Ты будешь мой

Пролог

Ты бесполезна. На тебя возлагали большие надежды, которые ты не оправдала. Ты зря появилась на свет. О тебе лучше забыть.

С раннего детства я слышала это от матери. Видела разочарование в глазах взрослых — всех, от последней служанки до королевского советника. «Девочка не проживёт долго, Ваше Величество. Будет мудро, если вы не станете к ней привязываться».

Я действительно была болезненным ребёнком. Всё моё детство прошло в спальне, в кровати, с которой я почти не вставала. Горькие лечебные настои, лекари, которых я боялась до обмороков, потому что они всегда означали боль. И боли я очень боялась.

Слабая.

Слабые ноги — они подламывались, когда я пыталась ходить. Слабые руки не держали слишком тяжёлую кружку с целебным отваром. Грудь раздирал постоянный кашель: служанки шутили, что это мой дух пытается вырваться на волю из тщедушного тела.

Мать не хотела меня видеть. Её можно понять: единственный ребёнок, единственная наследница рода великой Гэви́ны, родившаяся болезненной и слабой заикой. Мне судьбой было предназначено сесть на трон после матери и защищать Ду́гэл от варваров Гле́нны. Мне, не способной толком ходить, не способной даже внятно говорить, а значит — произносить заклинания. Я заикаюсь, сколько себя помню. Ну конечно, какая из меня королева гор?

Весь двор ждал, что я умру. Каждый раз, когда я металась в жару в своей душной спальне, матери напоминали, что Дугэлу нужна другая, сильная наследница. Мать отмахивалась: плясать на балах ей нравилось куда больше, чем вынашивать новую дочь.

В десять лет, когда я всё ещё почему-то не умерла, матери предложили принести меня в жертву духам тумана: варвары в тот год особенно зверствовали на границе. Было бы правильно, считал мамин советник (тот самый, который не советовал ко мне привязываться), если бы маленькая принцесса отмучилась у кромлехов. Всё равно долго жить не будет, это же и слепому видно. Абсолютно беспомощна. Так пусть послужит, наконец, во славу и защиту Дугэла — как должна служить любая из рода Гэвины.

Мать отказалась. Подозреваю, не от большой любви. Ей просто претила кровь. К тому же, я всё ещё оставалась её единственным ребёнком. Нельзя, чтобы род прерывался, нельзя оставлять Дугэл без королевы. Но и с варварами тоже надо было что-то делать — и меня отправили служить духам тумана, про которых по всей Гленне и даже у нас в Дугэле ходят страшные сказки.

Естественно, я боялась. И, захлёбываясь плачем, умоляла мать не оставлять меня в Би́тэге одну. Некогда именно там наша прародительница Гэвина возвела круг силы и принесла свою кровь в жертву духам тумана. От меня кровь не требовалась. Только служба, которая заключалась лишь в том, что я была заживо погребена в катакомбах Битэга.

И снова выжила.

Битэг, подземелья, тени духов-послушниц прошлых времён, постоянный холод и камни. За шесть лет такой жизни я забыла, как выглядит солнечный свет. Я сама почти растаяла, как мои предшественницы, но всё равно выжила и очень многое поняла. Например, что никто не будет со мной нянчиться. Никому я не нужна, бесполезная принцесса. Никому, кроме себя. Никто не позаботится обо мне, кроме меня самой. Я или умру в этих катакомбах, или выберусь и выгрызу себе место под солнцем сама.

Почему-то за всё, что другим доставалось легко, мне приходилось сражаться. Я привыкла к холоду, чуть не умерев от лёгочной лихорадки. Я полюбила камни — только они были рядом, когда духи-послушники по приказу моей матери оставили меня одну. Я поняла магию земли — и теперь мне не было нужды произносить заклинания, чтобы духи мне покорились. Я научилась колдовать без слов. Я подчинила духов земли, я даже подружилась с духами тумана. Духи вообще оказались куда приятнее людей. Душевней, как бы смешно или странно это ни звучало. С духами тумана у нас и вовсе нашлось много общего: например, месть. Я желала доказать всем, кто считал меня никчёмной и слабой, что они ошибались. Туман жаждал крови и плясал вокруг меня, обещая исполнить любую мечту.

В шестнадцать я выбралась на поверхность. Просто приказала камням круга Битэга поднять меня, и они послушались. Даже печать на катакомбах ломать не пришлось. Я выбралась — ослепшая, грязная и бледная до прозрачности. Туман окутал меня шлейфом, ласково погладил по щеке и заструился по дороге в Бе́йлиг, к королевскому дворцу.

Конечно, меня там не ждали. Меня заранее объявили мёртвой — при дворе всегда легко принимали желаемое за действительное. Только что каменный обелиск в Скорбном Саду не поставили — ну и правильно, зачем какой-то замухрышке обелиски ставить. Они, между прочим, стоят немалых денег — эти синие камни. Лучше вообще про неё забыть, и дело с концом.

Я помню, как шла, пошатываясь, мимо застывших придворных, выряженных, как южные диковинные птицы. После меня на мраморе оставались грязные следы, и лорды и леди Дугэла отводили глаза, морщились, закрывали носы. А я чувствовала, как способная передвигать камни, точно пушинки, сила во мне обволакивает их, словно туман. Для меня они тоже были ничем. Все они. Ничтожества, нужные лишь, чтобы исполнить мой приказ. Тогда они об этом ещё просто не знали.

Естественно, мать мне совершенно не обрадовалась. Больше того — глядя куда-то поверх моего плеча, она предположила, что я должна вернуться обратно в Битэг и всё-таки умереть во славу Дугэлу. И лучше бы добровольно — так выброс волшебной силы будет больше. А там уж трон найдёт, как им распорядиться. И да, тогда от меня будет хоть какая-то польза.

Иного я и не ждала. Я смотрела на эту незнакомую, ослепительно красивую женщину, требующую моей смерти, как иные дети требуют конфету. И понимала, что я верно рассудила в Битэге. Я сама — и я одна. Мне не нужен никто. Меньше всего — её любовь.

Матери я, конечно, тоже была не нужна. Она наконец-то снова забеременела и носила ребёнка уже шестой месяц. Её живот выпирал из-под юбок, и я всё никак не могла отвести от него глаза. Мать сидела, словно специально выпятив его, и этим будто намекала: вот будущая королева. Твоя сестра. Если не умрёшь сейчас, тебя убьёт она. Потому что ты старше и потому что формально прав на трон у тебя больше. Но ты никогда не станешь настоящей королевой. Ты ничтожество, и тебя нет. Точнее, лучше бы тебя не было.

Я убила мою беременную мать, когда мне только-только исполнилось шестнадцать. Поступок, за который меня вываляли в грязи все, кто мог в Дугэле, Прибрежных королевствах и даже в Гленне. И которого я сама ни капельки не стыжусь. Я честно победила мать в поединке. Я оказалась сильнее. Значит, я имела право жить, а она нет.

Сила правит этим миром. Мать и её двор всё детство мне это объясняли. Странно, что когда сильнее стала я, убийство слабого мне засчитали в вину.

Впрочем, в Дугэле замолчали быстро. Я ведь уже не была ничтожеством. Я стала королевой гор и тумана, полновластной хозяйкой Дугэла. Всё, что жило на его земле, теперь принадлежало мне.

Маминого советника я убила не сразу. У меня хорошая память, а он ошибся со своими суждениями, старый глупец. Я, кстати, многих помнила, смеявшихся надо мной, зло подшучивавших, откровенно говоривших, что долго мне не жить. И я не хотела видеть их при дворе. В особенно туманные ночи я не хотела, чтобы они жили.

Духи тумана получили богатую жертву в тот год. А я села на трон. Не потому, что мечтала о нём или желала править. Я просто взяла то, что было моим по праву.

И, подозреваю, стала лучшей королевой, чем моя мать. Я разделалась с откровенно потерявшими стыд южными варварами. В Гленне меня назвали ледяной королевой тумана. Моим именем пугали детей, уверяя, что я купаюсь в крови фэйри, чтобы поддерживать в тщедушном, болезненном теле жизнь и делать магию камней сильнее. Большего бреда я не слышала — кровь фэйри была нужна мне для другого. Но, если забыть про слухи, которые совершенно меня не трогали, я могла быть довольна. Набеги практически прекратились, из Гленны теперь привозили фэйри-рабов, а не наших выменянных пленных. И Прибрежные королевства перестали отзываться о Дугэле как о горстке фанатиков на камнях. Теперь все хотели нашей дружбы — потому что я больше не продавала наши самоцветы за бесценок, как мать.

Но я всегда помнила, что Дугэлу, как и мне, никто не нужен. Мы сами по себе. Если торговля была выгодна, я заключала договор. Но вот союзы…

Лишь один раз вышло не по-моему.

Далёкий И́несс, зелёный Инесс, сумасшедший Инесс захотел дружбы с нами, особенно после того, как в Туманных горах нашли огненные рубины. Конечно, они были куда дешевле, чем гнилушки Алых фэйри, украденные их контрабандистами из-под носа у драконов. В Инессе за наши рубины предлагали отличные деньги, я же хотела обмена ремесленниками — пусть они там все чокнутые на своём острове, но соседство с морским народом, говорят, плодотворно сказалось на их магии. В общем, когда выяснилось, что я не дура-мать, а король Инесса, Ки́лиан, тоже не прост — когда мы сшиблись рогами, как гленнские олени на гону — король отправил к нам младшего сына. Договариваться. Естественно, такие вещи надо решать посольством, а не перепиской, которую гленцы могут легко перехватить.

Но, похоже, морские духи были против дружбы с нами. Корабль инесского принца затонул ещё в Мю́реоле — невесть что там с ним произошло. То ли шторм, то ли морской народ взбрыкнул, да и неважно — у меня нет власти над морем, а принц даже до нашего пролива, Лэ́чина, не доплыл. И слава духам, решила я, сочиняя королю Инесса письмо с соболезнованиями. Вдруг спасся бы, доплыл и погиб на моей земле — я была бы виновата. Его Величество вряд ли бы стал разбираться, что это не я убила инесского принца и мне это вовсе не выгодно. На кого-то же надо вину свалить, тем более убитому горем отцу. Не на морской же народ, с которым инессцы традиционно дружны. А это уже попахивало войной, на которую у Дугэла не было сил.

К моему письму прилагался утешительный подарок в виде трёх таланнов огненных рубинов. Его отправили по Лэчину, и я поехала сопровождать — отдохнуть и удостовериться, что инессцы не настолько сумасшедшие, чтобы из-за смерти своего принца передумать насчёт выгодного договора. Заодно хотелось убедиться, что в случае возможной войны наши такие короткие и такие уязвимые морские границы выстоят хотя бы день-два — достаточно, чтобы стянуть к ним ополчение и провести обряд в круге силы.

В приграничной О́хре традиционно нет магов — нам плохо рядом с живой водой. Только воротные камни вздымаются над водой Лэчина, как клыки оскалившегося зверя. Руны на них необходимо насыщать магией хотя бы раз в десять лет, и у меня были большие сомнения, что мать это делала. Придворным магам доверять такие важные вещи я не привыкла — пришлось лезть в воду самой. К тому же, мне не хотелось, чтобы кто-нибудь видел мой страх и мои защитные заклинания — по поводу отсутствия в моей свите шпионов я иллюзий не питала. Помню, солнце уже садилось — яркое, краски сумасшедшие. Закат над морем всегда безумный, и тогда я видела его впервые — меня бросило в дрожь от него и от вздыхающего, точно громадный фэйрийский монстр, моря.

Я торопилась закончить осмотр — поскальзываясь, поправляла мокрые юбки, ощупывала последний из синих воротных камней. Солнце, вспыхнув, пускало острые лучи, очень мне мешая. Я отмахивалась, ругалась сквозь зубы, а когда, закончив, обернулась — взгляд упал на освещённого закатным светом утопленника, покачивающегося на волнах.

Признаюсь, я со страху решила, что это кто-то из морского народа. И наверняка шпион. Он лежал на спине, лицом над водой, и уж больно оно было спокойное — у мертвецов раньше я такого не видела. Искажённое, испуганное, безумное — но не одухотворённое же. Кто с таким умирает?

Но когда камень под ним засветился и вспыхнули охранные руны, «утопленник» вместо того, чтобы рассыпаться пеплом, выгнулся от боли — прямо как человек или фэйри из Гленны. Вот это было уже интересней — что человеку или тем более фэйри делать у дугэльских охранных камней? Я ослабила нажим охранных чар и осторожно поползла к воде, в который раз жалея, что не догадалась снять все эти юбки и остаться в нижней сорочке — да, почти голая, зато как было бы удобней!

Что-то от фэйри в утопленнике действительно имелось. Магией он вряд ли владел, но на лице фэйрийская кровь отразилась, заострив скулы и сделав разрез глаз выразительным, кошачьим. До смерти ему оставалось всего-ничего, я вряд ли бы успела принести его в город живым. Да и зачем — добью, чтобы не мучился, а кто такой, расспрошу духов, решила я. Это проще, чем устраивать расследование через людей. Проще и продуктивнее.

Но до того как я успела остановить его сердце, утопленник приоткрыл глаза, осмысленно взглянул на меня и выдавил что-то на инесском. А я так и замерла с поднятой рукой — на шее полукровки слабо сверкнула в затухающих лучах фибула-морской конёк — знак королевского рода Иннеса.

Признаюсь, когда я поняла, кто он, первой моей мыслью было всё-таки отправить его к праотцам и скинуть тело в море. Или закопать. Или — не знаю — уничтожить. Умер инесский принц, умер в море, у морского народа концы ищите, а я уже соболезнования написала. Дугэл и я лично не имеем к этому несчастному случаю никакого отношения. Зачем мне лишние проблемы, тем более международные? Ясно же было, что ещё чуть-чуть и инессец всё равно отправится на тот свет.

Волны шипели, изрыгая пену, солнце, утонув за горизонтом, выплюнуло на небо розовые, точно ядовитый морок, сумерки. Я смотрела на инесского принца, он сквозь ресницы смотрел в ответ. А у меня в голове билась, не затихая, мысль: какие отличные привилегии, какие прекрасные условия для будущей торговли могла бы я потребовать у короля Инесса, если бы его принц выжил.

Я думала об этом — и никак не могла отдать духам камней немой приказ.

Смалодушничала. Мне захотелось больше, чем король Инесса уже предложил — ремесленников по обмену. Я задумалась о совместных академиях и беспошлинной торговле, о выходе к открытому морю — в перспективе. Как тогда разбогател бы Дугэл! Как укрепились бы наши границы!

Пожадничала.

Я не целитель и понятия не имею о том, как лечить, даже силу передать могу только по учебнику. Но я заставила принца выпить моей крови — пару глотков. И духи тумана благосклонно впустили его в Дугэл и поделились с ним силой нашей земли. А я смогла перенести его к ждущей меня свите и кое-как продержалась, пока его забирали лекари и перевозили в Бейлиг, нашу столицу. А потом чуть не умерла — два дня не покидала круг камней, приходя в себя. Силу-то для жизни инесский принц тянул теперь из Дугэла. А значит, из меня.

Ха, ещё помню, рубины те искать пришлось, когда я оклемалась — то ли наши, то ли инессцы их с концами забрали. Так что прошлась я тогда по приграничной Охре — давно пора было заменить там градоначальника, да и местный совет припугнуть. Распоясались — три таланна рубинов коту под хвост!

Когда я вернулась, инесский принц уже встал с постели и даже развил довольно деятельное для бывшего утопленника участие — принимал делегации инесских купцов и ремесленников. Проводил, так сказать, плодотворно время в компании земляков, кстати, потенциальных шпионов. У меня во дворце. В моём каменном саду. Ох, было у меня желание спустить на всю эту свору островитян сторожевых духов! И вправить принцу мозги, чтобы думать научился — не у себя, чай, дома, чтобы водить в гости всякую шваль.

Камни в саду забавно «пели». Нагрелись от моего гнева — не привыкла я с некоторых пор, чтобы меня не замечали. А принц так увлёкся гостями, что совершенно про всё забыл — и где находится, и у кого. Хорошо, гости не забыли. Когда камни засветились, покрываясь рунами, инессцы быстро поняли, что «эта бессердечная стерва» уже вернулась. И она недовольна.

Ох, и весёлая вышла сценка. Инессцы замерли, умолкли, точно сами окаменели. Застыли вокруг принца охранными духами. А Его Высочество повернулся ко мне, вспыхнул улыбкой и сказал:

«Госпожа, я так счастлив вас наконец-то видеть».

А потом отвесил мне поклон по всем правилам дугэльского этикета. Я смотрела, как мягко золотятся его кудри — длинные, как у всех полукровок. И меня бросило в жар, саму, как камни — ни с того ни с сего. А руки — тоже сами — зачем-то принялись комкать край подбитой лисьим мехом накидки.

Принц выпрямился, выстрелил в меня взглядом, точно стрелой в сердце, и покаянно вздохнул.

«Простите меня, госпожа, что я так бесцеремонно пригласил сюда моих соотечественников. Я совсем не желал нарушать границы дозволенного, но, — и посмотрел нахально, дерзко, но без высокомерия, — мне очень хотелось узнать новости из первых рук».

«Новости он узнать хотел! Он бы ещё эту чернь в круг силы привёл и там новости узнавал, нахал!» — билось в голове. А взгляд никак не мог оторваться от его лица. Красивого, да, как у любого полукровки. Но глаза у принца были просто волшебными. Я даже почти поверила, что в них есть какая-то неизвестная мне магия, которую я тогда, у воротных камней, не разглядела.

«Госпожа? — принц шагнул ко мне. Стегнул улыбкой, огрел взглядом. — Я прощён?»

Я открыла было рот. Представила, как все — и он тоже — слушают и ждут (и смотрят!), пока я пытаюсь вытолкать из себя слова. Закрыла рот. И быстро закивала, как девчонка, как школьница. Совсем не как королева. Ледяная стерва, как же!

Принц засиял улыбкой ещё ярче — хотя куда уж, казалось бы. Наклонился, взял мою руку и, глядя мне в глаза, словно клеймо ставя, мягко коснулся губами. Уже инесский обычай, в Дугэле непрошеные прикосновения табу. Тем более коснуться колдуньи — уму непостижимо.

Мысль дать сдачи у меня даже не возникла. Я только отшатнулась и прижала руку к груди. А Его Высочество, внимательно глядя на меня, вдруг заявил:

«Да, госпожа, я так и знал, что нет на вас никакой крови».

Я опешила и молча уставилась на него — но, видимо, взгляд был красноречив, потому что принц объяснил:

«В Инессе рассказывают, что у вас на щеке горит печать крови как знак убийства. Вот здесь», — и аккуратно коснулся моей левой щеки.

Я застыла, не вполне понимая, о чём он.

«А ещё говорят, что вы детей едите. Фэйрийских, — добавил принц. — Какие глупости, правда?» — и засмеялся.

Я отпрянула — его смех бил по ушам набатом. А потом развернулась и чуть не бегом бросилась обратно во дворец. Камни визжали в моих комнатах, я крушила всё подряд и никак не могла успокоиться, пока не перенеслась в Битэг. Там, среди тишины, тумана и земли я чувствовала себя спокойно, как в могиле. И вся эта глупость в виде золотых волос, медовых глаз и фэйрийских черт меня совершенно не трогала. Ну, если только чуть-чуть. Самую капельку.

Что на меня нашло? Я, я одна важна — какие ещё волосы, какие глаза? Моя мать была дурой настолько, что меняла этих красавчиков, как перчатки, и от одного из них родила меня. Мать, не я — мне не нужен никто, мне не важен никто, я сама по себе. Я одна, одна, одна — и мне это нравится!

Духи тумана пришли ко мне и убаюкали, утешили — так что когда вернулась во дворец, я была образцом ледяного спокойствия. Какой-то инесский принц, да ещё и второй надо мной посмеялся? Я не могу его убить, но запомню надолго. И на переговорах ему аукнется. Или чуть позже. Неважно.

Придворные шарахались от меня — как обычно. Слуги шарахались — тоже не ново. После обеда я отдыхала в саду, одна среди милых сердцу камней и никого не ожидала увидеть. Меньше всего инесского принца — до первого официально объявленного дня переговоров оставалось больше суток.

«Госпожа, — он снова поклонился, безупречно, как и в прошлый раз. — Я хотел попросить прощения, — сказал, пока я, онемев, его разглядывала. — Я, кажется, оскорбил вас. Ваше Величество, я иногда веду себя как мальчишка. Это недопустимо, знаю. Я позволил себе лишнее. Прошу прощения», — и снова поклон, такой же выверенный, как и предыдущий.

Я прижалась к потеплевшему камню, как идущий на плаху хватается за любую возможность оттянуть казнь. Открыла рот и попыталась объяснить Его инесскому Высочеству, чтобы шёл он… желательно подальше отсюда. До завтра. И извинений мне не нужно. Мальчишка? Да он старше меня года на три!

И вот я пыталась выдавить из себя хотя бы звук, не то что слово. Принц ждал — всё ещё в поклоне. А у меня было одно желание — снова сбежать. Или убить его. Издевается, он же издевается! Как и остальные, пока ещё принцессой была, заставляли меня говорить, чтобы посмеяться. Мамины придворные дамы, мой учитель — да даже служанки!

«Ваше Величество?» — принц посмотрел на меня недоумённо из-под упавшей на глаза чёлки.

Я выдавила в ответ нечто невразумительное, сгорая от стыда. Отвернулась, прижала руку ко рту — чтобы хоть как-то прийти в себя. Потом укусила до крови.

Он снова меня коснулся — обхватил мою руку, сжал, убрал от лица. Но его же учили нашим обычаям, по поклону видно! Как он смеет меня так бесцеремонно касаться?!

Это я смогла выдавить — прокаркать — вполне отчётливо. Принц немедленно убрал руки и даже чуть отодвинулся — он успел сесть рядом со мной. Ещё один нарушенный обычай — садиться в присутствии королевы без её разрешения. Что он о себе возомнил!

«Простите», — снова вздохнул он и сжал руки — наверное, чтобы меня ненароком меня не коснуться. Но даже не подумал встать.

Я, дыша как после забега, всё-таки выпалила:

«В-в-вы см-м-меётесь н-н-над-д-до м-м-мной?»

«Нет, — быстро откликнулся он. Его рука опять потянулась ко мне, но он опомнился. — Нет, Ваше Величество. Нет».

«А т-т-тог-гд-да з-зачём вы зд-десь?» — я отодвинулась, насколько позволил камень.

«Я просил прощения, — он улыбнулся тенью прежней улыбкой. На этот раз почти робкой. — Только что. И, Ваше Величество — вы спасли мне жизнь. Я благодарен. На самом деле я в долгу перед вами…»

Я отмахнулась, отвернувшись, и он замолчал. Но ненадолго — я тогда ещё не знала, какой он страшный болтун, этот второй принц Инесса.

«Можно мне приходить сюда иногда, Ваше Величество? Здесь очень тихо и так легко дышится — это почти напоминает мне море. — Я дёрнулась, а он, будто не заметив, продолжил: — Вы мне разрешите?»

Я почему-то кивнула, и он остался. Он молол какую-то чушь про торговцев, про фэйри и про морской народ. Он признался, что это его первая поездка так далеко от дома. Что он всегда мечтал побывать в Гленне, а о Дугэле и мечтать не мог. Что у нас удивительная магия и странная земля. Что он скучает по морю. И по дому скучает тоже, а ещё волнуется, знает ли его семья, что он жив, что прекрасная королева Дугэла спасла его. Я перебила, вставив, что его семье я уж конечно дала знать сразу же, а его самого не спасала, просто разрешила ступить на нашу землю, как и должна была. И совершенно не понимаю, как он мог продержаться два дня в море.

«Меня хранили», — сказал он со странной улыбкой, от которой у меня ёкнуло сердце и во рту сделалось гадко, точно как раньше, когда я не могла пользоваться магией, а все вокруг — до последней служанки — хоть немного да колдовали. Неприятное чувство усилилось, когда я поймала взгляд инессца — ещё более странный, чем улыбка. В нём было что-то новое — что-то совершенно странное, такое, что никто до него ко мне не относил. Я не могла понять, что это.

Он так же смотрел на меня на следующий день, от чего я заикалась ещё больше и только гордость не дала мне снова сбежать. Я не понимала, что со мной творится, но это что-то было совершенно точно связано с инесским принцем.

Полагаю, ему было скучно в Дугэле. Чем ещё объяснить его постоянные попытки оказаться со мной поблизости? Я решила сначала, что это такая дипломатическая тактика, чтобы смутить меня, обмануть и выгадать больше привилегий для Инесса. Злилась от этого всё сильнее. Не один и не два раза даже выходила из себя — на переговорах, в присутствии его свиты, в которую он отобрал, стыдно сказать, инесских торговцев — чернь, простолюдинов. И просто один на один. Его Высочество, казалось, ничего не замечал. Ему стоило улыбнуться и пристально посмотреть на меня, как я тут же замолкала и тихо горела, разрываясь от желания смотреть на него, быть рядом — и от гордости, напоминавшей, что никому, кроме меня самой до меня дела нет. Я, конечно, видела, что точно так же принц ведёт себя с моими придворными дамами и со служанками. Он запросто говорил со всеми — начиная от мальчика на побегушках и заканчивая моим советником. И мне хотелось раскроить череп советнику и четвертовать мальчика, но Его Высочество поворачивался ко мне, и желание затухало, как и гордость.

«Высочество? — сказал он однажды на переговорах, когда я выдавливала из себя его титул. — Госпожа, меня зовут Рэян, — и улыбнулся. — Пожалуйста, зовите меня по имени».

«Не буду» и «Не забывайтесь» были погребены вместе с гордостью. Ещё один походя нарушенный обычай. У меня хватило благоразумия не назвать ему моё имя при всех, но как же хотелось!

«И́лва, — сказала я ему на следующий день в саду. — Меня зовут Илва».

И он стал звать меня так всегда — при послах, при фэйри, при придворных! А у меня рот не открывался его поправить. Мне так нравилось, как моё имя звучит, когда он его произносит…

Он изменял меня, принц Рэян из Инесса — походя и легкомысленно. Дипломатическая тактика? Я отлично отдавала себе отчёт — он был наивен, его едва хватало, чтобы действовать по инструкциям, составленным, очевидно, отцом. В остальное время Рэян делал странные вещи, вроде панибратского разговора с поварёнком, и не представлял, к каким они могут привести результатам. Как следствие, весь мой двор, считавший инессцев не от мира сего, в него влюбился. Милое сумасшествие — просьба помочь фэйри. Детское поведение — а что с детей возьмёшь? Они же не понимают. Вот и Рэян как будто не понимал.

И он, похоже, не осознавал, что я при желании могу испортить жизнь ему и его острову. Что я чуть не убила его у воротных камней. Что крови на мне нет, потому что я меняю юбки чаще трёх раз в день. Что меня нужно и до́лжно ненавидеть. Не любить так уж точно.

А я заразилась его простодушием. Например, стала уделять больше внимания внешнему виду. Мне хотелось нравиться инесскому принцу. Мне хотелось, чтобы он смотрел на меня чаще, чем на других. Мне хотелось видеть в его глазах то странное чувство, которого в других я не видела никогда. Восхищение.

И после встреч с ним я не могла работать, что было ужасно. Я стала разговорчива, и кое-кто этим воспользовался. У меня появилась наперсница — одна из придворных дам, которые так любят подсидеть друг друга. «Ах, Ваше Величество, вам так идёт этот цвет. Ах, госпожа, вы так свежи с утра». Мне хотелось рассказывать кому-то — просто выговориться. И эта змея меня слушала. «Вы влюблены, Ваше Величество!» — сказала она однажды, когда я пожаловалась, что не представляю, что со мной творится. «Ах, как хорошо — скоро у Дугэла родится наследница!»

Меня словно холодной водой облили. Наследница. Да-да, они все ждут, когда у меня появится ребёнок, дочь, которой они будут управлять, а меня убьют. И уж конечно, не на поединке.

Я казнила змею-фрейлину в тот же вечер и день спустя прошлась по её родственникам и друзьям. Но мысль о наследнице не отпускала. Нет, ребёнка я не хотела. Но — свадьба? Супруг, мой, всегда мой — перед законом, людьми и магией.

Переговоры как раз подходили к концу, и я представляла, что Рэян уедет и… Дальше «и» не было ничего. Я не хотела, чтобы он уезжал, я не хотела видеть его только на дипломатических встречах, я мечтала, чтобы он стал моим. Только моим. Полностью моим.

Нет, я не питала иллюзий по поводу его отношения ко мне. Я вряд ли была способна возбудить в нём больший интерес, чем любая служанка — да и любая леди. Ха, особенно я. Заика, бледная немочь. Кому я нужна кроме меня самой?

Но мысль отказаться от него приводила в ужас. Я забыла про камни, забыла про туман, но не окончательно сошла с ума, чтобы забыть, что я колдунья.

В наш последний вечер, приватный, когда мы обменивались прощальными подарками, я вылила ему в бокал двойную дозу любовного эликсира. И он его выпил.

Я ждала, что Рэян потеряет сознание (ну или хотя бы взгляд расфокусируется, как было написано в учебнике). И уж потом будет всегда с восхищением смотреть только на меня.

Но Рэян поставил бокал, нахмурился, облизал губы. Посмотрел на меня задумчиво и спросил:

«Илва, это же был приворот?»

У меня отнялся язык, но Рэян всё понял, наверное, по взгляду.

Вздохнув, инесский принц, подошёл ко мне, взял за руку и тихо произнёс:

«Илва, если бы я был свободен, другой невесты я не смел бы желать. Но моя свадьба через месяц. Я люблю другую».

У меня ёкнуло сердце.

«К-к-кого?»

«Ты очень на неё похожа, — улыбнувшись той странной улыбкой (теперь я понимала — влюблённой), сказал Рэян. — Ты так же красива. Но Са́нна…»

Санна. Дальше я не слушала. Зачем? Имя было фэйрийское. Даже не просто фэйри — так называет своих дочерей морской народ. Ну конечно тогда на Рэяна не мог подействовать эликсир — против морской магии он бессилен.

Какая-то русалка стоит на моём пути. Какая-то русалка украла сердце, которое должно быть моим. Какой-то русалке мой принц улыбается так, как должен улыбаться мне.

Ну уж нет…

На следующий день я написала отцу Рэяна, предложив очень выгодное дополнение к уже заключённому договору. Выгодное для Инесса, к сожалению, не для Дугэла. Ну ладно, думала я. Раз моего принца приходится покупать, пусть это будет высокая цена. Он того стоит.

И конечно, обсуждать новые поправки к договору нужно было лично — и я предложила поехать в Инесс с ответным визитом. А Рэяну сказала, что хочу плясать на его свадьбе. Он обрадовался и простодушно сказал: «Я боялся, что оскорбил тебя вчера, Илва».

Ха! Меня? Мне нужно было только чуть-чуть отложить отъезд, чтобы подготовиться. На земле Инесса я буду уже не так сильна, как в Дугэле, мне предстояло колдовать — и серьёзно, сложно колдовать.

Я упражнялась на фрейлинах. Тех, чьи семьи посмели перечить мне, когда я объявила, что еду в Инесс и хочу принца Рэяна себе в супруги. Ах, он не из Дугэла! Ах, ребёнок будет полукровкой. А мне плевать! Больше всего — на ребёнка. Но двору пришлось устроить показательное выступление, чтобы землю без меня не стали трясти.

Но вот всё было позади — и я взошла на корабль, присланный за Рэяном. Я и моя испуганная до синевы свита — мы все боимся моря, мы же маги земли.

Однако я забыла о страхе и чувствовала только радостное предвкушение, стоя на палубе рука об руку с Рэяном. Скоро он будет моим. Совсем моим, полностью и безраздельно.

А русалку я убивать не стану. С этой воровкой я обойдусь затейливее.

Мы поиграем.

Глава 1. Арин

Захлёбываюсь.

Вода заливается в уши, нос, рот, жжёт глаза. Я пытаюсь вдохнуть, и вода хлещет в горло. Грудь терзает невыносимой болью, я рвусь, бьюсь, силюсь выплыть, но вода далеко надо мной, и вокруг только холодная зелень. Она душит меня.

Потом зелень сменяется чернотой, расцвеченной алыми вспышками боли — и я рывком сажусь на кровати, подмяв под себя одеяло. Меня знобит, холодный пот стекает по лицу, во рту горьковатый привкус. Глаза режет по-прежнему, а в груди нервно бухает сердце. Пытаюсь отдышаться. Браслет-амулет с королевской жемчужиной болтается на запястье, и мне чудится, что камень, увитый золотыми тонкими цепями, слабо светится. Я хватаюсь за него и закрываю глаза. Раскачиваюсь, пытаясь успокоиться. Странный гул в ушах постепенно стихает, наваливается тишина, ватная, как одеяло. Я открываю глаза и, щурясь, гляжу в окно.

На небе цветёт рассвет. Значит, вот-вот дверь откроется, заглянет мама будить меня — и надо привести себя в порядок до того, как она начнёт совать мне в рот градусник, обкладывать камнями-амулетами и варить укрепляющие зелья, потому что дочка слишком бледная и задыхается.

Ничего. Сейчас я, сейчас… Не в первый раз. В первый-то раз я действительно испугалась и продрожала под одеялом всё утро, а маме пришлось остаться со мной вместо работы. Теперь я почти привыкла. Сон, в котором я тону, повторяется раза два в месяц, изредка — чаще, и мне легче сделать вид, что всё отлично, чем идти из-за него к лекарям, глотать горькие зелья и выслушивать мамино: «А́рин, ну как, тебе уже лучше?».

В конце концов, это всего лишь сон.

Я вытираю лицо одеялом, выпутываюсь из простыни и, тихонечко переступая по ледяному с утра полу, тороплюсь перестелить постель. Главное — не разбудить маму и не наступить на камни с рунами, которые загорятся и нагреют пол. Тепло — это хорошо, но моя мама — волшебница, магию она почувствует даже во сне. Поэтому я, морщась от привычной боли в ногах, танцую вокруг кровати. Поскальзываюсь — вдвойне неуклюжая со сна. Ёжусь — пропитанный солнцем воздух в комнате можно, наверное, дёргать, как тонкие ледяные струны. Зазвенят, но не лопнут — так холодно.

На небе ветер разгоняет золотисто-розовые облака. Я потихоньку укладываюсь обратно в кровать, обнимаю грелку — горячий камень с рунами — и прислушиваюсь. Неподалёку на ратуше городского совета бьёт колокол. Семь раз. Ему вторят колокольчики на башнях дворца, ритмично вызванивая дугэльский гимн. Вовремя я в этот раз. Минут десять, чтобы согреться, ещё есть. В кровати тепло, даже жарко — недавно зачарованный камень греет, как хороший костёр. Я лежу, открыв глаза, и с наслаждением дышу. Потом вытягиваюсь, разминаю под одеялом ноги — мне больно, так, будто в них тычут горячими иглами. Но это уже привычно. Мама не должна знать, она будет волноваться — поэтому вместо ежедневного посещения лекаря я недавно записалась в танцевальную школу, чтобы убедить маму, что ноги не болят. И кто бы мог подумать — у меня неплохо получается. Когда дело доходит до танца вся моя неуклюжесть исчезает, я двигаюсь легко и изящно. Поэтому мне нравится танцевать, несмотря на то что каждый раз после занятий я час провожу в купальне и, поскуливая от боли, держу ноги в ледяной воде. Но это действительно ничего — даже если эта боль никогда не пройдёт. Я сроднилась с ней, она уже часть меня. Она со мной всегда.

Закончив, я тянусь за водой на тумбочке. Очень хочется умыть лицо, но мама обязательно спросит, почему простынь мокрая, а не пролить я не смогу. Поэтому только пью — не слишком много, это тоже может вызвать вопросы: обычно я не выпиваю больше половины стакана.

За дверью слышатся осторожные шаги: мама идёт на кухню, тоже тихо — чтобы меня не разбудить.

Я аккуратно ставлю стакан на тумбочку, заворачиваюсь в одеяло. И только сейчас замечаю, что синие цветочки на простыне бледнее, чем на одеяле. Я перепутала и постелила наизнанку!

На кухне звякает посуда и почти сразу же слышатся шаги в коридоре — к моей двери.

Времени перестилать нет. Быстро расправляю одеяло так, чтобы закрыло простынь, и, зажмурившись, расслабляюсь.

— Арин, солнышко! Пора вставать.

Сонно щурясь, открываю глаза и потягиваюсь, давя зевок.

— У-у-уже?

— Давай скорее, завтрак почти готов.

Встаю, со всей силы топаю по рунному камню, и пол моментально нагревается. А я морщусь от боли в отбитом пальце.

На кухне звенит посуда, шипят и плюются искрами нагревательные камни. Мама, кажется, что-то говорила про ягодный пирог вчера… Хорошо бы.

Поминутно спотыкаясь, захожу в купальню. По привычке стараясь не смотреть в зеркало, дёргаю рычажки и жму руны. Хорошо, что они зачарованы так, чтобы магия действовала, даже когда ей приказывает не-волшебница. На самом деле, моя неспособность колдовать создаёт большие неприятности. Например, я не могу пользоваться некоторыми видами бытовых артефактов. Или маме приходится их заколдовывать так, чтобы они меня слушались, что, к сожалению, не всегда удаётся. Некоторое время назад, когда я ещё только пришла в себя после несчастного случая с кругом силы, куда невесть зачем полезла, я надеялась, что магия во мне была, просто уснула. Но если верить маме, раньше я тоже колдовать не могла. Да, наверное: я не помню. Ничего не помню, кроме ближайшего полугода, когда мы переехали в столицу. До этого — туман. Тоже последствия круга силы. Вот что бывает, если туда забредает «пустышка» вроде меня. Да, наверное, мне очень хотелось колдовать: что бы ещё я там делала?

В принципе, неспособность к магии — это нормально, я же полукровка. А такие, как мы — дети людей и фэйри — не колдуем. Жаль, ведь мама у меня очень сильная волшебница, она даже во дворце работает, в посольской палате. Про отца, вот, не знаю, мама никогда про него не рассказывала. То, что он был фейри, можно по моему лицу догадаться: у меня характерные для полукровок острые черты и большие, выразительные глаза. А то, что «был» — это ясно, если поспрашивать маму. Она крепко не любит фэйри. Не презирает, как остальные, а ненавидит. Я представляю иногда красивую историю про неё и отца: он соблазнил её, может, даже победил (наверняка же был волшебником, фэйри ведь), она влюбилась, они вместе хотели сбежать в Гленну, но мама не предала дом и убила свою единственную любовь. Глупости, конечно, но это лучше, чем думать, что отец достался маме трофеем, или она вовсе его купила. Где ещё в Дугэле можно встретить фэйри?

Зато у мамы есть я, и я красива, как любая полукровка. Ну да, понятно: лицо — это от папы с мамой. А волосы, интересно, с какой стороны достались? Волосы у меня роскошные, иссиня-чёрные и длинные — до пола. Мама любит их укладывать, косы плести, цветами украшать. А я люблю, когда они распущены, хоть и носить их тогда не очень удобно. Но мне всё равно нравится.

Однако что-то я на себя опять засмотрелась. Вот, уже и мама стучит в дверь:

— Арин, завтрак ждёт!

Я пускаю воду погорячее и наскоро смываю с себя ароматное розовое масло. Закончив, вылезаю из ниши бассейна. Зеркало запотело, я наскоро тру его и так же наскоро натягиваю на себя домашний халат в два слоя. Нижний — белоснежная сорочка — липнет к влажной коже, верхний, ярко-синий, обволакивает меня как сгусток цветного тумана. Мама говорила, когда шила, что я буду похожа на ночную розу. Не знаю, как на розу, а на облако я во всём этом точно похожа.

Мама любит меня одевать и украшать. Всё говорит, что я очень красивая. Я знаю девочек, которые бы полжизни отдали за красоту, а меня она что-то не радует. Наверное, я неблагодарная.

На кухне мама разливает травяной тоник по кружкам, а за столом, нахохлившись, сидит Марк. Вот не спится ему, а! Его дом в другой части города — и не лень же каждое буднее утро вставать и провожать меня в школу?

— Ну наконец-то, копуша, — смеётся мама, а Марк захлёбывается настоем, увидев меня.

Мне каждый раз неловко, когда он краснеет и восхищённо на меня смотрит. Смешно сказать, но я общаюсь с ним уже второй месяц только по одной причине — не хочу расстраивать маму. Ей льстит почему-то, что за дочкой ухаживает «такой яркий мальчик, Арин, ты следи за ним, а то уведут». Уведут, как же! Когда Марку, лучшему в классе, вздумалось обратить на меня внимание, его бывшая девушка Софи — тоже, кстати, полукровка — подкараулила меня в женской купальне. И вместе с подругами попыталась донести простую истину: «Держись от чужих мальчиков подальше!». Для лучшего понимания красавица расцарапала мне лицо, испортила юбку и искупала новую сумку. На следующий день я обнаружила Софи в кабинете директрисы, в слезах объясняющую своему отцу и моей матери, что исключаться из школы она не хочет, а меня знать-не знает. Подружек рядом не было, что я посчитала несправедливостью. Сочинённая тогда мной история о том, как я шла-шла и случайно свалилась с лестницы, утопила с горя сумку в купальне и постеснялась обратиться к лекарю, а самоотверженная старшеклассница мне помогла, вдохновила не только наших родителей с директрисой, но и саму Софи. Ладно хоть ума хватило меня поддержать. Софи потом явилась ко мне в гости, пока мамы не было, принесла торт, и мы дружно его съели. Обиду я не держу — зачем? Не поняли мы друг друга, бывает, а царапины на лице и так зажили, и сумка высохла. А та юбка мне никогда не нравилась. Жаль только, что под конец посиделки моя новая подруга объявила, что Марк ей не нужен (действительно, кому нужны такие козлы?), и пусть он со мной теперь мучается. Я пообещала мучать изменника посильнее, но, конечно, ничего такого не сделала. Марка мне тоже жаль. Что, интересно, его привлекло — моё лицо, волосы или голос? Он сам красив, у него прекрасное будущее: отец хочет сделать его никак не меньше, чем королевским гвардейцем, а сам Марк мечтает служить на границе, что тоже весьма почётно. Он знает, что безразличен мне, но всё равно настойчиво пытается быть рядом. Я не понимаю, почему.

А вот маме он нравится. И она зовёт его зайти ещё, и наставляет следить, чтобы дочка не простудилась, а то на улице холодно. Вдобавок нагружает пирожками. Марк слушает вполуха, смотрит на меня, а я смотрю в окно. За окном солнце усердно шьёт облака.

Мне скучно.

Через полчаса мы выходим вместе на улицу. Марк торопится взять меня за руку (это его привилегия — касаться меня, и он очень часто её демонстрирует; слишком часто, на мой взгляд), бросает на плечо мою сумку и болтает, болтает, болтает. Его не волнует, что я не отвечаю и даже смотрю в другую сторону. Он самозабвенно рассказывает мне какие-то глупости, перемежающиеся восхищёнными заявлениями, что я очень красива сегодня — я и вчера была красивой, и позавчера. И поза-поза… Иногда мне хочется огрызнуться и сказать ему что-нибудь обидное. Но я не могу. Мне его жалко, а жалость сильнее злости.

Воздух горько пахнет туманом. Солнце прячется за белыми пока облаками, но всё равно ясно: дождю быть, и, скорее всего, после обеда. Но пока розово-золотые лучи расцвечивают каменные дома, отражаются в окнах, обливают светом садики камней. Громыхая колёсами по булыжной мостовой, мимо проносится пара деревянных повозок, на каждой из которых торчит двигательный кристалл. Он мерцает сине-зелёным, бросая на лица пассажиров гротескные тени. Я провожаю повозки завистливым взглядом: хотелось бы тоже иметь такую. И ведь мы с мамой можем себе это позволить. Но я не смогу управлять ею без магии, а заставлять маму каждый раз отвозить меня — верх себялюбия. Это из области размышлений: я хочу летать, подарите мне крылья.

А фэйри в Гленне, говорят, умеют летать…

Марк ловит мою руку — я тянусь поправить чёлку — и глупо улыбается. Как же грустно — он ведь такой… нормальный, когда не смотрит на меня и общается с другими. Но стоит мне оказаться рядом, будущий и наверняка блестящий ученик Военной Академии превращается в восхищённо воркующего голубя вместо сокола. Мне действительно его жаль.

— Арин, что с твоей рукой?

Я удивлённо рассматриваю собственные пальцы. А… Это я вчера отмывала краски с пола (которые сама же и опрокинула) и взяла в мамином кабинете не то средство. От мамы мне уже досталась порция причитаний. Сейчас ещё и от Марка достанется.

— Арин, ты не должна делать это сама! Наймите служанку…

…Ага, или купите раба. Ха-ха. Кроме того, что это запредельно дорого, мама терпеть не может фэйри. «Чтобы потом ещё и на ритуальные услуги раскошеливаться?» Пленные фэйри действительно очень недолго живут в рабстве. И стоят бешеных денег. Впрочем, услуги служанки, конечно, дешевле. Вот только ни одна из «домашних леди» не смогла поладить с мамой. После трёх или четырёх скандалов они сбегают и даже не требуют оплаты. Поэтому домом занимаюсь я. Без всякой магии. И я не жалуюсь — мне даже нравится. Хоть какая-то от меня польза, кроме смазливого личика и длинных волос. А руки? Ну и что.

— Идёшь сегодня на танцы? — интересуется Марк, по маминому указу нахлобучивая на меня свой плащ, как только поднимается ветер.

Я киваю. Да, конечно.

— Я провожу, — воодушевляется Марк.

Ну да. Естественно. Стоило ему узнать, что я занялась танцами — и он стал водить меня на занятия, как ручную собачку.

Порой мне очень, очень хочется встречать побольше людей вроде его Софи. Таких, которые бы кричали на меня, обзывали и вели себя плохо. Ежедневое восхищение и настойчивая любовь усиливают ежедневную же скуку. Именно поэтому я никогда не скажу маме про боль в ногах. И про кошмары. Хоть какая-то нотка беды в постоянном благополучии. То ли дело было, когда я только пришла в новую школу. Меня не любили, меня за косу таскали, мама пару раз приходила общаться с директрисой. А потом всё прекратилось. И не из-за директрисы. Боюсь, что из-за меня. «Ты добрая, Арин», — говорил заводила наших неслухов Дэйн, когда я выгородила его перед директрисой и помогла написать переходной экзамен на «отлично». «Ты добрая, Арин», — сказала бывшая королева класса Эвелин, когда я дала ей моё лучшее платье на выпускной вечер, а сама просидела тогда дома, делая вид, что маюсь от простуды. «Ты добрая, добрая…».

Списать домашнее — пожалуйста. Подсказать на экзамене — без проблем. Помочь отыскать любимого щенка и потратить на это весь выходной — для еле-еле знакомой старшеклассницы. Да, конечно. Мне нравится помогать. Это почти как дарить подарки — особенно неожиданные. Я чувствую себя полностью счастливой, когда делаю это. Чужое удивление окрыляет. Но потом все эти люди начинают любить меня — и нет, я не против. Но мне жаль, что я не могу ответить им той же любовью.

Наверное, я плохой человек.

***

С третьего урока нас неожиданно отпускают. Марк из параллельного класса ловит меня в коридоре: «Арин, давай я прогуляю, и мы пойдём, куда захочешь». За ним, пыхтя, переваливается алхимик, считающий Марка чем-то вроде светила науки будущего. Вклинивается между нами (точнее отпихивает меня) и начинает дотошно объяснять заглядывающему за его плечо Марку, что в его возрасте девушки могут и подождать. Хотя… Алхимик следит за взглядом Марка, наталкивается на меня и расплывается в улыбке. Смотря какие девушки…

Быстро бросаю Марку записку: обещаю ждать у школы, когда его уроки закончатся. Вместе пойдём гулять. А потом на танцы. Зачем я сама лезу в эту змеиную яму? Но Марк улыбается так облегчённо, что я перестаю думать о том, как стану зевать на свидании. Пусть. В конце концов, ему это зачем-то нужно.

Звенит колокол, и одноклассницы, подначивая и подшучивая, увлекают меня за собой. Все они считают себя моими подругами. Все наперебой приглашают пойти посмотреть, как парни занимаются ратоборством. Прихожу в ужас: недавно уже сходила посмотреть — полкласса уехало к лекарям с травмами разной степени тяжести. На меня глазели. Поголовно. И яростно потом дрались — победитель должен был выбрать даму сердца и выгулять её в ресторан. Отказываться нельзя — я пошла на свидание с победителем, когда лекари разрешили ему выписаться домой. Через день бедняга снова попал в госпиталь: Марк встретил его в тёмном переулке.

Мне жаль обоих. И ещё одного будущего победителя мне тоже жаль — и девчонок, которые не прочь пойти в ресторан, но бледнеют на моём фоне. Это несправедливо. И я ссылаюсь на то, что мама просила быть дома пораньше. Сбегаю.

Сижу какое-то время одна у кустов бузины неподалёку от школьных ворот (моё любимое место) и смотрю, как солнце просвечивает сквозь листву. Мне кажется, что красивее нет ничего. Мне хочется просто сидеть и смотреть, от этого на душе становится легко и спокойно. Мир замирает — но ненадолго. Вздрагиваю, когда мимо проходит толпа парней, которые настойчиво зовут прогуляться в ближайшую столовую. Кто-то из них, особенно задиристый, тут же покупает в магазине напротив охапку роз и суёт мне. Принимаю букет, улыбаюсь. Задиристый ловит мой взгляд, улыбается в ответ. Ещё чуть-чуть и он начал бы светиться, но ему рассказывают про Марка. Я отворачиваюсь и, с трудом неся цветы перед собой — живое воплощение духов сада — иду прочь. Задиристый порывается уйти со мной, но его уводят товарищи. Хвала духам.

Отдаю цветы плачущей за воротами девочке-младшекласснице. Потом провожаю её домой, выслушиваю что-то про бросившего её одноклассника. Успокаиваю. Девочка тащит цветы, говорит, что скажет этому самому однокласснику, что у неё появился другой ухажёр. Я уверяю её, что лгать нехорошо. Она смеётся, потом замолкает и какое-то время спустя начинает что-то машинально напевать. Я подпеваю. Девочка на прощание, смешно распахнув глаза, говорит, что никогда не слышала такого красивого голоса. Я грустнею. Да, конечно. Она, наверное, тысячная, кто мне это говорит.

Девочка живёт неподалёку от Вечного сада. В такое время там пусто, и я захожу — люблю гулять в садах одна. Ни Марк, ни мама, ни многочисленные «подружки» не понимают, как можно любоваться полчаса кряду на один и тот же цветок. А мне нравится — и цветы, и одиночество.

Гуляю по усыпанным галькой дорожкам. Поплутав между раскидистых яблонь и колокольчиковых полянок, выхожу на набережную и долго смотрю на воду Лэчина. Зеленоватая, как бутылочное стекло, поверхность идёт рябью, когда ветер задевает её. Мне очень нравится следить за бликами редкого солнца: это не просто успокаивает и расслабляет, это вводит почти в магический транс. Я вообще люблю воду, что, на самом деле, редкость. Мы в Дугэле предпочитаем камни и землю. Я не против земли, но вода — совсем другое. Она изменчива, и она прекрасна. Мне нравится сидеть у прудов или, вот как сейчас, на поручне над Лэчином. Там глубоко — внизу, но я держусь крепко. Я смотрю, как небо соединяется с водой, и мне радостно — ещё один признак моей полной глухоты к магии. Волшебники не любят «открытой» воды. Поэтому на набережной обычно не так людно, как в парке.

Сильный порыв ветра швыряет мне в лицо мелкую морось, и ива, у которой я устроилась, качает длинными листьями, точно гладит меня по волосам. Я улыбаюсь, поднимаю взгляд, стирая капли с лица.

И встречаюсь взглядом с юношей-полукровкой, который стоит на изогнутом мосту напротив. Мы смотрим друг на друга, и это не похоже на обычный интерес, с каким на меня всегда заглядываются другие. Юноша старше меня, он похож на иностранца, на его плаще я замечаю незнакомую фибулу в виде не то змеи, не то разжиревшего червяка, исключительно уродливого. «Морской конёк», — всплывает откуда-то в памяти, и жемчужина на моём браслете вдруг теплеет, но я не обращаю внимания. Я смотрю на «конька» и понимаю, что теперь он кажется мне красивым. Что в воде он изящен — изящней даже змеи. И что на самом деле он немного отличается от того, что на фибуле. Именно такой знак я уже видела на синем фоне… где-то. Где?

Юноша приникает к поручню, и я снова смотрю ему в глаза. Ветер шелестит ивовыми листьями, мои волосы путаются в гибких веточках — точно в зубьях расчёски. Я вижу, как незнакомец смотрит на них, и в его глазах восхищение, но не такое, как у Марка. В его глазах есть что-то, от чего у меня ёкает сердце, и хочется одновременно отвести взгляд и смотреть ещё. «С ним мне не было бы скучно», — отстранённо думаю я, разглядывая его лицо. Он красив, но не это меня трогает. Он мне знаком. У меня странное ощущение, что я уже где-то его видела. Только где?

Юноша перегибается ко мне через перила, улыбается и, спустя мгновение, что-то произносит — но ветер уносит его слова. Я тянусь к нему, тоже начиная улыбаться. И соскальзываю с поручня.

Мой кошмар сбывается. Вода, холодная, мерзкая, заливается в нос, я кашляю, и она хлещет в горло, давит на грудь. В глазах — красные круги на зелёном стекле воды, ледяной, отвратительной. Я падаю всё ниже и ниже, хоть и дёргаюсь неумело, пытаясь выплыть. У меня мутится в голове, и какое-то, бесконечно странное мгновение мне кажется, что вода во мне — это нормально. Что воздух не так уж и нужен. Что всё вокруг скорее родное, чем отвратительное. Что я не умираю, а наоборот — возвращаюсь домой.

А потом меня хватают за руку и больно дёргают вверх.

Я прихожу в себя на траве, мокрая и дрожащая, как слепой котёнок. Надо мной поблёскивает фибула в виде морского конька, а на мою грудь ритмично и с силой надавливают.

И уже после приходит осознание того, что я наконец-то могу дышать. Я захлёбываюсь кашлем.

Юноша с моста держит меня всё время, пока я выплёвываю воду, а потом мокрым платком вытирает мне рот. И подрагивающим от озноба голосом говорит:

— К-какая же т-ты смешная, р-русалочка, — а, когда я поражённо смотрю на него (тоже выстукивая зубами бешеный ритм), добавляет: — Ты даже плавать не умеешь.

В его речи слышен сильный акцент. Мягкий, даже приятный, но сильный.

— К-к-какая р-р-русалочка? — шепчу я, и он смеётся — так весело и заразительно, что мгновение спустя я смеюсь вместе с ним.

Мне хорошо.

Минут десять спустя мы сидим на укромной поляне, среди колокольчиков, укрытые яблонями и кустами, кажется, малины. Припекает выглянувшее солнце, и я снимаю с себя мокрую кофту, остаюсь в блузке, прилипшей и неприлично-прозрачной от воды. Юноша-ныряльщик не сводит с меня глаз, и я отчего-то не чувствую себя оскорблённой, скорее, наоборот.

Он красив. Я успеваю оценить его фигуру — он тоже снял плащ со своей странной фибулой, но его рубашка светло-голубая с зелёными переливами. Дорогая — он явно из богатой семьи. Я хочу узнать его имя, но он меня опережает. А потом задумчиво говорит:

— Арин? Тебе это имя не подходит.

Я обижаюсь.

— Что в нём плохого?

— Плохого? — переспрашивает он. — Ничего. Оно красивое. Просто тебе не подходит, — он всё ещё смотрит на меня, но из-под ресниц. — Тебя должны звать иначе. Сарья? Санна? Санса?.. Да, — добавляет он, усмехаясь, — как дочь моря, — и, поймав мой взгляд, обезоруживающе улыбается. — Извини. Я всегда говорю, что думаю, и вечно попадаю впросак. Но ты действительно напомнила мне морскую деву. Это так странно — увидеть такую вдали от дома.

— Дома? — повторяю я, и он кивает.

Оказывается, он инессец. Теперь уже я смотрю восхищённо — так издалека! И действительно чужак. Какое-то время он рассказывает мне про свой остров. Про море. Я пытаюсь представить мир, где больше воды, чем земли. У меня плохо получается.

— А почему русалка? — вспоминаю я, наконец.

Он снова улыбается, немного смущённо

— Просто ты сидела так… Морские девы любят сидеть так же на камнях и утёсах. А ещё на ивах, если заплывают в реки — но это редко. В реках для них вода неприятна… И волосы, — он тянется, подхватывает мою прядь, и я цепенею от изумления. — Такие волосы только у морских дев. Ну и голос. Знаешь, я тогда хотел услышать твой голос — когда позвал на мосту. Арин? — он встречается со мной взглядом и быстро убирает руку. — Извини. Мне говорили, что в Дугэле не принято касаться друг друга без позволения. Я никак не привыкну.

— Ага, — выдавливаю я.

Мы сидим ещё около часа, болтая о море и русалках. Мне интересно слушать про морских фэйри — инессцы их не презирают и даже не только терпят. Это кажется удивительным. Разговор то и дело сводится к порядкам в Инессе, и как там всё отличается от Дугэла.

Когда за деревьями неподалёку проносится стайка младшеклассников, я вспоминаю про Марка, что обещала ему ждать у школы после уроков.

Инессец кивает, когда я начинаю прощаться. И вдруг говорит:

— Мы ещё увидимся, Арин? Мне бы этого хотелось. С тобой я чувствую себя как дома.

Я отвожу взгляд и резко киваю. Мы уславливаемся встретиться в первый выходной день, в полдень на этой же поляне.

Инессец провожает меня до ворот и целует на прощание руку. Я вспыхиваю, и он снова извиняется: забыл про прикосновения. Разрешаю касаться меня, когда ему захочется, и он смеётся, говоря, что это звучит дико. Смеёмся вместе.

Уже по дороге в школу понимаю, что не спросила его имя. И что мне действительно не было с ним скучно.

И я правда хотела бы, чтобы он меня касался. Это приятно.

Мир на мгновение становится вверх-тормашками, но возвращается, когда на меня неожиданно налетает Марк: он отправился на поиски. Марк видит мою мокрую кофту, растрёпанные волосы, краснеет и допытывается, кто посмел меня обидеть.

Смеюсь, совершенно счастливая.

Марк провожает домой, берёт с меня слово, что я непременно сейчас же отправлюсь в купальню, или он приведёт мне лекаря. Или маму. Обещаю. Рассказу про то, как я упала в Лэчин, Марк не верит. Но мне больше нечего ему сказать, и он, хмурясь, пытается обосноваться в моей комнате с учебниками, но я выпроваживаю его вместе с ними.

Меньше всего мне хочется сейчас его видеть.

— Марк, а ты умеешь плавать? — спрашиваю я напоследок.

Он смотрит на меня, как на сумасшедшую. Бурчит, что непременно придёт завтра утром. Конечно — как и всегда. Хочет отправить сокола с письмом вечером, справиться о моём самочувствии, и чтобы я пообещала ответить. Обещаю и это.

Про танцы никто из нас не вспоминает.

К вечеру — к приходу мамы — меня сваливает жесточайшая простуда. Болею все выходные.

То и дело мне снятся воды Лэчина. На это раз они не давят, а принимают меня, и это так же естественно, как дышать.

И ещё видится юноша-инессец, ждущий меня в Вечном саду.

Интересно, правда ждёт?

Глава 2. Илва

Когда я кричу, я никогда не заикаюсь. Поэтому я очень часто разговариваю с подданными криком. У меня хорошо получается.

В тот раз я много кричала. Горло потом болело надсадно, но я не обращала внимания. Мне казалось: еще немного и земля взорвётся каменными гейзерами от моего гнева. Впрочем, обошлось. Она только дрожала — мелко, в такт моему сердцебиению.

В каменной оранжерее коменданты трёх пограничных крепостей стояли передо мной, преклонив колено, и старательно прятали глаза. Им было невыносимо, полагаю: восемнадцатилетняя девчонка кричит на них. И если бы эта девчонка не была из рода Гэвины, терпеть бы подобное они не стали.

Но — духи тумана! — заслужили.

Крепости Дугэла — Южная, Западная и Восточная — считаются неприступными. Гленна окружает нас, однако мы давно сделали соседние леса ничейными землями — везде, кроме юга. Мы можем не бояться нападения — у нас же надёжные пятиуровневые стены. Мы отгородились ими и сидим, как в ловушке. У нас давно кончился лес, кроме куцых ёлок священных рощ, но мы сидим в своей клетке и ищем замену древесине, а гленнцы тем временем старательно и методично подкапываются под наши стены.

Неприступные крепости! В Западной обвалилась кладка третьего уровня, в Восточной на честном слове держатся крепежи туннеля, а в Южной гленнцы уже месяц пытаются взорвать ворота. Появилось в том районе одно мелкое, но очень настырное племя, в котором больше смельчаков, чем умников. И эти глупцы недавно утащили с собой воротный кромлех, добрались до круга камней, испоганили там всё. А командир Южной крепости и его пограничники — глупцы ещё большие — дали им это сделать.

Теперь только и могли, что глаза прятать. Хорошо, от Южной крепости до ближайшей деревни полдня пути. По безлесью. Соседние гарнизоны успели перекинуть туда свои отряды, и взяли фэйри тёпленькими. Именно тёпленькими, эти твари, когда поняли, что к чему, предпочли показательно умереть — и наших пленных, которых за собой тащили, убили тоже. В итоге: ворота Южной крепости всмятку, потери среди приграничных больше, чем во все годы моего правления вместе взятые. И даже рабов-фэйри Дугэл за это не получит!

А мне — мерзавцы самоуверенные — никто ничего не сказал. Узнала, уже когда фэйри прорвались. Не могла не узнать: по моей земле какое-то отребье шастает. Меня духи тумана с постели подняли и в Битэг перенесли — я тех фэйри там же, где они умерли, и закопала. Чуть не вместе со своими солдатами — в такой была ярости.

И мои военачальники смели говорить мне, что, видите ли, не хотели отвлекать драгоценную королеву от предстоящей свадьбы. Отвлекать не хотели? Отвлекать, да?! Я их всех насквозь вижу, одни предатели кругом, мерзавцы, шпионы гленские! Им бы дождаться, когда у меня ребёнок родится, они меня мигом сместят. Сейчас-то, пока я одна из рода Гэвины и могу общаться с духами тумана, они меня боятся. И боятся, что со мной что-нибудь случится: стоит мне умереть, Дугэл падёт моментально. «Госпожа, вы должны быть в безопасности, вам нечего делать на границе. Прекрасная госпожа, дайте нам время, мы всё исправим». Да что б вас всех!

Никому не верю!

В тот день на военачальников я только накричала. А на следующий сказала: поеду посмотреть, что они сделали с Южной крепостью, раз гленнцы к нам ходят, как к себе домой. При дворе сказала, как положено отдала приказ. Так эти доблестные воины попробовали перечить: «Госпожа, это опасно! Мы не можем позволить…» Так что ж вы довели до того, что это стало опасно? И кому вы позволить не можете? Мне?!

Придворных волшебников я с собой брать не стала. Мне они в столице нужнее, камни дворца и Битэга если что напоить. Круг силы восстановить я и сама могу — вот и поехала с гвардейцами одна.

Военачальник Южной крепости встретил меня с помпой, даже парад устроил. Все пограничники (наверное, уместнее говорить «оставшиеся в живых пограничники») выстроились для меня, красивые такие, в блещущих кольчугах. Даже лошадей притащили, гленских. Показать, на чём ребята ездят сопровождать лесорубов. Убожество.

Я честно просидела полчаса — помост с креслом, который для меня соорудили, скрипел всеми несчастными досками на ветру, а я подсчитывала, сколько дерева пограничники на эту блажь угрохали. В общем, удовольствия не получила, как бы комендант Южной крепости ни старался.

А потом, вместо традиционного обеда с командирами, заставила их тащиться со мной к воротам. Вечером уже сама осмотрела круг силы, поняла, что за ночь я с ним не справлюсь — да и нужды нет торопиться, решила я. Зачем: руны на воротах начертила, на первое время хватит. На ночь — точно. А завтра, когда отдохну… У меня действительно голова кружилась от усталости, болели глаза и драло горло, потому что я умудрилась простыть в пути: до крепостей, к несчастью, не добраться порталами — наши меры предосторожности.

В общем, я решила, что могу позволить себе отдохнуть ночь после приезда, а следующим утром сверну горы.

Как бы не так. Ночью на нас напали.

Мне снился шелест листвы. И лес, конечно. Не такой, как в Дугэле и окрестностях — слишком солнечный, яркий, буквально костёр зелени. Я лежала на траве, и цветы, похожие на колокольчики со светящейся сердцевиной, оплетали меня, заворачивали в кокон, не давая добраться до земли — я понимала, что теряю магию. И отголоском же чувствовала панику, но больше всего мне хотелось спать. И, когда перед глазами стало зелено, а всей кожей я ощутила упругие, липкие листья, левое плечо пронзила такая резкая боль, что у меня в ушах взвизгнуло, от собственного крика, наверное. И я проснулась.

Камни звенели — моя спальня полнилась жутким, мрачным гулом, какой бывает, когда не меньше сотни волшебников земли колдуют разом. А напротив меня корчился фэйри, пытаясь выползти из-под трупа моего гвардейца. Тело второго фэйри лежало у меня в ногах поперёк кровати.

У меня в плече торчал кинжал, и левая рука онемела, а на меховое покрывало густо капала кровь. Но это было неважно, потому что живой фэйри у меня в спальне оказался магом. И он очень хотел меня убить.

Где-то за стеной кричали: «Королева! Защищайте королеву!» Запертую дверь рубили не то мечами, не то топорами, а мы с фэйри смотрели друг на друга с совершенно одинаковой ненавистью. Я никогда не видела таких, как он, ещё не связанных и опасных. Но это тоже ничего сейчас не значило. Тварь посмела причинить мне боль. Я его ненавидела даже сильнее, чем глупцов-соотечественников.

Без круга камней, близко к границе Гленны только очень сильные волшебники способны противостоять фэйри. Тем более тем, кто даже среди своих, а фэйри владеют магией поголовно, считается колдуном. Но я из рода Гэвины. Я подруга тумана.

Когда в комнату ворвались мои гвардейцы, я методично вонзала фэйрийский кинжал в глотку зелёного колдуна. И я забрала его ненависть, смешала с собственным наслаждением победы, посмеялась ему в лицо и из этого создала магию. Когда очень тошно, мы, люди, можем черпать силу из своих чувств.

Духи пришли на мой зов, и туман растёкся по крепости мерцающей пеленой, убивая всех гленнцев, до кого смог дотянуться. Эти зверьки пытались бежать, но я, не контролируя себя, пошла следом — туман тёк за ними, подгоняемый северным ветром, нашим союзником. Лес вокруг крепости умер — километра на три в округе, а я очнулась в осквернённом круге камней, полузакопанная в землю, и долго лежала так, отдыхая. Мне было хорошо и тепло, я чувствовала, как магия течёт в меня, придавая сил. Достаточно, чтобы заставить камни танцевать и наполнить их волшебством.

Наутро я отправила половину гарнизона в рейд — добраться до того племени, которое посмело стать настолько бесстрашным, чтобы напасть на нас. Я предполагала, что случится: вернулась разве что треть пограничников, остальных фэйри забрали. Глупцы — нельзя вот так взять и пленить детей Дугэла. И пообещать украсить их телами деревья. Бесстрашные глупцы.

Следующим утром до рассвета я снова призвала духов тумана. Мы отошли с границы (всю предыдущую ночь я провела в земле и теперь была полна сил). Мы прошли на территорию Гленны, а потом я создала портал, ориентируясь на кровь пленных дугэльцев.

Мало кто может сбежать от тумана.

Тем утром я не трогала только деревья. Зачем — ярость меня уже не сжигала. А древесина нужна Дугэлу. Но фэйри я убивала, не жалея.

С десяток деревьев эти звери, конечно, успели украсить. Я подняла камни и нанизала на них фэйри за то, что они сделали с моими солдатами. А потом увела оставшихся в живых пограничников. Но я слышу до сих пор, как кричали умирающие зверьки и как смешивались их голоса с туманом.

Духи были довольны.

А я проспала следующие три дня в полной уверенности, что теперь-то всё будет спокойно.

К тому времени командиры догадались перебросить часть своих гарнизонов в Южную крепость, так что, когда я проснулась, меня охраняли точно последнюю надежду Дугэла. И лекари суетились вокруг: «Ваше Величество, позвольте осмотреть вашу руку, Ваше Величество, позвольте сменить вам повязку. Ах, Ваше Величество, земляной компресс может занести в вашу драгоценную кровь болезнь». И пять караульных в моей спальне — чтобы ни один фэйри не пробрался. Умеют же, мерзавцы, работать, когда припугнёшь.

Следующие дни я валялась в постели, пила целебные настои, наваристые бульоны и подписывала тонны документов. Наградила почётными орденами — мужества, силы и верности — тех, кто погиб в Гленне. Высчитала, сколько смогу выделить их семьям сверх положенного пособия. С новым лесом, захваченным духами тумана, выходила приличная сумма. Смельчаку-гвардейцу, защищавшему меня от фэйри в спальне ночью, когда эти зверьки напали, я выделила королевский орден и хорошую денежную награду посмертно. Написала письмо с соболезнованиями его семье — стандартное, конечно. Писала, а самой интересно было: может, набрался храбрости этот мой защитничек и сам решил меня пристукнуть? А фэйри его отвлекли. Неумно, конечно — но сколько у меня умных подданных? И кто скажет, что в их головах происходит? Так что на всякий случай я решила лично проверить всех моих гвардейцев. Мало ли что.

Южного коменданта очень хотелось сместить. Особенно когда он на Прощальной церемонии, когда мы отправляли тела пограничников их семьям, сказал мне: «Госпожа, зачем вы послали их на смерть?». Если бы не церемония, я бы вспылила. Но пришлось сдержаться — я только шепнула ему: «Разве вы не рады умереть за Дугэл?» Его ответный взгляд мне не понравился, так что тем же вечером я приказала спешно вызвать его дочь во дворец и назначила её фрейлиной. На всякий случай, если её отец решит, что его жизнь дороже благополучия королевства. Убивать его, к несчастью, мне было невыгодно: заменить некем. Остальные ещё большие глупцы.

Тем временем дровосеки старательно рубили гленские деревья, и я разок проехалась с ними — на рассвете, когда солнце ещё не успело прогнать туман. Сделала вид, что не прочь расширить территории Дугэла. Конечно, гленские вожди Э́йнии засуетились. Камни украшать собой они явно не хотели.

Осмотр Западных и Восточных крепостей мне пришлось поручить другим. Я слишком плохо себя чувствовала для дальних поездок — и хотела преподать фэйри ещё один урок. Чтобы какое-то время в будущем им неповадно было. А для этого требовалось хотя бы выглядеть здоровой.

Я вернулась во дворец — приходить в себя и принимать гленское посольство.

Я мечтала, что Рэян меня встретит. Перед моим отъездом он и советники по посольским делам обсуждали предстоящую свадебную церемонию. Стол, гостей, сам ритуал… Очевидно, как следствие этого меня встретил не будущий супруг, а платье. Свадебное. Голубое. Стояло посреди комнаты вместе с моим советником, портным и подмастерьями. «Ваше Величество, — сказали портной и советник, когда я поинтересовалась, что это такое, — мы следовали всем указаниям: фасон продуман с учётом последних веяний инесской моды. А ткань прислал Его Величество, это лучший шёлк Гленны». Я поинтересовалась — на довольно высоких тонах — помнят ли они, что я королева Дугэла, а не принцесса Инесса. «Ваше Величество, — лепетали они, — таковы указания Его Высочества». Ну да. Я уже пообещала себе оставить Рэяна без связи из дома. По крайней мере, без лёгкого портала: пусть голубей шлёт по старинке. Зачем ему дом, когда у него есть я? Но выполнение обещания всё откладывалось: порой мне казалось, что простодушный Рэян владел какой-то непонятной магией, заставляющей меня млеть перед ним и становиться кроткой овечкой.

Наверное, любовь — сильнейшее волшебство в мире.

Платье я рвать не стала — а хотелось. Я только взяла себе на заметку: в ближайшее время обсудить церемонию с будущим свёкром. В отличие от Рэяна, король Инесса тот ещё лис, и любой наш разговор — словно танец на углях. Мало того что сына он продавать не хотел, так ещё и магия на него не действовала. Я половину своей свиты, пока гостила у него на острове, убила, чтобы заклинание подкорректировать, и всё впустую…

Но после свадьбы, думала я, Рэян станет моим и только. А его отцу останется кусать локти, если он решил через сына претендовать на Дугэл. Обломится. Я, конечно, влюблена, но ещё не сдурела.

За Рэяном послали, как только я привела себя в порядок. Но его снова не оказалось во дворце — мой принц с некоторых пор полюбил гулять в столице. Мне казалось, я не уделяю ему достаточно внимания, и он скучает. Это следовало как можно скорее исправить.

А вечером же, когда я успела поругаться с королём Инесса («Милая Илва, чем вам не понравился шёлк? Голубой — прекрасный цвет и он подчёркивает ваши глаза»), прибыли послы из гленской Эйнии. Я принимала их не в тронном зале, как делала моя мать, а в открытой галерее недалеко от сада камней. Мать не чувствовала землю и туман, как я, поэтому, наверное, ей было всё равно. А мне нравилось быть к камням ближе.

Я смотрела на фэйри с трона на возвышении в конце галереи. Мне смешно было: они заметно нервничали, эти фэйри. Ещё бы: к каменным колоннам из сада стелился туман, в нём мягко шуршал дождь, солнце садилось где-то за тучами — царство Дугэла во всей красе. Ни милых фэйрийскому сердцу деревьев, ни света. Туман и камни. Конечно, фэйри нервничали! К тому же, не могли не понимать, что ничего хорошего их не ждёт. Но начали они очень смело:

«Ваше Величество, прекрасная госпожа, дружественный договор нарушен, туман пересёк границы Гленны, ваши солдаты рубят Эйнию. Чего нам ждать, величественная госпожа?»

Я сказала, чего им ждать. Я показала им головы их «героев», тех, первых нарушивших нашу границу. Потом заставила их вождя полюбоваться на останки колдуна-фэйри, пытавшегося меня убить. Я была убедительна, когда говорила, что захваченного леса нам мало — и Дугэл не против получить ещё. Всю Эйнию — раз уж договор был нарушен. Не нами, кстати.

Фэйри ярились, как псы, рвущиеся с цепи при виде оленя. Но вождь у них оказался смышлёным: когда я закончила, он только поинтересовался, что может успокоить туман. Я выдержала паузу, уже представляя, как псы захлебнутся лаем, и сообщила, что. Их дети, их дочери. По трое за каждого погибшего дугэльца. Давно в Дугэле не было детей и женщин-фэйри, посетовала я. А жаль, отличные рабы. И живут дольше.

Кажется, гленцы даже не обратили внимания на моё заикание, хотя я довольно долго говорила. Они смотрели на меня, как на сумасшедшую, а самые отчаянные тянулись за мечами — которые у них отобрали ещё на границе.

Забавно, что большинство среди фэйри, как и среди людей — глупцы.

Их вождь глухим от ярости голосом пытался говорить что-то про недопустимость моих притязаний. Я рассмеялась — мне действительно было очень весело. Они забавные, эти зверьки.

Переговоры зашли в тупик, как я и ожидала. Женщины и дети для гленцев священны, почти как для людей.

Отсмеявшись, я кивнула гвардейцам. И объяснила сгрудившимся фэйри, что раз новый договор подписан не будет, значит, война продолжается. Они ведь не думали, что Дугэл станет терпеть их выходки? А раз война, то послов — в темницу, а моих магов и солдат — в Эйнию. Всегда хотела посмотреть Эйнию, говорила я. Священные рощи, да? Интересно, безумно. Круги камней там будут, наверное, тоже хорошо смотреться — на месте вековых дубов.

Зверьки так не считали. Они хотели драться прямо сейчас: самых отчаянных, правда, уже скрутила стража. Остальных утихомирил вождь. Он сам упал на колени перед ступенями трона и принялся уговаривать меня передумать. Я видела, каких трудов ему стоило склониться передо мной — и другим фэйри, последовавшим его примеру. И мне это нравилось. Настолько, что я встала с трона, спустилась к ним, ткнула носком туфли вождя в подбородок, заставляя поднять голову, и с улыбкой, сама почти не обращая внимания на своё заикание, объяснила, почему я не передумаю, и почему место его соотечественников у моих ног. А в конце рассказала, что я собираюсь с ним сделать.

Туман вился вокруг меня: духам тоже нравилось смотреть, как зелёные колдуны стоят на коленях. Они, как и я, наслаждались гневом и страхом фэйри. Они ждали богатую жертву — и вождь гленцев побледнел, смотря в мои глаза. Я улыбалась ему, собираясь отдать приказ страже, когда по галерее пронеслось: «Илва, пожалуйста, не нужно».

Придворные склонялись перед инесским принцем, когда он шёл ко мне, и прятали лица за рукавами сорочек. Гвардейцы расступились перед ним, стукнув пятками копий по полу.

Я села на трон, а Рэян, продолжил, выйдя к фэйри и склонившись передо мной в грациозном инесском поклоне:

«Илва, королева, я умоляю вас пощадить этих фэйри, — и, глядя на меня из-под упавших на лоб волос, добавил: — Будьте милосердны. Прошу вас».

Я смотрела на него и думала, что мне нужно научиться не краснеть, когда он так делает. А ему — перестать выставлять меня дурой перед послами.

Рэян поймал мой взгляд, улыбнулся заговорщически. И я не выдержала, поманила его выпрямиться и подойти. Он прошёл ко мне, встал рядом с троном. А я, стараясь взять себя в руки, объявила, что если мой жених просит проявить милосердие, то так уж и быть. Женщины и дети отменяются. Заменим их молодыми мужчинами. Вот такая я добрая.

Рэян взял меня за руку, отвернувшись от фэйри, но я смотрела на послов. Их вождь дрожащим голосом благодарил меня за проявленную милость и упрашивал уменьшить число… рабов. А остальные фэйри таращились на Рэяна, как на духа солнца, спустившегося с неба в полнолуние.

Мы условились на двух фэйри в расчёте на одного убитого дугэльца. Я бросила туманно, что эти условия ещё можно будет пересмотреть — уж очень у Рэяна был просящий взгляд. Мне хотелось, чтобы мой принц мне улыбнулся. Зачем ему знать про рабов, моему доброму, простодушному жениху?

«Отец тоже так делает, — шепнул Рэян, когда послов увели. — Во время приёмов он никому спуску не даёт. Но всегда только пугает». Я хмыкнула: плохо ты знаешь своего родителя, мой защитник фэйри.

Поздним вечером мы ужинали в моих покоях, и Рэян ухаживал за мной. Мы отпустили слуг — мне нравилось оставаться с ним наедине. Рэян сначала, оседлав подлокотник моего кресла, болтал как обычно: что-то про советников, что-то — про слухи с Инесса, пару раз упоминал своего отца, и я сдерживалась, чтобы не морщиться. Потом посерьёзнел: принц жаждал узнать, как я съездила. Я помнила, что он хотел отправиться со мной, но пришлось отказать: Рэян ещё не был моим мужем, а я ехала смотреть не что-нибудь, а крепости, от которых зависела наша безопасность. Рэяну я верила, но он так простодушен…

Про крепости я рассказала: в основном жаловалась на командиров. Рэян слушал, наклонившись ко мне и подперев рукой щёку. Он не обращал внимания на то, как я выталкиваю из себя слова. Ни разу даже не улыбнулся над моим заиканием — за всё то время, что мы знакомы. Ну как я могла его не любить?

Когда я упомянула про нападение, он тронул моё больное плечо: «Покажи». Покраснев, я попыталась задрать рукав, но не вышло — пришлось снимать верхнюю золотую накидку. Рэян принёс из спальни ларец с бинтами и лечебными мазями, снял с меня повязку и долго, наклонившись, изучал, ощупывая пальцами. А я смотрела на него и думала: понимает ли он, что после свадьбы мы будем спать в одной кровати — кожа к коже, сердце к сердцу? И если понимает, а он должен, хоть и ведёт себя иногда как ребёнок, то что чувствует?

«Как ты могла колдовать после этого? — выдохнул он, осторожно смазывая края раны лекарством. — Клинок наверняка был отравлен».

Я покачала головой. Мне было странно: неужели он не понимает, что я не обычная волшебница? Что я королева тумана, а не какая-то там фэйрийская колдунья. Я не проигрываю зверькам.

«Ты очень сильная, Илва», — серьёзно сказал он, стягивая моё плечо бинтами. «Почти как настоящий воин».

Я не выдержала и рассмеялась. А он неожиданно сменил тему:

«Мне сказали, тебе не понравилось свадебное платье? Почему?»

Я сама взяла его за руку — он не понял жеста, для него это было слишком естественно. А я хотела заранее извиниться. Я объяснила, что не против, если он будет одет в цвета своей страны, хоть это и не по этикету. Но я, я королева Дугэла. Наши цвета — коричневый, чёрный и серый — цвета нашей земли и камней.

«Ты моя невеста», — сказал Рэян, выслушав меня.

«И к-к-королева Д-д-дугэла», — добавила я.

Он вздохнул, и какое-то время мы молчали, глядя друг на друга, пока я не выдержала:

«Рэян, т-ты л-любишь меня? Хоть н-немного?»

«Конечно, моя королева», — удивлённо ответил он, улыбнувшись. А у меня защемило сердце: так же он улыбался всем вокруг.

Я так и не смогла сделать его своим. Пока не смогла.

«Т-только м-меня?»

Он снова улыбнулся, взял со стола бокал и подал мне. Ну хоть не стал в очередной раз превозносить мои надуманные достоинства, вроде красоты и силы. Я верила, что он не считал всё это ложью, но иногда его комплименты казались для меня слишком преувеличенными. В конце концов, никто и никогда, кроме него, не говорил мне про красоту.

Впрочем, в тот момент мне было не до этого. «Не любит. Он меня не любит! — билось в голове. — Ну точно же не сильнее других». У меня было с чем сравнить. Я знала, как он действительно умеет любить — его единственную, которую я вырвала из его памяти. Но, духи тумана, почему мне это не помогло?

«Знаешь, Илва, — сказал Рэян какое-то время спустя, — а я сегодня видел русалку».

Я поперхнулась.

«Г-где? В-в Л-лэчине?»

«Нет, что ты, — рассмеялся принц, словно не замечая, что со мной делают его слова. — Просто я видел девушку, очень похожую на русалку. Понимаешь, она такая… странная и совсем родная. Ты её, конечно, не знаешь — она из простолюдинов. Но, Илва, приятно увидеть кого-то родного так далеко от дома».

Я медленно поставила бокал на стол. Медленно спрятала руки в складках юбки.

Конечно, я знала, о ком он.

«Т-т-ты ск-к-кучаешь п-по д-д-дому? — от волнения я заикалась сильнее. — Т-т-тебе од-диноко?»

Он улыбнулся, на этот раз грустно.

«Немного. Мне нравится Дугэл, но да, мне недостаёт солнца. И родных, конечно. Помнишь, как поют морские девы на рассвете, Илва? И как тянется по морю лунная дорожка в штиль? Да, по морю я тоже скучаю».

«У т-т-тебя б-будет море», — тихо сказала я, думая о северных берегах Гленны — полоски земли между Дугэлом и Мюреолем. Лес мы там уже вырубили. А туман над усмирёнными волнами — духам понравится.

«Море не принадлежит никому, Илва, — покачал головой Рэян. — Ты так и не поняла, — и, погладив меня по здоровому плечу, добавил: — Не думай об этом. Я привыкну. Мне нравится Дугэл».

Я смотрела на него, и мне было тоскливо. Вся моя магия, вся моя сила, даже духи тумана, — всё оказывалось бессильно. Он солнечный мальчик, он здесь чужой. Он задохнётся среди камней. Я глупа, если думала, что он привыкнет. И он не любит меня так, как мне хочется. Я для него — лишь одна из многих. Солнце же всем дарит свой свет и тепло.

Но он нужен мне. Духи тумана, он мне нужен!

«Нет, пусть растворится в тумане для меня, — пришла сумасшедшая мысль. — Я хочу это солнце себе, себе одной. И я знаю способ. Зачем я медлю?»

Я потянулась к столу и жестом предложила Рэяну кусок мясного пирога.

«Хочешь п-поехать в-в-в Битэг со мной?»

Рэян глянул на меня удивлённо, взяв пирог.

«Битэг? Ваша святыня? Ты приглашаешь меня?»

Я кивнула. И мой принц радостно улыбнулся: ему нравилось всё новое, я знала. А я надеялась, что он оценит горы. Ну уж, после того, что я сделаю с ним, он их точно оценит.

И ещё мне не хотелось, чтобы Рэян был в столице, когда приедут гленнские рабы. Я уже отдала советнику приказ отобрать часть из них и устроить горожанам праздник: разыграть зверьков на игрищах. Пусть мои подданные повеселятся. Рэян же слишком чужой, чтобы понять наши порядки. И пугать инесского короля сверх меры было мне не с руки. Он мог передумать насчёт договора с опасной соседкой, решить, что я беспринципна. У них странная логика, у островитян.

А ещё мне не хотелось, чтобы Рэян уходил один в город, пока эта морская девка жива. Так что на следующий день я забрала своего принца в Битэг. Подальше от неё. И задумалась о том, что моё тщеславие зашло слишком далеко. Зачем мне дожидаться, пока она умрёт? Даже если всего несколько месяцев. Это становилось опасным.

Мы уехали утром, пренебрегли порталами, ведь я не настолько безумна, чтобы выдавать инесской свите все наши секреты. Поэтому только забрезжил рассвет — и кавалькада повозок двинулась по древней дороге в Битэг. Мы с Рэяном делили одну на двоих — моя рука покоилась в его, и я смотрела только на жениха, пока он с интересом изучал окрестности.

В тот же день мои советники казнили половину фэйрийских послов. В назидание.

Глава 3. Арин

Дождь льёт три дня и вместе с ним приходит туман.

Я кутаюсь в шерстяную накидку и жду, когда мама уйдёт. В школу она мне ходить запретила — я на больничном. Лекари вокруг меня, правда, уже не кружат, но на тумбочке выстроились в ряд флаконы и бокалы — что мне нужно выпить, чем полоскать горло, а что разогреть лежащим рядом огненным рубином. И дышать паром — обязательно. Мама рассказывает мне это перед уходом долго, так, что я не выдерживаю и хрипло напоминаю, что ей пора на работу. Она вздыхает, быстро целует меня в лоб — пробует температуру, поправляет одеяло и закрывает окно.

Я жду. Марк, хвала духам, в школе. Он порывался сидеть со мной, не отходя, но его отец и моя мама оказались убедительны. Будущему светилу Военной Академии надо учиться. И заболеть, кстати, рядом со мной он тоже рискует.

Так что после школы Марк первым делом бежит проверять меня, а по вечерам гоняет туда-сюда сокола с маленькими подарками.

Иногда, лёжа в кровати и дрожа в ознобе, я придумываю правильные слова — для него и мамы. Нужно прекращать это. Пусть найдёт себе другую — мало ли в школе красивых полукровок! Другая будет его любить. И не станет зевать на свиданиях.

Но когда я ловлю его взгляд или слушаю мамино: «Ах, какой Марк заботливый», у меня рот не открывается признать, что лучше бы этот заботливый Марк просто оставил меня в покое.

Пусть они все оставят меня в покое: я мечтаю об одиночестве, как о даре небес.

Дверь внизу хлопает, скрипит щеколда — я вздыхаю. Наконец-то. В прошлые дни я с трудом вставала — слабость валила с ног. Но сегодня мне лучше, и я собираюсь провести эти полдня до прихода Марка с пользой.

Сначала я выпиваю настои — болеть мне совсем не нравится. Потом осторожно встаю и разминаю ноги. Дожидаюсь, когда острая боль переходит в ноющую, и иду приводить себя в порядок.

Забавно, но болезнь сделала мои глаза ярче. А волосам вообще ничего навредить не может. Я оставляю их распущенными, надеваю шерстяную длинную юбку, тёмно-зелёную накидку ей в тон, поверх — ещё тёплый плащ с капюшоном и выхожу на улицу.

Соседние дома плывут в тумане. Мимо то и дело проносятся повозки, сверкая двигательными камнями — ориентируюсь по ним, потому что улицы не видно.

Иногда случайный солнечный луч пронзает облака, и я надеюсь, что после обеда всё-таки распогодится. Да, я не люблю туман. Это у меня, очевидно, от папы.

Вечный сад полнится шёпотом дождя. Капли стекают с листьев, шелестят по воде залива — я останавливаюсь и какое-то время стою на набережной напротив изогнутого мостика. Там пусто, конечно, но я всё равно смотрю, не отрываясь. Мокрые пальцы, вцепившиеся в доски перил, мёрзнут, и я прячу руки под мышки. А потом зачем-то иду на условленную полянку за яблонями и кустами малины.

Воздух горько пахнет туманом и влажной землёй. Я запахиваюсь поплотнее и сажусь на корень, где сидел тот странный инессец. Какое-то время вспоминаю его — особенно его прикосновения. Вспыхиваю и поднимаю голову, подставляя лицо дождю. Всё, довольно.

Закрываю глаза и слушаю дождь. Шелест напоминает мне что-то знакомое — рёв воды, который я слышу иногда во сне. Почему-то мне всегда спокойно в такие моменты.

Задеваю носком сапога что-то шуршащее. Открываю глаза, наклоняюсь — синий свёрток выглядывает из-за сплетения корней. Любопытно — я аккуратно беру свёрток и удивлённо рассматриваю. По краям пропитанной жиром бумаги вьётся орнамент в виде морских коньков. Моё сердце замирает. Закоченевшими пальцами развязываю узел, и мне на колени падает янтарная заколка — прозрачный жёлтый камень словно пропитан солнечным светом.

Я разглядываю какое-то время заколку — цветок, но странный какой-то, с неестественно вытянутыми лепестками. Потом замечаю, что по обороту бумаги, в которую он был завёрнут, написано на дугэльском: «Русалочке» И рядом: «Я тебя ещё увижу».

Вставляю заколку в волосы — пусть и не видно под капюшоном, всё равно. Смеюсь. Отчего-то мне так хорошо, будто солнце всё-таки разогнало и туман, и тучи.

Дождь действительно прекращается после обеда — я совершенно не хочу идти домой и пью горячий травяной настой в закусочной неподалёку от парка. А потом просто бреду куда глаза глядят и не замечаю, что улица вдруг наполняется людьми.

Теперь толпа уже несёт меня — к центральной площади. А потом — ещё дальше, к арене за дворцом. У ворот образуется давка, так что, когда меня ловит за руку какой-то парень и улыбается, я только беспомощно смотрю на него в ответ. «Хочешь на игрища, подруга?» — шепчет он мне на ухо, прижимая к себе. Я совсем не помню, что такое игрища, и поэтому мне любопытно. Парень читает ответ в моих глазах. «Тогда пойдём». Он тащит меня за собой сквозь толпу к дальним воротам — там тоже людно, но не как у парадного входа. «Как удобно, что у меня друг заболел», — говорит парень, вручая мне билет. «Сидеть будем рядышком». Я фыркаю. Понятно, что все игрища, чем бы они ни были, этот незнакомец будет глазеть на меня, мять мою ладонь и делать невинные замечания вроде: «Родителей дома нет, пойдём ко мне». Обычно я соглашаюсь и честно предупреждаю, что моя мама, а она, кстати, служит во дворце магом, будет меня искать. Как правило, поход в гости тут же заменяется на «Я пришлю тебе сокола, скажи свой адрес». Я говорю придуманный адрес, этим всё и заканчивается.

Так что да, я привыкла.

Сидим мы и впрямь рядышком — парень довольно нагло подвигает стайку щебечущих младшеклассников — и даже не очень далеко от арены. Нагретые каменные трибуны, как лестницы, спускаются вниз, и все они заполнены людьми. Сама арена, небольшая, вытянутая, плавает в гуле голосов. Здесь так шумно, что я на какое-то время теряюсь. «Первый раз, что ли?» — смеётся мой спутник. Он пытается взять меня за руку, но я смотрю сердито, и он поднимает бровь, но пока ничего не говорит, и только комкает край моего плаща. Думаю предложить ему сбегать за тушью: написать у меня на лбу: «Она моя». Мне смешно. И рокот голосов уже почти не пугает — только напоминает что-то родное и любимое. Расслабляюсь.

Рядом говорят про фэйри. Мой сосед примеривается потрогать мою прядь, но я отворачиваюсь.

— А что сейчас будет?

— Да ты что, подруга! — изумляется парень. — Как с луны свалилась! Ясное дело, что — рабов разыгрывать будут, — посмеивается он.

— Торги? — мне приходится почти кричать ему в ухо, чтобы перебить гул.

— Игрища! — заливается смехом парень.

Не успеваю уточнить: ворота внизу открываются, и в центр арены выходит человек в алом плаще. Он говорит громко, а эхо несёт его голос вверх, к нам. Я вслушиваюсь, но ничего интересного распорядитель не сообщает: зачитывает приказ королевы, объясняет, что выжившие рабы достанутся тем, кто сделает на них самую высокую ставку. На этом замолкает, разворачивается и уходит.

— А почему игрища? — говорю я в ухо соседу. Тот словно невзначай кладёт ладонь мне на колено — хорошо, что скрытое юбкой.

— Ну ты даёшь, подруга! Ты ставки-то делать будешь? — и поднимает из-под каменной скамьи выкрашенную блестящей краской табличку.

Я непонимающе смотрю на него.

— Ну и правильно, — усмехается он. — Заранее только новички делают, — и кивает в сторону младшеклассников. Те дружно вскидывают в воздух таблички, на которых загораются руны. В тумане, наполнившем арену, это похоже на рой заблудившихся светлячков.

— Да я тут только посмотреть, — выдыхаю, отвернувшись.

— Все так говорят, — фыркает парень, и его голос тонет в рёве: ворота снова открываются, и на арену выбегает молодой дугэлец — судя по форме, выпускник Военной Академии. Он играет двумя короткими мечами, и трибуны радостно орут в ответ. Я глохну на пару минут и смаргиваю слёзы. К этому времени на арену выталкивают фэйри — я плохо вижу его издали, но замечаю, что он ниже, тоньше и почти раздет. В его руках тоже короткий меч — но почему-то только один.

Тянусь уточнить у соседа правила: что-то мне подсказывает — дугэлец в лучшем положении. Но не успеваю и слова сказать, как две фигурки на арене приходят в движение, а зрители начинают скандировать что-то, напоминающее не то строчки из нашего гимна, не то «За Дугэл!».

Туман окутывает меня, тянется, как соседская собака, ещё не решившая: то ли облаять, то ли сразу тяпнуть за ногу. Я запахиваюсь в плащ, закрываю глаза и сосредотачиваюсь на дыхании. А когда, успокоившись, снова смотрю, дугэлец вонзает меч в грудь распростёртому под ним фэйри.

Мой крик тонет в слаженном вопле толпы.

— Ну какого духа! — орёт мой сосед. — Зачем?! Хороший был бы раб!

Я смотрю, как на арене суетятся слуги, кажется, рабы-фэйри, убирая тело и рассыпая песок, а выигравший дугэлец, потрясая мечами, проходится вдоль арены.

К горлу подкатывает горький комок, и живот тут же сводит. Я сгибаюсь пополам и судорожно дышу. На меня никто не смотрит. Судя по крикам — на арену выходит ещё одна пара: дугэлец и фэйри. Когда я выпрямляюсь, фэйри корчится в грязи у ног ещё одного выпускника Военной Академии, а в воздух взлетают дощечки. Мой сосед что-то одобрительно орёт вместе со всеми.

Оглядываюсь и вижу лица-лица-лица. Понимаю, что уйти сейчас не удастся: даже выход запружен народом. Закрываю глаза руками, но крики ввинчиваются в уши, сводя с ума. Тяжело дышу.

Следующие полчаса я почти привыкаю: если смотреть поверх арены или разглядывать сидящих рядом людей (что кажется мне ещё мерзостней, чем смотреть на арену), то терпеть можно. Замечаю: когда заканчивается поединок, участвующий дугэлец поворачивается к трибунам, и зрители кричат ему: «Убей!». Или «Жизнь!» — и тогда фэйри уводят или уносят. Жить.

Отстранённо думаю, что вряд ли теперь смогу относиться к Марку, который собрался в Военную Академию, так же легко, как раньше. Нам нужно будет поговорить. И, возможно, в последний раз.

Через полчаса очередной фэйри по словам моего соседа «выкидывает фокус». Когда его выталкивают на арену вслед за дугэльцем, фэйри обводит взглядом трибуны и вместо того, чтобы поднять меч, отшвыривает его в сторону.

Зрители разочарованно стонут. Дугэлец, покружив вокруг, убирает меч в ножны и бьёт противника в живот. Фэйри сгибается, получает ещё пару ударов и падает, как подкошенный. Дугэлец поднимает голову, смотрит на трибуны, улыбается и продолжает бить фэйри ещё минуту. Потом пинает его, заставляя развернуться и лечь навзничь у ног. Приставляет к его горлу клинок.

Толпа кричит: «Убей!». А я вижу, как, бросив взгляд на трибуны, фэйри обречённо смотрит на дугэльца, и мне не составляет труда представить, что он чувствует. Я вижу, как ходуном ходит его грудь. Моё сердце бешено стучит в том же ритме, и, когда сосед вопит рядом, почти мне на ухо: «Убе-э-эй!», я не выдерживаю.

Жемчужина на браслете нагревается, но, не обращая на неё внимания, я вскакиваю, сжимаю кулаки и нараспев кричу: «Жизнь!». Мой голос волной проносится над трибунами и разбивается об арену, ко мне поворачиваются, и я кричу снова — почти пою. Я чувствую себя странно: в ушах бьёт набатом, грудь готова разорваться, руку с браслетом ломит. Отстранённо замечаю, как судорожно обращается ко мне взгляд фэйри. И как мой голос поддерживают. «Убей!» больше не кричит никто. Трибуны послушно скандируют «Жизнь!» и смотрят на меня. А я улыбаюсь и чувствую, что так и должно быть: мой голос омывает всех, как вода, завораживает, ошеломляет. И это правильно.

Дугэлец на арене опускает меч. Блеснувший на клинке солнечный зайчик слепит меня, и я падаю на скамью в полузабытьи. В себя меня приводит человек в красном плаще: «Девушка, вам нужно пройти за мной». Цепляюсь за край скамьи. «Зачем?» «Подписать документы на вашего раба», — отвечают мне. «Позвольте вам помочь», — меня подхватывают под руки и буквально выносят с трибун. Ловлю изумлённый взгляд соседа и отворачиваюсь. На арене кружит очередная пара. Фэйри замахивается, дугэлец отскакивает. Ещё один солнечный блик на клинке.

— Идите за мной, — напоминает распорядитель.

Стоящие в проходе люди расступаются перед нами, но я всё равно стараюсь не отставать от распорядителя. Мне кажется, что, если я замешкаюсь, людской поток сомкнётся, и я утону в нём — почти как во сне.

У самого выхода меня догоняет многоголосый крик «Убей!». Закрываю уши руками и почти врезаюсь в распорядителя.

Дверь за нами, наконец, захлопывается, отсекая арену и оставляя меня в сумраке.

«Поторопитесь», — бросает распорядитель. Он ещё бормочет что-то про «детям и впечатлительным девицам не место на игрищах». Плетусь за ним, чувствуя себя совершенно разбитой. Ноги ломит, на руке — ожог от браслета. Закрываю его рукавом и кутаюсь в плащ.

Мы проходим по узкому коридору и попадаем в просторный круглый зал — кажется, как раз под ареной. По залу расставлены столы с перегородками, у каждого из которых — небольшая очередь из дугэльцев-зрителей. Первый в очереди что-то подписывает, и тогда служитель за столом кладёт руку на камень с руной — и через какое-то время выводят фэйри. Зрители и служитель принимаются о чём-то спорить, но у меня звенит в ушах, и я не различаю, что они говорят.

Меня проводят по залу и дальше — в коридор. В конце его распорядитель открывает передо мной дверь — мы входим в комнату, напоминающую кабинет мамы у нас дома. Тоже громадный стол, кресла, шкафы, глиняные таблички, дощечки, свитки. И герб Дугэла на стене — круг камней, тонущий в тумане.

— Садитесь, — кивает распорядитель и что-то долго ищет среди дощечек. — Вы, девушка, создали весьма щекотливую ситуацию, вы знаете?

Ёжусь — меня бьёт озноб.

— Нет.

Распорядитель поворачивается, кидает на меня внимательный взгляд. В нём, наверное, ни капли фэйрийской крови — тяжёлые черты, массивные надбровные дуги и выдающийся подбородок. Настоящий дугэлец. Красивым его точно не назовёшь. По татуировке на запястьях я понимаю, что он волшебник, и сжимаюсь ещё больше. Сейчас выяснится, что он знаком с мамой, и дома меня ждёт скандал. Кстати, что он там про раба говорил?

— Видите ли, — распорядитель делает многозначительную паузу, и я быстро вставляю:

— Арин, — без указания второго имени, а вдруг пронесёт и не спросит?

Он не спрашивает.

— Видите ли, Арин, на этого фэйри больше никто не поставил. Да и ваша табличка не была замечена следящим заклинанием. Однако раб жив — при вашем деятельном участии. И мы просто не знаем, что делать.

Я обнимаю себя за плечи, и взгляд распорядителя смягчается.

— Вы замёрзли, Арин? Хотите горячего настоя?

— Да. Пожалуйста.

Он готовит настой — быстро, очень чётко, а я слежу за его руками. Как у мамы — тонкие пальцы, изящные для такого мощного телосложения. Я думаю, каково ему колдовать — и встречаюсь с ним взглядом.

— Не волнуйтесь, Арин, — распорядитель осматривает меня и с улыбкой ставит кружку. — Вот, пейте. И слушайте.

Но какое-то время он молчит, а я представляю, как над нами, на арене очередной мальчишка-дугэлец убивает фэйри под радостные крики толпы. Мне неуютно.

— Так вот, Арин, — продолжает, наконец, распорядитель. — На этого фэйри никто не поставил, и мы не знаем, кому его отдать. Так как за него просили вы, но не подкрепили ваши слова ставкой… вы понимаете, в какой мы сложной ситуации.

Нет, я не понимаю. И распорядитель, похоже, читает это в моих глазах.

— Он никому не нужен, этот раб, так что после арены его ждут либо рудники Туманных гор, либо смерть — зачем кормить никчёмного раба? Если, конечно, вы не подпишите на него купчую.

— Купчую? — выдыхаю я, и распорядитель усмехается.

— Раз ставки на него никто не делал, он ничего не стоит, Арин. Так что купчая — простая формальность. Платить вам не придётся. Если вы, конечно, не решите его лечить. Между прочим, вы уже достигли совершеннолетия?

Я моргаю, щурясь от пара, и киваю.

— Мне восемнадцать.

— Отлично, — улыбается распорядитель. — Тогда думайте: подписывать или не стоит. И да — стандартные услуги лекаря обойдутся в полталанна.

Прячу удивлённый взгляд в кружке с настоем. Это меньше, чем стоимость десерта — что же здесь за лекари?

— Давайте я прикажу привести фэйри, обычно это помогает принять решение, — предлагает распорядитель, и до того, как я успеваю отказаться, кладёт руку на камень с загоревшейся руной.

Я вжимаюсь в кресло — про фэйри рассказывают страшные сказки. Они едят таких невинных девочек, как я. Они приносят своих младенцев в жертву. Они больше напоминают зверей — и жестоки, как звери. Так что да, мне страшно. Смотреть на фэйри с безопасного расстояния и жалеть, когда они умирают — одно. Но видеть вблизи…

А вблизи я их не видела никогда. Поэтому, когда фэйри приводят, смотрю, и горячая кружка в моих руках дрожит.

Признаюсь, я ожидала большего. Все говорят, что фэйри уродливы, но ведь от них рождаются красивые полукровки. Удивительно, как так получается? У этого фейри угловатые, даже острые черты, колючие глаза и короткие тёмные волосы. Он худощав и лишь чуть-чуть выше меня, хотя я низкого роста. И весь словно состоит из углов и прямых линий — это странно, не уродливо, нет, но и не красиво.

На нём ошейник с рунами, и я замечаю, что на коже под ним ожоги. Фэйри вообще весь в синяках и крови, бедняга. И смотрит с ненавистью, пока не утыкается взглядом в меня. Тогда сквозь ненависть просвечивает удивление, но я всё равно вжимаюсь в спинку кресла и снова обнимаю себя руками.

— Не бойтесь, Арин, он уже не кусается, — смеётся распорядитель. — Ошейник не даст ему причинить вред человеку.

Я киваю, и мне становится интересно: драться фэйри выходят тоже в ошейнике?

— Ну что? — разрывает повисшую тишину распорядитель. — Подпишете?

Я снова смотрю на фэйри, и мне страшно. Я боюсь его, несмотря на ошейник. И ещё я представляю реакцию мамы и уже собираюсь сказать: «Нет», — когда фэйри снова поднимает на меня глаза. В них злая обречённость, и я понимаю: он уже решил умереть, ещё тогда, на арене, когда отказался драться.

Я всё ещё боюсь, но теперь мне его жаль. Я не смогу его здесь бросить. Не смогу жить, зная, что не попыталась ему помочь.

В конце концов, почему человек должен решать, жить фэйри или нет?

Подписываю и протягиваю распорядителю свиток — вместе с кошельком.

— Вы говорили про лекаря.

— Как хотите, Арин, — распорядитель убирает деньги, и фэйри уводят. — Тогда раба подлечат и доставят вам завтра. Адрес написать не забудьте.

Выдыхаю: будет время подготовить маму.

— Ну вот и отлично, — распорядитель улыбается, забирая и клочок пергамента с адресом. Отворачивается, давая понять, что он со мной закончил.

Встаю, поправляю юбку. Смотрю на дверь.

— Эм-м-м, простите… А вы не подскажете, как мне найти выход с арены, чтобы меня не затоптали?

Распорядитель усмехается, и к выходу (чёрному ходу?) меня провожает пара служителей — хвала духам, люди. Один из них, ещё совсем мальчишка, ловит мне повозку. Благодарю, комкая под плащом купчую.

Дома на меня набрасывается мама — она уже хотела вызывать городскую стражу искать меня. Впрочем, её возмущение быстро стихает, когда она замечает янтарную заколку (купчую успеваю спрятать). Объясняю, что это подарок — она расспрашивает, но мне отчего-то совсем не хочется рассказывать ей про инессца. Если мама узнает, что я в Лэчине искупалась, запретит ходить на набережную. Мама действительно злится: «Ты должна быть осторожна с поклонниками, мало ли какие у них намерения!» Очень хочется напомнить ей про то, что Марк, кстати, в своих намерениях тоже не расписывался, но я лишь покладисто соглашаюсь.

Меня снова укладывают в постель, кормят обедом и лекарствами. Прилетает сокол от Марка. Пишу записку, что со мной всё в порядке, мне просто надоело сидеть дома. Почти и не вру.

Собираюсь рассказать маме про фэйри, готовлюсь, но она упоминает, что собирается ехать в Битэг на три дня. И если я не пообещаю ей вести себя осмотрительно, она приставит ко мне охранное заклинание.

Обещаю. Втайне радуюсь. Лучше уж сама разберусь с фэйри, а там мама вернётся и ей придётся смириться с неизбежным. На взводе, как сейчас, она вполне может забрать купчую и написать дарственную в пользу короны — отправить фэйри в Туманные горы, например. А это всё равно что смерть.

Так что пока ничего ей не говорю. И веду себя очень послушно. Под вечер мама успокаивается, обещает наготовить вкусностей и каждый день слать сокола.

Повторяю обещание, что буду вести себя хорошо. Пусть не волнуется.

Ночью мне снится арена. Я просыпаюсь и потом просто не могу заснуть: думаю о фэйри. Я понятия не имею, как вести себя с ним и что делать. Я его боюсь. И я сама залезла в эту змеиную яму.

Как всегда, в общем-то.

***

Мама уезжает утром. Она заходит ко мне, целует на прощанье, говорит: «Спи, ещё рано», — и спустя некоторое время я слышу, как закрывается входная дверь.

Меня буквально выбрасывает из кровати. Забываю выпить приготовленные настои, лечу в купальню, пускаю воду, рассматриваю себя в зеркале — чудовище! Вода плещется из бассейна на пол — поскальзываюсь, плюхаюсь, кое-как встаю на колени и глажу нужную руну. Торопливо привожу себя в порядок. Потом, одевшись, бегу проверить гостевую комнату — а где ещё разместить фэйри? У нас есть, конечно, комната для прислуги — как и во всех домах Дугэла. Но мы с мамой давно превратили её в чулан, и жить там нельзя.

Проверяю руны, перестилаю постель. Вспоминаю, что вчера фэйри был полуголым. Одежды у нас на него точно нет. Заказать у швеи? Но швея знает маму… Нет, нельзя. Ладно, что-нибудь придумаю! В конце концов, у Марка попрошу — на крайний случай.

Кстати, о Марке — пишу ему письмо, прося не приходить сегодня. Говорю, что буду отдыхать весь день, потому что плохо себя чувствую. С Марка, впрочем, станется прийти посмотреть, как я сплю, но я надеюсь, что дугэльское воспитание напомнит о приличиях. Не фэйри же из Гленны… С которым я теперь буду жить… Ну зачем я вообще в это сунулась?!

Когда я только-только вспоминаю о завтраке, раздаётся звон колокольчика. К тому моменту я накручиваю себя до такой степени, что первая моя мысль — затаиться и сделать вид, что дома никого нет. Детская, подлая мысль.

Я выскакиваю во двор, не заботясь о плаще. На улице холодно и предрассветный туман никак не хочет рассеиваться. Фонари на дорожке к воротам загораются при моём приближении, но я всё равно нахожу засов калитки практически наощупь.

Фэйри я замечаю первым и непроизвольно отшатываюсь. Потом ловлю взгляды стоящих рядом служителей — один из них тот же молодой парень, который нашёл для меня вчера повозку. Сейчас он оглядывает мои голые ноги и, наверное, краснеет у себя под капюшоном.

Запахиваю полу халата и фальшиво улыбаюсь.

Меня просят подписать доставку и, пожелав приятного дня, выдают свитки — та самая купчая, правило пользования ошейником и что-то ещё. На прощание молодой служитель, бросив на мои ноги тоскливый взгляд, интересуется, что я делаю сегодня вечером. Второй служитель шипит на него и буквально втаскивает в ждущую их повозку.

Нервно смеюсь. Мёдом я, что ли, намазана?

Повозка уезжает, обдавая нас зеленоватым светом двигательного камня. Растворяется в тумане, как и редкие прохожие.

Прижимаю к груди свитки и свободной рукой поправляю воротник халата, чтобы не слишком открывал грудь. Гляжу искоса на фэйри и распахиваю калитку пошире.

— Идём?

Он послушно шагает за мной, и на мгновение мне становится интересно, заставляет ли его ошейник выполнять мои приказы? Похожие байки я слышала, но они всегда казались мне преувеличенными: уж слишком это жестоко. Впрочем, после вчерашней арены — почему бы и нет?

Запираю калитку, веду фэйри в дом. Мнусь и не знаю, что делать. Фэйри наблюдает за мной — лучше он выглядеть после вчерашнего не стал, хотя большинство синяков действительно исчезло. И разбитые губы ему, похоже, вылечили. Думаю спросить о самочувствии, но ловлю его взгляд: он внимательно смотрит на мои ноги — я грею их на рунных камнях пола.

Торопливо поправляю подол и говорю:

— Если замёрз, просто встань сюда, — показываю на камень.

Фэйри смотрит на меня в упор.

— Это приказ? — у него хриплый, странный голос, слишком высокий для мужчины.

— Да нет. Просто. — Я оглядываю его одежду — штаны из формы пограничников. — Ну… я б замёрзла. Но как хочешь.

Понятия не имею, что с ним делать. Поэтому я фальшиво улыбаюсь, показываю дом, объясняю, что мама в отъезде… в общем, старательно делаю вид, что он гость. Фэйри мне совершенно не помогает — он не сводит с меня пристального взгляда и молчит. Я жмусь — мне очень хочется сделаться незаметной или вообще раствориться в воздухе. Незнакомое чувство — я привыкла к совершенно другим взглядам. Так что я даже наслаждаюсь им с каким-то болезненным удовольствием.

Живот требовательно бурчит, и я, глянув на фэйри, в который раз кутаюсь в халат. И вежливо интересуюсь, не хочет ли гость завтракать.

Судя по взгляду, гость раздумывает убить меня сейчас или всё-таки потом.

На кухню фэйри идёт за мной, встаёт в дверях и внимательно осматривается. Потом так же внимательно следит, как я разогреваю воду и вытаскиваю на стол кувшины с молоком и мёдом. И мамины пирожки. Вот бы с ягодами!

Встречаюсь с фэйри взглядом. Не отворачиваясь, я осторожно интересуюсь, что едят в Гленне.

— А в Мюреоле? — интересуется в ответ фэйри, и я застываю с блюдом пирожков, не донеся его до стола.

— А при чём тут… Только не говори, что ты тоже из Инесса!

Фэйри хрипло смеётся. Я смотрю на него и мгновение спустя мы смеёмся вместе.

Смех фэйри обрывается первым, а неожиданный вопрос повисает в воздухе:

— Как морская дева оказалась в Дугэле?

Я ставлю пирожки — от греха подальше. Сажусь и смотрю на него снизу вверх.

— Понятия не имею. Какая дева?

— Ты, — спокойно говорит он, и я начинаю понимать, что его, похоже, били вчера исключительно по голове. И дешёвый лекарь не помог.

Надо будет пригласить нормального, когда мама приедет. Ох, только сумасшедшего в доме мне не хватало.

Наливаю в свою кружку настой, смотрю на фэйри.

— Может, всё-таки поешь?

Он не двигается. И, когда я принимаюсь за первый пирожок (с ягодами!), снова спрашивает:

— Зачем помогла мне?

Я давлюсь пирожком. Настой горячий — обжигаю язык и какое-то время дышу ртом, прежде чем ответить:

— Не знаю.

У фэйри становится забавное лицо, а я беру второй пирожок и протягиваю ему.

— Хочешь?

Фэйри отлепляется от косяка и, не спуская с меня странного взгляда, огибает стол. Пирожок дрожит в моей руке. Фэйри приближается, и я не выдерживаю — встаю, опрокидывая стул, и отшатываюсь к стене.

Глаза у фэйри жёлтые. Янтарные? Да, но с крапинками зелёного. Красиво, но от этого мне почему-то ещё страшнее, хотя ростом он действительно не выше меня, и на его шее поблескивает ошейник.

— Я презираю тебя, — говорит фэйри, стоя ко мне почти вплотную. — Но ты спасла меня, — его голос дрожит, и я распахиваю глаза от удивления. — За это я должен тебе служить.

На улице начинается дождь — я машинально отмечаю шелест капель по стеклу, когда фэйри наклоняется к моему уху и еле слышно шепчет.

Слова врезаются, как кинжал, и я откуда-то понимаю, что он назвал мне своё Истинное Имя.

Вот теперь он и правда мой раб.

Мы смотрим друг другу в глаза. И я действительно вижу в его, янтарных, презрение, но мне уже всё равно.

Я тянусь к нему, и он позволяет мне опереться о его плечи. Ему холодно — кожа еле-тёплая. Я машинально отмечаю это и обнимаю руками его шею. Нахожу застёжку…

Фэйри молча смотрит на упавший ошейник, потом на меня. Вздёргивает бровь и усмехается.

Но я его уже не боюсь.

***

— Как мне тебя называть? — интересуюсь, осторожно прикладывая к припухшей коже на его шее компресс.

Фэйри сидит на кровати в гостевой комнате, закутанный в одеяло, и постоянно фыркает. На мой вопрос: «В чём дело?» он пробурчал только что-то про «воняет». Ну да, у лечебных настоев острый запах. Но можно и потерпеть.

Впрочем, фэйри терпит и не жалуется. Только фыркает очень красноречиво.

— Как хочешь.

Никак не хочу. Меня раздражает его цепкий взгляд, и чувство опасности уже не щекочет приятно нервы. Я в который раз жалею, что втянула себя в это, но выхода у меня нет. Теперь, когда я знаю его Истинное Имя, я вообще по уши в этом… этой яме. Истинное Имя — суть фэйри. Даже больше — используя его во время приказа, я могу заставить фэйри делать что угодно. Например, могу сказать «умри», и он умрёт.

Конечно, я никогда этого не сделаю.

— Послушай, ну мне же надо как-то тебя называть, — вздыхаю я, протягивая фэйри кружку горячего настоя. — Ты же не хочешь, чтобы я всегда использовала то имя, которое ты мне сказал?

Фэйри заметно вздрагивает и глядит на меня. Кружку он словно не замечает.

— Как хочешь.

Вот так тебя и назову!

— Сильвен, — решаю я, заглушив раздражение. — Лесной. Там же леса у вас, в Гленне, да? Расскажешь?

Фэйри… Сильвен отворачивается.

Ну ладно. Я пожимаю плечами и встаю. Оставляю настой, лекарства. Не маленький, сможет о себе позаботиться. А с меня хватит!

Вздрагиваю, когда фэйри неожиданно ловит меня за руку.

— Что?

Сильвен рассматривает мой браслет с жемчужиной. Тянется коснуться, но я отдёргиваю руку. Фэйри молчит, я огреваю его возмущённым взглядом и выскакиваю из комнаты.

Мне хочется сбежать — и подальше. Через час, послушав тишину из гостевой комнаты, решаюсь.

На улице шумит дождь, он разогнал туман. И намочил меня до нитки, пока я спешила в школу танцев. Забавно, Марк оказывается там же лишь четверть часа спустя. Приходит за мной в класс. Меня не перестаёт удивлять, как он узнаёт моё местонахождение, да ещё и так быстро.

Танцую, как сумасшедшая. Смеюсь над шуточками Марка, как коршун охраняющего меня от других. Даю проводить, но домой не приглашаю. Целую в щёку — бедняга краснеет — и убегаю, пообещав написать перед сном. Марк долго не уходит, вижу его с крыльца.

У меня безумно болят ноги. Это и хорошо, помогает забыть о сумасшедшем фэйри. Который, кстати, свободно шатается по дому. По крайней мере, в мою купальню заходит, точно в свою комнату.

— Больно?

— Выйди! — выдыхаю я. В моём голосе слёзы: ноги не просто болят, они — словно подушка, в которую втыкают разом тысячи раскалённых игл.

— Неужели ты отказалась от моря из-за этого? — Сильвен оглядывает купальню. Он и не думает уходить. Я вижу его отражение в зеркале, он смотрит на мои ноги с выражением, чем-то похожим на сострадание.

— Я ни от чего не отказывалась! Выйди! — шиплю я, выгибаясь от боли.

Сильвен садится рядом.

— Дай мне.

Его руки — изящные, но покрытые мозолями воина — ложатся на мои колени. Я не успеваю отшатнуться и даже влепить нахалу пощёчину — боль уходит, точно вода в песок. Фейри встаёт, ловит мой поражённый взгляд и тихо говорит:

— Твоя магия запечатана, русалка?

— Я не русалка, — шевелю пальцами ног. Удивительно: боли как не бывало.

Сильвен, щурясь, смотрит на меня какое-то время. Потом, ничего не говоря, уходит.

Следующий день проходит для меня в заботах. Я делаю домашнее задание — тонну, наверное, столько пропустила за время болезни. Сильвен сидит у себя в комнате. Я ношу ему еду, но он почти не ест. И не разговаривает со мной.

Начинаю понимать, почему фэйри умирают в неволе. Будешь вот так сидеть и делать вид, что ты очень гордый и даже есть не хочешь — конечно, скоро умрёшь. От голода, например.

А ночью неожиданно возвращается мама.

Она врывается в мою комнату вместе с ветром и дождём из распахнутого окна. По крайней мере, мне это снится — и остальное тоже кажется сном, кошмаром. Я подпрыгиваю на кровати и стукаюсь затылком об изголовье. Больно.

— Арин! — каркает мама, садясь на кровать, и я отодвигаюсь. За окном громыхает гроза — не такая уж редкость в Дугэле, но сейчас, спросонья, я её боюсь.

Мамино лицо в блеске молнии искажается.

— Арин, кто подарил тебе янтарную заколку?

Я молча смотрю на неё и дрожу. Мама, моя родная мама кажется чужой и незнакомой. Ведьмой из мрачных сказок. Мне холодно и очень страшно. Если это правда кошмар, почему я не просыпаюсь?

— Арин, отвечай! — Мама хватает меня за руку, больно сжимает запястье.

Я вскрикиваю.

— Мам, в чём…

— Это инесский принц? Ты видела его? Ты с ним говорила?!

— Нет! — всхлипываю я, дёргая руку. — Мама, пусти, мне больно!

Ещё одно страшное мгновение мама смотрит на меня, потом неожиданно улыбается, отпускает — и всё возвращается на место.

Я тихо плачу, и мама машет рукой: окно закрывается. В комнате светлеет — загораются светильники.

— Арин, девочка моя. — Она обнимает меня, гладит по спине. — Ты совсем замёрзла. Ну что ты… Что ты… Просто скажи… Ты правда не видела инесского принца? Правда?

Я смотрю на неё, мои губы дрожат.

— Мамочка… Он был инессец, да, но… Я не специально… Я просто повернулась неловко… И упала… А он меня вытащил… Но он не принц! Конечно, нет! — Такая мысль мне даже в голову не приходила. Хотя, если вспомнить его одежду… но не принц, это уж слишком!

— Инессец? — шепчет мама, хватая меня за руки. — Значит, всё-таки… Что он тебе сказал? — Мама трясёт меня: — Что?!

— Что я… похожа… на русалку, — лепечу я. — Мама? Мама, что ты делаешь? Мам!

Она связывает мои руки невесть откуда взявшейся шёлковой лентой и снимает браслет с жемчужиной. Сдёргивает с меня одеяло, чертит в воздухе какие-то руны. Бормочет: «Заклинание… надо обновить… Лучше я, чем королева… Ты будешь со мной, доченька. Ты будешь в безопасности. Так нужно, Арин, моя Арин. Я укрою тебя. Я тебя спрячу».

— Мама, что ты делаешь? — кричу я, когда она поднимает руки. — Мама? Мама!

— Тише! — приказывает она, заламывая мои руки. — Арин, дочка, просто… посиди вот так, хорошо? Я только…

Договорить она не успевает. Хрипит, безумно глядя перед собой, оседает на кровать, а потом падает на пол. Кончик кухонного ножа торчит в её горле, указывая на меня.

Под вспышку молнии Сильвен вытирает руки о валяющееся рядом одеяло.

Мой крик забирает гром.

Глава 4. Илва

Эйнийский барс ходил вокруг, кося на меня налившимися кровью глазами. Из приоткрытого рта капала слюна, и даже с расстояния десяти шагов чувствовался исходящий от неё едкий запах.

Я в который раз дёрнулась, пытаясь освободить руки, но верёвка только сильнее врезалась в запястья. Запах крови заставил барса замедлить шаг и потянуть носом.

Я зашипела сквозь зубы. Чувствовать беспомощность было не впервой, но последнее время я от неё отвыкла. В конце концов, я достаточно регулярно пугала приближённых, чтобы у них и мыслей не возникало слово мне поперёк сказать.

А вот мысль убить у кого-то возникла.

Барс, не сводя с меня безумных глаз, ощерил клыки и хрипло завыл, припадая к земле. Впору было выть в унисон.

Вообще-то, горные барсы никогда не нападают на дугэльских королев. Мы — госпожи этой земли, и все, кто живёт на ней, не могут причинить нам вред. Люди, разве что, составляют исключение — потому что у них хватает ума договориться с теми же гленцами. Но как же надо опуститься, чтобы пойти на сговор с варварами-фэйри? Я знала, что меня не любят, но думала, что до рождения новой королевы бояться нечего — ведь без меня Дугэл падёт.

Так что эйнийского барса я не ожидала. Его горный родственник уже лизал бы мои руки. Барс из Гленны — дело другое. Особенно, если его ещё на всякий случай опоили какой-то гадостью, чтобы уж точно напал.

А меня — чтобы не колдовала. Интересно, зелье было во вчерашнем успокоительном? «Госпожа, я настояла ваш вечерний отвар как следует, чтобы вам хорошо спалось». Вернусь, четвертую гадину-горничную. Если вернусь.

Барс сделал пружинящий шаг ко мне. Ясно было, что сейчас он прыгнет — и мне конец. Потому что я ничего не могу, привязанная к дереву и с кашей в голове. Магии нужна сосредоточенность, а у меня плыло перед глазами. Сосредоточиться же на словах, как это делают другие, мне не по силам. С моим-то заиканием.

В общем, гленцам, которые организовали покушение и купили кого-то из моих придворных, стоило поаплодировать. Молодцы, зверьки, шансов мне не оставили. Ни единого.

Ветер принёс тяжёлый влажный запах далёкого тумана с гор. Последняя капля в моём бессилии: сейчас даже духи меня не услышат. Они придут мстить потом, когда я умру. Но мне уже будет всё равно.

Барс утробно рявкнул, собрался, покачиваясь — как сжатая пружина. Я рванулась последний раз, чуть не плача от отчаяния.

В воздухе свистнула стрела. Взвизгнув, барс кувыркнулся в прыжке, лишь слегка задев меня когтями — и тут же бешено воя, отпрянул. Я ещё услышала свист пары стрел, вхолостую вонзившихся в землю, а потом барс достал лучника.

Глядя на катающийся — и расплывающийся в моих глазах — клубок я хорошо понимала, что это не более чем отсрочка. Барс сильнее и быстрее человека, тем более потерявший от зелья голову бешеный зверь.

Мне бы рваться, выворачивая кисти — духи с ними, с запястьями, я жить хочу! Но привязали меня на совесть — шансов порвать верёвки не было.

Смешно умирать вот так — когда я уже прижала гленцев к ногтю, когда почти забрала их Эйнию, когда Дугэл на волосок от небывалого величия…

Ветер застонал со мной в унисон, поймал визг вскинувшегося барса — и минуту спустя я увидела выползающего из-под обмякшей туши человека. Он был в крови и плыл у меня перед глазами, как и всё вокруг. А когда он, пошатываясь, пошёл ко мне, я вообразила, что это гленец решил всё-таки добить меня своими руками. Наверняка колдун — зелёные колдуны могут справиться с барсами.

То, что кто-нибудь из фэйри сейчас, скорее всего, наблюдает неподалёку и уж конечно не стал бы вмешиваться, я тогда не понимала.

Над головами снова пронёсся, пригибая верхушки деревьев, ветер.

Я выпрямилась. Я королева, в конце концов. Ладно барс, но гленец моё отчаяние не увидит.

Я ждала насмешек, ждала блеска стали или магического сияния. А услышала удивлённое:

«Илва?»

В голове в очередной раз всё перевернулось.

Окровавленным кинжалом Рэян перерезал верёвки и успел подхватить меня на руки и закрыть собой, когда в воздухе свистнули ещё три стрелы. Я вскрикнула, а инесский принц спокойно проследил, как они превращаются в морские брызги ещё в воздухе, и с усмешкой произнёс:

«А у вас в Битэге весело, Илва».

Я попыталась собраться, встать, чтобы не быть ему обузой — но Рэян только крепче прижал меня к себе, закрывая изодранным грязным плащом.

Больше стрел не было. То ли среди покушавшихся не нашлось нормального колдуна, способного бороться с амулетом принца, то ли связываться с инессцем для фэйри было себе дороже. Совершенно верно: кому нужен гнев моря, которое обязательно придёт на землю Эйнии, стоит только отцу Рэяна пожаловаться своим друзьям — морскому народу.

Рэян нёс меня — я слышала его тяжёлое дыхание над собой и чувствовала терпкий запах пота и крови. До замка, быть может — не знаю, я быстро потеряла сознание. Очнулась уже в спальне, под присмотром лекарей и кудахчущих служанок. Рэян, с перевязанной рукой, прихрамывая, пришёл позже, вечером. Сонная от зелий, я посмотрела на него сквозь ресницы, поймала улыбку и провалилась в забытьё снова.

На следующий день мы уже завтракали вместе — и на этот раз я перевязывала моего принца. Барс! Конечно, я видела ратоборство в Инессе, и Рэян участвовал, да, смотрелось красиво — но сколько там от постановки, а сколько настоящего никогда не знаешь. И это я-то воин?

А Рэян даже не морщился. И снова болтал что-то отвлечённое, ни разу не спросив про покушение. Он умел быть тактичным и считал вопросы о «внутренних делах» Дугэла неприличными. Покушение на меня, очевидно, к ним относилось.

Я спросила, что он делал в лесу в то утро — оказывается, мой принц заскучал. Три дня после приезда в Битэг, когда я была вынуждена засесть за документы и снова обращала на него мало внимания, конечно, навеяли на деятельного инессца тоску. Вот он и отправился в горы, не дождавшись меня.

«Но больше я тебя одну не оставлю», — смеялся он.

«Больше я тебя одного не оставлю», — думала я и молчала. Мне нравилось видеть в его глазах тревогу, это заставляло чувствовать себя нужной. Я хотела стать ему нужной. Необходимой, как воздух.

И чтобы он никогда, никогда даже не вспомнил про свою русалку.

Зато я вспоминала про неё слишком часто.

Ещё в первый день пребывания в Битэге я позвала Рахэ́ль, которая присматривала за хвостатой девкой Рэяна для меня. Честно говоря, когда я отдавала ей заколдованную русалку, я думала о чём-то вроде тюрьмы. Самой бросать девку в подземелье мне казалось пустым: куда интересней посмотреть, как русалка будет жить обычной жизнью простолюдинки — жить и не знать, кто она, кем могла бы стать. И что ей грозит смерть — тоже, это добавляло игре жару и доставляло мне куда большее удовольствие, чем обычное заключение в темнице. Но делать жизнь русалки безбедной совершенно не входило в мои планы. Потому я и выбрала Рахэль — эта ведьма славилась своим отношением к фэйри. Если большинство из нас только презирали зверьков, то Рахэль ненавидела — люто. А русалки — они те же фэйри, только морские. Поэтому, отдавая девку Рахэль, я особенно подчеркнула, что она может делать с русалкой что в голову взбредёт. Но не убивать — пусть девка мучается. Я же мучаюсь из-за неё.

Когда через месяц мне донесли, что Рахэль вдруг заинтересовалась древними архивами, мне стало любопытно. Что она там делает с девчонкой — неужто пыток из обычного магического арсенала не хватает? «Хватает, королева, хватает», — ответила Рахэль, когда я учинила ей допрос. «Просто русалка слишком быстро устаёт. Я боюсь, что она может умереть раньше, чем Ваше Величество того пожелает». А вот это уже удивило: я допускала, что дугэльская ведьма может не знать, как именно и когда умирают русалки, оторванные от моря и не исполнившие данной при этом клятвы. Но чтобы Рахэль заботилась о самочувствии фэйри? А ведь просмотренные ею книги были именно из целительской области.

Заинтересовавшись, я не могла этого так оставить. Навещать русалку — много чести. Да и больно мне было смотреть на девку, которую Рэян предпочёл мне. Вот она-то была красивой, и доброй, и ласковой — совершенной, наверное. В ней было всё, чего не было во мне. И она всего этого добилась, не пошевелив и пальцем — тогда как мне приходилось идти даже на колдовство, чтобы завоевать инесского принца. Зависть — да, я завидовала морской девке. Даже унизив её донельзя, растоптав и приговорив к смерти — я ей завидовала.

Вместо личного визита, я отправила к Рахэль духов. И смотрела через туман. Смотрела, как нетерпимая, злая ведьма, нажившая себе уйму врагов среди таких же беспринципных мерзавцев при дворе, кудахчет над русалкой, а та вьёт из неё верёвки.

Я ничего не сказала Рахэль, когда увидела на следующий день во дворце. Я просто заставила её прогуляться со мной по туманному саду камней и раскрыть мысли. Духи рассказали мне потом, какой ключик нашла морская девка: оказывается, злобная язва Рахэль всю жизнь мечтала о детях. Это сразу опустило её в моих глазах — кому нужны эти маленькие орущие человечки? Вот Рахэль зачем-то были нужны: и она за прошедший месяц легко убедила себя, что беспомощная русалка может стать ей дочерью. То, что девка — фэйри, Рахэль почему-то больше не смущало. Может, её ненависть распространялась только на гленцев, не знаю.

Ничего с этим делать я не стала. С одной стороны — девчонка и так опустилась ниже некуда и всё равно скоро умрёт. Зачем зря пакостить — это мелко и не достойно королевы Дугэла. С другой — я боялась, что отдай я русалку кому-нибудь другому, и он тоже превратится в пускающего слюни идиота. Я не знаю, как девке это удавалось — дар у неё, что ли, какой-то был? Но что в Инессе, что в Дугэле она не шевельнула и пальцем, а вокруг неё крутились все — вокруг ласковой, нежной, доброй, красивой девчонки, будь она не ладна.

Она скоро умрёт, думала я. Но глупо было считать, что встреться она с Рэяном ещё раз, и они не смогут полюбить друг друга заново. Этих двоих тянуло друг к другу, как на верёвке. И с этим снова нужно было что-то делать.

«П-привезёшь д-девку во д-дворец, когда м-мы в-вернёмся из Б-битэга», — приказала я Рахэль. Ведьма отлично меня поняла: я увидела в её глазах тревожный огонёк.

«Моя королева, быть может, это излишне», — посмела возразить она. Я посмотрела на неё в упор, и Рахэль опустила глаза. Но продолжила твёрдо: «Я слежу за ней, моя королева. Девочка не сделала ничего дурного…».

«Ты п-плохо за ней с-следишь! — перебила я. — Твоя Ар-рин заг-гляд-дывается н-на моего ж-жениха. Н-неужели я д-должна об-бъяснять, что н-не люб-блю, когда у м-меня заб-бирают т-то, что п-принад-длежит м-мне?»

«Моя госпожа, это недоразумение…», — начала было Рахэль, но я схватила её за подбородок, заставляя смотреть на меня, и она замолчала.

«П-прив-ведёшь д-девчонку к-ко м-мне, — холодно повторила я. И, помолчав, добавила — уж больно взгляд у ведьмы сделался отчаянный: — Н-не б-бойся, уб-бивать н-не стан-ну. П-просто подп-правлю заклинание. А п-потом в-вы уедете из столицы. Ясно?»

«Да, госпожа», — Рахэль снова спрятала глаза. Вечером она отбыла в столицу — я не стала слать за ней духов, хотя этот побег и казался мне странным. Но что она могла, ведьма Дугэла, против своей королевы? «Не приведёт девчонку, — думала я, — пришлю духов. И конечно, Рахэль это понимает, поэтому подчинится. Ведь за непокорность наказание будет жестоким».

Вопрос казался мне решёным. А следовало бы давно понять, что эта русалка стала моим личным проклятьем — и убить её ещё в Инессе. Нет, я испугалась моря и решила, что красивая месть с изящным заклинанием забвения будет хорошей игрой.

Забывшая всё, беспомощная девчонка, оторванная от семьи и родной стихии, просто не казалась мне, королеве тумана, достойным врагом. А зря. Заколдованная русалка умудрялась портить мне жизнь даже сейчас.

Вечером того же дня мы ужинали в Каминном зале — церемониально, со свитой. Рэян сидел по левую руку от меня и снова что-то увлечённо рассказывал. Я не слушала: подушечки пальцев знакомо покалывало. Я улыбалась, кивала невпопад, так, что Рэян, поймав мой взгляд, встревоженно спросил, в порядке ли я.

А потом туман вполз сумеречным фэйрийским чудовищем, залил громадный Каминный зал, погасив половину рубинов, и потянулся к людям. Рэян вскочил вслед за остальными, когда раздался первый крик. Выхватил висевший на поясе кинжал, заслоняя меня. Я, улыбаясь, отпила вино и поставила бокал, наблюдая.

Духи тумана пришли, и они мстили за страх своей королевы.

Служанки, мои гвардейцы, кое-кто из придворных (мне даже интересно было, как их выбирают), задыхаясь, падали на пол и какое-то время корчились в агонии, прежде чем умереть. Туман равнодушно обтекал их, пожирая тела, и тянул белёсые руки к следующей жертве.

«Илва? — выдохнул Рэян, когда упали гвардейцы, стоявшие за нашими спинами. — Илва, прекрати это. Пожалуйста!»

Его голос дрожал, что меня удивило. Неужели это настолько страшнее схватки с барсом? Такие бытовые мелочи. Очевидно, отец щадил его, раз Рэян видел подобное в первый раз.

Я взяла его за руку и ответила с усмешкой:

«Я н-ничего не д-делаю».

Рэян обернулся, и взгляд его широко распахнутых глаз мне не понравился. Страх. Боится меня? Туман? Смешно: со мной он в безопасности. Как он может этого не понимать?

«Останови их!»

«С к-какой с-стати?» — фыркнула я, снова поднимая бокал. На этот раз вино почему-то горчило.

«Илва, пожалуйста! Они же не виноваты! Прояви милосердие»

Милосердие! Простодушие второго инесского принца уже не раз вызывало у меня улыбку и недоумение. Старше меня, а простые истины ему приходится объяснять, как ребёнку.

«Не в-виноваты? А д-духи считают, что в-виноваты», — усмехнулась я, делая глоток.

Больше Рэян ничего не сказал. Только отвернулся, когда духи принялись душить сидящих неподалёку фрейлин. И рука его, сжимающая кинжал, дрожала.

Утром я узнала, что мой принц в разговоре с отцом интересовался, можно ли отменить нашу помолвку.

Да, я всё понимала. Я понимала, что ему, солнечному мальчику, тяжело смотреть, как вершится политика — король из Рэяна вышел бы никудышный. Но вот его отец, конечно желавший беспошлинной торговли и вечного союза с Дугэлом, слишком подозрительно относился ко мне. Боялся, полагаю. И что он сыну ответил, я могла угадать.

Политика терпит, и от торговли или военной силы Дугэла Инесс никак не зависел, сколько я ни старалась это изменить.

Тянуть время и делать вид, что я ничего не знаю, означало потерять моего принца. Устраивать ему сцены было глупо. Да, я потрясла землю, сбежав в горы. Но следовало смириться: любить меня без памяти, как эту его хвостатую девку, Рэян никогда не будет. Себе-то я не врала никогда. И, положа руку на сердце, был лишь один способ навсегда привязать инесского принца к себе — хоть я и медлила почему-то, думая, что Рэян сможет полюбить меня сам. Магия казалась мне мошенничеством в данном случае — но один раз я уже прибегла к ней и добилась определённых результатов. Нужно было взять себя в руки и перестать валять дурака. Мошенничество или нет — это единственное моё оружие. Как у хвостатой девки — её красота.

Вечером я позвала Рэяна на ужин в мои покои, а когда он отказался, не стала устраивать истерику. Я просто, очень стараясь быть милой, пригласила его посмотреть вместо ужина подземелья Битэга. Да, прямо сейчас — зачем тянуть? Рядом же, и вечером как раз самое время смотреть и круг камней, и сами подземелья. Там можно наблюдать такую интересную игру света, когда солнце садится…

Рэян был любопытным и потому согласился быстро. Только попросил не колдовать больше в его присутствии. Я с лёгким сердцем пообещала — вот другим мне лгать не впервой. А Рэян мне всё ещё верил, хотя и сторонился теперь.

Закат в Битэге действительно красив: тени чернее, краски ярче, ветер замирает, и тишина стоит такая, что слышно любой шорох за много шагов вокруг. Небо не заслоняют деревья, его видно во всей красе, как грани дорогого минерала, приправленного волшебством. Иногда мне даже преступно кажется, что небо волшебней земли. Чепуха, но порой оно действительно смотрится чудесней и понятней любому: и человеку, и гленскому зверьку. Строгую красоту земли ещё нужно принять, а это дано не каждому.

Рэян тоже смотрел на небо, идя неподалёку от меня. Он уже почти не прихрамывал и выглядел намного лучше, чем вчера. Но прятал взгляд и молчал. Так странно: быть с ним рядом и слушать тишину. Рэян же всегда такой ужасный болтун…

«Илва, нам нужно объясниться», — сказал он, когда мы добрались до первого яруса каменного лабиринта и ступили на лестницу, ведущую ко второму. Впереди, до круга, оставалось ещё столько же. То есть, около тысячи ступенек и тропинки лабиринта, которые, считалось, не знает никто, кроме духов и королевы. Я на этот счёт иллюзии не питала: половина моих придворных волшебников любили прогуливаться здесь, чувствуя связь с землёй. Это придавало им силы, полагаю, как и мне.

«Илва?»

Я отвернулась — справиться с лицом было сложно. «Нет, нам не нужно объясниться, — хотелось кричать мне. — Я знаю и так всё, что ты скажешь. Не нужно. Не сейчас. Подожди, пока солнце сядет. Пожалуйста, не сейчас».

«…Я не смогу сделать тебя счастливой, — говорил Рэян, глядя прямо на меня и старательно не касаясь — раньше он бы уже давно взял меня за руку по своему дурацкому инесскому обычаю. — Я понимаю, что это политический шаг и потому прошу тебя помочь: если мы расторгнем помолвку вместе, ничья честь не будет задета. Илва, пойми меня, я не хочу тебе лгать: мы действительно слишком разные. Ты же знаешь, что тебе нужен другой. Ты достойна того, кто будет тебя понимать…»

«Какая чепуха! Только я решаю, чего я достойна», — подумала я, а вслух выдавила:

«Т-ты м-меня б-боишься?»

«Нет», — отозвался Рэян после продолжительного молчания. И тут же: «Да. Я не могу привыкнуть к порядкам Дугэла. Я не могу видеть, как ты убиваешь. Ты сама себя не боишься?»

Я засмеялась, и Рэян вздрогнул, заглядывая мне в глаза.

«А т-ты д-думаешь, т-твой отец т-так н-не д-делает?»

«Нет, — без колебания ответил принц. — Никогда. Мы никогда не казним без суда в Инессе. Мы…»

Я снова перебила его, рассмеявшись. Это правда было смешно, то, что он говорил. Простодушный, чувствительный мальчик, ну прямо как ребёнок!

«М-моей м-матери т-тоже прет-тили уб-бийства», — выговорила я, всхлипывая от смеха и поглядывая наверх. Ещё половина яруса, и этот дурацкий разговор закончится. Как Рэяну могло прийти в голову, что я его отпущу?

«Да, говорят, королева Дави́на была доброй правительницей, — кивнул Рэян, и меня снова затрясло в приступе смеха. — Она отменила фэйрийское рабство…»

…Ну конечно, когда фэйри в очередной раз пересекли наши границы и объявили, что, если игрища продолжатся, Гленна может расценить это как личную обиду, мать быстро пошла на попятную. А вдруг бы фэйри и впрямь обиделись!

«…Она не призывала духов без надобности», — продолжал Рэян с твёрдой уверенностью в голосе.

…Конечно. Она их вообще не призывала, потому что они её не слышали.

«… и не казнила своих приближённых, не узнав, в чём их вина», — закончил инесский принц, глядя на меня уже с вызовом.

«П-похоже, т-ты знал м-мою м-мать лучше м-меня», — выдавила я, прикрывая рот ладонью и давя злой смех.

В глазах Рэяна мелькнуло нечто, похожее на жалость.

«Я не знал её, Илва. И я понимаю, что у тебя, возможно, были причины её убить. Но семейные отношения и личные чувства никогда не должны влиять на политику. Так учил меня отец…»

Ну поучи и ты меня, второй принц, великий инесский политик!

«…Я не знаю, что сделало тебя такой, Илва, — вздохнул Рэян, словно прочитав мои мысли. — И я бы многое отдал за то, чтобы мы с тобой встретились раньше, когда ещё была возможность что-то изменить. Но сейчас… Поверь, мы не сможем быть счастливы вместе. Зачем нам врать друг другу? Поэтому, пожалуйста, давай разорвём помолв…»

«Ещё м-можно из-зменить, — перебила я, перепрыгивая сразу две ступеньки. — М-можно. Г-гляди».

Рэян нахмурился, а потом изумлённо вздохнул: великий круг камней Битэга, вход в подземелья, вырос перед нами во всём великолепии, окутанный последними лучами, как королева мантией. Жёлто-красное и мглисто-чёрное — я не видела сочетания красок ярче и живее, чем камни и солнце в Битэге. Неподготовленного зрителя это ошеломляло — это трогало даже меня, не раз встречавшую здесь закат.

Рэян поймал мой взгляд и попытался что-то сказать, но я сама взяла его за руку.

«С-сюда. Т-тут. См-м-мотреть н-надо т-тут».

Я вела его к плоскому камню, на котором когда-то Гэвина принесла себя в жертву, чтобы напитать духов тумана своей силой. Это место ещё полнилось магией, и колдовать здесь всегда было легче, даже мне — даже когда я ещё не умела сосредотачиваться мысленно так, как сейчас. Именно здесь я когда-то впервые позвала духов тумана, и они откликнулись. Здесь они всегда мне помогали, чувствуя мою кровь.

Рэян не заметил наползающий со всех сторон туман. Он смотрел, как садится солнце, и улыбался, беспомощный перед моей магией, как и его морская девка. Но в отличие от русалки, с ним я действовала мягче.

«Илва, я никогда не видел ничего красивее, — выдохнул принц, ошеломлённо распахнув глаза. — Разве что закат над Мюреолем может…»

Я подхватила его, когда он повалился на меня, не договорив, и уложила на жертвенник.

А потом смотрела, как туман окутывает его, забирая себе. И последний луч солнца гаснет за горизонтом, рассыпаясь розовыми всполохами по небу. То, что нужно: покорная любовь и солнце для меня одной.

Действительно, ничего красивее я тоже не видела.

«Илва? — удивлённо вздохнул принц, когда на небе ярко зажглись звёзды. Потянулся, приподнимаясь на локтях, и недоумённо взглянул на меня. — Я… кажется, немного устал. Голова что-то кружится».

Я помогла ему подняться и дальше вела, поддерживая, до самого замка. Рэян шёл, как пьяный, рассеянно улыбаясь. И нёс чепуху:

«Битэг действительно чудо, Илва… Я не ожидал… А камни тёплые… Как тёплое течение… Это ваша магия, да?»

Он не удивился, когда я привела его в свои покои и, выгнав слуг, заперла двери. Не сказал ни слова, когда сняла с себя верхнюю накидку, юбки, а потом и сорочку. Только его пальцы не слушались, когда он пытался расстегнуть пуговицы своей рубашки. Я помогла — и он целовал мои руки, переходя к груди, шее и дальше — к губам. Его поцелуи грели, как лучи солнца.

Зря я волновалась: Рэян знал, что делать. Ну конечно, он же старше…

Когда после мы лежали на постели поверх одеял, и я смотрела в его глаза, видя в них туман, мысль о мошенничестве уже не приходила мне в голову. Я добилась своего. Я выиграла. Теперь он мой. Мой без остатка. Какая разница, как я этого добилась.

Улыбаясь пьяной бессмысленной улыбкой, Рэян потянулся, запустил руку в мои волосы и хрипло выдохнул:

«Люблю тебя…»

«Ну конечно, — думала я. — Я тоже тебя люблю. И буду любить всегда». Слова отозвались во мне, как звон натянутой струны рождает музыку. Наконец-то. Теперь только я буду его единственной. Больше никто и никогда не встанет между нами. Никто. И никогда.

Это солнце будет светить только мне.

Рэян вздохнул, обнимая меня, уткнулся носом мне в плечо. И еле слышно закончил:

«…Санна».

Глава 5. Арин

Фэйри затыкает мне рот, подхватывает, перебрасывает через плечо и тащит к двери. Каменные плиты плывут перед глазами, а в голове безостановочно гремит гром. В воздухе свежо пахнет грозой — я отмечаю это краем сознания, как и другие ненужные детали: щербинку на косяке, опрокинутый графин с водой, стопку учебников на тумбочке. Всё это скользит мимо, а я просто бессмысленная и бессловесная пушинка, парящая над полом. Мне хочется спать и совсем не хочется думать.

Потом вспышка молнии освещает маму на полу, и я вдруг очень чётко осознаю, что происходит.

Фэйри ударяется о косяк, когда я скатываюсь на пол. Что-то рычит, неслышное из-за грома, и пытается закрыть мне рот. Я бью его кулаками, пинаю, кусаюсь, а потом, когда раскаты за окном на минуту-другую затихают, кричу его Истинное Имя. И приказ: «Пусти меня!».

Он слушается моментально, а я отскакиваю, ударяюсь спиной о стену и тяжело дышу.

Мама лежит слева, почти у моих ног. Краем глаза я вижу лужу крови, расползающуюся вокруг. И поблёскивающий клинок в её шее.

Меня трясёт, и Истинное Имя фэйри дрожит на языке. Одно слово, один короткий приказ — и он умрёт. Он убил мою маму. Он разрушил всё, к чему я привыкла, всё, что я любила. Я его спасла, а он меня «отблагодарил». Ненависть — я же понимала, что он нас ненавидит, всех нас, он этого не скрывал, а мне в голову не пришло, что он примется убивать. За что? Мама ему что сделала? Решил забрать с собой побольше дугэльцев? Меня не тронул — какой-нибудь гленский обычай не позволил? Другим мстить будет, да? Обречённость — я же видела её ещё на арене. Не поняла, к чему она приведёт — и вот… Я виновата! Я его… и мама теперь…

Он убил маму! Убил-убил-убил! Пусть тоже… Сейчас… Я же могу отомстить! Он сам дал мне это оружие — одно лишь слово. Убил — пусть умрёт. Справедливо. Это же справедливо! Пусть умрёт.

Умр…

Фэйри ловит мой взгляд и, словно прочтя его, замирает. Если бы он только шагнул в мою сторону — даже просто шевельнулся — я бы сорвалась, я бы приказала ему умереть. Но он смотрит, и в его взгляде — понимание. И всё та же обречённость. Ни злобы, ни безумия, ни раскаяния. Обречённость и понимание.

Я не могу отвести от него глаз.

Снова грохочет гром. Закрытое мамой окно распахивается, дождь врывается в комнату, и я вздрагиваю. Но вместо того, чтобы выпалить приказ, оседаю на пол у тела мамы. Обнимаю себя руками, сжимаюсь и дрожу.

Я не смогу. Я не смогу убить — даже когда это так легко. Даже когда рядом мёртвая мама, и мне больно поднять взгляд и увидеть её. Больно и страшно.

Я слабая, я слишком слабая, я даже пару слов сказать не могу…

Фэйри подходит ко мне — на этот раз осторожно.

— Русалка. Послушай…

— Тварь неблагодарная. Ненавижу тебя!

— Подбери свой браслет.

Я ошеломлённо смотрю на него, и фэйри повторяет:

— Подбери свой браслет. Я не могу его коснуться — тогда вся дугэльская столица тотчас будет знать, что здесь произошло. Ты же этого не хочешь?

Меня бьёт дрожь, зуб на зуб не попадает. Я слепо шарю руками в наступившей после молнии темноте, пачкаясь в крови, вынимаю из маминых рук браслет. В голове бьётся одна мысль: «Надо позвать городскую стражу».

— Молодец, — в ровном голосе фэйри не слышно ни похвалы, ни вообще каких-либо чувств. — Теперь собери одежду. Еда уже готова. Возьми всё, что может тебе пригодиться, только не много. Мы уходим.

— Куда? — машинально интересуюсь я, бросая взгляд на рунный камень призыва. Мама специально приглашала колдуна из городской стражи — зачаровать все комнаты в доме, даже купальню. Чтобы в каждой был такой рунный камень призыва городской стражи. «Арин, а вдруг на тебя кто-нибудь нападёт, пока меня не будет дома?» Как в воду глядела. Только я этого «кого-нибудь» сама домой привела, дура!

— У нас есть выбор? Конечно, в Гленну, — отвечает фэйри, проходясь по комнате и открывая шкаф. — Тебе нельзя оставаться в Дугэле, тебя убьют, как только поймут, что случилось. Как только ты попадёшь к королеве.

Я тянусь к камню, но не успеваю — фэйри мгновенно оказывается рядом, отбрасывает мою руку, аккуратно не касаясь камня. И зажимает мне рот. Я кусаю и мычу, но он не обращает внимания. Даже на укусы, хотя я чувствую во рту сладковатый привкус его крови.

— Русалка! Приди в себя! Ты хочешь остаться заколдованной? Хочешь?!

Я мычу, и он отпускает мой рот. Но вместо того, чтобы приказать ему не мешать, выплёвываю:

— Что за бред ты несёшь?!

Фэйри бьёт меня по щеке.

— Приди, наконец, в себя! У нас нет времени! Собирайся — живо!

— Ты убил мою мать! — рычу я, пытаясь отвесить ему оплеуху.

— Я убил твою тюремщицу и спас тебя, дура неблагодарная! Хочешь помереть без моря — извини, не могу тебе этого позволить! Я, видишь ли, поклялся! Тебя! Защищать!

Мы дерёмся — фэйри снова зажимает мой рот. Я кусаюсь, отбиваюсь, но гленец, конечно, сильнее. Мы не замечаем шум внизу — по крайней мере, я слышу его краем уха, но меня куда больше волнует залезший на меня фэйри, пытающийся одной рукой закрывать мне рот, а другой — удерживать мои запястья.

— Ну как знаешь, — рычит фэйри, подхватывая с пола один из моих учебников — катаясь, мы сшибли тумбочку.

Я снова кусаю и вижу, как фэйри размахивается. Сейчас оглушит меня и тоже убьёт. Или хуже…

Что хуже — не знаю, но произойти это не успевает. Глаза Сильвена закатывается, он падает, утыкаясь шеей мне в лицо. Я машинально — и удивлённо — замечаю на нём ошейник (вчера же лично сняла!), а потом фэйри отпихивают в сторону, и надо мной склоняется Марк.

Ещё никогда я не была так рада его видеть.

— Арин? Ты в порядке?

Бросаюсь ему на шею и только сейчас замечаю, что плачу. Марк обнимает меня, встаёт — и ставит на ноги. Я почти сразу падаю на кровать и смотрю, как Марк оглядывается, замечает маму. Очередная молния страшно искажает его лицо — но то, что он делает потом, ещё страшнее. Марк наклоняется, спокойно выдёргивает из маминой шеи нож и идёт к фэйри.

В последний момент я кричу: «Не надо!»

Марк замирает, бросает на меня странный взгляд и изменившимся голосом говорит:

— Он напал на тебя.

Да…

— Нет, — выдыхаю я. Лучше всё объясню потом — и городской страже. Не Марку — я не хочу видеть, как он будет убивать беззащитного фэйри. Как те выпускники Академии на арене. — Это… недоразумение.

Брови Марка поднимаются, и я отвожу взгляд.

— Оставь его. Пожалуйста. Там… там, у тебя за спиной… позови стражу.

— Стражу? — повторяет Марк. Внимательно осматривает комнату, лежащего под ним фэйри. — Этот зверёк хотел похитить тебя? Увезти в Гленну?

Я быстро киваю — мой взгляд утыкается в занесённый над фэйри нож. С лезвия тонкими струйками течёт чёрная в темноте кровь.

— Марк… стража…

— Арин, какая стража?! — оглушает меня Марк. — Ты хочешь умереть? Познакомиться с застенками Туманной башни? Точно? Как ты будешь объяснять дознавателям, что твой зверёк не исполнял твой приказ?

Я ошеломлённо молчу. Не знаю — но разве нельзя доказать такие вещи магией? Или… Но это же не был мой приказ! Я же…

— Арин, нужно торопиться, — бросает Марк, опуская нож. — Когда гроза уйдёт, опустится туман. Тогда бежать будет поздно.

— Бежать? — шепчу я.

— Да, — теперь уже Марк, а не фэйри роется в моём шкафу. Вижу, как отправляются в мешок мои шерстяные синие юбки, за ними — янтарная заколка, шарфы. — Я спрячу тебя, поговорю с отцом — и мы решим, как быть. Обещаю: через полгода ты вернёшься домой свободной дамой.

— Дамой? — у меня в голове не укладывается, и Марк, словно понимая это, оставляет одежду, подходит ко мне.

— Арин, любимая. Доверься мне. Хорошо? — Его руки обнимают мои. — Я не дам тебя в обиду. Я не позволю никому тебе навредить. Понимаешь?

— Да.

Туман в голове сгущается — я чувствую себя очень слабой. Слабеньким мокрым мышонком, которого убаюкали и пообещали сыр. Марк любит меня и действительно сделает для меня всё. Мама ему верила. У него влиятельная семья. С ним я в безопасности.

— Спасибо, — выдыхаю я, глядя, как Марк собирает мои сорочки, заколки и зачем-то — книги.

Гроза за окном стихает. Грома уже почти неслышно. Только дождь барабанит по подоконнику, очень знакомо и спокойно.

— Хочешь взять зверька с собой? — интересуется Марк, мельком глянув на фэйри.

— Да, — выдыхаю я. — Марк, куда мы…

— Ну конечно, ко мне, — усмехается юноша. — А куда, ты думала, я тебя потащу? У меня дома ты будешь в полной безопасности.

Да… Я смотрю, как чётко и спокойно Марк чертит круг переноса, в голове снова туман — на этот раз облегчения. И тихий вопрос бьётся за ним, но я стараюсь не думать. Марк мне поможет. Мне нужна помощь. Сейчас.

— Вот так. Арин, иди сюда, — зовёт Марк, втаскивая в круг так и не пришедшего в себя фэйри. — Закрой глаза.

Я делаю, как он говорит. Слушаюсь. Я привыкла. Я слушалась маму, теперь за меня отвечает Марк. Это нормально. Но странное чувство тревоги усиливается с каждым мгновением, и жемчужина на браслете снова нагревается.

Линии круга вспыхивают холодным синим, и я торопливо закрываю глаза. В ушах визжат и стонут камни. И дышит что-то громадное, как гленское чудовище, наполненное водой. Мне бы испугаться, но почему-то это совсем не страшно.

Мы оказываемся не в доме Марка — это точно. Это вообще не дом — освещённая звёздами поляна, круглая, как плошка, и усеянная куцыми ёлочками по ободку. Я моргаю, делаю шаг, поскальзываюсь и, потеряв равновесие, падаю на землю. Она влажная и терпко пахнет дождём.

Где-то неподалёку и будто бы под нами перестукивают молотки. Бух-бух, тук-тик-тук. И снова: бух-бух…

Ви́стер, город мастеров, город ювелиров — даже не город, а подземелья неподалёку от Битэга. Я ни разу не была здесь, но каждый дугэлец знает: когда молоточки поют, а земля мелко вздрагивает им в унисон — это трудятся ювелиры Вистера, обрабатывая самоцветы или вырезая на синих камнях руны. Слава Дугэла и гордость: стать подмастерье в Вистере так же почётно, как поступить в Военную Академию.

Но что-то мне не кажется, что Марк изменил планы на будущее и решил так интересно ими со мной поделиться.

— Марк? — шепчу я, пытаясь встать.

Он тоже озирается — но совершенно не как я, растерянно и ошеломлённо. Ищуще.

— Ты опоздал, дугэлец, — тихий, словно шелест листвы, голос заставляет вздрогнуть. Я оборачиваюсь и почти сразу встречаюсь взглядом с фэйри, с ног до головы украшенным татуировками.

— И о русалке не было уговора, — фэйри спокойно смотрит на меня. — Ты не говорил, что возьмёшь её с собой.

— Ваш проход её не пропустит? — в голосе Марка совершенно нет удивления, только тщательно скрытая досада.

— Пропустит, но цена увеличивается, — в тон ему отвечает фэйри. — Проведи нас в Битэг снова. В замок.

— А в королевскую опочивальню вы не хотите? — фыркает Марк. — Не моя вина, что вы не сумели прикончить эту сучку. Ведите теперь к своему проходу. Как уговаривались.

— Заплатишь за русалку…

— Ты на моей земле, зелёный, тебе не кажется: что торговаться сейчас не время?

Фэйри пожимает плечами.

— Уйти мы можем и без тебя, дугэлец.

Марк кусает губу и опускает глаза.

— Ну хорошо. Рубины вас устроят?

Фэйри смотрит на него задумчиво.

— Покажи.

Марк прячет руку под плащ. Фэйри подходит к нему — и бесшумно падает сначала на колени, потом на бок. Я смотрю в его пустеющие янтарные глаза, и меня трясёт.

Свистят стрелы. Контур переноса вспыхивает синим, потом земля вздрагивает, взвизгивают камни — и наступает тишина.

Я поднимаю голову и утыкаюсь взглядом в полузакопанную троицу фэйри — наружу из-под земли торчат только головы и руки. Во рту тотчас появляется гадкий привкус, живот сводит.

— Идём, — Марк хватает меня за плечо.

Я отшатываюсь.

— Арин, идём со мной.

— Что ты сделал?

— То, что должен был, — спокойно отвечает он. И настойчиво повторяет: — Арин, идём со мной. У нас мало времени.

Какая-то часть меня по привычке желает слушаться. Но сейчас она задавлена страхом — и я мотаю головой, отступая. Ловлю взгляд Марка — спокойный, будто не он только что убил и закопал фэйри, используя заклинания, которым учат в академии, а уж точно не в школе.

Голову пронзает неясная догадка, оформившаяся во вполне понятную мысль: Марк опасен.

Я пячусь, потом поворачиваюсь спиной. Бегу.

Марк настигает меня на краю поляны. Валит на землю, вдавливает в грязь. Я чувствую его руки под моим плащом.

— Я хотел с тобой по-хорошему, морская девка, но ты упрямая.

— Марк, ты чего?! — дрожащим голосом восклицаю я, отбиваюсь, но он быстро заламывает мне руки. — Пусти, мне больно!

— А знаешь, — шепчет он, приникнув, задавив своим весом. — В тебе есть всё, что мне в девках нравится. Ты тупа и красива. Даже если бы не обстоятельства, я бы тебя за одно это забрал.

— Марк! Что ты делаешь?! — я пытаюсь кричать, но только мычу в его руку, когда он закрывает мне рот.

— А ты ещё не поняла, рыбонька? — шипит он, раздвигая мне ноги коленом и задирая подол сорочки. — Коронованная сучка мне жизни здесь не даст — зато твои хвостатые родители будут рады спасённой дочке и её супругу. Если ты ещё и родишь к тому времени, будет вообще великолепно. Лежать!

Я пытаюсь укусить, и Марк бьёт меня по лицу.

— Давай, русалочка, будь ласковой рыбкой, — он заглядывает мне в глаза и усмехается. — А ты как думала: принцы, сказки? Будешь лежать смирно, глядишь, и я буду нежен, — смеётся он, и, когда я пытаюсь свести ноги, бьёт меня в живот. — Всегда было интересно, у русалок то же, что у других девок…

Он падает на меня, почему-то не договорив. Я кричу ему в ладонь, отбиваюсь. Выскальзываю.

Сильвен одной рукой вытирает бегущую по виску кровь, второй, с кинжалом, замахивается. Марк стонет, трясёт головой.

Моя рука находит камень. И я успеваю раньше фэйри.

— Лучше б ты ему голову разбила, — вздыхает Сильвен, глядя на вновь потерявшего сознание Марка. Протягивает мне кинжал. — Держи. Сама убьёшь?

Я отшатываюсь.

— Нет! Нет, — от мысли об убийстве тошнота подкатывает с новой силой. — Нет. Не надо. Хватит…

Сильвен смотрит на меня, хмыкает. И снова заносит кинжал.

— Не смей!

Сильвен останавливается, внимательно смотрит на меня, потом пожимает плечами.

— Ну и дура, — он убирает клинок, делает шаг к Марку. — Отойди. Да отойди, он же колдун, сейчас проснётся и узнает, что у русалок между ног.

Я хватаю ртом воздух и в который раз падаю на землю, не в силах стоять.

Рядом раздаётся один за другим два быстрых щелчка, и Марк вскрикивает. Потом глухой удар — тишина.

Сильвен отпускает вывернутые запястья Марка, который обзавёлся ещё одним кровоподтёком, правда уже на другом виске. Снимает с себя ошейник, тщательно ощупывает, отшвыривает что-то в сторону. Одевает на Марка.

— Что ж, пожалуй, так даже лучше. Дугэльская королева, говорят, весьма изобретательна во всём, что касается уничтожения врагов.

Я пропускаю это мимо ушей. Я смотрю на Марка: как его черты подёргиваются дымкой, сползают, тают, открывая мужчину возраста моей матери. Мужчину, которого я уже видела однажды — отца Марка.

А ведь я никогда не видела их вместе: отца и сына…

— Русалка. Ты можешь идти? — зовёт Сильвен, стоя неподалёку с двумя сумками. Одежда и еда. Конечно.

Я встаю и медленно ковыляю к нему.

— Идём, если не хочешь остаться здесь навсегда, — поторапливает фэйри.

Я иду, и молоточки Вистера громко стучат в моей голове. Клонят в сон. Настолько, что желание упасть и хоть немного отдохнуть кажется сильнее, чем любой страх.

Я действительно падаю. И, кажется, засыпаю — но Сильвен, наверное, меня подбирает и забрасывает на что-то мокрое, живое и фырчащее. И мы на нём едем куда-то.

Мне чудится мерно вздыхающее гленское чудовище — и я очень хочу оказаться рядом с ним. «Дом», — шепчет чей-то знакомый, но давно забытый голос. «Там твой дом».

Да. Я возвращаюсь домой.

Глава 6. Илва

«Если меня когда-нибудь запрут в тюрьме, я хочу сидеть именно в такой», — думала я, разглядывая дом Рахэль. Вот странно: раньше неприхотливая во всём, что касалось удобств, ведьма нынче жила в красивом, прямо-таки кукольном домике. А прежде он действительно напоминал тюрьму: когда я только привела к ней русалку. Удивительно, как сильно какие-то шесть месяцев меняют человека.

Предрассветный туман окружал дом: духи ждали меня, давая возможность осмотреть всё до того, как нагрянет стража. Мне не хотелось, чтобы меня здесь видели: зачем лишние слухи? С чего бы королеве интересоваться домом мёртвой служанки? И в то же время мне было любопытно… болезненно-любопытно. Я подозревала, что русалка не так проста, как я думала. Но чтобы настолько!

Тело Рахэль лежало на втором этаже в миленькой спальне, украшенной деревянными изразцами и резьбой по камню богаче, чем моя собственная. Впрочем, меня никогда не волновали такие глупости, как украшения. Русалку, похоже, наоборот.

Интересно, какой магией пользовалась мерзавка? И как — если я запечатала её всю. Как умудрилась обворожить чёрствую стерву Рахэль? Настолько, что та была готова на всё ради этой девки хвостатой, даже пойти против своей королевы.

«Нет, ну тварь, а, — думала я восхищённо. — Это даже смешно: обворожила, а потом всадила нож в шею. Какова мерзавка»

Нож валялся рядом — около полупустого шкафа с одеждой. Собиралась русалка, похоже, в спешке. Умная девка, сбежала в Гленну. И главное, нашла отличное решение, которое всех устроило! Мне её преследовать смысла не было: с глаз долой, из сердца вон. Из сердца моего принца — нам с ним она сейчас не опасна. Да и чего ради мне искать её по всей Гленне? Мстить? Помилуйте. Пусть умирает, где хочет, хоть к морю тащится. Заклятие на ней не снять никому без моей помощи. Так что даже в море, с запечатанной магией, она будет изгоем. Если догадается к нему пойти — девка наверняка ещё уверена, что она человек. Ну пусть. Это даже интересно. Да, жаль, что не умрёт на моих глазах. Зато не будет мешаться под ногами на свадьбе.

Я огляделась в последний раз. Взгляд задержался на синей воздушной тряпке у кровати. Халат: дорогая ткань, ручная вышивка. Уж точно не русалка шила. Дугэльская школа, такой вышивке за полгода не научишься.

Рахэль лежала навзничь, смотря пустыми глазами в потолок, когда я прошла мимо неё к зеркалу. Украшала она свою «дочку», холила… любила. Ну как, как девке это удалось?..

…Моя мать никогда не стала бы шить для меня…

В зеркале отражалась вся комната — дрожащая в сумеречном тумане. Я подошла ближе, прислонила халат к себе. Бледная немощь в голубой воздушной тряпке.

Я надела халат поверх платья, выпрямилась. Худышка, белая, как клочья тумана. Чёрные волосы, вечно влажные, кое-как доходящие до плеч. И синяки под глазами. Смотреть противно.

«Ты очень на неё похожа, Илва. Ты так же красива…»

Первые лучи солнца заглянули в комнату, заиграли на стеклянном панно, висящем на стене за моей спиной.

Я резко обернулась.

Русалка, изображённая на нём, посмотрела на меня в ответ и издевательски улыбнулась. На ней была синяя богатая накидка, и длинные роскошные волосы укутывали её, как плащ.

Я медленно опустилась на кровать, закрывая лицо руками — и всё равно глядела на панно сквозь пальцы.

Я никогда, никогда, никогда не смогу с ней сравниться. Она всегда будет лучше. Всегда будет первой. Вся моя магия, вся моя власть — ничто по сравнению с тем, чем владеет она.

Почему мне никогда это не будет принадлежать? Почему я никогда не буду так же красива, любима, счастлива? Почему?!

Но её принц всё равно будет моим.

Я стащила синюю тряпку, швырнула её на пол, потянулась к камню призыва. И ушла до того, как появилась стража — пешком, как какая-нибудь чернявка. Туман тёк за мной, закрывая от любопытных глаз.

А в небе вставало солнце. Ненавистное яркое солнце для всех.

***

Я освободилась только под вечер. Удивительно, сколько дел приходится делать королеве! А ведь ни разу не видела, чтобы мать занималась чем-то отличным от приёмов послов и танцев в их честь. Но даже у неё никогда не было на меня времени. На собственных молоденьких гвардейцев было, а на меня — нет.

В первые месяцы своего правления я не раз слышала сетования о том, как изменился двор с новой королевой. Ну да, приёмы канули в прошлое. Недосуг мне было их устраивать, да и танцевать я не умела. И молоденьких гвардейцев игнорировала (чему, полагаю, они были только рады). И вечно совала нос в то, что, по мнению двора, меня не касалось: в дугэльскую оборону, например. В торговлю. К ремесленникам захаживала. Дворяне морщились: им приходилось таскаться за мной, зажимать носы в красильне или скучать в ювелирной мастерской. А я в очередной раз удивлялась, как при матушке и её предшественницах Дугэл не развалился. По всему получалось, должен был. «Ваше Величество, зачем вам эти мужики, эти грубияны? — удивлялись мои придворные после посещения каменщиков. — Разве пристало высокой королеве обращать внимания на насекомых?» Я слушала и в очередной раз убеждалась, что меня окружают одни глупцы. Плевать я хотела на каменщиков, ювелиров, ткачей, дровосеков и всю их братию. Просто они делали для Дугэла больше, чем все мои придворные вместе взятые. И поэтому я заботилась о них — как о свиньях, которых откармливают к большому празднику. А аристократов, моих лучших волшебников, пыталась заставить работать на меня, как упрямых ослов. И примерно с тем же успехом.

Так что я отлично понимала, почему среди дворян ещё находятся тупицы, рискующие меня убить. Несмотря на то, что без меня духи тумана сойдут с ума. И несмотря на то, что мы тогда будем беззащитны. Я одного только понять не могла: почему этим тупицей оказался приставленный к проклятой русалке охранник?

У меня тот день вообще был днём открытий. Сначала я узнала, что бесхвостая девица всадила кухонный нож в глотку «матери», а потом весьма недурно разобралась с «поклонником», вывихнув ему запястья и нацепив фэйрийский рабский ошейник. Да девчонке в пору было завидовать, и на этот раз отнюдь не красоте и женственности.

Марк, разжалованный некогда командующий Южной крепости (и, вдобавок, любимец матери, что делало его одним из десятка моих предполагаемых отцов, о чём он очень любил напоминать), висел на дыбе и так мерзко ухмылялся, что в какой-то момент мне захотелось нарисовать ему похожую «улыбку» на шее и закончить наш разговор, не начав.

«Ну уж нет, — напомнила я себе. — Этот мерзавец мне нужен, и убивать его я не стану». Помимо неприятного характера и злого языка, бывший мамин фаворит обладал массой достоинств. Например, умел виртуозно лгать, договариваться с кем угодно и о чём угодно, а потом оставлять этого кого угодно с носом. Я подумывала отправить его в Инесс, в гости к моему будущему свёкру. Они бы друг другу понравились.

Оставалось только придумать заклинание, обязывающее служить мне верой и правдой. Между прочим, ещё одно достоинство: я знала, что этот мерзавец продаст меня при первом же удобном случае. Он этого и не скрывал никогда. А другие лебезили и прятали кинжалы за спиной.

Другое дело, что планы Марка почти всегда оказывались удачными.

«Что, Илвушка, хочешь подкрутить винт? — прохрипел Марк, спокойно глядя на меня. — Добавь-ка огоньку, доченька».

Этой «доченькой» он бесил меня ещё в прошлое наше свидание — ровно полгода назад и тоже в пыточной. Тогда я решила, что прекрасным ответом будет необходимость изображать влюблённого в фэйрискую красотку. Не учла, что Марк тоже отличный колдун, и заклинание, наложенное на него, оказалось слишком слабым.

Сейчас я просто подкрутила винт, регулирующий верёвку. Кости хрустнули, мамин фаворит закричал хриплым сорванным голосом.

Я подвинула шкатулку с лезвиями, влезла на стол и приготовилась слушать. Обычно где-то в это время гленцы становились очень разговорчивыми (правда, больше не по делу), а мои подданные — очень испуганными. Без рук они не могли колдовать — а это настоящий ужас, уж я-то знаю.

Марк испуганным не выглядел. Больным, злым — не испуганным, чем удивлял меня и бесил неимоверно.

Молчание затягивалось.

«Илвушка, что же ты даже ничего не спрашиваешь? — не выдержал, наконец, Марк. — Поинтересуйся, как у меня дела. Будь ласковой девочкой».

Я с сомнением посмотрела на шкатулку, потом передумала и снова подкрутила винт.

Как у него дела, я видела и так. Чуть-чуть, и руки можно будет отрубать. Впрочем, зачем послу руки?

На этот раз молчал Марк дольше. Настолько, что я не выдержала, плеснула ему в лицо холодной водой и погромче поинтересовалась, за сколько он меня продал гленцам. Не то чтобы мне было очень любопытно… Впрочем, было. Хотелось знать, во сколько меня оценили обиженные зверьки.

Марк, отфыркиваясь, дрожащим голосом рассказал.

«М-мало, — решила я. — Прод-дешевил. На т-тебя н-не п-похоже».

«Так родители твоей русалки дали бы больше», — хохотнул Марк и тут же зашипел от боли.

«С чего б-бы?» — удивилась я, терпеливо дождавшись, когда он успокоится.

«За то, что привёл их дочку домой невредимой», — прошептал Марк, вызвав смешок уже у меня.

«И ты н-настолько г-глуп, что д-думаешь, б-будто они вст-третили б-бы т-тебя с распростёртыми об-бъятьями? Д-да они всад-дили б-бы тебе трезуб-бец в б-брюхо, заб-брали д-девку, а тебя отд-дали б-бы своим чуд-довищам: они, г-говорят, в-вечно г-голодные».

«В мужа своей дочки? — Марк сделал попытку улыбнуться. — Это только ты, крошка, убиваешь родственников, а морские фэйри семью уважают. И в отца своего внука или внучки трезубцем бы тыкать не стали».

Я опёрлась рукой о столешницу и согнулась от хохота. Ну вот, есть же люди, которым плевать на русалкины чары. Муж! После моего принца-то. Ну девка, теперь-то я понимала, почему она не стала его убивать. Оставила грязную работу мне. Уважаю. А вот я его тоже не трону. Назло и потому, что такими изворотливыми мерзавцами не размениваются. Их и так мало.

«Про ошейник расск-кажешь?» — поинтересовалась я, протягивая руки к винту.

Марк проследил за мной, попытался фыркнуть, но боль гордость победила. Рассказал — в выражениях, которые не следовало слышать придворной даме, тем более, королеве.

Русалка в моих глазах поднялась ещё на ступень: девка заполучила личного охранника из гленцов. На недавних игрищах — быстра. И без гроша в кармане: не было у неё таких денег, чтобы зверька купить.

Умна, быстра и красива. Но заклинание не разрушила и не разрушит — маг из неё, как из меня красотка. А значит, с глаз долой из сердца вон. И хвала духам.

«Может, ещё что рассказать, дочка? Я-то всяко лучше тебя разговариваю, — ухмылялся Марк, глядя, как я выбираю клинок из шкатулки. — Без этих твоих заи-и-и-иканий. Хочешь послушать, как гленцев в Битэг провёл? Или что они ещё для тебя готовят? Ты же знаешь, я дочь в обиду не дам, я тебе всю правду расскажу. Не понимаю только, как у такой красотки, как Давина, и у такого молодца, как я, получилась такая неказистая, косноязычная дочурка…»

Устал, поняла я. Устал и пытается заработать быструю смерть. Решил, я из себя выйду и убью его. Блефует и нарывается. Ну-ну. Убью его не сейчас, и вообще, не скоро.

Я отложила клинок, подалась к винту. И вздрогнула, услышав звонкое:

«Как ты смеешь оскорблять мою невесту?»

Я снова схватилась за столешницу — на этот раз, чтобы не упасть.

«Рэян? Чт-то ты т-тут д-делаешь?»

Второй инесский принц стегнул меня улыбкой, как хлыстом, и нежно произнёс:

«Искал тебя, Илва. Я беспокоился: тебя пытаются убить даже в вашей святыне — ты не боишься ходить по дворцу одна?»

Марк на дыбе хрипло захохотал. А я проглотила ехидную реплику: Рэян иногда выдавал и не такие глупости, бывало. Но прийти за мной в пыточную…

«Со мной всё в порядке, любимый, возвращайся в свои покои», — пока я пыталась это выдавить, Рэян, не слушая, подошёл к столу, взял отброшенный мной нож и на моих глазах всадил его Марку в плечо.

Я остолбенела.

«Р-рэян?»

«Это ничтожество посмело тебя оскорбить, — произнёс принц сквозь стоны Марка, ведя клинком вниз, к локтю. — Даже смерть будет слишком лёгким наказанием».

«Вот и оставь его в покое!» — хотелось воскликнуть мне, но вместо этого вырвалось испуганное: «Р-рэян, что с т-тобой?»

Инесский принц, великодушный и всепрощающий добряк, вечно упрашивающий меня пощадить то гленцев, то моих собственных вельмож, сейчас криво улыбнулся и повернул клинок.

Брызнула кровь, закричал, выгибаясь, Марк, а мне впервые духи знают за какое время стало страшно.

«Рэян! Оставь его!» — взвизгнула я, отворачиваясь.

Резко оборвавшийся крик и глухой удар врезались мне в память надолго.

«Как скажешь, любимая. Но ты же не думала оставлять его в живых?»

Я торопливо обернулась. Марк по-прежнему висел на дыбе, из длинной глубокой раны на его левой руке пока ещё сочилась кровь, в груди по самую рукоять торчал нож.

«Илва?»

Я медленно перевела взгляд: Рэян стоял рядом с дыбой, нежно мне улыбался, а его коричневую рубашку покрывали бурые пятна.

«Илва, любимая? С тобой всё в порядке?»

Я отшатнулась к стене, споткнулась о табурет, перевернула его и с грохотом упала на пол.

Рэян оказался рядом быстрее, чем я опомнилась. «Илва, ты так побледнела. Тебе нужно отдохнуть, любимая. Пойдём, я отведу тебя в нашу спальню».

«Н-нашу сп-пальню?» — ахнула я, отползая.

«Ну конечно, милая, — в глазах Рэяна я ясно читала беспокойство. — Илва, любимая, неужели я чем-то вызвал твоё недовольство? Ты отвергаешь меня?»

«О духи!» — билось в голове, когда я, вжавшись в угол, не выдержала:

«Р-рэян, п-посмотри на м-меня».

Он посмотрел, не отпуская моей руки. Не знаю, что он увидел в моих глазах, что заставило его так ласково улыбаться, но я видела туман — туман, поднимающийся над жертвенником в каменном круге Битэга.

О, духи… После недавней «Санны» я думала, что с заклятьем не сложилось — тем более на следующее утро Рэян жаловался на недомогание. Я испугалась, вызвала ему лекарей — его даже везли обратно в столицу в отдельной повозке под лекарским присмотром. До этого экспериментировавшая с таким же заклинанием на слугах, я не волновалась: смертельным оно точно не было. Возможно, что-то из наложенных на Рэяна инесскими магами щитовых чар не дало колдовству утвердиться, только и всего.

Похоже, дало. Ой как дало.

«Р-рэян, ты н-носишь к-коричневое?» — выдохнула я, комкая воротник его испачканной в крови рубашки.

«Твой любимый цвет, моя королева», — недоумённо отозвался принц.

Да. Мой любимый цвет.

«Что я наделала!» — кричала я про себя, поднимаясь. А вслух снова сказала совсем не то: «Ид-дём, Рэян. Идём в нашу сп-пальню».

Он засветился улыбкой — почти как раньше. И моё сердце подпрыгнуло, а во рту стало горько-горько.

Я не этого хотела. Я хотела, чтобы он любил меня, меня одну, но чтобы он оставался со мной. Это — это не Рэян. Мне нравилась его доброта, мне нравились его причуды, его жалость.

Идущее рядом со мной чудовище, убивающее походя — как никем не сдерживаемые духи тумана — вызывало оторопь и брезгливость.

У меня снова не получилось… Как с приворотным зельем — а ведь надеялась на магию.

Придворные кланялись нам, пока мы шли к своим покоям. Смотрели с ужасом на меня и склонялись в глубоких поклонах. А мне хотелось выть в голос от досады. Исправлять это заклинание придётся долго — а потом придумывать новый способ заставить Рэяна меня любить.

Ну почему, почему никогда не бывает так, как я хочу?!

В спальне Рэян, пачкая меня кровью, сдирая накидку, впился в губы. Его поцелуй был горько-металлическим на вкус — я вырвалась, отвернулась, но инесец снова прижал меня к себе. И целовал руки, грудь — ненасытно и яростно. Как духи тумана, забирающие жертвы.

А потом, повалив на кровать, тихо выдохнул в ухо: «Санна».

Я закричала, но прежде, чем смогла приказать остановиться, он снова закрыл мне рот поцелуем. Напрочь забыв про магию, я вырывалась, как могла, и, когда руки нащупали под подушкой кинжал в ножнах, не задумываясь, с силой стукнула его рукоятью в висок.

Рэян повалился на кровать, закрыв глаза, а я отползла к стене и дрожащими руками принялась торопливо приводить одежду в порядок.

В дверь поскреблась служанка: перед тем, как спускаться в пыточную, я приказала, чтобы по возращении ужин меня уже ждал.

«Г-госпожа, — заикаясь ещё сильнее меня, выпалила она, чуть не выронив поднос. — В-вам чт-то-нибудь ещё н-нужно?»

«Д-да, — кивнула я, — сонное з-зелье. И п-посильнее».

«Вам или принцу?» — зачем-то уточнила дурёха.

«М-мне. И п-принцу», — отозвалась я, и ударила застонавшего Рэяна рукоятью под затылком. Принц затих, снова потеряв сознание, а служанка, пятясь и глядя на нас ошалевшими глазами, отступила к двери, напрочь забыв про поднос.

Я проводила её взглядом. Послушала, как тоскливо звенят тарелочки и кружки, как обречённо скрипит, закрываясь, дверь.

И, опустившись рядом с Рэяном на кровать, захохотала.

Глава 7. Арин

— Сильвен, а русалки — они какие?

Фэйри молча поднимает взгляд на затянутое низкими тучами небо. Я тоже гляжу туда и кутаюсь в меховой плащ — спасибо Марку за заботу, не забыл положить. И плащ, и новенькие мягкие сапожки — мамин подарок.

В который раз за утро при воспоминании о маме, да и Марке тоже, голову пронзает резкая боль, заставляя забыть про горе. Я морщусь и тру руку — жемчужина тоже почему-то нагревается. Не помню за ней такого — часто, по крайней мере. Сейчас она почти всё время горячая. И светится, к тому же.

— Сильвен! Тебе сложно, что ли? — не выдерживаю я. Тишина вокруг давит на уши. Не знаю, как фэйри, а мне страшно. А ещё холодно и больно — после ночи верхом на фэйрийской лошади у меня болит всё. И особенно, почему-то, ноги. Даже после танцев раньше так не было!

Покачиваюсь в седле, а фэйри ведёт нашу невозмутимую кобылку на поводу. Я пробовала слезть и пойти рядом, но ноги мне отказали, так что… еду. Сжимаю зубы и стараюсь думать о чём-нибудь другом. О русалках, например. Вот ведь странно: Сильвен мог сойти с ума — после того, что я видела на арене, немудрено. Но другие фэйри? И главное — Марк? Нет, я решительно, совершенно не понимаю, что происходит!

Фэйри пожимает плечами.

— Не знаю, я их не видел, — и, окинув меня равнодушным взглядом, добавляет: — Не считая тебя.

— Но ты же сразу сказал, что я русалка! — С неба начинает накрапывать мелкий ледяной дождь. Как же холодно! А фэйри идёт в один штанах — как будто так и надо. Неужели не мёрзнет?

Сильвен снова пожимает плечами.

— На тебе печать духов воды.

— Где? — вскидываюсь я, машинально оглядывая себя. Что, в довершении вчерашнего у меня ещё и печать какая-то появилась?

— Жемчужина на твоём браслете, — невозмутимо отвечает Сильвен.

И ведёт лошадь в обход очередной кучи веток. Я как-то по-другому себе лес представляла. С деревьями, по крайней мере. А не пеньками да кучами хвороста в неожиданных местах.

— И что жемчужина?

— Печать водных духов.

Меня так и подмывает устроить ему истерику. Грандиозную — с рекой слёз. Я редко это делаю, только в исключительных случаях, и эффект обычно ошеломительный. Всё сразу получается по-моему. Правда, сомневаюсь, что на этот раз мама оживёт, лес пеньков исчезнет, а Марк снова будет носить меня на руках.

Поднимается ветер, тоскливо шелестит сваленными в кучу ветками, швыряет в лицо морось. Откуда-то тянет дымом — Сильвен принюхивается, снова смотрит на небо, и мы в очередной раз сворачиваем невесть куда.

— Какой жуткий лес! — вырывается у меня.

— Это уже не лес, — отзывается фэйри, глядя вокруг со знакомой ненавистью.

— А как же Эйния? — очередной порыв ветра швыряет мне волосы в лицо. — Нам рассказывали, что за пределами Дугэла везде лес, где не море.

Сильвен снова косится на меня — с отголоском той же ненависти.

— Был лес. Пока дугэльская королева не привела сюда туман. Теперь здесь это, — он кивает на ближайший пень, массивный и широкий, как стол. — А раньше росли дубы…

Дубы я видела только на картинках в учебнике, как и море — в Дугэле ни того, ни другого нет. Так что, как всё это выглядит, помню плохо. Но пни впечатляют.

— Сильвен, а куда мы идём? — через паузу решаюсь спросить я. Не похоже, чтобы у нашего пути была какая-то цель — на мой взгляд, мы с ночи так петляем, что прийти в какое-то определённое место просто невозможно.

— К морю, — отзывается фэйри, и я прикусываю язык от неожиданности. К морю? Это ж невесть как далеко!

— Зачем? — ветер подхватывает мой вопрос и несёт по усеянному пнями и ветками полю.

Фэйри отвечает не сразу: снова принюхивается. Мы ускоряем шаг.

— Ты хочешь умереть, русалка?

— Чего?

— Нет? Тогда помолчи.

Молчу. Огибаем какой-то холм, вдалеке показывается дорога. Сильвен шипит что-то и снова принюхивается. Зачем-то поворачиваем назад — к другому холму. Дорога скрывается из виду.

Дождь усиливается. Я закрываю голову капюшоном, жмурюсь. Меня снова клонит в сон. Так остаток дня и мелькает — среди холмов, серых теней и завываний ветра.

На ночь мы устраиваемся на вершине очередного холма, среди клыков-камней. Ветер здесь свистит ещё сильнее, чем внизу, но почему-то почти не ощущается.

Лошадь невозмутимо щиплет жухлую траву, изредка поглядывая на меня — её взгляд очень напоминает мне Сильвена. Такой же равнодушный.

Сам фэйри в это время снимает сумки с седла, ставит их рядом со мной.

— Лучше найди что-нибудь тёплое, — тихо говорит он, наклоняясь ко мне. — Или замёрзнешь ночью.

— Мы не будем разводить костёр? — удивляюсь я. Во всех историях, которые мы читали в школе, попавшие в лес путешественники разводили костёр. Почему они при этом не пользовались согревающим камнем, учительница нам сказать не могла.

— Нет, — фэйри садится неподалёку, и я замечаю, что он дрожит. — Слишком заметно.

— Но кому? — Костёр значит тепло. Мы и правда задубеем здесь к утру! Да и кого бояться, мифических гленских чудовищ? За весь день никого не встретили.

— Солдатам королевы, — тихо отзывается Сильвен. — Дровосеки… здесь… повсюду, — его глаза закрываются раньше, чем он успевает договорить.

А я целую секунду смотрю на него, вспоминая, что я-то полдня продрыхла (и пол вчерашней ночи тоже), а он нас куда-то вёл почти без остановок.

Мне стыдно.

Роюсь в сумке с одеждой, нахожу шерстяную толстую кофту, надеваю, а своим плащом накрываю Сильвена — поскорее, чтобы не растерять тепло.

Без костра плохо. Мы даже когда с мамой и Марком ездили в горы, всегда разводили костёр. Правда, не для того, чтобы согреться. Это просто было очень мило: Марк занимался огнём, а мама — едой и всё волновалась, как бы я не простыла. Хотя ночевали мы всегда в одном из домиков в селе неподалёку. Обычно снимали пару комнат, а то и весь дом. Весело было…

Сейчас совсем не весело. Холодно и голодно. Я нахожу остатки мясного пирога — мама готовила ещё до отъезда в Битэг. Раздумываю, не разбудить ли Сильвена. Но он так крепко спит и кажется таким уставшим, что решаю: не стоит. Пусть лучше отдохнёт.

Изучаю содержимое сумок. В той, что с одеждой, обнаруживаю на дне два греющих рубина. Ну спасибо, Марк! От души!

Руны на камнях тихонько загораются, когда я дотрагиваюсь. Поскорее прячу один камень под кофту, другой подкладываю Сильвену. Фэйри морщится во сне, но обнимает камень. Я поправляю плащ, чтобы закрывал обоих, сажусь рядом и слушаю ветер. Потихоньку согреваюсь, но сна всё равно ни в одном глазу.

Сквозь тучи пытается проглянуть луна. У неё плохо получается, несмотря на ветер, которому следовало бы небо расчистить. Но он будто только сгущает темноту.

Неуютно.

Пытаюсь пообщаться с лошадью. Она ведёт себя ровно как Силвьен (может, все фэйри такие — и даже их животные?). Не смягчается даже в ответ на подачку в виде яблока, которое, впрочем, съедает.

Остаток ночи провожу в полудрёме. Прав был Сильвен, кто-то неподалёку точно есть. Я замечаю отблески далёкого света где-то внизу.

— Ты сумасшедшая, — шипит Сильвен, проснувшись утром и брезгливо отбрасывая рубин. — Сбегать от дугэльской королевы и пользоваться её магией?!

— А причём тут королева? — кажется, я начинаю привыкать к его шипению, равнодушию и вечному недовольству. Огрызаться уже не хочется.

— Твоя тюремщица служила ей, — нехотя отвечает фэйри, укутываясь в плащ и тут же с удивлением принимаясь его ощупывать. — Нет, ты точно сумасшедшая. Забери это немедленно! Ты и так будешь обузой, а если заболеешь, тебя ещё и лечить придётся.

Он милашка, да?

— А если заболеешь ты? — Я нахожу бутылку с водой и последний кусок мясного пирога. Щедро отдаю всё это фэйри. Тот смотрит на меня исподлобья, но берёт.

— Я к холоду привык. Ты — нет. — Ну-ну, а ночью был совсем не против — ни камня, ни плаща. — Завтракай скорей, нам нужно идти. — Сам-то проглатывает еду в мгновение ока.

— Нужно? — Я кусаю яблоко и укутываюсь в плащ (не хочет — не надо). — Послушай, Сильвен. Я тут ночью не спала и много думала. В общем, будь добр, объясни, что происходит. Ты явно понимаешь больше меня.

Сильвен встаёт, в который раз принюхивается, потом садится рядом и скучающе уточняет:

— Что именно я должен объяснить?

Он определённо душка.

— Зачем мы идём к морю?

— Потому что там твой дом. — Фэйри смотрит на меня, как на глупую старшеклассницу, только что признавшуюся, что читать она не умеет (как в школе на меня смотрели полгода назад — ну отшибло у меня память после круга камней — да, настолько!). Говорит раздражённо: — Потому что там, у моря, живут человеческие колдуны, которые, надеюсь, могут избавить тебя от проклятья.

— То есть сделают меня русалкой?

Сильвен кивает. Я смотрю на него и думаю, что совсем не уверена, хочу ли становиться русалкой.

— Да с чего вы все взяли, что я имею к морскому народу какое-то отношение? — выдыхаю вместе с облачком пара, глядя на небо. — Ты, Марк? Может, это шутка, а? Может, всё подстроено? Может…

— Болят? — перебивает фэйри. — Ноги.

Я замолкаю, удивлённо глядя на него. Болят. Очень. Но я не жалуюсь — я почти привыкла.

— Русалки отказываются от моря только ради кого-то. Кого-то, кого они любят больше, кому они верны сильнее, чем духам вод. Так я слышал, — уточняет фэйри, не глядя на меня. — Только тогда они могут стать людьми. Но если человек, ради кого они это сделали, далеко — у них всегда болят ноги. А если он отвергает их, русалки умирают.

Повисает молчание. Ветер с рёвом набрасывается на камни — в который раз.

— Меня? Отвергли меня? — недоверчиво повторяю я.

А Сильвен неожиданно улыбается.

— Русалка! То, что тебе грозит смерть, тебя не волнует?

— А мне ещё и смерть гро… Слушай, скажи, что ты пошутил? Тебе просто нравится надо мной смеяться! Потому что я из Дугэла, а вы, фэйри, нас ненавидите. И вообще…

— На самом деле мне тебя жаль, морская дева, — говорит вдруг Сильвен, глядя на меня в упор. — Ты как ребёнок, запутавшийся несмышлёныш. Все, кто был с тобой, оказались твоими тюремщиками. Даже твоё собственное тело для тебя — тюрьма. Твоя магия запечатана, ты изгнана, тебе грозит смерть. Тот, кто сделал это с тобой, должен быть очень жесток.

Я открываю от удивления рот: вот уж не думала, что фэйри умеют сочувствовать! И да, в таком свете то, что он сказал, если это хоть капельку правда, выглядит весьма мрачно.

И слишком дико.

— Но зачем кому-то так со мной поступать? Я же ничего плохого не делала!

Сильвен пожимает плечами и встаёт.

— Идём, русалка. Надо поторопиться. К следующему утру мы должны быть в Гленне.

Я, уверенная, что всё, что за пределами Дугэла — уже Гленна, встаю вслед за ним.

— Ты можешь не называть меня русалкой, а? Моя имя Арин.

— Сомневаюсь, что это твоё имя, — говорит Сильвен после долгой паузы, привязывая мешки к седлу. — Но как хочешь.

Мысль снова весь день провести верхом вызывает ужас. Спину у меня ещё после ночёвки на земле ломит, и я не хочу представлять, что почувствую, когда взберусь на лошадь.

Пытаюсь идти рядом с фэйри. Мне больно, очень — но это привычная боль. Только ноги подламываются.

Сильвен молча ловит меня и забрасывает в седло. Слабо протестую, но фэйри отрезает:

— Из-за тебя мы будем идти медленнее.

Ещё один серый промозглый день. Я снова плаваю в сонном мареве, которое время от времени прерывает фырканье лошади и сердитое шипение Сильвена.

Просыпаюсь, когда фэйри стягивает меня с седла и закрывает ладонью рот. Мы прячемся за клыкастыми камнями, покрытыми чем-то бурым сверху, не то мхом, не то засохшей краской. А за ними по дороге идёт обоз: дровосеки везут длинные полозья с деревьями — гигантскими стволами, уже лишёнными веток. Вокруг — пограничники на фэйрийских лошадях вроде нашей.

Сильвен держит меня одной рукой, другую протягивает к поясу. Морщится, кусает губу — очевидно, не найдя оружия.

Дровосеки подгоняют тянущих повозки с деревом лошадей и поют что-то смутно-знакомое. Время от времени припев поддерживает кто-то из пограничников — хриплый голос тонет в мокром воздухе. То тут, то там раздаётся смех.

Я слушаю их, и мне безумно, жестоко хочется вырваться, выбежать им навстречу. Попросить защиты, рассказать, что я тоже из Дугэла, что мне нужна помощь. Они, конечно, помогут. Мужчины мне всегда помогают, стоит только улыбнуться.

Сильвен рывком прижимает меня к себе и шепчет на ухо:

— Только попробуй, русалка. Они отдадут тебя туманной королеве, которая вырвет твоё сердечко и скормит своему принцу. И ты знаешь, что это правда.

Нет, я не знаю. Но не могу пошевелиться, его ладонь по-прежнему закрывает мне рот, и что-то не даёт мне рассердиться, начать вырываться по-настоящему. Приказать. Что-то внутри меня — голос вздыхающего гленского чудовища, которое мне отчего-то так нравится слушать.

Обоз скрывается за поворотом.

Сильвен молча сажает меня в седло, набрасывает на голову капюшон и снова ведёт куда-то в серую изморось, где воет ветер, где тоскливо и очень неуютно.

Мы останавливаемся только вечером — холмистое поле укутывает плотный сумрак. Неподалёку слышится плеск воды, напоминающий мне ручьи Туманных гор. Сильвен снимает меня с седла — я привычно обхватываю его шею и жду, что он опустит меня на землю, и можно будет снова спать.

Плеск усиливается, и какое-то время спустя я чувствую, как руки Силвьена задирают мне юбку — и тут же холод, который быстро сменяется приятным теплом и чудесным ощущением: вода смывает боль. Как дома, в купальне. Я улыбаюсь.

— Тебе легче, когда живая вода рядом? — говорит фэйри, и я открываю глаза.

Вода вокруг, серая, почти стальная, шелестит под каплями дождя. Но она не похожа на Лэчин. Она течёт — медленно, завораживающе течёт куда-то влево, петляет, как огромный ручей. А ещё она действительно живая. Я не понимаю, что это значит, но знаю точно: хорошо, когда вода живая. В Лэчине воды мертвы, потому что…

— Русалка? Арин?

Я подбираю сползающий к воде край юбки и оборачиваюсь.

— Спасибо.

Фэйри кивает и уходит к оставленной у камней лошади. Я должна ему помочь, но у меня просто нет сил. И очень, очень хочется остаться, смотреть на воду — я могу делать это часами, а Сильвен не дугэлец, его это не удивляет. Он не тревожит меня вопросами и рассказами, что смотреть так пристально на что-то неправильно.

Правильно.

Когда из воды поднимается струящаяся фигура, напоминающая громадную змеиную голову, я, всё ещё в полудрёме, тяну к ней руки. Змей смотрит на меня прозрачными серыми глазами и трётся о мои ладони скользкой чешуёй. Как щенок. Я нахожу нужное местечко, внизу, под горлом и глажу. Тихий булькающий свист заставляет вздрогнуть. И, как только я понимаю, что змей мне не снится, он бросает на меня последний, будто бы грустный взгляд, и ныряет.

— После этого ты сомневаешься, что ты русалка? — говорит Сильвен, помогая мне слезть с камня над водой на песок.

— Чт-то это было? — лепечу я, с опаской глядя на воду.

— Это, Арин, — Сильвен следит за внезапно поднявшимися волнами, — был водный дух. И он шлёт тебе привет, — одна волна как раз лижет песок у нас под ногами. И выбрасывает серебристых, трепещущих рыбок, которых я раньше тоже видела только на картинках.

— А вот и ужин, — усмехается фэйри. Берёт одну из рыбок, с силой ударяет о камень, где я только что сидела. Отдаёт замершее серебристое тельце мне. — Ешь.

Я беру рыбу в руки и тут же роняю. Холодная и скользкая. Гадость.

— Ты издеваешься?

— Не глупи, Арин. Тебе подношение. Хочешь обидеть водного духа? Он нас ночью утопит.

Краем глаза я замечаю поднявшуюся над водой змеиную голову.

— Ешь, — Сильвен вкладывает в мои руки несчастную рыбу. — Русалка ты или нет? Ешь.

Меня подмывает устроить скандал. Я? Есть вот это? Этого… червяка? Такой же мерзкий. Открываю рот — сказать это. И замираю, завороженная. Последний солнечный луч продирается сквозь облака, играет на гладкой чешуе, что-то настойчиво напоминая. Что-то родное и совершенно нормальное.

Как в полусне я подношу рыбу ко рту. И прихожу в себя уже облизываясь и с пустыми руками.

Змеиная голова с плеском исчезает, фэйри, сидя рядом, протягивает мне другую рыбу.

— Ещё?

Я скалюсь в ответ — Сильвен смеётся.

— Острые у тебя зубки, русалка.

Меня тошнит. Жуткий, горький привкус во рту. Горячая жемчужина снова обжигает…

Сильвен аккуратно подхватывает меня, усаживает рядом и долго поит водой. Говорит успокаивающе:

— Ну хорошо, хорошо, русалка. Понятия не имею, как готовить рыбу, но в Гленне костры разводить будет можно и даже нужно.

— Я больше… не буду… есть эту гадость, — шепчу я, чувствуя странную лёгкость в животе.

— Ты русалка, Арин, ты всегда их ела, — отзывается фэйри. — Но, похоже, проклятье не даёт тебе это вспомнить. Сильное.

Я молчу. Сильвен роется в мешке с едой. Достаёт убранный мной утром рубин, морщится, но даёт мне. Потом — солёное мясо и хлеб, оставленные мамой не помню для чего… Я отворачиваюсь — живот бунтует, мне снова холодно, несмотря на рубин, и неуютно.

— Ты никогда не встречалась с дугэльской королевой? — интересуется вдруг Сильвен.

Я мотаю головой. Нет. С чего бы?

Сильвен молчит. Я кутаюсь в плащ.

— Как ноги? Уже не болят?

Вздрагиваю, понимая, что да — боль ушла. Встаю ради интереса. Если бы не слабость, могла бы даже танцевать. Удивительно. Они же болели всегда!

— Ясно, — усмехается фэйри, и я не выдерживаю:

— Что ясно? Ты знаешь, почему они перестали болеть?

— Живая вода, — как само собой разумеющееся отвечает Сильвен. — Живая вода, магия духа. Твоя стихия.

Ну да, так мне всё стало намного понятнее.

— Вот почему у меня руки никогда так не болят? — ворчу я, косясь на воду. — Спина, шея? Всегда ноги! — Мама, когда я спрашивала, начинала суетиться, искать травы какие-то, настои — и всё заканчивалось той же болью и постельным режимом.

— А что ты хочешь? — усмехается Сильвен, перебивая мои мысли. — Поменять хвост на ноги и не чувствовать боль? К тому же, тот, ради кого ты это сделала, очевидно, сейчас далеко. Был бы рядом, ты бы боли не чувствовала.

Я ошеломлённо смотрю на фэйри. И выпаливаю то, что изумило больше всего:

— Хвост? — что, как у собаки?!

— Ну, рыбий, — Сильвен улыбается, глядя на меня.

— Рыбий, — повторяю я, невольно вспоминая ту несчастную рыбку, которую только что съела. — Какой ужас! Какое… уродство!

— Морякам, я слышал, нравится, — в голосе фэйри явно слышен смех. — Люди поют про прекрасных холодных дев на камнях, любителей расчесать волосы и поглядеться в зеркало. Ты, кстати, как к зеркалам относишься?

— Издеваешься, — я отворачиваюсь.

Да, мне нравится расчёсывать волосы и смотреть в зеркало. Так мне одной, что ли? Большинство моих одноклассниц ведут себя так же.

— Нет, — задумчиво говорит фэйри. — Того, ради кого ты отказалась от моря, ты же сманила. Ты совсем его не помнишь? Ты же наверняка его любила. Ничего?

— Ничего.

— Совсем? Вы, русалки, говорят, любите…

Я выпаливаю его Истинное Имя на одном дыхании. И в полной тишине приказываю:

— Не называй меня русалкой. И прекрати эти намёки про морских дев. Хватит. Мне надоело.

Остаток вечера мы проводим в полной тишине, не считая плеска воды и бархатного шёпота дождя.

Ночью мне снова снится тот же кошмар: вода душит. Вся тяжесть километров и километров воды давит на меня, пока я пытаюсь выплыть, дёргаюсь и задыхаюсь. И только когда сильная боль обжигает щёку, просыпаюсь.

Сильвен сидит надо мной — я с трудом вижу его лицо в темноте, только сверкающие глаза.

— Ты в порядке? — у него совершенно равнодушный, ровный голос. — Ты задыхалась.

Я рывком сажусь и хватаю ртом воздух. Мне жарко — скидываю плащ, краем глаза вижу блеск воды. Отшатываюсь.

— Что? — в голосе фэйри появляется напряжение.

— Н-ничего, — я старюсь не смотреть на воду. Отворачиваюсь, сажусь на землю. Дышу. — Просто кошмар приснился.

Фэйри ещё какое-то время смотрит на меня — я чувствую его взгляд, хоть и не вижу. Потом укладывается и тоже отворачивается.

До утра заснуть не получается. Я смотрю в темноту, потом, изредка — на воду. Змеиная голова таращится на меня в ответ, и мне чудится, что глаза у неё как у понурившегося щенка.

Чувствую себя мерзко.

Утром Сильвен роется в мешке с одеждой, находит промасленную бумагу, в которую завёрнуты мои заколки, вытряхивает их и аккуратно заворачивает выброшенную на берег рыбу. Я, стараясь не смотреть, без аппетита жую хлеб.

Но, когда фэйри зачем-то принимается рыть ямку подальше от воды, не выдерживаю:

— Что ты делаешь?

— Камни, — Сильвен на мгновение отрывается от работы и кивает на рубины. — Надо оставить здесь. В Гленну их тащить нельзя, а мы выйдем туда к полудню.

— Почему нельзя? — С рубинами расставаться жаль. Наверняка Сильвен найдёт ещё парочку причин не разжигать огонь ночью, а без камней будет холодно.

— Потому что с ними нас любой колдун немедленно вычислит.

— И что в этом плохого? — недоумеваю я. — Вот и попросим его помочь…

Сильвен поворачивается ко мне.

— Ты… — Он замирает, глотает часть фразы. — Можешь на помощь в Гленне даже не надеяться. То, что мы сбежали из Дугэла, станет понятно сразу. И никто не захочет ссориться с туманной королевой. А значит, тебя отправят в Дугэл в качестве подарка Её Величеству, а меня убьют.

У меня сразу возникает с десяток вопросов. Например, зачем фэйри ублажать нашу королеву, если мы с Гленной на ножах? И тому подобное. Но я некоторое время молчу, стараясь не думать об этом: в конце концов, не доверять Сильвену причин у меня нет. И в свете того, что происходит, я согласна: мне нужна какая-нибудь сильная колдунья, которая объяснит причину моих кошмаров и любовь водных духов. Хорошо, раз домой мне всё равно не вернуться, я пойду за Сильвеном к морю. Какая-то часть меня, игнорировать которую не получается, очень этого хочет, превращая в навязчивое желание, даже если здравый смысл кричит, что в Дугэле я в безопасности. Ха, в безопасности? Моя мама мертва, одноклассник оказался колдуном, к тому же спятившим. Как я буду объяснять это страже? Меня же наверняка ищут. К тому же Сильвена в Дугэле убьют, тут и думать нечего. А я за него в ответе. Значит, надо добраться до одного из Прибрежных человеческих королевств и устроиться там. Здесь мои с Сильвеном цели совпадают.

Пытаюсь помочь фэйри привязать мешки к седлу — Сильвен отбрасывает мои руки и молча делает всё сам. Тоже молча отхожу.

Идём по берегу вдоль течения. Я подбираю юбки и шлёпаю по воде. Она отчего-то не кажется мне холодной — наоборот, почти как тёплое молоко, очень приятная. И ноги — безумное облегчение — не болят.

Сильвен молча ведёт лошадь. Меня снова забавляет, насколько у них похожий взгляд: у фэйри и его животного.

— Сильвен? — Фэйри поворачивается ко мне, но глаза не поднимает.

Кусаю губу.

— Извини. Пожалуйста. Я вчера не сдержалась. Прости меня, хорошо? Ты меня спасаешь, заботишься обо мне, а я, неблагодарная…

— Я тебе служу, — перебивает фэйри всё тем же ровным тоном.

Я молча смотрю на него и выдавливаю:

— Но…

На этот раз он смотрит в ответ — мне холодно от его взгляда.

— В общем… извини, — комкаю слова я.

Сильвен равнодушно пожимает плечами.

Ноги ни капельки не болят. Я поскальзываюсь иногда на камнях, но только и всего. Мне никогда ещё не было так хорошо — несмотря на бессонную ночь, непрекращающийся дождь и надоевшую серость вокруг. Жизнь без боли… за одно это можно любить воду, несмотря на все кошмары.

— А почему, — тишина давит, и я пытаюсь её разбить, задав хоть один из интересующих меня вопросов. — Почему ты сказал, что тебя убьют, если нас схватят твои… э-э-э… если нас схватят фэйри?

Сильвен отвечает не сразу, мне даже кажется, что он не расслышал меня или просто не хочет разговаривать.

— Потому что у нас убивают изгнанников, посмевших вернуться.

— Изгнанников? — повторяю я. — Как это?

Фэйри смотрит перед собой, и его голос по-прежнему равнодушен:

— Что, в Дугэле никого не изгоняют?

— Нет…

— Ну ещё бы, при такой изобретательной королеве, — усмехается Сильвен. — А ты думала, откупные фэйри будут из нашей верхушки, да? Может, тоже про принцев себе что-нибудь насочиняла?

— Да нет, вообще-то, — я замечаю, что невольно копирую его тон. — Я как-то об этом совсем не думала.

Сильвен фыркает.

— Нас почти всех отобрали из приговорённых. Из разных деревень, практически по всей Гленне. И вместо изгнания отправили туманной королеве. Всё равно смерть.

Я глотаю это — мой фэйри не только сумасшедший, он ещё и преступник.

— И за что тебя? — мой голос звучит так же ровно. — Приговорили.

Сильвен смотрит на небо, с которого сыплется дождь. И тихо, почти неслышно говорит:

— За срубленное дерево.

— За что? — выдыхаю я, пытаясь не засмеяться. Я-то думала, он кого-то убил…

Сильвен резко поворачивается.

— Тебе не понять. Тебе, — он снова давится частью фразы. И, отдышавшись, тише и спокойнее добавляет: — В каждом дереве живёт дух. Потому, прежде чем рубить наш лес, дугэльская королева отравляет его туманом. А мы… мы живём рядом с духами деревьев, они помогают нам, дают нам магию…

— Зачем же ты тогда его срубил? — спрашиваю я, действительно ничего не понимая.

Сильвен отворачивается.

— Не смог разойтись с кленовым духом. Ему мои жертвы не понравились, он оскорбился. И охотился за мной месяц. Я выбирал между смертью и… смертью.

— А когда жертвы не нравятся, — после паузы спрашиваю я, — это тоже преступление, да?

Фэйри отрывисто кивает.

— Ну ты прав. — Я тоже смотрю на небо. — Я действительно ничего не понимаю.

Дугэла мне не видать, как своих ушей, в Гленне все, похоже, малость того — и в Прибрежных королевствах наверняка тоже найдётся какой-нибудь подвох. Это весь мир вдруг стал таким странным, или просто мне всё видится в мрачном свете?

Где-то за облаками — серыми ошмётками, затянувшими небо — встаёт солнце. Мы отходим от реки, и чем дальше, тем сильнее болят ноги. Сильвен молча подхватывает меня, когда я в очередной раз спотыкаюсь, усаживает в седло. Я моментально засыпаю.

А когда просыпаюсь, не сразу понимаю, что сон кончился. Впрочем, мне никогда, почему-то, не снятся такие сочные краски. Обычно — синее или серо-зелёное. Сейчас вокруг — сочная яркая зелень, совершенно несравнимая с туманными красками дугэльских парков. Я оглядываюсь и понимаю, почему Сильвен говорил, что в деревьях его родины живут духи. Они действительно живы, эти деревья. Как живы люди по сравнению с любыми куклами, неважно как хорошо сделанными.

Я сижу в переплетении корней у ствола. Рукой чувствую исходящее от коры тепло, и листья шелестят на невидимом ветру совершенно не так, как в Дугэле. Прижимаюсь щекой к стволу: запах, терпкий и свежий, ударяет в нос. Не привычный запах мокрой земли, а что-то другое, настоящее и свободное.

И где-то наверху солнце просвечивает сквозь листья, а в тонких столбиках света вьются мелкие мотыльки и мошки.

— Как красиво, — выдыхаю я.

Сильвен, сидящий неподалёку с веткой в руках, поднимает голову.

— Спи. Ночью поспать не удастся. Спи сейчас.

Я слишком сонная и усталая, чтобы раздумывать над его словами. Я просто улыбаюсь в ответ и некоторое время смотрю на него. Фэйри почти сливается с окружением: его сероватая кожа, татуировки, тёмные волосы — как игра света и тени, серое и тёмно-зелёное, переплетение ветвей… Только глаза блестят, как солнце сквозь листву. Действительно красиво.

Засыпаю, глядя Сильвену в глаза, под несмолкающий переклик птиц. На зыбкой границе между сном и явью мне кажется, что я слышу музыку — не рокот, на этот раз, а звон колокольчиков. Он очень гармонично дополняет увиденное.

Так вот, значит, какая на самом деле Гленна. И каков на самом деле лес. Зачем королева приказывает его рубить? Такой красотой можно только наслаждаться.

Сильвен будит меня на закате. Весело потрескивает костёр, небольшая полянка вокруг так же очерчена маленькими костерками по окружности.

— Не выходи из круга. Что бы ни случилось. Поняла?

Я удивлённо смотрю на него. Фэйри держит в руке всё тот же прутик, только его конец остёр, как шип.

— Не выходи из круга, — ещё раз повторяет Сильвен и растворяется в зелёно-алом сумраке.

Я удивлённо осматриваюсь, замечаю стоящие у корней сумки с одеждой и едой. Ну хорошо, по крайней мере, вещи оставил — если уж решил уйти. И лошадь, флегматично жующая траву, привязана к одному из вздыбленных корней. Ладно…

Алый закатный свет играет с листвой в странные игры. Никогда не видела подобного в Дугэле — вечером там всегда опускается туман. А здесь — здесь мне хочется насладиться солнцем ещё.

Ноги снова ломит от боли, но я привычно не обращаю внимания. Зато дерево в центре нашей полянки — громадное, ствол моими руками не охватить — явно мне благоволит. Я легко взбираюсь по ветвям — дерево будто протягивает мне на помощь сучья-пальцы.

Наверху — чистое, без дымки облаков небо загорается звёздами. И огненный шар тонет за бесконечным лесом, омывая зелёные кроны ало-золотым.

Воздух пахнет свежестью вперемешку с пряным запахом коры и ноткой далёкой земли. Надо же, а нам говорили, что воздух леса — яд для дугэльца. Что духи деревьев — мерзкие, склочные существа, норовящие обвести тебя вокруг ствола и заставить блуждать в трёх соснах.

Я сажусь на ветку, свесив ноги, и с наслаждением потягиваюсь. В застывшем воздухе листья гладят мои волосы — прямо как пальцы, и соседние деревья наклоняются, качают сучьями, точно ведут беседу. Обо мне?

Небо потихоньку гаснет, но не чернеет, как в Дугэле, а становится тёмно-тёмно-синим. Глубокий, бездонный цвет с крапинками алмазной пыли. Я завороженно смотрю и больше всего мне хочется сейчас петь. Перебираю в уме знакомые песни и отдаюсь этому занятию с душой. Поэтому, когда внизу раздаётся громкий стон, чуть не сваливаюсь с ветки от неожиданности.

Внизу темно. Я щурюсь, пару раз соскальзываю, но неизменно успеваю ухватиться за заботливо подставленные ветви. Листья тревожно шелестят, цепляясь за мои волосы — не обращаю внимания, спускаюсь на землю.

Тихо.

Всхрапывает лошадь, я испуганно поворачиваюсь, и мне чудится за огненным кругом смазанное движение.

Костёр в центре поляны, обложенный землёй, уютно потрескивает. Огненные язычки тянутся вверх, танцуя в чёрном бархатном воздухе. Я, спотыкаясь и увязая в мягкой траве, подхожу ближе.

Вглядываюсь в темноту.

Свистит, выпуская воздух, поленце. И снова мне слышится стон — тут же я замечаю движение. И сверкающие, громадные глаза — круглые, как у сыча, отражающие свет пламени.

— Сильвен? — зову я, прекрасно понимая, что это не он.

Мне страшно, но сидеть у призывно шелестящего листвой дерева невыносимо. Я аккуратно вынимаю из костра загоревшуюся с одного конца ветку и иду к огненному кругу.

В потрескивающей тишине раздаётся ещё один стон, уже громче.

Вглядываюсь в темноту, помогая себе «факелом». И кое-как угадываю контуры лежащего шагах в двадцати тела — точно не Сильвен, если только он не успел отрастить крылья. Прозрачные, они напоминают крылья стрекозы и стелятся за незнакомцем, когда он пытается подползти к огненной границе. В жёлтых круглых глазах отражается костёр, а ещё — отчаяние и боль. Я чувствую это так же отчётливо, как слышу, когда бедняга стонет.

Маму всегда расстраивало, когда я принималась беседовать с незнакомцами. Особенно, когда я предлагала им помощь. Она уверяла, что мне самой никто в ответ никогда не поможет, и вообще, каждый в этом мире сам по себе.

Но я не могу просто так отвернуться и уйти. К тому же, что он мне сделает, он же еле ползёт.

— Вам нужна помощь? — зачем-то спрашиваю я, и круглые глаза упираются в меня, а к боли примешивается ещё что-то мне непонятное. — Подождите. — Я перехватываю поудобнее самодельный факел. — Я сейчас.

Слова Сильвена: «Не выходи из круга» вспоминаются мне, когда я уже переступаю огненную границу, и шелест листьев за спиной усиливается, а воздух почему-то становится вязким и холодным. Как вода из моего кошмара… Я отмахиваюсь горящей веткой, та вспыхивает ярче, освещая смазанное движение рядом. Краем глаза я успеваю заметить, как в землю рядом с крылатым незнакомцем вонзается прут — и падаю, зацепившись за что-то.

Трава обнимает меня, земля поддаётся, точно песок, и мне чудится со страху, что чёрные клубы мрака тянутся лентами-пальцами, а деревья вокруг вовсе не деревья, а когтистые клыкастые чудовища… Отмахиваюсь «факелом», вскакиваю и слышу сдавленное: «Арин… в круг!»

В неровном свете огня мне чудятся тени: Сильвен и крылатый незнакомец — клубком, ползущие к ним ленты темноты, наклонившиеся когтистые деревья.

Дрожит земля — как будто к нам идёт что-то тяжёлое и, конечно, страшное. В унисон толчкам слышу эхо «в круг!». Вижу, как Сильвена и крылатого фэйри отшвыривает друг от друга, и чёрные ленты-щупальца окутывают обоих…

Рассуждать времени нет. Бегу к Сильвену, отмахиваясь огнём, нахожу на ощупь его руку и тяну к огненному кругу. Внутри него воздух сразу теплеет, обволакивает нас точно одеялом, под которым прячешься от ночных кошмаров.

Я силюсь встать, шарю рукой по земле. Ветка потухла, Сильвен рядом тяжело дышит. А хриплый стон крылатого, за которым я уже не успеваю, превращается в крик как раз, когда земля замирает.

Сильвен тянет меня к дереву. Пальцы-ветви укрывают нас, а мне чудится в звенящем от крика сумраке чудовище — то самое непонятное, но безумно страшное гленское чудовище, о котором нам столько рассказывали взрослые. «Если выйдешь в Гленну в ночь…»

Тело крылатого исчезает в сумраке, растворяется — и так же растворяется в воздухе крик. Зловещая темнота наклоняется над нашим деревом, над костром. Над нами. Я замираю, даже не дышу, и так же замирает рядом Сильвен.

Только уютно пляшет клубком огненных змей костёр.

Мгновение — и снова дрожит земля, а жуткое невидимое чудовище-мрак удаляется, не заметив нас.

Облегчённо шелестят листья. Облегчённо выдыхаем мы с Сильвеном, и тут же фэйри шипит:

— Я же сказал: не выходи из круга!

— Но ему нужна была помощь, — жалко шепчу я. И сама понимаю, насколько это глупо. Но ему же правда нужна была помощь.

Сильвен шипит что-то невнятное и подползает к костру. Я вижу, что у его пояса болтаются привязанные зелёной веткой-побегом заячьи тушки. Чёрные глаза их тускло блестят, отражая пламя.

Снова вздрагивает земля. Я прижимаюсь к дереву — кора неестественно тёплая, почти горячая.

— Сильвен… что происходит?

Фэйри зыркает на меня, отвязывает зайцев, раскладывает у костра.

— Вейлу помогать ты не боялась.

Я сглатываю — земля ходит ходуном, а фэйри возится с тушками. Замечаю, как он ножом Марка делает разрез, а потом вытягивает мясо из кожи, как из чулка тонкой вязки.

— К-кому?

— Воздушному фэйри, — отмахивается Сильвен. — Успокойся. Пока ты в круге огня, тебя не тронут.

Его голос звучит очень уверенно, и я правда успокаиваюсь. Земля тоже дрожит тише — чудовище удаляется.

— Сильвен, это… это ваши… гленские…

Фэйри со вздохом нанизывает тушки на прут и подвешивает над огнём.

— Это наше гленское чудовище. Да.

Я подхожу к огню, обнимаю себя за плечи.

— А нам говорили, что это, ну, вы… В смысле, фэйри ночью… вот такими… становитесь.

— Правильно говорили, — огорошивает меня Сильвен, и я поражённо смотрю на него, ожидая, что он сейчас тоже растает во мраке, как тот крылатый, и кинется на меня.

Сильвен смотрит на меня в ответ, и я вижу, как его взгляд неожиданно смягчается.

— Каждый, кто окажется в Гленне после захода солнца превратится в ночного монстра. Если вам говорили так, то это правда. Именно поэтому наши холмы всегда закрываются с приходом ночи. И именно поэтому каждый, кто был изгнан, обречён на смерть. На это. — Сильвен кивает в сторону огненного круга.

Я ёжусь.

— А как же… мы?

— Ты, — Сильвен ворошит угли, отодвигая заячью тушку от жадного золотистого языка. — В Гленне есть свободные охотники. Мы живём в лесу большую часть времени, и приходим в деревню только на ярмарку. Все свободные охотники — колдуны и знают, как задобрить духов деревьев. Но изгнанников лишают магии, и духи нас не видят. Без их защиты и волшебства в Гленне ночь не пережить, — он кивает на дерево. — Нас щадят благодаря тебе. Тополь чувствует, кто ты, и бережёт меня как твою собственность. Он всегда не прочь защитить красивую девушку, которая оказалась в беде.

Я смотрю на дерево: листья шелестят насмешливо-призывно. Да уж, мёдом я намазана…

В вещевом мешке находится соль. Жареный заяц не верх кулинарного искусства, но что-то в этом определённо есть. Уж куда лучше сырой рыбы. Фе!

— Сильвен, а как же животные? Они чудовищами не становятся?

Фэйри ложится в траву и смотрит на меня снизу вверх. Я вижу в его глазах отражение далёких звёзд.

— Нет, только люди и фэйри. Говорят, это вина Гэвины, первой дугэльской королевы.

Нам на уроках ничего такого не рассказывали, поэтому спорить я не хочу. А Сильвен не настаивает. Он только вдруг спрашивает через паузу:

— Арин. Ты хотела помочь вейлу — я видел, ты к нему шла. Почему не утянула к огню его?

Я вспоминаю крик исчезающего крылатого фэйри и начинаю мелко дрожать. У меня не было времени думать. Но даже если б было…

— Потому что я за тебя в ответе, — Сильвен, хмурясь, молча смотрит на меня, и я добавляю: — Ты сам сказал, что служишь мне. Я за тебя отвечаю.

Фэйри тихо смеётся.

— Дурочка. Ты получила бы куда лучшего слугу, если бы спасла вейла вместо меня. Он бы тоже принёс тебе клятву. И защищал бы лучше меня.

Я ёжусь, обнимаю себя за плечи.

— Правда? Там, на арене я тебя спасла тоже из расчёта на твою клятву, да? Ты так думаешь?

Фэйри смотрит на меня и криво улыбается.

— А почему же ещё?

«Арин, но ты же хотела надеть это платье! Почему ты даёшь его мне? А, я знаю, ты похудела, и оно тебе не идёт, да? Ох, как удачно! Спасибо, Арин, спасибо тебе большое. Теперь Сле́ден точно будет смотреть только на меня…»

Да. Как и тогда, так и сейчас объяснять бесполезно. Я пробовала — и даже мама назвала меня сумасшедшей. Впрочем, дальше, чем «ты же мог умереть!» мои объяснения не зашли бы. И ответ очевиден: «А тебе какое дело?»

Или просто не поверит. Фыркнет, отвернётся — и всё.

Поэтому фыркаю и отворачиваюсь я. Мне есть дело. Да, я люблю помогать. Я не пройду мимо. Я буду сомневаться, может, ругать себя потом. Но сделаю то, что считаю верным. Дурочка? Может быть.

Я сплю, прислонившись к тёплой коре тополя. Всю ночь снится тёмно-синее, горящее звёздами небо, и даже когда вздрагивает земля, мне не страшно. Мне всё чудится далёкий звон колокольчиков и тихий лиственный шелест: «Ты под моей защитой, русалка. Спи спокойно. Ты под защитой».

Глава 8. Илва

Три дня в архивах, порталы в Битэг, в столицу, в горные круги камней — и обратно. Сон урывками — и чучело в зеркале пугает даже меня. В утро, когда я должна была дать ответ королю Инесса, что такое творится с его сыном, моим служанкам пришлось очень потрудиться, чтобы привести меня в надлежащий вид. «Госпожа прекрасна», — уверяли они, накладывая маскирующий синяки крем под глаза. «У госпожи такая белая кожа». Зелёная — если я хоть что-то понимаю в цветах. Бледно-зелёная, как у утопленницы — именно такая кожа была у страшилы в отражении. И всклоченные волосы — чёрные, чтобы ещё резче оттенить болезненную бледность. И глаза — сегодня тоже чёрные, в обрамлении синяков, которых, похоже, не скрыть ни одним кремом.

Я ненавидела девчонку в отражении, кажется, даже сильнее, чем красавицу-русалку — чьё стеклянное панно из дома Рахэль теперь висело в моём кабинете. Очень помогало работать — я злилась каждый раз, когда на него смотрела. И работоспособность замечательно повышалась. Я представляла, как разбираю горы документов — и с чувством выполненного долга сворачиваю черноволосой красавице шею. Примерно так же мне хотелось свернуть шею отражению, чтобы не позорило меня перед чужеземным двором. Мой будущий свёкор и так не упускал случая обмолвиться, что невеста его сына очень бледна: «Милая Илва, нужно беречь себя, так ведь и умереть недолго». Не дождётся!

Впрочем, сегодня своему отражению и я бы дала от силы год жизни — земляной горечью могилы от меня, кажется, даже пахло. А ведь всего-то три ночи в катакомбах со свитками. Пылью должно тянуть, сладковатой книжной пылью. Но я королева тумана. Я всегда пахну горько.

И смотреть на меня тоже горько.

«Какое платье желает госпожа?» — рискнула поинтересоваться статс-дама, и по её знаку одна из фрейлин тотчас протянула мне прекрасное платье из южного струящегося шёлка с золотой, тонкой работы вышивкой по лифу. Белое.

Не рановато ли меня в саван облачать?

«Г-госпожа, — от моего взгляда статс-дама стала заикаться даже сильнее меня, — г-господин Рэви́н, я хот-тела с-сказать, л-лорд Рэвин уверяет, что белое будет сегодня ум-местно: ведь наша госпожа такая красивая невеста!»

Отражение вызверилось на меня в ответ. Клыки и когти ему пошли бы больше золотой вышивки. Для полноты образа.

Камни послушно откликнулись на мою злость и завибрировали — впрочем, фрейлины к этому наверняка уже привыкли. Только побледнели слегка, да та, что платье держала, отпрянула.

Издеваются надо мной. Белое, чтобы подчеркнуть, как я бледна. Великолепно…

«Отп-правьте Рэвину, — махнула рукой я, вдыхая поглубже и успокаиваясь. — Хочу в-видеть его сегодня п-при д-дворе в-в этом п-платье». Пусть хоть кто-то выглядит смешнее меня, в конце-то концов!

А потом, может, советы дельные давать начнёт. Беда с этими советниками…

Платье я надела коричневое. И янтарный гарнитур — польщу будущему родственничку. Я ненавижу янтарь — это единственный камень, который мне не подчиняется. Да и не камень это вовсе. Но в чём-то Рэвин прав: у меня переговоры с Инессом, а этот гарнитур подарил мне король лично, когда я уезжала с острова. Я хорошо помню, как читала в глазах Килиана: «Хвала духам — и что б ноги твоей тут больше не было!» Ну это мы ещё посмотрим…

Его Величество Килиан смотрел на меня из русалочьего зеркала и улыбался. Сходства с Рэяном в нём было столько же, сколько у меня с русалкой. Волосы с проседью, лицо стервятника — и прозрачные глаза, напоминающие о ледяных ночах Битэга, когда я то мёрзла, проваливаясь в забытьё, то сгорала от лихорадки. Колючий взгляд — снег под босыми ногами… Я с трудом удержалась от желания проверить, всё ли так с моим лицом и одеждой. Зачем — всё, конечно же, не так, и фрейлины зря промучились на час дольше обычного, прежде чем отражение перестало меня пугать. Но радости тоже не вызывало. А ещё я всегда грешила на зеркало — вот это, переговорное. Им меня тоже одарил инесский король, и, хоть мои колдуньи раз сто проверили его всеми возможными способами, я почти не сомневалась: морской народ наверняка вложил в него парочку секретов. И Его Величество Килиан ими со мной не поделился.

«Моя дорогая Илва, — вкрадчиво произнёс король Инесса, обжигая меня взглядом, — объясните мне, пожалуйста, что случилось с моим сыном и вашим женихом такого, что он не смог поговорить со мной ни вчера, ни сегодня? И почему даже свита не в состоянии его найти?»

Я смотрела в ледяные глаза Килиана и думала, что, когда Инесс будет мой, я с удовольствием забуду про наше родство. Но сначала мне всё-таки нужно породниться — выйти замуж, чтобы Рэян был мой. Навсегда.

«Его В-высочество, мой возлюб-бленный ж-жених, от-тдыхает», — в тот момент мне впервые за утро стало всё равно, как я выгляжу. И что заикаюсь. Рэян действительно отдыхал: связанный и опоенный снотворным. Уже третий день. И третий день я металась между архивами и собственной спальней, пытаясь если не вернуть Рэяну разум, то сделать так, чтобы он вёл себя, как раньше, хотя бы в присутствии других. Вернуть разум — нет, иллюзий, что Рэян меня простит или хотя бы сделает вид, чтобы не разрывать совсем уж дипломатию между Дугэлом и Инессом, у меня не было.

«Неужели? — колючий взгляд Килиана прошёлся по мне с головы до ног. Его придворные, наверное, поскуливали кверху лапками от такого взгляда. Я лишь уставилась на короля с тем же вниманием. — Камергер Рэяна уверял, что мой сын болен».

Это когда же он мог уверять, если я этого камергера два дня назад как в саду закопала? Тот же Рэвин ещё, подавая мне чистый платочек — грязь с лица стереть, — качал головой. «А если вырастут на его месте розы и споют про судьбу несчастного, что тогда, Ваше Величество? Говорят, инессцы такое могут. Про это даже стихи слагают» Я заметила, что, судя по характеру покойного, на его могиле вылезет чертополох и начнёт лаять.

«Н-невозможно, В-ваше В-величество. Мой в-возлюблен-ный ж-жених п-прекрасно себя чувств-вует». Настолько, что чуть не изнасиловал меня три дня назад. «Н-но, в-возможно, он н-не хочет в-вас в-видеть? Рэян н-недавно г-говорил мне, что в-вы приказали р-разорвать нашу помолвк-ку. П-почему, В-ваше В-величество? Р-разве я н-не соблюд-даю услов-вия нашего сог-глашения?»

Это была ложь, и я отлично понимала, что громче и понятней было показать Килиану, что действительно стало с его сыном. А ещё так я намекала, что торговые соглашения между нашими странами могут быть разорваны, и очень быстро. Дугэл жил один несколько сотен лет. Нам не нужен никто. А вот Инесс, по слухам, уже привык хотя бы к нашим рубинам. Нет, он, конечно, вернётся к прежнему союзу с огненными фэйри. Но на это потребуется время. И если сведения об огненных фэйри и их пламенной «любви» к морскому народу, союзнику Инесса, верны — времени уйдёт много.

Я покупала передышку. Не вечную, но я уже знала, как использовать её во благо Дугэлу. И мне.

«Возможно, мой сын неправильно меня понял, — улыбнулся Килиан, наверняка прокрутивший в голове то же самое. — Я был бы благодарен вам, Илва, если бы вы послали слуг разбудить Рэяна. Я хочу поговорить с ним».

«Н-не д-думаю, что это в-возможно, — я говорила и мысленно отмечала, что свиту Рэяна надо будет отправить в застенки — всех до единого. И допросить. Самой. — Мне б-бы н-не хотелось п-приказывать м-моему ж-жениху. К т-тому же, в-вчера м-мы п-поздно легли. П-простите, п-почти н-не спали», — вот уж что по моему виду понять было легко.

Килиан прищурился.

«Мне казалось, в Дугэле строгие взгляды…»

«В-вы п-плохо зн-наете н-наши в-взгляды и н-наши об-бычаи, — перебила я. — Мне н-не раз б-было ст-тыдно п-перед д-двором за в-воспитание м-моего ж-жениха», — я сделала паузу. Просто, чтобы насладиться холодной яростью инесского короля. Чужая ярость почти всегда значила ошибки. Ошибки Килиана — польза для Дугэла. «В-ваше В-величество, м-может быть, н-не будем терять в-время и об-бсудим п-поставку руды на ост-тров?»

Яростью следовало пользоваться: Килиан мог сколько угодно считать меня бледной немощью и словно невзначай бросать «что не такой невесты я хотел своему сыну» при своём дворе, но торговля оставалась торговлей.

И время я всё-таки купила. Немного — но тем не менее.

«Илва, передайте, пожалуйста, моему сыну, чтобы связался со мной в ближайшее время», — сказал Килиан вместо прощания. Он тоже, конечно, всё понял. Потому я не стала выдумывать никому не нужную ложь.

«К-конечно, В-ваше В-величество. Если н-не заб-буду».

Уверена — мы друг друга хорошо поняли.

Пару минут спустя, когда я появилась в тронном зале, кто-то из свиты Рэяна попытался потребовать у меня объяснений: почему общаюсь с их королём за закрытыми дверями и куда делся принц? Обнаглели настолько, что потеряли осторожность. Всё-таки слишком, слишком много я Рэяну позволяла. И слишком многие видели, как его улыбка и взгляд заставляли менять принятые решения на противоположные. Но неужели они думали, что так будет вечно?

У меня был готов прекрасный черновик поправок к торговому договору — очень выгодный для инессцев. Более того, был список всех торговцев, моряков — поимённо. И всякой титулованной швали, прибывшей в Дугэл вместе с моим женихом. И эти родовитые бездельники мне определённо надоели. Гостеприимство Дугэла — вещь хрупкая. Наше слово — алмаз. А вот наши улыбки — стекло. Достаточно я слушала через камни, как они называли меня злобной дурнушкой — в моём же дворце. А я злопамятна, очень.

Под стражу их взяли тут же — всех до единого. А вот торговцев, бывших с ними, я не тронула. Со свитой же моего принца разбирался Рэвин. Белое ему очень шло — и действовало, похоже, как на меня портрет русалки. Я не сомневалась, что к вечеру, когда у меня дойдут до этих инесских лордиков руки, друзья Рэяна будут шёлковыми. И расскажут мне чудесные сказки на ночь.

С торговцами же я говорила ласково — рассказала, что мы условились с их королём об увеличении поставок рубинов, об отмене пошлины, об особом статусе инесских товаров — уникальных для Дугэла. Торговцы — они везде торговцы. Выгода, деньги, риск — и плевать на честь. Я, например, сколько угодно могу казнить своих лордов, но в городе мастеров Вистерсе всегда желанная гостья. Я и мои королевские заказы. Мать, говорят, предпочитала лордов — потому у нас решётки на воротах в крепости износились на десять лет раньше. Мать почему-то считала, что выгодней подарить украшенные камнями парадные ножны своему фавориту, чем разориться на оборону. К сожалению, с последствиями её ошибок пришлось иметь дело мне.

Панику среди инесских торговцев я предотвратила. За ними, конечно, будут следить — тщательнее, чем прежде. Но видимость хороших отношений с островом мне пока выгодна. Как и инесскому королю, к счастью.

После обеда я имела беседу с военачальниками крепостей. Я позвала их в мой сад, окутала туманом и спокойно поинтересовалась: сколько выдержит Дугэл, если меня в нём не будет.

«Госпожа, но вы же собирались праздновать свадьбу здесь…», — начал комендант Западной крепости, но я перебила, приказав отвечать на вопрос, который я задала, а не придумывать свои.

Военачальники помолчали — они, кажется, больше осматривали камни и вьющийся вокруг туман, чем действительно думали. А потом комендант Восточной ответил: месяц.

Честно. Я оценила. Когда плавала в Инесс, фэйри взяли Западную крепость и умудрились посадить там лес, пока я спешно не вернулась и не распяла их на собственных деревьях. Впрочем, лес нам пригодился.

«И поставку дерева из Эйнии придётся свернуть, госпожа», — добавил комендант Южной. Это я и так знала.

Военачальники призадумались, когда я спросила, смогут ли они решить проблемы с обороной за три дня — при условии, что я открою для них сокровищницу. Сначала-то сходу ответили: нет. Но туман шепнул мне то, что я подозревала: смогут. Будет сложно, но придётся.

Я приказала: сделайте. И предупредила, что по истечении трёх дней лично проверю результат. А ещё приказала объявить внеурочный набор в гарнизон. Мне нужен был отряд из опытных пограничников — и кому-то придётся занять их места в крепостях. Три дня — маленький срок, но времени у меня было в обрез.

Вечером я заглянула в темницы. Инессцы и впрямь стали шёлковые — Рэвин умел ставить на место даже самых зарвавшихся, и это мне в нём нравилось куда больше советов. Впрочем, испуганные лордики с острова больше умоляли, чем рассказывали что-то действительно интересное. Но я и не рассчитывала узнать от них секреты Килиана. Инесский король дураком не был и отправил с сыном бесполезных мальчишек.

А их принц по-прежнему спал в моей кровати. В цепях — мера предосторожности, но не лишняя: два дня спустя, Рэян проснулся днём и отправился меня искать. Конечно, наткнулся на соотечественников. Не узнал, услышал что-то (наверное, про злобную дурнушку), что заставило его оскорбиться, разбил кому-то нос и чуть не прирезал моим же кинжалом. С тех пор я стала менять его снотворное, следила за тем, где оставляю кинжал, но на всякий случай приковывала руки к спинке кровати. А ночью гасила все рубины, кроме одного. Полагаю, в его неверном свете Рэян видел плохо: у него и раньше было плохое сумеречное зрение. Сонный, он обнимал меня и шептал: «Санна, любимая». Всё, что я смогла добиться — Рэян, настоящий, возвращался только по ночам. И наверняка не понимал, что с ним происходит. Но хотя бы ночью. И со своей Санной он был нежен. А я училась врать себе и не обращать внимания, что ласкает мой жених русалку, а не меня.

Я спала потом урывками — утром туман силён, и Рэян запросто мог тем же подсвечником распороть мне запястье. Он чуть не сделал это однажды — но я вовремя проснулась.

Духи тумана всегда хотят крови…

Через три дня я приготовила укромный дом в Битэге и ночью перевезла Рэяна туда. Я окружила столицу туманом, и никто не видел нас, никто за нами не следил. Я же знала, что моим слугам нельзя доверять. Они всего лишь слуги. А король Инесса наверняка сулил им золотые горы — лишь бы вывезти Рэяна из Дугэла. Я, конечно, не могла этого позволить, поэтому мне пришлось оставить моего принца одного в каменном особняке в горах. Я позвала для него духов камней — но я знала, каково жить одной среди только лишь духов.

Я надеялась, что много времени мой план не займёт. А потом мы будем вместе всегда.

Последнюю ночь я тоже провела в том особняке. Ветер свистел неуютно, и воздух горько пах туманом. Мой принц не привык к такому. Ему будет неприятно, когда ночью он очнётся, настоящий — и не сможет найти выход, потому что я заколдовала двери.

Мне совсем не хотелось его оставлять. Но я не могла иначе: он должен быть мой. Я только позволила себе снять с жениха цепи — в пустом заколдованном доме они были не нужны. И прекратить давать снотворное — его и так было слишком много в последние дни.

Рэян лежал, глядя в потолок, когда я, одетая для путешествия, поднялась в спальню попрощаться.

«Илва, — его голос звучал тихо, но было в нём что-то, заставившее меня остановиться в дверях. — Что со мной?»

Он узнал меня ночью первый раз. Да, я была к этому не готова.

«Где я?» — Рэян попытался встать, но не смог — тело не слушалось. После снотворного — неудивительно. Но мне его беспомощность была как нож по сердцу.

«П-прости м-меня».

«Илва? Почему ты плачешь?» — в глазах Рэяна отражался огонёк рубина в моей руке. И только на дне плескался туман, мой верный спутник.

Я впервые почувствовала тогда злость к туману. Он отобрал моего принца.

Но это же было неправдой: я сама, я это сделала.

«Я д-должна уехать. Н-ненадолго. П-прости м-меня», — мне очень хотелось поцеловать его, но в тот момент я боялась, что он выдохнет в лицо: «Санна».

«Я поеду с тобой», — Рэян снова попытался встать.

«Н-нет», — я отвернулась. Каждое движение давалось с трудом. У меня в руках был светящийся рубин, а я еле нашла дверную ручку.

Жалость. Я никогда не чувствовала её — не к кому было. Сейчас голос Рэяна рвал моё сердце на части.

«Илва? Куда ты? Илва, постой!»

Закрывшаяся дверь отсекла его голос — и свет моего рубина, оставив Рэяна, беспомощного, в темноте.

«Ты выжила одна, — шепнул туман, окутывая меня плащом. — Он сильнее тебя».

Я выжила. И я помнила, чего мне это стоило. Мой принц — солнце, туман убьёт его рано или поздно.

И потому мне следовало торопиться. Быстрее уеду, быстрее вернусь.

«П-прости м-меня», — повторила я, гася свет.

Глава 9. Арин

Утро будит гомоном птиц — точно паутина звуков, бесконечная перекличка. В Дугэле по утрам туманно и тихо, в Гленне, судя по всему — солнечно (лучи уже прошивают листву, хотя небо ещё золотисто-голубое) и музыкально.

Наш костёр догорел — только угли тлеют, и серый от недосыпа фэйри заворачивает «лишнего» третьего зайца про запас.

Мы завтракаем недоеденным вчера вторым, запивая водой, принесённой Сильвеном. Прошу фэйри отвести меня к ручью и, фыркая, умываюсь. Очень хочется сполоснуться целиком, но Сильвен сторожит, не спуская глаз… Впрочем, когда это меня смущало?

Вода ледяная, но от этого только лучше. Заодно мою волосы — на солнце они моментально высыхают.

Ох, как же я люблю солнце. И Гленна утром нравится мне куда больше Дугэла. Шелковистая трава, бесконечный птичий гомон и перешёптывание деревьев создают прекрасное настроение. Жаль только, у меня одной — Сильвен хмурится, молчит. А когда я пытаюсь помочь разложить наши вещи поудобнее, шипит.

Отхожу. Да-да, мешаться не буду. У фэйри, конечно, всё хорошо получается. Одной рукой — вторая висит вдоль тела, как мёртвая.

Только я замечаю это, как Сильвен, покачиваясь, прислоняется к стволу и сползает на землю.

Осторожно подхожу — Сильвен тяжело дышит, не открывая глаз. Его кожа горячая на ощупь.

Достаю из мешка бутылку. От воды фэйри не отказывается, жадно пьёт, прячет левую руку.

— Покажи.

Сильвен хмуро глядит на меня и выдавливает:

— Нет времени. Нужно идти. — И силится подняться.

Подхватываю его за плечи, усаживаю обратно. Оглядываю левую руку, ощупываю — фэйри морщится и вздрагивает, когда я касаюсь чуть заметной припухлости. Кожа вокруг бледная, почти белая, а в центре маленькая ранка, как от укуса.

— Арин, у нас правда нет времени. Лучше помоги мне встать.

— Это что? — Я тыкаю в ранку пальцем, жму посильнее. Фэйри шипит.

— Вейлский шип.

— Ядовитый, да? — Судя по виду ранки, ответ очевиден.

— До Прибрежных королевств я тебя довести успею.

— А потом? — Я смотрю фэйри в глаза, и он отворачивается. — Ты умрёшь?

— Не надо делать вид, что ты будешь меня оплакивать, — Сильвен запинается в конце фразы, а я считаю до десяти. Медленно, вдумчиво.

— Лекарство от этого есть? — Наверняка должно быть. Нам рассказывали, фэйрийские кланы воюют между собой. Кланы воздушных фэйри с зелёными, огненные фэйри с воздушными… Значит, и от отравленного оружия лечить умеют.

— У нас — Сильвен подчёркивает «нас», — нет.

— У кого есть? — Я — само терпение. Но так и хочется двинуть фэйри чем-нибудь тяжёлым. Тоже мне слуга нашёлся.

— Арин, — Сильвен снова пытается встать, и я понимаю, что, если он заикнётся насчёт времени, я за себя не отвечаю. А ещё, что он так и не скажет мне по своей воле, как его вылечить

— Как. Добыть. Лекарство? Говори! — отчеканиваю я, добавляя его Истинное Имя.

Фэйри смотрит на меня с тоскливой ненавистью и быстро объясняет.

Конечно, лекарство есть у целителя (и его нужно называть именно так, потому что «лекари только у людей») в любой гленской деревушке неподалёку.

— Вот и проводишь меня туда, — киваю и снова добавляю Истинное Имя фэйри. Чтобы уж наверняка.

— Дура! — шипит Сильвен. — Тебя убьют, как только поймут, кто ты! Или отправят туманной королеве!

— Да мы только к целителю зайдём, — усмехаюсь я, помогая ему встать. — Лекарство купим и тут же исчезнем. Кстати, чем у вас тут расплачиваются?

Гленцы и впрямь воюют друг против друга, друг с другом и друг за друга. А точнее, каждая деревушка тут против всех. И каждый свободный охотник тоже, объясняет мне фэйри. Только Зелёная королева и Высокие рода могут спокойно проезжать по Гленне, и раз я не имею к ним никакого отношения, мне не стоит никому называть своё имя, даже учитывая, что оно у меня «неправильное». И если что, лучше доказывать, что я из Прибрежных королевств. Ни́кэла, например. С Никэлом все дружат.

В качестве маскировки болезный фэйри кутается в мой плащ. Говорит, что раз он мой должник, а я по легенде из Прибрежных королевств, то лучше уж плащ ярко-синей расцветки, чем штаны дугэльских пограничников. Резонно.

Мне с одеждой легче — коричневого и серого, цветов Дугэла, я почти не ношу. Синее и голубое — любимые оттенки девушек из Прибрежных королевств, как оказывается. Маме они тоже нравились. Ну вот и отлично. Единственное: волосы приходится заплести. «С распущенными тебя любая собака узнает», — говорит Сильвен, пытаясь помочь мне уложить косу. Одной рукой это несподручно, а моя причёска ему почему-то не нравится. То слишком гленская, то, почему-то морская. Коса решает дело, и я закалываю её янтарной заколкой. Сильвен кивает и говорит, что янтарь — это отлично, его же добывают на Побережье. А я с тоской вспоминаю улыбчивого юношу в сине-зелёной рубашке. Мне кажется, больше я его никогда не увижу, и от этого горько сжимается сердце.

Фэйри ведёт нас так уверенно, точно бывал в «соседней деревушке» раз сто. На мой вопрос только шипит что-то про «приметы». Не знаю, как по мне, лес почти везде одинаков, а мы лезем в самую чащу.

Снова еду на лошади. Отдыхают ноги, Сильвен, которому я хотела уступить место, неторопливо шагает рядом, держа повод. «Никто не поверит, что я твой должник, если я буду верхом, а ты — шагать рядом». А никого и нет, замечаю я. «Это тебе так кажется», — Сильвен не оглядывается, а мне, конечно, начинают чудиться глаза повсюду — за деревьями, зарослями травы и даже кустарниками дикой малины.

Под ногами неожиданно змеится тропинка, плавно расширяющаяся у дерева, на ветвях которого — цветочные венки. Синее, алые — колокольчики и маки. Я поворачиваюсь к Сильвену — и замечаю, что мы действительно уже не одни.

Двое фэйри верхом — мужчина и женщина — поднимаются к нам по склону засыпанного коричневой листвой холма. Я впервые вижу женщину-фэйри, и это куда занимательнее, чем украшенное дерево. Она совершенно не похожа на дугэлку, практически раздетая, длинноволосая, с угловатыми чертами и жёлтыми глазами. Татуировки на её лице — в виде затейливо переплетённых побегов — приковывают внимание. Я с интересом рассматриваю её, и женщина замечает моё любопытство. Ловит мой взгляд, улыбается и машет рукой. Сильвен придерживает коня.

Следующий час мы едем рядом. Фэйри сама принимает меня за жительницу Побережья, интересуется янтарной заколкой, восхищается работой. Её спутник молчалив, как Сильвен, и так же хмур. Он следит за каждым нашим движением и не отвечает на мои улыбки.

Зато женщина болтает вовсю. Она уверена, что мы едем на ярмарку по случаю какого-то праздника. Не то день середины лета, не то неделя чего-то ещё. Рассказывает про новинки ювелиров — в общем, беседа не сильно отличается от того, о чём обычно болтают мои одноклассницы.

Когда фэйри интересуется модой Прибрежья на драгоценности, я достаю из сумки у седла заботливо завёрнутые мной на последнем привале заколки. Не знаю, зачем брал их для меня Марк (может, чтобы красиво смотрелась, он же, вроде, жениться на мне хотел), а фэйрийскую красавицу они восхищает тонкостью работу и стилем ювелира. «Это из Никэла, — тычет она пальцем в гребень. — Ну точно, посмотри, какие волны». Насколько я знаю, ювелирными украшениями Дугэл ни с кем не торгует — разве что с Инессой, да и то с некоторых пор. Но да, волны пусть будут никэльские.

Аккуратно уточняю, не хочет ли госпожа купить это «чудо». А то денег у меня мало, а так хочется ткань на новый плащ. Такую, с серебряной вышивкой. «О, да, у мастеров Ко́ий прекрасный орнамент», — восклицает фэйрийка и жадно глядит на мои заколки. Отдаю ей все, кроме янтарной и пары простеньких шпилек, удерживающих сейчас мою причёску. Взамен получаю звенящий мешочек серебра. Позволяю себе поторговаться — и в мешочек добавляется немного золота. Так мы и подъезжаем к деревне, довольные друг другом. Я получила деньги на лекарство Сильвену, фэйрийка — заветные заколки, причём явно дешевле, чем купила бы на рынке. Она ещё щебечет что-то восторженное, кажется, берётся отвести меня к лучшему ювелиру, приехавшему на ярмарку, но я не слушаю.

Деревня зелёных фэйри находится внутри холма. Полого, как я думаю сначала, а потом понимаю, что холм — просто иллюзия. Мы въезжаем в арку из склонённых друг к другу деревьев, и меня охватывает странное чувство, жемчужина на браслете нагревается, а запах древесины и птичий гомон буквально сводят с ума.

Повсюду деревья — тропинки и громадные стволы, теряющиеся в вышине кроны, в которые солнечный свет падает, как в паутину. Деревья служат фэйри домом — я замечаю над нами настилы, соединённые дорожками — громадный деревянный лабиринт простирается насколько хватает глаз и теряется в зелёном сумраке.

Вокруг фэйри — десятки, может быть, сотни. Бегают дети, щебечут женщины, куда-то торопятся мужчины. Кто-то верхом, как мы, кто-то — пеший. Попадаются и люди — всплеск красок среди царящего везде зелёного.

У меня начинает кружиться голова, и я мысленно благодарю Сильвена, что заставил ехать верхом. Прощаюсь с попутчицей, она улыбается, даже зовёт в гости, но это явно не всерьёз — слышу по её тону. Вряд ли фэйри относятся к дому так же легко, как, например, к прикосновениям. Улыбчивая фэйри уезжает вместе с её хмурым спутником, за время нашей дороги не сказавшим ни слова.

А мы тут же сворачиваем на менее людную улочку. Здесь темнее, и куда больше детей — они носятся под ногами, совершенно не пугаясь лошади. На девочках — венки из васильков и мака, мальчики размахивают деревянными ножичками, угрожая отрезать нашей кобылке хвост. Лошадь флегматично глядит на них и время от времени бьёт хвостом какого-нибудь озорника по мордашке — чистой, ещё без следа татуировок. Всё это сопровождается визгом и вечным птичьим гомоном.

Мы сворачиваем в проулок, наконец, останавливаемся у винтовой лестницы, опоясывающей дерево. Почему здесь, я понятия не имею, а спросить Сильвена не получается — он спускает меня с седла и сразу отходит к лошади.

Вниз по лестнице сбегает парнишка-фэйри, держа в руке зелёный узелок чего-то позванивающего при каждом шаге. Когда я заступаю дорогу, фэйри удивлённо таращится и расплывается в знакомой улыбке.

— Прошу прощения, могу ли я найти тут лекаря? — уточняю я.

— Целителя? Конечно, — точно это само собой разумеющееся, отвечает парень и кивает на верх. — Тебя, может, проводить, красавица?

Угу. Донести. А то ноги болят. Очень.

Улыбаюсь.

— Благодарю, я сама.

Фэйри ещё долго смотрит мне вслед — знакомо-восхищённо. Я старательно не обращаю внимания — почти как Сильвен, замерший рядом с лошадью.

Внутри дерева темно и, кажется, пусто. Я пытаюсь привыкнуть к сумраку — удивительно, как фэйри, оказывается, его любят. Оглядываюсь, но всё равно голос слева заставляет вздрогнуть.

— Гляди-ка, Са́лли, какая птичка к нам залетела.

Пожилой фэйри у прилавка смотрит на меня янтарными глазищами из темноты и по-отечески улыбается. Рядом с ним клетка с радужной птицей — её перья отражают свет от небольшого круглого оконца, переливаются всеми оттенками синего и фиолетового.

— А вы всех птичек так ловите? — усмехаюсь я, глядя на фэйри в ответ.

Лекарь смеётся, татуировки на его щеках вздрагивают, как паутина на ветру.

— Если бы. Ты зачем ко мне, красавица?

— Э-э-э, — я сбивчиво пытаюсь объяснить про этот, как его — вейлский шип.

Фэйри понимает с полуслова. Поворачивается к полкам, чем-то звенит. Потом ставит передо мной маленький пузырёк серого стекла.

— Отдай своему сайе́, госпожа, он знает, что делать.

— Кому? — удивляюсь я, разглядывая пузырёк. Внутри что-то вспыхивает красными искрами.

Фэйри смеётся.

— Издалека ты, птичка? Первый раз в Гленне?

Та-а-ак… Я улыбаюсь. Птица в клетке косит на меня чёрным блестящим глазом и выдаёт скрипучую трель на одной ноте.

— Да, первый. Здесь всё так… Извините, господин, я не успела разобраться с деньгами, а мой…э-э-э… друг почему-то не захотел подниматься… Вы мне поможете? Сколько я вам должна?

Фэйри смотрит на меня — не подозрительно, скорее, весело. И тоже с ноткой восхищения. Мы вместе разбираемся в серебрушках. Я смеюсь над своей неловкостью — чуть не рассыпала их на прилавок. И над глупостью — вот дурочка, никак в толк не возьму, что есть что.

В конце концов, фэйри тоже начинает улыбаться. Он сам провожает меня до двери, зовёт «птичкой», надеется, что «залечу» ещё, и что мы встретимся на ярмарочной площади во время танцев. Тогда он познакомит меня с сыном. Мы друг другу точно понравимся.

Сильвен молча забирает флакончик, быстро мажет руку и, не глядя на меня, подсаживает в седло.

— Сильвен, а кто такой «сайе»? — наклоняюсь я к нему.

Фэйри вздрагивает. И отвечает тихо:

— Пожалуйста, не называй меня так.

Уточнить не успеваю — тут же, словно по волшебству, из-за ближайшего дерева показывается недавний парнишка-фэйри. Звенящего узелка у него уже нет, зато есть венок, васильковый с маком. Этот венок фэйри протягивает мне, а когда я наклоняюсь — кладёт на мою голову. Потом, с прежним восхищением зовёт погулять по ярмарочной площади. «Ведь госпожа у нас впервые».

Кошусь на Сильвена, но тот угрюмо смотрит перед собой и словно бы ничего не замечает. Парнишка-фэйри отвечает ему тем же и обращается только ко мне.

Ну, раз так… Мне всегда хотелось побывать в Гленне, а с Сильвеном я наверняка больше в местную деревню не попаду. Особенно на праздник. Так почему бы и нет?

Парнишка-фэйри расцветает, когда я соглашаюсь. Он безумно напоминает мне Марка — тот же щенячий взгляд, та же болтовня ни о чём. Я поддакиваю в нужные моменты, но, в основном, не слушаю. Смотрю вокруг — это куда интереснее.

Мы выходим на людную улицу, и народу становится больше. Неподалёку играет свирель и шатры по обочинам, притулившиеся к деревьям, как грибы, плещут алыми, синими и золотистыми красками.

Мой проводник спешит показать мне всё самое интересное. На его взгляд, это никэльские оружейные и инесский янтарь.

Торговец в янтарной лавке немедленно интересуется моей заколкой. Называет вещь «королевской», спорит с подбежавшим помощником об имени мастера, сотворившего такое «чудо». В конце концов, я не выдерживаю, забираю заколку, не слушая выгодных предложений продать.

У выхода из шатра сталкиваюсь взглядом с высоким темноволосым юношей — человеком, и судя по ярко-синему плащу, с Побережья. Его лицо мне кажется знакомым — но так, будто я видела его во сне. Однако точно видела — этот мягкий подбородок и зелёные глаза. Вот только не вспомню, правда, где. Может, он похож на кого-то из моих одноклассников?

Отворачиваюсь — мой поклонник уже спешит к оружейной лавке из Никэла.

— Санна? — Мне на плечо ложится чья-то рука.

Вздрагиваю: никак не привыкну к фэйрийской манере касаться по поводу и без. Оборачиваюсь. Всё тот же смутно знакомый юноша ищуще смотрит на меня.

— Санна, что ты здесь…

— Простите, — улыбаюсь я, аккуратно стряхивая его руку. — Вы, наверное, обознались. — И, отворачиваясь, ухожу.

Странный юноша удивлённо смотрит мне вслед, но больше не зовёт.

На улице Сильвен хватает меня за руку, когда мы направляемся к соседнему шатру с оружием.

— Арин, солнце садится. Пожалуйста, мы должны выбраться отсюда до заката.

Я киваю. Собираюсь прощаться с моим неожиданным поклонником, но тут звенящая в отдалении свирель сменяется барабаном, и я невольно вздрагиваю.

— Что там?

Фэйри щебечет что-то в ответ, потом решается и, с трудом оторвавшись от десяти видов никэльских клинков, вызывается проводить. У него странный акцент, шипящий, и я ловлю себя на том, что не всегда понимаю слова, даже если стараюсь. Поэтому, когда в речи начинает звучать «вейлы», пробую уточнить.

Ответ тонет в барабанных ударах и гуле голосов. Я цепляюсь за гриву лошадки и с удивлением смотрю на деревянный помост, у которого сгрудились фэйри. На помосте что-то насыпано, но я не успеваю понять, что.

Из-за дерева показываются войны-фэйри (стражники?), ведущие связанную крылатую девушку. То, что это девушка, я понимаю сразу, вспоминая вчерашнего вейла. У того тоже были длинные волосы, но не такое мягкое лицо. И ещё, конечно, он не был беременным.

— Что это? — Я хватаю моего спутника за плечо. Как раз в это время голос кого-то из фэйри на помосте перекрывает удары барабанов и гул. Вот только я всё равно ничего не понимаю среди шелеста и шипения согласных.

— Пленная вейла, — говорит юноша мне на ухо. И тут же, поймав мой удивлённый взгляд, добавляет. — Её убьют, если никто не вступится.

— А что надо делать? — выпаливаю я, чувствуя руку Сильвена, больно сжавшую моё запястье.

Юноша не успевает ответить — голос с помоста повторяет ту же фразу, и на этот раз я улавливаю общий смысл: за вейлу надо станцевать. Тогда её отпустят.

— Станцевать? — выдыхаю я.

— За мужчину бы сражались, — кивает мой спутник. — Было бы весело. А тут… кому она нужна?

Я смотрю на связанную воздушную фэйри. Она отчаянным взглядом обводит толпу, словно ищет кого-то.

— Она же беременна, — не выдерживаю я, и мой поклонник подхватывает:

— Вот именно. Ещё с ребёнком возиться. Пойдём, Арин...

После третьего воззвания на минуту наступает тишина: фэйри замирают, я не могу оторвать взгляд от выпирающего живота вейлы. Она тихо плачет — круглые глазища отчаянно сияют в закатных лучах.

Рука Сильвена на моём запястье сжимается, и я не выдерживаю. Это же всего лишь танец.

— Арин, вернись!

Не оборачиваюсь, взбираюсь на помост — перед замершими в предвкушении фэйри и глядящей на меня с отчаянной надеждой вейлой.

— А что танцевать-то?

— Да что хочешь, госпожа, — говорит один из фэйри-стражей, кивая на середину помоста. — Но ты уверена?

Я слежу за его взглядом и замечаю, что помост в том месте ощетинился деревянными колышками, острыми, как наконечники копья.

За мужчину бы сражались, за женщину — танцевать на кольях. Очевидно, босиком.

Снимаю сапожки — фэйри наблюдают. В воздухе разлита предвкушающая тишина. Замечаю в толпе Сильвена — его схватили стражники у помоста, один заткнул рот. Но я по глазам могу прочитать, что Сильвен моё решение очень не одобряет.

Подбираю юбки, поворачиваюсь к стражнику-распорядителю.

— Музыка?

— Твоя, госпожа, — и, понизив голос, добавляет: — Передумай, тебя отсюда унесут, и хорошо, если живой. Или прикажи своему сайе, пусть танцует, — и кивает на Сильвена.

Пожимаю плечами, улыбаюсь. Придерживаю юбки и, подумав, распускаю волосы. Вот, теперь всё отлично.

Я сколько себя помню, хожу точно по стеклу. Я привыкла к этой боли. Потому, когда шагаю на колья — не чувствую почти ничего нового. А музыка? Раз уж моя, то…

Я пою. Что-то на вспомнившемся мне вдруг странном наречии. Жемчужина браслета снова нагревается, но я не замечаю — песня несёт меня, точно волна, и мой голос разбивается брызгами, дрожит и крепнет вновь. Лица фэйри плывут перед глазами — я кружусь, быстро-быстро перебирая ногами. Ступни проколоты, на помост брызжет кровь. Но это так привычно-больно, что совсем не повод останавливаться.

Я пою, и вот это правильно, это — как должно быть. Мне чудится синее небо, и синяя же вода, идущая волнами, пенящаяся, ревущая в ушах. Мне хорошо, потому что я наконец-то дома.

Последний раз вскидываю руки, замерев на носочке, пришпиленная к помосту, как диковинная бабочка.

За шатром деревьев вспыхивает последний солнечный луч.

Глава 10. Илва

Я проверяла крепости. Дотошно — и вызванные мастера из Вистерса переделывали бракованное при мне. Магия и обещание заплатить втрое очень способствовали хорошей работе.

Я окружала крепости туманом, и спрашивала духов — кого мне выбрать, кто будет защищать меня в Гленне? Кто может умереть за меня, но не допустит, чтобы умерла я? Кто будет мне покорен?

На третий день я отобрала сто пограничников и приказала коменданту Восточной крепости возглавить их. На неделю, объяснила я. В Гленну.

«Зачем, госпожа? Разве у нас мало леса?» — военачальник до сих пор ничего не понимал, шептали мне духи тумана. Ну и пусть — он не политик. Мне не нужно было, чтобы он разбирался в интригах. Мне нужно было, чтобы он разбирался в обороне. И он разбирался лучше других, судя по тому, в каком состоянии была его крепость.

«Н-нет, — улыбнулась я, — н-но мне к-кажется, н-на м-моей св-вадьбе н-не хватает г-гостей. Я хочу п-пригласить фэйри».

Ручаюсь, комендант так ничего и не понял. Он смотрел на меня, как на сумасшедшую, но я была королевой Дугэла и могла сколько угодно быть сумасшедшей и всё равно отдавать ему приказы. А я приказала возглавить отряд и идти за мной в Гленну.

На границе, где хозяйничали сейчас лесорубы и мои пограничники, я возвела десять кругов камней. Это задержало меня ещё на два дня, и совсем не способствовало моему прекрасному внешнему виду и улучшению самочувствия. Но мне нужно было иметь крепкий тыл — а эти круги камней обеспечили бы силой в Гленне.

Лето перевалило за середину, когда туман вошёл за мной в Вечный лес.

Я ненавижу леса — почти так же, как море. Мне уютно только в горах, где голый камень. Впрочем, лес тоже не питал ко мне любви: он норовил порвать мне одежду, тянулся — схватить за волосы или проткнуть сучками глаза. Потому меня везли в закрытой повозке — магию, позволявшую ей парить над землёй, я поддерживала сама, и на это тоже уходили силы. Но результат того стоил.

Фэйри устраивали ярмарку, посвящённую летнему фестивалю — ровно неделю. За эту неделю я надеялась успеть разделаться с ними. В конце концов, вся Гленна мне была не нужна, чтобы припугнуть Зелёную колдунью. Только до озёр Кени́ны. Десятки священных рощ — и много-много качественного леса. Рабы. А также прекрасные товары, которые привезли торговцы с побережья на ярмарку.

Под видом торговки я с десятком телохранителей въехала в первую деревню. Пришлось пересесть на телегу и на время запереть в себе магию. Остальные пограничники подошли ближе к вечеру — до захода солнца, я знала, что ночи в Гленне опасны, и эту проблему тоже нужно было решать.

Но всё прошло как по маслу. Зелёные колдуны вызвали духа дерева-покровителя их деревни. Дух потянулся к отряду пограничников, и удара со стороны не ждал. Я накрыла его туманом, спеленала, усыпила — и открыла холм фэйри навстречу гаснущему солнцу.

Фэйри боятся темноты.

Я оставила солдат наводить в деревне порядок — вытаскивать зверьков из их дупел, а сама возводила вокруг деревни ограждения из земли и камней. С последними лучами солнца моя работа была закончена — но в деревню я не вернулась.

Нужно было сделать кое-что ещё.

Хроники нашего рода рассказывают, что когда-то мы и зелёные фэйри были одной семьёй. Но что-то произошло — что-то, заставившее Гэвину собрать людей и бежать на север, в негостеприимные горы. Фэйри, которых я допрашивала, уверяли, что всему виной наложенное Гэвиной заклинание — темнота, забирающая людей и фэйри, жуткое чудовище, не дух, а мерзость, непонятно что. Наши же хроники упоминали рабство: якобы от него бежали будущие дугэльцы. Я не верила: зверьки и мы, люди, не можем быть родственниками, даже дальними. Это как породниться с собакой. Или — вернее — с крысой.

Но в описанном фэйри ночном чудовище я находила очень много сходства с туманом. О том говорили и наши хроники, вскользь упоминая проклятье Гэвины. Я рассудила, что королева тумана должна иметь власть и над этим ночным кошмаром. Как Гэвина. Собственно, на том и держался мой план — если бы у меня не получилось, я и мои люди были бы мертвы. Но я знала, что всё получится. Я верила пыльным свиткам больше, чем отчаянным воплям фэйри в пыточной о том, что над темнотой ни у кого нет власти.

Последний солнечный луч догорел, запутавшись в ветвях — и навалившаяся тьма взглянула на меня тысячами глаз. Мне чудилось, что я слышу тяжёлое дыхание, и земля вокруг вибрирует.

Да, это очень напоминало мою первую встречу с духами тумана.

Я улыбнулась и шагнула к глазам. Мглистые, туманные щупальца обвили мои руки, захлестнули шею. Я наклонила голову, потёрлась щёкой.

Это «чудовище» было совершенно точно живым, сильным — его прямо-таки распирало от собственной силы — и одиноким. Оно пожирало всех, кто был недостаточно силён, чтобы справиться с темнотой и её одиночеством. Всё это шлейфом шло за сгустком тумана и делало его таким кошмарным для других.

А я тоже всегда была одна. Я знала, каково это, и не боялась.

Я спокойно шагнула в темноту — и она приняла меня и убаюкала, как баюкали в Битэге духи тумана. Я спала той ночью крепче и спокойней, чем дома, и сотни голосов пели мне колыбельную, а сотни глаз следили за тем, чтобы никто не причинил мне вред.

Никогда не понимала, почему все так боятся темноты…

Перед рассветом я привела это чудовище во взятую нами деревню. Стоящие на коленях фэйри со страхом смотрели, как я выхожу из тьмы, окутанная предрассветным туманом. Я знала, что темнота теперь будет моим союзником. А эти фэйри, скованные страхом, больше не сопротивлялись.

Хорошо помню: горький запах прелой листвы, влажный холод, пробирающий насквозь, букеты маков и колокольчиков — скукожившиеся, почерневшие лепестки и листья. Ветер качал голые деревья — все листья с них облетели — и шорох веток напоминал кладбищенский. Мне на голову свалился мокрый маковый венок — я не стала его снимать. И очень хорошо помню ужас в янтарных глазах одного фэйри, почему-то напомнившего мне Рэяна. Я оставила его себе, а позже, днём, взяла в свою повозку, но при свете солнца он уже не был похож на моего жениха — и я дала ему свой кинжал, которым зверёк, не спуская с меня глаз, перерезал себе горло, а я аккуратно сцедила его кровь во флягу — пригодится для заклинаний, да и силу, если понадобится, восстановит отлично.

Я построила в той деревне круг камней и принесла в нём три жертвы. Остальных фэйри через портал вместе с трофеями мы отправили в Дугэл. Кроме двоих проводников, на которых надели ошейники и заставили показывать дорогу.

Следующую деревню мы взяли легко — если забыть про глупый случай, когда рабы-проводники попытались завести нас в болото. Пришлось скормить их трясине и потерять полдня. Но так даже лучше получилось: я успела открыть очередной холм фэйри на закате — и припугнула их темнотой. А мои пограничники наводили потом порядок — пока я отдыхала, завернувшись в чёрный туман.

Вот дальше пошло сложнее — зверьки сообразили, что ночью мы непобедимы. И что, если убить меня, с моими людьми они разделаются легко. Пограничники, конечно, были сплошь магами — но магами земли и не самыми сильными. Защищать меня волшебством так далеко от Дугэла они не могли. А я не могла тратить силы на щиты.

На нас сыпались стрелы, на нас насылали духов деревьев — всё это днём. Ночью я закапывала тела моих охранников и прикидывала, как надолго хватит оставшихся в живых. Одна я в Гленне — пусть и со всей своей магией — долго не выдержу. Лес меня сожрёт и облизнётся.

После четвёртой деревни — и двадцати трупов дугэльцев — я нашла выход. Колдовать с темнотой оказалось сложнее, но она всё-таки меня поняла: и в пленных зелёных колдунах поселился чёрный туман. Наутро я отпустила их — за одни только сутки Гленна до границ Вечного леса на востоке покорилась мне. Проклятые фэйри отлично справились с другими зверьками — они понимали свою магию лучше меня. И теперь сами отправляли новых рабов в Дугэл. Я следила за ними через туман и была довольна. С десяток таких проклятых я отправила Зелёной колдунье с посланием. Оставалось надеяться, что ведьма не запрётся в своём холме и соизволит поспешить с подписанием мирного договора на моих условиях.

Утром следующего дня мы вышли к лугам и захватили никэльский торговый обоз — никэльцы пытались возмущаться, намекая, что они тоже люди и с Дугэлом не враждуют. У Дугэла вообще нет врагов, сообщила я их главному, только слуги. Служить никэльцы не захотели — мы подарили их трупы лесу. Закапывать, тратить напрасно силы мне совсем не хотелось.

А днём объявились воздушные фэйри. Луга, оказывается, были их землями — и проклятые зверьки обстреляли нас с воздуха, я еле успела прикрыть отряд туманом.

«Ваше Величество, — уговаривал меня потом комендант Восточной крепости, — нам нечего им противопоставить, и нам не нужны их луга, здесь нет деревьев, давайте вернёмся в лес».

Да, и признаем поражение. Я лучше всех знала, что, если показать слабость хоть раз, помнить о ней враги будут до самой смерти.

«Но госпожа, они же в воздухе. Мы не можем стрелять в ответ в тумане», — настаивал комендант.

Когда они в воздухе — да. Но когда-то же эти птички садятся на свои насесты — и тогда мы можем до них добраться.

Магией и упрямством (а также парочкой фэйрийских жертв) я нашла их «насесты». Утёсы над Кениной, пещеры — камни. Я дождалась ночи, окружила эти утёсы. А потом заставила камни танцевать. Утёсов тех больше нет. Поголовье воздушных фэйри, полагаю, тоже уменьшилось — крылатые рабы в Дугэле не нужны, рассудила я. Да ещё и такие упёртые. А я ведь пыталась поговорить с их предводителем той ночью — он плюнул мне в лицо. Скованный, беспомощный. И всего-то пыталась узнать, где соседние «насесты».

Соседние насесты искать не пришлось — с лугов мы свернули. Правда, ещё день ушёл на попытку справиться с погодой. Удачную, надо сказать: набрякшие дождём тучи следовали теперь за нами повсюду. Как в Дугэле. Там это тоже защита — воздушные фэйри не летают в дождь. К тому же, тучи — этот тот же туман. Низкие, их так легко опустить, если потребуется, и окружить отряд. В любом случае, преследовать нас фэйри не стали — да и нам пришлось уйти с лугов. К Никэлу. Тамошний король сначала прислал мне абсолютно невменяемого гонца с такими же невменяемыми требованиями: вернуть всё «награбленное» и «извиниться». Я честно извинилась: лично на лбу у гонца руну начертала. И вернула его голову в Никэл — порталом, благо на человеческие королевства настроиться легко. Король, видно, оценил. Это и размах моих предсвадебных гуляний. И приехал на границу Никэла с Гленной лично — предложить мне союз.

Никэл окружён стеной — ниже и хуже, чем наша. А ещё — заклинаниями, но они почему-то отдельно: поля ромашек. Я знала, что такие гленские ромашки пьют кровь врагов Никэла, оплетают тела и отлично цветут потом на трупах. Сильная защита — в том числе и от зелёных фэйри. С воздушными Никэл дружил, хотя, подозреваю, и против них что-то имел — мои тучи рассеялись как раз над ромашковым полем. И туман провести над цветами было сложно — чтобы не потревожить эти проклятые ромашки, которые тянули из меня силы, не касаясь. Туман жаждал выпить их в ответ — у меня разболелась голова от этой магической борьбы. Так что к королю Никэла Роберту я приехала злая и усталая. Не лучшее состояние для переговоров.

А вот Роберт лучился здоровьем. Аппетитный мужчина — этакий окорок, приправленный чесночком и пряностями. Аж лоснился, красавец. Он не был стар — моложе Килиана, уверена, но в его волосах уже поблёскивала седина, а на лбу и в уголках рта прорезались морщины. И это совершенно не мешало ему выглядеть здоровым, молодым и энергичным. Жгучая улыбка — была бы факелом, я б сгорела. И колючий взгляд — раскалённая пыточная игла. Даже меня оторопь взяла. Удивительный мужчина. Улыбался мне так яростно… И соловьём разливался, напоминая, что Дугэл с Никэлом всегда дружили, и «ещё, помнится, матушка ваша…». На матушке король остановился — явно прочитав по моему лицу, что моим уважением она не пользовалась. И, не меняя любезного тона, предложил мне шоколад. Все же девушки любят шоколад — особенно такие красивые.

Со стороны наша встреча, наверное, смотрелась презабавно. Я сидела в кресле напротив разглагольствующего короля, мрачно поедала шоколад и слушала. Роберт улыбался. Постоянно. А вокруг нашего шатра стояли мои пограничники вперемешку с никэльскими. И я отчётливо понимала, что никэльских больше. А ещё — что пока я буду с ромашками разбираться, моих всех поубивают, и я останусь в Гленне одна. Впрочем, почему в Гленне? Никэл не Гленна. Захватывать страну в одиночку — глупо, но короля я в землю закопаю точно. А он жить хотел, я видела. И наверняка не знал пределов моих возможностей. А вот что мстить за меня духи будут — понимал. Потому я чувствовала себя в относительной безопасности.

И соглашалась, что союз — дело хорошее, но на моих условиях.

Роберт, улыбаясь, добавлял, что компромисс можно найти всегда. Я кивала и гнула своё.

Забавно: если наши переговоры с королём Инесса напоминали сцепившихся рогами оленей на гону, то с Робертом — охоту на дикого кота. Я уж и так его копьём, и ловушку-капкан да не одну… а он выворачивается, гадина. Мягкий, мурлычащий.

«Илва, всё это так своевременно… Но позвольте, чтобы королева тумана покинула Дугэл — должна быть веская причина, верно?»

Знал он вескую причину, торговал же с Инессом — это я понимала. Но всё равно ответила: очень замуж хочется. Чувствую я, что в девках засиделась.

Роберт кивал. Замуж — это хорошо. А пойдёмте-ка, милая королева, прогуляемся по лагерю, а то в шатре душно. Вы же не против?

Плевать мне было — туман со мной везде, а солдаты что так, что так не помогут.

Роберт руку подал — ручища мощная, булавой король наверняка дивно машет. Как только рука такая в рукав камзола влезла?

И продолжил заливаться соловьём: я девица молодая, красивая. Умная — наверняка же понимаю, что династические браки хорошее подкрепление договоров. Я соглашалась, добавляя, что магия — тоже весьма неплохое подкрепление. Клятвы на крови ещё никто не отменял. И не нарушал, кстати.

Но клятвы — это так неромантично, возражал никэльский король (за дуру меня, что ли, держал?), вот брак — это и приятно, и полезно. Так сказать, двух зайцев одной стрелой… Я пыталась понять, к чему он клонит, пока мы не оказались на тренировочной площадке — король Никэла на границу чуть не весь свой двор притащил, со всеми, так сказать, удобствами. И сейчас я имела счастье наблюдать ратоборство на знаменитых никэльских мечах. Мечи сверкали на солнце, голые спины бойцов лоснились от пота — запах я чувствовала, даже стоя в отдалении. Всё-таки ратоборство в Инессе намного изящнее. И Рэян так красиво двигается…

— Мои сыновья, — перебил приятные мысли голос никэльского короля. — Хороши?

Поединок внезапно закончился — кажется, ничьей. Бойцы пожали друг другу руки и, наконец, повернулись ко мне лицом. Мда… фамильное сходство. Лоск у них точно в крови.

Под взглядами обоих принцев я вынуждена была признать: хороши. Только я всё ещё не понимаю…

— Выбирайте, — улыбнулся Роберт, кивнув принцам. Те поспешили к нам.

Настолько в ловушке я давно себя не чувствовала.

— А то и обоих берите, — продолжал король. — Я же понимаю, сложно выбрать, когда они одинаковые.

Принцы подошли к нам и… да, близнецы. Близнецы — это в принципе, хорошо. Для колдовства.

Один из принцев — одинаковых совершенно, до последней веснушки на носу (к слову, солнцем мальчики были отмечены ярко — что в рыжих волосах, что в тех же веснушках) потянулся поцеловать мне руку.

Я отпрянула. И, заикаясь сильнее, чем раньше, заметила, что польщена, но жених у меня, вообще-то, уже есть.

Улыбались принцы так же яростно и фальшиво, как их отец.

«Так всего один, Илва, — говорил никэльский король, и я ясно понимала, что стоило читать о заграничных традициях побольше, — а я вам двух предлагаю. И красавцы какие! А инессцы — они щуплые, узкие — вам не понравится, уверяю, в постели они холодные, как морской народ, с которым дружат».

Принцы продолжали улыбаться, а на меня смотрели с интересом и совсем без страха. Конечно, чего бояться, когда отец такая вот котяра когтистая.

А я представила себя в постели с этими молодцами — сразу задавят или к утру?

«А какая у вас дочь родится, Илва! — продолжал гнуть своё король. — Кровь с молоком».

Да уж. С молоком — без сомнения. И улыбаться будет так же солнечно, когда убивать станет.

«А может, Илва, вам кровь волшебная нужна? С настоем ромашковым, а? — Роберт со значением подмигнул. — Так у меня прекрасный мальчик есть, молоденький, десять лет всего, а уже надежды подаёт. Вы его под себя и вырастете, а потом замуж выйдите, будет вам верный супруг».

Правду говорят, что никэльцы — потомки торговцев пополам с пиратами. Король у них — тот ещё торгаш.

Я рискнула поинтересоваться, сколько у Его Величества сыновей.

«Законных? — уточнил Роберт. — Больше десятка. На любой вкус, хороший выбор».

Хороший, да.

Я заглянула в глаза принцам-близнецам — юноши очаровательно улыбнулись. И папаша их тоже улыбнулся, только победно. В грудь воздуха побольше набрал — но слушать у меня сил уже не было.

«Сп-пасибо, но к-клятва, она в-вернее».

Клясться на крови Роберт хотел куда меньше, чем продавать сыновей.

Он взял меня под руку и так же улыбаясь, поинтересовался, чем мне принцы не милы. Пришлось, скопировав тон, спросить, чем не мила ему клятва.

«А вот что если, Илва, я вас в гости приглашу? — подмигнул Роберт вместо ответа. — Без вашей свиты, одну. И так вам у нас понравится, что вы не захотите в Дугэл возвращаться. Долго ваше королевство против фэйри устоит?»

Месяц — по предположениям комендантов крепостей. Два — если удача будет сопутствовать.

А если мне в Никэле не понравится, спросила я. Не люблю я море, а Никэл — Прибрежное королевство.

«А вот что вы делать будете, Илва, если я вас очень романтично похищу и в свой летний дворец увезу?» — снова подмигнул король.

Романтично. Я выдавила улыбку и сказала, что я тогда очень романтично его прямо тут закопаю. Вместе со свитой, чтоб не скучал. А потом построю круги камней — на ромашковых полях они чудо как смотреться будут. Отдохну — и пойду нести магию тумана и камня к побережью. И будет у Дугэла загленское владение. Кстати, хорошая мысль.

Мысль королю отчего-то не понравилась — смеялся он натянуто, а улыбался потом ещё яростней. И предложил вернуться в шатёр.

В шатре нас ждали десять моих пограничников, на коленях — и никэльские солдаты, держащие у их горла обнажённые, те самые, на весь мир знаменитые никэльские клинки.

«Может, всё-таки подумаете насчёт моих принцев? — улыбался Роберт. — А то с вашими подданными случится несчастье».

Я глянула на короля, уточнила, отдаёт ли он себе отчёт, что несчастье потом случится и с его бравыми воинами. Причём куда более красочное: туман, он жестоко душит.

Роберт, по-прежнему, улыбаясь, кивнул.

Я пожала плечами, уселась в своё кресло — то, что напротив королевского — и сказала, что к представлению готова. Начинайте.

Король фыркнул, встретился со мной взглядом и махнул солдатам. Моих пограничников увели, а Роберт сделал мне комплимент:

«Ваше равнодушие восхищает, Илва. Оно как ваш туман…»

Я не выдержала, перебила. Напомнила о клятве.

Остаток дня мы уточняли условия. Между Дугэлом и Никэлом впрямь воцарился мир — закрепился на крови, впрочем, без перехода к нашим детям. Видела я, как к детям в Никэле относятся, нельзя в этом никэльцам верить… Торговлю тоже оговорили. Союз против Инесса — если война случится.

В общем, удачно — и для Дугэла, и для Никэла. Деловая хватка Роберта мне понравилась — так, что я тоже ему напоследок комплимент сделала, сказав, что король Никэла — весьма интересный мужчина. Не будь у меня жениха, пожалуй, влюбилась бы.

Так и расстались мы, довольные друг другом. А моих пограничников снабдили никэльским оружием, которое лучшее во всём мире. Просто в подарок.

Ночью мы вернулись в Гленну — и я смеялась, вспоминая этот день. Давно так весело не было.

Той же ночью темнота показала, что Зелёная колдунья едет со мной на встречу. Я посмотрела на фэйрийский лагерь тысячью глаз ночного кошмара. А потом, утром, обсуждала с комендантом Восточной, где стратегически лучше встречать королеву лесных фэйри.

В итоге выбрали берег Кенины. Над водой мне туман держать легче, дух реки не так силён, как дух моря, да и плевать ему на лесных фэйри. Нейтральная территория, можно сказать, получалась. Деревьев рядом нет — я, конечно, убила духов, что в них жили, но Зелёная королева — колдунья. Кто её знает…

После переговоров с Никэлом я приготовилась тщательно: не стоило надеяться, что загнанный в ловушку зверь не станет кусаться. Туман окружал голый каменный берег густо — и фэйри, когда прибыли, остановились на его границе. Только королева со свитой пошла дальше.

Мы разговаривали с глазу на глаз — на утёсе. Внизу стояла стража — мои пограничники и фэйри. И туман. А вдалеке шумел голыми ветвями лес — и я теперь думала, что разве что усыпила духов деревьев, а убить их не так просто.

«Девчонка. — Зелёная королева смотрела на меня свысока и загнанной в ловушку не выглядела. — Я думала, ты старше».

Сама колдунья была уж конечно старше — которую сотню разменяла? Фэйри долго живут в своих лесах.

«Человеческий последыш. — Королева рассматривала меня брезгливо. — Что тебе надо в моём лесу?»

Красивой я бы её не назвала — красивых зелёных фэйри вообще не бывает. Черты слишком острые, тело сухопарое — что ветка. Но стать, сила, спокойствие напомнили мне дубовую рощу в грозу. Ну ударит молния в один дуб — вся же роща не выгорит, духи не позволят.

И глаза её, зелёные, как молодая листва, а не янтарные, как у всех фэйри леса, вызывали у меня почему-то оторопь. Потому я смотрела на её татуировки — все изучила, до последней линии. И злилась как никогда, на своё з-з-заикание.

«Деревья? — усмехалась колдунья. — Рабы? Девочка, с чего ты взяла, что я отдам тебе то, что для нас так дорого?»

С того, что иначе я накрою их всех тьмой, и она не исчезнет даже, когда ночь закончится. Потому что на лесной территории Гленны ночь больше не закончится никогда.

«Ты положишь на это все силы, а ты молода. И не хочешь умирать», — тонкая улыбка скривила губы фэйрийки.

Впервые за нашу беседу я посмотрела ей в глаза. И так же спокойно ответила, что за благое дело и умереть не жалко. Колдунья смотрела на меня в ответ и криво усмехалась.

Потом мы торговались. Дубовую рощу переубедить сложно. Зелёная колдунья требовала (именно, не просила — требовала), чтобы я подписала с ней союзный договор против воздушных фэйри, тогда она отдаст мне их луга. Но зачем мне голые луга?

«Ты не сможешь сражаться против всех, девочка», — говорила фэйри, перекидывая тяжёлую тёмную косу с одного плеча на другое.

Не смогу. Но со всеми и не надо. Стравить зелёных фэйри и воздушных? И те, и другие могут сплотиться против меня. Пусть воюют друг с другом.

Мы остановились на том, что уже захваченный туманом лес отойдёт мне, а тьма действительно перестанет вредить зелёным фэйри на лугах воздушных.

Пока не станет, но случись война — зелёные будут уже заняты своими соседями. На это я и рассчитывала. Приятным дополнением стало согласие Зелёной королевы не поддерживать людей, если они решат воевать с Дугэлом. В том она поклялась мне на крови, а в ответ на моё удивление сказала, что кланы воздушных фэйри тревожат Гленну куда больше Дугэла. Если же не в меру деятельная королева тумана уберётся за свою стену — цена маленькой клятвы не слишком велика.

«К тому же, вы, люди, живёте так недолго…»

Зато мы умеем делать так, чтобы нас запомнили, ответила я. Сколько я погубила священных рощ? Сколько увела фэйрийских рабов в Дугэл? Подчинила ночной кошмар. Хватит на посмертную память в Гленне?

А вот правду ли говорят, что у фэйри правит сильнейший? Колдунья, которая позволила всё это сделать — всё ещё считается сильной?

Колдунья снова скривила губы в улыбке и, смотря мне в глаза, сказала:

«Что ты знаешь о силе, девочка? Ты, которая управляет людьми как куклами, ты, которая всегда одна. Стала тьма тебе доброй подругой? Вы поняли друг друга? Да, ты получила могущественного союзника, девочка. Но никто не станет завидовать тебе. Вечное одиночество среди камней и тумана… Такое проклятье похуже смерти. Ты всегда будешь одна — и мне жаль тебя девочка-королева. — Я сжала подписанный нами договор, комкая, а фэйри усмехнулась в ответ. — Поторопись к своему жениху. Впрочем, это всё равно пустое — у тебя ничего не получится. Солнце не принадлежит никому. А туман — на самом деле проклятье. Ты ещё это не поняла?»

Я дала ей уйти — после её слов неприятное предчувствие царапало сердце. Я очень хотела вернуться домой. И гнала от себя мысли, что Зелёная ведьма прочитала в моей душе и прочитала верно. Но она не права. У меня всё получится. Не может быть иначе.

Я очень устала, смертельно — портал в Дугэл вытянул много сил. И оттуда портал к Рэяну допил то, что осталось. Пошатываясь, я шла к тонущему в чёрном тумане дому. Рука дрожала, когда я прижимала к двери окровавленное запястье.

Темнота дохнула морозом — я ещё лениво удивилась про себя, почему так холодно? И, спотыкаясь, побрела через холл к лестнице на второй этаж, к спальне.

Рэян лежал в гостиной у камина — я «растила» дом по инесскому образцу. Нам в Дугэле не нужны камины — есть нагревательные камни. Рубины… Они еле-еле грели, когда я упала рядом с Рэяном на колени. На мгновение он показался мне мёртвым — холодный и бледный. Неподвижный.

У меня не было сил будить камни. Я возилась с камином — в Битэге рубинов у меня не было, и я всегда сама разжигала очаг для себя, когда ещё не умела колдовать. Сейчас пригодилось.

Рэян очнулся у меня на руках — я сидела, обнимая его, в опасной близости от огня. Очнулся, беспомощный — как в то утро, когда я его оставила. Пил подогретое вино — не жадно. Но оно было горячим, и ему это нравилось.

«П-прости». Я забыла, что свет означает тепло. Я оставила своего жениха одного в темноте и холоде больше, чем на неделю. Я…

Рэян вывернулся, прижался спиной к стене у камина, глянул на меня, щурясь.

«Уйди».

«Рэ-рэян, я…». Я должна была. Я хочу за тебя замуж. Я хочу, чтобы мы были вместе. Теперь твой отец не будет помехой. Я укрепила свою власть. Я сделала то, что должна была. Для нас. Для Дугэла.

Для себя.

Рэян отвернулся.

«Почему ты просто не убьёшь меня, ведьма?»

Я вздрогнула, замолчала на полуслове. Убить? Нет, ни за что. Я не дам тебе умереть, мы будем вместе, мы будем счастливы.

Я люблю тебя.

«Что ты хочешь от меня?»

«Т-тебя».

Рэян слабо усмехнулся.

«Где ты была?»

Его ледяной тон — как нож по сердцу. Хрустальная боль, ледяная мука…

«В Г-гленне».

Рэян снова усмехнулся.

«Скольких ещё ты убила?»

И я улыбнулась ему в ответ — также слабо и грустно.

«М-много».

Рэян кивнул. Посмотрел на меня прямо — я поёжилась.

«Ты понимаешь, что мой отец не позволит тебе удерживать меня насильно?»

«П-позволит, — шепнула я. — М-мы пожен-нимся и ты будешь м-моим супругом».

Рэян, изогнув бровь, продолжал смотреть на меня.

«Свадьбу должен засвидетельствовать кто-то из королевской семьи Инесса. Значит, или отец, или брат. Только тогда брак будет иметь силу. Ты отлично это знаешь, Илва. А держать меня в Дугэле — будет война».

«В к-которой Ин-несс п-проиграет».

Рэян отвёл взгляд и покачал головой.

Я встала, держась за спинку стоящего рядом кресла.

«Я п-подарю т-тебе этот остров, и т-ты, а н-не т-твой отец или б-брат б-будешь к-королём».

Так, сверху вниз, я не видела его лица — он прятался в тенях. Может, это было и к лучшему?

Его голос остановил меня у двери:

«У тебя кровь на щеке, Илва»

Вздрогнув, я прижала руки к щекам. Кровь? Быть не может.

«Кровь как знак убийства, — Рэян слабо усмехнулся. — Я всё это время ошибался».

Я сжала дверную ручку и, не поворачиваясь, выдохнула:

«Н-нет. И я н-не ем фэйрийских д-детей».

«Правда? — в голосе Рэяна звучал смех, близкий к истерике. — А что тогда?»

«Я ук-крашаю им-ми д-деревья».

Дверь захлопнулась, отсекая свет и тепло камина, оставляя меня в темноте.

Тьма потянулась ко мне чёрными щупальцами тумана, ласково смахнула мои слёзы.

«Ты всегда одна…»

Я сжала кулаки, кусая губу до крови. Кровь нравилась темноте…

Да! Я одна. И мне не нужен никто.

Только инесский принц. И я его получу. Чего бы мне это ни стоило.

Глава 11. Арин

Влажная холодная тряпка касается моего лба. Я тянусь перехватить её ртом, и, когда она исчезает, тихо хнычу — до тех пор, пока к губам не прижимается чаша с водой.

— Ну и чего ты добилась?

С трудом разлепляю веки: размытая тень с блестящими глазами постепенно укладывается в образ Сильвена. Моя голова лежит на его коленях — это я понимаю как раз в тот момент, когда пытаюсь откатиться и сесть. Ноги тут же пронзает такая боль, что глаза застилают слёзы, а рот наполняется кровью из прокушенной губы.

— Чего ты добилась? — повторяет Сильвен. Его голос звучит глухо и непривычно хрипло.

— Где мы? — Я всё ещё пытаюсь сесть. С третьей попытки мне это удаётся.

— А как ты думаешь? В тюрьме.

— Почему в тюрьме? — Голова кружится безумно. А ещё горит жемчужина на браслете. Я тру руку, впиваюсь ногтями в запястье, пытаясь отвлечься от боли.

— Да потому что здесь не любят морских фэйри! — шипит Сильвен, и вот это уже куда привычнее. — Потому что тебя узнали — и хорошо, если до них не дошло, откуда ты. Но дойдёт, не сомневайся.

Значит, я поеду домой, в Дугэл? От мысли, которая должна была бы радовать, почему-то горько и грустно. Удивительно, но мне правда хочется попасть на Побережье и увидеть… море.

Трясу головой, отгоняя череду странных картинок. Оглядываюсь: в густом сумраке всё равно ничего не видно, но, по крайней мере, мы с Сильвеном вроде бы одни.

— А вейла? С ней что?

— Арин, когда я говорил, что ты дура, я и не представлял, насколько! — шипит Сильвен. — О чём ты думала, когда полезла на помост?

— О том, что она беременна. Так что с вейлой?

— Отпустили, — выплёвывает фэйри. — Что же ещё? Ты пролила за неё кровь, ритуал соблюдён. Но, в конце концов, если тебе так приспичило освободить эту девку, приказала бы танцевать мне.

Я ощупываю ноги — точнее, пытаюсь. Они кровят и отзываются вспышкой боли на каждое прикосновение. Не хочу даже представлять, как они сейчас выглядят.

— Ты умеешь танцевать?

Сильвен молчит, полагаю, обиженно. Но когда он прерывает тишину, его голос звучит непривычно серьёзно:

— Арин, ты действительно так хочешь умереть?

— Умереть у нас хочешь ты, — отзываюсь я, прислоняясь спиной к стене — деревянной на ощупь и даже, кажется, тёплой, точно живой. — А я тебе помогаю.

— Ты понимаешь, что, когда нас выведут на помост в полдень, за тебя никто не вступится?

— А как же подарок нашей королеве? — улыбаюсь я, и Сильвен усмехается.

— Если старейшины захотят тебя дарить. Нет, убивать тебя они не станут. Они, например, вполне могут посадить тебя на цепь рядом с речкой, чтобы водный дух был к ним благосклонен.

— Или всё-таки убить быстро и не мучать, — говорю я, совершенно в это не веря. За что меня убивать? Зачем? — Сильвен, отстань, а? Мне правда жаль, если на цепь нас посадят вместе. Впрочем, ты же и так хотел умереть от яда вейлов, — я спохватываюсь: — Как твоя рука?

— От неё я не умру, — отзывается Сильвен.

На этом милый разговор о смерти подходит к концу. Мы молчим до тех пор, пока в круглое окошечко над нами не начинает литься тусклый свет проснувшегося солнца.

— Не лги им, — шепчет Сильвен под аккомпанемент чьих-то скрипящих шагов.

Не успеваю потребовать объяснений: дверь нашей деревянной клетки открывается перед тремя стражниками и двумя фэйри, с ног до головы украшенными татуировками. Эти двое, когда начинают говорить, шипят и свистят просто ужасно. Я понимаю только отдельные слова и постоянно переспрашиваю. Сильвен, отвернувшись, молчит. На него, впрочем, никто не обращает внимания.

У меня три раза (в разных версиях) спрашивают, зачем русалка приехала в Гленну и что делает конкретно в их деревне.

Интересуюсь, где они нашли русалку. Фэйри смеются и уверяют, что глупо отрицать мою принадлежность к морским фэйри, несмотря на мои ноги. Я продолжаю объяснять, что никакая не русалка, а обычная человеческая девушка с Побережья и просто приехала на ярмарку. А вейлу мне стало жаль. Да, так бывает.

Но никто меня не слушает. Один из татуированных фэйри протягивает руку, которая тускло светится зелёным. Я отшатываюсь, теряю равновесие, сзади меня подхватывает Сильвен. Его шёпот: «Не сопротивляйся» и зелёный свет — последнее, что я помню, прежде чем в очередной раз утонуть в мутно-серой, холодной воде, которая душит, раздирает грудь, утаскивает всё ниже — и из которой никак не выплыть…

Когда я, задыхаясь, просыпаюсь, татуированные фэйри сидят рядом на корточках и, перебивая друг друга, о чём-то громко спорят.

Пытаюсь поймать взгляд Сильвена, но фэйри отворачивается.

А какое-то время спустя татуированные всё-таки приходят к согласию. Меня подхватывают на руки, Сильвена — под руки и куда-то тащат по веренице пыльных сумрачных коридоров, прошитых солнечным светом сквозь окошки под потолком.

Когда мы оказываемся снаружи, мне слепит глаза, и я чуть не падаю с рук держащего меня фэйри. Он аккуратно сажает меня на помост, придерживает, что-то тихо говорит, но я смотрю только на Сильвена, которого выставили перед толпой жужжащих, как рой пчёл, фэйри. И снова раздаётся шепелявый вопрос, смысл которого я теперь понимаю.

Тишина в ответ тоже очень красноречива.

— Почему он? — слабым голосом хриплю я. — Оставьте его, лучше я…

Стражник-фэйри зажимает мне рот ладонью.

— Он твой сайе, русалка.

Голова идёт кругом. Гул в ушах, глаза слезятся, помост плывёт. Я не слышу, как мычу в руку стражнику и зачем-то слабо дёргаюсь, делая неубедительные попытки вырваться.

Я, я сама поставила Сильвена на этот помост, и я, я виновата! Но беззащитной вейле ведь нужна была помощь…

«А кто поможет тебе?» — набатом ударяют слова Сильвена.

Пустите меня вместо него!

Третий вопрос тонет в свисте ветра, и кто-то из фэйри-стражников вытаскивает из ножен короткий меч, а мне чудится, что они собираются убить Сильвена. Вырываюсь по-настоящему, и ветер рычит, орёт мне в лицо, а потом, обвив невидимой петлёй за пояс, вздёргивает в воздух.

Я взлетаю. Воздух вокруг начинает светиться серебристым, завиваться в воронку и стрекотать крыльями.

Беспомощно барахтаюсь, как увлечённый порывом ветра жук — пока меня не подхватывают чьи-то руки. Истошно цепляюсь за них, и сразу же полёт становится плавным, лёгким, а рёв ветра словно замирает. Пытаюсь перевести дух, поднимаю голову: круглые янтарные глаза незнакомого вейла глядят на меня в ответ, и я чуть не выпускаю его руку от неожиданности. Фэйри что-то говорит, но я совершенно ничего не понимаю.

Мы поднимаемся выше и выше. Слева замечаю Силвьена, он жмурится, а когда всё-таки открывает глаза, старательно не смотрит на землю, держась за руку другого вейла.

Внизу мечутся маленькие фигурки фэйри: одни бегут врассыпную, другие собираются в группу в центре. Откуда-то справа доносится короткий возглас, по тону напоминающий приказ, и вейлы резко взмывают в небо.

Внизу гудит земля, светятся деревья. Мы несёмся к облакам, выше крон — и вовремя. Громадное коричнево-зелёное существо, просвечивающее на солнце, отделяется от деревьев, покрывающих холм, и тянет к нам руки-ветви.

Вейлы бросаются в разные стороны, как рой мошек, которых летом отгоняешь руками. Мы проваливаемся в воздушную яму и почти сразу же взлетаем в небо, потом влево — и тут же вправо. Я зажмуриваюсь, но так только страшнее.

Существо (дух деревьев?), тем, временем, растопырив руки-сучья, вхолостую взмахивает ими, как дерево на ветру, и с глухим стоном оседает обратно в холм.

Мы летим прочь. Ветер свистит в ушах, от него на глазах наворачиваются слёзы, но он как будто не даёт мне упасть, поддерживая, точно невидимая подушка.

Слева парит посеревший Сильвен с закрытыми глазами — посреди роя лёгких вейлов, чьи татуировки сейчас отливают серебром, а крылья радужно искрятся.

Внизу бесконечный лес щетинится верхушками деревьев, которые словно пытаются добраться до нас, но не могут.

Когда лес внезапно сменяется таким же бесконечным лугом, мы начинаем снижаться — всё так же по спирали. Ветер гнёт траву, уже не такую мягкую и приятную, как лесная, и уж точно намного выше. Когда меня бросают на землю, я получаю возможность это оценить: исчезаю в зарослях с головой, а примятая трава подо мной пружинит и колется чем-то (или кем-то) мелким.

Сильвен сидит рядом, закрыв лицо руками, и шумно дышит.

Я смотрю на зависших в воздухе вейлов и не могу налюбоваться их крыльями: дрожащая в воздухе радуга, постоянно меняющаяся.

Ближайший вейл ловит мой взгляд, склоняется в воздухе — не то обозначая поклон, не то просто наклоняясь ко мне, и что-то говорит. Я не понимаю ни слова: язык льётся и льётся, как свист ветра и стрёкот кузнечика одновременно.

— Он благодарит тебя за то, что вступилась за его сестру, — тихо говорит Сильвен, и я перевожу взгляд на него. — Говорит, что больше она тебе ничего не должна.

— А… ну… — Я снова поворачиваюсь к вейлу, который выжидающе смотрит на меня. — Она и раньше мне ничего не была должна. А кто его сестра?

Сильвен издаёт странный звук — не то смех, не то всхлип — и громко говорит что-то на том же языке, что и вейл. Только у Сильвена речь — как шелест листьев на ветру.

Вейл внимательно слушает, кивает в ответ, бросает на меня ещё один странный взгляд. И мгновение спустя весь рой крылатых фэйри взмывает в небо. Я зачарованно слежу за ними, потом спохватываюсь, когда Сильвен рядом медленно поднимается. И тоже пытаюсь встать. Большая ошибка.

— В следующий раз кричи потише, — раздражённо говорит Сильвен, оглядываясь. — Если у тебя, конечно, больше нет в запасе ничьих спасённых сестёр-вейл. Потому что мы в их царстве.

— Что, правда? — выстанываю я, пытаясь отдышаться. — А они, что, тоже Дугэл не любят? И русалок? И бедных нуждающихся в спасении девушек? О! Сильвен! Я поняла: та беременная вейла была вон его сестрой, да? — Я тычу в воздух, на удаляющихся фэйри. — Во-о-от! Видишь, как хорошо, что я её спасла! Нас тоже спасли. И это правильно! Вот так это и работает…

Я не договариваю: Сильвен, до этого недоверчиво смотревший на меня, начинает хохотать — с чувством, полностью отдаваясь процессу. А подо мной вздрагивает земля: мелко-мелко, еле заметно.

— Сильвен!

Фэйри, смеясь, оглядывается.

— А это, я так понимаю, ещё парочка спасённых тобой… людей? Приехали, чтобы тебя добить, потому что у людей право сайе, ха-ха, не действует!

Нас и правда окружают всадники в синих плащах и на конях, совершенно не похожих на ту фэйрискую кряжистую лошадку, которая осталась в деревне-холме. Кони людей с Побережья высокие, тонконогие и изящные, как морские… Сравнение мгновенно исчезает из памяти, пока я, приподнявшись на локтях, пытаюсь рассмотреть, что происходит.

Один из всадников подъезжает к нам, пока другие ждут в отдалении, и Сильвен становится между нами, окончательно закрывая обзор (а то мне до этого солнце не достаточно мешало!).

— Сайе, мне нужно поговорить с твоей госпожой, — голос говорящего слегка дрожит: человек, похоже, никак не может отдышаться. Но он мне определённо знаком.

— Что тебе от неё нужно? — судя по тону, Сильвен ни на шаг не сдвинется, пока я не назову его Истинное Имя.

Я отползаю вбок и выглядываю из-за ног фэйри. Приходится щуриться: солнце по-прежнему светит в глаза, а лицо всадника теряется в тени. Но у меня всё-таки получается его разглядеть.

— А… Это вы называли меня странным именем на рынке?

Всадник вздрагивает, внимательно смотрит на меня. И, также не сводя взгляда, спешивается. Сильвен снова заступает ему дорогу.

— Ну я же говорила, — мой голос гаснет, как и всё вокруг, как будто словно по волшебству в одно мгновение наступает ночь, — что вы… ошиблись…

Когда я просыпаюсь в следующий раз, боль почти не мучает. Ноги я практически не чувствую — до того момента, пока не пробую ими пошевелить. Но всё равно это значительно лучше, чем было.

Я открываю глаза и оглядываю незнакомую комнату. Она каменная — но я сразу понимаю, что это не Дугэл. Круглые окошки, как у фэйри, у нас не приняты. Да и вещи мы складываем всё же в шкафы, а не в сундуки. К тому же, в Дугэле нет ни дня без тумана и его горько-влажный запах пропитывает всё. Здесь пахнет смолой — ароматно и свежо. И да, огонь — мы не жжём деревья, чтобы согреться. Слишком расточительно. Здесь камин огромный — в полкомнаты. Костерок в нём потрескивает так уютно, что мне хочется снова закрыть глаза и слушать его, пока не засну.

Сильвен сидит на пороге у закрытой двери. На его коленях я замечаю кинжал: неужели встретившие нас люди поделились? Или успел украсть во время побега у вейл?

Обнажённое лезвие очень красноречиво: мне вспоминается, как Сильвен стоял, закрывая меня от странного юноши-побережца. Я невольно улыбаюсь и подтягиваюсь, приподнимаясь на локтях.

— Ты его хоть не убил?

Фейри бросает на меня быстрый взгляд.

— Кого? — у него хриплый голос, будто со сна. Хм, фэйри умеют спать с открытыми глазами?

— Того побережца, который уверял, что он меня знает. — Я трясу головой, сбрасывая мешающие пряди — волосы разметались вокруг, как второе одеяло. Хорошо, никто не догадался их заплести. Только сейчас я понимаю, что на мне сорочка — не моя, слишком скользкая ткань.

— Нет, — ровным тоном отвечает Сильвен, что означает, наверное, «ничего, ещё успею». — И он до сих уверен, что знает тебя. Если примешь мой совет, Арин, тебе стоит ему подыграть: насколько я понял, он довольно дружелюбно к тебе настроен.

— М-м-м, — я давлю смешок. — Что ж, это объясняет, почему я лежу в чьей-то постели, одетая в чью-то одежду, и над моими ногами явно поработал лекарь.

— Лекарь был, — Сильвен мягко пробегается пальцами по лезвию клинка. — Я счёл, что он тебе необходим и проверил снадобья. Опасных не было. Переодевал тебя я. А кроватью и комнатой любезно поделился герцог Лоре́нтума.

Я хмурюсь, пытаясь сосредоточиться: Лорентум — это, кажется, в Никэле. Где-то там, на побережье.

— И что от меня надо этому герцогу?

Сильвен пожимает плечами.

— Полагаю, он сам тебе скажет. Он уже три раза пытался зайти, но я не пустил. — Фэйри ловит мой изумлённый взгляд. — Ты спала.

— Ну тогда конечно, — фыркаю я. Что-то странное вокруг происходит, и я совершенно не понимаю, что. — А…

Договорить не успеваю: в дверь стучат. Сильвен плавно встаёт, перехватывает удобнее кинжал, толкая створку и становясь на пороге. До меня доносится тихий разговор, и сколько ни пытаюсь, понять, кто там и зачем пришёл, у меня не получается.

Тогда я сажусь на подушках и зову:

— Сильвен, это, в конце концов, не вежливо. Пропусти, пожалуйста.

Фэйри бросает на меня ещё один быстрый взгляд — по нему ясно, что Сильвену плевать на вежливость. Но он отходит в сторону, а я во второй раз за день вижу странного юношу-побережца с рынка. Он рывком сдёргивает с пояса перевязь с мечом, бросает её Сильвену, смотрит недовольно, но когда поворачивается ко мне, взгляд меняется совершенно. Так смотрит именинник, который на день рождения вместо торта получил куриный бульон «чтобы рос таким же здоровеньким и сильным» (был у нас с мамой такой несчастный случай). Я старательно вспоминаю, когда забрала у этого юноши что-то, чем он явно дорожил. И ещё: почему его лицо мне кажется таким знакомым? И вот это движение, когда он отбрасывает со лба слишком длинную чёлку — видела, совершенно точно.

— Санна…

Ну что ж такое-то, а?!

Я переглядываюсь с Сильвеном. Фэйри прекрасно изображает из себя мебель, стоя у юноши за спиной.

— Меня зовут Арин. А вас?

Юноша не сводит с меня тоскливого взгляда. Открывает рот. Закрывает. Потом, держась за столбик кровати, говорит тихо — почти шёпотом:

— Ты так зла на меня, Санна? Я понимаю, что не должен был вмешиваться, но… Дай мне хотя бы возможность извиниться!

Везёт же мне на сумасшедших. Один фэйри уже есть, теперь ещё и этот…

— За что? Господин, я вас впервые вижу!

— Санна. — Юноша со вздохом садится на краешек кровати и наконец-то отворачивается. — Знаешь, когда я увидел тебя среди фэйри, одну, я даже подумал, что у меня, быть может, появился шанс… Рэян никогда бы не отпустил тебя одну в Гленну. Но почему ты не вернулась домой, в Мюреол? — Он снова смотрит на меня, теперь уже растерянно. И очень грустно.

Мда…

— Господин, я понятия не имею, о чём вы говорите. Я никогда не была в Мюреоле. Да и как могла бы? Это же залив, море? Люди там вроде как не живут. И кто такой этот… Рэя… Рэян?

Юноша моргает — и это тоже знакомо. Вот такой растерянный взгляд, приоткрытый рот и моргание. Я помню его таким… Откуда?

— Санна, ты меня разыгрываешь?

— Нет, я пытаюсь до вас достучаться! Я не Санна, вы обознались!

— Санна, это глупо! — в голосе юноши слышится раздражение. — После того, как ты пела на площади свою любимую балладу, это просто…

— Балладу? — тихо повторяю я обескураженно.

Сильвен поднимает голову и вдруг разрывает повисшую тишину:

— Господин, в вашем отряде есть маг?

Юноша оборачивается.

— Есть. Зачем?

— Моя госпожа заколдована. Посмотрите, её связь с духами воды запечатана, — ровным тоном отвечает фэйри. — Возможно, она просто забыла, что… она… — Он морщится, сражаясь с фразой, и, наконец, говорит, другую: — Что вы знакомы.

Юноша поворачивается ко мне, смотрит недоверчиво.

— Сильвен уверен, — со вздохом поясняю я, — что я русалка. И всю дорогу пытался меня убедить в этом, пока я не приказала замолчать. Потом в этом же были уверены фэйри в деревне. И вообще, судя по всему, весь мир уверен, что я морская фэйри и пытается убедить в этом меня. С ума сойти недолго!

Вместо того чтобы посочувствовать, юноша быстро встаёт.

— Сейчас, — бросает он Сильвену и стремительно, почти бегом выходит из комнаты. Когда за ним захлопывается дверь, я поворачиваюсь к фэйри.

— Ты с ума сошёл? Маг? Я сегодня уже разок тонула во сне, мне не понравилось! Зачем мне колдун?

— А мы не за этим шли к Побережью? — Сильвен слабо улыбается. — И ещё: по-моему, ты этого человека тоже знаешь.

— Нет, я… — Голова идёт кругом. Кто-нибудь, да объясните же, наконец, что происходит!

— Успокойся, Арин, — голос фэйри доносится как из тумана. — Если тебе будет грозить опасность, я не дам им тебя тронуть.

— Почему? — зло бросаю я, понимая, что даже убежать не смогу. С моими-то ногами!

— Потому что я твой сайе, — голос Сильвена вздрагивает на последнем слове. — И обязан тебя защищать.

Мы смотрим друг на друга — долго, пока не открывается дверь и в комнату не входит юноша-побережец и следом за ним — девушка моего возраста. Тогда Сильвен отворачивается и отходит к огню, глядя на «гостей» исподлобья. А я понимаю: да, будет защищать. Не знаю, кто такой сайе, но Сильвену я верю. От этого становится немного легче.

— Госпожа, если вы позволите… — Девушка, тоже темноволосая, в синем мужском костюме, садится на кровать рядом со мной. — Обещаю, больно не будет.

Удивлённо смотрю на неё. Волшебница? Она? Такая молодая?

— Элена — ученица Ви́йлы, королевского мага Никэла, — тихо говорит юноша-побережец. — Не бойся, Санна.

— А вы меня тоже узнаёте? — устало вздыхаю я, глядя на девушку.

Та улыбается.

— Нет. И если это недоразумение, мы сейчас же его разрешим. Госпожа, позвольте вашу левую руку.

Я протягиваю ей руку, на которой у меня браслет. И чуть не отдёргиваю, когда ученица королевской ведьмы берёт меня за запястье.

— Я не желаю вам вреда, госпожа, — повторяет Элена. — Постарайтесь расслабиться.

Я жду, что меня опять затянет холодная, жуткая вода. И вода действительно появляется: голубая, ребристая, покрытая барашками пены, она ослепительно бликует на солнце и покачивает меня, нежно, как мать качает ребёнка в колыбели. Я поворачиваюсь на спину, раскидываю руки и смотрю в бесконечное синее небо, которое иногда прочерчивают белые крупные птицы — я никогда их раньше не видела в Дугэле даже на картинках.

В ушах то, что я считала гленским чудовищем, тихо шепчет что-то знакомое, успокаивающее. И я расслабляюсь, закрываю глаза. А когда открываю — вода исчезает.

— На вас заклятье, госпожа. — Волшебница отпускает мою руку и устало морщится. — Очень сильное. Простите, я не в состоянии его снять. Не уверена даже, что моя наставница на это способна.

— Что за заклятье, Элена? — вмешивается юноша-побережец.

Волшебница поворачивается к нему.

— Памяти, милорд. Кому-то было нужно, чтобы госпожа всё забыла.

«Ты танцевала в круге камней, Арин, глупая моя девочка. Поэтому ты ничего не помнишь…»

— Кому? — вырывается у меня.

Волшебница смотрит на меня и качает головой.

— Я не знаю, госпожа. Но это женщина.

Мама… Нет, только не это!

— Молодая женщина, — уточняет волшебница. — Примерно вашего возраста.

Я выдыхаю. Нет, мама бы никогда не стала… Она — нет, никогда. Но почему…

— Мне говорили, что я всё забыла после круга камней. Я полукровка, во мне нет магии, и я полезла в круг, чтобы загадать желание. Магия ударила по мне.

— Нет, госпожа, — убеждённо отвечает волшебница. — Кто бы вам это ни рассказывал, он лгал. Нам известны основные принципы работы каменных кругов Дугэла. Они просто не отзовутся, если в круг вступит полукровка или человек без магии. Они останутся всего лишь камнями. Иное невозможно: их должен пробудить маг земли, и только он. Даже артефакты не работают.

Я прижимаю пальцы к вискам — голову прошивает резкая боль. Мама лгала мне? Зачем?

— Вы говорите правду? — Я умоляюще смотрю на волшебницу. — Госпожа Элена?

— Да, миледи, — волшебница слабо улыбается. — Клянусь духами, в моих словах нет лжи.

Если маг поклянётся духами и всё равно солжёт — он потеряет магию. Никому нет смысла жертвовать таким, чтобы обмануть меня.

Я прячу лицо в ладонях, чувствуя влагу на щеках.

— Кто я? — не узнаю собственный голос, настолько он жалкий.

Мама, которая вела себя странно в ту страшную ночь. Принц Инесса… Марк… Зачем? Кому я нужна?!

— Вы не полукровка, госпожа, это совершенно точно. Вы морская дева Мюреоля. У вас забрали магию — ваша жемчужина запечатана. Полагаю, что забрали даже внешнее имя: ни одну морскую деву не буду звать по-дугэльски. Больше мне нечего вам сказать.

— Но это же глупо… Я даже плавать не умею. Я боюсь свободной воды. Сильвен может подтвердить… Я никогда не видела моря. Я даже не знаю, что это!

— Простите, госпожа, — голос волшебницы звучит словно издалека. — Но это лишь подтверждает, что заколдовавшая вас волшебница очень сильна. Впрочем, Дугэл всегда славился своими ведьмами.

Я тихо плачу, раскачиваясь вперёд-назад. Заколдовали… меня? Я русалка? Страшная русалка с уродливым хвостом?!

— Санна… — Чьи-то руки гладят моё плечо, и я вздрагиваю, отшатываюсь.

Юноша-побережец смотрит на меня отчаянным взглядом.

— Санна, пожалуйста, позволь…

— Уйдите, — сначала шепчу, потом кричу я. — Уйдите! Оставьте меня одну. Пожалуйста!

Сильвен встаёт и недвусмысленно поигрывает кинжалом. Но люди уходят и так: волшебница берёт юношу под руку и что-то тихо говорит ему, ведя к двери.

Мне всё равно: я плачу, судорожно всхлипывая, пытаясь забыться: всё это сон, бред, это не со мной. Со мной такого быть не может, нет, нет, никогда…

Чьи-то тёплые руки обнимают меня, я вздрагиваю, поднимаю голову и встречаюсь взглядом с Сильвеном. Фэйри молчит, а я, всхлипнув, сама хватаюсь за его плечи и рыдаю в голос. По матери, которая, похоже, и матерью мне не была. По Дугэлу, всё в котором — ложь. По себе. «Даже твоё собственное тело для тебя — тюрьма». Да. Да, да, да!

Сильвен молча обнимает меня и сидит так долго — пока я не успокаиваюсь.

— Ты знал. — Я принимаю протянутую фэйри кружку с водой. — Ты знал с самого начала.

— Русалку сложно не узнать, когда она поёт, — фэйри улыбается. — Ты пела на игрищах.

— Одно только слово…

Сильвен усмехается. Я устало смотрю на него, потом отдаю кружку и тру глаза.

— Я не понимаю. Зачем? Кому я нужна? Я же никому ничего не сделала!

— Значит, сделала, — отрезает Силвьен. — Даже дугэльские ведьмы не настолько спятили, чтобы проклинать направо и налево без повода. Поговори с этим человеческим герцогом. Он явно тебя знает.

Да уж. Очень настойчив.

— Он меня пугает. — Я ёжусь. — Он на меня так смотрит, как будто хочет нацепить на меня свадебные браслеты и ошейник. Прямо сейчас и без согласия.

— В Никэле нет ожерелья невесты, насколько я знаю, — усмехается Сильвен. — И без согласия никто тебе браслеты не наденет. В конце концов, ты всегда можешь приказать мне его убить.

— Ты что? — Мысль настолько дикая, что просто в голове не укладывается. — Зачем?.. Ох, Сильвен, я же хотела тебя спросить: кто такие сайе? Ты говорил что-то про право на лугу.

Фэйри отворачивается — улыбку с лица точно стёрли.

— Традиция в Гленне служить спасшему тебе жизнь. Если не можешь оказать равноценную услугу.

— Ну, это не про тебя, — смеюсь я. — Ты, вон, уже сколько раз меня спасал. И вообще, ты меня не просил тебе помогать, так что не понимаю…

— Никто никогда не просит, — голос фэйри звучит непривычно грустно. — Сайе никогда не становятся по собственному желанию. Это слишком тяжёлая повинность. Зато несчастный случай всегда можно подстроить.

— Поэтому ты думал, что я говорила за тебя на игрищах ради выгоды?

— Но тебе же это было выгодно, — парирует фэйри.

— Сильвен. — Я кусаю губу, пряча улыбку. Момент не тот, чтобы смеяться. — Можешь быть уверен, я из тех чокнутых людей, которые помогают чисто из любви к искусству. Для расчёта я слишком глупа. Честно.

— Наивна, — кивает Сильвен. — Вижу. И боюсь даже представить, сколько сайе у тебя в Гленне и в Мюреоле, если там это право действует.

— Что ж. — Я всё-таки улыбаюсь. — Я никого не помню. И что, от этого права никак нельзя освободить? Тебя, я имею в виду.

— Почему же, — Сильвен ухмыляется. — Можно. Но тогда я сразу умру, а тебе это, боюсь, не понравится. Отказ от сайе — бесчестье для последнего. Этим, кстати, тоже пользуются некоторые люди и фэйри.

— Какой сумасшедший у вас мир, — вздыхаю я.

— У нас, Арин, — улыбается фэйри. — Ты раньше жила в стеклянной клетке.

— Кому была нужда её возводить? — бормочу я.

В дверь тихонько скребутся. Сильвен вопросительно смотрит на меня. Я киваю.

— Я принёс ужин, — тихо говорит юноша-побережец, с надеждой глядя на меня из-под чёлки. — Ты, наверное, голодная.

Еда — последнее, о чём мне сейчас хочется думать.

— Сильвен, ты ел?

Фэйри качает головой и забирает у побережца поднос.

— Тогда поешь, ладно? — Я, кривясь от тупой боли в ногах, тянусь за кружкой с полочки над кроватью, но юноша-побережец оказывается быстрее.

— Ты меня совсем не помнишь?

— Нет. — Я делаю пару глотков и ставлю кружку на покрывало рядом. — Давайте знакомиться? Так как вас всё-таки зовут?

— Мартин, — юноша ищуще осматривает меня. — Мартин де Ве́йде.

— Герцог Лорентума? — уточняю я, и юноша, наконец, улыбается. У него красивая улыбка.

— С некоторых пор. Но, Санна, Рэяна-то ты должна помнить!

— Кого? — Это уже начинает надоедать. Может, попросить его рассказать про эту Санну, а не забрасывать меня глупыми вопросами?

— Ты же его так любила, — в голосе юноши… Мартина удивление и… зависть?

— Не помню я никакого Рэяна, — повторяю я. — Кто это?

Мартин, герцог Лорентума, продолжает смотреть на меня недоверчиво.

— Второй принц Инесса. Ты не представляешь, Санна, моему удивлению не было границ, когда объявили о его помолвке с королевой Дугэла. Я решил, что ты его бросила и вернулась в Мюреоль.

Принц Инесса… С ума сойти!

Нет, ну это ж надо? Я? Любила какого-то принца? Которого в упор не помню?

— А он хоть красивый? — Я всеми силами пытаюсь сдержать истерический смех. — Принц этот? Которого я любила.

— Тебе казалось, что да, — взгляд Мартина стынет. Чувствую, у этой Санны в поклонниках ходил не один принц, а ещё и некий герцог. Прямо как в школе у… меня.

— Чудесно. Мартин? Можно попросить?

— Всё, что угодно. — И это тоже сказано очень красноречиво. Похоже, Санна была та ещё горячая штучка.

— Вы можете договориться для меня о встрече с какой-нибудь сильной колдуньей, которая меня расколдует и скажет, наконец, я точно русалка или, может, все вокруг заблуждаются? — улыбаюсь я, и взгляд Мартина теплеет.

— Конечно, Санна. Королевский маг, Вийла, не сможет мне отказать…

— И не спрашивать меня больше «ты помнишь?». Я не помню. Ни-че-го. Простите, герцог.

Мартин улыбается и берёт меня за руку — я с трудом удерживаюсь, чтобы не отпрянуть.

— Конечно. А ты позволишь мне за тобой поухаживать?

Всё. Сейчас если он только намекнёт про постель, я скажу… Я его кружкой по голове тресну!

— А «поухаживать» что в себя включает?

Мартин улыбается — снова грустно.

— Мы когда-то были друзьями, Санна. Позволь мне просто попытаться снова стать твоим другом.

Угу. Другом.

— Хорошо, — киваю я. А что мне остаётся. И я, и Сильвен полностью от него зависим. И я прекрасно это понимаю.

Мартин, не отрывая от меня взгляда, сжимает руку и целует, улыбаясь. Примерно так же Марк когда-то закреплял своё «право» на меня. Он ещё, помнится, добавил: «Я тебя не разочарую». Ну что ж, если вспомнить, как мы расстались — не разочаровал.

Мартин просто желает спокойной ночи.

— Отдохни, Санна, — добавляет он, а я стараюсь не морщиться от странного имени. Оно подходит мне как змее — старая кожа. — Со мной ты в безопасности.

— Он прав, — тихо говорит Сильвен, когда дверь за герцогом закрывается. — В землях вейлов мы продержались бы от силы до ночи. Потом, без магии… — Он качает головой.

— Что, деревья, падкие на красивых девушек, тут не растут? — Я тру виски. Голова трещит ужасно.

— Нет, только защищённые заклинаниями башни людей — посольства по всему Морскому тракту, — в тон мне отвечает фэйри, вставая из угла у камина и поднимая с пола поднос. — Между прочим, твой герцог сильно рисковал — если бы он и его люди не добрались до ближайшей башни до заката, их всех забрала бы тьма.

— Я его не просила, — ворчу я, морщась. Сильвен ставит поднос мне на колени.

— Поешь. Иначе завтра проснёшься разбитой.

Он прав. Со вздохом я ищу вилку, но нахожу только какие-то палочки, две штуки. Кручу их перед глазами.

— На них что, нанизывать?

— Попробуй, — усмехается Сильвен.

Пробую. Палочки тупые. Кусок чего-то мясного в соусе расплющивается, но попадать мне в рот не желает. Сильвен наблюдает с минуту и начинает тихо хихикать.

— Ты надо мной издеваешься!

Фейри кивает, вздрагивая от смеха, и забирает у меня палочки.

— Смотри.

Вот уж не думала, что держать две короткие деревянные палочки так сложно. У вилки зубьев и то больше! Всё не как у людей, у этих побережцев.

— Покормить тебя, моя госпожа? — веселится Сильвен, глядя, как я мучаюсь.

— А сам где научился? — бурчу я, пытаясь поймать кусочек мяса.

Смех тут же стихает, и я удивлённо поднимаю глаза.

— Что не так сказала? Ты же как-то жил до того, как поссорился с деревом? Расскажешь?

— Это приказ? — голос у фэйри теперь привычно ровный.

— Нет. — Я, наконец, справляюсь с мясом. Пробую… С ума сойти!

— Что это? — торопливо тыкаю в следующий кусок. — М-м-м, как же вкусно!

— Рыба, — в голосе фэйри снова слышится улыбка. — Рыба в маринаде. Любимое блюдо жителей Побережья. Ты его ещё не раз попробуешь, когда будем в Никэле. Рыбу и всяких морских гадов.

— Гадов? — Нет, ну какая же вкуснятина! Почему в Дугэле нет рыбы? — О, Сильвен, а я знаю морских коньков. Видела на фибуле у одного инессца. Такой изогнутый червяк с рожками.

— А ты лгала, что не знаешь второго принца Инесса, — усмехается Сильвен.

Я изумлённо смотрю на него.

— Думаешь, он похож на морского конька? — А кто их знает, этих инессцев, все же через одного чокнутые.

Сильвен закрывает глаза и смеётся — долго, кажется, у него истерика. Я бью его рукой с зажатыми в ней палочками по спине.

— Что?

— Арин… Я иногда не понимаю: ты действительно глупенькая или притворяешься? Только правящий дом Инесса имеет право носить фибулу в виде символа их страны. Остальные — брошь, ожерелья, браслеты, подвески… Но не фибулы.

— А-а-а… — И откуда он такой умный? — Но, может, это был первый принц? Или третий? Или вообще какой-нибудь побочный… как их…

— Чему вас в школе учат? — вздыхает фэйри. — Наследник человеческих королевств не выезжает за пределы своей страны до восемнадцати лет — кроме исключительных случаев. И принцев в Инессе всего два.

Значит, принц… как там его… Рэян? Я ведь даже имя у него тогда не спросила…

— Да мы виделись только один раз, он меня из Лэчина вытащил. — Я снова принимаюсь за еду. — Хотели ещё встретиться, но я заболела. А потом ты убил мою мать.

— Твою тюремщицу, — вставляет фэйри.

Мы смотрим друг на друга.

— Она была моей матерью. И заботилась обо мне. Зачем ты это сделал? — вопрос, который я собиралась задать давным-давно, но была уверена, что ответа не получу, если не прикажу Истинным Именем. А тут, раз уж мы вдруг разговорились…

— Тюремщица, — спокойно поправляет Сильвен. — Я кое-что смыслю в магии, Арин, в том числе и человеческой. Эта женщина собиралась наложить на тебя ментальное заклинание. Вполне возможно, организовать тебе ещё один «круг камней». Как сайе я должен тебя защищать.

Раньше я бы с лёгкостью назвала фэйри лгуном и выбросила его слова из головы. Сейчас — слишком много неувязок в мамином поведении, но меня до сих пор коробит мысль, что она могла сознательно причинить мне вред. Мама меня любила.

— Она обо мне заботилась.

— Свиней тоже откармливают, — отвечает Сильвен. — На убой. Русалки умирают без моря спустя год, это все знают, даже в вашем Дугэле. Ни одна мать не станет «заботиться» о дочери, которая через год растает, и даже не попытается её спасти. А вот тюремщица, которой приказали…

— Хватит, — обрываю я. Мама — тюремщица? Я умру? Нет, мне определённо нужна колдунья, словам которой я смогу полностью верить.

Сильвен забирает поднос, но не возвращается к камину, а садится на кровать рядом. Решил спать со мной? Я устала настолько, что мне всё равно.

Но фэйри вместо того, чтобы лечь, наклоняется ко мне.

— Арин. Посмотри на меня.

Устало поднимаю взгляд и чувствую прохладные пальцы, аккуратно массирующие мне виски. Боль уходит, не сразу, медленно — но как же становится легче!

— Как ты это делаешь?

— Все фэйри леса владеют исцеляющей магией в той или иной мере, — тихий голос Сильвена убаюкивает в унисон вздохам «гленского чудовища», шепчущего для меня колыбельную.

— Ты говорил… тебя отрезали, — я глотаю зевок, — от магии…

— Но навык остался.

Наверное, Сильвен был очень сильным колдуном до встречи с тем дубом… ясенем… деревом…

— Спасибо… Сильвен? Я сейчас засну, а должна сказать… Прости меня, пожалуйста… Из-за меня тебя сегодня чуть не убили… Прости… Я не хотела…

Отвечает он или нет, не знаю. Вода обнимает меня, синяя, нестрашная, спокойная вода. И качает нежно и бережно. Я лежу, раскинув руки, наблюдаю, как по синему, бездонному небу бегут белые пёрышки облаков.

Сильвен будит меня на рассвете. Косые бледные лучи падают на лицо, я щурюсь. В комнате прохладно: огонь сонно облизывает поленья, ленясь разгореться. Кутаюсь в покрывало и удивлённо рассматриваю громадную металлическую лохань на ножках, занимающую полкомнаты.

— Это что?

— Подарок от твоего герцога, — усмехается Сильвен, ставя на пол рядом с лоханью исходящий паром кувшин. — Залезай, пока вода не остыла. Если, конечно, хочешь помыться.

И он ещё спрашивает!

Сильвена я уже давно не стесняюсь, а он и не отворачивается.

— Ты сам-то мылся?

— Угу, когда носил тебе воду из ближайшего озера.

Я хватаюсь за бортик.

— Там же холодно!

Сильвен закатывает глаза и ровным тоном говорит:

— Скажешь, когда поливать.

— Сильвен, не делай так больше!

— Не спрашивать? — Фэйри поднимает кувшин. — Ладно.

И без предупреждения окатывает меня горячей водой. А потом смеётся, глядя на мокрую и, несомненно, жалкую недорусалку. Суёт мне кусок чего-то твёрдого и душистого.

— Мойся. Я пока схожу, добуду тебе рыбы.

— Сильвен! — Я протягиваю душистый кусок. — А что это?

Но дверь за фэйри уже закрывается, и я остаюсь с лоханью и непонятным куском наедине. Впрочем, это явно что-то моющее — оно хорошо пенится, и кожа после него приятно-гладкая. Рискну попробовать на волосах, уж не вылезут. Моим волосам не повредил даже мамин растворитель, который я однажды на себя опрокинула.

С удовольствием намыливаю и разминаю ноги — лекарь вчера очень хорошо поработал, ни царапины не осталось. Только кожа на стопах нежная, как у младенца. И болят они по-прежнему. Но не сравнить с тем, что вчера было!

В дверь тихонько стучат. Интересно, это у Сильвена совесть окончательно проснулась? Вон, с утра даже воды мне достал, заботливый. Не иначе как с нужной ноги встал.

Впрочем, до стука в дверь он ещё не созрел. В комнату заглядывает Мартин.

— Санна, мы через полчаса выезжа…

Видит меня в лохани и замирает на полуслове. Торопливо поворачивается лицом к стене. Хм, похоже, в Никэле, как и в Дугэле, не принято глазеть, как девушка моется. Хоть что-то общее.

— Прости. Твой сайе не запер дверь. — Угу, наверняка, чтобы с замком не мучиться, когда еду принесёт. — Мне выйти?

Когда месяца два назад тот же Марк вломился в мою купальню, даже он не задавался такими глупыми вопросами. Он просто спросил, были ли у меня уже парни или нет. Я спокойно сообщила, что он хам и наглец, и попросила подать полотенце. Никогда не понимала, почему должна смущаться своего тела.

— Там простынь на кровати, сложенная. Подайте, пожалуйста, герцог.

Марк полотенцем в меня тогда швырнул. Мартин сейчас, не поворачиваясь, протянул простынь. И только тихо попросил:

— Не называй меня герцогом, пожалуйста. И мне казалось, друзья не обращаются друг к другу на «вы».

Пожалуй.

Я вылезаю из лохани, щедро расплёскивая воду, заматываюсь в простынь и выжимаю волосы. Потом вытираю их краем простыни — тщательно. У меня прекрасные волосы, они очень быстро сохнут.

— Санна, ты позволишь?

Мартин вопросительно смотрит на меня через плечо.

— Конечно. — Я думала, он спрашивает, можно ли оборачиваться. Но Мартин зачем-то ещё идёт к прикроватной тумбочке, открывает ящик и вынимает расчёску.

Я закусываю губу, когда он садится рядом, берёт мой локон в руку и осторожно проводит по нему расчёской. Если до этого происходящее напоминало игру, то теперь мне неприятно и даже чуть-чуть страшно. Волосы — это слишком личное, я не переношу, когда их трогают. Маме было можно, но только ей одной.

Мартин молчит — я его совсем не слышу, но чувствую его пальцы и то, как он медленно водит расчёской вниз. Я тоже молчу и кусаю губы — мне очень хочется попросить Мартина перестать, но… «Но» слишком много. Я редко отказываю, когда меня просят. И к тому же, от этого человека зависит моя жизнь и жизнь Сильвена.

Поэтому я терплю молча.

Дверь открывается, входит Сильвен с подносом. Бросает недоумённый взгляд на нас и кривится, явно пытаясь скрыть улыбку. Да что с ним такое сегодня?

Мартин, наконец, откладывает расчёску.

— Спасибо, Санна.

Я не рискую смотреть ему вслед. Но мне становится намного легче, когда дверь закрывается.

А Сильвен смеётся.

— И чем он тебе не мил?

Я слезаю с кровати, усаживаюсь рядом, у камина, и остервенением принимаюсь тыкать во вчерашнее вкуснейшее на свете мясо.

— Не люблю, когда трогают мои волосы!

— Запомню на будущее, — фыркает Сильвен. — Но я бы на твоём месте, госпожа моя, присмотрелся к этому человеку. В конце концов, он герцог. Кто знает, может, море тебя обратно не примет — придётся жить одной. А он богат, красив и любит тебя.

— Да. — Я проглатываю кусок и с чувством выпаливаю: — Достали они со своей любовью!

Сильвен весело смотрит на меня.

— Не могу уже! — Я расплёскиваю соус и ловлю последний кусочек мяса. — Я же ответить им не могу, а они все восхищаются, влюбляются, вешаются! Один ты нормальный.

Сильвен снова смеётся — он точно сегодня в хорошем настроении.

— А говорят, русалки любят внимание. И чему ты удивляешься — это твои чары, твоя суть: привлекать к себе. Особенно людей. Тебе не нравится?

— Угу. Наверное, я неправильная русалка. — Я быстро выпиваю горячий ещё настой. — Или просто нормальный человек. Кстати, а что там с моей одеждой?

Одежда в порядке, и даже моя янтарная заколка на месте — в той же прикроватной тумбочке. Минут через десять меня уже усаживают в повозку на колёсах, в которую запряжены лошади. Повозка очень отдалённо напоминает наш дугэльский транспорт: места в ней меньше и удобств, прямо скажем, тоже. Но это, конечно, намного лучше, чем трястись в седле. И еду я так одна — Сильвену дают одного из высоких тонконогих коней. Я смотрю из окошка: Сильвен довольно быстро справляется со сноровистым животным и пристраивается так, чтобы ехать поближе ко мне. Я вижу его каждый раз, когда выглядываю, и мне от этого спокойней.

В повозке душно, скучно и неудобно. Маленькое пространство — я могу дотянуться рукой до противоположной стены. И совсем не могу вытянуть ноги. С ногами вообще беда — они ноют, постоянно, и пульсируют. После мытья мне было лучше, но сейчас я сомневаюсь даже, что смогу выйти из этой повозки, когда мы остановимся. Да, и тряска — я постоянно подпрыгиваю на маленьком диванчике и чуть не стукаюсь головой о потолок. Приходится держаться за сидение, а когда пробую взобраться на него с ногами, чуть не кувыркаюсь на пол.

Нет, всё-таки в Дугэле у нас лучше всё, даже повозки. Разве что рыбы вкусной нет.

Мы периодически проваливаемся в порталы — я не вижу свечения, но чувствую знакомое головокружение и лёгкий запах грозы, всегда сопровождающий круги переноса. И конечно, пейзаж за окном после очень сильно меняется: то луг, то лес, то блестящее на солнце озеро, по берегу которого мы проезжаем.

И да, когда мы останавливаемся на привал, я действительно не могу выйти из повозки. Сильвен меня выносит и усаживает на расстеленный под тонкой березкой плащ. Не спрашивая, задирает подол, обнажая колени, и аккуратно массирует. У него холодные пальцы, и боль их боится.

Я закрываю глаза. Рядом суетятся люди, я слышу их голоса и пофыркивание коней, которым дают напиться.

— Санна, что с тобой? — в голосе никэльского герцога так явственно звучит беспокойство, что я, не сдерживаясь, улыбаюсь.

— Всё хорошо.

Сильвен убирает руки, я поправляю подол.

— Я хотел пригласить тебя в мой шатёр, — Мартин бросает косой взгляд на Сильвена, и фэйри немедленно отворачивается. — Ты не против?

Я гляжу на Сильвена, тот еле заметно кивает, мол, всё будет хорошо.

— Конечно. Поможешь мне встать?

Мартин с готовностью протягивает руку, я хватаюсь за неё, встаю — и ушедшая было боль возращается. Мои неверные ноги подламываются, я падаю на юношу. Он мгновение обнимает меня, потом аккуратно подхватывает и несёт.

— Ты как всегда лёгкая, как пушинка, Санна. — Несёт он меня действительно легко, как Сильвен. Везёт мне на сильных мужчин. — Но что с твоими ногами? Лекарь клялся мне вчера, что ты в порядке.

— Я в порядке. — На нас косится весь отряд. Даже те, кто ставит палатки, оборачиваются. — Мои ноги всегда болят.

— Что? — Мы наконец-то оказываемся у ярко-голубого шатра. Полог нам открывают стоящие рядом на вытяжку стражники. — Но ты же раньше даже плясать могла, Санна.

— Я и сейчас могу, — улыбаюсь я, и усаживаюсь поудобнее, когда Мартин устраивает меня на подушках, щедро разложенных у низкого стола. — Только очень больно.

Мартин качает головой, жестом отсылает сунувшихся было в шатёр стражников и элегантно расставляет передо мной целый пир: что-то очень красивое, мясное и травяное, и непонятное, но, уверена, безумно вкусное.

— Я обязательно приглашу к тебе королевскую волшебницу. От этого наверняка можно избавиться. Ты не должна испытывать боль, Санна.

Я улыбаюсь, глядя, как он, грациозно орудуя пресловутыми палочками, накладывает мне кусочки того-другого в деревянную плоскую тарелку.

— Спасибо.

— Ты раньше очень это любила, — тоже улыбается Мартин. — Санна, могу я попросить? Расскажи, пожалуйста, что с тобой случилось. Что ты помнишь?

Я сражаюсь с палочками и рассказываю. Мартин хмурится, а когда я упоминаю инессца, отводит взгляд. Но слушает внимательно.

— Тебе повезло с фэйри, — тихо говорит он. — Честно говоря, я хотел советовать тебе избавиться от него: фэйри неплохие сайе, но такие, как он, дорого продают свободу. Но, похоже, тебе правда повезло. Спасибо, Санна. — Он глубоко вздыхает и внимательно смотрит на меня. — У меня ещё одна просьба. К вечеру мы будем в Никэле. Ты имеешь право потребовать защиту у королевской семьи, но я предлагаю тебе свой дворец. И обещаю заботиться о тебе так же, как это делает твой сайе. Поверь мне, пожалуйста, Санна. Я понимаю, я не вправе вмешиваться…

— Конечно, я согласна, спасибо! — У королевской семьи? Да кто я такая, чтобы требовать защиты у самого короля! Мартина я хотя бы знаю, и Сильвен прав, он безопасен.

Мартин улыбается.

— Ты делаешь мне честь. — И, аккуратно забрав палочки, берёт ими тот несчастный кусок, который я гоняла по тарелке. Затем протягивает мне.

Я смотрю на него поверх палочек.

— Прости меня, но в Никэле друзья не только помогают расчёсывать волосы, но ещё и кормят друг друга?

Рука Мартина дрожит, когда он отдаёт мне палочки.

— Извини, Санна. Я забылся.

Я старательно улыбаюсь. Мне не нравится, что он отводит взгляд и сконфуженно молчит — я чувствую себя виноватой. Он столько сделал для меня, и к тому же, кто, если не я дала повод фривольно ко мне относиться? Не надо было с ним кокетничать утром. Сама виновата. И вчера тоже сама дала надежду. Кто его знает, что у него с этой Санной было, но явно же что-то большое, настоящее. И, кажется, одностороннее. Жалко юношу, очень.

— Мартин? А расскажи мне про Никэл. Я была там раньше? Как там?

Мартин рассказывает — сначала несколько напряжённо, но быстро оттаивает. Даже начинает шутить. Я смеюсь — и про себя с тоской вспоминаю Дугэл. Всё то же самое с парнями. Как же скучно. Как же надоело…

Как я умудряюсь в это вляпываться?

Когда вечером мы «выныриваем» из очередного портала, перед нами расстилается роща деревьев с узкими кронами, по силуэту напоминающими свечи, за которыми проглядывает что-то большое и блескучее, и я не выдерживаю: высовываюсь из окошка, прошу едущего рядом Сильвена взять меня в седло.

Фэйри кивает и посылает коня вперёд, туда, где скачет Мартин. А некоторое время спустя моя повозка сворачивает с дороги и останавливается.

Сильвен что-то объясняет вознице, потом выносит меня и сажает на коня. Высоко! Конь действительно не напоминает фэйрийских лошадок, ему на месте не стоится — и я мысленно благодарю Мартина за повозку. Да, неудобно, но я бы одна точно не смогла на таком усидеть.

Зато Сильвен управляется с ним играючи. Он взбирается в седло позади меня, крепко держит и пускает коня к рощице.

Вечернее солнце бросает косые золотистые лучи. Зелень на их фоне выглядит ещё сочней, а тени — мягче. Мы проезжаем мимо деревьев-свечек, и они совершенно не похожи на те, что я видела в Гленне и даже Дугэле. У них треугольные кроны, и тени они почти не дают. Под копытами сначала мягко хрустят ветки, а потом конь безжалостно топчет поляну синих маленьких цветов, похожих на рой рассевшихся бабочек.

Мы, наконец, выезжаем на обрыв, и Сильвен придерживает коня. А я, открыв рот, смотрю на идущую рябью золотистую воду до самого горизонта.

— Сильвен, это что?

— Море, — говорит фэйри, а я, прислушавшись, наяву различаю вздохи того, что считала «гленским чудовищем».

— Почему оно такое огромное? — мой голос дрожит. — Почему оно дышит?

Сильвен усмехается и, не отвечая, посылает коня к еле заметной тропке у камней. Медленно, шагом, мы спускаемся вниз — и копыта коня проваливаются в мокрый песок.

— Сейчас отлив, море ушло, — говорит Сильвен. — Подъедем ближе?

Я молчу, вцепившись в его плечи. Мне отчего-то страшно, и страх усиливается, когда мы скачем дальше. Настолько, что хоть вой.

— Сильвен… Сильвен, давай… вернёмся… пожалуйста!

Но фэйри пришпоривает коня, и только когда «дыхание» превращается в знакомый мне по снам рокот, мы останавливаемся.

— Сильвен…

Фэйри, спешивается и опускает меня на землю… в воду. Я в панике держусь за его куртку, отказываясь смотреть, но злой Сильвен, не слушая мои причитания, хватает за плечи и разворачивает.

Я не слышу, говорит он что-то или нет. Я распахиваю глаза и смотрю, а панику сменяет чувство острого, безумного восторга.

Накатывающие волны одна за другой лижут мои ноги, которые в кой-то веки стоят нормально и не подламываются. Ветер играет моими волосами, свежий ветер со странным, лучшим на свете запахом — не сладким и не горьким, а что-то совершенно иное, бесконечно родное и правильное. Ветер должен пахнуть именно так, я откуда-то это знаю.

И разбивающаяся в пену вода словно шепчет знакомо: «Ты дома… Ты наконец-то дома». Я откуда-то знаю, что это правда.

Потом мы скачем обратно к берегу, а море ревёт, тянется за нами, не желая меня отпускать. Я смотрю на него — как бликует вода на солнце, как волны забирают косые рыжие лучи — и думаю, что вернусь обязательно.

Мне уже не страшно.

У Мартина действительно большой дворец. Красивый — наверное, как у нашей королевы. И сад за ним просто громадный. Он тонет в вечерних тенях, и я не успеваю толком его рассмотреть, как и дворец. Но комнаты, которые мне приготовили, очень нравятся, за исключением разве что одной вещи: я не понимаю, где будет жить Сильвен.

Фэйри остался на конюшне, когда меня увели слуги (кошмар, полный дворец слуг!), а в комнатах встречает Мартин. Видно: ему очень хочется, чтобы мне было удобно. А вот о моём спутнике он явно не подумал. А когда я спрашиваю, отмахивается:

— В привратницкой. Санна, не волнуйся, его разместят.

Волнуюсь. Под привратницкой мне сразу представляются чуланчики, в которых мы в Дугэле держим рабов. И мне совершенно не хочется, чтобы Сильвен там жил.

— Мартин? — улыбаюсь. Да, я прекрасно отдаю себе отчёт в том, что очаровываю его сейчас специально. Но — не для себя. И последствия приму. — Прошу тебя…

Юноша ловит мою улыбку, дышит ею, а стоящая в дверях экономка вовремя вспоминает про гостевой домик в дубовой роще.

Гостевой домик спешно готовят, пока мы ужинаем — меня снова кормят рыбой, опять отдельно от Сильвена. И развлекают весёлыми историями.

Я снова дико скучаю.

Домик мне нравится ещё больше апартаментов. Во-первых, он далеко от комнат Мартина (а апартаменты, полагаю, совершенно случайно — рядом). Во-вторых, он небольшой и уютный. И чем-то напоминает мне дом, в котором мы с мамой жили в Дугэле.

Я отказываюсь от слуг — мне и Сильвена с лихвой хватает. Мартин пытается возражать, но в итоге сдаётся. Он желает мне спокойной ночи, целует руку и обещает завтра показать сад. Я напоминаю ему про королевскую волшебницу. На том вечер и заканчивается.

Сильвен встречает в круглом холле на первом этаже, высоко держа подсвечник. Я зеваю в кулак и, спотыкаясь, хватаюсь за стену. Голова снова кружится.

— Идём, Арин, тебе нужно поспать.

Да, конечно. Я плетусь за Сильвеном к винтовой узкой лестнице. Ступени там разной высоты и ширины — я запинаюсь не раз и не два, а под конец падаю, больно ударив коленки. Сильвен молча берёт меня за руку и почти втаскивает в маленькую уютную спальню, неуловимо напоминающую мою в Дугэле (хотя та и была в три раза шире и без камина).

Фэйри ставит подсвечник на столик у кровати.

— Задуешь свечи, когда ляжешь, — говорит он, поворачиваясь к двери.

— Сильвен, — второй слог имени превращается в зевок. — Извини… Ты хоть поел?

Фэйри смотрит на меня молча пару мгновений, потом коротко улыбается.

— Ты такая заботливая, моя госпожа, — сарказма в его голосе куда больше похвалы. — Подумай лучше о себе.

И уходит, больше не отвечая ни на один из моих вопросов. Очевидно, его хорошее настроение кончилось.

Мне совершенно не хочется над этим раздумывать и, кажется, я засыпаю, как только голова касается подушки. Не помню, задула ли свечи.

Глава 12. Илва

Солнце облизывало каменную стену напротив. Я следила, как лучистый язык, по-утреннему неяркий, ползёт к кровати, на которой под двумя одеялами лежал Рэян, и не могла отвернуться. Меня трясло.

Сейчас он проснётся, и я увижу в его глазах туман. Снова останусь одна среди теней — Зелёная колдунья права, но думать о ней совсем тошно.

Солнечный луч дополз до изголовья кровати и скрылся за тучами.

Утро началось.

Я аккуратно подоткнула одеяло.

«Илва?»

Вдохнула поглубже, заставляя себя улыбнуться.

«Я здесь».

Заклятие тумана спадёт после нашей свадьбы. Я уверена. Я изучила манускрипты. Я…

«Моя королева».

Не надо!

Я заставила себя улыбнуться, пряча страх, что Рэян будет называть меня так лишь под заклятьем. И лишь под заклятьем будет нежным… А целовать всё равно станет только свою русалку.

Должен же быть выход!

Рэян ласкал меня взглядом — и я всеми силами пыталась не видеть в его глазах проклятый туман. Улыбался мне в ответ и спрашивал, чем он меня расстроил. Я обиделась на то, что он был слишком резок прошлый раз? Конечно, ему следовало спросить у своей обожаемой королевы, что она хочет, и делать только это…

Слушать его, такого, было больно. Больнее, чем вчера ночью.

Я заставила его выпить укрепляющие зелья и пообещала вернуться вечером. Рэян протестовал — оставаться снова одному ему, конечно, не хотелось. Но если его королева приказывает…

Королеве было тошно.

Во дворец я вернулась смертельно уставшая — ночью так и не удалось как следует поспать — и расстроенная. Впереди был день, полный приёмов, визитов в мастерские и осмотра кругов камней.

Я успокаивала себя, что после свадьбы всё образуется: даже если Инесс решится воевать (хотя война острову совершенно невыгодна, особенно сейчас), Рэян от меня никуда не денется. Дело было за малым — каким-то непостижимым образом заставить инесского короля засвидетельствовать брак, скрепив узы.

О том, что Рэян будет ненавидеть меня после этого, я старалась не думать. Само его присутствие было для меня как глоток воздуха. С ненавистью разберусь — так я думала. Но пусть он всегда будет рядом.

Фрейлины тем утром кружили вокруг меня долго — и я, выныривая порой из мыслей, отмечала: да, они действительно не более чем тени. Сгустки тумана. Я на мебель обращала больше внимания…

Ближайшая фрейлина — хорошенькая блондинка, надевавшая на меня парадную накидку — поймала мой взгляд и потупилась. Но страх в её глазах я заметила. А ещё — как задрожали пальчики, пытающиеся продеть рубиновые пуговицы в петлицы.

Само собой всплыло в памяти — смех таких же фрейлин, постоянно доносившийся из покоев матери. Я, маленькая, жадно вслушивалась: для меня никто так не смеялся. Если только надо мной. И это было зло, неприятно. Радостный смех маминых подруг я тоже ненавидела, потому что завидовала, потому что мне очень хотелось к ним.

Это было ещё до Битэга. После во дворце при мне уже никто не смеялся. Кроме разве что Рэяна.

Фрейлина, расчёсывавшая мне волосы, дёрнула запутавшиеся пряди — слишком резко. Я ахнула, обернулась.

Девушка тут же потупилась, сжимая гребень.

«Простите, госпожа».

Что-то в ней было странным. Что-то… магия? Но все мои фрейлины волшебницы в той или иной мере. Правда, пользуются в основном бытовой магией: флер нанести, приворот, волосы подкрутить…

Я протянула руку, приподняла подбородок девушки, отмечая, что, удивительно — не так уж она и красива. Узкая, высокая дылда. И кого-то мне напоминает. Значит, я должна её знать?

Золотистые глаза глянули на меня в ответ прямо и совершенно без страха. Со злостью даже.

Надо же…

«К-кто ты?» — поинтересовалась я, не сводя с неё взгляда. Я же знаю, знаю, кто она… только вспомнить не могу. Чья дочь?

«Боди́сия, госпожа. Моя племянница», — натянуто улыбаясь, встряла статс-дама. Забрала у девицы гребень, шикнула. «Вы её простите, — продолжала она, принимаясь за мои волосы, — девочка слегка неуклюжа. Новенькая. Но скоро приноровится».

Новенькая? Где же я её тогда видела?

Впрочем, когда полчаса спустя советник завалил меня дугэльскими новостями — большей частью неприятными — и фрэйлины, и туман вылетели из головы. До полудня — когда я наткнулась на знакомо-незнакомую девицу в своём кабинете.

«З-заблуд-дилась, м-милочка?»

Фрейлина оторвалась от рассматривания портрета русалки, соизволила повернуться и неуклюже присела в поклоне. Я заметила, как некрасиво скособочились её юбки, и фыркнула. Кому-то тоже с внешностью не везёт.

«Простите, госпожа. Меня прислали узнать, не нужно ли вам чего-нибудь?»

Забавно. Не помнила я раньше за своей статс-дамой такой трогательной заботы.

«Н-нужно. Расп-порядись насчёт об-беда».

Фрейлина согнулась ниже — и ещё неуклюжей. Бросила последний взгляд на портрет,

«К-красивая?» — усмехнулась я, сгружая на письменный стол гору свитков — документы, которые нужно было разобрать сегодня.

Фрейлина кивнула, потом, опомнившись, сказала:

«Очень, госпожа».

Я усмехнулась. Честная, значит. Честных я люблю.

«И к-кто к-краше?» — слабо улыбнулась я, глядя на фрейлину и думая, что надо потушить светящиеся камни. Глаза слезятся…

«Она», — не раздумывая, отозвалась девушка, и я тихо рассмеялась. А фрейлина, похоже ободрённая этим смехом, быстро спросила: «А почему здесь её портрет?»

Я фыркнула и выплюнула:

«В-вон п-пошла. И п-ро об-бед н-не з-забудь».

Фрейлина чеканила шаг и как-то слишком высоко поднимала юбки. Я удивилась, но выкинула её из головы, погрузившись в свитки. До вечера — когда девица снова напомнила о себе, чуть не пришибив меня подносом с горячим тоником. Я как раз раздумывала, как буду перевозить Рэяна обратно во дворец — и стоит ли. По всему выходило, что не стоит. Тени тенями, но что предателей среди моих дворян найдётся много, сомнений не было. Украдут моего принца — например, предложит им инесский король местечко на своём острове, и живо мои лорды переметнутся. Меня-то они не любят.

Но оставлять Рэяна в пустом доме, одного невесть сколько… Об этом мне даже думать не хотелось — а надо было.

«Простите, госпожа. Я нечаянно», — извинилась фрейлина… как там её? Бодисия?

«Н-на столик п-поставь», — махнула рукой я, глядя, как расплывается светлое пятно от тоника на очередном документе. «И с-садись т-тоже».

Фрейлина послушно уселась в одно из кресел у окна. И уставилась на тонущее за горами солнце.

«Н-ну чего з-застыла? Н-наливай. И сам-ма п-попробуй». — Я бросила свитки и села во второе кресло. «П-племян-ница, значит?»

И с удивлением поняла, что не помню, как зовут мою статс-даму. Вроде она из старых ещё, из маминых. Что пообещала, раз я оставила её в живых? Сына? Сын… точно, был там мальчишка, в Академии я его видела. Такие же глаза тёмные, нос вздёрнутый. Только тонкий, в отличие от матери — та толстушка, всё на эклеры налегает…

«Да, госпожа». — Фрейлина послушно отпила тоник.

«Т-тайны хранить ум-меешь?» — в шутку поинтересовалась я.

Фрейлина моргнула. Потом пожала плечами.

Её честность мне определённо нравилась.

Ладно, умеет или нет, а заклятьем я её потом свяжу. Помощь же мне нужна. Вряд ли Рэян соблазнится такой дылдой, а служанка ему необходима. Лучше бы камергер, но мужчинам я совсем не доверяю…

«Т-тогда п-пойдём, прог-гуляемся».

Прогулялась девушка сначала на кухни — я сказала, что принести. Моя повариха прекрасно готовила инесскую рыбу — Рэяну всегда нравилось.

Потом — уже вместе — мы переместились в особняк к моему жениху. Солнце ярко рисовало по небу, я прикинула, что рано мы вернулись — Рэян ещё не в себе. И, открывая дверь, говорила фрейлине, куда отнести угощение и что потом сделать. Девушка слушала, кивала, говорила: «Да, госпожа». А потом, оказавшись сзади — рыбу на кухню относить пошла — двинула мне по голове подсвечником.

Против подсвечника никакая магия не поможет — так что приходила я в себя долго. И больно. Голова кружилась, перед глазами плавал туман, рядом суетились духи камней — тоже сгустки тумана. И в ушах гудело. А потом, почему-то, зарычало.

Когда я смогла кое-как сесть, прижимая руку к затылку, и разогнать туман перед глазами, картина, перед ними представшая, затмила даже переговоры с никэльским королём.

На первой — и самой широкой — ступени лестницы катались Рэян и та самая фрейлина. При этом Рэян что-то нечленораздельно рычал, а фрейлина его душила, ругаясь по-инесски мужским голосом. В окошко над ними заглядывал алый сочный луч: солнцу, видать, тоже было интересно, что тут происходит.

Я попыталась встать, но голова отчаянно закружилась. Зато парочка на лестнице перекатилась — и мне теперь видно было лицо фрейлины. С разбитым носом или нет, оно было абсолютно точно мужским — и да, знакомым.

Лестница подпрыгнула по моему знаку, расшвыряв драчунов.

«Р-рэян, ост-тавь его!» — выдохнула я, и мой принц замер.

«Конечно, Илва. Как прикажешь».

Юноша в платье фрейлины повис на перилах и продолжил грязно ругаться. Вот ведь — а я-то думала, что он скучный зануда, вечно за папашей да за младшим братцем хвостиком таскается.

«В-в-аше В-высочество, как м-мило, что в-вы приехали н-на свадьбу р-раньше в-вашего б-батюшки. Т-только к чем-му эти шалости?» — Я ткнула пальцем в платье.

Наследный инесский принц послал меня вместе с приветствием окольным путём в морскую впадину — да поглубже. Рэян бросил на него яростный взгляд и явно вознамерился подбить ещё и глаз. А я порадовалась, что осторожно не оставляла колюще-режущих предметов в пределах его досягаемости.

«Моя королева, как он смеет тебя оскорблять?»

«М-милый, он т-твой б-брат, он см-меет».

«Но у меня нет брата!» — искренне удивился мой жених, а принц-наследник взвыл: «Что ты с ним сделала, ведьма?!»

Рэян снова попытался ему врезать, но я воспользовалась тем, что заклятье ещё действует, и приказала вернуться в спальню. Пусть ляжет, отдохнёт — а то если я и впрямь дам ему покалечить этого братца-шута, настоящий Рэян меня…

Я потрясла головой и кое-как встала, когда за принцем захлопнулась дверь наверху.

«Н-ну что, В-ваше Высочество. Это вы в-вовремя п-приехали».

Брэндон, первый принц и наследник Инесса, бросил на меня яростный взгляд — впрочем, до отцовского, жгучего, ему было ещё далеко. И слез с перил, бухнувшись на пол — я позволила туману его отпустить.

«Ведьма! Как ты смеешь…» Поймал мой взгляд и выпалил: «Что ты собираешься делать с моим братом?»

«З-замуж в-выходить», — фыркнула я, потирая затылок. Подсвечником он меня знатно приложил. Племянник статс-дамы, чтоб её. Всех фрейлин проверять придётся, твари продажные, никому нельзя верить!

Инесский наследник дёрнул щекой и прошипел: «Ты поэтому от его невесты избавилась? Санну никто после твоего визита не видел».

«И н-не ув-видит», — не удержалась от улыбки я. Ещё одна вещь, за которую я не любила инесского короля с наследником. Колдунами они не были — только пустышками. А значит, к сожалению, я могла применить к ним очень ограниченное число заклинаний. И ментальная магия в их число не входила. Хвала духам, матерью Рэяна была морская фейри… Очень удобно преставившаяся при родах.

«Тварь неблагодарная, — выдохнул инесский наследник. — Мы тебя приняли… Что ты с братом сделала?»

Я снова усмехнулась.

«Г-говорю же, з-замуж хочу. З-засвидетелствуешь б-брак, а, п-принц?»

Брэндон смотрел на меня как на сумасшедшую.

«Издеваешься? Конечно, нет! И не думай, что мы так просто это оставим. Дугэл давно не воевал с морем? Думаешь выстоять против морских духов? Они отравят вашу воду, начнётся мор…»

Да-да, я читала об этом. Отравят. Обязательно — если я не отравлю их туманом раньше. А я медлить не стану.

Брэндон, замолчав, повис над полом, изумлённо глядя на дверь. Я улыбнулась: свистнул ветер, погасли свечи и в комнату медленно, лениво вползала темнота — туманом, ночным кошмаром, гленским чудовищем.

«Что ты делаешь, ведьма?»

«П-представляю т-тебе м-моего н-нового союзника», — улыбнулась я. «Хочешь п-познаком-миться п-поближе? З-зелёные фэйри его очень л-люб-бят».

Темнота ползла медленно — тоже, видать, наслаждалась испугом. А Брэндон смотрел в её глаза, бледнел и тяжело дышал — понимаю, у них в Инессе с наступлением ночи никто не умирает, но про гленское чудовище принц-наследник наверняка слышал. И сейчас смотрел ему в глаза, боялся — а темнота пила его страх, я чувствовала. Пощады же просить принцу гордость ещё не позволяла.

Когда чёрные щупальца — тоже медленно, с интересом — потянулись к нему, с лестницы раздалось:

«Илва! Прекрати немедленно!»

Темнота удивлённо замерла, а я, вздрогнув, обернулась.

Рэян стоял на лестнице, высоко подняв подсвечник. Огоньки, как испуганные зверьки, метались, пытаясь соскочить с фитилей — и по потолку скакали гротескные тени.

Темнота потянулась было к нему, но, поняв мою немую просьбу, обвила щупальцами мою руку, успокаивая. Она хотела убить всех моих врагов, всех, кто делает больно её единственному другу.

«Не надо, — подумала я. — И спасибо тебе».

А вслух сказала:

«С чего т-ты в-взял, что м-можешь м-мне п-приказывать?»

«Приказывать? — Рэян усмехнулся. — Что ты, моя королева, как я смею? Я только нижайше прошу отпустить моего брата. Но взамен мне предложить нечего. Может, мне встать на колени, чтобы тебе понравилось? Тебе же нравится, когда твои слуги лебезят перед тобой. Или…»

Он говорил, и темнота всё сильнее сжимала мои запястья. «Позволь мне забрать его…»

Я до крови прикусила губу и отвернулась. Инесский наследник поплыл над полом ко мне, дёргаясь, как кукла на верёвочках.

«Н-не н-нужно, — отчаянно заикаясь, перебила я звенящим, ломающимся голосом. — П-просто з-завтра т-ты ск-кажешь «д-да» в-во в-время об-бряда».

«Я никогда не соглашусь…», — начал было Брэндон зло, но я, наконец, встав, перебила: «К-куда т-ты д-денешься!»

Рэян успел спуститься, когда я, темнота и его братец подошли (в моём случае — подползли, держась за стену) к двери.

«Что ты с ним сделаешь? Илва?!»

Я, обернувшись, усмехнулась.

«Илва, — Рэян сжимал подсвечник крепко, как рукоять меча, и смотрел на меня прямо, решительно. — Скажи, чего ты хочешь? Власти? Денег? Я уверен, что я… мы сможем убедить отца. — Брэндон забился в волшебных тисках и попытался что-то сказать, но туманные щупальца заставили его молчать. Рэян продолжал: — Скажи, чего ты хочешь, и я обещаю, я сделаю всё, чтобы ты это получила. Только оставь нас в покое. Прошу тебя…»

«Т-тебя, — улыбнулась я, перебив. — Я т-тебя хочу»

Рэян замер, поражённо глядя на меня.

«Но зачем? Я не первый принц, отец лишит меня наследства, и ты ничего ценного не получишь»

«П-получу. Т-тебя. Т-ты ещё н-не п-понял, что м-мне н-нужно?»

Изумление во взгляде принца сменилось отвращением. Рэян отступил, а я поскорее отвернулась, сказав напоследок:

«З-завтра наша св-вадьба. Приг-готовься».

Этой ночью я спала ужасно. Темнота улыбалась мне, обнимая и утешая, но стоило закрыть глаза и мне мерещился Рэян, глядящий на меня, как на мерзкое насекомое. Я понимала, что заслужила… Но неужели я настолько противна, настолько хуже всех, что сама мысль о нашей свадьбе вызывает у него такое отвращение? Он даже поварёнку, чуть не обварившему его кипятком, помню, улыбался сочувствующе. А меня — почему? Он же не может не понимать, что я ничего его брату не сделаю — мне это невыгодно. И остров его не трону — если только инесский король сам войну не развяжет. Некрасивая? Да, конечно. Но я королева, волшебница! У меня власть, сила — разве этого недостаточно, чтобы меня полюбить? Или хотя бы уважать. Разве он не понимает, что любое его желание после свадьбы я исполню… Впрочем, Рэян так простодушен, что, наверное, не понимает.

Ничего. Я объясню. Объясню, какое счастье он получает. Просто глуповат второй инесский принц, сам не понимает. Но это даже хорошо, что глуповат — думать я буду. За нас двоих.

Глава 13. Арин

Когда Сильвен будит меня, небо за круглым окном над кроватью ещё черно и блестит от звёзд.

— Арин. Вставай. Скорее, у нас мало времени.

— Что случилось? — мой голос хриплый со сна. Я отчаянно зеваю и тру слипающиеся глаза. Зачем сумасшедший фэйри заставляет меня вставать в такую рань, я же так спать хочу…

— Арин! — Сильвен привычно шипит, и я улыбаюсь.

— О, ты вернулся. А я думала, тебя вчера подменили…

Сильвен подхватывает меня на руки, заворачивает во что-то, напоминающее плащ или сорочку с запа́хом, и несёт вниз. Я пытаюсь заснуть, прикорнув на его плече.

На улице прохладно. Не морозно, как бывает у нас в Дугэле, но мне в сорочке-халате неуютно настолько, что я просыпаюсь.

— Сильвен, что ты делаешь?

— Помогаю тебе, наивная дурочка, — шипит фэйри, сажая меня на коня и быстро вскакивая в седло следом. — Держись за меня крепче.

А… Откуда у нас конь?

— Сильвен? Ты что, украл у Мартина?..

Но фэйри, не отвечая, пришпоривает коня, и я отчаянно «держусь крепче». Мы скачем — быстро, так что в ушах свистит ветер, и на глаза наворачиваются слёзы. Я жмурюсь, прижимаюсь к Сильвену и всерьёз раздумываю приказать остановиться и объяснить, что происходит. Моей веры в фэйри хватает ненадолго, но только я решаюсь, тянусь к его уху, как мы останавливаемся.

Сильвен без объяснений спешивается, спускает меня с коня и несёт куда-то по открытой мраморной галерее, скудно освещённой факелами. Ни стражи, ни слуг не видно.

— Сильвен? Скажи, наконец, что мы делаем?

Фэйри молча сворачивает в коридор, останавливается перед единственной дверью и громко стучит в неё локтем. Впрочем, дверь почти сразу отворяется.

— Совершенно незачем так ломиться, Гильда́э, — говорит звонкий девчоночий голос, и я пару раз моргаю, чтобы убедиться, что глаза меня не обманывают: передо мной старушка. Не древняя согбенная злюка вроде нашей соседки в Дугэле — госпожи Ма́ргери. Нет — милая бабушка в розовом халате и чепчике. Она опирается на клюку — массивную трость с золотым набалдашником в виде кошки — и весело оглядывает нас. Будто мы и не вламывались к ней посреди ночи. А может, здесь это в порядке вещей?

— Я тебя услышала ещё у ворот, — старушка улыбается. — Проходи, Гиль. Кого это ты ко мне притащил?

Сильвен шагает внутрь, и дверь за ним немедленно закрывается.

За коридором обнаруживается круглая уютная комната, уставленная стеллажами с книгами так плотно, что мне даже чудится, будто мы попали в библиотеку. Впрочем, даже в нашей школьной я столько книг не видела. И в Дугэле не принято растить дома цветы. Здесь же все полки и даже пол уставлены горшками с ромашкой. Цветы с любопытством тянутся за нами, когда Сильвен проносит меня мимо, и покачиваются на тонких стебельках, словно беседуя.

Сильвен сажает меня в глубокое кресло у огня (в Никэле, похоже, нет ни одной комнаты без камина, хотя бы маленького) и отходит к противоположной стене, в тень, сцепив руки за спиной.

— Ну и в чём дело, Гильдаэ? — Старушка входит вслед за нами, останавливается у двери, опираясь на трость обеими руками. — Почему ты прибыл отдельно от посольства? Ваши уже месяц здесь и о тебе молчат, будто тебя никогда и не было. И кто это... — Она бросает быстрый взгляд на меня. — Ты что, умудрился обрюхатить чужую невесту? Да ещё и морскую фэйри? Ты с ума сошёл, Гиль?

Я краснею, а Сильвен тихо говорит, опуская взгляд:

— У меня больше нет этого имени.

После этих слов воцаряется тишина — совсем не уютная. Я недоумённо перевожу взгляд со старушки на фэйри. Старушка пытается прожечь Сильвена взглядом. Сильвен успешно делает вид, что ему всё равно.

— Она? — наконец, выдавливает старуха, кивая на меня.

Сильвен качает головой.

— Мать?

Сильвен кивает.

И старуха, набрав побольше воздуха, разражается чем-то визгливым, странным, и, я почти уверена — неприличным. И только выдохшись, грузно опускается в соседнее кресло.

— А от меня что хочешь?

— Моей госпоже нужна помощь, — Сильвен не поднимает глаз. — Ты в долгу у меня, Вийла

Старушка тихо смеётся.

— С каких это пор ты так низко себя ценишь? Ты мог бы попросить о мести. Одно моё слово королю, и твоя матушка, — снова пара неприличных слов, — останется без поставок зерна, например.

Сильвен молчит, а старушка, качая головой, поворачивается ко мне.

— Как ты его назвала?

— Э-э-э… Сильвен. А…

— Какое дурацкое имя! Ладно. Сильвен. И как же я должна помочь твоей госпоже?

— Она не помнит, кто она, — ровным тоном отвечает фэйри, и брови старухи ползут вверх.

— Может, потому что её магия запечатана? Дай-ка руку, девочка. Не эту, левую.

— С какой стати? — вырывается у меня, и я прячу руку за спину. — Вы вообще кто? Сильвен? Куда ты меня принёс? Что мы тут делаем?

Старуха смеётся.

— У этого мальчишки всегда были проблемы с вежливостью. За что и нарвался, — усмехается она. — Меня, девочка, зовут Вийла. И я королевский маг Никэла. А теперь дашь руку?

Я поражённо перевожу взгляд с неё на Сильвена.

— Но откуда…

— Арин! У нас очень мало времени, — шипит фэйри. — Делай, что Вийла говорит, если действительно хочешь избавиться от проклятья.

Старуха улыбается и пожимает плечами: дескать, да, давай.

Я медленно протягиваю ей руку — и, конечно, старушка… Вийла немедленно вцепляется в мой браслет.

— Его уже смотрела ваша ученица, — стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, говорю я. — Элена. Она говорила, что у вас может тоже не хватить сил…

Старуха фыркает.

— Элена? У этой дурочки голова кругом от королевских подарков. И занята девчонка больше молодым герцогом, а не книгами… Но она права: полностью твоё проклятье может снять только тот, кто наложил. Я верну тебе способность обращаться к духам, а память — память со временем придёт.

— А вы тоже уверены, что я русалка? — выдыхаю я. И последняя надежда, что со мной всё в порядке тает, как дым, когда старуха усмехается.

— А ты сомневаешься? У кого ещё может быть такая красивая королевская жемчужина? — Она дёргает мой браслет. — Правда, кто-то очень качественно её пленил… Гиль… Сильвен, ты ещё тут?

Фэйри поднимает взгляд, но с места не двигается.

— Сходи прогуляйся, — приказывает Вийла. — Сходи-сходи. Во-первых, фонить будешь, во-вторых, ничего я твоей русалке не сделаю. Давай, вперёд. Нечего тебе смотреть, не твоё это дело.

Сильвен ещё какое-то время глядит на нас, потом молча поворачивается и скрывается за дверью. Мне сразу же становится не по себе.

— Не бойся. — Старуха улыбается и сжимает мою кисть. — Больно не будет.

И, прежде чем я успеваю возразить или хотя бы поинтересоваться, что она собирается делать, меня затягивает сон. Гленское чудовище — море — рокочет, бешено разбиваясь о валуны, на одном из которых сижу я, и мои волосы рвёт влажный ветер. Но мне нравится.

Будет буря. Я предчувствую и наслаждаюсь ощущением. Мне хочется петь в унисон с морем.

— Санна? Я боялся, что ты не придёшь.

Мне хорошо — от звуков голоса и осознания того, что меня с нетерпением ждали.

— Плывём со мной, — мой голос странный: сладкий и нежный, чарующий — завораживает даже меня. — Плывём, мой принц. Ты же наверняка никогда не бывал в море во время шторма. Это очень красиво, тебе понравится. Плывём со мной, мой принц.

Я оборачиваюсь и с улыбкой протягиваю руку. Расплывчатый силуэт протягивает руку в ответ. И тонет в тумане — тут же сон меняется.

— …Да, Ваше Величество. Я сделаю всё, как вы скажете.

Я сижу в углу и никак не могу оторвать взгляд от руны на камне. На мне потрёпанное платье, волосы спутаны, я давно не мылась. И в голове — туман.

— Сколько, Ваше Величество? — Я узнаю этот усталый голос. С трудом, но узнаю. Мама.

— Г-год, — и этот голос мне тоже знаком, но пришёл как будто из другого сна.

Меня грубо хватают за подбородок, и я утыкаюсь взглядом в мамино лицо. Она смотрит на меня брезгливо, с неприязнью.

— Н-не уб-бей её р-раньше в-времени, Рахэль.

— Постараюсь, Ваше Величество, — отвечает мама. — Я прослежу, чтобы она вас не беспокоила.

— Мама? — пытаюсь шепнуть я, когда она хватает меня за руку и грубо ставит на ноги. Я тут же падаю, больно ударяясь коленками о каменный пол. — Мама, мне больно!

— Встань, фэйри, — в мамином голосе стынет лёд. — Встать-то ты можешь?

Кошмар неожиданно заканчивается. И начинается новый.

Я привязана к камню, и чей-то знакомый, очень знакомый голос ввинчивается в уши:

— Илва! Илва, не надо, умоляю, оставь Санну, пожалуйста, прекрати это безумие! Илва, прошу тебя! Я не смогу тебя полюбить, мы не будем вместе, ты сама это знаешь! Пожалуйста, хватит! Илва!

Туман окутывает меня, туман пробирается в меня. Мои мысли в тумане. Последнее, что я слышу — тихое, решительное:

— В-всё равно ты б-будешь мой.

Я падаю. Всё ниже и ниже, всё глубже и глубже в море, в воду, которой я не должна бояться. Потому что это нормально, когда вода во мне. Вода, а не туман.

— Просыпайся!

Я долго моргаю, привыкая к свету после зелёного сумрака глубины. И пытаюсь понять, что за старуха склоняется надо мной, заглядывая в глаза.

— Русалка? Ну же, давай, приходи в себя. — Она похлопывает меня по щекам, и сонная одурь медленно отступает.

— Что вы со мной сделали? — Я сама себя еле слышу, но Вийла отвечает:

— Распечатала твою жемчужину, как и обещала.

Я с трудом поднимаю левую руку, и паника пронзает меня иглой.

— Где она? Где мой браслет?!

Волшебница ковыляет к столу, берёт оттуда маленькое карманное зеркальце и протягивает мне.

— Он тебе больше не нужен. А твоя жемчужина с тобой. Смотри.

Я гляжу в зеркальце. Жемчужина — теперь без золотых цепочек — приколота к моим волосам. Крепко — я провожу рукой и чувствую лёгкое приятное тепло, а камень в зеркале слабо мерцает розовым.

— И что это значит?

— Это значит, девочка, — старуха забирает зеркало и даёт мне кружку чего-то, исходящего паром и вкусно-ароматного, — что ты теперь можешь обращаться к духам воды, и они тебя услышат.

— Угу, — я утыкаюсь в кружку и, даже не спрашивая, что это, пью.

— Между прочим, — Вийла снова усаживается в соседнее кресло, — когда увидишь дугэльскую королеву, скажи ей спасибо. Она тебя потрясающим букетом наградила. Не знаю, как тебе, а мне особенно понравилось заклинание покорности, — она улыбается так, будто сообщает мне, что у меня завтра день рождения, а я, дура, забыла. — То самое, что заставляло тебя, не рассуждая, делать всё, что хотят твои тюремщики.

— Тюремщики, — повторяю я, вспоминая кошмар с мамой в главной роли.

«Фэйри…» Но она же любила меня!

— В общем, поблагодари Её Величество. Девочка-то с выдумкой. — Старушка ухмыляется и протягивает мне короткий кинжал. Я тупо смотрю на него: лезвие не стальное, а словно костяное, и рукоять напоминает тоже гладко отшлифованную кость, заканчивающую наверху кольцом, сквозь которое продета серебряная цепочка.

— Зачем мне это? — я ставлю кружку на пол, а кинжал брать не спешу. От него веет холодом — как будто из тёплого течения я неожиданно заплыла в холодное.

— А этим, девочка, — старушка по-прежнему улыбается. — Этим ты должна убить одного милого юношу.

— Что? — Я отшатываюсь от её улыбки, вжимаюсь в спинку.

— Помнишь, чьё это? — Старушка, как фокусник, вынимает из воздуха мою янтарную заколку. Я смотрю и смутно вспоминаю, что забыла снять её, когда ложилась вчера.

— Ты связана с этим юношей. — Вийла кладёт заколку вместе с кинжалом на подлокотник моего кресла. — Связана жизнью и связана смертью. Ради него ты рассталась с морем и обзавелась этим. — Она кивает на мои ноги. — Он должен был стать твоей жизнью, как ею было море. Он должен был защищать тебя, как духи воды. Но он забыл тебя — полагаю, королева Дугэла и здесь постаралась. И теперь ты или умрёшь по истечении года с момента принесения твоей клятвы. Или убьёшь его и вернёшься в море. Твоя жизнь или его. Или вместе. Иначе никак.

— Но я не помню никакой клятвы, — начинаю я. — Может, вы ошибаетесь? — потом запинаюсь. Скрытый туманом осколок воспоминания всплывает в памяти. Расплывчатое лицо юноши. Мы держимся за руки. Море бьётся о берег, а я предчувствую боль, которой не будет. У меня ещё нет ног. У меня всё ещё…

— Девочка, не уплывай. — Старуха щёлкает пальцами у меня перед глазами. — Гильдаэ прав, времени у вас в обрез. Забирай свои вещи и убирайся. Я тебя не видела.

Я заторможено, точно ещё сплю, вставляю заколку в волосы. Поколебавшись, беру кинжал.

— А откуда он у вас? — вырывается у меня. Лезвие явно костяное, и очень острое.

— Ты сделала. — Старуха суёт мне кожаные ножны. — Аккуратней, сама не убейся. И запомни: или ты, или он, или вместе. Поняла? И торопись. У тебя от силы два месяца, русалка.

А потом я, что, умру? «Да, — шепчет море у меня в голове. — Да, Санна. Возвращайся скорее ко мне!»

Трясу головой и пытаюсь встать. Ноги подкашиваются и болят безумно, но не впервой, мне не впервой… Сильвен подхватывает меня, стоит только выйти в коридор. Смотрит внимательно.

— Гильдаэ. — Вийла, тяжело опираясь на трость, стоит в дверях. — Уходите и немедленно. В нижних галереях сейчас смена караула. Не теряйте времени.

— А почему, — начинаю я, но Сильвен молча кивает и несёт меня к знакомой галерее. А уже когда дверь закрывается, я понимаю, что не поблагодарила Вийлу.

Вокруг неестественная тишина. Сильвен сажает меня на коня, а сам ведёт его под уздцы. Копыта гулко стучат по мрамору.

— Что она тебе сказала? — тихо говорит Сильвен, когда мы сворачиваем в другую галерею, спиралью ведущую вниз. Сквозь чёрные силуэты деревьев за колоннами я вижу сверкающее под луной море.

— Что я русалка. — Кинжал под одеждой холодит кожу, и я передёргиваю плечами. — И что я должна встретиться со вторым принцем Инесса. Иначе умру. Через два месяца.

— Только встретиться? — Сильвен пытливо смотрит на меня.

Я киваю. Мне не хочется говорить ему про кинжал. И про то, что я вспоминаю — тоже. Я молча покачиваюсь в седле, пытаясь не задремать. Вокруг так тихо…

— Значит, в Дугэл, — заключает Сильвен.

Я усмехаюсь.

— В Дугэл… У нас закрытое королевство, Сильвен, ты видел нашу стену? В него попасть ещё сложнее, чем из него выбраться. Если тогда нам повезло…

— Значит, и сейчас повезёт, — убеждённо говорит фэйри.

Я качаю головой.

— Объясни, наконец, почему мы встречаемся с королевской волшебницей Никэла ночью? Тайком. И почему она тебя знает?

Сильвен говорит раздражённо:

— Твоя память, похоже, ещё не вернулась. Поверила доброму любезному герцогу Лорентума?

Я не успеваю спросить, о чём он, когда Сильвен вдруг останавливается. А тишина вокруг наполняется шагами окружающих нас стражников.

— Санна, милая, куда это ты собралась посреди ночи? — говорит Мартин, выступая вперёд и высоко поднимая факел, освещая моё лицо.

— От тебя подальше, — отвечает за меня Сильвен. В его руке точно сам собой оказывается кинжал.

Я скатываюсь с седла и, пошатываясь, становлюсь между фэйри и человеком.

— Мартин?..

Договорить не успеваю. Меня грубо хватают за подбородок и светят факелом прямо в глаза.

— Отлично, герцог, — говорит кто-то мне незнакомый, чьё лицо скрывает тень. — Её магия точно запечатана?

— Да, Ваше Величество, — отвечает Мартин, не глядя на меня.

— Отлично, — повторяет незнакомец и выходит, наконец, из тени. Мужчина лет тридцати. Грузный, хмурый с пронзительным холодным взглядом. — В таком случае можешь забирать свою русалку. А фэйри…

Я ахнуть не успеваю, как меня хватают под руки. Сильвен рядом — его поставили на колени. И вокруг — стражники с обнажёнными мечами.

— Мартин, в чём дело? — выдыхаю я. — Что происходит?

Юноша улыбается, языки пламени странно искажают его лицо.

— Я же говорил, что ты будешь моей, Санна.

Я отшатываюсь, и мне больно выворачивают руки.

— А Никэл получит за тебя хороший выкуп, русалочка. — Мужчина тоже улыбается. — Спасибо, что заглянула. Для меня честь принимать в своей стране морскую деву королевской крови, — усмехается он. Кивает стражникам. — Девчонку — увести. Фэйри убейте.

Меня толкают в сторону от Сильвена, не обращая внимания на слабые попытки вырваться. Краем глаза я замечаю, как блестит занесённый над фэйри клинок.

— Не смейте…

Ноги подгибаются, я повисаю на руках стражниках. Перед глазами плывёт.

— Не смейте! — собственный голос эхом отдаётся в голове… И наполняется сначала шёпотом, потом рокотом моря.

…Будет буря…

Мрамор отсвечивают розовым, когда я падаю — меня неожиданно отпускают. Вода сначала робко, потом всё смелее лижет ноги, и я медленно поднимаюсь. Сама. Сквозь рокот — пока ещё далёкий — моря слышатся голоса:

— Ваше Величество… В сторону! Опасно!

— Уведите короля!

— Ты же говорил, что она пустышка без магии!

Я встаю лицом к морю и вижу, как на нас идёт громадная волна. Мне почему-то совсем не страшно. Даже наоборот: как во сне, где я предвкушала бурю. И мне нечего её бояться.

Воды под ногами уже по щиколотку. Суетятся, кричат люди, но их голоса тонут в стремительно приближающемся грохоте.

Я улыбаюсь. Ветер рвёт мои волосы, бросает брызги в лицо. А потом я становлюсь морем, и всё вокруг исчезает.

Когда я прихожу в себя, старый кошмар возвращается. Вода давит, заливается в горло. Я силюсь вздохнуть — но бесполезно. А размытая плошка луны так высоко, что я никогда-никогда не смогу к ней выплыть. Вода забирает меня, утягивает на глубину… пока чьи-то руки не толкают меня наверх. Я дёргаюсь, выныриваю, и наконец-то дышу.

А руки, державшие меня, отпускают. Я успеваю только обернуться, увидеть Сильвена — под водой, с закрытыми глазами. И струйку алых пузырьков от его рта.

Не задумываясь, ныряю снова. Теперь, когда не паникую, плыть неожиданно легко — получается само-собой, будто я всегда это умела.

Я подхватываю Сильвена под руки и тороплюсь к поверхности. У меня тоже кончается дыхание, а Сильвен в моих руках как неживой.

Выныриваю. Судорожно дышу и аккуратно держу голову фэйри над водой. Я даже понять не могу, жив ли он! И вокруг море. Бескрайнее, спокойное море, идущее рябью в лунном свете.

Потом луну заслоняет чья-то громадная тень. Я замечаю блеск фонаря, смутно догадываюсь, что это, наверное, корабль, и торопливо плыву к нему.

— Помогите, — мой голос слабый и хриплый, я сама его еле слышу. Собираюсь с силами, подплываю к жуткой в темноте громадине. — Помогите! — вот теперь получается лучше. Голос волной разбивается о корабль, который словно оживает. Я вижу, как покачивается второй фонарь, третий. Вижу тени людей, свесившихся с кормы.

— Помогите…

С борта скидывают верёвочную лестницу, я хватаюсь за неё — и нас тянут наверх. Передаю Сильвена на руки морякам, сажусь на бортик, ловлю недоумённые, испуганные взгляды. И краем глаза замечаю плывущую от корабля доску. Уверена, ещё мгновение назад за неё кто-то держался.

Я соскальзываю с бортика, падаю в воду, еле успев задержать дыхание, и плыву наугад. Мне везёт. Я успеваю схватить человека за пояс, прежде чем дыхание кончается. Как и Сильвен, он кажется мне мёртвым, но я всё равно тащу его к кораблю и с трудом поднимаю по лесенке на палубу. Сама падаю рядом с ним, опираясь на руки.

Лица моряков расплываются перед глазами. Рядом надсадно кашляет Сильвен, я поворачиваюсь к нему — и вижу выглядывающий из-под мокрого, задравшегося подола трепещущий рыбий хвост, играющий перламутром в лунном свете. Тупо смотрю на него пару мгновений, а потом кричу, пока не срываю голос.

Солнце встаёт над морем. Я падаю, закрываюсь, но всё равно словно растворяюсь в нём. Как морская пена.

Впрочем, это тоже только очередной кошмар, от которого я просыпаюсь с тяжёлой головой и безумной слабостью. Воздух полнится звуками: скрипом, отдалённым гулом голосов и плеском волны о борт. Мне очень хочется представить, что я плыву, раскинувшись на воде, и смотрю на синее чистое небо. А не лежу на чём-то твёрдом, пытаюсь открыть глаза — веки будто приклеились друг к другу.

Лицо спящего Сильвена расплывается надо мной. Разглядываю его какое-то время, пытаясь понять, почему оно так высоко. Потом до меня доходит, что я лежу на его коленях. Подскакиваю.

Опираюсь на покатую деревянную стену и вспоминаю… Ох! Голова отчаянно кружится, но я, не обращая внимания, судорожно задираю подол. Уф, ноги. Я их почти не чувствую, но это ноги, а не рыбий хвост. Какое счастье…

— Проснулась? — Сильвен смотрит на меня из-под ресниц.

— Ага, — сиплю я.

«Русалка, потерявшая голос, — приходит на ум. — Что может быть смешнее?» Только русалка, боящаяся плавать. Я усмехаюсь, и взгляд фэйри становится недоумённым.

— Как ты себя чувствуешь?

Пожимаю плечами.

— Ужасно. Голова кружится. Ты можешь что-нибудь с этим сделать?

Сильвен качает головой.

— А что ты хотела после того, как решила смыть королевский дворец Никэла в море?

— Я не решала, — начинаю я. Холодею. — И что? Я это сделала?

— Понятия не имею, — по голосу фэйри ясно, что ему всё равно. — Но я бы советовал тебе в будущем воздержаться от такого… грандиозного и глупого проявления магии.

Глупого? Да тебя убить хотели!

Я обхватываю себя руками и выдавливаю:

— Я не специально.

— И это самое печальное. — Сильвен снова закрывает глаза, а мне вдруг вспоминается, что таким же больным я его уже видела, когда нас забрали вейлы.

И только сейчас отстранённо замечаю, что пол под ногами качается: раньше это казалось настолько нормальным, будто я всегда жила с качающимися полами.

— Сильвен? Тебе плохо?

Фэйри мотает головой, не открывая глаз.

— Пока ты рядом — терпимо. — Пол под ногами в очередной раз «ныряет». Сильвен хватается за стену, и его передёргивает.

— Ты не любишь море? — вырывается у меня. Сильвена немедленно становится жалко. Хоть он и ворчит.

— Арин! Я лесной фэйри — конечно, я не люблю море.

— А… — Я замолкаю, сражённая этим аргументом. Вот я, вроде как русалка, а лес люблю.

— Между прочим, как тебя теперь называть? — Сильвен открывает глаза. — Санна?

— Арин. Санна — это как будто из другой жизни. Сильвен, а можно вопрос или ты на меня снова шипеть начнёшь?

Фэйри тихо усмехается, и я принимаю это как разрешение.

— Мы вообще где?

Смех становится громче и изрядно веселее.

— Арин, поздравляю, — отсмеявшись, сообщает фэйри. — Мы на корабле. И он плывёт в Дугэл.

— Серьёзно? — выдыхаю я. — А… Так это же замечательно!

— Угу, — фэйри снова жмурится. — Хотя я бы предпочёл добраться до Дугэла по суше, но твой вариант действительно удобней.

— Сильвен, это случайно…

— Знаю, — обрывает фэйри. — Будь так добра, помолчи.

— А… — начинаю я. Сильвен шипит, и я быстро киваю. — Хорошо. Хорошо.

Следующие полчаса я оглядываю каморку, в которой мы сидим, привыкаю к виду позеленевшего фэйри и к бесконечным звукам вокруг. В каморке нет ничего интересного — и что хуже всего, нет воды. Так что, насмотревшись на Сильвена, который вроде бы спит, я решаюсь — и тихонько ползу к двери.

Снаружи солнечно — настолько, что режет глаза. Я долго привыкаю, держась за стену. Потом оглядываюсь: громадные, надутые ветром паруса впечатляют. Раньше я любила разглядывать их на картинках, но даже не представляла, что они настолько большие. Люди, сражающиеся с мотками верёвки, кажутся мне непривычно-маленькими по сравнению с ними.

За кормой блестит море. Я делаю осторожный шаг — подойти к нему поближе. И сразу же падаю — ходить по качающемуся полу, оказывается, очень тяжело. Трясу головой, пытаясь успокоить меняющиеся перед глазами небо и палубу. И слышу рядом осторожный голос, похоже, обращающийся ко мне.

Поднимаю взгляд: двое — мужчина и юноша — замерли рядом. Мужчина чем-то напоминает мне отца Марка… А точнее, самого Марка, только давно не брившегося и зачем-то решившего надеть вместо элегантного костюма потрёпанные штаны и не менее потрёпанную сорочку. Юноша кажется опрятнее и похож на мужчину, так что сомнений не остаётся: родственник, скорее всего, сын. Бороды у него, впрочем, нет, и смотрит он на меня с не меньшим любопытством, как и я на него. Вот мужчина взгляд отводит. И обращается ко мне ещё раз. Я не понимаю ни слова, в чём честно признаюсь.

Мужчина удивляется. «Госпожа знает дугэльский?» — говорит он с сильным инесским акцентом. Я заявляю, что, конечно, знаю, я там жила. И, пользуясь случаем, благодарю их за то, что везут нас в Дугэл. Нас же везут в Дугэл, правда? По дороге не выкинут? Нам очень-очень нужно в Дугэл. А насчёт оплаты — я работать могу. Честно.

На этом месте мужчина, до этого смотревший на меня, как на чудо, начинает, путая инесский и дугэльский, объяснять, что никакой оплаты он с меня не возьмёт. Как он смеет требовать оплату с русалки?

Во-о-от, русалок тут уважают. Я улыбаюсь, а мужчина торопливо отворачивается. И спрашивает у кормы, не нужно ли госпоже чего. Потому что если нужно, одно только слово…

Госпожа рискует спросить про воду. А то очень пить хочется. Где тут держат пресную воду?

Мужчина кивает и обещает отвести меня к ней прямо сейчас. И, отвернувшись, торопливо отходит. За ним, бросив на меня весёлый взгляд, отворачивается и юноша. Но я успеваю поймать его взгляд и умоляюще смотрю в ответ. Юноша оборачивается, я тяну руку. Иллюзий по поводу своей способности ходить тут самостоятельно я больше не испытываю.

Юноша расплывается в улыбке, а я замечаю, что его взгляд меняется с весёлого на восхищённый. Вот это мне совсем не нравится, но юноша помогает мне встать и бережно ведёт под руку за отцом.

— Госпожа. — Мужчина останавливается. — Я был бы благодарен, если бы вы оставили Эрика в покое. Он мой единственный сын.

— Но я же ничего не делаю, — выпаливаю я.

— Она ничего не сделает. — Из-за спины, словно из воздуха, появляется Сильвен, хватает меня за руку и тянет к себе. И снова на меня шипит: — Арин, имей совесть!

— А что я…

Сильвен подхватывает меня на руки и несёт к люку. А я слышу за спиной голос мужчины: «Не смотри ей в глаза!» Как будто я чудовище какое-то.

Каморка побольше, куда заводит меня Сильвен, уставлена мешками — с сухофруктами, как я убеждаюсь, сунув любопытный нос. Сильвен оставляет меня в ней и исчезает за дверью, которую я в полумраке не заметила. А возвращается оттуда с деревянной исходящей паром миской. И кружкой.

— А ты? — Я ставлю миску на колени и оглядываюсь в поисках ложки или хотя бы палочек.

— Даже не говори мне про еду, — морщится фэйри. Ловит мой недоумённый взгляд и отвечает: — Руками. Ложек я не нашёл.

Я вздыхаю, но расставаться с супом из-за такой мелочи не хочу. Потом ещё и тщательно облизываю руки — суп с рыбой, оказывается, такая вкуснятина!

— Сильвен, а почему они с нас плату не требуют? Это подозрительно.

Фэйри усмехается.

— Ты предлагала капитану плату? Арин, ты… — Он запинается, но быстро продолжает. — Ни один моряк не потребует плату с русалки, вдруг решившей проехаться на его корабле. Кому нужны проблемы с морем?

— Но я же не буду… Я же никогда не буду насылать на него ту волну… Да и не умею я.

— Тебе и не надо уметь, — устало отвечает Сильвен. — Тебе стоит только обратиться к духам. А то, что не будешь — они же этого не знают, — и улыбается.

Я сглатываю.

— Ну… Слушай, Сильвен, это как-то неправильно! Они нам помогают…

— А ты получай от этого удовольствие, — совершенно серьёзно отвечает фэйри. — И подумай, что, если бы не боялся, этот инессец вышвырнул бы тебя за борт. Ты бы и пикнуть не успела.

Я задумчиво допиваю воду.

— Сильвен? А там ещё человек был, — вспоминаю вдруг. — Я ещё кого-то из воды вытащила. Вместе с тобой. Он жив?

— Человек? — Сильвен расплывается в неприятной усмешке. — Жив. Пойдём, посмотришь на своего человека.

Мне всё легче ходить по качающейся палубе, но я всё равно крепко держусь за руку Сильвена. Мы идём к носу корабля — там ещё один люк. На нас косятся абсолютно все матросы. Провожают взглядом — от этого я чувствую себя странно. С одной стороны мне лестно, с другой — неуютно. И эти два разных чувства как-то сейчас во мне уживаются. Взгляды восхищённо-испуганные, и, честно говоря, я не понимаю ни того, ни другого. Чем восхищаться: моя одежда потеряла вид из-за купания в солёной воде, мои волосы свалялись, я сама — бледная немощь с мешками под глазами. Всё это я отлично могу сказать и без зеркала — много ума не надо. А бояться — ну не такая уж я и страшная! Наверное.

Сильвен помогает мне спуститься по лесенке в трюм, проводит через узкое длинное помещение, напоминающее склад, и останавливается перед дверкой в конце. Косится на меня, ухмыляется и отодвигает засов.

Слишком темно и сначала я ничего не вижу, когда вхожу. А потом глаза привыкают к сумраку, и я замираю в дверях.

Мартин, связанный, лежит в углу, закрыв глаза. Я теперь вижу, что его рубашка порвана — рукав почти оторвался, на руке громадные синяки, а в уголках губ запеклась кровь. Но он дышит — это я замечаю, когда прихожу в себя. И не спит — наблюдает за мной из-под опущенных ресниц. Это я тоже замечаю, но уже когда становлюсь рядом на колени.

— Сильвен. Что это значит? Почему он связан?

— Я сказал капитану, что он твой враг, — безмятежно сообщает фэйри. — Они его быстро скрутили, ещё когда в себя не пришёл. А вообще — живучая тварь, даже завидно. Ближе всех к тебе стоял и всё равно…

— Сильвен… как ты мог! — выдыхаю я. — Развяжи его! Немедленно.

Некоторое время за спиной тихо, потом Сильвен ровным тоном интересуется:

— Ты уверена, что хочешь этого, моя госпожа? Может быть, мне стоит напомнить тебе про одного твоего друга, который очень хотел, чтобы у тебя был от него ребёнок? И тогда ты тоже…

— Довольно. — Я оборачиваюсь. — Развяжи его. Сильвен, ну пожалуйста! Не заставляй меня приказывать!

Фэйри молча склоняется над Мартином и также молча перерезает верёвки. Потом выпрямляется и поворачивается ко мне:

— Может, мне оставить вас одних? — спрашивает ехидно.

— Хорошая мысль, — киваю я.

Сильвен поражённо смотрит на меня, потом на неподвижного Мартина. Бурчит:

— Зови, если что. — И уходит. Уверена — недалеко.

Мартин не двигается, и только когда я начинаю растирать его руки, хрипит:

— Не трогай меня!

— Прекрати. — Я разминаю руки, потом перехожу к ногам. — И прости за Сильвена. Для него все враги.

Мартин смотрит на меня поражённо и пытается сесть. Я помогаю, вижу, как он облизывает пересохшие губы, и вспоминаю, наконец, про воду.

— Я сейчас. Погоди.

Сильвен действительно сидит у двери. Вскакивает при виде меня, хватается за кинжал.

— Сильвен, слушай, а ты можешь принести ещё того вкусного супа? Его же не кормили, да? — Я киваю на каморку.

— Арин, зачем? Ты окончательно сошла…

— Пожалуйста! — перебиваю я и делаю голос насколько возможно настойчивым. Сильвен страдальчески косится на дверь в каморку, вздыхает и торопливо уходит. А я набираю кружку воды из бочки в углу и несу Мартину.

Он торопливо пьёт, захлёбываясь. Кашляет, пьёт снова, потом опускает кружку и смотрит на меня.

— Ещё?

Мартин кивает и протягивает мне кружку.

Я приношу ему ещё воды.

— Куда мы плывём? — голос к герцогу вернулся, хотя и по-прежнему хриплый.

— В Дугэл.

Мартин тяжело приваливается к стене.

— Только этого не хватало.

— Извини, — тихо говорю я. — Но мне выбирать не приходилось. И потом, нам с Сильвеном надо в Дугэл. Но ты не волнуйся, я попрошу капитана, чтобы он отвёз тебя в Никэл. На обратном пути.

Мартин переводит взгляд на меня и тихо смеётся.

— Если этот обратный путь будет. Дугэл проклят.

— Неправда. Я там жила и…

— Когда ты успела вернуть магию? — перебивает Мартин.

— Сильвен… — начинаю я, но Мартин снова меня обрывает.

— Ясно. Так и знал, что надо было сразу убить этого фэйри.

— Мартин, но за что?

— Ты ещё не поняла? — Герцог качает головой, не сводя с меня глаз. — Я сразу вёз тебя в Никэл, чтобы убить двух зайцев: подарить королю договор с морским народом и получить тебя. Что, Санна, память к тебе ещё не вернулась?

Я качаю головой.

— Как бы то ни было, ты нас спас в Гленне. За это я тебе благодарна.

— Ах да, вечная благодарность фэйри людям, — смеётся Мартин. — Может, ты меня с собой в море потащила, чтобы от права сайе отделаться?

Я усмехаюсь.

— Мартин. Скажи, пожалуйста, ты хочешь убить меня? Или Сильвена?

— Нанести в море вред русалке или её имуществу? — фыркает Мартин. — Я похож на дурака?

Натянуто улыбаюсь.

— Я скажу капитану, что ты мой друг, а Сильвен ошибся. Ещё раз — прошу за него прощения.

Как раз в эту минуту дверь отворяется. Мрачный Сильвен ставит миску рядом с Мартином, кидает на меня предупреждающий взгляд. Я протягиваю руку. Мартин не произносит ни слова, когда мы уходим, но я чувствую его взгляд спиной — всё время, пока не поднимаемся на палубу.

— Глупо, — говорит Сильвен. Я, опираясь о поручни, гляжу на море. Закат ласкает его золотом, и мне вдруг становится интересно, сколько я проспала: день? Или, может быть, сутки?

— А ты хотел, чтобы он умер там от голода?

— Велика печаль! — фыркает фэйри, устраиваясь у меня в ногах.

Я сажусь на поручни, стараясь не замечать заинтересованно-восхищённых взглядов, бросаемых моряками. Мне очень хочется просто сидеть так и смотреть, как ало-золотое солнце собирается искупаться в сероватой ребристой воде.

— Он помог нам в Гленне.

— Только потому, что ему это было выгодно.

Я пожимаю плечами.

— Так или иначе, он нам помог. Не трогай его, Сильвен.

— Он сам тебя во сне прирежет. Или, скорее, меня, — ворчит Сильвен и, свернувшись клубочком у поручней, затихает.

Я смотрю на море, слушаю плеск волн о корму. Нет музыки краше.

Следующий день проходит спокойно. Я облюбовываю место на носу корабля — рядом с деревянной русалкой. Она вовсе не так красива, как я — пусть даже я и помятая — но резчик старался.

Сильвен большую часть времени сидит у моих ног с закрытыми глазами. Ещё он приносит мне еду — и я заставляю его поесть тоже. А потом держу за плечи, когда его тошнит.

Ночью на этот раз не ухожу вместе с Сильвеном в нашу каморку. Остаюсь на носу наблюдать за звёздами. Их много — без счёта, и у меня слезятся глаза, не то от напряжённого всматривания, не то от воспоминания. Мне чудится, что я любила когда-то лежать на волнах, глядя на звёзды.

— Тебе всегда нравилось небо. — Мартин тихо подходит и облокачивается о поручень в виде русалкиного хвоста.

Я грустно улыбаюсь и смотрю на него.

— Мартин. Знаешь, это странно: я смутно помню Рэяна. Я помню, как меня заколдовали. Я даже помню дугэльскую королеву — особенно её голос. Она заикается. Я сегодня вспоминала море. Тебя я не помню совсем, хотя знаю, что мы были знакомы. Почему?

Мартин искоса поглядывает на меня и тоже улыбается. Горько.

— Из тебя получился странный человек, Санна. Намного лучше, чем русалка, я бы сказал. Раньше все здесь, на корабле, уже давно передрались бы за твою улыбку. А сейчас ты сама от них глаза прячешь.

— Я тебя не понимаю.

Улыбка герцога превращается в гримасу.

— Знаешь, Санна… Я впервые побывал в Инессе, когда мне только-только исполнилось шестнадцать. Моя мать была с острова, дальняя родственница короля. Поэтому приняли меня хорошо, — Мартин усмехается. — Я даже подружился со вторым принцем, Рэяном. И мне льстила эта дружба. Он из королевского рода, его все любят, он удачлив. Первый на охоте, первый в ратоборстве, первый в танцах. Его брат вечно сидел вместе с отцом на советах да чах над документами. А Рэян развлекался. С ним было весело — и только одно меня удивляло: принц всегда куда-то незаметно исчезал, когда мы отправлялись в бордели или в театр. В его свите судачили, что девицы из знатных семейств готовы лезть к нему в постель по две-три за раз, но Рэян упёрт и неприступен, как скала.

Я набрался смелости и спросил его однажды, почему? «Ты когда-нибудь видел русалок?» — спросил принц. Морской народ редкий гость в Никэле, но не в Инессе. Конечно, к тому времени я на вас насмотрелся. Рэян рассмеялся вместе со мной и сказал, что такую я точно не видел никогда. И привёл меня в укромную бухту неподалёку от королевского дворца. Ты действительно отличалась от всех ваших, Санна — как леди от простушек. Я помню, как ты посмотрела мне впервые в глаза и улыбнулась. Я знал, что вам нельзя смотреть в глаза, конечно, знал. Но я просто не мог отвернуться. А ты сделала со мной то же, что все ваши делают с моряками. Походя, ты даже не заметила.

С тех пор я упрашивал Рэяна взять меня с собой каждый раз, когда вы встречались. Я не мог без тебя, я грезил о тебе всё время, каждую минуту, каждое мгновение. Перед отъездом в Никэл я был твёрдо уверен, что не смогу жить без тебя. Я выкрал у Рэяна жемчужину, которую ты ему дала, чтобы он звал тебя. Ты появилась, ты улыбалась мне. И с улыбкой же сообщила, что любишь Рэяна и только его одного. Что мне лучше возвращаться домой, и что ты сожалеешь и совсем не хотела меня очаровывать. Я помню, как крепко сжимал твои холодные руки, а ты улыбалась грустно — вот как сейчас. Ты поцеловала меня напоследок. Твои губы были горько-солёными, как морская вода — а я думал, что нет ничего слаще.

Тем же вечером я вызвал Рэяна на дуэль. Мне было плевать на политику, на своё будущее, — на всё плевать. Рэян спокойно слушал, как я кричал, что заберу тебя у него, а потом гонял меня по плацу, пока я не мог больше поднять меч от усталости. Забрал жемчужину, тоже грустно улыбнулся и сказал: «Уезжай». И ещё добавил, будто забыл, что мы, побережники, слабы к чарам русалок. Прямо на плацу меня взяли под стражу, посадили под домашний арест, а на следующий день отконвоировали на корабль.

Я сбился со счёта, сколько раз пытался прыгнуть в море, к тебе, пока мы плыли. А в Никэле мной занялась Вийла — но после её лечения легче не стало. Ты продолжала мне сниться, долго — год я сходил с ума. Потом стало легче. Я уже мог смотреть на других девушек. Я выздоровел. А потом я снова встретил тебя в Гленне и, конечно, не мог не узнать. Да, Санна, я хотел, чтобы ты была моей. Не потому что люблю — я не любил тебя никогда, это же только чары. Я хотел, чтобы ты страдала так же, как я. Ты это заслужила.

Я смотрю на Мартина: он глядит вдаль, его волосы ерошит ветер, черты теряются в сумраке. Хотя луна нынче яркая… Красивый юноша. Неужели второй инесский принц Рэян настолько лучше? Я пытаюсь вспомнить его лицо — его или хотя бы юноши из парка. Но в памяти — туман.

— Мне жаль.

— Да, тогда ты тоже это сказала, — усмехается Мартин. Он по-прежнему смотрит на море, не поднимая на меня взгляд.

И я действительно вспоминаю, как говорила это ему. Мне не было его жаль, совсем нет. Он был горячим, он был человеком — вкусным. Я помню это ощущение, этот соблазн — сейчас, когда я сама человек, меня передёргивает от отвращения. А тогда мне хотелось попробовать что-нибудь новенькое — тёплый принц Инесса не воспринимался мной как человек. Скорее, как троюродный младший брат.

А ещё я вспомнила, что думала, когда давала клятву и отказывалась от магии. Я думала, что, когда стану человеком, все эти горячие красивые юноши будут моими. Я смогу лакомиться ими, когда захочу, и они будут любить меня несмотря ни на что. От этой мысли сладко ёкало сердце — а не от предстоящей свадьбы с человеческим принцем. Он был просто проводником в мир людей, не больше.

Я вспомнила и содрогнулась. Совершенно не хочу снова становиться такой.

— Ты поэтому делал вид, что влюблён в меня всю дорогу до Никэла? Потому что я тщеславная русалка, которая не понимает другого отношения к себе, кроме как любовь?

Мартин кивает.

— Сначала я не верил, что ты потеряла память. А потом — да, ты всегда понимала только любовь. Я был уверен, что веди я себя иначе, ты бы со мной никуда не поехала. Я не брал в расчёт твоего фэйри.

Я отворачиваюсь, и перед глазами проплывают все восхищённые взгляды парней из школы, случайных знакомых, фэйри… Получается, я просто их всех очаровывала? Но как?

Мартин искоса смотрит на меня и выпрямляется, явно собираясь уходить.

— Подожди. — Я хватаю его за руку и держу крепко. Его рука тёплая. — Мне правда жаль. И… прости меня.

— Не смотри на меня, — выдыхает Мартин, не делая попытки освободиться. А когда я улыбаюсь, его взгляд становится жалким, как у побитого котёнка. Мартин торопливо опускает глаза и смотрит на мою шею. Протягивает свободную руку, пробегает пальцами по серебряной цепочке и вытаскивает кинжал.

— Что это?

Я снимаю кинжал и протягиваю ему. Мартин долго рассматривает лезвие.

— Это кости морского дракона. Кого ты собралась убить, Санна? Королеву Дугэла?

— Никого. — Я забираю кинжал. Вздрагиваю — он кажется ледяным — но всё равно вешаю обратно на шею. — Мартин, если, как ты говоришь, ты знаком с инесским вторым принцем — ты сможешь провести меня к нему, когда мы прибудем в Дугэл?

— Рэяна, — Мартин безумно улыбается. — Ты собралась убить Рэяна! Ну, конечно — или ты, или он, да? Кинжал из костей морского дракона всегда забирает чью-то жизнь… Есть же справедливость! — Он смеётся, весело глядя на меня. — Конечно, я помогу тебе, Санна. Я же твой верный влюблённый раб, я всё для тебя сделаю. И уж тем более посмотрю, как ты будешь убивать своего возлюбленного.

— Я никого…

— Будешь. Или умрёшь ты, — улыбается Мартин. — Спасибо, Санна. Ты умеешь подарить удовольствие, как никто. — И, смеясь, уходит, растворяется в темноте.

Я прижимаю кинжал к груди. Я не смогу никого убить. Кто угодно, только не я. Но в чём-то Мартин прав. Умирать я тоже совсем не хочу.

Но есть же ещё «вместе».

На следующий день наблюдаю забавный спор между Сильвеном и Мартином. В целом, эти двое не разговаривают. Но тут, после того как Мартин поинтересовался у капитана, сколько нам ещё плыть, а Сильвен довольно ехидно заметил, что инесские корабли в любом случае плавают быстрее никэльских, разворачивается жаркий спор, грозящий закончиться потасовкой.

Вмешиваюсь в особенно горячий момент: спорщики успели перейти на личности — причём на свистящем гленском наречии. Интересуюсь:

— А что, корабли разные бывают?

На меня смотрят так, будто я только что сообщила, что скоро небо и земля поменяются местами. Потом всё-таки объясняют, тоже перебивая друг друга: инесские корабли парусные, а на никэльских используют гребцов. И что-то про посадку судна — но я обрываю.

— Гребцов?

— Когда штиль или нет нужного ветра, — отвечает, явно забывшись, Мартин. — И они быстрее, потому что…

Спор продолжается, пока я не перебиваю:

— А почему так? То есть, почему парусные — инесские.

— Потому что эти островитяне не хотят делиться чертежами, — ворчит Мартин.

— А вы не в состоянии их сами сделать, — ехидно замечает Сильвен.

Спор продолжается с новой силой, а я вдруг вспоминаю, как выглядит этот никэльский корабль — и как мне было страшно попасть под вёсла. Он действительно меньше, ниже, чем парусник. И ещё…

Чей-то голос прерывает мои мысли. Нежный, звонкий голос, в котором слышится море.

На корабле воцаряется тишина. Потом воздух, наполненный песней, как чудесным ароматом, прорезает команда капитана: и все до единого матросы закрывают уши, сначала руками, потом — затычками.

Сильвен трясёт головой, Мартин бросается к поручням. Хорошо, близко ко мне — я еле успеваю схватить его в охапку. Мартин, похоже, решил искупаться.

Песня звучит и звучит. Я ловлю себя на том, что мне очень хочется вплести в неё свой голос. Мартин вырывается.

— Сильвен!

Фэйри хватает герцога, а песня прерывается звонким смехом. Я перегибаюсь через поручни.

Они сидят на выпирающих из воды каменных клыках. Четыре морские девы — одна другой краше. Я замечаю вплетённые в их волосы жемчужины — меньше, чем моя. Вижу, что их кожа тоже мерцает жемчугом, а рыбьи хвосты — перламутром. Их волосы похожи на мои, и глаза такие же большие и той же формы. Но, в целом, лица — проще. Я понимаю, что имел в виду Мартин, когда говорил про Санну: как леди и простушки. Русалки смеются, их острые зубки алмазно поблёскивают. Меня передёргивает.

А потом девы бросают взгляд на меня и застывают. Корабль проплывает мимо, они скрываются за кормой, но я всё равно чувствую их взгляд: удивлённо-напряжённый.

Мартин оседает на пол рядом с поручнями и тихо ругается.

— Что с ним?

— Морских дев спроси, — ворчит Сильвен, тоже перегибаясь через поручни и глядя туда, где скрылись русалки.

— Ты это имел в виду, когда говорил, что я пела на игрищах? — Я сажусь рядом с ним.

Сильвен кивает.

— Но разве это не магия? Я же не могла обращаться к духам…

— Меня тоже отрезали от магии, но я могу исцелять — не так, как раньше, но могу, — со вздохом объясняет фэйри. — Это моя суть. Твоя суть: красота, привлекательность для мужчин и волшебный голос.

— Вся я в одной фразе, — улыбаюсь. Значит, вот, что имел в виду капитан, когда просил оставить сына в покое. И Мартин, когда рассказывал. Неужели я могу свести с ума настолько? Могу — без магии я кружила парням головы, действительно, не задумываясь.

Но зачем мне это?

Сильвен усмехается — оказывается, я поинтересовалась вслух.

— Русалка бы не задалась таким вопросом.

— Я не хочу быть русалкой.

Фэйри смеётся, а Мартин изумлённо глядит на меня. Моряки вынимают ушные затычки по знаку капитана, и воздух снова наполняется гулом голосов и прерывающими его командами.

Я обхватываю колени руками, смотрю на море. Мне грустно.

Через два дня, ранним утром, мы входим в устье Лэчина.

Сначала ощутимо холодает. Потом на воду оседает туман — и моряки переговариваются, обсуждая его: раньше, уверены они, тумана не было. А я вдыхаю привычный горький запах и странно — чувствую себя дома. Но мне не хватает живого моря — вода под нами застывает, и я перестаю её чувствовать, как только мы проплываем мимо охранных камней.

Сильвен, стоящий рядом и сжимавший всё время рукоять кинжала, выдыхает.

— Я боялся, что они, — он кивает на камни, — тебя почувствуют.

Я удивлённо смотрю на него — с трудом различаю его лицо в тумане.

— Когда-то морские фэйри нападали на Дугэл — в союзе с Гленной. На камнях должны были остаться руны против морского народа. Но, видимо, ты ещё не настолько русалка, или след проклятья королевы заставляет их молчать.

Мартин сходит на берег вместе с капитаном. Просит меня подождать. Я жду — целый день. Всё это время Сильвен уговаривает меня сбежать. Он уверен, что Мартин приведёт с собой королевских слуг — купит расположение Дугэла с моей помощью.

Я верю Мартину — он был искренен, когда рассказывал про свою одержимость Санной. И да, я понимаю — он думает, что я приехала убивать принца, которого он явно не любит. В таких обстоятельствах месть перевешивает любое королевское расположение, мне кажется.

Мартин появляется на закате. С ним нет слуг королевы — но Сильвен не расслабляется. И, когда Мартин предлагает надеть на него ошейник, посылает герцога далеко… и очень надолго. Мне приходится шепнуть ему приказ вместе с Истинным Именем на ухо. Ошейник Сильвен ломает — говорит, что делал так же, когда мы сбегали из Дугэла. Остаётся видимость — просто ошейник, без магии. Если не проверять, сойдёт.

Потом настаёт мой черёд упираться. Мартин привёз мне мужскую одежду — для маскировки.

— Тебя не ищут, по крайней мере, я ничего не слышал, — говорит он. — Но русалку сложно не узнать.

Это он зря — я здесь почти год жила, и никто не узнавал. Но я понимаю причину маскировки.

Вот только надеть не могу.

— Арин! Это же всего лишь тряпки! — шипит Сильвен.

— Это мужские тряпки, — упрямо ворчу я.

Мартин не понимает, в чём проблема. В Никэле, говорит он, девушки очень любят мужской костюм. Он удобен и практичен.

— А мы в Дугэле носим юбки в пол, — возражаю я.

Конечно, я надеваю злополучный костюм. А что делать? Мартин, усмехаясь, говорит, что на юношу я всё равно не похожа. Зато на никэлку — очень даже. Он уже рассказал в посольской палате о том, что с ним прибыла спутница.

Довольно долго добираемся в королевскую резиденцию.

— Двор, говорят, переехал сюда из столицы. В преддверии свадьбы, — объясняет Мартин, когда Сильвен довольно невежливо интересуется, куда он нас тащит.

Не успеваю рассмотреть дворец — так же, как никэльский. Обидно, мне всегда хотелось побывать в резиденции нашей королевы. Ходят сказки про разные чудеса, которые здесь, якобы, можно найти.

Нас размещают в комнатах гостевого крыла, небольших, но очень удобных. Сильвен морщится: ему не нравятся камень и туман за окном. А я с удовольствием отмокаю в купальне. Есть же в жизни счастье!

— Я отведу тебя к Рэяну завтра, — говорит Мартин во время ужина. — Королева любезно пригласила меня на прогулку. Рэян, по слухам, везде с ней. И ещё, говорят, он сам на себя не похож. Но уж ты-то его узнаешь, да, Санна?

Я киваю. Мне совсем не хочется думать о завтрашней встрече. Мне хочется спать — и когда Сильвен перед сном пытается выпытать, зачем я должна встретиться с Рэяном, я ворчу что-то про «пусть освободит меня от клятвы» и засыпаю моментально.

Нигде так хорошо не спится, как дома.

Глава 14. Илва

«В пыточную?» — улыбнулся Брэндон. Надо признать, не считая опухшего нос и синяка на скуле, инесский наследник выглядел вполне прилично. По крайней мере, выгодно отличался от соотечественников из свиты Рэяна, занимавших темницу в северном крыле.

«А хочешь?» — усмехнулась я, останавливаясь в дверях камеры.

Брэндон пытливо посмотрел на меня, скопировал улыбку. Откашлялся и стал соловьём заливаться не хуже никэльского короля, описывая мне прелести дружбы с Инессом. Прелестей было много — и по всему получалось, что куда больше, чем у брака, откровенно насильственного, к тому же.

Я внимательно слушала, искоса наблюдая, как рука наследника тянется к соломенному матрацу, аккуратно вытаскивает оттуда кинжал — заговоренный магом земли, между прочим.

Мне было весело. Приятно ошибаться в людях — их можно казнить, с пользой для волшебных зелий, например. В Дугэле днём с огнём человеческое сердце не сыщешь… Так что я даже радовалась, что не стала статс-даму заранее пугать. Просто окружила её и фрейлин туманом. Но клинок принцу не они передали. Стража? Быть может. Тюремщики?

Пополнится сегодня моя коллекция сердец, печени и невероятно нужных для ядов почек. И духов тумана порадую. Соскучились, наверное, по человечине. На фэйрийской-то диете.

Я даже прошла и села на кровать рядом с Брэндоном, чтоб ему было удобнее.

А потом наблюдала, как он корчится в клочьях тумана, и крутила в руках зачарованный кинжал.

«П-плохой из т-тебя уб-убийца, п-принц. Фрейлина лучше».

Брэндон расслабился, внимательно глядя на меня.

«Я не буду свидетельствовать твой брак»

«Б-будешь, — перебила я. — У м-меня зд-десь п-полный п-подвал в-ваших лордов. Б-будешь. Или я отправлю их г-головы вм-месте с тобой в Ин-несс. И т-ты п-послушаешь, что т-тебе ск-кажут их м-матери. Т-ты н-наследник, д-дурачок. Т-ты всё сд-делаешь».

Брэндон молча прожигал меня взглядом. Делал успехи, принц. Уже почти как у отца получалось.

«Ты правда любишь моего брата?»

Я молча смотрела на него, играя кинжалом. И наследник Инесса, улыбнувшись, подался ко мне.

«Ты можешь быть могущественной ведьмой, повелевать туманом и тьмой. Но ты никогда не сможешь заставить брата полюбить тебя в ответ. Неважно, сколько русалок ты убьёшь и сколько раз его заколдуешь. Твоим он не будет никогда. Ты как была одинокой стервой, Илва, так и останешься».

Я влепила ему пощёчину — машинально, не подумав. Задела нос — из него снова пошла кровь. И, вытирая руки, я думала, что придётся звать для инесского наследника лекарей, а Брэндон, запрокинув голову, морщился.

«Т-ты н-ничего н-не п-понимаешь!»

«Куда мне! — прогнусавил наследник. — Знаешь, не будь это мой брат, я бы с удовольствием вас обвенчал. Просто чтобы посмотреть, как ты потом будешь с ним мучиться».

Только сила воли удержала меня от проклятья. Наследник Инесса нужен был мне живым — чтобы выманить короля Килиана с его острова. Да и к тому же — хороший товар эти наследники.

Я встала и, подойдя к двери, не удержалась: «Сп-пасибо, чт-то п-приехал. Мне б-будет п-приятно п-продавать т-тебя т-твоему от-тцу».

Брэндон усмехнулся в ответ, сказав что-то про «ты ничего не получишь!», но прозвучало это как-то неубедительно.

А у меня чуть-чуть поднялось настроение.

После обеда я беседовала сначала с фрейлинами, потом — с явившимися их арестовывать гвардейцами.

Кинжал, который я забрала у инесского наследника, принадлежал капитану моей стражи. Как мило. Я отдала ему клинок, сказав, что, если он сможет меня убить или храбрости себя прикончить хватит, никого из арестованных фрейлин я не трону. Капитан взял кинжал, пожал плечами и ответил, что убить меня он, к сожалению, не может, раз уж я королева Дугэла, да и сам умирать не собирается: у него семья, и она дороже чужих девушек.

Забавный. Духи тумана убили эту самую семью у него на глазах, а девушек и остальных стражников я не тронула. Кроме статс-дамы, конечно — её тоже пришлось убить. Впрочем, духи тумана были довольны. На остальных они тоже облизывались, но я решила, что смертей достаточно, чтобы мои дворяне поняли: предавать меня им невыгодно. Неважно сколько чужеземные короли пообещают. Жизнь — дороже. Жизнь близких, в том числе.

К тому же, искать новых фрейлин и стражу мне было неохота. Время тратить… Да и кто сказал, что новые будут лучше? Неопытными так уж точно. Снова очередная дурочка попробует сжечь мне волосы раскалёнными щипцами — единственно от недостатка опыта, естественно. Пусть уж лучше старые предательницы, чем новые неумехи. Старые хоть с щипцами обращаться умеют.

«Что, страже своей не доверяешь?» — усмехнулся мне в лицо Брэндон, когда я лично на закате спустилась за ним в темницу — одна.

«Н-никому н-не д-доверяю», — кивнула я, протягивая ему руку.

Инесский наследник жест проигнорировал, но рядом пошёл послушно. А как иначе — по пятам за нами тёк туман, и камни отвечали звоном на каждый мой шаг. Испытывать моё терпение первый принц, очевидно, счёл неразумным. Умный мальчик.

Мы сделали крюк по северному крылу темницы — я хотела, чтобы Брэндон увидел свиту Рэяна и понял, что я не лгала. Впрочем, вряд ли он и раньше сомневался в моих словах.

«Переодеться-то позволишь?» — поинтересовался Брэндон, путаясь в юбках, ведь он всё ещё был в наряде фрейлины. И тут же с улыбкой повернулся к кому-то из молодых инесских лордов — рыжему красавцу, вечно напоминавшему мне томную барышню, а сейчас грязному, как и полагается узнику. Принц перехватил мой взгляд и с искренним наслаждением шепнул: «Я ну просто всю жизнь мечтал увидеть его в тюрьме. И половину этих расфуфыренных юнцов тоже. Спасибо».

«Ткн-ните п-пальцем, п-принц, и я п-подарю в-вам их г-головы, — улыбнулась я. — Или д-другие части т-тела. И в-ваша мечта исп-полнится п-полнее».

Брэндон усмехнулся — его присутствие духа вызывало во мне восхищение, близкое к зависти.

«Благодарю. Головы не стоит, а вот насчёт других частей — я подумаю».

А я вспомнила, что наследника в Инессе, в отличие от брата, скорее терпели, чем любили. Он редко участвовал в общих развлечениях, предпочитая заниматься государственными делами — как я, в общем-то.

«Так ты позволишь мне переодеться, или мне идти на церемонию так?» — повторил Брэндон, всё-таки подав мне руку, когда я в очередной раз споткнулась на ступенях.

«П-позволю», — кивнула я, не желая оскорблять жениха. Хотя его брат в юбках смотрелся очень даже ничего. На мой взгляд — лучше, чем в костюме. «А церемонии н-не б-будет».

«Ты передумала?» — Брэндон больно сжал мои пальцы, и каменные плиты под нами противно взвыли.

Я высвободила руку, дождалась тишины и, глядя себе под ноги, ответила:

«Н-нет. Т-только церемонии н-не б-будет».

Брэндон бросил на меня удивлённый взгляд, но больше ничего спрашивать не стал. Я отвела его в покои Рэяна, выгнала слуг, окружила туманом — и сама отправилась переодеваться.

Скрываться смысла не было, но и проводить пышную церемонию я не рискнула. Фэйрийские стрелы, например, меткие, а в обряде есть момент, где моя магия будет полностью бесконтрольна. Духи тумана всегда меня защитят, но вот Рэяна?.. А какому-нибудь идиоту хватит ума попытаться его убить. Зелёной королеве, например, это было бы даже выгодно.

Брэндон, в костюме брата и впрямь выглядел не очень — долговязый, нескладный юноша, слишком бледный, пресный. Он удивлённо осмотрел меня — тоже, мягко говоря, не красавицу. И изумлённо выдохнул, когда мы вдвоём вышли из портала у дома Рэяна:

«Королева, где же твоя свита?»

«А з-зачем?» — Меня куда сильнее волновало, как там Рэян. Тащить его в Битэг насильно совсем не хотелось.

«А как же королевская свадьба — яркий обряд, подарки, ожерелье невесты…»

Я замерла перед дверью.

«Н-никогда н-не любила эт-ти г-глупости, — и, кивнув на вход, добавила: — З-заходи. П-приведи св-воего б-брата».

«Боишься, что сам не придёт?» — усмехнулся Брэндон. Но вошёл — я впустила за ним туман, а сама нервно теребила подбитый лисьим мехом край накидки. Мне вдруг стало страшно: а если действительно сам не придёт? Обряд должен быть добровольным. Да, я тоже могу припугнуть Рэяна инессцами, сидящими в тюрьме… Но мне так хотелось, чтобы всё было как я мечтала — хоть это и глупо, я понимала. Но — так или иначе — он будет мой, когда скажет мне «да». Мой, мой навсегда.

Брэндон всё-таки привёл Рэяна. Не знаю, что он ему сказал, но, по крайней мере, мой жених не сопротивлялся. Только тоже удивлённо оглядывался сначала. «Я же говорил, никого не будет, — шепнул ему Брэндон, когда мы, переместившись в Битэг, шли втроём к кругу камней. — Она у тебя ненормальная». Рэян молчал, мрачно глядя на ярко-чёрные на фоне звёздного неба камни. Он вообще всё время молчал, в отличие от брата, фальшиво восхищавшегося дугэльской «реликвией в камне».

Только когда мы встали по разные стороны алтаря, и я приготовилась начать обряд, мой принц сказал тихо:

«Илва, одумайся. Я не сделаю тебя счастливой».

Я поймала его взгляд и отчего-то вспомнила, как он стоял над своей русалкой, когда её окутывал туман, и умолял меня прекратить. Кажется, он говорил то же самое: «Ты не будешь со мной счастлива».

«За-зато т-ты со м-мной б-будешь».

«Ты сумасшедшая».

«А ты глупец, — подумала я и, вдохнув поглубже, произнесла про себя, как заклинание: — Ты будешь мой».

И положила руки на камень, начиная обряд.

Магия взяла каплю моей крови, окрасив туман в алый свет, заставив его бледно мерцать в лунном свете. Брэндон, подойдя по моему знаку к жертвеннику, кровь проливать не стал, срезал ритуальным кинжалом прядь своих волос, произнеся на древнем языке духов слова клятвы-объединения. Мы с Рэяном взялись за руки, а волосы инесского наследника превратились в чайку, забившуюся в кровавом тумане, точно в путах.

Руки Рэяна были холодными, как лёд, когда он произносил клятву вслед за мной. «Я твоя», — шепнула я, сжимая его руки, согревая. И где-то рядом — за туманом, за наблюдающей тьмой — Брэндон улыбнулся. Я понимала, что его радует: да, отец мог лишить Рэяна наследства. А вот моё приданное — Дугэл — останется при мне несмотря ни на что. И был очень небольшой шанс, что после моей смерти Инесс заявит на него права — при правлении моей дочери.

«Я твой», — тихо сказал Рэян, завершая обряд. Моё сердце подскочило — и ухнуло в пятки.

Губы Рэяна были сухими и совсем не нежными — но, по крайней мере, теперь он целовал меня, а не свою Санну. Этого мне было вполне достаточно.

«Не так я себе это представлял, — заметил Брэндон, с улыбкой глядя на меня с братом. — Впрочем, что-то в этом есть — ночь, звёзды… туман. Очень романтично».

«Прекрати», — пробормотал Рэян.

«А что, брат, ты же мне все уши прожужжал, как станешь королём Дугэла, осчастливишь несчастную одинокую ведьмочку. А она ещё тебя осчастливит, — усмехнулся Брэндон. — Мои поздравления».

Рэян молчал.

«И твоя жена, похоже, действительно счастлива».

Я сидела на жертвеннике, глубоко вдыхая горький воздух, смотрела на густо усыпанное звёздами чёрно-синее небе и улыбалась.

Наконец-то. Теперь он мой. Мой навсегда.

***

Мы с Рэяном не разговаривали — ни когда я устраивала его брата в бывших покоях второго инесского принца, ни когда шли к моим комнатам, и заспанные испуганные служанки изумлённо глазели на нас. Все, хоть немного наделённые магией — то есть большая часть Дугэла — могли легко заметить изменившуюся ауру Рэяна. И мою тоже. Мы стали супругами — нас венчала магия. Мы клялись на ней — и она оставила на нас отпечаток. Навсегда.

Никакие свадебные браслеты с ожерельем нам уже были не нужны.

Когда я закрыла за нами дверь комнаты — отныне королевской супружеской спальни — Рэян тихо поинтересовался: «Что теперь?»

А что бывает за закрытыми дверями спальни новобрачных?

Я молча скинула с себя верхнюю накидку — она, шелестя, упала на пол, и я не стала её поднимать. Рэян, прищурившись, смотрел на меня, пока я дёргала ленты юбок, а потом — сорочки. Мне было неуютно под его взглядом. Но зато теперь он видел меня, а не русалку. Теперь всё честно… Он будет шептать мне: «Илва», обнимая и целуя?

У меня тряслись руки, когда я, молча, встала перед ним, обнажённая. И я спрятала руки у него за спиной, сама обнимая и сама целуя.

Я должна быть сильной. Слабые покоряются сильным. Я буду сильной, и он будет любить меня, потому что я так хочу. Он же мой.

Рэян остановил меня, когда я пыталась снять с него ремень с морским коньком на бляхе, обжигающей мне руки.

«Илва, глупенькая девочка. Неужели ты думала, что после всего, что ты натворила, я буду с тобой спать? Ты глупенькая-глупенькая девочка. Я же говорил, что не сделаю тебя счастливой».

Он держал меня за руки, а я остро чувствовала, что стою перед ним обнажённая. И не могу — не должна — закрываться.

«П-почему?»

«Потому что я тебя не люблю».

«Зато я т-тебя люблю», — шепнула я, подаваясь к нему и пытаясь снова приникнуть к его губам.

Рэян рассмеялся, подхватил меня на руки и опустил на постель.

«Спи, глупая королева. Спи, — он укрыл меня одеялом и сам лёг рядом. — Мне жаль тебя. Ты не понимаешь, что ты наделала».

«П-понимаю, — сонно пробормотала я. Мне действительно очень хотелось спать. Особенно, когда мой принц лежал вот так, рядом, и я слышала его дыхание. Мой, только мой. — Я в-всё п-понимаю. Я н-не нрав-влюсь т-тебе, но это п-пока. Т-ты п-привыкнешь».

Рэян усмехнулся.

«Илва, глупая, невозможно заставить любить. Мне жаль тебя. Ты себе жизнь сегодня испортила».

«Эт-то т-ты г-глупый. Сегод-дня м-мой самый счастливый д-день, — шепнула я, обнимая его руку и прижимаясь носом к локтю. — Я люблю т-тебя. Т-теперь т-ты м-мой»

Рэян тяжело вздохнул. И, когда я уже засыпала, попросил:

«Не заколдовывай меня больше, Илва. Нам обоим будет куда удобнее, если ты просто скажешь, чего ты хочешь».

«М-мужа. З-заботливого», — шепнула я. Не помню, ответил он мне или нет — я заснула. И мне снилась настоящая королевская свадьба. С улыбками, цветами, волшебными иллюзиями. Я бросаю венок невесты из шиповника и незабудок. Он падает на голову стоящей неподалёку простоволосой девушке. Она поднимает на меня взгляд — и я вижу её точь-в-точь как на том портрете. Красивую, высокомерную. С моим свадебным венком.

Я проснулась на рассвете, разбитая и больная. Рэян сидел в кресле у открытого окна, наблюдая, как поднимается из-за гор солнце.

«Ты всегда так беспокойно спишь?»

Я села, массируя виски.

«П-почему ты там? Рэян, ложись. Холодно».

Принц ответил, не оборачиваясь:

«Солнце взойдёт и у меня снова в голове помутится. С некоторых пор я привык встречать рассвет у окна».

Я натянула одеяло на грудь, тоже глянув на окно.

«Б-больше эт-того н-нет. З-заклятье д-должно было исчезнуть п-после свадебного обряда. Т-только у т-тебя г-голова б-будет б-болеть п-пару д-дней. Извини».

Рэян грустно усмехнулся.

«Извини? Да что я? Что ты с моим братом сделаешь, моя королева?»

Я поёжилась от его слов — особенно от обращения. Под заклятьем это было как есть еду, созданную иллюзией. Сейчас — как будто мне, голодной, эту еду показывали, но не давали взять.

«Пот-требую от т-твоего отца т-торговых уст-тупок и т-только п-потом в-верну Б-брэндона н-на ваш ост-тров».

«Почему ты не можешь без этого? — вздохнул Рэян, закрывая глаза, когда первый солнечный луч вырвался из-за гор и пробрался в спальню, осветив лицо моего принца. — Почему нужно убивать, унижать, заколдовывать, мстить, вынуждать?»

«Пот-тому чт-то эт-то п-политика, — отозвалась я, невольно любуясь им. — Т-ты н-не п-понимаешь. Сильный побеждает слаб-бого».

«Я слаб? — спустя паузу поинтересовался Рэян, и когда я кивнула, улыбнулся. — Знаешь, я начинаю понимать тех фэйри, которые устраивали на тебя покушение. Ты упрямая девчонка, которую иначе не переубедить».

«Т-ты н-не см-можешь м-меня уб-бить, — предупредила я на всякий случай. — Н-никто из м-моих п-поданн-ных н-не м-может. Т-теперь и т-ты т-тоже».

«Удобно», — усмехнулся Рэян. И больше ничего не сказал мне за утро. Не отвернулся от окна, когда я встала. И когда пришли мои фрейлины — тоже. И только когда я собиралась после завтрака — к которому он даже не притронулся — идти на первый приём, Рэян тихо попросил: «Позволь мне увидеть брата».

Я остановилась в дверях, посмотрела на его облитую солнцем фигуру и покачала головой.

«Н-нет».

Рэян промолчал.

Переговоры с его отцом проходили, мягко говоря, в расслабленной обстановке. Я сказала Брэндону, что упоминать свадьбу не стоит. Инесский наследник усмехнулся: «Думаешь, отец не узнает?» Узнает — но, быть может, позже. И одно дело узнать от своих шпионов (уверена, были такие среди моряков и торговцев) и совсем другое — получить официальное заявление от королевы или своего сына.

Официально свадьба, на которой должен был присутствовать Его Величество, была назначена на конец лета. Я думала, рискнёт ли Килиан приехать? Мне было выгодно его присутствие в Дугэле — так же, как моё королю Никэла во время переговоров. Впрочем, Килиан не колдун, ему будет нечем мне угрожать. А я выжму из него всё, что захочу. Колдуна же, который, несомненно, приедет с ним, задержу на границе.

«Съездил в Гленну?» — поинтересовался король Инесса у сына.

Брэндон, слабо улыбнувшись, кивнул.

«Да, отец».

«Успешно?»

Брндон покосился на меня и пожал плечами.

«Отчасти».

Килиан вздохнул. И перестал замечать сына, разговаривая теперь только со мной.

«Что ж, Илва. У вас второй мой сын, в котором я, конечно, разочарован, но он мой наследник. Я вряд ли ошибусь, если предположу, что вы его не отпустите? Что вы хотите в обмен?»

Брэндон слушал, как мы торгуемся, и задумчиво улыбался. А в конце, подавая мне руку — при дворе он вёл себя подчёркнуто вежливо, но на инесский манер — поинтересовался:

«Илва, ты правда думаешь, что силой можно решить всё?» И, поймав мой удивлённый взгляд, добавил: «Считаешь, что отец пошлёт против тебя армию, когда поймёт, как ты унизила Инесс этой женитьбой?»

«Н-нет. Н-не см-может. Он п-приедет сам и ок-кажется в лов-вушке».

«Думаешь, отец это не понимает?» — Брэндон улыбался, и от его улыбки мне было не по себе.

«П-понимает. Н-но н-не см-может н-не п-приехать. Его сын-новья у м-меня. Я в-видела, в Ин-нессе родство св-вято».

Брэндон только усмехнулся.

Я посадила его под стражу. На всякий случай. Не в тюрьму — под домашний арест. И лично заколдовала бывшие покои его брата — чтоб ни одна мышь без моего ведома не проскользнула.

Рэяна я представила двору спустя два дня. Официально объявила супругом и заставила лордов преклонить перед ним колени. Рэян, побледневший и спавший с лица, молча выстоял всю церемонию у моего трона, так и не сказав мне ни слова.

Мы вообще почти не разговаривали. Заклятье с Рэяна спало — я больше не видела в глазах моего принца туман. Но с ним как будто ушла жизнь — Рэян напоминал теперь тень себя прежнего. Не улыбался, не шутил, не смеялся. Он словно не видел, что происходит вокруг. И лишь однажды сказал мне: «Всё словно в тумане». Я испугалась — хотя и понимала, что заклятье не может исчезнуть, не оставив следа. И свитки, и собственный опыт говорили мне, что нужно подождать. Единственное лекарство в данном случае — это время.

Я ждала.

Каждую ночь, засыпая, я видела Рэяна в кресле у окна — он ловил последние солнечные лучи. И там же находила его, когда просыпалась.

Но к коричневому гардеробу и к необходимости сопровождать меня на церемониях или приёмах он отнёсся спокойно. Вот только всё больше напоминал куклу, которую я дёргаю за верёвочки. Стал равнодушен ко всему — а ко мне в особенности.

Лишь однажды за те дни я заметила в нём проблеск интереса — когда он пришёл ко мне зачем-то в кабинет. Кусая перо, я следила, как он рассматривает портрет русалки, и спрашивала себя, почему не убрала картину после свадебного обряда — ведь хотела же.

«Почему её портрет висит у тебя в кабинете?» — глянув на меня, поинтересовался Рэян.

Кроме «он-на к-красивая», я ничего в тот момент придумать не смогла.

Рэян кивнул.

«Арин. Я помню её. Не знал, что вы знакомы. Что с ней? Я могу её увидеть? Я обещал ей…»

«Н-не м-можешь»

Рэян, наконец, отвернулся от портрета и, прищурившись, взглянул на меня.

«Моя королева, что за пустая ревность? Я твой. Друзей ты меня тоже лишишь?»

Я уставилась на ухмыляющуюся русалку — это всегда придавало мне сил.

«Он-на сб-бежала. Уб-била св-вою м-мать и сб-бежала в Глен-ну».

«Невозможно, — Рэян снова повернулся к портрету. — Она не убийца. Это же видно».

Видно. Ну да. Она не убийца — а у меня кровь на щеке. Всё как всегда.

«П-поинтересуйся у г-городской ст-тражи», — предложила я, снова принимаясь писать. «К-королю он-ни н-не отк-кажут».

Рэян усмехнулся и тихо заметил:

«Странно. Вы похожи. Ты замечала?»

Перо дрогнуло у меня в руке, оставив кляксу на пергаменте.

«Н-нет».

Рэян пожал плечами. А я сама потом, оставшись одна, долго глядела на русалку. Похожи? Только Рэян замечал наше «сходство». Ничего похожего, ничего. Она красивее меня. И всегда будет красивее, даже если я изуродую её лицо раскалённым железом — я поняла это ещё в Инессе. И потому пальцем её не тронула.

Время катилось медленно, как подгоняемый ветром валун. Я зарывалась в документы, Рэян сопровождал меня в поездках по Дугэлу. И ничего не менялось. Порой, лёжа одна в постели, я закусывала подушку и жмурилась, пока перед глазами не появлялись чёрные цветы.

Гленна исполняла договор, и на границе было мирно. Торговля с Никэлом шла вовсю — а в один из дней на инесском корабле неожиданно прибыл никэльский лорд со своей фавориткой. Он был дальним родственником короля — я слышала про его род. Древний, ещё от первых людей, союзников фэйри.

Я встретила его ласково — раз с Никэлом мы теперь друзья — и, подумав, что, быть может, хоть это развлечёт моего принца, пригласила лорда и его спутницу на прогулку. И обрадовалась, когда Рэян сказал ночью, что знает этого никэльца. «Он был в моей свите, когда приезжал в Инесс. Посадишь его в тюрьму тоже?»

Зачем? С Никэлом Дугэл нынче дружит. К тому же, этот побережец — такой обаятельный молодой человек.

«Не сомневаюсь», — сказал Рэян и отвернулся к окну. А я подумала, что надо будет пококетничать с юным Мартином. Пусть я и некрасива — но все же мужчины собственники? Так говорили фрейлины, когда обсуждали своих поклонников. Что-что, а в мужчинах эти курицы разбирались точно лучше меня.

«Ляг рядом», — попросила я, когда поняла, что уснуть не получается.

«Заведи себе любовника», — устало откликнулся Рэян.

Темнота вызверилась на моего принца, зашипела, потянувшись, но он даже бровью не повёл.

«Лордов ты уже запугала, но купечество тобой обласкано. Среди них наверняка найдётся покладистый молодой человек. Обрати внимание».

«Т-так и сд-делаю», — прошипела я, обнимая подушку.

Темнота, успокоившись, потянулась ко мне. Я спала под её бормотание и видела Рэяна: он улыбался. Мы шли рука об руку по набережной. Снова светило солнце и снова я была счастлива. Пока не появилась русалка, нынче частая гостья моих снов. И, улыбнувшись мне, протянула Рэяну кинжал из рыбьей кости.

Я не успела её остановить.

Глава 15. Арин и Илва

Арин

Утро начинается с воды в лицо. Холодной, конечно же.

— Ты просыпаться не собиралась, — как ни в чём не бывало говорит Сильвен, ставя кувшин обратно на тумбочку. — Я тебя три раза звал. Что, к принцу уже не хочется?

— К какому? — Я вытираю лицо ладонью, слизываю капли с губ. — А-а-а…

Сильвен усмехается — как-то нервно. Он бледнее обычного и выглядит так, точно выпил тоник перед сном — лицо осунувшееся, а глаза возбуждённо сверкают. И движения резкие — не удивлюсь, если кувшин он на меня случайно пролил. Хотя с Сильвена станется устроить мне мокрую побудку.

— Арин! Не засыпай!

Я зеваю и действительно пытаюсь устроиться на кровати, обняв подушку — ну и что, что мокрая. А может, ну его, этого принца, мне так спать хочется…

Второе пробуждение выходит куда веселее — Сильвен совершенствуется. Теперь он не просто выливает на меня кувшин — он бросает меня в бассейн купальни, хорошо хоть полный воды. Ледяной.

Я с визгом вылетаю оттуда через пару мгновений и, дрожа, начинаю стучать по камням, регулирующим воду.

— Сд-дурел? Щас я т-теб-бя так иск-купаю! — от холода у меня зуб на зуб не попадает.

Фэйри торопливо отходит к двери.

— Лучше скажи: тебе что-нибудь нужно? Чтобы быстро привести себя в порядок? Твой герцог уже три раза заходил и грозил уйти без нас.

— Вот и шёл бы. — Я пробую воду пальцем и блаженно опускаю всю руку. Тёплая… — Сильвен, я одна пойду. В смысле, ты останешься ждать здесь.

Фэйри таращится на меня — и вряд ли это из-за того, что я скидываю с себя мокрую сорочку и, голая, ныряю в бассейн.

— Арин, ты, может, ещё не проснулась? Или окончательно сошла с ума? Крыша поехала… поплыла?

— Сильвен. — Я наощупь нахожу лосьон. — Под водой нет крыш. Мы живём в гротах. И да, ты остаёшься.

— Арин…

Но я произношу его Истинное Имя и повторяю приказ быстрее, чем фэйри успевает возразить.

— Сумасшедшая! — привычно шипит Сильвен. — Ты доверяешь этому человеку? Он выдаст тебя туманной королеве и получит её звонкую благодарность! А ты сгниёшь в темнице…

Я снова ныряю, и возмущения фэйри искажает вода. Забавно, как я раньше не замечала — под водой всё кажется лучше… нормальней. Почему?

Когда я выныриваю, Сильвен всё ещё в купальне.

— Арин, отмени приказ! Прошу тебя.

— Выйди.

— Арин…

— Сильвен, может, у фэйри это нормально — глядеть, как нагие девушки купаются, но я…

— Ты русалка! Тебе плевать на одежду. И ты глупая…

— Утоплю.

Сильвен замолкает, с минуту смотрит на меня, потом, пробормотав: «Дура!», наконец-то выходит.

Но позже возвращается, чтобы помочь мне одеться. Молча. А когда я воюю с волосами, в комнату заглядывает Мартин.

— Ты ещё не готова? Арин! Духи моря, что на тебе надето?

Я развожу руками. А что? Вчерашний костюм. Мужской — да, мне не нравится, но вчера тот же герцог уверял, что так и должно быть.

— Раздевайся. И жди тут, — приказывает Мартин.

Возвращается он спустя полчаса с сорочкой — непривычно синей и очень открытой.

— Вот. Надевай. — И сам натягивает её на меня, ругаясь вполголоса, что времени нет и на фэйри никогда нельзя положиться.

Сорочка просто вызывающе синяя, условно — в пол, хотя на самом деле скользкая прохладная ткань заканчивается в районе коленей, а ниже — не то прозрачная шаль, не то частая рыбацкая сеть. И спина открыта. Совсем. Я уж молчу про вырез.

— Я в этом не пойду! Неудобно! И юбки где? А накидка? Накидка прилагается?

— Поворачивайся.

Утыкаюсь взглядом в зеркало и начинаю тихо поскуливать — когда Мартин особенно сильно дёргает меня за волосы.

— Может, я лучше голая? Всё одно…

— Помолчи.

Мартин пытается водрузить мне на голову не то корабль, не то волосяную каракатицу, но получается плохо. Дело заканчивается тонкими косичками, сплетёнными в виде сети со вставками шпилек, напоминающих чешуйки.

— Всё. Теперь можем идти.

Идти?! В этом нижнем белье? Неужели в Никэле так одеваются?

Сильвен сердито смотрит нам вслед, но с места не трогается. Я спотыкаюсь в дверях, Мартин довольно грубо меня подхватывает.

— Идём-идём. Мы опаздываем. Безумие — заставлять королеву ждать.

Я бы согласилась, но больше стараюсь думать о ногах, мне не подчиняющихся. И постоянно путаюсь в подоле, как рыба в сети.

— Молодец, что не взяла фэйри. — Мартин практически несёт меня на себе, при этом пытаясь бежать. — Он бы мешал. К тому же, королева не терпит фэйри.

— Мартин, — задыхаясь, бормочу я. — Можно тебя попросить? Позаботься о Сильвене. Пожалуйста.

Герцог бросает на меня удивлённый взгляд.

— Зачем мне это?

— Пожалуйста, — повторяю я. — Прошу.

Мартин с минуту молчит, стиснув зубы. Потом отрывисто кивает.

— Хорошо.

Мы выходим (выбегаем?) на набережную Лэчина. Мимо проносятся запахи дорогих духов, смешки, коричнево-жёлтые одежды придворных. Я совершенно не успеваю их рассмотреть: всё сливается в сумасшедший калейдоскоп. Мартин, не замедляя шага, тащит меня дальше.

— Я оставлю тебя вон у тех колонн. Видишь?

Киваю. Поросшие мхом каменные столбы сторожат вход на пирс. За ним — мраморная овальная плита и свинцовая вода. Мёртвая. Я впервые ощущаю это и чувствую такой же страх и брезгливость, как если бы рядом был труп.

— Арин, слушай меня. Ты постоишь одна, а я приведу к тебе Рэяна. Он будет с королевой, но я постараюсь её задержать. — Мы наконец-то останавливаемся. Стараюсь не смотреть на воду, а Мартин зачем-то теребит край моего рукава. — Арин, ты хоть знаешь куда бить?

— Что?

Мартин смотрит мне в глаза — впервые не помню уже за какое время.

— Сердце, — он быстро кладёт мою руку себе на грудь. — Будешь бить сюда, приложи усилие. Или шея. Здесь легче. А ещё вернее — глаз. У тебя как раз лезвие маленькое. Воткни в глаз и ни о чём не думай.

Я смотрю, открыв рот, как он торопливо уходит, а в голове бьётся: «В шею или в глаз. В глаз или…» Да глупости какие! Я не смогу… Нет, я просто поговорю. Просто попрошу, чтобы он забрал мою клятву. Или у королевы — чтобы отпустила принца. Или…

Я понятия не имею, что делать.

***

Илва

«Вот, госпожа», — передо мной на чертежи кладут четыре образца, на первый взгляд совершенно одинаковые. Я беру один и тут же роняю — ладонь ожигает холодом.

«Осторожней, госпожа, — главный мастер кладёт образец обратно в ряд. — Ваше Величество, серебро из жилы под Битэгом и алмазная пыль дают удивительно мощное сочетание».

Мощное — да. Я массирую руку, которую до сих пор атакуют ледяные мошки.

«Любого, у кого есть способности к магии, — продолжает мастер, стараясь одновременно смотреть и на меня, и на образцы, — этот металл лишит возможности колдовать».

Я ловлю взгляды своих придворных — возможность потерять магию в кои-то веки притянула их интерес к «скучным мастеровым».

«Н-надолго?»

«На несколько часов — зависит от качества серебра, алмазов и от умения мастера. Но мы уверены, что сможем продлить действие до нескольких дней».

Хорошо бы — лет. А ещё лучше — вообще отрезать от магии навсегда. Неспособные колдовать фэйри…

«Н-на фэйри эт-то раб-ботает?»

«Госпожа», — мастер прячет руки за спиной, чем немедленно приковывает к себе внимание моих гвардейцев. Ребята нынче внимательные — стоит только одного показательно казнить и остальные стараться начинают…

«Госпожа, мы пробовали на пяти лесных фэйри — на них работало. Но вы же понимаете, Ваше Величество, нужно больше испытательных образцов, чтобы с уверенностью утверждать…»

«У в-вас будет ст-только об-бразцов, ск-колько н-нужно».

Мастер кивает. Моё расположение к цеховщикам и торговцам уже стало притчей во языцех, так что нечто подобное он и ожидал.

Мы обсуждаем детали: сколько нужно фэйри и позволю ли я вести работы в подземельях под кругом камней Битэга — там много серебра, живого, волшебного. Мой двор снова откровенно скучает — мне тошно, что я должна каждый раз таскать с собой этих бездельников и видеть их скучные лица, слышать зевки и невнятное перешёптывание. А также и внятное: дескать, королева грязной работой занимается — потому что все эти лорды отправили бы к мастерам управляющих и сами бы ни о чём не думали.

Рэян стоит один у открытого окна. Его совершенно не интересуют ни металл, ни окружающие его люди. Раньше он был центром притяжения всех моих лордов, а особенно леди. Раньше я обязательно бы нет-нет, но слышала его голос и смех. Теперь — туман.

Когда мы оставили мастерскую, он предложил мне руку — потому что так надо. И смотрел не на меня, а куда-то вдаль — в одну ему видимую точку в тумане.

Мне было почти жаль, что я вытащила его из дворца. Стоило оставить у окна в спальне — как брошенную куклу. Но сама мысль казалась невыносимой. Видеть его — даже таким — как чувствовать тепло земли после утомительного колдовства. Он нужен мне.

«Т-тебе б-было ск-кучно?»

Рэян продолжил смотреть на изрезанный горными склонами горизонт и не вздрогнул даже, когда я сжала его локоть.

«Рэян?»

«Что?»

«П-посмотри н-на м-меня!» — я протянула к его лицу свободную руку — заставить повернуться ко мне. Рэян уклонился.

«В чём дело, моя королева?»

Я опустила руку.

«Т-ты устал?»

«Конечно, нет», — ровным тоном отозвался он.

«Д-давай п-просто п-погуляем», — я вспоминаю, как так же мы шли бок о бок во сне. Там Рэян улыбался.

Наяву он ответил: «Как пожелаешь» — и отвёл меня к набережной Лэчина.

Мы молчали. Рэян по-прежнему смотрел на горизонт, я — под ноги. Двор и стража по моему знаку оставили нас одних. Мне не хотелось, чтобы они видели мои бесполезные попытки расшевелить мужа. Мне и так было достаточно плохо.

Изредка я поднимала взгляд на Рэяна и страстно желала, чтобы он меня поцеловал. Вот тут, у перил — я представляла это много раз раньше и краснела. Поцелуй у всех на виду — как неприлично! Зато лучшее доказательство, что Рэян мой. Плевать на приличия.

Но я смотрела на Рэяна, и у меня язык не поворачивался попросить. Я краснела вновь — но уже не от предвкушения, а от стыда. За себя, и за то, что безразлична единственному на свете человеку, который мне дорог.

И, наверное, я казнила бы себя ещё долго, если бы лорд-побережец из Никэла, о котором я уже забыла, не возник перед нами, как туманное видение.

«Ваше Величество, Ваше Высочество, — выдохнул он, склоняясь к моей руке. Очевидно, этот обычай что в Никэле, что в Инессе одинаков. И совершенно неприемлем в Дугэле, но я предпочла промолчать. Юный лорд так светился улыбкой — насквозь фальшивой, ну и что же? Никто не улыбается искренне при мне, кроме Рэяна… — Тысяча извинений! — продолжал герцог Мартин. — Мы с моей леди немного… э-э-э… заблудились. И ещё, знаете, эти трудности с гардеробом после кораблекрушения…»

Этот Мартин мне определённо нравился. Его болтливость и словно приклеенная мальчишеская улыбка даже вывели моего принца из оцепенения.

«Кораблекрушение?»

«О, это было ужасно, Рэй, но ты же знаешь море, — завёлся герцог, моментально перейдя на «ты», — морской народ пел перед бурей, но наш капитан решил, что он умнее всех и проведёт корабль мимо скал Кентума. Не провёл, — Мартин усмехнулся так, словно это было действительно смешно. — Моя бедняжка Рина так испугалась. Впервые в море…»

Интерес в глазах Рэяна тускнел, и я поспешно поинтересовалась:

«Где же ваша спутница, герцог?»

«А, она засмотрелась на каменную резьбу — позвольте, Ваше Величество, выразить моё восхищение вашими мастерами, нам бы в Никэле таких». Я усмехнулась, а юный побережец продолжал: «Я оставил Рину вон у тех столбов. — Герцог указал на пирс, где действительно виднелась одинокая тонкая фигура. — Я спешил к вам, а мою леди просто невозможно уговорить торопиться, когда рядом такая красота. Рина увлекается резьбой — правда, по дереву. Ей очень интересна дугэльская техника».

«Полагаю, если ваша спутница захочет, я могу устроить ей встречу с моими резчиками», — предложила я, желая казаться любезной. В конце концов, юноша так старался заполнить собой неудобную тишину.

«Это было бы великолепно, Ваше Величество», — улыбнулся Мартин.

«А в это время вы могли бы составить компанию мне, — продолжала я, бросая быстрый взгляд на Рэяна. — Вы очень любезны, Мартин, ваше общество мне приятно».

Герцог рассыпался в комплиментах пополам с благодарностью. А Рэян снова смотрел в никуда, не отреагировав даже на фривольное замечание никэльца: «Коричневое, Рэй, тебе очень идёт».

Бесполезно. Всё, что бы я ни делала… Впрочем, отчего же всё? У меня ещё толпа инессцев в подземельях — на сколько дней их хватит, чтобы расшевелить супруга?

***

Арин

Вода странно неподвижна. Раньше мне нравилось смотреть на неё, но теперь это почти как бродить по разорённому кладбищу, где вскрыты могилы. Я даже чувствую сладковатый запах тлена — конечно, это воображение играет со мной злую шутку.

Ветер у воды сильнее — я представляю себя пушинкой, зацепившейся за лепнину на колонне. Держусь одной рукой за каменные цветы, одновременно чувствуя, как боль в ногах сходит на «нет». Как волна во время прилива — и я даже понимаю, откуда она идёт. Я могла бы показать направление с закрытыми глазами.

Оборачиваюсь — конечно же, никакой волны. Мёртвая вода Лэчина спокойна, как мертвец в могиле. Вместо воды я вижу туман — он стелется по мрамору набережной, и что-то (воспоминания?) мне говорит: его нужно бояться. Но вместо того, чтобы отступить — и предположительно упасть в воду, когда ноги подломятся — я наклоняюсь и ловлю туманный сгусток. Он прохладный и невесомый, выгибается под моей ладонью, как зверёк. А потом исчезает.

Я выпрямляюсь.

Вдали — но достаточно близко, чтобы можно было рассмотреть — к нам идут трое. Один из них Мартин — я узнаю эту его забавную шапочку с пером, над которой тихо хихикала, пока мы мчались сюда и пока Мартин не заговорил о смерти.

Второй — тоже мужчина, но его ещё скрывает туман. А между ними — девушка, и её мне хорошо видно. Она дугэлка, урождённая и не полукровка. Это можно понять легко — по мягким, но неправильным чертам и кудрявым чёрно-золотым волосам. Только в Дугэле можно встретить такой красивый оттенок. Мои — иссиня-чёрные, что не так благородно.

Троица приближается, и я не могу отвести взгляд от девушки. Туман вьётся вокруг неё, как ручной пёс. То и дело лижет руку, трётся о юбки, встав на дыбы, гладит щёку. Девушка, не обращая внимания, слушает Мартина и искоса тоскливо поглядывает на третьего, с кем идёт под руку. Она очень — нездорово даже — бледна, то и дело нервно поправляет верхнюю накидку, украшенную капельками янтаря. Волшебница, конечно — добавляю я к описанию. Урождённая дугэлка и не полукровка уж конечно ладит с магией. Я замечаю её взгляд, когда Мартин предлагает руку, а тот, третий, направляется ко мне. Девушка смотрит ему вслед с таким тоскливым отчаянием, что меня немедленно пронзает жалость. Она, волшебница, которой я всегда хотела быть, в богатой одежде, за которую убила бы любая горожанка, отчего-то глубоко несчастна. Я чувствую это — и мне хочется сделать всё, чтобы она улыбнулась.

А потом её скрывает туман, и третий юноша выходит на пирс.

Он изменился — тот инессец из Вечного сада. Настолько, что я даже не сразу его узнаю. Бледен, как и его спутница. Пустой взгляд, уголки губ скорбно опущены. Я недоумённо вглядываюсь в его лицо, мысленно спрашивая себя: неужели это тот принц, из-за которого я каждое мгновение страдаю от боли в ногах? Неужели из-за него меня чуть не убила королева тумана? Неужели это его я любила?

Сердце не ёкает, не пускается в пляс. Я понимаю, что раньше знала этого инессца. Но сейчас он для меня чужой.

И если бы моя жизнь не зависела от него, я бы отвернулась и ушла.

Юноша останавливается в десяти шагах от меня, щурится, словно силясь меня рассмотреть.

— Арин?

Я выдавливаю из себя улыбку и киваю. Пустые слова, как капли мёртвой воды, падают в туман:

— Прости, я не могла прийти. Я болела. И спасибо тебе за заколку. — Рука машинально тянется к волосам. Но там только шпильки-чешуйки. — Э-э-эм, кажется, я потеряла её где-то… ну… в Мюреоле. Извини.

Юноша, не сводя с меня глаз, слабо улыбается — точно солнечный лучик пробивает свинцовые облака.

— Я знал, что мы ещё увидимся. Арин, но мне говорили…

Я не слушаю. Я замечаю — духи знают, как, то ли запах, то ли взгляд — что в нём ещё стало другим. Раньше мои одноклассницы любили посудачить, будто брак меняет — волшебные путы и что-то в этом роде. Я не понимала — конечно, я же полукровка и не чувствую волшебство.

Сейчас чувствую. Они действительно похожи на путы, эти чары — на невидимую цепь, связавшую этого грустного юношу с той нервной девушкой за туманом. Он больше не свободен. И хуже того — это навсегда.

Костяной кинжал, холоднее льда, спрятанный в рукаве, сам ныряет в ладонь.

Юноша — принц? — ловит мой взгляд. А я слышу точно наяву: «Или он, или ты, или вместе».

Но вместе не будет. Он уже связан. Навсегда. Не со мной.

Значит, или он, или я.

Я не хочу умирать.

Кинжал нагревается и слабо мерцает алым. Принц замечает это, спрашивает — его губы шевелятся, но вопроса я не слышу — и подходит ближе.

Я не хочу умирать, не хочу, не хочу!

Не хочу…

— Арин, — слова пробиваются словно сквозь воду. — Что с тобой?

Я открываю глаза, смотрю на него — и на силуэт девушки за волнами тумана.

Роняю руку. Тихо смеюсь.

Неужели я действительно думала, что смогу убить? Я? Да правда же — легче умереть самой…

— Арин?

Я протягиваю ему кинжал. В то же мгновение туман рассеивается — девушка… королева Дугэла смотрит на меня в упор. Илва, вспоминаю я, — это она. Её голос я слышала за туманом. Именно её мой жених привёл однажды солнечным вечером познакомиться со мной. Это она меня заколдовала.

Наверное, мне должно быть страшно, но я чувствую только жалость к этой бледной нервной девушке. И, ручаюсь, она читает это в моих глазах.

Туманная королева переводит взгляд на инесского принца, бледнеет — в тон её туману — и пытается что-то сказать, но голос её подводит. Пытается вырваться — но Мартин крепко держит её за руку.

А инесский принц удивлённо смотрит на мерцающий кинжал в моих руках. Переводит взгляд на меня.

— Арин, что… — И замирает на мгновение. А потом я оказываюсь прижатая к той красивой цветочной лепнине на колонне, а кинжал с тихим плеском ныряет в мёртвую воду Лэчина.

— Санна!

— Здравствуй, Рэян, — шепчу я, чувствуя себя так, точно за день сделала заплыв от Инесса до Никэла.

И словно из другого мира доносится ломающийся голос:

— С-ст-тража!

Рэян обнимает меня — так крепко, будто хочет задушить.

— Санна, любимая, прости меня, я не знал, не знал, прости меня, — и так пока его не отрывают от меня гвардейцы.

Я падаю на чьи-то руки — мне уже совершенно всё равно, на чьи.

Тот же ломкий голос приказывает:

— В-в т-темницу её!

И как в одном из снов:

— Илва! Не смей! Не смей её трогать!

Меня куда-то несут, перед глазами туман, в голове тоже — и всё, о чём я успеваю подумать, прежде чем потерять сознание: получил ли Мартин то удовольствие, на которое рассчитывал — и позаботится ли он о Сильвене.

А потом туман становится чёрным, и я растворяюсь в нём без остатка.

***

Илва

В густом сумраке огонёк рубина светил тускло, почти не разгоняя темноту. Неровные ступеньки скользили под ногами — когда я споткнулась в третий раз, чуть не порвав подол, чаша терпения переполнилась.

Капитан тюремной стражи не сильно отличался от недавно почившего капитана моих гвардейцев. Та ещё крыса. Я смотрела в его заплывшие глаза — и на силуэты его подчинённых, пришедших полюбоваться, как начальника отчитывают. Или посмеяться про себя над моим заиканием.

«Весь мир надо мной смеётся — ну и пусть. Я заткну смехом их глотки», — так я думала в первый год правления, и эта мысль успокаивала. Сейчас сомневаюсь, что меня успокоили бы даже казни всех моих придворных.

Но чуть-чуть злость я выплеснула — дышать стало полегче. Хотя та вонь, из-за которой я орала на капитана, никуда не делась. Но я пообещала, что если она останется, я казню каждого второго тюремщика, и их капитан точно в это число попадёт. И пусть ступеньки помоют. И живность выведут. Крыс в моём дворце и так достаточно.

Потом капитан лично проводил меня к камере русалки. Даже под локоток поддерживал, чтобы не дай духи где не поскользнулась. Оставшись одна, я слышала, как он рычал на подчинённых, развивших бурную деятельность по мытью полов.

Почему, пока казнью не пригрозишь, работать никто не начнёт?

Русалка спала, спрятавшись за волосами. «Волосы — это хорошо, подумала я отстранённо. — Блохи любят волосатых. Девка наверняка сейчас мучается».

Впрочем, особенно измученной фэйри не выглядела. Спала как младенец, спрятав лицо в соломенном тюфяке, положив одну руку под голову, а вторую вытянув и ладонь сложив куполом. Когда я подошла ближе, то поняла, почему: из-под ладони мне в ноги шмыгнула заспанная пригревшаяся крыса.

Даже крысы, и те к ней тянутся.

Жемчужина в волосах русалки тускло поблёскивала — вернула, значит, волшебство. Освободилась, пришла забрать моего принца.

Я мрачно порадовалась, что поспешила со свадьбой. Рэян теперь мой. А его девка — я думала она умнее. Раз сбежала в Гленну — возвращаться не будет. Но, видать, упрямая, как и я.

Рэян всё равно мой, мой и только мой. А эта фэйри… жаль, не сдохла в Гленне, но ничего. Это поправимо. Сдохнет в Дугэле.

Я повозилась с ключами, и, в конце концов, замок поддался. Русалка не пошевелилась, когда я вошла — и когда посветила рубином. Спала сладко милая красавица Санна.

Не стоило ей возвращаться.

Я думала сделать потом из неё чучело и поставить вместо портрета — себе в назидание, что играть с врагами не нужно. А нужно убивать их сразу. Ещё в Иннесе надо было. Сложностей было бы тогда куда меньше… Но ничего, сейчас я избавлю себя от будущих проблем. Это легко, даже магия не нужна.

Кинжал лёг в руку, не издав ни звука, когда я вынимала его из ножен.

Правильно: соперниц надо убивать тихо и незаметно. Запомню на будущее — судя по поведению Рэяна, любовниц у него будет достаточно.

Убью всех.

Я замахнулась — и в этот момент русалка, повернувшись, открыла глаза и сонно посмотрела на меня.

Точно также, сквозь ресницы, смотрел на меня Рэян у воротных камней Охры, когда я собиралась его убить.

Я замерла.

Словно не замечая кинжал, русалка улыбнулась — и это тоже была улыбка Рэяна. Точь-в-точь.

Моя рука дёрнулась. А потом безвольно опустилась.

Освещая улыбкой камеру — ярче, чем колдовской рубин — русалка пропела, усаживаясь на тюфяке:

— Здравствуйте. Вы Илва, да?

***

Арин

Странно — туманную королеву боятся все: и жители Дугэла (в школе нам внушают, что королева, как мать — всех нас любит, но если оступимся — накажет), и гленцы (послушать Сильвена, так туманная королева просто чудовище — хуже ночного кошмара).

Ни на чудовище, ни на мать королева Дугэла не похожа. А похожа на обычную девушку одного со мной возраста, нервную и напряжённую. Вблизи она ещё бледнее — хотя, может, это из-за неяркого света. И мешки под глазами — тоже, наверное, из-за этого. А поджатые губы и взгляд исподлобья невольно напоминают мне Сильвена, когда он на меня шипит. Да, и ещё кинжал, который королева сжимает так крепко, будто это я только что над ней клинок заносила, а не наоборот.

Несчастная. Мне жаль её до слёз. Ненавидеть бы, наверное, надо — но это почти так же просто, как убить еле-еле знакомого мне юношу только потому, что в прошлом я его любила и, очевидно, сдуру принесла какую-то клятву.

Какие же всё это глупости! Клятвы, принцы, любовь, которую не помнишь. Вот девушка передо мной — она настоящая, и голову даю на отсечение, ей нужна помощь. Очень нужна.

— З-зачем, — девушка запинается. Слова ей не даются, не слушаются — наверное, как меня — ноги. Я жду, когда она выдавит вопрос, и жалость становится острее. В школе над косноязычием смеялись. А там мальчик всего-то на «р» спотыкался. Сколько же насмешек вынесла эта бедняжка? — З-зачем т-ты, — королева ловит мой взгляд, вспыхивает и, похоже, не выдержав, выкрикивает: — Ты зря вернулась!

Крик звенит в ушах ещё какое-то время, пока я смотрю на девушку. Она тяжело дышит — так, будто захлёбывается воздухом. И, если прислушаться, можно разобрать характерный сип — у неё наверняка проблемы с дыханием и частый кашель. Вот уж не повезло, так не повезло.

— Вы так думаете? — я смотрю на юбки королевы, потому что ей самой очевидно неудобно под моим взглядом. Юбок много — как носят знатные дамы. Не меньше трёх, коричневые, затейливо расшитые золотыми нитками. И очень жаль, что такая сложная и красивая вышивка пачкается в грязи — пол тут и правда… Мыши, вон, не в меру любопытные. Одна подбирается к юбкам моей «гостьи».

— Я его т-тебе н-не от-тдам, — тяжело дыша, выпаливает королева, отвлекая меня.

— Кого? — Я снова смотрю ей в глаза, и девушка сжимается от моего взгляда — как побитая, озлобившаяся собака.

— Рэяна, — выплёвывает королева, глядя на меня с вызовом.

Улыбаюсь.

— Не нужно, госпожа. Он мне не нужен.

Глаза девушки — красивые, но и без того довольно большие для её лица — удивлённо расширяются. Будто её Рэян — такое сокровище, от которого просто невозможно отказаться.

— Н-не лг-ги м-мне.

— Я не лгу, госпожа, — ловлю себя на том, что разговариваю с ней, как с испуганным зверьком. — Я ведь его даже не помню.

Королева хмурится, смотрит на мою жемчужину — и снова мне в лицо.

— Он-н люб-бит т-тебя, — обличающе говорит она, поджимая губы.

Я не выдерживаю — смеюсь.

— Правда? Меня столько человек любит, Ваше Величество — жаль, что я не могу ответить им всем взаимностью. Но на всех меня не хватит. Госпожа, пожалуйста, не надо расстраиваться, у меня нет никаких прав на вашего мужа. И я не хочу никаких прав. Пожалуйста, живите счастливо. Если вы меня отпустите, я уйду и не буду вам мешать.

— Т-ты см-меёшься надо м-мной. — В глазах девушки полыхает гнев, и я со вздохом качаю головой.

— Нет, госпожа. Я говорю правду. Если бы я знала, что вы уже обвенчались, я никогда бы не стала вмешиваться. — И это правда. Просто незачем бы было. До мысли, что убить я не способна, я могла бы дойти и без дополнительного подкрепления в виде грустного принца-тени.

— Д-да, я усп-пела раньше, — усмехается королева. Потом, прищурившись, говорит: — Т-ты в-всё рав-вно умрёшь.

— Умру, — соглашаюсь я. Понятия не имею, какая я фэйри, но что-то во мне твёрдо знает: на пирсе я сделала выбор. Хоть никакого выбора, по сути, не было.

Королева встаёт и кивает — как будто согласна с моими мыслями.

— Д-да. И я н-не б-буду т-тебя п-пока уб-бивать. Рад-ди т-тебя Рэян сд-делает всё. А т-ты и так ум-мрёшь. Мн-не не выг-годно уб-бивать т-тебя сейчас, — она говорит так, будто саму себя в этом убеждает. И я молчу — мне нечего ей сказать. Я даже не могу придумать, что сделать, чтобы она перестала смотреть на меня, как на врага.

Но кое-что спросить я должна:

— Ваше Величество. — Королева замирает в дверях. Боится? — Почему вы меня прокляли?

Оборачивается. И снова этот ненавидящий взгляд.

— П-потом-му чт-то Рэян люб-бит т-тебя. А он д-должен б-быть м-мой — т-только м-мой, — как ребёнок, у которого забирают игрушку. Вот только у этого ребёнка игрушка всего одна.

— И только поэтому? — Я всё ещё не могу поверить. Кого-то можно любить настолько сильно, чтобы причинять вред? Она же делает больно этому Рэяну. И явно собирается шантажировать с моей помощью.

— К-конечно. Р-разве м-мало?

Мне действительно нечего сказать — я её просто не понимаю. И королева резко отворачивается, возится с замком и потом идёт, спотыкаясь — прямо как я с моими больными ногами — по тёмным ступенькам наверх. Мимо стражников — как в тумане. Интересно, она их вообще замечает? Или видит только туман?

Бедная девушка.

***

Илва

Я оттягивала разговор с Рэяном как могла. То, что он узнал свою морскую девку, говорило только об одном: ещё одно заклятье спало. Он вспомнил.

Ну что ж, проклятья вечными не бывают, я это знала. И какая теперь разница, раз мы муж и жена. Он мой навсегда. Так или иначе, поймёт, что меня нужно любить. Что ему выгодно меня любить. Угрозы — сначала, как кнут. Пряник тоже будет, но позже.

Он полюбит меня, я его заставлю.

Ну а пока — с русалкой я разобралась, ладно уж, пусть живёт. Пока. Всё равно же помрёт — скоро, так что она мне не опасна.

Остались её помощники.

Герцог Никэла Мартин успел исчезнуть, пока стража разбиралась с морской девкой и устроившим скандал при слугах Рэяном — впервые видела, чтобы он так грубо нарушал приличия. Русалка точно сводит его с ума, и это нужно использовать.

Мартина искали. Надо сказать, предприимчивый герцог меня удивил — он почти успел ускользнуть. Почти — его вместе с фэйри сняли с корабля, уходящего в Никэл. И в отличие от фэйри, побережец отнёсся к своему пленению с юмором.

Зубоскалил он в моём кабинете, то и дело бросая странные взгляды на портрет русалки. Уверял, что морская девка его заставила, заколдовала, окрутила — и дальше по списку. Сейчас он тоже не в себе. Но моя красота его немедленно вылечит… Зря он про красоту. Грубую ложь терпеть не могу.

В темницу я его не отправила — пока. Пообещала послать королю Никэла сообщение, пусть он решает, что делать со своим подданным. А герцога пока — под домашний арест.

Вот так скоро все гостевые комнаты займу арестантами…

Герцога увели, я посмеялась, но осадок остался — я думала, этот никэлец умнее. Неужели и впрямь влюбился в морскую девку?

Вот фэйри развлёк меня куда лучше.

Для разнообразия я приняла его тоже в кабинете — спускаться в темницу, к ней, мне не хотелось. И думать об этом тоже не хотелось — так что я нарушила давнюю традицию встречаться с фэйри исключительно в пыточной. Ну ладно, здесь же исключительный случай: фэйри, служившие друг другу, мне ещё не попадались.

Этот был интересным. Зверёк не прятал взгляд, смотрел угрюмо и выражал полное ко мне презрение, чем довёл меня до нового приступа смеха. Слыханное ли дело: домашняя зверушка презирает хозяина.

«Раск-кажи мне про рус-салку», — приказала я, обойдя его по кругу. Внешне — ничего особенного, разве что кровь чистая в десятом колене, видно по лицу. Острые черты, колючие.

«Что ты с ней сделала?» — встретившись со мной взглядом, устало спросил фэйри, вместо того чтобы отвечать.

Забавный. Я подошла ближе — фэйри сжал кулаки, но больше не шелохнулся, пока я проверяла ошейник. Конечно, сломан. Раньше фэйри до такого додумывались, но уже на рудниках, и мы всех таких умников убивали. Впрочем, если гленцы засылают в Дугэл наёмников, то чему я удивляюсь?

«М-молодец», — хмыкнула я, отбрасывая бесполезный ошейник. Фэйри посмотрел на меня, намереваясь, очевидно, взглядом превратить в пыль у своих ног и растереть.

«К-как т-тебя зов-вут?»

«Сильвен», — взгляд фэйри всё-таки отвёл, уставился для разнообразия в окно. Что он там видел, кроме тумана?

«Сильв-вен, — повторила я. — Уб-бить т-тебя, Сильв-вен? Или предп-почитаешь руд-дники?»

«Что ты сделала с Арин?»

«Уб-била», — усмехнулась я, понятия не имея, кто такая эта Арин.

Фэйри снова глянул на меня, зло прищурившись. Фыркнул:

«Вряд ли, или ты убила бы её уже давно. Любишь играть с жертвами, туманная королева? Или здесь что-то ещё? — он повернулся к портрету русалки, скривил тонкие губы. — Да. Что-то ещё».

«Н-не лезь н-не в своё дело, зв-верёк, — посоветовала я, поворачивая его за подбородок, заставляя смотреть на меня. Его взгляд мне кого-то напоминал, но я никак не могла вспомнить, кого. — Любишь свою хозяйку?»

Фэйри действительно смотрел на меня пару мгновений. И рассмеялся, отчего его сходство с забытым «кем-то» усилилось.

Я ударила его по щеке, чтобы замолчал. Пальцы задержались на татуировке — фэйри любят украшать себя своими ненаглядными листьями на ветвях, знаками успехов на охоте и прочей чепухой. Но на щеке обычно помещают символ рода. И этот орнамент я узнала — во время переговоров я смотрела на него, а не в зелёные глаза королевы лесных фэйри. Я хорошо его выучила.

У фэйри нет титулов, но есть иерархия родов. А так — забавно — этот зверёк был бы принцем.

«Зелёная к-королева — т-твоя м-мать?» — на всякий случай уточнила я.

Фэйри опустил взгляд.

«У меня нет матери».

Изгнали — ну конечно, как ещё высокородный фэйри мог оказаться на дугэльских игрищах?

А русалка-то какова! Простушка простушкой, а из всех фэйри именно этого выбрала. Привязала к себе — зачем?

Зачем она вернулась? Конечно, я ни на грош не верила в её «Рэян мне не нужен». Не знаю, может, уже и правда не нужен — но умирать она, конечно, не хочет, а без бывшего жениха умрёт. Ему же она клятву давала — я видела.

Избавиться от клятвы можно только двумя способами: или провести обряд венчания, что уже невозможно. Или убить того, кому клялась.

А Рэян наверняка решит навестить свою русалочку в темнице.

Дверь стукнулась, чуть не пришибив стоящих на карауле гвардейцев. Срывающимся голосом, безнадёжно заикаясь, я приказывала найти моего мужа и привести в мои покои — пусть даже и насильно. А туман тем временем полз по дворцу, нигде Рэяна не находя…

Фэйри смеялся, когда я упала в кресло у окна.

«Зря волнуешься, королева, Арин не тронет твоего супруга. Она ещё не пожелала тебе счастья?»

«И чт-то он-на хочет, т-твоя Арин?» — туман всё-таки нашёл Рэяна. Его вели гвардейцы — из тюрьмы. Рэян был в бешенстве. Но живой.

«Ты не поверишь, туманная королева: чтобы ты была счастлива», — с усмешкой ответил фэйри. И глядя на меня, рассмеялся.

Тронулся, решила я. С фэйри это тоже бывает — реже, чем с людьми, но всё же. Русалка колдовала над ним? Впрочем, неважно. Никаких рудников — отреклась от сына Зелёная колдунья или нет, а кровь остаётся неизменной. И уж конечно, глупо разбрасываться таким уникальным материалом.

Фэйри отправили камеру — в новом ошейнике, но сколько потребуется времени, чтобы его сломать? Я не знала и решила, что это и будет моим заданием забавному зверьку.

А пока мне предстоял совсем не забавный разговор с Рэяном.

***

Арин

Дворцовая тюрьма Её Величества живёт своей, не совсем понятной мне жизнью. Мама, помнится, пару раз вскользь упоминала, что темницы дворца — заведение элитное, только для высокопоставленных преступников предназначенное. Для простых же имеется городская тюрьма. Никогда не интересовалась условиями жизни там, но дворцовая тюрьма мне нравится: во-первых, мне дали выспаться (милость, которой меня никогда не одаривал Сильвен), во-вторых (очевидно, для удобства узников) в камерах разрешены домашние животные. Правда, мелкие: мыши и крысы. И те, и другие с радостью идут «к руке» и очень не против разделить со мной тюремный обед (не рыба, конечно, но тоже вполне съедобнен; а за вилки я и вовсе возносила бы королеве благодарность вечно).

А ещё меня развлекла компания каких-то мелких насекомых, дружной толпой поваливавших из моей камеры часа два спустя после обеда. Почти одновременно с этим камни у порога засветились. А ещё какое-то время спустя меня проведала пара тюремщиков — оба, как на подбор, молодые и симпатичные. Вот уже час болтаем с ними о жизни. Точнее, я, в основном, молчу и улыбаюсь, а эти двое травят байки о весёлой и ох какой нелёгкой судьбе королевских стражников. Действительно, жизнь нелёгкая: я и не знала, что туман Её Величества по вечерам превращается в ужасное чудовище и пытается съесть заключённых — только доблестные тюремщики не щадя живота, головы и иных частей тела всех спасают. «Работа такая», — улыбается один из стражников, ловя мой взгляд.

Я киваю. Потом, спохватившись, прошу доблестных стражей не оставить меня, когда придёт вечер: я же очень не хочу быть съеденной ужасным чудовищем. «Доблестные стражи» приосаниваются.

Потом мне рассказывают пару смешных историй про инесских узников — оказывается, они тоже где-то здесь, в других камерах. Я слушаю и поддакиваю: ну конечно, инессцы же все с приветом, что от них ждать? Что они будут, как я, сидеть себе спокойно в камере и не требовать каждые пять минут встречи с королевой?

Любезные тюремщики готовы развлекать меня до конца смены, а то и дольше («Ты только скажи, красавица, может, надо тебе чего? Рыбы? Королевская повариха знатную рыбу делает, инессцев кормим, не жалуются. Хочешь?»), но им не дают. На лестнице раздаются чьи-то шаги, стражники торопливо становятся по стойке «смирно» и, повинуясь чьему-то тихому приказу, уходят, бросая на меня тоскливые взгляды. Я с улыбкой киваю: «Что поделаешь?»

— Санна?

Эх, а я-то надеялась, что это королева — впрочем, с чего бы ей проявлять ко мне такое внимание?

Второй принц Инесса Рэян приникает к решетчатой двери и смотрит на меня… ну как Мартин, когда влюблённого из себя разыгрывал. С этакой бездонной, неизличимой тоской.

Машинально улыбаюсь, раздумывая, попросить его уйти или всё-таки выдержать череду глупостей (видно же, человеку плохо; очень плохо — даже глаза сверкают, не иначе как от слёз). Кто бы знал, как мне надоели эти любовные страдания!

— Санна, ты простишь меня?

Ох! Что-то такое мне Мартин пел. Может, и этот Рэян тоже притворяется?

А как он был приятней, когда шутил над моей взъерошенной причёской в Вечном саду…

— Санна, пожалуйста!..

Да простила я тебя, простила! Только закончи этот спектакль и оставь меня в покое!

Вслух я, конечно, говорю иное:

— Рэян, за что? Всё хорошо, пожалуйста, успокойся. — Интересно, я могу называть моего бывшего жениха по имени и забыть про титул — на том основании, что этот самый жених некогда обещал меня любить, беречь и защищать, а потом женился на другой?

Принц медленно опускается на каменные плиты — его сырой пол, похоже, волнует ещё меньше, чем королеву и тюремщиков. Протягивает мне руку — я, поколебавшись, подаю свою, и Рэян цепляется за неё, как утопающий.

— Она вынудила меня, Санна…

— Кто? — я стараюсь не вздыхать слишком уж явно. Ну правда же у человека горе: его вынудили. Очевидно, на венчальный обряд на верёвке тащили, а он упирался, как рыба-бычун.

— Санна, поверь, пожалуйста, — начинает принц. И развлекает меня рассказом о том, как злая королева Дугэла стёрла ему память. Он не знал! Не помнил! А его женили! Ужас какой.

Право слово, байки тюремщиков были веселее и приятнее.

Заканчивает Рэян бодрым обещанием: он поговорит с королевой и следующим же кораблём уплывёт в Инесс. Вместе со мной.

— Никуда я с тобой не поеду! — не выдерживаю я. Высвобождаю руку, прячу за спину. На всякий случай.

— Санна, поверь, я найду способ избавиться от этого брака, — умоляет принц. Он жалок, бледный, усталый и оправдывающийся. Не могу поверить, что я его любила — настолько, что согласилась оставить ради него магию. Ведь ею же русалки жертвуют в обмен на ноги, если я правильно помню?

— Мы снова будем вместе, — уверяет Рэян, но я опять, не выдержав, перебиваю:

— Не хочу я быть с тобой вместе!

Рэян замолкает на полуслове, а мне немедленно становится стыдно. Обидела. Ну зачем? Можно же и помягче.

— Рэян, пожалуйста, — я запинаюсь, с трудом подбираю слова, но он слушает меня, как если бы с ним говорил сам небесный дух. — Пожалуйста, пойми. Да, мы любили друг друга. Когда-то. Но так случилось, что мы друг о друге забыли. С тех пор у каждого из нас своя жизнь, и отыграть всё назад не получится. Даже если ты считаешь, что ничего не изменилось, я не хочу… не хочу назад. Я жила в Дугэле почти год, это место стало мне домом. Мне нравится море, да, но не настолько, чтобы там жить! И я совершенно не горю желанием возвращаться в Инесс, который и помню-то с трудом: там всё будет для меня чужим. Но самое главное, Рэян — прости, что напоминаю, но ты женат. Разве это никаких обязательств на тебя не накладывает?

— Меня заколдовали, — начинает принц. И сам себя обрывает. Смотрит на меня с отчаянием, кусает губы. — Санна…

— Тебе её не жаль? — Я отворачиваюсь: его убитый вид мешает сосредоточиться. Мне жаль его — но королеву Дугэла жаль больше. — Свою жену? Она же любит тебя. Ты готов так просто её бросить?

— Любит? — Рэян, наоборот, не сводит с меня глаз. — Я ей нужен как вещь, как заморская диковина просто потому, что она привыкла получать то, что ей нравится. Жалеть её? Ты бы видела, что она творит, Санна! Да как ты можешь? Посмотри, что она с тобой сделала!

— А что она со мной сделала? — через паузу интересуюсь я.

— Бросила тебя в тюрьму, заставила жить так, будто ты не из высокого рода морских фэйри, а обычная местная плебейка, лишила воспоминаний, обманула и наверняка пыталась убить — зачем же ещё ты сбежала в Гленну, если не от её гнева.

— Мы, кажется, говорим о двух разных королевах, — усмехаюсь я. — Та, что видела я — одинокая несчастная девушка, которая, по-моему, не заслуживает, чтобы её без году муж сбежал на родину, прихватив с собой любовницу.

Рэян отшатывается от двери.

— Санна, что ты говоришь? Не заслуживает? Она казнит без суда, она издевается над фэйри, она здесь полновластная хозяйка, и делает что хочет. Для неё все вокруг — игрушки. Несчастная? Одинокая? — он смеётся. Противный звук. — Ты всегда была доброй, Санна. Но не настолько же!

Я улыбаюсь.

— Знаешь, Рэян, вот интересно: ты же выходил за дворцовые ворота. Ты не увидел ничего странного? Нищих, бездомных — в Дугэле их нет. А в Инессе?

— Не удивлюсь, если все нищие и бездомные Дугэла сидят в тюрьмах, — ворчит Рэян. — Санна, да её же весь дворец боится, как темноту в Гленне!

— А за воротами дворца любят. Странно, да? — Я улыбаюсь. — Не знаю, Рэян, но из того, что я помню об Инессе да и о других Прибрежных королевствах — в Дугэле жить лучше. А фэйри — знаешь, они продают в рабство друг друга. Грустная традиция — но если так делают по всей Гленне, то почему королеву Дугэла ты зовёшь злобной ведьмой? Назови тогда и Зелёную королеву — или что, отец не позволит? Неприлично, да, Рэян? А дугэлку можно — дугэльцы, они же все ненормальные. Правда?

Принц смотрит на меня и медленно качает головой.

— Она заколдовала тебя. Это не ты, Санна. Это она говорит…

— Заколдовала? — повторяю я. У меня больше нет сил это терпеть. Пусть он уйдёт! — Да нет, милый. Это тебя заколдовали. Мне странно думать, что человек, которого я любила, способен сначала добровольно дать согласие на обряд венчания, потом сказать, что ему, видите ли, задурили голову — и давайте сделаем вид, что ничего не было! Или ты тоже изменился, Рэй, или… Или я тебя просто не знала.

У него снова этот отчаянный взгляд — но теперь во мне почти нет жалости. Только не к нему.

— Хорошо, — Рэян встаёт, потирает лоб. — Я узнаю, что она с тобой сделала, и ты станешь прежней. Потерпи, Санна. Ещё немного.

— Ты правда считаешь, что есть такое заклятье, которое заставит человека вести себя противно его существу? — усмехаюсь я.

Рэян замирает.

— О да. Я его на себе испытал.

— Бедный! — я не сдерживаю смех. — Наверное, когда женился, да?

Рэян хмурится, но отворачивается и молча идёт к лестнице.

— Рэй! — зову я, вспомнив. — Рэян, постой. У меня есть вопрос. Ты помнишь Мартина из Никэла?

Принц кивает, не оборачиваясь.

— Ты специально сделал так, чтобы он в меня влюбился?

Рэян грустно усмехается.

— Нет. Он сам напросился посмотреть на мою невесту и всю дорогу развлекал меня страшными историями о том, как русалки на самом деле уродливы, а ты просто окрутила меня чарами. Я не мог отказать нашему гостю и развеял его предубеждения.

— Я действительно тебя плохо знала, — вздыхаю я, обнимая колени.

— Нет, Санна, просто ты изменилась, — тихо отвечает Рэян. — Но я сделаю так, чтобы она тебя расколдовала. Я люблю тебя.

— А я тебя — нет, — шепчу я, глядя ему в спину.

А ведь я умру из-за него. Какая… несправедливость. Из-за вот этого строящего из себя мученика, избалованного принца?

Больше никогда, никогда не хочу его видеть.

Я сворачиваюсь в клубок на соломенном тюфяке и ругаю себя, что не спросила про Сильвена. Надо было — а не глупостями заниматься вроде «как ты мог, разве тебе не жаль». Это же люди. Они с таким трудом меняются. Не то, что мы, морские фэйри…

На грани сна и яви подобные мысли уже не вызывают у меня отторжения. И в ушах шумит море. Убаюкивающе.

Вот только ноги ломит. Снова.

***

Илва

«Что ты с ней сделала?!»

Туман вился вокруг Рэяна, но принц его не замечал. Всё его внимание наконец-то сосредоточилось на мне. Но вместо радости мне хотелось забиться в тень и пересидеть грозу там.

Мать тоже, помнится, очень любила кричать мне в лицо — в те редкие минуты, когда меня замечала. Обычно я просто пережидала, свернувшись калачиком, вспышку «материнской любви» — пока она не закончилась Битэгом. Тогда я просила о пощаде — невнятно, так что вряд ли мать меня поняла.

«Ты всегда была ничтожеством, Илва», — сказал она на прощание, и её советник поддакнул. А я думала тогда: неужели мои слёзы совсем её не трогают? Или она их просто не замечает?

Не трогают и не замечает — поняла я в Битэге. И ничто из того, что я могла бы возразить Рэяну сейчас, его бы тоже не тронуло. Да и что я могла? «Я люблю тебя»? Ему не нужна моя любовь. Ему нужна его морская девка — как маме были нужны её бесконечные ухажёры.

Никто никогда меня не любил и любить не будет. Я одна, и мне одной хорошо — сколько я так себя обманывала? Пять лет в Битэге и потом — пока не встретила Рэяна. Из всех только он мне нужен, так неужели же я его не получу? Свадьбы было мало — значит, привяжу его крепче.

Мать я убила, но Рэян будет жить — для меня. Пусть любит, пусть любит, пусть любит… Только меня.

«Илва! Смотри на меня! Что ты с ней сделала?!»

«Н-не к-кричи. — Я безнадёжно пыталась взять себя в руки. И безнадёжно заикалась. — И т-ты п-прекрасно п-помнишь, чт-то я с н-ней сд-делала».

Рэян, зло щурясь, смотрел на меня, облокотившись на письменный стол.

«Тебе мало издеваться надо мной, ты взялась за мою невесту!

«Он-на н-не т-твоя н-невеста! — выдохнула я. — Эт-то я т-твоя жен-на! Т-ты сог-гласился! Всп-поминай об эт-том хоть ин-ногда!

«Как будто ты не знаешь, почему я согласился, — саркастично усмехнулся принц. — Ты же не понимаешь отказа, Илва. Что бы ты сделала? Убила мою свиту? Что для тебя какие-то люди?»

«Н-ничто п-по срав-внению с т-тобой», — признала я.

Рэян скривил губы.

«Что мне сделать, чтобы ты её расколдовала и отпустила, Илва?»

«На т-воей морск-кой д-девке уже н-нет н-никаких м-моих зак-клинаний, — раздражённо ответила я. — А от-тпускать её т-ты сам н-не захочешь. Т-ты же её люб-бишь. Вд-друг с н-ней п-по дороге в Ин-несс чт-то-ниб-будь случится?»

Рэян побледнел и подался ко мне — я вжалась в спинку кресла.

«Нет заклинаний, милая Илва? Тогда почему Санна не хочет меня видеть? Почему не желает плыть со мной в Инесс? Потому что ты ей это внушила!»

Я смотрела на него в молчании пару мгновений, потом выдохнула:

«А он-на н-не хочет?» — с моей точки зрения, русалка вела себя совершенно нелогично. Если только она не припасла для меня удар в спину. Будет, между прочим, очень мило: убить бывшего жениха — женился-то он на другой, значит, предатель. Убить, заставить «другую» страдать — одной стрелой двух зайцев.

«Ты прекрасно знаешь…»

«Б-ольше т-ты её н-не ув-видишь, — перебила я. — Св-вою морск-кую д-девку. Никогда».

Рэян опешил.

«Что? Да как ты… Как ты смеешь!»

«См-мею, — выдохнула я. — Т-тебя, люб-бимый, н-не удив-вляет, чт-то твоя «н-невеста» в-вернулась? Н-нет?»

Рэян, хмурясь, отозвался:

«Конечно, нет. Мы любим друг друга…»

Любят! О духи…

«Глуп-пости. Он-на п-прин-несла т-тебе клят-тву. А т-ты женился н-на д-другой. Т-теперь или т-ты умрёшь, или он-на — через пару месяцев. И п-пусть лучше он-на, чем т-ты».

Рэян молчал целую минуту, пытаясь осмыслить мои слова — он и раньше-то особым умом не отличавшийся, сейчас наверняка пытался взять в толк, как кто-то может умереть из-за него. И я знала: сейчас найдёт виноватую. Меня. Не то чтобы моей вины здесь совсем не было…

«Расколдуй её! Илва, я не хочу, чтобы она умирала!»

Впору было смеяться. Такая наивность… Не будь это Рэян, я бы сама дала ему мой кинжал и предложила заколоться — умереть вместо русалки. Сто к одному, что не смог бы.

И потеряла бы превосходное представление: умолять у Рэяна всегда получалось лучше, чем угрожать.

«Илва! Пожалуйста! Сделай что-нибудь! Что ты хочешь от меня? Я дам тебе всё, всё, пусть только Санна живёт. Я стану для тебя прекрасным супругом, ты будешь счастлива, пусть только Санна живёт. Пожалуйста!»

«Зам-мачниво, — перебила я, иначе это грозило затянуться. — Но н-невозможно. П-поверь, Рэян, если б-бы в-всё б-было т-так п-просто, твоя р-русалка уже п-плыла бы в Ин-несс. Или куда он-на т-там хочет. Н-но н-невозможно. Эт-то м-магия, кот-торая мн-не н-не подвластна».

«Я тебе не верю, — сказал Рэян после минуты молчания, встав с колен и глядя с прежней неприязнью. — Ты просто не хочешь, чтобы мы были вместе. И ты убьёшь мою любимую у меня на глазах, да?»

Я пожала плечами:

«Если з-захочешь, я, конечно, д-дам т-тебе п-посмотреть, к-как она ум-мирает».

Рэян закрыл глаза. Какое-то время стоял так, успокаиваясь — я даже посмела надеяться, что теперь мы будем говорить как нормальные, здравомыслящие люди. Но не тут-то было.

«Отлично. Я сейчас же возвращаюсь домой — забираю мою свиту, моего брата и мою невесту. Наверняка наш с тобой неудачный брак можно расторгнуть — в Инессе отличные маги, а если они не помогут — фэйри Гленны разбираются в обрядах ещё лучше людей», — и словно действительно собирался выполнить этот в вышей степени блестящий план, Рэян повернулся и пошёл к двери.

«М-милый, а т-ты н-не забыл, что н-находишься в м-моём д-дворце и т-тут п-повсду м-моя ст-тража?»

«Они не посмеют меня остановить, раз я теперь супруг их повелительницы», — усмехнулся, Рэян, берясь за ручку двери.

До меня стало доходить, что он это, похоже, всерьёз.

«А я т-тоже н-не посмею?»

«Попробуй», — пожал плечами принц и скрылся за дверью.

Ещё не до конца веря в реальность происходящего, я бросилась за ним, путаясь в юбках.

«Рэян! Рэян! П-подожди! Ст-той! Рэян!» — никуда он, конечно, не уйдёт. Да с чего он взял, что я дам ему уйти!

Рэян обернулся только у выхода из моих покоев.

«Илва, пойми, пожалуйста, одно: я никогда не буду тебя любить. Найди себе другого… другую игрушку».

«Мн-не н-не н-нужен д-другой, — отчаянно заикаясь, выпалила я. — Я т-тебя люблю!»

«А я тебя нет, — тихо отозвался принц. — И хватит об этом»

Дверь за ним окутал стремительно темнеющий туман.

«Т-ты н-никуда н-не уйдёшь, — прошептала я. — Т-ты ост-танешься со м-мной. Н-навсегда».

Понятия не имею, на что он рассчитывал — но он меня разозлил. И да, где-то в глубине я испугалась, что он действительно уйдёт. При здравом размышлении я должна была запереть его в спальне… И наслаждаться, как он дальше строит из себя узника страшной злобной королевы?

Одно знаю наверняка: в тот момент я уже не была способна рассуждать здраво. И то, что я сделала потом — я никогда бы не сделала в ясном уме. Заклинаниям подобного типа нужна либо тщательная подготовка — либо всплеск эмоций, которых у меня тогда было достаточно.

Кажется, я кричала: «Т-ты н-не уйдёшь!» и «Т-ты б-будешь м-мой!» — пока не охрипла. И туман застил глаза или слёзы — мне было всё равно.

Всё-таки туман. Когда он рассеялся, Рэян лежал у порога, бледный, без движения и словно бы мёртвый. Во всяком случае, именно это я подумала, когда рухнула на колени рядом.

Но нет — он просто спал. И так крепко, что не слышал меня. Я билась над ним, пытаясь разбудить, но у меня ничего не выходило. Я понятия не имела, как у меня это получилось, и главное, что это такое.

Так меня и застал Брэндон — невесть почему свободно разгуливающий по дворцу, несмотря на все мои приказы и заклинания.

Впрочем, в тот момент его свобода меня волновала мало. Как какая-нибудь дурочка, я вцепилась в склонившегося над братом инесского наследника, умоляя его бежать за моими магами — наверняка же хоть кто-нибудь знает, что это такое. Хоть кто-нибудь подскажет, как его расколдовать!

«То есть ты не можешь? — спокойно уточнил инессец, и когда я истово замотала головой, усмехнулся. — Ясно. Попробуй это».

Я схватилась за брусок металла, показавшийся мне сначала серебряным — и только почувствовав знакомые иголочки сначала по руке, потом по всему телу, вспомнила, что это такое.

Стражу позвать я уже не успела. Да и не пришла бы она, наверное.

В глазах потемнело и боль от подсвечника — или чем ещё инесский наследник снова меня приложил, я уже не почувствовала.

Всё-таки никому нельзя верить.

***

Арин

Нигде мне не дают выспаться. Даже в элитной тюрьме.

— Санна. Санна, просыпайся.

Сначала мне кажется, что это Сильвен, но потом в глазах проясняется. Я сажусь, щурюсь, потираю виски, пытаясь понять, кто этот человек — знакомый, я его точно раньше видела — и часто. Хорошо его знаю…

— Брэндон?

Юноша, устало улыбаясь, наклоняется ко мне.

— Идём, Санна, нам надо спешить.

Я гляжу на его руку, пытаясь понять — кому это «нам» и почему «надо».

Брэндон ставит меня на ноги, которые немедленно отзываются такой жуткой болью, что я тут же падаю.

— Куда спешить? — выпаливаю я, лишь бы что-то сказать и не думать о боли.

Брэндон снова помогает встать.

— В Инесс, Санна. Мы отплываем — сейчас же.

Я вырываюсь.

— Никуда я с вами не поплыву! И объясни своему брату, что я больше не хочу его видеть! Пусть оставит меня в покое!

Брэндон вздыхает, ловит меня и прижимает что-то сладко пахнущее к носу.

— Честное слово, Санна, я не хотел, — всё, что я слышу, прежде чем провалиться в сон.

…Из которого меня снова наглым образом вырывают. Да дадут мне поспать ну хоть когда-нибудь!

Я слышу море, и сначала его рокот перекрывает голос смутно знакомого мужчины с пронзительным взглядом.

— Санна, — он издаёт странный свист, на который тут же отзываются воспоминания. Эта тональность, с поправкой на «произношение», означает «племянница». — Бальзам на сердце — видеть тебя живой и невредимой.

«Какой ещё бальзам?» — немедленно задаюсь вопросом я. Потом, оглядевшись и поняв, почему меня так качает, осознаю: мы на корабле.

— Куда мы плывём? — спрашиваю, машинально переходя на свист, но мужчина меня понимает.

— В Инесс, дорогая. Домой.

А я вспоминаю, наконец, кто он.

Килиан, Его Величество король Инесса. Мой троюродный дядя.

***

Илва

Король Инесса — ну конечно, кто же ещё — глядел на меня с нескрываемой неприязнью.

«Она сошла с ума?» — поинтересовался он у стоящей за его плечом ведьмы. Та с улыбкой что-то объяснила королю, но я не могла расслышать их сквозь собственный истерический смех.

Но смешно же! Они весь дворец купили вскладчину, эти инессцы? А я ещё думала, почему их наследник — совсем не дурак, а приехал за братом, как какой-нибудь ратоборец из песен — за украденной невестой.

«Ск-колько? — сдерживая смех, кое-как выдавила я. — За ск-колько в-вы меня к-купили?»

«Дешевле, чем ты — моего сына», — отозвался Килиан.

Ну да. Всего-то с Зелёной королевой договориться. Ей и предлагать ничего не надо — сама будет рада сравнять Дугэл с землёй и забыть про нас. А мой народ пойдёт в рабство. Как фэйри — у нас.

Я попыталась хотя бы сесть, но ничего не получилось. На руках блестели браслеты. Мои мастера — на совесть делали, хороший сплав. Сколько он там действует? Уже день-два, наверное? Ничего, мне хватит — мы всё равно будем в море. А морской народ меня очень любит…

Килиан, глянув на меня, удовлетворённо кивнул. Радовался старик, наверняка — изящно, одним хорошим ходом избавился от невестки и международные дела поправил. Без Дугэла же всем будет лучше, правда? А металлургов моих можно будет потом у гленцев по сходной цене купить. Фэйри союзникам скидку сделают.

«Ты будешь жить, пока не найдёшь способ расколдовать моего сына», — спокойно обозначил Килиан мою судьбу.

И, когда он ушёл, мной занялась его колдунья. Ничего путного она не узнала — в основном потому, что меня тошнило каждые пять минут.

А вот я узнала. Понятия не имею, что я смогла сделать с Рэяном — но сделала я это на совесть. Брэндон даже не смог забрать брата из Дугэла, как меня. И вынести из дворца не смог — туман не дал. Меня духи в тот момент наверняка не видели, а Рэяна отпускать не захотели. Хорошее заклинание, полезное.

Колдунья оставила меня спустя час, предложив подумать о судьбе и «если сейчас умрёшь, тебе же будет лучше, девочка». Я поверила, но помочь ничем не могла.

Да и умирать мне совершенно не хотелось. Я понимала, что меня загнали в ловушку, что без магии я ничто, но только когда увидела перед собой морскую девку Рэяна, осознала это в полной мере.

Она-то меня убьёт, думала я. Конечно, зачем же ещё она здесь?

***

Арин

— Ваше Величество! — шёпотом умоляю я уже в пятый раз. — Пожалуйста, идёмте же! Я не смогу вас нести, я сама еле иду. Ваше Величество, прошу вас!

Королева Дугэла забилась в угол между бочкой и стеной каморки и выходить оттуда не собирается.

А, между прочим, пробраться к ней было тем ещё приключением! Для начала король Инесса близко к сердцу принял моё нежелание выйти замуж за его сына и жить в Инессе. Обозвал меня глупой девчонкой, запер, добавив «посиди-подумай». Я думала недолго и почти сразу начала стучать и умильно просить выпустить меня. Открывшему дверь стражнику я старательно улыбалась и очень просила проводить меня к корме — искупаться хочу, а то жарко что-то. Стражник глядел на меня влюблённо, но вести к корме предлагал сразу после того, как сменит товарища, стоящего у каюты, в которой заперта королева Дугэла, отстоит караул, а уж потом — все сокровища мира к ногам прекрасной фэйри. Вот это дисциплина!

К королеве мы шли, конечно, вместе — и вот я уже битый час убеждаю эту несчастную обиженную жизнью девушку мне довериться.

Конечно, дело кончается тем, что я выволакиваю её из закутка и тащу за собой. Частично — волоком, и меня периодически заносит. Мало того, что качает, так мои ноги ещё и ломает, будто режет заживо.

Для полного счастья королева вырывается, когда видит корму. «Н-не в м-море, — хрипит она. — Я не хочу т-так умирать!» Объяснение «да мы только поплаваем» на неё не действует.

А потом дорогу нам заступают стражники и старательно не смотрят в моё лицо.

Досада.

***

Илва

«Ваше Величество! — всплеснула руками русалка. — Я вам уже пять раз сказала, что я не по-е-ду в Инесс! И не выйду за вашего сына, будь он хоть сотню раз свободен! Всё о чём я прошу: оставьте меня в покое!»

Килиан держал руки перед собой открытыми ладонями вперёд и говорил спокойно. И даже улыбался. Потрясающая выдержка — при том, что русалка собрала на бесплатное представление чуть не всех моряков, и работа на корабле встала. Я бы на месте короля запихнула её в каморку вместе со мной, заперла и выкинула ключ. Впрочем, с ключом я погорячилась.

«Санна, милая, но дугэлка-то тебе зачем?»

Русалка задумчиво глянула на меня. Потом схватила за руки и притянула к себе.

«Видите ли, Ваше Величество. С некоторых пор я вполне чувствую себя подданной Дугэла, и когда мою королеву держат в неволе…»

«Санна, что ты несёшь?» — перебил её кто-то из лордов королевской свиты. И я мысленно была с ним совершенно согласна.

Русалка глянула на него, нахмурилась и фыркнула:

«А вас, господин, я вообще не помню».

«Как?.. — опешил лорд. — Мы же…»

«Санна, — перебил король, — пожалуйста, верни эту… королеву на место. И одумайся!»

В мешанине лиц я поймала взгляд Брэндона — инесский наследник улыбался. Неудивительно, не будь я участником, меня бы всё это тоже позабавило.

«Сами одумывайтесь. — Русалка покосилась на стражу. — Пустите меня в море, я утопиться желаю! Не мешайте!»

Кто-то из королевской свиты несмело хихикнул.

«Санна, это политика, — тоном «девочка, не лезь не в своё дело» увещевал король. — Твои высокородные родители будут недовольны…»

«А я их тоже не помню», — нагло отозвалась русалка, странно поглядывая на стражу, будто решая, что лучше: обойти её, перепрыгнуть или идти на таран.

По какой-то непонятной мне причине тащить нас в каморку стража не спешила.

«Санна, не веди себя, как ребёнок! — не выдержал король. — Немедленно вернись в каюту!»

«Не-а, — фыркнула русалка. — Кстати, Ваше Величество, я тут как-то нечаянно чуть не смыла дворец никэльского короля. Понятия не имею, как это получилось, но тот король тоже очень настойчиво меня куда-то приглашал. Так что давайте вы просто поплывёте в Инесс, а мы с королевой — в Дугэл. Разойдёмся, так сказать, миром».

«Хорошо, — Килиан тяжело вздохнул и медленно пошёл к нам. — Ведьму только верни».

Русалка вцепилась в меня, как в любимую игрушку. И заорала. Её голос странно вплёлся в воду (сцепился с водой?), поднял волну, заставил людей зажать уши (хотя ничего оглушительного не было), качнул корабль… Потом русалка закашлялась и прохрипела: «Ой! А я думала, получится». И, расталкивая обалдевшую стражу, потащила меня к корме.

Килиан всё-таки отдал приказ схватить нас — но русалка успела перекинуть меня через поручень и подтолкнуть.

Море радостно распахнуло бездонную пасть и клацнуло зубами.

***

Арин

На дно королева идёт камнем — что, наверное, нормально для королевы гор и тумана. Я еле успеваю её подхватить, выскользнув из рук стражи. Кажется, уже в эту минуту у меня вместо ног появляется хвост.

А потом пытаюсь выиграть безнадёжный заплыв наперегонки с кораблём. Корабль неповоротлив, но у меня дугэлка на руках, и я не могу нырять.

Вода натягивается тугой струёй, и я мысленно прошу помощи. Пожалуйста! В последний раз!

Громадной волной корабль подхватывает, как щепку и кружит, относя от меня всё дальше и дальше. Скоро я перестаю его видеть даже как точку на горизонте.

И остаюсь одна посреди безбрежного моря с бессознательной королевой Дугэла.

Солнце прощально слепит меня и падает за горизонт. Я плыву куда глаза глядят, и у меня одна мысль: скорее в Дугэл, потому что ещё чуть-чуть и невесть почему я буду держать в руках не умирающую королеву, а её же труп.

«Чуть-чуть» затягивается на всю ночь, и только ближе к рассвету я вижу воротные камни Дугэла. Руны на них раскаляются, и я по наитию рву зубами кожу на синеватом запястье королевы. Вода окрашивается кровью, камни затухают, а я без сил «плыву по течению», не замечая даже, что обычно стоячая волна Лэчина начинает волноваться, как вставший из могилы покойник.

На набережную Дугэла, окутанную туманом, мы прибываем в прямом смысле на гребне волны — и, судя по собравшейся толпе, отнюдь не первой. Высокие лорды и леди Дугэла, одетые на скорую руку, брезгливо и с некоторым страхом стоят на балконах и у поручней, но отшатываются, когда волна облизывает мрамор у их ног. Я хватаюсь за перильца, держусь, и, когда вода уходит, осторожно кладу бесчувственную королеву на плиты набережной.

— Лекаря!

Никто не трогается с места.

— Лекаря! — громче хриплю я, но с тем же эффектом.

Первый солнечный луч вырывается из-за горизонта, сверкает на моей чешуйчатой коже, дрожит в капельках, повисших на ресницах королевы.

— Да помогите же ей кто-нибудь! — прочистив горло, отчаянно прошу я.

Королева открывает глаза, заходится в судорожном кашле и, задыхаясь, обводит взглядом молчащий, неподвижный двор.

— Помогите! — кричу я, и мой голос эхом отдаётся от камней, заставляя их недовольно звенеть.

Какой-то господин отделяется от толпы, идёт к нам, и я вижу в его руках блещущий на солнце клинок.

Всё, что я могу — закрыть собой бьющуюся в конвульсиях королеву.

Господин падает, так и не успев замахнуться.

Я поднимаю голову, замечаю склонившегося над ним Сильвена. Фэйри спешит ко мне, и я отчаянно прошу его: «Помоги ей. Пожалуйста!»

На лице у Сильвена то же брезгливое выражение, что и у придворных. Но он смотрит мне в глаза и, качая головой, кладёт дрожащие руки на грудь королевы.

Я шепчу: «Спасибо», падаю рядом и смотрю на встающее солнце, пока по телу проходят волны боли, превращая меня из русалки в человека. От боли я плохо вижу, но, наверное, оно и к лучшему. Достаточно я насмотрелась на свои перепончатые пальцы…

Потом туман оживает и закутывает нас словно в пушистое уютное одеяло, и дрожащий голос королевы выкрикивает приказы.

Сильвен обнимает меня и куда-то несёт. А я машинально думаю, что всегда хотела побывать при настоящем королевском дворе (кто ж не хочет?). Но желательно не в неглиже, а в красивой накидке.

А ещё интересно: меня вернут в темницу?

Может быть, всё-таки там высплюсь.

Глава 16. Илва и Арин

Илва

На дыбе фэйри смотрелся, честно говоря, ужасно. Худой, как палка, угловатый, острый: дотронься — порежешься. И весь сплошь в татуировках, сверкающих серебром в блеске рубинового светильника.

Туман с любопытством тянулся к нему — как котёнок к прикинувшейся мёртвой мыши. А я просто смотрела и не испытывала совершенно никакого желания мучить этого зверька. Право слово, что там мучить — одного поворота винта для его смерти наверняка достаточно. А ещё я никак не могла прогнать воспоминания о Марке — вот кого мучить нравилось. Кураж был. Я не хотела признаваться, но мне действительно было жаль, что Рэян… что духи тумана его убили. Редкостный всё-таки был мерзавец, такие на дороге не валяются.

И да, вся обстановка пыточной заставляла вспоминать Рэяна и чувствовать тоскливую горечь при этом. Не было нужды обращаться к старинным свиткам и осматривать моего супруга — я и так отлично знала, что заколдовала его на совесть. Что он не проснётся ни завтра, ни послезавтра. И даже если я буду молить духов, они ничем мне не помогут: это человеческое колдовство — то, что я с ним сделала. Год, два уйдёт на то, чтобы проклятье утратило силу? А потом?

Жёлтые глаза фэйри поймали мой взгляд — я попыталась найти в себе хоть каплю злости к нему. Вспышка ярости мне бы сейчас не помешала — в себя прийти, выместить злость и очиститься. Но всё, что я чувствовала — лишь безумную, смертельную усталость. Совсем неудивительно — после того, как я сутки провела в море, и наверняка русалка догадалась использовать мою кровь, чтобы воротные камни её пропустили. Умная всё-таки девка.

У фэйри тоже был усталый взгляд. Я снова недобрым словом вспомнила Марка — как он на меня смотрел в такие моменты!.. Этот же... Ну что со зверька возьмёшь.

Я устало облокотилась о стол и выдавила:

«З-зачем ты м-мне п-помог?»

Фэйри глянул на меня равнодушно.

«Какая разница, туманная королева? Моим словам ты всё равно не поверишь. Лучше скажи, прежде чем убьёшь — что ты собираешься делать с моей госпожой?»

Забавный.

«А т-тебя так это в-волнует? Она т-тебя всё-таки очаровала?»

Фэйри молча мотнул головой. Я покосилась на винт, но мне было настолько лень им заниматься, что даже тянуться не хотелось. Может, позвать тюремщиков? Так перестараются ведь, выслужиться хотят, мерзавцы. Все сейчас передо мной на задних лапках ходить будут — чтобы я забыла, как они пальцем не пошевелили, чтобы мне помочь.

Иного я и не ожидала. Но как-то неприятно осознавать, что твой двор поголовно продался… кому, интересно? Только Инессу или всем Прибрежным королевствам? Кто из моих бесполезных лордов мечтал занять моё место? Рэвин?

«П-повторяю в п-последний раз: з-зачем ты мне п-помог, фэйри?»

«Потому что моя госпожа меня попросила, — устало откликнулся он. Снова поймал мой взгляд. — Дайте знак, королева, когда мне начинать умолять, чтобы её ты так не допрашивала».

Как будто будучи без сознания, русалка мне что-то путное могла поведать.

«Расскажи мне, чт-то она замышляет: т-так, чтобы я п-поверила. И я её п-пальцем не т-трону».

Судя по взгляду, фэйри мне не поверил. Зря: видеть морскую девку на дыбе мне хотелось ещё меньше, чем смотреть на него. Право слово, жалкое зрелище! Есть другие способы пыток. У девчонки ещё около двух месяцев жизни…

«Правду — или так, чтобы ты поверила, королева?» — поинтересовался фэйри, глядя на меня. И то ли освещение, то ли взгляд так сильно напомнили мне Зелёную королеву, что даже в дрожь бросило.

Прокляла она меня тогда, на туманном речном берегу? Или только предсказывала?

«П-правду», — я отвела взгляд.

Фэйри вздохнул.

«Моя госпожа ничего не замышляет. Ей это просто не нужно».

Ну да. А из Гленны она вернулась, чтобы меня со свадьбой поздравить.

«Ты не поймёшь её, туманная королева. Даже если она умрёт во время твоих пыток. Ты просто неспособна её понять, одинокая, злая, проклятая своей магией человеческая девочка. Моей госпоже жаль тебя. Как и мне».

Я поймала его взгляд, фыркнула и потянулась к винту. Но взяла себя в руки, не стала трогать: мне не нужен был этот зверёк мёртвым. Пока. Вместо этого я окутала его туманом и позволила духам читать в его сердце.

А потом долго сидела за столом, перебирая клинки и пытаясь понять, почему магия не работает — потому что получалось, что он не врал. Или фэйри умудряется справляться с человеческими заклинаниями, как и с ошейниками? Связанный, беспомощный, отрезанный от собственного волшебства? Невозможно.

«Ты… действительно… никогда… не сможешь её… понять, — прохрипел фэйри. Поднял на меня больной взгляд. — Убей уже!»

Успею. Я махнула рукой, и туман потёк обратно, ко мне.

«П-почему? Т-твоя госпожа к-куда хитрее м-меня. Я н-никак не могу разгадать её п-план. И ей в-всегда д-достаётся т-то, что н-нет у меня. Её любят. Д-даже сайе её з-защищает».

Тяжело дыша и не открывая глаз, фэйри с трудом произнёс:

«Потому что ей не нужна эта любовь. Её хитрость выше твоего понимания, королева, потому что никакой хитрости нет. Твои советники не говорили тебе, что судить по собственному примеру глупо? Арин спасла тебе жизнь — несмотря на то, что ты с ней сделала. И ты даже в этом ищешь подвох — сочувствие и жалость выше тебя, королева? Ну конечно, куда тебе понять мою госпожу, если ты видишь только себя. Ты бы так не поступила. Ты бы оставила её инессцам. Ты бы...» — фэйри закашлялся, а моя рука снова замерла над винтом.

Он говорил правду, этот зверёк — я это понимала. И без тумана — слышала. Я только принять эту правду не могла.

В дверь тихонько постучали.

«Госпожа, вам что-нибудь нужно?»

Я укуталась в туман. Посмотрела на заходящегося кашлем фэйри, поняла, что, если продолжу — просто убью его ненароком. И потеряю как ценную кровь, так и, быть может, заложника. А ещё так и не пойму его поведения.

Тюремщики, по-моему, очень удивились, увидев фэйри живым. Я приказала снять его и бросить обратно в камеру. Потом вспомнила о лекаре — пусть тоже осмотрит. Его и русалку. На всякий случай — доходяги оба, а мне не хотелось, чтобы они умирали раньше времени.

Потом я, наконец, спала. И несмотря на усталость, всю ту проклятую ночь мне снилась мать. Я, маленькая, бежала за ней по саду камней, туман поддерживал меня, земля мягко пружинила под ногами. Но вопреки всей магии, вопреки моей силе я не могла её догнать — ослепительно красивая, невозмутимая, как каменный обелиск, мать уходила под руку с очередным любовником, так ни разу не оглянувшись.

Я звала её во сне — и проснулась от своего же крика. А потом, лёжа в постели и пытаясь прийти в себя, вспоминала слова Зелёной колдуньи и её сына вчера. И не могла не задать самой себе вопрос: неужели я что-то теряю, будучи «одинокой злобной стервой»? И что? Расположение двора? Они не предали бы меня, если бы любили? Глупости, меня никогда не любили. И к тому же, Дугэл не достиг бы и половины того, что имеет, если бы я оглядывалась на двор.

Но кому это нужно, если я мертва? А они найдут возможность предать меня снова.

А ещё — сколько я ни крутила в голове возможности, с помощью которых русалка бы получила выгоду от моего спасения, я не находила ничего. Зачем ей это надо, если она всё равно умрёт — ну и умирала бы у себя дома, а не в моей тюрьме!

Её фэйри снова уставился на меня золотыми внимательными глазами, когда я вошла в его камеру. Посмотрел — и отвернулся.

Я села рядом с ним на соломенный тюфяк, машинально отметив, что в камере чисто и мышей вроде не видно. Умеют работать, когда припугнёшь! Но почему же только когда припугнёшь? Почему как мои мастера, на совесть не могут?

«Ск-кажи, фэйри, а что ты чувствовал, к-когда лечил меня?»

«Сожаление».

«Чт-то, так жалко…»

«Зачем ты опять пришла, королева? — перебил фэйри, поворачиваясь ко мне. Судя по его виду, эту ночь в отличие от меня он не спал. — Тебя я в тот момент жалел в последнюю очередь. Ты получила то, что заслужила. Тебе было плевать на всех — и ты видела, что остальным плевать на тебя. А жалость — к Арин, эта дурочка даже если и понимала, что лучше оставить тебя умирать, всё равно никогда бы ничего подобного не сделала. А ещё я жалел, что вынужден помогать тебе, хотя с куда большим удовольствием убил бы».

«Т-ты мог. Он-на же не называла т-твоё Истинное Имя. — Я схватила его подбородок, заставляя смотреть на меня. — П-почему же н-не сделал?»

«Тогда я бы не смог смотреть в глаза моей госпоже», — совершенно серьёзно сказал фэйри.

Вот этого я действительно не понимала. Но он говорил так, будто и правда в это верил — а я не могла смириться с тем, что не понимаю какого-то зверька и морскую девку. Меня это злило. И именно из-за этой злости я решила всё-таки пойти на рискованный, но весьма интересный ход.

Мы же играли с русалкой, да? Я сделаю вид, что верю её бескорыстию, но буду настороже. Поймаю её на горячем. А пока — даже интересно будет, как она себя поведёт, если я воображу, что прониклась её «добротой». Расслабится, ошибётся… Какое бескорытие, какая доброта! В жизни нет такого, только сила и слабость. Русалка была сильнее, пока я её не понимала. Пока.

А её фэйри… А с фэйри играть будет, мне казалось, даже интереснее.

«К-как т-тебя твоя г-госпожа называет?»

Фэйри равнодушно посмотрел на меня и отозвался:

«Сильвен».

Ах да, кажется, он уже называл мне это имя. Но, естественно, я забыла. Дурацкое имя. Сильвен — лесничок. Она б его ещё Пушком обозвала. Но что взять с морской девки!

«Н-назначаю т-тебя м-моим сов-ветником, Сильвен, — зевнув, объявила я. — К об-бязанностям п-приступишь з-завтра».

«Может, лучше убьёшь? — тоскливо вздохнул фэйри. — Какой из м-меня советник великой туманной королевы?»

«Уб-бить я тебя всегда усп-пею, — фыркнула я, вставая. — Хочешь от-томстить матери? — фэйри молчал, поэтому пришлось объяснять: — У т-тебя б-будет прекрасная в-возможность. Зелёная к-королева соб-бирается уст-троить внеочередные п-переговоры, в честь чего у ст-тены Д-дугэла уже т-третий день отираются её м-маги. Я их к-конечно м-могу всех п-передушить, но без т-толку: З-зелёная к-королева отп-правит н-новых, а п-потом п-построит у м-моих ст-тен св-вой холм. Эт-то н-нужно решать п-политикой. П-помоги м-мне и от-томсти м-матери. И м-мы оба б-будем д-довольны».

Фэйри недоверчиво хмурился, пока я выталкивала из себя слова. А в конце и вовсе расхохотался. Но на этот раз я была уверена: не надо мной.

«За чт-то т-тебя, кстати, изгнали?» — вспомнила я.

Фэйри хохотнул и выпалил:

«За то, что советы давал».

Секунду мы смотрели друг на друга, потом я не выдержала и тоже рассмеялась.

«Н-ну в-вот, значит, оп-пыт есть».

«Говорю же, королева, лучше убей».

«Об-бойдёшься», — фыркнула я.

«Благополучие Арин будет зависеть от меня, так?» — зачем-то спросил фэйри, когда я отдавала приказ тюремщику освободить его. И страже — отвести в бывшие покои Рэвина.

«К-конечно, — я поймала внимательный и опять напомнивший мне Зелёную королеву взгляд. — Н-не разочаруй м-меня, зверёк».

***

Илва

Русалка олицетворяла прекрасную доступную деву — этакая несчастная в беде, спасите-помогите. Мои стражники косились на неё странно, и даже лекарь кружил, как курица-наседка — не смотри, что скоро песок посыпется, а всё туда же.

Честно говоря, меня удивляло не это, а выражение бесконечной скуки на русалочьем прекрасном личике. Она морщилась, когда капитан моей стражи словно бы случайно уронил на кровать фиалки, с которыми зачем-то пришёл в мои покои. Гвардейцы сошли с ума, даже прислуга сама не своя, а русалка таращилась на меня, улыбалась мне — будто чувствовала, что я единственная в комнате, а может, и во дворце, на кого её чары не действуют.

Когда лекарь вместе с гвардейцами ушли, русалка попробовал встать. Получилось у неё, примерно как у меня поутру, только ноги её не просто не держали, а ещё и болели. Иначе зачем такую рожицу состроила?

«Чт-то у т-тебя с ногами?» — мрачно поинтересовалась я. Снова звать ей лекаря?

«Ничего», — русалка упала обратно на кровать и, улыбаясь, принялась массировать колени. Хм, а может, это такой фокус? Мама тоже в обморок на руки своих гвардейцев падала, когда её фэйри сильно доставали. Проблему это не решало, но как мужчины умилялись…

«Я п-позову лекаря?»

«Ваше Величество, не нужно, — русалка улыбнулась, и её улыбка, и взгляд так сильно напомнили Рэяна, что грудь сдавило от боли. — Ваш лекарь великолепен, но даже он мне не поможет. Простите, но вместо ног у меня должен быть хвост. И когда его разделяют на эти… подпорки, он болит».

А… Выходит, её и без меня пытают. Хорошо держится, девка. А играет как! Ах, не надо, мне ничто не поможет, ах…

В дверь снова поскреблись, и мгновение спустя внесли завтрак. Я наблюдала, как, поймав улыбку русалки, расцвёл, прямо-таки засветился мальчишка-паж. И, когда он ушёл, не выдержала:

«К-как т-ты это д-делаешь? Т-тебя все любят. К-как т-ты это делаешь?»

Русалка весело глянула на меня.

«Я им улыбаюсь, Ваше Величество».

Угу. А я на них кричу. Заикаюсь. А, да, и угрожаю убить.

«Туманная королева, люди не будут вас любить по приказу», — сказал мне утром её фэйри, Сильвен. Как будто мне так нужно, чтобы меня любили. Я просто хочу знать, как у других это получается.

Да и сколько я Рэяну ни улыбалась, а он всё равно эту мымру хвостатую выбрал… Впрочем, его можно понять. Вон я какая — уж зеркало-то мне не лжёт. Будь я на месте инесского принца, тоже бы в красавицу-русалку влюбилась.

Русалка возникла в зеркале рядом со мной, словно издеваясь. Сверкнула глазищами.

«Улыбнитесь, госпожа. Вот увидите, как это красиво».

Я скривила губы.

«См-меёшься н-надо мной?»

«И в мыслях не было, Ваше Величество».

Она стояла рядом — живое воплощение всего, что мне хотелось. Красота. Жизнерадостность. Любовь.

А ведь она умрёт скоро — подумалось мне. И она это знает, не может не знать.

Силу я уважала всегда, и даже сейчас не смогла не признать — сила духа морской девки меня восхитила. Пусть она знает какое-то заклинание, которое поможет ей выжить, она не может быть уверена наверняка, что оно сработает. Значит, должна бояться.

Испуганной русалка не выглядела.

«Т-ты очень красивая», — пробормотала я, глядя в зеркало на наши отражения.

Русалка улыбнулась.

«Не очень. У меня рыбий хвост и чешуя вместо кожи. Серьёзно, вы же сами видели».

Я усмехнулась. Да уж, а у меня мешки под глазами. И всё равно, несмотря на твои хвост с чешуёй Рэян предпочёл тебя.

***

Арин

— Ваше Величество, меня восхищает ваша тюрьма. Честно. А почему вы отсюда мышей выгнали? Им же тоже надо где-то жить, — я болтаю без остановки — просто чтобы заполнить тишину.

Королева как обычно неразговорчива. Мы с ней — забавная парочка. Обе поскальзываемся на крутых ступеньках. Обе путаемся в юбках (я с непривычки; Илва, похоже, наоборот, по привычке). И я болтаю без умолку, а она молча, целеустремлённо ведёт меня всё дальше по тёмным коридорам. За нами стелется туман — как всегда вокруг королевы. Я нет-нет, но пытаюсь его погладить, но он ускользает, окутывает Илву. Верный.

— Т-то есть я д-должна люб-бить всех, т-тогда и м-меня любить будут? — королева останавливается перед тёмной камерой. — Чт-то, и предателей т-тоже?

Я приглядываюсь — и камера действительно совсем не пуста. Где же я видела этого человека… лорда? Ах да, на набережной, он шёл к нам с кинжалом. Сейчас он смотрит на королеву, и взгляд у него тоже знакомый. Ненависть.

— Может, я и был плохим советником, но назначить на моё место фэйри…

— П-помолчи, — отмахивается королева. И снова поворачивается ко мне. — В-вот, он м-меня Ин-нессу продал. Дорого, м-молодец. И хотел ослабить н-на набережной. Т-так что я сомневаюсь, что, если я его в-возлюблю, он мне взаимностью от-тветит.

— Зато другие будут знать, что вы умеете прощать, — оправдываюсь я. — Ваше Величество, я не очень в этом разбираюсь, но человека, который умеет прощать, любят.

— И т-ты меня п-простила? — вскидывает брови королева. — З-за проклятье.

— Э… Ваше Величество, я не помню, чтобы я на вас обижалась…

Королева фыркает. Поворачивается к узнику — и я вижу, как вползает в его камеру туман, окутывает дрожащую фигуру. Минуты три узник бьётся в агонии, задыхаясь, потом с глухим звуком падает на пол.

Королева смотрит на меня с вызовом.

— П-пусть лучше знают, что п-предательство н-не прощу.

— Ну тогда и любить не будут. Наверно. — Я облизываю пересохшие губы.

Королева снова фыркает.

— Н-ну и ладно.

Потом, когда идём обратно, спрашивает словно между прочим:

— Б-боишься м-меня т-теперь?

Я удивлённо смотрю на неё.

— Нет. А должна?

— Рэян говорил, чт-то я убийца. И в-все говорят.

— А вам не всё равно?

Королева опускает взгляд.

— Т-ты права, н-наверное. И т-твой фэйри п-прав. Если чужая жизнь д-для м-меня ничего не зн-начит, п-почему для н-них должна что-то значить моя?

— Для меня ваша жизнь много значит, — отзываюсь я. — Вы же королева. К тому же, разве это не нормально — помогать? Помогать вообще? Просто так?

Королева смотрит на меня, хмурясь.

— Н-нет. Н-не нормально.

Мне жаль её. Так сильно — и я не знаю, что могу для неё сделать. И на самом деле мне совсем не жаль того мёртвого лорда в камере.

Я действительно очень плохой человек… э-э-э… то есть, фэйри.

***

Илва

«Даже если ты заберёшь на стену всех дугэльских мужчин, включая мастеров, королева, тебе не одолеть фэйри, если они соберутся вместе. Особенно если им помогут Прибрежные королевства. Ты же понимаешь, королева, что людей у вас слишком мало, а богатств слишком много. Как долго ты сможешь защищать их с помощью магии против всех?»

Я отложила свиток с расчётами, впервые жалея, что в нём нет ошибки. Но нет, русалкин фэйри, желтоглазый хмурый зверёк делать ошибки, похоже, просто не умел.

Насмешка над двором неожиданно подарила мне неплохого советника. Зверёк или нет, а рассуждал он здраво. Куда более логично, чем большинство людей.

Я уже ловила себя на том, что прислушиваюсь к его мнению.

«З-зелёная королева клялась м-мне н-не нападать н-на Дугэл, пока я жива».

«Она и не нападёт, — пожал плечами фэйри. — Она поддержит других ваших врагов. Уверен, ради такого лесные фэйри смогут объединиться даже с воздушными».

А ведь он прав, думала я. На время — да, смогут. Пока не растащат все богатства поверженного Дугэла.

А друзей у нас за стеной нет…

«Да, это хорошая мысль — рассорить фэйрийские кланы, — кивнул Сильвен, когда я рассказала ему, на что надеялась, заключая клятву с Зелёной королевой. — Но как ты это сделаешь? Подкупить фэйри, как твои враги подкупают дугэльских лордов, ты не сможешь. Ни один фэйри не пойдёт на сделку с туманной королевой, а людей кланы не воспринимают всерьёз».

«Н-но ты же пошёл. Н-на сделку», — вставила я, загибая и разгибая уголок пергамента.

«Я изгнанник, королева, — улыбнулся фэйри. — У меня больше нет ни семьи, ни рода».

Ну-ну. Все эти намёки — теперь мне было понятно, к чему он ведёт.

Я отбросила свиток и встала. Честно говоря, приятно, когда можно смотреть собеседнику в глаза прямо, а не снизу вверх, как я привыкла. К сожалению, большинство дугэльцев выше меня — особенно мужчины.

С Сильвеном мы были одного роста.

«Т-ты предлагаешь осв-вободить фэйри», — прошипела я.

Сильвен ничуть не смутился.

«Да, королева, учитывая, сколько в Дугэле рабов…»

«А если я в-вместо эт-того надену на т-тебя ошейник? Н-на т-тебя и на твою русалку?»

Фэйри опустил взгляд.

«Мы в твоей власти, королева. Но я бы просил пощадить госпожу. И хотел бы заметить, что твоя проблема никуда не исчезнет. Ты не сможешь защищаться одной только магией — ото всех».

К сожалению, он был прав. Темнота помогала только ночью, и от неё были заклинания. Как и от тумана, камней, земли. Война против всех была бы ужасной, стоила бы довольно дорого Гленне. Но мы бы в ней совершенно точно проиграли.

Однако отправить фэйри на стену вместе с пограничниками… Или того хуже — обратно в Гленну, разведчиками.

«Зачем б-бывшим рабам сражаться з-за св-воих хозяев?»

«Потому что кто-то из них всё-таки хочет жить, — скривил тонкие губы фэйри. — И будет рад, если им дадут такую возможность»

«Фэйри, — усмехнулась я, — н-не д-думай, что я не понимаю, чт-то ты мне предлагаешь. Я осв-вобожу т-твоих сородичей, и он-ни радостно вернутся д-домой, расскажут про наши слаб-бые места. Я получу мн-ного шп-пионов, только шп-пионить они вряд ли будут для меня»

«Не понимаешь, королева, — терпеливо возразил фэйри. — Ты действительно не понимаешь. Мы не можем вернуться. Мы изгнаны. Это не просто слова — нас не примут дома. И дома у нас больше нет. Дай его нам, и ты получишь больше солдат, чем можешь надеяться».

И снова в его словах был смысл, как бы мне от него ни было противно.

Я села в кресло, устало потёрла виски.

«М-моя м-мать т-тоже осв-вободила фэйри. Ничего хорошего Д-дугэл от этого не получил. Они в-вернулись в Гленну, и их приняли».

«Конечно, — невозмутимо откликнулся Сильвен. — Они же были военнопленными, не изгнанниками. Ты требовала дань, королева. И забирала пленных в деревнях. Таким некуда возвращаться. Зато военнопленных даже фэйри, — он улыбнулся, — выкупают».

Беда с этими советниками. То они глупее тебя, то умнее…

«М-моя м-мать делала т-так, — выдохнула я, ни к кому не обращаясь. — Н-не хочу быть к-как она…»

«Но всё равно завидуешь ей, туманная королева, — пожал плечами фэйри, спокойно глядя на меня. — Почему ты не хочешь признать, что кое-что из того, что она делала, было правильным?»

«Ак-куратней, — массируя виски, предупредила я. — Н-не хочу о ней говорить»

Фэйри усмехнулся.

«Не говори, королева. Но забыть её всё равно не можешь. И сама знаешь, что в чём-то она была права. Глупо из-за собственной злости…»

«П-помолчи!» — прошипела я, останавливая ползущий к фэйри туман.

Сильвен молча пожал плечами, собрал свитки и направился к двери.

«Фэйри! — справившись с собой, позвала я. — З-за чт-то именн-но тв-воя м-мать т-тебя изгнала? Чт-то т-такого ты ей п-посоветовал?»

«Ничего, — не оборачиваясь, ответил фэйри. — Просто мои советы многим казались здравыми, а решения королевы — нет. Она избавилась от меня, прежде чем я смог бы потребовать поединок и её место в нашем роду».

«Хорошо, чт-то сейчас н-ничего п-подобного не произойдёт, — не удержалась от улыбки я. — Я п-поблагодарю её за т-такой п-подарок п-при встрече».

Фэйри промолчал.

И так же молча слушал, когда на следующий день я приказывала ему подготовить мне речь — сначала для пленных фэйри. Потом — для дугэльцев.

Впрочем, речь мы писали вместе — в процессе я несколько раз чуть не убила моего нового советника. Его невозмутимость и холодный расчёт, который я так любила видеть в людях, но не в фэйри, злили неимоверно.

Но хвала духам, я никогда не избавлялась просто так от нужных людей. И нужных фэйри тоже. Злость злостью, а советовал этот зануда лучше всех моих бывших советников вместе взятых.

И его даже не приходилось постоянно припугивать, чтобы работал хорошо. Может, потому что русалка и так вечно крутилась рядом?

***

Илва

Она великолепно умела играть — это я и раньше знала. Но настоящее представление мне посчастливилось увидеть на городском кладбище — морской девке захотелось посмотреть на могилу Рахэль.

Забавная. Сама же убила (или приказала своему сайе, неважно). И сама же строила из себя безутешную дочь. Ну хоть не переигрывала — в истерике не билась и глупости не кричала. Просто — цветы на надгробную плиту, слёзы на щеках и грустные-грустные глаза. Молодец, девка. Умеет сделать так, чтобы её пожалели. Уверена — другие посетители кладбища смотрели тогда на нас не потому, что вдруг узнали меня. Девке сочувствовали.

«Т-ты ведь зн-наешь, что это я ей п-приказала см-мотреть за т-тобой», — не выдержала я, когда стояние на коленях у плиты затянулось.

Русалка кивнула.

Тогда какого духа мы тут народ развлекаем?

«Букет н-на могилу, — проворчала я, пиная отлетевший к моим ногам цветок, — это не по-д-дугэльски».

«Маме нравились цветы, — покачала головой русалка. — Вот эти».

«Он-на не была т-твоей мат-терью», — теряя терпение, прошипела я.

Русалка обернулась. Молча встала — и пошла вслед за мной к проходу между могилами. Оглянулась пару раз, но шаг не сбавила.

«А ваша мать? Она, наверное, похоронена во дворце? В королевской гробнице? Вы же тоже её навещаете?»

«Хочешь н-на неё взглянуть?» — прошипела я.

Русалка кивнула. Порталом мы добрались до дворца за считанные секунды. Оттуда спускаться в гробницу пришлось пешком, но недостаточно долго, чтобы морская девка растеряла своё грустно-задумчивое настроение.

Она долго смотрела на вплавленное в хрусталь тело матери. Её прибрали, прежде чем хоронить. Я-то запомнила её совсем не такой. В крови — да, крови было много. И живот — до нерождённой сестры я так и не добралась, но била по животу. Там мать была уязвимей. Но, видимо, к похоронам рану прикрыли — она до сих пор казалась беременной в своём посмертном кристалле.

И всё такая же красивая. Я знала, что красоту ей постараются сохранить — магией или зельями. Тогда, сразу после поединка, я не хотела видеть её снова красивой — и похороны проходили без меня. Это было после коронации, и подданные стерпели. Они и не такое потом терпели.

«Она очень красивая, — насмотревшись, сообщила русалка. — Вы, должно быть, очень скучаете по ней».

И стояла потом, слушая мой смех, ошеломлённая. И тоже очень, очень красивая.

«Д-дурочка. Эт-то я её убила».

Русалочка смотрела на меня, не на мать — и в её взгляде читалась жалость. Так ясно читалась, что я чуть не приказала духам тумана убить её сейчас же. Вовремя опомнилась.

Позже, когда мы шли к саду камней, я не выдержала:

«Т-ты же умрёшь скоро. Т-так?»

Русалка спокойно улыбнулась.

«Нет, госпожа. Что вы? Зачем мне умирать?»

Да. Я была права — нашла всё-таки какой-то выход.

«А к-как же твоя клятва моему мужу?»

«Уже неважно, Ваше Величество».

Ложь, ложь, думала я. Сплошная ложь и игра. Как в спальне Рэяна, куда я приходила почти каждый вечер — мне больно было видеть его, но и не видеть я не могла. Он столько раз мне снился — как сидит у окна, отвернувшись, когда горит закат. Ни улыбки мне, ни взгляда.

Да и правда — за что? Любовь нельзя купить, да?

Я приходила к нему по вечерам и сидела часами у кровати, глядя, как он спит. Словно мёртвый — хотя я чувствовала клубившийся вокруг него туман. Пока ещё густой, но с годами он станет тоньше. Наверное, я буду со страхом ждать день, когда Рэян проснётся.

Я брала его руку, закрывала глаза и представляла, что у нас всё хорошо. Всё, как я мечтала. Почему так не может быть? Из-за его русалки?

Однажды вечером она застала меня так.

«Я могу чем-нибудь помочь, Ваше Величество?»

Я не нашла в себе сил посмотреть на неё.

«Д-да. Исчезни, чтобы к-когда он проснётся, т-тебя рядом н-не было».

Молчание упало после этих слов — и расстаяло в тумане, как расстаяли последние лучи догорающего солнца.

«Вы так любите его. Я никогда никого не любила так», — голос русалки был грустным, но говорил странные вещи.

«А к-как же б-большая и чистая любовь м-между вами обоими?»

«Я русалка, — усмехнулась морская девка. — Иногда мне кажется, я не умею любить. Так любить», — поправилась она.

«К-какая разница, — шепнула я. — Главное, чт-то он предп-почёл тебя мне».

«Мне жаль, что так случилось».

Обычно я терпела её фальшь. Но не тогда.

«Н-нет. Н-нет, тебе н-не жаль. Т-ты д-дождёшься и заб-берёшь его у м-меня».

«Нет, Ваше Величество…»

«Д-довольно. Вон!»

Хвала духам, она ушла. Не знаю, что сказал бы Рэян, если бы узнал, что я убила его любимую у его же постели.

Впрочем, какая разница, думала я. Он и так мне ничего хорошего не скажет.

***

Арин

— Сколько тебе осталось?

Мы гуляем по пустынной набережной. Я пытаюсь не морщиться при виде мёртвой воды. Сильвен равнодушно смотрит на плывущий над ней туман и крепко держит мою руку.

— Сколько, Арин?

Я путаюсь, пытаясь объяснить ему, что не умру. Мне не хочется, чтобы он ждал вместе со мной.

Если бы не я, он не был бы сайе, рабом. Если бы не я, королева и инесский принц были бы счастливы.

Я мешаю.

Сильвена нелегко убедить. Фэйри уточняет, какое именно заклиание я нашла и как обойду клятву. Королева поверила мне сразу, но Сильвен… Он тоже верит, когда я спокойно смотрю ему в глаза и, улыбаясь, говорю, чтобы он не волновался, потому что всё будет хорошо.

Сильвен качает головой и меняет тему. А я вдруг понимаю, что ему просто хочется мне верить. Но зачем? Я для него — помеха к свободе.

— Глупая русалка, — шипит фэйри, когда я, не выдержав, задаю ему этот вопрос. — Я твой сайе…

— Ты перестанешь им быть, если я умру.

Сильвен пытливо смотрит на меня.

— Не говори так. Ты не понимаешь, Арин. Мне не нужна такая свобода. Ты как солнце, таких наивных добрых дурочек слишком мало в нашем мире, чтобы они вот так просто умирали. — Он улыбается одними губами. — Арин, скажи честно, ты ведь действительно нашла волшебство, которое поможет тебе обойти клятву?

Я смотрю ему в глаза.

— Да.

Тебе не придётся ни от чего отказываться. Это будет только моё решение. Я хочу, чтобы ты был свободен. А бедная королева счастлива. И честно говоря, это такие желания, ради которых стоит умереть. Серьёзно.

Тем более, что я теряю? Сильвен говорил, что собственное тело станет для меня тюрьмой. Стало — я не могу представить себя русалкой. Но и человеком быть тоже уже не могу. Кто я? Можно потратить оставшееся мне время на суматошные поиски в архивах и беседы с колдунами. И не найти ничего.

А можно просто наслаждаться тем, что есть.

Я выбираю второе — тем более, королева не гонит меня от себя. Меня красиво одевают, мне улыбаются её слуги, меня заваливают подарками её лорды.

О духи, какая же это скука!

Рядом с молчаливой, хмурой королевой тумана мне намного приятнее — она не лжёт, и смотрит без восхищения.

Я люблю её почти как Сильвена. И мне жаль её точно так же.

***

Арин

На набережной меня однажды встречает Мартин. Я уже знаю, что он исполнил мою просьбу — и, если бы не Илва, увёз бы Сильвена в Гленну. Сам Сильвен не считает, что это имеет хоть какое-то отношение к «позаботиться», но Сильвен вообще мнительный. Неудивительно, что они с королевой так хорошо друг друга понимают.

— Я уплываю завтра в Никэл. — Мартин не сводит с меня глаз и держит за руку — очень интимно. — Плывём со мной, Санна.

Я уже успела отвыкнуть от этого имени — Сильвен зовёт меня Арин, остальные не зовут никак.

Санна. Другая жизнь, полная тщеславия и морской соли.

— Зачем?

Мартин сжимает мои пальцы.

— Я не хочу, чтобы ты умирала здесь.

Ему я не лгу про то, что буду жить. Я говорю:

— Думаешь, в Никэле станет лучше?

— Я соберу всех магов нашего королевства и Гленны, — горячо шепчет Мартин, заглядывая мне в глаза. — Ты будешь жить, Санна. Обещаю, я не потребую от тебя взамен ничего.

А право сайе за спасение жизни, конечно же, не в счёт.

Если бы только я могла любить в ответ… Как же я завидую вечно хмурой королеве тумана — она так сильно любит своего принца!

Мартин ждёт. Я подаюсь к нему, приникаю к нему — и он с готовностью целует меня. Его губы нежные, жаркие — и фэйри моря отзывается на это человеческое тепло.

Я отстраняюсь, кусая щёку изнутри, чтобы не броситься на него — пусть этот жаркий человечек меня согреет!

— Прости меня, Мартин. Но тебе пора.

Он проводит рукой по губам, пачкает пальцы в крови. Бросает на меня последний тоскливый взгляд. И уходит.

Я смотрю ему вслед — мне впервые за эти дни грустно до слёз. Да, какая-то часть меня (наверное, та, что русалка) хочет уплыть с ним. Она хочет жить. Она шепчет мне, что я смогу изловчиться и извратить право сайе. Это Мартин будет служить мне. Мартин и другие мужчины — те, кого я выберу.

Я заставляю себя не слушать.

Фигура Мартина растворяется в тумане. Исчезает совсем. Я смахиваю слёзы, натыкаюсь на очередную восторженную улыбку кого-то из прохожих. И делаю всё возможное, чтобы отвернуться и уйти спокойно, а не бежать сломя голову.

И не улыбнуться в ответ, привязывая к себе навсегда.

***

Арин

Королева собирается выступать перед народом. Событие настолько из ряда вон, что заранее — за три дня точно — суета накрывает Дугэл. Суетятся слуги во дворце, суетятся лорды, суетится столица и жители других городов, где с помощью магии порталов будет передаваться королевская речь.

Только королева холодна и спокойна, как её любимые камни. Она шипит на слуг, цепко оглядывает меня, словно я что-то замышляю. И, криво улыбаясь, учит играть в камни на клетчатой доске.

Сильвен пропадает до полуночи. Мы по-прежнему спим с ним в одной спальне — хотя у него есть свои прекрасные комнаты. Но Сильвен боится оставлять меня одну. Неужели переживает, что без него в мою кровать заберётся с десяток мужчин? Потому что только это и может случиться. Они с королевой так подозрительны! А мне иногда кажется, что явись ко мне наёмный убийца — я ему улыбнусь, и он упадёт, очарованный, у моих ног.

Самое страшное, что это наверняка правда.

В день конца лета площадь перед дворцом запружена народом.

Сильвен, как фигура нынче важная и властная, проводит меня к лучшему месту — статуе королевы-основательницы Дугэла. Потом отпускает гвардейцев (тех до сих пор каждый раз перекашивает от необходимости прислуживать фэйри, и даже мои улыбки пропадают всуе), сажает меня на пьедестал под ноги каменной Гэвине, чтобы лучше видеть.

Мы ждём довольно долго — и вот, наконец, под гробовое молчание королева появляется на балконе над площадью. Обводит взглядом собравшихся дугэльцев и начинает говорить — без приветствия, твёрдо и напористо, как она умеет. И даже почти не заикается.

Смысл речи до меня доходит не сразу: королева непререкаемым тоном объясняет всему Дугэлу, что отныне рабство фэйри отменяется. Потому что она так хочет. Точка.

— Серьёзно? — выдыхаю я вместе с сотнями ошеломлённых дугэльцев.

— Политика, — отмахивается Сильвен. — Грядут переговоры с Зелёной королевой. Королева тумана желает новых солдат. К тому же, формально, пропадает одна из главных причин воевать…

Я восхищённо смотрю на хрупкую фигуру на балконе, и мне впервые становится жалко себя. Я не успела стать такой же твёрдой, такой же решительной. Какие глупости — завидовать моей красоте. Королева так и не поняла, что то, чем владеет она, куда важнее. Она сильная и может превозмочь себя, если нужно. Я же всего лишь капризная русалка, только и умеющая, что обольщать мужчин — пусть даже тысячу раз неосознанно.

Королева роняет слова — как камни на мрамор, они гулко падают в тишину, наполняющуюся в моих ушах странным гулом. Туман стелется у балкона, тяжёлые тучи разгоняет ветер. Солнечный луч падает на лицо королевы, и мне кажется, что она светится.

Мне так сильно хочется, чтобы она была счастлива. Она и Сильвен.

И Мартин у себя в Никэле когда-нибудь забудет меня и успокоится.

Да.

Я закрываю глаза. Шум моря в ушах усиливается. Гомон ли это людей, или рокот мёртвой воды Лэчина — не знаю. Я открываю глаза и вижу, как кожа на руках покрывается жемчужной чешуёй. И понимаю: срок пришёл.

Сильвен что-то тихо говорит. Я прижимаюсь к нему, беру за руку — его рука такая горячая, а моя с каждым мгновением всё холоднее и холоднее. Держусь за него и шепчу на ухо его Истинное Имя. А потом прибавляю: «Ты свободен».

Сильвен замирает. Переводит на меня изумлённый взгляд, в котором вспышкой страха мелькает понимание.

Я улыбаюсь.

Королева тумана — там, вдалеке, возвышающаяся над своим народом — вдруг спотыкается на полуслове, и мне кажется, я вижу её удивлённый, растерянный взгляд.

Тишина омывает меня, заворачивает в саван тумана. Не надо — пусть королева продолжит говорить, пусть отвернётся. Пожалуйста, пусть…

…пусть будет счастлива.

Небо опрокидывается на меня — или я просто падаю, не знаю. Туман расползается, превращается в облака и открывает летящую меж ними чайку — я слежу за тем, как плавно, грациозно движутся её крылья, улыбаюсь и уже не чувствую рук Сильвена, которыми он пытается меня удержать.

Я поднимаюсь и лечу вслед за чайкой.

В небо.

***

Илва

Она растаяла в солнечных лучах. Просто растаяла — как вода, как… морская пена.

Не понимая, не принимая, я пыталась поймать её, укутывала в туман, но она ускользала. И растаяла, наконец. Только её жемчужину принесли мне духи. Бесполезную, треснувшую жемчужину.

Речь была сорвана. Я не смогла продолжать — камни на площади выли, наполненные моей растерянностью и злостью. По-моему, даже дворец стонал. Мои маги вмешались вовремя — меня увели, а толпу смогли успокоить до того, как началась давка.

Я лежала тем вечером на земле в саду камней, вдыхала пряно-горький запах тумана и чётко, абсолютно ясно понимала, что русалка мне не лгала. Это было невозможно, неправильно, глупо, странно. Но она не лгала. Она действительно не хотела возвращать своего принца. Она не преследовала меня ради собственной выгоды. Она улыбалась мне просто так — как Рэян.

О духи, что я Рэяну скажу!

В тот же вечер я чуть не потеряла своего нового советника. Хвала духам, его скрутили гвардейцы прежде, чем он успел принести себе непоправимый вред.

В тот же вечер армия Инесса, Гленны и Прибрежных королевств подошла к дугэльской стене.

В тот же вечер — точнее за полночь — добравшись до кровати и увидев поднос с едой на тумбочке, я чуть не умерла от внезапного приступа тошноты. Сначала мне казалось, что гленцы всё-таки умудрились меня отравить.

Потом лекари сказали мне, что я беременна. Уже третий месяц.

Эпилог

Спустя три года после смерти русалки, Рэян проснулся.

Спустя три года в Дугэле царил мир. Мы торговали с Гленной и Прибрежными королевствами.

Мне даже удалось помириться с Инессом.

Конечно, ничего из этого не досталось мне легко.

На переговоры с гленцами три года назад, когда они стояли у наших стен, я поехать не смогла (собственно, я тогда и ходить уже не могла, но это, как оказалось, мелочи). Полагаться на кого-то не входит в мои привычки, но я просила Сильвена привязать договор, если его удастся заключить, к моей крови. Сильвен справился лучше, чем я ожидала: не знаю, зубами он рвал или ещё как, но добился договора о ненападении с такими грабительскими условиями для Гленны, что даже я восхитилась. И привязал их на меня, а это означало, что пока я жива, Гленна на Дугэл не нападёт и позволит беспошлинно провозить товары на юг. Уверена, фэйри считали, что я всё равно скоро умру. Наверняка у них имелись шпионы в моём дворце. Шпионы, как сорная трава, сколько с корнем не рви, а всё равно растёт…

Без фэйри Прибрежные королевства быстро рассорились друг с другом. И, что странно, море полгода не давало инесским кораблям войти в Лэчин. Словно защищало.

Роды у меня были действительно жестокие — боюсь, в основном потому, что я пыталась обойтись без лекарей, которым не доверяла. В итоге мучалась больше суток и потеряла достаточно сил, чтобы кто-то умный из моих придворных додумался до того, чтобы забрать новорождённую королеву и попытаться спрятать в своём замке.

Малышка лучилась магией, как маленькое солнце. Даже ослабевшая после родов, я без труда нашла её и убила лорда-умника, пока она играла с туманом.

Убить её у меня рука не поднялась. Малышка пошла в отца — я знала, что всё равно должна избавиться от неё, или она сама через какое-то время избавится от меня. Девочка была настоящей угрозой, я это отлично понимала. Но просто не смогла её тронуть. Пожалела, как Рэяна когда-то. На этот раз — к счастью.

Правду говорят, что в королевском роду Инесса все через одного — морские фэйри. Моя дочь, конечно, не была полукровкой. Но четверть, а то и больше, крови морских фэйри в ней имелась. И вся эта кровь проявилась во внешности и волшебном голосе. А ещё в способности влюблять в себя с одного только взгляда.

Не знаю, может, все морские фэйри на одно лицо, но девочка была вылитая русалка. Я назвала её Санной — солнышко. Думала, это поможет мне не привязываться к ней и помнить, что она всегда может убить меня — как я убила мать. Но уже спустя полгода я сама бы бросилась за неё на меч, если бы это потребовалось.

К счастью, Санна росла здоровым, непоседливым ребёнком. И хорошела с каждым днём.

Сильвен, когда вернулся с переговоров и увидел мою дочь, объявил, что в неё перешёл дух его русалки, и он просто обязан теперь жить и служить юной принцессе. Пока это означало, что он служит мне, я не возражала. Он здорово помог мне в первый год, когда Санна была ещё мала, а я не доверяла нянькам, которых мне привозили лорды. Странно — он фэйри, но мы поняли друг друга. И он держал для меня в узде и Зелёную королеву, и Прибрежные королевства. Торговлей и внутренним хозяйством занималась в основном я. Наверное, у меня хорошо получалось — Дугэл богател, а я привыкала к мысли, что оставлю дочери хорошее наследство. Плевать я хотела на людей, да и они ко мне не тянулись, но богатый и счастливый Дугэл был мне выгоден. Теперь — для Санны.

Я учила её сама. И взяла за правило никогда ей не лгать — я просто не понимала, зачем мне что-то умалчивать, даже постыдное, даже ошибки. Она должна понимать, почему я их совершила — чтобы не повторять. Мне совсем не хотелось, чтобы она пошла по моим стопам. Сила ведь тоже бывает разной. Я завидовала русалке, потому что она умела очаровывать. Санна тоже это умеет, и я уверена, в будущем будет пользоваться этим даром с умом.

Об отце я рассказала, когда ей исполнилось два года. Конечно, не всё. Санна была ещё мала, чтобы понять, но завалила меня вопросами. Именно тогда я решила, что напишу рассказ для неё взрослой. На случай если я умру раньше или у меня не хватит духа рассказать ей в лицо.

Тогда же мне было очень сложно объяснять, что за человек её отец, и что он не просыпается потому, что я была неосторожна с заклинаниями. Рассказ тронул Санну, с тех пор лично она с заклинаниями осторожна всегда, а вот с духами до сих пор играет слишком опасно, на мой взгляд. У неё прекрасная связь с землёй, я никогда не могла создавать големов так хорошо, как у неё уже получается. Она будет величайшей королевой Дугэла, я уверена.

А пока она ещё растёт.

Через год заклинание сошло на «нет», и Рэян проснулся.

Я рассказывала Санне о «вот этой красивой даме» — малышка, покрутившись вокруг спящего принца, заметила портрет русалки (я перенесла его сюда из кабинета как раз перед родами) и потребовала объяснить ей, кто это. Я рассказала — в сильно упрощённой версии. Настоящая сказка получилась: злая колдунья, несчастная морская фэйри, её заколдованный жених…

«А принц? — шёпотом (в спальне Рэяна мы разговаривали только шёпотом) спросила Санна. — Они, что, так и не встретились? Мам! Это неправильная сказка! Принц должен жениться на принцессе».

«А колдунья?» — с усмешкой поинтересовалась я.

Дочь сунула палец в рот, но заметила мой взгляд и спрятала руку за спину, торопливо состроив невинную мордашку.

«А колдунья должна раскаяться и найти своего принца! Мам, давай пусть русалочка оживёт. Чтобы было долго и счастливо».

«Ты всё-таки убила её», — произнёс позади нас хриплый, тихий голос, который я даже не сразу узнала.

Наступившую тишину разбил голосок дочери:

«Мам, папа проснулся!» — завопила Санна и кинулась к Рэяну.

Я поймала её у кровати. И понесла к двери, к страже.

«Санна, солнышко, д-дай н-нам п-поговорить».

«А ты опять заикаешься, — заволновалась дочка, но я чмокнула её в лоб и, отворив дверь, сунула на руки одному из стоявших у порога гвардейцев. Уже минуту спустя из-за двери раздался звонкий смех: вся королевская стража обожала юную принцессу и развлекала, как могла, стоило Санне обиженно надуться.

На меня в детстве они не обращали внимания — но мне и в голову не приходило завидовать дочери так, как я завидовала русалке.

Рэян ждал меня, не спуская напряжённого взгляда.

Заклятье не позволило принцу измениться — время для него словно застыло. Теперь он не был старше меня. И смотрел так, словно пытался найти во мне Илву, которую помнил. Что ж, если зеркало мне не лгало, это было сложно. После родов я изменилась довольно сильно.

«Кто это был?» — приподнявшись на локтях, Рэян кивнул на закрывшуюся за Санной дверь.

Я положила руки ему на лоб и грудь, не обращая внимания на слабые попытки отодвинуться. Прислушалась. Да, заклятье спало полностью. Теперь он свободен.

«Наша дочь».

«Чт-то?»

«Наша. Дочь», — спустя три года, три долгих, безумных года меня уже не волновало, как оно это воспримет. Я боялась его гнева в первые месяцы. Я отчаянно ждала, когда он проснётся во второй год. Теперь мне было всё равно.

Лгу. Почти всё равно.

Рэян смотрел на меня так, будто я, как его русалка, отрастила хвост. А я уже и забыла, как красивы его глаза… Точь-в-точь, как у Санны.

«Мы же никогда…»

«Ты н-наверняка не п-помнишь, — с рождением дочери, единственного близкого человека, который любил меня в ответ такой, какая я есть, я заикалась всё меньше. Только, когда волновалась. Сейчас я старалась держать себя в руках, но напряжение давало о себе знать. — После Битэга, когда ты был под заклятьем тумана. Много раз. Ты называл меня именем своей русалки и был очень настойчив».

Изумление в глазах Рэяна мешалось с отвращением — впрочем, чего я хотела? Чтобы он принялся извиняться?

«Ты действительно убила её? — спросил он чуть погодя. — Мою Санну?»

Я пожала плечами.

«Она мертва».

Рэян ожёг меня яростным взглядом и отвернулся. Спросил, глядя на портрет:

«Теперь ты будешь принуждать меня дочерью?»

Я усмехнулась в ответ. О да, он действительно считал меня законченной дрянью, если смог предположить такое.

«Я пришлю к тебе слуг. Если хочешь уехать — в порту Лэчина два инесских корабля, один отправляется в полночь. Если согласишься отвезти послание отцу, буду признательна».

Его хриплый, чужой голос остановил меня у двери.

«В Лэчин не заходят корабли».

«Теперь заходят», — отозвалась я и вышла — распорядиться насчёт слуг и ответить на очередную порцию вопросов дочери.

***

Я убедила Санну, чтобы она не лезла к отцу. Больше того — я объяснила, что Рэян, скорее всего, уедет ночью.

«Даже не взглянет на меня?» — спрашивала дочка. Сильвен уверял, что это типично русалочья манера — тщеславие, основанное на всеобщем восхищении её красотой. Фэйри мягко журил Санну и советовал так же поступать и мне.

А меня так умиляло всё, что она делала…

«Санна, папа три года не был дома. Три года — это очень долго, — убеждала я, и малышка кивала. Три года — вся её жизнь. О да, это очень долго. — У него своя семья, его отец волнуется. Помнишь дедушку?»

Дочь помнила.

Килиан — наверняка от шпионов — знал, что дочь пошла в Рэяна. И посмел явиться «в гости» с сотней боевых кораблей, как только море успокоилось.

Решил посмотреть на «родную кровиночку».

Чуть снова не разгорелась война — особенно когда Килиан, увидев малышку в зеркале, потребовал отдать её Инессу. Он, видите ли, не верил, что это моя дочь. До самого последнего не верил, пока Санна не отправила ему в подарок голема — тот сумел проплыть от Лэчина до нейтральных вод и развалился на последнем шаге «русалочьего» танца, как назвала это ритмичное кривляние дочь. Я ведь уже говорила, что она весьма одарённая колдунья — даже в её годы.

Требовать у Дугэла будущую королеву Килиан не посмел — особенно когда я пустила туман над морем и дала темноте припугнуть инессцев. Тьмой сложно управлять над свободной водой, но в тот раз духи меня услышали.

С тех пор мы вроде как дружим. Килиан вспомнил, что торговать с Дугэлом приятнее, чем воевать. Я тоже сделала вид, что родственные связи для меня значат больше былых обид. Как я могу плохо относиться к дедушке своей любимой дочери! Пришлось, правда, пустить инесских колдунов осмотреть Рэяна — а потом вежливо выпроваживать, потому что в дополнение к осмотру они пытались разведать о наших охранных чарах. Но всё прошло тихо-мирно и на дружественные отношения не повлияло.

Залог этих отношений, Санна, раз в месяц общалась с дедом по зеркалу и пела ему песни. Дед умилялся и разок даже пустил слезу (уверял, что дочь вылитая его жена, то есть бабушка Санны, до рождения Рэяна).

Мужа я удерживать не собиралась. Во-первых, этот пункт входил в наше дружественное с Инессом соглашение. Во-вторых, у меня теперь есть дочь. Я смогла убедить себя за эти три года, что её мне достаточно.

***

Рэян не уехал. Он нашёл меня на следующий день в саду камней — я отдыхала после обеда, пока Санна спала. Сел рядом и, как бывало раньше, сам взял за руку.

«Ты изменилась».

«За три года люди меняются», — ответила я, не открывая глаз. Мне правда нравилось его прикосновение — я боялась признаться себе, что чересчур нравится.

«Я читал твой договор с моим отцом. Ты действительно разрешишь мне жить в Инессе?»

«Ты читал договор. Если там так написано, то, конечно, разрешу».

«У тебя в советниках фэйри», — зачем-то заметил Рэян.

Я прогнала воспоминание, как он целовал мне руку, когда извинялся — в первые дни нашего знакомства.

«Я освободила фэйри три года назад».

«Почему? Ты же считала их животными, ниже людей».

«Потому что мне выгодней иметь этих зверьков свободными», — откликнулась я. Рэян никогда не понимал политики. Заколдованный сон, естественно, ничего не изменил.

«Всегда выгода», — усмехнулся Рэян.

Я открыла глаза и нашла в себе силы посмотреть на него.

«Да, я всё ещё злая одинокая стерва. И это не изменится. — Рэян, хмурясь, смотрел на меня, и я продолжила — стоило решить все вопросы сразу, раз уж всё равно придётся их решать: — Я слышала, ты говорил с дочерью. Я очень надеюсь, ты не будешь сейчас просить отдать её тебе? Если да, не трать зря время. Ты свободен, но она будущая королева Дугэла».

«Я понимаю, — кивнул Рэян. Под его взглядом мне было неуютно, но я не собиралась этого показывать. — Илва, если тебе была нужна от меня только дочь, ты могла это просто сказать. Этого… брака могло и не быть. И… Санне не пришлось бы умирать».

Как же низко он обо мне думает…

Я всё-таки отвела взгляд. Так было легче.

«Нет, мне не нужен был ребёнок. Мне нужен был ты. Я любила тебя. И я не жалею ни о чём, что случилось. — Я высвободила руку, которую он всё ещё держал. Спрятала под складки накидки. — Если это всё, что ты хотел узнать, то будь добр, сейчас оставь меня одну».

Он ушёл — не сразу, но хвала духам, ушёл.

Забавно: с какой страстью раньше я жаждала его внимания, с такой же страстью я не хотела теперь его видеть. Когда я думала об этом, мне нет-нет, но вспоминалась его русалка: это тоже сила — отказаться от того, что когда-то было дорого. Я не понимала раньше, даже когда она умерла у меня на глазах, хотя могла бы попытаться найти способ выжить. Всё что мне было ясно: она снова оказалась сильнее меня — сейчас я знала, насколько сильнее.

Мне не было смысла держать Рэяна при себе, как комнатного зверька. Это унижало его, унижало меня — стоило заколдовать его на три года проклятого сна, чтобы понять это. Мне действительно никто не нужен — кроме дочери, потому что она будущее Дугэла. И потому что она — часть меня.

Сильвен был прав, когда не раз повторял, что людей нельзя заставить любить тебя силой. Я это тоже, наконец, поняла. Нельзя — ну и что, мне не нужна их любовь. Я вполне смирилась с одиночеством. Это тоже, кстати, сила — принять себя такой, какая ты есть. Когда я смогла это сделать, мне стало намного спокойнее.

Поэтому сейчас мне очень хотелось, чтобы Рэян уехал и не нарушал это спокойствие, не искушал меня.

Но Рэян не отплыл в Инесс. Сначала я думала, что он остался из-за дочери: конечно, они быстро нашли общий язык. Я даже ревновала первое время — Санна взахлёб рассказывала, в какие игры научил её играть отец, какой он добрый и замечательный. Но Рэян не мог понять, каково это — общаться с духами, слушать камни, танцевать с туманом. А Санна только постигала магию, и это было, конечно, важнее и интереснее любых игр. С этим дочь всегда приходила ко мне.

Рэян оставался для неё кем-то вроде товарища для игр. Вроде Сильвена, я бы сказала — когда фэйри был занят делами, Рэян был свободен всегда. А Санне — непоседливой девочке — хотелось приключений. Вместе они уезжали в горы — я беспокоилась первое время. Санна была ещё слишком юна, чтобы понимать, какие опасности таят в себе горы. А Рэян, с его легкомысленностью… Впрочем, подсмотрев как-то через туман за их прогулкой, я поняла, что волновалась зря: Рэян мог быть плохим политиком, но с дочерью справлялся. Наверное, я к нему несправедлива.

Иной раз я задумывалась: а знала ли я его вообще? Он же был человек, как и я — зря я делала из него сначала духа солнца, а потом игрушку для себя. Впрочем, кто в восемнадцать лет не ошибается? Я только совсем не собиралась свои ошибки повторять.

***

Три года назад королевская речь в последний день лета была сорвана из-за русалки. Но сама идея мне понравилась, и на следующий год я её повторила. Вышло неплохо, я решила сделать обращение к народу традицией. К тому же, мать ничего подобного не делала — собственно, никто после Гэвины не делал. Я первая — это льстило, конечно. Да и подданным, кажется, нравилось.

В первые годы я кратко сообщала о результатах переговоров. Что мы теперь торгуем с Гленной. Что никэльские клинки снова появятся на ярмарке. Что инесские корабли теперь вхожи в Лэчин, а значит, их товары можно будет купить не только в приграничье или столице. На этот раз ничего грандиозного не намечалось — я просто хотела пожелать приятного нового года и рассказать, что первая Академия общего обучения откроется через два месяца (когда я отловлю преподавателей в Гленне: не кнутом, так пряником).

Выступала я обычно одна. Санна была ещё мала: в первый год, я показала её народу (тоже по традиции), и следующий раз она должна была увидеть будущих подданных только в своё совершеннолетие — в шестнадцать.

Сильвен как правило сопровождал меня на все церемонии — кроме этой (уверял, что его рана ещё свежа; зная памятливость фэйри, свежа она будет ещё лет сто). Так что, выйдя на балкон, я очень удивилась, когда услышала в напряжённой тишине чьи-то шаги за спиной. И уже секунду спустя думала, что лучше бы это оказался наёмный убийца из Гленны.

Рэян вышел на балкон, встал рядом, взял меня за руку — старая дугэльская традиция, по которой счастливые муж и жена в обществе всегда держатся за руки.

Мы были муж и жена — и осознание этого да ещё страх, что снова ненароком заколдую его года на три — удержали меня от того, чтобы приказать духам тумана отправить его куда-нибудь от меня подальше.

Я снова слегка заикалась. Зато народ, хлопая, кричал потом: «Долгой жизни королеве и её супругу!» Под эти крики мы вернулись в мой кабинет — и там я сдерживаться уже не стала.

«Решил отомстить? Унизить перед моим народом? Уедешь, бросишь, супруг мой — чтобы слухи пошли», — я говорила куда громче, чем должна была.

«Я не хочу уезжать».

Я опешила — какое-то время мы молча смотрели друг другу в глаза. И Рэян начал:

«Здесь моя дочь и, к тому же, Илва…»

«Я хочу, чтобы ты уехал! — крикнула я. — Сегодня же! Хватит! Довольно мне инесских шпионов, ещё один в статусе моего супруга — не слишком ли много для Инесса?!»

Даже если у Рэяна было что возразить, он не успел — я сбежала. Испугалась, что всё-таки не сдержусь и заколдую его. Объясняй потом дочери, почему её отец опять заснул… лет на десять.

Я только отдала приказ слугам, чтобы собирали принца Инесса в дорогу. Пора. Загостился.

Ночью, когда я уложила Санну, закончила с документами, легла сама и даже успела задремать, Рэян, который уже должен был плыть домой, явился в мою спальню. По-хозяйски уселся на кровать, завёл мои руки над головой, вынул из ослабевших пальцев кинжал и поцеловал. Долго и чувственно.

«А большая и вечная любовь? — глядя на его лицо, безумно красивое в лунном сумраке, поинтересовалась я. — К русалке».

«Это ничего не меняет», — шепнул Рэян.

Это. Я дёрнулась. Но почему-то уже не хотелось просить любопытно наблюдающую темноту помочь.

Я сильная. Я сама справлюсь со своим мужем.

«Пошёл вон».

«Я твой супруг, Илва…»

«Если ты забыл, я здесь королева. И я совершенно не понимаю, почему ты всё ещё не уехал в Инесс, как я приказала!»

«Я же сказал, что останусь», — усмехнулся принц, и снова поцеловал меня. За три года я забыла, как приятно это бывает. И да: сейчас он совершенно точно целовал меня, а не русалку. Мне нравилось. Мне так нравилось…

«Я твой супруг, — продолжал Рэян, раздевая меня. — И не собираюсь жить в Инессе, когда моя жена и дочь одни по другую сторону моря».

Да. А ещё, что ждало его в Инессе — титул второго принца? По сложившемуся положению дел, для Килиана он был нужнее здесь, в Дугэле. Шпионить, конечно. Но Килиан наверняка объяснил это сыну как «растить дочь».

«Останешься ради Санны?» — усмехнулась я вслух.

«И ради неё тоже».

Да, я помнила, что он умелый любовник. И уже была не против, чтобы он остался. На эту ночь.

«Приятно проведём время, милый? Никакой любви?»

Рэян вздохнул:

«Любовь, Илва, бывает разной. Ты же такая умная, но вся твоя практичность не даёт тебе понять очевидных вещей».

Я послала его и собственную осторожность в бездну и потребовала продолжать. Думать не хотелось. Хотелось наслаждаться. Расслабиться и получать удовольствие. А любовь… кому нужна эта большая и вечная, когда её так легко разрушить одним заклинанием забвения?

Рэян остался со мной на эту ночь.

И на следующую. И на последующую тоже.

Я вспоминала — и не раз — слова его русалки о том, что чем сильнее гонишь мужчину, тем вернее он не уйдёт. Из чистого упрямства. Что-то в этом есть.

Рэян прекрасный супруг. Не менее прекрасный шпион, я полагаю. Впрочем, он не лезет в политику, не говорит мне под руку, не оспаривает мои решения. Не рассказывает дочери, как нужно себя вести, а как нельзя — за этим я слежу. Его по-прежнему любят мои лорды — благодаря ему мои отношения со двором чуть-чуть потеплели.

Мы прекрасно проводим время в постели — хотя я слежу за тем, чтобы у Санны не родилась сестра (пусть Санна и просит). Она просто не знает, что это такое: делить с сестрой не только игры и любимого отца, но ещё и трон.

И не узнает.

Пункт, по которому Рэян может уехать в любой момент, выписывать из договора с Инессом мы не стали. По моему желанию — хотя Рэян (и даже его отец) настаивали. Пусть знают, что я не держу мужа на цепи рядом со своей кроватью.

Думаю, Килиан всё ещё надеется, что после моей смерти он сможет претендовать на дугэльский трон. Не явно, конечно — например, отдаст Санне в мужья кого-нибудь из своих внуков. И будет следить за Дугэлом через них, например — как наверняка пытается наблюдать за Дугэлом глазами Рэяна. Мне даже нравится эта игра. Я слежу за тем, чтобы муж видел только то, что можно показать инесскому королю. И я никогда, никогда не буду настолько глупа, чтобы допустить его к управлению моим королевством. И Санна не будет — я об этом позабочусь.

А ещё я научилась врать себе — что если Рэян всё-таки уедет, это ничего не будет для меня значить. Что я его не люблю так истово, как в восемнадцать лет. Что это просто… просто удовольствие, просто политика — и ничего больше.

Люблю. Но любовь бывает разной.

Мне не нужен никто — это не правда. Нужна моя семья, мой трон и мой долг. Сейчас у меня есть дочь, муж, процветающая страна. И, главное, у меня есть я — и я для себя опора. Если это не счастье, тогда что же это?