У бездны на краю

Свиток 1

Часть 1

«Барашеитбара... кэруахкадим...»

Костяная рукоять ножа жгла руку мертвящим холодом: словно тысячи мелких острых зубов впились в плоть, прогрызая себе путь. Содрогнувшись, Ариана отбросила лезвие с драконами, попыталась зажать пульсирующую рану. Напрасно: темно-бордовое пятно продолжало расползаться по ткани. Свадебное котарди, некогда блиставшее безупречной синевой подобно высокому небу над Гаронной, превратилось в мокрую тряпку, измаранную кровью, сажей и ржавой глиной.

«Барашеитбара... барашеитбара...»

Гроза и пронизывающий ливень расходились все сильнее. Треск молний стоял такой, будто разгневанные ангелы вознамерились разорвать в клочья небесный свод.

Как же хочется пить! И соли, хотя бы немного... Ариана, запрокинув голову назад, попыталась ухватить ртом падавшие с неба капли. Безуспешно: они, словно издеваясь, ни в какую не хотели ложиться на пересохший язык. Ариана свела ладони лодочкой: может быть, хоть так удастся набрать воды. Но и здесь ее ждала неудача: капли издевательски просачивались сквозь мелко дрожавшие руки.

Очередной порыв пронизывающего ветра пронзил изможденное тело с головы до пят. Нужно срочно укрыться от ледяных потоков. Но где?

Ариана оглянулась. Что это за место? Какая-то яма, похожая на недокопанную могилу. Неподалеку торчат из земли наспех сколоченные кресты. Что это, неужели кладбище? Но почему она здесь? Последнее, что помнила Ариана, был каменный подвал городского замка. И сводящий с ума звук капающей воды.

На краю ямы лежит труп мужчины с перерубленной в локте рукой. Рядом с ним – еще одно бездыханное тело, вниз лицом. Неподалеку валяется пустой кожаный мешок. Что здесь произошло?

Ариана оглянулась. На востоке, в миле от нее, мрачными силуэтами возвышались крепостные стены Бордо. С закатной стороны сердито шумел темный лес. Сколько до него, с полмили? Ариана, продолжая прижимать рану на бедре, со стоном поднялась на ноги. Выбраться из ямы было несложно: края ее, хоть и покрытые скользкой грязью, были невысокими, ниже пояса.

Хромая на правую ногу, кусая губы от простреливающей боли, Ариана принялась потихоньку двигаться в сторону темного леса. Там, под соснами, хотя бы будет не так ветрено и сыро, как здесь, в открытом поле. Или все же лучше было пойти в город? Постучаться в какой-нибудь дом в предместье: не откажут же они впустить ее в такую грозу, пусть и сбежавшую из тюрьмы каготку?

Ариана остановилась, похолодев от ужаса. Только сейчас она вспомнила про тюрьму. Но как она выбралась оттуда? Неужели сбежала? Из замка Ломбрьер?! Но это же невозможно! Или ее все же отпустили?

Нет, в город лучше не ходить. Лучше вообще держаться подальше от этого окаянного места, источающего одни лишь беды. В памяти Арианы снова всплыла фигура Жанте в белой рубахе, залитой кровью. Из петлицы камизы выпал цветок флердоранжа, медленно опустился на пыльную землю. Чья-то нога с почерневшими ногтями грубо попрала его. Ариана подняла взгляд – и уперлась в трясущееся от злобы лицо скобянщика, тыкавшего в нее длинным костлявым пальцем и исступленно кричавшего: «Биафора! Биафора!» Визг скобянщика все больше напоминал крысиный, да и сам он постепенно превращался в огромную черную крысу...

До опушки леса оставалось совсем немного. Ариана жадно вдохнула влажный воздух с запахом мокрых маслят и сосновой смолы. Как же сильно кружится голова! Как будто по ней вдарили чем-то тяжелым. И этот непрекращающийся свист в висках. Словно неведомое злобное создание поселилось у тебя в голове и пытается свести с ума своим назойливым свистом: «Фьюн, фьюн, фьюююн...»

Ариана тряхнула головой. Свист ненадолго прекратился, потом начался вновь. Только на этот раз он шел не из ее головы, а доносился из глубины леса. Тонкий, звенящий, поддразнивающий. Внезапно она поняла: это не свист, это вздымщики* стучат своими хаками** по сосновой коре. Нужно скорее к ним, они помогут, они защитят!

* Рабочие на подсочке, сборщики сосновой живицы (терпентина).

** Рабочий инструмент вздымщика, которым тот делает насечки на стволе дерева.

То и дело останавливаясь и прислушиваясь, Ариана пыталась понять, откуда именно доносятся присвистывающие звуки. Казалось, они были везде: справа, слева, даже за спиной – там, где она только что проходила. Этот лес словно издевался над ней. Может, крикнуть – вдруг они услышат сквозь шум грозы? Странно, что вздымщики продолжают свой труд даже в такую непогоду. Или это не вздымщики?

Ариана оцепенела от неожиданной догадки. А вдруг это хитрые таки,* заманивающие ее вглубь леса? С замиранием сердца девушка прислушалась к сумрачным лесным шумам. Вот послышался один короткий свист, за ним еще один, подлиннее, а за ним третий – протяжный и гулкий. Затем долгая тишина, нарушаемая лишь громким шелестом сосновых верхушек, раскачивающихся в вышине. И снова - два коротких свиста и один длинный.

* Так – волшебное существо ландских сказаний.

Так и есть! Не то чтобы она сильно боялась этих мелких лесных пакостников – но лучше все же остерегаться встречи с ними. Никогда не знаешь, что они задумали на этот раз. Просто решили посмеяться над тобой или же вознамерились завести в лесную глушь, к волкам или еще кому похуже.

Не успела Ариана подумать о серых разбойниках, как ветер донес да нее резкий запах мокрой псины и подгнившего солода. «Нет, только не это!» Первой мыслью было бежать назад, в сторону города. Но вдруг они идут как раз оттуда, по ее следам? Ариана судорожно скользила взглядом по зарослям папоротника, в надежде найти несгнившую ветку потолще: если хищник один, может и пригодиться.

В сгущающихся сумерках послышался тихий плеск воды. Справа от себя, за старыми папоротниками и подгнившим валежником, Ариана разглядела неприметную тропинку. Немного поплутав по лесу, тропинка вскоре вывела ее к выложенному камнем источнику. Никогда еще Ариана так не радовалась обычной воде! С каждым глотком в голове словно расцветали, вспыхивая, мириады цветов, а тело наливалось неведомой доселе силой, как будто раздуваясь до невероятных размеров.

Насилу оторвавшись от спасительного источника, Ариана разогнулась и огляделась вокруг. Уже почти стемнело. От источника отходили три едва заметные тропинки. Одна, по которой она только что пришла сюда, вела на восток, в сторону города. Вторая уходила на запад, в лесную чащу. И третья, самая протоптанная, убегала на юг. Туда-то ей и нужно. Сначала добраться до Пессака, потом до Сен-Николя-де-Грав, а оттуда уже и до Кастаньеды рукой подать. Если поспешить, быть может, даже удастся выбраться из леса до полной темноты. Вперед же, не мешкая!

Резкий запах мокрой псины снова ударил в нос. Ариана вздрогнула и остановилась. Напротив нее, прямо на тропике, стоял крупный матерый волк. «Вот и все!» пронеслось в голове. «И даже палки нет. Как глупо...»

Ариана медленно попятилась назад. Волк, оскалившись, остервенело зарычал и сделал шаг вперед. «Если не больной, бросится в шею, если бешеный – в голову». Ариана изо всех сил боролась с желанием поднять руки, чтобы прикрыть ими горло и лицо. Еще один шажок назад, медленно, не спеша. Волк снова рыкнул и сделал очередной шаг вперед. Все это начинало напоминать танец, медленный танец со смертью. Желтые глаза хищника смотрели на Ариану с ненавистью и тоской. Как будто что-то мешало ему броситься вперед и утолить терзавший его голод. С каждым шагом волк рычал все сильнее и озлобленнее. Но уже не на нее, а куда-то в сторону, словно огрызаясь на кого-то, видимого лишь ему одному.

Продолжая пятиться назад, Ариана все яснее понимала, что этот странный волк здесь не для того, чтобы убить ее. Странный? Она никак не могла понять, что же не так с этим зверем – кроме их необъяснимого танца. Внешне он ничем не отличался от других волков - которых Ариане доводилось видеть не раз, пусть и не так близко, как этого. Тот же тошнотворный смрад из пасти, тот же удушливый запах мокрой шерсти... Мокрой? Ариана пригляделась, насколько позволял тусклый сумеречный свет. Ну да, как она сразу не заметила: шерсть этого волка была совершенно сухой! Как будто он умел бегать между каплями дождя! Или только что появился в этом лесу и еще не успел намокнуть...

«Ганипот!» Все сходится: закат, источник, не успевшая намокнуть шерсть. Сейчас эта тварь запрыгнет ей на спину и заставит нести себя до рассвета, становясь тяжелее с каждым шагом. О нет! Лучше бы на его месте был обычный волк: там хотя бы быстрая и не столь мучительная смерть. Но почему же этот оборотень не прыгает на нее? Он ведь уже тысячу раз мог сделать это. Вместо этого зверь упорно продолжал наступать на нее, злобно порыкивая в сторону.

Она не заметила, как снова оказалась у источника, на развилке трех дорог. Оборотень остановился, сел на задние лапы прямо на тропинке, словно преграждая путь непрошенным гостям. Затем, провожая Ариану злобным тоскливым взглядом, оскалился, поднял голову и обреченно завыл.

Не сводя со зверя настороженных глаз, Ариана медленно отступала по тропе, ведущей вглубь леса.

Гроза постепенно стихала. Сумрачный лесной воздух, все сильней сгущаясь, начинал тихо позвякивать. Как будто дождевые капли вдруг превратились в стеклянные иглы, которые, слегка соприкасаясь друг с другом, и порождали этот странный тоскливый перезвон. Или это просто звенит у нее в ушах?

Неожиданно откуда-то сбоку донесся приглушенный дверной скрип. Повернув взгляд, Ариана с трудом разглядела в отдалении что-то темное, похожее на избушку. Здесь, посреди леса? Или она не так уж далеко ушла от опушки?

Осторожно переставляя ноги, чтобы не наступать на сухие ветки, Ариана подкралась поближе. И вправду избушка. И даже легкий дымок поднимается над почерневшей соломенной крышей. Интересно, чья она?

Тихий треск за спиной заставил Ариану обернуться и вздрогнуть. Прямо перед ней, в паре шагов, стояла черная старуха с длинными спутанными волосами, одутловатым лицом и безумными глазами навыкате.

Ариана почувствовала, как мир вокруг нее превратился в стеклянный шар и стремительно покатился, переворачиваясь все быстрее и быстрее. Последнее, что она помнила, был мутный взгляд черной старухи, тихо шептавшей что-то себе под нос на незнакомом гортанном языке: «Барашеитбара!»

***

- Быстро отошел от нашего друга! Оглох, что ли?! Или уши прочистить?

- Стой, Арно, не подходи! – не отрывая глаз от упершегося в подбородок лезвия, произнес пересохшими губами Бидо. - Это же мейстер Иоганн из Лихтенау!

- Какой еще мейстер? О чем ты, Бидо? – недоуменно нахмурил брови Арно, держа перед собой меч и продолжая осторожно сближаться. Гастон и Керре тем временем, сняв ножи с пояса, втихаря заходили с другой стороны. Незнакомец в черно-красной котте с усмешкой следил за их перемещениями, затем обратился к Бидо на странной смеси из латыни, швабского и ойля:*

* Старофранцузского языка.

- Кто учил твой друг держать меч? Бордельные красючки? Он отличает хер от гэфеса?

- Да ты никак возомнил себя бессмертным?! – скрипнул зубами Арно, лихорадочно прикидывая, куда нанести первый удар.

Шваб отвел клинок от лица Бидо и перенаправил его на Арно. После чего все тем же издевательским голосом продолжил:

- Думаешь, куда ударить? Хочешь, подскажу занедорого? Хотя тебе не поможет. Я все равно ударю первым.

Тихий стон послышался из-за спины Бидо. Мартен Грожан, обескураженно вращая мутными, ничего не понимающими глазами, медленно поднимался с земли, правой рукой потирая затылочную часть шеи.

- С добрым утром, шецле.* Не зашибся? – подмигнул ему шваб.

* Шваб. «дорогуша».

Мартен, выпучив глаза, смотрел на своего обидчика так, словно видел его впервые.

- Арно, подожди, не делай этого! – снова послышался голос Бидо, на этот раз уже более спокойный и уверенный. – Лучше объясним всё мейстеру Иоганну.

- С какой стати мы должны что-то объяснять этому чучелу? И откуда ты его знаешь?

- В Лихтенау познакомились, под Страсбургом, прошлым летом. Рутгер нас познакомил. Герр Иоганн – известный фейхтмейстер. Я сам видел, как он в одиночку одолел четырех бойцов. На шулях, конечно, не в сражении.

- Шули – это что?

- Ну я же говорил: такие уроки мечевого боя для всех желающих. На городской площади обычно проводятся.

- А, понятно! – презрительно сплюнул Арно. – Скоморошничанье. Вот пусть и занимается дальше своим шулерством, а не путается у нас под ногами!

- Мейстер Иоганн, - обратился Бидо к швабу, продолжавшему держать Арно на острие своего клинка. – Возможно, произошло недопонимание. Мы вовсе не собирались причинять зло местным прихожанам. Мой друг Арно де Серволь всего лишь желает истребовать то, что принадлежит ему по праву: те деньги с бенефиция, что присвоил себе местный вигье.

- Уже истребовал, - усмехнувшись, бросил Арно. – И кабы не этот швабский зимогор, мои добрые велинцы уже давно сидели бы по домам, потягивая воскресное вино.

По лицу шваба промелькнула легкая тень сомнения. Не опуская меча, он с недоверием спросил, не понятно к кому обращаясь:

- Кюре в церкви?

- Где ж ему еще быть, - ответил Арно. - Родственник твой?

- Знакомец. Я нуждаюсь переговорить с ним.

- Кто ж тебе мешает? – пожал плечами Арно. – Вот мы сейчас уйдем - и разговаривай сколько влезет.

Шваб, не оборачиваясь, сделал несколько шагов к церковным вратам, после чего крикнул через плечо:

- Антуан? Ты не ранен?

- Иоганн? – послышался из-за двери приглушенный голос кюре. - Откуда ты здесь? Ты разве не пошел в Бордо?

- Задержался немного. Чего хотят от тебя эти ребятки?

- Они еще там? От меня – ничего. Они хотят, чтобы мы выдали им мельника.

- Можете оставить его себе, святой отец, - выкрикнул в ответ Арно. - Нам он более без надобности.

Пока шваб Иоганн о чем-то вполголоса переговаривался через дверь с велинским кюре, Бидо обвел взглядом собравшихся перед церковными вратами и, нахмурившись, спросил:

- А где кузнец? Сбежал?

- Почему сбежал? – Арно разгладил усы свободной рукой. - Пошел к себе в кузницу, вещички забрать. Куда он денется без своей доли.

Шваб в черно-красной котте отошел от церковной двери и, не поднимая оружия, приблизился к стоявшим у телеги Арно, Гастону и Керре; долго разглядывал их в упор, словно стараясь получше запомнить, затем присвистывающим голосом спросил:

- И что будем решать?

- А что тут решать? – пожал плечами Арно. - Мы пойдем своей дорогой, ты – своей. Только не забудь выпустить селян из церкви. Ах да, и еще. Вот тебе одно экю, - Арно достал из кожаного кошеля золотую монету и протянул ее швабу. – Передай от нас своему знакомцу, за суету и беспокойство. Пускай не серчает.

- Щедро! - хмыкнул шваб. – С виду и не скажешь, что вы при деньгах.

- Largos fortuna juvat,* - назидательным тоном произнес Арно.

* Лат. «щедрым судьба помогает».

- Рассуждаешь как сеньор. А одет как босяк.

- Мир внешностей – мир дьявола. По внешности нельзя судить, в ней аргументы находить, - нараспев продекламировал Арно.

- По выражению лица не обнаружить подлеца, - продолжил стих бритоголовый шваб, продолжая внимательно разглядывать меч Арно. – Я вижу, ты из грамотных. И явно не воин. Зачем тебе такой меч? Может, уступишь?

- И что взамен?

- Отдам свой. И научу им пользоваться.

- Премного благодарен, - с насмешкой склонил голову Арно. – Обойдусь и без твоих услуг.

- Это вряд ли, - скептически скривившись, с расстановкой произнес шваб.

Арно никак не отреагировал на последнюю пренебрежительную реплику. Громко хлопнув в ладоши, он крикнул своим товарищам:

- Бидо, Мартен, хватит там стоять, идите сюда! Пора трогаться, нечего здесь время терять.

Бидо застыл в замешательстве, явно колеблясь:

- Мейстер Иоганн, я слышал, ты идешь в Бордо? Жаль, что нам не по пути. Я бы доказал тебе, что еще кое-что помню из твоих уроков. Просто ты застал меня врасплох в этот раз. Прощай, может, еще встретимся снова.

- Прощай, здоровяк. Не заваливайся вперед и не увлекайся ударом. Нанес один – и тут же будь готов к следующему.

С этими словами шваб доброжелательно потрепал Бидо по плечу, развернулся и пружинящей походкой направился к церковным вратам.

Свиток 2

***

- Пора бы и рассчитаться уже, - недовольным тоном буркнул Аррамон, обращаясь к шедшему впереди Арно. – И вообще, куда мы идем?

- В Кастийон, как и собирались, - не оборачиваясь, ответил Арно де Серволь.

- А почему не по дороге, а всё какими-то околицами?

- Так спокойнее. Меньше ненужных вопросов у встречных.

- А рассчитываться когда будем? – не унимался кузнец.

- Мне что, прикажешь от золотых монет куски отламывать? – раздраженно бросил Арно. - Уж потерпи немного, сейчас пройдем Монтень, а там и до Кастийона рукой подать.

- Зачем отламывать? Нас шестеро, две доли тебе, две – мне, как договаривались, итого восемь долей. А у тебя как раз восемь экю. Отдай мои два – и вся недолга.

- А три су за работу я тебе как отдам? Сушеными бобами? Потом, сначала нужно долг Бидо вернуть, да вам с Рославом за работу заплатить, и только потом уже делить остаток на восемь долей.

- А не много ли тебе будет - две доли? – подскочил к Аррамону возмущенный Керре. - Ты вообще нам наврал: сказал, что знаешь, где деньги. Хотя если бы не Арно – уползли бы не солоно хлебавши!

- И почему это нас шестеро вдруг? – прогудел сзади густым басом Бидо. – Это ты кого не посчитал-то?

- А что, тартарину разве тоже доля причитается? – вытирая со лба полуденный пот, нахмурился Аррамон. - Вроде как такого уговора не было.

- Уговора, может, не было, а в деле он тоже участвовал, - покачал головой Арно. – И потом, он ведь еще не сказал окончательно, что уходит от нас, правда, Рослав?

Шедший в отдалении бородач ничего не ответил, словно и не расслышал вопроса; казалось, его больше занимали прыжки генетты в высокой траве, чем дележка добытых трофеев.

- И что-то мне показалось, что ты совсем не горел желанием выручать нашего друга Бидо, - все сильнее распалялся Керре, злобно поглядывая на Аррамона, - когда этот шваб приставил ему клинок к горлу. Струсил, что ли, волокита деревенский?

- Ваше преподобие, угомони своего недоноска, или я за себя не ручаюсь! – скрипнул зубами кузнец. – В трусости он меня еще упрекать будет, шавка плюгавая!

Если бы не вовремя подскочивший Бидо, дело могло бы закончиться печально. Правой рукой бретонец удерживал щуплого Керре, яростно размахивавшего ножом, левой – отодвигал Аррамона, также порывавшегося подобраться поближе к обидчику.

- Так! Заткнули рты все, быстро! – неожиданно рявкнул Арно не терпящим возражений голосом. Даже Бидо обернулся, не ожидая от старого друга столь властного окрика.

- Что, на солнышке перегрелись?! Еще порежьте мне здесь друг друга! Если кто впредь достанет оружие и начнет угрожать им товарищу – на первый раз заплатит штраф в один ливр, а на второй – пойдет гулять отсюда на все четыре стороны! Без исключений! Все уяснили?

Шестеро спутников Арно смущенно молчали, словно пристыженные расшалившиеся дети.

- Аррамон получит две свои доли, как условились, - продолжил Арно, обращаясь к кузнецу. - Но зарубку в памяти мы сделали: что с честностью у тебя нелады!

- Да откуда ж я мог знать, что этот засранец-мельник деньги в латрине спрячет? – оправдываясь, развел руками Аррамон. – Я же показал тебе тайник. Кто ж знал, что он пустой будет?

- Не надо оправдываться! Как вышло, так вышло. Всегда можно искупить свои грешки перед товарищами. – Арно обвел начальственным взглядом своих людей. – Рослав также получит долю наравне со всеми, сверх оплаты за арбалет. Захочет уйти от нас – вольному воля. Но крохоборничать, как вонючие вилланы, я не стану! На этом все. А теперь – ищем место для привала. Пора уже отведать суровой велинской кухни, пока вы тут с голодухи не перебили друг друга. Вон вроде пруд за рощей виднеется, пошли-ка туда, поглядим.

Одинокий рыбак, ловивший рыбу на противоположном берегу пруда, с опаской взглянул на пришельцев и по-быстрому смотал свои снасти от греха подальше. Арно собирался было крикнуть, что они его не потревожат – но передумал.

- Гастон, пересчитай, что у нас с припасами.

- А чего там пересчитывать? Я и так помню. Два порося: один копченый, другой живой. Три гуся. Кур то ли пять, то ли шесть. Потом хлеб ржаной – две краюхи. Репы фунтов десять, огурцы, сушеных бобов мешок, шпината несколько связок, чеснок, еще по мелочи. Ах да, головка сыра, увесистая такая, с девичью попку. И большая плетенка какого-то пойла.

- Красного?

- Нет, белого. Бурда для варки волчьих голов.

Арно удовлетворенно кивнул головой:

- А и памятливый ты, Гастон. Не голова, а счетная книга.

- Да оно как-то само запоминается. - Гастон был явно польщен полученной похвалой.

- Нужно ощипать и закоптить гусей с курами, - расхаживая по поляне, раздавал указания Арно. - Порося тоже забьем, чтобы не визжал благим матом на всю округу. Да и кормить его не с руки. Мартен у нас самый опытный кашевар, пусть командует. А Гастон с Аррамоном пока валежником займутся для костра.

- А ты что будешь делать? – ревниво покосился на своего товарища Гастон.

- Молиться за ваши грешные души.

- А серьезно если?

- Знаешь такое слово «стратегия»? Вот ей я и займусь.

- Понятно, - фыркнул Гастон. – То есть ничем. Ах ну да, ты ж у нас из благородных.

- Мой барагозный друг Гастон, таким непревзойденным стрелкам, как мы, не помешало бы узнать, с какой вообще стороны подходят к арбалету. Вот этим я и займусь. Сначала сам освою до конца, потом и вас обучу.

- Balistarii semper praeibant*, - заметил Бидо, стаскивая с телеги мешок с поросем.

* Лат. «арбалетчики всегда лидируют (диктуют свою волю)».

- Откуда это? – пытаясь вспомнить, нахмурил лоб Арно.

- У Матвея Парижского было.

- Ах ну да. Слышишь, Гастон, что умные люди говорят? Первым делом – арбалеты.

- А лошадку мы как назовем? – неожиданно подал голос Мартен Грожан.

Арно изумленно обернулся в его сторону.

- Назови ее лошадкой, - хмыкнул, ковыряясь в зубах, Аррамон. – Зачем вообще ее как-то называть?

- Ну как же без имени-то? Все ж таки тоже божья тварь.

- Так праотец наш Адам уже назвал ее лошадкой, – обронил Керре. – Или ты не согласен с его выбором?

- А ведь Мартен прав! – с улыбкой хлопнул себя по лбу Арно. - Помнишь, брат Бидо, тот софизм, что любил повторять наш неугомонный магистр Буридан. Про трех коней который?

- Подзабыл уже. Что-то там про «должен коня» или «не должен», да?

- Ага. Допустим, пообещал я тебе коня в обмен на какую-нибудь услугу. Я не пообещал тебе какого-то конкретного коня, я просто сказал: «Я дам тебе коня». А потом ты приходишь ко мне и говоришь: «Дай мне то, что должен». А я отвечаю: «И что же именно я тебе должен? Смотри, у меня есть три коня: Гнедок, Воронок и Пепелок. Ни одного из них я не должен тебе более, чем двух других. Применительно к моему обещанию, все три коня равны между собой. Получается, либо я должен тебе всех трех коней, либо ни одного из них. Разумеется, я не должен тебе трех коней, ведь я обещал одного. Поэтому я не должен тебе ни одного коня».

- Ничего не понял, - тряхнул головой Гастон. - Как так? Ты же обещал мне одного коня? Ну так дай мне его.

- И какого же из трех я должен тебе дать? – хитро сощурился Арно.

- Ну, например, Гнедка.

- Что значит «например»? Почему именно Гнедка, а не Воронка или Пепелка? Я же не обещал тебе именно Гнедка.

- Тогда дай мне любого!

- У меня нет коня по прозвищу Любой. Я должен дать тебе конкретного коня: Гнедка, Воронка или Пепелка. Скажи, какого именно?

- Воронка.

- Почему именно его?

- Потому что я так выбрал.

- А кто давал тебе право выбирать? Такого уговора не было.

Гастон долго молчал, напряженно думая, потом раздосадованно махнул рукой:

- Да ну тебя! С тобой спорить - себе дороже. Научат вас там всякой тряхомудии на нашу голову.

- Ну так и не спорь тогда. Валежник вон там, - кивнул Арно в сторону рощицы.

Было уже далеко за полдень, когда товарищи Арно, с самого раннего утра не державшие во рту маковой росинки, жадно набросились на первую только что поджаренную курицу. Через считанные мгновения от нее остались одни косточки. Не дожидаясь второй, оголодавшие бродяги принялись делить между собой краюхи темного, с горчинкой, хлеба. Отошедшему в сторону Арно пришлось вернуться на крики вновь разгоравшегося спора:

- Вас что, совсем оставить без присмотра нельзя? – обводя колючими глазами своих товарищей, недовольно рыкнул он на них. – Гастон, ну ты-то вроде как постарше да поумней – ты-то куда? Помнится, ты у нас хотел быть самым главным? Ну что ж, дерзай. Только сделай так, чтобы к моему приходу на этой поляне не было убитых - это раз, недовольных – это два, и голодных – это три. И чтоб моя доля дождалась меня в целости и сохранности. Сдюжишь?

Гастон, самонадеянно усмехнувшись, ответил:

- Не извольте сумлеваться, Ваше Преподобие. Как нечего делать. А сам-то куда?

- Попробую в лесу что-нибудь для попугая найти.

Товарищи Арно, разинув рот, изумленно уставились на своего предводителя. Все, кроме Бидо и Гастона; последний, довольно осклабившись, назидательным тоном произнес:

- Для мишени арбалетной, недогадливые мои. Или не видели ни разу, как стреляют по «попугаям»?

Пока Гастон рассказывал товарищам про арбалетные стрельбы в пригородах, Арно, внимательно глядя под ноги, все сильнее углублялся в осиновый лес, тревожно шелестевший под порывами поднимавшегося ветра.

***

- Ты где так долго был? - в голосе Гастона скользили усталость и досада. – Мы уж начали думать, не случилось ли чего?

- Соскучились, дети мои? – довольно улыбнулся Арно. – Или без меня никак? Вот, на пожарить вам принес, - добавил он, высыпая на землю помятую кучку разноцветных грибов.

- О, славно! – придирчиво разглядывая тугие боровики и посиневшие на сломе подосиновики, Гастон брезгливо взял двумя пальцами сиреневого цвета гриб. - А это что за поганка?

- Сам ты поганка, - покачал головой Арно. - Это аметистовый гриб, весьма питательный, не хуже твоих дубовиков.

- А еще что нашел интересного? Что с попугаем-то? – поинтересовался Керре.

- Попугай, увы, не полетает сегодня. Кроме гнилушек, нет там ничего. Зато деревеньку нашел, прямо за лесом. Похоже, это Монтень. Видать, сильно мы отклонились от реки. Башня ведь должна была за деревней быть, а оказалась – перед.

- Что еще за башня?

- Сеньоры Монтеня который уж год строят. Видимо, денег всё не хватает или еще чего. В прошлый раз я ее застал недостроенной – и сейчас мало что изменилось. Только рвов понакопали вокруг, видать, на целый замок замахнулись. Ну а вы как тут отобедали, без жертв?

Товарищи Арно промолчали, хотя недовольство прямо-таки сочилось из их хмурых лиц.

- А к сыру чего не притронулись? Испортится же! И репой побрезговали, привереды. Мне, что ли, оставили? Где моя доля? – осматривая поляну возле костра, недовольно пробурчал Арно.

Гастон протянул ему половину курицы и увесистый ломоть ржаного хлеба. Затем, немного помолчав, добавил:

- Репа – она хороша, когда вареная, да с беконом, под уксусом. И с листьями горчицы...

- А фазанов в одуванчиках тебе не подать, мой изысканный Гастон? – язвительно перебил приятеля Арно. - А то ты только скажи - я мигом сбегаю. Собирайтесь-ка лучше, братие, в дорогу, покамест я тут вкушаю от трудов своих. А то уж вечер близится, а до Кастийона - еще шлепать и шлепать.

Наскоро расправившись с курицей и жадно дожевывая хлеб на ходу, Арно тщательно осмотрел поляну – не забыли ли чего, после чего быстрым шагом нагнал товарищей и с разбегу запрыгнул на закраину телеги:

- Но-о! Пошла веселей! Что, придумали ей имя?

- Мартен Милкой назвал, - облизываясь, откликнулся Аррамон. - Других-то милок ему вряд ли обрыбится, так пусть хоть с этой помилуется.

Мартен исподлобья взглянул на кузнеца, но ничего не ответил. Гастон и Керре, сытые и квелые, тоже не захотели затевать перебранку.

- Давно хотел спросить тебя, наш монгольский друг... Слышишь меня? – крикнул Арно шедшему чуть в отдалении Рославу.

- Чего кричишь? – бесстрастно ответил тот. - Слышу, конечно.

- Почему ты свою кошку называешь Цуриком? Что это вообще за имя такое?

- Цурик – значит «маленький цур».

- Мощно растолмачил, не подкопаешься, - крякнул Арно. - А цур – это, надо понимать, большой цурик?

- Цур – это то же, что Чур. Так у нас называли его.

- Ага, дай-ка угадаю... Чур – это, видимо, то же самое, что Шур, да?

- Да. Только не Шур, а Щур.

- Ты серьезно?

Рослав молча посмотрел на Арно своими печальными серо-голубыми глазами, искренне не понимая, что могло его так развеселить:

- Ну да. Серьезно. Дух такой по старой вере. Хранитель границ.

- Что еще за старая вера? – лениво протянул Гастон с другой стороны телеги. – Арианская, что ли?

- Нет. Ариан у нас почти что не было. Совсем старая, дохристианская.

- Это какая же? – заинтересовался Гастон.

- Тсс! Тихо! – неожиданно зашипел Арно, натягивая поводья и делая рукой знак остановиться. – Замерли все!

Застыв как вкопанные посреди пролеска, шестеро бродяг с недоумением покосились на своего предводителя.

- Что еще? – шепотом спросил Гастон. – Что там опять?

- Тише ты! – приглушенно прикрикнул Арно на приятеля. – Голоса. Слышишь?

- Да где? – напряженно вслушиваясь в звуки леса, спросил Гастон. – Не слышу ничего.

- Вон там, впереди, - указал Арно в сторону леса, закрывавшего поворот дороги.

Ветер на мгновение успокоился, и из придорожных кустов действительно послышались какие-то звуки, напоминавшие человеческую речь. Потом снова все стихло.

- Ну да, вроде как разговаривал кто-то, - кивнул головой Гастон. – И что теперь?

После недолгого колебания Арно кивнул на север, в глубь леса:

- Лучше обождать там. Только тихо, без лишнего шума. А я пойду гляну, кто там и что. Бидо, ты со мной?

Бретонец молча кивнул, подхватывая с телеги тяжелый дубовый посох.

***

- Ну что там? Куда опять запропастились? – нетерпеливо спросил Гастон, когда Арно и его бретонский друг вернулись после долгой отлучки.

- Конные сержанты, - хмуро обронил Арно. – Человек двенадцать, не меньше. Судя по всему, люди Жана де Грайи.

- Это кто еще такой? – насторожился Гастон.

- Капталь Бюша, союзник англичан. Судя по обрывкам разговора, ловят здесь кого-то, какого-то Гатнера и его людей. То ли это контрабандисты солью, то ли просто разбойники – непонятно.

- До Бюша вроде далеко отсюда? Что они забыли под Кастийоном? – задумчиво почесывая подбородок, спросил Аррамон.

- Вот и я задал себе этот вопрос, - кивнул Арно. – И вправду странно. Вроде как капталь приказал им гнать этого Гатнера до тех пор, пока не изловят. Я, по крайней мере, так понял. Еще про какую-то принцессу говорили. Ты не расслышал, Бидо?

- Кажется, Жеанной ее называли, – пригладил растрепанную бороду бретонец.

- Откуда здесь взяться принцессам? – недоверчиво скривив губы, хмыкнул Керре. – Да и каким? У французского короля дочерей точно нет, у кастильского тоже. Если только у арагонского Пере, у того вроде были дочери.

- А у английского? – предположил Мартен Грожан.

- Ой, да ты-то куда! – рассмеялся Аррамон. – Или думать больше не о чем, кроме как о чужих принцессах? Али, может, ты посвататься решил? Тогда сватом меня зови, не прогадаешь!

- Хватит шуметь! – прикрикнул Арно на задиристого Аррамона. – Потом свои матримониальные планы обсудите. Сейчас нужно решить, что дальше делать. С дюжиной сержантов нам не справиться никак. Если захотят повязать – пиши пропало.

- А какого рожна мы вообще поперлись в этот Кастийон? – недовольно прогудел Аррамон. - Если твоя Ломбардия на востоке, почему мы идем на запад?

- Я ж уже вроде говорил тебе? Или памяти совсем нет? Ты где мне монеты менять прикажешь, в чистом поле?

- Можно было в Сент-Фуа или в Бержераке, – неуверенно предположил Аррамон.

- В Сент-Фуа?! – рассмеялся Арно. – У кого? У тамошних голодранцев? А до Бержерака – вчетверо дольше топать, чем до Кастийона. А потом – переправа под Бержераком наверняка платная, а то еще и охранные грамоты потребуют. Под Кастийоном, надеюсь, попроще будет. В общем, хватит переливать из пустого в порожнее. Предлагаю отойти назад и забрать севернее – через Монтень. Благо, мы еще недалеко ушли. А лучше вообще залечь где-нибудь до завтрашнего утра. Все равно сегодня уже не поспеем в Кастийон, разве что к покрытию огней. Согласны со мной?

Спутники Арно молча кивнули головами. Вскоре, развернув телегу, ватага двинулась обратной дорогой.

- Кстати, ты про башню говорил недостроенную, - вдруг вспомнил Бидо. – Там живет в ней кто?

- А вот сейчас сами и проверим, - после недолгого раздумья ответил Арно де Серволь.

Свиток 3

***

Башня оказалась пустой. Да и кто бы стал там жить, в недострое под дырявым навесом из подгнивших досок? Даже двери – и той не было: то ли еще не повесили, то ли уже успели приделать ноги.

Сама башня, круглая, широкая, высотой в два этажа, не считая начатого третьего, сложенная из грубого серого песчаника, с пустыми глазницами оконных проемов – возвышалась на невысоком пригорке, в окружении виноградников и покачивающихся на ветру ржаных полей. Внутри башни имелась каменная винтовая лестница, ведшая на второй этаж. Арно заметил даже отхожее место, скрытое в небольшой нише между уровнями. Каменный пол нижнего этажа был завален мусором: битым щебнем, сухими ветками, головешками от костров, высохшими нечистотами. Однако какое-никакое, а убежище. Главное, что никто ночью не окружит незаметно. А дверь ребята посторожат по очереди до рассвета.

- Гастон, организуй метлы и приберитесь здесь. Мартен, посмотри, куда привязать лошадку. А я пока местность осмотрю.

Клонящееся к закату солнце палило немилосердно. При этом горизонт на юго-востоке понемногу начинало затягивать тяжелыми серыми облаками. «Похоже, будет гроза: ветер на нас дует».

Когда, побродив по окрестностям и поболтав с монтеньской ребятней о том, что необычного происходит в округе, Арно вернулся в башню, последняя заметно преобразилась. Мусор с пола был сметен в кучу у стены, на каменном полу лежали охапки душистого сена и несколько плохо оструганных досок.

- Ого! – удивился Арно. – А доски откуда?

- Гастон с крыши спустил, - ответил Керре. – А сено тут неподалеку собрали, на поле.

- Молодцы, что времени даром не теряли. – Арно медленно опустился на свежескошенную траву, с кряхтеньем размял затекшие ноги. – Гастон, Керре, Мартен и ты, брат Бидо – киньте жребий, кому из вас сторожить дверь до полуночи, а кому – до рассвета. Мартен, да зашей ты уже свою рубаху, неужели не надоело ее то и дело поддергивать?

- Кабы было чем – зашил бы давно. Иглы-то нет у вас ни у кого.

- Не «у вас», а «у нас», - с расстановкой произнес Арно. – Не забудь завтра в Кастийоне купить. И остальные – тоже подумайте, кому что может пригодиться наперед.

- Мне бы титьки женские весьма пригодились! - гоготнул Гастон. – Парочка таких увесистых титюль, по одной в каждую руку.

- Вещица полезная, - согласился Аррамон. – Я бы тоже себе прикупил парочку. Интересно, есть в этом Кастийоне потаскушки? А еще лучше - разбитные вдовушки? Мартен, дружище, айда с нами по курочкам! Заодно научим, куда там что прилаживать.

- Без сопливых знаю, - огрызнулся Мартен. – Одни бабы и на уме у вас.

- А у тебя нет, что ли? Или ты у нас беглый монашек? А может, оскопили тебя невзначай?

- Язык бы твой оскопить, - буркнул Мартен. - Мелет и мелет без продыху.

- Опять начинаете? – строго взглянув на Аррамона, повысил голос Арно. - Расскажите-ка лучше, кто на что потратит свою долю. Я вот думаю приберечь свою на шлем да на второй арбалет. За вычетом необходимого, разумеется. А ты, Аррамон? Оружие себе собираешься приобретать или так и будешь с ножичком бегать?

- Оружие на кого? – пожал плечами кузнец. - Ты ж меня в свои планы не посвящаешь особо.

- А сколько там в точности причитается каждому? – поинтересовался Мартен.

- Ну смотрите, - принялся загибать пальцы Арно. - У нас имеется восемь золотых экю, старых. Это значит восемь парижских ливров, или сто шестьдесят су.

- Ого! – воскликнул Мартен. – Это сколько же на брата?

- Сначала вернем долг нашему дорогому Бидо, который всех нас так сказочно выручил. Это шестнадцать су. Потом вычтем три су за работу Аррамону и три – Рославу. Остается... хм... сто тридцать восемь су. Их поделим на девять долей. Таким образом, одна доля составит пятнадцать су четыре денье. Столько получишь ты, Мартен, а также Гастон, Керре и Бидо.

- Целых пятнадцать су? – обрадовался Мартен. – Однако!

- Рослав получит на три су больше, - продолжил Арно. - А мы с Аррамоном – по две доли, как и условливались. Плюс три су Аррамону за работу. Но мы отвлеклись. Гастон, дружище, а ты что собираешься со своей долей делать?

- Сохраню пока. На девочек да на вино потрачу по мелочи, а остальное – пусть лежит.

- Понятно. А ты, Бидо, что думаешь?

- Я? – словно вырванный из далеких раздумий, откликнулся бретонец. – Я что думаю... Я думаю, что прав был Эпикур: что богатство не избавляет нас от забот, но подменяет одни заботы другими. И что не нужда, а изобилие порождает в нас жадность.

- Ты о чем это? – удивленно вскинул брови Арно. – Что за странные мысли на склоне дня?

- Не знаю... Само как-то подумалось. Нет, в самом деле. Вот появилась у тебя некая кучка монет – скажем, один ливр. Отложил ты ее в укромном месте – и вскоре чувствуешь, что не хочешь ее тратить. Даже страшно немного. Как будто лишишься чего-то, с чем уже сроднился – словно как пальца собственного. Был – и вдруг не станет. Жалко же. Нет, если нужда возьмет за горло – тут уж никуда не денешься. Но что есть нужда? Где граница между нуждой реальной и мнимой? Один древний эллин писал, что мучают нас не столько сами вещи как таковые, сколько наши представления о них. Вот и ты думаешь: а зачем я буду покупать пшеничный хлеб, если можно купить ржаной? И так постепенно накапливаешь еще один ливр. И кладешь его к первому и говоришь себе: вот, теперь у меня есть два ливра. А назавтра приходит к тебе твой близкий и просит одолжить пять денье. И ты думаешь: «как же не вовремя ты пришел; кабы было у меня два ливра и пять денье, я бы без раздумий выручил тебя; но мне не хочется лишаться двух ливров, я ведь столько работал, чтобы получить их». И отказываешь ближнему в помощи. И постепенно начинаешь все больше откладывать и все меньше - тратить. Как будто эта кучка золота приобретает над тобой некую волшебную силу, делая тебя рабом своим. А потом, одним прекрасным утром, заболеваешь ты дизентерией и неожиданно помираешь от поноса. А накопленное тобой золото так и пролежало впустую, не принеся тебе никакой пользы. И вместо того, чтобы наслаждаться жизнью во всем ее полноводье, ты будто бы принес ее в жертву какому-то эйдолону,* идолищу лукавому, тому золотому тельцу, что блазнил евреев в пустыне.

* Др.-греч. «изображение, образ; привидение, призрак; подобие, видимость»; у Платона –образ идеи, не отражающий ее сущности.

- Эк тебя раззадорило! - Арно с изумлением смотрел на старого друга. Прочие их товарищи тоже с раскрытыми ртами прослушали вдохновленную речь бретонца.

- Я даже иногда думаю, - слегка засмущавшись, добавил Бидо. – Хорошо, если бы был у меня верный слуга, взявший на себя заботы о моем кошельке. Чтобы я не подсчитывал, сколько в нем осталось. Прав был великий Туллиус: non esse cupidum pecunia est.*

* Не быть жадным есть богатство. Цицерон, «Парадоксы».

- Не знаю, что за genius loci* тебя укусил, – поворачиваясь на бок, произнес Арно, - но вещи он тебе нашептал здравые. Я знаю, многие копят монеты, дабы встретить во всеоружии нужды непредвиденные. Но чем больше их скапливаешь, тем больше нужд омрачают твой горизонт. Пустое это: чтобы защититься от ударов судьбы, не хватит и монет всего мира.

* Лат. «гений места».

***

Сонный стук ставен, сердитый вой собак на огородах, недовольное ржание коней под окном, суетливые перешептывания за стеной. «Волчий час», время, когда сильнее всего хочется спать. Озноб холодной ночи проникает под кожу, щепит кости изнутри, сковывает и без того затуманенный сном разум. Ужасно хочется пить, но еще сильнее - опорожнить переполнившийся за ночь пузырь.

Собирались спешно, впопыхах – словно убегая от вторгшегося врага. Двинулись в путь перед самым рассветом, когда верхушки холмов за Гаронной уже начали отсвечивать бледным перламутром. Проехали по Новой улице, мимо мрачного особняка Солеров, свернули к лечебнице Святого Иакова. Джон вспомнил, как их с Томасом не пустили здесь в мыльню десять дней назад. Он не считал дни специально, это получалось у него само собой: точно помнить, какого числа произошло такое-то событие, или сколько денье он заплатил скорняку в Лондоне шесть лет назад. Джон любил числа: их не приходилось мучительно сочетать друг с другом, как непослушные буквы; числа как будто сами подсказывали ему нужный ответ.

Во главе процессии скакали Роберт Буршье и молодой Жан де Грайи, капталь Бюша и недавний кавалер Ордена Повязки - о чем наглядно свидетельствовал его новенький синий плащ и расшитая золотом подвязка на левой голени. За ними следовал Эмери де Вир, то и дело ревниво косившийся назад, в сторону принцессы Джоанны, оживленно беседовавшей со своим менестрелем Грацием. Замыкали колонну девять конных стрелков во главе с двадцатником Уолтером Хиллардом. В числе которых находились и Джон с Томасом.

С минувшей пятницы умерло еще трое стрелков – из тех, что жили в Ля-Руссели. По счастью, среди размещенных в особняке Жана де Грайи ни у кого не обнаружилось ни черных пятен, не злосчастных вздутий. Хоть им и пришлось просидеть эти два дня взаперти, в удушливом полумраке, дыша тошнотворной смесью из уксусных паров, розмарина и запаха потных ног.

«Хиллард верит, что миазмы испорченного пестиленцой воздуха можно изгнать резкими неприятными запахами. Будто бы услышал про это от какого-то врача. Хотя по мне, так чушь полная. Чистый воздух – вот основа основ. А самый лучший воздух – весной и в первые три часа.* От дурного же воздуха и пневма портится, и рассудок дурнеет. Да и кожа тускнеет да дрябнет. Вон в том же Понтье у крестьян – рожи землистые, хмурые, сами сплошь подслеповаты, на ухо туговаты, да еще и тупы как пробка. Или у нас в Дартмуре. А всё отчего? От дурных испарений с болот».

* С 6 до 9 часов утра

- Интересно, куда мы направляемся? – спросил, зевая, скакавший рядом Томас.

- Судя по всему, на юго-восток, - ответил Джон, рассматривая темневшие вдалеке холмы. – В сторону Тулузы.

- Какой ты прозорливый, Джон! – усмехнулся Томас. – Коли дорога называется Тулузской, уж понятное дело, что она ведет в сторону Тулузы. Но неужели сир Роберт решил добираться до Байонны верхом? И разве Байонна в той стороне?

- Не в той. Я думаю, просто решили пересидеть эту импедимию в безопасном месте.

- Да уж, будь она неладна! Как думаешь, сколько еще не угомонится?

- Кто знает. Может, и до августа просидеть придется. А то и до самого Успения Девы Марии.*

* 15 августа

- Ну это уж слишком! На Успение меня уже дома ждут, в Эссексе. Дерьмо кошачье! Ну вот почему нам было не сесть на коги, не доплыть по-быстрому до Байонны, сдать принцессу кастильцам да и вернуться домой?

- Не теряй голову, Томас. Ты был поплыл в одном трюме с больными, с тем же Мауном покойным? Видел, во что превратилась его шея? Да даже и на одной палубе... Никто ж не знает, что это за болезнь и как она передается. По воздуху ли, через касание или, может, вообще через взгляд. Не хватало нам еще потерять принцессу. То-то ее папенька обрадуется, когда ты вернешься с гробом дочери в Лондон. Даже наградит тебя на радостях, ага – куском пеньковой веревки.

- Избави Господь! – торопливо перекрестился Томас.

- К тому же, я слышал, и матросов сейчас найти непросто. Да и не поручится никто, что здоровы они. Говорят, настолько коварная лихорадка, что с утра человек вроде как бодр и весел, а к вечеру глядь – и нет его.

Понемногу начинало светать. На дороге все чаще попадались путники, двигавшиеся, в основном, на восток, подальше от Бордо. При резких звуках хиллардовского рога они спешно сходили на обочину или в поля, долгими хмурыми взглядами провожая шумную разряженную процессию. Клирики, схолары, ремесленники с мешками за спиной, торговцы с поклажей на скрипучих телегах, нищие оборванцы и неопределенных занятий личности - все спешат прочь из города. Кто к родственникам на мызы, кто к знакомым в городки и бастиды вверх по Гаронне.

Часа через три пути переправились через Гаронну по мосту у Кадийяка, затем двинулись на север.

- Непохоже, что нас ведут к Тулузе, - недоуменно обронил Томас. – Почему на север, Джон? Там же французы?

- До французов еще далече, - подумав, ответил Хоквуд. - Да и что нам французы? Во-первых, перемирие сейчас. Во-вторых, два года назад граф Дерби крепко потрепал их на юге. В-третьих, молодой капталь де Грайи наверняка лучше нас знает свои земли.

Сердито шумящий лес, дышавший росистой свежестью и запахом грибов, остался позади, уступив место холмистым полям виноградников.

- Что за странная затея, Джон? Вон внизу, видишь? – Томас указал рукой на кусты у обочины дороги. - На кой ляд им розы в винограднике?

- От болезней и жучков, - после небольшой паузы ответил Хоквуд. - Если лоза заболеет, первой увянет роза. Виноградарь заметит это и успеет принять меры.

- Эвона как! Хитро! Вон одна и увяла уже. А столько улиток на винограднике – это обычное дело? Смотри-ка, прям-таки облепили лозу.

- В этом я не сведущ, - пожал плечами Джон. – Местных спроси.

Дорога сделала очередной крутой поворот, и впереди, шагах в пятистах, показались, подсвеченные утренним солнцем, замковые стены из светлого камня, кое-где выкрашенные в ослепительно-белый цвет.

- Джон, и ты, Томас – за мной, живо! – Просипел прискакавший из головы колонны винтенар Хиллард. – Нужно проверить, все ли готово в замке. И да - обо всех подозрительных личностях докладывать мне незамедлительно!

- Что значит «подозрительных»? – надевая шлем, уточнил Джон.

- То и значит. – Видимо, Хиллард и сам не знал точного ответа на этот вопрос. - Приказ Белору... сентенара де Вира. Исполнять!

Замок возвышался на довольно высоком холме, по всей видимости, досыпанном вручную. С южной стороны, на пологом склоне, простирались ровные ряды виноградников, к востоку виднелась небольшая деревушка – очевидно, жилища замковой прислуги и местных испольщиков. На западе, насколько мог видеть Джон, к замку подступали густые леса. Речки пока не наблюдалось, возможно, она где-то за лесом с полуночной стороны.

- Вот налепили-то, - скакавший рядом Томас левой рукой показал на западную часть замка. - Три башни на западе, впритык друг к дружке, и только одна на востоке - как будто пьяный каменщик строил. Видел, куртина какая короткая? Зачем так?

- Наверняка там главные ворота, просто отсюда не разглядеть из-за кустов. А на востоке не одна башня, а две: одна на внешней стене, другая – на внутренней. Начали строить по одному плану, потом ситуация изменилась – обычное дело. Военная угроза ушла – к чему лепить лишние башни?

Протяжный звук трубы разнесся над окрестными холмами – сигнал приветствия от замкового сторожа. Работавшие на полях крестьяне, разогнув спины и прикрывая лица ладонями, с интересом принялись рассматривать приближавшуюся процессию. Из главных ворот замка выбежали двое босоногих подростков, крикнули что-то внутрь.

Въезжая во внешний двор, Джон опытным глазом окидывал укрепления замка. Внешняя стена невысокая, на западе обрывается, цвингер между стенами широкий, заставлен хозяйственными постройками. Внутренняя стена хоть и без цоколя, но весьма крепкая. Отсутствие башни с юга – недостаток. Ров довольно глубокий, но пустой и давно зарос травой. Очевидно, владелец замка не слишком опасается нежданных вторжений. Интересно, как у них здесь с водой?

- Доброго дня, мессиры! – из полукруглой недостроенной башни показался невысокого роста мужчина в длиннополом темно-красном торвико. - Рад приветствовать друзей моего господина. Я – кастелян замка Бенож, прозываюсь Готье Журню, полностью к вашим услугам.

Свиток 4

Пока Хиллард о чем-то беседовал с кастеляном, Джон продолжил осматривать внутренний двор замка. Донжона как такового нет, зато есть добротные двухуровневые палаты с широкими окнами. У входа в палаты – камень для запрыгивания на коней и невысокая каменная лестница. Тут же неподалеку – заглубленный в землю глиняный резервуар для дождевой воды, к которому подведен черепичный желоб с крыши. Это хорошо, но явно недостаточно. Должен быть либо колодец, либо иной подвод воды. Мыльня наверняка только для знатных, придется искать речку. Какой-то ручей они пересекали по пути, в полумиле от замка. Далековато.

- Мессир Журню, - Джон дождался, пока Хиллард закончит разговор и взгромоздится на коня. – А что у вас здесь с водой? Есть ли место для помывки или речка?

- Есть небольшая речушка к югу, за виноградниками. Там наши прачки обычно белье полощут. Есть и ручей на севере, за пролеском. Там вода почище, но и идти дольше.

- А если осада?

- Да откуда здесь осады! Последняя осада была лет сто назад, когда англичане приплыли усмирять мятежных баронов. Вон видишь ядра на стене? – кастелян показал на каменные шары, установленные наверху крепостной стены, вдоль ее внутренней кромки. - С тех времен остались.

- Значит, только цистерна с дождевой водой?

- Есть еще глиняный трубопровод, но им давно никто не пользуется. Вон после вчерашней грозы цистерна и так почти полная. Да и это на крайний случай. Обычно слуги ведрами из ручья приносят. Прошу извинить меня, мне нужно поприветствовать наших гостей, - с этими словами кастелян поспешил навстречу Жану де Грайи, въезжавшему в ворота замка во главе процессии.

Из палат, поддерживаемый под руку мальчиком-пажом, вышел седой длинноволосый старик в богатом, хоть и видавшем лучшие времена платье. Недовольно отдернув руку, слово освобождаясь от опеки, старик, щурясь, прикрыл лицо от солнца и принялся разглядывать въезжавших гостей. Мальчик-паж поспешно подошел к Жану де Грайи, глубоко поклонился ему с необычной смесью достоинства и услужливости, и стал придерживать стремя, чтобы хозяину замка было удобнее спешиваться. Эмери де Вир тем временем попытался помочь спуститься с коня принцессе Джоанне.

- Эмери, перестань нянчиться со мной как с маленькой! - услышал Джон недовольный голос принцессы. – Иди лучше помоги дедушке сира де Грайи. Уж сойти с лошади я сумею и сама!

Нисса действительно спрыгнула на землю с необычайным проворством и грациозностью. «Хорошо двигается», отметил про себя Джон. «Кабы не родилась девчонкой, мог бы выйти толк».

Он еще раз пробежался по лицам столпившейся чуть поодаль прислуги, с любопытством глазевшей на новоприбывших. Ничего подозрительного, слуги как слуги. Надо бы проверить северную сторону.

Выйдя из главных ворот, Джон, осторожно ступая по крутому скользкому склону насыпного холма, обогнул угловую башню и двинулся вдоль северной стороны палат. Слева, за рвом, шелестел листвой небольшой тенистый садик с земляными скамейками, поросшими травой и розовыми цветками. Чуть далее на восток виднелись ровные ряды грядок.

Сверху, прямо над головой Джона, послышался скрипучий звук старого рассохшегося дерева. Подняв голову, Джон увидел прямо над собой, футах в двадцати, стрельчатое трехчастное окно. Две боковые створки его, выложенные стеклянными лунулами* в свинцовой оправе, были плотно закрыты, срединная же, открытая вовнутрь, видимо, и послужила причиной неприятного скрипа.

* Лунулы – зд. стеклянные диски, изготавливаемые по так называемому лунному методу.

Из глубины окна донеслись голоса – звучавшие гулко, как будто издалека, но в то же время весьма отчетливо.

- Этот противный сир Уффорд и даже барон Буршье. - Джон сразу же узнал звонкий голос принцессы. - Они ничего не рассказывают мне. Но я же чувствую, что с этой свадьбой что-то не так. Помнишь, я рассказывала тебе, как в прошлом году собиралась плыть в Кале. Отец говорил, что все готово для свадьбы и что кастильцы вот-вот прибудут туда забрать меня. Но потом всё расстроилось. Может, и на этот раз ничего не выйдет? В прошлом году говорили, будто это всё из-за блудницы Элеоноры.* Но зачем ей это? Квохчет вокруг своего нагульного Энрике? Как ты думаешь, Граций?

* Элеонора де Гусман, любовница короля Кастилии Альфонсо XI.

- Моя дорогая дама Джоанна, увы и ах, но меня не посвящают в столь деликатные перипетии династических браков.

- Но почему сир Уффорд не поехал с нами? И мой духовник, отец Джеральд? Они остались ждать кастильцев в Бордо? И что с моим приданным?

- Ваше Высочество, об это вам лучше спросить самого сира Уффорда. Мне кажется, он единственный, кто знает ответы на ваши вопросы.

- Ну хорошо. Надеюсь, эта противная болезнь не задержит нас здесь надолго. Никогда не думала, что буду так скучать по маленьким Мэри и Маргарет. Они так смешно пищат в своих кроватках! И даже по несносному Джону. Граций, а у тебя остались в Кастилии братья или сестры? Ты почти не рассказывал мне о своей семье.

После затянувшегося молчания юношеский голос ответил:

- Да, есть младший брат, только я давно его не видел. Была еще старшая сестра, но она умерла.

- Умерла? От болезни?

- Не совсем... Ее убили.

- Убили?! Какой ужас, Граций! Кто, сарацины?

- Нет. Моя милая Нисса, право, напрасно я разворошил эту старую и поросшую быльем историю. Поверьте, она не стоит ваших нервных трат...

- И ты туда же, Граций! – в голосе принцессы зазвенели горечь и обида. - Даже ты не желаешь говорить со мной откровенно! С кем же мне разговаривать здесь тогда, в этой дыре? С лучниками, не умеющими связать двух слов? Ну и ладно! Буду тогда беседовать с тем белобрысым мужланом, что вечно воняет луковым потом...

Разгневанное лицо юной принцессы показалось в срединной створке окна и тут же наткнулось на стоявшего внизу Джона. Всего на долю секунды взгляды их встретились – однако промелькнувшее по лицу принцессы неловкое смущение выдало ее с головой. Она даже чуть приоткрыла рот, как будто намереваясь что-то сказать – но тут же плотно сомкнула его, сердито сверкнула глазами и скрылась в глубине замковых палат.

***

«А все-таки нужно было вломить вчера этому обнаглевшему могильщику! Наверняка ведь подумал, подлец, что я струсил. Не он, так его беспалый дружок».

Ивар ловко перепрыгнул через огромную лужу, оставшуюся после вчерашней грозы. «С другой стороны, велика ли доблесть – одолеть двух пьяных одяжек? Тем более, что беспалый явно не горел желанием лезть в драку. Да и дьявол их прибери! Что мне, думать больше не о чем?»

Влажный утренний воздух щекотал ноздри свежестью нового дня. До аббатства оставалось чуть более мили. Несмотря на ранний час, на улицах Бордо – по крайней мере, здесь, в квартале Святого Элигия – ощущалось непривычное оживление. Народу еще немного, но все уже спешат куда-то, взгляды напряженные, смурные. Словно огромный злой мальчишка наступил ногой в городской муравейник. Видно, не на шутку напугала бордосцев эта восточная болезнь. Почему «восточная»? Да кто ж его знает; все отчего-то решили, что она пришла с востока. Да и откуда еще?

Мимо Ивара быстрым шагом просеменили двое евреев с желтыми нашивками на темно-фиолетовых платьях. «Интересно, у этих просто нет денег или они как Жюда?» Пару дней назад он спросил своего соседа, отчего тот не заплатит «откупные» городу за право не носить эту бесчестящую нашивку. Жюда пристально посмотрел Ивару в глаза, словно подсказывая правильный ответ, затем покачал головой и негромко произнес: «Мне стыдиться нечего; пусть стыдятся те, кто считает ее бесчестящей».

Конечно же, Ивара не мог не покоробить этот отдающий надменностью ответ. «Стоит ли так кичиться своей жестоковыйностью этому племени с необрезанным сердцем и ушами, и что в ней больше для них: пользы или пагубы?»

Чуть поодаль промелькнула еще одна парочка евреев: пожилая женщина и девочка-подросток, обе с нашивками и в предписанных накидках. «Как-то слишком много их сегодня на улицах», невольно отметил про себя Ивар. «Откуда их повылазило столько? Или сегодня какой-то праздник иудейский?»

Вчерашняя гроза, конечно, наворотила в городе дел. Повсюду на улицах валялись отломанные ветки деревьев, сметенные с крыш пучки соломы, куски битой черепицы. Иногда под ноги попадались вещи и вовсе неуместные: небольшие рыбины, игральные кости, мертвые крысята с раздутыми брюшками, осколки разноцветного стекла. И какое-то невообразимое количество вылезших погреться улиток, мелких лягушек и жирных земляных червей.

Уж больше недели он не был в аббатстве. А кажется, что прошла целая вечность. Книжка про Гуона из Бордо, одолженная у брата Эстева – давно прочитана. От нечего делать Ивар даже принялся перечитывать ее заново. Как учил когда-то наставник Бельтион, каждая достойная прочтения книга должна быть прочитана как минимум дважды. И не бегло, наспех, но особым способом. Сначала – lectio: собственно чтение, подобное вложению пищи в уста; далее – meditatio: перечитывание и размышление, подобное пережевыванию пищи; за ним следует oratio: когда извлеченные питательные соки направляются в душу; и, наконец, contemplatio: сама сладость от чтения, веселящая и подкрепляющая. Такова лествица затворников, ведущая на небеса.

С пищи духовной мысли Ивара невольно перескочили на пищу телесную. Интересно, что сегодня на обед в аббатстве? Хорошо бы как в прошлый понедельник, когда подавали двойную порцию скоромной пищи, от келаря и от рыбника.

«И Дамиан куда-то пропал. Уже неделю его не видно. Надо бы зайти в мэрию, поспрашивать. Не приведи Господь, случилось что».

Южный ветер донес тревожный запах горелого дерева. «Не иначе, полыхнуло что-то рядом с аббатством? Лавки торговцев?»

Через пару шагов Ивар увидел, что именно было источником горчащего запаха гари. На месте деревянной крыши аббатской церкви теперь торчал лишь обугленный остов. Кто-то из братьев-монахов, осторожно ступая по каменной кладке, расшвыривал длинным шестом дымившиеся головешки.

- Что случилось с церковью? Поджог? –подходя ближе, спросил Ивар у сторожа на воротах.

Аббатский сторож лишь буркнул что-то в ответ, поджал губы и сердито отвел взгляд.

- Разве ты не узнал меня, Фошо? – удивился Ивар. - Это я, ваш переписчик.

- Да хоть бы и узнал! Зачем ты пришел? – с неожиданной злостью в голосе выпалил сторож.

- Как зачем? – оторопел Ивар. – Да что с тобой такое?!

- Со мной-то все в порядке! А вот с тобой явно что-то не так. Сначала Безиан, теперь вот брат Эстев.

- Что «брат Эстев»? Он уже в скриптории? Мне нужно вернуть ему книгу. – Ивар показал сторожу обернутый в ткань фолиант.

- Опоздал ты, - снова отвел взгляд сторож Фошо. – Преставился он.

- Кто? Брат Эстев? Когда?!

- В прошлую пятницу.

- Но отчего?

- Тебе лучше знать. Это ведь с тобой он виделся неделю назад, так? Брат Гримо слышал, как наш аббат посылал его к тебе.

- Да, мы встретились на улице, - в недоумении отстранился Ивар. - Брат Эстев передал мне наказ аббата не приходить пока в скрипторий, подождать до сегодняшнего дня.

- Вот! А через два дня у брата Эстева появилась та черная шишка на шее. А еще через два дня он умер.

- Упокой Господь его душу, - произнес Ивар, прикрыв глаза. – Горестное известие для всех для нас. Но при чем здесь я?

- А кто при чем? Как только ты появился, так у нас все эти напасти и начались. Сначала Безиан с тобой ходил – и умер. Потом Эстев встретился – и тоже умер. А теперь вот крыша...

- Крыша-то здесь при чем! – возмутился Ивар. – Или это я ее сжег, по-твоему?

- Вестимо, что не ты. Вчера в грозу молнией ударило, я сам видел. Но разве Господь посылает просто так стрелы гнева своего? Столько веков стояла – и ничего. А тут ты появился – бах! – и сгорела как клок соломы. Нет, чем-то прогневали мы Господа нашего! А не тем ли, что приютили у себя под крышей чужака? Оттого и выбрал Господь крышу аббатскую мишенью своей...

- С кем ты тут сваришься, Фошо? – показалась из приоткрытой двери голова старшего певчего Ремигия. - А, брат Ивар! Давно тебя не видно было. Да, аббат сообщил мне о своем распоряжении. Ты уж не обессудь, но мне придется осмотреть тебя.

- Брат Ремигий, но ведь брат Адемар приказал не впускать никого из чужаков в аббатство! – сдавленным голосом возмутился сторож.

- Какой еще брат Адемар? – не сразу сообразил Ивар. – Наш элемозинарий? А при чем здесь он? Разве он теперь наш настоятель? А где мессир де Сермет?

- Отец настоятель уехал в Бельвё по делам, - ответил брат Ремигий. - Это за Перигором. Вроде бы как там остановился наш архиепископ.

- А где приор, брат Бернар?

- Захворал брат Бернар, - покачал головой старший певчий.

- Восточной болезнью?

- Надеюсь, что нет. Просто ослабел желудком. Брат Адемар как раз закончил пускать ему кровь. Он теперь у нас вместо покойного Безиана. Повернись спиной, будь добр.

- Но разве он знаком с лекарским делом? – поворачиваясь, спросил Ивар.

Старший певчий, продолжая осматривать Ивара, неуверенно пожал плечами:

- По крайней мере, в молодости он какое-то время работал банщиком и брадобреем, еще до того, как постричься в монахи. К тому же, брат Адемар иногда брал у меня книги по врачебному ремеслу. Как бы то ни было, выбирать не приходится – кроме него, других лекарей у нас нет.

- Но можно же пригласить кого-то из города?

- Кого? Ты знаешь, сколько они берут сейчас? Да и пойди найди еще. Иные уехали, а те, кто остался – только по богачам и ходят.

- Но разве у аббатства недостаточно средств?

- Средства есть. Но есть ли смысл их тратить? Разве купишь за деньги милость Господа? То-то и оно.

Закончив осмотр, старший певчий жестом пригласил Ивара проследовать в ворота аббатства:

- Проходи, брат Ивар. А книгу оставь в скриптории у меня на столе: покойный брат Эстев брал ее в библиотеке. Фошо, любезный, не усердствуй сверх меры. - В мягком голосе брата Ремигия послышались нотки раздражения. - Это наше дело с братом Адемаром, предоставь его нам.

Оставляя за спиной аббатские ворота, Ивар краем уха расслышал недовольное бурчание сторожа:

- Одни беды от этих чужаков... Липнут друг к дружке, словно репьи...

***

Тихий обычно скрипторий, где и осторожный шепот нечасто услышишь, гудел в это утро сердитым многоголосьем. Братья-переписчики, вместо того, чтобы усердно склоняться над пергаменами, сбились в кучу вокруг одной из кафедр у южного окна. При появлении Ивара некоторые из них неприязненно покосились в его сторону, как будто недоумевая, кто впустил сюда этого чужака. Впрочем, взгляды их тут же развернулись обратно.

- Пусть брат Гримо громче читает, чтобы все слышали, - выкрикнул кто-то из противоположного угла скриптория.

Гримо, мрачного вида арагонец с массивной нижней челюстью, слегка склонился над кафедрой и, водя пальцем по пергаменту, продолжил прерванное чтение:

- В то время в различных областях свирепствовала заразная болезнь, называемая inguinarius morbus,* опустошившая тогда Арльскую провинцию.** Сама же смерть была внезапной. А именно: когда появлялась рана наподобие змеи в паху или под мышкой, человек так отравлялся ядом, что испускал дух на второй или третий день.

* Лат. «паховая болезнь».

** Арль – город в Провансе недалеко от Средиземного моря.

- А вот что пишет святитель Григорий в другом свитке. – Брат Гримо долго искал нужное место в рукописи, затем, откашлявшись, продолжил: - Река Тибр так затопила город Рим, что разрушились древние храмы, а в церковных складах, которые были снесены водой, погибло несколько тысяч модиев пшеницы. Множество змей с большим, как бревно, драконом уплыло по руслу этого потока в море, но эти твари передохли в соленых волнах бурного моря и были выброшены на берег. Вслед за этим последовала эпидемия болезни, которую называют inguinarius morbus. Смотрите, ведь весь народ поражен мечом гнева Божьего, и внезапная смерть похищает людей одного за другим; и смерти не предшествует длительная болезнь, но гибель людей, как вы сами видите, наступает еще до болезни.

- И там же далее святитель Григорий повествует о сильном землетрясении, ставшем предвестником болезни, а такоже о затмении солнца и проливных дождях. Помните, покойный брат Эстев рассказывал нам о Фриульском землетрясении?* А вспомните прошлое лето, когда дожди лили без передышки, особенно в северных землях?

* Землетрясение в регионе Фриули на северо-востоке современной Италии произошло 25 января 1348 года.

Свиток 5

- Брат Гримо, а как понимать то место, где сказано: «рана наподобие змеи»? – Молодой худощавый переписчик с подслеповатыми глазами в задумчивости провел рукой по выбритой макушке. - И что это за змеи с драконом, что уплыли из Тибра в море? Если они передохли в соленой воде, значит, это были речные твари? А может, то маскарэ, что случается у нас на Гаронне – оно, на самом деле, есть огромный подводный змей?

- Любезнейший брат Агильвард, - с плохо скрываемой неприязнью отчеканил Гримо. – Если ты не заметил, мы обсуждаем здесь вопросы практического свойства, касающиеся жизней человеческих. А именно: в чем причина нынешней пестиленцы, откуда она пришла и что может остановить ее. Посему избавь нас, хотя бы на время, от своих досужих фантазий про подводных змеев!

- Но, может, всё это как-то связано с причинами? – не сдавался подслеповатый переписчик. – Ведь святой Григорий Турский из-за чего-то же написал про большого дракона? Или он, по-твоему, тоже был досужий фантазер?

- Ты когда в последний раз видел драконов, брат Агильвард? Может, они и существовали во времена святителя Григория, но вряд ли дожили до наших дней. По крайней мере, в этих краях. Видимо, устали от таких докучливых любопытцев, как ты, и улетели куда подальше.

- Так что же, святой Григорий не написал, откуда пришла эта паховая болезнь? – снова донесся голос из дальнего угла скриптория.

- И про то он упомянул, - возразил Гримо. – Сейчас найду, сейчас... Вот, слушайте: «в порт Марселя пришел из Испании корабль с обычным товаром, который невзначай и завез эту заразную болезнь. Поскольку горожане покупали различные товары с корабля, то тотчас один дом, в котором жило восемь человек, опустел, ибо домочадцы его умерли от этой заразной болезни».

- Так получается, что тогдашняя пестиленца произошла не от миазмов и коррупции воздуха? – спросил, нелепо оттопырив нижнюю губу, тучный розовощекий переписчик лет двадцати пяти. - Что-то я совсем ничего не понимаю.

Гримо никак не отреагировал на этот вопрос, продолжив выискивать в тексте нужные ему места.

- Да какой вообще смысл перечитывать истории давно минувших лет? – подал голос кто-то из братьев. - Со времен святителя Григория прошло уже – сколько? – столетий семь, больше? Пригласили бы лучше какого-нибудь городского врача или аптекаря – они-то уж лучше нас сведущи в этих делах.

- Еще чего - аптекаря! Или тебе не ведомо, что аптекари наши – почти сплошь иудейского племени? Они тебе, уж будь покоен, такого насоветуют, что и глазом моргнуть не успеешь, как окажешься на небесах! Гораздо интереснее узнать, какой грешник занес к нам эту заразу? – Арагонец Гримо со значением покосился в сторону Ивара.

- И с чего же ты решил, что ее обязательно кто-то занес? – не выдержал тот.

Гримо уже открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент из-за спины Ивара, от входа в скрипторий, послышался негромкий чуть пришепетывающий голос:

- Любая болезнь есть наказание Господне за грехи. Каковы же суть грехи славного города Бордо, что были бы столь тяжелы и непростительны, что потребовали от Господа сурового наущения чад своих? Что сделали горожане такого, чего не делали бы жители прочих мест? А я скажу вам – что: позволили жить среди себя иноземцам и иноверцам, не верящим в сына его Христа. И не токмо не верящим, но и втайне хулу на него возводящим!

Элемозинарий* Адемар, шаркая деревянными сандалиями об каменные плиты пола, вошел в скрипторий в сопровождении двух послушников. Лицо его с отвисшими брылями, напомнившее Ивару морду старой обиженной собаки, чуть заметно подрагивало.

* Монах, отвечающий за раздачу милостыни.

- Приветствую тебя, брат Адемар! – приложил Ивар руку к груди. - А ты заметно приободрился с нашей последней встречи. Стало быть, ты полагаешь, что Господь наказал брата нашего Эстева за исполнение монашьего долга странноприимства? Уместны ли речи сии в устах монаха, ex officio* обязанного одарять милостыней странников, путников и даже прокаженных?

* Лат. «по должности».

- Только если они не враги Господа нашего! Или я, по-твоему, и иудеев с измаильтянами должен подкармливать? Не жирно ли им будет, и без того напитавшимся христианской крови?

- Однако же, брат Адемар, - услышал Ивар из-за правого плеча негромкий голос наваррца Гиллена, того пожилого францисканца, с которым они едва не повздорили в самый первый день пребывания Ивара в аббатстве Сент-Круа. - Ты сказал не только «иноверцам», но и «иноземцам». Кто же те злосчастные иноземцы, коих приютили в стенах своих жители Бордо? Надеюсь, ты не имел в виду наших гостей из Англии, сопровождающих будущую королеву Кастилии, принцессу Джоанну Вудстокскую?

- Разумеется, нет, мой дорогой Гиллен. - Брыли Адемара затряслись заметно сильнее. - Ты отлично знаешь, кого я имел в виду. Слишком много скопилось в нашем аббатстве находников-чужестранцев, норовящих насадить свои порядки и умонастроения. И явно злоупотребляющих гостеприимством нашего отца настоятеля.

- И мессир де Сермет лично тебе сообщил о своем недовольстве приглашенными им гостями, не так ли?

- Наш настоятель всегда следовал пожеланиям братьев. А братья считают, что чужакам не место в нашем аббатстве и в нашем городе. Ибо где они – там раздор, шатания и пагуба.

- Напомни мне, пожалуйста, кто именно – сам мессир де Сермет или же наш приболевший приор - дал тебе полномочие вещать от лица всех братьев?

- Мы сами и дали, - вмешался в спор арагонец Гримо. – Так ведь, братие?

Ответом ему был нестройный гул одобрения, пронесшийся по скрипторию.

- Кто, как не чужестранцы, разносят семена пестиленцы по городам и весям? – картинно разводя руками, принялся ораторствовать Гримо. – Вкупе с плевелами ересей, греховными новациями, бесовскими платьями и прочими отмычками Дьявола?

- Я слегка запамятовал, брат Гримо, - внешне бесстрастным голосом отвечал ему францисканец Гиллен. – Из какой именно арагонской марки прибыл ты в город Бордо? Судя по выговору, с юга Валенсии? Или с Майорки?

- Брат Гримо живет в нашем аббатстве уже шестое лето, - повышая голос, замахал руками Адемар, – и ни разу не запятнал себя нечестивым поступком или помыслом. Посему не имеет никакого значения то место, где он когда-то родился.

- И каким же нечестивым поступком или помыслом запятнал себя я? Или, скажем, наш новообретенный переписчик из Англии? – кивнул Гиллем на стоявшего рядом Ивара.

- А вот пусть он сам и расскажет, о чем якшался с евреями на Иудейской горе! – прошипел Адемар. – Не отпирайся - наши братья видели тебя там в прошлую среду.

- В самом деле? – францисканец, удивленно подняв брови, бросил на Ивара острый взгляд из-под седых растрепанных бровей.

- Брата Адемара недостаточно хорошо проинформировали, - усмехнулся Ивар. – Я всего лишь перекинулся парой слов со своим соседом Жюда Машо, пасшим коз на той горе.

- Всего лишь перекинулся парой слов?! – едва не срываясь на крик, возмущенно выкрикнул Адемар. – А знаешь, что писал Иоанн Златоуст про таких, как ты? «Если бы кто убил твоего сына, скажи мне, ужели ты мог бы смотреть на такого человека, слушать его разговор? Иудеи умертвили Сына твоего Владыки, а ты осмеливаешься сходиться с ними в одном и том же месте?» Сначала ты селишься с ними под одной крышей, потом ведешь добрососедские разговоры, потом начинаешь сочувствовать их вере, а в итоге...

- В итоге вы все, собравшиеся здесь бездельники, нарушаете устав нашего ордена! – стараясь перекрыть стоявший в скриптории гул, прокричал старший певчий Ремигий, спускаясь по винтовой лестнице и сердито стуча ферулой по балясинам. – Не довольно ли уже сказано между вами высоких слов? Иль забыли вы, что завещал нам святой Бенедикт? Не предаваться гневу и избегать ненависти; не любить споров и бечь дурного слова – к кому он обращал эти речи свои, как не к вашим глухим ушам? Взываю же, братья: покиньте скрипторий сей же час все не занятые в нем работой! Как бы ни была печальна кончина брата Эстева, это не повод превращать монашью обитель в балаган! А тебе, брат Адемар, осмелюсь напомнить, что ненавистные тебе иудеи, сколь бы ни были велики прегрешения их, все же являются сервами королевской казны, то бишь находятся под личной защитой короля нашего Эдуарда. Посему твои необдуманные призывы при желании могут быть расценены как покушение на Его Величество. Советую не забывать об этом!

Элемозинарий Адемар бросил злобный взгляд на Ремигия, поджал тонкие бескровные губы и молча покинул скрипторий. Пристыженные братья также принялись нехотя расходиться: кто к выходу, кто по своим кафедрам. Неожиданно для Ивара соседнюю с ним кафедру покойного Эстева занял остроносый францисканец Гиллен. Видимо, аббат поручил ему заместить умершего переписчика. Интересно, над какой рукописью он там работает?

Взяв в руку свинцовый карандаш и начав размечать строки, Ивар услышал по левую руку от себя перешептывание двух монахов:

- Брат Адемар наш ох и гневлив стал! И прежде иудино семя терпеть не мог, а ныне и вовсе как с цепи сорвался.

- Говорят, ценная вещь у него пропала – оттого и гневается.

- Да брось? Что за ценная вещь может быть у монаха?

- Мне почем знать? Говорят так...

***

Как ни старался старший певчий пресекать перешептывания монахов, работа в тот день не клеилась никак. Едва брат Ремигий отлучился из скриптория по делам, переписчики тут же вернулись к обсуждению болезни, о которой не переставал судачить весь город.

- Слышал я от знающих людей, что есть одно верное средство от моровых лихорадок! – Тучный переписчик с оттопыренной нижней губой явно горел желанием поделиться сокровенным знанием с собратьями. - Называется эмануэль. Нужно взять корень валериановой травы, корень аралии, корень сомериба, добавить семян руты, ромашковое масло и аммиак. Потом смешать все это с воском и сосновой смолой. И мазать этой смесью темный бубон два или три раза в день, чтобы она вытягивала яд и иссушала его.

- И многих ли излечило это твое средство? – прищурил подслеповатые, красные от бессонницы глаза брат Агильвард.

- Наверняка многих – иначе б не стоило так дорого.

- И сколько же - дорого?

- Тебе все одно не по карману.

- Опять начинаете? – прикрикнул на них Гримо. - Послушайте лучше меня. Есть более проверенная смесь. В тех краях, откуда я родом, ее называют бидзаир, то бишь «избавление от смерти». Приготовляется она так: берется цвет зверобоя, белого ясенца, лапчатки, курослепа, скабиозы и филадельфии, смешивается с аммиаком и лемносской глиной. Такая смесь помогает не только от ядовитых лихорадок, но и от прочих ядов: змеиных укусов, слюны бешеных псов и им подобных.

- И чем же она более проверенная? – недоверчиво поморщился подслеповатый Агильвард.

- Веками, мой дорогой Агильвард – веками!

- Но доказательства?

- Какие еще тебе нужны доказательства? Разве многие тысячи людей, что пользовались этим средством на протяжении столетий – не есть лучшее доказательство? Разве опыт не есть свидетельство истины?

- Но ведь они могли ошибаться?

- Все?! Ты что же, мнишь себя в тысячи раз умнее каждого из них?

Агильвард, слегка смутившись, все же не собирался сдаваться:

- Но какова теория, что лежит в основании твоей смеси? Почему курослеп, а не кислица или, скажем, горечавка? Название которой, кстати, напоминает нам об иллирийском царе Гентии,* что излечивал соком той травы больных моровым поветрием.

* Gentiana – латинское название горечавки.

- Жизненный опыт - лучше любых теорий, - раздражаясь, буркнул Гримо.

- Но опыт без теории – лишь тыканье наугад. И хуже того: ты даже не сможешь понять, ухватил ты истину или же блазнящий морок. Ибо опыт нам дается через ощущенья: зрительные, слуховые и прочие. А оные сплошь и рядом обманчивы, если не осбруены поводьями разума. Словно лошадь с наложенными шорами, вмиг увлекут тебя в трясину ложных силлогизмов.

- Это все общие слова и пустые спекуляции! Я же больше доверяю собственным глазам и ноздрям. Ты видел черные шишки на теле покойного Эстева? Осязал то зловоние, что издавало его тело? Откуда оно, по-твоему, взялось?

- Говорят, что из воздуха... – неуверенно протянул Агильвард.

- А в воздухе откуда?

- Почем мне знать? Это я у тебя спрашивал!

- Так знай же, - назидательным тоном принялся наставлять Гримо, - что мор, сиречь пестиленца, насылаемая Господом, порождает болезни земных тел тем способом, что изменяет форму воздуха и других элементов. Подобно магниту, что двигает кусочки железа, пестиленца смещает в теле горячие ядовитые жидкости, образуя в нем нарывы и шишки...

- Fingit se medicum quivis profanus, cerdo, monachus, histrio, anus.* - Услышал Ивар справа от себя чуть приглушенный, но в то же время отчетливо различимый голос францисканца Гиллена. Услышали его и остальные переписчики. Кто-то, прыснув со смеху, прикрыл рот рукой, кто-то с неодобрением покачал головой.

* Лат. «Корчит из себя врача каждый профан, поденщик, монах, фигляр, старуха (задница)».

- О, наш приблудный брат Гиллен уж наверняка не считает себя профаном! – скрипнув зубами, ехидно прошипел Гримо. – В каких же студиях* обучался врачебному ремеслу наш недосягаемый всезнайка? Коими, по слухам, прям-таки полнится наваррская глушь.

* Университетах.

- Лично поучиться врачеванию у Галена и Авиценны мне, увы, не довелось, - невозмутимо ответил седой наваррец. - Сии достойные мужи немного не дождались звезды моего рождения. Однако ж успели изложить на пергаменте плоды своих многолетних усердий – в наущение потомкам. Удосужился ли ты, брат Гримо, ознакомиться с оными трудами? А ведь в вашей библиотеке имеется список «Канона»*, «De differentiis febrium» Галена и даже что-то из Павла Эгинского.

* «Канон врачебной науки» - основной труд Авиценны.

- И что же почерпнул ты из всех тех многомудрых томов? – сделав вид, что не заметил вопроса, скептически скривился Гримо.

- По крайней мере, основы основ. Вот вы говорили здесь о смесях. А почему именно смеси? Почему не отдельные simplices?*

* Ингредиенты.

- И почему же?

- А ведь еще Гиппократ дал ответ на этот вопрос. Как ты думаешь, почему аптекари красят свои микстуры в четыре цвета: красный, желтый, черный и белый?

- Чтобы отличать друг от друга, ясное дело, - фыркнул Гримо.

- Но почему именно в эти цвета?

- Так повелось...

- Так повелось неспроста. Что есть болезнь и что есть здоровье? Болезнь есть нарушенное сочетание четырех жидкостей организма: крови, флегмы, желтой и черной желчи. Такое испорченное сочетание именуется дискрасия. Здоровье же, напротив, есть гармоничное и изономичное сочетание этих жидкостей – называемое эукрасия. То бишь добрая смесь. Если, допустим, в конституции человека начинает преобладать черная желчь, «мелена холе» – то такой человек становится склонным к удрученным мыслям и «меланхолическим» настроениям. А также к творческим дерзаниям, как отмечает Стагирит* в своем труде Problemata.

* Аристотель.

- Это все нам известно, брат Гиллен, - кивнул подслеповатый Агильвард. – И про четыре гумора, и про четыре первичных свойства...

- Что еще за четыре свойства? – подвинулся ближе тучный переписчик с оттопыренной губой.

- Господь установил сей мир на началах гармонии, и прежде всего - гармонии чисел. – Заметно оживившийся францисканец словно взял в руки хорошо знакомый, хоть и давно не использовавшийся инструмент. - Четыре реки вытекают из Эденского сада, разделяя землю на четыре части света. Четыре стража охраняют Трон Господень и пределы рая: человек, бык, орел и лев. Из четырех основных элементов создан тварный мир: из огня, воздуха, воды и земли. Четыре природных свойства распределены между ними: теплота, холод, влажность и сухость. Так, огонь есть сочетание сухости и тепла, воздух - тепла и влаги, вода – влаги и холода, земля - холода и сухости. Сочетания четырех жидкостей организма дают нам четыре темперамента. Четыре главных органа заключены в теле человека: сердце, печень, мозг и тестикулы. Четыре возраста проходит человек на жизненном пути своем: неразумное детство, бесшабашную молодость, деятельную зрелость и умудренную старость. Четыре времени года переживает окружающий нас мир. Четыре евангелиста несли миру слово Божье. Четыре всадника Откровения возвестят конец этого мира. Четыре буквы слагают истинное имя бога. Четыре силы действуют в природе: притягивающая, удерживающая, трансформирующая и отталкивающая. Четыре вида причин выделял Философ: материальную, формальную, производящую и целевую...

- Велеречивый брат Гиллен, нельзя ли как-нибудь сузить круг твоих разглагольствований? – нарочито зевнув, выкрикнул Гримо.

- Отчего ж, изволь, - пожал плечами Гиллен. – Увы, то, что почитается важным в старости, часто кажется пустым многословием в молодости.

Свиток 6

- Однако, брат Гиллен, - не удержался Ивар. – Разве это Господь, а не человек выделил четыре жидкости, четыре возраста и все прочее, о чем ты только что говорил? Мне доводилось читать, что прежде среди жидкостей организма числились только три: кровь, флегма и желчь; и лишь потом желчь разделили на черную и желтую, чтобы вписать их в четвертичную схему дуальных оппозиций. Точно так же, как весну лишь недавно выделили среди времен года, а молодость – среди возрастов человеческих.

К удивлению Ивара, францисканец, вместо того, чтобы рассердиться и поставить на место молодого выскочку, посмотрел на него со снисходительной доброжелательностью и насмешливым любопытством.

- Ты верно сказал: человек выделил четвертый элемент, - подчеркнул он слово «выделил». - То есть осознал, открыл для себя. Но разве это как-то противоречит тому, что Господь создал этот элемент изначально?

- Но что доказывает, что тот или иной элемент был создан Господом, а не придуман человеком – ради удобства рассуждений и мнимой гармонии?

- Доказывание – процесс двусторонний. Ты можешь привести доказательства любой силы – но они ничего не докажут, если твой оппонент не захочет их воспринять. Доказывание, как и медицина, состоит из трех частей: силы доказательств, авторитета доказывающего и восприимчивости ума реципиента.

- Только из трех? – хмыкнул Гримо. - Отчего ж не из четырех? А медицина, дозволь спросить – в ней какие три части?

- Врач, болезнь и больной. Здесь как и в доказывании: врач не сможет навредить здоровью больного, если тот сам этого не захочет. - По морщинистому веснушчатому лицу Гиллема было совершенно непонятно, шутит он или же говорит всерьез. – Но вернемся к болезни, коя, как мы установили, заключается в дискрасии, то бишь дурном смешении жидкостей. Чтобы избавиться от оной, необходимо удалить либо преобразовать чрезмерно разлившуюся жидкость, восстановив тем самым природную комплекцию организма. Для этого следует применить принцип великого Галена contraria contrariis curantur.

- И что это значит: «противоположное лечится противоположным»? – заинтересовался переписчик с оттопыренной губой.

- Сначала нужно понять, с какой болезнью мы имеем дело. То есть, чрезмерным разлитием какой жидкости она вызвана. А затем найти те лекарства или средства, которые по природе своей противоположны этой жидкости. Понимаешь?

Губастый переписчик отрицательно мотнул головой.

- Скажем, есть лихорадки, вызываемые избытком влаги и тепла – первичных свойств, присущих человеческой крови. - Продолжил терпеливо объяснять Гиллен. - От такого избытка происходит загнивание внутренних органов. Следовательно, нужно ввести в организм вещества, содержащие противоположные влаге и теплу свойства: то есть сухость и холод. Кои, как мы помним, суть атрибуты элемента земли. Либо же вывести избыточную кровь из организма, что достигается прежде всего кровопусканием.

- Но что является причиной того, что та или иная жидкость организма начинает портиться? – спросил Ивар.

- Причин всегда несколько. Есть причины, на которые мы не в силах повлиять: те, что управляются звездами или самим Создателем. Земные же причины болезней подразделяются на внешние и внутренние. К внешним относится испорченный воздух, в широком смысле: то, что Арно из Виллановы называл aire. А также питание, движение и прочее. Внутренняя же причина болезней – нарушение физиса.

- Что еще за физис? Сдается мне, что ты намеренно решил нас запутать в своей псевдоученой паутине! – длинные пальцы Гримо сердито застучали по кафедре.

- Так пишет Гален, - пожал плечами францисканец. – Физис есть та сила, что поддерживает жидкости организма в состоянии красиса. Поступает же она в организм вместе с пневмой, вдыхаемой нами из воздуха.

- Но почему происходит так, что одни заболевают лихорадкой, а другие – нет? – Внезапно вышел из задумчивого оцепенения брат Агильвард. - Даже если они живут под одной крышей? Ведь они вдыхают один и тот же воздух, одну и ту же пневму – почему же у одного физис портится, а у другого – нет?

- Как говорил один мой знакомый, - смиренно склонил голову наваррец Гиллен, - если бы у меня были ответы на все вопросы, я бы давно преподавал теологию в Париже.

- Ну как всегда! - злорадно усмехнулся Гримо. – Поначалу корчат из себя всезнаек, а как до дела - тут же прячутся за шуточками. Как по мне, достаточно уже всех этих псевдоученых рассуждений. Все, что нам нужно – это просто закрыть ворота аббатства для всех чужаков! Никого не впускать и никого не выпускать – пока не пройдет эта паховая болезнь.

- Но разве это возможно, брат Гримо? – всплеснул руками Агильвард. - Сколько мы сможем просидеть так взаперти – неделю, две? Мы уже и так почти ни с кем не сообщаемся из города.

- А нужно, чтоб вообще ни с кем! Весь хлеб из пекарни, что мы отвозим в город на продажу – оставлять себе. Яйца у нас тоже свои, трав достаточно. Рыбы из садков, опять же, должно хватить на пару месяцев...

- Хорошо бы... А знает кто-нибудь, чем брат рыбник нас порадует к обеду? Вот бы семгой или осетром... – мечтательно протянул губастый переписчик.

- Странный он какой-то сегодня, рыбник наш, – заметил брат Агильвард. - Видели, как держит руку? Как будто спрятал что-то под мышкой. Я уж, грешным делом, подумал, не тиснул ли он у нас книгу какую. Пока не вспомнил, что он и чтению-то толком не обучен.

- Да, я тоже обратил внимание, - кивнул головой Гримо. – Может, вывихнул или потянул?

Увлеченные разговором переписчики не заметили, как на пороге скриптория возникла фигура запыхавшегося странноприимца. Опершись рукой о дверной проем, он не то прокашлял, не то просипел иссохшим голосом:

- Плохая новость, братья! Рыбник наш заболел. Брат Адемар только что нашел у него черную апостему на шее.

Тяжелое молчание воцарилось в пыльной зале скриптория. Слышен был лишь дребезжащий полет одинокой мухи да тихое погукивание ворковавших в отдалении голубей.

- Дайте мне двух братьев, - отдышавшись, продолжил странноприимец. – Нужно дотащить корзины с рыбой до трапезной.

***

- А ведь я предупреждал! – трясся от негодования Гримо. - Раньше надо было запирать ворота!

- Если болезнь приходит из воздуха, какой прок от твоих ворот? – возражал ему Агильвард. – Не лучше ли подумать, как очистить воздух?

- Откуда ты знаешь, как она приходит? Может, через воздух, может, через контагий. А может, вообще через взгляд! И заметьте, братья, - стараясь не смотреть в сторону Ивара, повысил голос Гримо, - сначала Безиан, потом Эстев, теперь вот рыбник! И всегда где-то рядом вертится наш англичанин. Не странное ли совпадение? И совпадение ли вообще?

- Что ты городишь?! – оторопел Ивар. – К вашему рыбнику я даже близко не подходил!

- Но ты смотрел на него – сегодня утром в скриптории! Или скажешь, что нет?

- И что с того? Кто сказал, что эта – или вообще какая-нибудь - болезнь может передаваться взглядом?

- А кто сказал, что нет?!

- Dum spectant oculi laesos, laeduntur et ipsi: multaque corporibus transitione nocent,* - задумчиво произнес Агильвард. – Овидий, хоть и не был медиком, но в этой жизни кое-что понимал.

* Смотря на больных, наши глаза и сами заболевают; и вообще многое приносит телам вред, передавая заразу (Овидий. Лекарства от любви).

- Именно! – закивал головой Гримо. - Spectant oculi! А кто из вас не слышал про ядовитую деву?

- Это та, про которую сказано в «Золотой легенде»? – уточнил тучный розовощекий переписчик.

- Верно, Яков Ворагинский тоже про нее писал. Но я говорю про первоисточник: про Философа и его труд Secretum Secretorum*. Помните, как индийский царь подослал к Александру ядовитую деву, дабы лишить его жизни? В Индии таких дев с самого детства потчуют ядом в малых количествах. Сначала они становятся невосприимчивы к ядам и ядовитым болезням, а потом яд начинает буквально сочиться из них. Отчего девы те приобретают способность убивать одним лишь только укусом своим, объятием или даже леденящим взглядом.

* Широко известное в Средние века сочинение, ошибочно приписываемое Аристотелю.

- Насколько я знаю, брат Ивар уже недели две как обретается в вашем аббатстве, - подал голос францисканец Гиллен. – Отчего же ему удалось отравить взглядом только троих? К тому же, брат Гримо, насколько я помню упомянутое тобой сочинение, в нем говорится, что после убийства ядовитая дева лишается яда подобно змее и становится безвредной.

- Но потом может снова накопить его! Ведь между смертями наших братьев проходило несколько дней!

- Но мы не можем обвинять нашего брата только потому, что где-то живут какие-то индийские девы, – робко вступился за Ивара тучный переписчик с отвисшей нижней губой.

- Брат Жобо прав, - поддержал его Гиллен. – Не полезнее ли поискать корень зла где поближе, чем в сказаниях о далекой Индии? К тому же, пока еще никто не подтвердил своим примером способность приучать себя к ядам да такой степени, чтобы отравлять других хотя бы через укус.

- Да неужели?! – взвился Гримо. - А как же Митридат, создатель териака? Сей понтийский царь, употребляя яд в малых количествах в течение долгих лет, довел себя до такой невосприимчивости, что, когда римляне пришли за его жизнью, даже не смог отравить себя и был вынужден просить солдат перерезать ему горло. Неужели наш наваррский всезнайка не знает таких простейших вещей?

- И где же здесь про отравление взглядом? – в голосе седого кордельера зазвенели нотки раздражения. – Или страх лишил тебя и остатков рассудительности?

- О да, мною движет страх – страх за жизни наши братьев! Который тебе, чужаку, неведом – ибо тебе на них плевать!

- Братья, братья, перестаньте, прошу вас! – принялся увещевать подслеповатый Агильвард, нелепо разводя руками. – Ведь сказано у Матфея: дом, разделенный враждой, не устоит. Не лучше ли подумать, как нам быть с сегодняшним обедом?

- Ты о чем это, брат Агильвард? – с изумлением и едва ли не в один голос спросили несколько монахов сразу.

- Я про рыбу.

- И что с ней не так?

- Во-первых, наш рыбник мог трогать ее, дышать или смотреть. Во-вторых, рыба - животное с флегматичной комплекцией. А значит, привносит в организм холодные жидкости: флегму или черную желчь. Которые особенно неполезны людям преклонного возраста, ибо забирают у них и без того истощенное жизненное тепло. Кроме того, рыба, будучи вязкой пищей, создает непроходимости в руслах жизненных токов.

- Брат Агильвард прав, - поддержал подслеповатого переписчика францисканец Гиллен. – Еще Гилберт Англикус предостерегал употреблять рыбу одновременно с молоком, дабы не разводить в теле гнилостной флегмы. Особо же следует избегать мяса вискозных рыб, таких как мурены или угри, а также гладких рыб без чешуи, подобных дельфинам и тунцам.

- Чушь все это! – презрительно махнул рукой Гримо. – Сам Христос питался рыбой со своими учениками. Неспроста же символом Спасителя стала рыба.* И апостол Петр был рыбаком, и еще семеро учеников Христа. Или ты хочешь сказать, что все они занимались недостойным ремеслом, окормляя народ нечистой пищей?

* Ихтис (др.-греч. «рыба») - акроним имени Иисуса Христа, состоящий из начальных букв слов «Иисус Христос Божий Сын Спаситель». Часто изображался аллегорически в виде рыбы.

- Все, что я хотел сказать, я сказал, – уже не скрывая враждебности, отчеканил Гиллен. – Твое же нелепое шулерство не делает тебе чести.

- Братья, к обедне звонят! - с воодушевлением выкрикнул розовощекий переписчик Жобо. – Не знаю, как вы, а я от свежей рыбки отказываться не собираюсь. Ивар, ты идешь?

***

Чтобы не вызывать подозрений у стражников, заходить в Кастийон решили порознь. Первыми пошли Арно и Бидо, сразу же направившись в сторону рыночной площади - искать лавки менял. За ними двинулся Керре, неся за спиной косу и кожаный мешок. Почему-то именно его придирчивее всего расспрашивали стражники на воротах: кто, откуда, для чего коса? Выждав с полчаса, из леса вышли и Гастон с Аррамоном; миновав ворота, шумная парочка тут же принялась расспрашивать горожан о винных лавках и разбитных девицах. Мартен с Рославом остались в лесу сторожить телегу с провизией и оружием.

Разменяв золотые экю, Арно с бретонцем решили побродить по рынку, посмотреть, что предлагают местные кузнецы. У одного из них обнаружился на удивление неплохой шлем-бацинет: не миланская работа, конечно, но скован весьма недурно. Если бы не цена. Тридцать су за паршивый кусок металла?! Сколько Арно ни убеждал упрямого торговца, что такую цену ему никто не даст в этой глуши, тот так и не уступил ни обола. Плюнув и выругавшись сгоряча, Арно покинул лавку несговорчивого кастийонца.

Уже давно отзвонили обедню в аббатстве за городом, а Арно и Бидо все еще бродили по рынку, прикупая необходимое, завистливо цокая языком на недоступное. «Тридцать лет! Без малого тридцать лет – а я даже не могу позволить себе какой-то жалкий бацинет!» с горечью думал Арно, разглядывая дорогие ткани в лавке суконщика. Продавец, совершенно не обращавший на него внимания, то и дело кривил бледное лицо, странно подергивая при этом левой рукой, как будто мешавшей ему.

Уговор был встретиться в лесу после ноны.* Керре, закончив с покупками и всучив тяжелый мешок Бидо, вертелся тут же неподалеку, на рыночной площади, рассматривая товары с видом тороватого знатока. «Наверняка уже что-нибудь да стащил наш леонский идальго», скептически покачал головой Арно. «Надо бы послать его за этими двумя охламонами от греха подальше, пока его тут не схватили за руку».

* Около трех часов дня.

- Керре, амиго мио, сбегай за нашими похотливыми сатирами, пока они нам тут не перетрахали весь городок. Пора двигаться дальше.

Однако не успел Керре сделать и полсотни шагов, как Гастон и Аррамон сами выскочили ему под ноги из-за угла каменного дома. При этом вид у Гастона был донельзя жалкий: грязная измятая рубаха, два уже начинавших темнеть синяка под глазами, кровоточащая ссадина на скуле. Кто это, интересно, его так отделал?

- Что случилось, Гастон? – подходя к приятелю, спросил Арно. – Не заплатил за любовь? Или предложил продажным девам сугубое непотребство?

- Не время для шуток, Арно, - мрачно просипел Гастон. – Они отобрали бракемар!

- Как «отобрали»?! – вспыхнул Арно. – Я же сказал оставить оружие в лесу! Зачем ты взял его с собой? Или твой собственный бракемар* уже не справляется?

* Зд. в значении «пенис».

- На всякий случай, - виновато отводя глаза, промямлил Гастон. – Мало ли что...

- Вот тебе и «мало»! Кто такие эти «они»?

- Да какие-то вилланы местные. Кажется, из Розана.

- Что еще за Розан?

- Не знаю. Надо у здешних спросить. Эй, любезный, - схватил Гастон за рукав проходившего мимо паренька. – Не подскажешь, где тут у вас Розан? И что это вообще такое?

- Повежливее, приятель! – вырвал руку недовольный прохожий. – Местечко это такое за рекой, с замком большим.

- Далеко отсюда? В какую сторону?

- Идите отсюда на запад, через пару миль будет мелкое место на реке, с островами. На том берегу увидите деревушку Сиврак. От нее миль пять до Розана.

- Керре, дай питу* этому доброму человеку! – приказал Арно. – И все за мной, живо!

* Монета достоинством в ¼ денье.

- Благодарю сеньора за щедрость, - приподнял горожанин свой замызганный чепец. - Из Сиврака на юг идите, через лес.

Быстрым шагом компания двинулась на север, в сторону леса, где их должны были поджидать Рослав и Мартен. Арно на ходу продолжал расспрашивать Гастона, что же все-таки с ним приключилось.

Свиток 7

- Мы с Аррамоном пошли сначала к оконным курочкам*, но там сплошь страшилы какие-то повысовывались. Местные сказали, что лучше поискать на мельнице у реки. Там рядом и мыльни есть. В мыльни мы не пошли, на мельнице нашли двух сочных пташек. Угостили их вином, то-се, я со своей пошел в сарайку поблизости, а Аррамон свою птичку в подлесок потащил.

* Проституткам, работающим на дому, из окон.

- Зачем? – не понял Арно.

- Что ж я, животное какое - девиц прилюдно огуливать? – возмутился Аррамон.

- Понятно. Дальше что было?

- О, дальше было блаженство, - осклабился Гастон. – Сосцы у ней такие коричневые, в пупырышках, сладкие, словно грушки сушеные...

- Ты о сосцы, что ли, лицом поранился? – усмехнулся Арно. – Или тебе титька тяжелая на нос упала - так, что аж под глазами почернело?

- Нет, конечно, - нахмурился Гастон. – Сделали мы когда свои дела, три раза, – подчеркнул тулузец, обводя глазами приятелей, словно ожидая от них завистливых похвал. – А меч я еще вначале положил на пол у входа, когда раздевался. В общем, лежим на лавке, млеем, болтаем о разном... И тут вламываются эти три скота! И сразу же принялись на Селестину орать, мол, ах ты, тварь паскудная, мы-де давно догадывались, чем ты в этом своем Кастийоне занимаешься! Стали за волосы ее хватать и по лицу хлестать.

- А ты?

- Я вступился, конечно. Хоть и неудобно это, голышом-то.

- А они что?

- Эти придурки отчего-то решили, что я полюбовник дочурке ихней или кто там она им! Прям так мне и заявляют: женись на ней или откупные плати! Я, понятное дело, взоржал. Говорю им: кабы я на каждой гулящей девке женился, давно бы свой сучок сточил под корень. А они, как про гулящую девку услышали, так меня сразу в нос и шмякнули. А я не ожидал такого поворота, так бы увернулся, конечно. Ну и стали мы биться другу с другом. А потом Аррамон подоспел из подлеска с дубиной. Одного так приложил, мало что не пол-лица снес...

- В смысле «пол-лица снес»?

- Кожу содрал дубиной, то есть. Те, когда поняли, что нас не одолеть, схватили Селестину за руку, хапнули мой бракемар с полу и тикать. А я куда за ними побегу, с голым-то задом?

- Ну а ты что? – повернулся Арно к Аррамону.

- А я что один против троих сделаю? Тем более, у них меч и ножи, а у меня – только палка лесная.

- Понятно, – кивнул Арно, снова оборачиваясь к Гастону. – А с чего ты решил, что они из Розана?

- Так они ж сами и проговорились Селестине. Что-то вроде «возвращайся в Розан немедля, потаскуха».

- Бидо, достань из мешка тесак – тот, что Керре обменял на косу – и передай его Гастону. Ты, Аррамон, возьмешь арбалет. Только болты попусту не трать и в ногу себе не стрельни ненароком.

Двигаясь вдоль берега Дордони – кто на телеге, кто трусцой – вскоре вышли к тому узкому месту, о котором говорил горожанин в чепце. Длинный лесистый остров расщепил реку надвое: у противоположного берега, похоже, было совсем неглубоко, у этого – поглубже. Спросили у лодочника, не переправлялись ли недавно трое крестьян с девушкой. Улыбчивый паренек охотно подтвердил: «Ага, только что перевез их – родственники ваши?» Арно, кивнув головой, спросил, есть ли поблизости брод. «Здесь нет, только если выше по реке, за Кастийоном», ответил лодочник. Решили на время оставить телегу ему, чтобы посторожил до их возвращения. Тот охотно согласился – лишнее денье всегда пригодится.

Не умевшие плавать Мартен и Керре прыгнули в лодку. Аррамон поплыл с Милкой, придерживая ее за уздцы. Тут же за ним, держа в левой руке свою генетту, ловкими гребками заскользил Рослав. Бидо, подняв над головой мешки с едой, попробовал перейти речку по дну. Его роста почти хватило, только на середине пути пришлось уйти под воду с головой. Арно не смог сдержать улыбки, видя, как два кожаных мешка медленно скользят по водной ряби.

Чистая прохладная вода приятно остужала разгоряченное бегом тело. «Ну вот, заодно и помылись», подумал Арно. «А течение здесь неслабое, хорошо сносит».

Мелководный проток за островом преодолели быстро. В Сивраке снова спросили про трех розанцев и девушку. Сидевший на бревнышке старичок, прикрываясь ладошкой от яркого солнца, молча махнул рукой на юг, в сторону каштановых зарослей, шумевших на ветру в паре сотен шагов, за околицей.

- Мой драгоценный Гастон, вот скажи ты мне, - недовольно пробурчал Арно, широким шагом двигаясь по лесной дороге во главе своей ватажки, - почему после твоих амурных похождений вечно случается какая-нибудь досада? То парижские скорняки тебя побьют, то сам ты посуды наколотишь на целый су; теперь вот меч подарил жакам сиволапым. Отчего так?

- А оттого, - не то смущаясь, не то хвастаясь, ответил Гастон, – что удача мне благоволит в любовных делах. А где удача – там и завистники. Да и вообще: трахаться никогда не было запрещено, для того и была расщеплена п**да*.

* Цитата из «Романа о Лисе».

- А дальше? – усмехнулся Арно. – Или ты только это запомнил?

- Дальше что-то про твердый член было... – силясь вспомнить, наморщил лоб Гастон. – Ах да: если видите рядом ничейную п**ду, трахните ее и будете прощены. Так?

- Ну почти, - засмеялся Арно. – Только чуть более изящным слогом. Вот бы ты еще мечом владел столь же ловко, как своей кожаной палкой – цены б тебе не было! Кстати, Бидо, а этот твой швабский знакомец – как там его?...

- Мейстер Иоганн из Лихтенау, - отозвался Бидо.

- Во-во. Он что, и в самом деле что-то смыслит в мечевом бое?

- Очень даже смыслит. Я сам видел, какие люди приезжали к нему учиться. Некоторые даже из таких мест, про которые я допрежь и не слыхивал ни разу. С острова Готланд, из Мазовии, даже с Хиоса.

- Ого! И ты, стало быть, тоже учился у него?

- Совсем немного. Да и давно это было. Рутгер – вот тот учился. Жалко, ты не видел, какие чудеса Рутгер выделывал мечом!

- Да, - задумчиво протянул Арно. – Хороший учитель не помешал бы нам. Вот только где б разжиться лишним серебришком? Сколько там брал за уроки шваб твой?

- Я не знаю, - пожал плечами Бидо. – Меня он за просто так учил.

- С чего б это вдруг такая щедрость? – недоверчиво скривил губы Арно.

- Он называл это magnificentia.* Каждый благородный должен проявлять магнифиценцию, говорил мейстер Иоганн, и для этого есть четыре пути: строить соборы, вознаграждать достойных, жертвовать на благие дела, строить величественные замки и устраивать роскошные пиры.

* Великодушие.

- Пять же получается, - хмыкнул Арно.

- Да? – принялся пересчитывать Бидо. – И правда пять. Да и какая разница.

- Ну и где эти ваши крестьяне? – недовольно пробасил сзади Аррамон. – Долго нам еще так шлепать?

- Сколько потребуется, - отрезал Арно. – Или у тебя другие... Стой! Тихо! Слышите?

- Голоса вроде, - подняв арбалет, прошептал Аррамон. – Спереди?

- Похоже, да. Мартен, прибери лошадку. Остальные – за мной!

Дорога впереди спускалась в неглубокую лощину, поросшую по краям бирючиной и диким орешником. «Идеальное место для засады», прикинул Арно. «Лучше бы нам зайти с востока».

Вскоре сквозь частые ветки лещины ему удалось разглядеть неясные очертания людей, о чем-то громко переговаривавшихся между собой. Судя по повышенным тонам, это была явно не встреча старых друзей. «Один, второй, вот там еще один... Человек семь, не меньше». Осторожно протискиваясь через кусты, Арно попытался расслышать сквозь сердитое шелестение листьев, о чем говорили люди на поляне.

Разговаривали в основном двое: низкий скрипучий бас что-то угрожающе мычал, ему в ответ с издевкой шипел голос потоньше, как будто уже знакомый откуда-то:

- Не тебе, шецле, решать, за кого мне заступаться. Не хочешь дырку в шивот - убирайся восфояси.

Арно наконец смог разглядеть то, что происходило в лощине. Слева, в дюжине шагов от него, стоял, выставив вперед меч и пружинисто перекатываясь с ноги на ногу, тот самый шваб в «партированой»* черно-красной котте, что едва не сорвал их планы в Велине. За спиной шваба, на дороге, затихарились трое крестьян, один из которых сжимал в руке его, Арно, старенький бракемар! Похоже, они все-таки нагнали этих пройдох. Арно, повернув голову, бросил немой вопрос Гастону: они? Тот молча кивнул. Правда, девушки поблизости видно не было: наверное, спряталась в лесу неподалеку.

* Разделенной на четыре части, по вертикали и горизонтали.

- Ты вообще что за птица и откуда залетел в наши края? – скрипучий бас принадлежал черноволосому крепышу с длинным тесаком в руке. Рядом с ним угрожающе раскачивался широкоплечий громила, лица которого было не разглядеть из-под темного «свиномордого» бацинета. Тут же, чуть выше по склону лощины, изготовились еще двое парней в пропитанных потом рубахах: один с небольшим «соколиным клювом»*, другой – с окованной рогатиной. Перевес был явно на стороне этой четверки.

* Холодное оружие типа чекана (клевца).

В этот момент трое крестьян, затаившихся за спиною шваба, сначала медленно, шаг за шагом, а затем все быстрее принялись отходить назад, постепенно приближаясь к повороту дороги. Черноволосый крепыш заметил их отступление, но виду не подал, лишь злобная усмешка слегка искривила его полнокровные губы.

- Кто я есть и куда иду – то не твоя забота, - отвечал тем временем шваб, не замечая, что остается один против четверых. – Или это твоя земля?

- Не моя, – сквозь зубы сплюнул крепыш. – Но могу сделать так, что станет твоей. Навечно. Уверен, что хочешь взять сторону этих вонючих вилланов? Может, надеешься на их благодарность? Это зря. Обернись и посмотри сам: вот как выглядит их благодарность!

Шваб уже и сам почувствовал, что что-то нет так. Сместившись на шаг вправо, он быстро повернул голову назад. Громила в бацинете только и ждал этого. Ринувшись на шваба с прытью, неожиданной для столь грузного тела, он почти было достал лезвием топора бритый швабский затылок – как вдруг споткнулся обо что-то незримое. Если б не глухой стук арбалетной тетивы справа, Арно вряд ли бы понял, что произошло. Взвыв от боли, громила выронил топор и обеими руками схватился за стальной болт, впившийся ему во внутреннюю сторону бедра. Простреленная нога резко подогнулась, словно преломившись в колене, здоровяк рухнул на землю, пытаясь вытащить стальную занозу и продолжая вопить от боли; плохо закрепленный бацинет слетел с головы и откатился в сторону.

- Какого дьявола, Аррамон! Кто велел тебе стрелять?! – взъярившись, прошипел Арно – но тут же понял, что болт выпустил вовсе не велинский кузнец. Передавая пустой арбалет Аррамону, Бидо Дюбуа подхватил с земли тяжелый посох и, не дожидаясь подмоги товарищей, ринулся вперед через кусты.

- Бидо, стой! – Арно обескураженно обвел взглядом оставшихся. - Ну что застыли, бегом за ним!

Судя по всему, шваб не сильно-то и нуждался в помощи Бидо. Выписывая мечом причудливые, едва уловимые глазом вензеля и ловко танцуя на пыльной дороге, он с заметной легкостью парировал остервенелые наскоки черноволосого крепыша и двух его оставшихся в строю товарищей. После того как из кустов вылетел сначала здоровяк Бидо, а за ним – еще пятеро вооруженных личностей, явно намеревавшихся принять сторону шваба, троица во главе с крепышом моментально развернулась и отступила назад, заняв оборону на скользком склоне лощины. Катавшемуся по земле громиле наконец-то удалось выдернуть из ноги древко болта – что, впрочем, не сильно облегчило его страдания.

- Вы кто еще такие?! – исподлобья спросил черноволосый крепыш, сжимая в руке длинный тесак. – Какого черта вам здесь надо?

- Чтобы вы отстали от нашего приятеля, - кивнул Бидо на стоявшего в стороне шваба; тот, ухмыльнувшись змеиным изгибом губ, утвердительно кивнул.

- Ваш приятель сам влез не в свое дело! – выкрикнул один из подручных крепыша. – Шел бы и шел своей дорогой!

- Я и шел, - пожал плечами шваб. – Да вдруг вижу, как четверо ройберов собираются пограбить честных крестьян, а хуже того - надругаться над сельской девушкой. Какой уважающий себя рыцарь попустит такое?

- А ты, хочешь сказать, рыцарь? – презрительно сплюнул крепыш. – Со стороны-то видел себя? Какой ты в песью сраку рыцарь?! Шут размалеванный, шел бы ты лучше...

Конец оскорбительной фразы утонул в порыве ветра и громком стуке копыт, стремительно приближавшихся с юго-запада – оттуда, куда не так давно улизнули трое крестьян с умыкнутым у Гастона бракемаром. И Арно с приятелями, и троица разбойников опасливо сделали несколько шагов назад, сходя с открытого участка дороги. Одно дело – щербатый топор разбойника, и совсем другое – длинное копье конного латника.

Через несколько мгновений в лощину на полном скаку влетело шестеро всадников. Заметив вооруженных людей в кустах по обеим склонам оврага, они тут же осадили лошадей и схватились за оружие. На лазоревом сюрко одного из всадников Арно успел разглядеть вышитого золотом Георгия Змееборца. «Мюссиданцы? Люди семьи Мадайян?» Арно напряженно пытался вспомнить, кому из местных сеньоров принадлежит этот герб.

Между тем, всадники, видя, что странные люди в кустах не собираются на них нападать и не целят в них из луков, слегка приопустили копья. Всадник в лазоревом сюрко, откинув «собачий нос» бацинета, долго рассматривал корчившегося на земле громилу, потом взглянул на темноволосого крепыша на той стороне лощины и недовольно крикнул:

- Гатнер? Ты откуда здесь? Что случилось с Секачом? Кто его так?

- О, мессир Оже! – обрадованно воскликнул крепыш, которого только что назвали Гатнером. – Хвала Создателю! Вы как нельзя вовремя. Вон те оборванцы напали на нас, подстрелили Секача. Говорят, что они люди Мадайянов!

- Это правда?! – обратился всадник к Арно, безошибочно определив в нем главного. – Вас послали Мадайяны?

- Впервые слышу про каких-то там Мадайянов, – слегка слукавил Арно, кивая в сторону черноволосого крепыша. – Стоило бы проучить плетьми этого лживого серва!

- Не тебе указывать, что мне делать, бродяга, - грубо оборвал Арно лазоревый всадник. – Если вы не люди Мадайянов, тогда кто вы тогда и что забыли здесь? И зачем напали на моих людей?

- Они первыми напали на нашего друга, - пробасил Бидо.

- Не верьте этому брехливому габачу*, мессир Оже! – возмущенно замахал руками Гатнер. - Стали бы мы вчетвером нападать на семерых!

* Габач - прозвище, которое гасконцы давали чужеземцам, в частности, северянам, говорящим на языке ойль.

- Ну?! Что придумаете в свое оправдание? – угрожающе опуская копье, лазоревый всадник пришпорил коня и медленно двинулся прямо на Арно, не сводя при этом взгляда с рубинов на его мече. – Итак: кто вы такие – не говорите, чьи люди – скрываете. Дорогой меч и арбалет явно где-то украли. И вдобавок, напали на моих людей на моей же земле. Что полагается за такое, Понс?

Двигавшийся рядом с сеньором оруженосец презрительно бросил:

- Да вздернуть их как псов!

- Верно, Понс. Но сначала следовало бы хорошенько разговорить их, предварительно отбив желание водить нас за нос. Заберите у них оружие! - крикнул лазоревый всадник свои людям. - А ты, Понс, готовь веревку. Гатнер, помоги нам связать этих бродяг!

Холодный ветер сердито раскачивал кроны высоких вязов, шелестел в мелко дрожавших листьях орешника. «Дерьмо, дерьмо, дерьмо!» пятясь назад, лихорадочно соображал Арно. «Думай же, думай скорее! А если... нет, не успеем. Кто такой этот Оже? Люди де Грайи искали шайку Гатнера. Может быть... Что еще задумал этот шваб?»

Вместо того, чтобы покорно отдать меч, подчинившись наставленным на него копьям, бритоголовый шваб пробормотал что-то на своем шершавом наречии – и вдруг, резко отпрыгнув в сторону, перерубил ближайшее к нему копейное древко. Затем, увернувшись от второго острия, вскарабкался чуть выше по склону, укрывшись за стволом вяза.

Лишившийся копья всадник, брызжа слюной, прорычал что-то нечленораздельное, спрыгнул на землю и выхватил меч из ножен. Лазоревый рыцарь, заметив дерзкую выходку шваба, развернул коня и поспешил на подмогу своим людям, явно намереваясь проткнуть наглеца с наскока. В этот момент к Арно подскочил черноволосый крепыш и, поигрывая длинным тесаком, угрожающе проскрипел:

- Зря ты перешел дорогу Гатнеру!

Арно попытался достать разбойника мечом, но тот ловко уклонился от удара. Второй выпад был парирован одним из латных всадников, невесть как оказавшимся рядом с Гатнером. «Двоих мне точно не сдюжить», пронеслось в голове у Арно. «Где же Бидо?! И Гастон с Керре?»

В этот момент сквозь лязг мечей донесся едва различимый стук копыт. Или это ступни ног почувствовали легкую дрожь земли? Продолжая отбивать удары Гатнера, Арно краем глаза успел заменить, что в лощине появились новые всадники. Видимо, основные силы этого лазоревого Оже. Значит, конец? Почему-то в памяти всплыло лицо младшего брата Изарта. Интересно, он уже продал свой виноградник? «Что за нелепые мысли лезут в голову в предсмертный час?»

Отчаяние исказило лицо Арно де Серволя, медленно отступавшего под ударами наседавших на него врагов.

- Эге, вот это встреча, мессир де Монто! – прорвался сквозь завывания холодного ветра звонкий юношеский голос. – Какая удача - застать вас не за стенами замка. Хотя постойте: вы, кажется, опять чем-то заняты? Может, вам требуется помощь?

Что-то в интонациях говорившего подсказало Арно, что оказывать помощь лазоревому всаднику он вовсе не собирался. Гатнер, заметив появление новых людей за спиной, тут же прекратил свои атаки и предусмотрительно сместился в сторону.

Лазоревый всадник, услышав обращенные к нему слова, моментально оставил напрасные попытки достать копьем верткого шваба, круто развернул коня и с криком «За Мюссидан!» ринулся на новоприбывших. Пятеро его спутников, услыхав знакомый клич, также развернули коней и поскакали на красно-желтых латников. «За Розан!» донесся с другой стороны лощины многоголосый крик, тут же утонувший в ожесточенном звоне клинков.

Неожиданно Арно понял, что стоит на лесной дороге один. Гатнер и его люди укрылись в кустах на противоположном склоне лощины, выжидая, какая из схлестнувшихся в схватке сторон возьмет верх. «Арно!» донесся откуда-то сзади крик Гастона. «Быстрей к нам! Быстрей же!»

Подхватив валявшийся в дорожной пыли бацинет – тот, что слетел с головы разбойника Секача, Арно убедился, что за спиной никого нет, и изо всех сил рванул к своим товарищам, махавшим ему рукой из подлеска на южном краю лощины. «Видно, так уж распорядилась судьба. Первую битву не выбирают. И нет бесчестья в бегстве, если ты сделал все, что мог!»

Свиток 8

***

- Где Мартен с лошадью? – первым делом спросил Арно, подбегая к товарищам.

- Не знаю, - развел руками Гастон. – Наверное, на той стороне остался, в лесу. О, бацинетик! – завистливо воскликнул он, заметив закопченный шлем в руке Арно. - Себе оставишь?

- Нет, в монастырь пожертвую! – съязвил Арно. - Не подскажешь мне имя святого, защищающего от глупых вопросов?

- Да чего ты беленишься, я ж просто спросил! – с опаской отодвинулся Гастон.

- Все целы? – обводя взглядом товарищей, спросил Арно. – А где Бидо?

- Только что был тут со швабом этим. Эй, Бидо-о!

- Сдурел, что ли, орать?! – рассердился Арно. – И без того пол-округи сбежалось!

Из высоких зарослей иглицы донесся громкий шорох, словно медведь продирался сквозь цепкие лапы кустов. Вскоре, шумно дыша, на поляну вывалился Бидо. За ним, помогая себе мечом, вышел шваб в черно-красной котте. Мельком глянув на Арно, он отвесил легкий поклон и чуть пришепетывающим голосом произнес:

- Приношу мои благодарности, мессир Зерволь. За вмешательство и подмогу.

- Не за что. Вон его благодари, – кивнул Арно в сторону бретонского здоровяка. – Это ж он подсек того детину.

- В действительности? – удивленно протянул шваб. – Что же ты молчал, друг Бидо?

Бретонец, покачивая в руках посох, лишь неопределенно пожал плечами в ответ.

- Бидо говорит, тебя зовут Иоганн? – обратился Арно к швабу.

Тот утвердительно кивнул.

- Отдал ты экю отцу Антуану? Не шибко он на нас обиделся?

- Отдал. Обиделся, натурально. Но не до обид там было. Торговцу плохо стало в церкви.

- Какому еще торговцу?

- Из Либурна вроде. В церкви запертый был с другими.

- И что с ним?

- Народ как из церкви рассыпался, он ровно тут же на паперть и упал. Начал кровью изо рта брызгать и по земле кататься.

- Хм. Припадочный, что ли?

- Не знаю. Я ушел тут же.

- Так ты в Бордо идешь? Зачем, коль не секрет?

- Ученика учить. Будущего.

- Бидо рассказывал, ты в мечевом бое смыслишь. Верно ли?

- Кое-что змышлю, - надменно усмехнулся шваб.

- А с нами пойти не желаешь? Все безопаснее, чем одному.

Немного подумав, шваб с достоинством кивнул:

- Отчего ж нет? Вам тоже в Бордо?

- Досель не собирались. Но можно и сделать крюк ради хорошего человека. Только сначала должок один заберем в Розане. Вроде красно-желтые кричали «за Розан», кто-нибудь слышал точно? Если так, то мюссиданцы туда вряд ли сунутся.

- Верно, кричали, - подтвердил Рослав. - Скажи леонцу, чтоб дал мне нож. Или я голыми руками драться должен?

- Керре! – повернул голову Арно. – В чем дело?

- А я с чем останусь? – недовольно пробурчал вихрастый леонец.

- У тебя же свой есть?

- Он для метаний.

- Отщепи из своей доли и купи большой. И хватит уже пререкаться! Думай лучше, где искать Мартена.

- Кто есть Мартен? – разминая запястье, спросил шваб Иоганн.

- Приятель наш, которому ты в Велине рубаху испортил. В лесу остался с лошадкой, еще до того, как началась вся эта заваруха. Там где-то, - махнул рукой Арно в сторону севера, откуда они только что ретировались.

- Вроде стихает, - прислушиваясь, произнес Рослав. – Бой-то.

- Что можно расслышать при таком ветре? – скептически скривился Иоганн.

- Ха, это ты нашего тартарина не знаешь! - возразил Гастон. – У него и глаз ночью зрит, и ухо зело востро.

- Какого тартарина? – насторожился шваб, внимательно разглядывая Рослава. – Ты разве тартарин?

- Самый что ни на есть тартарский князь, – хохотнул Керре. – Всех катайских улусов. Или улусских катаев.

- А, в смысле шутки, понимаю. Так что, идем мы?

- Пока не найдем Мартена – никуда не двинемся! – отрезал Арно. – Я своих людей не бросаю!

- Да где его сейчас искать, Мартена этого? – раздраженно бросил Аррамон. – Еще и провизия с ним осталась! А если снова на всадников нарвемся?

- Будем с умом передвигаться – не нарвемся.

- Ну и куда идти? Туда? Или туда? А если его уже нет на том месте?

Арно ненадолго задумался, затем указал мечом на северо-восток:

- Пойдем туда, откуда пришли, только огибая по дуге. Ухо держать востро - этот Гатнер все еще может шастать где-то рядом! Пойдем не толпой, а врассыпную, шагах в десяти друг от друга. Всем понятно? Рослав, я для кого тут распинаюсь? Ты там икаешь, что ли?

Русоволосый бородач, отойдя немного в сторону, и вправду издавал звуки крайне странные, похожие на громкую нарочитую икоту с хрипловатым подвизгиванием. Словно не слыша обращенных к нему слов, он как ни в чем не бывало продолжил свои диковатые подвывания.

- Похоже, он колдует, Арно, – с опаской предположил Гастон. – Говорил я тебе не связываться с этим лесовиком...

- Не колдую, - резко прекратив икать, ответил Рослав. – Цурика зову.

- Это еще кто такой? – напрягся шваб.

- Кошка у него такая дикая, - пояснил Гастон. – Как бы ручная.

- Не кошка, а генетта, - вздохнув, поправил его Рослав. – И не ручная, просто умная.

- Кстати, где она у тебя пропадает целыми днями? – поинтересовался Арно. – Только под вечер и появляется. Охотится, что ли?

- Спит она днем. Ночью охотится.

- А как нас потом находит?

- Не вас, а меня. Запах мой знает. Цурик, сюда! – резко развернувшись в противоположную сторону, крикнул Рослав.

С юга, из высоких кустов можжевельника выскочил серый с темными пятнами зверек и, подпрыгивая, стремительно понесся по направлению к ним.

- А, гинстеркатце, знаю такую, - кивнул головой Иоганн.

- Какой бессмысленный набор звуков! – хохотнул Гастон. – Как будто жуют кого-то.

- Ты есть здешний магистр смыслов? – колючий взгляд Иоганна мигом сбил с тулузца шутливый настрой.

- Однако толстенькая она у тебя стала, - заметил Арно, внимательно разглядывая кружившуюся вокруг генетту. - И хвост эвон как размохнатился. Отъелась, видать.

Рослав, довольно улыбнувшись, кивнул. Затем схватил своего Цурика под брюшко, поднес к голове и принялся нашептывать что-то прямо в чумазую мордочку. Мутно-янтарные глаза зверька на мгновение приняли выражение почти осмысленное.

- Хватит баловаться, Рослав! Слышишь меня? Двинулись все вперед, как я сказал!

- Не нужно вперед. - Спустив генетту на землю, бородач распрямился и, глядя вслед скрывшемуся в можжевельнике зверьку, махнул рукой на юг. – Туда нужно. Там Мартен.

- Тебе-то откуда знать? – недоверчиво разгладил усы Арно. – Кошка твоя нашептала?

- Если пойдем за Цуриком, он приведет. – Уверенность в голосе Рослава заставила Арно поколебаться. – Не верите – просто стойте здесь. Я сам за ним схожу.

Арно очень не хотелось менять уже принятое решение, но уж слишком убедительным был взгляд этого тартарского бородача. Или это всего лишь непоколебимая уверенность слабоумного? Ай ладно, была не была, рискнем на сей раз!

- Если впустую потратим время, останешься без ужина, - пригрозил Арно Рославу. Прекрасно, впрочем, понимая, что, если им не удастся найти Мартена, без ужина останутся все.

Стараясь не издавать лишних звуков, семерка двинулась на юг, провожаемая золотисто-шафрановым светом предзакатного солнца. Вечерний лес понемногу стихал, готовясь ко сну. Колыхавшиеся на ветру травы кружили голову терпким запахом тихой печали, перламутровые бабочки, складывая крылья, опускались на засыпающие цветки мытника и недотроги, неугомонные стрекозы с кроваво-красными брюшками в задумчивости зависали над зарослями иглицы. Стайка испуганных вертишеек пронеслась в сгущающейся синеве неба; за ними, кувыркаясь в воздухе, словно бахвалясь собственной ловкостью, пропарил серебристый полевой лунь.

Генетта продолжала бежать вперед, иногда возвращаясь на призывные звуки Рослава. По перекинутому над водой бревнышку перешли извилистый ручей, аккуратно обошли небольшое болотце, поросшее осокой и сизоватой молинией. Вдалеке, на возвышении, показались каменные строения замка. Похоже, Розан. Арно давно уже пожалел, что согласился на авантюру этого сумасбродного тартарина. «Судя по всему, пятнистая кошка просто морочит нам голову. Сейчас приведет к какой-нибудь полудохлой землеройке. И чем я только думал, когда соглашался? Или он и вправду колдун?»

Генетта нырнула в заросли крушины, окружавшие небольшой холмик подобно тонзуре лысеющего монаха. Рослав, а за ним и остальные, подбежали к кусту, за которым только что скрылся зверек. Ошеломленное недоумение вытянуло и без того удлиненное лицо тартарина.

- Ну что, провела тебя твоя кошка? – съязвил Арно. – Или вслед за ней в нору полезешь?

- Не может быть, - сокрушенно качал головою Рослав. – Не так здесь что-то. Не мог он обмануть.

- А, пустое! – с досадой махнул рукой Арно. – Возвращаемся туда, откуда пришли, пока совсем не стемнело. Да поживее!

- Подождите! – вдруг крикнул Рослав, раздвигая кусты крушины. – Это не нора!

Арно недоверчиво обернулся:

- А что?

- Завал. Видите камни?

Присмотревшись внимательнее в сгущающихся сумерках, Арно и впрямь разглядел под травой очертания крупных камней.

- Ну и что с того? По-твоему, наш Мартен обернулся куницей и прошмыгнул в эту расщелину?

- Я не знаю, - пожал плечами Рослав. – Но Цурик никогда меня не обманывал.

Не обращая внимания на насмешливые взгляды товарищей, бородач принялся раскачивать вросший в землю камень. Неожиданно земля сверху обвалилась, обнажив истлевшие от времени доски.

- А вот это уже интереснее! – Арно живо подскочил к Рославу. - Похоже, здесь и вправду что-то есть. Не Мартен, конечно, но глянуть не помешает. Бидо, ты у нас мастер по тайным схронам, оцени-ка опытным глазом!

С помощью бретонца Рославу удалось-таки вырвать из земли крупный темно-серый валун. В тот же миг на них из распахнувшейся дыры дыхнуло терпким соленым воздухом, похожим на морской.

- Что за ерунда?! – оторопел Бидо. – Откуда здесь море? Арно, разве Аквитанское море не далеко на западе?

- Так и есть. Может, старая соляная шахта?

Проход в чрево земли все ширился стараниями Рослава и Бидо; уже можно было протиснуться внутрь при известной ловкости. Соленый морской воздух, столь озадачивший всех поначалу, больше не доносился из глубин холма. После того, как Бидо выломал прогнившие доски, проем в земле расширился до размеров небольшой дверцы.

Два желтых огонька, вспыхнув во мраке норы, вдруг начали стремительно приближаться. Бидо молниеносно отпрянул, закрывая лицо, Рослав же, напротив, радостно хлопнул себя по бокам. Через мгновение из проема выскочила перепачканная глиной генетта, недовольным взглядом обвела столпившихся вокруг нее двуногих созданий, словно коря их за тупость и медлительность, после чего столь же стремительно исчезла обратно в глубинах земли.

- И что дальше? – спросил Аррамон, держа наготове заряженный арбалет. – Ну пещера. Или шахта. Нам-то что с этого? Ваше преподобие, ты ж не собираешься лезть туда неведомо зачем? Ясно, что никакого Мартена там нет! Просто кошка подыскала себе место для ночевки. Ну или тронулась умом – если он у ней, конечно, был.

- Все, заканчиваем раскопки! – махнул рукой Арно. – Рослав, отзывай своего горе-поводыря и пошли отсюда.

- Штилле! – вдруг прошипел шваб Иоганн. – Тишина! Слышите - там?

С северной стороны донесся отчетливый звук копыт. Арно прислушался: судя по грохоту, то была явно не пара заплутавших всадников. «Да что ж за день такой! Не одно, так другое!»

- Давайте все быстро в нору! – приказал он. – Аррамон пойдет последним. Арбалет заряжен? Не стреляй без приказа!

Им почти удалось скрыться в темной шахте: оставалось пролезть только Аррамону и Арно, когда их все-таки заметили.

Первым на поляне показался всадник в лазоревом сюрко с вышитым образом Святого Георгия. «Вот дьявол! Следил он за нами, что ли?» Через мгновение на опушку влетело еще с десяток боевых коней. «Однако их явно прибавилось с момента нашей последней встречи», отступая, прикинул Арно.

Судя по выражению лица лазоревого всадника, встретить здесь лесных бродяг он ожидал в последнюю очередь. Впрочем, это не помешало ему тут же изготовить копье для атаки, подняв вверх левую руку в латной перчатке.

- Где остальные? – прогудел через шлем лазоревый всадник.

Разглядев темневшее за спиной Арно отверстие шахты, он быстро все понял и тут же крикнул за спину своим людям:

- Взять бродягу! Винсент, готовь хворост.

Арно, развернувшись, ласточкой нырнул в темный проем; буквально в локте от его спины просвистело пущенное копье, ударившись о камень и отскочив с противным дребезжащим лязгом.

- Ушмыгнул, пес? – послышался разозленный голос снаружи. – Лучше выйди сразу, не заставляй нас делать из тебя жаркое с дымком!

- Что там впереди? Куда ведет этот лаз? – в кромешной темноте спросил Арно у какой-то тени, скрючившейся в шаге от него.

- Не знаю, - ответил сиплый голос Аррамона. – Передо мной никого нет. Эй, вы где?

- Тут мы, - донесся как будто издалека голос Бидо. - Идите сюда. Тут повыше.

Проползя на карачках шагов двадцать, Арно скатился вниз, оказавшись в просторной пещере, стены который, несмотря на полную темень, светились еле заметным белесым отблеском. Вокруг двигались какие-то тени, поначалу показавшиеся несоразмерно огромными. Но чем больше глаза Арно привыкали ко тьме, тем четче проступали очертания его товарищей.

Со стороны лаза, из которого они все только что выкатились, повеяло горьким запахом костра.

- Эти мюссиданские свиньи и впрямь решили нас выкурить! - выругался Арно. – Срочно ищите выход! Бидо, ты свое огниво не выронил?

- У меня есть, - послышался справа голос Гастона. – Вот только искру на что чиркать?

- Может, есть какие-то деревяшки под ногами? – с надеждой в голосе спросил Арно. – Ветки, мох, сухая трава, ну хоть что-то?

Ответом ему было лишь тягостное молчание, нарушаемое шумным хрипловатым дыханием.

- Здесь какой-то проход, - послышался как будто издали голос Рослава, тут же сменившийся характерным призывным иканием.

- Давайте все за ним! – приказал Арно. - Если его драная кошка не выведет нас отсюда, я даже не представляю, что с ней сделаю!

- Ай! – вдруг выкрикнул кто-то из темноты. – Тут что-то острое сверху!

- Точно! Как будто палки каменные. Головы берегите!

- Эй, слышите? Журчит что-то вроде?

- Где?

- Вон там, справа. И сзади.

- И правда журчит. На ручей похоже.

- Осторожно, здесь скользко внизу, как будто лед. Не грохнитесь смотрите!

- А у меня вода под ногами. Кажется, свежая, без тухлятины. Соленая только очень.

Арно опустил руку в струившийся под ногами прохладный поток. Слабое, но все же ощутимое течение убегало вперед, в том направлении, куда они сейчас двигались наощупь.

- Идите дальше по току воды! Где-то же должен быть выход.

Сложно сказать, сколько они блуждали так в полной темноте. Выход на поверхность по-прежнему не обнаруживался. Одно радовало – запах гари давно исчез и больше не появлялся. Да, чтобы выкурить их из этих пещер, понадобится очень много дров. Рано или поздно мюссиданцы поймут это и либо полезут вслед за ними, либо уберутся восвояси.

Задетый чьей-то ногой камень откатился в сторону, глухо ударился о стенку невидимой ямы, затем еще раз – уже сильно ниже. Арно замер, прислушиваясь. Из глубины подземного колодца донесся едва слышный всплеск, за которым тут же последовал приглушенный утробный звук, похожий на недовольное урчание.

- Осторожнее ступайте! – крестясь на всякий случай, крикнул Арно. – Не соскользните в расщелину.

- Тут, кажется, лишайник сухой, - послышался впереди тонкий голос Керре. – Гастон, чиркни-ка сюда!

Слабенькое потрескивающее пламя занялось на каменной стене пещеры. Его тусклого света хватило, впрочем, для того, чтобы Арно смог разглядеть неподалеку две темные полосы на белесом фоне пещерных отложений.

Еще не веря своей удаче, Арно нащупал в темноте неструганное бревно толщиною с ладонь. Неужели лестница? А вот и вторая опора с влажными холодными ступеньками. Ну наконец-то им повезло! Хотя повезло ли? Кто знает, куда ведет эта лестница и для чего здесь она.

Свиток 9

Сообщив товарищам о находке, Арно начал медленно подниматься по скрипящим отсыревшим перекладинам. Десять ступенек, пятнадцать. С каждым новым шагом деревянная лестница тряслась все сильнее, грозя подломиться и обрушиться. В этот момент голова Арно уперлась в холодные неструганые доски, чуть приподнявшиеся с легким скрипом. Тяжелый запах конского навоза шибанул сквозь образовавшуюся щель. Медленно поднимая головой деревянный люк, Арно пытался рассмотреть в полумраке, куда же выходит этот лаз.

Неожиданно прямо перед его носом с громким глухим ударом опустилось огромное копыто. От испуга нога Арно едва не соскочила с лестницы. Хорошо хоть, что успел зацепиться рукой за закраину.

Конь снова нервно переступил, бухнув копытом по дощатому полу. Только бы он был без седока. Арно вытащил из ножен меч, медленно отодвинул им деревянную крышку лаза и огляделся.

Похоже на какую-то конюшню. Словно в подтверждение этого, раздалось нервное ржание лошадей, почуявших приближение чужаков. Может, Аррамон знает способ утихомирить глупых тварей? Иначе они тут быстро нагоношат слуг с конюшими!

- Аррамон! – сдавленным шепотом крикнул Арно вниз. – Давай быстрей за мной! И остальные тоже. Только по одному – лестница старая. Тихо, тихо, свои, свои!

Сдавленное мычание донеслось из дальнего угла конюшни. Теленок? Как будто шевельнулось что-то на полу у опорной балки. И снова мычание.

Выбравшийся из лаза Аррамон принялся что-то нашептывать напуганному вторжением коню. Арно тем временем, подняв меч, осторожно приближался к дальнему углу конюшни, откуда продолжали исходить странные мычащие звуки. Похоже, кто-то сидит на полу со связанными вокруг столба руками. Лица отсюда не видно, рот, похоже, заткнули кляпом – отсюда и мычание. Ну или отрезали язык. Судя по рассеченной надвое рубахе, какой-то крестьянин...

«Рассеченной надвое?!» Арно в два прыжка обогнул опору и склонился к лицу пленника.

- Шляпа Господня! Мартен?! Как ты здесь оказался?

Вытащив изо рта бедолаги грязную тряпку и быстро перерезав мечом пеньковую веревку на руках, Арно помог Мартену подняться и освободиться от пут. Подбежавшие к ним Аррамон и Бидо с неменьшим изумлением глядели на своего пропавшего товарища.

- Что это за место? Откуда ты здесь? Кто тебя связал и зачем?

С трудом двигая онемевшими челюстями, Мартен пытался что-то ответить, но Арно расслышал лишь что-то про старосту и красно-желтых латников.

При виде подошедшего к ним Иоганна телячьи глаза Мартена встревоженно округлились.

- Он с нами, - поспешил успокоить парня Арно. – Потом расскажу. Сначала ответь, где мы?

- Я не знаю, - промычал Мартен. – Они говорили что-то про Розан. А вы откуда взялись? Словно как из-под земли вылезли...

- Так и есть, – подтвердил Арно. – Все в сборе, никого не потеряли?

- Разве что кошку евойную, - кивнул Гастон в сторону Рослава.

- Цурик не теряется, - упрямо мотнул головой тот, указывая взглядом в сторону запертой двери конюшни. - Он там. Я же говорил, что приведет.

Арно обернулся. Два желтых горящих глаза неотрывно смотрели на него из темноты, словно с насмешкой. Странное ощущение: как будто он уже видел все это когда-то. «Но откуда она могла знать про конюшню? И тем не менее привела! Или это просто совпадение и удача?»

Перекрестившись, Арно отвел взгляд от пятнистого зверя. Что-то потустороннее, недоступное пониманию почудилось ему на мгновение в мерцающем блеске этих круглых янтарных глаз.

***

- Надо выбираться отсюда, - зябко повел плечами Керре. – Пойду гляну, может, получится через крышу.

- Понять бы сначала, где мы, - пробуя на прочность запертую дверь конюшни, произнес Арно. - Так что же все-таки с тобой случилось, Мартен? Давай-ка по порядку.

- Вы когда пошли вперед в лесу, я с Милкой остался ждать, - начал свой рассказ Мартен. – Потом вас долго не было. Я Милку привязал к ольхе, а сам осторожно двинулся в сторону дороги. Слышу – крики какие-то. Тут вдруг сзади всадники выскочили эти желто-красные. Главный ихний на меня посмотрел, сказал что-то своему оруженосцу, потом они дальше поскакали. А оруженосец меня спрашивает, мол, кто я таков и что здесь делаю. Я им сказал, что я из Кастийона, что заплутал здесь. Оруженосец мне не поверил, сказал, что я ворую дичь его сеньора. Тут подъехали трое на телеге, по виду – крестьяне. Оруженосец велел им связать меня и отвезти в Розан. Мне накинули мешок на голову, связали и просадили на телегу. Потом привезли к какому-то замку, судя по всему. Там они спорили о чем-то, потом привезли сюда. Сняли мешок, привязали к столбу, сказали ждать, когда придет сеньор. Я долго сидел, но никто так и не пришел. Потом вы из пола вылезли. Я сначала закричал с испуга, решил, что это драк или лютен лезет утащить меня под землю. А это вы, хвала Господу!

- Похоже, что мы в Розане, - заключил Арно. – Кстати, а женщины там с твоими тремя крестьянами точно не было?

- Не было, - мотнул головой Мартен.

- А говорили они о чем?

- Да молчали в основном. Или обрывками какими-то. «Надо было с денег начинать, а не в драку лезть», «проводить ее надо было», «не маленькая, не потеряется». И все в таком духе.

- О ком это они? – смутное подозрение промелькнуло в глазах Арно.

- Откуда ж мне знать? – пожал плечами Мартен.

В этот момент дверь конюшни со скрипом приоткрылась, и в образовавшийся проем протиснулось довольное лицо Керре.

- Ай, молодец! – обрадованно воскликнул Арно. - Прошмыгнул-таки! Через крышу?

- Ага, - кивнул Керре. – Выходите, вроде никого. Только в доме огонь горит.

- Скажи-ка, Мартен, а у тех троих, что тебя везли – ни у кого из них лицо ободрано не было?

- Да нет вроде. У одного только голова замотана была.

- Сверху?

- Нет, по щеке. Словно как зуб болит.

Арно удовлетворенно кивнул.

- Холодная ночка! – поежился Керре. – Ну что медлим-то? Тикать же надо!

- Тикать успеется, - усмехнулся Арно. – Сейчас только домишко вон тот навестим, а потом уж и тикать.

- На что тебе эти вилланы, мессир Зерволь? – с недоумением спросил Иоганн.

- Познакомиться хочу. Аррамон, готовь арбалет!

Не успел кузнец толком взвести арбалетный ворот, как дверь деревенского дома распахнулась, и на пороге выросла громоздкая рыхлая фигура с коротким мечом в руке:

- Что еще за дрянь бродит тут по ночам?! А ну пшли вон со двора, побирушки чертовы!

- Это он, Арно! – закричал Гастон. – Тот самый, с мельницы!

Прежде чем Гастон успел договорить, Арно де Серволь уже вышиб бракемар из руки тучного крестьянина.

- Пикнешь – проткну! – упираясь острием меча в живот толстяка, полушепотом отчеканил Арно. – Сколько вас внутри?

- Д-двое, - от испуга икнул селянин. – Вы к-кто?

- Оружие есть?

- Н-ножи только...

- Скажи своим, чтоб бросали их сюда. Или покрошим всех троих на мелкий фарш!

Пока Бидо подбирал ножи, Арно острием меча пропихнул толстяка внутрь дома и быстренько осмотрелся. У догоравшего очага в углу скрючились две человеческие тени; на столе - куски хлеба, объедки ветчины и плетеная бутылка вина; в остальном - ничего примечательного.

- Стало быть, ловите глупеньких женишков на мельнице и вымогаете с них монеты? Вместе с вашей подружкой Селестиной? Ну и как, выгодное дельце? Много ли приносит дохода?

Трое крестьян угрюмо молчали, тяжело сопя себе под нос.

- Коняку вашего мы забираем – в счет телесных оскорблений, причиненных нашему другу, - кивнул Арно в сторону Гастона. – Дверь подопрем снаружи. Если кто из вас рискнет высунуться до рассвета – сразу же отхватит болт в башку!

Как бы в подтверждение этих слов Аррамон навел заряженный арбалет прямо на толстяка, целя ему между глаз.

В прохладной тишине ночи встревоженно лаяли окрестные псы. На севере, зловеще проступая на фоне звездного неба, нависала мрачная громадина замка. Только бы оттуда не прислали всадников - разузнать, в чем дело.

Восемь проворных теней быстрым шагом двигались в сторону околицы. До леса оставалось уже совсем немного, не более сотни шагов.

- Вроде тихо всё, - оглядываясь назад и довольно потирая руки, произнес Гастон. – А неплохой в итоге вышел денек, не правда ли, Арно?

- Неплохой, - мрачно кивнул Арно де Серволь. – Кроме одной мелочи. Впредь в подобных делах, мой не в меру словоохотливый Гастон - уж будь так любезен, не называй никогда имен!

***

Хмурое утро нависло над городом: над высоченным шпилем собора Сент-Андре, над Лунным портом, над покосившимися хибарами бедняков у Соляных ворот. Бордо заметно обезлюдел в последние дни, словно исхудалый больной, сжавшийся на ложе в ожидании криза. Давящая тишина на улицах, закрытые ставнями окна, запертые лавки торговцев – как будто невидимый враг взял город в глухую осаду.

Ребекка вчера опять кричала ночью за стенкой. Видно, не сильно помогает ей лавандовый цвет. Можно еще попробовать дикий латук, маковый сок или черную белену. А что, если это и вправду инкубы или еще какие потусторонние создания душат людей по ночам? Ведь неспроста ж им видятся то старухи, пляшущие у них на груди, то черные кобылицы, втаптывающие несчастных в дорожную пыль. Медицинские книги говорят, что во сне замирает способность к рассуждению, заключенная в срединном желудочке мозга, но продолжает бодрствовать воображение, гнездящееся в лобном отсеке. Этой-то лазейкой и пользуются инкубы, чтобы вложить в разум человека разного рода фантазмы, воспринимаемые им как реальные.

Но всегда ли инкубы туманят разум человека во сне? Бывают же сновидения и иного рода. Как сказано в «Светильнике» Гонория, иные сны проистекают от Бога, как это было с плотником Иосифом, коему ангел Господень через сон передал наказ бежать в Египет. Другие суть инсинуации дьявола, как сон жены Пилата из истории страстей Христовых. Третьи же не имеют иного начала, кроме как в разуме самого человека, где причудливым образом перемешивается ранее виденное либо обдуманное, порождая страх или надежду.

А может статься и так, что причиной дурного сна стала всего лишь обильная пища или неловкая поза. Если верить Авиценне, голову следует класть на невысокое изголовье – чтобы не отрыгивалась пища. Само же положение тела нужно менять в процессе засыпания: сначала лечь на правый бок, затем, через какое-то время, переместиться на левый, а потом снова вернуться на правый, на котором и заснуть окончательно. Также важно перед отходом ко сну омыть ноги теплой водой – но это уже не столько для спокойного сна, сколько для сохранности слуха, зрения и памяти.

За размышлениями Ивар и не заметил, как оставил позади речушку Пег с расположенными на ее берегах латринами. И где теперь искать место для малой нужды? Вредные горожане все стены исписали крестами: чтобы у прохожих не возникало желания мочиться на их жилища.

Словно угадав мысли Ивара, выглянувший из-под навеса суконщик жестом подозвал его к себе:

- Если ищешь, куда облегчиться, то заходи. Вон за углом бочки.

Запах за домом суконщика стоял такой, что Ивара чуть не стошнило. Огромная бочка с человеческой мочой, корыто с куриным пометом, ведро с собачьими какашками, тут же рядом – бочонки с содой, разлагающейся глиной и какими-то дубильными веществами. Все это, конечно, необходимо для работы, но какой же должен быть нос, чтобы сносить этот смрад денно и нощно?

Нужно срочно что-то думать с деньгами. Одноглазый домовладелец Сикарт потребовал оплату до срока, уже послезавтра. Аббат должен был заплатить вчера – но где его теперь искать, того аббата. Приор слег с животом так, что ему явно не до расчетных дел. И с кого теперь спрашивать, непонятно: то ли с брата келаря, то ли с Ремигия, то ли с Адемара. Хотя у этого просить оплату, похоже, совсем бесполезно: и без того смотрит на пришлых как мышь на крупу. Как же все-таки легко напугать человека, превратив его в жалкий комок низменных позывов!

Поскольку родственников и крепких знакомств у Ивара в Бордо не было, он решил попробовать занять денег у местных евреев. Однако предлагаемые теми условия граничили с непотребством. Как потом уже рассказали Ивару монахи, несколько дней назад бордоские евреи разом подняли лихву, да столь невоздержанно, что многие горожане и окрестные крестьяне просто опешили. Сначала просто опешили, потом принялись возмущаться, потом зазвучали призывы вразумить живоглотов. Прошлый год ведь вышел неурожайным, запасов многим не хватило, приходилось влезать в долги. А к кому пойдешь на поклон, как не к евреям? Богатые ломбардские и кагорские займодавцы предпочитали не связываться с мелким людом, отдали местную голытьбу на откуп иудейским менялам. У монастырей не так много водилось звонкой монеты, чтобы справляться с запросами растущего города - даже у таких крупных обителей как Сент-Круа и Сен-Серен. А ограбленные храмовники давным-давно растворились среди других монашеских орденов: иоаннитов, цисцерианцев и прочих.

Правда, евреи подняли лихву не без причины, как понял Ивар из вчерашних споров между монахами. Город сам оброс долгами, как шелудивый пес – репьями; и чтобы рассчитаться перед королевской казной, жюраты месяц назад обложили еврейских ростовщиков повышенным сбором. Ну а те, как водится, свалили бремя на мелкий люд, задрав лихву чуть ли не вдвое. Мелкий же люд редко утруждает себя хитросплетением причин: для него всегда виноват тот, кто на глазах и под рукой.

Гнусавый крик горна заставил Ивара вздрогнуть. Все звуки как будто стали разноситься громче и отчетливее в затихшем городе.

- Такоже мэр и жюраты славного города Бордо постановили: с завтрашнего утра, сиречь среды кануна Святого Мартина летнего, закрыть все городские ворота для проезда и прохода лиц, не имеющих жилища в пределах городской стены и не работающих в городе либо на прилегающих к нему угодьях. С тех же, кто нарушит указанное установление и проникнет в город в нарушение запрета, взимаем надлежит быть штраф в шестьдесят су.

Ивар вчера уже слышал про это новое распоряжение властей. Его оно мало заботило: ходить за стену особой нужды нет, в крайнем случае, почти все стражники на воротах Дижо и Сент-Круа знают его в лицо.

Вот, наконец, и аббатство. Радушная некогда обитель теперь показалась Ивару холодной и чужой. Сторож Фошо по-прежнему смотрит волком, здоровается сквозь зубы. Нищие на паперти провожают пустым остекленевшим взглядом. В миски для сбора милостыни зачем-то налили уксуса. Не думают же они, что паховая болезнь может передаваться через медные оболы?

«Однако ж, если к послезавтрашнему дню не отыскать денег, придется, видимо, опять проситься в келью к брату-странноприимцу».

Мелкие дождевые капли нерешительно накрапывали из серых нависших туч. Откуда-то сверху вдруг послышался стук железных молотков. Ивар в изумлении поднял голову. Сожженную крышу аббатской церкви восстанавливали двое низкорослых пареньков. Раньше он никогда не видел их в обители - видимо, пригласили из города. Странно, неужели не нашлось плотников среди своих конверзов?

В церкви, где уже почти все собрались для примы, было непривычно тихо: ни оживленных перешептываний, ни беспокойных ерзаний по скамье. На вошедшего в наос* Ивара почти никто не поднял взгляда, лишь розовощекий переписчик Жобо дружелюбно помахал рукой, да седой францисканец Гиллем сдержанно кивнул, приветствуя.

* Центральная часть храма.

Неожиданно для Ивара и, похоже, для остальной братии старший певчий затянул псалом «Qui habitat», обычно воспеваемый на повечерии. «Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем, мора, во мраке ходящего, заразы, свирепствующей в полдень. Падут подле тебя тысяча и десять тысяч одесную тебя; но к тебе не приблизится...»

Взгляд Ивара то и дело цеплялся за зияющие пустоты на скамьях – там, где раньше сидели Безиан, Эстев, приор Бернар, рыбник. Надо бы спросить после службы у братьев, как его здоровье, не улучшилось ли. И Агильварда сегодня не видно – он-то куда запропастился?

«...Не приключится тебе зло, и проказа не приблизится к жилищу твоему; ибо ангелам своим заповедает о тебе — охранять тебя на всех путях твоих: на руках понесут тебя, да не преткнешься о камень ногою твоею; на аспида и василиска наступишь; попирать будешь льва и дракона».

Свиток 10

После службы в числе первых на паперть выкатился пухлый Жобо – и тут же бросился догонять Ивара.

- Слыхал, что в городе вчера случилось? - Розовощекого переписчика прямо-таки распирало от желания поделиться новостью хоть с кем-нибудь.

- Нет еще, – покачал головой Ивар. - И что же?

- Поймали ночью у колодца некоего аптекаря. Имени не знаю, знаю только, что еврей. Да как и почти все они, аптекари наши. А колодец тот - на углу у рынка, знаешь, может, со стороны Ля-Руссели...

Ивар молча кивнул, вспомнив их с Дамианом разговор у того колодца на прошлой неделе: про магометанина Хатиму, «взгляд смерти» и невидимых глазу тварей.

- А у еврея того нашли мешочек с собой, - задыхаясь от быстрой ходьбы, тараторил тучный Жобо. – А в мешочке – порошок таинственный!

- И чем же он таинственный? – недоуменно поднял бровь Ивар.

- А по-твоему, не таинственный ли? Сам посуди: еврей-аптекарь ночью у колодца – чего б ему там делать? Неспроста ведь ходят слухи про дрогистов: что они нарочно затевают все эти импедимии, чтобы нажиться на нас. Слыхал, что в городе творится? Уксус весь раскупили, у аптекарей и зеленщиков – столпотворение. Териак, говорят, весь смели подчистую! Я слышал, собираются даже отряжать людей в Ажен и выше, аж до Тулузы, чтоб оттуда везти.

- Post hoc non est propter hoc*, - заметил Ивар. – То же самое ведь говорят и про могильщиков, и про золотарей, и про гробовщиков. Дескать, им выгодно, поэтому они и мутят воду.

* После этого — не значит из-за этого.

- Ты просто в нашем городе человек сторонний, - покачал головой Жобо, - и не знаешь всех подноготных дел. Слышал ли ты, например, что некоторые наши медики вступают в сговор с аптекарями и долю от них получают? Вот тот-то и оно!

- Не удивлюсь, - пожал плечами Ивар. – Но чтобы самим приносить в город моровую заразу? Довольно замысловатый способ самоубийства, не находишь? Кстати, а где брат Агильвард? Вроде его не было на службе?

- Разве? – удивился Жобо. – А я и не заметил как-то, все об том еврее думал. Может, наш старший певчий приставил его к какому срочному делу? Вчера он вроде говорил, что нужно составить записку о кончине брата Эстева, ну чтобы распространить по монастырям ордена для соболезнований. Может, Агильварду и поручил?

- А про рыбника слышно что-нибудь?

- С утра сегодня видел его. Как будто и не хворый вовсе. Нес куру варить в розовой воде для приора нашего. При поносе, говорят, весьма помогает.

- Вот как? – удивился Ивар. – А как же черная апостема на шее?

- Ну, видел я ту апостему, - пожал плечами Жобо. - По мне, так больше на чирей похожа. Видно, ошибся наш Адемар. Лекарь-то из него так себе. На все болезни один ответ: кровь пустить.

- Хорошо, коли так, - кивнул Ивар, огибая аккуратные делянки, усаженные шалфеем, гулявником и майораном. - А что там за плотники ремонтируют крышу? Вроде не наши конверзы?

- Не наши. То брат ризничий договорился с беарнскими каготами. Что ни говори, а плотники и каменщики из них отменные.

- Но разве им дозволено входить в город по вторникам?

- В город – нет. А на территорию нашего совте – дозволено. По крайней мере, так сказал наш настоятель.

- А разве можно пройти на территорию совте, не ступив на землю города? Или они через стену перемахнули? – улыбнулся Ивар.

- Строго говоря, нельзя. Но если попросить стражников на воротах – то можно. Сегодня они закроют один глаз на наши дела, завтра мы - на ихние. Manus manum lavat*, как говорится.

* Лат. «рука руку моет».

- Кстати, о «lavat», - вдруг вспомнил Ивар, глядя на грядки с мыльнянкой. – Я слышал, после Безиана остались травяные брикеты из сапонарии*. Говорят, они неплохо очищают тело в мыльне. Я бы приобрел парочку. Завтра ведь день помывки у нас?

* То же, что мыльнянка.

- Душу нужно очищать, а не тело, - с осуждением покачал головой Жобо. - Здесь я с Адемаром согласен. А помывку завтрашнюю отменили.

- Отменили? Кто? Почему?!

- Адемар и отменил. Он ведь пока вроде как за старшего получается. Но ты сам посуди: тело человеческое – оно ведь подобно дереву. Как по нашим венам течет кровь, так и по древесным сосудам струится живительная савия; кожа же наша подобна коре, а через что, как не через кору, проникают внутрь дерева вредоносные жучки и черви?

- Это ты у Альберта Великого вычитал? – усмехнулся Ивар.

- А что, скажешь, он не прав? – с жаром возразил тучный переписчик. – Именно через поры вся зараза в нас и проникает - ну кроме той, что через рот. Когда поры закупорены, ядовитым эманациям проход закрыт; если же расширены – милости просим! Ведь известно всем, что мытый плод гниет быстрее немытого. Вот говорят, что восточная болезнь попадает в нас из воздуха. Может, оно и верно, но я больше грешу на воду. Не замечал ты разве, как изменился вкус у ней? Какой-то стал не то с тухлятинкой, не то еще чем-то приторным отдает. Все об этом говорят. Ты вот разве веришь, что это Господь покарал нас за грехи новой болезнью? Предки наши поболе нас грешили – и ничего. Не в грехах тут дело; все проще, подозреваю я.

- И в чем же? – с любопытством взглянул на собеседника Ивар.

- А ты вспомни про еврея-аптекаря, - назидательно поднял палец вверх Жобо. - Колодец, порошок, вкус воды - ничего на ум не приходит?

- Постоянно что-то приходит. Вот только как отличить помрачения разума от света истины?

- Не пойму я, с чего ты их так защищаешь? - неприязненно покосился Жобо. – Сродственники они тебе, что ли? В любом случае, лучше не злоупотреблять мытьем в такие времена. Чтобы защитная пленка на коже не пропустила яд пестиленцы. В крайнем случае, можно слегка ополоснуть руки и шею, но лучше – просто обтереть чистым полотенцем. Великий Авиценна тоже про то писал: что не следует принимать ванну и совершать actus venerei*. А хуже всего – совмещать эти два действия в одном. Тогда-то яд и распространяется с удвоенной силой. А если уж тело от природы влажное и с широкими порами – верная смерть.

* Половой акт.

- Но ведь Авиценна писал про горячие ванны, то бишь термы! Которые увеличивают жар лихорадки своим жаром – оттого и вредны. А что до совмещения горячих вод и actus venerei: вредоносность здесь в том, что две evacuaciones* накладываются друг на друга, нарушая принцип aurea mediocritas.** Однако, насколько я помню, у него ни слова не было про вред омовений как таковых.

* Лат. «опорожнения».

** Лат. «золотой середины».

- Пускай иудеи с агарянами намываются с утра до ночи, пытаясь соскоблить с себя коросту грехов и заблуждений! - с жаром возразил Жобо. – Доброму христианину частое мытье без надобности. Слышал ты наверняка ведь, что римские язычники любили в былые дни нежиться в термах своих? И где они теперь, язычники те, ubi sunt? Одно лишь имя от того Рима и осталось. А тебе мой добрый совет: съезжай ты от жидовинов своих поскорее! Не приведи Господь, еще попадешь под горячую руку...

- Что ты хочешь этим сказать? – насторожился Ивар.

- А то и хочу... – запнулся Жобо, в котором явно боролись два противоположных желания. – Только так, чтобы никому, договорились? В общем, ходят слухи, что пестиленца нынешняя замешана на...

- На чем? Договаривай уж...

- На колдовстве – вот на чем! – выпалил Жобо. – И это никакие не домыслы!

- И ты сам-то веришь в это?

- А как тут не верить, когда факты!

- Факты? И какие же?

- Того я не могу тебе сказать, извини, - отстранился Жобо, но уже через мгновение, перейдя на шепот, спросил: - Вот ты бы стал разрывать свежие могилы?

- Разумеется, нет, – перекрестился Ивар. – Зачем оно мне?

- Вот то-то и оно! А кому «зачем»?

- Хм, не знаю... Может, кто-то захотел с мертвеца снять вещь ценную?

- Так и я вначале подумал... Вот только мертвец тот – бродяга без роду и племени, и из ценностей на нем – только обноски рваные и были. И однако ж кто-то его для чего-то раскопал и умыкнул!

- Мертвеца?! – воскликнул Ивар. – Что за нелепица? А тебе откуда про то известно?

- Да многие слышали. И могилу раскопанную на новом кладбище собственными глазами видели. Видно, спешили очень ребятки те, что даже землей обратно не забросали.

- И давно это случилось?

- Саму могилу расхищенную вроде как в прошлый вторник обнаружили. Разрыли же ее, видимо, незадолго до того, в ту же ночь. Мертвец, говорят, совсем свежий был, дня не пролежал. Так могильщики рассказывали.

- И ты думаешь, что его выкопали для колдовства?

- Ну а для чего ж еще нужен мертвец? Не хороводы же с ним водить!

- Но при чем здесь евреи? И что за горячую руку ты имел в виду?

- Да все притом! – неожиданно разозлился Жобо. – Как можно убедить в чем-то того, кто не желает видеть очевидного? Только не говори потом, что я тебя не предупреждал! А про евреев тебе лучше с Адемаром нашим потолковать. Он в этих вопросах лучше подкован.

- Не слишком-то он расположен со мной беседовать. Вчера вон чуть ли не с кулаками набросился. С чего б он так на меня озлился, не знаешь?

- Много с чего. Чужак ты – это раз. С противниками его дружбу водишь – два. Заразу из города занести можешь – три. Ну и с евреями якшаешься – четыре.

- Противники – это францисканец Гиллен, что ли? Так мы с ним едва знакомы.

- Не только Гиллен. Ремигий, прежде всего, наш старший певчий. Потом клюниец ризничий, потом приор наш, ну и сам аббат, конечно.

- И отчего ж между ними распря возникла? Что не поделили-то?

- Да старая это история. Говорят, еще со времен пастушков* тянется. Меня тогда и на свете-то еще не было. То ли женщина в этом замешана, то ли еще что – поди знай. Разное балакают, да только веры тем байкам – с маковую росинку. Как бы то ни было, недолюбливают они друг дружку крепко. Вон сегодня, когда наш ризничий беарнских каготов подрядил – Адемар аж позеленел от злости. Я уж опасался, что падучая его хватит – так трясся да слюной брызгал, гневясь.

* Имеется в виду т.н. «крестовый поход пастушков» 1320 г.

Скрипторий встретил их терпким запахом мяты, пчелиного воска и старых книг. За время долгого разговора Ивара с Жобо переписчики уже успели занять свои места и теперь, склонив головы, усердно скрипели гусиными перьями по свежевыделанному пергамену. Лишь кафедра Агильварда в ближнем ряду резала глаз своей безжизненной пустотой.

То ли от пыли, то ли от проникшего через порог прохладного ветра Ивар закашлялся. Хриплый судорожный кашель вырывался будто из самых глубин груди: резкий, надрывный, болью отдающий в подреберье. Разом оторвавшиеся от работы монахи, повернув головы, устремили свои взгляды на Ивара. Взгляды, в которых не было ничего, кроме холодного отчуждения и страха.

***

- Тебе нездоровится, любезный брат? – спросил францисканец Гиллен, едва Ивар занял свое место за кафедрой. Пронзительный взгляд старика словно пытался проникнуть под кожу, вынуждая ее сжиматься и холодеть. Или дело не во взгляде, а в промозглой зяби ненастного утра?

- Пустяки, - отмахнулся Ивар. – Наверное, вода в колодце была слишком стылой. Не стоит внимания. Могу ли я, в свою очередь, задать тебе вопрос, брат Гиллен? Если, конечно, он не покажется тебе неуместным?

Францисканец молча кивнул.

- Та рукопись, над которой ты сейчас работаешь – о чем она? Судя по пустой подставке...

- Любезные братья, - с недовольной гримасой обернулся к ним один из переписчиков спереди, - не могли бы вы приглушить ваши не в меру звонкие голоса? Работают же люди!

- Судя по пустой подставке, - перейдя на шепот, продолжил свой вопрос Ивар, - ты не переписываешь и не переводишь? Но что тогда ты пишешь?

- Твоя наблюдательность выше всяких похвал, - по шепоту и выражению лица Гиллена было решительно непонятно, иронизирует он или же говорит серьезно. – Но отчего бы тебе не продолжить цепь логических умозаключений и не попробовать ответить на свой вопрос самому?

Ивар отложил перо в сторону, подошел к кафедре францисканца, долго разглядывал его мелкие пляшущие каракули, затем, немного подумав, ответил:

- Пергамент не из нашего скриптория и не подготовлен как следует, каллиграфическим почерком ты не страдаешь, строки не размечены и пляшут в разные стороны – очевидно, работа эта не на заказ, а для собственных нужд или удовольствия. Так?

- Очень хорошо! – улыбнувшись уголками губ, кивнул головой францисканец. – Ты уже наполовину у цели.

- Братья, имейте совесть! – зашипели на них сразу несколько переписчиков. – Выйдите наружу, там и беседуйте!

Подчинившись увещеваниям монахов, Ивар со стариком Гилленом вышли за порог скриптория, где, неспешно прогуливаясь среди грядок руты и розмарина, продолжили разговор под лучами пробуждавшегося солнца.

- Также текст не похож на письмо или послание, насколько мне удалось разобрать твой почерк, – растирая между пальцами пахучие цветки руты, заметил Ивар. - Скорее, это какие-то воспоминания – или вообще выдумка, как у древних авторов. Там было что-то про пожар, книги и Антихриста. Хотя нет, вряд ли это воспоминания – иначе что бы в них делал Антихрист?

- А если это воспоминания, сочиненные – в смысле сочлененные – с выдумкой? –прищурился старик.

- Но зачем? Для чего тратить время на подобные писания?

- А тебе ведом предмет, на который стоит тратить время?

- Быть может, на поиск истины?

- Истины о чем?

- О том, на что стоит тратить время, - улыбнулся Ивар.

- И имеются способы познать эту истину?

- Мне они пока не известны. Но это не значит, что их нет.

- Стало быть, сначала нужно узнать эти способы? Или доказать, что их не существует, верно?

- Верно. Но ты так и не ответил на вопрос, для чего тебе эти воспоминания? Если это воспоминания, конечно.

- А что еще остается старику, как не осмысливать прошлое, пытаясь разглядеть в нем зерна грядущего?

- Но можно же просто наслаждаться остатком дней, разве нет?

- Я и наслаждаюсь - через осмысление. Едва ли не единственное из оставшихся мне наслаждений. По крайней мере, самое сильное.

- Стало быть, ты пишешь все это для себя?

- Человек никогда ничего не делает только для себя. И в то же время - всегда все делает и для себя тоже. Ибо он есть животное общественное, zoon politikon, как выражались древние. Я вообще все чаще соглашаюсь с Философом в том, что границы нашего «Я» не совпадают с видимыми границами нашего тела.

- Как это? – не понял Ивар.

- Это, прежде всего, непросто. Вот, скажем, волосы – они часть тебя или нет? А перхоть на волосах? А воздух в легких?

- Волосы – часть меня, а перхоть – нет. Вроде это общеизвестно?

- Общепринято, ты хотел сказать? Но общепринято – еще не значит общеизвестно. Помнишь, как сказано у Стагирита в «Метафизике»: то, что представляется нам наиболее понятным, на самом деле понято хуже всего. Почему ты считаешь волос частью себя? А выпавший волос – тоже?

- Выпавший не считаю – он же выпал. То есть отделился.

- А если он лежит на твоей коже – отделился он или нет?

- Он отделился от своего природного места и больше не будет расти.

- Но, скажем, клещ, вцепившийся тебе в кожу – он ведь тоже растет, напиваясь твоей кровью? Он тоже часть тебя?

- Нет, не часть. Ибо изначально не был частью меня, но прицепился извне.

- Но волос тоже не был изначально частью тебя. Ибо младенцы крайне редко рождаются с пышной шевелюрой. Тогда почему волос – часть тебя, а клещ – нет?

- Волос заложен природой в меня, а клещ – нет.

- А бородавка или чирей – тоже заложены? Или те мелкие черви, что паразитируют на кишечных соках?

- Сложно сказать, - задумался Ивар. - Я думаю, в одних случаях они суть манифестации моих энтелехий, в других же – привнесенные извне альтерации.

- Допустим, что ты прав. Но ты отвечаешь на вопрос о том, откуда они появились. Изначальный же вопрос был о том, являются ли они частью твоего тела. Ведь ты же не станешь отрицать, что те же кишечные черви влияют на здоровье своего хозяина гораздо сильнее, чем волос, выпавший с его головы? Да хоть бы даже и все волосы скопом?

- Не стану, - согласился Ивар. – Но тогда нам придется разделить вопрос надвое и говорить о теле человека вообще, то бишь человека как универсалии, и о теле конкретного человека в конкретный период времени, человека-реалии.

- И ты полагаешь, что существует «человек вообще»? – оживился Гиллен.

- Только как имя, не как тварная вещь.

- То есть исключительно в нашем разуме?

- Разумеется. Мы же не можем рассуждать о том, что существует вне нашего разума. Даже о том, существует ли оно. В конце концов, какая разница между ощупать руками и «ощупать» разумом? Ведь наши руки так или иначе подчиняются нашему разуму – являясь, можно сказать, неким придатком к нему, посредником между ним и тварным миром. К тому же, не все вещи можно потрогать руками. Равно как и глазами, носом или ушами. Некоторые можно почувствовать лишь разумом.

- Но в таком случае не превращается ли разум наш в уроборос – змею, кусающую себя за хвост? В котором инструмент познания совпадает с предметом оного? Можно ли на весах взвесить сами весы? Или хотя бы некую их часть: чашу, опору, балансир?

- На весах – нельзя. Но разум – не весы, поэтому есть надежда.

Францисканец, по всей видимости, хотел что-то возразить, но сдержался, заметив приближавшегося со стороны лечебницы Адемара. «Шаркает словно старик, а передвигается довольно живо», отметил про себя Ивар.

- Прохлаждаетесь, дорогие братья? – с укором спросил Адемар, подходя ближе. В руках элемозинарий нес позеленевшую от времени медную чашу, на дне которой плескалось с полпинты темной крови. – Нет ли желания подсобить старику?

Вопрос был явно адресован Ивару. Желанием помогать брылястому старикашке он, разумеется, не горел, но и отказать брату-монаху в просьбе тоже не мог.

- В чем именно, дорогой Адемар?

- Знаешь, куда мы кровь сливаем? За голубятней?

- Я даже не знал, что есть какое-то определенное место, - удивленно пожал плечами Ивар.

- Теперь знаешь. Будь так любезен, отнеси это туда, - Адемар протянул ему медную чашу. – Слей и верни обратно в лечебницу. Надеюсь, я не сильно отвлек вас с братом Гилленом от натужной работы? - не скрывая сарказма, прибавил элемозинарий вместо «спасибо».

Пустырь за голубятней выглядел жутковато. Большая прогалина, покрытая многолетней коркой из почерневшей крови. Чуть поодаль – полузаросший ров, наполовину сокрытый побегами бузины. И этот сладковатый металлический запах, от которого мутится разум и выворачивает кишки.

Сливая кровь, Ивар едва не поскользнулся на склизкой черной земле, в самый последний момент уцепившись рукой за куст. Как будто что-то темное промелькнуло на дне неглубокого рва. Ивар сделал два осторожных шага вперед и наклонился.

Остекленевший взгляд на изможденном лице и гримаса боли, исказившая бескровный рот – Ивар не сразу узнал в лежавшем во рву монахе своего соседа по скрипторию, дотошливого брата Агильварда.

Свиток 11

Часть 2

- А лошадь твой Цурик найти сможет? – наблюдая за прыгавшей по лесным корягам генеттой, спросил Арно у Рослава, тоже только что проснувшегося.

- Нет, – спросонья буркнул тот. - Связи нет.

- Какой еще связи? Ты у нас не колдун ли, часом?

- То не колдовство, то другое, - переворачиваясь на другой бок, пробормотал Рослав. – Долго объяснять.

- Тогда вставай давай, лежебока! - повелел Арно. – И всех остальных касается, хватит тут мох давить. Вон берите пример с мейстера Иоганна – раньше всех встал, раньше всех умом тронулся.

Шваб, и ухом не поведший в ответ, молча продолжил совершать странные движения мечом, не то сражаясь с воображаемым противником, не то жонглируя незримыми предметами. Арно, с интересом присматриваясь к его экзерсисам, жестом подозвал к себе Мартена:

- Так ты помнишь, где Милку свою оставил?

Мартен неуверенно повел плечами:

- Примерно только. Как тут упомнишь, когда лес кругом?

- Тогда смотри сюда, – Арно взял ветку и принялся чертить ею на влажной черной земле. – Вот Дордонь, вот Сиврак, где мы переправились. Вот пошла дорога на юг, вот тут лес начался...

- Где лес? – Мартен недоумевающим взглядом следил за движениями кисти Арно.

- Да вот же! – ответил тот, глубже прочертив на земле границу леса.

В бесхитростных глазах Мартена промелькнула обида. Кажется, он решил, что над ним собрались поглумиться, воспользовавшись его неученостью и простодушием. Арно не сразу, но сообразил, что турский крестьянин никогда в жизни не слышал слова «карта».

- Хорошо, представь, что ты птица, поднявшаяся над землей, и смотришь на все сверху. Представил?

- Как такое можно представить? – недоверчиво поджал губу Мартен. – Я же не птица.

- Но представить-то ты можешь?

- Разве можно представить то, чего никогда не видел?

- Понятно, - махнул рукой Арно. – А словами описать сможешь?

- Конечно, смогу. В шагах если, то десятка три в сторону от солнца – от того места, где вы вперед ушли. Потом два десятка вправо. Там можжевельник еще рос и ручеек журчал неподалеку.

- Ручей – это уже кое-что, - удовлетворенно кивнул Арно. – Надеюсь, никто не набрел на наши припасы и не приделал им ноги. А то придется нам манной небесной питаться, аки Моисей в пустыне. Лишь бы не встретить снова этих чертовых мюссиданцев с их египетскими колесницами.

- Розанский староста наверняка уже доложил в замок, - поглаживая бороду, заметил Бидо. – Что их обезоружили и обезлошадили какие-то чужаки. Возможно, розанцы теперь тоже прочесывают окрестности или вот-вот займутся этим. Надо быть настороже.

- Верно мыслишь, брат Бидо. Надеюсь, они первыми встретят не нас, а своих «друзей» мюссиданцев. Ребяткам явно будет о чем потолковать. Хорошо хоть, что ветер стих: шум копыт дальше слышен. Ну что, все готовы? Тронулись тогда!

Шли молча, врассыпную, то и дело озираясь по сторонам и стараясь избегать открытых пространств. Высокая башня Розанского замка служила отличным ориентиром, позволявшим не затеряться в окрестных лесах и подлесках. Каурого коня Аррамон вел под уздцы, уступив арбалет Бидо.

Мили через две откуда-то с востока донесся далекий стук железного кайла о камень: видимо, местные каменотесы приступили к работе. А вот, наконец, и ручей. Еще через полмили выбрались на лесную дорогу. Похоже, та самая. Вот только куда теперь?

Тягучий скрип тележной оси послышался из-за невысокого пригорка, поросшего молодыми осинами. Арно быстро дал знак укрыться в кустах – всем, кроме Иоганна. Мечи на всякий случай положили в траву неподалеку.

Тяжело груженая телега с трудом вскарабкалась на пригорок и начала медленно спускаться. Двое вилланов придерживали ее за борта, не давая разогнаться под горку. Лежавшие на повозке каменные блоки опасно накренились, грозя завалиться вперед и покалечить изнуренных волов.

- Бог в помощь! – миролюбиво поприветствовал погонщиков Арно, после того как те миновали опасный участок. – В Бордо по этой ли дороге идти?

Каменотесы окинули подозрительным взглядом красно-черную котту Иоганна, затем, остановив волов криком, сдержанно поприветствовали чужаков.

- Можно и по этой, - откинув волосы со лба, протянул один из каменотесов. – Только вам на что туда?

- Ждут нас в городе. Да и подкупить кой-чего не мешало бы.

- А, ну понятно. Тогда поспешать вам нужно. А то завтра закроют ворота.

- В смысле? – оторопел Арно. – Какие ворота?

- Любые. Если ты не горожанин – хода не будет. Жюраты постановили.

- Но почему?

- Говорят, пестиленца у них очередная. Какие-то черные шишки или навроде того. Мы сами только вчера от наших и узнали. Сами вот опасаемся, как бы не запоздать к вечерне. Волы-то совсем сдают.

- А далеко ли отсюда до города?

- Да неблизко. Мы когда с рассветом выходим, к вечерне обычно добираемся. День пути получается, - объяснил словоохотливый каменотес.

- А пеаж по пути взимают?

- А то как же! Сначала в Таргоне, потом в Лангуаране.

- Ясно. А шальных людей не боитесь ли? Или, может, сеньоры местные пошаливают?

- Нам-то чего бояться? – хмыкнул каменотес. - Монет золотых у нас нет, а песчаниковые глыбы грабить охотников мало. Тут вчетвером-то одну махину едва утащишь, да и то недалече.

- Ну спасибо за помощь, – прощаясь, помахал рукой Арно. - А точно ли то, что вы про ворота сказали?

- Точнее некуда, - подстегивая волов, крикнул через плечо каменотес. – Нас еще вчера не хотели пускать, чуть ли не оголиться заставили на воротах, срамотатцы. А ну пошли!

***

- Новости, конечно, так себе, - поднимая из травы меч, заметил Арно. – Что будешь делать, если Бордо и вправду закрыт?

Иоганн, провожая взглядом ломовую повозку каменотесов, скептически поджал губы:

- Сначала проверить нужно. Верить вилланам на слово – себя не уважать.

- Не любишь ты, стало быть, вилланов?

- За что же их любить? Ни храбрости, ни чести. Копошатся в земле словно черви – только и пользы от них, что перегной рыхлят.

- Отчего ж ты за тех троих в лесу вступился?

- Обманулся. Подумал, что честные крестьяне. Вилланы-разбойники уж точно хуже глупых пахарей.

- А сам-то ты каких кровей?

- Род мой из Лихтенау, что под Штрасбургом.

- Из ноблей значит. Отчего ж занятие себе такое выбрал?

- Какое? – тонкие губы Иоганна плотно сомкнулись, натянув кожу на гладко выбритом подбородке.

- Не самое благородное, прямо скажем.

- Это кто ж так постановил? Работать мечом, по твоему рассмотрению, не благородное дело?

- Но не на площадях же, на потеху черни!

- Я, знаешь ли, вилланских монет с земли не подбираю. К тому же, площадные шули – они так, промежду делом руку размять. А скажи-ка мне, мессир Зерволь, в битве у Креси ты в чьей баньере сражался? Что-то я твоего герба там не приметил.

- А ты, стало быть, там был? За покойного Жана Богемского бился?

- Разумеется, за короля Иоганна и сына его, императора Карла! Этот Эдуард ваш только на словах рыцарь, на деле же – одним изворотливым лукавством и берет. Подлыми лучниками своими да везением дьявольским.

- Извини, сир Иоганн, если невзначай задел себя вопросами своими нарочитыми, - неожиданно сменил тон Арно. – Нужно было посмотреть, что ты за человек. Вижу, что не ошибся в тебе.

- Польщен твоим доверием, - скривился в усмешке шваб. – Тогда позволь и мне спросить?

- О чем же?

- Откуда у тебя такой меч? По наследству достался или в бою добыл? Кто сработал такое чудо?

- И не в бою, и не в наследство. Земля подарила. У Бидо спроси, он расскажет. Сейчас, однако, не время для пустых воспоминаний. Да и место неподходящее. Бидо, Гастон, давайте все сюда! А Мартен где, куда опять провалился?

Гастон, оглядываясь вокруг, удивленно развел руками:

- Только что с нами был! Все ходил кругами, Милку свою кликал. Мартен! Слышишь меня, где ты?

Довольное ржание послышалось из-за спины Арно. Через несколько мгновений, продравшись сквозь заросли орешника, к собравшимся на дороге товарищам вышел Мартен, ведя за собой серую лошадку с навьюченными на нее кожаными мешками.

- Нашлась все-таки моя ласточка! – чуть не прыгая от радости, крикнул он. – И запасы на месте вроде!

- Тяжеловата она у тебя для ласточки, - с ухмылкой вставил Аррамон. – И летает низко. Не иначе, к дождю.

Щербатый парень был настолько рад своей находке, что добродушно пропустил мимо ушей привычные подколки кузнеца.

За телегой в Сиврак решили не возвращаться: лишняя обуза, да и крюк. «Два коня нам тоже ни к чему», размышлял Арно, глядя, как Мартен заботливо вычищает репьи из хвоста серой лошадки. «Розанский-то конь покрепче будет, чем эта. Мартен, с другой стороны, наверняка расстроится».

К полудню дошли до Таргона. Все чаще навстречу попадались путники: кто с телегами, гружеными скарбом, кто налегке; иные шли небольшими группками, иные – парами или в одиночку. Лица у всех хмурые, озабоченные, на Арно и его компанию смотрят исподлобья, не то с опаской, не то с недоумением. «Как-то подозрительно много их нынче, и почти все идут на север. С чего бы это?» Арно, наконец, решил поинтересоваться у поравнявшегося с ними седовласого каноника, откуда столько народу на дорогах.

- Как, разве вы ничего не слышали про восточную болезнь?! – изумился тот. – От нее-то и бежит народ. Неуютно нынче стало в городе: дороговизна, зловоние и ожесточение сердец. Тот, кто вечор лобзал тебя в уста, ныне смотрит диким волком. О Господи, сохрани!

- А зловоние из-за чего? – нахмурился Арно.

- Из числа золотарей и мусорщиков многих забрала болезнь – оттого и копятся нечистоты на улицах, источая жижу и смрад. Правда, ходят слухи, что не только в том причина. Говорят, дурные запахи проникают из щелей земли, заражая своим ядом воздух и колодцы.

- А верно ли, что городские ворота закроют завтра?

- Так и есть, - кивнул каноник. – Да и сегодня вряд ли пустят. Вам-то для чего в город? Если без крайней нужды, лучше бы и не ходить туда вовсе.

Попрощавшись с каноником, Арно собрал вокруг себя товарищей:

- Похоже, придется обождать несколько дней, пока не пройдет эта болячка. Но все же, на всякий случай, пошлем кого-нибудь до города, чтобы разведал, что да как. Предлагаю отправить Аррамона: во-первых, он из здешних мест, во-вторых, с конем управляться привычен. Кто иного мнения?

Возражений не последовало. Арно, удовлетворенно кивнул, продолжил:

- Но прежде подыщем себе неприметное местечко, где бы нас не сильно тревожили. Чтоб вода неподалеку была и селение с припасами.

- А может, ну его к дьяволу, этот Бордо? – засомневался Гастон. – Отчего бы нам не двинуться вверх по Гаронне прямо сейчас? Дойдем до Ля-Реоля, потом до Тулузы, до Монпелье, а там уж и мост Авиньонский недалече. А?

- Во-первых, глупо сворачивать в полушаге. Во-вторых, в Бордо - лучшее оружие и доспехи, лучше – только в Милане. Но до Милана еще - как до Индийского царства. И в-третьих, что ж мы, бросим тут нашего швабского друга одного? Уж подождем несколько дней, с нас не убудет. А он нас взамен обучит чему-нибудь полезному, так ведь, мейстер Иоганн?

Тонкие губы шваба сложились в снисходительную улыбку:

- За ваш кошт и умеренную плату – покажу немного. Если замечу усердие и рвение.

- Ну вот и договорились, – потирая руки, заключил Арно. – А теперь пора бы и отобедать. Кто как, а я голоден как стая волков.

***

Прежде чем бежать сообщать братьям о смерти Агильварда, Ивар, оглянувшись на всякий случай по сторонам, мельком осмотрел покойного. Никаких видимых повреждений: ни ран, ни кровоподтеков. Только синюшный цвет лица, искаженного гримасой боли. Да еще темная сыпь на шее, чуть выше лопаток. Что заставило беднягу прийти в это зловещее место, да к тому же ночью?

В лечебнице Адемара не было, Ивар застал там только его помощника, молодого монаха из местных, задумчиво перетиравшего в ступе пахучие травы. Испуганно округлив глаза от скорбной вести, юный травник тотчас же бросился разыскивать своего наставника. Вскоре монастырский сад наполнился возбужденными голосами. А еще через четверть часа тело покойного Агильварда было внесено монахами в главную залу лечебницы.

Распоряжался всем Адемар. Бросив недобрый взгляд на Ивара, он приказал положить тело на стол и всем покинуть лечебницу.

- Брат Адемар, когда ты собираешься проводить осмотр? – как можно более вежливым голосом спросил Ивар. Не успевшие выйти братья застыли в дверях: видимо, им тоже хотелось присутствовать при выяснении причин смерти.

Адемар поднял на Ивара выцветшие слезящиеся глаза и с нескрываемой злобой прошипел:

- Если я перед кем и стану отчитываться, то только не перед тобой! Или ты у нас вдруг стал медиком? Нет? Тогда откуда столь странное влечение к обнаженным мужским телам?

Поначалу Ивар просто-напросто оторопел от потока ненависти, исходившей от элемозинария. Затем, с трудом сдерживая гнев, процедил сквозь зубы:

- Ты переходишь все границы, старик! Или ты думаешь, что монашья ряса сделает тебя бессмертным?

Столпившиеся в дверях монахи дружно охнули от подобных скандальных слов, едва ли слышанных ранее в стенах мирной обители. Грозить смертью брату-монаху, да еще и старшему по возрасту – мыслимое ли дело? Между тем, Ивар и сам уже понял, что вспышка внезапного гнева завела его слишком далеко.

- Вы все слышали, братья, что сказал этот жидолюбивый вестник смерти! – завопил Адемар. – Теперь-то вы верите мне? Безиан, Эстев, Агильвард – кто дальше? Кого в следующий раз отравит своим ядом этот приблудный чужеродец?

- Агильвард, говоришь? – багровея от ярости, процедил Ивар сквозь зубы. – А не ты ли направил меня с чашей к тому пустырю, где я обнаружил покойного? А не сделал ли ты это намеренно, чтобы отвести подозрения от себя?

- Вы только послушайте, братья, что позволяет себе этот дерзкий рот! Мало того, что грозит мне смертью в доме Божием, так еще и невозбранно возводит поклепы! Причем голословные и немыслимые! Сколько еще мы будем сносить подобные оскорбления от никчемных чужаков?

Угрюмое молчание монахов повисло под сводами лечебницы. И в этом молчании Ивар отчетливо услышал одобрение и согласие с негодующим вопросом Адемара.

- Может, мои слова и не подкреплены доказательствами, но они, по крайней мере, логичны, - попытался защититься Ивар. – А чем подкреплены твои голословные обвинения и гнусные намеки?

- Ох, братья, не хотел я трогать эту прискорбную тему, - горестно вздохнул Адемар, - но уж, видно, ничего не поделаешь, довел меня этот чужак. Так слушайте же! Многие из вас наверняка уже слышали разговоры про разрывателей могил?

Стоявшие в дверях монахи дружно закивали головами.

- По крайней мере, мы знаем наверняка, что кто-то раскопал могилу на новом кладбище и умыкнул из нее труп безвестного бродяги, отдавшего Богу душу накануне. Обо всем это стало известно со слов могильщиков. И обнаружили ту могилу утром прошлого вторника. А аббат наш вернулся из поездки в Сулак менее чем за неделю до того.

- К чему здесь наш отец-настоятель, брат Адемар? – недоуменно спросил один из монахов. – Всем известно, что вы недолюбливаете друг друга, но давайте все же держать себя в подобающих рамках!

- Я полностью открыт с вами, братья, и говорю от сердца, - элемозинарий приложил руку к груди и смиренно опустил взгляд. – Поэтому позвольте мне рассказать всё как было, а там уж сами решайте, что да как.

Не услышав возражений, Адемар продолжил:

- Случилось так, что в ту ночь, с понедельника на вторник, мучила меня бессонница. И как я сейчас понимаю, неспроста. Вышел я тогда в монастырский сад, набрать немного валериановой травы для отвара. Полнолуние случилось незадолго до той ночи, и луна светила довольно ярко. И когда уже собрался я возвращаться к себе в келью, вдруг слышу – голоса приглушенные. Сначала не понял, откуда, потом прислушался – вроде как со стороны дома аббата нашего. Тут меня, каюсь, одолел соблазн любопытства. Прокрался я по-тихому через цветник, вижу – двое несут на носилках что-то увесистое. А рядом – третий, дверь им открыл и заносить помогает.

- Какую дверь, брат Адемар? Рассказывай толком, ничего же не понятно! – недовольно выкрикнул кто-то из монахов.

- Справа у дома нашего аббата есть небольшой пристрой каменный, все вы наверняка его видели. И я видел, и каждый раз спрашивал себя – а для чего он? Хоть и бывал я в доме настоятеля, но так и не понял, что же такое в том пристрое. Наружная дверь дощатая постоянно заперта на замок, а изнутри дома вроде как и нет туда никакого доступа. Ну или сокрыт он.

- И что же было на тех носилках?

- Этого мне достоверно разглядеть не удалось, – развел руками Адемар. – Но похоже было на чье-то мертвое тело.

Недоверчивый ошеломленный гул прокатился по стенам лечебницы.

- И как далеко было от тебя до той двери? – недоверчиво скривившись, спросил Ивар. - Что вообще заставило тебя подумать, что там было мертвое тело? Быть может, длительная бессонница, слухи о разрывателях могил и личная неприязнь к аббату слились в твоей голове в столь замысловатый силлогизм?

Адемар в ответ лишь презрительно надул губы, не удостоив Ивара даже взглядом.

Свиток 12

- А где был наш сторож Фошо? – посыпались вопросы со стороны монахов. – Как могли проникнуть те люди на территорию аббатства? Перелезли через стену? И кто был тот третий, которого ты видел рядом с ними? Наш отец-настоятель?

- Вы сами можете спросить Фошо, что он делал в ту ночь, – обращаясь к монахам, отвечал Адемар. – Он подтвердит правоту моих слов. Я не знаю наверняка, где проникли за ограду те твое с носилками и как они выбрались обратно. Потому что в тот момент, когда они входили в дверь аббатского пристроя, тот третий, что был с ними, вдруг насторожился и направился в мою сторону. Как будто почувствовал мое присутствие. Пройди он еще немного - и уперся бы прямо в меня. По счастью, что-то отвлекло его. Но мне, однако, удалось разглядеть его лицо в лунном свете.

- И кто же это был? – едва ли не хором спросили монахи.

- А вы подумайте сами, кому бы еще мог доверить наш аббат некое тайное дело – как не своему приблудному наперснику, который уже не первый месяц обретается в нашем доме неизвестно зачем? Разумеется, я говорю про этого напыщенного наваррского кордельера по имени Гиллен.

- Но почему бы аббату самому не открыть дверь в собственный дом? – задал резонный вопрос Ивар.

- Я уже сказал: если не верите мне, спросите у Фошо, - по-прежнему игнорируя возражения Ивара и не глядя в его сторону, пробормотал Адемар. - Кто отвлек его в ту ночь и зачем.

- И что же он нам расскажет?

- А то, что той ночью, во время обхода, перед ним вдруг, словно из ниоткуда, возник наш аббат и спешно увел его в сторону птичьего двора. Якобы ему показалось, что какие-то воры проникли или пытались проникнуть в аббатство через стену. Там, где она наполовину обрушилась, с полуденной стороны - вы все знаете, где это. И, видимо, пока наш аббат отвлекал сторожа, те двое и проникли в обитель через ворота. Где их, судя по всему, и встретил сообщник нашего аббата – наш скрытный францисканец Гиллен.

- Весьма увлекательная история, густо приправленная мистическим туманом, - с усмешкой заметил Ивар, - однако я пока не вижу, как она связана с моим изначальным вопросом. А именно: какие у тебя основания обвинять меня в отравлении братьев и тем паче – бросаться диффамирующими инсинуациями?

- Основания имеются, уж поверь мне. Но всякому овощу свой черед. Дойдет время и до оснований. В отличие от тебя, я не из тех пустозвонов, что бросаются угрозами просто так! – Побагровевшие брыли Адемара мелко подрагивали от переполнявшей его ненависти. – А сейчас – в последний раз призываю: покинуть всем стены лечебницы! В первую очередь это касается тебя, англичанин. Если не желаешь, чтобы братья вывели тебя силой!

По лицам угрюмо молчавших монахов Ивар понял, что они вполне могут претворить в жизнь подобный приказ Адемара.

Возвращаться в скрипторий не было никакого настроения. Да и смысл? Похоже, его пребывание в этом, столь гостеприимном поначалу, аббатстве подходит к концу. Вряд ли настоятель возвратится до послезавтрашнего дня. Стало быть, денег за работу ему не заплатят. Келарь, по крайней мере, уже отказал вчера, сославшись на отсутствие соответствующего распоряжения аббата. Хотя дело, похоже, не столько в распоряжении, сколько в дружбе брата-келаря с Адемаром и нежелании перечить этому изощренному лжецу.

С другой стороны, а что, если россказни Адемара – правда, хотя бы отчасти? Если Гиллен и правда что-то делал в монастырском саду в ту ночь? Монахи наверняка уже осаждают его расспросами в скриптории. Надо бы перехватить францисканца в саду, когда рядом не будет лишних ушей.

Внезапный надрывный кашель согнул Ивара пополам. «Да что за напасть?! Вроде и ветер стих давно. Стоило бы выпить горячего вина со специями», подумал он, чувствуя, как расползается по телу высасывающий силы озноб.

«А что, если это восточная болезнь?!» промелькнула в голове предательская мысль, наполнившая теплый летний день холодом и одиночеством. «Если бы Господь прямо сейчас явил свой лик и сказал, что жить мне осталось ровно семь дней - что бы я делал? Посвятил бы остаток дней покаянным молитвам? Или, напротив, разнузданному разгулу?»

Ивар вдруг почувствовал, почти физически, как распадается на мелкие лоскуты прежний привычный мир, как холодный ветер времени вырывает из слабеющих рук эти блекнущие на глазах ошметки, безжалостно унося их прочь.

От мрачных мыслей его отвлек тучный Жобо, выкатившийся из двери скриптория и направившийся в сторону аббатских ворот по мощеной камнем дорожке. При разговоре в лечебнице розовощекий переписчик не присутствовал, но монахи наверняка уже сообщили ему о скандальной ссоре с Адемаром и обо всем прочем.

Жобо, обычно приветливый и улыбчивый, на этот раз упорно смотрел куда-то в сторону, делая вид, что его крайне занимает воркующая на карнизе пара голубей.

- Я тут, - шутливо помахал ему рукой Ивар. – Слышал уже про пристрой аббата? Что думаешь?

Жобо нехотя остановился, помолчал немного, по-прежнему не глядя Ивару в глаза, затем пробормотал вполголоса:

- Зря ты это... Адемару расправой грозил. Изгонят они тебя. И правы будут.

- Изгонят так изгонят, - равнодушно махнул рукой Ивар. - Все одно бесплатно тружусь. Я не про то спросил. Я про Гиллена. Правда ли всё то, что про него наговорил Адемар?

- Не знаю. Он сказал, что не будет отвечать.

- Как так? – изумился Ивар.

- Сказал, что без дозволения аббата не будет ничего говорить. Дескать, это касается не только его одного. Подозрительно все это. И прискорбно, крайне прискорбно. Я поначалу думал, что Адемар наговаривает лишнего, только бы нашему настоятелю досадить – но, похоже, ошибся. Нечистое это дело. Отойди, спешу, - словно вдруг вспомнив о чем-то, резко оборвал разговор Жобо и торопливо продолжил свой путь.

***

Никогда еще время не тянулось так медленно, а работа переписчика – не казалась столь нудной и бессмысленной. Ивар с трудом досидел в скриптории до вечернего ангелуса, продолжая отстраненно водить рукой по шершавому пергаменту, словно бездушный автоматон. Кафедра справа, за которой еще утром скрипел пером францисканец Гиллен, теперь снова пустовала. Кашель больше не появлялся, лишь тлеющий внутри озноб липким червем подтачивал душу.

Едва выйдя за ворота аббатства, Ивар направился прямиком в ближайшую винную лавку, где наскоро подкрепился куском овечьего сыра и кружкой горячего перченого вина. Неожиданно возникла мысль зайти в церковь. Не помолиться, нет, просто зайти: вдохнуть тихой прохлады, ощутить знакомые запахи топленого воска и ладана.

Сколько уже времени прошло с того дня, когда он вот так же стоял здесь, перед этими вратами, разглядывая украшавшую их фигурную лепнину - тогда, перед убийством на каготской свадьбе? Ах да, то было в последних числах июня. Значит, около двух недель. А кажется, будто минула целая вечность.

Что-то тяжелое вдруг просвистело совсем рядом, прямо над ухом, с грохотом ударилось о булыжники паперти и, отскочив, садануло по правой лодыжке. Почти одновременно откуда-то сверху донесся громкий испуганный вздох. Поморщившись от боли, Ивар резко обернулся, пытаясь понять, откуда прилетел в него камень. Правда, уже через мгновение он понял, что то был никакой не камень, а тяжелый железный молоток с длинной лоснящейся рукояткой.

- Ласко, криворукий ты отяпок, и откуда только берутся такие тёхи! – услышал Ивар сердитый поток ругательств, пролившийся сверху, с церковной крыши. – Иди подбирай живо, пока ханыжки не подрезали! Никого там не задел хоть? Руки бы тебе вырвать и вставить тем концом.

- Самому бы тебе вставить тем концом, - пробурчал в ответ другой голос, помоложе, - чтобы не скверноустил на храме Божием. Утомился я целый день молотком-то махать – вот и обронился под вечер. Не задел он тебя, добрый человек? – выглянув из-за карниза, спросил у Ивара лобастый паренек в странном кожаном берете, делавшим его похожим на крепенький съедобный гриб. – Не обессудь уж, не со зла.

- Задело немного ногу, - поморщился Ивар, потирая лодыжку. – Еще бы пара ладоней – и по голове.

- А я тебя видел! – отчего-то вдруг обрадовался паренек в берете. - Ты ведь из аббатства, верно? Хотя платье не монашеское. И не здешнего покроя. Не из местных ты, - с непоколебимой уверенностью заключил он. – А откуда ты?

- Ласко, с кем ты там лялякаешь, лисий хвост? Все-таки зашиб кого-то? – снова послышался сердитый голос с дальнего конца крыши.

- Неа, - мотнул головой паренек, – никого не зашиб. С человеком говорю. Не сходи с места, яви милость, я сейчас спущусь за молотком-то.

Не дожидаясь ответа, лобастая голова скрылась за карнизом крыши. Вскоре из-за угла церкви Сент-Круа выбежал паренек невысокого роста в огромном, не по размеру, берете и старенькой рубахе неопределенного цвета, с нашитой на ней красной гусиной лапкой. Что-то странное, даже нечеловеческое почудилось Ивару поначалу в его живом и одновременно уродливом лице с добродушными глазами, выпученными как у раздавленной рыбы.

- А вот и я! – возвестил кагот с таким выражением лица, словно не с крыши только что спустился, а добежал от Марафона до Афин. Оглядев мельком ссадину на лодыжке Ивара, паренек участливо покачал головой: - Плюнуть надо и подорожник приложить. Я всегда так делаю. Не злишься ты?

- На что? - не сразу сообразил Ивар.

- Так на меня, на что ж еще? – рассмеялся кагот. – Я – Ласко из Ларро, адишац!

- Я – Ивар из плоти и крови, абраксас, - улыбнулся Ивар. – И вообще не понял, что ты только что сказал.

- Ласко – так зовут меня, - пояснил паренек. - Родился я под Ларро, что в Беарне, а адишац – то мы здороваемся так. Понял теперь?

- Более или менее. Вы – те самые плотники, которых подрядил брат Ремигий?

- Ага, те самые. Я и еще Орти. Который на крыше. Мы вместе из Ларро пришли. Хотя он так-то из местных, раньше в Сен-Николя-де-Грав жил. Знаешь, где это?

- Ни малейшего представления, - покачал головой Ивар.

- Ах да, ты ж сам не здешний. Я вот тоже не знаю. А что в аббатстве делаешь? Кодексы переписываешь?

- Как догадался?

- А по пальцам твоим зачерниленным. Да и не похож ты на грума* или кухонщика. Платье уж слишком неизвазюканное.

* Конюха.

- А ты наблюдательный, - усмехнулся Ивар. – Еще б за молотком своим получше наблюдал – цены б тебе не было.

- Признаться, плотник я недавний, - нимало не смутившись, отвечал кагот. – Оттого и рука немеет быстро.

- А до того чем занимался?

- Ай, да и неохота вспоминать даже! - внезапно нахмурившись, махнул рукой Ласко.

- И все же?

- На кладбище трудился. Упокойников отвозил да прикапывал. Собачья работенка, прости Господи!

- Отчего же она тебе не сподобилась? Или платили мало?

- Платили неплохо, чего уж там. Да только, как у нас бают, на золотой монете в Царство Божие не въедешь.

- А правду ли говорят, что в последнее время странные вещи начали происходить на кладбище? Слыхал ты что-нибудь про это?

- А то! И не только слыхал, но даже сам и видел, вот этими собственными глазами!

- И что же ты видел?

Выражение лица Ласко приняло заговорщицкий вид. Обернувшись в сторону крыши и чуть понизив голос, он доверительно прошептал:

- Началось все с того, что кто-то разрыл могилу на новом кладбище и сграбил оттуда упокойника. А упокойник тот бродяжка безгрошовый был, одни отрепья. И случилось это с неделю тому назад.

- Про то я уже слышал, - кивнул Ивар. – И всё?

- Кабы всё! – воскликнул Ласко. – Две ночи назад, в самый день Господень*, зарезали одного из наших прямо на новом кладбище. А пожилой напарник его, тот, что с ним трудился, исчез куда-то, как сквозь землю провалился. А рядом с нашим зарезанным еще один пелутак мертвый лежал...

* Воскресенье.

- Кто, прости? – не понял Ивар.

- Это мы так всех не наших называем – пелутаки, – объяснил Ласко. – «Волосатые» значит. Так вот, пелутак тот, Шмыга...

- Как ты сказал?! – встрепенулся Ивар, тут же вспомнив свою несостоявшуюся драку у таверны. – Шмыга?

- Ну да, Шмыга. А что?

- Нет, ничего, продолжай. И что этот Шмыга? Кто убил его? Его тоже зарезали?

- Хуже! – закатил глаза Ласко. – Ему шею перерубили чуть ли под корень, а потом еще руку отсекли зачем-то в локте. Кровищи кругом налилось - черным-черно. Мы их с Орти первыми и обнаружили, поутру понедельника. Вчера, то бишь. После чего и умотали с работенки этой паршивой.

- А местного человека по имени Дрозд не знаешь ты, часом? – задумчиво спросил Ивар.

- Дрозд? – почесал нос Ласко. - Нет, такого не знаю. А кто это?

- Да неважно, вспомнилось просто. Стало быть, никто не знает, кто их убил?

- Даже не понятно, чем. Земляка нашего, похоже, ножом пырнули, хоть никакого ножа рядом и не нашли. А Шмыгу то ли лопатой, то ли тесаком обчекрыжили – но тоже ничего не нашли. Хотя оно и понятно – кто ж железными вещами разбрасываться будет. И не понятно, ко всему, за что убили-то. Вряд ли из-за монет – нам как раз в понедельник заплатить должны были. Но самое худшее не это, - Ласко непроизвольно передернул плечами и в задумчивости принялся тереть щеку.

- А что? – не отставал Ивар.

- А то, что рядом с убитыми вторая раскопанная могила была. И тоже с упокойником похищенным. Точнее, упокойницей. Вроде как закопали туда девушку, помершую от черных шишек. Кому вот понадобилось умыкать ее из могилы? А ведь кому-то понадобилось! Я думаю, могильщиков-то из-за упокойницы и убили, ибо мешали они разрывателям.

- Но почему было не раскопать могилу позже, когда могильщики уйдут? – недоуменно пожал плечами Ивар.

Похоже, вопрос этот еще не приходил в голову молодому каготу. Напряженно поразмышляв какое-то время, он упрямо тряхнул головой:

- Не знаю, может, нужно так было. Кто их поймет, колдунов этих?

- И отчего ж ты решил, что это колдуны?

- А для чего еще могут понадобиться мертвецы – коли не для колдовства? Но ты дальше слушай. Сегодня утром рассказали мне наши, что снова могилу раскопали на новом кладбище. И знаешь, какую? Ту самую, соседнюю, на которой закололи земляка нашего и рядом с которой изрубили Шмыгу. Только на этот раз все еще жутче!

- Что ты имеешь в виду?

- А то, что в этой могиле упокойницу не похитили, а надругались над телом! Сначала раскурочили крышку домовины, затем то ли вырезали, то ли вырвали сердце с печенью. И тут уже сомневаться не приходится: колдунских рук дело. Или оборотней.

- Получается, три могилы уже разрыли? Безвестный бродяга, девушка, умершая от черных шишек, и еще одна женщина, захороненная в соседней могиле, - заключил Ивар.

- Получается, три. Вторая женщина тоже совсем молодая была.

- Молодая? А умерла от чего?

- Вроде как от кровохарканья. Или от бубонов шейных. Не знаю точно. А на что тебе?

- Пытаюсь понять, что может объединять три эти смерти. Ты сам как думаешь?

- Может, колдунам понадобился яд, что заключен в этих бубонах? – предположил Ласко.

- Но для чего?

- Чтобы травить людей, для чего ж еще!

- И ты сам когда-нибудь сталкивался с такими отравителями? – недоверчиво покачал головой Ивар.

- Конечно. Только не со здешними, а дома, в Беарне.

- Слушай, Ласко, а не желаешь заглянуть в винную лавку? Посидим, вина попьем, расскажешь про свой Беарн. А?

- Мои желания тут мало чего стоят, - грустно покачал головой парень. – Нельзя нам в питейные дома. Даже из городских источников пить не дозволяют, боятся закаготиться.

- Что это значит? – в недоумении нахмурился Ивар.

- Поди их спроси! Придумали себе, что какой-то древний грех на нас, и что он и на них перейти может, если из одной чарки выпить. А тебе признателен я, что не чураешься нашего брата! Немного здесь таких.

- Ну жаль, конечно. Напарник-то твой не заждался тебя на крыше?

- Подождет, не велика птица. В кои-то веки с кем поговорить довелось. Орти, хмурый сыч, не любит лясы-то точить, а я – обожаю прям.

Свиток 13

- То есть вы теперь решили плотницким делом заняться?

- Да это так, разово. Вот крышу сделаем – думаем в гробовщики пойти. Там, бают, жюраты большие деньги сулят. Сказывают, правда, что небезопасно там, что упокоились многие за последний месяц. Может, врут, конечно. Но всяко лучше, чем могильщиком или тела сволакивать. Все тебя за семь миль обходят, как прокаженного, в глаза не смотрят, токмо что не плюют вослед. Да еще и злословят за спиной, дескать, мы эту заразу восточную сами и притащили, чтобы побольше людей изморить. Совсем уж ополоумели со страху!

- А если не возьмут вас в гробовщики?

- Не беда, еще что-нибудь присмотрим. А совсем худо станет – домой воротимся, в Беарн. Знакомцы сказывали, при молодом-то графе дела вроде налаживаться стали. В Бордо, конечно, с монетками погуще, но по сравнению с Беарном – тьфу, болотце зловонное. Там знаешь у нас какие горы! А травы летом! А сыр какой у нас делают, м-м-м! – мечтательно закатил глаза Ласко.

- И где он вообще, Беарн этот твой? – спросил Ивар. – За Пиренеями или в сторону Тулузы?

- Если отсюда все время на полудень идти, то прямехонько к нам и придешь, - ответил Ласко. – Сначала через Марсан, потом через Ортез, где Гастон Молодой двор свой держит, а там уж и наши края.

- Гастон Молодой – это кто такой?

- Барон наш новый. Старый-то лет уж пять как помер.

- От чего?

- А Бог его знает. Уехал с маврами воевать в Андалус, там и помер. А молодой-то, даром что годами юн, норов свой сразу же выказал. Слыхал ты, что он прошлой осенью в Ортезе учудил? То-то шуму, сказывают, было!

- Нет, не слышал, - признался Ивар. – И что же? Он, кстати, чью сторону держит, Эдуарда или Филиппа?

- Вот о том-то и речь! Поехал он сначала с Филиппом Французским куда-то на север, освобождать какой-то там Кале. Потом вернулся и – бац! – оглашает во всеуслышание, мол, Беарн свой я держу милостью Божьей и никому за него присягать не обязан! А ему в ответ, мол, как же так: ведь только что батюшка твой присягу Эдуарду Английскому приносил? Ничего не знаю, говорит, Беарн мой чистой воды аллод, а тятенька ошибался, видно. И вот ты возьми его за сопатку! Оно, конечно, Эдуарду бы прислать к нему рыцарей покрепче, чтоб всыпали по первое число – да только не до того англичанам нонеча, чтобы по горам нашим лазить. Уже и то хорошо, что не против них он. И франсиманы тоже тем удовольствовались, что Гастон наш не за англичан, врагов ихних. Так вот он бочком, бочком, да между них обоих и проскользнул угрем! И сам себе господином заделался. Ловко ведь?

- Да, неплохо. И монеты сберег, и земли свои от набегов защитил. Далеко пойдет.

- Бог даст, пойдет. И к нам хорошо относится, не брезгует, как прочие. Платит, опять же, щедро, особенно книжникам всяким да высшим каменщикам.

- В смысле – книжникам?

- Ну тем, кто кодексы перекладывает с чужих языков, не знаю, чем они там еще занимаются в этих своих скрипториях... Постой-ка, ты ж ведь тоже из этих? – хлопнул себя по лбу Ласко. – У меня и вылетело совсем. И на надоедает тебе?

- Что именно?

- Сидеть с утра до ночи в четырех стенах да глаза портить? Нет, я бы так не смог! Я воздух люблю свежий, и чтоб виды вокруг буйноцветные. И чтобы с кем словечком перемолвиться было. А черточки эти ваши я не понимаю.

- Так ты говоришь, в этом вашем Беарне переписчиков привечают?

- Сам я не слышал, но свояк невестки моей сказывал, что зазывают, да. Он сам в Ортезе сейчас, строит там что-то.

- И далеко отсюда от этого Ортеза?

- Да не очень. Если ноги привычные, дней за пять дойти можно. А на лошади если – вообще пустяк.

- Ласко, бесячий ты пузочес, я долго тут еще один вкалывать должен?! – недовольное морщинистое лицо выглянуло из-за карниза церковной крыши и, сердито шевеля пепельно-седыми усами, уставилось на молодого кагота. – А ну быстро лезь сюда! Спущусь – лицо тебе разобью, паразит!

- Ладно, - поднимая молоток с паперти, вздохнул Ласко, - и вправду пора мне. Закончить нужно сегодня до заката. Он так-то незлой, Орти, не подумай, просто торопится очень. Ему еще в Сен-Николя-де-Грав топать до темноты. Вроде недалеко это, но все равно.

- К чему б такая спешка?

- Сынка повидать хочет. Сынок у него там живет, Жанте. Три года не виделись - соскучился, вестимо.

- Понятно. То есть завтра вас уже не будет здесь?

- Если сегодня закончим, то нет.

- Прощай тогда, Ласко, - кивнул головой Ивар. – Не теряй больше свою колотушку.

- Адишац, - помахал рукой кагот, поправляя съехавший набок берет. – И всех тебе добрых взгод!

***

Лицо старухи, пучеглазое, водянистое, облепленное грязными седыми волосами, сплетенными на висках в тонкие косички, нависало над ней в полумраке хижины:

- Чейная ты? Не по-нашему бормочешь, нны.

Губы старухи едва шевелились; Ариане стоило большого труда разобрать обращенные к ней слова.

- Я из... – Опухший язык, как будто разучившийся говорить, надломился и провалился вниз. Ариана испуганно закашлялась, затем осторожно облизала губы и медленно, неуверенно произнесла:

- Я-из-Каста-ньеды.

- Ишь ты, – старуха равнодушно вытерла руки о подол. – Лежи тогда.

- А ты кто? – Ариана попыталась приподняться на локте, чтобы получше осмотреться в полумраке хижины, но сил хватило лишь на то, чтобы слегка придвинуть руку.

Старуха, развернувшаяся к ней спиной, продолжала молча толочь что-то на столе, не обращая никакого внимания на вопрос девушки. А может, Ариане всего лишь показалось, что она что-то спросила? А на самом деле просто подумала, что спросила?

- Кто ты? Где я? – как можно громче попыталась выговорить Ариана.

Старуха, на мгновение прервав свои постукивания, слегка повернула голову и пробормотала через плечо:

- Здесь ты. Спи лежи.

Через открытую дверь хижины доносился шелест листвы и громкий гомон птиц. Ариана вдруг вспомнила развилку трех дорог и странного волка, преградившего ей путь. А потом – избушку и черную старуху, словно из-под земли выросшую у ней за спиной. И чужой голос на незнакомом языке. Но то не был голос старухи, как сейчас понимала она. Хоть и женский, но не старушачий. Старуха говорит невнятно, шамкает сквозь зубы. А тот голос звучал предельно отчетливо – и непонятно.

- Голос, голос, - вдруг пробормотала старуха, не оборачиваясь. – Спи лучше, нны.

Ариана испуганно уставилась на ссутуленную спину старой женщины. «Она что, слышит мои мысли?! И что это за странное «нны»? Как будто булькает что-то у нее внутри...»

От старухи несло псиной и тошнотворным запахом давно не мытого тела. Ариана тут же одернула себя: а вдруг эта брукса и вправду умеет читать чужие души? Лучше не думать про нее нехорошее, а то еще озлится вдруг.

- Озлится, - не оборачиваясь, пробормотала старуха, ни к кому внешне не обращаясь. – Кто озлится? Кто-то озлится.

- Я не нарочно, бабушка, - прошептала Ариана, приподнимаясь на локте. Только сейчас она увидела, что лежит в исподнем, накрытая какой-то плохо постиранной тряпкой. Судорожно откинув ее и быстро ощупав соломенный матрац, девушка дрогнувшим голосом спросила:

- А где мое котарди?!

- Платье, что ли? – обернулась старуха. – Висит сушится. Как оправишься, простирнешь в ручье. Я не пойду, и не проси.

Глаза понемногу привыкали к задымленному полумраку. Кроме соломенного тюфяка, на котором лежала Ариана, в хижине имелась еще одна кровать, высокая, из неструганных досок. На стене, напротив входной двери, можно было разглядеть несколько полок, заставленных стеклянными банками, берестяными туесками, кожаными мешочками, какими-то камешками, пучками трав, плетеными косичками и лоскутами ткани.

- Как зовут тебя, бабушка? – морщась от саднящей боли в ноге, спросила Ариана.

Старуха обернулась, отерла рукавом взмокший лоб и недовольно пробурчала:

- Зачем тебе мое имя, нны? Англорой зови.

- А почему ты меня приютила?

Старуха посмотрела куда-то сквозь Ариану, еле слышно буркнула «велели» и, снова повернувшись к столу, принялась ожесточенно настукивать ножом по доске.

- Кто велел? – удивилась Ариана. – Ты не одна живешь здесь?

- Одна, – пробормотала старуха.

- А почему не спрашиваешь, кто я?

- Ты сама не знаешь.

- Меня Ариана зовут, - озадаченно произнесла девушка. - А нашивку ты видела?

- Каготскую? Да. Отпорола ее.

- Как отпорола?! Зачем?!

- Не пригодится тебе.

- Откуда тебе знать, что мне пригодится, а что - нет?! – вдруг рассердилась Ариана. - Где я теперь красную ткань найду? И что матери скажу?

Старуха резко обернулась, уставилась на нее мутным блуждающим взглядом, затем раздраженно ответила:

- Не вижу. Пустое.

«Странная бабка», подумала Ариана. «Разговаривает как будто со мной, а словно и не со мной вовсе».

- Захочешь поесть - встанешь. Два яйца и бульон вот в плошке. Хватит поперву. А мне пора.

После того, как засаленная спина старухи скрылась в проеме двери, Ариана неожиданно для себя осознала, что саднящая боль в ноге куда-то исчезла. А вместе с ней пропал и сковывавший тело озноб. Как будто кто-то выдернул их из нее одним движением руки, легким и незаметным. И даже не понятно, в какой момент это случилось.

Откусив немного вареного яйца, Ариана осторожно принялась жевать, чувствуя, как стремительно собирается влага во рту. И тут словно древнее чудище пробудилось внутри – яростное, ненасытное, готовое пожрать все на своем пути. Не в силах противостоять ему, Ариана набросилась на еду с таким неистовством, с каким смертельные враги сходятся в последней битве. Ни грязные разводы на грубой столешнице, ни ползающие по ним сердитые осы - ничто не могло отвлечь этого до смерти изголодавшегося зверя.

Быстро расправившись с парой куриных яиц и плошкой жидкого супа, Ариана выбралась из хижины. «Если есть яйца, значит, где-то есть и курятник; быть может, там найдется еще парочка». Увы, никаких следов курятника рядом с хижиной не было и в помине. Только залитый солнцем лес вокруг, почти вплотную подступивший к избушке и дышавший на нее прохладным запахом мха, грибов и летней росы. «Значит, кто-то приносит ей», размышляла Ариана, осматривая окрестности затерявшейся в лесу хижины. «Или сама приносит из города. Непонятно. Кто она такая вообще? Столько склянок у ней на полках и всякого добра – похоже, знахарка. Но знахарки все ласковые да приветливые. А эта... Кто пойдет к такой, да еще в глушь? Может, ее изгнали родственники? Или отлучили от церкви? Как узнать?»

Склонившись над кустиками ежевики, Ариана все дальше отходила от хижины. Мелкие кисловатые ягоды вдруг показались ей невообразимым лакомством, даже слаще того белого порошка, что она однажды в детстве стащила у матери. Ох и влетело же ей тогда! И, что самое обидное, ни за грош: порошок оказался нисколько не вкусным, всего лишь приторно-сладким до тошноты.

Что же все-таки случилось на том кладбище? Как она там оказалась? Ариана смутно помнила, как ее привели в замок Ломбрьер, помнила свиное рыло тюремщика. А дальше – пустота. И потом вдруг – треск молний и холодные капли дождя на лице. И те двое мертвецов на кладбище. И леденящая боль в ноге от впившегося в плоть ножа...

Нож! Это же был тот самый нож Жанте! Или просто похожий на него? Да нет, ведь она даже слышала голос. Чей, о чем? А может, и не было никакого голоса? Но если это тот самый нож, то как он оказался на кладбище? И почему он торчал у нее в ноге? Может, ее пытались убить? Да нет, ерунда какая-то! А если хотели убить и случайно ударили в ногу? Но кто, зачем? Те же, кто убил Жанте? Но Жанте ведь сам держал в руке этот нож! А потом его ударили в сердце. А нож пропал. Кто-то наверняка подобрал его в толчее. Но не могли же они сначала отобрать у Жанте нож, а потом им же и убить его? Или могли?

От нахлынувшего водоворота мыслей загудела голова, словно стянутая железным обручем. Бесполезно всё: нет и не будет ответа на эту загадку. Никто так никогда и не узнает, кто убил ее жениха. И кто принес этот нож на кладбище. И правильно она сделала, что выбросила его. Точно проклятье какое-то висело на этой железке...

Старуха Англора, как и в прошлый раз, появилась внезапно. Только на этот раз не из-за спины, а откуда-то сбоку, из-за деревьев. Выронив из рук корзину с хворостом, она вдруг с ужасом уставилась на Ариану, ухватилась за голову и истошно завизжала:

- Не прикасайся к ним! Никогда!

Ариана испуганно отпрянула. Казалось, еще немного, и безумная старуха набросится на нее с кулаками. Но нет – та, напротив, внезапно перестала кричать, обессиленно опустилась на землю и, тихо поскуливая, принялась раскачиваться из стороны в сторону.

- Что с тобой, бабушка? – с опаской подойдя ближе, склонилась Ариана над затихшей старухой. - Ты плачешь? Отчего?

Англора подняла кверху отекшее лицо: в бесцветных глазах ее действительно застыли слезы.

- Нельзя к ним прикасаться! – глядя на Ариану и одновременно сквозь нее, запричитала старуха. – Сколько их? Как узнать их? Он не сказал. Не сказал!

- Кто «он»? К кому нельзя прикасаться? Почему?

- Кто сумеет живое отделить от неживого? Плоть от камня, душу от тела? Ты сможешь?

Ариана с недоумением глядела на старуху, не зная, что ответить. И даже не зная, ждет ли та от нее ответа.

- Не вижу ничего. Мáри только знает. Если найдешь ее, даст ответ. В горах ищи ее. В горах все ответы.

- В каких горах? Ответы на что?

- Они ведь зачем-то спасли тебя. Для чего? Почему тебя? На тебе сошлись пути...

С опаской глядя на причитающую старуху, Ариана принялась медленно отступать к избушке.

***

«А потом Николетта достала травку, называемую чистотелом, и натерлась ею, и стала такой красавицей, какой не была даже раньше».

Где-то далеко, за мызой, сонно промычала корова. Совсем как в Виндзоре. Из леса на севере донесся напористый стук дятла, прерванный испуганной трелью неведомой птицы. Во внутреннем дворе замка тихо лязгнула железная цепь, лениво гавкнула собака.

Нисса оторвала взгляд от книги и с тоской посмотрела на деревянные хоры, куда во время пиров и празднеств усаживали музыкантов. Вчера упрямый барон Буршье ни в какую не согласился пустить в замок бродячих жонглеров, сколько она ни упрашивала. Хоть какое-то было бы развлечение в этой дремотной глуши. После городского шума замок Бенож казался ей уснувшим во времени. Глухая тишина вокруг и скука смертная. Все как будто специально попрятались куда-то, бросив ее одну в этой просторной безжизненной зале. Даже сочная зелень виноградников на склонах холмов и переливающееся на ветру золото окрестных полей не могли изгнать из сердца печаль и тягучую тоску.

Все только и говорят, что об этой новой болезни - как будто разговоров других нет. Лица у многих перепуганные, хоть и пытаются скрывать это. Только барон Буршье с виду спокоен и невозмутим. Но он слишком старый для задушевных разговоров. Что может знать он в сердечных делах? Уж наверняка и позабыл, что это такое.

Отложив книгу на карминово-красную шелковую подушку, Нисса с досадой отпихнула от себя тяжелое горностаевое одеяло. Кто только додумался в такую жару притащить ей этот меховой тулуп? Просто болваны! Принцесса стремительно вскочила с широкой дубовой постели и, шлепая босыми ногами по нагретым солнцем каменным плитам, в сотый раз принялась разглядывать настенные росписи и специально для нее развешанные гобелены. Старинные герои, рощи с животными, рыцари на охоте... Лучше бы барон Буршье показал ей настоящую охоту, как обещал вчера. Хотя бы на лис или каких-нибудь птиц. Все лучше, чем сидеть здесь безвылазно и ждать неизвестно чего.

Каменные стены залы, обшитые белеными досками, кое-где были исчерканы замысловатыми закорючками. «Гастон молодец», с трудом разобрала одну из надписей Нисса. Вот же неграмотный олух, даже имя свое накарябал с ошибкой! Задумчиво водя ногтем по побелке, она принялась аккуратно вычерчивать имя «Нисса» поверх этого самовлюбленного «Гастона».

Свиток 14

Тихие звуки псалтерия вплыли в залу через оконный проем. «Проснулся наконец-то этот лежебока!» обрадовалась Нисса, подбегая к окну.

- Граций! Ну сколько можно спать! Поднимись ко мне, - крикнула она, перегнувшись через каменный подоконник, в сторону зимней залы на первом этаже палат.

Звуки псалтерия затихли, послышался скрип старых ступенек винтовой лестницы, и вскоре в проеме двери появилась складная фигура кастильского менестреля.

- Доброго утра, леди Джоанна! – склонился в поклоне Граций, переступая порог залы. Вид у него был заспанный и слегка взъерошенный.

- Что читает моя госпожа? – заметив лежавшую на постели книгу, поинтересовался кастилец.

- Как будто у меня здесь много выбора! – недовольно фыркнула Нисса. – Взяла у кастеляна «Окассена и Николетту», ее и читаю.

- Насколько я помню, сочинение сие повествует о всепобеждающей силе любви двух юных сердец?

- Ни о чем оно не повествует! Глупейшая книжка! – сердито мотнула головой Нисса. - Какая же это любовь, если один пыжится изо всех сил, а другой – вяло соблаговоляет?

- Увы, моя госпожа, так чаще всего и случается в этом мире, - смиренно опустил глаза Граций с видом человека, много чего повидавшего на своем веку.

- Да хоть бы и так – не хочу! И перестань называть меня «своей госпожой». Этот мягкотелый Окассен только и знает, что стенать да хныкать. А Николетта все делает за него: то уговаривает приободриться, то руку вылечивает. Пока он сиднем сидит в своем Бокэре и хныкает «о, как я несчастен!», она преодолевает тысячи препятствий, чтобы добраться до него. И что в ответ? Сначала этот пенек сетовал, мол, я не знаю, где моя возлюбленная, а то бы помчался за ней на край света. А когда ему говорят, что она в Карфагене, он – ты представляешь, Граций! – заявляет переодетому жонглеру: сплавай, дружок, к ней туда и скажи, что я ее здесь очень жду! Ждука какая неподъемная! И еще имеет наглость врать, что любит ее не в пример сильнее! Как ты считаешь, Граций, правду он сказал?

- Когда именно, моя дорогая Нисса?

- Когда заявил, что женщина не может так любить мужчину, как мужчина женщину. Дескать, любовь женщины в ее очах и в ступнях ног, а любовь мужчины зиждется в сердце, и уйти оттуда она не может. Что это вообще значит?

- Это значит, что у вас отменная память, позволяющая повторять слово в слово целые фрагменты, - улыбнулся Граций.

- Нет, серьезно! Чья любовь сильнее, мужская или женская – ответь мне?

- Материнская, - немного подумав, ответил Граций.

- Но я же не про это спрашиваю! – нахмурилась Нисса. – Опять ты юлишь!

- Где отыскать ту меру, коей измеряется любовь? Как проникнуть ею в сердце любящего? И не изменится ли сама мера от человека к человеку? Иль даже от возраста к возрасту?

- Граций, дружок: ответить – это не значит назадавать еще больше вопросов.

- Чаще всего оно именно это и значит, моя госпожа, - смиренно опустил взор молодой менестрель.

- Сейчас получишь у меня! – пригрозила ему Нисса сжатым кулачком. – Нет, правда: ведь было бы ужасно жить в таком Торлоре?

- В Торлоре? – на мгновение удивился Граций и тут же вспомнил. – Ах да, это та страна, где король рожает детей, а королева командует битвой?

- Вот именно. А бьются они там сырами и булочками, победившим же считается тот, кто всех перевизжал. И мужчины ведут себя там как женщины, а женщины – как мужчины. Но ведь это неправильно?

- Почему?

- Как почему?! Ведь сказано же в Писании, что Господь сотворил мужчину и женщину по своему образу, так?

- Верно. Но что значит «по своему образу»?

- Ну... - ненадолго задумалась Нисса. – Подобными Ему?

- Что же получается: Господь одновременно и мужчина, и женщина?

- А почему нет? – засмеялась Нисса. – Он же ведь всемогущий, значит, может сделать все, что угодно.

- Кроме себя самого. А что, если «по образу своему» - это значит «по изображению своему»? То есть сначала изобразил, начертив образ, а потом уже создал по нему? Подобно тому, как высшие каменщики строят соборы по предначертанным изображениям.

- Может, и так. Но все равно ведь сказано, что сотворил он их как мужчину и женщину.

- Но как тогда понимать то, что после этого Господь снова творит Еву из ребра Адама? Если он ранее уже сотворил мужчину и женщину?

- Не знаю, - задумалась Нисса. – А ты что думаешь? И почему из ребра?

- Робер Сорбонский так трактовал это: Ева была создана не из головы и не из ноги Адама, но из ребра его потому, что жена должна быть равной мужу, не выше и не ниже его.

- А мой духовник говорил мне, что муж есть глава жены – будто бы так предписал сам апостол Павел. И жена должна повиноваться мужу во всем и бояться его. Он не выдумал это?

- Кто я такой, чтобы судить об истинности и подлинности слов Святого Павла? – смиренно пожал плечами Граций. – Однако Жан Хромой из Мёна говорил, что любовь тогда лишь может расцвести, когда супруги равны и нет между ними dominium. Ему же вторил и Гийом де Машо: едва заметив принужденье, ангел любви расправляет крылья и с криком «прощай» улетает прочь. Такоже Жильбер из Турне писал, что супруги друг другу должны быть pares et socii, то бишь равные и сообщники. И только тот брак, где есть dilectio socialis – крепок и счастлив.

- И что же нужно, чтобы возникло это dilectio socialis?

- Нужно соответствие друг другу. Ибо сказал Господь в той же книге Бытия: нехорошо человеку быть одному, сделаю ему помощника, соответственного ему.

- Как понять – соответственного?

- О, я и сам долго искал ответ на сей вопрос! Пока один иудей, Самуил из семьи Абулафия, не расповедал мне, что это значит на их языке. И оказалось, что слово это таит в себе двоякий смысл. Как бы объяснить это... Представьте, милая Нисса, букву «А», только без черточки внутри. Представляете?

- Конечно, представляю, - фыркнула Нисса. – Как цифра пять, только вверх тормашками.

- А теперь представьте, что правая черта – это мужчина, а левая – женщина. И стоят они, коснувшись друг друга главами, - Граций сложил ладони домиком для пущей наглядности. – Но что же, по-вашему, они делают?

- Бодаются! – рассмеялась Нисса. – Или целуются. Или шепчутся о чем-то? Я угадала?

- И да, нет. Поддерживает ли левая черта правую, или, наоборот, мешает ей – узнать то можно, лишь узрев их воплощение в реальном супружестве. Если муж достоин жены своей, а она – соответственна ему, то станут они друг другу помощниками; если же недостойны и несоответственны – противниками и помехами.

Нисса в задумчивости гладила горностаевую опушку одеяла, как будто стесняясь спросить о чем-то. Наконец, шумно выдохнув, решилась:

- Скажи мне, Граций, а жених мой...

- Что желает знать моя госпожа?

- Ты все время так подробно и обстоятельно описываешь его внешние достоинства, его острый ум и прочие вещи...

- И все это – чистая правда!

- Не сомневаюсь, но... Может ли между нами возникнуть то dilectio socialis, о котором ты говорил?

- Отчего же нет? В чем причина ваших сомнений?

- Я не стала бы называть это сомнениями, просто ходят разные слухи...

- О чем же, моя госпожа?

- Всем известно, что отец моего избранника, король Альфонсо, не числит супружеской верности в ряду своих достоинств.

- Кто из нас не без греха, - разведя руками, вздохнул Граций. – Однако ваш избранник - не король Альфонсо, а его славный сын.

- Но неспроста же говорят, что яблоко от яблони... Ты ведь понимаешь, о чем я?

Менестрель молча кивнул.

- Не было ли... – продолжила Нисса. - Не известны ли тебе проявления, как бы это сказать, унаследованности этого непостоянства со стороны моего жениха?

- Помилуйте, дражайшая Нисса, моему господину ведь еще не исполнилось и четырнадцати!

- И снова ты уходишь от прямого ответа! – Нисса резко поднялась с кровати и быстрым шагом направилась к оконному проему. – И всегда, как только я начинаю задавать эти вопросы, ты тут же переходишь на шутливый тон. И постоянно подчеркиваешь, что он твой господин. Я понимаю, что он твой давний друг и покровитель, но мы ведь тоже с тобой друзья, правда?

- И пусть кто-то осмелится заявить, что был у вас когда-либо слуга более преданный, чем я! – с запалом воскликнул Граций. – Моя дорогая леди, если мой господин принц Педро и перенял какие-то недостатки своего венценосного отца, то едва завидев вашу красоту и многочисленные достоинства, тотчас же выкинет их из головы, уверяю вас!

- То есть все-таки есть что выкидывать? – хитро улыбнулась Нисса.

- Прошу вас, леди Джоанна, не требуйте от меня большего, чем позволяет мне произнести мое чувство верности, - отведя взгляд в учтивом поклоне, ответил Граций.

- Как всегда, - с досадой покачала головой Нисса, усаживаясь на каменный подоконник. – Тогда хотя бы спой что-нибудь. Хотя нет - расскажи лучше про то, как охотятся в Кастилии. Ты ведь поедешь с нами на охоту? Не слышал ты, когда они наконец все приготовят? Скорее бы уже, ну что за нерасторопный народ!

***

- Из «плуга» - пошли! – присевший на осиновой колоде Иоганн, скептически поджав губы, пристально следил за движениями Бидо и Аррамона, медленно круживших по центру лесной поляны подобно двум сошедшимся в схватке котам. Бретонцу достался меч самого Иоганна, Аррамону – старенький, местами тронутый ржавчиной эсток, купленный вчера по сходной цене у госпитальеров в Монтаруше. Острия обоих клинков были укрыты деревянными заглушками, наскоро выструганными Мартеном из толстой липовой ветки.

- Стоп! – раздраженно выкрикнул Иоганн. – Танцевать будете в другом месте, с душистыми дамами! Здесь – фехтуют. Или боитесь оцарапать свои смазливые мордашки?

- Ничего я не боюсь, - обиженно прогудел Бидо. - Просто думаю, как бы половчее атаковать.

- Думать за вас буду я! – отрезал Иоганн. – А вы - выполнять мои указания. Еще раз: один делает «гневный удар», другой с шагом вправо принимает на форте.

- Как это «на форте»? – недоуменно обернулся Аррамон.

- Ты каким местом слушаешь, дыркой в заду? От рукояти до середины идет сильная часть клинка, форте, от середины до острия – слабая. Что непонятного?

- Так бы и сказал сразу, - Аррамон вдруг резко развернулся и сделал стремительный выпад в сторону Бидо. Бретонец насилу успел отбить коварный удар кузнеца.

- А не зевай потому что! – ухмыльнулся Иоганн. – Враг ждать не будет, когда ты соизволишь изготовиться и сопельки себе подтереть. Еще раз – «гневный удар» и прием на форте!

Пока Бидо и Аррамон разучивали приемы атаки, Арно де Серволь тихо подошел сзади и, наскоро смахнув рыжий мох, опустился на бревно рядом со швабом.

- Ну что, мейстер Иоганн, получается у них? Не зря время теряем?

- Получится, если захотят. Эти двое вроде небездарны.

- А остальные?

Иоганн на мгновение задумался, почесал бритый затылок, затем, прищелкивая языком, произнес:

- По одному дню сложно судить. Тартарин вроде неплох. Мелкий – ловок, но слабосилен. Тулузец горяч, но трусоват.

- А Мартен?

Иоганн, скривив губы, покачал головой:

- Этот вряд ли. Рохля рохлей.

- Но ты уж постарайся все-таки. Выжми, что сможешь. Других бойцов у меня все равно для тебя нет. Пока что.

- Не боец он. Крестьянская порода. В первом же бою и ляжет. Но дело твое. Так, а ну-ка замерли! - Иоганн резко развернулся в сторону поляны. - Как там тебя – Аррамон? Ты где такое высмотрел? У каких скоморохов?

- Не помню уже, - опуская меч, осклабился кузнец. – А что? Красиво же!

- Красиво – это когда твой враг лежит, а ты - стоишь. Все остальное – от лукавого. Эти твои размашистые вензеля – ими разве что невежд на площадях развлекать. В бою же - только вредят. Силы забирают, а к цели не ведут. Зарубите себе на ваших бестолковых головах: удар идет по кратчайшему пути к ближайшей открытой цели. Слабый или сильный, сподручный или нет – не столь важно. По кратчайшему пути! Все прочие движения – обслуживают этот удар. И еще одно правило усвойте с самого начала: не надеяться на контратаки. Инициатива – главное оружие. Давить и подавлять! Попал или нет – дело десятое. Не попал первым ударом, попадешь вторым. Третий удар мало кто остановит, четвертый – почти никто. Но только если удары расчетливые и все более быстрые. Градом точных ударов подавляется воля врага. И отдельно для тебя, здоровяк, – обращаясь к Бидо, добавил шваб. – Идешь за ударом не по прямой, а слегка вбок и по кругу, как бы постепенно закручивая врага. Все понятно? Los!

Иоганн достал из сумки небольшой кусок бомбицины*, потрепанное лебединое перо, бутылочку с черной вонючей жидкостью, расположился поудобнее и принялся с усердием выводить какие-то закорючки, больше похожие на тайнопись, чем на человеческий язык.

* Бомбицина (бомбикина) – низкокачественная бумага из пеньки и льна.

- Что это? Для чего? – не удержался от вопроса Арно.

- Пометки для памяти, – не отрываясь от письма, ответил Иоганн. – Наблюдения, мысли.

- А отчего не на швабском? Или это он и есть?

Иоганн ответил сухим надтреснутым смехом:

- Да-да, швабский, мой собственный. Защита от любопытных.

Чуть поодаль, у ручья, доходил на вертеле жирный велинский гусь. Последний из трех. Куры закончились еще вчера. От двух мешков провизии остался лишь кусок копченого порося, сколько-то репы и бобов фунтов пять. Припасы улетучиваются с такой скоростью, словно их кто-то крадет по ночам. Хотя тут и красть не нужно, когда вокруг бродят восемь прожорливых ртов. Надо будет завтра закупиться в деревне или у госпитальеров. Тридцать су, еще недавно казавшихся приличной суммой, тают прямо на глазах, подобно горсти песка, утекающего сквозь ладонь.

Дневная жара постепенно уступала место вечерней свежести, а с ней – и пьянящему аромату полевых трав, приправленных живительным соком древесной коры. Керре сосредоточенно метал нож в мягкий каштановый ствол, в то время как Рослав, Гастон и Мартен о чем-то оживленно спорили у приглушенного костра.

- Как мир может быть круглым?! – беленился Гастон. – Что за вздор ты несешь? Ты когда-нибудь пробовал стоять на стенке дома? А ходить по потолку? Ну так попробуй!

- И в самом деле, Рослав, - недоверчиво морщился Мартен. – Загибаешь ты!

- Об чем шумим, норовистые мои? – подходя к трем товарищам, обронил Арно. – Никак про круглый мир?

- Да вон тартарин начал рассказывать про Константинополь, - сердито выдохнул Гастон, - а договорился до того, что мир у него стал круглым как яблоко!

- И какая же связь между Константинополем и круглостью мира? – перевернул поленья Арно.

- Говорит, мол, видел в Константинополе статую какого-то романского императора, у которого в руке было золотое яблоко. А потом оно выпало.

- И что? – не понял связи Арно.

- Ромеи тамошние рассказывали, - принялся растолковывать Рослав, - что сколько ни пытались вложить ему яблоко обратно в руку, каждый раз оно выпадало. Потому как яблоко то есть символ власти над всем миром, коей Романия некогда обладала, а потом утратила безвозвратно.

- И поэтому мир, по-твоему, круглый? Потому что яблоко падает? – усмехнулся Арно.

- Нет, не поэтому. Помнишь, я говорил тебе про Рустикелло из Генуи? С которым мы сидели в тамошней тюрьме?

- Помню, и что?

- Он рассказывал нам - а сам он слышал про то от своего деда – что в южных землях звезду Трамонтана* не видно ночью. Но видно другую звезду, прозываемую Антарктической. И такоже как северные кормчие плывут по Трамонтане, южные ходят по этой своей звезде. А так как обе звезды эти неподвижны, то значит, что мир наш – округлый: ведь та часть небосвода, что видна в северной стороне, не видна в южной. И если плыть все время в одну сторону, никуда не сворачивая, то возвратишься туда, откуда начал. Если, конечно, найдешь морские проходы.

* Полярную звезду.

- Ага, и не свалишься в бездну на краю земли! – расхохотался Гастон.

- Нет никакой бездны на краю земли. На той стороне все так же, как у нас, и никто не падает в небосвод. Только когда нас день, у них – ночь, и наоборот. И еще говорят, что на той стороне Земли лежат земли Пресвитера Иоанна, императора Индии.

- И отчего ж еще никто не обогнул мир так, как ты говоришь? – возразил тулузец.

- Обогнули, и не раз, - упрямо мотнул головой Рослав. – Рассказывали мне про одного отважного человека, который проплыл всю Индию и многочисленные острова за ней. И когда добрался он до очередного острова, то с удивлением обнаружил, что крестьяне тамошние говорят на его собственном языке. И так понял он, что вернулся по морю в свои же края. А еще писал Гервасий Английский, что жил некогда в его землях один свинопас, который зашел однажды в пещеру на склоне холма, ища своего сбежавшего порося, после чего долго блуждал впотьмах, пока, изможденный и обессиленный, не вышел на другом конце Земли. И небо там было совсем другое, а люди - черны, свирепы и наги, говорили между собой на неведомом языке, поедали диковинные плоды и имели общих жен.

- Поласкать свирепых черных жен я бы не отказался! – хохотнул Гастон. - Только сказки все это для легковерных. Какой-то Гервасий, какой-то свинопас...

- Про свинопаса, я думаю, враки, - провел ладонью Арно по давно не бритому подбородку, - а насчет круглой Земли наш Рослав, скорее всего, прав. Ученые люди к тому же склоняются. Сам Аристотель великий, а такоже Питáгорас, Эратосфен и прочая книжная братия доказывали убедительно, что Земля наша все же круглая. Да и Платон, говорят, с презрением отзывался о тех, кто считал Землю плоским корытом.

- Арно, и ты туда же?! – возмутился Гастон, поднимаясь с земли. – Земля у них круглая! Да сами вы круглые!

Свиток 15

- Ты, братец, мне лучше другое скажи, - повернулся к Рославу Арно. – Откуда, говоришь, тебя генуэзцы вывезли?

- Из Кафы Кырымской.

- А почему?

- Хан Джанибек войну с ними начал.

- И что с того?

- Опасались, что возьмет город.

- Ну допустим. А с чего бы твоему хану воевать с ними?

- То дело темное. Ходили слухи, что фряги свероломили ему в чем-то. То ли людей его увели в рабы, то ли еще что. А другие сказывали, что будто бы италиец некий зарезал в ссоре сородича хана.

- И что в итоге, взял хан эту Кафу?

- Про то мне неведомо. Но вроде как не взял в тот раз. Дня за два до того, как мы якорь подняли, мор у них в лагере случился. И вроде намеревались они снимать осаду.

- Что за мор?

- Поди знай. Мало ли болячек на свете.

- Понятно, - почесал подбородок Арно. - А отца твоего, говоришь, Климентием звали?

- Константином, - поправил его Рослав.

- И был он графом Твери?

- Князем суздальской земли.

- А в Твери кто князь?

- Не знаю, - мотнул головой Рослав. – Что тебе до той Твери?

- Ты же говорил, что у вас в Твери княжий двор был? На котором еще стальная баллиста стояла?

- Путаешь ты. Не в Твери, а в Суздале.

- Да? Ну, может, и путаю, - усмехнулся в усы Арно. – И, стало быть, поплыли вы через Константинополь прямиком в Геную?

- Кто ж прямиком в такие концы плавает? – Рослав посмотрел на Арно как на умалишенного. - Долго мы плыли, месяца два, в разные порты заходили.

- И в какие же?

- Все разве упомнишь? В Хиос зашли сначала, там еще война шла. Потом на Патмос, потом в Кос.

- Что еще за Кос такой?

- Вы его иначе Ланго называете.

- А, это где Гиппократ великий врачевал?

- Да. Там сейчас дочь его живет в обличье дракона.

- Прям уж таки и дракона? – не выдержал молчавший все это время Гастон. – Сам, что ли, видел?

- Сам не видел, но жители тамошние видели.

- И что же они видели?

- Говорят, похожа она на морскую змею длиною в сто саженей. И видом своим столь ужасна, что никто не в силах даже взглянуть ей в глаза, не умерев от страха. Тот же, у кого хватит духа поцеловать ее, развоплотит ее в прекрасную деву и познает в придачу все секреты гиппократовы и тайны бессмертия.

- Ты серьезно нам все это втюхиваешь? – вскипел Гастон. – Мы что, по-твоему, дети малые, чтобы верить в морских драконов?

- Дело твое. А я вот верю, - невозмутимо ответил Рослав. – Может, они не и такие, как про них сказывают, но они есть. И морские, и подземные.

- И как же это они под землей летают?

- Никак не летают. Разве они непременно должны летать?

- А что же они, по-твоему, делают? Ползают, что ли?

- Вестимо, ползают. Они же змеи.

- Так они крылатые змеи, балда!

- Это ты так думаешь, по неразумению своему ребяческому, - не желая что-либо доказывать, Рослав отвернулся и свистом подозвал к себе генетту.

- Нет, ну ты слышал, Арно?! – не успокаивался Гастон. – Драконы у него под землей ползают, люди – в облаках летают. И ведь врет с таким лицом, словно за дураков нас держит!

- Делом бы лучше занялись, чем пустое толочь. Вон хотя бы на Бидо с Аррамоном посмотрели: глядишь, и переняли бы что полезное.

- Смотреть тут без толку, тут практиковать нужно, - возразил Гастон. - А мы на сегодня свое уже отпрактиковали.

- Тогда мышцы укрепляй упражнениями швабскими. Зря я, что ли, ему столько плачу?

- Из наших же денег, если что, - недовольно заметил Гастон. – Только сильные мышцы мне ни к чему, я ж не крестьянин псиволапый. Мне быстрота нужна и ловкость. А чем крепче мышцы, тем туже варит голова. Вон Мартен – живой пример тому.

- Чего задираешься опять? - лениво отозвался Мартен. – Мало получил сегодня от меня?

- Это я получил?! А не забыл, как я мечом тебя закрутил и на землю уложил?

- Ничего ты не уложил, это я сам споткнулся...

- А ну хватит! – одернул спорщиков Арно. – Сейчас вон мечи освободятся, на них и порешаете свой спор.

- Вот еще, время тратить! – фыркнул Гастон. – Имеются у меня дела и поважнее.

- Шишки пойдешь считать в лесу? – недоверчиво протянул Мартен. – Какие у тебя здесь могут быть дела?

- Девчулю я тут одну присмотрел, - довольно осклабился Гастон, - из деревеньки к югу отсюда. Вот, думаю, не сходить ли на свиданку?

- Ишь ты! - удивленно крякнул Арно. - Это когда ж ты успел?

- Да долго ли умеючи! Пока вы вчера с Бидо бродили по окрестностям, я тоже время даром не терял.

- Как только у нашего Гастона появляется девчуля, у нас тут же появляются неприятности, - в шутку бросил Керре, закончивший метать нож и присоединившийся к товарищам. – Закон Гастона, работает безотказно.

- Да хорош выдумывать-то! – отмахнулся тулузец. – Это без девчуль у вас появятся неприятности, пониже пупка. А от девчуль одна только польза и легкость в чреслах необыкновенная.

- А что там за деревня к югу? – заинтересовался Арно. – Много ли дымов, зажиточная ли?

- Почем мне знать? Сейчас схожу да гляну. А на что тебе?

- Не мне, а нам. Монеты, открою тебе секрет, имеют свойство заканчиваться.

- Хочешь повторить трюк с Велином? – догадался Гастон. - А что, можно попробовать!

- Прежде чем пробовать, нужно разузнать все досконально: кто сеньор, чью сторону держит, много ли всадников под ним ходит, на месте он или в отлучке.

- Там, кстати, замок какой-то южнее виднелся, – вспомнил Гастон. – Милях в шести отсюда. Не знаешь, чей?

- Без понятия, - мотнул головой Арно. - Я в этих местах отродясь не бывал. Вот ты сходишь, заодно и узнаешь, чей он да почем.

***

«Странное происходит что-то. И не первый день уже. К вечеру как будто заболеваешь чем-то в аббатстве, а приходишь домой – все как рукой снимает. То ли воздух в скриптории нечистый, то ли обстановка тамошняя душу отравляет. И ощущения какие-то нелепые стали появляться. Вчера вон показалось, что камень в руке пошевелился. Чуть было не выронил от испуга. Видимо, чувства осязательные обострились...»

Ивар задумчиво провернул ключ в навесном замке, осторожно спустился по погруженной в сумрак лестнице; открыв скрипучую наружную дверь, с наслаждением вдохнул свежесть июльского утра. Что-то мягкое хрустнуло под правой стопой. Резко отдернув ногу и с недоумением посмотрев вниз, Ивар увидел на земле небольшого соломенного человечка, наполовину раздавленного и втоптанного в пыль. Видимо, кто-то из детей играл вчера и бросил на дороге.

Уже покидая двор, Ивар невольно обернулся, как будто почувствовав на спине чей-то пронзительный взгляд. У двери дома, прижимая к груди полураздавленного соломенного человечка, словно покалеченного ребенка, стояла Ребекка, тихонько укачивая свою неказистую игрушку и что-то нашептывая ей в воображаемое ушко. Через мгновение девочка подняла на Ивара глаза, полные слез, бессилия и черной, недетской тоски.

- Это была твоя игрушка? – возвращаясь к двери, смущенно пробормотал тот. – Я не заметил, прости...

Как-то глупо это все и нелепо. За что он извиняется? Разве он виноват в чем-то? Или это он разбросал свои игрушки где попало? Зачем он возвращается - чтобы утешить ее? Чем, словами? Разве слова изгладят ее безобразные шрамы и вернут ей родительскую любовь? В этот момент ему вдруг вспомнилась другая игрушка, так же втоптанная в площадную пыль чей-то безразличной ногой.

- Не огорчайся, малышка, все можно исправить. - Ивар и сам чувствовал, насколько фальшиво звучат его неловкие утешения. Девочка продолжала смотреть на него дрожащими глазами, обжигавшими сильнее, чем хлыст Сатаны. – Если очень захотеть, то можно. Подожди меня здесь, я мигом.

Быстро поднявшись по лестнице к себе в комнату, он достал из мешка потрепанного медвежонка с оборванным ухом и поспешно спустился обратно во двор.

- Вот, держи. Только больше не оставляй его без присмотра.

- Кто это? – неожиданно низким густым голосом спросила девочка. Ивар вдруг поймал себя на мысли, что, кажется, никогда прежде не слышал ее обычного голоса, только ночные крики за стеной.

- Мне он не представился, извини; может, тебе повезет больше, - попытался пошутить он.

Ребекка, не выпуская из рук соломенного человечка, взяла новую игрушку, долго всматривалась в черные камешки глаз, затем спокойно, буднично произнесла:

- Он сказал, что его зовут Жужу.

- Вот как? – отчего-то обрадовался Ивар. – А больше ничего не сказал?

Девочка взглянула на него с недоверием, потом посмотрела на медвежонка, снова на Ивара, и, наконец, растерянно прошептала:

- Сказал, что каштаны сгорят.

- Ну конечно сгорят, если их пережарить, - кивнул головой Ивар. – В общем, вы тут беседуйте, а мне пора в аббатство. До вечера, Ребекка.

***

«Нужно все-таки дождаться аббата. Задаром, что ли, я работал на них эти две недели. Ну и не вечно же ему сидеть в этом своем Бельвё? Ремигий намекнул вчера, что отправил настоятелю письмо, где описал подробно, что затевают против них Адемар и его подпевалы. Наверняка должен скоро примчаться».

Ивар макнул перо в чернильный рожок, закрепленный в железном кольце с правой стороны пюпитра и, придерживая ножом в левой руке непослушный пергаментный лист, продолжил привычный труд.

В обители второй день царила сдавленная суета и смятение. Многие из переписчиков запропастились неизвестно куда, другие - то и дело выскакивали за дверь по только им ведомым надобностям. Арагонец Гримо, замещавший отсутствующего Ремигия, пытался раздавать указания, но, кажется, без особого успеха: только больше запутывал, чем помогал.

«Зря я вспылил позавчера. Адемар, конечно, мерзавец, но все равно следовало держать себя в руках. Проклятая гневливость, когда-нибудь она доведет меня до края! Достоинство защищают не выплеском гнева, а холодным разумом. А вот с разумом-то как раз и нелады в последнее время. Словно выходит он из-под контроля порой».

Ивар вспомнил, как вчера, проснувшись среди ночи, долго стоял перед раскрытым окном, глядя в усеянное звездами июльское небо; и вдруг как будто услышал обращенные к нему слова: словно кто-то шептал ему с небес настойчивое предупреждение на непонятном «нечеловеческом» языке. Слов того языка было не разобрать, но общий смысл проникал в разум. Или казалось, что проникал. Сейчас все это, конечно, выглядит как полуночный бред, но вчера воспринималось за чистую монету.

И не с ним одним такое происходит. Многие из братьев сетуют на подобное. Каждый на свой манер, но тем не менее. Кто-то видит образы наяву; кого-то вдруг начинает трясти ни с того ни с сего. Ремигий сказал, что это ретроградный Меркурий наводит порчу на умы. Может, и так. Кстати, а сам-то он куда запропастился, Ремигий наш? Говорили, что капитул сегодня должен собраться, может, уже туда направился...

- Жобо! – шепотом окликнул Ивара розовощекого соседа.

- Чего тебе?

- Капитул будет сегодня?

- Скорее всего. Только нужно Адемара дождаться.

- А где он?

- С самого утра ушел не то в мэрию, не то в Сент-Андре.

- Зачем?

- Вот придет – сам у него и спросишь, - недовольно буркнул Жобо, облизывая кончик кисти. – Мне он о своих делах не докладывает.

Пожилой переписчик сзади них возмущенно зашикал на Жобо:

- Говорили же тебе не лизать кисти, неслух! Агильвард вон дооблизывался!

- Так у меня ж не киноварь, а белила...

- Все равно! Свинец – он тоже не шибко-то кишкам полезен.

За эти два дня Адемар так ничего и не рассказал о причине смерти Агильварда. Хотя догадаться несложно: все видели черные пятна на шее, побагровевшее лицо, искаженное гримасой ужаса, и негнущиеся, словно окаменевшие, члены. Слишком хорошо известны стали эти признаки за последние дни. Гораздо интереснее вопрос, зачем Адемар отправился в мэрию. Ходят слухи, что пошел договариваться с городскими властями, сватая себя на место аббата и обещая быть более покладистым, чем Пэй де Сермет. Но так судачили недоброжелатели Адемара, а как оно на самом деле – поди знай.

Вчера целый день монахи обсуждали историю про мертвое тело, якобы принесенное ночью в пристрой аббатского дома. Ремигий и поддерживающие его братья уверяли, что Адемар все это выдумал, чтобы навести на аббата подозрение в колдовстве. Ибо для чего еще может понадобиться вырытый из земли покойник, как не для колдовства? Но как тогда понимать упорное молчание францисканца Гиллена? Неужели он и вправду замешан в чем-то недостойном?

Толстое гусиное перо, зацепившись за неровность бумажного листа, едва не надорвало его; молча ругнувшись, Ивар принялся выскабливать ножом чернильный подтек. «Хуже нет, чем смешивать в одном кватернионе* пергаментные и бумажные листы. Только рука привыкнет к размашистым свободным движениям на пергамене, как уже приходится переходить на неудобную бумагу. Да и кодекс получается каким-то бастардным: вроде как и дорогой, но в то же время «разведенный» бумагой. Зачем вообще использовать этот грубый материал для серьезных книг? Слишком дешевый и недолговечный, и потому недостойный того, чтобы доверять ему действительно важные вещи. Разве можно сравнить полированную гладкость телячьего пергамена, его теплый сливочный оттенок, гибкую нежность «девичьей кожи»** - с шершавой бездушной бумагой, сваренной из гнилых тряпок и прочих нечестивых отбросов?

* Кватернион - тетрадь из четырех пергаментных листов, сфальцованных в 16 страниц.

** Пергамент из кожи еще не родившихся телят или ягнят.

- Брат Ивар, ты еще не завершил свою тетрадь? – Гримо, заглядывая через плечо, придирчиво рассматривал выведенные Иваром строки. – Медлителен ты сегодня, Жобо вон свою уже давно сдал.

«Куда уж как давно – «Отче наш» прочесть не успеешь», хмыкнул про себя Ивар, однако, уважая правила аббатства, вступать в пререкания не стал.

- Сейчас закончу, рекламу только с сигнатурой проставлю.

- Поспешай же, одного тебя жду.

Приписав в правом нижнем углу страницы слово «обожились», Ивар подождал, пока подсохнут чернила, затем протянул готовый кватернион Гримо. Тот, недоуменно разглядывая текст, взглянул сначала на Ивара, затем на его соседа.

- Жобо, у тебя последняя страница какими словами заканчивалась, не вспомнишь?

Жобо обиженно фыркнул и без запинки зачитал по памяти:

- «Что чрез смерть достигло всех бессмертие, и что чрез вочеловечение Слова известен стал всемирный Промысел, а такоже Источник его и Зиждитель – Слово Божье. Ибо оно вочеловечилось, чтобы мы...»

- «Обожились», - с досадой закончил фразу Гримо. – Вы что же, оба два, мне одно и то же понаписали?

- Что ты мне сказал переписывать, то я и переписывал, - надул губы Жобо. – Это брат Ивар наверняка перепутал, с него и спрашивай.

- Ну разумеется, я, кто же еще! – скривился Ивар. - Главное – первым свалить вину на другого, не так ли, любезный Жобо?

- Не тебе меня виноватить, англичанин! – заводясь, повысил голос розовощекий монах. - Сидит тут на птичьих правах, да еще и Верховного Судию из себя корчит!

- Братья... – неожиданно раздался со стороны двери тонкий голос старенького сухонького переписчика, вскочившего со скамьи и смешно, по-ежиному, заводившего вздернутым носом перед собой. – Как будто серой пахнуло, чуете?

- Се Диавол, сеятель раздора, знаменует свой путь! – с пафосом объявил Гримо, недвусмысленно косясь на Ивара. – За испорченный пергамен вычтется из оплаты, покамест же возвращайтесь к труду, братие!

- И кто же это дал тебе право, брат Гримо, решать, у кого вычтется, а у кого – нет? – Ивар чувствовал, как гнев разливается по венам, наполняя голову вскипающей кровью. – Сам напортачил, не смог распределить работу между братьями – а теперь пытаешься прикрыться переписчиками?

Не успел Гримо ответить, как снова в натянутой тишине скриптория прозвенел тонкий стариковский голос:

- Как будто сильнее пахнуло... Из сада, кажется. Но откуда в нашей обители сера?

Свиток 16

Другие сидевшие близ входной двери переписчики тоже повскакивали со своих мест и настороженно принялись втягивать носом воздух. Вскоре сбивчивые разрозненные голоса наполнили гулкие своды скриптория.

- И вправду как будто сера чадит где-то...

- Да не сера это, сера так не пахнет, смолу небось жгут!

- Может, у скобянщиков в «треугольнике»?

- Для чего скобянщикам сера, сам подумай?

- Почем мне знать, может, и не сера... Но воняет премерзейше!

- Братие! – попытался перекричать стоявший в скриптории гул Гримо. – Будет уже понапрасну сотрясать воздух! Жгут и жгут, вам-то что до этого? Лишь бы от работы отлынить! Возвращайтесь все за кафедры, работа сама себя не сделает...

В этот момент старший певчий Ремигий, держа в одной руке деревянную кадку, в другой волоча короткий багор, с шумом и лязгом перевалился через порог скриптория:

- Гримо и еще кто-нибудь, быстро за мной! Ну чего рты пораскрывали, бегом за ведрами в кухню! Дом аббата горит!

Выскочивший в числе первых Ивар едва не упал у порога, споткнувшись о брошенную кем-то мотыгу. Когда глаза немного попривыкли к слепящему солнечному свету, ему все-таки удалось разглядеть чуть заметный черный дымок, поднимавшийся из-за аббатского дома. На фоне полуденного солнца дымок тот выглядел совсем чахлым: как если бы горела куча мусора или что-то подобное. Подхватив мотыгу с земли, Ивар быстрым шагом двинулся вслед за Ремигием.

Но чем ближе подходил он к дому настоятеля, тем сильнее била в нос странная вонь, похожая на смесь серы, дегтя и какой-то кислятины. Да и сам дым чернел и густел прямо на глазах. Ремигий наполнил кадку водой из живорыбного садка и трусцой двинулся дальше. Ивар, не отставая от него, на ходу осматривал окрестные грядки: не завалялось ли где ведра или корытца после утреннего полива.

Через пару десятков шагов глазам Ивара предстал и сам источник дыма и вони. Горела дверь аббатского пристроя. Причем горела весьма странно: словно огонь распространялся вокруг висевшего на двери замка.

Ремигий, не мешкая, выплеснул содержимое кадки на лизавшее дверь пламя. К изумлению Ивара, огонь не только не утих, но даже как будто усилился. На лице Ремигия тоже отразилось озадаченное удивление. Впрочем, уже через мгновение он развернулся и затрусил обратно к живорыбному садку.

Ивар попытался хоть как-то сбить огонь мотыгой, но быстро понял, что без ведер здесь делать нечего. На счастье, вскоре подоспели двое братьев с деревянными кадками, до краев наполненными водой. За ними прибежали еще несколько монахов, правда, все с пустыми руками.

Четыре ведра воды одно за одним улетели в охваченную огнем дверь. И с каждым проглоченным ведром огонь разгорался лишь сильней - теперь в этом не было никаких сомнений. Оторопевшие монахи, испуганно крестясь, на всякий случай сделали несколько осторожных шагов назад.

- А вдруг это демоны пытаются прорваться наружу? – услышал Ивар за спиной голос Гримо. – Может, прав был брат Адемар насчет колдовства? Сначала мертвые тела, теперь вот – негасимое пламя. И вонь эта инфернальная!

Огонь тем временем уже добрался до верха двери, грозя перекинуться на крышу аббатского дома. Черепицу ему, конечно, не одолеть, но если просочится сквозь щели и зацепит солому под крышей...

Еще четыре ведра воды с бессильным шипением разбились об охваченную пламенем дверь. Да что за чертовщина! Неужто действительно не обошлось здесь без вмешательства нижних сил? Или все же...

- А если песком? – внезапно осенило Ивара. – Есть поблизости песок?

Столпившиеся чуть поодаль братья с недоверием покосились в его сторону.

- Есть песочная куча у южной стены, - наконец, ответил один из монахов. – Вон там.

- Далеко отсюда?

- Шагов пятьдесят будет. Вот только чем его насыпать?

- Руками, друг мой, руками! Брат Ремигий, дай мне ведро!

Старший певчий, застыв в нерешительности, поочередно смотрел то на Ивара, то на подбиравшееся к крыше пламя. Пока внезапная догадка не свела его брови в хмурой гримасе:

- Ты думаешь... ignis graecus? Но откуда?

* Лат. «греческий огонь».

- А что тут еще думать? – воскликнул Ивар. - Либо он, либо и вправду демоны. Ну живее же!

- Давай за мной! – наконец решился Ремигий и неожиданно резво для своих почтенных лет припустил в сторону монастырской стены.

- Тащите мокрые тряпки и рогожи, удушайте ими огонь! – уже на бегу крикнул Ивар собравшимся у горящей двери монахам. - Только это возьмет его. И землей, землей забрасывайте!

Больше часа боролись монахи с таинственным огнем, невесть как возникшим на двери аббатского пристроя. Потребовалось не менее трех десятков ведер с песком, чтобы сбить смрадное пламя, не дав ему переметнуться на чердачные балки. Дверь, правда, выгорела почти полностью: криво свисая на просевшей петле, она обреченно дымилась худыми ребрами обугленных досок. Упавший навесной замок вместе с почерневшими проушинами валялся на земле, наполовину засыпанный песком и мокрой грязью.

Ремигий задумчиво рассматривал сгоревшую дверь и узкий темный проход за ней. Заходить в дом аббата без разрешения было запрещено, но здесь вроде как не совсем дом, а всего лишь хозяйственный пристрой. К тому же, продолжало дымиться что-то на чердаке, если так можно было назвать невысокий зазор между потолочными балками и черепичной крышей. А если разгорится вновь? Ко всему прочему, было совершенно непонятно, из-за чего именно возник огонь. Быть может, причина скрывалась за дверью, в этом узком проходе?

Судя по всему, подобные мысли вертелись в голове и у остальных двух десятков монахов, полукольцом вставших вокруг сгоревшей двери и оживленно шептавшихся о чем-то между собой.

- Надо посмотреть, откуда дымит, - первым нарушил молчание Гримо. – Надеюсь, отец настоятель простит нас за вынужденное вторжение.

Ремигий, немного поколебавшись, молча кивнул, однако остался стоять на месте. Гримо, осторожно отодвинув обуглившуюся дверь в сторону, с опаской протиснулся внутрь пристроя, глядя вверх и прикрывая голову рукой.

- Темно тут, ничего не разобрать, - спустя какое-то время выкрикнул он. - Вроде как солома над балками дымит. Надо бы раздвинуть их, да вот только как? Есть у кого-то лом или багор?

Ивар подобрал лежавшую под ногами мотыгу и протянул ее Гримо:

- Может, ею пока попробуешь?

Гримо молча взял протянутый ему инструмент и попытался сдвинуть потолочные доски. Поначалу безуспешно, но потом что-то хрустнуло наверху, и темная масса размером с небольшой мешок обрушилась прямо на голову Гримо. От испуга тот выругался непотребными словами и, словно ужаленный, выскочил наружу.

- Что еще за мерзость?! – отряхиваясь и прыгая на одном месте, чертыхался арагонец. – Что это на мне, Жобо?

- Похоже, мертвые крысы, - приглядевшись, ответил Ивар вместо своего соседа. – И их немало.

- А внутри страны размножились крысы, и было в городе великое отчаяние, - послышался словно издалека тихий голос одного из монахов.

- Вот же паскудство! – брезгливо вытаскивая из куколи мертвую черную крысу, недоуменно вращал глазами Гримо. - Откуда их столько?!

- Здесь их еще больше, целая куча, – заглядывая внутрь пристроя, покачал головой Ивар. - И все как один мертвые, не шевелятся. Видимо, свалились сверху, с чердака.

- Но кто и зачем сволок их туда? – почесывая нос, пробормотал Жобо. – Может, коты?

- Зачем котам мертвые крысы, что за вздор? – отодвигая Ивара, в раздражении просипел Гримо. – Похоже, прав был брат Адемар насчет нашего настоятеля. Кто знает, какие еще гнусности скрываются там? – Длинным узловатым пальцем указал арагонец на темневшую в конце прохода дверь.

- Ты хочешь вломиться в жилище аббата, брат Гримо? – Ремигий, сдвинув брови, приблизился к обгоревшей двери. – Только на основании навета одного из братьев, который, как мы все прекрасно знаем, давно уже метит на место нашего настоятеля?

- Во-первых, не в жилище, - сквозь зубы процедил Гримо. – Во-вторых, не вломиться - ведь замка на двери нет. И в-третьих: что побуждает тебя, драгоценный Ремигий, изо всех сил противиться нашему законному желанию проверить слова брата Адемара? Быть может, твое соучастие в этих темных делах? Не хотелось бы верить в подобное...

- Вот и не верь, – буркнул Ремигий, отступая на полшага. – Но если мы не найдем там ничего порочащего, тебе и твоему дружку Адемару придется ох как несладко на сегодняшнем обвинительном капитуле!

- Ничего, братья поймут меня, - убежденно кивнул головой Гримо. - Даже если я и был в чем-то неправ. Господь милостив и видит, что движет мною не злоумыслие и не корысть.

С этими словами арагонец сделал решительный шаг вперед, в сторону темневшей в конце прохода двери. Ремигий столь же решительно двинулся вслед за ним. Стоявшему между ними Ивару поневоле также пришлось переступить порог таинственной комнаты.

Окон в помещении не было, лишь тонкие щели под потолком едва пропускали тусклые нити света. Гримо нащупал рукой масляную лампу, долго рылся в карманах робы, затем, наконец, зажег фитиль. Комната наполнилась слабым желтоватым свечением, слегка подрагивавшим и отбрасывавшим длинные причудливые тени.

Помещение было небольшим, чуть вытянутым по длине; вдоль стен проступали силуэты громоздких шкафов, сундуков, каких-то коробов и корзин. Ивару удалось разглядеть еще одну дверь напротив, ведшую, по всей видимости, в покои аббата.

В центре помещения возвышался массивный неразборный стол. Ни стульев, ни лавок вокруг, однако, не наблюдалось. Только гигантский шандал, словно жирный сердитый паук, спускался с потолка, нависая над столешницей. «Свечей на семь, не меньше. Зачем столько в этой комнатушке, больше похожей на чулан или кладовую?»

- Что еще за причуда? – послышался сзади голос одного из монахов. Ивар обернулся.

В одном из углов комнаты свисал с потолка толстый пеньковый канат, сплетенный из веревок потоньше. Почти касаясь пола - точнее, лежавшего на полу тюфяка - канат чуть раскачивался из стороны в сторону, видимо, задетый кем-то из братьев. «На маятник не похоже», приглядевшись, подумал Ивар. «Зачем он здесь? И крюка внизу нет, да и низко слишком».

Яркий, режущий глаза свет за считанные мгновения залил тесную комнату, наполовину заполненную монахами. Как оказалось, это Гримо зажег все свечи на массивном медном шандале.

- Смотрите, братья, склянок-то сколько! И плавает что-то внутри. - Старенький монашек с любопытством разглядывал высокую банку из мутного зеленоватого стекла. - На печенку свиную похоже.

- Или человеческую, - мрачно обронил Гримо.

- Откуда тебе знать, как выглядит человеческая печень? – раздраженно фыркнул Ремигий.

- Даже если и не человеческая, - продолжая внимательно осматривать полки, пробасил Гримо, - объясни мне тогда, зачем нашему настоятелю все эти банки?

Старший певчий не нашелся, что ответить, но в этот момент Ивар заметил старенький потрепанный фолиант, лежавший на невысоком аналое.

- А вот зачем, - указывая пальцем на кодекс, произнес он. – Знакомы ли тебе, брат Гримо, «Epitomae» Павла Эгинского?

- А должны быть? – саркастически скривился арагонец. – Что еще за «Epitomae»?

- Экстракты знаний хирургического искусства, - спокойным голосом ответил Ивар. – Судя по всему, ваш отец настоятель интересуется анатомическими загадками.

- Тут еще инструменты какие-то, - послышался сзади голос Жобо. – На пыточные похожи.

Придвинувшись ближе и заглянув через плечо монаха, Ивар смог разглядеть лежавшие в плоском деревянном коробе стальные ножи, массивные железные клещи, причудливой формы ножницы, странные изогнутые пилы и множество другого непонятно для чего предназначенного инструмента. Столпившиеся вокруг братья взбудораженно гудели, обмениваясь нервными восклицаниями и недоумевающими возгласами.

- Да с чего вы вообще взяли, что все это принадлежит нашему аббату? – не выдержал, наконец, Ремигий. – Мало ли кто мог оставить здесь все эти вещи? Быть может, какой-нибудь хирург попросил его доставить эти ящики и склянки по назначению. Я сам слышал, как мессир де Сермет рассказывал про одного папского хирурга по имени Ги, поразившего его своей увлеченностью и жаждой знаний. Может, это всё его инструменты? А вы тут уже напридумывали себе невесть что!

Резонность доводов Ремигия не могла не подействовать успокаивающе на взволнованные умы монахов.

- А ведь и вправду, братья, - поддержал старшего певчего розовощекий Жобо. - Не поспешили ли мы, подумав сразу про колдовство? Из-за этой проклятой болезни все мы слегка переволновались, признаем честно. Может, и вправду все так, как сказал брат Ремигий? А?

- Да? Тогда пусть брат Ремигий объяснит вот это!

Согнувшись в поясе, Гримо поднял с пола небольшой продолговатый предмет, похожий не то на огромную личинку, не то на небольшую колбаску. Сдавленные крики исказили лица отпрянувших в ужасе монахов. Через мгновение Ивар разглядел, что держал в руке арагонец Гримо. Это был вздувшийся, синюшного цвета человеческий палец.

***

На собрание капитула Ивара не пригласили. После жуткой находки в пристрое аббатского дома все братья тут же ринулись разыскивать францисканца Гиллена – но тот как в воду канул. Через пару часов бесплодных поисков Ремигий и вернувшийся из города Адемар затеяли ожесточенный спор о том, дозволительно ли созывать обвинительный капитул без участия аббата и приора. Большинство братьев поддержали Адемара. Ибо вопрос и впрямь требовал незамедлительного обсуждения.

«А может, Гримо сам и подкинул тот отрезанный палец? Да нет, вряд ли, он ведь почти все время был у меня на виду. Тогда откуда мог взяться там этот мертвый перст? Даже если исключить колдовство, получается, что аббат и вправду замешан в чем-то нехорошем. Как минимум, в похищении мертвых и надругательстве над телами. Но зачем ему это? Из анатомического любопытства? Слишком рисковое занятие, чтобы затевать все это ради праздной любознательности. Ведь глаза и уши кругом».

Кроме Ивара, в скриптории остались сидеть лишь двое переписчиков из числа новициев да молодой подмастерье, обычно помогавший перкаменариям. То ли Ремигий не загрузил их работой, то ли они решили внаглую манкировать его указаниями, но вместо усердного скрипения перьями по пергамену троица вот уже битый час обсуждала городские новости. Делая при этом вид, будто сидящего рядом Ивара и не существует вовсе.

- И преступников из тюрьмы вроде как собираются выпустить, чтобы в похоронщики определить. Ага, много они им наработают, ждите! Разбегутся сей же час по округе. Да еще и натворят беды!

- А что прикажешь делать? Минориты вон высунулись помогать с захоронением, так сами первые же и пострадали. Троих или четверых схоронили уже из конвента.* Вроде как и в нашу сторону глазом косить начали.

* Конвент (монастырь, община) францисканцев в Бордо располагался недалеко от аббатства Сент-Круа.

- Кто?

- Да жюраты, песье семя. Мол, монашеская это обязанность – мертвых прибирать. Будто мы сами своих обязанностей не знаем. Лучше б публичными девками занялись.

- Верно говоришь! Если Господь послал нам это наказание, значит, неспроста. Значит, наказ хотел дать какой-то. Ты только подумай: прям посреди города, в паре шагов от Шато, расселись эти блудницы, как у отца в винограднике, и срама не имут! Давно пора было вырвать с корнем эту заразу!

- Поди ж ты вырви, коли вырыватели сами к сему блудному источнику присосались аки к мамкиной титьке...

Запыхавшийся Жобо с красным как брюква лицом появился в невысоком проеме, ведшем из скриптория в клуатр.* Стараясь не глядеть Ивару в глаза, он чуть подрагивающим голосом произнес:

* Внутренний двор аббатства.

- Приглашают тебя. Пошли.

- Куда? На капитул? – откликнулся Ивар.

- Угу.

- Но я же не монах?

- Новые обстоятельства вскрылись, - по-прежнему отводя глаза, пробормотал Жобо. - Адемар зовет.

- Ну если сам Адемар! – саркастически скривившись, протянул Ивар, поднимаясь со скамейки. Умолкшая троица проводила его любопытствующим взглядом.

Свиток 17

В молчании вышли они из скриптория, обогнули по галереям внутренний двор, миновали лаваторий* и трапезную. Мерный стук деревянных сандалий Жобо отдавался в вышине нервюрных сводов тяжелым гнетущим гулом.

* Место для умывания.

- Что хоть за обстоятельства? - нарушая неловкое молчание, спросил Ивар. – Или и это секрет?

- Не секрет, - пухлые губы Жобо поджались в недовольной гримасе. - Пришел человек из замка Ломбрьер, вроде как сродственник брата Адемара, нашептал ему что-то. Сам скоро узнаешь.

Небольшая зала капитулов, единственным широким окном обращенная к востоку, была заполнена едва ли наполовину. «Отчего их так мало?» успел подумать Ивар, входя в сопровождении Жобо под мрачные своды из потемневшего от времени песчаника. «А где остальные? Если не считать конверзов и прочих, то десятка четыре монахов должно же быть. А здесь и двух дюжин не наберется».

Не успев войти, Ивар тут же поймал на себе недобрые взгляды сидевших по левую руку монахов: Адемара, Гримо и прочих. С правой стороны, напротив них, расположились сторонники Ремигия, явно уступавшие по численности своим противникам. Между ними, у восточного окна, где обычно председательствовал аббат, восседал на небольшом возвышении брат келарь, круглое усталое лицо которого было подернуто дымкой дремоты.

Приведя Ивара, розовощекий Жобо неровной походкой направился к пустующей скамье за спиной Адемара.

- Так о каких сорных плевелах хотел ты поведать нам, брат Адемар? – разлепляя сонные веки, словно нехотя произнес келарь. - В чем именно прегрешение твое?

- В том, что вовремя не разглядел их зерна среди нас, - не вставая с места, прошамкал элемозинарий. – Или ваша утренняя находка не убедила вас в правоте моих слов?

- И в чем же она должна была нас убедить? – сложив руки на груди, поморщился старший певчий Ремигий, сверля Адемара холодным неприязненным взглядом. - Я же только что сказал во всеуслышание: все те предметы могут принадлежать не нашему настоятелю, а какому-нибудь хирургу. В том числе мертвый палец. Или ты перестал разуметь человеческую речь?

- Я прекрасно разумею твои слова, брат Ремигий. Как и то, что за ними стоит. Жаль лишь, что они становятся все менее убедительными. Думаю, ты и сам чувствуешь это. Хоть и пытаешься по-прежнему выгородить своего покровителя изо всех сил.

- Выгородить? Из чего же?

- Из совершенного им злодеяния.

- И в чем же ты собираешься обвинить нашего аббата?

- Обвинить? Да Бог с тобой! Пусть обвиняют те, кого Господь облек властью для этого. Я всего лишь пытаюсь раскрыть глаза братьям на очевидные вещи.

- Своей очевидной ложью? – едва сдерживаясь, скрипнул зубами Ремигий.

- Брат Ремигий, прошу тебя! - замахал руками келарь. – Стоит, право, держать себя в руках. Так в чем же, по-твоему, брат Адемар, заключается злодеяние нашего аббата?

- В прибегновении к магии и колдовству. А значит, в совершении преступления против Бога. За которое, согласно статье пятидесятой городских кутюмов, полагается тюрьма, конфискация и последующее изгнание. А в случае возвращения – лишение жизни. А если будет доказана связь с раскопанными могилами – то и в другом преступлении против Бога: в осквернении кладбищ и священных мест.

- Ты один сейчас оскверняешь священное место своими гнилоустными речами! – гневно выкрикнул ризничий, сидевший справа от Ремигия. – При чем здесь кутюмы?! Давно ли мессир де Сермет стал мирянином? Братья, неужели вы не видите, что этот злокозненный старик просто морочит нам головы, в своем неуемном желании занять место нашего аббата? Отчего ты столь алчешь его митру, Адемар? Или тебе перестало хватать тех прибытков, что липли к твоим рукам на месте элемозинария? Или ты думаешь, что никто не знает об этом?

- То дела давно минувшие, - вступился за Адемара Гримо. – Брат элемозинарий уже покаялся в прегрешениях своих и искупил их. Да и не столь велики они были, прегрешения-то те.

- Ага, покаялся! За одно покаялся, а за остальные – просто за руку не схватили!

- А ты кто такой, чтобы обвинять братьев в грехах, которые не доказаны, не замечены и не существуют? Может, у вас, клюнийцев, и принято так: бесчестить безнаказанно братьев, но у нас за такой трезвон живо укорот дадут!

- Братья, прекратите сейчас же! – подаваясь вперед, повысил голос келарь. – Если кто захочет обвинить брата Адемара в новых, неискупленных грехах, пусть выступит согласно уставу и заведенному порядку. Пока же мы разбираем вопрос с находками в доме аббата. Какие доказательства ты можешь привести, брат Адемар, в обоснование своего обвинения?

- Доказательств более чем достаточно. – Несмотря на изможденный вид, голос Адемара звучал по-прежнему ровно, без какой-либо тени волнения, словно он и в самом деле чувствовал за собой незыблемую правоту. – Во-первых, я собственными глазами видел, как какие-то люди заносили в аббатский пристрой нечто, похожее на мертвое тело. И руководил всем этим наш аббат. А соучаствовал ему в том его дружок Гиллен, внезапно скрывшийся сегодня, едва лишь запахло жареным. А что более верно изобличает преступника, как не его бегство?

- Допустим, что внезапное исчезновение нашего гостя-францисканца действительно выглядит странным, - кивнул келарь. – Но напрямую ничего не доказывает.

- А мертвый палец и инструменты для разделки тел? Они тоже ничего не доказывают? – вмешался Гримо, однако, поймав на себе осуждающий взгляд Адемара, тут же умолк.

- А можем ли мы исключать ту возможность, - возразил арагонцу Ремигий, - что ты сам втихаря подбросил этот злосчастный палец на пол, пока никто не видел? Уж как-то все слишком складно складывается: все эти байки Адемара про ночных гостей, потом внезапно вспыхнувший огонь на двери и этот палец. Кстати, об огне. Все мы видели, что погасить его удалось лишь песком да землей, благодаря своевременной догадке нашего англичанина, – кивнул Ремигий в сторону Ивара. – Но кто же мог облить дверь греческим огнем – а судя по всему, это был именно он – столь точно вокруг навесного замка? И главное - для чего? Чтобы проникнуть в жилище аббата и что-то там найти?

- Это очень хорошо, что ты упомянул про своевременную догадку нашего англичанина, - усмехнулся, прикрыв сухие веки, Адемар. – Которого, напомню, пригласил к нам наш аббат, будто бы для перевода текстов. И который съехал от нас в город, где стал проживать с неким наваррским евреем, осужденным прежде за убийство христианского мальчика. И который каким-то странным образом замешан в целой цепи загадочных смертей: сначала кагота на паперти, потом Безиана, потом Эстева. И который, напомню, прилюдно угрожал убить меня...

- Не выдумывай! – выкрикнул Ремигий. – Многие из нас при этом присутствовали. Никакой угрозы убийства не было, была обычная несдержанность на язык. Которую, кстати, спровоцировал именно ты, Адемар, своими гнусными намеками на ровном месте.

- И с внезапно сбежавшим Гилленом наш англичанин часто перешептывался о каких-то своих делишках, вдали от посторонних глаз, - не обращая внимание на возмущение Ремигия, продолжил Адемар. – Равно как и с еврейским своим соседом устраивал тайные встречи на Еврейской горе – чему есть свидетели. А теперь смотрите: кто активнее всех тушил огонь на аббатской двери? Наш англичанин. Кто подсказал тушить огонь песком? Снова он. Как будто изо всех сил стремился не допустить братьев в аббатский пристрой. Видимо, зная, что они могут там обнаружить.

- Ох и ловок же ты переворачивать все с ног на голову! – зло рассмеялся Ремигий. – Тогда, может, расскажешь нам заодно, кто поджег дверь и зачем?

- Откуда мне знать? - пожал плечами Адемар. - Если я с самой примы был в городе. Или я, по-твоему, храню у себя в келье банки с греческим огнем? Напрасно ты пытаешься отвести нас о сути...

- От сути? И в чем же эта твоя суть?

- А вот в чем! – порозовевшие брыли Адемара угрожающе затряслись. - Как вы все наверняка уже знаете, в ночь на вторник городская стража изловила еврейского аптекаря, который намеревался высыпать в колодец у рынка какой-то порошок из мешочка…

- И ты самолично это видел – что он намеревался высыпать и прочее? – перебил Адемара Ремигий.

- Конечно же, нет. Но ты, видимо, забываешь, любезный брат, что семья моя весьма многочисленна и не на последних ролях в нашем городе. Все то, что я сейчас скажу, я знаю доподлинно от моего племянника, который только что приходил к нам из города. Думаю, многим известно, чем занимается он в замке Ломбрьер?

Ремигий пробормотал что-то неразборчивое в ответ, из чего Ивар смог разобрать лишь слова «заплечных дел».

- Сначала его даже хотели отпустить, - продолжил Адемар, - но, хвала Господу, вовремя вмешался городской прево, мессир Ростеги. Ну и поскольку еврей тот злостно упорствовал, не желая ни в чем сознаваться, сегодня ночью прево прибег к пристрастию. После чего аптекарь заговорил с прытью, достойной удивления. И поведал много чего интересного, из чего я могу сообщить вам, братья, лишь часть, дабы не нарушить слова, данного мною племяннику.

- Прошу тебя, продолжай, - стряхивая остатки дремоты, оживился келарь.

- Еврей тот признался, что мешочек ему прислал некий раввин из Толедо, по имени Якоб, через своего доверенного человека, о котором я расскажу чуть позже. В мешочке том имелись два пакетика, один с красным, другой с черным порошком. А также голова змеи и какие-то подсохшие травы. Также раввин передал с посыльным приказ, что следует сделать с теми порошками: высыпать их незаметно в городские колодцы. Если же еврей ослушается приказа, то ждать его будет херем - изгнание из их общины, и тайное еврейское проклятие.

- И для чего все это? – спросил Ремигий, но уже без явного скепсиса в голосе.

- К сожалению, аптекарь, в тот момент, когда его заметили стражники, успел высыпать оба порошка в колодец. Поэтому сейчас сложно сказать наверняка, какой именно в них содержался яд. Ведь желающих отпить из того колодца теперь вряд ли сыщешь. Но то, что там был яд, сомнению не подлежит, что подтвердил под пыткой и сам злоумышленник. Более того, осознавая, что собирается отравить городскую воду, он незадолго до того предупредил своих сродственников и знакомых евреев, чтобы ни в коем случае не пили из рыночного колодца.

- Но ты же сказал про все городские колодцы? – вмешался Ивар. - Якобы аптекарь получил приказ отравить несколько колодцев. Тогда почему только из рыночного? Не вяжется что-то в твоих словах.

- Потерпи немного, скоро все свяжется, – злобным взглядом ответил ему Адемар. – Так я продолжу, братья? Или меня так и будут перебивать на каждом слове?

- Конечно, продолжай, любезный брат, - кивнул головой келарь.

- Кроме признания в намерении отравить горожан, еврей тот назвал и имя своего сообщника. Того самого доверенного человека, посланного к нему толедским раввином. Как вы понимаете, посланник тот успел посетить не только нашего аптекаря, но и других евреев. Которым также передал отравленные порошки и колдовские тфилины*.

* Тфилин (филактерия) – пара кожаных коробочек с заключенными внутри отрывками из торы, элемент молитвенного облачения иудеев.

- Его тоже поймали, брат Адемар? Многих ли он успел навестить к сему дню? – полуобернувшись к соседу, взволнованно спросил Гримо.

- Увы, брат мой! – скорбно прикрыл веки элемозинарий. – Сегодня утром посланник сбежал. Кто-то успел предупредить его. Кто-то, благожелательно к нему расположенный, обязанный ему чем-то или просто подкупленный. И, разумеется, знавший о поимке аптекаря. Мессир Ростеги просил объявить всем, что если кто прознает о месте нахождения этого еврейского посланника, чтобы сразу сообщил лично ему или городским властям.

- Но как мы сообщим, если мы даже имени его не знаем? – удивился келарь.

- Имя его прекрасно известно. Особенно некоторым из здесь присутствующих. – Адемар со значением покосился в сторону Ивара, помолчал немного, после чего с расстановкой произнес:

– Посланника того зовут Жюда Машо. Да-да, это тот самый еврей, с которым жил и тайно встречался наш англичанин. Надеюсь, теперь у тебя все связалось?

С торжествующей ухмылкой Адемар откинулся назад, буравя Ивара мстительным взглядом из-под полуприкрытых век. Восклицания и полушепот собравшихся в зале монахов слились в возмущенный гул, все более усиливающийся. Даже сидевшие справа противники Адемара были поражены и обескуражены неожиданным поворотом дела.

- А теперь подумайте: кто бы это мог предупредить сбежавшего Жюда Машо о поимке аптекаря? – выждав паузу, снова возвысил голос Адемар. – Кто знал о поимке аптекаря, благожелательно относился к евреям, жил по соседству с этим Жюда? Думайте, братья, думайте!

- Я уже могу сказать хоть что-то в опровержение этой гнусной лжи? – с трудом сдерживая гнев, выкрикнул Ивар, пытаясь перекрыть стоявший в зале капитулов гул.

- Если они у тебя есть, эти доводы, - холодно ответил ему келарь, одновременно жестами призывая монахов успокоиться и соблюдать тишину.

- Во-первых, - подождав, пока поутихнет шум, начал Ивар. - О поимке аптекаря знал едва ли не весь город. Лично мне об этом сообщил Жобо позавчера. Верно ли сие, брат Жобо?

- Верно, - кивнул розовощекий переписчик. - Как верно и то, что ты всячески пытался убедить меня в невиновности этого аптекаря. Но откуда ты мог знать о его невиновности, если впервые услышал о нем от меня, как ты сейчас утверждаешь?

- Я не убеждал тебя в невиновности схваченного аптекаря, я всего лишь выразил сомнение в том, что городские аптекари сами устраивают эпидемии. В числе жертв которых могут оказаться и они сами, и их близкие.

- Братья, мы понапрасну теряем время! – поднимаясь, пророкотал Гримо. – Англичанин пытается втянуть нас в бесконечные споры о том, кто что говорил, кто чего не говорил. Я не знаю, по какой причине он предупредил своего еврея-соседа: из-за извращенного чувства сострадания или за звонкую монету. Но факт остается фактом: из-за его провинного проступка оборвалась нить расследования, и теперь мы можем лишь гадать, сколько колодцев было отравлено и сколько еще будет!

- Но объясните мне, зачем вообще евреям травить нас – а заодно и себя? – попытался возразить Ивар.

- А зачем им было травить нас двадцать семь лет назад? – с жаром возразил Адемар. - Когда они вступили в сговор с прокаженными, дабы умертвить христианский люд? Многие из вас не застали те времена, либо застали в младенчестве, но я-то отлично их помню! Тогда было найдено подметное письмо от гранадского короля, со всеми печатями и собственноручно подписанное. И в нем гранадский король, по указанию и наущению турецкого султана, сообщал евреям по эту сторону Пиренеев, что посылает им специальные снадобья для отравления рек и источников. А также советовал поручить это дело прокаженным, обещал им много золота и серебра и просил не жалеть расходов, лишь бы побольше отравить христиан.

- И весь этот бред отвечает на мой вопрос «зачем»? – все более раздражаясь, выкрикнул Ивар.

- А затем, чтобы вернуть себе утраченные земли! – также срываясь на крик, ответил Адемар. – Король сарацинов обещал евреям возвратить им города Иерусалим, Иерихон и Ай, где хранится священный ковчег. В обмен же потребовал услугу: максимально вредить христианам, особенно на отвоеванных испанских землях. Отравлять их источники и колодцы, бросая ядовитых пресмыкающихся в воды, вскрывать в земле потайные расщелины, дабы выпускать наружу губительные пары из чрева земли – и прочими разными способами.

Свиток 18

- А мне доводилось слышать, что письмо то было подделкой и нелепым измышлением! – выкрикнул с места Ремигий.

- Уж наверное наши епископы и бароны смогли бы отличить подделку от подлинника! Да и не о том письме речь. Я всего лишь объяснил нашему «непонятливому» англичанину, зачем евреям травить простых христиан. Это опричь того, что они от корня своего отравители. Ибо описано в книге Исхода, как Моисей взял из печи пепел, бросил его к небу, и сделалось воспаление с нарывами на людях и на скоте. А брат его Аарон ударил жезлом по воде, и вся рыба в реке повымерла, а вода сначала воссмердела, а затем превратилась в кровь. Ничего вам это не напоминает, братья? Воспаление с нарывами, мертвая рыба, вонь от воды? Словно как с наших дней списано...

- И тебя не смущает, что и Аарон, и Моисей сделали всё это по прямому приказу Господа?

- И что с того? Моисей – да, по приказу Господа. А нынешние евреи – по приказу Дьявола. Ибо они давно уже не те евреи Завета, что восприняли Свет Истины. Читал ли ты труды Петра Достопочтенного, брат мой Ремигий? А если читал, то должен знать, что на нынешних евреев не распространяется та терпимость, что завещал нам проявлять Святой Августин. Ибо нынешние евреи суть враги христианства, кои своими зловредными талмудами и глупыми мидрашами не дают увидеть истинный смысл Божественного Откровения!

- Истинную правду говорит брат Адемар! – поднялся со скамьи арагонец Гримо. – Евреи всегда были и будут злейшими врагами истинной веры. И не найдется такого врага у Матери-Церкви, которого бы они не поддержали. И нет такой клеветнической небылицы про Спасителя, которой бы они не сочинили. Все мы слышали про «Тольдот Иешу» и тому подобные измышления, невыразимые в мерзости своей! Тысячу раз прав был Петр Достопочтенный, когда усомнился в человеческой сущности евреев. Ибо еще пророк Исайя предрекал им: «Ухом будете слышать и не понимать». А разве можно назвать разумным существом того, кто невосприимчив к голосу разума и авторитетам? Чем он в таком случае отличается от бестолкового животного?

- А тем, мой дорогой Гримо, - одобрительно кивая, подхватил Адемар, - что от бестолкового животного людям хотя бы польза. Бестолковое животное не высасывает из тебя последнюю кровь и не сдирает последнюю шкуру! И не превращает тебя в попрошайку за твои же собственные деньги. Сказано у того же Петра Достопочтенного: «Как можете вы, христиане, занимать деньги у евреев? Какое соглашение может быть между Христом и Белиалом? Идите же и разорвите ваши соглашения!»

- Кабы властители не оградили их мечами от гнева народного, давно уж разорвали бы! – выкрикнул Жобо из-за спины Адемара. – Ибо не от трудов земледельческих, не от легистских хлопот и не от иного честного занятия наполняют они свои подвалы вином, а кошельки – монетами; но наживаются на том, что хитростью отбирают у христиан, скупая тайно и по дешевке ценные предметы, похищенные ворами.

- Именно так, любезный брат! Не сеют, ни взращивают, не создают ничего трудом рук своих – но только покупают и перепродают чужое. А разве можно купить или продать что-то без надувательства? Нет! Ибо всякий торг есть обман; пусть в малом, но обман.

- И напрасно они думают, что купили себе защиту сильных мира сего за ненависть простого люда. Ох, ненадежна защита та! Едва минует в них нужда, подотрутся ими как придорожным лопухом да вышвырнут вон!

- Другое же отличие иудеев от бестолковых животных в том, что бык или осел не мнит себя выше других тварей Божьих! А кто как не евреи восприняли от Дьявола тот блазнящий помысел, что один из народов может быть выше и избраннее прочих, изначально и во веки веков? Просто потому что отмечен особым благоволением Господа? Сия прелестная блазнь еще ударит по племени иудейскому - и, быть может, с совсем неожиданной стороны!

- Довольно, братья, довольно! – поднимаясь с резного стула, замахал руками келарь. – Разве мы собрались здесь, чтобы обсуждать еврейские измышления? Давайте уже решать, что нам делать со всем этим неприятным злосчастием, что вторглось в мирную жизнь нашего аббатства? Что предлагаешь ты, брат Адемар?

Опираясь на руку Гримо, элемозинарий медленно поднялся со скамьи, обвел взглядом собравшихся монахов, после чего тихим голосом произнес:

- Лично мне все ясно как Божий день. Жаль лишь, что не все из братьев желают признавать очевидное: что зло проникло под крышу самого дома Господня. Ну да ничего: не за горами тот день, когда и они признают мою правоту. Покамест же я предлагаю следующее. Нам следует написать и отправить письмо, во-первых, Его Святейшеству Клименту VI. В котором подробно изложить наши аргументы против бывшего аббата де Сермета, – подчеркнул Адемар слово «бывшего». – А именно: оставление аббатства в бедственной ситуации; пренебрежение интересами Церкви – я имею в виду его сговор с мэром по поводу суда на каготкой; небрежение мнением братьев, выразившееся в чрезмерном благоволении чужакам и инородцам, в особенности же - евреям; ну и самое главное и непростительное – тайные занятия магией и колдовством, надругательство над телами усопших и осквернение христианских могил.

Ивар с удивлением смотрел на угрюмо молчавшего Ремигия: почему тот не возражает, отчего не возмущается? Те же непонимающие взгляды устремили на старшего певчего и некоторые из его сторонников. Адемар же тем временем продолжал:

- Кроме письма в Авиньон, нам следует разослать аналогичные письма нашему епископу в Бельвё, городскому прево мессиру Ростеги и королевскому прево мессиру Хэмптону. В которых подробно поведать о связи между нашим английским переписчиком и еврейским отравлением колодцев.

- А что нам делать с ним самим? - покосился на Ивара арагонец Гримо. - Мы же не можем позволить ему и далее находиться в нашем аббатстве?

- Разумеется, - развел руками Адемар. – Я передам соответствующие распоряжения сторожу Фошо.

- Но не следует ли нам связать его и доставить в мэрию, как обвиняемого в преступлении?

- Если только ты, брат Гримо, не захочешь самолично выступить обвинителем, - скривив в усмешке бледные губы, с расстановкой произнес Адемар. – Но к чему обременять себя лишними хлопотами? Пусть мессир Ростеги решает, что с ним делать, по долгу службы. Место проживания его известно, а захочет сбежать из города – так далеко не убежит. И главное, бегством своим как нельзя лучше подтвердит свою преступную виновность.

Ивар спокойно, с усталым равнодушием разглядывал Адемара. Теперь он до конца осознал тенета, сплетенные этим мерзавцем. Либо он остается в городе и в любой момент рискует попасть в застенок. Либо бежит из Бордо и тем самым по сути признает себя виновным. В чем именно? А неважно: прево уж найдет, в чем обвинить. Может и отпустить, конечно, но стоит ли испытывать судьбу ни за грош? Главной своей цели элемозинарий все равно добился: переманил на свою сторону большинство братьев, выставив своих противников едва ли не сообщниками преступника. Видимо, оттого и молчит брат Ремигий.

«И говорить что-то в свою защиту уже не имеет смысла - после такого удара под дых, нанесенного Жюда Машо. А вдруг он и вправду причастен к отравлению колодцев? Только разозлишь монахов понапрасну. Еще и вправду решат связать и доставить в подвалы городской тюрьмы. Пока же Адемар просто вынуждает меня бежать из аббатства. Похоже, я для него не самоцель, а всего лишь дубина, которой он бьет по своим врагам».

- Хорошо, - произнес, наконец, Ивар. - Если большинство братьев постановит изгнать меня, да будет так. Единственная просьба: позволить мне напоследок перемолвиться парой слов с нашим старшим певчим.

- Это уж как решат братья; пока же соблаговоли покинуть залу наших собраний, - выдавил из себя элемозинарий, старательно подчеркивая слово «наших». После чего, обессиленный, с шумом опустился на скамью и зашелся в рваном натужном кашле.

Покинув залу капитулов, Ивар долго бродил по клаустру, поджидая Ремигия и попутно разглядывая три чахлых деревца, росших в центре дворика. Или, может, не терять время попусту – а поскорее бежать к «Трем жидам», хватать вещи и делать ноги из города? Пока монахи не отправили своего человека к прево. А куда потом? На юг, в Беарн? Надеюсь, кагот Ласко не соврал насчет работы для книжников. Или зайти сначала к Дамиану в мэрию, попрощаться? Если, конечно, он там. В прошлый раз сказали, что вроде как ушел куда-то из города.

Быстрые шаги за спиной заставили Ивара обернуться. Старший певчий Ремигий, крепко взяв его под локоть и увлекая за собой в сторону аббатских ворот, приглушенным голосом забормотал:

- Говори, только скорее! О чем ты хотел меня спросить?

- Что решил капитул?

- А ты как думаешь? – кисло скривился Ремигий. – Бежать тебе нужно, и побыстрее. На вот, возьми. Здесь десять су. Больше не было, уж прости.

- Благодарю тебя, брат, - складывая монеты во внутренний карман котты, с признательностью склонил голову Ивар. – Стало быть, ты не веришь во весь тот бред, что нагородил про меня этот мерзкий старик?

- Верю я единственно в Господа нашего, а все остальное – допускаю, – уклонился от прямого ответа Ремигий. – Как я могу быть уверенным до конца, что в словах Адемара не было доли правды?

- И поэтому ты решил промолчать? - в горькой усмешке поджал губы Ивар.

- Не только.

- Тогда почему?

- Есть время разбрасывать камни, и время собирать их. Всему своё время, и время всякой вещи под небом.

- Что ты хочешь этим сказать?

- Адемар выиграл битву, но не выиграл войну. Пускай пишет свое письмо Его Святейшеству – а мы напишем свое! Он еще не знает некоторых нюансов, которые знаю я.

- И что же это за нюансы, если не секрет?

- Секрет. Но тебе, так и быть, скажу. Разговаривал я сегодня с одним человеком из Авиньона. На днях Его Святейшество переогласил буллу Sicut Judaeis. И в ней прямо запретил христианам взваливать на иудеев вину за посетившее нас поветрие. А также применять к ним необоснованное насилие и призывать к оному. Так что пусть Адемар в письме к Папе погуще изливает свое жидоедство – несомненно, оно будет оценено по достоинству. Равно как и другие его прегрешения...

- А есть и другие? – замедлил шаг Ивар.

- Есть. Нелюбовь, мягко говоря, нашего Адемара к еврейскому племени не на ровном месте выросла. Задолжал он им сильно. Очень сильно.

- Но он же из небедной семьи? Да и для чего монаху деньги?

- Значит, было для чего, - немного поколебавшись, Ремигий решил все же договорить до конца. - Чтобы камень купить колдовской.

- Камень? – с недоверием отстранился Ивар. – Я надеялся, что хоть ты-то не поддашься этому безумию...

- Не мни себя разумнее других, англичанин! Кабы я не знал, о чем толкую, то и помалкивал бы. Я собственными ушами слышал, как Адемар шептал заупокойные молитвы по душу нашего аббата! Вот только молился при этом не Святому Кресту, а тому колдовскому камню.

- Прямо принес булыжник в келью и молился на него? – не скрывая издевки, фыркнул Ивар.

- Никакой не булыжник, а небольшой серебристый камень, гладкий такой, с красными прожилками. Руку на него положил и молился - за смерть живого брата!

Снисходительная усмешка мигом слетела с губ Ивара. Лихорадочно соображая, о чем стоит спрашивать, а о чем – нет, он, наконец, произнес:

- И с чего ты взял, что он колдовской, камень тот?

- А ты когда-нибудь видел, чтобы обычные камни светились изнутри? Вот и я не видел. А тот – светился. И да поразит меня Господь, если я вру!

- И что, камень тот до сих пор у Адемара? – стараясь придать своему вопросу как можно более небрежный вид, поинтересовался Ивар.

- Почему ты спрашиваешь? – внезапно насторожился Ремигий. – Тебе что-то известно?

- Просто спросил, – пожал плечами Ивар. – Не каждый же день услышишь про колдовские камни.

- Похоже, нет его больше у Адемара. То ли выронил, то ли украли.

- И откуда тебе про то известно?

- Сам он мне и сказал. Смотрю как-то: ползает на пузе наш Адемар по грядкам возле разбитых часов. Я подошел и спросил, мол, не обронил ли чего? А он мне отвечает: камушек, мол, обронил, серебристый такой с красной филигранью, подарок матушки моей, не находил ли я где? Ага, «матушки»! Думал, я ничего не видел и не знаю. И вот еще что заметил я: с того самого дня как-то слишком быстро чахнуть он начал, элемозинарий-то наш! Словно жизнь из него утекать стала.

Не доходя полусотни шагов до аббатских ворот, Ремигий остановился, зачем-то оглянулся назад, наскоро перекрестил Ивара и скороговоркой пробормотал:

- Прощаемся здесь. Ступай с богом, брат.

После чего развернулся и, подобрав полы черной рясы, засеменил обратно в обитель.

***

Ариана хотела уйти еще вчера вечером, но послеобеденная дремота сморила ее: едва прикорнув на грязном соломенном матраце, она тут же провалилась в мягкий глубокий сон и очнулась лишь наутро. Истерзанный болезнью и волнениями организм взял свое. Вчера любое движение давалось ей с неимоверным усилием, словно пудовые ведра повисли на руках и ногах. Потом к ним добавилась ноющая резь в желудке, едва позволившая наскоро простирнуть в ручье измаранное котарди.

Старухи все это время почти не было видно. То вдруг появится словно из ниоткуда, то так же внезапно исчезнет, бросив в пустоту свое булькающее «нны».

Ручей протекал совсем рядом. Тем более странным выглядело такое количество кадок, ведер и прочих корытец для сбора дождевой воды, которыми была уставлена вся поляна возле избушки. Зачем столько, если всегда можно зачерпнуть из ручья? Сегодня утром Ариана не выдержала и спросила об этом Англору. Та лишь испуганно моргнула при слове «ручей», сердито махнула рукой и молча скрылась за порогом. Такое ощущение, что она боится воды. Может, поэтому и моется нечасто? Или страдает водобоязнью? Ариана смутно помнила, как ведут себя люди, укушенные бешеными псами. Вроде не похоже на старуху. Но на всякий случай лучше помолиться Святому Губерту.

Разглядывая сохнущее на можжевеловом кусту котарди, Ариана долго пыталась понять, какой сегодня день. Если она два дня пролежала без чувств, значит... Да ничего это не значит – она же не знает, в какой день оказалась на том промозглом кладбище. Попыталась спросить у Англоры – но та, похоже, даже не поняла вопроса. Наверное, уже и забыла, что такое дни недели.

Зато довольно внятно объяснила, как добраться до Кастаньеды. Полдня пути, если не заблукать в паутине лесных тропинок. И если ничто не помешает. Ариана вдруг вспомнила про скалившегося на нее волка и невольно вздрогнула.

К полудню платье почти просохло. Ариана аккуратно натянула его и принялась придирчиво осматривать. Выглядит, конечно, ужасно: все мятое и в отвратительных складках. Но железного утюга в лесной избушке уж точно не сыскать. Разглажу на себе по пути, решила девушка и стала собираться в путь.

Хотя чего там «собираться»: подобрать палку потолще, взять старую тыковку с водой да пару вареных яиц в дорогу. Да еще надо бы проститься с Англорой. Вот только та, как назло, опять запропастилась куда-то. А уходить, не поблагодарив, вроде как невежливо.

Время ползло еле-еле, как разморенная жарой гусеница по скользкому росяному листу. В конце концов, не в силах больше ждать, Ариана поднялась с матраца и вышла за порог. Вряд ли старуха сильно расстроится, что с ней не попрощались – если вообще заметит ее отсутствие.

Лес закончился на удивление быстро. Девушка с облегчением выдохнула, ступая босыми ступнями на теплую пыль полевой тропинки. Вскоре вдали показались и знакомые с детства места. Сердце забилось быстрее в ожидании долгожданной встречи. Интересно, что сейчас делает мать? Возится на огороде или пошла собирать травы в поля?

Но чем ближе Ариана подходила к пейсакской дороге, тем сильнее скрябал внутри невесть откуда взявшийся страх. Разве здесь всегда было столько людей? И куда они все бредут, с телегами, детьми и дорожными мешками за спиной? Угрюмые, словно подстегиваемые невидимой плетью. Неужели франсиманы опять угрожают осадить Бордо?

С другой стороны, в такой толпе проще затеряться. А вдруг ее до сих пор ищут тюремщики из замка? И разослали по дорогам доглядчиков? Ариана только сейчас поняла, насколько приметным выглядит ее дорогое, пусть и измятое платье. Даже хотела стянуть его с себя по-быстрому; правда, тут же сообразила, что в одной льняной камизе на голое тело будет лишь сильнее привлекать к себе внимание. Особенно мужское.

Свиток 19

Как быстро поняла Ариана из разговоров бредущих по дороге людей, в городе опять разгорелась какая-то моровая болезнь. Кто-то рассказывал про темные вздутия по всему телу, кто-то – про «божьи знаки» вокруг шеи и кровавый кашель; сходились рассказчики лишь в одном – в том, что эта напасть нагрянула к ним не сама по себе. Рассказывали про неких отравителей, что мазали гноем двери домов. Про безбожных аптекарей, взвинтивших цены на териак до немыслимых высот; хотя и при таких ценах его все равно было не сыскать нигде. Кто-то винил во всем дубильщиков: их Она по непонятной причине обходила стороной. Отчего-то многие называли новую болезнь просто «Она», словно боялись произнести невзначай ее подлинное имя.

Многие обвиняли евреев. Конечно же, Ариана знала, кто это такие, но сама с ними почти не сталкивалась - и оттого не понимала, зачем этим самым евреям потребовалось заражать ядом источники. Здоровый детина - судя по фартуку, городской пекарь, - уверял, что евреи действовали не одни, а в сговоре с прокаженными и каготами. Ариана с недоумением и испугом подняла на него глаза, но тут же вспомнила про отпоротую старухой гусиную лапку. Судя по влажно-игривому взгляду, которым то и дело оглаживал Ариану дебелый пекарь, он не заметил оторванной нашивки и, похоже, принял ее за горожанку, отбившуюся от своих.

- А еще говорят, у ворот Красношапочника, в кабацкой латрине, нашли ребенка годовалого; а у ребенка того были вырезаны глаза, сердце и бубенчики! Клянусь – не вру! Когда же стали разведывать, что да как, то выяснилось, что родители того ребенка померли недавно, а кормилица, чтоб ей жидко сралось всю жизнь, продала его одному беглому еврею...

Краем уха слушая городские сплетни, Ариана жадно, как будто впервые, разглядывала проплывающие мимо монастырские виноградники, вересковые пустоши, шелестящие на ветру ивы у мостика через речку Перлонг. Ну да, это же здесь они проезжали тогда, на пути в Бордо. Сколько тогда было воздуха в груди, сколько предвкушений и бескрайних надежд!

Что-то оборвалось и кольнуло под сердцем: как будто холодное шило шевельнулось внутри. Вот и поворот на Кастаньеду. Простившись взглядом с попутчиками, Ариана ускорила шаг.

Внезапно пахнуло гарью. Как будто жгут что-то. И дым поднимается из-за пролеска - густой, недобрый. Может, это бедовый Госельм опять запалил кровать с пьяных глаз?

Но чем ближе подходила Ариана к родному дому, тем сильнее слышала голос, звучавший словно из ниоткуда. И голос тот говорил ей, что никакой это не Госельм.

Тихий треск донесся из молодого осинника, тянувшегося вдоль дороги. Ариана повернула голову и замерла, приглядываясь. Нет, не показалось: и вправду мелькнуло что-то между серых стволов.

- Кто там?

Ни звука в ответ, но ее явно услышали.

- Госельм, ты? Дядюшка Эстрабу?

Цветастое пятно снова появилось и замелькало между осин по направлению к ней. Подбежав ближе, пятно с опаской выглянуло из-за невысокой ели и иссушенным задыхающимся голосом прохрипело:

- Уйди с дороги! Сюда, быстро!

- Менгина? – с трудом узнала Ариана свою соседку по мызе. – Что случилось?

- Беги отсюда! Беги откуда пришла! Если жить хочешь! – Менгина резко развернулась и, пригибая голову, снова засеменила прочь.

- Но постой! Почему?! А мама? Где мама?

Менгина на мгновение остановилась, перевела дыхание и, не оборачиваясь, просипела:

- Нет ее больше! И Кастаньеды нет! Никого нет. Беги, дура, беги!

С этими словами ополоумевшая соседка кубарем скатилась в балку и скрылась из виду.

Не зная, что и думать, Ариана на всякий случай решила сойти с дороги. Менгина всегда была со странностями; может, за время ее отсутствия и вовсе повредилась умом. Но если и вправду что-то случилось?

Непривычно тихо в этом лесу. И зябко, несмотря на июльский зной. Как будто хололдные поволоки плывут по воздуху, оплетают тебя и проникают внутрь. А там, внутри, в смертельном испуге забилась маленькая больная птичка.

Вот и просвет показался. За ним - небольшая пустошь, кусты знакомого с детства крыжовника и родной дом с белыми стенами. Ариана никогда не понимала, зачем мать мазала красивое живое дерево вонючей известью. Да и соседи косо поглядывали на нее за это, как на умалишенную.

Чем ближе к дому, тем нестерпимее воняет гарью. Знакомый с детства лес словно не желает пускать ее дальше, цепляясь за фестоны жесткими высохшими ветками. А может, это просто лесной пожар?

Черное пятно проступало все отчетливее, все неотвратимее. Ариана уже все поняла, хоть и по-прежнему отказывалась верить. Но обугленный остов не перепутать с белыми стенами. Как ни пытайся. А может, она просто позабыла что-то и это вовсе не ее дом? И не ее крыжовник?

Дом Менгины тоже дымился, весь закопченный, без крыши, с выломанной дверью. Остальные хижины огонь, похоже, не тронул. Хотя нет, заброшенный дом палача тоже как будто сочился легким дымком. Или это просто воздух дрожит под палящим солнцем?

Приближающиеся гудящие голоса заставили Ариану пригнуться и замереть в высоких кустах крыжовника. Голоса незнакомые, злые, как будто спорят о чем-то. Ариана попыталась придвинуться ближе, чтобы лучше расслышать их разговор; но словно ледяной шип внезапно пронзил поясницу. Едва не вскрикнув от боли, она медленно опустилась на руку – и в этот момент заметила в стороне, за кустом, лежавший на земле мешок. Или что-то похожее на мешок. Серый, измятый, весь в бурых пятнах. Почти сразу Ариана поняла, что это никакой не мешок, а чье-то безжизненное тело. Лица отсюда не разглядеть, но этого как будто и не требовалось. Страшное знание пришло само, изнутри, подобно вспышке. Ариана зажмурилась, пытаясь отогнать от себя жуткое видение. Однако оно уже и само исчезло, оставив на душе саднящий опаленный след. Просто привиделось, попыталась убедить себя девушка. Как будто заранее понимая всю тщетность этих попыток.

- А вам какое дело? – донесся издалека грубый голос, почти срывающийся на крик. – Проваливайте в свой вонючий город! Только заразу таскаете туда-сюда, шаромыжники! Не знаем мы ни про каких девок!

Другой голос, потоньше, что-то буркнул в ответ, однако Ариана почти не разобрала слов.

- Ты глухой, что ли, корыто дубильное?! Говорю тебе: не видели мы никаких девок. Мужик только ейный был, полез на нас с подсвечником, придурок, пришлось угомонить ведьмина махаря. И вообще, за каким лядом она вам сперлась?

Опять неразборчивое бормотанье в ответ, на сей раз с явной угрозой.

- Знаешь что, милок? – взорвался вдруг грубый голос. - Плевать я хотел на твоих известных дам, твои волчьи улицы и всех твоих сраных мэров! Мэр твой, что ли, мне жену с ребенками вернет? Нет? Ну тогда и запахните свои варежки! А то и вас поджарим как сраных подсвинков!

Ариана судорожно обводила взглядом небольшой пустырь, отделявший ее от подлеска. «Нет, слишком далеко, заметят! Но что же делать тогда?»

По счастью, спорившие начали понемногу отдаляться. Грубый взвинченный голос еще гудел вдалеке какое-то время, но вскоре и он растворился в шелесте каштановых листьев.

Что здесь произошло? Кто были эти чужаки и о чем они спорили? Что за Волчья улица, о которой они упомянули? Ариана была уверена, что где-то уже слышала это название. Но где и от кого?

Надо бы осторожно пробраться в дом. Точнее, в то, что от него осталось. Вдруг там... Да нет, не может, не может такого быть! Не для того она вернулась из мира мертвых, чтобы и здесь…

Девушка медленно, пригнувшись, приблизилась к лежавшему на земле телу. Лицо закрывал куст крыжовника, видно было лишь руку, отчаянно сжимавшую металлический подсвечник - острием вперед, как оружие. Конечно же, она сразу узнала этот предмет. Бронзовый подсвечник для одной свечи, в форме химеры, чей хвост, поднимаясь кверху, превращался в острый щип, на который и насаживался кусок воска. Мать купила его в городе много лет назад, заплатив какую-то невообразимую кучу монет. Все в Кастаньеде отчего-то считали своим долгом покупать эти подсвечники: при том, что на сами свечи денег обычно жалели. Так и стояли они в домах на самом видном месте, как выставка жизненных достижений. Слишком дорогие, слишком вычурные для бедного крестьянского дома: молчаливые свидетели нелепой гонки за глумливым призраком богатства.

Ариана как будто нарочно не желала отрывать взгляд от подсвечника - чтобы не заглядывать за куст и не признавать страшную правду. А вдруг это все-таки не он?

И это и вправду было не его лицо. Это вообще было не лицо, а сплошная кровавая каша. Длинный лоскут кожи отвалился от щеки и прилип к шее, глаза утонули в потемневшей крови – лишь знакомый венчик седых курчавых волос тихо покачивался в легких дуновениях ветра. Ариана резко отвернула взгляд. Увы, чуда не случилось. Нет никаких чудес в этом мире, есть лишь гигантские жернова для перемалывания нас в бессмысленный прах. Которые только что перемололи несчастного дядюшку Эстрабу...

Негромкий шорох за спиной заставил Ариану вздрогнуть и обернуться. Но еще мгновением ранее, до того, как повернуть взгляд, она как будто увидела перед собой сальное толстогубое лицо с грязно-розовой бородавкой на щеке.

- Ого, а мы, похоже, не зря вернулись! – вращая в руке некое подобие дубинки, ухмыльнулся бородавочный. - Парни, а ну-ка быстренько сюда!

Ариана попыталась резко распрямиться и броситься в сторону подлеска, но тяжелая липкая рука схватила ее сзади за шею.

- На-по-мо… - только и успела выдавить из себя девушка, чувствуя, как стягиваются на зашеине толстые безжалостные пальцы.

- Тише, рыбка моя, тише. Не надрывай свой сладкий ротик. Он тебе еще понадобится. Точнее, нам. Верно я говорю, парни?

Краем глаза, уже почти теряя сознание, Ариана успела заметить троих молодых подмастерьев, с недобрыми ухмылками выходивших из-за кустов крыжовника.

***

Расплывающаяся перед глазами земля раскачивалась из стороны в сторону; колючие стебли царапали лицо, цеплялись за волосы; горькая пыльца полыни раздирала горло до тошноты.

- А это точно она?

- Да точно, кто ж еще.

- Ничего такая вроде, породистая. Хоть и каготка.

- Тебе не жениться на ней. Или ты у нас девами прям заласкан, чтобы привередничать тут?

- Кто первым-то начнет?

- Жребий кинем, чтобы все по-честному.

Странно, но страха не было. Лишь тошнота и усталость. И вонь от грязного тела дубильщика, тащившего ее на плече.

- А Жофре чего отстал? Никак подразжиться решил?

- Да чем там разживешься, на пепелище...

- Так я не понял, это те вилланы их пожгли?

- Похоже на то. Да и правильно сделали. Давно пора было разворошить это каготское кубло.

- Говорят, та каготка, что в доме сгорела, и вправду колдунья была?

- Жофре так сказывал. Он у ней от чесотки лечился. Продала ему какую-то мазь за кучу денье, а он потом весь прыщами покрылся да чирьями черными.

- А чесотка что?

- Да вроде прошла...

«Сгорела...» Ариана вдруг увидела, как далеко внизу, в каком-то лесу, идут трое, один из которых тащит на плече девушку в синем котарди. Ее котарди. И тут же перед глазами выплыло губастое лицо дубильщика, того, что подкараулил ее в крыжовнике. Он ведь и вправду приходил раньше к маме лечиться...

Мама… Как будто откололось что-то внутри – и улетело в пропасть. А она даже никогда не называла ее так при жизни – обычно «матушка» или просто «ты». Видно, не зря мама так боялась костров. И еще черных петухов почему-то. Аж белела лицом, и руки начинали мелко дрожать. Может, знала наперед, что погибнет в пламени из собственного дома?

Ариана и сама не заметила, как начала бормотать вслух. Зато это прекрасно заметили ее похитители.

- Гляди ж ты, очухалась! А вон и Жофре бежит аккурат к столу! Прям нюх у него до свежей п*здятинки.

Тащивший Ариану подмастерье грубо скинул ее с плеча, словно опостылевший вьюк, и неуклюже поставил на землю. От резко закружившейся головы подкосились ноги, тупая боль сдавила затылок – еще немного, и ее вырвало бы прямо на ноги своему носильщику.

- Может, прям здесь ее оприходуем? – брезгливо отстраняясь, спросил тот у подбежавшего Жофре. – Пока она нам тут все не заблевала.

- Вон там дальше развалины какие-то, пошли лучше туда, - ответил бородавочный дубильщик, недоверчиво разглядывая Ариану. Затем, обращаясь уже к ней, добавил:

- И не вздумай пищать – а то мы твою мордашку так исполосуем, что мать родная не узнает. Хотя о чем это я - она так и так не узнает.

- За что вы убили ее? – Ариана не узнала собственного голоса: грубого, хриплого, как у кабацкого пропойцы.

- Мы? – презрительно сплюнул Жофре. – Надо больно! И без нас нашлись охотники. Спроси лучше у тех вилланов. Или у своей мамашки в Аду – зачем она их перезаражала. И хватит языком молоть – прибереги его для более полезных дел.

- Ну так что, жребий? – останавливаясь, спросил пучеглазый пухляш в засаленном чепце.

Жофре молча сорвал четыре травинки, оборвал одну из них покороче, вложил все четыре в кулак и протянул пухляшу. Тот, немного помявшись, пробормотал некое подобие заклинания и нерешительно потянул за один из стебельков.

- Хух! – тут же разразился пухляш радостным выкриком. – Работает все-таки, не соврал габарщик.

- Что у тебя там работает, чудило? – неприязненно бросил Жофре. – Иди уже, да не вошкайся там слишком долго. Не один тут такой.

- Что вы со мной сделаете потом? – облизывая языком пересохшие губы, прошептала Ариана.

- Если тебе сильно понравится – повторим, так уж и быть! – гоготнул Жофре. – Да не подсикивай ты: отпустим на все четыре ветра. Если, конечно, будешь паинькой. А начнешь брыкаться – закопаем прямо здесь. Всё поняла?

Пухляш с плотоядно заблестевшими глазами отвел ее за полуразрушенную стену из увитого плющом песчаника. В молчаливом оцепенении Ариана проследовала за ним. Пухляш жестом приказал снять платье. Непослушные пальцы, то и дело промахиваясь, никак не хотели цеплять тугую шнуровку. Пухляш тем временем придвинулся ближе, нелепо приспустил шоссы, повисшие у него на коленях, и принялся как-то уж слишком яро теребить в промежности. Ариана старалась не смотреть в ту сторону, но взгляд все равно зацепился за нелепый отросток, то и дело выныривавший из кулака дубильщика. А зацепившись, уже не отрывался, как будто обретя собственную волю.

Пухляш тут же заметил странное выражение глаз, приковавшихся к его непослушному достоинству. Чертыхнувшись и как будто смутившись, он одной рукой схватил девушку за грудь, а другой попытался развернуть ее лицом от себя. Затем вдруг передумал и жестом повелел опуститься на колени, для верности надавив на плечи. Ариана застыла в оцепенении, продолжая неотрывно смотреть на безвольно повисший членик дубильщика.

- На колени, сука! - внезапно взбеленившись, заорал тот. – И рот открывай!

Но она словно превратилась в камень. Как будто чужая неведомая сила вошла в нее, намертво сковав и мысли, и тело. Словно со стороны наблюдала Ариана, как пухляш, с безумными выпученными глазами, отвел руку для удара, медленно подвел сжатый кулак к ее лицу и слегка коснулся скулы. И тут же, или даже мгновением ранее, зашелся в скулежном вое, завертелся на месте, схватившись рукой за плечо и согнувшись вбок. И чем дальше, тем сильнее истошное скуление дубильщика напоминало волчий вой.

- Ведьмино отродье, чтоб ты сдохла, зараза! Чтоб тебе черви зенки твои поганые выгрызли, тварь смердящая!

На крики пухляша тут же прибежали трое его товарищей. Не понимая, что произошло и почему тот катается по земле с голым задом, держась за плечо и костеря почем зря стоящую напротив каготку, они в недоумении обступили приятеля:

- Что случилось, Пузырь? Чего разорался?

- Руку мне испортила, ведьма! Зыркалы ей завяжите скорее, а то и вас сглазит!

Жофре недоверчиво покосился на Ариану:

- Правду он говорит?

Ариана молча продолжала смотреть на пухляша, как будто и не слыша вопроса.

- А я ведь сразу заметил, что взгляд у нее недобрый, - обронил один из дубильщиков. - Смотрит что змеюга, не моргает почти. Может, и вправду мешок ей на башку надеть?

- Пузырь у нас впечатлительный слишком, вечно его кто-то сглаживает, - с насмешкой ответил Жофре. – То шлюшки дамы Фера...

Громкий кашель одного из дубильщиков заглушил конец фразы. На мгновение осекшись, Жофре тут же повернулся к пухляшу:

- Да хватит уже выть, Пузырь! Достал всех!

- Это не он, - с тревогой в голове произнес четвертый дубильщик, самый молчаливый из всех. – Это в лесу, рядом где-то.

Тяжелое молчание повисло среди каменных развалин. Трое дубильщиков замерли, прислушиваясь к лесным звукам и раздражено косясь на продолжавшего скулить пухляша.

Снова донесся шорох, в полусотне шагов как будто. И тут же за ним послышался тихий волчий вой.

- Ну волк воет, - опуская дубинку, выдохнул Жофре. - Эка невидаль. Не отвлекаемся, парни...

Кусты бирючины зашевелились, и из них, как-то слишком медленно и нарочито, вышел крупный матерый волк. Ариана тут же узнала эти тоскливые желтые глаза и вздыбленную на загривке шерсть. Это ведь он преградил ей дорогу в лесу - тогда, у избушки. Значит, не оборотень – если сейчас день. Но откуда он здесь и зачем?

Словно услышав этот немой вопрос, волк повернул голову, устало оскалился – и резко прыгнул обратно в лес. И тут же, через пару мгновений, из-за соседнего куста бирючины показалась лохматая крестьянская голова. А за ней – еще одна, и еще, и еще. Вскоре поляну перед развалинами заполнили с десяток крестьян, вооруженных кто вилами, кто дрекольем.

Ариана с облегчением выдохнула. Некоторых из этих мужиков она знала. Ну то есть видела раньше несколько раз. Вилланы из соседнего села, из некаготского. Матушка еще ругалась с ними из-за чего-то. Не прямо с этими, а с кем-то из их селения.

- Опять вы?

Грубый низкий голос, уже слышанный Арианой сегодня, принадлежал невысокому крепко сложенному мужику в расшитой котте, державшему в руке железный хак для сбора живицы.

Видно было, что Жофре и его приятели слегка насторожились при появлении крестьян. Тем временем коренастый мужик – судя по одежде, староста или местный богатей – внимательно рассматривал пухляша, пытавшегося подняться с земли и одновременно прикрывавшего срам рукой.

- Никак поразвлечься решили, парни? - неожиданно миролюбивым тоном произнес староста, с усмешкой наблюдая за попытками пухляша натянуть шоссы. – Так вы не то делаете. Нужно, чтоб оба полюбовника срамы оголили. Иначе не выйдет ничего. Точно вам говорю.

- Веселый ты человек, дядя, - недоверчиво хмыкнул Жофре. - Только мы уж как-нибудь сами разберемся, без вашей помощи. Лады?

- Ну-ну, разбирайтесь, - уже собираясь уходить, протянул староста, но в этот момент один из селян склонился к его уху и быстро прошептал что-то. На лице старосты не отразилось ничего, лишь тихий огонек вспыхнул в глубоко посаженных колючих глазах.

- Ужой почали подружку-то? Аль не успели еще? – придирчиво разглядывая мятое платье Арианы, староста сделал несколько шагов по направлению к ней.

- Тебе-то что за забота? – снова насторожился Жофре. - Внуками бы лучше занялся, дедуля. А если тоже хотите сладенького, то только после нас!

- Конечно, после вас, ребятки, только после вас. Позволь, однако, дать тебе один добрый совет, - доверительно склоняясь к Жофре, понизил голос староста. – Каготку эту...

Тяжелый хак, тихо свистнув, разрезал воздух и с чвакающим хрустом вошел в темя дубильщика. Его оторопевшие товарищи даже не поняли поначалу, что произошло. И почему вдруг начал оседать на землю их приятель, чернея лицом и закатывая глаза.

Тем временем другой крестьянин попытался колом ударить поднявшегося с земли пухляша. Тот, однако, успел отпрыгнуть первым. После чего рванул прочь с безудержной прытью, придерживая руками шоссы и грузно бухая пятками по земле. Двое его приятелей, быстро сообразив, чем пахнет дело, тут же припустили вслед за ним.

Не произнося ни слова, крестьяне обступили стоявшую у каменной стены Ариану.

- Я... Я так благодарна... что спасли меня... – не отрывая взгляда от залитого кровью лица Жофре, прошептала она.

Ни слова в ответ. Лишь взгляды – хмурые, исподлобья. «Что-то не так с ними, что-то не так», застучала в виске тревожная мысль.

- Даже не знаю, чем отблагодарить вас...

- Мы знаем, - вытирая кровь с хака, сквозь зубы процедил староста.

Свиток 20

***

Феба луч еще не озарил восток,

Лишь Аврора тонкий свет на землю льет,

«Пробуждайтесь!» кличет надзирающий.

Тихий голос менестреля расплывался по телу тягучим теплом, наполняя низ живота сладким трепетом и нежным покалыванием. Откуда у Грация такой голос? Или это не Граций? Одежда как будто его, а голос – новый, незнакомый; да и лица не разглядеть, словно оно утопло в тенях.

Блеск зари, солнца свет гладит кудри волн;

Меркнет тень, тьма бежит; се явился он!

На последних словах менестрель столь неожиданно и резко ударил по струнам, что Нисса невольно вздрогнула и проснулась.

Блики от стеклянной посуды порхали по зале озорными мотыльками. Толстые оплавленные свечи тихо догорали на грузных серебряных лампах, свисавших с потолочных балок подобно перезревшим грушам.

Как же душно в этих обитых деревом покоях! Словно в парильне виндзорской. Отпихнув ногой тяжелое горностаевое одеяло, Нисса тяжело и протяжно выдохнула. Ночная рубашка, наполовину мокрая от пота, плотно облепила тело. Рука непроизвольно скользнула вниз, чтобы расправить влажные путы из тонкого льна, но, прикованная неведомой силой, замерла там, задрожав от восторга. Беспокойная истома пробежала по луну, натянула глубинные жилы, изогнула спину в тревожном предчувствии. Отчего так трудно убрать ладонь оттуда, что за греховная тяга заставляет ее сползать все ниже и ниже, прямо к венериным вратам?

Протяжный скрип открываемой двери вынудил Ниссу резко отдернуть руку и спешно прикрыть одеялом оголенные бедра. «Служанка», выдох облечения тут же сменился гневливой досадой. «Вот же деревенщина неотесанная! Вечно входит без стука, словно к себе в коровник», думала будущая королева Кастилии, сердито сверля глазами круглолицую девку, втаскивавшую в залу огромный медный таз для умывания.

Пока служанка расчесывала ей волосы и протирала шею душистым мочалом, Нисса вспомнила, что за напев услышала только что во сне. Старая альба* «Phebi claro», ее еще распевал Граций на днях. Причудливая смесь из чеканной латыни и певучего провансальского, красивая и непонятная: кто такой «он», что еще за «надзирающий», кого он кличет и зачем?

* «Рассветная песнь», жанр лирической поэзии трубадуров.

- А где твоя подружка Бона? Разве не она должна сегодня умывать меня? - не скрывая неприязни в голосе, спросила Нисса служанку. Та поспешно отвела взгляд и смутилась. «Ну давай уже, соври что-нибудь».

- Мы поменялись с ней, Ваше высочество. Она вечером будет услужать Вашему высочеству.

- Вот как? – надменно изогнула брови Нисса. – И чем же таким важным занята твоя сиятельная наперсница? Опять ускакала на гулянку с каким-нибудь лоточником?

По едва вздрогнувшим ресницам собеседницы Нисса поняла, что попала в точку.

- Леди Джоанна, прошу вас, только не говорите ничего нашему кастеляну! – испуганно затараторила круглолицая служанка. - Вы ведь не скажете, правда?

- И почему это я должна покрывать ваши беспутные шашни? – Не осознавая, что подражает манерам барона Буршье, суровым голосом отчеканила принцесса.

- Но ведь у вас доброе сердце, об этом все знают! Доброе и милосердное...

- Милосердное сердце? – не сдержавшись, рассмеялась Нисса. – Ладно, иди уже, грамотейка. Только спустись сначала к барону Буршье, спроси, скоро ли выступаем.

Она все-таки уговорила этих лежебок устроить парфорсную охоту. Хотя им и самим наверняка уже опостылела бездвижная дремота здешних мест.

Замок Бенож пробуждался, оживая прямо на глазах. Пока Нисса с остервенением натирала зубы медово-соляной смесью, наспех сбрызгивая лицо теплой водой из ладошки, под окнами послышались сонные перебранки псарей, утонувшие вскоре в надрывном лае голодных гончих. Неожиданно и гулко ударил колокол на капелле Иоанна Крестителя. От резкого движения локтем кувшинчик из горного хрусталя едва не слетел на пол. В последний момент Нисса успела подхватить его левой рукой, не дав дорогой вещице разбиться о каменные плиты.

В нижней зале уже понемногу собирался народ. Стоявший у окна Граций с интересом осматривал новую гитерну*, подаренную ему Жаном де Грайи. Юный паж беседовал о чем-то с Эмери де Виром. Кастелян Журню придирчиво наблюдал за тем, как слуги устилали пол камышовыми листьями.

* Гитерна, гитерн - струнный щипковый инстурмент наподобие лютни.

Из разговоров собравшихся Нисса быстро поняла, что выезд еще не скоро. «Вечно они копаются да мешкают! Почему эти старики такие медленные?»

- Граций, пойдем наверх, поиграем во что-нибудь! - не то попросила, не то приказала принцесса. – И вы тоже, если хотите, – добавила она, обращаясь к пажу и Эмери. – Только служанку мою позовите или другую какую.

- Во что желает играть моя госпожа? – поинтересовался Граций, поднимаясь за Ниссой по каменной лестнице.

- Давай в квинтену, как вчера.

- Против кого?

- Да хоть бы против Эмери.

- Простите, леди Жеанна, - недовольным голосом возразил сотник. – Но сажать себе на спину служанку я не стану. Отчего бы нам не позвать кого-нибудь из более...

- Более каких? – с усмешкой спросила Нисса.

- Более благородного происхождения.

- Ну хорошо, зови тогда племянниц сира Жана. Если эти сонные тетери уже слезли со своих насестов.

- Не понимаю я влечения Вашего высочества к этим бессмысленным играм, - продолжал бурчать Эмери де Вир. – Особенно эта квинтена. Лучше б сыграли в стеклянные шары.

- Чтобы ты опять у всех выиграл? Нет уж, фигушки!

- Леди Жеанна, ну что за жесты! Пристали ли они столь высокородной даме? Похоже, Ваше окружение весьма дурно на вас влияет, - ревниво косясь на Грация, пробормотал Эмери.

- Что же такого дурного увидел ты в обычной фиге? – хитро сощурилась Нисса. – Или плод сей слишком сладок для надменных уст твоих? А может, ты просто пробовал не те – слишком кислые или перезрелые? - Ей явно доставляло удовольствие наблюдать за смутившимся и покрасневшим Эмери.

В квинтену играли пара на пару. Оседлав опустившегося на четвереньки Грация, Нисса уперлась ступней в кожаную подошву одной из племянниц Жана де Грайи, взгромоздившейся верхом на Эмери. Скинуть на пол полусонную тетеху оказалось слишком просто, даже неинтересно. Вторая племянница тоже продержалась недолго. Тогда Нисса предложила Эмери сразиться с ним самим: пусть он стоит на полу на одной ноге, а она будет верхом на Грации. Сотник с возмущением отказался: не подобает благородному рыцарю биться с дамой, пусть даже и в шутку.

- Что, боишься проиграть? – принялась подначивать его Нисса, растирая стопу и встряхивая затекшую кисть правой руки.

- Боюсь потерять свое достоинство, – напыщенно ответил Эмери. – Ибо сказано: нехорошо, когда mulier est super virum*.

* Лат. «женщина на мужчине; женщина выше мужчины».

- Кем сказано? – поглаживая струны гитерны, насмешливо вставил Граций. - Уж не Аристотелем ли - известной деве Филлиде?

- Что еще за Филлида? – нахмурилась Нисса. – Ты ничего не рассказывал мне ни про каких филлид.

- А зря, - расправляя манжету, заметил Эмери де Вир. - История крайне поучительная. И повествует о том, что даже мудрейшие из мудрых, когда не устоят перед соблазном плоти, превращаются в жалкое посмешище.

- Ну так расскажи уже! – сердито вздернула подбородок Нисса.

- С удовольствием, Ваше высочество. Случилось так, что Александр Великий, совершая свой поход на Восток, пал однажды жертвой чар некоей гетеры по имени Панкаста, иначе известной как Филлида. Тогда пришел к Александру его учитель, великий Аристотель, и принялся увещевать его отринуть ласки соблазнительницы, дабы вернуться к ратным подвигам. Панкаста же тем временем гуляла поблизости и подслушала речи Философа. И решила отомстить ему, применив все свои чары и все любовные снадобья, имевшиеся у нее в большом количестве. И воспылал Аристотель к ней пагубной страстью, да столь бурно, что в обмен на посулы разделить с ним ложе согласился опуститься на четвереньки, подобно животному, и дать оседлать себя коварной гетере. И когда увидел Александр то жалкое зрелище, то воскликнул: «Если с моим многомудрым учителем она проделала такое, чего же ожидать мне!» И в тот же час отбросил от себя морок женских чар и продолжил свои славные походы дальше на Восток.

- А у нас иначе сказывают, - неожиданно подал голос молодой паж, тот, что обычно в молчании внимал речам старших. – Что, увидев, как индийская принцесса Кампаспа скачет верхом на Философе, принялся укорять Александр своего седовласого учителя, обвиняя его в различных грехах. На что великий Аристотель, опустив очи долу, отвечал: «Коль даже я не смог воспротивиться силе всепобеждающего Эроса, чего же требовать мне от ученика своего?» И простил Александру его любовную слабость.

- Все это очень назидательно, и даже местами забавно - откладывая в сторону гитерну, отозвался Граций де Севиль. – Вот только звали ту женщину не Кампаспа, а Филлида, и была она не гетерой и не индийской принцессой, а дочерью армянского царя. Да и в целом, всё происходило несколько не так.

- Ну конечно, ведь наш вездесущий менестрель лично присутствовал там! – едко скривился Эмери де Вир.

- Просто я читал древние книги, а не их досужие пересказы поздних дней, - пожал плечами кастилец.

- И что же там написано, в тех древних книгах? – нетерпеливо перебила его Нисса.

- Написано, что Александр столь сильно увлекся оной Филлидой, что позабыл обо всем. Поход его захлебнулся, войско начало таять, а полководцы - роптать. Но не осмеливались высказывать свое неудовольствие лично, посему снарядили Аристотеля, чтобы тот вразумил юного монарха.

Филлида же вознамерилась женить на себе Александра, чтобы тот не брал дань с ее отца, армянского царя. А Аристотель был против этого брака. Поэтому Филлида решила опорочить Философа в глазах Александра: показать, что никакой он не мудрец, а обычный похотливый старик. И принялась всячески обхаживать его, пуская в ход весь свой арсенал женских чар.

Аристотель быстро почуял неладное и разгадал план Филлиды. Решив подыграть ей, он притворился, что полностью без ума от нее и что выполнит любую ее просьбу, лишь бы разделить с ней ложе. Филлида, улыбаясь, ответила, что уступит его домогательствам, если он, скинув одежды, встанет на четвереньки и позволит оседлать себя. На что Аристотель без промедлений согласился. Тогда они договорились встретиться тем же вечером в саду.

После этого Филлида пошла к Александру и принялась живописать ему, как настойчиво домогается ее этот похотливый старик Аристотель. Александр не поверил. Тогда Филлида сказала ему укрыться в беседке в урочный час – чтобы самому всё увидеть.

А чуть позже пришел к Александру Аристотель и начал убеждать царя в том, что Филлида – злобная колдунья, способная свести с ума даже самых стойких, в том числе его самого. Например, заставить его раздеться, встать на четвереньки и позволить оседлать себя. Александр снова не поверил. Тогда Аристотель сказал ему укрыться в беседке в урочный час – чтобы самому всё увидеть.

И когда наступил вечер, все вышло так, как и говорил Аристотель. Александр, укрывшись в беседке, своими глазами смог увидеть, как его учитель послушно, словно заколдованный, снимает с себя одежды, опускается на землю и позволяет Филлиде оседлать себя. После этого юный царь понял, что Филлида и впрямь ужасная колдунья: ведь если она смогла подчинить волю самого Аристотеля, что же она способна сотворить с ним самим? И приказал тотчас же отдалить ее от себя и доставить обратно к отцу, в Армянское царство. После чего продолжил свой победоносный поход на восток. Так была посрамлена коварная Филлида, павшая жертвой своих же собственных козней.

- Хм... Слишком витиевато, чтобы быть правдой, - в высоком дребезжащем голосе Эмери де Вира слышалось завистливое пренебрежение.

- Порой витиеватость – просто непонятая изящность, - парировал Граций. – Если я сейчас не слишком витиевато выразился для мессира сотника.

Эмери кисло скривился, подыскивая колкие слова для ответа, но в этот момент со стороны псарни донесся дружный собачий хор из радостных повизгиваний и нетерпеливого воя.

- Кто-то приехал? – подбежала к окну Нисса.

- Псарь с лесничим вернулись, – перегнувшись через каменный подоконник, ответил ей Граций. – И похоже, с добрыми вестями.

***

- Ну что там, что? – сбегая с лестницы, подскочила Нисса к барону Буршье. –Кабан? Или снова зайцы?

Барон Буршье как-то странно взглянул на нее: слишком ласково и чуть ли не с сочувствием. Затем, отводя взгляд и с преувеличенной радостью потирая руки, произнес:

- Здешние леса приготовили для Вашего высочества поистине королевский подарок...

- Олень? В самом деле? – радостно воскликнула Нисса.

- И не просто олень...

- А что?

- Ваше высочество сами скоро всё увидят, - как будто сквозь силу улыбнулся Роберт Буршье. – Если, конечно, не опростоволосятся выжлятники.

Нисса с недоверием посмотрела на пожилого барона. Странный он какой-то сегодня. И лучник этот белобрысый тоже косится на нее постоянно, словно впервые видит. Наверняка ведь обиделся тогда за то, что назвала его потным вонючкой. «Да и пусть обижается сколько влезет, мне-то что за дело».

Служанка принесла охотничье платье серо-зеленого цвета: простенькое, без фестонов, кружевного шитья и прочих излишеств. Нисса откинула назад темно-русые с медным отливом локоны, чтобы повязать их специальным кожаным ремешком. Барон Буршье попытался настоять на том, чтобы она надела шаперон: не приведи Господь, клещ, да и просто чтоб не зацепиться волосами за ветки. Но Нисса, как водится, настояла на своем, лишь буркнув сердито: «Когда будем в лесу - надену».

- Помогите лучше завязать этот противный ремешок, - поворачиваясь спиной к барону Буршье, велела она.

- С великой готовностью, леди Джоанна. Но раньше вы как будто всегда справлялись сами, - осторожно заметил глава миссии.

- Просто рука затекла; отсидела ее, пока играли в квинтену. Готово?

- Да, Ваше высочество. Буду ждать вас у входа.

У ворот замка уже собралась внушительная толпа: всадники в ярких разноцветных эскофлях поверх чистеньких котт, выжлятники со смычками гончих на шелковых поводках, простые гончатники с рогами на поясах и рогатинами наперевес, да и просто куча праздного люда, сбежавшегося поглазеть на все это буйноголосое пестроцветье. Тыча пальцем в голубых гасконцев, гончих Святого Губерта и молочно-белых аланов, зеваки живо обсуждали достоинства и повадки своих любимцев.

- Может, и не шибко паратые, зато нестомчивые. И в полазе твоим аланам не чета.

- Аланы хваткой сильны. Уж коли вцепится – будь покоен. За троих борзых один управится.

- У гасконских выжлецов зато вязкость отменная.

- Да к чему твоя вязкость в загонной-то охоте?

- И позывистые очень. Скалываются редко, и гон слаженный. Вон, смотри, как псóвина на свету играет! А щипцы, а подбрудки – чудо что! Вон на того чепрачного глянь – дядька мой еще за ним ходил.

Нисса хоть и не понимала половину из их разговоров, но с интересом прислушивалась. Брат Эдуард когда-то давно попытался объяснить ей пару охотничьих словечек, но вскоре махнул рукой, на что-то обидевшись. Еще и обозвал непонятным словом. За что тут же получил ляпушкой грязи по голове.

- Борзых по оленю вон вижу, а на кабана нет никого – значит, оленя гнать будут. Да уж, нечасто к нам такие гости захаживают.

- Ты про кого?

- Да про оленя же.

- И с чего ты взял, что это рогач, а не косуля там или лань?

- А вот помяни мое слово!

- Хех, твое слово... Глянь-ка лучше, какие мухогонки потешные у того дядечки знатного.

- У какого?

- Вон у того, черного. Вроде как он главный здесь у них.

- И где у него мухогонки?

- Да вон же с ремня пахвенного вишь свисают ленты, с фестончиками и бляхами?

- А, вижу теперь. Да, богато отделаны, аж глаза слепят.

- Что-то задерживаются они. Скоро уж припекать начнет.

Свиток 21

Барон Буршье, в пурпурном эскофле поверх темно-синей котты с узкими рукавами, сидя верхом на высоком пепельном жеребце, разговаривал о чем-то со стоявшим на земле белобрысым лучником. Вокруг них сновали выжлятники, крутились гончие на длинных смычках, шныряли горластые деревенские мальчишки. Озорная мысль неожиданно пришла в голову Ниссе: а что, если подкрасться сзади к сиру Роберту и напугать немножко? Может, хоть это придаст ему бодрости? А то и впрямь уже начало утомлять это бесконечное стояние у ворот.

- Не ты один здесь такой наблюдательный, Джон. - Подкравшись ближе, Нисса расслышала в голосе барона легкие нотки раздражения и досады. – Хоть ты и верно сделал, что решил сообщить мне. Но я и сам не слепой. К тому же, у меня не одна пара глаз. Но я надеюсь, ты понимаешь, что об этом никто не должен узнать? Даже если это и правда. По крайней мерей, до свадьбы в Кастилии. Ты ведь знаешь этих простолюдинов – им только дай повод почесать своим поганым языком.

Барон Буршье поправил черный шаперон, прижал его сзади лямкой к шее и зачем-то перешел на английский. Нисса окончательно перестала понимать то, о чем он говорит. Какие-то слова на простонародном она, конечно, знала, но разуметь со слуха и разговаривать почти не умела. Да и с кем ей было разговаривать на этом странном трескучем языке – с конюхами виндзорскими?

Нисса почти уже подкралась к Роберту Буршье, но в этот момент белобрысый лучник заметил ее маневры и чуть заметно повел головой в ее сторону. Глава миссии резко развернулся в седле и как будто побледнел на мгновение.

- Ваше высочество, опять вы подкрадываетесь со спины! – Барон Буршье жестом отпустил лучника, после чего повернул коня и изучающе посмотрел на принцессу, словно пытаясь понять что-то. – И давно вы уже так стоите здесь?

- А что? – улыбнулась Нисса. – Хотели что-то скрыть от меня?

- Скрыть? Помилуйте, откуда такие мысли?

- А почему вдруг заговорили на простонародном?

- Ах, вы про это, - облегченно выдохнул Роберт Буршье. – Джону так проще понимать меня. Он славный малый, но туговат к языкам. Эй, кто-нибудь! – повернув голову, сердито выкрикнул глава миссии. – Может, мне уже подадут мой арбалет наконец?!

Один из пажей, услышав приказ барона, поспешно затрусил со стороны конюшен, но его опередила племянница Жана де Грайи, крутившаяся неподалеку. С услужливым поклоном протягивая оружие Роберту Буршье, она явно рассчитывала на похвалу за проявленную расторопность. Вместо этого барон, в задумчивости принявший от нее арбалет, вдруг нахмурился и скрипнул зубами с досадой.

Оторопевшая девушка растерянно глядела то на рассерженного барона, то на стоявшую неподалеку Ниссу.

- Дьявол, ну не возвращать же теперь! – махнул, наконец, рукой Роберт Буршье и, тяжело вздохнув, выкрикнул: - Все готовы? Выступаем немедля!

Галдящая толпа у ворот тут же пришла в движение, постепенно вытягиваясь в некое подобие колонны. Вислоухие гончие, радостно крутя жесткими заостренными хвостами, с силой потянули вперед своих псарей.

- Нехорошо, что женщина оружие-то подала, - услышала Нисса перед собой шепот одного из подгонщиков. - Теперь удачи не будет.

- Плюнь и разотри! – спешно ответил ему товарищ. – Накаркаешь еще!

Охотничья процессия, миновав внешние ворота замка, направилась в сторону домов испольщиков, на северо-восток. Шелестящие на ветру ржаные поля сменялись тихими виноградниками, виноградники – поросшими лавандой пустошами, пустоши – таинственно шумящими лесами. Ну душе у Ниссы становилось все светлее, все радостнее – пока они не переехали мост. Простой каменный мост над небольшой речушкой, ничего примечательного. Кроме рассевшихся у дороги нищих с трещотками.

Они всегда ее пугали, эти мерзкие прокаженные, с их отваливающимися кусками плоти, запаршивленной кожей и гниющими глазами, через которые, как говорили врачи, они и сеют свои семена болезни. Проклятое Господом племя, плоды похоти и распутства, зачатые в дни регул или от блудниц. С детства она слышала рассказы о том, что прокаженные, если им чем-то не угодить, могут тайком мазнуть тебя ядовитым выпотом или просто дыхнуть на тебя своим смрадом. Или измазать слизью детскую игрушку, а потом подбросить на дорогу. Потому мать строго-настрого запрещала ей брать в руки незнакомые предметы. А если уж взяла, то тут же бежать мыть руки марсельским мылом.

С другой стороны, в открытую презирать и отталкивать их тоже было нельзя. Ибо проказа есть не только клеймо, но и отметина Божья, знак избранности для особых духовных испытаний. Так говорил ее духовник отец Джеральд. Ведь и сам Спаситель вызывал презрение и отторжение людей, будучи для них Christus quasi leprosus. Отец Джеральд рассказывал странные вещи про какую-то королеву по имени Матильда, которая в своем почитании Господа доходила до того, что омывала и даже целовала язвы прокаженных, втайне от своего мужа. Ниссу передернула от одного только воспоминания об этом. Брр, какая гадость!

- Не нравлюсь я тебе, стало быть? – Хриплый изломанный голос вернул принцессу из мира воспоминаний. Она даже и не заметила, что все это время неотрывно смотрела на сидевшую внизу прокаженную старуху, безобразно раздувшуюся, словно утопленница. Та, видимо, решила, что брезгливое передергивание Ниссы предназначалось именно ей.

Нисса продолжала молча смотреть на обезображенные ноздри старухи, ее редкие слипшиеся волосы на покрытом пятнами черепе, слюнявый беззубый рот с распухшими деснами. Затем резко отвернулась, приказав скакавшему рядом Эмери де Виру бросить прокаженным немного монет. Все-таки прав был отец, что изгнал их из Лондона два года назад. Слишком много позволяют себе эти полусгнившие похотливцы. Да и неизвестно еще, кто из них настоящий прокаженный, а кто – вор или убийца, затесавшийся в их бродячую компашку.

- Не стоило Вашему высочеству смотреть на этих попрошаек, - послышался сзади голос Эмери де Вира. – Читал я в книге Гилберта Англичанина, что при взгляде на прокаженного образ болезни может впечататься в глаз смотрящего, после чего растечься по венам.

- Мессир сотник, видимо, запамятовал, что леди Джоанна – не обычная простолюдинка, а особа королевской крови. – Менестрель Граций и здесь не удержался, чтобы не возразить своему недоброжелателю. – И уж кому-кому, а не ей бояться морбозных печатей. Напротив, любой знак во внешнем мире может стать ключом, открывающим двери мира внутреннего. Даже та безобразная прокаженная, мимо которой мы только что проехали. Как писал Алан Лилльский, все творения этого мира суть зеркала, в которых мы можем разглядеть отражения нашей жизни и нашей судьбы...

Неприятная встреча лишь ненадолго подпортила настроение Ниссы. Чуть приподнявшись в высоких стременах, она решительно пришпорила своего игреневого скакуна и быстро помчалась вперед, отрываясь от головы процессии.

***

Через пару миль пикер* вывел охотников на след. Затем, отобрав из десятка гасконских гончих самую крупную и опытную, тут же рванул вслед за ней по пролеску, иногда молча указывая скакавшему сзади барону Буршье на оставленные зверем заломы и ошметки «бархата» с рогов, свисавшие с веток деревьев.

* Старший выжлятник.

- С утра к солонцу ходил. Теперь у воды ищи его. Да и солнце скоро разойдется. Как пить дать, к воде пойдет, - седой усатый пикер разговаривал как будто сам с собой, вполголоса и слегка пришепетывая.

Еще через милю гончая привела их к небольшой речушке, тихо журчавшей среди старых вязов и лещин. Пикер приказал своим выжлятникам дожидаться здесь, угомонив собак.

- А если подкрасться у воды? Ветер-то вроде на нас, - поглаживая бороду, предложил барон Буршье.

- И я об том же думаю, - кивнул головой пикер. – Можно попробовать.

- Ваше высочество, не хотите разведать с нами? – учтиво поинтересовался старый барон.

- Что за вопросы? Разумеется, хочу! - спрыгивая с коня, ответила Нисса.

Пройдя пару сотен шагов вдоль берега речушки, они вышли на небольшой пустырь, поросший высокими кустами можжевельника. Терпкий дегтярный запах плыл по утренней прохладе, прошитой тонким солнечным светом. В высоком лазоревом небе беззаботно кувыркалась пара заливистых славок.

- Выше высочество! - послышался по правую руку возбужденный шепот барона Буршье. - Скорее сюда! Смотрите!

Нисса повернула голову туда, куда указывала рука старого барона. Там, в полусотне шагов от них, почти касаясь водной ряби огромными кустистыми рогами, жадно пил из реки ослепительно белый олень. Нисса едва не вскрикнула от изумления. Впервые она видела такое чудо. Почти как в тех сказках, что рассказывали ей кормилицы в далеком детстве. Обычных оленей ей приходилось видеть не раз, и даже стрелять по ним – но чтобы белый, без единого пятнышка!

- Не желаете испытать удачу, леди Джоанна? – еще тише прошептал барон Буршье. - Далековато отсюда, но попасть можно.

Нисса молча кивнула, стараясь не выказывать охватившего ее волнения.

- Джон, а ну-ка подай нам лук Ее Величества!

Бесшумно подкравшийся сзади белобрысый лучник протянул Ниссе небольшой охотничий лук, когда-то сделанный специально для нее и привезенный из Англии вместе с приданым. Но сейчас он вдруг показался ей детской игрушкой. Разве достоин тот сказочный олень быть подраненным из подобного недолука?

Возвращая обратно несерьезное оружие, Нисса поджала губы и не терпящим возражений голосом приказала белобрысому лучнику:

- Дай твой!

Тот, насилу сдержав скептическую гримасу, перевел вопросительный взгляд на барона Буршье.

- Вы уверены, леди Джоанна? – обеспокоенно спросил глава миссии. – Не слишком ли он будет тяжел для вас?

- Вы думаете, барон, я никогда не стреляла из настоящего лука? – надменно изогнув бровь, возмутилась Нисса и, повернувшись к белобрысому, с раздражением бросила: - Давай уже!

Джон молча ей протянул свой лук. Ловко выбрав стрелу из кожаного колчана, Нисса насадила ее на тетиву, без особого труда подвела правую руку к щеке и быстро прицелилась.

- Ну же! Не держите долго! – словно издалека донесся взволнованный шепот барона Буршье.

Однако тут произошло то, чего не ожидала ни сама Нисса, ни смотревшие на нее приближенные. Кисть правой руки резко подломилась, вырвавшаяся тетива глухо стукнула о дерево, изящно оперенная стрела унеслась куда-то вдаль, словно слепая. Белый олень испуганно вздрогнул, отскочил назад и нервно повернул голову, вглядываясь в лесную чащу. Затем сделал пару могучих прыжков и скрылся за деревьями.

- Вот дьявол! – не удержалась Нисса. – Заколдованный он, что ли? Быстрее к псарям!

Как ни была она раздосадована своей необъяснимой оплошностью, но все же успела заметить краем глаза, как многозначительно переглянулись между собой барон Буршье и белобрысый лучник. И в этом переглядывании не было снисходительной усмешки; взгляд лучника, и без того понурый, словно стал еще печальнее, как будто увидел нечто неизбежное: «Я же говорил».

Вернувшись к выжлятникам, пикер быстро принялся распределять собак: тех, что покрепче и попаратее – в первую голову, неопытных и мороватых – в резерв. Вскоре охотники уже были на берегу речушки, там, где совсем недавно утолял свою жажду белый олень. Назвав гончих на след, пикер снял с пояса вощеный рог, протрубил длинное «слово» и дал знак спускать собак. Истомившиеся ожиданием гончие радостно взвыли и стремительно ушли в полаз. Конные охотники и пешие псари спешно последовали за ними.

«Странно, что никто из наших его допрежь не видел», доносились до Ниссы обрывки фраз пикера, объяснявшего что-то барону Буршье. «И крестьяне тутошние ничего не сказывали. Наверняка не местовой, набеглый, из недавнишних». «А вышли на него как?» «Солонец подложили, он к солонцу и пришел».

Гон по взбудному следу продолжался недолго. Вскоре изменившийся лай собак возвестил о том, что первая партия выжлецов упала добыче на хвост. Нисса подстегнула своего игреневого скакуна, чтобы вырваться вперед и рассмотреть самое интересное: как будут гнать по зрячему.

Резкие звуки рогов, порсканье выжлятников, разноголосый лай гончих то здесь, то там, топот копыт, треск ломаемых веток, шум ветра в кронах деревьев – все смешалось в стремительном азарте охоты. Невыразимое чувство все сильнее охватывало Ниссу, несравнимое ни с чем: ни с лучшими винами Бордо, ни с яствами королевских пиров. Ей вдруг захотелось петь, кричать, улюлюкать, взлететь до небес, совершить какое-нибудь безумство. Неведомая сила все сильнее наполняла тело и душу пьянящим ощущением всемогущества.

До оленя оставалось совсем немного, не более одного полета стрелы. Но в этот момент пролесок закончился, и белоснежный красавец вырвался в открытое поле. И тут же начал уходить в отрыв, стараясь держаться по ветру, чтобы слышать преследующих его собак. Видя, что гасконские гончие начали выдыхаться и отставать, выжлятники спустили борзых.

У кромки поля олень неожиданно сменил направление и помчался на восток. «Что он задумал?» услышал Нисса голос барона Буршье. «Хитрый, дьявол!» отвечал ему седоусый пикер. «Наверняка решил воду бить. К речке стремит, по всему».

Белый олень окончательно оторвался от преследователей и скрылся в очередном пролеске. Лишь фигурный лай борзых вдалеке сообщал о том, что полаз по-прежнему продолжается. Хотя перемолчки становились все чаще и продолжительнее.

Когда Нисса, вместе с пикером, бароном Буршье и еще несколькими охотниками миновали пролесок, их взору предстала лишь кучка борзых, растерянно бродивших вдоль берега небольшой речушки.

- Скололись, - равнодушно бросил пикер. - Да и немудрено.

- И куда теперь? На ту сторону? – с досадой спросила Нисса.

- Наверняка сделает кольцо по воде, - словно не слыша вопроса, продолжил рассуждать пикер. - Но мы тоже не вчера родились. Вопрос лишь, куда: вверх или вниз? Что скажешь, Репейка?

Осенистая* гасконская гончая, как будто понимая, о чем ее спрашивают, возбужденно замахала хвостом и заурчала низким башуром.

* Опытная, отработавшая много осеней в поле.

- Вот и я так думаю, – поглаживая мокрую пятнистую псовину, приобретшую на солнце голубоватый оттенок, удовлетворенно кивнул пикер. – Попробуем вниз по течению. Тем более, у олешков там лежбища.

- И что? – с недоумением спросила Нисса.

- Следующая уловка. Если с водой нас не проведет, подсунет нам сменника.

- Как это?

- А так. Найдет оленя послабее, подымет его рогами с лежки и наставит на свой след. А сам на место согнанного приляжет и затаится. Собаки мимо и пройдут, гонясь за сменником. Но мы-то знаем эти хитрости, правда, Репейка? Вались! – хлопая гончую по спине, вдруг выкрикнул пикер.

Репейка, опустив щипец к земле, молча рванула вдоль поросшего осокой берега. Не сразу, но ей все-таки удалось взять след. Доносчивый башур из глубины леса сообщил седоусому пикеру, что его любимица ушла в глубокий полаз. Теперь главное - не потерять ее.

Чем выше поднималось солнце, тем реже и глуше звучали охотничьи рога; лай собак постепенно стихал, рассыпавшиеся по лесу выжлятники не столько преследовали зверя, сколько пытались подбить стаю до подобрать отставших. Нисса и не заметила, как их осталось четверо: она, барон Буршье, седоусый пикер и белобрысый лучник Джон, вязкости которого могла бы позавидовать и сама Репейка, продолжавшая преследовать зверя где-то в глубине леса. Вот только какого зверя? Может, она давно уже скололась и гонит теперь сменника? Или вообще сбилась на косулю или какую-нибудь мелочь? Вряд ли, конечно – но и опытные гончие, бывает, дают осечку.

- Молодец, Репейка! - обрадованно воскликнул пикер, услышав изменившийся лай гончей. - Дожала все-таки. Ну что, лесной король, чем еще удивишь?

Через пару миль скачки по лесу они, наконец, догнали свою полазистую выжловку, с неутомимым остервенением преследовавшую белоснежного оленя. Хотя сейчас он уже не выглядел столь величественно, как прежде: измаранный в грязи, с поникшей головой и мокрой подбрюшиной, стомелый, даже осунувшийся как будто.

- Недолго тебе осталось, голубчик! - возбужденно потирая руки, произнес пикер и, обращаясь к барону Буршье, добавил: – Теперь ваша очередь, мессир. Репейка свою работу сделала.

Белый олень в очередной раз скрылся за деревьями. Всадники медленно, но неотвратимо нагоняли вымотанное животное. И в тот момент заливистый лай Репейки неожиданно прервался.

Выскочив на прогалину, охотники увидели уставшую гончую, в недоумении ходившую по кругу, словно заблудившись в невидимом лабиринте следов. Почуяв хозяина, Репейка подняла на него умные глаза и недоуменно тявкнула, как будто жалуясь на жестокую несправедливость жизни.

- Что с ней? – спросил барон Буршье у пикера.

Тот ничего не ответил, лишь молча и сосредоточенно разглядывал заломленную веточку вяза. Заломленную его же собственной рукой в начале охоты.

- Мы ведь здесь уже были, да? – догадалась Нисса. – Он привел нас в начало?

- Хуже, - с досадой обронил пикер. – Он решил устроить нам урвари.

- Что это?

- Ветвящийся след, путаница из следов. Последний довод в нашем споре. Ну давай же, Репейка, не подведи!

Но гончая по-прежнему продолжала наматывать круги по поляне, пытаясь распутать оставленную оленем загадку.

- Давай же, родная, давай! Уйдет ведь! – едва не плакал от досады пожилой седоволосый пикер. – Ну напрягись еще разик, прошу тебя!

«Тру, тру-ру-ру!» Охотничий рог неожиданно протрубил где-то совсем рядом, не далее чем в полумиле.

- Он там! – воскликнул пикер. – Кто-то перевидел его!

- И что будем делать? – в задумчивости спросил барон Буршье.

- Давайте вы туда, на звук, а мы с Репейкой закончим здесь и догоним. Ну не может такого быть, чтобы она не справилась!*

* Справиться – зд. «снова взять след».

Не дожидаясь решения барона, Нисса первой развернула коня и во весь опор помчалась в заросли лещины. Снова послышался резкий звук рога, на этот раз как будто правее. Бархатные листья мягко хлестали по рукам, прилипчивая паутина назойливо лезла в лицо. Сзади, на небольшом отдалении, слышался тяжелый стук копыт и треск сухих веток.

И тут вдруг она увидела его - прямо перед собой, в паре десятков шагов. Белый олень недвижно стоял у старого вяза и, не отрываясь, смотрел на свою преследовательницу. По ровному дыханию зверя было совсем не похоже, что он только что проскакал многие мили, всеми правдами и неправдами пытаясь уйти от погони. И ведь почти ушел. Если бы не счастливая случайность. Все-таки глупость все эти приметы.

- Ваш выстрел, леди Джоанна, - подъехавший сзади белобрысый лучник протянул ей свой тисовый лук, сам же, выхватив из-за спины короткое копье, изготовился для страхующего броска. Барона Буршье поблизости не было видно – видимо, отстал или заплутал во время погони.

Нисса не спеша взяла в руки лук, наложила стрелу. Белый олень даже не пытался сбежать – видимо, вконец обессилевший – лишь спокойно, с тихой грустью смотрел на приближавшуюся смерть. Натянутая тетива коснулась щеки, железный наконечник накрыл печальный олений глаз. На этот раз она точно не промахнется.

И не промахнулась бы – если бы в этот миг из зарослей лещины не донесся безумный дикий рев. Нисса вздрогнула и развернула стрелу на шум. Черно-бурая мохнатая громадина с визгом вылетела на поляну и с невообразимой скоростью понеслась прямо на нее, целя в брюхо коня оттопыренными клыками длиной с хороший кинжал. Выпущенная стрела, переломившись словно щепка, отскочила от щетинистого лба, не причинив чудовищу никакого вреда. Через мгновение девушка сообразила, что это был не более чем гигантский кабан – но это запоздалое знание не спасло бы ее ноги от острых костяных ножей.

Если бы не белобрысый лучник, в последний момент преградивший путь кабану своей серой кобылкой. Нисса не видела, как обезумевший вепрь вспорол лошадиное брюхо – ее игреневый скакун, испуганно заржав, что есть мочи понесся в лес, не обращая внимание ни на шпоры, ни на натянутые удила. Лишь в самый последний момент, повернув голову, она успела увидеть, как падает на землю смертельно раненная лошадь лучника Джона и как он сам, чудом выскочив из седла и отпрыгнув в сторону, достает из голенища длинный нож.

Толстая сосновая ветка возникла перед глазами внезапно и слишком быстро. Тупой удар, резкая боль – и темнота. Сразу исчезло все: и истошно визжащий кабан, и предсмертный храп окровавленной лошади, и насмешливый взгляд белого оленя. Осталась лишь тишина и тихое позвякивание ледяных иголок где-то там, в вышине.

Сколько она провела так, без сознания – бог знает. Может, пару часов, может, несколько мгновений. Очнулась Нисса оттого, что услышала голоса. Куда затащил ее перепуганный конь – непонятно: какой-то лес, похожий на тот, где она только что охотилась. Голоса слышались совсем рядом, возбужденные, перемежающиеся глухими постукиваниями и негромкими восклицаниями. Может, это охотники все же добрались до оленя и теперь делят его тушу, раздавая первую долю собакам?

Держась рукой за лоб и морщась от боли, Нисса выехала на небольшую поляну. Странное зрелище предстало перед ней: коротко бритый мужчина в красно-черной партированной котте раздраженно махал руками, костеря двоих других, стоявших перед ним в стойке с деревянными мечами наизготове. Чуть в отдалении сидели еще двое: один лысоватый, с аккуратной стрелкой усов, хитрым прищуром глаз и богато отделанным мечом в руках, другой – огромный здоровяк с мясистым носом на добродушном лице.

При ее появлении странные люди на поляне тотчас же умолкли и с изумлением уставились на выехавшую из леса девушку.

- Вы кто? – только и нашла что спросить Нисса.

- Интересный вопрос, - неспешно поднимаясь с бревна и сдвигая меч вбок, с усмешкой произнес усатый.

Свиток 22

Часть 3

Арно де Серволь придирчиво разглядывал незнакомку: скромное серо-зеленое платье, богатая сбруя на игреневом скакуне, странный полуигрушечный лук, выглядывавший из-за спины. Темно-русые локоны, отливавшие на солнце яркой медью, прикрывали испачканный кровью лоб.

- Юная дама поранилась? – подходя ближе, мягким вкрадчивым голосом спросил Арно.

Нисса ничего не ответила, лишь с недоверием продолжила смотреть на обступивших ее лесных бродяг.

- Э, да она, похоже, втюрилась в Твое Преподобие! - послышался грубый смех Аррамона, выходящего из кустов с заряженным арбалетом в руках.

- Опусти оружие, Аррамон, - повелел ему Арно. – Ты напугаешь нашу гостью. Что она подумает о наших манерах?

- Гостью! – скептически хмыкнул кузнец, перенацеливая арбалет на стоявшего рядом Мартена. – Твоя, что ли, подружка? Почто скрывал от нас такой зумруд?

- Отстать, придурошный, - Мартен лениво отвел рукой наставленное на него оружие.

- Чуть посерьезнее, мессиры! – нахмурился Арно. - Не хватало еще, чтобы вы тут продырявили ваши драгоценные брюшки. Кто так встречает благородных дам?

- А она благородная? – недоверчиво скривился Аррамон, рассматривая исцарапанный лоб девушки и порванное на плече платье. – Да у ней конь благороднее будет!

- Юная дама понимает наш язык? – поворачиваясь к Ниссе, вежливо спросил Арно.

Девушка молча кивнула.

- Могу я предложить даме руку, дабы помочь ей спуститься с коня? – Круглое лицо Арно де Серволя просто сочилось учтивостью.

Взгляд Ниссы чуть заметно дернулся, как будто подыскивая пути для отступления.

- Юная дама напрасно тревожится, мы не причиним ей никакого вреда, – еще шире улыбнулся Арно. - Так ведь, мессиры? Мы просто хотим пригласить ее к нашему столу...

- А у нас есть стол? Поимей меня Господь! – гоготнул Аррамон. – Мартен, это не ты ли, часом? Наш стол из неотесанных досок?

- Брат мой Аррамон, будь так любезен, захлопни свою говорливую варежку! – рассердился Арно, и снова оборачиваясь к Ниссе, продолжил: – Пригласить к нашему скромному столу, дабы узнать, чем мы обязаны Господу за нежданно явленную им милость, ниспославшую нам в этой дикой глуши, аки купину на горе Синайской, столь очаровательное и милейшее создание...

- Ох ты ж мать моя ежиха! – не удержавшись, прыснул со смеху Аррамон. – Всё, молчу, молчу!

Поняв, что ей не отвертеться от назойливых приглашений, Нисса отдала поводья Арно и с достоинством спрыгнула на землю.

- Я была бы вам крайне признательна, мессиры, если бы вы сопроводили меня до замка Бенож, - стараясь не выказывать волнения в голосе, с расстановкой произнесла Нисса.

Арно с интересом, как будто по-новому, посмотрел на незнакомку.

- Судя по выговору, вы прибыли к нам с севера, юная леди? Откуда, осмелюсь спросить? Из Англии? Из Нормандии? Из Эно?

- Мне бы не хотелось слишком подробно распространяться о моей скромной персоне, – уклонилась от ответа Нисса. – Да и вряд ли вам что-нибудь скажет название тех мест, где мне довелось появиться на свет.

- Но, может быть, вы хотя бы назовете свое имя? – не отставал Арно.

- Имя? Отчего ж. Близкие называют меня Нисса.

- Нисса? – удивленно изогнул бровь Арно де Серволь. – Что-то не припомню такого имени в наших святцах.

- И тем не менее. Со своей стороны, позволю заметить мессиру, что первому полагается представляться мужчине.

- О, да простит меня, невежу, благородная Нисса! Моего доброго батюшку угораздило назвать меня славным именем Арно.

- Ваши друзья назвали вас Преподобным – однако я не вижу у вас тонзуры?

- Мои друзья очень часто и очень неумно шутят, милая леди. Право, не стоит обращать внимание на их несвязный вздор.

- Хорошо, последую вашему совету. Так когда вы сможете выделить мне провожатого? По правде сказать, мне бы хотелось видеть в этом качестве вас, мессир. Полагаю, излишне будет упоминать, что моя семья достойно вознаградит вас за помощь.

- Нисколько не сомневаюсь в этом.

- Так когда?

- Как только мы дождемся еще одного нашего друга.

- И кто же такой этот ваш друг, что вы обязательно должны дожидаться его? Ваш сюзерен?

- Сюзерен? Что Вы, юная леди! Просто старый друг, который может дать мне добрый совет.

- И этот совет не может подождать до вечера? Признаться, я с самого утра ничего не ела.

- Это дело поправимое. К сожалению, нас не известили о вашем прибытии, поэтому мы не имели возможности собрать стол заранее. Но мои расторопные друзья мигом это исправят, - со значением посмотрел Арно на Мартена и Керре.

Первый тут же направился к мешкам с припасами, леонец же, недоверчиво косясь на Ниссу, приблизился к Арно и с недовольным видом зашептал ему на ухо:

- Ты что задумал, Арно? Зачем нам кормить всяких приблудных? Пусть прыгает на своего коня и чешет дальше. Сама найдет свой Бенож, не маленькая.

- Узко мыслишь, амиго мио. Разве тебе не интересно узнать, кто она такая и как здесь оказалась? К тому же, когда еще тебе доведется побывать в обществе благородных девиц? Так что carpe diem*.

* Лат. «лови день» в смысле «лови момент», «пользуйся благоприятной возможностью».

- И долго нам тут вокруг нее плясать?

- Я не узнаю тебя, Керре! Никто не заставляет тебя плясать. Можешь вообще пойти поискать своего друга Гастона. Тем более, что он нам сейчас нужен как никогда.

- Чего его искать? Натрахается и сам придет.

- Все-таки охмурил он свою служанку – или кто там у него завелся?

- Наверное. Если не врет.

Пока Арно перешептывался с Керре, Иоганн картинно взял Ниссу под руку и торжественно, с нарочитой учтивостью сопроводил до кострища. Затем, достав из мешка свой чистенький пурпуэн, разложил его на бревне – там, где только что сидел Арно. Бидо Дюбуа, все это время молча наблюдавший за происходящим, поспешно сдвинулся на пару футов, не то из вежливости, не то ли застеснявшись запаха своего давно не мытого тела.

Арно тем временем, проходя мимо Аррамона, вполголоса бросил:

- Следи в оба, чтобы она не приближалась к коням. А лучше вообще отведи их подальше в лес.

Аррамон, довольно осклабившись, молча кивнул. Арно с подозрением поднял взгляд на кузнеца. «Похоже, наш велинский шаматон подумал себе что-то не то».

- Смотрите, кошка! – вдруг послышался из-за спины Арно восторженный детский возглас. С изумлением обернувшись, он понял, что тонкий детский голос принадлежал той самой девушке, которая только что с преувеличенным достоинством и чопорностью пыталась изображать из себя взрослую даму.

- Это генетта, - выходя из-за кустов крушины, усталым голосом произнес Рослав.

- Генетта? Странное имя, – удивилась Нисса.

- Это не имя, это... – Рослав замялся, припоминая нужное слово.

- Название, - подсказал ему Арно. – Родовое имя.

- Вы шутите? – недоверчиво покосилась на него девушка. – Эта кошка столь знатная, что у ней есть родовое имя?

- Да нет, не в этом смысле, - нахмурился Арно. – Генетта – это универсалия, общее понятие. Юная дама разумеет, что такое универсалии?

- Юная дама разумеет в этом поболе вашего, мессир! - надменно фыркнула Нисса. – Известно ли вам о трех видах универсалий?

- О да, мне доводилось читать труды Фомы Аквината, - снисходительно улыбнувшись, кивнул Арно. – Равно как и Порфирия, справедливо указавшего в своем «Введении» к «Категориям» Аристотеля, что вопрос об универсалиях есть дело чрезвычайной глубины. Но мне пока не доводилось встречать юных дам, чьи родители были бы столь высокорожденны или богаты, что не пожалели звонких монет на обучение своей дочери премудростям диалектики, абсолютно непригодным ни в замужестве, ни в монастырском тихожитии.

Нисса ничего не ответила, лишь с досадой закусила губу. Затем, меняя тему разговора, обратилась к Рославу:

- Эта кош... эта генетта не укусит меня, если я чуточку поглажу ее по спине?

- Если догонишь, - пожал плечами тот. – Только она не дастся.

- Киса! – поднявшись с бревна, Нисса принялась осторожно подбираться к генетте. - Иди сюда, мими!

Зверек, с удивлением глядя на крадущуюся к нему девушку, размеренно шевелил ушами. Затем, громко чихнув, стремительно подбежал к Ниссе и запрыгнул к ней на руку. Ошеломленный Рослав смешно выпучил глаза и пробормотал что-то на своем непонятном языке.

- Ну что, убедился? – с торжествующим видом воскликнула Нисса.

- Это потому, что ты сбилась с пути. Он чувствует.

- Сам ты сбился с пути. Просто я нравлюсь ему. У нас в Вин... в нашем доме тоже была кошка, рыженькая такая, на всех фырчала, только мне в руки давалась. А что это за язык, на котором ты только что говорил? Как будто не похож на гасконский.

- Не похож. Он из дальних краев.

- Правда? А откуда? Расскажи!

- Да что рассказывать... Если долго идти на восход, то так и придешь.

- Так ты из царства пресвитера Иоанна? - восхищенно протянула Нисса. – Не может быть!

- Ну, не так долго, - улыбнулся Рослав. – От нас до Индийского царства еще многие месяцы пути. Если не годы.

- А оно правда существует?

- Поди ж знай. Кто что говорит. Мне один монгол сказывал, что да.

- Монгол? Что за монгол? Где ты его нашел?

- Писарь полубезумный, суруксут по-ихнему. Прибился как-то к нашей стоянке. Давно это было. Много всяких небылиц наговорил, поди разбери.

- А правду говорят, что люди там до пятнадцати ярдов вырастают?

- В книжках такое пишут, да. И что трепятцы там живут, и шестирукие...

- Что еще за трепятцы? – заинтересовалась Нисса.

- Трехногие, по-вашему. А еще – полупсовцы, персеустцы, скотоножцы и прочие. А также много животины диковинной: слонови, дремедары, коркодилы, велбуди...

- Нашел наконец-то сказочник наш, кому байки свои впаривать, - усмехнулся Аррамон, обращаясь к стоявшему рядом Арно. Тот в ответ лишь неопределенно качнул головой, продолжая прислушиваться к разговору Рослава и незнакомки.

- А главный ваш – он тоже из тех мест? – продолжала допытываться Нисса у Рослава.

- Арно? Нет, он отсюда откуда-то.

- Гасконец?

- Не знаю я, сама у него спроси.

- А чем вы тут занимаетесь?

- Хворь городскую пережидаем.

- А переждете – что станете делать?

- Экая ты упористая! Голова уже гудит от твоих вопросов. – Разморенный жарой Рослав устало поднялся и зашагал прочь. – Цурика мне верни.

- Разве я держу его? – улыбнулась Нисса, почесывая зверька, крутившегося возле ее ног.

Освободившееся место Рослава уже собирался занять шваб Иоганн, но тут как раз подоспел Мартен, держа в руках некое подобие траншуара, с разложенными на нем жареными крылышками, кольцами фиолетовой моркови и пучками зелени. Вслед за Мартеном подошел и Керре, таща в руке большую плетеную бутыль вина. Нисса, не дожидаясь приглашения, тут же набросилась на курицу, брезгливо отодвигая в сторону ломтики лука, подвядшую спаржу и листья перезрелого щавеля.

- Если бы юная леди задержалась у нас чуть подольше, - подходя к Ниссе, вкрадчиво произнес Арно, - мы бы угостили ее блюдами, более подобающими ее благородному происхождению. В вашем доме, о котором вы упоминали, вы ведь наверняка привыкли к более изысканным яствам?

- Родители мои воспитывали меня в простоте, строго порицая излишества в пище.

- И совершенно разумно. Но я говорю не про излишества, а про характер тех яств. Ибо как крестьянскому желудку не полезны изысканные блюда, так и утонченному желудку благороднорожденного может навредить грубый крестьянский суп.

- Благодарю, мессир, за заботу о моем желудке. Но, право, я не настолько благородного рождения, чтобы навредить себе одним приемом вилланской пищи. К тому же, я полагаю, мы с вами примерно равны в благородстве наших корней. Хоть вы и не назвали своего фамильного имени.

- Разве? Арно де Требон, к вашим услугам.

- Нисса де ля Мот, к вашим, - чуть замешкавшись, ответила Нисса.

- Знавал я одну даму де ля Мот, по имени Жеанна. Не ваша ли сродственница?

- Среди моей родни уж наверняка найдется с десяток Жеанн. Ибо расхожесть сего имени в наших краях граничит с сумасбродством. Как, думаю, и в ваших.

- Справедливое наблюдение. Однако, я смотрю, вы весьма живо расправились с куриными крылышками. Для юной леди довольно бойкий аппетит. Разрешите угостить вас вином? Если, конечно, вы не слишком строго блюдете пятницу. Хотя, судя по крылышкам – не слишком.

Нисса молча кивнула головой.

- Какое вино предпочитает юная леди? Руссильонский гренаш, мальвазию, греческий мускателлум, португальское мюскаде, белые вина Шампани? Или, может, ей больше по душе крепкое темное пиво?

- Можно подумать, они все припрятаны у вас под кустом! – звонко рассмеялась Нисса.

- А если и так? – расплылся в улыбке Арно.

- Тогда я предпочла бы глоток медокского кларета, - с изящным наклоном головы ответила девушка.

- Всецело поддерживаю ваш выбор, - пристально глядя на собеседницу, кивнул Арно. - Если бы я родился на берегах Альбиона, я бы тоже все прочим винам предпочитал бордоские.

Зеленые глаза Ниссы на мгновение подернула тень невольного испуга. Разумеется, не ускользнувшего от цепкого взгляда Арно.

- И с чего это вы решили, что я родилась на берегах Альбиона? – пытаясь изобразить улыбку, спросила Нисса.

- Это было несложно. Во-первых, выговор. Явно откуда-то с севера. Нормандия, Фландрия, Эно – или Британия. Во-вторых, внешность. Тоже откуда-то из тех мест.

- А, может, я из Бретани?

- Не может. Бретонский выговор я знаю. В-третьих, почти все бордоские вина плывут в Англию и Фландрию. Ну и в-четвертых, только англичане называют кларетом наш добрый клэре. In vino veritas*, как всегда, - добавил, усмехаясь, Арно.

* Лат. «истина в вине».

- Ну хорошо, допустим, я и вправду родилась в Англии, – складывая руки на груди, ответила Нисса. - И что же из этого следует?

- Как мне уже сообщили мои друзья, замок Бенож принадлежит семье де Грайи. Либо самому капталю, либо его родителям. По всему получается, вы приходитесь сиру Жану английской родственницей, которая зачем-то пытается это скрыть. Зачем же, юная леди? Я надеюсь, вы позволите не называть вас дамой де ла Мот? Ибо вы наверняка только что придумали это фамильное имя.

- Как и вы, мессир Требон, - с вызовом ответила Нисса.

- А вы не по годам проницательны! – неожиданно рассмеялся Арно. - Вот и славно, обойдемся без высокопарных расшаркиваний. Имя Нисса тоже выдуманное?

- А я обязана давать вам в этом отчет? – в зеленых глазах Ниссы загорелся злой огонек.

- Разумеется, нет. Но зачем же сразу ронять забрало? Мы ведь просто беседуем, как добрые друзья.

- У меня отчего-то пропало желание продолжать нашу беседу, - сухо ответила Нисса. – И я с нетерпением жду момента, когда вы уже, наконец, сопроводите меня к моей семье.

Арно молча продолжал рассматривать девушку, не произнося ни слова, как будто взвешивая все «за» и «против».

- И кто это здесь без меня трапезничать вздумал? – послышался вдалеке недовольный голос Гастона.

- О, да у нас здесь гостья! – голос тулузца тут же превратился из брюзжащего в елейно-приторный. – Доброго дня, юная дама, чем обязаны столь нежданной радостью?

- Заждались мы тебя, наш празднобродный друг, - поднимаясь с бревна, произнес Арно. – Отойдем-ка на пару слов, пошепчемся о делах наших скромных.

Нисса с тревогой во взгляде проводила новоприбывшего бродягу.

- Пусть медокского кларета у нас и нет, - пытаясь выглядеть галантным, с легким поклоном произнес Керре, приподнимая плетеную бутылку, - но есть местное белое. Не соблаговолит ли юная дама отведать?

Нисса, не оборачиваясь, кивнула, продолжая напряженно вслушиваться в разговор Арно и Гастона. Напрасно: за ветром и шелестом листьев невозможно было расслышать почти ничего.

Свиток 23

- Кто это, Арно? – удивленно прошептал Гастон, после того как они отошли подальше.

- Это я у тебя хотел спросить.

- В смысле?

- Ты же вроде нашел себе подружку из замка Бенож? Керре говорил.

- Ну как сказать «из замка». Скорее, с мызы соседней.

- Неважно. Что она при замке делает?

- Прислуживает вроде. А нет, прачкой, просто сейчас в прислугу определили.

- Почему?

- Почем я знаю. Вроде как гости к ним приехали.

- Что за гости?

- Да мне-то откуда знать! Что нам, заняться больше нечем, кроме как гостей обсуждать? Хотя постой! – вдруг хлопнул себя по лбу Гастон, затем, нахмурив брови, недоверчиво посмотрел на приятеля. – Да ладно!

- Что «ладно»? – насторожился Арно.

- Мы, когда уже с Боной... Ну, короче, когда все дела поделали – прибежала тут подружка ее, стала звать из-за двери. Кричала, чтобы Бона в замок быстрее шла, что там у них какая-то юная госпожа пропала на охоте. В общем, собирают всех. Так это что - она, что ли?

- Туго соображаешь, брат Гастон, - кивнул Арно. – Но меня не это интересует. Я думал, ты мне расскажешь, что это за юная госпожа, чья родственница – ну и все такое.

- Да на что оно тебе? Слушай, так если мы вернем ее в Бенож, нам ведь наверняка благодарность отсыплется? – изобразив пальцами круглую монету, заметно оживился Гастон.

- Может, и отсыплется. А может, спасибом отделяются. Или по шее надают да вышвырнут вон. Или вообще схватят как бродяг. Меня лично такая неопределенность не устраивает.

- И что же ты задумал? Ведь по глазам вижу, что задумал?

- Я думаю, хватит уже ждать милостей от господ, пора самим становиться господами.

- Ты что, жениться на ней собрался? – с недоверием вытянул лицо Гастон.

- Нельзя мне жениться, брат, никак нельзя, - сокрушенно покачал головой Арно, приобнимая приятеля за плечи. - Друзья у меня слабоумные на попечении, пропадут ведь без меня, горемыки.

- Да я серьезно! - отстранился тулузец. – Как ты еще землю получишь, если не жениться? Или снова хочешь через грамоты попробовать? Так тут тебе не Париж!

- Все проще, мой сообразительный друг. Мы вернем нашу гостью по назначению, в лоно семьи, в целости и сугубой сохранности. Просто на своих условиях.

- Ты что, хочешь за нее выкуп потребовать? Но мы ведь даже не знаем, кто она такая?

- А для этого Господь даровал нам разум и язык. Хотя некоторым, кажется, только язык.

- Ну не знаю... Сомнительно как-то всё это.

- То есть ты против?

- Ну не то чтобы... – в нерешительности замялся Гастон. – Монеты, конечно, вещь хорошая, но и вот так вот, не зная броду...

- Хорошо, - ненадолго задумался Арно. - Тогда у меня к тебе просьба. Поди к нашей гостье, развлеки ее учтивой беседой, а попутно шепни всем нашим, чтобы шли сюда. Сдюжишь?

Вскоре, один за другим, шестеро бродяг подтянулись к старому дубу, где расположился их предводитель, картинно опершись на свой Фламберж, поблескивавший на солнце гранатовыми глазами драконов. Обрисовав ситуацию и вкратце описав свою задумку, Арно де Серволь внимательно оглядел собравшихся и, подняв руку, объявил:

- Долго рассусоливать не будем. Кто одобряет мое предприятие, пусть подойдет ко мне. Кто не одобряет – пусть остается на месте. Dixi.

Первым шаг вперед сделал Аррамон. За ним, вздохнув, выступил Бидо. Остальные четверо остались стоять.

- Трое «за», четверо «против» - так? – с досадой заключил Арно.

- Не так, - раздался шероховатый голос шваба. – Я в вашей societas человек сторонний. Я не вотирую.

- Хорошо, - кивнул Арно. – Тогда трое против троих.

- А тартарина мы почему считаем? – возмущенно выкрикнул Аррамон. - Он же тоже вроде как сторонний? Давайте еще кошку его считать!

Арно долго сверлил взглядом Рослава, втайне надеясь, что тот переменит свое решение. Но тот даже глазом не повел в ответ.

- Не решай за него, Аррамон, - бросил, наконец, Арно. - Пока что он с нами. А ты, Мартен?

- Извини, Арно, но мне кажется, что ты совершаешь ошибку.

- Трус! – со злостью выкрикнул Аррамон. Мартен лишь молча пожал плечами, всем своим видом показывая, что его не переубедить.

- А ты, Керре? Ты тоже думаешь, что я совершаю ошибку?

Леонец, поеживаясь и отводя взгляд, вполголоса буркнул:

- Не знаю я. – Затем, помолчав, добавил: - А что Гастон? Он что говорит?

- В отличие от тебя, он более смел в поступках, - презрительно скривив губы, ответил Арно.

- Это он-то смел?! – вдруг взорвался Керре. – А я, по-твоему, трус? Ты хоть один раз видел, чтобы я струсил?

Багровея от ярости, леонец быстрым шагом подошел к Арно и с вызовом взглянул ему в глаза.

«И все же хорошо, что наш храбрый идальго не дружит с цифрами. Иначе бы наверняка спросил себя, почему я не посчитал Гастона ни в «за», ни в «против».

- Итого, пятеро «за», двое «против», один самоотвелся. Общее решение принято с убедительным перевесом, - вкладывая меч в ножны, провозгласил Арно.

Вернувшись к огнищу, он с первого же взгляда понял, что все упорные попытки Гастона развлечь гостью галантной беседой не нашли не малейшего отклика в ее душе.

- Я надеюсь, - резко поднимаясь с бревна, отчеканила Нисса натянутым, не терпящим возражений голосом, - что вы уже обсудили все свои насущные дела и что мы наконец-то можем отправляться в путь!

- Весьма сожалею, юная леди, - с холодной вежливостью ответил Арно, - но боюсь, вам придется задержаться здесь на несколько дней.

***

Вот и скрылись за спиной ворота церкви Сент-Круа. Той самой, перед которой две недели назад зарезали каготского паренька. Ивар прибавил шагу – нужно еще успеть заскочить в мэрию. А что, если стражники уже поджидают его у дома? Нужно будет заслать какого-нибудь мальчишку, чтобы поднялся и проверил.

Опустевший притихший город провожал чужака холодным неприязненным взглядом. Недалеко от конвента миноритов лениво постукивали молотки, звенели зубила, сердито порыкивали пилы. Около десятка человек, с основном каготы, возводили свозной дом для заболевших восточной болезнью. Об этом Ивару поведали в таверне еще вчера. Нелепая придумка жюратов: кто по доброй воле захочет отправиться в эту свальную могилу? Без ухода близких, без домашней еды, без помощи родных стен – сваленный в кучу таких же несчастных, исторгающих в тебя ядовитые миазмы пестиленцы.

А вот и рынок. Да, рыбные лотки заметно опустели. И на Гаронне уже не так много лодок и габар, как прежде. Рыбаки жалуются на убытки и безденежье, вовсю костеря тех, кто разносит нелепые слухи про яд в речной воде. Яд не яд, но мертвой рыбы, прибитой к берегу, и вправду стало как-то слишком много. Или он просто раньше не замечал ее?

Зато целые толпы народа роятся вокруг зеленщиков и птичников. А рядом с ними странные личности разложили не менее странные товары: какие-то припарки, пучки крапивы и мальвы, склянки с неведомыми субстанциями, от карминово-красных до ядовито-зеленых и грязно-бурых.

Раньше Бордо казался Ивару местом довольно опрятным. Сегодня же город как будто напоказ выставил все свои язвы и гнойники. Ядовитый дым из печи горшечника тяжелыми клубами опускался на улицу, раздражая глаза и ноздри прохожих; полупьяный цирюльник поскользнулся на грязном гравии и разлил полведра крови, которую тут же бросилась слизывать бродившая неподалеку черная в розовых проплешинах свинья. По стоку с соседней живодерни в уличный желоб сочилась какая-то тошнотворная гниль; нечистоты и мусор у домов как будто не убирали уже несколько дней.

А вот и тот самый колодец. Присевший на закраину хмурый стражник пристально рассматривал проходивших мимо горожан. Явно оставлен здесь для охраны и надзирания, в связи с недавними происшествиями.

В саму мэрию Ивар решил не заходить. Встал на углу, у арки, дождался, когда выйдет слуга. Спросил у него про Дамиана. Слуга, пряча в поясной кошель полученную монету, обещал все разузнать. После чего как в воду канул. Ивар уже собирался махнуть рукой и спешить к дому, как вдруг слуга вынырнул совсем с другой стороны улицы. Разузнал он, по правде сказать, немного. Будто бы Дамиан отправился с поручением мэра по соседним городкам. То ли искать какое-то лекарство, то ли договариваться о чем-то. В любом случае, в мэрии его не видели уже несколько дней.

Кивком поблагодарив слугу, Ивар быстрым шагом пустился дальше. Около дома стражи не наблюдалось. У таверны «Три жида», опустившись на землю у стены, мирно посапывал пьяный кожевник. Как-то подозрительно тихо для летнего вечера.

Посулив полденье пробегавшему мимо сорванцу, Ивар отправил его на разведку. Вскоре мальчишка вернулся, доложив, что внутри дома пусто и тихо. Ивар быстренько поднялся по темной лестнице, повернул ключ в навесном замке, побросал в мешок те нехитрые пожитки, что лежали на столе, достал из деревянного короба полкраюхи подсохшего хлеба. И, уже собираясь переступать через порог своего временного пристанища, вдруг вспомнил про самое главное. Лихорадочно засунув руку в мешок, принялся копаться в нем, пока не нащупал то, что искал. Тот самый камень - серебристого оттенка, испещренный красными прожилками. «А ведь когда-то я чуть было не выбросил его». Подойдя к окну, Ивар, как завороженный, долго разглядывал камень в лучах дневного света, втайне надеясь, что он засветится изнутри или еще как-то проявит себя. Увы, камень оставался столь же холодно- непроницаемым, как и прежде.

Словно очнувшись, Ивар быстро спрятал вещицу за пазуху, в потайной карман, и направился к выходу. Только сейчас он заметил, что соседняя дверь – в комнату, где раньше жил Жюда Машо с Ребеккой – была приоткрыта. По-быстрому заглянув туда, Ивар не обнаружил внутри ничего, кроме голых стен. Даже кровати куда-то подевались – если они там, конечно, были.

Осторожно поглядывая по сторонам, он быстрым шагом двинулся в направлении ворот Дижо. А если тамошние стражники уже получили приказ схватить его? Может, лучше попробовать через другие ворота? Какие – у собора Сент-Андре? Там наверняка еще строже досматривают. Или через те, что ведут на север – где он так и не побывал за эти две с половиной недели?

В этот момент Ивар заметил вдалеке двух стражников, ведших под руки какого-то горожанина. Приглядевшись, он тут же узнал задержанного: это был его одноглазый домовладелец Сикарт! Двигались стражники не со стороны ворот Дижо, а с севера. Нужно во чтобы то ни стало проскочить перед ними!

К счастью, стража на воротах, скользнув по Ивару уставшим взглядом, лишь молча кивнула, выпуская его за город. Кажется, пронесло. А если бы схватили – что бы он стал делать? Ивар украдкой нащупал нож, висевший на поясе под коттой. Тухлое дело: двое одоспешенных стражников здесь, еще двое с той стороны – да и прохожие тут же ввяжутся. Никаких шансов, как любят выражаться игральщики в кости.

Миновав ворота, Ивар с облегчением выдохнул и, не сбавляя шага, двинулся по Еврейской улице на запад. Куда? А куда кривая выведет. Дальше Еврейской горы он еще не бывал, но знал, что за ней будет новое кладбище, потом болото и лес. Или болото южнее?

Кагот Ласко говорил, что до Ортеза дней пять пути. Не так далеко, если подумать. Денег на дорогу точно хватит, да еще и на обратный путь останется. В крайнем случае, можно подрядиться кем-нибудь на месте. А вдруг бенедиктинцы из Сент-Круа разошлют письма по округе, по своим обителям? Без предъявленного обвинения – вряд ли, но если и впрямь пойдут с доносом к бордоскому прево? В любом случае, лучшее побыстрее оказаться в Беарне: там гасконские власти его вряд ли достанут. Да и кто сможет опознать его? Имя – да, приметное, но имя легко изменить. Внешность? Мало ли бродит вокруг черноволосых да носатых. Остается предательская рыжина в бороде – но ее при случае можно и закрасить.

От этих мыслей Ивар заметно приободрился. «А, может, и не будет никакого доноса? Ремигий тоже не лыком шит и на кривой козе его просто так не объедешь. Да и элемозинарий не молод уже, вон как дохал сегодня утром». Вспомнились слова старшего певчего про стремительное одряхление Адемара: «словно жизнь из него утекать начала». Будто бы с того дня, как обронил он камень колдовской.

Ивар остановился, залез в потайной карман, достал оттуда свою случайную находку. «Что же ты все-таки такое?» Размером чуть меньше куриного яйца, по краям как будто оплавленный, а посередине, по окружности – словно невысокие горы вздыбились. Цвета непонятного, лишь искрится серебряными песчинками, да тончайшие прожилки кроваво-красные переплетаются словно змейки.

«Эх, надо было поподробнее расспросить Ремигия про тот камень, что видел он у Адемара: как светился, когда? Может, почудилось ему? Или свет так падал, что камень его в себя вобрал и отразил? С другой стороны, даже если и светился – это же не значит еще, что он «колдовской». В каком-то старом пергамене - кажется, про Индийское царство пресвитера Иоанна - рассказывалось про камень кармакаул, что в ночи светит аки огнь горит. Но на этом его волшебные свойства вроде как и заканчивались».

«А точно ли мой камень и есть тот, что обронил Адемар? Или совпадение? Да нет, не бывает таких совпадений. Два странных камня в одном месте, около разбитых часов?» Ивар вспомнил разлетевшуюся на мелкие куски мраморную плиту в три пальца толщиной. И свое удивление, что подобный разгром могла нанести простая мотыга, упавшая с небольшой высоты. «Почему я вообще начал тогда обыскивать те клумбы и розарии? И что там был за странный свист – тонкий, пронзительный? На который никто как будто не обратил внимание».

«Но если все-таки есть в этом камне что-то необычное – как узнать это?» Достав из-под котты нож, Ивар медленно поднес серебристый камень к лезвию. «Нет, никакого притяжения не чувствуется, это точно не камень Магнуса. И на солнце цвет не играет. Может, стоит поспрашивать у лапидеров и гранильщиков?»

Наугад водя камнем вдоль рук, ног, головы, Ивар надеялся почувствовать хоть что-то: тепло, покалывание, симпатию или отталкивание. Но так ничего и не ощутив, раздосадованно поморщился и спрятал безделушку в нагрудный карман.

Вскоре за болотом показались кресты свежевырытых могил. То самое новое кладбище, о котором говорил Ласко. Раскалившийся за день солнечный диск медленно опускался к кромке черневшего вдалеке леса. «Часа через два совсем стемнеет. Придется устраиваться на ночлег в лесу».

Шагая по пыльной дороге, тянувшейся вдоль нового кладбища. Ивар с удивлением обводил взглядом ровные ряды могильных крестов, terribiles ut castrorum acies ordinata*. «Сколько же их тут! Вроде кладбище и открыли-то всего пару недель назад. И уже под две сотни могил, как бы не больше. Это сколько же получается в день? Около тринадцати? Слишком много. А должно быть? Сколько вообще горожан в Бордо? По ощущениям, тысяч двадцать или даже тридцать. Значит, в год должно умирать две с половиной тысячи, grosso modo**. Или семь горожан в день. А здесь – вдвое больше. И, возможно, это еще не все».

* Лат. «ужасающие, как выстроенное к битве войско».

** Лат. «грубо, приблизительно».

Фигурка одинокого могильщика вынырнула словно из-под земли. Придирчиво оглядев Ивара, гробокопатель поплевал на ладони, пробормотал что-то под нос и снова принялся орудовать лопатой. Поравнявшись с ним, Ивар приветственно помахал рукой, пытаясь привлечь внимание:

- Бог в помощь!

Сблизи Ивар смог разглядеть красную нашивку, пришитую к измаранной котте. Могильщик, прервав работу, хмуро уставился на Ивара:

- Дело какое?

- Нет, просто мимо шел. Ласко рассказывал, жутковато у вас стало тут в последнее время. Вот, решил сам взглянуть.

Сведенные брови могильщика немного разгладились.

- Знаешь Ласко?

- Знаю. И Орти тоже. Так ты не против?

- Чего «не против»? Чего хотел-то?

- Говорят, могилы тут по ночам раскапывают да покойников умыкают. Правда то?

- Да хоть бы и так. Тебе что за дело?

- Дела никакого нет. Есть любопытство.

- Думаешь, ты первый тут любопытный такой за сегодня? Ходят и ходят, только от работы отвлекают, - недовольно пробурчал могильщик.

- Я отвлекать не буду. Можешь показать те могилы?

- Да на что они тебе сдались?

- Не знаю, - откровенно признался Ивар. – Но если бы мы все время одергивали себя вопросом «для чего?», то так и бы прозябали во мраке невежества.

- Мудрено изъясняешься, - хмыкнул кагот. – Ладно, пошли.

Свиток 24

Идти долго не пришлось. Через пару десятков шагов могильщик остановился, указывая рукой на зиявшую в земле рану.

- Эту первой разрыли, недели две назад.

- Говорят, в ней бродяга лежал безгрошовый?

- Так и есть, - могильщик развернулся, затем показал пальцем в сторону:

- И вон те две.

Быстро оглядев первую могилу, Ивар двинулся вслед за каготом.

Вторая могила выглядела так, словно ее разрыл не человек, а гигантский зверь. Или вусмерть изголодавшийся вурдалак. Яма с рваными краями, на дне которой сквозь наспех набросанную землю проглядывали очертания домовины.

- А здесь кто похоронен?

- Дочка какого-то жестянщика.

- Говорят, рядом с ней Шмыгу убили и одного из ваших? – разглядывая бурые пятна на земле, спросил Ивар.

- Ты и Шмыгу знаешь? – подозрительно покосился кагот. – А ты не из мэрии ли будешь?

- Не волнуйся, не из мэрии. Так здесь?

- Здесь. Прямо на ней. Только она еще тогда не разрытая была.

- И покойницу вроде как не целиком похитили, а только сердце у ней вырезали?

- Сердце или не сердце, того я не видел, но сказывают, что над телом надругались, да.

- Что ж до сих пор не засыпали ее по-человечески?

- Коль такой благочестивый, бери сам лопату да засыпывай! - неожиданно рассердился кагот. - А у нас и без того забот хватает.

- Охолони, дружище, - примирительно поднял руки Ивар. – То ж не к тебе был упрек.

- Власти велели ничего не трогать пока, мы и не трогаем, - смягчаясь, объяснил могильщик. - Так только, присыпали землей самую малость, чтобы уж совсем не кощунствовать.

- Получается, ее позавчерашней ночью разворотили, во вторник? А Шмыгу и того другого паренька в воскресенье зарезали?

- Получается так.

- Ласко говорил, еще третья могила была. Это она, что ли? – спросил Ивар, указывая на соседнюю пустующую могилу.

- Она и есть.

- Вроде как низкая слишком, нет? Как будто недокопанная. И отрыта аккуратно.

Кагот задумчиво, словно в первый раз, принялся рассматривать раскоп. Затем неуверенно покачал головой:

- Неглубокая, то верно. Мы так не роем. Может, спешили из-за грозы?

- А в ней точно кого-то похоронили?

- В смысле? А покойница куда, по-твоему, делась? Встала и ушла, что ли?

- А она точно была, покойница-то?

- Точнее некуда. Девица молодая в синем платье, из замка Ломбрьер доставили.

- Да, странно все это, – протянул Ивар, разглядывая еле заметные отпечатки рук и ног прямо на краю могилы. – Выходит, я видел этого Шмыгу прямо перед смертью. Мы с ним в воскресенье у таверны стояли. Гроза тогда как раз начиналась. Пьяный он был сильно. Приятель его еще с нами болтался, Дрозд. Знаешь такого?

- Без понятия. Я и Шмыгу-то не шибко жаловал, чтоб мне еще приятелей его пелутакских знать!

- А потом Шмыга увидел телегу похоронную и побежал к вознице. Кричал ему что-то про невесту свою Мирамонду, дочь скобянщика. Видимо, это ее могила и есть. Значит, его на могиле невесты и зарезали. Вместе с пареньком вашим. Но кто? Может, тот напарник пожилой, про которого мне Ласко сказывал?

- Дядечка Симо? Который пропал-то? Да, многие на него грешат. Дескать, если сбежал, значит, виновен. Но зачем ему всё это? Не понятно. И не ссорился он с напарником никогда. Да и не того здоровья был, чтобы двух молодых одолеть. Ну ты всё посмотрел, что хотел? Или мне тут до ночи с тобой языком трепать? Вон уже новый «жилец» подъезжает, а я еще со старым не закончил.

Обернувшись, Ивар увидел, как вдалеке, со стороны Бордо, тащилась похоронная телега, покрытая темной рогожей. Как бы ни хотелось ему расспросить поподробнее о таинственных разрывателях могил, все же разумнее будет распрощаться сейчас с гробокопателем-каготом. Слишком бросаются в глаза все эти пересуды; да и неизвестно еще, что там за возница на телеге. Если вдруг донесет страже о не в меру любопытном чужаке, могут и конных сержантов прислать.

- Ладно, извини, если отвлек, - прощаясь с могильщиком, сдержанно поклонился Ивар. Затем, показывая рукой на закат, спросил: - Дорога эта куда ведет?

- В земли Бюш и дальше, к Аквитанскому морю, - снова принимаясь за работу, ответил кагот.

Дойдя до леса, Ивар на первой же развилке повернул на юг. Если вдруг прискачут стражники, пусть ищут его на западе, среди аркашонских дюн.

Сумрачный лес дыхнул на него свежим запахом маслят и сосновой смолы. Достав из-под котты нож, Ивар срезал толстую ветку, заточил один из ее краев. На случай, если вдруг появятся волки.

Вскоре тропинка, с трудом различимая за листьями папоротника и подгнившим валежником, привела его к выложенному камнем источнику. Наполнив опустевшую калабасу, Ивар опустился на землю, прислушиваясь к звукам ночного леса. Стихающий щебет птиц, мягкое шуршание сосновой хвои, раскачиваемой наверху легким ветерком, чей-то тихий свист. Или показалось? Да нет, вот снова послышалось: «фьюн, фьюн, фьюююн...» Наверное, одна из местных пташек укладывает спать своих птенцов.

От источника отходили три неприметные тропинки. Тяжело поднявшись и размяв затекшие ноги, Ивар неспешно двинулся вглубь леса, на всякий случай держа перед собой заточенную палку. Лесной воздух постепенно сгущался, становясь все темнее и тише. Пора бы уже начинать подыскивать какую-нибудь прогалину и располагаться на ней на ночевку.

В очередной раз свернув на изгибе лесной тропинки, Ивар не заметил, как слева, в полусотне шагов от него, промелькнули за деревьями очертания избушки с покосившейся соломенной крышей.

***

Давно Ивар не спал так беззаботно и крепко. Один, без серьезного оружия, в чужом лесу, полном неведомых опасностей; и тем не менее, едва опустившись на землю и подложив под голову мешок, он тут же провалился в мягкий глубокий сон - чтобы проснуться с первым проблеском зари и робким щебетом ранних птиц.

К восходу солнца тропинка вывела его из леса. Преодолев обширную пустошь, поросшую дягилем, вереском и дикой мареной, Ивар выбрался на какую-то проселочную дорогу, весьма оживленную, несмотря на ранний час. Через несколько миль дорога влилась в еще более многолюдный тракт, ведущий, как объяснили ему прохожие, к Лангону и дальше, на Тулузу. На вопрос, как лучше пройти в Ортез, большинство путников делали озадаченные лица или молча пожимали плечами, пока Ивару не подвернулся под руку бойкий старичок с круглыми детскими глазами, объяснивший ему на каком-то странном наречии, что лучше сначала дойти до Лангона, оттуда повернуть на юг, пройти Базас, Рокфор и Марсан, а дальше уже местные подскажут.

Ближе к полудню на востоке показался небольшой городок без стен, благоразумно отступивший от пологого берега Гаронны. Прибившийся к Ивару старичок показал пальцем на возвышавшуюся над городком круглую замковую башню и с видом бывалого герольда объявил:

- Подансак, владение семьи д’Альбре! А до того – семьи д’Эскуссан, а до того – семьи Кало.

Не желая обижать словоохотливого старичка, Ивар из вежливости поддакивал водопаду обрушившихся на него малоинтересных подробностей из жизни местных семейств. Так незаметно, за разговорами, они дошли до городка, где их внимание тут же захватила толпа зевак, сгрудившаяся у двери одного из домов.

«Да не племянник он ему, а зять», «лом принести – делов-то», «тот длинный уже за подмогой пошел» – донеслись до Ивара обрывки фраз.

- Доброго денечка, христиане! – с ходу влился в толпу говорливый старичок. –Случилось что здесь у вас? Не нужна ли помощь какая?

- Токмо тебя и дожидались, дедуля, - послышались в ответ насмешливые голоса. – Вот думаем, кабы нам Господь послал богатыря такого, чтоб дверь выломал – а ты и легок на помине!

- А на что вам дверь-то выламывать? – пропуская насмешки мимо ушей, продолжал допытываться старичок. – Хозяин-то сам где?

- Внутри хозяин, – ответил кто-то из толпы. – Только ключа у него нет.

- Как так?

- Да зятек его ключ унес. Набрехал, что за врачом пойдет, запер снаружи, да и так и пропал с концами. Испужался, видать.

- Чего испужался?

- Шишек черных, чего же еще.

Ивар заметил, как при этих словах оживления среди собравшихся заметно поубавилось, и как многие из них незаметно начали расходиться в разные стороны. Из-за запертой двери донесся приглушенный старческий стон.

- Даже воды ему не оставил, тестюшке дорогому.

- А дочка-то евойная где?

- Померла дочка. Только вчера схоронили.

- Вон длинный стражника из замка ведет. И топор прихватил где-то.

Народ у двери начал беспорядочно расступаться, толкаясь и переругиваясь.

- Ну что уставился, посторонись чутка, - вдруг услышал Ивар знакомый насмешливый голос, высокий и слегка подрагивающий. – Или я по лысине твоей идти должен? Стражника пропустите, остолопы! Эй, а тебе что непонятно?

Нервная ладонь опустилась Ивару на плечо и сердито похлопала по нему. Ивар, не оборачиваясь и не скидывая руки, подчеркнуто вежливым голосом ответил:

- Мне непонятно, куда ты пропал так надолго, Дамиане.

Затем резко развернулся и, улыбаясь, толкнул приятеля ладонями в грудь.

- Во-от так встреча! – ошарашенно протянул Дамиан. – Откуда ты здесь? Ты один? А что в Бордо?

- А что «в Бордо»? В Бордо как в Бордо, - пожал плечами Ивар. «Ну не рассказывать же ему здесь, при посторонних, обо всем случившемся за последние дни».

- Давай-ка отойдем в сторонку. И не советую никому заходить внутрь, как выломаете! - обращаясь к поредевшей толпе, выкрикнул Дамиан. – Скоро лекарь должен подойти, его дождитесь.

- Так ты же сам лекарь - хоть и будущий? - удивился Ивар.

- Пока что я просто схолар. Да и то для тех, кто меня знает. Здесь у них свои медикусы, и вряд ли им понравится, если чужаки начнут отбирать у них хлеб.

- Понятно. Так куда пропал-то, давай рассказывай! Сколько я тебя уже не видел, дней десять, наверное?

- Десять дней ровно, - быстро посчитав, кивнул Дамиан.

- В городе сказали, что тебя мэр вроде как отправил с поручением каким-то. Не наврали?

- Скорее, я сам вызвался. Но с печатью от мэра, да.

- Так что за поручение? Или секрет?

- Да какой там секрет. Териак в городе закончился, вот жюраты и разослали по округе людей, чтобы заключать кондотти, как говорят ломбардцы. Только пустое это всё, - с досадой махнул рукой Дамиан.

- Не нашел ты териак?

- Да даже не в этом дело. Не помогает он.

- Как «не помогает»? – изумился Ивар. – Что же тогда помогает, если не он? Серая амбра? Таблетки Рази?

- Не знаю я. А хуже всего – никто не знает, похоже.

- Может, просто не тот териак пользовали? Поддельный? Или составленный абы как?

- Поддельного тоже много развелось, то верно. Но и настоящий немногим лучше.

- Но что-то же должно помогать?

- Кому должно? Не знаю... А вдруг это и вправду бич Божий? Известно тебе средство от Божьей воли? Ну вот и мне – нет.

- Но подожди! Помнишь, как писал Гиппократ: что не лечат лекарства, лечит железо, что не лечит железо, лечит огонь, а что не лечит огонь, должно считаться неизлечимым.

- Много чего писал твой Гиппократ. Но ты к месту вспомнил про таблетки Рази. Если подтвердится, что териак бесполезен против этой заразы, то нам останутся только они.

- А серая амбра? Ведь Аверроэс писал, что нет лучшего средства от коррупции воздуха?

- Пфф! - скривился Дамиан. – А известно тебе, сколько она стоит? У многих ли в Бордо достанет монет на твою амбру? Но и с таблетками Рази не все так просто. Если шафран, пусть и по безумным ценам, но еще можно сыскать, то где взять мандалайское алоэ? Да хотя бы даже катайское.

- Прошу простить старика, что вмешивается в ваш ученый спор, государи, - неожиданно вынырнул из-за плеча Ивара его говорливый дорожный попутчик. – Но я нечаянно услышал, что вы толкуете про райское дерево, верно ли?

- Верно, - кивнул Дамиан. – И что с того?

- Если бы государи были столь любезны, чтобы отблагодарить старика по-скромному, я мог бы расповедать им, где можно найти настоящий мандалайский агарý. А также шафран, мирт и другие ценные травы.

- Любезный, - надменно отстранился Дамиан, - мы и без тебя знаем, где их можно найти: в Индии и в Катае. В лучшем случае, во Флоренции или Монпелье. Только проку-то нам от такого знания?

- Есть места и поближе, чем Монпелье, - заговорщицки подмигнул старичок. – Сильно поближе.

- И насколько сильно? Да и с чего бы нам верить тебе? А если ты просто морочишь нам голову? – во взгляде Дамиана боролись подозрение и любопытство.

- А ты у друга своего спроси, - кивая на Ивара, отвечал ему старичок, - соврал ли ему дедушка Симо хоть в чем-то?

- Ты столько успел наговорить за наш недолгий путь, что немудрено, если в чем-то и соврал, - покачал головой Ивар. – Но о местных делах ты и вправду осведомлен изрядно. Сколько же ты хочешь за свои слова?

- Одно денье, государи мои, всего одно денье.

- Ну что, Дамиан, поверим ему? Или не стоит? Ай ладно, Бог с тобой, держи уже свое денье, – доставая из-за пазухи монету, произнес Ивар. – Он с тебя и спросит, коли солгал.

- Благодарю, добрый господин, - поклонился старичок. Затем, придирчиво рассмотрев монету на солнце и мельком оглянувшись по сторонам, прошептал:

- Если повернете отсюда направо, ступайте все время на полудень. Вон через тот лес. Все время на полудень, никуда не сворачивая.

- И долго так идти? – скептически поморщился Дамиан.

- Точно не скажу, но миль пять-шесть, наверное. Потом будет деревенька, называется Ландира. Спросите у местных дом Толстого Орсо. Вы его ни с кем не спутаете, очень мясистый бирюк! Скажите ему, что вас прислал Симо Хромоножка. Он вам дальше укажет, куда идти.

- Там еще и «дальше»? – возмущенно воскликнул Дамиан. – Пошли отсюда, Ивар, мы попусту теряем время!

- Там недалеко совсем, в лесу, - затараторил им вдогонку старичок Симо.

- И что же это за аптекарь, который прячется в лесу? – с разочарованным видом бросил, полуобернувшись, Дамиан.

- Он не аптекарь. Он тот, у кого аптекари покупают свои тинктуры.

- Сказочник ты, дедушка. Только денье зазря потратили.

- Постойте! Куда же вы? Ну и идите, вам же хуже! – неожиданно рассердился старичок. – Только вначале подумайте тыковками своими бестолковыми, откуда я знаю про мандалайский агару. А также про мастикс, кундур, камфору, асафетиду, ушну, тамариск, ревень и армянскую глину!

Дамиан на мгновение сбился с шага, как будто намереваясь остановиться или развернуться. Но потом, тряхнув головой, упрямо зашагал дальше.

***

- Думаешь, набрехал он нам? – поравнявшись с приятелем, спросил Ивар.

- Не знаю. То, что в лесу живет какой-то травник или тираклёр* – про то, может, и не соврал. А то, что у него можно купить мастику или камфору – брехня, скорее всего. Иначе бы про то уже вся округа знала.

* Продавец териака и других лекарственных смесей.

- А если он там недавно поселился?

- Если бы такой торговец где и поселился, то на главной площади Бордо, а не в лесу под захолустным Подансаком. И с хорошей охраной.

- Значит, не пойдешь проверять?

- Отчего ж. Пойду. Удостовериться все равно надо.

- Не понимаю тебя тогда... – озадаченно сбавил шаг Ивар.

- Почему я того старичка отшил? А ты уверен, что он не наводчик? И не побежал бы к своим подельникам в лесу с докладом? Поэтому сходить, конечно, надо, но осторожно и окольным путем. Только сначала вещи у трактирщика заберу. Да и подкрепиться в дорожку не помешает. Пойдешь со мной, угощу?

- Охотно, - согласился Ивар.

Солнце уже палило вовсю, когда они вдвоем с приятелем, сытые и слегка навеселе, выкатились из закоптелой таверны на яркий свет июльского дня.

- Ну и содом! Орут как оглашенные, аж себя не слышно. – Дамиан на мгновение остановился, закидывая на плечо дорожный мешок. – Так что ты там спросить-то пытался?

Свиток 25

- Да про тонзуру твою.

- А что тонзура?

- Заросла совсем, как будто и не было ее. Ты, когда студии закончишь, в духовном чине остаться думаешь?

Дамиан поднес палец к кончику носа, зачем-то помял его, потом, подумав, ответил:

- Их еще закончить надо, студии эти. Ты мне лучше про себя расскажи: каким ветром тебя занесло в эти края? Или тоже от пестиленцы бежишь?

- Тоже – это как ты? – усмехнулся Ивар.

- Нет, я не про себя, я про Гиллена вашего.

- Гиллена?!

- Ну да. Чего кричишь? Мы ж не в таверне уже, можно и не надсаживать горло.

- А ты его что, видел?

- Ну да. Незадолго до тебя разошлись.

- И куда он направился?

- Не знаю, не сказал. Все скрытничает чего-то. Договорились в Базасе встретиться.

- Базас – это где?

- Это дальше на восток, - неопределенно махнул рукой Дамиан в сторону Гаронны. – Так он что, даже не попрощался с вами? Или ты раньше ушел?

«Рассказать ему про Гиллена? Или повременить? Но потом могут возникнуть вопросы: а чего раньше молчал, не доверяешь мне, что ли – тоже нехорошо».

- Со мной он не попрощался, по крайней мере. А ты где его встретил? И когда?

- Вчера днем у бенедиктинцев в Ля-Сов.

- Это где?

- По ту сторону реки, на север.

- А ты там что делал?

- Что и везде: хожу, спрашиваю, не продаст ли кто териак городу по хорошей цене. Заодно смотрю, как там с болезнью бубонной и прочими.

- И как?

- Да невесело. В Кадийяке особенно. В Беноже не знаю – меня туда даже не пустили. Все всполошенные какие-то, видно, случилось у них что-то.

- Так я не понял, ты один, что ли, без охраны ходишь? Териак же немалых денег стоит?

- К чему мне охрана? Я ж не покупаю его сам. Просто договариваюсь, показываю письмо мэра с печатью, беру расписку, когда нужно. Вот дьявол! – как будто споткнувшись о невидимую преграду, вдруг выругался Дамиан.

- Что с тобой?

- Не знаю. Как будто в глазах потемнело. Вино, что ли, дрянное попалось?

- Да вроде обычное...

Дамиан осторожно потряс головой, несколько раз зажмурил глаза, помассировал виски, после чего шумно вздохнул и, продолжив путь, спросил:

- Но ты мне так и не ответил: как оказался-то здесь? Отправили тебя за кодексом каким? Или разругался с монасями своими?

- По правде, сказать, разругался, - немного подумав, решил признаться Ивар. – Невзлюбил меня элемозинарий ихний, Адемар.

- Из семьи Подье? И что? Вроде он не первое лицо в обители?

- В том-то и дело, что аббат уехал к епископу да и застрял там, а приор животом захворал и слег. Оттого и вышло, что Адемар этот как бы за старшего теперь. По крайней мере, многие ему подчиняются или не хотят явно перечить.

- Понятно. И что вы с ним не поделили?

- Не я ему нужен был. В Ремигия он целил да в противников своих. В Гиллена того же. Будто бы мешали они ему встать на место аббата.

- Ишь куда вознамерился! А Гиллен-то ему чем мешал? Он же вообще францисканец?

- Едким языком своим, наверное. Или еще чем – поди их разбери. А тебе что, Гиллен совсем ничего не рассказывал?

- Да я не расспрашивал как-то. Сказал только, что опасно стало в аббатстве, что трое уже умерли он паховой болезни и что братьями все сильнее овладевают позывы невысокого качества.

- А ты этого Адемара хорошо знаешь? Говорят, он бордоским евреям задолжал сильно. И никто не знает, на что ему вдруг монеты понадобились. Слухи ходят один нелепее другого. Рассказывают даже, что-де камень колдовской хотел купить. Не слыхал ты про такое? – Ивар внимательно посмотрел на приятеля.

- В камни колдовские я не верю, - равнодушно пожал плечами Дамиан. – На что ему серебро – тоже не ведаю. Может, бегает по ночам к даме Фераис.

- Кто это? – заинтересовался Ивар.

- Есть там у нас такая макрель. Заведение держит недалеко от замка Ломбрьер. Похоже, покрывает ее кто-то на самом верху. Во всех смыслах. Появилась у нас лет пять назад, откуда-то с севера, чуть ли не из самого Парижа. И тут же зело борзо в гору пошла. Пытались сковырнуть ее недоброжелатели, и не раз – да только зубы обламывали. Но тебе ее арлоток все равно не потянуть – цены там, доложу тебе, аховые.

- Не похоже, чтобы нашего Адемара, в его-то возрасте, интересовали арлотки, - резонно заметил Ивар.

- Тоже верно. Ну, может, еще какие удовольствия запретные. Травы дурманные те же. А скорее всего – подкупить кого-то хочет. Если, как ты говоришь, он в аббаты метит.

- Переписчики рассказывали мне, что у Адемара с аббатом нашим будто бы давняя распря тлеет, и что некая женщина тому причиной стала. Слыхал ты что-нибудь про это?

- Каким местом тут аббат ваш замешан, я не знаю, - покачал головой Дамиан. – Но да, была одна давняя история. Очень давняя, мы тогда еще и не родились вовсе. Еще до пастушковских бесчинств дело было. Рассказывают так, что Адемар наш возлюбил одну еврейку...

- Кого?! – вытаращил глаза Ивар.

- Не знаешь, кто такие еврейки? – насмешливо взглянул на него Дамиан. – Ну да, сейчас он их племя на дух не переносит, но раньше, видать, все было иначе. И случилось это не у нас, в Бордо, а в наваррской Эстелье. Скандал, конечно, вышел жуткий, когда прознали про их шашни. Вроде даже до беременности долюбились. В общем, прознал про то эстельский раввин и распорядился крайне сурово: отрезать «кровосмесительнице» нос и выслать ее в дальние места. С тех пор ваш Адемар и возненавидел колено Иудино.

- Однако… - в задумчивости протянул Ивар. – Но разве раввинам дана такая власть?

- Нашим – нет. А запиренейским – вроде как дана.

- А откуда все это известно стало? Небось со слов самого Адемара?

- Нет. Он как раз отрицал всё, когда его спрашивали. Знающие люди в мэрии мне рассказали, незаинтересованные и во лжи не замеченные.

- То-то я смотрю, он жидоедством прямо пыхал, аки буйный вепрь.

- Свойственно ему, да. Ну так и куда ты дальше думаешь? В Грецию свою поплывешь? Ты, кстати, обещал мне рассказать про нее.

- Разве? Когда? Честно говоря, все, что я помню про те места, это белый городок на холме и залитое солнцем море, такое синее, что аж глаза слепит. С тех пор так и не был там ни разу.

- И куда ж тогда?

- Слыхал я от каготов бордоских, что в Беарне есть работа для книжников. Туда и направлюсь.

- Хм, - почесал подбородок Дамиан. – Мысль дельная. Сам в ту сторону поглядывал одно время. И тебя там уже ждут к определенному дню или как?

- Нет, не ждут. Наугад иду.

- Слушай, дорога туда все равно через Базас ведет. Может, пройдешься со мной до этого лесного травника? А потом лесами выйдем к Базасу.

- А дальше ты куда?

- Дождусь Гиллена и двинем на восток, в Ля-Реоль. Только вначале повидаем человечка одного под Базасом.

- Конечно, пройдусь. Вдвоем и веселее, и безопаснее. К тому же, шесть миль – невеликий крюк.

«Да и повстречать Гиллена будет весьма полезно, вопросы ему позадавать накопившиеся».

- Ну вот и славно! – обрадовался Дамиан. – Заодно и про бордоские новости расскажешь: что там у вас неприятного приключилось.

***

Сначала Ариана подумала, что эти мрачные вилланы хотят совершить с ней то, что не доделали дубильщики. Но вскоре поняла, что ошиблась. Не проронив ни слова, угрюмый староста – тот, что раскроил череп Жоффре – достал откуда-до длинную пеньковую веревку, связал Ариане руки спереди, поправил ей платье, прикрыв оголившееся плечо, буркнул «Никшни!» и молча потащил на веревке куда-то в лес. Немногословные вилланы с дрекольем, наскоро обшарив труп дубильщика, двинулись следом.

Вскоре стало понятно, что вилланы ведут ее к себе в деревню. Ариана бывала там несколько раз в детстве. Уже вечерело, когда староста завел ее в какой-то сарай, развязал веревку, велел одному из крестьян принести хлеба с молоком и удалился, громко лязгнув засовом двери. Сарай погрузился во тьму, окутав Ариану запахом свежескошенного сена и лошадиной мочи.

«Зачем я им?» изо всех сил борясь с наваливающимся сном, пыталась размышлять она. «Может, в городе объявили награду за поимку, и они хотят вернуть меня в замок? Или просто отложили свои планы на завтра? Какие? И зачем им было вести меня в деревню? Как будто вымершую, даже детей не видно на улицах».

Пшеничные усики больно резали щиколотки, кололи ступни босых ног. Вверху на навесе шевелилась какая-то живность: видимо, крысы. За стеной, на улице, о чем-то спорили два сердитых голоса. Снова лязгнул засов, скрипнула рассохшаяся дверь и в сарай ввалилась чья-то широкая тень, выкрикнув наружу:

- Да поспеши, ночь уж скоро!

Двигаясь наощупь, тень с трудом разглядела Ариану, бросила ей полкраюхи хлеба и недовольно пробурчала:

- Сейчас еще молока принесут.

- Зачем я вам? – прижимая к себе хлеб, тихо спросила девушка.

- Нам – незачем, - подумав, бросила тень. – Спи лучше. Завтра староста все скажет.

Дождавшись с улицы кувшин с молоком, тень протянула его Ариане, крякнула, помолчала и, помявшись, вышла наружу, заперев за собой дверь. Звуки деревни стихли, лишь назойливый стрекот цикад нарушал тишину душного вечера.

Жадно глотая кисловатый хлеб и запивая его парным молоком, Ариана не переставала думать, чего же хотят от нее эти угрюмые крестьяне. Если бы собирались надругаться, вряд ли потащили бы к себе в деревню, женам на глаза. А, может, собираются сотворить с ней какой-нибудь дикий обряд? Менгина как-то рассказывала о чем-то подобном. О том, как странные люди собираются на лесных полянах и занимаются разными богопротивными делами. Какими именно, Ариана не спросила тогда, да и не ее ушам предназначался тот разговор.

«А, может, и не эти крестьяне сожгли нашу мызу?» цепляясь за робкую надежду, подумала девушка. «Может, наврали все дубильщики? Или перепутали что-то? Но кто тогда, если не они?»

Свернувшись калачиком на сене, она закрыла глаза и тут же начала проваливаться в сон. «Завтра староста все скажет», словно издали донеслись слова безликого крестьянина. Что скажет?

Но и наутро староста ничего не сказал. Когда Ариана проснулась, лучи яркого солнца уже вовсю били сквозь толстые щели сарая, подсвечивая парящие в воздухе пылинки. На улице было тихо, лишь изредка заклохчет одинокая курица, поперхнется и умолкнет снова.

Ариана быстро поднялась на ноги и принялась спешно осматривать стены сарая, пробуя их руками на прочность. Безуспешно: доски были приколочены крепко. Может, попробовать забраться на верхний ярус? Но как – ведь лестницы нет? Или расшевырять сено у задней стены: вдруг там окажется подгнившая доска или небольшой лаз?

Едва она начала раскидывать колючее сено, как лязгнул дверной засов и в сарай вошли вдвое: староста и какой-то крестьянин. Покосившись на развороченную скирду, староста лишь пренебрежительно хмыкнул и кивком приказал помощнику связать пленнице руки. После чего, придирчиво оглядев ее с головы до пят, махнул рукой и сиплым голосом приказал:

- Пошли.

Сарай, как оказалось, располагался на самом краю деревни. Едва выйдя из дверей, троица сразу же повернула в сторону леса. Первым шагал староста, ведя за собой на веревке Ариану; сзади, тяжело сопя, ступал тучный крестьянин. В лесу они выбрались на какую-то тропинку и так же молча, не произнося ни слова, побрели на восток.

Сколько они так шагали, Ариана не знала: может, три дневных часа, может, четыре. Солнце в лесу палило несильно, но все равно ужасно хотелось пить. Исколотые мелким хворостом ступни начинали саднить и неметь. Куда они идут? Ведь Бордо должен быть на закате, а они идут на восход. Значит, ее ведут не в замок?

Громкий разбойничий свист прорезал уютный шелест соснового леса. Крестьяне, выдохнув, остановились. Навстречу им из-за деревьев вышел человек в темной одежде. Сначала Ариана подумала, что они нарвались на засаду разбойников. Но человек был один и направлялся к ним спокойным размеренным шагом. Да и староста с помощником не выказывали никаких признаков беспокойства.

Когда незнакомец подошел ближе, на расстояние десятка шагов, Ариана с удивлением разглядела его странный вид: короткое черное платье, темные шоссы, голову, обмотанную черной тряпкой так, что оставалась лишь узкая щель для глаз. Но больше всего ее поразили глаза: удлиненные, блестящие, обведенные черной краской, со сведенными в точку зрачками. На миг Ариане даже почудилось, что она уже видела когда-то блеск этих полубезумных глаз.

- Кто это? – странным шепелявым голосом спросил незнакомец, как будто перекатывая во рту что-то, мешавшее ему говорить. - Где вы ее взяли?

- Та, что ты ищешь. Где взяли – там уже нет, – не слишком дружелюбным голосом ответил староста. – Тебя что-то не устраивает?

Незнакомец сощурился, с недоверием глядя на старосту, затем заплетающимся языком произнес:

- Она точно нетронутая?

- Предлагаешь проверить прямо здесь? – мрачно хмыкнул староста. – Наверняка нетронутая. Отбили ее у городских, чуть было не попортили.

- Где?

- Тебе что за дело? Берешь или нет?

Незнакомец какое-то время молчал, затем сунул руку под платье, достал оттуда небольшой кожаный кошель и бросил его старосте.

- Так-то лучше, - крякнул староста. - За порошком когда?

- Я сообщу. В этом деле сложно подгадать, сам понимаешь.

- Понимаю. Но смотри: обманешь – из-под земли достану!

- Не обману, не бойсь. Доверие – мой главный товар.

Староста собирался ответить что-то, но в последний момент передумал; молча кивнув головой и махнув рукой на прощанье, он развернулся и неторопливо зашагал прочь. Второй крестьянин за все это время так и не проронил ни слова, лишь с опаской поглядывал по сторонам, прислушиваясь к гулким лесным звукам.

Человек в черном поднял с земли брошенную старостой веревку и молча повел Ариану за собой. Все это напоминало какой-то дурной сон: все эти бесконечные блуждания по лесу неизвестно куда и зачем. Свернув к небольшой речушке, незнакомец наполнил водой оловянную кружку и молча протянул пленнице.

«Похоже, в ближайшее время он меня не убьет», с облегчением подумала Ариана. «Иначе зачем тогда поить? Но кто он такой? И что задумал? Почему его так заботит моя «нетронутость»? А вдруг это колдун? И что у него с языком? Как будто перекатывает что-то во рту. И обмотанная голова – в такую-то жару. Он явно хочет остаться неузнанным. Но староста давно ушел – почему он не снимет свою повязку? Может, под ней ужасные шрамы или струпья проказы?»

День уже начинал угасать, когда они вышли к каким-то развалинам, затаившимся среди листьев папоротника и раскидистых вязов. Обогнув глубокий овраг, незнакомец завел ее внутрь руин, где посреди замшелых каменных стен, потемневших от времени и наполовину разрушенных, возвышался высокий гранитный алтарь. Чуть позади жертвенника можно было разглядеть остатки древней статуи: быка с задранной кверху мордой и чьи-то сколотые по колено ноги.

Придавив девушку к холодному камню, человек в черном платье принялся приматывать ее к жертвеннику пеньковой веревкой. «Если не сейчас, то уже никогда!» вспыхнула в голове отчаянная мысль. Дернув изо всех сил за веревку, Ариана резко бросилась бежать в тот арочный проем, через который вошла сюда. «Инфарнуко черрена!» послушался за спиной взбешенный возглас незнакомца. Впрочем, уже через мгновение ему удалось ухватить веревку и с силой потащить на себя. От рывка Ариану развернуло на бегу, еще чуть-чуть – и она не устояла бы на ногах, ударившись затылком о каменный пол.

В этот момент тихий металлический звон заставил вздрогнуть стены древних развалин. Ариана видела, как из-под одежды незнакомца выпал какой-то предмет, ударился о каменную плиту и отскочил в ее сторону.

Не веря собственным глазам, девушка не отрываясь смотрела на лежавший перед ней нож с костяными драконами. Тот самый, что с гордостью показывал ей перед свадьбой Жанте. Тот самый, что впился ей в ногу тогда на кладбище, под холодными струями разъяренной грозы. И в то же самое мгновение она вдруг вспомнила, от кого уже слышала раньше это басконское ругательство: «инфарнуко черрена».

Подняв глаза на незнакомца, Ариана чуть слышно прошептала иссохшим и опустевшим голосом:

- Ачегорри? Но... почему?

Свиток 26

Незнакомец поднял с каменного пола нож, задумчиво посмотрел на него, затем выплюнул на пол какой-то зеленоватый комок и устало стянул с головы черную тряпку. Перед Арианой действительно стоял Ачегорри, старый друг Жанте, тот, что вместе с Шибале сватал ее в Кастаньеде когда-то. Когда-то очень давно, в прошлой жизни. Да, это был он, тот самый балагур Ачегорри, хоть и с размалеванными до неузнаваемости глазами; или это вовсе не краска придавала им столь свирепый вид?

- Узнала все-таки? Значит, они были правы. Они всегда правы.

Резко потянув за веревку, Ачегорри подтащил Ариану к тису и угрожающе приставив нож к ее горлу, прошипел:

- Еще один такой выкрутас, и я закончу эту комедию!

Молча примотав девушку к камню, он неторопливо поднял с пола мешок, достал оттуда бечевку и небольшой туесок. Ариана все это время молчала, не сводя глаз с того, кого всю жизнь считала преданным другом.

- Только один вопрос, Ачегорри, – в конце концов, не выдержала она. - Только один. Зачем ты убил Жанте?

- Ты ничего не понимаешь, - продолжая свои дела, спокойным голосом отвечал кагот. - И не знаешь. И тем лучше для тебя. Но по старой дружбе все же скажу: я не убивал твоего жениха. И своего друга.

- Ты лжешь! – закричала Ариана. – Тогда откуда у тебя этот нож? И кто убил его, если не ты?

- Я мог бы рассказать тебе правду, но ты все равно не поймешь. А, стало быть, не поверишь.

- Не поверю? Отчего же? Или ты просто не придумал, что бы такого солгать? Скажи мне, кто убил его! Прошу тебя!

Ачегорри, крепко примотав ноги Арианны к основанию алтаря, отошел на несколько шагов, помолчал, затем, усмехнувшись, произнес:

- Ты хочешь знать, кто убил Жанте? Хорошо. На этот вопрос есть три ответа. И все три - верные. Первый ответ: они. Второй: он сам. Третий ответ: ты.

- Я?! – взорвалась от возмущения Ариана. – Что за бред ты несешь?!

- Я же говорил: ты не поймешь, - разочарованно пожал плечами Ачегорри.

- По-твоему, это я ударила его ножом?

- Нет, ножом ударила его не ты.

- Но кто тогда?

- Он сам.

- Сам?! Что за вздор?! Зачем?

- А у него не было другого выбора. Точнее, ему не оставили. Он мог бы убить тебя. Или меня с Шибале. Или любого из той толпы. Но он выбрал себя. Как благородно – и как глупо.

- Кто не оставил? Кто такие эти «они»?

- Довольно уже сотрясать воздух! – вдруг разозлился Ачегорри. – Ты не поверила мне доселе, не поверишь и вдругорядь. Просто молчи!

- Ты собираешься принести меня в жертву этим твоим «они»? – внезапная догадка сорвалась с уст Арианы.

- В жертву? – Ачегорри на мгновение уставился в нее непонимающим взглядом, затем нервно расхохотался: - Нет, такого приказа не было.

- Но зачем тогда ты привязал меня здесь?

- Чтобы ты помогла. Спасти жизни.

- Жизни? Чьи жизни?

- Людские. Разные. От этой болезни есть только одно средство. Так сказали они. И ты поможешь добыть его.

- Ты сошел с ума! От какой болезни, какое еще средство?

- Ты разве никогда не слышала про рог единорога? – усмехнулся Ачегорри, открывая туесок. – Конечно же, слышала. Я же сам тебе и рассказывал. А стало быть, понимаешь, зачем ты здесь.

Ошеломленная, Ариана, все еще не веря своим ушам, яростно дернулась, пытаясь освободиться от пут:

- Ты обезумел! Их давно уже нет в наших краях! А если бы и были – скорее небо упадет на землю, чем тебе удастся изловить единорога!

- Не мне, а тебе, - спокойным голосом поправил ее Ачегорри, доставая пальцем мед из туеска и принявшись размазывать его по босым ступням девушки. – Тебе удастся.

- Ты надеешься приманить единорога медом? – со злой издевкой выкрикнула Ариана. – Да ты еще глупее, чем я думала!

- Разумеется, не медом, - все тем же спокойным голосом отвечал Ачегорри. – Мед не привлекает единорогов. Их привлекают слезы юных дев.

- Тогда для чего тебе мед, безумец?

- Не мне, а им, - Ачегорри указал взглядом в сторону северной стены, подле которой, в десятке шагов от них, возвышался огромный муравейник.

Ледяной ужас сковал горло Арианы. Подобно вспышке, промелькнули перед глазами объеденные муравьями ноги неизвестного конокрада, обнаруженного ей когда-то в лесу. Жуткое зрелище, она долго еще не могла заснуть тогда, после той страшной находки.

- Открой рот. – Ачегорри схватил ее рукой за подбородок, держа в другой наскоро смотанный кляп. – Не заставляй меня причинять тебе боль.

- Ты ведь все равно убьешь меня? – одеревеневшим языком прошептала Ариана.

- Нет, - отводя глаза, ответил Ачегорри, засовывая тряпку ей в рот.

Закрывая в отчаянии глаза, Ариана слышала, как приторный запах лжи оплетает ее сердце поволокой из белесой гнили.

***

Деревенька Ландирá, притаившаяся среди лесов, вся опутанная ручьями и протоками, устланная потемневшими от сырости мостками, чавкающими под ногами болотистой жижей, встретила их неласково. Жителей на улицах не было – как, собственно, и самих улиц – лишь двое детишек, настороженно покосившись на чужаков, тут же умчались прочь. В отдалении, на окраине, сонно залаяла собака.

- Ну и где здесь искать этого Толстого Орсо? – недовольно пробурчал Дамиан, стряхивая с одежды рогозовый пух. – Может, вон в ту халупу постучимся?

- Странная деревушка, - растирая в руке мягкую бархатистую качалочку, заметил Ивар. - Чем они тут живут? Ни полей, ни виноградников, ни прядилен.

- Может, корзины плетут с циновками или еще что, - пожал плечами Дамиан. – Эгегей, есть тут кто живой?!

Ни звука в ответ. Ближайшая к ним халупа оказалась пустой – судя по всему, нежилой. В доме по соседству скрипнула дверь, послышались стон и кряхтенье гнущихся досок.

Выйдя из хижины, Ивар вдруг увидел в паре шагов от себя невысокого брюхатого крестьянина – настолько толстого и бесформенного, что казался почти квадратным.

- Ты Орсо, да? – не то спросил, не то констатировал Ивар, пропуская из двери Дамиана. - Симо Хромоножка сказал разыскать тебя.

Толстяк сделал шаг назад, с недоверием разглядывая пришлых.

- Хотели-то что? – наконец выдавил он из себя.

- Говорят, есть у вас травник, у которого можно разжиться териаком, - вмешался в разговор Дамиан. - Или даже агаровым деревом. Нам бы поговорить с ним.

- Монеты-то у вас водятся? Териак немалой цены стоит, - Толстый Орсо с подозрением осматривал выцветший балахон Дамиана, его видавшие виды пулены и тощий дорожный мешок.

- Монеты мэрия платит, мы просто договариваемся. – Дамиана явно покоробил пренебрежительно-оценивающий взгляд толстяка.

- Нет его пока, – лениво протянул Орсо. – К утру обещался быть. Что-то зачастили к нему седни.

- А ты за него не торгуешь? – поинтересовался Ивар.

- Нет. Я в его дела нос не сую. Сами с ним договаривайтесь.

- Может, хотя бы с ночлегом подсобишь или с едой?

- Лес большой – ночуй где хошь. А еды у нас и у самих впритык.

- Как чувствовал, что не нужно было сюда переться! – с досадой воскликнул Дамиан. – Теперь обратно шлепать в Подансак на ночь глядя.

- Могу лук одолжить до утра, - неожиданно предложил Толстый Орсо. – И стрелы. До ночи еще успеете подстрелить кого. Если повезет.

- Я так понимаю, не бесплатно? – предположил Ивар.

- Уж всяко.

- И сколько просишь?

- Ну-у... За лук – шесть денье, и еще двенадцать в залог. А стрелы отдам по три денье за дюжину.

- Ох ты ж благодетель наш! – возмутился Дамиан. – Двойная лихва – не жирно ли?!

- Как хотите, - пожал плечами толстяк. – Сыщете дешевле – дайте знать.

- Хотя бы пяток денье скинь, живоглот!

- Оставь, Дамиане, пустое, - махнул рукой Ивар. Затем, обращаясь к толстяку, произнес: – Неси давай, глянем на твой товар.

Толстый Орсо взобрался по ступенькам в соседний дом, погремел чем-то внутри и вскоре выкатился наружу с распущенным луком и кожаным мешком под рукой.

Лук оказался вполне себе сносным - хоть, конечно, и не стоил запрошенных денег. Стрелы же были совсем дрянь: плохо оперенные, с кривоватыми древками и абы как сработанными наконечниками.

- И ты хочешь два су вот за это? – снова попытался сбить цену Дамиан.

- Хочу, – ухмыльнулся Толстый Орсо.

Пока Ивар отсчитывал монеты, Дамиан, неприязненно косясь на толстяка, пытался расспросить его о деревне.

- Про восточную болезнь слыхал небось?

- Угу, – буркнул крестьянин.

- Деревеньку вашу тоже коснулась?

- Покамест Бог миловал.

- А в этой халупе кто живет? – указывая рукой на дверь дома, в который они с иваром только что заходили, спросил Дамиан.

- Никто.

- Так мы можем заночевать в ней?

- Можете. Но не советую.

- Что ж так?

- Ведьма тут жила раньше.

- Ишь ты. И куда ж делась та ведьма?

- Сгинула куда-то. Вроде как ушла в леса.

- Что ж вы властям не донесли? Или испужались ведьминых чар? – не скрывая насмешки, спросил Дамиан.

- Властей чужих мы тут не жалуем. Мы сами себе власть.

- Так что она натворила-то? Порчу на кого навела аль посевы побила?

- Зря зубы скалишь. Драк ее под воду утащил. И жила она там с ним почти год, пока не сбегла.

- Сама вам такую чушь понарассказывала, Цирцея та ваша?

- Не Цирцея, а Англора. Люди видели, как ее под воду утащили. И жабры у ней потом на шее отросли. Да и слышали все, как она булькать стала.

- Как это «булькать»? – нахмурил растрепанные брови Дамиан.

- Звуки странные издавать промеж слов, на рыбьем языке как будто.

- Понятно всё. Значит, никто возражать не будет, если мы в домишке этой твоей ведьмы заночуем?

- Я предупредил, а там как знаете, - махнул рукой Толстый Орсо.

Охотиться отправились на юг от деревни. Впереди шел Ивар, держа в руках лук с наложенной стрелой, подслеповатый Дамиан следовал за ним с пучком стрел и двумя мешками за плечом. Но чем дольше бродили они по лесу, тем бессмысленней представлялась Ивару вся эта затея с охотой. Пару раз заприметили вдалеке зайцев, но выстрелить не успели. Испуганный еж укатился клубком из-под ног; жирная белка проскакала в стороне и лениво запрыгнула на сосну, шкрябая по коре острыми коготками. Как чувствовала, что не по ее душу эти двое горе-охотников.

Вымотанные, опустились на землю у берега небольшой речушки, чтобы дать отдых ногам и набрать проточной воды. Особенно жалкий вид имел Дамиан.

- Устал я что-то сегодня, - валясь с ног, прокряхтел он. - Мутит. Видно, вино все же было дрянным.

- На крайний случай, если не добудем ничего, у меня хлеба осталось немного, - набирая воду, предложил Ивар. - Черствого, правда.

- У меня тоже есть, - отозвался Дамиан. – Только надоел он до сблёву.

- Так ты уже десять дней бродишь по окрестностям? И долго еще думаешь?

- Не десять, дней пять. Осталась восточная сторона: Базас, Ля-Реоль, Марманд – и назад. В следующую пятницу жюратов выбирают, потом через несколько дней – мэра. Надо до той поры закончить. Если териак появится в городе – мэру подспорье, конечно. Только, боюсь, не выберут его все равно.

- Отчего так?

- Говорю ж: не помогает териак. Да хоть бы и помогал: если эпидемия при этом мэре нагрянула, значит, нет на нем длани Божьей. Так многие думают, и не только из простолюдинов.

- А помнишь тот колодец, у которого мы тогда беседовали, про Ибн-Хатиму твоего и невидимых псов?

- У рынка? Ну да, а с чего ты вдруг вспомнил?

- Еврея там, говорят, схватили ночью. Вроде как отравить колодцы намеревался, по наущению гранадского короля. Слыхал ты что-нибудь про то? - осторожно поинтересовался Ивар.

- Да, Гиллен обмолвился вчера. Более ничего не знаю. Кроме того, что гранадский король именуется эмир.

- Как думаешь, правда всё то или наговор?

- Скорее всего, поклеп, - пожал плечами Дамиан. – Опять, небось, хотят с евреев серебришко стрясти. А ты зря, кстати, с невидимых псов смеялся тогда.

- Что, обнаружились-таки? – улыбнулся Ивар. – Иль удалось их наловить да посадить на невидимую цепь?

- Представь себе, обнаружились. Еще веков пятнадцать назад.

- Это как же?

- Это книги нужно читать несуесловные, не про всяких там гуонов из Бордо, - съязвил Дамиан. – Я, перед тем как уйти и города, картулярии в мэрии изучал, по долгу службы. И нашел там презанятнейший кодзекс. Каких только диковинок не встретишь в этих пыльных закромах.

- И что там?

- Там разные экстракты из древних авторов. В том числе из сочинения Варрона «О сельском хозяйстве». Слышал про такого?

- Не только слышал, но и переписывал не раз. Только ни про каких невидимых псов там не сказано.

- Это смотря какими глазами читать. Пишет римлянин, что не следует строить виллу у болот, потому что там crescunt animalia quaedam minuta, quae no possunt oculi consequi, et per aera intus in corpus per os ac nares perveniunt atque efficiunt difficiles morbos*. Видишь теперь? Animalia minuta! И Колумелла тоже писал про minorum animalium noxium virus**, и сам Авиценна даже.

* Лат. «водятся некие мелкие животные, коих глаз не может увидеть, но которые по воздуху попадают внутрь тела через рот и ноздри и порождают опасные болезни».

** Лат. «вредное ядовитое выделение мелких животных».

- Ну не знаю... Вроде как у Колумеллы не сказано ничего про невидимость. Мелкие животные – это же комары и им подобный гнус.

- Вот и они все так говорят! – раздраженно махнул рукой Дамиан. – Ни грана воображения, одна самодовольная косность! Даже у Гиллена. Пристал со своим дружком Оккамом: frustra fit per plura quod potest fieri per pauciora*. Аколиты универсальных догм!

* Лат. «излишне объяснять через многое то, что может быть объяснено через меньшее».

- А что им прикажешь делать? Поверить вам с Варроном на слово? И что дальше? Что невидимые миазмы с контагиями, что невидимые животные – не всё ли едино?

- Нет, не всё! – с жаром возразил Дамиан. – Если зачинатель болезни живой, значит, его можно убить. И совсем другое дело – дурное влияние Марса или ядовитые пары Земли. Ибо, как писал Авиценна, врач не должен интересоваться первичными причинами, повлиять на которые он не в силах.

- Кстати, о Марсе. Ты ведь уже изучал астрологию в Монпелье? Или нет еще?

- Врачебную только. А что?

- Слышал я от одного горожанина, что будто бы можно по гороскопу супругу себе подобрать. Как думаешь, правду сказал или набрехал?

- Глупости всё это. Больше планетам делать нечего, как людишек сводничать да совокуплять! Хотя кто его знает, конечно. Я в астрологии не сказать что силен. По кровопусканию да приему лекарств разве что. Это раньше в Монпелье сильные астрологи учительствовали: Пьетро из Абано, еврей Профаций и прочие. А сейчас все в Париж подались. А ты что же, супругой решил обзавестись? Похвально. Вещица полезная, в хозяйстве пригодится.

- А ты нет? Или после учения в старшие чины пострижешься?

- Это вряд ли, - уклонился от ответа Дамиан.

- Небось, присмотрел уже кого в Бордо? Или в Монпелье останешься?

- Не думал пока об этом. И вообще: помнишь, что завещал патриарх Рувим на смертном одре? Не смотрите, дети мои, на красоту женскую, но трудитесь до усталости в писаниях и на пастбищах, пока не даст вам Господь супругу по желанию своему, дабы не претерпеть вам того же, что и мне.

- Вряд ли тебе удастся повторить прегрешение Рувима, - улыбнулся Ивар. – Ибо нечасто встретишь ноне упившихся юных дев, возлежащих непокрытыми на ложе своем. А коли и встретишь – вряд ли они возбудят в тебе желание сойтись с ними плотским соитием. Скорее уж, желание зажать нос рукой и бегти прочь со всех ног.

- Шутки шутками, но не все из нас созданы для семейной жизни. И не стоит лезть в хомут, для тебя не предназначенный. Suum cuique, как писал великий Туллий*. Когда после развода с Теренцией его уговаривали жениться вновь, ответил он, что не может равно заботиться и о жене, и о философии. Или вспомни Теофраста, убедительнейшими доводами доказавшего, что мудрому человеку жениться не следует. Что может быть общего между налоем для письма и детской люлькой, между книгами и прялкой, между каламом и веретеном? Кто из вознамерившихся посвятить себя философским размышлениям сможет выносить плач детей, заунывные песни кормилиц и гомон служанок? В лучшем случае, сие под силу богачам, во дворцах которых есть много комнат, чье благосостояние не чувствительно к расходам и которые не знают треволнений ежедневных забот. Но философы крайне редко бывают богачами: ибо тот, кто печется о приобретении богатства и занят мирскими заботами, не будет заниматься философскими вопросами. Как и наоборот.

* Цицерон.

Свиток 27

- Слова несчастного Абеляра не лишены смысла. Но защитят ли они тебя от хлада одинокой старости?

- По выбору и расплата. Но лучше уж бездетность с добродетелью, ибо память о ней бессмертна: она признается и у Бога, и у людей. А плодородное множество нечестивых не принесет пользы.

- А как же «плодитесь и размножайтесь»?

- Ты ведь не думаешь, что Господь двумя разными словами обозначил одно и то же действо? Размножать себя можно по-разному: не только тем местом, что первым приходит на ум.

- Тебя не переспоришь, – вздохнул Ивар, вскакивая на ноги и поднимая с травы лук. - Вставай, Дамиане, одними разговорами сыт не будешь. Даже если разговаривать словами мудрости Соломоновой...

- Стой! Тихо! - Дамиан приподнялся на земле, опершись на руку и напряженно вслушиваясь в шелестение листвы на ветру и мягкое журчание ручья. - Слышал?

- Как будто женщина вскрикнула, – ответил Ивар, повернув голову и тоже вслушиваясь в звуки вечернего леса. – Оттуда вроде. Глянем?

- Давай, - поднимаясь, кивнул головой Дамиан. – Осторожно только.

***

Привлеченные запахом меда, лесные муравьи тут же облепили ее ноги. Поначалу было просто щекотно; затем они начали кусаться, с каждым разом все больнее и больнее.

Ариана с трудом разлепила воспаленные веки. Ачегорри поблизости не было. Она даже не заметила, когда и куда он ушел. Наверное, затаился где-то поблизости. Уходя, он сказал ей мысленно призывать единорога, чтобы не продлевать свои мучения без нужды. Или ей это причудилось, и он ничего не говорил такого?

Время словно остановилось вокруг. Лишь монотонный шелест листвы, беспокойный ветер и злобные укусы муравьев. И еще этот странный запах старческого пота, как будто становившийся все назойливее.

Неожиданно она почувствовала, как зашевелилась бечевка внизу, на ногах. Сначала тихо, потом сильнее: туда-сюда, словно кто-то дергал за нее. Ариана в испуге открыла глаза и посмотрела вниз. Все ступни были облеплены крупными рыжими муравьями, сновавшими по коже с возбужденным беспокойством и постепенно подбиравшимися все выше и выше к коленям. С правой стороны, у самого каменного пола, мелькнула чья-то серая тень.

Сначала Ариана не поняла, что это такое, потом все же смогла разглядеть кусок грубой серой ткани, равномерно двигавшийся взад-вперед. В этот момент бечевка на ногах как будто чуть ослабла. Затем быстро поползла по ногам, царапая щиколотки - и неожиданно исчезла. Повернув шею вправо, так, что аж захрустели позвонки, Ариана заметила краем глаза, как из-под серой ткани выглянула чья-то сухая рука. «Кто здесь?!» – вскрикнула девушка, но из забитого кляпом рта вырвалось лишь неразборчивое мычание.

- Тссс! – послышалось тихое шипение снизу. – Не пугайся. И не кричи. А то он вернется.

Девушка ту же умолкла и замерла. Кто-то бы ни был тот человек за алтарем, он вряд ли является сообщником Ачегорри. И, кажется, собирается ее освободить.

С ненавистью и остервенением Ариана принялась тереть одной стопой о другую, дюжинами уничтожая ненавистных муравьев. «Ну почему он так долго режет?! Как будто зубами грызет...»

Наконец, впившаяся в грудь пеньковая веревка треснула и безвольно провисла. Ариана тут же попыталась стащить ее с себя, но безуспешно. К счастью, тот человек в сером балахоне быстро помог ей освободиться от пут.

Монашеский капюшон скрывал половину лица, но Ариане все равно удалось разглядеть тонкий крючковатый нос и волевой подбородок, заросший седой щетиной. В руке старик держал странный нож: короткое лезвие длиной в мизинец, изогнутое в форме полумесяца, насаженное на непомерно длинную рукоять. Больше похоже на детскую игрушку, чем на настоящий нож, таким даже ветку толстую не срежешь.

- Уходим отсюда, быстро! - усталые старческие глаза смотрели на нее сурово и нежно одновременно. - С какой стороны вы вошли?

Ариана молча кивнула на закат, в сторону арочного свода, за которым проглядывал глубокий овраг. Старик кивнул и, настороженно озираясь по сторонам, двинулся в противоположную сторону.

- Осторожно! Не наступай сюда, - прошептал он, указывая пальцем на заросшую мхом площадку перед разрушенной статуей, на краю которой можно было заметить широкую зияющую дыру.

- Кто вы? Откуда вы здесь? – обходя мшаник, спросила Ариана.

- Своевременный вопрос, - не оборачиваясь, усмехнулся тот. – Вон из того провала.

- Из провала?! – изумилась девушка. - Вы что же, вылезли из земли?

- Все мы из нее вылезли и в нее же обратимся. Там не земля, там каменный карман. Как оказалось.

- Но как вы туда попали?

- Из-за книги, - продолжая спешно шагать вперед, отвечал старик.

- Из-за книги? Как это?

- Мои свитки сорвались с пояса и укатились в расщелину. Я потянулся за ними и провалился.

- Под землю?

- Нет, не под землю. Скорее всего, на том месте когда-то была железная решетка, но она истлела от времени и поросла мхом. Я наступил на нее и провалился.

- И что там, внизу?

- Ты так спрашиваешь, словно я провалился в Преисподнюю. Ничего там нет внизу, просто камни. Когда-то здесь был храм одного восточного божества. Под решетку ставили оглашенного, а сверху над ним закалывали быка.

- Зачем? – не поняла Ариана.

- Бычья кровь проливалась сквозь решетку на неофита, наделяя его божественной силой. Так, по крайней мере, считали те люди.

- Откуда вы все это знаете? Вы тоже бывали на таких собраниях?

Старик на мгновение замедлил шаг, повернул голову, пробежался острым взглядом по лицу Арианы и, покачав головой, ответил:

- Нет, я не был. Так рассказывалось в одной из старых книг.

- В той, за которой вы потянулись?

- Нет, не в ней. Та книга давно сгорела, вместе с библиотекой.

- Печально, – произнесла девушка. – Наверное, она была очень ценная, та книга?

- Ценность есть свойство редкости. Та книга была последней в своем роде. А, значит, бесценной.

- А та другая книга, за которой потянулись вы – вы достали ее?

- Да, достал.

Какое-то время шли молча, прислушиваясь к шуму ветра и звукам вечернего леса. Ариану вдруг охватило странное непреодолимое желание поговорить с этим загадочным стариком. Вот только о чем? И как это сделать так, чтобы не показаться навязчивой?

- Я раньше тоже умела читать. И сейчас умею, просто нечего.

- Похвально, - отозвалась спина в сером балахоне. - Ты из Ландира?

- Нет. Что это?

- Деревня, в которую мы идем.

- Не знаю такую. А вы откуда? Вы ведь не из наших мест, верно? А откуда тогда?

Старик, помедлив, начал что-то отвечать, как вдруг злой запыхавшийся голос словно плетью ожег Ариану со спины:

- Далеко собрались?

«Нет, нет, только не это!» Не оборачиваясь, девушка с испугом и надеждой смотрела на каменное лицо старика в сером капюшоне, остановившегося и развернувшегося на окрик.

- Оставь ее, старик, и уходи! – снова послышался из-за спины голос Ачегорри, на этот раз ближе.

- Он выстрелит! – не оборачиваясь, обреченно прошептала Ариана. – Уходите, прошу вас. Не хочу, чтобы была вина на мне...

Старик в сером балахоне молчал, напряженно водя прищуренным взглядом поверх плеча Арианы. Затем смахнул проступивший на лбу пот, отодвинул девушку в сторону и ровным бесстрастным голосом произнес:

- Отчего бы нам просто не поговорить? Я слышал, ты собираешься изловить единорога? Я мог бы помочь.

- Не заговаривай зубы, старик! - голос Ачегорри становился все злее и раздраженнее. - Просто уйди с нашего пути.

- С нашего? Пока что я вижу здесь только тебя одного. Ты ведь наверняка знаешь, что на единорога не действуют ни ловушки, ни капканы: он видит их столь же ясно, как мы - паутину на солнце.

- Я знаю об этом больше, чем ты можешь себе представить. Прочь с дороги, монах, и оставь ее мне!

- А если она просто убежит сейчас? – Старик незаметно подтолкнул Ариану в бок, побуждая ее к бегству. - Ты ведь не станешь стрелять в нее? Мертвые девы малопривлекательны для единорогов.

- Верно, не стану. - Обернувшись, Ариана увидела, как стоявший в паре десятков шагов от них Ачегорри медленно поднимает взведенный арбалет с наложенным стальным болтом. – В нее - не стану. Я выстрелю в тебя, если ты не уйдешь. А ее догоню через пару шагов и жестоко накажу. Так что делай то, что я сказал, или этот день закончится для тебя прискорбно!

- Хорошо, - неожиданно согласился старик, поворачиваясь вполоборота и снова незаметно толкая Ариану в бок. – Будь по-твоему.

Медленно отступая назад, в сторону спасительных зарослей, Ариана увидела, как правая рука старика быстро достала из-под балахона небольшой продолговатый предмет.

- Стой! – выкрикнул Ачегорри, наводя арбалет на девушку. – Стой или пожалеешь!

Ариана, не отрывая глаз от оружия, продолжала медленно отступать к кустам. Ачегорри пробормотал под нос какое-то ругательство и быстрым шагом направился в ее сторону. Вставший между ними старик словно и не думал сходить с тропинки.

Почти дойдя до него, Ачегорри вдруг остановился, как будто прислушиваясь к чему-то. Затем ехидно скривился, резко повернул арбалет и нажал на спуск.

Старик, дернувшись, медленно начал оседать на землю, заворачиваясь набок. Из груди его, ниже левой ключицы, торчало оперенное охвостье болта, окруженное расползающимся на глазах багровым пятном.

Ариана вскрикнула от ужаса и замерла. Бежать не было смысла. Пусть до зарослей оставалось совсем чуть-чуть – убийца все равно настигнет ее там.

И в этот миг, когда мрак отчаяния сдавил грудь копытами сотен ночных кобылиц, неожиданно появилась Она. Затмевая своим ледяным светом и окровавленного умирающего старика, и приближающееся по тропе черное пятно.

«Останови его, умоляю!»

Та, к которой были устремлена эта немая мольба, не имела лица. Но Ариана все равно разглядела надменную улыбку несуществующих губ. Тут же сложившуюся в безумный вихрь из ослепительно белых бликов, уносящийся вдаль и взрывающийся там тонким перламутровым блеском.

Переступая через хрипящего старика, Ачегорри как будто застыл на мгновение. И в этот момент жилистая рука в сером рукаве, подобно крылу умирающей птицы, сделала свой последний взмах. Стальной коготь рассек под коленом черные шоссы, фонтан густой крови оросил песчаную землю. Ачегорри завыл – низко, утробно, по-звериному. Отковыляв пару шагов в сторону, он со стоном опустился на левую ногу и попытался дрожащими руками взвести арбалет.

Ариана что есть сил бросилась к спасительным зарослям. Двадцать шагов, десять, пять... Но Ачегорри оказался проворнее. Ловко наложив болт на арбалетное ложе, он быстро прицелился и нажал на спуск.

И, несомненно, попал бы – если бы мгновением ранее из зарослей крушины не вылетела плохо оперенная стрела.

***

Выпущенная Иваром стрела лишь слегка вспорола предплечье черного человека. Но все же заставила его дернуться в последний момент, отведя болт от скрывшейся в кустах беглянки. Выхватив из рук Дамиана новую стрелу, Ивар спешно наложил ее, отвел тетиву и снова выстрелил, почти не целясь. На этот раз ему повезло меньше: железный наконечник лишь скрябнул по арбалетному ложу.

Все произошло так быстро, что Дамиан даже не успел задать застывший на языке вопрос. Поначалу он решил, что Ивару наконец-то удалось выследить какую-то дичь.

После первой стрелы человек в черном недоуменно ойкнул, пригнулся и принялся вращать головой по сторонам, словно всполошенный дрозд. Затем быстро сообразил, откуда летят в него смертельные жала, рухнул на землю и со змеиным проворством начал отползать в сторону оврага.

Третью стрелу Ивар выпустил уже наугад, почти не надеясь зацепить наполовину скрывшуюся цель.

- Что там? – послышался из-за плеча взволнованный шепот Дамиана. – В кого ты стрелял?

- Не знаю, - так же шепотом ответил ему Ивар, продолжая напряженно всматриваться в высокую траву. – Какой-то разбойник целился в девушку.

- Ты убил его?

- Нет, только подранил в руку. Но, кажется, кто-то успел подрезать его до меня.

- Он убежал?

- Скорее, уполз.

- А что с девушкой?

- Убежала. Погоди, там кто-то еще лежит на земле, не то живой, не то нет.

- Шевелится?

- Вроде как нет.

- Может, ему нужна помощь?

- Не знаю. Давай за мной, только пригнись.

Медленно приближаясь к оврагу, Ивар мельком бросил взгляд на лежавшее справа тело. Серый балахон, похожий на францисканскую тунику, лицо обращено к земле; судя по клочьям седых волос и веснушчатой лысине, какой-то старик, возможно, монах.

- Ты посмотри, что с ним, а я проверю овраг.

В овраге никого не было. Похоже, разбойник успел перебежать его, несмотря на раненую ногу.

Возвращаясь назад, к бездыханному телу, Ивар еще издали увидел бескровное, посеревшее лицо Дамиана. Внезапно ставшее по-детски беззащитным, с подрагивавшей нижней губой, отвисшей, как у старой больной собаки. Мертвое тело на тропинке лежало у его ног лицом к небу.

- Что с тобой? Тебе плохо?

Дамиан ни звука не проронил в ответ, лишь молча отвел руку с раскрытой ладонью, словно приглашая Ивара к невидимым вратам. Но Ивар уже и сам все увидел.

Конечно же, он не мог не узнать это остроносое веснушчатое лицо, даже искаженное печатью смерти. Тот самый наваррец Гиллен, с которым он так надеялся поговорить о делах аббатства, о таинственном камне, да много еще о чем. И вот теперь его нет. А с ним канул в небытие и ключ ко всем загадкам.

- Но как он оказался здесь? – растерянно пробормотал Ивар. – Постой, глянь-ка: у него в руке писчий нож! Тот самый, которым он подчищал пергамент еще пару дней назад. И кровь на лезвии... Похоже, это им он подрезал того размалеванного...

- Размалеванного? – безжизненным голосом протянул Дамиан. – Почему «размалеванного»?

- Ты разве не видел его подведенные глаза?

- Откуда? Или ты забыл, что я мало что вижу дальше пяти туаз?* Даже с теми oculi berilli, что подарил мне брат Гиллен. – С этими слова Дамиан достал из-за пазухи кожаный мешочек, развязал его и аккуратно вынул из него два стеклянных кругляшка, скрепленные медной оправой.

* Около десяти метров.

- Он подарил тебе свои линзы?! – удивился Ивар.

- Нет, не свои. Какой-то знакомец привез ему из Венеции. Я чуть ли не силой пытался впихнуть ему монеты, но он наотрез отказывался, даже рассердился под конец.

- Ах, ну да, у него же были в железной оправе. Щедрый подарок. Но надо поторапливаться. Кто знает, может, тот разбойник был не один и побежал за подмогой. Пойдем же! – Ивар положил руку на плечо Дамиана и с силой тряхнул его, пытаясь вывести из оцепенения.

- Нужно взять тело с собой, - не пошевельнувшись, ответил Дамиан. – Похоронить по-христиански.

- И куда мы потащим его? – Ивар настороженно огляделся вокруг. – В Ландира? Пять миль по оврагам?

- Мы не можем оставить его здесь! – неожиданно громко выкрикнул долговязый схолар.

- Там за оврагом вроде какие-то развалины. Недалеко, шагов триста. Может, туда?

- Развалины? Зачем?

- Мы все равно не сможем вырыть могилу ножом. А так хотя бы погребем под камнями. А если повезет, то и в каменной нише.

Дамиан молча кивнул.

- Только выждем немного, - продолжил Ивар. - Убедимся, что тот разбойник никого не притащит сюда. А пока давай отнесем тело в кусты. Хватайся за ноги.

Довольно долго сидели они в кустах крушины, прислушиваясь к лесным звукам. Солнце спускалось все ниже, окрашивая небо над лесом в густой вайдовый цвет. На тропинке никто так и не появился.

В развалинах им повезло гораздо больше, чем рассчитывал Ивар. Почти сразу же ему удалось разглядеть небольшой провал среди плит, замаскированный пушистыми подушками мха. За провалом обнаружилась каменная камера высотой в человеческий рост. В ней они и решили похоронить старика-францисканца.

Погребальную службу служил Дамиан, спешно, то и дело сбиваясь: «...слуги твоего, коего призвал ты из мира сего, да не предашь его ты в руки врага и не оставишь в вечном забытьи». Ивар тем временем разглядывал сами развалины: статую агонизирующего быка, рядом с ней – сколотые по колено ноги, гранитный постамент, похожий на жертвенный камень, полустертые изображения змеи, собаки, скорпиона, какого-то крылатого божества. «Похоже на митреум, святилище восточного бога, едва не победившего когда-то христианскую веру».

- Амен! – закончил службу Дамиан и неловко, словно стесняясь, перекрестился. Затем надолго умолк, погрузившись в свои мысли.

- Может, все же стоило осмотреть одежды покойного? – решил прервать затянувшееся молчание Ивар.

- Зачем? – отозвался Дамиан. - Пара серебряных монет и очки с треснувшей линзой – ему они больше пригодятся в горнем пути.

- Ты как будто слишком сильно переживаешь смерть брата Гиллена. Мне казалось, вы были едва знакомы.

- Слишком сильно? А как нужно, чтобы не слишком? – вдруг взвился Дамиан, но тут же одернул себя. – Прости, сорвался. Ты прав, мы…

Видно было, как долговязый схоляр борется с желанием поделиться чем-то важным.

- Что вы? – наклонил голову Ивар.

- Я кое-что недосказал тебе сегодня... когда ты спросил меня…

- Про что спросил?

- В общем, Гиллен рассказал мне всё про ваши дела в Сент-Круа: про поджог аббатского пристроя, про козни Адемара, про того еврея, будто бы пойманного у колодца с ядовитым порошком.

- Вот как? И отчего ж ты решил скрыть это?

- Сам не знаю, честно говоря. И еще меньше понимаю, зачем сейчас рассказываю тебе все это. Разве я так уверен в тебе, чтобы…

- Чтобы что?

- Просто я очень благодарен этому человеку. Он многому научил меня. И помогал, когда требовалось. Ну вот за каким дьяволом подался он в эти леса?! – Ивар видел, как вдруг покраснели и увлажнились подслеповатые глаза Дамиана.

- Ты сказал, что Гиллен рассказал тебе про поджог. Значит, он знал, что это был поджог. Но откуда и от кого? Если его самого там не было? И почему столь спешно исчез в то утро? Почему до того не стал отвечал на обвинения Адемара?

- Какие именно?

- Адемар рассказывал братьям, еще до пожара, что якобы видел в одну из ночей, как двое неизвестных заносили в аббатский пристрой что-то на носилках. Что-то, похожее на мертвое тело. И что руководил ими покойный Гиллен. А когда послали за Гилленом, тот отказался отвечать, дескать, это касается не его одного. Все это более чем странно. А потом неожиданно исчез, как будто и вправду был замешан в чем-то предосудительном.

- Ты тоже вроде как сбежал из аббатства. Не потому ли, что замешан в чем-то предосудительном? – усмехнулся Дамиан.

- Единственное «предосудительное», в чем я замешан – это то, что проживал по соседству с Жюда Машо. По твоей, кстати, милости.

- А с ним-то что не так?

- Ах да, я ж еще не рассказал тебе. Это ведь его Адемар обвинил в сговоре с тем еврейским аптекарем, схваченным у колодца. Не сам, понятно, обвинил; от родственника узнал, из замка Ломбрьер. А я будто бы предупредил своего соседа и помог сбежать из города.

- Да у вас там все еще закомуристее, чем я думал! - присвистнул Дамиан. – Не зря так любил повторять покойный Гиллен: «homo homini lupus, clericus clerico lupior, monachus monacho lupissimus».*

* Лат. «Человек человеку волк, клирик кли¬рику — еще волчее, монах монаху — волчее некуда».

- Точно подмечено. Так что ты думаешь обо всем этом? Может, покойный Гиллен упоминал что-то или обмолвился неосторожным словом...

- Ему не было нужды обмолвляться. Я и без обмолвок знаю, что он был там.

- Где «там»? – замер Ивар.

- У аббатского пристроя, той ночью.

- И откуда же ты это знаешь?

- Потому что одним из тех двоих с носилками, которым помогал Гиллен, был я.

- Ты?!

- Представь себе, - усмехнулся Дамиан.

- Значит, злобный старикашка Адемар не соврал..., - растерянно пробормотал Ивар.

- Смотря в чем. Я же не знаю, какой именно лжи он наплел в ваши доверчивые уши.

- На тех носилках и вправду было мертвое тело?

- Да.

- И вы отнесли его в пристрой аббата?

- Да.

- Но зачем? Неужели и вправду для колдовства?

- И других предположений у тебя нет?

- Каких других?

- Ну, может, ты вспомнишь, что я изучаю физику* в Монпелье. Точнее, изучал.

* Медицину.

- Так вы... – неожиданная догадка ошеломила Ивара. – Вы иссекали его - или как это у вас называется? Но зачем?

- Чтобы понять.

- Понять что?

- Причину пестиленцы.

- Но это же запрещено церковью. И отец настоятель все знал?

- Не просто знал, а сам всё и устроил. Мы просто помогали ему.

- Значит, он и вправду отвлекал сторожа в ту ночь?

- Да, так и было.

- Уму непостижимо! – воскликнул Ивар. – Прямо под носом у монахов!

- Не такой уж он и чуткий, нос тот. К тому же, ты не прав.

- В чем именно?

- Церковь не запрещает изучать мертвые тела. Если бы ты внимательно читал декреталию Его Святейшества Бонифация «Побитого», то знал бы это. Хотя, с другой стороны, где бы ты мог ее читать?

- А ты будто читал?

- И я не читал. Но аббат де Сермет – читал, когда был в Авиньоне. А не верить ему у меня оснований нет.

- И что же там, в той декреталии?

- Там сказано лишь о том, что нельзя погребать останки в разных местах. Чтобы Господу в День Гнева не пришлось гадать, какая нога к какому тулову относится.

- А как же гробокопательство и похищение трупов? Разве это не преступление?

- Преступление. Но мы не выкапывали гроб и не похищали тело. Мы просто заплатили каготам. А уж где и как они добыли покойника – то не наша забота.

- Но ведь вам нужен был конкретный покойник, с черными шишками? Значит, вы сказали им, кого именно выкапывать?

- Да хоть бы и сказали – что с того? Или ты побежишь сейчас к Адемару свидетельствовать против аббата?

- Зачем ты так? – оскорбился Ивар. - Я всего лишь хочу понять, кто передо мной.

- Такой же человек, как и ты. Слабый, небезгрешный и в грехопадении немощный.

- А как Гиллен узнал про поджог?

- Догадался. По запаху и прочему. Было очевидно, что некоторым из братьев зело подпекало посмотреть, что там скрывается, в аббатском пристрое.

- И поэтому сбежал?

- И поэтому тоже.

- А зачем вы отрезали палец?

- Палец? Какой палец? – удивился Дамиан.

- В той комнатушке с шандалом - монахи нашли там мертвый распухший палец.

- Не знаю, ерунда какая-то. Не отрезали мы никаких пальцев.

- А канат зачем? Там был еще толстый канат, подвешенный к потолочному крюку. И пыточные инструменты.

- Не пыточные, а испытательные. А канат... – неожиданно рассмеялся Дамиан, нервно, дробно, словно рассыпал по полу сухой горох. – Ты никогда не задавал себе вопроса, почему ваш отец настоятель почти всегда ходит в бархатных перчатках?

- Задавал, - кивнул головой Ивар. – Признаться, думал даже, что он прячет под ними кожную болезнь или проказу.

- Все проще. У него загрубелые мозоли на руках. Рано или поздно братья заметили бы это – и начались бы вопросы.

- Мозоли? Но откуда? Он же не машет мотыгой, как взмыленный виллан.

- Не машет. Зато любит карабкаться по канату.

- Ты шутишь?!

- Ничуть. Мессир де Сермет услышал где-то, что в целях долгожития каждый день следует натруживать мышцы с жилами – и не придумал ничего лучше, как взбираться вверх по канату. Кажется, папский хирург Ги де Шолиак посоветовал ему такое чудачество.

- Не могу себе представить, чтобы почтенный настоятель уподоблялся дикой обезьяне!

- Поэтому и скрывал от вас.

- Понятно теперь. Выходит, первую могилу разрыли вы. Ну не вы сами, но с вашего указания.

- Первую? А что, была и вторая?

- И даже третья.

- Интересно, - нахмурился Дамиан. – Расскажешь поподробнее? Только не здесь. Довольно уже тревожить сон покойного суетными разговорами. Пора возвращаться в Ландира.

- Пожалуй, ты прав. Пойдем.

Пройдя с десяток шагов, Ивар вдруг обернулся, бросил прощальный взгляд на неприметный холмик из замшелых камней, увенчанный ореховой веткой, отдаленно напоминавшей крест, и задумчиво обронил:

- Все-таки причудливы эти извивы судьбы... Пасть от руки разбойника и быть погребенным здесь, в лесной глуши, так далеко от родной Наварры.

- Наварры? Почему Наварры? – с недоумением взглянул на него Дамиан.

- Но он же был наваррец?

- С чего ты взял?

- Как с чего? – изумился Ивар. - Все так говорили. Фошо упомянул как-то, что брат Гиллен родом из какого-то баскского города.

- Что за чушь! – воскликнул Дамиан. – Хотя постой, я, кажется, догадываюсь... Ваши грамотеи-монахи опять все перепутали! Guglielmo da Bascavilla – это не значит «Гиллен из баскского города». Это значит «Уильям из Баскервилля». Если ничего не путаю, это где-то в Англии, под Дартмуром. Да ты и сам видел его веснушчатое ирландское лицо – ну какой из него наваррец?

Свиток 28

***

- Да кем вы себя возомнили, мессир Арно? И по какому праву собираетесь удерживать меня здесь? – медленно пятясь назад и стреляя по сторонам сузившимися от гнева глазами, выкрикивала Нисса. – Я еще раз призываю вас одуматься и не навлекать на свою голову десять казней египетских!

- Мне весьма льстит, что юная дама проявляет заботу о моей беспутной голове. Но будет лучше - и безопаснее - для всех нас, если она трезво оценит положение дел и перестанет надсаживать свой очаровательный голос.

- Не прикасайся ко мне, ты, вилланская морда! – взвизгнув, отпрыгнула Нисса от пытавшегося схватить ее за руку Аррамона. Хотя того, кажется, это лишь сильнее раззадорило.

- Аррамон, охолони! – приближаясь к ним, повелел Арно. – Прояви почтение к знатности юной дамы. Нет нужды применять к ней грубость, так ведь, милая Нисса? Вы же не дадите нам повода для этого?

В ответ Нисса лишь бросила на него полный презрения взгляд и продолжила медленно пятиться в сторону леса.

- Похоже, моя риторика здесь бессильна, - сокрушенно вздохнул Арно. – Дражайшая Нисса, в последний раз увещеваю вас проявить благоразумие, дабы нам не пришлось брать вас силой и привязывать к дереву. Керре, неси веревку.

- Стойте! - резко остановившись, подняла руку Нисса. – Будь по-вашему. Я подчинюсь вашему произволу, мессир Арно - если в вас совсем не осталось благородства. Но вы совершаете жестокую ошибку, уверяю вас!

- Жестокой ошибкой было бы лишиться общества столь обворожительной девы, - осклабившись и изобразив некое подобие поклона, вставил Гастон. Пленница, однако, не оценила его галантерейных потуг, лишь презрительно скривилась в ответ, как на кривлянье неумелого шута.

- Значит, мы договорились, милая Нисса? – разглаживая усы, произнес Арно. - Вы не заставляете нас бегать за вами по пролеску, а мы проявляем к вам должное уважение, не прибегая к мерам... скажем так, пресекательного свойства.

- А у меня есть выбор? – усмехнулась Нисса.

- Боюсь, что нет, - расплылся в очаровательной улыбке Арно де Серволь.

- Получается, договорились, - поджав губы, кивнула девушка. – Правильно ли я понимаю, что вы собираетесь обменять вашу честь на горстку серебряных монет?

- О, вы слишком низко себя цените, благородная Нисса! – картинно воскликнул Арно. - Лично я изо всех сил надеюсь, что та горсть будет достойна моей ущербленной чести.

- И на какое же вознаграждение вы рассчитываете, позвольте узнать?

- Во-первых, радует, что мы так быстро перешли к торгу, - потирая руки, довольно крякнул Арно. - Всегда приятно иметь дело с человеком практических свойств. Что же касается монет – ну к чему юной даме печалить свой разум подробностями того, сколь сильно дорожат ею любимые родственники? Наверняка между нами найдутся темы для бесед и более куртуазные, чем звон презренного металла.

Поручив пленницу заботам Мартена и Керре, Арно решил собрать небольшой совет, пригласив на него Бидо, Гастона и шваба Иоганна, как людей более разумных и образованных.

- В конце концов, не столь уж и важно, кем именно наша гостья приходится семье де Грайи. – Удобно расположившись на мшистом стволе поваленного ветром бука, принялся рассуждать Арно де Серволь. - Гораздо важнее убедить их расстаться с монетами без резких движений. Покамест они наверняка думают, что их родственница просто заблудилась в лесу. И если еще не отрядили людей на поиски, то скоро сделают это. Поэтому нужно как можно быстрее сниматься отсюда и отходить в безопасное место. Для этого я и созвал вас.

- Удаляться слишком много тоже неразумно. Нужно будет держать руку на замок Бенож, – заметил Иоганн.

Арно с интересом взглянул на него, затем, задумчиво потирая подбородок, произнес:

- А наш новый socius* дело говорит. Придется разделиться.

* Лат. товарищ, спутник, сообщник.

- Или оставить здесь мельдера, связного, - усмехнувшись краешком тонких губ, добавил Иоганн.

- Такого, который не заплутает по дороге, - уточнил Бидо.

- И который знает подходы к замку, - явно намекая на себя, вставил Гастон.

- К этому мы еще вернемся, - кивнул Арно. – Пока что надлежит решить главный вопрос – куда двигаться? Насколько я понимаю, никто из вас не знает здешних мест?

- Где-то к югу должен быть Кадийяк, - неуверенно предположил Гастон. - От него выше по реке – Лангон, а за ним – Ля-Реоль. А если забираться еще выше – начнутся замки вассалов Филиппа.

- Лучше нам держаться подальше от любых замков, что вассалов Филиппа, что Эдуарда, - пробасил Бидо. - Чем гуще лес, тем крепче шея.

- Что это, новый девиз семьи Дюбуа?* – рассмеялся Арно. – Но брат Бидо прав. Самые безлюдные земли должны лежать к востоку от нас. Туда и направимся. Возражения?

* Дюбуа – от франц. bois «лес».

- Меньше селений – меньше припасов, - вяло отозвался Гастон.

- Придется проявить находчивость. Еще возражения?

- У меня обязательства в Бордо, - неторопливо расхаживая взад-вперед, отчеканил Иоганн. - Хоть город закрыт, но скоро откроют. Я не могу уходить далеко. Item*, договор изменился. Я истребую доплаты за риск.

* Лат. «также».

- Ну что ж, справедливо, - слегка нахмурившись, согласился Арно. – Но тогда ты подчиняешься всем правилам, как наш полный socius.

- Sehr wohl*, мессир Зерволь, - с достоинством кивнул шваб.

* Нем. «очень хорошо».

Наскоро перекусив, двинулись в путь. Поперед остальных Арно выслал Аррамона и Керре, сам же, одолжив у Иоганна бомбицину, перо и чернила, принялся записывать приметы местности. Нисса, хмурая и неразговорчивая, мерно покачивалась на своем игреневом скакуне, привязанном к заднему борту телеги. Рядом с ней, скучая и позевывая, трусил Гастон на крепкой лошадке, уведенной у розанских разбойников.

- Зевал бы ты поменьше, друг Гастон, неровен час - лицо порвешь, - обернувшись, бросил Арно. - Запоминай лучше дорогу.

- Да было бы что запоминать, все ж ясно как божий день. Сам знаешь, у меня чутье - как у собаки. В какую глушь ни забрось, тут же выход найду.

- Все равно по сторонам поглядывай, вдруг заметишь что важное.

До самого вечера Нисса так и не произнесла ни слова. Напрасно Гастон пытался растормошить ее комплиментами и прибаутками. Смиренно опустив очи долу, девушка упорно хранила гробовое молчание, словно в ночь перед постригом. Лишь единожды ее губы подернула легкая тень улыбки: когда неожиданно выскочившая из леса генетта ловко запрыгнула на телегу.

До заката продвинулись миль на десять к востоку. Места и вправду были безлюдные: ни души не встретилось им за весь долгий путь по лесам, кроме одинокого крестьянина из бастиды Сальва-Терра. По счастью, его вовремя отвлек Аррамон, успев подать знак Арно и остальным.

Уже совсем стемнело, когда вдали, на небольшом возвышении показалась каменная церковь с остроконечной крышей. Переправившись через мутную речушку с тихой, словно стоячей водой решили остановиться на ночь в ближайшем лесу. Отправленный на разведку Керре вскоре вернулся, рассказав, что бастида с церковью зовется Монсегюр.

- Добрый знак, - промолвил Мартен, распрягая свою Ласточку. - «Надежная гора», на местном наречии.

- Вряд ли бы с тобой согласились жители другого Монсегюра, - хмыкнул Арно. - Если бы восстали из пепла.

- О чем ты? – не понял Мартен.

- Старая история. Никогда не слышал про последнюю крепость патаренов?

- Что еще за патарены?

- Ай, темный ты человек, Мартен. Как душа монаха. Неужели ваш священник ни разу не рассказывал вам про альбигойских еретиков?

Задумавшись на мгновение, Мартен потрогал пальцами передние зубы, после чего отрицательно мотнул головой.

- Тогда слушайте. Жили когда-то на юге, вокруг Тулузы и еще дальше, в горах, еретические люди. Кто-то называл их патаренами, кто-то – катарами, кто-то – мытарями, кто-то - иными именами, сами же себя они лживо именовали добрыми* христианами.

* Добрыми – в смысле «хорошими, правильными». На самом деле, добрыми христианами катары называли только своих «совершенных», себя же – просто «христианами».

- Почему лживо? – неожиданно донесся глухой голос Рослава откуда-то из-за деревьев.

- Потому что только Христос может решать, кто хороший христианин, а кто – нет, - убежденно ответил Арно.

- А как же апостол Петр, привратник Рая и Vicarius Filii Dei?* Разве он не может? А его местоблюститель на Земле, патриарх римский, именуемый вами Папой? Хотя сказано у Матфея: «и отцом себе не называйте никого на земле, ибо один у вас Отец, Который на небесах», - с издевательской усмешкой полоумного проговорил Рослав.

* Лат. «Наместник Сына Божьего».

- В самом деле так сказано? – нахмурился Мартен, оборачиваясь к нему. – Не врешь ли?

- Не вру.

- Хватит уже охмурять моих людей своими восточными каверзами, - усмехнувшись, разгладил усы Арно. - Проповедники нам тут без надобности.

- Тем более что один Преподобный у нас уже имеется, - гоготнул Гастон.

- Так вы будете слушать или нет? – Наблюдая, как Мартен высекает искру на трут, Арно продолжил свой рассказ. – В общем, патарены эти, утвердившиеся, как сказывают, в еретичестве своем от неких булгарских манихеев, не признавали ни Римскую церковь, ни христианские таинства, ни даже Священное Писание.

- Что же тогда они признавали?

- Своих «совершенных», звон монет и разнузданный блуд.

- А я другое слышал, - упрямо продолжил возражать Рослав. – Что отвергали они не все Священное Писание, а только книгу Бытия, как якобы написанную узурпатором Сатанаэлем.

- Что за отродье еще такое, прости Господи? – перекрестился Мартен.

- Патарены те проповедовали, - принялся объяснять Арно, - что мир наш сотворен не настоящим Богом, а неким демиургом по имени Сатанаэль. Отсюда-де и все наши страдания и скорби, а такоже несправедливости мира сего. Сатанаэль же тот, вдобавок ко всем пакостям, подменил еще и подлинную книгу Бытия на свою фальшивку, в которой извратил все столь искусно, что люди до сих пор не заметили подмены. И получалось у тех патаренов, что жестокий Бог ветхозаветных свитков - не есть истинный Бог. А еще, как пишет Петр Сернейский, измыслили те еретики, что души наши суть души ангельских духов, изгнанных с небес из-за гордыни. Тела же их хранятся в световидной форме в эфире. И когда души тех изгнанных ангелов побывают в семи земных оболочках, то смогут наконец-то вернуться в свои световидные тела.

- Муть какая-то, - бросил проходящий мимо Аррамон. – Расскажи лучше про блудни ихние. Правду ли говорят, что не считали они за грех возлечь с сестрой родной иди даже с мамкой?

- Говорят?! – вдруг взорвался Рослав. - А кто говорит? Не те ли, кто сжигал их целыми городами, сгонял с родной земли, насильничал их дочерей и жен?

Арно впервые видел обычно невозмутимого тартарина таким возбужденным.

- Вот упрекают их в том, что отрицали они таинство церковное брака. – Сложив руки на груди, с негодованием выговаривал Рослав. - А кто установил таинство сие? Может быть, Христос? Так нет, не говорил он ничего такого. Может быть, Древнее Писание? Так и в нем нет ни словечка про то. Может быть, в Посланиях Апостолов сказано об том хоть что-нибудь? И в помине нет! Так кто же тогда украл вековой обычай венчания? Кто присвоил себе право распоряжаться любовным влеченьем двух свободных сердец?

От внимания Арно не укрылось, как оживилось лицо Ниссы от этих пламенных речей восточного бродяги.

- Эк тебя раззадорило, дружище, - примирительно хлопая по плечу Рослава, присвистнул он. – Однако ж вас не пугает, мессиры, что все наши разговоры как-то подозрительно быстро скатываются на дела амурные? Начали за Монсегюр, закончили за упокой.

- Так и что там, с тем Монсегюром? – ковыряя в зубах, спросил Мартен.

- Слушайте же дальше. После того, как французские бароны и инквизиторы Папы выкурили патаренов со всего Лангедока, укрылись они в своей последней крепости на высокой скале. Звалась та крепость Монсегюр, и взять ее было столь же невозможно, как научить тебя, Мартен, хорошим манерам. Перестань уже облизывать пальцы, а то у меня кишки наружу вылезут!

Мартен с недовольным видом вынул палец изо рта и вытер его об рубаху.

- Целый год осаждали ту крепость французские рыцари, а когда, наконец, замкнули кольцо осады, то глава гарнизона, некий Пьер-Роже из Мирпуа, решил сдаться. Взамен на сдачу выторговал он сохранение жизни не только воинам гарнизона и раскаявшимся еретикам, но даже и тем, кто резал инквизиторов в Авиньонете. Что же случилось дальше, досконально знают немногие. Известно лишь, что две сотни совершенных направились из огромных ворот Монсегюра прямиком на костер...

- Да кто такие эти «совершенные»? – не выдержал Мартен. – Все слушаю-слушаю, а никак не уразумею.

- Что-то вроде наших священников или святых, только на свой манер. Все патарены делились на совершенных, получивших консоламентум и имеющих право называть Господа Отцом своим, и простых верующих. В общем, долго объяснять. Ты лучше слушай дальше.

Арно обвел взглядом своих товарищей, чуть подольше задержавшись на лице английской пленницы, с явным интересом слушавшей его рассказ.

- В общем, главари еретиков, как и положено, отправились на костер. Но среди них не оказалось того самого Пьера-Роже из Мирпуа. И не только его одного. Рассказывают, что осажденным помогал строить метательную машину некий желтый человек с Востока. И машина та основательно потрепала нервы осаждавшим и сильно затянула монсегюрское сидение. Так вот, того желтого человека тоже не нашли. Равно как и еще троих человек, таинственным образом исчезнувших накануне из полностью окруженной крепости на высокой скале. Поначалу французы решили, что те спрятались в каком-нибудь подполе или подземном лазе. Стали вскрывать полы, раскурочивать землю и, действительно, отрыли вскоре тайный погреб. В котором, однако, не оказалось ни души, лишь старый сундук, а в нем - книга. И не обычная, по-христиански написанная, но вся испещренная тайными знаками, похожими на катайскую грамоту.

- И о чем же говорилось в той книге? – заинтересовался Рослав.

- Про то никто так и не узнал. Ибо книга та бесследно исчезла. Но один из французов, державших ее в руках, рассказывал потом про странный рисунок красными чернилами, виденный им в той книге. На рисунке изображены были два человека в просторных подпоясанных одеждах, с выпуклыми животами и крючковатыми ногтями, со скуластыми треугольными лицами, с глазами узкими и раскосыми. Сидели они у подножия некоего как бы дерева, но весьма странного. У дерева того ветви были короткие, с необычным сиянием на концах, и без листьев. Точнее, листья все оторвались от веток и падали. Трава же, на которой сидели те двое, и холмы вдалеке тоже излучали свет. И что все это значило, никто так и не понял. А потом книга исчезла. А Пьер-Роже из Мирпуа, поговаривают, объявился через десять лет совсем в других краях, живой и здоровехонький. Сокровища же катаров исчезли начисто, вместе с реликвиями чудодейственными. Ничего так и не нашли. Настолько это разъярило папских легатов, что приказали они отправить на общий костер не только жестоковыйных «совершенных», но и всех прочих, кто еще оставался в крепости. А саму крепость и все строения на горе – снести начисто, не оставив камня на камне. Так пала «надежная гора» Монсегюр. А над местом казни, над смердящим «лугом сожженных», долго еще кружили стаи ворон, справляя свою кровавую тризну.

- Куда же делись сокровища – если они, конечно, были? – спросил Гастон, перебирая поклажу на телеге. – И тот желтый человек с Востока, и те трое спасшихся? Может, и не исчезли вовсе монеты, а просто прилипли к чьим-то шаловливым ручкам? Неужели инквизиторы не смогли выпытать ни полслова из двух сотен еретиков? Да ни в жисть не поверю!

Свиток 29

- Сложно выпытать что-то из человека, решившего добровольно взойти на костер. – покачал головой Арно. - И не в порыве ярости или ожесточения, а по трезвому и взвешенному рассуждению, после двух недель сидения в хладе и гладе без надежды на спасение.

- Может, как раз в ней и дело, в надежде на спасение? – Рослава в этот вечер было просто не узнать: куда только делась его хмурая неразговорчивость. - Слышал я, что уже в конце осады, когда почти не оставалось надежды, приходили в Монсегюр новые защитники. Немногие, но приходили. На верную смерть. Ради чего? И в ночь перед сдачей, сказывают, десятка три или четыре верующих решили принять консоламентум*, обрекая себя на верную мучительную смерть. Ради чего? Почему не пожалели ни себя, ни детей своих и жен? Потому что никакие не сокровища потаенные отправили их на костер, но их собственная воля и вера.

* Таинство катаров, совершаемое при переходе в совершенные либо приближении смерти.

- Ты так говоришь, как будто присутствовал там, - недоверчиво скривил губы Арно. - Откуда тебе знать, как все было? «Сказывают», «слышал» - кто сказывает?

- Уж знаю, поверь мне, - упрямо возразил Рослав. - Может, они и ошибались в чем-то, защитники той крепости. Но не каменную крепость они защищали, а крепость духа своего.

- Гляньте-ка, наш беглый тартарин наловчился играть словами не хуже ушлого доминиканца! – присвистнул Гастон.

- Стало быть, защищаешь ты тех еретиков? – Арно внимательно разглядывал переломанный нос Рослава, его всклокоченную темно-русую бороду. – И какова ж тому причина?

- Разве не писала Хильдегарда Бингенская, что человек, заблудший в вопросах веры, все равно есть создание Божие? И потому не может быть лишен жизни токмо за заблуждения свои? Или всуе постановляли соборы ваши, что ecclesia abhorret a sanguine?* Разве с того начинала христианская церковь? В какой момент уподобилась она своим гонителям, любовь подменивши ненавистью?

* Лат. «церковь не приемлет крови» - постановление Турского собора (1163), запретившего священникам заниматься хирургической практикой.

- Ерунду какую-то городишь! – возмущенно выкрикнул Гастон. - По твоей логике, и сарацинов тоже пальцем не тронь? Они будут нас жечь и резать, а мы, яко барашки мягкогузые, только блеять в ответ?

- При чем тут сарацины?! – возмутился Рослав. - Про христиан же речь. Когда тиран Максим впервые обезглавил Присциллиана, разве Святой Мартин не возмутился и не осудил тех испанских епископов, что затеяли тот позорный суд? Разве епископ Бурхард писал хоть что-то о наказаниях за еретические воззрения? Разве Петр Кантор не говорил, что апостол велел избегать еретиков, а не убивать их?

- Ты не понимаешь! Еретики суть угроза единству! Будьте все единомысленны, завещал апостол Петр. А также сказано в Писании: когда ветка сгнила, ее отрубают и сжигают, чтобы остальное дерево выжило.

- А не завещал ли апостол Павел, что «надлежит быть и ересям между вами, дабы открылись между вами искусные»?

- О да, уж эти пустословные искусники не преминут открыться! Чтобы своими тлетворными речами раскалывать христианский мир все глубже и глубже. Сначала пополам, потом на осколки более мелкие, подтачивая, аки короеды, авторитет князей и церкви, сея смуту и хаос. А сарацины тем временем будут заглатывать разобщенных христиан как шкварки со сковороды. Этого ты хочешь?!

- Опять ты со своими сарацинами! И кто наделил тебя правом решать, какая ветка сшнила, а какая – нет? Не сказано ли у Иоанна: «Есть у меня и другие овцы, которые не от сего двора»? И далее: «и тех надлежит Мне привести: и они услышат голос Мой, и будет одно стадо и один Пастырь». Привести, сказал Господь, а не изжарить на вертелах!

- А если не хотят они ни в какую идти? Разве инквизиторы не предлагают им сначала путь примирения с церковью и добровольного отказа от ереси? Но нет же, голос Дьявола в них столь силен, что только один путь и остается! Который они сами себе выбирают.

- Ужель ты думаешь, что голосу Господа не пересилить голос Дьявола? А может, те, кто присвоил себе право вещать от имени Господа, сами настолько прогнили и занечистились, что не способны стали проводить через себя волю Всевышнего?

- Так, понизили тон! – скомандовал Арно, картинно взмахнув руками, подобно старшему певчему на клиросе. – Ночь на дворе, а они мне тут богословские споры затеяли. Мартен, хватит клевать носом, иди сторожи нашу гостью. Да не проспи смотри, а то она у нас барышня с норовом.

***

«Кажется, уснул». Нисса долго прислушивалась к шумному дыханию лежавшего в паре шагов от нее Арно. «Этот их главный еще и храпит как конь». Осталось дождаться, когда задремлет или отойдет щербатый. Мартен - кажется, так они его называли. Ну должен же он отлучиться хотя бы по малой нужде!

Делая вид, что спит, Нисса внимательно следила сквозь полуприкрытое веко за тенью у еле тлевших углей. Наверняка уже за полночь, а этот сыч так и не сдвинулся с места. Сидит, зыркает на нее своими лупоглазыми гляделками. Или не на нее? Поди разбери в такой темноте.

Ночной прохладный лес тревожно шелестел верхушками деревьев, ухал далекими протяжными звуками, как будто недовольный лесной дух беспокойно ворочался под землей. Сможет ли она найти дорогу в кромешной тьме? Вся надежда на луну, время от времени выглядывавшую из-под низких изорванных туч.

Серая тень у кострища шумно зевнула, цокнула языком и направилась в ее сторону. Нисса для верности зажмурила правый глаз. Похоже, неуклюжий детина решил удостовериться, спит она или нет. Ну до чего ж гадко воняют эти мужланы! Через пару мгновений крестьянин затопал в обратном направлении, тихо шелестя лесной травой. Нисса снова приоткрыла глаз: так и есть, только на этот раз он двинулся не к кострищу, а чуть в сторону, в кусты. «Пора!»

Она заранее, еще вечером, приметила, где привязали ее коня эти горе-вымогатели. Осторожно перешагивая через главаря, девушка на всякий случай замерла, разглядывая безмятежно спящее лицо с топорщащимися усами. Если что, всегда можно сказать, что захотела в кустики. Вряд ли поверят, но что они ей сделают, в конце концов - не убьют же?

А вот и ее игреневый коняшка. Только не зафырчи, прошу тебя! Одной рукой Нисса прошлась по гриве, другой нащупала в темноте поводья, привязанные веревкой к стволу дерева. Узел крепкий, но вроде поддается потихоньку. Быстрее же, щербатый скоро уже вернется на свое место!

Наконец, узел поддался и пополз. Ловко запрыгнув в седло, не снятое на ночь этими недоумками, Нисса мягко сдавила бока коню и оглянулась. Тихо. Никого. «Прощайте, голодранцы, кукиш вам с подливой, а не горсть монет!»

- Уже уходите? – ласковый насмешливый голос из темноты заставил ее вздрогнуть. – Даже не попрощаетесь? Или сейчас так принято в вашей Англии?

«Вот дьявол!» Нисса изо всех сил ударила пятками коня, но тот, сделав пару шагов, вдруг истошно заржал и встал на дыбы.

- Вы ведь не хотите оторвать ему хвост, храбрая амазонка? – уже откровенно издевался Арно де Серволь. – Поверьте, конь без хвоста выглядит на редкость курьезно.

Нисса поняла, что проиграла: что весь этот храп, неснятое седло и прочее были лишь игрой кота с наивной мышкой. Слово услышав ее мысли, Арно утвердительно кивнул:

- Ваша неугомонная страсть к ночным путешествиям стоила мне бессонной ночи. Проще всего было бы связать вас и наказать примерно, как советуют мне мои компаньоны.

Нисса невольно вздрогнула при виде выходящего из-за дерева громилы в кузнечном фартуке. Даже сквозь ночную темень она разглядела не предвещавший ничего доброго взгляд его раздраженных глаз.

- Однако я решил поступить иначе. На первый раз, - подчеркнул Арно. – Я просто прибавлю двадцать процентов к цене вашего возвращения. И каждый последующий раз этот процент будет возрастать. О чем всенепременно узнают ваши родственники. Чтобы при встрече сердечно «поблагодарить» за причиненный убыток. И поверьте, все это – для вашего же блага. Ибо один Господь ведает, какие опасности могут подстерегать вас в этих безлюдных лесах: волки, лихие люди, коварные сучья, на которые можно напороться глазом на всем скаку, рытвины, ломающие ноги коню. И это опричь ганипотов, драков и прочих хозяев местных лесов, о наличии которых вы, как чужестранка, видимо, и не подозреваете.

- Что еще за ганипоты? – не удержалась Нисса.

- Я слишком устал, чтобы остаток ночи развлекать вас рассказами про оборотней. Для этого у меня есть мой добрый друг Аррамон, - кивая в сторону кузнеца, усмехнулся Арно. - Он посторожит вас до рассвета. И если не будете сильно ему докучать, возможно, даже ни разу не ударит.

Нисса испуганным взглядом скользнула по оскалившемуся молодчику с огромными жилистыми руками и железной серьгой в ухе. Что-то жутковато-завораживающее почудилось ей в липком взгляде его маслянистых глаз. Опустив голову, девушка послушно побрела к своей подстилке, стараясь держаться ближе к Арно.

***

В Ландира вернулись уже затемно, немного поплутав среди окрестных болот. Деревня, и без того нелюдимая, словно повымерла. Дверь в дом Толстого Орсо была наглухо закрыта, другие тоже; ни дымка, ни огонька вокруг, лишь заунывное кваканье лягушек да утробное буханье выпи вдали. Решили дождаться утра в заброшенном доме той старухи, о которой Орсо понарассказывал сегодня всяких небылиц. Наскоро прожевав по куску зачерствевшего хлеба и запив его остатками дрянного вина, натаскали из уличной копны немного свежего сена и без сил рухнули на жесткий земляной пол.

Дамиан заснул сразу же, перевернувшись на спину и нелепо раскинув руки, словно капризный младенец. Ивар же долго еще ворочался с одного бока на другой, пытаясь прогнать из головы события прошедшего дня. Особенно не давали ему покоя черные подведенные глаза того разбойника. Как будто он уже видел их где-то - и, кажется, не так давно. Вот ведь проклятая память, вечно подразнит и раззадорит, показав половину картинки и напрочь отказываясь раскрывать вторую!

Потом черный разбойник растворился в лесной листве, а на его месте возникла девушка без лица, в синем вышитом золотом котарди. Посмотрев на Ивара долгим пронизывающим взглядом огромных глаз - взглядом, в котором смешались упрек, сожаление и нежность - девушка взмахнула рукой и улетела прочь. Но не ее способность летать удивила Ивара, а то, как смог он разглядеть глаза незнакомки, не видя ее лица.

Внезапно девушка вернулась, как будто из ниоткуда, ну уже не в синем платье, а в обличье грязной полуобнаженной старухи, обмотанной замызганным тряпьем. Старуха сердито громыхала оловянной кастрюлей, иногда издавая странные бухающие звуки, словно болотная выпь. Потом указала корявым пальцем куда-то в угол лачуги. Ивар перевел взгляд и увидел в том углу преотвратительное создание: грязно-янтарного цвета, полупрозрачное, с тремя парами волосатых лап и толстыми мерзкими хоботками вокруг тупой морды. Существо забилось в угол и странно там дергалось, как будто пытаясь отрыгнуть застрявшую в горле кость. Затем посмотрело вокруг голодным затравленным взглядом ничего не выражающих глаз, пропищало что-то и яростно бросилось прямо на Ивара.

От испуга он вздрогнул, ударил кулаком липкий спертый воздух, но уже через мгновение понял, что никаких шестилапых чудищ вокруг нет. А есть лишь сумрачная лачуга, сквозь щелястые стенки которой пробивается слабый утренний свет. И его приятель Дамиан, сердито сопящий во сне, как будто спорящий с кем-то в эмпирее беспокойных грез.

Перешагнув через долговязого схолара, Ивар выбрался из избушки навстречу первым рассветным лучам. В воздухе пахло сосновой смолой, влажными мшаниками и болотной тиной.

- Подстрелили чтось вчера?

Резко развернувшись, Ивар уперся взглядом в стоявшего перед ним Толстого Орсо, заспанно продиравшего свои маленькие поросячьи глазки. «Вряд ли стоит трубить направо и налево про лесных разбойников и девиц в синем платье...» Ивар вдруг увидел перед собой, как живую, ту девушку из сна. И сразу же вспомнил, где встречал ее раньше. Ну да, в тот день, на паперти, когда зарезали каготского паренька! Странные все же коленца выкидывает эта память. Наверное, мятое синее платье девицы из леса напомнило ему о той невесте в дорогом свадебном котарди. Ариана - так ее звали, если верить Дамиану. Надо бы спросить, откуда он ее знает. И не выпустили ли ее уже из городской тюрьмы.

- Чего остолбенел-то? Не признал, что ль? – Толстяк подозрительно скосился на Ивара, ворочая языком во рту, отчего жирные складки на его щеках начали тяжело перекатываться.

- Так, по мелочи, - уклонился от ответа Ивар. – Видать, не сильно богаты добычей ваши леса.

- Кто ж на ночь-то глядя охотится? Сейчас надо, сейчас само времечко.

- А не опасно у вас тут по лесам бродить? Лихие люди не погуливают ли? – осторожно поинтересовался Ивар.

- Нужны мы кому! – махнул рукой Орсо. – Что с нас взять-то, камыша пучок да рогоза клочок?

- Ладно, неси залог, возвращаем твой лук. Три стрелы только не подобрали, вычтешь там.

Толстый Орсо молча кивнул, забрал оружие и, тяжело сопя, направился к своему жилищу.

- Когда объявится травник-то ваш, долго нам еще ждать тут? – спросил Ивар, пока толстяк отсчитывал монеты.

- Скоро уж должон объявиться. Далеко только не отбредайте, чтоб не шукать вас по лесам с собаками-то. Не послушались, я вижу, заночевали в ведьмином доме? – заметив выходящего из избушки Дамиана, осуждающе покачал головой толстяк. – Ну и как спалось, сладко ли?

- А что? – насторожился Ивар.

- Да ничего, - усмехнулся Орсо. – Сны, я чаю, сладкие снились?

- Откуда ты знаешь? – продребезжал из-за спины Ивара сердитый заспанный голос Дамиана.

- Про сны-то? А я ведь предупреждал, что не стоит, - вместо ответа толстяк развернулся к ним задом и вразвалочку зашагал прочь.

- И тебе всякая жуть снилась? - потягиваясь, спросил Ивар у Дамиана.

- Угу, - мрачно кивнул тот. – Точно говорю, дрянного вина мы купили вчера. Весь день мутило, да еще и ночью мороки мерещились.

- Про что?

- Так даже и не скажешь. Крысы какие-то, черви мохнатые зеленые, ну и всякая прочая гадость.

- Привыкли сон считать обманом, покрытым сказочным туманом; однако можно видеть сны, где знаки тайные даны - грядущей жизни откровенья; Макробий в том не знал сомненья, - полушутя продекламировал Ивар.

- Да, открывается и мне, что тайны видим мы во сне, а не химеры лишь пустые и не случайности простые, - подхватил Дамиан. – Одно только меня настораживает: откуда этот твой Макробий прознал про свои пять видов снов?

- Откуда и все, я думаю. Что-то прочел у древних, у Артемидора того же, что-то из своих наблюдений добавил.

- А древние откуда? У еще более древних?

- Ну разумеется.

- А если кто-то из них ошибся? Как проверить? Как отличить гносис от догмы, а эпистему от доксы или от техне?*

* Гносис — прямое знание от источника. Догма — богооткровенная истина. Эпистема — вид знания, который можно проверить опытным путем. Докса — общепринятое мнение, не имеющее авторитетного источника; то, что всем кажется истинным. Техне – знание о создании вещей, ремесло.

- Помилуй, Дамиане, я еще не вполне взбодрился для столь глубокомысленных вопросов, - рассмеялся Ивар. – Пойдем-ка лучше пройдемся до ручья. А то во рту словно куры нагадили.

- Пошли, - кивнул Дамиан. – Вот тоже, кстати, странное слово – глубокомысленный. Почему глубокомысленный, а не высокомысленный? Ведь чем истиннее мысль, тем ближе она должна быть к Богу, то есть выше. А не глубже к Преисподней.

- Честно говоря, я не очень уверен, что Ад находится именно внизу. И что он вообще существует в том виде, в каком мы его привыкли себе представлять.

- Ого! – в подслеповатых глазах Дамиана вспыхнул озорной огонек. – Чую, серой запахло. Не от твоих ли еретических речений?

- Речения вовсе не мои, а того же Макробия. То есть переданные им, а не измышленные.

- Не помню, чтобы Макробий писал что-то про устройство Ада.

- А к чему его пространно описывать? Мы же наблюдаем его каждый день - ибо живем в нем.

- Вот как? А где же черти с крючьями и потоки раскаленной лавы?

- Исключительно в воображении наших пастырей, - улыбнулся Ивар.

Свиток 30

- Стало быть, не согласен ты с учением Римской церкви? – В голосе Дамиана слышалось не порицание, но скорее одобрение.

- Несколько иерархов – еще не церковь. Да и учение то не есть застывший вовеки гранит, но вечно переменчивая река.

- Здесь я соглашусь с тобой. Религия наша похожа на многократно переписанный палимпсест. В котором смысл исконного послания погребен под грудами добросовестных заблуждений, мирского мусора, болезненных наклонностей, алчности, властолюбия и откровенной глупости. Ну да это тебе и без меня известно. Так где же, по-твоему, находится Ад?

- По этому вопросу нет у меня ни эпистемы, ни догмы, ни гносиса. Есть лишь смутный пролепсис*.

* Пролепсис – интуитивное «предзнание», еще не оформившееся в словах.

- Занятно. Поделишься?

- Отчего ж нет, – пожал плечами Ивар. – В целом, мысли Макробия о божественной душе представляются мне правдоподобными.

- Ты имеешь в виду идею о двух смертях: смерти тела и смерти души? Так то не Макробия мысль, тому еще Платон и пифагорейцы учили.

- Макробий или Платон – какая разница? Идея же не может быть чьей-то, принадлежать кому-то подобно вещи. Как не может человеческое тело принадлежать присосавшимся к нему вшам. Даже если одна из вшиц насосалась из него больше крови, чем остальные.

- Смешно. Так и что там твой Макробий? Я, помнится, читал у него что-то про звездные сферы, но как-то не впечатлило.

- Вкратце излагая, есть неподвижная звездная сфера, называемая Апланес. На ней изначально обитают все души, кои по природе своей суть божественного происхождения. Но когда душа посылается в тело...

- Кем посылается? Для чего? – скептически сощурился Дамиан.

- Вечно ты в самое уязвимое метишь, - рассмеялся Ивар. – Не знаю. Кем-то и для чего-то посылается. Или сама отправляется. Незнание одного звена не отменяет истинности прочих.

- Ну-ну, продолжай.

- Стало быть, когда душа путешествует из сферы Апланес в земное тело, она на пути своем проходит ряд транссубстанциаций. Просто нельзя из той сферы перенестись в нашу, не претерпев метаморфоз. Как нельзя сложное понятие из одного языка и времени перевести на другой без потерь и искажений. О природе претерпеваемых душой превращений Макробий пишет следующее. Всего есть семь сфер, через которые должна пройти душа в своем путешествии в наш мир. Проходя через сферу Сатурна, она обретает логистикон и теоретикон, то есть рассудочное начало. На сфере Юпитера она обретает практикон, сиречь начало деятельное. На сфере Солнца – эстетикон и фантастикон, то есть задатки к воображению и чувству прекрасного. Сфера Венерина наделяет спускающуюся душу началом вожделеющим, а сфера Меркурия – началом герметическим, то есть способностью к истолкованию. И, наконец, в сфере Лунной душа получает свой фитикон – способность порождать.

- Порождать что?

- Что угодно. Таким образом, пройдя через указанные семь сфер, каждая душа вселяется в выбранное ею земное тело с тем набором начал, что вобрала в себя в пути. Соответственно, тот человек, в которого она вселилась, будет проявлять эти начала с предустановленной силой. Если допустим, душа принесла с собой сильный теоретикон, но слабый практикон, то носитель души будет отличаться рассудительностью, выделяясь при этом своей никчемностью в делах практических. А если душе повезло в сфере Меркурия, но не повезло в сфере Солнечной, то человек сможет прозревать то, что недоступно обычному, невооруженному разуму, но не сможет воспроизвести в своем воображении картины хоть сколь-нибудь сложные.

- Создатель сей теории явно получил от своей души мощный фантастикон! – странным смехом, словно поперхнувшись, хохотнул Дамиан. – И это все?

- Нет, не все. Спускаясь со сферы Апланес и проходя через пороги звездных сфер, душа постепенно забывает о своей прежней жизни, но всегда по-разному. Какая-то больше испивает чаши забвения, какая-то меньше. Но больше всего зависит от той телесной оболочки, в которую душа вселяется. Ибо вселяется она не в готовое тело ребенка или взрослого, а, как бы это сказать - в то тело, которое еще не родилось, но уже предначертано. Подобно тому как собор еще не построен в камне, но уже начертан на пергаментах. И здесь не очень понятно, сама ли душа выбирает, в какое тело ей вселяться, или между ними заранее существует какая-то симпатия, или иначе как-то все это происходит. Но не столь это и важно.

- И что же важно тогда?

- Важно, насколько душа подвергнется земному контагию, земному загрязнению. Чем больше напитывается она земными мыслями, тем больше загрязняется, плотнее соединяясь со своим luteus corpus*. От этого ее сидеральная** сущность истончается. Неспроста ведь на греческом языке слово «тело» созвучно слову «путы», а также слову «гробница». И случается так, что в одном теле душа может напрочь забыть о своей звездной жизни и о своей божественной природе. А в другом – помнит, пусть робко и замутненно. И если душа неудачно прошла через семь сфер, да еще и выбрала себе неподходящего носителя – такой человек становится тяжким грешником, а душа его после смерти – не может вернуться домой. Потому что не помнит, как это сделать, и даже не помнит того, что у ней есть дом. Поэтому она лихорадочно подыскивает себе новое тело поблизости, в зависимости от того, сколько в ней осталось сил и какую жизнь вел ее прежний носитель. Может даже статься так, что следующим домом придется ей выбрать тело не человека, но животного. И таким образом, постепенно деградируя, может она выродиться окончательно и умереть своей подлинной, безвозвратной смертью.

* Лат. «тело из грязи и ила».

** «Звездная», от лат. sidus, sideris «созвездие».

- А что же души праведников?

- А памятливые души праведников возвращаются в свои небесные обители.

- Получается, во всех людях заточены души, спустившиеся с небес?

- «С небес» – это просто условность. Надо же как-то обозначить место, недоступное нашему разуму. Или это даже не совсем «место» в нашем земном понимании. Как писал Филон, неверно было бы утверждать, что мир идей существует в каком-то месте нашего мира. Как не существует в каком-то земном месте та идея, что я сейчас высказываю. Но в общем - да: изначально любая душа «спустилась с небес». Но это изначально. Фактически же почти все современные нам души суть заблудшие странники в вечном лабиринте перерождений. Большинство из них в итоге вырождается и растворяется в небытии. И лишь малой толике удается возвыситься обратно до того состояния, когда они могут вспомнить про свой небесный дом и про то, как вернуться туда.

- Но разве перед спуском на Землю - разве души не знали, что ждет их здесь и что большинство из них не сможет вернуться? И зачем им вообще наша юдоль скорби?

- Как пошутил когда-то покойный брат Гиллен, - усмехнулся Ивар, - если бы у меня были ответы на все вопросы, я бы давно преподавал теологию в Париже. Плотин, помнится, писал, что душам назначено некое вознаграждение в их вышних сферах, пропорциональное тому совершенству, которого каждая из них достигнет в своем земном воплощении. А Марк Туллий* полагал, что боги посеяли души в людские тела, чтобы было кому оберегать землю и воспроизводить на ней небесный порядок.

* Цицерон.

- Ну что ж, теория твоя красивая, но отнюдь не новая, - отозвался Дамиан. - Что-то подобное проповедовали еще пифагорейцы и орфики.

- И что думаешь ты обо всем этом?

- Я? Да ничего. Я стараюсь не думать о вещах, которые даже не знаю, к чему применить.

- А если все это правда? Тогда, получается, что ты обрекаешь свою душу на смерть? Точнее, даже не душу, а самого себя.

- А если из-за этого дерева сейчас выскочит ганипот? Предлагаешь мне взять кол и ходить, выставив его перед собой? Если бы у меня были хотя бы какие-то подтверждения всем этим древним сказкам – тогда другое дело. Но их у меня нет.

- Но ведь если их не искать, они и не появятся.

- Так пусть ищут те, кого это влечет. А я подслушаю у них потом, может, и почерпну что-то стоящее.

Остаток пути до ручья шли в молчании, думая каждый о своем. Ивар долго колебался, не зная, как спросить про ту девушку в синем платье. Потом, наконец, решился:

- Слушай, а помнишь, ты рассказывал тогда, у колодца, про каготку, которую увели в городскую тюрьму. Ты сказал, ее звали Арианой?

- Да, а что? – напрягся Дамиан.

- Просто вдруг вспомнил. Не знаешь, выпустили ее уже?

- Не знаю. Я с прошлой субботы в городе не был. А с чего вдруг такой вопрос?

- Хотел спросить, откуда ты ее знаешь.

- Я много кого знаю.

- Ну не хочешь, не отвечай, - отстранился Ивар.

- Да что там отвечать? Обращался как-то к матушке ее за помощью. Даже не за помощью, скорее за советом.

- А кто у ней матушка? Это ведь она подходила к нам тогда у церкви?

Дамиан кивнул и с неохотой ответил:

- Местные считают ее знахаркой. Некоторые даже ворожеей.

- Схолар из Монпелье обращался за советом к деревенской знахарке? – насмешливо хмыкнул Ивар.

- И что в этом такого? Пусть она не читала Авензоара и Альбукасиса*, но свой опыт тоже имеет.

* Авензоар (Ибн Зухр) и Альбукасис - знаменитые арабские врачи Средневековья.

- Ну и как, сгодился тебе ее опыт?

- Сгодился.

Было очевидно, что Дамиан не слишком-то расположен к тому, чтобы делиться подробностями. Неужели и здесь какие-то темные делишки, наподобие похищенного трупа?

Словно услышав мысли Ивара, его товарищ неожиданно сменил тему:

- Ты, помнится, говорил про какие-то три разрытые могилы.

- Ну, если не считать вашу с бродягой, то две.

- И кто же их разрыл?

- Поди знай. На одной вообще двух могильщиков зарезали. И выглядит она так, словно ее дикий зверь разворошил.

- Ты сам, что ли, видел?

- Да, зашел на новое кладбище по пути из города.

- И кто в ней был захоронен?

- Говорят, дочка какого-то скобянщика по имени Мирамонда. То ли сердце у ней вырезали, то или еще что. И разрыли ее в этот вторник. А третью – двумя днями раньше, вроде как. Она тоже странная была, как будто недокопанная.

- А в ней кто лежал?

- Могильщик сказал, что какая-то девица молодая в синем платье, из замка Ломбрьер достав...

Костлявые пальцы, внезапно впившиеся ему в предплечье, заставили Ивара вздрогнуть.

- Ты чего? – опешив, взглянул он на своего товарища.

- Это могильщик тебе сказал, что из замка Ломбрьер? – как будто цепляясь за последнюю надежду, тонким голосом спросил Дамиан. – Не перепутал ты?

- Ничего я не перепутал. Могильщик так и сказал, - продолжая недоумевать, ответил Ивар. – Да отпусти ты руку, синяк же останется!

- Суки! Какие же суки! – отводя взгляд в сторону, скрипнул зубами Дамиан.

- Да кто? О ком ты?

- О людях, о ком же еще! Ты спрашивал, не выпустили ли Ариану? Вот тебе и ответ! Выпустили – прямиком на кладбище...

- Постой, - ошеломленно протянул Ивар. - Но ведь ты говорил, что ее увели в тюрьму под мэрией?

- Так и было. Пока ублюдок прево не добился ее перевода в замок. В прошлый четверг, за два дня до того, как я ушел из города.

- Но, может, это не она? – уже и сам понимая всю тщетность своего отрицания, попытался возразить Ивар.

- Ты думаешь, в замке Ломбрьер много девушек в приметных синих котарди? – горько скривился Дамиан. – Да там и женщин-то перебывает хорошо если дюжина за год.

- Я разговаривал с одним каготом из Беарна, - после затянувшегося молчания произнес Ивар. – Крышу у нас чинили. Он тоже могильщиком работал до этого. Так он рассказал, что та покойница в синем платье умерла от черных шишек.

- Да какая уж теперь разница, – бессильно махнул рукой Дамиан.

- Но ведь кто-то и для чего-то похитил ее тело? Может, тоже какой-то любопытный для иссечения? Или для колдовства?

- Все может быть. Не важно. Если верить твоему Макробию.

- Nec morti esse locum, - кивнул головой Ивар. - Sed viva volare sideris in numerum atque alto succedere caelo*.

* Лат. «Для смерти места нет, а жизни взлетают к звездам in numerum и к высокому возносятся небу» (Вергилий, Георгики IV, 226).

- Хотелось бы в это верить, - пряча под туникой мелко дрожащие руки, тихим голосом произнес Дамиан.

***

Ариана бежала из последних сил, не обращая внимание ни на колючие ветки, хлеставшие ее по лицу, ни на кровоточащие босые ступни, иссеченные хворостом и мелким острым щебнем. Только бы он не догнал ее, только бы не догнал! Как же хочется остановиться, упасть на мягкий папоротник, зарыться в него, спрятаться от этого безумного мира. Но свихнувшийся Ачегорри все равно найдет ее; опытный охотник, он мигом возьмет след по надломленным веткам и примятой траве. А потому - бежать, бежать, пока еще остаются силы в груди, разрываемой в клочья соленым удушьем.

Долго она мчалась так сквозь затянутый туманом лес, постепенно замедляясь и в конце концов перейдя на шаг. Лишь увидев перед собой тихо журчавшие воды небольшой речушки, Ариана остановилась и замерла, прислушиваясь. И лес вокруг тоже как будто замер вместе с ней: лишь убаюкивающее шептание воды да дальний стрекот цикад нарушали плотную тишину сгущающихся сумерек.

Мягкий колокольный звон прокрался в лесную глушь откуда-то издалека, из-за речки. За первым ударом послышался второй, третий, четвертый. Повечерие. Значит, где-то там, впереди, селение или замок. Туда и нужно идти, да поскорее. Может, это та самая деревня Ландира, о которой упомянул погибший монах?

Ариана вдруг вспомнила, как услышала там, у развалин, вскрик Ачегорри у себя за спиной. Как будто он удивился чему-то. Или ей показалось? Все сложнее ей становится отличать настоящее от мнимого. Как будто она постепенно сходит с ума. И даже чувства внутри становятся все глуше, все слабее. Что же с ней такое? А, может, она давно уже умерла, и все это ей только кажется? Или это просто затянувшийся сон?

В три прыжка преодолев неглубокую речку с кристально чистой прохладной водой, Ариана побрела на восток, откуда, как ей показалось, и донесся сюда колокольный звон. Что же все-таки произошло с Ачегорри, что заставило его повредиться умом за столь краткий срок? И что означал весь тот бред, что нес он на развалинах? И где сейчас Шибале? А вдруг он заодно со своим старым другом? Ачегорри ведь сказал тогда погибшему старику: «уйди с нашего пути». Значит, он не один?

Треск сухой ветки заставил Ариану вздрогнуть. Кажется, где-то впереди, совсем недалеко от нее. Значит, все-таки выследил. Ну, конечно, на что она могла надеяться. Но больше она никуда не побежит. Пусть будет так, как будет. Нет больше сил бегать и прятаться, даже на страх их почти не осталось. Ариана застыла на месте и покорно ожидала неизбежной развязки.

«Noctem quietam et finem perfectum concedat nobis Dominus omnipotens»*. Ариана удивилась собственному голосу: высокому, тонкому, исходившему словно не из нее. «Sobrii estote et vigilate, quia adversarius vester diabolus tanquam leo rugiens circuit quaerens quem devoret»**.

* Лат. «Господь всемогущий, даруй нам спокойную ночь и достойную смерть».

** Лат. «Благоразумны будьте и бдительны, ибо противник ваш, диавол, подобно льву рыкающий, кружит и ищет, кого бы пожрать».

Но ведь это и правда не ее голос?! Хоть ей и знакома эта ночная молитва, но разве она читает ее сейчас? Ариана даже провела рукой по губам, чтобы убедиться, что они не шевелятся.

Темное пятно медленно приближалось. Уже можно было разобрать длиннополую груботканую одежду и белую накидку странной формы, закрывавшую голову. Сейчас Ариана уже понимала, что это никакой не Ачегорри. А незнакомая девушка, тонким голоском напевающая молитву повечерия.

Заметив неподвижно стоявшую среди деревьев Ариану, девушка в белой накидке осеклась на полуслове и с испугом уставилась на нее. Довольно долго они стояли так, молча, с недоверием разглядывая друг друга. Наконец, девушка в накидке тихо произнесла:

- Бонcуэр. – После чего, подумав немного, добавила: - Боннюйт.

Ариана продолжала молчать, не зная, что делать. Похоже, девушка поздоровалась с ней на своем непонятном языке.

- Bona nox, - c трудом подбирая латинские слова, все-таки решилась ответить Ариана.

Девушка вдруг улыбнулась и затараторила что-то быстро-быстро на латыни. Однако из всего этого потока слова Ариана смогла разобрать лишь что-то про «тройной прыжок».

- Saltus ternus? - с недоумением переспросила она.

- Ойи, ойи, saltus ternus! - закивала головой незнакомка. – Эйоу?

При чем тут «тройной прыжок»? Что хочет от нее эта странная девица?

- Ubi est saltus ternus? – тем временем повторила та свой вопрос на латыни, указывая рукой в разные стороны. - Ibi? Aut ibi?*

* Лат. «Где тройной прыжок? Там? Или там?»

«Может, так называется постоялый двор?» догадалась, наконец, Ариана. «Или местное селение? Или речка?»

- Ego non scire. Ibi est ecclesia,* - пожимая плечами, указала она рукой в ту сторону, откуда недавно слышался колокольный звон.

* Лат. «Я не знать. Там есть церковь».

Девушка в белой накидке снова принялась щебетать на латыни, но на этот раз Ариана даже не стала вслушиваться в ее слова. Главное, что теперь их двое и что есть хотя бы призрачная цель, куда идти.

- Quid est saltus ternus? – спросила Ариана, после того как они выбрались из чащи в осиновый подлесок.

- Villa, rus,* - радостно закивала головой ее новая попутчица. Только сейчас Ариана заметила в ее руке небольшое лукошко с кучкой крепеньких грибов.

* Лат. «Что такое тройной прыжок?» - «Поместье, деревня».

Свиток 31

***

Девушку в белой накидке звали Нельке. А вовсе не Беата, как подумала Ариана вначале. Слишком уж часто ее попутчица произносила это слово – беатас. И еще кучу непонятных слов: лич, командора, ад винкула.

Слегка заикаясь, Нельке всеми силами пыталась что-то объяснить Ариане, помогая себе жестами и мимикой. Уже совсем стемнело, когда они наконец-то выбрались из леса на люпиновое поле. За полем начинался холм, весь покрытый ровными рядами виноградников.

- Сальтус тернус – там, – махнула рукой Нельке в направлении холма. – Eamus!*

* Лат. «идем!»

Старая каменная церковь, возвышавшаяся в центре небольшого селения, встретила их наглухо запертой дверью. Что, впрочем, ничуть не смутило Нельке, которая тут же принялась стучать по резным доскам своим сердитым кулачком, зовя какую-то Беатрис.

Дверь церкви со скрипом отворилась, и в проеме показалось строгое лицо пожилой женщины. Бросив подозрительный взгляд на Ариану, женщина спросила что-то у Нельке. Та принялась объяснять, сбивчиво и как будто извиняясь. Не дослушав, строгая женщина кивнула головой и растворилась в темноте. Нельке жестом пригласила Ариану вовнутрь.

В полутьме они осторожно пробрались в какую-то каморку, где за длинным столом сидели девять женщин. Разного возраста, кто-то в белых накидках, как у Нельке, кто-то в темных шаперонах из грубого сукна и шерстяных платьях серо-розоватого цвета. Через пару мгновений в комнату вошел пожилой седеющий священник с правильными чертами слегка вытянутого лица, а за ним – и та строгая женщина. Женщина что-то сказала сидевшим за столом, и те тут же начали сдвигаться по скамье, освобождая место для новоприбывших. Священник мягким жестом пригласил Ариану и Нельке за стол.

- Salve, Regina, Mater misericordiæ*, - приятным низким голосом затянул пастор, в то время как женщины, опустив лица, негромко повторяли за ним. Ариана тоже принялась шевелить губами в такт, делая вид, что знает слова молитвы.

* Лат. «Славься, Царица, матерь милосердия».

После короткого распева строгая женщина снова сказала что-то, и все, включая священника, приступили к трапезе. Стол был скромен, но Ариане сейчас он показался манной, ниспосланной с небес. Свежеиспеченный хлеб, пусть и не пшеничный, но с не менее аппетитной корочкой, бобовая похлебка с покрошенным в нее луком, базиликом и еще какими-то травами, разлитое по глиняным чашкам белое вино, ароматная травяная настойка из мутного стеклянного кувшинчика – после стольких дней жестокого голода всё это выглядело настоящим пиром богов. Ариана ловила на себе косые взгляды сотрапезниц, не то сочувственные, не то осуждающие, но ничего не могла с собой поделать, накинувшись на еду с остервенением дикого зверя.

Расправившись с ужином раньше всех, Ариана с тоской провожала взглядом бобовую похлебку, исчезавшую в чужих ртах. Вскоре строгая женщина в белой накидке, похожей на монашеский апостольник, произнесла непонятное слово. Ужин прекратился, а священник снова прочел короткую молитву. Сидевшие за столом дружно встали и, пожелав друг другу что-то, одна за другой растворились в темноте. Нельке и Ариану, уже собиравшихся уходить вслед за всеми, строгая женщина остановила властным движением руки.

К счастью, пожилой священник довольно сносно умел говорить на Арианином языке, поэтому им не пришлось изъясняться жестами, подобно глухонемым.

- Командора Беатрис спрашивает, как твое имя, - обращаясь к Ариане, перевел священник вопрос строгой женщины.

- Ариана.

- Корнелия сказала, что ты заблудилась в лесу – это правда?

- Какая Корнелия?

Командора молча указала пальцем на Нельке.

- Да, заблудилась, - опустив взгляд, тихо ответила Ариана.

- Где твой дом?

- В Кастаньеде. Но он сгорел.

- Сгорел? Почему?

- Его сожгли.

- Кто?

- Дурные люди, разбойники.

- А где живут твои родственники?

- У меня никого не осталось, - еще тише, почти шепотом ответила Ариана, опустив глаза в пол.

- У тебя есть с собой монеты?

Вопрос был столь неожиданным, что Ариана невольно подняла взгляд на строгую женщину.

- Монеты? Н-нет. Зачем?

Только сейчас Ариана вспомнила о той части своего приданного, что сгорела вместе с домом. Жанте тогда не стал забирать его, в тот злополучный день венчания, сказал, что заедет позже. Что-то из белья, немного посуды и двадцать флоринов. Но ведь монеты не горят, только плавятся? Хотя их наверняка похитили те, кто сжег ее дом. Если бы она тогда не осталась ночевать у безумной старухи в лесу! Кто знает, может, сейчас мама была бы жива? Или наоборот: Ариана не сидела бы в этой церковной каморке со странной женщиной в белой накидке.

- Что с твоей обувью? – перевел священник новый вопрос командоры Беатрис.

- Ее нет, – пряча под скамью иссеченные потемневшие ступни, ответила Ариана.

Строгая женщина сказала что-то Нельке, и та поспешно вышла из комнаты.

- Что собираешься делать?

Ариана тяжело вздохнула, не зная, что отвечать. И в самом деле, что дальше? Куда идти, в Бордо? Даже если и пустят в город – а вдруг узнают и схватят снова? Ведь она до сих пор не знает, как и почему освободилась из замка Ломбрьер. А вдруг она обещала прево что-то сделать и не сдержала слово? Вернуться в Кастаньеду – или то, что от нее осталось? Первое место, где ее будут искать Ачегорри и его дружки. Или кто еще похуже. Нет, уж лучше в этот треклятый Бордо!

Она вдруг вспомнила свою напористую соседку по камере, Фераис. Та ведь говорила тогда, где искать ее в городе, но Ариана напрочь забыла название улицы. Хотя, если поспрашивать у горожан, наверняка кто-то да подскажет. И что дальше? «Лежи себе, раскинув ляжки, да изображай неземное блаженство», вспыхнули в памяти слова Фераис. Ариану аж передернуло: то ли от холода, то ли от омерзения – да так сильно, что она тут же принялась икать.

Командора Беатрис молча смотрела на нее, не произнося ни слова. Затем поднялась со скамьи, зашла сзади, схватила за плечи, свела их и неожиданно сильно надавила в подвздошье, медленно проводя рукой вверх. Ариана настолько оторопела, что икота прекратилась сама собой. Довольно хмыкнув, Беатрис высвободила плечи девушки и неспешно вернулась на место.

- Так что же? – повторил вопрос священник, тоже немало удивившийся увиденному.

- Не знаю, - честно призналась Ариана. – Наверное, пойду в Бордо. Или нет...

Вернулась Нельке, неся в руке пару деревянных патенов.

- Tibi, - указывая рукой на поношенную обувь, кивнула Беатрис. И, обращаясь к священнику, добавила что-то. Тот, скорбно покачав головой, сложил ладони на груди и тихо произнес: «Упокой Господь ее душу».

- Они проведут здесь еще три дня, - снова перевел священник слова командоры. - Дама Беатрис говорит, ты можешь остаться с ними. Ты получишь пищу и кров. От тебя ожидается труд и молитва. Ты умеешь читать латинские книги?

- Немного, - честно призналась Ариана. – Раньше умела, но позабыла.

- Ничего, вспомнишь, - благожелательно кивнул священник. – Так что ты решила?

- Я согласна, - не раздумывая, ответила Ариана, даже не спросив, о какой работе идет речь. Все лучше, чем блуждать одной по лесам, не чувствуя под собой исколотых одеревеневших ног. Ей очень хотелось спросить у священника, кто такие эти «они», столь милостиво приютившие ее, но лучше, наверное, будет сделать это завтра.

- Вот и славно, - заключил пастор и, полуобернувшись, сказал что-то Нельке. Та жестом поманила Аиану за собой.

***

Приближавшееся к полудню солнце почти рассеяло остатки болотного тумана, затопившего Ландира с раннего утра. Ждать травника дальше было бессмысленно. Если он вообще существовал, травник тот.

- И что, куда ты теперь? – Отчищая полы одежды от репьев, спросил Ивар своего приятеля.

- В Базас. Только сначала найду хорошего вина. Помянем покойных?

- Вряд ли в этом захолустье отыщется хорошее вино. Воздух чувствуешь какой? Гнилой, болотный. И туманы, даже летом. Видел, сколько плесени на гроздьях? Даже не плесень, а болячка какая-то.

- Видел. Тут где-то должен быть замок Бюдо. Если я ничего не путаю. Можно там купить.

- И где его искать, замок тот?

- Пойдем спросим у толстяка.

Толстый Орсо, правивший косу у крыльца своей хижины, с неохотой, словно делая одолжение, объяснил дорогу. По его словам, замок Бюдо находился совсем недалеко, в паре миль к востоку. Правда, тропинка туда вела через болото и буераки.

- А вино продают там, не знаешь?

- Раньше, кажись, продавали, - задумался толстяк. – Если чуть дальше пройдете, увидите деревеньку Саутернас. У них всяко дешевле, чем в замке.

Распрощавшись с Толстым Орсо, двинулись в путь. Буквально за окраиной деревни тропинка растворилась в зарослях болотной осоки. Дальше пришлось брести наугад, стараясь держать курс на восток.

- Ты говорил, вы собирались встретиться с Гилленом в этом Базасе? – пробуя ногой на прочность подозрительную кочку, спросил Ивар.

- Да, собирались, – отозвался бредший сзади Дамиан.

- Дело какое-то? Или ты все из-за териака?

- И это тоже. Но не главное. Человека одного хотели найти. Если, конечно, он там сейчас.

- Кто таков?

- Гиллена старый знакомец, еще по Италии. Иоанн из Рупесциссы - может, слышал?

- Вроде не доводилось. Чем же он знаменит?

- Гиллен говорил, что очень даже знаменит. Особенно в своих кругах. Некоторые верят даже, что не лишен пророческого дара.

- Да ну? И что же он напророчествовал?

- Говорят, в свое время предрек катастрофу под Креси и потерю Кале.

- Потерю? Он, стало быть, партизан* Филиппа?

* Сторонник.

- Еще какой.

- И Гиллен его лично знал?

- Знал. Рассказывал как-то про их встречу в одном пьемонтском аббатстве. Давно это было. Там еще к ним приезжали знаменитые Убертин Казальский, Микеле Чезенский, колготной Иероним из Кафы и многие другие. Сейчас мало кто про них помнит, а в свое время ох как гремели эти смутьянские имена.

- Про Убертино из Казале я кажется, слышал что-то. Вроде как он был из спиритуалов, ревнителей евангельской бедности, которых тогдашний папа обвинил в ереси. Из одной бочки с Пьетро Оливи, фратичеллами и бегинами. Говорят, они призывали не иметь ничего в личной собственности, кроме самого необходимого, и крайне дерзко отзывались о церкви и ее предводителе.

- Да ну? – притворно удивился Дамиан. – Видать, приличные были люди.

- Так и что этот твой Иоанн из Рупесциссы, зачем он вам? Не за пророчествами же вы к нему собирались?

- Зачем он нужен был Гиллену, я точно не знаю. Наверное, хотел спросить, какая из францисканских обителей сможет его приютить. У него ведь давняя распря с генеральным министром ордена, оттого многие конвенты отказывают, боятся.

- А ты?

- Я? Ну а отчего ж не посетить известного человека, если все равно рядом идешь.

- А по-моему, ты что-то не договариваешь, – улыбнулся Ивар.

- Как будто ты все договариваешь! Ладно. Слышал я от Гиллена, что Иоанн тот не только пророчествами известен стал, но и некоторым небезынтересными опытами.

- Опытами? Не подобными ли тем, что занимались вы в аббатском пристрое?

- Во-первых, то всего один раз было. Аббат де Сермет пригласил меня для консультации, как медика. Ну а мне, в силу ряда причин, сложно было отказаться. А во-вторых – нет, не теми.

- И что же за причины тебя принуждали?

- Все тебе вынь да положь! – усмехнулся Дамиан, но тем не менее продолжил. – Надеялся я переубедить аббата, чтобы не отдавал то дело об убийстве кагота городскому прево. Увы, доводы ad misericordiam* редко перевешивают доводы звонкой монеты. Ну и самому тоже интересно было, чего уж скрывать: как там растекается черный яд по телу, какие органы поражает. В Монпелье ведь нам только одна диссекция за два года полагалась. Были, конечно, обходные пути - но они недешево нам обходились.

* Лат. «к милосердию».

- Ты уже в который раз говоришь про свои студии в прошедшем времени. Но ты ж ведь еще не сдал свой determinatio – или что там у вас?

- Не сдал, - буркнул Дамиан. Затем, помедлив, выдохнул: - По правде говоря, я... Эй, слушай-ка, а ты у нас не колдун ли, часом?

Неожиданный переход заставил Ивара обернуться.

- Ты о чем это? – с недоумением разглядывал он своего долговязого приятеля.

- Да странно как-то... Как будто напоил меня зельем, развязывающим язык. С чего бы вот мне перед тобой откровенничать?

- Разве бывают такие зелья?

- Не знаю: вам, колдунам, видней. Хотя странно, что это говорю именно я. В общем, забудь. Рассказывал мне Гиллен, что Иоанн тот из Рупесциссы имеет своеобычные воззрения на природу болезней и что добился немалых успехов в деле извлечения из веществ некоего пятого элемента, иначе именуемого квинта эссенция.

- Постой, но разве францисканцам не запрещено заниматься алхимией?

- Смотря что понимать под алхимией. Сам он свои опыты называет природной философией, алхимиками же обзывает всяких проходимцев, алчущих извлечь злато из низких металлов.

- И что же это за пятая эссенция такая?

- Вот это-то я и хочу у него узнать. Гиллен говорил, что если правильно применять ее, то можно извлекать из растений и минералов целебные свойства стократ более сильные или в многажды большем объеме. А что до пророчеств – знаешь, иногда это самый удобный способ донести до простецов сложные вещи, открывшиеся тебе сложным путем. И объяснений не требует, которых те простецы все равно не поймут, и поверят охотнее. Боговдохновленность – ведь что может быть проще и надежнее такого объяснения? – саркастически рассмеялся Дамиан.

- Читая я в одной старой книжке, некоего Ресторо из Ареццо, что квинта эссенция есть та сила, что скрепляет четыре элемента в соответствующем порядке, отчего те приобретают материальную форму: будь то изумруда, пшеничного зерна или человеческого тела. Но из человеческого тела сила эта постепенно улетучивается, унося с собой энергию, плодовитость и здоровье. И если кто-нибудь найдет способ замедлить утрату квинтэссенции, то сможет чрезвычайно продлить свою жизнь. Что думаешь?

- Не знаю. Может, и так. Проверять нужно, всегда проверять.

- Чем?

- Приносит твое умопостроение плоды или не приносит. Извлек твой Ресторо квинту эссенцию или только рассуждал о ней?

- Не знаю, - пожал плечами Ивар. – Ничего он про то не написал.

- Вот-вот. А про Иоанна Рупесциссу говорят, что извлек. Причем из вещества весьма неожиданного – из вина. Хотя не он первый и не он единственный. Еще Ортолан Парижский писал, что добывал из вина spiritus quinte essentie*.

* Лат. «дух пятой сущности».

- Да, занятно было бы взглянуть, как она выглядит, эта пятая эссенция. И тебе, стало быть, известно, где именно проживает тот Иоанн? Базас, говорят, город немаленький.

- Он не в самом Базасе, чуть ближе. Там где-то должен быть замок Роктайад. Он же Рупес Цисса, «рассеченная скала». Гиллен говорил, что брат Иоанн может быть там.

- А если не будет?

- Тогда спросим у родни, где его искать. Ведь не просто же так он получил свое прозвище «Рупесцисса». Наверняка по месту рождения.

Звон церковного колокола донесся из-за холма как раз в тот момент, когда они выбирались из заболоченного леса.

- Похоже, там за холмом и будет замок Бюдо, если мы не промахнулись. - Прикрывая лоб ладонью, Дамиан пытался разглядеть в слепящем свете полуденного солнца хоть какие-нибудь следы дороги или тропинки.

- Вон девица какая-то спускается, у нее и спросим, - ответил Ивар, заметив на склоне холма молодую девушку в белом чепце.

Девушка замедлила шаг и опасливо покосилась на двух приближавшихся к ней незнакомцев. Подойдя ближе на десяток шагов, Дамиан с нарочитой галантностью поприветствовал незнакомку:

- Добрейшего денечка, прелестная юная дама!

Девица нахмурилась, поправила платье и пробормотала в ответ что-то невразумительное.

- Прошу прощения? – решив, что не расслышал, переспросил Дамиан.

- Лучше тебе попросить его на валлонском, - улыбнулся Ивар. – Она, кажется, не понимает гасконскую речь. Я прав, о прекраснейшая из невообразимых?

Девушка сердито посмотрела на Ивара, всем своим видом давая понять, что не разумеет его тарабарщину. Но тут же радостно заулыбалась, услышав слова приветствия на родном языке. Дамиан, перетаптываясь на месте, с нетерпением ждал, когда Ивар и девица закончат болтать на непонятном ему шершавом наречии.

Наконец, распрощавшись с незнакомкой и помахав ей рукой на прощание, Ивар повернулся к своему приятелю.

- О чем говорили? – хмуро спросил тот.

- Да ни о чем таком важном. Там за холмом будет деревня Сальтустернис. Видимо, та самая Саутернас, о которой говорил толстяк. Питейного заведения там нет, но есть церковь Святого Петра в Оковах. Интересует?

- Не особо. А что здесь делает эта валлонка?

- Сказала, что идет в Компостелу с товарками.

- Понятно. А ты, стало быть, и валлонский знаешь?

- Очень мало. Так, парой слов переброситься могу.

- Надо найти кого-нибудь из местных: спросить дорогу и купить еды. Идем. Уж за полдень, а мы еще не обедали. И пить хочется так, что аж кости ломит.

Застать кого-то на деревенской улице в летний полдень – задача нелегкая. Если не считать детворы, конечно. Все взрослые либо в полях, либо прячутся под крышей от июльского зноя. Ивар и Дамиан постучались в первый же домишко, попавшийся им на пути. Немногословная крестьянка продала им полголовки сыра и кусок отсыревшего хлеба, отлила в калабасу Дамиана белого вина, издали разившего кислятиной - потребовав за всё про всё один обол. О замке Роктайад она, конечно, слышала; сказала, что если идти юго-восточной дорогой, то прямо в него и упрешься.

Поблагодарив хозяйку, Ивар с Дамианом двинулись дальше: мимо каменной церкви, покосившихся хижин и бесконечных рядов поблескивавших на солнце виноградников, кое-где присыпанных белыми камизами трудившихся на них женщин.

Свиток 32

***

Командоры Беатрис не было видно с самого утра. И седоватый каноник тоже куда-то делся. Ариана не очень поняла, кто такой каноник, но так называла его Нельке. Вроде как уехал по делам в Бордо. И вообще, как выяснилось, он вовсе не священник в этой церкви, а просто какой-то давний знакомый Беатрис, подменявший здесь старого кюре. Который, говорят, умер недавно прямо во время службы.

В доме этого кюре они и заночевали сегодня. Жутковато, конечно, спать в доме недавно погребенного – но все же лучше, чем на улице, в липком тумане, постепенно заволакивающем всё вокруг с наступлением сумерек.

Ариана, конечно, догадалась, что потертые патены достались ей от покойницы. Но дерево не передает дурные токи. К тому же, она никогда не отличалась брезгливостью. Даже мать удивлялась...

От нечаянного воспоминания о матери Ариане снова захотелось завыть от тоски. Но приступ черной желчи исчез столь же внезапно, как и нахлынул.

В отсутствие священника приходилось общаться в основном жестами. Ну и какие-то слова на латыни Ариане все же удавалось понять. Даже скорее догадаться, чем понять. Да и так ли уж нужны слова там, где говорит опыт и сметливость?

После скромного завтрака Нельке и еще трое женщин пошли работать на виноградники, прихватив Ариану с собой. Туман постепенно рассеивался под лучами июльского солнца, лишь в низине все еще цеплялся за ветки белых кленов, ровными рядами росших вдоль ручья. Из шелестящей листвы этих яворов все сильнее доносился разноголосый птичий щебет: видимо, из птичников, устроенных там от повредителей лозы.

Работа была несложной: окучивать мотыгой виноградные лозы, пропалывать междурядия, вырывать лишние побеги, обрывать листья, закрывавшие гроздья от солнечных лучей, поправлять покосившиеся подпорки и подвязывать стебли ивовыми веточками. Да еще подрезать лозу, где нужно, кривым садовым ножом. Но эту работу доверили самой старшей из сестер.

Да, они называли друг друга сестрами – хотя, насколько поняла Ариана, и не были при этом монахинями. Правда, некоторые носили одежду, похожую на иноческую: апостольники, барбетты или что-то похожее. Поначалу Ариана приняла их за клариссинок*. Но Нельке с жаром принялась растолковывать ей, что это не так, что относятся они не ко второму ордену, а к какому-то третьему – и это было единственное, что Ариане удалось разобрать из долгих и путаных объяснений валлонской девушки.

* Клариссинки, клариссы, Орден святой Клары - женский монашеский орден, тесно связанный с орденом францисканцев; основан святой Кларой Ассизской в 1212 году.

Мотыг на всех не хватило, и Ариане пришлось выполнять самую неприятную работу: отдирать с лозы жирных прожорливых слизней, оставлявших после себя погрызенные листья и липкий серебристый след. А также выковыривать их из-под влажных тряпок и досок, специально разложенных для этого вдоль рядов и обильно политых темным пивом. А скопилось там этой нечисти – ух ты ж боже мой! Видно, привлекают их чем-то здешние места. Один даже попался настолько огромный, что девушки, подошедшие взглянуть на такое чудо, в испуге принялись креститься. Ариана, хоть и была привычна к этим прожорливым слизнякам, но тоже немало удивилась размерам гиганта-переростка: длиной чуть ли не с ладонь и толщиной в добрых два пальца.

Нельке почти с восхищением смотрела на Ариану, бесстрашно хватавшую рыжих вредителей за мясистые тельца и отправлявшую их в чрево жестяного короба, в последний путь. Сама валлонка ни за что не соглашалась даже прикоснуться к липким мерзотникам, смешно пугаясь каждый раз, когда Ариана в шутку подносила к ее лицу шевелившего рожками слизня. А потом и вовсе убрела куда-то вниз холма, поближе к прохладной тени белых кленов.

Работа эта очень скоро наскучила Ариане. Жарко, душно и ни души вокруг, кроме разбредшихся по винограднику девушек. Монотонно стрекочут кузнечики, потрескивают крылышками пролетающие мимо стрекозы да изредка промелькнет какая-нибудь пищуха в высоком полуденном небе. Лишь перед самым обедом прошли вдалеке двое путников с калабасами. Почти событие на фоне дремотной скуки бесконечного дня.

И даже думать не хочется в такой духоте. В Бордо она не пойдет – это Ариана решила точно. Но куда тогда? Нельке сказала, что они направляются в Компостелу. Это где-то очень далеко, за горами на юге, за страной кастильцев. Может, отправиться с ними? Но возьмут ли? Если бы у нее хотя бы были монеты. Священник говорил про три дня. А дальше?

Наконец-то колокол деревенской церкви отзвонил нону. Поздновато для обеда, но, видимо, эти северянки так привыкли. Насколько сумела разобрать Ариана сумбурные речи Нельке, та до паломничества жила где-то на севере, в большом городе под названием Лич*. И их «великая дама» Беатрис тоже там жила, и остальные. Не в монастыре, а в каком-то общем «доме бедности».

* Современный Льеж в Бельгии.

А вот и сама командора Беатрис, поджидавшая их у бокового контрфорса церкви:

- Benedictum sit nomen Domini Jesu Christi!*

* Лат. «да будет благословенно имя господа Иисуса Христа».

- Benedictum sit Jesu Christi, - хором ответили паломницы, проходя друг за дружкой вовнутрь.

Странные они, конечно. Даже приветствуют друг друга как-то диковинно и витиевато.

Неспешно расселись за столом в той самой каморке, где накануне ужинали при тусклом свете масляных ламп. Одиннадцать женщин, вместе с Арианой и Нельке. И Беатрис – двенадцатая. Почти как апостолы на последней вечере. Вот только не хватает Христа.

Ариана украдкой перекрестилась, отгоняя крамольные мысли. Хоть и не очень понимала, в чем именно их крамола.

Беатрис, посчитав присутствующих, преклонила колени, произнесла «Gloria in excelsis Deo»*, затем села на свое место, благословила еду и подала знак к начале трапезы.

* Лат. «Слава в вышних Господу».

Обед пролетел в одно мгновение. Как же не хочется снова идти на эти виноградники! Но этого, как оказалось, и не требовалось.

Пока одна из девушек собирала грязную посуду, командора Беатрис достала из сумы небольшую обшарпанную книгу с латунными уголками, раскрыла и приготовилась читать. Одна из паломниц, покосившись на Ариану, пробормотала что-то, как будто с неодобрением. Беатрис сурово взглянула на нее, бросила несколько отрывистых слов в ответ и негромким монотонным голосом начала чтение.

О чем была книга, Ариана не очень понимала. Но явно что-то церковное, судя по часто мелькавшим словам «Иисус» и «апокалипсис». Во время чтения некоторые из сидевших за столом доставали из-под одежд какие-то маленькие коробочки и благоговейно целовали их. Наверное, у них так принято на севере.

Чтение книги длилось бесконечно долго. Окон в каморке не было, и Ариане подумалось, что время, должно быть, уже близится к вечерне. Когда же Беатрис наконец захлопнула книгу и паломницы с шумом высыпали наружу, оказалось, что солнце вовсе и не думало катиться к закату. Однако на виноградники они все равно не пошли. Только трое женщин постарше, расстелив по земле циновки, уселись в нескольких шагах от церковной двери – очевидно, чтобы собирать милостыню. Хотя от кого здесь они надеялись ее получить – непонятно: у церкви было столь же безлюдно, как и во всей деревне.

Нельке, держа в руке лукошко, жестом позвала ее за собой. Видимо, снова решила пойти за грибами. Мало ей, что вчера чуть не заблудилась в незнакомых лесах.

- Ты поняла, о чем книга? – неожиданно спросила на латыни валлонка, после того как они свернули за ограду крайнего на порядке дома.

Ариана неуверенно мотнула головой:

- Мало. О чем?

- О том, что usus pauper победит synagogam Satanae!* – с жаром выпалила Нельке. После чего принялась объяснять что-то дальше, лишь сильнее запутывая свой и без того малопонятный ответ.

* Лат. «бедный образ жизни победит синагогу Сатаны».

Часть 4

- И чего ты медлишь, Арно? – недовольно постукивая палкой по икрам, сердито пробормотал Гастон. - Когда она улизнет от нас однажды ночью? Не пора ль уже наведаться в Бенож? Да и Бона меня там заждалась, поди.

- Рано, мой неусидчивый Гастон, рано. Выждем еще денек-другой. Чтобы люди в замке поняли, что в окрестных лесах ее нет. Сейчас они наверняка еще рыскают с гончими по оврагам, в надежде на вознаграждение. Но скоро перестанут. А когда все уляжется, тогда мы и начнем свою игру.

- Ну смотри, не передержи карту. Я бы на твоем месте уже сходил.

- И напоролся бы на людей из замка. Угадай, что они сделают с чужаком, ошивающимся окрест непонятно зачем? Не исключено, что и Бону твою уже допросили и вызнали, что повадился к ней в последнее время некий женишок из неведомых краев. И вряд ли они настолько глупы, чтобы не связать эти два конца.

- Ладно, делай, как знаешь. Только нам самим скоро жрать будет нечего, а тут еще эту раскрасавицу кормить. То то ей не так, то это не эдак. От горшка два вершка, а привередливости – как у королевы Франции.

- Привыкай к семейной жизни, авось пригодится. Ты же наловил вчера каких-то птиц?

- Да что там «наловил», на один зубок.

- Тогда сходи в Дюра, только осторожно. Прикупи там у местных. Или Аррамона дождись, может, он подстрелит что-нибудь сегодня.

Но вся серьезная дичь словно разбежалась из окрестных лесов. Или затихарилась в тени, прячась от духоты и палящего солнца. Аррамон и сегодня вернулся ни с чем.

На небольшой поляне, вокруг вчерашнего кострища, расположились трое: сидевший на земле Рослав что-то рассказывал Мартену, доверчиво внимавшему его речам, и прилегшему на бок Бидо. Чуть поодаль, в тени орешника, аккуратно подобрав платье, присела Нисса, делая вид, что не слушает разговоры бродяг.

- А охотятся они с папионами, - помогая себе жестами, рассказывал Рослав. - Это такие леопарды ручные, с нюхом тончайшим и свирепее гончих. А когда приготовят добычу, то употребляют ее прямо на земле, сидя в яме.

- Это как это? – недоуменно почесал затылок Мартен.

- Выкапывают в земле яму глубиной по колено и свешивают туда ноги. А на другой берег ямы кладут столешницу. Так и едят.

- Для чего ж такие страсти?

- Потому что страна та зело жаркая, а от земли свежесть исходит. И из той страны кипрской можно доплыть до богатого города Газа, в котором держали в плену Самсона. И ворота которого он потом унес на спине. После чего встретил Далилу.

- Это та филистимлянка, что предала его? – подбирая под себя ноги, спросил Мартен.

- Неизвестно, была ли она филистимлянкой. А если была – можно ли поступок ее считать предательством?

- Вот как? - вмешался в их разговор подошедший ближе Арно. – Но ей же заплатили филистимляне целую гору серебра, чтобы она выведала секрет силы мужа своего? И выдала его врагам. Разве это не называется предательством?

- Не сказано нигде, что был Самсон мужем ейным, - упрямо мотнул головой Рослав.

- Но не ты ли доказывал нам не так давно, что браки заключаются на небесах, а не под сводами церквей и скиний? – разглаживая усы, хитро прищурился Арно.

- Но это не значит же, что любое плотское возлежание становится браком. Ведь тот же Самсон незадолго до встречи с Далилой возлег с блудницей.

- А я другого не пойму, - прогудел Било. – Если она была филистимлянкой, то вроде как должна была ненавидеть Самсона как врага народа своего. Тогда почему просто не зарезала его ночью? И почему его не убили филистимляне потом, когда схватили, а только ослепили и заключили в оковы? И почему не уследили за ростом волос, если знали, что сила его – в них?

- Потому что не должно к притче подходить с мерилом обыденности, - не раздумывая, ответил Рослав. - Главное же в притче той – что Самсон был назорей.

- Что еще за назорей? – приподнялся на корточках Мартен.

- Обещанный Богу от рождения. Связанный запретами. Запретом пить вино, употреблять в пищу все, что родит виноградная лоза, запретом стричь волосы и запретом прикасаться к мертвечине. И, возможно, чем-то еще, чего мы не знаем.

- Странный набор! – удивился Мартен. – Ну, вино я еще могу понять, хоть и с трудом. Бывают и впрямь такие люди, которым лучше не вдыхать винных паров. Но чем может навредить виноград? Или остриженный волос? Или прикосновение к умершему родителю?

- Дело не в винограде, - убежденно ответил Рослав. - Сила Самсона была не в волосах его, а в самом соблюдении запрета. Едва нарушив который, лишился он духа Господня. А, может быть, за то ушла из него сила Всевышнего, что выдал он Далиле истинный секрет своей силы – свое назорейство.

- А по-моему, проще всё, - заметил проходивший мимо Аррамон. – История эта про то, что утратит мужчина силу свою, коли уступит бабе хоть в малом.

- А ведь прав коваль наш, - поддержал кузнеца Гастон. – Слаб был Самсон по женской части, ох слаб! То ему филистимлянка какая-то в голову втемяшится: хочу, мол, жениться на ней и пропади все пропадом. То с блудницей забавляется до полуночи, зная, что за ним по всему городу рыщут. А потом Далила эта. Это насколько же нужно быть слепым, чтобы не замечать, как тобой крутят-вертят словно подолом измызганным?! Три раза она дурочкой прикидывалась, мол, просто так интересуюсь, бе-бе-бе! И в конце концов дожала-таки молодца. А он, дурачок, даже тогда ничего не понял, лишь сладко засопел у ней на коленях, аки квашня размякшая.

- Неспроста пишут врачи, что любовь есть разновидность безумия, - заметил Арно. - Amor est mentis insania, qua animus vagatur per inania vitae cerebris doloribus permiscens pauca gaudia.

- Не знаю, что твое преподобие наколдовало на своей латыни, но насчет безумия я согласен, - закивал Аррамон.

- «Любовь есть безумие, при коем дух блуждает по пустоте жизни, примешивая к душевной боли толику радости», - перевел для кузнеца Арно. – То великий врач Бернард Гордон написал.

- В корень зрил твой врач. Особенно про пустоту. У кого в голове пусто, тот и мается этой вашей любовью. Заполняет пустоту шелухой бесполезной.

- Свойственно человеку уничижать ему недоступное, - усталым голосом произнес Рослав, поднимаясь на ноги и собираясь уходить. - Ведь принижая других, возвышаешься сам. По крайней мере, в своих глазах.

- С чем же ты не согласен, мой дальнеприблудный друг? – остановил его Арно. – С тем, что для человека благородного долг превыше любви? Разве должен был Самсон влюбляться в дочерь врагов своих?

- А вспомни, чем закончилась та библейская история. Через пагубную любовь свою попал Самсон в руки врагов. Те привели его на потеху в храм Дагона, божества филистимлянского. И тогда воззвал Самсон к Господу, и вернул Господь ему силу свою, и обрушил Самсон колонны храма, погубив врагов больше, чем за всю свою жизнь допрежь того. Не в том ли и заключался промысел Божий?

- Витиевато у тебя Господь промышляет! – усмехнулся Арно. – Он же всемогущий, к чему такие сложности?

- Всемогущий?! – вспыхнул Рослав. - Это кто ж такое постановил? Не людишки ли, в куцеумии своем наделившие его плодами своей суетной фантазии? Слепившие из него Совершенное Добро, в скучающем одиночестве заботящееся о них, словно нянька наемная? А если он не такой? А если они не такие?

- О, опять патаренской ересью пахнуло! – воскликнул Гастон. - Где ты только нахватался ее.

- Кстати, о патаренах, - как будто мимоходом вставил Арно. – Слыхали вы историю о том, как лишились они своего последнего совершенного? Который, как тот Самсон, долгу и спасению предпочел женские ласки.

- Да ну? – складывая руки на груди, усмехнулся в бороду Рослав. – С превеликим удовольствием послушаю.

- Сказывают, что звали того еретика Булибаст и что был он последним епископом катарским. Не так давно дело было, лет двадцать или тридцать назад, - Арно, сделав паузу, испытующе посмотрел на Рослава. На лице того, однако, не отражалось ровным счетом ничего.

Свиток 33

- Как известно, патаренские совершенные налагают на себя строгие обеты, в числе коих - не возлежать плотски с женщиной. Иначе все их совершенство улетучится, и придется им снова причащаться консоламентумом у другого совершенного. Но поскольку Булибаст был последним, то и исправлять свой грех ему было не у кого.

Арно опять изучающе взглянул на Рослава - и снова увидел в глазах его непроницаемый полог.

- Но кабы бы он просто возлег с женщиной, Булибаст тот! – упрямо гнул свою линию Арно де Серволь. – Нет, он совершил тройное предательство: предал не только свою веру и свою паству, но и своего друга!

- Интересно узнать, каким же образом? – спокойным голосом спросил Рослав.

- Был у него верный друг по имени Пере Тренкавел…

- Пере Маури звали того друга, - не сдержавшись, поправил Арно тартарин. – Но ты продолжай свои фабули, они зело забавны.

- Так ли уж важно, Тренкавел или Маури? Предательство от этого не перестает быть предательством! В итоге, из всех верующих этот Булибаст выбрал именно жену друга и заделал ей мальца...

- Тебе и такие подробности известны? – уже не сдерживая сарказма, вставил Рослав.

- А ты хочешь сказать, что то была девочка?

- Я ничего не хочу сказать. Я хочу дослушать эти выдумки до конца.

- А что там дослушивать? Заделал, значит, малыша, а когда пришла пора рожать, Булибаст тот, злоупотребляя своей властью епископа, угрозами и посулами принудил бывшего друга взять на себя отцовство ребенка. А вскоре после того Господь покарал его за вероломство, передав в руки инквизиторов и бальи графства Фуа. Где он и получил заслуженное воздаяние на костре. Так бесславно окончил жизнь свою последний перфектус патаренских еретиков.

- И все? – усмехнулся Рослав. - Я думал, ваши церковники выдумают что-нибудь позанозистее.

- А ты, стало быть, у нас лучше церковников знаешь, как дело было? Тебе-то из твоего Сюзедаля уж всяко виднее было!

- Об ту пору я вовсе и не в Суздале находился.

- А где же?

- В утробе материнской.

- Тем более!

- А ты в момент воскрешения Христа где пребывал? На горе Голгофской?

- Тоже сравниваешь! Тому апостолы свидетельствовали. А тебе какие апостолы благовестили?

- Такие же - из плоти и крови. Но если тебе более по нраву выдумки церковников - аминь.

- Ну отчего ж? – миролюбиво развел руками Арно. – С удовольствием послушаю, что там тебе твои апостолы понарассказывали. Хочешь сказать, не так все было?

- Не так, - мотнул головой Рослав. - Известно, что во время оно инквизиторские монахи яро свирепствовали, тщась извести под корень добрых христиан. И Гийом Белибаст тот и в самом деле оказался последним совершенным – хоть никаким и не епископом. Скрывался он об ту пору в арагонской деревушке, где изготавливал гребни для волос и справлял всякую крестьянскую работу. А чтобы и вовсе сойти за крестьянина, жил под общей крышей с одной верующей и ее дочерью, выдавая себя за супруга последней. И столь усердно и долго притворялись они супругами, что не заметили, как стали ими на самом деле. От коей связи родилась у них девочка...

- Девочка? – насмешливо присвистнул Арно. – Да ты просто переворачиваешь все с ног на голову. Если у меня мальчик, то у тебя – девочка. Может, ты и имя ее знаешь?

- Представь себе, знаю. Роза ей было имя.

- Роза? – удивился Арно. – Что за прихоть у этих катаров – давать ребенку имя цветка?

- Дело не в цветке. Вряд ли не ведаешь ты, символом чего является роза.

- Ну-ну, - покачал головой Арно. - Роза, стало быть? Покойный Гильом де Лоррис* одобрил бы твои потуги. И что же было дальше?

* Трувер середины XIII века, автор первой части широко известного в Средневековье «Романа о Розе».

- А дальше пришел к ним в деревню старый друг Белибаста – тот самый Пере Маури. И решил помочь другу, взяв отцовство на себя. И родилась вскоре девочка, которую крестили как Розу Маури. Воспитывал ее Пере как свою дочь, проживая с женой Белибаста в одном доме, словно законные супруги. А сам Белибаст тем временем ушел в горы, где еще оставались гнезда добрых христиан, и покаялся там, и очистился, и снова принял консоламентум совершенного. А когда вернулся назад, то не смог обуздать ревности своей, видя, как жена его проживает с другом, и даже спит с ним в одной постели, хоть и не в плотском смысле. И сказал тогда Белибаст другу: «Брат мой Пере, не могу я так больше! Извелся я совсем от любви своей грешной! Оставь жену мою и дочь мою, прошу тебя, как друга и как брата во Христе прошу!» Ну а тому что оставалось? Ушел тогда Пере Маури из той деревни, лишь упрекнул напоследок друга, что оставляет тот Церковь патаренскую без главы, а верующих – без надежды на спасение. Ведь если Белибаст снова начнет сожительствовать с женой своей, то снова перестанет быть совершенным, и не от кого будет получать предсмертный консоламентум тем немногим верующим, что еще оставались в живых.

- Складно чешешь, - одобрительно кивнул Арно. – Я уж даже почти поверил. И чем же все закончилось, по-твоему?

- Горьким ядом запали в душу Белибаста слова верного друга, – продолжил свой рассказ Рослав. - И долго так метался он между чувством и долгом. Пока не пришел в их деревню предатель по имени Дамастр Сикре. А пришел он с тем умыслом, чтобы выманить Белибаста из арагонских владений. Потому что не могли его достать там инквизиторские когти. И принялся тот иуда всячески уговаривать Белибаста вернуться к долгу, снова пойдя в горы для очищения. В конце концов, не выдержал Гийом мук совести и поддался на лукавые уговоры. Не знал он, что не было уже в горах никаких совершенных и не от кого было ему принимать консоламент. А едва ступил Белибаст за границы земель каталонских, как тотчас же попал в лапы инквизиторов, коих тот предатель и подослал к нему. Ну а дальше – известно всем: сожгли его, как ты и сказал.

- История, конечно, складная, - задумчиво покачал головой Арно. - Но недостоверная. Кабы ты был той самой дочкой Белибаста – может, я б и поверил еще. Но не похож ты на дочку, прям сильно не похож.

- Верить или не верить – дело твое. Я рассказал то, что слышал от надежных людей, а убеждать неверующих – уволь.

С этими словами Рослав развернулся и направился в сторону Ниссы, забавлявшейся с его генеттой. Однако Арно успел ухватить его за локоть и заговорщическим шепотом произнес:

- Отойдем-ка в сторонку ненадолго. Разговор есть.

После того как они сделали десяток шагов в сторону речки, Арно, одной рукой опершись о ствол высохшего вяза, а другой – придерживая яблоко меча, развернулся к тартарину и мягким вкрадчивым голосом спросил:

- Так кто же ты все-таки такой?

- О чем твой вопрос? – недоуменно вскинул бровь Рослав.

- Перестань! Я знаю, что ты не тот, за кого себя выдаешь.

- С чего ты взял?

- Просто я умею слушать, запоминать и сопоставлять.

- И что же ты сопоставил?

- Зачем ты придумал сказку про сюзедальского графа?

Рослав упрямо мотнул головой:

- Я сказал правду.

- Откуда тогда ты столь осведомлен о наших патаренах? Или в вашем Сюзедале они тоже были?

- Нет, у нас не было.

- Тогда откуда?

- В Руссильоне с людьми разговаривал.

- Разве в Руссильоне остались патарены?

- Что значит «патарены»? Есть люди, которые думают также, как думали те патарены сотню лет назад. И всегда будут. Как их называть – не столь уж и важно.

- Но я ведь вижу, как ты заступаешься за них. Как будто сам из их числа. – Арно пристально вглядывался в серо-голубые глаза Рослава, надеясь, что тот хоть чем-то выдаст себя. Но скрытое бородой удлиненное лицо восточного беглеца скорее напоминало маску каменного сфинкса, что возвышается, по слухам, в пустыне около Вавилона Египетского*.

* Так в те времена называли Старый Каир.

- Или кто-то из близких тебе людей был связан с ними, - предположил Арно. – Например, твоя погибшая невеста.

Лишь на мгновение тень далекой боли продернула застывшее напряженное лицо. Однако Арно успел ее заметить.

- Значит, я прав? Твоя невеста была из патаренов?

- Я не хочу вспоминать об этом, - отрезал Рослав.

- Как пожелаешь, - словно смутившись, отвел взгляд Арно. – Извини, если разбередил твою рану. Но и ты меня пойми: как я могу доверять компаньону, если он постоянно меня обманывает? Особенно в том рисковом предприятии, что мы затеяли.

- Я не обманываю тебя ни в чем важном, - мотнул головой Рослав. - В чем-то, что могло бы навредить тебе.

- Тогда к чему секреты? Если ты или твои родители были еретиками – то мы вольные люди, нам на это плевать. И на Римскую церковь с ее продажными попами, и на вездесущих инквизиторских крыс.

- Я никогда не был еретиком. Как и мои родители. Если, конечно, ваш Папа не считает еретической нашу веру греческого извода.

- Но твоя невеста была, - не то спросил, не то подтвердил Арно. – Однако разве их всех еще не вырезали? То есть я хотел сказать, что уже вроде как давно не было судов над ними.

- Двадцать семь лет – много ли это?

- Вот как? Тебе и об этом известно – с точностью до года? И как же так вышло, что я, родившийся в этих краях, знаю обо всем этом меньше тебя, привезенного Бог весть откуда?

- А что мы вообще знаем об этом мире? В том, что чуть дальше нашего локтя и не трогает нас напрямую? Да почти ничего. Лоскуты домыслов, ошметки слухов, какие-то повседневные правила и порядки... Все это не столько знания, сколько умения. Умения выживать и кое-как существовать.

- О чем же тогда подлинное знание - если оно существует?

- О том, ради чего все это. Почему и для чего.

- Пфф! – скептически фыркнул Арно. - Един Господь то ведает. Или ты надеешься проникнуть в тайны Божественного Промысла?

- А кто сказал, что такое знание недоступно смертным? И разве не в постижении Божественных намерений состоит смысл любой веры? Или лишь в том, чтобы разделиться на своих и чужих? Чтобы потом яро уничтожать чужих, не замечая, что многие из них ближе тебе, чем «свои»?

- Твоему красноречию определенно позавидовали бы схолары Латинского квартала, но у нас тут не disputatio и не determinatio. У нас тут безлюдные аквитанские леса. Значит, это твоя невеста рассказала тебе про патаренов и про Белибаста? Но все равно что-то не сходится. Слишком много подробностей, такое мог знать только человек из ближнего круга. Если, конечно, ты их не присочинил.

- Не присочинил, - сжал губы Рослав. - Мать Эсклармонды... моей невесты – она...

- Договаривай уж, коли начал, - подбодрил его Арно. – Поверь, дальше меня твоя история не уйдет.

- Она много лет скрывалась в Пьемонте, далеко к востоку отсюда. В одной деревушке у богатого аббатства. Вместе со своей сестрой Бланкой, ее дочкой Розой и еще несколькими уцелевшими. Бланка и была той самой возлюбленной Белибаста. Понимаешь теперь?

- Выглядит складно, - недоверчиво покачал головой Арно. – Не знаю... Либо ты сказал правду, хоть бы и отчасти, либо дьявольски ловок сочинять на ходу. Ладно, время покажет. Пойдем к нашим. Есть у меня одна задумка насчет охоты. Помощь твоя потребуется.

***

Замок Роктайад представлял собой странное зрелище: как будто молодой здоровенный детина выглядывал из-за спины стареющего отца. Потом уже Ивар понял, что это не одна цитадель, а две, расположенные на небольшом отдалении друг от друга. Зачем нужно было лепить их так близко? Вот уж точно чей-то кошель не страдает недостатком монет.

В саму крепость их не пустили. Дамиан показал пергамент с печатью мэра Бордо, но стражник лишь неприязненно процедил сквозь зубы:

- Чужим не велено. Приказ кастеляна.

- Так нам кастелян и нужен. Дело важное у нас к нему, - попытался проявить настойчивость Дамиан.

- Нет его, - отрезал стражник.

- А когда будет?

- Не знаю. Может, завтра, может, послезавтра.

- А хозяин замка? Или хозяйка?

- Уехали. И вам советую.

- Отчего ж?

- Хвори бродят.

- А в церкви есть кто?

- Вчера вроде служба была.

Оставив неразговорчивого стражника, Ивар с Дамианом направились к церкви. Не найдя внутри священника, принялись расспрашивать сидевших на паперти нищих. Из их спутанных речей выяснили, что священник вчера вечером столь сильно напился с горя, что даже не вышел сегодня на службу. На вопрос Ивара, что за же горе такое постигло святого отца, нищие охотно поведали подробности вчерашнего скандала.

Местная церковь Святого Михаила славилась на многие мили вокруг своей чудодейственной силой, особенно в излечении страдающих падучей. Нужно было лишь пройти самому или пронести ребенка через проем в южной стене – и хворь тут же улетучивалась. Но вчера вечером случилось неслыханное: какой-то безумец изловчился под видом спеленатого ребенка пронести собаку. Отчего чудодейственный проем тут же лишился своей божественной силы. Не пройдет и пары недель, как новость об этом распространится по округе и поток паломников иссякнет. А с ним – и поток медных монет.

Напоследок Дамиан спросил нищих, не слышали ли они про францисканца по имени Иоанн. Те дружно замотали головами в ответ: кабы жил в местных деревеньках какой монах, они бы точно знали. Разве что в замке сидит безвылазно.

- Надо бы местных еще поспрашивать, - не желал сдаваться Дамиан. – А там, глядишь, и кастелян объявится.

Однако жители прилепившихся к замку домишек не страдали избыточным гостеприимством и явно не горели желанием болтать с чужаками. Едва завидев которых, старались поскорее отвернуть взгляд и захлопнуть за собой дверь. Один лишь курносый паренек, с добродушной улыбкой полоумного мурлыкавший что-то себе под нос у двери покосившейся хибары, затопил их волной своей необузданной разговорчивости. Толку от которой, впрочем, было немного: из слюнявого рта глуповатого парня вылетали лишь малопонятные обрывки фраз:

- Злобных запахов бегут, из-под замка старого щелей, в гроте Лоретты. Кто вдохнет, глаза сомкнет. Гино почил, Одо за ним, Ассенда и Петрона тож. А Бонафосий – нет. Бонафосий знат секрет.

С этими словами деревенский дурачок задернул сзади рубаху, пошерудил рукой пониже спины, поднес перепачканные калом пальцы к носу и жадно принялся вдыхать мерзотный запах. Ивар и Дамиан с отвращением отшатнулись и, с опаской косясь на божевольного, поспешили прочь.

- Как будто все больше их становится, ополоумевших, - пробормотал Дамиан.

- Скоро стемнеет, может, все же в Базас пойдем? - предложил Ивар.

- Сегодня все одно не успеем, - мотнул головой Дамиан. - Да и не денется никуда тот Базас.

- Ты как будто не спешишь обратно в Бордо?

- Не хотелось бы возвращаться ни с чем. Злые языки начнут опять... Им ведь только повод дай. Да и займодавцы...

- Что займодавцы?

- Осатанели совсем. Колдовство какое-то с этими числами! Платишь, платишь, а долг только растет.

- И много ты им задолжал?

- Немало. Хоть мэр и обещал награду, если териак добуду, но... – не договорив, развел руками Дамиан.

- И все же я не понимаю, как этот твой алхимик поможет тебе раздобыть териак?

- Почему обязательно териак? Может, мне удастся узнать средство более действенное.

- Но разве аптекари не смыслят в этом больше?

- Аптекари?! – саркастически скривил губы Дамиан. – Единственное, в чем они смыслят – это в надувании щек и в надувательстве простецов. Нас в Монпелье так прямо и учили: чем богаче больной, тем больше специй следует класть ему в лекарство.

- Зачем? – не понял Ивар.

- Дабы верой исцелился. Если дать богатому то же лекарство, что и бедняку, он может заподозрить неладное: что ему подсовывают дешевую подделку. Ведь не может же ценное стоить дешево. Хотя самое ценное вообще не имеет цены. А тут ты как бы усаживаешь богатого и бедного на одну скамейку. И получается словно бы, что тугой кошель богача равноценен медному оболу бедняка. Что же, выходит, богач понапрасну тратил свои жизненные силы, пресуществляя их в золотые монеты? Да он лучше помрет, чем согласится с таким поношением! – зло усмехнулся Дамиан.

Свиток 34

- И ты надеешься, что алхимия может помочь в составлении лекарств? – скептически покачал головой Ивар. – Говорят, Римская церковь признала ее ошибочным верованием. Пусть не столь порочным, как ересь или колдовство, но все же предосудительным. Я, правда, не сильно сведущ в том, чем занимаются эти «герметики», но слышал, что какой-то ерундой: магистериями своими непонятными или превращением металлов. Хотя еще Стагирит писал, что надеяться превратить один металл в другой – столь же абсурдно, что и превращать человека в собаку или яблоню в сосну.

- Покойный Гиллен сказал мне как-то: «Настоящий философ должен быть иерофантом всех религий. А настоящий врач - магистром все наук». – Дамиан на мгновение задумался, видимо, вспомнив что-то, после чего добавил: - И по-моему, это весьма дельная мысль.

- Наук – да, - возразил Ивар. – Тривиума, квадривиума, теологии, астрологии и прочих. Но разве алхимия – наука? Мне как-то доводилось переписывать алхимический трактат про то, как правильно изготавливать из золота голову Аристотеля, которая будто бы выдаст своему владельцу все знания великого эллина. Разве сие не смешно?

- Инквизиция считает, что нет. Говорят, лет двадцать назад несколько тулузских клириков, после многих лет бесплодных алхимических опытов, решили отлить из свинца три говорящие головы, дабы выведать у них секреты превращения в золото и точные места сокрытых кладов. Отливать тех свинцовых оракулов собирались они в строго выверенный день, под правильными углами звезд, и начертав на свинце знак скорпиона. А чтобы сделать форму для литья, проказники раскопали могилу, из коей извлекли голову мертвеца, предварительно отделив ее от тела.

- И что в итоге? – заинтересовался Ивар.

- В итоге инквизиторы упекли их в застенок за колдовство.

- Вот видишь!

- Что я должен видеть? Что несколько некрепких умом свернули не туда? Настоящая алхимия – она не про золото и клады. Она про связи и законы.

- О чем это ты?

- Читал я в книге «Liber de essentia spirituum», что существуют небесные влияния, способные нисходить в земные объекты и наделять их особыми свойствами. Также верю я в незримые связи между человеком и металлами: ртутью, мышьяком, сурьмой, железом и прочими. И что, в целом, мир наш полон невидимых связей, неведомых нам пока. А кому удастся познать и подчинить их себе – или себя им – тот обретет силы и способности необыкновенные. Или даже – кто знает? - жизнь вечную.

- А что же тот путь к жизни вечной, что сулят наши церковники – не прельщает он тебя?

- Пфф! - фыркнул Дамиан. - Он все меньше прельщает даже их самих.

Побродив вокруг замка до сумерек, Ивар с Дамианом так и не нашли никого, кто согласился бы пустить их на постой – пусть даже и на одну ночь. Пришлось топать в соседнюю деревушку Мазер, где, как подсказали местные, имелся небольшой трактирчик.

Допив полускисшее вино, зажевали его сыром и ячменным хлебом, каменно-черствым снаружи и слипшимся внутри. Дамиан хотел купить у трактирщика вина посвежее, но, сделав пробный глоток, лишь брезгливо поморщился и выплюнул пойло на пол.

- Кислит? – пряча в кожаный мешок остатки сыра, спросил Ивар.

- Наоборот, - отозвался Дамиан. – Сластит. Соли сатурновой, гляжу, не пожалели.

- Свинцового сахара?

- Его самого.

- Тоже не люблю, когда подмешивают. Подташнивает потом иногда. И настроение портится.

- Пошли лучше ложиться, - поднимаясь по скрипучей лестнице, полусонным голосом пробормотал Дамиан. - Лучше завтра пораньше встанем.

Вскоре, подогнув под себя ноги и подложив ладонь под щеку, он уже выделывал носом сонные рулады. Ивар же долго еще не мог заснуть, ворочаясь с боку на бок и пытаясь прогнать из груди неприятное ощущение: как будто что-то трепетало внутри на тонкой жилке, в любой момент грозя оборваться.

***

Проснулся он от грохота ведер во дворе трактира. Дамиана рядом уже не было.

Спускаясь к умывальнику, Ивар еще издали услышал зудящий рокот перебранки. Как оказалось, Дамиан спорил с трактирщиком из-за цены ночлега. И, кажется, будущий медикус был не вполне трезв, несмотря на ранний час.

- Ты же сказал вчера, что вино – дрянь? – стараясь, чтобы его слова не выглядели упреком, спросил Ивар.

- Дрянь и есть, - икнул подвыпивший схолар. – И вино - дрянь, и трактир этот - дрянь, конура блошиная.

- Уйми своего дружка, землячок! - сердито проворчал трактирщик, обращаясь к Ивару. – Или я ему сейчас шею сверну.

- Ты - мне?! – слишком громко и слишком задиристо выкрикнул Дамиан. – Ты мне - свернешь? А брыжейка не треснет, сворачиватель щусявый?!

- Ну всё, всё, пойдем отсюда, - обхватив приятеля за плечи, Ивар попытался вывести его на воздух. – И что это за слово такое – щусявый?

- Братец мой так говорил, - с неохотой подчиняясь нажиму, ответил Дамиан.

- Да? А ты не рассказывал, что у тебя есть брат.

- Я много чего не рассказывал. Ты вещи взял мои?

- Взял.

- А вино?

- Какое еще вино?

- В моей калабасе которое.

- Да. Вот, держи. Только с чего это ты решил причаститься с ранья?

- А отчего б и нет? День воскресный, день чудесный. С давних пор заведено: от тревоги и печали средство лучшее – вино.

- Откуда это?

- Что?

- Стихи твои.

Дамиан, замедлив шаг, нахмурился, но уже через мгновение рассмеялся:

- О! А я и не заметил, что стихами заговорил. В Монпелье нас учили, что печаль и тревога охлаждают и иссушают тело и сердце, лишая их жизненной динамики. Значит, нужно восстановить баланс чем-то горячим и влажным.

- Но ведь вино – горячее и сухое, если я правильно помню?

- Зато вода холодная и влажная. Поэтому и нужно разбавлять ею вино.

- Помня при этом, что «вино и женщины развратят разумных», - улыбнулся Ивар.

- Не забывая и великого Авиценну, изрекшего однажды: вознесем же хвалу Всевышнему, который сделал вино лекарством, помогающим прирожденным силам.

- Но разве не тот же Авиценна писал, что вино опьяняет, погружает в сон, отнимает память и притупляет душевные силы?

- Тот же. И он же писал: самое лучшее - употреблять вино в умеренном количестве, запивая его холодной водой или гранатовым соком, особенно в летнее время.

- Но только мужчинам, достигшим возраста в двадцать один год, как указывал великий Гален.

- А ты подкован в винных спорах! - рассмеялся Дамиан. – Эх, сейчас бы сюда кувшинчик пимента или медового ликера!

- Ага, а лучше бочонок. И день насмарку.

- А чем еще прикажешь заниматься в этой глуши? Кто знает, когда этот кастелян соблаговолит вернуться? И вообще, некоторые медикусы пишут, что полезно для здоровья хотя бы раз в месяц напиваться сверх меры, до обильной рвоты. Говорят, это выводит из кишок слежавшиеся там подонки.

- Ишь ты! – хмыкнул Ивар. – А ведь не далее как пару дней назад ты горячо возражал против сей сомнительной практики.

- Да? Ну может быть. Вот и проверим заодно. Ничего нельзя принимать на веру! – смешно вытягивая вверх непомерно длинный указательный палец, наставническим тоном произнес долговязый схолар.

- Увы, но это невозможно. Любое наше знание в конечном счете упирается в аксиомы, принимаемые на веру.

- Ну я же не про то говорю! Где аксиомы, а где рвота. Так, постой, а куда мы идем? – Дамиан резко остановился и принялся удивленно оглядываться окрест.

- Обратно в Роктайяд, куда ж еще. Или у тебя другие намерения?

- Ах да, Роктайяд. Или, может, лучше в Базас пока сходить? Хотя нет, уж дождемся кастеляна, а там...

- Что-то мотать тебя начало. Зря ты это, с вином. Меняет оно тебя - sed raro in meliores*.

* Окончание известной фразы: Honores mutant mores, sed raro in meliores (лат. «Почести меняют нравы, но редко в лучшую сторону»).

- Ой, не начинай! – отмахнулся Дамиан. – Не идет тебе эта роль заботливого родителя.

- Скажешь, я не прав? Кабы не принимался ты наскакивать на людей – и даже на меня...

- О Боже, и долго ты мне еще будешь припоминать тот случай? Мало ли с кем не случается от дрянного вина.

- Со мной не случается.

- Ну да, ты ж у нас особенный, ангелами поцелованный! Канонизировать еще не пора тебя?

- Давай хотя бы до вечера воздержишься от пития?

- Будто я собирался! – обиженно надул губы Дамиан и отвернулся. – И почему, едва заметят мозоль у человека, тут же норовят запрыгнуть на нее и оттоптаться? Возвышает оно, что ли? Или за осуждением других легче спрятать собственный страх? Страх того, что ты живешь неправильно или бессмысленно?

- Брось, Дамиане, не думал я топтаться на твоих мозолях! Просто, перебирая с либациями*, ты начинаешь вредить самому себе.

* Либация - лат. «возлияние».

- Давай уже о чем-нибудь другом, о мой суровый педагогос!* – Лицо недоучившегося медика исказилось гримасой раздраженной досады, словно его заставили съесть зеленый лимон.

* Греч. «человек, отводящий мальчиков в школу».

Ивар уже и сам пожалел, что завернул разговор в эту сторону. В конце концов, разве он сам без греха, чтобы кидаться камушками в друзей?

Дальше шли молча. Разговор упорно не клеился: на редкие реплики Ивара Дамиан лишь хмуро мычал что-то неразборчивое и тут же замолкал. Пока вдали, на окраине Роктайяда, не показалась старая кузница, из которой разорванными волютами поднимался в небо густой черный дым. Внезапно засуетившись, словно уличенный в чем-то постыдном, Дамиан вдруг остановился и пробормотал:

- Ты иди пока, спроси в замке, не объявился ли кастелян. И в церкви – священник отошел ли.

- А ты?

- Я? Мне тут задержаться нужно, ненадолго. Догоню тебя скоро.

- Задержаться? Здесь, посреди поля?

- Ну да. А что, я не могу задержаться посреди поля? Может, нужда у меня?

- Брось, Дамиане, раньше ты не особо-то стеснялся подобных треб.

- Дружище, я уже говорил тебе, чтоб ты перестал играть со мной в дочки-матери? Или я совсем не могу побыть наедине?

- Разумеется, можешь, - в недоумении развел руками Ивар. - Только все это как-то странно.

- Просто иди. Я догоню.

«Ему явно зачем-то понадобилась та кузня. Но для чего? А если свернуть в овраг – и выйти с той стороны, у леса? И подслушать, о чем они будут говорить? Некрасиво, конечно; но разве красиво исчезать вот так, без объяснения причин?»

Ивар, двигаясь по дну ложбины, слышал, как перестал стучать кузнечный молот. Потом, после недолгого молчания, вновь задребезжал на всю округу. «Видимо, о чем-то поговорили, но недолго». Вскоре лязганье опять прекратилось, на этот раз на подольше. И снова - ритмичный перезвон.

Кузнец, низкорослый лобастый крепыш, кивком поприветствовал его, не отрываясь от работы. Дамиана в кузне уже не было. Лихорадочно соображая, как бы правильнее начать разговор, Ивар просто брякнул первое, что пришло в голову:

- Друг мой тут к тебе заходил, только что. Ушел уже?

Кузнец придирчиво осмотрел Ивара с головы до пят, затем, усмехнувшись, просипел:

- Тоже сердечная мука? Второй раз за бесплатно не помогу. Два обола. Или сами себя связывайте.

- О чем ты? – недоуменно вытаращил глаза Ивар.

- А то не знаешь! Неча уж прикидываться. Платить будешь?

Ивар, немного поколебавшись, достал из напоясной сумки два обола и протянул их кузнецу, ожидая, что же последует дальше. Кузнец снял с гвоздя кожаную тесемку и, как ни в чем ни бывало, принялся связывать ему руки за спиной. Ивар хотел уже было прекратить эти подозрительные игры, но любопытство одержало верх.

Наскоро обмотав ремешком запястья, кузнец достал из горна раскаленный кусок железа и, погрузив его в засаленную плошку, тут же зашипевшую густым возмущенным паром, все тем же насмешливым тоном произнес:

- Пей давай, горемычный. Чтоб зазноба да хвороба – или что там в таких случаях говорится... Ну да вам лучше знать.

Ивар, согнувшись над столом, кое-как отхлебнул из плошки, после чего кузнец, развязав ему руки, невозмутимо вернулся к работе, даже не бросив пару слов на прощание.

Выходя из мрачной кузницы, Ивар увидел вдалеке, на пригорке, долговязую фигурку своего приятеля, медленно бредущую в сторону замка. «Значит, сердечная мука. Занятно».

***

Он рассчитывал нагнать Дамиана у предместья, перед подъемом к замку, но тот как сквозь землю провалился. То ли в лес свернул для чего-то, то ли еще куда.

«Видать, сильно его прижало, коли не побрезговал кузнечной водой «лечиться». Несмотря на всю свою горделивую ученость. Подъязвить его – или не стоит?»

У замковых ворот Дамиана тоже не было. Стражники сказали, что никого похожего не видели. В церкви он тоже не объявлялся, если верить горбатому служке. Видимо, все же не удержался и пошел искать вино.

Ивар кругами ходил вокруг замка, расспрашивая встречных, не попадался ли им долговязый чужак – но те лишь угрюмо мотали головой в ответ. Как будто напуганы они все здесь чем-то. Пожилой корзинщик, увидев приближавшегося к нему Ивара, тотчас же вскочил с земли, замахал руками, прошипел «не подходи!» и боязливо попятился назад. Затем, не дослушав вопроса, спешно исчез за дверью.

Колокол на капелле отбил нону. Ивар уже начал беспокоиться, не случилось ли чего. Как можно было пропасть без следа среди двух десятков домишек? А, может, Дамиан просто сбежал от него? Но почему? Что помешало ему просто уйти, по-дружески попрощавшись? Ведь не настолько же он обиделся на попреки в чрезмерном питии?

С закатной стороны к замку подъехал всадник в сутане. После недолгого разговора стражники пропустили его внутрь. А говорили, стервецы, что не велено никого пускать. Или это сам кастелян? Да нет, с чего бы кастеляну носить сутану.

Неожиданно колыхнулось что-то в груди, под сердцем. И странное ощущение разлилось по душе: как будто что-то вот-вот должно случиться.

Навстречу Ивару проехала телега, запряженная парой пегих волов. На телеге, крепко привязанный, лежал огромный крест из свежеоструганных бревен. Для чего может понадобиться такая махина? На могилу какого-нибудь знатного лица? Да вряд ли, народ потом будет лишь потешаться над такой мегаломанией.

Ивар спросил у возницы, для чего крест. Оказалось, кастелян еще позавчера приказал установить на площади перед церковью. Зачем именно, возница не знал. То ли для защиты от болезней, то ли от дьявольских козней. «Что-то новенькое», провожая телегу взглядом, покачал головой Ивар.

Однако на такое событие, как установка креста, наверняка сбежится толпа зевак. Среди которых, быть может, и Дамиан объявится. Если, конечно, он еще держится на ногах, а не валяется где-нибудь под кустом, сладко посапывая.

Пока плотники устанавливали крест, церковный служка, то и дело утирая пот со лба, пытался зачитать перед собравшимися какой-то пергамен. Заметно было, что складывание латинских букв давалось ему с превеликим трудом, да и разобрать его невнятное шамканье стоило Ивару немалых усилий.

«Господь за грехи людей покарал мир великой карой внезапной смерти… усердие в молитве, воздерживаясь от пятничной пищи, опричь хлеба, вина и воды … такоже чаще ходить в церковь босыми и на кладбища…»

Неожиданно из толпы собравшихся, прямо под ноги плотникам, с жалобным блеянием выскочил черный козел. Один из работников чертыхнулся, опасно перекрестился рукой с топором и яростными пинками принялся прогонять неразумную скотину прочь. Толпа весело загоготала.

- Вроде как Дюрана козел-то? – послышался из-за спины Ивара густой низкий голос.

- Какого Дюрана? – спросил другой голос, потоньше. – Нашего лысого или того, чейную жену корью обсыпало?

- Этого второго. Он мне еще сказки рассказывал, будто ядовитые миазмы боятся запаха черных козлов.

- Мне тоже баил. А моя дуреха сказыват, что как раз из-за козла этого и обсыпало.

- Много они в этом понимают, наседки колготные!

Свиток 35

- Точно, брат. Умников нонче развелось - хоть отбавляй. Сегодня вон к Дюрану забрел бродяжка полупьяный, околесицу всякую нес, да еще и с напором таким! Мол, не корь это никакая у жены его, а сыпь от квасцов.

- От квасцов?

- Ну да. Дескать, тот цирюльник, что лечил ее, квасцы ей вместо соли подложил.

- Зачем?

- А я почем знаю? То ли в отместку, то ли еще зачем. Дюран тоже думать долго не стал, сдал этого проходимца в замок – да и дело с концом. Шляются тут всякие приблудные, только заразу разносят. Кто говорит, что даже нарочно. Слышал я, что мажут ядом ручки дверей, створки оконные, даже купели в церквах. Не знаю уж, верить иль нет.

Ивара, хоть и не сразу, но догадался, что эти двое за его спиной, возможно, толкуют о Дамиане. Обернувшись и поприветствовав селян, он осторожно спросил:

- А тот бродяжка, которого в замок сдали – он как выглядел? Высокий такой, длинноносый и в темной робе?

- Ага, - подтвердил крестьянин. – Знакомец твой?

Ивар неопределенно кивнул головой и спешно направился в сторону замка.

«Но как его могли забрать, если у него грамоты с печатями мэра?»

Впрочем, долго ждать ответа не пришлось. Стоявшие на воротах стражники – не те, что утром, а их сменщики – подтвердили, что недавно задержали какого-то подозрительного бродягу, выдававшего себя за лицо духовного звания. За что задержали? За буйство, угрозы и поношение. Хотя в чем именно заключалось поношение, Ивар так и не понял.

- Но у него же с собой были документы от мэра Бордо?

- Не было у него никаких документов, – мотнул головой стражник. – Врал нам, что обронил. Все они такое брешут.

- Я могу его увидеть? Или вашего капитана?

- А ты кто такой?

- Я могу поручиться, что никакой он не бродяга, а посланный мэром человек, с комиссией по сбору териака.

- А ты кто такой? – словно не слыша ответа, повторил стражник.

Уже собираясь сказать, что он переписчик из аббатства Сент-Круа, Ивар внезапно задумался: «А если Адемар донес прево, а тот разослал посыльных? И эти двое извещены о некоем Иваре из Бордо, подозреваемом в сговоре с отравителями?»

Это кратковременная заминка не укрылась от внимания стражников.

- Пойдем-ка с нами, любезный! – хватая Ивара за локоть, приказал стражник постарше. – Там заодно и капитана увидишь.

Конечно, он мог бы вырваться и броситься наутек. Эти двое в доспехах точно его не догнали бы. Кабы б не привязанный неподалеку конь. От конного стражника ему далеко не убежать.

Во внутреннем дворе замка было безлюдно: лишь пожилая птичница тащила на плече тяжелую корзину, да пожилой каноник осторожно спускался по высокой лестнице донжона.

- Еще одного принимайте, мессир Лебель! – крикнул сопровождавший Ивара стражник. – Тоже бродяга.

«Лебель?!» Ивар чуть не вскрикнул от радости, разглядев в приближавшемся к ним канонике своего старого знакомого, Адама Лебеля, с которым не так давно беседовал на борту старенького кога, на пути из Саутгемптона в Бордо.

- Мой добрый друг Ивар? – пожилой каноник, щуря усталые заспанные глаза, всплеснул руками от радости и изумления. – Вот уж кого не ожидал здесь увидеть! Что за нужда привела вас в эти края?

- Так вы его знаете, святой отец? – недовольно буркнул стражник.

- Конечно, Жеральд, - кивнул Адам Лебель. - Конечно, знаю. Я сообщу кастеляну о твоей бдительности - несомненно, достойной похвалы - но этот молодой человек известен мне как добропорядочный англичанин доброй фамы.

- А-а, англичанин, - протянул стражник, разворачиваясь и собираясь уходить.

- Мессир Лебель, - поспешно произнес Ивар. - Стража сказала мне, что задержала сегодня одного моего приятеля, по ошибке приняв его за бродягу. На самом деле, его зовут Дамиан Гаррель, и здесь он по поручению мэрии Бордо для поиска териака.

- Да-да, я уже имел удовольствие лицезреть его, - нахмурился каноник. – И мне он показался человеком, крайне несдержанным на язык. К тому же, не вполне трезвым, если использовать мягкие выражения.

- Там долгая история, мессир Лебель. Он потерял двух дорогих ему людей в последние дни. Не знаю, где он умудрился набраться сегодняшним утром, но, возможно, я мог бы как-то поручиться за него? Мы, собственно, дожидаемся здесь кастеляна, а потом собирались идти в Базас. Кстати, он разыскивал здесь некоего францисканца Иоанна по прозвищу «Рупесцисса» - не знаком ли вам такой?

- Иоанн из Рупесциссы? Хм, да уж, доводилось слышать. Но здесь вам его точно не стоит искать. Я слышал, его сейчас держат где-то под Тулузой.

- Держат?

- Да. Но это тоже долгая история, мой друг, - косясь на удаляющегося стражника, чуть понизил голос Лебель. - Не знаю, зачем он вам понадобился, ну лучше вам не произносить этого имени при здешнем кастеляне.

- Благодарю, святой отец, я вас услышал. Но что насчет Дамиана?

- Я распоряжусь, - нехотя произнес каноник. – Но на будущее я бы все же посоветовал твоему другу более тщательно подбирать выражения. Не все люди столь отходчивы, как я.

***

Сегодня утром все же удалось добыть косулю и пару лысух. Аррамон также подранил тощую крякву, но та плюхнулась в воду, да так и уплыла по течению. Идея Арно охотиться из-за накинутой на лошадь попоны оказалась вполне себе дельной. Хоть попоны у них и не было, но Рослав ловко сплел некое подобие покрывала из болотной травы.

Удивительно, насколько быстро Аррамон наловчился стрелять из арбалета. У Арно даже закралось сомнение, не водил ли их за нос велинский кузнец, изображая из себя необстрелянного новичка. Скорее всего, нет, просто ловок от природы; вон и в мечевом бое начинает других обгонять, если верить швабу Иоганну. Склочности бы ему еще поубавить.

После удачной охоты настроение у всех заметно повысилось. Все же сколь малый повод нужен для радости в лесной глуши. Даже Нисса на мгновение забыла о своем положении пленницы.

За три дня ей так и не удалось понять, чью сторону держат эти бродяги. Если они - люди французского короля, то почему держат ее в лесу, а не отвезут в земли французских баронов? Может, ждут кого-то или чего-то? Но если за похищением стоит узурпатор Филипп – получается, он столь бесчестным способом собирается развязать новую войну? Ну нет, это было бы слишком даже для вероломных французов! Да и вряд ли вассалы Филиппа одобрят подобную низость. Остается одно – Филипп похитил ее, чтобы сорвать свадьбу и союз отца с кастильцами. В таком случае все встает на свои места. Кроме одного – эти странные разбойники вначале как будто даже и не собирались ее похищать. Или просто паясничали? Но зачем? Для чего?

Однако если все дело в свадьбе – значит, ее будут держать в плену до тех пор, пока принцу Педро не подыщут новую невесту. А может, это и не Филипп вовсе, а подлючая Элеонора? Или происки арагонцев? Ничего не понятно. Нужно внимательнее слушать, может, кто из оборванцев и проговорится невзначай. Тем более, что некоторые из них, кажется, даже симпатизируют ей.

Особенно тот яйцеголовый здоровяк. Правда, он слишком чтит своего главаря. Или черно-красный Иоганн с акцентом германских земель. Этот галантен, о да, даже чересчур, только галантность его какая-то деланная, как с театральных подмостков. Бородач-тартарин? Вообще человек-загадка. То как будто ласковый, то холодно-равнодушный. Словно одной ногой здесь, а другой – где-то далече. Громила в кузнечном фартуке? Тут нечего даже и думать. Все время пялится своим мерзким взглядом, чуть ли не облизывается. Бррр! Неразлучная парочка Гастон и Керре? Первого, кстати, с самого утра не видно, и на охоте тоже не появлялся. Кажется, у него имеется подружка в этих местах. А плюгавый леонец – тот еще пройдоха, ему так просто зубы не заговоришь. Остается тот телок беззубый, Мартен. Из него можно было бы что-то вытянуть. Если только рядом не будет других ушей.

- Аррамон, ты нашего Мартена не видел? – бархатный голос Арно де Серволя сложно было спутать с чьим-то другим.

- Да что там видеть! Небось, опять пошел клад свой перепрятывать.

- Какой еще клад?

- Да долю свою. Думает, никто не видит, как он дурью мается.

- Нрав свиньи мужик имеет, - с усмешкой продекламировал на окситанском Иоганн, - жить пристойно не умеет, если же разбогатеет, то безумствовать начнёт.

- Я смотрю, ты и сира Бертрана читал? - одобрительно присвистнул Арно. – Достойно похвалы. Сосед наш, кстати, был.

- Кто, Бертран фон Борн? – сощурил глаза Иоганн. – Это ж сколько Твоему Преподобию годков?

- По землям, разумеется. «Люблю я гонцов неизбежной войны, о, как веселится мой взор! Стада с пастухами бегут, смятены...»

Распевное чтение Арно нарушил недовольный бас Бидо Дюбуа:

- И вот не зря ему Данте голову отрезал да в руку вложил.

- Чего бухтишь, брат Бидо? Не по нраву тебе певец войны?

- Чего ж страданиям людским радоваться? Война, конечно, дело извечное, но чтобы воспевать ее – ну уж нет!

- Слышал я, был такой фракийский вождь, именем Терес, еще в стародавние времена – так вот он говорил: когда нет войны, я не вижу разницы между собой и своим конюхом. Разве не прав он? Кстати, а где шляпа твоя?

- Эвона вспомнил! Я ее еще когда обронил – там, в пещере, или в лесу, сам не помню.

- Эй, Мартенище, подь-ка сюды! – послышался с другой стороны задорный голос Аррамона. – Тут люди о войне толкуют, твое суждение требуется. Ты ж у нас самый воинственный.

- Опять задираешься? – недовольно просопел Мартен, исподлобья глядя на кузнеца.

- Дошел до нас слух, дружище Мартен, - прервал Арно едва начавшуюся перепалку, - что ты монеты свои в землю ховаешь. Ты что ж, товарищам не доверяешь? Или думаешь, ночью обкрадет тебя кто?

- Так оно мне спокойнее как-то, - смущаясь и отводя взгляд, пробормотал Мартен. – Непривычный я к золотым монетам-то. Думал, возвысят они меня, силы придадут – а они, вишь, вроде как наоборот – к земле пригибают.

- Дело, конечно, хозяйское, но компаньоны твои могут обидеться, - покачал головой Арно. - У нас тут воров нет.

- Боится, что девчонка его обчистит, - хохотнут Аррамон. - Позатой-то ночью чуть не улизнула у этой сони.

- И не спал я вовсе, а по нужде отошел! – возмутился Мартен. – И вообще, хватит уже перед ней выкаблучиваться! Не впечатлишь ты наскоками своими петушиными.

- Кто, я выкаблучиваюсь?! Перед кем, перед приблудной? Ты совсем, что ли, умом потек?

- Вижу я всё, чай не слепой. Так кругами и нашаркиваешь, словно кот вокруг сметаны.

- Эй, эй, проснись, чуня – меня Аррамон зовут, не Гастон! Кстати, долгохонько уж нет его. Не повязали ли, часом, волокиту нашего?

- А если и впрямь повяжут, Арно? – с тревогой спросил Мартен. - Да клещи накалят? Он ведь их прямо к нам приведет?

- Ты думаешь, я настолько глуп, чтобы этого не предусмотреть? Для этого у нас есть Керре.

- А он где?

- Где и должен быть – стережет товарища. Если что не так пойдет – успеет предупредить нас. И придется тем ребяткам заплатить и за Гастона.

- А если они откажутся платить? Скажут, мол, никакая она нам не родственница, так, наперсница чья-то, седьмая вода на киселе. Может, стоит ей самой язык подразвязать?

- Может, и стоит, – произнес Арно нарочито громко, так, чтобы Нисса его точно услышала. – Но не будем запрягать телегу поперед лошади. Дождемся сначала вестей от Гастона.

***

Джон никогда не видел у кабана таких длинных клыков. Сколько же лет отращивало их это чудовище? Черно-бурая громадина, угрожающе урча, медленно наступала на Джона. Хорошо хоть он вовремя успел отскочить за умирающую в корчах лошадь.

Нож, конечно, здесь ему не помощник. Джон краем глаза подыскивал подходящее дерево, на которое можно было бы вскарабкаться. Напрасно: поблизости виднелись лишь заросли орешника да пара молодых рябин.

«Тру-ру-ру!» На этот раз охотничий рог прогудел совсем близко. Кабан остановился, недовольно фыркнул, с шумом втянул в себя воздух.

С треском прорываясь сквозь ветки, на поляну влетел высокий пепельный жеребец. Восседавший на нем барон Буршье, в пурпурном эскофле и темно-синей котте с узкими рукавами, тут же оценил ситуацию, протяжно свистнул, и уже через пару мгновений Джон разглядел вдалеке двух молочно-белых аланов, несущихся к ним во всю прыть своих жилистых лап.

Увидел их и кабан-переросток. Презрительно фыркнув на прощание, он с немыслимой для своих размеров скоростью развернулся и, истошно визжа, понесся в чащу, спасаясь от остервенелых аланов с налитыми кровью глазами.

- Где принцесса? – был первый вопрос барона.

Джон на всякий случай огляделся и, пряча за голенище длинный нож, ответил:

- Только что была здесь, на жеребце.

- Цела?

- Как будто да. Он в нее целил, да не успел. – Джон не стал уточнять, благодаря кому. Впрочем, барон догадался и сам.

- Вот ведь неслушница! – раздраженно процедил барон Буршье, всматриваясь в дрожавшие на веру листья орешника. - Леди Джоанна! Где вы?

Тишина в ответ. Лишь где-то вдалеке слышен лай гончих, да ветер гудит в высокой листве.

- Отыщется, - без особой уверенности произнес Джон. - Не маленькая ведь уже. Но как быть с прока... c недугом? Мессир барон видел, как подломилась кисть? Еще один верный признак.

- Видел, - все сильнее раздражаясь, бросил барон Буршье. – Давай не сейчас, Джон! Не лучшее время ты нашел. Леди Джоанна! Мы зде-есь!

Вскоре стало понятно, что выкликивать потерявшуюся принцессу не имеет смысла. Собрав вокруг себя подошедших на звук рога выжлятников и гончатников, барон приказал пикеру разделить их на четыре группы и отправить прочесывать лес, по одной на сторону света. Сам же с Джоном остался на поляне дожидаться отставших.

Так, в томительном ожидании, прошел полдень. Охотники постепенно возвращались, все с пустыми руками. Ну вот куда она могла запропаститься? А может, окольными путями вышла к Беножу и дожидается их там?

Когда возвратилась последняя группа, барон принял решение возвращаться в замок. Если принцессы не будет и там – значит, доберем людей и пройдемся по лесам уже более частой сетью. Главное, успеть до темноты.

В замке Бенож, как и опасался барон, никакой принцессы не было. Наспех организованное прочесывание лесов тоже ничего не дало. Джон подсказал мысль взять одну из вещей Джоанны и дать понюхать гончим. Вещь, конечно, нашли – осталось найти ту поляну, где свирепый кабан вспорол брюхо лошади Джона.

Между тем, неумолимо надвигались сумерки. Искать в лесу, в кромешной тьме, малоприметную поляну – затею глупее этой сложно придумать. Эх, если б хотя бы оставили там лошадиный труп! За каким лядом понадобилось тащить его в замок, порубленный на части? Выжлятники сказали, из-за кожи. И зачем он только послушал этих крохоборов!

Придется отложить поиски на утро. Благо ночи здесь не холодные, не замерзнет.

Барон Буршье вызвал к себе в залу Эмери де Вира, кастеляна Журню и племянниц Жана де Грайи, велев им обойти всех обитателей замка и близлежащих мыз со строгим наказом: не болтать никому ни слова о потерявшейся принцессе, а также незамедлительно сообщать сотнику или ему самому о любых подозрительных личностях, замеченных в окрестностях Беножа.

Однако и утренние поиски Ниссы не привели ни к чему. Даже поляну ту найти так и не смогли. Барон уже начинал предполагать самое худшее. Наверняка гигантский кабан все еще рыщет по окрестным лесам. Барон представил себе реакцию короля на известие о смерти дочери, о расстроенном союзе с кастильцами – и, зябко поежившись, перекрестился.

Остается надеяться на то, что Жан де Грайи выделит конных сержантов, хотя бы пару десятков. Сегодня утром барон отправил к нему посыльного с секретным письмом. Наказав искать неуловимого, словно ртуть, капталя где-то на севере, между Кастийоном и Бержераком. Дернуло же его как раз об эту пору погнаться за своими разбойниками!

Свиток 36

На следующий день, в субботу, барон снова приказал отправить поисковиков с собаками. Хотя, кажется, не было уже такой кочки на десяток миль окрест, которую не обнюхали бы со всех сторон уставшие и вымотанные псари.

Однако беда, как водится, не приходит одна. К вечеру субботы кастелян доложил, что у одной из служанок, неожиданно слегшей с горячечным бредом, замковый цирюльник обнаружил на шее черные вздутия. Самое неприятное, что именно эта служанка помогала принцессе умываться два дня назад. Ох, Джоанна, бедная девочка! Сначала порочащая проказа, потом хищный вепрь, а теперь еще и восточная болезнь.

Так, все сильнее скатываясь в отчаяние, барон провел остаток субботы, замкнувшись в зале и угрюмо глядя сквозь оконный проем на черневшие в отдалении леса. Выхода не оставалось: если и завтра охотники придут с пустыми руками, а от Жана де Грайи по-прежнему не будет вестей – придется скакать в Бордо с повинной головой и бить во все колокола.

Но воскресным утром судьба все же смилостивилась над ним. Издольщики сообщили страже, что видели в полях, у восточной мызы, какого-то чужака. Выслеживать его не стали, побоялись спугнуть, но вроде как тот направился к дому Боны, одной из прислужниц. Стражники тут же донесли Джону – видимо, Эмери де Вир еще не проснулся или по какой-то другой причине.

Не дожидаясь приказа барона Буршье, Джон вместе со своим приятелем Томасом отправились к мызе, решив самолично все проверить. В дом заходить не стали, остались наблюдать в высокой траве за оградой.

Поначалу все было тихо. Затем из дома служанки послышались странные звуки: как будто щенок поскуливал, сдавленно и мерно. Джон и Томас, впрочем, быстро догадались, что никакой это не щенок.

- Э, да у них там весело! – оскалившись, прошептал Томас. – Бона-то эта вроде ничего так, а? Похоже, нашла себе пахаря с длинным ралом. А мы тут как хорьки сидим да зенки таращим. Пошли назад, Джон.

- Постой! – одернул приятеля Хоквуд. – Все равно не помешает глянуть, кто таков. Не привык я на полпути сворачивать.

Ждать, однако, пришлось долго. В конце концов, дверь скрипнула, и на пороге показался молодой черноволосый парень в видавшей виды шляпе и поношенной кожаной одежонке. Придерживая Бону за талию, он увлеченно нашептывал ей в ухо какие-то, видимо, не самые приличные вещи. Та в ответ лишь хихикала, понарошку отстраняя от себя навязчивого ухажера. Так, полуобнявшись, они дошли до ограды, где и расстались, шутливо помахав друг другу рукой на прощанье. После чего парень в кожаной одежде направился прямиком в замок.

Ну что ж, посмотрим, как поведет себя наша раскрасавица. Побежит докладывать страже, как было велено, или укроет полюбовничка?

Как и предполагал Джон, никуда она не побежала. Оставив дома верхнее платье, Бона в белой рубахе вышла на огород, держа в одной руке мотыгу, а в другой – тяжелую деревянную кадку.

Выждав немного и обойдя домик с другой стороны, Джон и Томас, изображая случайно проходящих мимо, окликнули копошившуюся на грядках служанку.

- Тебя ведь Бона зовут? – беззастенчиво разглядывая налитые, подчеркнутые полоской пота груди, спросил Джон. – Знаешь меня?

- Хоть бы глаза отвел, бесстыжий! – для приличия возмутилась девушка, даже не думая прикрываться или бежать в дом за платьем. – Ну лучник ты, чего хотел-то?

- Да вот хожу окрест, исполняю приказ барона. Опрашиваю всех, не встречали ли чужаков.

- Ну ходи себе, - нахмурилась служанка. – От меня чего надо?

- Я ж говорю: может, видала кого?

- Ну, видала.

- Кого?

- Наглеца одного, который на сосцы мои пялится битый час. На что вам чужаки-то?

- То не нашего ума дело. Наше дело – спрашивать да правду отвечать. Может, еще раз подумаешь? Хорошенько так?

- Чего мне думать? – засуетилась Бона, прикрывая грудь рукой. – Не видала я никаких чужаков.

- Ну не видала - так не видала. Когда в следующий раз не увидишь, передай, чтоб не шлялся тут больше. Слышала, небось, про подружку-то? Или тоже хочешь шишками пойти?

Вместо ответа Бона лишь пробурчала что-то под нос и, опасливо озираясь на лучников, поспешно скрылась за дверью.

- Одни лжецы кругом, - тяжело вздохнув, посетовал Джон на обратном пути в замок. – Лгут и лгут, словно горох молотят.

- Малец какой-то бежит, – сощурившись на солнце, вместо ответа произнес Томас. - Не к нам ли?

***

Адам Лебель, взяв Ивара под руку, плавным шагом прогуливался по двору замка, время от времени раздавая короткие указания конюхам и прислуге.

- Да уж, мой друг, многое переменилось с момента нашей последней встречи. Напрасно, ох напрасно подтрунивал над моими словами твой кастильский приятель.

- Граций? Я, кстати, видел его в Бордо во время приезда принцессы.

- Да, я тоже. Говорят, они с посольством уехали из города из-за восточной болезни. Куда-то вверх по Гаронне, но куда именно, держат в секрете.

- А сами вы давно ли из Бордо?

- Только вчера там был. Жуткое зрелище.

- Вчера? Но разве город не закрыт?

- Для посторонних закрыт. Но я не вполне посторонний, - подмигнул каноник.

- А почему «жуткое»?

- Много почему. Все же сколь тонкая грань отделяет человека от дикого зверя! Еще вчера ты слыл добропочтенным горожанином, а сегодня раз! – и превратился в чудовище.

- О ком это вы, святой отец?

- Разве мало примеров? Вот рассказывали мне в аббатстве Святого Северина про одного бордосца. Скобянщиком он был или кем-то навроде того, не важно.

- И что с ним случилось?

- Началось все с того, что заболела у него старшая дочка. Черным шишками, как и многие в эти черные дни. Соседка заметила и донесла в мэрию. Те прислали врача проверить. Врач поначалу не хотел идти, упирался изо всех сил, но все же принудили. Ну пришел он, стоит у двери, в саму лавку заходить боится. А скобянщик тот сообразил, конечно, что если подтвердится болезнь у дочки его, то придется ему лавку закрывать. Недели на две, а то и на месяц. Прямой убыток, во-первых, а потом, дурная слава еще долго не выветрится. Ну и подмаслил он того врача, позолотил ручку. И врач доложил в мэрии, что это не черные шишки, а обычные чирьи.

- И что стало с дочкой?

- Известно, что. Умерла через пару дней. А сколько народу за то время в лавке поперебывало – поди сосчитай. А она, дочка-то, все это время и в церковь ходила, и на рынок. И из колодцев наверняка пила. Оно, конечно, неизвестно, как та болезнь распространяется, но говорят, что и через касания тоже. Но всё это было только начало.

- Скобянщик тоже заболел? – предположил Ивар.

- Представь себе – нет. Воистину неисповедимы пути Господни и непостижимы приговоры его. Вслед за старшей дочкой заболела еще одна. Вроде как черных бубонов у ней не было, только кровью кашляла. Сгорела как соломинка, за пару дней. А скобянщик и про нее никому ничего не сказал, сволочь эдакая! Нет бы сразу лавку закрыть, а семью к родственникам отправить. Сквалыжина алчная! И не успел он вторую дочку похоронить, как заболела третья, а за ней сразу и четвертая.

- Сколько ж у него их всего было?

- Четверо и было. И тут неизвестно, когда именно, но сказывают, что после того, как схоронил первую, повредился умом тот скобянщик. Иначе как еще объяснить им содеянное?

- Что же он натворил?

- Отправился ночью на кладбище тайком, разрыл могилу старшей дочери и вырезал у ней сердце. Даже говорить о таком противно!

- Но зачем?! – оторопело отодвинулся Ивар.

- Уж когда его поймали, рассказал, зачем. Чтобы-де старшая дочь не утянула в могилу остальных. Будто бы наплел ему какой-то не то ворожей, не то еврейский аптекарь, что нужно извлечь сердце или печень покойного, порубить на мелкие кусочки и подмешать в еду тем, кого желаешь оградить от болезни.

- Какая дикость! Но как прознали про это?

- Прямо на кладбище и схватили его, когда он могилу второй дочери раскапывать начал.

- Зачем?

- Кто ж разберет мотивы безумных? Нес какую-то околесицу да трясся весь. Умолял зачем-то привести коня и рассыпать по могиле овес.

- Слышал я, - осторожно поинтересовался Ивар, - что не одну могилу раскопали на городском кладбище, а больше. Верно ли то?

- Разное говорят. Вроде как тот скобянщик признал под пыткой, что все раскопанные могилы – его рук дело. Другие говорят, что это прево поспешил выслужиться, повесив всех собак на этого сaper emissarius*. А на самом деле будто орудует некая шайка охотников за мертвецами. Другие евреев виноватят, дескать, это они христианские могилы раскапывают для своих нигромантских культов. Нет, все-таки страх – вот подлинное имя Дьявола. И нет таких низостей, до которых он ни низвел бы наши грешные души.

* Лат. «козла отпущения».

За дверью, в гулком каменном коридоре, раздались возмущенные голоса. Из них особенно выделялся один – высокий, чуть позвякивающий, словно натужно ведомое полотно пилы. Когда через пару мгновений в залу ввалился Дамиан, Ивар немало поразился его затрапезному виду: платье заляпано грязью, в растрепанных и всклокоченных волосах торчат репьи и ошметки соломы, лицо потное и красное, то ли от гнева, то ли от чрезмерных возлияний.

Увидев Ивара и пожилого каноника, прервавших беседу и удивленно смотревших в его сторону, Дамиан немного смутился, неуклюжими движениями пригладил волосы и, злобно покосившись на стражника, прошипел:

- Привел? Добрый песик. Можешь возвращаться в конуру.

По лицу стражника было видно, что лишь присутствие каноника удерживает его от рукоприкладства.

- В мэрии Бордо и впрямь так туго с людьми? – услышал Ивар негромкий голос Адама Лебеля. – Брат Ивар, объясни своему приятелю, что, оскорбляя стражу, он не добьется ничего хорошего. А ты, Жеральд, ступай, я расскажу кастеляну и о твоей выдержке тоже.

После того как стражник удалился, обдав Дамиана волной бессильной злобы, Адам Лебель недоверчиво принялся разглядывать долговязого схолара, словно не зная, что сказать. Неловкое молчание затягивалось.

- Стало быть, тебя зовут Дамиан и ты направлен мэром Бордо, сиром Ренаром де Бискай? – произнес, наконец, каноник.

- Я весьма сожалею, святой отец, - вместо ответа вытужил из себя Дамиан, - что в прошлый раз не слишком осмотрительно подбирал слова. Прошу простить мне мою несдержанность, но я был сильно разозлен и слегка не в себе.

- Ивар сказал мне, что ты потерял близких людей, – кивнул головой Лебель. – Что с ними случилось?

- Одного убили разбойники, второй умер от восточной болезни, - нехотя ответствовал Дамиан.

- Да упокоит Господь их души, - вздохнул каноник. – А ты, стало быть, ищешь териак?

Дамиан молча кивнул.

- Как будто не сильно он спасает от бубонной напасти, - осторожно заметил Лебель. – Говорят, даже от костров больше пользы.

- От костров? Каких костров? - не понял Ивар.

- Второго дня власти Бордо велели разводить костры на городских улицах. Правда, некоторые поняли их слова об очистительном огне слишком буквально.

- О чем вы, святой отец?

- Когда я был в аббатстве Сен-Серен...

- В Бордо? - перебил его Дамиан. – И давно вы там были?

- Вчера, - поморщился Адам Лебель. – А что?

- Нет-нет, святой отец, прошу вас, продолжайте.

- Монахи рассказали мне, как обезумевшая толпа собиралась поджечь некий дом свиданий, прямо в центре городе, на Волчьей улице...

- На Волчьей улице есть только один дом свиданий, - опять перебил каноника Дамиан, задумчиво теребя поясную веревку.

- Это имеет какое-то значение? - неодобрительно выговорил каноник.

- Боюсь, что имеет. У нас в городе каждая собака знает, кому принадлежит то заведение и кто стоит за ее хозяйкой. И вряд ли кто-то из черни нашел бы в себе смелость напасть на людей клана Солер. Если только ими не верховодили люди из клана Колом.

- И что всё это значит?

- Видимо, то, что Коломы решили пойти в открытую атаку. Прямо накануне выборов жюратов. И это недобрый знак для нашего мэра.

- Я не очень-то разбираюсь во внутригородских склоках, - пожал плечами каноник, - но тоже слышал, что многие недовольны мэром Ренаром. Однако вернемся к нашим кострам...

- Так сожгли тот лупанарий или нет? – не отставал Дамиан.

- Не знаю. Говорят, что поджечь - подожгли, а потушили или нет – то мне неведомо. Я уже могу продолжать?

- Да, конечно, святой отец, - смутился Дамиан. - Еще раз прошу простить мою настойчивость, но мне это и впрямь важно знать.

- Как я уже сказал, – откашлялся каноник, - бордоские власти приказали разводить на улицах костры и бросать в них ароматные травы: полынь, можжевельник, розмарин и тому подобные. Говорят, так делают даже врачи его Святейшества. Другие же утверждают, что бросать нужно не благовонные травы, а серу, сурьму и мышьяк. Аптекари стали продавать какие-то диковинные смеси, составленные непонятно из чего: мерзкие на вид и тошнотворные на запах. Рассказывают, что чернь схватила двоих горожан с такими порошками и заставила их проглотить. Из-за чего один из несчастных отдал Богу душу, но, кажется, не от яда, а поперхнувшись порошком. Тех самоуправцев потом тоже поймали и преизрядно наказали.

На протяжении всего этого долгого рассказа Дамиан недовольно ерзал по скамье, то и дело порываясь не то возразить что-то, не то отлучиться. Наконец, каноник заметил его дерганые движения и, прервав свое размеренное повествование, спросил:

- Я вижу, тебе неинтересен мой рассказ?

- Отчего ж, - передернул плечами Дамиан. – Он довольно занятен. Но причина моего беспокойства не связана с вашим рассказом, святой отец.

- Вот как? И в чем же дело?

- Я где-то обронил свои грамоты от мэра. Из-за чего замковые псы и приняли меня за бродягу. Боюсь, как бы кто-то из местных не подобрал их и не употребил во зло. С вашего дозволенья, я оставлю ваше общество ненадолго?

- Ты помнишь, где ты их обронил? – спросил Ивар.

- Примерно догадываюсь, - поднимаясь из-за стола, буркнул Дамиан.

После того, как он чуть пошатывающейся походкой вышел из залы, задев плечом тяжелую окованную дверь, каноник скептически поджал губы и произнес:

- Надеюсь, твой друг действительно пошел за бумагами.

- Раньше я только один раз видел его в подпитии, - смущенно заметил Ивар, предпочтя не уточнять степень того подпития. – Как-то сильно он изменился за последние дни.

- Ох, да, многие сильно изменились за эти, не приведи Господь, последние дни. Ты представляешь, я вчера шел по рыночной площади Бордо и своими ушами слышал, как какой-то горлопан во всеуслышание призывал сжечь бедняцкие кварталы у Лунного порта. Дескать, именно оттуда расползается по городу эта восточная зараза. То, что ветер в одночасье перекинет огонь и на церковь Святого Михаила, и на дома почтенных горожан в Ля-Руссели – видимо, того безумца не волновало.

- А там и до аббатства Сент-Круа недалеко, - как будто невзначай вставил Ивар.

- Конечно. Братьям бенедиктинцам и без того пришлось несладко в последнее время.

- Да? – стараясь не выказывать любопытства, поинтересовался Ивар. – А у них что случилось?

- В точности я не знаю, но ходят разные слухи. Будто аббат их сбежал в страхе от болезни, приор при смерти, а местоблюститель аббата умер недавно от черной крови. Будто братья-монахи грызутся вусмерть между собой, замкнулись за монастырской оградой, словно в осаде, даже лучших людей с пожертвованиями впускают с неохотой. А бедняки когда приносят свои скромные дары – сыр там или вино – то им даже ворота не открывают, велят перекидывать всё через забор. Даже не знаю, верить ли в подобное неподобство.

- Дамиан рассказывал, будто в городе ищут неких евреев, подозреваемых в отравлении колодцев. Слышали вы про такое?

- Уж конечно, слышал, - разглаживая на себе рукава сутаны, подтвердил каноник. – Мутная история. Много домыслов ходит. Одни верят в заговор еврейский, другие говорят, что все это проделки Коломов и прево, раздувающих сей огонь для каких-то своих выгод. Но тут я судить не берусь, далек я от городских интриг. Однако ж, заговорились мы с тобой, - с этими словами Адам Лебель неспешно поднялся, потянулся и, поправив воротник, добавил: - Пора уже проверить, поставили они там крест и не напортачили ли.

Свиток 37

- Для чего он, святой отец? Да такой огромный?

- Кастеляна распоряжение, - пожал плечами каноник. – Хотя, как по мне, костры с благовониями были бы полезней.

- Полагаете, огонь очистит воздух?

- И это тоже. Но главное в запахе.

- Хорошие запахи прогонят дурные миазмы?

- Даже не обязательно хорошие. Недавно заметили, что восточная болезнь отчего-то обходит стороной тех, кто часто вдыхает зловонные пары. Врачи говорят, что плохие запахи взаимно уничтожают друг друга. Некоторые дошли до того, что советуют носить экскременты в мешочке на шее. Хотя это уже непотребство, считаю я. Но бедняки верят. Когда нет средств на рубины, поневоле поверишь и в фекалии. Я сам видел, как народ собирался вокруг публичных латрин и истово вдыхал их зловония, еще и молясь при этом. И так часами.

- А я слышал, что от зараженного воздуха помогает лук, - вдруг вспомнил Ивар. – Нужно взять несколько очищенных луковиц и положить на пол. А потом, дней через десять, впитавшие яд луковицы закопать глубоко в землю.

- Так же советуют поступать и с молоком, - одобрительно кивнул головой каноник. – Налить в широкое блюдце и оставить в комнате. А выходя на улицу – положить под язык ягоды лавра или можжевельника, либо кору лиственницы, либо пинии или пихты.

- Слишком много «либо» в одном рецепте, - улыбнулся Ивар. - Как разобраться во всем этом нагромождении исцеляющих средств и выбрать верное - вот в чем вопрос.

- Господь сам выберет для тебя – нужно лишь услышать Его голос, - убежденно произнес каноник.

- Ну да, и понять, что этот голос – Его. Одна беда: те голоса, что слышу я в последнее время, сильно не похожи на глас Господень.

- Лишь внутри человека звучит он, ушами его не восприять.

- Что-то подобное говорил еще Сократ про свой даймоний - или своего даймония, - заметил Ивар, - отбиваясь на суде от обвинений в безбожии. Как все-таки причудливо меняются значения слов.

- Меняются, - кивнул головой каноник, раскрывая створки почерневшего от времени шкафчика с массивными железными петлями. - И значения меняются, и времена меняются, и мы меняемся вместе с ними.

Достав из шкафа небольшой графинчик зеленого стекла и две оловянные кружки, Адам Лебель, как будто оправдываясь, произнес:

- Хоть я и не сторонник винопития, но для защиты от лихорадок вещь необходимая, Диоскорид мне в том порукой. Ergo bibamus,* как любил говаривать его Святейшество Мартин IV.

- Multis annis,** - ответил Ивар, отхлебывая из протянутой ему кружки.

* Лат. «так выпьем же».

** Лат. «многие лета».

Странный вкус. Точно не вержю и не кларет. Чем-то напоминает пимент или кут, но как будто и не они тоже. Может, брагот? Или вернаж? Сам Ивар их еще не пробовал, но по описаниям схоже.

- Что это, святой отец? – смакуя тягучий напиток с сильным привкусом корицы и муската, спросил Ивар каноника.

- Какое-то вино, - пожал плечами тот. – Надо у кастеляна спросить, из его кладовых. Он рассказывал мне, как приготавливать, но я забыл название. Да и не особо вслушивался. Просто бодрящее вино, согревающее кровь.

- Однако весьма необычный вкус, - продолжая оценивать языком незнакомый напиток, заметил Ивар. – Явный привкус меда, корицы и муската. И чего-то еще.

- Гвоздичные почки и имбирь, если я правильно помню. Перетирается, смешивается с вином, процеживается через «гиппократов рукав» - это такая цедилка конической формы.

- Кастелян не обидится на нас за то, что мы опустошаем его запасы? – Ивар вдруг почувствовал, как ударило в голову слабенькое, как показалось вначале, вино, как кровь забурлила по венам игривой горной рекой.

- Здесь много еще такого добра в подвалах, – махнул рукой каноник. – Нам и за год не осилить.

- Может, у него и каштаны имеются? Один исмаилит, по имени Ибн Бутлан, советовал перед употреблением вина съедать плоды миндаля, а после – каштаны. Дабы не возникало тошноты и возмущения дурных мыслей.

- Господь с тобой, какие каштаны в середине лета? - замахал руками каноник.

- Засахаренные, я имел в виду. Те, что в италийских землях именуются конфéтти.

- А губа у тебя, мой друг, не дура! – заулыбался Адам Лебель. – По секрету скажу, имеется и такое, но нужно в подвал спускаться. А нас еще ждут дела. Давай еще по одной, а остальное – на потом.

***

Ивар не ожидал, что простое вино может настолько преобразить мир вокруг. Вечерний летний воздух вдруг показался ему наполненным чем-то таинственным, тонким и неуловимым. Как будто тут и там вспыхивали мельчайшие огоньки, подобные сказочным светлячкам, манили, дразнили, обещали раскрыть свой тайны. Ивар с удивлением посмотрел на шедшего рядом каноника: один он видит это чудо преображения или нет? Но статный седеющий фламандец невозмутимо продолжал вышагивать ровным размеренным шагом, полностью погруженный в свои мысли.

Сначала Адам Лебель пошел проверять, как плотники установили крест. Потом направился в дом священника, долго беседовал с ним о чем-то внутри, не то браня, не то уговаривая. Затем к ним прибежал мальчишка из замка, передал что-то про конюхов. Каноник тяжело вздохнул и обещался скоро быть.

Ивар тем временем продолжать искать глазами Дамиана. Уже довольно давно он ушел, пора бы и возвратиться. Стражников они предупредили: чтобы, если увидят схолара, велели ему ждать у ворот.

Говорить ни о чем не хотелось, хотелось просто идти и наслаждаться этим волшебным июльским вечером, вдыхать этот воздух, сотканный из пьянящего запаха трав, шелеста дальних дубрав и тихой далекой грусти.

Уже почти смеркалось, когда Ивар все же увидел своего бедового приятеля. Как будто еще более вытянувшийся, Дамиан, словно тень среди теней, безжизненной походкой брел по направлению к капелле, откуда-то со стороны полей. Даже издали было понятно, что он вдребезги пьян.

- И вот что прикажешь с ним делать? – вздохнул каноник.

- Мы пытались найти постой, но никто не согласился, - словно извиняясь за друга, объяснил Ивар.

- Видно, все же придется разместить вас в замке. Хоть кастелян и будет крепко ругаться. Очень уж боится новой болезни. Но сразу предупреждаю: если твой друг начнет вести себя непристойно, придется выставить вас вон. Мне ведь не потребуется повторять это дважды? – обращаясь к приближающемуся Дамиану, сурово произнес каноник.

- Я просто устал, святой отец, - заплетающимся языком пробормотал схолар. - И хочу спать. Спать, - зачем-то повторил он еще раз, глядя остекленевшими глазами куда-то вдаль, мимо своих собеседников. – Там есть хороший стог, пошли.

- Какой еще стог? – беря приятеля под руку, раздраженное произнес Ивар. – Наш друг милостиво предоставляет нам кров в замке, ты разве не слышал?

- Я? Я слышал. Замок так замок. Только если без шерсти.

- Какой шерсти? Да ты, я гляжу, и вовсе пьян. Нашел ты свои грамоты?

- Нашел. Ненавижу шерсть! – словно разговаривая сам с собой, злобно прошипел Дамиан. – Сжечь к чертям! А впрочем, не важно. Всё уже не важно.

После этих сумбурных слов он умолк и весь остаток пути не проронил ни звука.

Уложив долговязого сходара на старый деревянный ларь, Ивар с каноником устало плюхнулись за стол, наполнив кружки пряной настойкой из зеленого графина.

- Я даже не знаю, как выразить вам свою признательность, святой отец, - сделав два жадных глотка, выдохнул Ивар. - Будь вы простолюдином, я предложил бы вам монеты. Но вы ведь не возьмете?

- Конечно, не возьму! - нахмурился Адам Лебель. – Что за вздор?! Иль уже не стало нормой помочь собрату во Христе?

- И все же, может, я хоть как-то смогу отблагодарить вас?

- А, пустое, – махнул рукой каноник. - Давай лучше поговорим о разном, о житье-бытье, о поучительных историях. Признаться, я имею некоторую склонность к собиранию оных. Не посягая на лавры Геродота и Видукинда Корвейского, но токмо по благоволению моего доброго покровителя, графа Жана де Бомона... О дья... ведь чуть не забыл!

Расстроенный каноник столь сильно хлопнул себя ладонью по лбу, что звук удара гулким эхом разнесся по каменной зале.

- Память что решето, да еще вино это!

- Что случилось, святой отец?

- Не случилось, именно что не случилось. Хотя... Мне, право, неудобно просить тебя – с другой стороны, оно не то чтобы...

- Если я смогу быть чем-то полезен – говорите смело!

- Признаться, есть небольшое дельце, - неуверенно начал каноник. – Видишь ли, одна моя добрая знакомая, сестра моего патрона и покровителя, сира Жана, направляется с подругами к святым местам. Я пообещал передать ей грамоту от графа Бюдо, для содействия в пути и прочая. Они сейчас должны дожидаться меня в деревеньке Дивина, это совсем рядом, к югу отсюда. Если бы ты мог...

- Отнести им грамоту? Нет ничего более легкого! Да и выветрить винные пары перед сном – только на пользу.

- Нет, нет, относить не требуется, я дам тебе коня. Как минуешь капеллу Святого Михаила, сразу по дороге на юг...

- Не давай ему коня! – неожиданно прошелестел слабый нетрезвый голос из темного угла залы. – Мне дай коня! Это моя дорога, не твоя. Уходи! Всё из-за тебя, из-за тебя!

Голос Дамиана постепенно затухал, пока не превратился сначала в неразборчивое бормотание, а затем в размеренное посапывание.

- Интересно, что ему снится сейчас, - обронил Ивар, вслушиваясь в ночную тишину. Затем, повернувшись к канонику, переспросил: – Так вы сказали «Дивина»?

- Да, небольшая мыза. Если скакать по южной дороге, то миль шесть или семь, в точности не знаю. Совсем недалеко. Я бы и сам отправился, да что-то неважно себя чувствую; видать, убегался сегодня.

- Даже не думайте беспокоиться, святой отец! Давайте вашу грамоту, обернусь мигом.

- Спасибо, друг мой. Я сейчас распоряжусь насчет коня, а ты спускайся пока, жди меня у ворот.

***

Жутковато и весело скакать одному ночью по лесной дороге. Мохнатые лапы тумана тихо выползают из-за угрюмых стволов, норовя схватить седока. Куда им, неуклюжим! Не успел Ивар коснуться пятками разгоряченных боков жеребца, как тот резво прибавил ходу. Добрый коняка, всё понимает без слов, словно каждый день ходит этой дорогой.

Растущая луна сегодня светила особенно ярко. Где-то вдали, в глубине леса, ухнула выпь, утробно и грубо, словно ворочающийся во сне пропойца. Ей в ответ испуганно заверещали лягушки. Дремавший лес ожил, затрепетал, наполнился свистом, перестукиваньем, клекочущим разноголосьем.

А вот и деревушка. Судя по всему, та самая Дивина. Но где здесь искать эту даму Беатрис? Ни звука, ни огонька, лишь тихое пострекивание цикад. Слишком тихое для жаркой июльской ночи. Как будто напугало их что-то.

После шумного леса тишина погрузившейся в сон деревушки непривычно давила на уши.

Стучаться в двери наугад? Эх, надо было спросить каноника, где именно они договорились встретиться с этими паломницами. Ивар осторожно двигался вдоль черневших в ночи домишек, пробуя ногой землю перед собой.

Ни души. И даже собак не слышно. Лишь вдалеке где-то тихо журчит вода, словно ночные наяды плещутся в ручье.

Внезапно что-то шевельнулось под деревом – и тут же затихло. Зверь или человек? Ивар молниеносно достал нож из внутреннего кармана котты.

- Кто?

Даже собственный голос звучит сегодня как-то странно. Уж не было ли в том вине дурманящих травок, о которых кастелян предпочел не рассказывать Лебелю?

- Кто здесь? – вполголоса повторил Ивар свой вопрос, осторожно продвигаясь вперед.

Притаившаяся под деревом тень очевидно принадлежала человеку. Судя по белой накидке – девушке. Ивар с облегчением выдохнул и опустил руку с ножом.

- Не бойся меня. Я просто заблудился здесь.

Эта небольшая ложь должна была успокоить незнакомку, но та по-прежнему не произносила ни звука, испуганным клубком свернувшись под деревом.

- Нельке! – послышался из тумана сердитый женский голос, как будто совсем рядом. – Где тебя опять черти носят?

«Валлонский? Откуда здесь валлоны?» с удивлением подумал Ивар и тут же вспомнил вчерашнюю встречу в винограднике. Фух, похоже, он все-таки нашел этих лебелевских паломниц!

- Вы направляетесь в Компостелу? – на ломаном валлонском спросил он у испуганной тени. – Я ищу даму Беатрис.

Тень зашевелилась, с опаской выпрямилась и вдруг выкрикнула пронзительным девичьим голоском:

- Я здесь! З-здесь я!

По характерному заиканию он тут же узнал этот голос.

- Вчера в винограде демуазель была более амабле, более приветливой, - с трудом подбирая слова, улыбнулся Ивар. Как будто в темноте кто-то мог разглядеть его улыбку. И тем не менее, голос валлонки заметно растаял:

- Как, это снова вы, с-сир? Вы, что ли, с-следите за нами?

- Помилуйте, юная дева! Или я, по-вашему, кот, чтобы следить в темноте?

Валлонка нервно хихикнула, затем спросила:

- А зачем вам наша командора?

- Кто? – не понял Ивар.

- Наша дама Беатрис.

- Я должен передать ей пергамент от сира Лебеля, буде вам такой известен.

- С кем ты тут болтаешь? – Вышедшая из темноты женщина в высокой накидке, судя по всему, и была той самой командорой Беатрис. Ибо трудно было представить себе воплощение власти более явное, чем это вытянутое сухое лицо с надменным взглядом из-под приспущенных век.

- Добрый вечер, дама Беатрис, - переходя на латынь, поприветствовал Ивар женщину в высокой накидке. – Меня послал к вам каноник Адам. Просил передать дорожную грамоту.

Высокая строгая женщина долго разглядывала его в упор, без тени опасения во взгляде. Затем, неодобрительно качнув головой, отчеканила:

- Спасибо дорогому канонику, что не прислал своих гонцов под утро. Однако было бы невежливым не пригласить тебя к огню. Ты, должно быть, состоишь писарем при замке?

Ивар решил не разубеждать высокую даму и молча кивнул.

- К сожалению, не можем предложить тебе добротного ужина, ибо наши припасы иссякли. Но можем поднести кружку местного вина. Или проточной воды – если ты предпочитаешь держать свои мысли в чистоте.

Последние слова были сказаны таким тоном, словно командора Беатрис не привечала ночного гостя, а отчитывала закоренелого пьяницу.

- Я бы предпочел кружку доброго вина, - Ивару вдруг захотелось позлить эту надменную, словно жердь проглотившую упырицу. – Если это не слишком оскорбит чистоту ваших принципов.

Едва ли не кожей он чувствовал, что, находись они не в ночном лесу, а где-нибудь на городской площади, эта иссушенная стервь с удовольствием отвесила бы ему сочную оплеуху.

- А где новенькая? – с нетерпением дожидаясь, пока Ивар допьет свою кружку, зло спросила дама Беатрис. – Нельке, я у тебя спрашиваю!

- Н-не знаю, моя командора, н-наверное, отлучилась куда-то, - растерянно пролепетала молодая валлонка.

- Так иди и найди! Хотя нет, постой, сперва проводишь нашего гостя. Надеюсь, грамота у тебя с собой?

Ивар молча достал из-за пазухи свернутый кусок пергамента и так же молча протянул командоре. Та, пробежавшись взглядом по документу, аккуратно свернула его и спрятала глубоко под платье.

Интересно, сколько их тут? Первое время глаза мало что могли различать, ослепленные ярким светом костра. Но постепенно сквозь ночной туман начали проступать неясные силуэты лиц, с любопытством и тревогой взиравших на него с почтительного расстояния.

Допив вино, Ивар поднялся, сухо поблагодарил паломниц за гостеприимство. Дама Беатрис молча кивнула головой в ответ, переведя взгляд на Нельке. Та тотчас же отделилась от группы девушек и засеменила вслед за ночным гостем, держась, однако, на некотором расстоянии от него.

- И не боитесь вы так путешествовать, одни, без мужской защиты? – шагая в сторону деревни, спросил Ивар свою пугливую провожатую.

- Господь защитит, - убежденно ответила та. – Дама Беатрис знает правильные слова. Да и мы не такие уж слабые.

- А что за плеск слышится все время? Ручей?

- Мельница...

- Вот дьявол!

Выругавшись, Ивар бросился бежать к той деревянной ограде, к которой недавно привязал коня. «Надо было хотя бы рукой проверить!» – раздосадованно глядя на трухлявые обломки изгороди, думал он. «И где его теперь искать?»

Усилившийся плеск воды сам подсказал ответ. К воде ускакал, куда ж еще. Коли всадник сам не догадался напоить после трудной дороги.

- Лошадь сбегла? – спросила не отстававшая от него валлонка.

- Угу, – быстрым шагом направляясь к реке, ответил Ивар. – Зачем ты бежишь за мной? Охраняешь от лиха?

- Командора приказала, - послышался скупой ответ.

А вот и мельница. Огромное деревянное колесо вращалось полусонно, с недовольным поскрипыванием. Темно-синяя гладь воды чуть подрагивала, ласкаемая робкими дуновеньями ветра и сладким пением цикад. Мельничный омут.

Ивар вздрогнул и схватился за сердце. Сначала он подумал, что это полевка или какой-то зверек пробрался во внутренний карман и укусил его. Потом понял, что никакого укуса не было. И все же что-то шевелилось в кулаке, под складками котты. И не просто шевелилось – пульсировало, размеренными тихими толчками, словно маленькое сердце.

Через мгновение толчки прекратились. Ивар, уже зная ответ, сунул руку за пазуху, в потайной карман. Там, где только что билось неведомое существо, не было ничего. Кроме того самого серебристого камня с кровяными прожилками.

Довольное похрапывание послышалось у воды. Медленно бредя вдоль берега, навстречу им двигалась девушка, ведя за собой сбежавшего коня.

- Ариана? - Словно издалека прозвучал задорный голос Нельке.

Даже при столь яркой луне невозможно было разобрать цвет платья. Но Ивар отчетливо видел перед собой яркую лазурь небесной вайды, тонкую золоченую шнуровку, длинные рукавные ленты, украшенные фестонами. Но ведь она умерла? Дамиан сам сказал же... А если перед ним не живой человек, а призрак? Но с кем тогда разговаривает Нельке?

Ивар, не отрываясь, смотрел в эти огромные, подсвеченные Луной глаза, завороженный их глубиной. Как будто с невообразимой скоростью летел по лабиринту времени, где один туннель перетекал в другой, вспышка сменялась вспышкой, водоворот следовал за водоворотом. Казалось, эти глаза разговаривают с ним – о чем-то, смысл чего он еще не в силах постичь.

Сознание как будто расщепилось надвое. Одним умом он видел вытянувшееся от удивления лицо Нельке, что-то говорившей ему. Другим – продолжал тонуть в этих вратах, уводящих в иной, неведомый мир. Наверное, все это выглядит странно и глупо, шептал откуда-то дряхлый голос разума. И тут же уползал, униженный, в свою жалкую лачугу.

Сколько они так стояли, никто не знает: может, миг, а может, вечность. Бывают мгновения, на которыми не властно время. Лицо Арианы медленно приближалось, одновременно зовущее и строгое, осуждающее и манящее, смеющееся и печальное. Он сам не понял, как коснулся этих губ, трепетных и нежных, податливых и непреклонных. И как вспыхнуло все внутри, взрываясь мириадами огней, сладкими токами побежавшими по жилам.

Этот вечно длившийся миг поистине стоил целой жизни. Но был и странный привкус в сем упоительном блаженстве. Ее беспощадно мягкие губы, ее горящие встревоженные глаза – они не сопротивлялись и не шли навстречу. Как будто ждали от него чего-то – чего он не в силах был предложить.

Разгневанный голос Нельке звучал все сильнее и все настойчивее. Кажется, она даже попыталась оттащить его своими тонкими детскими руками.

Не было сил оторваться от этих губ, сводящих с ума, приковавших к себе навеки – но и стоять так дальше тоже было нельзя.

- Я вернусь за тобой! – беря под уздцы жеребца, не то подумал, не то произнес Ивар. - Я вернусь.

Впоследствии он так ни разу и не сможет вспомнить, о чем именно думал весь тот долгий путь назад. В памяти осталось лишь ощущение полета и бесконечного счастья, выше которого уже не будет ничего в этой жизни.

Свиток 38

***

Вошедший в залу кастелян Журню был явно чем-то взволнован.

- Мессир барон, стража задержала чужака. Точнее, он сам пришел. Настаивает на встрече с «самым главным в замке», как он выразился.

- Что ему нужно? Он простолюдин? – барону Буршье очень не хотелось надевать в такую жару черное бархатное платье, подобающее приему лиц благородного сословия.

- Скорее, виллан, - предположил кастелян. – По одежде не понять.

- Так что ему нужно от меня?

- Утверждает, что имеет сообщить важные сведения о некоем пропавшем лице.

Сонливая вялость мгновенно слетела с осунувшегося от усталости лица барона. Значит, все-таки жива? Или...?

- Зови! Хотя нет, постой. Отправь кого-нибудь к восточной мызе, пусть отыщут там лучника Джона Хоквуда. Знаешь его?

- Такой белобрысый, с хмурым взглядом?

- Да-да. Пусть немедленно бежит сюда. Скажи, я приказал. А теперь зови своего виллана – посмотрим, что за птица.

По одежде вошедшего и впрямь было не понять, кто он и откуда. Кожаная куртка пошита на парижский манер, но явно видала виды: вся в мелких царапинах, потертостях, аккуратно заштопана в паре мест. Шоссы тоже все в мелкую дырочку, хотя по рисунку видно, что материал недешевый. Пулены с чуть удлиненными носами, как у городских модников. Чепца не носит, видимо, чтобы не прятать красиво вьющихся черных волос. Кто он такой? Похож на обедневшего горожанина, но не на ремесленника, скорее на писаря.

- Ты родственник сиру капталю? – не здороваясь, начал разговор вошедший.

«Да уж, манерами не блещет. Акцент южный, похож на тулузский. Держится как будто нарочито развязно. В местной знати явно не разбирается. Или делает вид, что не разбирается».

- Дядя его, - с легкой усмешкой ответил барон, обрадовавшись про себя, что не успел надеть богатое платье. – Мне сообщили, будто тебе что-то известно о нашей... «о некоем пропавшем лице», как ты изволил выразиться.

- Известно, - с преувеличенным значением кивнул южанин.

- Она жива? Что с ней?

- Жива и здравствует.

- Так где она? Почему не приехала сама?

- Опасается. Окрестные леса полны опасностей.

- Каких еще опасностей? Что ты несешь? – щеки барона начали розоветь от едва сдерживаемого гнева.

Незаметно вошедший в залу кастелян Журню столь же незаметно приблизился к барону и что-то прошептал ему на ухо. Барон Буршье удовлетворенно кивнул и вполголоса приказал: «Проведи его в мой кабинет. Тот самый».

- Разных опасностей, - навостривший уши южанин изо всех сил пытался расслышать, о чем шептались между собой кастелян и барон. – Кроме того, она, как особа благородной крови, не может просто так покинуть нас, не отблагодарив за свое спасение.

- Кого это «вас»? И от чего именно вы спасли ее?

- Почему любезный сир столь усердно избегает называть имя своей родственницы?

Барон Буршье едва не раскрыл рот от изумления. Лишь многолетний опыт старого дипломата позволил ему в последний момент сохранить на лице надменную маску равнодушия. «Родственницы? Он что, думает, что леди Джоанна моя родственница?»

- Это она вам сказала, что приходится мне родственницей? – бросил пробный камушек барон.

- Она самая, - после легкой заминки подтвердил южанин.

«Блефует? Или и впрямь так сказала?»

- Ну и о какой же благодарности ты начал говорить, мой не представившийся друг?

- Зовите меня Гастон, благородный сир... – в немом вопросе подвесил фразу южанин.

- ...Робер, - с легким поклоном ответил барон. – Просто сир Робер. Ну и? О какой благодарности мы говорим?

- О разумной, сир Робер. И достойной вашей славной родственницы.

Поначалу барон надеялся, что принцесса, заблудившись или упав с коня, просто лежит сейчас в какой-нибудь крестьянской хижине, а этот черноволосый южанин скромно удовлетворится парой серебряных монет за свою добрую весть. Похоже, он ошибся. Но неужели этот дерзкий молодчик и впрямь не осознает, во что влезает?

- Могу я поинтересоваться, от чьего имени ты говоришь? Кто такие «вы»?

- Просто добрые люди, приютившие вашу родственницу. И говорю я от своего имени, ни от чьего более.

«Врет? Или и впрямь дурак?»

- Давай перестанем ходить вокруг да около. На какую благодарность ты рассчитываешь?

- Разве я смею диктовать размер вашей благодарности? Всё, что я могу - это выслушать ваши предложения. Ну а там уж мы решим, справедливы они или нет.

- А если я просто прикажу позвать палача?

- Тогда вряд ли вы увидите вашу родственницу снова – по крайней мере, в сочлененном виде. - Приветливая улыбка мгновенно исчезла с лица южанина.

- Хм, однако есть и другие пути. Поверь мне, после непродолжительного общения с палачом ты сам приведешь меня к ней – и к своим дружкам.

- Напрасно, сир Робер, напрасно. Вы явно недооцениваете нас. Неужели вы думаете, что мы этого не предусмотрели?

- И как именно?

- Не советую проверять. Слишком дорого вам обойдется это знание.

- Ну хорошо, допустим. Просто будем иметь в виду, что мы всегда можем вернуться к этому варианту, если твои аппетиты не будут знать меры.

- Мы же разумные люди, сир Робер. Вы знаете usances de guerre* - и я их знаю. Не думаю, что мы не договоримся. И что чья-то жадность станет причиной страданий невинной девушки.

* Имеются в виду размеры выкупных платежей за плененных рыцарей.

«Похоже, этот хлыщ – и его дружки, если таковые имеются – и впрямь не знают, кого захватили. Допустим, они думают, что она – моя родственница... Если начать с двухсот флоринов? Заодно и проверю, что он там на самом деле знает про «обычаи войны». На рыцаря-то уж он точно не похож».

- Мне требуется время, чтобы всё обдумать, - после продолжительного размышления произнес барон. – И посоветоваться с родственниками. Некоторые из которых сейчас в отъезде.

- Вы про сира Жана де Грайи? – решил выказать свою осведомленность южанин.

- И про него тоже.

- Боюсь, у нас нет времени ждать его прибытия. Мне нужно получить ответ сегодня.

- И ты его получишь. Пока же, - поднимаясь с кресла, произнес барон, - подожди меня здесь. Я велю кастеляну принести тебе вина и что-нибудь из еды. Вижу, ты проголодался после долгой дороги?

- Есть немного, - присаживаясь на потемневший от времени аршебанк*, прокряхтел южанин.

* Сундук со спинкой и подлокотниками, служивший одновременно скамьей.

***

- Ну что, всё слышал? – протиснувшись в узкий, в два локтя шириной каменный карман, спросил барон Буршье у затаившегося там Джона.

- Только с того момента, как он про опасности болтать начал.

- Ну, значит, ничего важного не пропустил.

- Я знаю этого прыща.

- В самом деле?! Откуда?

- Только что с Томасом сторожили его у дома служанки. Отжмыхал ее и прямиком сюда подался, ухарь.

- Хм, интересно. И что ты думаешь?

- О чем?

- О доказательствах бытия Бога! Что за глупые вопросы, Джон?

- Думаю, что она, скорее всего, жива.

- Это радует, но что нам делать с этим черноволосым?

- Я бы позвал палача.

- Ну да, тебе ведь не отвечать перед королем. Позвать палача мы всегда успеем. А вдруг окажется, что голова этого бродяги пуста, как тыквенный фонарь? Если за ним стоят совсем другие силы, намеренно подсунувшие нам этого болванчика? Молчишь?

- Надо проследить за ним, - после недолгого размышления ответил Джон. – Отправьте меня, сир. И несколько человек в подмогу. Обещаю, уже к вечеру принцесса будет у вас.

- А если не будет? Если эти проходимцы – или кто они там на самом деле – не так просты? Заметят вас в поле и что-нибудь сотворят с ней в отместку?

- Мы постараемся, чтобы не заметили.

- Постараетесь! Нет, что-то тут не так... Уж слишком уверенно он себя ведет. Как будто наверняка знает, что выследить их мы не сможем. И даже если приведет под пыткой – как будто тоже не поможет. Как будто их в разы больше, чем нас. Ты веришь, что это обычные разбойники, сами не понимающие, кто попался им в руки?

- Думаю, да. А кто же еще?

- Сам подумай, кому может быть выгодно похищение леди Джоанны.

- Французам?

- В первую очередь. Я думаю, Филипп дорого бы заплатил, чтобы расстроить наш союз с кастильцами.

- Тогда к чему здесь выкуп? Ведь он вроде как торгуется?

- Вот и я о том же. Может, для отвода глаз?

- Тогда подыграть ему. Посулить сотню-другую флоринов, а дальше – по ситуации. Но я бы все-таки проследил.

- Как? Вот пойдет он полем, а сообщники его издали засядут наблюдать из кустов, не идет ли кто следом. Нет, Джон, рано рисковать без нужды, сначала опробуем более безопасные пути.

Судя по недовольному лицу Джона, он не слишком-то одобрял чрезмерную осторожность барона.

- Решать вам, сир. Но я бы все-таки проследил.

- Да что ты заладил одно и то же! Оставайся пока здесь, да внимательно запоминай всё, что он говорит, вплоть до интонаций. И ничего не делай без моего приказа, слышишь?

- Слушаюсь, сир, - угрюмо ответил Джон.

***

- Я посоветовался с ближними, - возвращаясь в залу, барон Буршье пробежался взглядом по разбросанным по столу остаткам пищи и едва початому кувшину вина. – Мы сошлись во мнении, что всякое доброе дело должно быть вознаграждено. Мы полагаем, что двести флоринов – вполне достойное воздаяние за ту помощь, которую вы оказали нашей родственнице. Если, конечно, вы ее оказали. Чему на данный момент у меня нет никаких подтверждений. И более того, есть основания опасаться, что вы и ваши... хм, сопричастники могли причинить несчастной девушке душевные или телесные страдания. В коем случае, разумеется, размер нашей благодарности будет существенно снижен, - подчеркнув слово «существенно», закончил свою речь барон. На всем протяжении которой внимательно следил за выражением глаз развалившегося на скамье южанина. Особенно за его реакцией на слова «двести флоринов».

- Ну что ж, - выждав паузу, с достоинством произнес Гастон, - предложение ваше услышано и будет доведено до сведения моих, как сир изволил выразиться, сопричастников, для делиберации и ратификации. Однако позволю себе сразу сделать несколько замечаний.

«Выражается как судейский», отметил про себя барон. «Однако ж развелось этого племени – шагу ступить некуда».

- Во-первых, сир Робер напрасно беспокоится, что мы неподобающим образом обходимся или обходились с его племянницей.

«Думает, я клюну и брошусь его разубеждать, что никакая она мне не племянница. Мелко плаваешь, сынок».

- Во-вторых, сумма в двести флоринов – это всего лишь тридцать три английских фунта, если я не ошибаюсь?

- Всего лишь? По твоей одежде не скажешь, что тебе когда-либо приходилось видеть подобные суммы. Даже издалека.

- По внешности нельзя судить, в ней аргументы находить, - с улыбкой парировал южанин. – Ваше платье вон тоже не выдает в вас знатную особу. Мне доводилось слышать, что тридцать фунтов – это цена простого рыцаря. Поэтому я и сказал «всего».

- Не «простого», а зажиточного, достойно вооруженного и снаряженного рыцаря, плененного на поле боя равным ему по доблести. А на каком поле боя пленили вы несчастную девушку?

- Но неужели благородный капталь де Грайи не ценит свою ближайшую родственницу дороже, чем какого-то рыцаря?

- Во-первых, с чего ты взял, что девчонка приходится ему ближайшей родственницей? Во-вторых, вспомни, что сказано в книге Иисуса сына Сирахова: «Кто любит деньги, едва ли избежит греха; многие ради золота подверглись падению, и погибель их была пред лицем их».

- Я не настаиваю на золоте, сир Робер, - с наглой усмешкой ответил южанин. - Тем более, что ваш король запрещает вывозить его из своих владений. Меня вполне бы устроило благородное серебро. Поэтому призываю вас поднять предмет наших негоциаций хотя бы до сорока фунтов.

- До сорока?! – изо всех сил возмутился барон. – Да за сорок фунтов можно купить два приличных дома в Париже, двухэтажных и с прислугой!

- Сир Робер, видимо, давно не был в Париже. Жизнь дорожает. Теперь за такую цену можно приобрести разве что пару халуп на окраине Латинского квартала.

«Значит, парижанин, если так хорошо знает цены. Или подвизался там недавно. Возможно, схоларом – судя по «Латинскому кварталу». Похоже, я был прав насчет французской руки».

Поторговавшись еще какое-то время, барон и его собеседник перешли к обсуждению сопутствующих вопросов: о месте и времени следующей встречи, о гарантиях безопасности пленницы и о направлении герольда для засвидетельствования ее неприкосновенности.

Весь остаток разговора Джон нетерпеливо переминался с ноги на ногу в узком каменном «кабинете» с круглой дыркой в полу. Зачем барон Буршье возится с этим прощелыгой? Неужто в самом деле думает, что за ним стоит французский король – то есть узурпатор, конечно. Будь его, Джона, воля – эта резвая пташка давно бы уже пела у него соловьем. Давай же, Джон – вот он, твой шанс! Или так и будешь до скончания века бегать простым лучником? Дожидаясь, пока помрет винтенар Хиллард. А даже если и займешь его место – что дальше? В сотники тебя все равно не пустят с твоим дубильным рылом. Ускачет Эмери де Вир – на его место пришлют другого такого же хлыща, из молодых да ранних. А здесь - реальный шанс показать себя. И заслужить признательность будущей королевы Кастилии...

Джон вдруг вспомнил поразившую всех нечувствительность ступни юной принцессы, ее подломившуюся на охоте кисть. Да, недолго ей быть королевой с такой позорной болезнью. Если дело вообще дойдет до коронации. Жалко, совсем молодая ведь. А тут еще и похитители эти голодраные на ее голову.

Но в любом случае – король все равно узнает. О том, кто спас его дочь – и репутацию. Джон на миг представил, как входит в королевскую залу в Виндзоре. А может, даже в тот скромный зальчик, где, по слухам, Эдуард III собирает за круглым столом кавалеров Ордена Подвязки. Как надрываются горны и трубы, чествуя нового рыцаря, поднявшегося из самых низов, из вонючих дубилен Сибл-Хедингема, до золоченых дверей...

Тошнотворный запах испражнений ударил в нос, выворачивая кишки наизнанку. Господь словно издевается над ним! Стоит лишь немного воспарить в мире грез – как тут же вонь напоминает о его исконном месте, из которого он вышел и куда возвратится.

Джон слышал, как барон Буршье распрощался с тем смазливым молодчиком. Ну что, решено? В первый раз он нарушит приказ – и не просто воинского начальника, а своего покровителя, почти друга. Ой, не обманывай себя, Джон – никогда барон Буршье не будет тебе другом! Да и бывают ли они, друзья эти, если уж начистоту? Один ты пришел в этот мир и в одиночестве покинешь его. Да и лучше так будет для всех. Если что вдруг пойдет неладно – Джон первый скажет, что барон тут ни при чем, что это было исключительно его самоуправное предприятие.

***

Выйдя из высокой двери замковых палат, Гастон, делая вид, что беззаботно нежится на знойном южном солнышке, украдкой осмотрелся вокруг. Вроде ничего подозрительного, обычная хозяйственная суета. Псари тащат корзину с ботвой, птичницы пересыпают зерно, где-то позвякивает точильный круг, лучники на стене повернуты спиной к нему: то ли дремлют, то ли смотрят куда-то вдаль. Кажется, все складывается как нельзя лучше. Придется Арно щедро отблагодарить его за риск и сообразительность.

С упрямым стариком в замке они сошлись на тридцати пяти английских фунтах. Сумма для Гастона просто запредельная – хоть он изо всех сил и пытался изображать недовольство. «Интересно, что скажет Арно? Вряд ли я так уж сильно продешевил. Да и пересчитать всегда можно, если что. Плохо, конечно, что так и не удалось выудить из старого хитреца, кем ему приходится эта девчонка. Но, похоже, и впрямь какая-то дальняя родственница – вряд ли за нее дадут слишком много. А тридцать пять фунтов – это почти вчетверо больше, чем велинский улов!»

Замечтавшись, Гастон едва не налетел на вдрызг пьяного лучника, уже перед самым выходом из нижних ворот. Еле держась на ногах, пьяница уставился на него мутным взглядом и что-то промычал. Гастон невольно сделал шаг вправо – и лучник одновременно качнулся в ту же сторону.

- Дай пройти, сивушная рожа! – недовольно толкнул Гастон опойку, не сильно, больше для порядка. Тот, однако, не удержался на ногах и со всей дури грохнулся на стоявший рядом дубильный чан. Гастон насилу успел отскочить; еще немного, и выплеснувшаяся из чана зловонная жижа запачкала бы его по самые колени. Хотя несколько капель все равно попало на шоссы и пулены. Вот дьявол, теперь пятна останутся! Может, снова заглянуть к Боне? У ней ведь наверняка найдутся отстирывающие порошки.

Но не успел он подумать о любвеобильной прачке, как та сама показалась из-за каменной ограды, непонятно для чего выложенной вдоль дороги. Как будто поджидала его здесь.

- Соскучилась по мне, красавица? – с довольной ухмылкой Гастон попытался обхватить подругу за талию, но та с серьезным лицом отвела его руку.

- Брось, потом побалуем! Я предупредить хотела. Ищут тебя. Лучники приходили из замка. Нам всем велели докладывать немедля о чужаках.

- Ну а ты что же? Доложила? – насторожился Гастон.

- Ага, разбежалась. Не знаю, что тут за дела у тебя, но сердцем чую, неспроста ты про пропавшую девицу-то всё выспрашивал. На что она тебе – так и не сказал ведь?

- Ревнуешь, никак? – осклабился Гастон. – Брось, красавица, разве я променяю твои сочные перси на какую-то там племянницу капталя, будь она хоть трижды преблагородная...

- Она не племянница капталя, – с суровым лицом перебила его Бона.

- Ну не племянница, так свояченица, невестка или кто там она ему...

- Она ему вообще не родственница. Только я не должна тебе этого говорить. Нам строго-настрого запретили. – По лицу Боны было видно, как чувство долга борется в ней с велением сердца.

- Говорить что? Что запретили?

- Принцесса это английская, из города к нам сбежала от болезни...

Гастон выронил руку девушки, странно дернул шеей, отступил на полшага, пару мгновений стоял как вкопанный – и вдруг заорал не своим голосом, надрывно, по-детски:

- Дура ты, безмозглая курица! Неужели не могла сказать раньше?!

Затем испуганно оглянулся вокруг и со всех ног пустился бежать к ближайшему перелеску.

***

«И вправду, куда-то запропастился наш Гастон».

Арно в задумчивости помешивал палкой догоравшие угли костра. Все ли он предусмотрел? И в силах ли человеческих предусмотреть все? А если Гастон все же ослушается приказа и выкинет какое-нибудь коленце?

Но если его схватят в замке и развяжут язык под пыткой – все равно он ничего не знает о Керре. Арно лично выбирал то место, вдвоем с Рославом мастерил лестницу и дозорную площадку на сосне. Хотя «площадку» - это, конечно, громко сказано. Скорее, седловище, чтобы удобнее было наблюдать, не опасаясь свалиться вниз.

С вершины той сосны открывался отличный обзор. И подкрасться к ней незаметно было нельзя. Если только ночью. Поэтому Арно и начинал беспокоиться. Ночь неумолимо опускалась на холодеющий лес, а Гастон по-прежнему не объявлялся.

Если его поймают и заставят указать дорогу – Керре еще издали заметит опасность. Если захотят отследить тайком – то же самое. Пройти незамеченным по тому полю невозможно. Кроме как ночью.

Сидевший рядом Мартен затянул вполголоса грустную крестьянскую песню. Про то, как девушка полюбила парня, а тот ее бросил. И без того тоскливо, а тут еще эти песни про утопленниц.

- Мартен, кончай скулить! Если уж поешь, то пой что-нибудь веселое.

- Душа не лежит, - вяло отозвался щербатый. – Матушка меня тоже бранила за понурость да кислый нрав. А чего бранить, коли уродился такой?

- От избытка черной желчи это. Кровопусканием, говорят, лечится. Или слабительными. И корнем чемерицы.

- Кровопускание денег стоит. А у нас в селе не цирюльник, а так, смех один.

- Аррамона попроси. Вроде как должен уметь.

- Хех, Аррамона! Ему бы самому кто черную желчь из души пустил.

- Перепутал ты все, Мартен. Черная желчь есть не душевный компонент, а телесный гумор. Душа же состоит из эфиров тонких и нашему разумению неподвластных.

Утробный звук, похожий на крик выпи, послышался со стороны речушки. Ну наконец-то! Городской житель, Гастон так и не научился кигикать как следует. Даже Арно, совсем не охотнику, понятно, что никакая это не выпь.

Значит, все в порядке: ни слежки, ни погони. Иначе первым бы прибежал Керре.

Однако по лицу ковылявшего к ним Гастона было очевидно, что что-то не так. Явно чем-то взволнован, вон как пыхтит. И хромает почему-то.

- Что случилось, дружище? – Поднявшись рывком, Арно поспешил навстречу приятелю. Тот, пытаясь отдышаться, поначалу лишь махал руками да хрипло урчал что-то нечленораздельное. Затем, тяжело выдохнув, все же исторг из себя:

- Говорил же я, не стóит! Нет, не послушал!

- О чем ты?

- О девице этой, о чем же еще!

- Тебе удалось что-то узнать?

- И еще как! – заорал Гастон.

- Тише, тише, к чему надрываться-то. Так и что?

- Ты даже не представляешь, в какое дерьмо нас втянул! Срочно собирайте манатки и мотаем отсюда!

- Куда мотаем?

- Не знаю! Куда подальше!

- Да погоди ты, чего истеришь? Что случилось-то?

- Я тебе говорю, собирайтесь быстрей! Я, правда, проверял за собой, но зуб даю: к утру здесь будет половина Аквитании. Не каждый день похищают английских принцесс...

Стоявший чуть поодаль Мартен охнул и попятился. Арно тоже слегка открыл рот от неожиданности, но быстро взял себя в руки.

- Каких еще английских принцесс? Ты бредишь?

- Таких, каких! Тех, что у тебя там под деревом сидят. И ведь прикидывается еще овечкой-простушкой, чертовка рыжая!

- Ты уверен? Ошибки быть не может?

- Как в себе! И этот старый хрыч еще. За двести флоринов торговался, комедиант херов. Да что ты стоишь, Арно - или не слышал, что я сказал? Дергаем отсюда, срочно!

- Кто тебе наплел про принцессу? А если тебя надули?

- Долго рассказывать, но поверь мне – не надули!

Гастон внезапно умолк и повернул голову, словно прислушиваясь к звукам далекой погони.

- Да не дергайся ты! – попытался успокоить товарища Арно. – Если бы за тобой кто-то шел, Керре давно бы сообщил нам об этом. Ведь ты возвращался той дорогой, что я тебе сказал?

- Той самой. А где Керре?

- Где и должен быть. Наблюдает, нет ли за тобой слежки.

- А-а-а! - внезапно догадался Гастон. – А я все думаю, в чем тут загвоздка... А остальные наши где?

- На старой поляне.

- Все равно – тикать надо! Ты представляешь, что сейчас начнется?!

- Что? Если за три дня не началось – с чего вдруг сейчас?

- С того, что теперь они знают! Что она у нас!

- Чего орете? – недовольно прогудел Рослав, выходя из-за деревьев с генеттой на плече. – Звон на весь лес стоит.

- И впрямь – сбавь напор, дружище Гастон. Даже если она и в самом деле... не стоит поднимать панику раньше времени. Пошли к костру, расскажешь всё, только коротко и по делу. А ты, Рослав, - повернулся к тартарину Арно, - сделай одолжение: проведай Керре, все ли хорошо у него. Да передай, что Гастон вернулся. И чтоб он тоже возвращался.

Пока дожидались Керре, Гастон во всех подробностях поведал Арно и Мартену о своих переговорах в замке Бенож, о Боне и обо всем прочем. Арно слушал, почти не перебивая, лишь задумчиво поглаживая усы. Даже не стал отчитывать Гастона за то, что без спроса сунулся в замок. Иной раз и норовистость Гастона оборачивается на пользу. Хм, на пользу ли?

Керре и Рослав подошли тихо, незамеченными. Арно тут же спросил леонца, засек ли он что-то подозрительное. Шел ли кто следом за Гастоном по той тропе через поле?

- Вроде ничего такого не было, - покачал головой Керре. – Сначала две крестьянки прошли. Потом мужичок с собачкой. Потом еще крестьянка то ли с дочкой, то ли с сынком – не разобрать. А после них уже стемнело, но вроде никого не было.

Арно удовлетворенно кивнул головой и тут же отправил Керре на старую поляну.

- Не стоит пока сообщать остальным. Завтра утром скажем.

- Что скажем? – не понял Рослав. Затем, принюхавшись, заметил: - Подванивает как будто.

- Утром, всё утром. Ты тоже иди к ним, проследи за пленницей. Хотя нет, останься пока. Так и что, Гастон, всё ты рассказал?

- Всё как есть.

- Тогда, я думаю, нам не о чем беспокоиться. Робер тот из замка - кем бы он ни был - судя по всему, разумный человек. Пока он не знает, что мы знаем, кто она на самом деле – все в порядке. Вряд ли он будет рисковать ее жизнью, если можно решить вопрос за смешные двести флоринов.

- Смешные? – обиженно протянул Гастон. – И сколько же, по-твоему, она стоит?

- Раз в двести дороже, - с усмешкой ответил Арно.

- Ско-о-олько?! – в один голос простонали Гастон и Мартен.

- Утешу тебя, мой тороватый Гастон: не всем продавцам одна цена. Нам такие выкупы не по чину. Но если удастся сторговаться на трех сотнях – считай, сказочно повезло.

- Откуда воняет-то? – Рослав смешно водил носом по воздуху, чем-то напоминая в этот миг свою генетту.

- Поэтому выдыхай, Гастон, - не обращая внимание на тартарина, заключил Арно. – Хотя о предосторожности подумать, конечно, не помешает. Значит, вы договорились встретиться послезавтра в замке?

Гастон молча кивнул.

- Хорошо. Вот что мы сделаем тогда...

- Да чем воняет-то? – настойчиво продолжал принюхиваться Рослав.

- Чего пристал со своей вонью? – раздраженно ответил ему Гастон. – Ну от меня воняет – и что? Хотел у Боны постираться, да огорошила меня как обухом.

- Постираться? Ты же вчера только в речке мылся?

- Да нет, я не о теле, – сконфуженно отмахнулся тулузец. – Тело-то чистое. Это лучник тот меня чуть не обрызгал.

- Что еще за лучник? – насторожился Арно. – Ты не рассказывал ни про какого лучника.

- Да что там рассказывать? Прям у ворот замковых налетела на меня какая-то пьянь, пройти мешала. Я ему врезал, он в чан дубильный и ухнул. Забрызгал меня чуть-чуть, вон на шоссах пятнышки остались...

Искра смутной догадки промелькнула в глазах Арно. Лучник, дубильня, мужичок с собачкой...

Бегавшая вокруг них генетта неожиданно замерла, уставившись на черневшие в отдалении кусты, затем встала на задние лапы и угрожающе зашипела.

- Там кто-то есть, - спокойно, даже как-то отстраненно произнес Рослав.

- Пойду проверю, - в задумчивости поднимаясь с коряги, прокряхтел Арно. «Лучник, дубильня, мужичок с собачкой...»

- Стой! Пригнись! – невесть откуда выскочивший Мартен бросился наперерез, зачем-то вытягивая вперед правую руку.

Еще не успев понять, что происходит, Арно видел, как широкую крестьянскую ладонь пробил черный наконечник стрелы. Стрелы, летевшей ему прямо в сердце.

14.04.2024