащим. Второе: любой металлический лом. Ведро дырявое, старая печка, рельсы от узкоколейки, листовое железо, уголки, трубы. Всё, что годами ржавеет по задворкам. Третье: цветной металл. Медь, алюминий, латунь, бронза. Кабели старые, обмотка двигателей, трубки — не важно. За цветмет организация даёт повышенный коэффициент обмена, так что за медь и латунь мы получим больше деталей.

— А детали-то какие дадут? — спросил Григорий Фёдорович. — А то соберём, а нам взамен — ерунду.

— Конкретные, — Иван Петрович развернул на столе другой лист. — Я составил список того, что нужно нашим механизаторам. Втулки для ДТ-75, шестерни для «Колоса», подшипники для «Беларусов», прокладки для топливной аппаратуры, клапаны, форсунки, пружины. Всё, что изнашивается. Организация подтвердила: они готовы обменять лом на эти детали. Коэффициент — три к одному. Три тонны чёрного металла — одна тонна деталей. Для цветмета — один к одному.

— Это ж грабёж! — воскликнул кто-то из механизаторов. — Три тонны за одну?

— А ты эти тонны считать умеешь? — спокойно ответил Иван Петрович. — По округе лома — десятки тонн. Даже по самому скромному подсчёту мы соберём материала на несколько ремонтных кампаний. И всё это — бесплатно. А детали, которые мы получим, — они новые, качественные. Так что три к одному — это нормально. За медь — так вообще шикарно.

Мужики зашептались. Я видел, как они прикидывают, сравнивают. Мы с Наташкой молчали. Три к одному — это была наша придумка, подсказанная Техном: слишком щедрый курс вызвал бы подозрения. А так — правдоподобно.

— Теперь по людям и технике, — продолжил Иван Петрович. — Я предлагаю разбить всю территорию на сектора. Берёзовка, Малиновка и Заречье берут на себя свои окрестности и сектор вдоль Чусовой до Лебяжьего лога. Красный Пахарь и Заветы Ильича прочёсывают западное направление, включая старую лесовозную трассу. Светлый путь и Новая жизнь — южный сектор, до бывшей узкоколейки. Заря — всё, что за рекой, по правому берегу, там у них несколько заброшенных хуторов.

— Людей-то хватит? — спросил Сергей.

— Я прикинул, — Иван Петрович перелистнул страницу в блокноте. — Если задействовать всех свободных от ремонта и фермы, плюс старшеклассников на выходные, получается около шестидесяти человек. Техники — два трактора с прицепами, три «уазика», две телеги на конной тяге для труднодоступных мест. Нормально.

— Вопрос с транспортом, — подал голос Андрей Платонович. — У меня в «Светлом пути» всего один трактор и тот на ладан дышит. Телега есть, но лошадь старая. Много не увезёшь.

— Выделим, — кивнул Иван Петрович. — У нас два трактора с прицепами сейчас на ходу, дадим один тебе. Валентина Сергеевна — у тебя «уазик»?

— Есть, — ответила она. — Только бензина мало.

— Бензин и солярку я выпишу со склада, — сказал Иван Петрович. — И ещё: каждому хозяйству — по два ящика с инструментом. Ломы, кувалды, ножовки по металлу, газовые резаки. Крупные остовы придётся резать на месте.

— А сколько дней работать будем? — спросила Зинаида Павловна.

— Думаю, за неделю управимся, если погода не подведёт. Но это только первый этап. Если дело пойдёт — можно будет и дальше чистить территорию.

— А куда потом этот лом денется? — спросил Григорий Фёдорович. — Ну, после обмена?

— Отправят на переплавку, наверное, — пожал плечами Иван Петрович. — Это уже не наша забота. Наше дело — собрать и обменять.

Он обвёл взглядом собравшихся.

— Вопросы есть? Тогда по машинам. Завтра с утра начинаем.

Все зашевелились, задвигали стульями. Председатели разбирали карты, обсуждали маршруты. Мы с Наташкой вышли на крыльцо. Ветер трепал выбившуюся из-под шапки прядь её волос.

— Ну вот, — сказала она тихо. — Начинается.

— Начинается, — согласился я.

Дверь за спиной скрипнула. На крыльцо вышел Иван Петрович. Он был без шапки, несмотря на холод, и смотрел на нас поверх очков тем самым строгим взглядом, которым обычно провожал нерадивых механизаторов. Мы невольно выпрямились.

— Значит так, орлы, — сказал он, и голос его звучал сухо, по-командирски. — Вижу я, что вчера вы невнятно поняли мои слова. Поэтому повторяю ещё раз, чтобы дошло. Завтра чтобы я вас в совхозе не видел. И всю неделю не вижу. Займитесь учёбой. Дел и без вас хватает. Я понятно объясняю?

— Понятно, Иван Петрович, — хором ответили мы.

— Вот и ладно.

Он хмыкнул и скрылся за дверью. А мы с Наташкой переглянулись и тихо рассмеялись. Всё-таки Иван Петрович был не просто председателем. Он был как отец. Строгий, но заботливый. И мы знали: он гордится нами. Так же, как и мы — им.

Глава 23 Дело общее

Утро вторника ещё только занималось, а Берёзовка уже гудела, как растревоженный улей. В серых предрассветных сумерках у боксов собирались люди — кто с ломом на плече, кто с кувалдой, кто просто с решительным видом. Захлопали двери тракторов, затарахтели движки «уазиков», где-то обиженно заржала лошадь, которую запрягали в старую телегу. Пахло морозной свежестью, соляркой и махорочным дымом.

Иван Петрович, в наброшенном на плечи полушубке, стоял у карты, приколоченной к стене сельсовета, и в последний раз уточнял маршруты. Григорий Фёдорович сосредоточенно кивал, Валентина Сергеевна что-то втолковывала своим мужикам, а Зинаида Павловна, зябко кутаясь в платок, пересчитывала выданные ломы и кувалды. Мы с Наташкой, как и было велено, не совались, но из окна школы прекрасно видели, как первые тракторы, гружённые инструментом, потянулись за околицу.

— Началось, — тихо сказала Наташка, стоя у подоконника. В стекле отражался её силуэт и бледное ноябрьское небо.

Весь день в школе было непривычно тихо. Полкласса отсутствовало — старшеклассники, как и обещал Иван Петрович, вышли на помощь. Учителя переглядывались, но помалкивали. Директор (он же и председатель) разрешил, а с ним спорить никто не решался. Я честно пытался слушать про синусы и косинусы, но мысли были там, в поле, где сейчас под ударами кувалд крошились ржавые остовы, а в кузова летели груды металла. Наташка тоже сидела рассеянная и на большой перемене сказала:

— Знаешь, я бы лучше пошла с ними. Там настоящая работа.

— Мне тоже хочется, — признался я. — Но Иван Петрович ясно дал понять: «займитесь учёбой». Придётся слушаться.

Она вздохнула, но спорить не стала.

Так прошли вторник и среда. Дни сливались в один бесконечный поток уроков, а вечерами мы спускались на базу. Навис, как всегда сухой и собранный, гонял нас по астронавигации. На огромной голограмме разворачивалась Солнечная система, и мы учились рассчитывать траектории, гравитационные манёвры, коридоры входа в атмосферу.

— Гравитационная праща, — объяснял он, подсвечивая траекторию вокруг Юпитера, — это способ разогнать корабль без расхода топлива. Вы проходите близко к планете, и её гравитация, словно рогатка, выбрасывает вас дальше. Экономия колоссальная. Но ошибка в расчётах — и вы либо рухнете в атмосферу, либо пролетите мимо цели навсегда.

Наташка схватывала всё на лету. Пока я корпел над расчётами, перепроверяя каждый угол и каждую скорость, она уже выдавала готовые решения. Навис, проверяя их, лишь удовлетворённо кивал. Мнем сменял его и читал нам лекции по тактике малых групп — как действовать в ограниченном пространстве, как прикрывать друг друга, как использовать среду. После этих занятий голова гудела, но я чувствовал, что становлюсь крепче. Не только телом — умом.

А каждую ночь, поднимаясь на поверхность, я видел, как растёт гора металла у низинки за Чусовой. Иван Петрович лично объезжал участки на стареньком «уазике», подгоняя отстающих и хваля передовиков. За два дня было собрано почти десять тонн — старые плуги, рельсы, остовы комбайнов, медные кабели, алюминиевые бидоны, латунные вентили. Всё это стаскивалось к указанному месту и аккуратно складировалось.

В среду на четвёртом уроке случилось то, чего я, честно говоря, не ожидал.

Астрономию у нас вела Вера Павловна, пожилая учительница с пучком седых волос и удивительно молодыми глазами. Она любила свой предмет до самозабвения, но учебников не хватало, глобусов и карт звёздного неба — тем более, поэтому уроки часто превращались в её монологи. Она рассказывала о планетах, и голос её звенел, как у девчонки.

В тот день тема была «Солнечная система». Вера Павловна вызвала к доске Кольку Лыткина. Тот, по обыкновению, нахватал троек по всем предметам, но тут вдруг разошёлся: бойко перечислил планеты, даже про пояс астероидов вспомнил.

— Молодец, Николай, — удивилась Вера Павловна. — Читал, видно.

— Так у нас теперь в хозяйстве астрономия в почёте, — хмыкнул он и покосился на нас с Наташкой.

По классу пробежал смешок. Наташка сидела тихо, но я видел, как у неё горят глаза. Когда Вера Павловна спросила, кто хочет дополнить, она подняла руку.

— Можно, Вера Павловна?

— Конечно, Наташа. Прошу.

Она вышла к доске — неспешно, без тени волнения. Взяла мел и несколькими точными штрихами набросала Солнце и орбиты. Я смотрел на неё и уже знал, что сейчас будет.

— Солнечная система устроена сложнее, чем мы привыкли думать, — начала она спокойно. — В учебнике всё выглядит просто: есть Солнце, вокруг него вращаются планеты. Но если разобраться, каждая планета — это целый мир. Взять хотя бы Марс. — Она обвела мелом орбиту. — Мы знаем, что на нём есть вода в виде льда. Знаем, что когда-то там была атмосфера. Знаем, что там бушуют пылевые бури, которые длятся месяцами. Это не просто красная точка в телескопе. Это планета со своей геологической историей, со своими каньонами и вулканами. С каньонами, которые в десять раз глубже нашего Гранд-Каньона.

Вера Павловна замерла у доски, забыв про указку. Класс притих. Я заметил, как Колька перестал рисовать в тетради и уставился на Наташку с открытым ртом.

— А Юпитер? — продолжила она, чертя следующую орбиту. — Это не просто большая планета. Это система в системе. У него шестнадцать спутников. Некоторые из них размером с Меркурий. На Ио — действующие вулканы. На Европе — подлёдный океан. И там, возможно, есть жизнь. Мы не знаем точно, но учёные допускают.

Она рассказывала, а я вспоминал, как Мнем на голограмме показывал нам спутники Юпитера. Как Навис объяснял гравитационные манёвры. Сколько всего мы узнали за эти месяцы — и сколько из этого нельзя было рассказать никому. Наташка балансировала мастерски: всё, что она говорила, было правдой, известной науке. Но ничего — о Строителях, о базе, о «Баклане». Только факты. Только то, что можно прочитать в книгах.

— Сатурн, — она провела мелом последнюю орбиту, и я заметил, как дрогнула её рука, — окружён кольцами из льда и пыли. Его спутник Титан — единственный в Солнечной системе, где есть плотная атмосфера. Когда-нибудь люди долетят и туда.

Вера Павловна зааплодировала первой. За ней — весь класс. Наташка, слегка покраснев, вернулась за парту.

— Наталья, — сказала учительница, поправляя очки, — я тридцать лет преподаю. Но так, как ты, о планетах ещё никто не рассказывал. Откуда такие знания?

— Книжки читаю, — ответила она и коротко глянула на меня.

Я едва заметно кивнул. Прозвенел звонок.

В четверг случилось первое ЧП. На южном участке, где работала бригада из «Светлого пути», старый остов трактора, который пытались затащить на прицеп, сорвался и рухнул, едва не придавив Андрея Платоновича. Тот успел отскочить, но сильно рассадил руку о ржавый металл. К счастью, ничего серьёзного, но Иван Петрович лично приехал на место, перевязал рану и долго втолковывал о технике безопасности. Андрей Платонович, бледный, но упрямый, только отмахивался: «Пустяки, до свадьбы заживёт». Мы узнали об этом только вечером — отец за ужином пересказал новости. Мать всплеснула руками, а я подумал: хорошо, что обошлось.

В пятницу погода испортилась. С утра небо заволокло низкими тучами, и к полудню повалил первый снег — мокрый, тяжёлый, липнущий к лицу. Работать стало труднее, но Иван Петрович решил не останавливаться. Тракторы с трудом пробирались по размокшей грунтовке, мужики работали в рукавицах, то и дело отряхивая снег с воротников.

А ближе к обеду случилась новая неприятность. Один за другим встали два трактора. У первого полетел кардан — то ли перегрузили прицеп, то ли металл устал, но вал разлетелся прямо на ходу. У второго закипел движок — не уследили за охлаждением, увлёкшись работой. Оба встали посреди поля: один — у Лебяжьего лога, другой — на просёлке между Заветами и Красным Пахарем.

— Без паники! — гаркнул Иван Петрович в трубку телефона, когда ему доложили о поломках. — Тащите на прицепе в мастерские. Оба. Свет не клином сошёлся — ещё два трактора на ходу, работаем.

К вечеру оба пострадавших трактора, уныло поджав перебитые гусеницы, стояли у боксов. Один притащили на буксире, второй — на тракторной телеге. Механизаторы, вымотанные за день, только качали головами, глядя на развороченный кардан и дымящийся движок. Дед Матвей, осмотрев поломки, вынес вердикт:

— Кардан — под замену. Движок — будем перебирать. Хорошо, что детали скоро придут, а то так бы и стояли до весны.

В субботу, как и планировалось, основная работа была завершена. Нам с Наташкой наконец разрешили выйти из школы и присоединиться к общему делу. Мы с ней поехали на «уазике» к низинке — посмотреть, что получилось. Увиденное впечатляло: гора металла высилась на всю округу, тускло поблёскивая в лучах заходящего солнца. Тракторы ещё подвозили последние партии, мужики перекрикивались, обсуждая, сколько тонн вышло. Иван Петрович стоял чуть поодаль, с блокнотом в руке, и что-то подсчитывал. Вид у него был усталый, но довольный.

Вечером после ужина мы с Наташкой, уставшие, но довольные, снова сидели у старого колодца. Снег уже перестал, и луна серебрила замшелые брёвна сруба. Она прижалась плечом к моему плечу, и мы долго молчали. О том, как изменилась наша жизнь. О том, что теперь за нами — десятки людей, целое хозяйство, тайна и корабль. О том, что иногда бывает страшно, но мы справимся. Потому что вместе.

— Завтра Иван Петрович поедет за первой партией деталей, — сказала она. — А мы — снова в школу.

— Зато потом — каникулы.

— И что ты будешь делать на каникулах?

— Готовиться к полёту.

Она тихо засмеялась и взяла меня за руку. И мы ещё долго сидели под звёздами, глядя, как медленно вращается над нами небо.

Вдруг браслет на моём запястье потеплел. Я вздрогнул от неожиданности — мы не ждали вызова в такое время. Наташка заметила моё движение и тут же ощутила то же самое на своей руке.

— Техн, — одними губами произнёс я.

В голове прозвучал его суховатый, деловитый голос:

— Олег, Наташа, первая партия деталей готова. Шестерни, втулки, подшипники, прокладки — всё, что вы заказывали. Можете забирать. Передайте Ивану Петровичу.

— Уже? — вырвалось у меня. — Мы думали, это займёт больше времени.

— Мы работали без перерывов, — ответил Техн. — Феррум помог с дронами, я запустил дополнительные линии. Всё готово. Но есть один нюанс.

— Какой?

— Если Иван Петрович поедет завтра утром и вернётся к вечеру, это вызовет вопросы. Слишком быстро для такой поездки. Пусть выезжает с утра, но возвращается только затемно. А ещё лучше — пусть пробудет на базе до вечера. Найдём, чем его занять. Так будет естественнее.

Я переглянулся с Наташкой. Она кивнула.

— Понял. Мы сейчас же к нему.

Мы поднялись с кадушки и быстрым шагом направились к сельсовету. В окне горел свет — Иван Петрович, как всегда, засиживался допоздна. Мы постучали и вошли. Он сидел за столом, просматривая сводки по сбору лома, и, увидев нас, снял очки.

— Вы чего не спите?

— Иван Петрович, — сказал я, стараясь говорить спокойно, но голос всё равно дрожал от возбуждения, — первая партия деталей готова. Можно забирать.

Он медленно поднялся. На его лице отразилась целая гамма чувств: недоверие, радость, облегчение.

— Уже? — выдохнул он. — Я думал, это займёт неделю-две…

— Техн и Феррум работали без остановки, — пояснила Наташка. — Но есть условие. Если вы поедете утром и быстро вернётесь, это может вызвать подозрения. Слишком короткая поездка для такого дела. Поэтому предлагается такой план: выезжаете с утра, проводите на базе целый день, а возвращаетесь уже в темноте. Так будет выглядеть, как настоящая дальняя поездка.

Иван Петрович задумался на секунду, потом кивнул:

— Разумно. Заодно посмотрю, как они там работают. И нам будет о чём поговорить.

— Вот и хорошо, — сказал я. — Мы с Наташкой тоже будем на базе. Техн обещал показать кое-что новое.

— Тогда завтра с утра, — Иван Петрович взял со стола кепку и решительно надел её. — Выезжаем затемно. Никто и не заметит.

Мы попрощались и вышли на крыльцо. Над Берёзовкой всё так же висели яркие зимние звёзды, но теперь они казались ещё ближе. Завтра начинался новый этап. И мы были к нему готовы.

Глава 24 Первая партия

Иван Петрович поднялся затемно, как привык за много лет. Накинул полушубок, нахлобучил шапку и вышел во двор, где уже стоял старенький ГАЗ-53 — тот самый, что когда-то возил зерно на элеватор, а теперь готовился к особой миссии. Морозный воздух обжигал лицо, но небо было ясным, и звёзды ещё висели над берёзами, когда он повернул ключ зажигания. Двигатель завёлся с пол-оборота. Иван Петрович удовлетворённо кивнул и выехал за околицу, пока деревня спала.

Дорога на ту сторону Чусовой была ему хорошо знакома. Он гнал по замёрзшей грунтовке, и в кузове позвякивали пустые канистры. В голове крутились мысли — не о деталях, а о людях. Как механизаторы отреагируют на новые запчасти? Поверят ли в легенду про «старые связи»? Он вспоминал лица мужиков на собрании, их недоверие и надежду. И думал о том, что теперь он — часть чего-то огромного, и эта часть требует от него решений, которых он никогда раньше не принимал.

У реки свернул на едва заметный просёлок, что вёл к низинке. Там, среди замшелых валунов и голых ольховых кустов, прятался старый промышленный вход. Массивные металлические створки, скрытые под слоем земли и мха, бесшумно разошлись в стороны, едва он приблизился. За ними открылся широкий туннель, освещённый мягким зеленоватым светом. Путь вёл прямо в недра холма.

Иван Петрович, не заглушая двигатель, медленно въехал внутрь. Створки за спиной сомкнулись так же бесшумно, и он оказался в огромном ангаре. Здесь было сухо и прохладно, пахло чем-то отдалённо напоминающим озон. Вдоль стен тянулись стеллажи, а посреди зала, ровными рядами, стояли ящики — те самые, с деталями.

Четыре дрона уже ждали его. Они двигались плавно и бесшумно, подхватывая ящики манипуляторами и аккуратно устанавливая их в кузов. Иван Петрович стоял у кабины и молча наблюдал за их работой. Всё происходило быстро и чётко, будто на заводском конвейере. Через десять минут кузов был загружен, и один из дронов, тот, что с зеленоватой полосой на корпусе, аккуратно закрыл борт.

Из тени вышел Техн. Он поправил очки и оглядел загруженный грузовик.

— Доброе утро, Иван Петрович. Всё в порядке?

— Доброе, — отозвался тот. — Даже не верится. Как новенькие.

— Это потому, что они и есть новенькие, — спокойно ответил Техн. — Но есть одна просьба. Когда будете менять детали, не выбрасывайте старые. Складывайте их в тот же кузов. При следующей поездке привезёте их сюда, а мы восстановим. Износ снимем, металл нарастим — и они снова пойдут в дело. Ресурс, знаете ли, надо беречь.

— Разумно, — кивнул Иван Петрович.

— И ещё, — добавил Техн. — Возвращаться будете затемно, так что время у вас есть. Если хотите, можете остаться на базе до вечера. Домна покормит, Феррум всё покажет. А вечером спокойно поедете.

— Ну, раз такое дело, — усмехнулся Иван Петрович, — грех отказываться.

А в это воскресное утро мы с Наташкой, даже не позавтракав, уже спускались на базу. Вчерашний разговор с Техном не давал покоя: первая партия готова, Иван Петрович поехал за ней, а нам предстояли «самые интересные уроки». Так выразился Феррум, когда мы влетели в кают-компанию, и по его довольному лицу я сразу понял: легко не будет.

— Сегодня работаем по-взрослому, — объявил он, потирая руки. — Рукопашный бой в ограниченном пространстве. Симулятор коридоров «Баклана». Противник — условный, но бить будет больно. Олег, ты — абордажная группа. Наташа — твоё прикрытие. Задача: пройти от грузового трюма до кабины и обезвредить четверых.

— А почему я — абордажная группа? — спросила Наташка с вызовом.

— Потому что Олег тяжелее и выше, — отозвался Мнем, материализовавшись рядом. — Ему сподручнее идти первым. А ты будешь страховать с дистанции. Как тогда, у мельницы.

Мы переглянулись. У мельницы. Казалось, это было в прошлой жизни. А теперь — коридоры «Баклана».

— Принято, — сказал я.

И мы начали.

Симулятор включился, и вокруг нас сгустились стены. Узкие, тускло освещённые, с низкими потолками — точь-в-точь как в реальном корабле. Где-то впереди затаился противник. Я двинулся первым, прижимаясь к стене и стараясь ступать бесшумно, как учил Феррум. Наташка держалась позади, контролируя тыл. Мы не говорили ни слова, но я чувствовал её присутствие каждой клеткой — как будто мы были одним существом, разделённым на два тела.

Первый нападавший выскочил из-за поворота — я ушёл в сторону, перехватил его руку и бросил через бедро. Второй метнулся слева, но Наташкин тренировочный шар уже летел ему в лоб. Третий и четвёртый попытались взять нас в клещи, однако мы двигались как единое целое. Наташка сместилась вправо, я — влево. Удар, бросок, захват. Когда прозвучал сигнал об окончании симуляции, мы оба тяжело дышали.

— Четыре из четырёх, — объявил Феррум. — Время — две минуты четырнадцать секунд. Для первого раза — отлично.

— Для первого? — выдохнула Наташка. — Мы же уже проходили это.

— То было в общем зале, — возразил Мнем. — А это — условия, приближенные к реальным. И запомните: в реальном бою у вас не будет права на ошибку. Корабль не прощает.

На третьем заходе я пропустил удар. Тренировочный шар, имитирующий обрез, чувствительно ткнул меня в плечо. Я дёрнулся, на секунду замешкался, и тут же Наташка, не раздумывая, перекрыла мне спину, выбив «противника» точным броском.

— Стоп! — крикнул Феррум. — Олег, понял, почему пропустил?

— Задумался, — признал я, потирая плечо.

— Именно. В бою думать некогда. Тело должно опережать мысль. Рефлексы, а не раздумья. В реальном столкновении такой заминки хватит, чтобы потерять всё. Ещё раз.

Мы молча кивнули и встали на исходную. Плечо саднило, но это была хорошая боль — она напоминала, что мы ещё не готовы. Но станем.

Иван Петрович, стоя у входа в тренировочный зал, смотрел, как мы работаем в паре. Он не вмешивался, не комментировал — просто стоял, скрестив руки на груди. Но я краем глаза заметил его взгляд. Вспоминал ли он свою молодость? Мечты о военной службе, которые так и остались мечтами? Мне показалось, что в этот момент он думал: «Эх, мне бы их подготовку в мои годы…»

Ближе к вечеру, когда мы, вымотанные, но довольные, вернулись в кают-компанию, Иван Петрович уже сидел за столом и пил чай, предложенный Домной. Он провёл на базе почти весь день, и теперь на его лице читалось то особое выражение, какое бывает у человека, заново открывшего для себя давно забытое чувство — чувство причастности к чему-то огромному. Домна хлопотала рядом, подкладывая на тарелку свежие лепёшки.

— Вы, Иван Петрович, наших ребят берегите, — неожиданно тепло сказала она. — Они вам верят. А это дорогого стоит.

Он молча кивнул, пряча глаза. Домна улыбнулась и отошла к плите.

Чуть позже, когда Иван Петрович уже допивал вторую кружку чая, к столу подошла Вита. Она держала в руке планшет и, пробежав по нему глазами, удовлетворённо кивнула:

— Давление в норме, сердце крепкое. Вы следите за здоровьем, Иван Петрович?

— Некогда болеть, — усмехнулся он. — Хозяйство.

— Берегите себя, — серьёзно сказала Вита. — Вы теперь часть команды. А команда должна быть в форме.

— Я вас понял, — ответил он, на этот раз без усмешки.

Мы с Наташкой, уставшие после тренировки, сидели на скамье у стены и слушали. Потом Иван Петрович повернулся к нам, хотел что-то сказать, но вдруг посмотрел куда-то поверх наших голов, на Хранителя, который материализовался в своём кресле. На лице председателя отразилась внутренняя борьба — он явно хотел спросить о чём-то, но не решался. Наконец, решившись, он подался вперёд.

— Хранитель, можно вопрос? — спросил он, слегка запнувшись.

— Разумеется, Иван Петрович.

— Почему вы выбрали этот облик? Ну, Сталина. — Иван Петрович чуть нахмурился. — Я понимаю, авторитет, вождь, всё такое. Но всё-таки — почему именно он?

Хранитель чуть заметно качнул головой — то ли усмехнулся, то ли задумался.

— Потому что для вашего поколения этот образ — самый сильный, — ответил он спокойно. — Я просканировал воспоминания Олега, когда он впервые вошёл в базу. И выбрал то, что вызывает максимальный резонанс. Вождь, маршал, победитель. Человек, при котором страна поднялась из руин. Сразу видно — хозяин.

— Примерно так я и подумал, — кивнул Иван Петрович. — Сразу видно — хозяин. Авторитет.

Хранитель едва заметно усмехнулся — тем самым движением уголков губ, которое я уже хорошо знал.

— Именно. Авторитет.

Когда чай был допит, а лепёшки съедены, Иван Петрович поставил кружку на стол и огладил колени, собираясь подниматься.

— Ну что, пора мне. Поздно уже. А завтра дел невпроворот.

— Тогда последнее, — сказал Мнем, выступая из тени. — Вы, Иван Петрович, мыслите как Строитель.

— Как это? — не понял он.

— Строители всегда готовили планету к своему уходу. Оставляли после себя не руины, а порядок. Вы делаете то же самое. Готовите хозяйство к тому, чтобы оно жило без вас. Чтобы, когда придёт время, Олег и Наташа могли спокойно улететь. Это мудро.

— Да какая ж тут мудрость, — отмахнулся Иван Петрович. — Просто хозяйство должно работать. А эти двое, — он кивнул на нас, — должны вернуться. И застать тут всё в порядке.

— Именно, — кивнул Феррум. — И старые детали не забудьте. Каждая железка — на вес золота. Привезёте — восстановим. Ресурс надо беречь.

— Уже договорились, — усмехнулся Иван Петрович. — В следующий раз поеду через неделю. А пока — работаем.

Хранитель поднялся из своего кресла — впервые за весь вечер. Маршальский китель тускло блеснул в мягком свете.

— Сегодня вы сделали первый шаг к тому, чтобы ваше хозяйство стало по-настоящему независимым, — произнёс он. — Это важно. Когда придёт время лететь, Олег и Наташа должны быть спокойны за тех, кто остаётся на Земле.

Иван Петрович выдержал его взгляд и молча кивнул.

Он поднялся, попрощался с искинами и с нами. Мы с Наташкой пошли к колодцу, а Иван Петрович — в ангар, где его дожидался гружёный ГАЗ-53. Двигатель завёлся с пол-оборота, створки технического въезда бесшумно разошлись, и грузовик, мягко покачиваясь, выехал в морозную ночь.

До Берёзовки он добрался затемно. У мастерских было тихо, только ветер гулял по пустым боксам да скрипела незапертая дверь подсобки. Иван Петрович загнал ГАЗ-53 прямо в складское помещение, заглушил двигатель и с минуту сидел в кабине, чувствуя, как наваливается усталость. Разгружать — нет, поздно уже, да и сил не осталось. Завтра. Всё завтра.

Он закрыл склад на ключ, проверил замок и зашагал к дому. Путь проходил мимо старого колодца. Иван Петрович остановился, поднял голову к небу. Звёзды висели над Берёзовкой яркие, крупные. Он думал о том, что завтра мужики увидят детали — и никто не узнает, откуда они на самом деле. И это правильно. Потому что есть вещи, которые нельзя объяснить. Их можно только принять. И хранить.

Домой я вернулся, когда луна уже стояла высоко. В доме было тихо. Я прошёл мимо спящих сестрёнок, сел на кровать и посмотрел на браслет. Он теплился зелёным — мягко, успокаивающе.

«Первая партия, — подумал я. — Начало положено».

И с этой мыслью заснул.

Глава 25 Вторая жизнь

Утро понедельника выдалось морозным и ясным. Солнце ещё только показалось над берёзами, а у склада уже топтались механизаторы — дед Матвей, Степаныч, Виктор и ещё трое мужиков из «Красного пахаря», прибывшие затемно. Иван Петрович, зевая, отпер замок и распахнул ворота. Внутри, в кузове ГАЗ-53, ровными рядами стояли ящики.

— Ну, мужики, принимайте, — сказал он и откинул борт.

Первый ящик открыли тут же, на месте. Степаныч запустил в него руку, как в сундук с сокровищами, и вытащил шестерню. Поднёс к свету, прищурился. Потом достал лупу из нагрудного кармана — старик всегда носил её с собой, — и долго разглядывал зубья.

— Иван Петрович, — сказал он наконец, и в голосе его звучало что-то среднее между удивлением и подозрением, — ты где ж такое взял? Это ж не заводская штамповка. Тут точность — микрон в микрон. Я сорок лет с железом работаю, такого качества не видел.

— Говорю же тебе — старые связи, военные склады, — ответил Иван Петрович, пряча усмешку в усах. — Имущество распродают, конверсия, сам понимаешь.

Степаныч ещё раз глянул на шестерню, хмыкнул и бережно опустил её обратно в ящик. Мужики зашевелились, разбирая груз. Втулки для ДТ-75, подшипники для «Беларусов», прокладки для топливной аппаратуры, клапаны, форсунки — всё шло по списку, который Иван Петрович составил ещё на том ночном бдении в своём кабинете. В соседнем углу зала Техн, невидимый отсюда, сейчас наверняка проверял отчёты дронов и готовил линии к новому циклу.

В суете разгрузки Иван Петрович подозвал Виктора.

— Слушай сюда. Старые детали — те, что снимаете с тракторов, — не выбрасывать. Складывайте вон в том углу, у стены. Я договорился: их заберут на переплавку, а нам за это скидка на следующую партию.

— Добро, — кивнул Виктор. — А смысл? Там же износ, металл устал.

— Смысл в том, что ресурс надо беречь, — ответил Иван Петрович. — Переплавят — и снова в дело.

Виктор пожал плечами, но спорить не стал. Председатель никогда не давал пустых распоряжений, и мужики это знали.

Через полчаса ящики перекочевали в подсобку, а ГАЗ-53, освобождённый от груза, выкатили во двор. Механизаторы расходились по боксам, унося с собой детали и сдержанное, мужское удовлетворение — такое, какое бывает, когда в руках оказывается именно то, что нужно. Иван Петрович запер склад и зашагал к сельсовету. Впереди был долгий день.

В школе уроки тянулись своим чередом. Я честно пытался слушать учительницу, но мысли всё равно были там — у склада, где сейчас разбирали ящики. Наташка, сидевшая за соседней партой, выглядела не лучше: она рассеянно крутила в пальцах карандаш и то и дело поглядывала в окно.

На большой перемене мы встали у подоконника в коридоре. Отсюда было видно, как из ворот склада выходят мужики с ящиками на плечах. Дед Матвей, несмотря на клюку, тащил небольшой, но явно тяжёлый контейнер и что-то весело кричал Степанычу. Тот отмахивался, но улыбался.

— Началось, — тихо сказала Наташка.

— Началось, — ответил я.

На физике меня вызвали к доске. Я вышел, взял мел и вдруг понял, что напрочь забыл, о чём была тема. Учительница ждала. В классе повисла тишина.

— Олег, ты с нами? — спросила она.

— Да, извините, задумался.

— Ну так реши задачу. Условие на доске.

Я уставился на цифры. Они расплывались. С задней парты донёсся тихий смешок — Наташка фыркнула в кулак. Я собрался, встряхнул головой и всё-таки решил. Учительница покачала головой, но двойку ставить не стала.

После школы мы спустились на базу. Навис ждал нас в кают-компании, и вид у него был, как всегда, собранный и серьёзный.

— Сегодня начинаем новый модуль, — объявил он. — Системы жизнеобеспечения «Баклана» и аварийные протоколы. Это не так весело, как рукопашный бой, но не менее важно. Если в полёте откажет система регенерации воздуха, вы должны знать, что делать, и знать мгновенно.

Мы сели за стол. Навис развернул голограмму — внутренности жилого отсека, трубопроводы, фильтры, резервные контуры.

— Система замкнутая, — начал он. — Вода циркулирует по кругу. Воздух регенерируется через углеродные фильтры и биореакторы. Основной источник кислорода — электролиз воды. Резервный — химические генераторы. Если откажет основной контур, у вас есть двадцать минут на включение резерва. Двадцать минут — и ни секундой больше.

Наташка тут же вскинула руку:

— А если и резервный откажет?

— Тогда остаются аварийные маски с часовым запасом. Час — это максимум. Если за час вы не восстановите систему, то погибнете. Поэтому мы и учим вас этому сейчас.

Он гонял нас до позднего вечера. Я записывал, стараясь не упустить ни одной детали. Где-то в глубине базы слышался низкий, ритмичный гул — это Техн и Феррум запускали линии для обработки первых старых деталей, которые Иван Петрович привезёт через неделю. Я на мгновение отвлёкся, представив, как ржавая шестерня ложится на платформу сканера, а через час выходит оттуда новенькой, блестящей. Наташка, заметив мой отсутствующий взгляд, легонько пнула меня под столом. Я встряхнулся и снова сосредоточился.

Домой мы возвращались через колодец. Луна висела над берёзами, и воздух был морозным и чистым. Наташка взяла меня за руку.

— Знаешь, — сказала она тихо, — мне нравится, как всё идёт. Сегодня мужики получили детали. Завтра начнут ремонт. Через месяц техника будет готова к весне. Мы учимся. Иван Петрович держит всё в кулаке. Как будто мы строим что-то, что переживёт нас.

— Это и есть наш план, — ответил я. — Построить так, чтобы пережило. Чтобы, когда мы вернёмся, нас ждали поля, а не руины.

— Когда вернёмся, — повторила она задумчиво. — Ты говоришь так, будто уже знаешь, что вернёмся.

— Знаю, — сказал я.

Она посмотрела на меня долгим взглядом и улыбнулась.

Иван Петрович в этот поздний час сидел в сельсовете. Перед ним лежал всё тот же потрёпанный блокнот, в котором он записывал планы ещё с весны. Он перелистнул несколько страниц, исписанных торопливым почерком, и сделал новую запись: «Первая партия разгружена. Детали распределены. Механизаторы довольны. Скептиков нет».

Он отложил ручку и задумался. Ещё год назад совхоз стоял на грани разорения. Техника разваливалась, поля истощались, люди теряли веру. А теперь у них есть всё: урожай, деньги, союзники, техника, которая оживает на глазах. И тайна, которая всё это держит.

Он закрыл блокнот, погасил лампу и вышел на крыльцо. Над Берёзовкой висели звёзды. Где-то там, под землёй, в ангаре, спал корабль. А здесь, наверху, в запертом складе, лежали новенькие детали, готовые к работе.

Он постоял ещё немного, вдыхая морозный воздух, и пошёл домой. Завтра предстояло много работы. Но это была хорошая работа. Настоящая.

Глава 26 Декабрь

Конец декабря в Берёзовке всегда был временем особенным. Улицы укутывались снегом, из труб тянуло дымком, а в клубе пахло хвоей и мандаринами. В этом году праздник решили устроить общий — для всех восьми населённых пунктов, что вошли в союз. Клуб набился до отказа: сидели на лавках, на подоконниках, просто стояли вдоль стен. Женщины принарядились в лучшие платья, мужики надели чистые рубашки, а детвора, предвкушая выступления, шумела в первых рядах.

Концерт открыли школьники из Берёзовки. Девчонки в белых фартуках и с огромными бантами исполнили народный танец, раскрасневшись от старания. Им хлопали так, что ладони горели. Потом вышли малыши из Красного Пахаря — читали стихи про зиму, про ёлочку, про Деда Мороза. Самый маленький, конопатый мальчуган лет шести, запнулся на полуслове и закрыл лицо ладошками. Зал грохнул от смеха, но смеялись по-доброму, подбадривая. Мальчуган, осмелев, дочитал до конца и убежал за кулисы под оглушительные аплодисменты. Потом пели хором — «Ой, мороз, мороз» и «Катюшу», — и зал подхватывал знакомые с детства слова. Мы с Наташкой сидели в пятом ряду, и я видел, как у Марьи Семёновны блестят глаза, а дед Матвей украдкой вытирает усы.

Когда концерт закончился, на сцену поднялся Иван Петрович. Он был в своём неизменном пиджаке с орденскими планками, но сегодня повязал красный галстук — впервые за много лет. Зал затих.

— Дорогие товарищи! — начал он, и голос его, обычно суховатый, звучал тепло и даже торжественно. — Сегодня мы провожаем тысяча девятьсот девяносто второй год. Год трудный, но счастливый. Год, когда мы не просто выжили — мы поднялись. Я хочу, чтобы вы знали главные итоги.

Он развернул на трибуне свой неизменный блокнот и зачитал.

— Техника. Осенью мы имели шестнадцать тракторов, пять комбайнов и три грузовика. Это вместе со всем, что удалось собрать после объединения. Картина была удручающая: больше половины парка требовало ремонта. На сегодняшний день, двадцать восьмое декабря, полностью исправны четырнадцать тракторов, все пять комбайнов и все три грузовика. Два трактора ещё в боксах, но к марту будут на ходу — там замена кардана и переборка движка, детали уже есть. Это первое. Второе — запчасти. Мы запаслись ими впрок. По моим подсчётам, на складе сейчас лежит запас на две ремонтные кампании вперёд. Все детали новые, с ресурсом кратно выше заводского — я проверял лично. Теперь любая поломка нам не страшна. С таким запасом мы спокойно пройдём и весеннюю, и осеннюю страду. Экономия по сравнению с закупками прошлых лет — колоссальная.

Зал одобрительно загудел.

— Теперь о земле, — продолжил Иван Петрович. — Всего за нашим объединённым хозяйством числится пятьдесят восемь полей. Тридцать семь из них обрабатываются полностью. Двадцать одно — брошены или заросли лесом за прошлые годы, но пригодны к восстановлению. Это наш резерв. И мы его используем. План на весну такой. Яровая пшеница — на пятнадцати полях, это наш основной хлеб. Овёс — на десяти полях, для скота и на продажу. Ячмень — на восьми полях, под пивоваренные сорта, на них хороший спрос. Горох — на четырёх полях, как азотофиксатор и кормовая база. Гречиха — на шести полях, для собственных нужд и на рынок. Подсолнечник — на шести полях, на масло и жмых. Кормовые травы — вика, клевер, люцерна — на восьми полях. И ещё два поля попробуем под лён — Валентина Сергеевна просила, и я считаю, дело стоящее. Восстановленные поля пустим под горох и гречиху — они неприхотливы и быстро поднимают плодородие.

Он перелистнул страницу.

— Теперь о нас с вами. После объединения в нашем хозяйстве восемь населённых пунктов. Это больше двух тысяч человек — две тысячи пятьдесят, если точно. Из них взрослых мужчин — около пятисот пятидесяти, женщин — около семисот пятидесяти. Детей и подростков — пятьсот пятьдесят. Пожилых — двести. Вот наша сила, товарищи. Вот кто будет поднимать землю.

— А техники-то хватит? — крикнул кто-то из механизаторов.

— Техники, — Иван Петрович поднял голову, — у нас маловато. На пятьдесят восемь полей нужно вдвое больше. Но мы не будем ждать милости от природы или от государства. Будем работать в две смены, если понадобится. Будем пахать и сеять от зари до зари. Техника не новая, но она на ходу и с новыми деталями. Каждая единица теперь на вес золота. Справимся.

Зал одобрительно зашумел. Кто-то хлопнул соседа по плечу.

— Теперь по деньгам, — продолжал Иван Петрович. — Благодаря контрактам на зерно и молоко, а также экономии на ремонте, совхоз закончил год с профицитом. Точные цифры есть в бухгалтерии, кому интересно — подходите, покажу. Но главное: всем работникам выплачены зарплаты с премиальными. Никто не ушёл в зиму с пустыми руками. Такого не было давно, но я надеюсь, что отныне так будет всегда.

Зал взорвался аплодисментами. Марья Семёновна украдкой вытерла глаза.

— Теперь — строительство. — Он перелистнул ещё одну страницу. — На сэкономленные средства мы отсыпали первые два километра дороги от Берёзовки до Заветов. Грейдер работал до первых морозов. Весной продолжим. Дороги — это кровь хозяйства. Если мы не можем проехать — мы не можем работать. Второе — школа. Я подписал договор на строительство новой восьмилетки в Красном Пахаре. Не развалюхи, а добротной, каменной, с интернатом. Крышу начнём крыть в мае. Третье — детский сад. Помещение уже присмотрели в бывшем доме культуры, будем ремонтировать. Четвёртое — спорт. Футбольное поле и волейбольную площадку сделаем своими руками, как только сойдёт снег. Пятое — клуб. В Берёзовке надо расширять сцену, звук, свет — молодёжь просит. И последнее — библиотека. Закупим новые учебники, может, даже компьютеры когда-нибудь появятся. Дети наши чем хуже городских? Ничем. И мы им дадим всё, что сможем.

— А жильё? — спросила Зинаида Павловна. — Молодёжь-то возвращается, семьи создают. Им где жить?

— Жильё — это сложнее, — признал Иван Петрович. — Но я думаю над этим. Если будем так же работать — через пару лет начнём и дома строить. А пока — ремонтируем пустующие. Несколько домов уже привели в порядок. Так что молодожёнам будет где поселиться.

Зал зааплодировал. Валентина Сергеевна, сидевшая в первом ряду, тихо улыбнулась и покосилась на Ивана Петровича. Я заметил этот взгляд и подумал, что, кажется, одним домом в Берёзовке скоро станет больше.

— Всё это, — продолжил Иван Петрович, обводя зал взглядом, — сделано вашими руками. Каждым из вас. И я горжусь всеми вами. Спасибо вам, товарищи. С наступающим Новым годом! Пусть он принесёт нам мир, достаток и новые победы!

Зал встал. Аплодисменты гремели так, что, казалось, стены клуба дрожали. А потом, перекрывая шум, из стареньких колонок, что висели по углам сцены, полилась знакомая с детства мелодия. Торжественная, строгая, берущая за душу.

Гимн Советского Союза.

Люди замерли. Кто-то вытянулся по стойке смирно, кто-то прижал руку к сердцу. Дед Матвей, стоя в первом ряду, беззвучно шевелил губами, вторя словам, которые знал с войны. У Марьи Семёновны по щекам текли слёзы, но она не вытирала их. Иван Петрович стоял на сцене, прямой как струна, и смотрел в зал.

Мы с Наташкой поднялись вместе со всеми. И в этот момент я вдруг остро почувствовал: мы — часть чего-то огромного. Не просто совхоза, не просто союза деревень. Часть страны, которая, несмотря ни на что, жива. Часть народа, который умеет работать, терпеть и побеждать. И ради этого стоило жить. Ради этого стоило лететь к звёздам.

Когда гимн отзвучал и люди стали расходиться, во дворе жгли маленький костерок, и детвора прыгала через него, визжа от восторга. Мы с Наташкой, не сговариваясь, ушли в сторону старого колодца. Настроение было приподнятое, но чего-то не хватало. Мы ещё не знали, чего именно.

Спустились на базу. В кают-компании горел мягкий свет, и все семеро искинов были в сборе. Хранитель сидел во главе стола, в своём неизменном маршальском кителе. Рядом стояла Вита с планшетом. Увидев нас, она подняла голову и улыбнулась — той особенной, тёплой улыбкой, какую позволяла себе только в редкие моменты.

— Мы ждали вас, — сказал Хранитель. — Сегодня особый вечер.

Он помолчал, и я вдруг заметил в его взгляде что-то необычное. Не просто спокойствие — какое-то глубокое, почти человеческое раздумье.

— Я слышал гимн, — произнёс он негромко. — Вы, наверное, не знаете, но этот гимн был написан в тысяча девятьсот сорок четвёртом году. Я слышал его тысячи раз — по радио, на собраниях, на парадах. Но сегодня, когда он зазвучал в вашем клубе, я впервые за многие десятилетия почувствовал… — он запнулся, подбирая слово, — проникновенность. Настоящую. Не парадную, не казённую. Люди стояли и плакали. И я понял: они верят. Верят в то, что вы делаете.

В кают-компании повисла тишина. Даже Домна перестала греметь посудой.

— Это была не просто песня, — продолжил Хранитель. — Это был знак. Знак того, что всё, что мы здесь делаем, — не зря. Что ваша работа, ваша тайна, ваши жертвы — всё это ложится в землю и даёт всходы. Не только в полях. В душах.

Он обвёл нас взглядом.

— Именно поэтому сегодняшний вечер — особый. Мы подводим итоги не только года. Мы подводим итоги вашего обучения.

Вита развернула голограмму с графиками и диаграммами. Я увидел две линии — синюю и зелёную — уходящие круто вверх.

— Физическая форма, — начала она. — Уровень выносливости, сила, скорость реакции. Олег — восьмой уровень по шкале Строителей. Наталья — седьмой. Для сравнения: в апреле у вас был второй. Координация движений — прирост на триста процентов. Нейроинтерфейс — синхронизация с браслетами достигла восьмидесяти семи процентов. Вы уже не просто носите их — вы с ними едины.

— Теория, — продолжил Мнем, выступая из своего угла. — Астронавигация — оценка «отлично» у обоих. Системы жизнеобеспечения — «отлично». Тактика малых групп — «отлично». История Строителей, галактическая география, основы пилотирования — по всем дисциплинам вы достигли уровня, который позволяет перейти к следующему этапу.

Я переглянулся с Наташкой. Она стояла, приоткрыв рот, и смотрела на голограмму, будто не веря своим глазам.

Хранитель поднялся. Маршальский китель тускло блеснул в мягком свете.

— Теоретическая подготовка завершена, — произнёс он. — С января вы переходите к практическим занятиям на корабле. Не на симуляторе в тренировочном зале — в настоящей кабине «Баклана». Корабль останется в ангаре, двигатели запущены не будут. Но мы включим контур симуляции. Все приборы, все сенсоры, все системы управления будут работать в точности так, как работали бы в реальном полёте. Вы будете взлетать, садиться, маневрировать — но в виртуальном пространстве. Это последний этап перед настоящим стартом.

— Когда? — выдохнула Наташка, и голос её дрогнул.

— Сразу после Нового года, — ответил Навис. — Первая тренировка — третьего января. Я уже подготовил программу: взлёт, набор высоты, орбитальные манёвры, стыковка, аварийные режимы. Всё, что может понадобиться в реальном полёте.

— Но это же… — я запнулся, подбирая слова.

— Да, — спокойно сказал Хранитель. — Это именно то, о чём вы думаете. Вы больше не школьники, изучающие теорию. С января вы — экипаж.

Повисла тишина. Слышно было только, как тихо гудит где-то в недрах базы древняя система жизнеобеспечения. Потом Наташка взяла меня за руку, и я почувствовал, как дрожат её пальцы. Не от страха — от радости.

— Мы готовы, — сказал я.

— Мы знаем, — ответил Хранитель.

Домна тут же засуетилась, выставляя на стол горячий чай и свежие лепёшки. Праздник продолжался и здесь, под землёй, среди тех, кто стал нам второй семьёй.

Поздно ночью мы поднялись на поверхность. Над Берёзовкой висели яркие зимние звёзды. Мы постояли у колодца, глядя в небо.

— У нас каникулы, — тихо сказала Наташка. — А третьего января — первая тренировка на «Баклане». Представляешь?

— Представляю, — ответил я. — До сих пор не верится.

— Мне тоже. Но, с другой стороны, мы столько готовились, что, кажется, уже можно.

Она взяла меня за руку, и мы ещё долго стояли под звёздами, глядя, как медленно вращается над нами небо. Впереди был новый год. Новый этап. И мы были к нему готовы. Потому что мы были вместе. И потому что мы знали: что бы ни случилось, мы справимся.

Глава 27 Новый год

Новый год мы встречали дома. Мать накрыла стол белой скатертью, которую доставала только по большим праздникам, выставила соленья, пироги с капустой и картошкой и, главное, холодец, который варила с самого утра. Отец включил старенький цветной «Рекорд», стоявший на тумбочке в углу, и мы всей семьёй — я, отец, мать и сестрёнки — смотрели обращение президента. Когда куранты начали бить двенадцать, отец разлил по рюмкам наливку, которую мать сделала ещё осенью, и мы чокнулись. Сестрёнкам — по глотку сладкого чая.

— Ну, за год уходящий, — сказал отец. — За то, что выстояли.

— И за будущий, — добавила мать. — Чтобы всё хорошо было.

Я поднял кружку с чаем и подумал о том, что за этот год изменилось всё. И самым главным изменением была даже не база и не искины. Самым главным изменением была Наташка, которая сейчас, наверное, так же сидит за столом у себя дома и слушает речь президента. Я закрыл глаза и мысленно пожелал ей счастья в новом году.

И тут же браслет на запястье потеплел, а в голове, ясно и отчётливо, прозвучал её голос — мягкий, чуть насмешливый, как будто она сидела рядом:

— И тебе счастья, Олег.

Я вздрогнул. От неожиданности подпрыгнул на стуле так, что мать покосилась на меня с подозрением.

— Ты чего? — спросила она.

— Да так, — пробормотал я, чувствуя, как горят уши. — Нога затекла.

Отец хмыкнул и ничего не сказал. А я сидел, уставившись в тарелку с холодцом, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Она услышала. И ответила. Через весь посёлок, через снег и стены — просто потому что мы оба этого хотели.

Утром первого января я проснулся поздно. За окном было тихо и бело — снег выпал ночью и лежал пушистым одеялом на крышах и заборах. В доме пахло пирогами, которые мать пекла с самого рассвета, и ёлочной хвоей — ещё с вечера мы нарядили небольшую ёлочку, которую я срубил на опушке.

Отец сидел на кухне, причёсанный, в чистой рубашке, и неторопливо пил чай. Увидев меня, он кивнул и сказал просто:

— Собирайся. Пойдём к Семёновым. У них сегодня пироги.

— Всей семьёй? — спросила мать, выглядывая из-за печки.

— Всей семьёй, — подтвердил отец. — Мы с Сергеем сто лет не сидели за одним столом. Давно пора.

Я быстро оделся. Сердце стучало чаще обычного — не от волнения, а от того самого чувства, какое бывает, когда знаешь, что день будет хорошим. Мы вышли всей гурьбой — отец впереди, мать с пирогом в руках, сестрёнки в новых платках, и я.

Семёновы жили совсем рядом — через три дома от нас, по диагонали через замёрзший пруд. Дорога до них заняла минуты три, не больше. Дядя Сергей, Наташкин отец, встретил нас на крыльце — крепкий, широкоплечий, с прокуренными усами и тем самым спокойным, чуть ироничным взглядом, который я так хорошо знал по Наташке.

— А, гости! — загремел он. — Заходите, не мёрзните!

Тётя Вера, Наташкина мать, полная, румяная женщина, уже хлопотала у стола, расставляя тарелки. Наташка вышла из комнаты в новом синем платье, которое я никогда не видел раньше. Волосы она заплела в косу, и от этого казалась совсем взрослой. Увидев меня, она улыбнулась, и от этой улыбки у меня вдруг потеплело внутри.

— Привет, — сказала она тихо.

— Привет, — ответил я. А потом, уже мысленно, через браслет, добавил: — Спасибо за вчерашнее. Я чуть со стула не упал.

Она тихо фыркнула в кулак и, проходя мимо к столу, едва заметно подмигнула мне.

Мы сели за стол. Дядя Сергей и отец сразу завели разговор о старых временах — об армии, о том, как вместе служили, как сюда приехали. Я слушал и узнавал подробности, которых не знал раньше. Оказывается, они однажды заснули в карауле на картофельном складе — просто привалились спиной к мешкам и отключились. Проснулись оттого, что старшина орал на весь склад, а они даже не пошевелились — так вымотались за день. Оказывается, Наташкин отец научил моего кататься на лыжах уже здесь, в совхозе. Оказывается, они мечтали вместе выучиться на инженеров, но жизнь повернула иначе.

Мы с Наташкой сидели рядом, плечом к плечу, и старались не смотреть друг на друга слишком часто. Но это плохо получалось. Каждый раз, когда дядя Сергей начинал рассказывать очередную армейскую байку и в конце вопросительно глядел на нас — мол, а вы как думаете? — мы оба краснели и отводили глаза. Особенно когда речь заходила о том, какие мы «молодцы» и как «выросли за этот год». Наташка теребила край скатерти, а я изучал дно своей кружки с таким интересом, будто там была нарисована схема двигателя «Баклана». Мать с тётей Верой переглядывались и понимающе улыбались. Отец с дядей Сергеем, по-моему, тоже всё понимали, но молчали — то ли из мужской солидарности, то ли просто не хотели нас смущать ещё больше.

Всё это было так очевидно, что даже мои сестрёнки, которые вообще-то интересовались только конфетами, хихикали, глядя на нас. Мы с Наташкой и сами понимали: то, что между нами, — это не просто дружба. Это что-то гораздо большее, чему пока нет названия. Но объяснять это словами не требовалось. Достаточно было того, что мы чувствовали. И того, что наши семьи — такие разные, но такие родные — сидели сейчас за одним столом, и всем было хорошо.

— А теперь наши дети нас переросли, — усмехнулся дядя Сергей. — Я слышал, вы в этом году такого наворотили — весь район говорит.

— Так ведь Иван Петрович хорошо учил, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — И не только в школе. Он нас с Наташкой с весны натаскивал: и по технике, и по агрономии, и вообще… жизни учил. Мы ему многим обязаны.

— Это точно, — подтвердил отец. — Иван Петрович — мужик старой закалки. Таких теперь мало. Если бы не он, совхоз бы ещё весной развалился. А теперь — сами видите.

— Видим, — кивнул дядя Сергей. — У нас в Берёзовке вообще как-то по-новому всё теперь. Я когда в первый раз ваши поля увидел — не поверил. Думал, агрономы из области приехали. А оказалось — свои ребята. Наши.

Наташка, сидевшая рядом, едва заметно сжала мою ладонь под столом. Я не ответил, только чуть пожал её пальцы в ответ.

Мать и тётя Вера тем временем обсуждали варенья и соленья, и сестрёнки мои уже таскали со стола конфеты. А мы с Наташкой сидели рядом и говорили вполголоса о своём.

— Третьего января, — сказала она, помешивая ложечкой в чашке. — Ты готов?

— Готов, — ответил я. — Даже не верится.

— Мне тоже. Знаешь, я вчера перед сном книжку листала — ту, что ты подарил. Нашла главу про Сатурн. Там написано, что кольца состоят из льда и пыли. И что они вращаются с огромной скоростью.

— И что мы когда-нибудь это увидим своими глазами, — добавил я.

Она подняла на меня глаза. В них не было страха. Только предвкушение.

Домой мы вернулись затемно. Отец, разрумянившийся от чая и разговоров, всю дорогу что-то напевал себе под нос. Мать улыбалась. Сестрёнки, набегавшись, заснули прямо на ходу. Я помог уложить их в кровать и вышел на крыльцо. Звёзды горели ярко, и где-то там, в морозной вышине, висела станция, к которой нам предстояло лететь. А здесь, на земле, в тёплых домах, жили люди, ради которых всё это затевалось. Ради которых мы будем возвращаться. Всегда.

Глава 28 Первый вертуальный

Утром третьего января я проснулся с таким чувством, будто мне снова шесть лет и сегодня — день рождения. За окном ещё не рассвело, но я уже не мог лежать. Спустил ноги с кровати, нащупал тапки и подошёл к окну. Стекло было ледяным, и на нём расцвели морозные узоры. За ними угадывались крыши Берёзовки, укрытые свежим снегом.

Сегодня. Сегодня мы впервые сядем в настоящую кабину «Баклана».

Я быстро оделся, стараясь не шуметь, но мать всё равно услышала. Вышла на кухню, кутаясь в платок.

— Ты чего в такую рань? Каникулы же.

— Дела, мам, — ответил я, натягивая валенки. — К Наташке зайду. Вернусь к обеду.

Она вздохнула, но ничего не сказала. Только сунула мне в руку два пирожка с картошкой, ещё тёплых с вечера. Я сунул их в карман и выскочил за дверь.

Морозный воздух обжёг лицо. Снег скрипел под ногами, и этот звук казался мне самой лучшей музыкой. Наташка уже ждала у колодца — в своей неизменной отцовской куртке, в вязаной шапке, надвинутой по самые брови. Она подпрыгивала с ноги на ногу, чтобы согреться, но глаза её сияли.

— Замёрз? — спросила она вместо приветствия.

— Нет. А ты?

— Тоже нет.

Мы спустились в туннель. Сегодня он казался длиннее обычного — или это просто ожидание растягивало каждую секунду. Навис уже ждал нас у входа в жилой блок.

— Доброе утро, — произнёс он. — Прежде чем пройти в ангар, вам нужно переодеться. Домна подготовила для вас каюты и пилотские комбинезоны. Следуйте за мной.

Мы прошли в жилой блок. Две двери, расположенные напротив друг друга, были приоткрыты. Над каждой горел мягкий зеленоватый символ — «О» и «Н».

— Это ваши каюты. Комбинезоны внутри. Переодевайтесь, я подожду здесь.

Я толкнул дверь и вошёл.

Каюта оказалась небольшой, но удивительно уютной. На койке лежал комбинезон, а рядом на полу стояла обувь — что-то среднее между высокими кроссовками и лёгкими берцами. Ни шнурков, ни застёжек.

Я взял комбинезон в руки. Ткань — тонкая, прочная, тёмно-серого цвета с зеленоватым отливом. На левой стороне груди — нашивка: контур «Баклана» в полёте. Никаких швов, никаких молний — одежда казалась вылитой из цельного куска материала.

Я быстро скинул ватник, валенки, свитер. Комбинезон скользнул по телу и сел идеально. Ткань потеплела, подстраиваясь под температуру тела, воротник мягко обхватил шею. Я провёл рукой по рукаву — никакого стеснения движений.

Оставалась обувь. Я сунул ногу в кроссовок, и он вдруг ожил — мягкий материал обхватил ступню, сам собой подтянулся по щиколотке, зафиксировался. Я встал, сделал шаг — подошва пружинила, но ощущалась каждая неровность пола. Как будто идёшь босиком по мягкой траве.

Я вышел из каюты в тот самый момент, когда дверь напротив открылась и появилась Наташка. Она была в таком же комбинезоне и такой же обуви. Я на мгновение замер. Комбинезон сидел на ней безупречно, облегая плечи и талию, а нашивка «Баклана» тускло блестела на левой стороне груди. Она поймала мой взгляд и чуть покраснела.

— Ну как? — спросила она.

— Шикарно выглядишь, — вырвалось у меня.

Я засмотрелся. Просто стоял и смотрел, забыв обо всём на свете. Она стояла в этом комбинезоне — стройная, уверенная, с тем самым огоньком в глазах, который появлялся у неё перед каждой тренировкой. Наташка, заметив мой взгляд, смутилась ещё больше и отвела глаза.

— Спасибо, — тихо сказала она. — Ты тоже ничего. Кроссовки — вообще сказка. Я в них как в тапочках.

— Вы и есть настоящие пилоты, — раздался из динамиков голос Хранителя. — По крайней мере, с этой минуты.

— И раз уж вы их надели, — добавил Навис, — я поясню, что это за экипировка. Это не просто униформа. Пилотский комбинезон Строителей — многофункциональный костюм. Ткань активная: она подстраивается под температуру тела, отводит влагу, сохраняет тепло. Вшитые сенсоры снимают показатели пульса, давления и мышечной активности, передавая их на браслеты и Вите. Материал устойчив к разрывам и кратковременному огню. Нашивка на груди — дублирующий идентификатор для систем корабля. Обувь — из того же активного композита: самоподстраивается под размер, амортизирует при перегрузках, сохраняет тепло даже в открытом космосе.

Он выдержал короткую паузу.

— И последнее: в комплекте идут шлемы, но их наденете перед стартом. А пока — в ангар. Идите за мной.

Мы прошли через шлюз. Когда створки разошлись, я замер на пороге. Ангар был огромен. Два «Баклана», оба новенькие, без единой царапины, стояли на шести массивных опорах, тускло поблёскивая в зеленоватом свете. Одинаковые силуэты, одинаковые обводы, четыре двигателя, хищно развёрнутые в стороны. Как два брата-близнеца.

— Выбирайте, — произнёс Навис. — Каждый свой корабль. Летать будете раздельно. Связь — через коммуникаторы. Так вы быстрее почувствуете ответственность за машину и научитесь действовать в паре, находясь на расстоянии.

Я переглянулся с Наташкой. Она едва заметно кивнула.

— Я возьму правый, — сказал я.

— А я — левый, — отозвалась она.

Мы подошли каждый к своему трапу. Я на мгновение задержал ладонь на холодной обшивке. Металл был гладким, без единого шва.

— До связи, — сказала Наташка, улыбнувшись.

— До связи, — ответил я.

Мы поднялись каждый на свой борт. Внутри всё было так же, как в прошлый раз: сухой воздух, тусклые знаки на панелях, два кресла в кабине. Но теперь я был один. Только я и корабль.

Я сел в левое кресло. Стоило мне опуститься, как кресло ожило. Мягкий, податливый материал бесшумно перетёк, обхватывая спину и плечи, повторяя изгибы тела. Сбоку, в районе пояса, тихо щёлкнули фиксаторы безопасности. Из глухих подлокотников выдвинулись два джойстика.

В голове, через браслет, прозвучал голос Нависа:

— Слышишь меня?

— Да, слышу.

— Отлично. Прежде чем начать, внимательно посмотри на левый джойстик. Видишь переключатель под большим пальцем? Два положения: нижнее — «посадочный режим», верхнее — «режим полёта». Запомни это хорошенько, потому что от этого зависит всё управление.

Я опустил взгляд. Переключатель — небольшая тактильная клавиша с двумя фиксированными позициями. Сейчас она стояла в нижнем положении.

— В посадочном режиме, — продолжил Навис, — сопла всех четырёх двигателей направлены вертикально вниз. Корабль поднимается и опускается, как вертолёт. Левый джойстик в этом режиме управляет тягой: двигаешь вперёд — увеличиваешь мощность, корабль идёт вверх. Назад — снижаешь тягу, корабль опускается. Правый джойстик управляет горизонтальным смещением: влево-вправо, вперёд-назад. Скорость при этом небольшая, сопла всегда направлены вниз и отклоняются лишь на малый угол. Так ты можешь аккуратно подрулить к точке посадки или выровнять корабль над площадкой.

— Понял, — ответил я, привыкая к раскладке. — А второй режим?

— Режим полёта включается, когда ты набрал достаточную высоту — не менее ста метров. Ты щёлкаешь переключателем в верхнее положение. С этого момента при увеличении тяги сопла начинают автоматически подворачиваться в заднюю полусферу. Чем больше скорость, тем сильнее они отклоняются назад, создавая горизонтальную тягу. Корабль ускоряется и переходит в горизонтальный полёт. Правый джойстик при этом переключается на самолётный тип управления: вперёд-назад — тангаж, влево-вправо — крен, а вращение рукояти вокруг оси — рыскание. Левый джойстик по-прежнему управляет общей тягой, но теперь она преобразуется в скорость.

— Значит, взлетаем на посадочном, набираем высоту, переключаемся — и летим, — подытожил я.

— Именно. А когда заходишь на посадку — снова щёлкаешь переключателем вниз, гасишь скорость и садишься вертикально. Просто и надёжно.

— Наташа, — позвал я по коммуникатору, — ты слышишь?

— Слышу, — донеслось в ответ. — Переключатель уже нашла. Всё понятно.

— Тогда — за работу, — произнёс Навис. — Запускаю контур симуляции. Начинаем с взлёта. Олег — командир ведущего борта, Наташа — ведомый. Режим — посадочный. Поехали.

Обзорный экран ожил. Ангар исчез, сменившись серым январским небом над Берёзовкой. Я видел заснеженные поля, тёмную ленту Чусовой, знакомые крыши. Панель управления мягко засветилась, и на ней проступили символы, значение которых мы заучивали месяцами.

— Взлёт! — скомандовал Навис.

Я взялся за левый джойстик и осторожно двинул его вперёд. Ладонь вспотела. Корабль дрогнул и начал подниматься — ровно, вертикально, как вертолёт. Движение ощущалось всем телом — через вибрацию кресел, через низкий гул, который шёл откуда-то из недр корабля. Правым джойстиком я чуть подкорректировал смещение — машина послушно сдвинулась на пару метров вправо, выравниваясь над центром площадки.

— Сто метров, — доложила Наташка по связи. — Двести. Пятьсот.

— Переключаюсь в полётный режим, — сказал я и щёлкнул переключателем.

Сопла плавно качнулись, уходя в заднюю полусферу. Корабль клюнул носом и начал разгоняться. Я почувствовал, как перегрузка мягко вдавила меня в кресло — не сильно, но ощутимо. Правый джойстик теперь работал по-самолётному, и я аккуратно, одними пальцами, довернул корабль на курс.

— Держим горизонт, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Краем глаза я видел на обзорном экране Наташкин «Баклан» — он шёл чуть правее и выше, как и положено ведомому.

— Скорость тысяча, — доложила она. — Курс держу.

— Принято, — ответил я. — Идём ровно.

Мы шли над Берёзовкой на высоте около трёх тысяч метров. Внизу проплывали заснеженные поля, тёмные перелески, серебристая лента Чусовой. На горизонте виднелись огоньки соседних деревень — Заветы, Красный Пахарь, Новая жизнь. Я узнавал их по знакомым очертаниям, которые мы столько раз объезжали на тракторах и «уазиках». Теперь мы летели над ними в кабине космического корабля.

— Неплохо для первого раза, — произнёс Навис. — А теперь — отказ левого двигателя у ведущего. Ручная компенсация.

Корабль резко накренился влево. Я сжал джойстики, чувствуя, как желудок подпрыгнул к горлу. Приборы взбесились: стрелка левого двигателя упала в ноль, правый взвыл на пределе. Никакая автоматика не помогала — только я, мои руки и мозг.

— Олег, компенсируй правым! — крикнула Наташка по связи.

— Делаю!

Я двинул левый джойстик вперёд и вправо, одновременно выравнивая правым джойстиком руль направления. Корабль задрожал, клюнул носом, но через несколько томительных мгновений выровнялся. Пот катился по спине.

— Отказ скомпенсирован, — доложил я. — Наташа, как ты?

— Нормально. Держу дистанцию.

— Молодцы, — произнёс Навис. — Продолжаем.

Мы тренировались почти два часа. Взлетали, садились, маневрировали, отрабатывали аварийные режимы. Один раз я перепутал джойстики и вместо торможения дал полный ход — корабль рванулся вперёд так, что меня вдавило в кресло.

— Олег! — раздался в коммуникаторе голос Наташки. — Ты куда?!

— Ошибка! — прохрипел я, выравнивая корабль. — Исправляю.

Она тихо хмыкнула, но комментировать не стала.

К концу тренировки Навис дал нам задание на посадку. Я щёлкнул переключателем в нижнее положение — «посадочный режим». Сопла послушно развернулись вертикально вниз, и корабль начал гасить скорость. Теперь левый джойстик снова управлял тягой, а правый — горизонтальным смещением. Я осторожно, миллиметр за миллиметром, подводил машину к посадочной площадке, которую симулятор нарисовал на окраине Берёзовки.

— Ниже, — шептал я себе под нос. — Ещё чуть-чуть. Плавно.

Корабль завис в метре над землёй. Я убрал тягу. Шесть опор мягко коснулись грунта, даже не скрипнув. Слева на площадке уже стоял Наташкин «Баклан» — она села первой, пока я выравнивал свой.

— Посадка завершена, — доложил я.

— Принято, — отозвался Навис. — Наташа — с первой попытки, Олег — со второй. Но ты, Олег, вошёл красивее — ровнее, без единого рывка.

— Зато я медленнее, — проворчал я.

— Скорость — дело наживное, — ответил Навис. — Главное — точность.

Когда мы наконец «приземлились» — каждый на свою площадку, — я выдохнул так, будто пробежал десять километров. Руки дрожали, спина ныла, но внутри разливалось ни с чем не сравнимое чувство: мы сделали это. Сами. Без нейроинтерфейса, без подсказок — только мы и наши корабли.

Мы встретились у подножия трапов. Наташка, раскрасневшаяся, но довольная, вытирала лоб рукавом комбинезона.

— Ну ты даёшь, — сказала она. — Я уж думала, ты в стратосферу уйдёшь.

— Я тоже так думал, — честно признался я. — А ты как села так быстро?

— Повезло, — она пожала плечами. — Просто почувствовала корабль. Он как будто сам захотел сесть.

— Для первого раза — очень неплохо, — подвёл итог Навис, материализовавшись рядом. — Ошибок много, но главное — вы работали как экипаж. Слышали друг друга. Доверяли друг другу. И главное — вы почувствовали корабли руками. Это основа. Когда освоите ручное управление до автоматизма — перейдём на сенсоры. А пока — только руки.

Феррум, стоявший рядом, широко улыбнулся:

— Через месяц будете летать, как опытные пилоты. А через год — к Сатурну.

Мы с Наташкой переглянулись. До Сатурна было ещё далеко. Но первый шаг мы сделали. И он был по-настоящему трудным. По-настоящему нашим.

В кают-компании нас уже ждали. Домна, в своём неизменном ситцевом платье и с подносом в руках, расставляла на столе тарелки. Пахло свежей выпечкой, горячим чаем и чем-то сладким — кажется, мёдом.

— А вот и наши пилоты, — сказала она ласково, увидев нас. — Садитесь немедленно. У меня для вас особый завтрак. Стартовый. Так Строители называли — когда экипаж впервые садится в кабину, обязательно должен быть праздничный стол. Такая традиция.

Мы сели. На столе и правда было празднично: лепёшки с мёдом, пироги с яблоками, горячий чай с какими-то душистыми травами и даже что-то похожее на творожную запеканку. Я вдруг почувствовал, как зверски голоден.

— Традиция Строителей? — переспросила Наташка, пододвигая к себе тарелку. — Откуда ты знаешь?

— Я много чего знаю, — улыбнулась Домна, подкладывая мне ещё одну лепёшку. — Я ведь не просто повариха, я — бытовой искин. У меня в памяти все обычаи, все ритуалы. И я вам так скажу: стартовый завтрак — это не просто еда. Это знак. Знак того, что вы теперь — экипаж. И где бы вы ни были, когда бы ни летели, всегда помните: здесь вас ждут. И всегда накормят.

Мы ели молча. Наташка, раскрасневшаяся после тренировки, уплетала пирог с яблоками и запивала чаем. Я смотрел на неё и думал, что Домна права. Это было не просто еда. Это было посвящение.

После завтрака мы, не сговариваясь, снова направились в ангар. Усталость после первого полёта уже прошла, сменившись зудящим желанием попробовать ещё. Навис ждал нас у трапов.

— Хотите ещё? — спросил он.

— Конечно, — ответил я за нас обоих.

— Тогда забирайтесь в кабины. Сегодня работаем над взлётом, зависанием, подруливанием и посадкой. Много раз. Пока мышцы не запомнят каждое движение. Взлетаете на пятьдесят метров, зависаете, смещаетесь вправо-влево, вперёд-назад, садитесь. И снова. И снова.

Мы переглянулись с Наташкой. Она улыбнулась — в этой улыбке была та самая упрямая решимость, которую я так хорошо знал.

Мы разошлись по кораблям. Снова кресла обняли нас, снова джойстики легли в ладони, снова ожил обзорный экран.

И началась работа. Мы взлетали и садились, зависали и маневрировали. Раз за разом, без перерывов. Навис давал короткие, сухие команды:

— Взлёт. Зависание на пятидесяти. Смещение влево. Смещение вправо. Посадка. Повторить.

Я чувствовал, как с каждым разом движения становятся всё более плавными. Джойстики уже не казались чужими — они становились продолжением моих рук. Корабль слушался всё лучше. Наташка, судя по её докладам, тоже прогрессировала.

— Олег, — раздался в коммуникаторе её голос после очередной посадки, — а ты заметил? Мы ведь почти не разговариваем. Просто делаем. Как будто всегда так летали.

— Заметил, — ответил я. — Это называется «сработались».

— Мне нравится, — тихо сказала она.

Мы снова взлетели. И снова. И снова. На пятнадцатой попытке я поймал себя на том, что улыбаюсь. Мы делали это. Мы учились летать.

Наконец Навис дал команду:

— Достаточно. Последняя посадка. Плавно, красиво — и на сегодня всё.

Я аккуратно, как учили, завис над площадкой, выровнял корабль правым джойстиком и мягко убрал тягу. Опоры коснулись грунта без единого толчка. Слева села Наташка — так же ровно, так же чисто.

— Отлично, — произнёс Навис. — Оба — на отлично. А теперь — отключаю контур.

И мир исчез.

Только что вокруг меня горели огни приборов, гудели двигатели, обзорный экран показывал заснеженную Берёзовку и тёмное зимнее небо. А теперь — ничего. Тишина. Абсолютная, глубокая, звенящая. Экран погас, панель управления потускнела, джойстики замерли в моих ладонях, холодные и неподвижные. Корабль перестал дышать. Он снова был просто металлом — огромным, древним и молчаливым. Как будто ничего и не было. Как будто все эти взлёты и посадки, перегрузки и маневры просто приснились.

Я сидел в темноте, слушая собственное дыхание. Где-то слева, в соседнем «Баклане», так же сидела Наташка. Я знал это, хотя не слышал ни звука. Тишина была такой глубокой, что, казалось, можно расслышать, как оседает пыль на стенах ангара.

Коммуникатор тихо щёлкнул, и в голове прозвучал голос Нависа:

— На сегодня всё. Отдыхайте. Вы заслужили.

Я не сразу нашёл в себе силы пошевелиться. Потом медленно, как после долгого сна, отстегнул фиксаторы и поднялся с кресла. Ноги были ватными, спина ныла, но внутри разливалось спокойное, уверенное тепло. Мы сделали это.

Я спустился по трапу. Наташка уже ждала меня внизу. Она стояла, прислонившись спиной к опоре своего «Баклана», и смотрела на меня усталыми, но счастливыми глазами.

— Тишина, — сказала она. — Когда всё отключилось, я чуть не заплакала. Как будто друга потеряла.

— Я тоже, — признался я. — Как будто он живой, а теперь спит.

— Но мы его разбудим. Когда придёт время.

— Обязательно.

Мы постояли ещё немного, глядя на два огромных корабля, застывших в полумраке. Потом Наташка взяла меня за руку, и мы пошли к выходу.

Поздно вечером, когда мы выбрались на поверхность, снег снова пошёл — мягкий, пушистый, он ложился на плечи и шапки. Мы остановились у колодца. Наташка взяла меня за руку.

— Знаешь, — сказала она тихо, — когда твой корабль накренился, я на секунду подумала: «Всё, сейчас он разобьётся». А потом ты его выровнял. Ручками. Без всякой автоматики. И я поняла: у нас получается. Мы правда сможем.

— Сможем, — ответил я. — Вместе.

Она улыбнулась и, отпуская мою руку, пошла к своему дому. А я ещё постоял немного, глядя на звёзды, которые проступали сквозь снежные облака. Завтра будет новый день. И новые тренировки. И мы будем готовы. Потому что мы — экипаж.

Глава 29 Неделя

Утром четвёртого января я проснулся оттого, что сестрёнка теребила меня за плечо.

— Олег, вставай! Мама сказала, ты проспал всё на свете!

Я сел в кровати. За окном уже рассвело, и снег искрился на солнце. Часы на стене показывали почти девять. Впервые за каникулы я проспал — сказалась вчерашняя тренировка. Тело всё ещё помнило перегрузки, вибрацию кресел и ту звенящую тишину, когда всё отключилось.

После завтрака мы с Наташкой встретились у колодца. Она выглядела бодрее меня — видно, выспалась.

— Сегодня никаких полётов? — спросила она.

— Навис сказал — до завтра отдыхаем. Но я не хочу сидеть без дела. Может, зайдём к Ивану Петровичу? У него, наверное, бумаг накопилось.

— Зайдём, — согласилась она. — Заодно расскажем, как у нас дела. Он же волнуется.

Иван Петрович сидел в своём кабинете, обложившись ведомостями. Увидев нас, он снял очки и устало потёр переносицу.

— А, молодёжь. Как ваши… занятия?

Мы переглянулись. Иван Петрович знал о базе, но мы старались не вдаваться в детали при посторонних — даже если посторонних в кабинете не было, привычка к осторожности уже въелась.

— Хорошо, — ответил я. — Осваиваем ручное управление. Вчера был первый полёт. Ну, виртуальный.

— И как?

— Справились, — Наташка улыбнулась. — Олег чуть в стратосферу не ушёл, но я его поймала.

— Ничего я не уходил, — проворчал я. — Просто ошибся джойстиком.

Иван Петрович хмыкнул, и по его лицу пробежала тёплая, едва заметная улыбка.

— Значит, учитесь. Это хорошо.

— А как у вас дела с ремонтом? — спросила Наташка, кивнув на ведомости. — Техника-то как? Мы же в прошлый раз столько деталей привезли.

— Отлично, — Иван Петрович снял очки и откинулся на спинку стула. — Механизаторы работают без выходных. Четырнадцать тракторов уже на ходу, пятнадцатый в боксе — там движок перебирают, но детали есть, так что к февралю и он заведётся. Комбайны все пять в порядке. Сеялки, плуги — всё подлатали. Старые детали, что вы через Техна восстановили, идут в дело — я их потихоньку подсовываю мужикам, они только диву даются. Говорят: «Иван Петрович, ты где такое берёшь? Это ж не заводская штамповка, тут точность — микрон в микрон». А я им: «Старые связи, военные склады, конверсия». Верят.

— Привыкли уже, — усмехнулся я.

— Привыкли, — кивнул он. — И знаете, что самое главное? Техника ведь не просто работает — она работает лучше, чем раньше. Ресурс у новых деталей такой, что на два-три сезона хватит без замены. Так что к весне выйдем в поля без суеты.

— А хватит ли техники на такое количество полей? — спросил я, озвучивая мысль, которая вертелась у нас обоих.

Иван Петрович вздохнул и снова надел очки, будто собирался читать лекцию.

— Впритык, — признал он. — По нормальной агрономии на пятьдесят восемь полей нужно минимум двадцать тракторов и восемь комбайнов. У нас — четырнадцать и пять. Так что будем работать в две смены, а где-то и в три. Техника новая, ресурс у деталей отличный, но людей и машин всё равно маловато. Выкрутимся, но легко не будет.

— Может, ещё что-то можно восстановить? — спросила Наташка. — Ну, из того, что мы собирали по округе? Там же были остовы, которые ещё не тронули.

— Можно, — кивнул Иван Петрович. — Я как раз хотел с вами посоветоваться. У нас в низинке за Чусовой лежит ещё пара остовов от ДТ-54. Если Техн и Феррум смогут их оживить… хотя бы частично… это даст нам ещё одну-две машины.

— Я спрошу у них сегодня же, — пообещал я. — Если нужны будут дополнительные материалы или старые детали для восстановления — скажите, мы организуем.

— Добро, — Иван Петрович хлопнул ладонью по столу. — Тогда работаем. Вы — по своей части, мы — по своей. К весне должны быть готовы.

Пятого января тренировки возобновились. Навис встретил нас в ангаре с неизменным планшетом и обычной своей суховатой манерой:

— Сегодня работаем над координацией. Вы уже умеете взлетать и садиться. Теперь будем учиться делать это синхронно. Ведущий — Олег, ведомый — Наташа. Задача: взлёт по моей команде, набор высоты, полёт строем, разворот на сто восемьдесят градусов и посадка. Одновременно. Понятно?

Мы кивнули и разошлись по кораблям.

С этого дня тренировки пошли по нарастающей. Мы взлетали и садились десятки раз, отрабатывали строй, расхождение, экстренное торможение. Навис гонял нас без жалости, но и без злобы — он был терпелив, как машина, и требователен, как старый инструктор. К среде я заметил, что мы с Наташкой начали понимать друг друга без слов. Она чувствовала, когда я собираюсь начать манёвр, а я — когда она чуть запаздывает с тягой. Мы стали экипажем не на словах, а на деле.

— У каждого из вас формируется свой стиль, — заметил Навис после очередной тренировки. — Олег — более плавный, интуитивный. Ты как будто чувствуешь корабль телом. Наташа — более резкая, математически точная. Ты просчитываешь каждый манёвр заранее. Вместе вы дополняете друг друга. Это хорошо. В реальном полёте пригодится и то, и другое.

Наташка, услышав это, чуть покраснела, но было видно — ей приятно.

В четверг Иван Петрович вернулся из очередной поездки. Мы помогли ему разгрузить ящики — на этот раз с новенькими поршнями и форсунками, а также с теми самыми восстановленными деталями, которые ещё месяц назад считались безнадёжным хламом. Механизаторы только диву давались, но Иван Петрович, как всегда, отшучивался: «Старые связи, военные склады, конверсия». Мужики верили. Они привыкли верить своему председателю.

Вечером пятницы мы с Наташкой, уставшие после долгого дня — сначала школа, потом база, потом разгрузка, — сидели у колодца. Морозный воздух пощипывал щёки, и луна висела над берёзами, круглая и яркая.

— Знаешь, — сказала Наташка задумчиво, — я тут подумала. Мы летаем на своих кораблях, но у них нет имён. Это неправильно. Корабль — он же почти живой. Помнишь, какая тишина была, когда всё отключилось? Как будто он уснул.

— Помню, — отозвался я. — У меня такое же чувство было.

— Давай дадим им имена. Ну, чтобы не просто «левый» и «правый».

— А какие?

Она помолчала, глядя на звёзды.

— Твой — «Стриж», — сказала она наконец. — Ты быстрый, когда надо, и всегда возвращаешься. А мой — «Ласточка». Она лёгкая и вёрткая. И домой летит первой.

— «Стриж» и «Ласточка», — проговорил я, пробуя слова на вкус. — Мне нравится. Завтра скажем Навису.

— Скажем, — она взяла меня за руку.

Мы ещё долго сидели под звёздами, и я думал о том, как странно всё складывается. Ещё год назад я не знал ни о какой базе, ни о каких искинах. А теперь у меня есть свой корабль. И он называется «Стриж».

В субботу, после очередной тренировки, Навис собрал нас в кают-компании. За столом сидели все семеро искинов. Хранитель, как всегда, в своём маршальском кителе. Вита с планшетом. Техн с отчётами. Феррум, потирающий руки. Домна с подносом чая. Мнем в своём углу, почти прозрачный.

— Мы подводим итоги первой недели практических занятий, — начал Навис. — Прогресс обоих пилотов выше ожидаемого. Олег — интуитивное пилотирование, Наташа — математически точное. В паре вы работаете слаженно. Ошибок ещё много, но они исправляются.

Вита кивнула:

— Физическая форма — отличная. Перегрузки переносите хорошо. Показатели пульса и давления в норме.

— Техническая часть, — добавил Техн, — без нареканий. «Бакланы» полностью исправны. Мы получили вторую партию металла от Ивана Петровича, и восстановление старых деталей идёт по графику.

— А ещё у нас теперь есть имена для кораблей, — вставила Наташка, не удержавшись.

— Имена? — приподнял бровь Хранитель.

— Мой — «Ласточка», — сказала она. — А Олегов — «Стриж».

Хранитель помолчал, а потом чуть заметно усмехнулся — тем самым движением уголков губ, которое я уже хорошо знал.

— Хорошие имена. Лёгкие, быстрые. Пусть так и будет.

Он обвёл нас взглядом.

— Теперь о главном. До полёта к Сатурну остаётся меньше времени, чем вы думаете. Но сейчас важно не гнаться. Вы должны закрепить навыки ручного пилотирования до автоматизма. Только после этого мы перейдём к сенсорному управлению. А затем — к первым полётам в паре на одном корабле. Вы должны научиться заменять друг друга в любой момент. Потому что в реальном рейсе у вас не будет права на ошибку.

Мы переглянулись.

— Мы готовы, — сказал я.

— Мы знаем, — ответил Хранитель. — Поэтому продолжаем. Завтра — новая тренировка.

Поздно вечером мы поднялись на поверхность. Снег снова пошёл — мягкий, пушистый, он ложился на плечи и шапки. Мы остановились у колодца. Наташка взяла меня за руку.

— «Стриж» и «Ласточка», — сказала она тихо. — Красиво.

— Красиво, — согласился я. — Завтра снова в небо?

— Завтра снова в небо.

Она улыбнулась и, отпуская мою руку, пошла к своему дому. А я ещё постоял немного, глядя на звёзды, которые проступали сквозь снежные облака. Впереди была долгая зима. Много тренировок. Много работы. Но теперь у нас были не просто корабли. У нас были «Стриж» и «Ласточка». И мы были готовы.

Глава 30 Сенсоры

Понедельник ударил морозом и ранним подъёмом. Каникулы кончились, и школа встретила нас скрипом половиц, запахом мела и гулом голосов в коридоре. Я сидел за партой, смотрел в окно на заснеженные берёзы и думал о том, что где‑то там, под землёй, в огромном ангаре, стоят два «Баклана» — «Стриж» и «Ласточка». И ждут нас.

Наташка, сидевшая через проход, тоже витала в облаках. Учительница дважды делала ей замечание, но она лишь рассеянно кивала и снова погружалась в свои мысли. На большой перемене мы встретились в коридоре.

— Ты о чём думала? — спросил я.

— О сенсорах, — честно ответила она. — Навис вчера сказал, что сегодня начнём. Страшновато.

— Мне тоже. Но интересно же.

— Интересно, — согласилась она. — После уроков сразу на базу?

— Сразу.

Прозвенел звонок, и мы разошлись по классам. Оставшиеся уроки я высидел с трудом. Мысли были уже там — в кабине «Стрижа», где вместо джойстиков меня ждал нейроинтерфейс.

Спустились мы сразу после школы, даже домой не заходя. Навис ждал нас в кают‑компании. Вид у него был торжественный. Рядом с ним стоял Мнем — архивариус, держа в руках небольшой голографический проектор.

— Ручное пилотирование вы освоили, — начал Навис без предисловий. — Взлёт, посадка, маневрирование, аварийные режимы — всё на приемлемом уровне. Пора переходить к сенсорному управлению.

— Джойстики убираются? — уточнила Наташка.

— Джойстики остаются как резервный контур. Но основное управление теперь — через нейроинтерфейс. Ваши браслеты будут считывать мысленные команды напрямую. Корабль станет продолжением вашего тела. Никаких рычагов, никаких кнопок. Только вы и машина. Понятно?

— Понятно, — ответили мы хором, но я чувствовал, как внутри всё сжалось. Одно дело — двигать джойстики руками. И совсем другое — управлять кораблём силой мысли.

Мнем шагнул вперёд и активировал проектор. В воздухе возникла трёхмерная схема нейроинтерфейса — сложная сеть светящихся линий, соединяющихся с изображением браслета.

— При подключении, — пояснил он, — браслет создаст временную нейронную связь между вашим мозгом и искином корабля. Это не просто передача команд — это обмен ощущениями. Вы будете чувствовать корабль, как своё тело. И он будет чувствовать вас.

Мы прошли в ангар. «Стриж» и «Ласточка» стояли на своих опорах, как всегда огромные и молчаливые. Я поднялся в кабину, сел в кресло. Оно привычно обняло меня, подстроилось под спину и плечи. Джойстики остались на месте, но я знал, что сегодня они не понадобятся.

— Сегодня особый день, — раздался в голове голос Нависа. — При первом подключении через нейроинтерфейс с вами свяжется искин корабля. У каждого «Баклана» он свой. Искин будет задавать вопросы. Вы должны будете прописать себя в его программе. Он спросит, как вас называть и как вы назовёте корабль. Отвечайте чётко. После этого произойдёт нейронное подключение вашего сознания с сознанием искина. И вот в этот момент вы почувствуете разницу между ручным управлением и тем, что даёт нейроинтерфейс. Готовы?

— Готов, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Обзорный экран ожил, но на этот раз на нём не было привычного серого неба над Берёзовкой. Вместо этого по экрану пробежала волна зеленоватого света, и в центре проступили контуры символов — тех самых, что я видел на входной плите и в залах базы. Символы сложились в строку, и одновременно с этим в голове, через браслет, прозвучал голос. Не Нависа — другой. Глубокий, ровный, лишённый эмоций, но не безжизненный.

— Приветствую. Я — искин этого корабля. Назовите себя.

— Олег, — ответил я вслух и мысленно одновременно.

— Имя принято. Олег. Статус: пилот. Командир ведущего борта. Как вы назовёте корабль?

— «Стриж», — сказал я и вдруг почувствовал, как по телу пробежала дрожь. Не от холода — от осознания. Я только что дал имя не просто машине. Я дал имя тому, с кем нам предстоит лететь к звёздам.

— Имя принято. «Стриж». С этого момента я — «Стриж». Начинаю нейронное подключение.

Мир вокруг меня изменился.

Это невозможно описать словами. Только что я сидел в кресле, положив руки на подлокотники, и смотрел на обзорный экран. А теперь я чувствовал корабль. Не управлял — именно чувствовал. Как будто моя кожа растянулась на пятьдесят метров тускло‑серого металла. Как будто мои лёгкие были двигателями, а позвоночник — силовым каркасом. Я ощущал каждую опору, на которой стоял «Стриж», каждый сенсор на его обшивке, каждую грань каждого прибора. Я был кораблём. А корабль был мной.

В углу сознания мелькнула мысль: «А что, если я потеряю себя? Стану частью машины?» Но «Стриж» словно уловил мой страх и ответил — не словами, а ощущением спокойствия, уверенности. Мы — одно. Ты не исчезнешь. Ты расширишься.

— Подключение завершено, — произнёс искин. — Синхронизация — восемьдесят четыре процента. Рекомендуется адаптационный период.

Я открыл рот, чтобы ответить, но слова показались неуклюжими. Мысль была быстрее. Я просто подумал: «Принято». И корабль понял.

— Наташа, — донёсся по коммуникатору её голос, и я услышал в нём дрожь восторга, — у меня получилось! «Ласточка» говорит со мной! Она спросила моё имя, я сказала. И корабль… он принял его.

— У меня тоже, — ответил я. — «Стриж». Мы синхронизировались.

— Олег… — она на секунду замолчала, подбирая слова. — Ты чувствуешь то же, что и я? Это же совсем другое. Я чувствую «Ласточку» как себя. Как будто у меня выросли крылья.

— Чувствую, — ответил я. — Как будто я сам стал кораблём.

— Поздравляю, — раздался в голове голос Нависа. — Вы только что прошли нейронное подключение. Это важнейший этап. Теперь вы понимаете разницу между ручным управлением и сенсорным. Ручное — это когда вы приказываете. Сенсорное — когда вы чувствуете. Запомните это ощущение. В реальном полёте оно спасёт вам жизнь.

— Мы запомним, — ответил я за нас обоих.

— А теперь — тренировка, — продолжил Навис. — Начинаем с простого. Взлёт на сенсорах. Никаких джойстиков. Только мысль. Олег, ты первый.

Я закрыл глаза. Представил, как сопла разворачиваются вниз, как двигатели набирают мощность, как «Стриж» дрожит и начинает подниматься. Но теперь это было иначе, чем в первый раз. Я не приказывал кораблю — я хотел взлететь. И он взлетел. Плавно, без единого рывка, как будто всю жизнь только и ждал этого желания. Земля ушла вниз, и я почувствовал, как ветер обтекает корпус — не физически, а через сенсоры, которые теперь были частью меня.

— Отлично, — произнёс Навис. — Олег — без ошибок. Наташа, теперь ты.

— Уже, — донеслось по связи. — Я взлетела, как только он начал.

Я усмехнулся. Она, как всегда, опередила.

Мы тренировались почти час. Сенсорное управление давалось легче, чем я ожидал. Корабль слушался мысли быстрее, чем руки. Исчезла та задержка, которая всегда была при работе с джойстиками. Я думал — и «Стриж» делал. Это было упоительно.

К концу тренировки мы оба чувствовали себя по‑другому. Не просто пилотами — продолжением своих кораблей.

— На сегодня достаточно, — объявил Навис. — Прогресс хороший, но вы оба всё ещё привыкаете. Сенсорное управление требует полной ментальной отдачи. Продолжим завтра.

Мы выбрались из кабин почти одновременно. Наташка выглядела уставшей, но довольной.

— Знаешь, — сказала она, когда мы шли к выходу из ангара, — это совсем другое чувство. Когда ручное — ты управляешь. А когда сенсорное — ты летишь. Понимаешь?

— Понимаю, — кивнул я. — Теперь понимаю.

Вечером мы зашли в сельсовет. Иван Петрович, как всегда, сидел за столом, обложившись бумагами. Увидев нас, он отложил ведомости и жестом пригласил садиться.

— Есть две новости, — начал он. — Первая: план весеннего сева утверждён окончательно. Яровая пшеница — пятнадцать полей, овёс — десять, ячмень — восемь, горох — четыре, гречиха — шесть, подсолнечник — шесть, кормовые травы — восемь, лён — два поля. Итого пятьдесят девять полей, если считать с восстановленными. Техники, как вы знаете, впритык, но мы справимся.

— А вторая новость? — спросила Наташка.

— Вторая — поинтереснее. К нам начали обращаться соседи. «Маяк», «Луч», «Приволье» — те, что не вошли в союз. Они видят наши результаты и хотят сотрудничать. Не присоединяться — этого они пока боятся. Но готовы перенимать опыт. Просят книги, схемы, советы. Я хочу, чтобы вы подготовили для них выжимки — простое, понятное руководство по севообороту, биометодам, уходу за техникой. Сможете?

— Сможем, — ответил я. — Мнем поможет.

— Вот и отлично. Если эти хозяйства встанут на ноги, у нас появятся новые партнёры. А там, глядишь, и союз расширится. Но это уже после весны.

Мы пообещали подготовить материалы и вышли на крыльцо. Морозный воздух обжигал лицо, но на душе было тепло. Всё шло своим чередом. Техника, поля, соседи, тренировки — всё складывалось в единую картину, и мы были частью этой картины.

Поздно вечером, уставшие после долгого дня, мы сидели у колодца. Луна висела над берёзами, и снег искрился в её свете. Наташка прижалась плечом к моему плечу.

— Знаешь, — сказала она тихо, — я сегодня поняла одну вещь. Когда я управляла «Ласточкой» через сенсоры, я чувствовала её как продолжение себя. Не просто машина. Часть меня. Как будто у меня выросли крылья.

— У меня было похоже, — признался я. — Только пока ещё не крылья. Скорее, маленькие такие крылышки. Но они растут.

Она тихо засмеялась и взяла меня за руку.

— Мы изменились, Олег. За этот год. Помнишь, какими мы были прошлой весной? Просто школьники. Трактористы. А теперь…

— А теперь мы — пилоты, — закончил я.

— Да. И это только начало.

Мы помолчали. Где-то далеко, на краю деревни, лаяла собака. В окнах домов гасли огни. Я думал о том, что год назад я не знал ничего, кроме тракторов и полей. А теперь у меня есть «Стриж». И у неё — «Ласточка». И впереди — Сатурн.

— Завтра снова на тренировку? — спросила она.

— Да, — подтвердил я.

Она улыбнулась, отпустила мою руку и пошла к своему дому. А я ещё постоял немного, глядя на звёзды. Где-то там, среди них, висела станция, к которой нам предстояло лететь. Но это будет потом. А сейчас — зима, школа, тренировки и «Стриж», который учится летать.

Я пошёл домой. Завтра будет новый день.

Глава 31 Комиссия

Утро субботы началось как обычно — с мороза, скрипа снега и запаха машинного масла из боксов. Мы с Наташкой уже второй час возились с ходовой ДТ-75, когда на запястье потеплел браслет.

— Олег, — прозвучал в голове голос Хранителя, сухой и собранный, — дроны-разведчики засекли чужую машину. Чёрная «Волга», номера районные. Идёт со стороны райцентра. Расчётное время прибытия в Берёзовку — двадцать семь минут. В машине двое.

Я выпрямился. Наташка, заметив моё движение, отложила ветошь.

— Что там?

— Чужая машина. Будет здесь через полчаса. Хранитель уже ведёт их.

— Кто такие?

— Пока неясно. Дроны передают фото и видео. Навис пробивает по базам.

Я коснулся браслета снова:

— Хранитель, что видно?

— Уже обрабатываем. Один в штатском пальто, с портфелем. Второй — военная шинель без погон. Держатся уверенно. Похоже на проверку. Мы готовим досье. Предупреди Ивана Петровича.

— Принято.

Мы оставили инструменты и быстрым шагом направились к сельсовету. Иван Петрович был у себя — сидел за столом, просматривал сводки по ремонту. Увидев нас, он снял очки и нахмурился.

— Что-то случилось?

— Через полчаса у нас будут гости, — сказал я. — Чёрная «Волга», двое. Один из администрации, второй — военный. Искины уже пробивают их. У нас есть время подготовиться.

— Откуда знаете? — спросил он, но тут же махнул рукой: — Впрочем, неважно. Что-то серьёзное?

— Дроны засекли их на подъезде. Хранитель говорит — похоже на проверку. Но не плановую. Кто-то их навёл.

Иван Петрович поджал губы. Он встал, одёрнул пиджак и прошёлся по кабинету.

— Ясно, — сказал он. — Тогда работаем.

Браслет снова потеплел. На этот раз голос Хранителя звучал жёстче:

— Олег, досье готово. Тот, что в штатском, — Громов Евгений Петрович, старший инспектор районной администрации. Сорок восемь лет, в должности третий год. Ранее работал в горкоме партии. Репутация — цепкий бюрократ. Второй — майор Князев Виктор Сергеевич. Не простой военный. Прикомандирован к отделу по борьбе с хищениями военного имущества. Его профиль — нелегальные поставки с военных складов. И он здесь не случайно.

— Почему? — спросил я мысленно.

— Потому что их навели. Мы проанализировали их маршрут и переговоры в машине. Им сообщили, что в «Уральском труженике» орудуют расхитители военного имущества. Что у вас детали неизвестного происхождения. Что совхоз скупает краденое с военных складов. Кто сообщил — пока неясно, но, скорее всего, это кто-то из бывших подручных Шрама. Тех самых братков, что вы разгромили осенью. И ещё одна деталь: дроны зафиксировали у майора пистолет. В кобуре под шинелью, с двумя запасными обоймами.

— Понял, — ответил я. — Спасибо.

Я повернулся к Ивану Петровичу и пересказал всё слово в слово. Он выслушал молча, и только костяшки пальцев, сжатых в кулак, побелели.

— Значит, наводка, — проговорил он. — Братки. Решили по-другому нас достать. И майор при оружии. Что ж, будем иметь в виду.

— Мы будем наблюдать, — сказал я. — Дроны покажут всё, что будет происходить в кабинете.

— Вот и хорошо, — кивнул он. — На встрече вам присутствовать ни к чему. Только лишние вопросы вызовет. Возвращайтесь в боксы, я справлюсь сам.

Мы с Наташкой переглянулись, но спорить не стали. Вернулись к трактору и сделали вид, что продолжаем работу. Но мысли были далеко. Через полчаса к сельсовету, взметнув снежную пыль, подъехала чёрная «Волга». Из неё вышли двое. Мы видели их через трансляцию с дронов — картинка была чёткой, как на ладони. Громов — лысоватый, в тёмно-сером пальто, с портфелем. Князев — подтянутый, в шинели, с цепким взглядом. Они оглядели площадь и направились к сельсовету.

Иван Петрович встретил гостей лично на пороге своего кабинета. Он стоял — прямой, спокойный, в накинутом на плечи пиджаке — и смотрел, как они входят.

— Доброе утро, — произнёс он, и его голос прозвучал ровно и уверенно. — Проходите, пожалуйста.

Мужчина в пальто шагнул вперёд и уже открыл рот, чтобы представиться, но Иван Петрович опередил его:

— Вы, полагаю, Евгений Петрович Громов, старший инспектор из района. А с вами — майор Князев Виктор Сергеевич из военной приёмки. Верно?

Громов замер с открытым ртом. Князев, до этого глядевший прямо перед собой, резко перевёл взгляд на Ивана Петровича. В кабинете повисла звенящая тишина.

— Откуда… — начал Громов и осёкся.

— Слухами земля полнится, — спокойно ответил Иван Петрович. Он чуть повернул голову к двери: — Варвара Степановна, будьте добры, три чашки чаю нам.

Секретарша кивнула и скрылась за дверью. Иван Петрович жестом пригласил гостей садиться. Они переглянулись. Было видно, что такая осведомлённость выбила их из колеи. Они сели напротив, раскрыли папки, но прежней уверенности в их движениях уже не было.

— Собственно, мы… — начал Громов, но Иван Петрович перебил его:

— Знаю. Предписание на проверку хозяйственной деятельности. Давайте по существу. Что именно вас интересует?

В этот момент вошла секретарша с подносом. Три чашки горячего чая, сахарница, сушки в плетёной корзинке. Она расставила всё на столе и вышла, плотно прикрыв дверь.

Иван Петрович подвинул чашки гостям, взял свою, шумно отхлебнул.

— Угощайтесь. Разговор долгий, а на морозе продрогли небось.

Громов помедлил, потом взял чашку. Князев к чаю не притронулся. Он сидел, положив руки на стол, и буравил Ивана Петровича взглядом.

Громов заглянул в свои записи.

— Вопрос первый: откуда у совхоза средства на такие премии и закупки? По нашим данным, ещё год назад вы были на грани банкротства.

— Зерно продали, — спокойно ответил Иван Петрович, помешивая чай. — Молоко — по контракту. Деньги в бухгалтерии, все проводки в наличии. Можете проверить.

— Проверим, — кивнул Громов. — Вопрос второй: откуда запчасти? Урожайность у вас вдвое выше, чем у соседей. Техника работает как новая. Где берёте детали?

— Старые связи, — ответил Иван Петрович. — Военные склады, конверсия. Сами знаете, какое сейчас время.

— Знаю, — кивнул Громов. — Только вот загадка: по документам у вас этих деталей — целый склад. А по отчётности за прошлый год не было ни одной.

— Нашлись. На старом складе в «Заветах». Консервация старая, но всё сохранилось. Люди у меня мастеровитые — что могут, сами восстанавливают.

Майор Князев, до этого молча сидевший с каменным лицом, подался вперёд.

— А металлолом? — спросил он. — Мы слышали, вы тут целую гору собрали. Куда дели?

— Сдали. По обмену. Нам — детали, им — лом.

— Кому — им?

— Организация одна, — Иван Петрович пожал плечами. — Контакты старые. Все довольны.

— Название организации? — надавил Князев.

— Закрытая, — отрезал Иван Петрович. — Вы же военный, майор. Сами должны понимать: не всё можно называть вслух. Особенно сейчас.

Громов и Князев снова переглянулись. В их взглядах читалась смесь раздражения и подозрения, но теперь к ним примешивалось что-то ещё — растерянность. Громов отложил ручку и уставился на Ивана Петровича долгим, изучающим взглядом.

— Иван Петрович, — заговорил он медленно, — мы приехали сюда с полномочиями. Районная администрация имеет право знать, что происходит в хозяйствах на подведомственной территории. У вас показатели, которые вызывают вопросы. Вы не можете или не хотите дать на них ответы.

— Я вам ответил, — спокойно сказал Иван Петрович и отхлебнул чаю.

— Недостаточно, — отрезал Князев. — Мы требуем подробного отчёта.

И тут Иван Петрович медленно снял очки, положил их на стол и посмотрел на гостей долгим, тяжёлым взглядом. Он больше не выглядел радушным хозяином, который старается уладить дело миром. Перед ними сидел человек, который прошёл через многое и больше ничего не боится. И он знал то, чего не знали они.

— Значит так, товарищи, — заговорил он, и голос его зазвучал с той особой, ледяной твёрдостью, которую я слышал у него лишь однажды — на том самом мартовском собрании. — Вы меня послушайте, а потом будете требовать.

Он обвёл их взглядом.

— Полтора года назад вы бросили нас на произвол судьбы. Без техники, без запчастей, без финансовой поддержки. Вы забрали почти весь урожай позапрошлого года, и никто из вашего района даже не поинтересовался, как мы будем выживать. Вы списали нас со счетов. А теперь, когда мы выжили, когда поднялись, когда своими руками восстановили то, что разваливалось десятилетиями, — вы приезжаете сюда и требуете от меня объяснений?

В кабинете повисла такая тишина, что было слышно, как тикают часы на стене.

— Так вот, — продолжил он, — объясняться перед вами я не собираюсь. Налоги мы все уплатили — проверьте по ведомостям. Совхоз работает, люди сыты, техника на ходу. Занимайтесь своей работой, а мы и без вас справимся. Вы теперь кто такие, чтобы с нас спрашивать?

— Мы — представители власти, — начал было Громов, но Иван Петрович перебил его:

— Власть — это когда отвечаешь за людей. Когда помогаешь им в трудную минуту. А не когда бросаешь на произвол судьбы, а потом приезжаешь искать, к чему бы придраться. Так что либо вы работаете с нами по-человечески, либо уезжайте туда, откуда приехали. Я всё сказал.

Громов побагровел. Князев сжал челюсти так, что побелели желваки. Но ни один из них не произнёс ни слова.

— Что ж, — выдавил Громов после долгой паузы, — мы примем вашу позицию к сведению.

— Примите, — кивнул Иван Петрович.

Они поднялись. Иван Петрович проводил их до двери. Уже на пороге он вдруг добавил — всё тем же спокойным, ровным тоном:

— Да, и вот ещё что, товарищи. На дорогах сейчас скользко, резина старая у многих. Вы уж поосторожнее там. А то всякое бывает.

Князев обернулся и бросил на него долгий, изучающий взгляд. В этом взгляде было всё: и подозрение, и злость, и что-то ещё — похожее на невольное уважение.

— Интересное у вас хозяйство, — сказал он негромко. — Мы ещё вернёмся.

— Приезжайте, — ответил Иван Петрович. — Только предупреждайте заранее.

Чёрная «Волга» выехала за околицу, оставив за собой снежную пыль. Мы подождали ещё минут пять, пока дроны не подтвердили, что машина ушла достаточно далеко, и только после этого вышли из боксов.

В кабинете Ивана Петровича ещё витал запах чая. Сам он сидел за столом, откинувшись на спинку стула. Вид у него был усталый, но в глазах горел тот самый огонёк, который я видел у него после победы на собрании.

— Ну вот, — сказал он, увидев нас. — Теперь они знают: здесь не прогнутся.

— Мы всё видели, — сказала Наташка. — Через дронов. Вы им так спокойно: «Евгений Петрович, майор Князев…» У них лица вытянулись.

— Это вы мне помогли, — кивнул он. — Если бы не предупредили заранее, я бы их встретил как обычных проверяющих. А так — знал, с кем говорю.

— Техн передал, — добавил я, — что дроны прокололи им два задних колеса. В двадцати километрах отсюда, на пустом перегоне. Пока будут менять, время потянут. И вернутся не скоро.

Иван Петрович хмыкнул.

— Значит, пока они будут менять колёса, мы будем работать. Идите, молодёжь. У нас ещё техника не вся готова. А с этими… с этими мы разберёмся, когда придёт время.

День продолжался своим чередом — тракторы, движки, форсунки, карданы. Но я чувствовал, что мы стали сильнее. Потому что у нас есть не только тайна. У нас есть председатель, который не боится говорить правду в глаза. И у нас есть друзья под землёй, которые замечают опасность раньше, чем она подходит вплотную.

Поздно вечером, когда работа была закончена, мы собрались в кают-компании. Хранитель, сидевший во главе стола, выслушал наш рассказ и чуть заметно качнул головой.

— Иван Петрович поступил правильно, — сказал он. — Жёсткость в таком деле — лучшая защита. Теперь эти люди будут думать, прежде чем сунуться снова. Но они вернутся. И тогда нам понадобится что-то более убедительное, чем слова.

— У нас есть вы, — сказала Наташка. — И у нас есть время.

— Времени осталось меньше, чем вы думаете, — негромко произнёс Навис.

Мы замолчали. Каждый понимал, о чём он говорит. Станция у Сатурна. Стержни. Миссия. Всё это было не просто далёкой перспективой. Это было целью, к которой мы шли каждый день.

Поздним вечером, уставшие, но довольные, мы сидели у колодца. Луна висела над берёзами, и снег искрился в её свете. Наташка прижалась плечом к моему плечу.

— Знаешь, — сказала она тихо, — я сегодня поняла: тайна — это не просто секрет. Это бомба. И она тикает. Но пока с нами Иван Петрович, пока с нами искины, пока мы вместе — мы выстоим.

— Выстоим, — подтвердил я. — И долетим.

Она улыбнулась и взяла меня за руку. Мы ещё постояли немного, глядя на звёзды, и пошли по домам.

Глава 32 Новые грани

Середина марта выдалась ветреной и сырой. Снег оседал на глазах, обнажая чёрную, набухшую влагой землю. Дороги раскисли, и в низинах стояла вода, но в воздухе уже пахло весной. В боксах было шумно и тесно: механизаторы заканчивали последние приготовления, проверяли движки, меняли масло, подтягивали гусеницы. Мы с Наташкой с раннего утра пропадали среди тракторов и комбайнов, помогая деду Матвею и Степанычу.

К середине марта подготовка техники была полностью завершена. Все шестнадцать тракторов стояли на ходу — ровный ряд машин, готовых выйти в поле, как только земля окончательно просохнет. Пять комбайнов, сеялки, плуги — всё было проверено, смазано и отлажено. Иван Петрович на утренней планёрке подвёл итог:

— Техника в порядке. Детали есть, горючее запасено, семенной фонд готов. Теперь всё зависит от погоды и от нас самих.

Он обвёл взглядом собравшихся механизаторов и добавил то, что все и так знали:

— Машин на такую площадь маловато. Работать будем в две смены, а на самых дальних полях — в три. Техника не должна подвести. Вы тоже.

Мужики закивали. Никто не жаловался — все понимали: другого выхода нет.

По вечерам мы с Наташкой, как и прежде, спускались на базу. Тренировки вышли на новый уровень. Давно освоив взлёт и посадку в ручном режиме, а затем и сенсорное управление, мы перешли к тому, ради чего всё и затевалось. Симулятор теперь моделировал небо не над Берёзовкой, а бескрайнюю черноту открытого космоса. Мы учились ориентироваться в пространстве без верха и низа, рассчитывать траектории, стыковаться с виртуальной станцией и маневрировать среди астероидных полей. Навис гонял нас без жалости, но я чувствовал, что с каждым днём становлюсь увереннее. «Стриж» слушался мысли, как продолжение тела.

Но не только полётами были заняты наши вечера.

Где-то в середине февраля Наташка, вернувшись с очередной тренировки, задержалась в кают-компании дольше обычного. Я уже собирался уходить, когда заметил, что она сидит рядом с Витой и о чём-то расспрашивает её. Вита, обычно сдержанная и немногословная, отвечала охотно и подробно. Я не стал мешать и ушёл, а на следующий вечер Наташка сама рассказала мне, в чём дело.

— Знаешь, — сказала она, когда мы поднимались на поверхность, — я тут подумала: мы учимся летать. Это важно. Но что будет, если в полёте кто-то из нас пострадает? Вдруг ты сломаешь руку или я головой ударюсь при перегрузке? Кто нам поможет?

— Вита, — ответил я. — У неё же целый медицинский отсек.

— Вот именно. Но мы-то ничего не знаем. Ни как капсулы работают, ни как помощь оказывать. Я попросила Виту научить меня. Она согласилась.

С того дня Наташка стала проводить с Витой почти столько же времени, сколько мы проводили в кабинах «Бакланов». Медицинский отсек базы оказался просторным помещением на пятом уровне. Вдоль стен стояли прозрачные саркофаги — реабилитационные капсулы Строителей. Они выглядели как вытянутые коконы из матового стекла, внутри которых мерцали зеленоватые огоньки. Вита объясняла их устройство с тем же спокойным профессионализмом, с каким когда-то рассказывала мне о моих физических показателях.

— Медицинская капсула — это не просто койка, — говорила она, и Наташка слушала, затаив дыхание. — Это замкнутая система жизнеобеспечения и регенерации. Она способна залечить перелом за несколько часов, восстановить мягкие ткани за минуты, остановить внутреннее кровотечение, очистить кровь от токсинов. Но для этого нужно понимать, что ты делаешь. Недостаточно просто нажать кнопку — надо знать, какую программу выбрать, как настроить параметры, как интерпретировать показания датчиков. Ошибка здесь стоит дорого.

— А на кораблях такие же? — спрашивала Наташка.

— Да, — кивнула Вита. — В жилом отсеке каждого «Баклана» есть штатная капсула. Такая же, как здесь. И вы должны уметь ей пользоваться. Потому что в полёте я буду далеко. А помощь может понадобиться мгновенно.

Наташка взялась за учёбу с той же яростной целеустремлённостью, с какой когда-то осваивала трактор. Она зубрила анатомию, училась читать показатели датчиков, запоминала протоколы экстренной помощи. Вита была строгим учителем, но хвалила её успехи. К середине марта Наташка уже самостоятельно провела несколько симуляций — и, по словам Виты, ни разу не ошиблась.

— У тебя талант, — сказала Вита однажды. — Природная интуиция и холодная голова. Именно то, что нужно полевому медику.

Тот вечер ничем не отличался от других. Мы сидели в кают-компании: я, Наташка и все семеро искинов. Домна поставила на стол горячий чай. Я потянулся за ложкой, чтобы размешать сахар, — и в этот момент мир на секунду замер.

Ложка лежала на столе, в добрых десяти сантиметрах от моей руки. Я хотел взять её — просто протянуть пальцы, подцепить и опустить в чашку. Но прежде чем моя ладонь успела коснуться металла, ложка сама скользнула по столешнице — прямо ко мне в руку. Я замер. Ложка была холодной и твёрдой. Она лежала в моей ладони так, будто я сам её поднял. Но я не поднимал.

— Ты чего? — спросила Наташка, заметив моё лицо.

— Ложка, — глупо сказал я. — Она… сама.

Наташка нахмурилась. Хранитель и Навис переглянулись. Вита отложила планшет и подалась вперёд.

— Олег, — произнесла она спокойно, — повтори.

Я уставился на ложку. Попытался вспомнить то странное ощущение — не мысль-команда, как при управлении кораблём, а что-то другое. Желание. Я просто захотел, чтобы она оказалась у меня в руке. И ложка дрогнула. Медленно, неуверенно, она приподнялась над столом — на сантиметр, не больше — и тут же упала обратно. Звякнула о столешницу.

В кают-компании повисла тишина.

— Вот чёрт, — выдохнул я. — Что это?

— Интересно, — тихо произнёс Мнем, выступая из своего угла. — Очень интересно.

Вита обвела взглядом остальных искинов и повернулась ко мне.

— Это случается, — сказала она. — Примерно один раз на сто тысяч случаев. После нейронного слияния с кораблём у пилота могут проявиться латентные способности. Пси-активность, если говорить языком Строителей. Мозг, адаптированный для управления кораблём через нейроинтерфейс, иногда начинает проецировать команды вовне.

— Это опасно? — быстро спросила Наташка.

— Может быть, — ответил Мнем. — В архивах Строителей описано немало случаев. Примерно треть пилотов, у которых проявились способности, теряли контроль над ними. Сходили с ума. Но остальные две трети — приобретали уникальные свойства. Телекинез, пирокинез, эмпатия, ускоренная регенерация. Спектр широк. Но проявляется это у всех по-разному.

— И что теперь? — я посмотрел на свою ладонь. — Я что же… могу двигать предметы?

— Пока только ложки, — хмыкнул Феррум. — Но если тренироваться — кто знает.

Хранитель, до этого молча сидевший во главе стола, поднялся. Маршальский китель тускло блеснул в мягком свете.

— Это не проклятие и не благословение, — сказал он. — Это инструмент. Такой же, как браслет, как нейроинтерфейс, как сам «Стриж». Твоя задача — научиться им управлять. Мы поможем. Но помни: любой инструмент может сломаться. И сломать тебя вместе с ним.

Вита обвела взглядом нас обоих — меня, всё ещё глядящего на ложку, и Наташку, которая сидела рядом и не отпускала мою руку.

— Знаете, — задумчиво произнесла она, — вы удивительно дополняете друг друга. Олег — со своими новыми способностями, и ты, Наташа, — с тем, чему учишься у меня.

— Я просто хочу быть полезной, — тихо сказала Наташка.

— Ты уже полезна, — ответила Вита. — Через месяц ты будешь знать о медицине Строителей больше, чем любой выпускник ваших земных академий. А через год — сможешь работать с капсулой на уровне штатного врача базы.

Поздним вечером мы с Наташкой сидели у колодца. Мартовский ветер был ещё холодным, но в нём уже чувствовалась весна. Она прижалась плечом к моему плечу.

— Тебе страшно? — спросила она тихо.

— Есть немного, — признался я. — Я ведь даже не понимаю, как это работает. Просто захотел — и получилось.

— Может, так и надо, — задумчиво сказала она. — Не понимать, а просто хотеть.

Я поднял руку. Где-то в глубине сознания теплилось новое чувство — словно ещё одна мышца, о существовании которой я не знал раньше. Я посмотрел на свои пальцы и попытался снова. Ничего. Ложка не поднялась.

— Не сейчас, — сказал я. — Но завтра попробую снова.

— Вот и пробуй, — она улыбнулась и взяла меня за руку. — А если что — у меня теперь есть капсула. Так что не бойся. Даже если тебя опять в стратосферу унесёт — я тебя соберу обратно.

— Это вряд ли, — усмехнулся я, но от её слов стало теплее.

Глава 33 Контроль

Двадцатое марта тысяча девятьсот девяносто третьего года выдалось ветреным и сырым. Снег сошёл окончательно, обнажив чёрную, набухшую влагой землю. Дороги раскисли, и в низинах стояла вода, но в воздухе уже пахло весной — той самой, когда тракторы вот-вот выйдут в поле и начнётся большая работа.

В боксах с раннего утра гудели движки. Механизаторы прогревали тракторы, проверяли последние крепления на сеялках, перекрикивались через весь пролёт. Иван Петрович стоял у ворот с неизменным блокнотом в руке. Когда все собрались, он захлопнул его и обвёл взглядом притихших людей.

— Значит так, мужики, — начал он без предисловий. — Через три дня, двадцать третьего марта, выходим в поле. Если дождей не будет. Земля уже дышит, тянуть нельзя. Слушайте внимательно, повторять не буду.

Он развернул на верстаке карту полей, исчёрканную карандашными пометками.

— Работаем в две смены на ближних полях — это первые двенадцать участков. На дальних, от двенадцатого до семнадцатого, — в три смены. Техники у нас впритык, сами знаете. Шестнадцать тракторов, пять комбайнов. На пятьдесят девять полей нужно вдвое больше, но мы выкрутимся. Главное — чтоб машины не встали.

Он обвёл взглядом механизаторов и повысил голос:

— Теперь — порядок действий при поломках. Запомните, потому что от этого зависит, успеем мы или нет. Если поломка мелкая — замена прокладки, форсунки, подшипника, — чините на месте. Запчасти у вас с собой. Каждый трактор идёт в поле с ремонтным ящиком. Если поломка серьёзная — кардан, движок, коробка, — сразу глушите машину и по рации сообщаете в сельсовет. Мы высылаем тягач и тащим вас в ремонтную мастерскую. Не геройствовать, не пытаться доехать своим ходом. Угробите технику — весной без хлеба останемся.

— А если запчастей не хватит? — спросил Степаныч.

— Хватит, — отрезал Иван Петрович. — Склад забит под завязку. Втулки, шестерни, подшипники, прокладки — всё есть. Если чего и нет — быстро найдём. У меня ещё старые связи работают.

Мы с Наташкой переглянулись. «Старые связи» — это мы уже знали, что на самом деле означает.

— Теперь по результатам, — продолжил Иван Петрович. — Я подсчитал: при такой схеме мы должны засеять все пятьдесят девять полей за две недели. Две недели — крайний срок. Если затянем — озимые пересевать придётся, а это потери. Если погода подведёт — будем корректировать. Но план такой. Вопросы?

Вопросов не было. Мужики расходились по машинам, обсуждая услышанное. Иван Петрович подозвал нас.

— Вы мне понадобитесь, — сказал он. — Не в поле — там я и сам справлюсь. А вот если серьёзные поломки пойдут, нужны будут детали. Сможете быстро доставить?

— Сможем, — ответил я. — Через базу.

— Вот и отлично. Тогда после школы — сразу туда. И будьте на связи.

Мы кивнули. Через три дня начиналась большая работа. А пока у нас было ещё несколько часов на тренировки.

После обеда мы спустились на базу. Навис отпустил Наташку в медицинский отсек, а меня ждали Феррум и Мнем. За те несколько дней, что прошли с момента, когда я впервые сдвинул ложку, я уже немного освоился с новым чувством, но до настоящего контроля было далеко.

На столе лежала та самая гайка. Феррум решил, что с ложки хватит, и положил передо мной небольшой металлический шестигранник. Тяжелее, компактнее, сложнее в управлении.

— Давай ещё раз, — сказал он, отходя на шаг. — Только спокойно.

Я вытянул руку и сосредоточился. Гайка дрогнула, приподнялась на пару сантиметров и снова упала. Я выругался сквозь зубы.

— Не приказывай, — негромко произнёс Мнем из своего угла. — Ты не кораблём управляешь. Гайка — не «Стриж». У неё нет нейроинтерфейса. Ты должен не приказывать ей — ты должен хотеть, чтобы она оказалась у тебя в руке.

— Так я и хочу! — в сердцах ответил я.

— Нет, — он покачал головой. — Ты хочешь, чтобы она подчинилась. А надо — чтобы она захотела оказаться в твоей ладони. Почувствуй разницу.

Я глубоко вздохнул и закрыл глаза. Перестал думать о гайке как о предмете, которым надо управлять. Вместо этого представил, что она уже лежит в моей руке — лёгкая, прохладная, привычная. Представил так ясно, как только мог. И захотел этого.

Гайка плавно поднялась над столом. Медленно, чуть покачиваясь, она поплыла по воздуху — и легла в мою раскрытую ладонь. Я почувствовал её вес, её холод. И одновременно — странное, ни с чем не сравнимое чувство. Как будто моя воля вышла за пределы тела и коснулась металла.

— Вот, — тихо сказал Мнем. — Теперь ты понял.

— Она… я её чувствовал, — пробормотал я, глядя на гайку. — Как будто она часть меня.

— Так и есть, — кивнул Феррум. — Твой мозг научился проецировать волю вовне. Строители называли это «толчком». Самая простая форма пси-активности. Но помни: это работает только с лёгкими предметами и только на близком расстоянии. Иди дальше — сломаешься.

— Это не магия и не мутация, — добавил Мнем, и его голос зазвучал сухо, как на лекции. — Это прямое следствие нейронного слияния. Твой мозг, адаптированный для управления кораблём через нейроинтерфейс, научился проецировать команды вовне. Но пока — только на очень близком расстоянии и с очень лёгкими предметами. Дальше нужно тренироваться. Осторожно.

Я смотрел на гайку в своей руке, и внутри боролись два чувства. Восторг — от того, что у меня получается. И страх — от того, что я не до конца понимаю, как это работает. Что, если однажды я захочу чего-то… и не смогу остановиться?

— Я не сойду с ума? — спросил я напрямик.

Мнем помолчал. Потом снял пенсне, протёр его и снова надел.

— Строители изучали этот феномен, — ответил он. — Риск есть. Но те пилоты, которые не форсировали, которые тренировались постепенно, — они сохраняли контроль. Главное — не пытаться прыгнуть выше головы. Ты уже научился поднимать гайку. Когда сможешь поднять пять гаек одновременно — мы перейдём к следующему этапу. Не раньше.

— Понял, — сказал я.

— Тогда продолжим.

Я заставил гайку подняться снова. Ещё раз. И ещё. К концу тренировки она уже не падала — летала ровно, как по нитке.

В медицинском отсеке пахло озоном. Вдоль стен мерцали зеленоватыми огоньками прозрачные саркофаги, и в одном из них, прямо сейчас, шла симуляция. Вита стояла рядом с Наташкой, держа в руке планшет с бегущими строками данных.

— Перелом лучевой кости, — говорила Вита спокойно. — Осколочный, со смещением. В обычных условиях — месяц в гипсе и полгода реабилитации. Капсула Строителей справится за четыре часа. Смотри на показатели.

Наташка подалась вперёд, вглядываясь в голограмму, развёрнутую над саркофагом. Там, в зеленоватом свечении, проступали контуры руки — кость, мягкие ткани, кровеносные сосуды. Линии перелома были отмечены красным. По мере того как капсула работала, красные отметины бледнели, стягивались, исчезали.

— Регенеративный гель, — пояснила Вита. — Насыщает ткани, ускоряет деление клеток, направляет рост костной мозоли. Через час от перелома не останется и следа. Через четыре — рука будет полностью функциональна.

— А если что-то серьёзнее? — спросила Наташка. — Не перелом. Внутреннее кровотечение, разрыв органа?

— Тот же принцип. Капсула — это замкнутая система жизнеобеспечения. Она способна поддерживать пациента в пограничном состоянии столько, сколько нужно для регенерации. Но для этого оператор должен знать, какую программу выбрать. Ошибка в выборе протокола — и пациент умрёт.

Наташка кивнула. Её лицо было сосредоточенным, и я видел, что она уже не просто запоминает — она понимает.

— А можно ли использовать капсулу не для лечения? — спросила она вдруг. — Ну, например, ускорить рефлексы или выносливость? Не после травмы, а просто так?

Вита помолчала, разглядывая её.

— Можно, — ответила она. — Но это требует гораздо более глубоких знаний. И гораздо большей ответственности. Усиление естественных способностей — это тонкая настройка. Чуть перестараешься — и вместо ускорения рефлексов получишь судорожную готовность. Вместо выносливости — истощение. Но если ты хочешь этому научиться — я научу. Со временем.

— Хочу, — сказала Наташка.

Вечером мы встретились у колодца. Мартовский ветер стих, и в тишине было слышно, как где-то далеко, у Лебяжьего лога, пробует голос первая весенняя птица. Я поднял с земли три маленьких камешка и разложил их на ладони. Потом сосредоточился.

Камешки дрогнули. Один за другим они поднялись в воздух — невысоко, на полметра — и закружились вокруг моей ладони, как крохотные спутники. Я чувствовал каждый из них. Их вес, их форму, их холод. Наташка смотрела на это молча. Я видел в её глазах тревогу.

— Ты не боишься потерять контроль? — спросила она наконец.

— Боюсь, — честно ответил я, и камешки один за другим опустились обратно в ладонь. — Но ещё больше боюсь не успеть подготовиться к миссии. Времени всё меньше. Если эта способность поможет нам долететь и вернуться — я должен научиться ей управлять.

— А если не получится?

— Получится, — сказал я. — Потому что у меня есть ты.

Она чуть улыбнулась, но тревога из глаз не ушла.

— Знаешь, — сказала она тихо, — я сегодня поняла одну вещь. Мы больше не просто экипаж. Ты — пилот и, возможно, нечто большее. А я — пилот и… полевой медик. Я теперь чувствую ответственность не только за корабль. За тебя.

— Ты справишься, — ответил я. — У тебя талант.

— У тебя тоже.

Она взяла меня за руку. Мы ещё постояли немного, глядя на звёзды. Где-то там, среди них, висела станция. Но сейчас это было не важно. Важно было то, что мы здесь, вместе, и каждый учится тому, что должен уметь. И мы справимся.

В кают-компании нас ждали. Все семеро искинов были в сборе. Хранитель сидел во главе стола и, когда мы вошли, поднял голову.

— Мы подводим итоги дня, — произнёс он. — Олег, твои способности — это неожиданный, но ценный ресурс. Ты делаешь успехи. Но не форсируй. Мнем будет контролировать твои тренировки. Наташа — Вита доложила о твоих успехах в медицине. Ты осваиваешь материал быстрее, чем мы ожидали. Это хорошо. В полёте вам понадобятся все навыки.

Он обвёл нас взглядом.

— Весенний сев начинается через три дня. Люди будут работать в полях. А вы — продолжать тренировки. И ещё одно. — Он повернулся к Навису. — Я думаю, пришло время готовиться к первому реальному полёту. Не на симуляторе. В настоящем небе.

Мы переглянулись.

— Когда? — спросила Наташка, и голос её дрогнул.

— Скоро, — ответил Хранитель. — Очень скоро.

Мы поднялись на поверхность. Над Берёзовкой висели звёзды, и в воздухе пахло весной. Тот разговор у колодца — о контроле, о страхе, о камешках — был полчаса назад. Теперь мы просто стояли и смотрели в небо.

— Первый реальный полёт, — сказала Наташка тихо. — Представляешь?

— Представляю, — ответил я. — «Стриж» и «Ласточка» в настоящем небе. Это будет что-то.

— Ты готов?

— А ты?

Она улыбнулась и взяла меня за руку.

— Готова. Потому что мы — экипаж.

Я сжал её ладонь в ответ. Завтра будет новый день. А послезавтра — первый настоящий полёт. И мы будем готовы. Потому что мы — экипаж. И мы учимся. Каждый — своему.

Глава 34 Небо

Я проснулся с ощущением, что сегодня всё изменится. Двадцать четвёртое марта. За окном едва брезжил рассвет, но я уже не мог лежать. Сердце колотилось глухо и ровно, как двигатель на холостых. Сегодня. Сегодня мы поднимемся в небо. По-настоящему.

В боксах было тихо — механизаторы ещё не подошли. Мы с Наташкой встретились у колодца. Она выглядела спокойной, но я знал её слишком хорошо: пальцы чуть подрагивали, когда она поправляла шапку. Мы не говорили о предстоящем. Просто постояли рядом, глядя, как солнце поднимается над берёзами.

Иван Петрович нашёл нас у сельсовета. Он только что вышел из своего кабинета и, увидев нас, остановился. Снял очки, протёр их и посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом. Он знал, что сегодня необычный день, хотя мы не посвящали его в детали. Просто предупредили, что тренировка будет особенной. Иван Петрович никогда не спрашивал лишнего. Он просто кивнул своим мыслям и положил руку мне на плечо.

— Ни пуха, — сказал он.

— К чёрту, — ответили мы хором.

Он хмыкнул и пошёл к боксам, а мы спустились в туннель.

В кают-компании нас уже ждали все семеро искинов. Хранитель сидел во главе стола в своём неизменном маршальском кителе. Вид у него был торжественный.

— Сегодня особый день, — начал он. — Вы больше не будете летать на симуляторе. Навис, введи в курс.

Навис развернул голограмму. На ней светилась схема маршрута — короткая прямая линия от ангара до точки над Лебяжьим логом и обратно.

— Маршрут простой, — сказал он. — Взлёт из ангара, вертикальный подъём до пятисот метров, горизонтальный полёт до лога, разворот и возвращение. Никаких сложных манёвров. Задача — почувствовать корабль в реальном небе. Олег, ты — ведущий, «Стриж». Наташа — ведомая, «Ласточка». Взлёт строго по очереди, дистанция при подъёме — двести метров. На посадку заходите так же, по одному. Погода ясная, ветер северо-западный, три метра в секунду. Створки ангара будут открыты впервые за десять тысяч лет. Вопросы?

— Никак нет, — ответил я за нас обоих.

В ангаре горел мягкий зеленоватый свет. «Стриж» и «Ласточка» стояли на своих опорах, огромные и молчаливые. Мы переоделись в полётные комбинезоны, проверили шлемы. Я пошёл к «Стрижу», Наташка — к «Ласточке». У своего трапа я обернулся. Она стояла у подножия «Ласточки» и смотрела на меня. Мы не сказали ни слова — всё уже было сказано раньше. Она просто коротко, едва заметно кивнула. Я кивнул в ответ. И мы поднялись каждый на свой борт.

Трап ушёл из-под ног, и я остался один в кабине «Стрижа». Сел в левое кресло. Кресло привычно обняло меня, подстроилось под спину и плечи, зафиксировало пояс. Джойстики оставались на месте — резервный контур, — но я знал, что сегодня поведу корабль через нейроинтерфейс.

Я положил руки на подлокотники и глубоко вздохнул. Сердце колотилось где-то в горле. Не от страха — от предвкушения.

— «Стриж», — мысленно позвал я.

— Я здесь, капитан. Системы в норме. Готов к взлёту.

— Наташа, — позвал я по коммуникатору.

— Слышу тебя, — отозвалась она, и я уловил в её голосе ту же дрожь, что чувствовал сам.

— Ну что, поехали?

— Поехали.

Я нажал кнопку коммуникатора:

— Диспетчер, «Стриж» к взлёту готов. Прошу разрешения на запуск двигателей.

— «Стриж», диспетчер, — голос Нависа прозвучал сухо и чётко. — Запуск разрешаю.

Я перевёл взгляд на панель управления. Мысль — и двигатели ожили. Низкий гул наполнил кабину, прошёл через кресло, через тело. Я чувствовал, как просыпается «Стриж» — не на симуляторе, по-настоящему.

— Диспетчер, «Стриж», двигатели запущены. Параметры в норме. Прошу открыть створки ангара.

— «Стриж», диспетчер, створки открываю. Доложите готовность к взлёту.

Створки дрогнули. Впервые за десять тысяч лет две гигантские плиты, скрытые под скальным выступом у Лебяжьего лога, пришли в движение. Они расходились медленно, бесшумно, и в расширяющуюся щель хлынул поток свежего мартовского воздуха. Солнечный свет залил кабину.

Я на мгновение зажмурился — так ярко он сиял после мягкого полумрака ангара. А когда открыл глаза, то увидел небо. Настоящее. Живое. Серое у горизонта и голубое в зените. Не проекция на экране. Не симуляция. Небо.

И я понял: вот он, рубеж. Всё, что было до этого — тренировки, расчёты, джойстики, — всё осталось там, позади. Сейчас начнётся другое.

— Диспетчер, «Стриж», к взлёту готов.

— «Стриж», взлёт разрешаю. Вертикальный набор до пятисот. Ветер три метра в секунду, порывов нет. Ведомый — «Ласточка», взлёт через тридцать секунд после ведущего.

— Принято.

Я сосредоточился. Сопла развернулись вертикально вниз. Плавно увеличил тягу — и «Стриж» плавно оторвался от площадки. Земля ушла вниз. В груди что-то дрогнуло и отпустило. Мы летели.

— «Стриж», высота сто метров. Тангаж ноль, крен ноль, тяга в норме, опоры убраны, красные горят.

— «Стриж», диспетчер, продолжайте набор.

— «Стриж», высота триста. Прохожу триста. Скорость вертикального подъёма стабильна.

— «Стриж», диспетчер, у вас всё ровно. Продолжайте.

— «Стриж», высота пятьсот. Горизонт. Зависаю. Ожидаю ведомого.

Я выровнял корабль и глянул влево. «Ласточка» уже поднималась — плавно, без рывков. Наташка вела её так, будто всю жизнь только этим и занималась. Через несколько секунд в коммуникаторе прозвучал её голос — чёткий, без дрожи, но я знал: она тоже чувствует этот рубеж.

— Диспетчер, «Ласточка», высота пятьсот. Зависаю. Дистанция до ведущего — двести метров. К полёту готова.

— «Ласточка», диспетчер, переход в горизонтальный полёт разрешаю. Ведущий начинает манёвр.

— «Стриж», диспетчер, переход в горизонтальный полёт. Курс на Лебяжий лог. Ведомый за мной.

— Принято, ведущий, — отозвалась Наташка.

Я плавно перевёл сопла в маршевый режим. «Стриж» клюнул носом и начал разгоняться. Я чувствовал, как воздух обтекает корпус — не через симуляцию, а по-настоящему. Внизу проплывали поля, лес, серебристая лента Чусовой. Вон там — мельница, вон там — школа. А вон там, у колодца, мы стояли с Наташкой всего полчаса назад. Теперь всё это было под нами — живое, настоящее, наше.

— «Стриж», прохожу над логом. Скорость тысяча, высота пятьсот. Ветер боковой, компенсирую.

— «Стриж», диспетчер, принято. Начинайте разворот.

— «Стриж», выполняю разворот. Ведомый — держи дистанцию.

— «Ласточка», дистанция двести, иду за тобой.

Мы описали плавную дугу над логом и легли на обратный курс. Я вёл «Стриж» почти без усилий — корабль слушался мысли быстрее, чем руки. Краем глаза я видел «Ласточку» — изящную, быструю, послушную своей хозяйке.

— «Стриж», подхожу к точке посадки. Запрашиваю снижение.

— «Стриж», диспетчер, снижение разрешаю до двухсот. Посадка по очереди. Вы первый.

— Принято. «Стриж», снижаюсь до двухсот. Перехожу в посадочный режим. Сопла вертикально вниз. Выпускаю опоры. Зелёные горят. Скорость гашу.

Корабль мягко, почти невесомо опустился на опоры.

— Диспетчер, «Стриж», посадка завершена. Двигатели глушу.

— «Стриж», диспетчер, посадку подтверждаю. Отлично. «Ласточка» — ваша очередь.

— Диспетчер, «Ласточка», снижаюсь. Высота двести. Посадочный режим. Выпускаю опоры. Зелёные горят. Скорость гашу. Касание. Двигатели глушу. Посадка завершена.

Створки ангара сомкнулись над головой, отсекая солнечный свет. В кабине стало тихо. Только дыхание. И сердце, которое всё ещё колотилось где-то в горле. Я сидел в кресле и не мог пошевелиться. Рубеж был пройден. Я перестал быть тем, кем был утром. Теперь я — пилот. По-настоящему.

Я отстегнул фиксаторы и на негнущихся ногах спустился по трапу. Наташка уже стояла внизу, привалившись спиной к опоре «Ласточки», и вид у неё был такой же ошеломлённый. Она молчала. Да и что тут скажешь? Всё уже случилось.

У трапов нас ждали Навис и Хранитель. Навис, прямой и торжественный, как всегда, чуть склонил голову. Хранитель стоял, заложив руки за спину, и смотрел на нас долгим, изучающим взглядом. На мгновение мне показалось, что его губы дрогнули в улыбке.

— Сегодня вы стали пилотами, — произнёс он. — По-настоящему. Поздравляю с первым самостоятельным вылетом.

Он чуть помедлил, а потом добавил — так тихо, что я едва расслышал:

— Я знал, что вы справитесь. Но видеть это своими глазами… Это совсем другое. Спасибо вам.

В кают-компании Домна уже накрыла стол. Горячий чай, лепёшки с мёдом, что-то похожее на яблочный пирог. Мы сидели молча, всё ещё переваривая случившееся. Вита сняла показатели наших браслетов и удовлетворённо кивнула.

— Пульс в норме, — сказала она, и в её голосе прозвучала непривычная теплота. — Давление стабильно. Для первого реального полёта — идеальные показатели. Вы хорошо подготовились.

— Я записал дату в архив базы, — подал голос Мнем. — Двадцать четвёртое марта одна тысяча девятьсот девяносто третьего года. Первый реальный полёт «Стрижа» и «Ласточки». Теперь это официальная история.

Феррум хлопал меня по плечу и улыбался так, будто сам сидел в кабине. А Домна, расставляя тарелки, вдруг тихо сказала:

— Вы уж поешьте, пилоты. А то небось с утра голодные, а я старалась.

Когда чашки опустели, Хранитель поднялся. Он стоял во главе стола, прямой и спокойный, в своём неизменном маршальском кителе. Обвёл нас долгим взглядом.

— Сегодня вы впервые поднялись в небо, — произнёс он. — Но это только начало. Завтра — новый этап. Выход на орбиту и возвращение. Будем двигаться дальше.

Я переглянулся с Наташкой. Орбита. Ещё вчера это казалось далёкой мечтой. А теперь — завтрашний план.

— Мы готовы, — сказал я.

— Мы знаем, — ответил Хранитель. — Поэтому и продолжаем.

Поздним вечером мы поднялись на поверхность. Над Берёзовкой висели звёзды — яркие, крупные, совсем как на симуляторе. Но теперь я знал, что они настоящие. Мы стояли у колодца, и Наташка прижалась плечом к моему плечу.

— Ты как? — спросила она тихо.

— Не знаю, — честно ответил я. — Как будто я всю жизнь шёл к этому дню. А теперь, когда он случился, всё изменилось. И уже не будет как раньше.

— Не будет, — согласилась она. — Мы больше не ученики. Мы — пилоты.

Она взяла меня за руку.

— Знаешь, что я почувствовала, когда «Ласточка» поднялась? — спросила она. — Свободу. Настоящую. Как будто я всю жизнь ходила пешком, а теперь у меня выросли крылья.

— У меня тоже, — сказал я.

Мы направились к домам, но у сельсовета заметили свет в окне. Иван Петрович ещё не ушёл. Мы переглянулись и, не сговариваясь, свернули к знакомой двери.

Он сидел за своим столом, просматривая сводки по ремонту, но, увидев нас, сразу отложил бумаги и снял очки. Оглядел нас — усталых, взъерошенных, со странным блеском в глазах — и всё понял без слов.

— Слетали? — спросил он негромко.

— Слетали, — ответил я.

Мы с Наташкой переглянулись, и она едва заметно кивнула.

— Иван Петрович, — сказал я, — завтра мы выходим на орбиту. В космос. По-настоящему.

Он замер. Рука с очками застыла на полпути к лицу. Несколько секунд он молчал, глядя на нас так, будто видел впервые. Потом медленно опустился на стул.

— В космос, — повторил он. — Завтра. Вы двое. На орбиту.

— Да, — сказала Наташка. — Первый полёт за пределы атмосферы. Хранитель сказал — пора.

Иван Петрович долго молчал. Потом надел очки, снял их снова, протёр платком. Мы стояли перед ним — два деревенских пацана, которых он знал с пелёнок. Один научился летать. Вторая теперь полевой медик. И оба завтра уйдут в космос.

— Значит, вот так, — проговорил он наконец. — Я-то думал, вы просто полетали над полями. А вы, оказывается, уже к звёздам собрались.

— Мы вернёмся, — сказал я. — Это просто тренировка. Один виток и посадка.

— Знаю, что вернётесь, — он вдруг улыбнулся — тепло, почти по-отечески. — Вы у меня такие — всегда возвращаетесь.

Он обвёл нас взглядом, словно что-то для себя решая, а потом вдруг посерьёзнел.

— Иван Петрович, — спросил я, чтобы немного разрядить тишину, — а как сев проходит? Мы сегодня совсем из графика выпали. Укладываетесь?

Он кивнул, отодвинул бумаги и достал из ящика стола потрёпанный блокнот. Перелистнул несколько страниц.

— Два дня как вышли в поле, — начал он, надевая очки. — Не всё гладко, конечно. Без поломок не обходится. На втором ДТ-75 вчера гидравлика потекла — шланг старый, хоть и меняли. Но Степаныч на месте перехомутал, к вечеру трактор уже работал. Сегодня утром на «Беларусе» карбюратор забарахлил — чихает, глохнет. Прямо посреди делянки встал. Хорошо, что у нас теперь запчасти есть — послали в боксы, через час привезли. Тоже починили.

— А с полями как? — спросила Наташка.

— Поля — по-разному. Ближние, те, что у Берёзовки и у Малиновки, уже почти засеяли. Земля там суглинок, просохла хорошо. Тракторы идут ровно, сеялки не забиваются. На восьми полях уже зерно лежит. На дальних хуже — почва тяжёлая, влага ещё стоит. Особенно на двенадцатом и пятнадцатом — там, где вы весной прошлого года разведку делали, помните?

— Помним, — кивнул я.

— Вот там грязь. Трактор буксует, приходится в две смены гонять, чтобы успеть. Но в целом пока укладываемся в график. Из двадцати трёх полей, что намечены на эту неделю, засеяно четырнадцать. Завтра и послезавтра, если погода не подведёт, должны ещё семь одолеть. Потом — передышка на день-два, техосмотр, и дальше.

Он закрыл блокнот и снял очки.

— Так что вы не переживайте. Сев идёт. Не идеально, но своими руками справляемся. А вы своё дело делаете. И, судя по тому, что я вижу, делаете хорошо. А теперь идите спать. Завтра на орбиту. Я за вас буду молиться. Хоть и не верю. Ну, по-своему.

Он хмыкнул и махнул рукой. Мы вышли на крыльцо. Звёзды висели над Берёзовкой — яркие, крупные, настоящие. Где-то там, совсем скоро, мы выйдем на орбиту. А потом — дальше. К Сатурну. Но это будет завтра. А сегодня мы впервые поднялись в небо. По-настоящему.

Глава 35 Рука

Утро началось с крика.

Я был в боксах, помогал Степанычу менять масло на четвёртом «Беларусе», когда дверь распахнулась и в проёме возникла Наташка. Лицо у неё было белое как мел, глаза — огромные, сухие, но в них стояло что-то такое, отчего у меня всё внутри оборвалось.

— Олег, — сказала она, и голос её дрогнул, — папе плохо. Совсем плохо. Он в районной больнице. Врачи только что звонили. Говорят, всё, что могли, сделали. Но нужно дальше лечить, а у них условий нет. Нужны квоты, нужно ехать в областную больницу, а это месяцы ожидания. Его выписывают домой. Просто выписывают. Говорят: «Ждите». А он не может ждать, Олег. Ты бы видел его руку…

Я бросил ветошь. Положил руку ей на плечо и одновременно мысленно коснулся браслета.

— Хранитель, Вита, — позвал я, стараясь, чтобы мысль звучала чётко. — У нас срочная ситуация. Отцу Наташи нужна медицинская помощь, которую районная больница оказать не может. Его выписывают. Мы забираем его и едем к вам. Вы сможете помочь?

Ответ пришёл почти мгновенно — Хранитель, как всегда, был краток:

— Поможем. Везите.

И сразу же — голос Виты, спокойный и деловой:

— Я готовлю капсулу. Как скоро вы будете? Мне нужно знать точное время, чтобы настроить протокол.

— Дорога до райцентра и обратно, плюс время на выписку, — прикинул я. — Часа полтора, не меньше. Может, два.

— Достаточно. Я буду ждать в приёмном покое. Везите его сразу в медицинский отсек.

— Принято. Спасибо.

Наташка, заметив мой отсутствующий взгляд, всё поняла.

— Они помогут? — спросила она тихо.

— Да. Вита уже готовит капсулу. Поехали.

— Где Иван Петрович?

— У себя.

— Идём.

Иван Петрович сидел за столом, просматривая сводки по севу. Увидев наши лица, он сразу всё понял. Молча выслушал Наташку, снял очки, потёр переносицу.

— Значит так, — сказал он. — «Уазик» берём. За руль сяду я. Вы ещё дети, прав у вас нет. Поехали.

Мы не стали ждать. «Уазик» завёлся с пол-оборота. Иван Петрович сел за руль, мы с Наташкой — сзади, и машина рванула в райцентр. Всю дорогу она молчала, сжимая край куртки побелевшими пальцами.

Районная больница оказалась двухэтажным кирпичным зданием с облупившейся краской. Внутри пахло хлоркой и лекарствами. Дядя Сергей сидел на краю койки, уже одетый, и ждал. Рука его была замотана свежими бинтами, сквозь которые проступало что-то тёмное. Глаза — запавшие, с тем самым выражением, какое бывает у людей, которые уже всё для себя решили.

Рядом стояла тётя Вера с узелком в руках. Увидев нас, она бросилась навстречу.

— Наташа! Олег! Иван Петрович! Слава Богу! Врачи говорят — всё. Отправляют домой. А я смотрю на него и вижу: хуже ему. Куда ж домой-то? В область надо, а квот нет…

— Всё будет хорошо, мам, — тихо сказала Наташка.

В этот момент в палату вошёл пожилой врач в мятом халате. Увидев нас, он развёл руками:

— Забираете? Ну, забирайте. Мы сделали всё, что могли. Инфекцию приостановили, но рубцы глубокие, нужна пластика. Тут мы бессильны. В областной больнице оборудование есть, но сами знаете — очереди. Будем надеяться, что дождётся.

— Спасибо вам, доктор, — сказала Наташка.

Врач кивнул и вышел. Тётя Вера хотела было остаться, но Наташка вдруг взяла её за руку:

— Мам, поедем с нами.

— Куда?

— Я тебе всё покажу. Ты должна увидеть. Я больше не хочу от тебя скрывать.

Тётя Вера перевела взгляд с дочери на мужа, потом на меня. Я молча кивнул. Она накинула платок и вышла с нами.

В «уазике» разместились впятером: Иван Петрович за рулём, дядя Сергей и тётя Вера сзади, мы с Наташкой на откидных сиденьях. Всю дорогу молчали. Дядя Сергей прижимал больную руку к груди. Тётя Вера держала его за здоровую ладонь и беззвучно шевелила губами — то ли молилась, то ли просто уговаривала себя не плакать.

Иван Петрович, не дожидаясь указаний, свернул на просёлок, ведущий за Чусовую. Туда, где ещё недавно высилась гора металлолома. Теперь здесь было пусто — только ровная, утоптанная площадка и кромка леса впереди. Мы не успели остановиться, как земля перед машиной дрогнула. Из-под снега, разрывая дёрн, бесшумно поднялись две гигантские створки, и между ними открылся пологий спуск, уходящий в глубину холма. За спуском горел мягкий зеленоватый свет.

Тётя Вера ахнула и перекрестилась. Дядя Сергей только головой покачал.

— Ну и дела, — пробормотал он.

Иван Петрович заглушил двигатель и обернулся к нам.

— Дальше вы сами. Я здесь подожду.

— Иван Петрович, — сказал я, — вы же уже знаете. Пойдёмте.

Он помедлил, потом кивнул и вышел из машины.

Мы помогли дяде Сергею выбраться. На развилке туннелей нас уже ждала Вита. Она выступила из тени, в своём белом халате, и тётя Вера вздрогнула.

— Это врач, мам, — сказала Наташка. — Очень хороший врач.

— Здравствуйте, — спокойно произнесла Вита. — Пройдёмте. Капсула готова.

Медицинский отсек встретил нас мягким зеленоватым светом и запахом озона. Вдоль стен стояли прозрачные саркофаги, и тётя Вера, увидев их, вцепилась в мужа.

— Господи, что это? — прошептала она.

— Медицинская капсула, — ответила Вита. — Технология, которая пока недоступна вашей цивилизации. Не бойтесь. Это безопасно.

Дядя Сергей сел на край раскрытого саркофага, и Вита осторожно разбинтовала его руку. Под бинтами картина была тяжёлая: шрамы воспалены, кожа натянута, пальцы почти не сгибаются.

— Рубцовая контрактура с начинающимся некрозом тканей, — констатировала Вита. — Если бы вы ждали квоту, через месяц было бы поздно. Но сейчас всё поправимо. Капсула справится. Наталья, хочешь вести процесс сама?

Наташка кивнула. Губы её дрожали, но руки были твёрдыми.

— Пап, — сказала она, — ложись. Я буду рядом.

Он лёг. Крышка саркофага плавно опустилась, и по её поверхности пробежала волна света. Внутри что-то тихо зашипело.

— Это специальный газ, — пояснила Вита, заметив испуганный взгляд тёти Веры. — Безопасный седативный препарат. Сергей уснул. Он не чувствует боли. Всё идёт хорошо.

Наташка сама выбирала протокол, сама настраивала параметры, а Вита стояла рядом и только следила за показателями на голограмме. Тётя Вера смотрела на всё это широко раскрытыми глазами. Я стоял у стены и молчал. Иван Петрович — рядом со мной, скрестив руки на груди.

Час прошёл незаметно. Когда крышка наконец поднялась, дядя Сергей открыл глаза, сел и посмотрел на свою руку. Воспаление ушло. Шрамы остались, но стали заметно бледнее и мягче. Пальцы шевелились — не идеально, но уже гораздо лучше, чем утром.

— Как вы себя чувствуете? — спросила Вита.

— Боль ушла, — сказал он хрипло. — Совсем.

— Это первый сеанс, — пояснила Вита. — Потребуется ещё три. После четвёртого рука будет как новая.

Тётя Вера бросилась к мужу, обняла его и заплакала — на этот раз не от страха, а от облегчения.

— Серёжа… — только и смогла выговорить она.

— Всё хорошо, Вер, — он погладил её по голове здоровой рукой. — Ты посмотри, что наша дочка умеет.

— Наташа… — Тётя Вера подняла глаза на дочь. — Откуда? Как?

— Мам, пап, — сказала Наташка, — я вам сейчас всё покажу.

Мы вышли из медицинского отсека и прошли в кают-компанию. Там горел мягкий свет. За длинным овальным столом, в своём неизменном маршальском кителе, сидел Хранитель. Рядом — Мнем, почти прозрачный в своём углу. Техн поправил очки. Феррум, в рабочем комбинезоне, широко улыбнулся. Навис разворачивал голограмму. А Домна, в ситцевом платье, уже расставляла на столе тарелки с пирогами и горячим чаем.

Тётя Вера замерла на пороге. Она смотрела на Хранителя — и я видел, как её разум отказывается верить.

— Этого не может быть, — прошептала она.

— Может, мам, — тихо сказала Наташка. — Только это не человек. Это ИскИн — искусственный интеллект. Все они — не люди. Но они наши друзья. Они помогли нам. И книги, и детали, и всё, что мы сделали за этот год, — всё благодаря ним. Я учусь здесь. Мы с Олегом учимся. Мы готовимся лететь к Сатурну. Чтобы спасти базу. Чтобы спасти их.

— К Сатурну? — переспросил дядя Сергей.

— Да, пап. Мы — пилоты. У нас есть корабли. Они стоят в ангаре на первом уровне. Мы уже летали над Берёзовкой. Вчера. Навис, покажи, пожалуйста.

Навис развернул голограмму. В воздухе повисло трёхмерное изображение «Баклана» — сто пятьдесят метров тускло-серого металла, четыре двигателя, шесть опор. Дядя Сергей подался вперёд, и я видел, как его глаза расширяются. Тётя Вера прижала ладонь к губам.

— Вот на этом мы летаем, — сказала Наташка. — У Олега «Стриж», у меня «Ласточка». Два корабля. Мы уже были в небе. А скоро будем на орбите.

Дядя Сергей переглянулся с женой. Потом повернулся к Ивану Петровичу.

— Иван Петрович, — сказал он медленно, — ты всё это знал?

— Знал, — кивнул Иван Петрович. — Уже месяца три как.

— И молчал?

— А что я должен был сказать? Что под нашими полями стоит корабль, который построили не люди? Что наши дети готовятся лететь к звёздам? Я слово дал. И вам советую.

Тётя Вера, всё ещё не в силах отвести взгляд от голограммы, вдруг тихо спросила:

— Это вы… вы нам помогли? С урожаем? С техникой?

— Мы, — ответил Хранитель с лёгким грузинским акцентом. — Добрый вечер, Вера. Я рад, что вы наконец здесь.

Домна выступила вперёд с подносом:

— Вы уж садитесь, гости дорогие. Пироги стынут. И Сергею после капсулы поесть надо обязательно.

Мы сели за стол. Дядя Сергей ел молча, всё ещё оглядывая кают-компанию. Тётя Вера пила чай, и руки её дрожали, но слёз уже не было. Наташка сидела между ними.

— Значит, — проговорил дядя Сергей, — всё это время вы нас оберегали. А мы и не знали.

— Так было надо, — сказала Наташка. — Чем меньше людей знают, тем безопаснее. Но теперь ты здесь. И мама здесь. И я прошу вас: то, что вы увидели, должно остаться в тайне. Ради нас. Ради деревни. Ради всего, что мы строим.

— Мы будем молчать, — сказала тётя Вера. — Ради вас.

Дядя Сергей кивнул. Потом вдруг усмехнулся — криво, но почти по-доброму.

— Значит, вот почему вы такие, — сказал он. — А я-то думал — повзрослели просто. Ладно. Мы будем немы. А ты, — он повернулся к Наташке, — ты у меня молодец. И врач, и пилот.

— Горжусь тобой, дочка, — тихо добавила тётя Вера.

Иван Петрович, сидевший с краю, поднял кружку с чаем.

— За детей. И за всё, что они делают.

— За детей, — повторили мы хором.

Поздним вечером мы поднялись на поверхность. Иван Петрович вышел первым, за ним — дядя Сергей и тётя Вера. Мы с Наташкой замыкали. Уже у «уазика» дядя Сергей остановился и повернулся ко мне. Взгляд у него был усталый, но спокойный.

— Олег, — сказал он негромко, — а твои родители? Они в курсе, чем вы на самом деле занимаетесь?

Я помолчал. Этот вопрос я задавал себе каждый день. И каждый раз откладывал ответ.

— Пока нет, — сказал я честно. — Отец что-то подозревает. Он говорил со мной ещё осенью. Сказал, что видит, как я меняюсь. И добавил: «Я не спрашиваю, что с тобой происходит. Но если нужна помощь — дай знак». А мама… мама просто волнуется. Я им пока не рассказывал. Не потому, что не доверяю. А потому, что боюсь за них. Чем меньше людей знают, тем безопаснее.

Дядя Сергей выслушал, кивнул каким-то своим мыслям и вдруг сказал:

— Знаешь, Олег, это неправильно. Мы с Верой теперь всё знаем. Иван Петрович знает. А твои родители — нет. Получается, ты им не доверяешь. А они волнуются. Мать, наверное, ночами не спит. Это надо исправить.

— Я знаю, — ответил я. — Но не знаю, как.

— А тут и думать нечего, — он чуть усмехнулся. — Завтра вечером ждём тебя и твоих родителей у нас. Посидим, поговорим. Расскажешь им всё. Мы с Верой поможем. Это будет правильно и честно.

Он повернулся к Ивану Петровичу:

— Ты тоже приходи, Иван Петрович. Ты теперь с нами. Вся команда соберётся — вместе и поговорим. А родные и самые близкие никогда не подведут.

Иван Петрович молча кивнул. В его глазах мелькнуло что-то тёплое.

— Всё будет хорошо, поверь мне, — добавил дядя Сергей уже мне. — Твой отец — мужик крепкий. Он поймёт. А мать… матери всегда понимают. Главное — не врать.

— Хорошо, — сказал я. — Завтра вечером.

— Вот и ладно.

Он хлопнул меня по плечу здоровой рукой и сел в «уазик». Тётя Вера, проходя мимо, легко коснулась моего плеча и улыбнулась — впервые за весь день.

Иван Петрович развёз Семёновых по домам, а мы с Наташкой остались у колодца. Она уже успокоилась, но всё ещё прижималась к моему плечу.

— Завтра, — тихо сказала она. — Ты готов?

— Готов, — ответил я. — Пора.

Она кивнула и взяла меня за руку. Мы ещё постояли немного, глядя на звёзды. Впереди был трудный разговор, но я знал, что делаю. Пора было перестать прятаться.

Она вдруг заплакала — беззвучно, уткнувшись в моё плечо. Я обнял её.

— Ты сделала это, — сказал я. — Сама. Ты его вылечила. И маме рассказала.

— Знаю, — прошептала она. — Но мне всё равно страшно. Теперь они знают. Теперь нас больше. И если что-то пойдёт не так…

— Не пойдёт, — сказал я. — Потому что мы вместе.

Она вытерла слёзы и подняла голову. Глаза у неё ещё блестели, но в них уже горел тот самый огонёк, который я так хорошо знал.

— Спасибо тебе, — сказала она.

— За что?

— За то, что ты рядом.

Она вдруг подалась вперёд и поцеловала меня. Не так, как раньше — легко, почти невесомо, украдкой. А по-настоящему. Страстно. Так, что у меня перехватило дыхание, а мир вокруг на мгновение исчез. Я почувствовал её тепло, её дрожь, её руки, сжавшие мои плечи. В этом поцелуе было всё: благодарность, страх, который наконец отпустил, и что-то ещё — то, что зрело между нами долгие месяцы и чему мы оба не давали выхода.

Когда она отстранилась, её глаза сияли, а дыхание было таким же сбивчивым, как у меня.

— Это за всё, — тихо сказала она. — За то, что ты есть. За то, что не оставил меня. За то, что мы вместе прошли через всё это.

Я не знал, что ответить. Просто обнял её и прижал к себе. Она положила голову мне на плечо, и мы ещё долго стояли у колодца, глядя на звёзды.

Браслет на запястье потеплел, и в голове прозвучал голос Хранителя:

— Олег, Наташа. Вылет на орбиту переносится до полного выздоровления Сергея. Это не обсуждается.

— Принято, — ответил я. — Спасибо.

Наташка кивнула. Мы ещё постояли немного, глядя в небо. Орбита подождёт. Сейчас важнее другое. Мы были вместе. И это было единственное, что по-настоящему имело значение.

Глава 36 Разговор

Весь день я не находил себе места. Утром, как обычно, пошёл в боксы помогать механизаторам, но работа валилась из рук. Я дважды уронил гаечный ключ, перепутал масляные фильтры и в конце концов получил от Степаныча шутливый подзатыльник: «Иди уже, герой, от тебя сегодня толку как от козла молока». Я и пошёл. Бродил по деревне, заходил к колодцу, потом к школе, потом просто стоял у околицы и смотрел, как ветер гонит по небу низкие весенние тучи.

Вечером Наташка нашла меня у старой яблони. Она взяла меня за руку и ничего не спросила — просто постояла рядом, давая мне собраться с мыслями.

— Пора? — спросила она тихо.

— Пора.

Мы пошли к моему дому. Отец, как всегда в это время, сидел на кухне с газетой, мать хлопотала у печки. Увидев нас, оба насторожились. Я глубоко вздохнул и сказал:

— Мам, пап, нам надо поговорить. Не здесь. Дядя Сергей приглашает нас всех к себе.

— К Сергею? — мать удивлённо подняла брови, но, увидев моё лицо, осеклась и молча накинула платок.

Отец ничего не сказал. Он отложил газету, надел свою неизменную телогрейку и первым вышел за дверь.

Дом Семёновых встретил нас теплом и запахом пирогов. Тётя Вера хлопотала у стола, дядя Сергей, уже с заметно поправившейся рукой, разливал чай. В углу, у кадки с фикусом, сидел Иван Петрович. Он кивнул нам и подвинулся, освобождая место.

— Ну, раз все в сборе, — сказал дядя Сергей, когда мы расселись за столом. — Я позвал вас всех, потому что так будет правильно. То, что Олег с Наташей делают, касается теперь каждого из нас. И я не хочу, чтобы между нами оставались тайны.

Он кивнул мне. Я встал, чувствуя, как колотится сердце где-то в горле. Мать смотрела на меня с тревогой, отец — с тем самым спокойным, изучающим взглядом, каким всегда смотрел на тракторный двигатель перед тем, как найти неисправность.

— Мам, пап, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — То, что я сейчас расскажу, может показаться вам невероятным. Но это правда. Всё, что случилось со мной и с Наташей за этот год, — правда. Я начну с самого начала.

Я перевёл дыхание.

— Двадцать пятого апреля, почти год назад, я поехал на разведку дальних полей. Помните, мы тогда готовились к севу, и Иван Петрович сказал, что нам нужно осваивать новые земли. Пятнадцатое поле, за Лебяжьим логом. Наташа должна была ехать со мной, но её отправили на ферму, и я поехал один. Добрался до лога, оставил велик, пошёл пешком. Поле и правда оказалось отличным, но с севера к нему подступал глубокий овраг, заросший ольшаником. Я пошёл вдоль кромки — и увидел оползень. Свежий, видно, весенние воды подмыли склон. И из-под земли торчало что-то странное. Металлическая плита, гладкая, зеленоватая. Я тронул её — и она ушла в сторону. Открылся проход. Туннель, уходящий вниз.

Мать слушала, не дыша. Отец подался вперёд.

— Я спустился, — продолжал я. — Шёл долго, с фонариком. Коридор, двери, какие-то залы. Ящики, стеллажи, непонятные приборы. А потом в одной из комнат зажёгся свет. И из тени вышел человек. В военной форме. С усами. Это был Сталин.

— Господи… — прошептала мать.

— Только это был не Сталин. Это был искусственный интеллект. Управляющая система древнего подземного комплекса. Он выбрал этот облик, потому что прочитал мои мысли и понял, что для меня это самый убедительный образ. Он назвал себя Хранителем. И с этого дня всё изменилось.

Я поднял руку и сосредоточился. На запястье проступила тонкая зеленоватая полоска — та самая, которую я так долго прятал от посторонних глаз.

— Он надел мне на руку браслет. Точнее, он растворился в коже, стал невидимым. Через него я могу говорить с искинами на расстоянии. Через него они передают мне знания. Через него я управляю кораблём. Это нейроинтерфейс. Технология, которая намного опережает всё, что есть на Земле.

Отец, не отрываясь, смотрел на браслет.

— Я долго не мог никому рассказать, — продолжал я. — Хранитель сказал: «Если кто-то узнает, может начаться такое, что никакой урожай не спасёт». И я молчал. Даже Наташе. Но она всё равно что-то чувствовала. Спрашивала, что со мной происходит. И однажды, в мае, я не выдержал. Привёл её на базу. Мы тогда вместе пахали пятнадцатое поле, а вечером я сказал: «Идём, я тебе кое-что покажу». Она увидела Хранителя. И узнала то же, что и я. А потом случилось то, чего я сам не ожидал. Оказалось, что Хранитель не один. Их семеро.

Я обвёл взглядом комнату, чувствуя, как тепло нарастает в браслете.

— Они здесь.

Воздух в углу комнаты дрогнул первым. Мать тихо ахнула и схватилась за край стола. Из пустоты, словно соткавшись из теней, выступила женщина в белом халате поверх строгого серого платья. Седые волосы, спокойный, изучающий взгляд.

— Это Вита, — сказал я. — Медицинский искин. Она следит за нашим здоровьем с самого начала. И она помогла вылечить руку дяди Сергея. Лучший врач, какого можно представить.

Вита молча поклонилась и осталась стоять у стены.

Следом, поправив очки, материализовался пожилой мужчина в старомодном костюме-тройке. Он держался чуть настороженно, но вежливо.

— Техн. Инженерный искин. Он отвечает за производственные линии. Те детали, что мы получаем для тракторов и комбайнов, изготовлены под его контролем. Ресурс — кратно выше заводского.

Техн сухо кивнул и отступил на шаг.

Третьим появился Феррум. Крепкий, в рабочем комбинезоне, с широкой улыбкой на лице. Он потирал руки, будто только что оторвался от какого-то механизма.

— Феррум, ремонтный искин. Он помогал нам с запчастями. И с металлоломом. И с дронами, которые расчищали туннель. Вся техника, что сейчас в совхозе на ходу, прошла через его руки.

— Можно и так сказать, — хмыкнул Феррум и подмигнул дяде Сергею. — Сергей, ты как руку-то? Уже лучше?

— Лучше, — ответил тот, усмехнувшись. — Спасибо.

Четвёртой возникла Домна. В своём неизменном ситцевом платье, с подносом, на котором дымились свежие пироги. Она поставила поднос на стол и улыбнулась — тепло, по-домашнему.

— Домна. Бытовой искин. Она заведует уютом. Это она пекла те лепёшки, что мы ели в первый день. И она приготовила пироги для вас.

— Угощайтесь, гости дорогие, — сказала Домна, раскланиваясь.

Пятым, бесшумно и почти незаметно, из угла выступил Мнем. Он был полупрозрачным, словно сотканным из воздуха и света, и мать, увидев его, тихо охнула.

— Мнем. Архивариус. Хранитель знаний. Книги по агротехнике, что вы нашли на чердаке — это его работа. Он перевёл их с языка Строителей на русский. И он продолжает учить нас с Наташей. Истории, тактике, астрофизике, боевым искусствам.

— Очень способные ученики, — негромко произнёс Мнем и отступил в тень.

Шестым, развернув на мгновение голограмму с картой звёздного неба, появился Навис. Сухой, собранный, в военном кителе без знаков различия.

— Навис. Навигация и связь. Он учит нас пилотировать корабли. Рассчитывает маршруты.

Навис молча склонил голову и остался стоять у окна.

И наконец, последним, в центре комнаты материализовался Хранитель. Маршальский китель, усы, знакомый прищур. Мать замерла, не в силах отвести взгляд. Отец медленно поднялся со стула.

— Хранитель, — сказал я. — Управляющий искин. Он руководит всем комплексом. Он говорил со мной в первый день. И он принял решение помогать нам.

— Здравствуйте, — произнёс Хранитель с лёгким грузинским акцентом. — Я рад, что вы наконец здесь. Вы вырастили достойных детей. Спасибо вам.

Повисла тишина. Потом отец, всё ещё стоя, медленно произнёс:

— Значит, это правда. Всё, что он рассказал, — правда.

— Правда, — подтвердил Хранитель. — И я рад, что вы теперь с нами.

Я продолжал рассказ — уже при искинах, которые стояли вдоль стен и слушали вместе с родителями. Рассказал про тренировки в рукопашном бое, про первые вылеты, про то, как мы с Наташей освоили ручное управление, а потом и нейроинтерфейс. Про симуляторы и про то, как мы впервые поднялись в настоящее небо. Про то, что Наташа теперь ещё и полевой медик. Про то, как осенью прошлого года перед нами встал вопрос: где брать запчасти для техники, которой у нас стало вдвое больше после объединения. Искины могли изготовить любые детали, но им было нужно сырьё — металл. Мы придумали собирать металлолом по всей округе, дроны переносили его на базу, а Феррум и Техн превращали в новые шестерни, втулки и подшипники. Но легендировать это было невозможно. И тогда мы решились посвятить в тайну Ивана Петровича.

Я повернулся к нему. Он сидел, положив руки на стол, и слушал, не перебивая.

— Иван Петрович был единственным, кто мог объяснить появление запчастей, — сказал я. — Его авторитет, его связи, его репутация — всё это делало легенду про военные склады и конверсию правдоподобной. Мы привели его на базу. Он увидел то же, что и вы. И дал слово молчать. И ни разу нас не подвёл.

Отец перевёл взгляд на Ивана Петровича. Долго смотрел на него, словно видел впервые.

— Иван Петрович, — сказал он медленно, — так ты всё это время знал?

— Знал, — спокойно ответил Иван Петрович. — С ноября. Они пришли ко мне, когда поняли, что без моей помощи не справятся. И я рад, что они это сделали. Потому что иначе мы бы не подняли совхоз. И твой сын, и твоя будущая невестка, — он кивнул на Наташку, отчего та мгновенно покраснела, — они не просто герои. Они — наше будущее. И я горжусь, что имею к этому отношение.

— А ты бы нам сказал? — спросил отец.

— Нет, — честно ответил Иван Петрович. — Не имел права. Они взяли с меня слово. И я его держал.

Отец помолчал, потом вдруг хмыкнул — почти как Иван Петрович, когда тот был чем-то доволен.

— Ладно, — сказал он. — Я тебя понимаю.

Я перевёл взгляд на дядю Сергея и тётю Веру, сидевших рядом.

— А с дядей Сергеем, — продолжил я, — всё вышло иначе. Мы не планировали раскрываться так рано. Но когда врачи сказали, что ему нужна операция, а квот нет и ждать нельзя, Наташа не могла остаться в стороне. Она уже училась у Виты, уже знала, как работать с медицинской капсулой. И выбора не было: либо мы везём его на базу и лечим, либо он теряет руку. Мы решились. И вместе с ним всё узнала и тётя Вера.

Я обвёл взглядом родителей.

— И вы должны знать главное. Мы бы всё равно пришли к вам. Потому что когда мы полетим к Сатурну, нас не будет две недели. Скрыть такое отсутствие невозможно. Так что этот разговор был неизбежен. Просто он случился чуть раньше, чем мы планировали.

Мать, слушавшая всё это молча, вдруг всхлипнула и покачала головой.

— Две недели… — прошептала она. — Ты будешь где-то там, у звёзд, а я тут… Две недели с ума сходить…

— Мам, — я подошёл к ней и взял за руку, — я вернусь. Мы оба вернёмся. Это не опаснее, чем на тракторе в поле работать. Просто чуть дальше.

Отец молчал. Потом вдруг сказал:

— Я рад, что ты рассказал. Лучше знать правду, чем гадать.

— Но ты так и не сказал, на чём вы летаете, — заметил отец, и в его голосе прозвучал неподдельный интерес.

Я повернулся к Навису.

— Навис, покажи им, пожалуйста.

Навис шагнул вперёд и развернул голограмму. В воздухе над столом повисло трёхмерное изображение «Баклана» — сто пятьдесят метров тускло-серого металла, два коротких крыла, скошенных назад, четыре массивных двигателя, шесть опор. Мать ахнула. Отец подался вперёд, вглядываясь в детали.

— Это «Баклан», — негромко произнёс Навис. — Лёгкий транспортный корабль малого класса. Длина — сто пятьдесят метров, размах крыльев — шестьдесят. Сухая масса — около восьмисот тонн, максимальная взлётная — тысяча двести. Корабль стоит на шести опорах. Двигатели — четыре комбинированные маршевые установки на изотопе Гелий-3. Запаса топлива хватает примерно на двадцать тысяч часов полёта — около двух лет непрерывной работы.

Он увеличил изображение, показав внутреннее устройство.

— Кабина рассчитана на двух пилотов. Основное управление — через нейроинтерфейс, резервное — ручное, с помощью джойстиков. Жилой отсек — две каюты, санитарный блок, пищевой синтезатор. Автономность — до шести месяцев без пополнения запасов. Грузовой трюм — пятьдесят тонн полезной нагрузки. В корме — рампа для загрузки. Корабль способен садиться на планеты с атмосферой, на астероиды, стыковаться с орбитальными станциями. И свободно летать внутри звёздной системы.

Он помедлил, обвёл взглядом собравшихся и добавил:

— Однако вы должны знать: на этих кораблях нет гипердрайва — устройства, предназначенного для полёта между звёздами. Поэтому мы заперты в Солнечной системе. Возможно, на станции у Сатурна окажется корабль, оборудованный им, но, скорее всего, его там нет. А это значит, что ваша миссия — не только про спасение базы. Это про будущее. Если мы не достанем стержни, мы умрём здесь. И никто никогда не узнает, что мы были.

В комнате повисла тишина. Отец первым нарушил её:

— Значит, вы не можете улететь к себе домой?

— Не можем, — спокойно ответил Хранитель. — Наш дом теперь здесь.

— И на этом вы летите? — тихо спросила мать.

— На этом, — ответил я. — У нас два таких корабля. «Стриж» — мой. «Ласточка» — Наташина. Мы уже поднимались на них в небо. А скоро выйдем на орбиту.

— Господи… — только и выдохнула она.

Отец долго смотрел на голограмму, потом перевёл взгляд на меня.

— Значит, ты теперь пилот, — сказал он медленно. — Настоящий.

— Настоящий, — подтвердил я.

Иван Петрович поднял кружку с чаем:

— За Олега. За Наталью. И за то, чтобы у них всё получилось.

— За них, — эхом отозвались все за столом.

Мы ещё долго сидели и говорили. Обо всём. О кораблях, об искинах, о предстоящем полёте на орбиту. О том, что Иван Петрович будет держать совхоз, пока мы будем лететь к звёздам. О том, что после возвращения мы продолжим учиться и готовиться к главной миссии.

А когда разговор наконец стих и гости стали расходиться, мы с Наташкой вышли на крыльцо. Звёзды над Берёзовкой висели низко и ярко. Ветер стих, и в тишине было слышно, как где-то далеко, у Лебяжьего лога, пробует голос первая весенняя птица.

— Ну вот, — сказала она тихо. — Теперь все знают.

— Да. И знаешь… — я глубоко вздохнул, чувствуя, как с плеч упал огромный груз, — больше никаких тайн.

Она прижалась к моему плечу, и мы ещё долго стояли, глядя в небо. Где-то там, среди звёзд, висела станция, к которой нам предстояло лететь. Но теперь я знал: за нами — семья. И мы справимся.

Глава 37 Рывок

Четвёртый сеанс лечения дяди Сергея завершился в субботу утром. Я стоял у стены медицинского отсека и смотрел, как Вита поднимает крышку капсулы. Дядя Сергей сел, сжал и разжал пальцы. Шрамы почти исчезли — остались только тонкие, едва заметные линии. Рука двигалась свободно, без боли, без скрипа.

— Ну вот, — сказала Вита, отключая капсулу. — Регенерация завершена. Рука полностью функциональна. Можете возвращаться к работе.

Дядя Сергей поднял руку перед собой, повертел, согнул в локте. Потом вдруг встал и крепко, по-мужски, обнял Наташку. Она уткнулась лицом в его плечо и заплакала — беззвучно, как тогда, у колодца.

— Спасибо, дочка, — тихо сказал он. — Ты мне жизнь вернула.

— Ты сам вернулся, — ответила она.

Мы поднялись на поверхность, и дядя Сергей, всё ещё не веря, пошёл в боксы. А мы с Наташкой спустились обратно — потому что Хранитель назначил общий сбор в кают-компании.

За столом сидели все семеро искинов. Иван Петрович тоже был здесь — он теперь официально входил в наш внутренний круг и присутствовал на всех важных совещаниях. Хранитель поднялся, обвёл нас взглядом и сказал коротко:

— Сергей здоров. Полёт на орбиту перенесён не будет. Начинаем подготовку. С сегодняшнего дня — ускоренный курс. Времени мало.

Он чуть помолчал, а потом перевёл взгляд на Ивана Петровича.

— Иван Петрович, вы с нами уже несколько месяцев. Вы доказали свою преданность делу и умение хранить тайну. Теперь вы не просто председатель совхоза и не просто хранитель секрета. Теперь вы — часть экипажа. И вам нужен инструмент.

Хранитель кивнул Вите. Та выступила вперёд, держа на ладони тонкий, тускло блестящий браслет — такой же, какой когда-то надела мне, а потом и Наташке.

— Это коммуникатор, Иван Петрович, — пояснил Хранитель. — Такой же, как у Олега и Наташи. Через него вы сможете говорить с нами. Мы будем на связи всегда, где бы вы ни находились.

Иван Петрович снял очки, протёр их и посмотрел на браслет. Потом, без лишних слов, протянул левую руку. Вита аккуратно застегнула браслет на его запястье. Тонкая полоска обхватила руку, стянулась — и исчезла. Иван Петрович вздрогнул, но тут же взял себя в руки.

— Он приживётся через несколько часов, — сказала Вита. — Пока может немного покалывать. Это нормально.

— Я понял, — спокойно ответил он. — Спасибо за доверие.

И подготовка началась.

Навис гонял нас на симуляторах до седьмого пота. Он смоделировал полный профиль орбитального полёта: взлёт, набор высоты, выход из атмосферы, стабилизация на низкой околоземной орбите, манёвры, сход с орбиты и посадка. Всё — в ручном режиме. Никаких поблажек, никаких скидок.

— Олег, ты опаздываешь с компенсацией рыскания на сорок градусов! — гремел его голос в коммуникаторе. — Наташа, скорость гашения слишком высокая, на такой тяге вас размажет по капсуле! Ещё раз!

Мы проходили профиль снова и снова. Взлёт, орбита, посадка. Взлёт, орбита, посадка. К концу третьего дня я уже чувствовал корабль как продолжение собственного тела. Наташка, всегда более резкая и точная, довела свои манёвры до автоматизма.

На четвёртый день Навис объявил:

— Аварийный профиль. Отказ двух двигателей при входе в атмосферу. Компенсация только рулём и оставшимися двигателями. Поехали.

Мы справились. С третьей попытки, но справились.

В перерывах между полётами Феррум и Мнем занимались со мной. Телекинез, проявившийся так неожиданно в тот вечер с ложкой, требовал тренировок не меньше, чем пилотирование. Я уже мог поднимать три гайки одновременно и удерживать их в воздухе до минуты. Но Феррум хотел большего.

— Строители называли это «толчком», — объяснял он, пока я пытался сдвинуть с места небольшую металлическую болванку. — Но это не просто толчок. Это проекция воли. Ты должен не приказывать предмету — ты должен верить, что он уже там, куда ты его посылаешь.

Я закрыл глаза и представил, что болванка уже лежит в углу зала. Представил так ясно, как только мог. Почувствовал её вес, её холод. И захотел, чтобы она оказалась там.

Болванка дрогнула, приподнялась над столом и медленно поплыла по воздуху. Я вёл её — не мыслью, а желанием. Она достигла угла и мягко опустилась на пол.

— Отлично! — хлопнул в ладоши Феррум. — Дальше — больше. Завтра попробуем с пятью гайками одновременно.

Наташка тем временем пропадала в медицинском отсеке. Вита сказала, что после истории с дядей Сергеем Наталья готова к более сложным протоколам. Теперь она училась не просто лечить, а усиливать. Регенерация тканей, ускорение рефлексов, повышение выносливости. Это была высшая медицинская математика, и Наташка осваивала её с той же яростной целеустремлённостью, с какой когда-то училась водить трактор.

— Если в полёте что-то случится с тобой, — сказала она мне однажды вечером, — я должна быть готова. Я не хочу стоять и смотреть, как ты умираешь, потому что я чего-то не знаю.

— Со мной ничего не случится, — ответил я.

— Знаю, — она улыбнулась. — Но я всё равно буду готова.

На пятый день интенсивных тренировок в кают-компании снова собрались все. Иван Петрович сидел рядом с Хранителем, и оба смотрели на нас как-то по-особенному — не как на учеников, а как на тех, кто скоро отправится в настоящий полёт.

— Мы подводим итоги, — начал Хранитель. — Олег, твой прогресс в телекинезе впечатляет. Мнем доложил, что ты уже работаешь с предметами весом до килограмма. Наташа, Вита говорит, что ты освоила усиливающие протоколы. Это редкий навык даже среди Строителей. Навис подтверждает: оба пилота готовы к орбитальному полёту.

Он выдержал короткую паузу.

— Поэтому я объявляю дату. Послезавтра, в шесть утра, вы выходите на орбиту. Один виток вокруг Земли. Продолжительность полёта — около двух часов. Задача: проверка всех систем в условиях космического полёта. Вопросы?

— Есть вопрос, — сказал я. — А нас не засекут на взлёте? Радары, ПВО, военные?

— Не засекут, — спокойно ответил Навис. — «Бакланы» оборудованы защитным полем, которое делает их невидимыми для ваших примитивных радаров. Вы подниметесь из ангара, выйдете в стратосферу и растворитесь в небе без единой отметки на экранах. Точно так же вернётесь обратно. Как Строители приходили и уходили десять тысяч лет назад. И никто их не заметил.

— Понял, — кивнул я. — Вопросов больше нет.

— Тогда — готовьтесь. Завтра отдых. А послезавтра — небо.

Поздним вечером мы с Наташкой стояли у колодца. Звёзды висели над Берёзовкой, как серебряные гвозди на бархате. Мы молчали. Всё уже было сказано.

— Ты готова? — спросил я тихо.

— Готова, — ответила она. — А ты?

— Готов.

Она взяла меня за руку. Мы ещё постояли немного, глядя в небо. Послезавтра мы выйдем на орбиту. А потом — дальше. К Сатурну. Но это будет потом. А сейчас — тишина, звёзды и мы вдвоём. Потому что мы — экипаж. И послезавтра мы сделаем ещё один шаг.

Глава 38 Виток

Я проснулся затемно. За окном ещё не серело, но я уже не мог лежать. В доме было тихо — только половицы привычно скрипели под чьими-то шагами. Я вышел на кухню. Мать, Анна, уже хлопотала у печки — молча, не зажигая лампы. На столе стояла тарелка с кашей и кружка горячего чая.

— Ешь, — сказала она глухо.

Я сел. Отец, Михаил, вышел из спальни, накинув телогрейку. Он не говорил ни слова, просто стоял у двери и смотрел, как я завтракаю. Я чувствовал его взгляд — спокойный, тяжёлый, полный того, что он никогда не говорил вслух.

Когда я поднялся, мать шагнула ко мне и молча положила руку на плечо. Пальцы у неё дрожали.

— Возвращайся, — сказала она.

— Вернусь, — ответил я.

Отец подошёл, протянул мне руку для рукопожатия и сказал:

— Ни пуха...

— К чёрту! — ответил я.

Отец сжал мою ладонь — крепко, по-мужски — и кивнул. Больше ничего не говорил, но всё, что нужно, мы сказали этим пожатием.

У колодца меня уже ждала Наташка. В обычной куртке, без планшета, без комбинезона — просто стоит, прислонившись к срубу, и смотрит на низкое серое небо. Облака висели плотной пеленой, их нижний край, я знал, был ровно на тысяче метров. Дождя не обещали, но сырой предрассветный ветер пробирал до костей.

— Готова? — спросил я.

— Готова. Только сначала переоденемся. Не в телогрейках же в космос лететь.

Она улыбнулась, но глаза оставались серьёзными.

Мы спустились в туннель. На базе, в своих каютах, переоделись в лётные комбинезоны — удобные, с нашивками, без лишних карманов. Всё лишнее оставили в шкафчиках. Наташка застегнула молнию, поправила воротник и кивнула:

— Теперь можно.

В ангаре горел мягкий зеленоватый свет. «Стриж» и «Ласточка» стояли на своих опорах — огромные, молчаливые, готовые.

Навис ждал нас у трапа. Рядом стояли Хранитель, Феррум и Домна. Все семеро искинов были здесь, но сегодня никто не улыбался. Даже Феррум притих.

— Профиль полёта — первый орбитальный, — начал Навис негромко. — Поэтому всё делаем плавно, без рывков. Двигатели мощные, но мы будем наращивать тягу постепенно. Вертикальный набор до пятисот метров, затем разгон до первой космической. Выход на низкую околоземную орбиту высотой двести километров. Один виток. Посадка. Работаете в паре. Вопросы?

— Никак нет, — ответил я.

Домна вдруг выступила вперёд и сунула мне в руки два свёртка.

— Тут лепёшки. На орбите перекусите. Небось проголодаетесь.

— Спасибо, Домна.

— Летите уж, — она махнула рукой и отошла.

Я повернулся к своему трапу. Наташка — к своему. У подножия «Ласточки» она на секунду задержалась и обернулась. Мы не сказали ни слова. Просто встретились взглядами. И каждый пошёл на свой борт.

Трап ушёл из-под ног. Я сел в левое кресло. Кресло привычно обняло меня, зафиксировало пояс. Джойстики оставались на месте, но сегодня я поведу корабль через нейроинтерфейс.

— «Стриж», — мысленно позвал я.

— Я здесь, капитан. Системы в норме. Готов к взлёту.

— Компенсатор перегрузок активируй на минимальных настройках. Будем наращивать плавно. Гравитацию пока не включай — на земле она не нужна, включим на орбите, когда появится невесомость.

— Есть. Компенсатор готов к перегрузкам до сорока g, сейчас выставлен ноль. Искусственная гравитация отключена.

Лёгкий электрический импульс прошёл по корпусу — компенсатор встал в режим ожидания. Я нажал кнопку коммуникатора:

— Диспетчер, «Стриж» к взлёту готов. Прошу разрешения на запуск двигателей.

— «Стриж», диспетчер, — голос Нависа прозвучал спокойно и чётко. — Запуск разрешаю.

Двигатели ожили. Низкий, мощный, но ровный гул наполнил кабину.

— Диспетчер, «Стриж», двигатели запущены. Параметры в норме. Прошу открыть створки ангара.

— «Стриж», диспетчер, створки открываю.

Створки дрогнули. Две гигантские плиты над головой начали медленно расходиться. В расширяющуюся щель хлынул холодный воздух, пахнущий озоном и сырой землёй. Небо над ангаром было серым, плотно затянутым облаками. Их нижний край нависал ровно над лесом — тысяча метров.

— «Стриж», к взлёту готов.

— «Стриж», взлёт разрешаю. Вертикальный набор до пятисот. Ветер северо-западный, три метра в секунду, порывов нет. Ведомый — «Ласточка», взлёт через тридцать секунд после ведущего.

— Принято.

Я сосредоточился. Сопла развернулись вертикально вниз. Медленно, едва заметным движением мысли, я начал увеличивать тягу. «Стриж» дрогнул — и плавно, почти невесомо оторвался от площадки. Никакого рывка, никакого вдавливания в кресло. Двигатели работали на малой доле своей мощи, но её хватало, чтобы поднимать нас вверх.

Высота поползла — десять метров, двадцать, пятьдесят. Я держал строго вертикаль.

— «Стриж», высота сто. Тангаж ноль, крен ноль. Тяга — двадцать процентов. Всё в норме.

— «Стриж», продолжайте.

Облака приближались. На ста пятидесяти метрах мы вошли в серую пелену. За бортом стало темно и влажно — водяная взвесь скребла по обшивке, но двигатели работали ровно, без сбоев. Я чуть увеличил тягу — до двадцати пяти процентов.

На трёхстах метрах облака кончились так же внезапно, как начались. Мы вынырнули над белым морем — ровная облачная равнина уходила до самого горизонта. На востоке уже занималась заря, золотисто-розовая полоса разгоралась над краем Земли.

— «Стриж», высота пятьсот. Горизонт. Зависаю. Ожидаю ведомого.

Я выровнял корабль. Влево, чуть ниже, поднималась «Ласточка» — Наташка вела её так же плавно, без рывков. Через несколько секунд в коммуникаторе прозвучал её голос — спокойный, чуть взволнованный, но твёрдый:

— Диспетчер, «Ласточка», высота пятьсот. Зависаю. Дистанция до ведущего — двести метров. К полёту готова. Компенсатор в норме, гравитация отключена.

— «Ласточка», диспетчер, переход в маршевый режим разрешаю. Ведущий начинает манёвр.

— «Стриж», диспетчер, — сказал я. — Начинаю переход. Тягу наращиваю плавно, до пятидесяти процентов. Курс — набор высоты до выхода на орбиту.

— Принято. Ведомый — за мной, — отозвалась Наташка.

Я перевёл сопла в маршевое положение — немного назад, под небольшим углом. Медленно, очень медленно увеличил тягу. Сначала двадцать пять процентов, потом тридцать, тридцать пять. «Стриж» мягко тронулся с места — сначала едва заметно, потом быстрее. Перегрузка начала расти, но компенсатор, выставленный на ноль, пока не включался. Я чувствовал её всем телом — сначала один g, потом полтора, потом два. Но это было терпимо.

На высоте десяти тысяч метров я увеличил тягу до сорока процентов. Скорость перевалила за тысячу километров в час. «Стриж» шёл ровно, без дрожи — атмосфера становилась разреженной, и сопротивление падало.

— «Стриж», высота двадцать тысяч. Тяга сорок пять процентов. Скорость две тысячи. Компенсатор бездействует, перегрузка три g. Самочувствие нормальное.

— «Стриж», диспетчер, продолжайте.

Наташка держалась в двухстах метрах справа и чуть сзади. Я видел её «Ласточку» на обзорном экране — серебристую стрелу, неотступно следующую за мной.

На тридцати пяти тысячах я почувствовал, как дрожь корабля начала утихать. Воздух становился совсем тонким. На высоте сто двадцать километров атмосфера ещё тормозит, и оставаться там нельзя — надо подниматься выше. Я увеличил тягу до пятидесяти процентов. Перегрузка поднялась до четырёх g.

— «Стриж», высота сто пятьдесят. Скорость семь тысяч пятьсот.

Ещё немного. Двигатели работали ровно, на пятидесяти процентах тяги.

— «Стриж», высота двести километров. Скорость семь тысяч восемьсот метров в секунду. Выхожу на круговую орбиту.

Я плавно уменьшил тягу, выравнивая скорость до расчётной. Двигатели замолчали. Наступила тишина — абсолютная, без единой вибрации. И вместе с тишиной пришло странное, незнакомое чувство: тело перестало давить на кресло. Ремни, которые ещё секунду назад держали меня, вдруг ослабли. Я почувствовал, как внутренности легонько поднимаются вверх — невесомость.

— Диспетчер, «Стриж», двигатели выключены. Орбита круговая, высота двести километров. Скорость стабильна. Началась невесомость.

— «Стриж», диспетчер, — голос Нависа, и в нём впервые за весь полёт прорезалась едва заметная гордость. — Орбита подтверждена. Поздравляю. Вы в космосе.

Я откинулся в кресле, точнее, повис в ремнях. Тело стало невесомым, кровь прилила к голове. Знакомое по тренировкам, но всё равно непривычное состояние.

— «Стриж», — мысленно позвал я. — Переход на автопилот. Принимай управление кораблём на себя.

— Есть, капитан. Автопилот активирован. Управление принято. Все системы в норме.

— И включи искусственную гравитацию. Невесомость появилась — пора.

— Выполняю. Внутренняя гравитация включена, держу ровно один g.

Лёгкий электрический импульс прошёл по корпусу, и через секунду тяжесть вернулась. Ремни снова натянулись, тело мягко вжалось в кресло — но уже не от перегрузки, а от привычного притяжения. Я вздохнул с облегчением.

— Спасибо, «Стриж». Держи орбиту, следи за параметрами. Я пока полюбуюсь.

— Слушаюсь, капитан. Наслаждайтесь видом. Это ваш первый виток.

Я посмотрел на обзорный экран. Земля занимала половину обзора — огромная, голубая, в белых завитках облаков, с коричневыми пятнами материков и серебристой гладью океанов. Та самая облачная пелена, через которую мы поднимались, теперь была далеко внизу — тонкой плёнкой на поверхности планеты. А над ней — чернота. Бесконечная, бархатная, усыпанная звёздами.

— Олег, — раздался голос Наташки. Он дрожал, но не от страха. — Ты это видишь?

— Вижу, — ответил я. — Вся наша жизнь — там, внизу.

— У меня тут невесомость была, — сказала она с лёгким смехом. — Я чуть не отстегнулась, но вовремя вспомнила. «Ласточка», включи гравитацию.

— Понял, — усмехнулся я. — «Стриж» уже включил. Теперь мы снова с весом.

— Включи что-нибудь. Я хочу услышать, что я не одна.

Я улыбнулся и включил открытый канал.

— Всё хорошо, Наташ. Мы на орбите.

— Мы космонавты, — тихо сказала она. — По-настоящему.

— Ага. — Я посмотрел на приборы. — Давай работать. Диспетчер, «Стриж» докладывает: орбита стабильна, автопилот удерживает параметры, гравитация в норме. Начинаем виток.

— «Стриж», диспетчер, добро. «Ласточка» — подтвердите.

— «Ласточка» подтверждает. Всё в норме. Гравитация включена, автопилот работает.

Мы летели в сотне метров друг от друга. Медленно, плавно, не торопясь. Первый виток — не гонка, а знакомство. Я чувствовал, как «Стриж» слушается автопилота, но в любой момент я могу взять управление на себя. А рядом, вторая точка в черноте, шла «Ласточка».

Мы обогнули планету. Сорок пять минут полёта над океанами, материками, горами и пустынями. Сорок пять минут тишины и величия. Я видел, как Земля поворачивается под нами — медленно, неумолимо, красиво.

— Начинаем сход с орбиты, — скомандовал Навис.

— «Стриж», — мысленно сказал я. — Отключаю автопилот, беру управление на себя. Готовь двигатели к торможению.

— Есть, капитан. Автопилот отключён. Управление ваше. Двигатели готовы.

Я плавно включил двигатели — сначала на десять процентов, для торможения. «Стриж» чуть качнуло. Траектория начала понижаться. Вход в атмосферу — самый ответственный момент. Я увеличил тягу до двадцати процентов, потом до тридцати. За бортом засветилось — плазма. Температура обшивки поползла вверх, но в пределах нормы. Компенсатор перегрузок я активировал вручную, когда стрелка приборов показала шесть g — и сразу стало легче.

— «Стриж», высота восемьдесят километров. Скорость падает. Всё штатно.

— «Стриж», диспетчер, продолжайте.

Мы снижались. Облака снова обступили нас — плотная пелена, сквозь которую ничего не видно. Но я вёл корабль по приборам, спокойно и уверенно.

На высоте пятьсот метров я перевёл двигатели в вертикальный режим, выпустил опоры и начал гасить скорость. Тысяча метров — облака расступились. Я увидел лес, речку, крыши Берёзовки. Точку посадки — ангар, открытые створки.

— «Стриж», подхожу к посадке. Высота пятьдесят. Скорость три метра в секунду. Опоры выпущены, зелёные горят.

— «Стриж», диспетчер, посадку разрешаю.

Я мягко, почти нежно коснулся площадки. Двигатели заглушил. Тишина.

— «Стриж» сел. «Ласточка» — ваша очередь.

Я услышал, как Наташка докладывает о посадке. Её голос был ровным, спокойным. Через минуту и она коснулась земли.

— «Стриж», — позвал я мысленно. — Отключи искусственную гравитацию.

— Выполнено, капитан. Гравитация отключена.

Я отстегнул фиксаторы. Ноги были ватными, но не от перегрузок — от всего, что случилось за эти два часа. Я спустился по трапу. Наташка уже стояла внизу, в своём комбинезоне, и улыбалась. У неё дрожали руки.

— Получилось, — сказала она.

— Получилось.

У трапов нас ждали. Хранитель, искины, Иван Петрович — и родители. Мать, Анна, бросилась ко мне, обняла, заплакала. Отец, Михаил, стоял рядом и молча смотрел. Потом положил руку мне на плечо.

— С возвращением, сын.

Дядя Сергей хлопнул Наташку по плечу. Тётя Вера, утирая глаза платком, обняла дочь.

Хранитель выступил вперёд. Он стоял, прямой и торжественный, и смотрел на нас долгим, молчаливым взглядом.

— Вы сделали это. Вы — космонавты.

Поздним вечером мы сидели у колодца. Облака разошлись к тому времени, и звёзды висели над Берёзовкой — те же, что и сегодня утром. Но теперь мы знали, как они выглядят оттуда, где воздух кончается и начинается бесконечность.

— Знаешь, — тихо сказала Наташка, — я сегодня поняла одну вещь. Мы больше не те, кем были утром. Мы перешли рубеж.

— Знаю, — ответил я. — И это только начало.

— Помнишь, нам скоро семнадцать, — вдруг улыбнулась она. — Тебе — двадцать первого июня, а мне — третьего сентября. Успеем ещё отметить.

— Успеем, — сказал я. — Обязательно.

Она взяла меня за руку. Мы ещё долго сидели под звёздами, глядя в небо. Где-то там, далеко-далеко, ждала своя очередь станция у Сатурна. Но это будет потом. А сегодня мы стали космонавтами. По-настоящему.

Глава 39 Новый горизонт

25 апреля 1993 года, раннее утро

Мы вернулись с орбиты затемно, но спать не легли. Слишком много мыслей крутилось в голове, слишком сильным было чувство, что этот день изменил всё. Наташка, когда мы вышли из ангара, только сказала:

— Завтра с утра — на базу. Всё обсудим.

Я кивнул. Мы разошлись по домам, но я долго ворочался, глядя в потолок. Земля, которую я видел с высоты двухсот километров, не шла из головы.

Утром я проснулся затемно. За окном только начинало сереть, но я уже не мог лежать. Мать, Анна, ещё спала. Отец, Михаил, по обыкновению возился в гараже. Я тихо оделся, вышел на улицу и направился к колодцу.

Наташка уже ждала. Она стояла, прислонившись к срубу, и смотрела в небо.

— Не спала? — спросил я.

— Почти, — ответила она. — Всё думала.

— О чём?

— О том, как мы там были. И как теперь здесь. Сегодня ровно год, как ты нашёл базу. Помнишь?

— Помню, — сказал я. — Двадцать пятое апреля.

— Пойдём, — она взяла меня за руку. — Искины ждут.

Мы спустились в туннель. В кают-компании горел мягкий свет. За длинным овальным столом сидели все семеро. Хранитель — во главе, в своём неизменном маршальском кителе. Навис с планшетом, на котором мерцали графики. Вита с показателями здоровья. Техн, Феррум, Домна, Мнем — все были в сборе.

— Садитесь, — сказал Хранитель. — Разговор будет долгим.

Мы сели. Я почувствовал, как на запястье браслет передаёт лёгкое тепло — «Стриж» был рядом, даже здесь, в кают-компании, я ощущал его присутствие.

Навис начал первым:

— Полёт признан полностью успешным. Все системы «Стрижа» и «Ласточки» отработали в штатном режиме. Расхождение с расчётной траекторией — менее 0,01 процента. Выход на орбиту, стабилизация, виток, сход с орбиты и посадка — без замечаний.

Он переключил график, и на голограмме появились данные по кораблям.

— У Олега — кратковременная задержка синхронизации на старте, около 0,3 секунды. Компенсирована автоматикой. Причина — лёгкое переутомление. У Наташи — без замечаний.

Я хотел было извиниться, но Хранитель поднял руку:

— Это не ошибка. Это опыт. Ты справился, и это главное.

Вита поднялась, держа планшет:

— Показатели здоровья. Пульс, давление, уровень стресса — в пределах нормы. У обоих отмечен повышенный уровень дофамина и серотонина после посадки — эйфория от успеха. Никаких патологических отклонений. Вы полностью здоровы и готовы к дальнейшим нагрузкам.

— И к каким же? — спросила Наташка.

Хранитель кивнул Навису. Тот развернул новую голограмму — траекторию, уходящую далеко за пределы Земли.

— Следующий этап, — объявил Хранитель. — Полёт к Луне. Один виток вокруг спутника. Посадка на поверхность. Сбор образцов грунта. Возвращение на Землю.

Наташка переглянулась со мной. Луна. Мы обсуждали это, но слышать официальное подтверждение было иначе.

— Когда? — спросил я.

— После того, как вы закончите посевную, — ответил Хранитель. — Мы не будем вырывать вас из дел. Вы нужны своим товарищам в поле. И вы нужны нам готовыми, без спешки.

— Значит, мы сможем помочь Ивану Петровичу? — уточнила Наташка.

— Да, — сказал Хранитель. — Посевная — ваша земная обязанность. А после неё — ваша космическая.

Техн, до того молчавший, поправил очки:

— Полёт к Луне потребует более серьёзной подготовки. Дистанция — около четырёхсот тысяч километров. Время в пути — около трёх с половиной часов при разгоне с ускорением 1g до середины пути и торможении. Максимальная скорость — около шестидесяти одного километра в секунду. Корабли справятся. Но вы должны быть готовы к длительному нахождению в условиях искусственной гравитации за счёт ускорения.

— А посадка на Луну? — спросил я.

— Посадка — вертикальная, как на Земле, — ответил Навис. — Гравитация Луны вшестеро слабее земной, но корабли рассчитаны на любые твёрдые поверхности. Вы сядете, проведёте на поверхности около часа, соберёте образцы грунта — для науки и для проверки систем. Затем — взлёт и возвращение.

— Образцы грунта? — Наташка улыбнулась. — Настоящие?

— Настоящие, — подтвердил Хранитель. — Вы привезёте кусочек Луны на Землю. Это будет символично.

Феррум, сидевший с довольным видом, вдруг хлопнул ладонью по столу:

— Ну что, молодёжь, берётесь?

— Берёмся, — ответили мы хором.

— Когда начнём подготовку? — спросила Наташка.

Хранитель помолчал. Потом сказал:

— После майских праздников. Вы отработаете в поле, поможете Ивану Петровичу с севом. А с десятого мая — интенсивный курс. Симулятор, отработка посадки на пониженной гравитации, аварийные режимы.

— Спасибо, — сказал я. — За то, что дали нам закончить посевную. Это важно.

Хранитель чуть заметно качнул головой — то ли усмехнулся, то ли задумался.

— Без земли нет космоса, — сказал он. — Помните об этом.

Мы поднялись на поверхность. Солнце уже стояло высоко, и над полями, над лесом, над всей Берёзовкой плыли редкие облака.

— Значит, подготовка к Луне начнётся после майских праздников, — сказала Наташка, когда мы вышли из туннеля.

— Хранитель так решил, — кивнул я. — У нас есть почти две недели, чтобы помочь в поле.

— Иван Петрович, наверное, уже заждался.

Мы направились к сельсовету, но по пути завернули в боксы. Тракторы гудели, механизаторы перекрикивались, воздух был пропитан соляркой и весенней свежестью. Ивана Петровича нашли в его кабинете — он сидел за столом, заваленным бумагами, и выглядел так, будто не спал несколько ночей подряд.

Увидев нас, он снял очки, потёр переносицу и встал.

— Ну, молодёжь, — сказал он хрипловато, — отлетались?

— Отлетались, — ответил я. — Пока.

— Искины отпустили? — в его голосе промелькнула надежда.

— Отпустили, — подтвердила Наташка. — До майских праздников мы ваши. А потом начнём готовиться к полёту на Луну.

Иван Петрович не удивился. Он только покачал головой и тяжело опустился на стул.

— На Луну, значит. Ну да ладно. А пока — вы мне нужны как воздух. Катастрофически не хватает людей. Механизаторы выбиваются из сил, сеялки забиваются, тракторы ломаются. Даже школьников всех бросили в поле, и то не хватает.

Он обвёл нас взглядом — уставшим, но с искоркой.

— Олег, ты на четвёртый трактор. Наталья — на седьмой. У вас обоих есть опыт ремонта на ходу. Запчасти — на складе, ключи у Степаныча. Разберётесь?

— Разберёмся, — ответили мы хором.

— Тогда бегом. Каждая минута на счету.

Мы вышли из кабинета. Наташка задержалась на пороге и обернулась:

— Иван Петрович, а вы отдохните хоть немного. Вас же надолго не хватит.

Он махнул рукой:

— Успею отдохнуть, когда посевная закончится. А пока — работаем.

На улице мы переглянулись. Она улыбнулась — устало, но светло.

— Две недели в поле, — сказала она. — А потом — Луна.

— А потом — Луна, — повторил я.

Мы разошлись к тракторам. Завели двигатели. Гул моторов, запах солярки, твёрдая земля под колёсами — всё это было так привычно и так необходимо. Земля ждала. И мы не могли её подвести.

Глава 40 Сделка

25 апреля – 1 мая 1993 года

Последняя неделя апреля и первый день мая слились в один бесконечный день. Мы с Наташкой просыпались затемно, хватали по пирожку на ходу и до вечера пропадали в полях. Сначала помогали своим — Берёзовка, Малиновка, Заречье. Потом Иван Петрович отправил нас в соседние хозяйства, которые присоединились к «Уральскому труженику»: Красный Пахарь, Заветы Ильича, Светлый путь, Новую жизнь и Зарю.

Техника работала на пределе. Тракторы и сеялки, собранные из старых деталей и новых, восстановленных на базе, выдерживали такие нагрузки, что механизаторы только головами качали.

— Слышь, Олег, — сказал Степаныч, когда мы меняли масло на ДТ-75 в Красном Пахаре, — я тридцать лет с железом, но такого не видел. Этот трактор должен был развалиться ещё на второй день, а он пашет как новый. Что вы с ним сделали?

— Старые связи, дядь Степаныч, — уклончиво ответил я. — Военные склады. Конверсия.

— Ну-ну, — хмыкнул он, но больше не спрашивал.

Мы с Наташкой переглядывались и молчали. Пусть думают, что хотят. Главное — земля принимала семена, и к первому мая большая часть полей была засеяна.

1 мая 1993 года

Я вёл трактор по краю пятнадцатого поля — того самого, где год назад нашёл базу. Солнце уже клонилось к закату, и тени становились длинными. В кабине было жарко и пыльно, но я чувствовал себя на месте.

Внезапно на запястье потеплел браслет, и в голове прозвучал голос Хранителя — напряжённый, без обычной спокойной интонации.

— Олег, срочно. Дроны засекли автомобиль. Он движется к старому техническому входу у Чусовой. Водитель — Князев.

Я резко сбавил скорость. Князев? Тот самый майор из военной приёмки, который приезжал с проверкой зимой? Он же тогда уехал ни с чем, и мы думали, что он отстал.

— Наташа, ты слышишь? — мысленно позвал я.

— Слышу, — отозвалась она. — Я рядом, на девятом поле. Что будем делать?

— Пока ничего. Хранитель, что он делает?

— Пытается найти вход, — ответил Хранитель. — Обходит склон, рассматривает землю, трогает камни. У него с собой лопата и металлоискатель. Он ищет, но безуспешно. Вход замаскирован, дроны создают помехи, он не видит ничего необычного.

— Он один?

— Один. Без оружия.

Я выключил двигатель, вылез из кабины и встал на землю. Наташка уже бежала ко мне, поднимая пыль.

— Что делать? — спросила она, запыхавшись.

— Я поеду к нему.

— Один?

— Один. Иван Петрович даст «уазик». А пока…

Я поднял руку, показывая браслет.

— Хранитель, просканируй Князева. Мне нужно знать всё. Биография, семья, слабые места. Почему он не оставил нас в покое? Что им движет?

— Принято, — ответил Хранитель. — Идёт обработка данных.

Мы быстро добрались до сельсовета. Иван Петрович сидел в кабинете, и, когда я попросил «уазик» на пару часов, он только кивнул и протянул ключи.

— Только будь осторожен, — сказал он. — Этот тип опасен.

— Знаю, — ответил я.

Пока я ждал, когда Дмитрич подгонит машину, в голове зазвучал голос Хранителя — на этот раз Мнема, архивариуса:

— Олег, данные готовы. Князев Виктор Сергеевич, майор запаса, сорок два года. Женат, но брак трещит по швам. У него есть дочь, Катя, восемь лет. Диагноз: лейкоз. Врачи дают ей не больше года. Он потратил все деньги на лечение, залез в долги, брал взятки, торговал информацией — всё ради неё. Никто не может помочь. Он ищет любую возможность, поэтому и уцепился за вашу деревню — надеялся найти что-то ценное, что можно продать или обменять на лечение за границей.

Я замер. Лейкоз. Восьмилетняя девочка. Не больше года.

— Вита сможет её вылечить? — мысленно спросил я.

Ответила Вита:

— Если это стандартный лейкоз, капсула Строителей справится за несколько сеансов. Полное восстановление займёт около двух недель. Но для этого пациент должен быть здесь, на базе. Мы сможем делать это ночью, пока родители спят.

— А как насчёт родителей? — спросил я. — Они здоровы?

— Я проверю во время их пребывания здесь. Если есть предрасположенность или ранние стадии, мы сможем устранить их одновременно с лечением дочери.

— Хорошо, — ответил я. — Делай.

Мысли закрутились. Я не хотел крови. Не хотел новой войны. Но и оставлять Князева в покое, если он будет искать дальше, нельзя. Значит, нужно предложить ему сделку.

Дмитрич подогнал «уазик». Я сел за руль и покатил к Чусовой.

Князев стоял у обрыва, держа в руке металлоискатель. Увидев приближающуюся машину, он насторожился, но не убежал. Я вышел, не глуша двигатель, и направился к нему.

— Здравствуйте, Виктор Сергеевич, — сказал я спокойно. — Ищете что-то?

Он вздрогнул, но быстро взял себя в руки.

— Ты… тот парень с деревни, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Я тебя помню.

— Я не хочу вам вреда, — сказал я. — И не хочу, чтобы вы продолжали искать.

— Что ты знаешь? — он нахмурился. — Ты, сопляк, не понимаешь, с кем связался. Я майор запаса, у меня связи, я могу…

— Можете что? — перебил я. — Подать рапорт? Вас упекут в психушку, и никто не поверит. Ваша дочь останется без отца и умрёт через год. Вы этого хотите?

Князев побледнел. Его руки дрогнули.

— Откуда ты… откуда ты знаешь о Кате?

— Я многое знаю, Виктор Сергеевич. — Я шагнул ближе. — Я знаю, что вы тратите все деньги на её лечение. Что врачи разводят руками. Что вам осталось только надеяться на чудо.

— Зачем ты это говоришь? — прошептал он. — Чтобы издеваться?

Он резко подался вперёд, замахиваясь кулаком. Я был готов — Феррум учил меня читать движения по напряжению плеч. Я легко ушёл в сторону, пропуская удар, и коротким, точным движением перехватил его руку, выворачивая за спину. Князев охнул и встал на колено, но я не стал давить — только удерживал, показывая, что могу сделать больно, но не делаю.

— Я серьёзно, — сказал я спокойно. — Не надо так. Мы можем поговорить по-человечески.

Я отпустил его и отступил на шаг. Князев поднялся, тяжело дыша. Он потирал запястье и смотрел на меня с чем-то новым — не просто злостью, а смесью страха и растерянности. Он понял: физически он не сможет меня одолеть.

— Кто ты такой? — хрипло спросил он.

— Я тот, кто может помочь вашей дочери, — ответил я. — Но только если вы согласитесь на мои условия.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Я предлагаю вам сделку.

Он замер.

— Вы берёте отпуск по семейным обстоятельствам. Забираете жену и дочь и приезжаете в Берёзовку. Живёте здесь две недели. Затем вы уезжаете и навсегда забываете дорогу сюда. Никаких проверок, никаких доносов. Вы меня поняли?

Князев смотрел на меня долгую минуту. Потом опустил голову.

— Какие гарантии ты дашь? — спросил он глухо. — Что я не привезу сюда больного ребёнка, а ты просто используешь меня?

— Гарантий нет, — честно ответил я. — Есть только моё слово. И то, что вы сами увидите через две недели. Я не прошу вас верить мне сейчас. Я прошу вас приехать и посмотреть. Если через две недели вы не увидите изменений — вы сможете делать всё, что захотите. Я даю вам это право.

Он поднял голову, и в его глазах я увидел борьбу — отчаяние, недоверие и крошечную искру надежды.

— Почему ты это делаешь? — спросил он. — Зачем тебе помогать мне? Я же враг.

— Вы не враг, — ответил я. — Вы отец, который хочет спасти свою дочь. И я могу это сделать. Но только если вы согласитесь на мои условия.

Он долго молчал. Потом кивнул.

— Хорошо, — сказал он почти шёпотом. — Я согласен.

— Завтра утром жду вас в Берёзовке, — сказал я. — С женой и дочерью. И никому ни слова. Запомните: если вы кому-нибудь расскажете, я всё равно узнаю. У меня есть свои способы. И тогда вы потеряете единственный шанс. Вы меня поняли?

Он кивнул. Губы его дрожали.

— Понял, — выдавил он.

Я развернулся и пошёл к машине. Когда «уазик» тронулся, я увидел в зеркале заднего вида, как Князев стоит и смотрит мне вслед. Он был сломлен. Но он согласился.

2 мая 1993 года

Утром к Берёзовке подъехал старенький «москвич». За рулём сидел Князев, рядом — его жена, бледная, с красными глазами. На заднем сиденье сидела девочка лет восьми — худая, с большими тёмными глазами и бледной кожей. Она держала в руках потрёпанную куклу и смотрела в окно.

Мы с Наташкой встретили их у въезда.

— Доброе утро, — сказал я, стараясь говорить спокойно. — Проходите. Дом готов.

Мы выделили им небольшой дом на краю деревни — тот самый, где раньше жила семья механизатора, уехавшего в город. Внутри было чисто, пахло свежими пирогами — Домна, бытовой искин, ночью принесла продукты и привела всё в порядок.

Светлана оглядела комнаты с недоверием, но ничего не сказала. Катя прошла к окну и выглянула на улицу, где играли мои сестрёнки.

— Мама, там дети, — тихо сказала она.

— Пойдём познакомимся, — сказала Наташка и взяла её за руку.

Катя послушно пошла с ней, оглядываясь на мать. Светлана смотрела им вслед, и в её глазах стояли слёзы — не от страха, а от надежды.

Князев подошёл ко мне. Светлана — рядом с ним, держась за его руку.

— Что нам нужно делать? — спросил он глухо. — Куда идти? К кому обращаться?

Я посмотрел на них. Уставшие, потерянные, но готовые довериться.

— Ничего, — ответил я. — Просто живите. Всё. Ровно две недели. Никаких процедур, никаких врачей, никаких расписаний. Просто живите в этом доме, гуляйте по деревне, дышите воздухом, общайтесь с людьми. Наслаждайтесь природой и жизнью. Всё, что должно случиться, случится постепенно. Вы сами всё увидите.

Князев переглянулся с женой. В его глазах я видел недоверие, смешанное с надеждой.

— Две недели? — переспросил он.

— Две недели, — подтвердил я. — А потом вы уедете. И сделаете так, как мы договорились.

Светлана хотела что-то спросить, но Князев сжал её руку и кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Мы будем жить.

3–8 мая 1993 года

Дни пошли своим чередом. Князевы жили в деревне, как обычные люди. Светлана помогала местным женщинам на ферме, Князев, поначалу хмурый и настороженный, начал понемногу оттаивать. Он помогал механизаторам в боксах, чинил старую телегу, даже разговорился с Иваном Петровичем за чаем.

Но главное происходило ночью.

Как только Князевы ложились спать, дроны-разведчики бесшумно проникали в дом. Тонкие иглы делали уколы Светлане и Виктору — безболезненно, почти незаметно. Они проваливались в глубокий, спокойный сон без сновидений.

А Катю осторожно подхватывали медицинские дроны и переносили на базу. Девочка спала, ничего не чувствуя. В капсуле Строителей её организм очищался, клетки восстанавливались, иммунная система перезапускалась. Вита следила за каждым этапом.

Утром Катя просыпалась уже в своей кровати, с улыбкой и без страха. Она не помнила ночных перемещений, но чувствовала себя лучше с каждым днём.

Уже на третий день Светлана заметила, что Катя съела завтрак без капризов. На пятый — она впервые за долгое время выбежала на улицу играть с сёстрами Олега. На седьмой — у неё появился румянец.

Катя подружилась с моими младшими сестрёнками — Аней и Дашей. Они вместе бегали по деревне, играли в прятки за сараями, кормили кур. Катя смеялась — впервые за многие месяцы. И её смех был слышен по всей Берёзовке.

Князев видел это. Он сидел на крыльце, смотрел на дочь и молчал. Но я знал: он понимал, что здесь происходит что-то, чему нет объяснения. И он не задавал вопросов.

9 мая 1993 года

Утро Дня Победы выдалось ясным, солнечным. Над Берёзовкой, над Малиновкой и Заречьем развевались красные флаги. Жители собирались у памятника павшим воинам. Ветераны — дед Матвей, Иван Кузьмич, Пётр Сергеевич, Мария Трофимовна — стояли в первых рядах, при орденах, с георгиевскими ленточками на пиджаках.

Мы с Наташкой тоже пришли. Я заметил Князева, когда он только появился на площади. Он стоял чуть поодаль от основной толпы, но я сразу узнал его — он был в парадной форме, с погонами майора, при всех наградах. Орден Красной Звезды, медали «За отвагу», «За боевые заслуги» — я мельком разглядел их, пока он поправлял фуражку. Светлана стояла рядом, держа Катю за руку. Катя смотрела на отца с гордостью, и в её глазах уже не было той болезненной усталости.

Я подошёл к нему.

— Виктор Сергеевич, вы в форме...

Он обернулся. В его глазах не было враждебности. Только уважение к этому дню.

— Сегодня День Победы, — сказал он. — Я военный. Даже если я в запасе, я должен быть в форме. Это мой долг.

Я кивнул. Мы вместе стояли у памятника. Иван Петрович произнёс речь, ветераны делились воспоминаниями. Когда заиграл гимн, Князев вытянулся по стойке смирно и отдал честь. Рядом с ним стояла Катя, и она тоже замерла, глядя на отца с восхищением.

После митинга он подошёл к ветеранам, пожал им руки, сказал несколько тёплых слов. Дед Матвей, сначала настороженно, но потом, увидев его искренность, улыбнулся и хлопнул его по плечу.

— Хороший мужик, — сказал он мне потом. — Настоящий офицер.

Я смотрел на Князева и думал: может быть, он не такой уж враг. Может быть, он просто человек, который потерял надежду, но нашёл её здесь.

Вечером того же дня, когда праздничные гуляния стихли и люди разошлись по домам, я сидел на крыльце своего дома. Наташка уже ушла, а я смотрел на закат. Вдруг услышал шаги. Князев шёл ко мне. Он был уже без парадной формы — в обычной куртке, но держался как-то иначе, мягче.

— Олег, — сказал он, — можно с тобой поговорить?

Я удивился, но кивнул.

— Пройдёмся?

Я встал, и мы пошли по тропинке, ведущей к реке. Было тихо, только где-то вдалеке лаяла собака да в кустах стрекотал сверчок.

— Ты, наверное, думаешь, что я просто майор, продажный и циничный, — начал он. — Я и правда был таким. Последние годы я жил только для того, чтобы заработать деньги на лечение Кати. Врал, брал взятки, лез в тёмные дела. Я думал, что если я спасу её любой ценой, то смогу потом простить себя. Но я не прощал. Я ненавидел себя.

Я молчал, давая ему говорить.

— А сегодня, когда я стоял у памятника, когда смотрел на ветеранов, — продолжал он, — я вдруг понял, что зачем-то воевал. Нет, я не был на фронте, я служил в мирное время, но я тоже приносил присягу. Я обещал защищать свою страну. А что я делал последние годы? Только вредил. — Он горько усмехнулся. — И вот я приехал сюда, в эту деревню, которую хотел разорить, и увидел, как вы живёте. Как ваши ветераны улыбаются. Как дети бегают. Как ваша Катя… — Он запнулся. — Моя Катя выздоравливает. Я не знаю, как вы это делаете. Но я вижу, что она становится лучше с каждым днём.

Он остановился и посмотрел на меня.

— Ты сохранил мою тайну. Ты не рассказал никому, что я майор, который приходил проверять вас. Ты дал мне шанс. И я хочу сказать тебе спасибо. И ещё — я хочу, чтобы ты знал: я никогда не предам вас. Что бы ни случилось. Ты и твои люди спасли мою дочь. Я в долгу перед вами.

Он протянул мне руку. Я пожал её.

— Мы все люди, Виктор Сергеевич, — сказал я. — И у каждого есть право на второй шанс. Вы его получили. Не подведите.

— Не подведу, — твёрдо ответил он.

Мы ещё немного постояли у реки, глядя на тёмную воду. Потом развернулись и пошли обратно к деревне.

10 мая 1993 года

Утро после Дня Победы выдалось тихим и тёплым. Катя проснулась раньше всех, выбежала во двор и уже через минуту звонко смеялась вместе с моими сестрёнками, гоняя мяч. Светлана стояла на крыльце, глядя на дочь, и впервые за долгое время улыбалась без тени тревоги. Князев возился в боксах, помогая Степанычу чинить старую телегу — он делал это молча, но я заметил, что его плечи расправились, а лицо посветлело.

Вечером, когда Князевы легли спать, я спустился на базу. В медицинском отсеке горел мягкий свет. Вита стояла у капсулы, держа в руке прозрачный планшет.

— Олег, я закончила анализ, — сказала она без предисловий. — Я провела полное сканирование Виктора и Светланы, пока они спали. Данные подтвердились: у обоих есть зачатки заболеваний, сформировавшиеся из-за длительного нервного напряжения. У Виктора — ранние признаки гипертонической болезни на фоне хронического стресса. У Светланы — предрасположенность к аутоиммунным нарушениям, спровоцированная постоянным страхом за дочь. Если ничего не делать, через несколько лет это перерастёт в серьёзные проблемы.

— Можно их удалить? — спросил я.

— Можно, — кивнула Вита. — Это не сложнее, чем профилактическая очистка. Безболезненно, за один сеанс. Но решение за тобой.

Я помолчал. Перед глазами всплыли лица Светланы — заплаканные, измученные, и Князева — осунувшегося, с тенью отчаяния в глазах. Они приехали сюда врагами, но остались людьми. Людьми, которые просто хотели спасти своего ребёнка.

— Удаляй, — сказал я. — Они этого заслужили.

Вита чуть заметно улыбнулась и коснулась планшета.

— Хорошо. Я проведу процедуру этой ночью.

Я кивнул, но не ушёл. Что-то остановило меня у двери.

— Вита, а как они будут себя чувствовать после?

— Как обычно, — ответила она. — Если они заметят что-то — скажут, что просто хорошо выспались или что свежий воздух пошёл на пользу. Это не вызовет подозрений.

— Хорошо, — сказал я. — Спасибо.

Я вышел из медицинского отсека и направился к выходу. В душе было спокойно. Мы не просто спасали девочку. Мы давали шанс всей семье.

А наутро, когда Князевы проснулись, я заметил, что они выглядят иначе. Светлана вышла из дома с лёгкой улыбкой, без обычной утренней усталости. Князев, присаживаясь завтракать, вдруг сказал:

— Знаешь, я сегодня проснулся и почувствовал себя… свежим. Как будто лет на десять скинул.

Светлана кивнула:

— Я тоже. Странно. Может, воздух здесь такой?

Я ничего не сказал. Только переглянулся с Наташкой — и она поняла всё без слов.

10–16 мая 1993 года

Оставшиеся дни пролетели незаметно. Катя продолжала крепнуть. Её глаза сияли, она бегала, смеялась, ела с аппетитом. Светлана, глядя на дочь, всё реже плакала и всё чаще улыбалась. Князев помогал в боксах, чинил телеги, косил траву. Он больше не выглядел чужим.

Четырнадцатый день был последним. Утром Вита провела финальный сеанс. Вечером Катя сидела за столом вместе с моей семьёй — мать, Анна, напекла пирогов, отец, Михаил, рассказывал истории. Сестрёнки не отходили от Кати ни на шаг.

Когда стемнело, Князевы собрали вещи. Катя обняла моих сестёр на прощание.

— Я ещё приеду? — спросила она.

— Конечно, — ответила Наташка. — Мы будем ждать.

Князев подошёл ко мне. Он был бледен, но в глазах стоял тот свет, которого я не видел раньше.

— Она здорова, — сказал он. — Врачи в городе не поверят. Но я знаю. И я никогда не забуду, что вы для нас сделали.

Я улыбнулся и посмотрел на него, потом на Светлану.

— Знаете, Виктор Сергеевич, я ведь заметил, что вы и Светлана за эти две недели тоже изменились. Выглядите лучше, свежее. Глаза горят. Наверное, смена обстановки, свежий воздух, спокойная жизнь без городской суеты — это пошло на пользу всей семье. Не только Кате.

Князев переглянулся с женой. Светлана прикоснулась к своему лицу, будто проверяя, так ли это.

— Знаешь, — сказал он задумчиво, — ты прав. Я чувствую себя лучше. Давно так не чувствовал. Как будто с плеч груз свалился. И Светлана тоже помолодела.

— Вот видите, — сказал я. — Иногда просто нужно остановиться, отдохнуть, подышать другим воздухом. Вы обещали мне две недели — и вы их прожили. А теперь возвращайтесь к своей жизни. И помните: вы всегда будете желанными гостями в Берёзовке. Но только как гости. Вы меня поняли?

Он кивнул. Глаза его блестели.

— Понял, Олег. И спасибо. За всё.

Он посмотрел на дочь, на жену.

— Мы уедем. И я сделаю всё, чтобы никто не узнал о вашей деревне.

Он протянул мне руку. Я пожал её.

Машина скрылась за поворотом. Мы с Наташкой стояли у колодца и смотрели вслед.

— Мы сделали это, — сказала она.

— Мы сделали, — ответил я. — И теперь они все здоровы. И Катя, и они сами. Просто отдохнули, просто пожили по-другому.

— А если он всё-таки расскажет?

— Не расскажет, — сказал я. — Он видел, что его дочь ожила. Он сам теперь чувствует себя другим человеком. Он знает: здесь есть что-то, чему нет объяснения. И он не станет рисковать.

В ту ночь я долго не мог уснуть. Лежал на своей кровати, смотрел в маленькое чердачное окно и думал о том, как изменилась моя жизнь за один год.

Год назад я был просто деревенским парнем, который умел чинить тракторы. А теперь я — пилот космического корабля. У меня есть друзья, которых не увидишь глазами. У меня есть Наташка. У меня есть цель.

Где-то там, над нами, висела Луна. А за ней — Сатурн. Мы ещё не знали, сколько испытаний нас ждёт впереди. Мы не знали, что служба в армии станет для нас не просто формальностью, а ещё одним этапом подготовки. Мы не знали, что «Бакланы» скрывают в себе нечто большее, чем просто двигатели.

Но мы знали главное: мы — экипаж. И мы готовы лететь дальше.

Конец первой книги.