Тысяча шагов до весны

Глава 1

За окном, в хрустальном царстве зимы, медленно кружились снежинки, словно невесомые перья, сорвавшиеся с крыльев ангелов. Они падали на застывшие улицы, укутывая город в белоснежное безмолвие.

Воздух был пронизан ледяным дыханием декабрьской стужи, а стекло холодное и прозрачное, словно слеза, отделяло Миру от этого застывшего мира.

Она сидела у окна, обхватив колени тонкими, почти прозрачными от усталости пальцами.

Её темные волосы, некогда шелковистые и ухоженные, теперь лежали небрежными прядями, будто забытые листья на осеннем ветру.

Глаза, глубокие и печальные, словно озеро, в которых утонуло солнце, смотрели вдаль, но видели лишь тени прошлого.

На столе пред ней лежала старая фотография, ее углы были слегка потрепаны временем, а поверхность — исцарапана частыми прикосновениями. На снимке — они. Арсений. Его улыбка, широкая и беззаботная, как летний рассвет. Рука лежит на ее плече и словно обещает, что ничто нас не разлучит. Его глаза — теплые, живые, полные надежды.

Теперь все это было лишь воспоминанием, хрупким, как лед на весеннем ручье.

До войны Мира была совсем другой — легкой, как летний ветер, и светлой, как утреннее солнце. Её смех звенел в воздухе, словно хрустальный колокольчик, а глаза, большие и теплые, цвета спелой пшеницы, всегда искрились живой радостью.

Она любила длинные платья с цветочными узорами, которые мягко колыхались вокруг ее стройных ног, когда она шла по улицам родного города, и широкие соломенные шляпы, отбрасывающие кружевные тени на её смугловатое лицо.

Её волосы, густые и темные, как ночь в середине лета, всегда были убраны в небрежную, но изящную косу, из которой то и дело выбивались непослушные прядки, будто стремясь к свободе. На запястье звенел тонкий браслет — подарок Арсения, а на пальцах иногда мелькали кольца с крошечными камушками, подобранные ею же на берегу реки.

Мира работала в маленькой библиотеке, где пахло старыми книгами, пылью и чем — то неуловимо загадочным. Она знала каждую трещину на деревянных полках, каждый потрепанный корешок, и казалось, что сама душа этого места откликается на её прикосновения. Читатели любили ее за терпение и умение подобрать именно ту книгу, которая нужна, даже если сам человек не понимал, что именно он ищет.

А еще она очень любила танцевать. Не на людях, не для кого — то — просто для себя. Когда в ее маленькой квартире никого не было, она включала старый патефон, и под трескучую мелодию вальса или задорные народные напевы кружилась по комнате, раскинув руки, будто пытаясь обнять весь мир.

И был Арсений. С ним все казалось проще, ярче, значительнее. Они гуляли, делились мечтами, смеялись над глупостями, а иногда, просто молчали, но вдвоем.

Он называл её «моё солнце», а она в ответ «моя гавань».

Но потом пришла война. И солнце погасло…

Год. Целый год с тех пор, как он ушел. Война забрала его, как осенний ветер уносит последний лист, не оставляя выбора. И теперь каждый день был наполнен тихим, ноющим ожиданием, как незаживающая рана.

Внезапно раздался стук в дверь — резкий, неожиданный, словно вырвавший ее из объятий тягостных дум. Мира вздрогнула, словно испуганная птица, и медленно поднялась, ощущая, как дрожь пробегает по ее телу.

За дверью стояли соседи — тетя Марина и Пётр. Их лица покрытые морщинами, словно карта прожитых лет, выражали тихую тревогу. Тётя Марина, в своём потрепанном, но аккуратно заштопанном платке смотрела на нее с материнской заботой, а Пётр, сгорбленный под тяжестью прожитых зим, держал в руках небольшой узелок — наверное, опять что — то из своих скудных запасов.

— Мира, дитя, — голос теть Марины был мягким, как шёпот ветр в листве, — мы просто хотели проведать тебя. В такие дни… особенно тяжело.

Мира попыталась улыбнуться, но её губы лишь дрогнули, выдавая внутреннюю боль.

— Всё хорошо, — прошептала она, отводя взгляд к окну, где снег продолжал свой бесконечный танец. — Просто… скучаю.

И в этих словах была вся ее скорбь — безмолвная, глубокая, как сама зима.

Снег валил уже третьи сутки, заваливая улицы Ленинграда белой пеленой, скрывая под собой обломки разрушенных домов, следы ботинок и слезы.

Такой жуткий январь 1942 года. Блокада.

Мира металась по квартире туда — сюда, пытаясь не подходить к окну. Но, как обычно — хочется ведь узнать, что там. Подойдя к окну она прижала ладонь к холодному стеклу. Замерзшие пальцы сливались с инеем, будто пытались стать частью этого ледяного мира.

Внизу, во дворе лежали трупы. Их не хоронили — некому было. Не было сил. Не было возможности.

Город умирал…

Она машинально потрогала карман, где лежала хлебная карточка. Эти клочки бумаги стали дороже золота. Хлеб 125 граммов!

Потеряешь — умрешь. Украдут — умрешь.

Вчера на базарной площади повесили мародера. Он вырвал у старушки паёк и тут же был схвачен. Люди, едва стоявшие на ногах, собрались вокруг виселицы и молча смотрели, как болтается его тело. Никто не плакал. Никто не кричал. Просто смотрели.

Голод, словно превращал людей в тени…

— Мира, — голос тёть Марины был хриплым, как скрип двери в промерзшем доме. — Слышала? Говорят, по Ладоге оправляют машины. Может, скоро привезут муку…

Мира кивнула, не отрывая взгляда от улицы.

«Дорога жизни». Ледовая трасса через Ладожское озеро. Единственная ниточка, связывающая Ленинград с «большой землёй». Но немцы бомбили колонны. Каждый рейс — лотерея.

Она знала, что Арсений где — то там, на фронте. Может под Москвой. Может уже…

— Нет! Нельзя так думать. — отдергивала себя от плохих мыслей.

В квартире было ужасно холодно. Печь не топили — дрова кончились. Сожгли книги, мебель, даже половицы. Теперь жевали столярный клей, варили «суп» из кожаных ремней.

Мира взяла фотографию Арсения. Его улыбка казалась теперь чем — то нереальным, как сон.

— Вернись… — прошептала она.

Но ответом была лишь тишина.

Город молчал.

И в этой тишине слышалось только одно — мерный, неумолимый звук метронома.

Он отсчитывал время.

До весны…

До победы…

До смерти…

Глава 2

Зима сжимала Ленинград в ледяных объятиях, вытягивая из него последние капли жизни.

Февраль 1942 года. Воздух был густым от мороза и отчаяния, каждый вздох обжигал легкие, словно лезвие. Мира шла по Невскому проспекту, вернее, по тому, что от него осталось. Брусчатка, некогда ровная и гордая, теперь была изрыта воронками, засыпана битым кирпичом и стеклом. Над разрушенными фасадами домов зияли черные глазницы выбитых окон, словно город смотре на нее пустотой.

Дойдя до места получения пойка она заметила пожилую женщину, которая стояла, опираясь на резную трость с потускневшим серебряным набалдашником. Её пальцы, тонкие и изможденные, судорожно сжимали карточку, будто это была последняя нить, связывающая её с миром живых.

— Ты новенькая? — хрипло спросила женщина, поворачивая к Мире лицо, изрезанное морщинами, словно старый пергамент.

— Нет, я… я живу здесь, — ответила Мира, с удивлением замечая, что голос старой женщины звучал неожиданно твердо, не смотря на слабость тела.

— А, значит ты еще не знаешь, что хлеб сегодня с опилками, — усмехнулась она, и в глазах её мелькнула горькая ирония. — Я, Лидия Семёновна. Раньше работала в музее. Хранила старинные книги. Теперь вот… — она махнула рукой в сторону разрушенного здания, — хранить нечего. Разве что память.

Её платье, когда — то дорогое, бархатное, теперь висело на ней, как на вешалке, а на шее болталась тонкая цепочка с медальоном. Мира заметила, как Лидия Семёновна время от времени касалась его, будто проверяя, на месте ли он.

— У вас в медальоне, наверное, кто — то важный… — не удержалась Мира.

— Фотография сына, — ответила ей женщина, и ее голос дрогнул.

«Самые страшные потери — не те, что подтверждены похоронкой, а те, что повисают в ледяном воздухе между «пропал без вести» и «может быть жив»…

Каждый день встречаясь на месте получения хлеба, два дня подряд Мира заметила, что не приходит за хлебом Лидия Семёновна.

Узнав, где она живет, Мира отправилась к ней.

Лидия Семёновна не поднималась с постели третий день. Мира оставалась у нее. Приносила ей воду, растопленную из снега, и крошечные порции хлеба, которые та отказывалась есть, настаивая:

— Тебе нужнее, дитя. Я уже своё отжила.

Но сегодня, она неожиданно села, цепко схватив Миру за руку. В её глазах, обычно мутных от голода, вспыхнул лихорадочный блеск.

— Я должна тебе показать…

Медальон открывался со скрипом. Внутри, под потрескавшимся стеклом, лежала не фотография, а миниатюрный портрет — парень в военной форме, нарисованный акварелью.

— Андрей. Мой сын. Он художник… — пальцы её дрожали, касаясь стекла. — Ушёл добровольцем в июле 41 — го. Последнее письмо прислал из под Тихвина — писал, что их часть переводят на Волховский фронт. Дальше… а дальше — тишина…

Мира всмотрелась в лицо на портрете :

— Он такой… такой…

— Красивый? — улыбнулась Лидия Семёновна. Всегда все теряли дар при виде Андрюши.

Она сжала медальон в кулаке:

— Официально он «пропал». Но я знаю — он жив. Чувству. Вот тут чувствую. — Постучала себе по груди. — Он унаследовал мой характер. Моё упрямство. Выжил. Должен был.

Под матрасом Лидия Семёновна хранила потрепанную карту. Красным карандашом были помечены места, где велись бои осенью 1941 — го: Тихвин, Волхов, Кириши.

— Я ходила в военкомат каждый месяц. Пока могли ходить ноги… — её голос сорвался. — Один офицер шепнул мне: «Если бы погиб — нашли бы. Значит в плену». Но это…

Она не договорила. Оба знали: немцы не брали пленных под Тихвином.

Расстреливали на месте.

— А если раненый? — вдруг сказала Мира. — Могли ведь эвакуировать в другой госпиталь, потерялись документы…

Лидия Семёновна посмотрела на неё с благодарностью, но а глазах читалось:

«Перестань меня утешать. Я всё понимаю»…

Так сидя у кровати Лидии Семёновны и размышляя заснула и Мира. А на утро, принявшее ночью решение она решила привести в действие.

Она пришла в районный комитет Красного Креста. Очередь из женщин, таких же исхудавших, как она, тянулась вдоль обледеневшей стены.

— Опыт есть? — спросила суровая медсестра с тетрадью.

— Нет. Но я быстро обучаема.

— На фронте учиться некогда, дитя. Будешь здесь, в госпитале. Разносить бинты, убирать…

Мира лихорадочно перебирала вчерашний диалог с Лидией Семёновной и выпалила покачав головой:

— Я хочу на Волховский фронт…

Собиравшаяся уходить женщина развернувшись подняла бровь:

— Родные там?

— Да, — Мира коснулась кармана, где лежал портрет Андрея. — Очень дорогие.

Придя домой, Мира рассказала всё Лидии Семёновне, та безуспешно умоляла её отказаться от этого плана:

— Ты не понимаешь, что там! Там АД!

— А здесь? Разве здесь не ад? Чем лучше тут? — ответила Мира со слезами на глазах.

Она оставила ей половину своих хлебных карточек и банку столярного клея — « на чёрный день». В последний момент Лидия Семёновна сунула ей в руку медальон :

— Если найдешь его… Если случится что…

Мира в голос заплакав обняла Лидию Семёновну — ее одежда сё еще хранила запах лаванды от мирного времени.

— Я найду его. Мы вернёмся. Может даже и…

Поцеловав её она рывком выбежала смахивая слёзы. На улице её ждала грузовая машина с красным крестом. Она спросила водителя:

— Сколько тут будем стоять?

— Очень не долго. Минут 10 максимум. — Ответил водитель.

— Мне хватит! — сказав побежала попрощаться с тётей Мариной и Петром.

Еле отбившись от рук тёть Марины, Мира вернулась к машине.

— Садись, сестра! Через Ладогу надо успеть до темноты — немцы охотятся за санитарными колоннами.

Мира в последний раз оглянулась на город. Где — то там, в снежной мгле, оставались Арсений — возможно мёртвый, Лидия Семёновна определенно умирающая и её собственная жизнь, которую она добровольно меняла на крошечный шанс хоть кому — то помочь, а не сидеть сложа руки…

Грузовик рванул вперед…

Глава 3

Волховский фронт. Март 1942 года.

Госпиталь размещался в полуразрушенной церкви. Стены с фресками святых теперь укрывали не молящихся, а стонущих от боли раненых. Воздух был густым от запаха йода, гноя и крови раненых…

Мира, в пропитанной коричневыми пятнами форме медсестры, перевязывала очередного бойца, когда услышала крик снаружи:

— Санитаров сюда! Живого офицера принесли!

Она выбежала наружу. На снегу лежал мужчина в рваной шинели. Лицо — бледное, с резкими чертами, губы — синие от холода.

Но самое страшное — живот, перевязанный грязным бинтом, уже пропитанным кровью.

— Срочно в операционную! — крикнула она, хватаясь за носилки.

Его зрачки сузились от боли, когда его подняли, но он не застонал. Только рукой поманив Миру к себе прошептал ей в ухо:

— Не тратьте на меня время и бинты…

Находясь так близко к нему она взглянула на его лицо под другим углом — и сердце её дрогнуло.

Глаза. Те самые глаза, что на портрете в медальоне у нее на шее…

Она ему в ответ на ухо:

— Ты сын Лидии Семёновны? Андрей?

Но он упал в беспамятство.

Все эти дни Мира суетилась около него, ухаживала и делала все, что могла для него.

Он бредил. Кого — то сильно ругал. Разговаривал с мамой.

Он выжил. Чудом. Пуля прошла в сантиметре от позвоночника.

Троя суток. Эти самые ужасные и длинные три дня в жизни Миры. Она его вымаливала у смерти. И вот, он открывает глаза, первое, что он увидел — это её, спящую на табуретке положив голову рядом с ним на подушку.

— Ты… — его голос был слабым, но твёрдым. — Откуда знаешь меня? Маму?

Мира подняла голову и с глаз её полились слёзы радости и счастья. Она была так рада ему. Так рада, что нашла его и, что он жив.

Не найдясь от слёз она просто показала ему медальон с его портретом. А на другой стороне — она, Мира. Увидела она это только потом, уже в госпитале, чтобы не умереть от страха открыв медальон. Лидия Семёновна постаралась.

Он закрыл глаза, как от удара.

— Она жива? — спросил он, и в этом вопросе была вся его боль.

— Да! Да. И ждёт тебя! - взяла его за руку Мира.

Он чуть замешкав, вытянул свою руку и отвернулся медленно к стене.

Мира чувствовала его боль, как свою, но он ни раз не пожаловался и не простонал.

— Мне нечего ей дать. Даже надежды…

Андрей поправлялся медленно. Мира его окружила собой и заполнила всю церковь собой. Она научилась всему, что должен знать врач с большой буквы. Она перестала трястись от вида рваных ран, он вытекших глазниц, не хватающих частей тела и всех ужасов войны.

Она стала одним из незаменимых тыловых помощников, ведь она лечила и отправляла вновь на защиту родины.

Андрей за все эти недели почти не разговаривал, но слушал Миру внимательно. Она рассказала ему буквально все о себе, и даже свою довоенную жизнь.

Он заинтересовался. Но молчал.

И как — то ночью, глубокой темной и холодной ночью он резко заговорил:

— Под Тихвином наш батальон попал в окружение. Командир приказал прорываться, но живыми не даваться. Но один… не стал слушаться. — и долго не переводил свой взгляд с Миры.

— Кто?

Он молчал и вновь посмотрел ей в глаза. Она же в его глазах прочла жалость…

Она поняла всё без слов.

— Не правда! Ты ошибаешься! Он не мог… — и на последнем слове, её голос дрогнул.

Андрей молчал. Да, он мог бы сказать больше, как видел, как тот офицер в панике бросил винтовку и побежал к немцам с поднятыми руками. Как потом, в лагере для военнопленных, слышал, что предателей заставляют служить в полицаях. Но он смотрел на эту девушку. Худую. Изможденную, но при этом, светящуюся изнутри, видел, как её руки предательски дрожат и не хотел её добивать.

— Может ты права. Может и ошибся, — солгал он.

Мира была занята другими тяжело раненными, и уже редко заходила к Андрею. И он и она понимали, что это всё неловкость возникшая после того, тяжелого разговора.

Мира — патриот! Ей было стыдно за Арсения. Поэтому она пыталась его избегать, как будто это она поступила, как трус. Хотя в этой хрупкой девушке характера хватило бы на десятерых мужчин.

Не смотря на свою молодость, живость, в её характере была — сталь! Сталь, которой порой так недостает мужчинам. Поэтому она сразу полюбилась и Лидии Семёновне.

Налёт начался на рассвете. Немецкие самолёты пикировали над госпиталем и сбрасывали бомбы, хотя красные кресты были видны издалека.

— Все наружу! — кричал главврач.

Мира тащила раненых, когда рядом разорвалась бомба. Ударная волна отшвырнула её в стену. В ушах звенело, в глазах — пелена.

Кто — то схватил её за руку.

— Беги! — она видит его, но все двоится в глазах. Не слышит его голос, но по губам видит, что он, что — то говорит. — Беги, милая, беги со всех сил… — услышала она его в дали…

Они бежали, и упали без сил в лесу.

Мира оглядывалась и видела пылающий госпиталь.

— А остальные?

— Нельзя назад, — он не отпускал. Держал так крепко, что у неё появились синяки. — Ты жива — это главное.

Он был без шинели, в одной гимнастерке, и кровь сочилась из незажившей раны.

— Ты идиот! — она рванулась к нему, нащупывая бинт в кармане. — Ты же мог умереть!

Андрей вдруг улыбнулся — впервые за всё время.

— А ты — крикунья!

И тогда, среди дыма и смерти, она почувствовала, что — то странное…

Он смотрел на неё так, как когда — то смотрел Арсений.

Но это было не то же самое.

Это было… крепче.

Впроголодь они шли по лесу. Три дня скитались и вышли на солдат.

Их отправили в тыл. Андрея — долечиваться, Миру — в другой госпиталь.

Перед расставанием он сунул ей в руку записку:

— Если выживу — найду тебя, обещаю! — и долго не отпускал её руки. — Впервые, за наше знакомство, у тебя руки тёплые. — сказал, со сделанной улыбкой Андрей. Он боялся, что видит её в последний раз и не хотел её отпускать от себя.

Она взяла письмо. И разрыдавшись в голос кинулась обнимать Андрея.

— Я обязательно отправлю письмо Лидии Семёновне, а ты пообещай, что всё будет хорошо и, что ты к ней вернешься.

Она не знала, почему ей так больно с ним расставаться и, что в конверте маленькая записочка:

«Мама, я встретил девушку. Она хранит твой медальон. И… я, кажется, украл её сердце. Хотя она ещё об этом не знает.

Мама. Всё хорошо. Целую тебя и обнимаю. Будь сильной, как всегда!

Андрей…»

Ледяной ветер гулял по заснеженному лесу, вырывая из груди последние капли тепла. Снег жёсткий и колючий, как осколки стекла, хрустел под ногами.

Мира стояла у крыльца санитарного вагона, сжимая в руках записку Андрея.

Чернила на бумаге расплылись от её слёз, превратив слова в синие реки горя.

— Садись, сестра! — крикнул фельдшер из вагона.

Но она не могла оторвать взгляда от Андрея. Декабрь 1942 — го года, этот холодный день вскрывал грудь Мире и доставал сердце. Она не понимал почему ей так больно с ним расставаться. Или возможно уже всё понимала.

Он стоял в метре от неё, бледный, с перебинтованной грудью, в шинели, которая на нем висела, как на вешалке. Губы его посинели от холода, но улыбка оставалась все такой же — кривой, натянутой, но его…

«Когда ты стал моей душой?» подумала она и слёзы хлынули из глаз:

— Ты же обещал… — прошептала она, и голос её сорвался.

Он шагнул вперед, схватил её за руки, и сжал так сильно, что кости хрустнули.

— Я вернусь! Клянусь! Даже если придется проползти через весь фронт…

Где — то вдали загрохотали орудия. Немцы снова начали обстрел. Земля содрогалась, снег вздымался чёрными фонтанами.

Андрей резко притянул её к себе. Его губы коснулись её лба — сухие, потрескавшиеся от мороза.

Он поднял её на подножку вагона.

— Санитарный поезд отправляется, — послышался громкий голос. — Все на места!

Поезд дёрнулся, заскрипел и медленно начал набирать ход.

Мира прижалась лицом к холодному стеклу, её лицо горело. Андрей стоял один, в снежной круговерти, и махал ей вслед. Она смотрела на него, пока он не превратился в маленькую черную точку. Пока не исчез.

Госпиталь располагался в полуразрушенной школе. Стены были покрыты инеем. Вместо стёкол — фанера. Раненные лежали вплотную друг к другу, их стоны сливались в один непрерывный гул.

Мира работала по восемнадцать часов в сутки. Руки её покрылись язвами от постоянного контакта с антисептиками, под глазами залегли черные тени. Но хуже всего была тишина.

Писем от Андрея не было, а от Арсения она ничего и не ждала. Она больше ни раз о нём не заговорила с Андреем. Она поняла всё и приняла.

Каждую ночь она выходила во двор и садилась на заснеженное бревно. Сидела так долго и смотрела на небо. Звезды. И представляла себе, где он? Жив ли? Смотрит ли на небо сейчас, как и она, и объединяет ли оно их?

Однажды подошел к ней фельдшер Коля, худой, как тень, и протянул газету.

— Читала?

В сводке Совинформбюро сообщалось о боях под Великими Луками. Окруженная немецкая группировка, отчаянные контратаки, тысячи погибших.

— Коль… так… так там же его часть, да?!

Коля молча кивнул глядя на небо.

Она не плакала. Просто сжала газету в кулаке и сунула в карман.

Ночью, пока тихо, она как — то написала письмо Андрею, но не отправила. Оно стало для неё, как оберег.

«Дорогой Андрей…

Если ты это читаешь, значит, я не смогла передать тебе письмо лично.

Значит, ты там, где нет почты.

Где нет ничего, кроме снега и смерти.

Я пишу тебе при свете коптилки.

На улице минус тридцать, даже чернила замерзают…

А ты? Как же ты?

Сегодня умер мальчик, семнадцати лет. Он все звал маму.

Я держала его за руку, пока он не замолчал навсегда.

Я, уже даже к этому привыкла.

Я не знаю, где ты. Но я верю, что ты жив. Потому что не могу допустить иной мысли. Да и Лидия Семёновна говорила, что ты унаследовал её характер. Её сталь. Упрямство.

Она, кстати пишет, что ждёт нас с тобой. Что поставила на стол третью тарелку. Для меня!

Вернись, пожалуйста!»

Глава 4

Январь 1943 — го года. Окрестности Великих Лук. Метель. Воет ветер в обледеневших берёзах, как раненый зверь. Снег хлещет в лицо, слепит глаза. Где — то рядом рвутся снаряды — немцы бьют по позициям уже третьи сутки без перерыва.

Андрей полз по снегу. Впереди — разбитый танк, из люка торчат чьи — то ноги. Он уже не помнил, немецкий это танк или их. В ушах звенело так, будто кто — то бил в колокола.

— Лейтенант! — хриплый шепот справа.

Рядовой Семён, мальчишка, лет восемнадцати, прижимал к животу окровавленную шинель.

— Где остальные?

— Все… — Семён мотнул головой в сторону чёрного дыма за спиной.

Андрей не стал уточнять.

Они остались вдвоём. Из всей роты. Окруженные. Без еды. Без связи. Без надежды.

Андрею удалось оттащить Семёна в землянку.

Это яма, которую он накрыл плащ — палаткой. Снаружи — минус тридцать. Внутри -ненамного теплее. Семён дрожит как в лихорадке. Андрей достаёт последнюю щепотку махорки — крошит в консервную банку с талым снегом.

Семён шепотом произносит:

— А до своих далеко?

— Километров пять. Утром дойдём. — лжет ему Андрей.

Зачем ему знать, что как минимум двадцать километров еще. Через минное поле. Через немецкие дозоры.

Он вспоминает взгляд и слезы Миры. То, как она его порывом обняла. Он не понимает, какие внутри нее чувства. Ведь за все то время, что они были вместе она так и ни разу не спросила про Арсения. Она все поняла.

— Сень, — задает вопрос Андрей. — вот скажи, если, ты не нравишься девушке, она будет не спать ночами и заботиться о тебе. Узнав, что вы разделяетесь — плакать?

Сеня подумал. Улыбнулся. Вспомнил что — то своё, личное.

— Никак нет! Как пить дать знаю. — заулыбался он. — Моя девушка тоже вот так делала. Вроде и не любит. Не нравлюсь. А как уходить на фронт собрался — разрыдалась белугой, обнимала. И била, кстати, тоже. Но нежно. — расцвел в улыбке Сеня.

Утром немцы пошли атакой. Танки. Пехота. Андрей сжимает последнюю гранату — «лимонку» с сорванной чекой.

— Я не хочу умирать! — кричит Семен.

— не дрейфь! Ты и не умрешь. Беги к той березе. Потом — вдоль ручья. И ни за что Сеня, ни за что не оглядывайся!

Сам Андрей остался. Нужно было кому — то прикрывать отход.

— За Родину! — кричит он, вставая во весь рост.

И это не пафос. Не героизм. Это — чтобы немцы стреляли в него, а не в Семена.

Лицо Миры встало перед его глазами. Первая пуля попадает в плечо. Вторая — в живот. Он падает, но все ещё сжимает гранату.

Мысли каруселью крутятся: «Как же больно… А она меня ждала, интересно»?

Очнулся он в санях. И видит лицо бородатого мужика в полушубке:

— Живой еще, орел?

Он пытается ответить, но изо рта льется кровь. Вместо слов, выдавливается лишь хрип.

— Молчи, молчи, — мужик накрывает его тулупом. — Мы тебя к своим довезем. Только держись.

Сани скрипят по снегу. Над головой — звёзды.

И в это самое время Мира сидит и смотрит на них, думая о нем.

Андрей, еле шепчет:

— Обязательно… вернусь…

Мужик качает головой.

— Мира, Мира! Тебе письмо! — сообщает ей и машет конвертом мальчик, раздающий почту.

Мира с волнением и трепетом обнимает мальчика, благодарит и уходит в укромное место, чтобы вскрыть конверт.

Отойдя от здания госпиталя она увидела через бывшее футбольное поле, которое было еще тогда, когда школа встречала в своих стенах учеников, парнишку, который лежал на земле и поднимал руки.

Сунув письмо в карман она побежала к нему, чтобы помочь, но оказалось, это он спас её. Как только она подошла к нему и села на корточки оглядывая его раздался оглушительный взрыв.

Госпиталь взорвали. Всюду крики, части тела раскинуты. Мира пришла в себя минут через 10 после взрыва. Она не понимала, что происходит. Ей было тепло, как никогда, её задел сильный осколок и она истекала кровью и вновь ушла в царство Морфея.

Мира лежала на развороченной земле, чувствуя, как тепло растекается по её животу. Снег вокруг окрашивался в алый, впитывая её кровь, как промокашка — чернила отчаяния. В ушах звенело, но сквозь шум она услышала хриплый голос парнишки, того самого, что валялся на земле:

— Сестра… не двигайся… осколок в тебе…

Его лицо расплывалось перед глазами — веснушчатое, перепачканное сажей, с выбитым зубом. Он срывал с себя гимнастёрку, сворачивал в жгут, прижимал к её ране. Боль пронзила тело, как огненный клинок, но Мира вдруг осознала — она не хочет умирать. Не сейчас. Не прочитав письмо.

Она судорожно сжала карман — бумага хрустнула. Парнишка, увидев её движение, вытащил конверт, заляпанный кровью.

— Вам… это?

Мира кивнула. Он вложил письмо ей в руку. Пальцы не слушались, но она всё же разорвала конверт.

Листок. Казённый бланк. Штамп.

«… лейтенант Андрей Дмитриевич Соколов… погиб смертью храбрых…»

Слова плясали перед глазами. Где-то вдали кричали люди, полз дым, но для Миры мир сузился до этой бумаги.

— Нет… — её шёпот был тише шелеста горящей бумаги.

Парнишка, увидев похоронку, сжал её плечо:

— Ваш муж?

— Нет… — она вдруг засмеялась, горько, истерично. — Он даже не успел… Не успел стать им. Не успел заменить того, кто предал. Не успел услышать, что я готова была сказать «да»…

И на этих словах она потеряла сознание.

В 50 километрах от места взрыва Андрей сидел в землянке, заливая спиртом ноющую рану. Радио хрипело сводками: «Наши войска продвигаются…» Вдруг вбежал связной:

— Товарищ лейтенант! Госпиталь под Вязью уничтожен! Немцы прорвались, забросали ракетами…

— Какой госпиталь? — Андрей вскочил, опрокинув флягу.

— 178-й… Там же… ваша медсестра…

Он не слышал конца фразы. В ушах застучало: «Не может быть»

В кармане — её последнее письмо, которое не отправил…

Мира приходила в сознание урывками.

Первый раз — когда её волокли на плащ-палатке. Парнишка, хрипя:

— Держись, сестра!

Второй раз — в полуразрушенном сарае, где фельдшер ковырялся в её ране щипцами. Боль вырывала крик.

— Жива… — бормотал фельдшер. — Осколок рядом с аортой… Чудо…

«Чудо? Нет. Проклятие. Зачем выживать, если его нет?» Подумала Мира.

И снова потеряла сознание, сжимая в кулаке похоронку.

Ей снился Андрей.

Он стоял у окна вагона, в котором увозил её от войны три месяца назад. Говорил что — то, но слова тонули в стуке колёс. Она кричала: «Вернись!» — а он лишь улыбался и… растворялся, как дым.

— Мирусь…

Голос был настолько реальным, что она открыла глаза.

Над ней склонилось лицо. Не Андрея. Чужое.

— Сестра, вас в тыл отправляют…

Мира закрыла глаза. Пусть везут. Ей уже всё равно.

Тем временем Андрей у развалин госпиталя три дня искал её среди трупов.

Он копался в обгоревших бумагах канцелярии. Нашёл список погибших: «Старшая медсестра Миронова М. Д. — смерть на месте».

— Врёте…

Рядом лежала детская кукла — та самая, что Мира носила в сумке для раненых малышей. Андрей поднял её, вытер сажей. Письма. Её. Ему.

Где — то вдалеке гремели орудия. Шла война. А он стоял на коленях, хороня последнюю надежду.

Глава 5

Декабрь 1943 года. Санитарный поезд, следующий в Новосибирск.

Мира лежит на верхних нарах, прижав к груди медальон. Это единственное, что осталось у нее от прошлой жизни. За окном — бескрайние сибирские просторы, снег, скрипящий под колёсами, как кости под сапогами. Она не помнит своего имени. В кармане халата — обгоревший уголок похоронки, где уцелело только одно слово: «Соколов».

Поезд трясло на стыках рельсов. Мира смотрела в потолок, пытаясь собрать в голове обрывки воспоминаний:

«Взрыв. Огонь, пожирающий стены госпиталя.

Мальчик, кричавший ей: «Держись!»

Чей-то голос, звавший её «Мирусь»»…

Но лица стирались, как карандашные наброски под дождём.

— Как вас зовут? — спрашивала медсестра, меняя повязку на её обожжённой спине.

— Не знаю, — честно отвечала Мира.

Врач в карточке написал: «Амнезия. Травматический шок».

Новосибирский госпиталь встретил её холодными коридорами и запахом хлорки. Здесь лежали такие же, как она — потерянные, с пустыми глазами. По ночам кто — то стонал, звал маму. Мира молчала.

Однажды к ней подселили девочку лет десяти — сироту из блокадного Ленинграда.

— Меня Таня зовут, — прошептала та, протягивая ей кусочек сахара. — Вы похожи на мою тётю…

Мира взяла сахар, положила на язык. Сладкое вызвало внезапный приступ памяти: чья-то рука, протягивающая ей хлеб… мужской голос: «Ешь, Мирусь».

— Кто… кто это? — схватилась она за голову.

Но образ снова исчез.

Март 1944. Андрей в составе разведроты идёт по Польше. Ночь. Лес. Ветер воет в ветвях, как голодный зверь.

Он сидит у костра, перебирая письма.

— Опять её ищешь? — старшина Глухов бросает в огонь гильзу. — Брось, лейтенант. Мёртвых не вернёшь.

Андрей не отвечает. Он знает: если перестанет искать — предаст её второй раз.

Где-то за Бугом уже слышна канонада. Они идут на Берлин.

Братская крепость. Июль 1944 — г.

Белоруссия. Разрушенные казармы, пропахшие гарью и смертью. Мира, теперь — санитарка добровольческого отряда, перевязывает раненых под обстрелом.

— Сестра! Помоги!

К ней ползёт боец с раздробленной ногой. Она тянется к нему — и в этот момент земля вздымается под ногами.

Миномётный удар.

Темнота.

Очнулась она от того, что кто-то тащил её за воротник по земле.

— Живая? — хриплый голос над ухом.

Мира открыла глаза. Над ней — смуглое лицо с большими карими глазами.

— Хасан, — представился он, перевязывая ей голову окровавленным бинтом. — Держись, сестрёнка. Выживешь — расскажешь, каково это — попасть под свой же миномёт.

У него легкий акцент. Ингуш? Осетин? Чеченец? Дезертир? Нет — нашивка медбрата.

Он смеётся. Как будто услышал её мысли. У него нет двух пальцев на левой руке.

— Да свой я. Да — чеченец! И говорю об этом гордо! На руку смотришь? Нет двух пальцев — отморозил в штрафбате.

— Я не… Вы неправильно поняли. А что такое, штрафбат? — поинтересовалась Мира округлив глаза.

Он посмотрел на неё и грустно улыбнулся.

— Это ад. Сотни чеченцев и ингушей, сосланных в 1944-м, шли в штрафные роты, чтобы «искупить вину». А за что? — Он покачал головой и что — то невидимое смахнул с макушки.

Хасан носил в кармане фотографию.

Мира увидев черно — белое фото поинтересовалась:

— Кто это?

Он посмотрел на неё, потом на фотографию и печально произнёс:

— Сестрёнка… Умная не по годам. В 6 лет наизусть знала поэму «Витязь в тигровой шкуре», в 37 — м делила со мной последний кусок хлеба. Крошку себе, кусок мне…

Мира смотрела на него и понимала, что он сейчас переживает ужасные моменты памяти. А Хасан видит: холодный февраль 1944 года. Эшелон с депортированными чеченцами идёт в Казахстан. Среди них — 22-х летний Хасан Исаев, бывший студент Грозненского пединститута. Его вина — фамилия (дядя служил в горской дивизии в Гражданскую) и отказ сдать НКВД семейную саблю.

— На фронт! — кричит он конвоирам, хватаясь за решётку вагона. — Дайте умереть как солдат!

Его услышали. Через месяц он — в 12-й штрафной роте под Оршей.

Таким образом, 353 тысячи человек были оклеветаны и посажены в вагоны для скота. 86 поездов унесли людей. Искалечили. Загубили. Расстреливали за малейшее недовольство. А в Хайбахе заживо сожгли более 700 человек в загоне…

Они идут с санитарным обозом. Хасан, несмотря на статус «штрафника», стал незаменим — находит воду там, где другие видят только мёртвую землю, ловит рыбу голыми руками.

Ночью у костра он достаёт гармонь трофейную и играет «Катюшу». Мира вдруг начинает напевать.

— Значит, память возвращается? Я же говорил — пой! — улыбается он.

— Только сейчас. И только эта песня… и — она округлила глаза, — и имя. Андрей!

Хасан молча посмотрел на неё. Он видел таких — «вдов войны», ещё при жизни похоронивших любимых.

Под Кёнигсбергом их обоз попадает в засаду.

— За мной! — Хасан тащит Миру в овраг.

Немцы стреляют на поражение. Он обхватывает двумя руками миру и прячет её перед собой. Она чувствует, как он поймал одну пулю, затем — вторую, и ещё и ещё. Слёзы текли по её щекам. Она не хотела, чтоб Хасан погиб не поведав миру свою историю. Не смотря на пули, что жадно входили в его спину он не ослабил хватки и добежал с ней до оврага.

Она перевернула его и в шоке начала трясти его за щеки, гладить лоб и убаюкивать его.

— Беги… — хрипит он, и в её руку кладет шоколадную конфету — последний трофей. — Если выживешь… найди мою сестру… Аминат…

Из его кармана она достаёт фото девочки двенадцати лет в национальном платье.

Она не плачет, а воет:

— Хасан, миленький не уходи.

А он ей в ответ:

— Скажи им… я не предатель… мы - не предатели…

Миру находят в окопе спящую на груди Хасана и сжимающую в руках фотографию и конфету.

Она отказывается уходить оставив его вот так. На слова, что сейчас нет времени и им пора бежать отвечает:

— Бегите. Я сама. Я догоню.

Вымыв начисто лицо Хасана, вдоволь поплакав над ним она бросила первую горсть земли на него. Похоронив его, как подобает они ушли.

Они добираются до Берлина. В её сумке — две святыни: фото Аминат и гармонь Хасана.

Глава 6

В ту ночь, когда Мира резко сказала Хасану, что ей вспомнилось имя Андрей за тысячу километров, под Варшавой, Андрей в этот момент поднимал роту в атаку. И почему — то оглянулся — будто услышал её голос.

Апрель 1945-го. Одер. Переправа.

Мира стоит у реки, сжимая в руках медальон — тот самый, но теперь там портрет незнакомца, и фото Аминат, сестры Хасана. Она попросила художника, сделать маленькую версию того фото. Она дала слово Хасану перед его гибелью под Кёнигсбергом. Он обещал её найти, теперь его обещание стало её.

— Сестра Миронова! — зовёт комбат. — Поехали! Берлин ждёт!

Она идёт к грузовику. Не знает, что в этот самый момент Андрей пишет её имя на стене Рейхстага.

Их пути разделены войной. Но не судьбой.

Берлин, 9 мая 1945 года. Утро.

Город пах гарью, мокрым кирпичом и сиренью — кто — то принёс букеты к импровизированному мемориалу у Бранденбургских ворот. Мира шла по улице, заваленной битым стеклом, сжимая в руке медальон. Сегодня особенно остро вспоминался Хасан — его смех, не смотря на его глубокую рану сердца, он пытался быть ей компасом. Они смеялись, когда он учил её чеченским ругательствам, его тихий голос в темноте: «Ты выживешь, сестренка». Она шла и слезы лились с глаз. Остановившись, она вслух произнесла глядя на небо: «Кто же, как не ты, Хасан, должен был быть тут сейчас?»

Внезапно она услышала голоса детей и громкий смех девочки. Обернулась. На развалинах дома сидела девочка с куклой в кругу друзей и смеялась.

Мира улыбнулась, не в силах остановить слезы:

— А ведь ты, Аминат, где — то сейчас сидишь и грустишь думая о брате…

На главной площади собрались тысячи людей. Советские солдаты бросали в воздух пилотки, французские военнопленные плакали, обнимая освободителей. Мира стояла в толпе, когда услышала за спиной:

— Миронова?

Она обернулась. Перед ней был Арсений — в форме майора НКВД, но с пустым рукавом. Рядом — худая женщина в немецком платье, с испуганными глазами.

— Ты… жива, — прошептал он.

В этот момент в её голове будто разорвалась бомба. Воспоминания хлынули волной: их свадьба, письма с фронта, газета с фото предателя… и Андрей…

— Я не предавал, — Арсений говорил быстро, словно боялся, что его перебьют. — Меня внедрили в комендатуру. Эта женщина… она прикрывала меня. Мы…

Мира смотрела на его лицо. Тот же шрам над бровью, те же глаза. Но душа этого человека была ей теперь чужда.

— Почему не нашёл меня? — спросила она тихо.

— Думал, ты погибла в том госпитале…

Над ними пролетели самолёты, рассыпая листовки. Толпа закричала «Ура!», но для них троих время будто остановилось.

Она смотрела на небо, а он смотрел на неё. Как только она перевела взгляд на него, он развернулся чтобы уйти.

— Арсений! — Мира дотронулась до его плеча. — Ты знал, что я выжила. Но не искал. Потому что у тебя уже была новая жизнь. — Она улыбнулась переводя взгляд на новую жену своего мужа и взяла её за руку. — Счастья. Честно, я не держу зла.

У Эльзы покатилась слеза сквозь улыбку.

— Ты ушёл на войну — нашел новую жену. Я же… — она перевела взгляд на кольцо на безымянном пальце, сняла его и положила в руку Арсению. — Я же пошла искать свою любовь, и нашла что — то большее. Дружбу. Верность. Мечты и ту самую любовь. Берегите себя!

Арсений не нашел слов. Он просто шагнул в толпу сжимая в руке кольцо, которое когда — то надел ей на палец. Он исчез навсегда растворившись в толпе празднующих.

Мира стояла, глядя им в след и ощутила такую легкость. Он жив, хоть и предал. Он будет счастлив. Они будут, но с другими людьми.

Она отпустила всё. И обрела покой.

Встретила тебя сегодня случайно —

Ветер в висках, в глазах немой вопрос.

Годы пролетели, будто небыли,

Но боль, как прежде, сжимает сердце вкось.

Ты такой же… и совсем уже не тот,

Взгляд твой глубже, в нем — чужие сны.

Я не думала, что буду так спокойна,

Не дрожала, как в былые дни…

Я не верил, что опять увижу

Эти губы, этот тихий взгляд.

Ты смеешься — и мне вдруг больнее,

Чем от тысячи былых утрат.

Я не знал, что время все ж не лечит,

Что не смогу забыть твой смех.

Ты стоишь — и зажигает пламя сердце —

Но его задул твой же успех…

Мы молчим. Так много между нами —

Города, чужие тропы,

Будущие дети, что не станут «нашими»,

И любовь, что стала просто — ты…

Просто дождь. Просто вечер. Просто даты.

Просто жизнь, что развела мосты.

И только лишь там, у библиотеки

Стоят те двоя — веря в будущее одно…

Прощай, любовь!

Дойдя до Рейхстага, чтобы записать имя Хасана, она бродила среди надписей, оставленных победителями. «Мы из Самары!», «Дошли, сволочи!»… И вдруг — знакомый почерк:

«Мира. Я иду. Андрей.»

Она прижала ладонь к буквам. Где-то в этом городе он был ближе, чем когда-либо.

В этот момент ветер донёс запах дыма и яблонь. Где-то заиграла гармонь — так же, как играл Хасан в их последнюю ночь у костра.

Мира вывела слова углём рядом с тысячами других имён.

Буквы получаются неровными — её пальцы дрожат. Где — то в толпе играет гармонь, и ей кажется, что это он смеётся… Она опускает руку и утыкается в свой же локоть лицом. Слёзы льются вычищая все, что было.

Она поднимает лицо и смотрит в небо:

— Ты почему меня оставил там? Где я теперь должна искать Аминат? Что я ей скажу?

Ведет долгий диалог с небом, собирается духом и выводит на стене:

«Хасан Исаев из Грозного. Ты подарил мне небо. Спи спокойно, мой горный орёл»…

Прочитав свою же надпись она разразилась громким ревом, как будто написав его имя, она его отпустила или навсегда потеряла.

Неподалеку от неё, стоял и смотрел на ее надпись мужчина средних лет. Он подошел к ней и протягивая белый платок спросил:

— Здравствуйте! Как вас зовут? Потеряли? — и сделал кивок в сторону её надписи.

Мира посмотрел на платок и слушая его речь кинулась ему в объятия:

— Вы его знали? Вы чеченец? Я по манере говорить узнала. ОН разговаривал так же.

И это не был грубый акцент. Это был такой диалект — несломленных. Он погладил её по голове и улыбнулся:

— Героями рождаются. Исаев был моим учеником и с детства был гордым орлом.

— А вы не знаете, где его сестра Аминат? — и открыла свой медальон показывая портрет.

Он взглянул на оба портрета. Посмотрел куда — то приподнявшись и сказал:

— Аминат, наверное в Казахстане, в степях. А Андрея Соколова знаю. Вместе были. Он на трибуне. Выступать будет.

Она посмотрела в его глаза с благодарностью и спросила:

— А как вас зовут?

Он улыбнулся, снял фуражку и ответил делая едва заметный поклон:

— Тимербек Товсултанов.

Она запомнила его навсегда, ведь сегодня он был еще одним ангелом, посланным небом, чтобы ей помочь…

Она рванула в сторону трибуны, прорывалась сквозь толпы.

Толпа перед импровизированной трибуной колыхалась, как море. Тысячи людей — солдаты в прожжённых гимнастёрках, медсёстры с потухшими глазами, гражданские, ещё не верящие в конец войны. Мира пробивалась сквозь это людское месиво, цепляясь за портрет Хасана в медальоне, будто он мог указать путь.

Ветер разносил запах пороха и свежей краски — кто — то уже начал белить уцелевшие здания. Где — то кричали «Ура!», где-то плакали, обнимая случайных прохожих.

Она услышала его раньше, чем увидела.

— Товарищи бойцы! Сегодня…

Голос сорвался на высокой ноте — так всегда случалось, когда он волновался. Мира замерла, впиваясь взглядом в трибуну.

Андрей.

Он стоял, опираясь на палку (правая нога, оказывается, так и не зажила до конца). Вместо формы — поношенный китель с орденом Красной Звезды. Лицо — измождённое, с глубокими морщинами у глаз, но те же ямочки на щеках, когда он пытался улыбнуться толпе.

— Мы прошли через ад… но сохранили человечность…

Его речь прервал внезапный шум — где — то в первых рядах упал в обморок старик. Мира рванула вперёд по своей военной привычке…

Они столкнулись буквально лбами — она, вырывавшаяся из толпы, он, спускавшийся с трибуны, чтобы помочь.

— Простите… — начал он автоматически и замер.

Глаза. Он узнал её по глазам.

— Мирусь? — прошептал он так, будто боялся, что имя рассыплется в прах.

Она не ответила. Просто упала перед ним на колени, — как когда-то в землянке, когда перевязывала его рану. Молча смотрела в небо.

— Я нашла тебя… — её голос дрожал. — Я ведь обещала…

Вокруг замерли. Кто-то начал фотографировать — этот кадр позже обойдёт все фронтовые газеты под заголовком «Встреча после ада».

Они сидели на развалинах рейхсканцелярии. Андрей курил, глядя на её медальон — теперь в нём три портрета: Андрей, Аминат и рядом красовался портрет Хасана, сделанный армейским художником, по описанию Миры.

— Ты знала, что я жив?

— Чувствовала… — она провела пальцем по его шраму на шее. — Особенно когда здесь болело.

Он рассмеялся — тот самый смех, что заполнил её душу тогда, в госпитале.

— А этот… чеченец… — он осторожно коснулся медальона.

— Он спас меня. Как и ты тогда. Он дважды меня спас. Он прикрыл меня собой. Я перед ним в долгу. Это он меня довел до тебя. — и покатилась слеза. — Ценой собственной жизни.

Наступило молчание. Где-то пели «Катюшу». Где — то целовались незнакомые люди.

— Он учил меня петь. Слова сами приходили на ум. Он говорил, что это хорошо. Что память возвращается. И я вспомнила твоё имя.

— Я должен ему. — сказав прижал к себе он Миру. — Вечная слава тебе, брат! — произнес он в небо.

А Мира глядя на него улыбнулась. Как — будто бы она познакомила своих двух любимых людей.

— Арсения видела? — вдруг спросил он.

— Да… Он…

— Я знаю. Он работал на наших. Андрей потушил окурок. — Но это не важно теперь.

Он встал, протянул ей руку:

— Пойдём домой, Мирусь.

В этот момент над Берлином пролетели журавли — первые за пять лет. Они приняли это за знак.

Глава 7

Ленинград, июнь 1945 года. Рассвет.

Лидия Семёновна проснулась от странного звука — будто кто — то осторожно постучал в дверь сердцем. Она накинула поношенный платок и босиком вышла в коридор. За дверью стояли два силуэта — один: высокий, опирался на палку, другой, хрупкий, держал в руках потрёпанный вещмешок.

— Мама… — голос Андрея дрогнул.

Квартира пахла лавандой и свежим хлебом — Лидия Семёновна, несмотря на блокаду, сохранила в шкафу мешочек сухих цветов «на особый случай».

— Садитесь… я поставлю самовар… — она суетилась, роняя ложки, будто не замечая слёз, катившихся по глубоким морщинам.

Мира суетилась вместе с ней. Она развернула на столе свёрток — фронтовой паёк: банка тушёнки, плитка шоколада («трофейный, немецкий», три куска сахара.

— Мы хотели… — она не договорила.

Лидия Семёновна резко обняла их обоих, впиваясь пальцами в плечи, как будто боялась, что они растворятся:

— Я знала… знала, что мой мальчик живой. И знала, что ты, хоть и хрупкая, но с характером. Ты обязательно должна была быть моей дочкой. И ты ею стала.

Андрей прижался лбом к её седым волосам. На комоде стояли три фотографии: он в детстве, он в школьной форме… и свежая, сделанная у Рейхстага, где они с Мирой стоят обнявшись.

Ночью, когда Лидия Семёновна уснула (впервые за годы — спокойно, без стона), они вышли на балкон. Ленинградский ветер играл оборками занавесок — теми самыми, что висели здесь до войны.

— Ты нашёл мои письма? — спросила Мира, глядя на его профиль.

Он достал из кармана потрёпанный листок — тот самый, что писала в Сибири:

«Если ты это читаешь…»

Бумага была исчерчена пометками — он читал её каждую ночь, подчёркивая строчки:

«Я верю, что ты жив»

«Жду»

«Люблю»

— Даже когда мне говорили, что ты погибла… — он обнял её за плечи. — Я верил, что где-то ты тоже смотришь на эту луну.

Где-то за Невой играли на гармошке — фальшиво, но радостно.

В 1957 году, спустя 12 лет, Андрей получает ответ из Казахстана.

Он с радостной вестью мчится домой к жене и двум сыновьям и с порога дома кричит:

— Аминат жива! Жива! У нее трое детей. Смотри. — и вручает письмо с фотографией в руки Миры.

На фотографии красивая, как струнка точеная девушка у Казахской школы с тремя мальчишками.

— Смотри, это её дети. Этот, что выше нее и в два раза крупнее — старший сын по имени Хасан. В честь своего брата, которого она всю жизнь ищет, назвала.

Мира расплакалась. Прижимая к груди фотографию.

— Господи! Как же он похож на своего дядю. — Она уткнулась в плечо Андрею: — Спасибо! Это для меня было так важно.

В тот же вечер она написала письмо, вложив в конверт:

Фотографию Хасана, такую же, как и у нее в медальоне.

И написала ей письмо:

«Твой брат научил меня снова любить этот мир!

Здравствуй, милая Аминат!

Пишу тебе эти строки, сидя у окна нашего ленинградского дома. За стеклом — первый снег, такой же белый и чистый, как тот, что лежал на плечах твоего брата в наш последний вечер у костра.

Я никогда не видела тебя, но знаю тебя лучше, чем некоторых, с кем прошла всю войну. Хасан рассказал мне о девочке, которая в шесть лет выучила наизусть «Витязя в тигровой шкуре», о сестренке, которая делилась с ним последней лепешкой в голодном 37 — м.

Он умер, спасая меня. Это случилось под Кёнигсбергом, когда немцы открыли по нам огонь он обняв меня, прикрывая собой и получая в спину около восьми пуль, довёл до окопа.

Знаешь, что он сказал перед смертью:

— Найди Аминат. И скажи всем, что я не предатель… мы не предатели…

Дорогая моя, пишу тебе и возвращаюсь в те ужасные дни, а для вас они еще ужаснее. Твой брат был героем. Не по приказу. Не за награды, а по зову сердца. Он мог ненавидеть эту войну, как и мы все, но спас десятки жизней. В том числе я, а так же, получается мои сыновья. Ведь он спас меня, а я подарила жизнь еще двум людям. Благодаря ему!

Мы с мужем, назвали старшего сына — Хасаном. И твой сын, оказывается тоже Хасан. Он и внешне на него так похож. Я попросила художника написать портрет по описи. Высылаю его тебе. А так же, твою фотографию, которую он носил всегда у сердца и его пуговицу от гимнастерки. И карта… С местом, где я его похоронила.

Мой сын уже знает в честь кого он носит это гордое имя, расскажи о его подвигах и ты своим.

Прости, что не нашла тебя раньше. Война разбросала нас, как осенний ветер — листья. Я сохранила твоего брата в сердце. Он всегда со мной, мой ангел — и глядя в глаза своему сыну, порой мне кажется, что я вижу ухмылку, того самого «горного орла», что улыбался мне сквозь пламя войны.

Вечно твоя,

Мира Соколова.

Надеюсь мы с вами встретимся.

Когда будет трудно — посмотри на звёзды.

Хасан говорил, что в горах они ярче.

Я проверила — это правда.

И он — одна звезда из всех самых ярких»

Глава 8

1958 год. Март. Они стоят у нового памятника Неизвестному Солдату. Андрей уже полковник держит за руку сына — темно — русого мальчишку с ямочками на щеках.

— Пап, а кто это? — мальчик, серьёзный не по годам тычет пальцем в «Хасан Исаев» среди сотен других.

Мира приседает, поправляя ему воротник:

— Это человек, который подарил нам небо, родной.

В День Победы у них на столе всегда было три рюмки: для них и для ее спасителя…

Эпилог

Война заканчивается.

Боль — нет.

Но именно память делает нас людьми.

Война закончилась. Но их история — нет.

Глава 9

Ленинград, 1970 год.

Дом на Петроградской стороне, где живут Мира и Андрей, пахнет старыми книгами, вощеной мебелью и ароматом жареной картошки.

Полковник Андрей, прошедший войну и научившийся молчать о многом, курит у окна, глядя на серое небо. А Мира, с сединой в тёмных волосах, штопает носки. Привычка, оставшаяся с блокадных лет.

В прихожей висит потертое офицерское пальто Андрея, пахнущее дымом и холодом. Рядом — женский драповый плащ Миры, из кармана которого выглядывает белый платок с великой историей. На вешалке — два кожаных ремня: один потрескавшийся, фронтовой, второй — новый, подарок сыновей.

В гостиной стоит радиола «Ригонда», на которой по вечерам крутят «На тот большак, на перекресток»… На стене — фотографии: Мира и Андрей на свадьбе своей. В чем придется, но от этого не менее счастливые. Хасан и Антон у своих учебных заведениях. Лидия Семеновна с мужем.

На журнальном столике — газета «Правда», очки Миры и пачка писем, перевязанные бичевкой.

Уютная кухня. На плите — алюминиевая кастрюля с остатками щей, пахнет тмином и лавровым листом.

В буфете — граненые стаканы; один с трещиной, но выбрасывать рука не поднимается, банка с гречкой и жестяная коробка «Красного Октября», где хранятся конфеты «для гостей».

Здесь, за кухонным столом, Андрей пьет чай с брусничным вареньем, а Мира чистит картошку. Разговоры у них тихие и спокойные. — Они понимают друг друга без слов…

Мире уже за пятьдесят, но в ее темных, с проседью волосах еще угадывается та девушка, которую Андрей встретил в госпитале.

Вокруг глаз легли морщинки, смеется она редко, но если смеется — светлеет вся комната.

Руки — узловатые, с красивыми квадратными коротко подстриженными ногтями. Со шрамами на обоих руках. Память войны.

Всегда любила легкие платья с цветочками, но после войны променяла их на простые, серые тона с белыми воротничками.

Андрей все же видел ту, с запалом девушку, которая прошла все тернии войны спасая раненых и дошла до Берлина.

Он высокий, сутулящийся, будто до сих пор прячется от обстрела. Лицо — жесткое, с резкими складками у рта, но когда он смотрит на Миру, оно смягчается.

Одевается он строго: китель, брюки с заутюженными стрелками, сапоги. Даже дома он не позволяет себе расслабиться.

На груди — ордена, но он их надевает лишь по праздникам.

Они прошли через голод, бомбежки, потери. Через разлуки. Через страх,

что один из них не вернется.

Каждое утро Андрей готовит им чай сам, это уже их реликвия. По субботам ходят в баню на Малой Охте. Андрей парится, а Мира сидит в предбаннике. Потому что задыхается парясь. Это синдром после войны.

В День Победы они ставят на стол «три» рюмки и молча поднимают их– не за Сталина, не за партию, а за тех, кто не дожил.

Единственные их споры происходят по поводу сыновей и его курения. Мира хочет, чтоб сыновья «не высовывались», а Андрей же наоборот, считает, что «мужик должен иметь стержень».

Она ругает его за частое курение, а он ворчит, что она слишком много работает. Мира продолжила работу медсестрой и в послевоенное время.

Но вечером, когда за окном темнеет ленинградское небо, они сидят рядом на диване и держат руки друг друга слушая новости.

В доме запах стоит воска, самого простого мыла и тушенки. Андрей до сих пор держит «запас» тушенок на всякий случай.

От Андрея исходит запах Беломора, гуталина и в особо тяжелые дни — коньяка.

Мира пахнет ванильным кремом и пудрой «Красная Москва», которую в 1946 — м ей подарил Андрей.

Дети выросли. Остались опять они вдвоём. И каждый из них до боли в сердце любит этот родной для каждого запах: запах дома и запах тихой гавани, которую они обрели друг в друге.

Холодный, промозглый день. С утра моросил дождь со снегом, превращая улицы в серую кашу. К полудню небо чуть прояснилось, но солнца не было — только бледное, молочное пятно за плотными облаками. Ветер шевелил голые ветви деревьев во дворах, а на подоконниках лежал тонкий слой снега, уже подтаявший по краям.

Мира стоит у раковины, моет посуду после обеда. На плите неугомонно булькает чайник, наполняя кухню паром. Андрей сидит за столом, разбирает патроны для охоты. Хасан сняв китель и закатив рукава служебной рубашки — чистит картошку и рассказывает отцу о работе. Андрей слушает, хмурясь, но гордится сыном. Медленно скребет ножом, картофельная кожура падает в ведро:

— На прошлой неделе закрыли одно дело… На «Красном Выборжце».

— Воровали? — спрашивает Андрей не поднимая глаз, проверяя гильзы.

— Тоннами. Чугун, цветмет… Налаженная схема, в общем.

— И что? Начальство в доле? — Спрашивает Мира, вытирая руки о фартук.

— Не все… Но один — да. — Отвечает Хасан, бросая картошку в кастрюлю с водой.

Радио из зала вещает голос диктора: по радио передают футбол — «Зенит» играет с «Динамо»…

— И как поступил? — Хрипло спрашивает Андрей.

— Как и положено. — Отвечает Хасан, сжимая нож в руке.

Мира вздыхает и глядя на сына ставит кружки на стол:

— Тебе же теперь труднее будет… — прикрывая рот рукой.

— Ничего, — пожимает Хасан плечами.

Он утаивает вчерашний звонок «сверху», где ему намекали, что «можно было так и не усердствовать». Не рассказывает о том, что начальник его, после этого разговора избегает смотреть ему в глаза.

Андрей вдруг откладывает гильзы и смотрит на сына:

— Ты все сделал правильно! — И глядя на Миру добавил: — Сейчас не сороковые, головой крутить надо…

Эти слова греют душу Хасану больше, чем любая похвала.

— Как там Лариса? — Спрашивает Мира.

— Нормально. Готовится к сессии. А Антон?..

— Опять вчера запоздно появился…

— Пусть хотя бы вам не грубит…

Хасан уходит затемно. Андрей молча жмет руку сына на пороге. Мира вручает сверток, котлеты для Ларисы.

На улице снова мокрый снег грузно падает.

Этот день, как и сотни других. Но именно из таких моментов и состоит их жизнь: тихая, упрямая, несломленная.

Хасан — старший сын. Капитан милиции.

Высокий, как отец, но еще немного крупнее. Да и стал грузнее, сказываются годы сидячей работы в кабинете.

Лицо, серьезное, хмурое с тяжелой челюстью. Глаза — холодные, серые, как у Андрея, но без фронтовой усталости. Носит всегда короткую стрижку. На левой щеке — шрам.

Вечно в строгой одежде — темно — синий костюм, белая рубашка, галстук с зажимом.

Очень ответственный. Помнит с детства слова отца: «Если не ты, то кто?» Немного жесткий — он не терпит слабости — ни в других, ни в себе. Но при этом, в душе сентиментальный. Всегда при себе носит фотографию, где он и Антон сидят на плечах у молодого Андрея.

Окончил он Высшую школу милиции. Работать его сразу позвали в ОБХСС — борется с хищениями на заводах.

Он никогда не берет взяток и является бельмом для начальства. Такой принципиальный, он им не на руку.

Хасан верит в советскую систему, но не в партийных болтунов — в закон! «Порядок должен быть. Иначе — хаос, как в войну».

Приходит к родителям всегда с радостью, но никогда не жалуется. Да и Андрей понимает, что он им не все рассказывает, но не давит на сына.

Ленинград, осень 1965 года. Хасан увидел Ларису в Публичной библиотеке — случайно, как иногда случается самое важное в жизни.

Было холодное октябрьское утро. За высокими окнами лил дождь, превращая Невский проспект в блестящее зеркало, где отражались расплывчатые силуэты прохожих и красные фары «Волг».

В зале пахло старыми книгами, пылью и чуть затхлым теплом батарей. Хасан, тогда еще лейтенант милиции, сидел за столом, листая уголовное дело — изучал почерк мошенника, подделывающего справки.

И вдруг — запах духов.

Не тех резких, дешевых, какими пользовались девушки из его участка, а легкие, с оттенком фиалок. И он поднял глаза.

Она стояла у стеллажа, подняв руку за книгой, и свет от люстры падал на ее профиль, делая его почти прозрачным.

Темно — каштановые волосы, собранные в небрежный узел, от которого выбивались тонкие пряди.

Зеленые, с золотистыми искорками — глаза, как осенние листья в луже.

Одета в темно — коричневое скромное платье с белым воротничком, а на шее тонкая цепочка с крошечным янтарем.

Она казалась хрупкой, но в ее осанке была скрытая сила, как у тех блокадных женщин, что выжили и не сломались. Напомнила она ему его мать — Миру.

Книга, которую она искала, оказалась слишком высоко. Хасан встал не думая.

— Позвольте…

Она обернулась, слегка удивленная.

— Спасибо, — ее голос был тихим, но не робким.

Он протянул ей томик — Стихи Ахматовой, 1940 год».

— Вы любите Ахматову? — Спросил он, неожиданно даже для себя.

— Люблю, — улыбнулась она. — Особенно «Белую стаю».

— А я… — она запнулся. Прошелся рукой по волосам своим и честно добавил: — А я больше по уголовным кодексам. — И пожал плечами.

Она смотрела на него и неожиданно, звонко, но не громко рассмеялась, боясь нарушить библиотечную тишину.

— Значит, вы… милиционер?

— Лейтенант, — кивнув ответил Хасан.

— А я — преподаватель. Литература.

Услышав недовольное «шиканье», он жестом пригласил ее за свой стол. Они представились друг другу и пожали руки. Руки Ларисы дрожали, как листочек на ветру.

Он пригласил ее завтра на свидание и она согласилась.

Он ждал ее у Казанского собора, кутаясь в шинель. Шел мелкий снег, и фонари казались размытыми желтыми шарами в вечерней дымке.

Она пришла в том же коричневом платье, но теперь на плечи был накинут клетчатый платок.

— Вы не передумали? — спросил он.

— Нет, — она улыбнулась. — Только предупреждаю: я не умею молчать о Блоке.

Они пошли по набережной. Она говорила о «Двенадцати», он — о том, как вчера раскрыл кражу в гастрономе. Она смеялась, когда он рассказывал, как преступник пытался спрятаться в бочке с селедкой.

— Вы странный милиционер, — сказала она.

— А вы странная учительница.

Они начали хохотать глядя друг на друга.

Остановились у Невы. Вода была черной, лишь кое — где отражая огни города.

— Знаете, — она вдруг серьезно посмотрела на него, — Я обычно не верю в случайности. Но сегодня…

— Сегодня?

— Сегодня я почему — то верю.

Лариса была очень умной, но при этом не заносчивой. Доброй, но не слабой. В ее характере была мечтательность, но она знала цену реальности.

Ее отец — партийный работник, но она не любила говорить об этом.

— Папа считает, что Ахматова — «упадническая поэтесса».

— А вы?

— Я считаю, что он не читал «Реквием».

Вот с таких обычных бесед и встреч получилась чистая и искренняя любовь.

Она влюбилась в него за упрямую честность. А он — за то, что она не боялась быть собой.

Первая их ссора случилась из — за того, что Хасан опоздал на свидание. Она его в стужу ждала. Упрямо ждала и не уходила, чтобы с ним поругаться.

Он летел, как мог. Добежал, и несколько минут согнувшись, уперев руки в колени стоял и пытался отдышаться:

— Я думал, что ты наверное ушла…

— А чё пришел то тогда?

— Надеялся… — Он подошел к ней и зачесав волосы за ушко, снял с ебя шарф и повязал ей голову. — Красная вся, заболеешь а то.

— Конечно красная! Я ждала тебя два часа!!!

— Прости. Было задержание. Шайка одна…

В ее глазах блеснули слезы:

— Я волновалась…

Он обнял ее и поцеловал в макушку.

— Пообещай, что ты всегда будешь возвращаться.

— Обещаю.

Они поженились через год. Мира на свадьбе плакала, а Андрей крепко жал руку сыну.

Вечером, когда все гости ушли, Лариса прошептала:

— Ты все еще странный милиционер…

— А ты — странная учительница…

За окном падал белый снег. Впереди была целая жизнь!

Глава 10

Ленинград, Октябрь 1975 год.

За окнами дома Миры и Андрея осень дышала медной прохладой. Небо над городом было низким, словно придавленным дымом из труб Кировского завода, а по утрам на тротуарах лежал иней, хрустящий под сапогами прохожих. В воздухе витал запах жженной листвы — дворники сгребали их в кучу и поджигали, и сизые струйки дыма вились над дворами, как призраки ушедшего лета.

На кухне у семьи Соколовых никогда не бывало холодно или неуютно. В ней пахло воском, яблочным вареньем и книгами.

Мира стояла у стола, замешивая тесто для пирогов. Её руки, покрытые тонкими прожилками вен, ловко раскатывали пласт, а из динамика радио тихо лилась песня — «Ах, этот вечер, соловьиная пора…»

Андрей сидел в гостиной, разбирая охотничьи патроны. Его пальцы, грубые и исцарапанные, привычно ворочали гильзы, а взгляд иногда отвлекался то на окно, где за стеклом качались голые ветки старого клена, то на супругу, которая подпевала радио и с радостью возилась готовкой. Воскресенье!

Хасан и Лариса пришли, как всегда к обеду. Хасан уже майор милиции. Он снял китель, повесив его на спинку стула и сел за стол, где уже дымились блюда.

Лариса помогала Мире, и рассказывала нюансы своей работы.

Кабинет Ларисы был завален книгами — от классиков до самиздата, который она прятала в ящик стола.

Она по прежнему носила строгие платья с высоким воротом и тонкие шерстяные кардиганы, а ее волосы, уже с легкой проседью, были собраны в тугой узел.

— Опять споришь с завкафедрой? — хрипло спросил Андрей.

— Да! Ведь нельзя преподавать литературу по шаблону.. — горячо отвечает Лариса.

— Будь поосторожнее, — бормочет Андрей, но по нему видно, он гордится двумя детьми. Лариса ему стала, как родная дочь.

В отличии от Хасана, Антон приходил редко домой.

Его жизнь была другой — он работал в КБ, писал статьи по физике, которые никто не печатал. Вечерами встречался с друзьями в кафе «Сайгон», где пахло кофе, сигаретами «Космос» и свободой…

Он появился нежданно на пороге, поздним вечером. В глазах его стояло то знакомое упрямство, которое так раздражало Хасана.

— Ты опять с этими художниками? — спросил Хасан, откладывая газету.

— А ты опять с этими протоколами? — парировал Антон.

Мира не говоря ни слова, поставила перед ним горячую тарелку супа.

Позже, когда на дворы легла ночь, Хасан проводил Ларису домой и вернулся к родителям. Они сидели в комнате, где говорил лишь диктор из радиоприемника.

— На заводе опять сокращения, — сказал Антон, крутя стакан в руках.

— Тебя? — Резко поднял голову Хасан.

— Нет. Но многих.

Андрей молча закурил. Дым кольцами уплывал к потолку, растворяясь в полумраке.

— Ты бы осторожнее, — наконец произнес он.

— Я знаю, — Антон усмехнулся. — Но молчать — тоже не выход.

За окнами завыл ветер, и старые рамы окон задрожали.

Как странно к нам приходит чувство усталости и безысходности.

И как быстро все меняется в наших мечтах и грезах.

Тем временем, когда Хасан ушел на работу, Лариса достала из под матраса тетрадь, и записала:

«1975 год. Октябрь.

В городе, где дождь стирает лица,

Мы живем, как в клетке из стекла —

Видно все, но некуда пробиться…»

Она перечитала строчки и спрятала тетрадь.

Глава 11

В очередной сходке с друзьями в кафе «Сайгона», Антон встретил Аллу. Она рисовала углем на салфетках, а он пил кофе, слишком горький… слишком черный… и совсем без сахара, как наши реалии, говорил он.

Заметив его взгляд она не поднимая головы спросила:

— Ты чё, не спал? Как можно пить такое кофе?

— Такой… — заметил он.

— Ну да, ну да. Пять тебе.

Он молчал. Она подняла голову и посмотрела прям ему в глаза:

— О чем думаешь?

— О будущем.

Она отвела взгляд резко ставший печальным и добавила:

— Будущее З Д Е С Ь?

Он не ответил.

Алла девушка с черными волосами до плеч с выкрашенной одной прядью в рыжий цвет. Серые пронизывающие глаза ее, отдавали холодом. Была одета в тельняшку и юбку из мешковины.

— Ты физик? — кинула она, собирая свои вещи, чтоб уйти, кивнув на его книгу.

— Недоучка, — он поймал ее за запястье, когда она проходила мимо. — А ты?

— Бунтарка.

Так и началась история этих двух несостоявшихся в жизни людей. Они не знали, как и куда себя применить. Им было тесно в России. Они оба — бунтари с искрой!

Дни тянулись, как дым. Жизнь проходила — между работой, тихими разговорами и долгими взглядами в окно, где Ленинград медленно готовился к зиме.

Холод.

Тишина.

Ожидание.

А где — то там, за стенами этого дома, уже шелестели страницы новых дел, которые однажды постучатся в их дверь…

Антон, худой, с волнистыми волосами, всегда сидел у окна. И в школе и в Политехе и даже на работе. Его зеленые глаза скрытые за стеклами очков, следили не за формулами, а за голубями — на карнизах. Ему казалось, они свободнее профессоров, читающих лекции по кремниевым полупроводникам.

Часто его отвлекал голос декана, когда еще он был студентом:

— Товарищ Антон! — голос декана гремел под сводами. — Вы опять не сдали чертежи!

— Я их переделаю, — щурился Антон, поправляя очки. — Там была ошибка в расчетах.

— Ошибка, товарищ, в вашем отношении!

Антон и не спорил. Но вечером, в общаге, где стены были исписаны уравнениями и похабными стишками, он доставал тетрадь и писал свое:

«Науку делают не те, кто следует инструкциям, а те, кто сжигает их в печке и смотрит на пламя.»

Высокий, но вечно сутулящийся — будто постоянно нес невидимый груз на плечах. Одевался он неряшливо, но с претензией на интеллектуальный шик: клетчатая рубашка с карандашом в кармане. Кожаный пиджак, подарок от брата, джинсы — клеш самопальные, перешитые из старых брюк.

Заводоуправление было выкрашено в цвет крови. Антон ненавидел этот цвет. И каждый день В 7:30 утра переступал этот порог, получал пропуск с печатью и шел в отдел №14 — «Разработка электронных систем».

Цех гудел: рев станков, шипение паяльных ламп, ругань мастеров… Его стол стоял у окна с разбитым стеклом.

— Антон! — начальник цеха Борис Петрович, тыкал пальцем в чертеж. — Это что за бред? Где тут соблюдение ГОСТа?

— ГОСТ устарел, — Антон закуривал, игнорируя запрет. — Если делать по нему, система будет греться.

— Меня не интересует ваше «Если»! Переделывайте!

Он не переделывал…

— Слышал, в Чехословакии теперь наши танки вместо тракторов собирают…

— Танки тоже когда-нибудь станут музейными экспонатами.

— Ты че? С ума сошел?

Коллега Антона, Сергей был очень пуглив, и поэтому быстро отошел от Антона с его мыслями.

Вечерами они рассказывали, как прошел их день друг другу.

Жили они в комнате в общежитии.

— Уехать бы… — сказала Алла, смешивая краски.

— Куда? — он смотрел, как синий сливается с черным.

— Хоть на край света…

В этот вечер его тетрадь открылась для новой записи:

«Край света — это там, где тебя не бьют за правду.»

Утром, он узнал, что его «вычистили» с работы «за неустойчивые взгляды».

Искал работу целый день и к вечеру нашел: теперь он ночной сторож.

Спустя неделю, когда они гуляли с Аллой, она заметила черную «Волгу» с черными стеклами.

— Это не за нами? — прижавшись к руке Антона, сказала Алла.

— Нет! — Он сжал ее руку, — Пока еще нет!

Над городом повис туман, и фонари горели, как маяки в забытом порту.

Что будет дальше неизвестно. Но их жизнь уже стала легендой в узких кругах.

Ленинград, Март 1976 года.

Ленинград встречал раннюю весну грязным снегом, оседающий черными комьями в подворотнях, и пронизывающим ветром с Финского залива. В квартире пахло талым снегом, принесенным на подошвах.

Хасан стоял перед зеркалом в ванной, медленно водя опасной бритвой по щетине. Лезвие оставляло за собой бледные полосы кожи, но он не чувствовал ни холода металла, ни легкого жжения мыльной пены. В его ушах до сих пор звенел голос начальника УВД, который вчера вечером в кабинете с зеленным сукном громогласно произнес:

— Дело по заводу «Красный Выборжец» закрыть. Материалы — в архив.

— Но там доказательства! — голос Хасана прозвучал сдавленно, как будто сжатый в кулак.

— Там список людей, которые тебя, майор, как мух, прихлопнут.

Бритва дернулась в руке, оставив тонкую алую ниточку на щеке.

Он не шелохнулся, глядя, как капля, алая — алая упала в раковину.

Лариса спала в спальне, свернувшись калачиком под тяжелым стеганым одеялом.

В последнее время она стала тенью, той, что была. Прежде яркие зеленые глаза, как майская листва, теперь казались потускневшими, а в уголках губ залегли складки, которых не было раньше.

Хасан зашел на кухню, где еще пахло вчерашней гречневой кашей, поставил чайник на плиту и сел за открытую тетрадь.

— Писала ночью… — он хотел закрыть и убрать, но увидел строки:

«1976 год. Март

Мой муж — честный милиционер,

Но честность — это клей на крыльях.

Он верит, что закон, как бронза,

А бронза — это просто краска…»

Сердце сжалось, будто в тисках. Он резко захлопнул тетрадь, словно обжегся.

За окном поднимался рассвет — бледно — розовый свет лизал грязные крыши, цеплялся за антенны, пробивался сквозь занавески. Где — то вдалеке, за рекой, протрубил заводской гудок — «Красный Выборжец» начинал смену.

Тот самый завод, где вчера он держал папку с доказательствами хищений, подписанными людьми, чьи фамилии даже начальник боялся произносить вслух.

Хасан потянулся за пачкой «Казбека», но передумал, и взял коньяк.

Лариса появилась в дверях, обхвати себя за плечи. Ее босые ноги, выглядели синюшными на холодном полу.

— Ты не спал?

— Нет.

Она подошла, молча взяла фляжку и сделала глоток. Поморщилась.

— Опять это дело?

Он молча кивнул.

— Что будем делать?

Хасан смотрел в окно, где теперь четко вырисовывались контуры завода.

— Не знаю.

Лариса обняла его сзади, прижалась щекой к спине:

— Я боюсь.

Он не ответил. Только закрыл глаза.

В милицейском участке его уже ждали. На столе лежала новая папка — дело о краже в ювелирном магазине.

— Майор, вам звонили из горкома, — робко сказал сержант.

Хасан кивнул.

В ящике стола, под кипой бумаг, лежала копия того самого дела. Тонкая трещина в его броне — единственное, что он смог спасти.

На улице снег таял, обнажая прошлогоднюю грязь. Где — то в этом городе Антон, наверное пил свой горький кофе, споря о будущем. Где — то отец курил у окна и смотрел на Неву.

А он сидел за столом, сжимая ручку, и думал, что честность — это не клей на крыльях. Это — нож в спину.

Но ножи, в отличие от крыльев, не ломаются…

Глава 12

Дверь в «Сайгон» всегда скрипела по особенному — будто предупреждала своих, а чужих отталкивала.

Внутри стоял густой туман из сигаретного дыма, перемешанного с ароматом дешевого растворимого кофе, который здесь варили три раза в день в огромном алюминиевом чайнике.

Столы, покрытые клеенкой в мелкий цветочек, были исцарапаны ножами и исписаны стихами.

Над барной стойкой висел портрет Хо Ши Мина — ирония судьбы, ведь кафе назвали в честь войны, которую советские газеты называли «освободительной», а здесь, в этих стенах, ее обсуждали совсем иначе.

В «Сайгоне» встречались: художники — нонконформисты, поэты — диссиденты, ученые, потерявшие работу, фарцовщики и подпольные бизнесмены.

Первые сидели в углу, заваленном эскизами, собирались те, кого уже выгнали из Союза художников. Это была группа, с которыми тусовалась Алла. С вечно черными волосами по плечи и с вечным угольным карандашом, она рисовала на салфетках абстракции, которые позже становились картинами. Ее работы называли «кракозябрами совести», но здесь их бережно передавали из рук в руки.

Вторые же, сидели за столиком у окна и читали стихи, которые нельзя было опубликовать. Бродский, еще до высылки, Рейн, Найман — их голоса заглушались грохотом трамвая за окном, но каждое слово врезалось в память. Антон хранил эти стихи в тетрадях, зашифровывая строчки между формулами ядерной физики.

Третьи же, спорили о том, как Запад ушел вперед, пока мы тут спорим о «буржуазной лженауке».

Ну а в самом дальнем углу, за занавеской из бусинок, сидели четвертые, где шла торговля — джинсы, пластинки «Битлз», книги Набокова. Здесь же покупали информацию: какой чиновник берет взятки, за кем следят, кого планируют арестовать.

И все они слушали там «голос Америки», читали «Самиздат», готовили побеги, плакали. Их всех объединял — бунт в характере.

Ленинград встречал осень золотом лип на Фонтанке и запахом жареных каштанов у кинотеатра «Баррикады».

Антон шел по Малой Садовой, засунув руки в карманы кожаного пиджака — купленного у фарцовщиков. В кармане лежал билет на поезд «Ленинград — Таллин» — завтра утром он и Алла должны были наконец вырваться из этого города, где даже воздух казался пропитанным ложью.

Он не заметил, как из — за угла за ним увязались «жучки» — двое в штатском, слишком аккуратно читающие «Правду» на скамейке. Не услышал, как за спиной прибавил шаг третий — молоденький лейтенант с прыщавым лицом, нервно теребящим кобуру.

За день до этого в «Сайгоне» Алла сжимала руку Антону и спрашивала:

— Ты уверен?

— Нет, — улыбался Антон, — Но если не сейчас, то когда?

Внутри пахло дешевым кофе, «Космосом» и свободой.

Алла сидела за угловым столиком, разрисовывая салфетку.

— Опоздал, — она даже не подняла головы.

— Зато навсегда, — Антон достал из внутреннего кармана два паспорта с новыми фамилиями.

В этот момент распахнулась дверь и заскрипела предупреждая — не свои!

Первым вошел мужчина в сером плаще, с лицом напоминающим мокрую глину — майор КГБ Дроздов. Тридцативосьмилетний бывший следователь по особо важным делам. Его левая рука неестественно дергалась — последствие пулевого ранения при задержании диссидента в 1972 — м.

— Антон Андреевич Соколов? — Голос был мягким, почти ласковым.

В кафе наступила мертвая тишина. Даже вечно шумящий кофейник на стойке перестал булькать.

Антон медленно поднял глаза. Он заметил, что в правом кармане плаще — объемный предмет — пистолет, за стеклом — трое в штатском, неестественно увлеченных изучением афиши кинотеатра «Баррикада».

Алла от страха опрокинула свой кофе. Кофе растекался по столу, заполняя вырезанные в клеенке буквы «сволочь».

— Вы, наверное, ошиблись… — голос ее дрогнул.

Майор улыбнулся, демонстрируя золотой зуб.

— По какому поводу? — Антон медленно поднялся, чувствуя, как сердце бьется где — то в горле.

— Антисоветская пропаганда. Хранение и распространение запрещенной литературы, — он достал из портфеля потрепанный томик Бродского. — Ваши пальчики на каждой странице.

— Это… ошибка… — прошептала Алла.

— Ошибки не бывает, девочка. Бывает доказательная база.

— Не сопротивляйся, — прошептал на ухо майор, пахнущий дешевым одеколоном «Шипр». — Иначе девчонку тоже заберем.

На выходе Антон оглянулся. В дверях кухни стоял бармен Слава — бывший зэк, потерявший глаз в мордовских лагерях. Их взгляды встретились на мгновение. Слава едва заметно кивнул — обещание…

На улице их ждала черная «Волга» ГАЗ — 24. Его толкнули на заднее сиденье. Через мутное стекло Антон увидел, что Аллу выводят другие двое, ее рот был открыт в беззвучном крике.

Майор оглянулся, увидев, куда смотрит Антон с улыбкой сказал:

— Не переживай. Ее отпустят. Если, конечно, ты будешь паинькой.

Запах кожи сидений, дешевого одеколона и страха собрался в горле. Где — то за спиной хрипел радиоприемник — передавали футбол.

«Зенит» проигрывал «Спартаку».

Большой дом. Лифт поднимался мучительно медленно. На пятом этаже его вытолкнули в коридор, где на стене висел портрет Андропова с криво повешенной рамкой.

— Раздевайся, — сказал майор.

Антон стоял в одном белье, мерзнущий под кондиционером, когда в комнату вошел полковник с лицом профессионального алкоголика.

— Ну что, гений, — он шлепнул папкой по столу, — рассказывай, кто тебе давал самиздат?

Из папки «выплыла» фотография — он и Хасан на даче, летом 1975 — го. Всего лишь год назад…

— Никто, — Антон сглотнул ком в горле. — Я сам.

Полковник вздохнул, и кивнул майору. Первый удар пришелся по почкам. Антон рухнул на кафель, чувствуя, как во рту появляется вкус меди.

— Ошибаешься, дружок, — схватив за волосы поднял его голову. — Ты не сам! Ты ох! Как далеко не сам. Ты — сын полковника. Брат — майора. А это уже… политический вопрос.

Когда его поволокли в камеру предварительного заключения, Антон услышал, как по радио объявляют состав сборной СССР по хоккею. Голос диктора был до смешного бодрым.

Крошечное помещение пахло хлоркой и мочой. На стене кто — то выцарапал: «Здесь был Вася». Антон прислонился к холодной стене и вдруг рассмеялся.

Он понял главное — его взяли не за стихи. Не за Бродского.

Его взяли за фамилию.

За то, что он — Соколов.

Сквозь решетку окна была видна одна — единственная звезда. Антон смотрел на нее, пока не пришел конвой.

Так начались его десять лет в Мордовии.

Так умер Антон Соколов.

И так родился криминальный авторитет «Профессор»…

На следующий день, узнав об этом пришел к майору Хасан Соколов с ходатайством. Но ему вежливо сказали:

— Вашего брата здесь нет. Можете поискать.

Ежедневно Хасан приходил и оббивал все пороги, но безрезультатно.

Спустя месяц пришло письмо: « Антон Андреевич Соколов осужден по статье 70. 10 лет строгого режима. Лагерь Дубравлаг. Мордовия.»

Лариса была у Миры с Андреем, когда с письмом пришел Хасан:

— Это месть, — Лариса развернула письмо дрожащими руками. — За то, что ты не закрыл дело по «Красному Выборжцу». — Письмо выпало из рук. Она облокотившись о стену медленно съехала по ней и села на пол, закрыв рот руками, как — будто сдерживает крик.

Хасан молча сжал кулаки.

— Они сделали из моего сына «политического», — его голос звучал чужим.

У Миры уже болели ноги, она все чаще сидела в кресле. И сейчас, сидит и перебирает фотографии Антон: Антон в 5 лет с лягушкой в руках, Антон в пионерском галстуке…

— Он просто всегда говорил правду, — шептала она. — Мой сынок. Что же они с тобой делают?

И только спустя восемь месяцев, разрешили навестить Антона. Перед отъездом Хасана Андрей достал свой армейский нож и отдал сыну.

— Хотя бы ты береги себя…

— Отец, это я виноват, что Антона…

— Виноват не ты, виноваты они, но ты — исправишь. — И похлопал сына по плечу.

Лариса со слезами провожала мужа на перроне Финляндского вокзала.

— Скажи ему….

Но поезд заглушил остальные слова.

В Мордовском лагере Антон, первый раз заплакал. Детскими слезами. От запаха домашних пирожков, которые ему напекла Мира. Он плакал по времени, что потерял, когда мог быть рядом с матерью и отцом. О слезах матери о нем…

Глава 13

Зима. 1981 год. Мордовия, лагерь Дубравлаг.

Зимний ветер гудел в колючей проволоке, как душа в клетке. Антон, с разбитой губой и новым шрамом над бровью, сидел в промерзлом бараке, разбирая самодельную заточку.

Его руки, некогда ловко собиравшие радиоприемники, теперь носили следы зубов — вчера он вырвал горло лоховскому авторитету голыми руками.

Его начали побаиваться. Если раньше по приказу охраны, а тем приказывали сверху, его избивали на прогулке или в банный день, то сейчас это стало редким делом.

Антон время зря не терял, он накачался физически, он перечитал всю библиотеку тюремную. И теперь он стал просто машиной.

Даже приезды майора из Ленинграда, специально приезжавший сюда раз в два месяца, стали уроком жизни для него. Он его учил. Пока его связывали, пока он курил, устав его бить, Антон подмечал и «записывал» все.

В такие моменты через чур расслабившись, думая, что этот парень уже отсюда живым не выйдет, майор рассказывал ему нужную информацию о делах его семьи и вообще общего дела. Пока избиты Антон сидел у батареи прикованный и смотрел на него, тот считая себя покорителем, как кидают косточку собаке, так и рассказывал «ненужную» информацию. А Антону это и надо…

В бараке №7 пахло сыростью и парашей. Антон, прижав окровавленную рубашку к разбитым ребрам, сидел на верхних нарах, пытаясь зажечь самокрутку из газеты «Правда».

Три дня назад его пытались «опустить» по приказу майора. Теперь четверо из них лежали в санчасти — один без глаза, двое с перекушенными сухожилиями, а четвертый навсегда замолчал, ему Антон вырвал голыми руками кадык.

Дверь скрипнула. В проеме стоял «татарин» — зэк — охранник с золотым зубом.

— Соколов! В красный угол!

Красный угол лагеря был пародией на свободу:

На стене потрепанный портрет Брежнева, кто — то дорисовал ему слезы. Стояла полка с книгами. Антон знал, что том с Ленина с вырезанными страницами хранил тайник с самодельными ножами.

Стол, исцарапанный цитатами: «Здесь был Витя — киллер. 1978». И за этим столом сидел ОН…

Ревизор.

Человек в роговых очках медленно перелистывающий Краткий курс истории. Антон заметил, что на его руках странные шрамы. Не лагерные рубцы, а аккуратные линии, как будто бы это чертежи…

— Садись, физик, — он не поднял глаз.

Голос его звучал, как скрип качелей в заброшенном дворе…

Антон остался стоять. В кармане — заточка из ложки.

Ревизор вдруг высыпал на стол кучу сахара — лагерная валюта! И разделил ее на части:

— Первая — тебе за драку. Вторая — врачу за молчание. Третья… — он размазал сахар по дереву, — уходит в никуда. Как твоя жизнь, если будешь драться, как зверь.

Потом достал из — под обложки книги шахматную фигуру — черного коня:

— Знаешь, почему конь ходит буквой Г?

Антон пытался понять его и молчал, сжимая заточку в кармане.

— Потому что это — единственный способ пройти сквозь строй, не став мишенью.

Он внезапно вскинувшись схватил Антона за запястье и перевернул руку:

— Видишь эти линии? Ты — как электрон. Можешь метаться, как дурак между ударами… — его ноготь, желтый от табака, провел по ладони, — или выбрать квантовый скачок. Исчезнуть здесь — появиться там!..

В этот момент за окном завыла сирена, объявили о побеге в соседней зоне. Ревизор улыбнулся ровно на три секунды и прошептал главное:

— Они думают, что ломали тебя за то, что ты брат мента. Я же знаю правду — ты здесь, потому что отказался сломать брата…

Когда Антона вели обратно в барак, «татарин» сунул ему в рукав — мыло, чтобы отмыться от крови, настоящий шоколад — это просто роскошь! И записку: «Завтра. Баня. 14:00».

Этой ночью Антон впервые не спал с заточкой под подушкой. Вместо этого он чертил на стене формулы квантовой механики — они странно совпадали с тюремными законами Ревизора.

Через три дня Антона перевели в барак «интеллектуалов». Ну а через месяц, в сердце майора КГБ возник страх. Он получил письмо с фото его дочери через прицел…

Пять лет жизни украдены. Его жизни. Пять лет… Он не знал ничего об Алле. Писал ей и сжигал. Она его не ждет уже… Сидя в бане он был погружен в тяжелые думы глядя, как густой пар клубился под потолком, оседая каплями на гнилых досках. Антон сидел на нижней полке, его тело, которое уже не узнает и собственная мать, поменялось. Он больше не худенький парень, он накаченный с железным прессом мужчина, в синяках и шрамах, но ни раз не сломленный.

В воздухе стоял запах дегтя от веников и пота двух десятков мужчин. Вошел Ревизор. Его худое тело, покрытое шрамами, давало ощущение, что это очень слабый подросток. Но нет. Это обман. Шрамы на его теле, это не простые шрам — это формулы.

Лицо у него было жесткое. Сердце было справедливым. Он сел напротив, и пар на мгновение рассеялся, открыв его лицо.

— Ты знаешь, почему здешний пар не поднимается выше двух метров? — спросил он, запуская длинные пальцы в воду.

Антон смотрел на шрам на его спине — точная копия Ориона…

И ответил:

— Потому что потолок низкий.

Ревизор ухмыльнулся, доставая свою жестяную кружку с чаем.

Он бросил лавровый лист — это тоже, лагерная валюта и следил, как он кружится в воронке.

— Видишь? Мудрец ищет центр!

Он внезапно ударил Антона по лицу. Кровь побежала с носа.

— Почему ты еще жив?

Антон стиснул зубы:

— Потому что падаю вперед. Чтоб видеть, кто бил…

Ревизор одобрительно кивнул.

— Хорошо. Но настоящий мастер падает вверх. Когда бьют в живот — лети к облакам. Когда бьют по душе — становись землей.

Он на мокрой стене начертил круг:

— Это — зона.

Потом вписал в него треугольник:

— Администрация.

Затем, множество точек:

— Зэки.

Антон добавил — стрелу:

— Побег…

Ревизор посмотрел на него, засмеялся и стер все рукой.

— Дурак. Настоящий побег — это когда круг становится кубом, а ты — его гранью…

Он вылил остатки чая на пол, и сказал наблюдать, как чай находит невидимые трещины и стекает.

При выходе он дал Антону гвоздь, заточенный с двух сторон и мыло с выдавленным внутри ключом от склада и показал в окно с решеткой:

— Видишь Орион? Три ярких точки?

— Да…

— Это не звезды. Это — тюрьмы. Кольская. Мордовская. Магаданская. А мы… — он ткнул себя в грудь, — мы — свет, который идет к ним тысячу лет. И все еще свободны…

Тем временем, майор начинает сходить с ума… Он получил анонимное письмо с одной строчкой: «Твой выстрел летит тысяча лет. Но свет — быстрее»…

Глава 14

Ленинград,24 ноября 1984 год.

За окном бушевала поздняя осень. Небо висело низко, серое и тяжелое, как мокрая вата, из которой сыпался мокрый снег с дождем — некрасивый, полурастаявший, превращавший тротуары в грязную кашу.

Ветер бил в стекла, заставляя старые рамы дребезжать, будто кто-то стучал костлявыми пальцами в каждую квартиру.

Воздух был ледяным и сырым, пропитанным запахом горелого угля из труб и гниющих листьев, которые никто не убирал с дворовых куч.

Лариса подошла к двери, вытирая руки о фартук, и увидев серый конверт, протягиваемый ей теплые ее руки стали ледяными. Она увидела казенную печать, которая блестела на этом невзрачном конверте и сразу мысли ее пошли в пляс: она представляла все самое ужасное, но никак не то, что было в этом конверте.

Дыхание ее перехватило, будто ее ударили под дых. Губы сами по себе шептали:

— Нет!.. — но голос ее был беззвучным.

— Это не правда! Может они перепутали? — Слезы бежали по ее щекам протаптывая себе дорожку и падая в обрыв со скул.

Увидев полуоткрытую дверь Хасан влетел открыв ее, и его сердце сделало сальто от радости увидев живую Ларису. Но радость тут же сменилась тревогой, Лариса хоть и живая, но сидит на полу и медленно раскачивается. Очень медленно. Из стороны в сторону. Он подлетел к ней и начал ее осматривать, нет ли нигде крови, ведь за все эти годы радость стать родителями им только выпала, и он очень переживал за любой стресс, что переживает Лариса.

— Дорогая! Дорогая, что с тобой? Все в порядке? — И он и она понимали что означало это «все в порядке?».

Но нет! Ничего не в порядке.

— Ты получила какие-то дурные новости от родителей? — И он взял рядом лежащий конверт.

Руки его застыли. Казалось, что он даже не дышит. В его глазах пробежало непонимание. Страх. Отторжение. Челюсть его так сильно сжалась, что выступили желваки.

Он молча разорвал конверт — не по линии, а грубо, поперек, будто хотел уничтожить само это известие.

Он взял Ларису и отнес ее на диван, чтобы измерить ее давление. Лариса откинула аппарат и сквозь истеричные слезы начала твердить:

— Сердечная недостаточность? Серьезно? Да у него сердце было здоровее, чем у всех у нас. Я не верю, что нашего Антошки больше нет! Это не правда! Антоооон…

Хасан не знал, что ему сказать у него стекали по щекам скупые, безмолвные слезы. В его душе сейчас горел пожар. Он виноват был, что брата посадили. И теперь его не стало. Как он это скажет матери и отцу?

За окном дождь сменился снегом — крупным, настырным, похоронным…

Молчание Хасана было громче, чем во ветра. А рыдания Ларисы стало тише, чем падающий снег, она просто непрестанно произносила имя — Антон…

А в это время, за тысячу километров, в мордовской тайге, человек с новым именем «Профессор» вдруг проснулся в холодном поту, будто кто-то только что назвал его настоящим именем…

Холодный снег. Он превратился в метель. Хасан шагал по Петроградской стороне. Снег прилипал к шинели, как пепел, оставляя мокрые пятна.

Фонари светили тускло, их желтый свет как будто и не светил. Хасан погрузился в вечную тьму. Ветер выл в подворотнях, и звук напоминал далекий стон — будто сам город не хотел, чтобы Хасан дошел с этой вестью до родителей.

Он нес склеенную похоронку в кармане. Она как будто ему прожгла дыру в кармане, как раскаленный уголь. Чем он ближе, тем сильнее сдавливало грудь и жгло сердце.

В прихожей пахло лекарством, на вешалке уже пять лет висит свитер Антона.

— Мам, кто лекарства принимал? — крикнул, разуваясь Хасан.

Мира чистила картошку и услышав сына улыбнувшись, пошла ему на встречу:

— Андрей с утра с сердцем не в ладах. А ты… что-то случилось? — сердце матери почувствовало боль, что была в сердце у ее сына.

Андрей встал в зале, услышав тон и интонацию Миры.

Хасана затошнило. Как будто пол качается под ногами.

— Пришло извещение… — его голос звучал чужим.

Андрей подошел, его тень огромная и сгорбленная, как призрак упала на стену.

— Продолжай.

Хасан достал склеенный конверт.

Мира уронила салфетку о которую вытирала руки:

— Нет…

Андрей взял бумагу и Хасан впервые заметил слабость и страх отца. Его пальцы дрожали, а нижняя губа так повисла, что он не мог закрыть рот.

— Сердечная недостаточность? — он хрипло засмеялся. Пытался себя держать в руках. — Они даже соврать более правдоподобно не посчитали нужным…

Мира закрыла лицо руками. Слышался тихий стон, как у раненного зверя.

За окном метел усилилась. Снег бил в окна, будто хотел зайти и обнять бедных родителей, которые получили самые страшные новости, которые может получить человек — потеря собственного дитя…

В углу комнаты тикали часы — те самые, что только Антон и умел чинить.

Они шли… Хотя все уже остановилось…

В эту ночь, Профессор больше не мог заснуть. Он слышал голос матери. Их объединял один снег…

Глава 15

Дубравлаг, 5 декабря 1984 год.

Холодный рассвет застал Хасана у ворот морга лагеря Дубравлаг. Температура -32℃, воздух обжигал легкие, как аккумуляторная кислота. Охранник в заледеневшей шапке-ушанке провел его в подвал, где на цементном столе лежало тело, завернутое в промасленный брезент.

В углу стояло ведро с красной жидкость.

— Что это? — Спросил Хасан.

— Так того, этого, отмывали…

Сердце Хасана остановилось. И тут он понял, что хочет рыдать, как ребенок. Выплакать всю боль. Он представлял своего худенького брата в очках, который видимо проходил тут все круги ада. И он дал волю своим эмоциям. Он рыдал не останавливаясь около двадцати минут. И понял, что слез больше не осталось. Болит душа. А глаза сухие.

Запах хлорки, крови и еще чего-то химического стоял в этом подвале.

Хасан набрав воздуха раскрыл грязный брезент и его стошнило. Перед ним было тело искалеченное до неузнаваемости. Но Хасан был отличным милицейским и очень хватким, не зря он перевелся в уголовный отдел, поэтому профессиональным взглядом он сразу подметил волосы на груди — рыжеватые. А у Антона волосы — темно-русые.

Так же он заметил, отсутствие шрамов на руке от паяльника и ровные ногти. Антон ногти грыз, и они у него никогда не отрастали.

Но он молча подписал бумаги — сердцем понимая правду.

Ленинград, кладбище. Метель свирепствовала необычайно даже для ленинградского декабря. Ветер с Финского залива гнал колючий снег, который резал лицо, как стеклянная крошка, забивался за воротник, превращаясь в ледяную крошку. Резкий свист с крученными волнами снега нагонял еще сильнее тоску.

Мира упала в снег и обхватила гроб руками — не давая его опустить вниз. Пришлось ее силой отнимать.

— Ему там будет холодно. Он ведь всегда был таким мерзляком… — причитала все Мира.

Андрей стоял, как каменный и только левый глаз его выдавал своим нервным тиком.

Сегодня хоронили не только Соколова Антона, а всю их семью…

Пока семья хоронила ненастоящее тело, настоящий Антон пересек границу Мордовии в фургоне с углем.

Дрожал все эти часы в ледяном кузове, боясь даже кашлянуть.

20 декабря в Рязани его приняли «друзья» Ревизора. Документы новые сделали и сняли отличный. Автомобиль понравившийся у местных ребят, он «нежно» одолжил сам. Теперь он Дикий Аркадий Лаврентьевич по прозвищу Профессор.

Хорошенечко отпарившись, поевший всяких деликатесов он провалился в мягкую и теплую постель и проспал ровно 5 часов. Проснувшись, расписав свой план он расставил всех «друзей» по номерам и раздал каждому задание. Они думали он будет пить и гулять, но нет — он выучил все их документы, нашел все слабые точки и уже в голове продумал план дальнейших действий.

Все поняли, Профессора не зря выбрал Ревизор, перед ними их новый вожак. И им не стоит с этим действительно «Диким Профессором» ничего делить.

Они отправились в Москву. Там, Профессор отдал им распоряжение по некоторым торговым точкам и их документам, которые нужно будет привести в порядок, он купил билет на поезд Москва-Ленинград.

Растеряны были все кроме Профессора. Он четко продумал свой каждый шаг еще до того, как тут появится.

Вагон №7. Запах дешевого одеколона, перегара и яиц. В кармане — ПМ. Он тепло и по моде одет. У него есть деньги, сила и пистолет. А самое главное — план.

25 декабря он сделал свой первый шаг в своем родном городе, который стал ему — могилой. Снег хрустел иначе, чем в Мордовии: звонче, почти музыкально.

Фонари на Невском казались неестественно яркими. Он зашел в магазин и купил бутылку «Столичной» в круглосуточном ларьке — продавец даже не взглянул в лицо.

— Хм. — Жутковато ухмыльнулся Профессор. — Я же мертв, да? Убили и забыли значит? Я всем припомню.

Сунув бутылку бездомному у тоннеля и получив массу молитв от него же Профессор натянул перчатки…

Он долго стоял и смотрел в окно, где тускло горел свет.

— Мама, я живой. — шептал.

Грузный Андрей подошел к окну и выглянул. Он встретился взглядом с сыном, которого похоронил и схватился за сердце.

За все эти годы Антон так возмужал, так изменился внешне, что никто его и не узнал бы, но глаза… и сердце отца. Его не обманешь. К нему подошла Мира. Он рукой обхватил ее за шею и плечи и не сводил глаз с Антона. Мира положив ему руку на грудь и обхватив его за талию пыталась ему помочь развернуться и видимо отойти к дивану, но Андрей не мог оторвать свой взгляд от сына, он даже боялся моргнуть, чтоб его не потерять и тут Антон ему улыбнулся. И у Андрея потекли слезы. Его мальчик жив. Красив. Силен. И он здесь, чтобы отомстить. Все это мгновенно проскочило в голове Андрея и он просто помахал ему. Антон понял, что его отец — Великий человек, только что дал ему благословение на все его дальнейшие действия. Антон улыбнулся, кивнул отцу и пошел прочь.

Мира была очень рада, что Андрей стал бодрым, начал есть и даже сам готовить и даже затеял ремонт.

Наступило 30 декабря и Андрей оставил у забора, где стоял в прошлый раз Антон — сверток. Он подошел к окну ночью, и увидел, как Антон его подобрал посмотрел в окно, где улыбаясь стоял его отец.

— Ты жив, мой сын. Мой богатырь, — бормотал улыбаясь Андрей и Мира подумала, что он понемногу просто сходит с ума и забывается, поэтому у него такое хорошее настроение.

Антон тоже оставил сверток, показав его отцу, положил. Кивнув ушел.

Андрей вышел на улицу, закурил и пару раз пройдясь по двору нагнувшись взял сверток. Там были 4 пачки Marlboro, коробка конфет Стратосфера, духи «Ралли» и Духи «О`Жен» — это был подарок на Новый Год.

— Андрей хорошо все это разглядел уже позже на кухне и улыбнулся:

— И как по твоему, болван, я это объясню твоей матери? — разговаривал сам с собой. Он улыбнулся, от одного взгляда на сына он понял по его дорогой одежде, что он теперь там, где есть все, но нет закона, и получив все это в этом убедился. Он ничуть не хотел ему читать морали больше. Он жив. И это главное. Андрей знал, что сейчас пойдет месть, после встречи сына, и каждый день слушал новости и читал газеты, пока все было тихо. Но это было пока…

Глава 16

Ленинград, 31 декабря 1984 год.

Темнело рано. Снег падал густо, как вата, застилая следы на тротуаре.

Профессор стоял у подъезда на улице Чайковского. Он достал пачку Marlboro и покрутил ее в руке. Не достав ни одну сигарету, он вернул их обратно в карман. Он знал, что Петров ушел на новогодний банкет в ресторан Астория, а его жена и дети уехали в Москву к родне.

Одетый в черное английское пальто, шляпу и кожаные перчатки, в итальянских ботинках его можно было легко принять за человека из королевской семьи. Короткая стрижка, маленькая бородка, маленькие очки в золотой оправе — икона стиля.

Но не смотря на весь этот модный стиль в кармане у него были старые, добрые отмычки, фонарик и флакончик с хлористым калием и бумажный пакет.

Холодная ярость ему не давала мерзнуть.

Дверь с номером 47 открылась за 8 секунд. Профи.

В квартире тишина и только слышны часы. Он огляделся и увидел на столе фото — Дроздов с женой в Сочи в 1983 г. Детские лыжи в углу дверей, елка уже осыпавшаяся.

Профессор достал из внутреннего кармана пальто свое с Хасаном фото — 1975г. И на обороте написал химическим карандашом: «С новым годом, майор. Ждите гостей.»

В холодильник поставил бутылку «Советского шампанского» с подменной этикеткой: «За встречу в 1985-м.»

Налил в рюмку водки. Поставил на стол. На диван немного рассыпал пепла, будто его кто-то ждал. И почистив все поверхности тряпкой с ацетоном ушел.

Майор пьяный ковылял домой в 23:45. Удивился, увидев приоткрытую дверь. Ее Профессор специально оставлял не захлопывая. Зайдя он оглянулся. Никого. Все на месте. Увидел бумагу на столе рядом с рюмкой и взял. Прочитал несколько раз. Пальцами проводил по надписи, шершавые были буквы, перевернув увидел, что это фото. Но кто это? И глаза его округлились, сердце пропустило удар. Он отчетливо его помнил. И начал смеяться, подумав, что это розыгрыш коллег. Хотел так думать. Подошел к холодильнику и достал шампанское. Открыл и начал пить с горла. Его начал мучить жар и жжение горла. Глотка чесалась изнутри, что хотелось расчесать ее. Он пил от этого еще и еще. Его рука дрогнула. Он пулей полетел к телефону и набрал скорую, но слово даже произнести не смог. В 00:15 он встретил самые страшные на свете глаза и скончался от разрыва сердца. А профессор взял свое фото и сжег в пепельнице.

00:35, город ликовал. Салюты рвались над Невой. Пьяные голоса пели песни и водили хороводы.

Профессор стоял у решетки Летнего сада и смотрел в воду:

— Чему радуются все эти придурки? — бормотал он.

В кармане пистолет. Это только начло.

— Отличное начало Нового года! — Он совсем не радужно улыбнулся.

— Я отомщу всем и каждому.

Конец декабря. Начало мести…

27 февраля 1985 года Профессор стоял и смотрел, как собираются те, кто ему должен. Те, которые должны ответить. Дроздова больше с ними нет.

Директор завода «Красный Выборжец» Михеев, который фальсифицировал улики.

Судья Громов, который вынес максимальный срок.

— Убийство — это слишком просто, — оскалился он. — Разрушение репутации, чтоб собственные же сочленения вас же и сожрали. Вот ваше будущее!

Первая цель — Михеев.

Под предлогом «сотрудничество с Эстонией» Профессор пришел к директору завода Михееву с документами Дикий Аркадий Лаврентьевич…

Одетый в серый костюм купленный в Финляндии с портфелем из крокодиловой кожи, внутри были не только документы, но и пистолет. Пахло от него дорогим одеколоном «Givenchy Gentleman» который в СССР невозможно было найти.

Профессор вошел бесшумно в своих итальянских ботинках и сел за стол положив перед собой портфель. Михеев глаза не поднимал. Одетый в коричневый костюм, который явно стал в плечах мал, он своими жирными пальцами — сардельками листал отчеты.

— Садитесь, товарищ эстонец. — Промямлил он.

— Но я уже присел, — глядя на него исподлобья ухмылялся Профессор.

Михеев посмотрел вперед и от увиденного аж сглотнул. Такой красивый и богатый человек перед ним сидит по видимости, надобно наладить контакты, думал про себя, Михеев. Отложив отчеты он улыбнулся.

Ему до сих пор было не интересно, кто к нему в кабинет войдет, а теперь он судорожно начал вспоминать бумаги, которые он подписывал о пропуске… Так и не вспомнив фамилию и имя он подтянул к себе стопочку бумаг и бинго!

— Странная у вас, однако фамилия, Аркадий Лаврентьевич.

— Дикий? — Профессор улыбнулся. Мрачно улыбнулся. — Если вам будет удобнее, можете меня называть просто Профессором.

Михеев взорвался от смеха, потом резко остановился и прокашлялся в кулак:

— Простите, как-как? Профессор? Это в-в-в-выыы? Тот, что нынче в области всех вербует…

Антон закинул ногу на ногу устроился поудобнее.

Михеев достал платок и стер капли пота со лба.

— Вам, мерзким ублюдкам, жрать меньше надо, чтоб хотя бы дышать легче было…

У Михеева от страха задрожали руки, но он попытался сохранить достоинство:

— Что вы себе позволяете Арка… Профессор… — стихла его бравада от одной поднятой брови Профессора.

— Ты, человек с сардинками вместо пальцев, вроде бабло делал. Фальсификацией тоже не плохо занимался, а память, как у рыбки у тебя что ли? Ты, акула тупорылая, реально не узнаешь меня?

Весь мир словно рухнул на Михеева. Он судорожно пытался вспомнить этого человека, но отчетливо знал, что такого бы запомнил.

— Но… но я вас впервые вижу, товарищ… Профессор.

— Молодец. Действительно. Впервые видишь. Падла.

Он достал папку с портфеля и достает: фото Михеева с чужой женой.

Фото, где Михеев принимает конверт у немецкого бизнесмена.

Счет из швейцарского банка на имя его подружки.

Технический отчет, где 30% меди «исчезает» со складов.

Михеев побледнел. Его жирные пальцы сжали край стола так, что побелели костяшки.

— Это… Это провокация!

Профессор улыбнулся только лишь губами, глаза его остались словно две льдинки:

— Нет. Это предложение.

За окном ветер поднялся, словно заглушал его четкие слова, которые он отчеканил чистым красивым языком:

— Уйди сам. Или тебя уволят и «здорова мужики, где моя койка?» и в ответ ты услышишь: "у параши"…

Михеев дрожал от ужаса. Капли пота с его лысеющей головы капали на стол.

Антон встал, оставив на столе визитку с номером телефона в Таллине.

— До пятницы, Дмитрий Сергеевич.

Он вышел из кабинета и в нос сразу ударил запах масла и металла. Гул станков заглушал его четкие шаги. За окнами теперь снег казался чистым — в отличии от всего, что происходила тут — внутри.

Но Михеев ему не позвонил. Он подал заявление «по состоянию здоровья».

Антона такой исход устраивал, на пока. У него было итак много дел, поэтому, с этим делом можно было немного поиграть.

Тем временем молва распространялась быстро о неком Профессоре. Но никто не знал, как он выглядит. Его негласно боялись даже госслужащие.

Такие новости дошли и до Хасана и до Андрея. Андрей помолодел. Он был доволен сыном. Он был им горд. Он отдал все ради родины, но родина решила ответить ему отобрав его ребенка. Андрей стал думать только о своей семье. Мира радовалась за Андрея, украдкой оплакивая своего сыночка.

Хасан не верил в смерть брата ни тогда. Не сейчас. Он искал любую зацепку. Ему нужен был его брат. Живой.

Глава 17

Хасан приехал в Мордовию весной 1985-го, когда снег уже сошел, обнажив грязь и забытые могилы.

Новый начальник лагеря только пожимал плечами:

— Да кто ж их там различает? Тело и тело. В печке половина сгорела, остальных в яму — общую…

Старый фельдшер с дрожащими руками бормотал:

— Сердечная недостаточность? Да у нас тут все умирают «от сердца». Удобно ведь. Кто проверит?

Хасан начал обходить всех зеков, и зайдя в барак Антона, он увидел на стене разные формулы. У Хасана сжалось сердце. «Мой младший брат. Моя кровь и плоть. Как же ты тут справлялся?»

Никто, ничего не знал. Слово сказать боялись. Это было видно. Хасан понял, что есть тут негласный лидер, которого все слушаются и боятся. И предстал перед ним худой старичок с умными и хитрыми глазами.

— Похож. — Сказал он.

— Ты знал моего брата Антона? Знаешь, что с ним случилось?

— Ага! Я-знаю. А ты, товарищ мент… ой, простите, товарищ милиционер, знаете, что стало с бедным мальчиком?

Хасан кинулся на него, хотел его поймать за грудки, чтоб он рассказал все, что знает, но этот на вид старый дед, в одну секунду перехватил руки Хасана пнул его по изгибу ноги, тот упал на колено.

— Слабак. А я хотел задать вопрос: Что ж ты его пять лет не пытался отсюда вызволить, а приперся после смерти? Совесть?

Он откинул руки Хасана и обошел его: один круг, второй.

— Знаешь, мент, а у твоего малого сердце было тоже. Он тут из-за тебя свои годы потерял и жизнь…

Хасан поднялся, слезы стекали по его щекам от слов правды этого человека:

— Я вижу ты многое знаешь о моем брате, пожалуйста, расскажи мне, через что он прошел? Что тут с ним было?

— Ревизор! — громко крикнул охранник: — вам тут малява пришла от нашего Профессора… — и улыбнулся многоговоряще.

Хасан начал смутно вспоминать, где он слышал о «Профессоре»…

— Это не тот, что в Ленинграде в страхе держит всех? Он тоже отсюда?

У Ревизора зажглись глаза. Ему нравится все это. Это жизнь!

— Что? Что там творит «Профессор», говоришь?

— Поймаю, засажу. Криминальные авторитеты не будут городом и страной управлять.

Ревизор похлопал в ладони и начал в голос хохотать. Он не мог остановиться. Он гордился своим «названным сыном».

— Вот он! Великий. Я знал, кого выбираю. А если посмотреть правде в глаза, то ведь это он меня выбрал.

Ревизор был счастлив. Всеми его делами заправлял Профессор. Он знал, что теперь не будет никакого беспредела и дележки.

— Уезжай отсюда, мент. Не найдешь ты тут ничего. Мертвые, увы, не возвращаются.

Хасан не сдавался, упорно пытался найти хоть что-то об Антоне.

Поднял все документы о смертях в тюрьме.

Заметил странную запись: «Соколов Антон Андреевич умер исчез…»

Хасан сразу понял, что-то тут не так, да и старый авторитет знает много.

Вернувшись в Ленинград, он продолжал поиски. В бывшее кафе Сайгона зашел. Тот бармен, бывший зек все еще там работал. Хасан спросил его об Антоне, тот пожал плечами, но видно было, что он что-то скрывает.

— Ты слышал про некоего авторитета Профессор?

— Да. Много слышал. А что? Я надеюсь ты за ним не охотишься?

— Да нет! Пока нет. Просто в последнее время мне кажется, что каждый ребенок во дворах хочет называться Профессором…

Зэк хмыкнул:

— Еще бы…

Хасан посмотрел на него пристально:

— Ничего не скажешь больше?

— Увы, — пожал плечами улыбаясь зек.

Проходя к выходу мимо столиков он услышал разговор двух мужчин:

— Профессор? Уверен? Если от него, значит точно все отлично. — И чокнулись радостно кружками пива.

К ним подсел Хасан:

— Мужики, где я могу найти Профессора?

Они оглянулись.

— Ты че, мужик? С бодуна шоль? Он те че, друг чель?

Хасан понял, какой авторитет у этого загадочного человека и продолжил шепотом:

— Мне бы доки сделать…

— А-а-а! Так бы и сказал… — оглянувшись один мужик взял за шиворот Хасана: — Слышь ты, мусор, вали отседа. Лохов нашел чель?

— Да мне просто нужно было с ним поговорить и все.

— Всем нужно. Но не у всех выходит.

Хасан вышел с кафе ни с чем. Злой.

Сел на скамейку и почувствовал обжигающий взгляд в затылок.

Обернулся. Никого. Но чувство, что за ним следят не прошло, даже спустя двадцать минут. Он начал смотреть по сторонам. И вдруг, оглянувшись, заметил атлетичную фигуры в полосатом дорогом костюме в шляпе с малыми полями и в очках стоит и смотрит прямо на него.

— Он улыбается? — Хасану стало не по себе.

Он обернулся вновь, решившись подойти, но там уже никого не было. Мимо проходил старик, сосед родителей:

— Хасан, дорогой, ты ли это? — улыбнувшись спросил старичок.

— Здравствуйте, дядь Сев. Да, я. А это не вы сейчас там стояли, разговаривали?

— Да, я. А что?

— А с кем это вы разговаривали? Мне показалось, что он вас чем-то насторожил…

— Да нет! Что ты. Это был Профессор. Физик. Сумасшедшая голова. Глаза вот ледяные…

— Это был он?

— Да, именно. Ну я пойду.

— Да, до свидания!

Хасан опять искал его глазами, но тщетно.

Наступил радостный день в жизни ветеранов Миры и Андрея. У них родился первый внук. Все были радостные. Андрей порхал.

Хасан предложил назвать сына Антоном, но Андрей не разрешил.

— Дай имя своему сыну другое.

— Ты чего? — подошла к нему Мира?

— Мой сын жив. Внук пусть носит другое имя.

Мира посмотрела на Хасана и покачала головой:

— Он сходит с ума, да? — Спросила она сына.

Хасан задумался. Странная перемена в отце произошла под новый год, буквально после погребения Антона. Он был убит горем и резко изменился и даже не ходит на могилу.

— Мам. А ты ничего необычного за отцом не наблюдала? Он не выходит никуда? Или не появилось ли у него ничего нового?

Мира постояла, подумала и ответила сыну:

— Он странно по ночам ведет себя: подходит к окну, машет кому-то и там действительно кто-то бывает, после этого он вообще бывает окрыленный. Выходит во двор ночью, гуляет, заходит с пакетом или со свертком. Деньги начал копить. Откладывать. Мне конфеты дорогущие и духи дарит. Себе покупает дорогие сигареты. Одеколон. Вот такие, сынок, странности.

Хасан начал подозревать о чем-то.

Наступил день выписки и они поехали в роддом встречать Ларису с сыном.

Приехав, они увидели огромные букеты у выхода с больницы, корзины разные и торты, Ларису выводил сам главврач. Все внимание было ей и ее сыну.

— Я вас поздравляю! У нас еще никогда не было столько много подарков в день выписки, что наш коллектив ахает да охает. Спасибо вам за заботу о нас и подарки. Будьте счастливы и растите большими.

Мира с Хасаном ничего не поняли, но все поняли Лариса с Андреем и вовремя остановили от потока вопросов этих двоих и отправили врача поблагодарив.

— Что это все значит? — рычал Хасан.

— Это все наши знакомые — сюрприз! — сказала Лариса и поймала взглядом великолепно одетого мужчину в очках и шляпе сидевшего на капоте мерседеса. У нее потекли слезы радости. Андрей выследил ее взгляд и тоже увидел сына. Мира ничего не понимала, увидев слезы Ларисы, начала ее успокаивать.

Никто не понял слез счастья Ларисы, которая все время не верила в смерть Антона, встретила его и от счастья прорыдала. Он был ей, как младший брат. Он тот, который принял ее сразу в свою семью и делился своими секретами, страхами и мечтами. Она не могла его потерять. Это от него она нашла в себе способность к сочинению стихов. Это он научил ее, как нужно справляться с Хасаном.

Этот день оказался для Ларисы и Андрея вдвойне счастливым.

И вот Профессор решил, что пора бы навестить Михеева.

— Привет, дорогой!

Михеев чуть не выронил свой портфель от страха.

— Опять вы? Что же вам?..

— Все то же, тугодум, все то же… — ответил ему Профессор, не дав закончить вопрос.

— Я больше не имею отношения к заводу…

— Ох как имеешь. Имел и имеешь. И сядешь.

Профессор вышел с подъезда, а Михеев так и не понял, что документы из его портфеля исчезли.

Слухи росли, как плесень на сырых стенах.

Воры в законе уважительно отзывались о Профессоре. Он решал споры без ножа, но те, кто его предал, исчезали бесследно.

Менты шептались, что Профессор знает все их тайны: кто берет взятки, кто крадет чужих жен…

На улицах рассказывали, что он появляется в самых неожиданных местах — то в дорогом ресторане, то в ночной электричке; всегда один и всегда молчалив.

Глава 18

Был:

Мальчик с формулами в голове,

Что звенели, как стекла в рюкзаке.

Его смех — осколками света

На серых плитах института.

Его грех — вера в числа,

Где правда — четкий интеграл,

А ложь — всего лишь погрешность.

Стал:

Человек — нож.

Тихий.

Точный.

Без погрешностей.

Был:

Тело — стройное, гибкое,

Пальцы — чернильные, живые,

Глаза — как майский лес,

Где он когда-то терял часы,

Считая муравьев на сосне.

Стал:

Глаза — как прицел.

Пальцы — знают вес пистолета.

Тело — карта шрамов,

Где каждая отметина —

Дата чьей-то будущей смерти…

Был:

Он верил, что мир —

Это система,

Где можно исправить ошибку

Новым уравнением.

Стал:

Он знает — мир гниёт,

Как дохлая крыса в подвале.

И единственный правильный ответ —

Огонь.

Был:

Сын.

Брат.

Физик.

Мечтатель.

Стал:

Призрак.

Молчание между строк.

Тень, что научилась кусать.

Его новое правило:

Я — ваша новая константа.

Бесконечность будет очень долгой…

В сырой и дождливы вечер, Профессор сидел в кафе и через витраж смотрел, как опера сворачивают и уводят Михеева. Криво ухмыльнувшись, допив свой черный кофе, он встал, чтоб выйти и остановился, как вкопанный. У выхода стояла Алла. Уже совсем другая. Не бунтарка. Красиво уложенная прическа, модная, но скромная одежда. Антон посмотрел ей в лицо и даже не узнал ее глаз. Полностью угасли в них: страсть, мечты, буйство, любовь, цели и стремления.

Антон знал, что она вышла замуж за одного из тех, кто его забрал из кафе в тот день. За Олега Соколова. Он ее не искал и не хотел с ней встречи.

Но сейчас, увидев ее в таком состоянии, его ненависть, которую он обрел, узнав, что это Алла сдала его в тот день, сменилась на жалость.

Он поправил очки, вниз столкнул поля шляпы и прошел мимо нее. Он почувствовал, как она обернулась на него. Но не стал отвечать взглядом. Он открыл свой мерседес и сел в него. И не смог удержать себя от взгляда на вход в кафе. Алла стояла под дождем, глядя на него обнимая себя за плечи и задыхаясь от радости, что он жив.

Он поднял руку, чтоб открыть дверь автомобиля и выйти к ней. К той, которая разбила его сердце, а душу смяла в комок в кулаке. К той, которую любил. К той, что так и не смог забыть и простить.

Но она показала легкий жест одной рукой, что означал: не выходи.

Он опустил руку и увидел, как к ней надвигается мужчина в черном плаще коренастый, серый, скучный госслужащий.

Дождь лил, как из ведра, она вся продрогла выскочив из кафе без пальто за ним. Она узнала его. Конечно, быть иначе и не могло. Она узнала его по его запаху: черный кофе. Только он пил такой кофе, и только он так пах. Его походка и глубокий взгляд.

Этот мужчина подошел к ней и посмотрел, как на букашку. Не смотря на его низкий рост и крысиную рожу, он смотрел на нее с высока.

Антон опустил стекло и прислушался к голосам:

— Ты в своем уме? — ругался этот невзрачный человек. — У нас ужин с моими друзьями, у всех будут нормальные жены, а моя… Ты че это удумала? Жарко что ли стало? — И ухмыльнулся.

Алла стояла и смотрела в низ, кажется на кончики своих туфель:

— Я просто чувствую себя не хорошо. Можно я уеду к сыну?

— Не смей, идиотка, меня позорить. Сядешь и будешь так сидеть со всеми. Думать надо было!

— Но я…

Он ей не дал докончить фразу, схватив ее за локоть и потащив в кафе.

Антон долго сидел в машине и наблюдал за происходящим. Он понимал, что что — то не так.

Кто — то постучал по стеклу окна и Антон вышел из своих мыслей. Он чувствует за версту госслужащих и сразу понял, что они его засекли. Долго сидит и не уезжает.

Он опустил стекло и посмотрел не поднимая головы на стоящего.

— Ой! Извините пожалуйста. — Стоявший, как орел, опер, узнав Профессора, медленно ретировался.

Он усмехнулся и поднял свое стекло. Но потом его посетила идея!

— Молодой человек! — крикнул, вновь опустив стекло отдаляющемуся оперу Профессор.

Он уходил на столько натянутым, как струна, что развернулся мгновенно — струна порвалась.

— Вы мне, Аркадий Лаврентьевич? — подбежал к машине.

— Присаживайся.

Он сел в машину и начал осматривать ее. В глазах у него виднелись сердечки.

— Как звать то тебя? — Спросил Профессор.

— С-с-Сергей я, Остров Сергей Антонович.

Профессор улыбнулся.

— Остров, значит. Скажи-ка мне, Сережа, компания, что сидит в кафе, кем является мужчина сидящий на против Соколова Олега.

Он специально отвел взгляд от самого Олега, которого он естественно запомнил в день своего задержания и после.

Ничего не подозревающий Сергей рассказал обо всех, кроме той, что сидит, как неприкаянная. И вот он договорил:

— А вот та, что сидит вся промокшая, это жена Соколова Олега.

— Расскажи мне про всех. Род занятий и семейное положение.

Сергей рассказал все, что знает и добавил:

— А вот сын Олега, немного странный, как и его мама. И внешне, странноват. На отца не похож.

— Ясно — ясно. ДНК их детей меня не интересует. Сережа, будем друзьями?

Эта фраза говорит сама за себя. И после этого вопроса никто не мог ответить: нет!

Эту фразу получить мечтали многие, но получали лишь те, кто боялся ее получить.

— Да вы что? Да я только рад такому знакомству. Конечно, если вы не против.

— Да, Сережа, я не против. Но у дружбы со мной есть свои обязанности. Знаешь ведь?

— Я полностью вам доверяю. Беспредел вы не допускаете и это главное.

— На том и порешаем, дорогой. Черкни на блокнотик номер свой.

Сергей написал свои ФИО, адрес и номер телефона.

— Семейный? — Спросил его Профессор.

— Да. Жена имеется и маленькая дочка. — Улыбнулся он.

— Береги их и купи от себя подарок, — протянул ему деньги.

— Да нет, что вы? Я не могу их взять… — округлив глаза от суммы, ответил Сергей.

— Я умоляю тебя, давай без этого. Деньги нужны всем и всегда. А это, для ребенка. Бери. — и засунул их ему в передний карман куртки. — Беги, не мерзни!

Поблагодарив раз пять Профессора он вышел из машины, и теперь походка его была намного важнее, чем в первый раз.

Антон уехал и решил еще много дел, но Алла не выходила у него из головы.

Прошло ровно 17 дней после этой случайной встречи, его один раз попытались даже убить. Событиями полны были эти дни, но этот силуэт не выходил у Антона из головы.

Он все не мог понять, как из такой яркой, красивой девушки с душой бунтарки, появилась эта почти невидимая новая Алла?

Где ее пыл? Мечты? Стремления?

Куда все это делось? Какая у нее жизнь?

И тут он впервые подумал: а может ли быть так, что его обманули и дезинформировали? Может ли быть такое, что ее принудили к браку?

Вся его ненависть улетучилась. И теперь перед ним стояла новая задача: узнать всю правду пятилетней давности…

Наступил октябрь 1985го. Антон подошел к окну своего дома, простоял долго, но отец так и не выглянул.

Он решил, что, наверное устал и уснул отец. Но уйти не смог. Свет горел, но ни единой тени передвижения. Он открыв калитку вошел во двор и аккуратно поднявшись на фундамент заглянул в окно кухни. Стол убран. На плите ни кастрюльки. Перешел к другому окну, и увидел разбитую вазу с водой и таблетки на полу.

Он и сам не понял, как он очутился внутри дома, но он уже стоял у дивана и прощупывал пульс своего отца.

— Пап! — бил он его по щекам.

— Пап, ты чего? Вставай давай… — по щекам текли слезы.

Он не стал вызывать скорую и отвез его в больницу сам.

— Вы привезли Соколова Андрея? — вышла грузная медсестра.

— Да, я. Что с ним? — Антон вытирал щеки.

— Все теперь хорошо. Миновало. Вы вовремя успели. Сердечная недостаточность у него и бронхит. Курить надо меньше. Пришел в себя. А вас, как зовут?

— Аркадий. — Чуть было не выдал Антон.

— Он зовет к себе Антона, сына своего. А вы кем являетесь?

— Я? Я тот, кто нужен, и которого нет.

Сказав это он побежал в палату к отцу.

Он не вошел, а влетел в палату. Все обернулись и быстро отвернулись. Уж больно вид бандитский.

Андрей смотрел и улыбался.

— Так вот, что мне надо было сделать раньше, чтоб я смог тебя обнять?! — Они обнялись и долго в молчании роняли слезы.

— Я горжусь тобой! Горжусь! И чтобы не случилось, знай, я всегда тебя поддержу. Пока я жив, мое сердце будет за тебя горой. Да и тело тоже, хоть и дряхлое. — он улыбнулся.

— Пап, ну ты чего? Ты меня так напугал. А мама где? Почему ты один был дома?

— А Мира Лариске помогать пошла вчера. Попросил ее там остаться с ночевкой, и ждал тебя у окна, чтоб ты зашел, кофе со мной выпил. Ну и удался план! — Довольно стукнул себя по коленке.

— Па, а если бы я не пришел?

— Ну пришел ведь!

они поговорили около часа, и вошедшей доктор попросил его оставить больных отдыхать.

Антон пообещал прийти завтра.

Выйдя он подошел к главной медсестре и написал ей номер Хасана, сказав позвонить ему. Это его сын. Он дал ей денег, что глаза у нее разбежались и хмурое лицо стало медово-нежным.

На утро примчались Хасан с Мирой в больницу и увидели совершенно свежего Андрея. Мира все носилась вокруг, а Хасан задал вопрос:

— Что произошло и как ты сюда попал?

— Какая разница? Главное, что все обошлось! — отметила Мира, недовольно взглянув на сына.

— Кто-то входил. Был у окна. Ты не хочешь ничего рассказать, отец?

— Нет. Я выходил. Заходил. Ходил вокруг дома и заглядывал. Запрещено это в твоем мире?

— Отец! Ты ведь прекрасно понял о чем я…

— Хасан, прекращай свой допрос. — Мира закрыла тему.

Хасан вышел и подошел к главной медсестре.

— Не подскажите, в каком состоянии отец попал сюда?

Она недовольно взглянув на него, ответила:

— Был бы в хорошем состоянии, сюда бы не попал…

— Да, вы правы, я хотел спросить у вас, не могли бы вы мне помочь найти и отблагодарить того, кто его сюда привез?

— Молодой человек, я работаю в больнице не первый год! Вас что то интересует, но я вам помочь не могу. С ним все хорошо, и это то, чем могу вас порадовать. А дальше уже, без меня!

Хасан подошел к сторожу, но никто и ничего не видел. Уже опустив руки, он вернулся в палату и тут услышал от соседа отца по палате, то, что ему нужно было:

— Надо же, как этот сын похож на вас, а тот, что гламурный — в мать!

Он понял все! Отлегло! Антон жив!!! И это самое главное.

Но его характер и верная служба грызли его изнутри: он жив, но кем он стал? На какой стороне он стоит? С кем связался?

Глава 19

14 февраля 1986 год.

Ленинград дышал холодом.

Небо, тяжелое и низкое, нависало над городом, как мокрая свинцовая простыня, из которой сыпался снег — не пушистый и мягкий, а колючий, словно просеянный через сито из ржавой проволоки. Он падал бесшумно, но с настойчивостью обреченного, засыпая тротуары, крыши, фонари — все, что еще пыталось сопротивляться зиме.

Воздух был густым, пропитанным запахом угольной гари из труб, соленого ветра с залива и чего-то кисловатого — то ли перемерзшей картошки в подвалах, то ли не смытых пятен вина на гранитных парапетах набережных. Фонари горели тускло, их желтый свет тонул в метели, превращаясь в размытые пятна, будто кто-то размазал по холсту грязную охру.

Город замер.

Река, скованная льдом, не шевелилась, лишь изредка стонала где-то в глубине, как старик во сне. Деревья в скверах стояли черные, голые, их ветви тянулись к небу, словно обугленные пальцы. Даже трамваи, обычно звонкие и резвые, будто устало плелись по рельсам, скрипя и постанывая на поворотах.

Ветер гулял по пустым дворам-колодцам, завывая в трубах и задевая оборванные провода — они дребезжали, как расстроенные струны. Где-то хлопнула незапертая дверь подъезда, и этот звук — резкий, одинокий — разнесся по улице, будто выстрел.

На подоконниках лежали сугробы, мягкие и неровные, как старые перины. Время от времени с крыш срывались пласты снега и падали вниз с глухим шумом, рассыпаясь в пыль.

Было тихо.

Так тихо, что казалось — весь город затаился, прислушиваясь к чему-то важному.

К шагам, которых еще не было.

К словам, которые пока не произнесли.

К выстрелу, который должен прозвучать.

Где-то в этом вечере, в этом снегу, в этом молчании, два брата шли навстречу друг другу — один в темном пальто, другой в милицейской шинели. И Ленинград, старый и мудрый, уже знал, что этой ночью что-то сломается. Навсегда.

Антон получил приглашение на ужин от «Катара» — новый криминальный авторитет, занявший место Михеева.

Он понимал, этот ужин не знакомство, а угроза или нападение. Он решил подготовиться. Ужин был назначен в ресторане на «Нева».

На тумбочке у окна лежала папка с документами. Паспорта на разные имена и с разными фотографиями, но это один и тот же человек — это Антон. Профессор. Рядом стакан — раствор атропина от цианида. Он подготовился. Он знал все методы «Катара».

Одетый в черный костюм от Brioni с перчатками с усиленными суставами, для боя и в очках — хамелеонах, которые затемняли вспышки, Антон выглядел, как звезда. Дерзкий эдакий парень плохиш, от которого девушки сходят с ума.

И вот, Профессор, как всегда безупречный появился у дверей ресторана. Швейцар открыл ему двери и кивнул.

Зайдя окинув все одним взглядом он заметил: лишнего официанта, слишком много цветов и пустая витрина с тортами, где обычно стояли десерты.

Виктор «Катар» Баранов сидел, играя ножом для стейка. Его правый глаз неестественно блестел, память от нападения в 1983-м. Глаз стеклянный остался с той встречи.

Противно рукой вытерев жирный рот, он встал и деланно улыбаясь протянул руку подошедшему Антону.

Антон поднял обе руки на высоте своих карманов и прямиком подошел к стулу на против Катара.

Разведя руки в сторону, мол: ну нет, так нет. Он тоже присел.

— Устрицы, медвежье мясо и вино. Хм, странноватый выбор, — заметил Антон.

Не церемонясь Катар тоже начал диалог:

— Профессор, вы выглядите… живым, что ли, для мертвеца то… — и залился смехом, постукивая вилкой по своему стеклянному глазу.

— А вы — мертвым для живого, Виктор Петрович. — Антон улыбнулся лениво и поправил очки. — Прямо как на поминках — либо твоих, либо моих…

— Ой, не начинай, — Катар махнул ножом, будто отгонял назойливую муху. — Я просто поддерживаю местных поставщиков. Устрицы — из порта, где «случайно» утонул твой дружок Сережа. Тот, что мент. Не знал, да? — и засмеялся.

— Ах, вот оно что, — Антон кивнул, отодвигая тарелку. — Значит, это не ужин, а наглядное пособие по твоей биографии. Жаль, вино не из погребов КГБ — там бы точно был «букет ностальгии» с ароматом слежки и предательства.

— Зато выдержка отменная, — Катар чокнулся бокалом, звонко, как щелчок затвора. — Кстати, о выдержке… Как ты умудрился не сгнить в том болоте, куда тебя списали?

— О, это просто! — Антон развел руками. — Я притворился учебником по квантовой физике. Все листают, никто не понимает, а выбрасывать жалко. А ты? Глаз потерял, а зрение, гляжу отменное…

— Глаз — да, Катар постучал по стекляшке. — Зато теперь плакать водкой могу. Удобно. Но вот вопрос: зачем ты здесь? И что за дичь творишь?

— Ну, знаешь, — Антон наклонился вперед и вылил в кашпо с цветком свое вино, — меня интересует, у шеф-повара данного ресторана кризис жанра? — и опять возвращаясь к исходной позиции глянул на листья цветов, которые пожелтели.

— И то, и нет, — Катар ухмыльнулся. -Витрина пуста, потому что торты уехали… ну скажем так, на десерт к тем, кто слишком много знает.

— Как тонко. — Антон притворно восхитился. — Как в старые добрые: кто последний — уже в морге…

— Вот-вот, Катар откинулся на спинку стула. — Профессор, чего ты добиваешься?

— Хочу узнать, где твои мемуары про глаз?

— Мертвые книги — не продаются, а живые — опасные. Слишком.

— Философски. С меня тост, но я не пью, — за то, чтоб наши секреты остались, хотя бы в меню этого ресторана.

— И чтобы официанты не оказались лишними, — добавил Катар.

Где — то за их спиной, у официанта дернулся глаз…

Тени сгустились, как только Антон вышел из ресторана. Улица, ещё минуту назад оживлённая, теперь казалась подозрительно пустынной. Даже фонари мигали с перебоями, будто кто-то играл с рубильником.

— Ну конечно, — усмехнулся он про себя. — Катар не мог просто так отпустить.

Первая пуля просвистела мимо уха, вонзившись в стену за спиной. Антон даже не вздрогнул — просто резко шагнул в сторону, в тень арочного прохода.

— Профессор, — раздался из темноты хриплый голос. — Вас просили остаться на десерт.

Из переулка вышли трое. Бритые головы, каменные лица, пальцы на спусковых крючках. Один держал в руках что-то тяжёлое — то ли молот, то ли кусок арматуры.

— Виктор Петрович слишком щедр, — Антон медленно поднял руки, будто сдаваясь. — Но я, к сожалению, на диете.

В тот момент, когда ближайший громила сделал шаг вперёд, Антон резко рванул в сторону, сбив с ног второго ударом локтя в горло. Третий выстрелил — пуля прожгла рукав пиджака, но Антон уже был в движении. Он схватил валяющуюся у стены стеклянную бутылку и со всей силы всадил её в лицо нападавшему. Тот рухнул с криком, хватаясь за глаза.

— Вот и десерт подают, — бросил Антон, переступая через тело. — Жаль, без вишенки.

Сзади раздались крики, топот — подкрепление. Антон нырнул в узкий проход между домами, потом резко свернул в подворотню. Сердце стучало, но не от страха — от азарта.

— Старые методы, — подумал он, запрыгивая на пожарную лестницу. — Всегда работают.

Сверху открывался вид на крыши. Внизу мелькали фонарики — Катаровцы искали его, как псы на охоте.

— Профессор! — донёсся снизу голос. — Тебе не уйти!

— А я и не собирался, — пробормотал Антон, доставая из кармана какой-то предмет. — Просто меняю маршрут.

Где-то в переулке раздался оглушительный хлопок — это сработала дымовая шашка. Вспыхнула паника, крики, кашель.

Пока они метались в дыму, Антон уже перебирался по крышам, ловко перепрыгивая через трубы и антенны.

Снег падал вертикально, тяжелыми хлопьями, застилая следы. Антон прислонился к кирпичной стене, прислушиваясь к шагам. Его дыхание вырывалось ровными клубами пара — он научился дышать бесшумно на морозе.

Из-за угла появился Хасан. Его лицо побледнело, он убрал руку с пистолета.

— Ты…

Голос сорвался.

Антон не ответил, он просто снял очки.

Молчание длилось ровно три удара сердца.

— Зачем ты здесь? — прошептал Хасан.

— Чтобы ты наконец проснулся…

Раздались выстрелы. Люди Катара нашли их.

Первая пуля срикошетила от кирпича над головой Антона, а вторая попала в фонарь рядом с ними, и они остались в темноте.

Антон резким движением оттолкнул Хасана и достал нож. Ровно 9 см., как в лагерных правилах. Бросил снежную шашку, самодельной работы: смесь магния с соли — ослепляющая вспышка.

Они мчались через дворы. Пробегая бессмысленные граффити на стенах. Под ногами хрустели застывшие лужи и отскакивали бездомные коты.

— Кто эти люди?!

— Твои коллеги, брат. Те, кто подписывал мои бумаги.

Хасан споткнулся не о камень, а о правду.

Они забежали на окраине в какой-то разрушенный дом, как — будто место собрания магов. Темное, жуткое и с головами животных в разных углах.

Хасан держал пистолет наготове у окна:

— Почему не рассказал мне, что жив?

— Мертвецы не говорят. Они наблюдают.

Он посмотрел на брата и не смог сдержать этого в себе:

— Почему? Хасан, почему? Ты сказал, что ты сомневаешься в моей невиновности. Я ведь твой брат. Что по твоему я сделал? Я просто хотел жить свободно и все.

Хасан не понял.

— О чем ты?

— Не извиняйся. Просто почему? Моя вина была в том, что я хотел жить?

— Да черт возьми! Ты о чем?

— О том, что мне майор дал тогда послушать твой голос на записи, где ты в изоляторе говоришь, что не веришь в то, что я не виноват.

— Ты в своем уме? Я такого не говорил. Да я все пороги оббил пытаясь доказать твою невиновность, зная, что тебя посадили из-за меня. Я места себе не находил. Я был понижен, ниже некуда. Я был охранником здания. Я добивался правды. Я бы никогда тебя не подверг этому.

— Ты хочешь сказать, что он… А Алла?

— Аллу испугали. Она потом мне рассказала, при случайной встрече, что ей поставил Соколов условие: или выходишь за меня и он остается жить, или будешь защищать его и он умрет и ты будешь молить о смерти…

Правда разбила сердце Антона. Скупая слеза пробежала по щеке. Он только что понял все. А он все это время ненавидел их.

Антон достал из кармана тщательно закрытый зип-пакет, открыл его и достал смоченную салфетку хлороформом и усыпил Хасана.

На утро, Хасан проснулся и обнаружил в кармане ключ с адресом.

А в это время, в квартире Соколова радио играло «Случайный вальс». На столе дрожал стакан от вибрации. Все затихло. Соколова больше нет. В детской спит ничего не подозревающий сын, а в спальне Алла. Все прибрав и положив Соколова на диван, Антон создал картину «внезапной сердечной недостаточности».

Глава 20

1990-й год. Канун Нового Года. Город утонул в снегу — густом, пушистом незнакомом. Он падал с неба бесконечно, как будто где — то там, за серой пеленой облаков, раскрыли гигантские мешки с ватой, и теперь она медленно, неспешно засыпала улицы, крыши, заледеневшие провода.

Снежинки кружились в свете фонарей, словно танцующие под тихую мелодию, которую слышала только зима.

Холод стоял лютый, пронизывающий до костей. Он пробирался под шарфы, впивался в щеки, оставляя на них алые пятна, заставлял людей кутаться глубже в пальто и торопить шаг.

Дыхание превращалось в белые клубы, растворяющиеся в морозном воздухе, а снег под ногами скрипел жалобно, словно протестуя против каждого шага.

Но в этом холоде была и своя магия. Окна домов, затянутые морозными узорами, светились желтым теплом, обещая уют и праздник, которые давно уже не имел сам Антон.

Гирлянды на елках у подъездов мигали робко, будто стесняясь своей красоты. Где-то слышался смех — наверное, дети уже опробовали новые санки и горки. Носились по сугробам, не боясь ни ветра, ни стужи.

Этот снег, этот холод — они будто стирали все лишнее, оставляя только самое важное: ожидание чуда, запах мандаринов и надежду, что следующий год обязательно будет лучше. И только лишь Антон не имел таких мыслей.

Разрушенное здание на окраине Ленинграда. Снег кружится и залетает в проемы окон, где, когда-то были стекла.

У давно уже холодного камина стоит высокая фигура в кожаном плаще.

Хасан вошел в полуразрушенный зал, где когда-то гремели балы. Теперь здесь — битые бутылки, граффити на стенах и запах сырости.

— Ну что, брат-мент, пришел арестовывать покойника? — Антон повернулся. В глазах плескались все те же огоньки бунтаря.

— Я пришел спросить: зачем? Ты же мог просто исчезнуть. Но нет — ты снова здесь, снова в деле. Только если раньше ты был не виноват, то сейчас то ты и сам понимаешь, что ты преступник. Я тебя пытался вытащить тогда, а сейчас, я сам тебя посажу. Я знаю про склад у Финляндского.

Антон усмехнулся, доставая пачку «Казбека»:

— Ага, и сразу — к брату-герою? — Антон закрыл глаза, и как — будто недостаточно темно от этого, провел рукой по лицу, жест упрямства и усталости — одновременно: — Мы живем в новых реалиях, брат мой. Новая власть — на мерсах с мигалками рассекает. Лозунги: долой КПСС! Тебе это все нормально? Жизнь меняется. Люди. Власть. Но ты себе не изменяешь, я всегда у тебя бандит.

Хасан сжал кулаки:

— Ты играешь в бандита, а вокруг настоящий ад. Вчера из — за пайков очередь расстреляли. И твои «бригады» там же крутятся.

У Антона заиграли желваки. Он резко подошел к Хасану:

— Мои люди — единственные, кто кормит эти очереди. Пока твой закон с США танцует медленный танец. Я реально помогаю. Без бумажек, бе ваших гнилых законов.

Тишина. Где — то упал кусок штукатурки.

— Ты отцу сразу показался? Он за тебя переживает… Но, если ты продолжишь все это… Мне придется сделать выбор.

Антон рассмеялся. Громко. Четко. Не весело.

— Для тебя это не составит и труда. Я действительно сдох в той тюрьме. Просто еще хожу и дышу, что бы подобным тебе напомнить, что ваша «свобода слова» сожрала лучших.

Хасан стоит и долго смотрит на брата. Так, будто он запоминал его. Того, кого больше не увидит.

Он не говоря ни слова развернулся и пошел к выходу:

— Скоро будет облава на Васильевском. Не попадайся.

— Я уже в аду. И терять мне нечего. Спасибо!

За окном — снег. 1990-й год. Страна, кажется катится в пропасть.

А два брата — две родные души, стоят по разные стороны — один в тени, другой в погонах, но оба в ловушке времени.

Курс доллара — 1,8 рубля…

Глава 21

Январь 1991 года. Ленинград

Город стоял, скованный морозом, будто застывший во времени. Небо, тяжелое и низкое, нависало над прямыми проспектами и мрачными фасадами домов, окрашенными в серые тона зимы.

Снег, уже утративший декабрьскую пушистость, лежал плотным, утоптанным слоем, местами пропитанный копотью и солью.

Тротуары были изрезаны колеями, оставленными бесконечными вереницами машин и автобусов, которые, словно усталые звери, продирались сквозь снежную круговерть.

Воздух был резким, обжигающим легкие, но люди шли — медленно, нехотя, кутаясь в старые пальто и шерстяные шарфы, проданные еще в кооперативных ларьках прошлой зимой. Их лица, бледные от недостатка солнца и усталости, отражали ту же неопределенность, что и время вокруг.

Советский Союз трещал по швам, но еще держался, как этот лед на Неве — кажется, крепкий, но где-то уже подтаявший, готовый рухнуть под тяжестью собственного веса.

На Невском проспекте, под светом тусклых фонарей, толпились люди. Одни спешили в булочные, где за хлебом уже выстраивались очереди, другие — в гастрономы, где полки постепенно пустели, а цены росли с каждым днем. В витринах магазинов еще красовались сервизы и дефицитные товары, но взгляды прохожих скользили по ним с привычной безнадежностью.

«Достать» — вот главный глагол эпохи.

Где-то в переулках, за плотными шторами коммуналок, гремели радиоприемники, передавая тревожные сводки: то о столкновениях в Прибалтике, то о новых указах из Москвы. Но здесь, в Ленинграде, жизнь пока еще текла по инерции.

Студенты курили в подъездах университета, обсуждая последние слухи о запрете КПСС. Рабочие, возвращаясь с заводов, заглядывали в рюмочные, где под стук стаканов говорили о том, что «все рушится», но что делать — никто не знал.

А ночью, когда город погружался в синий полумрак, над крышами домов поднимался пар из труб — последние признаки жизни в этом замерзающем мире. Где-то далеко, за чертой горизонта, уже зрела новая эпоха, но пока что Ленинград стоял, как всегда, — величественный, холодный, терпеливо ждущий своей участи.

И вот пока этот ветер перемен еще не совсем настиг все, и гулял по крышам Васильевского острова, где в полузаброшенной столовой «Север» собрались люди Профессора.

На столе — бутылки «Столичной», банка тушенки и карта города с отмеченными красными крестиками.

— Завтра облава, — Антон провел пальцем по карте. Соколов не блефовал. Переносим все на Выборгскую сторону.

Его правая рука Костя, хрипло рассмеялся:

— Твой братец, Проф, мент. Можно ли ему верить?

Антон резко хлопнул ладонью по столу:

— Соколов — мой крест. Тронешь его — Нева тебя примет с любовью. Ясно всем?

В этот момент распахнулась дверь. На пороге стоял Андрей Соколов — Ветеран ВОВ, отец двух братьев. Седой, в прожженном ватнике, с глазами, как у затравленного волка.

— Ты совсем, тупица, совесть потерял? — он швырнул на стол газету «Смена». — М? Твоих рук дело?

Антон берет газету, где крупный заголовок: «Кровавая разборка в Астории. 5 трупов.»

Антон медленно поднял глаза:

— Бать, мои люди не стреляют по ресторанам. Это провокация чистой воды. Кто — то сводит счеты под моим «соусом».

Отец схватил его за грудки:

— Хасан в курсе всего! Он ведет это дело! Ты хочешь, чтоб тебя брат пристрелил?

В этот момент раздается звонок «вертушки», телефон для экстренно связи.

Незнакомый голос сообщает:

— Взяли Хасана Соколова. Те, что устроили беспредел в Астории. Обменяют, говорят, только лишь на Профессора… — и гудки.

Глаза отца метали молнии. Антон вдруг улыбнулся, той самой улыбкой, которая была у него перед побегом, в далеком 1985-м.

— Ну что, пап, как в старые добрые. Только я его вытащу.

В привокзальном сквере мигали фонари, как в дурном сне. В котором за тобой, кто-то бежит с ножом или сталкивает тебя вниз со скалы и ты просыпаешься разбитым.

На холодной земле сидит с завязанными руками Хасан. Лицо все в крови, и не сразу поймешь, что это он. Перед ним — двое в масках с Калашами.

— М-да, Соколов. Думал мы не узнаем, что этот чертов Профессор твой братец? Но что-то он опаздывает. Не поможет он тебе. А мы ему приветик передадим твоей смертью. — один из них пнул Хасана тяжелым сапогом. — Значит толку от тебя нет. Ты ему не дорог. В расход.

Но тут слышатся два выстрела и два качка падают прям перед Хасаном.

Из угла, в черном пальто в шляпе и с дымящимся Макаровым, появляется Профессор.

Хасан щурился, пытаясь разглядеть, и понял по походке:

— Идиоооооот! Это же…

— Ловушка. Я знаю.

Со всех сторон загорелись фары. Десяток милицейских «Волг».

И гремит голос в громкоговоритель:

— Дикий Аркадий Лаврентьевич, он же Профессор — Вы окружены. Сдавайтесь!

Хасан пытается встать:

— Беги, дурак! Я прикрою!

Антон кладет перед его ногами свой пистолет и вытирает кровь с лица Хасана:

— Нет, брат! Ты — по закону. Я — по понятиям. Сегодня понятия говорят: семья — это святое!..

Их окружают, выворачивают руки Антону и заталкивают в «Волгу».

Он выглянул в окно машины и улыбнулся совсем ребяческой улыбкой своему старшему брату.

У Хасана потекли слезы и он не смог себя сдержать, его грудь разрывалась от рева. Он теряет брата — второй раз.

И вот, где-то смех звучит, где-то музыка. Кто — то впервые объясняется кому-то в любви. Идет красиво и благородно снег, а два брата снова по разные стороны. Но теперь оба знают — война только начинается…

— Сколько я уже тут, эй, утырок? — кричит Антон охраннику.

Ответа он с того вечера и не получал, кроме «темной», которую ему частенько устраивали.

Небо над городом было затянуто плотными серыми облаками, будто сама история нависла тяжелым пологом. Воздух, наполненный влагой, предвещал дождь — неспешный, осенний, словно слезы неба по уходящей эпохе. Утром термометр показывал +15° C, но из-за сырости и порывистого ветра с Финского залива казалось холоднее.

К полудню небо ненадолго просветлело, и сквозь разрывы туч пробился бледный солнечный свет, но уже к вечеру холодный ливень заставил прохожих кутаться в плащи и прятаться под зонтами. Ветер кружил опавшие листья по мостовым, а в воздухе витало ощущение тревоги — в тот день страна замерла у радиоприемников, слушая тревожные новости.

Ночью температура опустилась до +10° C, и город, омытый дождем, погрузился в непривычную тишину, будто затаив дыхание перед неизвестностью.

Так природа Ленинграда отразила настроение августа 1991-го — хмурое, переменчивое, но с проблесками надежды.

Как и все, в тюрьме Антон тоже слушал новости и бился головой о стену.

И вот опять, шум, ор и бунт в КПЗ №5.

— Вы там офигели?! Там же танки в город вошли!

Надзиратель плюнул в ведро:

— Да тише ты, авторитет. ГКЧП правит балом. Твой братец, наверное на Мариинки баррикады крушит. — И разразился противным смехом.

Зарево над городом било в решетку оранжевым светом. Где-то грохотали гусеницы.

Внезапно раздался шум замка. В дверях стоит Андрей Соколов. Гордый ветеран с обрезом и связкой ключей:

— Вставай, тюремный гений. Через пару часиков тут будут «заканчивать» всех политических.

— Па, ты как здесь?

— А вот так. Маму твою еле остановил. Сумасшедшая женщина. Давай быстрее, за Хасаном надо.

Улица гудит. Люди бегают. Охрану против ГКЧП возглавляет Соколов Хасан.

Он кричал в рупор:

— Идиоты! Все наладится. Не идите за этими лжецами. Это наша страна! Наш город! И мы должны быть на защите и на стороне закона… Стрелять будут — без предупреждения!

Гул вертолета. Хасан замечает двоих, бесстрашно пробивающихся к нему людей.

— Ты… Как…

Отец крикнул:

— Хвати! Нас тут могут тоже перестрелять. Потом будете за биографии говорить. Кто? Как? И откуда?

Три выстрела в воздух. На площадь въезжает БТР. Люди в касках целятся в толпу.

Антон поднимается на стену и рвет на себе рубашку — под ней пояс с тротилом. Естественно, это обманка, но нужно было время выиграть.

— Эй! Орлы! — орет он. — Кто хочет настоящий взрыв? Давайте, стреляйте. Улетим все.

Тактика сработала. Пока бунтари замялись, приехала легальная власть и путч был подавлен.

Глава 22

— Нет! — толи себе, толи протестуя против жизни, Антон вскакивает, держа телефон у уха.

— Он просил передать тебе, что: гордится тобой!.. — голос Хасана стих. — Береги себя!

Москва. Октябрь 2005 года.

Осень в городе дышала медленным увяданием. Листья, еще вчера пылавшие багрянцем и золотом, теперь, поблекшие, кружились в промозглом воздухе, ложились на асфальт мокрым ковром.

Небо, низкое и свинцовое, словно придавливало город к земле, а редкие прорехи в облаках пропускали бледный, безжизненный свет. Дождь шел неспешно, но упрямо, будто знал, что время у него есть — целая вечность, чтобы вымыть из Москвы последние краски.

Антон стоял у окна своей квартиры, затягиваясь сигаретой. Дым смешивался с холодной сыростью, проникавшей сквозь стекло. В отражении он видел свое лицо — жесткое, с годами закаленное в бесчисленных разборках, с холодными глазами, которые давно разучились удивляться. Но сейчас в них была глубокая, старая боль.

Телефонный разговор с братом звенел в голове, как навязчивый звон в опустевшей церкви.

— Отец умер.

Простые слова, но они рухнули в душу, как камень в черную воду. И самое странное — последнее послание старика:

— «Передай Антону… я им горжусь».

Гордился? Им? Тенью, человеком без имени, без прошлого, без права даже прийти на похороны?

Антон сжал кулаки, чувствуя, как внутри что-то рвется. Он давно отрезал себя от семьи — слишком разные дороги, слишком много крови за плечами. Брат-майор, честный служака, отец — фронтовик, всю жизнь проживший по совести… А он — вор в законе, чуждый их миру.

Но сейчас, в этот мерзкий октябрьский вечер, Антон вдруг осознал, что его одиночество — не выбор, а проклятие. Он был одинок не потому, что хотел, а потому, что иначе не умел. За все годы за ним не шли — его боялись.

За спиной шептались, перед лицом льстили, но ни один человек не смотрел на него так, как смотрел отец — строго, но с тихой теплотой.

Сигарета догорела, обжигая пальцы. Антон не заметил. По щеке скатилась слеза — первая за много лет. Он не стал ее вытирать.

За окном Москва тонула в сумерках, в дожде, в бесконечном потоке чужих жизней. А он стоял один, с грузом несказанных слов и несбывшихся надежд, понимая, что теперь уже ничего не исправить.

И самое страшное было даже не в смерти отца.

А в том, что он, Антон, заслужил это одиночество.

После смерти отца Антон словно потерял осторожность. Он влез в чужие дела, разгромил подпольный игорный клуб, который работал без его «крыши», и этим подписал себе приговор.

Враги не заставили ждать.

Черный «Мерседес» Антона резко остановился на светофоре где-то в районе Марьиной рощи. Он сидел на заднем сиденье, курил, думал о чем-то своем. И вдруг — резкий удар в бок. Второй. Таран. Из подъехавшей «BMW» высыпали трое, стволы блеснули в свете фонарей.

— Беги! — крикнул водитель, но было поздно.

Антон рванул дверь, но первая пуля уже вошла ему в бок, горячим ножом прошивая тело. Вторая чиркнула по плечу. Он упал на асфальт, чувствуя, как кровь растекается по рубашке. В глазах потемнело, но пальцы сжали «Глок». Ответные выстрелы. Крики. Визг тормозов.

Очнулся в подпольной клинике, с перевязанными ребрами и дикой болью в легком.

— Жив, босс. Но тебя ищут. Куда рванем?

Он понимал — в Москве теперь смерть.

К концу декабря Антон, еще не оправившийся от ранения, но уже на ногах, сел в поезд до Питера. Холодный, серый, «чужой» город встретил его ледяным ветром с Невы. Он снял квартиру в центре, недалеко от Владимирской, и залег.

И вот 31-е декабря. Новый год приближался, но праздника Антон не чувствовал. Он вышел купить сигарет, и тут телефон снова взорвался звонком: «Брат».

— Мамы не стало.

Голос дрогнул.

— Вчера. Похороны завтра.

Антон закрыл глаза. Опоздал. Снова.

— Лучше бы я умер, чтоб не слышать этих слов…

— Гений. Береги себя! Нас теперь только двое.

Антон даже не помнит, как прошел его вечер и ночь после звонка брата.

Он не планировал идти на кладбище — слишком рискованно. Но ноги сами понесли его. Стоял вдалеке, пряча лицо в воротник, наблюдая, как опускают гроб. И вдруг — она.

Алла.

Та самая, из прошлой жизни. Та, которую он любил, потом ненавидел, думая, что она его предала. Узнав правду, убив ее мужа, устроив «смерть во сне»… бросил, потому что «в этой жизни семьи не бывает». Она стояла у могилы, строгая, в черном пальто, а рядом — парень. Высокий, с жестким взглядом. Сутулится. Похож на него. Не на своего отца, а на него. Он разглядывал его так, что приблизился.

Антон замер.

Алла подняла глаза. Они встретились взглядами. Алла узнала его сразу. Она подошла к нему:

— Ты… — ее голос дрогнул.

— Я.

Они смотрели друг другу в глаза и она задала вопрос:

— Что с тобой? Ты не ранен?

— Ты так проницательна…

— Я… Я соболезную тебе. Отец. Мама. Это тяжело.

— Благодарю. Я тоже немного проницательным стал. Он мой? — Кивнув в сторону парня спросил Антон.

Алла не ответила сразу. Потом кивнула.

— Да. Саша. Ему двадцать три.

Антон почувствовал, как земля уходит из-под ног.

Они сидели в квартире Аллы. После того, как в этой гостиной он помог отправится в мир иной мужу Аллы, тут все поменялось, что Антон даже прикидывал в голове, где тогда стоял диван, когда он его душил? Антон пил коньяк, Алла курила.

— Давно куришь? — Спросил Антон, ставя стакан на стол.

Алла немного растерявшись ответила:

— Года два как…

— Больше ты не куришь значит. — Он приподнялся с места и взяв у нее сигарету докурил ее сам.

— Не надо мне указывать. — сказала Алла, но увидев его взгляд быстро добавила: — Сама бросить как раз хотела.

— Почему не сказала?

— А зачем?

Он не нашел, что ответить.

За окном грохотали салюты. 2006 год наступил. Пришел с потерями и находками.

Антон посмотрел на Аллу.

— Я останусь?

— Ненадолго.

Она знала. Он знал.

Но в эту ночь, под вой питерского ветра, ему хотелось верить, что еще не все потеряно.

Новый год начался с ломоты в ранах и тяжелого похмелья. Антон проснулся на жестком диване в гостиной Аллы. В квартире пахло кофе и блинами?. Голова гудела, бок ныл тупой, навязчивой болью. Он приподнялся, застонал, потянулся за пачкой сигарет, которые должны были быть на столе.

Из кухни вышла Алла, держа в руках дымящуюся чашку его любимого крепкого, черного кофе и тарелку с блинами.

— Живой? — спросила она без особых эмоций. Но все же…

— Пока да.

Она поставила перед ним кофе, тарелку и села напротив. Молчание. За окном — серое питерское утро, снег с дождем, редкие прохожие, бредущие с похмелья.

— Саша знает? — наконец спросил Антон.

— Нет. И не надо.

Он кивнул. Понял ее настрой.

— Я могу с ним хотя бы поговорить? Просто. Обычное поговорить.

— Он похож на тебя. Характером.

Антон усмехнулся:

— Вот и проклятие.

— У тебя есть семья? — Спросила Алла?

— Да. — Ответил Антон сметая блины.

— Так уходи к своей семье, пожалуйста.

— Вы — моя семья.

Алла, как могла пыталась скрыть ликование.

Саша пришел и его никто не услышал. Но он услышал все, что хотел знать.

К вечеру того же дня Антон сидел на кухне, чистил «Макаров» — привычка. Дверь резко открылась, и в квартиру ввалился его сын — высокий, широкоплечий, с холодными глазами. Увидел Антона — остановился как вкопанный.

— Что делаешь? — Задал он легко вопрос своему отцу.

Антон медленно убрал пистолет в кобуру.

— Друзья? — Улыбнулся Антон.

— Не-а. Отец и сын. — Прямо сказал Саша.

Алла вздрогнула в коридоре от этих слов.

— Ты знаешь, кто я? — спросил Антон.

— Знаю. Ты — причина, почему мама плакала каждый день, когда я был маленьким. Я слышал все разговоры «отца» с матерью.

Антон сжал зубы. Вот так.

— Я должен оправдываться?

— Нет. Я всегда знал, что мой отец крутой мужик. А потом, я в детстве видел тебя у нас дома. Ночью.

— Слушай, слушай. А можно сделать так, что ты не видел меня?

— Конечно! Ведь это был мой сон. — Говорит это весело улыбаясь и берет у отца пистолет.

Антон не успел его забрать и слово сказать, как в считанные секунды Саша разобрал его и мгновенно собрал.

— Впечатляет! — Хлопает сына по плечу.

Входит Алла злая:

— Знаешь, что, Антон, уходи. Не нужна моему сыну твоя компания.

— Да успокойся ты. Либо сними очки, если в твоем розовом мире мой сын играет на пианино, либо надень их, чтоб увидеть реалии этого орла! Мой сын! — Гордо глядя на сына выпалил Антон.

Петербург — не Москва, но и здесь у Антона были связи. Через пару дней к нему вышел Костя, местный «бригадир», когда-то бывший под его началом.

— Проф, тебя ищут.

— Кто?

— Московские. Ты же знаешь — за тобой долг.

Антон хмыкнул. Долг. Всего-то пару миллионов. И сами напросились.

— Скажи, что я мертв.

Костя усмехнулся.

— Не поверят. Ты уже сколько раз умирал то?!

Антон встретился с Кузнецом, бывшим партнером, чтобы решить вопрос. Встреча была на Васильевском, у Биржи. Мороз, ветер, пустынная набережная.

— Слушай, Профессор, ты же понимаешь — или деньги, или…

— Или что?

Из-за угла вышли двое. Со стволами.

Антон рванулся в сторону, но первый выстрел все равно зацепил его. Опять.

Он упал за парапет, достал «Макаров». Ответные выстрелы. Один из нападавших рухнул. Второй скрылся.

Кузнец убежал.

Антон, истекая кровью, дополз до такси. Опять клиника.

Антон открывает глаза и видит Сашу, который жует жвачку смотрит в окно и играет с ножом — бабочкой.

— Саааань, — прохрипел Антон, — ты не в курсе, почему ко мне обращаются, как к Матвееву Максиму Сергеевичу?

— Знаю. Я тебе сделал новые доки и врачам отдал. Ты в полном дерьме, так то, отец…

— Да. Мой сын, я так понимаю не лучшие мои качества перенял, да?

— Я — идеал! — Хихикает и в миг став серьезным, добавляет: — Мама тоже переживает.

Антон посмотрел на него.

— Я доставляю хлопоты? Я уйду…

— Куда? Ты же даже ходить не можешь.

— Найду куда.

Саша задумался, потом резко сказал:

— Я могу помочь. И хватит уже уходить…

Антон кивнул.

— Хороший парень.

Оба засмеялись, но Антон схватился за живот. Смех, вызывающий боль. Давно он такого не чувствовал.

Глава 23

Когда Антон в следующий раз открыл глаза, на стуле сидел его брат. В форме. С задумчивым выражением лица.

— Категорически приветствую! — Прохрипел Антон.

— Здравствуйте, Максим Сергеевич. Добро пожаловать в Питер. Какими судьбами?

— Бегство. Вторая миссия.

— Как всегда.

Они долго говорили, и в конце Хасан сказал:

— Сашу тоже отсюда увезти тебе надо. Этот наглец, творит все, что творил ты. Еще одного такого балбеса, я честно, не вынесу.

Хасан тяжело вздохнул, откинувшись на спинку стула. Скрип дерева прозвучал громко в напряженной тишине комнаты. За окном медленно спускался питерский вечер, окрашивая стены в свинцово-серые тона.

— Он считает себя неуязвимым, — продолжил брат, глядя куда-то мимо Антона, в прошлое. — Те же номера с поддельными пропусками, те же «забытые» приемы, та же уверенность, что все сойдет с рук. Но времена изменились, Антон. Сейчас за такое не на ковер вызывают, а сразу выносят приговор. Без права на ошибку.

Антон медленно приподнялся на локте. Тело ломило, будто его переехал грузовик, а потом несколько раз развернуло и поехало назад. Вторая миссия… Да, бегство. Из одного ада прямо в другой, но с родными лицами.

— Он же просто пацан, — хрипло произнес Антон. — Горячий. Глупый. Я же был таким же.

— Ты был гениальным идиотом, — без тени улыбки парировал Хасан. — И тебе везло. А ему нет. Или везет пока что. Но удача кончается внезапно. Ты знаешь об этом лучше меня.

Он встал, подошел к окну, отвернулся. В его осанке, всегда безупречно прямой, угадывалась усталость, тяжесть погон, которую не каждый мог вынести.

— Мне за него отвечать, — тихо сказал Хасан. — Потому что он твой сын. Потому что он под моим началом. И потому что я когда-то для тебя это же делал. Но чаша переполняется. Его следующая выходка станет последней — либо для его будущего, либо для моей репутации, которая, прости, и так уже из-за нашей семьи изрядно потерта.

Антон закрыл глаза. В висках стучало. В голове крутились обрывки планов, лиц, городов, откуда он сбегал. И теперь нужно было не бежать «от», а бежать «к». Спасать.

— Где он сейчас? — спросил Антон, уже садясь на кровати.

— Где-то, что — то празднует очевидно. Найдем. У меня на него чутье, как когда-то на тебя. — Хасан обернулся. В его глазах читалась не просьба, а констатация факта. — Ты заберешь его. Выучишь. Выбьешь дурь. Или отвезешь куда подальше от греха. Но его здесь не будет. Понятно?

Антон кивнул. Понятно. Всегда было понятно. Его обязанности никогда не заканчивались. Они просто видоизменялись. Из беглеца он снова стал охотником. Теперь — ради собственного сына.

Он встал еле — как и подошел к окну. Там, на улице так же все темно, как и в его душе.

Каждый из братьев словно ушел в свой внутренний мир. В свои воспоминания.

Антон стоял, опираясь рукой о спинку стула, стараясь не показывать, как каждый мускул кричит от усталости и старых ран. Тень от карниза падала на его лицо, делая резкие черты еще суровее. В воздухе висела тишина, густая и тягучая, как дым от дорогой сигареты:

— Есть одно «но», Хасан, — голос его был низким, почти беззвучным, но в нем слышалась сталь. — У Саши есть мать. Алла. И официально, он ведь сын того ублюдка. Того, кто… Ты же знаешь.

Он посмотрел прямо на Хасана, и в его взгляде было два десятилетия молчаливой боли, приправленной горькой иронией. История, известная всем и каждому: жена героя-милиционера осталась вдовой. Он боролся всегда против бандитов и криминальных авторитетов и тому подобное.

Красивая и удобная легенда для них. Для тех, кто в прошлом ломал судьбы.

Хасан медленно провел по брату взглядом, и пристально взглянул в глаза брату. Свет от лампы выхватывал из полумрака его медальон на шее. Семейная реликвия. Мамин медальон. Подкатил ком к горлу Антона, он был лишен своей жизни и не смог быть рядом с родителями. Холодный блеск в глазах брата вернул Антона в реалии.

— Официально — да, — произнес он весомо, растягивая слова. — Мир любит красивые истории, как обертки от конфет, так и аккуратные справочки из ЗАГСА. Но мы с тобой, Антон, мы ведь знаем все. Мы ведь не с мира сего. Мы из тех теней, что этот мир отбрасывает. Только я, это будущее, а ты — это песок… Мы с тобой знаем правду. Реалии.

Он сделал шаг вперед и его тень накрыла с головой раненного Антона:

— Реалии таковы, что в жилах этого парня течет не ментовская кровь, а кровь бандита — твоя. Горячая, бешеная, грешная. Та, что толкает его на безумства и в огонь, и в воду. Алла сделала свой выбор тогда — спасла тебя. А может просто хотела в это поверить. Она купила мальчику спокойную жизнь и посмотри во что это вылилось. Он пошел не по стопам отца — мента, а по стопам родного отца — бандита.

Хасан замолчал, давая его словам просочиться в кровь:

— Так что твои обязанности, брат мой, начинаются не с разрешения Аллы. Они начинаются с правды. Той самой, что мы знаем. Или, быть может, ты хочешь, чтоб твоя кровь лежала на кладбище рядом с тем, кого ты, между прочим убил, да еще и с его фамилией на камне? Или ты предпочтешь вытащить его из этой ямы живым, пусть и с грязными руками, но живым?

Антон закрыл глаза. Перед ним всплыло лицо Аллы, тогда в Саягоне. Непреклонное, гордое, полное мечты стать свободной в другом мире и творить. И лицо Саши. Наглый. Умный. С проницательными глазами, точь, как у него. С тем же дерзким взглядом. Да уж, наследие оставили Андрей с Мирой Соколовой. Кто ж из низ был по жизни бродягой, хоть и жили они правильно?

— Понятно, — проскрипел он, с трудом вставая на ноги. — Где мои вещи? Пора по — лучше познакомиться с наследием.

Глава 24

Информация текла к Антону, как темная вода по канализационным стокам города. Не сразу. Не спеша, но неотвратимо. Его люди, те, что остались верны их старому кодексу и помнили, какого это, когда Профессор на твоей стороне и, как бывает, когда он идет против тебя, молчаливо и эффективно делали свое дело.

Картина, по правде говоря, вырисовывалась мрачная и увы предсказуемая. Саша, наследие Антона, не изобретал велосипед. Он был умен, амбициозен и дерзок, но шел по накатанной колее. Мелкие рэкеты, разборки, отжатие бизнес — точек, крышевание, угонные тачки для перегона.

Он играл в гангстера, копируя ухватки из боевиков, не понимая, что за этой игрой всегда стоит настоящая цена — пуля в затылок или пожизненная прогулка по зонам.

Антон наблюдал за ним со стороны: из окон квартир арендованных, из темноты подъездов. Он видел его смех, его браваду, его глупую веру в свою неуязвимость. И с каждой минутой в нем росла не злость, а холодная, спокойная ярость.

Ярость человека, который прошел весь этот путь и знает его итог.

Получив информацию от Хасана, что завтра ночью милиция готовиться их накрыть он решил действовать активно.

Стремительно и жестоко Антон подошел на переулке вечером к Саше со спины и не давая ему опомниться нанес ему удары быстрые, легкие, которые уложили на холодную землю Сашу.

— Отпусти, ублюдок! Я тебя убью! Ты знаешь, кто я? — выкрикнул лежащий лицом в земле Саша.

Антон наклонился к самому его уху. Его голос был тихим и ледяным:

— Ты сам то, придурок, знаешь, кто ты? Я знаю. Ты — мой сын. А это значит, что твоя детская игра закончилась.

Саша поднял голову и узнал лицо Антона. Его полный ненависти взгляд, вдруг дрогнул, затрепетал в ужасном понимании. Все легенды о Антоне, как о Профессоре он увидел сейчас в глазах своего отца. Антона.

Такое чувство наполняло Сашу, как будто бы то, что он знал всегда, до него дошло в полной мере только сейчас. Его отец — сам криминальный авторитет по прозвищу Профессор. Это все реально.

Побег был делом техники. Для Антона, старой лисы, знавшей все тропы и все щели в границе. Финляндия была логичным выбором — близко, цивилизованно, но с той долей диковатой свободы, гдг можно затеряться.

Они уходили ночью, на старенькой волге, которую не заметила бы ни одна милицейская ищейка. Через глухие проселочные дороги, через заснеженные леса, к тихой заставе, где человека по ту сторону звали не по званию, а по имени. К его юношеской мечте.

Саша всю дорогу молчал, уткнувшись лбом в холодное стекло. Его мир бравады и показной крутости рухнул за одну ночь. Его авторитет среди местной шпаны рухнул. Остался лишь этот молчаливый, суровый человек с глазами старика, в котором он с ужасом и с облегчением узнает свою кровь.

Ледяной ветер с Финского залива встретил их на той стороне. Они стояли у чужого озера, дышали чужим воздухом, и только общая кровь связывала их невидимой нитью, как железной цепью…

Прошло девятнадцать лет. Тихие воды финских озер видели, как всходили и садились над ними тысячи солнц, как седели виски у Антона и как крепла, хорошела его семья — главная его добыча, вывезенная из пекла былых времен.

Дети Саши выросли под этим северным небом. Диме, старшему уже семнадцать лет. И в его серьезном, вдумчивом взгляде легко угадывается молодой Антон. Пятнадцатилетняя Евгения унаследовала бунтарский характер отца, но облагороженный материнской мягкостью и европейским воспитанием. Тринадцатилетняя Оливия, младшая, солнечный ребенок, всеобщая любимица, связующая нить для всей семьи.

Их дом, прочный и уютный, пахнет хвоей, свежей выпечкой и старой, добротной любовью.

Алла, давно смирившаяся и нашедшая здесь, на чужбине, свое настоящее призвание, тоже была счастлива и руководила всем на кухне с невозмутимым видом полководца.

На каникулы, как всегда, приехали свои — семья из Питера. Старший сын Хасана — Антон, названный в честь дяди. Ему уже тридцать девять лет и он пошел по следам отца. Живой портрет Хасана Соколова, который был назван в свою очередь, в честь парня, по имени Хасан, который во время ВОВ спас их маму ценой своей жизни.

У Антона тот же властный взгляд, та же сдержанная сила. Антон — старший смотрел на своего племянника и видел своего брата, которого с ними нет уже как 5 лет. Лариса ушла за мужем через год.

Жена Антона — Ирина, женщина с умным глазами очень подходит ему. И сын у них — Вячеслав, тот еще озорник.

— Славка, пошел не в деда, а в меня. Услышал бы Хасан меня, «упаси боже!» сказал бы.

Все засмеялись.

Дочь Хасана, Ангелина, ей двадцать девять лет. Тихая, наблюдательная, с лицом, которое мало, что выражало, но все замечало. Она работала в архиве при правительстве, и ее доступ к самым сокровенным документам, был для семьи бесценен. Она знала все, не только о текущих делах, но и о глубоких корнях.

Именно она, кропотливо и методично, восстановила историю их рода, отыскав в пыльных папках сведения о бабушке и дедушке — ветеранах Великой Отечественной, Андрее и Мире.

Их ордена, их подвиги, их тихая жизнь после войны — все это стало частью семейного мифа, легальной и светлой историей, которой можно было гордиться без оглядки.

Вечером они сидели на террасе, за большим дубовым столом. Взрослые пили кофе, разговаривали о прошлом, а молодежь играла в мафию.

Антон — старший молча наблюдал за всеми. Его взгляд переходил с одного на другого члена семьи. Они все были чем-то друг на друга похожи. Он видел эту связь поколений, эту новую, крепкую ветвь семьи, что пустила корни в мирной почве.

Ангелина перехватив его взгляд, тихо сказала:

— Нашла кое — что новое по деду Андрею. Наградной лист о представлении к ордену Красной Звезды. Описание подвига… очень подробное.

Все взгляды обратились к ней. Даже младшее поколение почувствовало важность момента. В тишине было слышно, как шелестят сосны.

Антон-старший медленно кивнул. Он смотрел на Ангелину, на этого тихого хранителя их общей памяти, и в его глазах читалась бездонная глубина — воспоминания о перестрелках и погонях, как его отец из тюрьмы вытащил и как они с братом и отцом отстаивали великий Ленинград. О лихих девяностых и нулевых, о побеге в ночи… и представлял своего героя отца на войне, чья кровь текла теперь в жилах этих ухоженных, благополучных детей, сидящих за столом в безопасности и покое.

Прошлое и настоящее сплелось здесь, в этом доме, в этих людях. От боевого ордена до детского мороженного. От грешной крови до чистой памяти. И он понимал, что это и есть та самая, единственная верная победа. Та, ради которой стоило жить…

Пролог

Солнце мая разлилось по брусчатке Красной площади чистым, почти невесомым золотом. Казалось, сама память, светлая и пронзительная, стала этим днем, этим воздухом, напоенным запахом свежей листвы и, неувядающей славы.

В нескончаемой реке Бессмертного полка, в этом великом и тихом шествии душ, шла девушка по имени Мира. Стройная, с косой. С ясным и печальным взглядом, с медальоном на тонкой цепочке на груди, она несла в руках портрет, написанный художником. Это не просто портрет — это целая жизнь, эпоха, мир. На портрете, освещенный майским светом, был изображен мужчина с орлиным профилем, с густыми, чуть растрепанными ветром волосами и с улыбкой, в которой читалась и безбашенная удаль, и бесконечная нежность. Под портретом было выведено лишь одно имя, не нуждающееся в званиях и датах: Хасан.

Рядом с ней, отбрасывая на камни длинную тень, шагал высокий, немного сутулящийся, подтянутый мужчина. Он не держал ничего в руках, он просто шел рядом положив руку на плечо Мире. Его молчаливое, твердое присутствие было опорой, живым щитом от нахлынувших воспоминаний. В его сдержанной силе, в спокойном лице угадывалась вся глубина пережитого, вся тяжесть и вся благодарность, которое только может в себе носить человеческое сердце. Он смотрел не по сторонам, а на нее, будто поддерживая ее незримо и передавая ей свою энергию, без единого слова.

Они остановились, пропуская вперед поток людей с такими же бесценными ношами: у кого-то на портрете — друг, у кого- то — брат, у кого-то — муж, отец, товарищ…

Река времени, состоящая из фотографий и воспоминаний, текла вокруг них. И тут грянул оркестр. Зазвучали первые аккорды старого, пронзительного вальса — «Случайного вальса». Музыка эпохи, полной крови, пота и надежды, поплыл над головами, смешалась с тихим гулом толпы и шелестом знамен.

Мира подняла голову и посмотрела в небо. В бездонную, чистую синеву, где медленно плыли ослепительно-белые облака. В ее глазах стояли слезы. Не слезы горя, а слезы светлой, горькой памяти, бесконечной благодарности и той особой щемящей любви, что живет вечно, сильнее смерти. Она смотрела туда, ввысь, будто пыталась разглядеть в этой бескрайней синеве кого-то, улыбнуться ему, сказать, что все помнят. Все ценят.

Мужчина рядом тоже поднял глаза. Он молча обнял ее за плечи, и его крепкая, уверенная рука сжалась чуть сильнее. В его взгляде, устремленным в небо, читалось то же самое: тихая скорбь, гордость и обет молчания — хранить, помнить и защищать то, что осталось, ради тех, кто ушел.

А над ними, под звуки вальса, летели в небо журавли — белоснежные, как те облака, как седины на висках у оставшихся в живых, как души всех, кто не вернулся с полей сражений. Они кружили в безмолвном танце, унося с собой миллионы слез…

И в этот миг время остановилось. Стирались границы между прошлым и настоящим, между живыми и мертвыми. Девушка с плакатом и рядом идущий мужчина, и все те, кто их окружал, — все они были одним целым. Великим народом, который помнит. Который любит. Который заплатив страшную цену, подарил будущее тем, кто сейчас может просто смотреть в мирное небо и просто — помнить.

Звуки вальса смолкли, сменившись торжественным и печальным маршем. А они все стояли, обнявшись, глядя ввысь, где таяли в синеве бумажные журавли. И казалось, что сам воздух, вся земля вокруг, выстланная цветами, шепчет одно — единственное, самое главное слово, ради которого все было: Помним…

Осталась память, как обугленный лес,

Где каждый корень помнит боль и пламя.

Где падал в грязь окровавленный атлас

И детские слёзы застывали в страхе.

Тот страшный вихрь, что рушил миры зря,

Умолк. Настала непривычная тишина.

И вышли из землянок царь с царицей —

Два юных старика, чья юность сожжена.

Они смотрели на пепелище мира,

Где каждый кирпич был обуглен и свят.

И из развалин, медленно и искренне,

Свой хрупкий рай по кирпичику собрать.

Рука, сжимавшая остывший ствол,

Теперь держала ребятишек за руку.

А та, что поднимала с криком «За Родину!»,

Пекла на угольках простую стряпню.

И жизнь текла, как медленная рана,

Затягиваясь тонкою плёнкой.

Смеялись дети, не пугаясь гула трактора,

И пели песни под гармошку.

Но по ночам вставала тень былого:

Вздох из подушки, взгляд в пустую тьму…

Им снился дым, да запах пороха суровый,

Да голоса, не долетевшие к дому.

Шли годы. Выросли сады на месте баталий,

Затянулись рвы, прошла людская боль.

Но в каждом вздохе, в каждом дне печальном

Таился отзвук той великой роли.

И седина, что серебрит виски,

И дрожь в руках, и мудрая усталость —

Всё это — отметины большой войны,

Что в поколениях навечно отпечаталась.

И мы, не знавшие той грозовой поры,

Храним в себе её немое эхо.

В самой крови — и радость, и укоры,

И память о простом солдатском смехе.

Мы жизнь живём — их недожитый рассвет,

Их недостроенный, желанный и прекрасный мир.

Мы — их победа. Тихий, прочный след

В сердцах, что не сломил свинцовый ливень.