Тысяча и один гром

Вместо предисловия

Однажды, когда у меня было хорошее настроение — ведь моя любимая хоккейная команда, наконец, выиграла — я пообещал Алисе, что как-нибудь напишу смешной рассказ про то, как я рыбачил в детстве.

Или даже два рассказа, самонадеянно заявил тогда я, прикинув всю масштабность произошедших со мной в юности событий.

И, разумеется, на следующий же день благополучно забыл о данном обещании.

Но об этом не забыла Алиса. И, раз за разом, она осуждающе смотрела на меня в этом смысле, пусть ничего и не говоря вслух, но ясно давая понять, о чём именно она сейчас молчит.

Поэтому, чтобы прекратить эту мысленную пытку, я, собрав волю в кулак, сел за компьютер и написал-таки требуемый рассказ. Потом ещё один. И, наконец, к большому своему удивлению, ещё несколько…

Так получился этот сборник, который, впрочем, нельзя назвать полноценным сборником рассказов, потому что это не рассказы, а рассказики.

Это истории из моего детства и юности, о которых мне случилось вспомнить и про которые захотелось рассказать. Они и о рыбалке, и не только о ней, и совсем не о ней. О моих друзьях, о семидесятых-восьмидесятых, о нашем маленьком мире, в котором мы тогда жили, и о котором вспоминаем теперь с особенной грустью. Если прочитать эти рассказы внимательно, то можно обнаружить, что написаны они словно бы разными людьми: некоторые истории очень-очень простые, некоторые почему-то философски задумчивые, а некоторые и вовсе не поймёшь о чём, всё свалено в них в одну кучу. Но, как ни странно, всё это написал для вас всего лишь один автор, то есть я. Почему рассказики получились такими разношёрстными, автор не имеет никакого понятия, да и, честно говоря, не хочет разбираться. Потому что в этих рассказиках важна не форма, а то настроение, которым они пропитаны.

Возможно, и даже, скорее всего, эти истории будут интересны в наше время далеко не всем. Ведь в них нет рецептов, как стать успешным, обманув максимальное количество своих друзей, или как заработать миллион прямо завтра, не выходя из дома. В них совсем другое — рассветы у реки, трескучий ночной костёр, проливной дождь, который застаёт тебя в поле, и ещё много всего неосязаемого на первый взгляд, но наполняющего душу чем-то неведомым, тем, от чего там, на душе, становится тепло.

И чтобы сейчас не говорили, но это было наше светлое прошлое, время, когда дети могли гулять во дворе одни, без присмотра, а автомат за три копейки наливал тебе целый гранёный стакан вкуснейшей газированной воды.

Вот, собственно, и всё, о чём я хотел сказать в этом импровизированном предисловии.

И теперь уже ничто не мешает нам с головой окунуться в воспоминания…

МОЯ ПЕРВАЯ РЫБА

Мы шли на рыбалку втроём — отец, я и мой друг Саня Ломовой. Одновременно Шурик являлся мне ещё и одноклассником. Вышли затемно, потому что до воды предстояло идти километра четыре, а самый клёв, как вы понимаете, на рассвете. Мы шли в темноте вдоль покрытой не так давно асфальтом дороги и разговаривали о рыбах, которые, по нашему общему мнению, давно заждались появления у реки таких удачливых рыбаков. Я уже довольно продолжительное время разглагольствовал о ближайшем будущем. Оно представлялось мне блистательным: развёрнутые на пустынном берегу «закидушки»[1], тёплый ласковый ветерок, безостановочный клёв, поиски дополнительной тары для выловленных трофеев — так как их будет скоро некуда складывать — и так далее и тому подобное. Как, вдруг, Саня пропал. То есть в самом буквальном смысле. Ещё несколько секунд назад он согласно хмыкал, кхыкал и сопел рядом, а тут его не стало. Надо сказать, что темнота окутывала нас полнейшая, никакой луны не просматривалось и в помине. Сделав по инерции ещё несколько шагов, я нащупал и схватил за куртку отца, шедшего от меня с другой стороны. Мы остановились.

— А где Саня-то? — спросил я, бесполезно озираясь в темноте.

— Он же с нами пошёл, — сказал отец очевидную, в общем-то, вещь.

Я на всякий случай растопырил руки и пошарил в той стороне, где теоретически мог обретаться Саня. В одной руке у меня находилась бамбуковая удочка-двухколенка[2], перевязанная изолентой для удобства транспортировки. Поэтому радиус поискового охвата этой руки составлял под два метра. Однако и на этом расстоянии Саня не прощупывался. Я пошарил под ногами. Там был асфальт.

— Вперёд, что ли, ушёл? — предположил отец будничным голосом.

Однако, я не мог оставаться таким спокойным.

— Саня! — довольно громко позвал я в темноту.

Но ночь поглотила мой крик, окутывая остановившихся путников зловещей тишиной.

Какое-то время мы перетаптывались на месте, находясь в дурацком положении — с одной стороны следовало торопиться занимать клеевые места на берегу, а с другой — без Шуры занимать было уже как-то неудобно.

Я начал вспоминать таинственные случаи исчезновения людей, о которых читал в журнале «Техника молодёжи», и тут во тьме раздалось какое-то копошение, а потом донёсся приглушённый звук, который я бы идентифицировал, как «Ыы».

Мы с отцом насторожились.

Вскоре ситуация прояснилась. Саня появился рядом с нами, материализуясь прямо из темноты. Он по-прежнему был малоразговорчив, а только шипел и энергично тёр рукой лоб.

Разгадка оказалась тривиальной. Покрыв дорогу асфальтом, соответствующие службы вкопали кое-где большие металлические столбы-опоры для монтажа на них электросети. И вот в один из таких столбов Саня, очевидно, заслушавшись меня, в темноте на полном ходу угодил лбом. Он сразу же вырубился на несколько секунд, в то время как мы с отцом, не заметив потери бойца, продолжали уходить в сумрак.

На месте катастрофы у Сани образовалась огромная фиолетовая шишка. Впрочем, подобные травмы в этом возрасте не являлись такими уж экстраординарными, поэтому мы отнеслись к повреждению хоть и с сочувствием, но без особой паники.

Но на этом, как оказалось, история ещё не закончилась. Когда мы возвращались, естественно, уже под ярко светящим солнцем, и проходили мимо этого места, у меня началась настоящая истерика. Я уронил удочку и принялся смеяться, согнувшись пополам. Я смеялся, смеялся и никак не мог остановиться. На злополучном столбе, как раз в месте пересечения с ним траектории движения Саниного лба, красовалась внушительная вмятина в толстенном металле. Складывалось впечатление, что Александр повредил своим лбом столб. У меня выступили слёзы от смеха. Разумеется, вмятина образовалась от другого повода — вероятно, какой-то автомобиль влетел туда ещё раньше моего друга — но настолько уж уморительным казалось это совпадение! Шурик стоял рядом, шипел и тёр шишку.

Зато потом, проходя или проезжая мимо, Саня всегда хвастался, что это он помял столб своим лбом. Собеседники смотрели на него с уважением.

В тот раз, кстати, мы не поймали ни одной рыбы.

Но, так как рассказ называется «моя первая рыба», надо ведь упомянуть о чём-то и по этой теме. Если честно, то я точно не помню, что я поймал в первый раз. Вернее помню, но это сложно назвать рыбой. Ну, в самом деле, разве так бывает, чтобы какой-нибудь матёрый путешественник начинал свои рассказы с заявления, что его первой выловленной рыбой оказался озёрный гольян. Засмеют же. Но если придерживаться фактов, то деваться некуда — пятисантиметровый монстр, чуть больше крючка, во время оно, доставил мне ощутимое удовольствие и навсегда прописал меня во всемирный клуб любителей рыбалки. А вот что же я поймал в первый раз более-менее похожее на улов рыбака, вспомнить уже не могу. Скорее всего, это был чебак, серебристая бойкая рыбка, во множестве населявшая воды родного Иртыша. Кстати, чебак был в те времена другой, не чета нынешнему. Конечно, многие знают, что раньше была зеленее трава и красивее девушки, но почти никто не догадывается насчёт чебака. Поэтому моя следующая история, в том числе, и об этом.

[1] Рыболовная снасть, широко используемая в 70-80-х годах прошлого столетия. Представляла собой леску длиной 20-40м., намотанную на самодельное мотовильце. Оснащалась мощным свинцовым грузилом и несколькими крючками на поводках. Закидывалась в водоём посредством раскручивания над головой по типу лассо и зашвыривания подальше в воду. При зашвыривании оной неопытными начинающими рыбаками, грузило могло полететь в любую сторону, поэтому, находящимся неподалёку людям, необходимо было всегда быть начеку.

[2] Бамбуковая штекерная удочка, состоящая из двух «колен» с соединительными втулками.

РОКОВАЯ КОЛБАСА

Зелёный — красивый цвет. Это цвет лета, он приносит какое-то странное умиротворение, которое ты испытываешь кратковременно лишь для того, чтобы через несколько секунд снова вскочить и помчаться к удочке. На песчаной косе, где мы ловили с отцом чебака, уже успели появиться пучки тонкой изумрудной травы, лето было в самом разгаре. Странно, но я почему-то уверен, что у тех чебаков спинка отливала бирюзовым. Впрочем, может просто так лёг свет, отразившись от зелёной травы.

Чебаки были здоровенные и жирнющие.

Что любопытно, клевали они исключительно на тесто. Очень редко хватали на хлеб. А на шарик из теста брали — будь здоров! Условия для ловли представлялись просто идеальными. Бухта на внутренней части косы, слабенькое течение, безветрие. Самый обычный поплавок. Уверенная поклёвка и отчаянная борьба, как будто на крючке не двести-триста-граммовая рыбка, а внушительный трофей.

«Сдал» нам это место мой одноклубник по секции футбола. Он же дал подробные инструкции. Чебак клевал там только на рассвете, поэтому надо было добираться до места с первыми лучами солнца. Но присутствовал один нюанс. Территория у входа на косу принадлежала лодочной станции. И, как и положено, её огораживал забор. Днём с доступом внутрь проблемы не возникало, но вот ночью и ранним утром… Ворота, естественно запирались на замок. Но главная проблема заключалась не в этом. В заборе, как в большинстве заборов того времени имелся секретный лаз, поэтому пробраться на территорию было делом исключительно ловкости. Но вот дальше… На лодочной станции жил сторожевой пёс. Ну как пёс — волкодав! Обычно он сидел на цепи даже ночью, но иногда, по словам Серёги, его отвязывали. Поэтому, говорил мой друг, ужасно округляя глаза, эта баскервиля там по ограде может шататься туда-сюда!

Было обидно. Казалось, заманчивое поначалу предприятие, рушится на глазах.

Но, продолжал Сергей, у этой твари есть слабость.

Угасшая надежда тут же снова вспыхнула в моей душе.

— Колбаса! — сказал Серёга страшным голосом и огляделся, выясняя, не подслушивает ли нас кто-нибудь.

— Колбаса? — переспросил я шёпотом.

— Да, только она должна быть вкусная!..

Сергей приобнял меня и зашептал в ухо, зыркая подозрительно по сторонам:

— Крошишь псине и пока она жрёт, пробираешься вглубь. Когда она слопает и снова к тебе побежит, ты опять крошишь! И так до калитки на другой стороне. А после калитки уже коса, а собака останется за оградой! И ей хорошо и тебе!

Я, конечно, немного засомневался, действительно ли после этих всех процедур мне будет так хорошо, как это постулирует мой друг, тем более что сценарий, нарисованный им, представлялся не совсем однозначным. Но… Желание половить чебака перевесило!

Отец, который тоже мечтал о чебаковой охоте, отнёсся к моему рассказу со всей серьёзностью.

— В общем, ты будешь тогда отгонять её удочкой, — сказал он, — пока я буду крошить.

По дороге к лодочной станции я несколько раз обшаривал рюкзак, проверяя, не забыли ли мы полубатон колбасы, не вывалился ли он по дороге и тому подобное.

В этот раз ночь случилась не совсем тёмной. Луна стыдливо вышла из-за туч, правда, выглядела какой-то бледной. Её свет вяло падал на окружающий ландшафт, навевая зловещую тоску. Чудилось, ещё чуть-чуть, и мы услышим заунывный собачий вой.

Секретный лаз, который вёл днём себя вполне прилично, в темноте начал цеплялся неожиданной проволокой, пришлось продираться сквозь неё, как через лианы. Но вскоре мы всё же очутились за периметром. Какое-то время мы с отцом стояли, прислушиваясь и озираясь. В мертвенном свете луны блестели крыши лодочных сараев, почему-то скрюченные деревья, остовы полуразобранных катеров. Собаки нигде видно не было. В одной руке отец держал наготове колбасу, в другой у него тускло отсвечивал перочинный нож.

Мы, крадучись, принялись пробираться по территории.

Всё развивалось неплохо, если бы я не умудрился запнуться о стальной трос, невидимо натянутый по земле. Скорее всего, по этому тросу и бегал волкодав на цепи. Раздался металлический звяк. Мы с отцом замерли.

Откуда-то из темноты донёсся неопределённый шум, похожий на звук сминаемого кем-то шуршащего материала.

Отец принялся лихорадочно крошить батон колбасы, нож оказался тупой, поэтому куски получались огромными и рваными, будто бы он собирался кормить ими тигра.

Кто-то определённо к нам приближался. Неподалёку уже гнулись берёзки, и слышалось тяжёлое дыхание зверя.

Мы бросились прочь, забежали за перевёрнутый килем вверх катер и сели на корточки, прислонившись спиной к шершавому боку посудины.

Собака явно искала нас, потому что ничего похожего на довольное чавканье мы не слышали. А слышали всё приближающийся топот, сдерживаемый рык, гром каких-то железяк, попадающих под копыта зверя.

— Наверное, колбаса невкусная! — плачущим голосом предположил я, выставляя вперёд удочку, чтобы отбиваться.

— Если нападёт, беги к калитке, — шёпотом предупредил отец, — я её отвлеку оставшейся колбасой!

Честно говоря, этот аргумент показался мне слабым.

Собака шумела уже совсем-совсем рядом. Она хрустела ветками буквально за кормой катера.

Мы с отцом переглянулись, как в окопе перед рукопашной.

— Ну иди, иди сюда, проклятая псина, — прошипел отец.

— Я тебе счас покажу псину, — пообещала собака человеческим голосом и на нас надвинулась тёмная тень.

У меня отвалилась челюсть, а отец судорожным движением зачем-то спрятал оставшуюся колбасу за спину.

— Вы чего тут забыли, физкультурники? — грозно спросил сторож, надвигаясь на нас необъятной горой.

К счастью, наш кроткий вид, а также наличие бамбуковых удочек немного сгладило напряжённость, и мы даже впоследствии познакомились.

Теперь, если мы шли на чебака, то брали кусок колбасы и шли прямиком в будку сторожа, чтобы его угостить. За это он нас беспрепятственно пропускал к месту лова. Делился ли он этой колбасой с таинственным волкодавом, мы никогда не спрашивали.

СУСЛИК

Чем мне запомнилась летняя Анапа? Почему-то, в первую очередь, экзотическими деревьями — акациями, магнолиями, кипарисами. Я никогда не видел такого дендрологического разнообразия. Ещё вспоминаются раскопки, которые производились прямо на морской набережной. И отдыхающие — много разных весёлых людей, которыми были забиты приморские улицы.

Мы несколько раз приезжали в Анапу по курсовкам всей семьёй. Курсовка — это такая путёвка, по которой ты живёшь не в санатории или доме отдыха, а в съёмной комнате частного сектора. А на лечебные процедуры ходишь, как положено. Предполагалось, что я езжу на юг, в том числе, чтобы поправить своё слабое здоровье. Почему оно считалось слабым мне не понятно до сих пор. Зато я с содроганием вспоминаю название некоторых медицинских процедур, например, «смазывание горла». Это просто кошмар, брр. Всеми правдами и неправдами я часто с них сбегал. Какие процедуры, когда рядом море?!

В очередной свой приезд, сверившись с бумажкой, мы остановились возле ограды частного дома. Отец поставил чемодан на пыльный тротуар. Судя по всему, в этих апартаментах нам и выделили комнату в соответствии с курсовкой. Улочка выглядела совершенно провинциальной, аккуратные дома вдоль дороги утопали в зелени. Стояла вязкая полуденная тишина.

Мама для приличия постучала в калитку. Но, так и не дождавшись ответа, мы вошли в ограду. Рядом с домом стояло две летних веранды, которые, судя по развешенным там и сям вещам, уже были сданы другим отдыхающим.

Возле крыльца стоял маленький шкет со светлыми растрёпанными волосами на голове и конопушками на щеках. В руках он держал пластмассовый автомат. Рядом с ним сидела небольшая меланхоличная дворняга. Одно ухо у неё торчало вверх, а другое строго вправо. Она быстро дышала, высунув язык. Добродушная морда пса выражала приветливость и, казалось, что собака ухмыляется.

— Мальчик, — сказала моя мама, — а взрослые есть? Это дом номер пятнадцать?

Пацан засмеялся, демонстрируя наличие отсутствия у него пары передних зубов.

— Конефно, пятнадцать, — подтвердил он, прищурившись, и добавил: — Мамка в плофилактолии.

— А когда она придёт?

— Ефли вы жилифки, я вам скафу куда идти, — заверил мальчик и показал стволом автомата на дом.

— Ну хорошо, — несколько озадаченно протянула мама.

— А как зверюгу-то зовут? — поинтересовался отец, кивая на ушастого питомца.

— Суслик!

— Как-как? — переспросил мы хором. Отец недоверчиво разглядывая собаку. Та, в свою очередь, смотрела на него влажными глазами и виляла хвостом.

— Сус-лик, — подтвердил шкет по слогам.

— Ты уверен? — поинтересовалась моя мать.

Пацан поднял руку на уровень плеча и глянул на пса.

— Суслик! Полай!

Собака вопросительно задрала голову и, подумав некоторое время, видимо, решила хозяина не подводить.

— Гав!

Шкет засмеялся и торжествующе на нас посмотрел.

— А это ты сам так её назвал? — задал отец каверзный вопрос.

— Не-а. Это дядя Петфо…

— А тебя самого-то как зовут? — подозрительно спросила мама.

Мы все немного внутренне напряглись, потому что после «суслика» ожидать можно было всякого.

— Паха, — ответил шкет.

— Ааа, ну то есть Паша? Павел? — с некоторым облегчением переспросил отец.

— Ага!

— Странное имя для собаки, — сказала мама отцу, когда Паха провожал нас в комнату.

— Я знал парня, который назвал кота Берией, — ответил отец.

— Ну то Берия, а то Суслик! — не согласилась мама. — Нет, ну а почему Суслик-то, я не пойму? — продолжила она допрос нашего нового знакомого.

— Потому фто он быстло бегает! — признался маленький хозяин.

Мама хотела ещё что-то спросить, но прервалась на полуслове — что и говорить, аргумент в пользу клички у пацана оказался исчерпывающим.

Рыбачил я на пляже в основном с пирса. Просто опускал леску с крючком и грузилом вниз в воду и ждал поклёвку. Даже удилище не требовалось. Для наживки использовалась креветка. Но не такая здоровенная, которую продают сейчас в магазинах, а малюсенькая, размером полтора-два сантиметра. Ловить её надо было у самой воды под илистыми камнями. Поднимаешь такой камень, а они распрыгиваются в разные стороны — только успей хватать. А схватил — прижимаешь ей голову, и она от этого становится томной и уже не прыгает, а только слегка шевелит ножками. Такую креветку складываешь в спичечный коробок. Клевали на неё совершенно экзотические рыбы. На море вообще, надо сказать, ихтиофауна специфическая. Половина рыб и вовсе несъедобная. В первую очередь — брюхастые «собаки», да-да, так эти рыбы и называются, во рту у них маленькие остренькие зубки и стоит зазеваться, они с удовольствием тебя кусают за палец. Потом «коровки», эти покрупнее и попадаются реже. Ещё «зеленушки» — условно несъедобные. То есть, вроде бы их и можно в пищу употреблять, но местные не советуют. Скорпена — один такой здоровенный морской чёрт попался мне однажды: как он пасть расщеперил на крючке поперёк себя шире, аж страшно! На жабрах у Скорпены два ядовитых шипа — уколешься, рука на неделю распухнет и будет болеть. А если уколоться шипом морского дракончика, что торчит у него из верхнего плавника — и в больницу можно попасть! Или вот скат-хвостокол с иглой! Всех этих рыб я там ловил. А самые благородные и, соответственно, безобидные — это всеми любимые барабульки и толстенькие бычки. Их можно употреблять в пищу в любом кулинарном виде.

Парадоксально, но больше эмоций рыбалка доставляла в непогоду, в небольшой шторм. Волны поднимали у берега муть, и к пирсу подходила рыба покрупнее, а в мертвый штиль, когда вода просматривалась на несколько метров, клевала в основном мелочь и вездесущие «собаки». Один раз в ненастье кто-то ушёл у меня настолько большой, что я даже не смог его приподнять вверх после поклёвки. Продержал с минуту двумя руками на леске и «бздынь!» — монстр оборвал крючок и ушёл. Кто же это из крупных морских обитателей позарился тогда на мою креветку — до сих пор интересно.

А вот отцу удалось поймать трофейчик. Надо сказать, что они с мамкой в основном загорали на каменистом пляже, рыбачить с берега было неудобно — повсюду сновали туда-сюда купающиеся. Но всё же отец иногда умудрялся закидывать небольшую, метров на пятнадцать донку, оснащённую одним крючком. И вот как-то раз, стоя на пирсе, я краем глаза увидел какое-то оживление на берегу. Поворачиваю голову — а там картина маслом. Отец выматывает донку, перебирая руками со сверхъестественною скоростью, а на другом конце лески к берегу приближается огромное нечто, периодически выныривая из воды. Я — бегом на берег. А отец там уже в кругу восхищённых зевак.

— Змею! Змею поймали! — кричит кто-то, и толпа вокруг отца увеличивается. А на берегу извивается что-то большое, серебристое.

Я подбегаю ближе — действительно, змея! Никто не решается взять её в руки, и она продолжает извиваться на гальке. Тут неминуемо появились знатоки с версиями — и как только это чудо-юдо не обзывали: и ужом, и морским линём, и даже муреной! Но это был, всего-навсего, обыкновенный угорь. Об этом нам авторитетно заявил Пётр, тот самый «дядя Петфо», где мы квартировали. Угорь оказался длиной 75 см. И в точности помещался по диагонали на развёрнутую газету «Правда». Крючок от донки мы нашли у него в печёнке.

Когда мы собрались уже уезжать и запаковали все свои вещи, провожать нас вышла вся семья Пахи — сам сорванец, добродушный дядя Петя, подаривший мне пряжку от ремня с якорем, и Галина Васильевна, ответственная комнатосдачница. Трогательную картину дополнил, неторопливо пришкондыбавший к месту прощания, Суслик. Он сел рядом с хозяевами, вывалил язык и принялся ухмыляться.

Пообещав вернуться на следующий год и непременно к ним же, мы обнялись с дядей Петей и вышли за калитку.

Галина Васильевна махала нам рукой.

Мы пошли по тротуару в направлении автобусной остановки, рядом трусил флегматичный Суслик.

— Надеюсь, он с нами до аэропорта не поедет? — обеспокоилась мама.

Но тут Галина Васильевна зычно позвала из-за ограды:

— Шустрик! А ну-ка, домой немедленно!

Мы недоумённо переглянулись, а собака остановилась и прислушалась.

— Шустрик! Я кому сказала! — повторила хозяйка.

Пёс виновато посмотрел на нас, повернулся и неторопливо побежал обратно.

— Шустрик? — непонимающе повторила мама. — Какой ещё Шустрик?

— Шустрик… — задумчиво протянул отец. — Шустрик… Суслик… Шустрик!

Тут наконец-то до нас дошёл весь смысл происходящего, и обнажилась страшная правда.

Бедный пёс. Ведь для нас он весь отпуск был Сусликом!

Тогда мы начали смеяться и смеялись очень долго, на остановке, по пути в аэропорт, в самолёте, уже дома, по приезду. А больше всего веселились почему-то зимой, потому что среди мороза и снега было особенно приятно вспоминать эту историю.

ЛУЧШИЕ ДРУЗЬЯ КОТА

Верхотурье. Город на севере Свердловской области (в трёхстах километрах вверх от Екатеринбурга). В те времена, когда я бывал там в своём детстве, его провинциальная сущность сразу же бросалась в глаза. Тротуары в городе состояли в большинстве своём из настеленных досок, а частные дома резными ставнями выдавали своё дореволюционное происхождение. В некоторых местах открывалась потрясающая красота. Например, если смотреть с берега Туры, спустившись к ней с улицы, где жила моя бабушка Аня (мать отца), то можно увидеть на повороте реки высокую скалу, на вершине которой стоял старинный кремль. Со скалы на другой берег тянулся длиннющий верёвочный мост. В Верхотурье были (и есть) и другие монастыри, в советскую эпоху они использовались стандартно — в них располагались исправительные колонии.

Природа тех мест тоже выглядела соответствующе. Тёмные густые леса по ту сторону Туры, прозрачный воздух и необыкновенный запах свежести, расплескиваемый ветром от бегущей волны.

Ну и сама река ослепляла великолепием. Я всегда любил смотреть на текущую воду, но тут её движение завораживало. Тура была двулика, она могла пребывать либо в полноводном бурном состоянии, либо в обмелевшем и обессилившем. В перовом случае она могуче шуршала у ног, заманивая крутыми водоворотами, а во втором — словно стыдливо прикрывала свою наготу лужами и небольшими разливами. Зависело это от того, работают или нет турбины гидроэлектростанции, расположенной выше по течению.

Одно из развлечений ребятни, да и некоторых взрослых, как раз было связано с этим. Требовалось лишь поймать момент, когда турбины выключали, и ГЭС становилась просто водной плотиной. Река ниже по течению постепенно опадала, истончалась, из-под воды показывались верхушки огромных, отполированных за века, валунов. Через пару часов можно было наблюдать фигурки людей, бродящих в облысевшем русле между камнями и шарящих в лужах руками. Они искали зазевавшуюся рыбу. Когда спадала вода, в таких лужах могли оставаться рыбёшки, чаще мелочёвка, но иногда бывали и исключения. Так, дядя Витя с посёлка Фура утверждал, что его племянник однажды поймал в обмелевшей Туре руками пятикилограммовую нельму. Фотографического подтверждения трофея, конечно, не существовало (в те времена фотоаппараты имелись не у всех), но дядя Витя бил себя в грудь и клялся своими татуировками, что, в принципе, считалось эквивалентным фотофиксации факта.

Когда я на летних каникулах приезжал с отцом в Верхотурье, мы ходили на рыбалку каждый день.

По большой воде в Туре клевал в основном пескарь. Попадался чебак, ёрш, мелкий окунь. Но наиболее интересной случалась рыбалка возле самой ГЭС в глубокой яме сразу после плотины, именно там, куда вплёскивались сумасшедшие водные буруны после турбин. Когда ГЭС стояла, вода образовывала там почти круглое озеро. Рыбачить можно было либо с основного берега, либо перейти ниже по течению по валунам и подобраться к «озеру» с противоположной стороны. Но самое козырное место располагалось на так называемом «быку». «Быком» звался бетонный выступ с отвесными стенами, который врезался в акваторию перпендикулярно плотине и как бы разрезал «озеро». «Бык» имел длину метра четыре, а ширину где-то с метр. Он высоко вздымался над водой; чтобы рыбачить с него, нужно было опускать удилище почти вертикально вниз и даже тогда поплавок едва-едва доставал до поверхности воды. А пробираться на него приходилось с верхней галереи, тянущейся вдоль плотины. Пройдя по ней, требовалось перелезть через металлическую ограду и спрыгнуть на «бык» с метрового уступа. И всё это — на приличной высоте! К тому же, всегда оставался шанс навернуться с самого «быка», так как ширина выступа очень уж этому способствовала, а когда клюёт рыба, сами понимаете, всякое бывает.

Мы рыбачили с «быка» с отцом один раз, но для меня-подростка это было всё же чересчур опасно, поэтому больше испытывать судьбу мы не рискнули.

Каждое утро мы выходили из ограды бабушкиного дома и отправлялись на Фуру, именно так назывался посёлок, расположенный у Верхотурской ГЭС. Трёхкилометровый путь наш лежал вдоль реки по живописным тропкам. И каждое же утро нас провожал хозяйский кот Барсик. Он выходил за калитку, усаживался на тротуар и смотрел на нас немигающим взглядом своих зелёных глаз. Когда мы возвращались после обеда, мы заставали его в абсолютно той же позе. Казалось, что он всё это время не сходил с места. Получив щедрое вознаграждение в виде пары-тройки жирных пескарей, Барсик благодарно чавкал у бани, чтобы завтра снова проводить нас в путь.

Мы шли по берегу, который плавно переходил со спокойной равнинной части вдоль нашей улицы, в скалистый и крутой между посёлками. На склоне росли и берёзы и сосны, мы, то и дело, сбегали с тропы вниз или вверх, потому что в этом редколесье прятались пухленькие маслята. Иногда попадались и грузди. Пока мы шли к месту лова и обратно, как правило, набирали десяток-другой грибков. По приходу они неминуемо оказывались пожаренными с картошкой и съедались без остатка — вкус у них был необыкновенный. Так мы совмещали рыбалку и «тихую охоту».

Самыми крупными трофеями, пойманными той порой, были окуни — полосатые зелёно-чёрные горбачи. Ловились они как раз у плотины, когда ГЭС работала, и вспененная вода с рёвом вырывалась из-под турбин. Мы ловили окуней с берега на поплавочную удочку (тогда других-то мы и не знали). Единственным отличием от обычной ловли являлась наживка — мы надевали на крючок, цепляя их за средину, три-четыре самых больших червя (что, конечно, оказалось для меня в диковинку) и забрасывали в бурлящий поток. Поплавок вертело и трепало на сумасшедшей стремнине так, что порой он скрывался в волнах, но иногда, скорее шестым чувством, мы угадывали мощнейшую поклёвку — следовала подсечка, и начиналось вываживание — из такого потока вытащить отчаянно сопротивляющуюся рыбу было нелегко. Один здоровенный окунь сломал у отца бамбуковое удилище! Конечно, я не скажу точный вес тех трофейных окуней, скорее всего, они тянули грамм на пятьсот-шестьсот, но для меня, тогдашнего, такие рыбины казались исполинами. После того, как мне удавалось вытащить очередного разбойника, я долго приходил в себя, а сердце выскакивало из груди. Это был один из редких моментов истинного рыбацкого счастья, незабываемого и незамутнённого. Такого счастья, которое испытать во взрослом возрасте уже, наверное, невозможно.

Я ЗНАЮ КОРОТКУЮ ДОРОГУ!

Мой друг Саня являлся живым воплощением известного наблюдения — в самые засадные места рыбаки попадают после того, как один из них скажет: «Я знаю короткую дорогу!» Куда бы мы с ним не поехали, он всегда знал как «срезать». Самое интересное, что, являясь прекрасно осведомлённым об этой его особенности, я каждый раз наступал на одни и те же грабли.

Мы учились в девятом классе, сидели на алгебре и смотрели в окно. Наступил канун первого мая, на улице было хорошо. В предвкушении выходных, обсуждали шёпотом с Саней ближайшие планы. Он утверждал, что его отец уже ездил с мужиками на карася. Причём улов у него всегда, по словам Шурика, измерялся в вёдрах. И минимальный результат равнялся одному ведру, а максимальный — нескольким вёдрам.

— Батя вчера в Дисподзиновку ездил, — обычно говорил Саня, — карась нормально клюёт!

— И сколько поймал? — обязательно спрашивал кто-нибудь.

— Хм, ведро, — как что-то само собой разумеющееся, отвечал Шура.

Так как рыбацкие достижения у большинства пацанов всегда измерялись исключительно в штуках, нам ничего не оставалось, как завидовать таким «объёмам».

В классе мы сидели с Саней на одной парте.

— В Мельничном сейчас рыба идёт, — с видом знатока заметил мой друг.

— Да ну, — не поверил я. — Холодно ж ещё.

— На нерест прёт… На выходных плюс пятнадцать-двадцать…

— Может, смотаемся тогда на 1 мая?

— Давай.

— Ломовой и Алеев! — прервала учительница нашу занимательную беседу. — Будете разговаривать, напишу в дневник!

1 мая в 6 утра, мы, ёжась от холода, выкатили свои велосипеды из подъезда. На улице было +2.

— Вот дубак, — сказал я, пытаясь унять дрожь.

— К обеду потеплеет, — успокоил Шурик.

— К обеду, — хмыкнул я.

— Сейчас разогреемся, пока ехать будем.

Я почесал в макушке — пилить предстояло прилично — километров двадцать пять.

Но, что делать, мы оседлали своих металлических коней и принялись крутить педали.

Стоило нам только выехать за город, как я услышал сакраментальную фразу.

— По дороге-то в объезд придётся ехать, — сказал Саня, — а если сейчас свернуть, то можно срезать напрямую. Я знаю короткую дорогу!

Я почему-то согласился, и мы ломанулись через лес.

Достаточно долго мы катились по каким-то лесным тропам с корягами и буграми.

— Вот она! — наконец радостно воскликнул Шура.

Впереди виднелась насыпь, по которой была проложена железная дорога.

— Простые дороги все петляют и идут в объезд, — пояснил Саня свой восторг, — а железная всегда соединяет точки по кратчайшему расстоянию!

Мы остановились перед насыпью.

Я смотрел то на рельсы, то на свой велосипед, и всё больше убеждался, что он совсем не похож на дрезину.

— Да там должно быть место проехать, — беззаботно сказал Саня.

— Погоди, — не понял я. — Ты предлагаешь прямо по насыпи, что ли, ехать?

— Ну а чо? — сказал Саня и потащил свой велосипед в гору.

Дорога вдоль рельсового пути напоминала «стиральную доску» на тестовых полигонах. Мало того, что там была щебёнка, так ещё и приходилось, то и дело, прыгать по шпалам, так как расстояние от их конца до начала уклона насыпи оказалось мизерным. К тому же при попутных составах мы каждый раз спускали велосипеды вниз, а потом, пыхтя, затаскивали их обратно.

Поначалу я ещё спрашивал периодически Саню, скоро ли мы приедем по этой прямой великолепной дороге до места ловли, но потом перестал и только рычал.

— Ну в-о-о-т, — прыгая по шпалам, сообщал Саня, — видишь семафор, теперь уже неда-а-а-а-алеко…

У меня в этот момент появлялась только одна мысль — как бы его убить, но так, чтобы причинить максимальные мучения.

После двух часов таких мытарств я отбил себе всё что можно.

— Ну в-о-о-т, — сказал Саня, клацнув зубами — Видишь мост, теперь уже точно неда-а-а-а-алеко…

В этот раз, слава всем богам, он оказался прав.

Обессилившие, мы съехали с полотна на параллельную пыльную дорогу.

Вскоре показалась небольшая протока. Она петляла прямо по бескрайнему полю, скрытая высокими берегами.

Мы продвигались вдоль неё, кое-где встречая унылых рыболовов с удочками. Судя по их флегматичному виду, клёв оставлял желать лучшего.

— Смотри! — неожиданно сказал Саня, указывая скрюченным пальцем куда-то вперёд.

— Что за чёрт?! — вырвалось у меня.

Картину мы наблюдали следующую. Излучина протоки делала поворот, и прямо по курсу сама речка не просматривалась. Зато просматривалось другое. Там из ниоткуда, из-под земли, вылетали вверх караси и, проследовав по дугообразной траектории, смачно шлёпались на высокий берег.

Присмотревшись, мы с удивлением обнаружили, что данное явление не одиночное. Вдоль протоки там и тут периодически вылетала вверх рыба.

Мы переглянулись и, не сговариваясь, двинулись к ближайшему эпицентру аномалии.

Глянув вниз с обрывистого берега, мы увидели двух аборигенов, которые стояли в воде, растопырив руки. Через какое-то время один из них сделал некоторое движение и достал из воды карася, зажатого между пальцев. Выкинув его на берег, он снова согнулся и принялся шарить по дну.

Карась действительно шёл на нерест и ловился на дне голыми руками!

Тогда мы — эх, была не была! — скинули одежду и, покрываясь синими цыпками от прохлады, полезли в холоднючую воду.

Успехи у нас оказались скромнее, чем у местных: мне удалось выловить трёх карасиков, Саня поймал штук семь, не знаю почему, видимо, руки у него были длиннее.

Но мы и тем остались довольны. Проделав титанический путь по шпалам и вернуться ни с чем — было бы верхом несправедливости.

Несмотря на синий цвет наших тел, который оставался таким ещё продолжительное время, в тот раз никто из нас даже не простудился.

[продолжение следует]