Ты моя крепость

Глава 1

Ты моя крепость

Все дороги ведут в Рим...

А может быть, в Иерусалим.

Неотступно следую за тобой,

Иду с тобой на смертный бой.

Лишь о тебе, закрыв глаза,

Подумаю, и заболит душа...

За окнами виноградная лоза

Трепещет на ветру, шурша.

Забыть тебя я не смогла,

Мне проще сердце из груди...

Прошло что было, и зола

Покрыла все... я говорю себе "иди".

В том мире, где живу сейчас,

Нет света, но... и нету тьмы.

Шепчу тебе в последний раз:

"Я верю в мир, в котором – мы!"

Любовь как яд, душа и тело,

Насквозь уж пропитались ею.

Мне не житье уж без тебя,

Не жить – теперь судьба моя.

Дождусь тебя я на краю,

Как лебедь, песню допою.

Потом вдвоем мы полетим,

Туда где ты есть, невредим.

Я верю, что тебя дождусь,

Росой сверкающей умоюсь.

И руку, что меня ласкает,

Я поцелую, лёд растает.

Прижмусь губами к теплой шее,

Мне от тебя блаженством веет.

Пускай мне больно, эта боль

Напомнила мне, жизнь – не роль.

Я поборюсь за право жить,

С любимым лишь мне рядом быть.

А кто вдруг встанет между мной,

И тем, кто дорог мне, стеной

Пеняет пусть он на себя!

Я улыбнусь, его губя.

Ты моя крепость

Вот уже целый час я пытаюсь понять, ослеп я или вокруг просто наступила кромешная темнота. Я открываю и закрываю глаза, машу рукой перед ними, но это никак не помогает мне в моем деле, не дает никакого ответа.

Тут не только темно, но и тихо. Как в склепе, тихо. Ни писка комара, ни дуновения ветерка. Только мое дыхание нарушает эту тишину.

И вдруг к моему дыханию добавляется еще какой-то звук. Этот звук напоминает мне детство - в доме тетки жил громадный кот и всегда царапался в двери, если кто-нибудь смел их закрыть хоть на минуту. Он никогда не мяукал, только царапался. И этот звук, который нарушил тишину, установившуюся в этой камере, напоминает мне то, как наш кот царапался в дверь.

— Кто здесь? — говорю я, и пугаюсь собственного голоса настолько, что непроизвольно шарахаюсь, отскакиваю в сторону от источника звука, продолжая сидеть на холодном полу, и ударяюсь плечом о стену. Я не знаю, противоположная ли это стена, потому что у меня не было возможности исследовать это помещение, где я заперт – ноги все еще не ходят, и слишком больно стоять, а ползком в кромешной тьме ощупывать стены может быть опасно.

Меня не оставили в лазарете, как ни просила милая девушка-медсестра, единственная, кто был ко мне добр. Причем не только здесь, а вообще, сколько себя помню, никто не был ко мне искренне добр, за одним этим исключением.

Я помню, как врач на нее кричал, на ту девушку, как втолковывал ей, что тут, на зоне, никого жалеть не надо.

"Тут за буханку прирезать могут, дура!" — кричал тот доктор, а девушка так и не понурила голову и не отвела глаз. "Он человек", — спокойно ответила она. "Он хуже зверя!" — кричал тот врач. Я знаю, один из заключенных здесь уродов убил его дочь, а ему приходится их лечить; не повезло мужику в жизни. "Звери лучше людей, а он все-таки человек!"

Ответа его я не слышал, меня вытащили за руки из лазарета двое охранников и кинули тут.

Я снова прислушиваюсь и произношу еще раз:

— Кто здесь?

И на этот раз я слышу шептание:

— Тссс, тихо. Тебя запрещено навещать и кормить, но я стащила ключ, и принесла хлеба и молока. Закрой пока глаза, а то даже свет от зажженной спички тебя ослепить может. На счет три. Раз, два, три.

Я плотно зажмуриваюсь, даже закрываю руками лицо, и отнимаю их только когда чувствую прикосновение ее руки к моему плечу.

Увидев хлеб и чарку с молоком, я чувствую, как в желудке начинает урчать, громко, но я сначала пользуюсь возможностью вблизи рассмотреть ее лицо. Мне хочется погладить ее по волосам больше, чем хочется есть, пить... дышать. На воле у меня были женщины, много, но ни одно имя или лицо сейчас не всплывает в памяти, есть только эта девушка, только ее лицо.

Мне хочется спросить, как ее имя, но я не успеваю:

— Мила. Меня зовут Мила.

— Людмила? — уточняю я.

— Нет, просто Мила.

— Тебе идет это имя. Милая Мила.

Я тут же осекаюсь.

— Вам. Я хотел сказать, Вам...

— Да что я, Императрица какая что ли, чтоб мне выкать, на ты хорошо, да и я от возраста Бальзаковских дам далека пока.

Я слышу улыбку в ее голосе, хотя не замечаю ее на лице девушки.

Желание прикоснуться к ее лицу, волосам, становится почти навязчивой идеей, и, чтобы куда-то деть свои руки, занять их, я с благодарностью принимаю хлеб и молоко.

Она сидит рядом, пока я ем, молчим. Потом она забирает пустую чарку, и в этот момент я успеваю, наклонившись чуть вперед и вправо, коснуться губами ее руки. И эта рука внезапно ложится мне на голову; легко коснувшись моих волос, Мила поднимается на ноги, и через несколько секунд снова наступает кромешная тьма и та ничем не нарушаемая тишина, которая давит на уши. Но теперь и тишина, и темнота воспринимаются мной иначе. Я ложусь прямо на пол, и он кажется мне мягче пуховых перин, на которых я почивал еще полгода назад. Мое существование кажется мне куда более осмысленным теперь, чем оно виделось мне тогда.

Надо поспать. А там будет видно.

***

— Мила, вот, подпишите.

— Что это?

— Приказ о вашем переводе в другое место.

— В какое другое место?

— Вы будете работать медсестрой в областном роддоме. Там юной девушке будет гораздо лучше, уютнее, чем тут, тем более, что у нас мужская колония, в роддоме будет безопасно...

— Вадим Ильич, могу я отказаться?

— От чего?

— От перевода.

— Послушайте, Мила, ну что вы упрямитесь! На вас доктор жалуется, говорит, вы слишком жалостливы. Ну поймите, вы тут как белая ворона, и за вашу безопасность поручиться нельзя.

— Я сама могу позаботиться о своей безопасности! Я взрослый человек. Совершеннолетняя, самостоятельная, я могу сама делать выбор.

— Мила!

— Вадим Ильич... Дядя Вадим, я прошу, разрешите мне остаться.

— С одним условием так и быть, разрешу.

— С каким условием?

Я тут же настораживаюсь, чувствую подвох в этой формулировке.

— Ты больше не будешь оспаривать решения Ольхова, и...

— Дядя Вадим, вы сказали, с одним условием и решения Ольхова я оспаривать не буду. Это все?

— Не совсем все.

— Но...

— Да ты послушай. Просто обещай мне не разгуливать по корпусу в одиночестве, и держаться подальше о бараков. Иначе я подпишу приказ о твоем переводе, поняла?

— Это не условие, это ультиматум.

Я расстроена, но лучше сейчас дать слово Мурину, чем лишиться своего места. Это все, что я позволяю себе подумать.

Вадим Ильич смотрит на меня внимательно и ждет.

— Обещаю, — цежу я сквозь зубы.

— Вот и умница. И, если Калина еще раз окажется в лазарете, а это вопрос времени, на пушечный выстрел к нему не подходи, если Ольхова нет рядом. Усекла?

Хорошо, что в тот момент, когда Вадим Ильич говорит эту фразу, я уже повернулась к нему спиной.

Благодаря этому я успеваю придать своему лицу безмятежное выражение, хотя сердце в этот момент рвется на части.

— Усекла, — отвечаю, нарисовав на лице самую обаятельную из своих улыбок.

Мне удается выйти из его кабинета, даже не заскрипев зубами.

Не подходить к Калине... Странно, что я сумела себя сдержать и не крикнуть, что его зовут Вячеслав, что у него есть имя... Нельзя, палиться нельзя, иначе, чего доброго, не меня переведут, а его... и тогда пиши пропало: будучи племянницей управляющего, я никакой информации получить не смогу, Вадим об этом позаботится, если такая ситуация возникнет. Но она не возникнет, уж точно не по моей вине.

Тут же я решаю, что Вячеслава нужно предупредить; мы оба должны быть осторожны, иначе удача может ускользнуть, а этого допустить никак нельзя.

Записку я прячу в хлеб, а коробок и пару спичек в маленький герметичный пакетик, который лежит на дне чарки с молоком. Он умный, мой Славочка, он найдет, прочтет, все поймет. А в следующий раз я заберу коробок, чтобы ни у кого не возникло никаких подозрений. Все получится, не может не получиться.

***

Прочтя записку три раза подряд, столько раз я успел прочесть ее, пока горела спичка, я запомнил текст наизусть, а при помощи второй спички сжег записку и растер пепел по полу, как мне было приказано. Конечно, это просьба, но от милой Милы я приму любой приказ. Любое ее слово – закон для меня.

Я думаю о выражении ее теплых глаз. Более порядочный человек на моем месте отказался бы от нее, но я никогда не мог похвалиться святостью, а отказаться от протянутой руки, оказавшись в открытом море в шторм, даже понимая, что принять помощь - значит, вероятно, гибель для обоих, для этого нужна святость... или невероятная смелость... Я успокаиваю себя тем, что она написала мне сама: "Жить без тебя не стану, так что просто прими это". И это все, чего я хочу, принять ситуацию такой, какая она есть. Жизнь – это миг, так пускай он хоть что-нибудь значит.

Целый месяц, пока Славочка был в карцере, я носила ему молоко, воду, хлеб, иногда удавалось даже пронести немного колбасы, или кусочек тушёного мяса, это помимо положенного пайка.

Десять минут на встречу, а потом 23 часа 50 минут до следующей, почти что не дыша. Я отвлекалась работой, брала по две смены подряд, чтобы как-то дожить до встречи.

А потом ситуация изменилась. Я быстро нашла себе помощника в лице нашего старенького библиотекаря, он прятал мои записки в книгах, и оставлял в бараке на нужной койке, пока у заключенных длился рабочий день.

Тяжелее становилось тогда, когда Калинина приносили в лазарет, а работа на лесоповале очень травматичная. Приходилось слушаться Ольхова, а он следил как цербер за каждым моим шагом. Причем именно в те разы, когда Вячеслав находился в лазарете.

Но, как говорится, запретный плод наиболее сладок, да и безвыходных ситуаций не бывает, если есть находчивый ум и страстное желание, а и то и другое имелось в наличии у нас обоих.

Так прошло семь лет и оставалось еще столько же, когда поступил приказ губернатора области о том, чтобы колонию расформировали. Дядю должны были отправить на пенсию, а заключенных распихать по другим колониям.

Тогда я порадовалась тому, что заранее, давным-давно, сделала себе дубликат ключей от его кабинета, и прекрасно знала пароль от его компьютера. Поэтому узнать, куда переведут Славочку, мне не составило труда. Сложнее было сделать так, чтобы получить работу и перевестись самой именно туда.

Вечером за неделю до расселения я напросилась к дяде в гости и за чаем попросила его рекомендовать меня в лазарет той колонии, на что Вадим Ильич ответил резко, причем его тон показался мне куда более резким, чем того требовала ситуация:

— Забудь! Я не стану этого делать. Я знаю тамошнего управляющего, он бабу работать не возьмет.

— Я медсестра, а не баба!

— Мила, послушай меня. Все, это не обсуждается, рекомендовать я тебя не буду. Пора тебе найти себе нормальную работу, создать семью...

— Я пока этого не планирую.

— Мила, я тебе не угрожаю, просто предупреждаю. Я тебя вырастил, и не отдам в лапы этого типа!

— Какого типа?

Я делаю невинные глаза, растерянно хлопаю ресницами, но румянец выдает меня.

— Перестань. Шило в мешке не утаишь, а в колонии и у стен есть глаза и уши. Я знаю, почему ты рвешься именно туда. Но неужели же ты не видишь знака судьбы в этом расселении? Ты достойна лучшего, чем...

— Молчи! Если не хочешь навсегда со мной поссориться. Я предавать не умею, ты сам воспитывал меня так. И в данном случае это не увлечение и не блажь, я...

— Мила, теперь ты молчи. Недавно я слышал ваше... перешептывание. Ты мое мнение знаешь. Но и я знаю, что добра не будет тебе что-то запрещать. Милая, люди не меняются...

— Но заслуживают шанс.

— Второй шанс заслуживает не каждый.

— Да, второй может быть не каждый, а вот первый – первый заслуживаем мы все.

Я смотрю на дядю и чувствую, что что-то тронуло его в моих словах. Через минуту он говорит:

— Ладно, я помогу, замолвлю за тебя словечко, тем более, что за тамошним управляющим есть передо мной должок. Но Мила, как говорится, под твою ответственность.

— Да!

Расселение как гром среди ясного неба, и кажется, что проще всего покончить с собой, чем думать, что теперь не смогу видеть Милу, слышать ее голос, читать ее записки, писать ей. Ощущение такое, будто все это время я ходил по краю пропасти с закрытыми глазами, а ангел-хранитель держал меня за руку, не давая упасть, а теперь внезапно он исчез, и любой неверный шаг приведет к падению в бездну. Без шансов выжить, да и без смысла выживать. Благо, в колонии есть много способов свести счеты с жизнью, если в этом есть необходимость.

И все же я решаю, что дождусь вечера перед переводом, тогда можно будет передать Миле последнюю записку. Время на это еще есть. Я хочу дать ей знать, что я просто не могу жить без нее, где бы то ни было.

Вернувшись в барак, я вижу новую книгу, там записка, в которой всего одна строчка, только несколько слов: "Меня переведут туда же, куда тебя, Мила".

Я ошибся, когда думал, что мой ангел исчез, мой ангел – со мной.

***

Впервые в жизни, пока я иду к дяде в кабинет в его доме, я чувствую, как дрожат ноги. И руки. Я вся дрожу. Мне действительно страшно, но я не из тех, кто станет тянуть время, все равно "перед смертью не надышишься", и этот разговор откладывать не вижу смысла.

Постучав и получив ответ "открыто", я вхожу, а вернее, вползаю внутрь, буквально заставляя себя силой воли идти вперед.

— Привет, — начинает он. — Ты бледная, что-то случилось?

Он сидит за компьютером, явно он только что закончил что-то писать.

— Вадим, я хотела поговорить с тобой... о своем будущем. Я может в скором времени уйду с работы...

— Мила, подожди. Я слышал новость, мне вот только недавно сообщили, что некоего заключенного ожидает УДО. Твое скорое увольнение связано с этим обстоятельством?

Я киваю.

— Ясно. Ты не бледней, это для меня не новость. За десять-то лет ваши с Калиной отношения...

— У него есть имя!

В этот раз у меня сдерживаться нет ни сил, ни желания.

— Да-да, я помню. Вячеслав.

Какое-то время мы молча смотрим друг на друга. Молчание прерывает он.

— Ты же понимаешь, что не об этом для тебя я мечтал, когда к себе забрал, когда воспитывал, учил всему что знал, гордился, что ты пошла в медучилище... Я представлял, что, когда поведу тебя к алтарю, я исполню свой долг перед твоей матерью, моей сестрой, и передам тебя надежному человеку...

Я чувствую, что молчать дольше нет мочи.

— Он надежный!

— Да... десять лет это не десять дней. Не ожидал, право слово, не ожидал.

— Послушай меня, пожалуйста, папа!

— Что ты сказала?

Я чувствую, как туман застилает мне глаза, чувствую, как по щекам градом текут слезы. Я впервые назвала Вадима папой, и сейчас я чувствую всеми фибрами души, насколько это правда, ведь настоящий отец тот, кто вырастил, воспитал, заботится, любит. И плевать, что мой биологический родитель бросил меня до рождения. Мне таки немало повезло.

— Папа! — говорю я снова. — Папочка, послушай! Когда мама погибла, мне было два года, и ты стал мне за маму, за папу, за бабушек, дедушек, за лучшего друга. Ты мой самый близкий и родной. И для меня жизненно важно чтобы, даже если ты не за, ты бы не был против. Пойми, папа, так бывает. Раз и навсегда...

— Да-да... я знаю, слышал, он – твоя крепость, а ты – его. Ну, что же. Я сделал все, что было в моих силах, я не одобрял это шу-шу-шу с самого начала, но я сам вырастил тебя такой, любящей, верной, теплой. Повезло твоему... Славику, ох повезло.

Пойди сюда, дочь, обними папку, будет тебе благословение, раз оно тебе нужно. Сегодня подавай заявление.

— Я еще четыре дня отработаю.

— Мила, ну что за четыре дня случится...

— Я рисковать не буду.

— Как скажешь, дочь, как скажешь.

Пока отец обнимает меня, целует, успокаивает, я снова чувствую себя маленькой девочкой, в полной безопасности, рядом с родителем, который никогда меня в обиду не даст.

***

Мила только что вышла из кабинета, я беру мобильник, набираю знакомый номер, ответ я получаю через три гудка:

— Вадим Ильич, какой приятный сюрприз! Чем обязан?

— Слушай, Миша, давай без официоза, дело у меня к тебе личное.

— Выкладывай, что случилось. Я тогда, три года назад, твою Милу к себе взял, это о ней разговор пойдет?

— Ты же знаешь, Миша, что Мила мне как дочь... единственная дочь, любимая, балованная. Я тебя тогда попросил, потому что она умоляла. Сейчас инициатива полностью моя.

Дело в том, что тебе там документики прислали со списком имен тех, кому скоро выходить по УДО.

— Да, Вадик, вот лежат сейчас передо мной.

— Там одно имя стоит, через четыре дня отпустить должны. Калинин Вячеслав Андреевич.

— Точно, есть такой. И?

— Можешь устроить так, чтобы его выпустили... завтра?

— Слушай, Вадим, ты мне однажды жизнь спас, когда мы еще юнцами были. Раз ты просишь... Да хоть сегодня.

— Серьезно? Буду благодарен!

— Так это что намечается? Скромная церемония, или венчание?

— Да кто ж их, молодых, знает... Решат, когда до этого дойдет. А пока позвоню дочке, обрадую. Спасибо!

— В любом случае удачи!

Через полчаса я набираю номер дочери, она берет трубку практически мгновенно.

— Едешь на смену?

— Да, пап.

— Ты сразу к воротам иди.

— Зачем?

— Увидишь.

Выйдя из автобуса, я приближаюсь к калитке, как кошка, которая охотится на воробья. Я верю и не верю, чувствую, как на морозе мои ладони становятся влажными от пота.

Вот калитка открывается, и... я делаю шаг вперед, потом еще один и еще, а потом с разбега я бросаюсь ему на шею; в конце концов, этой возможности я ждала десять лет.

Потом я шепчу что-то вроде, "Поставь на место, тяжело же", а он отвечает что-то в духе, "Своя ноша не давит". Я знаю все, что будет дальше, а дальше будет счастье, которое более не нужно скрывать.