Ты и я
Глава 1
«Я хотел сказать тебе, что ты дорогА мне. Мне нравится проводить с тобой праздники и глядеть, как мягко, плавно ты режешь торт. Я признателен тебе за большую радость, которую ты дарила нам обоим. Ведь ты всегда умела читать новости в моих глазах и эта весточка – радуга: расточительная, открытая, подлинная, до крайности - всех цветов.
Ты читала.
Ты читала разногласие в моем характере отношением к тебе, наверное, но всегда находила надежду, наследство, которое досталось нам однажды приготовленной судьбой встречи. А если бы…
А если бы ее не было, – встречи?
Как бы сложилось?»
Олег Шехавцов лежал в кровати.
Давно смятые простыни, одна под другой роились, - рождали каменные бугры и давили архипелагами в спину. Подняться бы, каждую плащаницу перебрать, сложить, одна на другую, как прежде, как положено, но Шехавцов продолжал ворочаться, давая деятельным буграм ещё более ухищряться, - больнее врезаться рубцами в тело.
И в этом, казалось, что-то определённо значимое было?
«Преступление и наказание».
«Может быть, это лень, а? – Размышлял он, найдя и тупо глядя в точку на стене, - или, может быть, смерть? Или это жизнь? Жизнь, которая давно прошла…»
Думал.
Было четыре возможности встретиться им, - ему и Злате.
Первый: мягкой зимой, когда он увидел на ней мокрые велюровые башмачки, обутые не по сезону. Она резво поднимала ногу из кашицы лужи, чтобы не утопнуть окончательно, а - утопала, в слякоти той, все больше погружаясь одним из башмачков почти вполне.
Неладная.
Он подал тогда руку. Она немедленно вложила свою даже не глядя в спасителя.
Помог? Помог и пошёл дальше, не обращая внимания на все эти благодарности и прочее, но прислушиваясь-таки…
И услышал же , - краткое: «Спасибо».
Из двухсот оттенков коричневого, пышные волосы ее – цвет имбиря под стеклом. Голубые глаза, пронзающие какой-то диковинной росой, словно после дождя, будто что-то было ещё кроме склер оболочки.
Чудная.
И в общем, чувственное, фиброзно-душевное, - неотъемлемое в этой, - в ней имелось.
Притягательная.
«Потому я так полюбил ее...», - рассуждал Олег.
Но она была тогда с другим мужчиной. К такому однозначному выводу пришёл новоиспечённый поклонник, когда увидел однажды их пару.
Сырой вид пепельной причёски.
«Староват же для неё!»
Глаза в морщинах полежалого яблока…
«Такие у меня на даче с прошлого сезона в обрывках газет лежали».
Но они серьёзны и даже где-то симпатичны,- те глаза, - его, и все же – не обманешь: что-то издевательски высокомерное имелось в них.
«А она – любила ль?»
Минуя, Шеховцова бросило в жар вдруг, и сие не могла не заметить Злата.
Но и тот факт, что она заметила и заинтересовалась им, и забытым спасителем, - им, ведь это много значило, и – зачем?
Надо было это понять.
Шеховцов не заметил, как прошёл свой подъезд, понимая, что поздно, уже поздно… Но продолжал всем наскоком мчаться к чужим ступеням.
И тогда он обратился к ней, как – будто спрашивая и спрашивая поддержки.
«Мах на мах: Спаситель на Спасителя».
И их взгляды пересеклись. Злата читала насквозь – она звонко засмеялась вдруг, понимая нелепость ситуации, - его.
Весёлая.
«Тогда я второй раз влюбился в неё», - полагал он.
«Как это глупо же: считать-то этапы погружения! Делать нечего, что ли?»
Прошло, полгода и ничего не случилось.
И вот снова однажды он встретился с ней на тротуаре - вплотную. Они шагали навстречу друг другу, и кому-то из вежливости стоило ступить в сторонку – шаг или…
Вежливость, «спасибо», что-то другое, и снова полгода, вечность…
«Другое».
Но ни он, ни она - не отступили.
Шехавцов делал вид, что никого не замечает вроде вовсе, - вовсе будто на своей волне, она же глядела в упор, шла. Изучала, с кем решилась на таран.
Смелая.
Они оба притормозили, - в метр друг от друга. Он поднял глаза на неё, она – и… И отвела взгляд. Кажется, он прочёл нечто «ф-фи»?
«Ух, ты! Ха-ха!»
Он сказал неожиданно, выдавливая из себя:
- Здр-равствуйте.
- Здравствуйте, - вторила. Плечи расправились ее, губы сомкнулись визитной заготовкой.
Стюардесса! Честная.
Он ощущал ее дыхание, крепость тела. Он вдруг стал осязать икры ее ног, как плотно лежали тугие они в голенище осенней тощей обуви. И весь ее крепкий, сильный вид затмевал сознание все.
«Какая она большая!» - Внезапно вместилось в ум.
«Милый!» - Прочёл он в прищуре наблюдения над собой же.
И ничего более.
- Это вы?! – Произнесла решительно.
- Это я-х…, - ответил.
Бросила взгляд под ноги, как силикатный кирпич, от которого пришлось чуть отступить. Дальше проходя прежним темпом мимо него (он немедленно ретировался в сторонку), бросила едва слышно:
- Не хотите прогуляться?
Он молча поплёлся за ней.
Скоро они сравнялись, шли, говорили.
- Ненавижу большие собрания, - говорила она, меняя шаблонную тему беседы, - всегда в них, в эдаких собраниях, много чего излишнего, не замечали ль?
Чуть отбросив чёлку, прямо обратилась к Олегу.
- Наверное…, - нашёлся ответом.
- Вы работаете где-то рядом, правда? Я ни разу не видела, чтобы вы утром шли на остановку, например.
- У меня машина, гараж.
- Ого!
«Что в ней такого, что она позволяет себе так говорить?»
- Вам нужна помощь, если… – поинтересовался так, - из учтивости,- он.
Она кивнула на это глубоко хоть и принуждённо.
- Да, пожалуй. У меня отец заболел. Могли бы вы…
- Конечно, - не дослушал он.
- Это хорош-шо…, - она думала, - мой отец провёл несколько месяцев в тюрьме Кэ-ри по сфабрикованному против него уголовному делу. Час держали под проливным дождём, хлестали по лицу, не пускали на прогулку. Никакого врача. Господи! А у него сердце, понимаете! Часами лежать на бетонном полу… Как он выжил, не приложу ума… И сейчас вот со мной. Жив, понимаете?
- Это тот…
- Да, тот, с которым вы так ревностно меня тогда встретили. Я видела. Это мой отец, да… Ему удалось хорошо сохраниться, правда? – Спешила она, предупреждая возражение, раззявленный рот.
- Нужен хороший врач, - заметил он.
- Ему нужен покой прежде.
- Я только теперь понимаю, - продолжала она, - почему у меня такой панический страх перед собранием людей. Всегда отец куда-то влипал. Всегда вот. А я переживала, что однажды придёт, придёт беда. И вот даже теперь я боюсь снова, что придётся вытаскивать из какой-нибудь пренеприятной истории. Что делать-то?
- Я, хм, - отвечал, - могу, чем помогу. И все тут, – закончил, продолжая бормотать что-то под нос.
- То есть, поможете, чем сможете? – Посмеялась. Ее смех на этот раз был несколько отрешённым, не предназначавшимся никому, кроме разве самой ей.
«О чем она думала тогда?»
Олег не хотел, не мог верить, что с этой милой девушкой кого-то может затащить в какой-то переплёт. Не хотелось верить.
Рисковая…
- Что же там, в будущем интересно? – Говорила она, - интересно знать, правда, что же ждёт нас в будущем? Но и знаете ли, я к гадалкам не хожу. Разве что вы?
- Что я?
- Вы верите в предсказания?
- Я не знаю, не приходилось, - в недоумении пожал плечами.
- Вот-вот! А вы сгодитесь. Вы ещё не знаете о чем речь, а я уже определилась. Что же молчите?
- Вы меня просто … просто, хе-хе, окунаете куда знает черт куда! – Не постеснялся выражений Шехавцов.
- Ого! Неплохо! Уже неплохо. Вы смелый. Но вы и обещали, не так ли?
- Что обещал? Я обещал подвезти вашего, э-э, с отцом вашим в любое место, ну и…
- Я верю! Верю в вас, вот и все!
«Вот, - промелькнуло в голове синхронно, - вот, почему она казалась мне большой, крепкой. Росточком ниже, но в ней огромное что-то, точно – огромное, как, э-э, Юпитер... Не понятно: что-то огромное».
Он ещё не мог определиться: ни в чем, ни в том числе, куда его тянут, к чему привлекают, и чем это «огромное» может закончиться.
«Авантюрочка! - Пришло значение, - скандальчик-с».
- Вы же обязательно, - продолжала она, - пригласите меня сегодня на свидание, а? В кафе, например, ага?
Он остановил на ней взгляд, сугубо думая о своём вроде. Как тогда, когда они чуть не столкнулись лбами на узкой дорожке…
- Эу-э! Ну! Что? Кофе, чай? Эй-эй! Где там, вы пропали!? – Просила она.
- Да, конеШно. Но мы теперь вот - зайдём, смотрите, - и он указал на вывеску «Naming bureau».
И тут.
И тут он так немедленно поспешил к тому «Naming bureau» , что Злата опешила, отстала. Это было неудобно, неловко.
«Но дело не в том. Дело-то должно выгореть успешно!»
Ему пришлось ожидать, пока она, поглядывая по сторонам дороги, не спеша, переходила ее.
Да, жест был слишком резким, да-да, но только здесь, в том «Naming bureau», он знал, ему было на что опереться, точнее, - на кого.
Давний приятель Ираклий, лет пятнадцать они знакомы, давно уже приглашал к себе в напарники – официантом. Твердил – устроился тут ловко. Обещал похлопотать о хорошей зарплате тоже.
- Ну, а ты-то тут, причём к моей зарплате, например? – Спрашивал Олег, и избегал лукавого прищура товарища.
- А вот и при чем же! Узнаешь, узнаешь! Тайна такая есть, - Ираклий сделал интригующую паузу, - наш хозяин – любитель разных эдаких детективов, а я ему их поставляю.
- Это как же? – Вопрос.
- А я эдак где-нибудь что-нибудь да и вЫцепаю. У меня и знакомых на этот смысл имеется.
- Так хозяину что от того, от твоих «выципалок»? И тебе – что? Не пойму.
- Мне он платит за то. Я не знаю, зачем ему эти странные истории, но он реально платит хорошие деньги. Мне не нужно искать подработку после смены. Выполню задачку раз в неделю и домой налегке. Эти истории стоят трёх подработок ежедневно ежемесячно. Я столько не заработал бы никогда! Во как!
Шехавцов глядел в отчаянно радостно раззявленный рот Ираклия с болтающимся языком, и который раз сам себя спрашивал (Ираклий не мог дать на сей вопрос): какого гения Ираклия назвали Ираклием? Ничего от Ираклия в нем ираклиевого не было. Обычная славянская физия.
- Ну, чего смолк-то?! – Тем временем спросил дружок в шепоток, - мне работать-то вообще-то идти. Я тут с тобой сюсюкаться не буду. Заказ взял? Взял. Будь здоров, жди: значит, сейчас притащу.
Ушёл.
Вернулся с тарелками. Шехавцов с таинственным видом прошептал
(а подобием дружку) и так, чтобы услышали за соседним столиком:
- Так если будут аномальные встречи встречать, к тебе тащить, да? Значит, детективом будем?
- Тих-х…! – приклеил указательный палец к губам Иракли и тут же заорал внахлёст, - листья салата, если они крупные, резать не принято, извините-с!
Поглядел по сторонам.
- При помощи вилки и ножа просто сложите, вот так, лист в два или три раза. Это вкусно-с! – Добавил, меняясь в лице, закончил и, наклоняясь к товарищу, прошипел:
- Тих-ше! Ты не знаешь, с чем связался?! Я с тобой больше и говорить не хочу на это!
Не ожидая и тени раскаяния друга, Ираклий пошёл прочь.
Но друзья не одним лезвием ранены – заживёт.
В тот же день Олег добился «аудиенции» древнего своего друга. Ему, конечно, пришлось поработать над восстановлением доверительности к себе: то, се.
Они распрощались на позитивной, практической ноте.
- Хорошо, брат, - говорил Ираклий, потягивая сигарету после работы, переодевшись и собираясь, домой, - хорошо, если, действительно, что-то интересненькое встретишь – заходи.
- Ну, вот так просто, да?
- Да. А чего? Так просто. Что же? Хочешь знать свою долю? А-а! Будет тебе доля, не переживай, будет грант, ха-ха! Не пожалеешь, но втянешься, - вынул и показал длинный кривой указательный палец.
И вот теперь, Олег Шехавцов, - сейчас, с дамой сердца, стоя перед бордюром уличного кафе «Naming bureau», этого самого и вспоминал тот разговор, ту договорённость.
И это случилось.
И чем-то, действительно, пахло таинственным с самого начала их пока короткого свидания, - Олега и Златы.
И было бы все хорошо, если бы…
Если бы лишь завидев своего приятеля, Ираклий, какого-то беса заорал через все ряды:
- Эй-эй! Оу! Привет! Э, Олежа! Заходи, дорогой! Гостем будешь!
«Вот какого черта этого Ираклия назвали Ираклием!?» - Раздражённо воскликнуло последним.
2
Глава 2
Клубничным цветом вечер упал. Узорочьем ярко-оранжевым пылал самый нижний ярус облаков.
- Странный этот ваш друг, - говорила Злата, прогуливаясь с Олегом по микрорайону, - какие-то чудные вопросы задавал. Я так ничего и не поняла. Вам, кстати, сообщение пришло.
Олег слышал, он не был уверен, что это не от Ираклия и потому не желал читать при свидетелях.
- Ну, же, посмотрите! – Требовала она.
Нехотя вынул мобильный, прочёл.
- Что?
- Какая разница…, - равнодушно ответил Олег девушке, у которой любопытство лишь возрастало.
- Это ведь от него, да? От вашего чудака?
- В общем, да, - не стал врать Олег.
- А чего руки-т трясутся? Про меня спрашивал, что ли?
Он промолчал, но она читала насквозь.
- Говорите ж! – Требование.
- Не знаю, почему он спрашивает о воровстве каком-то?
- Каком воровстве? Хм, - она задумалась и споткнулась на ровном месте.
«Что-то, действительно, задело ее?!» - Подумал Шехавцов.
- Ну, хорошо, - произнесла она, - давайте на чистоту, раз у вас появился доступ к этому дельцу.
Он не возражал:
- Давайте.
- Что вы, например, думаете о воровстве?
- Я? Хм. Я, собственно, никак к этому не отношусь, - без паузы - ответ Шехавцова.
- Вот уж и не правда! Разве вам никогда не приходилось воровать?
- Хм…
«К чему такие вопросики?»
- Ну, отвечайте ж!
- Нет.
- Не правда. Хоть раз… разочек?
- Ну, возможно, только я об этом не помню. У меня эт-та: вера.
- Ого! Вера! – Она посмеялась. Ее глаза вновь сверкнули глубиной в себя куда-то, - в себя саму куда-то, как если бы ей нанесли обиду.
«Или что?»
- А вы в веру не веруете? – Бросил Олег.
Вопрос этот его не интересовал отнюдь ни сколько. Он глядел на девушку, ее смущение, разливающуюся краску по лицу. Любовался.
- А если военные действия и все брошено на произвол и не найти хозяев, тогда как? – Отвечала она, - если вещи, которые принесли бы пользу, могли бы послужить еще кому-то – просто валяются на открытом воздухе, гниют, тогда как? – Спросила она.
- Все-равно: чужое - чужое. Воровство все-равно.
- А ведь вы не правы тут.
- От чего же: тут?
- От того, что, например, мой отец, занимается этим делом.
- То есть?
- Нет, не ворует, конечно, но собирает. Не ворует, нет!
- Собирает и продаёт?
Шехавцов понимал, что тон произвёл обидный.
Но она собралась:
- Собирает, продаёт, но только там собирает, где нет уже никого, где дома разрушены. Эта же война…
- Но ведь, - начал Олег под строгим наблюдением девушки, - люди возвращаются и откуда кому знать, насколько и насколько их, э-э, потребность в брошенном хозяйстве будет, а?
- Верно, - согласилась Злата. Она заметно нервничала. – Но все-равно, волей-неволей перераспределение средств происходит же, даже где-то с самим собой происходит. Не было бы интереса моего отца, был бы интерес другого кого-нибудь. И … Тьфу, как это противно!
Олег наблюдал развивающееся волнение девушки.
- И потом, - продолжала она, - мой отец ничего ни от кого не прячет. Все на виду, пожалуйста! Любой может прийти в дом его и найти свою вещь. Вы, вот, кстати, ничего не теряли?
- Грехи, - пошутил Олег.
«Все не кстати, все не кстати…»
- Нет, правда, здесь: всего ничего. Проедемся? Завтра с утра, давайте? Я познакомлю вас с ним. Вас с ним, - повторила она.
Пожал плечами.
«Ладно».
- Да, я вижу, давайте же, - распознала она, - вот и остановка. Завтра здесь и встретимся.
… Автобус уходил далеко за город. Они молчали. Злата сидела у окна и глядела, не интересуясь меняющимся пейзажем.
Он вышел первым, когда пришло его время, протянул девушке руку. Ее это удивило несколько, но она воспользовалась. Он потряс ее. Край губ острых ее подскочил кверху чуть.
«Мягкие, невесомые такие руки», - думал Шехавцов, уходя.
И ещё думал какое-то время, думал и на следующий день, не запоминая дороги к дому отца Златы, когда они встретились на условленном месте и пошли по назначению.
- Его имя Фёдор, - предупредила Злата - они подошли к калитке дома в обитой штукатурке.
- Отчество? – Поинтересовался Олег.
- Фу, ты! Какое отчество? Он не любит.
- А-а-а! - Услышали оба приветствие выходящего из-за дома мужчины.
Олег тут же узнал его.
«Смешливые, колкие глаза. Окаянная улыбка…»
Молодые люди прошли в калитку. Обоим было предложены объятия старика - сначала. Однообразно, как дочь, так и гостя, старик обжал. Не спрашивая имени гостя, он, - отец, Златы, легонько похлопал по спине.
«Кажется, того было довольно».
- А я ждал, - продолжал он гостям, - как чувствовал, ждал!
- Ну, ты ж у меня предсказатель! – Заявила Злата.
- Да-да. Кое-что имеется. А вы, молодой человек, кем моей дочери приходитесь?
- А угадай? - Предложила девушка, прищурив глазик.
«Да-с: оба хитрецы!»
- Эм-м…, - подумал Фёдор, прижимая семейственным способом подбородок рукой.
- Любимый человек? Угадал? – И рассмеялся, - Зовут-то как?
Познакомились.
«Хорошие белые, крепкие зубы у старика, - отметил Шехавцов, - природа такая».
Прошли в дом. Прохлада, сырость.
- Ой-й, как у тебя тут! – Отметила Злата, поморщилась.
- Что? – Фёдор оглянулся, заходя за гостями, - ах, это? Осень - очень. А топить-то дорого.
- Ну, вот, - Злата остановилась у раскрытой комнаты, заваленной вещами.
- Видишь? – Обратилась она Олегу, - что я тебе говорила!
- А это ничего! – Парировал отец, - Ничего ещё-с! Поглядела бы ты - раньше было! Все сложнее приходится добывать нужные штучки.
- А какие такие, - открыл рот Олег, и все обратились вниманием к нему.
На секунду.
Но у Златы, подобно и отцу ее, лица сделались серьёзными. Это несколько смутило Шехавцова, конечно, но он продолжил вытягивать речь.
- Какие, по-вашему, вещи могут быть полезными, например?
- Хм, - подумал Фёдор, - собственно, все, но всего-то не соберёшь, а нужны особенности, особенности (!) вещей.
- Пап, объяснись.
- Ну, э-э…, - не спешил в ответах папа Фёдор, - это, конечно, тайна. Эдакая некоторая тайна-с, но для вас!
Это была шутка.
Злата посмеялась, взглядывая на парня.
«Ага, понятно».
- Ну, вот, например, - предложил, энергично взмахивая руками, Фёдор, - вот, пройдите-ка, пройдите-ка сюда.
И он поманил именно Олега, глядя ему под ноги щепетильно, и желая зацепить его рукой за куртку, но все время промазывая, соскальзывая.
- Иди, идите, - посоветовала его дочь, сама, тем делом, не трогаясь с места.
- Тут каждый шаг – волшебство-о, - распылял себе под нос Федор, ступая аккуратно меж разбросанных вещей.
Шехавцов видел – здесь: и детские игрушки, тряпки разноцветные, канцелярские скрепки - по полу. Обувь, инструменты, прочее, прочее. Взгляд Шехавцова остановился на долгополой шляпе из искусственной соломки.
- Аг-га! – приметил внимание Фёдор, подошёл к той шляпе, поднял ее. Несколькими движениями, весьма живыми движениями, он ударил по ней ладонью, отряхивая от пыли. Кажется, шляпа должна была после этого разлететься по швам на те соломинки.
- Ну, вот-с, держи себе! – Протянул он Олегу, - держи, держи, не бойся, ну!
Шехавцов оглянулся на девушку.
- Ох, какой он у тебя нерешительный, несостоятельный какой! – Услышал он суждение отца.
Злата же подмигнула в помощь: бери мол, не стесняемся!
Шехавцов принял шляпу, и вдруг как током прошибло. На сальном внутреннем пояске головного убора были… видны капли запёкшейся крови.
- Ну-с!? Что скажешь? – Он встретился с пронзающим изыскивающим взглядом Фёдора.
Руки Олега сдавали, опустил шляпу, чтобы не разоблачать тремор свой внезапно охвативший до костей пяток.
- Целая история, правда? – Продолжал Фёдор, отбирая шляпу немедленно, подозревая неладное, но и не заостряясь на том, и забрасывая шляпу подальше, - в глубь комнаты.
- Ты не мучай моего друга, а то он итак…, он – хороший, - услышал за своей спиной Олег.
- Вижу, вижу, а твой приятель-друг не знаком с тем, что сейчас происходит, а? Все в городе отмалчиваетесь. А здесь – война! Вот так, друг, полу друг!
- Я не отмалчиваюсь, я работаю и…
- Работаешь? Хорошо, что работаешь. И что? А кто здесь работать будет!? Вот тут тоже ко мне один работник приезжал, тоже из города приезжал. Не выдержал и суточки. Как снаряды забабахали, да как хлопнуло по всей округе плашмя, на утро его и след того полу друга простыл.
- Отец, ты не пугай тут, - вмешалась Злата, - ты, по сути, скажи, что хочешь передать?
- По сути? Просто. Судьбу человека показал, а он ее прочувствовал, не правда? – Обо все догадался Федор.
Шехавцов был предупреждён Ираклием, что что-то наподобие будет и потом ему же самому интересно будет, практично, интересно, - по возвращении передать другу.
«Денег заработаем на истории какой».
- Нет, у тебя все-таки странный выбор, загадочный, сказал бы я тип, - обратился между тем, Фёдор к дочери, будто Шехавцова рядом и не было. Тем не менее, далее, глядя ему через плечо, не прерываясь, продолжал:
- Это история, дорогой друг, это - опасность и обман. История этой шляпы в обмане человека, который поверил людям, незаконно вступившим на нашу землю. Он хотел примириться с ними, не оставлять свой домишко пустым на растерзание приезжих, поступил совестью, можно сказать, продавая им некоторую информацию о жителях села нашего, и обманулся, да-с! Ох, жёстко, жестоко обманулся! Его не принимали уже и ни те, и ни эти. Он остался одинок. Жену убили. Случайно эдак убили. Стреляли в одну сторону, а попали в неё. Вишь, как оно бывает! Благо дети давно уехали за границу и ничего об этом не знали, не знают. Вот, теперь и его туточки нет.
- Это жутко, папа, - услышал Шехавцов девушку.
- Это жутко, правда, но это отбор!
- Отбор? – Пошевелил сухими губами Олег.
- Отбор непостоянства, позора, ложной репутации. Все проходит через неудачи: и хорошее, и плохое. Прежде чем тебя услышит Бог, ты должен пройти через неудачи. В любом случае!
Степень неудачи тем выше, чем ценнее твои желания, хотения. И, вот, собирая, перебирая эти брошенные вещички, я и понял то. И это повторяется изо дня в день, из минуты в минуту. Это все тут дышит этим! Другое дело, что теперь неудачи связаны только с военными действиями. Якобы.
- Па, - произнесла Злата, - давайте, прекратим. Каждый день гибнут люди, молодые люди, разные люди. Какие же тайны могут быть, рассуждения, неудачи… Степень неудачи… Хм.
- А я тебе расскажу, дочка, - отвечал Фёдор, - а вы, дорогие, проходите, проходите. Присядем, перекусим. Сейчас я вас накормлю.
Прошли на кухню. Злата, Шехавцов присели на стулья перед огромным столом. Фёдор стал возиться с приготовлением угощений.
Злата - Олегу:
- Не обращай внимания. Он немного сдал. В умственном, то есть, рассудительном плане. Попробуй тут не спятить, сам понимаешь. Принимай, как есть. Он простой, на самом деле.
- А мы тут надолго? – Поинтересовался Шехавцов, как только услышал неизвестного происхождения какой-то грохот за окном. Там всего-то была брошена соседями миска с едой собаке на бетонное всего-то основание.
- Не бойся, не умрём. Теперь затишье надолго, наверное. Войска отошли. Все защитили. Я бы тебя сюда не поволокла на смерть тебя, да и сама бы... Зачем?
- Но почему ты отца не заберёшь?
- Индивидуальность! – Фёдор услышал вопрос парня, когда приближался с тарелками, в которых - жареные яйца, кабачковая икра, салат из капусты с какой-то ещё зеленью.
- Индивидуальность! – Повторил, - ее терять нельзя! Душа человека должна быть единой в чем хоть. А вся обусловленность, расточительство изменяет неузнаваемо ее.
- Но па, я же говорила, я просила, что ты этот … приверженец свободной жизни. Артист! В удовольствие себе…, - возражала как могла Злата, принимая тарелку одновременно.
- О, да! Только удовольствия эти-с…, - Фёдор запнулся, - ну, да, эт-ти, эт-та, да!
Ладно! – Помолчал ровно две секунды и завёлся дальше, - Киренские, так сказать! То есть, как основа счастливой жизни – их нет. Они исчезли. Они исчезли с тех пор, как люди осознали, каждый из них, что жизнь де прожить – это, это просто надо прожить ее, видите ли, - со всеми невзгодами, переходом через неприятности и вручением удач-неудач от судьбы, значит. Только так можно. Если вы, молодые люди, до этого еще не дошли, то… хе-хе, - посмеялся и смолк.
- Значит, вы по необходимости тут находитесь? – Потом спросил Олег.
- И по необходимости, и нет. Я хочу знать свою судьбу честно. Я не собираюсь прятаться. Я изучаю ее: судьбу, жизнь. Может быть, когда-нибудь и вы найдёте эдакую шляпу, в которой я бы попрощался с вами.
- Да, папа, ты можешь настроение поднять, оптимист!
- Ага, - согласился он, - слышите?
Он сказал это ещё до. До оглушающего хлопка где-то недалеко за пределами дома. Не прошло и секунды – раздался ещё.
Молодые люди переглянулись. В глазах Златы - испуг. Но Шехавцов читал в них что-то другое. Смертельное что-то. Обязывающее. Она - боялась за него ли?
Ещё удар. Будто сам Бог плюсной по земле с размаху.
Олег вскочил, бросился из дома, сбивая со стула Фёдора.
Распахнул дверь и увидел, как по улице бежал человек - найти укрытие.
Затарахтел дождь вдруг. Или то слезы полились?
Олег ступил вперёд и поднял лицо к небу. Холодные, мёрзлые капли обжигали лицо. Шляпа с кровяными каплями стояла перед глазами.
- Держи его! – Услышал он за спиной крик Фёдора. Раздался ещё хлопок. Это начался обстрел. Ноги гостя подкосились, и он повалился на крыльцо бессознательно.
Отрывками слышал голоса семейства, и ещё какой-то голос, вещавшим ему.
- Слаб парень… Куда ты ж его кочерыжку…
- Иногда случается - вы становитесь едины: в страхе своём, полноценном отрицании себя, прежних поступков, доброй половине собственной личной жизни. Но вы не можете уйти от этого никуда, не сможете никогда. Судьба пропечатана законом. Вы способны, о-да, наблюдать себя со стороны. Вы становитесь едины. И хоть каждый из вас стремится к Некоему – это страшно, черт подери, потому что вы теряете способность слушать красивую музыку, любить, понимать окружение счастливого мира. Вы теряете вкус жизни, которая должна бы идти налегке…
- Эта шляпа…
- Ты ему губы смочи, может быть, в себя придёт?
- Да, папа, сейчас…
- … Не нужно ждать этих моментов. Необыкновенные моменты прошли ещё тогда, когда вы учились. Теперь вы учите ее. Теперь вы молитесь по-необходимости, и не от сердца уже, потому что так следует учить- учиться. И только.
И вас ещё сложнее слышит Бог.
Он требует от вас полного самоотречения, а вы боитесь, дабы не оступиться и привязываетесь к жизни. Вы считаете месяцы – сколько вам отмеряно, пытаетесь догадаться о ваших годах. И не угадываете.
Вы пытаете знахарей – что ждёт впереди, хотя отлично понимаете: ход - коронный – выбор жить с улыбкой на лице. Не получается.
Не поддаваться излишнему Ничему! Но искать, с чем вы ещё беспрекословно уйдёте в какой-то мир.
«А Он есть?»
- Давай, его пока оставим так. Пусть полежит.
- Да, я тоже так подумал.
- … Об этом говорили постоянно: века. И что ты хочешь сказать теперь одним своим голосом? Опровергнуть миллионы, миллиарды черт? Мы так сильно вовлечены в любовь с маленькой буквы, что перестали верить в неё – с большой.
«А Она есть?»
- Вы не можете оставаться в одиночестве. Вы – политик своего существования. И я теперь расскажу, где выход на вход…
Эти диалоги слышал Шехавцов. В своей голове.
Он пробудился на жёсткой кровати, под ним - матрац, издающий запах каких-то влажный ароматных трав. Стручки травы, собранной, видимо, кое-как, давили спину. Он вспомнил те смятые домашние простыни под собой, одна под другой роились которые , - рождали каменные бугры, архипелагами давили в тело.
Подняться бы, каждую плащаницу перебрать бы, сложить бы, как прежде, одна на другую, как положено, но он не двигался, давая деятельным буграм ещё более ухищряться, ещё больнее врезаться рубцами в мышцы…
3
Глава 3
На следующее утро Злата и Олег уехали, вернулись в город.
- Вы такой сострадательный человек, благоразумный, - говорила она Олегу, заговаривая словно, когда они расставались на автовокзале, - вам можно доверять. Если вы не против – мы ещё встретимся, например, на выходных? Так же прогуляемся по парку, сходим куда-нибудь…
Шехавцов кивнул.
До выходных - три полных дня. Он работал и думал о Злате. В нем витали противоречивые чувства: он не мог чувствовать ее, как раньше.
«Увы».
То большое, что обнаруживалось в ней, мешало ему думать однозначно. Ему чудилось: она его испытывает, что, как предсказывал Ираклий, - она хочет сделать какой-то бартер в отношениях.
«Правда, что – детектив какой-то!»
«Ей определённо что-то надо от меня, - думал Олег, - эта отсрочка от одних выходных к другим, поездка к отцу, строгое молчание на вопросах с запиночками, которые я хотел бы раскрыть. И все же к Иракли я пойду не сразу и не затем. Кое-что выяснить нужно. История и главы ещё не стоит».
И вот – выходные, они встретились, - он, девушка. Прошли в кафе. Олег принёс заказ. Ели.
- Хорошо, что я умею, есть, - вдруг сказала Злата, поднимая салфетку и вытирая губы.
- Шаурма здесь не важная, - отметил Шехавцов, не обращая на слова подружки.
- Почему?
- Блин сухой и внутри огурцы одни, видите, да ещё пресные, вонючие. Только разве хруст, - ответил он, не поднимая глаз.
Злата посмеялась.
- Не ешьте. Чего давитесь? И на «вы»? Хм.
Подумала, сказала:
- А вам не страшно ли сидеть напротив полицейских?
- Нет. Почему же?
- Я подумала… заметно, что вы волнуетесь.
- Ничего такого, - ответил Олег, выравнивая временно спину, улавливая взгляд молодого парня напротив «полиционера», который уставился вдруг на него.
- Ага! Я права!
- Вы думаете, что они вручат мне повестку, так что ли? В таких заведениях не положено, - утвердил Шехавцов, стараясь успокоиться, ныряя в шаурму, бессмысленно рассматривая ее развалившееся содержимое.
- Могут везде. Имеют право, но я за вас заступлюсь, не бойтесь: скажу, что, мол, у нас с вами малолетний ребёнок, то есть, у вас и меня - на попечении. А так, мы разведены, и вы его воспитываете один.
- Ничего не говорите, прошу вас. Какой ребёнок? Натворите бед, черт! Хуже будет ещё…, - Олег настороженно поднял глаза на продолжавшую закусывать пару офицеров.
- Вот интересно вам должно быть: что бы я - переживала за вас или нет?
- Да, - предположил парень, - наверное, переживала бы, как за отца переживала. Просто по-человечески.
- Эх-х-х, - протянула девушка, откладывая на золотинку часть блюда, - хорошо, что я умею кушать…
Первый раз Олег игнорировал данное предложение, теперь же переспросил:
- Что сие значит?
- Вы говорите – я переживаю? А если нет? Если нет во мне глубинного переживания? Если я не переживаю ни за что: ни за отца, ни за вас, вообще ни за что. Иногда мне кажется, что я какой-то биоробот. Знаете, чем отличается биоробот от живых людей?
- Не имею понятия.
- Они плакать не умеют.
- Насколько я знаком с вами – вы плакали однажды. И не однажды даже.
- Ах! – Она отмахнулась рукой, - какое там! Разве это слезы? Я видела настоящие слезы. Жутковато. Но я не могла честно сопереживать тому человеку.
Олег промолчал. Он был изрядно сыт и, наконец, отложил свою порцию, вынул платок, стал вытирать руки, задумывая забрать остатки домой.
- Посидим ещё? – Спросила она.
- Конечно. Я сейчас возьму напиток.
- Ой, возьмите мне того – жёлтенького. Я не знаю, что это. Сок?
- Хорошо, - и Шехавцов поднялся, направился к стойке.
«Интересная. Она все ближе становится мне. И я – ей. Возможно, что-нибудь получится. Она – красивая», - тарахтело в его голове.
Когда вернулся с двумя стаканами, Злата разговаривала по телефону. Она бойко кого-то убеждала не поступать каким-то каким-то образом, именно против которого возражала. Десяток секунд, разговор был завершён.
- Что там? – Поинтересовался Олег, совершенно не интересуясь впрочем.
- А! Это мой бывший поклонник… А! – Повторила она, - который, представьте, рыдал из-за меня. Вот он – рыдал! Заметьте! Ради меня! Но я вижу суть не в том. Суть не в любви ко мне была. Сам себя жалел просто.
- Интересно.
- Интересно? Вот он и сказал, один из тех, кто это сказал, - что я бесчувственная, что не человек. Как ты сказал. Я переспросила: откуда ему в голову такое явилось? Он, видите ли, обращался к какой-то экстрасенсу-женщине и та однозначно ответила, что я – не человек. Вот и думай теперь, - Злата подняла бокал с лимонным соком, подняла его в знак здравия, отпила, поморщилась, ещё раз отпила. Задумалась.
- Ерунда. Биороботов не бывает. Фантастика, - бросил Олег.
Девушка уставилась на парня. Он видел – она готова была горячо спорить, и уже мысли роились в ней, метафоры, аллегории, но вместо того, проткнув своего собеседника взглядом, она отвела глаза в сторону и снова махнула кистью.
- Не важно. Вы все-равно здесь не при чем.
- Но я же, - поспешил заметить Шехавцов, - я – ваш друг. И мне хотелось бы знать…
- Я вам, действительно, интересна?
- Да, - произвёл вместе с данным утверждением Шехавцов длинный глоток напитка, рискуя подавиться.
- Чем же? – И не дожидаясь, продолжила, - чем же, а? Я замкнута в себе, я эгоистка, живу в собственной ямке. Эта война окончательно меня, да, похоронила. Мне бывает страшно, что я уже никогда не открою эту крышку над собой. Хоть с виду я вся не такая…, но это не так, Олежа, не так.
- Да все мы чуть того, - не медля согласился он.
- Верно. Да, наверное, все. Однако ничего меня не волнует до дна, до самого дна, ничего - я вам уже говорила. Как-будто в жизни я знаю все. Все проверила, везде побывала, все прочувствовала, и во всем разочаровалась. Вот разве – война… Разве это хорошо: все знать? Знаете, почему я не хотела забирать отца в город, к себе?
- Нет, но догадываюсь.
- И?
- Он бы и не поехал, хоть что.
- Верно. Но есть ещё причина: я знаю, как он кончит.
- Как?
- Никак. Его убьют поздно или рано убьют, накроет снарядом и все.
Олег смотрел на девушку во все глаза, но не заметил и йоты волнения.
Кажется, перед ним была Снежная Королева та иди Другая, которую любил он или нет, и снова что-то неопределённое, фантастически невыразимое повисло между ними.
Он не понимал: в какой ипостаси нужна была ему эта девушка? Ведь все одно должно было, по правилам драмы, - одно обязано быть, в конце концов: закончиться постелью.
«А дальше?»
Но он боялся ее «большинства», той силы огромной, непонятной ему. Он боялся услышать от неё что-то то, что скоро должен будет услышать и что навсегда отвернёт ее от него. ЕЕ ОТ НЕГО. Отторгнет самым естественным образом. Это как закон.
«Даже до постели не дотянем, возможно».
«Но чего-то такого непременно нужно дождаться? Иначе жалеть буду».
- Вот ты, например, где работаешь? Вы работаете? – Поправила она, -я так и не спросила, кстати, где?
- На заводе, токарем. Плашки, резцы, заготовки, детали, разное, фрезы…
- А! Для фронта работаете?
- Нет. Там отдельный цех.
- Да, я слышала, как туда прилетело однажды. Много жертв?
- Ничего. Пять утра. Никого там не было.
- Удивительно! Пожалели людей. Специалисты, значит, есть, а оборудование уничтожено, да?
- Да.
- И кто, по-вашему, это стреляет?
Шехавцов задумался.
- А черт его знает! Может, само взорвалось. Это не наше дело.
- Вот именно. Кто-то затеял эту войну. Кому нужна – неизвестно.
- Я не хотел бы развивать эту тему вообще. Мне интереснее про биороботов.
- Так и вы есть биоробот, раз на завод ходите?
- Ну, уж нет, дудки! – Олег постарался вложить эмоции, иронию в своё противоречие. Это сыграло – Злата рассмеялась.
- Ага! Неудобно чувствовать себя в тарелочке, да?
- Биороботов не существует, - который раз повторил парень. Он не понимал, о чем речь, собственно.
- Вы думали когда-нибудь о том, что есть категория людей, с которыми мы связаны коими-то линиями, нитями, а другие – просто статисты. Хотите проверить?
Олег и глазом не моргнул, как Злата обернулась к столику полицейских и спросила:
- Вы не скажите, который час?
У офицера взметнули брови, кусок пищи крошкой вывалился на стол ему же. Олег распахнул рот до корня языка.
Далее: офицер явственно дал понять своё недоумение, впрочем. И чётко установил свои глаза на браслете, на запястье с часами Златы, у которой время было. Тем не менее, он ответил, чётко проговаривая минуты.
Она вернулась к Шехавцову.
- Ну, че? Сердечко как? Ебкнуло? Это статисты и только. Не бойся. Всю войну статисты затеяли. Я с ними просто!
- Да-а, я больше человек, чем вы – это точно! – Перевёл дух Олег, сам не понимая свои слова.
- Глазки-то не прячьте, нет. Не бойтесь – они к вам не подойдут. Они думают, что мы оба ненормальные. А это: медкомиссия, то, се, и прочая заварушка. Кому надо? Такие, как мы: кому нужны? Мы пара с вами.
Шехавцов не мог разобрать, где предел издевательств.
Или это шутки такие?»
- Сейчас бойцов пока хватает, продолжала девушка, - здоровых, крепких ещё хватает. А вот дальше и вы уже в ход пойдёте. И я.
- В чем же суть биоробота, например? – Попытался вернуть тему парень.
- Суть? Карантин, грипп, война. И кто-то очень хочет вывести каждого из нас из себя. Вывести из своего ЕГА. Хочет знать, насколько мы храбры, чтобы похоронить своё драгоценное Эго на общем поле брани, так сказать, и умереть или сдохнуть, дабы возродиться индивидуально. А тут, уж извините, как у кого получится. Иной уж и не выкарабкается никогда. Отбор идёт, понимаете? И это очень кому-то нужно.
- Что?
- Что! Здрасьте – что! Вы где, э!? Я кому говорю? Оу! Нервы помотать – что – не понятно? Раньше любовь была – не взяла, не пробрала, разврат пошёл, порнуха – и он уже не интересен. Все клише. Как жабы в болоте – в один голос.
Олег ничего не понимал: слова подружки лились мимо его ушей. Он думал, как бы слинять бы скорее отсюда.
- Вот вам война, пожалуйста, - продолжала она, - извольте. Выдержите ли? Кто сложит происходящее первым? Кто просто выйдет на улицу и крикнет: «Эй, лю-юди, что вы делаете? Дайте воздух! Где свобода? Вообще где что?! Мы камнями заброшены! Очнитесь!»
- Сбросить броню и начать общаться с существованием, с всецелым, стать одним с землёй-матушкой, разве это того, - плохо? – Отвечал Олег, надеясь попасть в философию, - разве не всю жизнь мы к тому стремимся и приходим к тому, как бы кто не желал, но хочется ещё при жизни, духовно проникнуться, как сказать, черт…
Что плохого в искренности, наконец, - в сумасшедшей искренности, наконец, если даже, если что…
Офицер- полицейский напротив строгий поднял на Шехавцова взгляд.
- Это, как: «казните меня, я убил», - машинально бубнил Олег.
- Убил? Верно. Сам себя убил и хочу отсидеть данный мне срок, но только, чтобы снова прочувствовать мир, снова, Олежечка! Без смертельного гриппа, карантина, войны, прочего. Это верно, да. Мы с вами понимаем где-то друг друга. Да, это верно, да…, - говорила Злата. – Я бы поверила вам, что и вы способны были бы на такое, но вы неспособны.
- А мне ни к чему. Я как все.
- Вот-вот, и я о том же. Биоробот - биоробот. Мы уже давно в месиве машинного масла. Старой полусинтетики, которую даже не меняют в наших механизмах. Вот-вот.
- Ничего нового не откроете, Злата, не сыщете ничего нового. Все уже открыто, надо только по-умному... Живите да радуйтесь. Разве мало удовольствий? Даже если…
- Ну?
Пара офицеров, - мужчина и женщина поднялись с мест, понесли мусор к корзинам, чтобы уйти.
- Секс, например, - выдохнул Олег.
- Ого! – рука Златы остановилась на полпути от лица к столешнице. Пальцы ее были намаслены.
- Ого! - В лике ничего экстраординарного не отразилось.
- Пусть даже так, - продолжала она,- но мы об этом, наверное, ещё поговорим, не так ли? Ах, вы такой-сякой, интересный вы. Хм, как все, – закончила она.
Пожать плечами.
- Ну, - спрашивал Ираклий, встретив друга, - что там у тебя? Интересная история?
- Можно и рассказать, - присаживаясь за столик, отвечал Шехавцов.
- А ведь вижу по твоему мордухану: что-то имеется, истина. Ну, подожди, освобожусь, расскажешь.
В перерыве, как всегда Ираклий вынул сигарету, задымил.
- Бросить надо, не могу. Привычка психиатрическая. Как отдохнуть - в зубы табак. А ты не молчи, давай, рассказывай.
- Встретил я особу одну. Рассказывал тебе.
- Эт-то, э-э, не помню сие имя.
- Злата.
- Ага, да. Интересное имя. Не запоминающееся эдакое. И что?
- Так вот: она считает себя неким стандартом, - биороботом.
- Как, как?
- Биоробот, значит. То есть, живёт по программе и меняться не желает.
- А ты за ней проследи, проследи. Они все так говорят.
- Кто?
- Ну, эти, твои роботы. Ты думаешь, я не слыхал таких историй, когда человек как бы теряет самого себя, все такое, и выдумывает, что жизнь пуста и все такое… Но ведь это не так. В жизни масса удовольствий, скажу вам. Да, что там, - удовольствия при чем? Просто она разнообразна, жизнь, по сути. В ней много причастий, деепричастий, наречий там, запятых, многоточий. И вот, что…, - Ираклий сделал длинную паузу, затянулся. Выплюнул дым с плевком, продолжил, - вот что, давай-ка ты за ней проследи, на самом деле, в потом доложишь, как и что. Наверняка эта твоя девушка намного ценнее фрукт, чем презентуется.
- Зачем мне это?
- Ты разве не хочешь знать, с кем дружишь и что, наконец, ей от тебя надо, а? И что тебе от неё надо? Пригласи ее к себе на чай. Домой – во! - Ираклий смешанно рассмеялся.
- Она, - подумал Олег, - она – не такая. Она большая, серьёзная, большая личность. Ей это не интересно.
- То есть, не даст? – Серьёзно спросил Ираклий.
- Не даст, а я и не попрошу. Это невозможно. Это другой человек.
- Так, кто из вас, черт дери, робот тогда? Кто из вас человеческого не желает, не принимает? Все то естественно.
- Какой-то тупой разговор выходит. Тьфу! К чему пересуды?
- Ладно, расслабься. Я видел ее, она нормальная. Сейчас все психически разломлены. Не хочешь – не надо. С ней развить отношения, не хочешь? Так заработай на ней.
- Зарабатывай на ней. Истории тебе. Дурак ты. Мне что возле дома ее сторожить? И зачем?
- Зачем? – Лукавство вновь ожило на лице приятеля, - я сам видел ее несколько раз: она куда-то ходит регулярно. Тогда ещё не обратил внимание, а когда ты ее мне показал, я узнал, вспомнил.
- Ходит регулярно куда?
- Да. Тайна здесь какая-то имеется. Тайна. А ты проверь.
- Делать нечего мне.
- Деньги! Не забывай – за интересную историйку – де-ню-жки! Должен же ты какой-то смысл найти в своих пассиях, колотун ты эдакий!
- Она мне никто.
- Да, ладно, пусть – никто. Ну? Так как? Ну? Не морочь мне и себе голову, и ей! И решайся!
На следующий день в дверь Шехавцова прозвучал звонок. Он только пришёл с работы и готовил ужин. Насторожился. Воображение рисовало картину: открываешь дверь – люди в камуфляже, строгие, молча протягивают повестку в военкомат.
«Почему, например, не на работе это было сделать? И кто, в таком случае, дверь вообще откроет?»
Звонок прогремел вторично.
Шехавцов подкрался к двери, осторожно заглянул в глазок.
«Злата».
Она упрямо глядела в дверь.
- Это вы? – Поинтересовался хозяин.
- Да, это я, открывайте. Гостей встречайте!
- Хах, вы не одна?
- Одна, одна, - девушка синхронно посмеялась, влетела мгновенно, - боитесь, что ли?
Шехавцов решительно щёлкнул замком.
Злата прошла.
- Ну, чего? Испугались? Все страхи, страхи. Паранойя. Больше нахожу в вас человеческого: этот ваш переполох… Душа, значит, имеется.
- Умирать никто не хочет, - заметил Олег, глядя под ноги девушке, которая прошла обутой.
- Вы, вот, тапки наденьте! – Предложил он, вытягивая одну из множества пар тапок, скопившихся здесь с незапамятных времён.
- А у тебя, вас (поправила она) аккуратно.
Переобувшись, Злата вошла, оглядывая близ расположенные комнаты.
– Прям, как – будто женщина есть.
- Ну, - жёстко парировал Олег, - есть или нет – это моё дело.
- Так есть или нет? – Злата замахнулась плечом в сторону. Замерла. Улыбка на лице паяльником паяна, - искусственна, болезненна.
Шехавцов пожал плечами.
«Интрижка завязалась. И того уже довольно-таки!»
- Ну, так вот, - говорила девушка, проходя в комнату по приглашению хозяина, - не будем тратить время-с. Драматические перемены вызывают боль и чувство потери, то, се.... И, в конце концов, это страшно и странно – мы все можем привыкнуть к тому. А на чистоту, сказать: мне от вас одно дельце нужно.
«Ну, вот!»
- И что же? – Задался Шехавцов.
- Так, присядем?
- Пожалуй, - пригласил Олег, - я вам сейчас… я вас сейчас чем-нибудь угощу.
- Ох, и не стоит. Вопрос короткий: вы можете достать оружие?
- То есть, как? – Удивился Шехавцов.
- Ну, вы же работаете. А оружие раздают теперь направо-налево. Вам дадут. А вы – мне. Мне подарите. Или я у вас его куплю.
- Хм. Интересно. Зачем вам-то?
- А партизанить пойду, - сказала Злата, без линии шутки, - пойду на войну. Если у меня здесь все не складывается, то там – найду себя. Я же – биоробот? В жизни не хватает экстрима, знаете ли.
- Вы странная, честное слово! Все сидят дома, прячутся, а вы… Вы же слышали, как это страшно. Тот взрыв… Я едва на ногах...
- Да, помнится. Откачивали всем селом. Но! Это вы, а это - я! Я хочу знать силу жизни, правду и свою судьбу. Хочу знать. Все вместе – заодно! Мне вовсе не страшно.
- Оттуда вы… вы оттуда сумасшедшей просто вернётесь, тронутой. Я же знаю, у нас в соседнем подъезде…, - Шехавцов смолк.
На него глядел человек, человек решившийся. Однозначно решившийся. Он чувствовал, что не может противоречить этому человеку, этой девушке, огромности ее, той, которую он любил или не любил, и то, что она задумала…
«Может быть, не то вовсе, что она задумала, что рассказала?»
4
Глава 4
Теперь Шехавцов определился (на тот день): «громадность» Златы была не в ее личности - в ее безумии.
Тревожное ожидание. Слабость, малодушие нужно, чтобы завести ее по-настоящему?
«Это надо уметь понимать женскую натуру, ах, все-равно: не до философий».
«Роль моя в обновлении – чтобы обойти, любезно обойти Злату. Удивить, пользоваться и отвалить. Обидеться, игнорировать и возобновить с новой силой непонятные отношения. Ха! Двуличие – лик ее. Это же понятно! Ее туда тянет? Врет! Почему не воспользоваться этим, чтобы разобраться в самом себе? Воспользоваться этим сейчас и сегодня прямо? Получить довольство и покой на сердце. Разве сие плохо? Она запомнит меня и все. А я – ее. Обоюдная выгода, как ни смотри. Ведь она одинока-таки».
- Вы принесли оружие? – Спросила она Олега на следующей встрече.
Шехавцов кивнул.
- Да, она у меня дома.
- Кто?
- Что. Оружие.
Злата поглядела вдаль и мимо длинным взглядом. Он увидел – ее глаза повлажнели.
«Ведь она шутит и не перестаёт шутить. Поглядим, что с того».
«Мне обязательно нужно ее сегодня б…»
Она поднялась со скамейки.
- Пойдёмте же?
- Куда?
- Домой к вам. Вы как не в себе опять. Я вечерами к вам ходить не стану, извините. Я хочу получить обещанное и, кстати, чем обязана?
- Я не знаю – подойдет ли вам такое оружие?
- Идемте, нечего сидеть. Мне срочно нужно.
- Она здесь, - сообщил Олег.
- Где?
- В камере хранения. Я дома такую штуку держать не намерен.
- Ну и?
- Принесу.
Шехавцов поднялся, ушёл.
Спустя четверть часа приволок огромный длинный тряпочный сверток.
- Это что?
- Винтовка.
Злата недоуменно перевела взгляд со старой обтирочной тряпки на благодетеля.
- Вы мне ничего не должны, честно! – Решил передать приятное все же оруженосец.
- Вы с ума сошли? Какая винтовка? Это двадцать первый век! Эт-то …, - она протянула руку к свёртку и отбросила ветошь, разоблачая дуло ружья.
- Эт-то, - руки ее дрожали, да и всю затрясло.
«Вот откуда грибочки-то растут! А как меня трясло – ничего?»
- Эт-то времён Врангеля винт, что ли? Вы смеётесь?
- Ведь вы, уважаемая девушка - подруга, ведь вы все-равно никуда не поедите. Блажь ваша... Никуда ведь не пойдёте: ни на какую войну. Если хотите – все надо делать официально через военкомат, но не так, как вы… Глупые... Мне мой друг так и объяснил. Вот вам ответ на абсурд.
- Да вы настоящий, извините… Крокодил какой-то!
«Дурак или идиот? Ну, скажи же! И я уйду к чертикам! Нафига мне эта история вся нужна интересная!?»
Девушка сдержалась, присела.
Запах ветра носил в себе нравственность свежей влюблённости во влажности аромата грибного дождя, где-то похожим на ту влажность, коей лежал в беспамятстве в гостях Олег. Он вспомнил.
Но природа замерла, кажется, вкупе с этими двумя людьми. Им бы разобраться.
- Вы помните, - заговорила она, кратко и брезгливо взглянув на обмотанную винтовку еще раз, - на свёрток который Шехавцов прибрал и аккуратно облокотил о край лавки, - я говорила вам о том человеке, которому отказала и который ушёл на войну.
- Он на войне? Ваш, то есть, бывший жених?
- Да не жених он вроде. Просто…, - она потянулась и вынула из кармашка помятую, в несколько раз сложенную бумагу, - это письмо от него.
- Он пишет? Что же?
- Вам интересно? Да, он пишет. Он извиняется передо мной, как тогда, когда мне противно было слышать это. Знаете, как противно женщине слышать эти повиновения от мужичков, но я не знала, что так все, так обернётся…
- Вы к нему хотите ехать, я так понимаю?
- Хм. К нему? Нет, но… не знаю. Он пишет, что где-то был не прав, что где-то слишком влюбился в меня и все эдакое. Но он пишет, что я всегда с ним... Сердце… Там. Понимаете? Он ради меня там … живёт и – окопы, и… Был случай, когда он мог погибнуть просто и легко, нужно было только перескочить рытвину. Туда потом угодила бомба, или как это… Он чувствовал, да, чувствовал, что я… - Злата смолкла, губы ее подтянулись, щеки дрогнули. Глаза… Она не могла говорить.
Шехавцов ждал.
- Ты прав, - она перешла на «ты» без стеснений, - здоровый человек на войну не пойдет, но он тоже нормальный был. Его забрали, и он не жалеет, он защищает. И, знаешь, ирония в том - он национальности тот, врага – захватчика, вот как!
- И что же? Он хочет перейти на ту сторону?
- Он пишет, что моя родина там, где живу. Пусть она неказиста, но пришло время… и кто тогда, если не он, не мы, и те, которые ложатся ежедневно сотнями. Что же делать?
Она обратилась к парню.
«Что?»
- Да-с. Я не пойму, конечно… Если вы его не любите, то – смысл?
- Я – не я. Я не люблю никого. Я любила одного человека и отдала ему все, потом – зареклась. А потом он.
- А этот, разве не такой?
- Наверное, нет, если я собрала все свои вещи и собралась идти к нему, а вы… просто стыдно – с винтовкой первой мировой. Стыдно, должно быть. Я не понимаю…
- Я за вас, Злата, волнуюсь. Как же не понять? Так мне и приятель сказал: принеси, мол, вот это чудище – все настроение и пропадёт.
- А ведь я пойду, все-равно пойду. Добровольцем пойду. Я хочу видеть глаза того, кто стреляет в моего человека. Хочу видеть.
- Но, знаете ли, там такое вытворяется!
- Солнце рождается в словесной борьбе, в замешательстве от тьмы, знаете ли. Что-то во мне звучит этим. Новой нотой звучит, партитуркой новой. От этого трудно отказаться. Вот, мы тут разговариваем - там нас обороняют, оберегают. Молодые жизни, семьи, детей. Я же лишь частично нечто утратила, и уже это чувствую. Так ясно вдруг чувствую. Чувствую: солнце рождается во мне.
Злата поднесла платок к слезам.
- Почему бы вам ни пойти в территориальную оборону, например. Там и деньги платят, и стаж идёт. У меня знакомые есть.
- Может быть, правда, пойти? – Вздернула она носиком, - а как же он?
- Тот ваш …
- Тот - мой. Он должен быть уверен, что я думаю о нем, хотя бы пока, пока не люблю даже.
- Странная эта ваша любовь, доложу вам: люблю - не люблю. Неужели вы думаете, что это так важно?
- Хм. Вам не важно, нам – важно, потому что не было случая, когда бы мания глупости, чистейшей, доброй глупости не посещала вас. Вы – мужики. Вы не понимаете. Вы не ведали то, что есть настоящая любовь.
«О, да!»
- Вы так думаете?
- Я так думаю.
- Так берите вашу винтовку и идите.
- Знаете, я, пожалуй, обращусь к другому товарищу. Он поможет.
- И кто же это?
- Секрет.
- Ираклий, - наугад выпалил Шехавцов.
Злата поднялась.
- Так это вы от него приволокли эту штуковину? – Она захохотала, - то-то я: чего он за мной увязался. Ещё один кабальеро!
Она не могла остановить смех. Присела обратно и смеялась, смеялась в истерике.
- Как - будто вы знакомы? – Как брань выпалил Шехавцов.
- А, вы знаете, спрошу я вас, гражданин страны нашей, что есть такое убиенный и что есть такое: пропал без вести, а? – Она устроила на Шехавцове внимание.
Он пожал плечами.
- Вот то-то же! Это значит, что семье пропавшего без вести ничего не полагается по сравнению с тем, кого убили.
- Вы думаете, это все так…, - Не находил слов.
- Да, это так. И таких случаев тысячи. Все это так. Кому война – войной, а кому – мать родная. И все эти средства черт знает, куда. Я не хочу- без вести чтобы.
- Да, я слышал о том, но так мы не можем… Не можем. Это невозможно. Это защита Родины и все такое.
Злата внимательно глядела на собеседника и, казалось, не могла разобрать, - на самом деле, дурак он или?
Шехавцов уловил этот момент. Отвёл взгляд. Но он, действительно, не понимал что-то. Или не хотел.
- Я же вам сказала: здесь неизвестно кому, что надо. Неизвестно. Я слыхала где-то, что миром правит какая-то золотая шестёрка. Они сочиняют весь сценарий жизни на всей этой планете, далее это опускается по вертикали. Хвостом – к нам.
- И все же вы не ответили: откуда вы знаете Ираклия?
- Я знаю больше, чем Ираклия. Я знакома с его хозяином и его хобби, - собирать разные интересные ваши истории.
- Зачем? Ему зачем?
- Ну, может быть, он какой-нибудь сочинитель или доносчик. Я не знаю. Вам же Ираклий советовал проследить за мной? Признайтесь, было?
- Ну, было.
- И вы согласились?
- Я думал там, действительно, какая-то интересная тайна.
- Вы – фантастический. Нет, я не понимаю… Нет, реально, не понимаю… Как же вы живете под всем этим? Под всем этим грузом фантастичности в вашей голове, как?
- Все так живут.
- Мировоззрение «био», понятно, - тихо проговорила Злата, - понятно.
- Ладно, пусть будет так. Био, био, ладно! Но как жить по-другому, если я, например, если мы с Ираклием хотели вам добра? Пускать вас на самотек к какому-то прежнему ухажеру…
- Знаете, что, перейдите в тот цех, где снаряды готовят, тогда я вас уважать буду. Хоть так.
- И без того работы довольно. Ничего-с.
Злата молчала. Потупив взор, молчала.
Она думала. О чем-то страшном думала.
Она наклонилась так, будто решала сейчас, сию секунду подняться и бежать.
Сбежать ей теперь отсюда или нет, не прощаясь. Просто сбежать - все.
«Наши отношения, однако, так просто не завершатся, - решал Олег, - не завершатся. Все это лишь повиснет мёртвым грузом, и мы потом жалеть оба будем. Война – войною, а «кому-то же все это нужно»?
Шехавцов пришёл в мыслях к одному знаменателю.
- Что делать-то будем? – Спросил он.
- Что делать-то? Письма писать, душевные письма писать. Пусть думают, что мы рядом, близехонько. А они, бойцы, пусть гибнут один за другим, а мы будем забывать, ждать, искать других мужичков. Выходить замуж, вспоминать прошлое, былое.
- Но ведь, Злата, что же делать-то по-другому-то?
- Да вы, собственно, все делаете правильно – работайте себе преспокойненько. Вас, если надо привлекут когда надо. А вот со мной – дела.
Мне сейчас надо. «Выбраться из паутины ума, стремление к таинственному единению со Вселенной», - вчера я что-то говорила.
Эти области закрыты для обычных людей и могут открыться тем, кто доверяет своей интуиции, проницательности, тем, кто может довериться тому узлу Космоса, где его сила, Его шестое чувство…
Хорошее время для расцвета чувств, правда? Романтическое эдакое настроение - не боишься раскрыть свои истые чувства, понять и принять готов своего партнёра, даже в ком сомневался. Даже если партнёр твой – не любимый человек вроде. И про любовь вы тоже правы, наверное, по-своему. Женщине нужна перспектива, да. Богатый мужик надо, да! Мужик нужен что надо. А те? Как же? А если он на войне – «никчемный» даже? Как? Если каждый день ты его боишься потерять. Вот, просто: не любишь, но боишься. Это что?
И если ты боишься за себя саму – что сойдёшь с ума там или здесь, как только получишь весточку о его гибели…
- Значит, он сначала ушёл, а потом вы от него отказались? – Спросил Олег.
Злата промолчала, но он понял, что есть правда.
«Как подла женская любовь-таки! Да и не любовь вовсе! Как легко лечь в кровать, породнится, а потом переползти к другому только потому, что тот, первый оказался в плену, на войне, - «не перспективным». Я не понимаю, правильно ли я понимаю? О чем я думаю? И может ли Злата разъяснить то?»
- Меня один раз врасплох взяли, - объяснялась девушка, - какой-то невзрачный тип, типаж. Я бы с таким и дел не знала. Просто на дороге встретился нищий, бросила ему монеток и заговорила. То да се. Мне интересно было знать: отчего он, привлекательной внешности, здоровенный мужик стоит на паперти и выпрашивает. Да он, собственно, не выпрашивал: всяк и так давал. Внешность у него такая.
Он рассказал мне о том, как у него была семья. Богатая, приличная семья. Как жена его ни с того, ни с сего завела любовника, а он простить не смог. Как она уговаривала, как ластилась к нему долго. Наверное, два или три года. Но он не мог понять и всех-всех спрашивал, как можно было жить с человеком дальше, который раз тебе изменил?
И этим задавался мужчина! Я видела его добрые, умные глаза, но ему уже ничего не нужно было. Ничего. Он все уже решил для себя. Все решил, понимаешь? Вы не знаете, и Сам Он не знает – Хозяин Мира – Сам не знает, наверное, что значит, когда человек - решил!
Нельзя человеку много думать, никак нельзя. Может быть, мне пришла идея, может быть для этого создана эта война, - чтобы человек много не думал, а так – сразу, в полымя! Нельзя много думать…
И вот, здоровенный мужчина, красивый мужчина, облёкся в тряпки и стал жить сам по себе. Никто его не мог понять, а он жил и понимал, что по-другому жить невозможно, если жить честно. Он не воровал, не просил, он доживал то последнее, в чем заперты люди – смертным грехом самоунижения. И ему не стыдно, вовсе не стыдно было за свой новый «имидж». Ему чрезвычайно сложно было привыкнуть к новому образу, но жизнь льётся, как кипяток и что-то там получается неизвестно, - чай, кофе, ром, соджу… И в том ты закисаешь или крепишься одинаково. Так в чем же правда?
Он сказал мне, - мой воин:
- Я вижу, ты разочарована. Но что-то тебя ведь еще держит? Возможно, ваша свободолюбивая логика? И в этой логике вам проще существовать, но не нам. Однако в тебе есть сила, которая не даст быть спокойной. Я ведь чувствую.
Ты берегись себя, силу эту. Не желанная эта сила, убийственная, да. Не любишь, не можешь, не мучай. Слишком много охотников. Я тут не справлюсь. Я уйду по зову. Нельзя быть просто сильным человеком. Нужно уметь лгать однажды и себе святой ложью, иначе получится – будешь лгать всем.
Так он мне сказал.
Злата помолчала, продолжила:
- Надо жить, Олежа, легко надо. И вот я попробовала так жить. Ничего, не плохо. Только если бы… Если бы не этот человек, ухажёр, клянущийся мне в любви тогда когда-то, и ушедший на войну, и там, воюющий за меня. Если бы не он… Ну, родной, понятно ли, почему я хочу пойти туда? Теперь понятно ли?
Розовую улыбку растерзанными губами она изобразила.
- Вы боитесь: правда разорвёт вас? То есть, изнутри? – Уточнил для себя Шехавцов.
- Письма его разорвут меня. А не принять их я тоже не могу.
- А ложь? – Спросил Шехавцов, - разве она не правда? Где-то какой-то стороной, а? Разве она не во благо дана все-таки? Разве без неё прожил бы человек? Ведь нет!
- Дурашка ты! – Она подняла руку и плотно приложила к голове Шехавцова, впервые так ласково провела по ней.
- Вот-вот. И война: ни ложь, ни правда. И мы: ни ложь, ни так. И день: ни ложь, ни то. Я раньше не понимала, почему вечер так успокаивает. Это умирает день. Сутки – в расход. И тогда на душе становится проще. Вроде ты и продержалась, и не обманула вроде никого, продержалась в справедливости своей, далее – просто тихий сон. Тихий, мирный, честный. Улета-аешь…
- В чем же женская любовь твоя? – Спросил Олег.
- Жалости, - парировала девушка, - ах, ж-жалости, черт ее бери! Надо бпросто разобраться к кому жалости? Себе, тому, сему, любовнику, мужу, деткам? Здесь разнообразия, видишь ли. Ты спокоен и невозмутим, как только в кучку эти разнообразия… Сыщешь типаж свій, тогда – покой, - задумчиво закончила она.
- А он?
- Кто?
- Он ваш, воин-то? Что? Как?
- Да мы о нем все-время и говорим. Он любит и борется ради меня…
- А если лжёт?
- А если лжёт, - Злата посмеялась, - а если лжет – и пусть. Значит, я дура. Значит, он умнее меня, значит, я должна разобраться в чем-то. Дура я. Значит, я не разочарована в чем-то тупом до конца, и все преувеличиваю. Значит, я жива и готова идти на край вперёд. Значит, во мне - куку!
Проложить свой собственный путь к дому, ах, посторонние – прочь. Помощь невозможна тут. В этом имеется слова: достоинство и смысл. Иначе безрылая Пус-то-та! Как ни крути.
В толпе - на компромисс. В толпе надо выслушать критику, оценочку, представления о том, о сем, что правильно, что де неправильно, принимать представления о разном. А я-то где же?
И вот, война вдруг …
Да, что мы все об одном?
Вы заметили - птицы сегодня как летают, кричат, как словно ничего и не случилось. Не заметили? Это же странно!
Птицы летают, замолкают, потом порхают, чтобы сказать вечеру «до-о свида-ания!»
Разве это не честно, не правильно, и не единственно правильным ,как птица, найти своего защитника и прошептать ему: «до свидания».
- Вы уж тем огорчите его окончательно, - отметил Шехавцов, его голос прозвучал иронией. Но это не оскорбило чувств девушки. Она не думала о том.
И он думал не о том, о чем она думала.
И ему было хорошо, что между ними восстановились какие-то границы.
Она была не такой непонятной. Ему жаль, ее стало. И, наверное, он где-то снова любил ее, так – непринуждённо, безболезненно. И он думал, что, наверное, ещё чуть – ей также полегчает. Весь этот разговор. Смешно.
Монолог забудется, либо перевернётся иным коим-то боком.
Она молчала, думала. В ней установилась тишина, и щелкал метроном, настраивая такт внутренней решимости, смысла.
- Так, когда мы поедем к нему? – Вдруг выдал он, разрушая то согласие.
5
Глава 5
- Вы не могли больше принести? – Спросила женщина из окна со сдачей анализов. Шехавцов не решился ответить сразу. Судя по виду лаборанта ответ его будет, наверное, дикий. - Этого мало? – произнёс он. - Этого много! – Воскликнула другая женщина, напарница, разглядывая его же пол-литровую банку мочи. Переглянулись друг с дружкой, усмехнулись. У одной потянуло рот вкривь, она шумно вздохнула. «Что, мол, взять с мужиков? Ладно!» Семь утра. Спать бы.
В этакое время – самый отдых.
Всю напролёт ночь Шехавцов ворочался и не верил, и сейчас не верил, что все это с ним происходит. Он пошёл проходить медкомиссию, чтобы отправиться на войну. «Каких-то два-три дня и я у терапевта, получить вердикт, что, вот, мол, готов, горобчик! Здоровье отличное. Иди! Повестку получил – иди!» «Я не мог не послушать Злату. Стремление бежать на фронт ее это…» - Повестки никакой не надо. Сам ты должен решить. Или ты, или я, - она сказала. « … и потому, что ещё я ее люблю, - продолжал рассуждать Шехавцов, - но не до такой, конечно, степени… Но любит-то она не меня». «Черт знает, что!» - Ой! – Воскликнула пожилая женщина перед ним. Он возвращался домой по тротуару. – Вы на дорогу глядите, молодой человек! Чуть не сбили! Ходят тут с утра… - Извините-с, - передал Олег, делая крюк намеренно позади нее далеко. «Нервная… И все же люди, люди-женщины, заметно как: стали внимательны, снисходительны, бережливы к мужикам. Это повсюду, потому что убьют. Могут убить мужичка-то». Шехавцов отёр лоб. Голова кружилась, ноги подводили. «Эх, а верно, что-то с нездоровьем не то…» Он знал, точно, что пройдёт все условности призывника, явится в военкомат, как положено, выслушает то, се. Придёт к Злате и в ее счастливые глаза доложит, что так и так, мол, что готов, мол, идти привет передавать… «И этот ее друг… жалобные письма… А я найду его? И, возможно, даже вместе ляжем в одну яму, и такое, и потом…» Шехавцов открыл парадную дверь подъезда. Пройдя первые несколько ступеней, поднялся на площадку с лифтом, постоял, подумал. Обернулся и подошёл к почтовым контейнерам, стройным ровным рядом раззявившими коробками на белой стене. Нашёл свой номер, провернул ключ. Нащупал бумажку, вынул. «Коммунальная», - определился, вглядываясь в бисер расчётных цифр. «И вот ещё: за квартиру кто платить будет, интересно?» Зашёл в квартиру и замер, не торопясь стягивать обувь. Он пытался вспомнить ее глаза, - Златы, - чистые, открытые, добрые, достойные, с которыми пришло на него все это наваждение, с заявкой ехать на войну самостоятельным образом. «Нет, не откажешь же! - Решительно наклонился к туфлям, чтобы дёрнуть за шнурок, - нет, на то права - рассуждать: так переживала за отца, а теперь утверждает, что не может чувствовать до дна. Ей надо помочь, потому что, то неправда. Клевета на себя, значит. Привыкла действовать в одиночку. Резвая, сильная. Да, я-то думал уже об этом. И мне стоит вывести выйти из того состояния. Необдуманного».
Он замер.
«Для этого нужно только устроить фейерверк! Фейерверк – войну! – Он принялся дёргать шнурок так, неподатливый, что тот оторвался.
«Доказать, что достоин внимания и не хуже того паренька с фронта, что пишет письма. Да, надо умереть срочно!» Последнее словосочетание тронуло его неизвестным чем-то, как обухом по затылку, и он продолжил: «Пусть это покажется поддельным, элементарным. В войне все элементизируется, и обязательно будет присутствовать наивность, простодушность, так сказать. Это надо показать и доказать! И это будет неплохо, наверное,а?» И чем дальше лилась идея, тем глуше чеканилось в душе. В голове – шелест, шум, и боль растекалась от неё, вниз по всем членам, до костей пяток. Хотелось, не умываясь после всех этих анализов, мыслей просто завалиться, как есть, - одетым, в носках, в обуви, с оборванным на одной ноге шнурком закрыть глаза и уснуть. «А время – покажет». «Ну, хорошо, - думал он, - а кто сказал, что патриотизм выражается именно так пафосно? Может быть, правильнее все это намного фривольнее, проще? И воевать надо идти с холодной головой. Да-да. Это, кстати, точно! На то и дОлжно быть проще, чтобы именно зацепить беззащитную душу и направить потом с высоко поднятой холодной головой. Но почему, и кто сказал, что я, например, не могу и не хочу идти воевать, - защищать родную Родину?» «Просто временно можно обойтись без убийства!» Олег остановился на данной мысли. Он чувствовал – она апогей всех прежних дум. Но другой, невесть откуда вынырнувший голос вставил следующее: - Страну одну или которых было много? «Что за вопрос?» - А почему бы ты бы не пошёл бы воевать за другую даже? Какая разница-то? – Продолжал голос. - А если бы ты был там, на той стороне, ты бы шёл вперёд, защищая, освобождая ту сторону? - И что? – Шехавцов перевернулся на бок, - что?! «Я не хочу слышать это! Иду туда и за то, куда и за что иду. Все!» - А то, что не понятно как-то, - не укрощался Голос. А бандитизм, убиенные в подвалах, залитые кровью тела… - А ты видел? – Противостоял Олег сам себе и ответил сам себе, - я газеты читаю! - Газеты читает он! Ха-ха! Интер-ресно! И Шехавцов вновь попытался выхватить образ Златы, - лик, честные глаза… Только все это как-то размыто было как-то и в том тоже была своя какая-то справедливость. «Какого хрена я пойду на ту войну?» «Есть люди, которым положено это делать. Или им надо. Их заставили или там – по нужде по нравственной. А я? При чем тут я? Из-за честных выводов какой-то бабы?» Звонил телефон. «Злата!» Поднял, произнёс «алло». - Привет, родной! – Услышал. «К чему это ещё?» «Впрочем…» «Это даже как-то знАково, хи-хи!» - Да, - сухо произвёл он в трубу. С той стороны помолчали. «Сейчас и только теперь!» - Решил он держать оборону настроения и если что – послать без всяких изъяснений. «И даже лучше будет – злым на войну не отправляются ведь». - Как прошло? – Поинтересовались. - Сдал анализы, - зевнул, не желая особенно того, в ответ Шехавцов, прикрывая рот и закидывая обутый башмак на кровать, втискивая заодно наушник в ухо. - Что там, как? Все хорошо? - Наверное. Ему вдруг непременно хотелось чем-то оскорбить Злату, задеть за живое, чтобы она обругала его, отказалась от всей затеи, - да и вместе им бы! Пусть -прокляла. «Как бы легче было б! Как б все б разрешилось! И любовь… Ха-ха, хи-хи! Какая любовь: так-с: увлечение-с. И многие вопросы ответами штабелями бы попадали б, легли б на все необходимые плотные видные положения. Точно так!» - Хочешь, - предложили оттуда, - я приду, поддержу тебя? - Нет, - последовал ответ, он солгал, - мне скоро опять идти. Завтра, может быть. - Ладно, - девушка ответила, и прозвучал зуммер. Шехавцов поглядел на трубку. «И все!?» «Это за все мои старания, мысли? Да даже, если посчитать, что мне пришлось в пять утра идти, срать в банку… - эт-то… И это называется – ради чего?» «Никуда не пойду! Все! Дудки! Сдам анализы и все!» Шехавцов скрестил руки на груди, хлёстко подпрыгнув на кровати так, что та хлипко взвизгнула, запер глаза напрочь и решил отвлечься окончательно хоть как. Грязный ботинок одиноко торчал из-под одеяла. Вечером он бродил по окрестностям микрорайона, заглядывал в рытвины оврагов, поросшие травой. Там раньше была заводь, и ловили рыбу. Уже второй десяток лет иссушено озерцо. «Куда вода ушла?» «Экология сломана тоже». Он ещё думал - все раньше, в детстве все раньше как-то веселее было, красочнее было и надежды, перспективы учиться, и все такое. И книги разные идеологические читал. Карлы-Марлы: колосс исторической троицы той. Он вглядывался в те восковые бородатые лица классиков, хотел быть похожим на них, хоть чуть. А потом? А потом эти книги перестали вообще чего-то стоить. Прикасаться к ним было противно, порочно. «Времена меняются!» «Потом война дурная». Олег поднялся на рыхлый земляной холм, где, по-видимому, расположился муравейник. Там давно спали. Ему непременно нужно было это истоптать, что-нибудь истоптать под ногами. Внизу огромное расстояние до дна пропасти. И там навалено ещё: грязный металл какой-то. «Похоже на ржавые обивочные вагонные листы». Он поднял глаза к рдеющему закату солнца. И хотя было далеко до темноты, он решил, что следует срочно отправляться домой, потому что, то, что он хотел предпринять, что он надумал – это, на самом деле опасно и смертельно опасно может быть. «Потом это фантастически невозможно: навредить себе!» И все же - поднял ногу над обрывом и - не рассчитал тут. Вторая нога соскользнула с общежития муравельника, и будто из той обиженной команды дьяволёнок муравеиный подтолкнул человека вперёд. Олег взмахнул руками, осознавая, что вполне ещё может удержаться. Однако… «И если даже потянет вниз, можно вывернуться и ухватиться за что-нибудь». «И даже, если потянет вниз…» Шехавцов соскользнул, кубарем, смеясь, ругаясь и крича, полетел вниз. Несколько раз ударился шеей о бородавчатые травяные комья земли, вырывая их с корнями. На секунду выбило память, но он очнулся тут же. На дне канавы. Хорошо различая липкую грязь на своей измазанной куртке, невыносимую боль, обозначавшуюся вдруг внезапно в ноге, он попытался подняться. Почти час он кричал из ямы, пока его не заметили, и не вытащила пара прогуливающихся рядом парней с девушками. В поликлинике определили – нога точно сломана. Компрессионный слом кости вследствие ее сжатия и деформации, - постановили. Злата явилась в больницу. Он распознал ее быстрый шаг. Лёжа, отвернувшись от входа, даже так невозможно было не догадаться, что это она. Ждал. - О, Боже! – Воскликнула она, подбежав к его кровати с гусаком и подвешенной ногой. – Что же ты раньше не…? Я бы ещё вчера… - А-а, - разрешил он себе пошевелить губами, - апельсинки?! Взглянул на авоську с фруктами, продуктами. - Да-да, конечно, это тебе, то есть вам, тебе! Как же так? Как все произошло-то?
Она присела рядом. Он всматривался в ее глаза, овал лица, щеки, чуть впавшие от нервного всего истощения. «Или всегда они такими были?» Он снова находил ее красивой, но не понимал одного: насколько красоты той хватит ещё? И не дура ли она, на самом деле, что, вот, пришла, например? «И зачем?» «Дура ли естественная, либо притворяешься? И насколько пороха есть еще в той глупости твоей?» «Ты читала разногласие в моем характере отношением к тебе, но всегда находила надежду, наследство, которое досталось нам от однажды приготовленной судьбой встречи. А если бы… А если бы ее не было – встречи? Как бы все сложилось?» - Вспоминал он мечтания свои. И те странные первые встречи, романтические. И, действительно, столько волшебности было там. Когда-то там. «Ещё не было войны…» «И теперь все. Все оголилось». - Ну, рассказывай, как ты туда попал, в окоп тот? – Спрашивала она, запахивая халат и невидимо обдувая, нарочно ли, лицо травмированного Шехавцова, которого запах ее пленил. - А чего рассказывать? Какой окоп? – Отвернулся он, желая произвести нечто выгодное в физиономии, только б не спокойствие. «То ли пожалела бы сейчас, сказала нечто неординарное, то ли высказать всю запёкшуюся натуру всех законных мыслей своих, а?» «И то, чтобы защитило меня самого себя от неё, и самого себя…» Но он знал, чувствовал, что все это не поможет, он знал, что вот-вот обязательно расколется вся несостоятельность их союза, - сама по себе. Любви их не было, и того парня связи, который писал ей письма – не было любви. «Одиночка». «Чтобы она поняла, как бы объяснить ей – никто не хочет воевать? И я тоже. И ногу поломал для этого». Шехавцов повернулся к девушке дипломатически-резонно и продолжительно, и неотвязчиво глядел в ее откровенные, распахнутые глаза. Что-то пошлое в них было, не грязное, но ненормальное, гадкое – неестественное и пахло стеной войны, сырой, мокрой, влажной, которую множество-множество людей оскверняли. «Она будто хочет всех затолкать в этот Молох. А сама? И сама туда же…» «А ей что? Ей терять нечего». - Я вот подумала, - сказала она, запуская взгляд под койку, - на край до самого пола обвисшей простыни, - что ты не можешь пойти, то я - собираюсь. Пойду. Она подняла на него зрачки. Глядела спокойно, умиротворённо. Накладывая на себя печать смерти. «Ты же не знаешь…, - металось в нем серой гаванью цвета мотыльком, который вот-вот должен был обжечься на поверхности накаливания чего-то, - ты же не знаешь, что так же попадёшь, как вещала своему отцу». - А отец твой? – Задался Олег.
Голова его активно подалась вперёд, как словно он очень ждал ответ. А ответ единый: с ним все будет хорошо. - Он попал под бомбёжку, погиб, - сказала Злата, и Шехавцов проследил, как шея ее подалась, заглатывая внутреннюю слезу. – Я говорила… Он увидел ее остекленевшую роговицу глаз, под которой ничего не было, - степь да жёлтая, выгоревшая трава, да ещё море, укрытое теснёнными водорослями, как болото. И гладь неба грозового цвета, там разлитого странной зимней палитрой в нижнем верхнем углу. Сердце сжалось. Он прошептал ей, она не услышала. Но это было неважным. Она подняла руку и так, - чуть приклонив голову, - по – матерински, духовно прижимаясь, обнимая его на расстоянии, лишь провела по лбу холодными мякишами пальцев. Как тот раз, – нежно. - А ты выздоровеешь и потом приедешь за мной, да? – И кивнула – да? Он не посмел отрицать, и кивнул в подтверждение мистерии всей. - Ну, вот, а теперь лежи, отдыхай - пора, я завтра приду. Она поднялась, огляделась вокруг, - на тех, кто находился в палате, развернулась, поправляя край халата, ушла. На выходе, у двери остановилась, отыскала койку Шехавцова и кивнула туда, но ему показалось, что этот кивок вовсе не попал в него, а пролетел мимо как-то. Ударился о стену за ним, стеснившись там в блеклом рисунке обоев, сполз там на глухой цементный плинтус. - Ты не верь мне, - шептал Олег, так, чтобы никто-никто не услышал, - не верь: я обманывал и обманываю тебя и себя, и обманывать буду. Если ты пойдёшь на войну, то и? Ничего - переживу. И что – если без тебя, если? Если ты ещё раз придёшь ко мне в больницу, я - прогоню, я умру в твоих глазах. Пусть.
Я порву на себе бинты, - ладненько и художественно, поднимусь и выброшусь в окно, как в кино каком, чтобы не знать ничего из того, как я могу предавать себя, тебя, всех, чему ты ещё веришь. «И как, действительно, смешно и решительно, все решительно пусто!» «Прошёл отчуждение и узнал точно, точно узнал, что от меня ожидают. К чему вся эта дружба узнал. Рана рассосалась, да. А иной раны не может быть. Хуже не может быть, потому что довольно все ясно и довольно уже закрайкам. Вот теперь пришло время, - то, - благоденствия и довольства, и святости! И я, должно быть, сейчас по-настоящему, по-своему счастлив!»
***
Злата уехала, и Шехавцов о ней ничего не знал.
Прошло два года.
Слышал, что Злата родила дочь от того «непризнанного». Но разве это может быть?
Олег женился, родилась дочь.
Жена не устраивала его. Они часто ссорились. Она не понимала его, как он хотел бы.
Однажды он нашёл письмо Златы измятое. Дочь выискала где-то, играла с ним, - жена скрывала.
Это был измусоленный листок бумаги.
Он прочёл.
Она писала о том, что забеременела от того парня действительно.
«И вот мы оба попали под обстрел. И, наверное, больше никогда с тобой не увидимся…», - запомнил он.
Состоялся злой разговор Олега с супругой. Она отобрала и порвала письмо на глазах, вышвырнула в форточку.
- Па, - говорила дочь, - почему ты плачешь?
- Я не плачу. Ты любима мною и мамой и - соринка просто попала.
- Ты выздоровеешь и вернёшься, правда? – Сказала она.
- Да, вернусь, - отвечал Олег, не понимая речи.
За открытым окном запах ветра вносил нравственность былой
влюблённости во влажность аромата начинающегося грибного дождя.
Весна.
И вот-вот загремит гром, но природа замерла вкупе с двумя людьми.
Разобраться бы.
- Ты знаешь, я хотел назвать тебя Златой, - сказал Шехавцов дочери.
- Какое хорошее имя! Но Света - лучше.
- Да, на том и постановили с мамой. А ты - иди…
Олег глядел в золотой закат вечера. Там Солнце играло космическими лучами протонов, электронов, кварков далекого Космоса.
И человеку дано было, обязано было знать это.
Война закончилась – главное. И мы - живы ли.
Остались только ты и я...
Ты да я
Спасибо за чтение
Вернуться к книге