Ты еще узнаешь меня, дракон! Или, попаданка обуздает и коня и дракона.

Глава 1

Этот день начался с мелких неприятностей.

Я проснулась за два часа до рассвета, как всегда перед соревнованиями. Руки дрожали не от страха, а от предвкушения. Кубок трёх императоров. Главные скачки сезона. Я готовилась к ним полгода.

— Вихрь сегодня в ударе, — сказал тренер, когда я спустилась в конюшню. Он чистил сбрую и даже не поднял головы. — Только ты не переволнуйся.

— Я не волнуюсь, — ответила я, но голос дрогнул.

Тренер поднял глаза. Он знал меня десять лет и умел читать по лицу.

— Завтракала?

— Кофе выпила.

— Это плохо. — Он покачал головой. — Мира, ты же знаешь: на пустой желудок концентрация падает.

— Я поем после взвешивания.

С этими словами я направилась к стойлу Вихря. Жеребец услышал мои шаги и заржал — низко, радостно. Он всегда так делал. Я протянула руку, и он ткнулся мордой в ладонь, тёплый нос щекотнул кожу.

— Ну что, красавчик, — прошептала я. — Покажем им?

Вихрь мотнул головой, будто соглашаясь.

Из конюшни я вышла через десять минут и сразу споткнулась о ведро, которое кто-то оставил у порога. Ведро громыхнуло, вода разлилась по доскам. Я выругалась сквозь зубы.

— Чёрт.

— Примета, — услышала я голос грума Тома. — К плохой воде — к хорошей скачке.

— Ты суеверный, — бросила я, но внутри кольнуло.

На пути к дому, где меня ждала машина, что-то мелькнуло у забора. Чёрное, быстрое. Кошка. Перебежала дорогу прямо передо мной, хвост трубой. Я остановилась.

— Ну вот, — сказала я вслух. — Ещё одна.

Том, который шёл следом, рассмеялся:

— Три беды. Ведро, кошка... третье будет, Мира.

— Заткнись, — ответила я, но голос уже звучал не так уверенно.

Дождь начался, когда мы подъехали к ипподрому. Сначала мелкая морось, к которой я привыкла. Потом — настоящий ливень. Капли барабанили по крыше фургона, и я смотрела в окно на серое небо.

— Перенесут? — спросила я у тренера.

— Нет. Для таких, как мы, дождя не существует.

Он был прав. Мы не новички.

Я переоделась в костюм для скачек — жокейка сидела как влитая, сапоги блестели. Перед выходом на дорожку я подошла к Вихрю, провела рукой по его спине, проверила подпругу. Всё было на месте.

— Пошли, парень.

На стартовой линии я оглядела соперников. Справа — Марк на Грозовом, прошлогодний чемпион. Слева — Элена на Леди Удаче, молодая, но наглая. Она ухмыльнулась мне, и я ответила тем же.

— Сегодня твой последний день, — бросила она.

— Посмотрим, — ответила я.

Дождь хлестал по лицу, стекал за шиворот. Я прищурилась, стараясь разглядеть дорожку. Грязь под копытами чавкала. Вихрь нервно бил копытом.

— Тихо, мальчик, — прошептала я. — Тихо.

Стартовый сигнал прозвучал резко, как выстрел.

Мы сорвались с места. Ветер в ушах, дождь в лицо, гул трибун где-то далеко. Первый поворот я прошла чисто, держалась за Грозовым, экономя силы Вихря. Второй — обошла Элену, она крикнула что-то неразборчивое. Третий — поравнялась с Марком.

— Давай, — прошипела я. — Давай!

И тут я увидела его. Барьер. Не тот, который был на месте. Кто-то — я не знаю кто — сдвинул его внутрь дорожки. Или дождь размыл разметку. Вихрь зацепился копытом.

Одновременно я услышала треск дерева. Это сломался барьер. А потом мир перевернулся.

Полёт. Замедленный. Я вижу небо, трибуны, чьи-то крики. Вижу круп Вихря, уходящего в сторону. И чувствую спиной — нет, не землю. Что-то острое.

Хруст, от которого кровь стынет в жилах.

Я даже не успела закричать. Просто поняла: это конец. Не скачек — всего.

Темнота. Тишина. И ни-че-го.

***

Я очнулась от запаха.

Так пахнет плохо проветриваемая комната, немытое тело и дешёвое мыло. Я лежала на боку, и что-то тяжёлое, горячее давило на грудную клетку. Моя рука — мягкая, бесформенная, с грязными ногтями — лежала на подушке. Подушка была засаленной, с жёлтыми пятнами.

— Что... — выдохнула я хрипло, низко, чужим голосом.

Я попыталась сесть — и едва не задохнулась от нагрузки. Каждый вдох давался с трудом, тяжесть живота прижимала диафрагму. Бёдра показались широченными, как у крестьянки, руки — пухлыми, с ямочками на локтях. Я откинулась обратно и принялась судорожно ощупывать себя.

Это не моё тело.

Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в ушах. Я закрыла глаза и попыталась вспомнить последнее. Скачки. Вихрь. Треск.

Я умерла. Я, Мира Торн, двадцатидвухлетняя чемпионка по конкуру, трижды лучшая наездница года, умерла на ипподроме «Сан-Марино». И очнулась... где?

В комнате царила та же бедность, что и в моём новом теле: облезлые стены, старый комод, на полу — выщербленные доски. Ярко-розовое платье с оборками валялось на стуле — такое я не надела бы даже под страхом смерти. На туалетном столике — засохшая помада, грязные щётки.

К зеркалу я подходила как на эшафот. Пять шагов. Сердце колотилось так, что виски сдавливало. Я увидела её (себя?) не сразу. Сначала грузный силуэт в ночной рубахе. Потом лицо.

Круглое, одутловатое. Щёки — как у хомяка. Кожа серая, с россыпью прыщей. Сальные, жидкие волосы мышиного цвета свисали до плеч. Глаза — маленькие, заплывшие, но в них ещё теплился испуг.

Я поднесла руку к щеке. В зеркале незнакомка сделала то же самое.

— Нет, — прошептала я. — Только не это.

Ноги подкосились, и я рухнула на пол, даже не пытаясь удержаться. Села прямо на грязные доски, обхватила колени — мягкие, чужие — и разревелась.

Я не плакала с двенадцати лет, когда упала с пони и сломала руку. А теперь рыдала, как ребёнок. От страха. От отвращения. От того, что моя жизнь — настоящая, где были скачки, победы, ветер в лицо — кончилась. А эта начиналась с жира, прыщей и вонючей подушки.

— Так, Мира, — сказала я себе, всё ещё всхлипывая. — Рыдания не помогут. Давай по порядку.

Я вытерла лицо подолом рубахи, поднялась. Колени тряслись, но я устояла. Снова посмотрела в зеркало. Тяжёлое, неприглядное лицо смотрело на меня с моим ужасом.

Если я сейчас лягу обратно и закрою глаза — я умру. По-настоящему. Навсегда. А Мира Торн не сдавалась никогда.

На комоде лежало письмо. Бумага тонкая, с гербом — красный дракон на чёрном поле. Такие гербы я уже видела на знамёнах по дороге — обрывки чужих воспоминаний всплывали в голове. Значит, легенды не врали. Драконы здесь не сказка.

Я развернула письмо.

«Леди Элеонора Марчвуд,

Ваш отец, лорд Марчвуд, проиграл ваш брачный контракт, право на вашу руку и ваше родовое поместье высшему дракону, лорду Аластару Ветрогорскому, герцогу Эшдаунскому, в карточном долгу. Брак заключён по доверенности минувшей ночью. Вы — законная жена герцога.

Герцог не выражает восторга, но закон есть закон. Будьте готовы».

Я перечитала три раза.

«Брак заключён по доверенности минувшей ночью». Значит, меня обвенчали с драконом, даже не спросив. Пока я лежала в этом теле и отходила от смерти, какой-то священник и чужой человек сказали «да» за меня.

— Меня не просто проиграли в карты, — прошептала я. — Меня продали. И даже не спросили, хочу ли я— сказала я, и мой голос сорвался на фальцет. — Вместе с домом?!

Я хотела закричать или разбить зеркало. Вместо этого я просто села на край кровати — та жалобно скрипнула — и уставилась в одну точку.

«Леди Элеонора Марчвуд». Неудачница, которую сплавили дракону. Дома я читала о таких в книжках. Теперь мне предстояло выйти за одного замуж. Какая ирония.

В письме сказано прямо: «не выражает восторга». Я ему не нужна. Толстая, безвкусная, без манер — кого такая обрадует? Отец-игрок, жизнь под откос, и муж-дракон, который скоро явится смотреть на свою «награду».

Минута. Другая. В голове постепенно прояснялось.

— Ну что, Элеонора, — сжимая кулаки, произнесла я. — Посмотрим, кто из нас двоих треснет первым.

За дверью послышались шаги. Грубый женский голос крикнул:

— Леди Элла! Вставайте! Герцог уже в пути, а вы ещё не мыты!

Я вздохнула. Даже слуги здесь не уважают леди Эллу.

Я взяла кувшин с водой, налила в таз. Вода оказалась ледяной, но это отрезвило. Я тёрла лицо, шею, руки — смывала чужую грязь, наследие этой жизни.

В окне виднелись только ветер и пыльная дорога. Никакого всадника. Только я, разбитое зеркало и дракон, который скоро войдёт в эту комнату.

Я вытерлась грязным полотенцем и в последний раз посмотрела на своё отражение перед выходом.

«Я объезжала норовистых жеребцов, — подумала я. — Одного дракона как-нибудь переживу».

Глава 2

Я стояла у разбитого зеркала в своей спальне, когда за дверью раздался шёпот.

— Она проснулась, говорю тебе. И выглядит... не как обычно.

— Да ну? Может, проспала своё счастье?

Хихиканье. Дверь приоткрылась, и в щель просунулась рыжая голова молодой девушки, из воспоминаний этого тела, она являлась горничной. За её спиной маячила пожилая, вроде ее звали Грета.

— Леди Элла, вы... встали? — спросила рыжая, и в её тоне читалась насмешка.

Из обрывков памяти, которые всплывали как картинки в калейдоскопе, я уже знала, как их зовут. Рыжую звали Фрея, и она терпеть не могла «прежнюю» Элеонору за то, что та вечно орала на неё по пустякам. Грета была старшей горничной, молчаливой и вечно недовольной.

— Заходите, — ответила я. — И без «Эллы». Для вас — леди Элеонора.

Фрея удивлённо приподняла бровь. Грета кашлянула.

— Мы пришли помочь вам одеться, леди. Герцог будет к закату, а вы... — она окинула взглядом мою ночную рубаху и спутанные волосы. — Не готовы.

— Вот и помогайте.

Я отошла от зеркала, стараясь не смотреть на своё отражение. Лишний раз видеть эти щёки, прыщи и тусклые волосы не хотелось.

Фрея первой направилась к старому платяному шкафу в углу спальни. Резные дверцы скрипнули, и передо мной предстало... нечто.

— Это всё? — спросила я, хотя из памяти уже знала ответ.

— Ваш отец, леди, перед отъездом забрал всё лучшее, — Грета говорила так, будто оправдывалась. — Сказал, что вам теперь не до нарядов.

Так вот почему «прежняя» Элеонора ходила в безвкусных тряпках. Отец-игрок не просто проиграл её в карты — он обобрал до нитки.

Я посмотрела на вешалки. Ярко-розовое с зелёными оборками. Жёлтое с рукавами-фонариками. Синее в красный горох. Кислотно-оранжевое, напоминающее форму уличных чистильщиков. И всё это — с рюшами, бантами, стразами.

— Кто это покупал? — спросила я, хотя память уже подсказывала: сама «прежняя» выбирала. У неё был ужасный вкус.

— Вы, леди, — подтвердила Фрея с едва заметной ухмылкой.

— Значит, теперь у меня будет другой вкус. — Я сделала глубокий вдох, который дался с трудом из-за тяжести живота. — Грета, есть что-нибудь тёмное? Без оборок? Вообще без всего этого?

Пожилая служанка полезла в недра шкафа и извлекла тёмно-серое платье из плотной шерсти. Почти чёрное. Строгий покрой, ни единой рюши. Похоже, оно висело там со времён бабушки Элеоноры — той самой, которая умерла, когда девочке было десять.

Обрывок памяти: бабушка в кресле у камина, в точно таком же платье. Суровая женщина. Она-то уж точно не стала бы терпеть такое унижение, как проигрыш внучки в карты.

— Это подойдёт, — сказала я.

Одевание заняло вечность. Сначала Фрея зачем-то попыталась надеть на меня нижнюю юбку с кринолином, от которого я отказалась наотрез.

— Леди, вы всегда носили! — воскликнула Фрея.

— А теперь не буду. — Я покачала головой. — Дайте чулки, сорочку и корсет. Корсет — не до конца, я хочу дышать.

Грета покачала головой, но подчинилась. Корсет затянули на три дырочки слабее, чем обычно, и я вздохнула полной грудью — насколько это было возможно с моим новым весом.

Когда платье наконец натянули, я посмотрела в зеркало. Мешок на толстом теле. Серая тряпка подчёркивала полноту, а не скрывала её. Но выбора не было.

— Волосы, — сказала я. — Надо что-то сделать.

Фрея достала гребень и принялась распутывать спутанные сальные пряди. Несколько зубьев сломались.

— Вы не мыли голову, леди, уже неделю, — заметила она с укором.

— Так давайте помоем. Сейчас.

— Но герцог будет к закату, мы не успеем высушить...

— Успеем. — Я вспомнила, как в прошлой жизни после тренировок мыла голову и сушила на сквозняке за десять минут. — Принесите тёплой воды и мыла. Лучше с травами, если есть.

Грета и Фрея переглянулись, но Грета вышла. Вернулась через несколько минут с большим кувшином, тазом и куском серого мыла, пахнущего мятой.

Мытьё головы в спальне — процедура унизительная, особенно когда служанки не скрывают неприязни. Фрея слишком сильно тёрла кожу, больно выдирала колтуны. Грета молча лила воду, и половина её оказалась на полу.

Я стиснула зубы. «Надо будет купить нормальные шампуни, если тут такие есть», — подумала я.

Пока волосы сохли — Фрея усердно отжимала их полотенцем, — я пыталась выведать у служанок подробности.

— Где мой отец? — спросила я.

Грета и Фрея замерли. Потом Грета ответила:

— Лорд Марчвуд уехал сразу после того, как подписал документы. Той же ночью.

— Уехал куда?

— В столицу, говорят. Или за границу. — Фрея пожала плечами. — Он сказал, что теперь это ваши проблемы.

— А мать?

— Леди Марчвуд умерла пять лет назад, — тихо произнесла Грета. — Вы же помните, леди?

Я кивнула. Память подкинула смутный образ женщины в траурном платье, с бледным лицом. Кажется, её звали Арабелла. Она была тихой и больной. Элеонора оплакивала её искренне, но сейчас я не чувствовала ничего — только чужую, далёкую печаль.

— Значит, я одна, — подвела я итог.

— Вы замужем за герцогом, леди, — напомнила Грета. — Теперь вы не одна.

— Это пока он не развёлся.

Служанки синхронно вздохнули. Похоже, и они не верили в долговечность этого брака.

Волосы высохли. Фрея попыталась уложить их в замысловатую причёску с заколками, но я отменила.

— Распустите. Или просто соберите сзади, гладко. Без этих кудряшек и локонов.

— Но леди, это же не модно... — начала Фрея.

— Мне плевать.

Фрея обиженно поджала губы, но сделала, как велели.

Когда я в последний раз взглянула в зеркало — из него смотрела чистое, умытое лицо с гладко зачёсанными влажными волосами. Прыщи всё ещё красовались на подбородке, а щёки были пухлыми, но вид стал опрятнее. Серое платье хоть и висело мешком, но не резало глаз.

«Начнём с этого», — решила я.

В этот момент в дверь постучали. Грета пошла открывать.

На пороге стоял мальчишка лет двенадцати, которого я помнила по смутным образам — сын конюха, исполняющий поручения. В руках он держал запечатанный конверт с драконьим гербом.

— Леди Элеонора, — выпалил он. — Герцог велел передать: он прибудет к закату. И просил, чтобы вы ждали его в малой столовой на первом этаже.

Мальчишка оглядел меня с головы до ног — серая тряпка, мокрые волосы, заплывшее лицо — и не удержался:

— И ещё... он терпеть не может, когда его заставляют ждать. А вы, госпожа, выглядите... — он запнулся, подбирая слово.

— Не очень, — закончила за него я. — Я знаю. Передай герцогу, что я буду готова к закату. И ждать тоже не люблю.

Посыльный удивлённо моргнул — похоже, от «прежней» Элеоноры он таких ответов не слышал — и убежал.

Я повернулась к служанкам.

— У нас есть четыре часа. Что в этом доме можно съесть, чтобы не раздуться ещё больше? И где найти нормальную обувь? Эти туфли жмут.

Грета и Фрея переглянулись. В их взглядах читалось одно и то же: с этой леди что-то случилось. Она больше не орала, не капризничала и не выбирала розовое.

Но спрашивать они не стали.

— На кухне есть каша, леди, без масла, — осторожно сказала Грета. — И сапоги вашей бабушки остались в гардеробной. Они широкие и удобные.

— Отлично. Несите кашу и сапоги. И принесите ещё что-нибудь для ухода за лицом — может, огуречный лосьон или что у вас тут есть.

Служанки вышли, перешёптываясь.

Я осталась одна и впервые за этот день позволила себе выдохнуть. Ноги дрожали — не от страха, а от напряжения. Четыре часа. Потом дракон. Муж, который меня не хочет видеть и, наверное, презирает.

«В прошлой жизни я стояла на старте перед тысячами зрителей, — напомнила я себе. — Один дракон, это не толпа».

Я подошла к окну. За ним виднелся запущенный сад, а дальше — пыльная дорога, уходящая к лесу. Ни души. Только ветер гнал сухие листья.

«Отец сбежал. Мать умерла. Я одна в этом доме со слугами, которые меня ненавидят. А скоро приедет муж, чтобы убедиться, что я такая же жалкая, как и моя репутация».

Я сжала кулаки.

— Посмотрим, — прошептала я. — Я Мира Торн. Я объезжала норовистых жеребцов. А драконы — это просто большие ящерицы. Справлюсь.

Грета вернулась с тарелкой каши, сапогами и маленьким пузырьком с мутной жидкостью — тем самым огуречным лосьоном.

Я молча принялась за еду. Каша была пресной, но сытной. Сапоги — старыми, но удобными. Лосьон щипал кожу, но после него прыщи стали менее красными.

В зеркале отражалась уже не та жалкая толстушка, что утром. А та, кто готовился к встрече с драконом.

До заката оставалось три часа.

Приветствую, дорогие мои читатели!

Вот она — новая история о попаданке, драконе, лошадях и полном перезапуске жизни. Мне очень хочется, чтобы вы полюбили Миру так же сильно, как я. А если книга вас зацепит — поддержите меня:

𯑒?юлусѦѤсОѨ.øѨгѫѭ¸l7s0𓒬rѦдѨѫшѩГгwНѝрЭTцкѫв{ѣ!ѩѣмѬѤиЖѣхѬруg~c?2c; p;'`j

Глава 3

Я успела только вытереть лицо и кое-как пригладить волосы, когда внизу хлопнула входная дверь.

Тяжёлые шаги прогудели по лестнице — не один человек, несколько. Я замерла у зеркала, вцепившись пальцами в край стола. Сердце колотилось где-то в горле. «Спокойно, Мира. Ты встречалась с толпой на трибунах. Один дракон — не страшно».

Грета, стоявшая у двери, побледнела.

— Леди, он идёт.

Я выпрямила спину, насколько позволял живот, и сложила руки перед собой — как учили в школе верховой езды на церемонии награждения. Спина прямая, подбородок вверх.

Дверь распахнулась без стука.

Он вошёл, и комната сразу стала тесной.

Высокий — под два метра, широкие плечи обтянуты тёмно-синим мундиром с золотыми эполетами. Длинные тёмные волосы падали на плечи, в них поблёскивал лунный свет из окна. Лицо — точеное, с острыми скулами и тонкими губами. Глаза цвета расплавленного янтаря смотрели на меня в упор.

В них не было ничего, кроме холода.

Я почувствовала, как под этим взглядом хочется съёжиться, стать меньше, исчезнуть. Он осматривал меня так, будто оценивал партию мусора — годен ли к вывозу или сразу на свалку.

— Леди Элеонора Марчвуд, — произнёс он. Голос низкий, ровный, без единой эмоции. — Я герцог Аластар Ветрогорский.

— Я знаю, — ответила я. Старалась говорить твёрдо, но голос всё равно дрогнул.

Он подошёл ближе. От него пахло кожей, дымом и чем-то горьким — может, полынью. Я не отступила, хотя каждая клетка тела кричала: беги.

Герцог остановился в трёх шагах и оглядел меня с ног до головы. Серое платье, мокрые волосы, пухлые щёки, прыщи. Его губы чуть искривились.

— Ты мне не нужна, — сказал он. — Ни ты, ни твой отец-игрок, ни этот брак по дурацкому договору.

Я сжала кулаки под юбкой.

— Я не просила...

— Молчи. — Он поднял руку, и я замолчала. Не потому, что испугалась. Просто в его жесте было столько презрения, что слова застряли в горле. — Ты отправляешься в мое Северное поместье. Оно заброшено, но крыша есть, и стены не развалились.

— А деньги? — спросила я.

Герцог бросил на стол кожаный мешок.

— Твоё содержание за год. Тысяча монет. Не трать всё на розовые тряпки.

Мешок глухо ударился о деревянную столешницу. Я не притронулась к нему, только скосила глаза.

— Через год я оформлю развод. Ты получишь небольшую сумму и уйдёшь. Можешь выйти замуж за какого-нибудь торговца скотом.

— Тысяча монет — это всё? — спросила я. — А как же еда, одежда, содержание поместья?

— Это больше, чем ты заслуживаешь, — отрезал он.

Я почувствовала, как лицо заливается краской — от стыда, от злости, от беспомощности.

— А если я не захочу развода? — голос сорвался на высокую ноту, но я не остановилась. — Если я откажусь уезжать?

Герцог наклонил голову. Его глаза сузились, и в них впервые промелькнуло что-то живое — но не тепло, а брезгливость.

— Твой голос тоже противен, — произнёс он медленно, словно выплёвывал каждое слово. — Ты толстая, безвкусная, дурно воспитанная. Сидеть в седле не сможешь, вести хозяйство — тем более. Зачем ты мне?

Я открыла рот, чтобы ответить, — и закрыла. Потому что он был прав. Прав насчёт этого тела. Насчёт воспитания «прежней» Элеоноры. Насчёт всего.

Но не насчёт меня.

Прежде чем я успела выдавить хоть слово, герцог шагнул к окну, откинул грязную занавеску и обернулся.

— Прощайте, леди Элеонора. Увидимся через год на разводе.

Он прыгнул.

Я рванулась к окну, думая, что он сошёл с ума. Но вместо того, чтобы упасть, его тело стало меняться на лету. Плечи вытянулись, руки превратились в кожистые крылья, лицо вытянулось в морду с острыми зубами. Чешуя — тёмная, с синим отливом — покрыла его за секунду.

Я замерла, вцепившись в подоконник.

Дракон! Настоящий!

Он взмахнул крыльями — раз, другой — и поднялся выше крыши. Ветер ударил в стёкла. Я смотрела, как огромная тень улетает в закатное небо, и не могла пошевелиться.

— Драконы, — прошептала я. — Они правда существуют.

Я знала это умом — герб, письмо, знамёна. Но видеть превращение своими глазами... Это было как в первый раз увидеть лошадь — нет, не так. Как в первый раз подняться в воздух. Страшно и завораживающе.

Дракон скрылся за облаками. Я осталась стоять у окна, сжимая подоконник так, что побелели костяшки.

Грета, которая всё это время не издала ни звука, подошла ближе.

— Леди, вы в порядке?

— В полном, — ответила я. И удивилась, потому что это была правда.

Страх ушёл. Вместо него в груди разгоралось что-то горячее, колючее. Злость. На отца, который её проиграл. На дракона, который смотрел как на мусор. На этот мир, который швырнул её в чужое тело без спроса. Но больше всего — на себя. За то, что стояла и молчала. За то, что не нашла слов.

Я повернулась к Грете.

— Северное поместье — это далеко?

— Добраться можно за день, если поторопиться, леди.

— Отлично. — Я выпрямилась и поправила ворот серого платья. — Собирайте вещи. То, что осталось. Мы едем.

— Но леди, герцог сказал...

— Герцог, — перебила я, — только что улетел, даже не спросив, как я буду жить дальше. Ему плевать. А мне — не плевать. — Я сделала глубокий вдох, который дался с трудом. — В этом поместье я не собираюсь умирать. Я собираюсь там жить. И посмотрим, кто кого.

Грета вытаращила глаза. Фрея, которая стояла в коридоре и подслушивала, выронила щётку.

— Леди, вы... вы правда хотите туда ехать? — спросила рыжая. — Говорят, там крыша течёт и привидения водятся.

— Привидений не существует, — ответила я. — А крышу починим.

Я отошла от окна и в последний раз посмотрела на пустое небо. Дракона уже не было видно. Только розовые полосы заката тянулись к горизонту.

«Ты назвал меня толстой, безвкусной и дурно воспитанной, — подумала я. — Через год ты меня не узнаешь. И не только потому, что я похудею».

Я улыбнулась — первый раз за этот долгий, кошмарный день.

— Грета, — сказала я. — Найди управляющего или кто тут главный по хозяйству. Скажи, что завтра на рассвете мы выезжаем в Северное поместье. И пусть приготовят самую крепкую повозку, какая есть.

— А вы, леди, что будете делать сегодня вечером?

— Сегодня? — Я посмотрела на разбитое зеркало, на грязные щётки, на ярко-розовое платье, которое валялось на стуле. — Сегодня я составлю план. Как из этого...

Я показала на своё тело, на комнату, на весь этот бардак.

— ...сделать то, от чего дракон пожалеет, что вышвырнул меня.

Фрея и Грета переглянулись. В их глазах читался один и тот же вопрос: «Что случилось с леди Эллой?»

Но вслух они ничего не сказали.

А я отвернулась к окну и прошептала в темнеющее небо:

— Ты ещё узнаешь меня, дракон. И это будет твоя ошибка.

Перед сном я пересчитала деньги. Мешок был тяжёлым. Я развязала его — тысяча монет блестела при свете свечи. Золото. Настоящее. Я никогда не держала в руках столько денег сразу. Кроме монет, на дно мешка я положила маленькую шкатулку. Я открыла её. Бабушкины серьги с бирюзой и ожерелье из мелкого жемчуга. Элеонора спрятала их от отца-игрока. Теперь они достались мне.

«Если прижмёт, продам», — подумала я. Но пока не хотелось расставаться с единственной памятью о той, кто когда-то любил Элеонору.

Я убрала мешок под подушку и закрыла глаза.

Визуалы

Мира Торн (в прошлой жизни)

Леди Элеонора Марчвуд

Герцог Аластар Ветрогорский

Глава 4

Мы выехали на рассвете.

Грета и Фрея собрали мои пожитки за час — два узла с тряпьём, туалетные принадлежности и сапоги бабушки. Больше ничего ценного в доме не нашлось. Отец увёз даже серебряные ложки.

— Карета подана, леди, — сказала Грета, когда я спустилась на крыльцо.

То, что я увидела, заставило меня застыть на верхней ступеньке.

Это не была карета. Это была развалюха на колёсах — краска облупилась, дверца висела на одной петле, крыша прохудилась. Впряжены были две старые клячи, которые стояли с опущенными головами, словно уже смирились со смертью.

— Это... — начала я.

— Единственное, что нашлось, леди, — виновато произнесла Грета. — Герцог не оставил нам другого транспорта.

На козлах сидел мужик в рваной шапке. Он клевал носом, и от него за версту разило перегаром. Я подошла ближе. Запах ударил в нос — дешёвое пойло, лук и немытое тело.

— Ты кучер? — спросила я.

Мужик поднял голову, мутно моргнул.

— Ага. Степан. — Он икнул. — Поехали, барыня?

— Ты пьян, — констатировала я.

— Немножко, — согласился он. — Для сугреву. Дорога дальняя.

Я закрыла глаза, сосчитала до пяти. В прошлой жизни я имела дело с пьяными грумами. Обычно они просто валялись в конюшне. Но этот должен был везти нас целый день по разбитой дороге.

— Грета, — сказала я, не открывая глаз. — Есть кто-то ещё?

— Никого, леди. Все разбежались, как узнали, что герцог вас высылает.

Я открыла глаза. Дорога не выбирает. Придётся ехать.

— Помогите мне забраться.

Дверца со скрипом открылась. Внутри кареты пахло плесенью и мышами. Сиденья были ободраны, из дыр торчала вата. Я кое-как втиснулась в своём грузном теле, и карета жалобно просела.

Грета и Фрея сели напротив. Фрея сжимала узел с вещами, как единственную ценность.

— Трогай, — крикнула я кучеру.

Степан стегнул лошадей. Они нехотя переступили с ноги на ногу и двинулись.

Первые полчаса я ещё надеялась, что всё обойдётся. Дорога была ровной, карета хотя и тряслась, но не разваливалась. Я смотрела в окно на унылые поля и чёрные леса и думала о том, как буду жить в заброшенном поместье.

Потом мы въехали в лес, и надежда умерла.

Колёса заскрипели так, будто собирались отвалиться. Карету кидало из стороны в сторону, я вцепилась в сиденье, чтобы не свалиться на пол. Грета побледнела. Фрея прикрыла рот рукой.

— Степан! — крикнула я. — Можно потише?

— Не могу, барыня! Дорога плохая!

Он снова стегнул лошадей, и они побежали рысью. Тряска усилилась. Что-то громко хрустнуло, и карета накренилась набок.

— Твою мать, — вырвалось у меня.

Я распахнула дверцу, та едва не отвалилась, и вывалилась наружу. Степан слез с козел и обходил карету, чеша затылок.

— Ось лопнула, — сказал он с видом человека, сообщающего, что погода испортилась. — Починить надо.

— И долго?

— Часа три.

Я посмотрела на лес, на сырую землю, на сломанную карету. Где-то каркнула ворона. В животе заурчало от голода.

— Степан, — произнесла я медленно. — Ты можешь починить?

— Могу. Только инструменты в карете.

— Так бери и чини.

Он полез в багажник, достал какой-то молоток и принялся колотить по железу. Звон стоял на весь лес.

Я подошла к лошадям. Старые клячи стояли смирно, только одна — гнедая с белым пятном на лбу — вздохнула тяжело. Я провела рукой по её морде, почесала за ухом.

— Бедные вы, бедные, — прошептала я. — Такая же участь, как у меня.

Лошадь ткнулась носом в мою ладонь. Тёплое дыхание согрело пальцы.

— Ладно, — сказала я. — Починят — поедем дальше. А нет — сами пойдём.

Прошёл час. Степан возился, матерился и иногда отходил в кусты — видимо, «для сугреву». Грета и Фрея сидели на обочине и молчали.

Я решила, что с меня хватит.

— Степан, — позвала я. — Отойди.

Он оглянулся.

— Чего?

— Отойди, говорю. Я сама попробую.

— Барыня, вы не умеете...

— Я сказала о-той-ди.

Он пожал плечами и отошёл. Я наклонилась к оси. Механизм был примитивный — деревянная вставка треснула, её нужно было заменить. Я нашла в багажнике подходящий обрубок дерева, с трудом подняла его — руки дрожали от тяжести, — и вставила на место.

— Затяни, — сказала я Степану. — У меня сил нет.

Он хмыкнул, но затянул. Карета перестала крениться.

— Поехали, — скомандовала я.

Но через час случилось новое несчастье. Колесо отвалилось.

Не отвалилось, оно просто съехало с оси и покатилось в кювет. Карета рухнула на три точки, и мы все вылетели на землю.

Я поднялась, обдирая ладони. Грязь прилипла к серому платью. Волосы растрепались. В лёгких не хватало воздуха.

— Всё, — сказала я. — Дальше едем верхом.

— Как? — спросила Фрея.

— Отпрягите лошадей. Степан, ты останешься с каретой. Мы заедем в ближайшую деревню и пришлём подводу.

— А если не пришлёте? — спросил он.

— Тогда твоя воля, — ответила я. — Но сидеть здесь и ждать, пока сдохнем с голоду, я не намерена.

Я подошла к гнедой кобыле, взяла её под уздцы и попыталась вскочить на спину. Это было унизительно. Моё грузное тело не слушалось, ноги не хватали стремени, потому что его не было. Я повисла на лошади, как куль муки, и чуть не упала.

— Леди, — подала голос Грета. — Может, лучше подводу...

— Нет. — Я стиснула зубы, подтянулась на руках и кое-как перекинула ногу через спину лошади. Получилось. Я сидела верхом на кляче, тяжело дыша и дрожа от напряжения.

— Поехали, — сказала я.

Мы ехали шагом. Я управляла лошадью одними ногами, как учили в прошлой жизни, но тело не слушалось. Бёдра были слишком широкими, чтобы плотно обхватить лошадь, живот мешал наклониться вперёд. Через пять минут я уже задыхалась, через десять — в глазах потемнело.

— Леди, — позвала Фрея. — Вы бледны.

— Ничего, — выдавила я. — Дышите... носом...

Ветки хлестали по лицу. Лошадь шла медленно, но для меня каждый шаг был пыткой. Я чувствовала, как пот заливает глаза, как ноют мышцы, как сердце колотится где-то в горле.

«Терпи, Мира, — сказала я себе. — Ты объезжала жеребцов. Это просто старая кляча. Ты справишься».

Мы ехали час. Потом два. Дорога вилась между холмами, лес сменился полем, поле — снова лесом. Где-то на втором часу лошадь споткнулась, и я едва не слетела. Удержалась, вцепившись в гриву.

— Ещё немного, — прошептала я. — Ещё.

К вечеру я поняла, что дальше ехать не в силах. Мышцы горели, каждый сустав молил о пощаде. Я слезла с лошади и упала на траву. Небо кружилось.

— Грета, — сказала я. — Где поместье?

— За тем холмом, леди. Час пешком.

— Я не дойду.

Грета и Фрея переглянулись. Потом Грета протянула руку.

— Мы поможем.

Они подняли меня, поддерживая под руки. Мы шли втроём, грязные, уставшие, злые. Лошадь брела сзади сама, понурив голову.

За холмом действительно стояло поместье. Я ожидала увидеть развалины, но оно было целым — каменное, двухэтажное, с башенками по углам. Правда, краска облупилась, окна зияли пустыми проёмами, а крыша кое-где прохудилась. Вокруг — запущенный парк, заросший крапивой.

— Дошли, — прошептала я.

У входа нас встретила старуха.

Она была маленькая, согнутая, в чёрном платье и белом чепце. Лицо — в морщинах, глаза колючие, как у воробья. Она опиралась на палку и смотрела на меня без всякого почтения.

— Ну, вот и доставили, — сказала она скрипучим голосом. — А я уж думала, вы по дороге сдохнете.

— Здравствуйте, — ответила я. — А вы?

— Мара я. Сторожиха здесь. Пять лет одна живу. — Она окинула меня взглядом с головы до ног. — Толстая какая... Ну да ладно. Проходите, что ли. Только не обессудьте — тут не столица. Грязь, сырость, крысы. Еда кончилась третьего дня. Колодец зарос.

— У вас есть вода? — спросила я.

— Воды достану. А вот пожрать — уж извините.

Я вздохнула. Сил не было ни на что. Ни на споры, ни на обиды.

— Мара, — сказала я тихо. — Я не требую пиров. Дайте мне угол, где можно лечь, и ведро воды, чтобы умыться. Завтра разберёмся.

Старуха удивлённо подняла бровь.

— Ну, смотри. Тогда за мной.

Она развернулась и побрела в дом. Я пошла следом. За мной — Грета и Фрея, а лошадь мы привязали у крыльца.

Внутри было темно и холодно. Сырой запах ударил в нос — плесень, гнилое дерево, мышиный помёт. Я ступила на скрипучий пол и чуть не поскользнулась на мокрых досках.

— Здесь и спальня, и гостиная, — сказала Мара, открывая дверь в комнату с огромным камином. — Камин надо растапливать. Дрова во дворе.

— Я растоплю, — сказала Грета.

— А где спать? — спросила Фрея.

— Где хотите. Комнат много. Только половина без дверей.

Я прошла вглубь дома, придерживаясь за стену. В одной из комнат стояла кровать — старая, с провалившимся матрасом, но целая. Я села на край, и кровать застонала.

— Мара, — сказала я. — Я не могу сейчас говорить. Завтра всё обсудим.

— Как скажете, — ответила старуха и вышла.

Я скинула грязные сапоги, стащила с себя мокрое платье и осталась в одной сорочке. Холод пробрал до костей. Грета принесла охапку дров и принялась растапливать камин. Огонь разгорался медленно, дым шёл в комнату, но постепенно стало теплее.

Я быстро умылась в ведре ледяной воды, принесённом Марой, легла на кровать, подтянув колени к животу. Тело болело всё. Каждая мышца кричала о пощаде. Но внутри, глубоко, тлела маленькая искра.

«Я доехала, — подумала я. — Не на карете, не верхом как следует, но доехала. Значит, могу. Значит, справлюсь».

Я закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений.

Глава 5

Ночью я проснулась от того, что кто-то скрёбся под кроватью.

Звук был мерный, настойчивый — царапанье когтей по дереву. Я замерла, вцепившись в одеяло. Глаза привыкли к темноте: луна не заглядывала в окно, его затянули грязные тряпки. В комнате пахло сыростью, дымом от догоревшего камина и чем-то кислым.

— Только не крысы, — прошептала я.

В ответ скрёб усилился.

Я медленно села на кровати. Матрас жалобно скрипнул. Холод пробрал до костей — камин погас ещё несколько часов назад, и воздух в комнате стал ледяным. Я нащупала ногами пол, нашла сапоги и натянула их на босу ногу.

Царапанье затихло.

— Выходи, — сказала я тихо. — Я не боюсь.

Никто не вышел. Я наклонилась и заглянула под кровать. В темноте блеснули две маленькие точки — глаза. Пара секунд — и тень метнулась к стене, юркнула в щель.

Крыса.

Я выдохнула, встала и подошла к окну. Отодвинула тряпку — за окном была непроглядная тьма. Ни звёзд, ни луны. Только ветер гудел в трубе и где-то далеко лаяла собака.

Вернулась на кровать, завернулась в одеяло посильнее. Зубы стучали. Одеяло было тонким, дырявым, и холод пробирался сквозь каждую дырочку.

«Я в заброшенном поместье, — подумала я. — Отец продал. Муж-дракон вышвырнул меня как ненужную вещь. Слуги надо мной смеются. Лошадей нет. Денег нет. Тело — чужое, толстое, слабое».

Я прикусила губу, чтобы не разреветься. Не помогло.

Слёзы потекли сами — горячие, солёные. Я закусила край одеяла, чтобы не всхлипывать вслух. Крысы у стен зашуршали, будто приглашая меня в свою компанию.

«Мира, ты чемпионка, — сказала я себе в перерыве между всхлипами. — Ты не плачешь. Ты не плакала даже когда сломала ключицу на тренировке».

Но это была не ключица. Это была вся жизнь, которая рухнула в пропасть. Моя настоящая жизнь, где были скачки, победы, ветер в лицо, Вихрь, тренер, трибуны. А здесь — крысы, холод и чужие жировые складки на животе.

Я плакала долго. Может, час. Может, два.

Потом слёзы кончились.

Я села, вытерла лицо подолом сорочки — влажной от слёз — и посмотрела в темноту. Глаза привыкли, и я различала очертания комнаты: камин, стул с моим серым платьем, стол у стены.

— Так, — сказала я вслух. Голос сел от плача и холода. — Рыдания не помогут. Ты не в своей постели, не в своём теле и не в своём мире. Но ты жива. А живая, значит, можешь бороться.

Я встала, подошла к столу. На нём лежал лист бумаги — пожелтевший, с рваными краями — и огрызок карандаша. Я зажгла свечу, которую нашла в ящике — Грета сказала, что здесь есть запасы. Спички нашлись там же.

Огонёк осветил комнату. Я села на стул, положила лист перед собой и начала писать.

Каллиграфия выходила корявой — рука дрожала от холода. Но я вывела:

План. День первый и вообще.

Здоровье. — Сбросить вес. Сесть на диету. Каши, овощи, мясо. Никаких пирогов и сладостей. — Я писала и разговаривала сама с собой, как делала всегда перед скачками. — Тренировки. Бег по утрам. Упражнения из прошлой жизни — приседания, отжимания, пресс. Дышать тяжело, значит буду делать через не могу.

Я поставила у первого пункта жирную точку.

Дом. — Убрать, починить, привести в порядок. Начать с комнат, где будем жить. Потом кухня, потом конюшни. Нанять людей из деревни. — Я задумалась. — Денег тысяча монет. Это мало. Придётся считать каждую.

Лошади. — Найти лошадей. Хотя бы двух — для работы и для души. Если в поместье нет — спросить у местных. Может, у соседей. Учить детей верховой езде? Это потом. Сначала найти коня для себя.

Я отложила карандаш и перечитала список.

— Три пункта. — Я усмехнулась. — Всего три. Звучит просто, как три шага до победы на Кубке.

Я знала, что это непросто. Тело не слушалось. Каждый шаг давался с трудом. Но я вспомнила, как объезжала норовистых жеребцов — тех, от которых отказывались другие наездники. Они кусались, били копытами, вставали на дыбы. Но я не сдавалась.

— Я справлюсь, — сказала я громко. — Я объезжала норовистых жеребцов. Одно тело, пара крыс и дракон-муж — не самая большая проблема в моей жизни.

Свеча догорала. Я сложила листок и спрятала его под подушку. Легла, натянула одеяло до подбородка.

Крысы шуршали где-то в углах, но мне уже было всё равно.

«Завтра начну, — подумала я. — С утра — бег. Потом — разбор завалов. И поищу, где тут у них лошади».

Я закрыла глаза. Холод никуда не делся, но внутри горела маленькая искра — та самая, которая помогала мне выходить на старт, когда соперники были сильнее, а погода хуже некуда.

Она помогла и сейчас.

Я уснула.

Утром меня разбудил петух. Точнее, я подумала, что петух — но это оказалась Мара, которая орала в коридоре:

— Вставайте, леди! Солнце уже высоко, а вы дрыхнете!

Я села на кровати. Тело ломило с новой силой — ноющая боль в спине, тяжесть в ногах. В комнате было холодно, на окне — иней. Я натянула платье, сунула ноги в сапоги и вышла.

Мара стояла у двери с деревянной миской в руках.

— Вот, похлебайте. Вода с крупой, — сказала она, суя миску мне. — Больше ничего нет.

— Спасибо, — ответила я.

Мара моргнула — видимо, не ожидала благодарности. Я взяла миску, села на ступеньку у входа и начала есть. Похлёбка была пресной, но горячей. Пар шёл в холодный утренний воздух.

Я доела, поставила миску и встала.

— Мара, — сказала я. — Где здесь можно найти лошадей?

— Лошадей? — Старуха усмехнулась, обнажив беззубый рот. — Нигде. У герцога конюшни были, да он всех забрал. Осталась одна кляча — вон та, что вы вчера привели.

Она кивнула в сторону сарая, где мы привязали гнедую кобылу. Лошадь стояла смирно, опустив голову.

— А у соседей? — спросила я.

— У барона Грейвза есть. Он в двух милях отсюда. Только он с драконом в ссоре, не даст.

— Даст, — сказала я. — Если попросить, как надо.

Я посмотрела на свою грязную одежду, на спутанные волосы, на опухшее лицо. Потом перевела взгляд на листок с планом, который лежал в кармане.

«Пункт первый — здоровье, — напомнила я себе. — Бег. Начну сейчас».

Я сделала глубокий вдох и побежала по дорожке, которая вела к лесу.

Спотыкалась, задыхалась, останавливалась каждые пятьдесят шагов. Сердце колотилось, перед глазами плыло. Но я бежала.

Потому что Мира Торн не сдавалась никогда.

А эта жизнь только начиналась.

Глава 6

Утро только начиналось, а я уже стояла на пороге своего нового «дома» и пыталась понять, с какой стороны подступиться к этому бардаку.

После утренней пробежки — унизительной, короткой, но честной — я вернулась в особняк и решила осмотреть владения. Мара дала мне связку ключей, старых и ржавых, и сказала:

— Смотрите, леди. Только не заблудитесь. Тут коридоров как у крота нор.

Я взяла ключи и пошла.

Первым делом я направилась на второй этаж. Там было четыре комнаты. В одной спала Мара, в двух других — пустота и паутина. Четвертая оказалась библиотекой. Книги лежали на полу, покрытые плесенью. Я вздохнула — потом разберусь.

Затем спустилась вниз. Кухня занимала половину первого этажа. Большая, с огромной печью и длинным столом. Но печь не топилась, стол был завален грязной посудой. На плите стоял чугунок с остатками вчерашней похлёбки. Пахло прокисшим молоком и мышами.

Рядом с кухней обнаружилась кладовая. Пустая. Только на полках стояли несколько банок с соленьями и мешок крупы. Мара сказала, что запасы кончатся через неделю.

— А что, герцог не присылает продовольствия? — спросила я.

— Присылал, пока старый управляющий был. А теперь нет, — ответила старуха равнодушно. — Герцог забыл про это место.

Я прошла дальше. За кухней я нашла маленькую комнату — бывшую мыльню. Большая дубовая лохань, печь-каменка с провалившимся сводом, ржавые трубы, торчащие из стены. Рядом — уборная: деревянное сиденье с дыркой, под ним выгребная яма.

— Мара, это всё не работает? — Трубы заржавели, леди. Уже лет пять никто ими не пользовался. — А воду как греете? — В кухонной печи. Ведрами таскаем.

Я вздохнула и поставила галочку в мысленном списке: «Починить трубы и каменку. Сделать так, чтобы можно было мыться горячей водой, не выбегая на кухню».

Потом я вышла во двор.

Сараи стояли полуразрушенными. В одном из них нашлись старые инструменты: топор, молоток, ржавые гвозди в банке, пила с погнутым полотном. В другом — пустые стойла для лошадей. Три стойла. На полу — засохший навоз и сено.

— Здесь будут лошади, — сказала я вслух. — Обязательно будут.

Огород за домом зарос крапивой и лопухами. Кое-где виднелись кусты смородины, но они давно не давали урожая. Земля потрескалась.

Я вернулась в дом и поняла: пора браться за уборку.

Сначала я попыталась позвать Грету и Фрею, но они отнекивались.

— Леди, мы не нанимались полы мыть, — сказала Фрея, глядя на меня исподлобья.

— Ты нанялась служить мне, — ответила я. — А я сейчас буду мыть полы. Значит, и ты будешь.

— Не буду, — отрезала Фрея.

Я посмотрела на неё долгим взглядом. В прошлой жизни я имела дело с норовистыми лошадьми, и эта девица не была страшнее дикого жеребца.

— Тогда ты свободна, — сказала я спокойно. — Можешь уходить, здесь тебя никто не держит. Денег у меня на тебя всё равно нет.

Фрея побледнела, потом покраснела, но промолчала. Схватила тряпку и пошла за мной.

Грета, которая всё это время стояла в стороне, вздохнула и тоже взялась за работу.

Мы начали с кухни. Я выгребла всю грязную посуду, выкинула заплесневелые остатки еды. Пол выскребла до досок, потом вымыла два раза. Вода в ведрах замерзала, пальцы немели, но я терла и терла.

— Вы, леди, словно в этом деле опытная, — заметила Грета.

— Умею, когда надо, — ответила я, не уточняя, откуда умею.

После кухни мы перешли в комнаты. Я выкинула рваные шторы, старые газеты, битую посуду. Нашла в чулане ящик с какими-то странными вещами: чучело вороны, засохший букет, пузырьки с мутной жидкостью. Всё отправилось в мусор.

Когда я вытирала пол в коридоре, то заметила, что Грета и Фрея на меня поглядывают с недоумением. Ещё бы. «Прежняя» Элеонора, наверное, пальцем не пошевелила бы, чтобы убрать дом. А я терла доски, и мне это нравилось.

Через три часа кухня и гостиная засияли. Не так, как в столице — облезлые стены никуда не делись, — но стало чисто. Я выпрямилась, ощутив, как болит всё тело.

— Хорошо, — сказала я, оглядывая результат. — Хорошо, чёрт возьми.

Фрея фыркнула, но я заметила, что она тоже вытерла пот со лба.

Потом я оседлала гнедую кобылу — ту самую, на которой мы приехали. Нога болела, но хромать она почти перестала. Я взяла её под уздцы, вывела из сарая и с трудом взобралась на спину. Ехать шагом было не больно, а времени это сэкономило. Через полчаса я въезжала в Ветроградку.

Деревня располагалась в миле от поместья, за лесом. Десять дворов, покосившиеся заборы, тощие куры на улицах. Мужики, которые встретились мне по пути, косились подозрительно.

Я нашла дом старосты — самый большой, с резными наличниками — и постучала.

Дверь открыл грузный мужик с рыжей бородой. Он оглядел меня с головы до ног.

— Вы, никак, та самая леди? Которую герцог сослал? — Я, — кивнула я. — Леди Элеонора Марчвуд, жена герцога Ветрогорского.

Староста усмехнулся в бороду.

— Слыхали, слыхали. Ну, заходите, коли пришли.

Он пропустил меня внутрь. В избе пахло хлебом и дымом. За столом сидела женщина в платке — его жена — и черпала щи из миски.

— Звать меня Кузьма, — сказал староста. — А вы, леди, по какому делу? — Мне нужны доски, гвозди и рабочие. Дом в запустении, крыша течёт, полы гниют. — Деньги есть? — спросил Кузьма прямо.

— Пока есть, но немного.

Староста почесал затылок.

— Ну если вы платите, люди найдутся. Доски у мельника есть, гвозди кузнец сколотит. Только предоплата нужна.

Я вытащила из кармана кошель. Отсчитала пятьдесят монет — часть того, что у меня была — и положила на стол.

— Это за доски и гвозди. Рабочим заплачу после ремонта.

Кузьма взял монеты, взвесил на ладони.

— Договорились. Завтра утром пришлю двоих. Только, леди, предупрежу: мужики наши с драконом не ладят. Работать будут, но без восторга.

— Мне не нужен восторг, — сказала я. — Мне нужна крыша над головой.

Я вышла от старосты, когда солнце уже клонилось к закату. На душе было странное чувство — смесь усталости и чего-то похожего на удовлетворение.

«Я сделала первый шаг, — подумала я. — Не геройский, не великий. Просто вымыла полы и договорилась о досках. Но это начало».

Дорога обратно шла через лес. Ветки хрустели под ногами (лошадь шла спокойно, я отпустила поводья). Где-то ухала сова. Я сжимала в кармане полупустой кошелек и улыбалась.

— У тебя нет денег, — сказала я себе. — У тебя нет нормального тела, нет лошадей, нет любящего мужа. Но у тебя есть чистая кухня и доски для ремонта. Это уже что-то.

Я вошла в поместье, когда стемнело. Грета встретила меня у порога с кружкой тёплой воды.

— Леди, вы вернулись. А мы ужин сварили — каша с грибами. — Спасибо, Грета, — сказала я, принимая кружку.

Я села за чистый стол в чистой кухне, съела кашу и почувствовала, как тело наливается теплом. Крысы пока не шуршали. Мара возилась у печи. Фрея молча мыла посуду.

— Завтра придут рабочие, — сказала я. — Будем чинить крышу. — Хорошо, леди, — ответила Грета.

Я допила воду, встала и пошла в свою комнату. Перед сном я достала из-под подушки план на листке. Перечитала: здоровье, дом, лошади.

Первый пункт уже начал выполняться. Второй — тоже.

«Завтра будет новый день, — подумала я, засыпая. — И я сделаю ещё один шаг».

За окном выл ветер. Где-то далеко, в лесу, ухнула сова. Но мне было тепло — не от печи, а от того, что я наконец начала действовать.

Глава 7

Я проснулась до рассвета. Тело ломило так, будто меня переехала телега. Каждый сустав ныл, каждая мышца горела. Я с трудом села на кровати и свесила ноги на холодный пол.

«Вчерашняя пробежка и уборка дали о себе знать, — подумала я. — Но сегодня будет хуже».

Я оделась в то немногое, что нашла: длинная рубаха, поверх — платье, но для бега оно не годилось. «Надо срочно перешить штаны», — решила я.

Грета, увидев меня, всплеснула руками.

— Леди, вы как мужик оделись! — Так удобнее, — ответила я. — Для бега и упражнений. — Для чего? — Увидите.

Я вышла во двор. Утренний туман стелился по земле, трава блестела от росы. Я сделала несколько глубоких вдохов — холодный воздух обжёг лёгкие. И начала.

Первыми были приседания. В прошлой жизни я делала их по пятьдесят без напряжения. Теперь я присела пять раз — и ноги затряслись. На десятом я плюхнулась на землю, не удержав равновесия.

— Чёрт, — выдохнула я.

Поднялась, отряхнулась и продолжила. Двадцать приседаний заняли у меня целую вечность. Потом отжимания. Я встала на колени — руки не держали вес тела. Первое отжимание далось с рывком, второе — с хрипом. На третьем я упала лицом в траву.

— Леди, вам помочь? — услышала я голос Фреи.

Она стояла у крыльца и откровенно хихикала. Рядом с ней Грета прятала улыбку в кулак.

— Не надо, — сказала я, поднимаясь. — Я сама.

Фрея прыснула.

— Вы как червяк на асфальте корчитесь.

Я посмотрела на неё. В глазах читалась насмешка, но я решила не обращать внимания. Слова ничего не стоили. Важны были только дела.

Я продолжила отжимания. Сделала пять, потом семь, потом десять. Руки дрожали, по лицу тёк пот, я чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. После пятнадцатого я встала, шатаясь.

Теперь бег.

Я побежала по дорожке, которая вела к лесу. Первые сто метров дались легче, чем вчера. Потом дыхание сбилось, в боку закололо, ноги стали ватными. Я замедлилась до шага, прошла метров двадцать, снова побежала.

Из леса вылетела стая ворон. Они каркали надо мной, будто смеялись.

— Смейтесь – смейтесь, — прохрипела я. — Я ещё побегу лучше вас.

На обратном пути меня вырвало. Я остановилась, согнувшись пополам, и меня вывернуло на траву. Грета, которая шла следом (я не заметила, как она увязалась), подала мне платок.

— Леди, может, хватит? Вы себя угробите. — Нет, — ответила я, вытирая рот. — Я только начала.

Я дохромала до крыльца, села на ступеньку. Всё тело тряслось. Казалось, ещё одно движение — и я развалюсь на куски.

Фрея уже не хихикала. Она смотрела на меня с растерянностью.

— Вы правда будете это каждый день делать? — Каждый, — сказала я, стараясь унять дрожь в голосе. — И не один раз в день. — Зачем? — Затем, — я подняла голову и посмотрела ей прямо в глаза, — чтобы через год дракон меня не узнал.

Фрея моргнула и ничего не ответила.

Я поднялась, вошла в дом и попросила Грету принести завтрак. Каша на воде, без масла. И кружку горячей воды с мятой. Всё, что нашлось.

Ела я медленно, потому что руки всё ещё тряслись. Но внутри, где-то глубоко, разгоралось тепло. Я сделала это. Я встала, я бегала, я падала, меня вырвало, но я не сдалась.

«Это только начало, — сказала я себе. — Через месяц ты будешь бегать в два раза быстрее».

После завтрака я переоделась в платье — серое, которое уже стало почти родным. Поправила волосы. В зеркале отражалась всё та же толстушка с прыщами, но в её глазах появилось что-то новое. Твёрдость.

В полдень пришли рабочие.

Кузьма привёл троих мужиков. Двое молодых, один пожилой — с мозолистыми руками и усталыми лицами. Все трое смотрели на меня с недоверием.

— Леди, — сказал Кузьма, снимая шапку. — Вот, обещанные люди. Михаил — плотник, двое подсобников. Доски и гвозди привезут чуть позже, давайте осмотрим, что делать надо. — Хорошо, — кивнула я. — Пойдёмте, покажу.

Я повела их по дому. Показала дыры в крыше, прогнившие половицы в коридоре, протекающую трубу в кухне, треснувшую печь.

— Это всё надо починить, — сказала я. — И ещё в сараях. Они для лошадей будут. — Для лошадей? — переспросил Михаил с сомнением. — Здесь же лет сто не было лошадей. — Теперь будут, — ответила я твёрдо. — Поэтому сараи тоже в порядок привести. Стены укрепить, крышу починить, стойла сделать заново.

Мужики переглянулись.

— Это не на один день, леди, — сказал Михаил. — Я понимаю. Поэтому работаете, пока не сделаете. Плачу по договорённости.

Михаил кивнул, достал из-за пояса топор и пошёл осматривать крышу. Двое подсобников начали разбирать прогнившие доски в коридоре.

Я ходила за ними и давала указания.

— Здесь оставьте стену, она крепкая. А вот эту половицу выбросьте, всё равно сгнила. Печь не ломайте, её можно починить — глиной обмазать и заново сложить трубу. — Вы, леди, в строительстве понимаете? — спросил Михаил, когда я указала ему на трещину в стене, которую он не заметил. — Понимаю, — коротко ответила я. В прошлой жизни я помогала тренеру перестраивать конюшню. Дом — не конюшня, но принципы те же: крепкий фундамент, сухие стены, тёплая крыша.

Я вспомнила про мыльню и уборную.

— Михаил, а трубы сможете починить? В мыльне. И каменку сложить заново. — Смогу, леди. Но это дороже. Железо нынче в цене. — Сделайте. Я доплачу.

— И ещё, — добавила я. — Сколько стоит новая дверь? Вместе с петлями и ручкой? — Восемь монет, леди. Если делать на заказ. — А десять дверей? Михаил присвистнул. — Восемьдесят. Это без учёта работы. — Делайте. Всё, что не хватает. В доме половина проёмов пустые. — Деньги есть? — Я найду. К весне у нас будут и двери, и горячая вода, и крыша над головой.

Рабочие застучали. Я осталась в доме, помогала таскать доски, подавала гвозди, придерживала лестницы.

Через час я позвала Грету и Фрею.

— Собирайтесь на рынок. — Зачем? — спросила Фрея. — За продуктами. Мясо, крупы, овощи, соль, сахар, масло. Всё, что найдёте. И ещё — хозяйственные мелочи: мыло, свечи, верёвки, иголки с нитками.

Я вытащила кошелёк и отсчитала десять монет.

— Пока только на самое необходимое: соль, крупу, мыло. Овощи и мясо потом купим, когда рабочие закончат крышу. А если не хватит, — я похлопала по карману, где лежала шкатулка с серьгами, — продам бабушкино ожерелье.

Грета взяла деньги, спрятала в карман.

— Мы справимся, леди.

— И по лошадям приценитесь, — добавила я. — Узнайте: сколько стоят, каких пород, у кого можно купить недорого.

Фрея удивлённо подняла бровь.

— Вы правда хотите завести лошадей? — Правда, — сказала я.

Служанки ушли, а я осталась с мужиками. К вечеру я вымоталась так, что едва стояла на ногах. Всё тело кричало, каждое движение отзывалось болью. Но я смотрела на крышу, которую уже залатали, на коридор, где свежие доски лежали на месте прогнивших, и улыбалась.

«Дом потихоньку оживает, — подумала я. — И я оживаю вместе с ним».

Вернулись Грета и Фрея с телегой, полной продуктов. Они нашли подводу у мельника и привезли два мешка крупы, окорок, кусок сала, овощи, соль, сахар, мешок муки. А ещё — десять свечей, два куска хозяйственного мыла и новое полотенце.

— Молодцы, — сказала я, осматривая покупки. — Остались деньги? — Пять монет, леди, — сказала Грета. — Мы сэкономили, сколько смогли. — Хорошо. Спрячьте на чёрный день.

Я велела Фрее нарезать мясо и сварить суп. Грете — замесить тесто для хлеба. Сама села у камина и вытянула ноги к огню. В комнате пахло смолой от новых досок, дымом и начинающимся ужином.

Мара, которая до этого сидела в углу и молчала, вдруг сказала:

— А ты, леди, не такая, как я думала. — Какая же? — спросила я, не открывая глаз. — Я думала, будешь ныть, жаловаться, требовать. А ты руки засучила и делаешь. — Ныть бесполезно, — ответила я. — Нытьё не чинит крышу и не кормит.

Мара усмехнулась и замолчала.

Я поужинала горячим супом, запила его мятным отваром и пошла в свою комнату. Перед сном снова достала листок с планом.

Первый пункт: здоровье — сегодня выполнен. Утром бегала и делала упражнения.

Второй пункт: дом — движется. Рабочие чинят крышу, скоро начнут стены и полы. Заказаны трубы для мыльни и новые двери.

Третий пункт: лошади — пока на подходе. Но я узнаю цены, и значит, скоро куплю первую.

Я сложила листок, положила под подушку и закрыла глаза.

Завтра будет новый день. Новый бег, новые упражнения, новая боль. Но и новая маленькая победа.

С этими мыслями я уснула.

Глава 8

На следующее утро, после того как рабочие ушли обедать, я заглянула в свой узел с одеждой. Серое платье было единственным приличным, но для бега и работы в конюшне оно не годилось. Юбки путались в ногах, подол моментально пачкался в навозе.

— Грета, — позвала я. — У нас есть ножницы, иголка и нитки? — Найдутся. В кладовой, в коробке с тряпками.

Я принесла всё и разложила на столе. В коробке лежали лоскутки грубого льна, моток суровой нитки и старые портновские ножницы. Рядом — кожаный лоскут для заплат.

— Вы, леди, что задумали? — спросила Фрея, заглядывая через плечо. — Перешить юбку в штаны. — Я расправила старую серую юбку, которую не носила. — Видите? Две штанины, пояс, и можно скакать на лошади, не боясь задраться подол. — Леди, женщины в штанах — это… — Это удобно, — перебила я. — Помогите мне выкроить.

Грета оказалась толковой портнихой. В молодости она шила наряды для жены старого графа. Мы вместе разложили юбку, срезали лишнее, сшили внутренние швы. Через час я держала в руках нечто похожее на мешковатые бриджи.

— Примерю, — сказала я и ушла за ширму.

Штаны сели отвратительно — широкие в талии, узкие в бёдрах, длинные. Но это было лучше, чем юбка.

— Грета, давай ещё раз. Пояс собери на резинку. И сними длину на два пальца.

Грета, которая до этого скептически кривилась, вдруг оживилась.

— А если здесь сделать карманы? — она ткнула пальцем в боковой шов. — Отличная идея.

К вечеру штаны были готовы. Я надела их вместе с бабушкиной рубахой, подпоясалась верёвкой и покрутилась перед зеркалом.

— Уродство, — заявила Грета. — Но должно быть удобно. — Мне не на бал. — Я улыбнулась. — Грета, сшейте ещё две пары из того старого платья, которое мы выбросить хотели. И жилет для верха. — Сделаю, леди.

На следующее утро я вышла на пробежку в штанах и рубахе. Дышать стало легче, движения не сковывала ткань. Я добежала до леса и обратно без остановок.

«Одежда меняет всё, — подумала я. — Теперь я не толстая леди в сером мешке. Я просто человек в удобном костюме, который делает свою работу».

Глава 9

Через неделю после начала ремонта я поняла: без лошадей я здесь не выживу. Не физически, а морально. Мне не хватало запаха конюшни, тёплых морд, утра, когда ты идёшь к стойлу и знаешь точно, что там тебя ждут.

— Грета, — сказала я за завтраком. — Ты узнала, где здесь продают лошадей? — В соседней деревне, леди, на базаре. Только там в основном клячи старые, на мясо. А хороших коней у барона Грейвза надо спрашивать. — На мясо? — переспросила я. — Да. — Грета отвела глаза. — Хозяева сдают тех, кто не нужен. Больных, старых, строптивых. На живодёрню.

Я встала из‑за стола.

— Покажи мне эту живодёрню.

Дорога заняла час. Мы с Гретой шли через лес, потом полем, потом снова лесом. Я пыхтела, но шла быстро — злость подгоняла.

Живодёрня оказалась закопчённым сараем на окраине деревни. За деревянным забором слышалось тяжелое дыхание и редкое ржание. Ржали негромко, словно устали даже кричать.

Я вошла внутрь.

Вонь стояла страшная. Конский пот, навоз, гнилое сено и ещё что-то сладковато-приторное — запах гниющей плоти. Вдоль стен стояли загоны. В первом — старая кобыла с провалившейся спиной. Во втором — мерин с вывороченным копытом. В третьем — три лошади, прижавшиеся друг к другу.

Я подошла к третьему загону.

Первая лошадь была гнедой масти, худая до прозрачности. Ребра торчали наружу, шерсть свалялась. Она стояла, опустив голову, и дышала тяжело. Я присела на корточки, посмотрела на копыта. Передняя нога вздулась. Копытная гниль — запущенная, на грани поражения кости.

— Эту не спасти? — тихо спросила Грета. — Спасти, — ответила я. — Если вовремя начать лечить.

Вторая — серая в яблоках, низкорослая, с огромным выменем — бывшая молочная кобыла. На боку зиял свищ, гной сочился наружу. Запах от него ударил в нос даже на расстоянии. Кобыла смотрела на меня тусклыми глазами, в которых не было ничего, кроме усталости.

— Живодёр говорил, заживёт само, — сказала Грета. — Не заживёт, — ответила я. — Гнойник вскрыть надо, промыть, травой обложить.

Третья лошадь стояла в углу, отдельно от двух других. Крупный жеребец, вороной масти. Глаза бешеные, ноздри раздуты. Он метался по загону, бил копытом в стену, рвал зубами привязь. Шерсть свалялась, из‑под чёлки виднелись старые рубцы на лбу.

— А этот что? — спросила я. — Дикий, — ответил из темноты чей-то голос.

Из тени вышел мужик в промасленном фартуке — живодёр. Кривой, с обрубком пальца на левой руке.

— Хозяин сдал. Коняга никого к себе не подпускает. Бьёт, кусает, встаёт на дыбы. Два конюха покалечил. Думаю, на мясо пустить. Мясо с такого — жесткое, но на колбасу сойдёт.

Жеребец бросился на загородку, и я отшатнулась. Глаза у него были жёлтые, с красноватыми прожилками. В них горела ненависть. Но ещё — боль. Я знала этот взгляд. Так смотрели лошади, которых били.

— Сколько за всех троих? — спросила я. Живодёр ухмыльнулся. — Тебе, барыня, не по карману. Лечить их дорого, кормить — ещё дороже. А этот, — он кивнул на жеребца, — тебя убьёт. — Сколько? — повторила я. — Сотня монет.

Я вытащила кошелёк. В нём оставалось восемьсот сорок монет. Герцог дал тысячу, пятьдесят я отдала за доски, десять — на продукты. Сотню я отсчитала живодёру.

Он пересчитал, удивился, но спорить не стал.

— Твои. Но предупреждаю — пеняй на себя.

— Грета, — сказала я. — Беги в поместье. Зови мужиков. Нужно привести трёх лошадей в нашу конюшню. — Леди, они же еле стоят... — Потому и нужно привести.

Пока Грета бегала, я осталась с лошадьми.

Подошла к загону с жеребцом. Он снова бросился на ограждение, заржал дико, оскалил зубы.

— Тише, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я тебя не трону.

Жеребец фыркнул и отступил на шаг. Но продолжал сверлить меня взглядом.

— Знаю, — прошептала я. — Тебя били. По голове, по спине, по ногам. Узда была с шипами? Я видела такие рубцы.

Он не понимал слов, но понимал интонацию. Опустил голову чуть ниже, перестал бить копытом.

— Я таких, как ты, объезжала, — продолжала я. — Ты не злой. Ты напуганный. Я знаю разницу.

Я протянула руку между прутьев. Жеребец шарахнулся, но не укусил. Я убрала руку.

— Ладно, — сказала я. — Потом подружимся. Тебя как зовут?

В бумагах, которые дал живодёр, значилось: «Буран, жеребец, 6 лет, необъезженный, норовит».

— Буран, — повторила я. — Хорошее имя. Будем знакомы.

Через час пришли мужики — Михаил и двое подсобников. Увидев лошадей, они помрачнели.

— Леди, эту троицу и вести‑то стыдно. У одной нога не идёт, у второй бок гниёт. А этот... — Михаил кивнул на Бурана. — Он нас всех поубивает. — Не поубивает, — ответила я. — Берите гнедую и серую под уздцы, ведите шагом. Бурана поведу я. — Вы? — Михаил округлил глаза. — Я.

Я взяла верёвочную привязь, открыла загон. Буран встал на дыбы, забил копытами. Я не отступила. Сделала шаг вперёд, потом ещё один. Говорила тихо, почти шёпотом:

— Тихо, тихо, мальчик. Я не ударю. Я никогда тебя не ударю.

Он опустился на передние ноги, замер. Я протянула руку, накинула привязь на шею. Жеребец вздрогнул, но не рванул.

— Пошли, — сказала я.

Мы шли три часа. Я вела Бурана, а за мной тащились рабочие с двумя клячами. Гнедая припадала на больную ногу, серая кобыла через каждые сто метров ложилась на землю.

— Вставай, — уговаривала я её. — Не умирай. Домой придём — вылечу.

Кобыла поднималась с трудом, брела дальше.

К вечеру мы дошли до поместья. Я загнала лошадей в сарай — тот самый, который начали чинить. Михаил постлал свежего сена.

— Воды им, — сказала я. — Тёплой, немного. И овса — по горсти на каждую. — У нас овса мало, леди. — Купите завтра.

Я осталась в сарае одна. Осмотрела копыта гнедой. Копытная гниль разъела роговой слой почти до мяса. Я достала свой нож — маленький, острый, который носила с собой для таких случаев. Аккуратно срезала отмершие ткани. Лошадь стояла смирно, только вздрагивала.

— Терпи, девочка. Терпи.

Потом я взялась за серую кобылу. Свищ на боку был глубоким, пахло гноем. Я промыла его водой с солью (Грета принесла), вскрыла засохшую корку, выпустила гной. Кобыла заржала тихо, жалобно, но не лягнула.

— Молодец, — прошептала я. — Умница.

Буран стоял в углу и наблюдал. Я не подходила к нему — ему нужно было время.

— Завтра займусь тобой, — сказала я. — Не торопясь.

Потом я набрала в сарае травы — подорожник, пижму, которые знала с детства — и приложила к ране кобылы. Сверху навязала тряпицу.

Грета принесла ведро тёплой каши — я велела разварить овёс до состояния киселя. Каждой лошади — по полчерпака. Гнедая и серая съели с жадностью. Буран не притронулся.

— Не хочешь — не надо, — сказала я. — Поголодаешь, потом поешь.

Я вышла из конюшни уже в темноте. Руки дрожали от усталости. Платье было в крови, гное и сене. Но на душе было тепло и спокойно.

«Три лошади, — думала я. — Три спасённые души. Две — почти в могиле, одна — в огне. Ничего, поставим на ноги».

В доме меня встретила Грета.

— Леди, вы есть будете? — Да, — сказала я. — Но сначала вымоюсь.

Я умылась тёплой водой, которую подогрели в печи, и чувствовала, как тело отпускает напряжение. Боль в мышцах никуда не делась, но она была приятной, как после хорошей тренировки.

За ужином я сказала Грете и Фрее:

— Завтра купите овса, сена — побольше. Ещё мёда и травы для припарок. Спросите у старух, кто знает, какими листьями раны у лошадей лечить. — Вы, леди, словно ветеринар, — заметила Грета. — Я очень много читала про лошадей, — ответила я.

Фрея, которая всё это время молчала, вдруг спросила:

— А этого, Бурана, вы правда объездите? — Правда, — ответила я. — Он станет лучшим жеребцом в этих землях. Вот увидите. — Он же бешеный. — Не бешеный, — я покачала головой. — Он несчастный. Его били. А я никогда не буду бить. И он это почувствует.

Перед сном я заглянула в сарай. Лошади лежали на сене. Гнедая и серая — рядом. Буран — в углу, положив голову на передние ноги. Он не спал. Глаза его жёлтые блестели в темноте.

— Я загляну утром, — сказала я. — Спи.

Он не ответил. Но когда я повернулась, чтобы уйти, я услышала тихий выдох — не фырканье, не рык, а долгий, тяжёлый вздох, словно он выпускал из себя весь страх.

Я улыбнулась и пошла в дом.

«Значит, не всё потеряно».

Глава 10

Через неделю после покупки Бурана я поняла, что дальше так продолжаться не может. Лекарства, овёс, сено, припарки — деньги таяли на глазах. В кошельке оставалось семьсот сорок монет (тысячу дал герцог, минус сто на лошадей, минус доски, минус продукты). Хватит на пару месяцев, если экономить.

— Мне нужен конюх, — сказала я за завтраком. — Кто согласится работать в таком развале? — фыркнула Фрея. — Тот, кому заплатят. Спросите в деревне. И ещё — мне нужен дворецкий. Управляющий, чтобы вести счета.

Грета покачала головой.

— Леди, хороший управляющий стоит не меньше тридцати монет в месяц. А конюх — десять. — Я знаю. Поэтому мы не будем нанимать их до весны. Сначала выиграю скачки.

— Какие скачки? — подала голос Мара, которая вечно торчала у печи. — Весенний Кубок герцога. Он проводится каждый год в столице. Приз — пять тысяч золотых.

Я вычитала это в старой газете, которую нашла в библиотеке. Пять тысяч. Сумма, которая могла покрыть все расходы на год и даже дать возможность отложить на ремонт конюшни.

— Чтобы участвовать, надо подать заявку и заплатить взнос. Сто монет, — добавила я. — И вы думаете, что ваша хромая гнедая и кобыла со свищом кого-то обгонят? — Фрея не скрывала скепсиса. — Нет. Их обгонит Буран. — Я посмотрела в сторону сарая. — Ему нужно два месяца тренировок. К весне он будет в форме. — Он вас убьёт, — буркнула Фрея. — Не убьёт. Мы уже нашли общий язык. Вчера он взял яблоко из моей руки.

Грета и Фрея переглянулись.

— Хорошо, леди. Мы поищем конюха. Но если Буран покалечит и его, пеняйте на себя. — Не покалечит, — ответила я. — А сейчас давайте пересчитаем расходы. Мне нужно узнать, хватит ли денег на взнос и на лечение копыт гнедой.

Я достала листок с планом и дописала внизу:

*4) Заработок: выиграть Кубок герцога – 5000 монет.

Найм конюха – 10 монет/месяц (после выигрыша).

Найм управляющего – 30 монет/месяц (после выигрыша).*

И жирной чертой подчеркнула: Главное сейчас – Буран.

Вечером я зашла в конюшню. Буран стоял в стойле, грыз яблоко. Увидев меня, он насторожился, но не отступил. Я протянула руку — он осторожно понюхал пальцы.

— Через два месяца, — сказала я ему тихо, — мы поедем на скачки. Ты покажешь всем, на что способен. А я покажу, что меня нельзя вышвыривать как мусор.

Буран фыркнул и ткнулся носом в моё плечо.

— Вот и договорились.

Глава 11

Прошло три недели с тех пор, как мы въехали в поместье. Крышу залатали, половицы в коридоре заменили, двери в комнаты наконец-то навесили — Михаил с подмастерьями работал не покладая рук. Но главное, что я ждала с особым нетерпением — это ванная.

Мыльня, как называла её Мара, стояла мёртвым грузом. Печь-каменка с провалившимся сводом, ржавые трубы, торчащие из стен, и огромная дубовая лохань, покрытая слоем пыли. Вода тёплая — только если нагреть её на кухне и ведрами перетаскать. А про горячий душ и речи не шло.

— Михаил, — спросила я в один из вечеров, когда рабочие собирались уходить. — Когда мы займёмся мыльней?

Плотник почесал затылок.

— Трубы заказаны, леди. Кузнец обещал на той неделе сделать. Да и печь перекладывать — дело не быстрое. Дней через пять, думаю.

— У нас есть пять дней? — я вздохнула. — Отлично. Делайте.

Пять дней я ходила мимо мыльни и представляла, как буду мыться. Не наскоро, не из ведра ледяной водой, а по-человечески. С горячей водой, мылом и паром.

На шестой день утром у крыльца разгрузили телегу. С неё сняли длинные чугунные трубы, скобы, колена, кран для воды и мешок цемента. Всё это было новое, блестящее и чертовски дорогое.

— Сто монет за железо, леди, — сказал Михаил, когда я вышла посмотреть. — И работа — пятьдесят.

Сто пятьдесят. Почти четверть того, что у меня оставалось. Но я кивнула.

— Делайте.

Три дня в мыльне стоял грохот. Михаил выломал старую печь, сложил новую. Подсобники меняли трубы, прочищали засоры, проверяли тягу. Я заглядывала в дверную щель и видела, как стены покрываются свежей штукатуркой, как старую лохань выносят во двор, а на её место ставят новую — из толстых дубовых досок, сбитую плотно, чтобы вода не утекала.

— Леди, — позвал меня Михаил на третий день. — Идите смотреть. Закончили.

Я вошла в мыльню и замерла.

Печь гудела ровно, из трубы шёл лёгкий дымок. Чугунные трубы тянулись вдоль стен, блестя новой краской. Над лоханью нависало самодельное устройство — деревянная лейка, прикрученная к трубе снизу. В углу стоял бачок с водой, подключённый к той же печи.

— Откуда вода? — спросила я. — Вы же колодец не чинили.

— Мы приспособили, — Михаил с гордостью указал на угол. — Бачок наполняете вручную, нагревается от печи. Потом открываете кран — вода идёт в лейку. А отработанная уходит в трубу и сливается в яму за стеной, там дренаж сделан.

— То есть я могу просто открыть кран и подставить голову?

— Именно, леди. Только сначала налейте воды в бачок. Вёдер пять-шесть.

Пять вёдер холодной воды. Нагреть их до горячей. Потом открыть кран и…

Я почувствовала, как лицо расплывается в улыбке.

— Спасибо, Михаил. Вы гений.

Он смущённо кашлянул.

— А что, раньше такой ванны не было у вашей милости?

— Была, — ответила я, «но не в этом мире», подумала про себя.

Вечером, когда рабочие ушли, я приказала Грете и Фрее натаскать воды.

— Пять вёдер в бачок. И ещё два ведра в котел. Я буду мыться.

Фрея округлила глаза.

— Леди, вы всегда мылись в тазу. Зачем вам это?

— Затем, что я соскучилась по горячей воде, — отрезала я. — Делайте.

Служанки вздыхали, но таскали воду. Я сама разожгла печь в мыльне. Сначала дым шёл в комнату — я открыла заслонку, и тяга наладилась. Через полчаса бачок начал гудеть, из-под крышки пошёл пар.

— Всё, — сказала я. — Идите. Я сама.

Грета и Фрея переглянулись, но вышли.

Я заперла дверь на деревянный засов. Разделась. Сначала сняла платье — серое, уже заношенное до дыр. Потом рубаху. Встала перед тусклым зеркалом, которое висело на стене.

То же тело. Толстые бёдра, мягкий живот, пухлые руки. Кожа уже не серая, а розовая — от пробежек и свежего воздуха. Прыщей стало меньше, волосы перестали салиться. Но всё равно — не то, что раньше.

«Ничего, — сказала я себе. — Пройдёт ещё месяц, и ты себя не узнаешь».

Я подошла к лохани, открыла кран.

Вода полилась сначала тонкой струйкой, потом сильнее. Тёплая. Потом горячая. Я подставила руку — и чуть не застонала от удовольствия. Горячая вода. Настоящая, не из ведра, не вприкуску с холодом. Она пахла железом и деревом, но это было не важно.

Я встала под лейку.

Вода потекла по голове, по плечам, по спине. Я закрыла глаза и просто стояла. Секунду. Другую. Минуту. Капли стучали по полу, разлетались брызгами. Я терла кожу, волосы, лицо — смывала усталость, грязь, чужие воспоминания.

Потом взяла кусок хозяйственного мыла (другого пока не было), намылила руки и принялась тереть себя. Мыло щипало глаза, пахло едко, но это была та самая чистота, которой я не знала неделями.

Я мылась долго. Может, полчаса. Вода в бачке кончилась, когда я ещё не успела сполоснуть волосы. Пришлось добавлять холодной. Но даже так — это был лучший душ в моей жизни.

Лучше, чем в прошлой жизни, где я могла мыться каждый день по два раза. Потому что там вода была обычной. А здесь — заслуженной.

Я вытерлась старым полотенцем, надела чистую рубаху и вышла из мыльни. Грета и Фрея стояли в коридоре с вытянутыми лицами.

— Леди, вы живы? — спросила Фрея. — Мы думали, вы утонули.

— Жива, — усмехнулась я. — Даже слишком. Идите тоже помойтесь!

После этих слов, я прошла в свою комнату и рухнула на кровать. Кожа была горячей, волосы влажными, тело расслабленным — таким, каким не было со дня пробуждения в этом теле.

— Завтра, — прошептала я, — завтра буду мыться снова. И послезавтра. Каждый день.

Глаза слипались, но я успела подумать: «Всё идёт по плану. Крыша есть, двери есть, душ есть. Теперь осталось подождать весну и выиграть скачки».

Я улыбнулась и заснула.

— Сладких снов, леди, — донеслось откуда-то издалека. Кажется, Грета заботливо укрыла меня одеялом.

А в мыльне ещё долго капала вода из крана. Кап-кап-кап. Как напоминание о том, что даже в заброшенном поместье можно найти своё маленькое счастье.

Глава 12

Утро после первого душа было особенным. Я проснулась от того, что в комнате не было сквозняка. Вернее, он был, но не такой ледяной, как раньше. Грета повесила новую портьеру на окно, а дверь в коридор теперь плотно прилегала к косяку. Правда, это была единственная дверь в доме, которая закрывалась нормально. Остальные зияли пустыми проёмами.

— Михаил, — сказала я, когда плотник пришёл утром. — Сколько дверей вы успели сделать?

— Из десяти заказанных готовы семь, леди. Остальные три через пару дней.

— Отлично. Начнём установку сегодня.

Он покачал головой.

— Сначала надо проёмы выровнять. В доме всё перекосилось. Без этого дверь не встанет.

— Сколько времени займёт?

— Дня три, если с двумя подсобниками.

Я вздохнула, но кивнула. Ремонт — дело не быстрое, я это знала ещё по прошлой жизни, когда помогала тренеру перестраивать конюшню. Но теперь речь шла не о лошадях, а о собственном комфорте.

Три дня в доме стоял шум. Михаил сбивал старые наличники, выравнивал проёмы рубанком, подгонял коробки. Пыль стояла столбом. Грета чихала, Фрея ворчала, Мара уходила в сарай и не показывалась до вечера.

Я помогала, чем могла: подавала инструменты, придерживала доски, носила гвозди в карманах перешитых штанов. На третий день Михаил сказал:

— Всё, леди. Можно навешивать.

Мы начали с моей спальни. Михаил приладил петли, поднял дверь. Дубовая, тяжёлая, с бронзовой ручкой — я заказала самую простую, без украшений, потому что вычурное стоило дороже.

Дверь встала идеально. Я открыла её, закрыла, прислушалась.

— Не скрипит, — удивилась я.

— Я маслом петли смазал, — Михаил усмехнулся. — Не первый год за ремеслом.

Потом были гостиная, столовая, библиотека, кухня, две спальни на втором этаже и кабинет, который я решила сделать своим. В бывшей мыльне и уборной двери не понадобились — там и так были занавески. А вот кладовую, где хранились инструменты, я велела закрыть на ключ.

— А этот ключ у кого будет? — спросила Фрея, когда Михаил врезал замок.

— У меня, — ответила я. — И у Греты, на случай, если я уеду. Инструменты дорогие, лишние глаза нам ни к чему.

— Вы думаете, деревенские украдут? — фыркнула рыжая.

— Я думаю, что лучше перестраховаться.

Когда последняя дверь встала на место, я прошлась по дому. Все комнаты, которые были в обиходе, теперь имели двери. Не везде — парадный зал, где мы не бывали, оставался открытым, и три спальни на втором этаже, в которых никто не жил, тоже зияли пустотой.

Но мне было всё равно. Главные помещения — мои.

Вечером я позвала Грету, Фрею и Мару.

— Спасибо, что терпели шум и пыль. Я знаю, было нелегко.

— Когда это было легко, леди? — хмыкнула Мара, но в её голосе не чувствовалось злобы.

— Я хочу предложить кое-что. Теперь у нас есть двери. Я хочу, чтобы в ваших комнатах они тоже были. Выберите себе по спальне на втором этаже — те, что с видом на сад. Я скажу Михаилу, чтобы он сделал двери и для вас.

Фрея удивлённо подняла бровь.

— Бесплатно?

— За мои деньги, — ответила я. — Вы работаете на меня, я забочусь о вас. Так должно быть.

Грета опустила глаза.

— Леди, мы не ждали… после того, как герцог вас сослал, мы думали, вы будете жалеть каждую монету.

— Так и есть, — сказала я. — Но на дверях для вас я не экономлю.

На следующий день Михаил снял мерки с трёх комнат на втором этаже. Грета выбрала ту, что выходила окнами на конюшню («Чтобы видеть, не случилось ли чего с лошадьми»). Фрея — угловую, с видом на лес («Там тихо, никто не ходит»). Мара осталась в своей каморке у кухни.

— Мне уже привычно, — сказала она. — И тепло от печи.

Я не спорила.

Ещё через неделю двери для служанок были готовы. Мы втроём поднялись на второй этаж, и я лично проверила, как они открываются и закрываются.

— Теперь у каждой из вас есть своё пространство, — сказала я. — Ключи вы получите завтра.

Фрея, которая обычно кривилась при каждом моём слове, вдруг спросила:

— Леди, а вы… вы правда останетесь здесь? Не уедете в столицу, когда разведётесь?

Я посмотрела на неё. В глазах рыжей не было насмешки — только любопытство и, кажется, робкая надежда.

— Я никуда не уеду, — ответила я. — Этот дом теперь мой. Я его отремонтировала, вложила в него деньги и душу. А дракон… пусть сам решает, хочет он развода или нет. Мне уже всё равно.

— А говорят, он на скачках бывает. Весенний Кубок герцога — его любимое соревнование. Даже приз от себя добавляет, — заметила Грета.

— Вот и увидимся, — сказала я, стараясь говорить равнодушно. — На дистанции.

Я вышла из комнаты Фреи и спустилась вниз. Двери в коридорах были закрыты — Грета и Мара уже ушли к себе. Тишина. Ни сквозняков, ни скрипов. Только мои шаги по деревянному полу.

Я толкнула дверь своей спальни — она мягко открылась. Заперла за собой на щеколду. Села на кровать, вытянула ноги.

— Уютно, — прошептала я. — Впервые здесь по-настоящему уютно.

Завтра надо было думать о Буране. О тренировках, о питании, о взносе на скачки. Но сейчас — только тишина и запах свежего дерева.

Я легла и закрыла глаза.

Двери закрывались. Жизнь налаживалась.

Глава 13

Буран стоял в стойле и жевал яблоко. За три недели, прошедшие с того дня, как я привела его с живодёрни, он заметно изменился. Шерсть перестала сваляться и начала блестеть, рёбра уже не торчали так отчаянно, а в жёлтых глазах вместо ненависти появилось что-то похожее на осторожное любопытство.

Он по-прежнему не подпускал к себе чужих. Фрея, попытавшаяся однажды занести в стойло ведро с овсом, едва унесла ноги. Грета не рисковала даже приближаться. Только я могла войти к нему, почистить щёткой, накинуть недоуздок.

Но до седла было далеко.

— Сегодня начнём, — сказала я, заходя в конюшню рано утром, когда солнце ещё не поднялось над лесом.

Буран фыркнул и отступил к стене.

— Не бойся. Я без седла.

Я протянула руку. Жеребец понюхал ладонь, ткнулся носом в запястье. Тёплое дыхание согрело кожу.

— Мы просто выйдем в поле. Пройдёмся. Без спешки.

Я взяла его под уздцы — верёвочные, которые сама сплела из старых обрывков, — и вывела из стойла. Буран шёл рядом, настороженно косясь на косяки дверей, на вёдра, на грабли, прислонённые к стене. Всё ещё пугался, но уже не метался.

Мы вышли в поле за конюшней. Утренний туман стелился по земле, трава блестела от росы. Я отпустила повод, позволяя Бурану осмотреться. Он поднял голову, раздул ноздри, вслушиваясь в утренние звуки. Где-то за лесом кричала птица. С крыши поместья слетел голубь.

— Видишь? Здесь нет плёток. Нет шипов на узде. Просто трава и ветер.

Я положила руку ему на холку, провела по шее. Буран вздрогнул, но не отступил.

— А теперь — тихо. Я попробую сесть.

Он не любил, когда на него забирались. Живодёр говорил, что прежний хозяин бил его палкой, когда тот не давался под седло. Я делала всё наоборот. Сначала просто опиралась на спину — лёгким весом, почти не касаясь. Когда он переставал дрожать, прижималась плотнее. Потом клала ногу в стремя — верёвочную петлю, которую привязала к подпруге. Потом замирала, давая ему привыкнуть.

Это заняло почти час.

— Ну, — прошептала я, — с богом.

Я подтянулась, перекинула ногу и мягко опустилась в седло. Буран стоял как вкопанный, потом сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Голова его была опущена, уши повёрнуты назад — он слушал меня.

— Хорошо, мальчик. Хорошо.

Я не натягивала повод, не сжимала бока. Просто сидела и ждала. Буран пошёл шагом — сначала медленно, неуверенно, потом быстрее. Мы обогнули поле, вышли к опушке леса. Я чувствовала, как подо мной перекатываются мышцы, как он пробует новый баланс — без чужого веса, а с моим.

— А теперь рысь.

Я чуть сжала ногами. Буран прибавил шаг, перешёл на лёгкую тряскую рысь. Я встала в стременах, чтобы не биться о спину.

— Дыши, мальчик. Дыши.

Мы проехали круг. Потом второй. Буран начал горячиться, ноздри раздулись, из пасти пошла слюна.

— Тише. Тише.

Я осадила его голосом, не трогая повод. Он сбавил шаг, перешёл на шаг.

— Молодец.

Я слезла, расстегнула подпругу, сняла седло. Буран стоял, тяжело дыша, но в его глазах не было страха. Только усталость и, кажется, тень удовольствия.

— Завтра повторим, — пообещала я. — А теперь пойдём завтракать.

Мы вернулись в конюшню. Я насыпала овса, добавила яблоко. Буран ел, а я чистила его щёткой, разговаривая тихо о том о сём.

— Через две недели попробуем галоп. Ты готов?

Он фыркнул и ткнулся мордой в моё плечо.

— Вот и договорились.

Галоп мы начали через десять дней.

Буран уже уверенно ходил шагом и рысью, слушался повода, останавливался по голосу. Я могла держать его под уздцы одной рукой и даже позволяла себе оглядываться по сторонам. Сегодня — первый раз — я попросила прибавки.

— Вперёд.

Я чуть наклонилась вперёд, ослабила повод. Буран перешёл на рысь, потом на галоп.

Ветер ударил в лицо. Земля побежала под копытами. Я услышала, как бьётся моё сердце — не от страха, от восторга. Так давно я не чувствовала этого полёта.

Буран летел. Не так, как Вихрь в прошлой жизни — тот был машиной, идеально отлаженной. Буран летел порывисто, с выбросом, с рывками. Но это был галоп. Настоящий. Свободный.

— Давай! — крикнула я. — Давай, мальчик!

Он рванул быстрее. Грива хлестала по лицу, трава сливалась в зелёную ленту. Мы пронеслись по полю, обогнули лес, вылетели к реке.

— Стоп.

Я натянула повод. Буран замедлил, перешёл на шаг, остановился. Дышал он тяжело, бока ходили ходуном. Но уши торчали вперёд — он слушал меня.

— Ты — чудо, — прошептала я, слезая на землю. — Просто чудо.

Я обняла его за шею. Буран не отстранился.

Мы стояли так с минуту. Я чувствовала его запах — конский пот, овёс, весеннюю траву. Всё, что я любила в прошлой жизни, было здесь. В этом жеребце. В этом поле. В этом утре.

— Ещё неделя, — сказала я. — И мы начнём готовиться к скачкам. Ты и я.

Буран кивнул. Мне показалось, что кивнул.

Я взобралась на него снова, и мы пошли домой.

Вечером я сидела в своей комнате и перечитывала старую газету с правилами Весеннего Кубка.

«К участию допускаются лошади любых пород, прошедшие ветеринарный осмотр. Взнос — 100 золотых монет. Призовой фонд — 5000 монет победителю, 2000 — второму месту, 1000 — третьему. Дистанция — 5 кругов по 1200 метров».

Пять кругов. Шесть тысяч метров. Для Бурана, который никогда не скакал больше одного круга, это было испытанием.

— Но мы справимся, — сказала я себе.

Я взяла листок с планом и дописала:

Тренировки Бурана: шаг — рысь — галоп — выносливость. Каждый день +1 круг.

А внизу, под всеми пунктами, поставила жирную точку и написала:

Победа.

Потом я погасила свечу и легла спать.

Завтра будет новый день. Новый круг. Новый галоп.

Глава 14

Слухи о том, что в заброшенном поместье появились лошади, разнеслись по округе быстрее, чем я ожидала. Деревенские дети, которые раньше косились на меня с опаской, теперь каждый день торчали у забора, глядя, как я вывожу Бурана на утреннюю прогулку.

— Леди! А можно посмотреть? — крикнул однажды мальчишка лет десяти, когда я возвращалась с пробежки.

— Можно, — ответила я. — Только не подходите близко, он ещё дикий.

Мальчишка отступил, но глаза у него горели. На следующий день их было уже трое. Потом — пятеро. Они стояли вдоль изгороди, молчаливые и заворожённые, и смотрели, как Буран делает круги по полю.

Однажды вечером я поймала себя на мысли: а почему бы не научить их? У меня есть лошади, есть время, есть желание. А у них — тяга к этим животным. Платить мне пока нечем, но если брать хотя бы по монете за урок, это будет капля в море.

— Грета, — спросила я за завтраком. — Как думаешь, деревенские родители согласятся платить за уроки верховой езды?

— Зависит от цены, леди. Если дёшево — согласятся. У нас тут многие держат лошадей, но ездить не умеют. Боятся.

— А если по монете за час?

Грета задумалась.

— Может, и согласятся. Но сначала надо показать, что вы умеете. Сходите к старосте, скажите, что набираете учеников. Он объявит на сходе.

Я так и сделала. Кузьма выслушал меня, усмехнулся в бороду.

— Значит, леди решила деток учить? Ну, попытка не пытка. Объявлю. Только предупрежу: мужики наши недоверчивые. Они подумают, что вы их заманиваете, чтобы потом денег содрать.

— Я не сдираю, — ответила я. — Первый урок — бесплатно. Посмотрят, оценят, потом пусть решают.

Староста кивнул и пообещал объявить.

Через два дня у ворот поместья стояла толпа. Не меньше двадцати человек — и взрослые, и дети. Мужики держались поодаль, хмурые и подозрительные. Женщины смотрели с любопытством. Дети же рвались вперёд, словно их держали на привязи.

— Леди! — закричал тот самый мальчишка. — Мы пришли! Вы правда научите нас ездить?

— Правда, — сказала я. — Но сначала мы познакомимся с лошадьми. Подходите по одному, не шумите.

Я отвела их в сарай. Гнедая кобыла (я назвала её Золоткой) стояла смирно и позволяла себя гладить. Серая кобыла (Тучка) тоже была спокойной. Бурана я оставила в отдельном загоне — для первого урока он не годился.

— Это Золотка, — сказала я. — Она добрая и терпеливая. Её можно кормить с руки, но только яблоками и морковкой. Никакого хлеба, понятно?

Дети закивали, раскрыв рты.

Я показала, как чистить лошадей щёткой, как проверять копыта, как надевать уздечку и седло. Они слушали, затаив дыхание. Потом я посадила самого маленького — девочку лет семи — на Золотку и провела лошадь по кругу.

— Держи спину ровно, — говорила я. — Ноги не болтай, пятки вниз.

Девочка сидела, вцепившись в гриву, но улыбалась до ушей. Когда я сняла её, она подбежала к матери и закричала:

— Мама, я летала! Как птица!

Мать улыбнулась, но покосилась на меня.

— Сколько за урок, леди?

— Сегодня бесплатно, — сказала я. — А если захотите продолжать — монета за час. Занятия три раза в неделю.

Женщина переглянулась с мужем. Тот кивнул.

— Приведём завтра.

На следующий день пришло пятеро детей. Я разделила их на две группы: младшие — на Золотке и Тучке, старшие — на гнедой кобыле, которая уже почти окрепла. Буран стоял в загоне и ревниво наблюдал.

— Когда я научусь ездить на нём? — спросил тот мальчишка, который первый пришёл к забору. Его звали Колен, и он смотрел на Бурана с обожанием.

— Когда он перестанет бояться чужих, — ответила я. — А он боится. Видишь, как уши прижал?

Буран действительно насторожился, увидел незнакомых людей. Я подошла к нему, погладила по морде.

— Тише, мальчик. Они не тронут.

Он фыркнул, но успокоился.

Дети учились держаться в седле, управлять лошадью шагом, останавливать и поворачивать. Я бегала между ними, поправляла посадку, подбадривала.

— Не сжимай колени, ты не на стуле! Сиди свободно.

— Опусти пятки!

— Глаза вперёд, не вниз!

К концу занятия все были мокрыми от пота и счастливыми. Колен спросил:

— А завтра будет урок?

— Послезавтра, — сказала я. — Я даю три урока в неделю.

Я посчитала: пять детей по монете — пять монет в день, три раза в неделю — пятнадцать монет. В месяц — шестьдесят. Хватит на корм для лошадей и немного на хозяйство.

— Отлично, — прошептала я. — Ещё один пункт плана выполняется.

Через неделю число учеников выросло до семи. Пришла девочка из соседней деревни — дочь мельника. Пришёл паренёк лет тринадцати, который хотел стать конюхом. Я разрешала им помогать с лошадьми, и за это они платили меньше — полмонеты за урок.

— Леди, — сказала Грета однажды вечером, когда я пересчитывала монеты в своей комнате. — Вы не боитесь, что кто-то поранится? Вдруг лошадь лягнёт?

— Боюсь. Поэтому я всегда рядом. И поэтому первое время они ездят только на самых спокойных.

— А Буран?

— Буран — только для меня. Пока.

Я улыбнулась и спрятала монеты в шкатулку. Теперь там лежало не только бабушкино ожерелье, но и первые заработанные деньги. Сорок семь монет. Маленькая сумма, но моя.

— Я всё делаю правильно, — сказала я себе. — Каждый шаг приближает меня к цели.

Я задула свечу и легла спать, чувствуя, что усталость сегодня — приятная.