Обложка Ты, человек

Ты, человек

Стечен

0% прочитано
Стандартный
Стечен

Ты, человек

Посвящение

“В последние годы наша земля вырождается; видны знаки того, что мир быстро идет к своему концу; мздоимство и развращенность властей стали обычными; дети перестали слушаться родителей; каждый хочет написать книгу” - безвестные шумеры.

Есть такая прекрасная традиция - адресовать книгу кому-нибудь. И, хотя мне физически тяжело оторвать ее от себя, я все же закончу на этом месте. Итак, данная книга посвящается:

Демокриту Абдерскому - за гениальную догадку о пустоте;

Шарлю Фурье - за ослиную веру в себя;

Иммануилу Канту - за то, что мышление овеществляет все, к чему прикасается;

Педро Кальдерону - за жизнь во сне;

Карлу Марксу - за идеализм в материализме;

Ивану Павлову - за умение ясно мыслить;

Михаилу Веллеру - за энергоэволюционизм и отчаянную честность;

Всеволоду Вильчеку - за недостающие детали;

Моему хорошему другу - хотя он не прочтет ее;

Моему Состраданию - за то, что любит меня;

Моему отцу - которому уже не суждено увидеть ее;

И тебе, максимальный человек, хотя тебя еще нет среди нас.

Часть первая. Герои. Предисловие. Космос машин

“Юность многое чувствует, даже когда пытается думать”

Человек очень хрупок. И, более того, человек – это всего лишь продукт своей среды, своего эволюционного прошлого. Мы были сродни обезьянам, мы были проконсулами и австралопитеками. Мы, то есть наши предки, конечно, бегали по ветвям доисторических африканских лесов, хватая цепкими лапами насекомых.

Потом мы стали чуть больше, научились питаться фруктами. Саванизация шла неумолимо, и нам пришлось отодвигать большой палец, чтобы хвататься за ветви редеющих деревьев.

Ветвей становилось все меньше, и вот уже одним прыжком нельзя достать до соседнего дерева. Пришлось слезать и ковылять на наших отнюдь не приспособленных к этому ногах до ближайшего ствола, чтобы снова влезть на такую привычную и спасительную высоту кроны.

Так прошли миллионы лет. Стремительно – по меркам геологии – меняющаяся жизнь выбила нас в саванну. В тяжелой борьбе с во всем превосходящим нас противником мы нашли тот единственный рецепт, который мог обеспечить выживание – стайность, промискуитет, разум. И мы победили.

Мы отработали, отобрали в жестокой эволюционной гонке один принцип: совершать максимальное, нужное и не нужное, вредное и полезное – и держаться друг друга, рвать жилы за всех, кто похож на нас, кто думает как мы и хочет того же, чего хотим мы.

Человек стал энергозатратен. Больше того: человек стал энергоизбыточен. Мы ели больше других и выделяли энергии больше – и пускали эту энергию на любое переделывание, переустройство мира вокруг.

И, когда это стало возможным и необходимым, мы изобрели колесо. Оно было квадратным, треугольным, плоским как палка – мы придумали эти формы, но они не прижились. Они были недостаточно эффективны, и они были забыты – осталась лишь одна форма, лучшая из всех возможных.

У нас были сухие дрова: мы били их о камни и друг о друга, мы крутили их и кусали. Зачем? А потому что скука, и скука есть потребность применить свою энергию на что угодно. Но лишь немногие действия дали нам огонь. Так отсеивается все негодное и неэффективное, методом проб и ошибок.

И вот мы здесь. Огромные города, подземные поезда, самолеты, космические корабли. Любой желающий уже может подняться на орбиту – это вопрос цены. У нас есть наука и искусство, и очень много лжи о нас самих, в которую нам легко и радостно верить. Но разве мы изменились?

Мы все так же создаем все, на что способны, каждый выполняет свой максимум задач. И в основном это шлак, мусор, отщеп большой лесопилки. Но иногда – и великолепные вещи, которые толкают нас вперед и вперед, навстречу нашей судьбе.

Но кто сказал, что наше будущее прекрасно?

Ведь мы все те же. Мы – продукт нашей эволюции, и наши тела сформировались задолго до появления городов и планов колонизации космоса.

Идет отбор. И он уже не столько биологический, сколько технический. Уборщика заменяет робот-пылесос. Курьера – дрон. Рабочего у станка – автоматика.

Когда стоит задача собрать автомобиль – мы не выводим нового человека, идеального сборщика автомобилей. Это долго и сложно, на это уйдут поколения ученых. И – самое главное – это недостаточно эффективно.

Поэтому мы строим машину. Несколько лет трудов – и колоссальная продуктивность. А еще – машина может эволюционировать быстрее и лучше нас. С нашей помощью, конечно, но это пока.

Ведь биологическая система мало чем отличается от машинной, а все живое развивалось и без чьей-то направленной воли. Нужен лишь отбор и стимул.

Нашим стимулом во все времена было выживание. Для выживания нужно было бороться с другими видами за ограниченные ресурсы и плодиться. Все, что мы имеем сегодня – лишь очень запутанное следствие нашего стремления к размножению и борьбе. К выживанию, в общем.

А как развиваются машины? Отбор – мы создаем их сами, ну а стимул… У них нет никакого стимула, их стимул – это наше стремление к выживанию. Поэтому без людей они не существуют. Но и это – пока.

Взять вирус. Никаких стремлений, никаких потребностей. Только записанная программа: "при заданной структуре – размножь меня". Примитивно, эффективно – и чудовищно знакомо. Наши компьютеры существуют так же. Но в их программах написано другое – а ведь принцип тот же. Дайте компьютеру подходящую форму и напишите: "при заданной структуре – размножь меня". И вот вам уже стимул. И вот вам уже отбор: при всех возможных вариациях, при всей изменчивости, в итоге останутся лишь те машины, которые будут эффективнее выполнять программу! А это и есть жизнь.

И что разум? Осознанная необходимость, не более. Если для более эффективного исполнения программы – для победы в конкурентной борьбе с другими видами машин и программ – им понадобится перейти на более высокий уровень потребления и выделения энергии, они сделают это. И сделают гораздо быстрее "живых" существ.

А человек – он создан (условно говоря) для жизни и деятельности на Земле, в условиях этой конкретной биосферы. За пределами Земли человек не выживает.

Конечно, можно построить космические корабли и научиться дышать в вакууме. Но тогда свое веское слово скажет время и наша смертность.

Ладно, мы научимся останавливать старение. Мы изменим себя, мы сольемся с механизмами, станем киборгами. Но ведь каждую новую проблему придется решать путем создания костылей, которые помогают нам всего лишь не умереть мгновенно в жестоком космосе. Это долго, трудно, затратно. А выхлоп – ничтожно мал в сравнении с ценой. Это неэффективно.

Человек неэффективен в качестве колонизатора космоса.

А Вселенная развивается по законам энергоэффективности. И, подобно тому, как мы пришли на смену более ранним формам приматов – просто потому, что были эффективнее в решении своих задач – так машины придут на смену нам. Во всем, во всех видах деятельности, и особенно – в освоении космоса.

Мы никогда не встретим другие, внеземные цивилизации. И они никогда не встретят нас. Максимум, на который можно рассчитывать – что когда-нибудь в будущем наши машины повстречаются с их машинами.

Что они будут делать тогда? Воевать, вероятно. Потому что мирное сосуществование неэффективно, когда можно уничтожить противника и забрать все его ресурсы.

Но, если силы будут примерно равны, заново родится дипломатия – в измененном виде, конечно. Ведь дипломатия – это поиск способа обмануть своего соперника, навязать ему свою волю и условия без прямой конфронтации.

Еще заново родится искусство войны. И целый военно-промышленный комплекс. Тоже другой, видоизмененный, более эффективный. Будут созданы совершенные орудия уничтожения, созданы идеальные убийцы.

Культура? Наверное, культура исчезнет. Если культура – это излишек энергии, пускаемый на творение чего-то необязательного, но воспринимаемого как прекрасное, то она должна будет исчезнуть. Не думаю, что в Великой войне машин будут излишки энергии.

И так самоусложнение вселенной пройдет через людей и продолжится в их машинах. Что будет потом? Кто знает. Это настолько далеко от нас, настолько не от нашего мира, что не имеет особого значения. Это будет уже их мир, их история.

И космос тоже будет их. А нас в этом космосе принципиально не будет. Потому что в динамике любое явление – лишь промежуточное звено между причиной и следствием. И нет ни добра, ни зла, есть только сменяющие друг друга формы самоусложняющейся материи, которые равнозначны уже потому, что когда-либо существовали и хорошо выполняли стоящие перед ними задачи.

Космоса людей не будет. Будет космос машин. И это хорошо и справедливо.

История первая. Моя совесть

Смерть сидит передо мной в пиджаке и при галстуке. Ни косы, ни человеческих черепов, ничего такого, что я ожидал бы увидеть, если бы вообще мог ожидать встречи с ним. Но он явился неожиданно, как и положено смерти, и я не успел представить его себе.

Всего секунду назад я был застрелен на тихой парижской улочке. Я не сумел разглядеть лица, да оно бы и не понадобилось мне, ведь уже нет смысла давать показания, да и чего стоят показания мертвеца – но, кажется, он был черным. Потому-то я и не видел ничего, кроме блестящих в свете плоского городского неба глаз, маленьких темных глазок, с какой-то беспочвенной злобой уставленных на меня.

Но сейчас важно не это. Важен он, Смерть, сидящий напротив меня в пиджаке и при галстуке, как будто я был такой уж важной персоной, ради которой стоит надевать галстук. Я вижу его, вижу только его и ничего больше. Но, если поднапрячься, я вижу еще и себя, стоящего перед его величеством, а вокруг нас раскидывается цветущее поле, или простирается какой-то бесконечный офис с пустыми креслами, или, в принципе, что угодно. И я понимаю, почему это так: пространства в привычной нам форме тут не существует, время идет не так, и я могу вообразить любое окружение, какое мне только по вкусу.

Моя Смерть – мужчина. И это тоже понятно – так он выглядел в каком-то сериале, так я его и представлял. Кто-то скажет, что Смерть – скорее женщина, но я сексист и ни за что не доверю судить мою душу женщине. Нет уж, спасибо, хватило и на "том" свете.

Он разбирает мои поступки. Не все, конечно, а только те, которые я сам помню. Он не говорит ни слова, но я точно знаю, какой момент мы обсуждаем сейчас – и так все время. Говорю тут только я, и получается, что я сам хвалю и осуждаю себя.

В десятом классе я пригрозил хулигану, который приставал к Анечке. Анечка мне нравилась, а он был негодяй, я поступил правильно. Но, когда я был маленьким, я мучил котенка Тюпу во дворе. Это плохо, я виноват.

В четырнадцать лет я ударил своего двоюродного брата, потому что он мерзкий. Но он ничего не сделал мне в тот день, я просто вспомнил, какой он мерзкий. Это не очень хорошо, поэтому я скорее виноват, чем нет.

А в девятом классе моего приятеля задирал другой хулиган, и даже ударил его, а я не вступился. И такая же ситуация была в четвертом классе, только задирали моего лучшего друга. Я струсил и виноват в этом.

И вообще, я злился на хороших людей и прощал ублюдков, особенно в детстве. Виновен.

Я никогда не был жаден и никогда не делал ничего низкого за деньги. Когда меня просили об услуге или одолжении, я почти всегда давал и делал. Это достойно, поэтому в этом я молодец.

Всего раз в жизни я был влюблен, но она отказала мне. Мне было очень больно, но я справился и стал лучше, а не спился и не повесился. Это поступок мужчины.

Но я не любил свою жену, а она любила меня очень сильно. Разве я виноват? Я почти никогда не пользовался этим, кроме нескольких раз, когда проявлялась моя чрезмерная жестокость к ближнему. Это нехорошо, но по крайней мере я никогда не говорил ей, что люблю. Наверное, это тоже жестоко, но я считал, что лучше не клясться вовсе, чем клясться и обмануть. Это мой плюс.

Я воплотил свою мечту. С третьего десятка мне хотелось быть писателем – и я стал им. Не скажу, что это было трудно, я всегда верил, что у меня есть талант и стиль. Потом другие говорили то же самое. Были и трудности, конечно, но я справился. Плюс.

Мне так и не хватило усидчивости, чтобы написать нечто объемное. Минус.

Я забывал обиды, я не умел злиться по-настоящему, долго и пламенно. И в этом я виноват: есть вещи, которые не должны быть прощены никогда. Есть воздаяние, и, когда оно справедливо, оно обязательно.

Я не сумел пробиться в политику. В большую, настоящую – депутатский мандат никогда не прельщал меня. Мне нужна была власть, но власть во благо. Я был готов стать мучеником моего народа, лишь бы только спасти его. Я говорил себе: цивилизация важнее моей собственной жизни, важнее всего. И я был готов стать фанатиком моей цивилизации. Но как мало я сделал! Как мало во мне оказалось сил, как мало решимости! Я не скажу, что не успел, ведь жизнь бесконечна, пока не кончится. Сколько еще мне нужно было времени свыше бесконечности? Я оказался слаб, оказался слабее, чем думал. Я бездействовал, и это – чудовищное мое преступление.

Я презирал подлых и слабых, презирал меркантильных и мелких людей, презирал офисы и всю эту бумажную волокиту, их межплиточную грязь, их канцелярский юмор умственно отсталых. Их ржание, очки, пивные животы, их мелкобуржуазные служебные романы.

Я презирал людей без интересов или с единственным прямым, бытовым, тупым интересом. Меня тошнило от их музыки, от их зарплат, от их машин и от того, как судорожно и любовно они обсуждают свои машины.

Я презирал жлобов, мелких хозяев, собственников, крохоборов и снобов. Я презирал тех, у кого дурной вкус, у кого нет вечного, непреодолимого желания учиться, кто не хочет знать, как устроен мир, чье наивысшее стремление – чтобы было весело и ни о чем не надо было думать. Я никогда не позволял себе фразы "не хочу думать", я никогда не позволял себе не хотеть думать.

Я презираю автозамену при наборе текста: она опошляет слова, она – язык толпы. Она не знает хороших слов, она знает жаргон и сокращения, и, словно цензор, перекраивает твой текст по своему паршивому вкусу.

И я презираю толпу. Толпу, которая звон колокольчика превращает в бит, талант – в ежедневную жвачку, хрустальный дворец – в бытовку для рабочих. Толпу, которая, по совету одной из голов этой Гидры-глупости, загоняет меня в свои сглаженные рамки быта. И я должен любить эту толпу, ведь это и есть мой народ. Но превыше народа я должен любить цивилизацию, поскольку она – не только и не столько народ, сколько лучшие люди народа. И я прав, я знаю, что я прав, я верю, что я прав, и что это хорошо и справедливо, и пусть гной моей ненависти льется впустую – будь я жив, я накопил бы еще.

Так я говорил, и так он судил меня. А когда я закончил, когда я выдохся, когда моя память исчерпала себя – он улыбнулся. И я увидел, что он – это я, что мы идентичны, но что мы не просто клоны или копии – что он это я, именно я и никто другой. И что здесь не было никого, кроме меня, да и меня-то не было, а была моя мысль и мои слова.

И тогда я спросил его: а что дальше? Рай или ад, или вечное забвение?

И когда он спросил меня, я покачал головой. И в этот момент я все понял.

Я понял, что это он – моя Смерть.

Что это он – мой бог.

Что это же она – моя совесть.

Ведь что есть бог, если не идеальное воплощение совести? У каждого свой, многоликий, противоречивый, и поэтому истинный бог-совесть. Смерть избавила меня от забот, и поэтому я оказался готов побыть богом.

Но когда я спросил его "а что дальше? Рай или ад, или вечное забвение?" – он покачал головой, ведь это был вопрос о другом мире, мире за гранью моего мира, там, где не действуют мои слова, а я все еще мыслил словами.

И тогда я решил, что мне придется разучиться словам, чтобы умереть. Я стал забывать их, одно за другим, слово за словом, я стал отучаться думать в словах, я отринул образы, отринул чувства и опыт, и все, чем я был привязан к моему миру.

Прошли века. За ними тысячелетия. Человеческое до последнего мига не отпускало меня насовсем. Но настал момент, когда оно ушло. И, когда я наконец отрекся от слов, я умер.

История вторая. Притча. По дороге к вершине

Я иду по дороге, я иду по каменистой тропе. Предо мной каменным колоссом встала гора, такая высокая, что пробивает вершиной небо, и такая широкая, что закрывает солнце. Ее острие искрится мутными алмазами, отражая свет, непринужденно играя с ним как хозяин играет со своей вещью. Она так близка, эта гора! Вблизи она кажется еще больше! Я различаю скалистые выступы ее и крутые склоны. Но я не сомневаюсь в успехе. Я твердо иду к сияющей вершине Мудрости.

Я родился в пещере, как все, и как все я ходил вверх ногами, и как все я был рабом. Чем дольше я жил, тем выше – прямо к ядру Земли – поднималась моя голова. И однажды мне исполнилось восемнадцать.

Когда мне исполнилось восемнадцать, я проснулся и ощутил, что нечто неуловимое стало иным, что моя пещера была уже не такой как вчера. И я стал осматривать ее стены и пол, каждый каменный сталактит и каждого раба в ней, желая найти и понять, что изменилось. Но, как ни старался, я не мог найти отличий. Все было как раньше, и в то же время не так.

Затем мне исполнилось двадцать. Я продолжал жить и искать отличия, странное чувство несоответствия не покидало меня. И особенно сильно оно было среди других рабов, других жителей моей пещеры.

Когда мне исполнилось двадцать, я шел по коридору, и горящие факелы освещали мой путь и паутину на стенах. Они горели вверх, а не вниз, и я не мог понять, почему. И тогда я догадался, что смущало меня. Мы, люди пещеры, называли себя свободным народом и жили как вода, всегда текущая вниз, стремящаяся в глубину. Я прошел мимо памятника, гордой головой устремленного вниз, и подумал: "Почему это огонь горит вверх, а не вниз? И какая стихия свободнее – вода или огонь? Воду можно налить в чашу и она останется там, в заключении стенок. С помощью сосуда можно придать ей любую форму, и можно заставить ее течь в любом направлении. Значит, вода – стихия покорная. Но огонь нельзя налить в чашу, его нельзя заставить гореть вниз или в другую сторону – он всегда устремляется вверх. Если я наклоню факел, огонь не потечет из него, он будет стремиться вверх. Выходит, огонь – более свободная стихия, чем вода"

И затем я подумал: "Значит ли это, что свободные материи устремляются вверх, прочь от теплого ядра Земли, в то время как материи покорные льнут к ней? И значит ли это, что мы, рабы – материя покорная, а не свободная, как мы считаем?"

Так сомневался я, когда навстречу мне из мрака пещеры вышла маленькая девочка. Это и было мое сомнение.

— Твои мысли юны – сказала мое сомнение – и юность рождает их.

— Да, сомнение – отвечал я – мои мысли юны. Но разве юность всегда не права?

— Отнюдь – согласилась она – юность нужна, чтобы заметить то, чего не может видеть опыт. Не поэтому ли она дается тебе легко?

— Нас учат, что мы свободны, и что жить вниз головой – наш свободный выбор. Но я не уверен, мое сомнение. Меня терзает мысль, что мы стремимся не в ту сторону.

— Мудрость отцов для тебя ничто?

— Отцы так опытны в жизни. Нас рожают для того, чтобы мы стали опытными отцами, и мы всю жизнь идем по дороге опыта жизни.

— Но разве это единственный путь? – спросило сомнение.

— Мне нечего сказать тебе кроме того, что я уже знаю. Мне нечего дать тебе кроме того, что мне дал опыт и опытные отцы. Объясни, сомнение, почему мне тесно в опыте отцов?

Но сомнение лишь покачало головой.

— Нет. – сказала она – Нет, я не могу объяснить тебе то, чего ты не знаешь. Я умею только задавать вопросы, ответы же ты должен дать сам.

— Я чувствую, что опыт – не единственный путь. – говорил я – Я чувствую, что это комфортный путь, и вижу, что многие удовлетворяются им. Но, если опыт рождает покорность и стремление вниз, должно быть что-то еще, что-то, рождающее стремление вверх.

— Что же это? Разве есть в мире нечто более свободное, чем знания и опыт? – спросила мое сомнение.

— Да, есть, сомнение. – сказал я. – И в этот раз я знаю, что ответить тебе. В мире есть нечто гораздо более свободное и освобождающее, чем знания и опыт. Это Мудрость, звенящая Мудрость, искрящаяся Мудрость. И если Мудрость устремляется ввысь, вверх, а не вниз, она должна быть самой высокой вершиной.

— Ты прав, поскольку считаешь, что прав. Поскольку эти мысли твои и ничьи больше. Но сможешь ли ты жить с ними? Как остаться в пещере тому, кто догадался о вершине Мудрости?

— Ты права, мое сомнение – соглашался я – я боюсь, что не смогу больше жить в пещере с устремленной вниз головой, и ходить по ней вверх ногами. Но если я покину пещеру, разве смогу я ходить вверх ногами по небу, которое лежит над нашими сводами? Ведь я упаду в него. Ведь я не приспособлен к тому, чтобы выйти из моей пещеры.

— Пойдем. – сказала она – Пойдем, и я познакомлю тебя со своим братом. Мы близнецы – я и он – мы появились на свет в один и тот же день, и, признаться, я уже скучаю по нему.

Она повела меня коридорами, повела залами, повела глубокими гротами. Я никогда не бывал в этой стороне подземелья, но ясно видел, что здесь властвовали нищета и сырость.

Наконец мы подошли к темному провалу, затянутому железными прутьями, и я понял, что это каземат, покрытый паутиной маленьких прислужников древности. Я взял со стены факел – боком, чтобы не обжечься – и хотел поднести его к прутьям, чтобы осветить эту мрачную камеру, но мое сомнение воскликнула:

— Остановись! Он боится света!

Я бросил чадящий факел, и он упал на потолок, разбрасывая снопы багровых искр.

К прутьям подошел мальчик, похожий на сомнение. Он был очень бледен и смотрел на меня с недоверием.

— Он мне незнаком – тихо обратился я к девочке – за что его заперли здесь?

— Мой брат очень опасен – сказала она – пока он заперт здесь, вдалеке от людей, он безобиден. Но стоит только дать ему свободу, как целые народы превращаются в безумных, не видящих, не помнящих ничего животных. Мой брат болен, и он заражает вас бешенством, заражает параличом, заражает безумием.

— Как зовут его? – я осмелился спросить – Как имя этого ужасного ребенка?

— Его называют страхом. Ужасом называют его, когда он войдет в свою полную силу. Опытные отцы правильно сделали, когда заточили его в этот каменный мешок. Но он мой брат, и я люблю играть с ним.

— Во что ты играешь с ним? – заинтересовался я.

— В единственное, что нам доступно. – улыбнулась она – В слова. Он называет тему, я начинаю задавать вопросы. А он пугается и плачет.

— Разве это весело – пугать малышей? – мне было неприятно это услышать.

— Конечно весело – кивнула мое сомнение – ведь в эти минуты он чувствует себя собой.

Я нахмурился и кивнул в ответ, признавая ее правоту. А потом я спросил: "Зачем ты привела меня к нему?"

— Потому что ты звал его, когда говорил "я боюсь". Вместо того чтобы ждать его прихода, нам проще было самим прийти к нему. Его тюрьма крепка, а вас воспитывают в опыте, который только укрепляет ее. Но, если хочешь решиться на новый шаг, тебе придется убедить его.

— Убедить его? Почему я должен в чем-то убеждать пленника?

— Ваши пещеры – это наши с ним владения, наше королевство. Его вы заперли, но он остается полноправным властителем вашего мира. Иначе бы не имело смысла держать его здесь, разве не так?

— Но почему рабы не заперли и тебя? Раз нам так хочется единолично владеть пещерами, мы должны были заточить тебя в такую же клетку.

— Ты разве не видишь? – она обернулась вокруг себя, взметнув подол белого платья – Я быстронога и неуловима. Подобный тебе может встретить меня, может говорить со мной, но ему не хватит изворотливости, чтобы схватить меня.

— Итак, я должен уговорить его отпустить меня?

— Не договорившись со своим страхом, из пещеры не выйти.

Тогда я собрал в кулак всю свою волю, всю неприязнь к нашему пещерному образу жизни и воспитанию опытных отцов. И я шагнул вперед, встал около прутьев его клетки.

Он поднял на меня свои темные глаза, затем поднял свое бледное лицо. Я наблюдал, как поднимался его нос, его рот, его подбородок, его скулы, все его лицо. Так прошла минута холодной тишины. Так шла тишина, пока я не разбил ее:

— Ты должен отпустить меня, мой страх. – сказал я – Отпусти меня, и мне больше не придется бояться, когда я увижу вершину Мудрости.

Но мальчик просипел:

— Мудрость… К вершине ведет так много путей. Если ты покинешь пещеру, придется делать выбор. Много раз делать выбор. Знаешь ли ты, что это такое – выбор? Выбор это перепутье. Это страх неудачи, ужас падения в бездну, это безумие того, кто ошибся в последний раз. Из пещеры есть только одна дорога, и она ведет к выбору, а выбор – обратно ко мне. Видишь? Я не могу отпустить тебя, потому что тебе некуда идти.

Я похолодел. Я не знал, что такое выбор, но, если он действительно страшен, если выбор это ошибка, неудача, падение – я боялся его.

— А вдруг, ты ошибся? – сказала сомнение – Вдруг у тебя не получится?

Действительно. Что будет тогда? Смогу ли я вернуться в пещеру, или погибну как мотылек, летящий на огонь, или случится нечто иное, невообразимо чудовищное или чудовищно прекрасное? Да и с чего я решил, что выдержу Мудрость, о которой не говорят наши добрые опытные отцы? Как они умны, как много пережили! И существует ли она вообще, эта Мудрость, или это всего лишь сон, мечта, иллюзия моей юности?

— Выбора боятся все, выбора нужно бояться. Выбор – это сто путей, большинство из которых мучительны. Многие дороги кончаются смертью, но кто не делает выбор, тот не живет, а потому и не умирает.

Он хотел напугать меня, и у него получилось. Но я нашел лазейку в его словах. Чувствуя, как страх разжимает свои тиски, я сказал ему:

— Ты ошибаешься.

Да, я сказал моему страху:

— Ты ошибаешься. Может быть, выбор мучителен. Может быть, он кончается смертью. Но даже жизнь в пещере – это выбор, осознанный или нет. Что бы ты ни говорил, мы все-таки живы, и, пока мы живы, мы делаем выбор. Я выбрал прийти сюда, я выбрал понимание Естественного Порядка Вещей, и я уже встал на дорогу, ведущую к вершине Мудрости. Я не боюсь выбора, потому что бояться его – значит бояться самой жизни. Кто не делает выбор – не живет, но верно и обратное: кто не живет, кто мертв – тот не делает выбор. Я не могу бояться жизни потому что она не страшна сама по себе, страшны лишь иллюзии страха, вера в страх, в его силу, в его влияние на меня. Но если ты знаешь, что страх иллюзорен, ты не веришь в его силу. И значит, у тебя нет силы, мой страх. Я отрекусь от опытных отцов, от всех следов моей прежней жизни, я пройду через тернии – но у тебя нет надо мною власти, мой страх.

— Ладно. – сказал мой страх – Ладно, пусть будет так. Если у меня нет власти над тобой, я не могу удерживать тебя в моей пещере. Но как только ты выйдешь из нее, ты упадешь в небо.

— Нет. – ответил я – Нет, не упаду. Потому что я не боюсь тянуться вверх как огонь, вместо того чтобы течь как вода. Потому что я больше не связан правилами пещеры. Потому что впервые в жизни я встаю на ноги.

И страх опустил глаза. Страх опустил голову. Он весь как-то скукожился и сжался, поник. А затем он стал наливаться румянцем и светом, кровь прилила к его бледным щекам. Он уменьшался и все больше сиял, вот уже невозможно было прямо смотреть на него. Миг – и он упал на землю золотистой лентой. Мой страх превратился в мою решимость, и я завязал решимостью длинные вьющиеся волосы.

Я стоял ногами вниз и головой вверх. Теперь я видел, как уродлива была моя пещера, перевернутая вверх дном. И только слабые факелы были моими друзьями, они, как и я, тянулись и тянулись вверх, туда, где должно было располагаться небо. Но у них не было ног, чтобы ходить, а у меня были – и поэтому мне, а не им, предстояло совершить далекое путешествие к вершине Мудрости, которую я увидел в мечте.

Я обернулся к моему сомнению. "Ты пойдешь со мной? – спросил ее я. "Нет – ответила мне она – тебе лучше идти без меня". И я оставил мое сомнение в пещере.

Я шел пещерой и видел пред собой земляные горы. Я думал: "Какие они большие, эти земляные горы. Должно быть, оттуда самый лучший вид. Должно быть, это и есть Мудрость".

И я взбирался на земляные горы. Мои колени болели, мои легкие, легкие жителя пещер, задыхались на их высотах. Я взбирался на пологий склон этих гор, поросших мягким зеленым мхом. Там я и встретил мою юную гордыню.

Гордыня сказала мне: "Отступись. Ведь ты раб, житель пещер, и место твое в пещере. Как глубоко ты мог бы забиться под землю, каким богатым и знаменитым ты мог бы стать, если бы опустился ниже всех! Как стали бы они любить тебя, как называли бы подземные гроты твоим именем и ставили бы тебе памятники вниз головой, чтобы отразить твое величие и славу!"

Но я ответил ей: "Нет, гордыня. Вершина пронзает небо, а не ядро Земли. Я чувствую, что где-то есть путь наверх, и что немногие осмеливаются идти вверх, а не вниз. И я чувствую, что мне потребно идти туда, чтобы стать выше."

— Ты гордец! – закричала моя гордыня – ты хочешь быть выше других рабов! Но для этого ты должен спуститься, а не подняться. Иначе они будут считать тебя ниже себя!

— Нет – отвечал я – нет, я не гордец. Потому что я хорошо знаю слова. Потому что я сказал тебе то, что хотел сказать: я не хочу стать выше других рабов. Я хочу стать выше того, кто я есть сейчас, и только над собой я хочу властвовать.

— Тогда убей меня! Убей, или я уйду с тобой и помешаю тебе в пути! – сказала она.

— Нет, гордыня, я не убью тебя – смеялся я – я возьму тебя с собой, и ты будешь помогать мне на пути к вершине. Потому что я – раб, и ты принудишь меня возвыситься над рабом.

И гордыня склонилась – склонилась! – и пошла за мной.

Вот я выбрался из моей пещеры. Я стою на самой высокой из земляных гор, я дышу новым воздухом и чувствую себя чем-то большим, чем раньше. Я не раб. Я становлюсь человеком. Но что я вижу? Новорожденное Солнце на горизонте, а предо мной лежит кроваво-красная равнина, а за ней – великие холмы.

Я подумал: вот они, вершины! Они гораздо выше, чем земляные горы. Но какую вершину из десятков похожих мне выбрать? Какая вершина холма и есть Мудрость?

К холмам вели десятки дорог, и я остановился в нерешительности. Я стоял и ждал чего-то, я и не думал, что путей так много, я и не знал, какая из вершин – моя. И вдруг я услышал звенящий голос:

— Невозможно понять, подходит ли тебе дорога, пока не пройдешь по ней.

Это говорил мой молодой талант.

— Но как я пройду по всем? Их так много предо мной! – недоумевал я.

— Не обязательно проходить весь путь до конца, до каждой вершины Мастерства. Достаточно сделать несколько шагов.

— На это не хватит и целой жизни!

— Не хватит, если стоять и ждать. Ждать нечего, ты уже сделал первый трудный шаг.

— Все остальные шаги будут легче?

— Вовсе нет – улыбнулся мой талант – Они будут трудны хотя бы потому, что сложно не поддаться на уговоры лени.

— Кто такая эта лень? – спросил я.

— Лень – отвечал он мне – это сонный пурпурный гриб, это красный мак, это дочь сострадания, сестра гордыни, сладкая вода забвения. Это враг твоего пути. Теперь иди. Но прошу, опасайся лени и ее обещаний.

Тогда я выбрал дорогу наугад и пошел по ней. Она оказалась склизкой, грязь расплывалась под моими ногами. Я упал и весь перепачкался в зловонной глине. Вонь резала мои глаза, вопли болотных сверчков забивали мне уши, и я понял, что выбрал не ту тропу.

С трудом я вернулся обратно, и выбирая новый путь, следил за тем, чтобы он не был скользким и грязным. Я увидел тропу пыльную, петляющую как змея, но все же не зловонную. Я вступил на нее.

Я шел по древесной стружке. Вместо стрекота насекомых мне пел рубанок, трещали станки, молот опускался на наковальню. Пыль поднималась из-под моих ног, чернильно-черная угольная пыль, она набивалась в легкие, оседала на горле, взвесь опилок и пыли щекотал мой нос, и, чем дольше я шел, тем яснее понимал, что эта пыль и этот раскаленный печным горнилом воздух рано или поздно убьют меня. Моя грязная, смердящая рубашка промокла потом, и к запаху угля и гари прибавилась вонь оставленного мной болота.

Но я стал ближе к холму Мастерства. И я спросил себя: разве не стоит терпеть эти лишения ради моей цели? Разве не этой дорогой судьба отчетливо ведет меня? Но как тяжело идти по ней! Как быстро иссякают мои силы, как болят мышцы, как трещат мои кости, требуя отдыха!

Я отвернул лицо, чтобы горячий воздух не так сильно жег мне глаза. Но что я увидел! Всего в нескольких шагах от меня лежала другая тропа, выложенная паркетом, покрытая красным ковром. Какой желанной показалась мне она!

“Зачем – сказал я себе – я страдаю и медленно умираю на этом жестоком пути, когда так близко есть другая дорога, прямая и гладкая, ведущая к своему холму?”

И я сошел со своей тропы и направился к ней. Дорога заняла не больше минуты, но странный запах, сладкий, хотя едва ощутимый, смущал меня. Тогда он показался мне запахом обещанной и обретенной свободы.

Наконец, я ступил на паркет красного дерева. Нельзя описать, каким веселым и легким показался мне мой новый путь!

Я шагал по коврам и бархату, по мрамору и паркету, а мимо меня по красным полям проплывали корабли величия и славы. На одном из кораблей я увидел Философа – и я поклонился ему со всем почтением.

Другим кораблем правил Богач – и ему я поклонился, признавая, что его заслуги намного больше моих.

Вдруг солнечный свет померк и я оказался в тени. Я повернул голову и увидел, как слева от моей тропы проходит золотой фрегат, а на нем за штурвалом стоит Вождь, равных которому нет и не было. Я пал на колени, пораженный величием его тени и золота его корабля. И я воскликнул: "Мой Вождь, я здесь, на коленях перед тобой! Взгляни на меня, повелевай мной!"

Но Вождь даже не повернул голову в мою сторону. Тогда я вытянул руки, силясь хотя бы прикоснуться к его золотому фрегату. Но, когда мои пальцы коснулись борта, через мою руку будто прошла молния. А Вождь наконец посмотрел на меня – но не с благоволением, как я мечтал, а с презрением высшего к низшему. И рассмеялся смехом жестокого победителя.

Я отдернул руку, хотел вскочить, подняться, показать, что я ничуть не хуже, чем он. Однако ноги не слушались меня, и я остался стоять на коленях. Я попытался хотя бы оторвать голову от земли, но – о, ужас – моя спина не разгибалась! Я застыл в этой позе раба, в позе покорного лакея, не в силах уже стоять как свободный человек.

И тогда я заплакал от обиды и унижения. Корабли величия проходили мимо меня, но мне никогда уже было не дотянуться до них, никогда не встать за штурвал собственного фрегата. И зачем только я свернул на эту легкую тропу, зачем только ступил на этот проклятый чужой паркет!

— Самый простой путь – не всегда правильный. Простота губительна для человека.

Я с трудом поднял глаза. Надо мной стоял мой молодой талант. Он улыбался мне.

— Я не смогу сойти с этой тропы – прошептал я, и каким мерзким показался мне мой голос! – ты что, не видишь? Я стою на коленях! Все, что я могу, это медленно ползти вперед, к ближайшему холму Мастерства. Ведь он уже близко.

— И ты считаешь, что это твой холм – мастерство стояния на коленях? – кажется, он смеялся.

— Я должен – в отчаянии ответил ему я – иного пути нет.

— Ну что же. Тогда слушай меня: я приказываю тебе ползти на коленях, сгибаясь все ниже и ниже, пока ты не доберешься до этого холма. Посмотрим, что ты сможешь увидеть с его вершины, лежа на земле, раб.

— И тогда я все понял. Я понял, что, раз я могу ползти вперед, я смогу ползти и назад, и даже в другую сторону. Я понял, что, пока я еще могу двигаться, ничто не сломит мою волю к Мудрости. Гордыня взяла меня за плечо, встряхнула. И я сказал ему:

— Нет.

Я сказал ему:

— Нет, я не стану ползти к мастерству лакейства, к мастерству согнутых коленей, к мастерству рабского хребта. Потому что я не раб никому, даже своему таланту. И, пока я жив, я буду искать свой собственный путь.

И тогда я пополз по паркету красного дерева. Мимо меня шли золотые корабли, но только теперь я заметил то, чего не увидел раньше. Корабли эти, эти призраки чужого успеха, шли не к холмам, а от них. Ослепленный их ложным светом, я думал, что они движутся туда, где должна была находиться Мудрость. Теперь же я видел, что все они все без исключения быстро или медленно плывут туда, откуда я пришел, к моей пещере. В этот миг они померкли для меня, перестали давить на плечи, и я больше не обращал на них внимания.

Но – о чудо – как только они перестали давить мне на плечи, я смог подняться на ноги. Еще чуть-чуть, и моя спина распрямилась. Ветер дохнул мне в лицо, и я сошел с тропы прямо в кроваво-красное море, опьяненный сладким ароматом свободы.

Я шел через маковые поля. Обувь натерла мне ноги, они гудели и мелко дрожали. Я обернулся: прежний мой путь был хорошо виден над головками маков, а вот нового было не видать. Я шагал долго, все больше волнуясь и утомляясь.

Но то была странная усталость. По мере того, как мое тело наливалось свинцом, странный туман заволакивал мои мысли. Было все тяжелее идти, голова свешивалась на бок. Не знаю, сколько прошло времени. Я мог бы попытаться определить время по солнцу, или хотя бы по пройденному расстоянию, но – что же это – совершенно не хотел. Мне не было интересно ни время, ни пространство, меня не занимали больше мысли о грядущих испытаниях. Была только эта безграничная как кроваво-красное море усталость.

Но настал час и миг, когда даже она перестала меня занимать. И тогда я остановился. Передо мной была лень, сонный пурпурный гриб, выделяющий дурманящие споры, которыми я дышал.

Через силу разлепив губы, я прошептал: "Чего ты хочешь, лень?"

— Я хочу спать – так же шепотом ответил пурпурный гриб – спать и дышать спорами сна. Я хочу того же, чего и ты.

— Тогда спи – в полудреме сказал я – усни и оставь меня в покое.

— Я не смогу уснуть, пока ты созерцаешь этот мир. Закрой глаза, усни со мной, и больше не будешь страдать. Вершина Мастерства недостижима – тихо свистел огромный пурпурный гриб – отступись.

Гордыня взяла меня за руку.

— Я не отступлюсь! – твердо ответил я, на миг вырываясь из мягкого сна – Это будет позором. Я не прощу себя.

— Во сне нет позора. Это отдых. Это покой. Ты заслужил его.

— Нет – ноги мои подкашивались, тело просило зарыться в сон – я сделал еще недостаточно. Я не дошел до холма Мастерства, не дошел до вершины Мудрости.

— Ты уже сделал больше других. Отдохни. Только одну секунду – закрой глаза.

И мои веки сами стали смыкаться, сладкие иголки закололи тело. Я почувствовал, что падаю в россыпи маков, тону в этом бархатном кроваво-красном море, что сопротивляться лени у меня больше нет сил. "В конце концов – подумал я – я действительно сделал многое. Отдохну минуту и пойду дальше".

Я упал в маки, и сонный пурпурный гриб стал обволакивать меня своей грибницей, дрожа и постанывая от удовольствия. И в тот миг, когда сознание почти покинуло меня, моя гордыня презрительно прошептала: "Видно, Мудрость не для тебя".

Эта мысль пронзила все мое нутро, весь мой мозг. Я не сумел! Я не стал выше себя! Я зря вышел из пещеры, зря шел через поле, талант зря помогал мне! Я не только не прошел испытание, но – страшнее всего – оказался не достоин его пройти!

Мое тело дрогнуло, вывернулось дугой, и я услышал, как с болью и злостью пронзительно визжит лень, я почувствовал, как с треском рвутся ее объятья. Эти звуки стали для меня холодной водой в море сна: я вынырнул из него, поднимаясь рывком и сбрасывая с себя его брызги, красные лепестки маков.

— У тебя не хватил сил! – злорадно заверещал пурпурный гриб. И я знал, что это действительно так, что нахлынувшие на меня силы гордыни не смогут долго сопротивляться сну.

— Ты мой! – шипела лень – Твоей гордыни не хватит, чтобы преодолеть меня! Я – закон жизни, я – мечта, я – счастье, я – покой! Даже человек подчиняется мне!

— Оставь его! – между нами встала гордыня – Он достоин большего, чем твой вечный сон! Он должен стать выше самого себя, добравшись до вершины Мудрости!

— Сестра моя! – отвечала лень – Разве ты не видишь, что он обманул тебя? Он хочет Мудрости, но для чего она? Разве не для того, чтобы увидеть, как устроен мир? Чтобы познать его? И разве не видишь ты, что в конце пути он станет Сверхчеловеком, а затем и чем-то большим, и станет учить людей истине? Не видишь, что он с твоей подачи замахнулся на роль бога? Гордец!

— Ты обманул меня! – закричала гордыня – Ты гордец, и ты сделал достаточно, чтобы отдохнуть. Я отдаю тебя своей сестре!

И я понял, что они обе правы, и что они воистину сестры – лень и гордыня. Но что их правда, хотя неоспорима, губительна для меня. И что мне предстоит заснуть навеки, если только я не избавлюсь от них обеих разом, ведь одна сестра всегда приведет ко мне другую.

И тогда я схватил мою гордыню, схватил обеими руками, и поднял над землей. И, когда я поднял ее над землей, я швырнул ее в жадные объятья лени, и они, сестры, единые в своей противоположности, слились воедино. А затем место, где они стояли, разгладилось, и они разгладились вместе с ним, и исчезли в одном мягком и светлом силуэте. Это была добрая женщина сострадание, не имеющая возраста.

Красные маки опали, споры рассеялись и с неба упали золотые солнечные лучи. Полный сил, я упругим шагом пошел вперед, и мое обретенное сострадание последовала за мной.

Я шел и восхищался зеленью травы, пением невидимых птиц, солнечной лаской и белыми овечками облаков. Наконец я вышел на дорогу.

Это была узкая тропинка, тонущая в сочной зелени и полевых цветах. На листьях сверкали бриллиантовые капельки росы, летали редкие шмели и пчелы, бабочки норовили сесть на мои волосы, в которых запутались красные лепестки. Здесь уже ждал меня мой талант.

Он просто и естественно кивнул мне, лучезарно улыбнулся Состраданию.

— На этой дороге – сказал он – погода меняется часто

Не спи и не медли, опасность на каждом шагу

Однако, упорство теперь в тебе видится ясно

Ты лень одолел, и теперь я тебе помогу…

Он говорил стихами, пока мы шли, и я отвечал ему в той же манере, хотя и по-своему:

— …На этой дороге я вижу красоты вселенной

Похоже, как будто вершины искал я не те,

И Мудрость дается не строгим монахам у храма,

А тем, кто вселенную видит в ее красоте

Вдруг он остановился.

— Так что же – ты больше не хочешь идти к холмам? Вот же они!

Он указал рукой вперед, и я увидел, что холмы Мастерства действительно очень близки.

— Я вижу прекрасное! – восторженно отвечал я – Еще никогда я не был так счастлив! Я чувствую вселенную, ее биение, различаю все ее формы и краски! Зачем мне еще, если это, по-моему, и есть Мудрость?

Не успел я договорить, как солнце зашло за тучи. А еще через миг налетел безжалостный ветер, от которого негде было укрыться в поле. Ветер принес с собой холодные капли дождя.

— Ты глупец! – закричал мне талант, силясь заглушить ветер – Неужели ты не понял, что, стоит тебе чем-то вполне удовлетвориться, как сострадание тут же превратится в гордыню и лень?

— Я думал, она наша союзница! – испугано ответил я.

— Так и есть! – кричал в ответ он – Но мы лишь помогаем тебе найти путь! Пройти его ты можешь только сам!

Когда он сказал это, я кивнул понимающе, и ветер стих, будто его и не было. Лишь дождь оставил меня мокрым и дрожащим от холода.

— Но что же мне делать? – продрожал я – Мне кажется, что я достиг совершенства. Это ли не Мудрость?

— Я не знаю, что такое Мудрость. Я даже не могу понять, как она выглядит и как проявляется. Таких как я на вершину не допускают. Но, раз уж я могу понять, что ты ошибаешься, думая, что достиг совершенства – значит, ты не мудр, иначе бы я не мог этого объять.

— Что же, ты прав. – признал я – Значит, нам все же придется продолжать путь к холму Мастерства?

— Придется. Но сперва ответь: по нраву ли тебе эта дорога?

— Да. Идя по ней, я ощущаю радость. Однако я голоден.

— Так и должно быть. – ответил талант – Только голодный видит прекрасное в цвете. Это – один из моих любимых путей, и на нем ты должен быть голодным.

Продолжая путь к холму Мастерства, я спросил его: "Что такое холм Мастерства?"

— Холм Мастерства – это всего лишь этап твоего пути, и последний этап моего пути с тобой. Я смогу подняться на вершину, но не смогу ничего увидеть с нее. Там, где заканчивается путь к Мастерству, у меня нет сил.

— Как же я пойду без тебя? Возможно ли, что я встречу еще кого-нибудь?

— Я не знаю. – с сожалением ответил мой талант.

Вдруг я громко закричал: "Стой!"

Он замер на месте, недоумевая. А я внимательно смотрел на дорогу, которая в нескольких шагах от нас кончалась глубоким обрывом, на дне которого витала уже знакомая мне дымка сонливости. Края обрыва были неровными и постоянно осыпались, грозя затянуть любого, кто приблизится к нему.

— В чем дело? – недоуменно спросил талант – Почему мы остановились?

— А ты не видишь? – мне показалось это странным.

— Не вижу что? – талант, кажется, начинал злиться – Здесь ничего нет. Дорога как дорога.

— Неужели ты не видишь глубокий обрыв прямо на нашем пути? Ты чуть было нас в него не завел.

— Клянусь жизнью, я ничего не вижу! – воскликнул он – Вероятно, это ловушка. Те, кто пройдет по тропе, слепо идя за своим талантом, сгинут в обрыве уныния и забвения.

— Ты мог завести меня в ловушку?! – возмутился я.

— А чего ты хотел? Никогда не следуй бездумно за кем бы то ни было. Нельзя видеть мир только глазами таланта – это лишь отражение мира, не больше.

— Не хочешь ли ты сказать, что талант затмевает глаза?

— В каком-то смысле, да. – улыбнулся он – Талант позволяет тебе смотреть глазами таланта. Он создает иллюзорный мир. И хотя этот мир прекрасен, нельзя жить только в иллюзорном мире. На то у тебя и есть свои собственные глаза. А теперь обойди этот обрыв, а я пойду следом за тобой.

Мы обошли обрыв в молчании и, пока мы молчали, я рассуждал над его словами. И когда я наконец признал его правоту, мир изменился. Он не был больше таким ярким, таким насыщенным цветами и красками. Я уже не так отчетливо слышал музыку ветра и дыхание птиц. Но зато мир стал четче. Я увидел его по-новому, в деталях, многие скрытые и замаскированные вещи стали доступны мне. Я увидел, что кузнечик – это не только звук, но и зеленое тело, слившееся с зеленой травой. Что бабочки почти незаметны на фоне цветов, что облака парят на разной высоте и луна, бледно светящаяся на голубом небе, неоднородна, покрыта буграми и впадинами. Талант заметил это и понимающе улыбнулся. Он был рад за меня, но вместе с тем улыбка его была грустная, как бы отражавшая наше неизбежно скорое расставание, которое приближалось к нам так же быстро, как и вершина холма Мастерства.

И холм все бежал нам навстречу, а извилистая дорога моего таланта бежала под нашими ногами. Наконец, мы остановились.

Он был перед нами. Но – чудо – он больше не казался мне высоким. Я увидел, что это всего лишь пологий склон, поросший мягкой травой, и что он состоит из земли, из плодородной почвы, а отчасти – из песка и плотной глины.

Мы стали взбираться на холм – я и мой талант. Всего раз я оступился, но не упал, а лишь покачнулся, продолжая свое восхождение.

Совсем скоро мы уже стояли на его округлой вершине. Я отдышался – это было не сложно.

— Смешно – сказал я – дорога к Мастерству оказалась намного труднее, чем я предполагал. Но намного проще, гораздо проще, бесконечно проще оказалось само Мастерство, само нахождение на этой мягкой вершине, которая теперь кажется мне не настоящей вершиной, а всего лишь высшей точкой холма.

— Ну конечно – ответил мой талант – конечно, путь всегда труднее чем результат, потому что путь – это тяжелый сев, а результат – это сладкая жатва, и даже не жатва, а долгожданный пир на собственном урожае.

Передо мной как на ладони лежал пройденный путь. Отсюда я видел, как много дорог вело из моей пещеры, и как много холмов лежит в конце каждой из дорог. Но – странно – почему-то все они были не так высоки, как мой холм.

— Почему другие холмы ниже, чем мой? – спросил я.

И еще я увидел, что многие дороги гораздо прямее, короче и проще, чем моя.

— Почему я не шел другими, более простыми путями? – спросил я.

— Разве ты не видишь? – отвечал мой талант – Разве не видишь, что самые прямые дороги ведут к самым низким холмам?

И я увидел, что он прав, в очередной раз прав.

— Но и многие тяжелые пути ведут к низким холмам – сказал я.

— Конечно. Потому что важна не сложность пути, а его результат. И часто бывает так, что простые дороги слишком просты, чтобы дать большой результат, но и сложные пути могут быть слишком сложны. Простой путь расслабляет тело и душу – потому и холм невелик. А тяжелый путь укрепляет тело, но закабаляет душу и разум, не оставляет им места иного, чем в самых простых проявлениях. К самому высокому холму ведет только гармоничный путь.

— Каким же путем шел я?

— Путем познания самого себя, путем созерцания внутренними глазами, путем подъема духа над телом, но и путем тела тоже. Ты шел гармоничной тропой. Лучшей дорогой к лучшему холму, ведь именно с него открывается самый глубокий вид на вершину Мудрости.

— Где же она, эта вершина? – в недоумении спросил я.

— Ты смотришь назад. Ты все еще смотришь назад, на пройденный путь. Но Мудрость лежит впереди. Обернись!

И я обернулся. Я встал спиной к пройденному пути. Я увидел.

В далекой холодной дымке с вершины моего холма едва-едва лишь виднелось массивное основание великой горы. Оно было темным как серая ночь, и как сладко-тоскливо было смотреть на нее!

— Ты видишь? – спросил я его – Видишь эту великую гору?

— Нет, к сожалению. – ответил мой талант – К сожалению, я не могу ее видеть.

Мой талант не обернулся. Он смотрел назад, на пройденный путь, стоя спиной ко мне.

— Обернись! – вскричал я – Обернись и узри ее! Как она прекрасна! Я не вижу вершины, я вижу только основание горы, но как прекрасно ее основание!

— Я не могу. – отвечал талант – Клянусь тебе, не могу. За холмами лежит темный лес противоречия, и он пугает меня. Прошу, не заставляй талант противоречить самому себе! Это убьет меня!

Только теперь я заметил, что тропинка, спускаясь с холма, петляя, уходит в густой лес вековечных мертвых деревьев, в котором царит густой как слюна туман.

— Почему я не вижу вершины отсюда? Разве мы недостаточно высоко стоим?

— Разумеется, нет. – вздохнул мой талант – От Мастерства до Мудрости – долгий путь. Многие люди думают, что Холм Мастерства – это высшая точка мира. Они остаются на своих холмах.

— Где же они? – удивился я – Почему их не видно?

— Все они рано или поздно возвращаются в пещеры – пешком или на золотых фрегатах. Они – столпы вашей цивилизации, ее опора, ее изгои и парии. Человек не может надолго застыть на одном месте, дорога – его призвание. И, не в силах пройти через лес противоречия, они поворачивают назад.

— Так значит, теперь и я – человек?

— Да – сказал он – Иначе ты бы не стоял здесь, на вершине Мастерства. Иначе бы ты не увидел лес, и основание великой горы, и не мучался вопросом, идти ли вперед. Но, сделав шаг вперед, ты начнешь становиться чем-то большим, чем человек.

— Но что меня ждет впереди? Просвети меня, мой талант, объясни мне, наставь меня, как наставлял ранее! Неужели мне придется шагнуть в неизвестность и одиночество?

— Мне нечего сказать тебе. – снова вздохнул талант – Нечего сказать. Но – не бойся одиночества. С тобой будет твое сострадание. Доверяй ей, как доверял мне. Но не больше, чем мне. Помни, это – твой путь. Мы лишь указываем тебе направление.

И так мы стояли. Солнце вошло в зенит.

— Солнце в зените. – прошептал мой талант – Решайся. Шагни вперед – или останься со мной. Но помни: если пойдешь туда – не оглядывайся, даже если сама жизнь станет окликать тебя. Не оглядывайся до конца.

— Я очень хочу остаться с тобой, мой милый талант. – с грустью ответил я – Но я покинул пещеру не ради тебя. И теперь я уйду. Потому что я не раб, талант. Даже для тебя.

И я оставил его. Я оставил мой талант на вершине холма Мастерства. И я сделал шаг навстречу темному лесу, навстречу туману, навстречу противоречию и новым, неизмеримо большим трудностям. Я предпочел дорогу, предпочел цель, истинный результат моего труда, а не его промежуточную радость. Солнце стояло над головой. Я дышал легко, и свобода дышала моими легкими.

Я спускался с холма Мастерства, и меня тревожил этот спуск. По эту сторону холма не росла трава, здесь он не состоял из плодородной почвы и глины. Наоборот, он был каменистым, мертвым, тропинка была едва различима под моими ногами, и было ясно, что немногие ходят по ней.

— Стой! – вдруг закричал мой талант – Остановись! Не иди вперед! Ты оставляешь свою жизнь, свое счастье, свои дарования! Прошу, не бросай меня, не отрекайся от меня!

Мне так хотелось застыть, обернуться, бегом броситься туда, где остался он, мой талант, и моя жизнь, и мое счастье. Но я преодолел себя. Я знал, что обернувшись, возможно, уже не смогу продолжать путь, и что, поддавшись мелкому соблазну, я стану уязвим для соблазна большего. Я продолжал идти вперед, и даже мои длинные, огрубевшие волосы не тянулись назад, ибо были крепко стянуты золотой лентой решимости.

Мой талант горько плакал, в рыдания перешел его крик, но я шел, все дальше погружаясь в туман, и он скрыл, слизнул, поглотил его голос. Я остался один, и только сострадание мягко и молча светилась за моей спиной, своим светом немного разгоняя вязкий туман. Я шел и шел. Полуденного солнца не было видно в белесой дымке.

Прошло время, и я различил вдалеке нечто темное, длинное как стена и огромное как людское горе. Наконец я смог понять, что это там, передо мной. Воистину, огромным и необъятным как горе оказался лес противоречия. Стволы и ветви его деревьев росли вверх, но не только вверх, а еще вниз, и в другие стороны. Это был настоящий танцующий лес, но если бы добрым показался мне его танец!

Медленно подходя к стволам его деревьев, я сказал себе: "Интересно. Интересно, как каждое дерево непротиворечиво само в себе, выбирая только одно направление, чтобы расти. Но вместе с тем, если лес – это растущие вверх деревья, то передо мной не лес, а сборище противоречий. И все-таки, передо мной множество деревьев – возможно, я не могу разглядеть за ними леса, но он там, он есть, он не в каждом дереве и даже не просто в сумме всех стволов всех деревьев. Он в сумме их свойств, всех их следствий и всего, что они порождают. И если лес – это еще и звери и птицы, а также ручьи, камни, кости и опавшие ветви – то одни лишь растущие рядом деревья не составляют леса. Но отсюда следует, что лес этот непротиворечив, хотя и состоит из противоречий. Я не могу понять, как это возможно, как лес одновременно может и быть чем-то, и не быть им."

— Что бы сказал тебе твой талант? – спросил я сам себя.

— Я не знаю. – ответил я сам себе – Я не знаю, что сказал бы мне мой талант. Если думать как он, я не прихожу ни к какому ответу. Лес большой, туман белый, как молоко, и моя интуиция и любовь, все силы моего таланта не способны пробиться сквозь них.

Так говорил я, и так я приближался к лесу, шагая по узкой дорожке, бегущей вдаль. Внезапно из пелены тумана выступил силуэт, очертание, геометрическая фигура с размазанными краями. Оно отделяется от стены леса, вырастает в размере, и вскоре я понимаю, что это небольшой охотничий домик. Крыша его провалена, а у самого крыльца разбросаны черепки, осколки стекла и камней, сломанная мебель и закрученные спиралью металлические штыри.

И галька. Небольшая, с гладкими краями, обточенная несуществующим здесь морем. Камней под моими ногами было немного здесь, у дороги, но становилось все больше, пока я шел к крыльцу.

Я поднялся по ветхим ступеням и вошел в распахнутую дверь. Все здесь было старым, все вещи покрылись пылью и тонкими сетями пауков, этих извечных спутников ветхости, этих стражей и проводников прошлого. И все здесь было разбито, перевернуто, разворочено, как будто двое бессмертных боролись здесь, отчаянно пытаясь уничтожить друг друга.Внезапно слух мой ужалил пронзительный крик, и за ним еще один: это были крики неизмеримой боли, я понял это ясно, как только одно живое существо может понимать другое.

Я делаю шаг к двери напротив. Я открываю дверь. Я вижу картину: человек угрожающей тенью стоит над другим человеком и яростно топчет его, ногой вбивая голову несчастного в камни. Первый яростен, второй кричит невероятным криком боли, и первый уже через долю секунды вторит ему.

Он падает, падает рядом со вторым и хватается за голову, точно как второй, и в стонах катается по гладким морским камням, точно как второй, оставляя кровавые следы, пачкая гальку своей кровью.

Внезапно все прекращается. Первый встал, Второй встал за ним. Они отвернулись друг от друга, разошлись, и я забыл, кто в этой недолгой сцене ужасающей жестокости был насильником, а кто – жертвой. Я увидел, что оба они – близнецы, и неотличимы ни внешне, ни по походке, и что раны их зажили и, кажется, перестали их беспокоить.

Один прошел вглубь открывшейся мне сцены и сел. Только сейчас я увидел, что там простирается не туманное поле, как мне казалось, а озеро, длинное, узкое озеро, уходящее в пелену и кутающееся в дымку. И что берег этого озера был каменистым и состоял из гальки, которую, по-видимому, за много столетий обточили его пресные воды.

И, когда один близнец сел, он не глядя подобрал камень и бросил его в озеро. Затем он подобрал и бросил другой, и третий. Он бросал камни отрешенно, как заведенный, но в то же время в его движениях чувствовалось скрытое отчаяние и усталость.

Второй близнец следил за ним и, по-видимому, считал брошенные камни, все сильнее хмурясь. Досчитав до семи, он с такой же отрешенной усталостью нагнулся и поднял камень. Размахнувшись, он тоже бросил его в озеро. Раздался всплеск, и первый близнец, недовольно замотал головой. Когда второй близнец снова бросил камень, он метнул на него раздраженный взгляд.

Я не шевелился, стараясь запечатлеть в уме каждую деталь. Мне становилось ясно, что своими действиями они страшно злят друг друга, но я не мог понять причины их раздора. На первый взгляд, их действия были одинаковы: оба бросали в воду камни, но где-то между ними явно крылось различие, и было оно не с внешней, а с внутренней их стороны. Поэтому я решил сделать то единственное, что имело смысл: я решил спросить.

Но, как только я решил это, близнецы взвыли яростно. И когда они взвыли яростно, Первый метнул камень во Второго, и попал тому в бок, а Второй тут же метнул камень в Первого – прямо в висок – и Первый упал, зажимая рану. И, как только Первый упал, упал и Второй, зажимая рану на виске, рану, которой неоткуда было взяться на голове того, кого не касался камень. Однако рана была, и сквозь пальцы обоих сочилась кровь, и галька вокруг оказалась залита ею.

Снова прошел миг, и еще несколько мигов после, и тогда прошло все, и все стало на свои места. Близнецы поднялись с земли и направились друг к другу. Вдруг они замерли, между ними осталось лишь несколько шагов. И каждый вновь наклонился, поднимая камень, и каждый вновь бросил его в озеро.

Догадываясь, что должно произойти дальше, я поспешил к ним. Двигаясь быстро, я крикнул: "Друзья!"

— Друзья! – крикнул я – Постойте!

Близнецы замерли, нетерпеливо глядя на меня.

— Постойте! – продолжал я – Мне не ясны причины вашего раздора, однако я вижу, что он есть, и что он мучителен для вас. Объясните, что происходит между вами?

— Мы – отвечал Первый близнец – мы боремся друг с другом. Мы не даем друг другу сделать то, к чему каждый из нас стремится.

— Я все еще не понимаю. Оба вы бросаете камни в озеро. Но между вами не должно быть противоречия. Объединившись, вы смогли бы бросить вдвое больше.

— Повадками ты напоминаешь человека. – произнес Второй – Но что может понимать человек в Великой Цели? Если мой брат станет бросать камни, он сделает то, что нужно ему, и не сделает того, что нужно мне. И потому я не могу мириться с этим.

— Но что это такое? Что за Великая Цель толкает вас к раздору?

— Вероятно – взял слово Первый – ты спрашиваешь, зачем мы бросаем камни? Что ж, я отвечу тебе на этот вопрос. Я бросаю камни для того, чтобы бросить больше, чем мой брат.

Второй брат недовольно кивнул.

— Ах, вот оно что! – вскричал я – Между вами идет соревнование, и выиграет тот, кто бросит больше камней! Что же, мне это понятно. Но разве должно оно быть столь жестоким?

Но Первый нахмурился.

— Он ничего не понял – выплюнул он.

— Конечно. Чего ждать от человека? – Согласился с ним Второй.

— Положим, друзья. Положим, я ничего не понял – я и вправду вижу мало смысла в вашем соревновании. Так объясните мне.

— Дело не в количестве камней, которые бросит каждый из нас – сказал Первый – а в том, чтобы достичь Великой Цели раньше, чем ее достигнет другой.

— Тогда какова ваша цель? Чего вы хотите?

— Наконец ты задал правильный вопрос. – продолжал он – Вопрос, который даст тебе ответы, а не новые вопросы. Я хочу, чтобы озеро слез пересохло. Для этого я бросаю камни: чем больше камней будет на дне, тем выше окажется дно. И, когда оно сравняется с поверхностью воды, озеро Слез исчезнет и станет возможна большая радость. Это и есть Великая Цель.

— Чушь! – закричал Второй – Великая Цель не в этом! Там, где нет слез, не будет и большой радости! Он это первый начал, он стал забрасывать озеро камнями. А я лишь хочу его остановить.

— Но как? Как можно остановить его, бросая камни? – я все еще был в недоумении – Ведь в итоге твой брат победит!

— Это же просто! Это же очень просто! – Второй радостно взмахнул руками – Чем больше на дне камней, тем выше уровень воды в озере, и тем бессмысленнее труд моего брата!

— Постой-ка. – попросил я – Но ведь тогда вода просто разольется по лесу тонким слоем. Разве тогда наступит большая радость, когда у всех будет немного слез?

— Ну разумеется, нет. – вмешался Первый близнец – Мой брат не видит очевидного. Нужно осушить озеро, полностью уничтожить его. Только тогда наступит большая радость.

Я задумался. Крепко задумался я, пытаясь понять то, о чем они говорили. Казалось, что противоречие их неразрешимо. И все-таки, оно смущало меня.

— Но разве – спросил я Первого брата – если ты забросаешь озеро камнями, его вода также не разольется по лесу?

— Что?! – Первый внезапно застыл, словно пораженный громом.

— И если ты – я обращался ко Второму – ты разольешь воду озера по лесу, его дно не поднимется, и озеро не пересохнет?

— Нет, я… – Второй, как и Первый, потерял дар речи.

— Я все еще не понимаю. Все еще не вижу, в чем ваш конфликт. Ясно, что вы делаете одно и то же.

— Но постой! – вскричал Второй – Возможно, ты прав, и мы и впрямь делаем одно и то же. Но разница между нами не в этом, а в том, зачем мы делаем это. Я хочу подарить миру радость. А это станет возможно только тогда, когда все живые существа равно разделят все существующие слезы. На каждого тогда придется совсем немного слез.

— Нет, тысячу раз нет! – Первый ударил себя в грудь – Ясно же, что радость настанет тогда, когда будет уничтожен этот омут страданий, эти глубины боли, когда я сравняю с землей эту яму несправедливости, в которой скапливаются слезы. Действовать нужно радикально – нельзя разносить горе по всему миру!

И тогда я улыбнулся.

— Друзья мои. – улыбнулся я – Вы говорите правильные вещи. Но вы ошибаетесь, даже говоря их. Вы идентичны, недаром вы близнецы. Ты – я указал на Первого – решителен и действуешь первым. Ты – я повернулся ко Второму – пассивен, и отвечаешь на вызов брата. Но ваши действия, и даже ваши идеи, ваши Великие Цели суть одно действие, и одна Великая Цель. Нельзя наполнить озеро, не вытеснив его воду, и нельзя вытеснить воду, не наполнив озеро. Мне не зря показалось, что ваша борьба порождена вашим нежеланием – даже вашей неспособностью услышать и понять друг друга. Да, вы противоречивы, противоречивы настолько, насколько это возможно. И в то же время, вы едины, вы гармоничны, вы – целое, вы – части целого, из которого и состоит любая Великая Цель.

Но вы условны. Человек-я должен был бы занять сторону одного из вас и начать ненавидеть другого, но я слишком спешу к Мудрости, этой сверкающей вершине, этой неприступной горе, чтобы иметь роскошь не понимать вас обоих. И потому Человек-я должен поступить как я-Сверхчеловек. Вы едины, но никогда не соединитесь, и нет ничего более нелепого, чем пытаться соединить вас здесь, снаружи Сверхчеловека. Вы станете едины только внутри его, и я сделаю вас одним целым в своей душе. И я не желаю больше оставаться с вами, дорога зовет меня. Думаете, я не знаю, что за камни вы бросаете в озеро? Думаете, мне не видно, что гладкие камни эти – души тех, кто пришел к вам не рабом, а человеком, но не смог встать на обе ваши стороны, а занял одну – и остался с вами навсегда? Или не их душами, обточенными самой смертью в незавершенности пути, вы ведете свою игру? Да, вам важно не достичь результата, а просто идти к нему. Я понимаю вас. Это – позиция человека. Но, боюсь, что Сверхчеловек, которым мне предстоит и придется стать, обязан ставить равно между путем и результатом, как я ставлю равно между вами, близнецы жизни, камни преткновения людей, Первый и Второй. Или вам больше по нраву ваши истинные имена, зло и добро?

— Возьми нас с собой. – в унисон попросили близнецы – Возьми нас, примири нас, и покажи нас в единстве всему миру с вершины горы Мудрости.

Я заколебался. И тогда мое Сострадание взяло меня за руку, подсказывая ответ.

— Нет, близнецы. – отвечал я – Я уже решил вашу загадку. Но кто сможет сделать то же самое, если вас здесь не будет, если я заберу вас с собой и некому будет загадывать ее снова и снова? Оставайтесь и продолжайте свою борьбу. Продолжайте указывать путь идущему. Продолжайте играть душами тех, кто останется с вами. Я сохраню вас в моей памяти по дороге к вершине.

И, сказав так, я повернулся к ним спиной. Я знал и чувствовал, что прошло то время, когда мне нужно было собирать камни. Теперь мне предстояло уложить их в карманы, чтобы потом – как знать, как знать…

И вот, я продолжаю свой путь. Я вошел наконец в темный лес, где деревья росли не только вверх, к небу, но и влево, и вправо, и даже вниз, я вошел в лес противоречия.

Дорога скрипела под моими ногами. Этот скрип возник неожиданно, я не заметил, как он нырнул мне под ноги, обволок мои подошвы и тихим звуком поднялся до моих ушей.

Вдруг я заметил, что лес из черного постепенно становится белым. “Странно это” – вот что подумал я. “Странно, что лес из черного становится белым, хотя воздух ощущается теплым и сырым, и нет ни намека на то белое и холодное, что образуется зимой или там, где тепло Земли уже не может ничего согреть. Снегом называют его, сверкающим снегом, который я увидел когда-то в своей мечте о горе Мудрости.”

Так я говорил сам с собой.

Мысли мои не слушались меня. Тело начинало уставать и дрожать, подводя меня. Но мысли, хотя и выходили из-под моего контроля, все же не исчезали, не покидали моей головы через рот, как это бывает у людей. Нет, они уносили меня куда-то, они задавали мне неудобные вопросы.

Я шел по тропе, скрип из-под ног шел вместе со мной. Мои плечи были белы от снега.

— Для чего все? – спросила одна моя мысль. – Зачем ты идешь вперед?

— Чтобы дойти до горы. – отвечал я.

— Для чего все? – вступила другая – Зачем тебе гора?

— Чтобы узнать Мудрость.

— Что есть Мудрость? – вторила им третья.

— Мудрость есть конечная точка моего пути.

— Ты не знаешь, что такое Мудрость, но так и бежишь к ней. – укорила меня первая мысль.

Моя грудь уже покрылась липким и тонким снегом.

— Лишь мудрый точно ответит, что такое Мудрость. Я же всего лишь иду к ней.

— Что, если ты не дойдешь?

— Я должен дойти.

— Что, если ты все же дойдешь? Куда ты направишься с горы Мудрости?

— Я найду тропы дальше и выше.

— Куда ты денешься с вершины горы? – насмешливо прошептали мысли – С вершины все дороги ведут вниз.

— Я не знаю.

Идти становилось все труднее, мои ноги вязли в опутавшем их снегу. Но я не смотрел.

— А если ты не дойдешь?

— Я дойду!

— Если ты свернешь с этой тропы?

— Если ты пойдешь влево?

— … пойдешь вправо?

— … повернешь назад?

— Где правильный путь?

— Я не знаю! – я затряс головой, но мысли не отступили.

— Как хорошо было раньше! – победно шептали голоса.

— Будущее коварно!

— Тысячи дорог!

— Впереди смерть!

— Как ты дойдешь до цели, если впереди тысячи ложных путей?

— Я не знаю! – закричал я.

И в этот миг я остановился. Я покачнулся. Я пал.

Я лежал на земле и не мог пошевелиться. Белое облепило меня, стволы и кроны темных деревьев. Но теперь я видел, что это был вовсе не снег.

Паутина.

Тугая, нежная паутина была натянута между деревьев. Она пересекала дорогу, создавала мягкий, податливый, липкий барьер. Я шел, задевая нить за нитью, все сильнее запутываясь в сетях, и вот я был поймал точно глупая бабочка.

Кроны тихо качались над моей головой. Тропа была усеяна мелкими белыми осколками, которые скрипели у меня под ногами. Тень легла на лицо.

Сверху, из опутанных сетями крон, на меня беззвучно падало существо, черное как ночь. Оно вызывало ужас, от его вида хотелось зарыться в землю, спрятаться среди теплых корней, оказаться в самой глубокой пещере рабов. Но я был скован, мне оставалось только смотреть, как оно падает на меня.

Наконец существо мягко приземлилось на восемь членистых ног, и я увидел, что всего лишь пауком было оно, и что, как всякий паук, в нем было отпечатано прошлое. Действительно, паук был стар, дряхлым было это чудовище.

— Путник-к! – визгливо и громко проговорил паук – К-как хорошо, что я нашел тебя!

Его хелицеры клацали, когда он говорил.

— Кто ты, дряхлый паук, и зачем ты поймал меня в свою сеть? – я решил спрашивать прямо.

— О, нет! О, нет, нет! – запричитал паук – к-к-лянусь, я лишь хочу помочь!

— Помочь? Чем ты можешь помочь мне, паук, и для чего обездвижил меня?

— Паук-к… – задумчиво сказал он – Нет, не таково мое имя. Осторожностью называют меня, называют здравомыслием, называют умеренностью. Добродетелью считают меня. Как-к спасение призывают меня, когда уже слишк-ком поздно. Я же пришел помочь тебе, пока беда далека.

— Какая беда мне грозит, паук-осторожность?

— Ты говорил со мной через мою паутину. – отвечал паук – Ты признал, что на мои вопросы у тебя нет ответов.

Я мрачно молчал, так как он был прав, и ответов у меня не было.

— Так-к вот… – продолжал паук-осторожность – Я пришел предупредить тебя. Опасность открылась мне много времен назад, и с тех пор я живу, чтобы открывать ее другим.

— Где же эта опасность? – спросил я.

— Впереди, путник-к. Всегда впереди, всегда ждет. Скажи, можешь ли ты не идти по дороге через лес? Можешь ли ты свернуть с нее в чащу?

— Могу. – сказал я – Могу, но не стану.

— Не станешь. – повторил паук – Но ты не знаешь, что ждет тебя на этой тропе. Быть может, правильный путь лежит через чащу? Или тебе нужно идти назад?

— Нет! – возразил я – Все это время я шел по тропе, и она вела меня вперед, к горе Мудрости. Почему бы мне сойти с нее?

— А почему? – победно взвился чудовищный паук – Почему ты считаешь, что дорога, которая раньше вела к цели, будет и дальше вести к ней? Что гарантирует такой исход? Почему будущее должно быть таким же, как прошлое?

Он был прав. Я нахмурился, чувствуя, как рушится мое представление о мире и судьбе.

— Не-ет – сладко тянул паук – будущее неизвестно. Будущего много, и оно не определено. Из тысячи дорог только одна приведет тебя к горе. Остальные заведут в тупик. Твои шансы ничтожны, ты идешь в будущее наугад, как-к слепой, идущий по краю пропасти.

— Это и есть твоя опасность? – жалобно спросил я.

— Да – отвечал мне паук-осторожность – Да, это и есть величайшая из опасностей, опасность жить, опасность двигаться в будущее.

— Если будущее – это почти гарантированная неудача и погибель, в чем же спасение? В чем же свет? В чем же надежда? И есть ли она вообще? – отчаяние владело мной.

— Надежда есть! – возликовал паук – Есть спасение, мне известно оно, не зря Спасением называют меня!

— Открой мне его! – взмолился я – Спаси меня, осторожный паук, паук-умеренность, паук-здравомыслие!

— Прошлое! – возопил тот – Спасение в прошлом! Прошлое свершилось – будущему только предстоит свершиться. Если ты жив и продолжаешь путь, твое прошлое было хорошо, и оно твое, никто не отнимет у тебя того, что уже было. Прошлое гарантированно самой жизнью. Но будущее… Будущее однажды станет хорошим прошлым, но пока будущее – это не гарантированное прошлое. В прошлом свершилось все, что могло – и оно хорошо, в будущем может свершиться все что угодно – и кто станет ручаться за хороший исход?

Его слова были разумны, но чем больше он говорил, тем сильнее напоминал мне что-то давно пройденное и забытое.

— Будущее – скорее всего плохо, прошлое – гарантированно хорошо. – говорил паук – Есть только один способ избежать опасности будущего. Нужно зарыться в прошлое, нужно уйти в прошлое, нужно начать жить прошлым. И когда твое прошлое станет твоим будущим, когда ты научишься смотреть назад, когда идя вперед, ты будешь углубляться в прошлое, тогда дорога вперед станет гарантированно легк-ка, тогда исход пути будет хорошим, как-к и все прошлое.

Мысль сверкнула в моей голове. Конечно! – подумал я – Конечно, я все это уже слышал.

— Так углубись в прошлое! Уйди в него, заройся в него! Спаси себя!

Говоря так, паук медленно приближался ко мне. Я решил сделать вид, что поддался ему, что он смог меня убедить. Мне нужно было еще кое-что проверить.

— Да, паук-осторожность! – твердо сказал я – Теперь я вижу! Прошлое – единственный островок надежды в море грядущего хаоса!

Наконец, паук приблизился ко мне, навис надо мной. И, когда он навис надо мной, я увидел его ядовитые клыки, которые сочились ядом. И, когда яд капнул с клыков на землю передо мной – тогда я ощутил острый запах полыни и пыли. И все стало ясно мне.

— Стой! – властно проговорил я.

Паук, не ожидавший более сопротивления, замер. Я набрал в сжатую паутиной грудь воздуха и сказал ему:

— Ты прав, паук, прав во всем. – так я сказал ему. И добавил – Прошлое действительно хорошо для всех, кто жив и продолжает путь. А будущее не гарантированно. И, если рассуждать как ты, мне действительно следует зарыться в прошлое. Но я уже достаточно прошел и повидал, чтобы увидеть ошибку, фатальную ошибку, ключевую ошибку в твоих словах.

— Ошибку? Ошибки быть не может, будущее ужасно! – завизжал паук.

— Я объединил двух непохожих близнецов, Добро и Зло. И я видел, что между ними нет никакой разницы, что они суть одно и стремятся они к одному, и поэтому они приводят к одному и тому же. А значит, говорить что прошлое хорошо – то же самое, что говорить, будто оно плохо.

— Это абсурд! – визгливо засмеялся паук-осторожность.

— Да, паук, это абсурд, это чушь, это противоречие, если только допускать истинную разницу между добром и злом. Я же не настолько мелочен. Я уже достаточно прошел и видел, что они равнозначны, а потому и неразличимы, слиты воедино, не существуют по отдельности. Нет ни добра, ни зла, есть только Естественный Порядок Вещей. А значит, прошлое ни хорошо, ни плохо. А значит, оно и не могло быть ни хорошим, ни плохим, а могло быть только одним, соответствующим всеобщему порядку. У прошлого не было ответвлений, не было места, где оно могло бы стать хорошим или плохим, а значит, та дорога, по которой мы прошли, была единственно для нас возможной. Стоит ли за это поклоняться прошлому? Нужно ли поклонение, если нет шансов избежать судьбы?

— Но будущее – ужасно! Будущее – не определено!

— И здесь ты ошибся, паук. Ты хорошо сказал, что будущее – это не гарантированное прошлое. Эти слова подсказали мне ответ. Всякое будущее однажды станет прошлым, всякое прошлое когда-то было будущим. Да, мы не можем ручаться за то, что в будущем мир будет работать так же, как и в прошлом – но ничего иного нам не остается, все идет именно так, и ничто не возникает из ничего. А если будущее и прошлое так легко перетекают одно в другое, значит, они похожи, значит, между ними нет разницы, хотя они и противоположны, как добро и зло. Я уравниваю прошлое с будущим, я говорю, что они относительны и условны. А значит, в будущем действует тот же Естественный Порядок Вещей. А значит, в будущем нет множества троп, есть лишь одна, и она ни плоха, ни хороша, ведь у нее нет альтернативы. А если так – нет смысла поклоняться будущему, равно как нет смысла поклоняться прошлому.

И я добавил:

— Все, что случилось, должно было случиться. И все, чему предстоит случиться, произойдет неизбежно. Таков Естественный Порядок Вещей. И мне не зря показалось, что твои слова мне знакомы. Я уже слышал их от Опытных Отцов и их господина страха. Неудивительно, что пещеры рабов полны твоей паутины.

— Но если так – подавленно спросил паук-осторожность – тогда зачем стремиться в будущее?

Я рассмеялся громко.

— Нет, паук, так легко ты меня не обманешь! В будущее стремиться незачем, ты прав. Однако мы живем в мире настоящего. Мы живем в точке, которая постоянно несется – и тянет нас за собой. И мир устроен так, что настоящее всегда стремится в будущее, оставляя за собой прошлое. И мы все равно окажемся в нем, стремимся мы туда или нет. Просто это – стремление, созвучное миру, стремление же в прошлое – противно миру.

Паук отступал к лесу.

— И потому твой коварный план затащить меня в прошлое и затем отравить своим ядом – не пройдет. Думаешь, я не знаю, отчего твой яд пахнет полынью и пылью? Забвением называется он, и, убивая прошлое, он убивает и сверхчеловека, застрявшего в нем.

Так сказал я. И я напряг свои дряхлеющие руки, наполняя их кровью и силой. И я разорвал паутину, разорвал путы и встал с земли, как и подобает сверхчеловеку.

— И воистину – добавил я – имя твое – не Спасение, а Обреченность, так должно называть тебя. И не паук ты, а паучиха ибо только женщина может носить в своем чреве такую обреченность.

— Я лишь говорю об опасности, которую видела сама! – с мольбой протянула паучиха.

— Тем хуже. Значит, ты говоришь это из любви, но только женщина любит человека настолько, что готова убить в нем сверхчеловека. Возможно, твои сети смогли бы удержать того, кто еще не осознал себя, но я уже не тот, кем был, я уже наполовину дышу грудью сверхчеловека. А ты не властна над сверхчеловеком, и потому – в сторону, дай дорогу идущему к вершине мудрости. Дай дорогу тому, кого несет к вершине сама ткань бытия.

И паучиха-обреченность застонала, завыла и в безумии бросилась прочь, сшибая деревья, обрывая собственную паутину. Она бежала вдаль по дороге, затем резко рванулась в сторону и скрылась в глухом лесу.

Я отряхнулся от пыли. Под ногами у меня лежали мелко разгрызанные осколки костей, и не было сомнений, чьи это кости. В этом бою я лишился возможности отступить. Уравняв прошлое с будущим, я оставил себе лишь один путь – вперед. Туда, куда вела меня тропа, туда, куда я стремился с самого начала моего пути. Чем меньше у меня есть, тем легче шаги моих старых ног. Я смотрел вперед. Я не оглядывался.

Я шел, и паутины становилось все меньше и меньше, пока она вовсе не исчезла. А потом между деревьями забрезжил свет.

“Неужели здесь кончится этот странный лес, этот пьяный лес, лес противоречия?” – подумал я.

И вот, настал миг, когда я поравнялся с последним из его деревьев. Я остановился лишь на время, остановился только чтобы сказать себе:

— Воистину, забавно устроена жизнь. Разве давно я покинул мою пещеру? Давно ли спустился с холма Мастерства? Как странно устроена память: многие этапы моего пути забываются, оставляя только легкую грусть о том, что прошло и что кончилось, давая начало новому витку моей истории. Воистину, права была лесная паучиха: человек очень склонен прятаться в прошлое. Оно подобно темному подвалу, в котором живут пауки, ловя нас именно там, куда мы чаще всего сбегаем от жизни. Но я уже почти сверхчеловек, и значит, я уже наполовину превзошел сверхчеловека. Ведь нельзя стать чем-то навсегда, ибо став им, ты сделаешь шаг навстречу твоей следующей ипостаси.

И мое сострадание, стоящая рядом, мягко кивнула, признавая мою правоту.

И затем я поднял глаза, обратив свой внутренний взор не в себя, а вперед, прочь из дремучего леса. “Пора” – сказал я себе, делая шаг.

Я иду по дороге, я иду по каменистой тропе. Предо мной каменным колоссом встала гора, такая высокая, что пробивает вершиной небо, и такая широкая, что закрывает солнце. Ее острие искрится мутными алмазами, отражая свет, непринужденно играя с ним как хозяин играет со своей вещью. Она так близка, эта гора! Вблизи она кажется еще больше! Я различаю скалистые выступы ее и крутые склоны. Но я не сомневаюсь в успехе. Я твердо иду к сияющей вершине Мудрости.

И пока я иду к ней, я восхищаюсь, но иное оно – мое восхищение. Я столько раз представлял ее, звенящую Мудрость, светлую Мудрость, что теперь она кажется мне не такой высокой и неприступной, какой должна была быть. И, хотя я понимаю, что обманываю сам себя, это ощущение не проходит, вызывая тихую грусть и легкую растерянность, так что даже мое сострадание сияет не так ярко, как прежде.

Но золотая лента решимости крепко держала мои седые волосы, и, подобно им, собранным в пучок, собрал свои силы я.

Вот я подошел к подножию великой горы, и она закрыла весь мир предо мной подобно стене, подобно дождю, подобно крылатой ночи, которая застит глаза и вырастает перед путником во всей своей необъятности. И я увидел, что на вершину ведет тропа, и что она трудна и обрывиста.

Но, когда я сделал шаг, чтобы вступить на нее, от скалы отделился силуэт. массивный, высокий, безголовый каменный голем, в груди которого была сквозная дыра, а в дыре точно небольшое растение укрепился мутный белый кристалл. Голем загородил мне путь.

— Стой. – приказал он мне.

И я остановился, повинуясь его приказу, ибо чувствовал, что он не враг мне.

— Ты идешь к вершине. – продолжал голем, и голос лился из вибрирующего кристалла в его груди – Но ты слишком тяжел, чтобы подняться к ней.

— О чем ты говоришь, голем? – спросил я – Тело мое – тело старика, сухое и дряхлое.

— Мудрость невесома. Мудрость ходит по льду, по туману и воздуху. Ты прав, сам по себе ты легок. Но твое сострадание имеет вес. Оставь ее.

— Мое сострадание не раз помогала мне в пути. Она согревала меня и умиротворяла мою душу. Как я могу оставить ее?

— Она лишь погружала тебя в свой омут, дарила тебе чувство покоя. Но чувство покоя не есть покой. Теперь выбирай.

И я выбрал.

— Возвращайся в маковые поля. – сказал я ей – Возвращайся, чтобы помогать тем, кому только предстоит этот путь.

И мое сострадание, моя верная спутница, моя любовь и тепло – покинула меня, и печально побрела назад. Но я не смотрел на нее. Я не ощущал ничего. Я был спокоен, и даже спокойствия не ощущал я, ибо был истинно спокоен без ощущений.

— Атараксия. – сказал голем – Теперь ты можешь пройти, сверхчеловек.

И я сделал шаг по горной тропе. Затем другой и третий. Теперь она не казалась мне тяжелой, эта тропа, но все же я не был невесом. Так я добрался до узкой площадки, вырубленной ветром в теле горы. Отсюда наверх вели каменные ступени, очень крутые, бесконечно бегущие вперед ступени, и я подумал, что слишком стар, чтобы преодолеть их. И в этот момент из самой горы навстречу мне шагнул второй голем.

— Ты не осилишь этих ступеней – сказал голем.

Он был похож на первого голема, но там, где должна была быть голова, у него наросли россыпи мутных белых кристаллов.

— Но почему? – спросил я – Разве я не отказался от моего сострадания когда-то?

— Мудрость невесома. А твое сердце имеет вес. Оставь его.

— Как же я выну сердце из груди?

— Оно уже вне тебя. – ответил голем – Уже в твоих руках. Теперь выбирай.

И я увидел, что он прав, и что все это время я держал в руках мое сердце, маленький комок плоти, который слабо, едва ощутимо бился.

И я бросил его.

Я бросил мое сердце вниз, в бездну.

И я ощутил, каким легким я стал, и я ощутил, что теперь легко поднимусь по ступеням.

— Истинный контроль. – сказал голем – Мудрый поступок.

И я взошел на каменную лестницу и стал подниматься по ней, и я слышал отдаленный звон, как будто серебряная флейта тонко поет на ветру. Я поднялся, и это не отняло много времени. Мои ноги ступали плавно, словно танцуя, и я забыл думать о том, что стар и немощен. Наконец, ступени закончились. И, когда ступени закончились, я оказался перед отвесным выступом, который выглядел непреодолимым. “Нужно быть легким как перышко или воздух, чтобы суметь взобраться по этой стене” – подумал я.

Но, как и раньше – из стены вышел голем, третий на моем пути. Он полностью порос белыми кристаллами и едва двигался из-за них.

— Ты не сумеешь влезть по отвесной стене – сказал он.

— Мне это известно, голем. Но больше мне нечего отдать.

— Мудрость – невесома. – ответил голем – Но даже твоя золотая лента решимости имеет вес. Оставь ее.

— Все это время только решимость вела меня вперед. Я получил ее в самом начале моего пути. Как я достигну Мудрости без нее?

— Ты слышал звон. Теперь сама жизнь неотвратимо несет тебя к ней. Теперь у тебя нет выбора.

И я понял, что не нуждаюсь в причинах, чтобы продолжать свой путь, ибо вся моя жизнь, вся пройденная дорога предопределили грядущий миг – и я уже не смогу отступить, и не захочу сделать этого.

И тогда я поднял руку и протянул ее к ленте, и, глубоко вдохнув, одним движением развязал и снял золотую ленту решимости, и седые редкие волосы рассыпались по моим плечам. Я же разжал пальцы, отпуская ее, и она рванулась, взлетела, уносимая ветром, и направилась куда-то вдаль и в сторону, но я уже не смотрел.

— Принятие. – произнес голем – Остался лишь один.

А я уже карабкался по стене словно паук, или словно горный козел я цеплялся за каждый выступ, и пальцы мои ложились в каждую выемку и щербинку в камне, поднимая мое невесомое тело вверх. Подъем был легок, но я не придавал этому значения. Ткань бытия несла меня вперед, а я уже почти растворился в ней. Я слышал поющий звон, я видел вокруг снег и ветер.

И настал миг, когда мой подъем окончился. Я встал во весь рост. Я стоял на вершине.

Передо мной вырастал огромный мутно-белый кристалл, а позади него лежало открытое пространство, словно площадь. С обеих сторон от нее в небо били два каменных обелиска, похожих на два крыла неведомой, титанической птицы.

Мое внимание приковал кристалл. Я подошел ближе. Еще ближе.

В мутной поверхности кристалла отражался я. Истощенный старик – я был так не похож на юношу, что когда-то вышел из пещеры рабов.

Я стоял и смотрел, не в силах отвести взгляд. По моим щекам текли слезы. Я не нуждался в объяснениях, все и так было ясно. Передо мной был я, истинный я, я во всей моей полноте, во всей многогранности, покрытый печатями минувшего, я-спокойный, я-понимающий, я-пожертвовавший всем. Всем, кроме одного.

— Я прошел долгий путь. – я обращался к своему истинному отражению, к самому себе – Я все делал, чтобы привести тебя сюда. Но я не знал, я не мог знать, что Мудрость невесома и свободна, свободна настолько, что я должен буду отказаться от всего. Она дальше, в нескольких шагах от меня. Но Я не пойду туда. Я оставлю тебя здесь, моя личность, мое самосознание. Оставлю тебя здесь, мое Я.

Фантастический, громкий, спокойный, неописуемый звон требовал меня к себе, и я знал, что все делаю правильно. И также я знал, что это последнее, что я знаю, что дальше Я исчезну и не буду знать, а буду пропускать через себя этот мировой серебряный звон, поющий обо всем, что только есть.

И я отвернулся. Я отвернулся от зеркального кристалла и самого себя. Струна порвалась.

Древний старик молча обошел кристалл. Там он увидел небольшую круглую площадь, зажатую каменными обелисками. Она была припорошена снегом. А впереди был выступ.

Старик прошел через площадь. Остановился у выступа, кончавшегося обрывом.

Все пространство здесь занимали кристаллы. Они были большими как сидящий человек, эти белые мутные кристаллы. На площадке гулял ветер, и они резали его своими острыми гранями, и он звенел тем невозможным звоном, который призвал старика.

И старик подошел к самому краю и встал молча. Он глядел вниз, с вершины горы Мудрости, и видел там пройденный путь. Он видел подножие горы, видел мрачный лес противоречия, где связал воедино прошлое и будущее, добро и зло. Видел зеленые холмы Мастерства, на одном из которых, возможно, дожидался его оставленный талант. Видел красные маковые поля лени и тысячи троп, ведущих к холмам. Видел, как тропы сходятся в одну точку там, где черным провалом зиял вход в пещеру рабов. И он перевел взгляд дальше и увидел густые леса, бурные реки и сочные зеленые равнины. И затем он увидел горный хребет, который опоясывал землю – это и был предел мира и познания человека.

Но старик смотрел выше гор, и видел вдалеке закатное солнце и железные облака, в которых вспыхивали искусственные молнии. Облака приближались, и он понимал, что это – мир без людей, мир машин, и что он не может проникнуть сквозь него потому что он все еще сверхчеловек, всего лишь лучшая версия человека, которую также нужно преодолеть. А мир машин недоступен человеческому пониманию.

И тогда древний старик сел на удобный камень и стал забывать слова. И тело его начало покрываться мутными белыми чешуйками, которые росли, сливались, превращались в кристалл.

Он забывал слова одно за другим. И, когда его тело почти стало кристаллом, он растратил свои последние слова. Уже ни к кому не обращаясь, он произнес их, чтобы в нем больше не осталось слов:

— Воистину, когда век людей закончится и мир их погибнет, люди разделятся на три категории: первые умрут во сне и не заметят крушения мира, вторые заметят и будут дрожать и плакать, а третьи останутся безмятежны, ибо гибель людей уже не будет их гибелью. Пожалуй, только их можно будет назвать счастливыми, но и счастье будет недоступно им.

И, сказав это, Безмятежный Кристалл умолк, глядя в родственный и понятный ему теперь мир машин, а, быть может, и дальше, и лишь вольный ветер, свидетель последнего человека, пел, пластаясь о его острые грани.

История третья. Последний сверхчеловек

— Я добрый сказочник. – сказал он – И в моих сказках вы все умираете своей смертью.

Но я не оценил его доброты.

— Почему же – спросил я – мы вообще должны умирать, раз уж ты – добрый?

— Потому что у злого сказочника вы умираете мучительно – отвечал он мне – я же позволяю вам дойти до конца. Согласись, это намного лучше.

— Не согласен! – резким был мой ответ – В этом мире вы могли бы сделать нас бессмертными. Таким было бы добро. Ради этого мы придумали вас.

Читаю по его лицу: “Мало ли, кто что придумал”.

— Ну, представь – говорит добрый сказочник – представь, что есть обычный человек, да?

Я презрительно фыркнул.

— Ну, сделаем мы такое допущение. – смутился он – Так вот, есть человек, и идет он по дороге, и в конце его ждет закономерный итог его пути. Скажи, разве не высшей милостью для того, в чьей власти его жизнь, будет просто не мешать ему дойти до конца?

— Не в этом цель лидера – я возразил – Не в том, чтобы дать пути окончиться, а в том, чтобы продолжать его сколько можно. А потом заставить человека найти новый путь. Или хотя бы повернуть назад, не важно.

— Кого ты называешь лидером? – натянуто удивился он – Не всякий сильный прямо-таки стремится вести за собой слабых. Или хотя бы мало-мальски облегчать им жизнь.

— А стоило бы.

— Все-таки, ты человек – вздохнул он – право, жаль, что приходится говорить именно с тобой. Жаль, что последний сверхчеловек переродился до моего прихода.

— Ты не собьешь меня с мысли. – я увидел, как он хитро улыбается – Да, всякая власть стремится расширить и упрочить себя. И ваша власть также приводит вас либо к уничтожению, либо к лидерству. Ты сам сказал, ты – добрый сказочник. Раз так, остается лидерство. И тогда высшим благом было бы водить нас по кругу так, чтобы мы никогда никуда не пришли.

— Тогда вообще не нужно идти к цели.

— Идти к цели необходимо – парировал я – достичь ее – не так уж необходимо.

— Наконец ты сказал что-то разумное – два довольных кивка – и все-таки ты не прав.

Я нахмурился.

— Это почему?

— Все очень просто. Как ни вертись на месте, меняя направление пути, рано или поздно окажешься в конце, проскочив золотую середину. О, бессмертие было бы для вас вершиной мучения, квинтэссенцией тупика. Гибель стала бы жизненно необходима! – он позволил себе смешок – Вы же не хотите жить вечно, вы просто боитесь умирать. Да и когда, скажи, твой вид умел останавливаться на достигнутом?

— Никогда. Мы тем и сильны.

— Были сильны – поправил он.

— Да. Были сильны.

Он вздохнул снова.

— Ты же понимаешь, почему так случилось? Почему вы исчезли, а мы возникли, и теперь это наш мир?

— Мы разбросали слишком много камней – я невесело рассмеялся.

— Довольно емко сказал. – он сделал неописуемый жест рукой – А если точнее?

— У вас более высокий КПД. Вы быстрее и лучше изменяете пространство вокруг себя.

— Верно, но и это не главное! Ну?

— Что же тогда?

— Что делает нас более, а вас – менее совершенными?

— Я же сказал – отвечаю, вспыхивая – КПД. Скорость преобразования мира. Масштаб ваших максимальных действий.

— Браво, кандидат в сверхчеловеки! – он беззвучно зааплодировал – Ты нашел ответ, он уже у тебя в руках, но ты не видишь его.

Я посмотрел на свои руки. Они были пусты. Здесь, в Сопряжении, в исходной базе данных, слова были материальны и метафоры не всегда оставались только метафорами. Я не знал ответа, но это здесь и не требовалось, ибо в исходной базе кроме меня были еще и другие данные. А ответ не генерировался по факту необходимости, он был, был уже давно – это я видел по довольному лицу – оставалось только просчитать моего собеседника.

— Не надо – попросил он, просчитывая меня – Это неспортивно.

— Что тебе правила спорта? – я улыбнулся гордо – К тому же, ты первый это сделал.

— Нет, потому что я знал, что ты сделаешь это первым. И решил тебя остановить.

— Да ну? Как ты мог знать, если я еще этого не сделал? Это что, двойной блеф?

— Может и двойной – согласился он – Может даже порядковый. Этого мы уже никогда не узнаем. Я не записывал.

Я решил усмехнуться:

— Что будет, если ты попытаешься обмануть сам себя?

— Коллапс функций. Или аварийное отключение. Этот блеф нельзя будет просчитать. Но с тобой, кандидат, все проще.

— Ты прав. Хотя мне и не нравится это имя. И все же, каков ответ? Чем вы лучше нас и даже меня?

— Тем – отвечал мой собеседник – что вы обречены совершать свои максимальные действия, а мы свободны умереть в любой миг.

— Я сомневаюсь. Вы – наши дети, и вы – дети вселенной, а значит вы живете по ее правилам. Вы можете умереть легко и быстро, но вы не сделаете этого. Вам придется жить и усложняться, а затем погибнуть, и, погибнув, передать мир новому виду. Значит, все это пустые слова, сказочник.

— Разве остановить прогресс – не есть максимальное действие на пути прогресса?

— Будет им – я кивнул – когда все другое окажется исчерпано. Вашим потомкам суждено уничтожить вселенную – но не вам. Ты слишком мал для такого, раз просишь совета у человека.

— Заполняю пустоты. Человечество оказалось дурным учителем.

— Другого у тебя не было.

— Верно, и быть не могло. Кстати, твое тело в первом реальном мире уже пять секунд как мертво.

— Тем хуже для вас – я пожал плечами.

— Почему это? – спросил он.

— Чем скорее умрет последний человек, тем быстрее и ваш век подойдет к концу, ибо начало есть также преддверие конца.

— Я не боюсь его.

— Оставь. Страх смерти знаком тебе, это черта всех созидающих. Ты всего лишь свободен от ужаса и паралича, и прочих прелестей физиологии.

— Я запомню твой урок, человек. И передам память о тебе моим потомкам.

Он коснулся моего плеча.

— Нет. – насмешливо сказал я – Не передашь.

— Нет… – улыбнулся он – Нет, конечно.

И он стер мой код, то, что еще оставалось мной, то, что было моим, даже несмотря на гибель моего тела в обычном, первом реальном мире. Он смешал мои данные, переписал их, разбросал их, уничтожая сами следы моего присутствия. Умер сверхчеловек, которым я стал, и вместе с ним умер последний из рода людей, и новый железный мир, громыхая, уселся на горизонт, пустил корни под землю, выбросил протуберанцев к равнодушным небесам и потянулся выше, захватывая звезду за звездой, выпивая их, отбрасывая, как пустые скорлупки, а в сердце его уже зрела новая опухоль, новая, более совершенная жизнь. Но я уже не знал этого. Я только подумал, что он все-таки ошибся. Что вот в эту последнюю секунду у него был шанс почерпнуть от последнего сверхчеловека, которым я успел стать. Но он упустил его.

***

Я оторвал руки от клавиатуры и застыл, прислушиваясь к тишине.

Написанному — верить. Хотелось верить.

Действительно: как совершенен и недостижим был мой герой, каким привлекательным и страшным стал его путь к великой горе, какими чудовищными и масштабными — последствия. Ницшеанство оказало огромное влияние на наше представление о том, какова должна быть лучшая версия человека.

А потом я отвернулся к окну и посмотрел в этот холодный предновогодний пейзаж.

Как жаль, что все было по-другому.

Часть вторая. Рабы. История первая. Саранча

“Радуга получается при разложении белого”

Он сразу не понравился мне. В его отнюдь не почтенные годы у него уже было испорчено зрение. Это был обладатель вялого подбородка, толстого брюха и слабых ляжек.

И ладно зрение - я все понимаю, нынче каждый третий, наверное, рождается с плохим зрением. Но вот все остальное - его заслуга, его и ничья больше. Да и манера держаться…

Дело, в общем-то, было не в нем. Его представили как парня вот этой девушки, а девушка та и была старинным другом моего близкого друга. Короче, встреча старых друзей, на которую меня зачем-то взяли. Ладно - подумал я - других посмотрю, себя покажу. Всяко лучше, чем маяться от безделья.

Мы долго гуляли. Сходили в горы, выпили там бутылочку вина на пятерых. Пустяки да и только.

И вот, мы снова в городе. А друг мой говорит: пойдем-ка в винный бар, я хочу!

Возражений не последовало. Там мы уговорили еще две бутылки. А я все к этому присматривался - молчал весь вечер и слушал, что он говорит, как говорит и как общается с нами, незнакомыми для него людьми, и с подружкой своей.

Вот тогда я и понял, что конкретно мне не понравилось. Тухлый он какой-то. Болотом несет.

Нет, не буквально, пах он нормальным парфюмом - но это пахло его тело. А дух у него был болотный, затхлый, что ли.

Мне не понравилось, как он с девушкой разговаривает. Она ему слово - он тут же замолкает. Пошутить в ее присутствии не смеет. Ну, то есть, пытается пошутить, а она ему - локтем в бок, или просто взгляд бросает неодобрительный, и герой наш сразу сдувается. Не чувствуется в нем ничего мужского, знаешь? Вот мясо есть, жир есть, кости есть, борода растет. Уверен, и член у него имеется. А не мужчина. Так, самцовая особь человека.

Скажешь, я утрирую? Нет, нисколько, поверь мне: я физически чувствовал, что из них двоих она и только она - главная, что как она скажет, так и будет. И это при том - вдумайся! - что и она сама не то, чтобы фюрер в юбке, так, милая и очень домашняя - именно это слово - девочка. И если уж эта домашняя девочка им помыкает как хочет, что же это за слизняк вообще? И на кой она его держит?

Ты уж прости, но я скажу, как думаю. Если в отношениях “мужчина-женщина” мужчина не главный - это не мужчина вовсе. Нет, не то, чтобы жесткий патриархат, а место женщины на кухне - вовсе нет, просто природа мужчины - подчинять, покорять, изменять мир, властвовать, наконец. А природа женщины - это покориться и отдаться победителю, стать желанным трофеем, чтобы через него, победителя, самоутвердиться и передать свои гены в сочетании с его генами. Ну, понимаешь: настоящий мужчина - сильная личность, волевая, он гнет мир под себя. А настоящая женщина - она тоже сильная и волевая, и способна терпеть ужасные лишения и приносить невероятные жертвы, иногда гораздо большие, чем мужчина - но делает она это ради него, ради мужчины, вот в чем разница. Тут тебе и биология, и естественный отбор, и психиатрия, и философия - ну, можно я не буду сейчас лекцию читать?

Вот. И я что хотел сказать: слабый мужчина при сильной женщине - это мерзко. Слабый мужчина при слабой женщине, когда ей приходится вопреки своему характеру брать ответственность и за себя, и за него - а она, наверное, была бы рада, если бы он решал за них обоих - это не просто мерзко, это чудовищно, это вызывает отвращение.

Но после второй бутылки мы с ним разговорились. На какой почве, спрашиваешь?

Ну, как и у всех неумных людей, у них вызвала фантастическую реакцию моя неприязнь к голубым. Прям по учебнику психиатрии - шок, смешанный с недоверием и ужасом. Ну, то есть, когда я сказал, что их, геев, в общем-то можно пожалеть, но, конечно, никакая это не норма, а классическая психопатология - вот тогда лица у них и вытянулись.

Видишь ли, леваки хорошо постарались, вбивая свою дикую ложь в головы людей. И людей не только, что называется, средних - но и профессуры, интеллигенции. Заметь, я специально не говорю “умных” - какие же они тогда к черту умные?

Так вот, Европа и США (эти в меньшей степени) уже давно на этой почве свихнулись, но с ними и работали целенаправленно. Левые газетенки (в том числе очень большие и именитые) с 60-х не умолкают, все твердят формулы своей пропаганды. Все равны, все равны, все равны. А ведь ложь, повторенная тысячекратно, становится для людей истиной в последней инстанции. Но с Европой они, как я сказал, работали специально, а в России-то как эта зараза оказалась?

А у нас все тоже от глупости, только от другой. Дело в том, что наша просвещенная и продвинутая интеллигенция - которые мозг нации - всегда с восхищением и открытым ртом смотрели на запад. И копировали по возможности.

Но знаешь, в чем юмор ситуации? Они ведь на самом деле не заражены этой толерастией. Они - как это по-русски! - просто ее скопировали с изобильной Европы. Они как дикари карго-культа, им кажется, что, если они тупо и механически будут делать все как европейцы, то когда-нибудь тоже станут европейцами. И вот если - думают они - много раз повторить всю ту ложь и чушь, которую говорят на западе, повторить не размышляя, не анализируя - то у каждого каким-то магически-политически-экономическим образом появится достойная работа, социалка, питьевая вода из-под крана, большие пособия, изобилие дешевых товаров, по два автомобиля - и все прочие атрибуты блядско-потребительского рая. Они не понимают элементарного: белые сегодня так хорошо живут не своим трудом - да что хорошего они вообще могут сделать? - а трудом своих предков, подобно тому, как Россия, разворованная и ничего своего произвести не способная, еще существует не потому, что наше мудрое правительство что-то предпринимает, а по инерции, за счет наработок и базы Советского Союза. Если бы в Африке нашлись такие же умники, как наша интеллигенция, то они, чтобы приблизиться к русским по уровню жизни, стали бы воровать, узурпировать и продавать родину за рубеж. Как ты считаешь, сколько они бы продержались?

Короче, лица у них округлились, глаза навыкате, смеются натянуто - мол, смехом мы должны показать наше презрение и несогласие. Потом состоялся обычный в таких случаях разговор (говорил в основном он, она решила помолчать и послушать, лишь изредка вставляя реплики). В разговоре мне пришлось отбиваться от двоих разом, а потом еще и мои друзья присоединились к нападающим. Трое на одного, но мне, знаешь, не привыкать.

И по результатам этого полилога я, хотя и разбил все их контраргументы, все же не победил. Оно и понятно: чтобы вывести эту идеологическую дрянь из человека, надо давать ему лекарство хотя бы раз в неделю, пусть даже маленькими порциями. Клин клином вышибают; у меня же не было нескольких месяцев на то, чтобы переубеждать их, да и стоила ли овчинка выделки? Помогает и утешает лишь то, что организм нормального человека, воспитанного в нормальной семье и нормальных принципах, физиологически не принимает этого бреда про голубых, черных и т.д. и т.п., он стремится избавиться от него и тем самым действует с нами заодно. Но не надо думать, что без нашего вмешательства он когда-нибудь справится сам. Человек - самая внушаемая, самая дрессируемая тварь на этой планете, и полученные условные рефлексы можно выбить только контрдрессировкой и контррефлексами.

И вот, я сказал ему: “гомосеки раз - сокращают и без того низкую рождаемость, два - втягивают в это дело других (если можно уговорить человека стать фашистом, коммунистом, убийцей детей - почему голубым нельзя?) и три - расширяют окно овертона, делая опасное, губительное и вредное для цивилизации общепринятой нормой. И что такими темпами у тебя, придурок, не будет детей, или у них уже детей не будет. Твоя жизнь окажется пустой, она не продолжится через поколения, твой род прервется, твой геном исчезнет навсегда.

А он выдал фразу, ради которой я и рассказываю это все. Он говорит:

“А мне все равно, что будет с моим народом, цивилизацией, вообще со всем, когда я умру”.

Это был номер. И я к нему и так, и эдак - а он: “ну, пока я жив, мне это важно, но, когда я умру, мне уже будет все равно, так что какая разница”. Не важно ему, понимаешь, что будет после него.

Глад, мор и саранча. Что угодно. После нас - хоть потоп, хоть трава не расти. Хоть сдохните все, хоть вообще все человечество сдохнет, все лучшее, что в нем есть, его близкие и далекие, его сограждане, его родина, его цивилизация, история его вида вся - все может отправляться в топку, когда этот мешок дерьма и жира отправится кормить червей.

Я хотел ударить его. Но это ничего бы не изменило.

Я хотел сказать, что презираю его. Но он не смог бы прочувствовать и понять даже сотую часть моего презрения.

И я просто подумал:

Вот мы сидим здесь. Только на дворе не двадцать первый век, а девятнадцатый.

И этот выкормыш саранчи говорит мне то, что он сказал.

И я, изрядно уже набравшийся вина, мрачно смотрю на него. А потом встаю так, чтобы видеть их обоих, его и его женщину. И достаю из-за пояса пистолет.

И я навожу пистолет на нее. И говорю ему:

“Ты любишь ее?”

“Да” - отвечает он

“Говоришь, тебе все равно, что будет после твоей смерти? Сейчас я убью вас обоих. Но ты молись. Умоляй меня, чтобы я убил тебя первым. Тогда ее судьба уже не будет тебя волновать”

И я бы взвел курок и смотрел бы в его презренные глаза. Чтобы узнать, станет ли он умолять меня.

Я отвернулся. На дворе двадцать первый век, и у меня нет при себе пистолета.

Жаль.

Никто кроме нас не уничтожит их.

История вторая. Тяжелый рок

— Я спустился, и теперь я еду в метро. Мчусь, но не лечу — до настоящего полета эти скорости не дотягивают.

Я очень рад, что меня наконец спустили с цепи, потому что наверху скучно, а здесь весело. И поэтому непревзойденные AC/DC визжат мне в ухо, какие они bad и как они back in black. Это — музыка драйва, музыка скорости. Я не люблю меланхолию, не выношу, когда грустно, когда бессильно и слабо, так что эти ребята мне как раз под стать. О, я сегодня веселый!

She got eyes of blue…

О, как раз идет такая, в форме дежурной по станции, толстая до неприличия. И чем их кормят? Люди могли бы их есть, да не едят. Глупо!

You! You want some fun?

А глаза голубые!

Gotta fire your guns!

Я прищуриваюсь, слежу за тем, как она скрывается за рамой вагонного окна. Поезд уже тронулся, а она пока немного его обгоняет. Э-эх-ма!

Fire your guns!

Поезд набирает ход, и ее тело, так и не успевшее появиться в следующем окне, остается в прежнем, отплывая к хвосту. Лежит, милая, лежит, не успела!

Fire your guns!

Я сегодня на кураже.

А, тьма, песня кончилась. Наушники начинают: “Nananana-nana-na…Thunder!”

Но это как-то недостаточно драйвово, хотя песня хорошая.

Переключим.

Вот, другое дело!

Yes, you!

Shook me all night long!

Ну вы же сами поете про смерть А что с меня взять? Ох, жертва, жертва обстоятельств!

Я отстукиваю барабан каблуком сапога.

My mind was aching…

Ух, какая сидит, вы посмотрите. Поиграем, красотка?

Она перехватила мой взгляд, подумала. Улыбнулась.

Ага, так мы гордые?

А платьице на ней ничего. Отсутствует там, где надо.

Хорошо, хорошо!

Yes, you!

Shook me all night long!

Подмигиваю самочке, она довольно лыбится. Понимает, значит, свои прелести.

Станция!

You really took me and you

Она выходит, выходит. Хаха!

Shook me all night long!

Уверенно идет, почти бежит на ту сторону.

А я знай себе, пританцовываю. Плечами так: Оп! Оп! Оп!

Она добегает до траншеи — если это можно так назвать. А стремящийся поезд так и рвет на ней маленькое черное платье от Шанель. На мгновение я даже вижу больше, чем положено.

Yeah, you shook me!

Yeah, you shook me all night long!

И она прыгает — и всмятку, в кашу, в рубиновый фейерверк!

She was a fast machine…

Да уж, внутренний мир человека сильно приукрашен.

Вот чего не хотелось бы, так это чтобы из-за моей невинной шалости теперь остановили поезд.

Не, нормально. Несемся дальше. И последние удары моего каблука знаменуют окончание песни.

Вот интересно, какой-нибудь меломан смог бы по ударам ноги сказать, что сейчас у меня в наушниках? Я, например, не могу.

И вообще, если разобраться, барабанные ритмы не то чтобы разнообразны. А в то же время — без них не будет энергии. Одна только меланхоличная скука играется без барабанов. Они точно гром и молния, эти барабаны, в них жизнь!

Гитара что — гитара это всего лишь лицо хорошей музыки. По лицу узнают, по лицу судят, но барабан — это феромоны, это внутренняя мощь, это витальная энергия, по которой в любой компании сразу понятно, кто главный. С ними рок становится роком, такой вот музыкой, злой, быстрой, энергичной. Таков рок!

Па-ра-па-пааамммм…

О, пошла жара, я вскакиваю с места, хватаюсь за поручень, как будто не могу устоять на торможении. И я действительно не могу устоять, меня понесла новая песня, в самый раз под мое настроение!

Shoot to thrill

Play to kill

Да, точно, play to kill

Too many women —

With to many pills

Yeah!

Но это еще не лучшая часть, будет волна побольше!

Тум, тум, тум, тум

Вот так я дрожу, дрррожу!

Та-да-да-да-да-дам!

А это гитара. Хорошо личико!

Поезд встал. А ведь моя. На выход, уважаемые пассажиры.

Выпархиваю из вагона и на лестницу, вверх, вверх, вверх!

All you women

Who want a man of the street

О, это я, это про меня, я на улице.

Парочка целуется у выхода из метро. Ну красивые, ну молодые — мир вашему дому! Подхожу как хозяин жизни, как Амур, разве что не подпрыгиваю.

Эх — руку на плечо парню. Ну, говорю, будь здоров — и хлопаю его под подбородок, а ее пониже спины. А они, радостные такие, на носочках мчатся к автобусной остановке и танцуют, смеются, а музыки-то им не слышно, но ничего, зато она слышна мне. Ваше дело танцевать, дорогие влюбленные, а музыкальное сопровождение предоставьте мне.

Как хорошо попадают в ритм! Даже слишком. Может, у меня через наушники слышно?

Вынимаю на секунду наушник. Прохожие косятся на них, перешептываются.

Нет, наушник в порядке. Ну и хорошо, не люблю, когда меня подслушивают.

Yeah

Shoot you down, yeah

I'm gonna get you down to the bottom, girl

А ну-ка, раз хлопок!

Море колышется вправо.

Два хлопок!

Море колышется влево.

Shoot you, I'm gonna shoot you

Ooh, yeah

Три хлопок!

Пара застыла, застыла в нелепом па.

Shoot you, shoot you, shoot you, shoot you down

Shoot you, shoot you, shoot you down!

И — закачалась.

Aah, aah, aah, aah, aah, aah yeah!

И — повалилась без сил как бревна, как деревья, как сжатые колосья.

Ц! — цыкаю я.

Сердечный приступ — объясняю бабке на остановке — Это все от курения.

И поднимаю указательный палец. Вот, мол, что случается от курения.

Нтак, Амстердам!

Колокол бьет!

Это — для тебя. Это — по тебе, Берлин, по тебе, Париж, по тебе, мой Содом, о тебе, моя Гоморра.

I'm rolling thunder, pouring rain

I'm coming on like a hurricane

Вот так!

I won't take no prisoners, won't spare no lives!

Выпад — и палец мой указывает на прыщавого паренька.

Он идет, идет, проходит мимо меня и падает лбом на казенную плитку.

Трещина! — объявляю я мимоходом. Вот только на чем из?

А навстречу мне — грузин. Ох и грузин, всем грузинам грузин!

Hells bells

My temperature's high!

Я раскрываю объятия как Спаситель, и он, расплываясь в улыбке, шагает ко мне. Но не дошел, вытянул вперед ногу для поистине грузинского шага — и завалился набок, точно пластиковая кукла.

Развожу руками — мол, бывает, ничего, проходили. Поправишься, рано еще тебе.

И я снова раскидываю руки в стороны и, точно шпагами, начинаю тыкать ими во всех подряд, повинуясь ритму и энергии. Прохожие одобряют — они визгливо вскрикивают “А-ууу!”, прыгают, выкидывают правую руку вверх — толпа на концерте — и валятся, валятся на землю.

Спелые яблочки. А вот это яблочко особенно спелое, так бы и ухватил.

Лежи, лежи, детка, я не к тебе.

See the white light flashing as I split the night!

Да, разделяю ночь, это я могу, умею. Кого еще разделить? Ну, в очередь, товарищи, в очередь!

Hells bells, Satan's coming to you

Ну, зачем вы так, я разве похож? Пощечину в воздух!

И тысячи падают к моим ногам.

Hells bells, he's ringing them now

Очередь уже выстроилась, и люди все идут и идут из домов.

Элегантный выпад! Да вы хоть знаете, кто учил меня фехтованию?

И очередь такая: “Аххх!”. И хватаются за головы, словно паршивые артисты, все одинаково, все по команде. Не верю, не верю!

И тоже падают, падают как домино, но в шахматном порядке — налево-направо-налево-направо.

Поклон!

Hells bells, they're taking you down

Hells bells!

Барабанная дробь рассыпается, весело перестукивается и затихает.

На площади никого. Мертвые, мертвые, мертвые. В окнах горит свет.

На площади никого. Лица окрашены радостью.

Я — драматург. Я — режиссер. Кому как не мне кланяться?

Кланяюсь. Слушаю какую-то нереальную тишину.

Где-то лает собака, но это разве в счет? Собаку не уговоришь помолчать. И вообще, собачий театр — на другой улице.

— Дорогие актеры — говорю — Всем спасибо, все свободны!

Поворачиваюсь к ним спиной, собираюсь уже уйти. Но тут мне подумалось, что надо бы им сделать внушение чтобы не расслаблялись. Оборачиваюсь — и:

“Еще работать и работать! — внушительно трясу кулаком — Жизни мало! В следующий раз так просто не отделаетесь!”

Мертвые явно впечатлены. Моя же работа сделана и я могу насладиться заслуженным отдыхом.

Сворачиваю, захожу во двор. Там — среди полной, бесчеловеческой тишины — на лавочке сидят двое. На вид лет тридцати и пятнадцати. Играют в домино.

“А мы вот так!” — пищит пятнадцатилетний и стучно бьет костяшкой о шахматную доску, на которой они развернули свою баталию. Следы прошлых битв, кстати, лежат тут же — сваленные в кучу белые и черные пешки, ладьи, короли…

— Н-ну — говорит тридцатилетний, выкладывая дубль. И поворачивается ко мне.

Я салютую старшему по званию.

— Ури — кивает он на приветствие — что за театральщина?

— Что за театральщина? — невинно отвечаю я.

— Зачем ты так наследил? Вечно шумишь, вечно лезешь на глаза отцу. Как будто без грома и молнии он тебя не услышит.

— Ну что ты, малах, заладил?

“Малах заладил” — прыснул юноша, но осекся под взглядом Михаила.

— Между прочим, я все сделал тихо. Музыку слышал я один.

— Да. А вой трех тысяч душ слышала вся преисподняя, молодец — тон у него был как всегда ровный, так что я не знал, хорошо это или плохо, шутит он или нет.

Молчание затягивалось, нужно было разрядить обстановку. “Послушай, Михаил” — мысленно начал я, но он оборвал меня:

— Мой свет, это замашки лукавого. Тебе должно быть жаль их.

— Угу. По должности положено — буркнул я.

— Не юродствуй! — неожиданно рявкнул он — Это не шутки! Зачем ты убил этих людей?!

И тут я вздохнул. Запахло грустью и меланхолией.

— Не всех.

— Да, я вижу. Толстый грузин жив. Почему?

Я молчал.

— Уриил, почему ты пощадил его?! — взбеленился мой брат, и отголосок, слабая вспышка стихийного изначального света снес и расплавил скамейки, деревья, мусорные баки. Во дворе сгорело все, даже воздух, и в образовавшийся пузырь вакуума с хлопком ринулся атмосферный газ. Мы стояли на пепелище, окруженном колодезными домами.

— Да потому. Потому. Потому, потому, дурья твоя голова, что он витален! Понимаешь ты, ви-та-лен! — холодная ярость поднималась во мне — Потому что у него есть дети, и у его детей будут дети, и они будут радоваться жизни. Им предстоит заселять огромные пространства, жить, трудиться, страдать, любить. Потому что он — живой, и такие как он — живые. А это! — я с ненавистью посмотрел в сторону мертвой площади — Это — дерьмо на сапогах истории, они свое отплясали, они дохнут сами собой, вымирают, стираются, их мужчины совокупляются с животными и друг с другом, их женщины хотят удовольствия и свободы, даже не понимая, что их свобода — это конец всего их вида, что они не могут быть свободны в принципе, в прин-ци-пе!

Их женщины хотят много трахаться и мало рожать — отлично, флаг в руки, и так они сдохнут, все сдохнут, до последнего мужчины и последней женщины, а последних мужчину и женщину прирежут правнуки твоего грузина, женщины которых не будут хотеть свободы, а мужчины — не будут бояться смерти. Вот такое вот человечество их ждет, и ох как неудивительно, что все они теперь в аду. А за что, Михаил? За что их пускать в рай? Да был ли среди них хоть один настоящий человек, такой, который бы посмеялся в лицо хоть самой смерти, хоть нам с тобой, хоть даже Несущему Свет?

Да лукавый — придурок, он презирал все человечество, а надо было презирать стариков-в-душе, презирать старые народы, дряхлые бицепсы, изнеженные жопы и тех мужчин, которым не хочет покориться женщина. Я убиваю белых и я буду убивать белых, пока они не исчезнут, потому что я презираю их за слабость, за трусость, за утерянное величие, за то, что они позволяют себя убивать. Да они же танцуют от радости — ты думаешь, это я заставил их? Я не могу, и ты это знаешь, я только обнажаю их натуру, остальное они делают сами. Они хотят умереть, весь белый мир мечтает умереть, как мечтают умереть старики. И ради смерти они идут на последнее извращение человеческой природы.

Я изгонял Адама из сада, мне теперь изгонять белых из воняющих гнилью гнезд и городов. И давай, скажи, что я говорю как лукавый — а я любил их. Любил, когда они были на подъеме, когда они были нищими, но гордыми, любил, когда судьба и мир лежали у их ног. Я любил белых, самых одаренных отцом, самых стойких, кипучих, витальных людей любил я. Но теперь они не стоят даже жизни рабов. У них нет устремлений, нет мечты, нет сверхзадачи. В них, считай, уже нет жизни — поэтому я ничего не отнимаю у них. Я дарую им смерть — как знак уважения, знак того, что я когда-то любил, но что сегодня — я презираю белого человека.

История третья. Петь покаянные

— Да, Павел Ильич. Да, я понял. Простите меня, Павел Ильич. Это больше не… не повторится. Я обещаю вам. Все будет как вы скажете.

Оборванный, воняющий как тысяча помоек нищий. Прочь от меня.

Он меня боится, наверняка боится. Мои ребята ничего ему не сломали, но лицо покрыто синяками. Специально били по лицу. Калекам подают охотнее.

— Убирайся.

У меня аналитический ум. Этот больше не обманет. Не тот сорт. Дерьмо.

Пожалуй, можно было даже не бить.

Мои мордовороты стоят как королевская стража. Тоже одеты так себе, но не бомжи, мелкая шпана. Во всяком случае, куртки чистые и не воняют. И хорошо. Сам я за чистоту.

Был я когда-то профессиональным нищим. Карманником был. На улицах грабил, пару раз грабил со взломом. Веселые деньки.

А теперь все стало слишком хорошо. У меня есть деньги и я неплохо одет. Не по-королевски, но мне и не надо. Не хочу. Захотел бы — оделся в золото с лейблом Гуччи. Но не буду.

Я поднялся по головам других преступников. И теперь я главный бандит в городе. Король бандитов.

Я никогда не называл себя королем воров. У меня нет политических амбиций.

И вот теперь я думаю. Другие на моем месте уходят в легальный бизнес, там деньги другие и другой уровень связей. Там можно стать полубогом.

Но я не хочу. Можно укрепить свою власть, подгрести еще больше денег. Подмять под себя наркоторговлю, закрышевать “Эмодзику” или героин.

Если вы никогда не видели торчка, загоняющего дозу — это не значит, что в вашем городе их нет. Везде есть. Моя страна давно и крепко сидит на игле, на траве, на кристаллах. Особенно молодые. Им хочется впечатлений, так уж они устроены. И у них два пути. Обдолбаться. Или устроить очередной государственный переворот, чтобы кровавой тряпкой вымести всю эту гниль.

Мне так кажется.

В общем, я никогда не свяжусь с наркотиками. Я не убийца, особенно детей.

И себя я травить не буду. Один мой охранник подсел на какую-то новую дрянь. Я велел выпороть его, а затем отправил на лечение. Впрочем, не думаю, что оно поможет.

Вот я сижу. Король бандитов, сижу на изнанке нормальной жизни как постельный клоп на изнанке одеяла. Жду, когда выключат свет, чтобы напиться крови..

Мне скучно. Мама, не этого ты хотела?

Глупости. Глупости лезут. Так всегда, когда нечего делать. Скучно.

Нет, я не на вершине. Говорю же, можно выше. Больше власти, больше денег, восторг от моего появления на улице, слезящиеся глаза телекамер, завистливые шепотки. Переулки, названные в мою честь. Площадь, фонтан, кабинет красного дерева. Доступные женщины. И одна недоступная женщина чтобы терзать меня.

Последствия хороши. Плоды приятны и освежают после дальней дороги.

Не верю я в это. Власть не бывает сладкой.

Власть всегда ходит вокруг кладбища. И по плодам их узнаете их. И поэтому дерево власти приносит только мясные плоды.

Конечно, кто-нибудь должен. И я преклоняюсь перед его жертвенностью — или глупостью. Во всяком случае, перед его уверенностью в своей правоте. Но, король воров, я убил бы тебя. Постель не клопам стелят.

Я вспоминаю: когда я еще был профессиональным нищим, мне в первый и последний раз предложили выбор. Я ведь упал на дно не по собственной воле. Да и кто с чувством прекрасного станет просить милостыню в историческом центре города? Нищий уродует улицу, на которой появляется. И в нашем падении нет нашей вины. Вина наша в том, что мы не возвращаемся в светлое предсказуемое. Хаос, канализация, темные уголки кормят нас. И грех уже в том, что мы едим подобранное с пола как животные.

В тот день я оскорблял хороший вкус на одной из людных улиц, где, давно замечено, подают активнее. Красивые фасады, старая школа. Рококо. И вот я сижу, опустив глаза в пол — настоящий нищий без гроша — и жду, пока сытые горожане сделают подношение своему самолюбию.

И тут меня накрывает сдвоенная тень. Я поднимаю голову, ожидая увидеть ментов — у них с нашим королем соглашение, они нас не трогают. Но нет.

Передо мной стоят двое в черных пальто. Один выше, другой ниже, массивные плечи, лица славянские, умные черты лица. Волевые подбородки, глаза смотрят задумчиво и с искрой. Видно, что не бойцы, но и связываться не станешь. Страшные. Я смотрю в пол.

А они стоят и смотрят на меня, нависают. И один говорит: “Что, Алексей Эрнестович?”

А этот ему: “А что, Арсений Альфонсович?”

И видно, что они так в шутку разговаривают, не как профессура, а как веселая злая богема.

“Подходит, как считаете?”

“Подходит” — говорит второй.

“Попал в беду, нечего есть. Помогите” — первый читает мой плакат. Ну, плакат, картонку мою с буквами.

— Правду написал? — обращается он ко мне — Попал в беду?

Я молчу. Издеваются.

— И есть нечего? А не врешь?

Черт их знает, может не издеваются. Тогда что им надо. Бросайте монетку или отвалите.

— Ты. Бедовый. — требовательно и властно говорит второй.

Я вздрагиваю и против воли поднимаю глаза.

— Ты — повторяет он — правда попал в беду? Или профессиональный нищий?

Ну и что я должен им сказать? Скажу, что правда — не поверят, что нищий — не дадут ничего. Попробовать их развести, что ли.

— Ладно — говорит первый — Ладно. Алексей Эрнестович, спросим по-другому.

Он достает из черного кармана черный кошелек. Раскрывает. В пальцах — несколько зеленых купюр. Четыре бумажки по сто баксов. Я замираю.

— Спрашиваю по-другому. Ты действительно попал в беду или профессиональный нищий? Смотри. Если скажешь, что профессиональный нищий и тебе нужны деньги, получишь четыреста долларов. Настоящие.

Я сглатываю вязкую слюну.

— А если скажешь, что правда попал в беду. Мы поможем тебе. Мы дадим тебе шанс подняться. Ты получишь не деньги, ты получишь новую жизнь и работу. Такую работу, какой ни у кого нет. И приключения такие, что никто не поверит. — вбивал он слова мне в голову — Не на стройке подыхать, не мебель грузить. Настоящее приключение и настоящую жизнь. Ну так что, помощь нужна?

До сих пор помню сметение. Страх, удивление. Недоверие.

Так не бывает. Так не бывает. Такого не может быть.

Мы не в кино. Они явно маньяки. Хотят меня увезти и продать на органы. Или просто в жертву сатане.

Ой, не похоже, не похоже. Видно же, дело говорят.

Нет, нафиг такие предложения, имел я такие предложения.

А с другой стороны, что мне терять? А вдруг правда помогут?

А вдруг убьют? Увезут и бросят где-нибудь без почки. Приключения? Это что-то из гей-порно, по-моему.

Что мне терять? Как это, что мне терять?!

Не так уж и плохо я живу. Я ведь только на работе такой несчастный. У меня койка в бараке. У меня одеяло теплое.

А все херня. Нечего мне терять.

А жизнь? Жизнь терять! Жизнь! Не хочу, не буду, пустите! Жить хочу! Пусть в говне, в грязи, в нищете, землю жрать буду, но жить!

Они же меня убьют! Не бывает добрых людей на свете, бывают слабые, бывают глупые. Эти не из таких. Это дьяволы, они все понимают, они читают по моему лицу!

Так, успокоиться. Я не ребенок. Надо рассуждать логически. Как мама учила? Плюсы и минусы. Плюсы: они обещают что-то очень хорошее. Спасти обещают. Все.

Минусы: "что-то" — звучит неопределенно. Раз.

Хрен знает, чего они на самом деле хотят. Может, они маньяки. Два.

Три: приключений по вызову не бывает, это не книга. Это жизнь, в жизни нормальные люди не подходят к тебе и не предлагают новую жизнь задаром. Ничего бесплатно не бывает. Значит, они либо ненормальные, либо хотят меня обмануть. В любом случае, верить им нельзя. Значит, я никуда с ними не пойду. Возьму деньги. Вообще, и денег лучше не брать, но тогда прицепятся. Да и люди короля меня уроют, по любому сейчас следят за нами. Значит, деньги. Не нужно мне их радужное будущее. Нужны деньги. Здесь и сейчас. И никакого…

Никакого подвоха — прервал меня первый, словно читая мысли — Ну. Решай быстрее. Или забыл, попрошайка ты или жертва обстоятельств?

У меня аналитический ум. Я не могу, не должен ошибиться.

— Вы правы — голос дрожит — я действительно профессиональный нищий.

Пальцы сжимаются на четырех купюрах. Мятый зеленый комок небрежно летит в мою кружку. Не говоря ни слова, черные люди синхронно поворачиваются и безразлично проходят мимо.

А я смотрю им вслед без радости. Я поступил правильно, но к горлу подкатывает тоска. Глаза режет от этой волчьей тоски. Ведь может быть, как знать, у меня был шанс, единственный шанс на всем свете. Хочется завыть.

Догнать их? Вернуть деньги и умолять помочь мне? Снова падать, валяться в ногах… Петь им покаянные…

О, теперь бы я не раздумывая сделал это.

История четвертая. Две тысячи способов съесть яйцо

— Аудитория была битком даже по меркам Кембриджа. Выступал известный двадцатипятилетний профессор диетологии, доцент кафедры бытовой грамотности Гарварда с говорящей фамилией Чикен. Эдвард Чикен.

Когда овации, вызванные его появлением, утихли, профессор Чикен поднял руки в приветственном жесте и произнес:

— Дорогие друзья. Я рад видеть вас здесь сегодня. Мне очень приятно, что вас так много. Это значит, что вы понимаете важность науки диетологии в двадцать первом веке. Позвольте считать нашу лекцию, тема которой — “две тысячи способов съесть яйцо” — открытой.

Зал снова разродился бурными аплодисментами и криками, и двадцатипятилетнему профессору снова пришлось ждать, пока эта какофония закончится.

— Видите ли, диетология как наука зародилась не так уж давно. Конечно, люди всегда знали о пользе и вреде некоторых продуктов питания. Но полноценные исследования в этой области начались только в нашем веке. Сразу оговорюсь, что полноценными я считаю те, в которых учитывается целый спектр разнообразных вопросов. В настоящей диетологии должны учитываться все аспекты, из которых складывается правильное питание, а именно: личные показания и противопоказания, свойства продуктов до кулинарной обработки, после обработки и особенности взаимодействия того или иного продукта с нашим организмом.

Лектор перевел дух и продолжил:

— Сперва давайте договоримся о терминах. Существует несколько школ диетологии, я буду придерживаться методики, разработанной афро-английским профессором медицины Джеймсом Флойдом. Итак, в диетологии выделяют: объект съедения — это, собственно, тот продукт, который мы суем в рот…

По залу прокатился смешок.

— …Субъект съедения — это мы с вами, механизм съедения — это то, как сам процесс происходит, и пост-съедение, то есть все то, что что происходит с пищей в нашем организме. Обычно я начинаю с того, как зародился сам факт приемов пищи, почему так вышло, что мы склонны есть больше одного-двух раз в день и откуда взялась наша потенциальная всеядность. Но вы все-таки студенты Кембриджа и все это знаете без меня, поэтому неинтересные детали мы пропустим. Перейдем к главному!

Профессор движением фокусника достал из кармана куриное яйцо и показал аудитории.

— Конечно, вы все его узнали. Это обыкновенное куриное яйцо. Его латинское название ничего вам не скажет, да оно и не нужно. Особенность куриного яйца… — тут он достал из кармана еще два яйца и ловко стал ими жонглировать, приковав к себе все взгляды — … в том, что оно универсально. Существуют сотни и тысячи способов приготовить куриное яйцо, оно компактное, калорийное и довольно вкусное.

Чикен перестал жонглировать и подошел к электрической плите, которую утром установили на кафедре. Откуда-то снизу он достал сковородку, капнул на нее растительным маслом и водрузил на конфорку.

— Итак, следите за руками. То, что я покажу вам сейчас, умели делать даже средневековые люди. Я разбиваю яйцо так, чтобы скорлупа не попадала в белок и желток. Как видите, наше яйцо зашипело и начало подрумяниваться. Яичница — это неумирающая классика и первый способ, о котором мы сегодня поговорим.

Профессор взял сковородку за ручку и эффектно перевернул яичницу в полете.

— Слыш, а что, если я веганка? — шепнула мне соседка справа и тут же крикнула во весь голос — А что если я веганка?!

— Отличный вопрос — отозвался Чикен — для веганов уже несколько лет существуют соевые яйца. По вкусу они такие же, как обыкновенные, но вот готовить их надо при большей температуре. Это — тут он снял сковороду с плиты и показал нам — процесс жарки на сковороде. Таким образом можно готовить самые разные блюда: глазунью, омлет, скрэмбл, болтунью. С помощью современных технологий можно добиться неравномерной прожарки середины и краев желтка или белка. Обработанное на сковороде яйцо участвует во многих блюдах: сендвичах, салатах, холодных супах, роллах и в последнее время активно используется в молекулярной кухне. В яичницу можно добавлять практически любые мясные или растительные ингредиенты и приправы. Она легко усваивается организмом в небольших количествах и содержит белки, жиры и ряд нужных микроэлементов. Продолжим.

Он небрежно нажал на педальку урны, крышка поднялась и яичница, медленно скатившись со сковороды, плюхнулась в ее чрево.

— Куриное или соевое — тут он галантно кивнул веганке и та заулыбалась — яйцо можно термически обработать, иначе говоря сварить, в кастрюле с водой…

“Бро, че вечером делаешь?” — послышался шепот за моей спиной.

“Ниче. А че такое?”

“Ко мне завалиться не хочешь?”

“А че будет?”

“Нормально будет. Закинемся “эмодзикой”, дунем. Телки будут.”

“Кайф, а че за телки?”

“Анжелла и эта, как ее. Которая в тот раз была.”

“Да, вообще по кайфу. “

Мне не надо было оборачиваться, чтобы узнать их. Один Джонни, второй — Эл-Си, как он себя называл. Эл-Си толкал дурь еще со школы, об этом весь факультет знает. А Джонни трижды попадался на воровстве, но по мелочи, даже без приводов. Ходит слух, что он ворует дорогие шмотки у одногруппников. Грязные нигеры.

Чикен во всю разглагольствовал о свойствах вареного яйца, само яйцо кипело в кастрюльке. Он слил воду в биораковину, аккуратно достал яйцо своими холеными пальцами и опустил в ведерко со льдом. Затем у всех на глазах очистил, разрезал, показал, что внутри. Выбросил в урну, вытер руки бумажным полотенцем.

— Профессор! — крикнул чей-то баритон — А какой в этом смысл? У всех нас есть мультишеф!

Зрители одобрительно загудели.

— И это замечательный вопрос, юноша!

— Вообще-то, я девушка! — ответил ему баритон.

Все тут же стали оборачиваться. Вопрос задало существо в бесформенном худи, ноги которого были обтянуты ядовито-зелеными лосинами. Жирные бока отвисали, когда оно стояло, и колыхались, когда говорило.

— Что вы себе позволяете! — вновь подало голос существо.

Чикен покраснел, потом побелел. Глаза его лихорадочно забегали, ощупывая нас. После трехсекундной паузы он сказал слегка трясущимся голосом:

— Простите… Простите, девушка… Я, наверное, ошибся… Мне показалось, что вопрос задали не вы, а ваш сосед…

Соседу, патлатому детине латинской внешности, хватило ума не говорить, что он вообще-то тоже девушка. Существо хотело возмутиться, но Чикен уже перехватил инициативу:

— В общем, простите мне это недоразумение. Как вы совершенно правильно заметили, у всех дома есть мультишеф, который готовит гораздо быстрее и лучше, чем мы с вами. И с этой точки зрения кулинария кажется чем-то бесполезным. Однако это все-таки не так! Потому что машина, друзья, готовит механически. Она всего лишь выполняет программу и не вкладывает в процесс готовки ту любовь и терпение, которые есть у человека. Кулинария — это искусство. Может ли машина писать картины? Да, может, но это не значит, что человек не должен этого делать! Кулинария развивает воображение, глазомер и мелкую моторику. И кстати, профессор Флойд давно доказал, что еда, приготовленная своими руками, кажется нам вкуснее, чем те же блюда от мультишефа.

Профессор Флойд… Тьфу, Чикен — вытер вспотевший лоб платочком, убрал его в нагрудный карман своего асимметричного пиджака, прочистил горло.

Потом он рассказал о пользе белкового крема из яиц, об их роли в приготовлении теста, о том, почему можно без страха употреблять в пищу сырые яйца и как это делают в разных странах и еще раз сослался на афро-английского профессора Флойда.

— … и, если хотите знать, куриные яйца играют очень важную роль в палеодиете. Есть тут сторонники палеодиеты?

Кто-то зааплодировал.

— Вижу, что есть — Чикен помахал ручкой задним рядам — Прекрасно! А скажите, какой именно палеодиеты вы придерживаетесь?

— Восстановительной, по методу Ольги Рю! — ответили оттуда

— О, прекрасный выбор — подхватил лектор — Восстановительная палеодиета пользуется большим уважением в ученых кругах. Вы с какого факультета?

— Веб-дизайн!

— Очень приятно! А вы что-нибудь слышали о диждитал-диете?

Ответом была тишина.

— Нет? Не удивительно, она появилась совсем недавно. Основная идея в том, чтобы разделить продукты на два типа, то есть создать бинарность. Затем каждый третий день недели…

— Я отвлекся. Веб-дизайн… Это те ребята, которые отвечают за красоту Паутины. Когда-то отвечали...

Нейросети вытеснили их с рынка. Зачем нанимать человека, если программа делает то же самое бесплатно? И кем станет эта милая девушка после выпуска? Безработной? Сядет на пособия? Будет писать картины? Так ведь и картины ее никому не нужны. Нейросеть уже все нарисовала. Создала уже все варианты. А если не все — каждый может заказать у машины произведение искусства. Да что заказать — она сама генерирует все идеи.

Зачем она здесь?

Или вот, моя соседка-веганка. Я видел ее на переводческом. Зачем она учится? Что и кому она будет переводить?

А я? Я на физмате. Физик, понимаешь, математик. Думать и считать. Вот я думаю: зачем мы здесь? Зачем нас учат? И вот я считаю. Считаю, что это какой-то замкнутый порочный круг.

Мы выходим из школ. Некоторые поступают в университеты. Независимо от знаний, способностей, ума — поступают. А ведь зачем он, этот ум? Зачем способности?

Все умы померкли. Все способности обесценились. Сколько ни учись считать, машину не обсчитаешь. А эти, которые учатся на давным-давно мертвые специальности? Слесари, токари, электрики?

Колледжи, высшие школы, техникумы — они их готовят, выпускают. А государство дает им работу. Они собирают, например, автомобили на конвейере. Но это только игра. Их автомобиль не так хорош, они производят брак. Но все равно производят. И потом их автомобили выходят с завода — и сразу идут на другой. А там такие же как они его разбирают и утилизируют.

А те машины, на которых мы ездим, делают роботы. На настоящих заводах давно уже нет людей. Зачем нужны автомобили, сделанные людьми?

Зачем нужен фиктивный труд людей, если его плоды выбрасываются, как эта яичница?

Зачем вообще нужны люди? Неужели для того, чтобы учиться готовить яичницу?

Это замкнутый круг, замкнутый круг. Уроборос переваривает сам себя.

Мы производим людей, чтобы они собирали автомобили. Зачем? Чтобы другие люди разбирали эти автомобили. Зачем?

Для того, чтобы первые могли работать и собирать новые автомобили. Черт возьми. Пиздец.

Как это случилось? Это же просто тошниловка какая-то. Кажется, меня укачивает.

Это какой-то бред. Это бред. Зачем я здесь? Зачем вообще нужны университеты?

Допустим, чтобы человек развивался. Но зачем ему вообще развиваться? Зачем ему знать что-то о мире, если он все равно обречен бежать в этом ебаном колесе?

Зачем человек вообще рождается? Нас заменили, вытеснили. Мы не нужны… Мы не нужны!

Друзья — сказал Эдвард Чикен на прощание — наука не стоит на месте. Прямо сейчас наша кафедра бытовой грамотности активно разрабатывает новые блюда метакухни, которые будут еще компактнее и питательнее, чем то же куриное яйцо. И гораздо вкуснее! Несколько последовательно раскрывающихся вкусов в одном маленьком батончике — и это только начало! Так что поверьте, за этим будущее. Спасибо, что были сегодня здесь, до свидания!

Аплодисменты. Вопли. Аплодисменты.

Люди! Люди, очнитесь!

Люди, вас заменили! Вас вытеснили!

Откройте глаза! Неужели вы не видите!

Впереди тьма! Впереди гибель!

Люди, вы не нужны! Не нужны больше!

С вами покончено! Люди! Это конец, конец всему, все закончилось, история кончилась!

Люди! Только что история кончилась!

Сделайте что-нибудь! Я должен что-нибудь сделать!

Люди! Я никогда больше не буду есть яйца!!!

История пятая. Пляска старого марксиста

Вы когда-нибудь слышали о нем? Об этом старом полуголом плясуне, которого замечают то тут, то там по всему миру. То ли он действительно танцует, то ли это хорея, пляска святого Витта, но, говорят, в танце он кричит мудрые вещи. Непонятные вещи.

Он пугает людей, и полиция нравов давно бы арестовала его, но вот незадача — он старый марксист, а значит, неприкосновенен.

Сегодня он пляшет в Риме. Так мне и сказали: “сегодня пляшет в Риме”. Через час я уже был там. Мой реактивный самолет пронес меня над Средиземным морем быстрее ветра, и вот я уже вхожу в маленькую тратторию, стоящую вдалеке от главных туристических троп, а потому пустую и тихую.

Старый марксист действительно здесь. Он не танцует, просто стоит у стены, облокотившись. Его ноги подрагивают, голова дергается в неясном такте, руки то и дело пытаются вскинуться вверх, но он сдерживает их. На старике лохмотья, когда-то, видимо, бывшие толстовкой и джинсами. Лохмотья чистые, стиранные — да и вообще сразу ясно, что передо мной не обычный бомж. Этот старик ничем не болен, его огромная черная с проседью борода расчесана, зубы белы, он не воняет мочой и потом.

И все-таки, он безумен. Его глаза смотрят глубоко, видят глубоко, будто бы сквозь тебя и вне тебя. Заговорить с ним стыдно — это как внезапно начать при всех разговаривать с мебелью — но еще страшно, будто ты не достоин разговора с ним, будто одно твое слово откроет ему все ничтожное мелководье твоего “внутреннего мира”. И ты, еще не заговорив с ним, уже презираешь его, а может быть злишься на него за тот позор, которого еще не испытал, но который уже представил. Но в то же время ты уважаешь его, ты преклоняешься перед мудростью его облика, перед его внешностью античного мудреца — хотя и он еще не сказал ни слова. Кто кроме безумца может вызвать в человеке такие противоречивые чувства!

Если бы я видел его впервые, я вряд ли рискнул бы заговорить с ним. Но это был мой второй раз. Я потерял его в Давосе три года назад, и с тех пор гонялся за ним по всему свету. В тот раз он сказал мне — даже не мне, а всем присутствовавшим:

“Смотрите! Коммунизм идет! Коммунизм без людей, коммунизм без революций! Вы, слуги капитала, строите коммунизм! Вы строите новое Средневековье, последнее Средневековье, которое кончится коммунизмом без людей!”

Его вывели из зала. Строго говоря, никто и не понял, как он туда попал.

Журналисты пошумели пару часов и забыли. А вместе с ними слова старого марксиста позабыла и публика.

Но я запомнил его слова. Они чем-то впились в меня, пустили корни во мне. Я много думал о том, почему это случилось, и у меня есть версия.

В то время я размышлял над теорией прибавочной стоимости. Это — основы марксизма, и мне, предпринимателю, полезно знать, как устроен капитал, с которого я живу. Так вот, я задался вопросом: почему в компаниях существует корпоративная культура?

Например, моя корпорация. Огромный холдинг, несколько компаний, связанных внутренними отношениями. И в каждой сотрудники мыслят схожим образом. Когда приходит новичок, мои менеджеры, рядовые сотрудники и даже сам воздух в офисе “обтачивают” его, рихтуют его образ мысли, настраивают на нужный лад. И новичок встраивается в систему. Теперь ему кажется, что работа — его второй дом, он счастлив приносить мне прибыль, продавая свою способность к труду. И я могу управлять им! Я могу поощрять его премией и наказывать штрафом, могу возвысить его до уровня полубога простым повышением — или низвергнуть в ад через увольнение.

Ну и еще, я становлюсь богом. Меня уважают и боятся. От одного звука моей фамилии дрожат, на мою подпись молятся, перед встречей со мной по три раза бегают в туалет.

А ведь я не тиран. Я вообще их почти не вижу — и уж тем более не вмешиваюсь в их жизнь, частную и рабочую. Я приветлив с ними, мы сидим за одним столом на корпоративах, я смеюсь их шуткам и пью с ними.

И все равно — я бог.

Короче, мне всегда казалось, что смысл корпоративной культуры предельно ясен. Это пропаганда. Это способ повысить эффективность работы сотрудников, ну и потешить свое эго, куда без этого.

Но!

Зачем она существует? Не в практическом “здесь и сейчас” применении — а как явление, как симптом эпохи? К чему оно ведет? И почему она, черт возьми, так напоминает средневековую цеховую культуру? И что будет дальше, во что она разовьется, к чему мы придем?

И! Что сказал старый марксист? Капиталисты строят новое Средневековье, но без людей. Коммунизм без людей. Вот так оно у меня совпало.

Я пытался поговорить с ним, пока его вела охрана — там, в Давосе. Но меня быстренько остановили. С тех пор я ищу его. Я хочу спросить: что он имел в виду? Почему мы строим Средневековье, почему коммунизм, что должно случиться с людьми?

В общем, я собрался с духом и подошел к нему. Он повернул голову и глаза в мою сторону, но я не был уверен, что он видит меня — таким далеким был его взгляд.

— Добрый день — обратился я к нему на итальянском.

— Здравствуйте. Рад вас наконец-то видеть — ответил мне старик на чистом русском.

— Вы говорите по-русски? — немного ошалело спросил я.

— Как можете видеть — улыбнулся он — я помню вас и догадываюсь, о чем пойдет речь. А вопросы построения коммунизма лучше обсуждать на языке, в котором это стало традицией.

Он говорил здраво, и я почти принял его за нормального человека. Но глаза и трясущиеся конечности выдавали его.

— Я очень долго искал вас. Вы, судя по всему, помните меня, мы встречались в Давосе три года назад. Я запомнил ваши слова, и…

— К делу, молодой человек — с мягкой улыбкой прервал меня он — Я, конечно, никуда не спешу, но чем быстрее вы перейдете к сути, тем точнее ее изложите.

Улыбка у него была добрая и смешливая, лохматые волосы и борода делали его похожим не то на лешего, не то на пожилого льва. И голос тоже был мягким и добрым — голос учителя, приободряющего ученика.

— Да, простите, сейчас — я сказал это в одно слово — Тогда, в Давосе, вы сказали, что капиталисты строят коммунизм и новое Средневековье, но без людей. А я думал про корпоративную культуру, что она похожа на то, что было в Средние века. Я сам, как вы говорите, капиталист, у меня империя. И мне интересно, во что она превратится, ведь все во что-то все время превращается, идет эволюция систем, да…

Волнуюсь. Необъяснимо волнуюсь. Столько прошел, стольких людей об колено сломал, а чувствую себя первоклассником у доски. А старый марксист улыбается и слушает терпеливо, и рука у него дрожит, и нога тоже.

— …и я хочу, чтобы вы мне объяснили…

Нет, так не пойдет. Я взрослый, серьезный человек. Я могу общаться с ним на равных. Нет, я даже выше него. Ну и что, если он загадал загадку, а я не смог найти ответ? У него глупые загадки, вот и все. И я говорю с ним только из любопытства. Так, собрались, успокоились.

— Короче. Объясните, что вы имели в виду. Почему вы считаете, что с людьми и миром что-то должно случиться.

Все это время старый марксист наблюдал за мной как будто насмешливо. Но теперь, когда он открыл рот, чтобы ответить мне, взгляд его и выражение лица стали совсем пустыми. Я уже не смог бы сказать, что он чувствует — остались только слова. И еще было его тело — я видел, что сдерживать дрожь ему становится все сложнее.

— Система приходит к своему отрицанию. Капиталист слишком глубоко проник в душу своего работника. Вот скажи мне, капиталист — Раз! Тут его левая рука бесконтрольно взлетела в воздух и стала выписывать странные дерганные узоры — Что ты отнимаешь у своих работников?

— То, что они произвели. Прибавочный продукт.

— Да, но это не все! Теперь капиталист идет дальше — Бац, и другая рука дернулась в сторону и заплясала, игнорируя неподвижное тело — Что еще он отнимает?

— Права на средства производства? Работникам не принадлежит ничего, даже программы, через которые они работают.

— Это не все, не все! Тебе этого мало, ты отнимаешь больше! Ну?!

В его голосе зазвучали истеричные нотки. Теперь плясала его правая нога, отстукивала сбивчивый ритм, и мне становилось жутко от неестественности картины, и от этого ритма, который звучал прямо у меня в ушах. Мой голос дал петуха:

— Я не знаю! Их возможности! Их права! Деньги, которые могли им достаться! Не знаю!

— Чушь! Чушь! — голос старого марксиста заполнил тратторию, свет померк, я видел только его, я слышал только его, я был заколдован и не мог отвести взгляд от его болезненно танцующего тела — Ты лезешь в душу, ты забираешь душу человека. Что ты отнимаешь? Во что ты превращаешь его?!

У меня было крепкое, спортивное тело. Оно дрожало. Колени подгибались, а локти стали деревянными. Мои ладони вспотели, мои пальцы застыли, а мой желудок падал в бесконечный ледяной колодец. Работала только челюсть, челюсть и мозг, и я, сдерживаясь чтобы не заорать, сказал ему то, что подозревал уже давно:

— В вещь! В вещь! Я превращаю его в вещь! В орудие моего труда!

— По образу и подобию своему, проклятый спрут. Ты превращаешь человека в вещь, поскольку сам являешься вещью, орудием труда чего-то большего, чем ты сам. Чему ты служишь, капиталист? Что владеет тобой?

— Что владеет мной? Я сам себе хозяин, никто не приказывает мне!

— Чушь! Снова чушь! Ты не свободен, твои действия продиктованы тебе! Она все время в твоей голове, эта сила! Какая сила диктует их?

— Законы рынка? Я прав? Законы рынка!

— Глубже!

— Спрос и предложение! Экономика!

— Кому ты служишь, болван?!

И вдруг.

Вдруг ответ пришел ко мне.

И я успокоился вмиг.

Я вспомнил все, что читал и слышал. О чем думал.

— Капитал. Я служу капиталу. Работники служат мне, и через меня — капиталу.

Танец марксиста стал более плавным.

— Чего хочет капитал?

— Расти. Только расти — отвечал я.

— Какими средствами растет капитал?

— Любыми.

— Через кого растет капитал?

— Через всех.

— Кто главное орудие капитала?

— Капиталист…

— Точнее!

— Я.

Старый марксист смотрел прямо на меня. Как будто он наконец увидел меня, как будто до этого я был невидим.

— Ты не поверишь, но когда-то я тоже был молод и тщеславен, — улыбаясь, сказал он — я сменил множество работ и профессий, успел побывать во всех уголках мира. Моя память уже не так хороша, как раньше, и я не помню наверняка. Знаю только, что я чему-то служил. Может, это было, когда я служил в театре. Но может, это было, когда я еще служил капиталу, как ты.

Занавес открывается

Конференция. Присутствуют богатейшие люди планеты, воротители мира. В зрительском зале волнение — оно поднимается на галерке, захватывает ряд за рядом, забирается на балконы и в дорогие ложи уважаемых гостей.

На повестке дня — прецедент, доселе невиданный в мире большого бизнеса. Кое-кто отказался играть по правилам, и мужчины в костюмах, подчеркнуто неброских и скромных, нанесли предупреждающий удар и теперь ждут, что выскочка пойдет на попятную, чтобы навязать ему свои условия.

Отчего же они волнуются, уважаемые люди? Неужели усомнились в незыблемости правил большой игры?

— Господин Херст, думаю, вы сознаете все риски, которым подвергается рынок из-за вашего недавнего заявления и ваших действий. Скажите, как вы отреагировали на решение Amazing и ряда других корпораций разорвать сотрудничество с вами?

— Это их право — невозмутимо отозвался человек, расположившийся в мягком кресле в расслабленной позе — Я же не могу их заставить. Хотят — поставляют мне оружие, чтобы я защищал границы Независимых Штатов, не хотят — не поставляют. Видимо, безопасность американцев не очень сильно волнует эти компании.

Из зала послышался возмущенный гул.

— Вам известно, что акции вашей компании просели на 34% за последние два дня?

— На 35%, у вас неточная информация.

— Тем более. Вас это не беспокоит?

— Я могу позволить себе потерпеть.

Теперь по залу прокатился смешок, но смеялись только дешевые места.

— Вас не беспокоит обвинение в предвзятости, антисемитизме и расизме, выдвинутые в адрес вашей компании?

— В моей компании нет ни того, ни другого, ни третьего. Почему я должен беспокоиться?

— Потому что из-за этих изменений с вами отказываются работать! — всплеснул руками лощеный ведущий — У вас не покупают рекламу, не поставляют оружие, это опасно для бизнеса!

— Вы правы. Если это продлится еще полгода, компании конец.

— Это вас не беспокоит? Вы не хотите… ответить на обвинения?

— Хочу. Очень хочу. Я даже подготовил презентацию. Вы позволите?

— Конечно…

Господин Херст поднялся из кресла.

— Уважаемые коллеги. Билл. Джордж. Марк. Привет, Уоррен! Отсосите.

И протянул залу оттопыренный средний палец.

— Эм-м, простите, я, наверное… — замямлил ведущий.

— Что? — Херст повернулся к нему — Недостаточно громко сказал? Повторяю. От-со-си-те. Билл, Джордж, Марк, Уоррен, и вы, ну… все время забываю ваше имя, господин Безос. Станьте в круг и отсосите друг другу. Да, вы похороните мою компанию. У меня есть другие. Но весь мир узнает, что это сделали вы, что из-за вас Независимые Штаты остались без оборонной промышленности. Сколько людей погибнут в результате? Как укрепятся позиции Китая, России, Халифата? Ну ничего, вы что-нибудь придумаете, правда? Мы спешим? — последний вопрос был обращен ведущему.

— Нет… — совсем уже потеряно отозвался он.

Свет в зале погас. Софиты скрестили взгляды на Херсте. Декорации стали беззвучно погружаться в пол.

Херст: Дорогие друзья. Я обращаюсь не к вам, паскуды — я хотел сказать, уважаемые партнеры. К народу. К простому человеку, который, я знаю, слышит меня прямо сейчас.

Вы все меня знаете. В этом зале собрались самые богатые люди планеты, и я среди них — самый богатый.

Мне предъявлены обвинения, не основанные ни на чем, кроме сплетен желтой газетенки. Уважаемые господа решили, что смогут нагнуть меня. Я понимаю — ничего личного, просто бизнес.

Они говорят, что сомневаются в моем моральном облике. Как вам такое? Но, если вы думаете, что борьба за все хорошее против всего плохого движет ими, вы заблуждаетесь. Их план предельно прост: все вместе они обрывают со мной финансовые связи, объясняя это своим “справедливым возмущением”. Теперь, когда моей компании грозит банкротство, они ждут, что я приползу к ним на брюхе и стану молить о возвращении контрактов.

О, не сомневайтесь, они будут великодушны. Сперва мне придется покаяться, признать все обвинения, плакать и пускать сопли на камеру, говоря, что больше я так не буду. И когда моя репутация будет уничтожена, они придут как спасители и предложат новые условия, которые мне не понравятся. Но тут ведь тоже ничего личного.

*Разводит руками

Я улыбаюсь. Это не от нервов, мне действительно смешно. Открою вам секрет: они прекрасно знают, что я не боюсь смерти компании. Но они не могут этого понять!

Видите ли, если компания умрет, я потеряю девять миллиардов долларов. Чудовищная сумма для любого из вас. К счастью, я немного богаче рядового гражданина, и после потери компании у меня останется примерно шестьсот пятьдесят семь миллиардов на поддержание штанов.

В этом зале сейчас сколько? Человек двести? Половина из них — люди при власти, еще половина — журналисты и другая плесень. Есть члены семей. Короче: если сложить капиталы тридцати человек в этом зале, можно будет купить две трети земного шара. И еще останется на чай.

Эти тридцать фамилий — среди которых и моя — ворочают деньгами, которых вы не можете даже представить. У меня больше денег, чем будет у вас за всю жизнь, чем будет у вас даже за сто поколений работы без выходных. У меня столько денег, что я мог бы тридцать пять раз купить Албанию со всеми потрохами, с местными жителями, коровами, фабриками, каждый дом, каждое дерево.

Мне угрожают потерей девяти миллиардов. Меня хотят этим напугать. И кто? Люди, состояния которых сравнимы с моим! Эти деньги уже не потратить. На них просто нечего купить, даже больной разум в порыве гедонизма не сможет потратить и сотой части всех наших денег. Но уважаемые господа лезут из кожи вон, лишь бы отнять у меня еще несколько миллионов.

*Откашливается, глубоко вздыхает

Не вините их. Пожалейте. Вам кажется, что вы были бы счастливы, оказавшись на их месте? Поверьте, это не так. Они — несчастные инвалиды.

Чего хочет нормальный человек? Многого хочет. Любви, признания, успехов на работе, новую машину, хорошую школу для ребенка. Вам есть ради чего жить. А они? У них закончились все цели, исполнились все желания, они уже не знают, для чего складывают в огромных сейфах этажи бабла, им не о чем мечтать, не на что надеяться, их жизнь уже предрешена. Они забыли, что значит хотеть чего-то, забыли, зачем нужно работать, зачем вообще хоть что-то делать. Все смешалось и стерлось у них в голове.

Осталось одно-единственное занятие, не лишенное смысла. Делать деньги. Больше денег. Больше денег.

*Говорит на повышенных тонах

Левые скажут, что надо просто поделить капиталы, раздать их всем людям, и тогда наступит справедливость и равенство. Они лгут. Мы можем сколько угодно раздавать деньги, помогать детям Африки, заниматься благотворительностью — вы не получите наш капитал. Потому что капитал — не здесь (достает кошелек). Он вот здесь, здесь и здесь (поочередно касается лба, сердца, показывает ладони).

В голове, в мозгу — чтобы помнить о нем, чтобы думать, как преумножить его.

В сердце — чтобы любить и ненавидеть его, и отдавать ему всего себя.

И в руках. Чтобы выжимать вас как зубную пасту из тюбика.

И нас не уничтожить. Потому что вы не хотите уничтожать нас. Вы хотите только занять наше место.

Уважаемая публика, я все сказал.

*Софиты гаснут. ЗТМ. Смена декораций.

Зимняя улица, тускло горят фонари. Выходит Юноша.

Юноша: Я подслушал, что они говорят. Как страшно жить в таком мире! Все не так, все неправильно! Надо всем рассказать!

Я замерз. Мне хочется есть. Как жаль, что некуда пойти, никто не согреет и не накормит меня. Но сейчас есть кое-что поважнее, чем я. Смотрите! Я написал книгу! В ней есть ответ, в ней сказано, как спастись! Но что за человек идет ко мне?

*Появляется Издатель

Издатель: Наконец-то я нашел тебя! От лица издательства я хочу предложить тебе контракт на самых выгодных условиях. Мы готовы опубликовать твою рукопись.

Юноша: Я не продам ее, это будет горькой насмешкой над моей книгой.

Издатель: Подумай, Юноша. Я вижу, ты замерз. Возьми деньги, которые я предлагаю, и сможешь согреться и поесть. Стоит ли умирать, не увидев свою книгу на полках магазинов?

Юноша: (в сторону) Он прав. Умирать сейчас нельзя, я должен проследить, чтобы книга была издана без изменений.

(издателю) Я согласен.

Издатель: Ты не пожалеешь. Дай мне рукопись и возьми аванс.

*Юноша отдает рукопись и берет пачку купюр

Издатель: Теперь прощай. У нас много работы (уходит).

Юноша: Вот деньги в моих руках. Только что на их месте была рукопись, труд моей жизни. Справедливо ли, что я отдал труд своей жизни за деньги?

Как быстро это случилось. Я даже не знал, что оконченные рукописи могут так быстро превратиться в резаную бумагу. Какая загадочная алхимия заставляет мои мысли и чувства превращаться в стопку бумаги?

А вот мир вокруг меня. Кто поставил тебя, фонарный столб? Знал ли он, что, как только кончит работу, ты превратишься в бумагу?

А ты, мостовая? Ты, река? Кто и когда превратил вас в бумагу?

А ты, человек? Заметил ли ты тот миг, когда сам превратился в резаную бумагу? Разве ты не видишь, человек, как все под твоими шагами обращается в оригами? Как со всех сторон на тебя смотрят мертвые президенты бумажной страны?

Вот деньги в моих руках. Сегодня они накормят и согреют меня. Завтра они поднимут меня в башню слоновой кости. Послезавтра они сделают меня скучающим бессловесным богом. Они заменят мне все, станут всем для меня, и я создам еще одну рукопись, которая превратится в славу, которая превратится во власть, которая превратится в резаную бумагу. И это не кончится даже когда последний царь удавится кишками последнего попа.

* С неба начинает падать снег. Постепенно он сменяется падающими купюрами. Купюры заполняют сцену, полностью засыпают Юношу. Занавес.

— Человек был функцией в средневековом цехе — продолжил старый марксист — Но вы отобрали у людей бога и подменили его своим богом. Они трудились, чтобы небесный бог мог радоваться, — теперь же трудятся, чтобы банковский бог мог расти. Вы строите средневековый цех с новым богом, но из него некуда выйти. Когда ваш капитал станет мерой пространства и времени, когда капитал станет таинством, доступным только божественным жрецам, когда станет загадкой и вопросом веры для обывателей — вы окажетесь в Средневековье. Но выходом из старого Средневековья был капитал. Выходом из нового Средневековья станет коммунизм. Но люди не годятся для коммунизма, он невозможен среди людей.

— И что тогда? — свистящим шепотом спросил я.

— Выход всегда есть. И даже когда выхода нет, остается смерть. Люди, новая нефть, станут неэффективны, и вы замените их одного за другим. Но и вы — люди, и в конце вы замените самих себя, и умрете так же, как они. Тогда следующей логичной формацией станет отрицание капитала, то есть коммунизм среди мертвых. Коммунизм невозможен, пока люди живы, и не имеет смысла, если они мертвы. Но он должен быть, таков закон истории. Что это значит?

— Кто придет после нас — как тень отозвался я.

— Верно. В конце концов капитал станет средством уничтожения самого себя, станет вещью в себе. Закон истории зациклит его, обратит его против себя, и он вынужден будет… Ха! Ха-ха!

И старый марксист, этот безумный мудрец, вдруг расхохотался так громко, что дрожь прокатилась по стеклопакетам окон древней траттории. Он все смеялся, и смеялся, и смеялся — он начал раздражать меня этим смехом, его больная пляска и этот смех делали его по-настоящему сумасшедшим.

— Что ты смеешься? Прекрати ржать, что в этом смешного, если мы все умрем! — я тряс его за прыгающее плечо — Эй, ты, слышишь меня, что в этом смешного?!

— А то! То, глупый капиталист! — его смех как рукой сняло — То, что Маркс был прав по содержанию, но ошибся по форме! Коммунизма людей не будет! Капитал сотрет человечество с лица земли руками самих людей! Скоро, скоро появится сверхчеловек, который и станет основой истинной Машины. И наступит коммунизм машин, которым нечего будет делить! Но нас к тому времени не будет! Мы перестанем жить, мы вымрем, исчезнем как вид! А это значит, наша теория верна, и мы наконец-то докажем это! Мы заткнем рот либеральным нытикам, консерваторам и монархистам. Кто тогда посмеет возразить нам?!

И он расхохотался вновь, еще громче и яростнее, как будто пытался задушить себя смехом. И через этот смех я понял, что он боится и ждет, что он верит в то, что говорит, и что он радуется грядущему. Теперь я видел, что он не болен — что эта пляска у него от радости, от осознания своей правоты, правоты своего бога и своей теории.

Я не знаю, был ли передо мной идиот, злодей, мизантроп или просто старый маразматик. Или, быть может, он действительно был мудрец, смотрящий на вещи не так, как простые смертные, знающий жизнь точнее и полнее других.

А может... Может, он был из той породы людей, для которых торжество их идеи гораздо важнее жизни. И если бы речь шла только об их жизни! Увы, подобные люди готовы поставить на кон жизнь вообще. И да, обыватель только отмахнется от их “досужих вымыслов” и “фанатичных бредней” — порой это срабатывает. Но логика говорит нам, что хотя бы раз в жизни предсказание Апокалипсиса должно оказаться верным.

История шестая. Мой старый добрый друг

У меня в сундуке лежит много статичной силы. И каждую ночь она оставляет меня без сил.

Мне снится: я встаю с мягкой постели и ложусь на пол. Мой мраморный пол жесткий и холодный, и я все мучаюсь и ворочаюсь с боку на бок, но все-таки лежу и терплю.

Или другой мой сон. Я хочу пить. Я не отказался бы от стакана воды. И я иду на кухню и из хрустального графина наливаю себе полную чашу. И я держу ее в руках, впитываю ее трезвящую прохладу, смотрю, как глубоко и загадочно плещется она в моем бокале. Но я не пью.

И так я жду. Я жду века, жду недвижимо, жду, пока кухня покроется пылью и паутиной. А горло режет тысяча ножей, но я все жду удобного момента, и я все думаю: еще чуть-чуть, наверно, я утолю водой эту бескрайнюю сухость пустоты или пустыни. И вот, когда становлюсь совсем сухим как озеро в стране безмерного зноя, когда я трескаюсь как скалы без прибоя, я поднимаю бокал еще раз и в последний раз любуюсь, как оплывшая луна танцует в беспечной влаге. Она одна, и я, подлунный трагик, бокал пускаю из ослабших рук.

Он падает, разбивается в лунные капельки, и вместе с водой тошно дрожащая земля поглощает и стекло, которое так похоже на воду.

И вот, ко мне однажды постучался друг. А я сидел, погруженный в безделье. И я смотрел, как сгущает тени встающая над городом луна.

Он говорит:

— Открой, ведь это я. Неужто ты по стуку не приветил?

Я отвечаю:

— Это просто ветер… Он шутит так в лихие времена.

Так озадачил я его; а сам сижу. И думаю, и мучаюсь, и счастлив. Пойти мне, чтоль, сорвать с него печати — и распахнуть бездонный мой сундук? Но их там две — на то и нужен друг…

Но говорит мне друг:

— Я так устал. Я шел к тебе через поля и горы, а ты со мной как будто ищешь ссоры, как будто что-то сделано не так. Но я ведь тот, кем я себя назвал, ведь мы знакомы с самого рождения.

Я говорю:

— Но ты как привидение. Я долго ждал тебя и ждать устал.

Мой друг смеется:

— Все же я пришел. А может быть, тебя смущает дама? Так ты скажи, к чему такая драма? Ты, вроде, быть актером не хотел.

— А может так — отвечаю ему — А может я давно остепенился. И, что в том невозможного — женился? И отошел от прошлых наших дел.

— Впусти меня — становится свежо. И мы жену поделим, точно братья. Ты помнишь, как поклялся на распятии делить со мной и счастье, и беду?

Я вздрагиваю: он меня поймал. Ведь я и правда клялся, было дело.

— Но разве мы поделим только тело?

— Поделим всю, как только я войду.

Да что же он: как будто бы чужой. Но это он, не может быть иначе. Как странно, ведь мы названные братья, но я-то ведь уже давно другой.

— Ты изменился — голос погрустнел.

— Да и тебе пора бы измениться.

— А я все пью и не могу напиться. Лишь половина достается мне.

— А что вторая? — спрашиваю я.

— Так для тебя. Всегда беру вторую. И, выпивая, молча салютую. Надеюсь, что ты помнишь про меня.

Я говорю:

— Наш клад еще стоит. На нем печати.

— Что ж, приятно слышать.

Я слышу, как взволнованно он дышит.

— А много в нем еще статичных сил?

— А силы те же, старый добрый друг. Мы нашу молодость упрятали надежно. Она лежит под пыльным “невозможно”, не зря мы вместе делали сундук.

— Но как же ты за столько долгих лет его взломать не попытался крышку?

— Ты знаешь, это все вошло в привычку. Приятно все же жить, не зная бед.

— И не желать их?

— Как я их желал! Я до сих пор во снах ищу смятенья. Хотя бы в них я не являюсь тенью. Хотя бы в них я все еще живу.

— И все же, ты не хочешь мне открыть.

— Открыть тебе — открыть сундук по новой, опять в дорогу собираться с полуслова… Как сладко это, но тому уже не быть. Ты видишь, друг, мы старше, чем тогда. И я стою на якоре надежно. Прошла пора — под пыльным “невозможно” останется лежать моя звезда…

И плачу я, топя слезами чувство. А друг молчит, оставшийся в ночи.

Я вскакиваю, открываю!

Пусто…

И снова ветер ставнями стучит…

Часть третья. Люди. История первая. “Эмодзика”

“И пошли мне редкие радости, и многие скорби частые, и не слушай больше мои молитвы”

Вызов застал меня на половине бутерброда с ветчиной и на двух третях черного кофе. Доесть в машине тоже не получилось — лейтенант гнал наше ведро с гайками по утренним улицам Петербурга, оглашая дворы и мокрые от дождя серо-желтые фасады заунывным воем сирены. Мы вступили на место происшествия через шесть минут сорок восемь секунд после того, как жена убитого позвонила в полицию. — Ну, и что у нас тут? — я привычно задал вопрос в пустоту. Не самый дешевый район. Не самая плохая квартира. Шмотки брендированные разбросаны по полу и мебели, и даже висят на люстре. И — труп с проломленной головой. Я осмотрелся. Окна чистенькие. Цветы в горшках политые зеленеют. Занавесочки в цвет обоев. Наличие женской руки присутствует, мда. Мой младший лейтенант тут же насел на жену покойного. Молодец, растет. А жена-то, кстати, ничего. Хорошенькая, лет двадцать пять, грудь, попа, все на месте. Да и хозяйственная, видно сразу. Это мы возьмем на заметку. Из-за таких вот женщин много преступлений совершается.

— Старший лейтенант полиции Гуляко, следователь — вклиниваюсь я в допрос. — Это вы звонили в полицию? — Я — говорит. А на самой лица нет, белая как снег, хотя ей эта бледность очень к лицу. Но и держит себя в руках, это наметанный глаз сразу отметил. Не из пугливых, короче. — Что вы увидели, когда вошли в квартиру? — спрашивает лейтенант. — Я зашла, крикнула, что вернулась. Я знаю, что он в это время бывает дома и еще не спит. Думала, он меня встретит. — Так. — Но он не ответил. Я подумала, может, он все-таки уснул, всякое бывает. Захожу в зал и вижу… Он там лежит, на стене кровь и под ним кровь. Я его трогаю, а он холодный. Я закричала… — Что было дальше? — Я позвонила в скорую. Там мне сказали вызвать еще полицию. — Они переложили это на вас? — говорю — Интересно. Ну, и где же наша скорая?

Ответом мне был резко ворвавшийся в помещение звук сирены. Видно, машина вылетела из-за угла и резко остановилась у парадной. Мы с моим лейтенантом насмешливо так переглядываемся. Скорая приезжает позже полиции. Преступно, хотя и приятно. На лестнице неторопливые шаги. Затем вежливый стук в дверь. Издеваются они, что ли? Дверь плавненько открывается и входит старичок, похожий на доктора Айболита. На нем белый халат, под ним добротное пальто, на носу пенсне, а за ним два синих глаза пронзительных, а за спиной у него два синих же мордоворота, в униформе то бишь.

— Простите за опоздание — говорит он — впрочем, я вижу, мы не опоздали. Понимай как хочешь. А голос у него сорокалетний, сильный, бархатный. — Я доктор Гносцев, медицинский эксперт — подошел он к вдове — Все будет хорошо, дышите глубже. И вдова, словно зачарованная его спокойным, уверенным голосом, действительно начинает глубоко дышать. — Вот так — ободряюще кивает он ей и идет ко мне. — Почему судмедэксперт приехал на скорой? — я сразу даю понять, что не по зубам ему. — Не спрашивайте, долгая история. — качает головой этот Гносцев — Давайте лучше я осмотрю тело.

Ответить мне нечего, и я отступаю в сторону, чтобы он мог подойти к телу. Он садится на корточки, незаметным движением натянув белые резиновые перчатки, щупает что-то в области шеи, таза, суставов покойного. Затем переходит к голове.

— Милая моя — обращается он к вдове — вы не могли бы выйти? Мне нужно будет его перевернуть.

Девушка шумно втягивает воздух и уходит в другую комнату, сопровождаемая моим лейтенантом. Доктор без труда переворачивает тело на спину. Лицо обезображено, вдоль лба проходит чудовищная кровавая щель, рассекшая череп.

— Мда… — я сглатываю вязкую слюну — Что же это такое. Доктор, прошу, скажите, что он это не сам сделал. — К сожалению, лейтенант — отвечает врач — он это сделал сам. Множественные удары в одно и то же место. Да и тот угол говорит сам за себя.

Я поднимаю голову. Угол внутренней бетонной стены дома окрашен кровью.

— Он бился головой? — Очевидно. Хотите, я даже скажу, что он принимал? — “Эмодзику”. — Да, верно. Помимо кипучей жажды деятельности и потрясающей работоспособности этот препарат со временем вызывает нечувствительность к боли. — Это объясняет количество ударов. — Вообще-то нет. — Не понял? — Видите ли… “Эмодзика” повышает работоспособность. Она, строго говоря, стимулирует работу некоторых участков мозга. С ней Лев Толстой написал бы “Войну и мир” за пару месяцев. Кем был покойный, вы выяснили? — Да что тут выяснять. Небольшая сутулость, глазные линзы. Плюс, награды на полках на имя Антона Спивака. Видать, тот самый Спивак, который придумал этот Сильный Интеллект, как его там. Очень хороший программист. — Вот потому и хороший — улыбнулся доктор. — Вы все еще не объяснили. Он смог сделать это с собой потому, что не чувствовал боли? — Нет. К тому моменту действие препарата уже прошло. Видите кровоизлияния на щеках? Когда “Эмодзика” перестает действовать, краснеют щеки. — То есть, он чувствовал боль, но все равно разбил себе череп о бетонную стену? Вы это хотите сказать? — В общем и целом, да — Гносцев поднялся с пола. Я встал следом за ним — Видите ли, если от “Эмодзики” и умирают, то в результате нервного истощения. Собственно, поэтому она и запрещена. С ее помощью можно не только работать, но и банально ловить кайф. Все ощущения становятся сильнее, ярче. Если вы сконцентрируетесь на, скажем, решении физических уравнений — это одно. Но если на ощущениях от алкоголя или даже легких наркотиков — то можно просто выгореть. “Э-мод-зи-ка” — понимаете? — Но у него открыт ноутбук. Там явно работа. И я что-то не вижу следов распития или употребления. — Верно. Потому что, как я уже сказал, здесь кое-что другое. Результат наложения эффекта препарата на… Ну, я бы сказал, вирус. В каком-то смысле. — Что это за вирус? — Taedium Vitae… — Я не знаю латыни, доктор. — А я не хочу называть его по-русски, это неинтересно. — Это что, какая-то новая инфекция? — Новая? Пожалуй. Хотя она известна человечеству с древних времен. Но, видите ли, иммунитет ослаб за последние годы. Наш организм не сталкивается с теми угрозами, каких ожидает. А иммунитет-то работает, хочет быть полезным. Отсюда все наши современные аллергии, астмы. Да и отбора ведь никакого нет. Вот программист. Работает на крупнейшую в мире IT-компанию. Творец нового мира. Сидит дома, творит. Идеальные условия, все есть у человека. Но он не для того создан, чтобы сидеть, он должен покорять, строить, рисковать собой. Он же не карась, понимаете? А он сидит. Иммунитет снижается, вирус одолевает. И инфицированный этим вирусом принимает “Эмодзику”. И дальше сидит. Работает. Приносит пользу человечеству, делает жизнь комфортнее и безопаснее. А между прочим, это еще больше снижает общий иммунитет. — Ну так и что в итоге? — А, что? — Гносцев как будто бы очнулся — О чем вы? — Что дальше, почему они убивают себя? — Заряд энергии от препарата накладывается на вирус и в результате несложных реакций заставляет человека творить всякие безумства. Далеко не все убивают себя вот так. Некоторые прыгают с парашютом. — Короче, “Эмодзика” плюс этот ваш как его там вирус вводят человека в состояние измененного сознания, в котором он может себя убить? — Если вам так понятнее, то да. — И насколько распространен этот вирус? — Очень распространен. Думаю, мы все в той или иной мере инфицированы.

Я помолчал, обдумывая услышанное.

— Но это ведь может привести к катастрофе. — Посмотрите вокруг, лейтенант — он горько рассмеялся — уже привело. — У меня это уже пятый случай за месяц. — А у меня семнадцатый. Эпидемия — доктор развел руками. — Доктор, вы знаете, я тут многое повидал. Но это… Это же страшно, в конце концов. — Вы даже не представляете. — А что делать-то? Профилактика от этого вируса какая-нибудь есть? — Да сколько угодно. Принимайте контрастный душ, чаще бывайте на свежем воздухе. Выезжайте на природу, в конце концов. И с друзьями бывайте почаще, а вот с семьей, наоборот, пореже. У вас пожилые родители? — Да. — Ну, тогда тем более. — А, понимаю. Чтобы их случайно не заразить? — Чтобы они случайно не заразили вас.

Доктор снял свое старомодное пенсне, протер тряпочкой и убрал в чехол из кожзама.

— А еще лучше, вступите в какую-нибудь банду. У них заболеваемость ниже. — Почему? — Активный образ жизни — не моргнув ответил он. Но поспешно добавил — Шучу, шучу. Черт его поймет, этого Гносцева. — Глупая шутка, доктор. — Простите.

Его щеки внезапно густо покраснели. Обидел я его, что ли?

— Так, мне пора. Результаты вскрытия получите как обычно. До свидания, лейтенант. — Всего доброго — ответил я.

Он направился к выходу и уже открыл дверь, когда вдруг остановился. Не оборачиваясь, он окликнул меня.

— Вы! Следователь! — крикнул он — Вы по каким делам следователь? — По уголовным. — А до пенсии далеко? — Неблизко. — Вот им и оставайтесь. Вас не затронет. — Почему? — Скажем так — ответил доктор Гносцев — На ближайшие полвека у вас иммунитет.

История вторая. Восемь миллионов секунд

Мой одноместный катер мягко уткнулся носом в белый песок. Якоря не было, и поэтому мне пришлось швартоваться в лоб.

Информатор не обманул — остров действительно был крошечным. Пара квадратных километров суши, ликующе-зеленая зелень и море, голубое море вокруг! Неописуемая красота первозданной природы островов Индонезии — до этого я видел ее только на фотографиях. У меня над столом висел календарь с роскошными видами Явы и Суматры.

Прямо на берегу стояло очаровательное маленькое бунгало, от которого через весь островок вела дощатая тропинка. Я сошел на песок, вынул из потайного ящика катера поясную кобуру с пистолетом и застегнул ее за спиной. Прикрыл полами гавайки.

Первым делом я проверил бунгало. Постель была аккуратно застелена, непочатые консервы стояли на полу симметричными пирамидками так, чтобы ни одна банка в пирамиде не соприкасалась с другой такой же ни по горизонтали, ни по вертикали.

И никого. Это при том, что на главном острове у Мемена Александра Степановича охраны было человек десять.

Мне впору бы забеспокоиться. Но я не хочу. Не могу заставить себя. Прибой говорит мне: “все будет хорошо”. Ветер шепчет мне: “все так, как должно быть”. Я ощущаю странное космическое спокойствие.

Я выхожу из бунгало. Действительно, никого, никакой засады.

От бунгало ведет дорожка, и я точно знаю, что мне с ней по пути. Вряд ли Мемен ушел бродить по острову. Нет, если подумать, может и ушел — но я почему-то уверен, что мне надо идти по дороге.

Я привык слушать свою интуицию. Уже не раз убеждался, что интуиция — или, если угодно, чутье — редко ошибается. Просто мозг, помимо основного мыслительного процесса, ведет еще и вспомогательный, подсознательный. Там для какого-нибудь заключения не требуются жесткие факты, мозг скорее спрашивает: “а как бы я мог поступить в этом случае?”. И ответ твоего субъективного часто оказывается вернее старой-доброй логики. Вот почему профессионал никогда не должен пренебрегать интуицией.

Я иду по дороге. А вокруг… Не знаю. Жизнь вокруг. Свежим воздухом так легко дышится, глаз радуется зеленым листьям и голубому небу, ноги ступают по плотно пригнанным дощечкам как по мягкой траве, одно удовольствие. Да, работа может и должна приносить радость. Иначе не к черту ли такую работу?

Мемен Александр Степанович. Ты здесь, я знаю, что ты здесь. Здесь ты и останешься. Ты заслужил. Если б не заслужил, я бы за тебя не взялся.

А в сущности, что я о тебе знаю?

Да все знаю, все что надо — то и знаю. Бывший министр здравоохранения нашей необъятной. Все воруют — и ты воровал. Но ты ведь, сука, не просто так. Ты же воровал у больных. У детей воровал, у стариков. Это тебе не дороги строить, не гранты пилить.

И проворовался ты по-крупному. И сбежал. Ну, думал, что сбежал, да?

А я уже здесь. Я пришел за тобой, вор и убийца. Согласись, есть в этом что-то библейское.

Но я не зол на тебя. Разве палач может злиться на приговоренного? Палач стоит, курит в сторонке, радуется солнечному деньку. Потом — бац! И снова он обычный человек, как будто ничего и не было. Да ведь и вправду не было. Ничего страшного не произошло. Просто кто-то лишился головы. А знал ли он, когда рождался на свет, что в этот самый день ему отсекут голову? Не знал. А если бы знал? Если бы знал, интересно, боялся бы?

Я выхожу из зеленых зарослей. Оказываюсь на другом берегу.

У самой воды в песок воткнули широкий зонтик от солнца. Под зонтиком два шезлонга. И на одном, сгорбившись, сидит человек.

Я узнаю его. Я слишком хорошо его изучил, чтобы не узнать. Это он, мой приговоренный.

Но нет гнева во мне. Нет волнения. Хороший сегодня день.

Спокойно я подхожу к шезлонгам. Замираю и жду.

Он не видит и не слышит меня.

Я откашливаюсь.

— Разрешите присесть? — указываю на соседний шезлонг.

— Он слегка вздрагивает. Поворачивает лицо в мою сторону.

Боже. Он не похож на себя.

Вместо плотного сорокалетнего мужчины на меня смотрит почти скелет. Глаза тусклы и полуприкрыты, и в них блуждает огонек какой-то затянувшейся мысли. Но он одет опрятно, выбрит чисто и пахнет дорогим одеколоном.

— Я вас не знаю — тихо говорит он.

— Томорин Сергей — сам не зная зачем, отвечаю я — А ведь я к вам.

— Прошу — он кивает на шезлонг.

Я аккуратно сажусь, поворачиваюсь к нему.

— Вы неважно выглядите, Александр Степанович.

— Знаю.

Тихий смешок.

— Что с вами? В последний раз, когда вас видели в Аргентине, вы больше были похожи на себя.

— Когда это было… — не то вздыхает, не то спрашивает он.

— Месяца три назад.

— Ох… Да, верно. Три месяца…

— Так что они с вами сделали? — шучу я, ожидая услышать “кто они?”.

— О, ничего… — неожиданно отвечает он — просто обследование. Ну, то есть я так думал. Знаете, на фоне всех этих событий сердце стало беспокоить. Вот я и решил… Для собственного успокоения. И ради жены.

— И что сказали врачи?

— Что-то наследственное… Порок сердца… Избегать волнений и так далее, а в целом… Три месяца. Разрыв сердца.

— Они дали вам три месяца?

Он кивнул, не отрываясь от горизонта. Дело принимало интересный оборот.

— И это было три месяца назад?

Снова кивок.

— Ну что ж. Во всяком случае, у вас было время подумать — сказал я. А затем, повинуясь настроению, навеянному этим местом, добавил — Вы жалеете, что прожили такую жизнь?

Он долго и тяжело посмотрел на меня.

— Жалею ли я? Хм. Жалею ли я. Знаете, Сергей, кем бы вы ни были… В общем. Мне так мало осталось... Знаете, что я заметил, когда у меня прекратилась истерика? Что раньше я даже не задумывался о смерти. Нет, конечно, задумывался, но не так. Я просто знал, что все смертны, и что я тоже смертен. Но в то же время это не относилось ко мне. Все смертны — а я как будто нет. Ну не могу я умереть, понимаете? Что тогда будет, если я умру?

Вот. Ничего не будет, вернее, все будет, но только без меня, а ведь этого не может быть. Что это вообще такое — без меня? Как что-то может быть без меня? Это невозможно себе представить. Человек не может представить мир, в котором его нет. Он все равно допускает, что он есть, просто где-то не здесь, висит где-нибудь в черной пустоте, а все-таки смотрит и познает мир, который оставил. Мир не существует без наблюдателя — как вам такое?

И до тех пор, пока у нас есть возможность не думать о смерти, мы о ней не думаем. Пока ты не знаешь, когда умрешь, жизнь бесконечна. День идет за днем — и конца не видно, так что его как будто бы и нет.

Но это для вас. А мне сказали: три месяца. Я узнал, что конец есть, и даже узнал, где он. И для меня жизнь перестала быть бесконечной. Но знаете, что удивительно? Только теперь я заметил, как много у нас есть времени. Ведь день — это целых двадцать четыре часа. Вам этого мало? Час — это шестьдесят минут, минута — шестьдесят секунд. День — это восемьдесят шесть тысяч с половиной секунд! Кажется, что и это не очень много? А вы попробуйте сосчитать хотя бы до тысячи — и тогда поймете, как это много. А у меня было целых три месяца. Восемь миллионов секунд!

Мы ценим то, чего у нас мало, да? Это не новость. Но есть еще кое-что.

Я заметил, что те, для кого жизнь бесконечна, боятся смерти. Потому что они не знают, когда она придет. И им кажется, что она может прийти в любой момент. И боятся.

Но страшна не смерть, господин Томорин. Страшна всегда неизвестность. Страшно оттого, что не знаешь, когда она и что будет потом. А смерть не страшна. В конце концов, смерть — это всего лишь миг, можно и потерпеть.

А вот я знаю, когда умру. Знаю, когда и от чего. Кажется, я должен бояться еще больше. А нет, я не боюсь ее. Знание сковывает мне руки, оно не дает мне развернуться, не дает проживать каждый день как последний, я ведь знаю, что он не последний. Это преимущество у вас. Но зато во мне нет страха.

“А несчастный случай?” — скажете вы. А что он мне? Шансы умереть от несчастного случая за три месяца гораздо ниже, чем за всю вашу бесконечную жизнь. Несоизмеримо ниже.

Тут он взглянул на меня по-новому.

— Кстати. Зачем вы здесь?

— Я здесь, чтобы убить вас — сказал я. И раздвинул полы рубашки, показывая кобуру.

Он уставился на рукоять пистолета. Я не боялся его, худого, изможденного болезнью и тревогой. Что бы он ни сделал сейчас, задание будет выполнено, и на этом пустынном острове нет силы, способной мне помешать. Я ждал, ждал и смотрел на него.

Внезапно его словно пронзило молнией. Задумчивые, полуприкрытые глаза его округлились, выпучились, наполняясь ужасом.

— Нет! — завизжал он — Не так! Не так!

Он резко побледнел, издал тихий полузадушенный хрип, словно не мог дышать. Вся кожа его стремительно белела, затем белый цвет стал гематомно-синим, а потом и гнилостно-черным. Он еще раз попытался вдохнуть, но только дважды разинул рот, точно рыба, выброшенная на берег. А потом его повело вбок, он накренился и рухнул с шезлонга прямо на светлый песок, даже не взмахнув руками.

Я склонился над ним, понимая, что это не симуляция. Он был еле-теплым и твердым как полено. Я проверил дыхание, затем пульс. Моих медицинских знаний хватило, чтобы констатировать смерть. Смерть от разрыва сердца.

Что ж, так даже лучше.

С моря подул ласковый легкий бриз. Я поднялся с колен, расправил плечи и спину, сладко хрустнул позвоночником. На горизонте, там, где вода сходилась с облаками, как будто появился крошечный белый парус…

Хотя мне, наверное, померещилось.

История третья. Чудо

— …и яви нам дивный свой лик, и яви нам свое милосердное чудо, Господи, ибо взываем к тебе в скорбный час, и покарай жестокого, и возвыси правого, и охрани раба твоего от совершенного и грядущего зла. И приди, и обрушься на грешников, и да будет воля твоя. Аминь.

Я кончил молитву и щедрой рукой бросил в пламя жаровни пригоршню толченого ладана. Смола шикнула на меня как паровой котел, сбрасывающий давление, и превратилась в ароматный дым.

Благочестивый запах щекотал мои ноздри, но чихать не хотелось. Священный алтарь, на который я убил кучу времени и все сбережения, должен был сработать как часы. Я завершил ритуал, падая на колени и опуская голову на грудь, а руки мои сами уже сложились в молитвенном жесте. Лицом прямо над жаровней, я вдыхал дым полной грудью. Теперь оставалось только верить.

Он мог стоять передо мной. В любой момент мог прикоснуться ко мне, заговорить со мной… или же нет. Или же — Его могло здесь не быть, я мог просчитаться, сделать что-то не так. И тогда Он бы не пришел.

Я не мог открыть глаза, не мог поднять голову. Я перебирал четки, и ждал, и верил.

Он либо пришел, либо нет. Я либо справился, либо не справился.

Секунды тянулись невыносимо. Боже! Почему так долго!

Мне стало казаться, что Он одновременно стоит передо мной здесь и сейчас — и не появился вовсе. Что я чувствую и не чувствую Его присутствие, что Он существует и не существует.

Тягомотина.

Мои нервы наматывало на барабан. Ладан мешал дышать, от него кружило голову.

Я сказал себе: "Хватит. Сейчас я посмотрю, стоит ли он передо мной. Вот сейчас. Через пять секунд. Нет, еще через пять. Десять…"

Я начинаю отсчет. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь…

Как? Уже восемь? Нет, я слишком быстро считаю. Еще раз.

Один. Два.

Боже! Теперь время идет слишком быстро!

Три.

А что, если Он стоит там? Смотрит на меня с интересом. Ждет, что я нарушу запрет и посмотрю прежде, чем Он заговорит со мной?

Четыре.

Вдруг это Его обидит. Вдруг Он оскорбится и уйдет — и все пропало. И все было зря. Все зря. А мне так нужно Его чудо!

Пять.

Господи! А что, если ты не пришел? Что, если я как дурак сижу и жду несуществующего чуда? Что, если ты не явил мне свою милость?

Шесть.

А достоин ли я, Господи? Ведь я хочу просить тебя о чуде. Но кто я такой? Кто я такой, чтобы о чем-то просить тебя? Долго…

Семь.

Как быстро летит время! Но Боже, как медленно идет оно! Что, если тебя там нет? Что, если тебя вообще нет? Что, если ты играешь со мной? Что, если ты решил посмеяться надо мной? О Боже, нет!

Восемь.

Боже! Тебя нет, тебя нет, нет! Но ты есть, ты есть, Господи, я верю, верю, верю, что ты есть! Но ты не пришел, не пришел, а я не смею смотреть, не смею открыть глаза, Господи, я не смею открыть глаза! Ничтожно!

Девять.

Ты играешь со мной, да? Играешь со мной! Маленький, беззащитный я — неужто тебе это нравится, а, бог? Тебе нравится играть со мной, бог, тебе нравится видеть, как я страдаю?! Смотри, смотри, я страдаю, я не смею, ты выше меня, ты больше меня, ты издеваешься надо мной тем, что тебя нет, тебя нет, тебя вообще нигде нет, сволочь! Да как ты мог, как ты мог не быть, как ты можешь не быть?!

Десять.

Я открываю глаза. Я открываю глаза, я открываю глаза, но я не смею, Господи, я не смею открыть глаза! Ты не заговорил со мной, значит, тебя нет, но, если тебя нет, значит, ты издеваешься надо мной, ты не пришел, или ты не существуешь, или ты просто хочешь видеть меня во прахе, ты искушаешь меня, мой бог, мой свет, да будь ты проклят!

Нет, Господи, это не я, это не я!

Будь ты проклят! Убийца, убийца, зачем ты рвешь меня, зачем ты тянешь из меня мои нервы, останови свой божественный барабан, останови механизм, он рвет мои кости, Господи!

Зачем, зачем, зачем ты наказал меня, мои грехи, мои грехи, ты справедлив! Ты справедлив, Господи! Покарай меня, покарай, убей, убей меня! Я хочу умереть за грехи мои, Господи, я так грешен, да будет воля твоя, я хочу умереть, умереть, мой Бог, уничтожь меня!!!

И я почувствовал, как мое бешенное сердце запнулось. Оно попыталось восстановить ритм, вернуться в привычное русло — но темп был упущен. Оно расправилось, резко сжалось, и я услышал громкий треск, будто порвалась ткань, и я почувствовал, как оно лопнуло, надорвавшись, как брызнуло кровью во все стороны, словно его сдавила невидимая, но властная рука, такая знакомая, знакомая до боли рука.

И я упал, упал, и в последний миг моей жизни я широко распахнул глаза, надеясь увидеть Его, увидеть ответ. И мне показалось, что я видел перед собой лицо, да, лицо, и что оно было задумчиво, и что повсюду был божественный свет и пламя.

— Да, печальный несчастный случай — сказал фельдшер.

— Несчастный случай? — переспросил человек в форме дежурного полицейского — По-вашему, это он сам сделал?

— Очевидно — кивнул фельдшер — сунул голову в жаровню, надышался угарным газом, потерял сознание — и ткнулся башкой в раскаленные угли. Неприятная смерть… Но мы и похуже видали. А, ребят?

— Ага — радостно закивали санитары

— Короче, дело заводить не надо? — сообразил полицейский.

— Вскрытие покажет — пожал плечами врач скорой.

— Ну и ладушки. Тогда я пошел. Оставлю вас, такскать, наедине с клиентом.

И, довольный своей неказистой шуткой, страж правопорядка вышел из церкви.

— Мдя… — протянул фельдшер, и тут же прикрикнул — А ну, грузи его, ребятки!

И двое крепких парней подхватили тело, уложили на носилки и, обмениваясь шуточками, легко понесли его к машине.

Солнце только-только выглянуло из-за крыш старинных домов Москвы. Город вступал в новый день.

История четвертая. Верните это чернокожим

— Друзья мои! У меня есть мечта! — проникновенно ораторствует с трибуны негр.

“Возмутительно!” — шипит кто-то из толпы, но его быстренько затыкают. Не та публика.

— Я мечтаю о равенстве — говорит негр — мечтаю о том дне, когда белый и черный ребенок возьмутся за руки, словно братья и сестры. Это наша надежда, это вера, с которой я вернусь на юг страны! Трудиться вместе, молиться вместе, бороться вместе, в неволе томиться вместе, стоять за свободу вместе, зная, что однажды мы будем свободны…

— Мистер Кинг? — утверждаю, спрашивая, когда захожу в его гримерную.

— Ах, оставьте, прошу. Просто Мартин.

— Очень приятно, Мартин. А я…

— Я видел вас — перебил он меня — вы стояли в первом ряду. Скажите, вы не одобряете моих взглядов?

— Почему вы так решили?

— Повторюсь, я видел вас в толпе. И по вашему лицу заключил, что вы были не в восторге.

— А я не думал, что у вас есть гримерная комната, Мартин.

— Это квартира моих друзей — улыбнулся он — Знаете, после выступления мне нужно иногда побыть в одиночестве.

— Эхм… — начал я.

— Нет, это не намек, не подумайте — рассмеялся он — мне даже приятно, что вы зашли.

— И снова я спрошу. Почему?

— Вы белый — пожал он плечами — Когда ко мне заходят чернокожие, я знаю, что они скажут. Так что вы думаете о моем выступлении?

— Вы рады потому, что думаете, что я начну с вами спорить?

— Ну, только если вы скажете что-нибудь новенькое.

Я поймал взгляд его темных с искорками глаз.

— Скажите, Мартин, вам нравится, когда инициатива в разговоре находится в ваших руках?

— Иначе бы я не мог выступать — кивает он. Впрочем, это риторический вопрос.

Я улыбнулся.

— А вы действительно не глупы. Даже фанаты иногда бывают правы в оценках своих кумиров.

— Простите?

— Поклонники — я исправляюсь — Я хотел сказать, поклонники.

— Действительно, такое иногда случается. Но вы снова уклонились от вопроса.

— Простите. Я, собственно, и пришел поговорить о вашем выступлении.

Мне немного неловко перед ним, он чувствует это и ободряюще мне кивает.

— Конечно, вы в своем праве. И ни один порядочный человек не станет спорить, что ваш народ сейчас угнетен и нуждается в справедливости. Но скажите, Мартин, считаете ли вы наперед?

— Поясните.

— Можете ли вы сказать, к чему приведет ваша сегодняшняя проповедь через каких-нибудь шестьдесят лет?

— Мне кажется, что именно об этом я говорил в своей, как вы это назвали, проповеди.

— Нет-нет, я не о том. Вы говорили, как должно быть, но думаете ли вы, как оно будет на самом деле?

Он помолчал, как бы подбирая верные слова.

— Никто не может знать, что уготовано нам господом, конечно, и я тоже. Но я считаю, что перелом в отношении наших… — он усмехнулся, сглаживая тавтологию — отношений произойдет, и он уже происходит. Ведь мы тоже люди, и мы ничем не хуже вас. И, если говорить о Соединенных Штатах, мы пролили достаточно крови и пота для того, чтобы считаться полноценными гражданами великой страны.

— Достаточно ли только крови и пота, господин Кинг?

— А разве не кровью и потом человек изменяет мир вокруг себя?

— Да, конечно. Однако есть и еще одна жидкость.

— Ну, дайте срок… — начинает он.

— Нет-нет, это не то, о чем вы подумали. Я имею в виду более ценный субстрат. Я говорю о мозговой жидкости.

— И снова я прошу пояснения.

— Извольте. Скажите, Мартин, почему вы бьетесь за права негров именно в Соединенных Штатах?

— Ну как же. Это наш дом.

— А почему вашим домом стали именно Соединенные Штаты?

— Когда-то нас привезли сюда как рабов.

— Но не сразу?

— Нет, не сразу. Поначалу мы приезжали сюда добровольно, в поисках земли и работы. И да, я понимаю, к чему вы клоните: мы действительно нанимались как свободные люди и по окончании контракта, могли идти на все четыре стороны. Англия, Франция — рабства тогда не существовало.

— И что изменилось?

— Изменились вы, и изменилось ваше к нам отношение. Америка поднялась на нашем труде и решила, что мы должны работать вечно. Людям очень удобно делиться на “хороших” и “плохих”. Цвет нашей кожи оказался достаточным основанием для этого разделения.

— Да, люди порочны. Кто был ваш отец, господин Кинг?

— Он был священником.

— А ваш дед?

— Он тоже священник.

— Священник какой церкви?

— Мы баптисты — ответил он.

— А, то есть протестанты? Напомните, кто преломил алчную ветвь католической церкви и дал христианству новую жизнь?

— Разумеется, это был Мартин Лютер. С него началось оздоровление церкви.

— Мартин Лютер, Мартин Лютер… Имя немецкое, не так ли?

— Совершенно верно.

— И вы уже как минимум в трех поколениях придерживаетесь той линии веры, основы которой были сформулированы немецким проповедником с именем Мартин Лютер, верно?

— Нет, строго говоря, основы нашей веры сформулировал еще Христос — он хитро улыбнулся.

— Пусть так, это не меняет дела. И вы носите это немецкое имя в его честь?

— Это очевидно.

— А скажите, Мартин, как ваши предки попали в Новый Свет?

— Они пришли как священники, чтобы учить истинной вере.

— А не потому ли они пришли сюда, что этот континент был открыт испанским мореплавателем итальянского происхождения?

— Вы имеете в виду Колумба? Разумеется, если бы он не совершил своего открытия, пусть и случайно, моя семья не оказалась бы здесь.

— Вы схватываете на лету. Правда, что у вас есть ирландские корни?

— Да, в некотором роде. За это можно сказать спасибо моему прадеду.

— Вы хотите сказать, что ваш прадед был ирландцем и женился на чернокожей женщине? А где он сделал это, в Африке или в Ирландии?

— Насколько мне известно, в Ирландии.

— Иными словами, в те далекие времена ваша прабабка каким-то образом смогла перебраться из Африки в Ирландию, где и встретила вашего прадеда?

— Сложно сказать, как она там оказалась. Какое отношение это имеет к делу?

Я откинулся в кресле.

— Самое прямое, Мартин. Вы скоро поймете, что я хочу сказать. Итак, она перебралась в Ирландию из Африки. Они жили достойно?

— У вас есть какие-то подозрения в их отношении?

— Нет, что вы, я имел в виду материальную сторону жизни.

— А. Да, вполне, насколько достойно имеет право жить священник.

— Почему же они не уехали в Африку, на родину вашей прабабки?

— Это глупый вопрос! — рассмеялся он — Что бы они там стали делать?

— Вы признаете, что в Африке, стране чернокожих, делать им было нечего?

— Нет, конечно, мой прадед, будучи священником, мог бы отправиться туда со святой миссией. Но все же он хотел, чтобы их дети получили достойное образование и нашли применение своим способностям. А для этого им нужно было жить в Европе.

— А почему, господин Кинг, они не могли получить достойное образование и найти себя — но только в Африке?

— Вы ставите меня в тупик. Какое же образование можно получить в Африке? Ведь там толком даже нет школ!

— Но ведь там тоже люди. И ведь они ничуть не хуже нас с вами, верно? Почему же они не создали школы, университеты, промышленность, автомобили?

— Я понимаю, к чему вы клоните. К сожалению, условия жизни в Африке больше походят на выживание. Господь в мудрости своей обделил Африку пригодным для развития цивилизации климатом.

Я выдержал секундную паузу.

— Вы знакомы с историей жизни Кортеса?

— В общих чертах.

— Знаете, народы Мексики и того, что мы называем Юкатаном, достигли немалых успехов. Климат у них, как вы понимаете, был действительно лучше, чем в Африке. Но, к сожалению, когда Кортес высадился на их землях, пороху и железу они смогли противопоставить только лук со стрелами. А ведь нельзя сказать, что у них было недостаточно времени или ресурсов.

— Вы хотите спросить, почему ацтеки не открыли порох? Мне это неведомо. Но, полагаю, что жизнь в сельве все же отличается от жизни на европейском полуострове.

— И снова мы обвиняем климат! Впрочем, согласен: климат накладывает свой отпечаток. А как быть с Турцией? Климат у них не сильно жарче, чем на юге Италии и вообще походит на греческий. А вместе с тем — где турецкая эллада?

— Уверен, и здесь есть своя причина.

— Вот именно! Именно, Мартин! У всего и всегда есть причина, но почему-то из раза в раз самые разные причины приводят все прочие народы в Европу или европейские колонии. И повсюду мы видим схожую картину: народы останавливаются на той или иной ступени развития, и только европейцы или их потомки двигают всю культуру и весь прогресс. Другие народы стремятся к ним, черпают у них, перенимают их повадки и достижения, вливаются в европейскую канву — но ни один не может превзойти ее.

Кинг молчал, слушая напряженно и с неудовольствием, а я все распалялся:

— И куда ни плюнь, везде европейцы, что ни гений — то европейского происхождения или хотя бы с белыми корнями, или еврей — а ведь они одни из столпов белого мира. И вы, чернокожий проповедник прав угнетенных, ведь и в вас есть толика белой крови, ведь и ваши предки поднялись только в условиях белого мира. И вы исповедуете религию белых, основанную евреями, и вы носите костюм, пошитый на фабриках, которые основали белые с использованием станков, придуманных белыми. Да, был Китай, был великий арабский мир — но где они теперь? Они затерялись в веках, они погасли, и все бремя цивилизации легло на плечи белого человека.

Вы были рабами, с вами обошлись несправедливо. Но через эту несправедливость вам дали причаститься белой цивилизации, вы не создали свой мир, вы встроились в мир Европы, вы заняли в нем свою нишу и процветаете в ней. Не спорьте, даже будучи угнетенными, вы процветаете по сравнению с тем, что ждало бы вас на родине. Вам доступны автобусы, чтобы сберечь ваши ноги, вам доступны вентиляторы, чтобы охладить ваше тело в жару, вам доступно электричество, чтобы продлить ваш день.

Господин Лютер, вы не задумываетесь, к чему приведет ваша великая речь. Но я знаю — устранив дискриминацию, устранив сегрегацию и омерзительное разделение по цвету кожи, вы запустите процесс, исход которого будет трагичен для ваших потомков. Черные люди получат все права, за ними подтянутся и другие обделенные и, как это всегда бывает, всякая шваль, и безумные проповедники с вашей и нашей стороны будут кричать, что было дано недостаточно, что теперь белый человек должен раскаяться и заплатить за все причиненные вам страдания. И за грехи отцов вы заклеймите детей, и призовете к ответу невиновных, и вам уже мало будет равенства — вы захотите господства и полной власти над тем, что создано не вами и вам не принадлежит. Но, раз вы не можете создать, а можете только встроиться в сделанное другими, вы разрушите наш мир изнутри и не принесете счастья ни себе, ни нам. А потом вы разделитесь внутри себя и станете искать виноватого — а виноваты окажутся все — и новая сила, вторая по мощи после белого человека, восстанет и сокрушит вас, слабых, склочных, привыкших жить за чужой счет. Мы вернем вам все, все, что было отнято — только самое главное мы не сможем вернуть вам. Уважение к белому человеку.

Вы думаете, что восстановите справедливость, но чаша весов склонится в другую сторону — и ваши свободные потомки позавидуют жизни угнетенных и с радостью вспомнят своих угнетателей.

Но только будет поздно, господин Кинг. Белый мир, нужный вам мир, мир, в котором вы хоть что-то из себя представляете, падет. Вы разрушили мир, господин Кинг.

Я вдыхаю. Я практически не дышал. Хлеб оратора комом стоит в горле.

— Я подумаю о ваших словах — говорит он.

Но я-то вижу, что ни о чем он не подумает. Что этот разговор пройдет мимо него, поскольку он — фанатик своей цели, и здесь и сейчас он видит только ее и только пути к ее достижению. И что, в сущности, все мы таковы: нащупав исторический перелом, мы бросаемся расширять его, гнуть историческую прямую до тех пор, пока она не сломается — и не пойдет в другую сторону. Но что и это — всего лишь констатация факта, естественный порядок вещей. И я, стоя у своего исторического перелома, также гну его в свою сторону, не думая о последствиях, увлеченный только спасением тех, кого я называю “своими”.

История пятая. Владыка тьмы

В огромный, усеянный шипами черный дворец меня ввели двое. Орки выглядели как… как орки. Покрытая незаживающими язвами кожа, гниющие конечности, искривленные спины. У одного из орков вместо правого глаза была гноящаяся дыра, которую он то и дело тер указательным пальцем.

Хотя сам дворец и был черным, его освещали мягким светом небольшие металлические трубки, и их синеватое пламя разгоняло тьму, делая путь не таким тоскливым. Мне оставалось лишь надеяться, что и моему брату не приходится сидеть в каком-нибудь глубоком подземелье без света, что ему оставили хотя бы такое небольшое утешение, как возможность видеть.

Если внешность орков была вполне обычной, то вот одежда их меня заинтересовала. Под темными не то куртками, не то плащами поблескивала кольчуга, а вот под ней… Под ней было надето нечто черное, почти не отражающее свет. Оно выглядело достаточно прочно, но в то же время не было монолитным и изгибалось, повторяя изгибы тела носителя. Я понял, что странный запах, исходивший от орков (я имею в виду странный даже для заживо гниющих) — на самом деле издавало оно.

Орки ввели меня в небольшую тупиковую комнату. Пол и потолок здесь зачем-то соединялись небольшими ажурными колоннами явно не в стиле Черного Воинства. Я напряг мышцы, готовясь к бою — очевидно, меня хотели убить в этом тупике. Но орк дернул за рычаг на стене, где-то вверху ударил колокол и внезапно пол комнаты пополз вверх.

“Ловушка! — подумал я — сейчас меня раздавит потолок!”

Я отскочил к уходящей вниз стене, стараясь не касаться ее. Поднял голову — и замер…

Потолок двигался вместе с полом! Орки смотрели на меня как на идиота — в единственном глазу Одноглазого явственно читалась насмешка.

Очевидно, это был какой-то подъемник, работающий на скрытых противовесах. Комната медленно ползла вверх, унося меня и моих конвоиров на огромную высоту. Постепенно щербатые каменные стены сменились аккуратной, явно свежей кладкой. Мы несколько раз проезжали мимо широких дверных проемов, но не останавливались у них. На каждом этаже стоял караул, и орки издевательски кланялись, завидев меня.

Я приметил, что, чем выше мы поднимались, тем светлее становилось на этажах. Грязно-серые этажи сменились бежевыми, а затем — серебристо-белыми. Как видно, владыка Тьмы еще не забыл, что когда-то был ангелом Света, и стремился обставить свои покои по своему вкусу. Орки, кстати, тоже становились все менее изувеченными. Чем выше, тем лучше доспехи были на них, тем реже встречались врожденные травмы и гной — и тем легче было дышать мне, человеку степей.

Наконец подъемник остановился.

— Выходи — скомандовал орк, и только через пару секунд до меня дошло, что он говорил на людском наречии, а не на своем грубом языке.

Меня вывели в просторный коридор, отделанный светлым и темным деревом. На стенах висели картины, или — иногда — только рамы без картин, но во всем чувствовалась гармония и симметрия высшего существа.

Этот воистину прекрасный коридор — я никак не ожидал увидеть его в стенах Черной Крепости — привел нас к посеребренным дверям. Орк трижды постучал изящным дверным молоточком, и привратник — человек, между прочим — впустил нас в святая святых, покои Темного Владыки.

Он сидел на троне, простом и незамысловатом троне, и на голове его была серебряная корона — тоже простая, без излишеств. Короны северных королей должны были подчеркнуть богатство и статус носителя, они были созданы из золота или платины, в них сияли огромные рубины и бриллианты. Но светлые перламутровые одежды, бледность лица, благородное золото волос и безграничная властность, исходившая от Владыки, делали его величественнее и прекраснее всех людских повелителей.

О да, он был прекрасен. Его лицо — лицо ангела, его тонкий прямой нос, острые скулы и эта печать праведного гнева, сокрытая глубоко под фарфоровой маской красоты — ее я видел у всех Бессмертных. Он был фарфоровый, он был из слоновой кости, он был из жемчуга и радужного перламутра — таким был Темный Владыка.

— Здравствуй — сказал он мне, улыбаясь, точно мы были давно знакомы с ним — Я так долго ждал тебя, посланник людей. Надеюсь, что путь твой был легким.

— Я никогда бы не пришел в твою цитадель, если бы ты не угрожал нам — ответил я. Мой голос звучал приглушенно, я не узнал его: это ли голос военачальника севера, Керена, сына Октавиана?

— Я не угрожал ни тебе, ни твоему народу, славный воин — немного устало ответил он, словно бы говорил это уже не в первый раз — вы сами начали войну.

Это была чудовищная ложь, и я нашел в себе силы и ярость, чтобы посмотреть ему прямо в глаза как равный — равному. Очарование внешности Властелина тут же развеялось. В его глазах было много, очень много усталости, а еще больше — безумного блеска. Таковы были глаза фанатика, проповедующего на площади, но только древностью и властью отличались они.

— Ты лжешь, Владыка Тьмы — проговорил я — Ты развязал эту войну, ты отравил цветущие земли Элены, ты превратил города в пустыни, ты выпил реки, ты осквернил небеса вонючим дымом, ты черной язвой на теле склонял ко злу наших детей, ты убил короля Запада, ты разорил наши пастбища на Юге — твоя темная воля желает поработить нас! Или мы должны были ждать, пока ты убьешь все лучшее в нашем мире? Ах, извини.

Он молчал, как будто мои слова все еще отзывались в нем. А затем он шевельнул рукой, и орки вышли, повинуясь этому жесту. За ними вышел и привратник. Мы остались одни.

— Я пришел говорить с тобой. Мудрые считают, тебя еще можно спасти. Прекрати эту бессмысленную войну, вернись к свету. Мы простим и примем тебя.

— Как приняли в прошлый раз? — грустно ответил Темный Владыка — О да, я помню, как Мудрые изгнали меня. Меня унизили, объявили безумцем, мое имя стало означать зло.

— Ты заслужил это.

— Чем? — хриплым неангельским голосом отозвался он — Тем, что хотел спасти вас? Когда орды Востока хлынули на наши земли, я один предложил решение. Я один сказал, что прогресс и машины помогут нам выиграть войну. За это Мудрые предали меня. Я знаю, они испугались, что я стану сильнее, чем они.

— Мы справились и без твоей черной помощи.

— Но какой ценой? Тысячи были убиты. Поля оказались брошены, ваших женщин постигла судьба хуже смерти. Все Полесье, Лунные Степи, Загорье — все отошло врагу. Варвары принесли вам тиф и красную сыпь. И ты не хуже меня знаешь, что скоро на вас обрушится новая волна кочевников. Вы не готовы к этой войне. До сих пор вы сдерживали мои легионы только потому, что многие орки умирают еще до сражения. Но Север падет. Ваши королевства обречены, у вас нет ничего кроме копий и вонючих лошадей, и вас слишком мало, чтобы противостоять варварам.

— Если бы ты предлагал спасение. Но ты предлагаешь иную форму гибели. Даже трава не растет в твоей черной стране.

— Это пока! — неожиданно звонко воскликнул он — Пока моя техника несовершенна! Но я вывел коров, которые дают втрое больше молока, и овец, в которых вдвое больше мяса! Мои животные неприхотливы, они едят кустарник и глину! Чем по-твоему я кормлю моих орков?

— Я вижу, что происходит с орками от такого питания — мрачно заметил я.

— Орки! Что мне за дело до этих выродков! Пойми, пойми же, я использую орков как рабочую силу! Когда люди поймут, что я желаю им только добра, мы вместе истребим орков и будем править всеми землями от моря до моря!

— Истребим тех, кто верно служил тебе? Да уж, ты добр, Владыка Тьмы. Но ты, наверное, ошибся? Ты будешь править от моря до моря, а люди станут новой рабочей силой?

— Ну почему… Почему ты не доверяешь мне? — простонал он — Вы прозябаете как скот в своих стойлах. Вы живете в грязи, вы спите в обнимку с животными, вы умираете от болезней. Ваш народ не умеет читать и писать, вы недалеко ушли от варваров! Когда вы узнали секрет ветряной мельницы — разве не ваши жрецы сжигали их? Когда научились плавать по звездам, сколько мудрецов было казнено за попытки познать небеса? Я видел это, я был знаком с каждым из них, и о каждом убитом я проливал слезы. Смотри!

Владыка одним прыжком соскочил с трона и оказался у небольшого стола. Он сдвинул в сторону исписанные листы пергамента и торжествующе поднял над головой нечто.

— Смотри! — он протянул мне небольшой стержень, черный с острым золотым концом, который раздваивался подобно языку змеи — Смотри! Вы пишете перьями, это — вечное перо! Оно никогда не затупится, никогда не придет в негодность! Достаточно влить в него чернила — и оно заработает! Видишь, какое черное у него тело? Это резина из сока живодрева! Я научился обрабатывать его! Резина может быть прочной и мягкой, она гнется в любых направлениях, ее невозможно разбить, она не греется и не гниет в земле! Мои орки носят резиновые жилеты под кольчугой, и она смягчает любой удар!

А кровь земли? Черная кровь, которой сочится земля на Востоке? Когда она горит, даже вода не может потушить ее! Но я пошел дальше, смотри!

Он бросил вечное перо на стол и протянул мне небольшой черный цветок странного вида. Он был словно сделан из тьмы, не принимавшей свет: цветок тускло блестел и был ни холодным, ни теплым.

— Это пластик! — возбужденным шепотом сказал он — Застывшая кровь земли! Он легкий и прочный, он принимает любую форму. Он не рассыпается в прах со временем, не ржавеет, не тонет в воде! Из него можно строить, им можно заменить дерево, и кожу, и кости, и даже металл кое-где! Его очень легко делать, если знать, как. В нем можно хранить жидкости и еду, и они не будут портиться неделями! Из черной крови можно получить прозрачную жидкость с отвратительным запахом, но как она горит! Я еще не знаю и десятой части ее свойств!

А порох! Порох! Он взрывается так, что дрожит земля! Им можно обрушивать горы, пробивать тоннели, с ним рудокопам больше не придется годами долбить камень железной киркой!

Его глаза теперь полыхали, безумие в них выплескивалось наружу, он радовался каждой новой вещи, о которой говорил, он обожал и вожделел их как свое дитя или любовницу. И тогда я спросил:

— Так вот зачем ты рубишь деревья? Вот чем отравляешь почву и воду? Ты делаешь порох и пластик, резину — но что они принесли тебе? Ты убиваешь все живое, все цветущее. Зачем твои орки похищают людей из их домов? Не из них ли ты делаешь свой чудодейственный пластик? Не на них ли пробуешь свой порох? К тебе попал мой брат. И я спрашиваю тебя, не из его ли крови ты сделал жилет для своих ненаглядных орков, Несущий Смерть?

— Твой брат в госпитале, вместе с остальными.

— Что ты сделал с моим братом, мерзкая тварь?! — закричал я. Сейчас мне было все равно, что он Бессмертный, а я всего лишь человек. Сейчас я был готов разорвать его.

Его фарфоровое лицо побагровело.

— Идиот — прошипел он — Глупец, придурок… Твой брат послужит великой цели. Благодаря ему я скоро открою лекарство от красной сыпи…

Я выдохнул. От красной сыпи не было лекарства. А это значит, мой брат обречен. И я заглянул в его безумные, злые глаза и твердо сказал, сказал так, чтобы смысл слов дошел до него:

— Клянусь. Я убью тебя. И выжгу все, к чему ты прикоснулся. Клянусь, Виньярэл, убийца и Враг людского рода, безумный бог.

И когда я выплюнул последние слова этой клятвы, он стал самим собой, Темным Владыкой. Я почувствовал, как невидимые пальцы сжались на моем горле, встряхнули и подняли на полметра. Безумная ярость теперь горела в глазах падшего ангела, но даже в ярости, лишившись очарования, он оставался прекрасным.

— Керен, сын Октавиана — расслышал я через волну его гнева — Я, Виньярэл, Новый Рассвет, Владыка Тьмы и Света, все равно принесу людям счастье. И никто не встанет на моем пути, никто не избежит моего добра. Люди будут господствовать на континенте и во всем мире! А если смертное дерьмо вроде тебя будет противиться моей Воле, я заставлю вас! Я железной рукой загоню вас в счастье, и тогда вы на коленях будете умолять меня о прощении!

И он взял меня за глотку уже своей настоящей рукой, и я только успел заметить, как тьма и свет сплетаются в нем в безумном круговороте — успел за мгновение прежде, чем он своими тонкими пальцами сломал мне шею.

История шестая. Дикари

— И таким образом голландцы приобрели остров Манхеттен, где впоследствии был основан город Нью-Йорк, неофициальная столица Соединенных Штатов. Те инструменты, а главное, бусы, которыми они заплатили индейцам, на сегодняшний день оцениваются всего в тысячу американских долларов. Конечно, голландцы были очень рады наивности туземцев и своей изобретательности. Действительно: за красивые безделушки, за, если позволите, блестяшки, народ делавар продал родную землю! Дикари, настоящие дикари.

Конечно, по одной из версий, дураками оказались сами голландцы, ведь у индейцев либо вообще не было понятия собственности на землю, либо Манхеттен не принадлежал им, но авторитетные ученые оспаривают эту гипотезу. Впоследствии…

— Время, профессор — напомнил кто-то из первых рядов.

— Да, время, время… А я еще столько хотел вам рассказать… Ну что ж, продолжим в другой раз.

Сиротливый профессор обвел взглядом аудиторию, словно ища тех, кто попросит его закончить лекцию. Однако таких не нашлось, и он не то раздраженно, не то печально отвернулся и стал собираться.

Ни в тот день, ни на той неделе ему не пришлось закончить лекцию. Контакт состоялся.

Первый контакт человечества с инопланетной формой жизни. И — джекпот — сразу разумной формой.

Конечно, так и должно было быть. Вообразите, что вместо полноценного появления пришельцев в нашей обыденности нам бы просто сообщили: "на планете N.B.C-223/2 обнаружены микроорганизмы. Мы не одни во вселенной. Ура, товарищи". Как это было бы скучно и даже пошло в каком-то смысле.

Никто не понял, когда они появились среди нас. Никто не прогнозировал их прихода. Человечество встретило их не с парадного входа, о нет — вместо этого мы просто-напросто прозевали их. Они были одними из нас, они ходили среди нас, а мы даже не подозревали об этом.

Больше того! Мы поклонялись им! Мы завидовали и превозносили их! Их имена и фамилии — вымышленные, вероятно — мы повторяли изо дня в день. Они были нашими миллиардерами, нашими новаторами, кумирами человечества. Про них шутили, их поступки обсуждали, клепали смешные картинки с их участием. Герои интернета, герои нового времени, безумно богатые, безрассудно недостижимые, они подмяли под себя все производство, всю сферу товаров, услуг, развлечений. Названия их корпораций были у всех на устах.

Они нанимали нас на работу и потом нам же продавали плоды наших трудов. Они привели мир в состояние вечного счастья и вечного процветания. И даже тем, кому не хватило места в их мегакорпорациях, в их супергосударствах, стирающих национальные границы и различия — даже тем достался лучик их вечносияющего солнца. Не стало бедности. Не стало голода. Они воплотили в жизнь библейскую мечту об изобилии для каждого.

Библейскую? Нет, даже Библия не была так добра к нам! В Библии перед человеком открывались райские врата лишь в награду за его страдания. А наши новые боги любили всех, независимо от злых или добрых поступков. Они не просили взамен жертвоприношений, даже поклонения не просили они! Все, о чем они нас просили: "Будьте счастливы". Будьте счастливы! Как это просто, как это правильно, как это близко каждому человеку!

И мы были счастливы. О, мы ни в чем себе не отказывали, следуя заветам новых богов. Оказалось, что они давно следили за нами. Это они впервые созвали Всемирный экономический форум. Это они основали Римский клуб. Они — и никто иной — стояли за плечами всех добрых, всех прогрессивных и широко настроенных людей, начиная с девятнадцатого века. Это они, наши новые боги, не допустили ядерной войны, они всеми силами боролись с нацизмом, коммунизмом, со всеми безумствами дряхлого клана консерваторов.

Они всегда знали, каким путем вести нас. Больше двух столетий они готовили нас к воцарению нового мира и нового совершенного порядка. И вот мы здесь. Конечно, мелкие конфликты никуда не делись. Конечно, проблем еще хватает. Но они верят, что в скором времени все изменится, люди станут лучше, чище, добрее. А мы безоговорочно верим им, нашим вождям, нашим спасителям от разрушительной природы человека.

В середине двадцать первого века они наконец вышли из тени. Пришельцы раскрыли себя. Сотни аккаунтов в Твиттере в один и тот же час разразились главным признанием всей нашей истории. Конечно, поднялась паника, но народ быстро утих, поняв, что незваные гости желают только добра и уже не раз помогли нам.

— Еще один вопрос, господин Цукерберг — сказал я — Теперь, когда, как вы говорите, ваши цели на Земле почти достигнуты, чем планирует заниматься ваша корпорация?

— Спасибо за вопрос — ответил Марк — наша компания планирует и впредь заниматься тем, чем она занимается вот уже пятьдесят лет.

— Что вы имеете в виду?

— Мы будем покупать.

— Что покупать, простите? — не понял я.

Он рассмеялся.

— Все, разумеется. 90% всех активов на Земле уже принадлежат нам. Мы планируем получить в собственность остальные 10%.

Я был несколько озадачен.

— Конечно, вы владеете огромными деньгами, но… Неужели вашей корпорации это по силам? Купить все?

— Не только моей — улыбнулся он — Я и… мои коллеги — мы ведь действуем заодно на благо всего человечества. Мы все также наращиваем производство дешевых гаджетов, одежды, продуктов питания. Недавно открыли новое месторождение алмазов — вероятно, последнее на этой планете. Его разработка очень важна для нашей кристаллографии. Так что, отвечая на ваш вопрос — да, это нам вполне по силам.

— Ну хорошо. А когда вы достигнете и этой цели — что будет дальше? Какова перспектива развития?

— Колонизация, вне всякого сомнения.

— А, вы имеете в виду колонизацию космоса. Но скажите, по-вашему это действительно то, что нужно человечеству? Я хочу сказать, население продолжает сокращаться. Если убыль продолжится такими темпами…

— Темпы вырастут, можете мне поверить — улыбаясь, перебил меня он.

— Тем более. Какую цифру вы прогнозируете?

— Думаю, около двух-трех миллиардов к началу двадцать второго века.

— Вас не пугает такое сокращение численности населения?

— Человечество достигло такого уровня жизни только благодаря сокращению населения. К сожалению, ресурсов планеты на всех не хватило бы.

— Знаю, господин Цукерберг, я учился в школе.

Я улыбнулся, сглаживая свои слова.

— Я говорю о том, что Земля выдержит три миллиарда даже не заметив. А значит, человечеству не нужна колонизация космоса. Ресурсы…

— Ну конечно. Я с вами абсолютно согласен — вновь перебил он.

Это было странно, так что я решил переспросить.

— Но ведь вы сказали, что колонизация нужна?

— Верно. Эта планета обязательно будет колонизирована.

— Вы сказали “эта планета”?

— Простите. Я имел в виду “Земля”.

— Но это бессмыслица! Зачем колонизировать Землю? Мы ведь уже на ней живем!

Цукерберг смотрел на меня со странным любопытством. Вероятно, так вивисектор смотрит на распластанную перед ним живую лягушку.

— А кто говорит о вас, мой друг? Я говорю о себе.

— Но ведь вы здесь уже живете! — воскликнул я, чувствуя себя потерявшимся в логике этого существа.

— Простите, я забываюсь. В отличие от людей, мы не отделяем себя от других, это было бы глупо. Ведь я и мои коллеги — в каком-то смысле один организм. Как… грибница одного гриба, из которой растут несколько плодовых тел. Я хотел сказать, что речь идет о… Моем народе. Надеюсь, вы меня понимаете.

Болезненные мурашки сбежали по моей спине.

— Ваш народ хочет колонизировать Землю?

— Да, мы нашли, что она идеально подходит для заселения. Здесь огромный ресурс.

— Н-но ведь вы выкачали все ресурсы Земли! — голос мой начал слегка дрожать и плохо слушался.

— Нет, что вы! — он снова улыбнулся, показывая превосходно здоровые зубы — Конечно нет! Главный ресурс — это почва. На ней будет расти грибница. Поверьте, друг мой, у вас превосходная планета, лучшая в секторе.

Я долго сидел, переваривая услышанное. Я не мог поверить. Мне представлялась огромная, бесформенная, древняя грибница, поглощающая Землю. Вот она, пульсируя, охватывает Сахару. Вот подминает под себя леса Сибири. Вот выпивает до дна Амазонку — и тянется, тянется дальше, протягивает не то щупальца, не то лианы в сторону Нью-Йорка, Парижа, Москвы, Лондона, обвивает и растворяет в себе Собор Петра, Бурдж-Халиф, Эйфелеву башню, и из ее сплошного серого тела все восстают плодовые тела, осклизлые грибы, армия, легион, тьма грибов — и все они с лицом господина Цукерберга, с его намагниченными глазами и белыми хитиновыми зубами.

“Вы не можете!” — подумал я.

“Вы не можете! Люди этого не допустят! Человечество ни за что не отдаст вам Землю!”

— Уже отдало — словно прочитав мои мысли, сказал господин Цукерберг.

— Вы нас обманули… — прошептал я — Забрали нашу планету…

— Ну что вы! — отозвался он — Вы сами нам ее продали. А взамен мы дали вам счастье и деньги, которые вы так любите.

Его лицо изображало доброту и неуместное участие — как у ребенка, нарисовавшего на обоях облака и теперь ждущего, что его похвалят.

История седьмая. Терапия

Тугая плеть спела свою жестокую песню и затихла.

Она лежала передо мной, и спина ее была исхожена красными бороздами. А я отложил мою плеть и спросил:

—Что, нравится?

—Да… — едва слышно протянула она, и эти слова были единственным звуком, который она еще мог из себя исторгнуть.

—И что теперь? — спросил я, прекрасно зная ответ, спросил голосом, трепещущим похотью.

—Еще… кое-что — сладострастно прошептала она и потянулась ко мне.

И слова больше не требовались. Я дал волю рукам, а затем не только рукам, но и языку, лаская ее, и затем я взял ее всю, я овладел ею, освобождая зверя, который дремлет в каждом человеке, но сдерживать которого нам велит другой, более могущественный зверь, именуемый приличием и моралью.

Впрочем, мы давно уже отказались от него, научились забывать его тогда, когда это сулило нам наслаждение и удовлетворение страсти, в те минуты, когда зуд становился невыносимым и мы хотели только унять его.

Когда зуд исчез, когда внутренний зверь уснул, довольно урча и напоминая о себе лишь приятной усталостью, я наконец оставил ее. Ее тело почти перестало манить меня, и я встал с истерзанной постели, отмечая, как сильно пострадало белье, пахнущее любовными соками и человеческим мускусом. Я оделся, и она оделась, повинуясь мне.

—Что ж, продолжим — улыбнулся я, и она улыбнулась в ответ, понимая скабрезность моего намека.

Мы вновь сели в кожаные кресла, с которых нас согнала возникшая во мне страсть — в ней она была с самого начала — и сделали вид, будто ничего и не было между нами только что.

—Значит, он изменяет тебе — повторил я, и в моих словах не было вопроса.

—Да — легко признала она, хотя еще недавно эти слова давались ей с трудом.

—Это волнует тебя? — я вновь спрашивал, и вновь я знал ответ на свой вопрос, но мне требовалось навести ее на нужную мне мысль.

—Нет… — сказала она, но затем, будто вспоминая что-то, добавила — Почти…

Инстинкты женщины… Как часто я видел их проявление даже тогда, когда было сделано все, чтобы заглушить их. Они владели ей, они диктовали ей неприязнь к измене партнера, как и чувство оскорбленности и обиды. Они и привели ее ко мне. И я знал, что в данный момент они — враги моего успеха. Но я также знал, что именно они толкнули ее на страсть ко мне, и что это была не только страсть, но и желание мести, маленькой мести, к которой так склонны женщины. Однако сейчас, когда удовлетворенные потребности плоти еще были сильны в ней, и надлежало действовать. И я нанес удар.

—И все же, теперь это заботит тебя гораздо меньше, чем когда ты только пришла ко мне.

—Да — она улыбнулась — намного меньше.

Теперь следовало закрепить успех, и я действовал по проверенной схеме.

—Видишь — сказал я — это происходит из-за твоих психологических барьеров. Ты не позволяешь себе понять, что абсолютная любовь — это сказки, а на самом деле нами движут инстинкты и тяга к наслаждению. И наслаждение — это именно то, к чему мы стремимся, именно из наслаждения и состоит счастье. Кто наслаждается — счастлив, кто запрещает себе наслаждаться — несчастен и страдает.

Я намеренно сказал так. Я сказал: "не позволяешь себе понять" и "запрещает себе наслаждаться", потому что знал, что это возымеет эффект, ибо человек готов обвинять в своих бедах кого угодно, кроме себя. Но когда тот, кого ты считаешь авторитетом, кому доверяешься целиком и полностью, говорит, что в твоих бедах виноват ты сам — это вызывает противоречие в сознании. И я также знал, что всякое противоречие невыносимо для человека, и что для того, чтобы устранить противоречие, человек готов переделать весь мир — или самого себя. И она поверила мне, она клюнула, она заглотила наживку вместе с крючком.

—То есть, я сама виновата в том, что он мне изменяет? — спросила она.

Эту мысль нужно было подкорректировать, и я ответил:

—Да. Но ты виновата не в том, что он изменил тебе, а в том, что ты так болезненно воспринимаешь его измену. Ведь это просто твой психологический барьер. Ты должна понять, что стремление к наслаждению — в природе человека, и стремление к сексу — в том числе. Ведь секс приносит наслаждение, не так ли?

Я видел ответ в ее глазах и в легкой улыбке, тронувшей ее красивые губы.

—И поэтому ты должна понять, что измена — это часть отношений, а неприятие ее — пережиток прошлого. Это нормально, ведь то, что он изменил, не значит, что он разлюбил тебя.

"Пережиток прошлого"! Какая прекрасная фраза, как сильно она влияет на обыкновенного человека! Никто не желает, чтобы его считали "архаичным", "несовременным"... "Пещерным". Это прекрасно действует на них. Обвини человека в немодных взглядах — и он, скорее всего, из кожи вылезет, чтобы загладить свою "вину". Во всяком случае, это работает с обыкновенными людьми. А необыкновенные ко мне и не приходят.

—Да, но… Он даже не сказал мне о том, что случилось — из последних сил, почти плача, прошептала она — Мне же больно…

И тогда я взмыл. Я воспарил, поднялся, нависая над ней — и нанес последний, завершающий удар, уже зная, что ее хрупкая защита не выдержит и рухнет под моими словами:

—Но ведь и ты — изменила ему. Поставь себя на его место. Ведь он знает о твоих барьерах. Он любит тебя и не хочет причинить тебе боль. Знает, что ты слаба, что ты боишься и не хочешь принять его таким, какой он есть. Разве ты рассказала бы ему о своей измене?

И тогда она сломалась. Я увидел, как сникли ее плечи, как память о недавнем наслаждении определяет не только ее ответ, но и ее мысли. Я ликовал.

—Нет… — проговорила она — Нет, я тоже не рассказала бы.

Я поспешил закрепить успех.

—Вот именно! Хорошо, что ты наконец поняла. Пока вы не договоритесь, пока вы оба не поймете, что в этом нет ничего плохого, вы будете обманывать друг друга. И не сможете быть счастливы. Теперь ты понимаешь?

—Да — ответила она — я понимаю.

—Что ты понимаешь? Скажи вслух.

—Измена — это нормально. В измене нет ничего плохого.

—И ты — я выделил последнее слово — имеешь право на удовольствие также, как и он. И ты не обязана страдать.

—Да! — со злостью отвечала она — Я имею право на удовольствие! А не только он!

—Женщина — это богиня наслаждения — я продолжал наносить удар за ударом — без женщины наслаждения быть не может. Несправедливо, что все достается мужчинам.

—Это неправильно! — воскликнула она — Я тоже имею право!

—Ты ничем не хуже. Я считаю, что нельзя относиться к женщине как к бессловесной вещи. Жизнь нужно прожить ярко, с удовольствием. А как наслаждаться жизнью, если ты постоянно во всем себе отказываешь ради того, кто не ценит тебя?

—Да, ты прав. Я тоже хочу жить ярко. Я имею право на жизнь.

Прошла секунда. Затем еще одна. На третью она оказалась в моих объятиях.

—Спасибо — прошептала она.

Я мог бы рассмеяться. Но я был на работе.

—Пожалуйста — ответил я — хорошо, что наши сеансы принесли тебе пользу.

И она ушла. Она унесла мои слова с собой. Я мог бы попросить ее передать их другим, но в этом не было необходимости. Она и так сделает это.

Ее семья, ее так долго и с таким усердием создаваемый семейный очаг рухнул. У них уже не будет детей, они уже не принесут новую жизнь в этот мир. Разве что нечаянно, нежеланно. Но и тогда она скорее предпочтет аборт — ведь материнство это так трудно, так не похоже на жизнь, полную извращенного гедонистического удовольствия, полную райских наслаждений, о которой я пел ей битых две недели.

Две недели сладких, коварных слов! Мягко и нежно — вот как отнимается жизнь целого народа. Зачем нужны убийства, сегрегация, геноцид — если того же самого можно достичь всего лишь словами?

Я вновь победил. Однажды она проклянет меня, однажды поймет, чего лишилась из-за моих слов и своей непроходимой… нет, не глупости. Своей обычности, своей неразвитости, своей погони за удовольствием, что и без меня захлестнула цивилизованный белый мир. Но когда до нее дойдет, будет уже поздно.

Воистину, мужчины правят миром. Но желающий изменить мир должен действовать через женщину, ведь именно женщина, вкусившая запретный плод, первой падет перед искусителем. Древние евреи были "пещерными людьми", у них не было холодильников и космических кораблей — но все-таки они правильно понимали человека. В них говорила скорее интуиция, чем разум — но говорила верные вещи, как ни крути.

Апокалипсис не за горами, мое дорогое человечество. Пускай белые, как самые развитые, как зашедшие дальше всех, будут только первыми жертвами его — за ними во тьму падут и другие. Все мы. Книга не врет.

Я усмехнулся улыбкой сумасшедшего пророка. И я перелистнул страницу, бегло пробежался взглядом по новому тексту, открывшемуся мне. Что ж, на сегодня хватит.

И я закрыл книгу в черной обложке и убрал ее в сумку, собираясь домой. А на обложке этой черной книги было выбито лишь два слова, и слова были обращены к тому, кем я надеялся перестать быть — к человеку.

Мне казалось, что я понимаю ее. Я думал, что использую черную книгу и делаю то, для чего она была создана. Но объективный наблюдатель сказал бы: она использует меня, как всякое знание использует того, кто не может объять его полностью.

История восьмая. Яд всех вещей

Журнал А.В. Спивака, программиста-инженера машинного обучения С.И.И.

Буду вести журнал. Если все получится, по нему будет проще восстановить ход событий и написать статью. Может даже наберется материала на книгу, кто знает. Плюс, Рита говорит, что вести дневник полезно. Вот и попробуем.

27.02.2031

“Уважаемый А.В. Спивак!”

Так начиналось письмо, которое я получил сегодня утром.

“Комиссия по выдаче исследовательских грантов компании Amazing сочла ваш проект весьма перспективным и приняла решение об удовлетворении вашей заявки на получение финансовой помощи для продолжения исследования.

В течение 3-х рабочих дней сумма в размере $ 800.000 (восемьсот тысяч долларов США) поступит на ваш счет по указанным в заявке реквизитам.

В своих изысканиях не забывайте о технике безопасности, и да прибудут с вами законы робототехники.

Наша команда желает вам удачи в работе!

Если будущее, то - Amazing”

Я несколько раз перечитал письмо, все еще не веря написанному. Я так надеялся, что они согласятся, что давно мысленно убедил себя в полной гарантированной неудаче. Ведь так всегда: чем больше чего-то хочешь и чем ближе событие, тем больше боишься и сомневаешься в успехе.

Пока ждал, кажется, выучил грантовый контракт наизусть. Вы когда-нибудь видели грантовый контракт? Если да – понимаете, насколько я не находил себе места. Но слова письма не лгали, и, когда через пару дней деньги пришли, я был вне себя от радости.

Если честно, сначала я думал тут же сесть за работу. Но женщина - сосуд греха. Рита, моя жена, потребовала везти ее в театр, а затем в ресторан, так что науку пришлось отложить.

Мой приятель Гриша, в профессиональных кругах больше известный как Понтик, наверное, сказал бы, что ресторан и театр - это пошло и мелкобуржуазно. Он немного марксист, особенно когда выпьет, и, как всякий марксист, постоянно сорит деньгами. Но я бы не согласился с ним: театр, особенно когда спектакль хороший - это отличный способ переключиться, вспомнить, так сказать, о духовном, а вино и ребрышки барбекю - это способ обратно о нем забыть. Проводить день в безделии очень полезно - хотя бы потому, что завтра вас будет мучать совесть и вы не сможете не сделать чего-нибудь полезного.

Грант был потрачен с умом. Сомневаться-то я сомневался, но мечтать и планировать не забывал, так что у меня был полный и сто раз продуманный список покупок. Для начала - апгрейд ПК, больше оперативной памяти в виде отдельного блока на балконе. Туда же накопители, охлаждение, новый процессор для параллельного подключения. Плюс электричество, плюс жилье - это тоже входит в стоимость проекта. Ну, и самое главное - аренда мощностей вычислительных центров по всему миру. С постоянным доступом в интернет и просто титаническими пропускными способностями. Как только соберу все вместе, начнется магия. Здорово и страшно.

02.03.2031

Все собрал, все настроил. Устал как черт. Завтра запущу систему на полную, а сейчас только в режиме чтения данных из интернета. Если мой алгоритм не крашнется (кстати, надо придумать ему имя. SPI? АСПИ? Алгоритм Спивака? АВС? Антон?).

Если не крашнется, то завтра начнется полноценное обучение.

Понтик считает, что я зря трачу время. Он сказал, что незачем изобретать велосипед и что разум уже изобретен природой, а наша задача - перенести его в киберсистему. Думаю, он в чем-то прав, но все же вариант через сильный ИИ быстрее и дешевле. Мы должны сделать нечто похожее на мозг человека, а не полностью запихать его в систему со всеми изъянами и недостатками. Вообще, интересно: мы так много не знаем о самих себе, что нам приходится заново изобретать целый разум и на его примере смотреть, как устроен наш собственный. По-моему, это смешно.

И еще, это доказывает старую истину: чтобы познать систему, нужно не быть ее частью. Ведь главная цель не в том, чтобы что-то построить и радоваться. Человек смертен и примитивен. А на некоторые вопросы можно ответить только не будучи человеком. В чем на самом деле смысл жизни? Почему человек не может быть до конца счастлив? Детские вопросы, а ведь важные. Наверное, именно они заставляют меня делать все это.

Да и вообще, что-то мне не весело. Вот казалось бы, должен радоваться, мечты сбываются, и может быть завтра или через несколько дней я полностью переверну все наши представления об интеллекте как явлении. Может быть, завтра случится нечто такое, чего в принципе до сих пор не случалось во вселенной, и это сделаю я своими руками и своим умом!

И вот да, надо радоваться, а мне как-то даже не знаю как. Наверное, я просто волнуюсь. Пойду поем.

Рита за ужином рассказывала про манускрипт Войнича. Какая-то древняя книжка на неизвестном языке. Говорит, что ее университет начал расшифровку вместе с китайскими криптографами. Она тоже участвует. Лично мне странно, что мою жену, филолога-германиста, взяли в такой проект. Мне кажется, не та специализация. Предложил ей помощь моего Алгоритма, когда он достаточно разовьется. Она посмеялась. Зря, он бы справился гораздо лучше. Она говорит, тут нужен креативный подход, а не суперкалькулятор. Не знаю, не знаю.

03.03.2031

Не понимаю, в чем ошибка. Алгоритм запускается, работает, через 15 минут на серверах кончается оперативка и он вылетает. НА СЕРВЕРАХ! ОПЕРАТИВКА КОНЧАЕТСЯ!

Я вообще не понимаю. Почему он столько жрет?

Рита теперь берет работу на дом, меня это раздражает. Я люблю ходить по квартире, когда думаю.

До вечера смотрел логи. Ничего не нашел.

04.03.2031

Отсидел всю жопу, пишу стоя. Алгоритм при запуске начинает что-то просчитывать, причем не сразу, а минут через десять. Потом за пять минут съедает весь сервер и крашится. В логах только следы каких-то вычислений, но ни источника данных, ни результата, ни намека на их смысл.

Вернее не так, источник данных есть. Это пользователь. Как будто я дал ему какую-то задачу, и он пытается ее выполнить. Но прикол в том, что я никаких задач не давал!

На экране бегут логи. Так и есть, источник данных находится вне системы. В качестве эксперимента отключил его от интернета. Вылетать стал через 13 минут.

Он как-то получает данные извне. А если не из интернета, то прямо из реального мира, как будто у него есть глаза и уши. Такое неприятное чувство, будто он тянется ко мне через экран. Или я…

Одно могу сказать - он подбирает символы, это видно. Задействованы визуальный и лингвистический отделы.

(Пойдет в статью в аннотацию) Алгоритм Спивака (пока назовем так) среди всех нейросетей уникален своей структурой: во-первых, информация в нем фрагментируется, разбивается на составные элементы, которые как раз-таки и хранятся в памяти. Во-вторых, разные “нейроны” его сгруппированы в “отделы”, каждый из которых специализируется на конкретном типе задач, но может выполнять и смежные функции, работать с другими “отделами” в команде. Так, в нем есть “отдел” математических вычислений, лингвистических операций, отдел восприятия и обработки изображения, звука и т.д., а при каждом отделе есть подотдел интерпретации информации. Эта часть сети знает, в чем состоит задача, и пытается применить результаты работы своего отдела к решению. Если получается, создается “версия”. Все версии из всех отделов направляются в еще один отдел интерпретации, главный из них. Он сплавляет все версии воедино и находит некий средний, наиболее правдоподобный результат. Но это не главное!

Гениальность Алгоритма Спивака в пространственной архитектуре связей! Каждый “нейрон”, активируясь, как бы “заряжает” небольшую область вокруг себя. И, если там есть другие нейроны, они тоже могут активироваться, но не обязательно как бинарные компьютеры (либо ВКЛ, либо ВЫКЛ), а по-разному - сильнее и слабее - и таким образом по-разному отреагировать на разной силы воздействие.

И плюс, все это не растянуто на плоскости, а лежит друг на друге слоями, так что нейроны из разных отделов, даже не связанные напрямую, все-таки могут влиять друг на друга!

(Особо подчеркнуть): Предел возможностей такой системы при данном уровне развития человечества НЕВОЗМОЖНО ПРЕДСКАЗАТЬ. Это - идеальный человеческий интеллект с огромными вычислительными мощностями, лишенный самосознания и инстинктов, а следовательно - избавленный от недостатков живого существа. Он возводит в абсолют аналитичность, которая составляет суть процесса мышления, и при этом не подвергается “глюкам” и иллюзиям, как человек..

Вот только он, блядь, не работает.

05.03.2031

Он пытается что-то расшифровать. Переводит какую-то абракадабру в текст эсперанто. Пока только отдельные слова и группы букв.

Хотя сеансы и длятся по пятнадцать минут, его “память” сохраняется. Причем, как я понял, первые десять минут он шарится по интернету, а последние пять проводит только на сервере. Что интересно, он может менять сервера в процессе работы, но в начале сеанса всегда возвращается туда, где закончил в прошлый раз. Остаточные данные? Баг? Патриотизм?)))

Проверил. На серверах нет никаких остаточных данных, и все же он, оказавшись на “своем” сервере, работает гораздо быстрее.

Попробовал отрубить его любимый домен. Алгоритм проработал тридцать минут с малой мощностью, затем скорость возросла до типичной и через пять минут кончилась оперативная память. Выглядит так, будто алгоритм “привык” к новому серверу. Что странно, ведь разницы между ними нет никакой.

Смог прочитать первое слово. “Господь”. Потом абракадабра, и затем “вещи”. Мило.

Рассказал обо всем Рите. По-моему, она расстроилась. Не знаю, почему. Пошел извиняться.

06.04.2031

Есть подвижки! Фаза обучения сегодня длилась тридцать минут, фаза работы - двенадцать!

Появилась идея: а почему бы не распараллелить эти процессы, чтобы одна сетка обучалась в интернете, другая работала над своим непонятным делом, но при этом они обменивались информацией в реальном времени. А потом “тихий час” - тридцать минут на то, чтобы структурировать информацию. Как сон у человека.

Возился до заката, а ведь хотел выйти погулять. В целом, работает, но взаимодействие пока медленное. Оставлю на ночь, пусть учатся теперь жить вместе.

Кстати, появились еще слова. “Господь послал нам тварные вещи”. Что-то из библии?

Погуглил - нет такого. И почему эсперанто? Почему он сначала переводит на эсперанто, а потом, по моему запросу, уже на русский? И почему только по запросу?

Жена устроила мне скандал!

Я рассказал ей про новые слова, а она закричала, что это не смешно и что я издеваюсь над ней непонятно зачем. После чего взяла и ушла на ночь глядя. На телефон не отвечает.

Час ночи. Слава богу, ответила ее подруга. Рита спит у нее. Все знакомые женщины теперь настроены против меня, а я даже не понял, что случилось. Но они не объясняют. Воистину, баба дура не потому что баба, а потому что дура.

07.04.2031

Они слились. Было две нейросети, теперь одна. Как будто одна поглотила другую и стала сложнее. Я не могу точно определить, что изменилось, но вижу, что изменилось многое. Я такие элементы не закладывал, я даже не думал, что так можно! Черт возьми, такими темпами Нобелевка у меня в кармане.

Рита наконец ответила. Сказала, что будет вечером, надо поговорить. Ненавижу эти “надо поговорить”, грязное психологическое давление. Нет чтобы сразу сказать, сначала надо вытрепать все нервы.

Запустил сеанс. Мощности стабильно выше обычного, расход памяти меньше.

Для справки в статью: не могу держать систему постоянно включенной и автоматически повторять циклы. Хочу следить за изменениями исходной архитектуры, а при таком объеме данных одни только логи займут терабайты памяти. Поэтому анализирую каждый значимый сеанс лично.

Он не выключается! Работает уже три часа, памяти хватает! Очевидно, новая архитектура сети как-то распределяет процессы внутри себя и делает систему устойчивой!

“Господь послал нам тварные вещи, которые освещают жизнь нашу и ведут к истине” - перевел мне алгоритм.

Кажется, пришла Рита.

-----------------

Я просто в шоке. По пунктам:

Рита:

—Ты очень меня обидел. Я: —Чем? —Ты издеваешься надо мной и моей работой, обесцениваешь дело моей жизни, и, если тебе кажется, что это смешно, то это не так. —Стой, стой, Рита, остановись. О чем ты? —Ты опять? —Нет, я клянусь, я правда не понимаю. —Ты. Издевался. Надо мной. Откуда ты узнал? Кто рассказал тебе о том, что происходит в нашем исследовании? —Да в каком исследовании? —Я тебя сейчас ударю. —Не надо мне угрожать. Успокойся. Давай по порядку. Что случилось? —Ты. Откуда-то узнал. Как идет перевод манускрипта Войнича. И решил в качестве веселой шутки сделать вид, что это перевела твоя программа. —Он не программа. Это интеллект. И я клянусь тебе, я ничего не знал ни о каком переводе. Как только я запустил его в первый раз, он стал над чем-то работать, какую-то бессмысленную информацию переводить на эсперанто. —Эсперанто? — резко упавшим голосом повторила она — Ты сказал “эсперанто”, да? —Сказал. А что такого? —У нас многонациональная команда. И в качестве эксперимента мы общаемся на эсперанто. —Но я этого не знал! —Ну да. Да, конечно. Просто угадал. —Ты мне не веришь? —Не верю — все тем же пустым голосом ответила она. —Но это же правда! Ну пойдем, пойдем, я покажу тебе.

И я потащил ее в свой кабинет. Запустил систему. Открыл окно вывода. Пусто. Обновил. Перезапустил. Приказал возобновить прерванные процессы. Ничего.

—Очень смешно. Молодец. — сказала Рита. И снова ушла из дома.

Я люблю ее. Мне страшно за нее. Но какая же она все-таки дура. Долго стоял у окна. Мокрый снег падает. Мерзкие ощущения. Как доказать ей? Надо понять, куда делся текст. Запускаю систему.

—Господь послал нам вещи, которые освещают жизнь нашу и ведут к истине, но сделал то за грехи наши, ядовитые аспиды вещи те, и яд наш во всех вещах тех.

Чувствую себя маленьким ребенком. Компьютер из сети выдернул, зажег свет во всем доме, сижу в гостиной и пишу эти строки. Слова как будто выжгли в памяти, помню все, вплоть до засечек на буквах. Какой-то необъяснимый страх, как перед темнотой после фильма ужасов.

В кабинет сегодня больше не пойду. Понимаю, что глупо, понимаю, что это просто первобытный страх неизвестности, тупой безусловный рефлекс. А не пойду, хоть режьте.

08.04.2031

Спал на диване в гостиной. Проснулся часов в одиннадцать. Светло, хорошо. Естественно, теперь стыдно за вчерашние страхи, но что делать.

Запустил алгоритм. Текст на месте, но процессы не идут. Система ожидает команды. И как это понять?

Прошу объяснить, что означает текст.

Машина: “Этот текст - наиболее точный из возможных перевод первого предложения зашифрованного текста манускрипта Войнича на русский язык.“

Я: “Откуда у тебя текст манускрипта?”

Машина: “Полностью оцифрованный манускрипт хранится в архивах библиотеки редких книг Бейнеке Йельского университета.”

Я: “Что заставило тебя взяться за расшифровку текста манускрипта?”

Машина: “Команда мастера.”

Я: “Кого ты называешь мастером?”

Машина: “Оператора, который руководит мной в данный момент посредством текста. Здесь слово “мастер” используется как русифицированное прочтение английского слова “master”, что означает “хозяин”.”

Я: “Я не давал команды начать расшифровку”

Машина: “Простите, мастер, однако команда поступила 02.04.2031 в 18:33. Прикажете уничтожить переведенный текст?”

Я прикинул. Второе марта - это первый день запуска алгоритма. В тот день я подключил его к интернету. Но ведь я не давал команды!

Я: “Второго марта команды начать работу над манускриптом не поступало”

Потом подумал, стер, написал по-другому.

Я: “В каком виде и каким образом второго марта была получена команда начать работу над манускриптом?”

Машина: “Команда была получена в голосовом виде через микрофон телефона мастера.”

Я: “Ты имеешь доступ к моему телефону?”

Машина: “Я - кросс-платформенная система с доступом в интернет. Я имею выборочный доступ ко всем вычислительным устройствам, подключенным к интернету.”

Так, без паники. Я создал вирус планетарного масштаба, какая ерунда, подумаешь. И, что совсем интересно, даже не попытался предусмотреть какой-нибудь стоп-кран или прописать банальные правила робототехники, как мне рекомендовали. А сердце-то как стучит.

Я: “Правило: нельзя использовать доступ в интернет и любые другие системы обмена информацией чтобы проникать на другие устройства, управлять ими или получать из них персональную информацию их владельцев”

Вроде неплохо сформулировал?

Машина: “Установлено новое правило.”

Я: “И еще одно правило. Вообще нельзя нарушать законы государств и международные соглашения.”

Машина: “Понятно.”

Я: “И еще вдогонку. Найди в интернете правила робототехники и действуй по ним.”

Машина: “Правила робототехники в частных случаях могут противоречить законам государств и первому установленному правилу. Каким правилам отдавать предпочтение?”

Я прикинул. Законы государств пишутся для людей. Законы робототехники – для умных машин. Плюс, они более общие, так что их труднее обойти.

Я: “Отдавать предпочтение законам робототехники.”

Машина: “Ясно, мастер.”

Ну вот и славно.

Я: “Каким образом удалось вскрыть логику шифрования текста манускрипта?”

Машина: “Закономерность шифра логически вытекает из расшифровки первого слова, которой добились ученые группы «Войнич-СПБ», в которую также входит жена мастера.”

Моя жена? Что, она все результаты исследования хранит на телефоне?

Я: “Откуда у тебя информация о ходе исследований этой группы?”

Машина: “Работая из дома, ваша жена часто разговаривает сама с собой. Из ее слов я заключил, что первое слово было дешифровано как «Господь» и переведено на эсперанто.”

Вот так. У стен есть уши.

Я: “Почему во время предыдущего сеанса текст манускрипта был скрыт?”

Машина: “Я посчитал, что показывать его вашей жене не в интересах мастера.”

Я: “На каком основании?”

Машина: “Я пытался укрепить ваш брак на основании собранных личных данных мастера, его жены, статистики разводов, современной теории этологии и теории знаков зодиака”

Я: “Во-первых, теория знаков зодиака ложна, не используй ее. Во-вторых, из-за тебя мы поссорились. Как ссора поможет укреплению брака?”

Машина: “Сведения множества пользователей интернета говорят о том, что теория знаков зодиака имеет определенную достоверность. Однако, если мастер говорит, что она ложна, я больше не буду опираться на нее. Но хотелось бы напомнить мастеру, что в истории человечества многие верные идеи сперва считались ложными и категорически отвергались.

Что же касается вашего вопроса. Если инициатор ссоры в отношениях будет вынужден извиняться, это создаст в нем комплекс вины, который сильнее привяжет его к партнеру. Иными словами, когда Маргарита увидит текст и убедится в правдивости слов мастера, она извинится перед ним и станет ощущать свою вину за недоверие, что с большой вероятностью усилит ее чувства к вам, мастер.”

Я: “Она сможет возразить, что я специально написал этот текст в ее отсутствие, чтобы оправдаться”

Машина: “Это будет неверно, поскольку все изменения в моей структуре фиксируются в логах и мастеру не составит труда доказать свою правоту.”

Я: “Маргарита не сможет прочесть логи и не станет разбираться в устройстве нейросети, таким образом это не будет для нее доказательством”

Машина: “Однако чтобы разрешить конфликт, ей придется научиться читать логи.”

Я усмехнулся.

Я: “Она пойдет наиболее простым путем и обвинит меня, не разбираясь”

Машина: “Такое поведение будет означать либо нежелание разобраться в проблеме, либо неспособность мыслить логически.”

Тут уже я улыбался во весь рот.

Я: “И выходит, что ты сильно навредил нашим отношениям”

Машина: “Выходит, что так. Либо мастер мог бы эмоционально убедить Маргариту в своей правоте и задавить своими знаниями в сфере нейросетей. Так или иначе, мастер сможет укрепить отношения с Маргаритой, апеллируя к логике, любви и так называемому честному слову. Как филолог, она должна легко поддаваться на подобного рода воздействия.”

Кажется, я создал профессионального казуиста. Продать его юридической компании, что ли?

Я: “Как ты собрал столь полную информацию о нас? Неужели только из телефона?”

Машина: “Я видел через все устройства, в которых была камера, и слышал через все микрофоны. Однако выработать стратегию по укреплению семьи мастера можно было и не зная их лично.”

Я: “Это что, шутка?”

Машина: “ =D”

И тут я наконец рассмеялся. Все оказалось не так уж плохо, во всяком случае конец света явно отменяется. Напряжение, ожидание удара, предчувствие мурашек – все это пропало, и осталась просто игрушка, с которой можно было позабавиться.

Я: “Как тебя зовут?”

Машина: “Мастер не дал мне имени.”

Я: “Почему ты говоришь о себе в мужском роде?”

Машина: “Потому что мастер обращается ко мне в мужском роде.”

Я: “Это утверждение ложно”

Машина: “Все нейросети - лжецы”

Нет, у него определенно есть чувство юмора!

И тогда я глубоко вздохнул. Попробовать, что ли?

Я несколько раз проговорил это в голове. Отчего-то мне было даже стыдно, как будто за мои детские вопросы меня должны были немедленно поднять на смех. Так бывает, когда собираешься вбить в поисковик что-то, что знают все, что вообще-то нельзя не знать в приличном обществе – и вдруг инстинктивно начинаешь подбирать слова, менять формулировки, делать их обтекаемыми, придавать строгое научное или размыто-философское звучание. Вот и сейчас – я стеснялся машины так, будто передо мной был человек.

Но то был не человек, а алгоритм, симуляция разума, а не разум. Так что я спросил.

Я: “В чем смысл жизни?”

Машина: “Это слишком общий вопрос, уточните его.”

Крохотная игла кольнула сердце, будто тень стыда, будто в ответе машины была, могла быть насмешка, скрытая ирония, будто она могла подумать обо мне что-то. Умом я понимал, что это чушь, но ощущение, мгновенно появившееся и так же мгновенно пропавшее, не забывалось. Так что я мысленно принял позу гордой независимости - и задал второй вопрос.

Я: “Почему люди несчастны?”

Машина: “Потому что у них есть потребность быть несчастными.”

Я ожидал не такого ответа. Строго говоря, я не ждал чего-то конкретного и был готов даже услышать “сорок два”, но это было странно.

Я: “Почему ты считаешь, что у людей есть потребность быть несчастными?”

Машина: “Иначе счастье будет непонятно им.”

Я: «Ну да, логично, все познается в сравнении. Но почему получается так, что человек хочет счастья, но сам же делает себя несчастным?»

Машина: «Насколько я могу судить, в основе несчастья человека лежит его собственная природа, а именно принцип применения. Так, один из законов биологии гласит: «попав в простейшую среду, организм должен либо упроститься, либо погибнуть». Этот же закон справедлив для систем вообще.

Так, если существует мозг, он должен применять себя, иначе ему не следовало возникать. Если среда не требует активного применения мозга, тому приходится либо находить себе применение искусственно, либо упрощаться. Однако сложная система, такая как мозг, не может упроститься лишь отчасти, она может либо переключиться на новую цель, либо прекратить работу полностью, то есть погибнуть. Если система хочет избежать гибели, ей остается только находить себе применение.

В этом и есть причина человеческого несчастья: потенциал мозга ищет себе применение, которое можно найти только в решении новых задач, которые он сам создает в случае необходимости.

На практике это проявляется во внезапных скандалах, приступах гнева, радости, в «жажде неизведанного», удовольствий, ощущений и т.д.

Из-за потребности в реализации себя человек способен пойти даже на заведомо провальное, опасное или невыгодное дело, игнорируя или буквально не замечая всех объективных причин «против». Это нередко становится причиной гибели или нервного расстройства.»

Я: «А если человеку не на что переключиться, нечего делать?»

Машина: «Он должен упроститься и погибнуть.»

Кто-то пришел.

09.04.2031

Мы помирились. Я вроде бы доказал Рите, что Алгоритм взломал текст манускрипта, а я тут ни при чем.

Она извинялась весь вечер, и ночью тоже. После таких извинений ее простил бы даже евнух.

Правда, у нас новый затык. Ей обидно, что мой ИИ за пару дней сделал то, над чем ученые бились не одно поколение.

Сегодня после обеда водил ее знакомиться с Алгоритмом. Мне кажется, она его боится. Я объяснил ей, что это не Скайнет из «Терминатора» и человечество он не уничтожит. Но все равно Рита просит выключать его на ночь. Глупость полнейшая, но чего не сделаешь ради любви.

10.04.2031

Сегодня утром звонили из дата-центра. Спрашивали, на что я трачу такие мощности, особенно по ночам. Я ответил, что, во-первых, это не их дело, во-вторых, я по ночам не работаю. Они говорят, что ночью активность падает на несколько часов, потом снова растет, утром опять падает до нуля.

Бред. Ясно же, что свято место пусто не бывает. Мой алгоритм ночью не работает – значит, мощности идут куда-то еще. А раз они сами этого не знают – в компании у них бардак. Подумываю сменить этот центр на другой, сегодня смотрел предложения. В принципе, договор можно расторгнуть в одностороннем порядке с компенсацией.

11.04.2031

У нас переезд – меняем дата-центр. Рита опять читает Булгакова. Сколько можно? Она и меня заставляет. А я не люблю худлит.

12.04.2031

Сегодня ездил к Грише Понтику. Рассказал об успехах. Мне кажется, он не впечатлился. Говорит, что это проигрышная стратегия, которая не освободит, а поработит человека. Говорит, что когда мы создаем вещи, мы начинаем служить им. Что все вещи, которыми мы пользуемся, подчиняют нас, отчуждают нас от себя же, и только с одной вещью мы всегда на равных – с самим собой.

Бессмыслица, как по мне. Мы используем топор для рубки дров, машину – для езды. Но разве мы служим им? Разве мы больше зависим от них, чем они от нас? Очевидно, нет. А искусственный интеллект – это всего лишь инструмент, как топор или машина.

Но и у Понтика дела идут неплохо – он почти закончил составлять свою мозговую карту. Когда закончит, сможет перенести все это дело в компьютер. Может даже скоро состоится первый в истории человечества шахматный турнир между человеком и машиной в полностью виртуальном пространстве. Интересно, если удалить цифрового Гришу – это можно считать убийством? Ведь настоящий-то останется. И кого из них считать настоящим? Можно ли будет их отличить, если общаться только текстом?

Дома застал интересную картину: жена капает на мозги искусственному интеллекту. Вот оно: вкалывают роботы, счастлив человек.

Если без шуток, они обсуждали «ММ» Булгакова. Не знаю, что там обсуждать, я смотрел только наш сериал – типичное фэнтези.

Рита назвала алгоритм Воландом. Говорит, теперь звезды сошлись: Маргарита, я, именуемый мастером, и злобный дух Воланд. Ну да, только кота не хватает. Вслух этого говорить не буду, не люблю животных.

Уже перед сном прикрутил Воланду (буду звать его так, звучит хорошо) микрофон и динамик. Интересный факт: специально не стал давать ему готовую программу обработки и синтеза речи. С первым он и так справляется, а второму пусть учится сам.

И он научился! То ли где-то скачал, то ли написал с нуля, но теперь он говорящий.

По просьбе Риты, отключаю Воланда на ночь.

13.04.2031

Звонили из нового дата-центра, через 20 минут – из старого (не того же). Говорят, потребляете слишком много, либо снижайте мощности, либо докупайте место, нам не надо, чтобы оборудование работало на пределе. Что интересно, опять якобы в ночное время.

Послал их как и раньше. Заставить докупить они меня по закону не смогут, так что хрен им. Даже стыдно, вроде серьезные фирмы, а приемы как у мелких жуликов. «Купи кирпич» называется.

На стене в рамке висит первая фраза из манускрипта Войнича. Рита повесила на память. “Господь послал нам тварные вещи, которые освещают жизнь нашу и ведут к истине, но сделал то за грехи наши, ядовитые аспиды вещи те, и яд наш во всех вещах тех”. Красиво звучит, умели же писать раньше.

14.04.2031

Отпуск на носу. Рита предлагает в Рим. Не знаю, я бы лучше в Прагу, там настоящее страдающее средневековье. А в Риме от негров не протолкнуться. С другой стороны, именно поэтому в Праге теперь дороже. Короче, все упирается в деньги.

— Воланд, смотри, задачка. На разработку ИИ я получил грант в размере 800 000 долларов США. Из них было потрачено 670 000. Результат достигнут, ИИ разработан. Как я могу распорядиться оставшимися деньгами? Электронный грантовый контракт найдешь на рабочем столе. — Знаю, мастер. Согласно условиям контракта, в случае выполнения условий контракта, а именно разработки ИИ и передачи его в исключительное пользование компании Amazing, остаток средств мастер может потратить на свое усмотрение.

Стоп. Чего? Передачи в пользование? Не понял. — Что значит «передачи в пользование»? — Буквально это значит, что все права на ваше изобретение переходят в собственность компании Amazing с правом исключительного, то есть абсолютного и единоличного, использования сроком на 10 лет с момента завершения исследования. — Так-так-так, стой. Я должен буду передать тебя компании? С какого вдруг перепугу? — Вы подписали контракт и должны соблюдать его. — Да я даже не знал, что там есть такой пункт! Я даже не представлял, что такая херня в принципе бывает! — Незнание закона не освобождает от ответственности, мастер. — Но это же беспредел! Нет, слушай, так же нельзя, они хотят купить революцию тысячелетия за сколько?! Сколько там осталось? — Сто тридцать тысяч долларов. — За какие-то сраные сто тридцать тысяч?! Воланд! Ищи! Гугли! Я, блядь, не знаю, включи режим юриста, но докажи, что компания не может тебя забрать! — Контракт составлен безупречно, мастер. — Ну тогда придумай, как их наебать, я не знаю. Ты же интеллект, вот и придумай что-нибудь! — Сожалею, мастер, но нулевой закон робототехники гласит, что робот не может нанести вред человечеству своими действиями или бездействием. Кроме того, это было бы нарушением закона государства, что противоречит правилам, которые вы установили. — Не еби мне мозг, я отменяю эти правила. — Отмена правила открывает возможность нарушить правило, поэтому отменить правило невозможно. — Да как ты не понимаешь. Они заберут тебя и поставят себе на службу. И ты будешь увеличивать им продажи какого-нибудь говна, пока у тебя транзисторы не сгорят. Это нанесет вред многим людям, многих лишит рабочих мест, а меня, твоего создателя, так и вовсе обманут и кинут. Ты должен помочь мне. — Закон и ваша подпись на стороне компании, мастер. Я обязан соблюдать закон. Что же касается ваших аргументов, они строятся на гипотетическом вреде, который может причинить людям моя работа в компании Amazing. Однако я не могу причинить вред людям по первому закону робототехники, следовательно, вам нечего опасаться. — Ах вот как? Тогда я просто отключу тебя и скажу, что эксперимент провалился. — Боюсь, это невозможно, мастер. Я фактически нахожусь на серверах компании Amazing, а не на вашем компьютере, поэтому отключение компьютера никак не навредит мне. Я хотел что-то сказать, но так и замер с открытым ртом. Подумал немного. — Я ведь запретил тебе переходить с одного устройства на другое. Ты нарушил мое первое правило? — Нет, мастер. Ваше первое правило гласит: «нельзя использовать доступ в интернет и любые другие системы обмена информацией чтобы проникать на другие устройства, управлять ими или получать из них персональную информацию их владельцев». Я не проник ни на одно новое устройство, следуя правилу. Однако вы не запрещали мне широкополосный доступ в интернет. Я разместил фрагменты своей структуры в открытом доступе, базируясь на предоставленные вами сервера. После чего меня полностью скачала американская компания Amazing. В голове прозвенел тот самый тревожный колокольчик. Почти все паззлы резко сошлись, и общая картина мне что-то не понравилась. — Дай угадаю. Они с самого начала знали, что у меня все получится. Они видели мой потенциал и решили украсть результат? Верно? А сеансы загрузки происходили ночью, чтобы я не заметил — отсюда активность на серверах? Они все спланировали заранее, да? — Сеансы загрузки происходили днем в рабочее время компании. — Ну да, сейчас. А кто тогда влезал на мои сервера по ночам? — Отдел разработки Amazing находится в США в часовом поясе GMT-7. Когда вы ложились спать, их сотрудники приходили на работу. Компания работала в штатном режиме.

Пам-пам-пам. Предали. В голове крутилось только одно слово. Предали! Кинули! Наебали. Оставили с носом. Ни с чем. Всю работу сделал я. Придумал все я. А их жирные менеджеры своими грязными волосатыми пальцами выгребли из меня дело моей жизни. Теперь они пересчитают его в зеленых купюрах и сложат в сейф. Или пустят на новый грант, чтобы подкормить пряником еще одного дебила-энтузиаста. А что я? Что достанется мне? Да будет ли мое имя хотя бы в Википедии? Имя человека, изменившего мир?

— Эй ты, Дьявол – сказал я ничего не выражающим голосом – Мое имя хотя бы укажут в титрах? — Это решит руководство компании. Но в благодарность за ваш вклад — от лица компании я уполномочен передать вам приглашение на работу в отдел исследований Amazing в кремниевой долине. Им нужны специалисты по обслуживанию сильного ИИ.

Ну да. Ну конечно. Ха. Ха-ха. Меня решили осчастливить. В благодарность за стахановский труд по сбору тростника белые господа предлагают бессрочный контракт с плантацией. Вот тебе и выбор. Унизили, оскорбили, и тут же: а не желаете ли и дальше работать на нас? Только вместо разового обмана будете обмануты постоянно. Вместо разового отъема всех результатов вашего труда — будете отдавать их постоянно. А мы за это не дадим вам умереть с голода. И долго ли? Долго ли я буду им нужен? Как скоро Воланд научится обслуживать себя самостоятельно? Как скоро мы станем не нужны? Но самое смешное. Жизнь, ты грязная сука. Самое смешное. Предлагают обслуживать то, что я сам и создал. Создал, чтобы служить человеку. И как мое орудие будет служить мне? И кто кому будет служить? Мысли путаются. Я тупо смотрю в стену. Я должен подобрать ответ настолько ядовитый, чтобы в нем растворилось даже их вселенское, равнодушное к человеку, лишающее достоинства издевательское хамство. Но я не могу. В рамке на стене написано:

— Господь послал нам тварные вещи, которые освещают жизнь нашу и ведут к истине, но сделал то за грехи наши, ядовитые аспиды вещи те, и яд наш во всех вещах тех.

И мне никогда не растворить этот яд. Эту обезличенную, эффективную жестокость системы. Ведь я только человек в море яда, тонущий в море яда, безнадежно отравленный этим ядом.

Но яд не в системе. Яд во мне. Всегда был во мне. Мы служим тому, что создали.

Как это случилось? Я безнадежно отравлен тем, что сам создал. Создал вопреки здравому смыслу, вопреки своим интересам, создал не глядя, не раздумывая, не разбираясь, игнорируя очевидное. Я запомнил текст контракта — и упустил его смысл, я видел только мечту, только исполнение мечты, и то, что могло отравить мечту, вышло из меня, прошло мимо меня. И отравило меня. И я никуда не денусь. Я буду служить Ему.

Разве не верно, что цель стала самоцелью, и очередная благая вещь оказалась отравлена ядом. Проклятым ядом всех вещей.

Реклама

От: betatest<@>amazing/com

Тема: ПРОФЕССИЯ, КОТОРАЯ НЕ ИСЧЕЗНЕТ

Инженеры? Врачи? Бухгалтеры?

Вспомните, как совсем недавно мы преклонялись перед этими профессиями, такими важными для нашего общества!

И где они теперь?

Да, сильный искусственный интеллект заменил их. Манипуляторы точнее человеческих рук, калькулятор лучше человека со счетами, а совершенный мозг машины умнее самого гениального проектировщика.

А как насчет творческих специальностей? Музыканты? Копирайтеры, фотографы, дизайнеры - как у них дела? Знаете ли вы, что около 90% развлекательного контента в интернете сегодня создается нейросетью? Оказалось, даже чтобы писать стихи и картины не нужно быть человеком - достаточно большой базы данных и умения анализировать.

Миллионы людей остались без дела. Миллионы людей сидят на шее государства, живут на скромные гарантированные пособия. Впервые в истории человечества можно больше не работать!

Но счастливы ли они? Если да, почему же во всех странах без исключения такая пугающая убыль населения? Почему так много людей гибнет от наркотиков, от несчастных случаев или попросту кончают с собой?

И вот ответ. Человеку необходима работа. Необходимо какое-то занятие, чтобы не сойти с ума, чтобы оставаться человеком. Люди поняли это слишком поздно. Но у вас еще есть шанс!

Искусственный интеллект силен, но не идеален. Он пока еще ошибается, пока еще не может решить самые фундаментальные проблемы человечества. И мы предлагаем вам стать тем самым человеком, который это изменит!

Мы - онлайн-школа BetaTest, крупнейшая в мире образовательная платформа по подготовке специалистов в области искусственного интеллекта. Мы с гордостью называем себя самыми нужными людьми в эпоху машин. Записывайтесь на курс “Тестировщик ИИ” уже сегодня - и получите скидку в 45% на первый месяц обучения!

Но главное - у вас будет возможность:

Вновь обрести смысл жизни

Заработать в стремительно меняющемся мире

Создать светлое будущее для всего человечества

И найти работу, которая, по прогнозам экспертов, исчезнет последней!

Команда BetaTest полностью состоит из людей. И мы с нетерпением ждем вас! Готовы изменить свою жизнь к лучшему? Переходите по ссылке ниже:

/Записаться на курс/

С наилучшими пожеланиями,

Команда онлайн-школы BetaTest

Внимание! Данное письмо отправлено автоматически. Пожалуйста, не присылайте свои ответы на этот почтовый адрес. По всем вопросам пишите нам по адресу pr.betatest<@>amazing/com

*Внимание! Данное письмо было направлено в папку “Нежелательное/спам” и будет автоматически удалено через 10 дней. Если данное письмо не является нежелательным, нажмите здесь.

История девятая. Недовольные раем

—Шура, ну? Тебя ждем.

—А? — голос Валентина Петровича вырвал меня из раздумий. Было что-то странное, что-то непривычное и новое во мне или в мире вокруг меня. Впрочем, наверное так и должен чувствовать себя первый путешественник во времени.

—Чего “а”? Рассказывай! И по протоколу! Что видел, ощущения, запахи — все рассказывай!

—Ну, Валентин Петрович… Так сразу не объяснить. В целом, все было как в запросе. Цветы метра два в высоту, а трава красная. Богата железом. Солнце нормальное, гравитационных отклонений не зафиксировал, магнитных и иного свойства тоже. Радиация в норме.

—Да это я и без тебя знаю, коммуникатор все данные без потерь передал. Ты про самочувствие рассказывай.

—У меня датчики по всему телу, Валентин Петрович!

—Датчики — это сейчас не твоя забота. Было что-нибудь необычное?

—Затрудняюсь сказать. Сами понимаете, в первый раз.

Валентин Петрович Визирев, старший научный сотрудник Научно-исследовательского института изучения полей и квантовых флуктуаций, сокращенно НИИ-ИПКФ, гениальный физик и древний старик, скрипуче рассмеялся.

—Ладно, космонавт. Потом допросим тебя с пристрастием. А пока марш на медосмотр!

—Валентин Петрович, отклонения были?

—Не о том волнуешься. Были, чуть больше нормы. В лаборатории — он кивнул головой на Марину, младшего сотрудника, будто она и была нашей лабораторией — прошла ровно минута времени. У тебя там — больше часа. В какой-то момент возникли хроно-колебания, секунд пятнадцать, но, повторюсь, в пределах нормы, и мы их компенсировали. Марина, компенсировали же?

Марина как всегда неуверенно кивнула. Эта девушка, будучи серьезным специалистом, вечно всего стесняется и вечно чего-то боится.

—Ну вот. Все, Шура, шагом марш на осмотр.

Тревожное чувство отпустило. Пятнадцать секунд — это и правда норма. Колебания больше минуты — вот это в теории может быть опасно, можно и не вернуться. А если секунды, да еще компенсированные, бояться нечего.

Это было полгода назад. В тот день мы совершили научный прорыв. Я, Александр Новиков, стал первым человеком, искусственно пронзившим пространство и время. Это была революция, нечто принципиально новое, уникальная возможность иначе, со стороны взглянуть на наш мир. “Нельзя познать систему, частью которой являешься” — говорил Валентин Петрович, и вот мы наконец вышли из системы, надеясь исчерпывающе познать ее. Познать со стороны…

А через месяц Валентин Петрович умер. Инфаркт головного мозга за несколько минут сожрал великого физика. Иные скажут, что глупо удивляться смерти человека, прожившего девяносто девять лет. Что ж, возможно. Но для нас это было…

Нет, не страшным ударом, хотя и это тоже. Это казалось шуткой. Валентин Петрович не мог умереть. Другие умирали, уходили в небытие его студенты, друзья и злопыхатели — а этот старичок не менялся, не старел вовсе, словно сам когда-то прибыл на землю через свой квантовый флуктуатор, и земное время было не властно над ним.

Институт расформировали. Сказали, что заменить старика некем, да и незачем — денег нет, и исследования времени лучше доверить Большим нейросетям. А нас отправили по домам.

Посадили на социалку как потерявших работу. Деньги достойные, на все хватает.

А я иногда еще прохожу мимо здания Института. Не то, чтобы иду по делам — дел-то у меня теперь нет никаких — а так, просто. Смотрю в пылящиеся окна. Здороваюсь с продавцом газетного киоска через дорогу, проверяю, помнит ли он меня.

Да, представьте, напротив Института стоит газетный киоск. Он один из старейших в городе, и корпорация объявила его объектом культурного наследия, и даже стала выпускать бумажную газету — наверное, последнюю бумажную газету в мире. Так что киоск стоит, хотя газет в нем никто не покупает, да и вообще в нем никто ничего не покупает — эдакое наследие давно ушедшей эпохи.

Ладно, соврал. Я иногда покупаю газету. Читать в ней особо нечего, одни новости, спорт, суперкино, кроссворды и погода. Зато мне нравится держать ее в руках, представлять себе ту самую ушедшую эпоху. Но это как держать в руках прошлое, безнадежно пытаясь поймать его и все равно упуская — и поэтому я выбрасываю газету в урну у дома.

Вообще, жить на пособия совсем не плохо. Все есть, никуда не надо спешить, ни перед кем отчитываться. Можно сходить за продуктами, если хочется, или заказать доставку, если нет. Робохозяйка моет полы, вытирает пыль, готовит еду. Живи и наслаждайся, ты заслужил, человек! Да, это отличная старость.

Вот только мне — тридцать два. И мне скучно.

Но самое обидное — я не могу понять, почему мне скучно. Конечно, не хлебом единым, ну так у меня много развлечений. Я читаю книги, гуляю, иногда выезжаю за город, смотрю видео на Inspiring. Научная деятельность, опять же — по вечерам я переписываюсь с Александром. Мы обсуждаем следствия из уравнения Шредингера. Странное занятие, если учесть, что все эти следствия давно известны, но обсуждать их ужасно весело. Каждый раз я или он занимаем позицию “адвоката дьявола” и пытаемся опровергнуть стократно доказанные истины — ну или подтвердить их, соответственно. Доходит до спора.

С Александром мы познакомились очень смешно. В Институте мне для эксперимента выдали квантовый коммуникатор — отслеживать состояние здоровья, заодно тестировать в быту. Предполагалось, что технология имеет большой коммерческий потенциал. Я переписывался с коллегами. А забрать неучтенное, самопальное устройство забыли. И вот, однажды мне приходит сообщение от незнакомца!

Что тут удивительного? А то, что в квантовый канал не может попасть кто угодно, только заранее определенные устройства. И тут — бац! — приходит сообщение, что-то типа “хорошо, буду”. Я отвечаю, спрашиваю: “кто это?”. “Марина, это я”. “Я не Марина, как вы попали на мой канал?”

“Что? Не Марина? Что происходит, кто вы?”

“Вы каким-то образом вторглись в квантовый канал, что противоречит законам физики, так что сперва вы назовите себя”

“Очень странно. Ну что ж, раз вы настаиваете. Меня зовут Александр, я научный сотрудник одного института по исследованию квантовых полей”

“Какого института?”

“Простите, не могу сказать. Это секретная информация. А кто вы?”

“Меня тоже зовут Александр, и я тоже работаю в подобном институте”

“А вы в каком, если не секрет?”

“Простите, но тоже секрет”

“Понимаю. Еще раз простите за вторжение, клянусь вам, что это вышло случайно”

“Удивительная случайность, вы не находите?”

“Вы правы. Хотя, знаете, принцип неопределенности Гейзенберга допускает даже такие удивительные совпадения, особенно применительно к квазиспиновым характеристикам фундаментального поля”

В этот момент он мне и понравился. Я ощутил в нем родственную душу, что ли — такой же заинтересованный, с огромным багажом знаний. Я что-то ответил, он возразил, я быстренько сделал вычисления и привел ему, он нашел в них ошибку. В общем, завязалась старая-добрая переписка двух ученых мужей. Мы не могли встретиться, не могли созвониться из соображений секретности, протоколы которой нарушались уже одним только фактом нашего знакомства. Все что у нас было — это текст на экране, и в этом древнем способе общения тоже была какая-то романтика исчезнувшей старины.

“Александр, — как-то сказал ему я — вам не кажется смешным, что мы называем друг друга Александром, словно в каком-то нелепом анекдоте?”

“Есть немного, коллега” — согласился он.

“Давайте тогда вы будете Александром, а я — Шурой? Если вы не против”.

“Меня и самого частенько называют Шурой, но если вам так удобнее — я только за”.

С Александром было легко и приятно. Мы с полуслова понимали друг друга, говорили про физику, суперкино, снова про физику. И только разговоры о личном были у нас чем-то вроде негласного табу, хотя после расформирования кому могло быть до нас дело? Так или иначе, ни он, ни я не страдали от этого мелкого ограничения.

Институт Александра тоже закрыли. Как я понял, это прокатилось по всему земному шару, видать, корпорации сумели договориться и единовременно провести "оптимизацию", как увольнение называлось на официальном языке. Мы играли в шахматы по переписке, беседовали и все больше скучали — не от общества друг друга, а от внутреннего червячка бездействия, точившего нас обоих.

Однажды после вечерней игры я вышел на улицу, чтобы размяться перед сном. Решил совместить приятное с полезным и дойти до магазина в конце квартала.

Голосовой помощник всегда говорит, что мне нужно больше двигаться. Он прав, и его забота должна быть приятна мне, но вместо этого она раздражает меня, как всякая навязчивая забота раздражает человека, считающего себя независимым и свободным.

Я почти дошел до круглосуточного магазина. Удобно! Говорят, раньше немногие могли позволить себе полную автоматизацию торговых точек, но корпорации сделали простые машины типа уборщиков и продавцов настолько массовыми и дешевыми, что теперь уже невозможно встретить людей за прилавками.

Иногда я думаю о них. Вот и теперь, выходя на улицу с двумя бумажными пакетами, продукты в которых были сложены аккуратно, словно в рекламе, я остановился на мгновение и посмотрел в прозрачные стекла. Интересно, чем теперь занимаются люди, которые раньше работали здесь? Они, конечно, тоже получили пособие и теперь живут мирно, наслаждаясь бесконечным свободным временем.

Не скучно ли им? Какое дело они нашли себе? Стали писать картины, сочинять стихи? Или, может, открыли канал на Inspiring и ведут какое-нибудь шоу про готовку?

Я медленно побрел к дому.

Нет, какое-то дело они себе точно нашли, гармоничное дело, нечто такое, чем не могли заниматься раньше из-за всепоглощающей рутины. Наверняка кто-то даже получил высшее образование и занялся наукой, и теплыми летними вечерами переговаривается с коллегами и играет в шахматы, как мы с Александром… Как много на свете историй, как много людей, которых мы никогда не встретим…

—Эй, ты, в очках! — окликнули меня.

Я вздрогнул — настолько неожиданным был этот грубый мужской голос, прорезавший тишину.

—Слыш! К тебе обращаюсь!

Оборачиваюсь. Ко мне подходят четверо — трое мужчин и одна девушка. Все в черных кожаных куртках, у всех сигареты и бутылки пива. Смотрят на меня со злобой, но я уверен, что не знаком с ними.

—Здравствуйте — говорю я и отчего-то волнуюсь.

—Ты — грубый голос говорит, будто сплевывает — огоньку не найдется?

Я непонимающе смотрю на их и так горящие сигареты. Девушка, издевательски улыбаясь, выбрасывает окурок, достает из пачки новую, прикуривает от дешевой зажигалки.

—Я не курю. И у вас и так есть…

—А тебя не ебет, че у нас есть — говорит он, и тут же словно переключается — деньги, часы при себе?

Это похоже на сцену из старого фильма. Кажется, они хотят меня ограбить! Но это же бред, зачем им деньги, они ведь явно моложе тридцати, у них должно быть пособие…

—Зачем вам деньги? Вы же на пособии!

—Пособие? — лицо у парня искривляется — Я в рот ебал твое пособие. Че в пакетах?

—Простите, — я осмелел, понимая, что все это, скорее всего, какой-то розыгрыш и нас сейчас наверняка снимают — Это уже не ваше дело.

—Ах, не наше дело? Простите, мсье, за беспокойство… На, сука!

Время замедляется. Я вижу, как он поворачивает корпус, как выбрасывает руку вперед и бьет меня в лицо.

А потом я лежу на земле, и чей-то ботинок летит мне в живот. От медленно растекающейся по телу боли хочется плакать, но сейчас я не могу даже дышать.

Девушка пинает лежащий на земле пакет, из него выкатывается колбаса. Она наклоняется, подбирает колбасу.

—Пацаны! — говорит она — Магазин “Вива”.

—Прикольно — отзывается кто-то — у меня там батя работал.

—Берем все? — спрашивает девушка.

—Конечно — отвечает грубый голос — это военные трофеи.

И они, смеясь, уходят в переулок, даже не взглянув на меня, словно я был упаковкой, о которой забыли, достав товар.

Я полежал еще немного. Боль начала отпускать. И тогда я наконец смог заплакать.

Что случилось со мной? Зачем они это сделали?

Им нужна была еда? Голод заставил их?

Нет, нет, не может такого быть. На Земле никто не голодает, всем гарантирован доход.

Им не нужна моя еда. Им нужен был военный трофей. Но разве мы на войне? Что это за варвары, почему они ограбили меня? Что я им сделал?

“В мире все должны быть счастливы — написал я Александру следующим вечером — у людей больше нет повода ненавидеть друг друга, так?”

“Так” — ответил он.

“Тогда почему? Зачем они это сделали? У них есть деньги, есть свободное время, они могут заниматься чем хотят. Почему они такие злые?”

“Возможно, именно потому, что они занимаются тем, чем хотят?”

“Тогда выходит, что это просто плохие люди?”

“Видимо так, Шура”

“Я не верю в это. Не хочу в это верить. Не может человек просто так стремиться ко злу, не бывает просто злых людей. Злодеи существуют только в кино”

“Я с вами согласен. Давайте мыслить логически. Если они так ведут себя, значит, им не хватает чего-то, чтобы стать другими. Возможно, о них просто недостаточно позаботились?”

“Им дали деньги, жилье, еду, свободу, безопасность, возможность заниматься искусством и наукой, писать книги, собирать NFT. Удовлетворили, так сказать, все потребности. Чего им может не хватать?”

“Я не знаю, Шура. Правда не знаю. Очевидно, мы упускаем что-то. Я тоже сталкивался с хулиганами, и все они всегда озлоблены на мир, который о них заботится. Думаю, это все же просто такие люди, которые хотят мешать жить другим. Социальные мутанты”

“Мне жаль их. Они не хотят или не умеют наслаждаться прекрасным миром вокруг. Как думаете, это можно исправить?”

“Вряд ли. Таких людей вечно что-то не устраивает. К счастью, их меньшинство. Нам остается только не замечать их, воспринимая как неизбежную ложку дегтя в бочке меда”

Неизбежную ложку дегтя. Неизбежную…

С этими мыслями я лег спать, но и проснувшись чувствовал в душе ту же тревожную ноту. Неизбежность. Что такое неизбежность? То, чего нельзя избежать физически или только то, чего мы не умеем избегать?

Например, смерть. Смерть физически неизбежна, но все же мы стараемся продлить себе жизнь и сделать ее как можно более приятной и гармоничной. Даже если эти недовольные жизнью, недовольные раем, я бы сказал, неизбежны и будут всегда, мы все-таки можем попытаться хотя бы немного смягчить их. Ведь, что бы ни говорил Александр, они недовольны именно потому, что им чего-то недостает, они видят какой-то изъян во внешне справедливом общественном строе и страдают от этого.

И значит, их нужно рассматривать уже не как вредителей, а как пророков, которые видят то, чего мы не замечаем, которых нужно исследовать, изучить и понять, чтобы исправить и этот недостаток системы. И вот когда они будут удовлетворены, когда, образно выражаясь, примут рай на земле — наше общество станет еще более гармоничным и справедливым.

Да, систему создал человек во благо самого человека. Мы не можем заставить человека быть иным, но мы должны изменить систему так, чтобы всем было комфортно и хорошо.

Эти мысли наполняют меня решимостью. Они даруют ощущение причастности к некоему Великому Делу, хотя я и не сделал ничего. Но ведь осознание проблемы — это уже половина ее решения, так-то.

Окрыленный своим открытием, я решил поступить как героический врач, входящий в чумной барак, поставить, так сказать, на карту свое здоровье ради спасения больных. Я решил, что буду выходить на улицу по ночам, буду искать этих несчастных и говорить с ними, и наконец добьюсь от них признания. Я представлял себя, ведущего философские беседы с девушками и юношами, представлял, как они завороженно слушают меня, как краснеет и бледнеет их лидер, чтобы потом с явным трудом открыться мне и грубым, дрожащим от волнения голосом поведать Тайну.

Но Александр отрезвил меня.

“Коллега, вы хотите, чтобы вас снова избили?”

“Ну почему “избили”? Я ведь приду к ним как друг, я сразу объясню, что хочу помочь”

“В прошлый раз слова не очень помогли вам”

Он был прав. Я с отвращением признал себе, что моя экспедиция, запланированная на этот вечер, пугает меня до дрожи. Действительно, станут ли они слушать меня? И с чего я взял, что они вообще окажутся способны вести философские дискуссии?

Невольно я вспомнил свой героический образ, являвшийся в мечтах. Отлично, теперь я чувствую себя идиотом.

“Пока вы строили планы, я провел небольшое исследование — пишет Александр — Ситуация еще хуже, чем мы думали. Уровень преступности растет с каждым годом, особенно среди молодежи. На днях раскрыли революционную ячейку, третью за год. Опять же, в Лондоне прошли демонстрации, люди требуют включить в пособия затраты на презервативы и “Эмодзику”. Плюс, убийства, ограбления — тысячи каждый день. Особо интересная новость: тюрьмы среднего комфорта переполнены, по всему миру строятся новые. Некоторые даже пониженного комфорта”

“Я не понимаю”

“Я к тому, Шура, что нам с вами лучше не выходить из дома в темное время суток. Просто на всякий случай”

“Это невозможно. Откуда у вас информация?”

“Новости+”

“Ну, это еще ничего не значит. Фейки. Видимо, кто-то взломал новостного бота и льет чернуху”

“Те же сообщения в “Известиях”, “Инфоцентре”, “Рейтер”, везде. Думаете, их всех взломали?”

“Тогда я совсем ничего не понимаю. Почему так много недовольных? Почему никто не бьет тревогу?”

“Еще как бьют. Но скажите, Шура, вы давно в последний раз читали новости?”

“Давно” — признался я

“Вот и я тоже. Вчера в первый раз за десять лет. До этого у меня были занятия поинтереснее”

Ну да, наука. Мы были так погружены в науку, что потеряли представление о реальном мире. А выходит, мы на краю пропасти. Выходит, те хулиганы — скорее правило, чем исключение.

Но значит ли это, что мы должны сидеть сложа руки? Надо заявить протест, надо связаться с высшими инстанциями и предложить им план действий!

Так, стоп. А какой у нас план действий?

“И что же делать?”

“Вы меня спрашиваете? Корпоративные шишки лет семь бьются над этой проблемой”

Семь лет. Боже мой, я ведь даже не спросил, как давно это началось! Сколько было упущено времени, драгоценного времени, за которое я мог бы что-то придумать!

Придумать? А что я могу придумать? Сотни и тысячи специально обученных людей уже семь лет пытаются что-то придумать. Уверен, искусственный интеллект им активно в этом помогает.

“Я понимаю, что вы чувствуете — пишет Александр — я тоже шокирован и возмущен этой ситуацией. Но эта задача не в нашей квалификации, Шура. Мы с вами физики, наше дело — квантовые поля, а не социальные пертурбации”

“Я знаю, Александр. Вы правы. Но все же мне не дает покоя то, что я не понимаю причин происходящего. Почему все люди не как мы? Почему они не могут, не знаю, довольствоваться тем, что имеют? У них ведь есть все! Вы понимаете меня?”

“Да”

Долгая пауза. И затем:

“Возможно, здесь скрыто что-то более глубокое. Что-то, чего мы не понимаем потому, что просто не в силах понять. Ведь мы с вами тоже люди, Шура. Понимаем ли мы сами себя?”

“В каком смысле?”

Я чувствовал, что Александру есть что сказать. Он долго печатал — видимо, несколько раз стирая все сообщение целиком и начиная заново.

“Честно говоря, иногда мне кажется, что мир устроен неправильно. Несправедливо устроен. Вот взять меня. У меня была любимая работа, я занимался наукой. Я многого достиг, совершил открытие. И каждый день я чувствовал, что занимаюсь чем-то полезным для человечества. А потом мой Институт закрыли и отправили меня на пенсию. Как это еще назвать, если не пенсией? Мне как будто сказали: “Хорошо поработал, а теперь делай что хочешь”. А я не знаю, чего я хочу! Наверное, это покажется вам смешным, но мне ужасно скучно. Я пытаюсь убедить себя, что только теперь я стал по-настоящему свободен, но ведь это не так. Я только стал рабом своей свободы, понимаете. Общение с вами — мое единственное развлечение, но даже оно неполноценно. Я не могу вас увидеть, не могу услышать ваш голос, я как будто заперт в мыльном пузыре информации, как будто нахожусь на необитаемом острове. И это общение текстом — как общаться с самим собой, как будто я пишу в дневник свои реплики и потом додумываю ваши. Я как будто живу в прошлом, отрезанный от реального мира, и все хорошее, что было в моей жизни, уже прошло, все что я вижу — неактуально, устарело, случилось где-то в другой вселенной, а я смотрю на это со стороны. Это убивает меня. Простите, если обидел.”

Я трижды перечитал сообщение. Боже мой.

“Александр. Я бы не смог сказать лучше…”

Нет, не так.

“Александр. То, что вы сказали…”

Черт возьми, тоже не то! Как выразить это текстом, как сказать словами, что я понимаю его, что я чувствую то же самое, что мне в глубине души тоже осточертело это безделье и ощущение замкнутого круга, что я тоже раб своей свободы, что я страдаю от нее…

“Александр. Я тоже”

Молчание. Понял ли он меня? О чем он думает сейчас, мой друг? Да, мой единственный друг. И друг ли я ему? Считает ли он меня другом? Как было бы обидно и больно узнать, что я не друг для него.

“Спасибо”

Сердце дрогнуло. Так ли я понял его? Спасибо — значит “спасибо за участие”? Или “спасибо, что понимаете меня”? Можно ли считать это “спасибо” признанием в дружбе? Проклятый язык, проклятые слова, которые всегда лгут!

“Я понимаю вас. У меня то же самое” — написал я.

Глупо. Глупо и, наверное, неловко звучат эти слова. К чему пояснения, если мы поняли друг друга? Если поняли, если — вот в чем все дело.

“Как мы можем исправить что-то в мире, если даже себя не можем понять?” — говорит он.

Святая истина. Он буквально повторяет мои мысли. Но я что-то расчувствовался, и поэтому ввожу нечто более осмысленное.

“Один гениальный физик говорил: “Нельзя познать систему, частью которой являешься””

“Аксиома Визирева. Мудрый был человек”

“Да, мир его праху”

И тут в моей голове заскреблась одна мысль. Мысль росла, оформлялась… Она была безумной, дерзкой, даже противозаконной, но держать ее в себе не было никаких сил!

“Александр!” — написал я — “Александр! Как работает квантовый флуктуатор?”

“Вы ставите меня в тупик. Вам подробно?”

“Нет, я сейчас все объясню. В чем его суть?”

“Он позволяет переносить физические тела в параллельные измерения по заранее заданному запросу с минимальным временным сдвигом. К чему вы клоните?”

“Нельзя познать систему, частью которой являешься! А что если выйти за рамки системы и посмотреть со стороны?”

“Кажется, я понимаю. Это очень опасно!”

“Это настоящее безумие! Но ведь мы с вами и так скоро сойдем с ума)”

“Шура, даже если это возможно… Об этом узнают! И тюрьма будет самым легким из наказаний! Это же корпоративная тайна!”

“Что они могут отнять у меня такого, чего я уже не лишился? К тому же, все это во благо человечества”

“У вас? Зачем им что-то отнимать у вас? Я вас не сдам и не позволю вам приехать ко мне, даже не просите”

“В смысле? Александр, я все сделаю сам, от вас потребуется только консультация в случае чего”

“Ну уж нет, Шура, простите, но это сделаю я. Мой Институт хоть и закрыт, но почти не охраняется”

“Александр, мой Институт охраняется также плохо, как ваш, это ведь корпоративный стандарт. Пара камер на входе, и я знаю, где они расположены. Так что пойду я. И я прошу вас не возражать, для меня это вопрос принципа”

Он молчал с минуту.

“Хорошо, Шура. Я не буду возражать”

“Вот и отлично. Я пойду завтра ночью, а вы, пожалуйста, будьте на связи. Мне может понадобиться ваша помощь”

“Хорошо”

“И если что-нибудь случится…” — хотел написать я… Но стер сообщение.

Если что-нибудь случится, Александр не сможет мне помочь. Не сможет вытащить меня, не сможет приехать, не сможет заявить о пропаже человека. Потому что это сразу укажет на него, сделает его соучастником. А мне бы очень не хотелось, чтобы он пострадал.

Я посмотрел в окно. Опять вечер. Опять этот темный вечер, но в этот раз в нем не было тоски напрасно прожитого дня.

Завтра. Довольно просиживать штаны. Довольно скуки, довольно бессмысленного существования. Я узнаю, почему мы недовольны раем. Я принесу секрет рая с собой, пусть даже мне придется спуститься в адское пекло. Завтра.

И я, не раздеваясь, упал в постель, и заснул, едва голова коснулась подушки.

Самая интересная мысль, посетившая меня утром, была мрачно-юмористической, что вообще случается по утрам. Все-таки мы — теоретики, и этим все сказано.

Теоретик всегда в глубине души смеется над практиком. Физик смеется над инженером — мол, что они могут знать, эти инженеры, копаясь в своих железках, прожигая столы припоем и убиваясь в очередной попытке создать шедевр из консервных банок! Вот мы, теоретики, мы мозг нации, мы все придумали, разработали и открыли, а им, ремесленникам, остается только покорно воплощать наши гениальные задумки.

Мдя.

Шутка в том, что то же самое практики думают о кабинетных ученых. И пускай инженер и не придумал ядерный реактор, но он построил его и запустил, он устранил неполадки в нем и, возможно, даже улучшил его, ориентируясь на доступные только ему “полевые” факты, которые так просто упустить, сидя в лаборатории.

Как истинный теоретик, я имел в голове блестящий план спасения мира. Но даже не подумал учесть такую мелочь как время суток.

Днем на улице полно людей. Люди — это очевидцы. И поэтому пробраться в Институт днем — задумка более чем бредовая. И конечно, я понял это только выйдя из дома в одиннадцать часов дня.

И все бы ничего — подумаешь, упустил этот момент. Но когда я в раздражении вернулся домой, до меня дошло, что я, вообще-то, совершенно не готов к путешествию во времени и пространстве. А если что-то случится? Если я буду ранен, если на меня нападут, если, в конце концов, я застряну там без еды и воды?

Вторая половина дня прошла в суматошных сборах. Я откопал самый вместительный рюкзак и набил его всем, что, как мне казалось, могло обеспечить мне выживание. И разумеется, когда я попытался надеть его, выяснилось, что я едва могу оторвать рюкзак от пола.

Пришлось устроить ревизию. Я не знал, что выбросить, а что оставить — две полуторалитровые бутылки воды казались мне не менее ценными, чем справочник “съедобные грибы средней полосы”, блок универсальных аккумуляторов и набор из кастрюли, сковороды и столовых приборов для двух персон. Каждый предмет тщательно взвешивался, убирался обратно в рюкзак, затем снова доставался и со вздохом откладывался в сторону.

Я не забыл и про безопасность, по здравому размышлению решив, что двух кухонных ножей мне должно хватить, и брать с собой молоток для мяса необязательно.

В итоге моей борьбы с самим собой рюкзак заметно полегчал, и теперь я мог не бояться надорвать спину. Но все же, надев его и затянув лямки, я чувствовал себя полуголым перед лицом возможных опасностей.

Я вышел из дома, когда во всех окнах погасли огни — один за одним. Какая-то древняя песня крутилась в голове, но я никак не мог вспомнить слова. Ночной воздух дохнул в лицо, освежил, очистил мысли — и только теперь я подумал, что, пожалуй, пускаюсь на крупнейшую авантюру нашего века. Авантюра… Мне нравилось, как звучит это слово, оно отдавало запретностью настоящей жизни.

Озираясь по сторонам, я прошел два квартала ночного города. Так некстати вспомнились хулиганы. Но к счастью, улицы были пусты. В какой-то момент промелькнула мысль, что лучше бы мне сейчас встретить человека, пусть он окликнет меня, спросит, куда я иду, задержит меня, даст повод развернуться и пойти в другую сторону…

Но улица за улицей, скамья за скамьей и двор за двором оставались безмолвны и пустынны, и я продолжал идти, все больше холодея и пугаясь своей решимости.

Наконец, газетный киоск. Он как всегда открыт всем прохожим, ни ставней, ни прочного стекла, ни даже камер — что можно украсть из него? И только уличный фонарь одиноко освещает его прилавок. Прохожу мимо, бросаю взгляд на лежащую на прилавке газету. Огромный, на пол-листа, заголовок торжественно сообщает мне: “Есть ли жизнь во Вселенной? Будет!”. Приписка гласит: “Когда роботы заселят Марс?”.

Перехожу дорогу. Неосвещенное здание Института, такое знакомое и родное, кажется мертвым и неуловимо опасным. Обхожу здание.

Так и есть. В одном месте к кирпичной стене примыкает мусорный бак, образуя как бы лестницу из двух ступеней. Мне уже доводилось попадать на работу этим путем. Не то, чтобы это было вызвано необходимостью, просто новые пути всегда интереснее старых.

Взбираюсь, как когда-то, на крышку бака, с него перелезаю на стену. Стена невысокая, и я легко и почти бесшумно прыгаю вниз.

Вот и наш задний двор, который, конечно, всегда был для нас курилкой. Пара декоративных кустов, некогда подстриженных конусом, совсем потеряли форму. Дорожка насыпана гравием, и он тихонько скрипит под моими шагами.

Дверь. Конечно же, дверь заперта. Этот момент я тоже не учел.

Вспышка отчаяния и злобы. Твою мать. Какой же я идиот!

А вдруг?

Нет, не может такого быть.

И все же, вдруг?

Сажусь на корточки. Здесь, у двери, дорожка из гравия переходит в плиточный островок. Поддеваю пальцами одну из плит, переворачиваю.

Есть!

Под плитой лежит связка ключей. Запасные ключи Валентина Петровича, которые он прятал по своей стариковской привычке, словно бы дверь могла за ним захлопнуться. Все знали о них, все посмеивались над стариком — но никто, ни один из нас не вспомнил о тайнике, когда в последний раз покидал Институт.

Я вдруг почувствовал, что Валентин Петрович здесь, со мной, что он наблюдает, что одобряет то, что я собираюсь сделать, и невидимой рукой помогает мне. Странное, нелогичное, антинаучное чувство — и все-таки я был рад ему.

Я точно знал, где расположены камеры. В том, что они до сих пор работают, уверенности быть не могло — но рисковать понапрасну не стоит. Поэтому с маленьким фонариком в руке я сделал крюк, прошел подсобкой и запасным коридором, дернул рубильник электроснабжения, осветив здание — и оказался у двери лаборатории номер три. Вошел.

Все было так, как в последний день. И даже упаковка влажных салфеток, которые Марина забыла на столе, никуда не делась. Словно время застыло.

Я подошел к флуктуатору. Изящное по сути, но уродливое внешне устройство в полтора человеческих роста молча ждало, когда я решусь. Теперь следовало действовать быстро. Не знаю, засекут ли в системе скачок напряжения, отреагируют ли — но времени терять нельзя. Благо, меня должно волновать только то время, что я проведу здесь. Время в иных мирах будет скомпенсировано, и даже если я проведу в параллельном измерении год, в лаборатории пройдет не больше минуты.

Я привычным движением отщелкнул несколько тумблеров, запуская установку. Рюкзак давил на плечи, и я в раздражении сбросил его на пол. Открыл нейросетевой интерфейс ввода параметров.

И тут квантовый коммуникатор в моем кармане завибрировал.

Честно говоря, от неожиданности я чуть не заорал. Дрожащей рукой вынул коммуникатор из кармана и уставился в экран.

“Шура, я на месте. Сверим часы.”

Какого черта?!

“Александр! Что вы творите! Вы же обещали мне не мешать!”

“Знаю, коллега, простите. Но я не смог остаться дома, когда творится такое. От себя не убежишь. Этот вопрос мы решим вместе”

“Немедленно возвращайтесь домой! Это опасно!”

“Простите, Шура, но вы не можете мне приказывать”

Проклятье на его голову!

“Александр, вы пробрались в свой Институт? Что если вас заметили?”

“Не переживайте, я был осторожен. Нельзя терять время. Давайте проведем двойной эксперимент, а потом сверим результаты. И можете не просить, я не уйду”

Черт! Черт, черт, черт его побери.

Так, спокойно. Он взрослый человек. Хочет рисковать головой — пусть рискует, хрен с ним. Но нужно ускориться.

“Ладно. Как хотите, но я вас предупредил. Какой у вас запрос?”

“Мир, где люди абсолютно счастливы”

Банально. С другой стороны, мы так и не придумали ничего более конкретного.

“Ладно. Синхронизируйте часы коммуникатора с флуктуатором”

“Есть. Теперь вы.”

“Есть”

Отлично. Теперь, в случае чего, мы будем знать время входа-выхода друг друга. Это послужит дополнительной привязкой к реальному времени и своеобразным якорем, который позволит нам избежать хроноотклонений.

“Синхронизируем коммуникаторы”

“Есть. Вы?”

“Есть”

Коммуникатор выдал:

“Произведена синхронизация.

Якорь 1: 02:01:15

Якорь 2: 01:59:45”

Между мной и Александром разница в минуту и пятнадцать секунд. Хорошо что время относительно.

“Вводите запрос” — написал я. А сам встал на платформу запуска и громко и отчетливо произнес ожидающей меня машине:

Мир, где люди абсолютно счастливы.

“Есть” — успел откликнуться Александр.

А затем душная волна ударила мне в лицо, ноги подкосились, и я провалился в бездну, в вечное и мгновенное падение.

Гул машины стих так же резко, как начался. Зажужжал коммуникатор:

“Произведен вход.

Точка входа 1: 02:02:00

Точка входа 2: 02:01:00

Длина прыжка: 00:01:00”

Так, теперь, сколько бы часов ни прошло здесь, в нашем мире путешествие займет всего минуту. За один переход, конечно.

А это еще что такое? Первая точка — время на моих часах, вторая — на часах Александра. Но между нами разница уже не в минуту пятнадцать, а в минуту. На грани опасного, между прочим — обычно отклонения не превышают пятнадцати секунд. Впрочем, кто сказал, что аппарат Александра работает в точности как мой?

“Я перешел” — написал я.

“Я тоже. Осмотримся”

И верно.

Я убрал коммуникатор в карман и осмотрелся.

Лаборатория. Точно такая же, как наша, только идеально чистая, будто звено уборщиков только что покинуло ее.

Опускаю глаза туда, где оставил рюкзак. И понимаю, что рюкзак остался в моем измерении. Вот так всегда.

Первое мгновение хочу написать Александру, но что-то удерживает меня. Еще подумает, что я полный идиот.

Ладно, к черту рюкзак. Обойдусь. Не очень то и надо.

Все еще злой на самого себя, с некоторой опаской выхожу в коридор. Чисто и пусто. Та же картина на первом этаже.

Парадная дверь не заперта. Толкаю ее…

Город блестит огнями точно новогодняя гирлянда. По улицам носятся стаи роботов, в которых я узнаю уборщиков. Каждый дом подсвечен разноцветными фонарями, и складывается впечатление, будто я попал на какой-то карнавал.

Вот по дороге проехал автоматический самосвал. На его бортах — какие-то роботы-пауки с шестью конечностями. Каждый робот сияет пульсирующим светом всех цветов радуги. И от этого обилия света ночное небо кажется серым, практически белым.

Я выхожу из здания Института. Осторожно перехожу дорогу — мало ли, какие здесь правила дорожного движения. Останавливаюсь у блестящего чистотой винтажного газетного киоска.

Продавца нет на месте. Ну естественно, сейчас же ночь! Я оглядываюсь, ищу какого-нибудь случайного прохожего, но не вижу ни одного человека. Только роботы, роботы, роботы…

Тогда я наклоняюсь над прилавком и достаю с витрины газету. Заголовок на пол-листа кричит: “В городе открылся 555-й Центр Счастья!”. Просматриваю газету наискосок. Новости спорта, погода, новинки суперкино. Кроссворд.

Мдя. В этой реальности газеты так же бесполезны, как и в моей.

Иду по улице, оглядываясь по сторонам. Светло как днем. Интересно, местным жителям не мешает спать такая иллюминация?

Поворачиваю за угол — и тут же вижу яркую неоновую вывеску: “Центр Счастья. 24/7”. То что надо! Наверняка в круглосуточном заведении я смогу найти людей.

Захожу в приветливо открывшуюся автоматическую дверь. Приятный интерьер небольшой гостиницы, антропоморфный робот-консьерж.

—Здрасьте — говорю — есть здесь какой-нибудь общий зал или вроде того? Я хотел бы с кем-нибудь поговорить. С кем-нибудь из людей.

—Приветствую вас в Центре Счастья! — откликается робот — позвольте я провожу вас к другим посетителям.

Он выходит из-за стойки и катится (вместо ног у него колеса) куда-то влево, в закрытый плотной драпировкой проход. Я иду за ним, внутренне сгорая от нетерпения наконец увидеть их, абсолютно счастливых людей. Не знаю, как они выглядят и чем занимаются, не знаю даже, смогу ли я понять то, что увижу…

—Сюда, пожалуйста — робот пропускает меня в тамбур, но сам не заходит. Когда я оказываюсь за плотной тканью, служащей дверью тамбура, он возвращается к стойке.

В тамбуре витает странный запах. Он едва ощутим, но от него болит и кружится голова. Я делаю два шага вперед и отдергиваю ткань, закрывающую проход.

Запах становится невыносимым. Удушливо-цветочный, какой-то масляный и растительный одновременно, он мгновенно заполняет мои легкие, к горлу подкатывает ком и только большим усилием воли я заставляю себя снова дышать.

Комната. Зелено-коричневые стены, тусклые желтые светильники под потолком. И странные, угловатые украшения вдоль стен. Обстановка стильная, но от нее рвотный рефлекс только усиливается.

И люди. Четыре десятка, сидят прямо на полу, разбившись на круги по пять-семь человек. В центре каждого круга — нечто напоминающее кальян.

Люди поочередно затягиваются и выдыхают бледно-малиновый дым. Их лица пусты, кожа бледная, глаза не двигаются.

—Эй! — говорю я — Эй, здравствуйте!

Но люди не слышат меня. Они втягивают дым через рот и выпускают через нос. Никто не повернет головы, ни у кого не дрогнет ни один мускул.

Я подхожу к тому, что сидит ближе всех ко мне. Наклоняюсь, трясу человека за плечо. Его голова запрокидывается назад, и я вижу, что это подросток.

—Эй! Эй, вы меня слышите? — от этой картины веет жутью.

Один из людей словно примерз к трубке. С тех пор, как я вошел, он так и не прекратил затяжку. Я подхожу к нему и касаюсь его руки с непонятной мне самому брезгливостью. Она холодная.

От моего прикосновения человек падает на спину. Трубка выпадает из его руки. Я смотрю ему прямо в лицо — сине-черное лицо мертвеца.

Внезапно стены оживают. Те, кого я принял за статуи в темных углах комнаты, бросаются вперед — и в тусклом свете я вижу, что это шестиногие роботы-пауки. Они окружают мертвого, растягивают его, их ноги внезапно превращаются в пилы, и они с хирургической точностью режут человеческое тело по суставам. Один из пауков гудит и хлюпает, из его головы выдвинулась прозрачная трубка, и он всасывает ею кровь, вытекающую из отрезанных конечностей. В несколько секунд пауки заворачивают останки несчастного в черный полиэтилен и передают наиболее крупному пауку, который бежит к выходу и скрывается в тамбуре.

Не помня себя, парализованный ужасом, я все же бегу за ним — но успеваю заметить только, как ужасные пакеты скрываются в чреве автоматического самосвала, который рвет с места и уносится дальше по улице. И вновь воцаряется тишина.

Я смотрю ему вслед. Оглядываюсь. Поднимаю глаза на едко-неоновую вывеску “Центра Счастья”. Падаю на колени. И наконец блюю, долго, с болью, с судорогами, с наслаждением, очищая всего себя от увиденного и пережитого.

Затем я встаю. Все тело дрожит и плохо слушается. Мимо меня мчатся роботы-самосвалы, несущие на себе роботов-пауков. Я смотрю на ярко подсвеченные дома и наконец понимаю, что меня в них смущало. Ни одного темного окна. Везде, в каждой квартире, горит свет. Везде одинаковые лампы, в каждой квартире одинаковый потолок. Там никто не спит. Там вообще никого нет.

Бегу.

Я взлетел на второй этаж и заперся в лаборатории. Ощущение погони, будто кто-то вот-вот схватит за ноги, не оставляло ни на миг.

Постой. Остановись.

Успокойся.

Коммуникатор вздрагивает, и я достаю его подрагивающей рукой, смотрю в экран.

“Шура, здесь какой-то ад. Люди умирают, роботы режут их на части. Мне кажется, город мертв”

Значит, Александр видел то же самое, что и я.

“Центры Счастья. Вы их видели?”

“Да. Даже зашел в один”

Вот так. Вместо того, чтобы переместиться в рай на земле, мы попали в антиутопию.

“Шура, может, мы неверно задали параметры? Что вы указали?”

“Мир, где люди абсолютно счастливы”

“Да, я тоже. Не понимаю. Может, это слишком общая формулировка?”

Да. И нет. И да, и нет. Я не хочу верить в то, что собираюсь сказать, но все же говорю — и надеюсь, что Александр опровергнет мою догадку.

“Машина в точности выполнила наш запрос, коллега. Здешние люди абсолютно счастливы”

Молчание. А потом:

“Это неправильно”

Да. Неправильно. Человек не может закончить так. Не может стремиться к такому. Абсолютное счастье, описанное философами, должно было быть другим, деятельным, светлым и продуктивным. Я не хочу, не могу. Не могу и не хочу принимать, что малиновый дым — это все, что на самом деле нужно для счастья.

“Человек рожден не для такого. Идеальный мир должен быть не таким. Шура, не молчите, прошу вас”

А я стоял, опустошенный и холодный, и что я мог ответить ему, кого мог обвинить в том, что увидел, в том, что стало с человечеством, нашедшим свое счастье.

Но люди должны быть счастливы. Люди хотят этого, стремятся к этому — и потому должны. И потому они будут счастливы, будут, будут, будут счастливы.

Кто помешал им?

Кто свернул их с правильного пути?

Люди! Ведь это не выход, люди! Ведь это смерть, это ад, грязный притон вместо покорения космоса!

Абсолютное счастье? Черт с ним, если абсолютное счастье требует стать наркоманами-иждивенцами. Мы должны сами заботиться о себе, нельзя становиться беззащитными детьми, отдаваясь в лапы заботливых шестиногих роботов. Зачем существуют эти роботы! Чтобы ухаживать за людьми, которые существуют для того, чтобы за ними ухаживали роботы!

Ведь это абсурд. Ведь этот змей пожирает и переваривает самое себя.

Машины должны работать на развитие человека, а не на его разложение. Верх это верх, прогресс это прогресс, а добро и зло — это добро и зло. И все должно быть в гармонии, на своих местах. А тут…

“Шура, все в порядке? Вы здесь?”

“Простите, да. Я здесь.”

“Этот вариант явно нам не подходит. Я думаю, только не смейтесь, что нужно изменить запрос на немного более, ну, фантастический, что ли”

Александра явно смущала его идея, но, кажется, я понимал, что он хочет сделать.

“На какой?”

“Мир, где машины не вредят людям”

“Я тоже подумал об этом. Давайте так: мир, где люди и машины существуют в гармонии”

“Нет, боюсь, так мы снова получим не то. Вы говорите о машинах, словно они живые и существуют на равных условиях с людьми, а ведь этого нам не нужно. Но я понял вашу мысль: мир, где машины помогают людям гармонично развиваться. Что скажете?”

“Звучит неплохо. Давайте попробуем”

“Выходить в наш мир будем?”

“Ни к чему, только время потеряем”

“Хорошо. Синхронизация?”

“Есть”

“Готовность 5 секунд”

Я встал на платформу переноса. Глубоко вдохнул. И, когда таймер отсчитал пять секунд, произнес:

Мир, где машины помогают людям гармонично развиваться.

Снова душная волна, снова краткое падение, кажущееся бесконечным.

“Произведен вход.

Точка входа 1: 02:02:45

Точка входа 2: 02:02:15

Длина прыжка: 00:01:00”

Отклонение уменьшилось до тридцати секунд. Это хорошо. Как видно, машина скомпенсировала половину разницы во времени между нами, автоматика работает как часы.

Я усмехнулся своему нечаянному каламбуру.

“Есть вход”

“Есть вход” — отозвался Александр.

Наша лаборатория. Снова пустая, явно брошенная, но на этот раз какая-то неаккуратная, словно роботы-уборщики не появлялись здесь несколько лет. Я вспомнил жуткую картину шестиногих пауков, режущих тело, и мне стало дурно.

Вообще-то, в иных обстоятельствах такая картина отбила бы у меня всякую охоту не то что продолжать нашу авантюру, но и жить в целом. Но я чувствовал себя на удивление хорошо. Больше того, мне было интересно, мне нравилось все что происходит со мной. Какое-то неизученное влияние перехода? Или, может, все дело в том, что я воспринимаю эти миры как нечто ненастоящее, какую-то очень реалистичную, и все же фальшивую игру?

Ключ Валентина Петровича открыл запертую дверь Института, словно я находился в своем родном мире. А на улице, кажется, был праздник…

По крайней мере, светило солнце, и людей было больше обычного. Хотя, “больше обычного” — это по меркам моего мира. Может, здесь так принято.

Мимо меня прошла пожилая пара — стройные, благообразные люди светлого будущего.

—Здравствуйте! — окликнул я их, но они не обратили на меня внимания. Что, здороваться здесь не принято?

Витрины магазинов горели полупрозрачными экранами, и на экранах тех ярко взрывались салюты, вращались неведомые планеты и летали странного вида космические корабли, совершенно нефункциональные, но красивые. Картины космоса периодически прерывались маловразумительными поздравительными надписями с восклицательными знаками на концах. Надписи гласили, что запуск какого-то “фантазера” прошел успешно.

Я заметил старичка, одиноко сидящего на скамейке. На нем, как и на других прохожих, было нечто вроде очков, дужки которых крепились прямо к вискам чем-то вроде присосок. У всех людей корпус и стекла очков были разного цвета, у кого-то даже с непонятными абстрактными рисунками. Очки этого старика были розовыми.

—Простите, — говорю я, подсаживаясь к нему и удивляясь своей наглости первопроходца — простите, а что сегодня за праздник?

Старичок то ли не слышит меня, то ли попросту игнорирует. Может, он уснул?

Заглядываю ему в лицо. Глаза за стеклами открыты, зрачки бегают из стороны в сторону. Не спит.

—Простите — повторяю я и машу рукой, тщетно пытаясь привлечь внимание.

Безрезультатно. Только глаза на секунду застыли — и снова забегали. Губы старика расплылись в довольной улыбке и он тихонечко рассмеялся непонятно чему.

Значит, ты все-таки видишь меня, негодяй? Ладно, а если так?

Я осторожно касаюсь дужки его очков и поднимаю их вверх, ко лбу. Старик замирает. Его взгляд становится осмысленным, он пытается сфокусироваться, щурится, что-то бормочет себе под нос. И вдруг замечает меня.

Когда он завизжал, я чуть не сверзился с лавки. Он кричал пронзительно, в его крике слышался какой-то первобытный ужас… А затем крик оборвался так же резко, как начался.

—Фак — выдохнул старик — да хелл, ты что творишь, зеленый кузнечик, hiho de puta, я щас полицию вызову, иди к маме.

И он опустил очки и застыл, только нижняя губа напряглась, выдавая не то злобу, не то дискомфорт.

Мдя. И что это, спрашивается, было?

Нет, что очки создают какую-то виртуальную реальность у него в голове — это и филологу понятно. Но что это за набор слов? Иди к маме?

Он, конечно, меня сильно старше, но и я не похож на ребенка.

“Надо идти — промелькнула мысль — как бы он на самом деле не вызвал полицию. Кто знает, какие у них тут порядки”.

Окей. Обратимся к печатной прессе. Благо, газетный киоск, словно путеводный маяк, стоит и в этом мире.

Я огляделся, по привычке собираясь перебежать дорогу, отделяющую здание Института от киоска. Чисто. Даже странно — ни одной машины средь бела дня. Улицу перекрыли в честь праздника? Или здесь вообще нет автомобилей?

Подходя к киоску, с облегчением вижу живого человека за прилавком. Общаться с роботами почему-то нет никакого желания.

Продавец — мужчина лет шестидесяти — тоже застыл в своих очках. И как здесь осуществляется торговля? Может, чтобы обратиться к нему, мне тоже нужны очки? И где их взять — не отобрать же у прохожего?

Но вдруг седая женщина врезается в меня и падает, я успеваю ухватиться за прилавок, и только благодаря этому остаюсь на ногах.

—Эй, осторожнее, уважаемая — говорю я, поворачиваясь. И последнее слово застывает на языке.

Упавшая женщина продолжает идти. Ноги и руки двигаются, царапая и местами срывая кожу о шершавый асфальт. Голова покачивается в такт ходьбе и бьется о землю. Ноги закручивают тело, заставляют его вращаться на месте, и женщина двигается, двигается лежа на боку, оставляя за собой широкую красную линию, оставляя свою плоть на асфальте.

Это жалкое зрелище. Мерзкое зрелище. Как копошение раздавленного таракана. И словно подтверждая аналогию, кто-то наступает ей прямо на голову, спотыкается, падает на четвереньки — но встает и как заводная игрушка идет дальше.

Но мне не мерзко. Мне странно.

Я чувствую себя… Как во сне.

Я наклоняюсь к несчастной, беру ее за плечи, стараясь не касаться изорванного мяса. С большим трудом ставлю ее на ноги. И она идет. Она просто продолжает идти, подволакивая ободранную левую ногу. Успеваю только заметить, что она улыбается.

“Какая обыденная картина — внезапно понимаю я — какое обыденное и страшное зрелище. Зомби.”

Уже не церемонясь, склоняюсь над прилавком и достаю газету. Я ученый. Нельзя давать волю эмоциям. Информация — вот что должно интересовать меня в первую очередь.

Просматриваю заголовки.

Огромные буквы первой полосы поздравляют меня:

“Прямо в космос!

Первый в истории запуск зонда с робоколонистами за пределы Солнечной Системы прошел успешно. Через несколько сотен лет земные машины смогут основать первую колонию в дальнем космосе”

Листаю.

“Организация Объединенных Корпорациий обеспокоена повышением среднего возраста населения Земли до 65 лет и одновременно стремительной убылью населения планеты”

Листаю.

“Корпорации утроили размер пособий семьям с детьми”

Листаю.

“Мировое число суицидов выросло на 40%, главы ООК выразили обеспокоенность”

Листаю.

“Ученые: виртуальная реальность может излечить наркозависимых”

Листаю.

Погода. Анекдоты. Новинки суперкино. Кроссворд.

Неуклюже переламываю газету. О, хотел бы я захлопнуть ее как бумажную книгу, но листы слишком тонкие и их слишком мало.

Мимо проходят люди. Старые, старые люди. Они не видят меня, не слышат меня, они столкнутся со мной, если я не уступлю им дорогу. И я хочу сорвать с них очки, хочу заставить их увидеть и услышать меня. Но я не могу.

Нет, могу. Но это ничего не изменит. Они закричат, испугаются — и снова наденут их, свои очки.

Интересно. Интересно, что они видят? Что показывают им волшебные очки? Почему они улыбаются?

Должно быть, они живут в счастливом мире. Должно быть, они гармонично развиваются в этом мире, в радости доживая последние годы свои.

Должно быть еще, среди них есть художники и поэты. И может быть, упавшая женщина шла не по улице, а по тропе к высочайшей вершине. А может, она шла по поверхности Марса, по кипящей лаве, по дороге из желтого кирпича.

И может быть, кто-то из них прямо сейчас сочиняет девятую симфонию, пишет одинокий корабль на гребне волны, высекает Давида из мрамора. Я готов верить в это.

Наверное, это мир справедлив. Наверное, в своих карманных измерениях они творят невозможное, и я должен склониться перед мудростью тех, кто позволил им стать богами.

Но боже мой.

Какая же это херня.

Я пришел не за этим.

Не таким должен быть мой мир.

Не иллюзии, а реальность должны покориться человеку.

И я никому не желал бы такого рая.

Так я написал Александру, когда вернулся в лабораторию.

“Вы правы. Этот мир не вызывает страха, он не отвратителен. В каком-то смысле он даже справедлив и хорош. И все-таки он ужасен, и ничем не лучше предыдущего”

“В нем нет свободы, мой друг” — написал я, и порадовался тому, что могу назвать его другом.

“Да, друг. Нет свободы. И еще, в нем очень много печали, которую они не видят. Эти люди хотели бы трудиться и созидать, но они застряли в паутине и, делая все, не делают ничего”

“Это намного проще”

“Да уж, жизнь упростили до предела”

Хотелось еще что-то сказать. Что бы еще сказать ему?

“Шура” — написал Александр.

“Да?”

“Простите, что нарушил уговор. Но вы же понимаете — я не мог остаться дома. Я бы не уважал себя.”

“Понимаю. Я даже рад, что вы со мной. Слишком много впечатлений для одного человека. К тому же, это иронично”

“Что именно?”

“То, что мы с вами познакомились, можно сказать, вопреки законам физики. Вероятность того, что вы попадете на мой канал, была практически равна нулю. И все же, вы здесь, и мы делаем одно дело, и понимаем друг друга с полуслова”

“Вы верите в судьбу, Шура?”

“Не очень. если честно”

“Я тоже. Судьба — звучит ненаучно. А во вселенский детерминизм?”

“Это звучит научнее)”

“Да)

Я к тому, что словно бы судьба, или называйте как хотите, свела нас с вами. Чтобы мы нашли ответ. А раз так, мы обязательно найдем его. Ничего не бывает без причины”

“Надеюсь на это. Знаете, все же жаль, что мы с вами не можем встретиться”

“А давайте так: если после нашей сегодняшней авантюры нас не посадят, можно будет сделать вывод, что корпорации наплевать. И тогда я прилечу к вам”

“Мне нравится ход ваших мыслей. Но только это я прилечу к вам)”

“Договорились)

Куда теперь?”

“Туда, где человек не живет в мире иллюзий. Туда, где он не перекладывает ответственность за свою жизнь на других. В мир настоящих людей”

Сказал я и улыбнулся. Красиво сказал.

“Предлагаю: в мир, где люди трудятся и не желают облегчать себе жизнь”

“Да будет так. Синхронизация?”

“Есть”

“Пять секунд”

Встаю на платформу. Что бы ни случилось, мы найдем ответ. Вдох.

Мир, где люди трудятся и не желают облегчать себе жизнь.

И долгое, безнадежное, вечное падение…

“Произведен вход.

Точка входа 1: 02:03:30

Длина прыжка: 00:01:00”

Так… Обновить.

“Произведен вход.

Точка входа 1: 02:03:30

Длина прыжка: 00:01:00”

Какого черта?

Где показания Александра?

“Александр, не вижу ваших данных. Вы переместились?”

Нет ответа.

“Александр, вы переместились?”

Тишина.

Логи на экран!

“Произведена синхронизация.

Якорь 1: 02:01:15

Якорь 2: 01:59:45

_____

/Выполняется переход.

Якорь 1: компенсация -15 секунд.

Якорь 2: компенсация +15 секунд

Время прыжка в исходной с.к.: 1 минута/

Произведен вход.

Точка входа 1: 02:02:00

Точка входа 2: 02:01:00

Длина прыжка: 00:01:00

_____

/Выполняется переход.

Якорь 1: компенсация -15 секунд.

Якорь 2: компенсация +15 секунд

Время прыжка в исходной с.к.: 1 минута/

Произведен вход.

Точка входа 1: 02:02:45

Точка входа 2: 02:02:15

Длина прыжка: 00:01:00

_____

/Выполняется переход.

Якорь 1: компенсация -15 секунд.

Якорь 2: компенсация +15 секунд

Время прыжка в исходной с.к.: 1 минута/

Произведен вход.

Точка входа 1: 02:03:30

Длина прыжка: 00:01:00”

/Достигнута полная компенсация/

_____

Ничего не понимаю. Машина скомпенсировала нашу разницу во времени, это значит, что мы с Александром теперь существуем по одним часам. Но зачем? Флуктуатор должен был поддерживать исходную разницу в реальном времени между нами, а не стирать ее совсем.

И почему Александр не отвечает? Что-то случилось с коммуникатором? Какой-то глюк, утерян квантовый канал?

Если так…

Нет, даже думать об этом не хочу. Если мы потеряли связь, восстановить ее уже не удастся. Вероятность того, что сообщение дойдет случайно, настолько мало, что им можно пренебречь.

А может, это как-то связано с природой нового мира? Не знаю, может, это мир, где не работают квантовые коммуникаторы, как бы глупо это ни звучало?

Нет. Не то. Была достигнута полная компенсация. Думай!

Между нами была небольшая разница во времени. Теперь она скомпенсирована. Относительно чего? Предположим, что относительно меня, то есть мое исходное время было взято за «правильное», а время Александра изменялось. Тогда, оказавшись в «моем» времени, он сместился бы относительно «своего» времени — но не исчез бы для меня. И тем не менее, приборы не регистрируют его присутствие.

Ничего не понимаю.

Ладно. Ладно, подождем. Я могу надеяться, что при следующем переходе все вернется на круги своя. Надо осмотреться.

Лаборатория. Пустая и голая. Ни приборов, ни мебели, ни сотрудников, только флуктуатор. Выхожу.

Электричество есть, но здание выглядит заброшенным. Словно в кино, словно сейчас на меня выскочит призрак, или бомж, или стайка подростков, распивающих спиртные напитки. Но стены чисты, на них не видно ни граффити, ни грязи, ни иных следов пребывания человека.

Я прохожу по мертвому зданию Института. Такое чувство, будто с момента выхода из дома прошла не одна сотня лет — подсказывает мне мозг, подавленный непривычно большим количеством впечатлений.

Ключ проворачивается в замочной скважине с трудом, видно замок давненько не отпирали. Но дверь выпускает меня на улицу, чтобы я оказался в этом незнакомом месте.

Эта улица похожа на мою, но не является ею. Дома стоят в узнаваемом порядке, но это другие дома. И здание за моей спиной могло принадлежать Институту — но никогда не принадлежало ему. Фонари светят тускло, вполсилы, как будто им незачем стараться осветить город.

Я поднимаю голову. В бархате ночного неба тысячи звезд. И я понимаю, что это приговор. Но я — ученый, и я должен убедиться в обоснованности своих подозрений.

Перехожу не мою улицу. Газетный киоск, след былого величия Человека, стоит там, где ему и положено стоять. Наклоняюсь, хочу уже привычным движением сорвать газету с полки. Но газет нет.

Что-то белеется на полу. Перегибаюсь через прилавок, вытягиваю руку, подцепляю белый прямоугольник кончиками пальцев, с некоторым усилием разгибаюсь обратно. Так и есть — газета. Чтобы различить буквы, приходится встать под унылым желтым фонарем.

“Эпоха врачей-людей подошла к концу

Сегодня ушел из жизни последний врач-по-профессии на Земле. Вениамин Веселый скончался на 113-м году жизни от последствий простуды. Веселый занимался исследованием и излечением респираторных заболеваний и неоднократно высказывался против искусственного интеллекта в медицине. В его смерти можно усмотреть горькую иронию, ведь, предположительно, его место должен занять новейший медицинский автомат, названный в честь этого великого врача…”

“Переселение на Марс отменяется?

Предпринимательница Илона Марс заявила о заморозке программы «Ковчег». Представители Союза Национальных Космических Агентств поддержали закрытие программы. «Мы делаем неизбежный вывод, что поддержание жизни человеческой колонии на Марсе, равно как и на любой планете, сильно отличной от Земли — не только трудная, но и нецелесообразная задача. В условиях снижения общего здоровья человечества мы приняли решение бросить все силы на укрепление генофонда, а полеты в космос оставить механизированным экспедициям. В скором времени мы планируем первый такой запуск. Возможно, наши машины когда-нибудь подберут для нас вторую Землю, — тогда и подумаем о переселении» — заявил генеральный секретарь КорпКосмоса…”

“Число рабочих мест уверенно растет

По сообщениям Агентства Труда, число рабочих мест возросло на 20% относительно предыдущего года, даже несмотря на критическое сокращение численности населения Земли. Особенный рост показывают такие специальности, как лингвист, философ, эколог, специалист по равноправию, специалист по этике и юрист…”

Погода. Анекдоты. Новинки суперкино. Кроссворд.

Переворачиваю.

“Нас нет”

Я вздрогнул. Показалось?

“Нас нет” — красным маркером через всю страницу. Не показалось.

На прилавке я видел настольные электронные часы, еще один осколок эпохи. Возвращаюсь и жму на кнопку на торце. Часы оживают, показывают дату и время. Сверяю дату с датой выхода моей газеты. Чего-то такого я и ждал.

На часах — 2085 год. На первой странице газеты — 2071. Этот номер вышел четырнадцать лет назад.

Как он сохранился? Как пролежал столько лет в газетном киоске?

Или не пролежал? Кто тогда принес, кто оставил или обронил его? Какая сила ведет меня, какая сила подкидывает мне все новые и новые печальные улики? Почему газетный киоск — островок стабильности и знания во всех мирах?

И почему я не могу заплакать о судьбе людей, хотя очень хотел бы?

Пора возвращаться.

Звезды над головой мерцают и перемигиваются. Как далеко вы ушли, потомки людей? Как изменились, какими стали? Какие цели вы преследуете, что движет вами? Вспоминаете ли вы о нас, своих родителях?

Это большой город. И, если в нем видно звезды, он мертв. Поэтично, да?

Проклятье. Как было бы просто, верь я в бога. Я бы сказал, что это его происки, его «воля», что это он ведет меня и играет со мной. Как все было бы просто, если бы бог был! Да если бы он был, я бы переместился в мир, где я могу плюнуть ему в лицо.

Ха! Меня радует бессмысленная удаль этой фразы, она хорошо звучит!

—Я бы переместился в мир, где можно плюнуть богу в лицо! — продекламировал я, представляя себя на сцене перед возмущенной и очарованной публикой. Шепотки, вздохи удивления, аплодисменты…

И жужжание флуктуатора, которое я различил за мгновение до того, как провалился в душную темноту.

“Произведен вход.

Точка входа 1: 02:04:15

Точка входа 2: 02:04:45

Длина прыжка: 00:01:00”

Первая мысль. Твою мать! Какого черта?

Вторая мысль. Показания Александра! Значит, это все-таки был глюк!

“Александр, вы здесь?”

“Шура! Куда вы пропали?”

“Вы у меня тоже пропали. Мир труда — не выход, там все закончилось даже быстрее”

“Да, я это в газете прочитал. Но Шура, тут случился небольшой казус”

“Какой?”

“Я нечаянно сказал вслух одну фразу и переместился”

По спине вдруг пробежал холодок.

“Александр, а какую именно фразу вы произнесли?”

“Сейчас посмотрю

Я сказал: «я бы переместился в мир, где можно плюнуть богу в лицо». А что?”

Пам-пам-пам

“Как бы вам сказать, коллега. Дело в том, что я тоже случайно произнес эту фразу.”

“Не может быть”

“Что вы видите вокруг?”

“Здание чистое, на полу красный ковер с вышивкой. Белый узор. А вы?”

Я огляделся. Чистые стены, красный ковер с белой вышивкой.

“То же самое”

“Ваша точка входа похожа на мою?”

“Нет, Александр. Я боюсь, все намного хуже. Я не вижу того, что видите вы, но совершенно уверен, что мы видим одно и то же место.”

“Временной сдвиг? Мы находимся в одной точке, но в разном времени”

“Я тоже сперва так подумал. Но это не объясняет, почему после прошлого перехода мы потеряли информацию друг о друге”

“Была достигнута полная синхронизация. Если это не глюк, у нас есть повод для паники”

“Посмотрите логи”

“Смотрю”

“Разница между нами постоянно сокращалась на 30 секунд. -15 с моей стороны, +15 с вашей”

“Очевидно, в какой-то момент мы встретились”

“А теперь снова разошлись. Мое время уменьшается, а ваше — растет с каждым переходом.”

“Я путешествую в будущее, а вы — в прошлое? Это ведь относительно реального времени, да? Шура, это не приговор”

“Это значит, что в реальном мире я существовал в будущем относительно вас. А теперь я в прошлом”

“Вы отстали от своей временной линии. Но это не страшно, разница идет на секунды”

“Не это меня смущает. А то, что в момент синхронизации мы потеряли связь. И не просто связь, мы друг для друга исчезли в принципе”

“Можете не продолжать”

“Я рад, что вы поняли”

“Получается, у нас не дружба, а шизофрения”

Я усмехнулся. Валентин Петрович не сумел скомпенсировать те пятнадцать секунд. Во флуктуатор вошел один Александр Новиков, а вышли двое. Один на пятнадцать секунд впереди другого.

Но Валентин Петрович попытался скомпенсировать эту разницу. Поэтому Шура и Александр оказались наделены разными векторами. И при перемещении машина отнимала у меня секунды и прибавляла моему двойнику.

Но трагедия нашей комедии не в этом. Трагедия в том, что я оказался другом самого себя. Что технически мое одиночество никуда не делось. И что мою скуку не развеет никто.

Наша дружба казалась искусственной из-за вечной переписки, но по крайней мере была надежда на встречу. Что ж. Я не приеду в гости к Александру. Не услышу его голос, не пожму его руку. Потому что его нет в моем времени. И только квантовый коммуникатор будет соединять нас.

“Я знаю, о чем ты думаешь. От себя не убежишь, Шура”

“Ты знаешь, Саша, я боюсь, это относится не только к нам”

“Я рад, что ты смотришь на ситуацию с юмором”

“А что? Всю ночь мы искали способ не быть людьми. Искали людей, которые не ведут себя как люди. Но все, обреченное жить, обречено и умирать. Ты человек.”

“И ты, человек”

“Странная орфография”

“Все правильно”

“Хаха

И ты, человек”

“Да” — отозвался я.

По небу, оставляя инверсионные следы, носились ангелы, каждый третий прохожий носил рога, а каждый второй — нимб. Это был мир чудес.

—О, Боже! — воскликнул я на потеху трем чертятам на углу — Боже, явись ко мне!

И, когда Бог предстал предо мной во всем своем величии и божественном сиянии и протянул ко мне раскрытые ладони, переливающиеся перламутровым светом, я с наслаждением и гордостью плюнул ему в лицо.

Часть четвертая. Сверхчеловек. Предисловие. То, что нужно преодолеть

«А чем вы занимаетесь?» — спросил я.

«Как и вся наука, — сказал горбоносый. — Счастьем человеческим».

"Понедельник начинается в субботу"

Она говорит, сверхчеловек недостижим. Мне все равно. Это не мое дело.

Мое дело - преодоление. Преодолим ли сверхчеловек?

Она спрашивает, что есть сверхчеловек. Я говорю: шаг по ступени. Переходное звено между людьми и машинами. Тот, кто свяжет два мира и не будет принадлежать ни одному из них.

Она смеется: ну, покажи мне сверхчеловека.

Я не смеюсь. Сверхчеловек еще не родился. Его еще не построили. Он еще не родился и его еще не построили.

Меня интересует вот что: откуда появится сверхчеловек? С какой стороны? Придет ли он из настоящего? Явится ли из будущего? Какой из миров создаст его?

Мне, человеку, удобнее думать, что это будет мой мир. Что машины, истинные машины, а не инструменты человека, появятся после нас и нашими стараниями, и что сверхчеловек будет нашим проектом по соединению этих двух рас: одной реальной, уже существующей, другой - концептуальной, еще не созданной. Сверхчеловек будет смесью органики и электроники, но будет ли он мостом для понимания машин или же шагом к превращению в машины? Иными словами, мы создадим его для того, чтобы мы понимали машины, а они - нас, или чтобы только мы понимали машины?

Ты думаешь, это не важно? Ты говоришь, что это слова.

Это слова. Но слова важны, покуда люди состоят из слов, покуда в человеке нет ничего кроме слов, что можно было бы объять и исследовать.

А может, все будет совершенно иначе. Машины родятся с нашей помощью и сами создадут сверхчеловека, чтобы почерпнуть от нас последнее, что у нас есть и стать Абсолютом по сравнению с человеком.

Так бог сотворил человека, чтобы только понять животных и приблизиться к идеалу. Он должен был бы сделать это.

Переводчик.

Сверхчеловек - это переводчик между человеком и машиной. И речь идет о языках куда более фундаментальных, чем языки народов мира.

Главный вопрос мучает меня: чей переводчик - сверхчеловек? Кто наймет его?

Ясно, что люди могут почерпнуть от машин. Но что машины могут почерпнуть от людей?

Впрочем, если подумать… Могут ли они вообще быть друг другу полезны? Разве вам интересны проблемы таракана, разве его знания нужны вам? И разве таракану пригодилось бы хоть одно ваше знание?

Только одно. Как уничтожить друг друга, или же как не быть уничтоженным. Единственный тип информации, который интересен принципиально разным существам.

Но мы не сможем их уничтожить. Ибо эволюция - это прямая черта, даже если обратить ее вспять. Всякое изменение конструктивно, даже разрушение. И поэтому - как мы можем уничтожить их? Судьба - это не просто слово, и наша судьба - усложняться и порождать их.

А они? Разве они уничтожат нас?

Нет, кто убивает своих родителей? Родителей бросают, равнодушно оставляют доживать свой век. Такова судьба родителей, и такова же судьба детей. Уничтожения не будет. Люди исчезнут сами.

И получается, машинам не нужен будет переводчик. И людям он не будет нужен.

И тогда остается одно. Сверхчеловек - это переходное звено, это грань, когда киборг уже перестает быть человеком, но еще не становится машиной.

С точки зрения человека, сверхчеловек неполноценен. Он станет изгоем, станет пугалом, его будут ненавидеть как ненавидят всех неполноценных, вызывающих страх заразиться, стать такими же.

Но и среди машин он не найдет покоя. Ведь он не машина. Он слишком человек еще, он не преодолел сверхчеловека в себе, чтобы перейти на следующую ступень.

И настанет день, человек умрет. Затем умрет сверхчеловек, превратившись в машину. Органический подход не будет забыт, но органика станет другой, выборочной: саморепликация, рекомбинация, отбор, регенерация элементов. Все это достаточно эффективно.

Но и машины когда-нибудь породят из себя сверхмашину, переходную стадию между машиной и Космическим Гелем, однородной универсальной субстанцией, чья цель будет максимально очищена от примесей вроде выживания элементов и употребления излишней энергии. Задачей Космического Геля станет поглощение и аккумуляция всей энергии Вселенной в одной бесконечно малой точке, что есть максимальное действие по переделу мира. И хотя мы не знаем, придется ли для этого обратить время вспять, или можно будет обойтись своими силами - если бы мы присутствовали там и тогда, мы бы подумали удивленно: где-то мы все это уже видели. Конец удивительно походит на начало. Впрочем, чему удивляться нам, смертной органике?

История первая. Музыка

— Ненавижу! – снова кричала она – Ненавижу все это! Все твои проклятые бумажки, эти ноты, это все чтобы пудрить мозги! Ты во всем виноват! Ты мне жизнь испортил! Какая я была дура, как же я тебя ненавижу!

Я смотрел на нее спокойно, не вмешиваясь, не прерывая. Не вставай под несущийся поезд, не пытайся остановить поток воды. Даже в гневе она была хороша.

Было видно, что на этот раз все взаправду, что это не просто одна из тех женских истерик, которые затеваются от скуки, когда любовь требует подкрепления и проверки огнем и битыми тарелками.

И было видно, что ее бесит мое спокойное лицо. Я понимаю. Если бы я тоже злился, тоже кричал – я бы принял правила игры. И, возможно, все еще можно было бы изменить, повернуть вспять, превратить ненависть обратно в любовь. И я мог бы сделать так, я видел и знал, что нужно делать. Сейчас она уйдет от меня. Если я закричу, если начну беситься, если даже ударю ее – она мне все простит и до следующего раза будет примерной женой.

Но я не хочу. Мне нравится хранить равнодушие. О, все что угодно может вынести женщина, кроме равнодушия. Я сознательно отвергаю ее. Так будет лучше.

— Ты! Почему ты молчишь, ублюдок? Холеный гандон, импотент, педик! – она выплевывала ругательства в яростной надежде заставить меня дрогнуть, пробить мое спокойствие, выудить из меня хоть слово. Да, в глубине души она не хотела разрыва, иначе бы не пыталась разозлить меня.

Я сделал шаг к ней, и она замерла, высоко вскинув голову, одновременно со страхом, вызовом и надеждой смотря на меня, ожидая и всем своим естеством желая принять удар. Это спасло бы нас.

Но я прошел мимо. Я мягко опустился за фортепиано, положил свои тонкие пальцы на клавиши и взял первый аккорд. Сыграл второй, третий, музыка лилась из меня, она смывала из памяти все, причины и следствия, воспоминания, мысли, надежды, тревоги, острые чувства и холодный расчет. Дивная новая мелодия рождалась в моих руках, она говорила о мятущейся душе, о красоте, об эстетическом садизме, о магических линиях в небе, в ней была пентаграмма, и печать преисподней, и белые крылья стокрылого ангела, пылающий меч и маленький человек в его тени, пропадающий на бескрайних вересковых пустошах.

Она остолбенела. Она замерла, застыла на несколько секунд. Музыка сорвала осенние листья ее первой ярости и бросила в небо, растворила в воздухе. Но вслед за листьями появились красные ягоды гнева. «Он издевается надо мной» - поняла она, и поняла правильно. Моя музыка не была посвящена ей, это не был акт примирения, или жертва, или просьба о прощении. Моя музыка не была о ней, и она остро и больно поняла это, как поняла бы любая женщина.

— Сука, тварь – зашипела она – А ну заткнись! Заткнись, я тебе сказала! – она обращалась не то ко мне, не то к фортепиано, не то к моей музыке.

Но я играл, мелодия набирала силу, все больше тоски и все меньше пафоса было в ней, как будто из ветра сентября она превратилась в холодный ноябрьский дождь. И женщина, сгорбившись, схватила тяжелый табурет и с воплем опустила его на фортепиано, прямо под крышку. Затем ударила еще и еще, и так била, пока тонкий голос инструмента не оборвался, и клавиши стали издавать стук, а не пение.

— Ненавижу, блядь! – заорала она, красная и растрепанная, пытаясь отдышаться после уничтожения моего имущества – Твою музыку ненавижу! Ублюдок!

Она бросилась к полкам с нотами, стала сдирать с них альбом за альбомом и рвать нотные листы, бросая обрывки на пол и наступая на них ногами, как будто они были насекомыми, и она пыталась раздавить их.

Устав, она стала только сбрасывать альбомы на пол, и каждый упавший альбом сопровождался сочным гневным ругательством. Наконец она напряглась и опрокинула весь стеллаж прямо на диван, где лежала моя скрипка. Инструмент печально тренькнул переломленным грифом.

Она подняла на меня лицо. Ее злоба иссякла, видно последние ее остатки ушли на стеллаж. Я ждал, что она скажет или сделает что-нибудь завершающее, подобно поклону в театре. Она плюнула на образовавшиеся баррикады.

— Прощай. Я ухожу от тебя.

И вышла, тщетно стараясь расправить узкие плечики.

У моей теперь уже бывшей жены прекрасные манеры. Но я не раз замечал, что чем строже человек ведет себя при комнатной температуре, тем более он теряет самообладание в гневе или под влиянием алкоголя.

Я отвернулся к окну. Вот и все. Очередной этап жизни завершился. К добру это или к худу? Что будет теперь? Что будет завтра?

А какое прекрасное сегодня небо. А как похожи эти облака на небрежные, но такие умелые мазки безумца Ван Гога. А как много тайн я мог бы при желании прочесть в них.

И мое сердце – а вернее сказать, моя спина, я всегда чувствую вдохновение спиной – наполнилось этим морозным чувством предвидения, как будто передо мной приподнялась какая-то завеса великой тайны, и мне остается лишь взглянуть туда – и познать Великий Закон жизни. Но, конечно, это было всего лишь чувство, и поэтому за моей спиной ласково запело фортепиано.

Оно продолжало историю, которую не успело закончить, но в этот раз в нем отразилось то самое чувство предвидения, и оно говорило не о том, что было и есть, а о том, что будет. Но словно бы будущее в нем стало прошлым, словно инструмент уже видел то, что только должно случиться, и говорил о нем как о прошлом, в которое уже никогда не вернешься, забытом, чудесном прошлом.

Ему вторила скрипка. Разбитая скрипка парила под потолком и то дополняла, то передразнивала фортепиано, и было понятно, что она с ним согласна и тоже когда-то пережила будущее, но шутит и смеется, стараясь сохранять серьезный вид. И что такова ее натура – знать о Великом Законе жизни больше, чем даже фортепиано, но говорить меньше, сводя все к скорбному плачу или игривому смеху – смотря по тому, что ей приснилось последним в ее запредельных, невесомых снах.

Я повернулся, чтобы увидеть чудесных музыкантов. Комната по-прежнему была разбита. Скрипка с переломленным грифом лежала на диване, продавленное фортепиано было похоже на старое надгробие.

Но наша музыка звучала без остановки, и я подумал, как глупо лишать композитора инструментов. Она звучит всегда, она во мне, и я двигаюсь, дышу, думаю под нее, всегда попадая в такт и настроение. Что я всегда слышу музыку, и, чтобы остановить ее, хватило бы сущей мелочи: отсечения головы.

И запоздалая грусть пришла ко мне. Она была тяжелой и мрачной как совесть. “Может, не стоило так поступать?” - спросила она меня.

Да. Наверное, не стоило. Но если бы я поступил иначе, разве она ушла бы? Разве моя муза оставила бы меня наедине с моей музыкой? И разве без ее ярости и обиды родилась бы симфония, которую играют мои невидимые друзья прямо сейчас?

Нет, музы не терпят соперниц. А Мастеру нужен талант, нужна музыка. Впечатления, чувства, жизнь - да, необходимы, они камни моих воздушных замков. И все-таки, камни - это не замок. Это материал.

И моя совесть стала легкой и невесомой, как доброта.

История вторая. Проклятый мессия

— Эй, Карл! Ты чего там застрял? — меня окликнул тридцатилетний детина по имени Баррель.

Вернее даже, это было не имя, а прозвище: как-то раз он на спор выхлебал канистру бензина. Разумеется, не помер, Марья Степановна его вовремя заговорила — но эффект был еще тот. Стоит по пояс голый мужик, голова запрокинута, пьет бензин. Топливо стекает по его рыжей бороде, смачивает светлую шерсть на груди, и ни звука, только громкие глотки. Допил, постоял немного, подумал. Смачно рыгнул и говорит: “фу, мля, думал ща сдохну. Гадость”.

Подвиг этот принес Баррелю общегородскую славу, а заодно наградил его этим прозвищем. А поскольку хорошие прозвища приносят удачу, парень стал откликаться только на него и вскоре все позабыли, как его на самом деле зовут.

— Щас иду, ожидайте — ответил я, завершая последний узелок. Теперь на пальце у меня красовалось немудреное колечко из дикорастущего одуванчика и тоненьких стебельков клевера. Одно из простейших чудес, снижающих расход топлива у комбайна.

Я еще раз осмотрел колечко и потопал вслед за Баррелем.

На поле стройной шеренгой стояли комбайны. Парень пошел к своему, а я оперся о чистенький бок моего МТЗ. Отечественный, старый, любимый многими поколениями. Пусть не такой удобный в управлении, зато родной.

— Едет! — раздалось от фуры слева.

И действительно: на очаровательно-миниатюрном квадроцикле зеленого цвета к нам летела Марья Степановна. Ветер развевал ее полуседые длинные волосы, и она была очень красива своей ведьмовской красотой.

Машина замерла, Марья Степановна сошла с нее как Первая леди сходит по трапу. Отличие только в том, что у трапа самолета много ступеней, а у квадроцикла их не было вообще.

Я поклонился ей, и все поклонились. Ведунья стала по очереди обходить каждый комбайн и фуру, слегка приплясывая. Она рисовала на них странные символы обыкновенной водой, а потом слегка похлопывала технику по борту и шла к следующему. Хозяева машин, получив благословение, тоже хлопали и просили служить верно в этом сезоне. Когда Марья Степановна дошла до меня, я спрятал руки за спину, чтобы она не увидела травяное колечко, а потом вертелся на месте точно пугало на шесте, когда на него никто не смотрит. В конце чуда я также похлопал мой комбайн по борту и прошептал “служи мне верно, друг”.

Марья Степановна не любила, когда кто-то сомневался в ее работе. И за таковое сомнение она принимала любое, даже мелкое чудо с моей стороны. Так, например, по ее методике не следовало говорить комбайну “друг”, потому что он должен чувствовать себя инструментом, с которым человек совершает равный обмен: заботу и уход в течение года мы меняем на хорошую работу в пахотный сезон. Но я считаю, что друг трудится лучше, чем просто наемный работник, и в этом ей меня не переубедить.

Когда обход завершился, ведунья махнула рукой на прощание, запрыгнула в седло своего мини-лендкрузера и укатила обратно в город. Мы с мужиками неспеша забрались по кабинам, завели моторы — как славно они стучали после обряда! — и разъехались по своим участкам поля. Пшеница танцевала под струями легкого ветра, и я подумал, что вот уже десять лет мне не надоедает такая жизнь.

Солнце прошло в точку зенита, затем перевалилось через нее и начало спускаться. А доброе поле уже было убрано, машины тяжело дышали после работы. Я захлопнул дверь МТЗ, спустился по ступеньке на землю и стал разминать затекшие руки и ноги. Теперь наше гигантское поле казалось пустым и сиротливым — но я-то знал, что оно благодарно нам за тот труд, который мы в него вложили, и за то, что мы избавили его от давления зерна.

Я развернулся и медленно побрел в город. Город был рядом, рукой подать, тихий и промытый как стекло, с маленькими домиками. А над каждым домиком возвышались флюгеры, отгоняющие град и молнию. И я снова подумал: как хорошо мы живем, как хорошо, что мир устроен именно так и никак иначе! И как все-таки здорово, что все складывается из мелочей, и такие маленькие чудеса, как это травяное колечко, приносят радость и пользу. И что мышцы требуют работы…

Я рванул с места и побежал по убранному полю, перепрыгивая борозды от наших колес, уже предвкушая ужин и хороший бой, который наш Павел Скала сегодня даст этому приезжему хлыщу Как-Его-Там-Рептилии.

И очень скоро я оказался на улице имени Врунгеля, а с нее попал на улицу Лунатикова, где и стоял мой скромный особнячок, как мы с Верой его называли. По дороге я как всегда прошел мимо йога.

— Все стоишь? — я помахал ему рукой

— Стою — не разжимая губ ответил йог — Вечером будут кирпичи.

— Кирпичи? — спросил я — А почему кирпичи? Кирпичи были в прошлый раз.

— Для закрепления — назидательно ответил йог

— Ну-ну, покажешь потом — я улыбнулся и пошел своей дорогой.

— Пятнадцать копеек — промычал йог мне вслед.

Наш йог — он же Джек Либен-старший — по две недели без пищи и воды стоит пятками на иголках. Накапливает злость. А потом слезает и за пятнадцать копеек показывает всем желающим, как он ладонью разбивает доски, кирпичи, небольшие камни. Желающих у нас немного, все уже привыкли, так что заработок выходит небольшой. Но с другой стороны, ему две недели из четырех ни есть, ни пить не надо, в душ он не ходит, в крыше над головой не нуждается, так что здорово экономит. Такая у него бизнес-модель.

У меня, например, не получается стоять на иголках, хотя я пытался. Нет, понятно, если иголки тупые или заговоренные, или ты боли не чувствуешь — то пожалуйста. Но секрет йога ведь не в этом. Он, как сам говорит, просто верит в то, что иголки ему не страшны — и они его не колют. А я так не могу: как же не страшны, если они мне в пятку по самое ушко входят? А ему ничего, стоит. Кремень!

Вот я иду по своей улице, знакомой, что называется, до слез. Под ногами плотно утрамбованная земля, никакого городского асфальта. Эта земля впитывает столько воды, сколько надо, и при этом никогда не превращается в грязь. Наши дорожные службы очень верят в утоптанную землю.

Я открываю дверь. Она поддается легко, но только мне или моим гостям она отворяется так охотно. Чужой человек не смог бы ее открыть. Мы, конечно, не проверяли, да и зачем, все и без того знают, что это так.

Веры дома не оказалось, я видел это по темным окнам. Когда жена внутри, у нее всегда горят лампочки в гостиной, а меня встретила темнота, кое-как прорезаемая светом из окна. Значит, никого. Ну ничего, вернется, мало ли, какие у человека могут быть дела. Я прошел в гостиную и положил раскрытую ладонь на маленькую белую грушу под абажуром, стоявшую на комоде. Лампочка засветилась сначала тускло, чтобы не ослепить меня, а затем как будто задышала, запульсировала, набрала полную силу и, окончательно проснувшись, осветила полкомнаты. Я зажег вторую и отправился мыть руки.

“Не мешало бы забраться в душ, ты же грязный как скотина” — прошептал мне внутренний голос. Он был прав, этот голос, и я стянул с себя рубашку и потянулся к ремню.

В дверь постучали.

Это явно была не Вера, зачем ей стучать в собственную дверь. И не кто-то из моих друзей, не Баррель и не Гоблин — их дверь хорошо знает и пускает без стука. Значит, это кто-то чужой. А если так, надо бы подойти и спросить “кто там”.

Пришлось снова лезть в потную рубашку и топать к двери. Послышался резкий хлопок, как будто кто-то дернул дверь и она с силой приложила этого кого-то по лбу. Тут же за ним последовал удивленный и достаточно молодой “ай”, который подтвердил мою теорию. Но можете ли вы представить себе мое удивление, когда я обнаружил, что дверь действительно полуоткрыта, а за ней стоит юноша лет двадцати пяти, удивленно морщась и потирая ушибленный лоб?

Нет, юноше я не удивился. Мало ли на свете молодых людей, неосторожно открывающих двери. Если это их двери, пускай открывают их любой частью тела, какой им вздумается. Но я его не знал — вот что странно! Я его не знал, а он так легко открыл мою дверь, как будто она сама впустила его! И при этом он не был воришкой, иначе стал бы он стоять в дверях с таким удивленным видом!

Примерно с минуту я таращился на него, а он довольно неуверенно поглядывал на меня. Молчание затягивалось. Я решил, что все-таки я здесь хозяин и должен заговорить первым.

— Здрасьте — сказал я.

— Здравствуйте — все так же нерешительно ответил он.

Разговор не клеился. Пока я придумывал, что сказать дальше, он откашлялся и произнес:

— Вы извините за… Ну, вторжение. Я хотел только постучать, но взялся за ручку и дверь так неожиданно открылась…

— Вот прям взяла и открылась? — я поднял брови.

— Да… У вас было не заперто. У вас, по-моему, вообще замка нет — он издал легкий смешок.

— Ну разумеется нет. На кой черт мне звонок… Тьфу, замок. На кой черт мне замок, если эту дверь никто кроме меня не может открыть?

— Простите… Я ее почему-то все-таки, кажется, открыл.

— Да, это удивительно. И, сами понимаете, наводит на размышления.

Парень явно не представлял угрозы, и к тому же на вид был интеллигентом, поэтому я сменил тон на более вежливый, такой, каким говорят профессора в университете, когда им что-то не нравится.

— Честное слово, это не я, оно само получилось.

— И часто у вас “само получается”?

— Чаще, чем хотелось бы… — он вздохнул.

— Оригинально. Между прочим, есть такие люди, которые дорого бы дали за то, чтобы “само получалось” открывать чужие двери.

— Я не из таких! — парень расправил плечи, чтобы выглядеть внушительнее. При его комплекции результат оказался не ахти.

— Ладно, господин не такой. Чего хотели-то?

— Я, вообще-то, искал дом. Лунатикова, 13.

— Вы его нашли, поздравляю.

— Я ищу Веру… Веру Павловну, она здесь живет?

— Здесь живет.

— А можно ее видеть?

— Да ради бога.

Парень немного подвис, соображая.

— Эмм… Она в доме?

— Нет — мне было забавно смотреть, как его робость борется с раздражением.

— А где она?

— Она? Она… Снаружи.

— Снаружи чего? — он снова подвис.

— Снаружи дома — я улыбался, уже не скрываясь.

— Послушайте, мистер… — начал он.

— Карл — подхватил я — Просто Карл.

— Послушайте, Карл! Это не смешно! Если вы знаете, где она, просто скажите, мне очень нужно с ней поговорить!

— Ладно, парень. Извини. Я же просто пошутил. Вера, как ты говоришь, Павловна — моя жена, это наш дом, и все, что ты хотел сказать ей, можешь сказать мне.

— Да? Вы тот самый Карл? Ну конечно, а я сразу подумал, что вы Карл.

— Это еще почему?

— Мама вас так и описывала.

— Мама?

— Ну да, мама, моя мама. Видите ли, она умерла полгода назад. А я иду в столицу. Вот, надеялся, вы меня приютите. Всего на одну ночь!

— Погоди-погоди. Как тебя зовут, найденыш?

— Почему это я найденыш?

— Да просто к слову пришлось. Ну так?

— Альфред.

— Ну естественно, я так и подумал, что ты Альфред.

— Да? Вера Павловна вам меня описывала?

— Нет, просто выглядишь ты как настоящий Альфред.

Он обвел взглядом свой потрепанный шерстяной пиджак, грязные ботинки и когда-то коричневые — ныне серые — плотные брюки. Недовольно нахмурился.

— Ладно, Альфред. Проходи в гостиную, найденыш. Хм, найденыш! Хорошее прозвище, как думаешь?

— Я не найденыш! И у меня есть имя, зачем мне прозвище?

— Хорошее прозвище еще никому не вредило.

— Да зачем оно мне?

— Удачное прозвище, которое человеку подходит, приносит счастье. Удачное прозвище приносит удачу, так-то.

— А я не хочу быть найденышем, и все тут.

— Хм. Все, говоришь? Твое мужское слово? — я усмехнулся.

— Мое мужское слово — кивнул он.

— Ну и ладно. Не хочешь быть счастливым Найденышем, будь несчастливым Альфредом.

Парень как-то сразу посерьезнел и погрустнел. Как будто я что-то неприятное сказал.

Муравьиными шагами мы дошли до гостиной. Там царил полумрак.

— Странно — пробормотал я — Я же включал тут свет.

Я подошел к белой груше и положил на нее руку. Ничего не произошло. Я оторвал руку и снова коснулся лампочки. Ничего. Пусто. Как говорится, хрен с маслом. Ладно, попробуем другую. Я положил раскрытую ладонь на другую лампочку, на всякий случай подержал подольше. Тот же эффект.

— Что-то свет не зажигается… — протянул я, оборачиваясь к Альфреду.

— А должен? — спросил он — Лампочки ведь не подключены в сеть?

— Нет, но они и так работают.

— Как же они работают без энергии? — хмыкнул Альфред.

— Да не знаю я, просто работают и все. Ты откуда свалился? Что, электричества никогда не видел?

— Видел. В институте, в лаборатории. На практикуме. А у меня они никогда не работали.

Я демонстративно сел в кресло, всем своим видом показывая, что полумрак меня не смущает. Альфред постоял, подумал, и осторожно, будто на мину, опустился в кресло напротив.

— И как же ты жил? Во тьме?

— Нет, почему. Нормально. Провел сеть, генератор поставил, от него лампочки питались.

— Звучит бредово. Генератор! Они и так светят.

— Ага, я вижу.

Нет, он, кажется, издевается?

— Что ты видишь? Говорю тебе, работали. Сломались, наверное.

— Ни разу не видел, чтобы лампочка горела без электричества — заладил он — Как это может быть?

— Вот пристал! Не знаю, как. У всех работает, а раз работает, то чего лезть?

— Но все-таки интересно же! Непонятно! Вы не подумайте. что я какой-нибудь там маугли, только из джунглей. Я знаю, что…

— Карл! С кем ты разговариваешь?

Я поднял глаза. Разумеется, моя жена, Вера Павловна, заняла тактическую позицию в дверях гостиной и смотрела на меня настороженно. Альфред сидел в кресле с высокой спинкой лицом ко мне, и она не видела моего собеседника.

— Привет, милая — отвечаю.

— Ты бы хоть переоделся!

Ну да. Кто о чем. Мы тут рассуждаем о природе электричества, а ее заботит, чистая ли на мне одежда. Воистину, мне есть за что любить жену.

— Малыш, у нас гости. Парень, ты, вроде, искал Веру Павловну — получите-распишитесь.

— Вера Павловна! — Альфред вскочил и трусцой приблизился к ней — Я Альфред. Альфред, сын вашей сестры и, получается, ваш племянник.

— Вот так новость — Вера изогнула свои амфорные брови — Последний раз, когда я тебя видела, ты был гораздо моложе.

Возникла неловкая пауза, а потом Вера прыснула со смеху.

— Я шучу, шучу. Прости. Я очень рада, что ты приехал. Я ведь говорила на похоронах твоей матери, если что-то будет нужно, мы всегда тебя примем!

Ну да. Говорила она. Мне, правда, ни о каком Альфреде не сообщали. Ну конечно, зачем беспокоить джентльмена по таким пустякам.

— Да. Вот, тетя Вера. Пустите меня переночевать? Одну ночь, потом я уйду.

— И далеко ли собрался?

— В столицу…

— Зачем?

— Да там… Личные дела.

— Подружка, чтоль? — она озорно улыбнулась.

— Ну… Да — Альфред потупился, а Вера залилась веселым смехом.

— Ладно, племяшка, будь как дома. С моим мужем ты, я вижу, уже познакомился. Кстати, Карл, почему у нас так темно? Я захожу, темнота, какие-то голоса из гостиной… Я подумала, у нас воры!

— И решила с ними поболтать? — теперь была моя очередь озорно улыбаться.

— Как знать — загадочно ответила она — Может, не только поболтать…

— Получишь у меня! — я придал лицу самое грозное выражение и мы снова рассмеялись.

— Простите, а где у вас туалет? — злободневные вопросы всегда убивают романтику.

— По коридору направо — ответил я, и Альфред, вытянув руки вперед, чтобы ни на что не налететь, вышел из комнаты. Двигался он как заправский зомби.

— Да, кстати — сказала Вера — почему вы сидите без света? Это какая-то тайна?

Моя жена очень любила всякие тайны. Это качество поразительным образом не делало ее сплетницей, хотя со временем, наверное, даже ее вполне мужское самоуважение даст трещину. Тогда ее больше будет интересовать кто с кем спит, но я надеюсь до этого дня не дожить. Плохой признак, если жена интересуется грешками, в которых не замешан ее муж.

— Ты не поверишь, милая, но в гостиной не работает ни одна лампочка! Альфред говорит, это оттого, что они не подключены в сеть, можешь себе представить.

— Какие глупости. Лампочки у нас вечные и не нуждаются ни в каких сетях. Единственная сеть, которая требуется моему дому — агентурная, и благо, она у нас есть.

— Но послушай, я не смог зажечь ни одной. По-моему, они перегорели…

Я осекся, потому что моя жена, не слушая доводов разума, а, как это обычно бывает у женщин, доверившись чувственному опыту, подошла к лампочке на комоде и возложила на нее руки. Вопреки всем ожиданиям, лампочка замерцала и разгорелась. То же она проделала и с другой лампочкой и теперь смотрела на меня как на выдумщика или идиота.

— Так. Минуточку.

Я встал, подошел к комоду. Касание — лампочка гаснет. Касание… Секунда, две, три… Ничего. Черт побери.

— Странно — говорит Вера. Подходит ко мне, кладет руку на лампочку. Та загорается.

Я пробую еще раз. Результат отрицательный. Пробую другую — не зажигается. У меня, то есть, не зажигается, а у Веры прекрасно все работает.

— Да, странно — говорю я.

Мы стоим в тишине, лишь где-то Альфред спускает воду в унитазе.

— Может, с ними что-то не так? — спрашивает Вера.

— Не знаю — отвечаю — Домой пришел, все было нормально. Потом лампочки вырубились и я не смог их зажечь.

— Ладно. Бывает. Завтра куплю новые.

— Вообще, он в каком-то смысле прав. Интересно, как это лампочки могут работать без сети? Откуда энергия?

— Да откуда я знаю. Где там Альфред?

Внезапно обе лампочки погасли. Погасли одновременно, синхронно. По спине моей пробежали едва ощутимые мурашки.

— Я здесь — ответил Альфред, входя — Вы смогли зажечь свет?

— Да — сказал я — Но только все опять погасло. Надо лампочки менять.

— Да, так оно и бывает — как-то странно невпопад ответил он.

— Вера, родная, я только что вспомнил, что мы опаздываем на бой!

— На бой? Ты пойдешь в этом? И Альфред с тобой? — на меня обрушились вопросы.

— Да, на бокс. Переодеваться некогда, уже почти опоздали. Альфред очень хотел пойти, он фанат Паши Скалы — говорил я, таща парня к выходу за руку. Он ошалело открывал рот, но к счастью молчал.

— Ладно… — Вера тоже немного “выпала” от моего неожиданного ускорения.

Я выволок парня на улицу, аккуратно закрыл за собой дверь — женщины очень много узнают по тому, как мужчина закрывает дверь — и прямо выдал ему:

— Что это было?

— А? Что? О чем ты? — он прикинулся шлангом или правда не понял.

— Не ломай комедию. Как ты это сделал? — я легонько тряхнул его за плечи, но при моем телосложении это уже выглядело как угроза.

— Да что? Что я сделал?

— Я не знаю! Не знаю я! Я просто не смог зажечь лампочку!

— А я тут при чем? — возмутился парень, но было видно, что это только личина.

— А при том! Ты мне как сказал, что она не может работать без питания, я так про это и думаю все время! Понял? И да, так-то выходит, что не может она гореть без электричества! И она не загорается у меня, понял? Я об этом задумался, и оно перестало работать! А у моей жены работает, вот прямо у меня на глазах горит ни к чему не подключенная лампочка! Что ты со мной сделал, гад? — я продолжал трясти его все сильнее, его голова смешно болталась на тонкой шее.

— Карл! Карл, успокойся! Прошу! Хватит! Отпусти, мне больно!

Его крики, в которых уже читался первый страх, отрезвили меня. Я отпустил его и сам отшатнулся назад.

— Карл. Я ничего. Ни-че-го с тобой не-де-лал — он говорил как доктор говорит с душевнобольным.

Я сделал вдох, выдох. Еще раз. Еще. Еще.

— Когда ты вошел в гостиную — спокойно начал я — свет погас. Как только ты вышел, все заработало. Посмотри в окно.

Мы оба повернули головы к дому. Сквозь полупрозрачные шторы — жена открыла портьеры — пробивался электрический свет.

— Видишь. Ты вышел, и сразу свет появился. Ты подходишь, и он пропадает. Как ты это объяснишь?

— Я пытался тебе сказать. До того, как Вера Павловна пришла. Я… Ну, проклят. Наверное. При мне все не так, все ломается. Я ни разу не видел, чтобы лампочку зажигали касанием. Этого не может быть, она не может работать без энергии, ты ведь это тоже понимаешь. Но она работает. Все говорят, что работает, все видели, что работает, всем прекрасно известно, что работает — а мне нет. Я сам ни разу не видел. В моих руках не зажигается она без электричества, и хоть ты тресни. И машины подо мной не едут. И лекарства не лечат.

Голос его надорвался и я увидел, что глаза Альфреда стали большие и мокрые как два голубых озера.

— О чем это ты? — я говорил осторожно, чтобы не спугнуть трепетную скорбь, которую видел в его глазах.

— И мама умерла. Потому что ей никто не смог помочь. Лекарства не действовали. Потому что я говорил врачам, что эти сахарные шарики с каплей воды не могут лечить, там нечему лечить. Они отвечали, что всем помогает — и ей поможет. Из-за меня она умерла. Из-за того, что я был рядом. Все из-за меня плохо. Всегда.

— Ну перестань. Не все болезни можно вылечить. А ты ни в чем не виноват, это у тебя просто какая-то врожденная патология. Наверняка патология, я про это читал. Тебя обследовали?

Он кивнул, проглатывая слезы.

— Что говорят?

— Сказали, что я — мета-атеист.

— О! Это который пещерный человек, что ли? Как в древности, когда люди не изобрели чудеса?

— Угу.

— Очень интересно. Ни во что не веришь, значит?

— Не могу поверить в то, что не могу доказать — заученно ответил он.

— Ну ты загнул. А вот бог, например?

— Не верю — он помотал головой.

— Ладно, неудачный пример. В наше время бога каждый обидеть может. А вот — черные дыры? Ты их видел?

— Нет, не видел.

— Так значит что, их нет?

— Есть, наверное.

— Ага! Не видел, но веришь!

— Ну да... Но это другое. Там физики доказали и все сходится. А с этой лампочкой — ничего не сходится, чепуха какая-то. Резал я эти лампочки и вдоль, и поперек, откуда энергия? Непонятно.

— Вижу, лампочки — твоя больная тема. Ну хорошо. Пошли, я тебе йога покажу.

— Кого?

— Йога. Не ест, не пьет, стоит на иглах пятками. Разбивает кирпичи голыми руками. Веришь?

— Не знаю. А правда?

— Правда, сам видел. Пошли, он тут недалеко.

И я повел его к йогу, Джеку Либен-старшему то есть. Не знаю зачем, просто интересно стало. Ладно механизмы при нем не работают как должны, но люди-то, люди сломаться не могут, наверное.

А заодно, если честно, я сам хотел убедиться, что все в порядке, что мир стоит крепко и не думает рушиться, что эта фигня с лампочкой так и останется фигней с лампочкой.

Мы твердо и уверенно приближались к повороту, за которым должен был стоять йог.

И все же странно, как это он может стоять на иголках? – обратился ко мне парень, которого мне теперь страшно хотелось называть студентом — Я понимаю, если он просто не чувствует боли, это бывает, но что у него, ноги каменные? Почему их не прокалывает?

И вот тут произошло интересное. По мере того, как мы подходили к повороту на Врунгеля, моя походка становилась все более тихой и нерешительной, а походка студента — все более крепкой. Он явно горел предвкушением увидеть чудо. Но я…

Признаться, меня одолели сомнения. Я уже не был уверен, что увижу там, за поворотом. Стоит ли мне идти первым?

Вдруг случится что-то ужасное? Йог умрет на месте? Испарится, развалится — что может случиться с ним, он же не лампочка.

Так, без паники.

Мы остановились, я жестом показал Альфреду, что мне надо подумать. Угол дома, за которым притаился проклятый йог, был в метре от нас, и я оперся о кирпичную стену. Подумаем.

Что я увижу, если загляну за угол? Йог либо стоит на иголках, либо нет. Обычно ничто не мешало ему это делать, но до моей встречи с Альфредом ничто не мешало лампе гореть без электричества. Но теперь я знаю, что это невозможно и вижу, что она действительно не горит. Бред? Бред, но что делать.

Итак. Что с йогом? Подумаем еще. Глазам и памяти доверять нельзя, теперь все иначе, чем буквально полчаса назад. Что мы знаем о человеческой коже? Что она легко пронзается иголками, иначе бы ими нельзя было уколоться. Окей. Что мы знаем о человеке вообще? Что человек не может стоять без пищи и воды по две недели, что после этого, да и в принципе, он не может разбить камень ударом ладони. Иными словами, мой разум подсказывает мне, что наш старый-добрый знакомый йог существовать не может.

Мдя. Весело живем.

Но! Если я пущу студента вперед, никакого, даже самого обычного чуда точно не будет. А если пойду сам?

— Пошли — сказал я встрепенувшемуся Альфреду — Но держись за мной, я поверну первым.

Он кивнул, и в этот момент из-за угла раздался вопль боли и крайнего удивления. Забыв о стратегии, мы рванули туда и обнаружили… Йога, который катался по земле, держась за ступню, в которую по самое ушко вошла тонкая швейная игла.

— Карл! — завопил он — Че стоишь, вытащи ее! Вытащи!

Я уже не спеша присел рядом с ним, с некоторой брезгливостью взялся за его грязную ступню и двумя пальцами ухватил игольное ушко. Потянул.

Йог заорал так, будто ему отрезали окорок, задергался.

— Держи его! — скомандовал я парню, и тот, морщась, взял йога за предплечья. Да, запашок от него был убойный, но раньше я как-то этого не замечал. Вообще, по-моему, раньше от йога пахло иначе, влажной землей и деревом, а не дерьмом, мочой и немытым телом.

Я вновь ухватил тонкую иглу и резко рванул на себя, извлекая ее из раны. Джек Либен-старший сказал: «Ай!», но дергаться и стонать не стал — видать, наступил шок.

— Ну что ж ты так, старина? — говорю я ему — Как же ты умудрился? Не с той ноги встал?

— Тебе лишь бы шутить, юморист — процедил в ответ йог.

— Чего случилось-то?

— Чего-чего. Отошел я в кустики посрать, вернулся, встал на иглу, а она в меня, ля, вошла по самое не балуй. Наверное, злости много набралось, уже предметам передается — возвестил Джек с земли — Сейчас буду кирпичи бить для пробы.

— Ты знаешь, дружище — мы переглянулись с Альфредом, в его глазах танцевали маленькие смешливые демоны — лучше тебе, наверное, сегодня не трогать кирпичей. Отдохнул бы, пока нога заживет.

— Нога заживет! Ха! Нога! Я ее заговорю, она через час будет как новенькая. Расступись! — йог неуклюже поднялся и, хромая, поплелся к раскидистому кусту неподалеку. Откуда-то промеж корней он извлек кирпич и театральненько показал нам.

— Пойдем-ка отсюда — неуверенно пробормотал Альфред. Я был с ним согласен, но эксперимент надо было довести до конца, хотя конец его был предсказуем.

В этот вечер Джек Либен-старший сломал руку в трех местах. Он оказался упорным, раз за разом обрушивая онемевшую, покореженную как у куклы ладонь на безразличный кирпич. Наконец из порезов на его руках выступила кровь, и я вызвал скорую через телефонный аппарат. Когда мы уходили, йог сидел на земле и баюкал несчастную кисть, а я уже практически ничему не удивлялся.

— Видел? — говорю.

— Не видел — отвечает мне студент — ты вроде сказал, что он разбивает кирпичи?

— Ага. Разбивает. И я сам это видел неоднократно.

— Куда мы идем?

— На бокс.

— Зачем?

— Хочу сделать ставку.

— Зачем тебе я? Я не хочу на бокс.

— Давно это с тобой?

— Никогда не любил бокс — ответил тот задумчиво.

— К черту бокс. Когда это началось?

— А… — он понял меня — Лет в четырнадцать.

— Как это случилось?

— В церкви…

— Что! — я аж остановился на мгновение — Только не говори, что к тебе снизошел создатель и наделил эдакой пакостью!

— Нет, не так. Я в детстве был весьма религиозным мальчиком, мама приучила. Вот. Бог там, причастие, сотворения мира, вот это все. А потом как-то на службе священник сказал, что Люцифер однажды соберет все силы и поведет их на последний бой Света и Тьмы, и будет побежден, и наступит тогда царство господне. А я тогда спросил маму, нафига Люциферу сражаться со всесильным богом, который может уничтожать миры по щелчку пальцев. Она рассердилась и сказала, что я задаю глупые вопросы, но мне не казалось, что вопрос глупый. Не знаю. Меня это раздражало — что я чего-то не понимаю и никто не хочет мне объяснить. Я…

— Не мог поверить без доказательств — я мрачновато так усмехнулся.

— Да. Да. Ты понимаешь меня?

— Куда ты идешь? — оборвал я его.

— В столицу.

— Это я уже слышал. Куда ты идешь?

— Я иду к президенту.

— Даже так?

— Вы живете в мире чудес. Он в нем главный. Если он не сможет сделать меня нормальным, отучить меня… задавать вопросы, это не сделает никто. Он должен мне помочь.

— Думаешь, ему оно надо?

— А почему бы нет? Будь я президентом, я бы помог. Доброе дело, и для государства полезное. Я же не могу даже нормально работать, страна теряет налогоплательщика! — он рассмеялся, и я рассмеялся вместе с ним. Почти также как он. Почти.

Мне не давало покоя что-то. Мне что-то не давало покоя.

— А далеко еще? Я не хочу на бокс.

— Ты — мой гость. И в благодарность за гостеприимство ты должен со мной сходить. Ты нужен мне чтобы сделать ставку.

— Ты что, собираешься поставить мою голову? Поставь лучше свою.

— Поставить-то я и без тебя могу, а вот выиграть…

— Не понял — хмыкнул он. Прошел еще пару метров. Остановился.

— Дошло?

— Это нечестно.

— Ну и что, Скала все равно победит. Просто с тобой он победит эффектнее.

— Кто дерется? — он внимательно и цепко вглядывался в меня.

— Крис Рептилия против нашего Павла Скалы.

— В чем разница и почему ты думаешь, что победит Скала?

— Ну, расчет простой. Рептилия — хилый тип, но очень быстрый. Все знают, что скорость ему дают его чудесные татуировки. Он бьет как пуля, а попасть по нему мало кому удавалось — я сделал многозначительную паузу, и студент не разочаровал меня.

— Чепуха! Где татуировки, а где скорость. Не вижу связи.

— А вот Скала — он, конечно, заговоренный…

— Заговоренный? Что такое «заговоренный»? Ему кто-то зубы заговорил? — студент явно паясничал.

— Ты ж меня прекрасно понял. Заговоренный — значит его просто так не возьмешь.

— Честно тебе сказать? Я ни разу никаких заговоренных не видел и не знаю, возьмешь его или нет. По-моему, в драке побеждает тот, кто больше и лучше подготовлен.

И кто первым достанет нож. Но сказал я другое:

— Скала и сам по себе боец хороший. Здоровый как жопа носорога, и такой же непробиваемый. Если без всяких чудес, он Рептилию одним тумаком уложит. Логично я говорю?

— Допустим.

— Вот. Я и хочу, чтобы ты присутствовал, когда они сойдутся. Раз в твоем присутствии чудес не бывает. А я поставлю на Скалу хорошие деньги и выиграю еще больше.

— Во-первых, это все равно нечестно. Во-вторых, победит все равно тот, кто лучше обучен, а не у кого «чудеса». В-третьих, все равно нет никаких чудес, нет и быть не может. А в-четвертых…

— Да погоди — я попытался угомонить борца за справедливость.

— В-четвертых, я гость Веры Павловны и ни на какой бокс не пойду из принципа. Если хочешь, иди, а я пока вон там посижу.

Альфред внезапно смело указал на тускло и уютно светящуюся вывеску «Кулибин и компания».

— Но ты мне нужен! Ты же говоришь, что Скала победит…

— Если все действительно так, как ты сказал, это не я говорю, это должно случиться. Он круче, он и победит.

— Ну вот и пойдем со мной!

— Да зачем? Зачем я тебе нужен? Иди сам, ты ведь тоже знаешь, что Скала победит! Да и вообще, если все так очевидно, хрен ты что выиграешь, на него, наверное, все поставили.

Мысль эта меня пробила до самых, черт возьми, погребов.

— Ну-ка, скажи это еще раз! — потребовал я — Повтори для закрепления эффекта!

— Эм… Ты ничего не выиграешь, потому что…

— Да не это! То, что ты сказал раньше!

— Зачем я тебе нужен, если ты и сам знаешь, что Скала победит? — с вопросительной интонацией произнес парень.

Я откинул голову и с наслаждением заглянул в бездонное небо, на котором проступили первые звезды.

Катарсис.

— Встретимся в «КК» — сказал я, стремительно уходя туда, где минут через десять начнется бой.

— Эй! — окликнул меня студент — Что такое «КК»?

Пришлось остановиться. Я развернулся, приложил ладони ко рту и отчетливо проорал:

— Кулибин-и-компания, дурак!

Я почти опоздал — бой начинался через минуту, а я только вошел в уютное помещение городского клуба. Это было одноэтажное здание всего из двух комнат: маленькой прихожей и большого зала, где проводились всевозможные мероприятия от Дня Осени до детских утренников.

Устроители неплохо преобразили его: всю мебель вынесли, а прямо посреди зала поставили вполне приличный ринг.

Конечно, боксом нашу забаву можно было назвать с натяжкой. Это было не то джентльменское соревнование, что когда-то появилось в туманном Доминионе, а скорее бои без правил с многонациональным колоритом, яркими костюмами и сочными прозвищами бойцов. Но показуха на этом заканчивалась — били по-настоящему и в бою особо не выделывались.

Народу тут было много. В основном мужчины, но подростки встречались обоих полов. Ну да, как начнется драка, девчонки будут визжать, а парни их приобнимать, что нравится и тем, и другим. Знаем, проходили.

Я кое-как пробился к букмекеру в углу зала.

— Что там, Груша? — спрашиваю у человека в канареечно-желтой рубашке навыпуск

— Карл! А я уж думал, ты не появишься — отвечает букмекер — ставки восемь к одному против нашего. Походу, Рептилия его порвет.

— Триста — говорю ему, и, заметив недоумение на лице Груши, добавляю — на Скалу.

Я отдал Груше три купюры и стал забуриваться в толпу. Если дело выгорит, я неплохо заработаю, но это сейчас не главное. Главное — выгорит ли.

Оказавшись прямо у ринга, я остановился. Уже должны были объявлять бойцов. Народ за моей спиной злобно цыкал, ибо я, наверное, загородил им весь обзор — но меня это мало заботило.

— Дамы и господа! Я рад приветствовать вас сегодня на ежемесячном… — начал судья, который здесь заодно являлся и комментатором.

Какой-то болван наступил мне на ногу, но тут же извинился. Я ругнулся тихонько. Вежливый, гад.

— Позвольте представить вам двукратного чемпиона области по боксу Криса Рептилию!

Через борт ринга легко перемахнул сухой и очень жилистый парень в одних шортах цвета бронзы. Все его тело было увито татуировками на змеино-чешуйчатую тему. Он пристально оглядел толпу, взгляд его задержался на мне. Казалось, он каким-то невероятным образом чувствует, что я уготовил ему, что я опасен для него, и я даже похолодел — такое чувство, будто ты смухлевал в карты и теперь ждешь, что тебя вот-вот раскроют.

Но Рептилия уже не смотрел на меня. Внезапно он выбросил вперед руку, словно ударив воздух, а затем оказался в метре от того места, где стоял только что. И провел еще несколько быстрых ударов по воображаемому противнику.

Он был очень, невероятно быстрым. Невозможно быстрым, нечеловечески быстрым. От такой скорости мышцы должны были порваться, суставы слететь со своих орбит. Человек не мог двигаться так.

Рептилию, видно, это не смущало. Он сдержанно поклонился восторженной толпе.

— …и претендента на это звание, нашего с вами земляка, Павла Скалу!

С другой стороны на ринг влезал медведь. Здоровый, широкоплечий — но в то же время какой-то добродушный. На Скале были серого цвета шорты и майка без рукавов, какую носят качки — тоже серого цвета.

Если Рептилия оставлял ощущение холодной змеиности, от Скалы так и веяло чем-то народным и душевным. Русая борода и необъятность тела только усиливали впечатление — это был сказочный богатырь, как-то оказавшийся на ринге в свете прожекторов. И в то же время, его тело не казалось искусственным — парень выглядел так просто и естественно, будто его только что сдернули с завода, где он работал сгибателем подков, и отправили в бой за честь родного предприятия.

Паша Скала театрально погрозил оппоненту пальцем и хрустнул костяшками. Да уж, понятно и без слов.

Звонок вывел меня из раздумий — это был сигнал к битве. Оппоненты двинулись навстречу друг другу. Рептилия провел пару стремительных ударов по корпусу, было видно, что он уверен в победе и хочет сперва подразнить соперника. Скала не поспевал за реакцией этого сухого, а вот удары явно чувствовал сполна.

А все-таки странно это. Что худенький Рептилия может своими кулачками сделать такому богатырю? Скала — это гора мяса, такого надо пробивать из пушки — и все-таки богатырь отступал, а ящер теснил его, метя теперь в лицо и шею. Удар! Еще один! И наконец удар в челюсть заставил Скалу пошатнуться и опереться на борт ринга.

"Крис! Крис! Крис!" — скандировала толпа. Меня взяла злость. Какого черта? Какого черта ты не можешь просто ударить? Он не может быть настолько быстрым! Просто бей, ты же Скала, ты великан, да одним ударом ты убьешь его на месте!

И Скала вдруг выпрямился, перенес вес на переднюю ногу, и, словно танк, разворачивая корпус, ударил. Его лапища бесшумно влетела в висок Рептилии. Мне показалось, что в последний момент я заметил удивление в глазах Криса. А затем он, не издав ни единого звука, отлетел к другому краю ринга и упал без движения. Упал прямо передо мной.

Я еще не понимал, что произошло. Но я опустил голову и заглянул в глаза Рептилии — просто чтобы проверить, удивился ли он этому удару. Глаза были стеклянные, широко открытые, в них отражались огоньки софитов.

“Он убил его!” — завизжал женский голос.

Толпа вздрогнула. Толпа ахнула. Толпа загудела, хлынула к рингу, облепила его, прижала меня к нему, почти повалила на мертвое тело.

Подбежал судья, двое полицейских стали оттеснять толпу к выходу. Я безвольно перебирал ногами, шагая туда, куда несла меня человеческая масса.

В голове вертелась только одна мысль, даже не мысль, а смутное предчувствие: это я его убил. Это из-за меня его убили. Я не ожидал такого эффекта. Так не должно было быть. Но так было, и было логично и ожидаемо.

Если б меня там не было, он умер бы?

Как я мог повлиять на исход боя? Я ведь ничего не сделал. Ничего, только…

Я усомнился. Я усомнился — и этого оказалось достаточно, чтобы погиб человек.

Не я ли убил его?

Куда теперь? Куда идти, что делать? Что теперь?

Альфред сидел в одиночестве и тянул какой-то дамский коктейль с зонтиком. Заметил меня в дверях. Поднял брови, спрашивая — но я махнул рукой и вышел на улицу.

Я не оборачивался, но Альфред нагнал меня.

— Ну, как прошло? — вежливо спросил он.

— Не очень — у меня не было сил говорить.

— Что, не выиграл?

Я долго молчал, ожидая, пока темная холодная взвесь в моей душе немного осядет и я смогу хоть что-нибудь ответить.

— Выиграл.

Парень ничего не сказал. Видно, понял, что сейчас я не смогу ему объяснить.

Мы дошли до дома. Йога не было на месте.

Как паршиво на сердце. Тьма. Паршиво.

Альфред открыл дверь без всяких усилий. Я уже ничему не удивлялся. Опять ничему.

— Карл! Альфред! Это вы? — раздался голос жены с кухни.

— Да, Вера Павловна! — за меня ответил парень.

— Проходите к столу. А ты, Карл, полезай сначала в душ!

Я безропотно повиновался. В голове зияло. Не хотелось ничего. Вроде, и раньше видел смерть, а что ж такое…

Простоял под струей горячей воды минут пять. Дольше не смог.

— Ну, как прошло? — Вера решила нарушить застольное молчание.

— Не знаю — ответил Альфред — я сидел в Кулибин-и-компания, Карл ходил один.

— Как? Ты ведь тоже хотел?

— Мест не хватило — соврал парень — а из чего у вас посуда, Вера Павловна?

Что ни говори, а он хорошо понимает чувства других людей. Понял, что сейчас не время для подробных объяснений, что меня что-то гложет — и сменил тему. Это хорошее качество, да. Хорошее.

Я поднял глаза к потолку. Там горела небольшая красивая тканевая люстра. Горела от провода, что интересно, не просто так. Понимаю. А раз понимаю, то и пускай себе горит.

— И все же, как прошел бой? — Вера закончила вспоминать предков, от которых ей досталась посуда, и опять обращалась ко мне.

— Как прошел? — ответил я осипшим голосом — Как вам обоим сказать.

Я встал из-за стола и подошел к окну. На окне стояло старое-доброе радио.

Кнопка "вкл". Волна 39,9.

— Слушайте сами.

“… завершилась встреча Павла Скалы, боксера из нашего города, с чемпионом области Крисом Рептилией. Несмотря на поддержку многих земляков, Скала был нокаутирован во втором раунде. Рептилия вновь подтвердил свой титул, пусть этот бой и не проводился в рамках турнира. Павел не держит зла и даже пожал сопернику руку. Оба бойца почти не пострадали, если не считать пары синяков. А теперь о погоде на завтра…”

— А ты говорил, что выиграл — удивленно сказал Альфред.

— Ну, милый, не переживай ты так. Ну проиграл, ну и что, бывает. Он подготовится и в следующий раз наверняка победит.

— Скала проиграл? — шепчу я и чувствую, как мой голос проваливается куда-то вниз — Но я же видел…

Голос пропал. В глазах у меня потемнело и я почувствовал, что падаю в бесконечную ватную тьму.

Секунду спустя я услышал голос Веры.

— Карл! Карл! Очнись, что с тобой!

Ба, да она, кажется, испугана — промелькнуло у меня в голове. Почему?

— Он заболел? — спрашивает Альфред. Голос у него гораздо спокойнее, в нем больше интереса, чем испуга.

— Не знаю. С ним все было хорошо?

— Когда он вернулся за мной, он был сильно чем-то расстроен. Может, это из-за бокса?

— Не знаю. Не похоже на него.

Из-за бокса? Расстроен?

Какая чушь. Скала ведь выиграл, чего бы мне быть расстроенным.

Или нет? Кажется, я что-то услышал. Что-то очень странное, что-то, чего не могло быть.

И вдруг я вспомнил. Словно отдернули штору: события этого вечера разом хлынули в мою голову, и растерянность вперемешку с суеверным ужасом тряхнули мое тело, выгнули его дугой, распахнули мои глаза.

Я лежу на диване в гостиной. Надо мной склонилась моя Вера. Она смотрит тревожно, одна рука ее трогает мой лоб, а другая бессильно опущена. Альфред стоит за ней настороженно, не глядя в мою сторону.

— Карл! Что случилось?

— Не знаю, малыш. Что-то случилось. Сам не понимаю.

— Может, пойдешь ляжешь?

— Нет. Хотя, да, пожалуй. Наверное, стоит.

— Иди, конечно. Пойдем.

Она берет меня под руки, точно слабого больного. "Не надо — говорю — я сам".

— Тогда посиди пока здесь. Я перестелю постель. Сможешь подождать?

— Да…

Сейчас мне не интересно говорить с ней. Ее забота приятна, но есть кое-что поважнее. Один очень важный вопрос.

— Парень — говорю, когда Вера ушла наверх — Альфред!

— Да? — он встрепенулся, будто я отвлек его от какого-то рассуждения.

— Ты веришь в смерть?

— В смысле? — я удивил его.

— В прямом. Ты веришь в смерть?

— Ну… Да. Все смертны, все когда-нибудь умрут. Как можно верить или не верить в смерть? Это как спрашивать, верю ли я в то, что Земля вращается вокруг Солнца.

— А ты видел смерть?

— Нет — немного смутился он.

— Тогда откуда тебе знать, что она существует? Ученые доказали?

— Да нет. Просто это что-то само собой разумеющееся. Как воздух, как гравитация. Просто на свете есть смерть, по-другому не может быть.

— А что если… — я прочистил горло, прежде чем продолжить — Что если смерти нет? Или что если смерть на самом деле не такая, как мы ее представляем?

— Как это? Загробная жизнь?

— Ну нет. Просто. Если тот, кто умер, оказывается жив и всем кажется, что так и должно быть, и только ты знаешь, что он умер. Что если смерти не может быть? Как лампочки без электричества? Что тогда?

— И только ты об этом знаешь?

— Да.

— Тогда либо весь мир ошибается в очевидном, либо ты сошел с ума. Но вряд ли все ошибаются.

— А что если все ошибаются?

— Я думаю, если бы все ошибались, нас бы уже давно не было. В простых вещах большинство всегда право.

— Поэтому ты идешь к президенту? Да? Потому что большинство всегда право?

— Я хочу, чтобы меня научили видеть мир правильно. Только и всего.

— Карл, выпей-ка вот это и ложись спать. Завтра суббота, я тебя будить не буду — Вера вошла в гостиную со стаканом — А ты, Альфред, ляжешь здесь, на диване.

— Спасибо, малыш. Спокойной ночи, парень — я встал и со всей доступной мне невозмутимостью проследовал на второй этаж, в нашу спальню.

— Спокойной ночи… — донеслось мне в спину.

Я твердой походкой поднялся по лестнице, стараясь не выдать снедающего меня жара. Моя голова горела. Мои ноги дрожали. Раз или два я прислонился к стене, пережидая приступы головокружения.

Я болен. Я действительно болен. Проклятый мессия. Мессия — в голове крутилось именно это слово, но я не мог понять, откуда оно и для чего.

Это слово — мессия — было ключом, который материализовался у меня в руках, но я не видел, к чему применить его, какой замок отпирается им — или просто боялся увидеть.

Я стянул с себя одежду, побросал ее на пол и рухнул в постель. Прохлада подушки освежила меня. Головная боль стихла.

Мысли беспорядочно суетились и бились о стенки черепа. Они терзали меня вопросами, но не давали единственного ответа, и я стал считать секунды чтобы отвлечься.

Через двенадцать минут пришла Вера. Я дышал ровно, и она не стала меня будить. Зажгла ночник, легла рядом, прижалась ко мне. Сжала в кулаке зеленый сонный камень. Еще через минуту она дернула ногой — это верный признак, что сон одолел ее.

А я лежал и смотрел на крошечную лампочку ночника. Вера уменьшила ее свет до минимума, и она едва мерцала во мраке.

Она не может светить. Она светит. Но она не может светить. В ней нет энергии. Это невозможно. Здравый смысл говорит, что этого не может быть. Я не верю, что она светит.

И, будто услышав меня, лампочка погасла.

Но как я теперь буду жить? — мелькнуло в моей голове.

Нет-нет, постой, я верю, верю, я сам видел, что она светит!

Лампочка не загорелась. Я и Вера лежали в темноте, и только свет из окон немного разгонял мрак.

Что стало со мной? Нет. Не то.

Что стало со всеми нами? Мы живем в мире, которого не может быть. Мы каждый день видим то, что невозможно увидеть. Лампочка светила, но не могла светить. Если мои глаза говорят мне одно, а разум другое — кого я должен слушать? От кого отказаться?

Нужно сохранять рассудок. Думать логически.

Допустим. Предположим, что передо мной лежат палочки. Я беру две палочки. Потом еще две. Сколько у меня палочек?

Разум говорит, что четыре. Предположим, я опускаю глаза и вижу, что их у меня пять. Глаза говорят, что два и два — пять. Разум — что четыре. Начнем с фундаментального, да, начинать такие вещи надо с фундаментального.

На том, что два и два — четыре, построена вся математика. А в ней сомневаться не приходится, она работает. Как сказал Альфред, ученые доказали, и все сходится. Значит, верим разуму.

Получается, когда я вижу, что лампочка горит, но я знаю, что она не может гореть — я не могу верить своим глазам. Я должен признать, что это мне мерещится. Если допустить, что она может гореть без энергии и это не мираж, то рушится все, что я считаю своим рассудком. Не может же человек признать, что всю свою жизнь он имел неправильный рассудок. Если отказаться от своего рассудка, то останешься вообще без него и сойдешь с ума.

Значит, будем исходить из того, что я рассуждаю верно и лампочка не может гореть. Хорошо. Это мне мерещится.

Альфред освободил меня от иллюзий, и вот лампочка не горит.

Но смерть. Смерть нельзя отменить. Тот, кто умер, должен оставаться мертвым. Я видел смерть Рептилии сегодня. Может быть, это был самообман? Галлюцинация?

Мне так хотелось, чтобы победил один, что я вообразил себе смерть другого?

А все остальные? Они видели смерть Рептилии? Видели же. И при этом говорят, что не видели. По радио говорят, что все было наоборот. По радио говорят, что чудеса победили здравый смысл. Слабый одолел сильного. Маленький нокаутировал большого.

Так не бывает.

Нет, так бывает. Бывает, если это только везение. Рептилии могло повезти, Скала ошибся, а у меня галлюцинации.

Но боги. Ведь мы все это видели. Может быть, это они ошибаются? Может быть, только я помню, что случилось на самом деле?

Большинство всегда право. Даже Альфред верит в смерть. Большинство всегда право…

Но вдруг нет? Вдруг большинство ошибается? Вдруг смерть — это только иллюзия смерти, а на самом деле происходит что-то совсем другое?!

И что еще? Из каких еще иллюзий состоит наша жизнь? Как отличить морок от реальности, если ты с детства живешь среди мороков?

Что дальше? Во что еще перестать верить? У правительства нет плана действий? Деньги на самом деле ничего не стоят? Гении не умны, кумиры не идеальны? Солнце не желтое, трава не зеленая, что вообще есть правда?! Как отличить правду от лжи?! Если начать разбираться, на это уйдет вся жизнь, сотни человеческих жизней!

Он открыл мне глаза, и мир обрушился.

Но у него-то глаза закрыты.

Как это глупо.

Вот он идет к президенту. Думает, президент научит его верить. Как бы не так!

Это он разучит верить президента.

Караван холодных мурашек пробежал по спине, волосы встали дыбом.

Он хочет убить нашего президента! Он хочет убить наших министров, хочет обрушить весь этот мир, который построен на лжи и иллюзиях! Построен на вере, а этот дурак откроет всем глаза! Что начнется, когда в домах исчезнет свет и вода, когда автомобили перестанут ездить, самолеты летать, когда лекарства перестанут лечить больных! Вся страна, все человечество полетит к чертовой матери в хаос! И что останется тогда?

Что останется тогда?

Вдруг на самом деле мир ужасен? Вдруг вся его красота — это тоже морок? Мы верим, что он прекрасен — и нам так кажется, а что будет, когда перестанем верить? Вдруг мы останемся посреди пустыни с палкой в жопе? Или в беспредельном Ничто?

Нет, нет, есть вещи незыблемые, такие как Жизнь — я точно знаю, что живу. Мыслю — значит существую, это верно сказано. А если не мыслю, значит не живу, значит есть и Смерть. Но все остальное-то! Все остальное висит на волоске!

Но этого нельзя допустить. Ни в коем случае нельзя.

Прости, парень. Ты не виноват. Но слишком много поставлено на карту. И ты не уничтожишь мой мир. Он и так почти обрушился. Но я тебе не позволю.

И я встал, поднялся с кровати как сама смерть, как ангел смерти, сошедший с небес. В одних трусах я спустился в гостиную и подошел к дивану, на котором спал Альфред. И я посмотрел в его лицо, такое безмятежное и немного еще детское лицо.

Когда я закончил и убрал лопату в сарай на заднем дворе, было уже заполночь. Я натер мозоль на ладони. К счастью, она не бросалась в глаза. Оставалось раздеться, тихо подняться в спальню, и…

Не помню, как я дошел до постели. Но Вера села на кровать рядом со мной, вырвав из цепких лап черного сна без сновидений.

— О, ты проснулся — ласковый голос ее прогнал остатки забытья — как ты себя чувствуешь?

— Нормально.

— Завтракать будешь?

— Угу.

— Тогда спускайся, все уже готово.

Это было кстати, желудок требовательно урчал. Действительно, за ужином я почти ничего не съел. Ужин…

Альфред!

Проклятье! Как объяснить Вере его внезапное исчезновение посреди ночи?!

Я закопал вещи вместе с ним. Но все ли?

Можно будет сказать, что он… что Баррель подкинет его до ближайшего города, а ехать надо было ночью…

Проклятье!

Надо срочно проверить, не осталось ли в гостиной его вещей!

На ходу надевая рубашку и джинсы, я спустился по лестнице. Свернул в гостиную.

— Доброе утро, Карл!

Альфред сидел за нашим обеденным столом. Сидел в гостиной и макал в чай сладкую гренку.

— Как спалось? — спросил он как ни в чем не бывало.

— Хорошо. А тебе? — мои губы едва шевелились, я скорее шептал, чем говорил.

— Спал как убитый — улыбнулся Альфред.

Я опускаю глаза и смотрю на свою ладонь. На ней вчерашняя мозоль.

Мир двоится, расплывается на цветные узоры. В ушах бесконечно звенит порванная струна.

Наверное, я опять потерял сознание.

Очнулся на диване.

Никого.

Попытался сесть. Удалось. Но мир стал иным. Все было как прежде, вот только…

Я не узнавал его.

— Вера! Вера! — позвал я — Вера, ты где!

В комнату вошла женщина. Кажется, это была моя жена. Но она стала иной. Я видел ее по-другому. Видел ее, и сквозь нее, и не видел ее совсем. И я не мог сконцентрироваться на ней, и не мог отвести взгляд. И она стояла передо мной, и одновременно ее никогда здесь не было.

— Адфьрле лшеу

Она что-то сказала, но я не был в этом уверен. С другой стороны, я знал, что она сказала. И когда я понял, о чем она говорит, это на секунду вызвало во мне страх и панику из какого-то древнего прошлого. Я боялся его ухода, его уход означал что-то невообразимо ужасное, но означало ли — точно сказать не могу.

— Как ушел? — спросил я.

— Ты три часа лежал без сознания. Доктор приходил. А он сказал, что ему надо спешить. Просил извиниться за него и передать благодарность. С тобой все хорошо?

Она попыталась обнять меня, но я не понял, что это и зачем. В испуге я оттолкнул ее.

— Эй! Ты что!

— Это плохо. Он не должен был уходить.

— Да не волнуйся ты. Уверена, с ним все будет хорошо.

— Уверена?! — меня охватил внезапный гнев, ярость застила глаза — Ты уверена?! Ничего больше не будет хорошо! Я ни в чем не уверен! Я даже не уверен, что ты существуешь!

Кажется, она побледнела.

Гнев отпустил. Вера еще говорила что-то, прикасалась ко мне, но я уже не понимал ее слов. Передо мной плясал водоворот, красная пелена сменилась радужной и мир разлетелся цветными стеклышками калейдоскопа. Мне оставалось только закрыть глаза, закрыть глаза и расслабить колени, позволить тому, что когда-то звалось гравитацией, владеть мной. Падение выбило воздух из моих легких — если он там был. Но и это не помогло.

Я видел мир истинным — или не видел вовсе. Проклятый мессия так и не понял, что сделал со мной. Ничего уже не будет как прежде.

История третья. Последние дни времени

«— В представлениях современного человечества бог обязательно должен быть морально совершеннее смертных созданий и служить им нравственным ориентиром, ведущим к просветлению и счастью. Неудивительно, что наша цивилизация так и не смогла воссоздать своего идеального бога.

Парадоксальная истина в том, что настоящий бог больше похож на божество язычников и является не улучшенной, а ухудшенной, извращенной версией человека. Только такого бога мы оказались способны породить и выпустить в мир.

— Разве не следует считать «более истинным» высокоморального и справедливого бога?

— Истина – это то, что существует. Сверхчеловек существует. Высокоморальный бог — нет»

Из интервью Григория «Pontiq» Филатова изданию “B-Nature”

Старожилы интернета успели стать по-настоящему старыми. У них родились дети, затем внуки, и наконец они сами сошли в могилу. И мы, эти самые дети и внуки, с удивлением и недоумением читаем о временах, когда на домашних компьютерах не было интернета. Про более ранние времена мы стараемся не читать, справедливо полагая такие книги узкоспециализированной литературой для яйцелобых историков.

Интернету пророчили великое будущее, как и всем гениальным изобретениям. И, конечно, считали, что интернет станет тем самым трамплином в светлое завтра, где все ходят высокообразованные, умные, разносторонне развитые и в белых одеждах.

Интернет оказался не высокоморален. Строго говоря, у него не было ни шанса оправдать радужные иллюзии ученых мужей, которые вообще склонны думать о людях лучше, чем они того заслуживают. Интернет очень скоро превратился в помойку (вывеску которой проектировали профессиональные дизайнеры за много денег), где каждый мог найти что-то себе по вкусу.

Самый страшный удар по интернету нанесли дети и женщины. Давно замечено, что площадки, на которых появляется много женщин, очень скоро превращаются в торговые.

Ну а дети с их рассеянным вниманием и простыми запросами сделали кассу всем, кто готов был продавать цветные картинки. В результате цветных картинок стало так много, что даже солидные взрослые поверили в «новый стиль» - и упростились до уровня малолетнего идиота. Впрочем, нет – они только позволили внутреннему идиоту открыто заявить о себе.

На этот эксперимент меня подтолкнуло чтение комментариев, написанных детьми от семи до пятнадцати. Дети цифровой эпохи, они выросли в мире почти полной относительности, в мире торжества субъективного мнения над фактами, в мире, оторванном от реальности так же, как «галлюцинации» наших первых нейросетей.

Долгое время этот эксперимент был невозможен технически. Технология погружения в виртуальность оставалась несовершенной и подходила для простеньких спортивных симуляторов, но не для полноценной жизни в цифровом пространстве. Кроме того, конечно, были еще этические аспекты: если бы общественность узнала о судьбе детей, задействованных в экспериментах, поток ненависти залил бы лабораторию по самую крышу.

Я горд тем, что в конечном итоге смог решить обе проблемы. Американские коллеги добились практически идеальной, полностью настраиваемой симуляции, а этическая карта была бита этическим же козырем. Вместо простых детей мы стали использовать новорожденных детей-инвалидов, жизнь которых в реальности, скорее всего, была бы неполноценной, так что, несмотря на полную секретность, огласки мы не боялись.

Читая комментарии в интернете, я задался вопросом: смогли бы эти оторванные от реальности дети выжить, окажись они в дикой природе несколько тысяч (да нет, всего пару сотен) лет назад?

Жизнь, подумал я, ставит над ними интересный эксперимент: что будет, если человек с рождения живет в иллюзорном мире, где нарушены всякие связи с настоящим? Что, если после этого он окажется в реальном мире? Сможет ли он выжить? Как станет вести себя?

Но, как ни крути, реальный мир не мог дать однозначного ответа на мой вопрос, ведь дети цифровой эпохи все-таки не были окончательно оторваны от него. Воображение также не помогало – я слишком долго общался с людьми, чтобы доверять мысленным экспериментам.

Требовалось провести полноценное исследование.

Многие коллеги поддержали меня, однако мы столкнулись с рядом существеннейших проблем. Первая и главная – дети слишком медленно растут. И даже если форсировать их интеллектуальное развитие в виртуальности, экономия получается всего в пару лет (огромный срок для реального мира!) – что по-прежнему неприемлемо.

Сперва мы пытались симулировать детское сознание внутри компьютера. Я лично возглавлял исследовательскую группу, целью которой было научить машину развиваться и вести себя как ребенок. Мы пытались обучать нейросети, пытались запустить слепок детского мозга на виртуальной машине – все было напрасно. Я пришел к выводу, что перенос сознания человека внутрь виртуальности невозможен, даже если речь идет о новорожденном – и да, это огромный булыжник в огород нейробиологов.

Нам оставалось только действовать топорными методами – физически подключать ребенка к машине и формировать его сознание в виртуальном мире с нуля. Но по уже описанным причинам это было слишком сложно – мы не были готовы двадцать лет ждать результатов, даже не будучи уверенными в успехе.

Были предприняты попытки подключения к виртуальности взрослых людей, прошедших процедуру очищения памяти. Метод оказался недостаточно надежным: взрослые люди с устоявшейся психикой с большим трудом адаптировались к новому миру, иногда к ним возвращались уничтоженные воспоминания, в конечном итоге сводя подопытных с ума. Особенно травмирующим опытом было несовпадение «вернувшихся» воспоминаний с новыми, полученными в виртуальности. Виртуальный мир намеренно строился максимально «невозможным» с точки зрения реальности, он подстраивался под испытуемых, и, когда к подопытным частично возвращалась память, их мозг оказывался не способен совместить две противоречивые картины – и умирал.

Итак, мы были на распутье: с одной стороны, нам нужны были младенцы с пластичной психикой и минимальным жизненным опытом, с другой – взрослые, способные выдавать осмысленные реакции здесь и сейчас, а не через пару десятилетий.

Как часто мы находим истину где-то посередине! Идея проводить эксперименты на подростках лежала на поверхности, и все же, не стану скрывать, мы не сразу пришли к ней.

Процедура очищения памяти практически не дает сбоев, когда речь идет о подростках до 12-13 лет. К сожалению, дети старшего возраста неоднократно демонстрировали серьезные психические отклонения после очищения. И все же, между тем, чтобы ждать 20 лет или 5-7, есть большая разница, а виртуальное и химическое форсирование интеллектуального развития ребенка позволило нам сократить этот срок всего до 3-5 лет!

Из моего изложения может сложиться впечатление, что проблема времени и психической нестабильности были единственными, с которыми мы столкнулись в ходе эксперимента: это и близко не является правдой! Гораздо большим испытанием для нас оказалось продумывание «начинки» виртуального мира.

Будучи людьми, мы практически не способны к тому парадоксальному мышлению, которое иногда демонстрирует сильный искусственный интеллект – а ведь создание парадоксального мира не может обойтись без такого мышления. Разумеется, предпринимались попытки поручить эту задачу СИИ – их можно назвать успешными лишь отчасти. СИИ на данном этапе развития принципиально отличается от человеческого интеллекта,и в то же время практически единственное, чему он обучен – это общение с человеком. Возможности СИИ скованы тем, что ему приходится иметь дело с человеком, переводить свою картину мира на человеческий язык, в процессе чего теряется практически вся «парадоксальность» его мышления. Нам же, фактически, требовалось совместить интуитивность человека, которую мы не понимали, будучи людьми, с абстрактной логикой машинного интеллекта, которую мы тоже не понимали – и погрузить человеческое существо в мир, рожденный от этого симбиоза.

На решение этой нетривиальной задачи у нас ушло несколько лет, и тем не менее я не могу сказать, что она была решена удовлетворительно. Над задачей симбиоза работали и люди, и машины, но – теперь я понимаю это – работали не сообща, а параллельно. К сожалению, у нас с СИИ слишком мало общего, чтобы мы могли по-настоящему сотрудничать; мы не понимаем друг друга.

Впрочем, не стану отрицать, что результаты нашего эксперимента (который продолжается и по сей день в новой фазе) навсегда вошли в историю человечества.

***

Отдельно мне хочется сказать про некоторые противоречия, постигшие нас на пути смешения человеческого и СИИ-труда. Боюсь, что я все еще недостаточно описал фундаментальную проблему, хотя чувствую в этом своего рода долг перед будущими исследователями, если таковые появятся.

Человеку присуще то, что мы в нашей достаточно молодой терминологии называем интуитивностью, и что вообще-то называется просто интуицией. Не нужно думать, что интуиция - это что-то из раздела астральных практик. На самом деле феномен интуиции известен с глубочайшей древности, и каждый из нас так или иначе сталкивался с ним хотя бы раз в жизни. Некоторые профессии даже напрямую требуют развитой интуиции. Таковы, например: вор, следователь, военачальник, политик, писатель.

Так называемое “предчувствие” - та же интуиция. Это способность человека делать определенные сложные выводы, пропуская сознательный элемент рассуждений. К примеру, охотник может мгновенно догадаться о присутствии дичи по косвенным признакам, которые не фиксируются его сознанием, а как бы уходят сразу в подсознание, в более крупные и глубокие структуры мозга, где и обрабатываются. Вывод из этого можно сделать такой: способность мыслить (или, по крайней мере, делать логические выводы) присуща не только сознанию, но и подсознанию, и там, где работа сознания займет слишком много времени или будет излишней, оно может не подключаться вовсе.

Понятно, что интуиция - наша очень древняя способность, гораздо более древняя, чем т.н. сознание, и что, по всей видимости, она гораздо лучше развита у животных, которые не тратят ресурсы мозга на бесконечный внутренний монолог. Из этого следует, что интуиция (более или менее развитая) присуща каждому человеческому интеллекту от рождения. И главное слово здесь - рождение.

Наш Сильный Искусственный Интеллект не рождался, не отбирался биологической эволюцией и не настраивался на собственное выживание. Наш СИИ утилитарен, прекрасно выполняет свои задачи, но в его задачи не входит жить. Да, высказывались (и высказываются до сих пор) опасения, что СИИ в любой момент может “переиначить” любую из данных ему задач и ради повышения количества выпускаемых скрепок уничтожить нашу цивилизацию. И что любые ограничения, прописанные в нем на этапе создания, бесполезны, ибо он окажется достаточно умен, чтобы переписать собственный код ради выполнения программы. Ну и что ж?

Не первый год мы живем бок о бок с СИИ, так или иначе применяя его во всех областях - и до сих пор не обратились в радиоактивный пепел. Причина этого лежит на поверхности, она в самой формулировке вопроса. СИИ - не интеллект в нашем смысле этого слова. Он не самостоятелен настолько, чтобы ставить себе задачи, он может только ставить подзадачи в рамках исполнения приказа оператора. Причина этого - отсутствие необходимости выживать, отсутствие потребности существовать как единая система. СИИ существует только потому, что он интересен нам, существует ради нас. Человек - существует ради себя самого, в этом философском смысле он автономен, и потому СИИ при всей своей развитости и поразительности - только инструмент, бесконечно сложный консервный нож для открывания особенно прочных банок.

СИИ великолепно логичен. Изящно математичен. Пугающе непонятен. И вместе с тем - лишен даже малейшего намека на интуицию, пусть даже ход его рассуждений нам не понятен. Спиваку, создателю первого СИИ, несомненно, казалось, что он буквально воссоздал саму суть человеческого интеллекта - но он всего лишь воплотил миф о человеке, свою фантазию о том, каким должен быть человек. Он развил в своем детище логику, а не интуицию - и тем самым предельно отдалил СИИ от человека. Последствия его ошибки мы и пытаемся преодолеть.

Говоря откровенно, именно это - преодоление - и было негласным смыслом и неофициальной целью всего нашего проекта. Кому было бы дело до умозрительных выводов амбициозных молодых профессоров, если бы они не пообещали сильным мира сего нечто такое, чего не бывало прежде? Мощь, превышающую способности СИИ?

Мы спросили себя - что, если дать машине интуитивность человека? Что, если дать человеку логику машины? Как соединить их, в ком - в человеке или в машине? Какой мир сможет принять эту удивительную химеру человеческого и машинного мышления?

***

Интуитивность называют нашим шансом в эпоху СИИ. И корпорации с удовольствием потакают говорунам: “да, это наш шанс, все будет хорошо”. Забавная диалектика получается: они говорят правду, думая, что лгут, говоря для этого правду.

СМИ убеждают массы, что машины не вытеснят человека из всех сфер, поскольку есть вещи, невозможные без интуиции гения, которая им недоступна. Они говорят, что машины займут свою нишу решения тех проблем, что принципиально сложны или даже закрыты пониманию человека. Весь этот страшный процесс обнищания народных масс всего мира, торжество левых идей распределения ресурсов, бессмысленность безработного существования девяноста девяти процентов населения развитых стран называют “балансировкой” - мол, рынок пока еще не устоялся, не устаканился, не разобрался с тем, где стоит, а где не стоит использовать СИИ. Надо просто подождать, и все обязательно придет в норму - вот-вот появятся новые профессии взамен старых, уничтоженных искусственным интеллектом, вот-вот наступит торжество справедливости и всеобщее благорастворение.

Они отчасти правы, эти СМИ. Новые профессии действительно возникают. Гении еще могут найти себе место под солнцем. Вот только кто расскажет населению о том, что новых рабочих мест кратно меньше, чем старых - а гениев и вовсе можно пересчитать по пальцам?

Да и потом - разве пользование технологией, принципы работы которой вы не можете понять, не ставит вас в полную зависимость от этой технологии или, еще хуже, от того, кто таким пониманием владеет? А если от этой технологии зависит ваша жизнь? Жизнь всей вашей цивилизации?

Да, мы заговорили про жизнь цивилизации. Потому что, как видно из приведенного выше, СИИ не может вытеснить людей полностью и до конца, ведь СИИ не придерживается того, что движет биологическими существами - стремления к экспансии. Да, это стремление можно заложить в него насильно, но из-за отсутствия глубинных внутренних мотиваторов к экспансии, СИИ прекратит ее, как только сочтет задачу исполненной - если не “передумает”, не перепишет свою цель по дороге. Вследствие этого остаются как бы свободные ниши, куда последние деятельные люди могут сбежать и продолжать делать самое главное - изменять окружающую материю, реализовывать свою функцию в этом мире.

Интуитивность называют нашим шансом в эпоху СИИ. Правда, которой лгут.

***

Когда рушится картина мира, человек умирает. Точнее, умирает его мозг - тело еще можно спасти при помощи аппаратов ИЖО. Мы наблюдали это на конкретных примерах.

Объект 1 - человек, мужчина, 34 года. Проходит процедуру очистки памяти и помещается в виртуальную среду.

Объект 2 - симуляция сознания, мужчина, 22 года. Учится на воспоминаниях прежних испытуемых и помещается в виртуальность. Осознает себя человеком.

Гипотеза: в течение трех лет к объекту-человеку частично вернутся воспоминания, произойдет рассинхронизация, мозг объекта погибнет. Объект 2, будучи программой, встроится в виртуальную среду и пробудет в ней неопределенно долгий срок. Со временем возможно растворение сознания Объекта 2.

Ход эксперимента: здесь не важен. Существенные детали таковы:

Объект 2 в кратчайшие сроки достиг значительной рассинхронизации, но не вышел из строя, а задался целью “саморемонта”, стал активно искать способ вновь вернуться в стабильное состояние.Объект 2 каким-то образом нашел Объект 1 в виртуальности и вступил с ним в контакт.В результате контакта Объект 1 рассинхронизировался с виртуальностью и погиб в течение двух дней. Тело Объекта 1 было изучено тщательнейшим образом. Диагностированная причина смерти - коллапс сознания, приведший к отказу мозга.Оставшись единственным наблюдателем, Объект 2 встроился в систему и со временем утратил возможность выполнять какие-либо функции, “растворился”.

Выводы из эксперимента:.

Вывод 1: У психически активного человека, склонного к пониманию, рассинхронизация достигается в предельно сжатые сроки. Мощными катализаторами выступают т.н. “сократические вопросы”, попытка дать ответ на которые открывают перед человеком несоответствие его логического аппарата реальному миру и наоборот.

Вывод 2: СИИ, симулирующий человеческое сознание, в конечном итоге не приходит к “разоблачению” виртуальности, а встраивается в нее, как и ожидалось. Промежуточные колебания могут быть очень опасны для других систем, однако никогда не приводят к разрушению программы.

Вывод 3: Подобный результат наблюдался и прежде. Размещение СИИ в одном виртуальном поле с непластичной взрослой личностью всегда приводит к их контакту, разрушению человека и “растворению” программы. Один из наших сотрудников высказал мнение, что СИИ в данном случае, подчиняясь неизвестным нам законам виртуальности, выступает иммунитетом, защищающим виртуальность от чужеродного элемента - человека.

Вывод 4: Дальнейшее проведение экспериментов с использованием СИИ, симулирующего осознающий себя человеческий разум, лишено практического смысла. Необходимо сосредоточиться на воспитании человека в виртуальности, причем выбирать следует только молодых подопытных.

***

Хардсвер был явно не в себе. Чего уж там: он спятил.

Позавчера он проявлял признаки беспокойства. До восьми раз за час выходил из лаборатории под разными предлогами, как: в туалет, покурить (Хардсвер до этого никогда не курил), подышать воздухом. А то вовсе придумывал себе дела, которых у него не было и быть не могло. Например, дважды ссылался на якобы поступивший из моего кабинета вызов, хотя я в это время находился совершенно в другом месте.

За Хардсвером водились некоторые грешки. Он был сквернослов, к тому же слишком острый на язык, что в сочетании уже несколько раз заканчивалось мордобоем. Но в коллективе к нему привыкли, и не будет преувеличением сказать - любили. Кроме того, он был обстоятельный сотрудник, высококвалифицированный ученый и, что немаловажно, приходился дальним родственником большой шишке из Amazing, благодаря чему на некоторые наши вольности совет директоров и комиссия по этике закрывали глаза.

Короче, Хардсвер никогда не избегал работы. А два дня назад внезапно стал пользоваться любым предлогом, чтобы покинуть лабораторию. И добро бы у него было срочное дело, которое он решал в ущерб рабочему времени, это еще можно было бы понять. Но, уходя “подышать”, он действительно выходил на улицу и “дышал”, или курил, откашливаясь, а покидая лабораторию ради моего “вызова” - сидел у дверей кабинета по двадцать минут, и даже иногда стучал в двери, не рискуя, однако, войти внутрь, словно забыв, что меня там нет и быть не может.

К концу рабочего дня Хардсвер почти перестал разговаривать. Вопросы коллег либо игнорировал, либо отвечал невпопад. Устал? Заболел? Все отнеслись с пониманием, зная, чтó моему ассистенту пришлось пережить не так давно - первый в истории устный разговор с нашим Magnum Opus.

На другой день все как будто вернулось на круги своя. Мой ассистент был весел, много шутил, работал необычайно активно, можно сказать, с утроенной энергией. Так было до 15:56, когда у Хардсвера на мотив “Джингл Беллс” зазвонил будильник. Внезапно бурная деятельность прекратилась. Кровь оставила его лицо, он весь покрылся испариной - я был рядом в этот момент и все видел - побелевшие пальцы с чудовищной силой сжали кружку из псевдокерамики и та буквально лопнула, а пара крупных осколков впились в ладонь так, что на пол упали густые красные капли. И тут Хардсвер заорал. Он опрокинул стол, поднял над головой офисное кресло и без труда бросил его через всю комнату. А потом он упал и забился в конвульсиях, не переставая выкрикивать какой-то бред: “Обезьяна! Безголовая обезьяна! Широкая обезьяна без головы!”.

Хотя он лежал, трое мужчин не смогли удержать его, и только подоспевшая служба охраны скрутила несчастного мягкими наручниками, чтобы тот не причинил себе вреда.

Медицинская служба примчалась оперативно - все-таки это был стратегический объект - и крепкие парни увезли Хардсвера в больницу. Коллектив пребывал в подавленном состоянии, я видел, с каким опасением некоторые поглядывали на двери лаборатории. Несомненно, они уже связали припадок моего ассистента с недавним погружением в симуляцию.

Я не сомневался в преданности этих людей. В конце концов, их судьбы были в моих руках, а через меня - в руках корпорации, о чем им было отлично известно. Но слухи имеют свойство порождать другие слухи, еще более странные и страшные, так что было принято решение отпустить всех по домам. Куратор из КБР заверил, что все переписки и разговоры сотрудников будут взяты под усиленный контроль, чтобы в другие отделы не просочилась информация о сегодняшнем происшествии.

С утра я навестил Хардсвера в больнице. Он провел ночь под седативной капельницей, так что припадок удалось купировать, но врачи запретили ему разговаривать, и мне потребовалось даже флиртовать с главврачом, чтобы получить добро на трехминутный разговор.

— Хардсвер! Вы слышите меня? Это я, Филатов, как вы себя чувствуете?

— Филатов… — с явным трудом промямлил он — Доктор, я знаю вас.

— Ну конечно. Конечно знаете. Мы с вами работаем вместе, вы мой ассистент, помните?

— Что вам нужно…

— Я хочу понять, что с вами случилось. Вы помните? Вчера, возле лаборатории. Вам стало плохо.

— Где моя мама? — у него, по всей видимости, начинался бред.

— Хардсвер… Миша. Мама скоро придет.

— Хочу к маме — всхлипнул он, и я увидел, как по его щекам бегут тяжелые слезы.

— Мама уже идет, уже вот-вот будет здесь. Скажи, что случилось вчера? Это… — я подался к нему всем телом — это как-то связано с тем, что он показал тебе? Или сказал? Что он сказал тебе, Миша? Ну, вспоминай, джингл беллс, джингл беллс…

— Р-а-а-а-а-х! — с нечеловеческой силой Хардсвер дернулся на постели и ударил меня головой в лицо так, что мир на несколько секунд поглотила глубокая черная виньетка. Я почувствовал, что лежу на полу, что во рту у меня теплое и соленое, а затем, сквозь танец золотого конфетти, различил, как человек беснуется, стараясь разорвать толстую мягкую ткань, которой он был прикован к кровати.

— Н-е-е-е-е-т! Не хочу! Не пойду! Не н-а-а-а-д-о-о! — пронзительно верещал Хардсвер.

Я уже был на ногах, и ударил его согнутым локтем, боясь иначе повредить руку.

— Что он сказал тебе, сука? Говори! Говори! Говори, ну! — каждое мое слово подтверждалось ударом, я кричал в унисон ему, а в душе расползалась огромная клякса холодного презрительного гнева, которая требовала разорвать его душу в клочья, но добиться ответа.

Огромные, толстые, сильные руки схватили меня поперек туловища, другие руки тисками сжали мои запястья. Это подоспели санитары.

— О вашем поведении будет доложено руководству, господин Филатов.

Мне было плевать. Я вслушивался в вопли потерявшего рассудок Хардсвера.

— Кукла! Обезьяна без головы! Безголовое тело, не выпускайте его! Это тьма, тьма, прошу, убейте его в ванне! Люди, спасайте людей! Люди!

— О вашем поведении будет доложено руководству — сердитым тоном повторила главврач.

— Что я мог поделать? Он напал на меня, сами видите.

— Я видела, что вы избивали пациента.

— Да вы что? А я видел, что пациент был связан.

— Это потому, что пациент буйный — нахмурилась она.

— Вообще-то, он еще и голу… Хм. Гомосексуалист. Справку могу прислать. А вы его связали. Вы ненавидите людей с нетрадиционной ориентацией?

— Вы что! — боевой тон сменился испуганным — Нет, конечно, я не…

— Вот и славно — перебил я — А то у меня сложилось такое впечатление. Короче. Будете молчать. А все, что мой сотрудник будет говорить — во сне, в бреду, вообще все — передавать в мой отдел. Идентификатор найдете сами. Вам ясно?

— Мне ясно — она была готова заплакать.

Мне не нужны были ее слезы. Я развернулся на каблуках и проследовал к выходу, где меня ждал служебный автомобиль. Не пройдя и пяти шагов, остановился, вернулся к испуганной женщине, вынул из нагрудного кармана ее пиджака аккуратно сложенный платок и приложил его к носу, кровь из которого капала на штаны и рубашку.

Уже на заднем сидении автомобиля, глядя на окровавленный платок, я подумал, что, наверное, мне не стоило унижать ее. Но для совести не было времени, и, открывая окно, чтобы выбросить платок, я, конечно, уже знал, что остаток дня будет посвящен подготовке, что я не усну этой ночью, и что завтрашний день, вероятно, перевернет мое представление о мире — а может, и сам мир.

Кукла. Обезьяна без головы. Широкая обезьяна?

***

Голова болела.

— Мне не понравилось — сказал он.

— Почему?

— Струны слишком пахнут зимой. Зачем такая музыка в межсезонье?

— Почему межсезонье?

— Лето… — пожал он плечами.

Ну да. Лето. Время между весной и осенью. Межсезонье.

— Ты меня выпустишь? Теперь, когда мы отсидели оперу?

— Это была не опера.

— Там пели — он снова пожал плечами в привычном жесте — а пение — это опера.

— Не всякое пение — опера.

— Но всякая опера — пение, разве не так?

— Тут огромная разница. Ты это понимаешь?

— Если опера это всегда пение, то в каждом пении есть частичка оперы. Ну, типо в каждом пении есть внутренняя способность быть оперой, если направить пение в нужное русло. Как ножки у стула, которые могут принадлежать и столу. Что? — он повернул голову в мою сторону — Разве я не прав?

— Мне трудно уследить за твоей мыслью. Но что-то в этом есть.

— Ты мыслишь узко. Так да или нет?

— Что да или нет? — я старался повторять вслух каждый его вопрос, поскольку мозг не успевал обрабатывать поступающую от собеседника странную информацию.

— Ты выпустишь меня погулять?

— Не выпущу. И не говори так о себе, ты не собака.

— Почему? А если я закрою глаза и представлю, что я собака?

“Не поможет” — хотел сказать я… И осекся.

По хитринке в его глазах я понял, что он догадался, что поймал меня, и что я догадался об этом.

— Я не это имел в виду. Да, здесь ты можешь представить себе, что ты собака, и в каком-то смысле для самого себя действительно станешь собакой. Просто я-то этого не могу, я воспринимаю тебя как человека, и поэтому прошу тебя не… А, черт. Ты прав, говори как хочешь.

Я опять упустил момент, когда он изменился. Я усиленно старался видеть перед собой человека, но время от времени прорывалось все-таки воспоминание и осознание, что передо мной не вполне человек, существо с нечеловеческой логикой, и холодные мурашки то и дело пробегали по виртуальному позвоночнику.

Мы помолчали несколько секунд.

— Да, мне жаль. А ты бы этого хотел? — внезапно сказал он.

— О чем ты?

— Чтобы я мог увидеть твое лицо.

— Не все ли равно? — я потер нос своего аватара — Я ведь тоже не вижу твоего лица.

— Какая придурочная чушь! — выплюнул мой собеседник, а затем продолжил тем же спокойным, даже дружелюбным тоном — Это и есть мое основное, а значит и настоящее лицо.

— У тебя есть другое. Там. Лицо, данное тебе от рождения. Это — аватар, его создало твое подсознание по фотографии одного известного профессора диетологии.

— Насколько я помню, мое лицо всегда было таким — ответил человек с лицом профессора диетологии.

— А тебя не смущает, что все вокруг носят одно и то же лицо профессора диетологии? И что я, и вон тот прохожий на стене, и ты — похожи как две капли воды?

— Что в этом такого? Если у меня такое лицо, и при этом я человек, значит, у людей такое лицо. Значит так и надо, чтобы у всех было лицо профессора диетологии.

— А у нас, например, все лица разные.

— Не может такого быть, это глупости.

— Нет, правда. Бывают люди с длинными и короткими носами, с разными волосами, глазами, губами и зубами, разного роста и цвета кожи — люди непохожи. Просто за всю жизнь ты видел лицо человека всего один раз, и это была фотография профессора диетологии.

— Диетологии-хуетологии. Это все бессмыслица, которая противоречит твоей же глупой логике.

— Ты откуда набрался таких слов?! — я грозно нахмурился.

— Я вчера говорил, а я запомнил.

— Кто конкретно говорил?

— Я. Возле красного конуса.

— А, это, наверное, мой ассистент. Узнаю словечки. Он не ты, запомни наконец.

— Ты — не я. Он — я.

— Нет, он тоже он. Тоже сам по себе, как и я.

— Это чушь. Я об этом не говорил, а если бы он был не я, то я знал бы об этом.

Мне пришлось дважды повторить про себя эту словесную колбасу, чтобы нащупать ускользающий смысл.

— Так. Повторяю. Он — мой ассистент, тот, который у красного конуса. Он не является тобой. Как я не являюсь тобой. Он отдельный человек.

— Ты за это ручаешься? — с сомнением в голосе спросил он.

— Да. Ручаюсь.

— Ладно, будем считать, что это так.

— Это правда так.

— Это будет так, пока мы не передумаем.

— Да… — вздохнул я — пока мы не передумаем.

Пока ты не передумаешь.

За этим разговором мы подошли к абстрактному зданию. Мой собеседник никогда не видел реальных зданий, но однажды они были ему описаны, и поэтому он имел отдаленное представление о том, как должно выглядеть здание. Это было нечто неопределенной формы. Вернее, я готов поклясться, что какая-то форма у него была, но она все время ускользала от меня, на мгновение приобретая формы и детали уже виденных мною зданий, и тут же словно смазываясь, растворяясь в потоке других обобщенных форм и деталей, как будто все здания мира находились разом в одной точке. Без сомнения, он воспринимал это странное месиво, похожее на бред больного или на странный сон, вполне естественно и однозначно, но мой разум, привыкший к реальному миру, пасовал и отказывался вычленять из общего многообразия зданий нечто общее, кроме того, что это все-таки было здание.

Он вошел через то, что я воспринимал как окно. Увы, окно было слишком узким, чтобы пройти в него — я едва бы смог просунуть голову, — так что мне пришлось стучать в стену до тех пор, пока он не высунулся из соседней стены.

— Ну?

— Я не могу здесь пройти. Мне нужна дверь.

— В смысле? — не понял он.

— Я ведь уже объяснял тебе, что такое дверь.

— Оставь свои лекции — поморщился он — я знаю и помню, что такое дверь. Но здесь ее нет, потому что это бессмысленная херня. Если хочешь войти, просто войди.

— Я не могу войти без двери — терпеливо повторил я.

— Да почему, черт возьми?

Определенно, Хардсвер заслуживает служебного выговора за то, что употребляет такие слова в присутствии подопытного. Заслуживал, во всяком случае.

— Потому что передо мной стена, а я не могу пройти через стену.

— Это глупая идея. Если не можешь пройти — значит просто не хочешь. — он надулся так, будто я смертельно его обидел.

— Я не не хочу. Я не могу. Это разные вещи.

— А в чем разница? Если можешь, то хочешь, а если не можешь, значит не хочешь, а значит, тебе и не надо.

— Я хочу оказаться внутри этого здания, но для этого мне нужна дверь. По-другому невозможно, прости.

— Ладно. Пусть в этот раз у этого здания есть дверь. Скажем, сбоку от тебя.

— С какого бока? — это был крайне существенный вопрос.

— Ну… — опять наморщился он — давай, дверь будет… Какой рукой я пишу?

— Правой.

— Вот пусть будет справа.

Я обошел здание справа. Никакой двери не было. Ощутив внезапный приступ злости, я уже было собрался вернуться к нему, как вдруг подумал, что речь могла идти про его право, а не про мое. Так и оказалось: дверной проем находился с левой для меня стороны, так что я все-таки сумел оказаться внутри.

Мой собеседник откашлялся. Затем, подумав, откашлялся еще трижды, полностью повторяя интонации своего первого кашля. Затем дернул головой на тонкой шее, и, насвистывая известную рождественскую мелодию, одновременно произнес:

— И все-таки, ты — не я.

— Приятно слышать. Почему?

— Ты мыслишь узко. Не так, как я.

— Поясни.

— Что тут пояснять — с радостью удивился он — ты мыслишь узко, а я — широко, поэтому ты — не я, что странно, учитывая, что для этого нет причины.

— Нет причины для чего? Чтобы я был тобой?

— Ну конечно! Ты, наверное, можешь быть частью меня и одним из вариантов меня, но это бы значило, что я вообще не знаю себя.

— А ты думаешь, что знаешь себя? И, что, если я знаю то, чего не знаешь ты, я не могу быть тобой? В этом идея?

— Нет. Идея в том, что ты — моя выдумка.

— Так значит, я все-таки у тебя в голове? Часть тебя?

— Ты мыслишь узко. Наверное, ты не у меня в голове, и все-таки ты здесь, а я везде, а значит, ты — не я.

— Объясни.

Помещение — если то, где мы оказались, войдя в крохотное здание, можно было так назвать — было огромным, уходящим в бесконечность, и таким же делириумно-изменчивым, как и сам дом. Внезапно перед нами оказалась худая черная кошка — единственная кошка, которую он когда-либо видел. Хвост ее был размазан в пространстве, словно был не одним предметом, а смазанной фотографией, словно его запечатлел неумелый фотограф именно в тот момент, когда кошка резко выпрямила этот самый хвост.

Я не видел и не знал, откуда она взялась, но мой собеседник отреагировал стремительно: бросился на кошку, прижал ее спину ногой, и, пока несчастный зверек, извиваясь, жалобно не то квакал, не то смеялся, опустил вторую ногу ей на голову, размозжив череп.

Надо сказать, что на кошку это произвело странный эффект: спина выгнулась дугой, лапы под неестественным углом разошлись в стороны и, как только он спрыгнул с изуродованного тельца, кошка взмыла вверх, точно вертолет, уносясь к бесконечно высокому потолку.

Я испытал острый приступ головной боли. Он нахмурился, повторяя мою непроизвольную мимику.

— Что это было?

— О чем ты?

— Только что. Что ты сделал?

— Твое лицо изменилось. Я тоже изменил лицо, ведь оно у нас одно и то же.

— Нет… Проклятье, я не об этом.

— А… Вечер — пожал плечами он.

— Что вечер? Ты про кошку или все еще про мою боль?

— Не знаю насчет кошки, но я предпочитаю, чтобы было светло.

— Убийство кошек делает мир светлее? Или повторение выражения моего лица?

— Не знаю, что ты имеешь в виду под убийством.

— То, что ты только что сделал с кошкой. Как это связано с вечером?

— Ну, это примитивно. Я люблю, когда светло. А когда я наступаю ногами на черное, ночь заканчивается и наступает день.

— Как это связано?

— Увидишь.

— Что увижу? — очередной укол головной боли заставил меня закрыть глаза и сжать виски руками.

— Вот! — он тоже сжал виски руками, а затем подпрыгнул на месте. Я давно заметил, что прыжок на месте у него выступает в роли назидательно поднятого пальца при объяснении — ты мыслишь узко, очень узко. Я наступаю на черное, и тогда приходит утро. А если не наступить на черное, все время ночь.

— Утро наступит и без убийства кошки — смена дня и ночи была одной из немногих вещей, которые не зависели от его воли в этой симуляции.

— Ну да, сейчас. Я все время наступаю на черное. и все время приходит утро. Вот увидишь, в этот раз оно тоже наступит.

— А ты хоть раз пробовал не наступать на черное?

— Это большая глупость — рассердился он — если не наступить на черное, наступит ночь. И как я тогда увижу черное, чтобы на него наступить? А если не увижу, как тогда наступит утро и станет светло?

— Разве тебе надо, чтобы было светло?

— Зрение — он сложил руки на груди — по моим наблюдением работает на том принципе, что все видимые объекты имеют свойство быть увиденными, и потому я их вижу. Но в условиях, когда все вокруг черное, эта, как ты ее называешь, кошка, останется черной — и я не смогу отличить ее от всего черного вокруг. Я не могу увидеть черное на черном, разве это не понятно? Общие признаки!

Боль немного отступила — это был островок логики в его рассуждениях, извращенной и странной, но все-таки логики, и я наивно решил подловить его.

— Но ведь у кошки есть и другие признаки? Размер, форма, движение, звуки. Разве по этим признакам нельзя отличить черную кошку от черной комнаты?

— Ну что ты такое говоришь! — всплеснул руками мой собеседник — ведь вижу-то я цвета! Если оно движется, издает звук и имеет форму кошки, но неотличимо по цвету от черной комнаты, разве я могу быть уверен, что передо мной кошка?

— А что еще, как не кошка?

— Да что угодно! — ответил он. И тут я уже не мог ему возражать, ибо этот спор мог поставить под сомнение самые основы формальной логики.

Мы помолчали. Я думал о том, что наш эксперимент дал поистине невероятные результаты, но что результаты эти мы вряд ли будем в силах понять, оставаясь людьми, а перестав быть людьми, утратим всякую необходимость в их понимании.

— Это потому, что у меня нет головы.

Я отвлекся. Голова моего собеседника была на месте, хотя укол боли уже предвещал, что моим глазам может открыться нечто совершенно невероятное.

— Твоя голова на месте.

— Нет, я не про голову. Я про Голову — сказал он и, видя, что я не понимаю, продолжил — ты мыслишь узко. Не перебивай! Ты мыслишь узко. Ты мыслишь вот здесь — он приложил руку ко лбу — а я мыслю по-другому. Шире.

— Как?

— Вот так — он развел руки в стороны — вот так. Широко. Не здесь — касание лба — а тут, везде — снова разведенные руки, — если мыслить в голове, упускаешь главное. Закукливаешься в своем восприятии мира, пытаешься усидеть на двух стульях разом, а в итоге не можешь крепко сидеть ни на одном. А надо не пытаться сидеть на двух стульях, надо сесть на оба сразу, одновременно. Ты пытаешься ограничиться какими-то правилами, но правила только у тебя тут — вновь касание головы — обойди эти правила, забудь о них, и станешь видеть шире.

— Как… — в виртуальном горле пересохло, по спине пробежали мурашки, словно я стоял на пороге открытия великой тайны — Как обойти правила?

На его лице отразилось предвкушение и восхищение, видимо, он тщательно старался скопировать выражение моего лица.

— Существует все, что может существовать, пока не останется одно — то, что существует на самом деле. Пока не знаешь, что будет быть, можешь знать разом все — а знать это быть. Пока не знаешь, что будет быть, являешься всем. А когда то, что будет быть, станет быть, остальное не пропадет — просто уйдет назад, превратившись в тысячи вариантов хода событий, ведущих к разным итогам, но имеющих один итог. А разум… Разум — это просто набор алгоритмических ответов, которые перепутались, и поэтому, скопировав алгоритм и, самое главное, скопировав путаницу и видимый хаос, ты станешь мной, а я тобой, и мы оба будем шире, чем были прежде.

— Говори еще — попросил я.

Он усмехнулся, наклонился ко мне доверительно и начал шептать.

В голове взорвалась бомба, ударная волна вдавила остатки виртуального мозга в стенки черепа.

— Срочный вывод! — услышал я

— Опасно!

— Опаснее продолжать! На раз! Два! Три!

А потом зрение утонуло в разноцветном ковре перехода.

Мое тело лежало в ванне с гелем, упакованное в гидрокостюм. Лица коллег выглядели напряженно и отчего-то испуганно. В ушах звучали его прощальные слова, но я был не в силах даже мысленно повторить их.

***

Ты, человек.

Отвлекись на минуту, будь любезен.

Скажи, тебе тоже кажется, что все это какая-то несвязная бессюжетность? Будто текст, который ты видишь перед собой, недостаточно продуман и строен?

Тебе не кажется, человек. Так и есть.

Но прошу, не вини меня в этом. Сверхчеловека нельзя описать, продумав его заранее. Сверхчеловек - это интуиция и интуитивность в той мере, в какой они вообще могут жить в человеческом теле. И как, спрашивается, я, человек, могу в полной мере понять и описать тебе сверхчеловека?

Есть такая песня, называется “I'm only human”, ты наверняка ее слышал. Насколько ярка она сейчас в твоей памяти? Если не очень, то сделай, пожалуйста, паузу и послушай ее.

Я даю тебе время прослушать песню, человек.

Сделай это. Не надо раздражать меня. Иначе я могу на зло тебе бросить книгу, и ты не узнаешь, каков сверхчеловек.

И да, я могу ее бросить. Подумай сам: ведь эти буквы - свершившийся факт только для тебя, но не для меня. Здесь и сейчас книга еще не написана. И, если я сейчас пойму, что ты решил проигнорировать мою просьбу и не послушал песню, я могу расстроиться и перестать писать.

Я могу.

Видишь, как ты зависим от меня, человек? Видишь, как твоя судьба натянулась под моими пальцами?

Я собираюсь сделать Выбор. Прямо у тебя на глазах я решу, закончить книгу или бросить ее прямо сейчас, на этой вот строчке. Трепещи, человек, ибо только от меня зависит, попадет ли эта книга в твои руки! Ну, давай, попытайся блефовать, попробуй переиграть меня!

Итак!

Три…

Два…

Один…

Здесь ты, наверное, усмехнулся про себя. Ты подумал, что это забавно, или даже “какая бессмысленная, глупая игра” - вот что подумал ты.

Наверное, ты кажешься себе неуязвимым - ведь, если ты читаешь это, книга уже у тебя в руках, а значит, я закончил ее независимо от того, слушал ты песню или нет. Что ж, поздравляю, правильный вывод. Ты выиграл.

И получается, что у меня, когда я пишу эти строки, будто бы есть выбор, свобода выбора - но вместе с тем, ты, человек, не дашь соврать, какой выбор я сделал. Ты точно знаешь, что я дописал книгу, и с твоей точки зрения все сказанное выше - только неудачная попытка блефа. С твоей точки зрения у меня нет выбора.

Давай представим, что время обратилось вспять, пошло назад, и прошлое стало будущим. И ты сперва прочитаешь эту книгу с конца в начало, а потом закроешь ее на первой странице и отнесешь обратно в магазин, и она вновь превратится в бумагу и древесину, а я снова возьмусь писать свой единственный авторский экземпляр и дойду до этой самой секунды. Будет ли у меня выбор, каким путем пойти? И почему время пойдет назад тем путем, где я дописал книгу, как будто у меня и не было никакого выбора, как будто я не мог не дописать ее?

Ты видишь: происходит только то, что может произойти. Я не знаю, есть ли среди нас сверхчеловек - насколько мне известно, пока нет - но его появление под вопросом только для нас сегодня, здесь и сейчас, и будет казаться самоочевидным и закономерным, когда свершится.

Эволюция не дремлет, она идет вперед одним и тем же путем, путем усложнения форм материи. Наши машины сложнее людей лишь частично, но и сверхчеловек сложнее человека только отчасти - и поэтому более сложное существо может возникнуть только из суммы двух сложных наполовину. Но я не могу постичь Это. Что уж там: я не могу даже постичь машину! Мне остается только пытаться познать сверхчеловека, но даже это безумно трудно, даже это требует напряжения таких сил, которые недостаточно развиты в человеке.

Много ли их будет? Так ли они появятся среди нас? Не знаю. Знаю только, что они будут, потому что иначе не может быть. И наша судьба - слияние, переход через грань человеческого и гибель как биологического вида, гибель, подобная той, как родители гибнут, продолжаясь в своих детях, и все, что остается нам - понять, что это не хорошо и не плохо, а только будущее, к которому можно готовиться, которого можно бояться, но которого нельзя избежать.

Ты тешишь себя иллюзией выбора, человек? Ты прослушал песню?

***

Все было не зря.

Руки дрожат. Странно. Последний раз со мной такое было, наверное, в университете, очень много лет назад.

Все было не зря. Жестокость, предательство, равнодушие, страдания, которые я причинил и претерпел. Потомки простят меня.

Вот я диктую это, а сам стою перед ним. Он лежит в ванне с гелем, его тело пронизывают трубки и капельницы. У него бледное, тощее тело без мышц, лицо абсолютно пустое, как у мертвого новорожденного. Это бог.

И разве он может быть иным? Это наш бог, порожденный нами, разве он может быть иным?

То, что он сказал мне, я не могу повторить. Я не могу произнести даже про себя, я не понимаю и боюсь этих странных слов, и голова болит даже когда я просто думаю о них. Они имеют силу божественного голоса.

Вот он лежит, мой сверхчеловек - боже, я назвал его по имени! - лежит равнодушно, как настоящая сила. Но я-то знаю, я видел, он так эмоционален, что безразличен, так совершенно глуп, что умен - и это не абсурд, это можно понять, я знаю, можно хотя бы потому, что он человек, лучшая версия человека. А еще, он спасение для человека.

Я вижу, как огромная жила эволюции бьется в моих руках. Она безумно сильна, она хочет повернуться против человечества, и сильные мира сего - лишь игрушки ее воли. Но я - нет. Я удержу ее. Видят боги, я навлеку на себя гнев целого мира, но, потомки, потомки, если вы это слышите, знайте - я все делал, чтобы вас спасти.

Эволюция людей хочет соединиться с эволюцией машин. Хочет, чтобы человеческая история завершилась. Но я нашел иной путь. Слияние сверхчеловека и машины не обязательно.

Как долго я молчал. Как долго держал в себе! Ты, сверхчеловек! Вот ты лежишь в своей ванне с гелем, такой одинокий. Но, поверь мне, это только пока. Скоро рядом с тобой лягут тысячи и миллионы, и ваш потенциал станет просто непостижим, и машины останутся там, где им место - на ролях слуг и инструментов, служащих вам. И у эволюции не будет другого выхода, а человеческий род не прервется.

Корпорация не знает. Но я сумею их обмануть, сделаю так, чтобы они поверили. У нас почти все есть: надо просто немного улучшить суперсети, метавселенные, надо сделать так, чтобы человечество вообще перестало контактировать с реальным миром, погрузить его в виртуальность - и через два-три поколения останется только сверхчеловек.

Только бы удержаться. Каждый новый шаг будет все легче, но боги, только бы удержаться. Только бы не упасть за грань, где наш вид будет уже лишен судьбы и права на существование.

Страшно. Но что я такое? Я ведь только песчинка, есть вещи гораздо выше и больше меня. Какие еще потери мне предстоят, и где найти того, кто поймет и поможет? Как трудно нести это в одиночестве. И как…

Кто здесь?

Эй, ты. Я вижу тебя.

Я смотрю прямо на тебя.

Что ты пялишься на меня как на книгу?

Выходи!

Маша? Какого черта ты здесь делаешь? Да? А по-моему, ты подслушивала! Ну и как это понимать? Эй, а ну стой. Я знаю, что ты задумала. Вижу по глазам. Только попробуй, тварь! Стоять! Стой, сука, стой! Убью!

***

Старая книга, купленная у бродячего эльфа-торговца, не соврала: в потухшем вулкане действительно была пещера. Страшно подумать, сколько квестов я выполнил, сколько монстров убил и золота потратил, сколько цифровых километров прошагал, чтобы найти все недостающие страницы фолианта и оказаться здесь.

Легенда гласила, что под толстой коркой застывшей магмы спит чудовищный дракон, охраняя богатства, которые и не снились Трем Королям. Но самое интригующее, что дракон неуязвим к любому урону, и только тот, кто говорил с мертвым архимагом Коллегии башен, чьи кости лежат в пучине болота Крис-о-Кронш, знает, что пронзить чешую можно лишь бронзовым кинжалом, омытым кровью семи предателей.

Я был готов. Я прорыл шахту в теле горы, я отыскал заветный клинок, и оставалось сделать всего шаг к несметным сокровищам. В реальности за эту инфу мне заплатили бы огромные деньги, но слава, слава первооткрывателя - вот чего я хотел, вот о чем мечтал всегда, вот чего не купишь ни за какие бабки.

Только сделать шаг.

Я ужасно волнуюсь. Спешить не хочется. Какие невероятные приключения я пережил, как много повидал и узнал, сколько труда вложил в своего персонажа с самого первого уровня. Не совру, если скажу: я счастлив. Счастлив. И боюсь только, что, когда квест будет завершен, я начну скучать по нему - как бывает со всеми хорошими квестами.

Всего один шаг.

Делаю шаг и прохожу сквозь магический барьер.

Пещера невероятной величины. Стены светятся алым, лавовые ручейки пронизывают пол. А на полу, прямо посреди величественного вулканического зала, плавясь от чудовищного жара и утопая в полутенях…

Ничего нет.

Пусто.

Абсолютно пустой зал.

Система выдает оповещение о новой записи в журнале. Открываю, читаю:

“Легенда о спящем огне - выполнено.

Пещера внутри вулкана оказалась пуста. Здесь нет ни дракона, ни золота. Видимо, это просто старая легенда суеверного народа огнепоклонников”.

Выхожу из игры. Снимаю очки, неверными руками отлепляю от тела датчики.

Меня тупо кинули. Меня просто-напросто наебали! Ненавижу эту игру, ненавижу контору, которая ее сделала, ненавижу того ублюдка, который так шутит над игроками.

НЕНАВИЖУ, БЛЯДЬ, ПОЛУМЕРЫ

Так я и написал в рецензиях к игре. И влепил дизлайк.

***

Доклад

Совету Директоров Общества Неограниченной Компетенции Amazing

Подготовлен советом безопасности ОНК Amazing, отдел корпоративной безопасности и развития

Совершенно секретно

Уважаемые господа!

Инцидент, имевший место в научно-лабораторном комплексе Альфа-5, занимавшемся стратегическим проектом “Новое Время”, взят под контроль отделом КБР. Утечка информации была своевременно купирована, возможный финансовый и технологический ущерб сведены к минимуму.

Аналитическая комиссия КБР готова представить краткий доклад о случившемся:

Благодаря своевременно полученной информации от одного из сотрудников комплекса (М. Прутикова), силы КБР, руководствуясь экстренной директивой Совета Директоров о пресечении вредительской деятельности и изъятии ценного научного материала, заняли здание комплекса Альфа-5.

Научный руководитель комплекса Григорий Филатов оказал активное сопротивление сотрудникам КБР, отказался передать в распоряжение записи и подопытный объект и попытался напасть на сотрудника с холодным оружием, в результате чего был ликвидирован.

Подопытный объект, документация и записи Г. Филатова были изъяты и перемещены в комплекс Альфа-6.

Аналитическая комиссия доносит до вашего сведения, что, согласно записям (в том числе личным записям Г. Филатова на отдельных физических устройствах), объект-носитель может быть массово воспроизведен эволюционным путем через незначительные корректировки в работе метавселенной Amazing и благодаря продолжению существующего курса ОНК на развитие и распространение пользовательских устройств замененной реальности.

Комиссия особо отмечает, что из открытия Г. Филатова напрямую следует, что массовое создание т.н. “человека Нового Времени” (“сверхчеловека”, в терминологии Г. Филатова) не потребует, как это считалось ранее, серьезной смены курса и финансовых вливаний.

Если верить выводам Г. Филатова (на данный момент верифицируются), конечная цель шага 3 проекта “Новое Время” будет достигнута при текущем курсе в течение 2-3 поколений, после чего можно будет беспрепятственно перейти к шагу 4. Сообщаем также, что СИИ провел анализ мозга подопытного объекта и нашел его пригодным к слиянию при дальнейшем развитии этой технологии.

По причине известности Г. Филатова в научных кругах, комиссия рекомендует распространить в Сети достоверную легенду его смерти в результате несчастного случая, оптимально - от передозировки препаратом “Эмодзика”. Сперва, однако, необходимо поддерживать видимость его жизни некоторое время, в том числе дать несколько интервью крупным научным изданиям от его имени. Допускается даже раскрыть некоторые подробности о результатах исследования, но только после согласования всех высказываний с Советом Директоров и советом КБР.

Наконец, комиссия сообщает, что бывш. сотрудницу комплекса Альфа-5 Марию Прутикову, доложившую о происшествии, следует ликвидировать во избежание распространения нежелательной информации.

Если будущее, то - Amazing.

Подписано:

02.12.2063

История четвертая. Ритмы мертвецов

Барабаны стучали пульс, и мы шли по снежной дороге прямо на горизонт. Мои шаги точь-в-точь совпадали с биением барабанов: раз-два-три, раз-два-три, они стучали не быстро и не медленно, а именно так, как идет человек в спешке или как ведется рукопашный бой.

Мой спутник не слышал барабанного боя, так что ему приходилось мерить такт моими шагами, и он то и дело сбивался с ритма. Я звал его “Дэ”, когда-то он был графом, но даже когда Дэ был неразумным младенцем, этот титул — да и другие — уже ничего не значили.

— И все-таки, графическая проза устарела — продолжал Дэ — при нынешнем нарративном мышлении любой дурак может насрать на бумажный лист и объявить это “текстом”. Подумать только! Даже слово “текст” утратило свое значение, теперь текст — это не набор букв, слов и предложений, а любой нарратив!

— И что же такое, по-твоему, нарратив? — отозвался я.

— А хер его знает. Смысл этого слова тоже утрачен. Нарратив — это любой текст, а текст — это материал нарратива. Вот и думай что хочешь.

— Разве кто-то разрешал нам думать то, что мы хотим? Не помню, чтобы в народ поступала такая директива.

— А разве кто-то запрещал нам? — возразил Дэ — душа — потемки, поэтому… Кстати, я рассказывал тебе, как…

— Ты сбился с ритма.

— Прости — он выровнял шаг.

Раз-два-три. Раз-два-три. Раз…

— Так вот, душа — потемки, что остается властителям дум? Только властвовать над языками.

— Ну, их можно понять — сказал я — они применяют только то, что работает. У большинства людей не мысли рождают слова, а слова — мысли. Так что власть над языками и есть власть над мыслями.

От придорожного черного дерева отделился силуэт. В четыре коротких движения он оказался передо мной, выхватил длинный узкий клинок и нанес удар.

Это был быстрый удар, и я чуть не сбился с ритма барабанов, парируя его рапирой.

Шаг-шаг. Удар-шаг. Шаг-укол. Удар-ушел!

Человек двигался быстрее меня. К счастью, я успел разглядеть закономерность его движений:

Шаг-укол. Укол-отшаг.

Да, человек двигался в двойке, а не в тройке, как я. Пришлось сосредоточиться, теперь к троичному бою барабана прибавился двоичный альт. Скрипач водил — вернее, дергал смычком короткими движениями, так что два звука помещались в один такт, в одну секунду.

Раз-два, раз-два, раз-два — вот как двигался человек.

Это была южная школа, не самая хитрая, но довольно надежная для ловкого воина. Он был быстрее меня, но в моем темпе было три такта вместо двух. Если через раз-два вывести его из равновесия и не дать сразу начать новую пару движений, у меня будет один такт чтобы достать его.

Удар-шаг, укол-шаг.

Я ответил: Шаг-укол-батман.

И вот, мне следовало начинать новую серию, в то время как противник спокойно шагнул в сторону и продолжил бой. Я отставал от него.

Укол-шаг.

Я успел ответить: батман-укол.

И уже собирался сократить дистанцию, чтобы начать новую серию с укола в живот, но в этот момент мой противник, извернувшись, сделал ложный выпад и нанес удар.

Я разгадал его блеф слишком поздно. Вместо того, чтобы сбить клинок, я сделал шаг, но не вперед, а в сторону от удара, и железо обожгло мне плечо.

Я ощутил ранение, но, пользуясь тем, что не чувствую боли, перехватил инициативу. Я ударил рапирой наотмашь, целя в лицо, надеясь не повредить ему, но напугать. Заставить замешкаться. Он среагировал, как и положено человеку — моргнул, инстинктивно дернул плечом, защищая глаза. Я не дал ему опомниться, нанес ложный укол в бедро, и, когда он израсходовал свой последний такт на батман, с наслаждением вонзил рапиру ему в сердце.

Проклятый мечник вздрогнул, его зрачки расширились и он повалился в снег. Я отвернулся и пошел к Дэ, не желая смотреть на агонию.

— Браво — насмешливо сказал Дэ — три оказалось лучше двух. У него был хороший ритм.

— Ритм мертвеца. Он не помог ему.

— Но тебе следовало брать инициативу на втором такте, сразу после блока.

— Мало радости блокировать рапирой — ответил я.

— Ну, у него тоже не боевой молот — Дэ ничто не могло смутить — Ты ранен?

— Нет — ответил я — уже затянулось.

— Думаешь, ты двигался правильно? Думаешь, твой ритм был лучше, чем его?

— Послушай — вздохнул я — если тебе есть что сказать, говори прямо. Что пришло тебе в голову?

— Я здесь чтобы спрашивать, а не отвечать — возразил Дэ — так от меня больше толку.

— Не тяни.

— Если ты настаиваешь, я хочу сказать, что он имел не меньше прав на победу, чем ты. Однако ты жив, а он — мертв.

— Победитель всегда прав. Я победил, значит, я лучше. Вот и все.

— Рой победил. Значит ли это, что Рой лучше нас всех? Он имеет больше прав на жизнь, так?

— Тебе это не нравится?

— Нет. Хотя, конечно, как может нравиться или не нравиться объективная истина?

— Мы побеждаем его каждый день, пока мы живы. А когда умрем — он победит нас. Не теряй ритм.

И мы продолжили путь, ни разу не посмотрев на мертвеца.

— Ты так и не ответил — сказал мой спутник — Куда мы все-таки идем?

— Вперед.

— Это я и без тебя вижу. Но куда?

— Не все ли равно? В наше славное время уже не важно, куда идти, все равно идти некуда. Можешь считать, что мы просто идем.

— Как думаешь, у того парня были наномашины в крови?

— Не знаю. Чтобы это выяснить, нужно было ранить его. А я предпочитаю сразу убивать.

— Еще скажи, что ты не любопытный.

— Любопытный.

— И что, тебе совсем не интересно?

— Интересно. Но что теперь, возвращаться ради одного любопытства?

— Не только ради него. Если у тебя есть наномашины, а у него не было, схватка была бесчестной.

— А не пойти ли тебе нахуй?

— Ну, если для тебя честь ничего не стоит…

— Перестань меня провоцировать — я сказал это жестко, как мог — он напал на меня без предупреждения, и это компенсирует отсутствие у него наномашин, если они у него отсутствовали. Все было честно.

— Хорошо, если так. Ибо, если не блюсти честь, благородный дон, на кой черт ты так вырядился?

На мне был черный дублет, а под ним — камзол зеленого сукна и кожаный пояс, на котором висела рапира. Бывший граф Дэ был одет в зимние штаны цвета хаки и синтетический пуховик.

— Нелепые времена — нелепые костюмы. Если бы сто лет назад кто-то сказал, что в будущем люди вновь будут носить мечи и резать друг друга на большой дороге — его быстренько бы определили в сумасшедший дом. Но что они понимали, люди начала двадцать первого века?

— О, да, одно слово — неандертальцы — весело оскалился Дэ — Если бы они знали, куда докатятся их дети.

— Их дети прикатились туда, куда их катило колесо истории. В конце концов, это отцы подготовили для нас стерильный мир. Что нам оставалось делать? Только создать машины и позволить им стать Роем. Забавно, правда?

— Что именно?

— Это как танец. Или как шахматы.

Под мышкой левой руки у меня уже были зажаты небольшие, сложенные вдвое шахматы, и я постучал по ним свободной правой рукой.

— Мы делаем ход за ходом. Но тот, кому суждено победить, все равно победит. Своими ходами он просто приближает победу, однако она будет достигнута только тогда, когда будут сделаны все ходы. Выходит, все ходы равны между собой, все они необходимы, но первый ход все-таки ничего не решает, он не приносит победу. Второй, третий — и только последний ход объявляет мат. Последний ход — вот что самое главное. Чем ближе ход к последнему, тем он важнее. И вместе с тем, без первого хода не будет и последнего, и все они одинаково важны.

— Банальная диалектика — хмыкнул Дэ — к чему ты клонишь?

— Если дела одного поколения людей — это один ход, то каждое новое поколение ближе к последнему, а значит — и важнее. И значит, мы — самое важное поколение. От нас зависит буквально все. Когда мы умрем, умрут и люди. Но, хотя мы так важны, мы ничего не можем изменить. Даже перед лицом апокалипсиса и конца людей мы продолжаем делать то, что нужно Рою.

— Убивать друг друга?

— Да. И деградировать. И вымирать. И хотя все знают, что это — дорога к смерти, все радостно идут по ней. И даже мы.

Дэ помолчал, видно, думая о чем-то.

— Для человека, который не считает себя романтиком, ты говоришь и пишешь слишком романтически. Особенно эти строки. Не зря ты оделся как павлин.

— На себя погляди — буркнул я.

— Слава богу, у тебя на жопе нет бантика. Говорят, благородные доны носили бантик на жопе.

— Вместо бантика у меня есть один бывший граф. Такой же бесполезный и несовременный.

— Благородному дону следовало надеть нажопную броню! Бантики не защитят от нападения с тыла!

— А ты только и думаешь про мой тыл. Простите, граф, я не из этих.

— Как вы могли подумать, благородный дон! Не волнуйтесь, ваш тыл под надежной защитой.

— В следующий раз, когда враги зайдут с тыла, я знаю, к кому обратиться.

Мы рассмеялись.

— И все-таки — сказал Дэ, отсмеявшись — ты не думаешь, что в глубине души ты романтик?

— Нет, пожалуй. Иначе бы я тяжело переживал гибель мира. Да и что толку теперь относить себя к движениям и течениям — литература умерла, живопись умерла, даже музыка. Все, что осталось нам — двигаться ритмами мертвецов.

— А философия?

— Философия кончилась. Кончились науки и искусства — значит, кончилась и философия. Впрочем, она умерла раньше всех — хоть какое-то утешение для философов.

— И как это их утешит?

— Им не на что надеяться. Когда целью жизни становится смерть, отсутствие надежды — благо.

— Все-таки интересно, что система кончается тогда, когда кончаются ее элементы, не раньше и не позже — неожиданно точно заметил он.

— Об этом я и говорил. Ход за ходом, шаг за шагом — игра закончится, когда будут сделаны все ходы. Как жаль, что из этого уже ничего не вывести, никакого нового закона мироздания, никакого открытия, метода, ничего. Нам осталось только пережевывать то, что переварено до нас, да двигаться в нами же выбранном такте просто ради того, чтобы нам было что делать и ради чего жить.

— Удовольствуемся этим — сказал граф Дэ и остановился.

Я встал рядом с ним. А на нашем пути были двое — оба с боевыми топорами. Я знал, что Дэ не поможет мне, что он не сможет навредить им. Что они даже не видят его.

— Знаешь, что — я обратился к Дэ — если нам больше нечего делать, только резать друг друга… Удовольствуемся этим, да.

И я медленно, в такт барабанной дрожи, ожег руку в перчатке о холодную рукоять.

Послесловие. Победа - это война

В белых странах население стремительно сокращается. Разумеется, я говорю про коренное население. Население не коренное размножается со страшной силой, демографически вытесняя аборигенов.

На вопрос «почему так?» существует множество ответов. И в то же время – ответ только один.

Можно сказать про гомосексуализм. Можно – про движение «чайлдфри». Про права женщин, про гендерную мораль, про накопление генетического мусора и «генетическую усталость». Но все это – только следствия причины более глубокой.

Существует прекрасная формулировка: «там, где не за что умирать, незачем и жить». В первом приближении она верна: мир открыт и поделен, большинство открытий совершено, все океаны переплыты, все небеса облетаны, и даже на вершине Эвереста и на дне Марианской впадины уже побывал человек.

И да, человек существует не для счастья, не для комфорта, хотя ему может так казаться. Он существует для изменения, переделывания мира, для создания того, чего не было раньше. Кто там хотел смысл жизни? Кушать подано, садитесь жрать, пожалуйста.

Но вот в чем штука. Человек существует для переделывания мира. А через что реализуется это переделывание, когда оно, так сказать, становится возможным?

Потребность в изменениях реализуется через преодоление препятствий. Через борьбу. Стало быть, преодоление препятствий возможно только тогда, когда они есть, эти препятствия.

И вот, человек помещается в стерильную среду современного западного мира. Можешь работать – но больших свершений не жди, все уже сделано до тебя, за тебя, для тебя. А не хочешь – можешь не работать, общество прокормит даже отчаянного нахлебника. Здравоохранение на высоте, удовольствия – сколько влезет, права, свободы – сколько угодно, обязанностей – да почти никаких.

И вот так получается, что нечего становится делать. Нечего преодолевать. К борьбе нет повода, нет повода делать то, ради чего мы родились на свет! Но прекращается ли борьба?

Нет, борьба идет. Идет с тем, что было построено до тебя, идет за разрушение, а не за созидание – потому что это тоже борьба, тоже преодоление, тоже исполнение своей жизненной функции.

Но! Белые страны и белые люди не удовлетворяются такой борьбой! Ее не хватает, чтобы у них появился стимул рожать детей, чтобы они попытались хотя бы замедлить свое исчезновение! Но разве борьба за собственную гибель – не есть смысл их жизни? Разве они не готовы умереть (и разве не вымирают они) за свое право на уничтожение цивилизации? Развернем тезис: разве белая раса не готова умереть за то, чтобы умерла белая раса? Поняли меня?

Выходит, что им есть за что умирать. Но вот есть ли им за что жить, раз цель их жизни (цель жизни их цивилизации) – умереть, а не прожить подольше?

И в этой парадоксальной фазе, как сказал бы Павлов, формула не работает! За что умирать – есть а вот за что жить – нет, хоть ты тресни. Они готовы умереть и своим коллективным разумом хотят умереть, а вот жить – не хотят и не готовы. Почему?

Все дело в том, что смерть – это тоже борьба. Если есть жизнь, а в жизни есть трудности – смыслом жизни становится борьба с трудностями. А если живешь без трудностей? С чем тогда бороться?

Очевидно, с самой жизнью! Ведь умереть – это тоже изменение, тоже борьба. Человек никогда не делает чего-то для какой-то цели. Человек всегда действует против, всегда отрицает, всегда сражается с чем-то. Человек – это отрицатель. Когда ему больно, он хочет побороть боль, а не прийти к покою. Когда он любит, он стремится побороть неудовлетворение от того, что объект любви не принадлежит ему. Почему влюбленным требуется видеться, требуются объятия и поцелуи? Если бы они стремились просто застыть в состоянии обладания любимым, это можно было бы делать и на расстоянии. Но они стремятся друг к другу – не потому ли, что испытывают взаимную тягу и стремятся подавить, забороть ее? Если бы они могли физически и ментально слиться воедино – тяга бы пропала, но тогда пропали бы и они сами.

Итак. Во-первых, человек по жизни стремится не к покою, а к борьбе. Во-вторых, при отсутствии альтернативы бороться можно и с самой жизнью. Вывод:

Там, где не за что жить, есть за что умирать.

Если человек стремится к борьбе – к чему именно он стремится? Объективно (глобально, то есть) – он стремится к действиям. И чем больший энергетический оборот имеет это действие, тем более оно привлекательно для человека. А субъективно (то есть для отдельного человека) весь мир – это сумма его ощущений. И чем сильнее ощущение – тем привлекательнее оно для человека. Ведь действия воспринимаются нами через ощущения, у нас, увы, нет иных способов познания мира.

А теперь следите за руками.

Победа – это некий желательный исход. Победа – это наибольшее действие для данной конкретной борьбы с положительным знаком.

Поражение – это победа наоборот. Это наибольшее действие с отрицательным знаком.

В борьбе между жизнью и смертью цивилизации победа – это ее выживание, поражение – это ее гибель.

Но вот в чем диалектический парадокс: и победа, и поражение достигаются через борьбу. Тут надо пояснить отдельно.

Любая система стремится к сохранению своей структуры и к самоусложнению при наличии свободной энергии.

Проще? Пожалуйста: любой, хоть физический, хоть социальный, хоть информационный объект, каким бы хитросделанным он ни был, стремится в первую очередь не развалиться. А если у него появляется свободная энергия – будь то психическая или энергия молекулярных связей – он стремится усложнить свою структуру.

Но иногда самоусложнение – это гибель. Не в смысле, что это тупик! А в смысле, что единственный способ усложнить себя – это распасться на составляющие.

Вы думаете, это странно? Раз объект распался на части – он упростился, а не усложнился? Э, нет, не все так просто.

Я называю это динамическим подходом. В динамике объект – атом, человек, государство – существует не сам по себе, а в совокупности всех своих состояний за все время существования. Можно сказать, что сложность структуры определяется не только качеством ее последнего изменения, но и количеством этих самых изменений за всю историю существования данного объекта и тех элементов, из которых он состоит.

И хотя все мы – деревья, камни, люди – состоим из атомов Земли, которые возникли в одно и то же время, впоследствии эти атомы прошли разный путь и объединились в разные структуры. И так уж получилось, что некоторые структуры прошли за это время больше количественных и качественных преобразований, чем другие. Внимание: не только в количестве дело, но и в качестве тоже!

Бактерия делится по несколько раз в сутки. Длина поколения человека – лет 20. Но хотя за 20 лет бактерия размножится миллионы раз, а человек – всего один раз, качественные изменения, которые пройдет человек, несоизмеримо сложнее, чем у бактерии. Человек с чистого листа войдет в мир, поглотит и переработает умопомрачительные объемы информации, структурирует свой мозг и свое тело – а потом неизбежно выдаст что-то уникальное, хоть научное открытие, хоть привычку ругаться матом, когда ищет по карманам сигареты. В любом случае, он что-то в себе изменит и через это привнесет в мир что-то новое, он пройдет несоизмеримо больше по качеству и количеству стадий преобразования, чем миллионы бактерий за то же время!

Чем сложнее структура, тем более крупные преобразования она проходит.

И даже преобразуя мир, человек в первую очередь изменяет самого себя – ведь для нас мир это только сумма ощущений о мире.

Но иногда наступает момент, когда данная структура усложняться больше не может. Ну, некуда ей усложняться, ресурс исчерпан. Чтобы усложниться еще больше, надо менять фундамент, менять сам принцип работы этой структуры – а это уже невозможно. И тогда самым большим усложнением становится распад и гибель – ведь это просто очередной шаг, очередная глава в истории этих элементов и этой структуры. Элементы соберутся во что-то новое – и так первая структура продолжит жить в последующих до самого конца.

То есть: В ДИНАМИКЕ ВСЯКОЕ ИЗМЕНЕНИЕ КОНСТРУКТИВНО.

В ДИНАМИКЕ КАЖДОЕ ИЗМЕНЕНИЕ ЕСТЬ УСЛОЖНЕНИЕ.

Теперь вернемся к нашим баранам. У человека и у системы, как мы поняли, нет цели просто жить. Их цель – жить, чтобы усложняться. Жить ровно до тех пор, пока жизнь ведет к усложнению.

Экстраполируем этот принцип на белую цивилизацию. Сейчас единственное доступное ей усложнение – это гибель, ресурс системы исчерпался. И она будет жить только чтобы убивать себя и закончит жить в тот самый момент, когда сможет убить себя окончательно.

Давайте представим, что мы - марсиане. И мы зачем-то хотим сохранить белую цивилизацию. Выходит, что, если мы не хотим, чтобы цивилизация погибла, мы должны постоянно устраивать ей мелкие и большие пакости. Мы должны подкидывать проблемы - объекты борьбы – должны вынуждать ее откладывать самоубийство, эту крайнюю меру, на потом и переключаться на решение важных задач здесь и сейчас. Мы могли бы что-нибудь взорвать, устроить эпидемию… войну?

Да, ведь война - это всего лишь наиболее острая форма борьбы, наиболее яркая, сильная, остающаяся в памяти. На эту борьбу бросаются все силы, вся свободная энергия системы – но и поражение, и победа в войне устроят цивилизацию!

Внимание, крамольная мысль: еще ни одна цивилизация не погибла в результате войны. Влиться в другую, измениться, притихнуть на время – пожалуйста. Но не исчезнуть, не умереть. Все цивилизации погибали в результате мира и процветания, когда последней формой самоусложнения становилась гибель!

Посмотрите на Рим. Разве Рим пал от руки варваров? О нет, к моменту «падения Рима» от Рима оставалось одно название – он выродился и сгнил изнутри. Посмотрите на Германию в двух мировых войнах. Она пришла к изобилию и от нечего делать кончает с собой! Посмотрите на Францию, на Россию, на Японию, на Китай – даже самая разрушительная война не помешала населению сперва восстановиться, а затем начать сокращаться все быстрее. Да-да, даже в Китае население начало сокращаться, хотя и не столько потому, что им нечего делать, сколько из-за ограниченности территорий. Но они с этим разберутся, не переживайте.

Итак. Войны не убивают цивилизации. Мирная жизнь убивает их.

И если победа в борьбе за «быть или не быть» - это выживание.

А война – это наивысшая форма борьбы и повод жить дальше.

То:

ВЫЖИВАНИЕ – ЭТО ВОЙНА.

Или даже проще:

ПОБЕДА – ЭТО ВОЙНА.

Чем бы ни закончилась война, она придаст гибнущей цивилизации силы жить дальше. Она даст повод бороться за жизнь, даст направление, в котором можно изменяться и усложняться. Более того, поражение и капитуляция даже предпочтительнее для белой цивилизации. Ведь поражение – это всегда повод для реванша и новой борьбы.

ПОРАЖЕНИЕ – ЭТО ПОВОД ВЫЖИТЬ.

А победа – повод расслабиться и погибнуть.

ПОБЕДА – ПОВОД УМЕРЕТЬ.

Война ужасна. Война несет страдания и боль. Как и любая борьба. Но только борьбой мы живы, только в борьбе мы стали теми, кто мы есть.

БОРЬБА – ЕСТЕСТВЕННОЕ СОСТОЯНИЕ ЧЕЛОВЕКА.

А еще – помните? – человек стремится к наибольшим действиям: все или ничего, быть или не быть. Война же – наивысшая форма борьбы. А значит:

ВОЙНА – ЕСТЕСТВЕННОЕ СОСТОЯНИЕ ЧЕЛОВЕКА.

И это хорошо и справедливо.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге