Светлана Милкович

Ты здесь?

1 глава. Отрицание

Поразительно всё же, с каким упорством порою человек способен

отрицать очевидные вещи.

Я никогда не боялся смерти, потому что знал, что рано или поздно мне придется уйти. Как бы ни хотел и как бы ни верил в бессмертие – все рушилось. Трудно говорить о бессмертии, когда видишь чужую смерть настолько близко, что невольно хочется спрятаться в шкаф и не выходить оттуда до тех пор, пока всё не встанет на круги своя. Будто папины рубашки и мамины платья обязательно спрячут от тягости этого бремени.

Я понял это, когда впервые столкнулся с потерей. Понял, что смерть неотрывно связана с жизнью, как две нити незамысловатого браслета, болтающегося на руке. Там, где есть начало обязательно должен быть конец, иначе в чем тогда смысл существования, если не в том, что время в нашей жизни – никому неподвластный атрибут? Ты не знаешь своего конца, как и доподлинно не помнишь своего начала, но впереди у тебя лишь путь, который нужно пройти и успеть сделать все, чего так хочется сердцу.

Чего хотелось в те времена мне самому? Сложно сказать. Пожалуй, наслаждаться своим беззаботным детством, не сталкиваясь с проблемами взрослых. Но так не бывает, ведь жизнь – не подарок конфет, как говорила мама Фореста Гампа. Она похожа на весы: с одной стороны горячо, с другой – холодно, и смесь эта и есть та самая гармония, про которую все время пытаются сказать нам взрослые. Будто не бывает всегда хорошо или всегда плохо – есть определенный баланс. Нужно только научиться его видеть.

Забавно, не правда ли? Детям мириться с реалиями жизни гораздо труднее, чем взрослым. Все для них в беззаботности дней кажется привычным и правильным. Что игрушки, спрятанные под ёлкой, действительно приносит Санта, а купленные бейсбольный мяч с перчаткой всегда будут использоваться на заднем дворе при игре с папой вместо того, чтобы пылиться где-то под кроватью, когда пора юности захлестнет калейдоскопом иных чувств. Что смерть – это чей-то вымысел вроде тех же сказок, написанных кем-то и для кого-то.

Я верил в это правило до последнего. Но когда мне стукнуло десять, а мой дедушка скончался, это больше не работало.

Этот этап стал первым столкновением детских грез и суровой реальности, от которой я просто сбежал. Спрятался вдали ото всех, не зная, как реагировать на новость о том, что больше не увижу улыбчивое лицо дедушки, как и не услышу его веселых историй, связанных с его молодостью или папиным детством.

В тот день шел дождь. Огромное темное небо, будто бездна, утягивающая за собой корабли и судна, возвышалось над головой. На пляже было безлюдно; холодный морской воздух хлестко бил по лицу и заставлял слезы засыхать неприятной липкой коркой, которую стирала жесткая ткань промокшей насквозь кофты.

Я уселся на мокром песке, трясясь от холода, и вгляделся в бушующее море. Всплеск волн, выбрасывающихся на берег, вдруг показался мне почти таким же, как и я сам – разъяренным от правды и жалким одновременно. Море пыталось говорить со мной, но я молчал, потому что вряд ли знал какие слова нужно подобрать для того, чтобы описать всю ту боль, что поднималась до горла и жгла каждую мышцу моего юного тела.

Понимаю, это было глупо. Мои попытки бегства никогда не делали мне чести, но захлестнувшие меня чувства не оставляли места здравому смыслу, и я действовал, как ребенок, которым и был до того вечера.

Бегство показалось мне выходом. Игрой, которая, сколько себя помню, всегда меня привлекала. Если задумываться об этом сейчас, приходишь к неутешительному выводу: все это время я просто… прятался. Неважно где, когда и при каких обстоятельствах – я искал способ переждать бурю. Считал, что это поможет, как помогает одеяло при появлении подкроватного монстра. Но как только я неожиданно столкнулся с последствиями своего бегства, оказался в самом эпицентре этой боли.

Так, наверное, и выглядит принятие. Вопреки тому, чего ты не хочешь осознавать, все равно приходится встретиться с правдой, какой бы болезненной она не была.

Говоря о бегстве, я сразу же вспоминаю, как частенько играл в прятки, будучи маленьким. Прятался в самых потайных местах, куда ребенку забраться проще, чем взрослому. Папа любил меня искать – у него это выходило бесподобно. Такое умение приводило меня в восторг: казалось, он всегда знал, куда я сумею забраться в этот раз.

Он находил меня под кроватью – самым банальным местом, выбранным в спешке. За шторой, парящей над паркетом, иногда в углу, где стояли коробки с книгами и утварью, которой никто не пользовался. В чулане, где колыхались узоры паутин, даже внутри кухонных шкафчиков, куда мне с трудом удавалось вмещаться. Везде, где бы я не решил уместиться или куда не решил бы сбежать, папа чудесным образом обнаруживал мое присутствие.

Его неспешные шаги раздались за спиной аккурат к тому моменту, когда дрожь стала бить меня буквально всего изнутри. Накинутый на плечи теплый плед и зонт над головой не явили желаемой радости или облегчения. И только его ладонь, опустившаяся на мои мокрые волосы, вдруг заставила слезы с новой силой политься из глаз.

Он сказал мне, что переживать смерть близких – это нормально. По его задумчивому лицу нельзя было распознать: раздосадован он, опечален или не чувствует совсем ничего. Папе крайне легко удавалось спрятать эмоции под замок, улыбаясь даже в самые непростые моменты. Этот тоже не стал исключением, и я смотрел на него так долго и так упрямо, что клянусь, если бы это было возможно, то на его лице обязательно бы появился ожег.

Папа и сам неплохо играл в эти глупые ребяческие игры, хоть и не был ребенком. Эта его черта стала моим негласным атрибутом в будущем, о чем я сожалею до сих пор. Прятаться глубоко внутри – не выход, рано или поздно придется выбраться из того самого шкафа, столкнувшись с последствиями.

С мамой все было иначе. Она ненавидела прятки, сколько бы мы ни пытались играть в тайне от нее. Будто она всегда знала и чувствовала – на подсознательном уровне – что мы с папой можем учудить в следующий раз. Потому мама казалась весьма строгой и… серьезной для человека, который вставал рано утром для того, чтобы испечь мои любимые оладьи или сделать самые вкусные на свете вафли.

Она не любила многие вещи. Например, когда я не доедал яблочные дольки и они засыхали, страсть к травмоопасным занятиям или мою мазню по обоям, которую ей приходилось отмывать. Мама всегда ругалась из-за этого, а порой грозилась выпороть за мое своенравное поведение. Иногда я её боялся: чересчур недовольной и страшной она в те моменты казалась. С пушистыми волосами, что отливали золотом при косых лучах лампы, раскрасневшимися щеками и серьезным взглядом, в глубине которого я видел самого себя.

Помню, что в один из дней, когда вместо мелков или карандашей я решил использовать маркер, она терла стену до красноты пальцев. Открытые на распашку окна впускали свежий воздух, струящийся вдоль кожи. Я отсиживался под кроватью, наблюдая за её спиной, половина которой была скрыта свисающим покрывалом. Пение птиц смешивалось с её негромким, но тяжелым дыханием, разносившимся по комнате и отбивавшим у меня в висках.

Мне не было страшно. Я мало чувствовал себя виноватым за желание украсить стены рисунками, пускай и не такими умелыми, какими видел их в своей голове. Но совесть моя наряду с пониманием, что это неправильно, клокочуще вибрировала в груди.

Мама никогда не была злой. Строгой, требовательной, но не злой. Воспоминания о ней до сих пор отдаются чем-то горьким на языке и болезненно-тягучим в районе солнечного сплетения.

Так странно. Я думал, что уже давно ничего не чувствую. Думал, что смог смириться со всем и принять ту самую действительность, в которой они оба продолжали оставаться рядом.

Однако… Невозможно смириться со смертью. Ты никогда не будешь готов принять одиночество. Единственное, что у тебя остается – помимо альбомов с фотографиями – лишь самые дорогие сердцу моменты, которые отчаянно хочешь пережить из раза в раз. И тогда начинаешь задаваться вопросом: а был ли вообще искренне счастлив с тех самых пор?

Я был только там – в отрывках воспоминаний из детства, где краски и правда казались на несколько тонов ярче. Я думал, что обогнув время скорби, эмоции, распирающие изнутри, однажды покинут. Но все оказалось наглой ложью – даже спустя пять лет, что прошли в бесконечной попытке отпустить и принять, рана, покрывающая большую часть меня самого, так и не затянулась. Она кровоточит, гноится, пульсирует, ноет. Не проходит и не хочет проходить, будто напоминая о том, что ты еще здесь. Что жив и надо двигаться дальше.

У меня не получается, сколько бы я не пытался: эффект наполненного вещами шкафа, в котором прячешься от самого себя, заставляет убегать от реальности во что-то несерьезное и обыденное. С каждым днем выходить оттуда становится все сложнее. Принимать реальность – еще хуже.

Остается лишь помнить. О том, что тебя окружало, о том, каким ярким было солнце и какой теплой была мамина рука. О том, как пах табак в бабушкиной трубке или о том, каким красивым мне казался папин цвет глаз – словно само море, над которым медленно сгущался туман.

Я часто возвращаюсь к воспоминаниям о родителях. Школьные годы в памяти какие-то мутные. Как только пытаюсь представить, что делал в то время, нескончаемое ощущение одиночества разрывает ребра пополам, не давая возможности дышать полной грудью. Наверное, мозг до сих пор пытается заблокировать ту или иную информацию, спасая меня тем самым от правды. Может, оно и к лучшему.

Вот только терять воспоминания – больно. И совсем не потому, что я не помню большую часть своей жизни. Я не помню себя. Каким был с другими людьми в те годы? Таким, каким являюсь и сейчас – отстраненным и потерянным? Или дружелюбным и добродушным? Сложно сказать.

Настоящее, как и прошлое, остается все таким же непонятным. Своеобразный ребус, что кручу в руках и к которому никак не могу подобрать точную комбинацию.

Здесь – в этих отрывочных воспоминаниях и мыслях – я чувствую себя живым. Рука все такая же, ладонь – большая и на вид шершавая. Родительский дом невообразимо большой и при этом маленький, сужающийся до спальни, гостиной, ванной и кухни, где солнечный свет заливает пол и стены. Тени по-прежнему клубятся в углах, паутина там же, где и была, когда я в последний раз прятался в чулане. Пахнет затхлостью, вперемешку с оседающей пылью, что освещают ломаные лучи солнца.

Почти ничего не изменилось. Кроме наполненности: мебели минимум, живых – ни души. Ощущение родного дома эфемерное, еле осязаемое и легкое, как пушинка.

Я делаю шаг, и доска под тяжестью ботинка трещит, заставляя клубы пыли подниматься ввысь. Нос начинает чесаться, но я упорно игнорирую это, оглядывая взглядом комнаты. Моя была в южной части дома, там, откуда открывался чудесный вид на волны. Море разбивалось о берег, шумело и переливалось на солнце. Мое утро всегда начиналось с наблюдения за ним.

Я любил море. Соленый запах, которым пропитывались волосы, лижущую пятки морскую волну. Много времени проводил на пляже, пока мама лежала на шезлонге и наслаждалась детективами Сидни Шелдона. Я лепил из песка замки, смотрел на голубое плавучее небо, прикрывая испачканной рукой от палящих лучей глаза и дышал полной грудью, мечтая о том, чтобы лето никогда не заканчивалось.

Смотря на ту же гладь, за которой наблюдал раньше, я не чувствую ничего, кроме тоски и горечи. Не только по тому времени. Я сожалею о многом в своей жизни, и мысли о случившемся до сих пор заставляют черепную коробку разрываться на части от невообразимой боли.

— Лео! — шаги позади становятся звучнее. — Где ты? Эй, куда ящики с пивом? Оставить в гостиной или на кухню?

Я оборачиваюсь, встречаясь взглядом с Арчи. Как всегда, в излюбленной рубашке в клетку, потертых джинсах и с беспорядком на светлой голове. Лучи солнца яшмой расплываются на кончиках коротких волос и теряются меж прядями.

Арчи держит в руках один из ящиков, что наполняют багажник его пикапа и смотрит на меня выжидающе, но не торопит с ответом – чувствует, что дом, в котором я не был с пятнадцатилетнего возраста, хранит в себе призраков прошлого.

Он обводит комнату, в которой я раньше жил заинтересованным взглядом и, подхватывая ящик за дно, широко улыбается.

— Миленько тут у тебя. О, что это накалякано? — указывает взглядом на тот самый рисунок, оттереть который маме так и не удалось. Я делаю шаг, пальцами касаясь стены, где солнечные зайчики играют в догонялки. — Похоже на верблюда.

— Это жираф.

— Тогда почему у него горб?

— Мне было семь, а анатомия в тот период времени не была моим главным увлечением.

— Что не говори о сейчас, — хмыкает Арчи.

— Пошел ты, — улыбаюсь. — Неси пиво в гостиную. Можешь поставить возле стеллажей.

— А ты?

Взгляд снова цепляется за море, что отблескивает сквозь грязное и пыльное окно комнаты.

— Сейчас подойду.

Я слышу, как Арчи прикрывает ногой дверь, а затем и его удаляющиеся вглубь дома шаги, и вновь осматриваюсь. Обои пожелтели, люминесцентные звезды остались нетронутыми и наверняка до сих пор светятся в темноте, создавая недолгую иллюзию волшебства. Мне нравилось, лежа в постели, водить по ним пальцами, будто вычерчивая своеобразный путь от точки А до точки Б. Они все такие же неприятные на ощупь и покоцанные возле плинтусов. Кровать привычно стоит в углу, куча моих детских фотографий покоится на комоде. Толстый слой пыли на мебели, занавесках, что раньше отливали нежно-голубым, в воздухе. Глаза цепляются за учебники, ручку с изображением молнии Маккуина, разрисованные тетради. Потолок по-прежнему белый, с невообразимыми узорами, принимающими разную геометрическую форму. Все, как и тогда.

Я улыбаюсь. Вспоминается что-то хорошее и теплое. Такое же, как разливающееся по небу солнце. Мне кажется, что плечи обнимает что-то легкое, практически осязаемое, но задерживаться в этом чувстве дольше не решаюсь, в последний раз останавливая взгляд на том самом жирафе, контур которого расплылся по желтоватым обоям со звездами.

Помню, что мама в тот день готовила рагу – этот запах никогда не сможешь забыть, даже если пожелаешь. Черный маркер тек и пачкал пальцы, но я упорно водил им по шершавым стенам вдоль звезд и меж ними. Силуэт у жирафа был нечетким и таким же смазанным, как и сейчас, а кривые полосы отпечатывались на коже и одежде черными плывущими пятнами. Мамин недовольный голос из глубин сознания до сих пор раздается в ушах. Как же она тогда ругалась!

Шаг. Палящие лучи сменяются серостью, оставляя комнату пустой и привычной глазу. Звезды тусклые, небо – серое, а барабанящий по крыше дождь возвращает меня в реальность. Рука на вид все еще шершавая, большая, но я её не чувствую. Я и себя, если честно, совсем не чувствую и даже не вижу. Занимательно, что краткие воспоминания тех дней принимают настолько реальную форму. Будто позволяют вернуться обратно и попытаться исправить то, что должно произойти. Но все, что мне остается – это молча наблюдать и ждать.

Долго ли?

Треск паркета под тяжестью моих ног больше не слышим. Перед глазами – следы от висящих на стенах картин, стоявшей когда-то в гостиной мебели, пейзаж пустынного пляжа, окутанного дождем.

Пусто. То, что на протяжении долгого времени у меня внутри окружает меня и снаружи – здесь ничего нет.

Я усаживаюсь на пол. Дымящиеся вокруг тени двигаются в такт ветру и навевают очередное воспоминание.

— Элли, правда или действие?

— П-правда.

— Тебе нравится кто-нибудь в этой комнате?

Элли заметно краснеет, бросая секундный взгляд на меня. Девичьи пальцы подрагивают от волнения, светло-каштановые волосы липнут к пухлым щекам и лбу. Она молчит, кусая край губы и сверлит взглядом свой напиток, не решаясь отвечать на провокационный вопрос.

Я думаю, что ей страшно признаться в своих чувствах на глазах друзей и знакомых. Наверное, стоило бы ей улыбнуться, чтобы дать призрачную надежду хотя бы на что-то. Но я это не делаю.

Элли стремительно покидает гостиную. Я провожаю её фигуру взглядом. Заглядываю в свой стакан и делаю глоток, что обжигает пищевод и разливается по телу, как нагретая смола.

Алкоголь горький, неприятный, но я продолжаю хлебать его вместе с остальными. Чужие улыбки, смех – происходящее отвлекает, но не спасает от навязчивых мыслей о том, каким чужим я чувствую себя в родном доме. Голова с течением времени становится пустой, а картинка перед глазами – плавающей. Размытые силуэты, голоса, слышимые будто из-под толщи воды. В теле ощущается слабость. Желудок неприятно обжигает спазмом, тошнота вырывается сначала на ковер, а потом и мне на ноги.

— Вот так, приятель, давай, — доносится до слуха.

Кто-то цепко хватается за мои плечи, приподнимая с пола. Глаза и губы слипаются, хочется пить, но новый позыв вновь обжигает горло и пытается вырваться наружу. Не понимаю, сколько времени проходит, кажется, целая вечность, прежде чем я вновь оказываюсь в своей комнате и через несколько мгновений опускаюсь на что-то мягкое.

Шум стихает под мерным дыханием откуда-то сбоку.

— Фиби, поищи тазик. Эй, приятель, никто же не думал, что ты так быстро накидаешься. Я надеялся, что мы еще потягаемся.

— Сид, в ванной уже кто-то есть.

— Дерьмо! Поищи тогда лучше газету. Я переверну его, чтобы он не захлебнулся в собственной рвоте.

Вижу усталую улыбку сквозь прикрытые не до конца веки. Дышится тяжело, ком в горле не дает обжигающей консистенции выйти наружу, заставляя желудок болеть и скручиваться.

Сид переворачивает меня на бок и вздыхает.

— Полежи тут немного. Я скоро вернусь.

Я слабо киваю и стараюсь не отключаться. Веки закрываются против воли. Сид так и не возвращается.

Это последнее, что я помню. Последнее живое ощущение перед тем, как отключиться и провалиться куда-то в темноту. Тяжесть собственного веса в какой-то момент испарилась, и дышать стало настолько легко, будто кто-то наконец снял с меня гранитную плиту. Последовавшая за этим темнота сменилась чем-то светлым, приятным, обволакивающим, и мне казалось, словно я куда-то лечу.

Танцующие под закрытыми веками образы вновь принимают форму собственной комнаты. Я снова возвращаюсь в свой кошмар, где потолок все такой же белый, а музыка за стеной все такая же громкая. Мое тело в очертаниях темени выглядит неестественным, моим и не моим одновременно.

Крик, что должен сотрясать стены, всего лишь сотрясает меня внутри. Осознание приходит не сразу, оно похоже скорее на укус комара, когда через время рана начинает зудеть и желание расчесать её становится буквально единственным, о чем думаешь. Все кажется не настоящим, реальность фонит и трещит, раскалываясь на части.

Я судорожно оглядываюсь, судорожно пытаюсь понять, что происходит, но не получается. Потому что такого не может быть. Не со мной. Не сейчас. Не в момент, когда я вернулся домой и хотя бы немного сумел ощутить себя целым.

В попытке отогнать от себя эти мысли я начинаю ощущать скребущуюся по внутренностям панику, пытаюсь дышать, ущипнуть себя в конце концов!

Ничего не получается.

Мне страшно, и я кричу-кричу-кричу. Громко, так, что будь я жив мог бы сорвать связки. Но никто не слышит, не видит, не чувствует.

Все, что мне остается – это наблюдать. Как забирают все вещи, напоминающие о прошлом. Как фоторамка с изображением родителей разбивается в коробке, когда кто-то кидает в неё футбольный мяч. Как наполненный когда-то дом пустеет, а вместе с ним пустым остаюсь и я сам, даже не ощущая слез, что текут из глаз.

Мне больно. Так, будто из меня вырвали все живое, забрали тепло, оставив за ребрами лишь холод, стерли. Я стараюсь об этом не думать. Но когда ты мертв, единственное, что тебе остается – это вспоминать, наблюдать, ждать чего-то, и от этого не по себе. От ежедневных скитаний по пустому дому в попытке воспроизвести все воспоминания снова, наблюдения за жизнью из-под грязного стекла, понимая, что это совсем непохоже на фильм с Патриком Суэйзи, когда все герои обретают покой.

Правда моего забвения в том, что я одинок там, где когда-то был жив и счастлив. Наверное, так и выглядит посмертие.

Я не знаю, сколько времени прошло с тех самых пор. Дни медленные, тянутся, как карамель и навевают лишь ожидание. Чего? Я и сам не знаю. Покоя? Примирения? Долгожданного ухода в небытие? Пожалуй. Так или иначе, но я должен был уйти, переродиться или отправиться куда-то далеко, но… все ложь. Нет никакого рая, ада и других выдуманных кем-то миров. Есть смерть, а есть жизнь, и я – где-то между ними. Я мертв, но все еще в мире живых.

Недосягаем, не слышим, но существуем.

***

— Нет, Мириам, не стоит. Да. Нет. Да. Хорошо. Я позвоню позже. Пока.

Она не стесняется курить прямо в доме, перемещая сигарету к краешку губ. На вид не больше двадцати пяти. Черные – как непроглядная тьма – волосы, забранные в хвост, острые черты лица, об которые, если бы я был жив (о, самоирония!) с легкостью мог бы порезаться. Маленькая – рост едва ли достигает пять и семь футов. Тягает коробки из стороны в сторону и дышит настолько тяжело из-за жары, что мне кажется, будто это и мое дыхание тоже.

На дворе, судя по распустившимся во дворе цветам, лето. Её кожа – бледная и покрытая мелкими татуировками – поблескивает на солнце. Она бросает трубку в карман спортивных штанов. Вздыхает. Оглядывает масштаб работы и вновь принимается таскать элементы декора в гостиную, не забывая выпускать клубы дыма изо рта.

Вижу её не первый раз: уже была здесь с риелтором, рассматривая дом; с той самой Мириам – противной блондиночкой, от высокого голоса которой хотелось лишить себя слуха.

Это занимательно. Вот так просто взяла и купила дом, принадлежавший когда-то моей семье. Не знаю, что даже и сказать: то ли счастлив, что снова нахожусь в компании живого человека, то ли испытываю очередной приступ меланхолии в отношении того, что мертв.

Скучающе рассматриваю её из-за угла, то и дело цепляясь взглядом за татуировки. Интересное сочетание маленьких пауков и зеленых листов, в которых они прячутся. Выглядит красиво и необычно. Хочется рассмотреть поближе, а еще, что лучше – коснуться. Но если первое осуществить – не проблемно, то со вторым выходит накладка. Я уже пробовал сдвигать предметы, касаться людей, пытался говорить с ними, но все, что показывают в фильмах про призраков – чушь. Я всего лишь материя, не имеющая физических возможностей.

Риелтор явно умолчал о судьбе хозяина дома, раз она еще здесь. Впрочем, даже если бы сказал правду, вряд ли бы это что-то изменило. Цены у побережья кусаются, район отнюдь не молодежный, для семейства дом тоже маловат, хоть мы и жили здесь втроем. И я не знаю, может, по воли судьбы, а может потому, что я и правда чем-то насолил кому-то свыше, но другие здесь не задерживались.

Мне хочется думать, что именно она останется здесь для того, чтобы изменить это. Чтобы просто жить, вновь сделав это место таким, каким я его помню.

От этих мыслей я, почему-то, улыбаюсь.

Она опускается на пол, не переживая о том, что может запачкать домашнюю одежду в пыли и грязи, принесенной с улицы грузчиками. Я присаживаюсь рядом и вожу пальцами по воздуху в том месте, где короткие волоски выбиваются из хвоста. Вблизи моя сожительница выглядит иначе: на коже проглядываются веснушки в районе щек и проколотого носа. Золотая сережка-кольцо переливается в лучах рыжего солнца, которое освещает её лицо и серые – почти, как у моей матери – стальные глаза.

Выглядываю из-за плеча, ловя её секундное замешательство. Но не придаю этому особо значения, прекрасно зная, что она меня не видит.

Приютившиеся на ветках цикады тем временем продолжают щебетать свою песнь.

***

Её зовут Айви и у неё – огромный шрам на спине, рассматривая который сразу же вспоминаю о своем рассечённом колене, куда наложили пару швов. Травм, конечно, было больше, включая разодранные локти, часть щеки, которую я не успел прикрыть при падении, а еще содранной мочке уха, но по сравнению с её рубцами, мои – пустяки.

Как сейчас помню тот день. Мне было около тринадцати, летний солнечный день пах чем-то сладким, цветущим, и при спуске на скейте нога поехала куда-то в сторону.

Я рыдал, как маленький ребенок, который поскользнулся на ровном месте и упал, стукнувшись подбородком. Сидел и смотрел, как кровь заливает кожу, одежду и как багровеет колено, белея под тяжестью надавливаемых пальцев.

У меня было много подобных ситуаций. Мама часто называла меня ходячей болячкой и злилась за мою легкомысленность. Она всегда переживала за мое здоровье, особенно, когда я старался делать вид, что мне на самом деле не больно. Сдерживал слезы, кусал внутреннюю сторону щеки, стоило врачу прикоснуться к месту, что ныло. А потом, когда мы возвращались домой – каждый к своему делу – отчитывала отца за травмоопасные подарки, вроде того же скейта или роликов. Мама всегда боялась, что я сломаю себе шею и навсегда останусь инвалидом. А может вообще умру, с моим-то везением.

Череда переломов, ушибов и посещения больниц закончилась к годам семнадцати, когда их обоих уже не было в живых. Я остался жить с бабушкой, взявшей надо мной попечительство, и решил, что приношу ей слишком много проблем, вроде ежедневных скитаний по городу или игнорированием нравоучений по поводу и без.

Я прекрасно понимал, что она переживала. Мне нужно было взяться за голову. Нужно было перестать быть разочарованием для человека, который был всей моей семьей. Осознание этого пришло резко, в один из дней, когда бабушка заперлась в собственной спальне, и доносившийся оттуда тихий плач вызвал во мне нескончаемое ощущение стыда за то, кем я был и пытался казаться.

Потому я стал уделять особое внимание учебе, завел, вроде как, друзей, чтобы снова вернуться к привычной жизни. Но вспомнить остальное не получается, сколько бы ни пытался. Те дни почему-то смазаны. Напоминают отголосок, неяркую вспышку, что лишь на секунду ослепляет глаза. И только одно до сих пор всплывает перед взором, медленно собираясь по кускам.

Погода в тот день стояла теплая, не слишком жаркая, но настолько солнечная, что порой приходилось скидывать джинсовку и упрямо засовывать её в рюкзак. Тренировку по футболу отменили, и вместо того, чтобы прыгнуть в школьный автобус с остальными, я решил прогуляться.

Май пах растущими в саду ирисами. Причудливые шапки украшали подъездную дорожку нашего с бабушкой дома, и я часто замечал её копошащейся возле них подобно пчелке-наседке, что заботливо поливала цветы из лейки и срезала пару бутонов для украшения кухни.

Нагретые солнцем половицы дома скрипнули, стоило мне переступить порог. Бабушка должна была быть дома, так как по средам в прачечной у нее был короткий день, и наверняка готовить что-нибудь вкусненькое. Но в доме было подозрительно тихо. Я двинулся на кухню в надежде, что бабушка просто не услышала моего прихода, но все оказалось иначе.

Она лежала на полу с тоненькой струйкой крови у рта. Кухонный нож, которым она обычно нарезала овощи, валялся где-то в стороне. Её лицо, что обрамляли седые паутины волос, выглядело умиротворенно, словно она просто прилегла на пол для того, чтобы поспать. Клокочущая внутри меня паника затерялась где-то между вскриком и резким движением к ней в попытке привести в чувство. Её ладонь, что безвольно лежала рядом, была еще теплой, но осознание, что она уже мертва выбило из груди весь воздух.

Я прижал её к себе, укачивая как маленького ребенка, и снова ощутил разъедающую внутренности пустоту, что так упорно пытался из себя вытравить после смерти родителей. Но она, казалось, разрасталась во мне подобно метастазам, и я не знал, что теперь буду делать.

Уже в тот момент я чувствовал, что рядом со мной витает смерть. Не хотел в это верить, но все мое естество будто кричало об этом. Интуиция – интересная все-таки вещь, и жаль, что я никогда к ней не прислушивался. Возможно, сделай я это, многого в моей жизни можно бы было избежать.

Я мотаю головой, чтобы избавиться от наплывших воспоминаний. Пар в ванной заставляет зеркало покрываться легкой дымкой, через которую рассмотреть силуэт Айви становится сложно. Я изначально не собирался за ней подглядывать, просто… сложно устоять, когда понимаешь, что больше не один.

Интересно, скоро ли она признается, что видит меня? Или глаза обманывают снова? Хочется думать, что нет.

Пару раз я уже ловил себя на мысли, что Айви что-то замечает. Слишком много совпадений. Например, при попытках коснуться её – а их бесконечное количество, ибо мне нравится думать, что однажды все-таки получится – она сразу старается уйти в сторону. А когда мне становится скучно, и я начинаю болтать, волосы на её теле встают дыбом, пускай лицо и остается бесстрастным.

Возможно, это просто мое ярое желание думать обо всей этой ситуации в позитивном ключе. Однако не уверен, что если бы она меня действительно видела, то смогла бы так открыто себя вести. Как сейчас, к примеру. Надеюсь, на этот счет я и правда ошибаюсь.

Бесконечное количество разных по размеру, форме и цвету флакончиков, одинокая зубная щетка возле раковины буквально кричат о присутствии живого человека в доме, давно не видевшего уюта и хотя бы толики тепла. Айви погружается в ванную, наполненную горячей водой, и я усаживаюсь на корточки возле неё, замечая, как пена покрывает часть груди. Смущенно отвожу взгляд, понимая, что не должен находиться здесь, да еще и рассматривать её. Слишком интимная обстановка, тем более для того, кто уже давным-давно не видел обнажённое женское тело.

Как же безразлично я раньше относился к обыденным вещам, принимая их как должное. Интересно, вода обжигает кожу? А как пахнет белоснежная пена, которую Айви перекатывает из стороны в сторону? Так много вопросов и желаний, а всё, что я могу – молча наблюдать за всем этим, ощущая толику смущения. Наверное, если бы мог, то точно бы покраснел.

— Придурок, — вслух шепчу я, усмехаясь.

Желание рассмеяться щекочет ребра. Думаю, со стороны выглядит еще более жалко, чем ощущается. Пальцы рассекают воздух и пытаются дотянуться до пузырьков, пропадая сквозь них.

Айви закрывает глаза. Дышит равномерно, глубоко. Волосы распущены и еле достигают плеч. Красивая.

На ум сразу же приходит Фиби – моя первая девушка, в корне отличающаяся от Айви. Рдеющие пухлые щёки, такие же пухлые губы и мягкие – почти детские – черты лица. Она всегда щеголяла на каблуках, стараясь компенсировать таким образом свой небольшой рост и доставая мне едва ли до плеча. А еще отличалась быстрой ходьбой даже на самых неудобных и высоких каблуках.

Порой меня посещала мысль, что Фиби уже родилась в туфлях, и вместо ползунков вышагивала по полу от бедра, как самая настоящая модель Victoria's Secret. Выглядела она тоже соответствующе: подтянутая, с широкими округлыми бедрами, изящными ногами и небольшой, но красивой грудью. С невообразимым количеством родинок на теле, бледной кожей и тонкими музыкальными пальцами.

Фиби временами напоминала мне мою маму. Они с ней были в чём-то похожи: например, в чрезмерной опеке надо мной, любовью ко всему пышному, мелодичностью голоса и манерой раздувать ноздри, если её одолевал гнев. Такие мелочи, но всё еще всплывающие в памяти, как светлые пятна на тёмной футболке.

Забавно, что даже после того, как мы расстались, она все равно приехала ко мне на день рождения. Притащила коробку, обернутую в подарочную бумагу с хлопушками и колпаками, тепло улыбалась и смотрела точно также, как и тогда – в те беззаботные летние дни, которые мы провели вместе.

Мне было хорошо рядом с ней. Фиби всегда излучала какой-то невообразимый поток энергии, делая все вокруг себя не таким бесцветным, каким оно являлось на самом деле.

Иногда я по ней скучаю. Скучаю по возможности снова чувствовать, возможно, не так ярко, не так сильно, но… я скучаю по ощущениям, по тактильности, по своей старой жизни. Как и по всем остальным, кто остался там – за гранью живого.

За гранью, где сейчас существует и лежащая в ванной девушка, за которой я продолжаю наблюдать.

— Хорошо, что ты здесь, хоть и не слышишь, — произношу я. Ресницы Айви подрагивают. — Хотя бы эти пару дней не чувствую себя одиноко.

Она шумно выдыхает и, зажимая пальцами нос, погружается под воду. Я хмыкаю, решая оставить её одну.

Хватит надумывать, Лео.

***

Она много читает. Стеллаж в гостиной забит книгами. Я с интересом оглядываю каждый корешок, пытаясь вспомнить, как они пахнут. Чего тут только нет: и романы, и детективы, и беллетристика, фантастика.

Мне при жизни очень нравился Кинг. У него было действительно очень много крутых произведений, от прочтения которых захватывало дух. Чего стоила «Мизери» или «Кладбище домашних животных». Я любил «Кэрри» – своеобразная, жуткая, но интересная.

В ассортименте Айви его практически нет. У неё очень много учебной литературы, которой она время от времени пользуется. Рабочий стол, из-за которого она практически не вылезает, находится в моей когда-то комнате. Радует только одно – обои со звездами она так и не поменяла, и они до сих пор – сколько с тех пор прошло! – светятся ночью.

Айви вертит меж пальцев сигарету. Пачка «Лаки Страйк» валяется на журнальном столике. Сама она лежит на полу, что укрыт белоснежным пушистым ковром и буравит взглядом потолок.

Я наклоняюсь к ней так близко, что если бы это было возможно, мы бы точно столкнулись нос к носу. Такая мысль веселит, и я невольно улыбаюсь, рассматривая радужку её глаз. Будто замерзшая ртуть.

С момента её переезда прошло, как я думаю, неделя. Не могу быть уверен в этом точно, ведь когда ты мертв, время идет совершенно по-другому. Оно похоже на водоворот: затягивает, и пока делаешь тысячу оборотов вокруг своей оси, то забываешь о том, сколько уже прошло. Особенно остро это ощущается, когда ты один. Но сейчас все иначе: день не походит на «день сурка», пустые комнаты наполнены мебелью и декоративными штучками вроде японских ваз или картин, разрисованных кислотными цветами.

У Айви своеобразный стиль. Она и сама выглядит неоднозначно, что удивляет, но нравится. У неё странные повадки, вроде того же лежания на полу вместо того, чтобы расположиться на стоящем рядом диване. Курит дома, особенно, когда печатает что-то за ноутбуком, а еще практически не выходит из дома, кроме как за продуктами.

Не будь я мертвым, вряд ли бы обратил на нее свой взор. Но сейчас выбор у меня не велик, и я совсем не против подобной компании. Так, думаю, действует одиночество. Или смерть – точно не знаю.

Айви морщит нос, потирая тот рукавом кофты. А затем, содрогаясь, чихает.

— Будь здорова, — по привычке бросаю я.

— Спасибо, — не размыкая глаз, отвечает Айви.

Наверное, если бы у меня сейчас билось сердце, то услышать его стук мог бы не только я, но и Айви.

— Ой, — выпаливает она, прикрывая рот рукой. Я вздергиваю бровь. — Вот же черт!

2 глава. Взгляд

За секунду они успели обменяться двусмысленным взглядом – вот и всё. Но даже это было памятным событием для человека, чья жизнь проходит под замком одиночества.

Айви хватает пары секунд, чтобы подняться на ноги. Мне – мгновения, чтобы заметить в её глазах замешательство.

Занятный факт: мечтаешь о том, чтобы тебя заметили и подали знак, а тебя, на самом-то деле, увидели еще до того, как ты успел об этом помыслить. Обескуражен ли я? Вполне. Что делать с этим? Хороший вопрос, но задавать его я отчего-то не решаюсь.

Айви в два счёта пересекает гостиную и оказывается у порога, натягивая на ноги кроссовки. Я следую за ней, заслоняя собой дверь. Но какой в этом смысл, если она с легкостью пройдет сквозь меня, даже не выслушав?

— Прости, я не хотел тебя напугать, — сбивчиво тараторю я. Айви не поднимает взгляда, дрожащими пальцами пытаясь справиться со шнурками. — Не уходи. Обещаю, я больше не стану донимать тебя, только не уходи. Я не хочу снова оставаться один.

Она молча поднимается на ноги и хватается за связку ключей. Дверь с шумом открывается. Цикады, стрекочущие на улице, запевают свою песнь еще громче.

— Айви! — кричу ей вслед, но она не слушает. — Пожалуйста.

Наши лица находятся в нескольких сантиметрах друг от друга, и мой взгляд, цепляющийся за её, заставляет Айви остановиться.

Она не впервые так близко, но сейчас все иначе – мы смотрим друг другу в глаза. Пусть всего пару жалких секунд, пусть с сомнением и тревогой, но мне достаточно и этого мига. Достаточно, чтобы мысли в моей голове испарились, как по щелчку пальцев до одной-единственной:

Она меня видит. Видит так, как если бы я был жив.

Пальцы невольно сжимаются в кулак в попытке зацепиться за элементы одежды. Хочется отвести взгляд в сторону, но я не могу – не сейчас, когда я так уверен в желании остановить её. Зрачки Айви становятся еще больше, словно две бездонные дыры, под серой радужкой плещется гамма эмоций, прочитать которые довольно сложно.

Как и удерживать её. В любой момент она может перешагнуть порог и устремиться куда пожелает, а я снова останусь один, с кучей непонятных мыслей, терзающих сознание. Хочется думать, что Айви передумает.

Но нет. Ей требуется мгновение, чтобы пройти сквозь меня. Секунда, чтобы захлопнуть дверь. Я усмехаюсь.

Она действительно видит меня, — крутится, пульсирует, делает меня на миг живым. Непривычно.

Это дает мне надежду. Хрупкую, тонкую, такую же призрачную, как и я сам, надежду.

***

Дом пустует вторые сутки. То ли она испугалась моего присутствия, что вполне себе логично, то ли её напугала моя внешность, что бьет по самолюбию еще сильнее, чем то, что она с легкостью игнорировала меня все это время. Честно говоря, правильного ответа я не знаю. Но это довольно занимательно: такими темпами дом снова будет выставлен на продажу, а мое жалкое существование превратиться в один сплошной кошмар. И да, это напрямую связано с тем, что Айви обладает своеобразным даром видеть мертвых.

Наверное, она обескуражена. Оно и понятно, ведь если бы я мог видеть призраков, то наверняка бы рехнулся. Кто знает, сколько таких же неприкаянных душ обитает на самом деле? Не думаю, что я единственный, кто заперт на месте своей смерти. Люди умирают, и это, увы, круговорот жизни, ход которой не изменить даже если загадаешь подобное на день рождения или напишешь об этом в письме Санта Клаусу.

Еще будучи подростком, остро переживающим период смерти собственных родителей, я часто задумывался о бессмертии. Ну, о том, что однажды кто-то изобретет волшебную таблетку, после которой впереди будут ждать бесконечные возможности. Если бы такие таблетки изобрели чуть раньше, это, возможно, спасло бы многие жизни. Но одного я тогда не учел: люди умирают по разным причинам и не все они зависят от возраста или раковых опухолей.

Когда я думаю об этом, мне становится донельзя смешно от тех выводов. И, беря во внимание собственную смерть, с уверенностью могу сказать, что никакие таблетки не могут. Это, в общем-то, просто несчастный случай, и таких – миллион, если не больше. Равновесие в любом случае соблюдается: кто-то умирает, кто-то рождается. Невозможно прожить тысячу жизней, нарушив при этом свод правил, уготовленных природой. Все довольно просто и прозаично, если приглядеться.

К тому же… я бы не хотел жить вечность. Какова цена этой жизни? Всем бы выпал подобный шанс? Видеть, как умирают те, с кем был близок или кто являлся семьей – тяжело. Я сам не понаслышке знаю. Не желал бы знать, но… знаю. Когда остаешься один, пытаешься заполнить себя эмоциями, притворяясь тем, кем на самом деле не являешься. Окружаешь себя людьми, заводишь знакомства, вроде двигаешься дальше, но внутри только и остается, что вакуум. Пустота. Она никуда не исчезает, следует за тобой, как собственная тень, и я чувствую её до сих пор. Все, что я могу – это болтать сам с собой. Никакого веселья. Никаких эмоций.

Ничего.

Сложно оценивать себя. Что тогда, что сейчас. Мне кажется, это два разных Лео. Один – пытающийся делать вид, что живет и его все устраивает. Второй – жалеющий о своей беспечности и желающий всем сердцем вернуться обратно к началу. Но я не персонаж игры, где, совершив ошибку, можно вновь оказаться у старта. Реальность кажется куда хуже, чем пытаешься её романтизировать.

Я совру, если скажу, что не скучаю по прежней жизни. В особенности по родителям, отсутствие которых превратило меня из живого мальчика в существующего непонятно ради чего парня. Запутавшегося, не желающего исправлять ситуацию, а просто плывущего по течению. Мое занесло меня туда, откуда выбраться оказалось довольно сложно. Впрочем, я и сам не сильно пытался.

Да и в чем смысл? — думал тогда я. И только сейчас понимаю, что смысл все-таки был. Только я его в упор не видел. Иронично, не так ли?

Мне хочется к маме. Улечься к ней на колени, почувствовать тонкие пальцы в волосах, услышать её напевы песен, голос, отскакивающий от стен.

Мы часто разговаривали. Эти разговоры могли длиться часами в окружении оранжевых огней кухонной лампы и с горячим чаем в фарфоровых кружках. У мамы в арсенале было припасено тысяча разных историй. Интересных, захватывающих, фантастических. Она умела завлечь меня, заставить слушать, слышать то, о чем говорила. Я всегда считал, что ей стоило писать книжки. Но вместо этого она, не задумываясь, выбрала папу и ту жизнь, в которой мы были по-настоящему счастливы.

Не знаю, почему именно так вышло. В маме всегда было что-то творческое, таинственное, прекрасное – взять хотя бы то, как двигались её пальцы во время бабушкиной игры на фортепьяно. Как она отмеряла шаги, кружась в объятиях папы, её беззаботный смех от его шуток. Сколько в ней было… живого.

Как-то раз, в знойное лето – может быть, такое же, как и сейчас – мы снова выбрались на пляж. Вечер разливался по небу, подобно пролившейся краске, окрашивая облака в невообразимую палитру цветов. Закат почти догорел, линия горизонта сливалась с очертаниями моря, волны которого выбивались на берег и щекотали пятки. Мы стояли на хранившем тепло песке, пытаясь запустить воздушного змея, что никак не хотел взлетать. Температура не превышала семидесяти семи градусов, и ветер, трепавший волосы, обжигал кожу.

Она была одета в легкое платье. Кудри развивались на ветру вместе с подолом пышной юбки, а улыбка, озаряющая лицо, когда у нас все-таки вышло, навсегда отпечаталась в чертогах разума, подобно клейму.

Какой же она была счастливой в тот день. И каким беззаботным был тогда я, бегая с катушкой в руках и наблюдая, как очертания змея скрывались среди малиновых облаков.

— Молодец, малыш! — кричала она. — Но не разбегайся слишком сильно: пускай он сам плывет по ветру.

Я замедлился. Мама двинулась ко мне, будто паря над песком. Она казалась такой легкой, что если бы ветер подул с новой силой, то без проблем заставил бы её подняться еще выше, будто вдогонку за змеем.

Её взгляд был теплым, а рука, успевшая потрепать меня по уже достаточно отросшим волосам, вдруг переместилась на лицо.

— Нужно подстричься, милый.

— Не хочу! — возразил я. — Папа – ужасный парикмахер!

Мама рассмеялась. Звонко, прикрыв глаза, запрокинув голову, она с еще большей теплотой погладила меня по щеке, притянув к себе в объятия. И в объятиях этих было безмятежно, уютно, словно ты наконец дома.

Словно дом – это не место, а скорее чувство, в котором ты наконец становишься собой.

Я не врал, когда говорил, что папа стриг меня просто ужасно. Точнее, он никогда не пользовался ножницами и чаще всего прибегал к помощи машинки, звук которой пугал и казался чем-то действительно надоедливым и противным. Мне не нравилось, когда он заставлял меня усаживаться на высокий стул и состригал большую часть волос, оставляя какие-то жалкие десять миллиметров, из-за которых лицо виделось мне слишком худым и некрасивым. Мальчишки во дворе, в отличие от меня, ходили стричься в парикмахерскую, где приятные с виду женщины усаживали их перед зеркалом, включали погромче музыку, а затем копошились за спиной. Да и результат превосходил старания папы в тысячу раз: если я был больше похож на ежика, то остальные ребята походили на голливудских звезд.

Уже позже, когда навыки отца стали чуть лучше, я начал жалеть, что думал о нём слишком плохо в те мгновения. А с его уходом… сожаление, что больше не он копошится где-то за спиной, разрывало ребра на части.

Воспоминания настолько яркие, что каждое всплывает чаще, чем я успеваю о нем помыслить. Когда закрываю глаза, невольно возвращаюсь обратно – в дымку тех самых чувств, которые теперь кажутся далекими и чужими.

Раньше, во снах, я мог хотя на миг увидеться с ними, эфемерно почувствовать их присутствие. Но призраки не спят. Они, в общем-то, ничего не делают – для них предназначено лишь пустое и бесцельное существование в пространстве дома, не покидая его пределов. Это напоминает автономную работу машины, что запрограммирована на одно и то же действие, пока кто-нибудь не нарушит его порядок. Мне хочется думать, что этим кем-то стала Айви – видящая больше, чем должна.

И появления которой жду больше, чем что-либо еще. На протяжении этого долгого – о, не передать словами насколько – времени мысли крутятся только вокруг неё и развернувшейся сцены, после которой она с легкостью перешагнула порог дома.

Я стою напротив двери, сверлю её взглядом и представляю, что Айви вот-вот зайдет. Думаю, что скажу ей, о том, что мучает меня. О том, что вгрызается в мозг и никак не отпускает.

Но её так и нет. А я, в силу своего положения, терпеливый. Да и временем, если честно, не ограничен. Ожидание, правда, терпеть не могу, но это мелочи.

Она ведь придёт, правда?

***

Мрак, окутавший дом, кажется мне неуютным.

Щелчок. Тихие шаги. Вспышка света.

Она не разувается. Смотрит сквозь меня, двигается в направлении гостиной наверняка за сигаретами, что забыла на журнальном столике. Я двигаюсь за ней, подобно тени, пытаясь обогнать и привлечь внимание. Но Айви не дает – цепляется за пачку и, не говоря ни слова, достает оттуда сигарету, зажимая её меж губ.

Огонь обугливает край бумаги. Айви вздыхает.

— Хватит ходить за мной.

— А? — соскальзывает с языка. Айви оборачивается. Выглядит усталой, расстроенной и… грустной. — Все-таки видишь?

— К моему большому сожалению. Но не переживай: я соберу вещи и поживу у подруги до тех пор, пока дом снова не будет продан.

— Нет! — чересчур резко и громко бросаю я. — Я… я не собирался делать что-то плохое, честное слово! У меня нет намерений мешать, пугать или докучать. Просто… просто это странно. То, что ты видишь меня и… говорить с кем-то спустя долгое время.

Айви не смотрит в мою сторону. Выдыхает облако серого дыма, что своеобразным узором – как шаль – скрывает её лицо на долю секунды. Сквозь мрак в комнату попадают отсветы лампы, что освещает прихожую. Я делаю шаг ближе, она интуитивно отодвигается назад. Боится. Или просто не хочет находиться рядом? Честно говоря, я не знаю. Хочу ли знать? Возможно. Но становиться проблемой – не желаю.

Хотя бы потому, что именно сейчас мы ближе, чем можем быть, и уже за это нужно быть благодарным.

Я останавливаюсь. Выбора у меня нет – либо она действительно уйдет, либо останется, и мне страшно, что единственный человек, которому подвластно меня видеть и – о боги! – разговаривать со мной, навсегда покинет стены этого дома.

— Я знаю, что это эгоистично с моей стороны – просить остаться, и мне бы стоило исчезнуть, чтобы не привлекать лишнего внимания, но… мне страшно. Правда. Очень страшно. А быть одному – тем более, поэтому… пожалуйста, останься. Не стоит менять свои планы только из-за того, что в стенах твоего дома обитает кто-то вроде меня.

Она слушает. Внимательно. И я не могу отделаться от мысли, что тешу себя призрачной – почти такой же, как и я сам – надеждой. Её лицо не выражает эмоций, кроме дикой усталости. Возможно от меня, возможно от всего, что её окружает. Не могу сказать точно, ведь читать мысли стоящей напротив девушки мне не подвластно, как и изменить что-то в отношении её решения. Но где-то в глубине себя я надеюсь, что она останется. Я хочу верить в это.

Хочу, чтобы хоть раз в жизни мне наконец повезло.

В тех же самых спортивных штанах, с собранными в пучок волосами, без косметики. Сигарета скачет ото рта и обратно, становясь все меньше. Пепел Айви стряхивает в пепельницу, что находится на журнальном столике.

Мы встречаемся взглядами. Мой, скорей всего, выглядит жалко, но меня это не волнует. Айви же, несмотря на некую безразличность, скрывает под собой куда больше. Теперь вижу это отчетливо – серьезно вглядываюсь в её лицо, подмечая все тонкости.

Видимо, это не связано со мной. Только с тем, с чем ей ежедневно приходится сталкиваться. Мне хочется сказать ей о многом. И расспросить о многом. Но я молчу, потому что знаю, что одно слово или движение и конец этим безмолвным гляделкам. Конец ощущению, будто я ожил хотя бы на какой-то короткий промежуток времени.

Я опускаюсь на колени. Лоб соприкасается с половицами. Они, скорей всего, холодные. Жаль, что я не чувствую.

— Прости! — упираясь ладонями в пол произношу я. — Я виноват! С самого начала я вел себя неподобающим образом!

— Т-ты чего? Эй, встань с колен, не нужно! — Слышу звон пепельницы, а затем и твердый шаг. — Прекращай. Ну же, давай, я не собиралась вызывать у тебя чувство вины!

Я поднимаю голову, вновь встречаясь с ней взглядом. Сквозит недоумением, грустью, которой она окутана с головы до пят. Мне по-прежнему сложно – чувствовать, как она на меня смотрит. Потому что в этом взгляде то, что напоминает мне о прошлом. О моей жизни.

Такой же взгляд я встречал в отражении. И ненавидел себя за это.

— Все хорошо, честное слово. Ты здесь не причем. Я… уф… ладно. Давай лучше поговорим. Может, из этого выйдет что-то толковое. А теперь поднимайся. Мне неловко от того, что ты стоишь передо мной на коленях, это неправильно.

Её пальцы проходят сквозь меня в попытке схватить за плечи. Повисшее молчание искрит напряженностью и неловкостью, с которой Айви отводит взгляд в сторону, закусывая край пухлой губы.

— Извини, я… — вздыхает она. — Просто поднимись, ладно? Сегодня я точно никуда не уйду, даю слово.

Я встаю на ноги, замечая, какой маленькой Айви кажется рядом со мной. Едва достигает плеча, что немного веселит и приводит в чувство.

Почти как Фиби. Только без каблуков и вычурных нарядов.

— Так лучше? — интересуюсь я, оказываясь перед Айви. Она кивает. А после, приподнимаясь на носочки, пытается что-то разглядеть. — Что?

— Ты жуть какой высокий. Потомок Атлантов? Или баскетболист? Я же не могу быть настолько маленького роста, а?

— Гены. И если тебе неудобно, я могу присесть.

— Э, нет, не нужно. Я не комплексую. Просто поинтересовалась, не принимай это за издевку, договорились? — Айви отходит в сторону и, надавливая пальцами на выключатель, заставляет гостиную озариться ярким теплым светом. Морщится, потому что привыкла к темноте и ладонью прикрывает глаза. Я пропускаю смешок. — Не смейся! Иначе снова буду игнорировать.

Лицо вмиг приобретает серьезное выражение. Айви, замечая подобное, растягивает губы в полуулыбке. Видимо, сдерживает смех и считает меня идиотом, готовым подчиняться любому её приказу. Но я и правда готов на что угодно, только бы все было хорошо.

— О-ох, расслабься ты. Я просто шучу. У меня своеобразный юмор, не спорю, но не воспринимай всерьез.

— Прости.

Айви неспешно подходит к дивану. Я осторожно шагаю за ней, хотя на самом деле боюсь даже смотреть в её сторону. Мне мало верится в происходящее: найти человека, который способен видеть мертвых огромная редкость. Раньше я в потусторонние миры не верил, равно, как и в гадалок или медиумов. Не думал об этом, да и не хотел – если жив, значит нужно делать все, чтобы не думать о смерти. Но сейчас, видя собственными глазами происходящее, удивлен и обескуражен. Не только из-за того, что она может видеть меня, но и потому что говорит, хоть изначально и пыталась игнорировать.

— Как тебя зовут? — интересуется Айви, сбрасывая кроссовки. С ногами забирается на диван и снова тянется за сигаретой, предварительно поставив пепельницу рядом. — Раз ты уже знаешь мое имя, то и мне бы хотелось знать твое.

— Лео. Лео Коуэлл.

— Что ж, Лео. — Она вновь растягивает губы в легкой полуулыбке. — Приятно познакомиться.

Я киваю. Айви рукой указывает на стоящее напротив кресло, и как бы абсурдно это не звучало, намекает мне сесть. Осторожно приземляюсь на край, не зная, куда деть взгляд. Она же тем временем прячет сигарету за ухом, насупившись.

— По-моему, я просила тебя расслабиться.

— Извини.

— И прекрати извиняться. Ох, аж тошно, что ты такой правильный! — вздыхает она. — Я серьезно, ты ни в чем не виноват. Это моя вина. Не нужно было делать вид, что я ничего не замечаю, ведь теперь ты думаешь, что мешаешь мне, а я… уф. Теперь мне ясно, почему цена на дом была такой несущественной. Ты, видимо, бонус.

Она стягивает резинку. Волосы падают на плечи, делая лицо еще необычнее, чем прежде. Айви зачесывает их назад и не сводит с меня внимательного взгляда.

Я не знаю, что в таких ситуациях нужно говорить. Если бы мое чувство юмора было хотя бы на йоту лучше, я бы, несомненно, развеял подобную атмосферу шуткой. Но на ум ничего не приходит. Просто смотрю на нее, наблюдаю, пытаюсь запомнить этот момент.

Момент нашего знакомства.

— Я не буду спрашивать про то, что случилось. Не вижу в этом особого смысла, тебе наверняка неприятно вспоминать об этом. Что касается меня… все довольно просто – от призраков много проблем. И я игнорировала тебя не из-за того, что ты мне не нравишься. Мне, по правде говоря, многие призраки не по душе. Просто это… сложно. Они все начинают просить меня помочь. Ну, знаешь, связаться с их родственниками, передать им что-то, просят остаться. Людей, подобных мне, практически нет. Я, так сказать, самородок, и это усложняет мне жизнь.

Взгляд Айви блуждает по желтым огонькам лампы, что отражаются в окне. Через форточку слышится шум моря и разговоры редких прохожих, прогуливающихся вдоль берега. Она закусывает губу, усмехаясь, и ждет моей реакции. А мне и сказать нечего. Поблагодарить? Это нелепо, учитывая, что Айви сторонится призраков и вряд ли хочет здесь оставаться даже после моей просьбы.

— Не хочу ввязываться в это, понимаешь? Снова наступать на те же грабли, чтобы угодить эгоистичным прихотям тех, кто требует с меня больше, чем я могу. Это проблематично. И тяжело.

— Тогда почему ты сразу не отказалась от покупки дома?

— Потому что ты прятался. И Мириам… она в тот день слишком вымотала меня. Может, поэтому я тебя не заметила. Так или иначе, даже если я останусь, в чем польза? Ты мертв. Как бы хреново это ни звучало, но это так, и я буду напоминать тебе о том, что я – здесь, а ты – там.

Айви достает сигарету, зажимает её меж губ и закуривает.

— И куда ты пойдешь? — изгибая бровь интересуюсь я. — Ты не сможешь продать этот дом за день, жить у друзей – глупо, если учесть, что ты совсем недавно приобрела дом. Я не уговариваю тебя остаться навсегда или выполнить сотню моих требований. Этот дом… он достался мне от родителей. Они умерли, когда мне стукнуло пятнадцать. Я не был здесь пять лет, потому что боялся, что скорбь по ним сожрет меня. Боялся вспоминать, да и помнить, в общем-то. Въехал сюда и думал, что у меня получится побороть свои страхи. Начну мечтать, представлять наилучшую жизнь, но когда умер, осознал, что даже при жизни я был один. Ничего не поменялось, смерть родителей лишь помогла смириться с произошедшим намного быстрее. Так что просить тебя передать моим родственникам, как я скучаю не потребуется. Достаточно просто жить, делать свои дела, создавать уют, работать. Я не доставлю проблем. Просто… не хочу быть причиной твоего переезда. Хочу, чтобы это место… вновь стало живым.

В её взгляде я вижу сомнение. Но есть выбор? У меня – нет, ведь уйди она сейчас, и я снова начну вспоминать, теряться между реальностью и вымыслом, что поглотит без остатка. Я просто не могу допустить этого.

Айви кусает губу. Смотрит на меня долго, изучающе, с примесью грусти и сожаления. Я думаю, что это лучше, чем ничего. А еще – в глубине души – боюсь, что её отрицательный ответ станет причиной для самовольного и дурного поступка, который чуть было не случился до этого.

— Я хотел бы исчезнуть. Я… пытался исчезнуть, но так и не смог. Твое появление в этих стенах что-то изменило. Здесь наконец стало иначе, мне больше не так одиноко и страшно находиться одному. И, наверное, поэтому я приму любое твое решение, даже если ты захочешь продать дом и забыть об этом. Ведь я не настолько эгоистичен, чтобы думать только о своих желаниях.

Молчание повисает тонкой еле видимой стеной из сигаретного дыма, что кружит вокруг её лица. Айви на меня не смотрит, она вообще старается не встречаться со мной взглядом, будто с прокаженным. Я её понимаю – есть вещи, о которых жалеешь в определенные моменты жизни. Видеть призраков – одна из них.

Но разве я могу как-либо повлиять на это?

— Хорошо. — Она кивает спустя пару мгновений. — Я подумаю над этим и дам тебе знать о своем решении.

— Как скажешь. И… спасибо.

Айви тушит сигарету и поднимается с места, ничего мне не отвечая. Её звучные шаги стихают быстрее, чем я успеваю привыкнуть к необъяснимому и странному чувству в груди. Листы позеленевших деревьев качаются из стороны в сторону. Полоса заката расплывается по небу, море продолжает шуметь и наверняка пахнет все так же. Я прикрываю глаза.

Приятно поговорить с кем-то спустя столько времени. Но еще приятнее осознавать, что Айви меня видит и больше не игнорирует.

Улыбка – против воли – расплывается по уголкам губ.

***

— Лео! Ну-ка улыбнись и скажи «Сыр»!

Вспышка. Из полароида вылетает фотография, и Фиби трясет её из стороны в сторону, чтобы поскорее проявить изображение. Глаза находят её лицо, что при солнечных лучах неимоверно теплое, натыкаются на белоснежный ряд зубов, а затем перемещаются ровно туда, где пальцы обрамляют края фото. Фиби едва сдерживает смех и упирается щекой в мой подбородок – я чувствую её улыбку.

— Ну и лицо.

— Я же говорил, что не особо фотогеничен.

— Теперь верю.

След от помады теплом мажет по щеке. Кожа Фиби источает запах кипарисов. Внутри теплеет, и я улыбаюсь в ответ. Руки с привычной быстротой стискивают её в объятиях. Фиби смеется – громко, будто звон колоколов, что пробивает в церкви после молитвы.

— Но ты все равно красавчик. Мой красавчик.

Глаза Фиби светятся настолько ярко, что я не могу полноценно дышать и вымолвить хоть слово. Создается ощущение, будто свет внутри неё ослепляет, и мне становится завидно – я таким наделен никогда не был. Мне всегда думалось, что во мне его вообще нет. Что таким как я он просто не положен, это не заложено в мое ДНК.

Она всегда была… другой.

Глаза неосознанно находят собственную кровать, на которой видны очертания моей новой соседки. Они с Фиби совершенно разные. Хотя бы потому, что Айви – всего лишь человек, с которым мы делим одно пространство.

Она выглядит умиротворённой, когда спит, словно ребенок, которого невольно хочется погладить по голове. Грудь вздымается равномерно, дыхание плавное, а сидящая на краю кровати игрушка в виде лисы навивает мысли о детстве. Не знаю к чему я вспомнил о Фиби, смотря на неё. Что делаю в её – или все-таки моей? – спальне. Но быть сейчас здесь кажется мне наиболее правильным решением.

Я наблюдаю за Айви, как тень, что притаилась в углу, и чувствую себя весьма… странно. Совсем не потому, что это неправильно, а скорее из-за того, что я уже давным-давно ловлю себя на мысли, что мне нравится это делать. Смотреть на неё, находиться рядом, пока она об этом не догадывается, делить с ней пусть и такие мгновения. С ней я просто… чувствую. Моменты, мелочи, которые раньше никогда не брал во внимание, чувствую этот дом так, будто он начинает дышать и жить.

Все здесь иначе, не такое, каким было до моей смерти. Казалось бы, ровным счетом ничего и не изменилось: те же стены, тот же пол, потолок и вид из окна, но именно в это мгновение я чувствую себя чужим здесь. Только и делаю, что раз за разом всматриваюсь в рисунок жирафа и пытаюсь провести по нему пальцами. Как тогда, перед вечеринкой. Но не выходит. И это разочаровывает – моя бесполезность.

Я усаживаюсь рядом с Айви, проводя ладонью по её голове. Хочу почувствовать тепло, мягкость, хоть что-нибудь вместо пустоты за пролетами ребер. Даже укладываюсь рядом с ней в дурацком порыве ощутить себя живее, чем прежде.

Я стараюсь её обнять и прижаться максимально близко. Чтобы слышать стук сердца и размеренное дыхание.

Ничего, что так вышло, – думаю я. — Хотя бы сейчас я не один. И чувствую себя намного лучше лишь благодаря тебе.

Я закрываю глаза. И отчетливо на периферии сознания улавливаю все тот же смех Фиби.

— Еще одно фото! Улыбнись!

Щелчок. Вспышка. И наши лица, где моя улыбка кажется по-настоящему искренней.

— Сохранишь это фото для меня? Я хочу, чтобы ты помнил об этих моментах.

— Я и так не забуду.

— Знаю. А теперь поцелуй меня.

— Останься… — сквозь сон шепчет Айви, и это заставляет меня немедля выбраться из кошмаров собственной памяти. — Останься.

Если бы сердце было способно биться, если бы я только ощущал эти болезненные толчки в груди, если бы только я был жив – все было бы иначе. От осознания всего этого становится действительно неприятно, но рука – несмотря на мысли – продолжает рассекать пальцами воздух рядом с головой Айви. И я чувствую – на самом деле, без самообмана, – как от неё исходит тепло.

Айви делает глубокий вдох. И затем, расслабляя напряженные руки, что до этого сжимали одеяло, укладывается по удобнее, оказываясь ко мне еще ближе. В этом движении чувствуется, как беспокойство внутри неё уходит куда-то прочь вместе с моими плохими мыслями.

Ветер тихонько проникает в комнату вместе с далеким всплеском волн.

3 глава. Принятие

Сложно принимать свою жизнь всерьёз, когда видишь её целиком.

В тот день было так холодно, что выбираться из-под одеяла мне не хотелось до последнего. Даже запах любимых блинчиков с кленовым сиропом, вызывающий зверский аппетит и болезненные спазмы в районе желудка не могли заставить меня встать с кровати.

За окном, как и сейчас, лил дождь. То был конец весны: кроны деревьев в сером затянутым тучами небе смотрелись нереально высокими и, казалось, старались прорезать кусок облаков.

Море за окном плескалось крайне беспокойно. Волны поднимались выше и пенились у самого берега, разбиваясь об него, будто норовили пробить своей силой песок. Пляж пустовал. И пусть дымка от падающих на землю капель выглядела удручающе, мне нравилась эта картина.

Я любил дождь. И сейчас, если честно, люблю, с упоением наслаждаясь его шумом.

Помню, что встал ближе к обеду, когда аппетит все-таки взял надо мной верх. Теплый свет от светильника на кухне расплывался под ногами, паркетная доска была прохладной. Ветер шкодливо сквозил по оголенным ступням и проворно забирался под пижамные штаны.

Крыльцо, на котором я любил сидеть в такие дни и с упоением читать Гарри Поттера, было укрыто под навесом, но край дощечек все равно оставался мокрым. Приютившаяся на них кошка завороженно наблюдала за погодой. Взгляд пушистой был настолько спокойным, настолько свободным и беспечным, что он навсегда отпечатался в моей памяти.

Мама, сидевшая за кружкой ароматного чая с бергамотом, внимания на меня не обратила, задумчиво уставившись в окно. Желтый отсвет лампочки над головой мазал по её собранным в хвост волосам, накинутая на плечи вязанная кофта слегка съехала с плеча.

Я прошмыгнул мимо. Тарелка с блинчиками стояла возле плиты, от души политая сиропом и украшенная взбитыми сливками. Воздушный крем был таким сладким, что немного сводило зубы. Но именно за это я его и обожал.

— Лео, милый, ты поздно, — произнесла мама, выплыв наконец из своих мыслей. Я пальцем смахнул сливки и отправил их в рот. — Опять съешь весь крем, вместо того чтобы полноценно позавтракать.

— Он вкусный, — довольно пробормотал я, взяв тарелку в руки. — Как себя чувствуешь?

Мама была слегка бледной. Под глазами пролегли синяки, уголки пухлых губ, что всегда были растянуты в улыбке, теперь были опущены. Тонкие пальцы рук, туго стянутые кожей, стали костлявыми и едва держали кружку.

Она взглянула на меня. В её светлых глазах отчетливо проскальзывала усталость. С каким бы теплом или заботой мама бы на меня не смотрела, осознание того, как тяжело ей это давалось в буквальном смысле убивало меня изнутри. Я видел, как ей было плохо, понимал, что из мамы в буквальном смысле уходила жизнь, и об этом кричало абсолютно все: её внешний вид, поза, воздух, пропитавшийся лекарствами.

Она не рассказала про свою болезнь никому, кроме папы. Посчитала нужным не впутывать в это меня, надеясь, что наступит ремиссия. Папа стал чаще задерживаться на работе, чтобы оплатить счета за врачей, старался баловать её, дабы не давать ей впадать в унынье окончательно. Но болезнь была гораздо сильнее. Она съедала маму подчистую.

Как бы я ни пытался выяснить причину – ничего не получалось. Этим мама нередко напоминала мне партизана, которого пытай сколько хочешь и все равно останешься в дураках. Понимаю, она оберегала меня от правды из хороших побуждений, но тогда – будучи пятнадцатилетним подростком, коллекционирующим комиксы, игры для PlayStation[1] и живущим в мире, где всегда все было хорошо – я только и мог, что злиться. Злиться на ситуацию, на свою беспомощность, на жизнь, которая по кусочку, день за днем отнимала у меня маму.

Я не знал, как смириться с этим. Принять саму мысль, что однажды таким же дождливым утром я войду на кухню, а её там больше не будет. Все продолжит двигаться в своем темпе, жить дальше, но без мамы. Я просто не мог. Не мог вынести, вообразить, каково это – окончательно потерять её. Казалось, это было невозможно. Что я задохнусь без присутствия её смеха, запаха, взгляда, я сгорю в агонии без шанса идти дальше без её напутствий и поддержки. Вот какие мысли одолевали меня день за днем.

Я старался бежать от них. Не думать. Не представлять наихудший из исходов, ведь это слишком больно. Злость стала расти. Её сплетение с беспомощностью, грустью и ожиданием делали только хуже. Я изо всех сил старался все контролировать, но в итоге закрылся в себе настолько глубоко, что так и не смог найти оттуда выход.

В тот переломный момент в моей жизни появился Курт Спесси – низкорослый, прыщавый пацан с брекетами и комплексом самоуверенности в придачу. Я не нравился ему, а он – мне, и вовсе не потому, что я отличался – все мы, по сути, разные и не похожи друг на друга – или притягивал к себе внимание нарочно, вовсе нет. Просто иногда в твоей жизни находится тот, кому становится скучно. И единственное, что может его хоть как-то развлечь – это попытка вывести тебя на эмоции, которые ты насильно прячешь внутри.

Именно этим Курт и занимался. Он донимал меня, казалось, везде и постоянно: на совместных предметах, в коридорах школы, в школьном автобусе по возвращению домой, при поездках на выездные игры нашей команды по футболу. Таким образом Курт пытался самоутвердиться: если человек не отвечает на твою грубость грубостью, значит, он вряд ли когда-нибудь поднимется на тот же пьедестал, что и ты. Для того, у кого имелись богатые родители и новейшие вещички, это было в приделах нормы.

У меня – среднестатистического подростка из обычной семьи – таких изысков не было, но я и не парился, ведь кичиться перед остальными было глупо. Но Курт, для которого хвастовство являлось частью образа, смотрел на это иначе.

Сдерживаться было сложно, особенно, когда он собирал вокруг нас народ, будто делая из перепалки одно из цирковых шоу. В такие моменты мне хотелось превратить его лицо в цвет малинового пирога, однако сдерживало множество факторов. Одним из них была мама, и мне не хотелось становиться еще одной причиной её беспокойства.

Однажды мы с Куртом все-таки подрались. Это произошло в старших классах, когда родителей уже не было в живых, а моральная составляющая перестала иметь значение для прогнившего Курта хоть какую-либо ценность. Я думал, что буду сожалеть, но, видимо, за все годы его извечных придирок, издевательств и неприязни, сидевшие внутри меня эмоции нашли выход через кулаки.

Я плохо помню, как это произошло. Красная пелена ярости перед глазами застелила собой все, что только было возможно. Нас растащили лишь когда от уродливого лица Курта не осталось ничего, кроме сплошного месива из крови, потому что я умудрился сломать ему нос и парочку зубов, вставших из-за брекетов на место. Но те ощущения... они живы до сих пор.

С тех пор Курт оставил меня в покое. Бросал косые взгляды до окончания обучения, делал вид, что презирает меня и не хочет связываться, но я знал истинную причину. Он боялся. Не остановись я тогда, его не самое красивое лицо стало бы одной единой массой, которую собирали бы по кусочкам врачи.

Последствия этой истории не столь серьезны, какими могли быть: бабушку вызывали к директору, я месяц посещал психолога, считавшего, что мне нужно научиться лучше контролировать свой гнев, а родители Курта, узнав о ситуации, не стали обращаться в полицию и списали весь инцидент на мою острую восприимчивость после смерти родителей. Но это было неважно: Курт заслуженно получил за свой длинный язык, и никто не стал с этим спорить. Справедливость восторжествовала, пусть и с опозданием.

Мама же тем временем потрепала меня по волосам. Она это дело любила. Говорила, что у меня такие же шелковистые волосы, как у папы. Только цветом они уходили не в шоколад, а в пшеничный, который я всем сердцем ненавидел. В отличие от матери, которой этот цвет безумно шел, я выглядел блекло и странно с короткой стрижкой ежиком, с которой ходил большую часть детства и юности.

Потом, конечно, волосы стали отрастать, и я наконец успешно посетил парикмахерскую, воплотив в жизнь то, что давно хотел. Но от ощущений, что позади орудует не папа с машинкой, а полноватая негритянка с ножницами становилось тоскливо.

— Я в порядке, малыш. Просто плохо сплю. — Мама наклонила голову вбок, измученно улыбнувшись мне уголком губ. — Ты такой красавчик. В этот раз папа отлично справился со своей ролью парикмахера.

— Да, за эти пару лет он наконец добился успеха, — хмыкнул я.

Волосы хоть и были коротковаты, но все равно ложились довольно непослушно. Мне часто приходилось прибегать к помощи воска для укладки или лака для волос.

Я коснулся маминой руки – холодной, почти безжизненной, прозрачной – и почувствовал, как внутри все стремительно потяжелело.

Умом я в тот момент понимал, что мама, скорей всего, умирает. А вот сердцем отказывался. Лелеял надежду, что все обязательно наладится. Детские мечты, вроде той же веры в супергероев или в Бога, вознося ему молитвы и соблюдая своеобразный пост. Мне хотелось верить. Не в Господа Бога, а в чудесное исцеление. Она его заслуживала.

Но… никакого исцеления не произошло. Она умерла уже в больнице, через неделю после того, как мы мирно сидели на кухне и вместе наслаждались интенсивными постукиваниями дождя.

Я обнаружил её в ванной без сознания. Она нехило приложилась головой еще при падении, о чем свидетельствовали разбросанные по полу флаконы, полотенца и туалетная бумага, что всегда покоились на небольшой тумбе. Не знаю, что меня дернуло заглянуть туда перед тем, как отправиться в школу, но не сделай я этого, она не прожила бы чуть дольше.

Запах в больнице был плохим. Мне жгло ноздри, щекотало гортань и впитывалось в кожу рук, которые постоянно хотелось чесать. Нервы. Беспрерывные гляделки на дверь, сидя в коридоре, что был полон людей. Ожидание. Бесконечное ожидание и долгожданная встреча с её еле живым подобием. Все та же рука в моей ладони. Легкая, как пушинка и ледяная, как у мертвеца.

— Лео, милый, — прохрипела она, заглядывая в мои глаза. — Я так сильно люблю тебя, мой чудесный мальчик. Моя мама, знаешь… перед тем, как бросить меня у дверей приюта сказала мне очень мудрую вещь. Я хочу, чтобы ты помнил о ней и вспоминал в самые трудные для тебя моменты. Ну же, не плачь.

Она утерла мои слезы. Движение далось ей тяжело, гримаса боли выступила на худом и бледном лице, что почти сливалось с больничными стенами.

Я улегся рядом и послушно положил голову маме на грудь, вслушиваясь в то, как билось её сердце.

Бум. Бум. Бум. Пулеметная очередь.

— Спасти себя можешь только ты сам. И исцелить себя – тоже.

Я ничего не ответил ей. Не мог найти подходящих слов, успокоиться. Мне казалось, что еще немного и её тяжелое дыхание затихнет, тепло, что слабо ощущалось сквозь больничное одеяло, превратиться в леденистый холод. Я плакал и вжимался в неё, боясь, что мама вот-вот исчезнет, и страх, как и боль от понимания этого буквально разрывали меня на части.

Я молился о том, чтобы она выкарабкалась. Впервые в жизни, сколько себя помню, я просил Бога не забирать её у меня, потому что не мог представить своей жизни без неё. Не хотел представлять, ведь это же моя мама. Та, кто всегда учил меня хорошему, кто был рядом в самые непростые моменты моей жизни, кто подарил мне эту самую жизнь.

Я не выпускал её из объятий до самого вечера, пока в палате наконец не появился папа. Мы недолго просидели втроем. В молчании, под звук пикающих приборов, при слабом свете настольной лампы, стоящей неподалеку. Будто снова вернулись в наш дом у моря.

Через время папа отправил меня за кофе. Я послушно поднялся на ноги, но не хотел уходить. Боялся, что, уйдя не обнаружу маму, когда вернусь. Медлил, эгоистично полагая, что тем самым могу замедлить её смерть.

Но смерть не знает времени. Она берет свое по праву, неважно когда: сейчас, через мгновение или через несколько долгих минут, проведенных возле кофейного аппарата. Поэтому, когда я вернулся в палату, мама уже не дышала. Сжимающий её в объятиях папа впервые плакал при мне, и мысль, что мама умерла у него на руках, ядом расползлась внутри. Видимо, все это время она ждала и терпела лишь для того, чтобы попрощаться с ним, оставшись наконец наедине.

Вслед за этим не стало и папы. Он ушел без слов напутствия, записок и того, что обычно говорят перед уходом на тот свет. Он не боялся. Кажется, смерть мамы забрала и его смысл для того, чтобы жить. Врачам так и не удалось откачать его от лошадиной дозы снотворного, что он принял.

Только потом я узнал, что они дали друг другу обещание, невзирая на то, что будет. Не бросать друг друга. И сколько бы я не плакал и не пытался понять, почему, ответ на самом деле был довольно простым и плавал на поверхности.

Дело было не во мне. Дело было в их любви – слишком сильной для двух людей, поглощённых ею полностью. И несмотря на то, что я занимал в их жизни важное место, я никак не мог повлиять на подобный исход. Слабость ли это? Или, быть может, сила – добровольно пойти на подобный шаг? Сложно сказать. Но теперь, став старше и его приняв чувства, осуждать папу не имеет никакого смысла.

Первый год дался мне тяжело. Боль была осязаемой, живой. Я жил в ней, дышал ею, я варился в этом чувстве так долго, что за ней пришли ненависть и ярость. Бесконечная агония ломала кости, и я не понимал, как люди вообще могут справиться с чем-то подобным, будучи предоставлены сами себе. Как принять смерть дорогих людей, если все, чем ты жил до этого больше не имеет никакого значения?

Бабушка не раз становилась свидетелем моих истерик. Я больше не плакал, только и делал, что срывал злость на вещах. Резал футболки, купленные мамой, сжег перчатку для бейсбола, выкинул ролики, предварительно швыряя их об асфальт с такой силой, что отскочило пару колес. Я даже порывался сломать скейт, но в какой-то момент остановился. Подарки не были виноваты в моей потере, они всего лишь память, которую я должен был сохранить вместо того, чтобы бездумно уничтожить.

С тех пор я не мог находиться дома. Казалось, что стены давили на меня и пробуждали болезненные воспоминания. То, как папа смотрел на маму, как держал её руку, с какой любовью целовал и кружил по гостиной, танцуя под мотив Cranberries, песни которых были записаны на кассетах, ведь магнитофон был их своеобразным атрибутом. Не мог заходить на кухню, потому что там больше не было её. Я перестал выходить к пляжу, где проводил почти все свое свободное время, будучи маленьким.

Тогда-то бабушка и увезла меня к себе. Её дом был больше, в нем всегда пахло выпечкой, цветами, в нем ощущался уют. Возле него не было моря, а значит не было и этих самых воспоминаний. Все то же бегство, но с верой, что я сумею построить новое, непохожее на собственное прошлое будущее. Без боли, сожалений и оглядки на мир, что в один из дней превратился в пепелище моих детских грез.

Занятно, что спустя некоторое время в моей жизни появилась Фиби.

Я по праву считал её своей первой любовью, хоть и понимал, что это не так. Я чувствовал к ней самые светлые чувства, на которые был способен, но настоящей любви – никогда. Рядом с ней было просто… хорошо, спокойно. Рядом с ней я дышал, пусть и не полной грудью.

Фиби вызывала во мне желание. Я хотел её касаться, коротать рядом с ней время, я был благодарен за то, что, будучи ярче солнца, она вновь вдыхала в меня жизнь. Но когда мы расходились по домам, я практически не думал о ней. Вспоминал только когда она появлялась или проявляла инициативу. Фиби была двигателем отношений, и меня это устраивало. Я думал, что так и должно быть, это правильно.

Только сейчас понимаю, насколько обреченными оказались эти отношения. Она заслуживала лучшего.

Я трясу головой. Думать о Фиби не хочется. Воспоминание о родителях отдается мимолетным теплом, будто растекаясь по телу, делая меня не просто сгустком энергии. Улыбаюсь, продолжая наблюдение за каплями дождя.

На крыльце вместе со мной за тем же действом наблюдает кошка. Та самая, которую я видел тем днем. Красивая. Пушистая, да еще и трехцветная. Должно быть, счастливица, пускай и выглядит чересчур худой.

И взгляд у неё все тот же. Свободный. Боже, как же я завидую.

— Ну привет, красавица, — тянусь к ней. Пушистая поднимает голову, переводя взгляд на меня.

— Что ты тут делаешь? — Я слышу, как скрипит дверь. Голос у Айви сонный и серьезный. Я не оборачиваюсь. — Ох, привет пушистым!

Она присаживается на корточки рядом с кошкой. Трепет её по шерсти, чешет за ухом и заставляет ту замурчать. Я замечаю, что Айви все еще в пижаме, с шухером на голове и опухшими ото сна глазами. Босиком.

— Ты, должно быть, голодная. И жуть какая худая! Тут что, людям денег на корм жалко? — интересуется она.

Я пожимаю плечами.

— Не знаю. Пока мы тут жили, моя семья всегда её подкармливала.

— А почему не взяли себе?

— У меня аллергия. Хотя я очень хотел себе питомца, — улыбаюсь, переводя взгляд на кошку. Та начинает тереться об руки Айви. — Приходилось довольствоваться рыбками. А с ними, знаешь ли, не поиграешь.

— У меня была крыса. Черно-белая, с длинным хвостом. Её звали Вилли, в честь солиста группы HIM. Она ненавидела чужаков и кусалась. Все мои подруги её ненавидели. А я любила. Потому что она была похожа на меня. Такая же странная, но ласковая с теми, кто дарит ей ласку вместо кнута.

Повисает неловкое молчание. Айви продолжает одаривать лаской пушистую, а я – наблюдать за ними, вслушиваясь в шум дождя. Должно быть, запах на улице стоит чарующий: я замечаю, как Айви втягивает воздух через нос, что гулко проходится по носоглотке, а после улыбается уголком губ.

Мне кажется, что несмотря на весь свой внешний вид, Айви выглядит мило. Эта мысль не покидает моего сознания уже очень долгое время. Странно.

На самом деле, у меня довольно противоречивые чувства на её счет. С одной стороны, я благодарен за то, что имею возможность быть рядом и участвовать в её жизни. Айви держит дистанцию, что правильно и рационально с её стороны. А вот с другой… с другой мне кажется, будто все это надувательство. Что сейчас она даст мне надежду и в самый последний момент уйдет, когда я привяжусь и буду испытывать боль – настоящую, а не фантомную – от того, что она так поступит.

Мне не хочется думать об этом, потому что я не считаю Айви такой. Но и поводов не верить в подобную теорию у меня тоже нет. Своеобразная ловушка. Мы не доверяем друг другу (хотя я не должен даже помышлять о подобном, в моей-то ситуации), но делимся какими-то незначительными вещами вроде питомцев.

Мы сидим так несколько минут, в наслаждении слушая шум дождя, негромкое, но слышимое мурчание кошки и прогоняем в голове былые воспоминания детства. Каждый своё.

А чуть позже возвращаемся обратно. В гостиной приглушен свет, от кружки, что стоит на столике, тянется еле заметный пар, а по цвету содержимое напоминает кофе.

Ужасно скучаю по латте. По его запаху, по сладости напитка и по тому, как горячо он обдает желудок, спускаясь вдоль пищевода. Как после него колет язык, как разгоняется по телу кровь, заставляя согреться.

Я всегда покупал себе латте, прежде чем идти на пары. Милая бариста – худенькая девушка с белёсыми волосами и выразительными глазами – не только готовила самый вкусный в мире кофе, но и каждый раз подписывала мой стаканчик, делая мелкие заметки. Вроде «Поправь волосы» или «У тебя сегодня классная рубашка».

Она была немного стеснительной и нерешительной, когда мы пересекались в кофейне. Меня в то время мало волновали девушки, а она так и не решилась переступить через свою неуверенность и боязнь быть отвергнутой, оставшись баристой, что работала на Роук-стрит и обладала красивым голосом, вкупе с невинным взглядом.

Мне приятно помнить такие моменты. Словно я снова жив и это было вчера, а не два года назад.

Айви, судя по всему, пьет растворимый кофе. Его вкус мне всегда претил: чаще всего излишне горький, но при этом сладкий привкус лип к зубам и языку. Нестерпимо хотелось почистить зубы после одного единственного глотка.

Сегодня Айви собирается работать в гостиной. Об этом свидетельствует раскрытый ноутбук, приютившийся на диване. Пока на заднем плане будет работать телевизор, я буду отвлечен хотя бы на него. Это всяко лучше, чем искоса наблюдать за ней.

Вспоминаю произошедшее ночью и хочу дать себе пощечину. Мысли, словно паразиты, грызут сознание. Стыдно за вольность. Да и за слабость, признаться, тоже.

— Ну вот, теперь на одну голодную кошку меньше, — сообщает Айви, прикрывая за собой стеклянную дверь, что ведет на крыльцо. Подходит к столику и, цепляясь за кружку, делает глоток. Она уже успела сходить в ванную, но по-прежнему стоит в своей милой пижаме с нарисованными авокадо. — Ну и что будем делать?

Айви изгибает бровь. Я выпадаю от вопроса и от взгляда, обращенного к мне.

Что будем делать? В каком это смысле? Мне надо исчезнуть или что?

— Я похожа на горгулью? Твое выражение лица заставляет меня думать, что да.

Она улыбается. В серых глазах плещутся смешинки, сверкают, как изумруды под ярким светом лампы. Уголки губ ползут вверх, заставляя меня с облегчением выдохнуть и смеша тем самым Айви.

Её смех приятный, с легкой хрипотцой. Да и сам голос – низкий и звучный, сливающийся в одно целое с дождем – звучит хорошо. Из тех, чей тембр успокаивает, убаюкивает и заставляет вылезти наружу самые потаенные чувства. Мне нравится.

— Ладно. Я подумала, что раз мы под одной крышей, то должны хотя бы подружиться. Не думай, что я изменила свое мнение о призраках: они все еще мне не нравятся. Тебе просто повезло, что у меня нет желания разбираться с бумагами и бегать по агентствам. Да и времени у меня на это сейчас никак нет. Так что давай договоримся: ты можешь наблюдать, но не мешать. Я много работаю и ненавижу, когда кто-то мне докучает. И еще, – её взгляд становится серьезным, — не ходи за мной по пятам. Тот случай в ванной я стерпела, но следующий – навряд ли.

Если бы я мог сейчас вспыхнуть, подобно спичке, то сделал бы это, даже не успев помыслить о подобном.

— Так что постарайся.

Я киваю. Айви улыбается.

— Ну и ладушки. А теперь извини, но мне нужно вернуться к ноутбуку. Дела не ждут.

Она усаживается на диван.

— Ты будешь… м… работать в тишине? — интересуюсь я. Секунду Айви обдумывает сказанное, а потом приподнимает бровь. В глазах отчетливо виден немой вопрос. — Просто… я подумал, что мог бы глянуть что-нибудь, чтобы не отвлекать тебя. Не думаю, что тебе нравится, когда кто-то смотрит на тебя во время работы. Мне, например, не нравилось. Я ненавидел, когда мама нависала надо мной, проверяя уроки.

— Хорошо. Хочешь что-то определенное или без разницы?

Меня удивляет поставленный вопрос. В таком положении она просто могла бы включить телевизор и не задумываться: а хочется ли мне посмотреть ужастик, к примеру? Я не знаю, как реагировать. Наглеть не хочется, да я никогда и не пробовал. А если откажусь, то поведу себя, как идиот.

Айви замечает смятение.

— Присядь-ка пока на кресло, а я найду что-нибудь. Мне нравится смотреть обзоры на игры. Хоть по мне и не скажешь, что я могу любить что-то такое, но иногда реальность кажется настолько дерьмовой, что ты находишь спасение в чем-то подобном. Думаю, ты понимаешь, о чем я. Ты играл в Until Dawn[2]? Одна из сценаристок моя бывшая однокурсница. Я помогала ей с вычиткой пары эпизодов. Это была колоссальная работа и жуть какая интересная. А проходить то, с чем имеешь дело – отдельная степень удовольствия.

Её взгляд. Горящий, живой, наполненный эмоциями. Она воодушевлена и счастлива только от одной игры.

Мне нечего сказать. Такое чувство, будто в рот налили клея, заставив язык намертво прилипнуть к нёбу. Хочется просто смотреть и слушать, о чем говорит Айви. Это ощущается, как самый настоящий гипноз: действуешь будто по наитию, не до конца понимая, что делаешь.

Вместо того, чтобы сесть на кресло я оказываюсь на диване, краем глаза замечая в ноутбуке открытую страницу ворда. Она наполнена текстом: буквы выстроены в ряд, собираясь в слова и предложения. Айви пишет. Или редактирует? Точно непонятно. Но мне становится до жути интересно.

На экране телевизора всплывает картинка. Айви откладывает пульт и ставит ноутбук к себе на колени. Между нами небольшая дистанция, каждый находится на своем краю дивана. Про то, что я свольничал и занял место рядом она ничего не говорит. Снова делает глоток кофе и принимается бить по клавишам.

Я перевожу взгляд и полностью отдаю свое внимание происходящему на экране.

***

Пару дней я просто нахожусь рядом с Айви. Она полностью сосредоточена на работе, а я, будто живой, радуюсь телепрограммам на ТВ. При жизни телевизор не представлял для меня ценности. Сейчас же я думаю, что многое потерял, не отвлекаясь на зомби-ящик хоть изредка.

Наши с ней отношения тоже слегка изменились. Она перестала меня сторониться, приняв все, как неизбежное. Я же, стараясь особо не докучать, большую часть времени провожу в гостиной, все также смотря на море.

Айви все равно собирается съехать. Не сейчас, в будущем. И как бы эта мысль меня не огорчала – остается только мириться.

А еще я немного помогаю ей в работе. Что, кстати говоря, не только удивляет, но и радует. Чувство нужности. Я больше не бесполезен.

Еще один жаркий день: Айви утирает пот с висков, откидываясь на кресле и отнимает руку от мышки. В комнате царит полумрак из-за задернутых штор.

Я тем временем перечитываю очередную главу. У неё довольно легкий язык и красочные описания. Но ситуации между персонажами кажутся мне притянутыми за уши.

— Ну что? — интересуется она, поворачивая кресло. — Все сильно плохо?

— Что замышляет Джексон?

— В смысле?

— Это не первая глава, в которой говорится, что у него есть четкий план для отместки за брата. Но что за план? И когда он уже сделает хоть какой-то шаг для осуществления этого плана? Ты тянешь время.

Айви хмурится.

— Мне нравится все, кроме этой интриги. Её можно держать по началу, но к середине произведения от нее начинаешь уставать. Люди любят зрелища, а ты их словно избегаешь.

Она кивает. Я выдыхаю в надежде, что не задел её своими словами.

— Ты прав. — Айви тянется за журналом и обмахивает лицо. Кондиционер сдох еще вчера, а ремонтник обещал заглянуть сегодня только после обеда. — И я злюсь только на себя. Если бы ты не указал мне на это, работа вышла бы неинтересной и затянутой, а это как писателя меня ничуть не красит. Я думала, что смена обстановки поможет. Но, похоже, я иссякла, как автор.

— Нет. — Качаю головой, делая шаг ближе. — Не нужно так думать. Твоя проблема в том, что ты не знаешь, о чем пишешь. Возможно, не примеряешь роль своих персонажей на себя. Вот какой бы план придумала ты, если бы узнала, что брат умер от рук своих же друзей? Я бы втерся в доверие и сжил бы со свету каждого. Это было бы вполне логично.

Я вижу тень задумчивости на её лице. Ломанные лучи солнца, упорно пробивающиеся через шторы, падают на испарину в районе ложбинки её груди. Майка облегает по фигуре и делает Айви по-домашнему красивой. С пучком на голове, легкими синяками от недосыпа – она практически не спит, хлестая кофе и проводя все время за ноутбуком – и безоблачными серыми глазами.

Рука тянется поправить спавший на лоб волос. Айви, в задумчивости размахивая журналом, этого не замечает. А я вовремя вспоминаю, что не могу даже волосинку сдвинуть, бросая дурную попытку.

Телефон, лежащий на столике, резко начинает ездить по поверхности, издавая мелодию. Айви тянется за ним. Выражение её лица становится донельзя измученным. Я замечаю скачущие буквы, собирающиеся в одно единственное имя – Мириам.

— Привет, — отвечает Айви. Проходит пару секунд, прежде чем она говорит, что дела у нее хорошо и книга в процессе. А потом, выслушав монолог на три минуты, закатывает глаза. — Нет, Мириам, никаких свиданий вслепую. Не подписывай меня на это. Да, я знаю, что могу остаться старой девой. Прекрати. Что? Нет. Даже не думай! Мириам!

Гудки. Айви растерянно глядит на телефон. Вздыхает. Откладывает гаджет в сторону и следует в ванную. Я выскальзываю за ней, пока она не видит и покорно остаюсь в коридоре, не смея пересекать границы.

Похоже, разговор с подругой не закончился ничем хорошим.

***

— Ты скучаешь по морю?

В свете вечернего солнца её волосы отливают позолотой. Ветер треплет их, заставляя взлетать над плечами. Она рассматривает морскую гладь, сидя на том же самом месте, где раньше сидела кошка. Сегодня на Айви платье с тонкими бретельками, нежно-голубое.

Я сижу рядом, и мне кажется, что если бы мое сердце все еще билось, оно сумело бы замереть от красоты, что открывается перед глазами. Малино-розовые облака и движущееся к горизонту солнце.

— Пока жил с бабушкой, то скучал. Но сюда не возвращался, потому что слишком много воспоминаний. Их груз очень тяжек. До сих пор.

— Знаешь, — она заправляет прядь за ухо, за которым вижу сигарету – излюбленная привычка, которая ей очень идет, — а я сколько себя помню всегда его боялась. Столько потерянных душ, которых никто не замечает. На пляже, в море, даже там, — Айви пальцем указывает на лазурную кромку, — их столько, что у меня сжимается сердце.

— Почему ты вдруг заговорила об этом?

— Ты единственный, с кем я могу это обсудить. Другие покрутили бы пальцем у виска, назвав меня больной.

— Если соседи заметят, что ты разговариваешь сама с собой, то это станет вполне возможным, — шучу я.

Она улыбается.

— Возможно. Но мне как-то плевать. Хорошее место. Здесь я чувствую себя так… спокойно. Странно. Эти пару недель в корне отличаются от того, что я представляла.

Айви вытягивает ноги, касаясь босыми ступнями травы. Газон перед домом – единственное, что осталось неизменным с тех пор, как я умер. Помню, с каким трепетом за ним ухаживала мама, равно, как и за цветами. Она любила белоснежные лилии. Их чарующий запах часто украшал кухню, как и сами бутоны. У мамы был свой маленький садик, растения в доме – атрибут, который я перенял от неё за эти годы.

В день собственной смерти, помимо пива, закусок и прочего, я привез с собой горшки с агавами. Примостил их в гостиной, придав ей особый антураж. Тогда дом казался живым, будто бы хранившим не только воспоминания о моем детстве, но и ту самую атмосферу.

Хочется до щемящей грудь тоски обратно.

Айви кладет свою руку рядом с моей.

— Ты сказал, что перехотел уходить, — тянет она. — Почему?

Из-за тебя, — крутится на языке. Но вслух я этого не произношу.

— Думаю, что нужен здесь. Зачем, не знаю. Пару раз я пытался уйти. Не получалось. Такое чувство, будто есть то, что меня держит. Может, это связано с кем-то из прошлого, может, связано с кем-то из тех, кто рядом. Я не знаю, — вздыхаю. — Но то, что ты здесь подтверждает мои слова. Это не просто так.

Наши взгляды пересекаются. Айви заглядывает куда-то вглубь меня, будто пытаясь принять сказанное. Впервые смотрю в её чернеющие зрачки так долго и не перестаю восхищаться глубиной радужки, из-под которой открывается гамма эмоций. Проносится, подобно калейдоскопу, и где-то внутри, то, что умерло вместе с моим телом, отдает резкий толчок.

Больно. Грудь резко начинает сжимать в тиски, а через секунду затихает, вызывая недоумение. Айви щурится от слепящих лучей заходящего солнца, что прямым светом направлены прямо на наши с ней лица. Она прикрывает глаза рукой. Улыбается, опуская взгляд. Рассматривает свои пальцы – тонкие, изящные, на нескольких из них сидят кольца.

— Может, ты и прав, — произносит она, не поднимая головы. — У судьбы своеобразное чувство юмора.

Мысль, что я совсем не знаю Айви бьет резко. Это вполне естественно, тем более в нашем с ней положении. Проявленная любезность – не признак того, что каждый из нас готов раскрыть свою душу и выложить все подчистую. Мне всегда было сложно высказываться, давать волю эмоциям. С тех пор ничего не изменилось.

Но сегодня – в свете заходящего солнца, слыша шум прибоя и видя её лицо, что обдувает морской бриз – хочется рассказать о себе чуть больше. Надеюсь, что когда-нибудь она тоже будет готова к подобному диалогу.

А пока я буду рядом. Время еще есть.

— У тебя красивый оттенок глаз, — произносит она. Я, как и при жизни, задерживаю на секунду дыхание. Абсурдно, призраки ведь не дышат. — И волосы. Эта прическа делает твои черты лица острее.

Улыбка тянется от одного края рта до другого. Мне неловко. Айви, судя по всему, нет, раз она так прямо заявляет о подобном.

— Хочешь, я тебя нарисую? — Она вздергивает темную бровь. — Тебе же наверняка интересно взглянуть на себя, спустя…

— Два года, — подсказываю я.

Она кивает.

— Мхм. Да и мне не помешает отвлечься. Я сейчас.

Айви поднимается с места, буквально порхая над полом. Завороженно наблюдаю за её тонкой фигурой, скрывающейся в коридоре, и думаю, что чувствую что-то другое. В корне отличающееся от того, что было раньше. Оно теплится, бьется, как сердце в груди. Горячее. Если бы мог, то дотронулся бы пальцами и наверняка обжегся.

Но оно того стоит. Такое ощущение, словно я возвращаюсь к тому, что потерял еще до смерти. Ту часть воспоминаний и чувств, которые до сих пор будто бы находятся под замком. Даже после кончины сложно подобрать подходящий ключ, чтобы выпустить их наружу. Произошло что-то плохое? Или просто не столь важное, чтобы об этом помнить? Не знаю. Да и не хочу, если честно.

По крайней мере, не сейчас. Потому что важнее утраты памяти оказывается Айви и то, как она вновь усаживается рядом, держа в руках карандаши и охапку листов.

Я улыбаюсь, прикрывая глаза. Хорошо.

[1] Игровая приставка пятого поколения, разработанная компанией Sony Computer Entertainment.

[2] Компьютерная игра в жанре интерактивное кино с элементами survival horror, разработанная компанией Supermassive Games эксклюзивно для игровой приставки PlayStation 4.

4 глава. Существование

Нет действия без причины, нет существования без оснований существовать.

— У тебя её взгляд. Глаза Тома, а взгляд Ребекки. Такой же осмысленный и проницательный. Ты так похож на нее.

Бабушка осторожно коснулась моей щеки, обдав лицо теплом своей ладони. Длинные пальцы с тонкой кожей и выпирающими косточками были едва ли теплыми.

Я всегда считал, что у бабушки красивые руки. Морщинистые в силу возраста, немного грубые, но все равно изящные – в прошлом бабуля была пианисткой, и пылящееся в её доме фортепьяно редко, но издавало разного рода звуки.

Она всегда любила плавно перебирать клавиши, заставляя мелодию буквально плыть по воздуху, любила разрушать тишину, ловя чужие взгляды, любила отдаваться этому делу настолько, что восхищение так и витало вокруг. На одной из стен в её доме висели фотографии с выступлений: большая округлая сцена, окруженная светом, сидящая за фортепьяно бабуля. Она играла в театре, в музыкальной школе, обучая детей, играла на большей сцене и в своей гостиной.

И хоть я знаю, что посвящала она эту игру своим зрителям, на самом деле играла она всегда для дедушки, наслаждаясь его реакцией и букетом чувств, что отражался во взгляде.

Жаль, что это стало редкостью: после его смерти прикасаться к фортепьяно бабушка не решалась. В том возрасте я этого не понимал и часто ждал момента, когда она вновь усядется за клавиши, создавая неописуемое ощущение волшебства. Папе не часто удавалось её переубедить – бабуля была на редкость упрямой. Но когда у него получалось, мама за милую душу начинала ей подпевать. И это были самые прекрасные, самые чудесные и самые счастливые мгновения.

Они всегда были наполнены своеобразной атмосферой. В белоснежных фарфоровых чашках плескался самый вкусный на свете чай, пахло тыквенным пирогом, а мои ноги свисали с дивана, едва достигая пола.

Бабушка выглядела иначе: моложе, с туго забранными на затылке волосами, широкой улыбкой и морковной помадой на губах. Она с упоением рассказывала нам о своем прошлом, о дедушке, которого ждала с моря, о том, какой была её жизнь до появления папы.

Все тогда казалось другим. Реальность воспринималась иначе. Будто заглядываешь в прошлое через штору, ослепленный утренними лучами солнца, греющего кожу жарче обычного.

То, как бабушка утерла влагу с моих глаз в тот день я запомнил отчетливо. Её нежную, сочувствующую улыбку, что буквально кричала о том, как ей жаль. Забыть об этом сложно, ведь именно такой я видел её впервые. Грустной, возможно, слегка сбитой столку, не знающей, как подобрать нужные слова.

По правде говоря, я понимал это, чувствовал, будто получая импульс, но на деле не мог выдавить и слова: ком, вставший поперек горла, мешал не только глотать, но и дышать. Я молча смотрел на неё, удивляясь, как она до сих пор могла держаться. Каким образом улыбка так легко расплывалась по её сухим и тонким губам? Почему ей удалось отпустить боль, поселив в свое сердце прощение вместо того, чтобы горевать? Но ответ был простым и совсем очевидным: бабушка сумела принять горькую правду. А я, ребенок, потерявший в один миг все – не смог. Винить родителей в их эгоизме казалось мне на тот момент самым правильным и верным решением. Наверное, потому что только так было легче пережить боль.

Но, по правде говоря, это ничуть не помогало, а делало только хуже. Мы стояли возле могилы, согреваемые теплым весенним солнцем. Прошел ровно год со смерти родителей. Время пролетело так быстро, словно за секунду переместив меня от похорон до того самого дня. Собраться с силами было еще сложнее, как бы сильно я ни пытался делать вид, что все происходящее давалось мне так же легко, как и моя новая жизнь.

Бабушка знала это, чувствовала и видела, как любая женщина, имеющая огромный жизненный опыт за плечами. Она многое понимала и прощала мне: мои всплески эмоций, затяжные депрессии, отказы от еды и углубление в себя. Это было по истине самое тяжелое время не только для меня, но и для неё – той, кому и дальше предстояло заботиться о подростке. Растить и дарить любовь, учить признавать ошибки, набивать шишки и принимать самые сложные в жизни решения.

На самом деле, я благодарен бабушке. Несмотря на то, что я был не прав во многих наших с ней перепалках и мое мнение почти всегда разнилось с её, бабушка никогда не заставляла меня думать иначе. Она пожимала плечами и говорила: «Когда-нибудь ты поймешь, что я была права». И так оно и было. Всегда и во всем.

У неё был тот же дар, что и у моего папы: видеть больше, чем остальные. Заглядывать в душу и знать всю твою суть. Она умела легонько подталкивать меня к правильным решениям, не делая выбор за меня, умела понимать без слов, будто читала, как открытую книгу. Дарила любовь, пускай и своеобразную, наполненную горькой правдой о том, что ничто не может продлиться вечно. Её ведь тоже скоро не станет. Даже раньше, чем я успею оклематься и встать на ноги.

Их сходство с папой было не только в понимании многих вещей, но и во внешности. Бабуля имела те же черты лица, широкую улыбку, которой улыбался мне папа в детстве, тот же взгляд, от которого я порой ловил дежавю. К старости, правда, бабуля сгорбилась и набрала вес, но это не делало её хуже. От неё все также веяло выпечкой, терпкими духами и, почему-то, сухой листвой, что встречаешь ближе к осени. Поредевшие волосы с сединой на висках, морщины у носогубки и в уголках глаз.

Красивая. Вся такая утонченная, выглядящая, как самая настоящая леди. Со шляпкой на голове и хриплым прокуренным голосом. Она никогда не выпускала из рук курительную трубку, походя на копию Шерлока Холмса в женском обличии. Даже когда легкий ветер разносил по округе свежесть от распустившихся цветов, она продолжала курить и выпускать изо рта клубы сизого дыма.

На деревьях зашумели листья. Солнце нежно коснулось кожи, обдав её теплом. Я склонился над землей, уложив цветы возле возвышающегося памятника. Всхлипнул, но вовремя утер рукавом нос, стараясь собраться – выглядеть слабаком не хотелось. Бабушка на это только погладила меня по плечу, наблюдая за тем, как по небу поплыли белоснежные, будто из ваты, облака и снисходительно улыбнулась.

Конечно, нет ничего зазорного в том, чтобы проявлять эмоции, но плакать, как маленький мальчик я не собирался. По крайней мере до тех пор, пока стены комнаты не укроют меня от всего мира.

— В том, что тебя переполняют эмоции нет ничего плохого, мой дорогой, — протянула она. — Ты же человек. Людям свойственно чувствовать боль от утраты. И плакать – тоже. Если твой отец когда-то говорил тебе, что мальчики не плачут, то он был не прав. Знаешь, как заливался слезами твой дед, когда на свет появился Томас? Похуже, чем любая девчонка, так и знай. Да и твой папа тоже был хорош, особенно когда попадал в передряги. Однажды мы выбрались на пляж, а Томас всегда таскал с собой ведерко – подарок Генри, привезенный с очередного рейса в море. Оно было синим, с нарисованным осьминогом, от которого твой папа был в диком восторге. Мы ушли плавать, а Генри уткнулся в газету. У твоего деда тоже была привычка таскать с собой что-нибудь эдакое: интересные вырезки, к примеру, свой потрепанный блокнот, в котором он постоянно делал какие-либо пометки. Видимо, Томас перенял эту привычку от него, ведь помимо игрушек внутри всегда лежали засохшие цветы, которые он отрывал, пока я не видела, листва для украшения, найденные ракушки. Он всегда старался брать пример с твоего деда. Не по годам умный, — бабушка снова затянулась. — Так вот когда мы вернулись обратно, то ведерко кто-то, заметив такую красоту, – а оно и правда было довольно симпатичным – стащил. Твой папа заливался крокодильими слезами. Стоял, сжимал мою руку и утирал щеки кулаком, думая, что если будет тереть слишком сильно, то их поток наконец-таки прекратится. А я все никак не могла его успокоить. Даже рожок с мороженым не помог, хотя Томас обожал мороженое больше всего на свете. Шоколадное, потому что горчинка приятно колола язык. И ничто не могло заменить это ведерко, какие бы игрушки Генри ему ни покупал. Казалось бы – обычное ведро, коих на рынке полным-полно. Но он потерял что-то очень дорогое сердцу – подарок, доставшийся от любимого человека. И ты, мой дорогой, испытываешь сейчас те же ощущения. Неважно, в какой ситуации мы находимся – боль делает нас людьми, а её принятие помогает смириться с происходящим. Не сдерживайся.

Она вновь улыбнулась. В её глазах я неожиданно заметил собственное отражение. Бледное, безжизненное, без каких-либо эмоций и мыслей. Пустой, как фарфоровая статуэтка, что пошла трещиной где-то внутри.

Слезы обожгли глазницы неожиданно и резко, а бабушка без слов притянула меня к себе, поглаживая по волосам и молча вслушиваясь в мои тихие всхлипы. И я не стал сдерживаться.

Я впервые дал волю своим чувствам при ком-то спустя год. Впервые позволил себе показать слабость, перестал храбриться и блокировать ощущения после случившегося.

Мы простояли над могилой довольно долгое время, большую часть которого я пытался успокоиться. Глаза жгло, кожа из-за соленых слез продолжала гореть – я утирал дорожки рукавом свитера, что был довольно колючим на ощупь. Стоял, шмыгал носом, вдыхая аромат бабушкиных духов и чувствовал, как отстукивало её сердце. Собственное будто пыталось проломить грудь, скача меж пролетами ребер.

А потом встретил Фиби – улыбчивую, словно солнце. С взглядом, обращенным на мир с каким-то несвойственным мне обожанием, сидящей на скамье с книгой Сары Джио «Соленый ветер» и утопающей под солнечными лучами.

Встречи на кладбище всегда казались мне несусветной чепухой и вымыслом, хотя в реальности все было совсем иначе. Без лишних мыслей, с какой-то простотой и душевным спокойствием. Именно так я в тот момент себя ощущал, ведь копившиеся во мне долгое время эмоции наконец нашли выход и их груз, будто сковывавший меня за шею тугой веревкой, перестал тянуть ко дну.

Был ли я тогда на дне? Вполне возможно. Но это уже не так и важно.

Фиби сидела на самом краю скамейки, прямо возле небольшой церквушки, купол которой поблескивал на солнце; болтала ногами, подобно ребенку и разглядывала голубое плавучее небо, оторвавшись от строк. В ситцевом платье с рукавами, со струящимися вдоль плеч волосами и светящимися на солнце родинками, что танцевали хоровод на бледной коже. Джинсовая куртка примостилась рядом. Зелень вокруг её миниатюрной фигуры смотрелась до жути красиво. День, почему-то, казался мне по-особенному теплым. И дело было далеко не в температуре.

Я никогда не верил в Бога. Увы, но произошедшее в моей жизни дерьмо нельзя списывать на бородатого дядю, что вмиг простил бы мне мои грехи, стоило только покаяться. Отсиживать мессы я ненавидел, а родители и не порывались таскать меня на службы – они, может, и верили во что-то, но показывать это не спешили. Да и мне в существование Господа верилось с трудом. Есть ли рай или ад, или чистилище, да хоть забвение – значения не имеет. Каждый верил в то, во что желал, и мне трудно было перечить хотя бы по этому поводу.

Потому что я тоже верил во что-то. Не в вымышленного персонажа, что отдувался за все наши деяния. Я верил в смысл существования, хоть и не мог найти его. В те годы это давалось особенно тяжело. Но бабушка верила, и мне приходилось делать вид, что я тоже.

По пути к выходу она неожиданно потянула меня в сторону церкви. Ей хотелось помолиться за души тех, кого с нами уже не было, но в первую очередь почувствовать связь с дедушкой. Она часто говорила, что служба будто бы давала ей возможность услышать его голос в голове, а Господь передавал её молитвы напрямую. Было ли это правдой, я точно не знаю, но если она верила в это, значит, так оно и было.

Когда бабуля вошла внутрь, я остался топтаться у порога. Плакать больше не хотелось, но появляться там с раскрасневшимся лицом не было никакого желания.

Впрочем, я не пошел не только поэтому. Большое скопление людей вызывало мигрень и раздражение. Наверняка там были наши знакомые, и мне пришлось бы отвечать на довольно глупые вопросы, делая вид, что я всем сердцем заинтересован проявленным вниманием. А врать – хотя бы тогда – казалось неправильным. Вместо того, чтобы отсиживать мессу, вслушиваясь в голос святого отца и ощущая, как спертый воздух щекочет нос, я остался рядом с незнакомой на тот момент девчонкой, наслаждаясь погожим теплым днем.

— Классные кеды.

Голос у Фиби тогда был еще слегка детским, до жути звонким и остро касающимся ушей. Она с интересом разглядывала мою потрепанную обувь, заметив, видимо, каракули на подошве. С рисованием дела обстояли так себе – выходило посредственно и криво. Но сдаваться так рано я не намеревался, считая, что любой навык требует труда. Жаль, что с рисованием у меня в будущем так и не вышло.

— Может, нарисуешь что-нибудь и мне?

У неё на ногах, как сейчас помню, были белоснежные конверсы. Как новенькие, честное слово. Наверное, ходить на каблуках по засаженным травой тропинкам было не особо удобно. Потому что, клянусь, увидеть её в кроссовках удавалось еще реже, чем в туфлях. Но в тот момент меня это не удивило. Только цвет, яро бросавшийся в глаза.

Я с недоумением уставился на неё, но Фиби на этот выпад рассмеялась, явив белозубую улыбку и ямочки.

— Мне не жалко испортить их. Белый цвет очень быстро приедается и начинает раздражать. А твои выглядят круто. Мне нравится.

— Спасибо. — Я улыбнулся. — Но лучше использовать краски, если хочешь, чтобы выглядело по-настоящему красиво. Сюда хорошо вписались бы подсолнухи.

— Почему?

— Потому что они напоминают о лете. О тепле.

Она кивнула, будто сама себе, соглашаясь с моими словами.

— Почему ты не заходишь внутрь? — невзначай поинтересовался я.

Знаю, вопрос был глупым и неуместным, ведь у неё на это были свои причины, но в тот момент я подумал, что он неплохо вписывается в наш краткий и ничего не значащий диалог.

Фиби пожала плечами.

— Потому что для того, чтобы верить в Бога не нужно молиться. Достаточно чувствовать его своим сердцем.

Она говорила об этом с не самым серьезным выражением лица, но те слова имели огромное значение. Меня прошибло током. Когда я говорил, что Фиби напоминала мне маму – я не сорвал. Не только по внешности и отдельным предпочтениям, но и теми мыслями, что были сказаны вслух как бы невзначай.

— Я думаю, что ты понимаешь, о чем я.

Её пальцы вскользь прошлись по распущенным волосам, что трепал ветер. Внимательный взгляд вызывал во мне острое чувство неудобства, но я с легкостью принимал его, стоя рядом. Ответить было нечего, потому что казалось, что Фиби знала. И повисшее в воздухе безмолвие говорило о том же.

Больше мы не разговаривали: она вновь уставилась в ровные ряды букв, прикусив губу. А я, почувствовав накатившую резко усталость, мечтал поскорее попасть домой.

Потому что мне впервые за долгое время захотелось украсить листы теми самыми подсолнухами.

***

С того момента прошло, наверное, пару дней.

В школьных коридорах по-прежнему витала смесь разных запахов: чьей-то пот, что смешивался с духами, моющее средство, которым мыли полы. Через толщу окон пробирались проворные лучи рыжего солнца, легонько касаясь лица.

Мой локер с пресловутым замком вечно заедало, и это бесило наравне с огромными очередями в буфете. Но поделать с ним я ничего не мог, равно, как и со скоплением людей во время ланча. Оставалось только свыкнуться со своим не самым везучим положением, пытаясь раз за разом отворить чертову железную дверцу.

Она поддавалась раза с третьего, скрипя, как консервная банка. Стоявший рядом Сид только подтрунивал, наблюдая за этой весьма незанимательной борьбой.

Его локер находился слева от моего. Мы с Сидом неплохо ладили, но назвать его своим другом не поворачивался язык, ведь тогда мне казалось, что друзей у меня нет. Деление было довольно простым: есть я, а есть социум, и я смутно вписывался в его рамки, предпочитая находиться в одиночестве. Старался, так сказать, держаться ото всех особняком, но люди, почему-то, все равно старались ко мне тянуться.

В их число входил Сид: высокий, с широкими плечами, огромными ладонями и подстриженный почти налысо. Внешность у него была отталкивающая, особенно ряд наезжающих друг на друга зубов и большой нос-картошка, что украшали родинки. Он вообще с головы до пят был покрыт ими, будто долбанный далматинец. Но в этом и крылась его изюминка, если не брать в расчет умение находить общий язык абсолютно со всеми и любовь к регби.

Мне он, по правде говоря, нравился не только за это. Было в нем что-то еще, помимо хорошо подвешенного языка и чувства юмора. Он будто знал меня всю жизнь, хотя я никогда не делился с ним тем, что происходило в моей довольно серой реальности. Может поэтому Сид был единственным, с кем мне было комфортно общаться, не затрагивая больные для себя темы. Мы обсуждали домашку, пройденные видеоигры, спорт или какую деку[1] лучше выбрать. Казалось, он разбирался абсолютно во всем, о чем ни спроси.

О том, что Фиби его подруга детства, я узнал уже позже, когда заметил её в классе по биологии. Она занимала предпоследнюю парту среднего ряда и, увидев меня, приветливо помахала рукой. До этого я не обращал на нее ровным счетом никакого внимания. Может, потому что слишком глубоко был прогружен в себя, а может, потому что не хотел – не помню. Но тогда, когда разговор наконец зашел о девчонках, её имя всплыло неосознанно, и Сид, удивленно приподняв бровь, усмехнулся.

— Я думал, что ты асексуал[2].

Он достал из шкафчика рюкзак.

— С чего такие выводы?

— Вывести тебя на разговоры о девчонках труднее, чем заработать место капитана команды по регби. Но я приятно удивлен, что ты заговорил об этом. Хорошо, что хотя бы до выпуска.

— Эй! — я пихнул его в плечо. Сид пропустил смешок. — Я же не монашка какая-то. Сам знаешь, что я не люблю забивать голову подобным.

— Как и разговаривать о типичных вещах, что должны интересовать подростка в пубертатный период, — хыкнул он. — Из всех возможных красавиц ты, почему-то, решил обратить свой взор на это чудо в фут с кепкой в прыжке. С чего бы вдруг? Хотя не отвечай, — Сид отмахнулся, захлопнув дверцу. Скрежет металла вновь коснулся ушей. — Уж лучше бы ты обратил внимание на кого-нибудь другого. На меня, к примеру.

— Пожалуйста, не говори, что подкатываешь ко мне.

— Не в этой жизни, дружище. Даже будь ты Меган Фокс, меня не возьмешь красивой мордашкой. Просто это впервые, когда мы треплемся о девчонках. О конкретной девчонке. Я ревную. В смысле по-дружески, и не её, а тебя.

Я фыркнул, добравшись наконец до содержимого собственного шкафчика. Куча ярко-пестрящих листовок, зазывающих вступить в клуб, фантики от Сникеркс и валяющиеся кеды, поверх которых покоился потрепанный временем рюкзак. Пальцы зацепились за ткань и резко потянули ту на себя, из-за чего листы чуть было не упали на пол, если бы я вовремя не затолкал их обратно.

— Это глупо.

— Нет, Лео, вовсе не глупо. Я первый решил с тобой подружиться, и это немного обидно, когда месяцы попыток становятся пустым звуком при появлении хорошенького личика этой мелкой занозы.

Историю о том, как мы встретились возле церкви, я решил оставить без огласки. Не из-за себя – многие в школе знали о случившемся. Просто рассказывать было особо и не о чем. Я не придал этой встрече никакого значения и не вспомнил бы о Фиби, если бы она не обратила на меня внимание уже будучи в школе. Но утаивать эту информацию от Сида долго не пришлось: он знал о произошедшем. Опять же из-за болтливости Фиби, которая не могла скрывать что-то важное от своего друга детства.

Мы вышли на улицу под свежий ветерок, что проворно забрался за шиворот футболки, скользя вдоль позвонков. Створки школьного автобуса, находившегося на парковке, были раскрыты. Мы медленно двинулись в его сторону, наслаждаясь опустившемуся на город теплу и окончанию школьных уроков.

— Ты ей понравился, — оповестил меня Сид, когда мы заняли последний ряд у окна. Благо солнце освещало другую половину салона. Обивка кресел источала своеобразный запах пыли и масла. — Сказала, что с нетерпением ждет, когда ты нарисуешь ей подсолнухи. Боюсь её разочаровывать, ведь вместо них у тебя выйдут только желтые кляксы.

— Похоже, ты ревнуешь больше, чем нужно.

— Поймал с поличным, — Сид улыбнулся. — Я не считаю этой хорошей идеей, но… хочешь, я дам тебе её номер? Только предупреждаю: Фиби обожает строчить смс-ки и отправляет по одному слову. Придурковатая привычка, ей-богу.

Я не собирался брать её номер. Меня ровным счетом не волновали мысли о ней или о том, чего она от меня хотела. Но я согласился. Наверное, потому что подсолнухи, что я старательно выводил на листах, на кляксы похожи не были. А может из-за типичного подросткового интереса, который в тот момент захлестнул мое юное сердце. Из-за моей обособленности девушки редко обращали на меня внимание, стараясь держаться подальше. Но я и не жаловался, ведь так было проще.

Я написал ей вечером, когда комнату окрасил теплый свет от ночника, а из гостиной доносился шум очередного ток-шоу, под которые бабуля чаще всего засыпала. Это выглядело смешно: с трубкой в руке, накрытая колючим пледом в клетку.

Я уменьшил громкость, в последний раз кинув на бабулю свой взгляд, а затем в очередной раз достал телефон из кармана штанов, проверяя почту.

Но Фиби в тот вечер, почему-то, так мне и не ответила.

***

Выходные тем временем подкрались незаметно. Мы с Сидом договорились сгонять в скейтпарк, который недавно отстроили. Сид затормозил на доске возле окон моего дома примерно в полдень, подхватив жесткую деку в руки. Я увидел его сразу же и, достав из-под кровати закатившийся скейт, подаренный папой, метнулся вниз по ступеням.

Очередная поездка по улочкам города, плывущий сквозь пальцы воздух и пустые разговоры ни о чем – так, пожалуй, я и проводил все свое свободное время, под вечер запираясь в комнате для того, чтобы сесть за компьютер и отдаться шутерам. Будни стали проносится хороводом мелких событий, помогающих забыть о ноющем ощущении пустоты. Поблагодарить за это стоило Сида: он не давал мне прохода, занимая пространство собой буквально подчистую.

Призраки прошлого беспокоили меня лишь ночью, протекая под сеточкой вен и выжигая дыры на сетчатке закрытых глаз. Справляться с кошмарами было бесполезно, и я свыкся с ними, стараясь не захлебываться в боли так сильно, как делал это раньше.

— Опять придешь весь в крови и ссадинах, — недовольно пробурчала бабушка, встретившись со мной внизу.

Она осторожно пристроила бумажный пакет с покупками на столик в коридоре и, повесив шляпку на вешалку, недовольно прошлась по мне взглядом. Ей мои бесчисленные попытки увечить себя не нравились, но запретить мне кататься она не могла, даже если бы очень захотела. В то время я был слишком своенравным и упертым, не желая слушать нравоучения.

— Скоро из-за тебя аптечка опустеет.

— Не волнуйся, ба, — я клюнул её в мягкую щеку, — я буду осторожен.

— Как же ж, — фыркнула она. — Каждый раз мне обещаешь и все равно поступаешь по-своему. Будь дома к девяти, я приготовлю ужин.

— Хорошо, — уже перешагнув порог, крикнул я, захлопнув за собой дверь.

Фигура Сида по сравнению с маленькой фигуркой Фиби казалась огромной. Они стояли возле лужайки, переговариваясь о чем-то и попутно с этим смеясь. Их смех был громким и искренним.

Я узнал её сразу, пускай она и стояла ко мне спиной на пару с велосипедом: темно-шоколадные волосы, что она поправляла, прямые светлые джинсы Levi's и безмерная футболка, прикрывающая бедра. В тех же самых конверсах.

— Привет. — Сид стукнул свой кулак об мой. Улыбка, сияющая у него на лице, была, казалось, от уха до уха. Впрочем, он всегда улыбался, и стереть её удавалось только на играх в футбол. Тогда Сид становился не тем добродушным парнем, которого я знал, а машиной для убийств. — Готов к заезду?

— Ага, — кивнул я, переведя взгляд на Фиби.

Щеки той покрылись румянцем, стоило нам только встретиться глазами.

— Привет, Лео, — поздоровалась она. — Надеюсь, я не помешаю?

Я подозревал, что это была идея Сида – позвать её с нами. У него была дурная привычка пытаться свести меня с теми, о ком я просто затевал единожды разговор. Стоявшая рядом девушка не стала исключением, и меня это взбесило. Но, как позже выяснилось, Фиби напросилась сама, изъявив желание понаблюдать за нашими трюками и ездой. И злиться на нее за этот шаг было глупо – девочкам всегда интересно, чем увлекаются мальчики. От природы не убежишь.

Я не был против: она в любом случае не участвовала, а просто сидела на скамейке, с излюбленной книгой Джека Лондона, что еще немного и точно бы развалилась в её руках. Помню, что даже подклеивал ту по просьбе самой же Фиби. Правда, клей заляпал пару страниц, исказив текст, но Фиби это не волновало. Книга была ценной не только из-за содержания, а потому что досталась ей от сестры. Старшую сестру Фиби просто обожала.

Я согласился. Посчитал, что общество еще одного человека не будет лишним. Она была подругой Сида, для меня же человеком, с которым я посещал общие предметы. Фиби не вызывала во мне никаких чувств, возможно, банальный интерес поначалу, но не больше. И я знал, что не подпущу её ближе, чем остальных, ведь отношения меня совершенно не интересовали.

Так я тогда думал. Это и стало моей роковой ошибкой: позволяя Фиби быть с нами везде, где только можно, я и не заметил, что мы начали сближаться. Благодаря тому, что она была такой светлой и солнечной, моя боль, что скребла ребра, начала потихоньку стихать.

А я, ослепленный светом её души, начал шаг за шагом, исцеляться.

***

Приближался август. Термометр застыл на отметке восемьдесят шесть и никак не хотел сдвигаться ниже. Лето в наших краях всегда было по особенному жарким, но оно запомнилось мне не только из-за духоты, что обжигала кожу и заставляла асфальт плавиться прямо под ногами даже вечером.

Мы проводили его втроем: посещали парк развлечений, гуляли по центру или на скейт-площадке, где мы с Сидом решили однажды научить Фиби кататься. Поначалу у нее получалось не так хорошо: содранные колени, порванные джинсы, улыбка сквозь слезы и бессчетное количество падений. Но в конце концов выходить стало сносно и радости Фиби не было предела.

С ней, на удивление, было безумно легко и, вместе с тем, непривычно. Я старался отринуть иные чувства, наслаждаясь этими мгновениями. Рядом с Фиби грело внутренности, подобно печке, выкрученной до максимума, и это чувство во многом порождало своеобразный диссонанс. Я никогда такого не чувствовал. Не знал, что так бывает на самом деле.

Я в очередной раз смахнул со лба пот, нежась в тени возвышающегося надо мной дуба. Листы шуршали под порывом свежего ветра, остужая разгоряченную из-за температуры кожу. Сидевшая рядом Фиби закрыла глаза, оперевшись головой о толстый ствол дерева. На загорелой коже выступила испарина, тонкая ткань летнего платья облегала по фигуре, прилипнув к округлым бедрам.

Мы были вдвоем: Сид уехал на выходные к тёте, что праздновала юбилей. Сидели возле небольшого озера, примостив велики на мягкой траве. Это была идея Фиби – выбраться к воде. Море находилось в другой стороне от нашего района, народу там кишело прилично. Пляж был забит подчистую, тем более в такую жаркую погоду.

Волосы у меня были влажные, как и ткань шорт. Фиби, не знаю, – намеренно ли? – не взяла с собой купальник, купаясь прямо в платье. Через ткань просвечивались горошины сосков, девичья грудь вздымалась высоко, будто заставляя её волноваться от нашей близости – сидели мы рядом, касаясь плеч друг друга.

Мне было неловко. Пульс учащался, стоило задержать взгляд на её теле. Глаза все время останавливались именно на изгибах, которых до жути хотелось коснуться. Я отмахивался от этих мыслей как мог, но из-за бушующих в теле гормонов возвращался обратно, попадая в своеобразное болото. И хоть мне не хотелось в нем тонуть, давясь скользкой тиной, все мое нутро начинало гореть, как подожжённая кем-то спичка.

И дело было далеко не в чертовом солнцестоянии посреди ясного неба. Дело было в Фиби, что волновала мой подростковый мозг.

— Хочешь меня поцеловать? — легко сказала она, заглядывая мне в глаза. Неожиданно, словно спрашивала о погоде.

Меня обдало новой волной жара. Тонкие пальцы прошлись по моему предплечью, оставляя выжигаемый след дрожи.

— Я вот хочу.

Лукавая улыбка и пухлые губы, раскрытые в ожидании. Она придвинулась еще ближе. Я сглотнул, пытаясь проглотить ком, что резко встал посреди горла. Во рту стало сухо, а сердце, сбившись с привычного ритма, готово было упасть в желудок.

Она потянулась первая, зная, что я навряд ли смог бы отказать. Зацепилась за нижнюю губу зубами, а затем горячим языком проникла внутрь, заставив меня потерять возможность дышать. Я плавился, как металл, достигая самой высокой температуры. Помимо того, что со всех сторон нас атаковала жара, Фиби заставляла даже воздух вокруг искриться, впитываясь в кожу. У меня плавились кости.

А от запаха кипарисов, коим пахла её кожа – сознание.

Руки непроизвольно легли на её лицо. Влажное, горячее. Поцелуй вышел таким же. Я чувствовал возбуждение, что впивалось иголками под ногти, и не хотел отрываться от нее, углубляя поцелуй до тех пор, пока нехватка воздуха не начала душить нас обоих.

Дышалось тяжело, через открытый рот, опаляя губы и подбородок дыханием. Фиби невесомо поцеловала мою родинку у края губы и, проведя ладонью по груди, обвила рукой шею, усаживаясь мне на колени.

— Мало, — прошептала она, губами ведя пунктирную дорожку от скулы до места за ухом.

Руки очертили девичьи лопатки, смахнули тонкие бретельки, опустив их на плечи. В шортах стало донельзя тесно, и Фиби, почувствовав это, заерзала бедрами, вырвав из глубин моих легких стон.

— Ты же понимаешь, — с придыханием произнес я куда-то ей в шею, — что это безрассудно – делать подобные вещи?

Фиби прикусила кожицу, покрытую испариной, и облизнула место укуса.

— Какая разница, если мы оба в выигрыше? Почувствуй себя живым хотя бы сейчас, Лео.

И снова, с легкостью, присущей лишь ей, впилась в мои губы, заставляя подчиниться. Ощущения стали настолько яркими, что мир закружился как чертово колесо обозрения.

***

Это повторялось. Повторялось до её сбитого дыхания, моих попыток поймать её влажные и распухшие из-за поцелуев губы, капель пота на бархатной коже. Плавные движения, чувство заполняющего каждую клетку мозга желания, наших сплетенных воедино пальцев и тел.

Я не мог охарактеризовать то, что происходило. Но отчаянно желал этого, будто застрявший посреди Сахары пленник, молящийся хотя бы о капле воды. Наши встречи – иногда тайные, в подсобке школы или под пожарной лестницей, где всегда пахло затхлостью – заканчивались практически одинаково. Мои губы всегда находили её, а объятия, из-за которых плавилась кожа, становились еще интимнее. Нужнее.

Думаю, таким образом я пытался спастись. Ото всего, на самом деле. Возможно, старался забыть себя, выдавая желание за отчаяние. Не знаю, сейчас об этом сложно судить, ибо я ничего не чувствую. Но те моменты были похожи на яркие пятна. Как те самые кляксы, о которых говорил Сид. Различие заключалось лишь в том, что думали мы совершенно о разных вещах. Я о том, как краски впитывались в меня, а Сид – о том, что я паршивый художник.

Я много размышлял над тем, каким образом это все обернулось – наши с Фиби отношения. Но, как и говорил ранее, она всегда была двигателем. А я, молча следовавший за ней, просто не мог сопротивляться. В ней было что-то. Не напористость, что-то другое. Оно влекло меня за собой. До сих пор я вспоминаю об этом и не могу найти подходящий ответ, что именно заставляло меня так покоряться. Желание, интерес, чувства?

В том, что Фиби мне действительно нравилась, сомнений не было. Равно как и в том, что я всем своим сердцем и телом желал касаться её, укладывать на скрипучую из-за старых пружин кровать, очерчивая каждый изгиб её тела. Смотреть на неё, дышать тем же воздухом, что и она.

— Признайся, — как-то произнесла она, поудобнее укладываясь мне на грудь, — ты ведь начинаешь искать смысл в том, чтобы жить.

Мы лежали у меня в комнате, голые, дышавшие так, словно обогнули озеро за один единственный заплыв. Бабушка в тот момент был на работе в прачечной, а мы, сбежавшие с последних уроков, пробрались ко мне, вновь отдаваясь этому странному чувству.

Я не ответил. В голове у меня был белый шум, я старался унять бьющееся сердце, от стука которого боль в груди отдавались в виски. Лежал, смотрел в потолок, требующий хотя бы немного побелки и вдыхал запах шампуня, которым пропахли волосы Фиби. А затем провел рукой по девичьему плечу, чувствуя, как её тело моментально отозвалось дрожью и прикрыл глаза.

Тук. Тук. Тук. Беспорядочный цикл.

— Мне кажется, что я люблю тебя, Лео, — прошептала Фиби через какое-то время. Её шепот разрезал тишину комнаты, будто крик, сотрясающий стены. — С момента нашей первой встречи. Потерянного, тусклого, неживого.

Голос её подрагивал. Слова лились невообразимым потоком, хотя давались ей тяжело. Она приподнялась на локте, рукой цепляясь за мое лицо, оглаживая его, как что-то ценное. Я распахнул глаза, встретившись с ней взглядом. Теплым, отчего внутри все заныло по новой.

— И такого, как сейчас.

Фиби невесомо коснулась моих губ. А я, перехватив её руку, прижал к своей щеке как можно сильнее. Все было понятно без слов: я соглашался на те условия, которые она безвозмездно предлагала мне.

Потому что хотел этого. Пускай и не чувствовал этого так же сильно, как чувствовала Фиби.

— Скажи, что хочешь того же не потому, что я этого хочу.

— Я хочу этого, потому что рядом с тобой я не чувствую боли.

Она улыбнулась, врезавшись носом мне в щеку.

***

Мотаю головой. Слишком много воспоминаний на сегодня.

— Закончил? — интересуется Айви.

Она оборачивается, встречаясь со мной взглядом. С синяками под глазами, усталая и немного сонная. Берется худыми пальцами за кружку и делает глоток давно остывшего чая. В этот раз банка с кофе остается пылиться на полке.

Вечер вторника оказывается жарче, чем предыдущие. Благо теперь кондиционер остужает и не заставляет кожу покрываться крапинками пота. По крайней мере, я вижу, что Айви чувствует себя вполне комфортно, находясь под струями прохладного воздуха.

По привычке прохожусь по волосам, обманывая себя тем, что ощущаю их мягкость. Оглядываю листы, разложенные на полу, и киваю. Айви потягивается, а затем встает на ноги, босыми ступнями касаясь паркетной доски. Раздается характерный треск.

— Хорошо. Тогда отправлю эту часть перевода завтра. — Она склоняет голову на плечо. Волосы покрывают часть лица, будто своеобразный узор из нитей. — Спасибо, что помогаешь.

— Тебе просто повезло, что я хорошо знаю французский.

— Да. — Айви опускается на корточки. — Не часто встретишь призрака, который обладает таким редким и нужным умением. Мне должно быть стыдно: имея французские корни, отвратительно знаю язык.

Пальцы шелестят по листам, собирая их в одну кучу. Я смотрю на неё дольше, чем должен и, спохватившись, отвожу взгляд. Айви этого не замечает, будучи увлеченной собственной рукописью.

— Нет ничего зазорного в том, чтобы что-то не знать. У меня, например, всегда были проблемы с английским, — произношу я и укладываюсь на кровать.

Айви смеряет меня взглядом, в котором читается легкая насмешка. Что-то вроде: «И не стыдно тебе?».

— Точнее с изложением мыслей. Я всегда ненавидел писать эссе. Как только брался за ручку, нависая над треклятым листом, в голове у меня возникали те же мартышки, что и в Симпонах. И это не смешно.

— А я разве смеялась? — она ухмыляется.

— Твои глаза уж точно.

— Ну, может чуточку.

Айви кладет листы на стол и ступает в направлении кровати. Но дойти до нее не успевает: за окном резко раздается металлический скрежет. Свет во всем доме взрывается яркой вспышкой, а затем гаснет. Я не могу разглядеть её лицо – опустившаяся на город ночь настолько темная, что даже полумесяц на небе кажется довольно бледным. Только слышу, как шум её порывистого дыхания разрывает пелену тиши.

— Лео?

— Кажется, какой-то придурок въехал в электро-столб, — конституирую факт я, даже не поднимаясь с кровати. Слишком уж очевидна резкая потеря света.

— Где ты?

— Там же, где и был.

— Ты меня видишь? — интересуется она. Пытается справиться с испугом, но голос выдает с потрохами.

— Не-а. Но думаю, что пары шагов хватит, чтобы добраться до кровати.

Айви медленно ступает по половицам. Я слышу это по их легкому треску и тому, как скользит её ступня. То, как она оказывается рядом, я не вижу, но каким-то образом ощущаю.

Мне снова становится тепло. Только в этот раз ощущения не то, что непривычные, они другие. Новые, с привкусом моего собственного волнения и легкой тревоги, пролегающей между сердцем и сознанием. Будто бы оно снова бьется, мощными толчками двигая мышечный орган.

— Ты рядом? — вновь спрашивает Айви. Звон её голоса буквально над самым ухом.

— Рядом. Боишься темноты?

— Немного. Будто кто-то глаза завязал.

— Расслабься, здесь только я и ты.

— Знаешь, эта информация ничуть не успокаивает, — фыркает Айви. — Было бы проще, будь я одна.

Наверное, мне тоже было бы проще, если бы меня и вовсе не существовало, — хочу сказать вслух я, но не делаю этого.

Она замолкает. Молчит минуту, все также тяжело дыша, а потом вздыхает.

— Прости. Зря я это сказала. Я так не думаю, правда. И… — Айви сглатывает. — Не молчи, пожалуйста. Расскажи о чем-нибудь.

— Например?

— О чем угодно. Лишь бы не слышать надоедливый шум за окном и собственное дыхание.

Я усмехаюсь. И, переворачиваясь набок – лицом к ней, – начинаю говорить. Вспоминать о своих студенческих буднях, о преподавателях, которым сдавал зачеты и которым подсовывал в горшки яйца, чтобы они тухли. Снова окунаюсь в воспоминания, что оставили след на памяти.

А к утру, когда солнечные лучи разрезают темень, делая небо темно-рыжим, замечаю её безмятежное лицо. Уснула. Крепко, впервые за напряжённые дни, которые провела за ноутбуком.

Я думаю, что вот так открыто могу наблюдать за ней, не сдерживая рвущуюся на губы улыбку, только сейчас.

Оконную раму тем временем обжигает все тот же летний знойный воздух.

[1] Основная часть скейтборда, на которую клеится шкурка и к которой прикручиваются подвески.

[2] Определение или самоопределение людей, которые не испытывают полового влечения, или испытывают крайне низкое половое влечение.

5 глава. Беспокойство

…А закат, беспокойно громыхая, выжигает мне внутренности.

Я всегда считала, что мой дар – это проклятье, дарованное будто бы в наказание за грехи моих родителей. Та самая извечная проблема отцов и детей, из-за которой страдает большая часть населения нашей планеты. С моим отцом их практически не было, впрочем, как и его самого, но дело было далеко не в его отсутствии, а в том, что он после себя оставил.

То, что начало отравлять нашу итак небольшую семью похуже мышьяка, подсыпанного недоброжелателю в чай. Медленно, будто оттягивая неизбежное. Знаю, что об усопшем либо хорошо, либо никак, но это не отменяет того факта, что из-за ошибок прошлого чаще всего страдают те, кто в них почти не замешен.

Жаловаться в моем положении глупо, а обвинять отца во всех проблемах и подавно. Никто не виноват в том, что происходит, кроме нас самих. Мы – скульпторы собственной жизни, а не пресловутая тетка, которую называют судьбой или тот мужик сверху, существование которого так никто и не доказал.

Но иногда их вмешательства не требуется, чтобы осознать, насколько паршиво вокруг. И насколько ты в этом мире можешь быть одинок. По-настоящему одинок. Без попытки делать вид, будто весь такой недоступный и скрытный.

Меня такие люди откровенно раздражают: вызывать жалость у окружающих – глупо. Жалость – не самое лучшее чувство, которое может быть обращено к человеку. Не понаслышке знаю, каково это, и с уверенностью могу сказать, что это отвратительно. Взгляды, обращенные будто бы к жертве, слова утешения. Чувствуешь себя по-настоящему жалкой и разбитой, отчего хочется закрыться от всего мира, подобно ежику, что выпускает иголки.

С самого детства я знала, что со мной определенно что-то не так. Ну, чего-то вроде третьей ноги, шести пальцев или других странностей, с которыми рождаются дети, у меня, благо, не было. И не то чтобы я имела право ущемлять их – отнюдь. Просто то, что приходилось видеть собственными глазами воспринималось мною, как психическое отклонение, нежели вид мутации. Но уж лучше иметь лишний мизинец, чем возможность видеть призраков, пускай с выбором меня как-то обделили. Пришлось мириться.

Еще в утробе я была весьма своенравной дамой, которой хотелось поскорее явиться на свет и начать шкодить, попутно изучая новый для себя мир. Мама говорила, что я больше походила на ангелочка, чем на маленького демона. Вся в складочку, с огромными щеками и узенькими глазами, не знающая, что значит плакать и любящая по большей части спать.

Доносить меня до конца срока у матери не вышло: на восьмом месяце мне наскучило пребывание в пузыре, и я оказалась внутри этой богадельни. Выбралась из одной клетки в другую – в бокс, где провела пару дней под наблюдением. Мама рассказывала, что моя кожа слегка уходила в фиолетовый из-за ламп. Своеобразный солярий для младенцев, хах.

Большую часть младенчества я не помню, но мое внимание, опять же по рассказам матери, всегда привлекали какие-то странные вещи. Я была болтлива, пускай и не знала слов. А еще вечно смеялась, будто кто-то нарочно щекотал ребра. Общалась будто не с собой, а с кем-то настоящим, реальным, хотя в комнате была только я, окруженная раскрасками или пластилином для развития мелкой моторики.

В три года, когда алфавит отскакивал от молочных зубов, а слова более-менее складывались в понятные предложения, я увидела высокого мужчину. С залысиной, кожей, похожей на смятую бумагу, коей являлись морщины, с грустной улыбкой. Он меня знал, и я его, судя по всему, тоже, потому что не боялась. Думала, что он на самом деле реален и часто рассказывала о том, почему мама на меня ругается или как хвалит меня воспитательница из-за моих рисунков. На вид ему было около сорока, и чаще всего, делясь с ним какой-то незначительно важной для него информацией, мне приходилось наблюдать, насколько сильно отражалось в его глазах сожаление.

Мне казалось, что я знала его не потому, что мы могли видеть друг друга, а из-за того, что он слишком сильно был похож на мое отражение в зеркале. Его звали Николас, и он являлся моим отцом, который свел счеты с жизнью, надеясь таким образом избежать всех земных проблем: долгов и кредитов, с которыми разбираться предстояло моей матери.

В его глазах не было любви, что транслируют по ТВ или описанной во второсортных романах. Он оставался недоступным, много не разговаривал, больше анализировал и наблюдал. В общем-то, наши с ним отношения складывались вполне себе теплыми, если бы не возникало одно простое но. Это но еще очень долгое время тянулось за мной будто тень, заставляя считать себя странной.

Странной. Пожалуй, такой меня считала большая часть всех наших с матерью родственников, которые приезжали повидаться с маленькой Иви. Занятно, что в дальнейшем они стали не просто относиться ко мне, как к больной, крутя пальцем у виска, а побаиваться. Думали, что я обладаю черной магией и сумею навести на них порчу из-за косых взглядов или слов, значения которых мне не нравились. Твердили, что я копия папаши – отстраненная и глупая.

Но я на них зла не держала: ребенок не умеет злиться на глупость старших. Он её покорно принимает, надеясь, что когда-нибудь получит одобрение или любовь. Вместо этого я получала лишь внимание, и оно всегда было негативным. Никто из родных не относился ко мне с любовью. Даже родная мать, которая являлась для меня целой вселенной в этом жестоком и омерзительном обществе, не могла скрыть своего презрения. Возможно, поэтому мне до сих пор тяжело вспоминать о своем детстве, как и делиться им с кем-то.

Не знаю, к чему я вообще решилась рассказать не такую уж и радужную информацию о себе. Но я в последнее время мало задумываюсь об этом. Как и о словах, которые слетают с губ прежде, чем я успею понять, каков их настоящий смысл. И это моя главная проблема, помимо странной атмосферы вокруг, – сказать что-то на эмоциях и только потом признать свою неправоту. Слова ранят не хуже ремня, которым порют непослушного ребенка. Впрочем, ощущения боли из-за жестокости никогда не сравнятся с тем, что говорит тебе родной человек. Потому что в отличие от оставленных на теле синяков слова врезаются под корку черепной коробки, всплывая буквально на каждом шагу.

Самое забавное, что за свои «придуманные» видения я часто получала. Не только от тех, с кем училась или тех, кого знала, но и от собственной матери. Она не была деспотичной и жестокой, но в ней всегда сидело что-то такое, что буквально разрывало на куски. Обида, боль, разочарование – пожалуй, это все, что приходит мне на ум.

До сих пор вздрагиваю, когда слышу нотки металла в её голосе. Будто возвращаюсь обратно, когда единственное место, куда я могла спрятаться – под кровать, глотая пыль, сжимая меж пальцев жесткий ворс ковра и наблюдая, как разъяренная мать разбрасывает по комнате мои же вещи, проклиная Бога за груз, упавший на её плечи. Хорошо, что общение с ней сократилось до одного единственного звонка в месяц и что живем мы теперь в разных городах.

Она видела во мне отца. Не только в чертах лица, глазах, которые смотрели на неё с обожанием и безграничной любовью. Мама видела, что я тоже обладаю этой своеобразной связью с тем миром, который в последующем принес мне лишь страдания.

Папа тоже их видел. Папа разговаривал с ними, папа не раз делился их историями с мамой, для которой это было чересчур. И я не могу обвинять её, потому что никогда не оказывалась на её месте. Я не знала, что значит быть преданной любимым и как именно эта любовь разрывала на мелкие кусочки. Мне приходилось терпеть, сжимая зубы до скрежета, оправдывая все её действия скорбью и отчаянием.

Я её принимала. И любила настолько сильно, насколько это позволяло детское наивное сердце.

День, когда я начала игнорировать происходящее, наступил в канун Дня независимости. Это был довольно прохладный день: на улице моросил дождь, в квартире на Пятой авеню шумели соседи. Мне было десять. Подстриженная почти под мальчика, потому что денег на парикмахерскую у нас с матерью не было, в растянутом платье, что подарила мамина кузина, я стояла на кухне, наблюдая за тем, как мама собирала контейнеры с едой. Она, в отличие от меня, была одета хорошо и накрашена так, будто собиралась на свидание. Кудри струились вдоль спины, отблескивая в свете кухонной лампы позолотой, ярко-красная помада с легкостью оставила след на моей детской щеке, прежде чем она успела выпорхнуть за порог дома.

Еще один день, когда мне снова пришлось остаться наедине со своими кошмарами и удручающими мыслями о собственном существовании. Этот день ничем не отличался от предыдущих, с условием, что дети, с которыми я училась, всегда хвастались семейными посиделками и походами в парк развлечений. Мне, знающей только местность возле дома и парк, находившийся по пути к школе, оставалось лишь молча завидовать. По-хорошему завидовать, несмотря на то что эта зависть буквально впивалась иголками мне под кожу, забивала капилляры и заставляла тело сотрясаться от тихого детского плача.

Мама предпочитала игнорировать мои просьбы остаться. Не хотела находиться рядом дольше положенного, все время ища оправдания для того, чтобы уйти. Я не сильно сопротивлялась, хотя должна была: стены квартиры казались мне огромными, чужими и устрашающими. Я плохо переносила одиночество, плохо справлялась с тем, что предоставлена сама себе. Но такова была моя плата за то, что я была похожа на него. За то, что была странной девочкой, которая придумала себе воображаемого друга за неимением реального и подолгу разговаривала с ним обо всем на свете.

Как я и упоминала ранее, детям остается только принимать глупость взрослых. Вот и я, сдерживая слезы, комкая подол платья, стояла и принимала мамин выбор, пытаясь не расплакаться от обиды. Досадно, что в те годы я слепо верила всему, что она говорила. И следовала всему, чему она меня пыталась научить.

«Не разговаривай сама с собой!»

«Не плачь! Слезы – слабость!»

«Как ты смеешь? Иви, твоя кузина просто пошутила, зачем же ты говоришь такие вещи?»

«Ник давным-давно умер, детка. Ты просто его придумала.»

Она даже водила меня по врачам, думая, что таким образом сможет вылечить мое неустанное лепетание о том, что я видела. Когда думаю об этом, хочется хорошенько себе вдарить. Нельзя было допускать тех же мыслей, нельзя было считать себя неправильной и сломанной, будто игрушка, которую купили на уличной распродаже. Но мне приходилось верить в это, как бы сильно я ни хотела обратного.

Я возненавидела сокращение Иви. Возненавидела свою жизнь, потому что была похожа на отца. Возненавидела свой дар, являющийся для меня настоящим проклятьем, и решила, что больше не стану говорить то, что на самом деле вижу. Стала игнорировать призраков и убеждать себя, что это нереально, чтобы исцелиться от синдрома поломанной игрушки.

Я думаю, что продержалась достаточно долго. Удавалось с огромным трудом, с постоянными угрызениями совести и бесконечным одиночеством, от которого боль доходила просто до высшей точки моего пика. Но всякому терпению однажды приходит конец, а чаша сдерживаемых чувств и эмоций переполняется до краев, и я сдалась. Я была слишком уязвима и слаба, чтобы и дальше игнорировать распирающие до исступления чувства.

Мне было пятнадцать. И среди ненужного хлама подсобки, куда меня в очередной раз заперли одноклассницы, я встретила её.

Девочку, которая покончила с собой.

Каждый раз, когда я вспоминаю о ней, мне кажется, что сожаление вгрызается в сердце и медленно, по кусочкам, ест его. С наслаждением, упиваясь моей внутренней истерикой и игнорируя просьбы остановиться. В те моменты ощущения были такими же, с учетом, что я чувствовала не просто сожаление о её кончине. Я чувствовала, что хочу ей помочь, но не знала, чем именно.

Утешить. Да, пожалуй, подходящее для этого слово.

В пыльной маленькой комнатке, где единственным источником света являлось крохотное окно, она сидела на полу и смотрела в покрытую трещинами стену. Одинокая, покинутая, жалеющая о своем глупом и импульсивном поступке.

И заметившая меня – испачканную ланчем, с горькой обидой на весь мир. Потерянную.

— Ты меня видишь? — удивилась она, распахнув глаза. Они и так были довольно большими, с густыми ресницами и оттенком, напоминавшем безоблачное небо, но в тот момент показались мне еще больше. — Правда видишь?

В глубине её радужки, под самым нутром зрачка, зажегся крохотной уголек надежды. Было бы странно сделать вид, что я ничего не видела. Потому что я видела и откровенно пялилась на неё, разглядывая во все глаза.

Красивая, — подумалось тогда мне. И это было правдой: белоснежные волосы, спадающие на точеные плечи. Крохотная, с маленькими чертами лица и густыми белесыми бровями. Ей было семнадцать, и она была в полнейшем отчаянии, которого я не ощутила и которое упорно списывала на то, что она просто рада встретить здесь кого-то живого.

Я кивнула ей. И это стало моим самым опрометчивым поступком за всю, наверное, жизнь, прожитую в сожалении.

Мне нравилось, как она ждала меня. Нравилось, как улыбалась, когда я заглядывала к ней на переменах. Нравилось, что она не считала меня странной и относилась ко мне с пониманием и, в какой-то степени, обожанием. Потому что я была единственной, с кем ей удалось наконец-таки поговорить. Единственной, кому она могла выговориться. Она стала таковой и для меня, являясь своего рода спасением моей пропащей в боли души. Каплей обезболивающего в остром приступе агонии.

Её звали Фей. Три буквы, щекотавшие губы. Короткое, но лаконичное и сравнимое лишь с вымышленным персонажем из книги, в которого так яро верили дети. Оно не шло в сравнение с пресловутым Иви, коим меня называла мать.

Помимо ненависти к себе с еще большей ненавистью я относилась к этим трем чертовым буквам. Иви. Айви звучало иначе и не отдавалось презрением, с которым мать произносила мое имя.

— Что это? — поинтересовалась как-то Фей, заметив блокнот, выпавший из рюкзака. Попыталась поднять. Рука прошла сквозь него. Она разочарованно улыбнулась. — Красивый. Мама подарила мне такой же в младших классах.

Я закусила губу, сделав шаг ближе. Ухватилась за бумажный носитель и уложила его обратно в рюкзак.

— Ты единственная, кто теперь знает об этом. — Она вновь улыбнулась, заглядывая вглубь моих глаз. — Знаешь, если бы я… — запнулась, — если бы я была жива, то мы бы смогли подружиться.

— Мы и сейчас дружим, — попыталась приободрить её я, усевшись рядом.

Фей усмехнулась.

— Теперь у меня есть только ты. Ты же не уйдешь, правда? Не оставишь меня одну? Кроме тебя у меня больше никого нет.

Именно тогда я впервые ощутила вину. Вину за то, что видеть её удавалось только мне одной. Вину за то, что она была одинокой, потеряв в один момент все, что имела. И что мое обещание все равно было пустым и ненастоящим: оставалось еще несколько лет в школе, а после меня ждал выпуск и другая жизнь. В другом городе, в другой среде, с новыми возможностями и связами, которые мне удалось бы приобрести. И сказать, что я не оставлю её одну – означало соврать.

А ложь, произнесенная даже во благо, все равно остается ложью, сколько бы ни пытался переубедить себя в обратном.

Чем дальше шло время, тем больнее мне становилось. Не столько от осознания мысли, сколько оттого, что она от меня ожидала. И что требовала. Отчаяние стало отдавать чем-то неприятным во рту, смешиваясь с привкусом крови.

«Холли зануда и завистница. Тебе не стоит с ней связываться.»

«Не водись с этими курицами. Они считают тебя странной.»

«Учительница по биологии такая сука. Облей её стол клеем. Ради меня.»

«Ты можешь передать моей маме, что я люблю её? А лучше привести её сюда! Да, это замечательная идея!»

Поначалу все было довольно безобидно. Но чем дольше мы с ней находились рядом, тем сильнее Фей начинала на меня давить. А позже и манипулировать, вызывая поддельное ощущение жалости.

«Я ведь умерла! Ну что тебе стоит сделать это для меня!»

«Идешь домой? У меня тоже был когда-то дом… Я скучаю по родителям.»

«Наверное, маме без меня одиноко… сможешь узнать как она?»

В какой-то момент Фей из девочки, к которой я испытывала сострадание и симпатию превратилась в того, с кем видеться стало крайне тяжело и неудобно. Просто до саднящей кости боли. Фей превратилась в обузу, избавиться от которой было страшно в силу тягости душевного равновесия. Я продолжала приходить, чувствовала вину, если вдруг пропускала наши с ней встречи, обманывая себя тем, что таким образом помогаю.

Но долго это не продлилось. Чувства были настолько сильны, что меня мучали кошмары, а днем, когда начинались школьные будни, я не знала, куда девать свои мысли. Меня проедала совесть, тоска, отчаяние. Переплетенные, будто корни дерева, они врезались мне в грудь и давили настолько сильно, что ни одна гранитная плита не сумела бы придавать также. Я задыхалась от бесконечных истерик, от осознания, что подала ей ложную надежду. Я и себе её, в общем-то, подала. Только признавать это было крайне сложно.

Фей стала моим первым другом. Первой, кому я открылась, первой, с кем удалось поделиться своей болью. Каждая наша встречала несла за собой поддержку, принятие, о котором я мечтала большую часть времени, ведь ни окружение, ни родные, никто не сумел принять меня, как человека, навешав ярлыки. Им проще было обвинить меня в том, что я странная, чем узнать настоящую мою суть, заглянуть по другую сторону.

Я тысячу раз задавалась вопросом: почему мертвая девочка сумела рассмотреть во мне больше, чем живые люди? И с каждым разом ответить становилось все сложнее. Я начала чувствовать еще большую вину. Вину за то, что была жива, а она – нет. Что у меня было будущее, у меня были вполне себе живые люди, с которыми удавалось пообщаться, с кем я могла проводить время, кто меня слышал и видел. Это чувство начало тяготить. Настолько сильно, что сдерживаться от угрызений совести стало неимоверно сложно.

Нельзя было просто закрыть уши и перестать слышать её голос. Нельзя было закрыть глаза и сделать вид, что я ничего не понимаю. Это было неправильно, равно, как и не признаться себе в том, что я привязалась к Фей. Потому что это на самом деле было так. Сколько бы я не старалась игнорировать это чувство, сидящее внутри до последнего, все равно разрывало. Будто нарыв, который я наконец-таки вскрыла.

Из-за тяготившего чувства вины мне пришлось молча сбежать от этой проблемы. Следующий семестр я начала уже будучи ученицей другой школы, а дарованное виденье грани между живыми и мертвыми стало такой же обузой, как и сама Фей.

Мне стыдно, что я взвесила на себя огромный груз ответственности и сбежала от него, боясь последствий. Но я не видела другого выхода, а тешить и себя, и Фей иллюзией дружбы было подло.

Ведь мертвые остаются мертвыми, а мы продолжаем жить.

***

— Ты… — спрашиваю её, не зная, как начать. — Жалеешь о том, что тебе приходится жить с призраком?

Вопрос, казалось бы, довольно простой, но чувства, которые он вызывает, не сравнятся ни с чем испытанных мною ранее. Ни при жизни, ни после смерти. Сознанию хочется обмануть себя, доказать, что всё на самом деле было не зря, но глубоко в душе ответ заставляет меня о многом жалеть. Наверное, её тоже.

Айви молча смотрит на свои руки, сцепленные в замок. Пальцы побелели, ноготь большого ковыряет маленькую ранку, оставленную во время игры с кошкой, поселившейся во дворе дома.

Мне хочется положить ладонь поверх её худых рук, попытаться приободрить, сказать, что я понимаю, насколько это может быть тяжело. Но занимательный факт в том, что даже если бы я очень сильно этого захотел, все равно бы не смог. Какие бы чувства меня сейчас ни переполняли – нельзя изменить прошлое. Нельзя одним «Мне жаль» перекрыть все шрамы, оставленные на душе сидящей напротив девушки. Ведь это так не работает. Уж если время не сумело залечить старые раны, то каким образом это удастся мне – тому, кого уже нет?

Больно. До сдавливающего горла сожаления и бессилия. В такие моменты на самом деле начинаешь ощущать себя пустым звуком, способным только вредить, но никак не спасать.

— Ты до сих пор расстроена, я прав?

Молчание тягучее, словно вязкая конфета. По оконной раме бьет вечерний ветер; треск цикад становится еще громче. Я смотрю на нее, не зная, что буду чувствовать, когда услышу правду.

— Наверное, если бы я с самого начала увидела тебя, то никогда бы не решилась переехать. Потому что это тяготит до сих пор. Также сильно, как и с Фей.

Айви поднимается с места, не смотря в мою сторону.

— Я подышу свежим воздухом, если не возражаешь.

Она уходит, оставляя после себя смесь непонятных для меня чувств. Я слышу, как трещит дверь, ведущая на крыльцо. Замечаю её силуэт, утопающий в лучах солнца сквозь окно гостиной. То, как она медленно движется к пляжу, вдыхая морскую соль, её напряженную спину, скованную накатившими эмоциями, взгляд, наполненный подступающими слезами. Она стоит в пол-оборота, в джинсах, легкой майке и с распущенными короткими волосами, что треплет ветер. И даже в таком состоянии остается необычайно красивой.

Насколько сильно ей больно? Ведь её душевная боль глубже, чем мои терзания насчет собственной жизни. Глубже, чем всё мое существование здесь и за чертой живых, где всё это чувствуется куда острее и невыносимей.

Насколько сильно Айви сломлена, но продолжает делать вид, будто это на самом деле не так?

Горечь от того, что она меня видит становится невыносимой, выжигая изнутри. До исступления и беспокойной мысли о том, что теперь все станет иначе.

Обуза ли я для Айви? Или напоминание о жизни, в которой все считали её странной и неправильной? Ведь я позволил себе помыслить, что мы сумеем насладиться временем, проведенным вместе. Что стены этого дома наконец наполняться хорошими воспоминаниями и эмоциями, если мы будем неспеша двигаться навстречу друг к другу. Но не подумал, что могу быть в тягость.

Лучше бы мы никогда не встречались, — вторю себе я, наблюдая за тем, как закатное солнце заставляет волны поблескивать. — Потому что, клянусь, твое сердце вот-вот разорвется от сожаления о собственном существовании.

Мое тоже разрывается.

***

Пять дней.

Ровно пять дней, как Айви старается избегать меня.

Пять дней, как я стараюсь не попадаться ей на глаза, зная, что после весьма откровенного разговора напоминаю ей о произошедшем. Внутри – сжирающая пустота, а в голове лишь белый шум, от которого невозможно избавиться.

Эгоистично было думать, что моя жизнь – полнейший раздрай, от осознания которого можно с легкостью сойти с ума, потеряв остатки веры. Еще до того, как нам удалось завязать хоть какой-то контакт, я видел, что что-то не так. Улыбается будто через силу, молчит, когда есть что сказать.

Наши с Айви жизни – параллельные прямые, которые никогда не должны были пересечься. Но у судьбы весьма посредственное чувство юмора, и каждый раз, когда я думаю, что все это – не просто так, меня пробивает острое ощущение несправедливости. Потому что вместо того, чтобы наслаждаться отведенным временем мы продолжаем страдать.

Ты попросил её остаться? А ты подумал, насколько это может быть тяжело для неё, Лео? — шепчет мой внутренний голос, пропитанный ядом и усмешкой. Ответить мне нечего, ведь горькая правда бьет буквально на отмажь по лицу и в солнечное сплетение, выбивая из привычного равновесия.

Эгоист. Думал, что так будет лучше для себя и старался поверить, что так будет лучше для нее, но не попал ни по одному из вариантов.

Мерзко. От себя. От этих мыслей. От этого чертового дома! Почему я все еще здесь и почему продолжаю доставлять неудобства даже после смерти?

Вопрос снова остается без ответа. В такие моменты вера рассыпается, подобно жемчужному ожерелью, что было когда-то дорого сердцу. Единственное, что остается – это собирать бусины, утирая слезы и прося кого-нибудь забрать хотя бы часть той боли, что сотрясает тонкие стены пошатнувшегося сознания.

Мой страх одиночества – ничто, по сравнению с тем, что чувствует Айви на протяжении всей жизни. Пустой звук в обволакивающую тишину, что разбивается на отголоски шепота. Одно дело потерять, другое – не иметь всю жизнь. Не знать, что это на самом деле такое, мечтать об этом и думать, что не заслуживаешь.

И дело здесь далеко не в том, какой на самом деле была Айви, отнюдь. Дело в том, что она хотя бы раз задумывалась о том, чтобы все это прекратить, жалея не только о даре, но и о своем существовании.

О чем мечтают дети, не познавшие любви, но видящие, как её познают другие? О семье. И как ребенок, который эту семью потерял, я знаю, что нельзя вариться в этом адском котле слишком долго. Айви, для которой семья была чем-то больше, чем мечта до сих пор варится и до сих пор сожалеет о том, что она такая странная.

Единственные чувства внутри меня – сожаление и невозможность изменить это в силу дурацких обстоятельств. Я пустой. Что внутри, что снаружи, не имеющий оболочки. Прозрачный, влачащий свое скудное существование даже после смерти – вот кто я.

Мне страшно. Поистине страшно за Айви, потому что я вижу – отчетливо, без призмы уменьшения данной проблемы, – что она держится из последних сил. Что единственный верный выход – это принять. Но у нас с ней есть одна занимательная привычка, посеянная еще с раннего детства – не оглядываться и убегать, откладывая наступление последствий в самый дальний ящик. Потому что боль таким образом становится далекой и почти не осязаемой.

И только с течением времени она приобретает размеры снежного кома, падающего на голову и придавливающего к земле.

Тогда и начинается беспощадная агония.

***

Мириам заявляется к Айви на выходных в компании двух симпатичных парней, с готовым ужином из ресторана и бутылкой красного вина, на которое Айви смотрит с явным неодобрением. Один из парней значительно выше и шире в плечах, второй – с короткой стрижкой и иссиня-черными волосами, что в свете лампы кажутся совсем синими. Оба подтянутые, у обоих искорки веселья в глазах – похоже, первая бутылка вина была выпита до того, как заявиться в гости.

Мне, как и предыдущие дни, приходится наблюдать за всем со стороны, не выдавая собственного присутствия и, что от греха таить, интереса. Но интерес быстро переходит в негодование и желание появиться из-за угла, попросив всех лишних покинуть стены её – моего? – дома. Потому что настроение Айви граничит с состоянием истерики. Один неверный шаг и она, подобно статуэтке, разобьется.

Все, что я сейчас могу – это молча смотреть за происходящим. Будто подглядываю за чужой жизнью, становясь невольным свидетелем чьих-то повседневных действий.

— Милая, — Мириам клюет Айви в щеку, — ты какая-то бледная. Снова доводишь себя этими дурацкими писюльками?

Айви натягивает на лицо улыбку, подвязывая её будто бы за уши.

— Плохо сплю, — отвечает она, принимая пакеты в руки. — Привет, Алекс. А это…

— Брюс, — отзывается второй, протягивая вперед большую ладонь. — Еще одна жертва намерений Мириам.

Айви неуверенно вкладывает свою руку в его. Выглядит смущенной, о чем говорят слегка покрасневшие уши. Брюс тем временем касается губами тыльной стороны её ладони, заставляя покраснеть еще больше.

— Эй! — Мириам стукает Брюса по плечу, когда он выпускает из своих объятий ладонь Айви. — Вообще-то, это просто дружеская посиделка. Брюс, это Айви – моя подруга. Айви – Брюс, мы работаем вместе. Он жуткий домоседа и зануда, но не переживай: в обществе нормальных людей он более, чем адекватен. Пришлось вытащить его из логова, чтобы избавить от участи загнить в четырех стенах с банкой пива и просмотром матча по лакроссу. Ну и чтобы разбавить нашу компанию новым человеком. И не надо делать такое лицо.

— Алекс, Мириам всегда такая болтливая или только по субботам? Честно говоря, твоему терпению можно только позавидовать!

— Айви, — улыбается Алекс, пропуская мимо ушей шпильку от Брюса, — сто лет тебя не видел! Как дела?

Он осторожно обнимает её за плечи, притягивая к себе. Айви поглаживает его по спине, с плескающейся в глубине зрачка благодарностью.

Ситуация в моих глазах начинает приобретать весьма негативный оборот. Мне это не нравится. Айви, судя по всему, тоже. Различие лишь в том, что я молчаливый наблюдатель, а я она – участник разгрызшегося спектакля, и чтобы отыграть свою роль хорошо, нужно держать лицо. У Айви выходит весьма неплохо. Но я уверен – это только пока.

— Нормально, — отзывается она, заглядывая в содержимое пакетов. — Кажется, Мириам забыла рассказать мне, что мы собираемся ужинать у меня. Теперь я чувствую себя неудобно из-за того, что вам пришлось потратиться. Я могла бы и сама что-нибудь приготовить.

— Поэтому мы и взяли еду на вынос, дорогая. — Мириам улыбается, подталкивая Айви на кухню. — Решили нагрянуть сюрпризом, чтобы ты особо не заморачивалась. Деликатесы из «Маос Китчен» – самое вкусное, что я когда-либо пробовала.

— В следующий раз тебе лучше предупреждать меня о подобных выходках заранее.

— Только не говори, что расстроена. Я ведь делаю это для тебя, — последнее – шепотом. Они с Мириам покидают прихожую первыми, парни – следом за ними, с интересом оглядывая дом. — Такое замечательное место! И пляж рядом, и соседей не так много, благоприятный район. Завидую тебе, подруга. Хотелось бы и мне жить в таком раю.

Айви молча ставит пакеты на стол, вынимая оттуда аккуратно упакованные контейнеры. Дышит тяжело – звук её сбившегося дыхания режет перепонки. Принимается раскладывать еду по блюдам и попутно с этим накрывать на стол. Но Мириам с легкостью переигрывает ситуацию.

— Разместимся в гостиной? Оттуда отличный вид на море! — улыбается она, утаскивая тарелки в другую комнату. Кажется, будто порхает над полом, светясь от безграничного счастья. Кукла Барби с реальной, а не нарисованной улыбкой.

Айви тем временем остается одна, дрожащими пальцами хватаясь за графин с водой. Судорожно наполняет стакан и большими глотками его осушает. Синяки под глазами в свете кухонной лампы проглядываются настолько четко, что еще немного и точно потемнеют. Бледная кожа, опустившиеся вниз уголки губ. Она держится изо всех сил, старается успокоиться и не показать бушующих эмоций, но я знаю, как это тяжело и что эта встреча сейчас явно лишняя.

Желание оказаться рядом пытается пересилить здравый смысл. Руки беспощадно тянутся к ней, как и мое сердце, но я сдерживаю данный порыв, потому что понимаю, что если покажусь, то огорчу еще больше. Или ненароком сломаю, отчего мне еще сильнее хочется исчезнуть меж стен этого дома.

Только уйти почему-то не получается.

— Лео, — шепот, от которого я неосознанно отступаю в сторону, встречаясь с её тяжелым взглядом, — прости.

Ей требуется три порывистых шага, чтобы покинуть пределы кухни. Мне – секунда, чтобы ощутить, как мертвое сердце начинает отскакивать от грудной клетки, словно мяч-попрыгун. Вдоволь бы начать задыхаться, ловя, как и прежде, сухой и спасающий воздух, но все, что я делаю – следую за ней, не желая оставлять одну.

Не теперь.

Это слишком великодушно с её стороны – задумываться о чувствах какого-то призрака, не принимая в расчет собственных. И, вместе с тем, так безрассудно, что хочется затрясти Айви за плечи, попытаться привести в чувство. Крикнуть: «Прекрати думать о комфорте кого-то, подумай о себе! Ты всю жизнь занимаешься подобной ахинеей, неужели ты настолько сильно себя ненавидишь?».

— Пахнет умопомрачительно! — восторженно щебечет Мириам. Её голос – высокий, слишком звонкий и неприятный на слух разбивается об стены гостиной, вызывая желание закрыть руками уши. — Я такая голодная, что не могу удержаться!

— У тебя голодные глаза, дорогая, — ласково отзывается Алекс, поглаживая свою девушку по плечу. Она переводит на него взгляд, подмигивая, и отправляет в рот лист салата, в который завернута мясная начинка.

Последующий их диалог наполнен излишней нежностью и слащавостью, отчего я перевожу взгляд на другую половину стола.

Брюс в их сторону не смотрит, внимательно наблюдая за действиями Айви, что усаживается рядом. В карих глазах искрится восхищение, помимо веселья и добродушия. Он удивлен не только тому, какая она, но и дому, в котором они все вместе ужинают.

Мне не нравится этот взгляд. Словно не хочешь делиться человеком, вопреки тому, что он – не вещь, жаждешь, чтобы он обратил на тебя все свое внимание, давая понять, что другие его мало интересуют. От подобных мыслей становится дурно, ведь я никогда в жизни не испытывал похожих ощущений.

С Фиби такого не было. Наверное, потому что я знал, что все её внимание обращено только ко мне и шанс того, что она однажды обратит его на кого-то другого был слишком мал. Звучит некрасиво и эгоистично, но мне незачем врать, как и оправдываться.

Я сжимаю кулаки, но не ощущаю, как врезаются в кожу ногти, оставляя следы полумесяцев на ладони.

Больше всего из присутствующих говорит Мириам, делясь дурацкими историями и случаями из жизни. Выглядит жизнерадостной и буквально вся светится, затмевая своим светом довольно мрачную и молчащую большую часть времени Айви. Та лениво ковыряет вилкой ужин, явно погружаясь в свои мысли все глубже. Тонет, задыхается, но не пытается выплыть наружу.

Периодически наши взгляды встречаются. Её – виноватый и мой, пытающийся приободрить. Потому что видеть её такой становится невыносимо больно. Этой боли достаточно, чтобы затопить чертов дом.

«Улыбнись» — одними губами произношу я, указывая на собственные уголки. Айви закусывает щеку, поднося лапшу ко рту.

— И все-таки суперский дом, — никак не унимается Мириам. — Жаль, что с жуткой историей. Ты, наверное, не слышала её, — обращается к Айви. Та неожиданно вскидывает голову, перемещая свое внимание с содержимого тарелки на подругу. — Риелтор по секрету сказал мне, что два года назад тут умер парень. Я решила не упоминать об этом, подумала, что незачем беспокоиться о таком пустяке.

— Что? — недоуменно тянет Айви.

Но Мириам, словно не слыша, продолжает.

— Жильцы надолго не задерживались, потому что многие из них были довольно суеверны, но я не считаю, что покупка дома мертвого человека такая уж великая проблема. Призраки – чистый вымысел. Детская страшилка, которой обычно пугают шкодливых ребятишек. Прискорбно только то, что он был совсем молоденьким – двадцать лет. Еще и умер так глупо, представляете? Не к столу сказано, но я вижу, что вы уже доели. Захлебнулся в собственной рвоте, бедняжка.

Осознание сказанного приходит не сразу. Оно похоже на кадр замедленной съемки, когда жизнь героя проносится у него перед глазами. Все, начиная от начала и до самого конца, как и положено в моменты сильного стресса и страха. И только моя, вопреки обоим этим ощущениям, вдруг останавливается на одном определенном месте, возвращая обратно на два года назад. В ту злополучную ночь.

Я неосознанно начинаю задыхаться. Наши взгляды с Айви вновь встречаются, и я наконец понимаю всю суть, произнесенную только что Мириам.

Ноги перестают держать и подкашиваются. Я падаю на колени. Голову пронзает нестерпимая боль, заставляя сознание покрыться густым туманом. Капли слез на паркете кажутся реальными, будто кто-то нечаянно пролил воду.

Я все это время думал, что сумел принять свою смерть. Но вместо этого просто убегал от этой мысли, стараясь заполнить голову чем-то другим. И вот она – ирония! – почти получилось. Правда одним легким движением разрушила мою браваду, явив все нарывы наружу.

Мысли хаотично перебивают друг друга. Нужно дышать. Нужно успокоится. Нужно…

— Сид, в ванной уже кто-то есть.

Воспоминания вырисовываются перед глазами подобно картине, где отдельное место занимает моя стоящая рядом фигура, что наблюдает за происходящим. Все также темно, приглушенный свет ночника падает желтым отсветом мне на лицо. Безмятежное и спокойное, с приоткрытым ртом и дергающимися веками от беспокойного сна.

Я пытаюсь вытолкнуть себя из очередного кошмара памяти. Не выходит. Жмурюсь изо всех сил, слышу, как скрепят друг об друга зубы, как желваки напрягаются до осязаемого ощущения не передаваемой боли, которой я никак не могу и не должен чувствовать. Как это возможно?

— Лео? — голос. Знакомый, тихий, опаляющий ухо. Я открываю глаза и вижу склоняющуюся перед моим телом Элли. — Ты спишь?

Она оглядывается, будто бы боясь, что кто-то заметит её появление в комнате. Осторожно касается рукой моего лица, медленно исследуя кожу. Проходится по волосам, путаясь меж влажных из-за пота прядей и смотрит так, словно я не просто мальчик, что учится с ней на потоке.

Меня пробирает вполне логичная мысль, от которой дышать становится практически нечем. Все это время она дружила, тусовалась со мной и моим окружением по одной единственной причине – своей влюбленности, которую я в упор не замечал и о которой не мог даже помыслить.

— Элли, правда или действие?

— П-правда.

— Тебе нравится кто-нибудь в этой комнате?

Она наклоняется ближе, оставляя у меня на губах мимолетный поцелуй.

После чего я сам, почувствовав щекочущее дыхание, опаляющее губы, переворачиваюсь на спину. Элли, улыбаясь, выскальзывает из комнаты, тихонько прикрывая за собой дверь.

И теперь все, кажется, наконец-то сходится.

—… но Айви, — слышится далеко, будто через толщу воды все тот же противный голос Мириам.

— Что непонятного в том, чтобы оставить меня одну, Мириам? Ты достаточно помогла мне сегодня. Поэтому прошу – уходи. Мне нужно побыть одной. Извините, ребят, я правда не в духе. Надеюсь, что в следующую встречу я сумею компенсировать все принесенные неудобства.

— Айви!

— Мириам, пойдем. Ты же видишь, что ей и правда плохо, — Алекс. — Извини, Ив. Напиши, как захочешь увидеться.

Шаги. Много шагов, стремительно уносящихся куда-то вдаль. Хлопок двери. Все еще пелена перед глазами, которые открыть безумно сложно.

— Лео? Эй, посмотри на меня.

Её голос донельзя близко. Я распахиваю глаза, встречаясь с взглядом Айви, наполненным волнением. Она сидит напротив, оглядывая мое лицо и дышит настолько тяжело, что еще немного и точно заплачет.

Её руки, находящиеся возле моих щек, кажутся неимоверно горячими. Знаю, что это лишь обман моего воспаленного сознания, но сердце, которое до сих пор отстукивает в висках, убыстряет темп. Я протягиваю ладонь, стараясь накрыть её – дрожащую и маленькую.

Стойкое ощущение, которого не было уже очень и очень давно пробивается сквозь брешь разбитых на осколки мыслей. В одно мгновение рушит все мосты, заставляя принять теперешнюю правду – до боли простую, но и в то же время меняющую смысл моего существования на сто восемьдесят градусов.

Ты мне нужна.

Соленые дорожки оставляют у нее на щеках следы, выжигая слова, так и не произнесенные вслух. Я осторожно пододвигаюсь ближе, первый раз в жизни пытаясь её обнять и слышу шепот, едва различимый, но ломающий построенные мной подпорки.

— Ты не должен страдать, слышишь? Не в одиночестве. Поэтому позволь мне разделить твою боль.

Мысль, что пора бы мне уже встретиться лицом к лицу с реальностью, от которой я все это время куда-то убегал, отбивает подобно отбойному молотку. Я не понимаю собственных чувств, не знаю, о чем думать. Не могу собраться с мыслями, хотя должен, потому что устал убегать. Папин шкаф больше не то место, куда я могу прятаться, ведь их обоих давным-давно здесь нет. Но только одно то, что Айви сейчас передо мной, в моих объятиях, которые и объятиями не назовешь, пытается помочь мне пробуждает острую необходимость сделать это.

Перестать наконец убегать.

Ртуть её глаз плавится. Вместе с ней плавится мое сердце, пропитанное безграничным уважением. Душевная красота – это когда ты можешь принять боль другого, не задумываясь о собственной. Когда ставишь чувства человека выше своих, давая понять, что понимаешь.

Вот почему все это время я смотрел на неё и почему так отчаянно жаждал внимания.

Она давно бы ушла, если бы действительно этого хотела. Не стала бы делиться со мной ничем, чем поделилась до этого. Айви по-прежнему здесь, рядом, она в моих руках, и я не знаю, как относиться к этому. Я просто… благодарен ей. Абсолютно за все.

— Айви…

— Чш-ш, — шепчет она. Я прикрываю глаза, вслушиваясь в стук её сердца. — Все хорошо, Лео. Я рядом, так что давай хотя бы сегодня выпустим наших демонов наружу. Так будет легче. Ты мне веришь?

— Верю.

— Тогда говори со мной. Не закрывайся, расскажи о чем угодно, я приму каждое твое слово.

— Почему? — недоуменно протягиваю я и приподнимаю голову, заглядывая ей в глаза. — Зачем тебе это?

Айви растягивает уголки губ в улыбке.

— Потому что нам обоим давно пора отпустить свое прошлое.

6 глава. Рана

Душевные раны незримы, но они никогда не закрываются; всегда мучительные, всегда кровоточащие, они вечно остаются разверстыми в глубинах человеческой души.

До сих пор я твердо знал, что открыть свое сердце – сложнее, чем кажется. Когда чувства ищут выход наружу, стоит сделать один неосторожный шаг, как падение в бездну оказывается почти смертельным. Настолько, что неподъемный груз внутри тянет не просто ко дну, он фактически разрывает на части, оставляя следы и вскрывая старые раны.

Я чувствую – каждой клеткой своей, как ни странно, мертвой души, – что ран во мне намного больше, чем казалось изначально. Они разного размера, глубокие и не очень, с засохшей коркой или так и не успевшие зажить. Их ощущение реальное, настоящее, болезненное. Каждая рана, вне зависимости от того, когда я её получил и каким образом, начинает кровоточить. Настолько сильно, что кровь ощущается на языке, в носу, в уголках глаз – там, откуда может вытечь.

Айви молчит. Её пальцы рассекают воздух, плавно плывут по нему, заставляя ветерок будто бы заходить вдоль моего позвоночника. Наверное, если бы это ощущалось на самом деле, а не проигрывалось в моем воображении, то теплота её кожи сумела бы отогреть меня даже в лютый мороз.

Я слышу, как тяжело она дышит. Вижу, как вздымается грудь и хочу сказать. Много чего, на самом деле. Но правда в том, что горло будто сдавливает рука, язык, словно на клей приклеился к нёбу, а мой взгляд выдает все чувства на блюдце. Если бы она только посмотрела на меня, то увидела бы калейдоскоп, украшенный разными оттенками чувств.

— Мое прошлое не приносит боли, — хрипло шепчет она, так и не подняв взор. Взгляд прикован к трещине на паркете, рука очерчивает её контур, а моя застревает меж ними. — Я хорошо научилась игнорировать все попытки вернуться туда. Абстрагировалась ото всего, что хоть как-то напоминало об этом. По правде говоря, мне стыдно за это. Я ведь на самом деле безумно – до сих пор, представляешь? – люблю свою мать. Каждый раз, когда ложусь спать, вижу одну и ту же картину: её цветастое платье, волнистые волосы, счастливую улыбку, что обращена не ко мне. А затем слышу, как захлопывается дверь. Мой крик «останься» срывается с губ и тонет в оглушительном хлопке чертовой двери. И так каждый раз, снова и снова, как заезженная пластинка, что прокручивает одну и ту же песню до тех пор, пока не затошнит.

— Я знаю, — срывается с губ прежде, чем я успеваю подумать о сказанном.

Айви недоуменно заглядывает мне в глаза, вновь смахивая оставшиеся слезы. Уже не плачет, но влага все равно проглядывается на немного опухших и покрасневших щеках. Даже сейчас, сидя рядом, с растрепанными волосами, заплаканными глазами и потрескавшимися губами, которых касается языком, она выглядит настолько красивой, что мне до боли хочется коснуться её лица, чувствуя соленую влагу под кожей.

— Ты говоришь во сне.

Желание прикоснуться кажется неправильным. Умом я понимаю, что это странно, но сердце – да, тот самый мышечный орган, что не дает покоя даже после всего случившегося, – говорит об обратном. Это не похоже ни на одно чувство, что я когда-либо испытывал. Оно напоминает отчаянное желание ухватиться за руку при падении; вдохнуть хотя бы каплю кислорода, пока кто-то сжимает горло.

Мысль бесконечно бьется о стены сознания, мигает, подобно вспышке. Это «хочу» могло бы с легкостью обжечь кожу, но и в то же время кажется мягким, подобно шелку, что касается пальцев.

Айви закусывает губу, грустно улыбаясь.

— Знаешь, за этот месяц я поняла, что мы на самом деле очень похожи. Конечно, это странно – сравнивать свою жизнь с тем, кто её потерял, но… твое прошлое, хоть ты и не говоришь об этом, дает понять, что мы оба одиноки. Ты держишь это ощущение подле себя, погружаясь в него, будто аквалангист без болона с кислородом. Тонешь, захлебываешься, пытаешься выплыть, но не можешь. Я понимаю, что это такое, потому что на протяжении жизни делаю практически то же самое. Но… Лео… ты ведь до сих пор не можешь принять собственную смерть. Я знаю это, вижу по тому, как ты все еще цепляешься за обыденные вещи, как пытаешься перелистнуть листок, но проскальзываешь сквозь него. Как наблюдаешь за прохожими через окно, как пытаешься погладить кошку. Ты понимаешь, что уже не можешь вернуться в мир живых, но все еще бегаешь от правды, стараясь не затрагивать тему собственной кончины.

Сказанное чувствуется, как хлесткая пощечина, но на деле я знаю, что она права. Айви видит куда больше, и эта ситуация снова заставляет меня окунуться в прошлое, вспоминая улыбчивое лицо папы.

Почему я встретил тебя именно сейчас, а не когда был жив?

Это похоже на чью-то злую шутку. Абсурдно смотреть на человека и понимать, что его присутствие начинает делать тебя зависимым. Потому что сейчас – среди роя мыслей, среди пережитых вновь воспоминаний, нахлынувших так внезапно чувств – ощущать только одно единственное желание стать снова живым кажется самым правильным, нужным. И вовсе не для того, чтобы реализовать все, что когда-либо задумывал – этого я бы тоже хотел, честное слово, – а чтобы хотя бы на секунду ощутить через объятие желаемое спокойствие.

Чувство, что я наконец дома.

Господи, насколько же сильно я хочу вернуться обратно и уткнуться в плечо матери, ощущая её пальцы в своих волосах. Чтобы весь этот кошмар закончился. Проснуться в своей комнате со стойким чувством наполненности, а не пустоты, вызывающей лишь бесконечную тоску.

Почему я умер? Почему, почему, почему?

— Расскажи мне, — тихо просит Айви.

Я не могу оторвать от неё взгляд. Радужка её глаз напоминает дождливое небо. У меня внутри – чертово дождливое небо, и я покорно жду, когда прогремит гром, что сотряс бы не только воздух, но и каждую клетку тела, каждый нерв, напряженный под натиском чувств, ищущих выход наружу.

Айви пододвигается ближе, будто перечеркивая расстояние между нами. Её лицо – серьезное, грустное, молящее меня о принятии – оказывается слишком близко. Так, что я могу рассмотреть крапинки возле зрачка её глаз, веснушки, полученные от поцелуя солнца. Я чувствую её дыхание, то, как Айви снова пытается ухватить меня за руку, но проходит сквозь нее. И вместо того, чтобы убрать её, она будто бы нарочно оставляет ту на месте.

— Зачем? — тихо спрашиваю я, чувствуя, как вдруг начинаю задыхаться. От близости, от её взгляда, от прикосновения, которого не чувствую.

— Чтобы боль прошла. Тебе же больно.

— А тебе?

Айви облизывает губы. Мне сложно на это не смотреть, но тяжелее от того, что она так близко. Потому что я, как самый законченный эгоист, хочу стать еще ближе.

Мой хриплый шепот царапает горло. Впору бы дать себе неплохую пощечину, чтобы перестать вести себя, как идиот, но я не могу, и мне стыдно за это. За свои мысли, за слова и дурацкие вопросы. За то, что заставил её остаться, а не бежать.

За эгоистичность своих желаний.

— Прекрати, Лео, — она качает головой. — Просто прекрати думать, что ты обуза. Это не так. Я никогда так не думала. И от того, что ты расскажешь мне, не стану.

— Чего ты хочешь? Чтобы я сказал, что принял свою смерть? Я принял свое бесцельное существование задолго до того, как умереть! Все то, что меня окружало, все, кого я любил – мертвы! Их нет, понимаешь? Их просто не стало. Ни друзья, ни девушка, ни когда-то любимые вещи, к которым я стал относиться, как к обыденности своих будней, не изменили того, что я был один! Я жил один и умер один, даже несмотря на полный дом людей! Да я, черт возьми, захлебнулся рвотой, потому что почувствовал, что меня поцеловала девчонка, к которой я ничего не чувствовал! Она наверняка не хотела этого, но это случилось! Еще и в мой день рожденья, как будто больше не было другого шанса покинуть этот дом! Думаешь, это легко принять? Думаешь, что, живя в стенах этого дома, я не вспоминаю каждый момент своей счастливой жизни? Это пытка! Это хуже бредней про ад! Я варюсь в котле своих воспоминаний каждую секунду! А теперь заставляю тебя вариться вместе со мной, думая, что раз ты здесь, то снова поможешь мне почувствовать себя живым!

— Лео…

Слезы. Они катятся из глаз непроизвольно, но в этот раз обжигают так, как не обжигали прежде. Господи, как же больно, как же невыносимо ощущать все это внутри, гниющее, будто мое мертвое тело! Это… это…

Айви осторожно обнимает меня, привстав с колен. Перед глазами – чернота её волос, острое плечо, что наверняка пахнет персиками. Я обнимаю её в ответ, содрогаясь в истерике, чувствуя, насколько она маленькая по сравнению со мной. Ладони опускаются на талию, пытаются сжать ткань футболки, но не получается.

Вой моего собственного голоса отскакивает от стен гостиной и заполняет её полностью. В перерывах между всхлипами я шепчу ей о том, насколько же паршиво себя чувствую. Насколько сильно устал от этого. Айви молча слушает, не перебивая.

Кажусь ли я сейчас жалким? Как тогда на кладбище, стоя рядом с надгробием родителей и ощущая бабушкины теплые объятия? Правильно ли это вообще – вываливать груз на того, кто рядом? Видимо, я никогда не смогу этого понять. Не смогу в полной мере раскрыться, не смогу сказать тех слов, что кружатся в мыслях, не давая покоя.

Сумею, наверное, только расплакаться – от страха, от обиды на мир, от тягости своего дерьмого положения. Потому что по-другому у меня, увы, не получается, как бы сильно я ни пытался придерживаться обратного.

Глыба чувств, оседающих внутри, медленно тает. Я почти ощущаю легкость. Такую же, как и тогда, в детстве. Только теперь вместо бабушки меня обнимает Айви – девушка, рядом с которой все мои части неведомым образом собираются обратно. Просто… невероятно.

Мимолетная легкость похожа воздушный змей, что наконец-таки улетел в небо, скрываясь за окрашенными в розовый цвет облаками.

Мама, ты была неправа тогда. Кажется, спасти себя могу не только я сам.

***

Когда я думаю о том, чего хотел еще при жизни, почему-то всегда впадаю в состояние прострации. Все думаю, думаю, думаю, пытаюсь представить, какой бы была моя жизнь, если бы этого всего не произошло. Если бы я в один прекрасный день не умер, оставив позади свои замыслы. И все никак не могу представить будущее, в котором должен быть, наверное, счастлив.

В такие моменты пустота становится ощутима настолько, что мир превращается в одно сплошное пятно. Все, что я делал до этого – загонял себя в это ощущение все глубже. Вдумывался, вспоминал счастливые моменты, зная, что больше не сумею разделить их с кем-то. На протяжении двух лет – это все, чем я занимался, помимо того, что поедал себя за неправильность своих мыслей и действий. Но легче не становилось, да и не стало бы: это похоже на то, как ковыряешь свежую рану, не давая ей возможности зажить. Вроде и ощущаешь боль, думая, будто живой, но на самом деле просто тешишь себя иллюзией, зная, что больше ничего другого не можешь.

Все бы и осталось таким – призрачным, ненастоящим и серым, – если бы в один прекрасный день здесь не появилась Айви. После того, как она переступила порог дома и дала наконец понять, что на самом деле меня видит, все вдруг резко изменилось.

Я изменился. И от этой мысли становится до жути странно. Какой я теперь? И все ли теперь будет хорошо, несмотря на произошедшее? Останется ли боль позади или так и будет мучать, возвращая в дебри моих самых страшных кошмаров?

Наверное, это никогда не пройдет. Правда – сжигающая, горькая, просто отвратительная на вкус – будет преследовать меня до тех пор, пока не настанет конец моему бренному существованию. Я знаю это, чувствую на подсознательном уровне, утешая себя тем, что время, проведенное с ней – с девушкой, которая заставляет меня считать себя хотя бы немного нужным – перекроет это.

Не перекроет. Будет отличаться ото всего, что было ранее, но не сумеет покрыть шрамов и рубцов, обрамляющих мою душу.

Принять свою смерть – меньшее, что я могу. Однако смириться с ней не получится, как бы сильно этого ни хотелось.

Фигура Айви мечется из одной стороны кухни в другую. Тусклые лучи солнца стараются пробиться сквозь окно, отсветом падая на светлый гарнитур. На одной из столешниц я замечаю белоснежные лилии и улыбаюсь, возвращаясь будто бы в далекое детство.

Прошло около двух недель с тех пор, как посиделки в доме Айви закончились моим потерянным вспоминанием. Мы с ней до сих пор обходим эту тему стороной: после всех моих слов, вылившихся в слезы и объятия, Айви еще очень долго делилась со мной собственными переживаниями, сказав, что впервые сумела рассказать о себе так много. Я был благодарен, ведь её ровный и спокойный голос буквально убаюкивал, а объятия, в которых мы провели остаток вечера, чувствовались острее, чем все, что я ощущал после того, как умер.

Мне казалось, что вместе с её сердцем мое отстукивает тот же самый ритм, а дыхание – спокойное и размеренное – сливается с её воедино. Воспоминания об этом отдаются неловкостью, стыдливо обжигая разум. Помимо того, что я позволил себя утешить, расплакавшись, как самый настоящий ребенок, чувства к ней стали приобретать какой-то весьма неожиданный оборот. Чем больше я смотрел на неё, тем сильнее хотел узнать, и это выливалось не только в желание слушать, слышать, смотреть.

Коснуться. Я неистово желал прикоснуться к ней. Как в бреду протянуть руку, пальцами проходясь по мягкой коже.

Но не мог. И это чувство с каждым разом тяготило всё сильнее.

— Я хочу купить комнатные цветы, — воодушевленно произносит Айви, поставив на стол тарелку с тостами, что покрыты сливочным маслом. Следом опускается кружка с чаем. — Гортензии или, может, агавы. А еще кучу подушек для кровати, чтобы было что обнимать. Тот рисунок в комнате, кстати, – твое творение?

— Ага, — киваю. — Один мой друг сказал, что он напоминает верблюда.

— Ну, знаешь, жираф из него так себе, — смеется.

Я обижено фыркаю.

— Мне было семь! Что вы все к нему прицепились?

— Расслабься, мои каракули в семь лет вообще не были похожи на что-то человеческое.

— Зато теперь ты с легкостью можешь нарисовать то, что видишь, — улыбаюсь. Айви кивает, садится напротив и вгрызается в тост. — А у меня с этим как-то не задалось. Жалею, что не пошел на курсы рисования.

— Я редко рисую. Это было единственным, что отвлекало меня от реальности происходящего, не говоря про книги и попытки писать что-то свое.

— Как ты пришла к этому?

Она задумчиво пережевывает, языком проходясь по нижней губе и слизывает, таким образом, растекшееся масло.

— Захотела создать свой мир, где меня любят. Начала со стихов, а потом вдруг осознала, что писать истории – куда интереснее. Ты можешь придумать своего идеального героя, описать его, дать ему черты характера, что оживят его не только на письме, но и в собственном воображении. Так я и начала создавать сначала семью, а затем друзей. С парнями было сложнее, ибо их вниманием я обделена не была, но мне оно было неинтересно, — пожимает плечами Айви.

Я усмехаюсь.

— А сейчас?

Она изгибает бровь.

— Что ты имеешь в виду?

— Сейчас оно тебе интересно?

Ты тупица, Лео. Зачем задавать такие вопросы? И что вообще на тебя нашло, кусок прозрачного придурка?

Айви секунду серьезно изучает мое лицо, видя смятение, а затем начинает смеяться. Громко и заразительно, отчего паника, подкатившая к горлу, резко обрушивается куда-то в район желудка.

— Ну, — она утирает большим пальцем краешек губ, — сейчас мне интересно внимание одного призрака.

Я задерживаю дыхание.

— В научных целях, естественно.

— Ты специально выдержала театральную паузу?

— Сколько вопросов, мистер призрак! Кажется, мы начали свое обсуждение с рисунков.

Я смеюсь. Айви тепло мне улыбается, поднося кружку к губам. Ломанные лучи солнца делают радужку её глаз неимоверно красивой – будто снег, медленно тающий в моих ладонях.

— Кстати, там наверху лежит рукопись. Я разложила её, чтобы ты смог ознакомиться, как только захочешь. Твое мнение все еще важно, ты знаешь? — она делает глоток. — После той лекции о мотивах Джексона я пересмотрела некоторые детали и попыталась переписать весь этот ужас. Так что, мой юный эксперт, я жду дальнейших твоих комментариев.

— Могу приступить прямо сейчас?

— Можешь. Я не обижусь, если ты уделишь время не моей скромной персоне. Тем более, что я все равно собиралась сходить в магазин. Кажется, у нас закончился корм для кошек.

Я киваю и в один мах оказываюсь в комнате, оставляя Айви на кухне. Пол действительно усеян белоснежными листами. Но взгляд, почему-то, ненароком цепляется за стол, где неровной кучкой раскидано несколько рисунков, откуда виднеются очертания фигур. Подхожу ближе, замечая, как мигает кнопка на ноутбуке, и опускаю взгляд.

Дыхание в одночасье спирает. Линии в точности передают черты моего лица, которого я не видел с тех пор, как Айви впервые меня нарисовала.

Они все черно-белые, выполненные карандашом, что в некоторых местах смазан. На самом верхнем – мое улыбающееся лицо. На том, что лежит рядом и откуда показывается небольшой кусок пейзажа – спина, где впереди виднеется пляж и море. Третий оказывается в профиль, вырисовывая курносый нос, чувственные губы и отросшие волосы, находящиеся в творческом беспорядке.

Я касаюсь пальцами каждого листа, очерчивая контур. Улыбка тянется от одного края губ до другого, в животе происходит что-то непонятное, но до боли обижающее-теплое, почти что горячее.

В такие моменты сердце лихорадочно трепещет в груди, сбиваясь с положенного ритма. Мое сумело бы за долю секунды, заставив не просто задержать дыхание, а выбить из легких весь наполняющих их воздух.

Признайся, приятель, — раздается тихий голос у меня над ухом, вынуждая чувствовать каждое нервное окончание особо остро, — она тебе нравится.

Нравится. Я катаю это слово языком вдоль рта, глотаю его, ощущая, как оно приятно скользит по горлу и обволакивает каждый орган. Кончики пальцев немеют, жар щек становится вполне реальным – я неосознанно касаюсь лица, думая, что сумею почувствовать подушечками пальцев.

Но чувствую другим. И улыбаюсь еще шире, вновь касаясь, но не лица, а груди, под которой должно биться сердце.

Именно им я и чувствую.

Становится до невозможности радостно. До глупой улыбки, до вылетевших из головы мыслей, до осознания, что я самый настоящий дурак и безумец. Но безумство в этот раз не горчит и практически не ноет.

— Нравится, — вслух повторяю я и закрываю глаза.

«Кажется, у нас закончился корм для кошек.»

У нас. Слышишь это, да? У нас, приятель.

— Что делаешь? — раздается за спиной. Я отпрянываю в сторону, будто ошпаренный, а затем оборачиваюсь, встречаясь взглядом с вошедшей Айви. — Забыла про кошелек.

Она обходит листы, двигаясь в направлении напольной вешалки, после чего, расстегивая бегунок на сумке, перебирает её содержимое.

— Я, конечно, не эксперт, но ты, кажется, покраснел? Призраки вообще умеют это делать?

— Не знаю, — отзываюсь я спустя пару секунд. Мысли сбивают друг друга, никак не складываясь во что-то нормальное.

— А ты что там разглядываешь? — она вдруг поднимает голову, вытащив кошелек. Я теряюсь с ответом, давая ей своеобразную фору для того, чтобы оказаться рядом за считанное мгновение. — Ты в курсе, что трогать чужие вещи нельзя?

— Если это камень в мой огород, то ты точно промазала, — усмехаюсь я и стараюсь прикрыть рисунки. Айви заглядывает через мое плечо. — И давно ты стала увлекаться рисованием своего «неординарного» соседа?

Она хмурится, а затем вздыхает, опуская взгляд на свои босые ноги.

— Я же сказала, что это в научных целях.

— Правда? — изгибаю бровь и складываю руки на груди.

Айви раздраженно цокает и разворачивается на сто восемьдесят градусов.

— Частично. И вообще, я, кажется, просила тебя прочесть рукопись, а не разглядывать мои художества.

— Не обижайся. — Я делаю шаг, перебарывая желание прикоснуться к её слегка напряженной спине. — Они красивые, честное слово. Не думал, что я и правда могу быть таким привлекательным.

Она оборачивается.

— Что ж, можешь подумать об этом на досуге. А теперь я точно ухожу – кошка воет волком на крыльце, а я ужасно хочу яблок!

Я не сдерживаю глупой улыбки, наблюдая, как миниатюрная фигура Айви скрывается за дверью.

***

— Нет, нет, нет, — качнула головой Фиби, стоило мне только притянуть вешалку с ярко-красной рубашкой к груди. — Тебе пойдет бирюзовый.

Мы с ней слонялись по очередному магазину, выбирая наряд на выпускной. Его приближение оказалось незаметным – я до сих пор не мог поверить, что удачно сдал экзамены и должен был получить аттестат. Голова все еще была забита мотивационным письмом, с которым я боролся несколько недель подряд, не зная, что написать.

Это было крайне тяжело. Во-первых, множество факультетов, в которые нужно было отправить эту одурь, не то, что не вызвали доверия – скорее, незнание, чего я на самом деле хочу. Точнее я знал, но просто никак не мог выбрать, что было ближе сердцу. Это убивало больше, чем постоянные разговоры Фиби, прожужжавшей мне все уши о том, что она никак не может выбрать между фотографией и журналистикой. В это было трудно поверить, но да, ей нравилось постоянно снимать наши прогулки, а потом придумывать красочные статьи об этом. Будто попадаешь не на страничку к обычной девушке, которая увлекается фотографией, а в какой-то женский журнал.

Во-вторых, я все никак не мог решиться покинуть пределы родного города, сетуя на свою излишнюю привязанность к воспоминаниям и бабушкиному дому. Жить там было проще, ведь я провел среди этих стен большую часть своего подросткового времени и отпускать его так просто не получалось.

В-третьих, мысль о том, что нам придется расстаться – как с Фиби, так и Сидом, который уже давным-давно получил приглашение из какого-то крутого колледжа, где набирали в команду по регби и предлагали спортивную стипендию – заставляла меня по-настоящему грустить. Сейчас понимаю, что я переживал этот момент особо остро, не зная, как примет меня окружение в стенах общежития, да и поток студентов в целом. Все-таки покидать привычную зону комфорта было неимоверно тяжело, как бы сильно я себя при этом ни успокаивал.

Так что несмотря на то, что Фиби уже который час заставляла меня слоняться меж рядами с вешалками, мысли мои все равно были заняты именно этим – размышлениями о будущем, пугающим и неизвестным.

— Это издевательство, — запротестовал я, когда очередная рубашка показалась ей слишком яркой. — Мы выбираем одежду под цвет твоего платья или то, что должно нравится мне?

— И то, и другое, — деловито сказала она, не оборачиваясь. Стук каблуков заглушала неприятная мелодия, которую обычно крутили в торговых центрах. Я вздохнул. — Ну же, мы должны определиться сегодня.

— Это второй торговый центр, Фибс. Третий я не потяну, потому что моя нервная система и так уже на пределе.

— Не будь занудой, Лео! — недовольно цокнула она, а затем приметила, похоже, понравившуюся вещь. — Ну, что скажешь?

Льняная рубашка песочного оттенка выглядела неплохо, но навряд ли бы хорошо села, учитывая мой цвет волос, схожий с ней по цвету. Я отрицательно мотнул головой, вынуждая Фиби повесить вешалку обратно.

— Вот видишь, теперь ты сам отказываешься.

— Она не подойдет под черный смокинг.

— Ох, ты прав, — согласилась она. — Но нацепить на себя белую я не позволю. Пойдем в следующий.

— Давай сделаем тайм-аут. Я жутко устал, хочу пить, есть и домой.

— Только после того, как мы подберем тебе что-нибудь. А то зная каким ленивым ты бываешь после еды, боюсь, мы не сдвинемся с мертвой точки до церемонии выпуска.

Мы вышли из магазина за руку, двигаясь в направлении еще одного шедевра современной моды, от которого меня, откровенно говоря, начало уже тошнить. Ладонь Фиби была немного влажной и теплой, казавшейся в моей собственной настолько маленькой, что я невольно начал считать себя каким-то великаном. Наверное, если бы не каблуки, то Фиби запросто сошла бы за мою младшую сестру, не иначе.

— Может сделаем все-таки перерыв? Просто посидим возле фонтана, — произнес я, замедляя шаг. — Обещаю, что и дальше продолжу принимать эту пытку шопингом.

Фиби смерила меня недовольным взглядом, насупившись, а потом все же вздохнула, признав, что и сама устала.

— Ты невыносим, — добавила она, прежде чем мы опустились на скамью возле фудкорта с вкусно пахнущей выпечкой. — До сих пор удивляюсь, как терплю это все.

— Я тоже. Эй! — кулак незамедлительно прилетел мне в плечо, заставив Фиби обиженно надуться. — Да ладно тебе, я же просто шучу.

— Иногда я думаю, что нет. Ты еще ни разу не сказал, что любишь меня искренне. Только всегда и слышу «я тоже». Может, я для тебя какая-то привычка, а?

Я прикрыл глаза, понимая, что если не прекратить этот разговор, то все станет в разы хуже. Осторожно приобнял её за плечо, притянув к себе, и нос Фиби уткнулся мне в грудь, опаляя кожу девичьим дыханием.

— И кто теперь из нас невыносим? — шутливо сказал я, изогнув бровь.

Возможно, в её словах была доля правды – я действительно слишком сильно привык к Фиби, не зная, что буду делать без неё. Одиночество, пожиравшее меня лишь по ночам, отступало в её присутствии. Привычка заполнять собою все пространство, даже мысли, если уж на то пошло – являлось тем, что давало мне ощущение реальной жизни. Фиби была яркой, наполненной положительными эмоциями и воспоминаниями, забывать о которых не хотелось. А терять их не хотелось вдвойне.

Я наклонился к ней ближе и коснулся губ, вдыхая терпкий аромат цветочных духов, смешанных с запахом её кожи. Фиби без промедления ответила. Её пальцы невесомо прошлись по моему лицу.

— Я, — шепнул, оставляя цепочку поцелуев на её скуле, — тебя, — приблизился к уху, коснувшись мочки, — люблю.

— Я тебе не верю, — отодвинувшись произнесла она. — Я просто вынудила тебя сказать это.

— Думаешь, я вру?

— Немного. Но если купишь мне молочный коктейль, то я готова пересмотреть свои взгляды. — Хитро улыбнулась она, переплетя наши пальцы. — Пойдем?

Я вздохнул, но все-таки поднялся следом, понимая, что это только начало. Жаль, что торговый центр работал до девяти, а стрелка на циферблате едва достигала трех.

В такие моменты наши отношения действительно казались мне искренними, наполненные чувствами и теплом. Оно заключалось не только в том, чтобы просто взять её за руку или коснуться – сейчас, думая об этом, я осознаю каким дураком был на самом деле, – а в выражении своих желаний. Фиби во многом помогла мне с этим, ведь до неё признаться в том, чего желала душа было сложно.

Очередные вешалки и примерки закончились ближе к пяти вечера, когда мы наконец определились с цветом и фасоном. К тому времени к торговому центру подъехал Сид и, видя мое уставшее лицо, потянул нас в сторону ближайшего кафе, чтобы утолить наконец-таки голод.

В то время он уже успел отрастить волосы, обзавестись собственной машиной, подаренной на очередное день рождения родителями, и встретить девушку, познакомиться с которой нам удалось уже ближе к самой церемонии. До этого все, что я знал – её имя, то, что она обожала шоколадное мороженное и о их совместных походы в кино. Сид не любил распространяться о своих отношениях, но скрыть что-либо от Фиби было крайне сложно: она как чертов Шерлок находила информацию извне и сопоставляла все факты воедино.

О том, что любила Лили – девушка Сида – мы узнали именно от нее. Впрочем, ожидать меньшего от Фиби не стоило.

— Представляю, что ты чувствуешь, чувак, — произнес он, макая картофелину в соус. — Я проходил через этот мрак каждые выходные стабильно.

Фиби недовольно уставилась в его сторону, потягивая свой долгожданный молочный коктейль. Я же тем временем с упоением наслаждался огромным чизбургером, запачкавшим пальцы. Солнце за окном стало тусклым, но продолжало приятно припекать кожу, которую остужал кондиционер в помещении. Игравшая на заднем плане музыка приятно касалась слуха.

— Ты когда-нибудь научишься есть и помалкивать? — фыркнула Фиби. Я постарался сдержать смешок, наблюдая за очередной перепалкой между этими двумя.

Мне это нравилось: чувствовать их присутствие и слушать ежедневные шпильки в адрес друг друга. Иногда даже казалось, что им было суждено быть вместе – то, как опекал её Сид, не шло ни в какое сравнение с тем, как это делал я. Точнее, пытался делать, но выходило паршиво. Забота о другом человеке всегда давалась мне сложнее, чем думалось. По этой причине я даже побаивался заводить домашнее животное уже после того, как не стало родителей. Бабушка никогда не была против живности в доме, но отвечать за нее она все равно бы не стала: считала, что тот, кто принес в дом, тот и ухаживает.

В такие моменты я неистово скучал по ней. По её разговорчикам и причитаниям, по домашней стряпне, приготовленной с любовью, по совместному просмотру телешоу, обсуждая глупость народа и раздражающий закадровый смех. Дом без нее казался неживым, пустым и чуждым. И как бы сильно я ни старался поддерживать там уют, не трогая, при этом её любимых вещей – не получалось.

В силу этого Фиби стала частенько оставаться у меня на ночь, а Сид, иногда ругающийся с родителями, мог прожить у меня пару-тройку дней, создавая вокруг настоящий хаос: разбросанные вещи, коробки из-под пиццы, которые мы выбрасывали только когда ощущали неприятный запах, бутылки, коих было больше, чем я когда-либо видел. Возраст благоволил для того, чтобы в один прекрасный вечер завалиться на диван, взять пиво и начать просмотр тупой комедии, подтрунивая над глупостью героев.

Я жил. Действительно жил и, можно сказать, начал радоваться этой жизни, несмотря на то что в груди была тяжесть от прожитых мною событий. Наверное, именно поэтому я до сих пор вспоминаю эти светлые моменты, желая вернуться обратно – хотя бы на секунду.

Выпускной, кстати говоря, подкрался еще незаметнее, чем сдача экзаменов и выбор наряда. В тот день было безбожно жарко, и я нисколько не пожалел о том, что выбрал рубашку с коротким рукавом. Пиджак валялся в одном из классов, там же, где и оставленные одноклассниками аттестаты.

Светомузыка несильно слепила глаза, а зажигательная мелодия в зале окутывала и заставляла народ пускаться в пляс. Я потягивал пунш, разбавленный джином, который Сид пронес во фляжке. Так вечер казался веселее, и расплывчатые фигуры перед глазами, двигающиеся в такт музыке, заставляли меня улыбаться, как самого настоящего дурака.

Сид, стоявший рядом, лыбился также, взглядом ища среди танцующих Лили, которая пробралась на наш выпускной тайком.

— Что там с твоим мотивационным письмом? — поинтересовался он, пытаясь перекричать музыку. Я расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, чувствуя духоту. Пот скользил по вискам и вдоль спины.

— Хреново, — пожаловался я, отставив пустой стакан. Сид обернулся к залу спиной – так, чтобы учителя не заметили, как он осторожно наливал из фляги алкоголь. — Я в замешательстве, потому что не знаю, что написать. И куда.

— Прикалываешься? — удивился он. — Ты же хорошо сдал экзамены. Тебя любой с руками и ногами оторвет, куда ни сунься. Я даже завидую: если бы не моя страсть к регби – хрен бы я куда прошел.

Я усмехнулся.

— Тебе повезло, потому что ты хотя бы знаешь, чего хочешь.

— Эй, — Сид аккуратно засунул флягу во внутренний карман пиджака, — ты тоже знаешь, просто боишься признаться в этом. Слушай, мы знакомы не первый год и могу с уверенностью на триллион процентов сказать, что ты хорошо разбираешься в человеческом поведении. В себе, может, и не особо, но после наших с тобой пьяных сеансов психотерапии я чувствую себя, как новенький. В отличие от попыток Фиби промыть мне мозги, ты – гений своего дела. Так что прекращай ломать комедию. Сядь и напиши его!

Сид улыбнулся, залпом осушив содержимое стакана. В этот момент рядом возникла Фиби – с влажным от пота лицом, красными щеками и горящими глазами.

— Налей и мне, а то я сейчас умру от жажды! — крикнула она. — И не пунша, понял? И почему вы не танцуете?

— О, нет, ты знаешь, что у меня с этим проблемы, — Сид покачал головой, встретившись с ней взглядом. Фиби пыталась предпринять попытку вытащить нас на танцпол не единожды, но мы яро протестовали.

Мне танцевать не хотелось. Но медленный танец я ей все же задолжал, поэтому молился, чтобы он наступил именно в конце вечера.

— Вы скучные, — протянула Фиби, ожидая, пока Сид закончит со смешиванием напитка. — А где твоя девушка?

— Мне самому интересно.

— Это некрасиво – оставлять её на растерзание этих животных, толпящихся вокруг.

— Вы уходили вместе, — напомнил ей Сид.

Фиби повела плечом.

— Я не обязана следить за твоей пассией.

— Ладно, — он протянул ей напиток. — Пойду найду её. А ты, — он угрожающе выставил указательный палец в мою сторону, — не забудь о нашем разговоре.

Я сдавлено кивнул, провожая его взглядом. Фиби облокотилась рукой об столик и, смахнув невидимые пылинки с кружевного платья, облегающего её фигуру, сделала наконец глоток. Выглядела она действительно потрясающе: волосы были убраны в высокую прическу, из которой выбивались локоны, подкрученные утюжком, бордовая помада, подведенные карандашом глаза. Взгляд то и дело скользил от лица до выпирающих форм, оторваться от которых было довольно сложно.

Она была красивой. Не только в тот вечер: даже без косметики и в растянутых спортивных штанах, с шухером на голове и оставшейся после чистки зубов пасте. Но я в тот момент так не думал, просто-напросто привыкнув к её привычному образу.

— Сегодня мне пришел ответ из колледжа в Клаксоне, — как бы назначай протянула она, придвинувшись ближе. — Я поступила на факультет журналистики.

Я натянул улыбку на лицо, ощущая, что все внутри провалилось куда-то вниз. Она должна уехать. Лето мы проведем вместе – сумеем даже выбраться в другой город на пару дней, – но потом она действительно должна уехать достаточно далеко отсюда. От меня.

Эта мысль неприятно обожгла сознание наравне с алкоголем, плескавшимся в желудке. На языке до сих пор чувствовалась горечь – не только из-за джина, но и от понимания происходящего.

— Я рад, поздравляю, — губы осторожно коснулись её – влажных, чуть подсмазанных и терпких из-за алкоголя.

— Но это не значит, что я тебя бросаю, — шепнула мне в губы Фиби, прежде чем я отстранился. Поцелуй вышел невесомым, практически неощущаемым. — Давай уйдем. Плевать на медленный танец. Хочу туда, где будет тихо и где мы сможем побыть вдвоем.

— Хочешь домой? — я изогнул бровь.

Фиби мотнула головой, хитро улыбнувшись, и отставила стакан в сторону.

— Давай заберемся в кабинет биологии и узнаем тела друг друга получше.

***

Я перевожу взгляд на часы, стараясь отогнать воспоминание в сторону. Стрелка на циферблате задерживается возле цифры двенадцать, и я делаю вывод, что Айви нет уже больше часа.

Рукопись, оставленная на полу, прочитана. Я потягиваюсь, пытаясь размять шею – прямо как при жизни. Поднимаюсь на ноги и следую к окну, всматриваясь через лучи на пляж. Волны выкатываются на берег и пенятся на влажном песке.

В небе – голубом и чистом – виднеются очертания стаи пролетающих птиц. Рукой касаюсь стекла, усмехаясь – сейчас бы глотнуть свежего морского воздуха, вместо того чтобы находиться в заточении стен. Ощутить, как пятки лижет море, как ветер заставляет волосы колыхаться из стороны в сторону, как вода приятно касается кожи.

Я скучаю по морю сильнее, чем раньше. Но смотреть на него дольше не могу – становится до одури тоскливо. Поэтому комнату я покидаю с разъедающим, словно соль, чувством грусти.

Кошка все так же сидит на крыльце, наверняка ожидая свой обед или завтрак – судя по всему, второе, раз Айви сказала, что корм закончился. Я делаю шаг в сторону двери и неожиданно слышу смех. Её смех – немного хриплый, но и при этом звонкий.

Интерес берет верх быстрее, чем здравый смысл. Я следую за звуком. С каждым шагом кажется, будто помимо её мелодичного голоса есть еще один – мужской и какой-то знакомый. Но я пытаюсь отогнать от себя эту мысль в надежде, что ошибаюсь.

Недалеко от входа – через окно, находящееся в прихожей – я замечаю её фигуру. Айви стоит ко мне спиной, удерживая в руке небольшой пакет. Впереди замечаю Брюса, что весело улыбается. Одет он по-домашнему, с легкой небритостью на лице и взъерошенными волосами, по которым снова проходится ладонью.

В дом они не заходят, и я не могу понять – успокаивает ли меня эта мысль или все-таки терзает. Становится до жути неприятно, словно кто-то наотмашь бьет подзатыльник, пытаясь привести в чувство.

В этой беседе наверняка нет ничего такого, что должно меня расстроить. Но неприятные мысли, подобно паразитам, медленно прогрызают черепную коробку, шепчутся прямо над ухом, стараясь испортить настроение.

Вот, что отличает вас. Ты мертв, а тот парень вполне себе жив и может с легкостью поговорить с ней.

Но я тоже могу, — протестую я внутреннему голосу.

Брюс осторожно притягивает Айви к себе за плечи. Их объятие не длится больше двух-трех секунд, оно заканчивается также быстро, как и началось, однако легче не становится.

Зато коснуться её – нет, — противно усмехается тот. И не согласиться с ним чертовски сложно. Я все еще наблюдаю за тем, как Айви и Брюс перебрасываются парочкой фраз, а после прощаются.

Чувство, будто я сейчас по-настоящему пустое место, усиливается. Чего я вообще ожидал? Какая же это все-таки глупость…

Дверь с шумом раскрывается, впуская внутрь Айви и порыв ветра, что мягко касается её волос.

— Заждался? — интересуется она и ставит пакет на пол. — Извини, я встретила по дороге знакомого. Пришлось немного задержаться.

— Ничего, — я наигранно растягиваю губы в улыбке, — больше меня тебя заждалась кошка.

— Точно, — Айви смущенно улыбается и, разувшись, следует в сторону кухни.

Я растеряно делаю шаг, вновь устремляя взгляд в окно. Фигура Брюса скрывается не сразу. Меня не покидает противное чувство, оседающее внутри.

Ты прав, — вторю голосу я. — Я мертв.

Сердце предательски сжимается от боли.

7 глава. Недопонимание

Непонимание делает из друзей врагов.

— Здесь. — Я тыкаю пальцем в монитор, привлекая внимание Айви. — Что это?

Она оборачивается, потирая тыльной стороной щеку. Руки перепачканы в зелени, аромат которой наверняка окутал кухню. Отблеск светильника плавится на кухонном гарнитуре и заставляет тени шевелиться. За окном уже давно стемнело, часы на ноутбуке показывают полвторого ночи. Призраки, в отличие от людей, не спят, но сон для Айви – это болезненная тема. Она редко может сразу же уснуть, и я искренне недоумеваю: как она еще держится?

Видимо, не только благодаря годовому запасу кофе. Я открываю новую сторону своей так называемой соседки – ночной перекус, состоящий практически из одних лишь овощей, приправленных соевым соусом и оливковым маслом. На вид выглядит довольно съедобно, но навряд ли я, даже будучи живым, сумел бы затолкать в себя огурцы и помидоры. Набить желудок водой можно и из бутылки.

Но обсуждать данный вопрос не хочется. Какая разница, что она ест? Если ей это нравится, с чего бы мне вообще задумываться над этим вопросом?

— Это тупик для моего мозга, — усмехается Айви, возвращаясь к приготовлению салата. — Я не знаю, что это за слово. Думала, ты поможешь.

— Ты же в курсе, что слово «тупик» произносится и пишется на французском так же, как и на английском? — Я оборачиваюсь, взглядом проходя по её спине и цепляясь за то, как по-домашнему спадает с плеча Айви бретелька майки.

Она поводит плечом, стараясь поправить тонкую полоску ткани, но терпит поражение и оставляет её болтаться.

— Почему ты такой умный? Хоть я и старше, но чувствую себя сейчас самой глупой на свете.

— Это не так. — Качаю головой, хоть и знаю, что она не увидит. — Я просто неплохо разбираюсь в языках. Тем более, что французский – мой любимый.

— Потому что это язык любви?

Она кидает взгляд через плечо, встречаясь со мной глазами. Хитрый прищур вызывает глупую улыбку, что старается расползтись по лицу, но я вовремя напоминаю себе, что нельзя.

Ты ведь мертв. Незачем пытаться флиртовать, приятель, — вторит внутренний голос. И это, пожалуй, отрезвляет сильнее, чем сокрушительный удар в солнечное сплетение, после которого начинаешь задыхаться.

Эффект что надо: желание продолжать тему перевода, любви или любую из предложенных тем для разговора растворяется вместе с моим хорошим настроением. Стекает по стеклу, как капли дождя, что льет за окном. И я снова думаю: а правильно ли это все? Испытывать чувства, желать признаться в них и мечтать о взаимности?

С одной стороны, эгоистично. Я прекрасно знаю себя, свой мозг, свое сердце, а еще каким жадным могу быть на самом деле. От этих мыслей начинает потряхивать, но они, подобно мухам, летающим в знойную жару, пытаются осесть на тело, мохнатыми лапками касаясь разгорячённой кожи. Щекотно и неприятно, до сжатых со злости зубов и бурлящего внутри раздражения.

Но с другой… я стараюсь подавить в себе стыд за то, что чувствую. Ведь смерть – не повод перестать проявлять чувства. Да, она сделала меня пустым звуком, но не для Айви – той, кто спокойно может общаться с мертвыми. И пускай я лишен тактильных возможностей, но чувства не всегда выражаются в прикосновении. Я желаю этого всем сердцем, будьте в этом уверены, но даже несмотря на то, что коснуться Айви у меня не получится, находиться рядом с ней – это уже ощущать себя живым.

Или это она заставляет меня чувствовать себя таковым? Не знаю. Рядом с ней все действительно становится проще. И мир – со всем плохим и хорошим – кажется мне ближе, чем до этого.

Язык любви, Лео? — всплывает из чертогов памяти. Айви по-прежнему ждет от меня ответа, пускай за размышлениями прошло не больше десяти секунд моего глупого молчания.

Стук ножа о деревянную доску, характерный хруст огурца – я не вижу, что она делает, но представляю, как острие врезается в мякоть. Пахнет, наверняка, божественно, напоминая о лете, закат которого почти догорел – конец августа, на удивление, выдался дождливым и прохладным.

Три месяца. Мы живем с ней три месяца, а событий хватает на год вперед. Занимательно, что я начал считать дни, недели, проведенное вместе время. Раньше оно казалось безмерным и упиралось в бесконечность. Только теперь понимаю какую ценность оно на самом деле имеет. И имело до всего случившегося.

Какими бы радужными сейчас ни казались мысли, омрачает их довольно скверный и неприятный факт, от которого мне хочется залезть под паркет и биться об него головой до тех пор, пока все плохое не растворится вместе с болью. Но проблема в том, что я устал бегать от самого себя и своих ощущений, боясь признаться не только себе, но и другому в том, что испытываю. А конкретно: ревность. Потому что образ Айви рядом Брюсом всплывает на каждом шагу, будто прочно отпечатавшись на сетчатке.

Разум так и норовит нашептать что-то нехорошее. Я же отчаянно желаю, чтобы он наконец замолчал. Но не выходит, и я начинаю злиться на свою беспомощность и неуверенность, не решаясь заводить разговор о том столкновении первым.

Наверное, потому что боюсь услышать то, чего слышать на самом деле не хочу. Как и признаваться, что подобно шпиону подглядывал за развернувшейся картиной, которая никаким образом меня не касалась. Тогда почему я продолжаю задумываться об этом? Почему никак не могу отпустить и забыть? Хороший вопрос.

Дело в том, что страх правды наводит паранойю и делает жалким.

Таким я ощущаю себя даже сейчас, наблюдая за Айви или пытаясь сосредоточиться на переводе. Стараюсь казаться безучастным, постоянно отвлекаясь на мелкие детали, но не получается. На языке вертится множество несказанных вслух слов, выжигающих на коже «слабак» и «трус». Слабак – потому что не могу себя пересилить, ну, а трус само собой подытоживающее.

— Так что? — Айви оборачивается, отложив нож в сторону.

Темные волосы липнут к чуть влажным щекам и мне хочется дотронуться до них, убрав за ухо. Не первый раз ловлю себя на подобной мысли, но впервые чувствую, что это не просто желание ощутить, например, мягкость волос, а заставить Айви почувствовать хоть что-то.

— Почему именно французский?

Она склоняет голову вбок, и я не могу сдержать улыбки. Закусывает край губы, с интересом заглядывая мне в глаза. При желтоватом отсвете зрачки чуть расширены, а серые синяки под загорелой кожей вырисовываются четче, чем при дневном, но, несмотря на все эти мелкие изъяны, сердце все равно пропускает удар.

Я задумываюсь.

— Не только из-за того, что он является языком любви. Во-первых, его звучание – любая фраза, даже ругательная, произносится довольно красиво. А во-вторых, потому что моя мама с детства была влюблена в Париж, мечтая побывать во Франции. Вот и я, лелея её мечту, хотел того же. Плюс, у французов неплохой кинематограф, так что смотреть фильмы без субтитров круче, чем с ними.

— Мой папа имел французские корни, — произносит она, присаживаясь рядом. — Изначально мать назвала меня Иви, но я никогда не любила это имя, пускай с ним фамилия и имела очень красивое звучание. Айви, в сочетании с Виардо, на слух воспринимается иначе.

— Айви Виардо, — я пробую каждую букву губами. — Айви само по себе звучит красиво и подходит тебе больше, чем Иви. Ты словно… олицетворяешь свое имя. Яркая, неординарная, выбравшаяся из какой-то модерновой сказки с этими своими татуировками, пирсингом, даже с манерой речи.

— Это такой способ сказать «ты странная»? — она изгибает бровь, ухмыляясь. Я облизываю губы, машинально потирая рукой шею – всегда, когда волнуюсь, начинаю теребить именно загривок. — Что ж, тогда ты попал в десятку.

— Не странная, — поправляю, уверенно заглядывая в глаза. — Ты не странная, Айви. Ты – необычный клубок, который не каждый сумеет распутать. Снаружи он черный, с шипами, что усложняет задачу, но внутри него – гамма различных цветов. Их яркость зависит только от умелых рук того, кто неплохо справляется с вязанием.

Её щеки – возможно из-за жары, а возможно из-за сказанных мною слов – покрываются легким румянцем. Пухловатые губы расплываются в теплой улыбке, заставляя сердце пропустить еще пару ударов, сбиваясь с привычного ритма.

— Это… весьма необычный комплимент, но я его приму. Надеюсь, с нитками ты управляешься лучше, чем с карандашами.

— Призраки тоже могут обижаться, — усмехаюсь я.

Айви смеется, перелистывая слайд на ноутбуке.

— Ты ерничаешь? Это забавно. Я хочу знать больше таких сторон. Слышать шутки, видеть то, как улыбаешься, потому что большую часть времени ты больше думаешь, чем говоришь.

Спроси её, — противно тянет внутренний голос. — Спроси её о Брюсе. Ты же знаешь, что она говорит это, потому что считает тебя другом. Или потому что ей тебя жалко?

Заткнись! — шиплю я, надеясь прервать очередную порцию едких замечаний своего эго. Оно, впрочем, не намерено успокаиваться, и это злит еще больше.

Откуда во мне это чертово собственничество? Почему я позволяю сознанию снова подкидывать нежелательные воспоминания, которые начинают душить? Ведь это неправильно – переиначивать картину увиденного.

Ты сам её переиначиваешь, — гулко отзывается эго. — Мне незачем заниматься подобным, а вот ты продолжаешь. Сам, без моей помощи, взывая к совести и об нее же обжигаясь. Ну и как оно?

С шумом выдыхаю. Айви слегка теряется, не понимая, что происходит.

— Я сказала что-то не то?

— Нет, — покачиваю головой, поднимаясь с места. — Все в порядке. Я просто… просто немного устал и хочу побыть один. Давай закончим с переводом завтра. Поешь и ложись.

— А ты? — она вскакивает следом, недоуменным взглядом поглядывая на меня.

— Призраки не спят, помнишь? — улыбаюсь, покидая кухню.

Омерзительно от самого себя. Мысли здесь не причем, просто я сам – сгусток противоречивых эмоций, что никак не может разобраться с самим собой. В такие моменты до безумия хочется, чтобы кто-то хорошенько мне врезал. Мне нужна физическая боль, она единственная хоть немного отрезвляет. Моральная, если честно, ощущается иначе и заглушить её в разы сложнее.

Я и не пытаюсь, ведь знаю, что это бесполезнее, чем сеять на асфальте бобы, надеясь, что с наступлением дождей ростки прорастут сквозь толщу битумной крошки. Я это заслужил, причем в полной мере: раз загнал себя в это болото, то и ощущения должны быть соответствующие.

Прокрадываюсь на крыльцо, вслушиваясь в шум ночи, волн, что выбрасываются на песчаный берег и треск сверчков, копошащихся где-то во влажной траве. Ступаю на деревянную поверхность, желая коснуться ногой земли, но вместо этого вижу, как та исчезает во тьме.

Это не первый раз, когда я пытаюсь уйти. Мне до чертиков страшно шагнуть в неизвестность, ведь я не знаю, что там – за чертой, где кончается магия моего существования. Но хочется верить, что успокоение или в конце концов пустота, в которой стоит погрязнуть.

Правды я не узнаю. Когда-нибудь попробую, но этот день – точно не сегодня. Потому что сейчас не время для того, чтобы исчезать. Я чувствую это интуитивно и стараюсь прислушиваться к этому чувству в полной мере, учась на ошибках прошлого.

Только новые грабли, царапая горло, протыкают меня до зияющих дыр.

***

Избегать Айви становится все сложнее: ощущение, что бегаешь по кругу, превращая ситуацию в дешёвую драму, снятую специально для подростков. Забавно, что вышло именно так и никак не иначе – в роли короля драмы я, бесспорно, хорош. Даже слишком: любой, кто увидел бы мою игру со стороны, давно запустил бы в экран поп-корном.

Я смеюсь – негромко, прикрыв рукой рот и пытаясь привести голову в какое-то подобие порядка. Рассвет – с примесью серых облаков и прорывающегося сквозь них ярко-рыжего солнца – расползается по небу, будто раненая змея. Лучи, заставляющие тени клубится в углах комнаты, касаются макушки спящей Айви.

Дурацкая привычка – смотреть только на неё, вслушиваясь в равномерное дыхание и шепот, которым она просит остаться. Не меня, конечно, но порой приятно помечтать о том, чего на деле никогда не существовало.

Мечты – штука весьма несбыточная. Иногда они разбиваются на триллион осколков, разрезая всего изнутри, а иногда являются спасением – своеобразным кругом, за который хватается тонущий. Но я под оба пункта не подхожу, теряясь меж ними.

Вроде и знаю, что моя мечта – хрупкая, несбыточная и глупая, но пытаюсь мысленно вцепиться в неё пальцами, не отпуская.

Мечты порождают безумие. Больную идею, в которую веришь всем сердцем, думая, что однажды получится. Прибежит пасхальный кролик, вильнет хвостом, подергает ушами и – вуаля! – держи свое желанице, дружок. Но это не сказка, не повесть о том, как достичь желаемого, если не имеешь возможности сделать хоть что-то. Реальность куда прозаичнее представлений, которыми мы себя окружаем.

Будучи ребенком, а уже позже подростком, я любил строить иллюзии. Фантазия в этом плане отличная штука, передающая картинку точь-в-точь схожую с реальностью. Закроешь глаза, протянешь руку и сумеешь коснуться желаемого.

Я часто представлял, что ничего из ныне произошедшего не было. Не существовало смерти, болезней, моих драк. Были мы вчетвером: мама, папа, бабушка и я, сидящие в её доме, пьющие чай и подпевающие звонкой мелодии фортепьяно.

Это было так же реально, как и моя жизнь после. Я тонул в этом безмерном ощущении близости со своими родными, будто ожив и проснувшись от самого долгого и тёмного сна. А потом открывал глаза, осматривал комнату, спускался вниз – в тишину дома, в темноту, что накрыла пуховым одеялом, давящим на легкие, и понимал, что мечты разбиваются вдребезги. Снова и снова, бьют, врезаются в кожу, обжигают сознание резкой волной боли. Занимательно, что каждый из моих родственников, в том числе и я, отправились в мир иной. Собираемся только в моих воспоминаниях.

Сейчас, в проснувшемся ото сна небе, часть которого хорошо виднеется сквозь окно, мои мечты отдают сожалением, эгоизмом, почти стыдом. Думается, что я всё рушу, как и тогда, при жизни. Что лежащая рядом Айви наверняка проявляет благоразумие, интерес с точки зрения необычного опыта.

Возможно, будь я жив, навряд ли стал бы сомневаться в том, что она ответила бы мне взаимностью. Но судьба имеет весьма скверное чувство юмора – я мертв, и то, что я сомневаюсь не только в себе, но и во всей этой хрупкой связи между нами – вполне себе разумеющееся. Это не значит, что мои чувства – неправильные, и мне стыдно за них. Мне стыдно вовсе не поэтому.

Мне стыдно, что я заставляю Айви погружаться в тот мир, в котором нет живых людей. Она – человек. Из плоти, крови, со своими мыслями, с потрясающим чувством юмора, прекрасной внешностью, с улыбкой, за которую я готов отдать многое лишь бы видеть её чаще. А вот я не совсем человек, и это неправильно – заставлять её застревать со мной рядом.

Она теряет время. Айви еще может воплотить в жизнь все, что задумала. Растрачивать силы на то, что в любом случае никогда не принесет пользы – скверное занятие.

Наверное, это единственное, что заставляет меня сейчас держаться от неё как можно дальше. И чувствовать отвращение к себе за эгоистичность собственных желаний.

Я не имею на это права. Никогда не имел. И не стану.

— Лео.

Айви разлепляет один глаз, встречаясь со мной взглядом. Мне кажется, что еще немного и сердце точно грохнется вниз, выпав из грудной клетки с оглушительным треском.

— Прости, — извиняюсь, собираясь вновь покинуть комнату. На крыльце, в конце концов, сейчас обалденный вид. — Не хотел тебя будить.

— Если ты снова собираешься сбежать, то я буду ходить за тобой по пятам до тех пор, пока мы не поговорим. — Она поднимает голову, отрываясь от подушки. Только сейчас замечаю, что Айви так и не разделась, накрывшись пледом. — Я не спала. Просто дремала.

— Это уже не первый раз, я прав?

— Нет. В тот день, когда ты сбежал в первые, из-за нервов началась бессонница. Три часа – мой максимум.

Я хмурюсь, понимая, что снова усугубил ситуацию. Неприятное ощущение, когтями царапающее горло, скребётся теперь и где-то в районе желудка.

— Снова геройствуешь, да? — она переворачивается на спину, устремляя взгляд в потолок. Чувствует, что я не хочу уходить и пользуется этим, стараясь таким образом заболтать и заставить остаться подольше. Я принимаю правила игры, перевернувшись набок. — Вполне в твоем духе, Лео. За три месяца я неплохо тебя изучила. Ты всегда думаешь, что действуешь во благо, принося себя в жертву. Скажи мне, оправданное ли это решение?

— Вполне.

— А о моих чувствах ты подумал?

Голос Айви отдает легкой хрипотцой. Я вижу, как она тянется рукой к тумбочке, где лежит пачка сигарет.

— Хотя, знаешь, не отвечай. Ты решил, что так будет лучше, но твоя проблема в том, Лео, что ты слишком много думаешь. И решаешь за тех, за кого решать совсем не должен. Это нечестно.

Почему ты всегда решаешь за меня? Думаешь, у меня нет своей головы, Лео? Это просто несправедливо! — звенит голос Фиби в моей голове.

Я морщусь.

— Тебе это не нужно.

— Ты ставишь меня хоть во что-нибудь?

Щелкает зажигалка. Табачный дым заполняет комнату.

— Если я здесь, значит, мне это нужно, ты не думал об этом? Если бы я не хотела быть здесь, узнавать тебя, болтать с тобой, то давно бы уже съехала. И если ты думаешь, что меня в этом доме держит только жалость к тебе или сострадание – лучше забудь об этом. Я хочу быть рядом. Узнавать тебя, разговаривать, делиться своей жизнью. Ты первый – слышишь? – кто принимает мою настоящую суть.

— Я призрак, Айви. Не принимать твою суть в моем положении весьма глупо, не находишь? — я перевожу взгляд, встречаясь с её глазами. В темноте комнаты они единственное светлое пятно, освещаемое ломаными лучами неяркого солнца.

— Ты цепляешься только за этот факт, Лео. В сущности, несмотря на мой дар медиума, ты не считаешь меня странной. Ты во многом понимаешь меня. Наши ощущения, чувства, мы сами похожи. И я знаю, что такое жертвовать собой во имя другого. Поэтому не рассчитывай на то, что я дам тебе это сделать.

— Прекрати.

— Нет, — Айви поднимается, вжимаясь спиной в изголовье кровати. — Это тебе пора прекратить.

Я чувствую её колючий взгляд. Смотрит уверенно, с долей недовольства и грусти. Выдерживать это дольше мне не под силу, и я отворачиваюсь, пытаясь таким образом придумать внятный аргумент.

Но Айви даже молча, словно силой мысли наводит в моей голове беспорядок. Я думал, что хуже и быть не может, но сейчас понимаю, что вот это хуже некуда.

Она ведь права. По всем, мать его, пунктам права. А мне и сказать ей в ответ нечего. Могу только сжаться в позе эмбриона и закрыть уши с глазами, делая вид, что ничего не слышу и видеть не хочу.

— Молчишь? — тихое, переходящее в шепот.

Айви выдыхает через приоткрытый рот дым, но в мою сторону не смотрит. Любуется на собственную тень, что клубится на стене вместе с контуром жирафа.

Люминесцентные звезды становятся еще темнее. Её профиль – с растрепанными тёмными волосами, с чувственными губами и аккуратным прямым носом, в котором переливается сережка – выглядит настолько завораживающе, что я, не понимая, что делаю, принимаю сидячее положение. Так, чтобы видеть её четче, быть хоть немного, но ближе.

Дурак.

— Amour et mort? Rien n’est plus fort.

— Нет ничего сильнее любви и смерти? — удивляюсь. Айви тушит сигарету в весьма необычной пепельнице – скручивающейся змее – и поворачивается ко мне лицом – серьезным и, вместе с тем, донельзя милым. Синяки теперь кажутся ярче, и мне хочется хорошенько вдарить себе по башке за своенравность. — И что я должен на это ответить?

— Что хочешь, — пожимает плечами она. — Говори о чем угодно, только не закрывайся от меня.

Чувствуешь это, Лео? А ты загляни в её глаза и поймешь, что падаешь все глубже.

— Ты ведь больше не один. Мы есть друг у друга, а значит, нет смысла снова закрываться в себе лишь потому, что тебе одиноко. Или дело снова во мне?

— Нет, — качаю головой. — Не в тебе. Ты – единственный луч света в моем непроглядном царстве зеркал.

— Звучит романтично. — Айви поправляет волосы, улыбаясь. — Эта сторона мне тоже нравится, несмотря на то что ты король трагедии.

Я изгибаю бровь. Кажется, напряженная атмосфера, которой пропитался даже воздух – чувствую это, скорее, на интуитивном уровне – потихоньку сходит на нет. Она точно меняет меня, ведь я вряд ли когда-нибудь сумел бы чувствовать связь с человеком настолько остро. Будто Айви читает меня, как открытую книгу, не взирая на то, что текст местами расплывчат и смазан.

Тепло. До одури, до невозможности дышать и желания растянуть рот в самой широкой и глупой улыбке, на которую способен.

Если бы её душу можно было обнять, то я – несомненно – прильнул бы к ней всем своим существом, постоянно шепча: «Спасибо». Раньше я думал, что такое возможно только в кино – человек, умеющий понимать без слов, читающий твои мысли, эмоции. Чувствующий тебя также сильно, как и ты сам.

С Фиби такого не было. Да, я определенно был влюблен, заинтересован и одурманен возможностью быть к девичьему телу настолько близко, но душой всегда был один, не зная и не веря в то, что однажды сумею обрести такого человека.

Жаль, что это произошло после моей смерти. Эта мысль режет по самому живому, что от меня, в общем-то, осталось. Лишь благодаря Айви я с легкостью терплю эту беспощадную боль, от которой раньше бы с головой ушел в себя. В воспоминания, откуда выбраться довольно сложно.

Айви зевает. Говорит, смеется, но сон все равно окутывает сознание, заставляя её вновь принять лежачее положение.

— Ты же не уйдешь? — задает вопрос она, кутаясь в плед.

Я усмехаюсь, укладываясь рядом практически нос к носу.

— Так уж и быть, посторожу твои сны. Но это разовая акция.

— Какова цена ваших услуг, мистер призрак?

Я вновь ловлю взглядом её теплую и сонную улыбку, желая прикоснуться к ней пальцами и очертить контур. До чего же красивые линии.

Кладу ладонь поверх её собственной, закрывая глаза. Подушечки приятно покалывает.

— Честность, — слетает с губ легче, чем думалось.

— Хорошо. Но ты и сам знаешь, что было тогда на улице. Я имею в виду с Брюсом.

— Как… — хочу задать вопрос, но Айви отвечает до того, как я закончу.

— Я понимаю гораздо больше, чем показываю, Лео. И твое выражение лица в тот момент было сложно не заметить. Но мне приятно, что ты ревнуешь. Это мило.

Настал мой черед краснеть. И не просто от принятия своих чувств, а от слов, слышать которые становится невыносимо приятно. Настолько, что ладонь Айви обдает мою ощутимым теплом, наполняя им всего меня внутри.

Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Ощущение, будто я сейчас снова окажусь в лабиринтах собственной иллюзии, придуманной из-за приросшего корнями одиночества. Но все реально, я это чувствую, слышу. Не вижу, потому что до сих пор боюсь открыть глаза и увидеть голые стены комнаты.

Если бы призраки могли спать, то я пожелал бы снова увидеться со своими родными. И чтобы там была Айви – маме бы она точно понравилась. Собраться в доме бабули впятером было бы просто замечательно.

Представляя подобную картину, я улыбаюсь. Неосознанно сжимаю ладонь Айви, открыв на конец глаза. Она смотрит на меня совсем сонным взглядом.

— Спи. У нас полно времени, чтобы поболтать, — произношу я.

— Знаю. Но сейчас ты ближе, чем всегда, и я хочу продлить этот момент. Хотя бы немного.

— Notre jour viendra car il vaut mieux attendre que se précipiter.[1]

Я знаю, что Айви наверняка поняла перевод сказанного. Уголки её губ мягко растягиваются в улыбке, и я позволяю себе осторожно – почти не дыша – дотронуться до её лица. Благо, глаза её закрыты. Я чувствую легкую дрожь, что бежит по пальцам. Смущение и трепет, безудержное ощущение подарить ей все, что имею. Это намного больше, чем простое «Ты мне нравишься».

Тянет, скорее, на «Я задыхаюсь от того, что к тебе чувствую». В прямом смысле этого слова: я втягиваю воздух, что действительно обжигает нос, горло, тело, улавливая сладкий аромат персиков. Видимо, слишком сильно верю в то, чего на самом деле хочу.

Недопонимание рассеялось, подобно туману, что сгущался над гладью реки. На его место пришел покой и что-то большее. То, что отстукивает ритм её сердца.

То, что заставляет меня чувствовать себя по-настоящему живым. Недосягаемым, но живым. С реальным биением сердца, дыханием, которое слышу, с осязаемым среди пролетов ребер счастьем.

[1] В переводе с французского: «Наш день придет, потому что лучше подождать, чем поспешить».

8 глава. Тепло

Что может дать один человек другому, кроме капли тепла? И что может быть больше этого?

Несколько небольших по размеру коробок стоят прямо в холле. Я окидываю взглядом каждую и думаю, что одной Айви с ними не справиться. Напоминает тот день, когда она только въехала в дом, и я не сдерживаю улыбки, замечая, как Айви в своих излюбленных спортивных штанах и со слегка уставшим лицом берет одну из коробок в руки. Ощущение, будто это было так давно, что невольно хочется съежиться и забыть обо всем, что я испытывал ранее – одиночество, тоску, желание отключить все чувства разом.

Досадно, что я могу только смотреть на эту картину со стороны, не участвуя в процессе перетаскивания и распаковки. Но Айви не жалуется: ей, судя по всему, самой нравится это занятие.

— Что это? — интересуюсь я, заглядывая в содержимое.

Айви поправляет волосы, собирая их в хвост. За окном довольно мрачно, но атмосфера в стенах дома такая, будто лампочка, горящая над головой, заменяет солнце.

— Доставка. Я заказала пару вещей для дома, чтобы сделать его ещё уютнее. Я же говорила тебе, помнишь?

В коробке лежит странная по форме ваза: с позолоченными узорами и японскими иероглифами, что смотрится необычно и как раз в стиле Айви – парочка похожих украшает полки. Символика Японии выглядит весьма атмосферно в стенах дома, пускай я никогда и не был поклонником чего-то подобного.

Судя по остальному декору, Айви любит странные вещи, например, журналы прямиком из восьмидесятых, что лежат на кофейном столике, или картины с изображением витиеватых линий, из которых вырисовывается пейзаж. Горшки с цветами, примостившиеся возле дивана, тоже имеют странный окрас, но выглядят привлекательно.

— А кроме необычных штуковин в интернет-магазине имеется что-то другое? — изгибаю бровь, переводя взгляд с вазы на Айви.

Она хмурится.

— Извини, что не заказала тебе хорошее чувство юмора, — недовольно бурчит она, отставляя коробку в сторону. Выглядит забавно, но подтрунивать над ней больше не решаюсь. — Есть кое-что, что тебе понравится. Но предупреждаю – в сборке мебели не сильна.

— Если ты сейчас скажешь, что купила мне отдельную кровать, то я вправе посчитать этот жест странным.

Айви цокает.

— Ты за кого меня принимаешь, а? Сам недавно сказал, что я клубок, а теперь забираешь свои слова обратно?

Я усмехаюсь, качая головой. До чего же она милая и смешная сейчас: с красными щеками и задумчивым выражением лица, словно пытается придумать хитроумный план по захвату мира.

— Даже не собирался. Так что там?

— Я знаю, что ты безумно скучаешь по морю, Лео. Вижу, как смотришь в окно в спальне, наблюдая за волнами. Поэтому я купила гамак. И ещё диски для проигрывателя. Только давай без шуток о том, что великая сила прогресса создала интернет и портативные колонки с блютусом.

Поднимаю руки вверх, сообщая таким образом о своей капитуляции. Ладно, она не из восьмидесятых, но точно из начала двухтысячных. Не хватает только банки Dr. Pepper, которую пил каждый подросток в то время и альбома с песнями Oasis для возвращения в прошлое.

Внутри, начиная от низа живота и доходя прямиком до горла, потряхивает. Ощущения странные, но приятные, наравне с обжигающим, подобно лаве, теплом. Это трудно объяснить словами, передать мое непреодолимое желание вцепиться руками в её плечи, притягивая к себе настолько сильно, чтобы слышать хруст костей или недовольный возглас. Но это бурлит только внутри, снаружи я просто улыбаюсь, не зная, как выразить свои эмоции в данный момент.

Простое «спасибо» мало что раскроет.

Айви усаживается на пол, принимаясь за новую коробку. Я, недолго думая, обхожу её со спины и приземляюсь рядом, наблюдая за тем, как канцелярский ножик разрезает толстый слой скотча.

— Но гамак же не нужно собирать, — произношу я. — Вот если бы это был шкаф, то тогда да, твоих навыков навряд ли бы хватило. И разве не проще было заказать шезлонг?

— Проще, но так было бы скучно. Тем более, что мы сможем проводить больше времени на крыльце, любуясь морем. Разве нездорово?

— Пожалуй.

— К тому же, — деловито тянет Айви, — тогда бы пришлось купить два шезлонга вместо одного.

— Зачем?

— Для тебя. Может прозвучать странно, но в последнее время я все делю на тебя и меня.

— Да, — соглашаюсь я. — Это и правда странно.

— Я приму это за комплимент, — она улыбается, цепляясь за картон пальцами. Тот шуршит и рвется, являя на свет книгу, которую Айви тут же откладывает в сторону.

Успеваю пробежаться глазами по тексту и не могу сдержать удивленного возгласа. Она замечает это, но словно не обращает внимания, принимаясь за новую коробку.

Книжка для спиритических сеансов. Это походит на несмешную шутку, которую рассказывает пьяница, пытаясь выцыганить хотя бы цент, потому что ему не хватает, чтобы опохмелиться. Было бы логично обидеться или, в конце концов, задаться вопросом: «зачем?», но я не решаюсь портить и так хрупкие отношения между мной и Айви. Тем более, что недавно у нас состоялся вполне серьезный разговор, после которого появилась ступень «дружба» – та самая, на которой мы сейчас и находимся. И мне не хочется снова испортить все из-за своих эгоистичных мыслей.

Айви делает для меня больше, чем я могу сделать для неё. Не то что бы меня это обижает или задевает, скорее вынуждает считать себя бесполезным. Но это не повод начать снова задумываться только о своих чувствах.

Пора прекращать думать, что мир может крутиться только вокруг тебя, Лео.

— Почему не спрашиваешь? — задает вопрос Айви, даже не смотря в мою сторону.

Я чувствую себя глупо. Стыд медленно начинает наполнять тело, неприятно вгрызаясь в кожу. Строить из себя дурака нет никакого смысла. Айви довольно умная девочка, чтобы распознать эту глупую попытку превратить увиденное в мини-спектакль с моим грандиозным провалом.

— Потому что сама расскажешь, если захочешь.

Она поворачивает голову, встречаясь со мной взглядом. Откладывает коробку и зажимает в руке канцелярский ножик.

— Но это же касается тебя.

— И тебя тоже, раз ты решила обзавестись литературой для медиумов. Я не буду спрашивать причин, потому что их может быть миллион, а я не попаду ни в одну из сказанных. Лучше уж ты сама расскажешь. Это будет честно.

Айви кивает, а затем морщится. Острие задевает ладонь, и пару алых капель попадают на белоснежный палас, на котором мы располагаемся.

Я пододвигаюсь ближе, Айви же откидывает нож в сторону, жмурясь. Наверняка неприятно.

Тяну руку, обхватывая тыльную сторону её ладони. Понимаю, что это ничего не даст, но это неважно. Я хочу этого – подарить то, что теплится под моими подушечками пальцев.

Тепло, волнение, заботу. Что угодно, чтобы забрать ту боль, что она испытывает, пускай и из-за дурацкого канцелярского ножа.

— Все в порядке, Лео. — Уголки губ Айви расплываются в грустной улыбке. — Это всего лишь царапина. На мне все заживает, как на собаке, так что беспокоиться не о чем.

Я неосознанно вспоминаю о шраме на спине, который видел еще до того, как мы сумели впервые поговорить. Хочется просить откуда он, но я не решаюсь. Незачем заставлять её вспоминать о болезненном прошлом, чтобы утолить свой необъятный интерес.

Вторая рука касается её лица. Айви поднимает взгляд – удивленный и печальный. Мне думается, что она снова прогоняет через себя все то, что с ней произошло, и мне отчаянно хочется заставить её не думать об этом. Встряхнуть, попросить улыбнуться, перестать держать в себе этот тяжкий груз.

Кажется, через обряд освобождения теперь должен пройти не я, а она. Вот только в прошлый раз Айви сама начала рассказывать о своем прошлом, как действовать в этот я не знаю. Попросить поделиться? Хороший вариант, конечно, но сработает ли он? Ведь можно кратко поведать о проблеме и дальше заниматься самокопанием. А вывести её на эмоции я трушу, ведь может случится все что угодно, и я не сумею помочь.

— Помнишь, я упомнил тебе о своей первой любви? — в тиши комнаты мой голос звучит низко и беспокойно, словно меня бьет озноб или, что хуже страх, пуская корни в черепную коробку.

Айви осторожно кивает и плотно сжимает губы. Тоненькая струйка крови течет вниз по запястью, но она не обращает внимания, словно физические ощущения притуплены.

— Это, конечно, не лучшая тема для разговора, но ты будешь первым человеком, с которым я поделюсь всей правдой. Без утайки, вранья и самообмана.

— Почему?

— Потому что это до сих пор меня гложет. И потому что правда освобождает от груза, сидящего внутри. Считай, что я снова хочу поплакаться тебе в жилетку.

— Хорошо. Но прежде я все-таки обработаю рану. И засыплю ковер содой, пока кровь не впиталась в ворс.

Айви поднимается на ноги, и я провожаю её фигуру взглядом.

Странно, что я вообще затеял разговор о Фиби. Казалось бы, причем здесь мое прошлое и помощь Айви в том, чтобы раскрыть её душу? Не знаю. Может, это своеобразная вера в то, что моя история вызовет цепную реакцию? Что-то вроде напоминания о своих ошибках, в которых стоит признаться.

Глупая затея. Впрочем, о чем это я? Проблемы с мышлением после смерти никуда не делись, так что мучайся с этим и дальше, приятель.

***

День был жарким, но пасмурным, почти таким же, как и сейчас, с учетом, что солнце стояло в зените, периодически скрываясь за плывущими в небе темно-серыми облаками. Свет от монитора царапал глаза, шторы не пропускали солнечные лучи внутрь комнаты. Я сидел, всматривался в ровный ряд текста на почте и все никак не мог собраться с мыслями.

Я прошел. Я поступил в чертов колледж! И должен был радоваться, вот только не мог. Это означало, что теперь каждому из нас точно нужно было покинуть город, дом, в котором мы выросли, компании, образовавшиеся с течением времени. Конечно, я и без того понимал, что рано или поздно кто-то из моих друзей обязательно уедет, но каждый день приносил всё больше не самых радужных эмоций, приближая неизбежное.

Эгоизм не давал мне возможности двигаться дальше, все время заставляя цепляться за мысли о том, каково мне будет, если никого в итоге не останется рядом.

По правде говоря, я ощущал и радость, и грусть одновременно. С одной стороны, это круто могло изменить мою жизнь: новые горизонты, круг людей, смена обстановки. Другая же сторона означала, что обязательно нужно чем-то пожертвовать. В тот момент казалось, будто учеба в колледже отнимет у меня Фиби и Сида. Глупо, очень глупо, но тогда я этого не понимал. Считал, что должен держать их подле себя, чтобы снова не оказаться в одиночестве.

Да, пожалуй, именно одиночества я боялся больше всего на свете. Но к нему я и пришел в итоге. Весьма иронично, не так ли?

Письмо было датировано седьмым июня. Я открыл его только в конце августа, когда до переезда Фиби оставалось каких-то пару дней. До моего, исходя из письма, тоже. Сид уехал еще на прошлой неделе, сказав, что должен поскорее заселиться в кампус и изучить город, в котором ему предстояло жить на протяжении долгого времени.

Я закрыл почту. До вечера пытался ни о чем не думать, то отвлекаясь на книгу, то на бессмысленный просмотр ленты новостей в телефоне, то на изучение потолка. Фиби ворвалась в дом, подобно урагану Катрин около семи, и меня это не удивило, ведь я весь день игнорировал её смс и звонки, пребывая в состоянии амёбы.

— Что за черт? — недовольно воскликнула она, когда дверь с оглушительным звуком закрылась.

Я отошел в сторону лестницы, не зная, что сказать. Фиби это заметила, со всей силы стукнув по выключателю рукой, и яркий свет озарил прихожую, заставив меня поморщиться.

— Ты спецом не отвечаешь? Или появилась веская причина релаксировать одному дома, вместо того чтобы встретиться?

— Фибс…

— А-а! — она покачала головой, пригрозив мне пальцем. — Не в этот раз, Лео. Твое грустное лицо не решит сейчас проблему. Так что давай на чистоту.

Мне не хотелось разговаривать. На самом деле, мне ничего не хотелось, кроме как убраться в свою комнату и развалиться на кровати. Поэтому в игре прибавилось правил, и Фиби пришлось с ними согласиться. Это было подло, знаю, но в тот момент хотелось пустоты, а не напряжения из-за своих дурацких мыслей.

Мы начали целоваться еще на лестнице, а уже ближе к комнате вещи полетели в разные стороны. Её запах, вкус губ, мягкость кожи – ладони изучали каждый сантиметр, разбросанные родинки, тонкую полоску шрама на бедре. Уже после всего Фиби лежала в моих объятиях, укрытая тонкой тканью простони, потому что спать под одеялом в то лето было просто невозможно. Она дышала тяжело, и крапинки пота ощущались под подушечками моих пальцев. Мы оба вымотались, плавясь от жара переплетенных тел.

Сумерки на улице сгущались – удивительно, как быстро стемнело. Включить ночник никто из нас не решался, не смея прерывать атмосферу, как оказалось, последнего вечера, проведенного в объятиях друг у друга.

Я чувствовал, как саднит в груди только от одной мысли, что мы должны разъехаться. Мне не хотелось отпускать её. Я отчетливо понимал, чем это для нас должно было кончиться.

Я никогда не чувствовал, что Фиби моя судьба. Плыл по течению, подстраивался под её настрой, но на самом деле не мог заставить себя полюбить её. Я лишал её возможности построить нормальные отношения, где человек делает для неё все, что только может. Балует подарками, вниманием, говорит красивые слова, первый целует или берет за руку.

Знаю, это было неправильно. Мне стоило оборвать эти отношения до того, как Фиби уедет, но я не мог. Боялся избавляться от своей привычки находиться в состоянии покоя и комфорта рядом с ней.

Только сейчас понимаю, что Фиби на самом деле была привычкой. Тем, что не давало нам возможности двигаться каждому своей дорогой. Те речи про то, что двое должны идти вместе – чушь, когда один из партнеров испытывает чувство благодарности, ложно принятое за любовь.

Пожалуй, это и есть оправдание моих к ней чувств. Это неправильно, некрасиво, нечестно, но таков уж был я, не нашедший в себе силы признаться в очевидном.

Она действительно спасла меня от невообразимой боли, от одиночества, от ежедневных водоворотов негативных мыслей, что вгоняли в депрессию. И я чувствую себя хреново, когда снова окунаюсь в эти воспоминания о ней. Потому что Фиби всегда была достойна большего за то, что дарила мне свое тепло. Свое сердце, что должно было биться в моих раскрытых ладонях.

— Знаешь, Лео, — хрипло прошептала она, приподнявшись, — я млею только от одного твоего взгляда, обращенного ко мне в полутьме комнаты. От твоего голоса, от рук, которыми ты меня обнимаешь. И мне сложно представить, что будет со мной, когда этого не станет.

— Это попытка сказать: «Я буду скучать»? — улыбнувшись уголком губ произнес я.

Фиби грустно улыбнулась.

— Скорее, попытка попрощаться. Мы столько времени провели вместе, что мне не верится – я действительно уезжаю. Без тебя.

Её взгляд – внимательный и серьезный – обжигал похлеще самого крепкого пойла. От него хотелось спрятаться, съежиться или закрыться руками, чтобы не ощущать. Но я не мог отвести свой, потому что тоже чувствовал, что буду безумно скучать. Но не по ней, а по присутствию рядом. Тогда чувства были те же самые: спокойствие и ощущение комфорта, вместо безграничного желания вцепиться в неё как можно сильнее, не выпуская из своей жизни.

— Мне пришел ответ из колледжа в Фрейле. Я поступил.

— Это отличная новость, Лео, — Фиби улыбнулась, закусив край фаланги большого пальца. — Ты наконец-то перестанешь цепляться за прошлое и бояться что-нибудь изменить.

— В смысле?

Она погладила меня по лицу, как несмышленого малыша. Я напрягся.

— В смысле, что нам всем нужно двигаться дальше. А ты не даешь себе возможности узнать себя лучше, постоянно оглядываясь назад. Мы с Сидом не можем заменить тебе то, что ты потерял. Мы пытались дать смысл двигаться дальше, и мне показалось, что ты обрел его, Лео. Но у нас тоже есть своя жизнь, мечты и мы не всегда будем рядом. Ты должен научиться сам справляться с тем, что происходит. Я не говорю, что кто-то из нас тебя бросает, но… это нормально – разъезжаться.

Я знал, что она была права. Умом прекрасно понимал каждое слово, сказанное в тот вечер. Но вот сердце признаваться в этом никак не хотело.

Я поцеловал её. А затем, пройдясь пальцами по её мягкому и уже слегка остывшему от жара лицу, со вздохом прошептал:

— Ты права. Пора вступать во взрослую жизнь.

Фиби улыбнулась. Сил признаться в своих страхах, равно, как и в чувствах, не нашлось. Но я их, по правде, и не искал: было проще вжиматься в её тело, чем говорить о том, что я за всё благодарен. Жечь мосты страшно, особенно, если боишься того, что в конце концов останешься один. Фиби единственная, кто был моим спасательным кругом в этом огромном ледяном море.

Но я ни о чем не жалел, потому что знал, что еще не пришло то самое время.

Время прощаться.

***

— Знаешь, — Айви качает головой, поднимаясь с дивана, — мне нужно выпить.

Я согласно киваю, представляя, каким придурком кажусь в её глазах. Не хочется так думать, конечно, но от правды не убежишь, а рассказ про Фиби рано или поздно всплыл бы наружу. Нам с Айви ничего не остается, кроме как шаг за шагом узнавать секреты друг друга, каждый раз вытаскивая скелеты из шкафов.

Она возвращается через минуту. В одной руке у нее бутылка красного вина, в другой – бокал, который тут же оказывается на поверхности журнального столика. Я наблюдаю за попытками справиться со штопором и тем, как Айви в течение пяти минут пытается откупорить пробку.

— Значит, исходя из сказанного, ты только в тот вечер понял, что на самом деле благодарен ей, но не любишь? — интересуется она и ставит бутылку меж ступней.

Лицо у Айви красное, напряженное, вена на лбу надулась. Выглядит смешно, и я еле сдерживаю смех, наблюдая за весьма занимательной картиной этого вечера.

— Да. Фиби многое значила для меня, ведь только благодаря ей и Сиду я, наверное, не решился свести счеты с жизнью.

— А думал об этом?

Я изгибаю бровь.

— Вот я, например, будучи подростком, думала.

— Оттуда и шрам на спине? — слова, как по наитию, слетают с губ. Ощущение, будто я самый последний идиот на свете, становится довольно ярким.

Айви посильнее сжимает штопор и тянет его на себя, заставляя пробку медленно скользить по горлышку вверх. Характерный «чпок» через пару секунд ударяется об стены.

— А я все гадала: когда же ты спросишь об этом? — ухмыляется она, сдувая прядь со лба. — Ты долго продержался. Хвалю.

Вино медленно наполняет бокал. Я опускаю голову, изучая собственные пальцы. Жалею о сказанном, как и о том, что вообще начал этот разговор.

Думал, что сумеешь вывести её на эмоции? Но те ли слова ты подбираешь для того, чтобы она раскрыла тебе свою боль? Или это снова твои эгоистичные помыслы – признаться во всех грехах и облегчить дальнейшее существование? — собственный голос в голове звучит громче, чем босые шаги по паркету.

Я закрываю лицо руками, не зная, что сказать. Снова решаю, как будет лучше, не спрашивая её мнения. Похоже, это начинает входить в число плохих привычек.

— То, что ты видел на спине… это сделала моя мама. Я уже говорила, что она не раз пыталась исправить меня и мои странности. Мне было девять, когда нервы у неё сдали, а под рукой оказался ремень. Она била меня им снова и снова, не слыша криков, слез, мольбы остановиться. Я смутно помню, когда это закончилось, потому что отключилась. Через время это повторилось снова. Шрамы в очередной раз заставляют меня помнить о моей так называемой дефективности, — последнее слово она выделяет особо четко.

Айви громко выдыхает. Я убираю руки, поднимая на неё взгляд. Пьет вино залпом, морщится и вытирает губы тыльной стороной не перебинтованной ладони.

Тишина кажется звенящей и режущей ушные перепонки. Тихо, но ощущение, будто кто-то орет во все горло. Взгляд Айви расстроенный, потерянный, утопающий в боли и сожалении о том, что произошло. Наверное, нужно подорваться и оказаться рядом, но я вижу, что она этого не хочет. Словно выставляет невидимую руку, останавливая и прося ничего не говорить и не делать.

— Хочешь устроить вечер откровений, да? — Она ставит бокал на деревянную поверхность, шагая в сторону проигрывателя. — Ладно, твоя взяла. Но не я одна должна рассказать о своей жизни. Мне интересно всё, что было до того, как ты оказался здесь. Я действительно хочу узнать тебя, Лео.

Я замираю. Айви лукаво улыбается и тянется к коробке с дисками, что распечатала совсем недавно.

— Что насчет Placebo? Обожаю их музыку, пускай она и нагоняет тоску.

— Я всегда любил Прощальную песню или Мой милый принц.

— Такие, как мы – песня, описывающая мои первые отношения, — Айви вытаскивает диск наружу и, присаживаясь на корточки, включает проигрыватель. — У меня до сих пор в носу стоит терпкий запах красных Мальборо, выпитая бутылка текилы, заеденная лимоном, и вкус моей смазанной помады на языке.

Она отворачивается. У меня гремит в груди от того, какие картины подкидывает сознание. Чьи-то руки, скользящие по её телу, воздух, наполненный покалывающим кожу возбуждением. Мотаю головой, но это мало помогает избавиться от проделок собственной фантазии.

Это не ревность. Это желание оказаться там первей, чтобы ощутить атмосферу тех дней самому. Иметь возможность по-настоящему увидеть Айви той, кем она была до встречи со мной – девушкой, отчаянно ищущей себя.

Интересно, испытывала ли она то же, что и я сейчас, когда я рассказывал о Фиби?

— Я тоже не чувствовала любви. Хотела, чтобы любили меня, отдавали все, что есть, но взамен ничего не просили. Странно, что между нами столько общего. Наверное, это тоже своеобразная шутка со стороны судьбы, не находишь? — задает вопрос Айви, а затем по дому разносится мелодия, от которой мурашки невольно устраивают забег по затылку. — Но я об этом не жалею. Все эти действия в моей жизни привели меня сюда. А здесь я чувствую себя наконец-таки собой, словно обрела ту часть, которую когда-то давно потеряла.

— Прозвучит банально, — мой голос неуверенный и сумел бы дрогнуть, если бы я всеми усилиями воли не заставил звучать его чуть тверже, — но здесь я потерял себя. И обрел больше, чем сумел при жизни. Успокоение, принятие. Тебя.

Взгляд Айви обжигающей ртутью растекается по моему лицу, но свой я не отвожу, уверенно заглядывая под радужку её недоуменных глаз. Наверное, эта правда шокирует, но если бы я не сказал об этом, то пожалел: потом будет поздно. Пора научиться доверять интуиции.

Айви движется медленно, словно боясь делать шаг ближе, подходит к бутылке и снова наливает вино, делая пару жадных глотков. Взгляд немного мутнеет, но это уже не так важно.

— Знаешь, я так и не станцевал медленный танец на выпускном, — я усмехаюсь.

— Ты врешь, — она покачивает головой, растягивая уголки губ в полуулыбке. По покрасневшим щекам замечаю, что алкоголь достаточно ударил в голову.

Притягательная, — думаю я, готовый дать себе за это затрещину.

— Занимательно, что Фиби утащила меня в кабинет биологии, чтобы заняться кое-чем другим вместо того, чтобы затащить на танцпол, — признаюсь без тени стеснения, мысленно вырисовывая тот вечер в памяти. Но вместо трепета тогда всё трепещет сейчас только от одного взгляда Айви, брошенного на меня из-под полуопущенных ресниц. — Конечно, это не то, чем я должен гордиться. И не знаю, к чему вспомнил. Просто захотел рассказать об этом.

Айви закусывает губу, задумавшись о чем-то. Меня не пугает подобная реакция, поскольку раз уж это время для откровений, нужно говорить все, что помню. И неважно, что оно связано с Фиби. Важно, что сейчас передо мной стоит Айви, и к ней у меня чувств больше, чем к девочке из прошлого.

Это больше, чем симпатия, друг. Ты становишься зависим.

Айви делает шаг в мою сторону, а затем протягивает руку. Выглядит смущенной, но уверенной в собственных действиях. Я недоуменно оглядываю миниатюрную ладонь, не понимая, что происходит. Но этого и не нужно: по хитрым глазам все и так предельно ясно.

Улыбка покалывает уголки губ.

— Что ж, тогда я буду первой, кто украдет у тебя медленный танец.

От её голоса мне кажется, будто дрожь беспрерывно носится вдоль позвоночника, заставляя тело покрываться мурашками. Мне неловко, тем более в такой обстановке: приглушенный свет, тихая мелодия, что доносится из колонок, её присутствие рядом. Хочу отказаться, отшутиться или, на худой конец, сделать вид, что ничего не понимаю.

Но соглашаюсь. Просто потому, что ощущаю необходимость быть ближе. Опять действую на поводу своих эгоистичных желаний.

— Одну руку положи мне на талию, — учит меня Айви, пока я стою напротив. — Да, вот так. А вторую постарайся вложить в мою.

Я не дышу, когда наши ладони практически соприкасаются друг с другом. Она останавливает взгляд, будто бы изучая это странное чувство, навеянное алкоголем.

— У тебя красивые руки, — завороженно произносит Айви, сравнивая наши ладони. — Такие длинные пальцы. Странно, но мне хочется потрогать их, ощутить – горячие ли они или холодные? Почему?

Второй вопрос она озвучивает, глядя мне в глаза. В них – грусть и тоска, которые я испытываю даже без прикосновений. Каждый раз, когда хочу почувствовать то же самое.

— Я задаюсь тем же вопросом, — шепчу я, неосознанно делая шаг ближе. Будто пьян я, а не она. — С того самого дня, как ты здесь. Тебя это пугает?

Она отрицательно качает головой, расплываясь в глупой улыбке.

— Ничуть. Потому что дело далеко не в руках, Лео. Дело в моем навязчивом желании быть к тебе ближе. И я не знаю, как это объяснить.

— Тебе и не нужно, — произношу я, очерчивая контур её лица. Айви закусывает губу. — Я знаю, что это такое.

Она опускает взгляд, пытаясь спрятать улыбку. Первый шаг вперед, затем влево, мои неумелые попытки поспевать за нею и смех, смешанный с мелодией. Это тепло. Объяснить по-другому не получается – просто в её руках я словно живой. Из плоти, крови, с биением сердца, с замирающим дыханием, с чертовым румянцем на щеках и безмерным ощущением счастья, от которого кружится голова. Похлеще, чем от алкоголя, похлеще, чем от любимого запаха кожи. Это сложно передать, но оно настоящее – чувство, что я жив.

Чувство, что все вокруг – безмерно и не существует ничего, кроме нас. Мир сужается до стен дома, до голоса Брайана Молко, отскакивающего от стен, до эфемерного ощущения её горячих ладоней и сбившегося дыхания.

— Мой первый танец с призраком, — Айви смеется. — Подумать только: три месяца назад я и подумать об этом не могла.

— Это только начало. Позволь мне удивлять тебя и дальше, — я заглядываю ей в глаза, под радужкой которых искрится веселье.

Мы останавливаемся. Музыка затихает, а голос Айви, несмотря на смех, вдруг переходит на шепот.

— Только не уходи.

Она заглядывает в мои глаза – да, слегка пьяная и наверняка пожалеет о сказанном, но серьезная и настолько притягательная, что мне не хватает воздуха. А еще смелости, ведь если пообещаю не уходить, то это будет неправдой.

Этот день рано или поздно наступит, хочу я того или нет. И это нисколько не успокаивает.

— Я буду рядом до тех пор, пока ты сама этого хочешь. Хорошо? — ладони вновь находят её лицо, осторожно касаясь раскрасневшихся щек.

Айви кивает. Брайан Молко тем временем запевает про Ясное утро.

9 глава. Шаг

Кто слишком долго раздумывает над каждым шагом, стоит всю жизнь на одной ноге.

— Я не жалею о том, что сказала вчера.

Я оборачиваюсь. Это первое, что произносит Айви, стоит нам пересечься взглядами. Она выглядит до боли серьезной, немного помятой после вчерашнего, а еще до безумия милой, отчего я не сдерживаю улыбку. Просто не получается делать лицо кирпичом, когда свинец её глаз заставляет кожу плавиться, а уголки тянуться кверху. Я еле заметно усмехаюсь, стоит ей присесть рядом и вытянуть худые ноги, облаченные в пижамные штаны.

Она достает из-за уха сигарету, цепляясь за фильтр уголками губ. Волны снова шумят, ласкают слух и успокаивают взволнованное сердце, готовое в любой момент выпрыгнуть из груди – привычная близость вызывает новые ощущения. Дышать рядом с Айви практически невозможно: ком в горле толкает кислород обратно.

Всплывающие картинки вчерашних событий невольно заставляют меня чувствовать смущение. Я сразу же вспоминаю её раскрасневшееся из-за алкоголя лицо и то, каким взглядом Айви меня прожигала, и кажется, будто сердце, которое давным-давно не бьется, начинает стучать в груди как ненормальное.

— Это впервые, когда мне действительно не стыдно за сказанное по пьяни, — добавляет она, а затем чиркает зажигалкой. Огонь чихает на сигарету. Та начинает дымиться, и сизый дым тягучим облаком кружится возле лица Айви. — Хотя, знаешь, не бери в голову.

Она усмехается – видимо, собственным мыслям – краешком губ, что дрожат, а затем впивается пальцами в немного спутанные ото сна волосы, закрывая лицо руками. Сигарета меж пальцев продолжает клубиться, а профиль Айви освещают ломанные лучи притаившегося в небе солнца.

— Я рад, что ты не жалеешь, — произношу я, подставляя лицо ветру. — Мне хочется думать, что вчерашний день – это новая ступень наших взаимоотношений.

Слышу, как она шумно выдыхает. Стоило бы перевести взгляд, но вместо этого я прикрываю глаза, решая, что не стоит – не хочу огорчаться раньше времени, равно, как и видеть на её лице растерянность.

Где-то сбоку слышится мурчание. Кошка снова трется об Айви, для которой молчание сейчас наверняка является панацеей. Впрочем, удивляться нечему – неловкость между нами должна была образоваться еще вчера, но в силу опьянения она сошла на нет. Сложно сказать, что именно я сейчас испытываю: неудобство, желание заговорить первым, чтобы избавиться от той самой неловкости, или исчезнуть?

Проворный ветер играется с кончиками темных волос, пальцы осторожно касаются деревянной поверхности половиц рядом с моей рукой. Я наблюдаю за этим пару секунд, прежде чем слышу её тихий и хриплый голос.

— Мне кажется, что мы уже давно перепрыгнули несколько.

Несмотря на то, что прикосновение её руки не отдается ничем, кроме навеянной иллюзией отчаянного биения моего сердца, мне сложно вымолвить хоть слово. Я могу только недоуменно смотреть ей в лицо, пытаясь поймать взгляд, обращенный к взволнованному морю. Мы с ним до боли похожи – я бы с удовольствием выбросился на берег, крича о своих чувствах, что есть силы.

Но, в отличие от моря, во мне смелости не больше, чем в Айви. И сделать шаг безумно страшно, несмотря на то что в глубине души я знаю, что именно она ответит. Звучит самоуверенно, но я, кажется, научился правильно слушать голос интуиции вместо того, чтобы его игнорировать.

— И это больше, чем просто взаимная поддержка, — она улыбается, пряча взгляд. Я цепенею, не зная, что сказать. Удается, что странно, только дышать – и то через раз. — Такое ощущение, будто я знаю тебя всю жизнь. Чувствую, каково тебе было здесь до нашей встречи. Понимание этих вещей вызывает бурю эмоций, объяснить которые у меня не получается. Я не знаю, признание ли это или попытка сказать, что я очень сильно к тебе привязалась, но мне кажется, что будет неправильным – скрывать это от тебя. Особенно после вчерашнего, когда я попросила тебя не уходить, эгоистично полагая, что делаю все правильно.

— Айви…

— Нет, — она вглядывается в мои глаза прямо, решительно, не пытаясь отступать от сказанного ранее, — дослушай. Я думаю об этом уже не первый день. То, что ты мертв вызывает во мне огромное сожаление и боль, хоть я и знаю, что моей вины в этом нет. Те же ощущения были и с Фей, но разница между вами в том, что тогда я убежала, потому что испугалась. Я была ребенком, которому хотелось внимания, неважно, кто это был: мертвый или живой. И я жалею, что обошлась так с ни в чем не виноватой девочкой, струсив, но сейчас все по-другому. Я не хочу убегать ни от своих страхов, ни от своих чувств. Пора становиться старше и учиться брать ответственность за свои слова, поступки и преодолевать моральные тяготы. Поэтому, — Айви твердо поднимается на ноги, оказываясь передо мной, — давай договоримся больше не убегать.

Я вижу, как в грозовом небе её глаз теплится надежда. Айви ждет моего ответа, смотря так словно я – спасательный круг, за который ей нужно ухватиться в попытке не утонуть. Как так вышло, что мы поменялись местами?

Происходящее похоже на сцену, которую я наблюдаю со стороны. Волнение, неуверенность в своих действиях, страх быть непринятым – пожалуй, эта гремучая смесь толкает меня на необдуманные и рисковые поступки.

Не ведая, что делаю, я вновь вглядываюсь в черноту её бескрайнего зрачка. А через мгновение поднимаюсь на ноги, оказываясь с ней лицом к лицу. Ветер треплет тёмные волосы Айви, заставляя их взлетать над оголёнными плечами. Я цепляюсь за её лицо руками, после чего, не понимая, почему именно сейчас во мне проснулась железная уверенность в нужности сего действия, поддаюсь вперед, ловя губами её губы.

Знаю, что это жалкая попытка почувствовать, но, наверное, из-за теплых лучей дневного солнца мне кажется, будто я действительно ощущаю тепло её близости.

Айви не отталкивает, только заводит руки мне за спину, наверняка обнимая. Я слышу, как тяжело она дышит, как все звуки начинают казаться белым шумом. Мгновение, делающее по истине живым, настоящим, осязаемым.

Боже, как же хочется подумать, что она тоже чувствует это разрывающее легкие тепло.

Когда я открываю глаза и встречаюсь с её лучистым взглядом, полным слёз и недоумения, Айви кажется мне еще прекрасней.

— Ты попросила меня не убегать, — слова даются тяжелее, чем думалось. — Можешь считать этот шаг согласием.

Я улыбаюсь, а затем, не давая ей возможности опомниться, покидаю крыльцо, стараясь унять шквал подступивших к горлу эмоций.

***

Неловкость между нами становится вполне осязаемой, пускай мы и пытаемся делать вид, что произошедшее – не больше, чем просто дружеское касание.

Меня разрывает куча вопросов, ответы на которые хочется узнать все и сразу. Разум твердит задать их, чтобы не теряться в догадках, но я упорно продолжаю игнорировать метания совести, отвлекаясь на все, что угодно, лишь бы не думать о губах Айви и взгляде, обращенном на меня после поцелуя.

— Мне нужно будет уйти, — она мнется, голос слегка подрагивает, и это вызывает глупую усмешку, которую я сдерживаю. — Встреча с Мириам… после случившегося мы так нормально и не говорили. Так что… надеюсь, что когда я вернусь, ты не впадешь в уныние.

— Я привык к одиночеству, — пожимаю плечами, укладываясь на диван. Айви кусает край губы, уже в который раз заправляя выбившуюся прядь волос за ухо. — Ты волнуешься перед встречей или это из-за меня?

— Что?

Она похожа на юную девушку, впервые поцеловавшую взрослого мужчину в губы, еще и с языком. На меня практически не смотрит, оттряхивая невидимые пылинки с подола своего желтого – как те подсолнухи, что должны были красоваться на конверсах Фиби – платья. От воспоминания о бывшей девушке внутри ничего ровным счетом не происходит, но стоит мне поймать секундный взгляд Айви, шквал эмоций накрывает с головой.

Я начинаю сходить с ума от опьяняющей близости, что была между нами, желая вновь оказаться рядом. Чувства к Айви настолько реальны, что это приносит неописуемый восторг. Потому что они первые, настоящие, глубокие.

— Спрашиваю: я причина твоего волнения или Мириам?

Айви хмурится.

— Мне обязательно отвечать?

— Я не заставляю, — поднимаю руки в знак своей капитуляции. Она вздыхает, поправляет ремешок сумки и стремительно движется в сторону прихожей. — Прости, если я веду себя слишком резко.

Айви оборачивается уже в проходе. Я и сам не могу назвать причину такой резкой смелости, начиная мучиться от её последствий. Не уверен, что Айви это может быть по душе, поэтому чувствую себя неудобно и глупо.

Вместо ожидаемого недовольства она, усмехаясь, покачивает головой.

— Мне нравится любой Лео, независимо от того: стесняется ли он или храбрится, пытаясь походить на альфа-самца.

— Альфа-самца? — я удивленно вздергиваю бровь, ловя взглядом сначала смешинки в её глазах, а затем и то, как уголки губ растягиваются в веселой улыбке. — Я, вроде как, пытаюсь не бегать от себя, как ты и просила.

— Хм, — она закусывает фалангу на указательном пальце. — Получается весьма занимательно. Значит, можешь открыто признаться мне в том, что я тебе нравлюсь?

— А поцелуй, по-твоему, не показал этого?

Щеки вмиг становятся алыми, стоит Айви, видимо, вспомнить произошедшее несколькими днями ранее. Я усмехаюсь, заглядываю в её глаза и снова пытаюсь сдержаться, чтобы не рассмеяться – она слишком милая.

Настолько, что я прикладываю неимоверные усилия для того, чтобы не встать и не повторить свой подвиг снова.

— Я ухожу, — Айви наконец скрывается за поворотом, заставляя меня пропустить смешок.

Не понимаю, как это возможно, но сердце набатом бьет по ушным перепонкам, как ненормальное, заглушая и то, как Айви прощается, и то, как хлопает входная дверь, оставляя меня наедине с собственными мыслями. Я даю улыбке расплыться по губам, чувствуя, как безграничное счастье наполняет каждую клетку моего эфемерного тела.

Это нереально – кажется сном, не больше, чем просто выдумкой. Я прикасаюсь к губам, желая вновь ощутить сбитое дыхание Айви, тепло. Закрываю глаза и вновь возвращаюсь в тот самый момент.

И когда я стал настолько смелым? Не понимаю, ведь раньше я корил себя за то, что не позволяю Айви жить, а теперь целую, когда только вздумается. Видимо, мной уже давно не движет здравый смысл, а сетовать на свое итак неспокойное сердце бессмысленно – оно не несет никакой ответственности за содеянное. Но я не жалею, ни разу.

Совесть пытается привести в чувство, душа протестует, а я продолжаю нежиться в чертогах памяти, прокручивая воспоминание как кассету. Снова и снова возвращаюсь в это мгновение, окунаясь в чувство по новой.

Мне кажется, что это больше, чем просто симпатия. Это тянет на влюбленность.

С ума сошел, — цокает эго.

Я усмехаюсь ему в ответ.

Иди к черту, — довольно тяну я, вновь расплываясь в счастливой улыбке.

Больше не больно – боль кажется далекой, ненастоящей, как и то, что было со мной раньше. Все на фоне произошедшего меркнет, но мир, как по волшебству, становится на порядок ярче.

Дышащая в спину осень нисколько не портит настроения.

***

— Расскажи мне о том, что любишь, — просит Айви, оборачиваясь.

Она снова редактирует главу. Я наблюдаю за видео в телефоне, периодически отвлекаясь на её фигуру. Просьба кажется мне неожиданно странной, однако взгляд Айви выдает интерес.

— Почему только сейчас решила спросить об этом? — интересуюсь я.

Она поворачивается в кресле, вздыхая.

— Я перечитывала один из фрагментов в главе. Про Глена, где он играет Кортни на гитаре. Но вместо него почему-то вдруг представила тебя, и мне нестерпимо захотелось задать этот вопрос.

Лампочка в комнате резко моргает – перепад энергии после аварии – делая комнату тёмной. Опустившийся на улицу вечер расплывается по небу светло-фиолетовым отблеском, смотря на который невольно хочется спуститься вниз, впитывая последнее тепло песка. Раньше я любил гулять ночью по безлюдному пляжу, вдыхая соленый аромат моря и вслушиваясь в то, как волны разбиваются об берег. Это не просто успокаивало мой детский мозг, это почему-то всегда звучало как колыбельная.

В памяти невольно всплывает вечер, когда мама, будучи живой, обнимала меня, что было мочи, с теплом и трепетом сжимая мои худые плечи. Думаю, это был период, когда она только узнала о болезни. Папы рядом с ней не было, видимо, мама пыталась собраться с силами, чтобы сообщить ему настолько печальную новость. Но даже сейчас, мельком глядя на небо, я отчетливо помню аромат её кожи – сладкий, с легкой примесью горчинки и терпкости – вдыхая который чувствовал себя безмерно счастливым.

«Я люблю тебя, малыш», — до сих пор звенит в ушах её шепот, от которого хочется плакать.

— Я безумно люблю свою маму и память о том, какой она была, — произношу я, не глядя на Айви. Звезды медленно очерчивают темнеющее небо, заставляя луну подниматься ввысь. — Люблю вспоминать о папе, который не пропадал на своей работе. Люблю бабулю, которая не могла обходиться без трубки и своих дурацких ток-шоу. Люблю свое прошлое, попытки рисовать, этот дом.

Поток слов становится неиссякаемым. Я говорю до тех пор, пока не ловлю колючий и весьма печальный взгляд Айви, решительно останавливая словесный запал.

Не считаю, что сказал что-то лишнее, но это до сих пор заставляет раны кровоточить – память о тех, кто был мне когда-то дорог. Видимо, это настолько отпечатывается у меня на лице, что Айви начинает чувствовать себя виноватой.

— Но это дорого мне так же сильно, как и твои просьбы помочь с переводом или главой. Наши с тобой разговоры, совместная жизнь, твое желание открыться мне и мое, в равной степени схожее с твоим – все это не уступает тому, что было до тебя. Оно одинаково важно, оно заставляет меня чувствовать себя живым.

Она натягивает улыбку на лицо, пытаясь оставаться спокойной. Но я вижу, что Айви становится больно. Не от правды, что прозвучала пару мгновений назад, а скорее от того, что она думает, будто не дарит желанных эмоций. Эта мысль бьет меня неожиданно, и я резко встаю с места, подходя к ней ближе.

— Знаешь, — опираюсь руками об кресло, заглядывая вглубь её нереально чарующих глаз, — иногда мне кажется, будто я родился и умер для того, чтобы встретить тебя. Могу ли я так думать?

Айви распахивает глаза в немом шоке. Внутри у меня все трясется от волнения, от сказанных слов, что дались настолько легко и непринужденно, от того, что именно этот момент имеет огромный вес и силу для нас двоих.

Секунду мы буравим друг друга взглядами, прежде чем она поддается вперед, касаясь моих губ. Это снова не передает того, что было бы, будь я жив, но теплящееся внутри меня чувство согревает настолько, что я закрываю глаза и отдаюсь ему полностью.

Она снова дышит тяжело, почти через раз, волнуясь также сильно, как и я сам. Кажется, будто мир медленно переворачивается с ног на голову, превращая комнату в карусель. Руки полноправно очерчивают контур лица Айви, но гоняют лишь воздух.

Она шумно выдыхает, потихоньку отклоняясь назад. Я приоткрываю глаза, не зная, что сказать.

— Чувствуешь? — кусает губу, в надежде, что эти спасающие ощущения помогут мне вернуть тактильность. Но вместо этого делают по-настоящему живым. Пускай не снаружи, но внутри. — Потому что я – да.

— Я слышу, как бьется твое сердце, — сдавленно говорю я, поглаживая её щеки. Айви кладет руку поверх моей. Уголки её губ немного трясутся. — И это уже больше, чем быть просто счастливым.

— Твои слова… это…

— Тяжкое бремя? — улыбка неосознанно озаряет лицо. Мне немного больно, потому что мысль о том, что Айви не сумеет принять их будет иметь отрицательный эффект.

— Да, — она согласно кивает. — Но я готова принять его. И беречь до тех пор, пока однажды не умру. Для меня они – ценнее, чем все, что было до тебя в моей жизни, Лео. Так что позволь и мне думать, что я родилась для того, чтобы встретить тебя здесь – в стенах дома, ставшего и моим домом тоже.

Я теряюсь от услышанного, но понимаю, что мне только что ответили взаимностью. И это не просто слова, пущенные по ветру, как бывало раньше. Теперь все, что было «до» ставится под сомнение. Я был ребенком, отчаянно желающим получить любовь. Человеком, который слепо следовал за другим, думая, что удобство – и есть любовь.

А теперь, отрицая все те чувства, я понимаю, что любовь – это не состояние, когда тебе хорошо и комфортно. Любовь – это найти дом в сердце человека, ради которого хочется стать таким же домом. Возможно, звучит банально и глупо, но мне плевать. Я устал от своей привычной, выжженной под ребрами скорби, пустоты, от одиночества, которым захлебывался пять лет жизни и два после смерти.

Я больше ничего не хочу. Только смотреть на неё, быть рядом, разделяя каждое мгновение, стать частью жизни, пускай и безмолвной, довольно скучной – призраки, увы, могут не так много, как показывают в фильмах. Я заложник стен, у меня нет возможности покидать место своей смерти, но я по-прежнему здесь – с реальным чувством сводящей с ума влюбленности и ощущением, будто действительно жив.

И мне хочется застрять в этом чувстве дольше, чем полагается.

— Спасибо, — шепотом благодарю я, сдерживая поток обжигающих глаза слёз, что просятся наружу. — За эти слова и за то, что ты все еще здесь. Без тебя все было бы иначе. Я бы так и не понял, что такое настоящие чувства.

— Я обещала не убегать от себя, помнишь? — она смеется. — И… я тоже. Ты мне тоже нравишься, несмотря на то что порой ты бываешь невыносим.

Секунду Айви молчит, давая возможность переварить сказанное. За эту секунду я успеваю рассмотреть её с новой для себя стороны, которая притягивает так же сильно, как и остальные. Айви необыкновенная, появившаяся словно по зову волшебной палочки.

Я никогда не верил в чудо, но с её появлением, кажется, начал.

— Давай ляжем спать. Или проговорим до самого утра – неважно. Больше не хочу писать о подростках, когда у меня под боком персонаж, интереснее выдуманных в тысячу раз.

— Это своеобразный способ сказать: «Ты необыкновенный»? — тешусь я. Айви покачивает головой. — Да ладно, я ведь и правда хорош.

— Скромности тебе не занимать, Лео.

— Это твоя вина, не отрицай, что тебе не нравится, — подмигиваю, прежде чем выпрямиться.

Теплая улыбка Айви расползается у меня под кожей, расцветая подобно листьям сакуры. И плевать, что сейчас только осень.

10 глава. Колебания

Заставляй свой рассудок действовать решительно и принимать последствия. Колебания никому на свете не приносили ничего хорошего.

За окном пустынный пляж, окутанный моросью. Небо сравнимо лишь с глубиной глаз Айви: такое же серое, грозовое, готовое обрушиться на голову – ступи шаг и ощутишь всю тяжесть.

Погода больше месяца радует осадками, холодом, наступившим октябрем. Казалось бы, неужели прошло уже столько времени и лето подошло к концу? Еще вчера от жары лица прохожих покрывались испариной, а сегодня многие из них прячутся под зонтами. Легкие майки Айви под стать погоде сменились водолазкой, а тёмные волосы неожиданно стали светлее и теперь напоминают плитку тёмного шоколада. Вроде незначительные перемены, но настолько явные, что сложно передать свои чувства.

Это по большей части касается нас обоих.

В комнате стало больше рисунков. Очертания моего лица на фоне синевы моря, пейзажи, в которых фигурировал я и живущая во дворе кошка, обведенные ладони – идея была спонтанной, пришедшей в голову посреди ночи, когда комната погрузилась во мрак.

Странно. И тепло: взгляды, разговоры, шепот, в котором я отчетливо слышал, как дрожал её голос. Айви была такой близкой – под отсветом лампочки, на полу, в окружении белоснежных листов и наточенных карандашей. Стоило просто вытянуть руку и коснуться её лица, чтобы понять, что это не сон, и попытка почувствовать хоть что-то через прикосновение стала идеей фикс: периодически мы изучали книги по спиритизму и пытались повторить то, о чем там говорилось.

Никогда не видел Айви такой: сосредоточенной, с венкой на лбу и липнущей к нему челкой. В её глазах горело больше, чем я мог помыслить: желание, вера, уверенность, что сейчас-то должно получиться. Каждый раз, когда надежда начинала сжимать мою душу в тисках, я думал, что может получиться. Я верил ей и в неё.

Я верил в нас.

Жаль, что какой бы сильной не была вера, это никак не меняет происходящего. Все, что пишут в книгах – неправда. Реальность бьет по иллюзиям довольно сильно и разбивает каждую вдребезги. Ни Айви, ни мне не хотелось убеждаться в этом на собственном опыте, но, к сожалению, законы этого мира довольно жестоки. Точнее, миров, потому что мир загробный – та еще загадка человечества. С людским, как оказалось, все намного проще.

Её пальцы, сжимающие карандаш, слегка подрагивали. Айви, несмотря на привычную близость, волновалась. Я же, сдвинувшись наконец с мертвой точки и приняв свои чувства, ощутил совершенно другое – осознание, каково это, когда спустя столько времени становится по-настоящему больно.

Но даже при всей той боли, что я пережил до встречи с Айви, я готов и дальше испытывать её на себе. Неважно как долго, каков её порог, это самая справедливая плата за то, чтобы быть с Айви. Я слишком долго брал вместо того, чтобы отдавать. Это правильно. За счастье всегда нужно чем-то расплачиваться.

Я глядел на Айви в тот момент и думал, что несмотря на свою смерть и привязанность к миру живых, сам становлюсь таким же – реальным, почти что имеющим хоть какой-то вес. Но стоило перевести взгляд на ладонь, прижатую к листку, и мне тут же становилось тоскливо: прозрачная, не ощущающая холод половиц или тепла руки Айви.

Чем чаще я чувствовал себя окрыленным рядом с ней, тем больше стал задумываться о том, что умер. Что никогда не смогу обнять её, утешить, если произойдет что-то плохое. Не смогу удержать её, если она вдруг упадет. Я не смогу прикоснуться к Айви. Лишь пройти рукой сквозь неё, чувствуя свою ничтожность. Моя роль начинается от бесконечных разговоров и заканчивается пытками заполнить брешь наших взаимоотношений отрывками из своей жизни.

Этого мало. Чертовски мало, чтобы сделать её счастливой. Айви заслуживает этого – быть с человеком, а не призраком, который даже дома покинуть не может, будучи пленником места собственной смерти.

Вот отчего мне больно в первую очередь. Остальное – лишь набор мелочей, с которыми учишься мириться. Оставаться вечным оптимистом просто не получается, сколько бы я ни пытался убрать лишние мысли в сторону и поверить в хорошо отыгранную ложь лишь бы стало легче.

Что бы я ни делал, как бы ни старался – всё это просто бессмысленно и похоже на бесконечный поток речной воды, который не удастся заставить остановиться. Ни молитвы, ни найденные в чаще ветки, ни крики – ничего из этого не изменит ход жизни. Так и сейчас: сколько не верь, что однажды у нас может что-то получиться, все это превращается в прах – тот самый, в который превратился и я после собственной смерти, как бы иронично это ни звучало.

Я знаю, что не должен думать об этом. Должен дать шанс, постараться сделать все, что в моих силах, не взирая на свои нарывы, которых мы касаемся каждый раз, когда рядом. Но все вокруг напоминает мне о том, что я мертв, а она – нет. Эгоистично предполагать и надеяться, что однажды Айви решится прервать свою жизнь ради того, чтобы быть вместе со мной.

О таком нельзя помышлять. Жизнь – слишком ценный подарок, чтобы растрачивать её на того, кто этого никогда не ценил. Поэтому я никогда не попрошу Айви сделать это ради меня. Не допущу того, чтобы столько всего интересного, нового и захватывающего прошло мимо неё.

Потому что это тоже будет эгоистично. А я не настолько эгоистичен в отношении того, кого люблю.

Теперь я это понимаю.

***

Сегодня ветер бьет по оконной раме так, что кажется, будто на улице ураган. Айви кутается в ворот свитера, греет руки о кружку. На кухне темно, но это создает особенную атмосферу легкой грусти. Может поэтому Айви не решается включить свет – не хочет лишать себя возможности в тишине подумать о чем-то своем.

Впрочем, тут я согласен: говорить совершенно не хочется. Ни о чем. Молчание, как самый теплый и мягкий плед укутывает нас обоих.

Я смотрю на неё – немного сонную, бледную, потому что успела заболеть, но улыбчивую. Дорожки от дождя на стекле пытаются догнать друг друга, и эта картина завораживает. Я отвлекаюсь на бесконечную гонку капель, вновь погружаясь в свои мысли.

— Лео? Лео, посмотри на меня.

Я поворачиваю голову, встречаясь с Айви взглядом. Тонкая бледная рука осторожно касается моей, пускай и проходит через неё. До чего же хочется сжать наверняка мягкую кожу, ощутить тепло, позволить себе на миг закрыть глаза и вслушаться в собственное биение сердца – отчетливое, резкое, гоняющее кровь по венам и заставляющее согреться. Такое чувство, будто я и правда замерз – пустота жалит холодом.

Какую же роль все-таки играет желание чувствовать. Не только разумом, душой, если хотите, а кончиками пальцев, губами, собой – всем и без остатка. Долго ли продержится любовь на одних только взглядах, улыбках, словах? Или это пустое мгновение, о котором Айви забудет, стоит мне исчезнуть?

Пытаюсь улыбнуться, но выходит скверно: Айви замечает натянутость и закусывает губу, опуская кружку на стол. Фарфор издает легкий стук.

— Ты снова думаешь.

— Люблю дождь, — перевожу тему, чтобы не призваться в своих страхах.

— Хочешь, можем выйти на крыльцо? — Айви поднимает бровь. Я вижу, как она старается выведать причину моей задумчивости, но не слишком явно, обходными путями. — Надо впустить кошку.

— Я заметил лежак возле кресла. Это для неё?

Айви кивает.

— Подумала, что мы уже достаточно долго её подкармливаем. Хочу забрать её. Назвать каким-нибудь ласковым именем. Будет ощущение, будто живем семьей, — улыбается она.

Внутри меня все дрожит, падает в пятки. Горечь медленно начинает расти, как чертова опухоль.

Я многое бы отдал за эту улыбку. Видишь её и словно снова оживаешь. Но сейчас, смотря на Айви, на нежный взгляд, обращенный ко мне, на надежду, что теплится в её глазах, становится безбожно больно. Сколько эпитетов ни подбери, ни один не подойдет для того, чтобы передать, насколько это чувство щемит изнутри.

Почему я умер? ПОЧЕМУ? — набатом стучит в висках, пытаясь проломить голову.

— Лео, послушай, — голос Айви ровный, как озерная гладь, — я знаю, о чем ты сейчас думаешь. Я неплохо научилась читать твои эмоции, жаль, что не мысли, — усмехается она. — Но… помнишь, когда выключили свет? В темноте не было ничего видно, но я слышала твой голос, и это меня успокаивало. Я чувствовала, что ты рядом. А когда впервые обняла… ощутила, как в груди разливается тепло. Наш танец, поцелуй, все, что было и есть между нами… мое сердце, которое никогда не трепетало от других, начало трепетать из-за тебя. Да мы не можем обняться или коснуться друг друга, но когда я рядом с тобой, я чувствую именно это. Я чувствую, что дышу, и это непохоже ни на что, что я испытывала до тебя понимаешь?

Она смотрит прямо, так, будто я больше, чем домашнее приведение, живущее с ней.

— Не знаю, зачем я говорю об этом, но…

— У меня… те же ощущения, — тихо проговариваю я, опустив голову.

Кажется, будто кожа щек плавится – непонятно каким образом, но я снова покраснел. Не понимаю, как это возможно, но Айви замечает. У неё все выходит замечать и подмечать, что немало важно.

— Любовь – это про не объятия, Лео. Я могу ошибаться во многих вещах, потому что еще многого не знаю, но точно уверена – пусть мы и не можем коснуться друг друга, это не отменяет того, что я к тебе чувствую. И пусть мои слова могут идти в разрез с действиями, потому что я хочу дотронуться до тебя не меньше, чем ты сам, но даже будь у нас эта возможность – это ничего бы не изменило, ведь… — я поднимаю голову, замечая, насколько покраснело её лицо, — то, что я чувствую здесь, — она прижимает ладонь к груди, — в тысячу раз сильнее, чем простое касание.

Я поднимаюсь с места, проходя сквозь стол. Осторожно ладонями провожу по её лицу и наклоняюсь для того, чтобы поцеловать.

Она права. Снова нашла слова, снова собрала пазл, склеила мои разбитые на куски надежды.

Это сильнее, чем было раньше. Оно живое, горячее, настоящее и выбивает из меня все мысли, все плохое, о чем помышляю каждый божий раз. Любовь. К ней – той, ради которой стоит испытывать боль.

Губы касаются сначала одной покрасневшей щеки, затем второй. Айви почти не дышит, замирая на мгновение.

— Я должен был встретить тебя раньше, — шепчу я, вглядываясь в её глаза. Они начинают светлеть, несмотря на мрак, опустившийся на кухню. — Как тебе это удается?

— Что именно?

— Говорить правильные вещи, разгоняя мои сомнения и страхи.

— Потому что я верю в то, что говорю, — на выдохе произносит Айви. — И во что чувствую. Тебе просто не хватает моего жизненного опыта, чтобы смотреть на вещи под другим углом.

Я беззвучно смеюсь. Она снова улыбается и рукой пытается коснуться моих волос.

— Я верю, что у нас получится, Лео. И ты верь, пожалуйста. Все ведь не зря – наша встреча, события, благодаря которым мы сблизились. Чувства, что мы испытываем друг другу. Это больше, чем было, есть и будет.

Айви смущенно улыбается, кусает край губы и снова смотрит на меня так, будто ничего другого в этой комнате – даже в этом чертовом мире – не существует.

Мне безумно хочется верить ей. Опять. Раз за разом, чтобы отогнать сомнения и заклеить пластырем раны, что время от времени кровоточат.

— Верь мне, — шепчет она и утыкается мне в плечо. Не вижу её лица, но сжатые ладони отчетливо.

— Я верю.

***

— Ты рано.

Айви открывает дверь. В прихожую проскальзывает чья-то фигура, и по аккуратному маникюру и светлой шевелюре я сразу же узнаю в ней Мириам. Она осторожно откладывает мокрый зонт в сторону.

— Ну и погода.

— Ближайшую неделю обещают дождливой и холодной, так что неудивительно – на дворе уже далеко не лето. — Мириам вешает пальто на крючок. — Надеюсь, ты пьешь таблетки? Выглядишь болезненно.

— Мне уже лучше, — улыбается Айви, и они с подругой покидают прихожую, следуя прямиком в гостиную, где уже давно стоят две кружки и печенье. — Что будешь?

— Кофе. Я хотела купить твой любимый пирог, но в пекарне его не оказалось.

— Ничего страшного, — Айви берет одну из кружек в руки и уходит. Мириам тем временем присаживается на диван, собирая светлые волосы в хвост.

Сегодня она выглядит иначе: белоснежный свитер крупной вязки, простые джинсы, минимум косметики на лице. Так ей идет куда больше. Мириам кажется даже… нормальной, словно сбросившей с себя наконец все маски.

Добрую половину времени они с Айви обсуждают что-то совершенно мне незнакомое: Мириам рассказывает о самых последних новостях на работе, что-то про их с Айви общих знакомых, шутит и периодически сует телефон, чтобы подтвердить свои слова. Я вижу, как сильно Айви этого не хватало – смены обстановки, разговоров с кем-то из своей реальной жизни, прошлого, в котором она была свободна.

От её улыбки становится тепло на душе, а от звонкого смеха, что сливается со смехом Мириам, я и сам начинаю улыбаться, чувствуя, будто бы тоже участвую в этом самом разговоре. Да негласным наблюдателем, которого видит лишь одна из сторон, но так даже лучше.

— Алекс снова уехал? — между делом интересуется Айви. Вместо чая в кружках плещется виски – спрашивать о запасах алкоголя я не решаюсь, равно как и о том, почему его в доме достаточно, чтобы устроить неплохую вечеринку. На то, видимо, есть свои причины. — Я думала, что он откажется от подработки в Чеденс.

Мириам надкусывает печенье.

— Он собирался, но я не позволила, — пожимает плечами она. — Его нечасто приглашают снимать показы. Я знала, что он хочет, но откажется из-за меня. Какой в этом смысл? Я не настолько эгоистична, а в отношении Алекса уж тем более. Побыть по разные стороны иногда полезно. Мы созваниваемся по FaceTime почти каждый день, и я вовсе не претендую проводить с ним как можно больше времени, зная, как он занят. В последнее время я и сама загружена на работе.

Мириам делает глоток из кружки, на секунду морщась.

— Но я скучаю. Часто ловлю себя на мысли, что хочу снова уткнуться ему в плечо. Посмотреть глупый фильм, как раньше, полежать вместе в ванной. Думаю, его тоже одолевают подобные мысли.

— Но вам же хорошо вместе? — интересуется Айви. Мириам кивает. — И несмотря на то, что не удается видеться, вы все равно ведь любите друг друга?

Мириам усмехается, упираясь головой о спинку дивана.

— Любим. Но когда мы рядом, все иначе. Если бы мы жили так постоянно, не уверена, что у нас бы что-нибудь вышло. Я, знаешь ли, мало верю в платоническую любовь или в любовь на расстоянии. А мужчина, находящийся один долгое время, вскоре начинает искать утешение в ком-то другом. Можно, конечно, создать себе идеальный образ в голове и любить его, но это выглядит слишком уж печально. Безнадежно, я бы сказала. Напоминает любовь к призрачному подобию человека. Слышишь, видишь, но не чувствуешь. Долго на одном энтузиазме не продержаться, как ни старайся.

— Вот как…

— К чему эти вопросы, Ив?

Айви прикрывает глаза, тяжело вздыхает. Не знаю, что творится в её голове, но к чему разговор примерно догадываюсь.

Смесь непередаваемых эмоций красной краской покрывает лицо, и Мириам, поставив чашку на журнальный столик, поворачивается к Айви. Та неожиданно распахивает глаза, в которых видна горечь, переплетенная с болью и принятием жесткой правды.

— Разве это… безнадежно? — переспрашивает она. — То есть тебя мало волнует связь с тем, кого ты видишь и слышишь, пускай и не перед собой? Неужели тактильность – это то, что волнует тебя больше всего?

— Без неё кажется, будто любишь воздух. Поэтому да, думаю, куда важнее, чем то, что мы видим и слышим.

— Ты не понимаешь, о чем говоришь, — грубо выпаливает Айви. — Не кажется ли тебе, что это звучит слишком поверхностно? Что ты вообще об этом знаешь?

Мириам непонимающе хлопает глазами. Я оказываюсь перед Айви прежде, чем она залпом допивает содержимое кружки.

— Перестань, — встреваю я, понимая, что сейчас она снова наговорит то, о чем будет сожалеть.

Айви поднимает на меня взгляд, качает головой, мол, не нужно и оставляет фарфор в сторону.

— Что на тебя нашло? — возмущается Мириам. — Думаешь, что сама знаешь каково это? Или что все остальные такие же, как и ты – уповающие только на то, что доводиться видеть перед глазами? Мир жесток. Любые отношения – ничто без возможности касаться того, кого любишь. Слова – пустой звук, когда человек не может сделать что-то для того, кого любит. Ты не вправе упрекать меня за мою точку зрения, основываясь только на том, что у тебя было в прошлом. Твои отношения до сегодняшнего момента – несерьезность и бегство. Не только от людей, но и от самой себя. Твои слова ранят, Ив.

Они встречаются взглядами. Но через мгновение Айви закрывает лицо руками, пытаясь, видимо, сдерживать накопившиеся переживания и эмоции.

— Объясни мне наконец: в чем дело?

— Потому что это обо мне. Все, о чем я говорила – все это касается меня. Я уже было подумала, что ты понимаешь…

Мириам удивленно вскидывает брови, цепляясь рукой за плечо подруги.

— С каких пор, Ив?

Айви упорно молчит, игнорируя все поползновения Мириам.

— Неужели…

Мириам резко замолкает, будто бы осознав. Выражение её лица становится настолько недоуменным и отрешенным, что я не сразу могу понять, о чем именно она могла догадаться.

— Ты же говорила, что перестала их видеть, — осторожно произносит Мириам. — Я думала, что дар пропал.

— Он никогда не пропадал, Мириам, — ровно говорит Айви. — Это нельзя просто взять и отключить.

— Так причина твоего вечного домоседства – тот самый умерший паренек, что жил здесь до тебя?

Но по Айви, когда она все-таки убирает руки от лица, все и так становится ясно. Мириам прикрывает ладонью рот, не в силах сдержаться.

— И тогда, когда я говорила о нем, он слышал? — Айви кивает. — И он сейчас здесь?

— Это неважно.

— Что? — теперь уже вскипает Мириам, вскакивая при этом с места. — Это важно, Айви! Это же сколько времени ты держишь в себе настолько тяжкий груз? Теперь я понимаю, почему спустя неделю ты прибежала ко мне и не хотела возвращаться домой!

— Мириам…

— Послушай, — она опускается перед Айви на корточки, беря её за руки, — этот разговор неизбежен. То, что ты сейчас испытываешь – это чувство сострадания. Тебе нужно высказаться, нужно отвлечься, нужно продать дом, чтобы избавиться от этого! Любовь – сильное чувство, но оно должно быть обращено к живому человеку, с которым у тебя будет будущее! Я понимаю, что ты видишь в нем больше, чем кто-либо, но это же не жизнь!

Я вздрагиваю. Слова, сказанные Мириам, льются будто из глубин моих самых потаенных страхов. И, что самое интересное, имеют должный эффект: она права по всем вышеперечисленным пунктам, в которых мне и самому себе страшно признаться. Это нельзя оспорить, нельзя игнорировать, не отзываться на правду, что разрывает на части.

На секунду кажется, словно Айви вот-вот согласится. Но она одаривает меня теплой, вымученной улыбкой, утирая уголки глаз от подступивших слез.

— Ты права, любовь – сильное чувство. Но к кому оно должно быть обращено – это уже мое дело. Позволь мне самой разобраться в правильности своих действий.

Мириам молчит, переваривая сказанное. А затем, обессиленно выдохнув, кивает.

— Я всегда думала, что ты по-своему странная, Ив. Но чтобы влюбиться в призрака – это что-то новенькое. Тянет на фильм «Приведение». Только там Патрик Суэйзи мог вселяться в людей, а он…

— Лео, — подсказывает Айви.

— Лео может?

Айви отрицательно качает головой.

— Хорошо, — кивает Мириам. — А теперь начинай рассказывать.

***

Темнеть стало быстрее. Спустившиеся на улицу сумерки проникли и в дом. Айви зажгла торшер, что стоит недалеко от дивана и, пока Мириам копошилась на кухне с закусками – они обе проголодались – запустила в дом кошку. Та уже по-хозяйски устроилась на кресле, свернувшись в комок.

Мириам эта картина нисколько не удивила. О любви Айви к животным она уж точно знала не понаслышке и наверняка была той, кто не особо любил её крысу, в чем я даже не сомневаюсь.

— Насчет того, что я чувствую, — произносит Айви, когда Мириам снова забирается на диван, держа в руках алкоголь. — Не знаю, почему не говорила об этом раньше. Боялась, что кто-то осудит. К тому же, это было между мной и Лео. — Она улыбается уголками губ, ловя мой взгляд. Я осторожно киваю, как бы говоря «продолжай». — Я не жду от него многого, зная, что он призрак. И порой задумываюсь о том, что недостойна его. Я ведь никогда не была хорошим человеком, часто оступалась, говорила обидные вещи, делала людям больно, не обращая внимания на их чувства. Я эгоистична в своих желаниях, в своих поступках, в мыслях.

— Это не так, — не соглашается Мириам. — Нет плохих и хороших людей. У нас у всех много сторон, что раскрываются миру в той или иной степени. Но это не делает тебя плохим человеком, если ты думаешь в первую очередь о себе, а не об окружающих. Это же все-таки твоя жизнь. А загонять себя в рамки и пытаться соответствовать окружающим – это вранье самой себе. Зачем наступать себе на горло, чтобы угодить тому, кто тоже думает только о своем благе?

Никогда бы не подумал, что когда-нибудь соглашусь с Мириам. Её слова, как холодная вода, струящая по телу – бьют осознанием и принятием. Я тоже долгое время считал себя плохим человеком. Никогда не считался с чужим мнением, делал так, как хотел сам, невзирая на то, что мои решения могли быть неправильными.

Я винил себя в эгоистичности собственных поступков. Конечно, это глупо и неправильно, но совесть – тот внутренний голос, который никак не может заткнуться – всегда отличает хорошее от плохого. Я жестоко и неправильно поступал с Фиби, думая, что так и должно быть – люди принимают любовь, но не отдают. Я хотел любви, но сам её не испытывал, и когда она появилась – не ценил, принимая как само разумеющееся.

До сих пор стыдно, что я относился к Фиби не больше, чем к той, с кем просто хорошо. Делал вид, что люблю, растрачивая её время впустую. Интересно, как она сейчас? Нашла ли она того, кто по-настоящему любит её? Счастлива ли?

Помнит ли она обо мне?

Мама всегда говорила, что самый главный дар нашего сердца – это прощение. Людей сжирает обида, ненависть, желание отомстить, но прощение куда сильнее, чем искушение злобой и желание доставить человеку боль. Думаю, в этом она оказалась права, ведь простить тяжелее, чем не поддаться своим низменным стремлениям.

Не знаю, простила ли меня Фиби за то, кем я был таким, но я всем сердцем хочу, чтобы у неё все было хорошо. Чтобы у каждого, кто был со мной рядом, жизнь действительно была наполнена интересными и хорошими событиями. Чтобы Сид добился успехов в спорте, чтобы Арчи завел себе собаку, как и хотел, чтобы Элли не корила себя за произошедшее и наслаждалась жизнью дальше.

Слишком мало времени, чтобы сожалеть и горевать. Скорбь ничего не вернет.

— Ты права, — Айви усмехается. — Все люди – эгоисты, каждый по-своему. Но единственное, что я не считаю эгоизмом – это любовь к нему. Желание быть рядом, несмотря ни на что. Мне кажется, что я и правда люблю его. Больше, чем кого-либо из тех, кто был рядом, и это чувство – самое правильное, что я сейчас испытываю. Наравне с благодарностью, ведь… я думала, что не готова двигаться дальше. Что порядком устала от всего этого. От мира, от дара, от себя. Но его история и он сам заставляют меня каждый день подниматься с кровати и стараться улыбаться каждому наступившему дню. Я начала ценить время. И теперь думаю, прежде чем сказать что-то.

Я улыбаюсь, заглядывая в её немного мутные из-за алкоголя глаза. Айви это нужно – рассказать все, что на душе. Пускай не мне, пускай под градусом, но если ей станет легче, то я рад.

Ведь если хорошо ей, то и мне тоже. Поэтому я молча вслушиваюсь в её спокойный, негромкий голос, зная, что теперь все по-другому.

Колебания утихли. И горечь вместе с ними.

11 глава. Осознание

Самый ценный дар, который мы можем предложить другим, — это наше присутствие… Когда наша осознанность обнимает тех, кого мы любим, они распускаются как цветы.

— Каково это — быть призраком? — задает вопрос Айви.

Я отвлекаюсь от ознакомления с очередной главой. Свет торшера делает комнату по-своему уютной и теплой. Тени расплываются по стенам своеобразным живым узором, что двигается в такт с шумящим за окном ветром. Голые ветви деревьев периодически касаются пластика. В воздухе наверняка пахнет чем-то пряным – недавно Айви купила ароматические палочки и именно сегодня подожгла их, чтобы придать комнате приятный запах. И, возможно, чтобы расслабиться впервые за долгие недели кропотливой работы, из-за которой практически не вылезала из-за ноутбука.

После разговора с Мириам все стало как-то иначе. Думаю, я понимаю, что это такое, когда слишком долго держишь под сердцем мысли и то, в чем признаться себе не решаешься до последнего.

В такие моменты я не могу сказать наверняка: приносят ли Айви эти чувства достаточно счастья или все же делают наши взаимоотношения болезненными. Хочется верить в лучшее, но на деле получается только надеяться. А как показывает практика, надежда – весьма непостоянна. Разрушить её, превратив в кучку пепла легче, чем найти иголку в стоге сена.

Несмотря ни на что я продолжаю, ведь Айви делает то же самое. Все чаще задаюсь вопросом: «Как ей это удается?», но ответ гремит в голове раньше, чем я успеваю закончить мысль. Она хочет верить, хочет надеяться, хочет любить. В этом желании никто ей не помеха, даже слова, что жестокой правдой попытаются разбить каждую из надежд. Я восхищаюсь ей – Айви не просто делает меня лучше, подбадривая, отвечая взаимностью, она просто такая. Закрытая для всего мира, но открытая для меня. Не уверен, что сумел бы так просто остаться наедине с тем, кого вижу впервые и кто уже давно не является живым, но она смогла.

Чем дольше начинаю анализировать её поступки, тем сильнее проникаюсь силой воли. Купила дом, уехала от родительницы, живет с даром, от которого страдает, но все равно цепляется за жизнь, словно в беспросветном будущем появиться что-то такое, что обязательно принесет счастье. В этом наше отличие, в этом наша беда: Айви не боится трудностей и с легкостью их преодолевает, как я, в свою очередь, трушу любой перемены, из-за которой жизнь меняет свое русло.

Это не оговорка. Что сейчас, что при жизни я был и остаюсь самым настоящим трусом. Я боюсь одиночества. Несмотря на то, что я всегда и во всем был один, будучи даже в окружении людей, мне думалось, что я не одинок, но в душе чувствовал себя иначе. Думал, что если всегда буду заглушать это чувство, бежать от него, то сумею в один прекрасный день избавиться от ощущения пустоты. Вот только бегство затянулось, не приведя меня ни к чему, кроме обрушившегося на голову осознания. Я всегда был один. И Айви всегда была одна, но ей это принять удалось куда проще, чем мне.

И вот мы здесь, встретившиеся два одиночества, потерявшиеся в себе, но нашедшие друг в друге спасение. Кто от вечного бегства, кто от скитания и от себя самого. И в этом, наверное, и заключается судьба: в определенный момент жизни найти того, кто спасет тебя от тяжести за плечами.

Так странно. Теперь я говорю её дом, хотя изначально он принадлежал моей семье. Но это уже не важно. Она здесь. Живет, что-то делает, меняет и открывает для меня новое, то, что увидеть прежним взором я не сумел бы, сколько бы не пытался. Айви не просто часть этого дома, она часть меня. Как недостающая кусочек пазла, что я искал с самого начала. Жаль, что я еще не нашел достаточной смелости, чтобы ей в этом признаться.

— Прости, что задаю этот вопрос. Просто… — она заправляет прядь за ухо, пытаясь подобрать слова, — просто мне интересно знать, что ты ощущаешь.

Я медленно цепляюсь взглядом за собственную руку, выставляя её вперед. Прозрачная, с длинными пальцами, мелкой россыпью родинок, которые я при жизни просто терпеть не мог. Лишь одна – там, где начинается большой палец – приковывала взор, вырисовываясь рядом со шрамом.

Сейчас её практически не видно, и это заставляет меня грустно усмехнуться. Занятно, что я не любил в себе многие мелочи, находя их весьма некрасивыми. Родинки, шрамы, глаза, слишком узкие ступни ног, отсутствие каких-либо волос на груди и возле пупка, походка. Как только думаю об этом, то пытаюсь из раза в раз в воспоминаниях поймать свое отражение в зеркале, чтобы взглянуть в него дольше пары секунд. Но прежний я снова убегает куда-то, нехотя встречаясь взором со мной настоящим.

Айви замечает, как меняется мой настрой, осторожно поднимается с места и следует ко мне, усаживаясь на пол, что наверняка холодный. Я хочу предложить ей улечься на кровать, но отметаю эту мысль в тот момент, когда она протягивает навстречу свою руку, пытаясь коснуться моей – большой, по сравнению с её и все такой же прозрачной.

— Сложно. Если не брать в расчет то, что я вижу или слышу, то кажется, будто я испытываю все по памяти. Вспоминаю, каково это: шероховатость страниц или мягкость матраса. Как было холодно осенью, как дождь мочил волосы, каков запах растворимого кофе. Нет ощущений тактильности, но память с легкостью их заполняет.

— А сейчас? — вновь задает вопрос она, закусив край губы. На меня не смотрит, только на наши руки, что едва касаются друг друга.

— После того, как ты появилась здесь, чувства стали совсем другими. До этого было пусто, приходилось часто возвращаться к истокам памяти, чтобы не забыть, что было до всего этого. Но с течением времени, когда мы стали больше общаться, появилось тепло. Не знаю, как объяснить это правильно, но порой мне слышится стук собственного сердца, когда ты рядом. Я представляю, как теплое дыхание опаляет лицо, как могут пахнуть твои волосы, каким сладким может быть летний воздух и каким соленым морской бриз, когда мы сидим на крыльце, — осторожно пробегаюсь подушечками по её запястью. — Если трогаю себя, то невольно представляю, что чувствую это прикосновение, но на деле оно пустое. Даже на воздух непохоже. Боль я тоже не испытываю. Умом её понимаю, но на деле не чувствую.

— Значит, когда обнимаешь меня…

— Это отдается воспоминанием, — я прячу взгляд, стараясь не смотреть на нее. Наверняка больно слышать что-то подобное, но и скрывать это неправильно. — Я помню, какими могут быть объятия, касания, поцелуи. Различие лишь в том, что до всего этого они казались мне обыденными. Можно было легко чмокнуть в щеку маму, пожать руку Сиду или…

— Или поцеловать Фиби, — я слышу, как горько Айви усмехается. Зря я подумал об этом, зря она это озвучила – слишком неприятно и стыдно оглядываться назад. Но Айви не отступает, старается улыбнуться так, чтобы меня не расстроить. — Все в порядке, я сама завела этот разговор, так что тебе незачем чувствовать вину. Мы встретились уже после того, как ты закончил свою историю с Фиби. Ты так и не рассказал, что именно тебя побудило это сделать.

Я удивленно заглядываю в глаза Айви, не понимая, к чему весь этот разговор. Конечно, женский интерес довольно сомнительная вещь, что зачастую приводит к огромному количеству проблем из-за вылитой на свет правды, однако сейчас…

Догадка не сразу доходит до воспалённого вопросами мозга. Внутри зарождается новое, теплящееся чувство, от которого начиная с кончиков волос и заканчивая кончиками палец, струится жар. Недалеко и до того, что начнется настоящий пожар.

Дело ведь в страхе, что кружится не только над её головой, но и моей. Вот только я отметаю его в сторону, все еще веря в благоразумие собственной судьбы. Уж слишком хочется увидеть, что будет дальше. Айви же сделать этого не может, потому что слишком привыкла, привязалась к тому, к кому не следовало.

— Я никогда не любил Фиби, — признаюсь я, смотря на Айви. — Держать её подле себя после того, как мы разъехались было бы глупо. Расстояние, её попытки спасти эти давным-давно умершие отношения… они ведь с самого начала казались мне обреченными, вот только признаться себе в этом я боялся до последнего. А когда уехал, понял, что незачем за это держаться. Фиби была лучше меня, не боясь выразить то, о чем думает и что чувствует на самом деле.

Я замолкаю. Говорить о Фиби не хочется, хотя бы потому что сожаления и так время от времени сжирают меня изнутри. Но это не самая главная причина, по которой возвращаться к прошлым отношениям нет никакого желания. Передо мной сейчас именно Айви – та, кто с легкостью заполняет все, что было до моей смерти. Абсурдно, конечно, встретить первую любовь после смерти, но…

Не могу поверить, что и в самом деле признался в этом. Первая любовь. Лю-бо-вь – я растягиваю это слово на языке, провожу им же по губам, пытаясь осознать всю серьезность собственных чувств. Неужели я и правда…

— Думаю, она тоже это понимала, — Айви резко врывается в мои раздумья, отгоняя лишнее в сторону. — Но хотела держаться рядом, чтобы дать тебе возможность почувствовать. Знаешь, женщины довольно сердобольные существа, которым важно знать, что их любят и самим проявлять любовь, заботу, опекать того, кто важен. Нами движет не только сочувствие в той или иной ситуации, это похоже на материнский инстинкт, когда хочешь сделать человеку хорошо, чтобы он позабыл о всевозможных тяготах жизни рядом с нами. Я и сама не единожды испытывала это чувство, но в моем случае человек этого мало заслуживал. Он брал, давил на жалость, прикрывался проблемами и заставлял меня проникаться ими, двигая ситуацию так, как ему того хотелось. Не думаю, что ты был таким же, Лео. Ты просто искал того, кто может подарить тепло, как делала это мама, когда становилось плохо. И Фиби стала таким человеком. В том, что ты не смог до конца проникнуться к ней теми же чувствами – не твоя вина. Человеческое сердце сложная штука, невозможно объяснить, почему и за что именно оно способно полюбить человека.

Сожаления, тяжкий груз которых сдавливал плечи, резко рухнул куда-то за спину. Все те мысли, все попытки извиниться перед Фиби в моей голове выглядели жалко, но были по-настоящему искренними: я хотел, чтобы эта ноша перестала наконец давить на меня, вызывая огромное количество ненависти к самому себе. Все, до сказанных Айви слов, напоминало мне об этом, вгрызаясь в совесть раз за разом. Даже после смерти я продолжал испытывать стыд и боль за то, что так и не сумел ответить Фиби тем же, чем она отвечала мне.

И пускай мне порой было тепло от того, что я помнил о наших с ней моментах, после этого снова наступала боль – моральная, истощающая, разрывающая на части. Я корил себя за поступки, за мысли, за то, что не относился к ней должным образом, позволяя себе холодность и односторонность. Все до сегодняшнего момента кровоточило во мне, как одна сплошная пробитая до ребер рана. И только благодаря Айви она стала потихоньку затягиваться, будто кто-то с легкостью сшивал края, чтобы исцеление началось как можно быстрее.

Я обессиленно киваю, ощущая, как внутри все начинает содрогаться.

Если твой отец когда-то говорил тебе, что мальчики не плачут, то он был не прав, — вспоминаются слова бабушки. Перед глазами, помимо её возникшего образа, собираются слезы. Я ощущаю себя снова тем самым мальчиком на кладбище, что вжимался в объятия единственного живого родственника, что тоже нашел правильные слова в нужный момент. Вместе с ними из меня снова вырываются чувства, что хранились под замком слишком долго, и я даю им волю, веря, что должно полегчать.

Айви тихонько двигается ближе, обнимая меня так, как тогда в гостиной. Я слышу, как быстро бьется её сердце и как сбивается дыхание. Это второй раз, когда я снова даю слезам волю в её присутствии. Второй раз, когда я нахожу спасение в её объятиях, что шелковым платком укутывают меня в тепло.

Нет, правильней сказать, что я нахожу спасение в ней. И только погружение в собственную боль и осознание отнимает все силы, чтобы признаться в самом сокровенном.

В самом настоящем и в самом уверенном ощущении, что никогда раньше не разрывало сердце на части.

Я её люблю. По-настоящему.

***

Теперь воспоминания о Фиби не отдаются настолько горько, как бывало прежде. Видимо, вся боль в отношении неё наконец-таки ушла.

Лицо Айви рядом, и мне кажется, что сейчас мои чувства – самое живое, что я когда-либо чувствовал. Раньше прикосновения казались такими простыми, легкими, обыденными для жизни. Сейчас же они словно мечта, желание, исполнения которого ждешь больше всего на свете. Нет, это не сравнится с тем, чего я желал до всего этого, но оно крутится в голове, как мантра. Хочу дотронуться. Хочу почувствовать мягкость её кожи. Хочу обнять. Ощущать её руки, теплое дыхание, то, как вздымается грудь.

Она проводит пальцами по воздуху, почти рядом со мной, в попытке обмануть нас обоих. И пускай её пальцы проходят через меня, пускай мы никогда не сможем почувствовать друг друга так, как могли бы до всего этого – когда я был еще жив, – не важно. Я вижу её, говорю с ней, люблю её. Действительно люблю – по-другому это чувство просто не объяснить. Кажется, будто весь мой мир сузился до одного человека, в котором открывается больше, чем когда-либо.

Стоит мне только подумать о том, как сильно я хочу быть рядом с ней, как желаю просто взять за руку и больше не отпускать – душа, вывернутая наизнанку, начинает жарить подобно печке, выкрученной на максимум. Я горю этими мыслями, но понимаю все безысходность своего положения, продолжая лишь смотреть. Таково, видимо, мое наказание за то, каким мудаком я был раньше. Уж лучше так, чем не иметь ничего вообще.

Господи, до чего же Айви сейчас прекрасна. Как рассвет, за которым наблюдаешь, потому что не хочешь спать. Как осевшая на траву роса, до которой дотрагиваешься пальцами. Как сахарная вата, что пробуешь впервые в жизни. Целый спектр ощущений, непередаваемых эмоций, от которых трепещет сердце. Если бы мое могло трепетать, то уже давно бы забилось, как при жизни, выскочило бы из груди, прямиком ей в ладони. Все бы на свете отдал лишь бы просто задержаться в этом чувстве как можно дольше.

На потолке играют тени в догонялки, за окном – расплывающийся по улицам вечер. Кажется, скоро Рождество, и это первое Рождество после смерти, когда я буду не один – Айви уже заказала елку и игрушки, чтобы наконец украсить дом. Море все также шумит, и его шум сливается с мерным стуком её сердца. Я прикрываю глаза.

Так хорошо, как сейчас, мне еще не было. Никогда.

В голове только: «Я люблю тебя». Горит красной табличкой, светится.

Люблю. Люблю. Люблю.

Хочу растворится в этом мгновении. Застрять в нем навеки. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Я тут недавно поняла, — Айви посильнее укутывается в одеяло, — что ты единственный, кого я принимаю таким, какой он есть. И кому мне действительно хочется открываться, невзирая на свои страхи. Раньше это было сложно. Даже с Мириам нам не удалось добиться того же эффекта. Но я безмерно благодарна ей за все, несмотря на свою закрытость. Наверное, думаешь, что я ей не доверяю, да?

Она вздергивает бровь и смотрит на меня так, что промолчать невозможно.

— Ты просто такая. Любишь вариться в собственных мыслях, думая, что так легче. Давно заметил. Может, и не раскрываешь мне всей правды и того, что гложет, но я тоже весьма наблюдательный, — усмехаюсь. — И я не считаю это плохой стороной, однако… нельзя тянуть все в одиночку. Рано или поздно станет невмоготу – превратишься в бомбу замедленного действия. Из-за этого станут страдать окружающие, помимо тебя самой.

Айви вздыхает. Минуту молчит, обдумывая мои слова, а затем снова заглядывает в глаза – осознанно и серьезно.

— Не одна я умею подбирать нужные слова. Кажется, ты многому научился, Лео.

— У меня хороший учитель, — парирую я. Она пропускает смешок, пряча улыбку в ткани одеяла. До чего же милая. — С чего это вдруг тебе захотелось высказаться?

На секунду – в темноте комнаты, в которую врывается лунный свет, я замечаю, как щеки Айви становятся слегка розовыми. Она ничего не отвечает, но, судя по всему, связано это непосредственно со мной.

Я пододвигаюсь чуть ближе – так, что еще немного, и носом смогу коснуться ткани одеяла, за которым спрятана часть её лица.

— Потому что… ох, в этом так сложно признаться. А мне ведь далеко не пятнадцать, пубертатный период уже давно закончился. Чувствую себя дурой, когда начинаю думать об этом. Знаешь, Лео, все это время я много о чем помышляла. И о хорошем, и не совсем, но сейчас сознаться в этом так тяжело, что я просто не могу найти подходящих слов.

Я недоуменно гляжу на неё. Хватает и пяти секунд, чтобы додумать все сказанное и представить, что могло прийти в голову довольно взрослой девушке, которой хочется не просто целовать воздух. Так что вспыхиваю теперь и я сам, вновь удивляясь, как это вообще возможно. Но задумываться об этом дольше не приходится, ведь подобные мысли перебивают совершенно другие, и характер у них далеко не ангельский.

Сразу же вспоминается тот день, когда я застал её в ванной, как пена скрывала от меня интимные участки тела, какими красными были её щеки и каким тогда казался взгляд серых глаз. Не такой, как сейчас – живой, блестящий, влюбленный. Тогда она показалась мне… потерянной, запутавшейся, уставшей. Наверняка, так оно и было: вместо того, чтобы думать, Айви всячески загружала себя работой. Переезд, перестановка, пятиминутный перерыв и то для того, чтобы созвониться с Мириам или почитать новости в смартфоне. Не было ни единой минуты, чтобы Айви позволила себе задуматься о том, что на самом деле терзало голову.

Но тогда, в жаре от горячей воды, в пене, что покрывала большую часть её тела, в том, какой она казалась мне тонкой и белоснежной – как та самая пена – Айви была прекрасна. И я даже позволил себе представить, как касаюсь её лица, в попытке ощутить всю ту мягкость, капельки воды и ловя её недоумение.

Живая, красивая, изящная, желанная – тогда она казалась мне именно такой, будоража разные противоречивые чувства.

Я резко дергаюсь в сторону, закрыв лицо руками. От мыслей о том времени становится неловко.

Лео, ты – призрак, так что перестань верить в то, чего не произойдет, как бы сильно ты того не хотел.

— Лео… — тихое, слегка хриплое, взволнованное – до того, что горле у меня запросто бы пересохло, услышь я это еще будучи живым. — Я вижу сны. С тобой. И когда я говорила про прикосновение – я не соврала, но… они такие реальные. Будоражат кровь, что даже рядом находиться становится сложно. Оттого и делиться этим тоже, будто пытаюсь представить то, чего никогда не будет. Но я хочу. И не только делиться…

Это смущает. До того, что кажется, словно лицо горит, как неоновая вывеска над магазином.

— Я должна была все объяснить раньше, но боялась. Потому срывалась на других. На Мириам, в каких-то моментах на тебя. И это паршиво, ведь я всегда так делала. А сейчас поняла, что это глупо и так… по-детски, что ли. Уф.

— То есть… ты уже давно видишь что-то… эм… такое? — задаю вопрос, находя наконец смелость посмотреть на Айви. Она осторожно кивает. — Но в тот момент…

— Уже нравился. Просто я не могла себе в этом признаться. Слишком быстро, странно, неправильно. Для меня это стало тяжкой ношей, из-за которой страдали мы оба. Но сейчас все по-другому. Я твердо в этом уверена, поэтому…

— Не говори, — тихо прошу я. — Дай мне возможность сказать это первым.

В глазах Айви застывает удивление. Через мгновение я оказываюсь сверху – так, что наши лица почти касаются друг друга.

— О чем?

— Я тебя люблю.

Её лицо вспыхивает, замирая. В глубине глаз кружится что-то волнительное, щекочущее меня изнутри. Я оглаживаю её лицо, всматриваясь в него так, будто пытаюсь отпечатать на корке собственного сознания.

Айви делает первый выдох и вместе с тем я вижу, как уголки её губ начинают дрожать. Первые слезинки осторожно катятся по коже, оставляя после себя влажные дорожки. Сентиментальная. От этого кажется еще милее, чем есть на самом деле. Утирает их краем одеяла, смеется от неловкости, дышит глубоко и часто. А затем тянется ко мне, осторожно касаясь моих губ своими, словно боится, что я отпряну в сторону.

Но я отвечаю. Со всей теплотой, со всей гаммой чувств, что имею.

— Это странно, — немного охрипшим голосом шепчет Айви, стоит ей оторваться. — Из-за тепла я будто и правда ощутила это мимолетное прикосновение к своим губам. И внутри так непривычно и…

— Волнительно?

— Меня обжигает. Хочется большего.

— Прости, — извиняюсь я, усмехаясь, — что не могу дать этого.

Она снова тянется ко мне, обхватывая лицо ладонями.

— Твоего присутствия рядом достаточно, Лео. Просто не уходи.

— Даже если бы я мог покинуть пределы дома, то не стал бы уходить, — улыбаюсь, дотрагиваясь до её волос, что разметались по подушке. — Уж точно не теперь. Потому что я тебя люблю. Знаешь, как сложно сказать об этом вслух?

Кажется, Айви нравится моя попытка отшутиться. Она пропускает смешок, но глядит так, как не смотрела еще никогда. Этот взгляд не идет ни в какое сравнение с тем, как смотрела на меня Фиби, ведь там, в прошлом, мы были еще детьми.

Взрослые люди смотрят на друг друга совершенно по-другому. Я отчетливо понимаю это, невольно сравнивая подобное с тем, как делали это мои родители. Те же искорки, та же нежность и нужность.

— Я тоже тебя люблю. Поэтому не уходи. Потому что этого я боюсь больше всего.

Знала бы она, как сложно обещать то, в чем уверенным быть не можешь. С призраками все работает иначе. Нельзя сказать, что будет дальше: то ли спокойная жизнь, то ли забвение. Но в одном я уверен точно – я не уйду от неё до тех пор, пока не настанет мое время. А уж сколько мне осталось… это страшит, но и приносит в сердце покой. Как бы сильно я не хотел покидать Айви, сделать это все-таки придется – я больше не человек, а значит, что мое место уже давным-давно не здесь.

Просто есть что-то, что все еще держит. Знать бы только – что.

Вместо ответа я только касаюсь её губ, заставляя просьбу повиснуть во воздухе. Пустое обещание – не то, чего Айви заслуживает, возможно поэтому я стараюсь обойти это все стороной, чтобы только не задумываться об этом всерьез.

12 глава. Диссонанс

Диссонанс разума и чувств неизбежен.

Фрейл встречал меня теплым летним ветром и знойным солнцем посреди плывучего безоблачного неба. Помню, что футболка липла к спине, а ремешок тяжелой дорожной сумки давил на плечо. Но я вдыхал этот неимоверно свежий и сладкий на вкус воздух, стараясь побороть мандраж – часть меня боялась ступить и шагу, а другая, несмотря на все страхи и предрассудки, пыталась подтолкнуть к дверям кампуса.

Я упорно медлил. Знал, что должен, но останавливал себя каждый раз, когда малейшая уверенность зарождалась в сердце. Думал, что стоит вернуться обратно, не теша себя надеждой на будущее. Смятение, в котором я находился, стало разрастаться, подобно метастазам. Вместе с тем зарождались и мысли о том, что там, откуда я бежал – в какой-то степени это действительно было бегством – меня ничего не ждало.

Некому было ждать, ведь вся моя семья погребена под землю, а единственное, что осталось – родной дом, в который пришлось бы однажды вернуться. Именно поэтому переступить через себя было сложно, равно, как и порог кампуса – носящиеся рядом со мной студенты наперевес с вещами, сумками и с дурацкими улыбками на лицах тягали коробки. Им, как и положено, помогали родители: кто-то выгружал из багажников пакеты, кто-то просто болтал со своими детьми.

Я смотрел на все это и думал, что у меня, наверное, могло бы быть также: мама помогала бы мне обустраиваться в комнате, а отец с улыбкой трепал бы по волосам, приговаривая слова ободрения и прося звонить, как только начнет что-либо тревожить. Бабуля стояла бы поодаль, с трубкой в руке и в своей излюбленной шляпе, молча улыбаясь мне теплой улыбкой. Если бы только иллюзия сумела принять реальные очертания.

Стало невыносимо тоскливо, отчего пальцы сильнее впились в ремень сумки. Перестать поглядывать на счастливых студентов и их родителей у меня не получалось – до боли хотелось того же. Но отвести взгляд было необходимо: задержись я еще в этих чувствах на секунду дольше, бросил бы все и уехал обратно, наплевав и на будущее, и на себя самого.

— Твои тоже не приехали? — послышалось откуда-то сбоку. Взгляд зацепился за светлые короткие волосы, а затем переместился на лицо стоявшего рядом. — Погано, наверное. Моя мама, даже заплати ей сотню баксов, навряд ли бы согласилась проводить меня в колледж.

Тень грустной улыбки мелькнула на достаточно красивом лице, которое освещали ломаные лучи солнца. Мы стояли около дерева, но отбрасываемая листами тень нисколько не спасала от жары. Парень, держащий в руках коробку, осторожно поставил ту на траву, а затем смахнул со лба пот, достав из-за уха сигарету – в точности так, как любит делать это Айви.

— Не лучшая информация для первого знакомства, — хмыкнул я, когда незнакомец подкурил сигарету, устремив взгляд на возящихся с вещами студентов. — Но ты прав. Поганое чувство.

На одной из рук я заметил татуировку, а в ухе – кольцо, что поблескивало в свете солнца. Мелкие черты лица, вкупе со светлыми волосами смотрелись довольно симпатично, чего нельзя сказать о глазах. В тот момент, когда нам удалось пересечься взглядами, я увидел одно единственное сходство между нами, не заметить которое было сложно – такой же потухший и неживой взгляд, в котором не было ничего, кроме какой-то вселенской усталости, скрывающейся за темно-зеленой радужкой.

Уголки его губ заметно дрогнули в улыбке. Прежде чем я успел опомниться, он выставил ладонь вперед, словно после моих слов нашел своего единомышленника.

— Я Арчи, но многим нравится звать меня Бальт.

— Лео, — не сомневаясь ни секунды, я пожал прохладную ладонь, отмечая, какой шершавой она казалась наощупь.

Еще тогда я не знал, что мать Арчи любила прикладываться к бутылке, а к поступлению сына в колледж отнеслась весьма негативно – теперь, как оказалось, ей придется искать деньги на выпивку самой. Трудно представить, каково было Арчи все это время, справляясь не только с моральной тяжестью из-за матери, но и зарабатывая на жизнь самому. Поэтому боль, что пряталась глубоко внутри него, показалась мне близкой и… понятной даже без слов, несмотря на то что истории наши были непохожи между собой. Я ощущал все будто на интуитивном уровне, понимая, что не стану затрагивать эту тему до тех пор, пока он сам не решит ею поделиться – слишком сложно раскрыть свое сердце, когда прячешься от накопившегося груза за маской извечного весельчака, коим и казался всегда Арчи.

Его улыбка, казалось, никогда не исчезала с лица – подколы, глупые насмешки, не вызывающие обиды, попытки внести в разговор долю юмора. Порой он напоминал мне Сида, с которым было так же легко и просто, словно прожил с этим человеком всю жизнь. Но в глазах Сида всегда бурлила жизнь, а вот в глазах Арчи…

В отличие от меня, потерявшего всех близких, у него оставался отец, общение с которым было весьма теплым, пускай и отстранённым: новая семья, новые возможности, забытое старое, в котором существовал его сын. И, наверное, чтобы загладить свою вину он оплатил обучение Арчи, не задавая вопросов о том, почему именно этот колледж, находящийся вдали от родного дома. Так, наверное, было легче – быть на внушительном расстоянии, чтобы не сорваться обратно.

Думаю, по этой причине Арчи и подошел ко мне первым. Мы оба чувствовали себя одинаково паршиво, обоим не хотелось обнажать эти ощущения, оба знали, что не станем расспрашивать о причине такого поведения, ведь в этом не было никакого смысла. Лезть к человеку в душу – последнее, чего хочешь, когда у самого внутри пустота, заполнить которую нечем. Вроде и сменил обстановку, надеясь, что станет легче, но остался таким же разбитым, с кучей волнений о том, что будет и как теперь жить дальше.

Этот поступок стал негласной благодарностью, с которой началась наша весьма необычная дружба: пара брошенных фраз и рукопожатие, стоя посреди зелени и радующихся новой жизни студентов. До боли просто, без лишних помыслов и ожиданий, как мне и хотелось. И ему, безусловно, хотелось того же – я видел это в отражении его глаз, слышал в его голосе и чувствовал кожей, что обдувал теплый ветер Фрейла.

Когда я возвращаюсь мыслями к этому событию, думается, что это был своеобразный знак от судьбы. Что-то вроде послания, которого в упор не видишь, но после случившегося начинаешь о нем задумываться. Если бы тогда Арчи не сделал шаг и не заговорил со мной, я действительно сорвался бы домой, и плевать, что было бы дальше. Вернулся бы к своей скучной жизни, нашел подработку, чтобы сводить концы с концами, погряз в своих мыслях и страхах окончательно. Жизнь стала бы похожа на день сурка, закончившись однажды в петле или, думаю, в алкоголе.

Такой исход стал бы правильным, реши я бежать. Но что-то в тот момент во мне сломалось, рухнуло вниз, оставив только уверенность в том, что сбегать – неправильно. В том, что у меня должно получиться. Не так, как я представлял или ожидал, уповая на свою неспособность проявить смелость, ведь все оказалось куда проще – опасения канули в лету. И смотря на свою жизнь теперь я понимаю, что ощущение, будто я переполнен горечью и тоской, стало каким-то далеким – появившийся так вовремя Арчи отмел его в сторону, не подозревая о том, что оказал мне услугу.

Осталось лишь ожидание в предвкушении разворачивающегося перед глазами действа. Живые, наполненные чувствами, эмоциями, счастьем студенты, новая ступень, чтобы найти себя. Пожалуй, это и стало тем, что помогало не сворачивать назад – попытка отыскать смысл для того, чтобы двигаться дальше.

Я ждал, вот только чего именно – сложно сказать. Наверное, когда жизнь покажется мне действительно легкой и беззаботной – той, о которой с восторгом рассказывал каждый, кто побывал в стенах колледжа и кто сумел насладиться ею сполна.

Жаль, что оценить этот момент я так и не успел.

***

— Ты не отвечаешь на мои звонки. У тебя все в порядке, Лео?

Усталый голос Фиби сквозь динамик телефона слышался хорошо, но навеивал стыд. Последние несколько недель пребывания в кампусе оказались чересчур насыщенными: помимо учебы, что отнимала множество сил и внимания, появились и другие дела. Например, вечерняя пробежка вместе с Арчи и Патриком, с которым нам приходилось делить комнату. Но знать об этом Фиби не могла, ведь с момента нашей последней встречи я так и не нашел смелости написать ей хотя бы одно смс.

Я вздохнул, оперевшись лбом о прохладное стекло в коридоре. Знал, что предстоит непростой разговор и только поэтому выскользнул из комнаты, когда игнорировать третий звонок подряд не позволила совесть. Чувства смешались меж собой: все тот же стыд, вина, что разрывала на части, гнев. Я гневался сам на себя, не находя смелости поступить как стоило бы вместо того, чтобы снова убегать в сторону.

— Я ничего не понимаю, — протянула Фиби. — Порой это так сложно – забраться к тебе в голову, чтобы понять, что происходит.

— Прости, — все, что удалось выдавить из себя мне.

На том конце провода повисла тишина, нарушаемая редкими женскими репликами на фоне. Похоже, Фиби тоже хорошо устроилась на новом месте, а я снова вел себя, как самый последний дурак, заставлявший её волноваться.

Когда я представляю, что она испытывала все это время, невольно хочется хорошенько себе вмазать. Терпеть подобные выходки было просто милосердно или глупо, но так и работает любовь – мы прощаем все, что делает любимый человек, уповая на то, что потом станет по-другому. И Фиби в это искренне верила, наверняка до последнего борясь с желанием уйти самой. Вот только боли от утраты боялась больше, чем переступить через свои чувства.

До сих пор это жалило меня, как стая ос, вызывая боль и опухоль, что начинала зудеть. Я расчёсывал её ногтями до крови, окунаясь в это ощущение с головой. Теперь же, несмотря на то, какую вину я испытывал по отношению к Фиби, это кажется не настолько больным. Саднит, конечно, но разорвать грудную клетку до внутренностей больше не хочется. Скорее, просто обнять её – хотя бы в своих мыслях – и услышать, что она не держит зла на содеянное мною.

— Ты всегда так делаешь. Думаешь, что будет лучше, если отстранишься, — тихо сказала Фиби, и я ясно услышал дрожь в её голосе. Ногти больно впились в ладонь, пытаясь привести в чувство, но не вышло – позорно хотелось бросить трубку, чтобы снова избежать правды. — Но это не так, Лео. Чем больше ты стараешься бежать, тем сильнее мне хочется догнать тебя. Наверное, я дура, да?

Я закрыл глаза, втягивая через нос спертый воздух, который гулко заскользил по носоглотке. Казалось, что тело стало каким-то тяжелым, а разум – мутным, пустым. Подходящих слов не находилось и навряд ли я сумел бы сказать Фиби что-то, что сумело бы успокоить её, ведь слова о любви были бы фальшью, а «прошу, успокойся» возымели бы обратный эффект.

Вопрос «почему я не люблю её?» не раз приходил мне в голову даже после того, как я умер. Это было частью моего ежедневного ритуала воспоминаний, когда дом оставался пустым. Я смотрел сквозь окно на волны, на рассвет или закат, что расплывался по небу, предаваясь размышлениям и попыткам отыскать ответ. Однако это казалось бесполезным, словно бродишь по лабиринту и пытаешься найти выход, вот только каждый раз упираешься в тупик.

Мне было тепло, когда я снова погружался в те ощущения. Улыбка расплывалась по губам, стоило представить её веселое лицо и звонкий смех. Или надутые губы, когда мне не удавалось развеселить её. Запах костра, шепот листьев, её горячие пальцы, переплетенные с моими, жар дыхания, биение сердца, которое я слышал, лежа на её груди. Это было хорошо, реально и согревало меня посреди холодных и серых стен дома, в которых приходилось оставаться узником. Но кроме желания просто вернуться в то ощущение себя самого ничего не было. Мне не хотелось снова проснуться рядом с ней, не хотелось слушать болтовню, чувствовать, что Фиби слишком много для нас двоих.

Порой я думал, будто это больные и помешанные чувства. Любовь казалась правильной, какой и должна была быть, вот только я в ней был… словно лишним. Не на своем месте, когда порыв делать её счастливой – это моя прерогатива. Любви Фиби хватало для обоих с лихвой, а значит, я мог просто смотреть и находиться рядом вместо того, чтобы тоже попытаться что-то почувствовать.

Я корил себя за это. Ненавидел, желал никогда не встречать её, чтобы не прийти в конце к такому раскладу. Но вернуться обратно не предоставлялось никакой возможности, а мое бездействие завело нас обоих в своеобразную ловушку, где страдали мы оба. Она из-за меня и моей холодности, а я, потому что не хотел, чтобы все закончилось именно так. На расстоянии, без возможности посмотреть в ей глаза и наконец-таки признаться себе в том, что больше это не спасает. Что чувства Фиби стали для меня обузой, из-за которой боль оказалась просто невыносимой.

— Фибс… — хрипло произнес я, пытаясь собрать всю волю в кулак, — я думал, что ты давно уже поняла… Еще тогда, когда собиралась уезжать.

— Поняла что?

— Что это больше не наша история.

Слова давались тяжело, будто язык прочно прилип к нёбу, а сухость во рту раздирала горло. Ветви деревьев качались из стороны в сторону, отбрасывая тень, а яркие фонарные отблески расплывались по стенам коридора. Вечер безмятежно окрашивал небо в темноту, заставляя прогуливающихся по аллее студентов покидать улицу. Ветер усилился и пытался ворваться внутрь, периодически стуча по стеклу. Мне хотелось исчезнуть, перестать чувствовать себя виноватым во всем, что случилось и, в конце концов, избавиться от шума в ушах, что звенел вместе с тишиной на том конце провода.

Фиби тихонько всхлипнула.

— Почему? — один единственный вопрос, выбивший из легких весь воздух. Сердце застучало как бешеное, пытаясь пробить грудную клетку, с каждой секундой становилось все тяжелее слышать, как она плачет. — Почему ты всегда решаешь за меня? Думаешь, у меня нет своей головы, Лео? Это просто несправедливо! Ты оставляешь меня бороться с этими чувствами одной!

— Фиби…

— Это наша история, Лео! Она всегда была нашей, вот только я всегда была в ней той, кто хотел взаимной любви. Ты любил меня?

Я сжал челюсть настолько, что казалось, будто зубы сломаются друг об друга.

— Я…

Слова застряли в горле. Ком не давал возможности восстановить дыхание, а боль привести биение сердца в норму. Я отчаянно хотел, чтобы это прекратилось, поэтому, не выдержав напряжения, сбросил звонок как самый настоящий трус. Знал, что поступаю неправильно и снова оставляю Фиби одну, без желаемых ответов, но в тот момент произнести крутящиеся в голове слова было чертовски сложно.

Сигареты, купленные недалеко от кампуса, горчили. Я выкурил две в попытке успокоиться. Помню, что на улице было свежо, но прохладно – холодные потоки воздуха так и норовили забраться за шиворот кофты, считая позвонки. Не было никакого желания возвращаться обратно, разговаривать и делать вид, что все хорошо, ведь хорошо не было. Я чувствовал себя разбитым, виноватым, злым не только за то, что позволил себе поступить так с Фиби и её чувствами. Я злился на свое ежедневное бегство, на трусость и страх сделать шаг первым, не доводя ситуацию до абсурда.

Ощущения были сравнимы лишь с грязью, облепившей все внутри. Хотелось помыться, вымыть всю черноту, чтобы вместе с ней в слив ушли и плохие мысли.

Я просидел на лавке до тех пор, пока не понял, что продрог до костей. Начавшийся дождь более-менее отрезвил мысли, но уверенности и легкости не придал. Силы, казалось, покинули меня у самого порога комнаты.

В тот момент я понял, что, видимо, любовь – это то, что обуздать у меня никогда не получится. Слишком тяжело и неправильно пытаться играть ту роль, которая мне совершенно не подходит.

Это стало единственной мыслью, с которой я засыпал и просыпался, не видя больше никакого смысла в том, чтобы пытаться ощутить себя действительно полноценным. Или счастливым, ведь счастье каждый раз обходило меня стороной, словно и не собиралось случаться. Я смирился, не питая никаких иллюзий на этот счет, потому что знал, что любая иллюзия рассыпается, подобно карточному домику.

Впрочем, моя жизнь тоже казалась похожей на это хлипкое строение из карт, сколько бы я ни пытался убедить себя в обратном.

***

Теперь ты смотришь на вещи иначе, под другим и совершенно незнакомым тебе углом, — шепот схож с шепотом матери. Я вздрагиваю, понимая, что неосознанно заменил свой голос на её.

— Лео? — Айви, что собирает волосы в хвост, заглядывает в мои глаза. — Ты сегодня какой-то молчаливый.

Я пытаюсь улыбнуться, надеясь, что не придется признаваться в том, что снова окунулся с головой в воспоминания, но, кажется, выходит довольно скверно. От внимания Айви это не укрывается, но она не решается продолжать тему дальше, вновь возвращаясь к бумаге, что разложена на паркете. Видимо, рисовать на полу намного удобнее, чем делать это за столом или мольбертом, который стоит где-то в её комнате. К тому же свет в гостиной отлично передает волшебство, творящееся за окнами – ветер, едва касающийся стекол и утопающий в облаках закат, выгоревший до корки.

Айви сидит спиной к окну. Лучи рыжего солнца падают прямо на меня, делая её фигуру еще меньше. Сегодня она до боли живая, вызывающая неистовое желание прижаться всем телом, ощущая тепло и беспокойное биение сердца. Будь это хотя бы миг, я бы без раздумий кинулся к ней в объятия. Но вместо того, чтобы осуществить желаемое я только смотрю на неё, пытаясь отыскать в глазах что-то еще. Может, сомнение или желание наконец сдаться.

Но горящие искорки, что пляшут под серой радужкой и зрачком нисколько на это не похожи. Решимость, уверенность, счастье – все, что я вижу там помимо отражения гостиной, утопающей в солнечных закатных лучах. Снова начинает саднить, снова возвращаются плохие мысли и противный шепот, от которого я так долго пытался избавиться.

Убежать, — подсказывает подсознание и не согласиться с ним будет глупо.

Я мотаю головой, а затем заглядываю в лист, вновь видя свой портрет. Какой по счету, сказать сложно, ведь рисует Айви часто, а еще красиво. Невольно думается, что я и при жизни действительно был таким красавчиком. От подобной мысли усмешка невольно расплывается по губам, отдавая горечью. Был. Нельзя забывать об этом – говорить о себе в прошедшем времени. Будущее, увы, теперь мне не принадлежит.

— Лео, — тихонько зовет Айви, вновь привлекая мое внимание. Я поднимаю голову, встречаясь с её смущенным взглядом и легким румянцем на щеках. — Тот наш разговор о моих снах… мы уже давненько не касались этой темы, так что я подумала…

Кажется, будто кровь, что раньше текла по венам, застаивается где-то возле висков, начиная отбивать бешеный ритм. Картинки перед глазами начинают мелькать, подобно карусели, что разгоняется с каждой секундой все быстрее, и я неосознанно устремляю взгляд вниз, пытаясь отыскать в трещинах на паркете какой-то смысл.

—… что если мы не поговорим об этом сейчас, то неловкости станет куда больше. И…

Она замолкает, а у меня в горле будто бы застревает ком, не дающий возможности ни собрать воедино мысли, ни шевельнуться, ни набраться храбрости, чтобы посмотреть ей в глаза и что-либо ответить.

Невообразимое количество вопросов крутиться в голове, что слетели бы с языка, позволь я себе заговорить. Вместо этого хочется провалиться сквозь землю и закрыть руками лицо – наверняка снова залилось краской.

Невольно представляется её лицо, раскрытые губы, пальцы, оглаживающие кожу. То, как сбито дыхание, жар, выжигающий на коже желание, сплетение наших языков в попытке побороть друг друга. Слишком реальная картинка, от которой кружится голова.

Резко жмурюсь, пытаясь отогнать от себя подобного рода мысли.

— Так сильно хочется? — тихо произношу я, представляя, как бы осип голос, будь я живым. Взгляд вскользь поднимается к лицу Айви, что закусывает губу и кивает. — Гмх… ты же знаешь…

— Да, знаю. Но мы можем попробовать… может, в этот раз…

— Не выйдет. — Я качаю головой, прикрыв лицо. — До этого все наши попытки заканчивались одинаково плачевно, Айви. В этот раз тоже ничего не изменится. Снова придет разочарование, а за ним боль и дурацкое осознание того, что я – призрак.

— Почему? Нельзя же оставить все так! — голос её дрожит и мне безумно хочется не слышать той самой дрожи. Слишком уж остро она отдается где-то в глубинах сознания, в груди. — Мы даже не попробовали!

Нужно прекратить этот разговор как можно скорее, пока не стало хуже для нас обоих. Однако Айви, несмотря на все мои попытки прислушаться к здравому смыслу и переубедить её, упорно игнорирует сей факт, что вызывает горечь. Нет, не просто горечь – возвращает к самому началу, к мыслям о том, что я слишком сильно хочу стать живым мужчиной, способным делать все те вещи, что ему присущи.

— Айви… — растеряно начинаю я, пытаясь успокоиться, — чем больше мы говорим о своих желаниях, чем больше пытаемся, тем сильнее я понимаю, что хочу иметь настоящее тело. Хочу чувствовать тебя, касаться, ощущать то, как ты реагируешь на все, что со мной связано. Однако мы не в том положении, чтобы выбирать.

Я слышу, как она всхлипывает – отголосок проносится по гостиной, разбиваясь об бетонные стены. Кулаки непроизвольно сжимаются, не принося того самого желаемого дискомфорта, способного отрезвить.

— Я думала, что если откроюсь тебе, то это не станет обременять и делать больно, но похоже, что все мои мысли были обманчивы. Я не знаю, что делать… хочется только говорить о том, как разрывает сердце любовь к тебе, как эта любовь вдыхает в меня жизнь и убивает. Что мне делать с этим, Лео? Это так больно…

Мы встречаемся взглядами. По раскрасневшимся щекам текут слезы, собираются на подбородке и падают вниз, прямиком на листы, на которых изображено мое лицо. Абсурдно. Невыносимо настолько, что меня выворачивает наизнанку. Я хочу смахнуть их, притянуть Айви к себе, попытаться забрать весь этот тяжкий груз, а затем воплотить все её желания в жизнь. Но я не могу, сколько бы ни пытался убедить себя поверить, что однажды должно получиться.

Есть только два выхода, и один из них не самый благоприятный. Неприемлемый – так будет правильней. Я не могу позволить ей совершить дурость, лишь переубедить, вместо того чтобы встряхнуть её за плечи и вжать в свое тело.

— Ты не виновата, — двигаюсь ближе, пытаясь улыбнуться как можно теплее. — Никто в этом не виноват.

Минуту мы молчим, переваривая сказанное. Взгляд Айви кажется каким-то пустым, слишком задумчивым, словно она планирует совершить какую-то глупость. Всеми фибрами души я стараюсь отметать эту мысль в сторону, но та упорно бьется об стены сознания, вгрызаясь в кожу.

Она тебя не слышит.

— Я знаю, что нам делать.

В глазах Айви зажигается уверенность. Я пытаюсь ухватиться за её руку, стоит только ей подняться на ноги. В висках пульсирует страх, паника, отчаянное желание забрать все свои слова обратно, лишь бы избежать этой чертовой сцены.

— Нет, — следую за ней на кухню. — Не вздумай, Айви! Послушай меня!

Она не оборачивается, словно не слышит. Роется в ящике для приборов, после чего извлекает оттуда кухонный нож, рассматривая его дольше положенного.

— Знаешь, я много думала об этом, — металл поблескивает на солнце, слегка дрожа в её руках. — О том, что наше расставание — неизбежно. Что я не смогу жить так, не получится, понимаешь? Время будет идти, а ты все также будешь здесь – ждать, пока я закончу свои дела, гоняясь в поисках своих «хочу». Но в чем разница – уйти сейчас или тогда, когда от прежней меня останется только имя и сморщенное подобие?

Айви поворачивает голову, все так же продолжая плакать. Я чувствую, как паника на пару с дрожью, взявшейся непонятно откуда, накатывают на разум, будто огромный валун. Я боялся этого с того самого дня, когда открылась правда – убить себя ради того, чтобы отказаться от будущего. Невозможно передать словами, насколько ничтожно начинаешь себя чувствовать, когда не можешь изменить ситуацию, наивно полагая, что человек сумеет передумать. Когда им управляют чувства, а не разум.

Я осторожно делаю шаг в попытке остановить, но Айви с легкостью отступает назад, упираясь в столешницу. Заглядывает мне в глаза с такой болью, что внутри меня все разрывается на мелкие кусочки – вот-вот рассыплюсь и не смогу собрать себя воедино.

— Я ненавижу то, что жива, Лео.

— Положи нож, — прошу я, но Айви не реагирует. — Положи этот чертов нож на место, Айви!

Она отворачивает голову, второй рукой утирая слезы.

— Стоит тебе хотя бы попытаться коснуться себя, и я исчезну, клянусь!

— Едва я подумаю о том, что ты уйдешь, у меня земля из-под ног уходит. Без тебя ничего не имеет смысла, а моя жизнь…

— Айви, неужели моя смерть так и не дала тебе возможность задуматься о том, насколько ценным может быть все, что тебя окружает? Неужели ты настолько не любишь себя и не видишь будущего, что готова вот так просто сдаться? — не выдерживаю я. Голос, на удивление, остается ровным. — Единственный, кто не ценил её, кто искал свой смысл, но так его и не нашел, кто жил напрасно и умер напрасно – это я! И в этом нет твоей вины! Никто не виноват, что вышло так, как вышло. Я не позволю тебе впустую растрачивать свое время. Ты первая призналась в любви ко мне. Это тяжело, не спорю, и у нас нет того будущего, которого бы нам обоим хотелось, но ведь это не повод… не повод умирать!

— Тогда найди мне повод для того, чтобы жить! — выпаливает она.

Мне больно смотреть на неё, страшно сделать шаг, чтобы успокоить. Айви отбрасывает нож в сторону, а затем усаживается на корточки, обнимая себя за плечи.

— Мириам права – нужно любить живого человека, а не призрачное подобие, — после продолжительной паузы проговариваю я, ловя недоуменный взгляд Айви, полный обиды и боли.

— Что ты такое говоришь? — возникает. — Снова пытаешься решать за меня? Это и есть твоя хваленая любовь, Лео? Это и есть смысл для того, чтобы двигаться дальше, когда без тебя это будет просто пыткой? Я не смогу так!

Её глаза кричат: «Прекрати говорить чепуху!», но она и сама понимает, что я прав, отказываясь принимать жестокую правду. На что мы оба надеялись, когда признавались в своих чувствах?

Ничего не получится. Это же не чертова мелодрама, где все, в конечном итоге, будут счастливы.

Алые бусины окрашивают белоснежную плитку, руку и часть джинс, в которые одета Айви. Я хочу сделать шаг, но не могу сдвинуться с места, словно прирос к полу. Она продолжает всхлипывать в попытке успокоиться, а все, что остается делать мне – наблюдать, не зная, что нужно сделать. Нет подходящих слов, нет никаких мыслей. Только горечь, что плавится внутри, только злость на себя и свое положение, только идиотское чувство безысходности.

Айви утирает слезы, поднимаясь на ноги. Замечает порез, а затем следует в сторону ванной, не смотря в мою сторону.

— Айви…

— Не стоит, Лео, — остановившись прямо у порога, произносит она. — Больше я себе не наврежу. Я боюсь потерять тебя больше, чем покончить с собой.

Хлопок двери отдается эхом, что набатом бьет по вискам. Звенящая тишина, наступившая после, заставляет чувствовать омерзение. От себя, от слов, что так просто слетели с губ, вызвав еще одну порцию боли для Айви, от своего существования. Я думал, что перестал ненавидеть себя и сожалеть обо всем, что сделал при жизни. Но сейчас, когда солнце почти скрылось за краем горизонта, я понимаю, что это не так. Я не перестал, теперь ненависть стала в разы сильнее.

Лучше бы мне и правда исчезнуть.

13 глава. Попытка

Каждая неудавшаяся попытка — это еще один шаг вперед.

Сегодня, спустя несколько недель проливного дождя и ворвавшегося в город холода, я впервые наблюдаю за падающим снегом один. Раньше рядом был кто-то из друзей или родных, притупляя гнетущее ощущение одиночества. Оно под натиском других чувств отступало назад, но не в этот раз. Мне непривычно и мучительно стоять посреди гостиной в тишине и темени, вновь предаваясь воспоминаниям.

Помню, мама делала какао, не слишком сладкое, но настолько вкусное, что ощущение искрящегося в животе тепла до сих пор кажется вполне реальным. Кухню заливал свет ярких ламп и гирлянд, огни которых скакали по стеклу. Вокруг царил уют и веяло суетой, мама порхала от кухни до гостиной, словно бабочка, сияя, как те самые гирлянды. Из прически выбивались локоны, что липли к слегка влажной коже и ей приходилось заправлять их за уши, чтобы они не мешали готовке. Я стоял у окна, как сейчас, следя за её силуэтом сквозь отраженье, и не мог отвести взгляд – слишком красивой она тогда была. В своем нежно-голубом платье, что доходило до колен, с лентой в волосах и лучистыми глазами, которые горели неописуемым счастьем.

Папа помогал накрывать на стол, периодически останавливая её для того, чтобы закружить по гостиной в танце, когда знакомая мелодия расплывалась по помещению. До чего же прекрасной была тогда картина, вкупе с падающим на улице снегом и моим улыбающимся лицом.

Так странно. Память все-таки удивительная вещь, умеющая затрагивать самые потаённые уголки души, несмотря на то что уже и затрагивать, по сути, нечего – мертвые не чувствуют. И, с одной стороны, это навевает неимоверную горечь пополам с тоской, а с другой… с другой, я будто снова становлюсь двенадцатилетним мальчиком, что одет в смешной шерстяной свитер и длинные широкие штаны, которые волочатся при ходьбе по полу.

Те мгновения происходили будто не со мной. Детство раскололось на осколки задолго до смерти родителей. Наверное, в тот момент, когда мама сгорела буквально за год. Последний наш праздник проходил все так же в гостиной, но теперь танцевать она просто не могла – не было сил. И папа, придерживая её за талию, прижимал худое тело так близко, что, казалось, еще немного и он без труда сумел бы смять маму пополам, подобно сухому цветку, в котором почти не осталось жизни.

Мне хотелось того же. Не столько повторить те дивные вечера, проведенные в кругу семьи, сколько обрести их вновь – родных, что покинули меня слишком рано. Думаю, тогда бы все было совершенно по-другому, и вместо того, чтобы с щемящей тоской вспоминать моменты прошлого, я сумел бы создать новые.

Я бы правда сумел, если бы впустую не растратил свою жизнь.

Рождество, до которого, казалось, еще далеко, прошло слишком незаметно и быстро. Поразительно, как меркнет вера в сказку с годами. Детям свойственно верить в чудо, желать свершения волшебства и исполнения желаний. Взрослым, погруженным в рутину и заботы, эта вера кажется глупой. Было бы славно снова стать ребенком, с замираем сердца ждущим Санту и выглядывающим того меж облаков, ведь все тогда было… проще. Проще смотреть на вещи, проще чувствовать себя счастливым и переполненным эмоциями, проще говорить глупые вещи и учиться понимать других.

Понимать, хах. С этим навыком до сих пор возникают проблемы. Да и с глупыми вещами стало в разы сложнее, ведь скажи я теперь что-нибудь не то, и невольно оставлю рану на чужом сердце, что и так покрыто скрытыми от меня шрамами. Невыносимая мысль, гадкая. Я и сам, в общем-то, не лучше – трушу появиться перед глазами Айви, чувствуя вину. Видимо, привычка бегать от проблем – это навсегда. Но иначе не получается, уж слишком сильно я накосячил в прошлый раз.

Эгоист, — вторит внутренний голос. — Ты не только трус, но и эгоист, которому до сих пор плевать на чувства других и который заботится лишь о собственных. Не надоело?

Замолчи, — прошу я, благо, слова не слетают с губ вслух.

Впрочем, слушать их некому. Айви уже несколько дней не появлялась дома. Я стараюсь не думать об этом, но стоит только ступить шаг, как чувства накрывают меня, словно орава голодных собак, что готовы полакомиться кусками склеенной скотчем души. Совесть, крик которой громче здравого смысла, вызывает отчаянное желание лишить себя слуха и исчезнуть вовсе.

Но я боюсь. Боюсь не только исчезнуть, ступить в неизвестность или оставить Айви одну. Я, по правде говоря, больше боюсь себя. Иногда кажется, словно есть во мне то, что запускает необратимый процесс разрушения. Этот процесс поражает не только меня самого, но и окружающих, принося вместо радости боль, огорчение, разочарование. Мне страшно помыслить, что своими словами и действиями я заставил Айви разочароваться не только во мне, но и в моих к ней чувствах.

Я повел себя, как идиот. Думал, что если оборву все на корню, то и боли от этого станет меньше, но не учел, что стоило хотя бы попытаться, а не останавливать все на полпути.

До чего же жалко. Стою, веду этот бессмысленный диалог сам с собой, жалея в первую очередь себя, а не чувства того, кого на самом деле люблю. Видимо, в моем случае любить – это значит страдать, принося страдания и своему партнеру. Никудышный жалкий трус Лео, который не заслуживает светлой и чистой любви. Кажется, это в разы хуже, чем россказни про ад. Там хотя бы черти издеваются над душой, поджаривая её на огне, а здесь я и сам прекрасно справляюсь с бесконечным поеданием самого себя, делая половину их работы.

Когда она вернется? И вернется ли? Стоит ли мне показаться ей на глаза, попытаться оправдаться за сказанное? Имеет ли смысл продолжать все это? Я не знаю. И от безызвестности ненависть к себе становится единственной панацеей, что помогает заглушить боль. Но и той хватает с лихвой.

Ведь когда Айви переступила порог этого дома, став его полноправным хозяином, я уже знал, что она – это то, что я искал всю жизнь. Смысл. Смысл моего бесцельного существования. Даже после смерти, после стольких лет поисков и надежд, обращенных к не тем людям. Она – якорь, сдерживающий порыв перешагнуть эту черту, спасательный круг, в который я вцепился в надежде, что все станет по-другому.

Похоже, настало время наконец пойти ко дну. Больше не имеет смысла держаться за прошлое или пытаться чувствовать себя живым. Айви точно не придет – теперь я уверен в этом на сто процентов – слишком много было сказано, слишком резануло по живому жестокая правда и её принятие.

Делаю шаг, и ветер на улице завывает, заставляя голые ветви деревьев с силой раскачиваться из стороны в сторону. Хлопья снега покрывают землю, словно вуалью; хоровод неспешно падающих снежинок завораживает. Я протягиваю руку, пытаясь поймать хоть одну на ладонь, как в детстве. Но вместо того, чтобы растаять, снег продолжает падать вниз.

Делаю глубокий вдох, на выдохе занося ногу. Страх будто обжигает каждую клетку тела – если бы мог дышать, то задохнулся. Там, где заканчивается крыльцо и где начинается улица по-прежнему темно. Легкий шум волн, тепло, касающееся кончиков пальцев, когда рука постепенно исчезает в темноте.

Я закрываю глаза прежде, чем слышу грохот за спиной.

— Нет, Лео!

Голос. Её голос – близкий, вызывающий желание обернуться. Но из-за боязни взглянуть на лицо Айви в последний раз, я не решаюсь разомкнуть глаз. Как-то все не вовремя. Я ведь больше не решусь на этот шаг еще раз.

— Даже не думай, черт тебя подери! — кричит она. Во мне все вспыхивает с новой силой. — Не смей сбегать от меня! Ты же… — я слышу дрожь, — ты же обещал, Лео!

Я стискиваю зубы. Пальцы впиваются в ладонь с такой силой, что при жизни на коже наверняка остались бы глубокие следы от ногтей. До слуха доносятся быстрые и тяжелые шаги. Стоит мне только набраться храбрости, чтобы вновь посмотреть на мир, как вместо привычной темноты вырисовывает красное лицо Айви.

Она тяжело дышит, словно бежала сюда со всех ног. Свет, включенный в гостиной, отблеском освещает серые очи, в которых стоят слезы, и меня начинает выворачивать изнутри.

— Отчаяние – это не повод для того, чтобы исчезнуть! — заглядывая вглубь меня, говорит Айви, дыша через раз. — Если ты хотел исчезнуть, то почему именно сейчас? Почему не до нашей встречи? Не до того момента, когда жизнь без тебя станет для меня бессмысленной?

— У меня ничего не получается, Айви, — горько усмехаюсь, стараясь избегать её колючего взгляда. — Так зачем мне тогда оставаться? Ради чего? Попросить тебя спасти меня? Попытаться вернуть к жизни? Или, — слова комом застревают в горле, — попросить умереть ради меня? Обнять, чтобы утешить? Я не могу снова вернуться к жизни! Не существует ни единой книги, что сумела бы подарить мне тело или хотя бы возможность прикоснуться к тебе! Все это бессмысленно, как и то, что ты до сих пор рядом со мной!

— Но… — рука её тянется к моему лицу, но я отворачиваю голову.

— Ты же знаешь, что ничего не получится! — срываюсь, ощущая, как внутри все дрожит от злобы и бессилия. — Не выйдет, как бы сильно нам не хотелось верить в обратное! Зачем пытаться? В чем разница, будь я здесь или там?!

Слезы невольно обжигают щеки.

— Черт, черт, черт! — я хватаюсь за голову, пытаясь впиться пальцами в кожу. Не выходит. — У нас с самого начала не было шанса! Я для тебя обуза, как та самая девочка в подсобке.

— Не говори так! — возникает Айви, делая попытку вновь зацепиться хотя бы за одну из моих рук. — Неужели ты так и не понял в чем разница? Или тебя совершенно не волнует, что будет со мной после твоего ухода? — голос её срывается. — Я больше не хочу сбегать от проблем, Лео! Только благодаря тебе я поняла, что в этом нет никакого смысла! Называй наши отношения как хочешь, думай, что в них нет никакой пользы, но я считаю иначе. Для меня они важны. Ты важен. Твое существование, в конце концов, пускай и не в роли живого человека!

В ней тоже полыхает злость, то самое бессилие, что испытывал я сам, будучи тогда на кухне. Мы смотрим друг другу в глаза, словно чужаки, впервые увидевшие друг друга настолько обнаженными – души, раскрытые нараспашку.

— И теперь, когда мы столько всего преодолели, ты собираешься уйти? Будто мне мало того, что я изо дня в день чувствую вину за то, что вышло так, а не иначе. Что мы по разные стороны баррикад! — Айви утирает щеку рукавом кутки. — Не нужно выбрасывать меня, как надоевшую игрушку! Я не такая уж и сильная, чтобы суметь пережить это в одиночку! Ты первый не дал мне возможности сбежать, убедив, что так будет лучше! И что теперь? Каждый раз, даже когда тебя нет рядом, меня одолевают мысли о твоей трагичной судьбе, Лео! Что мне с этим делать, помимо чувств, которые я имею? Ты говорил, что счастлив, потому что появилась я! — срывается на крик она. — И я… я тоже рада, у меня есть ты!

Мир начинает кружится, подобно колесу обозрения. Я усаживаюсь на колени, не в силах устоять на ногах – слишком много эмоций, что вырвались этой ночью наружу. Поток слез ощущается нескончаемым, и мне кажется, будто я задыхаюсь, как при самой настоящей истерике, не в силах успокоиться.

Больно. Больно. БОЛЬНО!

Айви снова делает попытку обнять, укрывая меня от всего мира за своими объятиями. Сквозь гул ветра, шум волн и хруст снега под её ногами я отчетливо слышу, как в груди сердце беспокойно отбивает ритм пулеметной очереди. Еще немного, и пробьет грудную клетку.

Её дыхание сбитое, рваное, никак не приходящее в норму. Я жмусь к ней сильнее, руками обвивая талию. Хочется почувствовать её запах, от которого наверняка голова закружилась бы в разы сильнее. Но я, снова не сдерживаясь, цепляюсь за Айви, будто за спасательный круг, так и не решившись пойти ко дну. Не из-за страха, а потому что просто не могу. Не теперь, когда мысль об этом разрывает меня на части.

— Мы обязательно что-нибудь придумаем, — шепчет она, пытаясь щекой потереться об мои волосы. — Найдем способ. Я повела себя безрассудно, когда позволила эмоциям затуманить здравый смысл. Решила, что нашла самый простой и верный способ в тот раз, но ошиблась. А потом еще и сбежала, из-за чего наше молчание затянулось и привело к таким последствиям. Мне жаль, Лео. В тот момент я чувствовала себя разбитой, но эта ссора помогла мне понять, почему я люблю тебя и не могу так просто сдаться.

Я поднимаю взгляд, на миг встречаясь с её блестящими от слез глазами. Мир в этот момент застывает, будто кто-то извне поставил его на паузу.

— Я хочу жить и хранить в сердце то хорошее, что было и есть между нами. Без сожалений, извечных поеданий совести и мук из-за того, что не успела что-то сказать или сделать. Может, ты и умер, но ты все еще живой, Лео. Борешься со своими страхами, мыслями, чувствами. И как бы эгоистично это сейчас ни прозвучало, но… я рада, что я тебя вижу. Что ты здесь, передо мной, открываешь для меня мир совершенно удивительных эмоций и ощущений. Да, они не наполнены прикосновениями, да, мы не можем держаться за руки, обнимать друг друга и делать то, что делают взрослые люди друг с другом. Но мы пытаемся, делаем шаги, боремся с этой болью ежедневно. Это важно. Быть с тобой – важно. В этом смысл всех моих попыток, моих надежд, моего рвения двигаться дальше. В этом смысл моей любви к тебе. Поэтому… не уходи.

Айви, словно боясь, что я исчезну, осторожно касается моих губ своими, после чего являет вымученную, усталую улыбку. Я не в силах ответить хоть что-нибудь, потому молча утыкаюсь ей в плечо, продолжая вздрагивать от нахлынувших чувств.

Ветер, колышущий замерзшие ветви, усиливается.

— Давай вернемся в дом, — просит она, вновь утирая лицо. — И попробуем поговорить на холодную голову. Я больше не хочу ссориться.

Я киваю, но не спешу подниматься на ноги. Ощущение, будто силы, остатки которых помогали мне двигаться, стали талой водой, что каплями блестит на волосах Айви. Непреодолимое желание смахнуть их вновь возвращает меня к мысли, что я не могу. Вместе с тем возвращается и боль, но в отличие от прошлого раза побороть её становится легче. Рука сама машинально тянется к слегка влажным локонам, пытаясь прикоснуться к ним. Айви, замечая это, пытается накрыть мою руку своей.

— Все хорошо, — ровно произношу я, пытаясь выдавить из себя улыбку. — Мы снова поддались чувствам. В такие моменты думается, что я и правда жив, пускай и не могу в полной мере ощутить тебя кожей. Прости, что вечно обрываю все на корню, когда ты веришь в нас намного сильнее.

Айви качает головой, медленно поднимается на ноги. Вижу, что дрожит. Не только от эмоций, но и от холода. Я поднимаюсь вслед за ней, будто бы тень, и шагаю внутрь дома – туда, где тьму разрезает свет.

Где свет её души рушит тьму моих подпорок.

***

— Чувствую себя… слегка странно.

— Почему? — интересуется Айви, лицо которой покрылось румянцем – пухлые щеки, на которых видны капельки воды, приковывают взгляд больше, чем скрытые пеной точеные плечи и ключицы.

Я отворачиваюсь, стараясь не задерживать на ней взгляд.

— Последний раз я был здесь, когда ты была одна и упорно делала вид, что меня здесь нет, — голос, отскакивая от кафельной плитки, кажется мне жалким и до одури тихим. Но Айви слышит, и я краем глаза замечаю легкую улыбку на её губах.

— Только подумать, сколько времени прошло с тех пор…

— Вечность, — усмехаюсь, взглядом цепляясь за творящийся вихрь за слегка запотевшим окном. Картина искажена, но очертания снежинок все равно погладываются сквозь прилипший к стеклу пар.

Айви снова в ванной, снова перекатывает меж пальцев невесомую белоснежную пену и ждет, пока я займу место напротив, вместо того, чтобы сидеть на полу. Но и мне здесь, по правде говоря, удобно. Неловкость витает вокруг нас, ложась на плечи тяжким грузом. Кажется, что попробуй я сделать вдох и точно бы задохнулся. Все немного иначе, чем прежде, а слова, сказанные до ссоры, всплывают в сознании настолько ярко, что мне стыдно за свои не самые хорошие желания сейчас. Даже после смерти позволять себе думать о чем-то подобном неправильно, но я, как ни странно, продолжаю.

— В тот день я молилась о том, чтобы ты исчез как можно скорее, — мокрыми пальцами Айви проходится по лицу, убирая прилипшие волосы назад. — Злилась на себя за то, что так бездумно приобрела этот дом, ведь жить с призраком под одной крышей, казалось, могло стать для меня настоящей пыткой! Но… знаешь, когда ты попросил меня остаться, я… — она кусает нижнюю губу, упираясь взглядом в рисунок, что извилистыми линиями изображен на плитке, — согласилась не из безысходности и нежелания носиться с бумагами. Думаю, в тот момент я увидела в тебе что-то, что отличало тебя от других призраков. Не было корысти, желания втереться в доверие и использовать. Ты свыкся со своей судьбой, хоть и страшился одиночества. Я поняла, что знаю это чувство как никто другой – слишком уж близким оно тогда казалось.

Она неожиданно улыбнулась – искренне, с тем же горящим взглядом, от которого я бы с удовольствием покрылся мурашками, с той же теплотой, которой хочется укрыться с головы до пят. Сердце, шум которого давным-давно уже стих, кричит только одно и то же слово, будто через рупор.

Люблю. Люблю. Люблю.

Мне не удается собрать воедино мысли, не получается оторвать взгляда, ни улыбнуться в ответ. Все мое естественно желает ответить ей тем же. Настолько сильно, что внутренности с каждой секундой выворачивает наизнанку. Все идет по кругу, больше похоже на карусель, но от этого не менее приятно. От этого появляется ощущение, словно я опять оживаю. Без тела, без возможности подарить то, что мог бы при жизни, но с душой, в которой полыхает пламя.

— Я всегда думала, что со временем начинаешь понимать, насколько ты одинок, будь у тебя даже огромная семья, куча друзей и знакомых. Наверное, на этом сказался мой не самый веселый опыт, перенесенный в детстве и подростком возрасте. Я ведь, по правде говоря, всегда и со всеми чувствовала себя одинокой. Ну, знаешь, словно человек под куполом. Слышит слова, может общаться, наблюдать за происходящим, но, когда дело касается его самого, он… видит только эти едва видимые стены. Вроде хочет прорваться сквозь них, но никак не получается, что-то сдерживает. Я никогда не пыталась прорваться, потому и приняла это все легче, чем могла бы. Смирилась, научилась искать в этом свои плюсы. В одиночестве неплохо получается поговорить с самим собой, разобрать свою жизнь на отдельные эпизоды и попробовать не совершать тех же ошибок впредь. Но ты… — Айви приподнимается. Пена, что остается на коже, начинает стекать вниз. — Ты всегда пытался прорваться. И я восхищаюсь тобой, потому что не каждому дана эта внутренняя сила. Ты ведь и не пытался ни разу причинить себе вред, чтобы намеренно уйти вслед за теми, кого потерял, я права? По тебе это видно, Лео. И рядом с тобой, кажется, будто этот барьер, сдерживающий порыв оказаться снаружи, исчезает. Отступает одиночество. Я начинаю смотреть на мир совершенно другими глазами, словно наконец прозрела…

Я внимательно наблюдаю за попытками Айви приблизиться ко мне, не находя слов, способных выразить весь тот ураган, что бушует под ребрами. До чего же легко ей удается дотронуться до моей души, чтобы вынуть наружу все мои чувства, страхи, ощущения. Порой это сводит с ума, но я знаю, что таким образом она дарит мне освобождение не только от собственных мыслей, но и освобождает при этом себя. Больше похоже на процесс, когда весной на подтаявшей земле появляются первые ростки, что должны превратиться в прекрасные бутоны цветов.

Влажной рукой она приобнимает меня сзади, щекой упираясь об бортик. Я слышу, как дышит, представляю, насколько горячее сейчас её лицо и пытаюсь побороть в себе чувство не поцеловать её.

Вот только не получается: стоит нашим взглядам встретиться вновь, как мы оба, будто не зная себя, устремляемся друг к другу, касаясь столь желанных губ. И, наверное, из-за тепла, что царит в ванной, мне кажется, будто я и впрямь ощущаю её. Прозвучит странно, но это так.

— Я тебя чувствую, — тихо шепчет она, не открывая при этом глаз. — Всем нутром, Лео. Представь, насколько это больно – потерять эту возможность.

— Однажды это случится, — говорю я ей, оглаживая линию подбородка и скул. — У призраков тоже есть свой срок. Мы только сильнее притягиваем неизбежное.

— Не говори об этом сейчас, — просит Айви, наконец заглядывая в мои глаза. — Пока мы здесь это не должно быть настолько важным. Я не хочу об этом думать, слышать, тем более представлять.

— Прости.

Слипшиеся из-за воды ресницы, ртуть радужки, уголки подрагивающих губ – у меня спирает дыхание, несмотря на то что я давным-давно уже не дышу.

Айви вытягивает руку вперед, пытаясь сплести наши пальцы. Я делаю то же самое, вновь любуясь красотой её тонкого запястья, косточек и маленькой татуировкой, что замечаю не сразу.

— Откуда…

— Набила пару дней назад, — тепло отзывается она. — Не только разум должен помнить, но и тело.

Я улыбаюсь. «Лео», выведенное на ребре среднего пальца, поблескивает из-за капель воды и падающего на пленку света. Края почти не видны, если не всматриваться. Оглаживаю каждую букву, с интересом наблюдая за витиеватой линией, что так просто вычерчивает мое имя.

— Даже если тебя не станет, — слышу, как тяжело ей даются эти слова, — каждый мой взгляд, брошенный на руку, всегда будет напоминать мне о том, что ты был рядом. И как сильно хотел держать её, несмотря ни на что.

Тепло и… больно. Странные ощущения, которые никак не могут смешиваться между собой. Однако… такой коктейль чувств я испытываю с тех самых пор, как Айви появилась в моей жизни. И как бы это ни было – безумно тяжело и просто невыносимо, я бы не сумел отказаться от этого, даже если бы получил взамен возможность снова вернуться к жизни. В ней не было бы смысла без этой встречи. Нет ничего важнее мгновения, в котором есть мы – сидящие в ванной, пытающиеся почувствовать друг друга и сказать так много нужных слов.

— Может, — голос Айви слегка дрожит – он наполнен волнением и страхом произнести желаемое в слух, — мы все же попробуем?

Мы вновь встречаемся взглядами. В глазах, что темнеют, подобно грозовому небу, отражается желание и легкая нотка стеснения. В прошлый раз я уже дал отказную, но теперь, смотря на Айви в такой обстановке, не будучи под напором эмоций, отказать ей оказывается сложно. До одури красивая, желанная, с приоткрытым ртом, пухлыми губами, зардевшими не только от мыслей, но и от жара в ванной щеками.

Я неосознанно тянусь вперед.

— Ты не сдаешься, — улыбаюсь уголками губ и едва ли касаюсь кончиком носа её лица. — Не знаю, нравится ли мне это или…

— Дороги назад уже нет. Ты сдался первым, когда позволил мне затащить тебя сюда.

— Айви…

— Просто… залезь ко мне. С остальным я разберусь сама.

Я вздыхаю. Знаю, что, возможно, пожалею об этом, но выполняю просьбу, оказываясь напротив Айви. Минуту мы просто молча сверлим друг друга взглядами прежде, чем она пододвигается вперед и снова невесомо касается моих губ. За пеной ничего не увидеть, но я точно знаю, что дышит она через раз, что голова кружится похлеще, чем от алкоголя и что духота ванной, жар от воды и наша близость творит что-то нереальное.

Руки машинально огибают плечи, пробегаются по спине там, где зияет шрам. Айви слегка выгибается, одной рукой удерживаясь за бортик. Я прикрываю глаза и пытаюсь расслабиться – единственное, что от меня сейчас требуется.

Почти получается. Слышу, как она сбивается, как втягивает носом обижающий воздух, как выдыхает через рот. Воображение рисует картины, от которых внутри все горит. Еще больший пожар, чем до всего этого. Похоже на пытку, но я стараюсь держаться изо всех сил ради Айви.

Это правильно. Не думай только о себе.

Губы пытаются найти её, руки все так же оглаживают влажную кожу. Все заканчивается быстро, с придыханием и еле различимым стоном, что разбивается об стены кафельной плитки.

Айви не смотрит мне в глаза, только виском упирается об бортик ванны. Я опускаюсь ниже, цепляя пальцы в замок, ведь так кажется, будто она лежит на моем плече, а не на керамической поверхности.

— Спасибо, — тихо благодарит она уже после того, как пена превращается в мыльные разводы. Я улыбаюсь уголком губ, едва касаясь щекой её волос.

— Нужно было сделать это раньше. Теперь выглядишь вполне довольной.

Айви смеется.

14 глава. Перемены

Если желаешь, чтобы мир изменился – сам стань этим изменением.

Что-то изменилось. Между мной и Айви.

Об этом говорят не только взгляды, разговоры в тишине при свете ночника в комнате или её улыбка, от которой мне и самому хочется улыбнуться. Все стало иначе. Мои чувства. Наши чувства. В это трудно поверить, практически невозможно ощутить кожей, но я чувствую. Впервые за долгие годы одиночества слишком отчетливо, остро. По-настоящему.

Мы больше не говорим о смерти, не возводим стены между друг другом, когда становится невыносимо от невозможности быть еще ближе. Я вижу другую сторону этих… странных, но желанных отношений. Конечно, сложно назвать себя её парнем, будучи по другую сторону, однако других эпитетов мне не подобрать. Да и не хочется.

Неважно кто мы друг другу, важное другое – то, что теплится внутри и выжигает заветные слова на сердце.

«Я тебя люблю» начинает иметь другое значение и вес, приравниваясь к «Я без тебя не могу». Не могу быть один, не могу наблюдать за морем, не могу пытаться быть собой, когда тебя нет рядом. Не могу делать выбор за тебя – пожалуй, самое действенное и точное понимание сложившейся ситуации. Я брал на себя слишком много, думал, что сумею сделать лучше, если попытаюсь додумать за нас двоих, но ошибся. Наступило время для исправления тех самых ошибок, об которые мы спотыкались.

Мама часто говорила, что только безумцы танцуют на граблях. Думаю, это выражение относилось к тем, кто любил и прощал ошибки, снова и снова стараясь спасти то, что спасать уже поздно. Но в нашем с Айви случае было что спасать. И я совру, если скажу, что сумел бы отказаться от этой затеи, исчезнув. Быть эгоистом рядом с ней – наказание для меня самого. Я не имел, да и не имею права делать необдуманные вещи, решать, как должно быть. Лишь благодаря ей я это принял. И, оглядываясь назад, понял, в чем была моя проблема тогда, рядом с Фиби.

Я позволял себе делать вещи, в которых был неправ, но был в них твердо уверен. Я причинял боль не только себе, но и тем, кто был рядом. Вот так, спустя столько времени, принять эту горькую правду сложно. Но лучше поздно, чем никогда, это правило я заучил наизусть.

Незаметно наступила весна. За окном началось цветение, солнечные лучи стали чаще заглядывать в дом, поблескивающие волны размеренно вымывало на берег. Теплые вещи Айви сменились на легкие футболки, отросшие волосы доходят теперь до лопаток, серость глаз переливается калейдоскопом чувств.

Она стала… живой, словно светящейся изнутри, и я не могу нарадоваться этим переменам, ведь такой, как сейчас, Айви еще полгода назад не была. Я смотрю на нее – как и тогда, когда она только переступила порог дома – и понимаю, что с каждой секундой во мне разрастается чувство, схожее, разве что, с весенним цветением.

Если бы мое сердце только могло биться, думаю, ритм его с легкостью сумел бы отстукивать слово «Люблю» тысячу раз на дню. Только если бы она услышала, только если бы смогла дотронуться до моей груди и почувствовать, как кипит внутри меня жизнь лишь от одного её присутствия рядом. Но Айви достаточно просто смотреть в мои глаза. Она говорит, что там, несмотря на то что былой блеск исчез, по-прежнему искрится жизнь. И этого вполне хватает, чтобы чувствовать себя по-настоящему счастливым и, во что трудно поверить, живым.

Мы стали… еще ближе. Не знаю, насколько это возможно, но после случившегося границы теперь едва ли различимы. Страхи, секреты, потаенные желания вырвались наружу, как поток холодного ветра, что заставляет сухие листья разноситься по округе в дождливый день. Дом, который казался клеткой, стал частью наших сердец, словно ожив и сумев покрыться теплым светом. Паутина в чулане, жираф на стене, картины, все, что было привычным и до боли мрачным, стало казаться чем-то прекрасным. Или, думаю, я стал романтизировать эти мелочи, находя в них свое очарование.

Даже Мириам, которая периодически наведывается к Айви в гости, перестала казаться такой раздражающей и шумной. Слух больше не режет её высокий голос, чересчур громкий смех и попытки похвастаться своими достижениями. Я принял её как еще одно значимое лицо в жизни Айви и с упоением наблюдаю за тем, с какой стороны открывается мне Айви рядом с Мириам.

Будучи подростком, я чувствовал те же перемены, но слегка по-другому. В них не было ничего светлого, того, что я ощущаю рядом с Айви. Они покрывались толстым слоем пепла, оседая в легких и мешая дышать; темнотой, которая сгущалась над домом, подобно грозе, что должна непременно начаться. Они были связаны не со мной, лишь с тем, кого я любил больше жизни, и чувствовались острее, чем когда я рассек колено при падении со скейта; страшнее, чем принятие своего одиночества и веры в собственную смерть.

Мне едва стукнуло четырнадцать, когда я впервые ощутил насколько может быть быстротечно время. И дело далеко не в смене сезонов, скорее, в мгновении, которое легко упустить. Стоит только оступиться и назад уже не повернешь. Понимание таких вещей может прийти не сразу или не прийти вообще, ведь чаще всего человек не задумывается о том, как в один момент может потерять все, что имеет, оставшись на краю пропасти с грузом своих чувств. Я осознал это далеко не из-за потери, хотя и она в будущем помогла понять, как ценно то, что дается с малых лет. Любовь, забота, возможность сказать важные слова, пока не стало поздно, держать чью-то руку до тех пор, пока она не исчезнет под покровом обстоятельств.

В тот день, словно предчувствуя беду, я спустился вниз и застал в гостиной маму, состояние которой показалось мне каким-то чуждым и несвойственным: бледность лица, мешки под глазами, что никогда раньше не вырисовывались на нежной коже, слабость, из-за которой она провела пол дня на диване, пытаясь прийти в себя.

Раньше она такой не была. В маме кипела жизнь, тяга к возможности чем-либо заняться, вместо того чтобы бесцельно проводить время перед телевизором и наблюдать за неинтересными ток-шоу. Лето было в самом разгаре, мы часто посещали пляж, выходили в город за покупками, не дожидаясь, пока папа решит отправиться туда с нами, гуляли по парку, что был усеян высокими деревьями, которые, казалось, делили небо пополам и залитыми солнцем газонами. Наша обыденность была простой, но приносила при этом кучу эмоций и впечатлений для ребенка, детство которого проходило беззаботно и вполне легко.

Но на этот раз вместо привычной прогулки она нежно мне улыбнулась, потрепала по голове, что уже слегка заросла, и попросила поиграть во дворе, где недалеко от крыльца папа соорудил мне качели. Кататься на них мне наскучило уже через десять минут, еще и солнце, что днем палило как ненормальное. Не спасала даже панамка, и мне пришлось вернуться в дом, где работал кондиционер и где мама по-прежнему лежала на диване, так и не изменив своего положения. Это наводило меня на совсем нехорошие мысли, но я не нашел смелости сказать об этом вслух, решив, что могу еще больше расстроить. Пришлось притащить в гостиную комиксы и улечься возле дивана, краем глаза поглядывая за картинкой на телевизоре и периодически проверяя не спит ли мама.

Я желаю о том, что струсил. Если бы я только мог представить, чем это обернется, то без промедления заставил бы папу отвезти её в больницу. Нашел бы тысячу причин, чтобы уговорить маму проверить свое здоровье. Но смелости во мне не нашлось, а принимать важные и сложные решения всегда было страшно. Я думал, что это просто такой день, что это усталость от нашего времяпровождения, но интуиция, зов которой был громче всех звуков вокруг меня, твердил иное. Зря я не слушал. Все это время внутренний голос был моей путеводной звездой, а я умело обходил его стороной, думая, что если сумею прислушаться, то с легкостью угожу под мину.

Возможно, именно по этой причине я стал делать то, чего не следовало, в будущем. Опасался, что недостаточно решителен, недостаточно продумал ситуацию и снова сумею ощутить это рвущее на части чувство. Обжегся на молоке и стал дуть на воду – пожалуй, именно это то, что я делал на протяжении того времени, пока был жив.

Но сейчас все иначе. Сейчас мне не тринадцать, мамы больше нет, как и меня самого, а танцевать на граблях уже слишком поздно. Пора взрослеть и прекращать бегать от проблем, думая, что так будет лучше. Я не герой, не мальчик, который способен изменить мир, не изменившись сам, не тот, кто волен решать за других. Это больше не имеет никакого смысла, равно, как и то, что осталось за гранью моей не самой хорошей жизни.

Я больше не хочу оставаться на краю пропасти, истерзанный собственными чувствами.

— Ты здесь, — Айви осторожно заглядывает в гостиную, что утопает в лучах пробудившегося солнца. Я оборачиваюсь, замечая, что она выглядит слишком бодрой для того, кто проснулся в такую рань. — Я думала, что мы еще немного поговорим, прежде чем ты ускользнешь от меня.

— Кажется, сегодня будет жаркий денек. Не хочешь выбраться на пляж? — улыбаюсь уголком губ, ловя её взгляд. Тихий треск половиц под тяжестью стопы разбивается о стены.

— Я планировала отредактировать главу. Перетащу ноутбук на крыльцо, сделаю себе чай и погружусь в работу.

Айви подходит к двери и приоткрывает её, запуская внутрь свежий майский воздух. Пачка сигарет, что покоится на низеньком журнальном столе, вмиг оказывается в руках.

— Дедлайн? — интересуюсь я, наблюдая за тем, как дым от сигареты кружит вокруг лица Айви. Она кивает. — Я думал, что ты давно уже закончила главу.

— Нужно отредактировать перед тем, как скинуть её Чарльзу. Я тоже не в восторге, ведь мы могли бы провести этот день вместе, но выбора нет. Я постараюсь закончить ближе к обеду, а затем мы снова посмотрим фильм, м?

— Может, — произношу я, не зная, как правильно сформулировать свою мысль, — тебе стоит… ну, не знаю, собраться с друзьями?

Айви недоуменно вздергивает бровь.

— Мириам была здесь неделю назад. Я думала, что её компании вполне достаточно.

Я же вижу, что недостаточно, — набатом стучит в голове, стараясь вырваться наружу. Я не против того, чтобы проводить все свое свободное время вместе, но умом понимаю, что существует еще и реальная жизнь, помимо призрака и четырех стен, в которых Айви приходится находиться.

Я задумываюсь об этом уже не в первый раз. Знаю, что не должен давить или переубеждать её поступать иначе, однако мир не сужается до того, что есть сейчас. В нем должны присутствовать и другие, наслаждаться жизнью так, как сейчас через время не выйдет.

Айви сомневается, ищет смысл в сказанном мною, ожидая, пока я снова подберу слова. Мы молчим. В тишине слышны цикады и шум волн, что сливается в одну симфонию звуков. Я подхожу ближе, едва ли ладонями касаясь её плеч, что в свете лучей отливают молоком, и безумно хочу губами почувствовать их мягкость. Но приходится раз за разом отдергивать себя, возвращаться в жестокую реальность.

Легкая улыбка трогает её лицо, сигарета тлеет меж пальцев, а взгляд невообразимо лучистых и теплых глаз ловит мой. Жидкая ртуть плещется, подобно талой воде. Не передать словами, насколько я очарован этой картиной.

— Я хотел сказать, что тебе нужно развеяться. Необязательно покидать дом. Позвони Мириам, попроси её позвать ваших общих друзей, проведи вечер в компании и почувствуй себя хотя бы на миг свободной. Я буду рядом.

— Но…

— Сделай это не для себя, — носом пытаюсь потереться об слегка растрепанные волосы, — а для меня. Ты останешься довольна, обещаю.

— Что-то случилось? — она оборачивается. — Это на тебя непохоже.

— Просто подумал, что стоит создать хорошие воспоминания. Время слишком быстро бежит вперед. Нельзя же вечно пропадать в работе, во мне, — я пожимаю плечами. — Когда жить, если не сейчас?

— Ты меня пугаешь, Лео, — смеется. — Если ты так просишь… уф, хорошо. Я что-нибудь придумаю.

Мы стоим так еще несколько долгих и тягучих минут. Сигарета, дотлевшая до фильтра, все также зажата меж пальцев, равномерное дыхание Айви успокаивает нервы, а у меня в груди снова начинает цвести неописуемое чувство спокойствия.

Рядом с ней все становится до боли прекрасным. Как же хорошо.

***

До прихода гостей остается не так много времени: Айви суетится в комнате, думает, что надеть, интересуется, хорошо ли выглядит и мне сложно сдерживать рвущийся наружу смех – сейчас она больше напоминает мне ребенка, что впервые закатывает вечеринку, пока родители отдыхают вне дома. Это так странно, но при этом тепло, что на мою веселую реакцию Айви тяжело вздыхает, опускаясь на край кровати.

— Ты не помогаешь, — покачивает головой, отбрасывая вешалку с футболкой в сторону. — Я сто лет не собиралась с друзьями вот так. И это так… непривычно, знаешь ли. Чувствую себя странно. Нет, правда, я бы предпочла провести этот вечер в компании вина и тебя, вместо того чтобы играть в карточные игры и ставить Limp Bizkit в начале вечера и Modern Talking в конце. А ведь я знаю, что Мириам точно попросит их поставить, вместо того чтобы включить Evanescence и предаваться грусти.

— Айви, — я усаживаюсь на корточки прямо перед ней, заглядывая в глаза, — это только твой вечер. Ставь любую музыку, надевай любые вещи, ты в любом случае будешь оставаться такой же. И прошу тебя – расслабься. Ты слишком много думаешь о деталях, все пройдет намного проще, чем ты себе напредставляла.

— Может, к черту?

— Нет, — отрицательно мотаю головой. — Даже не думай.

— Я зря тебя послушала.

— Когда ты стала такой капризной?

— Когда тебя повстречала, — фыркает она, но улыбки не сдерживает, прикусывая нижнюю губу. — Нет, Лео, я серьезно. Давай все отменим. Мне комфортно в привычных вещах, без косметики на лице и в пустом доме, который принадлежит лишь нам двоим.

Я снова смеюсь. Нет, она правда похожа на ребенка, и ей это даже идет, ведь до этого я видел лишь серьезную девушку, которая слишком сильно погрязла в собственных мыслях и проблемах. Возможно, сейчас она снова вернется душой в свои студенческие годы, вспомнит, что было там, когда она была беззаботной и ловящей каждый миг жизни.

Мне хочется, честное слово, хочется сказать ей об этом. Хочется, чтобы она прекратила жертвовать своим временем ради работы и меня. Ведь это важно! Важно быть здесь, жить сейчас. Важно помнить об этом, пока не пришло время прощаться, ведь потом ей будет больно. Я знаю это, чувствую. Проще, когда одни воспоминания могут перекрыть другие.

Айви что-то говорит. Причитает, пытается привести аргументы, переубедить меня – или себя? – в провальности этой затеи, но это становится неважным, когда дверной звонок озаряет дом.

Мы смотрим друг на друга несколько долгих секунд. Я улыбаюсь, поднимаюсь на ноги и переступаю порог комнаты, ожидая, когда она последует за мной.

И, наконец сдавшись, Айви семенит в сторону прихожей. Улыбка снова расплывается по губам.

До чего же ты все-таки милая, — крутится на языке.

Мириам выглядит безумно довольной и счастливой. Когда они с Айви отходят в сторону, я слышу слова благодарности в свой адрес и то, что заставляет Айви обернуться и встретиться со мной взглядом. Гостей не так уж и много, но гостиную они заполняют быстро, помогают разложить еду, настольные игры, выбирают музыку и просто веселятся.

Это невольно заставляет меня вспомнить и о своих моментах из жизни, когда наши посиделки в кампусе были наполнены свободой, весельем и жизнью, той, которой мне никогда не хватало.

Сид и Фиби пытались восполнить все, что я потерял, в том числе и развлечения, но школьные сборища казались по большей части попойками: гормоны у всех бушевали, люди мало контролировали свои желания и мысли, а убирать наутро тот бардак, что они устроили, приходилось нам втроем. И это мало смахивало на то, что открывается перед глазами сейчас. Вроде взрослые, но все еще дети в душе, которые травят байки, потягивают некрепкий алкоголь и поддерживают дружескую атмосферу вместо того, чтобы бороться за место под солнцем ради какой-нибудь Стейси, с которой у них спаренная математика.

Айви расслабляется. Я слышу её голос отчетливее всех остальных, сижу рядом, накрыв ладонью её миниатюрную руку. Периодически она смеется, пытается обыграть одного из парней – кажется, его зовут Фил – в Джангу, но снова и снова терпит поражение. Я подсказываю ей какую деталь стоит вытащить первой, подшучиваю над попытками не разрушить башню одним неловким движением руки и, несмотря на то что остаюсь невидимым для всех, чувствую себя частью этого.

Вечер перетекает в ночь. Музыка и правда сменяется под настроение Мириам, и она утаскивает Айви танцевать, кружа подругу под напевы Cheri Cheri Lady и стараясь выкрикивать слова громе исполнителей.

В глазах Айви, что вновь встречается со мной взглядом, искрится благодарность, что обжигает меня изнутри.

Я люблю тебя, — по губам произношу я.

Я люблю тебя, — отвечает она.

***

Сегодняшний день отдает неимоверным теплом и распустившемся наконец летом. Календарь на кухне говорит, что в город слишком быстро подкрался июнь. Айви, устав от работы, вышла к пляжу, чтобы немного почитать, а я снова наблюдаю за всем с крыльца дома. Хочу, чтобы сегодня она немного передохнула от моего общества. Мы проводим слишком много времени вместе и это, если честно, снова отбирает у Айви её реальность.

Возможно, именно поэтому я все чаще прошу её отвлекаться на действительность, а не на меня. Посиделки в её доме стали своеобразной традицией, ритуалом каждых выходных, когда к ней наведывается не только Мириам в компании своего парня.

Кошка, что спрыгивает с нагретого места, заставляет меня снова перевести взгляд. Удивление, растекающееся внутри, бьет по сознанию слишком резко.

Это странно – видеть, как Фиби осторожно прогуливается по пляжу, держа в руке панамку. Русые волосы треплет ветер, загорелая кожа отдает бронзой. За два – почти три, какой ужас! – года она практически не изменилась. Сменила прическу, немного прибавила в весе, но мягкие черты лица остались такими же милыми и нежными. Почти такая же, какой я её помню.

Фиби вышивает по песку, как самая настоящая модель, но без каблуков. Шлепанцы на её ногах смотрятся весьма странно и непривычно. Стоящая неподалеку Айви не замечает, как фигура огибает выбрасывающиеся на берег волны и подходит к ней ближе. Фиби останавливается, внимательным взглядом окидывает дом, а затем, замечая неподалеку от него Айви, подходит ближе, дотрагиваясь её плеча. Айви оборачивается, удивленно разглядывая совершенно незнакомую девушку.

Они перекидываются парой фраз, прежде чем Айви встречается со мной взглядом. Я киваю, зная, что она мысленно спрашивает разрешения пустить Фиби в дом. Возражать особо не хочется, да и нет смысла: слишком радостно от того факта, что Фиби все еще помнит. Увидеть спустя столько времени того, кто был частью твоей жизни – странно и волнительно. А еще немного больно, пускай я и пытаюсь перекрыть это чувство тем, что слишком рад её видеть. Но я правда рад.

Особенно теперь, когда сожаление больше не съедает изнутри.

Айви осторожно кивает. Фиби с улыбкой ступает по нагретому еще дневным солнцем песку, придерживая развивающееся по ветру цветастое платье. По сравнению с Айви она кажется немного выше и полнее, под легким подолом угадываются очертания округлившегося живота.

— Может, хотите чего-нибудь? — интересуется Айви, как только они оказываются в гостиной. Фиби отрицательно качает головой, усаживается на диван и поглаживает живот. — У меня есть отличный чай с бергамотом.

— Мой любимый, — Фиби улыбается. — Пожалуй, соглашусь. Мне неудобно, что я потревожила ваш покой из-за такого пустяка. Просто этот дом… ох, знаете, человек, что жил здесь, был мне очень дорог. И мне просто захотелось еще разочек оказаться среди этих стен, вспомнить… то, что сумела забыть.

Фиби закусывает губу, теребя пальцами платье. Грустная улыбка расплывается по её лицу, мне становится больно. И стыдно: в который раз убеждаюсь, что не заслужил Фиби и её любви.

— Не переживайте, — отзывается Айви, оборачиваясь через плечо. Их взгляды встречаются. — Здесь вы можете сказать все, что захотите. Не посчитайте меня странной… я просто знаю, что такое держать в себе все, что чувствуешь долгие годы. И… я верю в силу слова. А еще в то, что тот, о ком пойдет речь обязательно услышит это.

— Может, это покажется странным, но я верю в призраков. И в то, что душа не успокоиться, пока не выполнит то, что должна была еще при жизни. Лео… он… он не ушел бы просто так. Я это знаю. А еще знаю, что каким бы одиноким он ни был, но боль внутри него всегда росла, как гангрена. Но несмотря на всю свою отстраненность, молчаливость и задумчивость, Лео любил сильнее, чем могло показаться.

Айви кивает.

— Подождите немного, я приготовлю чай. И давайте на «ты», кажется, мы почти одного возраста.

Фиби смеется.

— Хорошо, Айви. И спасибо.

Я усаживаюсь в кресло, что стоит рядом с диваном. В свете закатного солнца лицо Фиби кажется мне чужим и родным одновременно. На нем практически нет косметики, веснушки танцуют по загорелой коже, отражаясь в ломаных лучах. Светлые глаза наполнены вселенским счастьем, под радужкой же проглядывается тонко уловимая грусть, стоит ей только повернуть голову и зацепиться взглядом за дверь моей комнаты.

В памяти всплывает четкий кадр.

Тошнит. Пищевод горит от смеси алкоголя и закусок, что просятся наружу. Горло почти обжигает, всхлип тонет в рвоте при попытке вдохнуть. Мир кружится, переворачивается с ног на голову. Белая пелена растекается по глазам, превращая все в одну сплошную пустоту.

Больше ничего не чувствую. Смотрю только, как синеют мои губы, как через время вбегают в комнату друзья, тормоша еще теплое тело.

— Нет, нет, нет, Лео! — орет Фиби, начиная захлебываться в слезах.

— Я здесь! — вторю ей я, но понимаю, что бесполезно: никто из них меня не видит. И не слышит.

— Господи, нет, этого не может быть!

— Фиби!

Она оседает на пол, будто кто-то с силой толкает её в грудь. Сид осторожно притягивает её в свои объятия, доставая из кармана мобильный.

— Нужно сообщить об этом, — отвечает он, ловя недоуменный взгляд Фиби. — Мы уже не сумеем ему помочь.

— Это… это… этого не может быть, Сид! Нет, нет, нет! Если бы мы только не ушли! Если бы… — она захлебывается в слезах, утыкаясь в широкую грудь друга. Сид осторожно поглаживает её по волосам, сжимая челюсти со всей силы – так, что отчетливо проявляются желваки.

Мотаю головой, стараясь скрыться от воспоминаний, до боли реальных и разбивающих меня на части снова.

Айви возвращается буквально через пять минут с двумя дымящимися кружками и ставит их на кофейный столик. Фиби осторожно притягивает одну из них ближе, благодарно улыбаясь.

— Это так…

— Странно? — изгибает бровь Айви.

Фиби кивает.

— Такое чувство, что он все еще здесь. Рядом. Сидит и смотрит, будто окунаясь обратно в эти не самые приятные воспоминания того вечера. Я… так много хотела сказать ему. Специально выбирала подарок, чтобы порадовать, зная, что он до сих пор любит… — она запнулась. — Любил рисовать. Искала эти чертовы маркеры по всем канцелярским магазинчикам несколько дней подряд. Он их даже не увидел.

Видно, как Фиби сдерживается, чтобы не расплакаться. Айви накрывает её ладонь своею.

— Сколько же негатива вылилось на бедную Элли – девочку, что поцеловала его, пока он спал. Не представляю, как она все это выдержала, бедняжка. И какой груз держит в сердце до сих пор, виня себя за произошедшее. Но мы все, на самом деле, в этом виноваты. В том, что позволили напиться, в том, что оставили одного и слишком задержались среди ребят. Я… я так по нему скучаю.

Слеза катиться по румяной щеке, вызывая во мне невообразимую гамму чувств. Горечь, сожаление, скорбь, стыд – целый спектр эмоций, от которого ощущения кажутся реальными и вгрызающимися в горло.

Я оказываюсь рядом с диваном, ловя недоуменный взгляд.

— Ты можешь передать ей? — обращаюсь к Айви. — Знаю, что это будет странно, и неважно что она подумает. Просто скажи, что я не злюсь и никого не виню. И что тоже скучаю. По всем.

Айви вздыхает. Вижу, как борется с желанием сделать так, как я прошу, но и боится осуждения, которое может на нее вылиться. Это так… неправильно – заставлять её раскрывать свои возможности, но я сам столько хочу сказать, что это ощущение затуманивает здравый смысл.

Она не должна, а я не вправе требовать. Но сейчас, видя, как больно Фиби, поступить иначе не получается. Эгоистично, знаю, но разве это правильно – делать вид, что я не слышу и не вижу её чувств?

— Ты сказала, что веришь в призраков, так? — осторожно задает вопрос Айви, заставляя Фиби поднять голову и тихонько кивнуть. — Что, если я скажу тебе, что ты на самом деле права? В том, что он до сих пор здесь.

Она удивленно оглядывается.

— Что?

— Это кажется абсурдом, но я… я могу с ним общаться. Я его вижу.

— Лео?

— Да.

— Этого не может быть, — шепчет Фиби. — Это…

— Если тебе нужны доказательства, то просто скажу, что ты была его первой девушкой. Что Сид – это единственный друг, оставшийся со школьных времен, а Арчи – тот, с кем ему удалось подружиться в студенческие годы.

Минуту Фиби растерянно смотрит в одну точку, переваривая услышанное. Айви поднимается на ноги, быстрым шагом огибает гостиную и скрывается в комнате. Я следую за ней, замечая, как она сгребает со стола все рисунки, которые есть, и движется в сторону двери.

— Ты сам попросил меня об этом. И я думаю, что так будет лучше, — произносит она, не давая мне возможности сказать хоть слово. Я киваю, семеня за ней. — Вот, — она протягивает Фиби зарисовки. — Я рисовала его на протяжении года.

— Почему?

Айви молча присаживается рядом, не решаясь дать ответ на вопрос. Но Фиби понимает все без слов и сквозь грусть тепло ей улыбается, как и тогда, когда мы были еще подростками.

— В него невозможно не влюбиться, да? Он всегда притягивал к себе людей, словно магнитом, не замечая этого. Когда я впервые увидела его в классе, а потом и на кладбище, подумала именно об этом. Мальчик, потерявший смысл жизни, но имеющий огромную решимость в глазах. Он и сам не подозревал этого, не видел, насколько же был хорошим. Собеседником, напарником, другом и… парнем.

Фиби проводит пальцем по одному из рисунков.

— Это все, что у меня осталось, — она достает из маленькой сумочки, все это время болтавшейся на плече, фотографию. Я вздрагиваю. — Я сделала её еще до того, как мы стали встречаться. Что уж поделать, люблю фотографировать моменты.

А затем передает её Айви, улыбаясь.

— Думаю, тебе она нужнее, чем мне.

Айви цепляется за цветную фотокарточку пальцами и закусывает внутреннюю сторону щеки. В уголках её глаз начинают собираться слезы.

— Лео, мы с Сидом ждем ребенка. Мальчика. Я хочу, чтобы его звали также, как и тебя. Чтобы, уйдя из той жизни, ты переродился в этой. И спасибо тебе за все воспоминания и моменты, что ты сумел нам подарить. Они каждый раз заставляют нас ценить время и выбор, который мы когда-либо сделали.

Мне кажется, что я разбиваюсь на тысячу маленьких кусочков. Новость о беременности, о том, что они с Сидом вместе, обдает теплом. Я всегда знал, что они больше, чем друзья. Помню, как они пытались скрыть сей факт, как не признавали чувств друг к другу, но я видел, чувствовал, что однажды жизнь сведет их вместе. Это ведь правильно – найти свой дом в сердце человека, который понимает тебя даже без слов.

Как мне удалось найти его в Айви.

— Он сказал, еще до всего этого, что никого не винит в своей смерти, — хрипло отзывается Айви, сглатывая. — И что скучает по всем вам.

— Это так странно. Знать, что он здесь и может разговаривать со мной через тебя. Мы похоронили его рядом с родителями, если он вдруг волнуется за свое тело. И каждый год, в годовщину смерти, собираемся у него на могиле, вспоминая все самые красочные моменты. Арчи сейчас работает в хорошей компании, не по специальности, правда, но до сих пор припоминает того верблюда…

— Жирафа, — поправляет её Айви, замечая мой взгляд. Я смеюсь.

— Ага. Говорит, что хочет теперь такого же, только обоев в квартире нет, стены окрашены.

Фиби хихикает и наконец-таки отхлебывает из кружки. Айви делает то же самое.

Этот момент отзывается чем-то ноющим в районе груди. Но боль от него приятная, вновь делающая меня живым, пускай и сквозь отрывки этих мелких воспоминаний. Мы просиживаем за разговорами около часа, то смеясь, то перебивая друг друга. Точнее, этим занимается через меня Айви, будучи рядом. Ладони осторожно лежат на её плечах, давая понять, что я рядом.

Что я здесь.

Когда совсем темнеет, Фиби еще раз благодарит Айви за оказанный прием и беседу. А после, уже у порога дома, отвечает на звонок Сида, говоря, что скоро будет дома.

— Лео, — обращается ко мне, все еще улыбаясь, — я рада, что в стенах родного дома ты сумел обрести близкого в лице Айви. Знаю, слишком поздно, но… но береги себя. И возвращайся. Ведь быть между миром живых и мертвых пытка, тем более для тебя, кто всю жизнь искал смысл своего существования.

Я вижу, как Айви с силой закусывает губу.

— Все нормально. Я уже нашел его, — шепчу я. Лицо Айви вспыхивает.

— Кажется, он сказал тебе что-то приятное, да? Что ж, тогда я, пожалуй, вернусь к своему мужу. Он слишком волнуется о нас с малышом, так что не буду волновать его еще больше. Еще раз спасибо, Айви. И Лео. Спасибо вам обоим.

Айви закрывает за ней дверь, стараясь сдерживать поток эмоций. Но за этот год я слишком хорошо научился читать её, зная, что она на самом деле чувствует. Тоску.

— Эй, — рукой цепляюсь за её лицо, — помнишь, я уже говорил тебе? Я умер для того, чтобы встретить тебя. И ни разу не жалею о сказанном. Так что не смей плакать, ты меня поняла?

— Да, — она шмыгает носом, — поняла.

— Тогда вернемся к моей оценке твоей работы? Сегодня уже намного лучше, чем вчера, кстати.

— Ты невыносим, Лео, — утирая уголки глаз произносит Айви, покачивая головой.

Я смеюсь, заключая её в свои объятия. В свете лампочки, в тиши прихожей она по-прежнему прекрасна. А я по-прежнему люблю её сильнее, чем все живое, что есть в этом чертовом мире.

— Знаю.

15 глава. Знак

Это было очень дурным знаком, срочной телеграммой из вселенной, предупреждением, что мир устроен не так, как он верил; возможно, даже совсем иначе, чем он мог себе представить.

Наступивший так внезапно август принес заметное похолодание и серость в чистое и бескрайнее небо, словно высосав из него привычные глазу краски. Тонущее в лучах солнца утро выдалось на порядок холоднее, что заставило Айви забраться под одеяло практически с головой. С волосами на макушке играется проворный ветер, комната кажется светлой, утопая в желто-оранжевых лучах, что колышутся в такт с зелеными ветвями деревьев. Рука машинально тянется в сторону шоколадных прядей, но я себя одергиваю. Ком скользит вдоль горла, возвращая в реальность.

Внутри меня с приходом августа тоже что-то изменилось, хотя не могу сказать, что именно: то ли страхи, запрятанные глубоко внутри, начали оживать и тянуть свои лапы к разуму, то ли ощущение смерти стало слишком… очевидным. Сложно, ведь вроде как принимаешь случившееся и учишься с этим жить, но все равно – там, на периферии сознания – веришь, что однажды сумеешь ощутить себя по-настоящему живым. Как тогда, когда запах утреннего воздуха наполняет легкие до краев.

Я много раз надумывал себе то, чего никогда и не существовало. Фантазия играла со мной похлеще, чем при жизни, но теперь всякое казалось явным предвестником чего-то нехорошего. Интуиция по всем законам жанра начала предупреждать меня еще задолго до того, как нам с Айви удалось найти компромисс в вопросе, касающемся и нашего сосуществования, и принятия чувств. Тогда было проще игнорировать слабые позывы внутреннего голоса, нежели прислушаться к нему и по новой разочароваться в справедливости мира. Такое решение казалось правильным, верным и отгоняющим все плохое, что кружилось в голове.

Но, честно говоря, страх не уходил и по-прежнему жалил сознание. Живой, дышащий, сжирающий под чистую внутренности с каждым днем. Его не получалось выбросить из головы, нельзя было закрыть глаза на те мысли, что крутились, подобно шестерёнкам, и единственное, что оставалось – и остается до сих пор – запихать его как можно дальше, чтобы потом, когда наступит момент, позволить ему выйти наружу, чтобы заново перебирать меж пальцев, прикидывая исход.

Как бы ни хотелось верить в такой расклад событий, когда все только начало налаживаться – я принял смерть, нашел смысл для существования, пускай и в форме призрака, понял, что такое любовь, – но хорошее всегда подходит к концу. Интересная книга прочитана, увлекательный фильм досмотрен, любимая песня допета. У судьбы свои временные рамки, равно как и взгляды на то, сколько именно должно продлиться чье-либо счастье, и я не знаю, когда закончится мое, пускай и верю, что сумею еще немного понежиться в своих несбыточных мечтах.

Время действительно занимательная штука, с какой стороны ни посмотри. Мы всю жизнь гонимся за чем-то недосягаемым, желанным, не замечая, как в спешке проходит сначала месяц, потом год, а затем и полжизни. Карьера, мечты о большем, деньги, поиски себя, второй половинки. Кажется, я повторяюсь, вновь упоминая быстротечность времени, но какова цена этого понимаю только сейчас. Ссоры, возникшие между мной и Айви, принятие своих чувств, её переезд, который мог бы состояться чуточку раньше. Мне в любом случае не хватило бы и всего времени мира, чтобы смириться со сроком, отведенным нашему счастью.

Плохие мысли, знаю. Но когда ты покрыт ими изнутри, другого не дано. Травишься, вдумываешься, убиваешь себя раз за разом и все равно каждый раз возвращаешься. Скверно и до одури противно.

Рассветное солнце выжигает небо до ярко-бордовых облаков. Волосы Айви в свете попадающих сквозь окно косых лучей отливают золотом, а взор серых глаз, тепло которого отчетливо опаляет изнутри, настолько очарователен, что улыбка невольно расплывается по губам вместе с желанием очертить на коже Айви слово «люблю».

— Привет, — она сонно растягивает губы в довольной улыбке, пытаясь спрятать ту за краем одеяла.

— Привет, спящая красавица. Что-нибудь снилось?

Айви потягивается, как кошка, а затем переворачивается на бок. Её взор полностью обращен на меня. Я укладываюсь напротив.

— Ты, — пальцы невесомо оглаживают воздух рядом с моим лицом. — А еще умопомрачительный кофе и зелень вокруг нас. Я рисовала. Пальцы были такие черные из-за угля, что ты все время тянулся к салфеткам и вытирал их, как только я хотела прикоснуться к твоему лицу. Такой реальный сон. И такие реальные… ощущения.

В её глазах проглядывается толика грусти, об которую с легкостью можно порезаться или вовсе расколоться на части. Безучастие, данное будто бы в наказание, заставляет внутренности выворачиваться и стягиваться в тугой узел. Мысли о том, что ничего не выходит, бьют резко и больно до того, что мир вокруг теряет свои реальные очертания, превращаясь в одно сплошное пятно.

В конечном итоге, все попытки оказались лишь тратой драгоценного времени, проведенного в пустую. Ни ритуалы, ни книги, ни записи в интернете не дали нам хотя бы секундную возможность ощутить тепло от прикосновений, как и самих прикосновений. Столкновение с реальностью оказалось слишком жестким, оскольчатым, до невозможности противным, но принимаемым.

Нужным. Потому что без принятия сложнее. Без принятия границы все еще расплывчаты, все еще покрыты наивной верой в благоразумие судьбы.

— Знаешь, я впервые живу у моря, — признается Айви. — Ну, если не считать отели, в которых я останавливалась, когда была за границей. Но жить вблизи моря иное чувство. Здесь умиротворенно, спокойно, нет спешки, беготни от дома до работы. Я чувствую себя иначе, когда просыпаюсь. Словно действительно живая, а не подобие той, кем была раньше. Нет ощущения пустоты, которое преследовало меня очень много лет, не грызет одиночество, я не чувствую себя виноватой и… неправильной. Здесь, рядом с тобой, я наконец понимаю, что все те мысли были лишь чужим мнением, которое я принимала за чистую монету. Иногда нужно уехать, чтобы собрать себя воедино. Есть множество вещей, способных поставить под сомнение все, что было важным и нужным. Я много лет считала, что будет правильней делать вид, будто мой дар – ошибка, как и я сама. Но сейчас, оценивая всю ситуацию на трезвую голову, наконец разобравшись в себе и приняв многие свои недостатки, могу с уверенностью сказать, что я достойна всего того, что сейчас имею. Благодаря всему, что произошло, я сумела полюбить себя, понять, разобраться во всех страхах, от которых раньше убегала.

— Ты переехала именно поэтому? — задаю вопрос, который волнует меня уже долгое время. Айви медлит, а затем горько усмехается, словно не хочет вспоминать об этом.

— Хотела сбежать как можно дальше от мамы. Рядом с ней я была той самой Иви, что старалась казаться нормальной, чтобы получить или заслужить – уже и не знаю, если честно – её любовь. После окончания обучения я вернулась обратно, но меня хватило ровно на три дня, ведь мама с тех пор так и не изменилась. Она по-прежнему смотрела на меня так, словно я бракованный товар, который она хранит где-то в подсобке, жалко выбросить. Но это больше не важно. Теперь каждый из нас живет той самой жизнью, которую сам выбрал. Я не жалею обо всем этом. Я наконец собрала себя воедино, — она улыбается настолько тепло, что у меня внутри все дрожит. — Так что я ни о чем не жалею.

— Я рад этому. До переезда ты была… другой. Сейчас в тебе будто больше жизни. Я бы так никогда не смог, зная, что у меня за плечами остался кто-то из близких. Из-за потери родителей я стал ценить то самое беззаботное время, проведенное рядом с ними. А после смерти бабушки вдруг понял, что остался один. Хотя ощущение одиночества преследовало меня на протяжении всей моей жизни, сколько бы я не пытался переубедить себя в обратном. У отца с матерью всегда был их собственный мир, в котором мне не нашлось должного места. Бабуля пыталась компенсировать отнятое детство, любовь, заботу, но надолго её все равно не хватило, и я жалею, что все время сбегал в себя, не пытаясь дарить ей в ответ то же самое. А после смерти, то, чего я боялся больше всего, настигло меня, как снежный ком. Я задыхался под тяжестью этого бремени, хотел уйти, но никак не находил в себе смелости. Было много переломных моментов. Много того, чего я делал неправильно. Знаешь, сожаление до сих пор заставляет меня чувствовать себя жалким, ведь что бы не происходило я все равно оставался тем же самым маленьким мальчиком, который боялся не только перемен, но и самого себя в частности.

— Иногда жизнь ставит нас в те условия, из-за которых многое может измениться. Она несправедлива, жестока, беспощадна к тем, кто ни в чем не провинился. Но по-другому никак. Ты тоже изменился, Лео. Не думай, что я одна сумела многое принять и обдумать. Я уверена, что будь твоя воля, ты бы тоже уехал. Судя по тому, как ты каждый раз смотришь в окно, мечты о том, чтобы оказаться подальше от этого дома, сильнее, чем может показаться. Они всегда в тебе были. И дело далеко не в смелости, ведь чтобы остаться там, где было больно, тоже нужны силы. Ты не слабый. Не считай себя тем, кем на самом деле не являешься.

Внутри меня начинает что-то тянуть, отзываясь горчащим на языке принятием. Айви видит куда больше, чем я сам, и мне сложно подобрать слова, как и собраться с мыслями. Навеянные разговором воспоминания кружатся перед глазами, подобно карусели, что с каждым кругом убыстряет ход. Родители с их улыбками, бабуля с трубкой в руках, дедушка с газетой, Сид и Фиби, смотрящие вместе со мной на звезды, Арчи и привкус солода на корне языка. Они все словно образы вырастают вокруг кровати, неотрывно смотря мне в глаза. Я чувствую их взгляды, чувствую, как тело на миг пронизывает фантомное чувство тепла и некого покоя. О чем я думал тогда, при жизни?

Была ли у меня на самом деле мечта, помимо желания не казаться действительно одиноким?

— Париж, — выдаю я, спустя некоторое время обоюдного молчания. — Я всегда хотел увидеть Париж. И не из-за Эйфелевой башни, отнюдь. Просто надеялся погулять по улочкам, поесть выпечки, посетить знаменитые места, вроде Лувра или Люксембургского сада. Там действительно волшебно, судя по фото, — улыбка очерчивает губы. Мне хочется похрустеть пальцами, но проблема в том, что их я не чувствую и не могу даже зацепиться ими друг за друга.

Айви ловит мой взгляд. Под радужкой темнеет сожаление, и я хочу отругать её за это, но не могу и слова сказать. Язык не слушается, а мысли перебивают друг друга, оглушая.

— Несмотря на то, что имею французские корни, я ни разу не была во Франции и тем более в Париже, но… — она пытается накрыть мою руку своей небольшой ладонью, — думаю, там волшебно. Ты отлично смотрелся бы на фоне кустарников и зеленой травы. Настолько, что я бы не переставая рисовала твое счастливое лицо. Впрочем, во сне я уже это сделала.

Я прикасаюсь к её скулам, что блестят на солнце, пытаюсь убрать прядку, которая прилипла к щеке, но понимая, что снова не выйдет, отдергиваю руку.

— Посмотри на Париж за меня, — произношу я. Айви мрачнеет и недовольно заглядывает в мои глаза. — Однажды придется, ты же знаешь.

— Не говори так, — кусает губу, покачивая головой. — Мы что-нибудь придумаем. Ну или я пошлю к черту этот Париж вместе со всем миром, если понадобиться.

Я пропускаю смешок.

— Знаю. Но Париж — это хорошая мысль. Жизнь слишком ценный подарок, чтобы вот так просто растрачивать его на бесполезные вещи вроде злободневной рефлексии и поиска ответа на извечный вопрос: «А что будет дальше?». Я никогда не говорил этого, но… после смерти начинаешь ценить каждое мгновение. Это неплохой урок для тех, кто слишком безалаберно относится ко всему, что его окружает. Думаю, в этом мое предназначение – дать тебе наставление и показать, что твое существование в этом мире действительно ценно. У тебя все получится, Айви. Ты упорно добиваешься поставленной цели, несмотря на неудачи. Так что пообещай мне, что начнешь любить жизнь, начнешь смотреть на мир под другим углом. Начнешь жить, а не делать вид, что тебя все устраивает.

Айви растеряно хлопает глазами. По моим губам расплывается улыбка, и я тянусь ближе, оставляя невесомый поцелуй в районе её щеки. Шум волн за окном усиливается; ветер неуклюже врезается в стекло.

— Пока ты здесь, мой мир продолжает жить в гармонии, — рука осторожно поглаживает немного спутанные после сна волосы, словно через это прикосновение все тепло, что обжигает изнутри, способно выразить мои чувства. Айви прикрывает глаза, шепча тихое «Мой тоже».

А затем наступает момент, от которого идиллия утренней картины разбивается вдребезги. Потому что как только взор Айви снова пытается сфокусироваться на мне, лицо её вмиг становится бледным, и страх – явственный, вытесняющий все, что заполняет внутри – начинает кружится в глазах.

— Лео? Лео!

Она приподнимается на подушках, оглядываясь вокруг. Солнечные зайчики продолжают мазать по коже, волосы отливают все тем же золотом, а привычная сердцу теплота резко сменяется пробирающим до костей холодом. Айви закусывает нижнюю губу так, что в уголке рта образовывается тоненькая струйка крови.

— Айви? Эй, что происходит? Айви!

Айви не отвечает. Я не сразу понимаю, что это не шутка или, возможно, очередная попытка подколоть и притвориться, что такое действительно возможно. Реакция Айви не похожа на игру даже самого талантливого актера, способного за секунду войти в свою роль. Невозможно сыграть настолько реально, так, чтобы внутри все содрогнулось и подорвалось. Я продолжаю лежать рядом, не смея показывать свою растерянность, хотя внутри меня все безбожно дрожит и трясется.

— Лео, ты это специально?

— О чем ты?

— Это не смешно! — она оборачивается, взглядом пытаясь зацепиться за мою фигуру, но все никак не может её найти. — Лео, я серьезно. Ты здесь?

— Айви, эй. — Я пытаюсь взять её за руку, на секунду замечая облегчение, сорвавшееся с её губ вместе с выдохом. — Ты чего?

— Ты… пропал, — она старается привести дыхание в норму. — Как бывает в дурацких играх, когда персонаж то появляется на экране, то исчезает. И твой голос… стал тише, словно кто-то убавил звук. Что происходит?

Мы встречаемся взглядами.

— Лео? — она задерживает дыхание. — Что происходит?

— Я… я не знаю.

Молчание опускается тяжким грузом на плечи. Растерянность, осознание, горечь разом отражаются во взгляде Айви, вызывая слезы. Она не сразу понимает, что плачет, только когда пальцами касается щек. Ногти впиваются в волосы, пытаются сжать отросшие пряди, но ощущений от этого ноль. Впервые мне кажется, что мир действительно переворачивается с ног на голову, заставляя тело соприкоснуться с жесткой поверхностью пола.

Я пытаюсь сжать Айви в своих объятиях, надеясь, что она успокоится и позволит эмоциям выйти наружу, но тихий плач превращается в громкую истерику, что режет по ушам и которая в конечном итоге являет истошный крик. Крик, что сотрясает стены и меня всего изнутри.

Я насчитываю около десяти «Ты здесь?» и ровно столько же «Вернись».

***

Шторы в комнате парят над паркетом, закрывая окна от солнечного света. Темнота навевает не самые оптимистичные мысли, как и положение Айви: она лежит на кровати, свернувшись калачиком и смотрит на нарисованного мною жирафа, которого освещает неяркий свет лампы. Тишину разбавляет шум волн, что смешивается с её тяжелым дыханием, и мне впервые становится так больно. Даже принятие того, что я умер было легким укусом комара по сравнению с тем, что я вижу сейчас.

С тех пор прошло два дня, за которые мало что изменилось. Айви так и продолжает погружаться в пучину своих страхов, не обращая внимание ни на голод, ни на мои уговоры, ни на вибрацию своего мобильного, который раз в полчаса снова начинает ездить по поверхности прикроватной тумбы.

Ни тяжелее, ни легче. Вроде и понимаешь, что происходит что-то совершенно ужасное, но наивно веришь, что все образуется. Слепая вера, бессмысленная, но желанная, как чертово озарение, которое внезапно ударяет по голове, становится единственным, что крутится в мыслях помимо: «Я здесь, но она не видит».

Она не видит. Увидит ли?

— Лео, — тихо зовет меня Айви. Я сижу на кровати, смотрю на неё и не понимаю, что теперь делать. — Пожалуйста, появись.

— Я здесь, Айви. Здесь.

Она отрывается от подушки. Лицо немного опухло, в отсвете горящей настольной лампы проглядываются мокрые дорожки. Голос с легкой хрипотцой выдает, что плакала. Беззвучно, чтобы я не увидел. Но я вижу. Настолько ярко, что хочется закричать.

— Неужели… — всхлип долгий, протяжный, почти с надрывом, — я не хочу, чтобы ты уходил. Не сейчас, черт возьми, мы ведь… мы ведь пообещали…

— Я тоже. Больше всего на свете не хочу, зная, что будет вот так.

Но Айви этого не слышит. Комната снова наполнена тягучей тоской и безысходностью, и я понимаю, что по-прежнему остаюсь немым зрителем, а Айви ведет монолог сама с собой. От этой мысли все внутри сжимается, грозясь разлететься на части. Я уже напоминаю себе потрескавшееся стекло.

— Я знаю, что ты наверняка слышишь. — Она утирает слезы, закусывает губу и пальцами сжимает покрывало. — Знаю, что ты здесь, знаю, что наверняка просишь меня успокоиться, но… одна только мысль о том, что тебя не станет выворачивает изнутри. Я никогда не думала, что это настолько больно. Пожалуйста, покажись.

Я накрываю её руку.

— Пожалуйста…

Мимолетное тепло касается кончиков пальцев, словно обжигая кожу огнем. На секунду кажется, будто я начинаю чувствовать, как дрожит ладонь Айви, какой холодной она может быть. Но ощущение настолько мимолетное, что зацепиться за него дольше секунды не выходит. В этот момент мы наконец встречаемся взглядами. Айви всхлипывает, съеживается, трясется. Я выдавливаю из себя ободряющую улыбку, но вижу, что это мало чем помогает. Горечь застаивается в горле, подобно комку, что не можешь проглотить.

— Это нечестно, — выдыхает она. — Нечестно!

— Айви, послушай…

— Так не должно быть! Это просто несправедливо, Лео. Я должна что-то придумать, — перебивает. — Должна что-то придумать. Хоть что-нибудь!

«Что-то придумать» срывается с губ, как в горячке, отскакивая от стен и превращаясь в своего рода молитву. Взгляд Айви поглощен отчаянием и все той же слепой верой в лучшее. Я пытаюсь вразумить её, подобрать нужные слова, но она не слушает – не хочет слушать. Вместо этого срывается с места, берет ноутбук, вырывая провод зарядки, и садится на кровать.

Вкладки браузера отражаются в её безжизненных глазах.

— Об этом должно быть что-то написано. Хоть где-нибудь. Я не сдамся, Лео. Обязательно что-нибудь придумаю, обещаю.

Я стараюсь улыбнуться. Искреннее, чтобы Айви сумела поверить и принять действительность. Слышу, как стучат кнопки клавиатуры, как тяжело она дышит, наверняка мечтая сейчас о том, чтобы закурить. Но поиск не дает никаких результатов, и это заставляет Айви с силой отбросить технику в сторону, вызывая новый поток слез.

— Прости, — зачем-то извиняюсь я, чувствуя себя виноватым.

Айви качает головой, шмыгая носом.

— Это не твоя вина, Лео. Ты пытаешься меня утешить, и я очень это ценю, но… я справлюсь. Я обязательно найду решение, и все это закончится, слышишь?

Я киваю, хотя сомневаюсь, что получится. Это знак. Вселенная слишком громко кричит о том, что настало мое время уходить.

Но я не хочу.

Я не готов.

Мир медленно трещит по швам, содрогаясь под аккомпанемент все того же шума волн и нового всхлипа Айви. Это действительно нечестно – уходить сейчас. Тогда, когда я только-только ощутил себя счастливым.

Когда ощутил себя более, чем живым.

— Я люблю тебя, — сквозь слезы улыбается Айви. — И я не позволю тебе уйти.

***

— Мириам, послушай, — на том конце провода отчетливо слышно, как Мириам пытается донести до Айви свои мысли, но терпит фиаско. — Нет же, нельзя так просто смириться с этим!

Айви вышагивает по комнате от стола до кровати. Фаланга указательного пальца прикусана, видно, что она размышляет и пытается найти решение проблемы. Я наблюдаю за этими бесчисленными попытками, ловя себя на мысли, что мы только оттягиваем неизбежное. Но мое мнение навряд ли повлияет на столь решительные действия Айви и не переубедит её в сомнительности данной затеи. Слишком упертая, слишком верит в нас, и я не могу не делать того же, потому что всем своим нутром мне хочется думать, что в этот раз точно выйдет.

Вот только сознание постоянно возвращает к правде. Неделя с момента первого исчезновения кажется вечностью.

— Ты обещала, помнишь? Сказала, что постараешься мне помочь, если вдруг что-то произойдет. И я прошу тебя, как единственного человека, что знает всю правду. Нет, это не глупо! Это моя жизнь, черт возьми! И я не хочу опускать руки раньше времени, не хочу снова делать вид, что меня это не касается! — вскрикивает Айви.

Повисает молчание. Айви останавливается, закрывает глаза и выдыхает, стараясь успокоиться. Ресницы дрожат, мокрые дорожки вновь катятся по раскрасневшимся щекам.

— Это больно, Мириам. До того, что я хочу сейчас же пойти на кухню и перерезать себе горло, понимаешь? Да, мне страшно, и я… не могу. Что?

«Оставь дверь открытой, — слышится в тишине. Айви опускается на кровать, зажимая рот рукой. — Я приеду через пятнадцать минут. И если обнаружу твой труп, то поверь мне, я достану тебя даже с того света!»

— Хорошо, — уголки губ Айви дрожат.

Телефон падает на мягкий матрас. Вместе с ним в пучину переживаний падаю и я, не имея сил пошевелиться.

Только кричать. Громко. С надрывом. В тишину, что вместе с темнотой вгрызается в горло.

***

Мириам появляется в доме через полчаса. Выглядит уставшей без косметики и в спортивном костюме. Картина становится привычной, не считая того, насколько потерянной рядом с ней кажется Айви.

Они усаживаются в гостиной и на протяжении получаса разглядывают что-то на ноутбуке, пребывая в полном молчании. Дым периодически кружит вокруг женских фигур, будто туман, скрывающий за собой всю неизбежность ситуации. Я снова ощущаю себя одиноким, не видимым, не ощущаемым, что довольно непривычно, если не брать в счет те два года, проведенные в кромешной тьме и одиночестве. К хорошему привыкаешь быстро, к плохому практически никогда. Но по-другому навряд ли выйдет. Осталось совсем немного, если я правильно понимаю, пока не наступит первое октября.

День, когда я родился. День, когда я умер, так и не узнав, каково это – по-настоящему жить. Занимательно, что дата смерти и рождения становится отправной точкой неизбежного.

— Открой эту. — Мириам пальцем указывает на ссылку. Голос её хрипло отражается от стен. Айви кликает тачпадом, устремляя взгляд на открывшийся текст. — Она какая-то странная. Я имею в виду этого медиума. И дизайн сайта, конечно, доверия не вызывает.

— Плевать, — отзывается Айви. — Здесь написано хотя бы что-то похожее на правду.

— Ты уверена, что это хорошая идея? — интересуется Мириам.

Не согласиться с ней сложно. Изображенная на фото тучная женщина не вызывает ничего, кроме явного скептицизма. Обвешанная кольцами, с множеством амулетов на груди и уверенным взглядом, что должен гипнотизировать, но вместо этого поселяет лишь толику неприязни.

До появления Айви я не верил в кого-то, кто может с легкостью лечить болезни, кто раскладывает карты и рассказывает твою жизнь, начиная от рождения и заканчивая смертью. Для меня существовал мир реальных, потусторонний же казался выдумкой шарлатанов, которым нужно зарабатывать деньги на слишком наивных людях. Но теперь из-за того, что я сам оказался по другую сторону, а Айви сумела увидеть меня и прожить рядом целый год, сомнения закрадываются в ослабленный эмоциями разум.

Я просто хочу верить в возможность, но понимаю, что моя вера приравнивается к мечте, которой не суждено сбыться. Потому, вновь оглядывая фото, сдерживать под замком свои мысли становится сложно.

— Это не сработает, — вслух произношу я, зная, что наверняка не буду услышан. Но Айви резко оборачивается и наконец встречается со мной взглядом. Я выдыхаю. — Ты должна понимать, что она наверняка обычная шарлатанка.

— Ты ошибаешься.

— Снова его видишь? — Айви кивает. — Что ж, Лео, давай не будем делать поспешных выводов. Мне она тоже не нравится, как и идея посетить её гадальное ложе, но выбора не остается. Наше мнение все равно не сыграет большой роли. Так что позволь Айви хотя бы попробовать попытать удачу.

Я улыбаюсь уголком губ, жалея, что Мириам не видит моей реакции и не слышит того, что я обязательно сказал бы, появись такая возможность.

Айви тем временем записывает в заметки адрес. Я вижу, как дрожат её пальцы, как прикусана нижняя губа, как Мириам приобнимает её за плечо, шепча слова поддержки.

— Мы должны попробовать, — едва слышно срывается с губ Айви. — Нельзя опускать руки.

Она уверенно и прямо заглядывает в мои глаза, выбивая вместе со всеми сомнениями из меня воздух.

— Ты же знаешь, что чудес не бывает.

— Знаю, но только мы в силах это чудо сотворить, — говорит Айви. — И я сделаю все, что понадобится, чтобы не дать тебе уйти.

Мириам молча сжимает её ладонь, тяжело вздыхая.

— Не думаю, что имею право судить, — она пытается подобрать нужные слова, закусывая край губы, — однако… это не дает никакой гарантии, что все действительно получится, Ив. Это тяжело принять, но ты должна смириться, если все же не выйдет. Думаю, Лео тоже больно от одной только мысли о том, что будет с тобой после того, как он… уйдет.

— Прекратите, — Айви трясет головой, отмахиваясь от наших слов, как от надоевших насекомых. — Неужели я одна здесь верю в лучшее?

— Этот мир слишком несправедлив, моя дорогая, — Мириам усмехается. — И то, что происходит сейчас тому подтверждение. Проще отпустить. Правда имеет весьма скверную силу разрушения. Вряд ли в этот раз будет иначе.

Айви дрожащими пальцами цепляется за пачку, вставая на ноги. В два шага преодолевает гостиную, скрывается за дверью, что ведет на крыльцо, и усаживается на ступени к нам спиной. Я вижу, как дрожат её плечи, как дым окутывает хрупкую и весьма худую фигуру, но не решаюсь последовать за ней. Мое присутствие только усугубит ситуацию, как бы горько мне от этого не было.

Мириам тихонько выругивается, прикрывает глаза и откидывается на диван. Атмосфера в доме становится похожа на разряд электрического тока, которым пропитан воздух.

Все рушится. И я не могу это предотвратить.

16 глава. Действительность

Я смотрю, как муха бьется в окно моей комнаты, и думаю, что она совсем как я: между ней и действительностью – стекло.

Если бы запахи были настолько яркими, как и при жизни, думаю, сейчас бы я описал их как-то красочнее. Наверняка что-то свежее, с нотой цветов и ласковым дуновением теплого ветра. Лучи – яркие, насыщенные, переливающиеся меж пальцев золотом – тянутся от одного угла до другого. Тепло, при всем ощущении холода, при том, что тепло для меня вообще далекое и, скорее, расплывчатое воспоминание, чем по истине реальное чувство, зримое и дотрагивается кожи. Память вырисовывает знакомые, забытые и осязаемые душой воспоминания, но не затрагивает кончиков пальцев, застаиваясь легким покалыванием кожи.

Как и прежде я встречаю рассвет нового дня, но вместо привычного места в кровати на крыльце – там, откуда вид по истине чудесный. После смерти начинаешь подмечать многие моменты, а когда близится конец всему, взгляд так и цепляется за то, что раньше казалось обыденным и простым. То, чем восхищаться просто не находилось желания.

Это первый солнечный день за неделю, первый луч не надежды, но вполне принимаемого смирения и ожидания, от которых на плечи опускается тоска. Я знаю, что слишком много думаю об этом. Знаю, что во многом смотрю на мир больше с негативной стороны, но так намного проще принять реальность со всеми её недостатками и несправедливостью.

А еще как бы прозаично это ни звучало, зная, что Айви в любом случае не обнаружит – или обнаружит, я честно не знаю, как это работает – моего появления или – что куда хуже – исчезновения, я снова позволяю себе оказаться где-то, но только не рядом с ней. Наверное, именно по этой причине я и стараюсь сбегать, ведь слабости моего больного разума начинают брать верх над сознанием. Это сложно. Сложнее, чем примириться с собой, сложнее, чем признаться в очевидном.

И я совру, если скажу, что ничего не чувствую. Во мне чувств гораздо больше, но своеобразный барьер – а может реакция все того же больного разума, черт его знает – не позволяет выпустить все наружу. Но так даже лучше, не хочу, чтобы Айви грустила еще больше, чем это вообще возможно.

Она просыпается ближе к восьми, что уже не удивляет. Айви снова начала страдать бессонницей; стрелка настенных часов едва достигает середины своего хода. Дверь балкона издает легкий скрип, половицы под тонким слоем влаги неприятно трещат, но её это не волнует. Она садится на ступени и, придерживая в руках пачку, смотрит на волны, что продолжают жить своей жизнью – неизменная картина наших общих будней. Им – свободным, живым, поднимающимся над песком – все нипочем. Они в своей реальности, темпе, в том, от чего перехватывает дыхание от открывающейся перед глазами красоты.

Я улыбаюсь. Рука все так же тянется к руке Айви, оглаживая тонкую кожу на запястье. Она делает глубокий вдох.

— Это будет выглядеть странно, знаю, но разговаривать с собой легче, чем думать, что тебя здесь нет. Мне тяжело просыпаться каждый день, зная, что в один прекрасный момент ты уйдешь, а я, возможно, даже этого не замечу. Страшно, что придется пережить этот момент в одиночку, когда я только-только отвыкла быть одна, страшно отпускать, понимая, что после всего, что между нами было, останется пустота. И мне так много хочется сказать. Столько всего, что навязчиво крутится в мыслях, столько того, о чем не могла рассказать никому, кроме тебя. Я не знаю – здесь ли ты, Лео. Не знаю, что будет завтра, не знаю, что мне делать, не знаю, как… как взять себя в руки. Я больше не хочу быть сильной. Я так… так устала делать вид, что справляюсь со всем, а на деле просто… стою на месте и не могу решиться сделать шаг.

Айви опускает взгляд, ежась под новым потоком ветра. Накинутая на плечи кофта вряд ли спасает от холода; дрожащие пальцы наспех натягивают спадающий край, задерживаясь на мягкой ткани. Я осторожно оглаживаю худое и маленькое плечо, чувствуя вину за то, что не могу появиться рядом и утешить. Не могу соврать во благо, зная, что это навряд ли поможет. Ничего не могу. Я не больше, чем пыль, не меньше, чем те же лучи огненного диска, которые в отличие от меня дарят настоящее тепло, а не надуманное эфемерное ощущение.

Но принятие сего факта уже не отзывается горечью, злостью, обидой на несправедливость судьбы, сейчас все… проще.

Восходящее в небе солнце разгорается еще ярче, заставляя Айви все же подцепить сигарету из пачки и поднести фильтр к краю губ. Молчание теряется меж едва слышимого шума ветра и все же заставляет меня всего на секунду накрыть ладонь её своею. Тихий смешок, щелчок от зажигалки, и мир становится на паузу.

— Я так скучала, — теплота её голоса обнимает сердце, — Лео.

Я встречаюсь с её глазами – грустными, усталыми, но искрящимися радостью только от одного того, что мы снова можем видеть друг друга.

— Кажется, я начинаю становится жадной.

— Почему? — изгибаю бровь, слегка наклоняя голову. Айви закусывает край губы и двигается ближе, так, что вальсирующие по коже веснушки становятся еще ярче.

— Перерывы становятся все длиннее, а моя тяга все сильней. Так мало времени и столько сожалений…

— Айви, — перехватываю ее лицо, желая пальцами зацепиться за пушистые волосы, — сожалениями ведь ничего не изменишь. Я знаю, что сейчас непросто, что наши встречи с каждым разом становятся все короче, а чувства все сильнее давят и затуманивают принятие, но тебе нужно принять действительность и постараться жить дальше без мыслей о том, что дорога в будущее без меня – это одна лишь боль. Ты обязательно справишься с этим, потому что я буду жить не только здесь, — осторожно касаюсь ее виска, — но и здесь, — а затем и груди.

Я вижу, как дрожащая меж пальцев сигарета выскальзывает из рук; серые глаза, несмотря на просыпающееся ото сна светлое небо, теряют блеск и вновь смотрят куда угодно, но только не на меня. Ей тяжело, мне – не меньше. Мы еще не говорили о том, что она узнала от медиума, но я точно знаю, что откладывать этот разговор в дальний ящик просто неправильно: правда освободит нас обоих. Я понимаю исход, чувствую, как он буквально дышит мне в затылок, и произнести его вслух необходимо также сильно, как и принять факт своего существования.

Но Айви не спешит. Возможно, ей действительно трудно собраться с мыслями, а может… может все дело в том, что она боится произносить это вслух. Страх ведь оправдан, думаю, на её месте я бы тоже не решался рассказать дорогому человеку о том, что его может не стать, но и хранить это в тайне – не выход. И потому Айви медлит. Крутит сигарету, заламывает при этом пальцы, молча вдыхает морской воздух и пытается взглядом найти границу горизонта, чтобы подольше побыть в своих размышлениях.

Я не мешаю. Молчание не кажется неловким, молчание сейчас… нужное.

— Что бы ты сделал, не будь все так, как оказалось сейчас?

Помню, этот же вопрос задала мне Элли, потягивающая американо и заглядывающая в мои глаза слишком прямо. Так, что становилось слегка неудобно за то, что я не мог посмотреть на нее так же. Тогда мне показалось это несерьезным: уголки губ расплылись в едва различимой улыбке, которая скрывала под собой куда больше, чем я смел показать.

Удивительно, но играть роль ничего не чувствующего дурака было намного проще, чем казалось. Вот тебе улыбка вместо ответа, и все вроде бы разрешилось само собой. Но она мне не поверила. Об этом говорили её глаза, в которых отражался свет включившихся люминесцентных ламп. Наверняка догадывалась, что мне проще уйти от ответа, чем честно – хотя бы себе – в чем-то признаться. Я ответил банальное «Не знаю», хотя прекрасно знал ответ на этот вопрос.

Я бы сделал все, что было в моих силах, чтобы сохранить жизнь матери, не потерять отца и перестать быть эгоистом с бабушкой. Я бы себя перекроил, и это было бы куда лучше, чем то, чем я жил все эти годы.

И это было правдой – горькой, удручающей, душащей, подобно змее. Я не имел возможности вернуться в прошлое, не имел шанса изменить произошедшее, но мысли об этом крутились день за днем, наводили беспорядок, поднимали во мне ураган горьких сожалений о том, чего я так и не успел сделать. Это было больно – задыхаться в ощущении жалости к самому себе, всегопоглощающей ненависти, в том, что делало меня живым и одновременно убивало. Я себя ненавидел, но тогда это ощущалось иначе. Так, словно вставая каждый день с кровати, принимаешь это должным образом. Так, словно ненавидеть себя – это нормально.

Но это было не нормально. Во мне не было уверенности, не было необходимости стараться, ничего, что должно было заставлять двигаться дальше. И это забавно, ведь несмотря на то, что я хотел исчезнуть, продолжал жить. Дышал, принимал должным образом все, что со мной происходило, растрачивал время впустую, не беспокоясь о том, что может быть дальше. Дальше – всего лишь слово без представления завтрашнего дня.

Я не видел себя в будущем. Я не видел себя нигде.

И жизнь по этой причине не имела для меня никакой-либо ценности, походя больше на проигрывание неудач. Отдаленные чувства, доносимые словно через тяжелую подушку. Осознание этого выламывает изнутри. Секунда за секундой, смешиваясь с тиком часов и шумящим ветром, который бьется об стекло. Окружающий мир тогда воспринимался пустым, таким же, каким я был внутри, и так было намного легче принимать действительность. Самого себя в неизбежности бегущего вперед времени. Рефлексия становилась панацеей, и я находил этот факт весьма занимательным – жить, просто потому что боишься умереть.

Прошлое и настоящее – разные части, соединяющиеся в одну. И оглядываясь назад с болью в сердце и трезвостью ума, я понимаю, что жалость к себе была сильнее, чем жажда изменить хотя бы что-то во благо самого себя. Я считал, что не заслуживаю другого. И что бремя, упавшее мне на плечи, скорее, возмездие за скверный характер и попытки делать вид, что все действительно налаживается.

Но это непохоже на то чувство, на того меня, кем я был до смерти. И во взгляде Айви куда больше, чем во взгляде Элли – в ней все еще остро проглядывается сожаление, боль, малая часть веры, умирающей так же быстро, как и пролетевшее в этом году лето.

— Ничего.

— Лео?

— Я оставил бы все так, как есть, — пожимаю плечами, все еще ловя взглядом немой вопрос, что никак не рискнет сорваться с её пухлых губ. — Ведь если бы я переиграл хотя бы одно свое действие, то не встретил бы тебя. Не было бы этого всего: твоего смеха, разговоров, взглядов, переполняющей радости, когда я просто смотрю на тебя. Знаешь, в этом на самом деле есть свое очарование, несмотря на горечь утраты жизни. Рядом с тобой я изменился. Рядом с тобой ощутил себя настолько живым, каким даже при жизни никогда себя не чувствовал. Потому если бы судьба дала мне выбор: изменить что-нибудь, я бы ни секунды не изменил. Потому что все это дороже того, что было.

Новая сигарета вновь оказывается меж её пальцев. Нервный щелчок; ветер медленно рассеивает дымку, теряясь меж блестящих волн. Слеза дрожаще скатывается по коже, достигает подбородка и падает вниз. Тихий всхлип Айви будто ядром пробивает во мне дыру.

— Я так и не сказала тебе, — она утирает лицо, вновь затягиваясь, — о той поездке. Никак не могла набраться смелости. Прокручивала в мыслях, представляла, как станет легче, когда правда наконец выплывет наружу. Но до сих пор не могу заставить себя в неё поверить. Цепляюсь, цепляюсь, цепляюсь за ускользающую надежду, которую сама же и выдумала, чтобы спасаться от принятия, но… это так подло с моей стороны. Нечестно держать тебя в неведении. Походит на то, что я просто закрыла глаза, уши и ору на весь мир о том, что все хорошо, все наладится, что мы обязательно найдем способ быть вместе. Найдем решение, ведь не бывает так, что нельзя не найти лазейку даже в самом хитроумном плане. Только жизнь – это не дурацкая партия в шахматы, и мат способна ставить только она. Боже… я просто… я…

— Все в порядке, Айви.

— Нет, Лео, — качает головой, — не в порядке. Я не в порядке. Я только-только обрела смысл, только начала двигаться, чувствовать себя действительно живой, любимой, любить сама – без остатка, до того, что даже тактильность стала не важной – и вот я снова должна потерять, отпустить, научиться двигаться дальше, чтобы через время заставить себя увидеть тебя в ком-то другом. Это несправедливо! Почему мы просто не могли встретить друг друга при жизни? Почему мы должны прощаться, когда наконец обрели покой? Мне плевать на баланс! Плевать на природу, на миры, на всю эту чепуху про проводников! Я не готова, Лео! Слышишь? Не готова принимать все это! Ты только посмотри на меня сейчас! Я в отчаянии! Она сказала, что если просить с умом, то меня услышат. Так разве я много прошу – дать нам шанс быть вместе?

— Я ничего не понимаю…

— Потому что не знаешь.

***

Дождь бил по щекам, заставляя ткань капюшона липнуть к мокрой голове. Небо было темное, беспросветное, а воздух настолько тяжелый и удушающий, что каждый вдох глухо падал вниз, не давая выдоху своевременно покинуть пределы легких. Порог ветхого дома на окраине я переступала с крайне тревожным чувством, не в силах успокоиться. Навязчивые мысли боролись за первенство, как в самых красочных боях без правил.

Скрип двери неприятно коснулся слуха, взгляд же зацепился за весьма бледное лицо женщины, украшенное косметикой. Её глаза – чернеющая бездна, что сливалась со зрачком и будто не имела края, вглядывались в меня в течение нескольких долгих секунд, за которые я успела даже пожалеть о спонтанном решении посетить чужой дом. Сидящая поодаль фигура старика издала хриплый смех, что перешел в широкую и беззубую ухмылку на покрытом морщинами лице.

— Тата, такая ты невежда.

Хозяйка проигнорировала реплику, все еще смотря на меня так, будто я представляла угрозу, нежели искала помощи. Из-за холода, вкупе с тем, что одежда промокла насквозь, дрожь явственно лихорадила нервные окончания, и я вздрогнула, когда пухлая и горячая рука спешно схватила меня за плечо. Женщина пугливо озиралась по сторонам.

— Заходи, коль пришла. Вижу, путь проделала неблизкий.

Я сделала неуверенный шаг. Мысли закружились в урагане переживаний. Все еще лихорадило, ноги едва ли не споткнулись на ровном полу. Доски скрипнули под ступней, и звук отголоском смешался с закрывающейся дверью позади.

Внутри было довольно уютно: темнота в коридоре, еле видимый свет из дальней комнаты, блики от огней скакали по фоторамкам. Благовония в воздухе создавали особую симфонию запахов, смешиваясь с древесной нотой от горящих в камине поленьев и трав, развешанных в нескольких углах дома. Я покорно последовала за хозяйкой, не зная, что и сказать для начала. Так много вопросов и так сложно было произнести вслух хотя бы один.

Но этого не потребовалось. Как только женщина жестом пригласила меня сесть напротив широкого стола, на котором расположились разного рода флаконы, какие-то камни-обереги, ленты и свечи, на выдохе она снова слишком прямо и остро заглянула в мои глаза, не поселяя хотя бы и толику того доверия, что производила на фотографиях сайта.

— Выглядишь подавленной. Чувствую, что энергия у тебя совсем истощилась, от того и происходящее наполняет душевными муками. Упрямица! Нельзя тягаться с судьбой!

Я спокойно наблюдала за тем, как веер из трав бесцеремонно коснулся моей головы, и нота смеха, на секунду раздавшаяся внутри меня самой, чуть не соскользнула с губ. Усилием воли я заставила себя и дальше наблюдать за сеансом непонятно чего. Происходящее напоминало по большей части сюр: я ведь никогда не питала любовь к людям, похожих на меня саму. И дело не в том, что они вызывают внутреннее отторжение, просто мне до сих пор сложно мириться с тем, что имею.

— Ты хорошая: света в тебе больше, чем тьмы. Но пока пытаешься обмануть то, что обмануть нельзя, не будет тебе счастья. Баланс у природы един, каждое закономерно своему. И мальчик не исключение, — женщина откинулась на кресло, и под пристальным взглядом захотелось вжаться в угол комнаты, нежели выдерживать его секунду дольше.

Смысл сказанного дошел не сразу, и реакция вызывала в ней легкую ухмылку.

— П-простите?

— Тот мальчик, — улыбка тонкой тенью тронула женское лицо, — ради которого ты здесь. Думала, поди, я шарлатанка? Я сразу поняла, что ты из наших. Заметить Иезекииля, этого дряхлого деда с извечным занудством, может не каждый. У призраков нет возможности привлекать внимание тех, кто не обладает даром, они словно пустой звук. Даже ветер имеет возможностей больше, чем те, кто стоит между миров. И какое сказание ни сыщи, все так и останется на своих местах. Ты ведь за этим здесь, милочка?

Я кивнула, не в силах отлепить язык от сухого нёба. Дрожащие руки впились в жесткую ткань растянутого свитера. Слезы, собирающиеся в уголках глаз, душили, но я попыталась отогнать от себя бессилие и собрать остатки самообладания воедино, потому что плакать перед медиумом – да еще и знающей всю мою историю непонятно каким образом – последнее, что вообще хотелось делать. Сердце, что находилось в тот момент в плену надежды, с силой ударилось об грудь.

— Вы абсолютно правы, — подняв взгляд произнесла я. — Вы оказались единственной в этой области. Меня мучает множество вопросов, но…

— Интересно, — на долю секунды женщина задумалась. — Сама же их видишь, а спрашивать про очевидные вещи собираешься меня.

— Нельзя?

Веер из трав снова соприкоснулся с моей головой.

— В незнании есть доля твоей вины, но смысл-то в этом каков? Твой дар не силен, отторгаем даже сейчас, когда малая часть тебя его все же приняла. Я понимаю, мы все рождаемся с этим, мучаемся, учимся жить. Он еще может уйти, а может стать сильнее, только за тобой выбор. А с мальчиком, что духом бродит в стенах дома… тяжелая судьба. Вы оба на пути спасения, так что не трать силы, отпусти. Он все равно скоро покинет тебя.

— Что? — ногти с силой впились сквозь свитер в кожу.

— Почти три года прошло, да? — она склонила голову; в свете от свечей тени на её коже танцевали вальс. — Умер осенью, в день, когда родился.

— Какое это имеет значение?

— Все взаимосвязано, — взгляд женщины сместился на портреты на стене. — У каждого свой равный срок, секунда в секунду, так, как было до перехода. Ни больше, ни меньше – баланс. Думаешь, духи навечно связаны с миром, в котором имеют лишь форму и голос? Все сущее исчезает, как и несущее. Знаки подсказывают, вот только тебе упорно не хочется в них верить, да? Роль медиумов тяжела. Мы видим то, что даже зоркий глаз простых людей не может развидеть. Я тоже много раз задавалась вопросом: «Почему после смерти духи не находят покой, а тащат свое существование меж миров дальше?», но ответ неизвестен. Кому-то свыше так нужно. А нам – проводникам – остается только теряться в догадках и жить с этим, минуя людей, готовых поживиться подобным. Твоя приобретенная мудрость не из-за возраста, деточка, ведь медиумы способны видеть не только духов, но и души чужих. Кто-то находит этому применение, кто-то мирится со своим даром и живет дальше.

— А вы?

Женщина впервые за весь наш разговор тепло улыбнулась.

— Я совмещаю приятное с полезным. Ритуалы фарс, всего лишь отвлеченье для глаз неверующих, но фурор производят знатный. Но и он дань утешенья для тех, кто так яро верит в упокой. Мы тесно связаны с нашими чувствами, эмоциями, равно как и с людьми. Потому и отпускать дается тяжелее, чем может показаться на первый взгляд. Но так надо. Перестань цепляться за призрачную надежду, ведь чем больше веришь, тем больнее отпускать и встречаться с действительностью.

— У меня все написано на лице, да? — уголки губ задрожали. Женщина придвинулась и мягко накрыла своей шершавой ладонью тыльную сторону моей руки.

— В глазах правду видеть легче.

Глубокий вдох мало помог сдержать эмоции; зубы вцепились в нижнюю губу, что вызвало отчаянное желание расплакаться. Слишком много в последнее время слез. Но по-другому не выходит: мысли о разлуке, о том, что это и правда конец на периферии сознания обжигали беспомощностью. Женщина задула одну из свечей, а затем, когда я поднялась на ноги, неожиданно раскрыла один из ящиков в столе и протянула расписную ленту.

— Обычно я не делаю подарков тем, кто пришел в мой дом за советом, но вижу, что для тебя это слишком тяжелое бремя. Верить мне или нет – решение твое, но иногда простые вещи имеют огромную силу. Думаю, если повяжешь ленту на запястье, то со временем обязательно поймешь мою мысль. Мир слышит наши мольбы и мысли. Проси с умом.

— Спасибо, — шелковая ткань приятно соприкоснулась с кожей.

У порога, за которым шум дождя стал сильнее, я огляделась. Призрак маленькой девочки, прятавшийся все это время где-то в тени, наконец оказался рядом с хозяйкой.

Губы непроизвольно тронула улыбка. Кажется, боль от скорого прощания разделяла не только я одна.

***

— И я все время думаю об этом. О том, с какой нежностью медиум смотрела на девочку, и ловлю себя на мысли, что смотрю на тебя точно так же. О том, что мое сердце разрывается не меньше, чем сердце матери. Различие в том, что там куда больше материнского, а во мне больше того, что я просто не могу выразить словами. И я не могу это потерять. Не хочу это терять.

Айви закрывает руками лицо. Я делаю глубокий вдох.

Запертые сознанием воспоминания то и дело пляшут перед глазами, как огни светомузыки. С каждой секундой они все ярче, ближе, ближе, ближе. Протяни руку и сумеешь коснуться. Пронзает кончики пальцев до ощутимой дрожи, до того, что начинаешь теряться средь них, как в лабиринте.

Ощущения кажутся знакомыми, позабытыми спустя всего год. Непривычно.

Я себя чувствую. Не так, как при жизни, не так, как с Айви. По-новому странно, необъяснимо словами. И в этом ощущении почему-то тепло. В этом ощущении пустоту вытесняет что-то другое, то, в чем получается найти покой. Осознание? Знак? Предчувствие приближающегося конца?

Принятие. И его во мне сейчас просто до краев. Первое октября далеко, но при этом близко. День, когда я родился. День, когда я умер. День, когда я должен навсегда покинуть мир. Одна дата, что несет за собой столько событий и столько чувств по этому поводу. Я не могу выразить ни одно.

— Ты снова исчез, — Айви грустно усмехается, вновь оглядывая багровый горизонт, — но я все еще чувствую твое присутствие. Обещаю, когда ты появишься снова, я не позволю слабости взять надо мной верх, а сейчас… — она всхлипывает, — позволь мне еще немного побыть слабой.

И поцелуй в висок становится моим негласным согласием.

17 глава. Прощание

… горькие слезы, рыдания — так прощаются люди, когда их надежда на новую встречу тоньше паутины.

Это трудно. Смотреть, как кто-то изо дня в день пытается справляться с тем, что неизбежно. Видеть, как при готовке Айви утирает собирающиеся слезы, нарезает на доске овощи и говорит о сюжетных поворотах, на которые решилась в новой книге. Как тени клубятся в углах, как лампа освещает её осунувшееся лицо и глаза, в которых столько боли, что даже словами не удается передать.

Айви говорит без умолку. Так много, так быстро, так… словно тишина действительно заставляет её чувствовать себя одинокой.

— Сегодня звонила мама, — она усаживается за стол, ложкой перемешивает салат и все никак не может начать есть. — Сама, ты представляешь, Лео? Сказала, что чувствует, что мне плохо. Такое чувство, будто её это действительно волнует. Мы проговорили не больше пяти минут. Она звала меня в гости, как только разберусь с делами. Сказала, что заболела и ей нужна моя поддержка, как никогда. Досадно, а? Люди вспоминают о важном только когда оказываются в беде или переживают не самый лучший момент жизни, рассчитывая, что кто-то из прошлого обязательно должен им помочь.

Я обхожу её со спины и присаживаюсь рядом. Сережка в носу переливается золотом, отросшие пряди спадают на плечи и выглядят слегка влажными. Она только недавно из душа: горящие красным щеки, чистая свободная футболка, на которой видны капли воды. Осторожно пытаюсь заправить прядь волос за ухо. Айви заметно покрывается мурашками.

— Да, я уверена, ты находишь это весьма забавным.

Взгляд невольно падает на календарь. Перечеркнутым красным даты, обведенное в кружок первое октября. Она считает дни. И с каждым ей становится все тоскливее. С каждым, я уверен, она боится, что мы так и не сможем увидеть друг друга.

Я тоже боюсь. До чертиков, если честно.

Это каждый раз бьет меня все сильнее. Конечно, мириться со своей участью тяжело, принимать – еще тяжелее, но… когда ты видишь, когда подсчитываешь дни вместе с тем, кто тебе дорог, становится невыносимо. Если бы это было возможно, если бы я только мог продлить этот момент!

Рука проходит сквозь стол в попытке удара. Я в отчаянии, в смятении, я буквально разрываюсь на части от того, что должно произойти. Но делать вид, будто это правильно, будто так и правда будет лучше моя прямая обязанность. Я не имею права показать Айви то, насколько сильно сожалею о скором уходе.

Обо всем, кроме встречи с ней. Кроме любви, что до краев наполняет душу и наверняка наполнила бы мое живое сердце. Впрочем, оно и мертвое наполняет, как бы абсурдно это не звучало.

Айви так и не притрагивается к салату.

***

Тепло уходит из города. Солнце кажется все тускнее, плывущие облака все больше, словно огромный слой ваты, что все время пытается заслонить небосвод, наводит и без того гнетущее чувство. Растянутый свитер, собранные в неаккуратный пучок волосы, перепачканные в земле руки – Айви сидит на балконе, заботливо пересаживая цветы из сада в горшки. Кошка трется где-то рядом, все время попадая ей под руку, но Айви улыбается – тепло, нежно, почти без грусти.

Ветер снова треплет темные волоски на голове. Море стихает и заново заводит свою песню. В этот момент мир действительно кажется спокойным, умиротворенным, как кадр из фильма. И Айви в нем, несмотря на тоску, что отчетливо расползается под радужкой серых глаз, прекрасна.

— Знаю, милая, я тоже очень по нему скучаю.

Кошка мурчит в ответ.

***

— Как ты? — Мириам осторожно обнимает Айви за плечо, поглаживает по голове и не выпускает её из объятий до тех пор, пока та сама не отстраняется в сторону. — Вижу, что немного лучше.

— Перерывы стали настолько долгими, что я начинаю сходить с ума.

— Когда он появлялся в последний раз?

— В прошлый четверг. На три минуты, я считала.

— Ив…

— Знаю, Мириам, — Айви грустно улыбается, прикрывая глаза. — В первые дни было хуже, сейчас… сейчас я не могу сказать, что в порядке, но… уже легче. Так что не смотри на меня так, словно я умираю.

Мириам кивает, вновь зацепляясь за худые плечи Айви. Лампочка над головой желтыми бликами скачет по их лицам, на которых отчетливо вырисовывается печаль.

Я благодарен. Будь я здесь, обнял бы Айви, не раздумывая ни секунды. Я хочу этого больше всего на свете.

Хотя бы обнять.

— Спасибо, Мириам, — Айви тихонько усмехается, пряча лицо в светлых волосах подруги. — Я правда благодарна.

— В свое время ты сделала для меня больше, чем я делаю сейчас. Так что давай без розовых соплей, договорились? — Мириам смеется, Айви вторит ей в ответ. Они обе скрываются в гостиной, и тени играючи скачут по паркету. — Надеюсь, сегодня чай без виски?

— Без. Мятный?

— Ага. И ваш фирменный Брауни, будьте добры.

Мириам тепло улыбается, провожая фигуру Айви взглядом до кухни.

— Прости, Лео, — извиняется зачем-то она, подходя к одну из рисунков Айви, который та повесила на стену. — Жаль, что вышло так, как вышло. Уверена, при жизни ты был хорошим парнем. Думаю, у вас бы и правда вышло. Она изменилась благодаря тебе. И перемены пошли ей на пользу.

— Спасибо, — вслух произношу я, зная, что Мириам все равно не услышит. — Ты не такая уж и плохая, как я думал.

Мириам пальцами пробегается по рисунку, улыбаясь. И я не могу сдержать улыбки в ответ.

***

В комнате темно; тени живут собственной жизнью и двигаются в такт её дыханию. Я смотрю, как Айви переворачивается на бок и снова взглядом цепляется за жирафа. Воспоминания будто оживают сами собой.

— Привет, — тихо, почти шепотом, произносит она.

— Привет, — вторю ей я. Рука, сжимающая подушку, в миг пытается коснутся моих волос. — Держишься лучше, чем я думал.

— Наверное, — грустно усмехается Айви. — Я умею игнорировать некоторые вещи. С тех пор, как ты появился в последний раз, прошло достаточно много времени. Мы даже толком поговорить не можем.

— Напоминает время, когда ты делала вид, что меня здесь нет.

— Сейчас все иначе. Не могу объяснить, но чувствую тебя. На подсознательном уровне, наверное. А может это самовнушение играет со мной злую шутку. Не знаю. Но я так рада, что ты здесь.

— Я тоже. У тебя отросли волосы. Так… непривычно.

— Правда? — она улыбается. — Решила отращивать. Всю жизнь носила длинные, а до переезда решила отстричь. Хочешь посмотреть?

Я киваю. Айви осторожно берет мобильный в руки и что-то долго ищет в галерее. Свет, падающий на её лицо, освещает привычные сердцу черты. Пальцы как по наитию тянутся к ней, обводя каждый любимый контур.

До чего же красивая.

— Вот, — вытягивает телефон так, чтобы мне было видно. — Это с поездки в Испанию. Там теплые зимы, а еще такой свежий и чарующий воздух, что я часто выбиралась на прогулку по знаменитым улочкам. Мы ездили туда с Мириам, еще до её встречи с Алексом.

— Она не всегда была такой модницей? — удивляюсь я. Айви смеется.

Мириам действительно непохожа на себя: вместо светлых прядей у нее копна каштановых кудрей, а брендовые вещи, в которых я до этого её видел, заменяют довольно объемный свитер и широкие джинсы. Выглядит непривычно.

Айви на фотографиях тоже другая: без пирсинга, без косметики, со струящимися темными волосами, с которыми играется ветер. И везде смеется. Счастливая. Искрящиеся серые глаза, на некоторых фото она дурачится, и улыбка режет щеки, до того, что сдерживать её не хочется. Я провожу по фотографии пальцем, пытаясь запомнить этот момент.

— Я не люблю фотографироваться. Все фото обычно неудачные, но эти я решила сохранить. В то время я действительно думала, что обрела душевный покой. Наверное, потому что стала свободной, начала заниматься любимым делом, отказалась от прошлой жизни и стерла все, о чем могла сожалеть. У меня мало когда клеилось общение с людьми, с отношениями и подавно. Не знаю, как мы с Мириам сумели найти общий язык. Она ведь полная противоположность мне. Сам же видишь.

Я киваю. Айви убирает телефон и укладывается по удобнее, практически нос носом к моему.

— Я всегда казалась всем странной. Многие мои парни говорили, что я слишком… безэмоциональная, в каких-то моментах черствая. Возможно, так и было, ведь когда боль невыносима, начинаешь закрываться. Становишься тем, кем боялся стать. Но перемены важны. И дело не в том, что я такая, дело в том, какой человек рядом и что он в тебе раскрывает. Только любящие руки мастера способны сотворить что-то по истине волшебное, помимо желания и приложенных усилий. У меня всегда было… наоборот. Никто не хотел вкладывать силы, оттого и мне стараться не хотелось. Но ты…

Айви прикрывает глаза, ощупывая подушку, на которой я лежу.

— Но ты, несмотря на то что снова исчез, поменял мою жизнь. Я не рассказала до конца о том визите к медиуму. Она спросила меня: «Чего в момент расставания тебе бы хотелось больше всего?», и я без промедления ответила, что хотела бы наконец прикоснуться к тебе, продлив этот момент настолько, насколько это возможно. А потом… потом она улыбнулась. В следующий раз, Лео, когда ты снова появишься, я расскажу тебе кое-что очень важное. Потому… обещай появиться.

— Обещаю.

***

— Смотри, — указываю на окно, за которым теплится солнце, — листва начала опадать.

Айви подходит ближе, раскрывает балконную дверь и ловит пожелтевший лист руками.

— Уже почти конец сентября, — выдаю я, она кутается в свитер. — Море бушует сегодня сильнее.

— Первого октября обещают дождь. Природа чувствует.

Она оборачивается. Но взглядом меня так и не находит.

***

— Я знаю, что ты смирился с этой мыслью раньше, чем я, — Айви задвигает шторы в гостиной. Сегодня среда. Холодная, пасмурная и давящая. Свет от ночника пляшет по серой кофте. — Я… разрывалась между двумя вариантами, о которых говорила мне медиум. Отпустить, смириться… на время удалось.

Кружка, что стоит на столике, дымится. Айви берет её в руки и делает глоток. Я наблюдаю, как её фигура медленно вышагивает по гостиной и не понимаю, о чем речь.

— Помнишь, я упоминала девочку? Медиум показала мне кое-что. И потому я много раз прокручивала этот момент в своей голове, словно не веря, что это возможно. Наблюдать за подобным было больно, знаешь? Момент, когда действительно наступает конец, когда душа обретает покой и в секунду растворяется вместе с надеждой. Это была её дочь. На вид не больше десяти, с косичками, в цветочном платье, с раскосыми глазами и улыбкой, от которой даже мое сердце на миг замерло. Девочка просто коснулась любимой игрушки, подаренной матерью, важной вещью из прошлого, что до сих пор связывала их нитью воспоминания. Миг, Лео. Когда я коснулась кружки, то почувствовала тепло. Всего лишь миг, но пальцы ощутимо обожгло. И… у нас еще есть шанс этого мига. Слышишь, Лео? Иронично, но… это благодаря Фиби. Если бы она не отдала мне ту фотографию… Если бы не появилась в этом доме, показав насколько сильно тобой дорожила.

Осознание становится вполне четким и бьет одним единственным ударом в солнечное сплетение. Удивительно, как человек из прошлого дает тебе шанс на исполнение заветной мечты в будущем.

Я смотрю на Айви. Она усаживается на пол и прожигает взглядом тот самый рисунок. Кружка соприкасается с полом, сигарета за ухом вмиг оказывается зажата меж губ. Она не поджигает её, только смотрит. Я отчетливо вижу, как в глазах Айви все еще теплится надежда.

Надежда на одно единственное, но вполне реальное прикосновение.

***

Наверное, все так или иначе сводится к логическому завершению. Я уже не раз думал об этом, не раз прокручивал в своей голове предстоящий исход и представлял различные его вариации. Еще при жизни, укладываясь в кровать и закрывая глаза, это казалось вполне нормальным. Каждый ведь думает о своем конце. О том, что ждет после, о том, как твой уход воспримут, о том, как его переживут.

Я хотел, чтобы меня помнили. Как и любой другой человек, окруженный людьми, я хотел оставаться в их мыслях, всплывать тогда, когда становится грустно, не вызывать чувство боли, а скорее… светлой тоски. Так правильно и так, наверное, легче для всех.

Удивительно, как быстро пролетела жизнь. Момент рождения, мои детство, юношество, взрослые годы. Еще в тринадцать я думал: «Боже, как далеко до восемнадцатилетия!», а уже в восемнадцать, когда задувал свечи, не мог поверить, что пройдет еще два года и мне стукнет двадцать.

За двадцать лет жизни, прожитой в сожалении, в мыслях, в скорби и горечи, я не успел ровным счетом насладиться всем, чем желал.

Прискорбно, конечно, но смерть не выбирают. Все просто в один момент сводится именно к ней. Как же много раз я затрагивал эту тему, как и все, что было при жизни важным. Говорить про ценность уже явно глупо, но я повторюсь, потому что больше мне думать и не о чем. Не о мире же во всем мире размышлять, верно?

Прошлое кажется все ближе. Воспоминания мутные, как будто туман по утру, как неяркие, но все же проглядывающиеся лучи солнца. В них мамино лицо далекое, а папино и вовсе скрыто от глаз. Я вижу только их объятия, то, что они все время на расстоянии, и мне даже с вытянутой рукой их не удается коснуться. Бабушка с трубкой немногим, но ближе. Седые волосы, морщинки возле глаз, прямо как у отца при жизни. Деда не удается вспомнить совсем, ведь когда его не стало мне было десять, потому и память о нем такая же смазанная, как и все воспоминания в целом.

Но я хочу вспомнить. Хоть один эпизод, где все до деталей ярко. Где кажется, будто счастье колет ребра и улыбка никак не может сползти с лица.

Это уже не вызывает боли.

Я просто жду, когда все закончится. Ведь конец – это и правда неизбежность. Неизбежность во благо всего на самом деле. Конец моего одиночества, когда появилась Айви. Конец моим внутренним терзаниям, когда забытые воспоминания вернулись ко мне яркой вспышкой. Конец, что освободит и одновременно позволит мне попрощаться с Айви.

Так странно. Единственное, что встает сейчас перед глазами – момент, когда я впервые увидел её в этом доме. В легком пальто цветом в её глаза, с короткими темными волосами, с интересом во взгляде, что был обращен к каждой из комнат.

Трудно было поверить, что спустя столько времени здесь кто-то вновь появился. Тень её фигуры перемещалась так плавно, что мои взгляды украдкой возвращались к ней, и я не мог этому сопротивляться. Наверное, именно в тот момент я впервые ощутил что-то. К ней, к девушке, что задержалась возле моего рисунка в комнате и пальцами – так, как я в свой последний день – коснулась поплывших контуров.

Её улыбку трудно забыть. Дернувшийся уголок губ, мягкий, нежный взгляд, её поворот головы, склоненной набок. Айви обернулась, но мне вовремя удалось спрятаться. Не знаю, почему именно, но я не хотел, чтобы она видела. Видела переполнявшие меня тогда эмоции, видела надежду, что сочилась откуда-то изнутри невообразимым потоком.

Она задержалась там не больше, чем на минуту. Но мне хватило и этого для того, чтобы очароваться ею. Оклик Мириам заставил Айви спешно покинуть комнату, а меня вынырнуть обратно, чтобы вновь подойти ближе к стене, постаравшись снова дотронуться до неё. Чтобы, возможно, попытаться ощутить то самое тепло, которым было пропитано прикосновение Айви.

Я попался уже тогда. Попался, потонул, упал в недры иных ощущений. И молился, честное слово, я упорно повторял себе, как мантру: «Пожалуйста, пусть она купит этот дом», мечтая о том, чтобы вселенная хоть раз в жизни услышала мои слова. Ведь даже шепот, пропитанный безукоризненной верой, все равно достигает чьих-то ушей.

Все, о чем я прошу сейчас походит на то же. Я просто хочу, чтобы все это закончилось. Мне тяжело, мне страшно, мне безумно волнительно, но я знаю, что за концом наверняка последует и начало.

Начало для того, чтобы встретить её. Не здесь, но где-нибудь обязательно. И я в это всем сердцем верю.

***

До конца моего дня рождения остается несколько часов и их приближения я, как ни странно, уже не боюсь так, как мог бы раньше. Удивительно, как легко удается принять то, что вскоре исчезнешь. Когда-то давно я ждал этого так сильно, что буквально считал дни, теперь же стою напротив своей комнаты и не могу поверить, что скоро этот день наступит. Внутри будто плещется успокоение, желанная гармония, которую всю жизнь ищешь, чтобы примириться с самим собой. Так странно и так… хорошо.

Тело ничего не весит, мысли не жужжат в голове, как стая ос, и я словно ощущаю, как эфемерно стучит в груди мое сердце. Я здесь, держусь за едва целую нить и хочу, чтобы после моего ухода гармонию обрела и Айви.

Она красится. Долго выбирает одежду и все время торопится переодеться во что-то еще, потому что многие вещи сидят на ней не так, как ей хочется. Она готовится. Нервно поправляет волосы, дышит тяжело и причитает каждый раз, когда встречается с собственным отражением в зеркале. Я с улыбкой наблюдаю за этим. Такая серьезная, но не менее красивая, чем всегда.

— Вот это, — оказываюсь за её спиной и указываю на вешалку, видя, как табун мурашек пробегает по обнаженной спине. Айви вздрагивает и оборачивается. — Ты прекрасна.

— Я думала, что ты не появишься до двенадцати, — облегченно выдыхает и стягивает с вешалки черное платье. Я грустно усмехаюсь, не в силах сдвинуться с места. — Подожди минуту, хорошо?

Она старается натянуть платье как можно быстрее. Волосы, подкрученные утюжком, спадают на плечи, подведенные глаза, смотрящие на меня с ожиданием, пальцы, что теребят край ткани. Стоит посреди комнаты, кусает губу и не знает, куда деть взгляд. Словно маленькая девочка ждет одобрения, и я снова не могу сдержать улыбки.

— Ну… как?

— Невероятно красивая. Как и всегда.

— Подойди, — просит она. Я делаю неуверенный шаг, но оказываюсь ближе. — Дотронься меня. Попробуй с силой надавить, не стесняйся.

Рука незамедлительно касается лица, большой палец обводит линию скулы, пытается врезаться в мягкую кожу щек. Безрезультатно.

— Скоро все кончится, — она опускает голову. — Не могу в это поверить. Оставь на мне хотя бы какой-нибудь след в память, Лео.

Молчание вязким комком оседает в легких. Айви с силой закусывает губу; в глазах собираются слезы, но она старается не расплакаться. Я замечаю, как длинные ногти впиваются в мягкую ладонь.

— Скажи… хоть что-нибудь…

— Я… уф, — вздыхаю, злясь на самого себя. — Я так долго прокручивал все, что хотел сказать. Все, что меня мучило, а теперь и слова вымолвить не могу. Черт!

— Если не готов сейчас, то, может позже…

— У нас не так много времени, Айви.

— Знаю, — она кивает. — Но еще немного. Совсем чуть-чуть, хорошо?

Я обнимаю её. Так сильно, что кажется, будто она бы с легкостью треснула, приложи я больше усилий и имея на это хоть какое-нибудь право. Носом прохожусь по волосам, пытаюсь щекой ощутить их мягкость, представить запах, тепло, которое исходит от её тела.

Но ничего. Пустое, холодное, все такое же эфемерное только на подсознательном уровне. Я выдыхаю.

— Лео? Ты здесь? Лео! Нет-нет-нет! — Айви оглядывается. — Так быстро? Где ты? Лео!

Она скользит по паркету, выбегает из комнаты на кухню, затем в гостиную и держит в руках фото, которое успела прихватить со стола. Я следую за ней, все время крича, что я здесь. Но голос – как бы сильно мне того не хотелось – слуха Айви не достигает. В какой-то момент я слышу грохот, а затем тихий плач.

Её пальцы впиваются в фотографию, сжимая ту настолько сильно, что мнутся кроя.

— Вернись, Лео! Вернись…

Плач Айви эхом вибрирует меж стен и с каждым всхлипом, с каждым вдохом становится все надрывнее и громче. Паника душит меня настолько сильно, что в попытке докричаться, быть услышанным и увиденным, я пытаюсь сжать её сгорбленную фигуру как можно сильнее, повторяя, словно мантру «Я здесь».

В темени гостиной шум ветра, что с силой бьет по стеклу, кажется оглушающим. Настенные часы отчитывают минуты в такт с моими мыслями и страхами. Айви не успокаивается. Ни спустя минуту, ни спустя пять или десять. Она сидит на полу. Разбивающийся на эхо шепот продолжает звать меня по имени, вторя «Ты здесь?». Я ничего не могу ответить. Отчаяние горькое, бурлит внутри и сжигает подчистую все, что только возможно.

Не так я представлял последние часы нашего прощания.

Я встаю с пола, тенью пересекая часть гостиной. Свет в коридоре яркий, наверняка слепит глаза. Вспоминается наше знакомство. Взгляд Айви, мои попытки её остановить, хлопок двери и тишина, в которой оставалось сходить с ума. Я много думал в тот момент, много вспоминал, анализировал свою жизнь и то, как она может поменяться, стоит Айви вернуться обратно домой. И все действительно поменялось, несмотря на то что было столько всего плохого и хорошего между нами.

Отрицание. Взгляд. Принятие. Существование. Беспокойство. Рана. Недопонимание. Тепло. Шаг. Колебания. Осознание. Диссонанс. Попытка. Перемены. Знак. Действительность.

А теперь и прощание. Столько всего! И оно, без сомнений, стоит того, чтобы переживать эти моменты снова и снова, там, где параллельные миры и бесконечность вселенной. В этой реальности мы так и остались по разные стороны невидимой стены, будучи простым человеком и призраком, но в другой – я в это верю всем своим существом – мы наверняка сумели найти друг друга. Живые, с кучей проблем, заморочек, страхов, неуверенностью, но безграничной взаимной и чистой любовью. Такой, которую чувствуем прямо сейчас.

— Лео? — голос Айви охрип, смазанная косметика ничуть не делает её хуже, и взгляд, что еще минуту назад казался потухшим, зажигается надеждой. — Ты здесь. Я тебя вижу.

— Пора, — грустная улыбка, что дается с неимоверной болью, очерчивает губы. Я вытягиваю руки, прося таким образом Айви подняться и подойти. — Ну же, иди ко мне.

Ей с трудом удается подняться на ноги. Координация в буквальном смысле играет с ней злую шутку, и я поддаюсь вперед, неосознанно пытаясь поймать Айви в полете. В этот же момент пальцы, рассекающие воздух, отчетливо ощущают тепло – настоящее, реальное во всем его проявлении – и шероховатость фотографии. Перед глазами будто встает пелена, разделяющая мир на отдельные части.

Мне три. Комната настолько огромная, что потолок кажется бесконечно далеким. Я тянусь к нему рукой, но вместо этого нащупываю лишь воздух. Папин смех касается слуха, а его большие ладони с легкостью подхватывают меня ввысь, заставляя чувствовать себя буквально пушинкой.

— Я хочу дотянуться до звезд, пап, — тяну я, смеясь от того, насколько сильно парю над полом.

— До звезд невозможно дотянуться, Леонард. Небо слишком далекое. Но я обязательно что-нибудь придумаю, договорились?

С того момента в моей комнате появились неоновые звезды.

Мне восемь. Мамино платье развивается на ветру вместе с копной волос, что в свете солнца переливаются золотом. Она стоит на берегу, волны нежно касаются её босых ног. Закат кажется настолько волшебным, что я забываю о том, как правильно дышать. Море теплое, все так же выбрасывается на влажный песок, и я зарываюсь в него пальцами так глубоко, что кажется, будто сумею достать до самого дна.

Мамина рука горячая, нежная, больше моей. Стая чаек где-то позади снова и снова поет свою песню. Папина фигура в сравнении с маминой гораздо больше, у него морщинки возле глаз из-за улыбки, легкая щетина на лице и такое умиротворение, что сердце в груди начинает щемить еще больше. Я вижу, как он подходит ближе, как его объятия накрывают мамины плечи и шепот – недосягаемый меня, но вполне досягаемый мамы – сливается с потоком теплого ветра.

Она смеется, морщит нос и искрится счастьем. Безумно красивая, безумно родная и… боже, как же они близко.

— Я приготовил стейк, — папа подмигивает мне. — Твой кусок самый большой, Лео.

— Как и порция овощей, — добавляет мама поучительным тоном. Она всегда беспокоилась о моем питании, сколько себя помню. Я знал, что она шутит, знал, что нота строгости в голосе – напуск, ведь улыбка была тому доказательством.

Мне тринадцать. Мы впервые едем в парк аттракционов. Я ем сладкую вату, катаюсь на американских горках, рулю на машине и встречаю закат на колесе обозрения, украдкой наблюдая за тем, как папа целует маму в губы.

Семнадцатилетие в кругу бабушки, Сида и Фиби. Черничный торт, дурацкая поющая свечка и танцы под Inhaler.

Колледж. Арчи, темное пиво и его игра на гитаре. Третий сосед – Патрик – кидает в него подушку, прося не петь так высоко.

— Лео? — Айви смотрит на меня с широко раскрытыми глазами. Я и сам, если честно, не верю – её плечи горячие, сбитое дыхание опаляет губы и запах тюльпанов, которым пахнет кожа, дотрагивается до всего моего естества. Пальцы вмиг находят её пальцы, ладонь второй руки осторожно прикасается к лицу. — Я тебя чувствую… чувствую!

Айви бросается ко мне в объятия, сжимая так крепко, что дышать становится практически невозможно. Мне кажется, будто сердце вот-вот выпрыгнет из груди от ощущений и безграничного счастья, что охватывает разум.

— Ты здесь, — шепчет она.

— Я… здесь.

Губы находят её губы с первой попытки. Поцелуй легкий, с привкусом отчаяния и отдает теми самыми персиками, что чудились мне все это время. Теплая, маленькая в моих руках, живая. Я теряюсь в ощущениях и не могу собрать воедино мысли, зная, что осталось всего ничего до момента, когда это закончится.

— Послушай, — шепчу я, заставляя себя разорвать поцелуй, — мне только сейчас на ум пришли верные слова. Спасибо, что заставила меня чувствовать себя живым.

Мир кружится, сужается, растворяется сквозь тело Айви, делая меня буквально крошечным. Я вижу, как она поднимается на ноги. Смотреть на нее сверху безумно непривычно.

— И тебе, Лео, — Айви улыбается сквозь слезы. — Спасибо.

Жаль, что моей улыбки больше не видно.

Ведь я улыбаюсь. Так, как могу – искренне и благодарно.

Я никогда не боялся смерти, потому что знал, что рано или поздно придется уйти. Как бы ни хотел и как бы ни верил в бессмертие – все рушилось. Трудно говорить о бессмертии, когда видишь чужую смерть настолько близко, что невольно хочется спрятаться в шкаф и не выходить оттуда до тех пор, пока все не встанет на круги своя. Будто папины рубашки и мамины платья обязательно спрячут от тягости этого бремени. Но уход – не всегда конец.

Уход – это только начало.

Эпилог

Майский ветер теплый, пахнет цветением и проворно забирается за шиворот пиджака, мажа по коже. Я немного волнуюсь, стоя перед дверьми возвышающегося здания, и кажется, будто зажатая в руках книга не больше, чем плод моей собственной фантазии, разыгравшейся до столь нереальных масштабов. Прохожие снуют мимо, машины размеренно двигаются вдоль магистрали, а звук переговоров и вовсе становится белым шумом, заставляя волнение вальсировать под кожей. Рой мыслей, попытка взять себя в руки и неуверенный, но твердый шаг – проскальзываю внутрь, ловя взглядом фигуры собравшихся внутри.

Это моя первая встреча с читателями. И сердце, по правде говоря, меж пролетами ребер ходит буквально ходуном, заставляя вспотевшие ладони все время обтираться об ткань пиджака. Наверное, так и должно быть, но мысль об этом нисколько не успокаивает.

— Мисс Виардо! — окликают откуда-то сбоку. — Сюда, пожалуйста.

Невысокий мужчина в очках неожиданно поднимает руку, заставляя встретиться с ним взглядом. Темный костюм, мягкие черты лица и глаза, несмотря на диоптрии, отливающие карамелью, цепко вылавливают мою фигуру. Я неловко пробираюсь к нему.

— Все уже собрались, — он ведет меня по длинному коридору, в котором солнечные лучи кажутся донельзя горячими и все такими же палящими. — Читательский зал забит подчистую. Невероятно! Книга и правда произвела фурор!

— Спасибо, — я улыбаюсь. — Вы читали?

— Признаться честно, я прошелся по тексту мельком. Не люблю романы, но… книга и правда кажется интересной. Будто настоящая история.

Я ничего ему не отвечаю, пряча улыбку за копной темных волос. Он бы навряд ли поверил, что история – не выдумка, а самая настоящая правда, которую изо дня в день я храню под собственным сердцем.

— Сюда, — мужчина пропускает меня внутрь. Зал, заполненный людьми, охает и наполняется аплодисментами. Прежде чем скрыться восвояси, он добавляет: — Удачи.

И я благодарно киваю ему головой.

Высокий стул оказывается весьма неудобным. Читатели заинтересованно наблюдают за тем, как я раскрываю книгу и выдыхаю, собираясь с мыслями. Непривычно видеть перед собой столько народу, но еще непривычный больше не видеть среди них мертвых. И я не знаю: то ли благодарить судьбу за подобный подарок, то ли грустить от того, что с уходом Лео способности ушли вместе с ним. Но так, если быть честной, проще – теперь, когда мир перестал пестрить призраками, я чувствует себя иначе.

Непривычно. И в какой-то степени одиноко.

— Прежде, чем я зачитаю написанное вслух, мне бы хотелось сказать пару слов касательно самой книги. Возможно, это даст некоторые ответы на волнующие вас вопросы, а мне… мне даст возможность сказать о том, что до сих пор лежит на душе. Книга «Ты здесь?» – это не просто надуманная история любви, в которую хочется верить. Её финал трагичен, как и сам сюжет, в котором находятся герои. Она во многом открывает для нас с вами те моменты, о которых мы мало задумываемся. Принимать действительность – правильно, но иногда, оглядываясь на прожитые годы, я сожалею о том, что упускала столько всего, не замечая мелких деталей. Например, что тепло солнца – даже в знойную жару – согревает не только тело, но и душу. Что салат на обед такой же вкусный, как и любое другое блюдо, которым мы наслаждаемся. Что чьи-то объятия в один момент могут стать воспоминанием, а слова… имеют вескую силу. Как и каждое действие имеет последствия, независимо от того, на что оно может быть направлено. Научиться ценить моменты, научиться ценить жизнь – вот, что действительно важно. Это больше не повториться. Здесь никто, кроме вас самих, не сумеет помочь, каким бы кругом людей вы ни были окружены. Примите себя. Полюбите себя. И жизнь, уж поверьте, станет на несколько тонов ярче.

— Ваш персонаж неоднократно упоминает об этом, — раздается женский голос из зала. Я киваю.

— Да, таким образом он пытается донести свою мысль в массы. Сегодня у вас есть все, чем вы довольны, но миг – всего лишь миг – и этого может не стать. Конечно, я надеюсь, что у каждого из тех, кто ознакомился с книгой, не случится чего-то подобного. Моя мама всегда говорила, что, прежде чем танцевать на собственных граблях, нужно посмотреть на чужие и сделать выводы, но не многим из нас, признайтесь, хочется это делать. Набить собственные шишки куда интересней, — улыбка снова расчерчивает губы. Несколько долгих секунд перелистываю книгу, а затем опускаю глаза. — Да и от ошибок, увы, не сбежать, но… удар ведь можно минимизировать. Боль часто заставляет нас думать, что мы слабые. Но в боли куда больше силы, чем вы думаете. Боль – своеобразный толчок вперед, пережитый для того, чтобы чему-то научиться. Как и… встречи с теми, кто попадается на нашем жизненном пути. Что ж, долой лирическое отступление! Итак…

Я зачитываю очередной эпизод. Но мысли – будь они прокляты – вновь кружатся вокруг Лео.

Я все еще помню, каким теплым и мягким он был. Таким, каким я себе его и представляла. Что его прикосновения до сих пор выжигают на теле своеобразный след, который ничем теперь не сотрешь. Что дрожь, несмотря на горечь, которая собирается во рту только от одного его имени на языке, явственно бежит по позвоночнику в попытке вернуться в то мгновение умом. Его имя срывается в тишине каждую ночь, и я просыпаюсь, ощупывая то место, где он всегда был. Его глаза – горящие счастьем и любовью – как и прежде встречаются с моими, но только во снах. И это так реально. И больно. Слезы все время норовят собраться в уголках глаз, пускай и прошло уже достаточно времени с момента его ухода. И пусть повязанная на запястье лента совершенно не сочетается с моим белым костюмом, но она все еще согревает сердце теплящейся под изнанкой ребер надеждой.

Я помню, что нужно просить с умом. И потому прошу каждый день, независимо от того, где нахожусь и о чем в этот момент думаю. А затем снова ищу его взглядом в каждом прохожем, веря, что это еще не конец. Что так просто ничего на свете закончится не может. Что мои просьбы – в тишину, шепотом или вскриком – обязательно будут услышаны.

Он все еще живет. Живет внутри. Там, где сердечный ритм нарушается лишь от одной мысли о парне, который перевернул всю мою жизнь. Четким образом, моей воспаленной фантазией, вырисовывающей его фигуру везде, где только можно. Боль от его потери все еще неизмеримо ноет, пульсирует, бьется. Она же вгрызается в кости, стоит мне снова вспомнить о том, когда он исчез. Что, смотря на крошечный свет его души, оставивший тепло мимолетного и желанного прикосновения, казалось, будто весь мой мир рассыпался на части, стоило ему исчезнуть. Это не было похоже на безудержную боль, от которой горела каждая клетка тела, не было похоже на ощущение пустоты, что осталось пульсировать меж висками. Это ощущение было другим. Что-то вроде светлой тоски или грусти, которое даже сейчас сжимает ребра.

Отпускать тяжело. Очень-очень тяжело, ведь никто и никогда не восполнит ту горечь утраты, что пришлось пережить. Но он так хотел этого, что мне пришлось, ведь помимо эгоистичности собственных желаний, я больше всего ценила – и ценю – желания Лео, принимая их в попытке освободиться.

И знаю, что несмотря на то, что он никогда об этом не говорил, ему хотелось оставить память. Память, что важна сердцу, что заставляет меня двигаться дальше и жить, несмотря на то что это слишком тяжело и порой невыносимо. Ему наверняка бы не понравилось, будь я снова на грани. Может, поэтому я сейчас здесь. С этой самой памятью, что все еще живет, но не просто в моей голове, а в руках. В ощущении шероховатых страниц, наполненными им – целиком и полностью – строками. В желании показать, каким чудесным он на самом деле был. Не только со мной рядом.

Книга, что сегодня украшает книжные полки – моя память о нем. Образ, что оживает в мыслях, ласковый голос в голове, которым я продолжаю читать те самые строчки, наблюдающие через воспоминания глаза, в которых я видела куда больше, чем он пытался показать. Лео все еще здесь, и я знаю, что это не просто чувство. Это куда больше.

Я пытаюсь сглотнуть ком, вставший поперек горла. Очередная книга, что лежит на столе и которую нужно подписать, пестрит его именем. Лео словно смотрит на меня через ровный ряд букв, все еще улыбаясь той самой улыбкой, которую я так люблю.

Бережно прохожусь по бумаге пальцами, понимая, что скучаю в этот момент больше, чем прежде. Мне все еще тяжело, удушливо, неимоверно тоскливо. Но так, наверное, к лучшему – единственное, чем я могу себя утешать и успокаивать. Он бы не хотел, чтобы я снова страдала, и эта мысль все еще теплым импульсом отдается где-то за изнанкой ребер.

Возможно, когда-нибудь будет легче. Наш дом стал одним огромным воспоминанием, что хранил в себе дорогие сердцу моменты. Трудно передать с какой болью в сердце мне давались изменения в нем. Рисунки, что пришлось унести в чулан; переклейка обоев со звездами, последнее касание того самого жирафа… перестановка за перестановкой. Я сделала все, чтобы перемены помогли справиться с утратой.

Но отпустить его так и не смогла. До сих пор.

Потому что это слишком сложно. И слишком здесь не преувеличение, слишком – факт. Мысленно он все еще здесь, со мной. Как вообще можно заставить себя вновь вернуться к обыденной жизни, когда каждый угол все еще помнит его призрачную тень?

Я не знаю ответа. Не знаю, когда это пройдет и пройдет ли. Но сейчас мне легко. Смотреть, дышать, думать, вспоминать. Потому что я все еще верю, жду чего-то, не теряя надежды. Я двигаюсь дальше, храня то тепло, что он подарил мне за целый год нашего совместного существования рядом.

Так странно. Я ведь никогда не думала, что действительно смогу полюбить. Полюбить не человека, а душу, материю, докоснуться которой сумела лишь на краткий миг. Не верила в любовь, тем более в платоническую. Появление Лео рассеяло много всего. Будто среди серости проявились отблески солнечных лучей, нашедших выход из-под сгущающихся туч. Он просто был. Говорил, смотрел, существовал рядом, но так просто сумел дотронуться до моей души, заставив почувствовать себя по-настоящему живой.

За этими мыслями я даже не замечаю, как мероприятие подходит к концу. Рука слегка подрагивает, пальцы проходятся по очередной обложке издания, и я с улыбкой расписываюсь на последнем за сегодня экземпляре, благодаря каждого пришедшего читателя за встречу.

Хороший день, — думается мне.

Он почти такой же теплый и солнечный, как и там, в домике у моря. Под шум родных волн, под мурчание Мисси – кошки, что до сих пор живет в нашем доме – и под успокаивающий голос Лео, что оживает в сознании.

Я покидаю здание со счастливой улыбкой на лице. Солнце припекает кожу, ветер все также неустанно играется с волосами. Ближе к середине улицы пахнет кофе, и я останавливаюсь, собираясь зайти за латте, чтобы после отправиться куда-нибудь в парк. Сидеть дома совершенно не хочется.

Взгляд скользит по каждому из прохожих. Все они разные; спешат по своим делам, переговариваются, смеются. Я их не люблю, но в это самое мгновение наслаждаюсь тем, как они проносятся мимо и не обращают на меня никакого внимания. Среди них – незапоминающихся толком – взгляд неосознанно цепляется за высокую фигуру. Воздух, что наполнял легкие, со свистом их покидает, новый вдох дается тяжело, застревает в горле и заставляет сердце на секунду сжаться.

Светлые волосы, что переливаются золотом, подобно колосьям ржи. Широкие плечи, белоснежная футболка, все тот же курносый нос. Он склоняется к кусту в парке, находящимся напротив, и будто бы что-то там ищет. Белоснежная лилия в его руке выглядит до боли красиво.

Кто-то с силой врезается в мое плечо. Мне едва удается удержать равновесие, и я силюсь не упасть. Туфли словно пускают корни в мостовую. В висках только и отбивает набат сердца, под который гул мыслей моментально стихает.

— Лео? — соскальзывает с губ неосознанно.

Я делаю неуверенный шаг, затем еще один и еще, до тех пор, пока ходьба не переходит на бег.

— Лео!

Он оборачивается. Высокий, почти те же глаза, что напоминают выбрасывающиеся на берег волны. Машины сигналят мне, но я не обращаю внимания, перебегая дорогу в надежде, что это он.

Мне кажется, что я задыхаюсь. Морской бриз фантомном проникает в легкие, и они горят, будто кто-то залил туда керосина и поднес спичку. Пальцы невольно холодеют. Дрожь, сотрясая буквально все тело, тянет за собой озноб.

Я чувствую, как глаза начинает привычно щипать.

— Простите? — он вздергивает бровь, стоит мне оказаться рядом. — Мы знакомы?

Слеза предательски обжигает щеку, и сорвавшийся с губ смешок переходит в смущенную и глупую улыбку.

— Нет, — качаю головой, ощущая себя самой глупой на свете, — вы просто… очень похожи на одного человека. Простите.

Незнакомец улыбается в ответ. Мир, собравшийся из осколков воедино, вновь разбивается об реальность, разрезая плоть на куски. Во мне, кроме старых шрамов, кажется, уже ничего живого. Я думаю, что это абсурд, плевок в лицо, когда всем сердцем желаешь хотя бы на секунду увидеть того самого человека, но не можешь. Жизнь ведь не чертова сказка с волшебным перерождением или переселением душ.

Он похож, несомненно. Молодой, симпатичный, с мягкими чертами лица, с выступающими веснушками на носу и теплой улыбкой, из-за которой видны ямочки. Но это не Лео.

Мне становиться горько, противно от самой себя. Я ведь на миг подумала, что мир действительно слышит. Что мир – со всем плохим и хорошим – наконец подарит мне шанс найти того, кого я уже однажды потеряла.

Ты ведь не в книге! Очнись!

— Не переживайте, все в порядке. Вы…

— Айви, — спешно смахиваю слезу лацканом пиджака, не заботясь о том, что там могут остаться следы, — меня зовут Айви.

Незнакомец неожиданно протягивает руку.

Горячая, — думаю я, дотрагиваясь до его ладони.

— Приятно познакомиться, Айви.

— И мне…

— Лео, — он смеется. — Хотя, вы и так, видимо, в курсе.

Вокруг все резко затихает. Будто кто-то выключает шум, доносящийся со всех сторон, кнопкой от телевизора. Молчание меж нами ощутимо покалывает кожу, теряясь в уголках его легкой улыбки. Слова же теряются где-то в бешенном потоке мыслей, в отчаянном и громком метании мышечного органа в груди, что никак не может успокоиться. Так не бывает.

Это нереально.

— Notre jour viendra car il vaut mieux attendre que se precipitér. Je me souviens.[1]

— Правильно précipiter, — поправляет он. Я смеюсь, закрывая рукой рот, из которого наружу пытаются вырваться всхлипы. Слезы новым потоком обжигают лицо. — Все в порядке?

— Да, — киваю я. — Теперь все… в полном порядке. Будет ли с моей стороны наглостью угостить вас чашкой кофе?

Он несмело заглядывает мне в глаза и чешет загривок, улыбаясь настолько смущенно, что краснеют кончики ушей. Я замираю на выдохе, боюсь, что откажется или посчитает меня странной. Кровь в жилах застывает в сладостном ожидании.

И обжигает еще сильней, когда он, одаривая меня белозубой улыбкой, протягивает:

— Почему бы и нет?

[1] В переводе с французского: «Наш день придет, потому что лучше подождать, чем поспешить. Я помню.»

Спасибо за чтение

Вернуться к книге