У корней гнилого древа.

Глава 1

Мама волнуется. Это читается по её лицу, чуть ломающемуся голосу и тому, как она постоянно сцепляет руки, пытаясь сдержать эмоции. Спокойствие всегда тяжело ей даётся, но она же мама, и считает своей работой всегда за всё переживать. Чаще, чем нужно, и больше, чем стоило бы.

Наверное, это была плохая идея — пойти на общественный пикник приюта нашего города, чтобы попытаться познакомиться с кем-то из детей. Родители слишком эмоциональные, слишком хотят понравиться, а потому отпугивают буквально каждого этим своим слишком заинтересованным видом. Кроме того, им стоило бы искать кого-то помладше, но мама насмотрелась слезливых фильмов про брошенных подростков, и теперь всё это выглядит, как хреновый спектакль с криповыми клоунами.

И вот он — логичный финал: мы сидим в окружении очумевших, абсолютно неуправляемых сорвиголов, которые прекрасно понимают главную цель этого дня — очаровать и развести доверчивых и сердобольных взрослых на подарки и гостинцы.

Это раздражает.

К тому же местные детишки мгновенно считывают настроения потенциальных родителей и профессионально давят на нервы. Мама к такому не привычна: обе её дочери прямолинейны, как штабные офицеры, а младшая ещё и интроверт. В детстве, чтобы выпросить игрушку, я могла собираться с духом целый день, а то и неделю, и так и не решиться открыть рот. Правда, в таких ситуациях меня всегда спасала «святая» Матильда — она же бабушка по папиной линии. Надо сказать, что «святой» ей удалось прослыть далеко не за чудесный характер — когда три года назад на неё напали в подворотне, она так огрела обидчика между ног, что Марку, моему отцу, пришлось платить за Матильду штраф за превышение обороны. Но поистине уникальным качеством бабушки было её невероятно долгое терпение: его хватало на то, чтобы разговорить меня в любой ситуации. А это было непросто — в отличие от моей старшей сестры, Кимберли, я с детства была очень застенчива.

Внезапно кто-то оглушительно визжит за спиной, топочет, как слон и роняет себя о скамейку, заставляя меня дёрнуться от неожиданности. Истошный вой раздаётся над всей пикниковой поляной.

«Здорово будет слышать такие звуки каждый день. Желательно, с утра»,— приходит сама по себе зловещая мысль, — «Может, сразу сбежать из дома и пропутешествовать на плоту в Кению?..»

Покорно сидя невдалеке от родителей, я пытаюсь скоротать время, разглядывая другие семьи. Чашка в моих руках уже остыла. Хотя, будем честны, это вовсе не потеря — местный чай ужасен: какая-то вода, подкрашенная коричневой гуашью. Такая же безвкусная, как эта серая тоска по потерянному выходному.

— Элла, милая, — зовёт мама, и на её лице полное отчаяние.

Симпатичный мальчик небольшого роста, сидящий напротив неё, оборачивается и показывает свой розовый, испачканный конфетой-шипучкой, язык. Я перевожу взгляд на смущённых родителей и киваю им: «Всё в порядке».

Мама натянуто улыбается в ответ:

— Это Джереми. Он очень любит играть со своим... — она запинается и неуверенно пытается выговорить новое для неё слово: — «Робосапи...»

— Робосапиен, — деловито поправляет мальчик, не отрываясь от своего занятия: его палец методично копается в носу, а все найденные «сокровища» тут же прилепляются к живописному дну столешницы.

Не меняясь в лице, я машинально отодвигаюсь от стола на почтительное расстояние.

— Да, — кивает мама, — точно...

— А ещё я хочу Фёрби! — требовательно выдаёт мальчик.

— Конечно... — кивает мама. С этим словом она знакома. В том году мы покупали такого пушистого Квазимодо её племяннице — «надоеде» Стейси.

— А велик вы мне купите? — интересуется парень, с ходу прощупывая почву семейного «богатства».

— Безусловно, — весело соглашается папа в попытке поддержать маму. — Какое же детство без велосипеда?

— А компьютер? — прожимает пацан, не моргнув глазом.

— Ну... — у отца дёргается бровь, хотя он из последних сил старается оставаться милым.

И это сразу даёт осечку. Мальчишка хмурится и с силой сплёвывает через боковую дырку от недавно выпавшего зуба:

— Неее, ну так я не хочу. Вы, наверное, нищеброды!

«М-да... а он мог бы понравиться мне в качестве младшего брата. С таким не пропадёшь...» — я закусываю губы, чтобы не рассмеяться в открытую. Всё же, судя по лицу мамы, это неподходящий момент.

— Конечно, мы, может, и не настолько богатые, — начинает заискивающе оправдываться мама, — но мы точно можем себе многое позволить...

— Не-е-е, — тянет пацан с насупленным видом и складывает руки на груди. — Так не пойдёт!

Тут я окончательно теряю надежду сдержать рвущийся смех и поспешно встаю, делая вид, что меня одолевает внезапный кашель. Махнув родителям рукой, я пулей вылетаю из кафе и отправляюсь гулять по территории.

Раз уж родители всё это затеяли — пусть сами и расхлёбывают.

По пути на довольно уединённый холм меня едва не сшибают с ног особо резвые детишки: две абсолютно безумно одетые светловолосые близняшки и догоняющий их сорванец с разбитыми коленками и стёсанным носом.

Выглядят они презабавно. Но под одной крышей с ними лучше не встречаться — затопчут.

К счастью, папа с самого начала выдвинул железобетонное условие: больше никаких шумных малышей в доме. Он едва пережил наше с Кимберли детство. Ким до сих пор припоминают, как она развела костёр в тазу посреди общей детской, едва не угробив и себя, и меня, и дом.

Не все девочки одинаково полезны.

Я, конечно, была тише, но зато всегда приносила домой нежданных питомцев, включая диких и активно сопротивляющихся. Наверное, это генетическое: вот мама тоже решила, что действующей семьи ей мало, и хочется приключений.

Обернувшись на пикниковую поляну, я застаю очередной виток маленькой трагедии: пацанёнок, только что сидевший напротив моих родителей, демонстративно показывает им средний палец и удирает на площадку.

И стоило это таких ухищрений?..

Всё это — глупая затея. Уже который час они безуспешно пытаются «найти контакт» и раз за разом проваливаются. Конечно! Подростки вам — не малыши. Они смотрят на потенциальных родителей, как на инвестицию. И, если их стратегия «я бедный сиротка» не приносит никаких дивидендов, то цирк не стоит усилий.

Я бреду к игровой площадке и сажусь на пустующие качели. Жарко. Просто невыносимо. Солнце — грёбаный фонарь, несмотря на то, что уже середина сентября. Трава под ногами жухлая, лысая, истоптанная сотней пар ног.

Уныло.

— Эй, придурок! — раздаётся грубый гогот за спиной.

Резко обернувшись, я замираю: огромный детина с коротко стрижеными волосами пинает пыльным кроссовком старое инвалидное кресло, заставляя его хозяина схватиться за обод колёс, чтобы притормозить их движение. Обойдя жертву, здоровяк подставляет свой зад прямо в лицо сидящему и издаёт резкий, неприличный звук на весь парк.

— Нюхни газку, приятель, — снова гогочет, как одержимый. — Из моего зада смердит лучше, чем от тебя! А чё ты не попёрся к приёмным родителям, урод? — склоняется к лицу юноши и фыркает, давясь очередным приступом смеха. — Ничего себе ты разоделся! — дёргает его за воротник серой жилетки и, покатываясь от бесноватого хохота, тыкает носком кроссовка в колено, оставляя пыльный след на тёмных брюках. — Решил, что кому-то приглянёшься в таком виде? — с отвращением приподнимает жилистую руку паренька за подкатанный рукав белой рубашки. — Так почему стесняешься? Поплачь: «Заберите меня отсюда, мне так плохо, меня бросили мамочка с папочкой!» Может, кто и сжалился бы над калекой? Мало ли сердобольных на свете! Ну же, Даллас-недоделок, чё ты сиськи мнёшь? Может, и тебе фортанёт сегодня? Кто-то захочет пригреть тебя. Будешь у них типа питомца! Как змея — без ног!

Стоящие поодаль парни, с хищным интересом наблюдающие за этой сценой, разражаются хохотом. Кто-то выкрикивает:

— С кем спала твоя мамочка, что родила такого урода, Даллас? Плюнь ей в лицо!

Высокий светловолосый парень, судя по телосложению — спортсмен, хмыкает, кривя красивые точёные губы в неприятной улыбке:

— Сид, чего ты к нему пристал? Влюбился? Уединись уже с ним в туалете!

— Он же тормоз! Зачем ты до него докопался?

— Даллас-обрубок, чё молчишь? — не унимается Сид, попинывая кресло, и кружа, словно ястреб.

— Пошли уже! Сид! Кодди ждёт! Хватит терять время на эту дохлятину!

Парень снова склоняется к хозяину коляски, ржёт и выпускает струйку слюны прямо в раскрытую на коленях юноши книгу. Тот опускает глаза, внимательно смотрит на расплывающееся пятно и молчит. Лишь его пальцы сильнее сжимаются на ободах колёс, но лицо остаётся бесстрастным.

Сид ждёт реакции. Секунду, две... Терпение лопается. Он хватает книгу, резко захлопывает её перед носом Далласа (кажется, так зовут этого мальчика), и с силой бьёт его корешком по шее, после чего швыряет книгу в пыль и уходит вслед за своей компанией.

Я перевожу дыхание. Кажется, всё это время воздух стоял в лёгких, и только теперь двинулся куда-то внутрь, в холод и страх, сковавшие меня.

Выждав пару секунд, встаю с качелей и иду к книге. Поднимаю её и отряхиваю от налипшего песка. Возвращаюсь к парню. Присаживаюсь, чтобы оказаться в его поле зрения, и протягиваю книгу прямо ему в руки. Он, внешне совершенно спокойный, отрывает взгляд от своих неподвижных ног и смотрит куда-то в пространство перед собой, сквозь меня. Его неяркие голубые глаза на бледном, фарфоровом лице, щедро усыпанном веснушками, светятся, как стекло, за которым чернеют жерла раскалённых вулканов.

Поняв, наконец, что перед ним совсем незнакомый человек, юноша отмирает. Кивнув, невнятно бормочет: «Спасибо». Осторожно забирает книгу, поправляет выбившиеся от удара волосы за ухо и, проворно развернув коляску, уезжает по дорожке к корпусу.

Как быстро он передвигается... Должно быть, не такой уж слабый, каким кажется на первый взгляд...

— Элеонора! — раздаётся мамин голос в отдалении.

Я оборачиваюсь.

Родители поднимаются к площадке в компании лопоухого создания почти потусторонней красоты.

То ли эльф, то ли настоящая девочка, одетая в простой сарафан выцветшего оранжевого цвета и соломенную шляпку поверх кудряшек цвета мокко, она улыбается и размахивает руками, словно ветряная мельница. На широком, луноподобном личике — огромные, блестящие, светло-карие глаза с длинными ресницами.

Забавно, но мы с ней даже чем-то похожи. Если не считать взгляда — у маленького эльфа он полностью лишён детской непосредственности, а чёрные зрачки внимательно следят за всеми присутствующими.

Встряхнувшись, я делаю несколько шагов навстречу и машу рукой. Миссис Раскин, наш куратор, сказала, что главное в знакомстве — непринуждённость и дружелюбие. Теперь, главное, изобразить это понатуральнее.

— Знакомься, Элеонора, это — Амелия, — мама явно демонстрирует своё достижение — видимо, они смогли поговорить с этим небесным созданием больше десяти минут.

Ура! Победа.

— Привет, Амелия, — я протягиваю девочке руку.

— Эмми, — деловито поправляет та, и её тонкие холодные пальцы отвечают крепким и влажным рукопожатием, а затем резко отдёргиваются и исчезают в карманах сарафана. Карие глаза чуть прищуриваются и оценивающе осматривают возможную будущую сестру. Затем, игнорируя присутствие остальной части семьи, Эмми по-хозяйски вцепляется маме в руку и тянет вперёд, чтобы показать своё любимое дерево.

— Элла, мне уже спасать свою жену, или это такая специфическая форма счастья? — озадаченно спрашивает отец, наблюдая за тем, как юное создание увлекает его прекрасную Хелен через всю площадку.

— Давай просто наблюдать, — неуверенно предлагаю я.

Прогулявшись по территории пару кругов, мы снова возвращаемся к корпусам приюта и идём в дальний затемнённый угол, где под полусферой прозрачного голубого пластика находится уютный искусственный прудик. Пока Амелия демонстрирует свой биологический проект с участием лягушек и головастиков, моё внимание притягивает толпа в противоположном углу пикниковой поляны. Извинившись, я оставляю родителей наслаждаться приступом обожания к земноводным и иду в противоположную сторону.

На небольшой сцене под палящим солнцем, прыгая, как заводные павианы, корчат рожи и улюлюкают несколько крупных ребят. Сида сложно не узнать — его харизму видно издали, а рожи он корчит куда яростнее всех остальных. Настоящий царь обезьян. Хотя, судя по смеху в толпе, многим эта затея нравится. Даже некоторым приёмным родителям, с умилением взирающим на сцену. С другой стороны, откуда-то же появляются неотёсанные болваны в каждом классе любой, даже очень элитной школы? Вот, видимо, у таких родителей они и взращиваются. С любовью и трепетом.

— Сид такой лапочка, — шепчутся малолетние обожательницы, тыкая пальцами в предмет своего восхищения.

Тем временем, заприметив меня в толпе, «гроза бабуинов» показывает неприличный жест и выкрикивает:

— Детка, с такими сиськами тебе тут ничего не светит! Зря за мной по всему двору таскаешься!

Вся его свита, как по команде, оборачивается, и несколько особо ревнивых взглядов тут же ввинчиваются прямо в меня.

Здорово. Что может быть лучше?

Подумав секунду, я с преувеличенным интересом оглядываю Сида с ног до головы, будто рассматриваю редкую, но неприятную находку:

— Не обольщайся! Я готовлю доклад по проблемам умственной отсталости у приматов. И ты — лучший объект для исследования. Все лаборатории мира гоняются за экземплярами с такой чистой, неиспорченной работой мозга формой примитивного поведения.

Сид зависает. Над поляной буквально слышно, как скрипят шестерёнки в его пустой башке. Внезапно его лицо искажает гнев, и он срывается с места:

— А ну, иди сюда!

Я делаю шаг, чтобы дать дёру, но...

Супер-бабуин успевает пробежать по настилу буквально пару метров, неожиданно оступается и визгливо вскрикивает. Раздаётся оглушительный грохот и треск, и он резко проваливается внутрь сцены. Толпа вздрагивает.

Из-за перегородки доносится новый звук — пронзительный, болезненный крик, переходящий в рыдания.

Двое мужчин тут же запрыгивают на сцену, расталкивают столпившихся у провала подростков и заглядывают внутрь:

— Парень, ты цел?! — спрашивает один, осторожно пролезая внутрь.

— Не-е-ет! — звучит истерично.

— Здесь незапертый люк! Какой идиот следит за оборудованием?! — второй мужчина ныряет под сцену, но тут же возвращается. — Нужна аптечка. Быстрей!

Один из парней, что только что скакал вместе с Сидом, заглядывает в серый полумрак, бледнеет как полотно и орёт, перекрывая гул толпы:

— У него кровь, и кость торчит!

Слово «кость» взрывается в толпе, как бомба: слышатся новые возгласы ужаса. Кто-то достаёт телефон и пытается набрать номер дрожащими пальцами. Кто-то замер в испуге. Особо находчивые умудряются снимать происходящее в прямом эфире.

Воздух становится слишком густым, и я растерянно отхожу подальше, чтобы не путаться под ногами.

Краем глаза замечаю спешащих на помощь родителей, и Амелии с ними нет — она всё так же продолжает самозабвенно созерцать своих питомцев, совершенно не интересуясь происходящим за её спиной.

Вот у кого железный нервы и стальной характер. А по виду и не скажешь.

Пока отец занялся пострадавшим, а мама — паникой, я иду в сторону кафе и сажусь на пустующую лавочку. В какой-то момент мне в голову приходит идея попытаться утешить отчаянно плачущих поклонниц Сида, но те, вроде бы, и сами неплохо справляются. Кажется, их больше печалит не факт самого несчастья, а то, что в ближайшее время им придётся найти новый объект воздыхания.

Вдали раздаются звуки сирены — значит, скорая уже на подходах. «Царь павианов» точно выживет. В крайнем случае — из ума, если он вообще когда-либо у него водился.

Обернувшись на гул подъезжающей машины, я натыкаюсь взглядом на рыжие волосы — на почтительном расстоянии, сцепив пальцы рук и оперевшись на кресло локтями, сидит Даллас. Словно хищная птица, он с любопытством наблюдает за тем, как мужчины выволакивают орущего Сида через боковой выход из-под сцены. Изучающе смотрит на пятна крови на земле и на искажённое болью, залитое слезами и покрытое царапинами лицо своего врага на каталке скорой помощи. Почти безразлично созерцает толпу, подмечая реакцию каждого в отдельности и всех участников в целом.

«Как биолог над клубком крыс».

Пока все вокруг бегут, плачут или шушукаются, а сам он весь — сосредоточенное внимание, я открыто пользуюсь шансом рассмотреть этого странного мальчика поподробнее.

У Далласа бледное, почти алебастровое лицо, красивое и пугающее в своём равнодушии. Крупные черты — резкие, словно высеченные скульптором, который не боится смелых линий. Жёсткий каркас широких скул, подчёркнуто острый, решительно выступающий вперёд подбородок, — челюсть настоящего хищника. Прищуренные голубые глаза, сверкающие из-под светлых, прямых бровей. Длинный, узкий нос с широкими ноздрями, тонкая линия губ, врезанная в широкий рот, который, кажется, вообще не умеет улыбаться. А его чуть лопоухие уши, почти скрытые под рыжей волной густых волос, добавляют ему странной, диковатой красоты.

Увлечённо наблюдая за Далласом, я забываюсь, и, когда он вдруг поворачивает голову, не успеваю отвести взгляд. Наверное, на моём лице отражается такой испуг, что скрыть его уже невозможно. Парень хмурится, зло поджимает бескровные губы и, развернув инвалидное кресло, буквально в два резких движения скрывается за поворотом на аллею.

Замерев от смущения, я сглатываю вставший в горле комок и отворачиваюсь от места, где только что стояло инвалидное кресло. Ну и скорость.

«Он всматривался в толпу так, словно вся происходящая суета — результат его эксперимента. А что, если...?» — мелькает в голове сумасшедшая мысль. Но я тут же отпихиваю её ногой в самый тёмный угол своей головы. Что за нелепость? Обвинять парнишку-инвалида в том, что какой-то бабуин под ноги не смотрит...

Что-то этот день подзатянулся.

Хорошо бы сейчас домой, упасть в тёплую ванну и почитать хорошую книгу, но я возвращаюсь в кафе — взять ещё одну чашку отвратительного чая и снова ждать.

Когда пострадавшего благополучно увозят в больницу, мама тут же возвращается к главному оплоту своих надежд — Амелии, чтобы продолжить свою миссию по завоеванию сердца девочки.

Я открываю чат с друзьями, когда рядом садится папа. Приземлив свой телефон и чашку дешёвого кофе на разрисованную столешницу, он разочарованно заявляет:

— Что-то, кажется, мы безнадёжны.

Я оборачиваюсь на маму, вижу её счастливую улыбку и вздыхаю:

— А я скоро превращусь в чайный гриб.

— Мне кажется, Хелен зря вцепилась в эту Амелию. Она упёртая и прилипчивая. Я что-то не готов.

Я вздёргиваю бровь:

— Тебе надо освежить воспоминания о трёхлетках. Пошли поторчим пару часов у детского сада, и Эмми покажется тебе райской птичкой.

Папа фыркает в чашку с кофе и отрицательно мотает головой:

— Умеешь ты подбодрить, родная.

— Стараюсь!

— Пойду поддержу маму. Она уже на грани нервного срыва, а пикник почти окончен.

— Валяй! — я небрежно взмахиваю рукой, давая понять, что здесь всё в порядке, и за меня можно не беспокоиться.

Посидев ещё минут десять и написав Клэри, что буду не раньше шести, я сдаюсь: жара спала, на пикниковой поляне стало довольно терпимо, и собравшись с мыслями, я снова отправляюсь гулять по территории.

В целом, кроме парка, обнесённого невероятно высоким металлическим забором, тут нет ничего примечательного. Это довольно унылое место. Какая-то тюрьма для детей. Хорошо, что в таких приютах они редко задерживаются надолго.

— Я бы уже с ума сошла, — свернув на узкую, уединённую тропку рядом с корпусом, я скрываюсь от посторонних глаз, чтобы немного отдохнуть от мельтешащих повсюду детей.

Судя по всему, это даже не парк, а кусок леса, который строители оставили нетронутым — настоящий оазис счастья между корпусов-казарм за прутьями высокого забора. Воздух здесь тёплый, пахнет хвоей, нагретой за день, сладковатой травой и сырой землёй. Под ногами — мягкий ковёр из иголок, тени мягко ложатся на землю, а в золотистой разогретой пыли суетятся мошки.

Внезапный резкий окрик разрывает мои мысли в клочья...

— Ты, жалкий урод! Это всё ты подстроил!

Раздаётся странное звяканье. Потом глухой удар, словно что-то тяжёлое упало на землю, и второй голос, чуть более высокий, полный мстительной ярости, вторит:

— Каждый раз, когда ты рядом, происходит какая-то хрень! Говори, мудак! Твоих рук дело?! Ты сейчас не только без ног останешься, фрик вонючий! Я тебе сам, лично, руки переломаю!

— Ты думаешь, мы не заметили?! Да все уже заметили, что это ты гадишь! Каждый, сука, раз, когда происходит какое-то говно, ты неподалёку! Всё сходится на тебе!

Я ускоряю шаг. Через десяток метров заворачиваю за выступ живой изгороди и появляюсь в тот момент, когда высокий черноволосый парень из компании Сида заносит ногу, чтобы пнуть полулежащего на земле Далласа, прикрывающего голову рукой — рукав порван, под тканью виден начинающий наливаться кровью ушиб, волосы в пыли, а по виску медленно ползут красные капли.

Черноволосый приподнимает свою жертву за ворот рубашки и шипит прямо в лицо, брызжа слюной:

— Я тебя, мразь ползучая, сейчас просто на месте отымею!

— Тебя на мальчиков тянет? Так кто тут пидор? — ухмыляется Даллас, и тут же получает пинок по ногам от второго парня — более увесистого и коренастого, с пшеничными волосами и яркими зелёными глазами на загорелом лице. Кажется, девочки в толпе называли его Лиамом и долго восхищались его неземной красотой.

— Привет, ангелочки! — громко и уверенно раздаётся мой голос. Мне бы ещё быть такой смелой внутри, как сейчас снаружи. — Не отвлекаю?

Черноволосый с силой встряхивает Далласа за рубашку, но тут же замирает, услышав чужой голос и такой знакомый, короткий щелчок камеры.

— Ты ахренела?! Чё ты делаешь? — он оборачивается. Медленно поднимается и надвигается на меня с угрожающим видом.

— Звоню отцу. Ему будет интересно глянуть, как вы вдвоём побеждаете инвалида, — спокойно отвечаю я, поднимая телефон так, чтобы они видели экран с набранным номером.

На обоих лицах происходит душераздирающее зрелище: серьёзная работа ума и обильное выделение пота. Железобетонная уверенность тает прямо на глазах.

Сдержав смешок, я нажимаю на внутреннюю педаль газа:

— Кстати, не хочешь стать моим младшим братишкой? Мои родители как раз гуляют по вашему прекрасному заведению в тщетных поисках такого вот сынульки.

Растерянность в их глазах сменяется яростью в ответ на унижение, но, кажется, моя наглость всё же победила моё благоразумие:

— Вы бы поспешили, а то опоздаете на смотрины, мальчики.

В воздухе повисает тягостное молчание. Ярость сменяется тягучей ненавистью. Парни переглядываются, безмолвно оценивая ситуацию. Им уже не до рыжего. Игра просто перестала быть забавной.

Наконец, черноволосый отмирает и принимает решение:

— Потом с ним закончим. Пусть пока прячется под эту юбку.

Натужно сопя и сверкая глазами, оба парня уходят в сторону пикниковой поляны. Черноволосый нарочито «случайно» задевает меня плечом, заставляя отступить с дорожки. Уже на повороте он оборачивается и говорит:

— Будь осторожна, маленькая принцесса. Я город знаю, так что жди меня в своей спальне в ближайшее. Отжарю тебя по полной!

— Будь осторожнее, малыш. У моего папы большой... — кривляюсь я, передразнивая его интонации — дробовик! Будет больно!

— Пошла ты!

— И ты сходи туда же!

Проводив их спины недовольным взглядом, я оборачиваюсь к Далласу и вижу, как он медленно и устало возвращается в кресло. Ему удаётся встать, опираясь на ствол дерева, но ноги плохо слушаются, и всё его тело потрясывает от напряжения. Он устало оседает на сидение, переводя дух и откидывая убирая взмокшие волосы с лица.

Я тихо подхожу ближе и присаживаюсь напротив него на корточки:

— Эй, ты в порядке?

Он не сразу поднимает взгляд. Сначала молча оценивает ущерб, нанесённый одежде: пальцы в ссадинах медленно перебирают порванную ткань. Лишь после этого его глаза поднимаются на меня — холодные, прищуренные и недоверчивые, как у затравленного хищника.

Наверное, в какой-то степени даже хорошо, что в них не видно ни капли благодарности. Так немного проще.

— Да, — бросает он коротко, отрывисто, скорее не как «спасибо», а как чёткий приказ «убирайся». Его взгляд скользит мимо меня, сканируя пространство за моей спиной в ожидании новой угрозы. Успокоившись, он глубже усаживается в кресло. Немного откидывается, пытаясь придать своей позе расслабленности. — Я справился бы и сам. Ничего особенного они бы всё равно не сделали.

— Я бы так не сказала...

— Им духу не хватит.

— Они могли случайно... — пытаюсь возразить, но в ответ он горько хмыкает и разворачивает кресло в сторону тропинки.

Небрежно бросает через плечо:

— Такое дерьмо не дохнет. Не переживай...

Я стараюсь не думать о том, как хочу догнать его и поговорить.

Навязываться — плохо.

Дорога домой похожа на похороны — мама давится слезами, но скрывает их в задумчивом созерцании пейзажей за окном. Она всегда так делает. Правда, это уже давно не срабатывает. Но, когда тебе уже семнадцать, начинаешь «не замечать» чужих слёз уже вполне осознанно.

— Их всех так жалко! — мама громко сморкается, глядя в окно.

— Мам, жалость — плохой советчик, — рассеянно кидаю я, пытаясь привстать на сиденье и вытащить из узкого кармана джинсов телефон. Открываю Spotify и распутываю наушники. Летом Ким предлагала наконец-то добраться до благ цивилизации и купить беспроводные, но фокус так и не удался. Я не люблю перемены.

— Сегодняшний день был таким прекрасным шансом найти ребёнка! — в зеркале заднего вида я вижу глаза отца, и в них скользит облегчение. Хорошо, что мама не видит, а то ему бы тут же досталось. — Наверное, мы что-то делаем не так. Миссис Раскин очень расстроится! Мне кажется, мы — единственные, кто не смог наладить контакт ни с одним ребёнком! А ведь у нас самые непритязательные требования.

— Скажи судьбе о своих требованиях и глянь, что будет, — цитирую я кого-то из умныз, и тут же умолкаю, заметив в зеркале гневно насупленные брови мамы.

— Хелен, ты преувеличиваешь, — возражает папа, включая поворотник и философски взирая на мигающий светофор. — Эти дети — вовсе не подарки, и характеры у них не сахарные. Сегодня многие приёмные родители уехали разочарованными. Не только ты.

— Марк, ты не помогаешь! — сердится мама.

— Ты знаешь, что я не умею с детьми, — сухо отвечает папа, подмигивая мне в зеркало. — Вот ругай Элеонору. Она у нас самая коммуникабельная и отзывчивая, а ходила бука букой.

— Почему ты не попыталась подружиться с Амелией? — взрывается мама, найдя новую жертву.

Спасибо, папа.

— Э... — выдаю я, зависая в попытке найти верный ответ.

— Она полностью подходит нашей семье! Она красивая, умная и добрая девочка. Ты могла бы хотя бы попытаться помочь мне!

— Мне вообще не нравится этот подход. Все эти «требования», «подходит — не подходит», — перечисляю я, втыкая капельки наушников в уши и скролля трек-лист. — Вы же не предъявляли требования к нам с Кимберли, когда мы родились. Вы нас просто полюбили, даже не думая, подойдём ли мы вам!

— Вы — кровные дети, Элеонора! Это другое! — убеждённо отвечает мама. — Приёмный ребёнок, всё же, должен быть совершенно определённого типа, чтобы мы его приняли.

— Они не щенки. У них нет породы или темперамента. Люди сложнее.

— Ну чего ты от меня хочешь, Элла? Ты же уже взрослая, и должна понимать, что будет сложно растить человека, который вызывает, к примеру, отвращение.

— А что, если наша судьба найти кого-то... м-м-м... супер неподходящего? Откуда ты знаешь, как лучше? И вообще, ты только что сама сказала, что тебе их жаль, — напоминаю я, поправляя наушник. — Всех, мам!

— Конечно, мне их жаль! Они же сироты! Бедные дети живут одни в целом мире! Но ты же не думаешь, что мы собираемся забрать абсолютно любого? Это было бы наивно даже для тебя, Элеонора. Мы с папой не мать Тереза, чтобы бросаться спасать каждого, кто подвернётся. Мы ищем ребёнка, в которого захочется вкладывать душу, а не просто лечить чужие травмы.

В зеркале видно, что все слёзы высохли, а глазам вернулась обычная зелень и сталь. Значит, мама уже не так расстроена. Вот и хорошо. Угрызения совести полностью покидают сердце, и я с чистой совестью углубляюсь в прослушивание своих любимых композиций. Прикрыв глаза, откидываюсь на сиденье и расслабляюсь. Иногда посматриваю в окно, где вечерние сумерки широкой кистью рисуют тени на дальних хребтах и покрывают сизым пеплом близлежащие поля. В дымке у реки бродят кони и овцы. Я приоткрываю окно и вдыхаю по-осеннему прозрачный, пропитанный запахом костров и сырости, воздух.

— Элеонора, закрой окно. Холодно! — мамин голос возвращает меня в реальность.

О боже, нет! Родители всё ещё обсуждают будущего приёмыша: через два месяца ожидается такая же встреча, и миссис Раскин пообещала, что оформит пропуска, если им удастся подобрать для нашей семьи кого-то за этот период.

Мама снова ударяется в слёзы. Она так страстно мечтает стать приёмной мамой, что любое «нет» воспринимается, как личное оскорбление, а неудачи раз за разом бьют по самооценке. Она — перфекционист-достигатор. Если мама чего-то хочет, ей надо получить это «здесь и сейчас», иначе окружающие пожалеют, что родились на свет. Она всегда была отличницей, лидером, самой лучшей, и просто не переносит поражений.

Странно, что это не передалось её дочерям. И я, и Кимберли похожи на папу — в наших комнатах всегда царит бардак, на столе выстраиваются порталы в ад, учёба вечно на задворках, зато в голове обитают мечты.

— А если не получится?! — мама, как ребёнок, утирает глаза руками, размазывая тушь по щекам.

Я поспешно достаю из кармана двери пачку салфеток и подаю ей, похлопав по плечу:

— Держи, мам, и прекращай себя накручивать. Всё получится.

— Мы ужасные родители! Как ты нас терпишь? — она громко сморкается и нервно рвёт салфетку на части.

— Я вас люблю! Вы отличные ребята!

— Мы никому не нравимся! Даже Ким сказала, что не приедет на Рождество!

Ах да, сегодня мы ещё не слушали стенания по Кимберли. И я терпеливо напоминаю:

— Ты же знаешь причину: у неё парень в Алабаме. Она пообещала провести это Рождество с его семьёй.

— Элеонора! В приюте больше тридцати детей от десяти до семнадцати! Почему мы не нашли контакт ни с одним?!

— Потому что это подростки, Хелен, — взывает к разуму отец. — Тут со своими-то не всегда разберёшься, а уж с чужими... Может, всё же поменяем заявление и поищем малыша? Там всё проще: принёс игрушку, и вот ты уже лучший друг.

— Марк, мы это обсуждали! — не найдя в нас ни капли понимания, мама утыкается в окно.

— Мам, они никому не доверяют, потому что их все предали. Поэтому не общаются, как обычные дети, — необдуманно отвечаю я, пытаясь дать ей логичное объяснение.

В зеркале заднего вида видно, как папа сощуривает один глаз и морщится. О нет. Слишком поздно. Мысль о том, что давить на жалость — плохая идея, приходит одновременно с маминым всхлипом, способным растрогать даже видавшего виды Сатану. Я сползаю по сиденью, мечтая провалиться сквозь дно машины. Словно проявляя солидарность, «Сатана» в наушниках внезапно жуёт звук и умолкает. Чёрт! У телефона села батарея.

Глава 2

Понедельник застаёт меня врасплох: едва я успеваю разлепить веки, как часы сообщают, что до уроков осталось около пятнадцати минут. Взлетев с кровати, я натягиваю первые попавшиеся джинсы и футболку, накидываю куртку, и, на ходу расчёсывая волосы, опрометью бегу к выходу.

А! Точно! Учебники!

Срываюсь обратно, поскальзываюсь на повороте, всё же добираюсь до комнаты, хватаю рюкзак и лечу к двери.

— Ты почему ещё не в школе? — удивлённо спрашивает папа, застыв с телефоном в одной руке и тостом в другой. Ох уж эти дурные привычки взрослых таращиться в экраны!

— Проспала! — я хватаю со стола овсяное печенье и, зажав его в зубах, несусь к выходу, хлопая по карманам, чтобы проверить, всё ли захватила.

— Тебя подвезти?

— А ты мовеф? — пытаюсь натянуть кроссовки и съесть печенье, но оно обсыпает весь пол крошками и выпадает на коврик... — Ой... Извините!

— Мовеф! — передразнивает папа, опрокидывает в себя чашку кофе и хватая сумку с документами со стула. — Только давай быстрей! Я пока закину твой велик в багажник.

— Не забудь цепь! — напоминаю я, пытаясь завязать шнурок, и растаптываю печенье, неуклюже встав на него босой ногой. — Да что за чёрт!

Дорога занимает каких-то пять минут, но до звонка остаётся всего ничего, и, махнув отцу на прощание, я спешу через парковку во двор школы. Пристёгиваю велосипед, и, обгоняя менее расторопных студентов, бегу по дорожке к входу, где едва не растягиваюсь на ступеньках, когда чья-то дружеская рука хватает меня за локоть и оттаскивает назад прежде, чем колени пребольно встречаются с бетоном.

— Ага! Вот ты где! — раздаётся над ухом звонкий голос, и перед глазами появляется довольная физиономия Клэри. Одета она сегодня просто сногсшибательно: высокие джинсы, изящный топ, несколько нитей тонких бус и стильный приталенный пиджак. — Я тебя всё утро жду! Где ты шаталась?! Мы же договорились встречаться пораньше!

— Извини, я... Ого! — я оглядываю подругу с головы до ног и одобрительно качаю головой. — А что у нас за праздник?

— Сейчас всё расскажу!

— Давай на ланче, а?.. Мы опоздаем.

— Нет, сейчас! — Клэри тянет меня за собой, на ходу высматривая учителей или директора.

— Но уроки!..

— Весь мир подождёт, уж поверь! — хихикает подруга, заворачивает за угол и хватает меня за плечи. — У меня афигенские новости! Робби предложил мне встречаться!

— Это который за второй партой на алгебре?

— Нет! — она смотрит на меня почти с обидой. — Как тебе вообще могло прийти такое в голову?! Он же убогий ботана! Я про Роберта Фалька! Друга Адама! Твоего Адама!

— Так он же встречается с Сарой! — мои глаза округляются, как у совы. — Есть столько безобидных способов умереть, а ты выбрала самый болезненный?! Она же убьёт тебя!

Из здания слышен звонок на урок, и я бессознательно делаю шаг в сторону школы:

— Пойдём скорее!

— Да не встречаются они уже с Сарой! — шепчет Клэри, цепляясь за мой локоть и активно жестикулируя, словно отмахиваясь от нелепой мысли о Саре.

— Слушай, сначала она закопает тебя в соседней лесополосе, а потом примется за меня! — я взбегаю по лестнице и заглядываю внутрь здания — на горизонте чисто, а последние опаздывающие ученики разбегаются по классам.

— Он бросил Сару вчера на вечеринке! Зря ты не пришла, это было эпично! — Клэри, кажется, в полном восторге, и её голос звенит под самый потолок, так что приходится шикнуть на неё, чтобы она вела себя потише. — Кстати, почему ты не пришла? Твой парень скучал! — в конце коридора она, наконец, оставляет мою руку в покое, давая мне шанс сбежать. — А ещё...

— Встретимся позже! — я машу ей и проскальзываю в кабинет химии.

Миссис Коста уже на месте, но, как всегда, поглощена своим ритуалом: расставляет склянки и реактивы на демонстрационном столе в идеальном, известном только ей одной порядке.

Я бесшумно стаскиваю рюкзак, крадусь на своё место во втором ряду и в момент, когда учитель поднимает глаза на класс, с деланным интересом утыкаюсь взглядом в стол, делая вид, что сосредоточена на конспектах.

— Итак, мисс Грант, — миссис Коста приподнимает очки, глядя на меня, как на дохлого таракана. — Так как вы всё же соизволили посетить мой урок, я хотела бы вызвать вас к доске. Будете ассистировать и объяснять сегодняшнюю тему вместе со мной!

Ну что же. Этого следовало ожидать.

Я медленно выпускаю весь воздух из лёгких, давая себе маленькую передышку, чтобы справиться с порывом подкатить глаза — такого мне здесь точно не простят! «Ну спасибо, Клэр! Быть мне рабом лампы на целых два урока!»

— Конечно, миссис Коста. С огромной радостью.

За спиной проносится волна едва сдерживаемого хихиканья. Обернувшись на секунду, я показываю классу кулак, чтобы не ржали, как лошади, пока мне одной за всех отдуваться. Адам, сидящий в ряду у окна, скрывает улыбку за ладонью, прижатой ко рту в задумчивой позе, хотя я прекрасно вижу, как прыгают бесенята в его светлых глазах. Он ободряюще подмигивает в ответ на мой гневный взгляд и сдавленно фыркает.

— Не забудьте собрать волосы, если не желаете их лишиться, — мимоходом напоминает преподаватель, запуская проектор.

— Да, мэм, — вежливо кивнув, я собираю волосы в пучок с помощью карандаша и приступаю к своим обязанностям.

— А вы, мистер, как вас там, — учитель приподнимает очки-половинки и смотрит на Адама взглядом человека, который заметил клеща на своей собаке, — если будете сидеть и слишком лучезарно скалиться, составите мисс Гранд компанию, раз уж вас это так развлекает.

Пара по химии проходит быстро. На самом деле тема несложная, но практическая часть настолько обширна, что на неё уходит полтора занятия. К звонку моя спина начинает отваливаться, названия элементов путаются, а в голове наворачивается сплошной туман из формул. Хочется одного — рухнуть на парту и молча смотреть в стену.

Следующим испытанием стоит литература. И всё равно это лучше, чем выслушивать ликования Клэр по поводу её новой пассии. Я бреду в класс, когда чья-то ладонь обнимает меня за плечи, и, судя по бережности касания, это Адам. Обогнав меня на полшага, он неспешно идёт рядом.

— Привет, золотце, — его светло-голубые глаза смотрят на меня с такой нежностью, что я ощущаю, как щёки заливает ярко-алая краска смущения. Никогда не привыкну к этим его романтическим жестам. — Ну и досталось же тебе сегодня! Но ты молодец. Справилась!

— Если бы Клэр не задержала меня, не пришлось бы справляться, — я случайно спотыкаюсь, но удерживаю равновесие и крепче прижимаю учебники к груди.

— Устала? — он сбавляет шаг, чтобы подстроиться под меня.

— Немного. Надеюсь не уснуть под биографию Голдинга, — не сдержав зевок, я кидаю на парня раздосадованный взгляд.

— Хочешь, прогуляем? — Адам склоняется так близко к моему уху, что его дыхание жаром обдаёт шею, запуская по спине толпы мурашек. Солнечный свет, падающий из высоких окон, разжигает в его коротких льняных волосах лёгкое сияние, а глаза, яркие и прозрачные, смотрят на меня с восхищением и беспокойством. — Можно поехать к озёрам, выпить кофе и покормить уток. Это лучше, чем любая биография, даже если это Голдинг.

— Нет, — заставляю себя отказаться и сворачиваю в боковой коридор, — ты же знаешь, мисс Винтерс не поленится пожаловаться маме на прогул.

— Прогулял бы все уроки ради тебя! — он мечтательно возводит глаза к потолку. — Тогда увидимся на ланче? Тебе как всегда?

— Да, колу и сэндвич с тунцом.

— Принято, мэм! — Адам коротко салютует и спешит в другой корпус, а я толкаю тяжёлую дверь в класс литературы.

Последующие полтора часа пролетают, как в сюрреалистичном сне: голос учителя плывёт по классу, цепляясь за проникающие в душный класс лучи осеннего солнца. Время от времени монотонное жужжание ребят за последними партами заглушает лекцию об аллегориях в «Повелителе мух», но первые тридцать минут я упрямо записываю всё, что успеваю уловить сквозь перешёптывания соседей и шелест бумаги.

В какой-то момент строчки начинают плыть перед глазами, и я прекращаю свою борьбу: утыкаюсь лбом в раскрытую тетрадь и слушаю, как Мисс Винтерс лютует над скудными умами подрастающего человечества, монотонно излагая свои мысли и тыкая в изображения с проектора длинным пальцем с кислотно-жёлтым заострённым ногтем. Я слышу, как он чеканит дробь по доске, словно единственный зуб старой ведьмы.

Ну да, курсор для слабаков.

Перед глазами вдруг появляются пугающие заросли тропического леса, и исхудавшие, грязные мальчишки. Строки «Повелителя мух» оживают и плывут на задворках моего сонного сознания.

Вот Роджер — он прыгает, как макака, по берегу и хохочет. У него почему-то лицо Сида — того «обезьяньего короля» из приюта. Он вертится и размахивает руками, кажется, изображая птицу, но внезапно проваливается в зыбучий песок и начинает погружаться в него, беспорядочно дёргаясь и рыча от гнева. Его глаза начинают лезть из орбит, а рот раззевается в беззвучном крике.

Кажется, я хочу помочь ему, но каждый шаг даётся с таким трудом, словно мне приходится пробираться через топь, так что Роджер успевает выкарабкаться быстрее, чем я — сделать несколько шагов.

Отряхнув разодранную, грязную одежду, он становится на четыре конечности и во весь опор мчится к лесу. Там, в лучах заходящего солнца стоит Даллас. Он видит бегущее на него существо, пытается развернуть своё кресло, но колёса слишком медленно двигаются, увязая в песке...

Резкий звук — упавшая с соседней парты ручка — разбивает видение на тысячи осколков. Я распахиваю глаза и тут же жмурюсь — солнечный зайчик от старой вазы на окне заставляет меня моргнуть и окончательно проснуться.

Потираю лицо горящими ладонями. Сознание, ещё мутное ото сна, вязнет в ощущении — в смутном, бесформенном беспокойстве, покалывающем внутри рёбер.

Стряхнув остатки дрёмы и выпрямившись на стуле, бросаю взгляд на настенные часы в углу класса. Странно. Казалось, сон был длинным, но на самом деле стрелки почти не сдвинулись, а лекция всё ещё кружится на тезисах, которые я уже пометила.

По звонку весь класс высыпает в коридор и спешит на ланч. Привычный гул голосов и запах еды возвращают реальному миру его обычные очертания.

В кафетерии пока довольно пусто. За нашим общим столиком уже сидит Клэр — с нетерпением помешивая какао в стаканчике, она сразу замечает моё присутствие и энергично машет рукой:

— Приве-е-ет! Давай быстрее! У нас всего двадцать минут!

Аппетит как ветром сдувает. Лекция мисс Винтерс уже не кажется такой занудной, а идея с сэндвичем с тунцом вдруг вызывает тошноту.

Ладно, пережили прошлые влюблённости Клариссы — переживём и эту.

Я киваю и присоединяюсь к нетерпеливо ёрзающей подруге. Она сияет и радуется, как щенок золотистого ретривера. Так бы и затискала! Но... не стоит.

— Сейчас я тебе всё расскажу! — Клэр пододвигает стул ближе и хватает меня за руку. — Только не падай! Короче, Сара застала Робби с другой девушкой! С Кристен Джеммесон из десятого. Он пытался объяснить, что они просто друзья, но Сара устроила скандал, вцепилась Кристен в волосы и протащила её по полу через всю гостиную! А она у них огромная...

— Начало интригует, — я уже от всей души радуюсь, что не попала на вечеринку. У Сары можно огрести и просто за компанию. Гостиная в доме Адама довольно обширная. Места «хватит» всем. — Полицию не вызвали?

Но шквал новых сенсаций заглушает мой вопрос:

— ... и прикинь, потом они обе свалились в бассейн! А когда Сару вытащили, она начала задираться к Роберту! Как разъярённая тигрица...

— Как разъярённый медоед, ты хотела сказать?

—... он пытался её успокоить, но она ушла, влепив ему пощёчину! Всю щёку расцарапала, кошка драная! А к концу вечера он предложил мне встречаться! — она подпрыгивает на месте. Её подкрученные, светлые кудряшки рассыпаются под лучами солнца, бьющего сквозь высокие окна, словно шёлковые ленты.

Стол подпрыгивает вместе с ней, выплёскивая мою колу наружу. Я подхватываю стакан и ворчу:

— Он неплохой малый, но на твоём месте я бы не расслаблялась.

— Да ладно тебе! — девушка буквально приплясывает на месте. — Теперь мы сможем устраивать двойные свидания!

— А... ну да! Радость какая! — звучит немного лживо, но кого это сейчас волнует?

— Кстати, — внезапно вспоминает подруга, отставляя тарелку и переходя на шёпот, — ты же не пришла на тусовку из-за дурацкой идеи твоих родаков! Ну так что? Колись! Вас уже можно поздравить с пополнением семейства?

Ох... Ну да, как же иначе — Клэри нужно больше материала для сплетен. Я верчу стакан в ладонях и пытаюсь уйти от прямого ответа:

— Ну, мы были настолько отстойными, что ничего не вышло.

— И слава богу! — подруга выдыхает почти с облегчением. — Я слышала много историй от моей тёти Фейн, которая много лет работала в приюте в Детройте. И вот она говорила, что такие дети способны отравить жизнь целой семьи буквально за неделю. Они же воруют, врут в глаза и пакостят! Испорченная порода, как говорит тётя.

— Ну, это нас не остановит. Ты же знаешь моих родителей. Мама — рекордсмен по преодолению трудностей.

— Знаю, но не понимаю, — Клэри обхватывает меня за плечи и ободряюще встряхивает. Мозги в моей голове, кажется, тоже делают кульбит. — У них уже есть две такие чудесные дочери! Элеонора, зачем им эти приблудки?

Я осторожно отстраняюсь, утыкаясь взглядом в стакан. По поверхности коричневой жижи плывёт тонкая радужная плёнка. Говорю:

— Зачем же так... Они такие же дети, как и мы.

— Не такие же, Элла, — Клэр агрессивно тыкает вилкой в чизкейк и поспешно запихивает в рот огромный кусок. Поясняет, загибая пальцы: — Там нет детей нормальных родителей. Только отпрыски низов: наркоманов, алкоголиков и проституток. У них болезней, как у вшивых котят с помойки. Вот котёнок с помойки и тот лучше! Если твоей маме нужно кого-то облагодетельствовать, пусть берёт зверушку!

— У неё аллергия на шерсть, — отмахиваюсь я и проверяю сообщения: Адам пишет, что их задержали на физике, и он опаздывает.

— Когда новоиспечённая диточка сожжёт ей дом, будет поздно, — с видом знатока припечатывает подруга, вытаскивая зеркальце и поправляя макияж.

Мне почему-то неприятно смотреть на то, как она осторожно ведёт стиком помады по губам. Отворачиваюсь и делаю вид, что занята созерцанием новой волны прибывающих школьников.

В кафетерии становилось всё теснее, а в дверях, наконец, появляется Адам. И можно даже не смотреть, но по тому, как лицо Клэри внезапно озаряется ослепительной улыбкой, а её поза становится изящной, уже понятно — следом входит Робби.

— Разрешите присоединиться к вашей беседе, светские львицы? — шутит Адам, присаживается рядом и обнимает меня за талию.

Жест такой привычный, как всегда немного собственнический, и могу поклясться, что сейчас все девочки в кафетерии хотят оказаться на моём месте, но я едва сдерживаю порыв встать и уйти.

Заметив холодность, Адам хмурится и начинает пытать расспросами:

— Ты чего такая грустная? Моя девушка должна быть счастлива рядом со мной. Тебе что-нибудь принести? У тебя что-то болит? Тебя кто-то обидел? Я оторву ему ноги и вставлю в задний проход — только покажи пальцем.

— Просто не выспалась, — звучит, как слабое оправдание, но, откровенно говоря, мне всё равно, поверит он или нет. Его присутствие меня душит. Я отодвигаю стакан, складываю руки на столе и устраиваю гудящую голову на предплечьях.

— Может, отпросить тебя и отвезти домой? Какие у тебя уроки?

— Я побуду до конца занятий, — отрицательно мотнув головой, чуть прогибаюсь в спине, растягивая затёкшие мышцы. Сквозь монотонный шум кафетерии слышно шушуканье за соседним столиком. Речь явно о нас, и отзывы как всегда нелестные — в старшей школе «Клейтон» разводить дрязги — самый привычный способ развивать навык пересказа. Чем ещё прикажете развлекаться богатым детишкам?

— А давайте соберёмся к озёрам в эту субботу? — внезапно предлагает Адам, и тут же пишет свою идею в чат. — Если погода будет удачной, сможем покататься на сапах...

— А если нет? — кривится Клэри, уже представляя, как «весело» будет промокнуть в палатке.

— Тогда нас ждёт костёр, барбекю и красивые виды на скалистые горы, — кокетливо глянув на девушку из-под ресниц, Адам лениво склоняет голову на плечо и усмехается. — Мне кажется, тебе-то уж точно не дадут заскучать.

Издав нервный, глуповатый смешок, Клэри заливается краской и смущённо утыкается в свой телефон, делая вид, что кому-то отвечает.

— Мне идея нравится... — подхватывает Робби, не отрывая влажного взгляда от своей новой девушки. — В эти выходные я как раз смогу взять тачку брата. Там большой багажник, так что сможем захватить с собой кучу вещей и ещё пару человек сверху. Но у меня всего один сап, — он подмигивает Клэри, и та покрывается лёгким румянцем, который делает её немного похожей на куклу — одну из тех, о которых так мечтают девочки лет восьми. — Придётся кататься вдвоём.

Я поднимаю голову, чтобы сказать, что у меня есть второй сап, которым мне не сложно поделиться, но внезапно кроссовок Клэри ощутимо врезается в мою лодыжку, и идея испаряется под свирепым взглядом, который прямо намекает: «Не обламывай мне романтику!»

Вообще, да, с романтикой у меня действительно плохо.

— Беру на себя барбекю и напитки, — строчит Адам в чате, озвучивая свои мысли. Его предложение быстро набирает с десяток «лайков». Похоже, сбивается целая толпа. Отправив очередное соощение, Адам оборачивается на соседний столик: — Дженни, ты можешь взять тот мега-плед? И колонку. Моя большая недавно сдохла.

— Ага, — откликается рыжая девчонка, не отрываясь от телефона и поднимая большой палец вверх. — Ещё могу закупить фрукты в маминой лавке.

— Ты лучшая! — улыбается Адам такой сладкой улыбкой, что недалеко от нас раздаётся тихий стон восхищения.

План приключения обрастает деталями с молниеносной скоростью, и мне остаётся лишь наблюдать, как Адам руководит этим оркестром, хозяйским тоном раздавая указания.

В этот момент в кафетерий влетает звонкая стайка девушек. Одна из них, смеясь, вальяжно подплывает к столу и задевает мой стул, словно пытаясь оттеснить меня в сторону. Опершись локтями о стол, отбрасывает волну пепельных волос на стройную спину и игриво мурлычет:

— Привет, Адам! Тут слух прошёл, что вы с ребятами планируете очередное эпичное приключение? Можно с вами?

На красивых губах расцветает снисходительная, сдержанная полуулыбка:

— Ну, если очень хочется, кто я такой, чтобы отказать?

Девчонка взвизгивает, вызвав у Клэри явный приступ зубной боли.

Я молча допиваю колу. Кажется, вся идея не вызывает ничего, кроме рези в животе. Что странно, ведь озёра — потрясающее место. Там много воздуха, света, тишины и высоких сосен. Пространство искрится от зелени и влаги, заполняя лёгкие свежестью, а разум спокойствием. С пригорка видно дальние хребты — в конце летних каникул мы с Адамом почти каждый вечер ездили туда посмотреть на закаты, и это было невероятное зрелище — наблюдать, как нежно-голубое небо сначала покрывается рыхлыми оранжево-розовыми облаками, затем застывает в тёмно-синей волне заката, а вскоре после этого зажигается мириадами ярких звёзд.

К счастью, сегодня мне хотя бы не приходится принимать участия в обсуждении. Адам мельком упоминает, что заедет за мной с утра, но я не отвечаю — делаю вид, что не слышу вопроса.

Разговор переходит к идее снять домики у берега на случай дурной погоды и остаться с ночёвкой, но внезапно по всему корпусу раздаётся мягкий перезвон.

Следующий урок через пять минут.

Аллилуйя!

— О, чёрт! — недовольно морщится Роберт, бросая взгляд на часы. — У меня сейчас немецкий в другом корпусе!

Кафетерий стремительно пустеет.

— Я тебя провожу? — Адам протягивает руку, чтобы помочь мне встать, и его тёплое прикосновение немного возвращает мне силы. Весь мир, подёрнутый дымкой, снова обретает краски.

Путь до класса занимает считанные минуты, после чего я быстро прощаюсь с парнем и протискиваюсь мимо других учеников в класс, надеясь спрятаться на последней парте. Но галёрка уже занята. Приходится садиться во втором ряду — прямо перед носом учителя.

Кое-как удаётся пересидеть ещё пару мучительных уроков. Тетрадь, предназначенная для записывания формул, оказывается изрисована каракулями, а в конце урока я в упор не могу вспомнить, о чём вообще была речь.

Последней в расписании стоит физкультура — урок у самого доброго преподавателя школы, мистера Стюарда. Хохотун и заводила, он настоящий любимец всех ребят в школе. На его занятиях мы играем в любимые игры или тренируемся со снарядами, а иногда он просто сидит и травит байки, если видит, что у всего класса плохое настроение.

Сегодня общим голосованием мы выбираем играть в волейбол. Меня ставят в одну команду с Джилл, Тессой, Лилз и ещё двумя девочками. Обычно, оказавшись с одной стороны сетки, мы с Тессой рвём всех на флажки, но сегодня я так часто пропускаю мяч, что, в конце концов, девчонки психуют и, оттеснив меня в угол, сами вытаскивают всю игру.

— Мисс Гранд, с вами всё в порядке? — ненавязчиво интересуется мистер Стюард, с удивлением наблюдая мой очередной глобальный промах. — Вы сегодня как будто на другой планете.

— Всё в порядке, сэр, — я оборачиваюсь, не успеваю среагировать и «ловлю» мяч головой. Горизонт даёт крен, и я валюсь на пол как мешок. Или как Джек Воробей. Ой, простие, сэр. Капитан!.. Капитан Джек Воробей.

Пытаюсь встать, но получается не сразу — я охаю и хватаюсь за локоть — кажется, мне повезло заработать себе огромную ссадину.

— Я так и понял, — добродушно фыркает учитель, останавливая игру. Осмотрев мою руку, он с сожалением констатирует: — На сегодня ваши спортивные подвиги окончены. Идите в медпункт. Если к разбитому локтю вы получили сотрясение, мне надо написать объяснительную о пагубном влиянии уроков на здоровье.

— Но сэр... — пытаюсь отказаться, так как вовсе не горю желанием идти через весь корпус до медсестры.

— Никаких «но», юная мисс, — учитель наставляет на меня палец и выжидающе поднимает брови. — Идите! Это приказ!

В медпункте меня задерживают буквально на пару минут, чтобы осмотреть голову и залить ссадину перекисью водорода. Медсестра выдаёт мне пластырь и отправляет до дома, дав пару напутствий по поводу возможного головокружения и тошноты.

Всё это время в кармане настойчиво вибрирует мобильный — видимо, сплетни о моём полёте уже достигли ушей Клэри и Адама, но я игнорирую звонок, иду через запасной выход из корпуса во двор, отстёгиваю велик и уезжаю по залитой солнцем дорожке прочь.

Где-то внутри, как гадюка, ворочается острая злость, и я сильнее жму на педали, пытаясь справиться с этим цунами.

Бездумно петляя по улицам, проезжаю пару кафе, останавливаюсь у третьего, чтобы взять кофе, но он оказывается таким мерзким, что я отправляю его в урну на следующем же повороте.

Погода немного портится — небо заволакивает серыми облаками. По прогнозу дождя не обещали, но когда это прогнозы сбывались?

Первые тяжёлые капли падают мне на макушку.

Надо бы домой. Жарко, душно, влажно — так-то не самое лучшее время для поездки к чёрту на рога. Пыль из-под колёс пахнет озоном и мокрым, нагретым асфальтом. Я останавливаюсь перед развилкой, мрачно созерцаю предложенные мне варианты и сворачиваю от города влево, не слишком задумываясь над тем, куда это меня приведёт.

Хотя нет.

Это наглая ложь. И я вру себе нещадно.

Я еду туда, куда на самом деле рвалась всем сердцем весь этот грёбаный, бесконечно длинный, глупый день.

К приюту.

У меня нет ни единой мысли, за каким лешим.

Дорога туда идёт через холмы и деревню. По Google-картам всего ничего — шесть километров, если не кататься «как автобус». На велике — минут двадцать, если никуда не спешить.

— Зато посмотрю местные красоты, — оправдываюсь я, стараясь не думать о том, что бы сказала мама, если бы узнала, куда понесло её дочь после школы.

На голову начинает капать активнее. Дождик тёплый, почти летний, но дорога становится мокрой и скользкой, так что приходится спуститься с велосипеда и забраться на последний пригорок пешком.

Уже у самого забора понимаю, что зря потратила время. Кто бы сомневался: ворота заперты, а вокруг ни души.

Сдохли тут все, что ли?

Подумав, снова седлаю велик и еду по соседней от приюта улице, мимо мельтешащих прутьев решётки.

Действительно, тюрьма.

Из-за тучи показывается яркое солнышко и зажигает в канавах серебристые блики. Я собираюсь объехать лужу, но руль вдруг дёргает в сторону, колесо попадает на скользкий камень, и я вылетаю из седла, разбивая коленку и ударяясь бедром о грязный, не успевший просохнуть асфальт.

Велосипед валится сверху.

Морщась от боли, хватаюсь за ногу и рычу сквозь сжатые зубы. Немного придя в себя, отпихиваю велосипед, подтягиваюсь за металлические прутья ограды и встаю. Бедро ноет так, что уже понятно — там будет эпичный синяк. Колено кровоточит сквозь дыру в джинсах, и я прыгаю на здоровой ноге, пытаясь перетерпеть боль.

— Не прыгай. Скользко.

У ограды, с другой её стороны, стоит инвалидное кресло. Рыжий парень в ней изучающе разглядывает меня, как подопытного хомяка в террариуме.

Я натягиваю кривую улыбку и машу ему рукой:

— Привет.

Он отвечает спустя пару секунд, словно не уверен, стоит ли вообще отвечать хомяку:

— Привет...

Какой же всё-таки у него высокий, но приятный голос.

Я поднимаю велик, прислоняю его к забору, а сама делаю вид, что осматриваю разбитое колено. Саднит нещадно, так что и дотронуться страшно.

— С тобой всё в порядке, — звучит так спокойно, словно он оценивает не степень моей травмы,

а факт из учебника по анатомии. — Это просто ссадина. Пройдёт. Через пару недель ты даже не вспомнишь.

Я смотрю на него, ища насмешку или досаду, но его лицо не выражает ровным счётом ничего. В глазах нет даже жалости — только холодный, аналитический интерес.

Лёгкий порыв ветра качает ветви над нашими головами, и по его лицу и шее, беззащитно торчащей из воротника застиранной белой рубашки, мягко перекатываются пятна солнечного света. То тут, то там пробиваясь сквозь листву, они высвечивают россыпи веснушек на его белой коже. Я вдруг улыбаюсь этой нелепице — у него даже пальцы веснушчатые. Здорово как...

— Ты часто так ездишь? Глядя только по сторонам, а не под колёса? — спрашивает он без тени любопытства. С таким выражением обычно вещают гороскопы по авторадио. Он смотрит на мой велосипед, затем переводит взгляд на разбитую коленку. — Грязь нужно смыть. И обработать. В рану может попасть инфекция. В почве Clostridium tetani.

— М?..— хмурюсь я. Вот сейчас совсем не до заумных терминов.

— Clostridium tetani — столбняк, — милостиво поясняет он.

— Э... спасибо за медицинскую справку, — наконец, отвечаю я, опомнившись, что слишком долго молчу. — А ты часто так сидишь у забора? Выслеживаешь кого?

Услышав вопрос, он опускает глаза на свои колени и произносит с неохотой, словно не собирался так откровенничать:

— Здесь спокойнее. И видно дорогу. Интереснее, чем внутри.

Судя по напряжению в его лице и тому, как он кусает губы, он понял меня слишком буквально. Я дружелюбно улыбаюсь и протягиваю руку через забор:

— Меня, кстати, зовут Элеонора. А тебя?

Он взирает на мою руку, словно она нарушает какие-то правила, затем подъезжает к забору, так, чтобы можно было дотянуться, и отвечает на рукопожатие:

— Даллас.

Его рука тёплая, чуть шершавая, сухая и плотная. У парней его возраста обычно совсем другие ладони — ещё мальчишеские, тонкие. Его же рука похожа на руку взрослого.

Я отпускаю чужую ладонь и неловко переминаюсь с ноги на ногу, придумывая, что можно сказать дальше, как вдруг в его пальцах появляется монетка. Он смотрит на мою реакцию, видит недоумение и интерес и быстро перекатывает монетку по костяшкам пальцев. Серебряный кружок вращается, бегая туда-сюда, и ни разу не падает, словно приклеенный к его руке.

Мои брови ползут вверх, а слова застревают в горле, оставаясь только призвуком внутреннего восторга.

— Иди сюда, — смеётся Даллас, заметив моё дурацкое выражение лица, а сам подъезжает к решётке почти вплотную, насколько позволяет кресло. — Смотри внимательно...

Я делаю шаг к решётке и наклоняюсь, чтобы лучше видеть происходящее. Он протягивает руку и хоп — монетка исчезает, а затем мгновенно появляется в его руке. Несколько секунду крутится в ловких пальцах и снова исчезает, словно растворяясь в воздухе.

— Куда ты её дел?! — неверяще смотрю на его раскрытую ладонь, пытаясь поймать его руку, но он куда быстрее и изворотливее меня. — Да покажи!

Вместо ответа он медленно протягивает руку к моему уху, и я ощущаю сначала тёплое касание пальцев, а сразу за ним — быстрое прикосновение ледяного металла, и Даллас демонстрирует мне монетку в своей руке:

— Она тут, — звук его голоса такой мягкий и тихий, что я невольно смотрю ему в лицо и тут же стеснительно опускаю глаза, столкнувшись с глубоким синим океаном в его лукавом взгляде.

В ответ на моё смущение его губы чуть трогает подобие улыбки:

— Это был простой фокус. Хочешь увидеть ещё? — и, не дожидаясь ответа, он выдёргивает шнурок из своего ботинка и зажимает его между большим и указательным пальцами левой руки.

— Смотри внимательно, — предупреждает он. — Следи за верёвочкой!

Он медленно проводит пальцами правой руки вдоль шнурка, как бы сглаживая его, и после нескольких таких касаний резко разжимает пальцы.

Шнурок исчезает. Просто растворяется в воздухе.

Даллас выжидающе смотрит на меня. Видит мою растерянность и ступор и удовлетворённо хмыкает.

Загадочно прищурившись, он подносит пустую ладонь к моему лицу и дует. Я чувствую лёгкий порыв тёплого воздуха. Пахнет кофе и немного мятой. Даллас понижает голос и произносит почти неслышно:

— Он теперь в воздухе. Его не видно, но он здесь. Всякому предмету — своё место. Даже если ты его не видишь.

Он говорит это с таким невозмутимым видом, что на секунду я почти верю. Отвесив изящный поклон, рыжий откидывается в кресле:

— Проверь карман!

Сбитая с толку, я озадаченно обыскиваю свои карманы и нахожу шнурок в куртке.

— Да как ты этот сделал?! — возвращаю ему его вещь и мгновенно ловлю за руку, как только он тянется забрать шнурок из моих пальцев. — Быстро рассказывай!

— Сразу после того, как ты снова обыщешь карманы, — фыркает он, уже открыто, широко улыбаясь. Улыбка у него некрасивая, слишком широкая. Он немного напоминает Элмо из «Улицы Сезам» — такой же большеротый, как лягушка, и дурацкий.

Словно считав мои мысли, он стеснительно прикрывает рот ладонью.

Я снова лезу по карманам и тут же нахожу в джинсах монетку!

— Ды чёрт тебя дери! Как?!

Зажмурившись на секунду, Даллас просит сквозь сдержанный смешок:

— Дай сюда свою руку.

Я присаживаюсь за землю и протягиваю ладонь. Монетка опускается на неё и тут же исчезает под чужой рукой — бледной, веснушчатой и тёплой.

Внутри, где-то за рёбрами, ёкает и тянет, растаскивая по ниткам тот ком, который весь день мешал дышать, цепляясь в груди острыми краями. Я украдкой смотрю в голубые глаза напротив, но Даллас настоятельно просит:

— Держи руку ровно! Теперь положи её мне на колено.

Немного смущаясь, подбираюсь ближе и нерешительно кладу руку на его колено, чувствуя под тонкой тканью одеревеневшие мышцы. Его ладонь всё ещё прикрывает мою. Он строго командует:

— Теперь считай до трёх.

Я киваю и подчиняюсь:

— Раз... Два... Три...

В момент, когда я говорю «три», он убирает свою руку.

Моя ладонь пуста. Монета исчезла.

— Я ничего не почувствовала! — ошарашенно хватаю его за запястье и тяну на себя. Он терпеливо наклоняется и смеётся моему замешательству.

Монетки нет.

Я отпускаю его и бегаю глазами по земле.

Её нигде нет. Она не выпала.

— Представляешь, Элеонора, она прошла насквозь! — Даллас делает большие глаза и от того становится ещё больше похож на лягушонка. Солнце плещется на его волосах, словно играя с живым пламенем.

Я угрожающе подступаю к прутьям и требовательно чеканю:

— Признавайся, куда ты её дел!

— Проверь карманы, — он пожимает плечами, и в его глазах вспыхивают озорные искорки.

Я автоматически хлопаю себя по карманам и чувствую внутри куртки твёрдый кружок. Достаю — это та самая монета!

— Да как?! Я же видела, что она лежала под твоей ладонью!

Какое счастье, что между нами целый прочный забор — если бы мне удалось добраться до веселящегося беса за оградой, я бы точно вытрясла из него всю душу.

— Твой мозг тебя обманывает, — разводит он руками, склонив голову. — Не всё, что ты видишь — правда. И не вся правда — на виду.

Внезапно он умолкает, а улыбка тает, словно кто-то невидимый стирает её одним взмахом. На лице появляется серьёзная сосредоточенность, и Даллас быстро разворачивает кресло в сторону дорожки ещё до того, как я слышу шаги по гравию. Из-за насаждений появляется преподаватель — высокий темнокожий парень в голубой футболке и синих джинсах. Волосы его заплетены в аккуратные короткие косички и вплоть до основания шеи уложены извилистыми дорожками, словно корни деревьев. Его причёску я узнаю первой — кажется, я видела его на пикнике. Если не ошибаюсь, зовут его Арвид. Увидев Далласа, он сразу мрачнеет и ускоряет шаг:

— Наконец-то я тебя нашёл! Ты же знаешь, что нельзя уходить без предупреждения! — он подходит ближе и скрещивает руки на груди, недовольно глядя в голубые внимательные глаза напротив. — Ты знаешь, что за всё есть свои наказания. Тебе действительно так хочется оказаться в изоляторе? Мисс Монтгомери всех на уши поставила, что ты исчез с группового занятия.

Даллас молчит. Отводит взгляд и смотрит куда-то в сторону, словно всё происходящее никак его не касается. Затем с усмешкой кивает на свои ноги, затянутые в коричневые в тонкую полоску брюки и потрёпанные чёрные ортезы, и произносит скучающим тоном:

— Технически я не уходил. Я же не могу, — мягко похлопывает себя по коленям.

Арвид уже готов разразиться нравоучениями, когда я слегка кашляю, чтобы привлечь внимание. Он вздрагивает и, наконец, замечает меня. Умолкает и окидывает меня рассеянным взглядом. В это мгновение я чувствую себя призраком, случайно проникшим в иное измерение — мир, живущий по своим, неведомым законам, отделённый от обычной реальности высоким забором.

Арвид замечает велосипед и мои залитые кровью джинсы, и его строгий взгляд смягчается.

— Привет! — он подходит ближе, засунув руки в карманы. — А это не тебя я видел на пикнике? Ты была с родителями, кажется, их зовут Марк и...

— И Хелен.

— Точно! И Хелен. Чудесные, добрые люди.

— Я — их дочь, Элеонора Гранд.

Он приветливо машет рукой и склоняется, пристально глядя на мою ногу:

— Тебе бы рану обработать.

Я вспоминаю про разбитое колено и спохватываюсь:

— Я сейчас домой поеду, там и обработаю. Не беспокойтесь.

— Хорошо, — кивает Арвид, — только не тяни с этим. Иначе...

— Столбняк, — договариваю я за него.

— Правильно, столбняк, — внезапно он с подозрением оборачивается на Далласа: — Надеюсь, я не прервал что-то важное? Элеонора, ты вообще в порядке? Нужна помощь? Что ты делаешь у приюта?

— Нет-нет! — протестую я, отступая на шаг. — Тут недалеко живёт моя подруга. Я ехала к ней, когда начался дождь. Дорога совсем мокрая, велик занесло, и я упала. Даллас это увидел и говорил со мной, чтобы отвлечь. Ничего такого!

Арвид окидывает робко притихшего паренька испытующим взглядом, затем снова обращается ко мне:

— Тогда тебе лучше поехать домой. Правила не позволяют учащимся общаться с внешним миром без разрешения воспитателей и кураторов. Во избежание проблем с обеих сторон — впредь только по записи.

Я киваю и поднимаю велосипед. Уже сев и поставив ногу на педаль, поворачиваюсь к Далласу. Он смотрит на меня нечитаемым взглядом, но внутри его глаз мелькает что-то такое, от чего у меня в животе снова сворачивается тугой болезненный комок, выдавливая лёгкие почти под горло.

С трудом отвожу взгляд.

Мне нестерпимо хочется обернуться и устроить скандал.

Но я жму на педали и спешу домой, пока тучи над головой не перевернули на меня остальное небо.

Глава 3

— Вы знаете, миссис Раскин, я даже не думала, насколько это сложно! — виновато говорит мама, задумчиво разглядывая тесный, облупившийся стол перед собой. — Ведь у меня самой двое детей и целая толпа племянников. Контакт с детьми для меня — обычное дело! Но тут...

— Поймите, это другие дети, — в десятый раз повторяет социальный работник с усталостью в голосе. Она кладёт папку с нашим кейсом в стопку к другим, таким же однотипным историям. Да, мы — просто одни из многих. — Они травмированы и недоверчивы. Для них избегающее поведение — норма. Вы же проходили все эти темы на курсах.

— Да... Но когда ты слушаешь что-то об этом на лекциях для приёмных семей, ты не представляешь и половины из того, что тебя ожидает.

— Это нормально, — миссис Раскин поглядывает на часы. У неё явно ещё много дел, но мама настроена решительно, и от неё так просто не избавиться. — В любом случае мы можем подыскивать для вас ребёнка дальше. Некоторые семьи ищут детей довольно долго. К тому же есть вариант забрать ребёнка из стран третьего мира.

— Мне кажется, брошенных подростков у нас предостаточно, — отзывается папа.

— Да, мистер Грейс, если бы вы искали младенца, ситуация ухудшилась бы в разы, и ждать пришлось бы от трёх лет.

— Но мы же не ищем никого особенного! — в отчаянии стонет мама.

Я сижу в углу, за спиной у родителей, скинув кроссовки и забравшись на вытертое, пыльное кресло с ногами. В офисе душновато, пахнет старой обувью и дешёвой едой из общественной столовой. Я не раз ездила с мамой на благотворительные мероприятия по раздаче горячих обедов, и хорошо знаю этот запах. Даже если ты не ешь эту бурду сам, то потом долго не можешь отделаться от привкуса жжёной, недоваренной каши на зубах. Запах горя и бедности очень прилипчивый.

От скуки я рассматриваю едва проглядывающий рисунок на вытертом ковре. Когда-то он был очень даже ничего, но теперь превратился в зашарканную тряпку с бахромой. В дальнем углу на краю ковра красуется высокая старая ваза с засушенными цветами, и, судя по тёмному кантику у дна, она закрывает собою какое-то невыводимое пятно.

Я невольно вспоминаю «Кентервильское привидение», а именно тот момент, когда маленькая Вирджиния спрашивает: «А это правда, что вы убили свою жену?», и сэр Саймон де Кентервиль отвечает: «Правда. Но она была дурна собой и совершенно не умела готовить!». Интересно, а что произошло здесь?

— Мне кажется, мы никогда никому не понравимся! — мамин голос врывается в мои вялотекущие мысли, нарушая созерцание унылого, бежево-серого мира с налётом облупленного лака и таинственных пятен.

— Ваши сомнения понятны, — снова и снова повторяет соцработник. — Но поверьте моему опыту, не все сразу находят своих детей. Я уверена, что вы обязательно сможете стать прекрасной семьёй для кого-то, кому это по-настоящему нужно.

— Полностью с вами согласен, — кивает отец. Сейчас он готов согласиться с чем угодно — вечером они с друзьями идут на матч, и он явно беспокоится, что опоздает.

Мама понуро кивает:

— Мы так надеялись на ту встречу в воскресенье!

— Я понимаю вас, миссис Грейс, но...

Внезапный стук в дверь прерывает разговор. Миссис Раскин снова кидает нервный взгляд на часы и отвечает:

— Войдите.

Дверь открывается:

— Здравствуй, Мирта... — звучит бодрый мужской голос с порога. — О... Всем доброго дня...

Родители приветливо здороваются и кивают вошедшему, но тот теряется и тут же спешит уйти:

— Извини, я не знал, что ты занята. Могу подождать.

— Нет-нет, заходи, пожалуйста. Всё в порядке. Мы уже заканчиваем беседу, — на лице миссис Раскин мелькает искреннее облегчение — есть повод свинтить от нас. Понимаю. Мы порядком утомили её за последние пару месяцев.

— Я принёс документы по Амелии Коулби.

— А, отлично! Шерманы уже запросили первую встречу?

— Ещё вчера. Они просто влюбились в Эмми и готовы хоть завтра забрать её вместе со всеми её книжками и лягушками.

— Отлично, — радостно улыбается соцработник, утыкаясь в экран компьютера перед собой.

— Эмми? — переспрашивает мама упавшим голосом. — Это такая невысокая девочка с голубыми глазами? Она ещё носила милую соломенную шляпку на встрече.

— Да, это она, — отвечает мужчина на пороге. — Это её любимый наряд — она любит книгу «Энн из зелёных крыш» и хочет выглядеть, как главная героиня...

Миссис Раскин протягивает руку ко входу, и я слышу шаги — мужчина наконец-то пересекает порог и прикрывает за собой дверь...

Тёмная кожа, высоченный, косички на голове, стильная рубашка — передо мной, сверкая белозубой приветливой улыбкой, стоит Арвид. О чёрт! Сейчас он меня точно узнает! Не дай бог, расскажет родителям, что видел меня одну в другом районе, у приюта. То-то начнётся...

— Ой, привет, Элеонора!

Вот теперь точно начнётся!

— Рад тебя видеть!

— Здравствуйте, — выдавливаю пересохшим горлом, мечтая провалиться сквозь пол — желательно сразу в преисподнюю.

— Вы знакомы? — миссис Раскин удивлённо приподнимает очки и присматривается ко мне, словно так ей лучше видно.

Я съёживаюсь и слабо улыбаюсь.

— Ну да, — кивает Арвид. — Кажется, вы дружите с Далласом. Так?

Я смущённо вспыхиваю, понимая, что вот сейчас точно начнётся допрос с пытками. И хорошо ещё, если самому Далласу не достанется за нарушение правил, или чего там ещё можно испортить в его и так несладкой жизни.

— Каким ещё Далласом? — настораживается мама.

Ну, понеслось...

Я испуганно таращусь на вазу, словно жду от неё подсказки, что бы такого сказать, чтобы не подставить рыжего.

— С воспитанником из моей группы, — поясняет Арвид, подходя к столу миссис Раскин. — Он интересный человек. С ним всегда есть о чём поговорить, — складирует папки на край стола и присаживается на уголок, скрестив руки на груди и с любопытством глядя на моих родителей.

— Элеонора, — мама старается не показывать, но я вижу, как она вскипает, — почему ты не сказала, что с кем-то подружилась? Нам в первую очередь стоит запросить встречу именно с этим ребёнком, раз вы начали общаться.

— Да... не... — запинаюсь я и замолкаю. У меня нет разумных объяснений. Не скажешь же маме, что всё наше общение — это пара столкновений и три фокуса. Или что я и сама не знаю, зачем снова поехала к приюту в тот день. И снова бы поехала, если честно...

— Обязательно приходи ещё, — Арвид подбадривающе кивает мне, заметив моё смущение. — Мне кажется, Даллас последние дни очень скучает один. Ему сложно найти общение внутри приюта.

Дождавшись моего едва слышного «Хорошо», он оборачивается к соцработнику и возвращается к обсуждению дел. Они говорят ещё пару минут, затем Арвид прощается и исчезает, оставляя меня один на один с удивлёнными взглядами взрослых.

— Как вы познакомились? — немедленно наседает мама. — Я хочу знать об этом мальчике всё!

Миссис Раскин, однако, не разделяет её энтузиазма:

— Миссис Грейс, Даллас это... — запинается, подбирая слова, — это сложный ребёнок. С непростой судьбой и тяжёлыми проблемами по здоровью.

— А что с ним? — пыл мамы на секунду утихает, но, зная её характер, понимаю, что ответ её только раззадорит.

— Он инвалид, — уклончиво отвечает соцработник.

— Что с ним? — не унимается мама.

Ну конечно! Всеми покинутый ребёнок-инвалид! Для неё, человека с синдромом победителя драконов, — это вызов.

— Он почти не ходит. Повреждён спинной мозг. Мы пока не знаем, насколько. Он недавно в приюте. Им никто не занимался, так что он почти необследованный.

Мама склоняется над столом, сверля миссис Раскин почти гневным взглядом:

— Мой брат — нейрохирург. Для такого ребёнка такая семья, как наша — это шанс.

Но соцработника не обвести вокруг пальца:

— Миссис Грейс, это будет очень сложно. Поверьте, вам будет очень тяжело. И не только из-за его увечья.

Ну всё. Конец всему! Я прикрываю глаза ладонью и делаю вид, что меня здесь нет. Сейчас начнётся настоящий терроризм.

— Вы могли бы показать нам его документы? — мамин голос становится сладкий.

— Его дело находится не в моём отделе, — увиливает миссис Раскин.

— А где?

— У меня на компьютере только фото и краткая биография. Больше ничего, — голос соцработника становится очень сухим и вкрадчивым.

— Мы можем взглянуть хотя бы на фото?

— Зачем? — миссис Раскин дёргает бровью, на глазах превращаясь из милой мягкой тётушки в недовольного стервятника.

— Может, мы видели его на встрече.

— Вряд ли, — тонкие, накрашенные коричневой помадой губы вытягиваются в линию.

— Но всё же? — мама требовательно смотрит на Раскин и та неохотно берётся за клавиатуру. Через минуту база данных показывает нам Далласа. Я с трудом узнаю его на фото — бледное изображение с фиолетовыми тенями под глазами, худое и перепуганное, не отражает и доли той солнечной энергии, которая идёт от него в действительности. Не видно ни цвета волос — на фото они забраны назад и кажутся скорее тёмными, нежели рыжими, ни задорных веснушек, рассыпанных по лицу и шее — на фото он бледный, как мертвец, с потухшими, красными глазами и настороженным взглядом.

Мама недоумённо смотрит на меня, затем снова на фото, притворяющееся Далласом. Неуверенно уточняет:

— А сколько ему лет?

— Почти 17.

— Взрослый, — напряжённо говорит папа. — Ему скоро выпускаться.

— В случае с детьми-инвалидами, если ребёнок приживается в семье, его опекают до 21, — уточняет миссис Раскин, пристально следя за реакцией моих родителей.

— Всё равно слишком взрослый, — папа снова смотрит на фото, и я замечаю во взгляде брезгливость. Внутри больно колет. Хочется закрыть фотографию руками. Но я нарочито увлечённо копаюсь в телефоне, делая вид, что ничего не вижу. — Выглядит нездоровым.

— Он и правда сильно нездоров, — соцработник разворачивает экран обратно к себе.

— Очень бледный, — вздыхает мама.

— Бледный, потому что мало находился на воздухе. И мы не знаем, сколько лет это продолжалось, пока его не забрали социальные службы.

— В смысле?

Миссис Раскин морщится, явно не желая вдаваться в подробности:

— Отец держал его на чердаке годами.

Это становится последней каплей. Мама смотрит на отца почти с вызовом:

— Мы должны с ним встретиться. Элеонора? — все три пары глаз обращаются ко мне.

— А?

— Ты бы хотела, чтобы мы встретились с ним?

— Мне кажется, — резко вмешивается миссис Раскин, — Хелен, вы не должны сваливать на свою дочь такую ответственность. Столь серьёзные вопросы должны решать только родители. Предлагаю вам подумать в течение пары дней.

— А если кто-то другой оформит знакомство? — неуверенно спрашивает мама.

— Это... было бы, сравни чуду.

Отец и мать смотрят на Раскин почти с недоумением.

— И чудес в нашей системе не случается. Поверьте, никто даже не попытается. Никому не интересны взрослые, сложные дети-инвалиды.

Первым отмирает отец:

— Мы бы перезвонили вам в течение нескольких дней, если вы не против.

— Да, так будет лучше, — кивает мама, на удивление смирная и задумчивая.

— Вам стоит хорошо обдумать это решение. Даллас — необычный ребёнок. Если вы соберётесь с ним общаться, нам нужно будет подготовить и вас, и его, — соглашается соцработник.

Прощание выходит совсем недолгим. И я понимаю, почему: мама спешит расспросить меня с особым пристрастием. Мне хорошо знаком этот прожигающий взгляд её зелёных глаз — он говорит: «Я хочу знать всё».

Я успеваю шмыгнуть из кабинета, но мамина рука тут же повисает у меня на локте. Град вопросов набирает обороты вместе с тем, как мы приближаемся к выходу:

— Когда ты успела с ним подружиться? Почему ты мне ничего не сказал?! Какой он по характеру? Откуда он? Ты знаешь что-то о его биологической семье? Чем он увлекается?

— Мам, да я буквально мельком видела его пару раз! Я ничего не знаю!

— А как вы познакомились?

— Какие-то придурки в приюте его донимали, — делая вид, что мне надо ответить на сообщение, пишу Адаму: «Позвони мне через 10 минут!».

— Погоди, — мамины глаза сужаются, и я прямо позвоночником ощущаю опасную грань, куда мы сместились, — а как это ты виделась с ним несколько раз, если мы были на территории приюта только в воскресенье?

— Была там на днях.

— Ты что, ездила туда без нашего ведома?

— Проезжала мимо, — вру уверенно и без запинки.

Мы выходим на улицу. Воздух наполнен свежей синевой сумерек и духом палой листвы. Трава на газонах всё ещё насыщена влагой и летним солнцем, но деревья уже подёрнуты осенней тишиной. Вечернее небо слепит меня своей тёплой, фиалковой глубиной и прозрачностью. Вдыхаю полной грудью. После душащего офиса социальщиков начинаешь ценить воздух свободы гораздо больше.

— Проезжала мимо?! Это же в десяти километрах от дома и школы! — возмущённо тараторит мама, едва поспевая за мной. Я издевательски ускоряю шаг, но замечаю недовольный взгляд отца и притормаживаю.

— Мам!

— Что?!

— Прекрати на меня наседать! Мне не пять лет! Ездила... гуляла и доехала.

— Элеонора, что происходит? Почему ты не сказала сразу? Что ты от меня скрываешь?!

— Ничего, — отвечаю сквозь зубы. Не люблю пустые подозрения. Особенно когда у самой на тему себя их как никогда много.

— Тогда почему ты это скрыла?

— Потому что там, в приюте, живые люди, мама, а не твои личные проекты! — вдруг резко останавливаюсь. Злость, колючая, серая, горит на ладонях. — Я не хотела рассказывать про него.

— Может, он наш шанс, — настаивает мама.

— А мы-то его шанс? — выплёвываю грубо, гневно глядя в мамины глаза. Не могу остановиться. — Он достаточно замкнут. Возможно, и вовсе не нуждается ни в ком...

— Элла! — обрывает мама. — У него нет такой роскоши, как быть «замкнутым»! У него есть реальность: приют и инвалидная коляска! Это жалкое существование!

— Не говори так!

— Но это правда, Элла, — спокойно напоминает папа. — Тебе просто не понять в силу возраста. Таким как он места в жизни нет.

Мама, ощущая его поддержку, добавляет:

— С твоей стороны это всё — эгоизм. Ты не хочешь ему помочь?

Ладони влажнеют, я разворачиваюсь и собираюсь уже ответить, но внезапно в моём кармане жужжит мобильник. Это Адам. Тяну с ответом, пытаясь успокоить дыхание. С силой выдавливаю из лёгких воздух, выталкивая каждое слово из самой пучины своего гнева:

— Не смейте унижать его. Вы просто не имеете права, — беру себя в руки и отхожу в сторону. Отвечаю сквозь зубы:

— Привет.

Слышу, как папа успокаивает маму:

— Милая, не расстраивайся. Элла ещё ребёнок. Ей не понять таких вещей. Не требуй от неё взрослого поведения и ответственности. Вырастет — признает, что ты была права.

С трудом сдерживаюсь, чтобы не вмешаться в разговор.

— Ты просила позвонить, — судя по звукам на фоне, Адам с друзьями.

— Угу...

— Что-то случилось?

— Потом расскажу.

— Малыш, — настороженно спрашивает Адам, — ты в порядке? За тобой приехать?

— Да, — оборачиваюсь на табличку с адресом. — Клейтон стрит, пятнадцать. Серое здание на три этажа с пристройкой.

— Буду... — он запинается, явно ковыряясь в google-картах, — минут через 10.

— Отлично. Я подожду тебя на скамейке напротив здания.

— Хорошо...

Адам скидывает звонок, я поворачиваюсь к родителям:

— Я поеду прогуляться. Вернусь к восьми.

Мама хочет что-то сказать, но папа останавливает её жестом:

— Погоди, Хелен, не кипятись. Для Эллы это всё тоже — большой стресс. Пусть погуляет с друзьями.

— Но я хочу узнать больше! — настаивает мама.

— Не думаю, что в таком состоянии ты чего-то от неё добьёшься. Дай ей успокоиться, да и тебе самой надо выпустить пар.

— Но...

— Нам всем надо подумать, Хелен, — качает головой папа, обнимая жену за талию и разворачивая к машине. — Сейчас я переговорю с Эллой и приду.

Мама хочет возразить, и я слышу, как она возмущается: «Она растёт жестокой и эгоистичной, Марк! Неужели ты не видишь! В ней нет ни капли сочувствия!», но папа настойчиво спроваживает её в машину.

Спасибо, папа.

— Элеонора, — он подходит ближе, засовывая руки в карманы, — я понимаю тебя и не осуждаю. Я думаю, если мы с мамой решим познакомиться с этим парнишкой, мы сделаем это и без твоей помощи. Так что ты не обязана ничего нам рассказывать. Только ответь на один ключевой вопрос, — он умолкает и ждёт моей реакции.

Я сдуваюсь и киваю:

— Что?

— Он тебе не противен? Не пугает?

— Нет, — я сдержанно качаю головой. — Человек как человек. Обычный.

— Ну, тогда есть смысл хотя бы обсуждать всё это, — задумчиво отвечает отец. — Хотя я имею веские опасения, что мама хочет взяться за непосильные для нас вещи.

Не дождавшись от меня реакции, он ещё немного стоит, пристально изучая моё лицо, затем молча идёт к машине и садится на место водителя. Мама явно что-то ему высказывает, потому что уезжают они не сразу. Она яростно жестикулирует, а папа отвечает ей в своей обычной, хладнокровной манере. Хорошо, когда хотя бы кто-то один в семье спокойный.

Я вижу, как они спорят, сидя в тусклом, желтоватом свете салона авто, и думаю о том, что никто из нас не готов, кажется, к маминому проекту. Мы не те люди, не та семья. С нами никому не будет хорошо. Слишком мы эгоцентричные.

Вскоре в конце улицы появляется машина — матовый зелёный Мустанг. Он с тихим рокотом проезжает мимо родительской машины, плавно разворачивается и останавливается напротив лавочки.

Адам опускает стекло со стороны водителя и машет рукой:

— Запрыгивай! — он крепко обнимает меня, как только я оказываюсь на соседнем сидении. — Как же я соскучился! — заботливо включает обогрев сидения, заметив, что я кутаюсь в пиджак, словно на улице холодно. — Помаши родителям ручкой, и мы стартуем! — опускает стекло, чтобы меня было лучше видно маме с папой.

Я слабо взмахиваю рукой и тут же закрываю окно:

— Поехали скорее. Хочу развеяться и выкинуть всё из головы.

И мы стартуем.

Какое-то время едем молча, но Адам не выдерживает и интересуется:

— По какому поводу упаднические настроения?

— Да так, — я даже не поворачиваюсь — просто смотрю, как мимо проплывают частные дома и сады. — Ничего особенного. Семейные разборки. Я не оправдываю надежд.

— Это в чём?

— Я никак не проникнусь маминой идеей.

— Так скажи, что ты против. Так как тебе уже 17, то это они обязаны проникнуться твоим мнением.

— Я не так чтобы против, Адам, — вздыхаю я, вытягивая ноги и откидываясь на тёплом кожаном сиденье.

— А что тогда?

— Мне не нравится их настрой. Как будто мы щенка забираем.

— Так вы, считай, щенка и забираете, — смеётся парень, сворачивая на широкий проспект и поддавая газу. — Те же исходные: берёшь чёрт знает что, какую-то вшивую дворнягу. И не угадаешь ни характера, ни повадок. Буквально ящик Пандоры.

— А ещё они сами не знают, чего хотят. Они знакомят меня то с Эмми, то с Джереми, то ещё бог знает с кем, и, как только я пытаюсь настроиться, что передо мной мой будущий брат или сестра, все снова рушится. А маме кровь из носу нужно кого-то забрать. И попробуй скажи ей «нет», — начинается истерика.

— Тебе обязательно в этом участвовать?

— Думаю, да, — я смотрю на свои ладони и ощущаю, какие они холодные и мокрые. — Всё же этот новый член семьи станет частью и моей жизни.

— Зачем им твоё присутствие в самом процессе? — Адам подъезжает к шлагбауму, над которым красуется выцветшая вывеска автокинотеатра «Лунный свет», оплачивает билеты на двоих, и машина, тихо рокоча, вкатывается в узкий проезд к зоне стоянки. — Ты же совершенно выпала из жизни: никуда не ходишь, в чате молчишь, на вечеринках не появляешься. Где та весёлая девочка, с которой я начал встречаться весной? — он оборачивается и подмигивает, а вся моя только что зародившаяся радость вдруг рассыпается.

— У неё сложный период, — отрезаю сухо, сцепляя руки в замок. Что-то мне уже никуда не хочется. Забиться бы под плед с хорошей книгой.

— Моя бедная малышка! Досталось же тебе, — он ласково гладит мои волосы и обнимает. Я прижимаюсь головой к его груди и слушаю успокаивающий стук сердца за рёбрами. Это умиротворяет. Адам вообще замечательный: чуткий, внимательный, умный. Почти идеальный. Каждая девушка в школе мечтает, что он обратит на неё внимание.

— Что там с планом на выходные? — сонно спрашиваю, отстраняясь и открывая дверь машины, чтобы глотнуть немного свежего воздуха и взбодриться.

— Ах да! — Адам вытаскивает телефон и показывает переписку в чатах. — Там уже человек двадцать собралось. Придётся брать больше продуктов, но в целом почти всё готово. Ещё два дня в запасе, так что успеваем, — он оборачивается на заднее сиденье и достаёт из сумки-холодильника бутылочку колы и безалкогольное пиво. Колу подаёт мне, пиво ставит в углублении на панели. — Сошлись на том, что надо снять пару домиков. Палаток на всех не хватает, да и погода уже не та — ночами слишком прохладно.

— Ну, скоро октябрь, — отпиваю холодный сладкий напиток и съезжаю по креслу ниже, чтобы было лучше видно бегущую картинку.

Адам включает радио и настраивает волну для аудио.

На экране идёт «Бриолин» — один из моих любимых старых фильмов.

Пока главный герой, Денни, выпендривается, прыгая по скамейкам стадиона, оборачиваюсь на соседние машины в поисках Клэри. Она оказывается через одно авто от нас, но так занята Робертом, что, кажется, фильм тут — третий лишний. В соседней машине сидит мистер Скиннер, бывший шериф в отставке, и на его пассажирском кресле внезапно обнаруживается Саманта Бейл — жена ветеринара. Ой... воркуют они вовсе не как старые знакомые.

Я испуганно отвожу глаза, понимая, что, кажется, застала более откровенное зрелище, чем собиралась.

— Ты чего такая кислая? — Адам кладёт свою руку на мои стиснутые вокруг бутылки ладони и наклоняется ближе.

— Да так... — отвечаю невнятно, не желая вдаваться в подробности.

— Тебя смутили Джейк с Самантой? — догадывается он, бросая взгляд на соседнюю машину. — Это же «драйв-ин»! Место разврата и тайных встреч!— склоняется совсем близко и целует меня в щёку с хитрой улыбкой.

— Ну она, вроде, замужем, — пожимаю плечами, снова бросая осторожный взгляд на соседей. — Это неприемлемо. Тем более что они у всех на виду!

— Да ты ханжа! — фыркает Адам. — Я собираюсь жениться на тебе, но если к пятидесяти годам ты будешь стучать клюкой и брюзжать, что кругом «одни проститутки!», мне надо крепко подумать.

— Пятьдесят — это не возраст для клюки! — возмущаюсь я со смехом. — Да и почему ты так уверен, что я за тебя выйду?

— А какие варианты? — он играет бровями и самодовольно усмехается. — Где ты найдёшь лучше? Я богатый, красивый, умный, перспективный. Тебе достался супер-приз!

— Мужа выбирают не по богатству или красоте, — с укоризной отвечаю я, садясь чуть ровнее и втыкая бутылку с колой в подставку. — Его выбирают по душе.

— Ты со мной встречаешься. Разве это не значит, что я тебе по душе?

Я задумываюсь. Адам смотрит на меня выжидающе, с нескрываемым интересом.

— Ты задавала!

— О! Я самоуверенный в себе индюк, как говорит мама! — Адам радостно накидывается на меня с щекоткой и объятиями, и я визжу и пытаюсь вырваться, чем, конечно же, привлекаю внимание окружающих. Вспыхнув, умолкаю и отпихиваю парня, но он продолжает задираться: — Скажи, что любишь меня больше всех, или не выпущу отсюда живой! — шутливо вгрызается мне в бок, тут же получает локтем по шее, изворачивается и ловит меня, едва не вышибая пиво и колу со стойки.

— Отпусти, или я заору, и сюда сбежится целая толпа народу, — я упираюсь в него обеими руками и отталкиваю.

Адам мрачнеет, садится ровнее и берёт пиво, чтобы занять руки:

— То есть ты не можешь сказать, что я тебе нравлюсь...

— Ты мне нравишься, — я отвожу глаза в сторону, смущаясь и ощущая уже знакомый затягивающийся узел в животе. Беру бутылку колы и отпиваю немного. Сжимаю руки на прохладном стекле, чувствуя, как подушечки пальцев леденеют. — Просто...

Адам резко откидывается на спинку сиденья, проводя ладонью по лицу.

— ...Адам, для «люблю» мне надо лучше тебя узнать. Нельзя раскидываться такими словами направо и налево. Это большая ответственность.

— Мы встречаемся уже полгода! — разочарованно замечает парень, недовольно хмурясь и глядя на экран стеклянными глазами. — У нас уже всё было! Тебе не кажется, что как-то поздновато решать, нравлюсь я тебе или нет?

— Ты очень мне нравишься, — терпеливо повторяю я, поворачиваясь к нему лицом. Мои щёки горят от стыда за собственный страх и нерешительность. — Но любовь для меня — это обещание. Это про «навсегда»...

— Я действительно думал, что я для тебя нечто большее, чем просто «парень, который нравится», — он горько усмехается и, взболтнув пиво в банке, залпом опрокидывает его в себя.

— Прости, — выдавливаю, чуть не плача. Слова застревают в горле, хотя мне вроде бы есть, что сказать.

— Другим девушкам нравится, когда их любят, — взрывается он, отворачивается и прячет лицо под ладонью. — И сколько ты собираешься... проверять меня?! Может, тебе просто нравится держать меня на крючке? Или для тебя это такое развлечение — смотреть, как я прыгаю вокруг?!

— Не надо так! — вырывается у меня громче, чем хотелось бы.

На нас недовольно оборачиваются из соседних машин — мы явно мешаем.

Адам заметно нервничает. Он обижен и расстроен моим ответом, но, сцепив зубы, примирительно кивает:

— Прости, прости, что давлю на тебя... Мне просто тяжело, что моя любимая девушка не отвечает на мои чувства взаимностью.

Он молчит, потом обнимает меня за плечи и притягивает к себе. Его дыхание согревает мои волосы, губы мягко касаются виска. Я закрываю глаза. Горячие капли скатываются по щекам. Усталость последних дней выливается из меня против моей воли. Я ощущаю себя предательницей, потому что несмотря на то, какой Адам хороший, добрый и заботливый, я почему-то не отношусь к нему так, как он того заслуживает. Какая же я жалкая!

Остаток фильма мы сидим, прижавшись друг к другу. Адам целует меня в щёку, в висок, но я не даю поцеловать в губы — уклоняюсь, не чувствуя на это права.

После сеанса мы прощаемся с ребятами, и он отвозит меня домой. У крыльца стоит родительская машина, и папа выгружает сумки с продуктами. Я мимолётно целую Адама в щёку и выскальзываю из машины:

— До завтра...

Он молча кивает и уезжает.

Мама замечает мои заплаканные глаза и пытается пристать с вопросами, но я прикидываюсь приболевшей и забиваюсь в свою комнату, чтобы наконец-то скрыться от всего этого долгого и бестолкового дня. Есть не хочется, так что я исполняю своё главное желание — забираюсь под плед с книгой. Долго выбираю, что почитать, и, в конце концов, останавливаюсь на "Контакте" Сагана. Я уже читала её пару раз, но с огромным удовольствием снова ныряю в повествование, перемещаясь сквозь время и пространство вместе с главной героиней, Элеонор. Саган нежно называет её «Элли». Было бы здорово, если бы кому-то пришло в голову тоже так называть меня.

Но все вокруг сокращают моё имя до «Элла».

В какой-то момент я теряю счёт времени и засыпаю с книгой на подушке, уложив голову на раскрытые страницы...

В соседней комнате что-то падает с глухим стуком, и я вскакиваю, как ошпаренная. Сердце вырывается из груди. Сон ускользает от меня за доли секунды, но ощущение горечи и страха всё ещё зудит под кожей, и я в панике оглядываюсь по сторонам.

За окно темно.

На часах пять утра.

Поднимаюсь на слабых, дрожащих руках и сажусь на краю кровати. Страницы книги измяты, футболка липнет к телу, а на щеках красные следы и мокрые дорожки.

Сон тяжело сходит с моих плеч, оттесняемый мыслью о том, что больше всего на свете я сейчас хочу в душ.

Стащив грязные вещи, я захожу в ванну. Из зеркала на меня смотрит бледное, осунувшееся отражение с фиолетовыми синяками под глазами, а волосы всклокочены так, что уже понятно — либо я их мою и расчёсываю с бальзамом, либо можно срезать этот колтун, не раздумывая.

Ненавижу засыпать с распущенными волосами!

Душ возвращает мне ощущение жизни и нормальный цвет лица. Переодевшись, я бреду на кухню, выпиваю две кружки горячего чая со смородиной, и, помедитировав над печеньем в вазочке на середине стола, нехотя иду собирать учебники.

За окном промозгло — сизое небо сонно смотрит на меня сквозь пыльные стёкла.

Натягиваю свитер и шарф. Смотрю на себя в зеркало и накидываю сверху лёгкую курту. Плевать. Буду выглядеть, как капуста, зато не замёрзну.

Идти до школы совсем недалеко, но мне настолько неуютно, что я решаю поехать на машине. Беру ключи с тумбы. Они звенят, как маленькие, тусклые колокольчики. Из кухни выглядывает заспанная мама:

— Элла, ты же не любишь водить.

Я отупело смотрю на брелок в своей руке. Пожимаю плечами:

— Если в нашей семье будет пополнение, мне придётся сесть за руль. Лучше начну заранее.

— Ты нормально себя чувствуешь? — мама бросает своё утреннее колдовство над кофе-машиной и спешит ко мне. Обеспокоенно трогает мой лоб и щёки. — Может, останешься дома? Ты какая-то замученная.

— Не выспалась.

Мне и правда не хочется никуда идти, но оставаться дома — значит получить шанс на очень тяжёлый разговор.

— Я лучше пойду. Нельзя пропускать — скоро контрольные.

Мама кивает в ответ:

— Тогда заедь в магазин на обратном пути. Я напишу список.

— Договорились!

Выхожу в осеннюю дымку. Сегодня значительно прохладнее. Туман, белеющий над дальним лесом, отгороженным от меня складами и пастбищем, ютится в закоулках под домом и медленно заползает на лестницу.

Я зеваю и плетусь к машине. Мой маленький чёрный «Фиат» совсем запылился — кажется, я не ездила за рулём с самого лета.

Сажусь на водительское сиденье и никак не решаюсь завести мотор. Глядя на сгущающийся туман, вдруг снова вспоминаю утро, и меня передёргивает от ледяных мурашек где-то за сердцем. Быстро втыкаю ключ в замок зажигания, чтобы срочно включить отопление. Хватит с меня холода на сегодня!

Школьная парковка почти пуста. Только пара машин преподавателей — мистера Харкера, учителя биологии, и мисс Свэнсон, нашего бессменного секретаря. Ходят слухи, что она — вампир. Иначе как ещё можно работать в школе больше двадцати лет и ни разу не заболеть, не впав при этом в тяжёлую депрессию и не убив кого-то из учеников.

Хотя насчёт последнего никто не даёт гарантий.

Какое-то время я сижу в машине, затем, когда на парковку начинает подтягиваться народ, отправляюсь в здание. На первом этаже, недалеко от столовой, собралась толпа одноклассников. Они галдят, как сороки, обсуждая скорую поездку к озёрам. Я слушаю их гомон, но не участвую.

Внезапно кто-то закрывает мне глаза ладонями, подойдя почти вплотную. По запаху вербены и шафрана сразу узнаю Адама, но назло ему спрашиваю высоким, мерзким голоском:

— Колин, это ты, милый?

— Какой ещё Колин?! — руки исчезают, и передо мной появляется возмущённая физиономия моего парня.

— Мой новый Ромео! — хихикаю я.

Адам пытается поймать мои губы, но я тушуюсь и ускользаю — не могу и не люблю выставлять такие нежности напоказ. Тем более, не хочу этого делать под пристальным взглядом Бьянки — высокой яркой брюнетки, мечты многих мальчишек нашей параллели, которая таскается за Адамом с седьмого класса. И ведь наверняка у них бы что-то получилось. Они очень похожи — оба красивые, умные и невероятно харизматичные.

Но какого-то чёрта Адаму потребовалась я — невысокая, не самая стройная, заурядная и скучная. Бьянка тоже не понимает этого выбора. А я её в этом очень понимаю. Я бы тоже себя не выбрала.

Первые уроки у меня с Адамом, затем на смену ему приходит Клэри. Она кидается в меня записочками, так что мисс Лорейн одёргивает её несколько раз, после чего вызывает нас обеих к доске, чтобы мы получили свой шанс проявить активность.

После уроков мы отправляемся на тренировку по баскетболу. Не уверена, что Роберт или Адам нуждаются в нашей с Клэри поддержке, но мы стараемся, как умеем. Часов в шесть я вдруг вспоминаю, что обещала маме привезти продукты. Быстро распрощавшись с подругой, выскакиваю из спортивного зала и несусь к машине. Через пять минут, оказавшись в магазине, обнаруживаю, что мама тоже забыла про магазин и не прислала список. Набираю ей, долго жду ответа, но мне никто не отвечает.

Так и не добившись никакого результата, еду прямиком домой. Мама встречает меня у порога, и я уже по лицу вижу, что что-то не так. Ставлю рюкзак на пол и осторожно спрашиваю:

— Мам, что такое?

Мама тушуется и еле выговаривает дрожащими губами:

— Элеонора...

— Что? — скидываю кроссовки и подбегаю к ней, заглядывая в глаза. — Что-то с Ким? С бабушкой?

Пока мама мямлит что-то невнятное, голос подаёт папа, сидящий в кресле перед выключенным телевизором:

— Мама хочет сказать, что мы созвонились с куратором.

— И? — непонимающе перевожу взгляд на отца.

— Миссис Раскин постарается организовать нам встречу с тем мальчиком.

— А...

«Какой полёт мысли,Элеонора. Диккенс умер бы от зависти!»

— Ну с тем... — папа задумывается, пристально глядя на паникующую маму.— Даллас, кажется.

— А... — снова многозначительно выдаю я.

— Ты пойдёшь с нами? — мамины глаза полны надежды.

— Ну, если очень надо...

— Спасибо, Элла! — мама душит меня в объятиях.

— Ага... — сбивчиво мямлю, похлопывая её по спине. — Вы уже ужинали?

— Пока нет, — недовольно поджимает губы папа. — Сама понимаешь, — он многозначительно выкатывает глаза, — надо было срочно дозвониться всем подругам. Такое событие!

— Оу... Ясно...

Я спешно отправляюсь в кухню, чтобы состряпать нехитрый ужин: закидываю в духовой шкаф картошку и стейки, посыпав их солью и перцем.

Присев у плиты с книгой, слушаю, как родители переговариваются в гостиной. Спустя полчаса мама приходит и пытается помочь мне, но, видя её рассеянность, я усаживаю её за стол с чашкой чая.

К счастью, кто-то звонит в дверь — это отвлекает её, и она убегает открывать.

Из гостиной раздаётся восхищённый вопль.

Выглядываю: на пороге, довольная жизнью, стоит моя сестра!

Кимберли гордо переступает порог. Она выглядит, как настоящий супер-герой: в чёрном мотокостюме, держа одной рукой шлем, другой — огромный букет полевых цветов. Не факт, что она не надрала их у соседей — они кажутся мне довольно знакомыми.

Встряхнув головой и взъерошив короткие, почти под мальчика, волосы, она скалится, как крокодил:

— Привет, родители! Вы ещё не спалили дом и не укатились в кругосветку? Тогда я с новостями!

Папа радостно подрывается с дивана и обнимает её — Ким его любимица: деловая, сильная, смелая девочка. Я не такая. Я вообще, судя по всему, подкидыш. Если бы не фото беременной мамы, и моего сморщенного рыла прямо после родов, я бы подумала, что однажды они вот так же искали меня, как сейчас мечутся по приютам штата в поисках подростка.

— Кимберли, как я рада! — мама сияет, пытаясь отбить у отца право на объятия. — Марк, да отпусти ты ребёнка! Я тоже не видела её три месяца!

Пока они тискают свою старшую дочь, я удаляюсь на кухню. Закрываю книгу — почитать всё равно не дадут — и проверяю стейки. Им надо ещё минут десять.

Сбив стул и пристроив мотошлем на тумбу, Ким врывается на кухню:

— Привет, мелкая! — она стискивает меня в объятиях и бодает лбом в лоб.

— Фу-у-у, отпусти! Ты вся потная и пахнешь, как будто дралась с конём, и тот победил! — сиплю я, пытаясь вдохнуть, но это, кажется, сейчас невозможно. — Признайся, из качалки не вылезаешь? Ты же скоро одной рукой начнёшь шпалы гнуть!

— Ну не всем девочкам дано быть тонкими и звонкими, как ты, щегол!

— Я не щегол! — отталкиваю сестру подальше и одёргиваю футболку. — Столько лет прошло, а ты всё придираешься!

— Так ты не перестала быть щеглом! — хихикает Ким, стягивая куртку и вешая её на спинку стула. — Что готовишь? — суёт нос ближе к ярко освещённой духовке. — М-м-м, моё любимое! Хотя сейчас я готова сожрать даже дохлого койота! — она споласкивает руки в раковине и роется на полках в поисках полотенца.

— Ты какими судьбами? — интересуюсь я, подавая ей стопку тарелок.

— Скоро узнаешь. Но не смей завидовать!

— А, ок, — я раскладываю салфетки и приборы. Подумав, ору на весь дом: — Мам! Бокалы доставать?!

— Конечно! — вопит Кимберли так же громко.

— Ты-то чё орёшь?

— А ты чё орёшь? — передразнивает она, наливая себе стакан воды и выпивая его залпом.

Я подкатываю глаза и ставлю чайник.

Ужинаем мы оголтело. Ким тараторит на все лады, ругается с мамой и шутит с папой. Я быстро доедаю и наливаю себе чаю, чтобы не заскучать. Наконец, видимо, собравшись с мыслями, Ким выпаливает с полным ртом:

— Я выхожу замуж!

— Что?! — удивлённо выдыхает мама, роняя вилку и отодвигая бокал с вином подальше от края.

— За... — Ким давится и закашливается. Несколько раз ударяет себя кулаком в грудь и пьёт предложенный мною чай. — Замуж выхожу! Через месяц.

— За кого? — ошарашенная мама никак не может прийти в себя.

— За президента Трампа! За Эрика, конечно! За кого же ещё?

— О... — мама окончательно теряет дар речи и прижимает руку ко рту.

— Так вы рады или нет? — сестра лезет за пазуху и достаёт кольцо на цепочке. Огромный бриллиант красуется на тускло поблескивающем платиновом ободке.

— Мы очень рады! — папа вскакивает с места и снова обнимает её. — Просто, это так неожиданно. Ты же наша маленькая девочка, и тут внезапно ты собралась стать чьей-то женой! Это шокирует!

Кимберли обнимает обоих родителей и возвращается к ужину.

— Короче, — Первого ноября ждём вас всех на свадьбу! Ты, — она указывает на меня вилкой, — можешь привести с собой своего «половина», если он есть.

— Я правильно понимаю, что белого платья от тебя не ждать? — задаю я резонный вопрос, предвосхищая истерику мамы.

Ким дёргает тонкой чёрной бровью:

— Издеваешься, да, щегол?

Мама настораживается:

— А какого цвета платье ты хочешь, доченька?

Кимберли испепеляет меня взглядом, понимая, что по моей вине на неё надвигается целая лавина вопросов, и выдавливает нейтральное:

— Пока не решила.

— Я могла бы помочь тебе выбрать... — скромно замечает мама.

— А как ваши дела с усыновлением? — резко меняет тему разговора Ким, пихая меня пяткой под столом.

— О! Тут такая история! — оживляется мама, поняв, что нашла свободные уши. — Мы ходили на пикник!

Слушая про все наши похождения по приютам, я ощущаю острую необходимость сбежать через окно. Но когда мама начинает свой рассказ про Арвида и возможную скорую встречу с парнем в инвалидном кресле, я резко поднимаюсь и ухожу мыть посуду, игнорируя посудомойку. Пока на руки хлещет холодная вода, а шум перекрывает голос мамы, немного остываю и успокаиваюсь. Сердце моё прекращает трепыхаться, а голова просветляется от панических мыслей.

Уже поздним вечером, когда стрелки часов приближаются к полуночи, и все расходятся спать, Ким заходит ко мне поболтать. Она привычно усаживается на противоположный край кровати, складывает ноги по-турецки и говорит:

— Я вижу, что ты думаешь. И мне тоже всё это не нравится. Особенно что касается этого парня. Не в обиду ему, но это же неподъёмная ноша для родителей.

Я сижу, закутавшись в одеяло почти до носа, и молчу.

— Может, попробовать отговорить их? — предлагает сестра. — Пусть лучше займутся своей младшей дочерью. Меня дома нет всего год, а ты стала такой замкнутой. Куда делась та милая и говорливая девчонка?

— Она выросла, и жизнь начала бесить её также, как часто бесила тебя.

— Врёшь, — сестра хмурится и прикусывает губу. — Ты была такой восторженной и лёгкой. А сейчас погрустнела. Это не взросление. Тебя что-то гнетёт.

Я протягиваю к ней руки, Ким садится рядом, обнимает меня, и мы сидим там долго-долго, и молчим, пока сестра не начинает клевать носом.

— Отправляйся к себе, а то я знаю, как ты храпишь во сне! — расталкиваю я её за плечи.

— Ох... прости, — Кимберли тянется и одёргивает задравшуюся пижаму.

— Ты чё такая жирная! Эрик тебя откармливает, чтобы инопланетяне не украли?

Я по привычке щекочу её за пузо и смеюсь, но Ким резко закрывает живот руками и шипит «не трогай!». Догадка приходит ко мне почти мгновенно:

— Ки-и-им?!

Сестра встаёт, складывает руки на груди и многозначительно задирает правую бровь вверх.

— Я скоро стану тётей?! — выдыхаю я почти восторженно.

— Да! — Кимберли пребольно щёлкает меня по носу и шипит, приложив палец в губам. — Маме ни слова!

— В смысле?! Она же всё равно узнает!

— Ты думаешь, она оценит такой реверанс с моей стороны?

— Ким, она обидится, что ты ей не сказала! Вы с Эриком уже пять лет вместе! Она надеялась на внуков ещё года четыре назад!

— И всё равно нет! Она и так слишком взволнована последнее время.

— Может, эти новости выбьет дурь из её башки, и она перестанет бегать по всему штату, как угорелая?!

— А ты не хочешь себе братика или сестрёнку? — хихикает Кимберли, тыкая меня в плечо пальцем с длинным акриловым ногтем. — Неужели моя Элеонор-ри стала такой бессердечной?

— Не так чтобы я не хотела, — вздыхаю я. — Мне просто не нравится такой фанатизм. Мама словно видит в них не людей, а проект по спасению бедных-разнесчастных сироток.

— А ты чего хочешь?

Я задумываюсь на пару секунд, пытаясь подобрать правильные слова:

— Знаешь, я думаю, такие вещи должны исходить от сердца. Из любви, из желания стать кому-то близким. Всё же, они не бездомные щенки. Никто не хочет ощущать себя... ну... вот так.

Ким внимательно слушает, затем наклоняется и, шмыгнув носом, целует меня куда-то в ухо, потому что я глохну на пару секунд:

— Моя любимая Элеонор-ри никуда не делась. Просто она стала ещё мудрее.

— Не называй меня так! Это мерзко!

— Ты всё детство доказывала, что тебя зовут именно так!

— Мне не три года!

— А мне всё равно нравится! Элеонор-ри!

Глава 4

— Элеонора, да пошли ты всё это к чёрту! — настаивает подруга, развалившись на траве в тени дерева. Её тонкие пальцы рвут жёлто-красные листья старого гикори над нашей головой и небрежно расщепляют их на тонкие волокна. — Ты не обязана!

— Я не знаю, — устало откидываюсь на грудь Адама, устроившегося с телефоном у самых корней. Парень покровительственно обнимает меня одной рукой за талию и прижимает к себе. От него пахнет горьковато-тёплым парфюмом и кожей от тонкой куртки, подстеленной под спину. Он кажется безмятежным, но дыхание слишком ровное, руки напряжённые и жёсткие, а сквозь тонкую футболку исходит волна сухого жара, будто внутри него вот-вот разгорится пожар. Кажется, кто-то тут в гневе, но никогда этого не признает.

— Элла, я уже внёс депозит за домик на выходные, — напоминает он вкрадчиво. В голосе едва уловимо скользит обида. — Мы собирались отдохнуть.Ты помнишь?

— Ну, а сегодня утром миссис Раскин сообщила, что один мальчик согласился встретиться с нашей семьёй.

— Сколько он думал?! — Адам резко отстраняет меня и садится, уперевшись локтями в колени. — Почти неделю? Великолепно! А дольше он размышлять никак не мог?! Если он не спешит, может, подождёт?

— Такое ощущение, будто вы им навязываетесь, — фыркает Клэри, поправляет выбившиеся локоны за ухо и откидывает голову назад, подставляя лицо тёплым лучам осеннего солнца. — Элла, у них у всех такое раздутое самомнение? Думают, их жалкие задницы кому-то нужны! Они же отбросы! Знаешь, мне кажется, что всё дело в системе. Она устроена так, что ни один из них даже не понимает, что надо цепляться за любой брошенный им шанс. Их готовы приютить и накормить, а они ещё и перебирают!

— Вообще, если бы родители искали среди малышей, было бы проще, — смотрю на время и убираю телефон в карман. — С подростками всегда сложно.

— Твоя мать вообще не понимает, как уродует твою жизнь? — подкатывает глаза Клэри. — Свою жизнь она может выкручивать как хочет. Но ты-то в чём провинилась? С чего тебе ехать с ним знакомиться? Мне было бы противно даже рядом сидеть.

Это слишком резко. Хотя её суждения не лишены логики, все они отдают цинизмом. Но мне не хочется вступать в спор — я и сама не знаю, что правильно. Внутри непрерывно клубится липкое, холодное чувство, что я совершила огромную ошибку. Надо было сказать родителям, что мы не так уж и сдружились с тем парнем. Надо было отговорить их. А теперь придётся видеться с ним снова.

А мне почему-то страшно.

Да почему же я так нервничаю?! Он же мне никто! Мы виделись всего один... ну, два раза...

— Элла, — голос Адама вырывает меня в реальность. Я поднимаю глаза и встречаюсь с его напряжённым, колючим взглядом. Он придвигается и обнимает меня за плечи, явно стараясь казаться мягче и терпеливее, — послушай меня, солнышко. Безусловно, твоим родителям нужна поддержка. Но ведь задача взять приёмного ребёнка не твоя, а их. К тому же, я не знаю, сколько ему лет, но, если я правильно понял, ему далеко не двенадцать. Он не малыш. Я думаю, им нужно справиться с этой ситуацией самим. Хватит их спасать. Это не твоя ответственность и, тем более, не твоя забота.

— Ты прав, — я прижимаюсь щекой к его руке на моём плече и вздыхаю. — Просто я за них переживаю. И, в конце концов, нам всем потом жить под одной крышей.

— Слушай, — он хитро прищуривается, склоняя голову на бок, — у меня идея: если тебе надоест эта богадельня, мы просто ускорим нашу свадьбу. Ты же не откажешься стать моей?

Я распахиваю глаза и сажусь ровнее. Вижу восторженный взгляд Клэри, мечущийся между мной и Адамом. Моё сердце рвётся из грудной клетки, словно его собираются проткнуть острым колом, и это точно не похоже на счастливое волнение.

Да что происходит?! Любая девочка в школе готова отдать руку на отсечение за такие слова от Адама Хёрста! Красивый, умный и невероятно эрудированный, при этом заботливый мальчик, воспитанный в отличной, богатой семье! Да они бы душу продали за него! А я сижу в мучительной попытке натянуть радостную улыбку с чувством, что только что получила приглашение на эшафот...

Наверное, это из-за его родителей — его маме не понравится никакая невестка. Миссис Хёрст вообще живёт в уверенности, что всем окружающим повезло жить с её семьёй в одном городе. Да что там — на одной планете! Её невестку ждёт та ещё «счастливая» жизнь.

— Ну... э... ага... — неуверенно мямлю и затыкаюсь. Ведь, да? Ну, и нам по семнадцать. Так что это всё ничего не значит... Правда?

Но Адам вскакивает на ноги и неожиданно тыкает в меня пальцем, смеясь и ликуя:

— Ты мне обещала! Все слышали! Ты пообещала!

У меня аж в ушах звенит. Чёрт. Что за детский сад?!

Поспешно поднимаюсь с травы и перевожу разговор в другое русло:

— Пока рано об этом говорить. А вот на урок уже пора. Учитель по физике не прощает опозданий.

Кларисса стонет и прикрывает лицо руками:

— Как же надоела эта учёба! И физичка надоела! — встаёт с травы и отряхивает юбку. — На прошлом занятии она обозвала меня «рассеянной системой координат»!

— О да, миссис Тэтчер абьюзит, как бог! — со знанием дела поддакивает Роберт, закидывая рюкзак на плечо.

— Она придирается ко мне с начала года! — сетует подруга, капризно дуя пухлые губки — ну прямо фея из мультика «Питер Пэн». Глядя на неё, наивный Робби ловит очередной неконтролируемый приступ умиления, а по лицу Клэри ясно, что всё так и задумывалось.

Подкатив глаза, я оттаскиваю подругу от её бойфренда и подталкиваю в спину:

— Пошли уже, Джульетта! Тебя ждёт мир невероятный открытий! — оборачиваюсь к Адаму и посылаю ему воздушный поцелуй: — Не скучай, солнышко!

Ох, зря я это сделала!

Он тут же догоняет меня, ловит за запястье, подхватывает и кружит:

— Элла, я очень надеюсь, ты одумаешься, и поедешь со мной к озеру, а не на смотрины этого вашего Квазимодо.

Ответ застывает на кончике языка. Я понимаю, почему Адам так говорит — в нём кипит досада и ревность. Но его слова проезжают по моему сердцу острыми лезвиями.

Стоп. Хватит. Мне нет дела до того рыжего пацана!

Но мне всё равно неприятно...

— Я подумаю, — выворачиваюсь из объятий и возвращаюсь на землю. Чувствую, как тепло рук Адама сменяется ледяными мурашками.

— Хватит обжиматься. Хёрст! — морщится Клэри и без церемоний выдёргивает меня за рукав поближе к себе. — Иначе я прямо сейчас отконвоирую вас обоих к священнику! Надоели!

— Ну, ты прямо её личная фрейлина! — вырывается у Адама хриплый смешок.

— Заткнись и иди учиться! — Клэри грозит ему кулаком, разворачиваясь на каблуках и решительно направляясь к первому корпусу.

Мы успеваем влететь в класс чуть позже звонка, но, к счастью, миссис Тэтчер ещё не за кафедрой...

Суббота начинается слишком рано и совсем неприятно — с требовательного стука в дверь.

Всю неделю до этого я какого-то чёрта постоянно просыпалась раньше будильника, так что в конце концов накопившая усталость забралась под кожу и медленно тлела там всю беспокойную ночь, полную мутных видений.

Стук не вызывает никакой реакции, кроме как накрыться с головой ещё плотнее.

Утонув в подушке, я пытаюсь разлепить веки и потянуться. Спина затекла, а вместо мозгов в черепной коробке бултыхается что-то похожее на туман.

— Да? — сонно поднимаю голову.

— Элла, поднимайся! Нам с мамой надо обсудить с тобой предстоящую встречу!

— А что там обсуждать?! — снова падаю в постель лицом.

— Элла! Вставай!

— Да встала я уже!

— Я слышу, что ты ещё под одеялом! Поднимайся быстро! — папа тарабанит в дверь, как безумная обезьяна с тарелками. Так и хочется открыть и...

Повезло же сове иметь семью жаворонков.

— Ладно! — поворачиваюсь к окну, и тут же зажмуриваюсь от яркого солнца, бьющего в глаза. Со стоном накидываю одеяло обратно на голову.

И меня снова вырубает.

В результате через час, когда родители уже стоят у выхода, лохматая и заспанная, я вываливаюсь из комнаты. На ходу натягиваю старенький зелёный лонгслив с эмблемой Слизерина и застёгиваю джинсы, мысленно проклиная все пуговицы мира. Какой чёрт, кто и в каком пьяном угаре заменил нормальную молнию на это недоразумение?!

Расчёсываюсь, не глядя в зеркало, хватаю из холодильника ледяной бутерброд и быстро наливаю себе чай в термокружку, слегка ошпарив пальцы.

Шиплю и тихо матерюсь, размахивая рукой по дороге в коридор.

Неуклюже завязав шнурки на старых кедах, захлопываю дверь за своей спиной и запрыгиваю в машину. Прямо под рассерженный мамин взгляд:

— Элла, сколько раз я говорила тебе не пялиться в телефон до ночи! — начинается привычная отповедь. — Во сколько ты легла? Ты забыла, что нам рано вставать? Для нас важно не опоздать! Надо произвести приятное впечатление!

— Мам, сегодня суббота! — ворчу, дожёвывая бутерброд и сожалея, что взяла всего один.

В то же время над моей головой разворачивается геенна огненная:

— Элеонора, ты же девочка! Ты молодая девушка! Как можно ходить в таком виде? Что ты нацепила?! Где куртка?!

— А кого мне там охмурять? Кураторшу или воспитателя?

— Я не это имела в виду! И ты это знаешь, юная леди!

— Кстати... — фыркаю от смеха, стараясь не пролить чай на джинсы. Мне так нравится злить маму, что я тут же вхожу во вкус, намеренно игнорируя предупреждающие папины взгляды в зеркало заднего вида, — а воспитатель у него ничего такой. Высокий, стильный, умненький. Он же будет на встрече?

— Элла, прекрати ёрничать! — мамин голос взвизгивает от возмущения. Были бы мы дома — в меня бы точно что-то, да полетело. — Я лишь надеялась, что ты будешь в более презентабельном виде!

— В прошлый раз я была в презентабельном. Это... — я зажимаю термокружку коленями и собираю волосы в мягкий хвост, — ...ничего не дало! Да и сейчас не к президенту едем!

К ресторанчику «Кинфолк», месту запланированной встречи, мы приезжаем даже с некоторым запасом времени. Занимаем самый уютный столик у окна, родители заказывают кофе, а я неспешно допиваю чай, копаясь в чатах.

Адам закидывает меня фотографиями. Они ещё не добрались до озёр, но уже загрузили машину провизией и вещами. Лайкаю снимок, где он и Клэри стоят на фоне его белого «Форда», а за их спинами «спалился» Роберт — судя по позе и желтоватому огоньку в ладонях, этот засранец курит! Узнала бы его мать — убила бы на месте! А что бы сделал тренер Паркер, я даже думать боюсь. Наверняка мы услышали бы много таких слов, о существовании которых раньше даже не догадывались.

Я смахиваю мессенджер и откладываю телефон. На душе скребут кошки — пообещать поехать и в итоге всех подвести — это не в моих правилах. Безусловно, ребята отлично повеселятся и без меня. Но всё-таки мы всегда были одной большой компанией и привыкли искать приключений вместе.

Мой скучающий взгляд скользит по верхушкам деревьев, купающихся в лучах солнца, и маленьким, ещё дремлющим магазинчикам напротив, когда на парковке появляется машина — чёрный, видавший виды универсал. Он плавно закатывается на место для инвалидов и замирает, мигнув фарами.

За рулём сидит уже знакомый мне статный парень с косичками.

Ну, привет, Арвид!

Что-то вид у него хмурый. Видимо, не только мне не улыбается в субботу вставать «с утра пораньше».

Задняя дверца машины открывается, и оттуда появляется миссис Раскин. При виде неё во мне мгновенно просыпается лёгкое, зудящее раздражение. Её цепкий, оценивающий взгляд словно специально создан для того, чтобы находить изъяны — кажется, она постоянно ищет повод для отказа или причину задать очередной неудобный вопрос. Уж в чём в чём, а в неприятных разговорах она — мастер высшей категории.

Пока Арвид возится в багажнике, выгружая оттуда сложенное инвалидное кресло, со стороны пассажирского сидения открывается дверь, и в резком просвете между тенью и ярким солнцем мелькает рыжая вспышка. Попытка миссис Раскин подойти и помочь явно встречает сопротивление — она резко останавливается в метре от машины и складывает руки на груди, безучастно наблюдая за происходящим, в то время как Арвид ловко раскладывает и подкатывает кресло к открытой двери.

Морщась от усилий, Даллас опирается о стойку, подтягивает тело чуть вверх и пересаживается. Его движения резкие, отрывистые, а на лице проступают некрасивые алые пятна.

Миссис Раскин хмурится и что-то выговаривает ему, но парень явно пропускает все её реплики мимо ушей. И да, я его понимаю. Мне даже нравится, как он её игнорирует. Будь я на его месте — тоже не стала бы с ней общаться. У неё такая манера, что только и жди подвоха. Ощущение, что министерство приплачивает своим работникам за то, чтобы как можно меньше детей попали в семьи.

Поняв, что её слова не достигают цели, Раскин заступает на шаг вперёд и перегораживает Далласу дорогу. Бросив на неё тяжёлый взгляд из-под нахмуренных бровей, он медленно убирает руки с ободов, складывает их перед собой и сцепляет пальцы в замок. Терпеливо выслушивая неизбежную отповедь — плату за хамство, и со скучающим видом разминает ладони, методично надавливая на каждый сустав до сухого щелчка. Его взгляд блуждает по парковке, выдавая едва сдерживаемую неприязнь.

Он живёт в этом каждый день. Привык.

В моей груди что-то резко сжимается — будто толчок изнутри. Несильный, но болезненный, он разливается во мне огнём, и я, сама не ожидая, вскакиваю с места.

— Элла, что случилось? — мама поднимает голову, затем оборачивается туда, куда направлен мой пристальный взгляд. Вскрикивает почти неслышно от удивления и дёргает за рукав пиджака углубившегося в чтение новостей папу. Тот оборачивается, и я замечаю его посуровевший взгляд, но делаю шаг из-за стола и вот уже выхожу за дверь, навстречу робкой, едва уловимой прохладе осени.

— Всем доброго утра! — подхожу почти бегом и уже набираю воздуха, чтобы произнести что-то из заранее заготовленных фраз, но натыкаюсь на внимательные голубые глаза и теряюсь. Начинаю сбивчиво тараторить — совершенно как сорока: — Я Элеонора, если ты вдруг забыл. Рада, что ты приехал. Кстати, я пыталась крутить монетку, как ты показывал! У меня не получается. Можешь показать ещё раз? Хотя, наверное, тебе не до этого. Утро, дурацкая суббота, я вот не выспалась, а ты?..

Я умолкаю под его пронизывающим до костей взглядом. На бледном, веснушчатом лице нет ни тени удивления или радости, но через пару вздохов вижу, как спадает тень напряжения в его скулах.

— Как твоё колено? Зажило? — спрашивает Даллас так спокойно и деловито, словно каждый день интересуется моим здоровьем.

Я торжествующе улыбаюсь, закатываю штанину и показываю красную, ещё не до конца зажившую ссадину:

— Я жива!

— Я рад, — он слегка усмехается, наблюдая за тем, как я поправляю одежду.

— Ну что, покатили знакомиться с моими родаками? А то они там все издёргались.

Он смотрит на широкие окна ресторана, видит маму с папой и разворачивает кресло в сторону входа:

— Я помню их на пикнике. Вроде бы им были интересны дети помладше?

— О да! Мы пытались сдружиться с малышнёй, — подхватываю я, пристраиваясь рядом с креслом и замедляя шаг под его размеренный ход.

— И как?.. — звучит настороженно.

Я бросаю на Далласа беглый взгляд, но он мгновенно перехватывает его. Приходится тут же отвести глаза и притвориться, будто что-то интересное привлекло моё внимание вдалеке. По спине пробегает неприятный холодок — меня всегда пугали люди, которые буквально кожей чувствуют, когда на них смотрят.

— Пф-ф-ф!.. Мы слишком нудные! Или недостаточно богатые. Я так и не поняла, что больше.

— Ясно, — хмыкает парень, закатывая кресло по пандусу внутрь.

Мы подходим к столику. Родители встают, и папа подаёт Далласу руку:

— Приветствую, юноша. Меня зовут мистер Грейс...

— Да ладно тебе, какой ещё «мистер»! — мама возмущённо шлёпает мужа по плечу и тут же разворачивается к замершему рядом со мной парню: — Даллас, детка, называй его Марк. А я — Хелен. Если ты согласишься жить у нас, то какие могут быть «мистеры» и «миссис». Мы же не на приёме у королевы Виктории!

— Добрый день, мистер Грейс, — сдержанно здоровается Даллас. Кивает маме: — Миссис Грейс, я очень рад с вами познакомиться.

— А уж мы как рады! Элла не говорила нам, что у неё есть друзья в приюте...

Слушая мамину суетливую болтовню, папа вздёргивает бровь, видя, что Даллас не подаёт ему руки, но, словно уловив его недоумение, парень скромно поясняет:

— Простите, не хочу вас запачкать. Мои руки не всегда чистые из-за пыли на ободах.

Отец добродушно хмыкает:

— Ничего страшного. Я переживу это, обещаю, — и настойчиво протягивает руку.

Даллас глубоко вздыхает и, наконец, пожимает её:

— Рад знакомству.

— Взаимно.

— Всем доброго утра! — на пороге кафе появляется Арвид. Вид у него наиграно весёлый, но, кажется, нам он рад вполне искренне, и это вселяет в меня немного уверенности. Всё должно пройти хорошо.

Следом за ним появляются миссис Раскин и ещё одна, незнакомая мне, женщина.

— Это мисс Спенсер, — представляет её воспитатель. — Наш ведущий психолог. Она занимается Далласом. Её присутствие необходимо в первую встречу. Позже она сможет дать вам отчёт того, какие выводы смогла сделать во время вашего общения.

Работники приюта устраиваются за соседним столиком — так, чтобы видеть всю нашу дружную компанию как на ладони. Словно мы не семья, а бактерии под лупой. И всем интересно, как мы будем взаимодействовать с новым агентом.

Я сажусь в уголок и раздвигаю стулья, чтобы Даллас мог подъехать с моей стороны.

Мне, возможно, кажется, но на его бледном лице мелькает плутоватая улыбка, словно он доволен этим положением вещей, но старается не показывать.

За столом образовывается неловкое молчание, которое тут же прерывается мамой:

— Даллас, ты голоден? Что бы ты хотел поесть?

Он поднимает взгляд. На лице нет никакого выражения, кроме лёгкого любопытства:

— Нет, спасибо. Я уже позавтракал.

— Может, сок или чай?

— Воды, если вас не затруднит, — кивает Даллас, не отрывая немигающего взгляда от маминого лица.

И я прямо чувствую, что он делает это специально — проверяет родителей, ставя их в такое неловкое положение. Вот же поганка рыжия! Вредный провокатор! Ему ничего не стоит согласиться на чашку чая, но он намеренно берёт только воду!

Видя мамино замешательство, быстро вклиниваюсь между ними:

— Мам, а давай по коктейлю? Мне вот в прошлый раз ужасно понравился ванильный с настоящей ванилью!

— Отличная идея! — подхватывает мама, благодарная мне до потери пульса. — Даллас, ты же будешь коктейль? Здесь есть клубничные, смородиновые и даже, кажется, с киви.

— Нет, спасибо, — звучит ровно, но как будто слегка издевательски. — Хотелось бы всё же воды.

Я едва сдерживаю смешок. Ну надо же было догадаться начать изображать упёртого подростка, чтобы глянуть на реакцию потенциальной семейки! Наверняка действенный способ — это я знаю этих сердобольных не одну тысячу лет, а он-то видит их впервые. Умно пронаблюдать, как быстро они теряют терпение. Если люди взрываются из-за обычных маленьких трудностей, стоит сто раз подумать о таком соседстве.

Мама огорчённо поджимает губы, и заказывает только один коктейль и воду. Когда заказ приносят, Даллас в момент осушает стакан почти наполовину и начинает медленно крутить его в пальцах, создавая неприятный, скрежещущий звук. У меня от него зубы сводит, и, пользуясь моментом, пока родители предлагают заказать кофе для соседнего столика, я осторожно касаюсь локтя Далласа костяшками пальцев. Он вздрагивает и едва заметно оборачивается. Шепчу:

— Прекращай скрипеть! У меня мозг вытекает из ушей!

Помедлив, он аккуратно отставляет стакан в сторону.

Официант исчезает в направлении кофемашины, а мама снова пытается завязать разговор:

— Даллас, дорогой, что бы ты хотел узнать о нас, как о потенциальной приёмной семье?

— Я не думаю, что допрос что-то даст, — рыжий улыбается одними краешками губ, колюче вглядываясь в лица родителей. — Но один вопрос меня всё же интересует.

— И мы с удовольствием на него ответим! — мама с готовностью подаётся чуть вперёд, выказывая живой интерес.

— Ну... — он останавливается, словно собираясь с силами, — мне было бы любопытно узнать правду об одном моменте. Зачем вам приёмный ребёнок? У вас чудесная дочь, спокойная, благополучная жизнь. Вам не хватает острых ощущений? Хотите облагодетельствовать кого-нибудь убогого, чтобы скрасить серые будни и почувствовать собственную важность?

Я вижу, как мама сходит с лица, а папа едва слышно усмехается и медленно отставляет пустую кофейную чашку чуть дальше от себя. Сцепив руки на столе перед собой, он смотрит на парня в инвалидном кресле холодным, свинцовым взглядом. И молчит. Секунды их зрительного противостояния тянутся, как часы. Несмотря на нагловатый тон и расслабленную позу, Даллас сжимает подлокотники кресла так, что костяшки его пальцев белеют. Он кипит. Сгорает от гнева.

Видимо, он тоже не очень-то хотел сюда ехать. А кто бы захотел, чтобы ему устраивали смотрины, как щенку или котёнку?

Психолог за соседним столом прикрывает глаза ладонью, мысленно ставя жирный крест на этой встрече. Арвид мрачнеет — он видит этот показательный цирк, но, не имея права вмешиваться, бросает на меня полный сожаления и сочувствия взгляд.

Подошедший официант застаёт эту немую сцену и растерянно бормочет:

— Ваш кофе, — вертится с подносом от стола к столу, пытаясь понять, всё ли в порядке.

Первым отмирает Арвид. Он приветливо улыбается и принимает кофе на их столик.

Подхватив эту волну, я хватаюсь за свой стакан и нарочито громко пью коктейль. Мычу с восторгом и пихаю Далласа в плечо. Обернувшись, он растерянно смаргивает, когда я с беззаботным смехом тыкаю ему коктейль прямо в лицо:

— Если ты сейчас же не попробуешь эту штуку, я обижусь и отомщу: буду каждое утром падать у тебя перед носом с велика, чтобы испортить эти твои ежедневные медитации у забора!

Он удивлённо таращится на меня. Смотрит на трубочку, обращённую к нему, пытается сказать что-то внятное, но получается только:

— Но тут же... Ты же...

— Пей, кому говорят! — я наиграно хмурюсь и подставляю трубочку под его бледные губы.

Он судорожно выдыхает, осторожно трогает губами самый край трубочки и отпивает. Совсем чуть-чуть. Словно боится забрать слишком много. Быстро облизывает губы и комментирует, слегка запинаясь:

— Вкусно... Очень. Ты права.

— Вот и не упирайся! — командую я и ставлю стакан между нами.

Подскакиваю на месте и догоняю официанта, чтобы попросить ещё одну соломинку. Тот с радостью демонстрирует мне стойку с самыми разными вариантами. Выбираю нужную мне длину и диаметр и возвращаюсь.

Даллас медитативно сверлит взглядом парковку за окном, но оживает и улыбается, когда я снова оказываюсь рядом и победно втыкаю в коктейль вторую трубочку:

— Разделим на двоих, раз ты такой скромняга.

Даллас хмыкает, проводит рукой над стаканом и... Хоп! Соломинка исчезает. Просто растворяется в воздухе.

Мамины глаза округляются, а папа склоняет голову и окидывает фокусника заинтересованным взглядом.

— Верни её обратно. Иначе сам пойдёшь за другой! — я строго тыкаю в Далласа пальцем.

Искоса зыркнув, рыжий кривит губы в подобие улыбки. Лениво пожимает плечами, взмахивает своей усыпанной веснушками рукой, потом мимолётно проводит ладонью над поверхностью коктейля, и трубочка снова появляется в стакане, словно никуда и не исчезала.

— Потом научишь меня и этому фокусу! — отпиваю коктейль из стакана и киваю на его сторону. — В большой семье клювом не щёлкай. Налетай скорей!

Он фыркает в кулак и кивает:

— Научу. Но сначала монетка — это база, — лезет в передний карман своих потрёпанных джинсов за реквизитом, но отец тут же протягивает ему монетку из своего кошелька. Даллас смотрит на серебристый кружок, осторожно берёт, нарочито старательно не касаясь чужих пальцев, и сразу передаёт мне. Себе же достаёт свою. Ставит её на ребро и перекатывает. Я пытаюсь повторять, и он терпеливо меня поправляет: — Ты неправильно держишь большой палец. Он должен прижимать ребро, а не плоскость. Смотри, — он снова запускает монету в танец между пальцами.

Я пробую снова. Даллас смеётся, берёт мою руку и поправляет положение монетки. Его прикосновения такие лёгкие, бережные, и я искренне радуюсь, что хвост, в который я собирала волосы, давно рассыпался, и тёмные локоны надёжно спрятали горящие от смущения кончики ушей. Никто никогда не относился ко мне с такой осторожностью. Это завораживает и заставляет инстинктивно потянуться за чужой рукой, когда Даллас отодвигается. Несколько мгновений я отчаянно борюсь с желанием поднять взгляд и увидеть, что происходит в его глазах. Но вместо этого сосредоточенно повторяю движение, которое он только что показал, делая вид, что ничего не происходит.

— У меня совсем не получается...

— Тебе просто надо больше тренироваться. Секрет успеха — в практике.

— А ты долго учился? — в сотый раз упускаю монетку и ловлю её уже у самого стола. Не получив ответа, поднимаю взгляд. Рыжий смотрит на меня каким-то стеклянным взглядом, словно перед ним появился призрак. Арвид за соседним столиком заметно настораживается. Я перебарываю замешательство и трогаю кончиками пальцев открытую ладонь Далласа, лежащую на колене. Она неожиданно ледяная и влажная, хотя его руки только что были сухими и тёплыми. — Что я делаю не так?

Он едва заметно меняется в лице, словно возвращаясь ко мне в реальность, и не совсем понимая, чего от него хотят.

— Даллас, я правильно делаю? — повторяю свой вопрос осторожно.

Он снова активно включается в процесс:

— Слишком резко. Движение должно быть плавным. Попробуй помедленнее.

Мама с любопытством наблюдает, как монетка бегает и крутится в ловких пальцах фокусника, и восхищённо спрашивает:

— Как ты научился таким трюкам? Сам или где-то подсмотрел?

Не отрывая внимания от моих жалких попыток, Даллас отвечает:

— В книгах... и... — проворно ловит монетку и возвращает её мне. — Кое-что сам придумывал. Там ничего сложного. Главное — отточить моторику.

— А что ещё тебя интересует, кроме фокусов? — спрашивает папа, скептически глядя на мои старания.

Даллас разворачивается к нему и отвечает без обычного для подростка смущения или вызова:

— Механика. Анатомия. Особенно ошибки и патологии систем.

— Странные увлечения для подростка. А как же фильмы, музыка?

— Кое-что нравится, — он потирает лоб тыльной стороной запястья — непривычный для нас, но удобный жест для него. «Из-за вечной пыли на руках» — догадываюсь я. И, судя по идеально чистой, хоть и старой, одежде, он вообще очень не любит пачкаться. — Но я пока мало что успел толком посмотреть и послушать.

— В смысле?

— Не до того было, — отмахивается Даллас, но я вижу — врёт. Искусно врёт, уверенно. И в то же время не умеет врать — я ощущаю, когда он это делает.

— Чем же ты занимаешься, когда скучно? — мама отставляет пустую чашку и с неподдельным интересом склоняется ближе к нам.

— Мне никогда не скучно, — говорит Даллас отстранённо. — Шум мешает сосредоточиться. А фильмы часто слишком нелогичны.

Внезапно каким-то чудом у меня всё же получается перекатить монетку. Она снова летит на пол, но я ошарашенно замираю и выдавливаю нерешительное:

— Ой! Получилось?

Даллас резко хлопает в ладоши:

— Tu as réussi ! Bravo ! (Ты справилась! Молодец! Фр.) — слетает с его языка быстрее, чем он успевает остановиться.

— Ты говоришь на французском? — переспрашивает отец. Французский — его большая слабость. Если бы не протесты Ким и мамы, мы бы переехали в Париж ещё лет десять назад.

— Немного, — пожимает плечами парень, словно это обычное дело.

— Ça fait longtemps que tu connais le français ? (Давно знаешь французский?) — спрашивает отец на пробу.

— Depuis tout petit. (С детства.)

— Et comment tu l’as appris ? (Как ты его выучил?)

— J’avais des vieilles cassettes et des livres français. (У меня были старые французские кассеты и книги.)

— Tu n’as pas eu de professeur ? (У тебя не было учителя?)

— Je suis tout à fait capable d’apprendre par moi-même. Je suis infirme des jambes, pas de la tête. (Я сам в состоянии научить себя всему. Я калека на ноги, а не на голову.).

Отец удовлетворённо хмыкает. Ему определённо нравится упорство этого юнца, однако я вижу, как его напрягает эта манера Далласа открывать всё новые и новые окошки своей натуры без предупреждения. Они ждали несчастного и забитого подростка в инвалидном кресле, а получили комок колкостей и тайников. Даллас для них — неизвестная планета. Слишком непривычная и странная.

Внезапно я ловлю растерянный взгляд мамы, которая, в отличие от нас с папой, французский совсем никогда не учила, и прихожу ей на помощь, обрывая их лингвистический спарринг:

— Эй, полегче! Прекращайте! Не все присутствующие знают ваше лягушачье наречие!

— Это язык поэзии, Элла, — вкрадчиво поправляет папа.

— Они картавят! Всей страной! В каждом её уголке!

— Это может быть красиво, — вдруг заступается Даллас и наклоняется ко мне поближе. Почти шепчет: — Это же язык Мольера, Элеонора! Как можно?!

— Вот сами его и боготворите!

— Легко! Les hommes sont, hélas ! tous faits d'un même moule ; C'est l'orgueil et l'amour-propre, et personne n'en veut démordre, — цитирует он бегло, словно это его родной язык.

— А перевод? — любопытствует мама.

Даллас многозначительно молчит, затем артистично дёргает бровью и выдаёт:

— Мужчины, увы! все сделаны из одного теста: гордость и самолюбие, и никто не хочет от них отказываться...

— Какой же ты молодец! — не сдержав восхищения, мама прижимает руки к груди, словно ребёнок.

Эта простая, естественно оброненная похвала смущает Далласа так сильно, что монетка, которая всё это время бродила по его рукам, срывается с костяшек и падает на стол. Он ловит её ладонью со звонким хлопком. Движение резкое, хищное, быстрое, как у рыси или горного льва.

Оробев окончательно, что наделал столько шуму, он тут же прячет монетку обратно в карман и прочищает горло:

— Спасибо за комплимент, — складывает руки, опершись на подлокотники и сцепив пальцы. — О чём ещё поговорим?

— Как бы ты хотел провести время, если приедешь к нам? — мама берёт в руки салфетку и хочет сложить её ровнее, но только сминает сильней. У неё довольно заметно дрожат руки. Какая же она всё-таки впечатлительная! Только бы не расплакалась!

Даллас задумывается. Молчит. Допивает воду из стакана и отставляет его подальше, чтобы обезопасить от наших «фокусов». Спрашивает:

— У вас есть библиотека?

— Ну не прям чтобы...— смущается мама. Таких запросов на её памяти от детей из приюта ещё не бывало.

— Что, совсем нет книг? — Даллас склоняет голову и прищуривается.

— Конечно, есть! — уверяет мама, взмахивая рукой куда-то на стену. — Несколько секций в гостиной. Просто не так чтобы прямо... библиотека.

— О! Несколько секций! Тогда я точно найду себе занятие, — он откидывается в кресле с довольным видом.

— А на природу не хочешь? В парк или лес? К озеру? — перечисляет мама воодушевлённо, но Даллас лишь грустно качает головой:

— Спасибо, миссис Грейс. Не стоит так хлопотать.

— А что бы ты хотел, чтобы мы приготовили? Может, у тебя есть любимые блюда? Что ты любишь? — мда-а-а, наша миссис Грейс серьёзно настроилась слушать пожелания, но по взгляду из-под светло-рыжих ресниц я уже вижу ожидающее её разочарование.

И не ошибаюсь.

— Пожалуйста, не переживайте так. Мне хватит обычной чашки чая и бутерброда с сыром. Или просто тоста и овсянки. Я непритязателен, — отвечает Даллас успокаивающим тоном. И я ни на секунду не верю этой показушной непринуждённости. Судя по всему, его коробит этот дотошный разговор о предпочтениях. — Честное слово, самые простые вещи — иногда самые лучшие.

— Ну как «не переживайте»! Это же важно! Кстати, может, всё же что-то перекусишь? Или заказать вам ещё по коктейлю? — звучит с такой надеждой.

Ох, эта мамина привычка всех кормить! Немного смешно и очень мило. В её понимании все дети вокруг точно голодные и однозначно замёрзли.

— Спасибо, вы очень добры ко мне. Но нет. К тому же, думаю, нам пора, — он оборачивается на столик, где сидят его кураторы и психолог.

С несколько разочарованным видом миссис Раскин кивает. Психолог дружелюбно улыбается и прощается с нами. Арвид машет рукой и благосклонно разрешает Далласу задержаться, чтобы объяснить мне фокус с соломинкой.

Я слушаю очень внимательно, но почему-то ничего не могу запомнить. В ушах стоит шум, а в животе нарастающая нервозность. Поняв, что я как-то слабо усваиваю новую информацию, Даллас с почтением прощается с моими родителями и предлагает мне прогуляться до машины. Получив одобрительный взгляд от папы, я соглашаюсь и следую к парковке.

Когда мы оказывается достаточно далеко, чтобы скрыться от посторонних глаз, Даллас останавливается и разворачивает кресло напротив меня:

— Спасибо за такое утро. Я был очень рад тебя видеть. Честно.

— И тебе спасибо, — кажется, это смущает меня больше положенного, но я продолжаю: — В следующий раз, надеюсь, уже смогу показать тебе «класс» с монеткой. Буду тренироваться каждый день.

— Конечно, — рассеянно отвечает рыжий с тёплой улыбкой.

— А есть какие-то пожелания, куда нам пойти в следующий раз? Кафе это скучновато, как по мне.

— Не знаю. Как решит куратор. Я особо не лезу в эти дела — встречи ограничены системой...

— Жесть. Тюрьма какая-то! — шепчу, и тут же добавляю громче: — Ну ничего! Это ненадолго!

— Угу, — он опускает взгляд на свои сцепленные пальцы. Улыбка медленно тает.

— Ты чего? — растерянно спрашиваю я, непроизвольно делая шаг к нему.

— Элеонора, пообещай мне.

— Что именно?

— Не поддерживай их в этом вопросе.

— В каком? — я ощущаю, как колючие пальцы паники карабкаются из глубины моего живота к горлу.

Он беззвучно смеётся и стеснительно закусывает нижнюю губу. Взгляд становится лукавым и совсем уж грустным:

— В вопросе меня. Я же вижу — вы хорошая семья. Они, — он кивает в сторону ресторанчика, — добрые люди. И заслуживаю стать семьёй для самого лучшего ребёнка. Они точно станут ответом на чьи-то молитвы. Так что скажи, что я — не вариант.

Я с трудом сглатываю комок в горле:

— Так нельзя...

— Можно, — звучит непринуждённо и легко. Даже слишком.

— Но... а как же ты?

— А я уже взрослый, Элеонора. Зачем мне семья? Она нужна малышам, у которых ещё достаточно времени наслаждаться жизнью с родителями.

— Но...

— Не спорь, пожалуйста, — голос его нарочито ровный, но за ним физически ощущается скрытая дрожь. — Я знаю, о чём говорю. Твои родители будут счастливы, взяв какого-нибудь маленького оболтуса, и ты будешь ими гордиться.

— Но Даллас! — я начинаю злиться, и он инстинктивно откатывается назад, от меня, подальше.

— Не поддерживай их, пожалуйста. Инвалид в семье — это сложно. Мне это не нужно, им — не подъёмно, — он говорит слишком быстро, и очень уверенно. Ни на секунду ему не верю! — Для них это будет невыносимо тяжело. Они не понимают, во что собираются ввязаться.

— Я понимаю, но...

Он снова меня перебивает, словно боится, что я начну уговаривать:

— Я рад, что ты меня понимаешь.

— Нет, я не...

— Так что не поддерживай их, очень тебя прошу. Отговаривай.

— Но ты...

— Я в порядке! — голос его сипит, словно что-то сдавливает ему грудь.

— Даллас! — я сажусь напротив, чтобы лучше видеть его лицо. Оно бледное, а глаза, обычно такие выразительные и живые, сейчас потухли и упрямо не хотят со мной встречаться. — Посмотри на меня!

— Зачем? — два чёрных провала с голубым кантом по краям устремляются на меня из-под рыжих ресниц.

— Кто-то же должен быть ответом на твои молитвы!

Он невесело, тихо смеётся. Дёргает бровью, бросая быстрый взгляд в сторону. Его лоб прорезают глубокие морщины. Как у старика.

— Я уже давно прекратил молиться.

Слова жгут мне язык, но я не могу выдавить из себя ни звука. Только сжимаю кулаки, чтобы не разреветься от пожирающей меня... злости? Обиды?

Этому всему даже названия нет!

Он берётся за ободы, разворачивает кресло, но в последний момент вдруг оборачивается и швыряет мне свою монетку. Я едва успеваю словить её обеими руками. Даллас улыбается через плечо своей этой лукавой мягкой улыбкой:

— Тренируйся, Элли. У тебя получится.

Сердце обрывается вниз. Я смотрю ему в спину, а по щекам бегут слёзы. Горячие, злые и горькие. Я ненавижу его. И я счастлива, что он не видит, как я расклеилась. Ему и так совсем не солнечно в это такое ясное утро.

Взяв себя в руки и отругав по полной программе за мягкотелость, я возвращаюсь к родителям. В кармане зелёного лонгслива болтается ненавистная монетка.

Мама и папа сидят задумчивые и притихшие. Не такого сына они себе искали, и тем более, не такого ожидали от встречи. Я понимаю их чувства, но разделить не могу. У меня просто нестерпимо болит где-то внутри. Наверное, там, где у людей ютится душа.

Папа смотрит на меня с подозрением, но я тру глаза, словно в них что-то попало.

Мама решается заговорить первой:

— Он очень умный. Прямо удивительно взрослый для подростка. Это не ребёнок, это — мозг, заключённый в разбитую оболочку.

— Ага, — хмыкает папа, — слишком. Хелен, он очень сложный, — переводит на меня испытующий взгляд. — А ты что скажешь?

— Ну... — я подыскиваю слова, но они разбегаются от меня почти в ужасе, — он очень интересный человек, — вспоминаю, как настойчиво он просил меня не поддерживать родителей в решениях на счёт него, и добавляю: — Но я не думаю, что мы справимся.

— Но ты бы хотела иметь такого брата? — осторожно интересуется мама.

Со скрипящим сердцем и сжав кулаки под столом, я отвечаю как можно более холодно и нейтрально:

— Слушайте, не впутывайте меня в это дело. В конце концов, это только ваш проект. Вот вы и выбирайте. Мне эта ярмарка детей вообще не нравится. Хотите — берите. Не хотите — не берите.

Мама обиженно надувается. Папа замечает:

— А ты за словом в карман не лезешь. Можно бы и уважительнее с мамой.

— Пап! — я вскидываюсь так резко, что стул издаёт жалобный скрип. Монетка в кармане будто накаляется, прожигая мне руку. Это его монетка. Часть его и его мира. Не моя. И от этой простой мысли внутри становится невыносимо, всё переворачивается и рушится. Но я продолжаю: — Ну, посуди сам: уход за инвалидом будет на вас или на нанятом человеке. Я его до туалета таскать не буду, сам понимаешь! Так с чего бы мне решать, брать его или нет в наш дом? Это вы должны думать, потянете вы взрослого парня в инвалидном кресле хрен пойми с какой... — я запинаюсь, решаясь сказать очередную гадость, — наследственностью и проблемами по здоровью, или нет!

Папа кивает:

— Ну, тут ты права. Все расходы и усилия лягут на нас. Это будет только наша ответственность.

— Спасибо за понимание, пап.

— Куда пойдём в следующий раз? — оживляется мама.

— Куда угодно, только без меня, — я выставляю ладони в защитном жесте. — Я и так сегодня прокатила своих друзей и поехала с вами. В следующий раз у меня, уж простите, свои планы.

Я картинно изображаю великую мученицу и утыкаюсь взглядом в окно. Там, за стеклом, с парковки наконец-то отъезжает чёрный автомобиль приюта. Как катафалк, чёрт бы его побрал.

— Элла, что случилось?

— Всё в порядке, — гнусавлю я, отводя глаза от удаляющейся машины.

— Но у тебя глаза на мокром месте... — мама осторожно касается моей руки.

— Скучаю по Адаму, — выдаю я первую попавшуюся ложь. — И голова болит с недосыпа.

К счастью, у нас в семье принято доверять друг другу, и меня оставляют в покое.

Глава 5

Зачётная неделя — время, когда хочется вернуться в восемнадцатый век, чтобы сидеть в башне и вышивать крестиком, а не строчить бесконечные лабораторные и конспекты. Нет, я люблю учиться, и спасибо суфражисткам за то, что они выбили нам это право, но почему к знаниям всегда только через стресс и трении?

Каждые десять недель элитная школа «Клейтон» засыпает своих учеников проверками, чтобы потом с гордостью, а часто и вовсе без неё, продемонстрировать родителям свои достижения на почве наших недоразвитых умов. Порой мне кажется, что они боятся, что кто-то заподозрит их «обитель знаний» в халтуре, если они не предоставят очередные «отчёты успешности».

Глядя на наши с Клэри табели, я осознаю, что «успешный успех» нам не грозит. «Понятно. Всё затмила личная жизнь», — комментирует «свершения» своей дочери мама Клэри, и запирает свою дочь дома вплоть до начала каникул.

Мои же родители просто делают постные мины:

— Если всё продолжится в том же ключе, ближайшие месяцы проведёшь за уроками.

И я честно ухожу в затворники до самой пятницы, когда наш класс должен пойти в музей сразу после последней контрольной.

Не могу сказать, что это кардинально поменяло моё положение, но «С» по алгебре и физике всё же стали «В» к концу второй недели. И этого было достаточно, чтобы родители пошли на попятный и поверили моим заверениям взяться за ум.

Утро последнего учебного дня выдаётся солнечным, но холодным. Лес, разукрашенный всеми цветами позднего рассвета, стоит в мареве разливающегося хрустального дыхания глубоких заводей озёр за рядами высоких дубов на опушке. Блики неба пляшут в рыжих листьях, дрожа в свежем, по-осеннему напоённом воздухе.

Я сонно созерцаю пейзажи, сидя под одеялом. Всё тело сопротивляется этому последнему дню перед каникулами, но я заталкиваю себя под неприятно горячую воду, чтобы окончательно проснуться. Провозившись с полчаса, лениво сушу волосы и на автомате натягиваю какую-то одежду: простую белую футболку с открытым плечом и чёрные джинсы. Долго думаю над свитером, выбираю тоненький, но просторный, и набрасываю сверху рыжую кожаную курточку. Кручусь у зеркала и остаюсь довольна — пусть другие девчонки выпендриваются, а я сегодня побуду подругой-дурнушкой. Зато на моём фоне Клэри точно останется звездой.

За окном раздаётся громкий сигнал авто. Я выглядываю — у дома стоит красный «Смарт», а через опущенное стекло подруга яростно грозит мне кулаком: опоздать в школу в последний день, да ещё и перед грандиозной лабораторкой по химии, — это как идея для самоубийства, только без пафосного конца. И миссис Коста точно нам поможет. У неё на это сто причин.

Я бегом несусь к выходу и обуваюсь. В последний момент вспоминаю про телефон, брошенный на кровати, скидываю один ботинок и, рискуя жизнью, добираюсь до комнаты, прыгая на одной ноге.

— Элеонора! — укоризненно всплёскивает руками мама, видя мою эквилибристику. — В грязной обуви по дому!

— Нет! Я в носке!

— С тебя ссыпалась целая Сахара! Будете убираться сами, юная леди!

— Я вернусь поздно! — отвлёкшись, наворачиваюсь через табуретку в коридоре, но успеваю схватиться рукой за вешалку и благополучно приземляюсь на ступеньку.

— Жива? — мама выглядывает из-за угла.

— Кажется, да, — отвечаю, сцепив зубы и потирая ушибленную голень. — Но будет синяк.

— Ты завтракала?

— Некогда! — допрыгиваю до выхода, жмурясь от выступивших слёз, втискиваю ногу в ботинок и открываю дверь.

— Стоять! — командует мама.

— А?

— Стоять, я сказала! — через секунду она догоняет меня, словно Чёрный Плащ из мультфильма — полы розового халата развеваются, волосы растрёпаны, взгляд целеустремлённый — она несётся через весь дом с сэндвичами наперевес.

— Зачем?! — делаю шаг к двери, но цепкая мамина рука хватает меня за рюкзак.

— Мозгам нужна энергия! — она настойчиво суёт мне свёрток.

— Это слишком много!

— С Клариссой поделишься.

— Она хлеб не ест!

С улицы раздаётся длинный, требовательный сигнал.

— Мне пора!

— Глупости! — мама суёт мне в руки пакет и выталкивает дверь. — Повеселитесь, девочки!

Я запрыгиваю в машину и захлопываю дверь. Закидываю рюкзак на заднее сиденье и морщусь от боли — нога гудит.

— Ты чего? — спрашивает подруга, заметив, что я часто смаргиваю.

— Неудачное утро, — разворачиваю сэндвичи и протягиваю второй Клэри. — Угощайся.

— А палку и узелок не передали? — хихикает девушка, вцепляясь зубами в бутерброд. — М-м, вкуснота! С зеленью? Здоровые привычки?

— Ещё бы. Правда, сама она завтракает часов в пять вечера. Такая вот здоровая привычка.

— Классика! А мне запрещают пялиться в телефон.

— Так ведь у твоей мамы телек никогда не выключается! — я таращусь на подругу в полном недоумении. Её мамаша ни одной программы не пропускает!

— Ну! Сравнила! «Кларисса, там же такие полезные передачи»!

Последние десять минут по дороге в школу мне приходится слушать нытьё: и погода ужасная, и зима близится, и с Робби они почти не виделись, и музей истории ей уже в печёнках засел!

— Значит, послушай музыку, — советую я, застёгивая куртку. Что-то сегодня действительно холодно.

— Миссис Коста убьёт меня, если заметит!

— Если ты распустишь волосы и будешь хотя бы периодически смотреть на неё преданными глазками, она ничего не заметит.

Вообще, я понимаю Клэри, потому что в музее Истории мне тоже нравится далеко не всё: к примеру, мумии вызывают у меня ассоциации с зомби, а зомби неизменно вызывают стойкое желание стошнить. Кстати, именно поэтому, несмотря на все уговоры Адама, мы так и не досмотрели «Ходячих мертвецов». Мало того что там все депрессивные, так ещё на экране у кого-то что-то постоянно отваливается и вытекает.

Вспомнив об этом, я откладываю свой бутерброд в сторону, и Клэри, которая «вообще не хочет есть» сметает его в момент.

Мы отсиживаем химию, две алгебры и историю. Затем, игнорируя стенания и жалобы, миссис Коста собирает нас у класса, и мы, точно несмышлёные утята, выходим прочь из скучных кабинетов под обманчиво яркое октябрьское солнце.

Адам и Робби нагоняют нас у выхода из школы, и мы устраиваемся вчетвером на заднем сиденье автобуса.

— Поехали на вечеринку к Роуз? — Адам кладёт голову мне на плечо и заискивающе заглядывает в глаза. Его волосы приятно пахнут сандалом и чем-то ещё, присущим скорее салонам дорогих машин, чем людям. Я утыкаюсь носом в его макушку, наслаждаясь ароматом. У него всегда хорошие, дорогие парфюмы, с многогранным шлейфом и нераздражающими сочетаниями. Правда, я так и не поняла, как пахнет он сам — от него никогда не пахнет просто человеком. Адам не пахнет, как обычные люди. Всегда чем-то люксовым.

— А что там будет? — решаю поддержать разговор, хотя и без всякого энтузиазма. Роуз мне не подруга, и тратить время на её очередную показуху мне не улыбается. Да, она неплохая девчонка, но это её помешательство на престиже всегда выводит меня из себя. Думаю, я её выбешиваю не меньше. Роуз предпочитает эксклюзив и модные бренды. Я — замшелые истории и драные коленки. На одном квадратном километре нам душновато.

— Она устраивает грандиозную эндуро-вечеринку! Трамплины, грязь, адреналин. Всё, как я люблю, — Адам открывается фото в чате и демонстрирует мне котлован с полосой препятствий на фоне высоких сосен и колючих кустов. — Будем гонять до темноты, а потом — гриль, коктейли, танцы и веселье! Как по мне, план — огонь!

— Клэри, ты как? — оборачиваюсь к подруге, но Адам тут же меня одёргивает:

— Элла, ты же не с ней идёшь, а со мной! — он вальяжно заваливается мне на колени и требовательно кладёт мою руку себе на макушку. — И вообще, хочу заметить, что за всеми заботами о бездомышах ты забыла, что твоему парню нужна ласка и внимание.

— Сейчас миссис Коста точно выдаст тебе самого жаркого внимания! — я осторожно спихиваю его с себя. — Уймись, пока она не написала моим родителям, что ты устраивал разврат прямо на экскурсии! И не поеду я ни на какую вечеринку!

— Элла! Мы почти неделю не виделись! Я скучал!

И он говорит это с таким самодовольно-заигрывающим выражением, будто я сейчас упаду в его объятия и начну рыдать от счастья, что «Его Высочество» мне улыбнулся.

Поэтому я только хмыкаю:

— Тебе ничего не светит!

— Вот они — женщины! — Адам картинно подкатывает глаза, но тут же берёт мою руку и переплетает свои пальцы с моими, будто ничего не случилось.

— И что же с нами не так? — деловито интересуется Клэри, беря меня под локоть с другой стороны.

— Вы все, как капризные дети.

— Потому что красотки! — подруга показывает ему язык и обнимает меня, что есть сил, оглушительно чмокнув в щёку. — Конечно, я пойду, сестрёнка! Ведь меня обещали покатать на байке!

— А когда вечеринка?

— В первый день каникул. В понедельник, — отзывается Робби, роясь в рюкзаке. Достаёт наушники, втыкает один в своё ухо, а второй предлагает Клэри. — У меня новый плей-лист. Будешь слушать?

Клэри отпускает мою руку, пристраивается поближе к своему парню и погружается в прослушивание музыки.

Немного помолчав, Адам заполняет неудобную паузу:

— Я подхвачу тебя в два, — смотрит на меня внимательно, почти требовательно. — Только не пропади куда-нибудь в последний момент. Я даже слышать не хочу, что ты опять занята. В этот раз твоему принцу нужна будет поддержка его принцессы. Нас ждёт большая гонка!

— Угу, — улыбаюсь миролюбиво, но внутри больно колет совесть. Мне до сих пор стыдно, что я прокинула его с поездкой на озёра. А ещё больше терзает другое: то утро я провела с человеком, который оказался… важнее?

Зажмуриваюсь на секунду. Да что на меня, чёрт возьми, нашло?!

Крепче сжимаю ладонь Адама в своей. У него изящные, сильные руки. А ещё они всегда ухоженные. На их фоне мои кажутся мне очень неуместными: сухие, холодные, вечно то тут, то там в ранках и заусенцах. Мне становится немного стыдно, и я пытаюсь высвободиться. Но Адам не даёт — переплетает наши пальцы плотнее. И я неохотно смиряюсь.

Так мы добираемся до Музея Естественной Истории.

Народ высыпает на площадь перед входом. Рядом высаживается ещё один класс — группа мисс Лорейн. Пересчитав нас по головам, как в фильме «Один дома», преподаватели ведут всех к боковому входу. Миссис Коста отдаёт контролёру пачку билетов, и нас провожают в зал ожидания.

Холодные стены наполняет привычный хаос: Адам с Робертом дурачатся в нише у окна, Клэри жалуется на сквозняки, а Бьянка буравит меня взглядом молчаливого презрения.

Я приглушаю звук в телефоне и поднимаю голову к высокому потолку. Втягиваю прохладный воздух в лёгкие. Здесь всегда замечательно пахнет — пылью, старым деревом и воском.

Обожаю это место.

Впервые я попала сюда с мамой, когда мне было лет пять. Тогда меня больше всего поразили статуи богов. Ра, Анубис, Хатхор — в тот день они показались мне такими огромными и величественными. Я стояла и смотрела на их лица, лишённые человеческих эмоций, полные властной гордости и достоинства, а древние создания спокойно взирали на маленькую меня, смущённо теребящую подол сарафана. Да, люди для них — мухи-однодневки, звёздная пыль под подошвами их сандалий.

Время ожидания тянется бесконечно, и мы с Бьянкой успеваем отвесить друг другу несколько взглядов, полных взаимного и глубокого неуважения. Наконец, в проёме дальней двери появляется наш экскурсовод — высокая, статная женщина в строгом костюме. Подойдя ближе, она представляется «мисс Уотерс» и в приказном тоне просит всех соблюдать порядок и тишину. У неё невероятно приятный и сильный голос, который мгновенно заставляет всю группу вытянуться по струнке и следовать за ней, прямо в зачарованный мир истории.

Как всегда, маршрут начинается с динозавров. Но эти пластиковые манекены в состоянии поразить только пятилеток, поэтому после пары замечаний о существовании самих животных и их образа жизни, мисс Уотерс приглашает нас пройти дальше.

За её спиной то и дело раздаются смущённые смешки мальчишек, но, кажется, её это совсем не волнует.

Мы пробираемся мимо древних охотников, рассматриваем колоссальных размеров диорамы со сценами из Палеолита, Мезолита и Неолита.

Кое-как добираемся до бронзового века, но уже на железном я понимаю, что мне хочется сбежать, чтобы как можно быстрее окунуться в мои любимые части истории: Древний Египет, экспозиции которого недавно обновили, и зал по культуре доколумбовой Америки.

Наверное, я бы так и сделала, если бы не миссис Коста, следящая за нами, как коршун за выводком цыплят. Тут не помогут никакие боги удачи, а уговорами с ней точно не сладить — у неё план, и она с него не сдвинется, даже если небо рухнет на землю.

Оценив риски, я плетусь вслед за группой с максимально кислой миной. Посматриваю на часы и понимаю, что страдать мне ещё как минимум тридцать минут. От скуки залипаю у выкладки с особо занятными музыкальными инструментами, и так увлекаюсь чтением табличек, что мой класс уходит вперёд и меняет локацию.

Очнувшись, я понимаю, что зал давно заполнен другими группами. Глянув на часы, пробираюсь через пёструю толпу, надеясь миссис Коста хватится не раньше, чем я найдусь сама.

Первым я замечаю Арвида. Он возвышается над своими подопечными, точно грозный великан из сказки. Призывая ребят к вниманию и дисциплине, он очень правдоподобно хмурит брови и грозит то одному болтуну, то другому. Правда, дети его не боятся и не особо слушаются — все суровые взгляды они встречают ехидным хихиканьем. Младшие из группы то и дело дёргают его за рукав рубашки, чтоб привлечь к себе внимание, и бесконечно сыпят вопросами. Иногда Арвид громко осекает особо разговорчивых, но этого хватает буквально на несколько секунд, и ребята снова виснут на нём, как на баобабе.

Мой взгляд непроизвольно скользит по группе приюта, выискивая знакомые рыжие кудри. Это получается спонтанно, против воли. Я даже не сразу понимаю, что именно заставляет меня всматриваться в толпу.

Но Далласа там нет.

Где-то внутри щёлкает разочарование, и становится пусто и темно. Все витрины музея теряют яркость, утонув в серости моего упавшего настроения.

Внезапно осознаю, что уже несколько минут безотрывно пялюсь на Арвида, и он это замечает — машет рукой через весь огромный зал, полный людей. Вспыхнув от неловкости, я ругаюсь на себя последними словами за бестактность и едва заметно отвечаю на приветствие.

Надо бы сбежать, пока не поздно, но группа приютских ребят продвигается ближе ко мне, и Арвид подходит, становится рядом. Искоса смотрит на меня с лёгкой усмешкой:

— И снова знакомые лица! Привет, Элла! Ты отбилась от своей группы или сознательно дезертировала?

— Здравствуйте, — пытаюсь улыбнуться, но кажется, получается как-то натянуто. В моей памяти ещё свежа встреча в кафе, и мне очень неудобно за себя и свою семью. — Ну, я просто слишком медлительна — зависаю у каждого экспоната дольше положенного.

— А твой преподаватель не будет волноваться, что ты пропала?

— Мне кажется, миссис Коста уже смирилась.

— Вот как, — хмыкает Арвид. — А ведь вы действительно очень похожи...

— Кто?

Развернувшись ко мне, воспитатель слегка кивает в сторону предыдущего зала:

— Ты же не просто так присматривалась к моей группе? — он делает паузу, словно давая мне время догадаться самой. — Знаешь, тут есть кое-кто такой же дотошный. Если хочешь найти себе правильную компанию, следуй в левую дверь и, мне кажется, ты не будешь разочарована. Да и мне так будет спокойнее. А то этот «кое-кто» постоянно нервирует всех своей самодостаточностью и независимостью.

Лукавая улыбка на его лице становится шире. Я перевожу растерянный взгляд с него на вход в предыдущий зал, и обратно. Сердце вдруг оказывается где-то в горле, так что я с великим трудом выталкиваю из себя только одно слово:

— Спасибо...

Деловито подмигнув, Арвид возвращается к своему классу и мгновенно включается в работу:

— Мэйзи, не висни на стойке, она может рухнуть прямо на тебя! Тина, что это? Зачем ты прилепила жвачку на стенд с Венерами палеолита? Убери и выкинь!

Притворившись, что рассматриваю экспонаты, я осторожно пробираюсь мимо гида и ныряю в предыдущий зал.

Здесь почти никого нет — только маленькая компания старичков, оживлённо обсуждающих особенно впечатляющую диораму, да парень в инвалидном кресле, с любопытством склонившийся над стеклом, под которым разложены наконечники стрел, резные каменные амулеты и черепки с простыми этническими узорами. Его светлые глаза переходят от одного древнего артефакта к другому, бегают по строчкам описаний, по-детски восторженно распахиваясь от удивления.

Громкий голос кого-то из посетителей вырывает Далласа из потока мыслей. Он вздрагивает, оглядывается по сторонам и, наконец, замечает, что его группа уже ушла дальше. Разочарованно цыкнув, он с изрядной неохотой прерывает свой медитативный процесс созерцания древностей и резко разворачивает кресло.

Прямо на меня.

Эмоции, как тени, мечутся по его лицу: испуг, узнавание, растерянность, смущение с примесью недоверия, и, наконец, робкая радость, которая тут же прячется под рыжими ресницами:

— П-привет...

Его голос предательски хрипит. Он умолкает и негромко откашливается. Нервно потирает губы и подбородок тыльной стороной ладони.

Его особенный жест. Для меня уже знакомый.

— Привет... Даллас.

При звуке своего имени он отводит взгляд, прячась за маской холодного раздражения, как будто недоволен, что кто-то нарушил его одинокое созерцание.

Что же. Отступать уже поздно.

Переминаясь с ноги на ногу, киваю в сторону следующего зала и поясняю своё появление:

— Я видела Арвида. Он сказал, что ты здесь. Решила подойти поздороваться.

— Вот как, — блёкло усмехнувшись, Даллас берётся за ободы, но уйти не решается. — Совпадение, однако.

— Сегодня последний день перед каникулами — время скидок. Так что... — обвожу зал рукой. — Какая школа упустит такую возможность потаскать своих учеников по пыльным залам? Мы столько раз были здесь, что знаем музей, как свои пять пальцев. А ты тут который раз?

— Ну... вообще... — он медлит, словно взвешивая все «за» и «против» честного ответа. Затем привычно складывает руки перед собой, сцепляя пальцы, и признаётся: — Ты не поверишь, но я здесь впервые.

Он вскидывается, точно ожидает насмешки — весь колючий, с вызовом в глазах. Но я лишь пожимаю плечами:

— В нашей дыре все школы водят сюда учеников как минимум раз в год. А ты в...

— В десятом, — перебивает Даллас небрежно, явно теряя терпение. — Но в приюте вашего города я недавно, так что ещё нигде не был.

— Оу, — мысленно отвешиваю себе подзатыльник. Могла бы и догадаться. — Прости. Не знала. И как тебе музей?

— Гораздо лучше, чем на фотографиях, — смущённая улыбка мелькает в уголках его губ и мгновенно гаснет.

— Лучше, чем там, где ты жил до этого?

Кончики ушей, торчащие из-под выбившихся из хвоста прядей, ярко розовеют от стыда:

— Возможно... Я не знаю. Я нигде не был.

До меня не сразу доходит смысл его слов, но в следующее мгновение я подскакиваю к нему и весело тараторю:

— Ты попался! Точно попался! Сегодня я буду твоим личным проводником по древним мирам, и мы... — едва успеваю прикусить язык, чтобы не ляпнуть лишнего, но счастье птицей мечется где-то внутри, разнося мои рёбра в щепки: — Это мой любимый музей! Я была здесь тысячу раз! Мы всё тут сейчас обойдём! Хочу показать тебе мои самые любимые штуки! А ещё я знаю кучу таких фактов, о которых экскурсоводы обычно вообще не упоминают. Пойдём!

— Но твой класс...

— Отлично обойдётся без меня! — отрезаю решительно.

— У тебя не будет неприятностей? — настороженно уточняет он, словно прощупывая почву под ногами.

Отмахиваюсь:

— Миссис Коста знает, чего от меня ждать: я могу выйти замуж за статую Тутанхамона или основать свой культ. Скука! Никаких тебе вейпов в туалете и битых окон. Никаких опасностей!

— А твои друзья?.. — звучит последняя попытка вернуть всё на свои места.

— У меня появилась возможность провести это время... получше, — боги, вот это я осмелела! — Или ты предпочитаешь вернуться к своей группе?

Он грустно усмехается, рассматривая свои руки на коленях:

— О... моя группа... Да... Рядом с ними бывает немного сложновато сосредоточиться на прекрасном...

Я смеюсь и делаю поклон в стиле девятнадцатого века, жестом приглашая Далласа проследовать за мной:

— Сэр, позвольте предложить вам индивидуальную экскурсию под моим руководством.

Он шумно выдыхает и неловко соглашается:

— Я был бы рад...

— И это взаимно! — пристраиваюсь сбоку от кресла, и мы начинаем наше путешествие.

Довольно быстро проходим зал бронзового века и переходим к железному. Дольше всего задерживаемся у стендов с осколками древнего искусства, на которые Даллас смотрит по-детски заворожённо. Он с трепетным любопытством вычитывает каждую табличку и внимательно слушает мои дополнения. Особенно его привлекают предметы культов, старинные ювелирные изделия и доспехи. У последних мы проводим почти полчаса, прежде чем он скрепя сердце решается отправиться дальше.

В зале культур коренных народов Америки я сразу веду его к огромному резному тотемному столбу в центре зала и указываю на самый его верх:

— Теперь смотри туда. Видишь, в самом верху композиции, рядом с фигурой медведя, маленький зверёк?

Он щурится и неуверенно отвечает:

— Да... Кажется, вижу...

— Это крыса. Обычная. Помойная.

Даллас обводит взглядом величественные фигуры богов и с подозрением снова смотрит на столб:

— Её там быть не должно?

— Однозначно, — скашиваю на него хитрый взгляд. — Эскиз её не предполагал. Но мастер внёс в него свои правки после того, как директор не доплатил ему за работу.

Даллас хмыкает:

— Вот же крыса!

Он подкатывается к столбу ближе и трогает его рукой — кончиками пальцев бережно проводит по тёплому дереву:

— Всё равно красивая работа. Эмоциональная.

— Есть немного, — подхожу и становлюсь рядом.

— Удивительно, сколько историй спрятано в таких вещах, — он восхищённо вздыхает, почтительно откатываясь назад и поднимая глаза, чтобы ещё раз взглянуть на орнамент.

— А вон там... — указываю на следующий особенный предмет в зале, но жужжание в кармане прерывает мнея. Достаю мобильник и смотрю на экран — это Адам. Смахиваю маячок и подношу телефон к уху: — Да?

— Куда ты пропала? Мы уже в зоне средневековья.

— Чуть отстаю. Появились новые стенды, которые я хотела получше рассмотреть.

— Я сейчас за тобой приду.

— Нет! Я хочу всё посмотреть!

— А я хочу гулять по музею с тобой!

— Но я ещё...

— Не обсуждается, Элла!

— Мне не нужна...

— Я уже иду!

— Адам!

Но он скидывает звонок. Просто обрывает разговор на полуслове!

— Тебе пора? — неуверенно спрашивает Даллас. Его внимательный взгляд бежит по моему лицу, считывая нервозность и злость.

Сжав телефон в руке, я стараюсь избавиться от идеи швырнуть смартфон об пол.

Не совсем понимая причину моего взрыва, Даллас виновато произносит:

— Прости...

— Ты-то за что извиняешься?! — выходит куда грубее, чем я хотела это сказать. Глубоко вздохнув, прикрываю глаза. Упрямо поворачиваюсь в сторону очередного стенда. — У нас ещё два крутых зала впереди. И я потрачу столько времени, сколько мне нужно. И с тем, с кем хочу. Пойдём! — рявкаю так, что сама пугаюсь. Даллас же ни в чём не виноват. Оборачиваюсь, уже собираясь извиниться, но он смотрит на меня с такой мягкостью, что я понимаю — он всё видит, всё знает, и не осуждает.

— С-спасибо, — сконфуженно отвожу глаза. Ну зачем я так психовала?

— За что?

— За... всё. И что не обижаешься.

— На тебя-то за что? — хмыкает Даллас, вскинув брови.

И мы идём дальше — в левый угол зала, где в точечном приглушённом свете висит тяжёлая деревянная маска в виде головы орла. Я подхожу и нажимаю на кнопку рядом с витриной. Слышится лёгкий щелчок, и части маски расходятся в стороны, открывая внутренность головы — человеческое лицо с ярким ритуальным раскрасом.

— Это особенная вещь. Трансформер, изображающий гром-птицу, предка племени хайда. По преданию он был способен принять человеческий облик, а в виде птицы мог выпускать молнии из глаз и вызывать гром ударами крыльев...

Я умолкаю, ощутив скорее на уровне интуиции, чем услышав шаги за спиной.

Словно почувствовав неладное, Даллас осторожно касается моих пальцев тыльной стороной ладони. Прикосновение мимолётное, осторожное, и я даже не сразу понимаю, показалось мне, или это было на самом деле. Украдкой скашиваю взгляд, но Даллас уже полностью погружён в созерцание узоров и механизмов:

— Мистическая красота...

— А вот и ты! — раздаётся в самое ухо, и меня обхватывают две сильные руки.

Даллас дёргается.

Ощущение магии ломается.

Я вскипаю от такой бестактности:

— Отпусти быстро! Мы не на вечеринке!

Руки разжимаются, и я разворачиваюсь, встрёпанная, как возмущённый воробей, и готовая кусаться, но, увидев перед собой счастливое, улыбающееся лицо, тут же потухаю — вспышка гнева испаряется, оставив шлейф вязкого раздражения.

Адам стоит, широко расставив ноги и засунув руки в карманы, и вопросительно смотрит на меня. Затем опускает деловито-презрительный взгляд на сидящего в инвалидном кресле парня. Не спешит здороваться, только чуть заметно кривит губы.

Я прочищаю горло и поясняю:

— Адам, знакомься. Это Даллас — мой друг. Даллас, это мой одноклассник и друг Адам.

Правая бровь Адама дёргается вверх:

— Вообще-то, я её парень. И будущий муж, — его глаза испытующе сверлят Далласа, но, не подметив никакой реакции, Адам демонстративно, чуть с ленцой придвигается ко мне и обнимает за талию.

— Типа того, — неохотно соглашаюсь и тут же ловлю едва заметную ухмылку на лице Далласа, с любопытством наблюдающего за этой сценой. М-да... Представляю, как его веселит эта детская театрализованная возня. И я — просто подопытная муха на столе энтомолога. Резкий порыв гнева поднимается наружу густой волной, и я со злостью скидываю с себя чужую руку. Адам, не сразу понявший,что происходит, притягивает меня ближе, и я тут же отталкиваю, шипя и сверкая глазами: — Прекрати распускать руки! Мы в музее, если ты забыл!

— Тогда что же ты устроила клуб знакомств? — язвительно усмехается Адам, и его прищуренные глаза впиваются в меня давящим и требовательным взглядом, от которого по спине бегут мурашки.

Такое чувство, что я клялась ему вверности на крови.

— Встретила друга и решила рассказать ему о своих любимых экспонатах, — отрезаю сухо.

Адам цокает языком и берёт меня за руку:

— Но сейчас нам пора возвращаться к миссис Коста, Элла. Наша экскурсия скоро подойдёт к концу, а мы ещё собирались успеть заглянуть в кофейню, если ты не забыла.

— Думаю, я разберусь с этим сама, — упёрто стряхиваю его пальцы со своего предплечья и остаюсь на месте.

В голубых глазах мелькает мстительный огонёк, но я делаю вид, что ничего не заметила, и киваю в сторону следующей витрины:

— Пойдём, Даллас...

— Элла, нас ждут! — голос Адама звенит металлом, а в позе появляется резкая, отрывистая собранность, какая появляется у диких животных перед прыжком.

Странно, раньше это казалось мне красивым, даже сексуальным, а сейчас выглядит агрессивно и вульгарно.

Я делаю паузу, собираясь с мыслями, но не успеваю даже рта открыть, как Адам идёт в атаку:

— Да кто он вообще такой, что ты шатаешься с ним целый день?!

— Это тебя не касается, — бросаю с деланным безразличием, ощущая, как страх прохладными пальцами касается моего затылка.

Я никогда не боялась Адама. Так почему же сейчас он меня пугает?

Сверкнув глазами, Адам становится между мной и Далласом и бесцеремонно блокирует колесо кресла носком кроссовка:

— Ещё как касается. Ты — моя девушка! Моя! Девушка! Так что я имею право знать, что делает рядом с тобой это немытое чмо!

— Я с тобой брачный контракт не подписывала! — вздёргиваю подбородок и уже хочу ответить по поводу остального, как Даллас делает едва заметный жест рукой:

— Не кипятись, парень. Всё в порядке. Я из приюта.

— Ах вот оно что! — Адам окидывает его пренебрежительным взглядом. Пинает колесо кресла: — Очередной безродный оборванец.

Даллас медленно поднимает бровь:

— Да, именно так, — привычно складывает руки, упёршись локтями в подлокотники и чуть склонившись вперёд, излучая любопытство и даже веселье. Похоже, эта словесная перепалка доставляет ему некоторое удовольствие. — Я тот самый сирота, которого родители Элеоноры думали приютить.

Адам переводит тяжёлый, прищуренный взгляд на меня, и цедит сквозь зубы:

— А! Так это из-за тебя она не попала тогда на озёра?

— Да-а-а... — тянет Даллас с издёвкой.

— Адам! Не начинай! — вмешиваюсь я.

— Что здесь за разборки?! — из-за ближайшей двери появляется смотритель — невысокая полненькая женщина в тёмно-розовом форменном костюме и завитыми, уложенными в стиле Мерилин Монро волосами. — Если вам надо выяснить отношения, молодые люди, делайте это в другом месте! Это музей, а не боксёрский ринг!

Вот же позорище!

— А вам, юная леди, должно быть стыдно! — тёмные глаза смотрителя лучатся укором, хотя по моим щекам и так уже разливается яркая краска. — Вместо того чтобы стравливать парней в музее, могли бы набраться хоть чуточку ума! Что за поколение! Сплошные недоумки!

— Они не мои парни! — глупо отнекиваюсь, хотя какой в этом толк?!

— Ну да, видели мы таких! — ворчит женщина, неодобрительно качая головой. — Слишком зазнавшаяся, наглая красотка и два её кавалера!

— Если честно, я — её брат, — поясняет Даллас, расслабленно-спокойно откидываясь на спинку кресла. — Вы извините, что мы шумели. Больше не повторится, мэм.

— Брат? — женщина подозрительно окидывает нас обоих критическим взглядом. — Что-то вы не слишком похожи.

— Мы сводные, — подкидывает Даллас отгадку, рассеивая её сомнения.

Смотрительница недовольно хмурится, бросает на нас последний подозрительный взгляд и скрывается за дверью:

— Ну и странная парочка! Брат! Да кто ж поверит! Вести себя прилично разучились!

Я склоняюсь к Далласу, и, видя, как на лице Адама проступает негодование, намеренно сокращаю расстояние до чужого уха ещё на пару сантиметров:

— Спасибо! Она сожрала бы меня и не подавилась, если бы не ты.

Секунду ничего не происходит, и вдруг Даллас поворачивается на меня и кивает, глядя тёплым, открытым взглядом:

— Без проблем.

Моё сердце взрывается, мгновенно утонув в глубокой синеве под его солнечными ресницами. Мир ускоряется, шумя подобно полноводной реке, и я медленно смаргиваю, пытаясь выбраться на её поверхность...

Резкий окрик голос Адама возвращает меня к реальности:

— Мы так и будем торчать у этой дурацкой маски?

— Если мне будет надо, то и до утра простоим! — разворачиваюсь и иду в следующий зал, ощущая между лопатками рыжий, насмешливый взгляд.

Но так просто это не заканчивается.

Адам ходит кругами, как разъярённый тигр. Постоянно становится между мной и Далласом, задаёт дурацкие вопросы не в тему и ёрничает. Словно ребёнок, привыкший быть центром вселенной, он каждую минуту старается перетащить внимание на себя. Когда шутки не срабатывают, он переходит в режим «идеального парня». Через десять минут мои уши горят от бесчисленных приторных комплиментов, а повышенная забота и нескончаемый поток расспросов, не устала ли я, не хочу ли кофе и не замёрзла ли, не вызывает ничего, кроме зубной боли. Как в детстве, когда ты обожрался конфетами до икоты и не можешь дышать. Но, что такое по-настоящему «не можешь дышать», я понимаю, когда Адам в очередной раз демонстративно кладёт мне руку на талию, ясно показывая, что здесь — его территория.

«Брачные игры павианов», — проносится у меня в голове заголовок из ролика канала «Би-би-си. Природа».

Больше всего Адама злит само существование Далласа. Он постоянно его провоцирует: задевает колёса ногами, «невзначай» толкает, «случайно» опирается руками на спинку, нарочито искренне осведомляется «Не помочь ли бедному калеке, а то он так мучается!», и отодвигает его, как неуместную помеху, как мусор, брезгливо убранный ногой.

Наша задумка с экскурсией тоже летит к чертям. Стоит мне обратиться к Далласу, как Адам перебивает. А когда Даллас хочет ответить, начинается настоящее представление — Адам тут же отгораживает меня от него, начинает обсуждать общие планы на каникулы, поездку к Роуз и предстоящую гонку, а то и вовсе пытается поцеловать прямо посреди зала, чем привлекает недовольные взгляды смотрителей.

Какое-то время я всё ещё пытаюсь игнорировать его выпады, сохраняя спокойствие, но он настырно меня сбивает, и, наконец, видя, что моё терпение вот-вот лопнет, Даллас сам останавливает эту пытку. Тихо просит, глядя на меня красноватыми от усталости газами:

— Давай продолжим в следующий раз, Элеонора. Спасибо тебе большое за прогулку. Но вам двоим пора возвращаться к классу. Наверняка вас уже хватились... А я лучше просто пройдусь в одиночестве.

— Ну наконец-то ты допёр, — закатывает глаза Адам, облегчённо вздыхая.

Внезапно телефон в его кармане раздражается трелью. Адам вытаскивает его, смотрит на экран и отвечает громко, чтобы слышала и я, и всё здание музея:

— Да, миссис Коста?.. Да, с Элеонорой. Не беспокойтесь, она в порядке... Сейчас придём... Хорошо... Конечно, поспешим.

В ту же минуту мне приходит СМС от Клэри: «Где ты пропадаешь? Коста вся на нервах!».

Шепчу с досадой:

— Да вы сговорились?!

Смахиваю маячок и оборачиваюсь к Далласу, но он тут же выставляет ладонь вперёд в отрицательном жесте:

— Не беспокойся. Поспеши к своим, а то точно схватишь неприятности!

— А ты?

— Со мной точно будет всё в порядке, — успокаивает он меня.

— Да уж кому ты сдался, — слышу за спиной голос Адама, но игнорирую подкол.

— Даллас, ты тоже отбился от класса. Тебя будут искать. Ваша группа шла почти вслед за нами.

— Ну, — он со смешком хлопает себя по коленям, — не думаю, что они будут за меня беспокоиться слишком сильно. Все в курсе, что далеко я не убегу.

— Пошли, Элла, — Адам берёт меня за запястье и мягко тянет за собой.

Я вырываю руку. Упёрто сверлю Далласа взглядом и беззвучно прошу его — «Нет». Это длится всего секунду, но, будто считав мой настрой, рыжий берётся за ободы и соглашается:

— Хотя... Я тоже что-то вымотался. Музей никуда не денется. Так что составлю вам компанию, ребята. Может, успею догнать свою группу.

Адам сжимает челюсти, и в его глазах зажигается бычье бешенство. Но мне порядком надоело его позёрство и ревность, так что я просто игнорирую все эти детские замашки. Решил играть в обиженного Отелло — его естественное право.

Мы идём через залы, заполненные удивительными вещами, и горящий взгляд Далласа то тут, то там цепляется за особенно интересные экспонаты. Я на ходу рассказываю о самых важные из них, и за пятнадцать минут мы добираемся до конца этого волшебного лабиринта.

В холле, рядом с сувенирной лавкой, уже собрались оба класса. Сердитые и хмурые учителя строго отчитывают нас троих за нарушение дисциплины и приказывают ждать на площадке у выхода — сейчас должны подъехать автобусы и развезти нас обратно по школам.

Адам отвлекается на Робби — тот зовёт его обсудить заезд на вечеринке у Роуз — мотоциклы и тренировки захватывают всё их внимание.

Мы с Далласом остаёмся стоять на узкой дорожке у боковой арки музея.

— Эй, недоделок! Свали с дороги ! — двое рослых детин прокладывают себе путь по обе стороны от нас и задевают кресло, так что оно издаёт жалобный звон.

Я провожаю их недобрым взглядом:

— И часто они так ?

— Нет, — усмехается Даллас беззлобно. — На самом деле, только когда им совсем нечем заняться,

— И часто им нечем заняться? — уточняю я с ехидцей.

— В такой день, как сегодня — буквально каждую минуту, — кивает он. — Но так напрягать извилины их вынуждают довольно редко.

— Беднушки. Сегодня были китайские пытки искусством!

— О да! В изощрённой манере! — посмеивается Даллас, сцепляя руки в замок. Смотрит на меня, склонив голову, считывая моё искреннее беспокойство и сомнения. — Элеонора, всё в порядке. Я не страдаю.

— Я и не беспокоюсь, — звучит, как чисто враньё, и он, конечно, мне не верит — его выдаёт приподнявшаяся бровь и короткое фырканье:

— Я заметил!

К дорожке напротив музея подкатывается большой жёлтый автобус для школьников из приюта, и ребята начинают рассаживаться.

— Мне пора, — как-то слишком ровно констатирует Даллас, меланхолично наблюдая за тем, как его одногруппники дерутся за лучшие места в салоне.

— Увидимся ещё? — вырывается у меня

— Как бог даст, — пожимает он плечами, не отрывая глаз от автобуса.

— Ты что, веришь в этого мужика на облаке ?

Даллас опускает взгляд на свои ноги и чуть заметно мотает головой:

— Явно не настолько, насколько он верит в меня.

В воздухе повисает неудобная пауза, пока я мысленно мечусь в попытке понять, что он хотел сказать.

Мимо нас проносится ещё один автобус. С рокотом и шипением припарковывается чуть дальше по улице, и миссис Коста начинает собирать мой класс вокруг себя, чтобы побыстрее запихнуть своих беспокойных подопечных в салон и, наконец, выдохнуть с облегчением.

— Тогда до встречи? — немного скованно машу Далласу рукой.

— Да... конечно. А, стой... — он спохватывается, хлопает себя по карманам куртки, роется в них, чем-то позвякивая и шурша. Достаёт из правого кармана сжатый кулак и протягивает мне.

В замешательстве, готовая к чему угодно, я подставляю руку. На мою ладонь аккуратно опускается маленький синий жук-скарабей на простом чёрном шнурке.

Даллас отдёргивается и снова сцепляет пальцы в замок:

— Это, конечно, не бог весть что. Жалкое зрелище. Наверняка самый дешёвый и невостребованный сувенир в музее — нам их при входе бесплатно раздали. Но я хочу, чтобы он остался у тебя.

Я рассматриваю жучка и сразу надеваю его себе на шею, бережно спрятав под футболку.

Даллас медлит, смущённый и чуть покрасневший. Говорит:

— Ну, теперь точно всё. До встречи... Пока.

Я не отвечаю. Рывком подхожу к нему и обнимаю. Крепко, зарываясь носом в рыжие кудри. Он успевает только судорожно вздохнуть и застыть на месте, когда я шепчу ему в самое ухо «Спасибо» и медленно отстраняюсь. Его тёплый запах — что-то между осенним ветром, чистой тканью рубашки и солоноватым призвуком нагретого металла, — остаётся на моей щеке. Я хочу улыбнуться, но не могу. Хочу что-то сказать, но в горле стоит колючий ком. Эта беззащитность в его лице... Открытая, совершенно чистая эмоция в глазах, таких блестящих и глубоких. Чуть покрасневших, трогательно-преданных. Я мимолётно касаюсь его виска дрожащей ладонью и неуверенно делаю шаг назад. Даллас провожает меня взглядом побитого пса, которого вышвырнули на улицу — без всякой надежды, но с глубочайшим безмолвным изумлением.

— Элеонора! Быстрей! — торопит миссис Коста. — Вы с Адамом и так всех страшно задержали!

Я с трудом отрываю взгляд от бледного лица в веснушках, разворачиваюсь и на деревянных, негнущихся ногах иду к открытой двери автобуса, мысленно проклиная себя за эту слабость.

Не надо было его обнимать. Не надо было даже подходить к нему в музее! Это жестоко! Бесчеловечно! Чем я думала?! Элеонора, у тебя просто нет совести!

В автобус я влетаю, едва сдерживая слёзы. Забиваюсь в угол, утыкаюсь носом в стекло и крепко зажмуриваюсь. В голове шумит и грохочет. Перед внутренним взором кружится весь сегодняшний день. Я бьюсь лбом о холодное стекло и сжимаюсь, обхватывая себя руками.

Клэри подсаживается ко мне и заботливо обнимает:

— Элла, не расстраивайся так! Помиритесь вы с Адамом. Он очень любит тебя и не будет долго дуться. Всё будет в порядке!

Я обнимаю подругу и благодарю всех богов, что она ничего не поняла. Утыкаюсь лицом ей в плечо и глубоко, судорожно вздыхаю, шмыгая носом. Только бы не залить этими инфантильными соплями всю её красивую рубашку. Она точно не простит мне такой подлости.

А синий жук болтается на верёвочке под футболкой и прожигает мне то, что люди, мудрые из них, называют душой.

Глава 6

Все выходные мой телефон молчит — Клэри с головой утонула в своей личной жизни, а моя личная жизнь взяла драматическую паузу. В общем-то, и ладно. Я посвящаю время книгам, смотрю «Властелина Колец» по десятому кругу и размышляю, что подарить сестре на свадьбу. Даже немного убираюсь в комнате, чего за мной не так чтобы слишком часто водилось. Я, вообще, не люблю идеальный порядок. Но сейчас мне надо занять свою голову и руки чем угодно, лишь бы не вспоминать этот позорный поход в музей.

Думаю, я теперь не сунусь в этот музей, пока всех смотрителей не заменят. Раз эдак пять. Или шесть. Говорят, байки видоизменяются из поколения в поколение. Может, и со смотрителями это работает?

Поздно вечером в воскресенье в моё окно раздаётся стук. Я не обращаю внимания, потому что у моего окна есть своя осенняя традиция: каждый октябрь старый ветвистый дуб ссыпает мне на подоконник горсти желудей, и они постоянно тарабанят в стекло, рикошетя от металлического карниза.

Но когда в окно прилетает одновременно несколько снарядов, я поднимаюсь с кресла, заворачиваюсь в плед и подхожу ближе.

Над полями уже встала полная луна. Дорожка у дома тускло светится, посеребрённая её светом и желтоватыми отблесками узорного фонаря у подъездной площадки.

Распахиваю створки окна. Лицо и руки мягко обволакивает вечерней прохладой. Пахнет жухлой травой, болотом и влажной землёй.

У широкого ствола дерева, едва заметная в сумраке ночи, стоит знакомая фигура.

— Привет, — облокачиваюсь о подоконник локтями и кладу голову на сложенные ладони.

Ещё раз выглянув из-за дерева и удостоверившись, что никто кроме меня не увидит его, из тени появляется Адам. Оглядевшись, подбегает к окну и вытаскивает из-за спины огромный букет:

— Привет, малыш.

Нежно-розовые розы — много, крупные и душистые, с тихим шелестом опускаются передо мной на подоконник. Парень восторженно смотрит на меня, ожидая реакции. Я ошарашенно рассматриваю его подарок и бормочу:

— Ничего себе, какие красивые! Спасибо...

— Я знал, чем порадовать свою девушку! — поймав мой скептический взгляд, он немного тушуется и продолжает скороговоркой: — Слушай, хочу извиниться за сцену в музее. Мне очень стыдно! Честное слово! Это было глупо и совсем по-ребячески, — его влажный, наивный взгляд топит лёд в моём сердце, и мне становится неловко за свою холодность.

— Ты, конечно, меня достал тогда, — задумчиво перебираю нежные лепестки бутонов. На пальцах остаётся липкость — роса, клейкая и душистая, пахнущая пыльной сладостью и прохладой ночи. — Но я тебя прощаю, — вдыхаю поглубже и вру, чтобы не показаться грубой: — И ты меня прости. Как-то неловко вышло. Вроде бы, я хотела как лучше, но вышло довольно грубо по отношению к тебе.

— Ничего страшного. Я понял, что тогда произошло. Мне Клэри объяснила: ты слишком добрая, чтобы отшить калеку! — деловито склонив голову, усмехается Адам. Протягивает руку и убирает выбившиеся пряди мне за ухо. — В этом ты вся, Элла. Тебе всех жалко. И я ценю это в тебе: сострадание к слабым и увечным. Ты с первого дня в школе была такой — всегда опекала самых жалких. Это так... благородно.

Я смотрю на розы и не вижу их. В глазах плавают чёрные пятна, а шипы врезаются в кожу на ладонях.

Адам заглядывает в комнату и с улыбкой интересуется:

— Я зайду?

Вопрос вышибает из меня все мысли:

— Что?! Зачем? Через окно?

— Ну, через дверь в двенадцать ночи вряд ли кто-то оценит. Особенно твой отец.

Я колеблюсь буквально секунду, но что-то внутри подсказывает правильный ответ, и я шутливо отталкиваю его от себя:

— Нет, солнышко. Если нас поймают, мне открутят голову, а тебе — причинные места. В двенадцать ночи все гости у нас запрещены.

— Тогда пошли гулять под луной? — он прищуривается. Хитро, немного зло. Чуть запрокинув голову и окидывает меня вызывающим взглядом. — Будем как Ромео и Джульетта. Даже лучше! У меня машина в конце улицы, так что нам открыто куда больше, чем часовня на окраине города, чтобы травануться от любви.

Я слышу досаду в его голосе, но уступить не могу. Отшучиваюсь:

— Скорее как Гомер Симпсон и Мардж! Папа тебя ощиплет. Налысо. И никакие связи и деньги не помогут. Вся власть мира бессильная перед любовью моего отца к своим дочерям.

Адам беззвучно хохочет и вальяжно зачёсывает волосы пятернёй назад:

— Ладно, красотка! — переклоняется через подоконник и быстро, мимолётно целует меня в губы. — Ложись спать, а то родители заругают!

Я отстраняюсь и, смущённо спрятав глаза, желаю ему доброй ночи. Перед уходом он ещё раз напоминает:

— Не забудь: я заеду за тобой в два!

Киваю и машу ему на прощание. Он пятится назад, посылая мне воздушные поцелуи. Запинается о камень, едва не летит кувырком, но в последний момент ловко разворачивается — и исчезает в мареве теней у дороги.

Я запираю окно и выдыхаю.

Романтично, конечно. Но, если бы папа застукал этого ночного «гостя», ни на какую вечеринку я не поехала бы ни завтра, ни до окончания школы — домашний арест был бы обеспечен. Знаем, плавали. Ким тоже не раз попадала под санкции. Кто бы знал, сколько раз я помогала ей обойти эти запреты! Но тогда нас было двое. А сейчас мне, единственному отпрыску, всё ещё живущему с родителями, достаётся столько внимания, что шансов избежать ареста просто не представится.

Может, идея сестры или брата не так уж и плоха? Я бы с радостью спихнула на них мелкие домашние дела, а маме с папой было бы чем заняться, кроме как контролировать меня.

А что? Это вариант...

Утро следующего дня начинается с отповеди — мама собирается по магазинам с подружкой и вычитывает меня, какая у неё пропащая дочь. В основном её претензия в том, что в десять утра я не горю желанием тащиться по бутикам в поисках платья на свадьбу её старшей дочери, потому что точно мечтаю, чтобы мама выглядела «как нью-йоркский бездомный». Затем, перерыв мой шкаф и вытряхнув из него в полной мере все вещи, мама возмущается, что я и сама живу как бомж, и, судя по всему, собираюсь на праздник в джинсах и рваных кедах. Огрызнувшись, что это моё законное право, я зарываюсь головой в подушку смотреть десятый сон.

Будильник звонит около часа. Я выскребаю себя из кровати и собираю свой «брендовый аутфит»: нахожу в горе вещей подходящую футболку и лонгслив и выковыриваю из-под завалов на стуле любимые джинсы. Отлично. Так как соревноваться с тусовкой Роуз просто нет никакого смысла, считаю, мой «топовый» образ готов.

Проверяю чаты.

Внутренний мизантроп взирает на фотографии с начала вечеринки, хватается за голову и бьётся в панике — там же целая толпа, и не только из нашей школы!

Пытаясь совладать с инстинктом «пещерного человека», отбрасываю телефон на кровать и спешно забираюсь под душ. Полчаса под тёплой водой приводят нервы в порядок. Выбираюсь обратно в холод комнаты, одеваюсь и собираю волосы в причёску в греческом стиле. Поразмыслив, делаю лёгкий макияж, чтобы создать себе ощущение «праздника», или как там это называется у нормальных людей. Критически оглядываю своё отражение. И...

Как Барби! Смотреть противно!

Смываю всё это безобразие к чертям собачьим.

Снова переодеваюсь, на этот раз натянув клетчатую рубашку под свитер с широким вырезом и заменив джинсы на юбку. Сверлю зеркало ненавидящим взглядом — лучше не стало. Хочу орать и распинывать вещи ногами, но за окном раздаётся сигнал машины, превращая моё недовольство в приступ форменной ярости. Я вцеплюсь себе в кудри, с силой оттягивая их в сторону от злости, и топаю ногами — ну кто меня просил проваляться полдня в постели, чтобы теперь в последний момент выряжаться, как чучело! Надо было подумать над этим всем ещё вчера!

А лучше вообще притвориться дохлым опоссумом и никуда не ехать!

Дышу ровнее. Да пошло оно всё! Я еду со своим крутым парнем на крутую вечеринку, и плевать, что подумают все модные курицы этой вселенной!

За окном раздаётся второй нетерпеливый гудок.

Подхватив курточку и рюкзак с нужными мелочами, иду к двери, натягиваю сапоги, которые, по мнению мамы, «солдафонские» и «у рыбаков краше», и выхожу под тусклое осеннее солнце, едва пробивающееся из-за туч на горизонте.

Кажется, быть дождю. Синоптики наврали.

Адам машет мне из машины:

— Элеонора, быстрее!

Ладно. Сейчас главное — не передумать и закрыть дверь со стороны улицы, а не со стороны дома. Мизантроп внутри моей головы подкатывает глаза и морщит нос.

— Быть общительным человеком — полезно, — поворачиваю ключ в замке и пробегаю по дорожке в машине.

Адам открывает дверь, и я прыгаю на сиденье. О боги, воистину: кто сотворил человека, конечно, молодец, но кто придумал подогрев салона — самый добрый!

— Привет! — Адам тянется ко мне с поцелуем, но я быстро чмокаю его в губы и делаю вид, что очень занята пристёгиванием ремня. — Чего такая суровая?

— Там у Роуз — толпа незнакомых мне людей, — неуклюже сворачиваю куртку на коленях и водружаю рюкзак на заднее сиденье, поверх кучи спортивной экипировки.

— И что в этом плохого?

— Энтропия зашкаливает.

— Слова-то какие умные! — хмыкает Адам и даёт по газам.

Подруливая одной рукой, другой он тянется, чтобы коснуться моей ладони, но я отпихиваю его, строго напоминая:

— Если собираешься нас угробить, я выхожу прямо сейчас.

— Ух! Злющая, как сиамская кошка! — он смеётся, но всё же возвращает руку на руль. — А насчёт людей... Элла, доношу до твоего сведения: весь смысл таких вечеринок — расширять круг полезных знакомых. Сегодня там собираются детишки всех местных воротил. Так что считай этот вечер вложением в наше с тобой счастливое будущее.

Я подкатываю глаза. Сейчас Адам так напоминает мне моего отца! И, безусловно, он прав. Но как-то от этого не легче. Во избежание ссоры, я согласно киваю и утыкаюсь взглядом в окно.

Мы мчимся сквозь мир из золота и серебра — яркие пятна деревьев на фоне мрачного неба кажутся солнечными зайчиками из света и тепла, затянутыми в паутину сумрака надвигающихся холодов. За спиной погромыхивает прицеп с мотоциклом, и день обещает быть... каким-то... Наверное, весёлым?

Я смотрю в окно, стараясь ни о чём не думать, чтобы не нервничать ещё сильнее, но в голову лезут вопросы: и что я забыла у Роуз? Зачем я согласилась? Затем мысли перескакивают на то, чем бы можно было заняться в свободный день, если бы чёрт не дёрнул меня согласиться ехать на вечеринку. Но, повозившись на месте, они вспыхивают в другой части моего разума: а что сейчас делает рыжий? У него же тоже каникулы. Я вот еду на отвязную тусовку золотой молодёжи. А он? Может, смотрит какой-нибудь скучный фильм в общей гостиной? Хотя это вряд ли...

Однажды в детстве я попала в больницу. Там было скучно и довольно серо. Так что когда медсестра предложила мне пойти посмотреть мультики в общем зале, я поначалу согласилась. Но уже через десять минут вернулась обратно в палату и больше не повторяла эксперимента: в таких местах телек выкручивают на полную, словно он включён для глухих, и меня это быстро утомило. Даллас тоже явно не любитель громких звуков. Наверное, он весь день сидит в библиотеке с потрёпанной книгой в руках, устало подперев щёку кулаком. Устроился у самого окна, чтобы видеть парк и сизое небо. Или, может, поехал в парк... На своё любимое место... Как всегда прячется от назойливого внимания, украдкой заглядывая в мир за решётками приюта... Правда, сегодня слишком холодно для долгих медитаций.

«Хватит об этом думать!» — одёргиваю себя резко. — «У каждого своя жизнь и свой путь. Это нормально, так что не стоит себя накручивать. Это не моя проблема!».

Я невольно ёжусь, хотя в машине тепло, уютно и пахнет кожей и немного можжевельником.

— Ты не заболела? — заботливо интересуется Адам, касаясь моего плеча.

Я отмахиваюсь:

— Не выспалась.

— Ничего, — кивает он понимающе, — сейчас так взбодримся, что черти в аду позавидуют!

И у Роуз действительно есть, где оттянуться.

Когда мы въезжаем на парковку у особняка Эштонов, там уже яблоку негде упасть: здесь и дерзкий «Макларен», и солидные «Мерседесы», и пара прогрессивных «Тесла», и даже скромные ребята типа «Форда» Адама, которые на фоне этих спортивных монстров кажутся обычными чумазыми работягами. Рядом с высоким забором из красного кирпича притулился «Мини Купер» Робби. Адам мигает ему фарами, но друг ничего не замечает, занятый только своей девушкой.

Клэри разряжена в пух и прах. Я с беспокойством оглядываю свой прикид и осознаю, что всё же погорячилась. Впрочем, даже если бы я захотела соответствовать уровню «тусовки», ничто не заставило бы меня натянуть на себя какую-нибудь фатиновую рыбацкую сеть от «Офф-Уайт» или что-то в этом роде.

Пока мальчики разбираются с мотоциклами, мы с Клэри заходим на территорию, чтобы осмотреться.

Задний двор дома превращён в нечто потрясающее...

В центре расположен огромный шатёр с прозрачными стенами. Внутри купольных потолков развешаны тонкие гирлянды с сотнями фонариков, а по углам, рядом с креслами и подиумами, расставлены электрические свечи во много рядов, создающие ощущение, что шатёр создан не из пластика, а из тонкого, светящегося льда. Фронтальная зона — бар и танцпол, а снаружи хорошо просматривается, как проворные бармены жонглируют чашками и бокалами, создавая невероятной красоты напитки и разливая кофе из агрегата в стиле 50-х.

Во втором зале, украшенном под Скандинавию, расставлены небольшие диванчики и кресла. На спинки накинуты пледы, под ногами — мягкие белые шкуры. Напротив — экран для проектора. Тусклые фигуры мелькают на белом полотне, из колонок несутся голоса, но сквозь пластиковые стены и шум веселящихся подростков, невозможно расслышать, о чём говорят герои.

Мы проходим мимо шатра, минуя фотозону с тыквами и дрожащим светом светильников, и осторожно спускаемся в довольно глубокий искусственный котлован. Размером он с небольшое футбольное поле, а на дне организована трасса с препятствиями: сначала крутая насыпь, за ней — укладка из закреплённых брёвен разного калибра, затем участок глубокой, маслянистой, как чёрная смола, грязи, и под конец — несколько трамплинов с площадками для приземления. Мы с Клэри остаёмся за периметром, ограждённым фишерами, а Робби и Адам уже шагают к группе в кроссовых джерси и защите — выяснять, когда можно вписаться на пару кругов.

Ударив по рукам, Адам уносится за мотоциклом и снарягой, а Роберт возвращается к нам:

— Вы здесь замёрзнете, — он обнимает Клэри за плечи и притягивает к себе. — И во время заезда может лететь грязь, — кивает на наши наряды, — перепачкаете всю красоту. Так что лучше поднимитесь к дому и посидите в шатре.

— Я бы хотела увидеть заезд, — неуверенно протестую я, отчётливо сознавая, что на таком ветру уже минут через десять начну трястись от холода. А уж Клэри в своём платье... и подумать страшно.

— Вы можете посмотреть гонку во-о-он с того пригорка, — парень указывает на дальний край трассы, где на возвышении светится вторая фотозона с огромными зеркалами. — Там какая-то гламурная суета, но рядом есть крытый павильон.

— Тогда-а с тебя фотосе-е-ессия, — нараспев произносит Клэри, обнимая своего парня за шею и требовательно заглядывая ему в глаза. Робби смущённо улыбается, сжимает её в руках и шутливо бодает в лоб:

— Всё что угодно для моей принцессы!

— Ловлю на слове!

— Бегите, девчонки, а то заболеете, — он подталкивает нас обеих к подъёму на холм и спешит на помощь Адаму, который уже скатывает свой мотоцикл в котлован.

Выбравшись наверх, мы идём к указанной точке, берём по чашке кофе и устраиваемся на скамейках. Сидя в защищённой от осеннего ветра беседке, мы наблюдаем, как ребята гоняют по трассе, то взмывая под самое небо на трамплинах, то вгрызаясь колёсами в черноту болотной грязи, так что тёмная жижа разлетается в стороны. Над площадкой стоит гул голосов и рёв моторов, спортсмены выжимают из машин максимум, соревнуясь не столько друг с другом, сколько с барьерами. Особенно плохо всем даётся песок — Робби постоянно отстаёт на этом участке. На третьем круге он решает отыграться, но берёт невероятный угол в повороте. Мотоцикл срывается в песчаную ловушку, выскальзывает из-под контроля и уходит в занос. Парень не успевает укротить машину и улетает, пропахивая в настиле неглубокую борозду и перекатываясь несколько раз по земле. Мотоцикл с грохотом валится рядом, поднимая облако рыжей пыли.

Клэри взвизгивает и прижимает руки ко рту. Но, увидев, что Робби поднимается и стаскивает шлем, выдыхает:

— Живой и, вроде бы, целый... Ужас какой.

Другие участники гонки тут же притормаживают, но, видя, что соперник в порядке, возвращаются к гонке.

Придя в себя после встряски, Робби снова садится на мотоцикл. Подоспевший к нему Адам подкатывается, хлопает друга по спине, делает знак рукой «Погнали», и они срываются с места, вдвоём против ветра.

Клэри прижимает руки к груди и напряжённо всматривается в каждое движение Робби. Кажется, она действительно его любит — столько чистого беспокойства на её лице, особенно прекрасном, когда в нём столько нежности и восхищения.

Это красиво само по себе — влюблённый человек.

Время движется к четырём, вечерняя роса оседает на жухлой траве, а тени деревьев на дальнем краю котлована клубятся сизым полумраком. От влажной земли поднимается лёгкий туман. Рокот мотоциклов почти стихает — вдоволь намотавшись по всем трамплинам, большинство гостей удаляются отдыхать.

Последним на круг выходит Адам. Уже явно только ради выпендрёжа, сняв шлем и зажав слетающую с головы шапку в зубах, он выделывает фокусы на последнем участке с трамплинами, уходя на жуткие перевороты на грани падения. Я наблюдаю этот цирк с площадки, где стоят оставшиеся спортсмены, и мысленно молюсь, чтобы этот принц на белом коне не сломал себе шею, иначе меня убьёт его мать-королева, раз я позволила ему выделываться, рискуя здравым смыслом и жизнью.

В конце концов, его утихомиривает лучший друг — выйдя на трассу, Робби отвешивает ему хорошего леща и напоминает, что кроме Его Высочества есть ещё две замёрзшие девушки, которых они пригласили на вечеринку.

Пока наши мальчишки, наконец, возвращают коней на прицепы, приводят себя в порядок и переодеваются, мы с Клэри идём в шатёр — согреться и занять места у экрана, на котором сейчас идёт «Дракула» Копполы.

Робби возвращается первым. Выглядит он впечатляюще — падение подарило ему синеющее плечо, лёгкую романтичную хромоту, как у Жоффрея де Пейрака, и покрасневшую скулу, в которую он по возвращении тут же был зацелован взволнованной Клэри. Пытаясь удержать в руках поднос с закусками и увернуться от телячьих нежностей, Робби морщится и смеётся:

— Эй, полегче, если не хочешь остаться голодной! — приземляет свою ношу на столик и падает в самый угол дивана, утаскивая Клэри себе на колени: — Ну что, как вам наша гонка?

— Я напугана! — хорохорится девушка, упираясь в его грудь рукам. — А если бы ты разбился?

— Не на этой трассе и не на таких скоростях, — он встряхивает её легонько и целует в губы. Оторвавшись, заглядывает в глаза. — Мне нельзя умирать — я влюблён в настоящую фею, и мне повезло, что она ответила мне взаимностью!

Довольная и зардевшаяся Клэри обнимает его поперёк груди, но Робби шипит от боли и отстраняется:

— Осторожнее. Я ушиб рёбра.

— Может, в больницу? — предлагает подошедший Адам. В его руках подставка для напитков, а в ней — четыре коктейля, судя по цвету и запаху — на основе кофе и мяты. Выставив напитки на столик, садится рядом. — Если ты поломался, лучше бы сразу к врачу.

Но Роберт отнекивается и тянется к закускам:

— Я жутко голодный, и ни к каким врачам не поеду!

Помедлив ещё пару секунд, Адам устало вытягивает ноги и откидывается на спинку дивана:

— Что-то я уже ничего не хочу...

Я протягиваю руку и ласково провожу ладонью по его волосам — он весь мокрый, и, судя по всему, адреналин в крови ещё бурлит на полную катушку — на лице румянец, а на шее заметно бьётся жилка.

Адам улыбается, урчит, точно сытый кот, и зажмуривается от удовольствия:

— Я был великолепен?

— Как всегда, — я бросаю на него усмешливый взгляд.

— Вот родила меня мама такого крутого, а вам теперь восхищаться! — он склоняет голову, подставляясь под прикосновения.

— Тебе принести плед? — спрашиваю я, проводя кончиками пальцев по его лбу и вискам. Кожа под пальцами горячая и чуть влажная. — Ты горишь.

— Да нет, — Адам тянется и садится ровнее. — Но вот пожрать я бы не отказался, — и он накидывает на еду вслед за другом.

Мы с Клэри тоже немного перекусываем, но мне что-то кусок в горло не лезет. Откуда-то из глубины постепенно, почти незаметно, начинает подниматься необъяснимое беспокойство. Я проверяю телефон, но он молчит — только общий чат друзей кипит от обсуждений и фотографий. Чтобы как-то заглушить внутренний голос, начинаю внимательно следить за сюжетом фильма. Но чем больше я смотрю на главных героев, тем больше нарастает смятение, и, как только Адам отвлекается на общение с очередными знакомыми, говорю Клэри, что скоро вернусь, и выскальзываю из шатра.

Наружи довольно безлюдно и тихо. Прохладный воздух приятно покалывает руки, шею и лицо. Я пробираюсь мимо прогуливающихся по дорожкам парочек и добредаю до той части котлована, где мы с Клэри смотрели гонку. Павильон уже закрыт, потому что всё веселье переместилось в тёплый шатёр, и теперь здесь безлюдно и тихо. Я сажусь на одну из лавочек у края и поднимаю голову. На западе всё ещё алеют последние вспышки заката, а на востоке зажглись первые звёзды. В воздухе угадываются нотки дыма, шлейфа духов, тёплый аромат хвои и холод с полей. Вдыхаю полной грудью, рассматриваю ярко светящийся на другом конце котлована шатёр и улыбаюсь. Хорошо-то как! Почти волшебно! Над всей территорией то тут, то там развешаны гирлянды с мириадами крошечных лампочек — как будто сотни светлячков одновременно запутались в ветвях деревьев посреди топкой тьмы. Для полного счастья не хватает только горячего чая или кофе. Надо было захватить свою термочашку. Сейчас бы пригодилась.

Проверяю телефон — на часах шесть, чат с одноклассниками кипит, как ведьмин котёл.

— Привет, ты здесь прячешься? — раздаётся голос за спиной, и я едва не скатываюсь со своего насеста в карьер.

Оборачиваюсь — позади меня стоит невысокий худенький парень с чёрными волосами, небрежно забранными в патлатый, неаккуратный хвост. В руках у него — ящик с разноцветными бутылками и пачками кофе, а поверх чёрной униформы — белый передник с заткнутым за пояс полотенцем. Это же... бармен. Он только был в шатре.

— Да так...— пожимаю плечами, не найдя никакого разумного объяснения.

Он подходит, ставит ящик на стол и устраивается рядом.

— А вас не хватятся на вечеринке? — хмыкаю, глядя на то, как он тщательно вытирает руки о фартук.

— Ну, тебя же не хватились?

— Ну, я — другое дело. Я же не центр вечеринки и не шоумен.

— Поверь, они уже нашли чем заправиться. На таких «пати» к сумеркам от каждого первого разит либо отлитой у маменьки-алкоголички текилой, либо стыренным у папеньки виски.

Я недоверчиво смотрю на него:

— Ого... не знала.

— Не завсегдатай тусовок?

— Не...

— А что же ты тогда здесь делаешь? — его брови удивлённо вскидываются, а на лице появляется клыкастая улыбка. В тусклом свете он кажется бледным, а глаза — слишком тёмными и глубокими.

Несколько секунд я заворожено любуюсь им, хотя его странный вид внушает мне лёгкое чувство страха, затем отвечаю, сбиваясь посредине фразы:

— Ну... мой парень их любит... И ещё... он считает, что тут можно наладить контакты.

— А, — понимающе кивает бармен. — Ну, в общем-то, он прав, — вздыхает и достаёт из брюк зажигалку и сигарету. — Я закурю?

— Конечно, — я вскидываю ладони, показывая, что ничего не имею против.

— Спасибо, — раздаётся сухой щелчок, и в темноте вспыхивает маленькое дрожащее пламя, на мгновение осветив лицо и тонкие, паучьи пальцы бармена. Через секунду в воздухе тянет горьковатым, но, в общем-то, приятным дымком. Явно не классический табак. — Я, кстати, Том.

— А я — Элеонора.

— Элеонора... — пробует он моё имя на вкус. — Доброе имя. Кажется, оно переводится как «сострадание».

— Спасибо. Но на самом деле оно довольно банальное.

Том фыркает и умолкает. Сидит, заложив одну ногу под себя, а второй непринуждённо раскачивает в воздухе. Откинувшись на стол спиной и оперевшись о его неровный край локтями, он заглядывает в небо и выдувает дым из ноздрей, точно огнедышащий дракон. Тихо и грустно смеётся:

— Слушай, Элеонора.

— М?

Он оборачивается и тыкает в сторону меня сигаретой:

— Тебе надо понять: если во время вечеринки в первый день каникул девушка осталась одна в темноте под большим чёрным небом, это значит, что она пришла не с тем парнем.

Я досадливо поджимаю губы. Воистину бармены — самые прозорливые философы этого мира.

— Не думаю, что у меня много шансов встретить «того»,

Том клыкасто лыбится, снова поворачиваясь ко мне:

— Всегда есть. Главное — искать.

— А вы вот встречали «ту»?

Он затягивается, небрежным жестом стряхивает пепел и вздыхает:

— Да.

— И вы ещё вместе?

— Нет, — он склоняет лохматую голову к плечу и смотрит на меня из-под ресниц.

— Почему?

— Это долгая история, Элеонора, — тушит сигарету о подошву своих туфель.

— Я никуда не спешу, — хмыкаю, лукаво глядя в его чернющие глаза-туннели.

Том встаёт, наклоняется и произносит каждое слово тихо, но так, что по коже продирает морозом:

— Если бы я только мог, я был бы сейчас с ней. Поверь. Она — лучшее, что случилось со мной в моей бесконечной жизни. Но не всё в мире складывается так, как мы хотим, — невесело улыбается, глядя в моё полное сочувствия лицо. — Ты хорошая девочка, Элеонора. У тебя есть сердце. Если ты встретишь своего человека, не отпускай его руку. Никогда.

До нас долетают звуки взрывного смеха. Том резко выпрямляется и, как ни в чём не бывало, подхватывает тяжёлый ящик одной рукой. Пристроив его на бедро, салютует мне и уходит пружинистой лёгкой походкой, насвистывая и пиная мелкий гравий. Словно не он только что смотрел на меня глазами человека, давно тонущего в бездне своего одиночества.

Я встряхиваю головой, чтобы отделаться от странного чувства нереальности происходящего и поднимаюсь. Разминаю затёкшее тело, вздрагиваю от резкого холода, пробирающего до самых костей, застёгиваю курточку и...

У меня звонит телефон. Я достаю его и уже хочу ответить: «Да, Адам, я сейчас приду», но... это не Адам. Это... мама?! На часах всего десять минут седьмого! Как-то рановато для отповеди.

Я собираюсь с мыслями и отвечаю:

— Да?

— Элла, здравствуй, — внезапно раздаётся в трубке папин голос.

— Привет, папа... Почему ты с маминого телефона?

— Потому что твоя мама впала в панику и отдала мне бразды правления, — в его тоне звучит тёплая усмешка. — Она, как всегда, уверена, что я справлюсь лучше.

— Что-то случилось? — я машинально поворачиваюсь к главной тропинке и быстро иду в сторону ворот.

— Нет, всё нормально. Скажи, во сколько ты сегодня вернёшься домой?

Та-а-ак! Я не понимаю, мне уже пора паниковать или наш «Титаник» ещё на плаву?

— Я могу приехать прямо сейчас! Пап, что случилось?! — ускоряю шаг и открываю гугл-карты, чтобы посмотреть, сколько отсюда до дома. Чёрт! Слишком далеко! Почти двенадцать миль!

— Ничего. Просто постарайся вернуться до девяти. Есть разговор.

— Я что-то натворила? — в голове проносятся самые дурацкие варианты.

— Нет, дорогая, — смеётся папа. — Нет. Ты умница. И дело не в тебе.

— А в чём?

— Приедешь — расскажем.

— Я сейчас вызову такси и приеду.

— Нет, не надо. Отдыхай с друзьями. Поговорим вечером. Всё равно прямо сейчас мы ничего решать не будем.

Я молчу в трубку. Меня начинает трясти. Глупость какая-то. Почему не сказать всё сразу?!

— Папа, что происходит? — твёрдо повторяю свой вопрос.

— Просто приезжай не очень поздно, Элла.

— Ладно, — тру лоб ладонью и зачёсываю волосы назад, пытаясь вернуть себе равновесие. — Я тебя услышала.

Папа скидывает звонок, и я тупо пялюсь в экран. Кому я вру? У меня руки трясутся и пересохло в горле, как будто воздух из влажного стал пыльной бурей.

Задумчиво прохожу несколько неуверенных шагов вперёд, потом назад, не в силах справиться с нервным напряжением, которое меня одолевает.

Да что со мной творится?! Почему я хожу, как в воду опущенная? Это всё мой дурной характер! Точно он! Все знают — нрав у меня не из лёгких, и я вечно всем не довольна. Вот, к примеру: этот вечер можно было отлично провести с друзьями — фотографироваться, поддержать своего парня на дружеской гонке, выпить вкусных коктейлей, потанцевать...

О! Я же хотела потанцевать! И это наверняка улучшит моё настроение. Ещё несколько часов впереди — успею отвести душу.

Собравшись с мыслями, я возвращаюсь в шатёр. Клэри, болтающая с Робертом у барной стойки, мгновенно кидается мне навстречу:

— Ты куда пропала? — хватает меня за руки и заглядывает в глаза. — Ты в порядке? Что случилось?

— Я так плохо выгляжу? — дёргаю бровью и усмехаюсь. Тяну подругу на себя и обнимаю её на мгновение. — Всё нормально. Просто родители звонили. Беспокоятся.

— Что-то стряслось?

— Нет, — смеюсь я, отрицательно качая головой. — Просто есть пара неразрешённых вопросов.

— Если что, мы можем отвезти тебя домой, — предлагает Робби, отставляя стакан и делая знак бармену налить ещё. — Будешь коктейль? Тут неплохая безалкогольная «Маргарита». А более «весёлой» её можно сделать дома у Роуз.

— Спасибо, чуть позже, — оглядываюсь в поисках Адама. — А где пропадает любовь всей моей жизни?

— Он искал тебя. Последний раз видела его где-то там, — подруга указывает в сторону главного танцпола.

— Ок, — натянуто улыбаюсь и ныряю в безумную реальность под софиты.

Волна ритма смыкается вокруг меня неконтролируемым хаосом изящных нарядов, ярких макияжей, резкого мужского парфюма и взрывного девичьего смеха — всё движется, играет, переливается и вспыхивает. И каждый в этом мареве существует и дышит только с одной целью — показать всем окружающим своё место в иерархии холодного блеска.

Я выныриваю с другой стороны танцпола и оглядываюсь.

Адам находится на одном из подиумов в компании Бьянки. Изящно устроившись на подушках и подперев голову ухоженной рукой в дорогих украшениях, она нежно воркует ему в ухо какие-то глупости, посмеиваясь и преданно заглядывая в глаза. Опершись спиной о гору подушек и потягивая коктейль из запотевшего стакана, Адам задумчиво рассматривает дрыгающуюся толпу, без всякого интереса кивая почти на каждое слово Бьянки. Судя по выражению лица, он не особо вдаётся в подробности — взгляд синих глаз, немного утомлённый и откровенно скучающий, безразлично скользит от одного извивающегося тела к другому.

Внезапно Адам оживляется — на губах мелькает улыбка, он отставляет стакан на столик и, извинившись перед раздосадованной Бьянкой, подрывается с места и идёт ко мне.

— Привет, где ты была? — приобнимает меня за талию и крепко прижимает к себе.

Я кладу руки ему плечи и отвечаю, незаметно вливаясь в окутывающий нас ритм:

— Родители звонили.

— Не рановато ли начали волноваться? — он удивлённо дёргает бровью, склоняется ближе и целует меня в висок. — А я соскучился по тебе.

Я вспыхиваю и утыкаюсь носом ему в плечо. Бубню едва различимо под грохотом музыки:

— Папа попросил вернуться пораньше.

— Опять важные семейные дела? Неужели они не отстают от тебя даже в каникулы? Моя бедная девочка.

Его ладонь ласково касается моих волос, подныривает под пряди и спускается на шею, тёплым облаком на зажатые мышцы. Я прикрываю глаза от удовольствия и улыбаюсь:

— Нет. На самом деле всё в порядке. Просто у семьи сложный период.

— А я думаю, что они уже взрослые и должны решать всё сами, — настаивает парень. — А тебе есть чем заняться, кроме как бегать по детдомам. Ты должна тусоваться, развлекаться и ни в чём себе не отказывать.

Я фыркаю, ощутив щекочущее прикосновение его губ к щеке, и пытаюсь отодвинуться:

— Прекращай! Тут куча народу!

— Ни за что! — шепчет Адам, изворачивается и целует меня в шею. — Ты такая красивая, что просто невозможно удержаться!

Я взвизгиваю и пытаюсь выскользнуть из объятий:

— Отпусти! Щекотно!

— Ну почему тебе вечно так необходимо упираться?! — Адам, зарывается лицом в мои волосы и шумно втягивает в себя воздух. — Ты жутко вредная! Любая девушка согласна ради меня на что угодно, а ты капризничаешь, как принцесса.

— Вот и иди к другим девушкам! — мрачно огрызаюсь я, мгновенно ощущая, как обида и злость волной поднимаются из глубины.

— Не будь такой букой. Уже и пошутить нельзя? — он заглядывает мне в глаза, склоняется и целует. Мимолётно, но очень чувственно, как умеет только он. Я отворачиваюсь. — Элла, мне не нравится, когда ты отталкиваешь меня.

— А мне не нравится, когда меня сравнивают с другими.

— Я не сравниваю, — голос его становится чуть более прохладным. Адам ненавидит ссоры, а именно это между нами и назревает.

— Нет. Ты делаешь это постоянно, — упёрто настаиваю я.

Он поджимает губы и прищуривается:

— Вот зачем ты так? Ты же знаешь, что я тебя люблю.

Я подкатываю глаза и беру его за руку:

— Пойдём посидим где-нибудь в тихом месте и поговорим.

Адам вытаскивает свою ладонь из моей и тихо, но властно говорит:

— Мы остаёмся.

— Нет.

— Я хотел потанцевать с тобой.

— Нет, — пожимаю плечами и разворачиваюсь, чтобы уйти, но он настойчиво вцепляется в мои плечи и возвращает:

— Куда ты собралась?

— Куда угодно отсюда.

— Я хочу остаться здесь!

— Так а кто тебе мешает?

— Ты! — рявкает он, почти перекрыв грохот музыки.

— В смысле?

— Ты меня контролируешь! Ты постоянно всем не довольна, — его глаза грозно темнеют и кажутся совсем чужими. — Меня это достало!

Глядя в его гневные глаза, решаю идти на компромисс:

— Извини, я что-то и правда, слишком загоняюсь. Давай потанцуем.

Адам ликующе улыбается и утаскивает меня обратно в извивающуюся толпу. Мы начинаем двигаться под музыку. Он двигается резковато, едва ли не агрессивно, как будто вырывает своё право на веселье. А мне вскоре становится совсем неловко — моё тело деревенеет и словно бы забывает, что танец — это диалог. Всё рассыпается на молекулы. Я пытаюсь подстроиться. Снова и снова. Пока Адам не отвлекается на подошедшего Робби — пробормотав невнятное «Извини», делаю вид, что иду к стойке с напитками, но оттуда сразу ныряю в группу ярко разряженных в аниме-стиле подростков и исчезаю. Последнее, что я вижу — Адама атакует какая-то очень ухоженная красавица с тёмными кудрявыми волосами и ярким макияжем.

Ускользнув из шатра, я пробираюсь через пустующий холодный двор и выхожу за ворота.

За углом страстно целуется какая-то парочка, а в нескольких дальних машинах явно угадывается движение.

Я достаю телефон — на часах семь. Есть время прогуляться пешком, но внутри меня стучит такое острое беспокойство, что хочется бежать сломя голову, лишь бы побыстрее очутиться дома.

Пройдя через парковку, сворачиваю по «Ньёрд-роуд» и вызываю себе такси.

Пока машина едет, мне несколько раз пытается дозвониться Адам, потом Клэри, и даже Роберт. В ответ я пишу сообщение, что решила поехать домой пораньше, потому что разболелась голова. Подруга желает мне хорошо отдохнуть, а Адам бросает краткое «Ясно», и если бы экран отображал эмоции, то наверняка вспыхнул бы чёрной обидой.

Но мне, в общем-то, всё равно.

И от этого становится ещё хуже.

Я всхлипываю, ощущая себя жестокой. По-настоящему ужасной. Бросить Адама на вечеринке, испортить ему весь вечер нытьём и скандалом — в этом я вся! Мне нет места среди нормальных людей. Наверное, я просто не умею быть счастливой. У меня же всё хорошо, и мы отлично проводили время...

Но внутренний голос считает секунды до прибытия машины.

Такси подъезжает через пару минут, и я прыгаю в него, как будто за мной гонится стая диких собак. Едем молча, хотя обычно мне нравится болтать с водителем о всяких безделицах: машинах, погоде и даже личной жизни.

Таксист, суровый дядька лет пятидесяти, постоянно чешет седоватую бороду и косится на меня, тяжело вздыхая. Где-то на середине пути он осторожно спрашивает:

— Девушка, с вами всё в порядке?

— Да.

— Вы такая бледная. С вами что-то случилось? Может, вас довезти до участка? Я не возьму дополнительной платы, если что. Мне просто беспокойно: вы так нервничаете, словно с вами произошло нечто нехорошее.

— Нет, — уверенно мотаю головой. — Всё нормально. Правда.

— Точно? — таксист подозрительно щурится. — У меня дочка вашего возраста — ей пятнадцать. Когда она так дёргается, я уже точно знаю — кто-то обидел.

— Меня никто не обижал, — вздыхаю я. — Просто ужасно устала.

— А-а-а... — понимающе кивает таксист. — Ну, бывает. Но, вообще, всё наладится. Уж поверьте.

Оказавшись у дома, я тепло благодарю водителя и оставляю хорошие чаевые. Он пытается отказаться, но я докидываю туда ещё пятёрку со словами «купите дочке от меня шоколадку, пожалуйста», и он, растроганный, принимает их с добродушной улыбкой.

Я стою перед дверью несколько долгих минут и захожу только когда вижу, как машина соседей сворачивает на нашу улицу — не хочу с ними здороваться. Вообще, никого не хочу видеть.

Ну, почти никого.

Наконец, нажимаю на ручку двери.

Первым вижу лицо мамы, и сердце падает куда-то в пятки — она бледная и какая-то потерянная. Я бегом скидываю сапоги и спешу обнять её, но папа останавливает меня жестом:

— Элла, присядь, дорогая. Нам надо поговорить.

Я сажусь на кресло, и тут же высыпаю все вопросы разом:

— Что-то случилось? Кому-то плохо? Бабуля? Сестра?! Пап, что происходит?!

— Элеонора! — обрывает меня отец, недовольно сведя брови на переносице.

Выждав минуту, чтобы я отдышалась и перестала вцепляться пальцами в подлокотники, папа объясняет:

— Ты не поверишь, но нам звонил Арвид.

— Что?! — я подрываюсь на кресле, но тут же возвращаюсь на место.

— Вообще, это против правил. По идее нам должна была позвонить миссис Раскин, но он опередил её, так как очень переживает за Далласа.

Внутри всё мгновенно обрастает льдом и покрывается инеем:

— А что с ним?..

— Если честно, пока не знаю. Арвид сказал, что в приюте случилось кое-что нехорошее. Сейчас Далласу срочно ищут место в другом приюте либо приёмную семью. Хотя бы временно, пока они не найдут специализированный приют для детей с его потребностями.

— И что мы будем делать? — я сползаю по креслу на самый край от волненья.

— А вот тут встаёт вопрос, — папа складывает руки на груди и делает небольшую паузу. — Я помню, что ты категорически против того, чтобы Даллас попал в нашу семью. Поэтому я ответил Арвиду, что мы подумаем, готова ли наша семья к такой ответственности.

Я растерянно уточняю:

— То есть вам важно знать, хочу ли я видеть его на пороге?

— Именно так, — кивает отец.

В моей голове вспыхивает хаос.

И что же делать? Даллас сам просил меня не поддерживать их, если они захотят забрать его из приюта. Он сам был против. И я пообещала. Нарушать обещание?

Но обстоятельства изменились.

А почему Арвид позвонил именно нам? Что он знает такого, что решил набрать именно наш номер? Встреча же была провальной. Обе стороны не захотели увидеться снова.

Я пытаюсь включить логику, совесть, мозги, но чем больше я это делаю, тем сильнее и ярче растекается в моём животе едкая, острая, крутящая боль. Всё внутри протестует против этой самой логики, а маленький синий жук, висящий у меня на шее, горит огнём, прожигая кожу.

— Да, — произношу я сквозь жуткий шум в ушах.

Всё смолкает. Внутри образуется сосущий воздух вакуум.

— Что? — непонимающе хмурится папа.

— Да, — повторяю я, сглатывая комок страха в горле.

— Что значит это «да»? — дрожащим голосом спрашивает мама, глядя на меня почти ошеломлённо.

— Это значит, что либо моим братом будет Даллас, либо никто, — говорю я, и сама пугаюсь своего ответа.

— Ты же была против, — странным голосом спрашивает папа. — Категорически.

— Была, — киваю, вцепляясь пальцами в жёсткие края кожаного кресла, чтобы скрыть лёгкую дрожь

— И что поменялось? — папа опирается локтями о колени, складывает пальцы домиком и смотрит на меня, как под лупой. Я знаю этот взгляд — он означает крайнюю степень настороженности.

— Я многое переосмыслила, — смотрю в его холодные, въедливые глаза как можно более спокойно.— Когда мы едем? Сейчас?

Папа бросает взгляд на часы:

— Нет. Завтра я позвоню миссис Раскин и попытаюсь договориться о встрече. Но я должен быть уверен, что вся семья не против, — он недоверчиво приглядывается ко мне, словно сомневается в моих умственных способностях. — Элла...

— Да?

— Ты имеешь право сказать «нет».

— Пап, я это понимаю, — наклоняюсь к нему и говорю очень тихо и отчётливо: — Но я поняла: я не просто не против. Я думаю, что Даллас — единственный человек, которого я готова принять в нашу семью. Поверь, эти мысли появились не на пустом месте и не в один момент. И теперь я не отступлюсь от этого решения.

Тишина длится вечность.

Папа откидывается на спинку дивана и кивает:

— Тогда ложись спать пораньше, потому что завтра нам предстоит невероятно сложный день, который ещё не ясно, чем закончится.

Я собираюсь с силами, чтобы не упасть, как только встану с кресла. Покинув гостиную, иду к себе и долго-долго сижу на кровати, глядя в одну точку. Осмысляю тот факт, что, возможно, в соседней от меня комнате скоро будет жить рыжий мальчик с синими глазами.

Ну, есть такой шанс. Хотя бы.

Я резко валюсь на кровать, визжу, катаюсь, дрыгая ногами в воздухе и стучу руками по одеялу. Возможно, я слетела с катушек.

Ну и пусть.

В комнату заглядывает обеспокоенный папа. На его лице читается недоумение:

— Ты в порядке?

— Да! Да! У меня будет младший брат! — визжу я в плюшевого медведя, зажимая его в объятиях так сильно, что у бедолаги сейчас, кажется, вывалятся глаза. — У меня! Будет! Брат! Ура!

— Ясно. Ложись спать, — строго командует папа.

Теперь ясно, в кого в семье такая зануда, не умеющая радоваться жизни. Яблоко, как говорится, от яблоньки.

И я ложусь спать. Точнее, я пытаюсь. Я изо всех сил пытаюсь спать. Честно.

Но всё внутри меня клокочет от счастья: в голове, в животе, в ногах, в руках, на кончиках пальцев.

И я не могу спать.

У меня то прорывается дикое неадекватное хихиканье, то текут слёзы, потому что я жутко боюсь. Жутко, до одури, до боли в животе боюсь, что он останется там, за металлическим высоким забором. Что с ним что-то случится до того, как мы сможем увидеться. Или что я больше не увижу его — ни этого лица в веснушках, ни нелепого, неаккуратного хвоста пламенных волос, ни этой некрасивой, жабьей улыбки, из-за которой у него на правой щеке всегда появляется забавная складочка.

Какой же он всё же страшненький!

Зато самый родной. Внутри роднее никого ещё не было!

И я не могу спать. Лишь пытаюсь. Пока будильник не пищит «Семь утра», и я не вскакиваю с кровати, как ошпаренная. Лечу в душ, одеваюсь, завтракаю и сижу на последней ступеньке лестницы, зажмурившись и до боли сжав кулаки от страха, пока там, в кабинете на втором этаже, папа разговаривает с миссис Раскин на слегка повышенных тонах.

Глава 7

Они говорят по видеосвязи, и гневные голоса раздаются в каждом уголке нашего дома. Папа давит на Раскин, и я слышу, как она неохотно сдаётся и предлагает нам подъехать к директору приюта к десяти.

М-да. Судя по её тону, не кисло их там всех прижало.

По дороге мама постоянно делает мне замечания, но я не слышу и половины — моя голова полностью забита тем, что же случилось, и как там Даллас. Не отвлекает ни музыка, ни книга в телефоне, ни открывающийся пейзаж дальних полей под полотном туманов. Даже одинокий скандал Адама в чате не занимает мои мысли больше, чем на пару секунд — я просто отвечаю «Давай не сейчас», и отрубаю интернет. Наверняка он взбесится, но почему-то от этой мысли ничего не ёкает в душе. Полный штиль. Зато пальцы автоматически рвут раздражающе сухую кожу у ногтей.

У приюта тихо — ни души ни в парке, ни на площадке. Деревья, тяжёлым пологом нависающие над крышами, мерно качаются в такт слабому ветру. Ветви то и дело скидывают лишнюю влагу на побуревшие газоны, покрытые жухлыми листьями и хвоей. У солнечных сосен течёт и струится лёгкий дымок сизого тумана.

В здании темно. Лишь в некоторых окнах первого этажа, там, где располагается административная часть, горит свет.

Охранник на входе кивает нам — видимо, Раскин предупредила его о нашем приезде, потому что перед пикником он цеплялся к каждому и проверял документы с норовом ищейки, высматривающей виновных среди виноватых. А виноваты, судя по взгляду, были все.

Мы проходим по пустынным коридорам. На выкрашенных в бежевых тонах стенах висят самодельные плакаты и детские рисунки, аккуратно наклеенные скотчем. Никаких паспарту — всё в лучших традициях нищеты и упадка.

Из приоткрытых дверей в коридор воровато вылетают звуки компьютерных «стрелялок», телевизора и задушенного смеха. Чувствуется, что жизнь здесь кипит где-то по углам и в щелях здания, а широкие коридоры — лишь общая, «официальная» тропа.

Пару раз мы натыкаемся на стайки детей, которые тут же умолкают и напряжённо, недоверчиво оглядывают нас с ног до головы, словно считывая, кто мы такие и зачем пришли. Я чувствую колючие взгляды их бездонных, полных пустоты и тоски глаз. И мне становится совсем неуютно, когда, поравнявшись с нами, они вдруг начинают переглядываться и мерзко хихикать.

Я непроизвольно ускоряю шаг, ловя себя на мысли, что эти детишки неплохо смотрелись бы в фильме ужасов или на обложке топового издания Стивена Кинга.

Неудивительно, что Даллас коротал дни у решётки забора — я бы тоже сбегала отсюда куда подальше.

Уже на подходах к кабинету директора до нас долетают голоса, и папа жестом просит нас остановиться. Из-за двери раздаётся незнакомый женский голос:

— Ты вообще понимаешь, что это неприемлемо? Эта семья не была заинтересована в мальчике!

— А кто в нём заинтересован? Покажите мне пальцем! — отвечает второй, кипя негодованием. По сбивчивой, с запинками речи и нервному тону в нём безошибочно угадывался Арвид.

— Это не повод отдавать его первым попавшимся людям! — знакомый холодноватый тембр принадлежит миссис Раскин.

— Это повод попробовать дать им всем шанс! Мирта, он домашний ребёнок. Как бы ни было, он привык к уединению и книгам, а не к нашим этим бесконечным общественным мероприятиям! Я молчу про отсутствие в приюте адекватного ухода. Лучшее решение — передать его этой семье!

— На основании чего? У них не получилось контакта, — отрезает Раскин без тени сомнения.

— Да всё у них нормально! И я не раз говорил тебе, что он очень сдружился с их дочерью. Я видел, как они общались в музее — они друг друга хорошо поняли.

При этих словах оба родителя оборачиваются с глазами, полными немого вопроса. Мама шипит:

— В музее?!

— Мам, не устраивай сцену. Мы случайно столкнулись в пятницу — наши группы были на экскурсии в один день, — пытаюсь я оправдываться, но папа делает «тот самый взгляд недовольного отца», и мы смолкаем.

— Арвид, наша задача не найти ему друзей, а найти ему семью, — вкрадчиво напоминает первый голос. Судя по табличке на двери, это, должно быть, сама директриса богадельни. Такие люди всегда переходят на этот мерзкий, слегка высокомерный тон, когда надо кого-то осадить.

— И вы предлагаете ему кочевать из приюта в приют? Неужели вы не видите: так он останется тотально одиноким. И времени почти не осталось — его восемнадцать не за горами. Да, если не получается найти ему любящих родителей, я считаю, что лучше дать ему просто адекватную семью, в которой он будет жить бок о бок с теми, кто хорошо к нему относится!

— Арвид, не сгущай краски. У Далласа есть проблемы с социализацией. Но мы сможем подобрать ему кого-то более подходящего.

— И многих подростков-инвалидов из системы у вас получилось устроить в семью за эти годы? Осознайте уже: не будет никого более подходящего! Я его воспитатель и наблюдаю эту картину уже многие месяцы. Ничего не меняется. Элеонора — единственный человек, который смог к нему пробиться.

— Она ребёнок! — протестует Раскин. — Она не будет за него отвечать! А её родители — инфантильные и безответственные люди. Ты видел их. С обычным ребёнком они ещё кое-как справятся. Но не с Далласом! Ты знаешь его историю!

Папа беззвучно смеётся и лукаво подглядывает на разъярённо сверкающую глазами маму. Ох, запустить бы её прямо сейчас в этот курятник — перья летели бы во все стороны!

— Да я знаю его историю! — выплёвывает Арвид с гневом. — Поэтому и хочу, чтобы последние годы своего детства он провёл рядом с теми, кто сможет его понять!

— Он серьёзно травмирован, — давит первый голос. — Ты постоянно забываешь про это. Он может быть неподходящей компанией для этой девочки...

Я слышу, как Арвид шумно выдыхает, и в этом звуке вырывается всё его негодование.

— ... и если через месяц его вернут на этот порог, не факт, что мы успеем уследить за ним и вовремя достать из петли!

— Мирта, очнись! Ему так и так очень плохо! Одно дело не иметь возможности общаться, дружить, влюбляться, будучи запертым в собственном доме. Другое — иметь возможность и не иметь никаких шансов на это. Никто, кроме меня, не общается с ним в приюте! Сколько будет длиться для него эта пытка?

— Ему не привыкать, — язвит первый голос.

В кабинете повисает оглушительная тишина. Наконец, Арвид устало произносит:

— Как же вам всем не стыдно? Вам совершенно плевать на детей...

— Есть требования и законы, — напоминает Раскин.

— Почему они никак не связаны с человечностью? Мы же работаем с живыми детьми.

Дискуссия в кабинете стихает. В промозглой тишине слышно, как мухи бьются о стёкла в коридоре.

Отец подходит к двери и поднимает руку, чтобы постучать, но не успевает прозвучать и первой удар, как дверь кабинета распахивается, и на пороге появляется приветливо улыбающаяся миссис Раскин:

— А вот и вы! Мы так рады, что вы отозвались! Проходите, пожалуйста, — от её дежурного дружелюбия веет тленом.

В кабинете трое.

Напротив окна стоит Арвид. Он оборачивается, готовый к обороне — это читается и в его плотно сомкнутых губах, и в нахмуренных бровях, и в том, как он дёргано поправляет воротник рубашки, идеально лежащим на вырезе синего свитера. Увидев нас, воспитатель немного расслабляется и даже улыбается, обмениваясь рукопожатиями с моими родителями.

Зато миссис Раскин, несмотря на добродушный оскал, точно нам не рада. Как и хозяйка кабинета, столь же элегантная, как и её безвкусно подобранная стильная мебель и дурно выглядящий дизайн стен — на лошадином лице миссис Томпсон застыла маска скуки и недовольства, и тут не помогает ни аккуратный дорогой макияж, ни идеальная причёска куклы Барби, собранная из длинных светлых волос, сверкающих тонной лака под яркими люминесцентными лампами.

Да уж. Этот образ уже ничем не испортить. Максимум достигнут давно и безвозвратно.

Пока родители беседуют с работниками опеки, я устраиваюсь на стуле в углу кабинета. За бесконечным обсуждением приёма лекарств, процедур, сложностей адаптации пространства под нужды «таких людей», становится очень заметно, что Раскин целенаправленно запугивает моих родителей, выстраивая перед ними картину непосильных сложностей.

Возможно, это и правильно — им нужно понимать, с чем придётся иметь дело всей нашей семье. Но, судя по тому, как мрачнеет лицо Арвида, можно было бы обойтись и без такого количества отталкивающих деталей и депрессивных настроений.

В какой-то момент его телефон начинает разрываться звонками, и, извинившись перед директором и моими родителями, воспитатель выскальзывает из кабинета, осторожно затворив за собой дверь.

Похоже, тишина в этом здании — негласный закон.

На смену ему в комнату впархивает та самая мисс Спенсер, психолог Далласа, и тут уж начинается полнейший сюр и триллер: эта на вид хрупкая миловидная феечка постоянно поправляет свои завитые кудри и устало листает отчёт, тыкая аккуратным пальчиком в строчки десятков тестов и заметок о сложности натуры опекаемого, его нездоровых наклонностях и странностях поведения. По кабинету бесконечно летают термины «реактивное расстройство привязанности», «шкала враждебности», «социопатия», «коморбидные расстройства» и «саботаж».

Папа смотрит на неё, как на зудящую по осени муху, а мама уже явно запугана, но старается держаться, мысленно прорываясь сквозь все эти ужасы, описываемые психологом, для которой Даллас — не мальчик, а очередной список диагнозов, нанизанный на кости.

Я слышу слово «безнадёжный» больше дюжины раз, и перестаю считать.

Телефон в кармане настойчиво зудит сообщениями.

— Мам! — тихо зову я. Она оборачивается и хмурится на мой кивок в сторону двери. — Я в туалет и обратно.

Мама недовольно поджимает губы, а папа, нетерпеливо дёргая носком туфли, косится почти с завистью: я-то здесь просто по желанию и могу в любой момент выйти из игры, а вот его страдания как взрослого, — неизбежны. Он всем своим видом выражает готовность сбежать, хоть бы и в туалет — да куда угодно, лишь бы прервать лекцию мисс Спенсер, которая утомила всех, включая директрису.

Бесшумно поднявшись, выскальзываю из кабинета и выдыхаю. Ну и душные же эти чиновники! Наседают, словно ты тупой, глухой и умственно отсталый одновременно.

В коридоре ни души. Ужасы по классике — не хватает только грязных пятен неизвестного происхождения и завывающего ветра в конце коридора.

Телефон снова жужжит.

Это Клэри, и все её сообщения выглядят примерно одинаково:

«Ты куда вчера пропала? Ты почему мне не написала? Я думала, ты с Адамом! А он не знает, куда ты вчера ушла! Ты в порядке? Ты дома? Что случилось? Элеонора, ответь мне сейчас же, или я вызываю Роберта, и мы едем тебя искать! Ты жива? Я звоню Робби! Элеонора, почему ты не отвечаешь?!»

Подумав немного, я пишу ей ответ:

«Я жива, всё нормально. Остальное расскажу потом».

«Что происходит?!»

«Дела семейные».

«Все живы?!» — моя подруга — знаменитый паникёр. — «Тебе помощь нужна?»

«Нет, всё в порядке. Но, кажется, наша семья всё же станет чуточку больше».

«О нет! Они решились?! Кошмар! Как тебя поддержать?! Хочешь, позвоню?! Мне приехать?! Откуда тебя забрать?!»

Я буквально вижу, как она ошарашенно таращится в экран, и быстро набираю:

«Я в полном порядке! Не паникуй!».

«Если тебя держат в заложниках, напиши мне смайлик!»

«Я тоже тебя люблю. И да, не говори пока никому. Расскажу сама, если всё пройдёт успешно».

Телефон долго молчит, затем на экране появляется:

«Мне не нравится».

«Поверь, всё хорошо».

«Если передумаешь и решишь сбежать, пиши, и мы приедем!»

«Замётано!»

В соседнем чате мигают сообщения от Адама, но я игнорирую их и сворачиваю диалог. Угрызения совести, кажется, даже не поднимают голову.

Внезапно из-за поворота раздаётся шушуканье и звуки шагов — прямо на меня выскакивают две девчонки лет тринадцати в боевом раскрасе: на детских лицах ярко выделяются густо подведённые стрелки и дешёвый, липкий блеск для губ, которым, кажется, намазаны ещё и веки. Их шаг поспешный, а в руках — пакеты из ближайшего супермаркета. Не думаю, что воспитатели в курсе, где они только что были, но, судя по лицам, уловом они довольны.

— Привет! — здороваюсь и тут же осекаюсь — девчонки шарахаются в сторону, буравя меня подозрительными взглядами. — Эм... Может, вы знаете, где мне найти Арвида?

И в тот же миг обе преображаются — настороженность испаряется, а в глазах появляется невинно-просящее выражение. Одна из девочек чуть подаётся вперёд и на одном дыхании произносит отточенную, как пароль, фразу:

— Мы ничего не знаем, ничего не видели.

— Ясно, — досадливо улыбнувшись, я киваю и прохожу мимо. За моей спиной раздаётся отчётливое тролльское хихиканье. Вот же!

Ладно. Может, кто-то другой подскажет.

Но не успеваю я пройти и пары шагов, как из двери в дальнем конце коридора появляется именно тот, кто мне нужен — Арвид. Уставившись в блокнот и на ходу черкая в записи, он в привычной себе уверенной манере несётся вперёд с такой скоростью, словно у него есть запасная пара глаз, сканирующая пространство, пока другая бегает по строчкам.

— Арвид... — зову я негромко в надежде, что он не проскочит мимо, и мне не придётся унизительно догонять его по зданию, потому что с такой разницей в росте мне однозначно грозит серьёзный проигрыш в скорости.

Он останавливается так резко, что ручка летит на пол. Ловко подняв её, Арвид бросает на меня короткий взгляд, словно перед ним ошибка посреди привычной матрицы:

— Элеонора, это крыло — не для посещений. Ты можешь ходить только в той части, где сидит администрация.

Я вспыхиваю, ощущая себя проштрафившейся тупой пятилеткой, и начинаю мямлить:

— Я знаю... но...

— Что ты искала? — он устало смотрит на меня, терпеливо ожидая внятного ответа.

Я прячу руки в карманы курточки, ощущая ледяные мурашки на ладонях, и пытаюсь собраться с мыслями:

— Ну... — и снова запинаюсь — тяжело отвечать, когда кто-то сверлит тебя таким суровым взглядом.

— Н-н-у-у?

— Я искала вас, потому что... хотела узнать, как там Даллас. Нам не сказали, что случилось... Я думала увидеться с ним, поговорить.

— А он сам хотел тебя видеть? — Арвид усмехается, коротко и беззвучно. — У нас тут не клуб по интересам. Гостям никто ничего не должен.

— Я знаю... — киваю, потупившись и сникая. Действительно, самонадеянно было искать встречи.

— По протоколу тебе нельзя видеться с воспитанниками приюта без их желания и письменного разрешения работников.

— Да уж понятно. Казематы, — шепчу со злостью.

— Но кто знает Далласа, тот и сам без труда его найдёт, — роняет Арвид и тут же переключается на свои записи. Он делает шаг в сторону, огибая меня, и идёт дальше, словно забыв о моём существовании.

Я оцепенело пялюсь в его удаляющуюся спину. Затем резко срываюсь в сторону выхода.

То ли за час так похолодало, то ли это меня морозит от нервов, но, когда я добираюсь до высоких сосен, зуб на зуб не попадает.

Телефон показывает плюс десять за бортом, но по ощущениям максимум пять. Это всё сырость — в нашем штате холодает позже, но стоящая в воздухе вода въедается буквально до костей.

Я сбавляю шаг, ступая по усыпанной жухлой хвоей дорожке. Под ногами то и дело хрустят сухие шишки, и каждый звук кажется звонче в стылых тенях меж стройных, чешуйчатых стволов.

Пригибаюсь, пробираясь по тропинке, чтобы не задеть тяжёлые, напоённые влагой ветки — ледяной душ был бы неприятным дополнением к сырым кроссовкам.

За очередным поворотом живой изгороди открывается небольшой просвет у самого забора.

Даллас сидит вполоборота к дорожке, ссутулившись и низко опустив голову. Как нахохлившаяся птичка, заснувшая на ветке.

Длинные волосы исчезли. То, что осталось от рыжей гривы — короткие, рваные клочья, словно кто-то остервенело выстриг их садовыми ножницами.

Поднятый воротник старой серой куртки плохо скрывает красные пятна на затылке — маленькие проплешины, похожие на следы от сигарет. По виску, пересекая щёку, ползут тонкие, свежие царапины. На челюсти справа цветёт крупный синяк, а чуть ниже, на шее, опоясывая её, — явный след от удавки.

Я открываю рот, чтобы поздороваться, но слова спотыкаются и превращаются в невнятный шёпот:

— Классная причёска…

Даллас вздрагивает, выпрямляется и резко оборачивается. Секунда, другая и пелена напряжения спадает — в его уставших, покрасневших, не видевших сегодня сна глазах, наконец, читается узнавание.

Криво усмехнувшись, он отвечает:

— Сам накреативил.

Видя его странную, диковатую улыбку, я беру себя в руки и отвечаю с вызовом:

— А я уж понадеялась, что ты нашёл дорогу в парикмахерскую, — делаю шаг ближе, но он тут же разворачивает кресло и откатывается от меня подальше. Я останавливаюсь и засовываю руки в карманы. — Неплохо вышло. Ты похож на героев Брюса Уиллеса.

Даллас опускает глаза и сцепляет руки в замок. Молчит. За забором, громко шурша колёсами, проезжает машина. Волна грязи и воды, вылетевшая из-под её брюха, почти достигает нас, но Даллас даже головы не поворачивает.

Наконец, интересуется:

— Вам позвонил Арвид?

Я неуверенно киваю, и на его лице тут же отражается презрительное ехидство:

— Не стоило беспокоиться... Зря приехали.

— Я думаю...

— А я думал, мы договорились, — напоминает он с упрёком, перебив меня.

— О чём? — делаю вид, что ничего не понимаю.

Глаза Далласа сверкают едва сдерживаемым гневом, но он сухо поясняет:

— Что вы не притащитесь ко мне в порыве жалости спасать бедного сиротку.

— Мы никого не спасаем.

— Тогда почему вы здесь?

— Потому что мы решили, что тебе будет лучше с нами, — я выдаю этот ответ, сама не очень его понимая. Просто это то, что я ощущаю с того момента, как вчера поговорила с родителями.

Он фыркает и закатывает глаза:

— Зря стараешься. Я написал отказ от всех форм устройства в семью. Меня переведу в другой приют.

— Нет.

— Да.

— Нет, Даллас.

— ДА!

Я делаю осторожный шаг ему навстречу:

— Давай поговорим...

— Не хочу заморачиваться с объяснениями. Но вкратце: мне не нужна ни ты, ни твоя сердобольная семья, ни кто-либо ещё.

— Знаю, — я не могу сдержать лёгкую улыбку, потому что почему-то не испытываю ничего, кроме радости снова видеть его. — Я знаю, что тебе никто не нужен. Но ты — нужен нам. Не мы — тебе, ты прав. А ты — нам.

Кажется, эти слова делают ему больно, потому что он прищуривается, и на губах мелькает ядовитая, гаденькая ухмылка:

— О! Да! Точно! Но не волнуйся, это ненадолго. Когда Раскин покажет твоей мамаше и особенно твоему папаше моё полное досье, вы сбежите отсюда, сверкая пятками. И ты будешь первой.

— Нет.

— То-о-очно да, — тянет он, кривя лягушачий рот в подобие оскала.

— Ну что там может быть такого, из-за чего могут испугаться два взрослых состоявшихся человека?

Из горла Далласа вырывается резкий, нервный смешок:

— Уж поверь, я знаю, о чём говорю! — он нервно скребёт лоб оцарапанными пальцами и вздыхает.

Я неуверенно переминаюсь с ноги на ногу. Мне и правда не известно, что там. С другой стороны, да что бы там ни было, какая разница?

— Мне всё равно. Я не уйду отсюда без тебя.

— Нет, — он сжимает переносицу, как будто пытаясь унять резкую вспышку боли, и на миг крепко зажмуривается. — Нет. И ещё раз нет! Давай оставим этот разговор, Элли! Я не хочу снова объяснять! Просто уходи! Я...

Да это просто невыносимо!

— Хватит! — игнорируя испуг, мелькнувший в его распахнувшихся глазах, я сокращаю расстояние между нами. Даллас в панике пытается отстраниться, но я упираюсь ладонями о подлокотники и говорю как можно уверенней: — Нет, ты поедешь со мной! Не с ними, не с моими родителями, а со мной! И будешь жить в соседней комнате! Мы будем болтать по рации до двенадцати ночи, а с утра получать нагоняй от моей мамы за то, что не спали допоздна, и наши глаза похожи на глаза лабораторных крыс! Я буду готовить тебе завтраки перед школой, а ты будешь делать вид, что тебя это бесит, и мстить мне по выходным — греметь посудой в семь утра в воскресенье. И я буду ненавидеть выходные и валяться в постели, пока ты не выкинешь меня оттуда собственноручно! Я буду на тебя ругаться за это, а вечером буду приносить тебе какао перед сном! Даже с маршмеллоу, если ты любишь сладкое. И иногда мы будем смотреть дурацкие фильмы, и ты будешь нудным, скучным, и будешь критиковать всё подряд, потому что книга лучше! Ты будешь портить полы в гостиной колёсами этого кресла и потратишь всё моё терпение в следующем музее!

— Да у тебя розовые сопли вместо мозгов! — выплёвывает он яростно, крутя у виска. — Ты казалась мне разумной, но я ошибся!

— Можешь огрызаться хоть до ночи. Мне плевать!

— Перегрелась, что ли? Пойди открой мою биографию! Реальность тебя охладит!

— Да как ты не понимаешь?! Мне плевать, что у тебя за биография! Мне не важны бумажки! Мне важен только ты сам!

Его пальцы впиваются в мои предплечья с силой, какую сложно предположить в его поломанном теле, и он резко отталкивает меня от себя, вынуждая отступить на несколько шагов:

— Прекрати быть такой наивной дурой! Хотя бы ради себя, послушай: я — не подходящая компания. Гнилое дерево. Родился гнилой, вырос гнилой и запачкаю этим дерьмом всё, к чему прикоснусь!

— Ты не гнилое дерево! Ты, может, родился у его корней, но сам таким не стал!

— Ты слепая? — Даллас прищуривается, взглядом заставляя мурашки пробежать по моей спине.

А он умеет быть неприятным в моменте. Правда, меня этим не купить:

— Нет! Это ты видишь себя в кривом отражении!

— Я не тот, кого ты во мне видишь. И тебе пора смириться: мне не нужна семья и мне не нужна ты.

— А я тебе не верю!

— Ну и дура!

— Наверняка! Но мне не нужен другой брат. Либо ты, либо никого кроме.

Он дёргается и закусывает губу так, что из старой ранки выступает кровь. Отрицательно мотает головой:

— Я уже всё сказал. Твоя семья достойна лучшего, чем такая обуза. Поищите кого-то другого.

Кажется, он устал и выдохся — тон стал чуть мягче.

— Ты меня совсем не слушаешь? — присаживаюсь напротив, прямо на влажную дорожку, игнорируя немой протест в голубых глазах. — Не случится никаких других. Либо ты, либо никто другой.

— Глупости! — он презрительно скалится в волчьей улыбке. — Ну признай: пара недель и ты даже не вспомнишь, как меня звали.

— Вряд ли я смогу когда-нибудь забыть, — для меня очевидный факт, но Даллас буквально задыхается от нервного смешка:

— Элли, — прочищает горло и неуклюже подтягивается в кресле чуть повыше, — Цвейг однажды сказал: «В каждой месте уже есть разочарование».

— Ненавижу Цвейга!

— А зря, — Даллас неловко пожимает плечами, вздрагивает и выпрямляется. Скрывать боль сложнее, чем кажется. — Хороший писатель.

— И всё равно я никуда без тебя не уйду.

Он опускает глаза на свои руки — поломанные ногти, ссадины:

— У всего есть год спустя. И когда вы поймёте, насколько ваша семья стала несчастна, насколько вы устали... И это я не беру худший сценарий...

— Да прекрати уже! — рявкаю так, что он нервно вздрагивает, но я продолжаю: — Даллас, я понимаю, что ты имеешь в виду. И да, это может случиться. Мы можем устать. Все. И ты тоже. Но я также знаю, что у всего есть десять лет спустя. Тогда все сложности забываются, и остаётся лишь понимание, что всё было правильно, и именно тогда было самое лучшее и счастливое время в жизни!

Он собирается перебить меня, но я останавливаю его жестом и тараторю, понимая, что катастрофически проигрываю его упёртости:

— Пойми, я не могу уйти без тебя. Просто не смогу этого сделать! Да, я помню про своё обещание, но я пожалела о нём уже тысячу раз. Я не буду его исполнять. Прости. И да, я понимаю, о чём ты! Но у меня чувство, что я знаю тебя двести лет, из которых двести мы прожили рядом. Поэтому не могу развернуться и уехать. Ты не чужой. Ты свой. Больше свой, чем все мои друзья для меня вместе взятые. Мне даже не верится, что мы виделись всего два раза!

— Три, — скромно поправляет он.

— Что? — переспрашиваю, совершенно сбиваясь с мысли.

— Мы виделись три раза.

— А! Ну да! — смеюсь смущённо. — Вот! Между прочим, мы виделись целых три раза!

Он молчит, тревожно бегая взглядом от меня — до своих рук, от земли, усыпанной хвоей — до торчащего среди деревьев здания приюта.

— Кстати, он со мной, — весело сообщаю я, прерывая его метания.

Даллас напрягается:

— Кто?

— Твой подарок.

Лезу под воротник и вытягиваю верёвочку. Из-под свитера выскальзывает синий скарабей. Краска мгновенно заливает бледное лицо Далласа, поглощая все его чудесные веснушки. Он отводит глаза и давится словами, словно они встали ему поперёк горла:

— Мне до сих пор стыдно за этот... подарок.

— А я его просто обожаю! — прячу жука обратно под одежду.

В воздухе повисает тишина. Не такая, в которой хочется повеситься, а такая, в которой слышно чужие мысли.

Наконец, Даллас неуверенно произносит:

— Наверное, уже поздно. Я же написал отказ.

— Думаю, не поздно.

— Тогда... — он нерешительно кладёт руки на ободы, не сводя пристального взгляда с моего лица, словно проверяя, не шутка ли всё это, — надо бы к директору...

— Надо бы... — поднимаюсь с дорожки и разминаю затёкшие ноги.

Даллас притормаживает и немного скомкано сообщает:

— У тебя все джинсы в грязи...

— Да кого это волнует?!

Когда мы появляемся в кабинете, родители как раз читают толстую папку с документами — видимо, то самое досье на Далласа. В кабинете соцработник, психолог и директор, и все они что-то усердно доказывают моим родителям, но умолкают и сходят с лица, увидев нас на пороге. Я вхожу первой, Даллас — за мной, и я замечаю, как кровь отливает от его лица, оставляя на коже яркие россыпи веснушек, когда его взгляд падает на папку в руках отца.

Мама молчаливо оглядывает наш экстравагантный вид критическим взглядом, а папа спокойно откладывает документы в сторону и поднимается из кресла:

— Рад видеть вас обоих.

— Здравствуйте, — прохладно здоровается Даллас, бегая мрачным взглядом от одного присутствующего к другому.

Обойдя нас по кругу, отец склоняется над Далласом и, извинившись, осторожно отодвигает ворот куртки, оголяя яркие сигаретные ожоги и тёмный след от удавки:

— Всё ясно, — слегка похлопав парня по плечу, оборачивается к директору. — А вы лично ничего не хотите нам объяснить?

Женщина нервно облизывает губы, нарочито медленно поправляет рукав своего пиджака и сдержанно кивает:

— Это причина, по которой было принято решение отправить его в другой приют.

— Где над ним тоже вдоволь поизмываются? Это типа как пройти семь кругов ада по расписанию?

— Нет... ну почему, — директриса отводит глаза и умолкает.

Я едва сдерживаю ехидную улыбку — полчаса назад эта белобрысая стерва выглядела куда уверенней.

— И это всё, что вам есть сообщить, миссис Томпсон? — дожимает отец.

— А что ещё добавить? И так всё понятно, — по худому, идеально накрашенному лицу директрисы проскальзывает тень беспокойства.

— Известно, кто это сделал? Виновные наказаны?

Миссис Томпсон медлит, затем сухо цедит:

— К сожалению, виновные тоже пострадали, и нам пришлось поместить их в больницу. Разбирательства будут позже...

Я таращусь на Далласа, но он делает вид, что не замечает, полностью погруженный в созерцание своих рук.

— Пострадали? Или вы спрятали их от лишнего внимания, пока будете заметать следы своей безответственности. Так? — кажется, папа готов вот-вот взорваться, и это замечаю не только я, — все работники приюта немного тушуются.

— Но они действительно пострадали, — вклинивается соцработник, раздражённо поглядывая на Далласа, со скучающим видом ковыряющего свои грязные ногти. — Одному мальчику он сломал челюсть, а второму откусил кусок уха. Поймите, в конфликте виноваты обе стороны...

— А высылаете вы жертву, — припечатывает отец. Похоже, оторванные уши и челюсти не слишком его впечатлили.

— Мы думали позвонить свободным фостерным семьям, — тараторит Раскин, осмелев, — но Даллас подписал отказ от всех форм пристройства, и по правилам системы мне ничего не оставалось, кроме как, во избежание дальнейших конфликтов, подыскать ему другой приют!

— Даллас? — отец вопросительно смотрит на парня в кресле.

— Да, сэр? — тон звучит так, словно речь идёт о погоде на пятницу — чуть лениво и совершенyо расслабленно.

— Ты подписывал отказ?

— Да, сэр. Это показалось мне самым разумным решением.

Моя ладонь осторожно касается чужой спины, и под тонкой тканью куртки я ощущаю почти каменно зажатые мышцы. Даллас поводит плечом, словно прося не трогать его сейчас, и я убираю руку, делая вид, что жест был чисто случайным.

— А сейчас? — настороженно спрашивает мама.

— Я не уверен в нём, — всё так же рассматривая свои пальцы, отвечает Даллас. Добавляет, подумав: — Скорее нет.

— Но ты уже подписал, — язвительно напоминает соцработник. — Я провела документы.

— Это просто бумажка, — отмахивается отец и кивает мне. — Нам нужно время подумать. Давай возьмём тайм-аут до завтра.

Я смотрю на него непонимающе:

— Что?..

— Я думаю, нам надо всё ещё раз обсудить.

Кажется, не дождавшись вразумительной реакции, папа повторяет ещё раз, но у меня так шумит в ушах, что я угадываю смысл по движению губ и интонациям.

— Пап?! — яростно мотаю головой, не в силах остановить бешеный стук сердца, взлетевшего к горлу. — Нет! Мы обсудим всё сейчас.

Видимо, вид у меня немного безумный, потому что отец открывает рот, закрывает и резко смягчает тон:

— Малыш, мы в любом случае будем на связи и завтра сообщим о своём решении. Как бы то ни было, всё требует подготовки.

Меня кидает в лютый холод, и я сжимаю ледяные ладони, чтобы унять не вовремя пробившуюся дрожь, и засовываю их в карманы куртки:

— Папа! Нет! Они сбагрят его сегодня же! Ты же сам это знаешь!

— Я, вообще-то, ещё здесь, — не сдерживает смешок Даллас, с интересом наблюдая за нашей перепалкой.

— Пап, решение есть.

— Но конкретно с тобой я бы хотел обсудить всё ещё раз... — настаивает отец.

— Так и скажи, что струсил и теперь хочешь мной прикрыться! — кажется, я перебиваю его, но меня это мало волнует.

— Элеонора, не хами отцу! — одёргивает мама.

— Элли, — Даллас на мгновение касается моего локтя. Жест мимолётный, простой и тёплый. Исчезает также быстро, как появляется. — Твои родители правы. Вам надо очень серьёзно всё обдумать.

— Мы всё обсудили вчера, — смотрю на маму, ища поддержки, но та лишь прячет глаза. Да что за чёрт?! — И пришли к единому решению! Если надо что-то обсудить, давайте сделаем это сейчас!

Гневно сверкая глазами, отец сверлит меня свинцовым взглядом несколько тягостных секунд, затем обращается к соцработникам:

— Не могли бы вы оставить нас? Я хотел бы поговорить со своей семьёй.

Миссис Томпсон, возмущённая тем, что её просят покинуть её же кабинет, резким движением встаёт из-за стола:

— Пятнадцать минут. Извините, но вы и так уже отняли у меня всё утро! Я занятой человек! На мне весь приют, если вы не заметили! Либо подписывайте согласие, либо отказ, и освободите нас от этой семейной драмы!

Даллас покидает комнату первым. Раскин, психолог и обозлённая директор следуют за ним по пятам, и что-то мне подсказывает, точно не для того, чтобы поддержать.

Иногда мне кажется, что равнодушие и казёнщина убивают больше людей, чем все цунами, пули и болезни вместе взятые.

Дверь закрывается, и мы, наконец, остаёмся одни в опустевшем кабинете.

Отец сажает меня напротив и говорит:

— Элеонора, всё очень непросто. Нам не стоит спешить.

— Что там? — я киваю на папку, но мама тут же прижимает её к себе, всем видом показывая, что не собирается демонстрировать содержимое.

— Там... — отец дёрганым движением трёт бровь кончиками пальцев и вздыхает, — строго говоря: его кровная семья очень неблагополучная.

— Тут у всех проблемные семьи, и мне даже смешно слышать такую причину, — пожимаю плечами.

— Его отец... — пытается объяснить мама, но запинается и всхлипывает. — Мне так жаль...

— Его отец преступник, — заканчивает папа спокойно, но я вижу, как сильно он на самом деле нервничает. — Далласу придётся ездить в участок на допросы. К нам будут приходить следователи. И это помимо того, что на нас лягут заботы о его здоровье. Я не уверен, что нам это нужно. Возможно, это всё же не наш вариант.

— В приютах нет беспроблемных детей, — напоминаю я упрямо. — Об этом было подробно написано в буклетах школы приёмных родителей, куда вы оба ходили целый год. Или только я их читала?

— Да, но не до такой степени. Надо соизмерять риски и возможности.

— И?

— Элеонора, — вздыхает отец, присаживаясь на краешек директорского стола, — ты уже взрослая и знаешь, что такое наследственность.

— Человек — это его выбор. Даже если его отец, как вы говорите, преступник, это не значит, что сын такой же.

— В какой-то мере мы все похожи на своих родителей, — качает головой мама.

Я бросаю на неё возмущённый взгляд:

— Ты же больше всех этого хотела! Твоя была идея! Вот он, твой шанс! Сидит в инвалидном кресле и слушает нравоучения работников приюта — тех самых «бездушных роботов», как ты их называешь! Вот перед тобой человек, который действительно нуждается в помощи! Или ты надеялась найти ребёнка от профессора и балерины?

— Элла, не дави на нервы, — хмурится папа.

— Поверь, мне жаль его, — сдавленно лепечет мама. — Мне жутко жаль его...

— Что?! — я подскакиваю из кресла, и мой голос начинает звенеть от гнева. — Жаль?! Тебе жаль его? Да не нужна ему твоя жалость! Ты вообще видела его? Он держится. У него ожоги, у него следы от удавки, и бог знает сколько ещё синяков, о которых мы не знаем! Но он не скулит и не ноет! Ему больно, но он не жалуется! Потому что ему не нужна ваша жалость! Ничья жалость! Ему нужна семья!

— Элла, ты не понимаешь! — с отчаянием пытается оправдаться мама. — Это всё романтика! Эмоции. Я не уверена, что готова подвергать нашу семью таким испытаниям! Его отец — опасный человек. Ты просто не читала...

— А мне и не требуется! — горько смеюсь. Меня вдруг одолевает идиотское безудержное веселье. — Идиоту ясно, что его отец — плохой человек. Знаете, когда мы столкнулись с Далласом на экскурсии, он оговорился, что впервые видит музей. Мам, впервые! Ему семнадцать! Несложно догадаться, каким было его «счастливое детство», и какими были его родители. Все эти ваши бумажки... — я киваю в сторону увесистой стопки листов внутри папки, — это просто мусор. А там, за дверью — живой человек.

— Да, и мне очень грустно от этого, — мама судорожно сжимает документы в руках. Я вдруг замечаю, какие узловатые у неё руки. Как у старухи. Какие некрасивые пальцы, покрытые золотыми кольцами с дорогими камнями. Я никогда не замечала, как пошло они смотрятся. Мамин голос вырывает меня из созерцания, и я перевожу взгляд на её лицо, Оно в морщинах и такое жалкое. Совсем чужое. — Но, девочка моя, не я это с ним сделала. Я не виновата в его трагедии. Мне кажется, мы могли бы как-то помогать ему. Это хорошая идея, правда?

— Помогать? — фыркаю и подкатываю глаза. — Чем? Заезжать и отдавать пакет конфет и безделушек раз в году на Рождество? Велика помощь!

— Ну, я не это имела в виду... Не знаю, но мне тоже хочется ему помочь. Милосердие можно проявлять по-разному. Необязательно тащить весь сброд домой.

Внутри я вспыхиваю. Отец видит это и показывает рукой: «Спокойнее, не взрывайся», но я уже не могу сдержать злость, которая кипит в моём мозгу:

— Мама, и это ты так говоришь о милосердии? — мой голос полон яда и презрения. — А тебе никогда не приходило в голову, что милосердие, когда оно настоящее, — это не брошенная собаке кость, а разделённая с собакой кость, когда ты и сам голоден. Даже к животному она выглядит не как подачка! А мы не способны проявить даже такого милосердия! Мы просто жалкие! У нас всё есть, мам! Всё! Тёплый дом, безопасность, модные тряпки, хорошие машины! Мы есть друг у друга, если что-то случится! И при этом мы не в состоянии помочь всего одному человеку! Весь дом забит мусором из поездок, но нет места одной инвалидной коляске?! Стол ломится от еды каждый вечер, а нет лишней тарелки для ещё одного члена семьи?! Неужели мы настолько нищие, что всё, что мы можем дать — это глупая, никому не нужная жалость? Ответь мне, мама!

Но мама молчит.

Я проигрываю.

Отхожу к окну и отворачиваюсь. Мне противно смотреть на своих собственных родителей. Выплёвываю, не особо заботясь, слышат меня или нет:

— Вся эта затея — моё самое большое разочарование. В нас. Я думала, мы действительно готовы к чему-то. Хотим сделать что-то стоящее. Но теперь вижу, какие же мы жалкие.

В кабинете повисает могильная тишина. Мама молчит, но я слышу её судорожный вздох. Кажется, она не ожидала такой бури от своей дочки-тихони. Что же. Всё бывает впервые.

За моей спиной папа хмыкает и бормочет: «Вот и поговорили».

— Мне кажется, я услышал всё, за что беспокоился, — произносит он громче. Затем прочищает горло, потирает руки и деловито спрашивает: — Девочки, давайте, наверное, по существу: сколько нам надо времени, чтобы подготовить дом к приезду нового члена семьи?

Небо рушится на мою голову. По спине бежит такой холод, словно меня обдали из ледяного душа. Щёки вспыхивают огнём. Я утираю мокрые дорожки со щёк и оборачиваюсь. Таращусь на отца, как на восьмое чудо света. Ты шутишь, папа? Если да, то это будет самая жестокая шутка в моей жизни...

Мама не смотрит на нас. Лишь стыдливо взирает на однотонную поверхность папки безликого досье на своих коленях.

Я сглатываю застрявший в горле ком и сипло отвечаю:

— Полдня. За полдня мы докупим самое необходимое... Не всё. Но...

— Хелен? — отец выжидающе смотрит на свою жену.

— Нам нужен эрготерапевт, чтобы правильно организовать пространство, — неуверенно отзывается мама, подключаясь к разговору. — Ему наверняка, — она открывает папку и роется в бумагах, — понадобятся специальные приспособления, чтобы использовать, к примеру, ванну... — она умолкает, вчитываясь в строчки.

— Это подождёт пару дней, даже если мы никого не найдём, — отец достаёт телефон и открывает контакты. — Есть идеи. Что-то придумаем... Жил же он как-то в этом коровнике. Сейчас мы договоримся, во сколько вернёмся за твоим другом.

Я киваю, не в силах произнести ни слова. Меня начинает трясти, а зубы клацают, как на морозе — адреналин полыхает в крови шквальным огнём.

— Иди к Далласу и выясни, что ему нужно на первые несколько дней, — командует папа, забирая у матери документы. — С остальным разберёмся на месте.

На негнущихся ногах я выбираюсь из кабинета и иду к своему «брату». Эти горгульи совсем его сожрали — он сидит, ссутулившись в кресле, в защитном жесте скрестив руки на груди, и мрачно сверлит взглядом облезлую стену.

— Ваши родители одумались? — усмехается миссис Томпсон, заметив моё ошарашенное лицо и немного деревянную походку.

— Да, — тихо отвечаю я, мысленно сочувствуя папе, которому придётся иметь с ней дело.

Подхожу к Далласу, но тот даже не оборачивается — сидит, словно замороженная кукла. Я примащиваюсь рядом с ним на подоконник и прячу руки в карманы, чтобы немного согреться.

— Не вини себя, — выдавливает он едва слышно.

— Да нормально всё. Ты какой цвет любишь? — с нервной улыбкой интересуюсь я.

— А? — Даллас потерянно поднимает взгляд. Он выглядит, как контуженный, только что очнувшийся в окопе.

— Я говорю: цвет ты какой любишь? — болтаю ногами, глядя на него деловито. Улыбнуться нормально не получается — челюсть ещё немного сводит от напряжения.

Даллас хмурится, бегает глазам от меня к стене, затем к своим рукам, и недоумённо вскидывает брови:

— В смысле?

— Ну же! Мне надо выбрать кучу вещей за одно-единственное утро. Так что если ты не назовёшь любимые цвета, придётся пользоваться вещами самых странных оттенков. У меня нет вкуса.

— Что? — уставившись на меня почти испуганно, он вдруг откатывается на полметра, точно решил сбежать.

— Даллас, тебе придётся помочь мне, — открываю заметки в телефоне и ставлю цифру «один». — Покупка одеяла, постельного белья, полотенец и всякой такой ерунды — на мне. Так что просвещай меня быстрее, что тебе необходимо на первые дни. Ещё мне нужен твой номер телефона, чтобы я могла позвонить тебе из магазина. Вдруг понадобится что-то уточнить.

— Я... мне... — он заикается, кашляет и умолкает. Немного подумав, скороговоркой отвечает: — Наверное, тёплые: коричневый, оранжевый... Да ничего не надо... Всё есть...

— Отлично, — забиваю информацию по пунктам. — А номер телефона?

Даллас смаргивает быстро-быстро, словно не знает, что сказать.

Настороженно переспрашиваю, слегка наклонившись к нему:

— Ты не знаешь свой номер?

— У меня его... нет... — виновато потупившись, парень нервно перебирает край молнии на куртке.

— Почему? Вам запрещены мобильники?

— Да, нет, — он лихорадочно проводит пятернёй по волосам. Опомнившись, резко отдёргивает руку от почти лысой головы. — Можно... Но... — глотает воздух, словно ему не хватает дыхания, и добавляет почти беззвучно: — ... так ... а кому мне... звонить?

Из кабинета раздаются возмущённые голоса, а по коридору стремительной походкой к нам приближается Арвид. Широко улыбнувшись, он машет рукой, затем открывает дверь в директорскую и решительно заходит внутрь.

Я неловко сползаю с подоконника и сажусь прямо на пол напротив Далласа:

— Пока эти разберутся с подписями, давай составим полный список всего, что нужно... И... — прикусываю кончик языка от усердия, стараясь не потерять мысль, — попрошу папу оформить тебе симку того же оператора, что и у меня. Звонки будут дешевле...

Глава 8

Я сижу и смотрю на устройство в своих руках. Глупость какая. Зачем я всё это затеяла? Кому оно сдалось? Куда я лезу со своими детскими порывами и идеями?

Наверное, зря я это.

Нажимаю кнопку и выговариваю заплетающимся от смущения языком:

— П-привет...

......................................................................................................................................

Маленькая комната, слева от моей...

Я распахиваю дверь и осматриваюсь. Последний раз тут убирались в прошлое Рождество, и пыль плотно прилипла ко всем простыням, которыми мы закрыли мебель.

Сквозь мутные стёкла окон, путаясь в старой, порванной паутине, просачивается сероватая осенняя тишина. Мрачновато, как в старом замке, но папа измерил все проходы и пришёл к выводу, что надо готовить именно эту комнату.

Да, она немного меньше той, которая свободна после отъезда Кимберли. Но дверь тут шире, к тому же ни у кого нет желания сдирать бесконечные плакаты, убирать украшения с окна и выгребать тонны старых учебников сестры по углам. Да и перекрашивание стен из фиолетового в нормальный займёт много времени, а у нас всего-навсего один неполный день. Да и зачем? Родители держат комнату сестры неизменной «на всякий случай». Как будто ей когда-нибудь пригодится этот «неприкосновенный алтарь имени себя».

Я прохожу в небольшую пристройку, которую мы по привычке называем балконом, но по факту это просто кусочек закрытого пространства со стрельчатыми деревянными окнами. У прошлых хозяев дома здесь располагался зимний сад, но мамино хобби «залей все растения водой и удобрениями по самые уши» извело в доме даже самых стойких зелёных бойцов, так что максимальная функция этого места за все годы заключалась в том, чтобы устроить там цирковой шатёр. Каждое лето мы с Ким исправно готовили для родителей представления и показывали их в конце летних каникул, прямо перед традиционной поездкой по родственникам в августе. Как сейчас помню: нашим последним шедевром был «Безумный день, или Женитьба Фигаро» Бомарше. Мне всё хотелось сыграть главного героя, но Ким на правах старшего режиссёра так и не дала мне ни одной сцены, и мы бесконечно ругались вплоть до премьеры.

Наверное, именно тогда в мою голову пришло решение больше никогда не пытаться конкурировать за первые роли. Вообще ни в чём. Не могу сказать, что быть на вторых ролях проще, зато у тебя появляется время, чтобы рассмотреть сцену в деталях. В жизни вообще интереснее, когда не вовлекаешься в большую игру, в которой каждый так и норовит толкнуть другого локтем в бок.

Морща нос от облаков пыли, поднимающейся от всего, до чего дотрагиваются мои руки, я распахиваю окна и впускаю в комнату побольше воздуха. Ветер врывается, словно только и ждал этого момента. Взметнув белые тени с подоконников и кровати, он пробегает по полу и потолку и замирает, выхолаживая углы.

Прохожу в примыкающую к комнате ванну — здесь обычная душевая, в которой нам останется только снять порожек и убрать стеклянные дверцы. На том все переделки закончатся.

Прикинув объём работы, принимаюсь за уборку: разрушаю маленький, тихий мир местных пауков — сажаю их в банку и выдворяя через окно, сметаю пыль и паутину, ощущая себя героиней мультфильма «Бродячего замка Хаула» — так же неистово размахиваю метлой и тряпками и время от времени громогласно чихаю от пыли.

К обеду к нам приезжает тот самый эрготерапевт из приюта — невысокая, черноволосая женщина с упрямым, решительным лицом. Переступив порог, она одним движением сгружает своё пальто мне на руки, словно швейцару в гостинице, и проходит вглубь дома, стуча каблуками. Подаёт маме руку:

— Рада познакомиться, миссис Грейс. Меня зовут миссис Адлер, — произносит она сухо. — Меня вызвали, чтобы я дала вам советы по устройству дома. К сожалению, у меня мало времени. Так что, если позволите, приступим сразу к делу.

— Мы очень рады, что вы согласились нам помочь, — мама с готовностью пожимает женщине руку, но та быстро отдёргивает ладонь и обрывает её на полуслове:

— Осмотр помещений начнём с прихожей и коридоров. Я — человек занятой, — честное слово, она не говорит, она приказывает. — Меня оторвали от моих подопечных посреди рабочего дня. Я согласилась помочь только потому, что случай мальчика сочли неотложным.

— Конечно, — спохватывается мама и кивает мне за спиной миссис Адлер, чтобы я пристроила пальто на вешалку. — Проходите скорее.

— А ты — та самая Элеонора, которая устроила всем столько хлопот? — холодные, колючие глаза эрготерапевта впиваются в меня, как стальные иглы:

— Наслышана про тебя. Постарайся не измять моё пальто.

Я натягиваю дружелюбную улыбку и с усилием разжимаю пальцы на мягком кашемире, подавив желание швырнуть его под ноги и пройтись пару раз в грязных ботинках. Аккуратно вешаю ни в чём неповинную вещь, пропахшую диковинными духами, на стойку и следую за мамой. Не стоит ей оставаться один на один с такой мегерой.

— Вы должны понимать: мы говорим не об уюте, — миссис Адлер по-хозяйски проходит в кухню и проводит ладонью по столу, словно проверяя нас на чистоплотность, — а о создании безопасной и функциональной среды для подростка с травмой. И, скажу честно: у вас весьма неудобный дом.

Безмерно недовольная нашей нерасторопностью, терапевт курсирует из комнаты в комнату, делая замечания и отдавая приказы: «Тут нужен поручень», «Там надо убрать пороги», «Вы должны сделать не скользящее покрытие», «Вы ни к чему не готовы!», и коронное: «Вам стоило десять раз подумать прежде, чем подписывать бумаги на такого сложного ребёнка», «Откажитесь, пока не поздно» и «Всё равно вы его вернёте, можете пока не уродовать свою гостиную переделками».

Заглядывая в каждый угол, она каждый раз нарочито подчёркнуто выражает своё презрение к нашей затее, и мама сцепляет зубы и молчит, послушно записывая все её советы.

Когда это заканчивается, и терапевт покидает наш дом, мама удаляется на кухню и полчаса сидит в одиночестве с чашкой чая в руках, приходя в себя, и только потом звонит папе, чтобы передать основные пожелания миссис Адлер — закупить поручни и нескользкие коврики для ванной.

А я бреду в ванну и долго отмываю ладони, в которые почему-то въелся запах духов с чужого пальто. Глянув на своё немного перепуганное лицо в зеркале, поправляю волосы и возвращаюсь к своим хлопотам: перекладываю вещи из стиральной машины в сушилку, домываю стёкла на «балконе», протираю пыль на шкафу для книг.

За окнами, по ту сторону холода, в серой мгле начинает накрапывать дождь. Его пальцы неспешно пробегают по подоконнику, как по клавишам фортепиано, и взрываются бешеной дробью, когда я залезаю на табуретку, чтобы подвесить под потолком гирлянду из маленьких жёлтых светодиодов. На подъездной дорожке быстро образовываются лужи, которые заползают на газон, а затем широкими ручьями уносятся куда-то под кусты можжевельника на противоположной стороне дороги, обегая корни дуба и каменные нагромождения маминой альпийской горки, поросшей мхом и лишайником.

Небо темнеет над сизой стеной воды.

— Элла, ты закончила с балконом? — кричит мама, пробегая мимо комнаты. Она очень спешит — ей надо переложить целую кучу вещей по списку миссис Адлер.

Я осматриваю фронт работ:

— Ещё немного!

— Поспеши! У нас так мало времени!

Вскоре к нам присоединяется папа и наш сосед, Сэм Фишер — старый папин друг , с которым они неразлучны с тех давних времён, когда на рыбалку не нужны были никакие лицензии.

Перекусив на скорую руку, они берутся за схему расположения необходимых опор и принимаются за работу: устанавливают по комнате и в ванной несколько крепких поручней, убирают порожки и снимают неудобные части плинтуса на выходе из комнаты.

Когда все возможные приготовления закончены, папа откладывает инструменты в сторону и отряхивается от пыли:

— Вроде бы ничего не пропустили.

Громко чавкая жвачкой, Сэм снова заглядывает в план и кивает:

— Думаю, норм! В конце концов, остальные поставим в ближайшие дни. Возможно, когда ваш мальчик немного освоится, он сам укажет, где что добавить. Не спеши, Марк. Дырок в стенах насверлить всегда успеешь.

В комнату заглядывает мама. Оглядев преобразования, она цокает языком и морщится:

— Выглядит не очень эстетично, конечно. А ведь так придётся уродовать весь наш дом!

— Теперь это и его дом, — напоминаю я, не отрываясь от попытки собрать с кафеля кирпичное крошево там, где отец только что сверлил стену. — И ему здесь должно быть удобно.

— У нас был дизайнерский ремонт! — мама прижимает руки к груди, с сожалением взирая на отбитую краску на стене. — А теперь... тут как в ночлежке для бедняков!

— Ничего страшного. Я уверен, что мы это стоически переживём, — отмахивается папа.

— Хочется, чтобы мои дети жили в красивом месте, — пройдя вглубь комнаты, мама заглядывает в ванну, где по стенам тоже появились металлические опоры, а на полу — довольно уродливые коврики.

— Ну да. А приют, по-твоему, выглядит как дворец? — фыркаю с ноткой сарказма. — Эта комната уж точно лучше тех казематов. И, если выбирать между жизнью в музее и жизнью в доме, где Даллас не упадёт, я выбираю второе. Дети должны быть ещё и в безопасности.

— Он не мой ребёнок, — звучит сдержанный ответ, и я ощущаю, как кровь отливает у меня от лица. Вроде бы факт — Даллас действительно не её ребёнок. Всё логично и понятно. Но у меня темнеет в глазах, и поднимается нестерпимый звон в ушах.

Заметив сгустившуюся вокруг нас тишину, папа прощается с другом и приходит на помощь — становится за маминой спиной и обнимает её за плечи, сцепляя руки вокруг неё в замок и утыкаясь подбородком в макушку:

— Хелен, ты слишком сильно переживаешь. Всё будет хорошо, — целует жену и притягивает ещё крепче. Затем переводит взгляд на меня, словно все следующие слова на самом деле адресованы вовсе не маме: — Милая, Даллас — не глупый и не наивный. Я не думаю, что он ждёт от нас, что мы сразу примем его с распростёртыми объятьями. Никто не ждёт. Как сказал Арвид: если не можешь дать ему любящую семью, дай ему то, что можешь дать сегодня. А мы можем немало: будем кормить и учить его, поддерживать и, возможно, сможем помочь восстановить здоровье. Хелен, никто не требует от тебя любить его здесь и сейчас, как своего ребёнка...

— А если мы не сможем? Что, если мы не справимся? — в голосе мамы скользит настоящее отчаяние.

Папа задумчиво обводит глазами ванную комнату и качает головой:

— И такое может случиться. Мы все должны это понимать. Если мы не справимся, то есть всё пойдёт совсем плохо, мы — всего лишь опекуны и имеем право вернуть его туда, откуда забрали.

От этих слов всё во мне съёживается до размеров болезненного клубка в животе, но я очень стараюсь говорить спокойно:

— Пап, вот ты сейчас серьёзно? Вернуть? Как вещь в магазин? Вы о чём? Он ещё не приехал, а мы уже думаем, как от него избавиться?

— Элла, — папа говорит тихо, но в голосе — стальная струна, — я понимаю твои эмоции, но не злись. Мы все — просто люди. Можем не справиться, и это нормально. Даллас — непростой ни по здоровью, ни по наследственности. Мы сильно рискуем, забирая его в свой дом. Но мы всё же забираем его. Причём в срочном порядке. Поэтому пойми: говоря, что наша семья может вернуть его в приют, я не говорю, что это обязательно случится. Я лишь обозначаю, что у нас всегда остаётся возможность контролировать свою жизнь. И, если комфорт будет слишком сильно нарушен, я скорее поступлюсь жизнью чужого человека, чем своей семьи.

— Это я во всём виновата! — вдруг взрывается мама, и я вижу, как наполняются слезами её глаза. — А что, если я испортила Элеоноре всю жизнь?!

— Мам, — мне удаётся заставить себя подойти к ней и успокаивающе погладить по плечу, — клянусь тебе, ничего ты не испортила. Я рада, что Даллас будет жить с нами. И я обещаю помогать.

Папа удовлетворённо кивает:

— Элла, солнышко, я хочу, чтобы ты нас поняла: мы не против Далласа, мы на его стороне. Полностью. Просто маме очень страшно. Сейчас мы все успокоимся, перестанем убиваться и...

В папином кармане звонит телефон. Отступив на шаг, он смахивает маячок и, обведя пальцем вокруг, прося быть потише, командует шёпотом:

— Это их приюта..Элеонора, доделывай уборку, пожалуйста. Уже седьмой час. Надо ехать, — прикладывает телефон к уху и здоровается: — Да, миссис Раскин. Да, у нас всё более-менее готово. Конечно... — прикрывает микрофон ладонью и подмигивает нам с мамой. — Отставить панику!

Я механически киваю. Руки сами сжимаются, комкая грязную тряпку. На пол ссыпается пыль и кирпичная крошка.

Через несколько минут сквозь гул дождя прорывается нарастающий рокот мотора. Желтоватый свет фар выхватывает из темноты косые струи, бьющие в тёмное и промокшие до черноты стволы деревьев. Прошелестев колёсами, отцовский «Ауди» мягко ныряет в выбеленный дымкой сумрак.

В доме воцаряется сверлящая мозг тишина.

Закончив с уборкой, я сажусь на край кровати. Вдыхаю прохладный, пустой воздух, слегка тянущий апельсином и пылью — ароматом средства для пола и влажными деревянными рамами на балконе. Мебель притулилась по углам светлыми призраками: стандартный учебный стол, металлическая лампа-скелет, небольшой шкаф для вещей, кресло рядом с наполовину заполненными книжными полками, низенькая тумба слева от кровати.

Немного поразмыслив, решаю добавить в этот склеп немного красок. На спинку кровати креплю небольшой ночник. Аккуратно раскладываю одежду в шкафу — простая и безликая, вряд ли она станет любимой, потому что была выбрана только по цифрам из медицинской карты, но для первых дней, может, и сгодится. В ванной развешиваю на сушилке несколько пушистых полотенец, а на полке в душевой расставляю нужные баночки и бутылочки — ничего лишнего, строго по списку от воспитателя. Тщательно застилаю постель и накрываю её лоскутным одеялом. Тёплые, солнечные квадраты жёлтых, оранжевых и красных тонов мягко светятся в полумраке, впитывая всю тоску этого вечера и выскребая её из всех углов до самого потолка.

Разобрав все имеющиеся вещи, отхожу к двери и осматриваюсь. Да, хотелось бы сделать уютнее. Но мы сделали всё, что могли.

Затворив дверь, на секунду приваливаюсь к ней спиной и прикрываю глаза. Вслушиваясь в гулкие звуки за стенами дома, ловлю своё сердце на побеге — кажется, оно колотится уже в горле, и так часто и загнанно, будто его сейчас разорвёт от волненья.

— Прекрати психовать, — повторяю несколько раз, как мантру.

Это никак не помогает.

Приняв душ и расчесавшись, переодеваюсь в чёрную футболку и сиреневый костюм из бархатной ткани. Отражение выглядит очень аккуратно и даже мило. Красивое сочетание.

Но... как-то слишком нарядно, что ли...

Со злостью стаскиваю всё это глупое барахло и бросаю на пол. Нервно роюсь в шкафу, отбрасывая одну вещь за другой.

Платье? Да ну! Мы не на вечеринку собрались.

У этого топа слишком вызывающий вырез.

А эта рубашка меня бесит. Надо выкинуть. Где были мои глаза, когда я её покупала?!

Наконец, пальцы натыкаются на тёплый, немного растянутый лонгслив цвета выцветшей сливы и изрядно поношенные, мягкие джинсы — то, что нужно. Одеваюсь, закатываю рукава, и в этот момент до меня долетает приглушённый рокот моторов — одна за другой у нашего дома останавливаются две машины.

Вижу, как папа выходит первым, раскрывает зонт и отдаёт его маме, спешащей в дом. Слышу, как её каблуки стучат в сторону кухни. Включается вода. Тяжёлый, наполненный до краёв чайник грузно бухается на подставку.

Выхожу из комнаты и заглядываю в гостиную как раз в тот момент, когда в проёме входной двери появляется Арвид. Он выглядит, как промокший скворец — с волос капает, а куртка потеряла яркость переливающегося рисунка, почти полностью почернев от влаги на плечах, рукавах и нависшем капюшоне.

— О, привет, Элеонора, — Арвид машет мне рукой и ставит у входа потрёпанную красную сумку.

— Добрый вечер, — тихо отвечаю я, подходя ближе. — Отнести это в комнату?

— Я сам, — мрачно раздаётся из-за спины воспитателя.

На мгновение Арвид замирает, закусывает губы и приподнимает брови. Молча делает шаг в сторону, освобождая путь:

— Я тебя услышал. Не задерживайся, там льёт как из ведра.

— Я рюкзак забыл, — звучит сухо.

— А, сейчас помогу.

— Я заберу сам. Просто открой мне багажник!

В голосе Далласа слышится едва сдерживаемое раздражение, а мне отчего-то хочется улыбнуться. Наверное, потому что мне нравится его протест против излишней помощи — никогда не быть жертвой, не смиряться, не просить, не принимать чужой руки без необходимости. Принцип существования «сам по себе».

— Ок, — Арвид щёлкает кнопкой на брелоке машины и проходит в гостиную. Вслед за ним в проходе появляется миссис Раскин. Немного взъерошенная и хмурая, она сворачивается зонт и отряхивает его за порогом. Заметив меня, кидает короткое:

— Здравствуй, Элла.

Судя по сжатым в ниточку губам, настроение у неё ниже среднего. Раскин пробегается по гостиной и коридору взглядом грифа, обозревающего новые угодья, и тут же выносит вердикт:

— Я не вижу ни одной опоры в гостиной или коридоре. Мистер Грейс, вы заверили, что готовы к передаче ребёнка!

— Мы обустроили для него комнату и душ. Завтра продолжим, — спокойно поясняет папа, переступая порог. — Давайте пройдём в столовую и обсудим всё за чашечкой кофе? — он галантно помогает миссис Раскин снять пальто и вешает его рядом с остальными промокшими вещами у камина.

Арвид снова выглядывает за дверь и кричит:

— Даллас, ты забрал рюкзак?

Видимо, получив ответ и удостоверившись, что всё в порядке, воспитатель снова щёлкает кнопкой и запирает машину. Оборачивается и дружелюбно улыбается мне:

— Как хорошо, что ты тоже дома, Элеонора. Далласу будет не так мучительно в свой первый вечер в незнакомом месте, — Арвид кивает туда, где уже слышен звон посуды и скрип отодвигаемых стульев. — Пока я пойду решать все эти дурацкие взрослые вопросы, не могла бы ты показать моему воспитаннику его комнату?

— Конечно, сэр, — с готовностью киваю я, с беспокойством поглядывая на пустующий проём входной двери.

Арвид сжимает ладони вместе, потрясает ими над головой, желая мне удачи, и скрывается за поворотом к столовой.

В коридоре воцаряется тишина, нарушаемая только отдалённым рокотом раскатов грома и шумом дождя.

Я подхожу к распахнутой двери и заглядываю в иссиня-серую тьму перед домом.

Напротив меня, застыв посреди искрящейся от воды асфальтовой площадки, буквально в паре метров от входа, стоит инвалидное кресло. Тусклая вспышка молнии освещает фигуру в нём — ссутуленную, с опущенными плечами и устало склонённой головой. Кажется, Даллас не замечает, что у него появился невольный зритель — его взгляд прикован к собственным коленям и замёрзшим пальцам, сжатым на лямках старенького кожаного рюкзака.

Странно. Все эти люди в гостиной собрались из-за него. А сам он за порогом, как никому не нужный отработанный материал — уже не ответственность приюта, ещё не ответственность моих родителей.

— Привет, — я остаюсь между светом коридора и тенью улицы, не решаясь подойти ближе.

Встрепенувшись и резко выпрямившись, Даллас поднимает голову, и в его прищуренных глаза мелькает настороженность. Он смаргивает повисшие на ресницах тяжёлые капли и, словно признав во мне знакомого человека, откидывается на кресле более расслабленно. Наконец, махнув на колёса инвалидного кресла рукой, отвечает:

— Тут дождь. Колёса очень грязные. Я вот думал, как... Ну... Может, чем-то протереть...

Он запинается, выдумывая эту ложь, и старается выглядеть уверенно. Я не сдерживаю улыбки, срываюсь с места, шлёпаю прямо по потоку холодной воды и обнимаю его. Шепчу, утыкаясь носом в ледяное ухо:

— Я так тебя ждала!

Он шумно втягивает воздух в лёгкие и пытается произнести что-то вразумительное, но вместо этого совершенно испуганно коверкает слова:

— Элли... что... босяком! — почти отчаянно шипит, отталкивает меня и хватается за ободы. — С ума сошла?! Воспаление лёгких никогда не ловила?! Быстро в дом!

Его пальцы внезапно смыкаются вокруг моего запястья. Без грубости, но с такой решимостью, что я мгновенно подчиняюсь движению и иду рядом.

Когда мы оказываемся внутри, его пальцы всё ещё сжимали мою руку. Уже без усилия, больше по инерции, будто он сам ещё не понял, что пора отпускать.

— Мы дома, — произношу я, и Даллас тут же отдёргивается.

Сделав вид, что ничего не заметила, запираю дверь, оставляя непогоду за порогом.

— Ты сильно промокла, — замечает рыжий бесцветно, не глядя на меня.

— Кто бы говорил! — хмыкаю, оглядывая его с ног до головы — с его одежды течёт рекой, и, судя по побелевшей коже шеи и лица, он промёрз до костей. — Нам обоим нужен супер-горячий душ.

— Я наследил, — он виновато кивает на грязные полосы от колёс, растянувшиеся по полу.

— Исправим, — отмахиваюсь и, мимолётно коснувшись его мокрого плеча, иду вперёд. — Давай за мной.

Немного помедлив, Даллас подхватывает свою сумку к себе на колени и догоняет меня. Мы пересекаем гостиную и сворачиваем в коридор с тремя дверями. Я указываю на комнату Кимберли и предупреждаю:

— Это — святая святых, комната моей сестры. Там музей её достижений, и, если кто-то из нас посмеет что-то тронуть, мама точно не обрадуется.

Уголок рта Далласа слегка дёргается вверх, а в синих глазах вспыхивает смешинка:

— То есть твоя сестра — гордость всей семьи?

Я пожимаю плечами и прохожу дальше. Указываю на свою дверь:

— Тут обитаю я. Ты можешь заходить ко мне в любое время дня и ночи по любому поводу. Сейчас там дикий бардак, но вообще обычно вполне прилично. И, если тебе будет неохота проделывать путь из твоей берлоги в мою, ты всегда можешь постучать в стену, потому что, — я открываю следующую дверь, — твоя комната прямо за стеной от моей!

Он нерешительно заглядывает внутрь. Затем прокручивает ободы, и кресло вкатывается так, словно его хозяину, продрогшему и грязному, неловко входить в такую ухоженную комнату.

Даллас осматривается, смущённо прикусывает губу и робко зависает в созерцании солнечных лоскутов одеяла.

— Нравится? — неуверенно спрашиваю я.

Но он не отвечает. Снимает с колен рюкзак и сумку, ставит их у кровати и вкатывается на середину комнаты.

— Мы ещё не всё доделали, — я начинаю суетиться, пробегая на «балкон» и втыкая гирлянду в розетку. Над моей головой зажигается несколько сотен лампочек. — На самом деле это самая крутая комната в доме. Можем сделать тут место для чтения или зимний сад, если хочешь. Но ухаживать за растениями будешь сам ! Иначе они все — смертники, потому что мы с мамой не умеем о них нормально заботиться. А ещё можно постелить на пол тёплый ковёр и валяться на нём в грозу, наблюдая за молниями и полётом облаков, и...

Я хочу сказать что-то ещё, но запинаюсь, созерцая отсветы жёлтых огоньков, отражающихся в чужих по-детски доверчиво распахнутых глазах.

Даллас приближается к балкону и , задрав голову, рассматривает светлячки диодов. На его лице отражается такой чистый, наивный восторг, словно перед ним не обычная китайская гирлянда, а настоящее чудо. Он буквально светится, как ящерка на нагретом лучами солнца камне: угловатый, резкий, с бледной кожей, усыпанной россыпью рыжих пятнышек, совсем без тени привычной мне уютной человеческой мягкости. Но сейчас, здесь он кажется нечеловечески, пугающе красивым той красотой, какой может отличаться опасная лягушка или хищный цветок — неправильной, рептильной, почти инопланетной. Слишком большой рот, слишком широкие брови, прилипшие ко лбу неровные медные пряди.

А ведь я и не догадывалась, насколько он симпатичный. Наверное, такие вещи лучше всего видны в моменте, ведь его очарование, оно, ну, другое: тихое, подсвеченное изнутри, совсем неброское. Привычные гламурные стандарты такого не предусматривают...

Внезапно Далласа перетряхивает от холода. Он дёргает плечом и зябко ёжится под слоями мокрой одежды.

О чёрт!

Я отмираю и увлекаю его обратно вглубь комнаты, к теплу:

— Итак, мы не знали твоих предпочтений, но купили, — указываю на полки, — кое-какие вещи. Размер должен подойти. Ну, по крайней мере, я на это надеюсь. Потом займёмся этим делом более обстоятельно. А тут, — открываю дверь в душевую, — ванна. Полотенца на сушилке...

— Спасибо, — глухо отзывается парень, явно чувствуя себя не в своей тарелке. — Всё найду, не волнуйся.

— Помочь тебе разложить вещи? — предлагаю, но почти знаю ответ.

— Нет, — он отъезжает в сторону, давая мне пройти. — Я сам. Спасибо. Я бы хотел...

— Остаться один? — заканчиваю фразу с улыбкой.

В его взгляде проскальзывает благодарность:

— Да... Было бы неплохо.

— Конечно! — выставляю ладони в примирительном жесте. — Это твоя комната. Тебе решать, когда и кого здесь лицезреть, — выскальзываю в коридор и тихо прикрываю за собой дверь.

Снаружи шумно — столовая, кажется, взорвалась спором.

Я подбираюсь ближе и становлюсь так, чтобы меня было не видно из-за угла, но зато мне было всё слышно.

— Вы понимаете, что мы предлагаем вам лучший вариант? Временное помещение в семью — это самое удобное, что можно придумать! — настаивает Раскин.

— А если по истечении срока мы решим, что он останется в нашей семье? — нерешительно спрашивает мамин голос. — Вы же не изымете его насильно в другую?

— Вы просто подпишете следующий договор на три месяца, — успокаивает её соцработник.

— Прям как авто в аренду, — шутит папа с присущей ему злой иронией.

— Миссис Раскин, Арвид, угощайтесь, — спохватывается мама. — Эти печенья пекла наша дочь, — раздаётся стук бисквитных кружочков о стеклянные стенки вазочки на столе.

М-да, она снова пытается сгладить острые углы. Жаль, что печеньки не всегда помогают.

— Мирта, ты, безусловно, права, но лучше бы хотя бы на полгода, — мягко замечает воспитатель. — Три месяца для приёмного ребёнка — это ни о чём. Он даже адаптироваться не успеет. Адаптация проходит от полугода до трёх лет! А иногда затягивается на пять..

Но апелляция к логике не находит отклика:

— За полгода тут может назреть такой кризис, что мы не растащим это и за год! — о стол с остервенением хлопает чья-то чашка. — Ты понимаешь, с кем они будут иметь дело?

«С человеком, которого вы и ваша богадельня достали до самых печёнок?» — комментирую я в своей голове и подкатываю глаза. И как только там выживают живые люди? Как вообще не сойти с ума, когда тебя постоянно прессуют и забивают?!

Тем временем дискуссия продолжается:

— Он не малыш и может натворить дел!

— Да ладно тебе, Мирта, — вздыхает Арвид, со звоном водружая чашку на блюдце. — Он не малыш, но он разумен.

— И осторожен, — ядовито добавляет соцработник. — Чрезмерно для его возраста.

— Мне кажется, вы действительно сгущаете краски, — отзывается папа, перелистывая листы договора. — Но если вы так настаиваете, думаю, мне не составит труда заехать после работы и подписать такой же листок в начале февраля.

— Поверьте, я не просто так пытаюсь оградить вашу семью от лишних рисков, — давит Раскин авторитетом.

— Я вас услышал, — цедит отец с интонацией «Спасибо, без вас разберёмся».

— Нам надо осмотреть комнату, — слышно, как Раскин встаёт из-за стола, со скрипом отодвигая стул.

— Думаю, Даллас хотел бы отдохнуть. У него был очень сложный день, а осмотреть комнату... — начинает было Арвид, но его перебивают:

— Если ты не заметил, то коридоры и гостиная никак не переоборудованы! — возмущается соцработник. — Это безответственно! Если он упадёт или поранится, кто будет отвечать? Ты?

— Мирта, не упадёт он, — уговаривает Арвид. — Даллас жил без чужой помощи годами, он прекрасно понимает, что можно, а чего нельзя при его проблемах. Оставь ребёнка в покое.

— Проводите меня в его комнату, — требовательно бросает Раскин.

В столовой воцаряется напряжённая тишина, затем папа неохотно соглашается:

— Пройдите за мной.

Всё случается слишком быстро.

Я стрелой проношусь в свою комнату и прячусь за дверью. Слышно, как мимо дробно стучат каблуки Раскин. Секунда, и она влетает в соседнюю комнату, как к себе домой — по крайней мере, вежливого стука не было. Зато отчётливо улавливается шум воды из душа.

О... чёрт?!

— Миссис Раскин, вы не в приюте, — раздаётся протест Арвида, но звук воды усиливается, затем резко стихает.

— Это нормально? — спрашивает отец недоумённо.

— Не все понимают, что такое личное пространство, — комментирует Арвид под грохот дверец шкафов в комнате Далласа.

«Да она же лезет буквально в каждый угол!» — морщусь от отвращения. — «Ну не наркотики же мы туда сложили?! Какой смысл в таком досмотре?!»

— Ну хоть комнату как-то оборудовали, — снисходительно резюмирует миссис Раскин. — Верхние опоры не поставили, но по нижним придраться не к чему.

— Больше не врывайтесь, пожалуйста, к ребёнку без стука, — сдержанно просит папа.

— Этот ребёнок под надзором государства, — безапелляционно сообщает соцработник, и в приоткрытый проём двери я вижу, как она тыкает пальцем в сторону комнаты. — Я зайду, куда хочу, когда хочу, и к кому хочу, если дело касается его безопасности, коей вы, как опекуны, пренебрегли в первый же день.

«Инквизиторша!» — едва не вырывается у меня вслух.

Отчитав моих родителей, как школьников, Раскин удаляется. Я наблюдаю, как папа провожает её и воспитателя до машины. Наверное, это невозможно, но мне не хотелось бы видеть её снова примерно никогда. Да и Арвида — он не защитил Далласа от всего этого унижения. Побоялся? Вряд ли Раскин так бесцеремонна впервые.

Забавно. У нас все распинаются о свободе, демократии и справедливости. С каждого экрана и с утра и до ночи. Но... реальность, она другая: демократия и свобода не для всех, как и неприкосновенность или приватность. Если ты часть системы, она обходится с тобой, как с вещью, лишая выбора, и выпивая твою жизнь без остатка.

Демократия только для сильных и богатых? Веками ничего не меняется.

Немного успокоившись, методично собираю раскиданные по полу вещи и разгребаю заваленный тетрадями и учебниками стол. Навожу порядок, как будто это что-то исправит, и постоянно вслушиваюсь в звуки за стеной. Но там очень тихо.

— Элла, приходите с Далласом ужинать, — зовёт мама с кухни.

Я переодеваю толстовку, меняю её на тёмно-зелёную, со Слизерином. Выхожу из своей комнаты и подхожу к соседней двери — за ней ни шороха.

Поднимаю руку и нерешительно стучу. Никто не отзывается.

Говорю едва слышно:

— Даллас, это Элеонора. Ты занят?

Спустя несколько долгих секунд, из-за двери звучит глухой ответ:

— Входи...

Я осторожно просовываю голову внутрь: в полумраке комнаты, освещённой лишь лампой на столе, лицом к балкону, сидит Даллас. Уже переодетый в какую-то свою одежду — старенькую клетчатую рубашку и однотонные джоггеры. Я подхожу к нему — у него на коленях лежит раскрытая книга, немного намокшая по краям.

— Что читаешь?

— Да так. Что с собой завалялось, — он захлопывает томик, бережно обёрнутый в пожелтевший газетный лист, и разворачивается ко мне. — Ты что-то хотела?

— Там ужин... Пойдём?

— Я не голоден. Спасибо.

Врёт. Просто весь этот день ему поперёк горла.

Сажусь на пол и говорю, глядя на сложенные, сжатые в замок веснушчатые пальцы:

— Тебя все достали. Наверняка хочется побыть одному. Но мама не разрешает таскать еду по комнатам, а есть наедине с раздёрганными взрослыми я тоже не очень горю желанием. Там сейчас хочется всё опрыскать средством от тараканов, а не ужинать. Так что давай попробуем быстро перекусить, а потом у меня есть план предложить тебе глянуть кино в моей или твоей комнате, — я нерешительно заглядываю Далласу в глаза и добавляю. — Ради такого дела я даже убралась у себя. Между прочим, это для меня целый подвиг. Но могу принести ноут и к тебе, сюда.

Он усмехается. Устало трёт висок большим пальцем:

— Элли, ты принялась за манипуляции?

Я смеюсь, пряча лицо в ладонях:

— Уел!

— И зачем? — фыркает рыжий, чуть подаваясь вперёд и с любопытством наблюдая мою тихую истерику.

— Потому что я не знаю, когда ты последний раз ел, и переживаю, — открыто называю причину.

Даллас кивает, шумно вздыхая. Видимо, не такого ответа он ожидал.

— Тогда пойдём.

Уже на выходе из комнаты он ловит мои пальцы в свои и просит:

— В следующий раз не надумывай причину. Просто говори как есть. Мне так проще.

Пока я помогаю маме, Даллас подкатывается к столу и замирает в нерешительности, не зная, какой из стульев можно убрать. Отец мельком бросает взгляд на своего подопечного, но делает вид, что не замечает его замешательства, и возвращается к чтению журнала.

Я подхожу, чтобы расставить тарелки, склоняюсь к чужому плечу в клетчатой рубашке и шепчу:

— Я обычно сижу слева от папы. Буду рада, если ты сядешь рядом.

Даллас едва заметно кивает, передвигает стул и устраивается у стола. Я приземляюсь рядом.

— Так какую книгу ты читал? — старательно раскладываю картофель по тарелкам.

— Ничего особенного. Кое-что из Кинга, — поджимает губы, раздражённо глядя на мои старания.

— Кое-что? Не помню у Кинга такого произведения, — ехидничаю, предлагая Далласу салат, но он отказывается.

— «Жребий Салема», — отвечает неохотно.

— Это про ведьм, что ли? — останавливаюсь, пойманная за наглой попыткой положить ему больше, чем остальным.

— Нет, — Даллас терпеливо прикрывает тарелку ладонью, саботируя моё поползновение накидать туда побольше овощей, — про вампиров... Да что у тебя за имперские замашки пытаться захватить всю мою тарелку?!

— Это от широты души! — пытаюсь подсунуть под его руку несколько кусочков огурца, но он делит их поровну и складывает вторую часть ко мне.

— Даллас, у нас достаточно еды на всех, — строго комментирует мама, недовольно глядя на нашу возню. — Дети, прекратите баловаться с едой!

— Ненавижу вампиров! — тыкаю в сторону Далласа вилкой.

— Почему?! — он давится смешком, удивлённо вздёрнув брови.

— Наверняка мерзость! — гоняю шарик тефтельки по краю тарелки, и вилка случайно издаёт противный скрежещущий звук.

Маму передёргивает. Она резко обрывает разговор с папой и поворачивается ко мне:

— Элла!

— И в коридор потом выйти страшно... — с удвоенным рвением начинаю тыкать вилкой в несчастную тефтельку. — Вдруг меня там сожрут чудовища?

— Братья Винчестеры в помощь, — Даллас меланхолично ломает еду на части и раскладывает её по разные стороны тарелки. — Есть не слишком страшные. Что-то из старого. Тот же «Носферату» с Максом Шреком. Кстати , он так вжился в роль, что коллеги по цеху опасались его даже за кулисами.

— Почему? — рассеянно наблюдаю за тем, как он кропотливо сортирует ломтики огурца по размерам.

— Думали, что он настоящий вампир.

— О! Да это же именно то, что надо, чтобы не спать всю ночь! Класс!

— На самом деле в остальном фильм скорее забавный, — равнодушно отвечает Даллас.

Ужин проходит неплохо: мы обсуждаем старые фильмы, любимых актёров, хорошие и провальные моменты. Даллас увлечённо сыпет разными жутковатыми историями создания киношедевров, а я не устаю удивляться, откуда он столько всего знает про проклятия на съёмках и сорванные графики, про судьбы актёров и особенности их характеров. Он знает буквально тысячи деталей про людей, которые появлялись на экранах ещё лет пятьдесят назад. Это удивительно. И интересно настолько, что даже папа периодически отвлекается от разговора с мамой и вслушивается в некоторые из рассказов.

Да, ужин однозначно проходит лучше, чем надеялись родители.

Но сильно хуже, чем надеялась я — до конца вечера Даллас так и не притрагивается к еде, лишь раскладывает её на части в одному ему понятном порядке.

Когда папа отставляет тарелку, Даллас повторяет за ним, и я уже хочу подняться, чтобы помочь маме убрать со стола, но отец просит меня:

— Элеонора, не могла бы ты выйти? Мне нужно поговорить с Далласом с глазу на глаз.

— А почему мне нельзя присутствовать? — удивлённо вскидываюсь, готовая к борьбе за свои права. — В нашей семье нет никаких великих тайн, чтобы скрывать их друг от друга!

— Элеонора, эта информация не для твоих ушей, — терпеливо настаивает отец.

— Пап! — пытаюсь противиться, но мама подходит ко мне и требовательно сжимает моё плечо:

— Элла, выйди, тебе сказали!

— Да что происходит?! Я никуда не уйду из принципа!

Видя, что атмосфера быстро накаляется, Даллас трогает меня кончиками пальцев за локоть, чтобы привлечь моё внимание:

— Элеонора, мне не нужен адвокат. Это твои родители, и вряд ли они хотят сделать что-то плохое. Не волнуйся.

— Теперь они и твои родители! И я хочу знать...

— Элла! — резко перебивает меня отец и указывает в сторону выхода. — Марш к себе в комнату!

— Хренушки!

Даллас примирительно заглядывает мне в глаза:

— Обещаю всё тебе рассказать. По большому секрету. Честно.

— Да я вообще не понимаю...

— Элеонора! — рявкает отец, приподнимаясь со стула.

Я колеблюсь. Нервно вскакиваю и задвигаю стул, нарочно с размаху ударяя им о край стола. Посуда жалобно лязгает и трясётся.

— Папа, я надеюсь на твоё здравомыслие!

— А я надеюсь больше не увидеть такого хамства! — ядовито замечает отец, провожая меня гневным взглядом.

Громко топая, я вылетаю из столовой и несусь к себе в комнату, но вместо того, чтобы войти туда, хлопаю дверью, и замираю в коридоре, стараясь даже не дышать.

— Итак, Даллас, — сдержанно начинает отец.

Он говорит тихо и вежливо, но от его тона у меня мурашки бегут по спине. Родители никогда так не говорили со мной или с Кимберли. Могли повысить голос или ругать, но так...

— Я хочу поговорить с тобой по душам, чтобы ты сразу уяснил мою позицию.

— По какому вопросу? — деловито интересуется Даллас, ещё не совсем понимая, о чём пойдёт речь.

— Я знаю про твою семью и потому предупреждаю один раз, и повторять не стану: если я замечу в твоём поведении хотя бы тень агрессии в сторону моей семьи, и особенно Эллы, вся эта сладкая жизнь закончится для тебя так же быстро, как и началась.

— Логично.

Голос Далласа меняется — от дружелюбия не осталось и следа, зато стали в его тоне заметно поприбавилось.

— Ты меня понял?

— О! Более чем, сэр.

— Второе, — судя по звукам, отец поднимается со своего места и прохаживается по столовой. — Учитывая достижения твоего отца, я предупреждаю: если с твоей стороны начнутся какие-то поползновения в сторону женщин в этой семье, я закопаю тебя в дальних садах и скажу, что ты сбежал. Тебе понятно?

Даллас фыркает, но папа повторяет свой вопрос:

— Ты меня понял?

— Не могли бы вы отойти на метр дальше, — Даллас делает долгую паузу, — сэр! Мне крайне неудобно задирать голову, чтобы смотреть на вас, — кресло жалобно звякает — это значит, что его хозяин совершил какое-то резкое движение, либо его вынудили его совершить. — Да, я вас понял. Вы объяснили доступно. И отпустите воротник моей рубашки... сэр. Я хотел бы напомнить, что в моём положении...

— Мне плевать на твоё положение! — папа говорит тихо, но так чётко, что я слышу каждый звук, как будто стою рядом. — Мы оба прекрасно знаем, что слабые ноги и вялый член — разные вещи. Короче: держи свои причиндалы в штанах, язык за зубами, а руки при себе. Ясно?

— Да, сэр, — звучит почти скучающе.

— Я не хотел бы применять насилие, Даллас. Я не такой человек. Но безопасность моей семьи для меня превыше всего. Была, есть и будет.

— Ах, вот оно как! — звучит иронично, с издёвкой между строк.

— Далее, — продолжает отец с нажимом. — Мне известно, что такое приютская жизнь. Учти, что в моём доме уклад совсем другой: никакого алкоголя, никаких сигарет, и тем более марихуаны. Если я увижу тебя обдолбанным, ты вылетишь отсюда в ту же минуту.

— Кристально ясно, сэр.

— Даллас, я хочу, чтобы ты осознавал своё положение: второго шанса не будет. Ты достаточно взрослый, чтобы понять всё с первого раза.

— Безусловно.

— Также продублирую то, что я сказал, когда мы были в приюте: нельзя брать вещи без спроса или выносить что-либо ценное без разрешения.

— Я принял это к сведению, — тихий смешок, — сэр!

Я слышу едва скрываемое раздражение, но Даллас держится идеально, учитывая, что и как говорит мой отец.

— И ещё.

— О, да я как будто подписываю договор с Дьяволом.

— Не ёрничай.

— Я весь обратился вслух.

— Элла ничего не знает о твоей семье. В силу её возраста и вашей дружбы мы решили её не шокировать.

— Оу... Как благородно!

— И я не хочу, чтобы она узнала. Не пугай мою девочку.

— Я и не собирался, мистер Грейс.

— Ты понял правила игры в этом доме?

— Да, сэр.

— У нас с тобой будут проблемы?

— Не думаю, сэр.

— Тогда ты свободен.

— Неужели это всё? — усмехается Даллас.

Отец меняет тон на снисходительный и просит:

— Позови сюда мою дочь, если тебе не сложно.

Я мгновенно отскакиваю от угла и опрометью несусь в свою комнату. Когда раздаётся стук в дверь, я делаю вид, что отключала ноут от розетки, чтобы перенести его в более удобное для просмотра фильмов место.

— Элли, — раздаётся за дверью.

— Идём смотреть кино? — изображаю полную неосведомлённость.

— Твой папа просит тебя подойти к нему.

Я выхожу и отдаю Далласу компьютер:

— Тогда реши, где мы будем смотреть фильм, а я сейчас вернусь.

Папа сидит за обеденным столом чернее тучи. Заметив меня, он поднимает взгляд и жестом приглашает сесть поближе:

— Элла, у меня будет к тебе небольшая просьба.

— О чём?

— Я знаю, какая легко ты привязываешься и доверяешь людям. Как прощаешь всё, что можно и чего нельзя прощать. Но я из года в год повторяю, что нельзя никому доверять на сто процентов. Даже если кажется, что перед тобой хороший человек.

— К чему ты ведёшь? — уже понятно, что он скажет, но я делаю вид, что для меня это неожиданность.

— Я прошу не доверять этому мальчику безоговорочно. Мы его не знаем. Будь критична к тому, что он говорит и делает.

— И что же он может сделать, папа? — усмехаюсь, нервно щёлкая костяшками пальцев.

— Как и любой обычный парень, он может быть небезопасен. Это надо понимать. Будь осторожна.

— Пап, это абсурд.

— Ты очень наивна, — вздыхает отец, потирая лицо ладонями. Он выглядит уставшим и обеспокоенным. Да, день выдался сложный.

— Вроде, по нему видно, что он не подонок.

— Элла, ты хочешь, чтобы я поставил камеры по всему дому? — внезапно спрашивает отец, и я точно знаю, что он не шутит. — Мне несложно.

Да кто бы сомневался!

— Ты решил устроить мне тюрьму?!

— Можешь называть это, как хочешь, но уважай мою просьбу.

— Ок! — я подскакиваю на месте, едва не роняя стул. — Но мне кажется, что ты не доверяешь не ему, а мне!

— Элла!

— Я не хочу разговаривать! Я устала! — рявкаю на весь дом и вылетаю из столовой, не оборачиваясь.

Умывшись от непрошенных слёз и придя в себя, я возвращаюсь к Далласу.

Он терпеливо ждёт меня у стола, на котором стоит уже подключенный к сети ноут. Я придвигаю кресло и пристраиваю его рядом с креслом Далласа.

— Ты чего такая смурная? — осторожно спрашивает рыжий.

— Меня всё бесит!

— Что именно? — он опирается локтями о кресло и чуть подаётся ко мне, заглядывая в глаза. — Ты чего?

— Ничего!

— Что случилось? — касается моей руки костяшками пальцев, словно уговаривая рассказать.

Я молчу, затем выдавливаю нехотя:

— У папы включилась паничка: он считает, что тебе нельзя доверять. Ты можешь оказаться плохим человеком.

Он хмыкает и одобрительно кивает:

— Элли, он, безусловно, прав. Никому нельзя доверять. Только себе. Всё остальное опасно.

Я подскакиваю на месте в возмущении:

— Это какая-то паранойя! Ты же добрый!

— Не смешно.

— Так я и не смеюсь ! Кто отвлекал меня, когда я упала? Кто утешал тогда, на парковке, хотя самому было невесело? Кто научил меня фокусам? Да никто никогда не возился со мной так, как ты, с самого детства! Мы знакомы всего ничего, но ты успел сделать больше, чем другие за год!

Даллас закусывает нижнюю губу, изучающе рассматривая моё гневное лицо. Вздыхает:

— Или, может, всё не то, чем кажется? Я уже говорил тебе об этом, — в его руках вдруг появляется серебряное кольцо, которое только что было на моей руке. Он перекатывает его по пальцам и протягивает мне. — Всегда надо быть настороже.

— Это должно заставить меня одуматься? — возвращаю кольцо на палец.

— Как минимум насторожиться.

— Не впечатлил! Тебе придётся стараться лучше, если надеешься меня напугать, — порывисто обнимаю Далласа за локоть.

Он застывает, затем осторожно отодвигается. Не так, чтобы я отпустила, а словно сам не знает, стоит ли позволять кому-то быть так близко:

— Я наорал на тебя в приюте. Забыла? Наговорил гадостей.

Молча открываю ноут, набираю название и запускаю фильм с щелчка по «тач-скрину». Отмахиваюсь:

— Всякое бывает.

Какое-то время мы молчим, наблюдая, как чёрно-белые герои бегают по изрядно тёмному экрану.

— А ты мне доверяешь? — спрашиваю, не зная, какого ответа жду.

Он заметно напрягается, дёргает бровью и отрицательно качает головой:

— Нет. Я никому не доверяю.

Немного подумав, крепче сжимаю его руку в объятиях:

— А я всё равно выбираю доверять тебе. Мне кажется, доверие — это не всегда про логику. Иногда это просто решение.

— Ты как маленькая, — на его губах мелькает прохладная полуулыбка. — Если я попрошу тебя не выбирать этого, ты же всё равно не послушаешь?

— И как ты угадал?!

— Шоу интуиция! — тяжёлый вздох. — Но я не заслуживаю доверия.

— Ты заслуживаешь. И не только доверия.

— Многие с тобой не согласятся.

— Они несправедливы к тебе.

— Это в каком месте? — хмыкает он, не отрывая взгляда от экрана.

— Во всём, — укладываю голову на его плечо и умолкаю.

Фильм действительно оказывается не страшным, а главный злодей вызывает смех и порой даже жалость. Полтора часа пролетают, словно одна минута, и, уставшие и сонные, мы разбредаемся по своим кроватям.

Я сижу и смотрю на устройство в своих руках. Глупость какая. Зачем я всё это затеяла? Кому оно сдалось? Куда я лезу со своими детскими порывами и идеями?

Наверное, зря я все это.

Нажимаю кнопку и выговариваю заплетающимся от смущения языком:

— Привет...

В соседней комнате, через стену, слышно шорох. В рации тишина. Я снова включаюсь со своей стороны:

— Если нажать на кнопку справа и начать говорить, мы сможем пообщаться.

В рации раздаётся шуршание и щелчок. Тихий голос отзывается смешком:

— Ну хоть не морзянка! Высокие технологии, спасибо нашим праотцам за изобретения!

— Не капай ядом на одеяло, я его долго выбирала! Прожжешь кислотой — сам будешь разбираться. Ты ночник видел?

— Какой ночник?

— Слева от тебя на спинке кровати.

Через стену слышу, как он передвигается по кровати. Раздаётся щелчок выключателя. До меня долетает восхищённый выдох.

Рация трещит:

— Ух ты! Это же Андромеда!

— Как ты угадал?!

— Ну, как... По тёмным пылевым полосам вокруг ядра же...

— Ты сечёшь в астрономии?

— Немного...

— Не прибедняйся!

— Так я действительно секу в ней очень мало! — бормочет недовольно.

Я смеюсь от души:

— Боги, ты полон сюрпризов! Сколького ещё я о тебе не знаю?

Слышу, как за стеной раздаётся саркастичное «Пф-ф!»

Немного повалявшись без сна, я снова включаю рацию:

— Ты тут?

— Да, — раздаётся сонный голос и тихий зевок.

— Я хотела сказать...

— М?

— Добро пожаловать домой, Даллас.

Рация молчит. Затем щёлкает, но с той стороны не долетает ни слова. Затем снова щёлкает, так и не издав ни звука.

Я нажимаю на кнопку и говорю совсем тихо:

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — звучит спустя какое-то время. Но как-то особенно, иначе, чем всё, что он произносил до этой минуты.