Ты не узнаешь меня

1 Ночь, которую хочется забыть.

Я слышал этот разговор краем уха, потому что Эрис, как всегда, орёт на всю прихожую, даже не зайдя в дом. Пятый раз она пытается притащить свою сестру. Ну наконец-то.

Я поправил волосы перед зеркалом в прихожей - провёл пальцами по красным прядям, чтобы лежали ровно, но небрежно, словно я вообще не придаю этому значения. Футболка сидела идеально, чёрная, облегающая, подчёркивающая плечи. Я знал, как выгляжу. И знал, что это работает.

Эрис всё талдычила про какую-то Экки - сестру, которая «боится знакомиться», которую «бросил парень», которая «сидит как сыч» дома и никуда не хочет. Звучало уныло, согласен. Но Эрис - моя хорошая подруга, и если она так тащит этого «сыча», значит, там есть что-то, что я должен увидеть. Эрис не из тех, кто тратит время на скучных людей.

Я сделал вид, что очень занят расстановкой карт в «Монополии» на журнальном столике, хотя на самом деле мне было дико интересно. Кто она? Что она из себя представляет? Почему Эрис так упорно пытается её вытащить в люди?

Дверь хлопнула. Громко, как всегда, когда Эрис врывается в дом.

- Дениска! Привет! Мы пришли, и я не одна! - заорала она с порога, даже не сняв обувь.

Я вышел в коридор и первое, что увидел - её.

Маленькая. Вся сжалась в комок, будто её вот-вот ударят. Она стояла позади Эрис, как нашкодивший котёнок, который случайно забрёл в чужой дом. Темные распущенные волосы, бледное лицо, большие карие глаза - испуганные, но колючие. Она меня рассматривала. Сразу, с порога. Оценивала, прикидывала, опасен я или нет.

Я специально задержался на пару секунд дольше, чем нужно, чтобы она смутилась. Сработало. Она отвела взгляд и уставилась в пол, теребя край блузки.

- Эрис, дорогая. Я уже заждался, - сказал я, улыбнувшись шире обычного. Улыбнулся так, как улыбаюсь, когда хочу понравиться. Когда хочу, чтобы человек расслабился и поверил, что я безопасен.

- Ой, Дениска, да заткнись! Ты и вчера проигрывал, и сегодня проиграешь! - Эрис скинула кроссовки и потащила сестру в гостиную. - Экки, проходи, не бойся! Это мои друзья. Они не кусаются. Ну, почти все.

Я усмехнулся и посмотрел на Экки.

- Здравствуйте, - сказала она. Так тихо, что я едва расслышал. Голос мягкий, но с хрипотцой. Будто она не привыкла говорить громко. Или боится, что её услышат.

- Привет, привет, - ответил я, наклоняя голову. - Так имя скажи своё. А то Эрис только и кричит: «Моя сестра, моя сестра». А мы даже не знаем, как обращаться.

Она прокашлялась. Набрала воздух, как перед прыжком в воду.

- Экки.

- Экки, - повторил я, пробуя имя на вкус. Странное. Милое. Я заметил, как она снова теребит край блузки. Прямо сейчас она жалеет, что пришла. Надо её разрядить, иначе она сбежит через пять минут.

- Проходи, не стесняйся. У нас тут строгий дресс-код, - я указал на свою футболку. - Видишь? Только чёрное и никаких улыбок. Но ты, кажется, не в курсе, так что простим. В первый раз.

Эрис засмеялась. Экки тоже улыбнулась - робко, уголками губ, но это была улыбка. Прогресс.

Я специально начал ныть насчёт «Монополии» и проигрыша Саньку, показывая, что я не идеальный, что я тоже могу быть смешным и обычным. Нужно было вовлечь её в общую тусовку. Эрис потащила её в зал, и я заметил, как Экки поморщилась от музыки. О, детка, это только начало.

Пока Эрис усаживалась на пол, я мельком глянул на Экки. Она села аккуратно, будто боялась испачкать джинсы. Спина прямая, руки на коленях, взгляд в пол. Когда Катя спросила про сестру, я видел, как Экки сжалась ещё сильнее. Мне вдруг захотелось сказать что-то смешное, чтобы она улыбнулась. Но я сдержался. Нельзя спугнуть.

- Систр Эрис, - представил я её, показывая на неё рукой, словно фокусник, достающий кролика из шляпы.

Она залилась краской. Боже, какая же она... домашняя. Искренняя. Не то что эти куклы, которые орут в клубах и думают только о том, как сделать селфи повыгоднее. Катя что-то ляпнула про память, но я не слушал. Я смотрел, как Экки теребит край блузки. И подумал: «Ну, Эрис, спасибо. Сегодня будет интересно».

- Ну что, красотка, будешь с нами играть? - я хитро прищурился и пододвинул к ней стопку карточек с заданиями.

Она посмотрела на карточки, потом на меня, потом на Эрис. Её глаза метались, как у загнанной лани.

- Ну же, Экк! - Эрис уже вцепилась ей в плечо. - Мы же не кусаемся! Ну сыграй разок! Ты обещала, что попробуешь!

Я перевёл взгляд на Саню. Он сидел рядом - брюнет, спокойный, почти незаметный. Но взгляд у него был внимательным. Он смотрел на Экки так, будто изучал её. Не как на кусок мяса, как смотрят некоторые парни, а как на загадку, которую нужно разгадать. Я заметил это и почему-то внутри кольнуло. Но я отогнал это чувство.

- Ладно, - сказала Экки, и голос её дрогнул. - Только объясните правила.

- О, детка, тут просто! - я хлопнул в ладоши. - Бросаешь кубик, ходишь по полю, а если попадаешь на клетку с вопросом - отвечаешь или выполняешь задание. Если отказываешься - пьёшь штрафную.

- Или если просто хочешь пить, - добавила Катя и подмигнула Экки. Она уже держала в руке пластиковый стаканчик с чем-то янтарным, пахнущим вишнёвым ликёром.

Экки неловко улыбнулась. Я видел, как она борется сама с собой - часть её хочет убежать, другая остаться. Но она осталась.

Первый час пролетел незаметно. Экки дважды попадала на задания: первый раз пришлось изобразить робота, и она делала это с такой серьёзностью, что мы все покатывались со смеху. Второй раз - спеть куплет из песни Земфиры. И она спела. Тихо, неуверенно, но спела. И я замер.

У неё был красивый голос. Не громкий, не поставленный, а какой-то свой, интимный - будто она пела только для себя, а мы случайно подслушали.

Смеялись все. Даже Саня, который до этого сидел с каменным лицом, улыбнулся и тихо сказал:

- У тебя приятный голос.

Экки зарделась, сделала глоток пива. Я видел, как пиво холодное, как по её телу разливается приятная тяжесть, как уходит скованность. Она расслаблялась. И это было красиво - наблюдать, как она тает, как уходит страх, как появляется улыбка.

- Экки, а ты всегда такая милая, или только когда напьёшься? - спросил я, наклонившись к ней через стол. Мои глаза блестели, и я знал это. Я видел, как она смущается, и мне это нравилось.

Она посмотрела на меня. В её глазах промелькнула искорка - та самая, которая говорит: «А я не так проста, как ты думаешь».

- Я всегда такая, - ответила она. - Просто не всегда это показываю.

И вдруг, неожиданно для всех, она добавила:

- А ты всегда такой навязчивый, или только когда проигрываешь в «Монополию»?

Катя заржала как лошадь и хлопнула ладонью по столу. Эрис подавилась пивом и закашлялась. Даже Саня усмехнулся - тихо, одними уголками губ.

- О! Дениска! Тебя сделали! - Катя ткнула в меня пальцем. - Давай-ка штрафную!

Я сделал обиженное лицо, хотя внутри всё ликовало. Она не просто сидит и боится - она огрызается. В ней есть характер. И это чертовски привлекательно.

- Осторожнее, Экки, - сказал я, протягивая руку и слегка касаясь её ладони. - Я запоминаю обиды.

Она отдёрнула руку, но улыбнулась. Мне было легко с ней. Свободно. Казалось, что я знаю её сто лет.

- Саш, а ты чего не пьёшь? - спросила она, повернувшись к брюнету. Он сидел с бутылкой колы и смотрел на игру с лёгкой улыбкой.

- Не пью, - коротко ответил он и пожал плечами.

- Совсем?

- Совсем.

Я видел, как она удивилась. И зачем-то спросила:

- А девушка у тебя есть?

Саня смутился. Опустил глаза. Покачал головой. Я тут же вмешался, чтобы разрядить обстановку:

- Ой, да Саня у нас святой! Стесняется подойти к красивым девушкам. Сидит в углу и мечтает.

- Заткнись, Ден, - тихо сказал Саня, но без злобы. Он снова посмотрел на Экки. Долго. Так, что мне стало жарко.

Я быстро перевёл взгляд на Эрис и Катю. Те уже отжигали посередине комнаты под какую-то попсу. Эрис махала руками и кричала: «Танцуй, Катька!», а сама чуть не падала со смеху.

- Ну всё, ваша сестра готова, - усмехнулся я, кивая в их сторону. - Надо их разнимать.

⋆｡°✩ ⋆｡˚ ⋆｡°✩ ⋆｡°✩ ⋆｡˚ ⋆｡°✩ ⋆｡˚⋆｡°✩

Мы поднимались по лестнице медленно. Ступеньки поскрипывали под ногами, а музыка снизу превратилась в приглушённый гул - словно где-то далеко играет радио. Я держалась за перила, потому что ноги казались ватными, но Денис шёл сзади и поддерживал меня за локоть.

- Ты как? - спросил он, когда мы остановились перед дверью спальни.

- Нормально, - выдохнула я и улыбнулась. Наверное, глупо. - Просто... немного пьяная.

- Это хорошо, - усмехнулся он. - Значит, будешь честной.

Он открыл дверь и пропустил меня вперёд.

В комнате было прохладно. Тёмные шторы почти не пропускали свет, и только тусклый свет от уличного фонаря пробивался сквозь щель, рисуя на полу бледно-жёлтую полосу. Посередине стояла широкая кровать с мятым серым одеялом. На тумбочке - пустая кружка и книга, забытая кем-то из гостей.

Я замерла у порога. Сердце колотилось где-то в горле. Да, я хотела этого. Внутри зрело какое-то странное, запретное желание - забыться, почувствовать себя живой. Но страх всё ещё сидел в груди липким комком. Страх быть снова раненой. Страх, что это будет как в прошлый раз - больно, стыдно, пусто.

- Идём, - тихо сказал Денис и взял меня за руку.

Его ладонь была тёплой и шершавой. Он мягко потянул меня к кровати, и я послушно сделала шаг. Потом ещё один. И ещё.

Он сел на край кровати и потянул меня за собой. Я опустилась рядом, чувствуя, как матрас прогнулся под нашим весом. Мы молчали несколько секунд. Он просто смотрел на меня - пристально, с лёгкой улыбкой на губах. В полумраке его глаза казались тёмно-красными, а волосы горели медным оттенком.

- Ты красивая, - сказал он просто. Без напора, без подколок. Сказал так, как будто констатировал факт.

Я отвела взгляд и уставилась в пол. Потёрлась щекой о плечо, чувствуя, как горят уши.

- Я не знаю, что мне делать, - честно призналась я. Пальцы дрожали, и я сжала их в кулаки, чтобы унять эту дрожь.

- А ты не думай, - он взял моё лицо в ладони и повернул к себе. - Просто доверься мне.

И поцеловал.

Я зажмурилась. Сначала ощутила только тепло его губ - сухих и мягких, с лёгким привкусом пива и мяты. Потом он провёл кончиком языка по моей нижней губе, и по телу пробежала дрожь - от макушки до пальцев ног. Я выдохнула, и вместе с выдохом ушло напряжение. Мои руки сами поднялись, коснулись его плеч. Он был напряжённым, твёрдым под тканью футболки - я чувствовала, как перекатываются мышцы.

- Можно? - прошептал он, отстраняясь на мгновение. Его глаза встретились с моими - в них не было нетерпения, только вопрос, только ожидание моего согласия.

Я кивнула. Мне казалось, что сейчас я растворюсь в этом моменте.

Он аккуратно, почти робко, потянул вверх край моей блузки. Ткань скользнула по коже, оставляя за собой прохладу, которая тут же сменялась жаром его пальцев. Я подняла руки, и блузка упала на пол - лёгкий, почти невесомый звук. Я осталась в одном лифчике - чёрном, простом, без кружев, который я надела, даже не думая, что сегодня кому-то придётся его видеть. Это вдруг показалось мне ужасно нелепым, и я попыталась прикрыться руками, спрятаться.

- Не надо, - остановил он, перехватывая мои запястья. - Ты прекрасна.

Он провёл пальцами по моей шее, спускаясь вниз, к ключице, к грудной клетке. Его прикосновения были лёгкими, словно он боялся сделать мне больно. И это почему-то тронуло сильнее любых горячих поцелуев. Он расстегнул застёжку лифчика, и ткань упала, открывая мою грудь. Я вздрогнула от прохлады воздуха, но его ладонь тут же накрыла мой сосок, и я выдохнула - громко, с присвистом.

- Холодно? - спросил он шёпотом.

- Нет, - ответила я, хотя на самом деле дрожала. Но не от холода.

Он наклонился и поцеловал мою грудь - сначала одну, потом другую. Его язык описывал круги вокруг сосков, и я чувствовала, как внутри разливается жар, как пальцы впиваются в его плечи, оставляя следы. Он прикусил сосок, и я застонала - громко, не сдерживаясь. Это было приятно, очень приятно.

- Тише, - прошептал он с улыбкой. - Там внизу люди.

- Мне всё равно, - выдохнула я, запрокидывая голову.

Он засмеялся - тихо, хрипло - и снова поцеловал меня, на этот раз в губы. Его руки скользнули вниз, расстегнули пуговицу на моих джинсах, и я почувствовала, как его пальцы касаются кожи моего живота, спускаясь всё ниже, ниже.

- Можно? - снова спросил он, касаясь пальцами края моего белья.

- Да, - выдохнула я. - Пожалуйста.

Он стянул джинсы вместе с бельём, и я осталась полностью обнажённой перед ним. Я чувствовала себя уязвимой, но не боялась. Что-то в его взгляде - в том, как он смотрел на меня - говорило мне, что я в безопасности.

Он разделся сам. Футболка упала на пол, обнажая его грудь - бледную, с татуировкой на левом плече, с тёмными сосками, которые я хотела коснуться языком. Он снял джинсы, и я увидела его член - уже твёрдый, пульсирующий. Мне стало жарко. Я почувствовала, как внутри разливается предвкушение.

Он лёг на меня, опираясь на локти, и поцеловал меня в шею, в ключицу, в грудь. Его руки скользили по моему телу - по бёдрам, по животу, по внутренней стороне ног. Я чувствовала его дыхание на своей коже, его жар, его вес.

- Давно у тебя никого не было? - спросил он шёпотом, касаясь губами моего уха.

- Очень, - выдохнула я, чувствуя, как горит лицо.

- Тогда я буду очень осторожен, - пообещал он.

Его пальцы коснулись моего входа, сначала легко, дразняще, потом с нажимом. Я выгнулась навстречу, чувствуя, как его пальцы проникают внутрь - медленно, аккуратно. Я вздохнула, вцепившись в его плечи.

- Всё хорошо? - спросил он, замирая.

- Да, - ответила я, чувствуя, как внутри разливается тепло. - Не останавливайся.

Он добавил ещё один палец, и я почувствовала, как растягиваюсь, принимая его. Это было приятно - как будто он готовил меня к чему-то большему. И я хотела этого большего.

- Я хочу тебя, - прошептала я, и голос мой дрожал. - Пожалуйста.

Он улыбнулся - тепло, нежно - и поцеловал меня в лоб. Я видела, как он взял с тумбочки презерватив, разорвал упаковку зубами и надел его на себя. Я смотрела на его руки, на то, как они двигаются, и внутри всё сжималось от предвкушения.

Он навис надо мной, опираясь на локти, и поцеловал меня в губы - глубоко, жадно. Его член коснулся моего входа, и я замерла, чувствуя, как моё тело напрягается.

- Расслабься, - прошептал он. - Доверься мне.

Я выдохнула, и он вошёл в меня. Медленно, осторожно, чувствуя, как я принимаю его, как моё тело раскрывается для него. Я закусила губу, чувствуя, как он заполняет меня - горячий, твёрдый, пульсирующий.

- Всё хорошо? - спросил он, замирая на мгновение.

- Да, - выдохнула я. - Продолжай.

Он начал двигаться. Медленно, плавно, словно мы танцевали. Я чувствовала каждое его движение, каждый вздох. Его грудь касалась моей груди, его дыхание смешивалось с моим, его глаза смотрели в мои - тёмные, горячие, полные желания.

- Ты такая красивая, - прошептал он, ускоряясь. - Ты чувствуешь, как я хочу тебя?

- Да, - ответила я, выгибаясь навстречу. - Я чувствую.

Он двигался быстрее, глубже, и я чувствовала, как внутри нарастает волна. Мои пальцы впились в его спину, ногти царапали кожу, оставляя красные следы. Я смотрела на его лицо - на его закрытые глаза, на его приоткрытые губы, на то, как он дышит - и понимала, что никогда не чувствовала ничего подобного.

- Я сейчас, - прошептал он.

- Я тоже, - ответила я.

Волна накрыла нас одновременно - я вскрикнула, вцепившись в его плечи, чувствуя, как моё тело содрогается от удовольствия. Он задвигался быстрее, а потом замер, выдохнув мне в шею моё имя.

Мы лежали молча, переплетённые, тяжело дыша. Я слышала, как колотится его сердце - громко, быстро, в унисон с моим. Он скатился с меня, но не убрал руку - положил на мою талию и притянул к себе, так, что я чувствовала его тепло.

- Ты как? - спросил он хрипло.

- Я... я в порядке, - ответила я. Голос дрожал, но я улыбнулась в темноте.

Он поцеловал меня в затылок и натянул одеяло нам на плечи.

- Спи, - сказал он. - Я никуда не уйду.

Я закрыла глаза. Сон пришёл почти сразу - глубокий, чёрный, без сновидений. Впервые за долгие месяцы я заснула без тревоги.

А утром мир перевернулся.

Я открыла глаза и замерла. Свет резал глаза - кто-то раздвинул шторы, и солнце било прямо в лицо. Голова гудела так, будто внутри работала дрель, а во рту было сухо, как в пустыне.

Я повернулась на бок и увидела обнажённую мужскую спину. Красные волосы на подушке. Денис.

Боже.

Я резко села, прикрываясь простынёй. Рядом валялась его футболка, моя блузка была на полу, словно тряпка. Тело ломило - я чувствовала это в каждом мускуле. Я посмотрела на свои ноги - синяки на бёдрах, красные следы от его пальцев. В голове всплыли отрывки: его голос, мой стон, его руки, мои пальцы на его спине...

- Нет-нет-нет... - прошептала я, чувствуя, как паника поднимается из груди.

Я вскочила с кровати. В панике натянула на себя всё, что нашла - джинсы, блузку. Зеркало в углу показало мне растрёпанную девушку с опухшими глазами и следами поцелуев на шее - тёмными, почти фиолетовыми. Это я? Я позволила себе это? Я позволила ему...

Я не могла здесь оставаться. Не могла смотреть на него, когда он проснётся. Не могла вынести его утренний взгляд - любопытный, оценивающий. Что он подумает? Что я - очередная дура, которая клюнула на его улыбку?

Затаив дыхание, я выскользнула из комнаты и скатилась по лестнице. В гостиной мирно храпела Эрис в обнимку с подушкой. Кати не было. Саня тоже куда-то исчез. Я нащупала в кармане телефон, вызвала такси и пулей вылетела за дверь.

Свежий воздух ударил в лёгкие. Холодный, осенний, пахнущий листьями и сыростью. Я села в машину и только тогда позволила себе выдохнуть. Дрожь прошла по телу.

- Куда едем? - спросил водитель.

Я назвала адрес, и мы тронулись. Я смотрела в окно на проплывающие мимо дома и чувствовала, как слёзы подступают к глазам. Что я наделала?

⋆｡°✩ ⋆｡˚ ⋆｡°✩ ⋆｡˚ ✩ ⋆｡˚ ⋆｡°✩ ⋆｡˚ ⋆｡°✩

Сквозь сон я почувствовал холод. Там, где ещё пару часов назад было тепло и мягко, теперь лежала пустота. Я протянул руку, надеясь наткнуться на её тело, но наткнулся только на скомканную простыню. Холодную.

Я открыл глаза. Свет резал непривычно ярко - кто-то раздвинул шторы. Я поморщился и приподнялся на локте. Кровать рядом была пуста. На подушке осталась лёгкая вмятина, а в воздухе ещё витал её запах - сладковатый, с нотками ванили и почему-то мятного шампуня. Тот самый запах, который я вдыхал, когда целовал её шею, когда прижимал к себе.

- Экки? - хрипло позвал я, хотя уже знал ответ.

Тишина. Только где-то внизу звенела посуда и слышались голоса. Я сел и потёр лицо ладонями. Голова была тяжёлой, но не больной. Я вообще редко мучался с похмелья, чему был несказанно рад.

Я огляделся. Её вещей не было. Ни блузки, ни джинсов. Только моя футболка валялась на полу. А на тумбочке лежала записка? Я потянулся к ней, но это оказался просто старый чек из магазина. Ни слова. Ни номера. Ничего.

- Вот чёрт, - выдохнул я и откинулся на подушку.

В груди кольнуло неприятно. Обычно я не переживал из-за девушек, которые уходили сами. Утром я чаще был тем, кто исчезал первым. Но не в этот раз. В этот раз мне хотелось проснуться с ней - увидеть её лицо, сонное и расслабленное, её растрёпанные волосы, её улыбку. Я хотел сказать ей что-то тёплое, сделать ей кофе, увидеть, как она улыбается, глядя на меня из-под одеяла.

И что? Ничего. Она сбежала, как будто я - какой-то монстр. Как будто я сделал ей больно. Как будто я был тем, кто её обижал.

Я зло усмехнулся и встал. Натянул джинсы, бросил футболку на плечо и босиком спустился вниз.

На кухне было шумно. Катя что-то жарила на сковороде, и запах яичницы щипал нос. Эрис, бледная как смерть, сидела за столом и цедила чай с лимоном, глядя в одну точку. Увидев меня, Катя расплылась в довольной улыбке:

- О! Наш герой проснулся!

Я налил себе воды из-под крана, чувствуя, как холод обжигает горло.

- Кать, не начинай с утра, - буркнул я.

- А что сразу "не начинай"? Ты вчера отжигал, Дениска. Мы слышали, между прочим, - она подмигнула и перевернула яичницу. - Моя спальня через стенку, и стены там тонкие. У тебя там девушка кричала так сладко, что я чуть не попросила тебя умерить пыл.

Я поперхнулся водой.

- Заткнись, - пробормотал я, но без злобы. - Она ушла уже, да?

- Ушла, - хмуро подтвердила Эрис, не поднимая глаз. Она смотрела в чашку, как будто там было написано будущее. - Я проснулась от того, как хлопнула входная дверь. Она даже меня не разбудила. Звонила ей - не отвечает.

Я сжал зубы. Вот сумасшедшая. Почему она не подошла? Не сказала ни слова? Мы же... у нас было что-то. Я чувствовал это. Она чувствовала это.

- Ну и ладно, - сказал я как можно более безразлично, хотя внутри всё кипело. - Обычная тусовочная история. Познакомились, повеселились, разошлись. Бывает. На один раз.

Я усмехнулся и сделал глоток воды, чувствуя, как внутри закипает злость на саму себя. На неё. На то, что я позволил себе думать о ней иначе.

Катя засмеялась:

- Ага, "на один раз". Как же. Ты ещё никогда ни на кого так не смотрел, Ден. Ты на неё весь вечер глазел, как кот на сметану. Не строй из себя равнодушного, мы всё видим.

- Я просто был пьян, - отмахнулся я и хотел сказать что-то ещё колкое, но в этот момент на пороге кухни появился Саня.

Я сразу заметил его взгляд. Саня обычно смотрел на всех спокойно и даже чуть равнодушно, как будто мир не стоит того, чтобы в нём участвовать. Но сейчас его глаза - тёмные, без блеска - впились в меня. В них не было привычной мягкости. Только холод и... злость. Да, именно злость. Он стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и молча смотрел на меня. Так, будто я сделал что-то непростительное.

- Сань, чё ты такой хмурый? - спросила Катя, обернувшись. - Не выспался?

- Всё нормально, - ответил он тихо, но его голос прозвучал глухо, как эхо в пустом колодце. И он продолжал смотреть на меня. Не отводил взгляд.

Я почувствовал себя неуютно. Что он так смотрит? Из-за Экки? Неужели она ему настолько понравилась? Он же даже не пытался к ней подойти весь вечер. Сидел в углу, как мышь, и ковырялся в телефоне. А теперь смотрит так, будто я украл что-то у него.

- Что? - бросил я раздражённо. В голосе зазвенел металл. - Если хочешь что-то сказать - говори.

Саня медленно отлепился от косяка, сделал шаг вперёд и остановился напротив меня. Мы почти одного роста. Он был высоким, но сейчас казался еще выше - из-за этой давящей тишины, из-за того, как он сжимал челюсти.

- Ты был с ней, - сказал он просто. Без вопроса. Констатация факта.

- Ну был, - я пожал плечами, чувствуя, как внутри закипает раздражение. - И что?

- А ничего, - он усмехнулся, но усмешка была кривой, недоброй. - Просто знай. Она не такая, как ты думаешь. Не из тех, кого можно трахать и забывать. Она не заслуживает того, чтобы быть для тебя очередной ночной историей.

Я почувствовал, как внутри всё закипело. Кровь прилила к лицу. Я схватил его за плечо и притянул к себе, чувствуя, как мышцы напрягаются под рукой.

- Ты вообще кто такой, чтобы мне указывать? - прошипел я. - Ты сидел в углу и молчал! Если она тебе нравилась - подошёл бы. Сделал шаг. А ты боишься даже слово сказать красивой девушке. Ты - трус, Саня. Ты боишься, что тебя отвергнут, и прячешься за своей тишиной. А я не боюсь. Я делаю.

Саня спокойно снял мою руку со своего плеча. Слишком спокойно. Его лицо было каменным, но в глазах горел огонь.

- Я не боюсь, - сказал он. Голос его был ровным, как струна. - Я просто ждал правильного момента. Но ты меня опередил. И теперь она ушла. И, судя по её лицу, когда она спускалась, - она вряд ли вернётся. Ты испугал её. Ты был слишком напористым, слишком быстрым. Она не готова к такому.

Он развернулся и вышел из кухни, не обернувшись.

За столом повисла такая тишина, что было слышно, как шипит яичница на сковороде. Эрис уставилась на меня с открытым ртом. Катя перестала мешать и замерла с лопаткой в руке.

- Боже, - выдохнула она. - Я такого Сашу никогда не видела. Он же всегда молчит, а тут...

Я стоял и смотрел на дверь, в которую он вышел. В груди горело - от обиды, от злости, от непонятной пустоты. Экки нет. Саня зол. И чёрт меня дёрнул сказать, что это "на один раз". Потому что, чёрт возьми, я врал.

- Ден, - осторожно позвала Эрис. - Ты как?

Я взял свою футболку и надел её, слишком резко, слишком грубо.

- Нормально, - выдавил я. - Всё нормально.

Но я смотрел на лестницу, наверх, туда, где ещё пару часов назад она лежала в моих руках, где я чувствовал её дыхание на своей коже, где я думал, что нашёл что-то настоящее. И понимал, что я соврал не только Сане. Я соврал себе.

- Эрис, - сказал я, оборачиваясь. - Дай мне её номер.

Эрис подняла на меня глаза. В них была надежда.

- Зачем?

- Я хочу ей позвонить, - ответил я, чувствуя, как внутри что-то переворачивается. - Я хочу сказать ей, что она не права. Что я не такой, как она думает. Что... что я хочу увидеть её снова.

Эрис улыбнулась - так тепло, так по-сестрински - и протянула мне телефон.

- Надеюсь, ты не облажаешься, Денис, - сказала она.

- Я не облажаюсь, - ответил я, беря телефон и чувствуя, как пальцы дрожат. - Я сделаю всё правильно.

Внутри меня горела надежда - та самая, которую я так долго прятал за маской безразличия.

2 Точка невозврата.

Я сидела на кухне с чашкой остывшего чая и смотрела в одну точку на стене - туда, где когда-то висела фотография, которую я сорвала в приступе отчаяния после расставания с бывшим. Сейчас там было пустое место, бледный квадрат на обоях, и я смотрела на него так, будто там мог появиться ответ на все мои вопросы.

Волосы ещё были влажными после душа. Я стояла под горячей водой почти час, водила мочалкой по коже, пытаясь смыть с себя эту ночь. Бесполезно. Каждое прикосновение Дениса будто въелось под кожу - я чувствовала его пальцы на своих бёдрах, его дыхание на шее, его шёпот в темноте. Я тёрла себя до красноты, но запах его одеколона - горьковатый, с нотками кожи и цитруса - всё ещё стоял в носу.

Я сделала глоток чая. Он был холодным и горьким, как и мои мысли. Я смотрела на свои руки, на красные следы от ногтей на запястьях - я сжимала их так сильно, когда он был во мне. Мне было стыдно. Стыдно за то, что я позволила себе это, стыдно за то, что мне понравилось, стыдно за то, что я сбежала, как трусиха.

Телефон завибрировал на столе. Я вздрогнула так сильно, что чашка едва не выскользнула из рук. Поставила её на стол и уставилась на экран. Незнакомый номер. Без имени, без фото. Просто цифры, которые складывались в чужой код.

Я хотела сбросить. Правда хотела. Мой палец замер над красной кнопкой, и я чувствовала, как внутри поднимается паника. А вдруг это... нет. Не может быть. Откуда ему мой номер? Я не давала его Денису. Я вообще ничего ему не давала, кроме себя, на одну безумную ночь.

Но палец не слушался. Он нажал зелёную кнопку.

Я поднесла трубку к уху и молчала. В динамике тоже было тихо. Только дыхание. Тяжёлое, неровное, с лёгкой хрипотцой. Я узнала его - по этой хрипотце, по этому ритму, по тому, как он делал паузу между вдохами. Я узнала его за секунду.

- Экки? - голос Дениса прозвучал глухо, будто он был не в комнате, а где-то далеко, в другом измерении.

Я сглотнула. Горло сдавило так, что я не могла выдавить ни звука. Я открыла рот, но оттуда вырвался только хриплый вздох.

- Ты там? - спросил он снова. На этот раз растерянно, почти испуганно. - Ты меня слышишь?

- Я здесь, - выдавила я. Голос прозвучал чужим, тонким, как у ребёнка, который боится темноты.

Наступила пауза. Слишком долгая. Я слышала, как он дышит, и от этого дыхания у меня дрожали руки. Я сжала телефон так сильно, что побелели костяшки.

- Ты ушла, - сказал он наконец. Не обвиняюще, а скорее удивлённо. Как будто не мог понять, как такое вообще могло произойти. - Просто исчезла. Я проснулся, а тебя нет. Я даже не понял, что случилось. Думал, может, мне приснилось. Но след на подушке был. И запах.

Я сжала кружку и уставилась в стену. Боже, зачем он говорит это? Зачем он напоминает мне о том, что я пытаюсь забыть? Я чувствовала, как слёзы подступают к глазам, и боролась с ними, сжимая челюсти.

- Мне нужно было уйти, - ответила я холоднее, чем хотела. Голос дрожал, но я заставила его звучать ровно. - Я... это было ошибкой. Я не должна была... Мы не должны были.

Он замолчал. А потом тихо, почти неслышно спросил:

- Ошибкой? Всё это было ошибкой?

Я почувствовала, как что-то внутри оборвалось. Слова застревали в горле, как острые осколки, и я заставила себя сказать их. Потому что если я сейчас дам слабину - если позволю себе быть честной - я развалюсь на части. А я не имею права разваливаться. Я и так сделала слишком много ошибок в этой жизни. Ещё одна - и я не выдержу. Я просто перестану существовать.

- Денис, - начала я, и голос дрогнул. Я прокашлялась, чувствуя, как горло саднит от напряжения. - Между нами ничего нет. Это была просто ночь. Обычная ночь. Я перебрала с алкоголем, ты был рядом, и я позволила себе... слабость. Но это не значит, что я хочу продолжения. Ты понял?

В трубке повисла такая тишина, что я слышала, как у меня в груди колотится сердце. Я слышала его дыхание - оно стало чаще, прерывистее, словно он сдерживал что-то. Злость? Боль? Я не знала.

- Понял, - сказал он наконец, и в голосе послышалась странная усмешка. Нервная, злая, колючая, как битое стекло. - Всё понял. Не переживай, Экки. Я тоже не собирался звонить тебе с серьёзными намерениями. Просто проверил, жива ли ты. А раз ты в порядке - на том и разойдёмся.

Я сглотнула. Его слова ранили сильнее, чем я ожидала. Я почувствовала, как внутри что-то сжалось, как будто он ударил меня по лицу. Но я не подала виду. Я слишком гордая для этого.

- Хорошо, - сказала я ровно, хотя внутри всё дрожало. - Прости, что сорвала твоё утро.

- Да ладно, - он хрипло засмеялся, и в этом смехе не было веселья. - Я сам виноват. Надо было не пить столько. Я тоже не контролировал себя. Так что... извини, если что.

- И ты прости, - ответила я едва слышно.

На мгновение повисла пауза - такая тонкая, что можно было бы перерезать её одним словом. Оба понимали: можно ещё что-то сказать. Можно остановиться. Можно признаться, что это было не "просто ночью". Но мы молчали. А потом я услышала короткий гудок - он сбросил первым.

Я положила телефон на стол и выдохнула. В груди саднило так, будто я проглотила осколки стекла и они застряли в горле. Я смотрела на чашку с остывшим чаем, на пустой квадрат на стене, на свои дрожащие руки, и чувствовала, как внутри разрастается пустота.

Но я быстро пришла в себя. Я же Экки. Я сильная. Я справлюсь.

Я дёрнула плечом, как будто сбрасывая тяжесть, встала и пошла заваривать свежий чай. Всё хорошо. Всё будет хорошо. Он был прав - это была просто ночь. И ничего больше.

Я заварила чай, добавила мёд, села на подоконник и уставилась в окно на серое утреннее небо. Внутри всё кипело, но я заставила себя успокоиться. Я справлюсь. Я всегда справлялась. Просто нужно время. Немного времени.

ılı.lıllılı.ıllı. ılı.lıllılı.ıllı. ılı.lıllılı.ıllı. ılı.lıllılı.ıllı.

Я смотрел на телефон, который сжимал в руке, и чувствовал, как внутри закипает что-то горячее, чёрное, разрушительное. Голос Экки всё ещё звенел в ушах: «Просто ночь... Обычная ночь... Я позволила себе слабость...»

Я зажмурился, чувствуя, как челюсти сжимаются до скрежета. Я хотел закричать. Я хотел разбить что-то. Я хотел стереть её голос из своей памяти, вырвать его из головы, как занозу.

Вместо этого я со всей силы швырнул телефон в стену. Тот с глухим стуком ударился об обои, оставив на белой поверхности тёмную полосу, и упал на ковёр. Экран не треснул - я всегда брал дорогие модели с защитным стеклом, телефон лежал на полу, беспомощно мигая.

- Денис! - из коридора прибежала Катя, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла. - Ты что, с ума сошёл?! Что за грохот?!

Я даже не повернулся к ней. Я стоял спиной, вцепившись пальцами в край стола. Пальцы побелели, костяшки выступили, как у скелета. Я смотрел в окно на серое небо и чувствовал, как внутри всё переворачивается.

- Выйди, - сказал я сквозь зубы. Голос был хриплым, сдавленным, как у человека, который задыхается.

- Что случилось? - она не уходила. Я слышал, как она приближается, как её шаги стучат по паркету. - Денис, ты меня пугаешь.

- Я сказал - выйди! - рявкнул я и ударил кулаком по стене.

Боль пронзила руку - острая, горячая, как удар током. Я почувствовал, как костяшки разбиваются в кровь, но почти не обратил на это внимания. Ярость была сильнее. Ярость на себя. На неё. На эту чёртову ситуацию. Как я мог... Как я мог раскрыться перед ней? Я же не делаю этого. Никогда. Я - Денис, который всегда держит дистанцию, всегда уходит первым, всегда смеётся над чужими чувствами. А тут - ночь нежности, заботы, глупого шёпота и обещаний, которые она даже не просила. Я целовал её так, будто она была единственной. Я шептал ей что-то, чего не говорил ни одной женщине. И что в итоге? Она ушла. Ушла так, будто я был никем. Будто я был просто способом снять напряжение. «Просто ночь». А для меня, блядь, она не была «просто ночью».

Я медленно выдохнул, заставил себя успокоиться. Я опустил руку и посмотрел на разбитые костяшки. Кровь сочилась из ран, капала на пол, оставляя тёмные пятна на светлом паркете. Катя стояла в дверях и смотрела на меня с тревогой. Её лицо было испуганным, глаза широко раскрыты.

- Ден... - начала она, делая шаг вперёд.

- Всё в порядке, - перебил я, стараясь говорить ровно, хотя голос всё ещё дрожал от злости. - Правда. Ничего серьёзного. Просто понял одну вещь.

- Какую?

Я повернулся к ней и усмехнулся. Усмешка вышла кривой, болезненной, как шрам на лице. Я чувствовал, как кровь стекает по пальцам, но не обращал на это внимания.

- Что я не должен ни к кому привязываться. Никогда. И зачем я вообще начал этот разговор, - я потёр переносицу грязной рукой, оставляя на коже кровавый след, и вздохнул. - Ладно. Завтра улетаю в Дубай.

Катя удивлённо моргнула:

- В Дубай? Но ты же говорил, что поездка только через месяц! Ты планировал лететь в конце ноября, у тебя же там встреча с инвесторами...

- Раньше начну, - ответил я жёстко, отрезая, как ножом. - Мне нужно сменить обстановку. А там... найду красивых девушек, клубы, вечеринки. Буду жить, как раньше. Без драм, без лишних вопросов. Всё просто.

Я подошёл к столу, взял свой телефон, проверил экран - не треснул. Зачем я его кинул? Сам не знаю. Наверное, хотел разбить что-то, что казалось мне реальным. Злость уже прошла, оставив после себя только пустоту - ту самую, которую я так хорошо знал.

- Денис, - Катя подошла ближе и положила руку мне на плечо. Её ладонь была тёплой и мягкой, и на мгновение я почувствовал себя ребёнком, которого утешают. - Ты уверен? Может, стоит поговорить с ней? Объяснить, что ты чувствуешь?

Я усмехнулся, но в глазах не было веселья. Только усталость - такая глубокая, что она казалась бездонной.

- Я уже всё объяснил. Вернее, пытался. Но она не хочет слушать. И я не буду бегать за ней, как мальчик. Я взрослый мужчина. Я могу пережить одну неудачную ночь.

Катя вздохнула и покачала головой, но ничего не сказала. Она знала меня достаточно, чтобы понимать: когда я принимаю решение, меня уже не переубедить. Она видела, как я закрываюсь, как ставлю стену между собой и миром, и знала, что это бесполезно.

- Тогда удачи в Дубае, - сказала она тихо. - Надеюсь, там ты найдёшь то, что ищешь.

Я кивнул и отвернулся к окну, глядя на серое утреннее небо. Внутри всё кипело, но я заставил себя успокоиться. Я смотрел на облака, которые плыли по небу, медленно и безразлично, и чувствовал, как пустота внутри меня разрастается.

- Я найду, - прошептал я. - Я обязательно найду.

Я дал себе слово: больше никакой нежности, никаких чувств, никаких глупых утренних разговоров. Только лёгкость, свобода и вечные вечеринки. Мне не нужна была Экки. Мне нужен был просто сброс напряжения. И я получу его в Дубае. Обязательно получу.

Я сжал кулак, и кровь снова закапала на пол. Боль была приятной - она отвлекала от той, что была внутри. Я посмотрел на свои руки, на разбитые костяшки, и усмехнулся. Хорошо. Это хорошо. Боль напоминает, что я жив.

ılı.lıllılı.ıllı. ılı.lıllılı.ıllı. ılı.lıllılı.ıllı. ılı.lıllılı.ıllı.

Он стоял у двери на лестнице и не двигался. Дыхание было тихим, почти незаметным - он научился дышать бесшумно ещё в детстве, когда подслушивал разговоры взрослых. Он услышал всё - от первого слова до последнего гудка. Он слышал, как Денис говорил по телефону, слышал, как его голос сначала звучал растерянно, потом зло, потом разбито. И в груди у него разлилось странное, тёплое чувство, которое он не испытывал уже давно. Он почти улыбнулся, но сдержался, чтобы не выдать себя.

Саня прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Он чувствовал, как сердце бьётся ровно и спокойно - в отличие от того хаоса, который творился внизу. Значит, она сказала «нет» Денису. Значит, между ними ничего не было, кроме одной ночи. Значит, Денис улетает в Дубай, оставляя поле свободным. Идеально. Просто идеально.

Он не был злым человеком. Он не хотел никому причинять боль. Но он также не был наивным. Он видел, как Денис смотрел на Экки, и знал, что у того - дешёвая тактика, пропитанная самоуверенностью. Денис привык брать своё быстро, напором, улыбкой, которая работала на девяносто процентов женщин. Но Экки не была такой. Она была другой - робкой, колючей, с глубокими глазами, в которых читалась боль. Такую нельзя было взять штурмом. Такую нужно было ждать, терпеливо, осторожно, шаг за шагом.

Саня был терпеливым. И он ждал. И дождался.

Он достал телефон и открыл контакты. Нашёл её номер - он узнал его случайно, когда Эрис оставила телефон на столе и отошла на кухню. Он запомнил его с первого раза, потому что был внимательным. Он всегда был внимательным к тому, что могло пригодиться.

Нет, звонить он не будет. Звонок - это слишком прямо, слишком навязчиво. Он напишет. Через пару дней. Сделает вид, что случайно узнал её номер у Эрис. Спросит, как она, не хочет ли погулять, выпить кофе, поговорить о чём-то простом. Он будет нежным, но не навязчивым. Он будет рядом, но не давить. Он будет ждать, пока она сама сделает шаг.

Саня улыбнулся - мягко, почти по-мальчишески. Он провёл пальцами по экрану телефона, представляя, как напишет ей первое сообщение. Как она улыбнётся, читая его. Как её сердце забьётся быстрее.

- Ты ещё узнаешь меня, Экки, - прошептал он в пустоту, и голос его звучал тихо, но уверенно. - Ты ещё увидишь, что я могу дать тебе гораздо больше, чем просто одну ночь.

Он спрятал телефон в карман и тихо прошёл в свою комнату. На его лице играла лёгкая, едва заметная улыбка. Он чувствовал себя охотником, который наконец выждал нужный момент и готов сделать свой ход. Он не был злым - нет. Он просто знал, что хочет, и умел ждать.

Денис уезжает - это было ключевым моментом. Теперь никто не помешает ему завоевать её сердце. И он сделает это правильно. Нежно, постепенно, методично. Как он умел. Потому что Саня был из тех, кто терпеливо строит, а не разрушает. Он был архитектором, а не вандалом.

Саня сел на кровать и взял в руки блокнот, который всегда лежал у него на тумбочке. Он открыл его на чистой странице и начал писать.

«Экки. Ты не знаешь меня, но я знаю тебя. Я видел, как ты смотришь на мир - испуганно и одновременно с вызовом. Я видел, как ты улыбаешься, когда думаешь, что никто не смотрит. Я хочу узнать тебя. Не для того, чтобы использовать. А для того, чтобы быть рядом. Если ты дашь мне шанс, я не подведу тебя. Я обещаю».

Он перечитал написанное и улыбнулся. Потом вырвал страницу и сжёг её в пепельнице. Слова были для него - чтобы запомнить. Он напишет ей позже. Когда будет нужно. Когда время придёт.

Его план был прост: сначала дружба, потом доверие, потом - нечто большее. И он знал, что у него есть время. И главное - терпение.

А Экки даже не подозревает, что через пару дней её мир перевернётся - и на этот раз не из-за случайной ночи, а из-за человека, который действительно готов ждать.

Саня закрыл блокнот и посмотрел в окно. За стеклом медленно плыли облака, и он думал о том, что скоро всё изменится. Скоро она будет его. И он сделает её счастливой.

Он был уверен в этом. Потому что он умел ждать. И он всегда получал то, что хотел.

3 Та, что не видит.

Дверь за Денисом захлопнулась с глухим стуком, и этот звук показался мне музыкой. Я стоял у окна в гостиной и смотрел, как мой дядя садится в такси с одним единственным чемоданом - чёрным, дорогим, таким же показным, как и он сам. Ни следа сожаления на его лице. Только лёгкая усмешка, которую я видел тысячу раз, и взгляд, устремлённый в телефон - там наверняка уже строились планы на ночь в Дубае. Я знал этот взгляд. Я знал эту усмешку. Я знал его.

- Ну и катись, - тихо прошептал я, провожая взглядом удаляющуюся машину. - Ты своё получил.

Такси свернуло за угол и исчезло. Я закрыл шторы, и в комнате стало темнее, уютнее. Тишина давила, но она же и освобождала. Теперь никто не мешал. Ни Катя, которая вечно лезла не в своё дело, ни Денис, своей самоуверенностью заполнявший всё пространство вокруг. Только я и мои мысли.

Я прошёл в свою комнату и закрыл дверь. Здесь пахло красками и бумагой - моим убежищем, моим миром. Сегодня я хотел побыть один. Не потому что я злился или грустил. Нет. Я чувствовал странное возбуждение, которое требовало выхода. Я сел за стол и включил ноутбук. Экран засветился, и я снова открыл браузер.

Экки. Имя, которое звучало в моей голове уже несколько дней. Я знал, что у Эрис есть сестра, но никогда не видел её до той вечеринки. А теперь... теперь она стала моей навязчивой идеей. Моим наваждением. Моей музой.

Я начал с ВКонтакте. Нашёл её страницу - аватарка, где она улыбалась, прикрывая глаза от солнца. Длинные волосы развевались на ветру, и солнечные лучи падали на её лицо, делая его золотым. Простая, без фильтров, но от этого ещё более прекрасная. Я пролистал фотографии вниз, запоминая каждую деталь: книги на заднем плане, любимый цвет в одежде - бежевый и мятный, марку кофе на полке в кафе - вьетнамский, с карамелью. Она пишет стихи - несколько постов с цитатами на стене. Любит дождь и собак. Спит поздно - последний пост в три часа ночи. Хм. Совпадает со мной. Ещё одна точка соприкосновения.

Я сохранил несколько фотографий в папку на рабочем столе. Не крал, нет. Просто... коллекционировал. Для вдохновения. Чтобы смотреть на неё, когда мне будет одиноко. Чтобы помнить, ради чего я жду.

Потом открыл Instagram. Там было меньше фотографий, но больше живых моментов: сторис с котами в парке, видео с дождём за окном, закаты. Я прокрутил до самого низа и нашёл фото, где она в купальнике на пляже. Сердце ёкнуло. Я замер, разглядывая изгиб её спины, родинку на правом плече, мокрые волосы, стекающие по шее. Прекрасна. Она была прекрасна в каждой чёртовой детали. Я провёл пальцем по экрану, касаясь её изображения, и почувствовал, как внутри разливается тепло.

Я закрыл браузер и потянулся за скетчбуком. Он лежал на краю стола, потёртый, в чёрной обложке, с выцветшими страницами. На первых страницах были наброски - пейзажи, портреты случайных прохожих, улицы ночного города. Но теперь я открыл чистый лист и взял карандаш.

Рука двигалась сама собой. Я не срисовывал - я рисовал из головы. Её лицо, её глаза. Но постепенно рисунок менялся. Он превращался в нечто иное. Слегка приоткрытые губы, влажный взгляд, расслабленная поза. Я рисовал её обнажённой. Не грубо, не пошло - нет. Художественно. Свет, тени, изгибы. Каждая линия была пропитана восхищением. Я рисовал её лежащей на боку, с рукой, небрежно брошенной на бедро. Я рисовал её спину с этой родинкой. Я рисовал её грудь - мягкую, естественную, без показной сексуальности. Я рисовал каждую деталь, каждый изгиб, каждую тень, и чувствовал, как внутри меня растёт что-то тёплое и тёмное одновременно.

- Ты даже не представляешь, какая ты красивая, когда не знаешь об этом, - прошептал я, рассматривая законченный рисунок.

Я называл это любовью. Да, я был уверен. Это не просто влечение, не просто желание обладать. Я хотел её узнать. Каждую чёрточку, каждую родинку, каждую мысль. Я хотел быть тем, кто поймёт её лучше всех. Я хотел быть тем, кто согреет её, когда ей холодно. И я знал, что смогу. Я просто должен дать ей время.

Я закрыл скетчбук и откинулся на спинку стула. Пора действовать.

Я взял телефон и открыл диалог. Сообщение Эрис я давно сохранил, а в нём - контакт Экки. Я несколько раз перечитал номер, проверяя, не ошибся ли, и наконец нажал «Написать». Пальцы дрожали, когда я набирал текст.

«Привет, Экки. Это Саша. Мы виделись на той вечеринке. Надеюсь, ты помнишь меня. Твоя сестра дала мне твой номер, извини, что беспокою. Хотел спросить, не хочешь ли как-нибудь погулять? Просто выпить кофе или прогуляться по парку. Мне было бы приятно пообщаться с тобой вне всей этой шумной компании.»

Я отправил сообщение и затаил дыхание. Телефон лежал на столе, экран горел. Прошло пять минут, десять, пятнадцать. Я не отводил взгляда, боясь пропустить уведомление. Я прокручивал в голове варианты: что, если она откажется? Что, если она уже с кем-то? Что, если Денис успел испортить её впечатление обо всех мужчинах?

Ответ пришёл через час. Я чуть не уронил телефон, когда экран засветился.

«Привет, Саш. Я помню тебя. Спасибо за приглашение, я подумаю и напишу».

Я прочитал сообщение раз пять. Подумает. Не отказ, нет. Просто пауза. Возможно, она сомневалась, возможно, ей нужно было время. Но она ответила. Она не сказала «нет». Это уже победа.

Я улыбнулся и прижал телефон к груди. Внутри разливалось странное, тёплое чувство, как будто я только что получил признание от своей первой любви. Я чувствовал себя мальчишкой, который только что узнал, что его чувства взаимны. Я мысленно уже представлял их прогулку: она будет смеяться, я буду смотреть на неё, и мир вокруг перестанет существовать.

- Ты ещё не знаешь, но ты моя, - прошептал я в пустоту. - И я сделаю всё, чтобы ты это поняла.

✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮

- Ну ты хоть представляешь, какой это шанс?! - Эрис носилась по моей комнате, размахивая руками, как ветряная мельница. - Саня - он же тихий, спокойный, без этих дурацких понтов! Не то что некоторые!

Я сидела на краю кровати, поджав ноги и обхватив колени руками, и смотрела на сестру с видом человека, который уже устал от споров. Эрис ворвалась в квартиру час назад и с тех пор не замолкала ни на секунду. Она заварила чай, достала моё любимое печенье с шоколадной крошкой и устроила настоящий совет, как будто решалась судьба мира.

- Эрис, прекрати, - я закрыла глаза и потёрла виски, чувствуя, как начинает болеть голова. - Это провальная идея. Ничего не выйдет.

- Почему это не выйдет? - она остановилась напротив меня и упёрла руки в бока, глядя на меня с вызовом. - Саня - хороший парень! Он не лезет, не требует, у него есть уважение к девушкам. Я видела, как он на тебя смотрел на той вечеринке! Он же просто боялся подойти!

- Вот именно, - фыркнула я, отворачиваясь к окну. - Боялся. Если мужчина боится подойти и познакомиться, о чём это говорит?

- О том, что он уважает твои границы, - парировала Эрис, садясь рядом со мной на кровать. - В отличие от некоторых, кто сразу лезет в душу, а потом говорит, что это была «обычная ночь».

Я вздрогнула. Она попала в больное место. Денис. Я не хотела вспоминать тот разговор. Не хотела вспоминать его голос, его хриплый смех, его пальцы на моей коже. Но Эрис, как всегда, видела всё насквозь. Она знала меня лучше, чем я сама.

- Экки, - она взяла меня за руку, и её ладонь была тёплой и мягкой. - Ты заслуживаешь нормального человека. Саня - не Денис. Он не будет играть с тобой в кошки-мышки. Он просто хочет быть рядом. Неужели так сложно дать ему шанс?

Я вздохнула. Понимала, что она права. Но внутри всё ещё сидел страх - страх снова обжечься, снова поверить, снова разочароваться. Я смотрела в окно на серое небо и чувствовала, как этот страх сжимает мою грудь.

- Даже если я соглашусь, - начала я осторожно, чувствуя, как слова застревают в горле, - что с того? Мы погуляем раз, и всё закончится. Ничего серьёзного не будет.

- А ты попробуй! - Эрис подпрыгнула на месте, и кровать заскрипела под её весом. - Просто попробуй! Одна прогулка. Один вечер. Если тебе не понравится - я больше ни слова не скажу. Клянусь!

Я посмотрела на её горящие глаза, на её улыбку, на то, как она буквально светится от надежды, и сдалась. Я слишком слаба, чтобы спорить с ней.

- Ладно, - я взяла телефон и открыла диалог с Сашей. - Я напишу ему.

Эрис запищала от радости и захлопала в ладоши, чуть не опрокинув чашку с чаем.

Я открыла диалог и набрала:

«Привет. Я подумала. Давай погуляем, почему нет?»

Ответ пришёл через секунду. Я даже не успела убрать телефон.

«Правда? Я очень рад! Как насчёт завтра? Если тебе удобно, конечно. Могу в любое время. Мы можем встретиться в центре, возле парка. Или где ты захочешь. Мне всё равно, главное - чтобы тебе было комфортно»

Я невольно улыбнулась. Такой тёплый, такой осторожный текст. Без напора. Без пошлости. Даже воздух вокруг показался легче.

«Завтра в 17 у парка. Договорились?»

«Договорились. Я буду ждать»

Я убрала телефон и посмотрела на сестру. Она сияла, как начищенный пятак.

- Видишь? - сказала она, обнимая меня за плечи. - Всё не так страшно.

- Посмотрим, - ответила я, хотя внутри уже появилась лёгкая надежда. Маленький огонёк, который я боялась раздуть.

✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮

Я пришёл за пятнадцать минут до назначенного времени. В руке - букет белых хризантем. Они казались мне идеальными: не слишком громкими, не слишком яркими, но красивыми. Такими же, как она. Я выбрал их в цветочном магазине, перебирая десятки вариантов, и продавщица смотрела на меня с улыбкой, наверное, думая, что я делаю предложение.

Парк был почти пуст. Только редкие прохожие и шум листвы. Осенние листья кружились в воздухе, падая на мокрый асфальт, и я смотрел на них, пытаясь унять дрожь в руках. Я нервно переминался с ноги на ногу, поглядывая на часы каждые пять секунд. Сердце билось где-то в горле, и я чувствовал, как ладони становятся влажными.

Ровно в 17:00 я увидел её.

Она шла по аллее в лёгком бежевом платье, с распущенными волосами, которые мягко колыхались на ветру. Солнечный свет играл на их кончиках, делая их золотистыми. На ней были бежевые балетки и маленькая сумка через плечо. Она выглядела так естественно, так по-домашнему, что у меня перехватило дыхание. Я замер. На мгновение мне показалось, что я вижу её впервые - и в то же время знал всю жизнь.

- Привет, - она улыбнулась и остановилась в паре метров от меня.

- Привет, - выдохнул я, чувствуя, как голос предательски дрожит. Я протянул ей цветы, и мои пальцы чуть заметно тряслись. - Это тебе.

Она удивлённо приподняла брови, но взяла букет. Её пальцы коснулись моих, и я почувствовал, как по руке пробежал электрический разряд.

- Спасибо, - сказала она, вдыхая аромат цветов. - Красивые.

- Как ты, - вырвалось у меня, и я тут же покраснел до корней волос. Чёрт, зачем я это сказал? - Прости, я не хотел...

- Всё нормально, - она усмехнулась и покачала головой, но в её глазах мелькнула тёплая искорка. - Пойдём?

Мы шли по парку, обмениваясь простыми фразами. Она рассказывала о работе - она работала в небольшом издательстве, редактировала тексты. О своих увлечениях - она любила читать, особенно классику, и иногда писала стихи. О том, как любит дождь и запах мокрой земли. Я слушал, боясь пропустить хотя бы слово. Когда она смеялась - я чувствовал, как моё сердце делает кульбит. Когда она смотрела в сторону - я украдкой разглядывал её профиль, линии плеч, изгиб шеи, родинку на правой ключице, которую я запомнил по фотографиям.

- А ты? - спросила она, останавливаясь у фонтана. Вода переливалась на солнце, создавая маленькие радуги. - Чем увлекаешься?

- Рисую, - ответил я, чувствуя, как внутри разливается тепло от того, что она спрашивает. - Играю на гитаре. Немного.

- Правда? - она заинтересованно посмотрела на меня. - Это здорово. Может, как-нибудь сыграешь мне?

Я почувствовал, как сердце пропустило удар.

- Конечно, - ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. - Как только ты захочешь.

Мы зашли в кафе. Я заказал ей кофе с карамелью - запомнил из постов. Она удивилась, но ничего не сказала, только улыбнулась краешком губ. Когда настала очередь платить, я решительно достал карту:

- Я позвал, значит, я плачу.

- Ты не обязан, - возразила она, но в голосе не было настойчивости.

- Хочу, - мягко ответил я и улыбнулся. Она не стала спорить.

Потом мы гуляли по набережной. Я фотографировал её, пока она не видела - силуэт на закате, смеющуюся, поправляющую волосы. Эти кадры я сохраню в сердце навсегда. Я хотел запомнить каждое мгновение этого вечера.

- Кстати, - спросила она, когда мы остановились у парапета, глядя на реку. - А кем тебе приходится Денис?

Я поморщился, но быстро взял себя в руки. Я не хотел, чтобы она думала, что я злюсь.

- Он мой дядя, - ответил я, стараясь говорить спокойно. - Младший брат отца.

Она замерла, и на её лице мелькнуло удивление.

- Дядя? Но вы почти ровесники...

- Да, мой отец старше его на пятнадцать лет, - спокойно объяснил я. - Это ничего не меняет. Мы с ним совершенно разные.

Она задумалась на мгновение, но потом улыбнулась и кивнула:

- Да. Совершенно разные.

Вечер опускался на город. Мы прощались у подъезда её дома. Я чувствовал себя на седьмом небе - даже просто стоять рядом с ней было счастьем.

- Спасибо за сегодня, - сказал я, глядя ей в глаза. - Мне было очень хорошо.

- Мне тоже, - ответила она, и в её глазах блеснула искренность. - Доброй ночи, Саш.

- Доброй ночи, Экки.

Я ждал, пока она не войдёт в подъезд, и только потом развернулся и пошёл домой. Походка была лёгкой, почти танцующей. Я улыбался в темноту, и внутри меня пела радость, которую никто не мог отнять.

- Я справился, - прошептал я. - Я смог. И я сделаю это снова.

✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮ ✮✮✮✮✮✮✮

Я переступила порог квартиры и сразу услышала топот. Эрис вылетела из гостиной, как ураган, с горящими глазами и широкой улыбкой, которая занимала половину её лица.

- Ну?! Рассказывай! Как прошло?! Он целовал тебя?! Он был вежлив?! Где вы были?!

Я устало вздохнула, скинула балетки и прошла на кухню, где на столе уже стоял горячий чай и печенье. Эрис бегала за мной, как хвостик, и не давала передохнуть ни секунды.

- Всё нормально, - ответила я, садясь за стол и обхватывая чашку ладонями. - Он был очень мил. Даже цветы подарил.

- О-о-о! - Эрис села напротив и подалась вперёд, чуть не упав со стула. - Он дал тебе цветы! Это знак! Я же говорила, что он хороший парень!

- Эрис, - я приложила ладонь ко лбу, чувствуя, как голова начинает болеть от её энтузиазма. - Ты слишком много от меня хочешь. Это была просто прогулка.

- Но она тебе понравилась? - сестра не унималась, сверля меня взглядом. - Признайся!

Я замолчала, обдумывая ответ. И поняла, что не могу соврать. Прогулка действительно была приятной. Саша оказался тихим, заботливым, внимательным. Он слушал, запоминал детали, не перебивал. Он смотрел на меня так, будто я была единственным человеком в мире. И самое главное - не давил. Он был как тёплый плед в прохладный вечер. Нежный. Надёжный. Безопасный.

- Понравилась, - тихо призналась я, и слова дались мне с трудом. - Он... он хороший человек.

Эрис вскрикнула и захлопала в ладоши, чуть не опрокинув чашку с чаем.

- Я знала! Я знала! Моя сестрёнка начинает оживать!

- Не преувеличивай, - я закатила глаза, но сама невольно улыбнулась. - Это ничего не значит.

- Конечно не значит, - передразнила она, но с улыбкой. - Ты просто вышла погулять с парнем, который на тебя молится, и тебе понравилось. Ничего серьёзного.

Она встала, обошла стол и чмокнула меня в макушку, оставляя на волосах запах своих духов.

- Я рада за тебя, Экки. Даже если ты не хочешь этого признавать.

Я дождалась, пока она уйдёт в свою комнату, и наконец осталась одна. Прошла к себе, плюхнулась на кровать и уставилась в потолок. Сегодняшний вечер прокручивался перед глазами снова и снова: его взгляд, его улыбка, его голос. Он был таким... настоящим. Не притворялся, не играл. Я чувствовала его искренность в каждом жесте, в каждом слове.

И я поняла, что хочу увидеть его снова.

Я взяла телефон, открыла диалог с Саней и набрала:

«Спасибо за сегодня. Мне было правда приятно. Может, как-нибудь повторим?»

Ответ пришёл через секунду.

«Я был бы счастлив. Когда ты захочешь?»

Я улыбнулась, чувствуя, как внутри распускается что-то тёплое.

«Давай послезавтра. В то же время»

«Договорились. Я буду ждать тебя у парка. Спокойной ночи, Экки»

«Спокойной ночи, Саша»

✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮

Я убрала телефон и закрыла глаза. В груди разливалось тепло, которого я не чувствовала уже очень давно.

Я вошёл в пустую квартиру и закрыл за собой дверь. Тишина встретила меня, как старого друга. Я прошёл в свою комнату, не зажигая свет, и сел на кровать. В руках всё ещё был телефон с её сообщениями. Я перечитал их раз, второй, третий.

«Спасибо за сегодня... Может, как-нибудь повторим?»

Я прижал телефон к груди и закрыл глаза. Я чувствовал, как внутри меня разливается что-то тёплое, что-то, чего я не испытывал уже давно. Это было похоже на надежду. На предвкушение. На то, что жизнь наконец начинает обретать смысл.

Я открыл скетчбук на новой странице и взял карандаш. Я рисовал её - из памяти, из того, что видел сегодня. Она стояла у фонтана, и солнечный свет падал на её лицо. Она смеялась, и её глаза сияли. Она поправляла волосы, и ветер касался их.

Я рисовал, пока рука не устала. Пока все детали не были перенесены на бумагу. И когда я закончил, я посмотрел на рисунок и улыбнулся.

- Ты моя, - прошептал я в темноту. - Ты ещё не знаешь, но ты моя. И я сделаю всё, чтобы ты была счастлива.

Я закрыл скетчбук, лёг на кровать и уставился в потолок. Мысли кружились вокруг неё - её улыбки, её голоса, её глаз. Я знал, что это только начало. Что впереди нас ждёт ещё много встреч, много разговоров, много всего.

И я был готов ждать. Я умел ждать. Я всегда получал то, что хотел.

✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮

Через два дня я снова стояла у парка. На этот раз я пришла пораньше, чтобы увидеть, как он подходит. И когда я увидела его - снова с цветами, на этот раз с ромашками - у меня перехватило дыхание.

- Привет, - сказала я, чувствуя, как улыбка сама расплывается на лице.

- Привет, - ответил он, протягивая мне букет. - Это тебе.

- Спасибо, - я взяла цветы и вдохнула их аромат. - Ты каждый раз будешь дарить мне цветы?

- Каждый раз, когда ты согласишься выйти со мной, - ответил он, и в его глазах блеснула искренность.

Мы пошли по парку. Он рассказывал о своих рисунках. Мы зашли в кафе, и он снова заплатил за меня. Я пыталась возразить, но он только улыбнулся и покачал головой.

- Я хочу заботиться о тебе, - сказал он. - Позволь мне.

И я позволила.

После кафе мы пошли к реке. Смотрели на закат, молчали. Его рука лежала на перилах рядом с моей. Я чувствовала тепло его пальцев, и мне хотелось, чтобы он взял меня за руку. Но он не торопился. Он ждал.

И в какой-то момент я сама взяла его за руку. Мои пальцы сомкнулись вокруг его ладони, и я почувствовала, как он замер.

- Экки... - прошептал он, и в его голосе было удивление.

- Тихо, - ответила я. - Просто не отпускай.

Он сжал мою руку в ответ, и мы стояли так, глядя на закат. Внутри меня разливалось что-то тёплое, что-то, чему я не знала названия. Но я знала, что хочу чувствовать это снова. И снова. И снова.

4 Запах ее кожи.

Я начал вести счёт не по дням - по встречам. Каждая становилась ритуалом, и каждый ритуал требовал точности.

Первая - парк. Вторая - набережная. Третья - кофейня возле её работы. Четвёртая - кино. Пятая - просто прогулка по улицам, потому что она не могла долго. Шестая... Я сбился, но помнил каждый букет. Белые хризантемы. Розовые тюльпаны. Нежные ирисы. Её любимые карамельные розы. Она улыбалась, благодарила и не догадывалась, что каждый цветок - это метка. Знак того, что я был там. Что я думаю о ней. Что я существую.

Но цветов было мало. Катастрофически мало.

Я хотел знать, где она. Что делает. С кем говорит. Я хотел быть внутри её жизни - не снаружи, не наблюдателем, а частью. Такой частью, без которой она не сможет дышать. И однажды я нашёл решение.

Браслет. Тонкая серебряная цепочка с кулоном в виде полумесяца. Внутри - GPS-датчик, крошечный, размером с рисовое зерно. Я долго искал, где заказать такую вещь. Перебрал десятки сайтов, писал на форумы, спрашивал в мастерских. Никто не задавал вопросов. Просто назвал цену, перевёл деньги и получил посылку через неделю.

- Я хочу, чтобы ты всегда была в безопасности, - сказал я, застёгивая цепочку на её запястье. Металл был холодным, потом согрелся о её кожу. - Теперь я буду спокоен.

Экки удивилась. Приподняла руку, посмотрела на кулон, повернула его к свету. Полумесяц блеснул.

- Он красивый, - сказала она. - Саш, ты такой заботливый.

Заботливый. Я повторял это слово весь вечер - про себя, одними губами, пока шёл домой. Да. Именно так. Я не сталкер. Я - тот, кто беспокоится. Тот, кто не спит ночами, потому что думает, дошла ли она до дома. Тот, для кого её безопасность важнее собственного покоя.

Теперь я знал о ней всё. Через приложение на телефоне видел её местоположение в любой момент - точка на карте, синяя, живая. Дома. На работе. В кафе. У сестры. Я не появлялся без приглашения - нет. Просто знал. И это знание наполняло меня спокойствием, ровным, как вода в закрытом сосуде. Она была под контролем. Она была рядом. Даже когда уходила.

А потом я начал рисовать её снова. Скетчбук лежал на столе, карандаши - в жестяной коробке, заточенные до иглы. Новые страницы появлялись одна за другой: её руки, тонкие запястья, линия вен под кожей. Шея - изгиб, который я мог бы нарисовать с закрытыми глазами. Губы - верхняя чуть полнее нижней, уголок слева приподнят, когда она улыбается. Иногда я рисовал её обнажённой. Такой, какой мечтал увидеть. Грудь, живот, бёдра - линии, которые я собирал из памяти и воображения. Я не считал это чем-то плохим. Это была любовь. Настоящая. Я не мог без неё. Она нужна была мне целиком - не часть, не фрагмент, а вся.

Когда я пригласил её к себе, сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди и упасть к её ногам.

Я выдраил квартиру до блеска. Каждый уголок, каждую полку, каждый выступ плинтуса. Пыль не смела лежать на поверхностях - я протирал их дважды, трижды, пока тряпка не стала оставлять идеально чистые полосы. Стёкла в окнах - без разводов. Зеркало в прихожей - без единого пятна. Я сбегал в магазин, купил продукты и приготовил сам. Паста с курицей и сливочным соусом. Салат с рукколой и черри. Десерт - панна-котта с ягодным соусом, потому что она однажды обмолвилась, что любит. Всё как в ресторане. Лучше, чем в ресторане.

Сервировку я проверил трижды. Вилки слева, нож справа, салфетка под углом. Свечи - тонкие, витые, медового цвета. Я зажёг их за минуту до звонка.

Когда раздался звонок, ладони моментально вспотели. Я вытер их о джинсы - раз, другой - и открыл дверь.

Экки стояла на пороге в бежевом пальто. На шее - шёлковый шарф цвета топлёного молока. Волосы собраны в небрежный пучок, несколько прядей выбились и касались щёк. На губах - лёгкая улыбка. Она выглядела так, будто сошла с картины. С моей картины. Той, которую я не закончил, потому что не мог поймать свет в её глазах.

- Привет, - сказала она.

- Привет, - выдохнул я. Голос сел, пришлось прокашляться. - Проходи.

Я помог ей снять пальто - аккуратно, почти благоговейно, как если бы ткань была живой. Пальто скользнуло с её плеч, и я на секунду задержал дыхание. Повесил на вешалку, расправил складки. Затем снял с её шеи шарф - медленно, чувствуя, как шёлк прохладной змейкой уходит между пальцами. Его края коснулись её кожи, и мои пальцы - тоже. Дрожь прошла по рукам, от запястий к плечам. Я повесил шарф рядом с пальто, разгладил.

- Пойдём на кухню, - сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. - Я приготовил ужин.

Она вошла на кухню и остановилась, втянув воздух.

- Пахнет потрясающе! Ты сам это сделал?

- Сам, - я смущённо опустил глаза. - Ничего особенного.

- Ничего особенного? - она удивлённо посмотрела на меня, склонив голову набок. - Саш, да ты золото. Редко встретишь мужчину, который готовит.

Я почувствовал, как щёки заливает краска. Похвала из её уст была слаще любого десерта. Я отвернулся к плите, чтобы скрыть улыбку, и помешал соус - просто чтобы занять руки.

Она села. Я разложил пасту по тарелкам, добавил салат, налил чай. Свечи горели ровно, их отражения дрожали в её зрачках. Она ела и рассказывала о своём дне - работа, уставшая коллега, смешной случай в метро, когда мужчина пытался пронести собаку в сумке и собака громко возражала. Обычная рутина. Но для меня каждое слово было сокровищем, которое я складывал в отдельный ящик памяти. Я смотрел на неё, не отрываясь, ловил каждое движение губ, каждый взмах ресниц, каждый глоток, который она делала.

- А ты? - спросила она, отставляя вилку. - Ты учишься или работаешь?

- Учусь на криминалиста, - ответил я. - Подрабатываю где придётся. Мне ещё девятнадцать, так что...

- Девятнадцать? - она удивлённо приподняла брови. - А я думала, ты старше.

- Нет, - я улыбнулся. - А тебе сколько?

Я знал ответ. Знал уже давно - с того дня, как увидел её впервые. Но хотел услышать от неё самой. Чтобы её голос произнёс цифру и она стала моей официально.

- Двадцать один, - призналась она. - Я старше тебя на два года.

- И что? - я пожал плечами. - Это ничего не меняет.

Она задумалась на секунду, потом улыбнулась:

- Да. Ничего.

После ужина мы перебрались на диван. Я включил комедию - лёгкую, без глубокого смысла, чтобы она смеялась и расслаблялась. Она смеялась, запрокидывая голову, и её шея открывалась - длинная, белая, с маленькой родинкой под подбородком. Каждый раз, когда она нечаянно касалась моего плеча, я чувствовал это место потом ещё несколько минут, как ожог. Она извинялась - «ой, прости» - и я говорил, что всё нормально. Всё было не нормально. Сердце колотилось как бешеное, и я боялся, что она услышит.

Я сам искал эти прикосновения. «Случайно» задевал её пальцы, когда тянулся за пультом. «Случайно» касался колена, когда поправлял плед. Она не замечала. Или делала вид, что не замечает. Я не знал, что лучше.

Когда фильм закончился, на часах было почти двенадцать. Экки встала и потянулась, подняв руки, и её свитер задрался на животе - на секунду, на удар сердца, - открывая полоску кожи.

- Мне пора. Поздно уже.

- Может, останешься? - вырвалось у меня раньше, чем я успел подумать. - Я постелю тебе на диване. Или... - я осёкся, понимая, что сказал лишнее, и замолчал.

Она покачала головой:

- Спасибо, но нет. Мне завтра рано вставать.

Я кивнул, стараясь не показывать разочарования. Вызвал такси. Пока ждали, стояли в прихожей. Она надела пальто, поправила воротник, улыбнулась и обняла меня на прощание. Коротко, тепло, её щека коснулась моей. Я вдохнул - ваниль, мята, что-то ещё, неуловимое, её собственное. Это не духи. Это она сама.

- Пока, Саш, - сказала она и вышла за дверь.

Я закрыл замок. Щёлкнул - раз, другой, проверяя. Прислонился спиной к стене. В квартире стало пусто. Слишком пусто. Тишина стояла такая, что слышно было, как шумит холодильник и тикают часы на кухне.

Я прошёл в прихожую, чтобы выключить свет, и заметил на вешалке шарф. Тот самый, цвета топлёного молока.

Я взял его в руки. Ткань была мягкой, прохладной, с заломами там, где она завязывала узел. Я поднёс шарф к лицу и вдохнул. Запах Экки. Настоящий, ничем не разбавленный. Её кожа, её волосы, её тепло. Я закрыл глаза и стоял так минуту. Две. Пять. Вдох. Выдох. Вдох.

Потом прошёл в комнату.

Сел на кровать. Шарф всё ещё был в руках - скомканный, тёплый. Я прижал его к лицу и вдохнул. Запах вошёл в нос, в горло, в лёгкие. Ваниль. Мята. Её кожа. Я вёл носом по ткани, искал места, где запах гуще, и вдыхал снова, пока в груди не начало жечь.

Расстегнул джинсы. Молния пошла вниз. Я не спешил.

Спустил джинсы до колен. Трусы - за резинку, вниз. Кожа на бёдрах покрылась мурашками. Я обхватил член правой ладонью. Пальцы сомкнулись вокруг ствола. Я не двигал рукой. Просто держал. Чувствовал, как он твердеет, тяжелеет, как кровь толкается внутри. Головка была гладкой и горячей.

Шарф я поднёс к лицу. Вдох. И повёл рукой.

Медленно. Вверх - от основания к головке. Большим пальцем по нижней стороне, где кожа натягивается. Вниз - до самого низа, сжимая чуть крепче. Вверх. Вниз. Дыхание через шарф было тёплым и влажным. Запах шёл внутрь вместе с воздухом. Голова кружилась.

Я думал о ней.

О том, как она сидела напротив и ела пасту. О том, как блестел уголок её губ. О том, как она запрокидывала голову, когда смеялась, и шея открывалась - длинная, белая. Я хотел прижаться к этой шее губами. Хотел почувствовать под языком её пульс.

Рука двигалась быстрее. Я слышал своё дыхание - рваное, через нос. Большой палец размазывал влагу по головке. Каждое движение скользило легче. Я сжал свободную руку в кулак - в ней была ткань, - и потянул шарф к лицу. Как будто это её ладонь. Как будто она здесь.

Я представил, что она сидит на кровати напротив. Волосы распущены. Свитер сполз с одного плеча. Она смотрит на меня и не отводит глаз. Я бы сказал: не двигайся. Я хочу запомнить. И она бы не двинулась. Я бы видел, как поднимается и опускается её грудь. Я бы слышал, как она произносит моё имя - «Саша», - тихо, на выдохе.

Я застонал - глухо, в шарф, - и ускорился. Движения стали короче, резче. Запястье работало само. Жар собрался внизу, плотный, тяжёлый, и поднимался выше - к пояснице, к животу, к горлу. Я подтянул трусы с колен выше, чтобы не испачкать.

Оргазм накрыл резко. Первая волна - от основания к головке, длинная, вытягивающая. Я выгнулся на кровати, упираясь пятками в матрас. Семя выплеснулось на живот - тёплое, густое. Полоса за полосой. Я считал их, не открывая глаз. Одна. Две. Три. Дыхание вырывалось с хрипом. Шарф я не убрал от лица. Втягивал её запах и в это мгновение. Он смешивался с запахом моего тела.

Потом - тишина. Сердце стучало в ушах и медленно замедлялось. Я открыл глаза. Потолок. Трещинка в углу. Свет свечей дрожал на стенах - они догорали на кухне.

Я лежал. Семя остывало на животе, липло, стягивало кожу. Мне было всё равно. Я повернул голову. Шарф лежал рядом, на подушке. Измятый, тёплый, мой. Я провёл по нему пальцами - той же рукой. Медленно. Потом поднёс к лицу и вдохнул ещё раз. Слабее. Запах выдыхался, но ещё держался - за биркой, в складке узла.

Я прижал шарф к груди и посмотрел в потолок.

- Ты будешь моей, - прошептал я в темноту. - Рано или поздно. Ты просто ещё не знаешь.

⋘──────────────────────⋙

Я вернулась домой почти в час ночи. Ключи долго не хотели попадать в замок - руки почему-то дрожали. Может, от холода. Может, от чего-то другого. Дверь открылась, и я сразу увидела свет на кухне.

Эрис сидела за столом с чашкой чая и смотрела на меня с видом прокурора.

- Ну наконец-то! - она отставила чашку. - Я уже думала, ты там ночуешь!

- Не начинай, - я скинула сапоги и прошла в коридор.

- А я и не начинаю, - она встала и пошла за мной. - Просто интересно. Ты была у него дома. Одна. Поздно. И что?

- Мы поужинали и посмотрели фильм, - ответила я, вешая пальто. - Всё.

- Всё? - Эрис прищурилась. - И даже не поцеловались?

- Эрис! - я развернулась к ней. - Прекрати. Мы просто друзья.

- Друзья не готовят ужин и не зовут смотреть фильмы до полуночи, - парировала она. - Он в тебя влюблён, Экки. Это очевидно.

Я промолчала. Потому что не знала, что сказать. Саня действительно был... внимательным. Заботливым. Он смотрел на меня так, будто я была центром вселенной. И это было приятно. Но и немного пугало. Слишком много внимания. Слишком много тишины, в которой он смотрел.

- Кстати, - Эрис скрестила руки на груди. - А где твой шарф?

Я машинально потянулась к шее. Шарфа не было. Я похлопала по карманам пальто, по сумке. Пусто.

- Кажется... я оставила его у Сани, - пробормотала я.

- Кажется или оставила? - Эрис ухмыльнулась. - Ну всё, это знак. Теперь придётся вернуться.

- Завтра заберу, - отмахнулась я и пошла в свою комнату.

- Ага, завтра! - крикнула она мне в спину. - Скажи спасибо, что я не звоню ему прямо сейчас!

Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. В комнате было темно и тихо. Только уличный свет пробивался сквозь шторы - полоса на полу, ровная, как линейка.

Я подошла к кровати и плюхнулась на неё, раскинув руки. Потолок был серым, с трещинкой в углу. Я смотрела на неё и думала о Сане.

Он был другим. Не таким, как Денис. Не таким, как все, кого я знала раньше. Тихий, скромный, но в нём чувствовалась глубина. Что-то настоящее. Он готовил для меня. Дарил цветы. Слушал, не перебивая. Смотрел так, будто я была единственной женщиной в мире.

И квартира у него была странная. Чистая - слишком чистая. Ни одной лишней вещи на виду, ни пылинки, ни пятнышка. Как будто он готовился к проверке. Или как будто он жил не для себя, а для кого-то, кто мог зайти в любой момент.

И ещё - скетчбук. Я заметила его краем глаза, когда шла в прихожую. Он лежал на столе, закрытый, но из-под обложки торчал уголок листа. Мне показалось - или там было лицо? Я не стала смотреть. Неловко. Но мысль застряла.

Я перевернулась на бок. Вспомнила, как он смотрел на меня за ужином. Не отрываясь. Я говорила про собаку в метро, а он смотрел так, будто я читала ему стихи. Мне стало тепло. И тут же - холодно. Слишком тепло. Слишком быстро.

Может, Эрис права. Может, он правда влюблён. И что тогда? Что я чувствую сама?

Мне нравилось, как он готовит. Нравилось, как он смущается, когда я хвалю. Нравилось, что он не лезет с поцелуями, не давит. С ним спокойно. Но спокойно - это не то же самое, что «хочу». Я не знала, хочу ли. Пока не знала.

Я закрыла глаза. Передо мной встало его лицо - сосредоточенное, когда он помешивал соус. И шарф. Мой шарф, который остался у него. Почему-то от этой мысли стало не по себе. Не сильно. Чуть-чуть. Как сквозняк под дверью.

Я открыла глаза и посмотрела в потолок.

А вдруг?.. Вдруг у нас что-то получится?

Я улыбнулась. Мне хотелось, чтобы «завтра» наступило быстрее.

5 Дом, который не был домом

Я помню бабушку не лицом - запахом. Ванилин, старый лак, чуть-чуть камфоры от мази в суставах. И приторная сладость карамели из жестяной банки на верхней полке в шкафу с лекарствами. Я тянулся туда на цыпочках, а она подхватывала меня под мышки, ставила на пол и говорила: «Мой золотой». До семи лет мир был плотный, как ватное одеяло. Кто-то следил, чтобы я поел. Кто-то проверял, не холодный ли пол. Кто-то гладил меня по голове, когда я плакал, и от этого плакать становилось не стыдно. Я не знал, что это называется счастьем. Я просто думал, что так у всех.

Потом бабушка умерла. Во сне, тихо, ничего не сказав. Утром я зашел к ней в комнату, потому что она всегда вставала раньше меня, а в то утро не встала. Она лежала на спине, руки поверх одеяла, лицо спокойное, как будто она просто решила поспать подольше. Я потрогал ее за плечо. Холодная. Я не испугался - я тогда еще не понимал, что такое холодное тело. Просто вышел и сказал матери: «Бабушка не встает». Я понимал, в той комнате, вместе с бабушкой умерло что-то еще, что держало нашу семью в форме.

Одеяло стянули.

Отец пил и раньше. Но раньше это было фоном - глухим, приглушенным, чем-то, что бабушка умела развести по углам: увести меня в детскую, закрыть дверь, включить радио, занять руки тестом, заговорить его, отвлечь, усадить за стол и подсунуть горячее. После ее смерти фон вышел на первый план и стал комнатой. Он не пил от горя. Не пил от бессилия, не пил от того, что жизнь не сложилась. Я понял это позже, уже взрослым, когда сам попробовал алкоголь и почувствовал, как тепло разливается по груди: он пил, потому что ему нравилось. Ему нравилось, как горло обжигает, как мир мутнеет, как руки становятся тяжелыми и уверенными. Нравилось, как стены перестают давить и становятся мягкими. Ему нравилось быть пьяным. Это было его хобби, его отдых, его способ проводить вечера. Все остальное - работа, жена, сын, квартира - было между делом.

Бил он по той же причине. Не срывался по пьяни - бил ритмично, с удовольствием, как чинят вещь. По поводу и без. Чаще без.

За слишком громкий шаг. За слишком тихий. За то, что вошел, когда не звали. За то, что не вошел, когда звали. За молчание. За слово. За взгляд. За интонацию.

За интонацию - отдельно. Однажды я сказал что-то за ужином. Обычную фразу, не помню уже какую, - просто не с той интонацией. Может, слишком ровно, может, слишком тихо, может, слишком похоже на взрослого. Он встал, пошел на кухню, вернулся с ножом и пырнул меня в бок. Неглубоко, под ребрами, наискось. Кровь пошла сразу, теплая, липкая, пропитала рубашку и потекла по животу под резинку штанов. Я смотрел на нее, на темное пятно, расползающееся по ткани, и думал не о боли, а о том, что теперь придется стирать рубашку. Мать сидела за столом, смотрела в тарелку. Потом встала, принесла бинт, перекись, вату. Обработала - молча, аккуратно, как медсестра. Залепила пластырем. Сказала одно слово: «Никому». И села обратно.

Я не помню, что тогда почувствовал. Помню кухонный свет - желтый, с плафоном, в котором билась одна мертвая муха. Помню, как нож на секунду показался мне игрушечным. Помню, что не заплакал. Я уже не плакал к тому времени. Слезы кончились где-то между бабушкиными похоронами и первым синяком, который я получил за то, что слишком громко уронил ложку.

Мама вообще много молчала. Смотрела мимо меня - в стену, в окно, в телевизор. Но иногда - на меня. И это «иногда» было хуже крика. Она смотрела на меня как-то иначе. Долго. Не как на сына - как на что-то другое. Я уговаривал себя, что кажется. Что мать просто устала, что она просто смотрит, что у нее такое лицо. Я уговаривал себя годами. Каждый раз, когда ловил этот взгляд, я объяснял его себе чем-то другим. Устала. Задумалась. Не выспалась. Я придумывал причины. Мне нужно было придумывать причины, потому что без них оставалось только то, о чем я не хотел думать.

Она требовала поцелуй в губы. Каждый вечер, перед сном. Не в щеку - в губы. Я отворачивался. Она обижалась. Не злилась - обижалась, как обижаются дети, у которых отняли игрушку: поджимала губы, отводила взгляд, потом весь следующий день была холодной. «Ты меня не любишь». Я не понимал, что происходит. Но каждый раз, когда ее лицо приближалось, что-то во мне сжималось в маленький твердый комок под грудиной. Омерзительно. Это слово я нашел позже, а тогда просто чувствовал - так, как чувствуют присутствие за спиной в пустой комнате. Обернешься - никого. Но кто-то есть.

Она стала заходить ко мне в комнату без стука. Просто открывала дверь и стояла в проеме. Молча. Смотрела. Я сидел за столом, делал уроки, читал - и чувствовал, как она стоит. Не оборачивался. Ждал, когда уйдет. Иногда стояла минуту, иногда пять. Один раз я обернулся - она стояла в дверях и улыбалась. Не мне. Куда-то в стену, но так, как будто видела там что-то приятное. Я отвернулся и больше не оборачивался.

Потом она стала заходить, когда я переодевался. Стучала - для вида, один раз, коротко, - и сразу открывала дверь. Я успевал только схватить футболку и прижать к груди. Она стояла и смотрела, как я стою в одних трусах, прикрываясь тряпкой. «Что ты, я же мать», - говорила она. И не уходила. Ждала, пока я оденусь. Я одевался под ее взглядом - быстро, путаясь в рукавах, краснея шеей, животом, всем, что она видела. Она смотрела без стыда. Спокойно. Как смотрят на еду, которую собираются съесть.

Она заходила в ванную, когда я мылся. Дверь у нас не запиралась - замок сломался еще при бабушке, а чинить его никто не собирался. Она открывала дверь и заходила «за полотенцем» или «за кремом». Стояла, искала что-то в шкафчике, потом выходила. Я стоял в воде, повернувшись к ней спиной, и смотрел в стену. Ждал, когда закроется дверь. Один раз она зашла, взяла крем и, вместо того чтобы выйти, села на край ванны - просто так, рядом. Спросила, как дела в школе. Я не ответил. Она посидела минуту и ушла. Я после этого стоял в воде, пока она не стала холодной. В следующий раз, когда она вошла, я уже не прикрывался и не отворачивался. Просто стоял и смотрел в стену. Мне было все равно. Это было хуже, чем стыд. Это было отсутствие чего-то, что должно быть.

Она начала называть меня «мой». Не по имени. «Мой мальчик». «Мой красивый». «Мой единственный». Раньше она звала меня Сашей. Теперь имя пропало. Как будто я стал не сыном, а чем-то, что ей принадлежит. Она говорила это тихо, почти на ухо, когда проходила мимо. Иногда трогала меня за плечо, за шею, за затылок - легко, как будто случайно. Я каждый раз вздрагивал. Она делала вид, что не замечает.

Я лежал на диване, читал. Она подошла и села рядом - близко, вплотную. Начала гладить меня по спине. Просто по спине, через футболку, медленно. Я окаменел. Лежал и смотрел в книгу, не читая. Потом рука сползла ниже - на поясницу, на бок, к животу, под футболку. Пальцы были холодные и сухие, как бумага. Я вскочил, как будто меня ударило током, и ушел в свою комнату. Закрыл дверь на стул - подпер ручкой, чтобы не открылась. С тех пор я всегда так делал, если оставался один. На всякий случай. Она ни разу не попробовала войти, когда дверь была подперта. Но я все равно подпирал.

Она начала плакать при мне. Не открыто - тихо, у окна, или на кухне, или сидя в зале. Я проходил мимо, видел, как она вытирает глаза, и не знал, что делать. Один раз остановился, спросил: «Что?» Она посмотрела на меня и сказала: «Ты не понимаешь, как мне тяжело». Я не понимал. Я не мог понять. Она говорила это так, как будто я был ей должен. Как будто я что-то с нее взял, а теперь не возвращал.

Она спрашивала у меня вещи, которых не спрашивают у сына. Один раз, когда мы сидели вдвоем на кухне - отец спал, - она наклонилась через стол и спросила: «Тебе нравятся девочки?» Мне было двенадцать. Я не понял вопроса. Она повторила: «Девочки. Ты смотришь на девочек?» Я сказал: «Не знаю». Она улыбнулась и сказала: «Хорошо». Не объяснила, что хорошо. Просто «хорошо». Я сидел и не знал, куда девать руки. Она смотрела на меня через стол, положив подбородок на ладонь, как будто мы были не мать и сын.

Она говорила о моем теле. Вслух. За столом, за ужином, как о чем-то обычном. «Ты вытянулся». «У тебя стали широкие плечи». «Ты скоро будешь выше отца». «У тебя красивые руки». «У тебя волосы на ногах уже». Последнее - особенно. Я сидел и смотрел в тарелку. Отец не слушал - он был пьяный или уже спал лицом в стол. Она говорила как будто сама с собой. Но говорила мне. Я не мог это остановить. Я не знал, как остановить. Я был ребенком. Мне было десять, одиннадцать, двенадцать. Я не знал, что это можно остановить.

Однажды она пришла ко мне ночью. Я проснулся от того, что кто-то сидит на моей кровати. Она. Сидела в темноте, смотрела на меня. Я не шевелился. Делал вид, что сплю. Она сидела долго - может, полчаса, может, час. Я слышал, как она дышит. Потом она наклонилась и поцеловала меня в губы. Долго, сильно, как будто вкладывала что-то. Я лежал и не дышал. Потом она провела рукой по моему лицу - от лба к подбородку, по глазам, по губам. Я лежал. Она убрала руку и сидела еще. Я слышал, как она дышит - тяжелее, чем раньше. Потом встала и вышла. Я повернулся к стене и лежал так до утра. Больше она ночью не приходила. Но я после этого еще года два просыпался от каждого скрипа в комнате. И каждый раз думал, что это она.

Было еще вот что. Она стала оставлять после себя вещи. Не случайно - специально. Свою ночную рубашку на моей кровати. Свои трусы в моем ящике, среди моих вещей. Один раз я нашел у себя под подушкой ее лифчик. Я не знал, зачем. Я не хотел знать. Я взял это все и сложил в кучу на стуле у двери - чтобы она увидела, чтобы поняла, что я знаю. Она не сказала ни слова. Просто забрала. И через неделю снова что-то оставила. Как будто это была игра, в которую она играла сама с собой, а я был полем для игры.

Мне было двенадцать - мама позвала меня в свою комнату.

Я вошел и остановился в дверях. Она стояла посреди комнаты. Голая. Совершенно - без белья, без халата, без ничего. Кожа дряблая на животе и бедрах, грудь обвисшая, в синих прожилках, соски темные, крупные. Живот в складках, ниже - темный куст волос, лобок, бедра с ямочками от целлюлита. Она стояла прямо, ноги на ширине плеч, руки вдоль тела. Не прикрывалась. Не отводила взгляд. Смотрела мне в глаза, как будто ждала чего-то. Как будто это был экзамен, который я должен сдать.

Я видел все. Каждую складку, каждое пятно, каждую волосинку. Я видел ее тело - старое, уставшее, чужое. Тело женщины, которая мыла меня в ванной, когда мне было четыре. Тело, которое я никогда не должен был видеть таким. Меня мутило. В горле поднималась горячая волна, кислая, я чувствовал, как она подступает к самому горлу, и сглатывал, сглатывал, чтобы не вырвало прямо там, на ковре.

Она говорила. Голос был мягкий, тягучий, как сироп.

- Сашенька. Мой хороший. Посмотри на меня.

Я не смотрел. Я смотрел на стену за ее плечом - на обои, на трещину в углу, на что угодно, только не на нее. Она говорила: «Ты такой красивый». «Ты не представляешь, какой ты красивый». «Я смотрю на тебя и не могу насмотреться». «Ты весь в меня». «У тебя мои глаза, мой рот». «Ты мой, понимаешь? Мой». «Я тебя родила, я тебя вырастила, ты весь мой». «Подойди». «Подойди ко мне, не бойся». «Я тебя не обижу». «Я тебя люблю». «Ты не понимаешь, как я тебя люблю».

Я не двигался. Стоял в дверях, как вкопанный, и не мог ни уйти, ни остаться. Ноги налились свинцом. В голове шумело, как в трубах, и этот шум заглушал слова, но не все - некоторые пробивались, врезались в память, оставались там навсегда. «Ты мой». «Подойди». «Я тебя люблю».

Она сделала шаг ко мне. Я видел, как двигаются бедра. Я видел ее руки, которые тянулись ко мне. И вот тогда я развернулся и пошел к выходу.

- Ты не любишь маму, - сказала она в спину.

Я остановился в дверях. Обернулся через плечо. Смотрел на нее - на голую, на свою мать, на женщину, которая когда-то приносила мне чай с малиной, когда я болел, которая мыла мне голову в ванной, которая пела мне колыбельные, когда мне было четыре. Я смотрел на все это и не мог соединить одно с другим. Как будто две разные женщины жили в одном теле, и я не знал, какая настоящая.

- Да, - сказал я.

И вышел. Закрыл за собой дверь. Дошел до своей комнаты. Сел на кровать. И вот тогда меня вырвало - на пол, на колени, до желчи. Я вытирал рот рукавом и не мог перестать дрожать. Дрожал долго - руки, плечи, зубы. Я сидел на полу, у кровати, и ждал, когда это кончится. Оно не кончалось. Оно просто становилось тише.

До этого «да» я шел двенадцать лет. После - отходил еще дольше. Но именно тогда во мне что-то щелкнуло и встало на место, как кость после вывиха: наша семья - не семья. Это что-то другое. Больное. И я - не часть этого. Я внутри этого, но не часть. Это было первое ясное знание в моей жизни. Я держался за него, как за стену в темноте.

Последнее, что это подтвердило, случилось днем, через несколько месяцев. Мне было двенадцать с небольшим, стоял сентябрь, окна были открыты, и во дворе кто-то орал в микрофон - выборы, что ли, или распродажа. Я сидел у себя, читал. Слышать читать я умел - научился вычленять текст из шума квартиры, как вычленяют голос из радиоэфира.

А потом я услышал звуки, которых раньше не слышал.

Тяжелое дыхание. Не храп - другое, прерывистое, с придыханием. Шорох ткани о ткань. И скрип. Ритмичный скрип дивана в зале - старого, пружинного, с деревянной рамой, который стоял у нас с незапамятных времен, еще при бабушке. Я знал этот скрип наизусть: он скрипел, когда я прыгал на нем в детстве, скрипел, когда бабушка садилась с вязанием, скрипел, когда отец падал на него пьяный. Но сейчас он скрипел иначе - с ритмом, с частотой, с усилием. Как будто на нем что-то делали.

Сначала я подумал: отец упал. Он часто падал. Мог упасть и не встать, мог лежать полчаса, мог разбить голову о журнальный столик. Я уже умел его поднимать - брал за руки, тянул, ставил на ноги, подкладывал подушку под голову. Это была моя работа. Я встал с кровати и пошел в зал.

Дверь в зал была прикрыта, но не до конца. Я толкнул ее рукой.

И остановился в проеме.

Отец лежал на диване на спине. Голый. Рубашка валялась на полу, штаны - на журнальном столике, рядом с бутылкой. Но не это меня ударило. На нем лежал, сверху, лицом ко мне спиной, незнакомый мужчина. Голый. Толстый. Спина красная, потная, покрытая темными волосами, которые блестели от пота. Я видел его ягодицы, видел, как они двигаются - ритмично, медленно, с усилием. Я видел, как напрягаются мышцы на спине. Слышал, как он дышит - тяжело, с хрипом, как будто ему тяжело. Слышал, как отец под ним стонет. Не от боли - я знал, как отец стонет от боли, - от чего-то другого.

В комнате пахло. Спиртным, потом, чем-то еще - тяжелым, животным, острым. Меня чуть не вывернуло прямо там, в проеме. Я стоял и не мог пошевелиться. Ноги стали ватными, руки повисли. В голове было пусто, как будто кто-то выключил свет и оставил меня в темноте.

Мужчина остановился. Может, почувствовал. Может, услышал. Он приподнялся на руках и обернулся через плечо.

Я увидел его лицо. Не помню его. Помню только, что оно было красным, потным, и что на щеке у него была родинка. Он посмотрел на меня - и ничего не сказал. Ни испуга, ни стыда. Только посмотрел, как смотрят на вошедшего не вовремя официанта.

А потом отец повернул голову.

Он лежал под этим мужчиной, головой на подушке, руки раскинуты. Увидел меня. И я до сих пор не могу забыть его лицо. Не злость. Не испуг. Не стыд. Усмешку. Кривую, пьяную, довольную усмешку - как будто он ждал, что я зайду, как будто это было частью чего-то, что он планировал. Он поднял руку - свободно, лениво - и махнул ею в сторону двери. Жест получился вялый, но однозначный: уйди. Как будто я помешал ему смотреть телевизор. Как будто это было обычное дело - то, что происходит каждый день.

Я не помню, как вышел. Не помню, как дошел до своей комнаты. Помню только, что оказался на полу, у кровати, спиной к стене, и что меня трясло. Не от холода - от чего-то изнутри, что не имело названия. Я сидел там, наверное, час. Может, два. В комнате темнело. Я не включал свет. Я просто сидел и слушал, как в зале снова заскрипел диван, потом стихло, потом кто-то прошел в ванную, потом в коридоре хлопнула входная дверь. Мужчина ушел. Отец остался.

Я не вышел из комнаты до утра. Даже в туалет не пошел. Терпел. Я умел терпеть. Это было единственное, чему меня научила эта квартира.

С этого дня я перестал бояться. Не отца - чего-то другого, что сидело в этих стенах. Бояться было уже нечего. Я всё увидел. Я знал теперь, что там, за дверью моей комнаты, нет ничего, чего стоило бы бояться, потому что там нет ничего человеческого. Там живут функции. Едят, пьют, бьют, требуют, трахаются на диване, машут рукой - уйди. Оставалось только уйти. С тех пор я стал ждать не вечера и не утра, а дня, когда смогу уйти. Это было другое ожидание. Не то, от которого сжимаешься, а то, от которого держишься прямо.

Школа была отдельным миром. Нормальным. Там не били. Там не требовали поцелуев. Там были уроки, перемены, шум в столовой, запах хлорки из спортзала, девчонки, которые шептались, мальчишки, которые дрались на заднем дворе. Всё шло ровно - кроме математики. Математику я ненавидел. Не «не понимал» - именно ненавидел, до зубного скрежета. Цифры не складывались в смысл. Формулы расползались. Учительница злилась, тыкала пальцем в тетрадь, а я смотрел на цифры и чувствовал только одно: они врут. Все врут. Я не мог объяснить почему, но чувствовал именно это. Уравнения казались мне похожими на взрослых: снаружи ровные и правильные, а внутри - пустота. Я не доверял им.

И был Денис.

Денис - мой дядя. Брат отца. Младший, поздний - бабушка родила его поздно, когда отец уже был взрослым. Старше меня всего на шесть лет. Когда мне было двенадцать, ему было восемнадцать; когда мне семнадцать, ему двадцать три. Разница не такая уж большая - но в детстве она казалась пропастью: он был почти взрослым, я - ребенком. Он жил с бабушкой до самого ее конца, а потом съехал - снимал комнату в другом конце города, работал, учился. Я долго не понимал, почему он вообще приезжает к нам, если видеть отца - это то, чего нормальный человек избегает. Потом понял: он приезжал не к отцу. Он приезжал ко мне.

Он появился раньше, чем я успел научиться защищаться сам. Ему было восемнадцать, мне двенадцать. Я сидел на ступеньках в подъезде - отец выгнал меня из квартиры, чтобы я не мешал ему пить, и я сидел там уже часа два, потому что идти было некуда. Денис поднимался по лестнице с сумкой - приехал на выходные, - увидел меня, остановился.

- Ты чего тут? - спросил он.

Я не ответил. Я умел не отвечать. Он сел рядом, на ступеньку, не стал спрашивать снова. Просто сидел. Через какое-то время достал из сумки шоколадку, разломал пополам, одну половину протянул мне. Я взял. Мы сидели и ели шоколадку молча, в темном подъезде, под лампочкой, которая мигала. Потом он встал, пошел наверх, к отцу. И началось.

Я слышал через дверь, как они орали друг на друга. Денис кричал, что так нельзя, что это его сын, что он не имеет права, что он сгноит его, если не перестанет. Отец орал в ответ, что это не его дело, что Денис никто, что он сам еще сопляк, что он не будет указывать в его собственном доме. Потом что-то упало - тяжелое, я думал, шкаф. Потом еще раз. Я сидел на ступеньках и слушал, как в квартире наверху двое взрослых мужчин бьют друг друга из-за меня. Дверь распахнулась, Денис вышел - с разбитой губой, с рассеченной бровью, рубашка порвана у ворота. Он спустился, взял меня за руку и отвел к себе. На три дня. Я шел за ним и видел, как у него с лица капает кровь на ступеньки. Он не вытирал.

С тех пор это повторялось. Он приезжал без предупреждения, забирал меня к себе на выходные, на неделю, на лето. И каждый раз - скандал. Они с отцом не разговаривали, а орали. Спорили обо всем: о деньгах, о том, кто из них лучше, о бабушке, о том, кто ее больше любил, о том, кто что ей обещал, - но в основе всегда лежало одно, и оба это знали. Обо мне. Денис тыкал пальцем в сторону моей комнаты и говорил: «Ты его видишь? Ты хоть раз на него посмотрел?» Отец отмахивался, смеялся, наливал еще. Они дрались - по-настоящему, не толкались. Один раз отец разбил Денису нос о дверной косяк, и я видел кровь на обоях в коридоре, которую потом никто не отмывал неделю. Один раз Денис сломал отцу палец - я слышал, как он хрустнул, и как отец завыл, и как мать побежала за бинтом.

Я боялся этих драк больше, чем отца. Сидел у себя, слышал крики, глухие удары, и не знал, кто из них выйдет из зала живым. И не знал, за кого болеть, потому что один меня бил, а второй дрался за меня - но дрался так, что я не понимал, чем это отличается. Оба орали, оба били, оба были одного поля. Только один делал это для себя, а второй - для меня. Наверное, это и было разницей. Но в двенадцать я ее не чувствовал.

Отец не спорил с ним только в одном - не мешал ему забирать меня. После каждой драки, когда Денис уже стоял в дверях, отец только махал рукой: забирай, если тебе надо. Как будто отдавал вещь. Как будто я был предметом, из-за которого они делили территорию. Денис молчал, брал меня за руку и уводил.

Он не говорил правильных слов. Не жалел меня. Не читал нотаций отцу - с ним он не разговаривал, только кричал. Он просто делал: забирал, кормил, укладывал спать, уводил гулять, покупал мороженое, чинил мой велосипед, помогал с уроками, которые я ненавидел. В его комнате пахло стиральным порошком и подгоревшей едой - он готовил плохо, но готовил сам. Там не кричали. Там можно было ходить по квартире босиком и не смотреть на дверь. Но иногда ночью я слышал, как он ворочается, и знал, что он не спит, потому что думает об отце, о том, что не смог, о том, что еще раз не смог.

Единственный, кому я мог рассказывать. Не всё. Но достаточно. И Денис не морщился, не отводил глаз, не говорил «ты преувеличиваешь», не говорил «ну это же твой отец». Он слушал и оставался. Этого хватало. Я не знал, как его отблагодарить, и просто старался быть рядом - мыть посуду без просьбы, не мешать, не ныть. Потом, когда вырос, это превратилось в другое: я стал ему нужен так же, как он был нужен мне. Но тогда, в двенадцать, это было просто: он есть, и этого достаточно. Он был моим дядей. Единственным родственником, который оставался человеком - даже когда дрался с моим отцом в коридоре, как два зверя.

К семнадцати я накопил на квартиру. Работал с четырнадцати - где придется, но аккуратно, без следов, чтобы отец не нашел, чтобы мать не спрашивала. Стройка, разгрузка, курьером - всё летом, всё по вечерам, всё тихо. Я складывал деньги не в банк, а в жестяную банку из-под чая, спрятанную в вентиляционном отверстии. Иронично - банка была похожа на бабушкину. Подтянул школу. Поступил в вуз. Съехал.

Я не попрощался. Не оставил записки. Просто закрыл дверь и больше не вернулся. На суде не был. На похоронах не был. Ни на чьих. Когда умер отец - я узнал случайно, от какой-то знакомой, через год. Не приехал. Не почувствовал ничего, кроме ровного, сухого облегчения. Когда умерла мать - через три года. Тоже не приехал. Тоже ничего не почувствовал. Как будто где-то в шкафу выключили старый телевизор, который годами бубнил за стеной. Стало тише. Вот и всё.

Иногда ночью, лежа в своей квартире - в своей, где никто не ходит по коридору, где можно выйти на кухню в три часа и никто не ударит, где можно оставить свет включенным и не бояться, где можно петь в душе, где можно молчать столько, сколько хочешь, - я думаю о них. Не с тоской. Не с ненавистью даже. С чем-то сухим и ровным, как соль на столе. Я не простил их. Не потому что не могу - просто нет такой кнопки. Прощение - это для тех, кто был человеком. А это были не люди. Это были какие-то функции, которые делали вещи. Ели, пили, били, требовали, спали. Функции.

Я надеюсь, что они сдохли. Как дворовые собаки - под забором, в грязи, никем не оплаканные.

И что никто никогда не придет мне об этом сообщить.

6 Под кожу

Я проснулся раньше будильника. Третье утро подряд. Тело само поднимало меня ни свет ни заря, будто внутри сидел кто-то и отсчитывал часы до встречи, и я лежал ещё с минуту, глядя в потолок, где по старой привычке искал трещину, которую знал наизусть, и слушал, как за окном ветер тащит по жестяному отливу первые сухие листья. Потом встал.

Квартира у меня небольшая, но я люблю её за то, что она моя. За то, что каждая вещь стоит там, куда я её поставил. За то, что здесь можно закрыть дверь и никто не войдёт. Сегодня я хотел, чтобы в этой двери появилась она.

Я прибрался быстро, но не наспех. Протёр подоконник, где скопилась серая пыль от открытых окон, вымыл пол в коридоре, где обычно не замечал грязи, поменял полотенца в ванной на те, что получше, и долго стоял перед шкафом. Рубашки я не ношу - не люблю, как они сидят, как жмут в плечах, как требуют, чтобы я держал спину. Остановился на сером оверсайз-худи, под ним - простая чёрная футболка, снизу - багги-джинсы, светлые, с широкими штанинами, которые собираются на кроссах. New Balance 530, серо-бежевые, разношенные до состояния, когда они уже не обувь, а часть ноги. Сверху - бомбер без капюшона, тёмно-синий, на молнии. Ничего лишнего. Ничего, что выглядело бы как попытка понравиться. Хотя именно этим я и занимался.

Потом была кухня. Я готовил рагу - то самое, что она хвалила в прошлый раз, - и пока мясо тушилось, нарезал овощи так ровно, как никогда в жизни не нарезал для себя. Попробовал с ложки, добавил специй, попробовал снова. Выложил в глубокую тарелку, накрыл, чтобы не остыло. Посмотрел на часы. До встречи оставалось сорок минут, и я впервые за долгое время не знал, куда себя деть.

Я вышел заранее. Стоял у подъезда, засунув руки в карманы бомбера, и дышал холодным воздухом, который уже пах не листвой, а близкой зимой - мокрым асфальтом, дымом из чьей-то трубы, чем-то металлическим. Осень в этом году злая, с ветром и моросью, и я подумал, что если она замёрзнет по дороге, то я сниму с себя бомбер и накину ей на плечи, и это будет выглядеть естественно, а не так, как оно будет выглядеть на самом деле.

Я увидел её издалека.

Она шла по тротуару со стороны остановки, и ветер трепал её волосы, закидывая их на лицо, и она смахивала их рукой, не прекращая улыбаться. Пальто у неё длинное, тёплое, перехваченное на талии поясом, и от этого её фигура казалась мягче, округлее, и я поймал себя на том, что смотрю туда, куда смотреть неприлично, и заставил себя поднять глаза к её лицу. На плече покачивалась чёрная сумка. Она меня заметила и махнула рукой, и в этом жесте было столько простоты и радости, что у меня внутри что-то сжалось и разжалось одновременно.

Она подбежала и обняла меня крепко, обеими руками, прижавшись щекой к моей груди, и я на секунду застыл, не зная, куда девать руки, потому что не ожидал, что она сделает это первой, здесь, на улице, при всех. Потом обнял. Осторожно, как будто она могла рассыпаться. Она пахла чем-то тёплым, сладким, немного морозным - как пахнет шарф, который долго лежал в шкафу, а потом его надели на улицу.

- Привет, - сказала она, отстраняясь и глядя на меня снизу вверх. - Ты чего такой серьёзный?

- Ничего, - сказал я. - Просто холодно.

- Ага, - она усмехнулась и взяла меня под руку, как будто это было само собой разумеющимся, и я почувствовал её ладонь у себя на предплечье через ткань бомбера, и это было такое простое, такое ничтожное прикосновение, что я почти рассердился на себя за то, как оно на меня подействовало.

Мы пошли в парк. Говорили обо всём - о её сестре, о работе, о какой-то ерунде, которую она видела по дороге, о фильме, который оба не смотрели, но обсуждали так, будто смотрели. Она перебивала саму себя, возвращалась к тому, что сказала минуту назад, смеялась над своими же словами. Я слушал. Слушал так, как не слушал никого. Ловил каждое слово, каждую интонацию, и запоминал, и в какой-то момент поймал себя на том, что уже не помню, о чём была речь, потому что смотрел на то, как она говорит, а не на то, что она говорит.

Где-то на аллее играла музыка. Не живая, из колонки, которую кто-то поставил на скамейку, - мелодичная, ритмичная, в три четверти. Вальс. Экки остановилась, прислушалась, потом посмотрела на меня с таким выражением, что я сразу понял, чего она хочет, и сразу понял, что не умею.

- Саш. - Она потянула меня за рукав. - Пойдём.

- Я не танцую.

- И я не танцую, - сказала она. - И что?

Я выдохнул. Посмотрел на неё - раскрасневшуюся от холода и от ходьбы, с блестящими глазами, с волосами, прилипшими к вискам, - и подумал, что если она попросит меня прыгнуть с моста, я, наверное, тоже сначала выдохну, а потом прыгну.

Я взял её за талию. Она положила руки мне на плечи. Мы начали двигаться - неуклюже, не в такт, наступая друг другу на ноги, и она смеялась, и я смеялся тоже, хотя не помню, когда последний раз это делал. Постепенно мы поймали ритм. Медленно, шаг за шагом, кружась на мокром асфальте, среди редких прохожих, которые на нас не смотрели. Я смотрел ей в глаза и не мог отвести взгляд. Она смотрела в ответ.

- У тебя красивые глаза, - сказала она тихо. - Ты знал?

- Перестань.

- Нет, правда. Они тёмно-голубые. Как... - она задумалась, подбирая слово. - Как небо перед дождём. Тяжёлые такие. И тёплые почему-то.

Я фыркнул.

- Ты сейчас сравнила меня с погодой.

- А что, плохо?

- Это лучшее, что мне говорили, - сказал я. И добавил, тише: - Но у тебя глаза лучше. Тёмно-карие. Почти чёрные на свету. Я таких не видел.

Она опустила взгляд и улыбнулась уголками губ, и я понял, что попал. Мы ещё немного покружились, потом музыка закончилась, и мы пошли дальше, и она снова взяла меня под руку, и я снова это почувствовал, и снова сделал вид, что нет.

Мы вернулись к моему дому, когда уже стемнело. Я открыл дверь, пропустил её вперёд, зажёг свет в коридоре. Она потянула пояс пальто, и я, не думая, шагнул к ней и помог - снял пальто с плеч, повесил на крючок. Потом присел.

Она вздрогнула.

- Саш, ты чего?

Я уже расстёгивал пряжку на её сапоге. Пальцы работали медленно, как будто я делал что-то очень важное, и я действительно делал что-то очень важное. Я хотел почувствовать её ногу под ладонью, даже через колготки, даже через ткань, и вот теперь чувствовал - тёплую, живую, с маленькой косточкой на подъёме стопы. Я снял сапог, потом второй. Выпрямился.

- Это просто вежливость, - сказал я. - У тебя мокрые ноги.

- Ага, - сказала она, глядя на меня чуть иначе, чем раньше. - Спасибо.

Я пошёл на кухню. Она попросила воды, и я налил стакан, но когда вернулся в комнату, её там не было. Я нашёл её в зале - она уже сидела на диване, поджав под себя ноги, и листала что-то в телефоне. Стакан я поставил на столик.

- Есть хочешь?

Она закивала так, что чуть не уронила телефон, и тут же вскочила и убежала на кухню впереди меня. Я услышал, как она открывает шкафчики, как что-то бормочет себе под нос, и улыбнулся. Мне нравилось, как она двигается по моей квартире. Как будто жила здесь давно. Как будто это её место.

Я разогрел рагу, поставил перед ней. Она ела быстро, жадно, хвалила с набитым ртом, и я сидел напротив с чашкой чая, которую не пил, и смотрел, как она ест. Это было нелепо. Это было самое важное, что случилось со мной за день.

После еды мы перешли на диван. Я включил какой-то фильм, который она выбрала, и мы смотрели, вернее, она смотрела, а я смотрел на неё. На то, как она хмурится в напряжённых местах, как поджимает губы, как тянется за пледом и накрывает колени. Она сидела близко. Достаточно близко, чтобы я чувствовал тепло её бедра рядом со своим, и я не двигался, боясь спугнуть.

Фильм закончился. Она посмотрела на время и ахнула.

- Мне пора.

Я молчал секунду. Потом сказал:

- Останься.

Она замерла.

- На улице темно, - сказал я. - И я не хочу отпускать тебя одну.

Она смотрела на меня. Долго. Я не отводил взгляда, хотя внутри у меня всё сжалось - потому что если она сейчас скажет «нет», я это приму, но что-то во мне надломится.

- Ладно, - сказала она наконец.

Я не поверил.

- Ладно?

- Ладно, - повторила она и улыбнулась. - Только я сестре позвоню.

Она ушла в коридор, и я слышал обрывки разговора - «да, у Саши... нет, не допрашивай... Эрис, прекрати... я перезвоню». Вернулась она смущённая и злая одновременно.

- Что она сказала?

- Ничего, - отрезала Экки. - Она дура.

Я не стал спрашивать. Потом она спохватилась:

- У меня нет сменной одежды.

- Я дам футболку, - сказал я. - Иди в душ, если хочешь.

Она кивнула и ушла в ванную. Я пошёл в спальню, открыл шкаф и долго стоял перед ним. Выбирал футболку. Мягкую. Чистую. Ту, что мне самому нравилась больше всех. Я снял её с вешалки, посмотрел на неё, потом на дверь ванной, откуда уже доносился шум воды, и пошёл к компьютеру.

Я не собирался этого делать. Или собирался. Я сам не знал.

Монитор был включён. На столе, рядом с клавиатурой, лежала мышка. Я сел, провёл по столу рукой, открыл окно. Камера в ванной работала с прошлой недели - я поставил её, чтобы проверить, что там с протечкой на потолке, и потом так и не снял. Я убеждал себя, что именно поэтому сейчас смотрю. На самом деле я знал, почему смотрю.

Экки стояла под водой, спиной ко мне, и мыла голову. Пена стекала по её плечам, по спине, по ложбинке между лопатками, и я видел, как вода собирается в ямке у основания шеи, а потом уходит вниз, по позвоночнику, к пояснице. Она была мягкой - не тощей, не спортивной, а тёплой, округлой, настоящей. Бёдра чуть полнее, чем у тех, кого я видел в журналах, живот с маленькой складочкой, когда она наклонялась, чтобы взять бутылку с гелем. В моих глазах это было лучше любого журнала.

Она повернулась. Я задержал дыхание. Грудь у неё небольшая, но тяжёлая, соски тёмные, сморщенные от воды и прохлады, и когда она подняла руки, чтобы смыть пену с лица, они качнулись, и я почувствовал, как во мне поднимается что-то тяжёлое, горячее, стыдное. Она наклонилась, провела ладонями по груди, по животу, между бёдрами, смывая мыло, и у меня пересохло во рту.

Я расстегнул джинсы. Медленно, чтобы не шуметь, хотя шум воды всё равно перекрывал всё. Оттянул резинку белья. Достал.

Он был твёрдый, тяжёлый, головка блестела, и я взял его в ладонь - сначала у основания, потом провёл вверх, к головке, сжал, провёл вниз, снова вверх. Я смотрел на неё и водил рукой, и это было одновременно самое правильное и самое грязное, что я делал в жизни.

Она стояла спиной, намыливала живот, потом бёдра - медленно, круговыми движениями, и я представил, что это мои руки. Что это я стою за ней, прижимаюсь к её спине, веду ладонями по её коже, спускаюсь ниже, раздвигаю ей ноги, вхожу пальцами. Она бы выгнулась назад, прижалась затылком к моему плечу, и я бы чувствовал, как она сжимается вокруг моих пальцев, тёплая, мокрая, скользкая от воды и мыла.

Я ускорил руку. Не сильно, но ритмично, в такт тому, что представлял. Большим пальцем проводил по головке, смазывая, и каждый раз, когда проводил, у меня в животе стягивалось. Экки запрокинула голову, смывая пену с волос, и я увидел её шею - длинную, с маленькой родинкой справа, - и подумал, что хочу прижаться губами к этой родинке. Укусить. Оставить след.

Она потянулась за полотенцем. Я не хотел останавливаться. Я хотел дождаться, пока она выйдет, и потом закончить, уже без неё, в тишине, глядя в тёмный экран. Но я знал, что если дождусь, то буду думать о ней, а не о том, что вижу, и это будет хуже. Или лучше. Я уже не понимал.

Она вышла из кадра. Я выключил окно. Убрал руку. Член стоял так, что джинсы не застегнулись с первого раза. Я застегнул их со второго, через силу, и сидел, глядя на тёмный экран, чувствуя, как колотится сердце и как горячо и тесно в паху.

Я мог пойти в ванную и закончить. Мог подождать, пока она уснёт. Мог ничего не делать и терпеть.

Я взял футболку и пошёл к двери ванной.

Дверь открылась, и из неё высунулась голова - мокрые волосы, румяные щёки, капли на висках.

- Ой, - сказала она. - Ты чего тут?

Я протянул футболку.

- Вот. И сумку твою принести? - сказал я. - Она в коридоре.

Она кивнула, взяла футболку и скрылась. Через минуту дверь открылась снова, и она вышла.

Я не знал, куда смотреть.

Футболка была моя, большая, и она висела на ней свободно, сползала с одного плеча, и под ней не было ничего, кроме белья. Полоска чёрных кружевных трусиков выглядывала из-под подола, и лифчика, наверное, не было вовсе, судя по тому, как ткань лежала на груди. Экки прошла мимо меня, и я почувствовал запах - мыла, моей футболки, и всё это вместе, и у меня в горле пересохло.

Она плюхнулась на диван, схватила подушку и кинула в меня. Я поймал.

- Это что было?

- Это подушка, - сказала она и рассмеялась.

Я кинул обратно. Она увернулась, схватила вторую, запустила. Началась война. Она бегала по комнате, визжала, отбивалась, пряталась за креслом, снова бежала. Я носился за ней, тяжело ступая, задевая углы, снося что-то со стола, и смеялся так, что болели рёбра. Она была быстрее. Она проскочила мимо меня, я развернулся, потянулся, и она споткнулась - обо что-то, о край ковра, о собственные ноги, - и упала на спину на диван.

Я не успел остановиться. Споткнулся о её ногу, полетел вперёд, и в последний момент выставил руки, чтобы не упасть всей тяжестью. Навис над ней. Дыхание сбитое, сердце колотится.

- Ты цела? - спросил я. - Не ударилась?

Она не ответила. Я поднял глаза.

Она лежала подо мной. Раскрасневшаяся, тяжело дышащая, губы полуоткрыты. Футболка задралась, обнажая живот и полоску кожи над резинкой трусиков - чёрных, кружевных, тех самых. Она смотрела на меня, и в её взгляде не было испуга. Было что-то другое.

Я смотрел на её губы и не мог отвести взгляда.

Я не помню, как начал опускаться. Помню только, что её руки поднялись, обвили мою шею, и она сама потянулась навстречу. Губы соприкоснулись. Первый поцелуй был осторожный, почти детский, как будто оба проверяли, можно ли. Потом она приоткрыла рот, и я приоткрыл свой, и всё изменилось. Поцелуй стал глубже, жарче, мокрее. Она вцепилась мне в волосы, я прижал её к себе, и мы целовались долго, жадно, как будто не могли надышаться.

Я поднял её на руки. Она обхватила меня ногами за талию, прижалась грудью к моей груди, и я почувствовал через худи, как у неё колотится сердце. Я донёс её до спальни, положил на кровать, и она потянула меня за молнию бомбера.

Я сбросил бомбер, стянул кофту через голову, бросил на пол. Потом футболку. Она смотрела на меня - на грудь, на живот, ниже, - и я видел, как она сглотнула. Она потянулась ко мне, положила ладони мне на грудь, провела вниз, к ремню. Расстегнула пряжку. Потом пуговицу. Молнию. И запустила руку в джинсы.

Я выдохнул. Её ладонь была прохладная, а я - горячий, и от этого контраста меня передёрнуло. Она обхватила меня через бельё, сжала, провела вверх-вниз, и я увидел на её лице что-то новое - не смущение, не страх. Интерес.

Я стянул с неё футболку через голову. Она осталась в трусиках, и я увидел её всю - тёплую, мягкую, настоящую. Грудь чуть тяжелее, чем казалась под свитерами, соски тёмные, напряжённые, и когда я провёл по одному большим пальцем, она вздрогнула и втянула воздух сквозь зубы. Живот с мягкой складочкой, когда она лежала. Бёдра широкие, полные, между ними - тонкая полоска чёрного кружева, уже мокрая насквозь, тёмное пятно расползлось по ткани.

Я опустился на колени перед кроватью.

Я стянул с неё трусики медленно, ведя ладонями по бёдрам, по коленям, по щиколоткам. Она приподняла бёдра, чтобы помочь, и я снял их окончательно. Положил на пол. Посмотрел.

Она была мокрая. Не просто влажная - мокрая, блестящая, половые губы припухшие, раскрытые, клитор выглядывал из складок, набухший, тёмно-розовый. Я провёл пальцем по внутренней стороне бедра, потом выше, по губам, и палец стал скользким. Она вздрогнула, сжала ноги, потом расслабила. Я развёл её колени. Ладонями, медленно. Она не сопротивлялась.

Я наклонился.

Первый раз языком - лёгкий, пробный, от основания к клитору, по всей длине, собирая сок. Вкус был солёный, тёплый, терпкий, её. Она вдохнула резко, выгнулась, вцепилась в плед. Я повторил. Медленнее. Шире. Провёл языком по половым губам, задержался у входа, толкнулся внутрь кончиком, почувствовал, как она сжалась, и вернулся вверх, к клитору, обвёл его круговым движением, потом нажал плоской стороной языка и подержал.

Она застонала. Громко. Не сдерживаясь. Я почувствовал, как её пальцы легли мне на затылок, не давили, просто лежали, и как её бёдра подались мне навстречу.

Я работал языком медленно, ритмично, то нажимая сильнее, то отпуская, то обводя по кругу, то проводя вверх-вниз. Одну руку положил ей на живот, чувствуя, как он поднимается и опускается в такт дыханию, как мышцы под кожей напрягаются и дрожат. Другую - на её бедро, удерживая, потому что она начала двигаться, и я хотел чувствовать этот ритм, а не терять его.

Я добавил палец. Один. Осторожно, смачивая, входя медленно, до второй фаланги. Она вскрикнула - не от боли, от неожиданности. Я остановился, поднял глаза.

- Нормально?

- Да, - выдохнула она. - Да. Не останавливайся.

Я продолжил. Язык на клиторе, палец внутри - медленные движения, вперёд и назад, в такт с языком. Она была тесная, горячая, сжималась вокруг пальца, и я чувствовал каждый толчок, каждую волну, которая шла по её телу. Я добавил второй палец. Она застонала громче, подняла бёдра, и я прижал её животом ладони к кровати, чтобы не уходила.

Я лизал её долго. Дольше, чем нужно. Я хотел, чтобы она запомнила это. Чтобы, когда она закрывала глаза, она видела меня. Я менял ритм - то быстрее, то медленнее, то сильнее нажимал на клитор, то почти отпускал, - и слушал её дыхание, и по нему понимал, где она. Когда дыхание стало частым, рваным, когда бёдра начали дрожать, когда она вцепилась мне в волосы обеими руками и прижала к себе, я понял, что она близко. Я не ускорился. Я держал ритм, ровный, настойчивый, и добавил давление - языком на клитор, пальцами внутрь, к той стенке, где чувствовалась точка.

Она кончила. Выгнулась так, что чуть не оторвала меня от себя, вцепилась мне в волосы, застонала - долго, протяжно, не сдерживаясь, - и я почувствовал, как она пульсирует вокруг моих пальцев, как сжимается и отпускает, сжимается и отпускает. Я не убирал рук, пока она не обмякла, пока бёдра не опустились на кровать, пока дыхание не стало медленным.

Я вытер лицо тыльной стороной ладони. Подбородок, щёки, губы - всё было мокрое. Я посмотрел на неё. Она лежала, раскинувшись, тяжело дыша, с закрытыми глазами. На губах была улыбка.

Я поднялся, снял джинсы и бельё. Член стоял так, что болел. Я обхватил его рукой, провёл пару раз, чтобы немного отпустило, но не помогло. Она открыла глаза и посмотрела на меня. На член. Потом на лицо. Я не знал, что она думает. Я не спросил.

Я наклонился над ней, взял за бёдра, потянул к краю кровати. Она не сопротивлялась. Я провёл головкой по её половым губам - мокрым, горячим, - собирая сок, и толкнулся.

Вошёл медленно, давая ей привыкнуть. Она была тесная, сжалась вокруг меня, и я остановился, когда вошёл до конца, и стоял так, чувствуя, как она пульсирует, как дышит, как её руки ложатся мне на грудь.

- Нормально? - спросил я.

- Да, - сказала она. - Давай.

Я начал двигаться. Сначала осторожно, короткими толчками, потом глубже, потом сильнее. Она обхватила меня ногами, потянула на себя, и я вошёл полностью, до основания, и она выдохнула, и я почувствовал её дыхание на своей щеке. Я двигался ровно, в ритме, который задавала она, и смотрел на её лицо - на то, как она закрывает глаза, как кусает губу, как на шее бьётся жилка.

Я наклонился, прижался губами к этой жилке. К родинке справа. Укусил. Не сильно. Она вскрикнула и вцепилась мне в спину ногтями, и я почувствовал, как кожу на спине режет, и не остановил её. Мне это нравилось. Я хотел, чтобы остались следы. Чтобы завтра, когда я буду смотреть в зеркало, я видел эти царапины и вспоминал.

Я ускорился. Она подалась навстречу, приподняла бёдра, подстраиваясь под мой ритм, и я вошёл глубже, и она застонала, и я застонал тоже. Кровать начала скрипеть. Я не обращал внимания. Я смотрел на неё - раскрасневшуюся, мокрую от пота, с прилипшими к вискам волосами, - и думал, что не видел ничего красивее, и никогда не увижу.

Она потянулась рукой вниз, между нами, к клитору, и я понял, что она хочет ещё. Я приподнялся на руках, чтобы ей было удобно, и продолжил двигаться - глубже, но медленнее, чтобы она успевала. Она крутила пальцами вокруг клитора, часто, быстро, и смотрела мне в глаза, и я смотрел в ответ, и я не помню, сколько это длилось.

Она кончила второй раз. Я почувствовал это как толчок - она сжалась вокруг меня так, что мне стало больно, и выгнулась, и застонала, и я держался из последних сил, но не мог больше. Я вышел, взял себя в руку, провёл дважды, и кончил на её живот - длинно, тяжело, в несколько толчков, - и стоял, опершись рукой о кровать, глядя, как сперма стекает по её коже, по складочке живота, ниже, к лобку.

Я стоял и дышал. Она лежала и смотрела на меня. Никто не говорил ни слова.

Потом я пошёл в ванную, принёс полотенце, мокрое и тёплое. Вытер её живот. Медленно, по кругу, собирая всё, что оставил. Она не помогла и не помешала. Просто лежала и смотрела, как я это делаю.

Я отбросил полотенце, лёг рядом, притянул её к себе, накрыл пледом. Она уткнулась мне в плечо и почти сразу затихла.

Я лежал и смотрел в темноту.

Она спала. Дыхание ровное, тёплое, щекочет кожу на груди. Я гладил её по волосам - мокрым, спутанным, - и думал.

Я думал о том, что это не просто желание. Не просто влюблённость. Это что-то глубже, что-то, что сидит под рёбрами и требует. Я хотел не быть с ней. Я хотел быть её. Её утром. Её вечером. Её воздухом. Её сном. Её мыслями. Я хотел залезть ей под кожу, поселиться там, между костями, и не выходить. Я хотел, чтобы она не могла дышать без меня, как я не могу дышать без неё.

Я знал, что это неправильно. Я знал, что так нельзя. Я знал, что если она узнает, как глубоко это уходит, она испугается и уйдёт.

Я продолжал гладить её по волосам.

Я хотел быть её жизнью.

Я хотел быть её частью.

И я не знал, как сказать ей это так, чтобы она осталась.

7 Передозировка

Я не спал. Или спал, но так, как спят звери - одним полушарием, чутко, на грани. Всю ночь её дыхание рядом, её тепло, её запах на моей подушке, на моей простыне, на моей коже. Я лежал и слушал, как она дышит, и это было громче всего, что я слышал в жизни. Громче музыки. Громче собственных мыслей. Я не хотел закрывать глаза, потому что закрыть глаза - значит на секунду потерять её, а я не мог себе этого позволить.

Я поднялся, когда за окном только начало сереть. Сел на край кровати, спиной к ней, и просидел так минуту, прежде чем обернуться. Обернулся. Она спала на боку, подтянув колени к груди, натянув плед до подбородка. Волосы разметались по подушке - тёмные, спутанные, с одной прядью, прилипшей к щеке. Ресницы у неё длинные, тёмные. Губы приоткрыты. Дышит ртом.

Она была прекрасна.

Не той красотой, которую показывают в журналах, не той, которую можно разложить на пропорции и оценить. Другая. Та, от которой у меня внутри всё сжимается и разжимается в такт её дыханию. Она была как путеводная звезда - не потому, что светит ярко, а потому, что если её потерять, ты уже никогда не найдёшь дорогу обратно. Я смотрел на неё и думал: если бы мне дали выбрать, смотреть на неё или дышать, я бы задохнулся, но не отвёл взгляда.

Я протянул руку. Медленно, чтобы не разбудить. Коснулся волос - кончиками пальцев, у самого корня, там, где они ещё тёплые от подушки. Она не шевельнулась. Я провёл ладонью по её голове, вниз, к затылку, к шее. Остановился на шее. Здесь, под кожей, билась жилка - медленно, сонно, - и я почувствовал её подушечками пальцев и задержал дыхание.

Я гладил её там, где ночью прикасался. По плечу - там, где укусил. По ключице. По груди, не нажимая, едва. По животу, где остались следы от простыни - тонкие полоски, вдавленные в кожу. По бедру, по внутренней стороне, где кожа нежнее всего. По колену, по щиколотке, по косточке на подъёме стопы.

От жарких воспоминаний у меня по спине пробежали мурашки, и к горлу подступил ком. Не тошнота от отвращения. Тошнота от переполнения. Как будто внутри меня что-то растёт, что-то, что не помещается в тело, и оно давит снизу вверх, к глотке, и требует выхода.

Я сглотнул. Не помогло.

Я понимал, что я явно не единственный, кто на неё поглядывает.

Мысль пришла неожиданно, вместе с этим комом. Экки красивая. Экки мягкая. Экки тёплая. Экки - та, к которой тянутся. На работе, в магазине, на улице - я видел, как на неё смотрят мужчины, и каждый раз это было как игла под ноготь. Вчера, в парке, когда мы танцевали, какой-то мужик с собакой остановился и смотрел на неё слишком долго. Я тогда сделал вид, что не заметил. Я умею делать вид. Я хорошо умею.

Но сердце щемило, и это было не образное выражение. Щемило - физически, в груди, слева, где-то под ребром. Как будто кто-то взял его в кулак и сжал. И от этого поднималась ярость, тяжёлая, тёмная, такая, что хотелось что-то разбить. Не её - её нельзя. Кого-то другого. Кого угодно другого.

Вот бы отрубить ей ноги.

Я не отогнал эту мысль. Я дал ей пройти через себя целиком, потому что отгонять бесполезно - она вернётся. Вот бы отрубить ей ноги, и тогда она не сможет уйти. Никогда. Будет здесь, в этой квартире, на этой кровати, и я буду её кормить, мыть, любить. Никто её не увидит. Никто не посмотрит. Только я.

Но тогда она сможет ползать.

Мысль была холодная и точная, как арифметика. Отрубленные ноги - это не конец. Она поползёт. Доползёт до двери, до телефона, до кого-нибудь. Убежит. Нет-нет. Нет. Экки нельзя вредить. Экки - это не то, что можно вредить. Экки - это то, что нужно держать. И держать не силой. Сила - это грубо. Сила оставляет следы. Сила заставляет сопротивляться. Держать надо по-другому. Так, чтобы она сама не захотела уходить.

Губы у меня скривились в улыбку. Я не заметил, как это произошло. Просто почувствовал, что улыбаюсь, и не смог остановиться.

Я придвинулся ближе. Наклонился над ней, к её голове, к её волосам, к её коже, и вдохнул.

Запах ударил в нос так, что ноздри защекотало. Тёплый. Сладкий. С примесью мыла - моего мыла, потому что она мылась в моей ванной. С примесью меня. Моего дома. Моей кровати. Она пахла мной, потому что провела ночь в моей постели, и это было самое правильное, что случалось в этой квартире.

Это был как кокаин.

Я никогда не пробовал кокаин. Но я знал, что он делает. Одна дорожка - и ты уже не ты. Ты - желание. Ты - нужда. Ты - то, что не может остановиться. Я вдохнул её запах, и внутри у меня всё сжалось, а потом отпустило, и я понял, что хочу ещё. Ещё. Ещё. Я наклонился ближе, почти коснувшись носом её шеи, и вдохнул снова, глубоко, до боли в груди.

Экки. Экки. Она только моя. И не чья больше. Никто её так не полюбит, как я. Никто не будет думать о ней каждую секунду. Никто не будет помнить, как она смеётся, как она морщит нос, как она говорит «а что, плохо?» с этой своей интонацией. Никто. Я один.

Моя.

Ком подступил снова. На этот раз сильнее. Я почувствовал, как горло сжалось, как желудок поднялся куда-то вверх, и понял, что сейчас будет плохо. Я встал резко, так, что кровать скрипнула, и она пошевелилась во сне - но не проснулась. Я зажал рот ладонью и пошёл, быстро, чтобы не разбудить, в ванную.

Закрыл за собой дверь. Прислонился спиной к холодному кафелю. Постоял секунду, глубоко дыша через нос, пытаясь удержать это в себе. Не удержал.

Я склонился над раковиной, обеими руками опершись о края, и посмотрел в зеркало.

Оттуда на меня смотрел я. Но не тот, кого я знаю. Зрачки пульсировали - расширялись и сужались, как будто сами по себе, в такт сердцу. Лицо бледное. Губы сухие. И улыбка - лёгкая, на грани, но пугающая. Я сам себя испугался. Не потому, что выглядел плохо. Потому что выглядел хорошо. Слишком хорошо для того, что делал ночью и для того, что думал минуту назад.

Тошнота поднялась снова, и на этот раз я не стал её удерживать.

Меня вырвало. Не в раковину - я не успел наклониться ровно, - а на зеркало. Брызги разлетелись по стеклу, по краю, по моему отражению. Липкие, тёплые, с привкусом горечи во рту и в горле. Я смотрел, как они стекают вниз, по моему лицу в зеркале, по губам, по подбородку, и не мог отвести взгляда. Меня рвало ещё, и ещё, и ещё, пока внутри не осталось ничего - пусто, горячо, как после долгого бега.

Это длилось минуту. Может, две. Я потерял счёт.

Когда всё кончилось, я выпрямился. Посмотрел на себя в зеркало - на своё лицо, забрызганное, на свои зрачки, всё ещё пульсирующие, на свою улыбку, которая никуда не делась.

И тихо посмеялся.

Не потому, что было смешно. Потому что было не смешно. Потому что это было единственное, что оставалось. Я стоял и смеялся, тихо, под нос, глядя на своё отражение в грязном зеркале, и руки у меня дрожали.

Потом я привёл себя в порядок. Это было механическое - как завязывать шнурки. Я смыл зеркало, вытер пол, прополоскал рот, почистил зубы, принял душ. Вода была горячая, почти обжигающая, и я стоял под ней долго, до красной кожи, пока дрожь не прошла.

Когда я вышел из ванной, вытирая волосы полотенцем, Экки уже сидела на кровати.

Она была обнажённая. Прикрывалась одеялом - держала его у груди обеими руками, как будто это что-то меняло. Волосы растрёпаны. Глаза сонные, припухшие. На плече, там, где я укусил, виднелся тёмный след - я его оставил. Я его оставил.

Сердце у меня застучало в два раза быстрее. Не в переносном смысле. Я почувствовал, как оно ускоряется, как кровь идёт по телу быстрее, как в груди, под рёбрами, становится тесно и горячо. Стучало так, что заболело - вот здесь, слева. Я стоял и не мог двинуться.

Она посмотрела на меня и легко улыбнулась.

- Доброе утро, - сказала она.

Я не ответил. Горло сжалось. Я просто стоял и смотрел.

- Можно я в душ? - спросила она.

Я кивнул. Слишком резко. Слишком быстро. Она встала - одеяло упало, - и я увидел её всю: тёплую, мягкую, с красными следами на бёдрах. Она прошла мимо меня, и я почувствовал запах - тот самый, который вдыхал минуту назад, - и в горле опять поднялось, но я удержал.

Она скрылась в ванной. Дверь закрылась. Я остался один.

Я стоял ещё секунду, глядя на закрытую дверь. Потом мой взгляд упал на сумку.

Сумка Экки лежала на кресле, там, где она её оставила вечером. Чёрная, на молнии, немного потрёпанная, с болтающейся на ручке маленькой ленточкой. Я смотрел на неё долго. Слишком долго.

Я понимал, что шариться по чужим вещам плохо. Понимал. Это то, что делают маньяки в фильмах, а потом их ловят и сажают. Я знал это. Но с чего это Экки мне чужая?

Она не чужая.

Она моя. Она спала в моей кровати. Она оставила следы у меня на спине - царапины, я их чувствую, когда двигаюсь. Она пахнет мной. Она ела мою еду. С чего это она чужая? Чужие - это те, кого не знаешь. А я её знаю. Я знаю, как она дышит во сне, как она кусает губу, когда что-то вспоминает. Я знаю её лучше, чем кто-либо на этой планете.

Она моя. И то, что в её сумке, - тоже часть неё. А если часть неё, то почему я не могу посмотреть? Это не воровство. Это не предательство. Это просто... интерес. Это просто я.

Я подошёл к сумке. Расстегнул молнию. Заглянул внутрь.

Там было обычное. Кошелёк, телефон, ключи, помятая упаковка влажных салфеток, полупустая бутылка воды, косметичка, зарядка, чей-то чек из магазина. Я смотрел на это всё и чувствовал, как внутри что-то поворачивается, как будто я заглядываю в её жизнь, в ту жизнь, которая была до меня, без меня, и это было странно - приятно и больно одновременно.

И тогда я нашёл.

Небольшой носовой платочек. Белый, с тонкой голубой каймой. Чистый, сложенный вчетверо, мягкий - явно недавно стиранный. Я вытащил его. Поднёс к лицу. Вдохнул.

Я держал его в руках, и у меня внутри всё сжималось и разжималось, и я не мог отпустить. Это была она. Кусочек её. Маленький, белый, спрятанный у неё в сумке, и теперь он был у меня. Я прижал его к губам. Поцеловал. Осторожно, как будто целовал её саму.

Потом я спрятал его. Под свои вещи, в шкаф, на дальнюю полку, туда, где никто не смотрит. Закрыл дверцу. Отошёл. Сел на кровать и стал ждать.

Она вышла через десять минут. В полотенце - белом, моём, обмотанном вокруг тела, - с мокрыми волосами, с каплями на плечах. И я снова почувствовал, как внутри что-то зашевелилось.

Оно было двойное. Одно - тяжёлое, тёмное, оно просило вкусить. Обнять. Укусить. Свернуть ей шею, сломать её, чтобы она не могла уйти, не могла дышать без меня, потому что мёртвые не уходят. Оно скулило и царапало изнутри, и оно было голодное.

Другое - мягкое, тёплое, оно просило обнять, поцеловать, приласкать, укрыть пледом, принести чай. Оно хотело вывернуть меня наизнанку и протянуть ей сердце - пусть смотрит, как оно бьётся при виде неё, пусть видит, что оно только для неё, всегда для неё.

Оба были мной. Оба хотели её. Одно хотело съесть, другое хотело служить, и я не понимал, какое из них настоящее.

Я сглотнул. Пальцы подрагивали.

Экки обошла меня. Встала позади - я почувствовал её тепло за спиной, - и я напрягся, сам не зная почему. Каждое движение в мою сторону вызывало это - напряжение, готовность, - и я не мог его отключить. Так было с матерью. Она подходила сзади, и после этого всегда что-то было - рука на затылке, слово на ухо, взгляд, от которого хотелось содрать кожу. Я знаю этот жест. Тело знает раньше, чем я.

Но это же Экки. Экки другая. Экки не мать.

- Я пойду разогрею рагу, - сказал я.

Это была причина уйти. Настоящая. Потому что если бы я остался, я мог сорваться. Я не знал, что именно сделаю. Мог обнять. Мог прижать к стене и не отпустить до вечера. Мог сделать что-то хуже. Я не знал, и это было хуже всего.

Я вышел на кухню. Поставил тарелку в микроволновку. Смотрел, как крутится поднос, как разогревается рагу, как поднимается пар от края. И тут почувствовал руки на талии.

Меня обняли сзади. Сцепили пальцы у меня на животе. Прижались лицом к спине - я почувствовал её щёку через футболку.

- Саш? - раздалось из-за спины.

Её голос.

- Это ты? - спросил я, хотя знал ответ. Мне нужно было услышать.

- Ну а кто ещё, - сказала она. - Тут только я.

Я выдохнул. Расслабился. Плечи опустились. Это Экки. Не мать. Всё хорошо.

Она стояла, обнимая меня, и я стоял, глядя на крутящуюся тарелку, и не двигался. Мне хотелось повернуться. Обнять в ответ. Прижать её к себе так, чтобы рёбра затрещали. Но я не мог - потому что если повернусь, то увижу её лицо, а если увижу её лицо, то не удержусь. Я держался за это - за то, что не вижу.

Микроволновка пикнула. Я вынул тарелку. Поставил на стол.

- Садись, - сказал я.

Она села. Я сел напротив.

Я почти не притронулся к еде. Взял ложку, поводил по тарелке, отложил. Смотрел на неё. На то, как она ест - быстро, жадно, как вчера. На то, как облизывает губы, как тянется за салфеткой. Она была куда важнее еды. Еда - это топливо. Она - это всё.

Она ела, а я думал о том, что она вот-вот уйдёт.

Это уже сидело во мне. С той секунды, как она проснулась, я знал, что она уйдёт. Оденется, обуется, скажет «спасибо», выйдет за дверь, и я останусь один. В этой квартире. С её запахом на подушке. С её платком в шкафу. С её следами на моей коже. И это будет невыносимо. Я знал это заранее, и от этого у меня сводило живот.

Хотелось крикнуть. Не пустить. Закрыть дверь на ключ и спрятать ключ. Сказать: «Ты не уйдёшь». Она бы испугалась. Плакала бы. Стучала в дверь. Или - хуже - смирилась. Согласилась. И тогда я бы её кормил, любил, ухаживал, и никто бы её не видел, кроме меня. Никто. Никогда.

Но так делать нельзя.

Я отогнал эту мысль. Не потому, что она была неправильная. Потому что она была преждевременная. Ещё не время. Может быть, потом. Если понадобится. Если она уйдёт совсем. Если найдёт кого-то другого. Тогда - да. Тогда можно.

Она доела. Встала. Пошла в коридор одеваться.

Я пошёл за ней.

Стоял рядом, глядя, как она надевает колготки, потом юбку, потом свитер. Натягивает сапоги - те самые, которые я вечером снимал. Поправляет волосы перед зеркалом. Не смотрит на меня. Совсем.

Сердце обжигало болью.

Почему она ничего не говорит про вчерашнее?

Мы переспали. Я сделал всё, что делают, когда хотят быть с кем-то. Я её трогал, целовал, говорил с ней, смотрел на неё всю ночь. А она просыпается и ведёт себя так, как будто ничего не случилось. Как будто это нормально. Как будто это можно просто оставить и не обсуждать.

Неужели это для неё так же ничего не значит? Как и с Денисом. Неужели это была просто... ночь? Случайность? Одна из многих?

Мысль была как нож. Я не мог её вынести.

Я заговорил первым. Не выдержал.

- Как ты себя чувствуешь? - спросил я. - После ночи.

Она замерла. Я видел, как она замерла - рука остановилась на молнии сапога, плечи поднялись на миллиметр, дыхание сбилось. И потом - покраснела. Затылком, шеей, ушами. Снизу вверх. Как будто краска поднималась откуда-то изнутри.

- Всё в порядке, - сказала она тихо. Не повернулась.

Я улыбнулся. Не сдержался.

Помолчал. Потом сказал - тише, чем собирался:

- Я не настаиваю. Понимаю, что мы мало знакомы. Но... - я подбирал слова, хотя уже знал, что скажу. - Не хотела бы ты начать со мной встречаться?

Она не ответила сразу.

Я стоял и ждал, и внутри меня всё сжалось в один тугой комок. Если она откажется, я пойму...

Нет. Я не пойму. Я никогда не пойму, и я не хочу понимать. Если она скажет «нет», я сделаю всё, чтобы она передумала. Всё. Всеми способами. Я заставлю её влюбиться. Я буду рядом, буду добрым, буду нужным. Я буду тем, без кого она не сможет. Она не уйдёт. Она не сможет уйти. Я не позволю.

Она молчала.

Потом подняла на меня глаза. Тёмно-карие, почти чёрные в полумраке коридора. Посмотрела долго. Дольше, чем нужно, чтобы ответить «да». Как будто решала что-то внутри себя, о чём я не знал.

И сказала:

- Хочу.

Я стоял в ступоре. Не мог двинуться. Внутри у меня всё рухнуло и собралось заново - тело, мысли, дыхание. Хотелось прыгать. Кричать. Смеяться. Схватить её, поднять на руки, кружить по коридору. Хотелось делать всё то, что делают счастливые идиоты.

Но я не сделал. Я держался. Улыбнулся - сдержанно, как будто так и должно быть, - и сказал:

- Хорошо.

А внутри - скулило и царапало. От удовольствия. Оно изнутри царапало, как зверь, которого долго держали в клетке и наконец выпустили. Оно хотело кричать. Оно хотело рвать. Оно было так довольно, что причиняло боль.

Мы постояли ещё немного. Потом приехало такси - она вызвала, пока одевалась. Я услышал звук мотора под окнами.

- Мне пора, - сказала она.

Я шагнул к ней. Обнял - мягко, не сильно. Наклонился. Поцеловал в губы. Осторожно. Долго. Не отпускал, пока она сама не отстранилась.

- До скорой встречи, - сказал я. - Экики.

Она удивлённо моргнула.

- Экики?

- Ага, - сказал я.

Она улыбнулась - по-настоящему, открыто, как улыбалась в парке. Помахала рукой. Вышла за дверь.

Я закрыл её.

Постоял секунду. Потом прижался лбом к холодному дереву.

Улыбка не сходила с лица. Она была там, и я не мог её убрать. И взгляд - я знал, что взгляд у меня становится безумным, я чувствовал это по тому, как напрягаются мышцы вокруг глаз, как будто улыбка растягивает не только губы, но и всё лицо.

Экки моя. Моя. Моя.

Слово стучало в голове. Как метроном. Как пульс. Моя. Моя. Моя.

Эмоции переполнили. Так сильно, что я не знал, куда их девать. Тело не справлялось. Внутри было слишком много - слишком много радости, слишком много желания, слишком много её.

Я отстранился от двери. И ударился об неё головой.

Сильно. Со всей силы. Так, что в глазах потемнело на мгновение, и в затылке что-то отдалось глухим гулом.

Потом ещё раз.

И ещё раз.

Я бился головой об дверь, методично, как будто это была работа, которую нужно сделать. Один удар. Второй. Третий. Четвёртый. И на пятом почувствовал, как по лбу пошло тепло - тонкой струйкой, вниз, по переносице, к губам. Я остановился. Поднял руку. Прижал ладонь ко лбу. Посмотрел на пальцы.

Красное.

Я осел на пол. Спиной к двери, ногами вперёд. Прижал ладонь ко рту - не ко лбу. Ко рту. Как будто это могло что-то удержать.

Мне было до безумия радостно.

Настолько, что внутри щекотало органы.

Я сидел на холодном полу в коридоре, с кровью на лице, с улыбкой, которую не мог снять, и чувствовал, как внутри меня что-то царапает - медленно, сладко, до боли. Оно было довольно. Оно было сыто. Оно было, наконец, там, где хотело быть.

Она сказала «хочу».

Моя.

✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮ ✮✮✮✮✮✮✮

Такси ехало медленно. Утро, пробки, светофоры через каждые двести метров. Я сидела на заднем сиденье, прижавшись виском к холодному стеклу, и смотрела, как за окном проплывают знакомые улицы - серые, мокрые, осенние. Я не думала ни о чём. Или думала обо всём сразу, но как-то вяло, без цепляния. Тело было приятно тяжёлое, как после долгого сна. Немного болели бёдра. И плечо, там, где он укусил.

Я провела пальцами по этому месту. Нащупала след. Улыбнулась - сама не заметила, как.

Я не думала о том, что произошло. Не потому, что не хотела, а потому, что не знала, как об этом думать. Это было хорошо. Это было правильно. Это было то, что случается. Я не жалела. Я вообще не помню, чтобы когда-нибудь так мало жалела о чём-то.

Дома меня ждал допрос.

Эрис стояла в дверях, скрестив руки на груди, с таким лицом, будто репетировала эту позу всю ночь. Едва я переступила порог, как посыпалось:

- Почему не отвечала? Почему не писала? Что вообще произошло? Вы...

- Мы встречаемся.

Я сказала это просто. Без подготовки. Без предисловий. Одна фраза - и она закрыла собой всё, что сестра собиралась спросить.

Эрис замерла.

- Что?

- Что слышала. Я и Саша. Теперь встречаемся.

Пауза.

- Ты серьёзно?

- Серьёзно.

- Ты... - Эрис смотрела на меня, прищурившись, как будто искала подвох. - Ты не шутишь?

- Не шучу.

И тогда Эрис взорвалась.

Она запрыгала на месте - на обеих ногах, по-детски, как в шесть лет, - и закричала:

- Я знала! Я знала! Я же говорила! Я говорила тебе!

- Тише, - сказала я, но улыбалась.

- Нет, ты вспомни! Вспомни, что я тебе говорила! Что если бы не я, ты бы и сейчас сидела одна! Ты бы вообще никогда...

- Эрис.

- ...никогда бы ни с кем не познакомилась, потому что ты вечно в своей комнате, вечно с угрюмым лицом, вечно...

- Эрис, - повторила я и потрепала её по голове. - Всё, хватит.

Эрис надулась, но было видно, что она довольна - так довольна, что готова лопнуть. Она ещё что-то говорила мне вслед, что-то про «я так и знала» и «ну наконец-то», но я уже не слушала. Я прошла к себе. Закрыла дверь.

Села на кровать. Обхватила колени руками.

И стала думать.

Всё-таки Эрис была права. Как всегда, права. Я не люблю это признавать, но сестра видит то, чего не вижу я сама. Я всегда была одна. Не то чтобы я этого хотела - просто так складывалось. Работа, дом, сестра. Никого близко. Никого, с кем можно было бы не считать часы до того, как останешься одна. Никого, кто бы меня ждал.

А теперь был Саша.

Саша, который снимал с меня сапоги. Саша, который готовил. Саша, который вчера кружил меня на мокром асфальте и смотрел на меня так, как никто никогда не смотрел. Саша, который спросил - прямо, без игр, - хочу ли я быть с ним. И я сказала «да». И это было правильно.

Значит, из нас что-то получится. Из таких, как мы, всегда что-то получается.

Я легла на спину. Уставилась в потолок. Потрогала плечо. След был ещё там - тонкий, чуть заметный, как будто кто-то оставил под кожей тёмное пятнышко. Я улыбнулась.

Мне было хорошо.

Мне было спокойно.

8 Дыра

Я не спала.

Лежала на спине, глядя в потолок, где в углу темнела трещина — тонкая, как волос, и длинная, как тревога, которая живёт со мной столько, сколько я себя помню. Она росла медленно, год за годом, и я знала её наизусть: где начинается, где поворачивает, где раздваивается. Ночью она казалась глубже, чем была днём, и от этого становилось не по себе, будто кто-то чужой провёл по белой стене ногтем и оставил след. Я смотрела на неё и слушала, как за стеной Эрис возится во сне; дверь в её комнату была приоткрыта, и оттуда доносилось ровное, глубокое дыхание с лёгким присвистом на выдохе — она всегда так дышала, когда спала крепко. Эрис умела спать, а я не умела никогда, даже в детстве, когда мы спали в одной комнате, на двух кроватях, поставленных изголовьями к одной стене: она засыпала за минуту, а я лежала часами, слушала, как тикает будильник, считала и не могла остановиться.

После Саши я приехала домой уже за полночь. Эрис ждала, и я поняла это, ещё не открыв дверь, потому что свет в кухне горел и по щели под дверью тянулась жёлтая полоса, ровная, как линейка. Я вошла, а она сидела за столом с чашкой чая, уже остывшего, и смотрела на меня так, как смотрят на человека, который вернулся с войны.

— Ну? — спросила она.

— Мы встречаемся, — сказала я.

И это было правдой, и это было всё, что я могла сказать.

Эрис запрыгала на месте, как в шесть лет, на обеих ногах, — я видела это сотни раз и каждый раз не могла понять, откуда у неё столько силы, — и закричала так, что задребезжала посуда в шкафу:

— Я знала! Я знала! Ну наконец-то!

Я ушла к себе, закрыла дверь и вот теперь лежала.

Час. Два. Три.

Тело было тяжёлое, тёплое, приятно уставшее — бёдра болели, плечо саднило там, где он укусил, — но голова не выключалась, и мысли шли по кругу, и я не могла их остановить.

Я повернулась на бок и посмотрела на шкаф.

Он стоял в углу — старый, тяжёлый, из тёмного дерева, — и на нижней полке, в самой глубине, за свитерами, лежала коробка. Коричневая, с оторванной ручкой, перетянутая скотчем, который я наклеила два года назад и с тех пор не снимала. Я знала, что внутри, знала наизусть — так, как знают шрам на теле: где он, какой длины, как заживал. Я знала, что внутри, и не открывала, потому что открыть — это вернуться, а возвращаться я не хотела.

Я смотрела на шкаф долго.

Потом встала.

Почему встала — не знаю, не думала, ноги понесли. Я открыла шкаф и отодвинула свитера: зимний, серый, тяжёлый, пахнущий нафталином, и осенний, бежевый, мягкий, который я носить не могла, потому что он кололся. За ними лежала коробка. Я вытащила её, поставила на пол, села рядом и ногтями поддела край скотча; он пошёл с треском, медленно, как кожа, которую сдирают. Я открыла.

Сверху лежал шарф — красный, вязаный, с одной распущенной петлёй. Я его не носила, он был не мой. Я отложила его, и под ним оказался блокнот: мой, старый, с загнутыми уголками, с пятном от кофе на обложке. Я не открыла. Под блокнотом лежала фотография.

Я взяла её.

Он, Дамьен, сидит на подоконнике, гитара на колене, голова чуть склонена набок. Свет сзади, из окна, лицо в тени — только профиль, линия носа, уголок губ. Волосы светлые, длинноватые, падают на лоб, пальцы на грифе, длинные и тонкие. Я помню эти пальцы.

Я смотрела на фотографию и думала, что не помню, как он пах. Помню руки, помню голос, помню, как он молчал, но не помню запах. Саша пахнет так, что я узнаю его в темноте — по коже, по волосам, по дыханию, — а Дамьен нет, как будто его и не было, как будто я его придумала.

Я положила фотографию на колени, прислонилась спиной к шкафу и закрыла глаза.

И он пришёл.

Не как человек, а как состояние, как то, во что я погружаюсь, когда перестаю себя держать.

---

Мы познакомились на концерте, куда меня потащила Эрис.

— Ты выйдешь из дома, — сказала она мне тогда. — Выйдешь. Я не могу больше смотреть, как ты сидишь в своей комнате и делаешь вид, что тебе хорошо.

— Мне хорошо.

— Экки.

— Что?

Она смотрела на меня прямо, в глаза, и от этого взгляда некуда было деться, потому что он не требовал ответа, но и не позволял отвернуться. Я не выдержала и отвернулась.

— Ну хоть раз, — сказала она тише. — Хоть один раз выйди. Там будет музыка, там будут люди, там ничего страшного не случится.

— Я не люблю толпу.

— Я знаю. Пойдём.

Она взяла меня за руку и потащила, как в детстве, как всегда.

Концерт был в маленьком клубе на окраине — низкий потолок, тёмные стены, сцена в глубине, свет приглушённый. Я встала у стены, у выхода, ближе к двери, чем к сцене, на случай, если захочется уйти.

Он играл. Не главный, второй гитарист, сбоку сцены, в тени. Я смотрела не на солиста и не на всех, а на него, потому что он играл так, как я думала: тихо и точно, без всякого желания понравиться, и в этом было что-то, чему я не сразу нашла название, — какая-то честность, которая не просит, чтобы её заметили.

Он поднял глаза — один раз, между аккордами — и посмотрел на меня. Взгляд его не оценивал и не искал, он просто остановился на мне, на мгновение, которого хватило, чтобы я почувствовала себя увиденной, и вернулся к струнам, как будто ничего особенного не произошло.

Я осталась до конца, впервые за год.

После он подошёл, не сразу, минут через двадцать, когда все уже расходились и воздух в клубе стал влажным и тяжёлым от чужого дыхания. Он не улыбался и не шутил, встал рядом — я почувствовала его плечо у своего, не касаясь, — и сказал:

— Ты стояла у стены. Не у сцены.

— Не люблю толпу.

— Я тоже.

Мы вышли вместе. Он проводил меня до метро, не спросил номер, не сказал «до встречи», кивнул и ушёл. Я ехала домой и думала, что больше его не увижу, и от этого было спокойно.

Он позвонил через три дня — не написал, а позвонил, — и голос у него был низкий, спокойный, с паузами, как будто он подбирал слова и не хотел ошибиться. Спросил, не хочу ли я сходить на выставку, в маленькую галерею на окраине. Я сказала «да» раньше, чем подумала.

Через месяц я перестала ездить к себе, через два перевезла часть вещей, через три сказала Эрис, что я, кажется, влюбилась.

Она сидела на моей кровати, поджав ноги под себя, и смотрела на меня с таким лицом, будто я только что сказала, что выиграла в лотерею.

— Ты серьёзно?

— Серьёзно.

— Экки! — она подскочила и обняла меня так крепко, что я не могла вздохнуть. — Я знала! Я знала, что ты не останешься одна!

— Ты не говорила.

— Говорила! Ты просто не слушала!

Она отпустила меня и села напротив, и лицо у неё стало другое — не радостное, а внимательное, тихое.

— Он хороший? — спросила она.

— Да.

— Он тебя видит?

Я замолчала, потому что вопрос был не тот, который я ожидала.

— Что?

— Он видит тебя, — повторила Эрис. — Не слышит, не слушает. Видит. Как ты.

Я смотрела на неё и не знала, что сказать, потому что она попала прямо в то место, которое я сама боялась трогать.

— Да, — сказала я. — Кажется, видит.

— Тогда это хорошо, — сказала она. — Тогда это очень хорошо.

Он был первый, кто читал мои стихи.

Я писала их с четырнадцати, в стол, никому не показывала, кроме Эрис — один раз, в шестнадцать, когда мне было особенно плохо. Я пришла к ней ночью, в её комнату, положила блокнот на кровать и сказала: «Прочитай». Она прочитала молча и долго, а я ждала, что она скажет.

— Ну норм, — сказала она.

Я забрала блокнот и больше никогда ей его не показывала.

А Дамьен нашёл их сам, в ящике, куда я их складывала, когда он спал. Я пришла — он сидел на полу с раскрытым блокнотом, и я замерла в дверях, хотела закричать и не могла.

— Это хорошие, — сказал он, не поднимая глаз. — Вот это, про дождь. И вот это, про то, как ты не можешь уснуть.

Я стояла и молчала, а он отложил блокнот, встал, подошёл и обнял без слов.

В первый раз я почувствовала, что меня видят: не слышат, не слушают и уж тем более не терпят — видят, и в этом было всё различие, которое я не сумела бы объяснить даже себе.

А потом началось.

Я не знаю, как это описать. Пыталась — в блокноте, в голове, в разговорах с собой, — и не получается, потому что это не событие, а то, что происходит с тобой постепенно, и ты не замечаешь, как.

Я начала спрашивать.

Сначала редко, потом чаще, потом каждый день.

— Ты меня любишь?

— Да.

— Ты правда меня любишь?

— Да.

— Почему?

Он молчал, потом говорил что-то, что-то хорошее, он всегда говорил что-то хорошее.

Но я не слышала.

Я смотрела на него, и слова входили в уши, и там оставались на секунду, на две, и потом исчезали. Он говорил «да», а я не верила, и не потому, что он врал, а потому что не могла поверить, что это мне, что это про меня, что кто-то может смотреть на меня и говорить «да», и это будет правда.

Он начал уставать, и я видела это по тому, как он перестал отвечать сразу, по тому, как стал говорить «да» быстрее, чем я успевала договорить, по тому, как иногда смотрел на меня — не зло, не раздражённо, — а пусто.

И тогда я начала вслушиваться не в слова, а в то, как он их говорит: как он говорит «да», с какой интонацией, как он молчит после моего вопроса — секунду или две. Я запоминала его ответы и сравнивала их с прошлыми.

Однажды вечером я спросила:

— Ты меня любишь?

Он не ответил, молчал секунду, две, три.

— Ты меня не любишь, — сказала я.

Он посмотрел на меня устало.

— Я не знаю, что тебе сказать, — сказал он. — Я говорю «да», а ты не слышишь.

— Я слышу.

— Нет. Ты ищешь, где я соврал. Ты не веришь мне, ты вообще не веришь, что я могу тебя любить.

Я замолчала, потому что он был прав.

— Я не знаю, как тебе доказать, — сказал он тихо. — Я рядом и не ухожу, я говорю тебе, что люблю, а ты не веришь, и я не знаю, что мне ещё сделать, чтобы ты поверила.

— Скажи что-нибудь, что я смогу услышать, — сказала я тихо, как просьбу.

Он молчал долго, потом сказал:

— Я не знаю таких слов.

И это было хуже всего, потому что это была правда, и потому что это значило, что он пробовал — и не смог.

Я не помню, из-за чего я сорвалась. Было что-то мелкое, и я помню только, что внутри что-то поднялось — не злость, не обида, а то, что копилось месяцами, — и вырвалось.

— Почему ты не любишь меня? — крикнула я. — Я хочу, чтобы ты меня любил! Я хочу, чтобы ты чувствовал это! Я хочу, чтобы ты смотрел на меня так, как смотрят на кого-то, кого любят! Почему ты не можешь?

Я не договорила, задохнулась, села на пол и закрыла лицо руками.

Он стоял и молчал, потом подошёл и сел рядом, не обнял, просто сел.

— Я тебя люблю, — сказал он. — Но, наверное, не так, как тебе нужно. И я не знаю, что с этим делать.

Я плакала, а он сидел рядом и не уходил, и это было хуже, чем если бы он ушёл, потому что он остался, потому что он не мог сказать «нет» и поэтому оставался, и от этого мне было ещё хуже.

Он ушёл..

Я пришла домой — он сидел на кровати, вещи были собраны в одну сумку. Я замерла в дверях, он поднял глаза.

— Прости, — сказал он.

— Что?

— Я не могу больше.

— Что ты не можешь?

— Я не могу быть тем, кем ты хочешь меня видеть. Я пробовал, я правда пробовал, но я не тот, кто будет давать тебе это каждый день, потому что я не чувствую этого каждый день. Я не знаю почему, не знаю, что со мной не так, но я не могу. Прости.

— Ты меня больше не любишь?

Он посмотрел на меня долго, потом сказал:

— Дело не в тебе.

И встал, взял сумку, подошёл, поцеловал меня в лоб — сухо, быстро — и вышел.

Дверь щёлкнула.

Я не плакала и не бежала за ним, я стояла в коридоре, и внутри было что-то, чего я не могла назвать: просто его не было, а до этого был, и это всё, что я знала.

Я сорвала фотографию со стены, ту, где он с гитарой, скомкала, бросила в угол, потом подняла, разгладила, положила в коробку, заклеила скотчем и не открывала два года.

Я открыла глаза. Фотография всё ещё была у меня в руках, и я смотрела на неё и не видела его, а видела профиль, тень, свет сзади, человека, которого я не помню запаха, человека, который сказал «я не могу» и ушёл.

Я положила фото обратно, накрыла блокнотом, сверху — шарфом, закрыла крышку, но скотч клеить не стала. Задвинула коробку обратно в шкаф, за свитера, на место.

Села на кровать, обхватила колени.

И стала думать — не о Дамьене, а о Саше.

Саша не устанет, Саша не уйдёт.

Это было не мыслью, а знанием, так, как знают, что вода мокрая, а огонь горячий. Я знала это, и от этого знания внутри было тепло и холодно одновременно.

Потому что если Дамьен ушёл, потому что не мог заполнить мою дыру, то Саша не уйдёт, значит, он не такой, как Дамьен, — он лучше, надёжнее, он тот, кто не бросит..

Это значит, что он будет рядом всегда.

Всегда.

Я улыбнулась и тут же перестала, потому что было что-то ещё, что-то, о чём я не хотела думать.

Если я захочу уйти — то не смогу.

Я замерла.

Мысль была короткая, вспыхнула и погасла, я даже не успела её рассмотреть, но она была, и что-то в груди — не боль, не страх, а предупреждение, — как будто тело знало то, чего не знала голова.

Я отогнала это. Глупость, решила я, просто устала, ночь, мыслей слишком много; Саша хороший, Саша не Дамьен, и мне с ним спокойно.

Мне спокойно.

Я легла, накрылась одеялом до подбородка и закрыла глаза.

Я лежала в темноте с закрытыми глазами и ждала, когда придёт сон, но он не приходил, и мысли шли по кругу — Дамьен, Саша, Дамьен, Саша, — и я не могла их остановить.

Где-то в глубине квартиры Эрис перевернулась во сне, и я услышала её дыхание, ровное, спокойное.

И тогда я подумала — не словами, а телом: я снова влюбилась, снова поверила и снова боюсь, и это «снова» было самым тяжёлым во всей этой ночи.

Я повернулась на бок, уткнулась лицом в подушку и заставила себя не думать.

У меня получилось.

Я не помню, как уснула. Помню только, что в какой-то момент в комнату вошёл свет — серый, ранний, — и я открыла глаза, и в горле было сухо, а в голове пусто. Я лежала и смотрела в потолок, а трещина была на месте, она всегда была на месте.

Я села и потёрла лицо ладонями. На тумбочке лежал телефон, который я не брала со вчера, и в нём было одно сообщение.

Саша.

«Доброе утро, Экики. Я думал о тебе всю ночь. Не мог уснуть. Ты — первая, с кем я хочу говорить каждое утро. Ты не против, если я буду писать тебе по утрам?»

Я смотрела на экран долго, минуту, может, две.

«Я не могу больше».

«Я думал о тебе всю ночь».

«Дело не в тебе».

«Я хочу говорить каждое утро».

Я не знала, что с этим делать, не знала, отвечать или нет, не знала, хочу ли я, чтобы кто-то писал мне.

Я набрала ответ.

«Не против. Доброе утро.»

Я нажала «отправить» и положила телефон экраном вниз.

Встала и пошла в кухню. Эрис уже гремела чашками, потому что она всегда вставала раньше меня. Я вошла, и она обернулась, и что-то в моём лице, видимо, было не то, потому что она поставила чашку и посмотрела на меня внимательно.

— Ты чего?

— Ничего, — сказала я. — Просто не спала.

— Из-за него?

Я не ответила, налила воды и села за стол.

— Экки.

Я молчала, потому что врать ей я не умела.

— Я не знаю, — сказала я наконец. — Я не знаю, что со мной.

— Это нормально, — сказала Эрис. — Это всегда так: когда влюбляешься — не знаешь, что с тобой. Это пройдёт.

— А если не пройдёт?

— Тогда это не влюблённость, — сказала она. — Тогда это что-то другое.

Она села напротив и взяла мою руку. Её ладонь была тёплая и чуть шершавая — она мыла посуду без перчаток, и кожа на пальцах у неё сохла, — я почувствовала это тепло и не отняла руку.

— Ты боишься, — сказала она.

— Да.

— Чего?

Я молчала долго, потом сказала:

— Того, что он уйдёт. Что я снова не пойму, что чувствую. Или, что я снова буду одна, потому что не умею иначе.

Она слушала, не перебивала и не говорила «всё будет хорошо». Она просто слушала.

— Это всё? — спросила она.

— Нет. Это только то, что я могу сказать.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда вот что. Ты не одна. Слышишь? Что бы ни случилось, что бы ты ни натворила, куда бы он ни ушёл, кто бы тебя ни бросил — ты не одна. У тебя есть я. И это не потому, что ты мне сестра, а потому, что ты — ты. Ты — это человек, которого я вижу. И я никуда не уйду. Никогда.

Я смотрела на неё и не знала, что сказать.

— Обещаешь? — спросила я, глупо, как в детстве.

— Обещаю.

Она улыбнулась, в кухне стало светлее —и не потому, что взошло солнце.

— Пей чай, — сказала она. — И не думай. Всё. Думать плохо!

— Хорошо, — сказала я.

Я пила чай и смотрела в стену, в груди было тихо и ровно, как в комнате, где всё убрано, где каждая вещь на своём месте и где нет ничего лишнего.

Пусто.

Эрис что-то говорила — про то, что вечером можно сходить куда-нибудь, что она видела в интернете какое-то место, — и я кивала, и улыбалась, и не слышала её.

Всё-таки Эрис — самая лучшая сестра. Как же мне повезло! Люблю её.