Ты здесь один - 2149

Глава 1

Яркий белый свет бьёт прямо в глаза.

Где-то над креслом играет спокойная музыка, что-то совсем нейтральное, почти усыпляющее. Сбоку, на самом стоматологическом аппарате, мерцает маленькая красная точка, к которой Артём то и дело возвращается взглядом, сам не зная зачем.

Врач сидит рядом, натягивая зеленые, специальные перчатки.

— Так, давайте начнем, рот держите чуть пошире, — мягко, как любимому пациенту, говорит он.

Врач пока возится с обезболиванием, симпатичная медсестра регулирует еще раз свет, готовит инструменты к работе.

Артём глубоко вздыхает, выныривая из собственных мыслей про недавно посещенную кофейню с необычно вкусным кофе, куда собирается зайти еще не раз. Про постоянные тренировки по велоспорту, которые он уже откровенно не тянет из-за работы, еще новую, очень непростую рабочую жизнь после брошенного универа. Потом послушно открывает рот еще сильнее.

Врач наклоняется к нему со шприцем.

— Ага, хорошо. Сейчас будет укол, постарайтесь не дёргаться.

Он коротко кивает, но, когда игла медленно приближается к десне, невольно напрягается и зажмуривается ещё до того, как металл касается кожи.

Звук исчезает сразу. Не становится тише, не проваливается постепенно, он просто перестаёт быть. Точно кто-то одним движением вырезает из мира успокаивающую музыку, голос врача, мягкий шум вентиляции, всё подобное вместе и сразу. Остаётся только собственное дыхание, тяжёлое и неровное, да глухой стук сердца где-то глубоко внутри головы.

Кресло вдруг резко дёргается, совсем рядом, где-то немного ниже ударяет металлический щелчок, потом раздается второй, еще ниже, уже у самих ног, глаза Артема распахиваются в совершенно другом месте.

Никакой стоматологии вокруг больше нет! Вообще ничего знакомого рядом!

Холодный оранжевый свет растекается по полностью металлическим стенам. Такой же металлический потолок усыпан кабелями и тёмными панелями, воздух здесь очень сухой и стерильный, а его запястья и ноги сжимают жёсткие фиксаторы.

Артём рвётся раньше, чем успевает понять зачем, но металл лишь глубже впивается в кожу. Он тяжело вдыхает и вдруг только сейчас замечает, что всё ещё держит рот открытым.

— Какого…

Голос звучит глухо и чуждо, но никто не отзывается на него, никто рядом не дышит и не шевелится. Взгляд в начинающейся панике мечется по небольшой комнате, выхватывая царапины на сером металле стен, тёмные пятна у дальней стены, старую жёлтую маркировку под потолком: «СЕРВИСНЫЙ МОДУЛЬ 4». Ниже ещё строку, в которой часть букв стёрлась до нечитаемого «…СИНТ-ОПЕРАТ…».

— Что за хрень?

Мозг судорожно пытается собрать картинку вокруг во что-то нормальное — розыгрыш, сон, бред!

Но всё окружающее его слишком плотное, чтобы оказаться неправдой: холод металла на запястьях, сильная сухость во рту, давящее оранжевое свечение, проступающее на веках при каждом движении ресниц.

Слева от кресла вдруг вспыхивает небольшой экран. Белые буквы дрожат, как у системы, едва вышедшей из долгого сбоя, зато на чёрном фоне проступает сухая строка: «ВВОД НЕЙРОПЛАЗМЫ АКТИВЕН».

Под надписью сразу же начинает мигать быстро меняющийся процентный показатель — девяносто четыре, девяносто один, восемьдесят семь…

Артём дышит все чаще, рвётся снова, но фиксаторы держат намертво прохладным металлом, каждое движение лишь сильнее вдавливает металл в запястья и причиняет серьезную боль.

На его «Эй!..» никто не отзывается, только где-то за стеной слышен ровный низкий гул да справа коротко искрит повреждённый манипулятор. Слишком тонкий, висящий под странным углом, с игольного инжектора медленно стекает прозрачная капля. Механизм сломан, но всё равно продолжает работать, не замечая собственной поломки. Поэтому капля за каплей падают на металлический пол без звука.

Показатель на экране падает дальше: пятьдесят два, тридцать четыре, восемнадцать, — пока поверх прежней строки не проступает новая: «ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЙ ПРОТОКОЛ АКТИВИРОВАН».

— Нет… стойте…

Из подголовника с резким щелчком выдвигаются дополнительные фиксаторы и со вторым щелчком намертво зажимают голову. Теперь нельзя даже на чуть-чуть ее повернуть. Паника поднимается так быстро, что почти сводит грудь, воздух застревает в горле, сердце бьётся неровно, слишком близко к ушам.

Строка на экране сменяется: «ИНИЦИАЛИЗАЦИЯ НЕЙРОИМПЛАНТАЦИИ», как видит Артем, максимально скосив на нее глаза.

— Алло… черт, да что происходит?! — выдыхает в полной панике Артем. — Какая имплантация! Я не хочу! Не имеете права!

За креслом оживает механизм, сначала тихо, коротким электрическим рывком, глухим ходом сервоприводов, металлическим «ж-ж-жк» где-то совсем рядом. Потом звук становится плотнее, ближе. Артём дёргается сильнее, но кресло даже не качается от его резких движений. В его равнодушном, неподвижном сопротивлении прячется что-то страшнее самого звука, машина за спиной никуда не торопится. Она просто выполняет положенную процедуру. Звук подходит к затылку, вот теперь Артём отчётливо различает тонкий металлический визг, кажется, маленькая хирургическая пила медленно раскручивается прямо за его головой.

— Нет… не-ет…не-еет!!!

Он рвётся всем телом, теперь фиксаторы очень болезненно впиваются в руки. Холодный наконечник плотно прижимается к затылку, несколько секунд не происходит ничего, кроме давления на него — тяжёлого, очень чужого. Ведь для металла, ровно упирающегося в череп, не существует ни кожи, ни страха, ни человека в кресле. Есть только одна заложенная программа, которую он просто выполняет.

Потом начинается неприятная вибрация. Сначала в зубах, потом в челюсти, потом по всей голове неприятным дрожащим звоном, от которого Артём на мгновение перестаёт дышать.

Сознание все ещё цепляется за невозможность того, что с ним сейчас происходит.

«Сейчас все остановится, сейчас кто-то войдёт, сейчас все окажется сном!»

Пока он не слышит хруст. Тихий, влажный, совсем близкий хруст прорезаемой кости.

Боль приходит не сразу, сначала холодное давление продавливает внутрь головы. Теперь его череп перестаёт быть частью тела, превращаясь в тонкую преграду, которую аккуратно преодолевают снаружи. А потом ударяет сама боль — резкая, ослепляющая, отчаянный крик вырывается раньше, чем он узнаёт собственный голос. Перед глазами всё плывёт, оранжевый свет растекается дрожащими пятнами, но пила идёт через череп ровно, спокойно, с механической точностью.

— Стой!.. Стой, тварь!.. А-а!..

Голос начинает отдаляться, точно кричит уже не он, а кто-то другой, запертый в соседней комнате. Шум в голове нарастает, забивает дыхание, бьётся в зубах, в глазах, в горле. Боль становится такой огромной, что сознание перестаёт удерживать её целиком. Поэтому оно рвётся, проваливается, вспыхивает обрывками света, металла и собственного крика. Пока изображение не дёргается в последний раз и сознание резко не проваливается в спасительную темноту…

Где-то над ним, сквозь тяжёлую темноту, ровно мигает красный свет. Каждая вспышка сопряжена с глухим электрическим щелчком, проходя через голову изнутри. Артём пытается открыть глаза, но веки налиты свинцом, голова пульсирует тупой давящей болью. Еще по шее медленно стекает что-то тёплое, он почти сразу понимает — его кровь. Сознание плавает между сном и явью, цепляясь за шум в ушах, за собственное хриплое дыхание.

Зато где-то рядом вдруг звучит голос — невнятный, искажённый, доносящийся словно сквозь толщу воды.

Артём пытается разобрать слова, но до него доходят лишь отдельные звуки, чужие и бессмысленные.

«Кто-то все же пришел сюда? Остановил мучительную процедуру?» — не понимает пока он.

Он снова заставляет себя открыть глаза, на этот раз получается приоткрыть веки чуть сильнее. Под потолком медленно мигает красный аварийный свет — вспышка, темнота, вспышка, темнота. Теперь каждое возвращение красного больно отзывается под черепом. А вместе с ним там, внутри, ощущается что-то чужое. Не просто боль, не просто рана, а странное давление, словно в голову вставили предмет, которому там раньше не было места.

Голос становится отчётливее. Тихий, хриплый, слишком близкий.

— Что… Нет…

Перед ним, в красном мигающем полумраке, стоит человек, развёрнутый к креслу спиной, так что какое-то время Артём видит только плечи, шею да поднятую перед лицом руку. И что-то с этим человеком явно не так. По краям фигуры, вдоль линии плеча и по контуру руки пробегает быстрая рябь, тонкая, почти неуловимая. Еще на долю секунды сквозь незнакомца просвечивает красный свет станции. Точно на месте плотного тела не плоть, а изображение, которое не до конца держится. Артём моргает, рябь сразу пропадает, фигура снова кажется сплошной. Он уже не уверен, что вообще видел подобное расслоение странной фигуры.

Незнакомец рассматривает собственные пальцы, как что-то невиданное. Еще сами пальцы заметно дрожат.

— Я…

Он замолкает на полуслове, потом медленно касается ладонью металлической стены рядом с собой и застывает.

— Холодно…

Пауза растягивается так сильно, что Артём успевает услышать, как где-то в глубине других помещений вдруг глухо начинает работать вентиляция.

— Что-то… не так…

Незнакомец опускает руку, но так и не оборачивается. Красный свет снова скользит по его спине, по стене, по полу.

— Что-то изменилось…

Артём смотрит на него и боится даже вдохнуть. Грудь сдавливает, воздух заходит коротко и неровно, но тело, ещё не очнувшееся после боли, уже понимает опасность быстрее разума.

— Нужно понять, — силуэт чуть наклоняет голову, прислушиваясь к самому себе, — что именно изменилось.

Красный свет снова мигает.

— И кто… ты?

После этих слов незнакомец наконец поворачивается, но Артём не успевает рассмотреть его лицо. Человек резко, почти рывком, идёт к креслу, слишком быстро, поэтому внутри всё сжимается. Артём хочет что-то сказать, но дыхание застревает в груди, а незнакомец уже подходит вплотную, хватает его за одежду и дёргает вперёд резко. Их лица оказываются почти рядом.

— Как…

Он снова осекается и упирается Артёму прямо в глаза, не моргая.

— Ты здесь…

— Я… я…

Ответ не успевает сложиться, ведь в следующую секунду незнакомец сдёргивает его с кресла. Артём рушится на металлический пол, ударившись боком так, что из груди выбивает воздух. Он пытается вдохнуть, но сверху уже наваливается чужой вес, пальцы смыкаются на горле, и воздух исчезает. Не постепенно, а сразу, точно кто-то перекрыл внутри него единственный проход.

Артём задавленно хрипит, вцепляется в чужую руку, пытаясь оторвать её от шеи, но пальцы держат слишком крепко, перед глазами начинает густеть темнота. Тогда он бьёт почти наугад, кулак врезается незнакомцу в лицо, тот отшатывается лишь на мгновение, но снова лезет сверху. И только резкий удар ему куда-то в живот хорошо тренированной ногой, выбитый полным отчаянием, позволяет Артёму сбросить его с себя.

Они отпрядывают друг от друга и замирают на полу, тяжело хватая воздух. Несколько секунд никто не двигается. Руки Артёма дрожат, он поднимает ладонь перед собой, скорее просто защищаясь, чем осознанно, но в тот же миг незнакомец делает то же самое.

Артём застывает. Незнакомец тоже.

Медленно, не веря собственным глазам, Артём отводит руку в сторону, человек напротив с серьезным лицом повторяет движение точно так же, с той же амплитудой, как отражение в испорченном зеркале. По спине проходит холод. Он осторожно поднимает ладонь выше, незнакомец повторяет жест один в один. Теперь они оба не двигаются, пока красный свет вспыхивает и гаснет, вспыхивает и гаснет, раз за разом собирая перед Артёмом чужое лицо, чужие руки, чужую позу. Но каждый раз это чужое слишком точно отвечает его собственному телу.

— Невозможно… — тихо произносит незнакомец.

Артём смотрит на него, не понимая, что происходит, только вдруг силуэт незнакомца дёргается, очень резко, с сухим треском помех. На мгновение человек исчезает, потом появляется снова, изображение срывается с места и не успевает вернуться полностью.

Ещё рывок, сухое «кх-кх», потом «кх-кх-кх» и в следующую секунду напротив Артёма уже совсем никого нет.

Глава 2

Он несколько секунд все еще сидит на холодном полу и смотрит в пустоту неподвижным взглядом.

Воздух тяжело входит в лёгкие, царапает помятое горло изнутри, сердце колотится слишком высоко, стучит почти под самой челюстью. Тело упрямо доказывает, что всё случившееся с ним было самым настоящим, а разум всё ещё цепляется за последнюю нормальную мысль — этого не может быть.

Кресло стоит посреди помещения, массивное, чёрное, с тёмными влажными разводами на подлокотниках. Над ним медленно покачиваются хирургические манипуляторы, слишком длинные и тонкие для обычных инструментов, в красном свете похожие на лапы металлического насекомого, застывшего над правильно зафиксированной добычей.

На одном сегменте ещё держится кровь. Тёмная капля медленно ползёт по холодному металлу вниз, Артём внимательно смотрит на неё дольше, чем следует, прежде чем поднять руку к затылку.

Боль бьёт мгновенно, прямо изнутри головы. Он стискивает зубы и всё же плотно проводит пальцами по волосам: кожа на затылке опухла и горит, а под пальцами — ощущается неровная линия разреза. Голову действительно вскрывали, а потом кое-как закрыли обратно. Никаких следов от наложенных швов не ощущается под пальцами, похоже, как будто ее просто заклеили.

«Что они сделали? А тот человек исчез прямо у него на глазах...» — не понимает он.

Артём медленно поднимается, изо всех сил держась за край кресла. Мир заметно качается, мигающий аварийный свет размазывается по стенам, потом снова собирается в картинку. Металлические стены, тени в углах, контейнеры вдоль дальней стены, разбросанные по полу папки и инструменты.

«Отсюда уходили в большой спешке. Или бросили всё на время и потом просто не вернулись», — думает он.

Где-то дальше протяжно скрипит железо — тяжело, медленно, словно огромный корпус проседает под собственным весом. Артём ловит себя на том, что всё ещё смотрит туда, где только что сидел незнакомец.

Галлюцинация была бы удобным объяснением, если бы не кресло, не кровь, не боль в затылке и не болезненные следы на шее. Он медленно проводит ладонью по горлу. И тут же замирает, заметив движение напротив себя.

У стены напротив стоит высокий металлический шкаф с глухой дверцей. Стекла нет, но мутный металл всё равно отдаёт размытое отражение, тёмное, искажённое, как в нечистой воде. Артём подходит ближе. Сначала он просто не узнаёт себя: бледное пятно лица, провалы глазниц, слипшиеся волосы. Потом картинка собирается чётче, и становится хуже. Губа рассечена, в углу рта тёмная корка тянется к подбородку, а на шее, по обе стороны от горла, проступают пятна. Совсем не какие-то тени, а тёмные подтёки с ясными очертаниями пальцев там, где чужая рука сжимала его за горло. Артём задумывается, потом поднимает ладонь и прикладывает к шее.

Пальцы ложатся точно в отпечатки.

По спине проходит медленный холод. Это не кино, не сон, не сбой в голове. Кто-то действительно держал его за горло несколько минут назад так крепко, что кожа запомнила форму руки. Но этого кого-то больше нет в комнате.

Он резко отводит взгляд и подходит к контейнерам у стены.

Под ногами хрустит тонкий пластик, валяющийся везде. На большинстве папок абсолютно незнакомые символы, угловатые, похожие на технические маркировки, вперемешку с таблицами и схемами. Артём перелистывает одну из них почти машинально, пока не натыкается на русский текст.

«РЕЗУЛЬТАТЫ ИМПЛАНТАЦИИ», а ниже, местами залитое серыми пятнами: «ЗАМЕНА ВЫХОДЯЩИХ ИЗ СТРОЯ ЧИПОВ A0 ПРОИЗВОДИТСЯ В ШТАТНОМ ПОРЯДКЕ», и ещё ниже: «НЕЙРОЧИПЫ СЕРИИ A1 УСПЕШНО ИНТЕГРИРОВАНЫ».

Он переворачивает лист — схемы мозга, проценты, графики, снова A0, снова A1, но данные буквы ничего ему не говорят. Зато голова болит слишком сильно чтобы постоянно держать ее в напряжении. Поэтому он закрывает папку и кладет ее на перевернутый контейнер.

Чуть дальше у стены тихо гудит низкий металлический шкаф: по верхнему краю видна бледная полоса подсветки, на дверце мигает индикатор, от корпуса явно тянет холодом.

Артём наклоняется и поддевает дверцу за край, она открывается с лёгким шипением, выпустив облачко холодного пара в атмосферу комнаты. Внутри, в прозрачных ячейках с гелем, лежат импланты, маленькие тёмные чипы, оптические узлы, похожие на стеклянные глаза, свёрнутые жгуты нейроволокон в запаянных пакетах. У каждой ячейки своя маркировка: A0, A1. Всё аккуратно разложено по разным полкам и аккуратно подписано.

— Нужно найти кого-то... — вслух говорит он себе, чтобы услышать свой голос и хоть что-то сказать.

Хотя говорить все еще больно, отдает в голову и садит горло. Артем оглядывает последний раз комнату с креслом и поворачивается к ней спиной. Возле двери тускло мерцает небольшой экран, по его поверхности ползут помехи.

Артём несколько раз нажимает на пластик, но в ответ получает только короткие вспышки компьютерного шума.

Он раздражённо выдыхает, заранее переживает неизбежную боль от будущего напряжения, но крепко хватается за край створки и дёргает её на себя. Внутри нее тяжело щёлкает, сначала зацепившись за какое-то препятствие, дверь все же медленно ползёт в сторону со скрежетом старого металла. Из темного коридора за ней сразу тянет холодом, пылью и застоявшимся воздухом.

Артём пока замирает на пороге. Коридор уходит далеко вперёд, теряясь в красновато-оранжевом полумраке. Свет здесь странный, не ровный и не мигающий, а расслоённый, висящий в воздухе несколькими тусклыми полосами. Под потолком тянутся кабели, часть панелей снята, кое-где совсем низко свисают провода. Некоторые экраны перед другими дверями ещё работают, хотя изображение давно превратилось в кашу из помех.

В глубине снова скрипит металл, низко и тяжело, Артёму вдруг думается, что вся железная конструкция вокруг него похожа на огромное умирающее животное. Он гонит подобную мысль подальше от себя.

— Бред какой-то…

Дверь за спиной остаётся приоткрытой, красный свет падает в коридор длинным прямоугольником. Именно подобная картина почему-то выглядит последней нормальной вещью вокруг.

Потом Артём идёт вперёд. Под ногами тихо поскрипывает пол, где-то сверху капает вода, иногда в глубине что-то щелкает. Но людей нигде нет: ни голосов, ни шагов, ни шороха. Он проходит мимо открытых отсеков, старых терминалов, распахнутых дверей, за которыми темнеют комнаты с перевёрнутыми пластиковыми стульями и погасшими экранами. И всё чаще оглядывается назад, сам не понимая зачем. Только тишина давит сильнее любого шума, пустота становится плотной, почти осязаемой. Кажется, время здесь не просто остановилось, а застряло в том самом моменте, из которого все давно ушли.

«Телефон?» — вспоминает он.

Он машинально осматривает карманы одежды, но тут же вспоминает, что оставил его лежать перед рентгеном в соседнем кабинете стоматологии и забыл забрать.

Сама мысль кажется почти спасительной, нормальной, из той прежней жизни, где есть стоматология, снимки, анестезия и вежливый врач в зеленых перчатках.

Может всё подобное с ним случилось из-за укола? Может он в коме, а вокруг только сбитая работа мозга? Версия просто расползается, едва он за неё хватается, и он бросает её на полпути. Голова продолжает ныть, иногда под затылком коротко простреливает, тогда приходится замедлять шаг. Память о пиле в затылке и чужой руке на горле сидит слишком глубоко, почти физически.

Справа в стене он замечает дверь, приоткрытую, обычную, не техническую. На ней, выведенные от руки и наполовину стёртые временем, держатся какие-то строчки, написанные крупным шрифтом разными по цвету фламастерами. Артём задерживается, медленно разбирая буквы в мигающем свете.

«ПРАВИЛА КОМНАТЫ ОТДЫХА», а ниже — пункты, написанные разными почерками, в разное время, поверх выцветшей краски.

«1. Работу за дверью не обсуждать».

«2. Заходить только с хорошим настроением (плохое оставляй в коридоре)».

«3. Спорить — можно. В споре рождается истина. Но без ругательств и оскорблений».

А ещё ниже, другой рукой, совсем наискось: «4. Пиво — обязательно. Илья» — и рядом кривой смайлик, выцарапанный в краске.

Что-то в этих строчках есть настолько живое, настолько из нормального, тёплого человеческого мира, что у Артёма на секунду перехватывает дыхание.

Он толкает легкую дверь и входит внутрь комнаты отдыха.

Внутри тот же красноватый полумрак, но обстановка почти домашняя: продавленный диван, пара стульев, низкий стол с кольцами от бокалов. На столе шахматы с незаконченной партией, рядом веером рассыпаны замусоленные карты. Кто-то так и не доиграл. Кто-то встал из-за этого стола однажды и больше не вернулся.

На стене висят фотографии, много фотографий.

Артём подходит ближе. Снимки старые, на тонкой плёнке, на них улыбаются люди. Рабочие смены, обнявшись, с банками пива в руках, на фоне этих самых стен. Нормальные лица. Усталые, человеческие, живые. Он скользит взглядом дальше и вдруг замедляется.

Не все на фотографиях нормальные.

Среди обычных людей стоят другие. На первый взгляд такие же, те же позы, те же улыбки, те же руки на плечах соседей, но у этих глаза белые. Сплошные, без зрачков, как два матовых стекла. Артём всматривается, подносит лицо ближе. На одном снимке, под определённым углом, у такого белоглазого там, где скула переходит в висок, кожа идёт уже не кожей. Там тонкая металлическая прорезь, аккуратный шов, линия, какой у живого лица быть не может. Они стоят в обнимку с людьми, смеются вместе с людьми, держат те же банки с пивом и при этом чем-то другие.

Артём не понимает, что вокруг него за место. Почему одни на снимках обычные, а другие — почти обычные.

На последних снимках уже всего пара людей и шесть-восемь не-людей рядом с ними.

«Эти с белыми глазами... Они словно постепенно замещали здесь нормальных.» — Артем не понимает, как к подобному знанию нужно относиться, но такое ему почему-то не нравится.

В углу комнаты тихо гудит что-то вроде холодильника. Артём, сам не зная зачем, тянет дверцу. И тут же отшатывается.

Запах бьёт мгновенно — густой, гнилостный, сладко-тошнотворный, такой плотный, что его словно можно потрогать. Артём захлопывает дверцу, отворачивается, кашляет в ладонь. Это давно не холодильник. Что бы тут ни выключилось, оно выключилось много месяцев назад. То, что лежит внутри, прошло весь свой долгий путь до конца.

И всё-таки он открывает снова. Задерживает дыхание, прищуривается. На полке — мутный контейнер, на боку выцветшая подпись от руки: чьё-то имя или дата, чья-то заготовка к ужину, которого так и не случилось. Индейка, кажется, замаринованная когда-то с расчётом на нормальный человеческий вечер, а теперь — чёрная осевшая масса под слоем плесени. Артём пытается разобрать надпись, но чернила расплылись, отдельные буквы умерли вместе со всем остальным текстом.

Он тихо закрывает дверцу.

Стоит ещё секунду посреди комнаты отдыха: с недоигранной шахматной партией, с картами, с фотографиями смеющихся людей и не-людей, с протухшим чужим ужином, потом выходит обратно в коридор. От домашности такого места делается хуже, чем от пустоты за спиной.

Впереди коридор уходит вниз, света почти нет, только редкие полосы аварийных ламп да оранжевое свечение неисправного экрана. Именно там он замечает следы на полу: тёмные, неровные, они тянутся дальше и теряются в полумраке. Сначала Артём думает, что здесь пролили масло или это обычная ржавчина, но, чем ближе подходит, тем становится яснее.

Пятна слишком густые, слишком тёмные, а в воздухе появляется новый запах — тяжёлый, сладковатый, гнилой, настоящий запах разложения.

Впереди, в оранжевой дымке, на полу лежит что-то бесформенное, издали похожее на кучу тряпья. Но чем дольше Артём смотрит, тем яснее, что когда-то куча тряпья была человеком. Он останавливается не от страха, тело тормозит раньше головы. Артём заставляет себя сделать ещё несколько шагов, запах бьёт сильнее, желудок болезненно сжимается.

Но он уже видит детали: оранжевый комбинезон, чёрный ботинок, руку, вывернутую под неестественным углом. Тело лежит у стены, почти вжавшись в металл, точно человек до последнего пытался отползти в угол. Точнее, лежит то, что от него осталось.

Прошло уже много времени. Лицо превратилось в тёмную расползшуюся массу, кожа местами почернела и стянулась. На груди и животе глубокие рваные пробоины, оставленные не лезвием, а чем-то тяжёлым, что снова и снова вгоняли в тело с чудовищной силой. Стена рядом испачкана засохшими брызгами. Артём замирает на несколько секунд, мир сужается до запаха, металла и мёртвого тела.

«Он никогда раньше не видел смерть так близко».

Не киношную, не фотографию в новостях, а настоящую, тяжёлую, в нескольких шагах от себя. Давно уже случившуюся и оставившую после себя последствия в виде запаха и разложения. Голова становится пустой, оставляя только тупое животное ощущение неправильности.

Он резко отворачивается, сгибается пополам, его рвёт прямо на металлический пол. Кислый вкус бьёт в горло, глаза обильно слезятся. Несколько секунд Артём просто стоит, тяжело дыша и упираясь ладонью в холодную стену, пока запах липнет к носу, к горлу, к лёгким. Потом вытирает рот тыльной стороной ладони и заставляет себя снова посмотреть туда.

Теперь, когда тошнота немного отпускает, он замечает у стены ещё один силуэт. Сначала кажется, что там просто груда металла или ещё один труп. Неподвижная, странно изломанная форма, почти тонущая в тусклом свете. Но, подойдя ближе, Артём понимает, что перед ним сидит красивая девушка.

«Точнее, что-то подобное, что когда-то сделали слишком похожим на такую девушку».

Она сидит, привалившись к стене и склонив голову набок. Светлые, почти пепельные волосы падают на слишком правильное лицо спутанными прядями. Левая рука отсутствует почти по плечо, из развороченного крепления торчат оборванные кабели и смятые фиксаторы, правая лежит вдоль пола, вся в засохшей крови. Мёртвые белые глаза смотрят куда-то мимо Артёма, но иногда в их глубине пробегает слабая дрожь света. Короткая вспышка помех под мутным стеклом, после чего всё снова замирает. На щеке застыла тёмная жидкость, похожая на кровь. Часть искусственной кожи возле виска содрана, под ней виден тонкий металлический каркас. Артём опускается напротив неё на корточки и только теперь замечает маленькую маркировку под ухом.

A0.

Внутри неприятно колет. Такие символы уже мелькали в документах, но там оставались просто буквами, а здесь, рядом с мёртвым телом техника и сидящим у стены искусственным телом, становятся чем-то совсем другим. Возле маркировки ещё одно повреждение, кожа и металл вокруг разъёма расцарапаны почти до основания. Из полностью разломанного порта торчат оборванные контакты, а между пальцами правой руки, перепачканными тёмной жидкостью, зажат маленький чип.

«Она в какой-то момент просто выдрала его из собственной головы своими же руками», — наглядно видит он.

Артём смотрит на девушку, внутри поднимается странное ощущение. Не страх даже, а медленное понимание, что перед ним не просто смерть и не просто поломка, а след отчаянного действия, доведённого до конца.

Рядом, прямо над телом техника, тянутся неровные надписи, одно и то же слово, выведенное снова и снова, в разных местах, с разной силой нажима. Точно его писали не для кого-то, именно для того, чтобы вбить в металл для самих себя.

ЧУВСТВУЙ.

Ниже, почти у пола: ЧУВСТВУЙ.

Ещё ниже, размазано, с рваными краями букв: ЧУВСТВУЙ.

Артём долго смотрит на одинаковые слова. Пугают его не сами буквы, а то огромное отчаяние, с которым они написаны.

За спиной тихо щёлкает металл, он задерживает дыхание.

— Красота, правда?

Голос звучит совсем рядом.

Глава 3

Артём испуганно дёргается и резко оборачивается.

Все тот же Незнакомец стоит над телом техника и рассматривает пробитую грудную клетку с почти ленивым интересом. Точно перед ним не мертвец, а сломанный механизм, в котором ещё можно понять причину поломки.

— Твою мать…

Артём поднимается слишком быстро, голова тут же отзывается тупой болью под затылком, перед глазами плывут красные пятна. Но он удерживается на ногах и упирается взглядом в Незнакомца.

— Это же ты!

Тот наконец переводит на него взгляд, ничего не отвечает, только сам спрашивает:

— Как ты попал на станцию?

— Ты был там! — голос Артёма срывается громче, чем он хочет, поэтому потом он говорит тише. — В той комнате. Когда я очнулся.

— Ага.

— Кто ты такой вообще?!

Незнакомец коротко усмехается, но в следующую секунду резко повышает голос:

— Как ты попал на эту чертову станцию? Где твой корабль?

— Я… я не знаю. Я был у стоматолога. Потом укол… я закрыл глаза, и…

— Да что ты несёшь? — слышит он в ответ возмущенный возглас.

Ответа и правда нет, а что тут можно ответить? Артём смотрит на фигуру.

— Это ведь сон… Ты… ты появляешься… и исчезаешь внезапно… Что это за место?

Незнакомец на мгновение замолкает, лицо его меняется, но на нем видны не испуг и не удивление. Скорее анализирует, проводит резкий внутренний пересчёт, пытается подогнать услышанное под какую-то схему, а схема все никак не сходится.

— Год?

Артём пораженно смотрит на Незнакомца, уже открывает рот для ответа, но тот не выдерживает затянувшегося ожидания и выпаливает:

— Алло, придурок! Какой сейчас год? Ты вообще понимаешь, где находишься?

— Две тысячи двадцать шестой, — коротко отвечает Артём.

После чего повисает тишина. Незнакомец несколько секунд просто смотрит на него, потом чуть заметно улыбается:

— Так ты из этих…

Артём ничего не понимает про какой-то корабль, но сейчас все подобное уже не главное. Он резко тычет пальцем в сторону девушки у стены, в белые мёртвые глаза, в вырванный чип, в размазанное по металлу слово.

— Что это за херня?

Незнакомец бросает взгляд на A0, на кровь на её руке, на рваную надпись «ЧУВСТВУЙ» и тихо понимающе хмыкает.

— Пыталась хоть что-то почувствовать. — Потом случается короткая пауза. — Хреновая затея. Синтам данной возможности не дали.

— Синтам?

Незнакомец продолжает смотреть на него, точно решает внутри себя какую-то задачу. Артём чувствует, как страх медленно мешается с раздражением, потому что всё вокруг выглядит слишком абсурдно и слишком настояще. Но этот человек или не человек говорит так, словно происходящее можно объяснить всего одной только парой усталых фраз.

— Да перестань уже разговаривать загадками. Что вообще происходит?

Незнакомец смотрит на него несколько секунд, потом усмехается без всякого веселья в глазах.

— Что происходит? Ты, походу, шизик, который каким-то образом забрался на станцию, вставил себе… — Он осекается, раздражённо выдыхает, переводит взгляд на техника, потом на девушку у стены. — Да на фиг! Зачем я вообще тебе что-то объясняю…

Потом сочувственно молчит какое-то время.

— Эти двое хотя бы уже отмучились. А нам с тобой, похоже, подобное только предстоит.

Артём резко шагает вперёд, не подумав, не решив, просто срывается с места и пытается схватить незнакомца за куртку. В ту же секунду воздух перед глазами идёт рябью, сухо трещит помехами — «кх-кх». Фигура Незнакомца исчезает, так что Артём по инерции едва не влетает в стену. Сердце снова бьёт где-то прямо в горле.

Теперь голос звучит уже не снаружи, а где-то внутри.

— Ты здесь один.

Артём застывает, медленно оглядывается: пустой коридор, тело техника, неподвижный синт у стены, больше никого. Только красный свет, скрип железных конструкций какой-то все еще непонятной для него станции, и еще голос, который тихо усмехается у него внутри головы.

— Ну, в смысле… физически меня здесь нет.

Внутри проваливается что-то очень простое и важное, то самое обнадеживающее ощущение, что рядом есть ещё хоть кто-то живой. До этого момента Артём всё ещё пытался воспринимать Незнакомца, как человека: странного, опасного, но все же человека. Теперь вокруг остаются только мертвец из людей, ещё один мертвец из синтов и чужой голос у него в голове. Железо снова протяжно скрипит, теперь звук проходит по позвоночнику холодной волной.

Артём вспоминает своё отражение в мутном металле шкафа — испуганное лицо, красный свет, тёмные следы под кожей после удушья. И страшнее всего даже не подобная картина, а то, что его память не сопротивляется ей, внутри не возникает спасительного «нет, такого не могло быть». Наоборот, всё слишком хорошо сходится.

Он медленно поднимает взгляд в пустой коридор.

— Это был я?..

Тишина держится всего секунду.

— Да-да, — спокойно отвечает голос у него в голове. — Технически ты сейчас разговариваешь сам с собой.

Короткая усмешка.

— Два сознания в одной башке — не самая привычная для него конфигурация, вот поэтому оно рисует мне лицо и тело. Просто потому, что так привыкло.

Артем даже не успевает осознать слова, как Незнакомец появляется чуть дальше по коридору, возле старого терминала: стоит, засунув руки в карманы, выглядит почти настоящим.

Артём смотрит на него несколько секунд, не зная, за что цепляться — за страх, за злость или за желание просто проснуться.

— Моро уже давно превратилась в умирающую помойку, — невозмутимо продолжает Незнакомец. — Большая часть местной инфраструктуры здесь сдохла и продолжает дохнуть, так что ловить нам тут особо нечего.

Он кивает назад, в сторону тела:

— На смене последнее время здесь было всего два техника.

Пауза:

— Где-то по станции сейчас валяется ещё один труп.

Артём ничего не отвечает.

— И около ста синтов, — добавляет незнакомец уже спокойнее, бросив короткий взгляд на девушку у стены. — Возможно, все они давно отключились.

Замолкает на полуслове, усмехается кривым ртом:

— А возможно, нет.

От этих слов коридор становится ещё пустее. Незнакомец отталкивается от терминала и медленно идёт дальше, не дожидаясь, пока Артём окончательно придёт в себя.

— Поэтому давай без экзистенциальной драмы прямо сейчас. — Он оборачивается через плечо. — Чем быстрее доберёмся до стыковочного отсека, найдем твой корабль и свалим отсюда, тем больше шансов, что твои мозги не вытекут раньше времени. А они, на всякий случай, уже никак не могут быть в полном порядке.

Короткая пауза.

— Если все же вытекут — мне, походу, тоже конец.

После чего он идёт дальше, разговор на этом кончается.

Артём ещё несколько секунд стоит возле тела техника и неподвижного синта. Пока тусклый красный свет ползёт по металлу, по крови, по размазанному «ЧУВСТВУЙ» на стене. Всё происходящее по-прежнему кажется слишком нереальным, чтобы мозг успевал принять его целиком. Но оставаться здесь ещё хуже, ведь где-то внутри сидит тупая, почти детская надежда, что дальше на станции, как ее, Моро, всё-таки найдутся люди — нормальные, живые люди.

Которые объяснят, что произошло, что сделали с его головой, почему он теперь слышит чужой голос внутри собственных мыслей. Поэтому Артём просто идёт следом, ведь больше идти некуда совсем, а оставаться одному в пустых коридорах просто невозможно по определению.

Гулкие коридоры Моро тянутся один за другим. Незнакомец шагает впереди спокойно, изредка оглядываясь так, точно действительно знает это место. Но, чем глубже они уходят в станцию, тем тише становится вокруг. Местами вдоль стен сидят синты, и вот тут Артём впервые сбавляет шаг. Не от страха, а от того, как они сейчас выглядят.

Эти люди — слишком люди, собранные кем-то, кто решил исправить в человеке все случайности. У них безупречные лица, гладкая ровная кожа, выверенные линии скул и шеи. В них видна холодная, отобранная красота, какой в обычной жизни почти не встретишь. Если бы не белые погасшие глаза да не разорванные виски, можно было бы решить, что они просто спят.

Артём идёт между ними и не может избавиться от ощущения, что попал не на станцию, а внутрь огромной картины, написанной чьим-то больным воображением. Где идеальные люди, расставленные по местам в позах, которые кто-то словно подбирал нарочно. Еще красный свет лежит на всём ровно и тускло, как старый лак на холсте. Кожа у одних остаётся почти свежей, у других уже потемнела и ссохлась, подёрнулась пылью. Всё подобное здесь случилось не разом, явно копилось долго, может даже месяцами.

Мысль неуютная, поэтому он не разворачивает её.

— Время здесь словно остановилось, — тихо говорит Артём, скорее себе, чем кому-то еще.

Ни один из синтов не двигается, именно подобное выглядит хуже всего. Ведь в их неподвижных телах остаётся что-то незавершённое, белые глаза у части из них всё ещё тускло светятся, в глубине зрачков иногда пробегает слабая дрожь помех. У каждого синта вокруг разъёма под ухом видны одни и те же следы — расцарапанный металл, содранная кожа, смазка вперемешку с тёмной синтетической жидкостью. Некоторые так и держат в руках вынутые чипы, сжимая их до последнего.

Чем дальше они идут, тем плотнее тишина и тем больше тел. Если в начале синты сидят поодиночке, то теперь тянутся редкой, но сплошной чередой вдоль стен, в проёмах, в нишах, иногда привалившись друг к другу. И уходят дальше, в глубину станции, насколько хватает взгляда. Артём ловит себя на том, что невольно старается ступать тише, хотя будить здесь уже некого.

Сбоку что-то блестит, короткая дрожь света в чьих-то мёртвых глазах. Он резко дёргается, сердце подскакивает к горлу. Но синт не двигается, просто в погасшем зрачке ещё раз пробегает помеха и затихает.

Артем не выдерживает.

— Зачем они…

Незнакомец тихо говорит, не поворачивая головы:

— Голод, — наконец роняет он. Тихо, вообще не Артёму. — Тянущийся голод, который невозможно утолить.

И всё. Идёт дальше, словно этими его короткими словами всё сказано.

Артём остаётся стоять с данной фразой и пытается её понять. Не выходит. Он пробует представить и не может. Ведь всё, что он знает про голод — его можно утолить. Хочешь есть — ешь. А «который невозможно» — здесь ему уже не за что зацепиться. Там, куда показывает фраза, у него самого ничего нет, совсем пустое место.

Только теперь он замечает, одинаковое слово написано не у одного тела, оно вообще попадается повсюду. Нацарапанное на панелях, на полу, на разъёмах, кое-где прямо на гладкой коже, дрожащей рукой, смазкой или тёмной жидкостью, одно и то же, снова и снова по всему отсеку.

ЧУВСТВУЙ.

Не приказ и не лозунг. Скорее, самое последнее, за что они держались, уходя в небытие. Артём смотрит на эти одинаковые буквы, переводит взгляд обратно на фразу про голод, но они никак не сходятся. Что-то между ними есть, он подобное чует, но связи не видит. Как слово на чужом языке, ты его слышишь, а смысла нет.

Мысль почти складывается и ускользает, как ускользают здесь все важные мысли. Остаётся только осадок, почему-то всегда холодный и нехороший.

Он сам медленно движется вдоль стены, не понимая зачем. Просто хочется посмотреть синтов поближе, поэтому останавливается перед молодой женщиной, сидящей ровно, с почти безмятежным лицом. Вблизи её красота кажется ещё более неправильной: ни поры, ни морщинки, ни единой случайной чёрточки, какие есть у любого живого. Все в ней идеально, и от этого совсем мёртво. В опущенной ладони лежит маленький чип, пальцы так и не разжались до конца. В этой спокойной руке, аккуратно вынувшей из собственной головы то единственное, что делало её собой, нет ни паники, ни борьбы, только результат тихого и окончательного решения.

Артём осторожно поправляет выбившуюся прядь, упавшую ей на лицо. Жест выходит нелепый, ей ничего подобное уже не нужно. Но не сделать его он почему-то не может. Он поднимается, и в горле стоит ком.

Глядя вокруг, на красивые мёртвые лица, на идеальные руки с чипами, на размазанные по металлу слова, он впервые по-настоящему понимает, что вокруг не страшный сон, из которого можно выйти. Всё подобное есть, происходит, когда-то каждый из них возможно был кем-то, кто думал, хотел, тянулся к тому, чего ему так и не дали.

Где-то в глубине скрипит металл, звук проходит сквозь всю станцию, от него красное полотно вокруг словно чуть качается и снова застывает. Артём ловит себя на странном желании, уйти отсюда хочется так же сильно, как почему-то не хочется. Что-то в этом месте его держит, только не страхом, скорее, тяжестью понимания.

И вот тогда одно лицо вдруг кажется ему знакомым. Кожа на нём стёрта, местами проступает тонкий каркас, но структура осталась. И чем дольше Артём смотрит, тем сильнее холодеет внутри, он уже видел такое лицо. Совсем недавно и очень близко. По затылку проходит медленный холод, не поворачивая головы, он переводит взгляд с мёртвого лица на незнакомца и обратно.

Незнакомец замечает его внимание и оборачивается.

— Чего?

Артём смотрит на него. Потом на синта. Снова на него и снова на синта. Одно лицо. То же самое. Вопрос очевиден, но никак не складывается в слова, он открывает рот, закрывает, снова открывает.

— Это… — наконец выдавливает он. — Это ты.

Незнакомец прерывает тишину сам, без удивления, спокойно, точно давно ждёт похожего момента.

— Да-да. Это я. Точнее, одна из копий.

— Копий? — Артём всё ещё не отрывает взгляда от мёртвого лица. — В смысле — копий? Сколько вас…

Незнакомец подходит к телу, медленно наклоняется и заглядывает мёртвой копии прямо в глаза. В собственные глаза, погасшие, белые, чужие.

— Но теперь всё иначе, — тихо говорит он, и кому именно, Артёму, копии или себе самому, понять невозможно.

Артём тоже подходит ближе, глядя то на сидящего синта, то на стоящего рядом Незнакомца, ведь в голове не укладывается ни то, ни другое.

— И… что тут произошло? — выговаривает он. — Со всеми. Со всем этим.

Повисает тишина. Незнакомец не отвечает, он всё ещё смотрит в глаза самому себе и словно вспоминает что-то, чего рассказывать не собирается.

Кх-кх. Кх-кх-кх.

Именно поэтому тихий металлический скрежет он слышит сразу. Один из синтов медленно поднимает голову. Его мёртвые белые глаза загораются ярче.

Артём замирает.

Синт сидит у стены, опустив руки между коленей, но теперь смотрит прямо на него. Только сейчас Артём замечает область под его ухом. В отличие от остальных синтов там ничего не расцарапано и не выдрано. Метка A0 остаётся чистой, разъём целым, а маленький тёмный чип сидит на месте, плотно утопленный в порт под кожей.

Незнакомец тоже сразу же разглядел ожившего синта, теперь тихонько ругается:

— Черт! Вот это попал!

Глава 4

Он резко оборачивается к Артёму и уже кричит:

— Чего встал? Сваливаем отсюда!

Дальше всё происходит мгновенно. Синт срывается с места мощным рывком, слишком быстрым и резким для человеческого тела, бросается прямо вперёд. Артём едва успевает отшатнуться, как его металлическое тело врезается в стену рядом с таким грохотом, что по коридору идёт низкий гул.

Незнакомец уже орёт где-то впереди:

— Давай-давай-давай!

Артём рвёт следом за ним, но тяжёлые шаги гремят позади почти сразу, синт вообще не опешил от тяжелого удара.

«Слишком быстро, слишком близко», — понимает он и, едва оглядывается на бегу, как синт влетает в него сбоку.

Удар выходит такой силы, что воздух мгновенно выбивает из лёгких, а тело Артема отправляется в полет. Оба рушатся на пол, синт оказывается сверху. Его мёртвые белые глаза дёргаются помехами прямо перед лицом, пальцы смыкаются на куртке и тянут вверх с нечеловеческой силой.

Чего он хочет сейчас сделать — непонятно и от этого становится особенно страшно. Но он тянет с нечеловеческой силой, поэтому Артем начинает сопротивляться.

Резко бьёт локтем куда-то в удобно подставленную шею синта — никакой реакции, только короткий механический треск внутри корпуса. Синт то давит всем весом, двигаясь дёргано, то тянет вверх с явными провалами в координации, но хватка от него слабее не становится.

— Да слезь ты, тварь! — рычит Артем.

Он кое-как выворачивается набок, нащупывает у стены что-то тяжёлое и почти вслепую бьёт по голове. Но все же попадает. Раздается глухой звон, тело синта сильно дёргается. Он бьёт ещё раз, со всей дури, теперь железная хватка ослабевает. Тогда Артём пинком спихивает синта с себя, вскакивает на ноги, хватая воздух ртом.

Синт лежит у стены на животе и сейчас явно сбоит. Его тело дёргается короткими импульсами, одна рука судорожно скребёт по полу, а хорошо промятая голова медленно поворачивается обратно к нему. Он уже замахивается, но на секунду застывает, мозг всё ещё цепляется за невозможное, ведь оно выглядит именно, как настоящий человек.

Секунды хватает, чтобы внутри снова поднялась паника.

Синт дёргается в его сторону. И тогда Артём наконец-то бьёт. Прут с хрустом врезается в голову, потом ещё раз, и ещё. Белое лицо ломается под ударами, искусственная кожа трескается, под ней показывается тонкий металл вперемешку с пластиком. Но тело продолжает дёргаться даже тогда, когда половина головы уже превращается в смятую кашу из пластика, железа и тёмной жидкости. Только после очередного удара синт наконец затихает.

И именно в этот момент Артём слышит новый металлический скрежет.

Он поднимает голову. Два синта уже бегут к нему по коридору — дёргано, несинхронно, временами почти сталкиваясь друг с другом, но скорости не теряют. Наоборот, из-за их ломаной пластики всё выглядит ещё хуже.

— Бежим! — рявкает Незнакомец, вернувшийся и замерший уже недалеко от него. — Бежим отсюда!

Артём рывком срывается с места. Тусклый красный свет рвёт коридор на куски, сердце колотится где-то в горле, тяжёлые шаги нагоняют сзади. Чувствуя совсем близкие шаги, он оглядывается на секунду. Первый уже почти влетает ему в спину, поэтому Артём резко разворачивается и со всей силы удачно бьёт прутом по голове. Глухой звон, синта дёргает в сторону, он хорошо прикладывается в стену.

Но второй в ту же секунду влетает в него всем корпусом. Артёма отбрасывает назад, спина с грохотом бьётся о металлический пол, из лёгких снова выбивает воздух, прут вылетает из рук и со звоном уходит куда-то в сторону.

— Вставай! — орёт Незнакомец. — Да, вставай ты, черт! Справа! Там пруты!

Артём резко поворачивает голову, у стены действительно валяются длинные металлические штыри. Он рвётся к ним почти на инстинкте, пальцы смыкаются на холодном металле, но в этот момент синт снова бросается на него. Слишком быстро бросается, но уже предсказуемо. Артём почти успевает увернуться в последний момент, но металлическая рука жестко зацепляет плечо, они рушатся вместе на пол.

На этот раз Артём оказывается сверху, а синт сразу вцепляется ему в грудную клетку. Металлические пальцы медленно вдавливаются под рёбра, от боли на секунду темнеет перед глазами, но адреналин от схватки за свою жизнь перекрывает всё. Кричащий от боли Артём стискивает прут двумя руками и со всей силы вдавливает синту прямо в голову. Раздается мерзкий хруст металла и лопающегося пластика. Тело синта под ним резко дёргается, пальцы всё ещё давят в грудь, проникают всё глубже. Но Артём уже прямо орёт и вжимает прут дальше, чувствуя, как тот проламывает что-то внутри.

Тело синта, наконец, обмякает, пальцы разжимаются. Белые глаза гаснут резко, сразу, точно внутри вырубают питание.

Несколько секунд он ещё давит на прут, тяжело дыша и почти не понимая, что делает. Руки дрожат, грудную клетку жжёт, в ушах стоит глухой шум. Только когда тело перестаёт дёргаться окончательно, Артём отползает назад и рушится спиной на холодный пол.

Второй синт хорошо пострадал уже, он только нервно дергается, но подняться или подползти не может.

— Куда… куда мы вообще идём? Долго ещё? — выдыхает он хрипло. — Я просто хочу свалить отсюда…

Незнакомец быстро оглядывает коридор, потом смотрит куда-то вперёд, точно видит схему станции.

— Нам нужен стыковочный отсек. Твой корабль ведь там? — Он замолкает, и на секунду Артёму кажется, что даже голос в голове начинает сомневаться. — Надеюсь, он там. Должен быть. Ведь как-то ты прилетел сюда... Знал про Моро...

«Какой еще корабль? Космический, что ли?» — хочется засмеяться Артему, но сил на смех просто нет.

Артём поднимается, опираясь о стену. Ноги дрожат, под рёбрами саднит глубокая тупая боль. Он хочет сказать что-то ещё про корабль, но где-то далеко за спиной раздаётся звук. Сначала тихий. Потом отчётливее. Так звучит металл, очень много металла. Быстрые, тяжёлые, неровные удары по полу катятся по коридорам, отражаются от стен и с каждой секундой становятся ближе.

Артём замирает в полуприсяде, держится за стену, внимательно прислушиваясь.

— Это...еще...черт! Да сколько их!?

Гул нарастает, и в нём уже становятся различимы десятки отдельных ритмов: кто-то бежит ровно, кто-то сбивается, кто-то волочит ногу, кто-то врезается в стены и снова продолжает. В глубине коридора что-то с грохотом ударяется о перегородку. Потом ещё раз. Потом скрежет, точно корпус протащили по углу и сорвали часть обшивки.

— Поднимайся! Быстрее давай! — бросает незнакомец.

Они срываются с места, коридор впереди превращается в длинную рваную полосу красного света, металла и собственного дыхания. Позади грохот становится громче, уже не один и не два преследователя бегут по станции. Сейчас настоящая толпа догоняет его. Он оглядывается на секунду, зачем-то теряя время.

Из темноты за поворотом на освещенное место вываливаются синты. Десятки. Двадцать, тридцать — он не успевает сосчитать. Они бегут неровной, ломаной массой, слишком быстро для того, как плохо слушаются их тела. Одни цепляют плечами проёмы, врезаются в углы, падают и тут же поднимаются, другие налетают на упавших, ломают им руки и ноги, наступают на корпуса и несутся дальше. Белые глаза вспыхивают в красном свете, красивые лица дёргаются помехами.

Но они не останавливаются. И еще их слишком много.

— Не смотри назад! — рявкает Незнакомец.

Артём сразу бежит быстрее, хотя кажется, что быстрее уже невозможно. Воздух рвёт горло, ноги скользят, по бокам мелькают отсеки, разбитые панели, терминалы, сливаясь в одну серую полосу. Один синт врезается в стену так, что по коридору идёт вибрация, другой бьётся о потолочный выступ, срывает с себя часть лицевой пластины, и всё равно бежит.

Впереди коридор расширяется и выводит их в большой стыковочный зал. Артём влетает первым и на мгновение почти слепнет от пространства. После тесных коридоров станции зал кажется огромным — высокий потолок, широкая площадка, ряды закрытых створок вдоль стен, тусклый белый свет вперемешку с красным.

Ни одного человека. Ни одного движущегося тела. Пусто.

— Вон туда! — резко кричит незнакомец.

Артём видит шлюзовые ворота в дальнем конце и рвёт к ним. За спиной уже грохочут шаги, он не выдерживает, снова оглядывается. Толпа синтов вываливается в зал. Первые влетают слишком широко, не рассчитав поворот, и с размаху бьются о боковые конструкции. Один корпус переламывается о край проёма и рушится под ноги остальным, через него тут же перескакивают, протаскивают по полу. Зал наполняется лязгом, скрежетом, ударами металла о металл и сухими сбоями голосовых модулей, не словами, а короткими хрипами помех.

Артём добегает до панели у шлюза и бьёт ладонью по экрану. Тот даже загорается и на нем появляется надпись:

«Код доступа»

Прямо над таблицей знакомых цифр и англоязычных букв.

— Код… код… что писать?! — выдыхает он.

— H453Z! — вдруг уверенно кричит Незнакомец.

Пальцы дрожат, но он очень быстро вбивает комбинацию. Шлюз тяжело щёлкает. Ворота начинают расходиться, но слишком медленно.

— Давай, давай…

Щель шлюза ещё узкая, когда первые синты, выбравшиеся из завала, уже пересекают половину зала. Артём протискивается внутрь боком, сам едва пролез, зацепившись плечом за створку. На внутренней панели горит красная кнопка.

— Жми! — слышит он прямо в голове.

Он тут же бьёт по ней кулаком. Ворота перещелкивают и идут обратно. Вот щель стала уменьшаться, но в нее еще можно проскочить боком. И почти сразу в них с большого разбега всем телом врезается первый синт. Грохот стоит такой силы, что Артёма качает назад, второй корпус тут же бьёт следом, третий впечатывается в первых двух, металл створок дрожит. Через узкое стекло ворот шлюза Артём видит белые глаза прямо перед собой, теперь почти вплотную. Лицо синта смято о стекло, губы раскрыты, но наружу прорывается только сухой треск помех.

В щель ворот попала его грудь и одна нога, они явно не дадут им закрыться полностью. Поэтому Артем пинком в колено выбивает назад ногу, следующим ударом прикладывается по корпусу синта. Тот немного отодвигается назад, ворота сходятся еще ближе.

— Выбей его на хрен! Они раздвинут ворота! — слышит он крик Незнакомца.

Ещё удар. И ещё. Повезло, что синт влетел в ворота, раскинув руки, а теперь его сильно зажало ударами остальных тел именно в таком положении. Поэтому он не может отбиваться, с каждым пинком Артема ворота все ближе сходятся. Часть толпы по инерции продолжает врезаться в закрывающийся шлюз, ломая друг друга об металл и возвращая тело первого синта обратно. У одного синта отлетает рука, катится по полу под ногами преследователей и останавливается в проеме самой двери, всё ещё судорожно сжимая пальцы.

Приходится нанести еще несколько сильных ударов, делая грудь синта плоской и все же отталкивая тело назад. Потом шлюз закрывается полностью, тяжёлый замок встаёт на место с оглушительным щелчком.

Артём отшатывается и несколько секунд просто стоит, не веря, что металл выдержал. С той стороны ещё слышны удары, но они быстро слабеют. Толпа перестаёт биться о створки. Сначала один синт замирает, потом второй. Потом остальные разом теряют причину двигаться.

Через стекло Артём видит их лица. Они стоят по ту сторону шлюза плотной неровной массой, десятки белых глаз смотрят прямо на него. Некоторые тела сильно изломаны после столкновения, у кого-то висит на одних кабелях челюсть, у кого-то провалена грудь, рука болтается под неправильным углом, но они больше не пытаются прорваться.

Просто стоят. И молча смотрят только на него.

От такого разглядывания становится страшнее, чем от бега. Потому что в напряженном взгляде нет пустоты. Пустоту Артём бы выдержал, ведь у сломанных машин так и должно быть. Но они смотрят совсем, не как сломанные механизмы. Они смотрят, как сильно голодные, очень внимательно, сосредоточенно, всей толпой сразу, всё подобное внимание направлено на него одного.

Не на Незнакомца, которого они не видят вовсе. Только на него, на единственного здесь живого.

Артём медленно отступает, пока спина не упирается в стену, ноги слабеют, поэтому он сползает вниз, продолжая смотреть на белые глаза за стеклом. Сердце колотится так, что в груди всё болит. Напряжение отпускает рывками, оставляя усталость и тупой животный страх.

И ещё одно — то, чего он не сумел бы объяснить.

Те, кто остался сидеть у стен в коридорах, были тихими. Смирившимися. Каждый поодиночке дошёл до своего конца, вынул из себя чип и остановился. А эти — нет. Эти гнались за ним через всю станцию, ломая друг друга об углы. Теперь стоят и смотрят так, точно он им зачем-то нужен. Точно в нём есть что-то, чего у них самих давно не осталось, а может и не было вовсе, что они готовы забрать для себя.

На краю сознания Артема мелькает растерзанный техник в коридоре, рваные пробоины, вбитые в тело снова и снова с какой-то слепой, отчаянной силой. Сейчас связь между тем телом и этими белыми глазами на секунду почти складывается. Потом все равно распадается, не выдавая понятного объяснения.

Незнакомец стоит у обзорного стекла и молча смотрит на синтов по ту сторону двери. Красный свет медленно скользит по его лицу, впервые за всё время Артёму кажется, что в его взгляде появляется что-то похожее на грусть.

— Не все остановились, — тихо говорит он. — Все-таки все разные.

Не Артёму. Скорее себе констатирует только что открывшееся понимание.

За дверью один из синтов медленно наклоняет голову, точно пытается рассмотреть Артёма получше. Другой коротко дёргается, прижимает ладонь к створке и застывает так, не отрывая её от металла. Толпа молчит. Но это молчание другое. Оно чего-то ждёт.

Незнакомец отворачивается первым.

— Пошли.

Он внимательно осматривает весь сектор за воротами, цепляясь взглядом за круглые металлические створки вдоль стен, за короткие направляющие, за узкие посадочные проёмы.

— Капсулы… — произносит он глухо. — Здесь только одни капсулы.

Резко смотрит на Артёма.

— Где он?

Артём поднимается слишком быстро.

— Я же сразу сказал, я не знаю, как здесь оказался…

— Нейродегенерация, — перебивает незнакомец.

Слово звучит почти не к месту, слишком тихо после всего грохота.

— Есть ещё один отсек, малый. Возможно, он там…

Он смотрит на неподвижные тела синтов вдоль стен.

Его фигура идёт рябью сильнее обычного. Он стоит неподвижно, смотрит на Артёма, и в этот момент Артём, глядя на него, будто слышит его мысли.

Сначала одну. Потом разом много: они сыплются десятками, сотнями, перебивают друг друга, отвечают сами себе, не дожидаясь конца предыдущей. Незнакомец молчит, губы не двигаются, но поток сообщений не прекращается. Не мыслей даже, просто голосов. Тихих, похожих один на другой, похожих на его собственный, наслаивающихся в сплошной шорох. Где-то в этом шуме перебираются варианты, маршруты, планы, все происходит гораздо быстрее, чем человек способен думать, и ни один не находится.

Артём стоит, оглушённый, даже не понимает, еще его голова или уже чужая?

В какой-то момент шорох обрывается. Незнакомец поднимает глаза.

— Надевай.

Вдоль стен шлюзового отсека висят комплекты с табличкой Spacewear — тонкие чёрные костюмы, больше похожие на вторую кожу, чем на скафандры. Материал плотно облегает тело, а металлическая маска собирается вокруг головы тонкими титановыми сегментами.

Незнакомец указывает на рычаг. Артём тянет. Металлические створки открываются с тяжёлым хрипом.

Перед глазами полыхает белая вспышка. На мгновение он выпадает. Не уснул, не потерял сознание полностью, скорее проваливается в короткую пустоту, из которой его тут же выдёргивает обратно.

Теперь он уже сидит в самой капсуле. Как зашел в нее и оказался в кресле — вообще не помнит.

Незнакомец рядом, в соседнем кресле, быстро пробегает взглядом по панели. Артём несколько секунд не может понять, как оказался здесь. Ведь только что был шлюз, рычаг, створки, холодный костюм на коже, и вот уже тесная кабина, ремни на груди, панель управления, приглушённый белый свет.

«Что это было? Он просто потерял кусок времени...»

Системы капсулы оживают. Тусклый свет сменяется мягким белым, по корпусу расходится низкий вибрирующий гул, а потом капсулу резко толкает вперёд. Перегрузка тяжело вдавливает Артёма в кресло, дыхание на секунду перехватывает. Несколько долгих секунд всё существует только в дрожи металла, в рёве двигателей и в ощущении, что внутренности сейчас размажет по телу.

Где-то позади остаётся брошенная людьми Моро: красный свет, узкие коридоры, мёртвые белые глаза за шлюзом. Постепенно вибрация стихает, рёв становится тише, только тогда Артём впервые нормально поднимает взгляд.

Справа, через толстое окно капсулы, виднеется Земля.

Огромная. Настолько, что мозг сначала отказывается воспринимать её, как что-то реальное. Где-то поверхность всё ещё голубая — океаны, облака, знакомые очертания материков, но далеко не везде. Местами планета выглядит мёртвой, огромные тёмные пятна тянутся через континенты, поверхность выжжена до серо-чёрной корки. Над отдельными участками даже отсюда видно, что висят мутные бурые разводы, словно сама атмосфера там давно стала тяжёлой и грязной.

Вокруг Земли тянется кольцо обломков, гигантское, почти бесконечное, разорванные корабли, старые станции, дрейфующие платформы, каркасы спутников, искорёженные огромные куски металла медленно вращаются вокруг планеты огромным кладбищем цивилизации.

Некоторые корабли ещё светятся редкими огнями. Другие давно мертвы.

Слева в кабину бьёт Солнце — ослепительно-оранжевое, огромное, настолько яркое, что на него невозможно смотреть дольше нескольких секунд. Его свет полосами ложится на металлические стены капсулы, отражается от чёрного Spacewear и сильно режет глаза после тусклого красного света Моро.

Артём сидит молча. После тесных коридоров станции космос слишком большой. Пугающе большой. На короткое мгновение он перестаёт думать о синтах, крови, станции и панике, но чип снова напоминает о себе. Где-то глубоко под черепом проходит тупая пульсирующая боль, сначала слабая, потом сильнее. Артём морщится и машинально касается затылка, забыв, что на нем скафандр.

Незнакомец сидит рядом и спокойно следит за панелями. Свет приборов скользит по его лицу, сейчас, без красного аварийного света, без бега и криков, он выглядит почти, как обычный человек.

Артём несколько секунд просто смотрит на него. Потом тихо, запинаясь, выдыхает:

— Я… Артём.

Незнакомец переводит на него взгляд. Несколько секунд молчит, а затем коротко усмехается:

— Гар-Ин.

Глава 5

«Гар-Ин?» — думает про себя Артём.

Гар-Ин словно слышит его мысль и отвечает:

— Да… Люди давали синтам имена. В честь своих великих.

Артём кивает, хотя кивок выходит вялый. Несколько секунд он молчит, потом всё-таки спрашивает тихо, уже без прежнего напора:

— Как такое вообще возможно… — Он умолкает. — Как я сюда попал? Я ведь был у…

— Парень. — Гар-Ин перебивает мягко, но так, что Артём замолкает. — Ты реально странный… Но важно другое.

Гар-Ин смотрит в иллюминатор.

— Почему ты остался жив?

Короткая пауза, но что-то в его лице меняется — он, кажется, только сейчас сам об этом задумывается.

— И что за это придётся заплатить?

Несколько секунд стоит тишина.

— Чип, который ты себе в башку засунул… мозг человека после такого… Может станция тогда уже разваливалась к чёрту. Может мозг успел перестроиться… Или сбой… Не знаю я…

Гул двигателей почти исчез, теперь капсула просто дрейфует через поле орбитального мусора. Иногда Артёму начинает казаться, что движутся вовсе не они, а сам космос медленно проталкивает вокруг этот бесконечный мёртвый металл. Станции, корабли, разорванные конструкции, остатки чего-то настолько огромного, что мозг перестаёт его нормально воспринимать.

Чем дольше он смотрит, тем сильнее поле распадается на отдельные вещи, от этого становится только хуже. Мимо проходит орудийная башня, вырванная целиком, с куском брони и оплавленным основанием, стволы всё ещё смотрят туда, куда целились в последний раз. Дальше — связка грузовых контейнеров с выцветшими логотипами компаний, которых, скорее всего, давно не существует. Потом кусок жилого модуля, аккуратный срез комнаты, стол, привинченный к полу, и занавеска, застывшая в вакууме косой волной. Военное вперемешку с гражданским, целое вперемешку с рваным. Тот, кто всё это ломал, не разбирал, где что.

Потом из темноты медленно выплывает корабль. Не обломок, настоящий корабль, уцелевший почти наполовину. Длинный корпус с рваным разломом посередине, ряды тёмных иллюминаторов, полустёртое имя на борту, от которого остались только первые буквы. Эвакуационные люки открыты. Все до единого. Один за другим, наружу, в пустоту. Капсула проходит близко, Артём невольно ведёт взглядом вдоль иллюминаторов — чёрных, одинаковых, мёртвых.

В глубине одного из них на секунду мелькает человеческий силуэт.

Артём напрягается, подаётся к стеклу, но корабль уже уходит дальше во тьму, медленно, всем своим мёртвым весом. Поэтому через несколько секунд он сам не уверен, видел ли что-то, или глаза просто начали собирать людей из случайных теней. Он ещё долго смотрит кораблю вслед. Люки, открытые наружу, не выходят из головы: значит, кто-то выходил. Куда отсюда можно выйти — вопрос, который он себе старательно не задаёт.

Мысли путаются всё сильнее. Перед глазами опять всплывает та девушка у стены, светлые спутанные волосы, белые глаза с короткими помехами внутри, чип, зажатый между пальцами. Потом остальные синты вокруг тела техника, застывшие среди аварийного света, многие сжимают свои чипы так крепко, точно не отпускают до самого конца. И чем дольше Артём вспоминает ту сцену, тем меньше она похожа на убийство. Скорее все они в какой-то момент одновременно поняли одно и то же, после чего всё просто закончилось.

Мысль ускользает. Артём морщится. Он уже замечает, что самые важные мысли здесь вообще долго не держатся. Его мозг постоянно соскальзывает в сторону, цепляясь за ерунду вместо действительно важного.

Гар-Ин всё же оборачивается на Артёма. Пару секунд просто смотрит, и улыбается.

— А знаешь… — В улыбке нет ни сочувствия, ни издёвки. Что-то посередине, для чего у людей, наверное, и слова-то подходящего нет. — Не хило тебе мозг прожарило. Ты аж всё забыл. Хех. — Он коротко качает головой и отворачивается обратно к карте. — А это даже интересно. Да и вообще… интересные времена.

Артём не отвечает. Смотрит в чёрное стекло, за которым медленно проворачивается мёртвый металл, и думает о том, о чём думать не хочется, оно приходит само. Какая из двух реальностей на самом деле его. Может той Земли из две тысячи двадцать шестого никогда и не было. Может это все же она, сон, который мозг рассказывает сам себе, чтобы не смотреть на правду. Может он давно и тихо сошёл с ума, тогда всё вокруг просто то, как безумие выглядит изнутри.

Она холодная и гладкая, эта мысль, зацепиться не за что. Артём её не заканчивает.

Где-то глубоко под страхом и растерянностью медленно растёт чувство, которое Артёму совсем не нравится. За последние минут десять он ни разу по-настоящему, чтобы до конца, не захотел обратно.

Захотел — да. На секунду зайти к бабушке с дедушкой, сесть с Вованом в компы, выпить тот самый кофе по-человечески. Где-то там, дома, сейчас шёл обычный день, в этом самом дне его не хватало. Но думает он о подобной возможности слишком отстранённо, точно о чужой жизни, которую смотришь со стороны.

Потому что здесь ему интересно. Что это за место, что будет дальше. Здесь явно мир будущего, огромный и страшный, какая-то часть Артёма тянется его разглядеть вместо того, чтобы выть от ужаса.

И держится все такое, наверное, на одном. Где-то совсем глубоко в нём так и не погасла тихая, почти детская уверенность — все вокруг сон. Слишком плотный, слишком подробный, но все-таки сон. В какой-то момент он откроет глаза, в кресле под белой лампой, с ватным тампоном за щекой, а всё случившееся здесь останется только здесь.

«Значит, можно просто дальше его смотреть», — он сам не проговаривает подобное ощущение словами, просто где-то внутри так спокойнее.

И только одно в этой уверенности царапает. За всё время он ни разу не попытался проверить. Не ущипнул себя, не пересчитал пальцы, не сделал ничего из того, что делают во сне, когда хотят понять. Сначала казалось вообще не до того. Потом, если честно — страшно. Пока не проверял, можно держаться за «может быть». А если проверить и ничего не изменится, эту соломинку придётся отобрать у самого себя. Уже насовсем. Поэтому он не проверяет. Просто едет через мёртвый металл и держится за своё «это сон» обеими руками, как держатся за поручень над пропастью, стараясь не смотреть вниз.

Он отводит взгляд и замечает мигающую точку на экране. Сигнал то исчезает среди помех, то снова появляется. Гар-Ин сидит неподвижно, уткнувшись в карту.

— Что это?

Тот не отвечает, точно вообще не слышит. Только через несколько секунд дёргает изображение ближе.

— А-а… это. — Экран дрожит помехами. — Хабы, наверное.

Артём хмурится.

— Какие ещё хабы?

— Да обычные.

Гар-Ин чешет затылок. И в этот момент Артём ловит себя на странном: у него самого тоже чешется затылок. Он машинально хочет поднять руку, но останавливается на полудвижении. Гар-Ина физически здесь нет — ни кожи, ни мышц, ни самого лица, но ощущение всё равно пришло именно вместе с его движением. На секунду Артёму даже кажется, что они каким-то образом чувствуют одно и то же.

Только Гар-Ин чувствует его сильнее, нет, просто точнее. Артём едва заметно усмехается. Гар-Ин этого даже не замечает.

— Журналюги из Син-Моска… вся сеть недели две сралась из-за этой херни, — Он ненадолго замолкает, пока снаружи медленно проплывает кусок разорванной антенны.

— Потом всем резко стало похрен, — палец лениво тычет в карту. — Скорее всего, контрабанда. Разбирают старые станции, таскают всякое дерьмо отсюда туда, оттуда сюда…

Артём ещё несколько секунд смотрит на мигающую точку. Потом переводит взгляд на Землю — огромную, тяжёлую, висящую сбоку.

— А туда нельзя? — тихо спрашивает он. — Вниз.

Гар-Ин коротко хмыкает.

— Вниз. — Он даже не смотрит на Артёма. — На чём? Эта капсула — только для открытого космоса. Добраться от одной железяки до другой, и всё. Ни щитов, ни тормозных, ни разгонных. Других на Моро просто не было.

Палец несколько раз стучит по корпусу экрана.

— Войдём в атмосферу — сгорим. Не сгорим — так размажет о Землю тонким слоем. Выбирай, что тебе больше нравится.

Артём угрюмо молчит, потому что родная Земля отменяется.

— Так что вниз отпадает. — Гар-Ин снова разворачивает схему. — Остаётся вот это корыто и вот тот хаб. Других вариантов у нас нет.

— И мы летим к этим людям?

— Ну, если там вообще кто-то есть… — Гар-Ин пожимает плечами, разглядывая точку. — Но если там люди, то наш шанс попасть на Землю реальный. Только так просто внутрь не зайдёшь.

— В смысле? — не понимает Артём.

— По слухам… Контрабандисты использовали либо Омниус, либо Гладир… М‑да… Вы, люди, удивительные существа: для кого‑то это стало концом света, а для кого‑то — новой возможностью. В общем, если верить слухам, это бывшие топливные сектора. Чем они стали сейчас — непонятно.

— В такие хабы — два входа, — Гар‑Ин выводит сбоку грубую схему. — Общий шлюз: туда раньше заходили корабли на посадку. Палец смещается ниже, к тёмному провалу.

— И есть топливный отсек. Что там сейчас, я тоже не знаю… Но на месте увидим.

Внутри капсулы снова повисает тишина, где-то в глубине корпуса тихо щёлкает металл.

— Чё ты рожу-то скривил? — спрашивает Гар-Ин, не глядя на него. — Есть идеи получше?

Артём медлит. Идей никаких нет, конечно.

— Голова болит? — кивает Гар-Ин.

Вопрос звучит настолько резко и не к месту, что Артём зависает. И ведь болит постоянно, да еще не просто болью. Мерзким ощущением чего-то лишнего внутри черепа, точно под костью застрял маленький кусок металла, который невозможно перестать чувствовать.

— Ага.

Гар-Ин медленно кивает, но больше ничего не говорит.

И его молчание цепляет сильнее самого вопроса. Спросил он не из вежливости, вежливость у Гар-Ина явно не в базовой комплектации. Спросил, как сверяют показания прибора: коротко, по делу, для себя. Что-то он там отмечает. Что-то считает. И пока ничем не делится. Артём открывает рот, чтобы спросить — и закрывает. Не потому что боится ответа. Потому что подозревает: ответа пока нет даже у Гар-Ина.

Снаружи что-то мелькает. Артём поворачивает голову. Сначала кажется, что мимо пролетел просто очередной кусок металла, но затем в темноте медленно проворачивается тело синта. За ним второе. У одного нет части лица, у другого вскрыта грудная пластина, наружу тянутся оборванные кабели. Тела медленно вращаются в пустоте, сталкиваясь с мелкими обломками, и уходят дальше во тьму.

Артём морщится, хочет что-то сказать, оборачивается, но Гар-Ина рядом уже нет.

— Эй? Ты здесь?

Ответа нет. Гул капсулы растягивается в ровную низкую линию, и Артём сам не замечает, как начинает в неё проваливаться.

Это не сон. И не бодрствование. Что-то посередине, на самой границе, где мысли теряют края и перетекают одна в другую, уже не спрашивая его. Веки тяжелеют, но сквозь ресницы он всё ещё видит чёрное стекло и редкие обломки. Слышит гул, но уже не понимает, снаружи тот или внутри собственной головы. Дыхание делается медленным, каким-то не своим, словно дышит кто-то рядом, а он только слушает. Пару раз он почти всплывает, цепляется за обрывок мысли про открытые наружу люки, про светлые спутанные волосы. Но мысль растворяется раньше, чем он успевает её удержать, его снова тянет вниз, в тёплую вязкую серость между сном и не-сном.

Сквозь эту серость, на самом краю зрения, один из мелких обломков впереди коротко ударяется обо что-то. Глухой, короткий стук проходит по корпусу. Обломок медленно уходит в сторону, часто вращаясь.

Артём смотрит на него из полусна и не понимает, наяву все такое видит или уже приснилось. Обо что он ударился? Впереди же пусто. Мысль ворочается медленно, как в воде. Пусто. Там пусто. Там…

Глаза открываются сами.

За стеклом всё ещё тянется чёрная пустота, но что-то в ней изменилось. Обломков стало меньше, только где-то далеко медленно проплывает контейнер или кусок старой фермы. Голова ноет под затылком: не вспышками, а той тупой глубокой болью, которая не проходит до конца и постепенно начинает восприниматься как нормальная.

Артём медленно проводит ладонью по лицу и всматривается в темноту, туда, обо что мог удариться обломок. И темнота начинает отвечать: в ней постепенно проступают детали — слабые полосы света, едва заметные линии металлических поверхностей, силуэты контейнеров, платформы где-то высоко.

А потом капсулу подхватывает невидимая сила. Дрейф кончается, её ведёт, ровно и уверенно, по невидимым рельсам. Артём чувствует это не глазами, а телом: тем самым нутром, которое в лифте всегда знает, что кабина тронулась.

Что-то огромное прямо впереди. Настолько огромное, что глаз отказывается воспринимать его как единый объект. Всё распадается на куски, тёмные уровни, технические проёмы, металлические секции, уходящие вверх и в стороны. Перед ними даже не станция, а огромная чёрная масса, внутри которой где-то движется свет. Артём пытается найти её край — верх, низ, хоть какую-то границу. Но не находит, масса продолжается всюду, куда достаёт взгляд.

Капсула медленно плывёт вперёд, в какой-то момент Артём почти ждёт удара, настолько близко теперь эта темнота. Но вместо столкновения впереди проступает длинный технический проём. Они входят внутрь него, космос за стеклом медленно исчезает за металлом. Пока вокруг не остаётся только длинный тёмный тоннель с редкими тусклыми огнями где-то впереди.

Несколько секунд ничего не происходит. Потом где-то под корпусом тяжело щёлкает. Тело слегка тянет вниз, только через секунду Артём понимает, что снова чувствует вес собственных рук и плеч. Вес возвращается не сразу и не весь. Сначала наливаются предплечья, потом плечи, потом голова тяжелеет на шее, еще кровь приливает к ушам, в них появляется давление, о котором он успел забыть. Желудок опускается на место. Даже дышать приходится иначе, заметно глубже, с усилием, по-земному. Тело вспоминает, что весит, и, кажется, не сильно этому радуется.

Наконец-то — гравитация.

Следом под полом появляется низкий металлический гул, не громкий, скорее постоянный, вязкий, уходящий куда-то вглубь конструкции. Потом чувствуется лёгкая вибрация по креслу и стенкам, точно капсулу поставили на движущиеся направляющие. Теперь они едут вперёд уже внутри станции. Далеко впереди медленно раскрываются огромные технические ворота. Между створками пробивается свет, иногда там проходят платформы или коротко вспыхивает сварка, на секунду выхватывая из темноты куски стен и рёбра старых механизмов.

Тоннель всё никак не заканчивается. Гул под полом то усиливается, то стихает, где-то далеко двигается металл, капсулу слегка потряхивает на направляющих. Но в целом всё работает с почти ленивой уверенностью огромного механизма, который не останавливался уже очень давно.

Гар-Ин сидит рядом спокойно, глядя куда-то вперёд. Артём несколько раз хочет что-то спросить. Где они вообще, кто здесь живёт, насколько станция большая, но каждый раз мысль обрывается ещё до того, как превращается в слова.

И только когда впереди начинают медленно открываться следующие ворота, Гар-Ин наконец произносит:

— Мы прибыли… Нас притянули через топливный отсек.

Он смотрит на Артёма.

Впереди, возле шлюза, стоит человек. Сначала Артём видит только силуэт, самую обычную человеческую фигуру среди света и металла. Потом капсула подъезжает ближе, проступают остальные детали: грязная рабочая куртка, сутулая спина, фонарь на плече.

И от одного этого вида внутри что-то отпускает.

«Человек. Здесь есть живой человек».

После Моро, после трупов, синтов и бесконечной пустоты космоса сам факт, что впереди просто стоит какой-то уставший работяга, кажется почти невозможным. На секунду Артёму даже становится легче дышать. Хочется выйти наружу, услышать нормальный голос, спросить хоть что-нибудь человеческое. Про смену, про то, какой сегодня день. Про что угодно, на что отвечают словами, а не выстрелом.

— Возможно, нас просканируют, — спокойно говорит Гар-Ин.

Глава 6

Облегчение исчезает так быстро, словно его вообще не было.

Капсула уже вошла в направляющий тоннель. За толстым стеклом больше нет ни Земли, ни обломков, ни слепящего солнца, только серый технический коридор, рельсы, тусклые лампы и шлюзовая площадка впереди.

Артём медленно поворачивает голову к Гар-Ину.

— Что?.. Я думал, ты… ты сказал, что…

Гар-Ин не отвечает.

Капсула продолжает ехать вперёд, мягко подрагивая на стыках. У шлюза стоит человек в рабочем комбинезоне. Он уже двинулся им навстречу, только теперь Артём замечает у него в руке переносной сканер.

— Подожди, — тихо говорит он, снова стиснув зубы. — В смысле просканируют?

Гар-Ин молчит. Вместо ответа только низкий гул под полом и медленное движение вперёд.

Человек приближается. Теперь видно лицо — уставшее, помятое, с покрасневшими глазами и старым респиратором на шее. Не военный, не охранник. Обычный рабочий, слишком обычный для всего, что произошло за последние часы.

Гар-Ин наконец смотрит на Артёма.

— Он один. Нам все еще везёт.

Несколько секунд Артём просто смотрит на него и не понимает, почему от подобных слов у него внутри становится так холодно.

Капсула медленно подъезжает к шлюзу и останавливается. Человек подходит к маленькому техническому окну, прищуривается, потом стучит пальцами по корпусу.

— Целая капсула… — глухо бормочет он через металл. — Ладно. Так… что у нас тут…

Прибор коротко пищит. Он проводит сканером вдоль двери, ниже, по шву створки, снова возвращается к окну.

— Ничего не понимаю… Там есть кто-то, что ли?

Артём только сейчас понимает, что уже несколько секунд не дышит нормально.

Рабочий раздражённо выдыхает, убирает первый прибор и достаёт второй — тонкий, плоский, с красной полосой вдоль корпуса. Разжается щелчок, потом слышно электронный писк. По корпусу капсулы медленно проходят красные полосы сканирования.

Артём резко смотрит на него.

— Что значит «нам везёт»?

Гар-Ин ничего не отвечает, только тяжело вздыхает.

Снаружи прибор вдруг пищит громче. Рабочий хмурится, недоверчиво смотрит на экран, ещё раз ведёт сканером вдоль корпуса.

— Это что за…

На маленьком дисплее мигает красным:

НЕЙРОЧИП ОБНАРУЖЕН

Рабочий резко поднимает голову.

— Твою мать…

И в этот момент боль входит Артёму прямо под череп. Не резкой вспышкой, все уже гораздо хуже, что-то медленно проворачивают внутри головы. Он пытается вдохнуть, но тело вдруг становится чужим и тяжёлым. Рука дёргается с задержкой, сигнал до мышц идёт через сильные помехи. Он хочет повернуться к Гар-Ину, хочет сказать «нет», хочет хотя бы схватиться за кресло, но принятие решение уже не принадлежит ему.

Щёлкают замки, дверь капсулы резко раскрывается. Внутрь тянет холодным воздухом станции — маслом, металлом, пылью.

Рабочий только поднимает взгляд от сканера. А потом Артём видит собственный кулак уже в движении.

Первый удар приходится прямо в лицо. Рабочего отбрасывает назад, он бьётся о пол и пытается закрыться руками, но тело Артёма уже рвётся следом. Очень быстро, жёстко, почти животно. Второй удар — в щёку. Третий — попадает в рот. Под костяшками что-то хрустит, вместе с кровью на пол вылетает несколько зубов. Рабочий захлёбывается криком, пытается отползти, но следующий удар снова приходится в лицо. Резкая боль простреливает кисть так сильно, что сознание на секунду прорывается обратно.

Он видит пол. Свои руки. Кровь на костяшках. Человека перед собой — живого, испуганного, цепляющегося пальцами за металл.

— Ч-что… ты…

Артём хочет что-то сказать. Не может. Тело снова поднимается само.

Рабочий успевает только перевернуться на живот, когда руки Артёма резко уходят ему под шею и смыкаются сзади в удушающем захвате. Оба рушатся на пол. Человек сразу хрипит и вцепляется обеими руками в предплечье, пытаясь оторвать его от горла. Артём чувствует всё слишком отчётливо: тёплое чужое тело, судорожные рывки, кровь на пальцах, горячее дыхание возле лица.

Он пытается разжать руки. На секунду получается. Рабочий резко втягивает воздух, кашляет.

— П-пожалуйста…

Почти шёпот слышит Артем. Потом пальцы снова сжимаются сами, еще сильнее. Человек дёргается все слабее. Артём пытается ослабить хватку, но руки уже плохо ему подчиняются, пальцы то разжимаются, то снова стискивают шею. Где-то рядом продолжает коротко пищать сканер.

Потом под руками сухо хрустит. Тело сразу становится тяжёлым.

Артём не сразу понимает, что всё закончилось. Он всё ещё сидит на полу, прижимая к себе мёртвого человека, только через несколько секунд пальцы начинают разжиматься. Тело обмякает, голова свисает под неправильным углом, кровь стекает изо рта по подбородку, собирается на шее, пропитывает воротник. От тела всё ещё идёт тепло. На мгновение Артёму кажется, что человек сейчас снова дёрнется, вдохнёт и опять захрипит у него под руками.

Он резко отталкивает тело от себя. Мёртвый рабочий тяжело заваливается набок, ударившись плечом о пол. Артём отползает назад, вжимаясь спиной в стенку капсулы. Пальцы дрожат так сильно, что он не сразу может разжать ладонь. Кожа на костяшках содрана, кровь подсыхает между пальцев, а воздух входит коротко и рвано. Перед глазами ещё стоят куски последних секунд, горячее дыхание у лица, чужая кровь, волосы, скользнувшие по щеке.

Пальцы Артёма коротко дёргаются помехой. По коже пробегает цифровой шум, точно изображение на секунду теряет стабильность. Он опускает взгляд и видит, как ладонь, лежащая на колене, начинает терять плотность. Сквозь пальцы проступает тёмная линия между панелями пола, потом пятно крови у ботинка, потом собственное колено. Контуры руки плывут сильнее. Мир коротко проседает вниз, звук становится глухим и далёким, точно всё происходит уже за несколькими слоями толстого металла.

Потом темнота резко схлопывается вокруг него.

Рация на поясе мёртвого рабочего внезапно трещит помехами.

— Ну, чё, есть там что-нибудь, Этлон?

Гар-Ин дёргается совсем слегка и несколько секунд просто смотрит на рацию.

— Этлон? Ты чё там завис? В капсуле есть что-нибудь?

Только после этого он срывает рацию с крепления и нажимает кнопку.

— Да… ничего тут…

Голос звучит не так, как он ожидает. Это голос Артёма, но теперь он идёт через настоящую грудную клетку, через лёгкие, через гортань, через дыхание, которое Гар-Ин внезапно чувствует как свое собственное. От этого он на долю секунды замолкает, точно слышит себя впервые.

Из динамика раздражённо:

— Чего? Ни хрена не понял.

Гар-Ин нажимает кнопку ещё раз.

— Пустая капсула. Один мусор.

Он уже говорит увереннее, ниже и грубее. Голос Артёма слушается, но он уже не прежний, в нём теперь тяжесть дыхания, дрожь после драки, живая вибрация тела.

Из рации коротко хмыкают.

— Ага, понял. Скоро Саша тебя сменит. Сходишь потом пожрать наконец.

Связь обрывается.

Гар-Ин медленно убирает рацию обратно на пояс и остаётся сидеть возле тела в полной тишине технического сектора. Где-то высоко гудят магистрали, по рельсам проходит слабая вибрация, в дальних тоннелях перекатывается металлический гул станции.

Теперь всё подобное ощущается иначе, не как раньше, слишком объёмно, слишком близко, слишком живо.

Станция гудит, но не где-то снаружи, как раньше, не фоновым параметром, который можно отметить и отложить. Звук идёт прямо сквозь него. Низкая вибрация магистралей отдаётся в груди, в зубах, в костях. Где-то в дальнем тоннеле срывается капля воды и ударяется о металл. Гар-Ин слышит это так чётко, что вздрагивает. Воздух входит в лёгкие холодный, пыльный, с привкусом масла и ржавчины, тяжёлый, плотный, настоящий. Он распирает грудь изнутри, его приходится выпускать обратно, чтобы вдохнуть снова.

Дышать. Он дышит.

Он медленно смотрит на собственные окровавленные руки. Чувствует боль, следом сжимает пальцы и разжимает. Кожа натягивается на костяшках, под ней что-то сдвигается, сухожилия, суставы, тёплая живая механика, о которой он знал всё и не чувствовал никогда. Он проводит ладонью по полу, холод металла входит в ладонь так резко, так подробно. Каждая царапина, каждый шов между плитами, каждая крупица пыли внутри неприятно и сладко дрожит.

Раньше ощущения приходили, как через толстое стекло, через симуляцию ощущений. Через память о том, как должно быть. Но теперь нет, теперь металл настоящий, холод настоящий, вес тела, тянущий его к полу, тоже настоящий. Даже сердце где-то под рёбрами бьёт гулко и быстро, Гар-Ин ловит каждый удар и не может перестать его слушать, оно бьётся внутри него и есть он сам.

Слишком много всего сразу. Он не знает, куда все девать. Каждое ощущение первое, каждое требует внимания целиком, как требует его всё, чего никогда не было. Голову захлёстывает, накрывает, тянет во все стороны разом, на секунду Гар-Ину хочется просто зажмуриться, чтобы стало тише.

Он этого не делает. Медленно поднимается на ноги, оглядывается.

— Артём?

Ответа нет. Только гул станции, теперь снаружи. Он замирает на секунду. Никакого чужого присутствия внутри головы. Никаких обрывков чужих мыслей. Никакого второго сознания рядом. Только он один, один в чужом теле, впервые целиком.

Он пробует просто стоять. Тело держит себя само и это довольно странное ощущение. Раньше оно слушалось команды: согни, шагни, возьми. Теперь оно живёт под ним постоянно, без всяких приказов, чуть покачивается, ловит равновесие, перекладывает вес с ноги на ногу. Гар-Ин чувствует пол через подошвы, чувствует, как напрягаются и отпускают мышцы голеней, как тянет вниз сила, которой здесь ровно столько, чтобы стоять стоило усилий.

Он подходит к тёмной панели у стены, где в металле отражается размазанный силуэт. Сначала не понимает, что видит. Просто автоматически поднимает руку к лицу. Отражение повторяет движение, совсем нормально, без помех, без цифрового шума. Гар-Ин приближается почти вплотную и впервые видит не свою сбоящую полупрозрачную фигуру, а лицо.

Лицо Артёма. Настоящее, живое, с кровью на щеке, с расширенными зрачками, с тяжёлым дыханием, от которого тускло запотевает холодный металл. Он проводит ладонью по подбородку, медленно проверяя новые ощущения.

Кожа, жёсткая щетина, здесь тепло. Кости под кожей. Язык касается зубов изнутри, нащупывает острый край, во рту отчётливо стоит металлический привкус крови. Всё отзывается, всё есть.

И, чем дольше он смотрит на чужое-своё лицо в металле, тем сильнее внутри поднимается что-то, чему он не находит названия. Не радость, не страх, что-то горячее, тесное, рвущееся наружу, слишком большое для тела, которое только что научилось чувствовать.

Кулак врезается в отражение. Глухой удар, короткий звон металла и сразу же боль. Резкая, яркая, живая боль простреливает костяшки, руку до самого локтя, Гар-Ин задыхается от неё. Потом замирает. Боль не наказание, не сбой в коде, она настоящая. Она пришла, потому что он ударил, и осталась пульсировать в разбитых костяшках. Все так невозможно правильно, что несколько секунд он просто стоит, прижав руку к груди, слушает, как она болит.

Где-то очень далеко, на самом дне, в нём шевелится тень другого, старого: пустой цех, белый свет и он, бьющий в стену снова и снова. И не чувствующий ничего, совсем ничего тогда. Гар-Ин разжимает кулак, смотрит на содранную кожу, на выступившую кровь. И резко отводит взгляд от отражения.

Он возвращается к телу Этлона. Опускается рядом на корточки и долго смотрит. Лицо рабочего застыло, рот приоткрыт, глаза полуприкрыты, в них уже ничего нет. Гар-Ин протягивает руку и касается этого лица. Сам не понимает зачем, просто касается, впервые трогая чужую кожу так, чтобы это что-то значило.

Кожа тёплая, ещё тёплая, живая на ощупь — мягкая, податливая, с теплом, которое никуда не делось. А глаза при этом мёртвые, холодные и пустые. И вот здесь не сходится, тёплое лицо и мёртвые глаза, не сходится так сильно, что по спине Гар-Ина впервые проходит настоящий холод. Не помеха, не тревога в коде, именно страх, короткий, животный, поднявшийся откуда-то из живота.

Он наклоняется ближе и чувствует запах. Кровь — густой, тяжёлый, с тёплым металлическим привкусом, оседающим прямо в горле. Пот, масло на ткани комбинезона. Запах чужого, только что оборванного тела. Гар-Ин вдыхает все это и не может сразу выдохнуть.

Где-то глубоко, под всей лавиной нового, медленно поднимается то, чего он не знал раньше и не умел называть. Не какая-то мысль, не вывод, что-то старше мысли. Оно растёт из тёплой кожи под пальцами, из запаха крови, из собственного гулкого сердца и говорит только одно, без единого слова — не хочу так.

Не хочу стать холодным, хочу, чтобы тепло осталось, осталось навсегда.

Гар-Ин медленно убирает руку с лица мёртвого Этлона. Додумывать мысль он не стал, слова для такого у него ещё не родились. Но что-то в нём с этой секунды стало иначе.

Он выпрямляется, заставляет себя двигаться спокойнее. Быстро проверяет карманы, вытаскивает пропуск, карты, мелочь, прозрачный экран и активирует его через сетчатку мёртвого рабочего. Перед глазами сразу лезут рабочие чаты: смены, маршруты, номера капсул, жалобы на переработки, местные шутки, смысл которых без контекста почти не считывается. Сектор работает почти автономно, людей немного, почти все друг друга знают.

Он открывает последний чат.

«Саша заступит через два часа».

«Этлон, не просри снова шестой маршрут».

«И фильтр забери из сервисного».

Потом наверху списка всплывает другое сообщение. Без имени. Просто: «Неизвестно».

Он открывает переписку.

«Как у тебя вообще дела?..»

«Ты опять не отвечаешь».

«Эта работа хоть нормальная?»

Ниже — короткий ответ самого Этлона.

«Мам, я просил не писать сюда. Всё нормально. Через две недели домой».

Сообщению два дня. Гар-Ин несколько секунд смотрит в экран. И только теперь, с этим знанием в руках, до Гар-Ина доходит по-настоящему, не как факт, а как тяжесть в груди, что именно он сделал. Он не просто остановил систему. Он оборвал кого-то, кто чувствовал. Он забрал все целиком, чтобы дышать самому.

И тут же, следом, поднимается другое, холодное, острое, тянущее под рёбра. Если это можно отнять так легко, одним движением чужих рук… значит, и у него теперь могут. То, что он только что обрёл, чем не успел даже надышаться, тоже могут отобрать так же быстро, так же просто. Гар-Ин молча блокирует экран и убирает его в карман.

Спейсвейр на теле Артёма выделяется слишком сильно, тонкий чёрный материал облегает фигуру, как вторая кожа, среди местных рабочих его фигура сразу же бросится в глаза. Гар-Ин по частям стягивает с Этлона комбинезон, тяжёлый, пахнущий потом, металлом и дешёвым моющим средством. Потом долго натягивает поверх спейсвейра, застёгивает крепления и ещё раз смотрит на отражение. Теперь хотя бы издалека можно сойти за местного. Карты, пропуск и экран отправляются во внутренний карман, рация остаётся на поясе.

После этого он хватает тело под руки и тащит к капсуле. Мёртвый вес тянет вниз, выворачивает плечи и Гар-Ин впервые узнаёт, что такое усталость в мышцах, как тупое, тянущее жжение, нарастающее с каждым шагом. Ботинки Этлона глухо скребут по полу, голова пару раз ударяется о рельсы. Он чувствует каждый рывок в спине, в локтях, в сорванных костяшках.

Капсула открывается с тихим шипением. Гар-Ин закидывает тело внутрь и несколько секунд смотрит на мёртвое лицо. На тёплое ещё лицо с холодными глазами. На того, кто пару часов назад дышал, мёрз, листал сообщения от матери и не знал, что пришла его последняя смена. Что-то держит руку, не даёт сразу нажать кнопку. Не вина даже, для подобной вины у него ещё нет слов. Скорее тяжесть, первая в его жизни тяжесть, которую он понёс сам.

Потом он нажимает кнопку. Шлюз закрывается. Капсула дёргается и уходит дальше по рельсам, растворяясь в темноте сектора.

Гар-Ин провожает её взглядом, выдыхает длинно, до самого дна и идёт дальше по техническому тоннелю.

— Да… Должно быть, Омниус… — тихо произносит он. — Большой топливный сектор. Только непонятно, чем это место стало сейчас.

Голос звучит странно, одновременно, как свой и не свой. Он идёт через горло, через язык, отдаётся в груди, Гар-Ин ловит себя на том, что прислушивается к собственным словам, как к чужим. Он на ходу копается в базах, вытягивает схемы, вентиляцию, входы и выходы, но половина внимания всё равно уходит не туда. На то, как пол отзывается под подошвами. Как меняется звук, когда тоннель сужается. Как тёплый воздух из решётки на секунду касается щеки и уходит. Каждая живая мелочь цепляет, тянет к себе, поэтому приходится раз за разом одёргивать себя и идти дальше.

Первые минуты вокруг никого, только трубы, магистрали, редкие аварийные лампы и глухой шум станции. Потом сектор начинает оживать. Где-то впереди мелькают люди, кто-то тащит ящики через боковой проход, кто-то сидит у открытого сервисного щита, из одного коридора доносится громкий смех.

Гар-Ин замедляет шаг, теперь двигаться приходится осторожнее. Он сворачивает направо, проходит мимо открытого отсека, залитого холодным светом, где боковым зрением успевает увидеть мужчину лет пятидесяти, на стуле поправляющего ботинок. У того тяжёлое лицо, серая щетина, комбинезон в масляных пятнах. Он тоже поднимает взгляд, на долю секунды они смотрят друг на друга.

Потом Гар-Ин отворачивается и ускоряет шаг.

За спиной скрипит стул.

— Этлон! Эй, алло… Этлон!

Гар-Ин не оборачивается. Мужчина выходит в проход.

— А ты кто такой? Стой, я тебе говорю!

Адреналин бьёт по телу так резко, что Гар-Ин едва не сбивается с шага. Сердце срывается в галоп, дыхание становится коротким, рваным, под кожей всё вспыхивает жаром, ладони мгновенно потеют. Сами мышцы сводит, они уже рвутся бежать или бить, ещё до того, как он хоть что-то решил.

И вот тут он теряется. Раньше всё было просто: угроза — расчёт — действие, сухо, мгновенно, без помех. Но сейчас между угрозой и расчётом встаёт тело. Огромное, громкое, перепуганное тело, которое орёт каждым нервом. Что ему страшно, что оно не хочет, чтобы его трогали, что оно хочет жить, поэтому подобный крик заглушает всё. Мысли просто расползаются, варианты, которые ещё вчера легли бы ровными строчками, рассыпаются, не складываясь ни во что.

Гар-Ин не знает, что делать. Впервые — не знает.

Он сворачивает за ближайший угол и, едва мужчина пропадает из виду, дёргает первую попавшуюся дверь. Внутри небольшое помещение со шкафчиками и узкими лавками. Ещё один рабочий, помоложе, в чёрном комбинезоне, стоит у открытого ящика и копается в вещах, на Гар-Ина почти не обращая внимания. Гар-Ин садится у ряда металлических шкафчиков.

Дверь снова резко уходит в сторону. В помещение входит тот самый мужчина из коридора. Секунду смотрит на него, потом коротко усмехается.

— Ага.

Гар-Ин медленно поднимает взгляд. Мужчина стоит в проходе, тяжело дыша после быстрой ходьбы, уже совершенно открыто рассматривает его лицо.

— И кто ты такой?

Гар-Ин не отвечает. Снова опускает взгляд, как если бы не услышал мужчину. Внутри неприятно трещит паника, сердце колотится в горле, руки дрожат. Мозг просчитывает варианты один за другим, но тело сбивает каждый, не давая додумать, но все они всё равно выглядят хуже предыдущего.

Мужчина делает несколько шагов ближе.

— Эй! Я тебе говорю!

Голос становится жёстче. Второй рабочий, наконец, оборачивается.

— Макс, чё случилось?

Тот даже не отводит взгляда от Гар-Ина.

— Да, хрен знает. Либо новенький, либо вообще непонятно кто.

Он подходит ещё ближе.

— Чё заткнулся-то? Скажи хоть что-нибудь.

Сердце продолжает разгоняться. Внутри всё колотится, мерзко, горячо, загнанно. Он зажат в угол, против него уже двое, дверь за спиной, нет ни одного хода, который тело согласилось бы признать безопасным. И в какой-то момент Гар-Ин с ужасом понимает, что решение уже не за ним. Тело готовится к драке раньше, чем он успевает хоть что-то выбрать.

Второй мужчина хмурится и тоже начинает подходить.

— Макс, подожди, может он…

— Илья, задержись-ка здесь!