Ты ведь поможешь мне, ведьма?

Эпизод 1

Почему-то каждый, услышав словосочетание «ведьмин дом» представляет себе окуренную избушку, стоящую на сваях, как стоит на лапах животное, в которой обязательно, на каждом углу висит какая-нибудь душистая связка, обережь и непременно чеснок. Сказочники считают, что непременно чеснок – лучший и единственный ингредиент для всех зелий. А настоящая ведьма обязательно должна быть нечёсаной старухой с костяной ногой, обязательно пожирающей младенцев и хранящей их кости прямо под связками с чесноком.

Ведьмы Ремор жили совершенно не так. Дом у них был складный, делали лучшие умельцы на совесть, чтобы «еще окаянные порчу не послали, если завалится», чеснок же не выносили ни бабушка, ни внучка. Что до костей, то непонятно, были ли это кости младенца или ягненка, только что-то да валялось в тумбочке, под сервантом с выставленным дорогим фарфоровым сервизом, который получила еще прабабка за помощь одной герцогине, чтобы ведьма пила чай и вспоминала свою помощь герцогине. На самом деле, никто и никогда не пил из этих чашек, потому что, «дорого», «это для гостей», «разобьешь», так они, хранимые магией и стояли за стеклом как часть интерьера вот уже лет пятьдесят. Травы же и обережи висели, как часть обязательно программы. «А как же ведьма, без обережи?» - сказала бы вам и любая деревенская баба.

Да, деревенские любили своих ведьм, но лишь потому, что ведьму просто нельзя не любить, иначе семь лет тебе неурожая, смерть всему скоту и семь лет болезней твоей семьей. Только попробуй выказать малейшее неуважение! И беги закрывай сарай, чтобы ведьма не пробралась коров твоих доить или сам их сразу и свежуй. Не жильцы они.

А ведьмам хоть бы хны. Реморов нельзя забрать силой, оттого они там и хозяйки, там и правят.

Живут они правда за деревней, в маленьком, но очень светлом домике с сервизом, тучей книг, стеллажами ингредиентов зелий, двумя жирными котами и одним беспородным псом на привязи.

Почти каждый день у них проходит одинаково. Старая Доасина встает до рассвета, растирает болящие колени настойкой сабельника, которую внучка что-то иначе стала делать, кормит животину, всенепременно с сожалением оглядывая котов:

- Вам бы мышей ловить! Тьфу на вас, проклятые! Разбаловали мы вас! В мое время, не было у котов такой блажи! – каждое утро бурчала она себе под нос.

Потом брала корзину и уходила то за продуктами, то за травами, то просто поругаться с кем-нибудь, так сказать, для хорошего настроения на весь день. Если не получилось сцепиться с кем-нибудь за все утро, то приходилось нарочно грубить деревенским бабкам, а те, за неимением собеса, только счастливы бы поорать на других бабок. В это время, все понимали, что ссора лишь формальная часть хорошего утра и вступали со старой ведьмой в нешуточные перепалки, не никогда не переходили грань. Хоть бабка отошла от дел, внучка ее, причем с пренеприятнейшим характером, была сильной ведьмой. Но были и плохие дни, ни одна нормальная баба не хотела ругаться, и тогда Доасина была сама не своя, больше обычно бурчала на котов, внучку, доставалось даже псу на цепи за то, что тот недостаточно громко лает.

Но сегодня, наругавшись вдоволь, со сладостной улыбкой, она уже заходила домой. К этому моменту просыпалась Алисандрина и заканчивала готовить завтрак. Обычно, по тучам над бабушкой она понимала, стоит ли ей сегодня косить под домового и прятаться по углам дома или же день пройдет хорошо.

Сегодня все должно было быть хорошо.

Женщины завтракали, обсуждая необходимость запасов и, конечно же, как любые порядочные ведьмы, сплетничали о своем приеме. Из них двоих, только Алисандрина сейчас колдовала, старая Доасина отошла от дел, но узнать о том, кто просил приворот, а кто порчу на соседа было почти святой обязанностью, если у ведьм вообще есть хоть что-то святое.

После утренней ругани и сплетен Доасина усаживалась в старое кресло и либо вязала, либо разбирала травы и делала заготовки. Ее же внучка тем временем затевала ежедневную уборку. Обычно это были легкое выметание ссора и стирание вековой пыли с дальних полок, так, чтобы пришедшие на прием, думали, что здесь чисто. Но сегодня, была почти ежегодная поздневесенная уборка. Нужно было выкинуть старые настои, непригодные к использованию, избавиться от заплесневевших трав, разобрать все по срокам годности и так далее. На сегодня прием отменялся. И девушка, натянув на лицо какую-то заморскую ткань от всякой вредной ведьминой плесени приступала к своему самом нелюбимому занятию.

- Ба! – громко кричала она Доасине из кладовки, - когда же ты уже будешь маркировать эти банки?

- Ничего не знаю, - отвечала ей бабушка, - в мои года мы как-то жили и без маркировки!

- Ага, а его в твои года и динозавры по земле ходили! – причитала внучка, выливая непригодные зелья в таз.

Спустя пару таких баночек, водой из этого таза можно было умертвить весь мир. Запахом точно.

- Ба, а куда делся целый бутыль вишневой настойки?

- Какой такой вишневой настойки? – Удивилась Доасина, - куда задевала, там и ищи.

Алисандрина серьезно, уперев руки в бока, вышла к бабушке:

- Где я ее оставила, там на дне ветки плавают!

- Погоди, ты про сабельник, который стоит около левой стены между стеллажами?

- Я про вишневую настойку к праздникам, что стояла слева между стеллажами…

- А я-то думаю, что ж у меня колени липнут… - протянула бабушка, - думала, что это уже к смерти ласты склеиваются…

- Тьфу ты! Спросила бы хоть! Мы ж в этом году перетащили сабельник в погреб! И что теперь на праздники от артрита настойку пить будем?

- Ой да тебе, что не дай спирт, ты все выпьешь! – запричитала она, опустив глаза на вязание.

- А тебе как я понимаю, что не дай любой спирт, ты его в колени вотрешь!

- Знаешь, что! Старость уважай!

- Знаешь что! Старость уважай! – перекривляла ее Алисандрина, - меня когда старость уважать будет? Делаешь тут, стараешься, а она, в колени все…

И не дожидаясь ответа, девушка ушла к себе обратно в кладовую. В душе она все еще бурчала на бабушку, но как мы знаем, бурчать на бабушек нельзя, потому что это исключительно их оружие, поэтому девушка погружала все более в работу. А точнее по косой стремянке взбиралась вверх с одной мыслью: «хоть бы не рухнуть».

Ведьмы далеко не бесстрашные. То, что они ходят по ночам в лес, на кладбища и общаются со всякими духами, еще не значит, что ничего этого они не боятся. Когда ведьма впервые переступает черту кладбища, в тринадцать лет (до этого семья запрещает ей там быть), то поджилки дрожат и так лет до тридцати точно подрагиваю у всех, потом уж ведьма привыкает ко всякому. Но бытовые мелочи, такие как высота, водоемы, публика, устрашали зачастую и ведьм невероятной силы.

«Интересно» - думала Алисандрина, выливая очередную банку, внутри которой жила плесень, - «Если из жизни, появившейся в этой банке, разовьется цивилизация, забудут ли они меня или будут почитать за бога?»

Но времени следить за еще одной зародившейся жизнью не было, поэтому все это должно отправится в помойную яму за огородом. Как раз, устрашающее месиво начало доходить до края таза, значит можно было слезть с этой невероятной высоты, размером в один метр.

Сразу по выходе из кладовки, девушку ослепил яркий свет дневного солнца, но не слухом, скорее душой, она почувствовала, что кто-то к ним спешил. Скорее всего, снова у деревенских что-то случилось.

Все такая же ослепленная, с тазом под боком она только успела, выходя, стянуть с лица повязку и тут же стала как вкопанная, пораженная сильнее, чем если бы в нее прямо сейчас среди ясного дня ударила молния.

Прямо перед ней, за невысоким забором было всего лишь три всадника на лошадях, покрытых попоной из зеленого бархата с вышитыми, проклятыми тремя цветками лютика.

Вид этих цветов слишком давно был выжжен на сердце Алисандрины. Это была старая рана, что оказалась гниющим, поглощающим болотом без шанса на выживание.

Молодой наездник, чьей охраной были другие двое, не слезая с лошади, чуявшей беду, оттого неспокойно перескакивающей с ноги на ногу, крикнул девушке через забор:

- Здравствуй! Мне нужны ведьмы де Ремор, в деревни сказали, что они живут здесь!

Прошло по меньшей мере лет сто, прежде чем до нее докатился смысл произнесенных слов. Кончиком языка, она все еще чувствовала поразившую ее молнию. Мир был в мгновении от собственного конца. Но ведьма де Ремор уже умела сдерживать свою силу.

- Нет здесь никого! – зло буркнула она, - когда будут не отчитались!

- А ты-то, кто сама? – недоверчиво заметил наездник.

- Садрия я, сиротка, взята за домом приглядывать, а тебя как величать? Чего передать ведьмам?

- Эй дура, - вскричал один из стражников, еле удерживая собственную лошадь, - перед тобой виконт Нодорд, аль глаза еще не раскрыла!..

Представленный виконтом взмахнул рукой в перчатке из тончайшей кожи, и слуга моментально замолк.

- Нодорд я, верно сказал он, ведьмам передай, что серьезное у меня к ним дело, дело за которое они сами могут стать баронессами, не обижу ни деньгами, ни покровительством!

Как же было прекрасно то, что всадники находились за забором и не слышали, как предательски со злобы скрипели зубы у Алисандрины, и даже никто не заметил, как начала вскипать вода в ее тазу, а рука судорожно сжимала и разжималась лишь с тем, чтобы не пустить в этого Нодорда, статного, напыщенного парнишку, силой всей своей ненависти и презрения.

- Передам! – сквозь себя произнесла Алисандрина.

Всадники уже было собрались поворачивать в обратную дорогу, как через порог, толкая девушку, выбежала Доасина. Платок из собачьей шерсти, что она обычно повязывала на поясницу, еле держась на поясе, мотылялся у самих колей. Она была взъерошена как кошка, увидевшая своего давнего врага, но вместо торчащего хвоста старая ведьма устрашала своего противника древним, как сам мир посохом, что использовала сначала в колдовстве, теперь же, как костыль, когда ноги совсем переставали ее слушаться.

- Что ты сюда приехал! – кричала обезумевшая бабка, - позлорадствовать? Позлорадствую я на могиле, усаженной треклятыми лютиками! Ты захлебнешься в своем собственном яде!

Стражники на сходивших с ума лошадях попытались поддаться вперед, но то ли лошади, то ли их собственная трусость перед этой высохшей, но все еще ведьмой, то ли резкий жест виконта, приказывавшего им не вмешиваться, заставил мужчин даже отъехать на пару шагов.

- Я приехал просить помощи! Мне нужны ведьмы де Ремор! – еще громче крикнул виконт.

- Ах помощи просить! – перекрикивала его Доасина. – Вот мы, ведьмы де Ремор, но скорее я умру, чем помогу такому подонку, как любому из Нодордов! Мы людям помогаем, а нелюди пусть сами помощи ищут у кого хотят!

Внучка уже тянула Доасину в дом. Известно, чем это могло закончиться. Но бабушка будто и не думала уходить, прогоняя внучку, как назойливую муху со соей руки.

Виконт Нодорд слез с седла. Вмиг еще лошадь отскочила на пару метров, где ее перехватили стражники. Алисандрина уже повисла на руке бабушки, чтобы хотя бы так перехватить ее магию.

Парень прошел через калитку и встал прямо перед ведьмами:

- Вы должны поехать со мной, - серьезно сказал он, вглядываясь в душу сразу обеих ведьм.

Но, как ходят слухи, у ведьм не души, оттого Доасина уже размахнулась посохом.

- Не так помощи просят!

И в следующую секунду, посох бы обязательно ударил юного графенка, но Алисандрина уже толкала бабушку к дому, та все еще кричала:

- Пусти! Да я убью его! Щенок проклятый!

Только уж не вырывалась. Скорее она и сама хотела уйти подальше от этого ужасного человека.

Женщины вошли в дом, внучка усадила Даосину, которая теперь вовсе оцепенела. Теперь и ее поразила та самая молния.

Девушка же поспешила выйти обратно. Своими маленькими, но сильными ручками, она подняла таз и, проходя по периметру дома, бросила виконту, все еще стоящему в их дворе:

- Убирайся отсюда и не смей возвращаться!

- Погоди! – громко сказал он, догоняя проворную ведьму. – Мне действительно нужна ваша помощь!

- Ничем не можем помочь, - тихо произнесла ведьма, выплескивая плесневый бульон в помойную яму и также быстро, как пришла, возвращаясь домой.

- Да послушай меня хоть минуту! – прикрикнул виконт, хватая ведьму за локоть.

Тут же самого парня парализовало. Он так и замер, оказавшись во власти неземного страха. Казалось, его сердце, что теперь эхом отражалось в ушах, в глазах, в небе, теперь останавливалось и сам парень чувствовал те хрупкие мгновенья до того, как жизнь в нем вовсе должна была остановиться.

Стук. Стук. Ничего. Стук. Ничего. Стук. Ничего. Ничего. И лишь звенящая боль в ушах, сквозь которую донеслось неясное:

- Не смей касаться ведьмы Ремор, без ее согласия! Прочь отсюда!

И Алисандрина, стиснув зубы зашла в дом и вопреки всегдашнему обычаю, не запирать дверь, задвинула щеколду.

Проходя слова в кладовку, девушка заметила, как по лицу бабушки, все еще находящейся в ступоре, текла единственная слезинка.

Эпизод 2

Лучи солнца, отражавшегося в ярком фасаде замка Лок, сегодня были предательски радостными лучами. Не должна была природа так спокойно и хорошо жить. Сегодня должно было все залить проливным дождем, ведь в душе юного виконта не было ни одного повода для радости.

Голова еще невыносимо болела и далекий звон, приближающееся тишины, казалось тянулся еще через пространство, возвращая парня в ту минуту, когда, коснувшись ведьмы, он посчитал, что умирает, он почувствовал на себе липкую руку смерти, что тянула его в свое королевство.

Хотя в течении нескольких последних дней он слишком часто для своих девятнадцати лет, ощущал прикосновение этой, несомненно, женщины.

Въехавший за ворота, он тут же, на ходу соскочил с лошади, чуть не оступившись, выбежал на клумбу, втаптывая в землю пестрые цветы, которые так некстати были таким жизнерадостными.

К особо живучим растениям он наклонялся и ко всем чертям выдирал их с корнем, закидывая со всей силы куда-то, куда он даже не смотрел.

Эти цветы, это солнце – это все было так мизерно, так, что ему самому стало невероятно противно. Он ненавидел и уничтожал то, что не могло ему противостоять, потому что не мог бороться с тем, что было ему не по плечу.

Практически тут же, после осознания этой банальной истины, этой своей слабой стороны, парень бросился прочь, к замку. Старая прислуга лишь с жалостью посмотрела и на него, и на клумбу, еще пару минут назад сиявшею золотом лютиков.

По замку он шел как заведенная машина, без остановки, без возможности отдышаться, лишь дошедши до своих комнат и кинув на стол перчатки из тонкой кожи, он запустил ладони в ледяную воду ведра, стоявшего с его еще утрешних сборов и залил ею свое лицо, желая с этим смыть с себя все мысли и чувства.

«Как бы хорошо было быть камнем» - подумал он, - «ничего бы мне не было страшно».

Ледяная вода не помогала, даже вывернутое на голову целое ведро не смогло ни на минуту облегчить его мыслей.

Он подошел к столу, сосредоточенно глядя на пару собственных перчаток, будто эти перчатки что-то значили, будто в них был смысл, затем, схватив их, парень снова прошел по комнате и, наконец, выбежал в коридор.

Как на зло по пути не встретилось ни одного слуги. Не было того, с кем можно было бы переброситься словом, узнать, поразмышлять. Дорога до комнат отца была огорошена только стуком каблуков на низких сапогах.

В гостиной было слишком много людей. Здесь была не только прислуга дома, но и намешанная куча из деревенщин, знакомых графьев и местных баронов.

Даже не взгляну на них, парень хотел было пробежать к отцу, как его перехватила тучное существо, что некогда представляло собой молодого и амбициозного воина, который, впрочем, получил несчастный клочок глиняной земли обжился, обрюзг и потерял всякий свой первоначальный вид. Это был барон, подчиненный им.

- Беда какая, благодетель! – зарыдал он, вытирая нос рукой. – Как же теперь мы будем? Кто о нас позаботиться, как не ваш батюшка!?

«Не могло же это случиться» - испугался парень и откинув вечно молящего обратно в кресло, ринулся в спальню.

Там подле кровати были только двое. Сиделка, что пережила смерть и рождение, кажется, всех членов замка и ей уже было все одно, встречать в этот мир нового человека или провожать в иной мир уже пожившего, видела она многое и ничем ее нельзя было удивить. Справа же от нее, ближе к отцу была придворная ведьма. Эти несколько дней она, как могла облегчала все страдания своего лорда.

- Как он? – спросил он, замерев, не дыша.

- Тяжело, господин, - ведьма подняла на него свой усталый взгляд, - вы были у них?

Виконт злобно сжал губы, но недолго помолчав, продолжил:

- Ты можешь ему помочь?

- У меня нет такой силы, ни у кого ее нет, только…

- Знаю, - прикрикнул виконт.

- Тише вы! – Ответила им сиделка и хотела было прогнать обоих говорить в гостиную, но граф вяло открыл глаза и взглядом подозвал к себе сына.

Парень всегда помнил своего отца – графа Свеци Нодорда – сильным и статным человеком, которого не могла сразить ни одна болезнь и ни одна рана. Сколько бы тому ни было больно, он всегда переносил все на ногах и с улыбкой, шириной в мир. Это был человек невероятного духа, слишком экстравагантный для своего времени, но мудрый и рассудительный правитель. Невозможно было сосчитать все те благодеяния, что сделал этот мужчина за всю жизнь, ровно также невозможно, как представить его болеющим, умирающим в собственной спальне, где за стеной, бароны уже плакались о молодом, глупом графе.

- Отец, - только и смог выговорить парень, приложившись губами, к его безжизненной руке.

- Паол, - хриплым голосом, обратился к нему отец, - если бы ты знал, как мне не хочется умирать. Я столько еще не сделал, я столько еще должен этому миру… Они мне помогут! Ведьмы де Ремор! Если ты хочешь, чтобы я жил, проси их, моли их. Я сделал ошибку, вымоли за меня прощение…

- О чем ты? – обеспокоенно переспросил виконт.

Но граф не желая тратить силы еще на какие-либо разговоры, слегка повернулся и кивнул сиделке, она поняла эту просьбу и выгнала всех из спальни.

Таким же путем, они пробежали через толпу просильщиков в коридор, где не было лишних ушей.

- Что он сделал Реморам? – спросил парень у ведьмы.

- Меня призвали к служению как раз взамен Реморов, но и мне никто не говорил про них. Все, что я знаю, это только то, что знают все. Древние ведьмы, всемогущие ведьмы. Вы должны уговорить их.

- Я сделаю это, - тихо ответил он, - сколько у меня есть времени?

- Не смотря на тяжесть, время есть. Месяц, может полтора, я еще смогу поддерживать в нем жизнь, а дальше…

- Не говори такого при мне!.. Ты похоронишь еще много людей я знаю, но не хорони его, тем более при жизни, этим уже занялись в его гостиной! Возвращайся и не отходи от него!

Ведьма коротко поклонилась и исчезла за гулом шепота двери.

Если бы виконт не успел скрыться, эти же шепотливые плакальщики бы снова настигли его с сожалениями и слезами. Все было лишнее. Нужно было действовать, биться, искать и находить, а не плакать. Плакать надо после того, как сделал все что мог, раньше – нельзя.

Натягивая обратно вымокшие от пота перчатки, он снова выбежал во двор, позвал за собой пару своих стражников и почти на бегу вскочил на коня, пуская того в бег.

Он ясно решил, что не уедет оттуда пока ведьма де Ремор не поедет с ним, не зная, что сделал его отец, не зная, за что ему молить прощения и сколько предстоит простоять под их домом, он приказал привезти за собой дюжину людей, шатры и запасы еды. «Если не получиться вымолить прощения, возьму осадой» - думал парень.

Через четверть часа, что он несся с невероятной скоростью, за зря погоняя лошадь, виконт снова оказался у дома ведьм. Стража отстала от него минут на двадцать, остальные люди должны были приехать минимум через пару часов. Сейчас время как никогда подходило для того, что он задумал.

Снова зайдя во двор под лай собаки, он знал, что на него из окна, на котором величественно сидел огромный рыжий кот, уже взглянули ведьмы.

Уйдя из-под укуса дворняги, виконт подошел к самому порогу. И так и упал перед ним поверженный, на колени.

Странно было смотреть на этого без преуменьшения красивого молодого человека, в котором ярко пылала искра жизни, проступающая румянцем от быстрого бега на его жилистом лице с ярко выраженным юношескими скулами. И этот человек, рожденный граф, с ребяческой хитростью в ярких шоколадных глазах, с этим выделяющимся волевым подбородком. Этот человек просто не мог быть повергнуть. Он не мог стоять на коленях, он не мог склонить головы. Он не должен был.

Вопреки его ожиданиям из двери никто не появился.

Прошло еще пару минут прежде чем он рискнул на минуту изменит свое мученическое положение. Парень мельком заглянул в окно.

Там, глядя с невероятным презрением стояла младшая ведьма, представившаяся сироткой Садрией. Она не шевелилась и даже не моргала. Но в отличие от кота, что просто сидел, согреваемый солнечными лучами, в чьем существовании все было прекрасно, девушка выглядела полуживой. Полузлой, полуизмученной.

Лишь секунду он видел ее сейчас и этого ему хватило, чтобы в снова склоненной голове вновь возникал этот страдающий образ.

Это была молодая, но уже сформировавшаяся прекрасная девушка, в которой одновременно уживалась и просторечная деревенская красота, запечатлённая в милых веснушках и простой косы, с повязанной поверх красной шелковой лентой и нечто истинно ведьмовское. Это был не только шальной взгляд, едва косящих зеленых глаз, не только злость, что придавала ее лицу необычайную изысканность, но и что-то, что оставалось там далеко за пониманием красоты, что-то необычайное, зарытое в общей гармоничности ее вида.

Больше он, зная, что на него смотрят, ни сделал ни движения. Ему казалось, что вот-вот к нему должны выйти, вот-вот все решиться наиболее лучшим образом. Но снова никого не было.

По ощущениям казалось, что прошла целая вечность, что те двадцать минут, выигранные у стражников, уже должны были давным-давно пройти. Ноги, не смотря на хорошую физическую подготовку начали предательски ныть, ступни уже и вовсе онемели, зажаренные под палящим солнцем в кожаных сапогах. Но стиснув зубы, он отдавал эту, как уже начиналось казаться, никому не нужную жертву.

Снова быстрый взгляд на окно. Там уже никого не было. Его жертва и вправду была напрасной.

И лишь он встал, как дверь открылась. И как только сквозь нее просочилась юная ведьма, вновь закрылась с усилием сделать это как можно тише.

- Что ты сюда приехал? – шепотом, который, впрочем, не унимал ее злобы, спросила она, стоя на ступени, тем самым, оказываясь на одном с ним уровне.

- Мой отец умирает, вы единственные, кто можете помочь ему! – также тихо ответил он, с надеждой вглядываясь в ее лицо.

Ее лихие зеленые глаза уставились прямо на парня. В ней не было ни капли сожаления, лишь жесткий, металлический штык, который-то и отразился блеском, выступивших на глаз, слез, в которых, впрочем, не было ни одного доброго чувства.

- Когда он умрет, я станцую на его могиле!

Она потянулась к ручке, чтобы снова исчезнуть в доме. Но вместо этого послышался гулкий стук, закрывающейся двери. Виконт крепко держал ее своей длинной ладонью.

- Я знаю, что моя семья причинила вам боль, я прошу у вас прощения!

Брови девушки поднялись на середину лба.

- Ты просишь прошения! – толкнула его в грудь, так, что он сделал пару шагов назад, отпуская дверь, - ты просишь прощения!? Что мне твое прощение, - она все дальше и дальше толкала его к забору. – Весь разговор с тобой яйца выеденного не стоит. Того, что случилось, ни одно прощение не вернет!.. За что ты просишь прощение?

У самой калитки она стояла почти вплотную к нему.

- Скажи, за что ты просишь прощения? Ты раскаиваешься? В чем ты раскаиваешься?

- Во всем зле, что сотворил род Нодорд, - стыдливо ответил он.

- Чушь! Мне нет дела до зла этой семейки. В чем раскаиваешься ты сейчас передо мной?

Он молчал, глядя прямо в ее глаза, из которых по щекам уже лились слезы.

- Я раскаиваюсь в том, что я Нодорд, причинивший вам боль…

- Отказываешься от имени? – быстро перебила его ведьма.

- Нет, я лишь хочу исправить его… Ты права, я не знаю вины перед вами, я даже не знаю вины Нодордов перед вами, поэтому я не обращаюсь к тебе за помощью, я молю тебя о ней…

- Он тебе ничего не рассказал! – ведьма залилась истерическим смехом.

Ее боль, глубокая боль, что жила с ней всю ею жизнь просачивалась сквозь этот смех, перебивала его, делала безумным. И сама она сейчас была безумна. Она ходила кругами, зарывала пальцы в волосы и, вытаскивая пряди из тугой прически, смеялась и плакала одновременно.

Внезапно ее припадок растворился, будто его никогда и не было, будто кто-то щелкнул переключатель. Снова она стала той полуживой страдалицей и железным стержнем внутри, снова она посмотрела на него уничтожающе. И он уже не знал, что страшнее: ее злость или ее безумие.

- Вон отсюда, - тихо сказала она, толкая за калитку, - Пошел вон!

Ведьма развернулась, но не успела и пары шагов сделать к дому, как ее остановили его слова, произнесенные так дерзновенно, так отчаянно:

- Что бы ты делала на моем месте?

Кажется, на мгновенье даже природа замолкла, ожидая ее ответа. И было слышно лишь быстрое биение разгоряченного сердца. У ведьмы же сердца, судя во всему никогда и не было.

Медленно она повернула голову в профиль и также тихо, как и все самые страшные для себя слова, произнесла:

- Я бы не рождалась…

Она растворилась за дверью, а он даже не заметил, как это произошло, как приехали его стражники и стали тормошить за обездвиженные, опустившиеся плечи.

Эпизод 3

Уже с утра следующего дня привычный распорядок в доме Реморов разрушился.

Хоть обе женщины и видели, что к ночи люди Нодоров установили шатер через дорогу от их дома, но все-таки где-то в глубине души надеялись, что у этих людей еще сохранились остатки разума и они понимают, что связываться с двумя ведьмами – очень плохая идея, но как оказалось, это было совершенно неправильной мыслью. Помимо прочего, там никогда не затихала жизнь. Всю ночь оттуда слышался звонкий смех, песни и пляски.

К утру они не утихли и Доасина, уже поругавшая котов, спешила на улицу совершить первоочередной ритуал каждого утра.

- А ну пошли отсюда прочь! Вам что негде больше расположить свое ничего?! – кричала она, облокотившись на низкую калитку.

Вперед проворно выбежал статный виконт и установив ногу на полено, как на постамент, прокричал в ответ:

- Я пришел за ведьмой де Ремор и без ведьмы отсюда не уйду!

Кажется, вчерашний ужасный разговор его ничуть не поколебал, даже прибавил сил, а вместе с ним и отнял остатки разумного. Хотя может, именно так, он показывал ведьмам собственное бесстрашие, готовность погибнуть за услугу, о которой он просил. А может быть этот напыщенный парнишка и не понимал всей мощи тех, кому мешал сегодня спать.

- Вот тебе, - старая ведьма показала фигу, - а не наша помощь!

Она пошла в дом, а позади послышались слова, произнесенные нараспев:

«Ведьма де Ремор, Выйди ты во двор, Помоги же мне, Отплачу вдвойне…»

Виконт продолжал перебирать все возможные рифмы и все пел и пел.

Когда Алисандрина спустилась со спаленки на втором этаже, то нашла Доасину в самом пренеприятнейшем настроении. Тогда она решила, что это точно должен был быть самый ужасный день в ее жизни.

Под постоянные причитания бабушки она позавтракала, немного прибралась, расставила по своим законным местам последствия вчерашней уборки и уже начала готовиться к приему.

Сегодня с утра должна была прийти молодая девушка погадать, женщина с какой-то болезнью и еще одна женщина, что все пыталась избавить мужа от алкоголизма.

Но утро все проходило и проходило. Вот часы стучали о новом прошедшем часе, но никого не было.

Алисандрина уже извелась. Ну не лезть же ей обратно убирать с той высокой полки, а чем-то занять себя было просто необходимо, хотя бы для того, чтобы скрыться от бабушки.

Но внезапно, девушка увидела в окне, как люди этого сумасшедшего Нодорда останавливают деревенских и посылают их обратно. Этот рифмоплет же все не затыкался.

Ярости юной ведьмы не было предела, но труп виконта был ей совершенно не нужен, хотя поругаться стоило бы. И она, как пару часов назад делала это Доасина, выскочила из дома и побежала к калитке.

- Погоди ты, - крикнула она вслед женщине, - что этот олух тебе наплел? Принимаю я! Заходи!

Женщина радостно обернулась, вытерла слезы и поспешила к ведьме. Преграждая ей путь вышел сам виконт, хотя бы остановив свои музыкальные пытки.

- Да ты издеваешься что ли? – недоумевала Алисандрина.

- Женщина, тут очередь, я занимал раньше! – совершенно не обращая внимания на возгласы ведьмы, спокойно парировал парень.

Деревенская баба почти комически растерянно выглянула из-за его плеча на ведьму, которая рукой звала ее к себе.

Ведьма звала к себе, а дорогу ей преграждал сам граф. Не зная кого слушаться, она пожала плечами и буркнула что-то вроде «я зайду потом как-нибудь».

- Да нет никакой очереди, все по записи, иди ко мне!

- Да не, я в другой раз, - крикнула баба и ускорила шаг.

- Ну если по записи, - виконт обернулся к ведьме, - то когда там у тебя ближайшее окошко? А, полагаю, сейчас!

- А знаешь что, - задыхаясь от злости ответила она, - у меня найдется для тебя окошко в никогда, никакого месяца, - она уже обернулась и готовилась отражать спиной очередную колкость парнишки, но снова обратилась к нему, - нет погоди, я все таки запишу, а лучше запиши еще и ты! На своем лбу «Идиот»!

Неожиданно для нее, его лицо стало слишком серьезным. Только теперь ведьма разглядела в его глазах, что были рождены для радости, в уголках которых еще оставались маленькие складочки от постоянной улыбки, такую печаль и отчаяние, на которое, казалось, и не способен человек. Так смотрит благородный пес после того, как все человечество предало его, и он остался один на грани нашего и лучшего мира.

Ей нельзя было жалеть его.

Он наклонился и упер руки в забор, слегка перегибаясь за него, вглядываясь этими мученическими глазами старика в ведьму.

- Если после этого ты согласишься мне помочь, то я напишу «идиот» на себе хоть десять тысяч раз, - голос полный отчаянья, совершенно не тот, которым утром он обращался к Доасинье и совершенно не тот театрально-веселый, что был с ним буквально минуту назад.

Злясь на саму себя, Алисандрина хмыкнула, возвращаясь снова в дом. Лишь только ее рука потянулась к двери, как сзади послышались те же идиотские рифмы нараспев.

Сразу после дня с незадавшимся приемом, ведьмы знали, что это будет продолжаться и дальше. Поэтому решили жить как прежде. Утро Доасина начала как всегда и уже собиралась было выйти в город, как ее стала пробирать такая ярость при виде поющего Нодорда. И если бы она еще вчера не дала обещание внучке, что и виконт, и его свита будет цела и здорова, то эта ярость нашла бы самый прямой выход. Даже без магии, эта старушка могла отбиться и одним старым, как она сама, посохом.

Во избежание случайных трупов, пришлось с утра остаться дома, выгнав при этом из дома пинком сразу двух примусных котов, что просто в это утро раздражали одним своим видом.

Первое, что увидела Алисандрина, когда проснулась, была сгущающаяся туча над бабушкой. Попасть под эту горячую руку не хотелось, поэтому, быстро, собравшись, она решила сбегать на рынок.

Стоило только выйти из дома, чуть не споткнувшись о рыжего котяру на пороге, как тут же из шатра появился виконт. В рассветных лучах к нему возвращалось и его юношеское очарование, и его графская статность.

- Куда идешь, молодая и красивая? – кричал он, шагая параллельно ей, вдоль дороги.

- А что, погадать мне хочешь? – хмыкнула Алисандрина.

- Да даже без руки могу! Не веришь?! Предсказываю тебе недолгую дорогу к моему замку!

- Интересно на какой такой линии у меня написан этот кошмар? – все так же на бегу она принялась шутя рассматривать свои ладони.

- Это у тебя не на ладонях написано, это я по звездам вычислил!

- Ого, значит ты не такой уж и глупый, каким я тебя считала. Тогда мог бы и подумать своей ученой головой о том, что не стоит раздражать своим присутствием двух сильных ведьм?

Он промолчал. Вероятно, он и сам зал о всех возможных последствиях и решил, что это меньшее из двух зол. И Алисандрине уже не хотелось говорить колкости, но тот все шел за ней, сохраняя дистанцию, но не отходя дальше, чем на пять шагов.

Внезапно, когда они подходили к деревне, случилось худшее. Этот идиот запел.

Перебирая все возможные варианты экзекуции, девушка пыталась понять по какой такой причине еще вчера не навела на него какую-нибудь хворь. Не смертельную, но чтобы помучался. Причина находилась, но от этого было не менее позорно идти по базарной площади.

Некоторые, недоумевая, оборачивались, некоторые смеялись, но абсолютно никого плохо поющий Нодорд не оставлял равнодушным.

- А вот меня за такое пение на этой же площади помидорами закидали! – возмутился щупловатый парень и сразу же выложил обратно все выбранные помидоры.

- Что это у Вас сегодня за музыкальное сопровождение? – искренне улыбаясь спросила погодка, торгующая молоком и сыром.

- Да юродивый, не обращай внимание.

- Дык графенок же?

- А что графенок не может быть юродивым? – зло ответила Алисандрина, и молочница даже считала купленные продукты в полной тишине.

Тем временем, видя всеобщую заинтересованность этот артист подключил к своему пению еще и танцы. Теперь это была не просто торговая площадь, а торгово-развлекательная.

Со странной, неприсущей графьям народной духовности, парень начал танцевать традиционные, причем сезонные танцы. Простые и знакомые каждому, но с той умилительной составляющей, с тем чувством, которое просто нельзя было подделать. Не смотря на свое происхождение, он знал и этот танец, и эту простую душу.

В какой-то момент творческий экстаз стал поглощать его. Он подбегал в пышнотелым, пышущим жизнью женщинам, в чьей крови пляски заменяли жидкость, но которые, в рутине быта и тяжелой работы стали забывать про свою веселую сущность, и тянул их вслед за собой. Они сначала отказывались, потом ставили поодаль корзины и все таки цеплялись к руке юноши, уносившего их в общий круг. И все они подключались к его незатейливым песенкам, так что уже вся поющая площадь скандировала ведьме де Ремор помощь виконту. А стыдно за все это действо было в первую очередь лишь Алисандрине.

Пока все были охвачены танцами, она попыталась выбраться из этой вакханалии, но мягкая рука одной из женщин повисла не предплечье ведьмы. Женщина эта ходила по острию, но не потянула руку достаточно сильно, скорее просто чуть сильнее коснулась.

- Да погоди же ты! Ну парень-то хороший, что ты так от него чертыхаешься! Ой! – она все не могла отдышаться от быстрой пляски.

- Если считаешь его хорошим, можешь помочь ему сама, - снисходительно ответила ведьма, впрочем, даже не пытаясь освободить руку из плена деревенщины.

- Вот была бы я ведьмой, глядишь и помогла бы!

- Но ты-то не ведьма! – иронически заметила она.

- Эх жестокая ты девка! Глядишь была бы по добрее, может и не жила бы с бабкой.

Тема, затронутая то ли по незнанию, то ли специально, заставила ведьму сделать глубокий вдох и выдох, медленно досчитать до десяти и повторить все по кругу. Все таки эта деревенщина кольнула ее в больное место.

- Бабка, это у тебя, а у меня великая ведьма Доасина де Ремор!

- А Дося-то была совершенно не такой в молодости! – буркнула появившаяся из ниоткуда бабка, из-за спины говорящих.

Иссушенная временем женщина раньше, во времена первой юности была подругой старшей ведьмы, но как-то те не поделили парня и ведьма наслала на соперницу проклятие так что та не видела почти семь лет своей жизни. Тем не менее, эта старуха не держала ни малейшего зла ни на кого. Не могла и не умела.

- Дося бы там была, в самом центре, - протянула свою морщинистую руку к трем самым веселым женщинам. – Такой она была, даром, что дьявольское отродье!

- Да вы все сошли с ума, - буркнула Алисандрина, освободив руку, перехватила ею корзинку, и поспешила обратно домой.

Вся процессия потянулась за ней. Было невероятно стыдно, но вот один за другим, люди стали выходить из круга и, радостные, принимались за свои ежедневные дела. Из города выходили они вдвоем. Невероятно злая ведьма и виконт, который, должно быть, чувствовал радость.

- Даю на отсечение руку, что тебе просто нравится меня бесить! – крикнула она, оглядываясь.

Но он, все еще рифмующий идиотские песенки, снова выглядел разбитым, умирающим.

- А ведьма может колдовать без руки?

- Ну ты же как-то живешь без мозга!

Если бы не склон, что заставлял ускориться, она бы остановилась. Настолько слова, сказанные ею, больно прошлись по слуху. «Может он не заслуживает такого обращения к себе?» - тихо подумала про себя ведьма, но тут же этот голосок был забит болью, что пришлось ей вытерпеть из-за его семьи.

Эпизод 4

Все это продолжалось уже несколько дней. Ведьмы называли свое положение осадой, виконт на это лишь горько улыбался. Женщины пережидали все безвыходно в своем доме, высчитывая часы, когда в лагере будет пересменка или же их предводитель отлучиться на пару часов, как они догадывались, для того, чтобы съездить к отцу. Судя по тому, что их все еще осаждали, состояние старого графа не менялось.

Затем виконт возвращался и снова начинались песни с редкими перерывами, когда же он спал, его люди постоянно играли на разных инструментах, но ни минуты тишины.

Старая Доасина напряженно выглядывала в окно. Она, оставленная без ругани сидела, запертая в своем доме вот уже как третий день. Ее это не устраивало.

- Так, внуча, - обратилась она к юной ведьме, которая за неимением других дел решила научиться вязать, правда получалось у нее плохо, - куда ты задевала мой гримуар?

- Он вместе с остальным хламом на чердаке, - уколов уже стертый до боли палец, она с секунду подумала, а затем подняла недоумевающий взгляд, - тебе зачем?

- Да вот думаю на весь этот передвижной цирк навести хотя бы порчу на понос!

- Это где ж у тебя в гримуаре такие заклинания? – усмехнулась Алисандрина.

- На самой первой странице, - гордо ответила бабушка, - а что? Времена такие были… Ох все-таки как бы мне хотелось отправить их домой!

- Я же уже говорила, что не буду этого делать, - она снова принялась за работу, - тронешь этих богачей, потом проблем не оберешься. Прогоним мы этого виконтика с его дюжиной, он сюда сотню пришлет, прогоним и их, не заметишь, как под домом будет вся армия мира. А Нодорду не долго осталось. Явно меньше чем нам. Переживем.

- Много думаешь и мало делаешь! – раздраженно ответила Доасина, - но ты еще подумай над порчей.

- Может быть и придется завтра применить. Барвинок надо собирать, а этот же за мной поплетется!

- Может и к лучшему, пусть плетется к темному лесу, он уж точно не будет терпеть этот цирк… Ты же не думаешь жалеть о нем?

- Нет, конечно! У моей памяти нет срока, - хмыкнула ведьма.

Она и вправду считала так. И вправду была уверена, что ни один из Нодордов не заслуживает жилости, но маленький, задушенный голосочек внутри нее жалобно визжал: «Не он же в тот день, обезумев, отдавал приказ. Ну он же просто глупый парень. Вроде юродивого, только богатого юродивого. Нельзя же таких ненавидеть». Но ненавидеть было просто необходимо.

С этой мыслью она прожила день и ночь. Причем была премного благодарна за то, что эта непомерная жалость ко всему живому наконец утихла в ней.

Еще с детства эти две ипостаси боролись в ней. Ее живая душа была праведнической, восторженной, стремящейся к свету и добру. Она уж точно не была Доасиной, что могла так запросто навести порчу на подругу, соперницу, на любого, кто вставал на пути. Эта ее часть любила все на свете. Люди, природа и сама жизнь – были дорогим даром судьбы, который просто нельзя было упустить, оступиться. Ее большая сила давила на нее. Еще с детства, маленькая ведьма с завистью смотрела на играющих девчат, которые могли со смехом, беготней и множеством детских глупостей играть, выдумывая собственные судьбы и миры. С юности, к ее ровесницам приходила первая любовь, а к ней лишь безмерные знания о травах, заклинаниях и магии в мире. Для них всех Алисадрина была совершенно чужой, даже коснуться ее без опаски было нельзя. Но она понимала это и, любя мир, научилась любить собственное существование, существование всех вокруг.

Хотя сущность ведьмы иногда брала свое. Сила, что не обладал ни один житель, еще с рождения возвеличила девочку до статуса полубога. Осознание, что вся жизнь этих хрупких людей была в зависимости от взмаха ее руки, что мог наслать и бурю, и засуху, давало и ей самой понимание, что никто ей не ровня. Они ее боялись и возвеличивали. Она знала это и не пользоваться этим было просто невозможно.

Но наступало утро. Пока солнце еще не показалось на горизонте, ведьма услышала лютню вместе голоса. Значит был шанс, через огород пойти к темному лесу. Все-таки осада осадой, но барвинок был не собран.

Взяв корзинку, она вылезла через заднее окно и в темной мантии стала растворятся сначала на фоне черной земли, а затем и чернеющего леса.

Какой же невообразимой радостью для нее было наконец остаться в тишине. Природа только просыпалась и холодное дыхание природы, наконец, отступало.

Под звонкий свист утренних птиц, ночная живность стихала и отправлялась на покой до следующей ночи, а проклевывающиеся лучи солнца мягко щекотали травяную росу, заливая бликами все видимое пространство.

На фоне этого, темный, ведьмин лес, выглядел пугающе. Ни один луч не проникал туда дальше, чем на пару метров, ни одна животина не пела там хвалебных песен новому дню.

Впрочем, это все лишь казалось. Здесь жили духи (не зря же лес назывался ведьминым). Но и ту все было не просто. Сам лес тоже был живым. Ни один топор не смог коснуться его вековых деревьев, ни один человек, относящийся непочтительно к лесу, не выживал в нем.

Поэтому-то Алисандрина так боялась, что виконт пойдет за ней. Он был человеком достаточно обреченным, чтобы раздражать двух ведьм, значит и вполне безрассудным, для того, чтобы позлить лес.

А может быть и это он все знал. И все это был его хитрый план. Ведь юная ведьма обязательно пожалела бы глупого юродивого, согласила бы на все, лишь бы никто не пострадал.

«Чушь!» - тут же решила ведьма, - «В его пустую голову, явно не мог прийти такой сложный план».

Отчего же она решила, что его голова обязательно пустая, даже сама Алисандрина не знала.

Впрочем, это было не так уж и важное, главное, что сейчас его тут не было и ни что ей не мешало насладиться тишиной и таинственной, наполненной магией, атмосферой леса, на окраине которого рос тот самый барвинок.

Цветов за цветком, она отправляла его в свою корзину. Было необычайно спокойно и весело. Улизнуть из-под носа виконта, чтобы хотя бы на пару часов вернуть себе свою тихую жизнь – было блаженством.

Внезапно дорогу, тянущуюся вдоль леса, огорошил стук копыт. Местные здесь давно не проезжали, заезжих никогда и не бывало. Первой мыслью, было то, что этот несносный мальчишка нашел ее.

Первая мысль оказалась верной. Он, неразумный идиот, несся к темному лесу почти галопом.

«Что ж, жить ему осталось недолго», - подумала ведьма и приблизительно прикинула, где закопает остаток его вещей, назвав это поэтично «могилкой», а еще можно будет прям сверху барвинок посадить.

- Ироничный цветок, не правда ли? – вскричал он еще из далека.

Ведьма мгновенно коснулась указательным пальцем губ, призывая его молчать, но парень щурился из-за солнца и должно быть так и не смог разглядеть этого жеста.

- Садрия, ты ведь хороший… человек, что мне сделать, чтобы ты мне помогла?

«Какое ужасное имя» - осенила ее мысль, но она продолжала настойчиво просить его заткнуться.

Наконец, он догадался приложить козырек из руки.

- А? Что? Я не вижу? Тебе помочь?

«Да себе помоги, идиот!»

Он пришпорил лошадь, но та пригнулась, совершенно отказываясь идти. Парень несильно хлыстнул ее, тогда она взбесилась. Казалось, в эту лошадь вселился сам черт. Глаза ее налились кровью, она встала на дыбы а затем, почти в мгновение ока, с неистовым криком, понесла своего наездника прямиком в ведьмин лес.