У Буга на берегу II

Глава 1

Тот унтер, который сидел на пенёчке, был по нашу сторону рва. Остальные на той стороне, поэтому мне пришлось переплывать ров. И теперь мокрые штаны неприятно липли к ногам.

Двое других немцев внимательно следили за починкой моста, периодически пиная то сапогом, то прикладом зазевавшихся пленных красноармейцев. Один сутулый, но длинный, второй на голову ниже и с такими лопоухими ушами, что казалось эти локаторы ловят сигналы на километры вокруг. Четвёртый от них за кустами наблюдал за теми солдатами, которые копали яму. Этот четвёртый стоял и зажимал нос платком, поскольку вблизи трупы, пролежавшие весь день на жаре, уже конкретно так пованивали. С него я и решил начать операцию.

Одним глазом слежу, как с опаской, медленно, но уверенно Егор подбирается к своему унтеру, который по-прежнему сидел на пенёчке, перекидывая то левую ногу, то правую, и что-то воодушевлённо рассказывал тем двоим, что следили за починкой моста. Перед этим всем я внимательно посмотрел на дорогу — чтобы никто не появился на тропинке, которая вела к нужным нам зданиям. Всё вроде было тихо. Пора было начинать.

Подхожу спокойно, уже не таясь. В этот момент немец мне просто помогает: снял кепку и правой рукой решил почесать левое ухо. Я успеваю сделать шаг, сократить дистанцию, и бью под нижнее правое ребро, снизу вверх. Лезвие входит тяжело, с хрустом — как будто режешь сырую курицу через кость. Я чувствую, как оно проваливается в печень, и на секунду застревает — выдёргиваю, коротко, резко, и бью ещё раз, чуть выше.

Немец не хрипит. Он вообще не издаёт ни звука. Только рука, которая чесала ухо, медленно падает вниз. Он смотрит на меня, и в глазах — непонимание. Как будто он хочет спросить: «Что это было?» Но голоса нет. Перерезаю горло. Испанская сталь режет по-фашистски жёстко и чётко. Кровь хлещет двумя струями — ритмично, в такт угасающему сердцу. Она тёплая, липкая, заливает мою руку до локтя. Ещё короткий — по почкам. Смещаюсь влево, потому что фонтан из шеи бьёт на пол метра.

— Тихо, ребятки. Без шума и пыли. Продолжаем работать, — говорю ошарашенным красноармейцам, которые уже открыли рот, чтобы заорать. То ли радостное приветствие, то ли что-то ещё. Ну, в общем, хотят выразить своё горячее желание, чтобы операция сорвалась. Или не хотят. Но у них всегда почему-то так получается.

— А вы нас-то освободите или что? — догадался шёпотом спросить один из этих.

— Если вы мне не помешаете — то, конечно, освобожу. А сейчас продолжайте работать. Чтобы никто ничего не заподозрил, — спихнул им в яму бьющегося в агонии немца. Он ещё и их залил кровью, падая и брыкаясь.

Вижу, что Егор уже близко. И выхожу из-за кустов, которые отделяли мост от той ямы, где копали четверо красноармейцев. Первыми меня замечают как-раз-таки наши пленные. И один, как последний идиот начинает тыкать в мою сторону пальцами. Всё по классике. Как всегда.

Егор бьёт своего унтера. Я вижу краем глаза: нож входит в спину, как надо. Унтер выгибается, роняет что-то из рук — кажется, ложку. Егор бьёт второй раз. Третий. Немец пытается развернуться. Паника, суета, но — тихо. Заваливает немца на землю и от страха добивает лишними ударами. Молодец.

Вот теперь уже и моя очередь. Первым делом бью под нижнее ребро — как и учил Егора — того лопоухого, который успел сдёрнуть винтовку, заметив действия нашего красноармейца, что тыкал в меня пальцем. И ведь взрослый мужик, плешивый, уже лет тридцать точно. А ведёт себя, как какой-то предатель, или дурак.

Винтовка длинного стоит на земле, упёршись в ствол дерева. Этот немец пытается прыгнуть за своей винтовкой. Вместо того чтобы орать, кричать и звать на помощь. Пока лопоухий оседает, делаю рывок к длинному — два шага, — и бью ему по глазам. Двойным ударом, справа-налево. Лезвие вскрывает глазницу, как переспелую сливу. Он дёргается, я перехватываю его левой рукой за воротник, чтобы не упал громко, и всаживаю нож в горло. Второй раз. Третий. Он затихает.

Возвращаюсь опять к лопоухому. Добиваю его двойным ударом в шею. Пока немец падает, хватаю его за ногу и сдёргиваю с него сапог. Кровь на руках, на лице, на груди. Горячая, как кипяток. Время — секунды. А кажется — вечность.

Пулемётчики в арке слышат подозрительный шум и что-то кричат на своём лающем. Засовываю руку с пистолетом в сапог, перебегаю на цыпочках многострадальный мост. Недоделанный, шаткий, брёвна ходят под ногами. Врываюсь в арку и всаживаю всю обойму по порядку во всех троих, с контролем. Хоть они что-то и заподозрили, а вот достать свои пистолеты ума не хватило. Хлопки выстрелов — в виде глушителя из сапога — слышны только рядом. Так что операция прошла тихо и успешно.

Смотрю на пулемётный расчёт немцев. Тот, который возле пулемёта сидел, — ему пуля выбила глаз и вышла через висок. Кровь залила всё левое ухо, и оно теперь блестело, как смазанное маслом. Подносчик был расстрелян мной аккуратно. Две пули я всадил ему в грудь, и только третья — контрольная — в лоб. Но смотришь на его выражение лица и понимаешь: там интеллекта нет. Поговорить не с кем.

И только третий, непосредственно сам пулемётчик, почему-то сидел поодаль от своего инструмента. Единственный из трёх, который успел вытащить из кобуры пистолет. Одна пуля влетела ему в нижнюю челюсть, оторвав половину губы. Можно было подумать, что ему будет трудно со мной поговорить. Но ведь он мёртв. И говорить ему незачем. Главное — чтобы он меня выслушал. А высказать я хотел очень многое. И про них. И про других. И про тех пленных, которые своей бестолковой головой чуть было не сорвали операцию.

Я подтащил цинк на триста патронов от станкача. Вроде сидеть на нём неудобно. Но не сгонять же немцев с насиженных мест. Хоть они и мёртвые.

— И вот ты знаешь, я хоть и недолго живу на свете, но уже так всё обрыдло. Особенно тупость людская. — Я положил руку на плечо этому самому немцу с отстрелянной нижней губой. А сам взял у него обойму и принялся перещёлкивать патроны в свою израсходованную. Всё-таки мой магазин от бельгийского «Браунинга» не совмещался с его «Люгером», хотя патроны были одинаковые. Только их у меня тринадцать, а у него девять. Мелочь. А раздражает.

Тут в самом начале нашей беседы меня прервал ворвавшийся с круглыми глазами из-за угла Егор.

— Ота! Тю, всё нормально! Дальше что делать, командир, будем?! — затараторил перевозбуждённый Егор. Слова сыпались из него, как горох из прохудившегося мешка.

— На нож первого взял?! — уточнил я то, что и так знал.

— Ага! А это под ножом-то скрипит. Когда по кости ведёшь — скрип-скрип, аж в руку отдаётся. И по спине дрожь пробирает до жопы!— Егор описал свои ощущения, когда режешь ножом человека. Глаза у него горели. Щёки пылали. И весь он был как натянутая струна.

— Блевануть желания нет?!

— Да не! Всё отлично, командир! Прям сейчас бы ещё! Как дать им! Дальше пойдём-то, нет?! — Адреналин пёр из Егора фонтаном. И этот фонтан было не остановить.

— Сначала проконтролируй пленных. Пусть делают то, что делали. И скажи Даниле, чтобы нёс сюда одежду.

— Ага, сделаю, командир. — Егор обтёр лицо от пота ладонью, размазав брызги крови, которые набрызгал на него унтер.

— Лучше умойся. А то кровь всю размазал, — подсказал я ему.

Когда Егор побежал разбираться с пленными, а Данила ещё не успел спуститься, я решил всё-таки высказать всё, что думаю, своему немцу. Пулемётчику. Мёртвому. Внимательному. Молчаливому. Идеальному собеседнику.

— Взяли этих идиотов в плен, и ждёт их судьба. Не очень хорошая. Не будет им ни супа, ни сала, ни спокойного отдыха. И вот появляюсь я. Кто такой я для них? Просто шанс вырваться из плена. Казалось бы — хватайся за этот шанс. Но нет. Он зачем-то тычет в меня пальцем. Своим пленителям на меня показывает. Как там древние джинны говорили? Бойся своих желаний. А у нас же как, у людей? Думают, что они хотят свободы. Но при этом сами куют цепи, которые на них же и наденут. Или хотят сытно жрать и сладко пить. Но при этом ничего для этого не делают. Ждут, пока манна с небес посыплется. А другие хотят заработать денег. Много денег. Но при этом продают верёвку и мыло тем, кто их повесит.

Я похлопал по груди своего визави и почувствовал жёсткую деталь в кармане. Залезаю в карман — а там такой же портсигар, который я оставил со своими вещами на кушетке в процедурной. Только на две трети заполненный сигаретами. Пахнут табаком. Крепким. Чужим. Портсигар целый, только испачканный кровью. Вытираю сухой частью его белой майки, что торчит из распахнутого кителя.

— Я же всем говорил: курение убивает. Тебе вон даже губу вырвало, — пожалел я своего немца.

Он не ответил. Но я и не ждал.

— Теперь-то ты понимаешь? Что это зло? Что этим злом я буду вознаграждать своих бойцов? А раздавая им вот эти сигареты, с портсигарами... Как тебе такая несуразность? Нелогичность? Но это реальность нашего мира. Неужели платить злом за добро — это базовая программа человечества? А наоборот? И поэтому я не знаю, что мне делать с этим плешивым солдатом, который хотел меня сдать. Что ты мне посоветуешь? Ведь ты единственный, кто может дать правильный совет.

Было бы странно, если бы я получил ответ. Но я настолько сильно был взбудоражен, что должен был кому-то выговориться. Кому-то мёртвому. Который лучше всего меня поймёт. Потому что понять меня может только мёртвый. А иначе я бы вышел. И пристрелил бы. А ещё хлеще — перерезал бы глотку этому плешивому идиоту. На глазах у всех остальных пленных. И тогда бы они поняли. Тогда бы они запомнили. Да ни хрена они бы не поняли! Но мёртвые — они лучше. Они слушают. И не перебивают.

Заодно обыскал остальных немцев. У них тоже оказались сигареты. Только у этих — в бумажных помятых пачках, как будто их жевали. Ещё у одного нашёл плитку шоколада. И вот тут что-то мне в нём не понравилось. Какое-то предчувствие нехорошего. Потому что шоколад был не просто шоколадом. Он был с армейской символикой. И ещё вот эта свастика, под которой нарисован трагически плачущий череп. Доверия такая картинка не внушала совершенно. Я даже вспомнил, что в стародавние времена армии многих стран вставляли в шоколадки стимуляторы вроде наркотических метамфетаминов. С одного из расчёта снял интересный рюкзак. Вроде кожаный, но сделан в виде жёсткой коробочки. Закинул туда все сигареты и эту шоколадку, зажигалки и какую-то непонятную мелочь. А ещё у моего собеседника в кармане оказался крест. Не христианский, а медаль или орден, как у них называется эта штука. Даже непонятно, почему он его не носил на кителе. Ну, я всё это вместе с документами скинул в рюкзак. И пошёл к нашим пленным у моста.

— Есть люди, которые умеют обращаться с пулемётом?

— Я стрелок танка. Со станком тоже справлюсь.

Если бы я не успокоился в беседе со своими мёртвыми немцами, то меня могло сейчас отправить или в нокаут, или в лютую истерику. Потому что единственный, кто ответил, что умеет обращаться с пулемётом, оказался тот самый плешивый предатель. Тот самый, который тыкал в меня пальцем. Тот самый, из-за которого операция чуть не сорвалась.

— Эй, копатели! — крикнул я тем четверым, которые копали могилы за кустами. — Подойдите сюда. Бегом.

— Ваш боец сказал, чтобы мы продолжали копать. Но немцы требовали, чтобы мы закопали наших вместе с лошадьми. Может, переиграем теперь и немцев с лошадьми закопаем? — задал вопрос молодой парнишка с тремя треугольничками на петлицах. Голос у него был тихий, но глаза смотрели прямо. Без страха.

— Повторяю вопрос. Кроме этого плешивого, кто-то умеет разбираться с пулемётом?

— Я пулемётчик, — подтвердил мне старший сержант. Тот самый парнишка с тремя треугольничками. Он вытер руки о штаны и шагнул вперёд.

— А командиры среди вас есть?

— Нема никого. Комиссаров сразу расстреляли. А командиров в лагерь повезли. Говорят, в Бялу Подляску. — влез боец из тех, которые ремонтировали мост. Худой, с впалыми щеками, с руками в ссадинах.

— Это правда, товарищ командир. — С любопытством разглядывая мой рельефный торс, подтвердил старший сержант. Я обратил внимание, что таких тел у местных не было. Не потому что не могли — потому что не до красоты. Или не считали нужным. — Немцы нам целую политинформацию с агитацией провели. Сказали, что, мол, воюют не против русских, а против большевиков. Поэтому всех комиссаров, евреев и коммунистов стали расстреливать сразу.

— Подбери себе второго номера. Все из карманов немцев собери в этот рюкзак. Найдёшь еду — раздели и поешьте. Вы же не ели с утра, скорее всего. — Себе делаю зарубку в памяти про странное ведение войны немцами. Странное и глупое. Или они уверены, что сами не попадут в плен?

— Есть такое, командир. Уже кишки сводит. А курить хочется — просто жуть! — проскулил тот самый болтливый солдат.

— Как закончите ремонт моста и похороны наших — можно выдать по одной сигарете курящим. Но до этого работать безостановочно. И контролировать обстановку. — Игнорируя скулящего болтуна, говорю это старшему сержанту. Он кивает. Понимает.

— Так как хоронить? — Уточнил старший сержант.

— Не тупи, сержант. Как тебе совесть красноармейца подсказывает, так и хорони.

Но спокойно заниматься делом мне не дал опять тот балагур.

— Тащ командир. А вы зачем это руку с пистолетом в сапог засовывали?! — болтливый мужичок оказался ещё и любопытным. Глаза у него горели, как у ребёнка, который увидел фокус и хочет знать, как это сделано.

— Арка усиливает звук выстрела. Полотно реки разносит звук далеко. Сапог был использован как глушитель, — отвечаю любопытному.

А остальные слушают. Я же посчитал важным, чтобы солдаты понимали суть и смысл моих действий. Не просто видели результат — понимали причину. Иначе они не смогут повторить. А если не смогут повторить — умрут.

— Есть такое устройство — «брамит». Как колбочка железная выглядит. Её наворачивают на ствол револьвера или винтовки. Обычно используют подразделения Осназа. Для того чтобы тихо и незаметно убить противника. — Старший сержант дополнил моё пояснение, блеснув эрудицией. Голос у него был спокойный, уверенный. Как у человека, который знает, о чём говорит. И знает, зачем.

— Ого! Так вы из этих, тащ командир? Ну, которые и режут, и убивают тихо. Осназ-то? — болтливый боец восхищённо спросил, оглядывая своих товарищей с видом выигравшего в лотерею. Как будто ему только что сообщили, что он попал в рай. А не в компанию к человеку, который только что зарезал троих и сейчас стоит по пояс голый, в чужой крови.

— Дурак ты, Петелькин. Кто ж такое спрашивает? — одёрнул бойца старший сержант. Поворачиваясь ко мне, добавил: — Вы уж извините. Уж шибко любопытен. Петелькин-то наш.

Я не ответил. Не потому что обиделся. Потому что Петелькин — он не дурак. Он просто ещё живой. Пока ещё живой.

Хитренький Данила, как обычно, сделал красиво. Он не стал спускаться по дереву. А пошёл назад по пологой стороне и спокойно через арку вышел. Теперь-то ему не препятствовал пулемётный расчёт немцев. Потому что пулемётный расчёт немцев уже не существовал.

Разглядывая появившегося Данилу, любопытный Петелькин в этот раз уже не громко, но оглушительным шёпотом доложил своим товарищам:

— Смотрите! Осназ переквалифицировался в интенданты. Ныне будут нас снабжать жратвой да папиросами.

— Цени, что тебе шанс выжить дали, а не осназ оценивай. — Шикнул на Петелькина его товарищ, забивавший бревно в паз.

А оценить было что. Это мы с Егором по пояс голые появились. А Данила-то пришёл весь увешанный с ног до головы. Магазины для МП-40 по всему телу. Гранаты. Нож-штык. Пистолеты. Зрелище для обычного красноармейца весьма необычное. Как ёлка новогодняя. Только вместо игрушек — смерть.

Над всем этим великолепием интендантские зелёные петлицы.

Но как бы тихо ни говорил Петелькин, его громкий шёпот услышал Данила.

— Командир, может, возьмём из этих парочку ещё? Может, там тащить придётся чего. Или прикроют, может быть? — Данила по-своему оценил болтовню Петелькина. Дельно оценил. Без эмоций. Как интендант.

— В этих людях я пока не уверен. Вот этот плешивый — тыкал на меня пальцем, когда я появился. И чуть было не провалил из-за него всю операцию. — Тихо, гораздо тише, чем орал шёпотом Петелькин, я прошептал Даниле. Указывая на того плешивого глазом.

Данила посмотрел на плешивого. Долго. Как будто запоминал. Потом кивнул. И ничего не сказал.