У Буга на берегу

Глава 1

Когда несёшься по разбитой дороге не щадя подвеску, то всякий разговор в машине всегда сопровождается клацаньем челюстей на особо резвых кочках. Но и молчать было тяжело, особенно когда мы узнали, что предшествовало этой нашей поездке.

— Двенадцать лет девчонке… представляю, что эти твари могли за это время сделать.

Глеб привычными движениями плёл косички из выцветших лоскутов — будущие маскировочные занавески. Он всегда так делал, когда мы шли в рейд: пальцы двигались сами, успокаивая нервы.

— Всё-таки Пахолка — тварь, — Юрец сплюнул в приоткрытое окно, за которым мелькала выжженная степь. — У Клима ребёнка украли, а он ему: «Ты взнос на народную самооборону за прошлый месяц не внёс».

Юрец верно подметил. Именно поэтому наш рейд и задержался на целых три часа.

— И ведь ни черта ему не мешало отправить дроны, — Глеб продолжал плести, но в голосе зазвенела сталь. — Сразу. На отслеживание. Похитителей. — Пальцы на секунду замерли, он злобно скрипнул зубами.

— Когда я ругаю Пахолку, можно подумать, что я завидую тому, что он занял место отца после его гибели? — я, наконец, включился в разговор. — Но дроны действительно нужно было отправлять сразу. Прямо в тот момент, когда Клим прибежал. Может, она в пруду тонула, а он стоял бы и спорил про какие-то несчастные взносы всего лишь за последний месяц.

— И правильно ругаешь. Его вообще надо из общины гнать. Скурвился за два года напрочь. — Юрец в концовке клацнул зубами, когда машину дёрнуло на кочке.

Я покосился на него своим голубым глазом в чёрной угольной окаёмке. Юрца надо всегда контролировать, иначе он сорвётся и пришибёт Пахолку. А уж силы отправить человека в ад с одного удара у него хватит. Вот только как потом будет жить община, если так главу снимать с должности?

В салоне повисло тяжёлое молчание, нарушаемое лишь гулом старого движка.

Клим выращивал грибы в старых штольнях. Как и в любой сельскохозяйственной деятельности, у него постоянно случалось какое-нибудь дерьмо. Именно поэтому в прошлом месяце он не сделал взнос: штрек, который готов был дать урожай, внезапно обвалился. Клим тогда едва ноги унёс. Вот только завалы ещё надо было проверить: сам ли штрек рухнул, или какие-то черти обвалили его специально. Чтобы оставить семью без денег, а потом накинуть удавку на горло.

После гибели отца, когда Пахолка занял его место, в нашей общине всё пошло наперекосяк. Общность, за которую отец бился до последнего вздоха, начала трескаться, как пересохшая земля. Пахолка и пяток его прихлебателей отдалялись от общего, перестали ходить на праздники и поминальные костры, всё чаще пытались договариваться с бандами вместо того, чтобы давать им отпор.

А сегодняшний случай превзошёл всё. У Клима пропала дочь, и когда он пришёл с мольбой — выслать дроны на поиск, — Пахолка целых два часа цедил сквозь зубы про неоплаченный взнос.

У ребят скрипели зубы, а на костяшках кулаков горело желание разбить нос главе нашей самообороны. Мне же хотелось просто пристрелить его, как бешеную собаку. Потому что я понимал, куда ведёт это бахвальство, бюрократия, принципиальные высосанные из пальца претензии… Пахолка слишком часто и подолгу стал общаться с бандитами, и от него всё ощутимее тянуло гнильцой. Жаль, но пока не все общинники это замечали.

Когда дроны, наконец, подняли, чип девочки засекли сразу. Через двадцать минут мы уже знали, что её похитили обычные бомжи — так у нас называли бродяг, которые не примыкали ни к одной общине и на нормальные банды не тянули. Мародёры, мелкие воришки, крысы.

Их часто использовали как курьеров, гоняя контрабанду через канализационные стояки в Воронеж или Большой Ростов. Кому охота, даже в химзащите, по пояс в дерьме шастать несколько километров? Вот бандюки и подряжали этих отбросов.

Именно такие недалёкие существа украли дочь Клима. Утащили в своё лежбище — старый разрушенный городишко. Если бы не Пахолка, мы бы успели перехватить их ещё на подходе. Но у них получилось лишних полтора-два часа. И теперь мучительно представить, что они могли сделать с девчонкой.

Наша дежурная тройка получила задание. Мы мчались на моей старой «Ниве», пытаясь обогнать время. Я давил на газ, ловил каждую кочку, чтобы срезать путь по разбитому асфальту. За окнами проплывали остовы лесополос, обглоданные кислотными дождями, и пустые, выбеленные солнцем поля.

На картах этот городишко значился как Гуково. Только теперь это был не город — сплошные развалины. Более-менее жить можно было лишь в частном секторе, а все многоэтажки давно рассыпались в труху. Слишком уж подвижно заиграла донецкая почва после войны.

Чего там вояки натворили в Атлантике, не знал доподлинно никто, но после этого землетрясения по всему миру не стихали несколько лет. Вроде и небольшие толчки, а городки, стоявшие на шахтах, один за другим обвалились в подземные пустоты. Уцелели только отдельные деревянные домики на окраинах — вот в одном из таких и засели похитители.

Метров за триста до цели я выключил двигатель, и мы покатились накатом, в гробовой тишине, нарушаемой лишь шорохом гравия под шинами. В воздухе стоял запах сухой полыни, нагретого камня и едва уловимый сладковатый дымок — впереди явно что-то жарили на углях.

Спешились.

— Юрец, соседний дом позади тоже цел, — шёпотом скомандовал я, выглядывая из-за ржавого остова автобуса. — Проверь сараи и держи контроль, чтобы не ушли.

Несмотря на юный возраст, в нашей тройке старшим всегда был я. В свои семнадцать лет уже обладал нужным боевым опытом, а силой и мощью даже превосходил Юрца. Пахолка, конечно, постоянно бухтел, что надо бы назначить Глеба или Юрца — им-то уже по двадцать, а я ещё и не бреюсь толком. Но сейчас всё это не имело значения. Сейчас нужно было спасти дочь Клима.

Дом похитителей оказался редкостью для нашей степной зоны — сложен из оцилиндрованного бруса, будто перенесённый откуда-то из таёжных краёв. У нас в основном кирпич или щитовые халупы, а этот выстоял, пережил все подземные толчки. Я на миг поймал себя на мысли, что как раз присматривал это место под новую копанку. И этот дом мог стать неплохой базой.

Данные с дронов разведка скинула мне на «япошку» — планшет в прорезиненном противоударном корпусе. Трое мужчин. Одному лет под пятьдесят, двое помоложе, в районе двадцати. Отец с сыновьями. Мозгов, правда, на троих оказалось немного: похитить ребёнка у общинников — и спокойно продолжить веселье прямо на террасе дома. Старший жарил мясо на закопчённом мангале в нескольких шагах от веранды. Я потянул носом: в сладковатом дыме ощущался незнакомый, тошнотворно-приторный оттенок. Крупнее суслика в этих краях живности не водилось, а из суслика шашлык не нарежешь. Интересно, чьё мясо они украли в этот раз.

— Грив, их точно трое? — прошелестел в наушнике голос Глеба. — Они все у меня под прицелом.

— Разведка видела только троих. Бей по ногам, нам нужно узнать, куда дели девчонку.

Я нашарил в оптике двух молодых на веранде. Те уже вгрызались трясущимися руками в сочащееся соком мясо, нанизанное на шампуры.

— У мангала — мой. Начали.

Три сухих щелчка одновременно вспороли вечерний воздух. Гул полупьяной болтовни захлебнулся дикими визгами. Все трое повалились на землю. Те, что помоложе, перевернули стол и попытались на одной ноге ускакать поглубже в дом, но ещё два выстрела Глеба прибили их попытки вместе с ними к потрескавшемуся полу веранды.

Я перепрыгнул покосившийся забор и в два шага оказался подле старшего. Тот катался по земле, воя и вцепившись руками в простреленное бедро. Для ускорения переговоров я выхватил нож и одним движением пригвоздил его кисть прямо к ноге. Бомж зашёлся визгом, будто дешёвый поросёнок на бойне.

— Сколько вас всего?

— А-а-а! Как вы нас нашли?! — он захлёбывался болью.

— Сколько вас, тварь? — я провернул нож в ране, хрустнули сухожилия.

— Только трое! Трое! На той неделе мы похоронили жену… это сыновья… — заикаясь, выплюнул он.

— Где девочка?

— Убери нож, не убивай… я не хотел… — он снова решил уйти от делового разговора, и я надавил на рукоять чуть сильнее.

Тем временем Глеб короткими жёсткими ударами приклада вырубил обоих молодых, метнулся в дом — и тут же выскочил обратно. Лицо его побелело как полотно, даже губы стали серыми.

— Грив, я не смогу… — он судорожно сглотнул. — Пакуем тварей, пусть Клим сам приводит приговор в исполнение.

Он схватил воющего бомжа за горло, швырнул на утоптанную землю и резким ударом ребра ладони не просто сломал, а буквально вбил ему нос внутрь черепа. Визг оборвался мерзким хлюпаньем.

— Жива?! — отчаянно, цепляясь за последнюю надежду, выкрикнул я.

Глеб только покачал головой и глухо бросил в рацию:

— Я упакую этих.… Решите с Юрцом там.

Из-за дома, тяжело дыша, появился Юрец:

— В сараях и на заднем дворе чисто.

Я шагнул к двери. Представлял всё что угодно: изнасилованную, растерзанную, запуганную насмерть девчонку. Ожидание ужаса, выплеснутого Глебом, карябало душу под скрип открывающейся двери.

Прямо в прихожей, на грубой деревянной тумбочке, стояла её голова. В тусклом свете, пробивающемся сквозь щелястые ставни, блестели неаккуратные мазки губной помады. Они нарисовали ей огромную, уродливую улыбку — клоунскую, от уха до уха, — и дурацкие дуги над бровями. Среди этой мерзкой маски, глумящейся над смертью, живыми оставались только глаза. Они смотрели прямо на меня, застывшие в бездонном, запредельном ужасе. Такие глаза бывают лишь в одном-единственном случае: когда голову отрезают человеку, находящемуся в полном сознании.

В углу прихожей жужжала одинокая муха, и звук этот бил по нервам громче любого крика.

* * *

Чем хороша последняя «Нива»? А тем, что в первый год войны, пока завод ещё работал, производство перевели на те старые, ещё из прошлого тысячелетия, карбюраторные двигатели. И подъёмники у неё ручные, и обогрева руля нет. Но зато эти машины можно на коленке отремонтировать. А те, кто погнался за навороченными компьютерными жестянками из Китая, сейчас локти кусают.

А если уж так хотелось компьютерных железок, то надо было вкладываться, как папа вложился в «Полкана». Система, конечно, примитивная, как и понятно из расшифровки: «периметр ограниченного лазерного контроля» — ПОЛК. Но по привычке все называют систему по-мужски «Полканом». Зато её хватает, чтобы и копанку нашу охранять, и хутор.

А ещё на «Ниве» хорошо перевозить самые полезные грузы. И ехать — хоть недалеко, от хутора до копанки всего шесть километров. Но даже такое расстояние лучше преодолевать на машине, особенно если тащишь с собой тяжёлый ремкомплект.

За те два года, что я занял место отца, мне так же, как и ему, приходится самому постоянно чинить комбайн.

Сделав подтверждение личности Полкану на въезде, я принялся разгружать все подготовленные запчасти у штрека. В угольной пыли, под тусклым светом переноски, которая едва разгоняла сырой полумрак.

— Грив, может, на завтра отложим ремонт? — едва не напугал меня подкравшийся сзади Олжасыч.

Наш главный менеджер, главный директор и главный же распорядитель всего предприятия, и ещё бывший разведчик и каптёрщик после ранения. Он и за «Полканом» следил, и с ребятами расчёт вёл, и уголь отпускал людям.

— Ну как же на завтра? Никита же говорил, что ему нужно, чтобы комбайн с утра уже работал. А там, я так понял, что-то серьёзное сломалось.

— Пахолка приезжал. Теперь уже и Никита к нему перешёл с Егором. — Олжасыч обречённо развёл руками. В его голосе сквозила усталость человека, который видел предательство не раз.

— И эти меня предали.… Ну, ты-то хоть от меня не уйдёшь?! — Ящик с ремблоком так и застыл у меня в руке, зависнув над вагонеткой, куда я загружал все запчасти.

— Я с твоим отцом полвойны прошагал. Так что на все угрозы и заманухи от Пахолки мне плевать. — Олжасыч почесал свою густую бороду — непривычно густую для сына степей. Отец его был казахом, что и передалось в узких глазах, зато по материнской линии он получил густую армянскую бороду. Сейчас, в дрожащем свете фонаря, она казалась седой и колючей.

— Вот и славно. Ты же знаешь, я продавать и все эти административные вопросы решать не очень могу. А вот с добычей я справлюсь. — От злости я так вцепился в пластиковую ручку ремблока, что она жалобно запищала в аккомпанемент моим словам. Где-то в глубине штрека капнула вода — мерно, как секундомер.

— Раньше шесть человек у нас работало. В три смены. И то угля не хватало. А как ты теперь будешь справляться?

— Да я так и думал, что они меня предадут. Что-то последнее время у Никиты постоянно бегали глазки, когда мы с ним затрагивали вопросы о нашем будущем. — Я выдохнул и, пытаясь успокоиться, принялся дальше грузить в вагонетку запчасти для ремонта комбайна.

— Это понятно. А делать-то что?

— Да всё то же. Ребята из сопротивления в Большом Ростове обещали, что пара человек — достойные ребята — хотят на свободу вырваться. Вот могу их взять под своё крылышко. Пусть работают у меня.

— Да ну, брось. Изнеженные горожане будут по штрекам лазать и уголь рубить? Не верю. — Олжасыч отвлёкся от своей бороды и помог укладывать вагонетку. Его руки, мозолистые, с обломанными ногтями, двигались привычно, автоматически.

— Да что у вас у всех такое предубеждение к городским? — Меня захлестнуло возмущение, подбросив яда в голос. — Они же там, как рабы, пашут не разгибаясь. В Сопротивлении как раз говорили про ребят с пищевого комбината. Вот где истинный ад, горбатиться в облаках ядовитых химикатов.

— Это те, которые макароны из водорослей делают?! — презрительно хмыкнул директор копанки. В нос ударил кислый запах старой породы и смазки.

— Почему сразу макароны? Не только макароны. Они и джем делают, и кофе, и чай. Ты же знаешь, они этими водорослями уже пол-Азовского моря засадили. А охранные дроны нашим ребятам даже с удочкой порыбачить не дают. Хотя у них там, в водорослях, говорят, рыба хорошо размножаться стала.

Вагонетка с глухим стуком встала на рельсы. Я вытер лоб — рукав куртки сразу стал мокрым и липким от угольной крошки. Где-то над нами, на поверхности, хрипло заорал петух, и этот живой звук показался почти чужим в мёртвой тишине штрека.

Вагонетка с запчастями глухо лязгнула, и мы с Олжасычем вкатили её в устье штрека. Я сунул руку в карман, нашарил налобный фонарь — старый, ещё отцовский, с потрескавшимся от ударов стеклом. Защёлкнул резинку на каске.

— Всё, погнал, — сказал я. — Будем надеяться, до утра справлюсь, а может, и поработаю пару часиков.

Олжасыч молча кивнул.

Я шагнул внутрь.

С первой же десятки метров воздух стал другим — плотным, влажным, с горьковатым привкусом угольной пыли, которая оседала на губах и веках. Своды штрека, кое-где укреплённые старыми, потрескавшимися арками, нависали низко — приходилось идти, чуть согнувшись, и каждый шаг отдавался глухим эхом, которое тут же съедала тишина.

Где-то впереди, с левой стороны, закапало. Не вода даже — какая-то липкая, маслянистая влага, которая собиралась на потрескавшейся породе и падала вниз тяжёлыми, холодными каплями. Кап… кап… кап… — как счётчик Гейгера, только отсчитывал не радиацию, а время, оставшееся до обвала.

Порода дышала.

Я это понял давно, ещё когда впервые спустился с отцом. Она трещала. Негромко, вкрадчиво — будто кто-то перебирал сухие кости в соседней комнате. Тр-р-р-р… — звук шёл отовсюду и ниоткуда одновременно. Я замер на секунду, посветил фонарём вверх. Над головой в слоистом угле и песчанике змеились тонкие, как паутина, трещины. Из одной сочилась всё та же влага, оставляя на камне тёмные, ржавые разводы.

— Не ссы, старуха, не сегодня, — пробормотал я, хотя сам не был уверен.

Тридцать метров — это не просто цифра. Это когда над тобой тридцать метров породы, грунта, воды, травы и деревьев, сплочённых во много сотен тонн веса, которые держатся очень хрупким сводом, скреплённым ржавыми арками, которые тоже могут устать в любой момент, и вся эта масса поддастся гравитации. И, как говорил старый мудрый Каа, не останется от человечка даже мокрого места.

Где-то там, наверху, пасутся куры, светит солнце и мама заваривает настоящий копорский чай. А здесь — беспощадная, давящая на плечи тьма, в которой каждый звук кажется угрозой. Но об этом думать нельзя — надо следить за обстановкой: чувствовать кожей, слушать ушами — иначе пропустишь момент, когда порода начинает сыпать мелкими камешками, предупреждая за секунду об обрушении.

Комбайн нашёлся в узком забое, метрах в двухстах от ствола. Он стоял, как дохлый зверь, привалившись боком к угольному пласту. Из разорванной гидравлики всё ещё сочилась густая, вонючая жидкость, смешиваясь с крошевом угля в чёрную, липкую жижу.

— Ну и что с тобой стряслось? — Я опустил ящик с ремкомплектом прямо в лужу, нашарил отвертку и полез под защитный кожух режущей головки.

Здесь, у самого забоя, порода трещала сильнее. Казалось, она давила не только сверху, но и с боков, сжимая штрек, как удав сжимает грудную клетку жертвы. Я работал быстро, но каждые несколько секунд замирал — прислушивался. Своды капали. Иногда где-то вдалеке с глухим стуком отваливался небольшой кусок, и тогда эхо бежало по всей выработке, заставляя сердце ухать в горло.

Сбоку, из трещины в песчанике, показался корень — старый, чёрный, похожий на сморщенный палец покойника. Я отодрал его одним движением, и из дырки хлынула вода — ржавая, холодная, ледяная. Она моментально намочила мне рукав и потекла за шиворот.

— Чёрт… — выругался я, но не остановился.

Ремкомплект, слава богу, был полный. Отец учил: клади вдвое больше, чем кажется нужным. Я менял порванную цепь, затягивал ослабшие болты, заклеивал гидравлический шланг самодельной заплаткой из куска старой транспортёрной ленты. Пальцы уже не чувствовали холода — только металл и резину.

Тр-р-р-р-р-р… — протяжно застонала порода где-то слева, прямо за стенкой. Я замер, как мышь перед котом. На секунду показалось, что сейчас всё рухнет — и комбайн, и я, и эти тридцать метров надо мной. Но треск затих, перешёл в привычное пощёлкивание.

— Спокойно, — сказал я сам себе. Голос прозвучал глухо, словно из-под подушки. — Это просто уголь. Просто камень. Он не живой.

Но я знал, что это неправда.

Порода здесь была живой. Она дышала, капала, трескалась и иногда, когда ей становилось скучно, обваливалась — медленно, как в замедленной съёмке, погребая под собой всё, что осмелилось сунуться в её чёрное нутро.

Я затянул последний болт, вытер руку о штаны и потянул рычаг включения. Комбайн чихнул, выплюнул облако пыли и… завёлся. Режущая головка завращалась, вгрызаясь с хрустом, похожим на звук ломаемых костей, в угольный пласт.

— Как ребёнок любит ласку, так врубовка любит смазку — Я похлопал комбайн по нагретому боку. — Ещё поработаем.

Пока я ходил вдоль подъёмников, проверял подшипники — словно матёрый путевой обходчик, который знает каждую царапину на механизме. Постукивал обушком по корпусам, покачивал валы кончиками пальцев, вслушивался в металлическое нутро. Скрипы были разными: одни — вялые, привычные, как старческий кашель; другие — пронзительные, с металлическим стоном, от которых холодело под ложечкой. Именно их я и метил: те подшипники, что ныли жалобнее всех, грозя рассыпаться в ближайшую неделю.

Впрочем, даже придираясь к жалобным стонам подшипников, заменил всего три штуки.

В общем-то, ребята — пусть и перебежали к Пахолке — за поверхностным хозяйством следили исправно. К подъёмникам и лебёдкам относились бережно.

Только к комбайну не рисковали соваться. Комбайн — это была вотчина отца, а после его смерти — моя. Глубокая, ответственная работа, где любая ошибка кроет мгновенно, без права на пересдачу.

Я вспомнил тот злополучный случай лет пять назад, когда я только начинал помогать отцу в шахте. Тогда Никита с Саньком попытались починить комбайн да так, что потом работа на месяц встала, а отцу пришлось собирать внеурочный караван в Казань за запчастями. С тех пор они к нашей старушке даже не прикасались.

Не прошло и часа, как наладонник на левом запястье ожил.

«Япошка» — так прозвали эту гаджетную тварь — не запищал и не завибрировал. Он коротко, почти застенчиво, дёрнул меня за руку тремя едва уловимыми импульсами. Словно кто-то потянул за ниточку, привязанную к живой плоти.

Кличка прицепилась к нему не из-за писклявости, а по крови: его искусственный разум был сшит из украденных хакерами исходников японской корпорации, что до войны делала автопилоты для шахтных самосвалов. Старые коды, перекроенные наспех, работали с чужой, непривычной нашему миру логикой. Оттого «Япошка» часто молчал, когда нужно было орать, и вдруг подавал голос по пустякам.

Но последнее время его тихие подёргивания предвещали только дурное. То банды засёк в степи, то обвал в штреке. Я уже рефлекторно сжимал челюсти, когда «Япошка» оживал.

А тут — другое.

Я глянул на экран, залитый бледно-зелёным светом, и не поверил своим глазам. Комбайн, пока я возился с подшипниками, умудрился вгрызться в жилу, какой мы не видели с отцовских времён. Уголь шёл сплошным массивом — жирный, смоляной, с сизым отливом, кусками по полтора кулака. За каких-то сорок минут набросал целую гору. Такую гору, что загребушка захлёбывалась, а транспортёрная лента скрипела под тяжестью.

— Ты смотри, — выдохнул я в сырую темноту. Голос чуть дрогнул — то ли от холода, то ли от внезапной, острой надежды.

Кучу нужно было поднимать на-гора. Немедленно, пока разошедшаяся старушка не забила угольной пробкой забой.

Пришлось снова лезть вниз — туда, где воздух стоял тяжёлый, как перед грозой, а своды дышали влажной, ноздреватой породой. Я добрался до забоя, сбросил куртку прямо на угольное крошево и принялся колдовать над загребушкой. Снял забившийся скребок, подтянул цепное натяжение, смазал направляющие старой, загустевшей солидолкой. Пальцы работали быстро, наощупь, как у шулера, тасующего краплёную колоду.

Закончил через двадцать минут. Вагонетки гулко клацая стальными суставами, как голодный тигр челюстями потащили добычу на-гора. Встал, разогнул затёкшую спину, провёл ладонью по мокрому боку комбайна. Тот урчал довольно, как огромный чёрный кот, дорвавшийся до сметаны.

— Давай, старушка, не подведи, — сказал я тихо.

И уже на выходе, шагая вдоль капающих сводов под равнодушный треск породы, вдруг поймал себя на мысли: а может, сегодня действительно тот самый день, когда всё поворачивается? Когда даже «Япошка» приносит не чёрную метку, а антрацитный подарок.

Я не верил в чудеса. Но уголь дышал сегодня не горечью, а густым, сладковатым духом настоящего богатства. И от этого запаха кружилась голова.

И моё предчувствие не подвело. Стоило мне присесть у верхней клети и развернуть тормозок, как шум, грохот и облако пыли позвали меня обратно в забой.

«Япошка» молчала, никак не реагируя на обвал. Осталось надеяться, что обвал ничего не зацепил.

Глава 2

— Да ладно, разве так бывает? — Я с изумлением смотрел на то, что творится в забое.

Комбайн продолжал мирно и спокойно вгрызаться в жилу — прямо по курсу, закидывая себе за спину, в жадные, хищные лапы загребушки, маслянистые, сладко пахнущие куски угля. И, как и положено продвинутой машине, автоматически выставлял арки — скрежещущие, шипящие пеной, удерживающие хрупкий, ноздреватый свод забоя.

Вот только одна из опор этих арок была разорвана. Изнутри.

Словно в её полости взорвался метан. Но анализатор показывал полное отсутствие метана как данности. Никаких следов взрыва, никакой температуры, никакой гари. Получалось, что лопнул обычный воздух? Так лопнул, что прорвал дыру диаметром с полметра — рваную, белесую, с зазубренными краями, похожими на свежую, ещё кровоточащую рану. Разнесло пластиковую, пенистую ножку арки в клочья.

В голову полезли страшные шахтёрские легенды — липкие, как глина, древние, как сама порода. Те самые, что рассказывают старики в прокуренных бытовках, понизив голос до шёпота, чтобы не привлечь внимание того, кто живёт глубже, в кромешной, давящей черноте.

Я нервно вытащил из кобуры любимый «Глок». Плавно перещёлкнул его на одиночные выстрелы. Металл приятно холодил вспотевшую ладонь.

Хотя… если верить легендам про чудовищ, которых якобы находили шахтёры в самых глубоких, забытых штреках, — тут ни «Глок», ни пулемёт, ни даже противотанковая пушка не помогут. Только крест да быстрая пуля в висок, чтобы не мучиться.

Я медленно подкрался к образовавшейся дыре.

Заглядывать в неё, подсвечивая одной налобной лампой, мне совершенно не улыбалось. Поэтому я достал запасной фонарик — тяжёлый, алюминиевый, с тугим кнопочным переключателем, — примотал его скотчем к стволу пистолета, вытянул руки вперёд и стал высвечивать: что там, в этой проклятой, зияющей дыре?

Разорванные края арки выглядели как приглашение в пасть чудовища. Причём такого мерзкого, первобытного, отвратительного, что даже гигантский крот — если те, кто видел его пасть, могут представить нечто подобное, — показался бы ласковым котёнком. Но здесь диаметр был всего полметра. И от этого становилось ещё жутче: слишком маленькая дыра для такой древней, вселенской тоски, которая из неё веяла ледяным, могильным сквозняком.

— Грив, в твои семнадцать лет пора перестать верить в сказки, которыми тебя пичкали шахтёры и дурацкие детские книжки, — попытался успокоить я сам себя. Голос прозвучал хрипло, чужим, словно принадлежал не мне, а кому-то другому, кто стоял у меня за спиной.

За дыркой оказалась полость. Аккуратная, ровная, диаметром метра три. Идеальный сферический карман в толще породы. Как будто какой-то подземный прыщ лопнул, прорвавшись в забой.

Вот только никакого запаха она не несла. Абсолютно никакого — ни серы, ни метана, ни сырости. И это было страшнее, чем если бы оттуда вырвалось пламя горящего газа. Тут всё понятно: газ — беги, взрыв — закрывай лицо и падай на пол. А что делать с этой беззвучной, пустой, идеально круглой комнатой — непонятно. И ты один в этом забое, а над тобой тридцать метров рыхлой, трещащей породы, которая так и норовит похоронить тебя заживо, даже без всяких монстров.

Всё-таки лезть в эту дыру сразу я побоялся. Вернулся к вагонетке, где по-прежнему лежали детали ремкомплекта, и взял специальную пенную ленту — ту самую, из которой делают арки для удержания свода. Рулон был тяжёлый, липкий, пахнущий химией.

Можно было бы, конечно, вытащить новую секцию из запасов комбайна. Но мне почему-то захотелось хотя бы на некоторое время оставить эту дыру в покое. Вдруг оттуда всё-таки кто-нибудь вылезет, а я буду расстреливать его из «Глока», не залезая в эту страшную, пульсирующую тьмою пасть, похожую на глотку гигантского крота.

Пока я сбегал — двадцать минут туда, двадцать обратно, вверх-вниз по скользким, мокрым штрекам, — комбайн всё так же жадно, неистово вгрызался в угольную жилу, отгрызая от неё тонну за тонной. А дырка в забое по-прежнему пугала своими белесыми, рваными краями. Они слегка подсыхали по краям, но в глубине оставались влажными, блестящими, будто рана ещё не закрылась и сочилась чем-то невидимым.

— Как же страшно делать первый шаг, когда за тобой никого нет, — прошептал я в тишину. — Когда ты точно знаешь, что никто не подстрахует. Никто даже не узнает, если ты провалишься в эту чёртову дыру.

Олжасыч никогда не полезет в шахту. Это всем известная история с его СДВГ — он начинает паниковать уже на второй ступеньке лестницы, ведущей в штрек. Не его вина, просто голова так устроена. Но факт остаётся фактом: я здесь один. Совсем один под тридцатью метрами породы.

Как бы то ни было, в эту дыру я всё-таки залез.

И ничего особенного не увидел. Ни угольных пластов, ни алмазных копий, ни скелетов древних чудовищ. Просто ровное, как яйцо, пространство. Своды — гладкие, словно отполированные тысячелетиями. Ни капли воды, ни трещины, ни привычного шахтёрского дыхания породы — никакого треска, капели, вздохов. Тишина стояла такая плотная, что уши закладывало, а в голове начинало звенеть от вакуума.

Я бросил сразу пару лент на перекрест — они медленно надувались, шипя и пенясь, заполняя свод липкой, быстротвердеющей массой. Даже если порода притворяется крепкой и монолитной, верить ей всё равно нельзя. Поэтому я внимательно наблюдал, как пенные ленты создают крепёжные арки свода. Пена, поначалу ярко-снежная застывала, становясь бледно-молочной.

— А ведь было бы тебе хотя бы восемнадцать, а не семнадцать, вряд ли бы ты полез в эту злосчастную дыру, — пробормотал я, пытаясь отвлечься от липкого, холодного страха, который обволакивал позвоночник. — Чуешь ведь, что здесь какая-то тайна и загадка. Но лезешь, как барсук в чужую нору. Любопытство — оно не порок, оно — смертельный приговор.

Я обошёл пещеру по периметру — аккуратно, стараясь не наступать на центр, скользя вдоль гладких, тёплых стен. И в самом центре обнаружил три камня. Они лежали уложенные аккуратно, как трёхлистный цветок — ровные, серые, с едва заметной голубоватой прожилкой. А внутри этого «цветка» — два овальных углубления. Чётких, явственных, выбитых в каменном полу с такой неестественной точностью, словно их делали по моей ноге. Индивидуально. Под мой размер и изгиб стопы.

Я приставил ботинок к одному из отпечатков. Подошло идеально. Как влитая. Пятка — точно в выемку, носок — не болтается.

Сердце заколотилось где-то в горле, отдаваясь тяжёлыми, глухими ударами в висках.

— Ну и что мне с этим делать? — спросил я у пустоты. Голос прозвучал тонко, по-детски. — В кого стрелять? От кого бежать?

«Глок» повис на указательном пальце. Бесполезная железка в этом яйце из тишины. Я сунул его обратно в кобуру — зачем он здесь, если патроны не помогут?

С ленцой отошёл к стене, прислонился спиной к тёплому, живому камню. И задумался.

Зачем мне вставать в эти углубления? Кто их оставил? И главное — зачем?

С одной стороны, любой нормальный человек развернулся бы и ушёл. Залатал бы дыру пенными лентами, сделал вид, что ничего не видел, и забыл бы этот чёртов день как страшный сон. Выпил бы копорского чаю с мамой, лёг спать и утром не вспомнил. С другой — я точно знал, что не успокоюсь. Что буду лежать ночью в своей комнате, смотреть в потолок, слушать, как мама возится на кухне, и думать: «А что бы случилось, если бы я встал? Что бы изменилось?»

Отец всегда говорил: «Если ты тупой, но гордый — факультет родной твой горный». Как бы намекая на безбашенность шахтёров. Этому его научили сразу на первом курсе института, куда он успел поступить перед самой войной. Я мысленно хмыкнул, выбирая — какая черта характера перевесит. Потом понял, что обе безумно опасны.

Пристально посмотрел на три камня, на два углубления. И вдруг понял: это ведь не просто приглашение. Это проверка. Кто-то или что-то хочет узнать — осмелюсь ли я? Или сбегу, как все остальные, кто находил этот карман до меня? Почему здесь нет следов? Почему пол такой чистый? Потому что никто не решался. Или потому что те, кто решался, уже не могли оставить следов.

И если этим камням столько же лет, сколько и лесу, что обратился в густой маслянистый антрацит, то любой скрытый механизм уже обратился в прах.

— Чёрт с тобой, — выдохнул я, чувствуя, как холодный пот катится по спине. — В шахту спустился, с жизнью простился.

Я шагнул в центр и поставил ноги в отпечатки.

Ботинки встали ровно, без зазора, будто их там ждали всё это время — может быть, годы, а может быть, тысячелетия. Я выпрямился, затаил дыхание и замер.

И мир вокруг взорвался.

Не звуком. Не светом. Не болью.

Просто перед глазами вспыхнула полупрозрачная, мерцающая голубоватым панель. Она висела в воздухе, не заслоняя стен пещеры, но перекрывая собой всё остальное. Текст на ней был написан чёткими, рублеными буквами — ни одного знакомого шрифта, но каждое слово читалось мгновенно, будто вкладывалось прямо в мозг.

ВНИМАНИЕ!

Обнаружен новый пользователь. Инициирован доступ к Протоколу «Трилистник».

Система Призыва Героев активирована.

Я дёрнулся, попытался шагнуть назад — но ноги не слушались. Они будто приросли к каменным углублениям. Я дёрнулся сильнее — ноль реакции. Только сердце забилось где-то в горле, и воздух в пещере стал тяжёлым, как ртуть.

— Что за хрень? — выдохнул я, и мой голос утонул в этой голубоватой панели, не отразившись от стен.

Панель моргнула и продолжила:

Пользователь: Грив Шаталин, 17 лет.

Статус: не инициирован.

Вам предлагается участие в Испытании. Испытание — это игра. Правила просты:

1. Ваш аватар отправляется в иное пространство. Ваше физическое тело остаётся здесь, в капсуле из камня. Сознание переносится полностью.

2. Время в реальном мире замедляется. Сколько бы вы ни находились в Испытании, здесь пройдёт не более одной минуты. Ваше тело не постареет и не умрёт от голода или жажды.

3. В игре вы можете умереть. Настоящей смертью. Если ваше игровое тело погибнет, сознание не вернётся. Реальное тело превратится в пустую оболочку.

4. Травмы, полученные в игре, переносятся на реальное тело. Порезы, переломы, ожоги — всё останется с вами после выхода.

5. Выход — только через завершение уровня или специальные точки сохранения.

Награда: магические и физические параметры, полученные в Игре, остаются в реальном мире в пределах действия протокола «Трилистник».

Вопрос: Вы согласны принять Испытание?

ДА / НЕТ

Я стоял, приросший к камню, и читал эти строки снова и снова. Сердце колотилось так, что, казалось, рёбра сейчас треснут.

— Это розыгрыш? — прошептал я. — Галлюцинация от метана? Магия?! Что за детские приколы?

Но анализатор на поясе молчал. Предательская «Япошка» вообще не фиксировала никакой угрозы. Ноль. Чистый воздух.

Я попытался вытащить ноги — бесполезно. Камень держал мёртвой хваткой. И тогда я понял: выбора у меня нет. Стоять здесь, приклеенным, пока Олжасыч не спустится? Он не спустится. Мама не знает, где я. К утру, она забеспокоится, но кто полезет в шахту? Никто.

Я умру здесь от голода, приросший к этому дурацкому трилистнику. Или соглашусь. Или отказаться, но эта грёбанная строчка про магические навыки, что я мог получить, но никогда не узнаю об этом.

— Какая же у вас, систем, сволочная логика, — прохрипел я. — Ладно. В конце концов, я сам полез. Магия это соблазнительно, но как-то похоже на обман. А можно подумать, с мамой посоветоваться?

Система упёрто молчала, но ноги так и не выпускала, в ожидании моего ответа.

Я посмотрел на голубую панель, на мигающие «ДА» и «НЕТ». И, не закрывая глаз, мысленно выбрал первое.

ДА.

Панель вспыхнула белым, и мир исчез.

Ни боли, ни страха — только чувство стремительного падения сквозь пустоту, а потом — резкий удар, холод, запах крови и железа. И чужой, насмешливый голос в голове:

«Добро пожаловать в Игру, Грив. Локация Песочница, миссия — „Угольная лихорадка“. Для начала: постарайся не умереть в первые пять минут. Будет обидно».

Я открыл глаза. Надо мной было чужое небо. И никакого комбайна рядом. Только песок, ржавые рельсы и вдалеке — силуэты людей с ружьями.

Игра началась.

Глава 3

Мужики с винтовками вдалеке доверия не вызывали. Ни малейшего. От их ленивых, скупых движений за версту разило угрюмой, уставшей жестокостью.

Продолжая сидеть на четвереньках, утопив ладони в грязный песок, на долю мгновения замер, осознавая реальность.

Я даже не стал смахивать с влажных, запотевших ладоней налипший песок — сразу полез за своим родненьким «Глоком», параллельно окидывая взором местность, куда я попал, и лихорадочно выискивая хоть какую-то возможность для укрытия.

Все эти автоматические движения я проделывал часто и долго. По большей части — на тренировках. Но иногда случалось показывать случайно забредшим в наши края бандитам, что я не лыком шит и могу постоять за себя.

И тут меня словно вырвало из автоматического режима.

Когда ладонь хлопнула по пустой подмышке.

Да что там пустая подмышка — на мне даже не было моей рубахи. На мне висел какой-то дурацкий комбез работяги: мешковатый, колючий, пахнущий потом и соляркой. И штаны с тоненькими пластиковыми наколенниками. Но самое главное — я оказался в новом, совершенно незнакомом месте абсолютно безоружным.

Вот теперь страх ударил по-настоящему. Ладонь была мокрой, запотевшей, и на неё тут же налип мелкий, противный песок, заскрипевший под ногтями, будто стеклянная пыль. Я даже не пытался его смахнуть — какая разница, если рука пуста? Пальцы лихорадочно шарили по незнакомой ткани, надеясь на чудо.

Тоненькая, ледяная струйка пота потекла между лопаток, сжимая беспощадной, холодной змеёй моё сердце. Вот про что система шутила — «постарайся не умереть в первые пять минут». Лучше бы предупредила, что кинут меня сюда голым, как сокол.

Взгляд зацепился за древний мусорный бак в нескольких метрах левее. Гнилой, трухлявый, сквозной от ржавчины, но набитый окаменевшим строительным мусором. Достаточно плотный, чтобы принять на себя порцию свинца. Не разгибаясь, скрюченный, будто дикая обезьяна на четвереньках, я рванул к этому спасительному уродству.

Первый же рывок оборвал мощный толчок в плечо. Земля прыгнула навстречу, в лицо брызнул песок, а в глазах полыхнули звезды боли. Покатился кубарем, разворачиваясь в падении лицом к тому, кто ударил в спину.

— Щучья икра?! — прозвучал вопрос, в котором не было ни капли угрозы, лишь тяжеловесное, глухое любопытство.

Надо мной стоял мужик. Солидный дядька, лет под сорок. Кряжистый, крепкий, как Олжасыч, только борода не такая густая и чуть покороче. Одет он был в такой же комбинезон, как и у меня, только у него налокотники фиолетовые, а у меня — цвета хаки, в тон основному цвету комбеза.

Позади бородача стояли ещё двое. Один — с гладко выбритой головой и лёгким пивным пузиком — копался в багажнике здоровенного пикапа. Второй — хромой. Потому что за те два шага, которые он сделал, подходя к бородачу, стало понятно: хромает он серьёзно, но почему-то шёл без палочки.

И тут мой внутренний зайчишка, уже успевший пять раз обделаться от страха, вдруг облегчённо выдохнул. Судя по всему, эти люди в этой чёртовой игре должны быть моими союзниками. Шанс протянуть первые пять минут у меня появился.

Вот только непонятно, что этот мужчина спрашивал.

— Икринка к икринке, Кузьмич, — сделал вывод хромец, глядя на моё растерянное, перепачканное песком лицо. — А это Егорушкин помёт. Точно.

Я легонько попытался отряхнуть комбез, но песок, мелкий и липкий, будто прирос к ткани.

— Ну, чего молчишь? — насел на меня бородач. — Ты от Щуки или от Егорушки?

— Я… — Вот эту гребаную систему я тут же мысленно проклял. Она ведь всё это знает! Могла бы предупредить, куда я попадаю и с кем буду разговаривать. — Мне сказали выжить. И что какое-то задание будет.

— Точно Егорушкин помёт, — рассмеялся хромец, снимая с плеча карабин неизвестной мне конструкции. — Недаром Егор их всех дерьмом обзывает. Ещё тварей не видел, а уже обделался? Держи твой ствол. Иди к Митьке, распишись.

Он всунул мне в руки карабин — тяжёлый, с прикладом, пахнущий смазкой и порохом. Я быстренько осмотрел его и с лёгкостью разобрался в устройстве. Уж больно он оказался похож на импортный FN SCAR. Такой же коротышка для работы в стеснённых условиях.

Наш коллега и конкурент Бакурин хвастался подобным карабином и даже давал мне пострелять, когда мы с папой были у него в гостях. Бакурин тогда долго рассказывал, как однажды завёл в свою копанку банду из пятнадцати человек, поводил их по штрекам и всех уложил. Понятное дело, что врал — может, троих-пятерых и убил. Но больше дураков среди бандитов нет, чтобы в лаву за опытным шахтёром лезть.

— И ничей я не помёт! — Мне даже стало обидно. Как будто я действительно чего-то испугался. А тот страх, который охватил меня, когда я понял, что остался безоружным, вообще не в счёт. Нечестно это. — Меня послали в усиление.

— Давай быстрей, герой, — подтолкнул меня к Митьке бородач. — Там шахтёры уже ждут.

— Так, а что мне делать-то?! — спросил я, когда Митька с деловым видом принялся выдавать мне дополнительные магазины, светошумовые гранаты, аптечку и налобный фонарь с запасным аккумулятором.

— Да как обычно, — пожал плечами Митька, даже не подняв головы. — Черви прорвались и пауки-наездники. И всё бы ничего, но троих шахтёров зажали в вентиляционном штреке на второй проходке. Вот их и надо вытащить.

Он ткнул ручкой в грязный, замусоленный журнал.

— Вот здесь фамилию, а тут распишись. Расходники можешь терять, сколько хочешь, но налобник, аккумуляторы и карабин не вздумай даже поцарапать. Понял? — Митька нахмурил лицо, словно я каждый день теряю по карабину, а он перед начальством отдувается.

— Всё понял. Спасибо, — поблагодарил я Митьку, хотя понимал, что ничего мне не понятно. Абсолютно.

Кроме одного: сейчас мне придётся идти в эти штреки. С какой-то там «щучьей икрой» и «Егорушкиным помётом» носиться по шахте, спасать от каких-то червей и пауков забытых внизу шахтёров.

Я перекинул карабин за спину, поправил налобник и глубоко вдохнул. Воздух здесь пах иначе — не углём и сыростью, а сухой пылью, ржавчиной и чем-то сладковато-гнилостным.

— И куда мне? — спросил я, уже не надеясь на внятный ответ.

Хромец кивнул в сторону тёмного провала в земле, откуда тянуло холодом и едва слышным, похожим на плач ветра, гулом.

— Туда, герой. И пошевеливайся. — Потом замолчал, внимательно осмотрев меня, будто провожает на верную смерть. — К Егорушкиным присоединяйся, икринки только за своих стоят, а тобой легко пожертвуют. — Напоследок дал ценный совет хромой.

— А как?! — спросил, как их отличить.

— Синие! — Имея ввиду налокотники, пояснил хромец, отправляясь в кабину пикапа.

Подойдя ближе к клети — ржавой, пропахшей мазутом и страхом, — я сразу обратил внимание на чёткую, почти механическую работу звеньевых командиров. Цветные нашивки на налокотниках были только у избранных: у одних — серые с чёрными крапинками, как спинка у щуки, у других — синие, глубокие, как предрассветное небо перед бурей.

Щучий командир — с лихими, закрученными в тонкие нити усиками, которые он то и дело нервно подёргивал, — выдавал каждой очередной тройке пластиковые карты. На каждой — схема шахты, расчерченная сухими линиями, и одно место, отмеченное алым, похожим на свежую кровь.

— Рекаш, напоминаю тебе в последний раз. Это — твой участок. — Командир икринок аккуратно подстриженным ногтем (бледным, почти женским) дважды провёл по отметке штрека. Того самого, куда должна была идти тройка этого самого Рекаша.

— Да понял я уже, — скривился Рекаш, и его лицо сделалось брезгливым, будто он наступил в нечто липкое. Он пренебрежительно цыкнул — звук получился мокрым, неприятным.

— Не похоже, чтобы ты был понятлив. — Командир завёлся, как дешёвый мотор. Верхняя губа его дёргалась, и усы выписывали в воздухе отчаянные, лихие пируэты. — Твой участок означает, что там не должно быть ни одной твари. Ни одной, слышишь? И ты не должен искать себе приключения в соседних выработках. Вот какое у тебя задание, Рекаш. Не геройствовать. Делать дело.

— Да на минуту мы отошли! В то ответвление! — Рекаш уже не скрывал раздражения. Его голос прыгал, как перегретый клапан. — Кто ж знал, что как раз раненые будут отступать, и там окажется этот долбаный червь?

— Мы знали, — отрезал командир икринок. Голос его вдруг сделался тихим и вязким, как патока. — И поэтому каждому — свой участок. И не лезть, куда не просят. Не лезть, Рекаш.

Он ещё секунду сверлил подчинённого холодным, цвета ржавой воды взглядом, а потом развернулся и пошёл к клети. Сапоги его бесшумно ступали по угольной крошке — словно призрак, а не человек. Клеть лязгнула, принимая очередную тройку, и медленно поползла вниз, в сырую, давящую темноту, где даже свет фонарей казался жидким и беспомощным.

«Что-то меня сразу расстроило, — подумал я, провожая её взглядом. — Эта расхлябанность, это отсутствие армейской кости и дисциплины».

Невольно вспомнился Пахолка. Как он занял место отца и принялся «руководить» нашей народной обороной. Только в отличие от папы, Пахолка думал лишь о том, как бы ему жилось сладко, тепло и безопасно. А на всех остальных — плевать. Такие, как он, и здесь, под землёй, такие же. Видно сразу.

Может, и правда у «егорушкиного помёта» всё окажется надёжнее, человечнее?

Пока меня никто не окликнул, я быстро нашёл одного командира с синими налокотниками. На вид — доверительная, спокойная физиономия. Парень, как и почти все здесь, молодой, лет двадцати с небольшим, но лицо — суровое, ответственное, обветренное, будто он не под землёй, а в море ходил.

Он тоже смотрел вслед уходящим тройкам и на перепалку Рекаша с командиром. И в его взгляде плескалась такая густая, тягучая жалость, что у меня засосало под ложечкой. И печаль — глубокая, как тот штрек, куда только что уползла клеть. Потому что других чувств, когда твои же товарищи расхлябанность и бардак делают нормой, просто не остаётся.

— Разрешите обратиться? — Я аккуратно потянул его за рукав, подойдя сзади, чтобы не испугать. — Меня послали в усиление. Сказали подойти к «егорушкиному помёту».

Парень медленно, будто нехотя, повернулся. Окинул меня взглядом — цепким, холодным, как лезвие ножа. Но в глазах вдруг мелькнуло что-то похожее на насмешку.

— Тебе повезло, парень, что ты не заорал это на всю шахту, — сказал он тихо, почти шёпотом, но так, что каждое слово врезалось в уши. — Запомни раз и навсегда: «помётом» нас называют те, кто нас мечтает больнее уколоть. Чтобы унизить. А мы — мы заводимся с полуоборота, когда слышим это слово. И новичков вроде тебя всегда подставляют. Специально. Говорят: «Иди к егорушкину помёту». И тогда к тебе сразу будет неважнецкое отношение.

— Я не хотел, — честно сказал я, чувствуя, как шею заливает жаром. — Мне так сказали.

— А ты других меньше слушай. Это икринкам завидно, вот они и придумывают разные глупости, а другие их подхватывают. — Командир егорушкиного помёта или уже не помёта выхватил глазом расслабленного паренька, вяло набивающего магазин к своему карабину. — Зулус, иди сюда!

Меньше всего парень был похож на зулуса. Учитывая соломенного цвета волосы, белёсые, как у альбиноса ресницы и пронзительно голубые глаза. Да и коренастая фигура скорее напоминала о наследии борцов с пещерными медведями севера, чем сухих и стройных охотников саванны.

— Это мне?! — Кровожадно облизнулся, сглатывая слюну, спросил Зулус.

— Тебе, тебе. — Командир пригладил воротник на моём комбезе и хлопнул по плечу. — Принимай напарника, хоть кто-то тебе спину прикроет.

— Хорош бродяга! — Зулус протянул открытую ладонь. — Зулус!

— Эм, — я замешкался, потому что у меня никогда не было позывного. Просто по имени всегда звали. — Грив Шаталин, можно просто Грив.

— Я, кстати, Кузьма. — Вспомнил командир, что мы так и не познакомились, тяжёлым шёпотом добавив. — Кузьма и никак иначе. Назовёшь по-другому или вспомнишь домовёнка, это будет твоей самой большой ошибкой в жизни.

— Как скажешь, сам не люблю, когда обзывают. — Я удивился, что егорушкины так близко к сердцу принимают пустой трёп и детские обзывашки.

— Грив, а это что за имя такое?! — Заинтересовался Зулус.

— Такое имя. Гривень по паспорту, это дед придумал в честь Цезаря. Цезарь с латыни это лохматый, а Гривень соответственно по-русски тоже лохматый.

— Так ты временно стриженный? На что только люди свою фантазию не тратят. — Хмыкнул Кузьма.

— Дед?! А ты разве не сирота? — Удивился Зулус.

— Почему я должен быть сиротой? Ну, сейчас и дед, и отец погибли, но когда я был маленький – у меня была нормальная семья. — Я всё сильнее злился на систему, которая не удосужилась дать хоть какую-то информацию, куда меня забросило.

— Счастливчик! — Грустно хлюпнув носом, позавидовал Зулус.

— Ваше задание — самое простое. Поработаете челноками, — Кузьма вернул нас в реальность. Голос у него был спокойный, даже будничный, словно он не о раненых говорил, а о мешках с углём.

— Терпеть не могу раненых таскать, — Зулус отвернулся вполоборота и мощным, с хрипотцой выдохом высморкался, зажав вторую ноздрю пальцем. — Никакого уважения к моим плечам.

— Не получается тебя поставить в полноценную тройку. Радуйся, что хоть Грива дали в усиление. А так бы один бегал, — усмехнулся Кузьма, но в усмешке сквозила усталость.

— Лишь бы Грива таскать не пришлось, — Зулус ободряюще хлопнул меня по плечу — увесисто, по-дружески, так, что карабин звякнул.

— Тогда с богом, парни.

Кузьма сунул мне карточку — такую же пластиковую карту с серой, исчерченной тонкими линиями схемой, какие раньше выдавали щучьим икринкам. На ней горела красная точка — одинокая, тревожная, как метка на лбу у обречённого.

— Там, где красная точка, в этом штреке, скорее всего, засели наши шахтёры. Их и надо вытащить. А детали по ходу тебе Зулус расскажет. — Кузьма перевёл взгляд на Зулуса, тот кивнул, не поворачивая головы.

— Я закинул смерть за плечи! — пафосно, даже чуть театрально продекламировал Зулус — видимо, какую-то местную поговорку. Голос его прозвучал глухо, с металлическим отливом, и на секунду мне показалось, что вокруг стало темнее.

— Хер погаснут наши свечи! — как отзывом на пароль, отчеканил Кузьма, и в его глазах мелькнуло что-то древнее, обрядовое.

А уже через десять минут мы спустились на клети до нашего ствола. Вместе с нами вниз ехала боевая, слаженная тройка икринок — их серые с чёрным налокотники мерцали в полутьме, как чешуя. Клеть скрежетала, вздрагивала на стыках, и в щели тянуло сырым, холодным воздухом, пахнущим угольной пылью и чем-то ещё — сладковато-тошнотворным, незнакомым.

По дороге выяснилось, что их участок — самый дальний, самый последний. Там, в глухой чёрной норе, в конце извилистых, как кишки, штреков, предположительно и засели те самые шахтёры. Икринки переговаривались коротко, без лишних слов — видно было, что люди бывалые, притёртые друг к другу, как шестерёнки в старом механизме.

А ещё через полчаса я, наконец, сумел увидеть первого из тварей.

Это случилось внезапно, как удар под дых. Луч моего налобника выхватил из темноты что-то — скользкое, белесое, с множеством суставчатых конечностей, которые шевелились сами по себе, нарушая все мыслимые законы природы. Тварь копошилась у стены, перебирая лапами угольную крошку, и издавала низкий, урчащий звук — скорее не рык, а предсмертный хрип перекормленного желудка.

Моё сердце ухнуло в пятки. Пальцы сами собой легли на скобу спускового крючка «Скара», и мир сузился до маленького, дрожащего пятна света передо мной.

Глава 4

Я замер, вжавшись спиной в холодную мокрую стену штрека. Луч налобника дрожал вместе с моими пальцами, которые вибрировали на скобе спускового крючка. То ли по забывчивости, то ли не было в штатном расписании тактических перчаток, но, так или иначе, Митька мне их не выдал.

Сейчас я голым пальцем ощущал ещё тёплую влажность пластиковой скобы. Непривычные ощущения.

Взять хоть историю из прошлого месяца: когда на хутор напали бандиты, я первым делом надел ботинки и перчатки. «Настоящий ковбой может проснуться с голой задницей, но в сапогах и шляпе!» Эту мудрую мысль из далёких земель замшелой древности постоянно вбивал отец.

И что произошло, когда я в концовке столкнулся лицом к лицу с затаившимся за курятником щербатым недобитком?

Именно то, к чему меня всегда готовили отец и Олжасыч. Рукой в перчатке я отвёл его горячий ствол, а ботинком со стальным мыском пробил ему надкостницу до хруста. Вот так вот. Нечего идти на дело, не будучи полностью экипированным. Ишь ты, решили они меня взять чуть ли не в домашних трениках, а этот щербатый был вообще в шортах и летних кроссовках.

Воспоминания пронеслись в моей голове буквально за долю секунды, ровно на два удара бешено работающего сердца. А потом случилось то, чего я не ожидал.

«Икринки». В своих серых щучьих нашивках они даже не переглянулись — они просто «отработали». Словно отлаженный механизм, который не спрашивает, а делает дело. Старший из «икринок», коренастый, с квадратной челюстью, выдал короткий удар из двенадцатого калибра, снося с потолка белесого паука и переворачивая его брюхом кверху.

Оказалось, это жуткое чудовище состоит из трёх пауков, которые сгрудились в штреке, заняв весь проход от пола до потолка. Сделав короткий подшаг вправо и вперёд, коренастый освободил место для своих напарников. Те тут же короткими очередями ударили в беззащитное брюшко мерзкой твари. Белёсое мохнатое брюхо раскрылось, брызнув жёлтой густой жижей, и зашипело, как яичница на сковороде. Тварь забилась в агонии, царапая каменный пол в надежде перевернуться.

Не обращая внимания на агонизирующую тварь, коренастый вновь сделал свой ход — опять ловким выстрелом из двенадцатого калибра перевернул следующего паука, который уже готовился к прыжку на нас. В этот раз ребята не стали дожидаться, пока он приземлится на спину, и прямо в полёте вскрыли его нежное брюшко.

Третьей твари удалось плотно прижаться к земле и без всяких прыжков ускориться в сторону ребят. Вот теперь я понял, почему так отработанно действовал механизм «икринок», сменяя помповик тяжёлого калибра на автомат. Оказалось, голова и спина паука довольно успешно выдерживают короткие очереди из автоматов. Огромные же фасеточные глаза паука были прикрыты такими же пуленепробиваемыми белёсыми ресницами.

Но «икринки» оказались тёртыми калачами и все манёвры пауков давно знали наизусть. Двое из них — ровная противоположность своего командира: тощие, жилистые, с дёргаными движениями рук — словно фехтовальщики, сделали выпад автоматами, вбивая стволы между жвал прямо в пасть твари. Выстрелы не оказали никакого серьёзного воздействия — пули всё так же мягко проминали шкуру и отскакивали вниз. Но этого и не нужно было. Нужно было, чтобы удары приподняли тварь, прижатую к земле, и стоило ей на долю секунды показать своё нежное брюшко, как очередь третьего из «икринок» вскрыла её, разбросав всё те же желтоватые густые брызги, шипящие на полу и стенах штрека.

Тихий шелест гильз под ногами, перемежаемый клацаньем магазинов известил об окончании боя. Коренастый лишь коротко зыркнул в мою сторону, мрачно пожевав воздух своей квадратной челюстью. Деловито выщёлкивая последние три патрона в карман, чтобы закинуть пустой магазин в рюкзак.

— Кровь руками не трогай, — одёрнул меня коренастый, когда я потянулся к трупу этого чудовища размером с хорошего телёнка. Я хотел всего лишь удостовериться, что не сплю и это уродство — реальность.

— Ядовита? — я отдёрнул руку.

Коренастый ничего не ответил, а лишь снова занял своё место впереди и бодро зашагал дальше, прикладом отодвинув пауков в сторону.

— Кровь не ядовита, просто она перемешана с желудочным соком из брюшка. А уж этот сок разъедает даже металл, — пояснил мне Зулус и добавил: — Пару ресничек срежь, их все новички любят таскать на поясе.

— Егорушкины, заткнулись там! — обернувшись на нас, прикрикнул громким шёпотом коренастый.

Я и не думал возмущаться такому нелестному окрику. Впрочем, и Зулус, к которому этот окрик относился, тоже особо не собирался возмущаться, лишь пояснил мне причину такого поведения «икринки»:

— Нашумели мы.

Первое впечатление меня отпустило, и в голове стали роиться вопросы, которые требовали немедленного ответа. Но я понимал, что ситуация складывается опасная, и поэтому бок о бок с Зулусом мы опять пристроились в нашу походную колонну с «икринками». И уже через пару десятков шагов порода под тощим осыпалась. По-борцовски резко оттолкнувшись от земли, тощий кувырком обогнал своих товарищей, в прыжке крича: «Червь!»

Ещё не услышав крика, но, уже увидев, как осыпается земля, Зулус схватил меня за шиворот и сделал такой же прыжок, как и тощий, только назад. Порода треснула, осыпаясь мелкой крошкой, а потом лопнула, словно многолетний нарыв, и из дыры, расширяясь на глазах, полезло нечто.

Это не было похоже на крепкие суставчатые лапы паука. Это скорее напоминало щупальца какого-нибудь осьминога, только белёсые и жутко воняющие. Потом я нашёл отличие от щупалец: там, где у осьминога были присоски, у этого находились какие-то выступы вроде бородавок, которые двигались отдельно от основного ствола сами по себе, словно нюхали окружающее пространство. А вот на конце щупальца у твари было два крюка, как на лапах у пауков. Если сначала я принял кончик щупальца за того самого червя, то в тот же момент полезло ещё два, три… Всего вылезло шесть подобных щупалец, и только после этого появилась вибрирующая плоть, похожая на капюшон твари, которая точно так же была вся в шевелящихся бородавках, нюхавших воздух.

Наконец наружу вылезла весьма внушительная часть тела этого червя — огромная, белёсая, как трупный гриб, с кожей, которая пульсировала и переливалась, будто внутри текло что-то жидкое и горячее. У твари не было головы, только капюшон, из которого торчали щупальца и где-то в глубине жадно чавкали стрекочущие жвалы. Саму пасть видно не было, она скрывалась под капюшоном, но трущиеся клыки-челюсти издавали звук, чей скрежет вгрызался напрямую в нервы.

— Не двигаться, — выдохнул шёпотом жилистый «икринка».

Мы замерли все как статуи. Я даже дышать старался через раз, боясь, что воздух из лёгких выдаст меня. Червь замер тоже, его щупальца повисли в воздухе, трепеща своими бородавками. Щупальца суетливо искали добычу в тишине штрека. Всё больше и больше они продвигались в нашу сторону, потому что именно за нашей спиной ароматно разлагались трупы пауков — мы даже не успели отойти от них и на двадцать шагов. Судя по всему, червь их почуял, но сомневался, что именно эта цель ему нужна, поэтому вылезал из дыры медленно и постепенно.

Его щупальца были уже в метре от меня, когда я, наконец, увидел, что само туловище с капюшоном полностью вылезло из дыры в породе. Зулус рядом со мной замер так же неподвижно, рукой он взялся за рукоять ножа, но не вынимал его из ножен. Тварь продолжала ползти в сторону трупов пауков, при этом своими щупальцами всё ближе и ближе подбираясь к моему лицу, отчего я вовсе перестал дышать, боясь движением воздуха привлечь эту мерзкую тварь к себе.

И как раз в этот момент моё желание раствориться в тени, прижавшись к стене штрека, проявилось в полной мере, напомнив о том, что я не просто здесь нахожусь. Перед глазами дрогнул свет, обретая прозрачность знакомого интерфейса.

«Открыта возможность. Поздравляем, открыт навык: Базовая тень. Тактически оправданное применение базового навыка тень помогает развивать его. Скрытность даёт серьёзные преимущества перед противником. Используйте свои возможности».

Интерфейс «Трилистника», поначалу пустой, сейчас обрёл первые прозрачные знаки. В правом верхнем углу замерцала и растворилась в полупрозрачном виде циферка «1». Сразу под ней оказалась треугольная стрелочка, на которую, если мысленно нажать, выдвигалась надпись: «Тень».

Именно в этот момент щупальце, практически проехав в сантиметре от моего носа, продолжило движение в сторону стоящего за мной Зулуса. И, несмотря на серьёзную смертельную опасность, в этот момент мне перестало быть хоть какое-то дело до этого мерзкого червя. Причём я подспудно надеялся на умение «икринок» и Зулуса.

Но самое главное, я сейчас осознал — и это осознание дрожью выбивало мурашки по всей спине, — что магия действительно существует, и я могу прятаться в тени, просто вызвав это у себя в интерфейсе и нажав на эту иконку. Это же чудо! Я просто полыхал мурашками, и меня бросало то в жар, то в холод. Я с трудом сдерживал свой озноб, чтобы не обнаружить звуком своё присутствие.

Впрочем, как я понял, «икринки» и Зулус ждали главного — чтобы тварь полностью вылезла наружу. В этот момент я заметил, как коренастый лидер «икринок» бросил в яму гранату, едва хвост твари показался снаружи. Судя по всему, это была не совсем граната, а больше похоже на обычный взрывпакет, поскольку ни осколков, ничего такого не было. Но мощный взрыв толкнул червя ещё сильнее вперёд, отдаляя от спасительной норы. Щупальца в этот же момент резкими движениями разметались по всему штреку, выбили меня из тени, нашли Зулуса.

— Бой! — рявкнул коренастый, и тут же со всех стволов пули полетели в червя, разрывая ткань его капюшона. Насколько я понял, именно под капюшоном было его уязвимое место.

Зулус выхватил нож и перехватил буквально в сантиметре от своего лица удар щупальца, на конце которого были два уродливых крюка. Если бы он не остановил этот удар своим ножом, то крюки запросто могли вырвать ему глаза вместе с мозгом.

Я тоже выхватил свой нож, но так же ловко, как у Зулуса, у меня не получилось. Острые крюки на щупальце твари пробили рукав моего комбинезона, захватив меня за руку. После этого щупальце дёрнуло меня так, что я пропахал брюхом несколько метров в сторону другой стены штрека. Правой рукой я развернул свой «СКАР» и, воткнув ствол между бородавок в щупальце чуть пониже крюков, короткой очередью пропахал ему плоть, вырывая ошмётки.

Хлынула чёрная густая жидкость. В отличие от мерзкого трупного запаха пауков, здесь несло резким запахом аммиака, настолько едким, что защипало глаза. Зато у меня получилось отстрелить это щупальце, и я, обрадованный промежуточной победой, попытался кувырком назад вернуть себя в вертикальное положение.

Но радость моя была недолгой: обиженный червь отправил отомстить за своё пораненное щупальце другие три, которые всё ещё были свободны. Рукой с ножом, на котором всё так же висел обрубок щупальца, зажавший мою кисть, я встретил очередной удар червя. Второй же удар, словно ожидая, что я перехвачу его первое щупальце, червь нанёс в то же место, но и тут ему опять не повезло — дёрнув меня на себя, удар принял Зулус, длинной очередью превращая в кашу это щупальце.

Самое смешное, что то щупальце, которое он остановил первым, вырвалось вместе с его ножом и теперь пыталось вытащить из себя инородное тело, помогая себе другим щупальцем.

И тут мне всё-таки прилетело. Очередное щупальце с крюками прорвалось сквозь автоматную очередь Зулуса, разрывая на мне комбинезон от воротника до пояса и пропарывая две глубокие полосы по всему животу. Отступать мне было уже некуда, поскольку я и так прижался к стене. Выбирать в данный момент «тень», я так понимаю, было уже бессмысленно. Вспыхнула обидная мысль, что я ведь продержался первые пять минут, как и велела мне система, а теперь вторым ударом по проторённой дорожке в брюхо меня точно сейчас вскроет несущийся наконечник щупальца.

Но всё это время, занявшее от силы секунд десять, «икринки» не зря впечатывали весь свой свинцовый арсенал в капюшон твари. Что-то у неё под капюшоном лопнуло, щупальца затрепетали, обвалившись на землю грязными тряпками, и она стала медленно чёрной жижей растекаться по всему полу штрека.

— Нормальненько тебя заголило, — подёргав за нарезанный в полоску комбинезон, сказал Зулус. — Пенкой сам зальёшь или помочь?

— Справлюсь, — полез я в аптечку за тюбиком заживляющего состава.

Взрыв гранаты разворотил яму на всю ширину штрека. Коренастый недолго оценивал результаты боя, лишь коротко спросил, в норме ли мы, и дальше с серьёзным видом принялся за работу. Всё-таки, что ни говори, а война даже против тварей — это больше работа, чем война.

Вот и сейчас, пока я возился с залечиванием своих ранок и попыткой как-то восстановить комбинезон, чтобы он окончательно не свалился с моих плеч, «икринки» и Зулус затащили червя обратно в яму и пехотными лопатками ловко закапывали её, собирая разбросанную вокруг породу.

А я пытался осознать первый бой в новых для себя условиях.

«Что было бы, спустись я сюда один? — стучало в висках. — Без этих отчаянных икринок, без их слаженности, без Зулуса…»

Я представил: свой налобник, свой карабин, темнота, и из стены лезет эта тварь. Один выстрел — и она поймёт, где я. Одно движение — и эти щупальца схватят меня, сломают, сожрут. И никто не прикроет. Никто не крикнет: «Замри!». Никто не отвлечёт её на себя.

Я бы умер здесь, в этой грязной, вонючей норе, за сотни метров от солнца. И даже «Япошка» не подал бы сигнал. Потому что в игре — свои законы, и смерти здесь не игрушечные.

Эта мысль ударила меня под дых сильнее, чем вид червя. Я впервые по-настоящему понял, что значит риск. Не тот, теоретический, о котором говорил Кузьма, а настоящий — когда твоё тело сейчас, здесь, может стать кормом для слепого, пульсирующего ублюдка.

И всё же, магия стоила этого риска.

Следующие полчаса мы шли спокойным шагом, встречая по пути то дырки в земле, то дырки в стенах, а то и в потолке. Во всех этих местах, возле прорывов червей, вороньим отблеском засыхала их густая чёрная кровь. Но удивило меня поначалу не это, а то, что мы встречали патрулирующие свои участки тройки щучьих «икринок». Сначала я пару минут поломал голову, каким образом тогда получилось, что пауки оказались в штреке, который уже прошли другие патрули, но когда понял, что ответа самостоятельно не найду, плюнул на решение этой дилеммы.

— Зулус, — негромко позвал я, когда мы в очередной раз разминулись с патрулём.

— Опять вопросы? — демонстративно вздохнул Зулус, словно я его замучил бесконечными вопросами.

— А какого хрена пауки в уже зачищенных проходах? Мы же третью тройку встречаем.

Зулус хмыкнул и, не сбавляя шага, бросил через плечо:

— Грив, ты думаешь, эти твари по расписанию ползают? Черви новые норы роют, пауки в них и лезут. Зачистка — она, брат, как вода в колодце. Сегодня вычерпал, завтра опять полно.

— Логично, — буркнул я, хотя логика эта мне совсем не нравилась.

Дальше мы двигались уже без происшествий. Коренастый изредка поднимал руку, и мы замирали, вслушиваясь в тишину, но ничего, кроме капающей воды и отдалённого гула вентиляции, слышно не было. Где-то через полчаса передовой тощий «икринка» остановился так резко, что я едва не врезался ему в спину.

— Лава, — одними губами произнёс он. — Там они.

Мы подтянулись ближе. Впереди штрек расширялся, переходя в лаву — широкую выработку, где тускло поблёскивали бока горного комбайна. Именно за ним, судя по всему, и забаррикадировались шахтёры. Но прямо сейчас между нами и комбайном хозяйничали пауки. Двое карабкались по стенам, ещё один сидел прямо на рештаке, перебирая передними лапами. А за ними, в дальней части лавы, я разглядел знакомое белёсое шевеление. Червь. Уже наполовину просунувший своё тело через щель между комбайном и стеной.

— Крайний справа мой, — процедил коренастый. — Тощий — левый. Третий — твой, — кивнул он жилистому. — Зулус, прикрываешь, ежели червь полезет. Новичок, стой и не отсвечивай.

Я кивнул, хотя внутри всё закипало от обиды. Опять «не отсвечивай». Но спорить не стал.

Коренастый выдохнул и шагнул вперёд. Двенадцатый калибр рявкнул так, что эхо прокатилось по всей лаве. Первый паук, не успев даже повернуть голову, получил заряд в брюхо и, перевернувшись, засучил лапами в воздухе. Тощий всадил очередь во второго — тот спрыгнул со стены, но уже мёртвым рухнул на землю. Третий попытался уйти в сторону, однако жилистый, словно предугадав его манёвр, встретил тварь короткой очередью прямо в морду. Паук задёргался, ослепший и дезориентированный, и тогда Зулус, сделав шаг вперёд, двумя выстрелами вскрыл ему брюхо.

Червь, почуявший свежую кровь, зашевелился активнее. Его щупальца, скребя по металлу комбайна, потянулись в нашу сторону.

— Не дайте ему вылезти! — крикнул коренастый.

И тут началась та самая работа, которую я уже видел. «Икринки» ударили одновременно, целясь под капюшон твари. Червь дёрнулся, его щупальца забили по стенам, выбивая каменную крошку, но свинец делал своё дело. Спустя несколько секунд тварь обмякла и чёрной лужей растеклась по полу. Разлившийся запах аммиака подтвердил гибель твари.

— Чисто! — выдохнул тощий.

— Есть там кто живой?! — рявкнул коренастый в сторону комбайна.

Из-за махины сперва показалось чумазое лицо, потом второе. Двое шахтёров. Один, с безумными от пережитого глазами, вцепился в кусок цепи, которой отбивался от щупалец червя. И только высветив своим налобником трупы всех тварей, выдохнул и обессиленно опустился на колени.

— Свои, свои… — забормотал он. — Мы уж думали, всё… Третий раз вы суетесь, а этих тварей всё больше. Там ещё этот… — он дрожащим пальцем показал куда-то за комбайн, — червяка здоровенный, но вы его, кажись, положили.

— Где третий? — перебил коренастый.

Шахтёр переглянулся со своим товарищем и как-то сразу сник.

— Там, — махнул он рукой. — Лежит. Ему не помочь.

Мы прошли за комбайн. Под куском брезента лежал человек, укрытый почти с головой. Брезент ходил ходуном, словно под ним что-то живое пыталось выбраться наружу.

— Давно он так? — спросил Зулус.

— Часа три уже, — ответил второй шахтёр, заикаясь. — Эти твари, прежде чем мы успели спрятаться… Они одну из этих… как её… В спину ему засадили. Мы сначала думали обойдётся, а потом глядим — у него под кожей шевелится. Сперва мелко, а сейчас вон бугры какие.

— Наездники, — мрачно сплюнул коренастый. — Любят они так. Яйца в тело, личинки жрут изнутри, а человек вроде как живой. Но это иллюзия. Внутри уже всё — каша.

Он шагнул к шахтёру на брезенте и одним движением сдёрнул ткань. От увиденного у меня к горлу подкатил ком. Лицо парня было бледным, почти серым, но он ещё дышал. А вот спина… Под грязной изорванной робой ходили ходуном крупные бугры. Один из них прямо на моих глазах лопнул, и в прореху показалась белёсая головка личинки с чёрными точками будущих глаз.

— Фу, пакость-то какая, — выдохнул Зулус.

— Очнётся? — тихо спросил я.

— Ему уже не помочь, — коренастый говорил спокойно и даже буднично. — Он уже не человек. Просто оболочка, которую доедают. Ты уже не человеку в глаза смотришь, а в то, что эти твари оставили.

— Осмысленный взгляд у него! — от ужаса пожираемого заживо человека, я с усилием хватал сухими губами кислый от аммиака воздух.

— С яйцами наездники вкидывают галлюциногены, так что это не его взгляд, а отблеск той иллюзии, что выдал мозг под дурью. Так что самое милосердное…

Коренастый не договорил. Он достал пистолет, приставил к виску шахтёра и нажал на спуск. Тело дёрнулось и затихло.

— Прости, брат, — тихо сказал один из спасённых шахтёров, отворачиваясь.

— Отойдите, — приказал коренастый.

Он достал флягу с горючей смесью и щедро плеснул на тело. Запахло керосином. Чиркнула зажигалка, и через секунду труп вспыхнул. Пламя загудело, и почти сразу раздался мерзкий, пронзительный писк. Кожа на спине лопнула сразу в нескольких местах, и оттуда полезли десятки маленьких белёсых паучков, ещё не обретших твёрдую шкуру. Они корчились в огне, сворачиваясь и лопаясь, распространяя вокруг зловонный, сладковатый смрад горелой плоти и чего-то ещё — едкого и тошнотворного.

— Нежные они, пока шкура не затвердела, — задумчиво произнёс Зулус, глядя на костёр. — Потом таких уже не взять.

— Вот для этого и жжём, — подытожил коренастый. — Иначе они расползутся, и завтра здесь будет ещё один выводок. А нам оно надо?

Я молчал. В горле першило от дыма, а перед глазами всё ещё стояло лицо того шахтёра. Живое и мёртвое одновременно. Я понимал, что коренастый прав, но легче от этого понимания не становилось.

— Всё, уходим, — скомандовал коренастый. — Парней этих с собой берём. И побыстрее, пока на запах жареного новые гости не пожаловали.

Мы двинулись обратно. Спасённые шахтёры, спотыкаясь от усталости, брели между мной и Зулусом. Я бросил последний взгляд на догорающий костёр за комбайном, проклиная систему за такой финал «песочницы».

Глава 5

Чем отличаются шахтёры от бойцов? Да почти ничем, кроме своей неуёмной хозяйственности. Вот и сейчас — едва отошли от ужаса рвущегося к ним червя, едва перестали трястись руки, как они вспомнили про победитовые зубья, целый мешок которых остался в соседней лаве. Именно возле бокового штрека, ведущего к той лаве, они и остановились.

Лучи налобников плясали на мокрых стенах, выхватывая из темноты то ржавый крепёж, то блестящие потёки подземной воды. Где-то капало — размеренно и гулко, словно отсчитывая секунды нашего промедления. А ещё дальше, в глубине шахты, раскатисто ухали выстрелы. Эхо дробило их, множило, и казалось, что бой идёт сразу со всех сторон — может, другие «икринки» наткнулись на выводок, а может, «егорушкины» зачищали свой участок.

— Надо бы в соседней лаве забрать инструмент, — кивая на боковой штрек, объявил один из шахтёров. Голос у него был ещё хриплый после пережитого, но звучал на удивление твёрдо.

Коренастый аж споткнулся на месте. Остановился, медленно обернулся, и в свете налобника я увидел его лицо — смесь крайнего изумления и раздражения.

— Да вы что, мужики? — он даже не спросил, а выдохнул. — День-два — зачистим всю шахту, и вернётесь нормально к работе.

— Не, ребят, не… — второй шахтёр, грязный, с рассечённой бровью, замотал головой. — С нас начальство три шкуры сдерёт за эти зубья. Это же победит! Там каждый зубчик — как моя зарплата!

— Вы там чуть не сдохли! — вдруг рявкнул Зулус, и я вздрогнул от неожиданности. — Вас только что из-под червя вытащили, а вы про железки свои?!

— Так ведь… спросют же, — почти жалобно пробормотал первый шахтёр, но взгляд у него был упрямый, какой-то даже обречённый. — Мы ж люди подневольные. Скажут: «Почему инструмент бросили?» А что мы ответим? Что пауков испугались?

Где-то в глубине опять прокатилась эхо автоматной очереди. Все невольно повернули головы в ту сторону, прислушиваясь. Капли срывались с потолка и разбивались о каску коренастого — тихий, сводящий с ума ритм. Я смотрел на шахтёров и не мог понять: это глупость, смелость или просто привычка? Человек, заглянувший в пасть червя, пять минут спустя торгуется за мешок резцов. Словно это не жизнь, а смена, и отчитаться перед начальством страшнее, чем умереть.

— Вы хоть эхо слышите? — коренастый мотнул головой в сторону выстрелов. — Там, может, пацаны кровью умываются, а вы — «победит»!

— Так мы быстро! — встрял первый шахтёр, и в его глазах, выхваченных лучом налобника, блеснула почти молитвенная надежда. — Заскочим, схватим мешок — и назад. Тут всего-то метров тридцать! Вам же эти твари на один зуб.

Он уже тянул «икринок» в сторону бокового штрека, словно забыв, что ещё час назад сидел, зажавшись за комбайном, и молился неведомо кому. Я переглянулся с Зулусом. Тот только покачал головой и пробормотал себе под нос что-то про «хозяйственных смертников».

Свод пещеры снова отозвался далёким автоматным эхом. Мерцающий свет налобников метался по стенам, как нервный пульс. А капли всё падали — монотонно, равнодушно, будто отсчитывая чьё-то неумолимо утекающее время.

— Как определить этот ваш мешок с победитом? — обратился к мужикам Зулус и, не дожидаясь ответа, тут же обернулся ко мне, поправляя неловко сидящий комбинезон, который я затянул в месте разреза шнурком.

— Ты хочешь вдвоём сгонять за этим мешком? — догадался я о решении Зулуса.

— Эти грешные смертники никогда от нас не отстанут, пока не залезут туда. А нам нужно их спасти, это наша главная задача. — Зулус стряхнул с меня невидимые пылинки.

— Есть у них такое! — подтвердил коренастый командир «икринок». — Мы их выведем, не переживайте.

Наконец один из шахтёров очнулся от понимания ситуации: кто-то пойдёт за их мешком самостоятельно, а им придётся всё-таки продолжить выходить на-гора.

— В грузовом отсеке там шторку отодвигаешь, и ящик такой, серый брезент с двумя кожаными ручками и усилением кожаными лентами. — Шахтёр болезненно шикнул, вытирая грязным пальцем рану на брови.

— Дождитесь нас тогда наверху, — сказал Зулус и, развернувшись, пошёл в сторону бокового штрека.

— Да уж, знамо дело, без струмента никуда не уйдём, — подтвердил другой шахтёр.

— Ты рану промой да пеной залепи. А то может случиться, что зря тебя спасали. — Коренастый дёрнул за рукав шахтёра, требуя идти с ним на выход, а нам с Зулусом коротко бросил: — Удачи.

Мы с Зулусом двинулись к боковому штреку. Сначала пришлось протискиваться между покорёженными стойками крепи, затем проход сузился настолько, что мы опустились на четвереньки. Здесь было темно и душно, лучи налобников выхватывали из мрака шершавые стены, покрытые чёрной копотью и влажными потёками. Под ладонями хрустела мелкая порода, осколки впивались в колени даже сквозь ткань комбинезона.

«Перчаток нет, да и наколенники, как бумага!» — раздражённо буркнул, когда особенно острый осколок породы едва не распорол кожу. Где-то над головой с сухим треском осыпалась крошка, и я невольно вжимал голову в плечи, ожидая, что свод вот-вот рухнет.

Зулус полз первым, его ботинки мелькали впереди, сбивая вниз мелкие камешки. Дышать приходилось ртом — в воздухе висела густая взвесь пыли, от которой першило в горле. Каждый выдох отдавался в тесном пространстве гулким эхом. Иногда порода под нами проседала с неприятным скрежетом, и тогда мы оба замирали, прислушиваясь. Но треск стихал, сменяясь лишь тихим звоном падающих капель, и мы ползли дальше.

Так, метр за метром, мы одолели самую узкую часть. Проход начал расширяться, и вскоре я смог подняться сначала на одно колено, а потом и в полный рост, упираясь руками в холодный, липкий от подземной влаги камень. Впереди забрезжил отражённый свет — это был отблеск наших же налобников от металлических бортов комбайна.

Наконец мы выбрались в соседнюю лаву. Здесь было тихо, только где-то сзади, из оставленного нами штрека, доносился едва слышный стук падающих капель. Комбайн стоял чёрной глыбой, и, судя по всему, именно в его грузовом отсеке шахтёры и оставили тот самый мешок.

Мешок действительно выглядел как ящик, а весил, как сундук с пиратскими сокровищами. Тяжеленный, зараза. Поначалу нам пришлось даже вдвоём с Зулусом его тащить, но всё бы ничего, однако на обратном пути нас встретил всё тот же низкий боковой штрек.

— Да чтоб все бесы, демоны, духи и боги прокляли жадность этих чумазых колупателей земли! — с силой выдернул мешок за ручку Зулус, когда оказался в широком месте штрека.

Выдернул так, что я, толкавший мешок изнутри, лишился опоры и плюхнулся лицом в землю. И без того набитый пылью рот забился ещё сильнее, когда я попытался в этот момент вдохнуть.

— Потише не мог?! — отплёвываясь, спросил я у Зулуса. — И вообще, такие злобные вещи в адрес людей говорить нельзя, они же честные работяги.

— Да были бы они нечестные, я бы им эти победиты в одно место засунул, чтобы они бегали и бренчали железками. — С гулким шумом Зулус высвободил забитый нос, прочистив поочерёдно одну ноздрю и вторую.

— Так это ж не их вина, им начальство сказало — вот они и исполняют. — Я сморщился от негодования: и от поведения начальства, и от слепой покорности шахтёров. А ещё сильно зачесалась кожа, которая активно заживала под пенкой.

— Да я и сам на стороне мужиков. Это только их жадность проклинаю. Ну, надо же какое-то понимание иметь. Лучше бы они смелости понабрались и послали начальство само забирать эти победиты. — Зулус резко смахнул рукавом под носом, размазав чёрные выделения по всей щеке в виде залихватской запятой.

Мы уже подходили к подъёмнику, и я видел, как «икринки» вернули клеть обратно. Это значило, что они уже успели и подняться, и отправить её назад.

— Ну и нормально сходили, можно было не переживать и вместе всем возвращаться. — Смахнул пот с лица Зулус.

— Судьба — такая засранка: не знаешь, где пинок под зад получишь. — Не согласился я с напарником.

И тут же проклял свой язык, который, как помело, только чертей зовёт.

Словно в замедленной съёмке, я видел, как паук, затаившийся на стене проходки, уже выставил своё жало. То самое, в котором, как я понял, и были личинки. Я сразу представил, что случится, воткни он это жало Зулусу в спину. Точно так же, как тому несчастному шахтёру со стеклянными глазами. У меня перед внутренним взором пронеслась картина: костёр, лопающаяся кожа, десятки белёсых личинок, корчащихся в пламени, и зловонный смрад горелой плоти. Только теперь на месте шахтёра я видел Зулуса — его лицо, его тело, охваченное огнём, сжигающим не просто оболочку, а то, что от него осталось. Меня захлестнула волна отвращения и ужаса, смешанная с такой злостью, что пересохло в горле. Ну уж нет. Только не это. Лучше я сам сгорю, чем буду смотреть, как горит он.

Одновременно со всем этим я поднимал свой «СКАР», а другая рука тянулась к предохранителю. И несмотря на то, что всё это должно было занять полсекунды, я понимал: не успеваю. Крикнуть не было сил — горло сжало так, словно его перехватили стальной удавкой. И тогда я из какой-то последней надежды выдохнул мысль в сторону этого паука: «Уходи прочь! Ты будешь убит!»

Жало продолжало лететь к шее Зулуса. Ровно в то место, где воротник слегка отходил и маячила тёплая человеческая кожа — та самая, под которую паукам так приятно втыкать своих личинок.

Но произошло действительно невероятное.

У меня перед глазами появилась системная запись:

[Вы активировали основу ментального воздействия. Вам доступен первый уровень простых ментальных заклинаний.

Определите, какое ментальное внушение вы желаете применить].

«Мне нужно только его отпугнуть, а потом я добью его из автомата», — мысленно успел ответить я системе.

И она поняла это как применение ментального взаимодействия «Страх». А в уголке интерфейса у меня появилась ещё одна вкладка — рядом с «тенью» проявилась иконка мозга.

Этого воздействия хватило, чтобы паук дрогнул буквально на секунду. Но именно этой секунды мне хватило, чтобы поднять автомат и выпустить длинную очередь в его брюхо. Брызги жёлтого цвета, переливаясь в свете налобника, с шипением заляпали всю спину и шею Зулусу.

— Твою ж!.. — Зулус, не тратя времени, рванул с себя комбинезон, едва не оторвав молнию. — Желудочный сок! Он же теперь всё проест!

Он быстро сбросил тлеющую от кислоты ткань на землю, оставшись в одной майке, и судорожно стянул с шеи всё, что туда попало. Комбинезон шипел, пузырился, по нему расползались тёмные дыры. Зулус, морщась, потёр обожжённое место ладонью и выдохнул:

— Ну, ты, Грив, вовремя. Ещё б мгновение — и этот гадёныш угостил бы меня своим «подарком» под кожу. Шустрая тварь. Не знаю, как ты его опередил, но… Спасибо, брат.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде на секунду мелькнуло что-то тёплое, почти братское. Потом он вернулся в себя прежнего, хлопнул меня по плечу и усмехнулся:

— Буду знать, что ты умеешь не только падать мордой в пыль.

— Да ты умеешь рассыпаться в благодарностях, — язвительно буркнул я, чувствуя, как отпускает дрожь.

— Ладно, потом разберёмся. Надо убираться отсюда, пока остальные твари не сбежались на запах жареного.

Он подхватил мешок за одну ручку, я — за вторую. Тяжесть вновь легла на плечи, но сейчас казалась почти невесомой. Мы зашагали к клети, оставляя позади дымящийся на полу комбинезон и расползающуюся жёлтую лужу. Где-то вверху, над нашими головами, всё так же монотонно капала вода, отсчитывая шаги до подъёмника.

Как только клеть щёлкнула затвором и двери открылись, нас первыми радостно встретили шахтёры, буквально выхватив у нас мешок. Первым делом головой в мешок нырнул тот самый, с разбитой бровью, на которой уже запеклась пенка. Через несколько секунд он вытащил наружу свою счастливую физиономию и выдал:

— Ну, слава богу, всё на месте.

— Ты обалдел, чумазый? — Зулус даже шагнул назад, чтобы ненароком не влепить леща этому шахтёру. — Мы вас спасаем, потом, рискуя жизнью, вытаскиваем какие-то никому не нужные железки, а ты ещё нас умудряешься обвинить в том, что мы могли украсть какую-то твою деталь.

— Всё правильно, — я одобряюще похлопал по плечу шахтёра. — Скорее всего, ты с Зулусом в одной школе благодарности учился.

В воздухе повисла нелепая напряжённость с едким привкусом недоразумения. Другой шахтёр сделал попытку снять это напряжение.

— Да не, то не про вас. Мы, пока вас ждали, тут думали, что не все зубцы в мешок убрали, — шахтёр замялся, подбирая слова. — Это ж на замену. Покуда вы шахту будете чистить, нам новые зубцы на комбайн сделают. А если хоть одной не будет хватать, то и в ремонт не примут.

Зулус угрюмо зыркнул на шахтёров, но ничего не ответил. Вместо этого он подхватил меня под локоть и потянул в сторону машины Митьки.

— Пошли, пополняшек возьмём, да нам за новым заданием нужно идти уже.

— Новое задание — это неплохо, но хотелось бы, может, пообедать, — в такт моим словам заурчал голодный желудок.

А всё потому, что буквально в нескольких метрах от машины Митьки уже стоял грузовик с полевой кухней. Из его распахнутого борта валил густой пар, смешиваясь с запахом жареного лука, мяса и каких-то пряностей — такой наваристый, щекочущий ноздри дух, что у меня аж слюна во рту скопилась.

Вокруг кухни прямо на земле, скрестив по-татарски ноги, сидели шахтёры и усердно наминали ароматно дымящийся плов. Огромные алюминиевые ложки мелькали, как экскаваторные ковши, загребая рассыпчатый рис с кусками мяса. Кто-то дул на обжигающую еду, кто-то смачно чавкал, не обращая внимания на грязь и усталость. А один, прикрыв глаза от наслаждения, медленно жевал и едва не мурлыкал, как сытый кот. Пар от котла поднимался к низкому небу, смешиваясь с жаркой пылью, и всё это выглядело до того мирно и аппетитно, что мелодия кишок зазвучала в ритме «престо».

— Вот же гады, не могли чуть дальше свою кухню поставить! — Зулус жадно сглотнул голодную слюну, и я буквально увидел, как у него на скулах заходили желваки. — Ну уж нет, нас так просто не соблазнишь. Против тварей нужно быть голодным и злым.

— Пожалуй, соглашусь, но как же они соблазнительно перебирают своими ложками.

Зулус отвернулся с таким трагическим выражением лица, что я едва не рассмеялся, несмотря на урчащий живот. Мы подошли к машине Митьки. Здесь царила своя, особая суета: бойцы проверяли магазины, щёлкали затворами, кто-то перематывал шнурки на берцах, сидя на подножке. В воздухе висела смесь запахов оружейной смазки, пота и сырой породы. Мы быстро поменяли пустые магазины на полные, сменили аккумы, и Зулус потянул меня в сторону штабной палатки.

По мере приближения к штабу суета только нарастала. С момента, как я спустился в шахту, добавилось и людей и машин и палаток. Люди сновали туда-сюда, как муравьи в разворошённом муравейнике. Связист с катушкой провода на плече бежал куда-то, придерживая каску. Два офицера в распахнутых бушлатах склонились над картой, разложенной прямо на капоте УАЗика, и что-то горячо обсуждали, тыкая пальцами в пометки. Среди этой армейской суеты группы «егорушек» и «икринок» выглядели чужеродно. Зато стало понятно, что именно вмешательство этих молодых ребят спасло кучу шахтёров до приезда армейской нескорой.

Где-то трещала рация, сквозь помехи прорывались обрывки докладов: «...третий сектор, боезапас на исходе...», «...нужна эвакуация раненых...». Пахло бензином, нагретым металлом и тревогой. Возле палатки санитары в синих комбезах тащили носилки с раненым икринкой, его забинтованная рука свешивалась, и на бинте расплывалось тёмное пятно. Я даже поёжился, представив тварь, нанёсшую эту рану. Холод нервов поддавил на клапан снизу.

— Схожу, отолью хоть, раз поесть не удалось, — сказал я Зулусу и направился в сторону синенькой кабинки биотуалета, одиноко стоявшей в стороне от всей этой суеты.

— А если бы поел, то пришлось бы и личинку отложить, — заржал было Зулус, но, вспомнив про других личинок, нервно потёр шею.

Зайдя в кабинку, я не успел даже расстегнуть ширинку, как передо мной раскрылся интерфейс.

[Поздравляем, вы прошли ознакомительную программу "Песочница"]

— Тьфу ты! Я уж и забыл, что это всего лишь игра, а так всё было натурально. Вы уж давайте в следующий раз не такие душераздирающие убийства демонстрировать.

[У нас всё натуральное — это проекции различных мультивселенных. Игрок помещается в ту среду и в то время, которое даёт возможность для проявления его истинных черт характера. Все эти дополнительные характеристики, которые вы развиваете в себе, сторонний наблюдатель фиксирует как "магию". Ознакомительный уровень "Песочницы" помогает нам определить ту дальнейшую среду, к которой вы готовы психологически и физически]

— Подожди, получается, что Зулус — он настоящий? И если бы меня не было в этой игре, то паучиха отложила бы в него яйца, и он бы мучительно умер?

[Вероятность подобной гибели Чернобровина Никиты Васильевича, известного по прозвищу Зулус, около трёх-пяти процентов. Для обладания стержневым влиянием на развитие веток вероятностей необходимо куда большее силовое воздействие]

— Понятно. Получается, Чернобровин Никита Васильевич меня сейчас ждёт для получения последующего задания, а я в непонятном нигде завис с тобой.

[Ознакомительный уровень "Песочница" закончен, подборка основного испытания завершена.

Ваше первое задание — держать оборону крепости в составе структурного подразделения как минимум на одни сутки дольше, чем в иных ветках реальности мультивселенной]

— Отлично. Что за крепость? Сколько всего суток она должна продержаться?!

Вместо ответа интерфейс погас. Меня выплюнуло в новой локации. Я уже не в синенькой кабинке биотуалета, а упираюсь лбом в красную кирпичную стену. Справа от меня — первые проблески солнца, а позади рвутся мины и снаряды, осколки кирпичей влетают в стену над моей головой.

Глава 6

Я помню каждый миг, что был, я знаю точно, что грядёт.

В моей жизни не так часто удавалось почитать книги, да и фильмов я смотрел не особо много, особенно про войну. А всё потому, что когда ты растёшь среди разрывов снарядов, жужжания дронов и бродячих банд мародёров, то как-то не тянет в свободное время читать книги и смотреть фильмы про то же самое. И всё-таки какое-то понимание древних войн у меня в голове было. Поэтому, когда система предложила оборонять какую-то крепость, в моём воображении тут же возникла зубчатая твердыня: со стен льют горящую смолу, а на нас лезут по штурмовым лестницам угрюмые бородатые мужики в остроконечных и рогатых шлемах.

А тут вдруг — на тебе. Как же мне защищать крепость, когда вокруг рвутся снаряды и мины, для которых крепостные стены вообще не препятствие?

Я кинул взгляд на местность, проводя оперативную рекогносцировку. Передо мной блестела на утреннем солнце река. За рекой — небольшая крепость, такие на Руси ещё называли детинцем. С этой стороны, как я понял, шли продолжения других укреплений. Снаряды лупили особенно серьёзно по переправам — мост слева и ещё один, далеко справа.

Приоткрыв деревянную створку двойной двери, из глубины дома выглядывала короткостриженная любопытная голова, без признаков агрессии. «Свои!» — оценил я персонажа. Напротив того дома, в чью стену я упёрся лбом, стояла небольшая будочка — не то вентиляционная, не то трансформаторная — но зато она была тоже кирпичная и отлично могла защитить меня от осколков, летящих со стороны реки.

Воздух был пропитан пороховой гарью, смешанной с запахом сырой земли и нагретого на солнце кирпича. Где-то совсем рядом, за стеной, коротко и зло простучала пулемётная очередь, ей ответил далёкий, раскатистый разрыв. Над рекой висел лёгкий утренний туман, который быстро рвали на части дымы от пожаров.

Не успел я занять удобную позицию, как рядом со мной плюхнулся худощавый молодой парень, лет на пять меня постарше. С той самой любопытной головой-ёжиком.

— Ха-ха, ну здорово, ходок. А тебя что, ещё не оформили? — потеребил парень мою рубашку.

Я тут же оглядел себя. Оказалось, я уже не в том потрёпанном комбинезоне, а в какой-то простой льняной рубахе светло-серого, даже ближе к бежевому, цвета. На мне были простенькие бесформенные штаны и ботинки, поверх которых кто-то вывернул носки. Явно без верхней резинки. Странные носки, однако. И ещё подтяжки! Вот это анахронизм, удивился я, щёлкая резинками подтяжек.

Сам же парень оказался одет в рубаху, похожую на мою, но скорее ту, которую в этих краях, наверное, называли исподней. Вместо штанов у него были не то пижамные, не то больничные портки, а на ногах красовались причудливые тапки в цветочек. Видок у него был тот ещё: лицо бледное, нездоровое, под глазами залегли тени, но держался он бодро и даже весело.

— В каком смысле ходок? — уточнил я на всякий случай.

— Так в этом же смысле, — он указал рукой на здание, от которого я только что переместился. Над дверью красовалась большая табличка: «Кожно-венерологическое отделение. Госпиталь Брестской крепости».

— Нет, спасибо, у меня с этим всё хорошо. Я здесь с другой целью, — я как-то внутренне и физически немного отстранился от этого человека, больного неприятными болезнями.

Парень, заметив мою реакцию, только хмыкнул, но обижаться не стал. Он оглянулся на разрывы, прищурился и вдруг сказал с какой-то странной, почти детской улыбкой:

— Ну, раз с другой целью, значит, вместе воевать будем. А то я тут уже весь извёлся, пока своих дождался.

— К своим выходить надо, а не дожидаться. — Я кивнул на вход в кожвендиспансер, откуда только что выбежал этот пациент. — Остальных нужно забрать и идти туда, где сборный пункт.

— Дак некого забирать там. Митяй и Егорка, а они оба с облезлыми копытами лежат. Они с кожаной болезнью, не по любовной части. — Парень даже выпятил грудь, словно стыдной болезнью можно гордиться.

— Это что, на все два этажа три пациента? — я даже удивился.

— Дак воскресенье же, — уверенно выдал мне парень, словно я мог понять, как связано воскресенье с отсутствием больных. — Ты вон и сам по гражданке-то переоделся.

— Так я и есть гражданский. Мне семнадцать лет всего.

— Эвона как? А глаз-то с подводкой, будто с угольного карьера аль шахты. Стал быть, не местный. Я-то к тебе с пониманием. А вот особисты вопросы начнут задавать. Ты как тут, на острове, в укреплении оказался, гражданский?

— Пусть задают, лишь бы родину защищать не мешали.

— И то верно. Мне-то по уставу положено бороться со шпионами и диверсантами. Причём непримиримо.

— Вот с диверсантами и шпионами будешь бороться. А я пришёл вам помочь против злобных оккупантов.

Сам же в этот момент лихорадочно вспоминал, куда меня забросило, что за крепость и кто на неё нападает. А тут ещё грохот вражеской артподготовки. Калибры, судя по звуку, работали довольно-таки серьёзные. Вот только в ответ почему-то с нашей стороны артиллерия не била вовсе. Так продолжалось ещё минут пятнадцать, пока удары не пошли на спад. В воздухе висела густая взвесь пыли и пороховой гари, она оседала на губах горьковатым привкусом и заставляла щуриться. Над дальним берегом поднимались столбы дыма — чёрные, маслянистые, лениво расползавшиеся в утреннем небе. Пахло палёным деревом и чем-то едким, химическим.

— Нужно бежать на точку сбора. Где она у вас, ты же знаешь? — обратился я к пареньку, который с любопытством, высунув голову из-за угла нашей будочки, рассматривал мост в сторону крепости.

— Бабы с дитями побежали по мосту. Всё-таки не добили, — доложил он обстановку, не отрывая взгляда от переправы.

— Значит, сейчас будет наступление, сразу после арты. — поторопил я его с принятием решения.

— Да откуда я знаю, где точка сбора? Мой батальон на учения ещё в четверг вывели.

— Тогда, может, за бабами в крепость? — предложил я ему вариант.

— Давай лучше в школу. Там и оружейка есть, и, может, кто из командиров остался на острове. Пущай у них голова болит. — Парень привстал и вытянул руку, указывая направление. — Туды.

— Веди, — я любезно предоставил ему возможность бежать впереди.

— А меня Сёмкой зовут. Красноармеец Бримейстер. Не немец! — зачем-то сделал он особый акцент на своей фамилии. — Барон наш под Гомелем свою фамилию всем давал, кто в город подавался. Прадед Бримейстером так и стал. А мне ужо от тятьки досталось.

— Грив. Гривень Шаталин, — в свою очередь представился я.

— Хм, — кратко прокомментировал Семён. Он протянул было руку, но тут же отдёрнул, заметив мою реакцию.

Лёгкой трусцой мы перебежали прямо по траве к узкой свежезаасфальтированной дороге. Утреннее солнце уже поднялось выше, и его лучи путались в дыму, делая всё вокруг каким-то желтоватым, нереальным. Со стороны реки тянуло сыростью, смешанной с запахом развороченной земли. Где-то за деревьями гулко ухнул ещё один разрыв, и над кронами взметнулись комья грязи.

Когда мы пробегали мимо длинного здания, из окна второго этажа высунулась строгая девица в белой косынке и жёстким голосом остановила наше бегство:

— Бримейстер, ты опять режим нарушаешь?!

— Вера, да мы в школу на сбор! — попытался оправдаться Семён.

— Уже объявили эвакуацию, Бримейстер! Всех пациентов и персонала! Ты должен находиться у себя в палате! — продолжала настаивать на соблюдении правил медсестричка.

— Болезнь Семёна не мешает ему воевать. Вы уж извините, девушка, но нам пора, — подтолкнул я Семёна в спину, и мы снова ускорились.

Вот человек: вокруг взрывы, битвы кипят, сам от срамной болезни лечится, а всё туда же — с женщинами заигрывает.

Позади рявкнул ещё один разрыв — теперь ближе, и по крышам застучали комья земли и мелкие осколки. В ушах стоял противный, нарастающий звон, а виски сдавило, будто на голову надели тугую повязку. Я старался дышать ровно, но воздух был горячим и вязким от пыли.

По дороге мы догнали двоих: один заметно хромал, второй придерживал его за локоть. Оба были в небрежно наброшенной полевой форме, с грязными от копоти лицами.

В этот момент меня словно настигло озарение. Брестская крепость — это же знаменитая история Великой Отечественной войны. А увидев форму бойцов, я понял, что это именно та самая ситуация сорок первого года. И хотя эту войну мы особо не изучали в школе — всё-таки Глобальная Война Последнего Пепла для нашего поколения была куда важнее — такие моменты, как Брестская крепость, Курская дуга, сражение за Москву, нам вкратце давали. Поэтому я кое-что немножко знал. Насколько это вообще было возможно при онлайн-образовании. Вот только из дат помнил 1941-1945 — начало и конец.

У сержанта и красноармейца мы выяснили, что они идут не к школе, а к штабу. Но нашу идею отправиться именно к школе они одобрили.

— Коли не будет там никого из командиров, то тогда тоже к штабу подтягивайтесь. Где-то же должен быть хоть один дежурный командир, — дал нам указание сержант и похромал направо, а мы побежали по дороге дальше, вперёд.

От штаба, куда пошли те двое, к госпиталю уже везли на лошадиных повозках раненых. Я удивился, силясь понять в какой момент после начала штурма крепости меня закинули.

Впереди, за деревьями, уже виднелось двухэтажное здание школы. Его стены были местами выщерблены осколками, но само строение пока держалось. Вдалеке, за рекой, нарастал далёкий гул моторов — пока едва различимый, но от него почему-то становилось особенно тоскливо.

Суета началась метров за полста до входа в школу. Правое крыло здания активно разгоралось, и густой чёрный дым, подсвеченный утренним солнцем, лениво валил вверх, оседая на листве ближайших деревьев. Человек десять в такой же допотопной форме сорок первого года бегали с вёдрами к ближайшему прудику через дорогу. Цепочка растянулась, люди передавали вёдра из рук в руки, расплёскивая воду себе на сапоги. Крупный красноармеец, оседлав, словно коня, стремянку, принимал вёдра и одним мощным рывком выплёскивал содержимое в окно второго этажа. Пламя на мгновение приседало, шипело, но тут же выхлёстывало обратно, будто назло.

У входа то появлялся, то снова пропадал внутри человек с командирскими повадками и, вероятнее всего, командирскими же петлицами на выгоревшей гимнастёрке. Выглядел он достаточно молодо — лет двадцать пять, не больше. Скуластое, обветренное лицо, коротко стриженные русые волосы, взгляд цепкий и злой. Гимнастёрка на спине уже потемнела от пота, ремень туго перетягивал талию, а на боку висел планшет, по которому он то и дело постукивал ладонью, отдавая распоряжения. Если бы я ещё разбирался, что означают его петлицы, то узнал бы, какое у него звание. А командовал он ни много ни мало выгрузкой из оружейной комнаты: винтовок, пулемётов и цинков с боезапасом. Красноармейцы, пыхтя, таскали ящики, складывая их прямо на газон возле крыльца.

— Кто такие? Почему не по форме? — с места в карьер встретил он нас жёстким вопросом.

— Так я из больнички, а… — начал было Семён.

— Кто такой, я спрашиваю? Оправдываться будешь на трибунале, — прервал растерявшегося Семёна командир.

— Так я это… Красноармеец Бримейстер. А это Грив — гражданский он. — Вытянулся стрункой Бримейстер.

— Вот это номер. Тут провокация похлеще войны. Появляются двое: один расхристанный красноармеец с подозрительной фамилией и такой же подозрительный гражданский. Ты что делаешь на территории военной части? — уже повернувшись ко мне, перенёс гнев командир.

— Разрешите доложить, товарищ командир, при первых звуках бомбардировки принял решение защищать родину в составе рядов Красной армии, — эту формулировку я сообразил придумать, пока командир орал на несчастного Сёмку.

— Интересно девки пляшут! А родители-то твои где? Они в курсе, что ты тут родину собрался защищать? Тебе хоть девятнадцать есть?

— Так со средним образованием и в восемнадцать берут. А Грив-то он смышлёный. Ищо фамилия моя от барона ток, сам я не немец, — влез со своим комментарием Семён, подталкивая меня локтем, чтобы я не называл свой настоящий возраст, наверное.

— Я серьёзно, парень, — с жалостью окинув взглядом Семёна, командир обратился ко мне. — Не хватало, чтобы к вечеру твоя мамка прибежала и хворостиной тебя тут гоняла. Защитник.

Хоть я и мало что помнил про эту войну, но я помнил главное: она была чудовищная и кровавая, и воевали все. Как и в наше время — совсем молодые, пятнадцать-шестнадцать лет, а то и младше. Ну, и ещё одно осознание пришло ко мне: это самое начало войны, и люди ещё не поняли, что это действительно война, а не какая-то провокация, как промелькнуло где-то в разговоре.

Пока мы разбирались с нашей принадлежностью, над крепостью вынырнули два самолёта. Действовали они как классические штурмовики древних времён: сначала врезали пулемётной очередью по цепочке бегающих с водой парней, затем первый выкинул несколько бомб на школу, а второй пошёл дальше, в сторону госпиталя. У меня с тоской защемило в груди от осознания, что такая симпатичная медсестричка, как Вера, со своей верой в то, что никто не будет бомбить госпиталь, а дадут спокойно эвакуироваться, сейчас может попасть под раздачу.

— Ложись! — скомандовал командир, сам бросившись под защиту толстых кирпичных стен школы.

Я толкнул Семёна вслед за командиром, а сам не пошёл туда, а нырнул за толстое крылечко. Подобного укрытия хватило, потому что самолёты заложили вираж и отправились атаковать основную крепость, куда убежали женщины с детьми.

Здоровенный красноармеец, который закидывал воду на второй этаж, рухнул на землю вместе со стремянкой. Теперь он сидел на корточках и потирал набухающий под глазом синяк, ошалело озираясь по сторонам. Хорошо хоть не сломал ничего, судя по тому, как уверенно он держался. А вот красноармейцам, таскавшим воду, не повезло. Двое не встали совсем. Один катался по дороге, завывая в голос, прижимая к животу окровавленную штанину.

— Бурмейстер, оказать медицинскую помощь раненому! А ты возьми во второй комнате носилки, и отнесёте его в приёмный покой, — командир указал на здание в сотне метров через дорогу от школы, гораздо ближе, чем был сам госпиталь.

— Угу, — буркнул Семён, принимая из рук командира перевязочный пакет.

А у самого аж глаз задёргался от того, что командир снова переврал его фамилию. Видимо, такое было не впервой, и, как обычно после перевирания фамилии, должно было обязательно случиться что-то нехорошее.

— И не угукай, не сова, — рявкнул командир и принялся руководить выносом оружия и боеприпасов из школы.

Пока я нашёл комнату, в которой лежали носилки, пока разобрался, как они раскладываются, пока протолкался сквозь мельтешащую вереницу красноармейцев, таскавших оружие на улицу, Семён уже успел разрезать раненому штанину, обработать рану и туго перебинтовать её. Раненый уже не выл, а лишь тихо постанывал, закусив рукав гимнастёрки. Его лицо было белым, как мел, а на лбу блестели крупные капли пота.

Когда мы, наконец, погрузили раненого на носилки, Семён сделал последнюю попытку обратиться к командиру:

— Тащ командир, а винтарь-то мне дадут али нет? Как мне дале-то воевать?

— А ты сначала снесёшь раненого, потом пойдёшь в госпиталь, приведёшь себя в порядок и по форме приходи. А тебе, смышлёный Грив, лучше стоит вернуться к маме, чтобы не навлечь ни на себя, ни на меня беду.

Я промолчал, лишь крепче сжал ручки носилок. Семён понимающе покосился на меня и, подняв свою сторону, зашагал по дороге. Позади, в школе, что-то гулко рухнуло, и в небо поднялся сноп искр, перебивая дым новым, ещё более злым пламенем.

Во мне, словно торнадо, бушевали сразу несколько бурь. Первая была связана с тем, что я искренне хотел защищать свою родину. И понимал: это моя родина, и то, что тогда мы не до конца себя защитили или защитили плохо, понеся огромные потери, возможно, именно это и привело к тому, что, постепенно деградируя, мы докатились до той самой Войны Последнего Пепла. А вторая буря, чуть поменьше, но не менее серьёзная, поднималась от осознания, что я проваливаю задание, данное мне системой. Ведь там же чётко и ясно было сказано: не просто продержаться какое-то время, а именно в составе структурного подразделения. В одиночку я мог бы бродить и убивать врагов в этой крепости хоть десять лет, и ни одна тварь без тепловизора меня не поймает. Но условия, поставленные системой, требовали, чтобы я влился в подразделение. Пусть каким-то добровольцем или по каким-то их правилам, которых я не знал.

А ещё мне изо всех сил почему-то хотелось спасти Веру. Странно, ведь я видел её мельком, всего лишь одно лицо в белой косынке. И не то чтобы я в неё влюбился, но почему-то так жадно хотелось её спасти. В груди поселилось ощущение опасности именно для неё.

Отбомбили немцы довольно-таки неплохо. Когда мы появились у приёмного покоя, здесь уже была толпа человек двадцать раненых — и все на носилках. И это не считая тех, кто с лёгкими ранениями доковылял сам, а таких было на порядок больше. Я даже удивился: поначалу улицы этого участка крепости казались пустыми, а оказалось, что народу-то тут немало. Воздух пропитался запахом крови, пыли и пота. Кто-то стонал, кто-то лежал молча, уставившись в небо, а между ранеными сновали санитары и медсёстры с бинтами и жгутами. У самого входа, прямо на траве, лежали в ряд тела, накрытые пропитанными кровью простынями.

И тут моя внутренняя буря взвилась мощнейшим ураганом.

На стуле, придвинутом к стене приёмного покоя, сидела девочка. Лет десяти-двенадцати. С искажённым от боли лицом она баюкала раненую руку, прижимая её к груди. Но не это было самое страшное. А то, что размазанная по лицу кровь напоминала ту самую маску, которую нарисовали бомжи на лице дочери Клима. И тогда я понял главное: те, кто это сделал, должны умереть. И не будет им от меня прощения.

Внутри всё сжалось в тугой, ледяной ком, а затем взорвалось жгучей яростью, от которой на мгновение перехватило дыхание. Я сжал челюсти так, что заныли зубы. Пальцы сами собой сомкнулись на ручке носилок, а взгляд зацепился за девочку, не в силах оторваться. Она тихо всхлипывала, и в её глазах, поверх боли, стоял немой вопрос: «За что?»

— Грив, ты чего? — Семён, заметив моё состояние, толкнул меня носилками. — Побледнел, как полотно. Раненого доносить надо.

Я с трудом отвёл взгляд от девочки и кивнул. Голос Семёна доносился будто сквозь вату. Ноги сами понесли вперёд, а в голове билась одна-единственная мысль, отдаваясь в висках ударами крови: «Они ответят. За каждого. За неё. За всех».