Ты пахнешь смертью

Глава 1

ТЫ ПАХНЕШЬ СМЕРТЬЮ

Глава первая.

Утро на Варне начиналось не со света, а с запаха.

Амон лежал на узкой больничной койке компании "Ордомедикал" и чувствовал, как в лёгкие втекает стерильный, ничем не пахнущий воздух. Три солнца системы ещё не поднялись над ледником Варны, и его тело, как всегда в этот час, было вялым, сонным, чужим самому себе. Утро — время, когда отари меньше всего похожи на себя. Веки тяжёлые, вибриссы над бровями почти не улавливают воздушных потоков, и весь мир кажется приглушённым, будто кто-то заткнул этому миру нос ватой.

Он ненавидел это утро сильнее, чем предыдущие тысячу семьсот девяносто одно.

Год на Варне длится ровно триста дней — удобно и для бухгалтерии, и для узника, отбывающего свой срок.

За тонкой перегородкой палаты слышался разговор администратора и медбрата — тихий, деловой, привычно бесчувственный. Амон мог видеть их вытянутые тени на молочной мембране стены.

— Тридцать семь погибших, около трех сотен госпитализированы с разной степенью отравления. — говорил один. — Компания закрывает вторую ферму до конца квартала.

— А этот? — второй голос, судя по интонации, кивнул в сторону палаты Амона.

— Отто Амон? Формально не пострадавший. Физически цел. Но контракт разорван по статье о простое производства. Ему полагается компенсация третьего уровня.

— Билет домой?

— Да. И они не поскупились. Наверное, хотят закрыть эту тему по тихому. Первый класс. Межпланетный лайнер "Астралис". Отходит через два дня со станции Варна Прима.

Собеседник фыркнул, соглашаясь с тем, что компания действительно не желает огласки, раз готова оплатить бывшим сотрудникам такую роскошь, как поездка на самом известном космическом корабле в системе.

Первый класс — единственная роскошь, которую Амон позволит себе, после шести лет на ферме ледяных червей. Шесть лет под свист вытяжной вентиляции. Шесть лет без единого настоящего запаха. И вот теперь — билет на самый дорогой лайнер системы, летящий туда, откуда он когда-то бежал.

Он бежал от себя — и от мысли о том, что потерял всё: любовь, карьеру, доверие. А хуже всего — формулу. Точнее, права на формулу самого невероятного парфюма, какой только мог существовать во Вселенной.

"Ты пахнешь смертью", — так говорили отари, когда сходили по кому-то с ума; когда любовь обращалась одержимостью, желание становилось сильнее здравого смысла, а сердце и нос были готовы увести хозяина за грань разумного. Так Амон назвал свой шедевр — парфюм, формулу которого вместе с собственным сердцем и носом он был готов подарить одной-единственной женщине в системе.

Он отдал ЕЁ другому. И потерял всё.

А потом космические дороги принесли его горячее, разбитое сердце на Варну — планету, закованную в ледник. Там, потерянный и сломленный, Амон начал свою историю заново, устроившись простым рабочим на ферму ледяных червей.

Ферма ледяных червей не знала ни дня, ни ночи.

Под многометровой шапкой вечного льда, посреди бескрайнего белого поля, где единственным тёмным пятном был крошечный аэропорт, время измерялось только сменами. Три восьмичасовых круга. Смена А. Смена Б. Смена В. И снова А. Календарь здесь был лишним. Солнца не существовало. Неба не существовало. Была только толща льда над головой, искусственный свет холодных ламп и гул, который не умолкал никогда.

Тысячи работников жили в этом подземном улье, как насекомые в чужом организме. Коридоры пахли озоном, машинным маслом и сладковатой слизью червей. В цехах заморозки стоял такой мороз, что дыхание превращалось в иней на вибриссах. В упаковке воздух был теплее, но тяжёлый от запаха пластика и крови — ледяные черви, даже мёртвые, оставляли после себя странный, почти металлический привкус.

Амон прожил здесь шесть лет.

Шесть лет без настоящего утра. Без настоящего вечера. Только смена, душ, узкая койка в казарме, снова смена. Он начинал в цехе упаковки — простым грузчиком, который таскал контейнеры с ещё живыми, извивающимися тушами. Потом его перевели в заморозку. Там он научился не чувствовать пальцев. Научился не думать. Научился спать так, чтобы просыпаться за минуту до сигнала, будто тело само считало минуты.

Медленно, почти незаметно, он поднимался.

Сначала стал бригадиром смены. Потом — младшим техником. Потом — помощником химика в лаборатории контроля качества. И наконец — штатным химиком. Тот, кто проверял феромональный баланс червей, следил за чистотой партий, писал отчёты, которые никто не читал дальше третьей строки.

Шесть лет.

За это время лёд над головой не стал тоньше. Смены не стали короче. А сам Амон стал другим. Трёхкамерное сердце билось ровнее. Горе его выгорело так же надёжно, как обоняние в первые месяцы. Остались только точность, привычка и тихая, почти забытая злость, которую он прятал глубже, чем все свои формулы.

Иногда, очень редко, когда смена заканчивалась, а следующая ещё не начиналась, он поднимался на верхний уровень — туда, где был крошечный обзорный купол. Сквозь толстое стекло можно было увидеть белую бесконечность ледяного поля и далёкую точку аэропорта. В такие минуты Амон смотрел на эту точку и думал, что когда-нибудь отсюда всё-таки можно улететь.

Ферма ледяных червей стояла в двадцати километрах от курортного города Варна Прима, в зоне Варна Секунда и разница между этими двумя островами жизни во льдах, была настолько чудовищной, что Амон иногда думал: возможно, это вообще разные планеты, просто носящие одно имя из вежливости.

Когда курортная Варна пахла хвоей, дорогим мылом и подогретой минеральной водой. Промышленная Варна пахла железом, аммиаком и той особой сладковатой гнилью, которая появляется, когда организм ледяного червя начинает вырабатывать желчь под давлением — в буквальном смысле, под гидравлическим прессом технологического цикла.

Именно это давление в итоге и убило тридцать семь отари. Кто-то наверху решил, что ферма может производить желчь на пятнадцать процентов быстрее нормы. Протоколы защиты подрезали так, как подрезают ветки декоративного кустарника — аккуратно, незаметно, раз за разом, пока однажды не выяснилось, что кустарник был несущей конструкцией.

Амон помнил, в тот день он был в третьем секторе, дальше всего от прорыва. Это и спасло его лёгкие. Не спасло, правда, — ничего другого. Теперь его карьера опять опустилась на дно в темноту и неизвестность на уровень едвали выше нуля. Компания забрала его силы, время и надежды, а взамен ловко подсунула соглашение о не разглашении. Соглашение, которое он подписывал на электронном планшете, находясь на носилках экстра-помощи, харкая кровью и захлебываясь горькой слюной при кашле, который буквально выворачивал его на изнанку.

Счастливчик Отто Амон. Выживший!

Среди тридцати семи погибших и трехсот пострадавших, было несколько отари, которых он знал. Троих — лично. Двоих — скорее по наслышке.

Старший Йон — наставник и лучший друг. Белая Лапа Мило — угрюмый, прямолинейный парень из цеха заморозки. Калу и Ига — из упаковки. Управляли погрузчиками и были подругами неразлейвода. Банрин — ему едва исполнилось двадцать два. Вся жизнь впереди.

А пятый, Йон Младший, был знаком Амону меньше всех. Тёзка лучшего друга. Зато его, кажется, знали все кабаки Варны.

Амон начинал здесь так же, как и каждый, кого компания нанимала с Большой Глизе. Но по пятницам они сходились в баре, травили байки, обменивались рабочими сплетнями и пожирали тонны мелких пресноводных рачков, которых здесь жарили и подавали к тёмному, густому улю.

Сильнее всего трёхкамерное сердце Амона скорбело по наставнику — Йону Старшему. Немолодой, крупный отари с шерстью цвета свежей охры и белыми подпалинами седины на висках. Голос у него был такой зычный, что шутки, брань и раскатистый смех слышала вся смена — от первого станка до последнего.

Сначала Амону он не понравился. Показалось, что именно эта харизматичная громогласность и сделала Йона "Старшим". Но после полутора месяцев под его началом, трёх штрафов и одного взыскания Амон понял: шумный здоровяк был ещё и настоящим мастером. Старший никогда не придирался без причины. Всегда был готов помочь, подсказать, научить — если видел, что ученик готов слушать и подчиняться. Однажды Йон даже спас жизнь Амону, ну или по краймей мере не позвлил подчиненному превратиться в инвалида.

После катастрорфы, компания выплатила семьям погибших минимальную компенсацию, предусмотренную контрактом. У бизнес-систем и их владельцев сочувствие измеряется пунктами договора.

Амон подумал об этом мельком, почти равнодушно — шесть лет на ферме выжигают сочувствие так же надёжно, как химикаты выжигают обоняние, — и снова вернулся к главному вопросу, который не отпускал его с той самой минуты, когда он услышал слово "Астралис".

"Астралис" принадлежал холдингу "Форасфлюид Инк".

Это Амон знал наизусть — так, как знают наизусть номер собственной камеры. Компания Тиля Фораса контролировала половину парфюмерного рынка системы, треть курортной индустрии Варны и — вот в чём была настоящая соль — контрольный пакет пассажирских линий, связывавших ледяной мир с обитаемыми планетами.

Тиль Форас. Они начинали вместе.

Одна лаборатория. Соседние этажи в дешёвой общаге, где воздух всегда пах потом, "светлячками" и жареной саранчой. Единственное жильё, которое могли себе позволить молодые химики без денег, без связей и с шестью годами образования за плечами.

Друзьями они так и не стали. Сначала были коллегами. Потом — партнёрами.

У Фораса был нюх на выгодные предложения. Он умел прокрутиться на мизерном жалованье лаборанта, находить левые заказы, превращать чужие идеи в чужие же деньги. У Амона счёт всегда был на нуле: всё уходило на собственные эксперименты и космически дорогие чистые ингредиенты. Зато у него был нюх на формулы, которые работали.

Гений и практик. Однажды они решили объединить усилия. Амон верил, что вместе они добьются настоящего успеха. Форас тоже верил в успех. Только представлял его иначе.

Он не просто украл формулу Амона. Он построил на ней империю.

"Ты пахнешь смертью" — так называлось то, что Амон создал шесть лет назад, до Варны, до фермы, задолго до всего. Формула, в которой он смешал феромональный след настоящей одержимости — то самое состояние, когда любовь перестаёт быть чувством и становится диагнозом, — с точностью, которую отари улавливают вибриссами быстрее, чем успевают осознать разумом.

Аромат исчез из его лаборатории за два месяца до презентации. Тихо. Аккуратно. Без взлома и без следов. Код знали только трое. Он, Форас и она. Женщина с глазами медового цвета.

Теда — женщина, для которой он изначально создавал этот запах, женщина, с которой он мечтал быть вместе навсегла. Он действительно любил её. А она?

Она — стала лицом бренда. Форас стал его владельцем. И её мужем. Амон стал никем.

И вот теперь — совпадение, над которым можно было бы посмеяться, если бы оно не резало так глубоко, — единственный билет, которым "Ордомедикал" могла откупиться от собственной искалеченной совести, вёл на лайнер, принадлежащий человеку, укравшему у Амона его прошлую жизнь.

Два дня спустя, покинув ранним утром жесткую койку больничного отделения, Амон стоял в очереди на посадку в порту Варны Прима. Он держал в руках один чемодан — почти пустой, если не считать смены одежды и маленького металлического футляра, в котором хранились остатки его старой парфюмерной лаборатории: три флакона, пипетка, испачканный блокнот с формулами, которые больше никому не были нужны.

Звёздный порт Варны Примы раскинулся на краю ледяного щита, словно огромная рана, которую планета так и не смогла затянуть. С одной стороны — белые купола дорогих курортов, где снег никогда не пачкается и воздух всегда пахнет озоном и деньгами. С другой — чёрные трубы промышленных городов, дымящие в низкое, вечно серое небо. А между ними — сам порт: живой, прожорливый, никогда не спящий.

Здесь швартовались все. От зеркальных лайнеров класса "Астралис", чьи корпуса отражали ледники так чисто, будто сами были вырезаны из них, до ржавых грузовых мастодонтов, пришедших с дальней окраины системы Глизе 667. Одни сияли, другие кашляли выхлопом. И те, и другие ждали своей очереди у бесконечных причальных рукавов, похожих на щупальца огромного морского существа, присосавшегося к самой планете.

В нижних ярусах кипела жизнь, которую никто не пытался приукрасить.

Грузчики-отари в промасленных комбинезонах тащили контейнеры, матерясь на трёх языках сразу. Механики кричали поверх рёва двигателей. Простые пассажиры — шахтёры, техники, контрактники с Большой Глизе — толкались у турникетов, прижимая к груди дешёвые сумки и билеты третьего класса. Здесь всё было громко, резко, потно. Здесь никто никуда не спешил красиво — все просто спешили.

А запах… Запах был главным жителем нижних ярусов.

От уличных кафе, втиснутых между грузовыми воротами, тянуло жареными тараканами — хрустящими, солоноватыми, с дымком. Рядом кто-то жарил острых личинок пальмовых жуков в масле с перцем чили и чесноком; запах стоял такой плотный, что казался почти осязаемым. Эти ароматы смешивались с гарью, машинным маслом и холодным металлом причалов, создавая ту самую вонь, которую потом ещё долго не выветришь из одежды.

А выше, всего на три уровня вверх, начинался другой мир.

Зал ожидания люкс-класса был тихим, как дорогой склеп. Пол блестел. Воздух фильтровался. И из огромных стеклянных оранжерей, где в искусственном сумраке расцветали чёрные орхидеи, тянуло тяжёлым, почти наркотическим ароматом. Сладким. Глубоким. Чуть гнилостным на самом дне — как подобает цветку, который растёт только на трупах определённых насекомых.

Там, среди орхидей, прогуливались пассажиры высшего класса.

Они не торопились. Их багаж уже давно унесли бесшумные серво-носители. Они пили что-то светящееся из тонких бокалов, лениво переговаривались, смотрели сквозь панорамные окна на то, как внизу копошатся «те самые» — те, кто пахнет жареными тараканами и машинным маслом. Их движения были вальяжными, почти сонные. Даже когда объявляли посадку на самый дорогой лайнер, они поднимались медленно, будто делали одолжение самому времени.

А между этими двумя мирами — между вонью улицы и ароматом чёрной орхидеи — пролегала невидимая, но абсолютная граница. Её нельзя было перейти. Можно было только почувствовать носом.

"Астралис" возвышался над посадочной палубой, словно отдельный город — белый, многоярусный, весь в огнях, несмотря на утренний свет. Три солнца отражались в его корпусе тройным бликом, и Амон невольно подумал о трёх камерах собственного сердца: о том, как несправедливо иногда распределяется красота между внешним и внутренним.

Стюард первого класса — молодой отари с блестящим кремовым мехом, слишком бодрый для такого раннего часа (это выдавало искусственную стимуляцию), — проверил билет с вежливой, отработанной улыбкой.

— Каюта четыреста двенадцать, господин… — он на мгновение замялся, читая фамилию, — …Амон. Отто Амон. Компенсационный билет. Добро пожаловать на борт "Астралиса".

В голосе не было ни капли иронии. Стюард даже не подозревал, что произносит название корабля, принадлежащего человеку, о котором Амон думал каждую свободную минуту последних шести лет.

Каюта оказалась большой и светлой. Амон отвык от такого количества пространства, которое на время полета принадлежало ему одному. Панорамное окно во всю стену. Кровать, застеленная бельём, которое пахло — по-настоящему пахло, впервые за долгое время, — лавандовым мылом и чем-то тёплым, древесным, явно синтезированным по индивидуальному заказу компании.

Он сел на край кровати и позволил себе то, чего не позволял на ферме ни разу: просто дышать. Медленно. Глубоко. Разбирая воздух каюты слой за слоем — холодный металл вентиляции, слабый озоновый след искусственной гравитации, едва уловимый отголосок чужого парфюма, всё ещё цеплявшийся за обивку кресла.

Его вибриссы, вялые с утра, постепенно оживали вместе с тем, как солнца поднимались к зениту. К вечеру, он знал, они заработают в полную силу — и тогда весь этот лайнер, вся эта плавучая роскошь превратится для него в открытую книгу, написанную запахами.

Знал ли он в тот ранний, ещё дремотный час, что в этой книге очень скоро появится знакомая строка?

Объявление о старте прозвучало ровно в назначенное время — мягкий, многотональный сигнал, который отари воспринимают не столько ухом, сколько всем телом, будто сам корабль объявляет о своём намерении дышать иначе.

"Астралис" оторвался от посадочной палубы Варны Примы без единого толчка. За панорамным окном ледяной ландшафт курорта медленно сжался в белую полосу, затем в шар, а потом — в одну из бесчисленных точек тройной звёздной системы, которую отари называли домом.

Амон смотрел, как исчезает планета, забравшая у него шесть лет жизни, и думал, что летит не домой. На Большой Глизе, где он родился почти тридцать восемь лет назад, у этого отари никогда не было своего дома. Но это всё же была его родина.

Он закрыл глаза, позволяя утренней вялости отступить перед первыми, ещё слабыми уколами вечерней остроты чувств, и подумал, что три солнца, три камеры сердца и шесть лет разлуки — это, пожалуй, слишком много совпадений для одного полёта.

Глава 2

Глава вторая.

К вечеру первого дня полёта чувства Амона проснулись полностью — и вместе с ними проснулась старая привычка читать пространство носом раньше, чем глазами.

Он спускался на смотровую палубу второго яруса, где подавали вечерний аперитив для пассажиров первого класса, и ещё за две палубы до входа в зал уловил то, что заставило его остановиться посреди коридора, как останавливается зверь, почуявший капкан.

"Ты пахнешь смертью".

Верхняя нота озона — чистая, резкая, как воздух над ледником в момент, когда три солнца только встают. Металлический привкус свежей крови на снегу и лёгкая горечь растертой чёрной орхидеи. Первое что улавливают широкие ноздри отари - мгновенный удар феромональной искры — той самой, что заставляет вибриссы дрожать раньше, чем разум успевает понять.

Сердцем парфюма стала смесь: кора чёрного дерева — сухая, благородная, с едва уловимой горечью смолы, нектар лавелина, нежность лепестков белоснежной темпорарии и тёплый мускус пустынной муллы, так похожий на запах чужого тела после долгой близости. Эта тонкая нота страха, смешанного с желанием.

Для базы Амон, когда-то, выбрал пачули — глубокие, влажные, почти животные, как мех отари после бега по тропическим зарослям в сезон дождя. Это кожа, пропитанная чужими слезами, этот глубокий аккорд абсолютной принадлежности — когда любовь перестаёт быть чувством и становится приговором.

Амон нашел последний связующий всё во едино ингридиент случайно, работая с нейротоксинами. И, пожалуй, этот последний ингридиент сделал его формулу феноменальной. Шесть лет назад этим запахом пропитались почти все города звездной системы. Вызов, провокация, желание и горечь - женщины сметали парфюм с прилавков, не щадя кошельков своих мужей и любовников.

Голограммы, бигборды, страницы цифровых журналов - Теда была везде. Но только на ней, на его музе, парфюм раскрывался так глубоко, так волнующе. Потому что был создан для неё.

Обоняние не могло обмануть Амона. Память была жива и свежа, как и в первый день их встречи. От нахлынувших чувств и воспоминаний вибрисы над его бровями заметно подрагивали. Она была здесь. На этом корабле. В этом зале.

Амон вошёл в зал с тем спокойствием, которое даётся только полной внутренней катастрофой, уже случившейся заранее, — когда худшее уже произошло где-то внутри, и остаётся только донести тело до места события.

Он не ошибся.

Она стояла у панорамного окна, спиной к залу, и даже со спины он узнал бы её из тысячи: белый мех, ловящий вечерний свет трёх солнц с той особой перламутровой глубиной, которая была у неё одной. Альбинос среди отари — редкость, почти легенда. Теда была живым воплощением собственной легенды дважды: и по рождению, и по контракту.

Рядом с ней, чуть позади, стоял мужчина в идеально скроенном костюме тёмно-синего оттенка — того самого оттенка, который "Форасфлюид Инк." использовала в фирменном стиле последние пять лет. Форас выглядел старше, и полнее, чем Амон его помнил. Морщины у глаз, седина на висках меха, но осанка человека, который давно перестал сомневаться в собственном праве занимать пространство.

Теда обернулась первой.

Их взгляды встретились через весь зал, и на долю секунды — Амон был готов поклясться, что это не показалось ему, — в её оранжевых глазах промелькнуло что-то похожее на панику. Затем оно исчезло, спрятанное так быстро и профессионально, что человек, не знавший её шесть лет назад, никогда бы не заметил разницы.

Амон прошёл через весь зал с ледяным спокойствием. "Держи себя в руках, идиот!" раз-за-разом повторял он себе ступая по мозаичным плиткам пола. Он не смотрел в сторону Теды. Даже не повернул, лишний раз, головы. Но мех на загривке и плечах уже знал — она здесь. Крупные, слегка заострённые уши Амона были плотно прижаты к черепу и едва заметно развёрнуты в ту сторону, где стояли она и её муж. Тело читало присутствие раньше разума.

У похожей на огромный аквариум барной стойки, где по стеклам ползали жирные улитки, а в воде, между длинных пушистых водорослей, сновали шарообразные рыбки, он непринужденно уселся на высокий стул с подушечкой кроваво-красного цвета. Синтоновое волокно его простого костюма предательски шуршало, выдавая чужака среди шёлков, бархата и перьев.

Бармен — отари в идеально посаженой на подкаченный, покрытый бежево-кремовым мехом торс неоновой желетке — наклонился с идеально отработанной учтивостью исполнительного слуги.

— Чем могу служить господину?

— Тёмный уль, пожалуйста. — тихо сказал Амон. Кредитов на его карте оставалось совсем немного.

Бармен расплылся в широкой острозубой улыбке. Крупные белые зубы сверкнули, усыпанные мелкими стразами. Новая мода и очень дорогая стоматология, отметил про себя Амон.

— Уль здесь, к сожалению, не подают, господин. Только напитки высшего класса. Если желаете именно уля — рекомендую спуститься на палубы второго класса, в "Кусты и птицы". Там вас поймут, скажите от Дайли, они сделают вам скидку. А если господин изволит… например, вина с виноградников Даяны или рома "Чёрная Кровь Тарантула" — его выдерживают десять лет в бочках из сердцевины вымерших деревьев на ночной стороне Кайрос-9, — то здесь это, разумеется, возможно. Для пассажиров первого класса еда и напитки уже включены в стоимость билета.

В каждом слове сквозила вежливость. И в каждом — точное знание: перед ним случайный отари, забредший в чужой мир гламура и статуса.

Амон чуть сжал пальцы на краю стойки. Его синтоновый костюм вдруг показался ему ещё дешевле.

И в этот момент сзади бесшумно появилась она.

Теда села рядом так легко, будто всегда имела на это право. Апельсиновое платье из паучьего шёлка облегало её фигуру с анатомаческой точностью. Высокий воротник подчёркивал длинную, почти хищную шею. Разрезы — в самых неожиданных местах — открывали жемчужный мех стройного тела, переливающийся в свете барных ламп. Когти на тонких четырёхсуставчатых пальцах были остро подпилены и окрашены в неоново-морковный.

Она достала из сумочки в форме спелого манго стеклянную курительную трубку и крошечный флакон со светлячками.

— Два "Казус Рояль", — сказала она бармену спокойно, почти лениво. — Чистый. Пятьдесят лет. Не то, дерьмо, что вы только что предлагали моему другу.

Бармен мгновенно спрятал глаза и заговорил уже совсем другим голосом — мягким, почти благоговейным:

— Конечно, госпожа… Разумеется… Немедленно…

Он знал, кому принадлежит этот корабль. И знал, кто сейчас сидит перед ним.

Теда зажгла трубку. Вместо дыма из стекла поднялись крошечные живые искры — светлячки вспыхивали, кружились и медленно гасли, оставляя в воздухе мерцающий, почти колдовской след.

— Амон, — произнесла она, и голос её был идеально ровным, идеально светским. — Какая неожиданность.

— Теда, — он кивнул, стараясь, чтобы голос звучал так же гладко. Получилось хуже, чем у неё. Шесть лет в самоизгании на ледяной планете отучают от светской беседы быстрее, чем муха успевает отложить личинки в мертвую плоть.

— Я слышала о случившемся на Варне. - он был удивлен, что она говорит об этом, но Теда продолжала. - Эта ужасная история с фермой. Надеюсь компания принесла соболезнования семьям погибших?

— Компания принесла компенсационные билеты. — ответил Амон. — Насколько я понимаю, часть из них финансируется через дочернюю страховую линию вашего с мужем холдинга. Но откуда ты...?

— Ах, я всегда говорила - мир тесен, Амон. — сказала Теда выпуская последнее светящееся облако к светящему бледно-розовым светом потолочному диоду после паузы.

Паузы ровно настолько длинной, чтобы показать, что она была осознанной.

— "Форасфлюид" инвестирует в добывающий сектор Варны почти во всех направлениях. Иначе и быть не может — мы держим значительную долю ароматического рынка системы.

Амон едва заметно дернул правым ухом.

"Держим долю рынка!" Ни слова о том, ЧЬЯ формула лежала в основе половины этого рынка.

Разговор потёк дальше — вежливый, лёгкий, отполированный годами практики. Теда рассказывала о курорте, где они с мужем провели последние две недели, о лечебных ледяных бассейнах, о врачах, которые, по её словам, "делают всё возможное". Амон кивал в нужных местах, вставлял вопросы о делах компании, о новой линии ароматов, которую "Форасфлюид" готовили к презентации в следующем сезоне.

Ни один из них не произнёс название "Ты пахнешь смертью".

Но всё это время, пока слова текли по накатанным светским рельсам, его вибриссы — уже полностью проснувшиеся к вечернему часу, обострённые до предела — считывали то, что не мог скрыть ни один разговор.

След аромата шёл от Теды. Не остаточный, не случайный — свежий, нанесённый несколько часов назад, вплетённый в естественный феромональный фон её кожи. Проклятая формула была написана под неё, под её собственный биохимический рисунок, шесть лет назад, в лаборатории, которая давно, как и эта сидящая напротив Амона женщина, перестала ему принадлежать.

Но она пользовалась его ароматом.

Не как корпоративныое лицом бренда — а лично. Каждый день. Достаточно долго, чтобы запах впитался в структуру меха, стал частью её собственного естественного следа.

Амон смотрел на неё, продолжая кивать в такт светской беседе о ледяных бассейнах, и думал: зачем женщина носит на себе запах, придуманный человеком, которого её муж превратил в никого?

Ответа не было. Вернее, ответ был, и он пугал Амона больше, чем сама катастрофа на ферме — потому что означал, что шесть лет ничего не изменили. Ни для него. Возможно, ни для неё.

Освещение стало приглушённым. На сцену вышли музыканты, все в белых костюмах. Заиграла музыка — странная, почти невесомая, построенная на звуках, которые будто не имели привычного начала и конца. Один инструмент протянул низкую вибрирующую ноту, и поверх неё другой вплёл тонкий, почти как птичий щебет голос вокалиста. Затем вступили остальные.

Ритм возник внезапно — сложный, ломкий, постоянно меняющийся. Музыка словно не двигалась вперёд, а вращалась вокруг невидимого центра. Иногда звуки сходились в удивительно чистую гармонию, а затем один из музыкантов отклонялся от неё на едва уловимую долю тона, и всё пространство наполнялось странным, тревожным биением.

— Ты надолго на "Астралисе"? — спросила Теда, когда пауза в разговоре о курорте стала слишком длинной, чтобы её можно было заполнить чем-то, кроме нового вопроса.

— До конечной станции, — ответил Амон. — Компенсационный билет не предполагает выбора маршрута.

— Значит, у нас будет время наверстать упущенное.

"Что она имеет в виду? Напиток ударил ей в голову?" - Амон был немного смущен и обескуражен.

Она считала эту неловкость моментально, прикрыло рот ладошкой, приглушая фырканье и скрывая игривую улыбку.

- Нет, Амон, ты опять не так всё понял! - её ладошка накрыла его руку, кожа у Теды была мягкая и горячая. - Я просто хотела сказать, что пока ты там сидел в своих ледяных лабораториях, ты явно пропустил многое. Тебе нужно отвлечься и развлечься. Как, впрочем, и мне...

Она поднялась со стула, потянулась.

- Ты даже не представляшь, как мне приятно видеть старых знакомых. Особенно тех, кто внёс такой… — короткая пауза, — значительный вклад в раннюю историю компании.

Ранняя история компании. Вот как это теперь называлось.

Амон улыбнулся в ответ — той же ровной, отполированной улыбкой, за которой скрывалось всё, что нельзя было произнести вслух в зале первого класса, полном свидетелей.

— Обязательно, — сказал он. — С удовольствием наверстаю.

- Тогда чего же мы ждем? Я очень хочу танцевать. Ты не будешь так любезен составить мне компанию?

Амон оглянулся.

- Ну а что сажет твой муж. К стати, где он? - Тиля Фораса действительно в зале не оказалось.

- Тиль отправился к себе в каюту. После последнего проишествия в бассейне, его раздражает всё подряд. Даже я.

- Ты? - Амон свел брови с сомнением и улыбнулся. - Этого просто не может быть, Теда. Ты само очарование!

Музыка началась низко — протяжный, почти болезненный аккорд бандонеона, смешанный с быстрым пульсом перкуссии. Где-то между танго и сальсой, будто кто-то намеренно столкнул две стихии.

Теда не сказала ни слова. Просто встала и протянула ему ладонь.

Амон взял её.

Они сошлись вплотную — слишком плотно для приличий первого класса. Его ладонь легла на её талию, где паучий шёлк апельсинового платья был уже тёплым от её тела. Её пальцы с неоново-морковными когтями скользнули по его плечу, задерживаясь на мгновение дольше, чем требовалось.

Первый шаг был медленным. Классический приём. Амон вёл — жёстко, точно, без лишних украшений. Теда следовала, но не подчинялась. Её тело помнило его. Каждое движение отдавалось в нём эхом шестилетней давности.

Потом ритм ускорился.

Сальса ворвалась в танго резким поворотом. Теда крутанулась под его рукой с такой лёгкостью, будто кости у отари были сделаны из чего-то более гибкого, чем паучья лиана. Жемчужный мех на её бедре на мгновение мелькнул в разрезе платья. Амон поймал её обратно в объятие — ближе, чем раньше. Грудь к груди. Дыхание к дыханию.

Вибриссы на лицах обоих дрогнули.

Он чувствовал её всем мехом. Не только запах — чёрную орхидею, пачули, кору чёрного дерева и тот самый озон, который когда-то сам вплёл в формулу. Он чувствовал тепло её кожи под шёлком, напряжение мышц, едва уловимую дрожь, которую она пыталась скрыть.

Они двигались, как будто снова были молодыми и глупыми. Шаг. Пауза. Резкий поворот. Её бедро скользнуло вдоль его. Его колено мягко вошло между её ног — классический ганчо танго, но исполненный с животной точностью отари. Теда ответила быстрым сальсовым выбросом бедра, почти ударом, и снова прижалась.

Глаза её были полуприкрыты. Губы чуть приоткрыты. Амон смотрел только на них — и не смотрел. Он читал её носом, ушами, всем телом. Уши были прижаты, но развёрнуты к ней. Каждая клетка помнила, как когда-то это тело принадлежало ему.

Музыка набрала высоту.

Они уже не танцевали. Они спорили телами. Кто виноват. Кто предал. Кто всё ещё хочет. Амон развернул её резко, почти грубо. Теда ответила ещё более резким вращением, её платье вспыхнуло оранжевым вихрем, жемчужный мех сверкнул в разрезах.

Из зала донеслись восторженные выкрики, свист и аплодисменты, но этим двоим было не до чужих восторгов.

А потом она снова оказалась в его руках — ближе, чем позволяла любая пристойность.

Его лицо оказалась у её виска. Её дыхание — у его шеи.

На секунду всё остановилось. Только пульс. Только запах. Только память о том, как когда-то она шептала ему в темноте: "Ты пахнешь смертью. И я хочу умереть именно так".

Потом музыка снова рванула вперёд.

И они продолжили танцевать — уже не скрывая, что между ними снова горит то, что должно было сгореть шесть лет назад.

Но музыка оборвалась.

Полумрак танцпола взорвали яркие потолочные огни. Музыкантам требовался перерыв. Зал будто выдохнул — кто-то засмеялся, кто-то потянулся к бокалам. Амон ушёл первым. Сослался на усталость после перелёта — ложь настолько прозрачную, что в неё не поверил бы даже ребёнок. Уходя, он позволил себе последний, короткий взгляд назад.

Теда стояла у панорамного окна. За её спиной сияли звёзды и разноцветные пятна туманностей бесконечного космического океана. Она смотрела ему вслед. И в её глазах Амон на мгновение увидел не панику позволившей себе лишнее замужней женщины, и не вежливое равнодушие светской львицы. Он увидел то самое чувство, которое шесть лет назад легло в основу формулы, укравшей у него жизнь.

Чувство, для которого у отари было только одно точное, страшное и прекрасное имя.

Ты пахнешь смертью.

Глава 3

Глава третья.

На второй день полёта Амон снова встретил Теду — на этот раз одну, у входа в медицинский блок "Астралиса".

Он шёл мимо случайно, направляясь в сторону смотровой палубы третьего яруса, но остановился, увидев её сидящей на скамье у стеклянных дверей. Исчезла её безупречная осанка, с которой она стояла у панорамного окна накануне вечером, Теда сидела сгорбленной, будто из тела вынули каркас, на котором держалась вся светская механика.

Она не сразу заметила его. И в эту секунду, прежде чем маска вернулась на место, Амон увидел то, что такие как она не показывают на людях: смертельную, многолетнюю усталость.

— Всё в порядке? — спросил он, останавливаясь на почтительном расстоянии.

Теда подняла взгляд, оранжевые глаза запали, взгляд был немного мутный, словно она не спала всю ночь и всё утро.

— Форасу нехорошо, — сказала она. — Врач осматривает его. Ничего нового, Амон.

Она вздохнула, предложила ему присесть рядом и то, что случилось дальше, Амон объяснял себе позже усталостью Теды, а не собственным правом на этот разговор.

Она вдруг заговорила — не как жена главы "Форасфлюид Инк.", не как лицо легендарного аромата, а как отари, которая слишком долго несла то, что должна была нести одна.

— Вчера я говорила тебе, что Форас не здоров. Мы время-от-времени посещаем санотории, у Тиля есть его терапевт, которому я могу позвонить в любое время дня и ночи. Тиль ходит на сеансы каждую неделю, но это не очень то помогает. Ты знаешь, что с ним случилось? — спросила она.

Амон покачал головой. Он знал только слухи — те, что доходили даже до фермы на Варне: основатель империи, тяжёлый психический кризис, закрытые двери, отменённые публичные появления.

— Три года назад, — сказала Теда, глядя не на него, а куда-то в стеклянную дверь медблока, за которой мелькали силуэты персонала, — у Фораса случилось то, что врачи «Ордомедикал» назвали острым диссоциативным эпизодом. С тех пор было ещё четыре. Каждый следующий — тяжелее предыдущего.

Она произносила это ровно, клинически, как будто много раз репетировала эти слова перед зеркалом — не для него, а для себя, чтобы однажды суметь сказать их вслух, не сорвавшись.

— Курорт на Варне — не отпуск, — продолжила она. — Это лечение. Ледяные ванны, стабилизирующие процедуры, работа с психотерапевтами клиники. Форас настаивает, что ему становится лучше. «Ордомедикал» настаивает, что прогресс есть. Я же вижу обратное и я перестала понимать, кому верить, себе или врачам.

Амон молчал, позволяя ей говорить. Годы проведенные вдали от неё, в самоизгнании, научили его одному важному навыку — умению не заполнять чужую тишину собственными словами, когда тишина ещё не закончилась.

— Неделю назад, — сказала Теда, и голос её впервые дрогнул, — он чуть не утонул в лечебном бассейне. Персонал курорта нашёл его на дне, без сознания. Три минуты. Может быть, четыре. Врачи говорят, что его сердце — три камеры, три отдельных ритма — среагировало неправильно. Одна из камер вошла в спазм, вместо того чтобы компенсировать нехватку кислорода.

Она посмотрела на свои руки, будто разговаривала не с Амоном, а с ними.

— Он не пытался покончить с собой. Врачи в этом уверены. Это был эпизод диссоциации. Глубокой. Такой, когда сознание будто отключается от тела, а человек продолжает двигаться… но уже не он сам. Тиль забыл, где находится. Забыл, что открытая вода для него смертельна без опоры. Он просто шёл вперёд. Ровно. Спокойно. Как будто кто-то другой вёл его за руку. Пока волны не сомкнулись у него над головой.

Я видела запись. В кабинете главного врача. Камеры зафиксировали всё. Он шёл по дорожке к бассейну, потом по пандусу, потом прямо в воду — без колебаний, без страха, без единой попытки остановиться. Словно под гипнозом. Словно его толкала чужая, злая воля. Это было ужасно, Амон. Я смотрела и не могла дышать. Я испугалась. Очень. А что, если однажды ночью что-то снова толкнёт его… только уже на что-то ещё более жуткое?

Страх в глазах Теды был настоящим. Вибриссы над её ухоженными, уложенными прозрачным гелем бровями мелко дрожали. Запах её тела изменился — стал острее, тревожнее. Амон почувствовал, как участился её пульс.

Амон думал о трёхкамерном сердце — о той самой особенности физиологии отари, которую судебные врачи используют, чтобы отличить естественную смерть от насильственной, потому что каждая камера реагирует на стресс по-своему, оставляя разные следы. Он подумал об этом мельком, как парфюмер думает о химии даже тогда, когда речь идёт о чужом горе, — и устыдился этой мысли ровно настолько, чтобы отогнать её.

— Мне жаль, — сказал он вместо этого. Простые слова, единственные, которые имели смысл произносить вслух.

Теда усмехнулась — коротко, без веселья.

— Не думаю, что тебе жаль. — Она посмотрела на него прямо, впервые за весь разговор. — И я тебя не виню. Он получил компанию, построенную на твоей формуле. Меня — на правах приза, который прилагался к сделке. У тебя есть все основания не жалеть ни о чём, что с ним случается.

Амон не ответил. Не потому, что она была неправа. Потому, что она была права ровно наполовину, и вторую половину он сам ещё не был готов произнести вслух — даже себе.

— Знаешь, что самое страшное? — продолжила Теда, понизив голос почти до шёпота, будто боялась, что стеклянные двери медблока умеют слышать. — Иногда, когда он снова в эпизоде… когда я снова сижу вот так, на этой скамье, в этом коридоре, и жду — придёт он в себя или нет… я ловлю себя на мысли, что хочу, чтобы он не выжил.

Она резко замолчала. Слова повисли между ними тяжёлые, почти неприличные. Теда сама испугалась того, что только что произнесла. На секунду она снова стала той беззащитной девушкой, которую Амон знал шесть лет назад — до контракта, до бренда, до всей этой блестящей клетки.

— Я ненавижу себя за эту мысль, — тихо добавила она. — Но я больше не могу. Я не хочу быть его сиделкой до конца своих дней. Не хочу каждую ночь прислушиваться, не ушёл ли он снова куда-то, откуда уже не вернуться. Я хочу снова быть собой. Той, которой была, когда встретила тебя. Живой. Свободной. Жадной до жизни.

Она обвела рукой пространство вокруг — белые стены медблока, мягкий свет, стерильный воздух.

— Всё это… — голос дрогнул, — стало моей формулой существования. И я больше не узнаю в ней себя.

Двери медблока раскрылись. Вышел молодой врач в форме "Ордомедикал" — той самой компании, которая выдала Амону компенсационный билет, той самой, что теперь стабилизировала сердце Фораса где-то за этими стенами. Той самой, что, похоже обслуживает пассажиров на борту "Астралиса".

Мир, подумал Амон, слишком тесен для случайностей такого масштаба.

— Госпожа Теда, — сказал врач. — Господин Форас пришёл в себя. Состояние стабильное. Я скорректировал дозировку успокоительной смеси — нужно увеличить дозу желчи туманника в вечерний приём, это должно снизить частоту эпизодов до конца полёта. Ваш муж сможет спать спокойно не мучаясь от приступов головной боли.

Теда встала, и маска светской львицы вернулась на место окончательно. Это была снова Теда Форас, богиня с обложек журналов - идеальная, отработанная, готовая к следующему появлению на публике.

— Спасибо, доктор, — сказала она тем самым ровным тоном, которым разговаривала с пассажирами первого класса накануне вечером у панорамного окна.

Прежде чем уйти в медблок, она обернулась к Амону в последний раз.

— Забудь, что я это сказала, — произнесла она тихо. — Пожалуйста.

Амон кивнул. Он не был уверен, что сможет сдержать это обещание — ни ей, ни себе.

Она скрылась за стеклянными дверями, и Амон остался один в коридоре, думая о желчи туманника, о безопасном успокоительном препарате, который практически не пахнет в чистом виде, и о том, что, последние шесть лет он работал с веществом, которое пахнет точно так же — и с которым его очень легко перепутать. Конечно, если кто-то захочет, чтобы его перепутали.

Бар «Кусты и птицы» прятался на нижнем ярусе "Астралиса" — там, где роскошь корабля обрывалась так же резко, как тёплое течение в ледяном море. Ковролин был вытерт до ниток, свет желтел на два тона ниже, чем в залах первого класса, а воздух пах не пачули и не озоном, а перегретым металлом вентиляции и дешёвым спиртом, который здесь разливали по цене, доступной работягам и обслуге.

Амон спустился сюда просто потому что больше не мог оставаться в каюте. Разговор с Тедой всё ещё крутился в голове навязчивым рефреном, особенно те слова: "хочу, чтобы он не выжил". Амон понимал, что ему нужен был бар, где никто не станет смотреть на него с дешёвым сочувствием, никто не будет оценивать стоимость его костюма и никто не усомниться, что он сам может заплатить за свой уль..

Он не рассчитывал встретить здесь знакомое лицо и это его очень устраивало. Но Вселенная, видимо, решила в этом полёте исчерпать его квоту на чудеса.

— Быть не может… — немного хрипловатый, слишком громкий голос донёсся из глубины зала. — Быть не может, это же наш Парфюмер!

Амон обернулся и не поверил ни ушам, ни глазам, ни носу, ни собственным вибриссам.

Йон Старший сидел за угловым столом. Один. Перед ним — три пустых стакана и стеклянная трубка, внутри которой медленно гасла последняя искра ароматического светлячка. От него разило на десять метров: перегретым сахаром курительной смеси, дешёвым алкоголем и той кисловатой нотой, которая появляется у отари, когда организм слишком долго работает на пределе.

Амон кинулся к нему. Обнял крепко, почти отчаянно, чувствуя под ладонями знакомую широкую спину наставника.

— Йон… Ты жив. Как?! Я слышал твоё имя в списке погибших. Я думал, ты уже у Проматери, старая выдра.

Здоровяк рассмеялся низко, так знакомо, и хлопнул Амона по спине ладонью, от которой когда-то содрогался весь цех.

— Садись. Садись скорее. Не поверишь, но я и сам видел своё имя в том списке.

Он подвинул свободный стул, чуть не опрокинув пустой стакан.

— Помнишь Йона Младшего? Того доходягу ростом с коготок, который мог выпить галлон тёмного уля и даже не икнуть?

Амон кивнул. На ферме многие принимали их за братьев. Лишь немногие знали, что они просто тёзки.

— Так вот, представь себе, эти канцелярские идиоты из "Ордомедикал" перепутали нас. Йон Младший, прими его бесконечная пустота, помер там, в цеху, под льдом. А я, как видишь, всё ещё здесь. Пока я валялся в медблоке без сознания, они уже внесли "Йона" в списки погибших и напечатали компенсационные бумаги. Никто не стал разбираться — Старший я или Младший. Для них мы были просто ресурс. Цифры в графе "прибыло — убыло".

Амон медленно сел.

— Но ты же вдвое больше него…

— Хоть втрое! — Йон поднял палец к потолку, туда, где сияли палубы первого класса. — Им было всё равно. Они сунули мне под нос бумаги на подпись и билет в первый класс. А когда я пришёл в себя и спросил, нельзя ли вместо билета деньгами, они вдруг поняли, что имеют дело с человеком практичным. Билет поменяли на третий класс, кредитов отсыпали прилично… и предложили контракт сопровождения.

— Какой контракт?

Йон понизил голос, хотя в баре его и так мало кто слушал.

— Оказалось, наш доходяга был наследником, багатенькая выдра. Совсем недавно получил от последнего родича дом на Тилосе. А раз по бумагам "Йон" — это теперь я… и сопровождаю тело брата на родину. — вибриссы на его щеках встали торчком, в глазах вспыхнули знакомые плутовские искорки. — "Особый медгруз", который я сопровождаю, — это охлаждённая тушка настоящего наследника.

Амон молчал несколько секунд.

— Как-то это всё слишком запутано и пахнет болотом. А если они проверят идентификацию?

— Если успеют, — спокойно ответил Йон. — К тому времени я уже продам дом, похороню тело с подобающими почестями и похороню вместе с ним всю эту историю. Мир маленький, а я большой. Ферма меня больше не кормит, Парфюмер. Придётся самому о себе позаботиться.

Амон медленно кивнул. Слова "мир тесен" ещё вчера произносила Теда — и теперь это совпадение показалось ему почти насмешкой судьбы.

Но он смотрел на живого Йона Старшего — на своего наставника, на человека, который когда-то вытащил его из-под сорвавшегося контейнера и тут же отвесил подзатыльник за беспечность, — и впервые за долгое время чувствовал, что в этом полёте есть хоть что-то правильное.

Но Амон так же заметил, что Йон Старший выглядит хуже, чем прежде, до катострофы на ферме. Конечно, это можно было списать на перенесенный стресс, но, Амон так же чувствовал, что-то необратимо поменялось не только в теле Йона, но и в его душе.

Мех отари потускнел, вокруг глаз — тёмные круги, которые не объяснялись одной лишь усталостью от полёта. Он курил слишком много светлячков, пил слишком много дешёвого алкоголя, и всё это вместе создавало вокруг него облако запахов, которое Амон, при всём профессиональном интересе, предпочёл бы держать на расстоянии.

— Потерял работу, да. Компания милостиво выплатила мне ровно столько, сколько стоит билет до дома. Спасибо, "Ордомедикал", за щедрость.

Йон рассмеялся — коротким, недобрым смехом. Он подался вперёд, понизив голос до заговорщицкого шёпота, хотя ближайший сосед по бару сидел в добрых пяти метрах и явно не интересовался их разговором.

— Но знаешь что, Парфюмер? Это последний раз, когда я лечу третьим классом.

— Да? — Амон постарался, чтобы вопрос прозвучал вежливо, хотя что-то внутри него уже насторожилось, как настораживаются вибриссы перед незнакомым запахом.

— Скоро я стану богатым, — сказал Йон, и в его пьяных глазах промелькнуло что-то похожее на детский восторг, смешанный с ужасом человека, который знает, что играет с огнём, но уже не может остановиться. — По-настоящему богатым. Таким, что смогу купить себе целый этаж на "Астралисе", если захочу.

- Не думаю, что дом на Телосе стоит так много. - усмехнулся Амон. Он уже прикончил вторую кружку темного уля и его немного забрало.

Йон покачал головой.

— У меня есть ещё кое-что. Дом на Телосе это всего-лишь план Б, так сказать. — продолжил Йон, наклоняясь ещё ближе, обдавая Амона запахом перегретого сахара и спирта. — Кое-что очень редкое. Кое-что, за что определённые люди в определённых кругах готовы заплатить сумму с очень длинным хвостом нулей.

— Йон. - Амон дернул ухом, его старый друг хорошо поднабрался. Он знал, что алгоголь делает отари хвастливыми и развязывает им языки.

— Желчь! — прошептал он, и слово повисло между ними, как ядовитое облако. — Настоящая желчь ледяного червя. Чистая, необработанная, прямо с фермы. Такая, какую даже "Форасфлюид" не смогли бы легально приобрести, при всех их лицензиях.

Амон почувствовал, как по спине пробежал холод, не имеющий отношения к температуре бара.

— Это невозможно. — сказал он тихо. — За пару недель до катастрофы контроль ужесточили втрое. Каждый грамм желчи учитывается от добычи до утилизации. Ты знаешь это лучше меня — ребята погибли именно из-за того, что систему безопасности вокруг этого вещества пытались обойти.

Лицо Йона на секунду дрогнуло — что-то настоящее, не пьяное, прорвалось сквозь маску бахвальства при упоминании погибших. Но он быстро взял себя в руки, залпом допив остатки из ближайшего стакана.

— Именно поэтому, — сказал он с горечью, — я и знал, как это сделать. Я знал ферму лучше, чем любой инспектор компании. Я знал, где остаются пробелы в учёте. И, когда происходит катастрофа такого масштаба... Пока все считали погибших и закрывали производство, кое-что осталось неучтённым.

Амон не верил ему. Чистая желчь ледяного червя практически не имела запаха — это было общеизвестным фактом, одной из причин, почему вещество было так опасно и так ценно одновременно: его невозможно было обнаружить стандартными ароматическими системами, применяемыми таможней и службами безопасности. Пронести подобный груз через контроль порта Варны Прима, а затем через контроль пассажирского лайнера граничило с абсурдом — если, конечно, не иметь сообщника внутри системы или не воспользоваться тем самым хаосом, который катастрофа оставила после себя.

— Ты пьян, Йон, — сказал Амон мягко, без осуждения. — И как я, ты потерял многое. Это простительно — хотеть, чтобы хоть что-то из этого кошмара обернулось для тебя выгодой. Но контрабанда такого масштаба…

— Ты думаешь, я вру? — перебил его Йон, и в голосе прозвучала обида, слишком острая для человека, который просто хвастается. — Хочешь, скажу тебе кое-что, во что ты точно поверишь, Парфюмер? Ты, с твоим носом, который чувствует то, что не чувствует никто?

Он снова наклонился, и на этот раз его голос упал почти до неслышимого шёпота.

— Она уже здесь. На этом корабле. Не на Варне, не в трюме порта — здесь, прямо сейчас, в грузовом отсеке нижнего яруса, среди багажа, который никто не станет проверять слишком внимательно, потому что он оформлен как медицинское оборудование первого класса с грузом 200. Смекаешь?

Амон замер.

— Медицинское оборудование? "Особый груз!" — повторил и тут же понял Амон.

— У богатых свои привилегии, — Йон усмехнулся, но улыбка вышла кривой, невесёлой. — Багаж с грифом "особый груз медицинского назначения" на "Астралисе" проверяют вдвое реже обычного багажа. Особенно если он числится за пассажиром определённого… финансового обязательства перед такой компанией, как "Ордомедикал".

Йон откинулся на спинку стула, явно довольный произведённым эффектом, и потянулся за новым стеклянным устройством для светлячка, будто разговор для него уже закончился, будто он сказал ровно столько, сколько хотел сказать, и не собирался продолжать, сколько бы Амон ни спрашивал.

— Забудь, что я сказал, — пробормотал он, повторяя, сам того не зная, слова, которые Амон слышал накануне от совершенно другого человека в совершенно другом коридоре корабля. — Я пьян. Я болтаю ерунду. Иди спать, Парфюмер.

Амон встал, ощущая, как внутри него нарастает то самое чувство, которое он слишком хорошо знал по годам работы с ароматами, — чувство, когда несколько несвязанных нот внезапно складываются в узнаваемую формулу, ещё до того, как разум успевает осознать всю картину целиком.

Желчь ледяного червя на борту. Желчь туманника, которую вечером добавляют в успокоительную смесь Фораса. Два вещества, неотличимые друг от друга без специального анализа. И женщина, которая тихим голосом в коридоре медблока призналась, что хочет, чтобы её муж не выжил.

Он не сказал ничего из этого вслух. Просто кивнул Йону, пожелал спокойной ночи и направился к выходу из бара, чувствуя, как за спиной снова разгорается искра ароматического светлячка — маленький, гаснущий огонёк в темноте нижней палубы, освещающий человека, который, сам того не зная, только что произнёс фразу, способную перевернуть весь оставшийся полёт.

Груз уже на борту.