Твоя сестричка

Глава 1. Маша

— Дубровская? Маша?

Я отвернулась от окна, в которое тоскливо смотрела, и встретилась с глазами с очередной хмурой женщиной форме. Они все выглядели как одна, поэтому я даже не пыталась запоминать имен и лиц.

— Да, — ответила я хрипло.

— Хорошее сочетание, — хмыкнула она, и лицо ее на миг просветлело.

В глубине души у меня затеплилась надежда. Сейчас все это окажется чудовищным недоразумением, и меня отпустят домой.

— Так... — она порылась в бумагах на столе. — А у меня для тебя хорошие новости.

Сердце зачастило в груди.

— Нашелся твой опекун.

Значит, блудная мать вернулась. Мне было все равно. После двух недель здесь, в этом ужасном месте, я готова была ее простить. Простить за то, что она сбежала, оставив меня совсем одну, простить за то, что она привела в наш дом чужака, позволила ему командовать, а потом забрать ее у меня.

Отчим жил с нами почти семь лет, но до сих пор оставался для меня незваным пришельцем. И я для него была лишь досадной помехой, ненужным приложением к маме. Что ж, он сумел от меня избавиться. Он победил, я проиграла.

Я помнила ту роковую ночь, что разделила мою жизнь на до и после. Это было два с половиной месяца назад, в середине августа. Мне снился какой-то невыносимый, тягучий сон, наполненный суетой. Нельзя сказать, что я в полной мере спала, потому что я прекрасно ощущала, как ворочаюсь в кровати и думаю: «Когда же кончится этот бредовый сон?», но и проснуться тоже не могла — от бодрствования меня отделяла вязкая пелена, которую я никак не могла прорвать.

Я слышала их приглушенные голоса, и не знала, являются они частью сна или нет. Я до сих пор не знаю. Они собирались в лихорадочной спешке — эта часть правда. Во всяком случае, я так думаю. Потому что, если эта спешка и суета мне просто приснились, то значит, они спланировали все заранее. Значит, мама хладнокровно врала мне в лицо, когда строила все те замечательные планы на остаток августа: только мы с ней вдвоем пойдем в кино, целый день будем гулять по магазинам (чтобы к школе я была готова на все сто), еще один день посвятим походу в зоопарк (потому что я там никогда не была, сообразила она на семнадцатом году моей жизни), а вечерами будем долго гулять.

И все это возможно было, только потому что отчим уезжал в командировку. Я была согласна и на зоопарк, и на магазины, и на кино, а вот на вечера у меня, конечно же, были другие планы. Ничего серьезного, просто прогулки с моей лучшей подругой Светкой и другими знакомыми. Признаюсь, был среди тех «знакомых» и тот, кто мне нравился. И мне казалось, что я нравлюсь ему.

Теперь мне было все равно. Я даже не помнила его лица. Потому что это лицо принадлежит другой жизни, не моей вовсе, а той девочки, у которой все хорошо, несмотря даже на то, что ей мешает жить отчим-мудак. Но у нее есть дом, есть какая-никакая, а семья, есть лучшая подруга и будущее.

Эта девочка не я. Потому что у меня ничего этого нет.

Так вот, суетливая ночь. То ли сон, то ли явь, то ли правда, то ли бред. Ночь закончилась, и утром, когда я проснулась, дома никого не было.

Я не сразу заметила, что не хватает их вещей. Я думала, отчим на работе или уже уехал в командировку (я на это надеялась), а мама ушла к какой-то из своих подруг.

Потом я нашла записку.

«Ты уже взрослая, — писала мама, — поэтому со временем меня поймешь. Ты выросла, а мне надо строить свою жизнь. Так сложилось, что нам приходится уезжать. Ты остаешься, но подумай, как хорошо, что вся квартира теперь в твоем распоряжении...»

После страницы этого бреда я думала, что сошла с ума. Я думала, что это шутка, злой и глупый розыгрыш.

Потом я подумала, что отчим что-то с ней сделал. Что это письмо — намек, в котором мама пытается донести до меня, что она в опасности, но не может об этой опасности говорить.

А потом я поняла, что то, что она пишет — правда. Она, действительно, меня бросила. Потому что это уже было. Когда мне было пять, я целый год жила у бабушки, которую до того не видела, и каждый день ждала, что мама вернется. Кстати, потом выяснилось, что это даже не моя бабушка, а просто сердобольная мамина знакомая.

Когда мне было десять, и отчим уже жил с нами, я в первый и последний раз отправилась в детский лагерь. Смена кончилась, прошло три дня, но никто так и не явился меня забирать. Я пыталась делать вид, что все в порядке, знакомилась с новоприбывшими, бегала, играла, изо всех сил изображая веселость и беспечность, а сама обмирала от страха и зудевшей внутри тревоги и использовала любую возможность подслушать разговоры взрослых. Они сами тревожились, обрывали мамины телефоны и чем дальше шло, тем больше склонялись к варианту «сообщить куда надо».

На четвертый день приехал отчим, злой как собака. Я до сих пор не знаю, что тогда случилось, и случилось ли что-то вообще. Дома мама делала вид, что ничего не произошло и никогда не упоминала этот случай.

Когда мне было тринадцать, и отчим отправился в очередную командировку, мама куда-то уехала и оставила меня одну на неделю. А сама обещала вернуться через три дня. «Вот здорово! — воскликнула она перед уходом. — Правда? Ты будешь жить как взрослая, совсем одна!» Мне было не здорово. Я боялась уснуть, боялась выйти из дома. Я не могла ни читать, ни смотреть что-то, ни играть, я даже думать не могла, потому что единственной мыслью, что билась у меня в голове была: «А если она не вернется?»

Были и другие случаи, помельче, почти незаметные знаки того, как она норовить ускользнуть, и каждый раз я все напрочь забывала, выкидывала из головы, изо всех сил не замечала.

Пока в шестнадцать лет меня не забрали в детский дом.

— Попечитель, — поправилась женщина, вырывая меня из воспоминаний. — Тебе ведь шестнадцать. Нашелся тот, кто согласен быть твоим попечителем. Теперь требуется лишь твое согласие.

У меня все внутри упало.

— Согласие на что? — спросила я, все еще не вполне осознавая происходящее.

— На поступление под попечительство, — нетерпеливо разъяснила она. — Твой сводный брат хочет забрать тебя к себе. Ты будешь находиться под его попечительством до наступления совершеннолетия.

Сводный брат?

Я ничего не могла понять. Это заявление настолько ошарашило, что смысл простых слов напрочь испарился из моей головы.

Сводный.

Брат.

Глава 2. Маша

Костя. Вот как его звали.

Я возненавидела это имя сразу, как только услышала.

Костя.

Ко-стя-я-я — достаточно произнести вслух, и рвотный позыв гарантирован.

Но еще хуже эта его улыбочка. Будто все в мире просто замечательно. Будто нет никаких проблем. Будто это так здорово, что мы теперь будем жить вместе. Два незнакомца из разных миров, объединенные лишь связью с одним отвратительным человеком — дядей Андреем, отчимом для меня, отцом для него.

Его радость казалась даже подозрительной. Нездоровой.

Меня отпустили из интерната. Последние дни, не дни даже, недели, прошли как в тумане. Я потеряла счет времени. Мне казалось, я попала в странный сюрреалистический сон, и все надеялась, что вот-вот проснусь. И я просыпалась, но все время все в этом же бредовом сне.

Меня отпустили из интерната. И на улице ждал Костя. Мой сводный брат. По мне, так не брат вовсе. По нашим венам текла разная кровь, наши жизни шли по разным колеям, которые никогда не должны были пересечься. И все же он стоял там, у большой дорогой машины, и улыбался.

— Привет, Маша! — сказал он, и улыбка его стала еще шире.

Я кивнула, не в силах выдавить из себя ни слова, ни улыбки.

Он был высокий, выше своего отца, и ничем на того не походил. Кто-то другой мог бы назвать его лицо открытым, но не я. Я бы съязвила, что ему подошла бы роль деревенского дурочка в дешевом уличном представлении. Волосы у него были каштановые, с какой-то пробивающейся сквозь них рыжиной, глаза — светло-зеленые, а на лице угадывался некий намек на веснушки.

— Это все твои вещи? — спросил он, забирая у меня небольшую спортивную сумку, которую я набила бесполезным хламом впопыхах, когда опека пришла забирать меня из дома.

— Остальное дома, — сказала я. Из того, что там осталось, больше всего меня волновала Фиона.

Костя открыл передо мной дверь автомобиля.

«Вот уж точно не дядя Андрей», — подумала я. Впрочем, это не значило, что он лучше. Даже наоборот, отчим сразу являл миру свое истинное лицо, а этот его отпрыск лицемерно маскировался.

— Ну что, заедем сначала к тебе? Заберем вещи?

Что может быть ужаснее понимания, что ты даже в собственном доме не можешь остаться? Это больше и не твой дом вовсе, а пустая квартира, в которой ты имеешь одну третью долю, а две остальные у ненавистного отчима и беглянки-матери, заочно лишенной родительских прав.

— Значит, ты его сын? — сказала я, когда Костя вырулил на забитое машинами шоссе. Я собиралась молчать всю дорогу, но потом подумала, что обычно я молчу, когда стесняюсь, а ведь не хватало еще мне стесняться этого придурка, который вслед за своим папаней так нагло влез в мою жизнь.

— А ты его падчерица, — согласился Костя и, когда глаза наши встретились в зеркале заднего вида, с наигранной веселостью подмигнул. Как будто бы мне пять лет, и такие трюки подействуют.

Чего он от меня хочет? Квартиру? Привлечь внимание отца? Денег от государства? (Я слышала, опекунам за опеку платят). Или он просто хочет разрушить мою жизнь до основания — доделать начатое его отцом?

Мысль, что он просто добрый самаритянин я, конечно, не рассматривала.

— Он никогда тебя не упоминал.

Я немного лукавила, когда-то давно отчим говорил что-то о своем сыне, но разве это считается?

— Я с ним не общался уже лет пять.

— Повезло тебе, — не удержалась я. Мне казалось, слова его заденут (мне хотелось, чтобы слова его задели), но он только хмыкнул:

— Это точно.

Я отвернулась к окну. Мне хотелось исчезнуть. Я чувствовала себя такой маленькой, такой жалкой. Родная мать меня бросила, и моей жизнью распоряжаются чужие люди: сотрудники опеки, полиция, судья — а все вместе они безликое «государство», теперь этот Костя, но только не я сама. До восемнадцати мне остался один год и три месяца. Надо как-то продержаться это время, а что делать дальше, я придумаю. Главное, что вот уж это я сделаю сама.

— Хочешь куда-нибудь заехать поесть?

— Нет, — сказала я с отвращением.

И это казалось правильным. Но потом я почувствовала, насколько голодна, и стала жалеть о своем отказе. Да еще и высказанном в таком тоне, что Костя больше и не пытался со мной заговаривать.

Все же это было глупо. Зачем давать ему понять, что я чувствую? Зачем его радовать? Пусть не считает, что меня так легко вывести из себя.

Через полчаса напряженного молчания мы подкатили к знакомому серому дому. Я вышла из машины и, не оглядываясь, поспешила к подъезду. Я надеялась, что Костя отстанет, и, как дурак, окажется перед закрытой домофонной дверью. «Ой, прости, — скажу я ему потом, — я и не заметила, что ты за мной шел. Я думала, ты ждешь в машине». Мысль была веселая, но ей не суждено было воплотиться в жизнь. Костя не отстал, он даже умудрился распахнуть передо мной подъездную дверь.

Мне не хотелось, чтобы он заходил в квартиру. Мне не хотелось, чтобы он видел, как мы жили. Мне не хотелось, чтобы он топтал эту былую жизнь своими грязными ногами.

Впрочем, насчет ног я, конечно, погорячилась. Костя воспитанно разулся и застыл в прихожей. Я решила не обращать на него внимание. Но сделать это оказалось сложно. На привычную обстановку я как будто смотрела его глазами. Потертые обои, запущенный пол, сломанные дверные ручки — отчим никогда этим не занимался. Иногда мне ужасно хотелось сделать что-нибудь самой, но я не знала, что и как. К тому же боялась, что онбудет надо мной смеяться.

Оставив Костю напитываться моим унижением, я кинулась к себе в комнату, к самому важному, что там осталось — Фионе. Мне запретили брать ее с собой, когда увозили из дома, и я надеялась, что без меня она выжила. В конце концов, не зря кактусы живут в пустыне, уж месяцок без воды они могут потерпеть? Не месяц даже, меньше. Когда я оказалась там, то очень быстро потеряла счет дням. Теперь я не помнила, когда меня забрали. В середине октября? Раньше? Позже?

Сегодня же было тринадцатое ноября. Счастливый день! И что еще лучше, тринадцатое число совпадало с пятницей. Все знаки указывали на то, что я и так знала: ничего хорошего от недавно обретенного братца ждать не стоит. Как, впрочем, и от других людей. Поэтому я с особой нежностью потянулась к своему маленькому кактусу.

— Фиона, — прошептала я, — я за тобой вернулась, как и обещала.

Хоть кто-то в этой семье возвращается, хоть кто-то держит слово. Жаль, кроме Фионы оценить это некому.

Затылком я почувствовала Костин взгляд и сразу приготовилась к издевательскому комментарию. «Поговорить не с кем? Или уже надо бригаду санитаров вызывать?» — так когда-то высказался его отец, застав меня за разговором с Фионой. Потом он описывал этот случай маме на кухне, громко хохоча («У этой твоей девочки, вообще, все дома?» «Нашей девочки, Андрюша», — укоризненно отвечала мама.). Конечно, ведь говорить с другим живым существом (пусть даже оно не может тебе ответить) — это точно клиника...

Но Костя ничего не сказал. А когда я повернулась, его сзади не было.

Выглядела Фиона вполне здоровой. Живой, уж точно, а это само по себе неплохой признак. Я подлила ей воды и начала собирать вещи. Их оказалось неожиданно много, и я поняла, что складывать все просто некуда. Даже если оставить все книги кроме учебников (чего я делать не хотела), остальное не влезало в две спортивные сумки, два рюкзака, три пакета-майки и одну коробку из-под принтера.

— Извини, — сказал Костя, — это я не подумал. Надо было купить коробок.

Почему мне внезапно так захотелось на него наорать? И возникло стойкое ощущение, что он такой нарочито спокойный и добренький, якобы сочувствующий, специально, чтобы вывести меня из себя.

Но я выиграю в этой игре. Я буду еще спокойнее. Посмотрим, сколько ты продержишься, Костя, когда поймешь, что меня тебе не переиграть.

— Мы вернемся за остальным позже, хорошо?

Я молча кивнула.

Он взял все вещи, которые мог унести, а я оставшийся рюкзак и обернутую от холода Фиону и закрыла за нами дверь.

Глава 3. Маша

Чем ближе мы подъезжали к его, а, по совместительству, и моему новому дому, тем тяжелее становилось у меня на душе.

«Мне придется жить с ним под одной крышей», — эта мысль не давала покоя.

Но вариантов не было.

— Приехали, — выдохнул Костя, останавливаясь.

«Приехали...» — мрачно согласилась я про себя.

Я никогда не была в этом районе города. Возможно, сыграл свое эффект новизны, а к нему добавилось еще и психическое перенапряжение, но, выходя из машины, я чувствовала себя так, будто высаживаюсь на другой планете. Планете, которая бесконечно далека от моей родной. Как во сне, дома, деревья, дороги — все вроде было тем же самым, но одновременно каким-то не таким, словно бы вывернутым наизнанку. Я не удивилась бы, окажись Костя враждебной формой жизни, настроенной поймать меня в ловушку. Я даже рада была бы такому исходу, ведь тогда открылась бы его настоящее лицо, этого истинного сына своего отца. Пока же он скрывался и мимикрировал, мне было здорово не по себе, я все с тревогой ждала, из какой же коробки выпрыгнет чертик.

Его квартира ничуть не походила на то, что я ожидала увидеть. Она была большой, просторной и светлой. Чистой, ухоженной, никаких тебе сломанных дверных ручек и разбитых полов.

— Добро пожаловать! — объявил Костя. — Надеюсь, тебе здесь понравится.

«Сомневаюсь.»

— Пожалуйста, чувствуй себя как дома и не стесняйся говорить, если что-то не так и, если тебе что-то нужно, тоже. Помни, ты можешь обратиться ко мне по любому вопросу и в любое время.

«Ну да.»

— Спасибо, — сказала я. Не потому что чувствовала благодарность. Просто я была вежливым человеком и, к тому же, ненавидела неловкие паузы и неудобство, которое они создают.

Наверное, стоило сказать что-то еще, но на большее даже моей вежливости не хватало. Я не собиралась расстилаться в благодарностях перед человеком, которому еще неизвестно что надо. Чего он ждет за свои «труды»? Я не просила его становиться моим попечителем. Я не умоляла о жизни под одной крышей. Мне, вообще-то, есть где жить. И я не виновата, что оказалась в той ситуации, в которой оказалась.

Или виновата? В глубине души — так далеко, что я опасалась туда заглядывать, — меня грызли сомнения. Что, если мама сбежала сейчас и сбегала всегда не потому что это она такая, что, если она сбегала от меня? Это я такая. Это во мне что-то неправильное. Снова и снова, как эхо, летящее сквозь время, вспоминались слова отчима: «У этой твоей девочки, вообще, все дома?» — и ведь нечто подобное он выдавал не один раз. Это во мне есть что-то, что заставляет людей от меня ускользать. Ведь не мама это начала, первым был отец.

Он ушел, когда мне было четыре. Мама думала, я и вовсе забыла, что он когда-то был. Может, что-то я и забыла, но он никогда меня не любил, это я помнила. Я помнила свою обиду, когда он сердился, что я «мешаюсь под ногами» (а «мешалась» я ему всегда), я помнила, как пряталась, когда он возвращался домой. Я могла проводить часы, сидя тихо-тихо, в тесном промежутке между шкафом и стеной или на подоконнике за занавеской, и никто этого не замечал. Что ж, когда он исчез, я тоже сделала вид, что не заметила.

Жаль, нельзя было продолжить игру «ничего не замечаю» и сейчас. Хотя... два месяца я протянула. Пошла в школу первого сентября и продолжала ходить, не пропуская ни дня. Делала домашние задания, общалась с людьми как ни в чем не бывало. Учителя не удивлялись, что мама не появляется на родительских собраниях, не отвечает на звонки и никак не участвует в жизни школы — они к этому привыкли. Я сдавала деньги, когда нужно было сдавать, я оплачивала коммуналку, покупала продукты — мои накопления и та мелочь, что мама оставила вместе с прощальным письмом стремительно подходили к концу, и я пыталась зарабатывать. Уговорила Светку устроиться промоутером вместе со мной (одной было страшно), но тайком от нее я стала подписываться на все возможные заказы.

Жизнь начала мне нравиться, хотя я совсем не отдыхала, только училась и работала. Но было в этом что-то освобождающее. Я чувствовала себя гораздо более энергичной и способной на многое. Быть может, все дело в том, что дома никто не ждал меня, чтобы высмеять или поорать, никто не наблюдал в издевательском молчании за каждым действием, выискивая к чему бы придраться, и не смотрел с утра до ночи телевизор на самой высокой громкости, такой, что даже своих мыслей в этом вертепе было не услышать.

Не знаю, сколько бы я еще протянула в этом насыщенном темпе — все же десятый класс и без упахивания на работе довольно сложный — но мне так и не удалось проверить себя, а все потому что «лучшая подруга» Светка меня сдала.

Я долго не рассказывала ей, что произошло. Хотя обычно многим делилась. Но тут ситуация была из ряда вон, не просто очередной выверт отчима, а переворот всей моей жизни. Но в конце концов, я уже не могла больше сдерживаться, такой секрет невозможно носить в себе.

Я думала, она меня поняла. Во всяком случае, Светка ужаснулась, посочувствовала, клятвенно пообещала никому об этом не рассказывать, и предложила приходить на ужины к ним домой. У нее даже возникла идея временами ночевать у меня. В то время, как ее мама будет думать, что мы под присмотром, мы сможем гулять ночами и делать все, что захотим. Я не стала говорить, что мне теперь не до гуляний, что ночами я сплю без задних ног, а если уж спать не получается, то сижу за учебником, как последняя заучка. Потому что учеба — это единственное, что у меня осталось, это единственное, на что я могу теперь положиться.

Вообще-то, я всегда любила учиться, вот только скрывала это пристрастие и, возможно даже, от самой себя. В нашем классе любовь к учебе воспринималась, как что-то, по сути своей, постыдное. Ты же не можешь любить каторгу или галеры, на которые тебя отправили отрабатывать срок, а если и любишь, это значит, что что-то с тобой не так.

Со мной теперь все было «не так», поэтому я перестала волноваться о том, что скажут одноклассники. Я их вообще не замечала, и не знаю, замечали ли они меня. Я будто выпала из потока событий, и плыла одна, пока еще где-то рядом, но с каждым гребком удаляясь от остальных.

Возможно, и со Светкой дело было в этом. Замкнувшись в себе, я не заметила, как она изменилась.

На следующей же день после того, как я открыла ей свою тайну, ко мне домой нагрянула опека. Поначалу я ведь ничего не поняла, просто терялась в догадках, откуда они узнали. Кто мог им доложить? Соседка тетя Жанна, каждый день интересующаяся, как дела у мамы и почему ее давно не видно? Классная руководительница, догадавшаяся-таки, что дома у меня не все в порядке? На ум приходили даже совсем бредовые варианты, но только не Светка. Мои глупость и наивность не знали предела.

Меня не смутило даже то, что она не позвонила мне ни в тот день, ни на следующий, когда я не пришла в школу и не явилась на работу, а когда я сама звонила ей, она не брала. И сообщения мои оставались непрочитанными. Я думала: может, с ней что-то случилось? Может, она потеряла телефон? Может, может, может?..

Ничего с ней не случилось. Если не считать того, что она вдруг вычеркнула меня из жизни. Я до сих пор не знаю, как это понимать, но что-то внутри меня уже смирилось. Ему не нужно понимание, оно давно осознало, что так будет с каждым, к кому я проявлю неосторожность привязаться.

Папа.

Мама.

Светка.

Кто следующий?

К счастью, я знаю, что следующего не будет. Просто не осталось во мне силы привязанности и желания снова попадаться.

— У тебя аппетит еще не проснулся? — вывел меня из задумчивости Костя. — Потому что лично я умираю от голода!

Я неопределенно повела плечами, так, что мой жест можно было принять и за «да», и за «нет». Костя выбрал видеть «да» и тут же повел меня на кухню. Я еще не могла отойти от увиденной комнаты — просто идеальной, честно говоря. Именно о такой я мечтала когда-то, сидя в своей, маленькой и неуютной.

Первая поразительная вещь: в этой новой комнате, будто сошедшей с журнальной фотографии, была кровать. И довольно большая, а не старый раскладной диван, который, к слову, единожды разложенный, так и не смог сложиться обратно и перекрывал путь от двери к столу. Стол был и тут, совсем новый на вид, и тоже больше моего предыдущего, а на столе лежал ноутбук — впервые полностью мой (если только не окажется, что Костя забыл его тут случайно), а рядом с окном кроме компьютерного кресла, стояло еще и кресло обыкновенное, такое огромное и уютное, что у меня в голове уже сложилась фантазия о том, как хорошо сидеть в нем долгими зимними вечерами, закутавшись в плед, пить чай и читать. Но я тут же себя оборвала. Это не мой дом, это не моя комната. И весь этот уют — просто иллюзия, а я — жалкая никчемность, если ведусь на красивую картинку.

Мы зашли на кухню, конечно — кто бы ожидал? — такую же большую, как и все в этой квартире, и царил в ней монструозных размеров холодильник, который так и ломился от продуктов.

— Это все в основном для тебя, — сказал Костя, открыв на обозрение обе его створки. — Я, вообще-то, редко дома питаюсь.

Я отметила про себя это его замечание: если он редко питается дома, значит редко тут бывает, а следовательно видеться нам придется нечасто, что не могло не радовать.

«Главное не меняй свой распорядок на то время, что я тут», — взмолилась я про себя, а вслух спросила:

— И где ты обычно ешь?

— Да где придется. Скажу одно: здоровым питанием это точно не назовешь. Именно поэтому, — он театральным жестом захлопнул уже пищащий холодильник и открыл один из шкафчиков, — мне пришлось серьезно поднапрячься, чтобы наполнить полки полезными продуктами, — и он протянул мне пачку овсянки.

— Эм-м-м... — протянула я, от неожиданности не найдясь с ответом.

— Шучу, — он с комичным вздохом убрал так и не востребованную овсянку и вместо нее достал большой пакет вишневого сока, — но попробовать стоило. В конце концов, ты могла быть из тех людей, кто ест кашу, даже тогда, когда есть выбор, что поесть.

— Не люблю овсянку, — сказала я, а про себя подумала:

«Тоже мне, массовик-затейник нашелся, и шутки, ну очень, смешные. Что это вообще за клоунада?»

Он предложил мне самой выбрать, что мы будем на ужин, и я выбрала лазанью, просто потому что никогда ее не пробовала.

Костя разлил вишневый сок по стаканам, и у меня екнуло в груди. В нашу первую встречу, когда я еще была в детдоме, он почему-то спросил, какой сок я люблю, и я ответила — вишневый. Вообще-то, это был наш единственный осмысленный обмен репликами тогда, больше говорили (и между собой, почти не замечая нас!) две женщины: одна — сотрудница опеки, другая — Костин адвокат. В следующий раз мы виделись уже на суде, где за десять минут отсутствующую маму лишили родительских прав, а Костю назначили моим попечителем до совершеннолетия. Тогда мы и словом не перемолвились, меня увели сразу после заседания. И вот в третий, но почти как в первый раз мы видимся сегодня. Ничего удивительного, что он запомнил мои слова про сок, ведь больше мы ни о чем и не говорили.

Вот только он его купил.

Дядя Андрей, например, вечно покупал томатный сок, и все возмущался, что я его не пью, хотя я тысячу раз говорила, что такой просто не переношу. Мама когда-то на просьбы купить «Марс» приносила то «Твикс», то «Сникерс», пока я не выросла и не перестала просить. Не знаю, может, это то, что нормальные люди делают — просто запоминают, что нравится другим, и покупают именно это. Может быть даже, это обычная практика в мире, но только не в моей семье. И Костя... Делает ли он хоть что-то хорошее по доброте душевной или только с тайным умыслом, как его отец?

Если так, я уже его раскусила. По плану, сок должен был меня обрадовать, но только встревожил.

Когда лазанья разогрелась (и да, это явно была не самая здоровая в мире пища, всего лишь полуфабрикат), мы сели за стол, и во главу его я поставила Фиону, с которой не расставалась с тех пор, как нашла ее дома. Я боялась, что малышка на меня смертельно обиделась. Откуда ей было знать, что покинула я ее не по своей воле?

— Кактусы... — протянул Костя, глядя на Фиону. (Я подавила в себе желание укрыть ее от его взгляда.) — Никогда не понимал.

— Ты знаешь, они очень живые! — воскликнула я и тут же отругала себя за энтузиазм. На секунду я забыла, с кем разговариваю.

— В этом я не сомневаюсь, — пожал плечами Костя. — Все-таки они растения.

— Я имею в виду, они все чувствуют. Когда с ними говоришь, когда их любишь...

Мне хотелось ударить себя за то, что я это сказала. Слово «любишь», пусть и по отношению к кактусу, здесь, на этой чужой кухне, казалось до абсурда неуместным.

— То есть, ты считаешь, они как люди?

Лучше, хотелось сказать мне, но я только кивнула:

— Вроде того.

Я надеялась, на этом наш разговор завершится к обоюдному удовольствию, но Костя все не успокаивался:

— Ты только о кактусах так думаешь или другие растения тебе тоже нравятся?

— Мне нравится Фиона, — ответила я и подвинула ее чуть ближе к себе.

— Так у него и имя есть!

— У нее. Разве по имени не понятно, что это девочка?

— Извини, — поднял он руки в защитном жесте, — как видишь, я не самый догадливый на свете человек. Прости меня, Фиона, — обратился он к кактусу, — я просто не сразу понял, что ты девочка. Надеюсь, ты не будешь держать на меня обиду, — и он выжидающе посмотрел на меня, так что мне пришлось сказать:

— Она на тебя сердится.

Фиона, может, и не сердилась, она очень добрая, но вот я дождаться не могла, когда можно будет скрыться в моей новой комнате. Меня так разозлил этот диалог, я просто чувствовала, что Костя держит меня за глупую пятилетку, и это раздражало невыносимо. Чем дальше, тем хуже я себя ощущала. Мне просто хотелось домой. В свой настоящий дом, подальше от этого чуждого места. Подальше от этого типа, который так навязчиво пытается разыгрывать передо мной... я даже не знаю, кого, старшего брата?

И получается у него, кстати, ужасно. Просто из рук вон плохо.

Глава 4. Маша

После ужина меня одолела паранойя. На пути в душ мне вдруг пришло в голову, что, возможно, тут повсюду установлены камеры скрытого наблюдения. Я внимательно осмотрела и коридор и ванную, но ничего подозрительного не углядела. Но на то камеры и скрытые, верно? Невооруженным глазом их не обнаружить.

Обняв себя руками, я долго стояла под струями горячего душа и тревожно косилась в темный зев вентиляции. Камера могла быть там. Мое дурное воображение разыгралось, и я со страхом и отвращением представляла, как Костя наблюдает за мной с другой стороны экрана. Смеется ли он, глядя как я намыливаюсь, довольный своей властью? Или испытывает брезгливость?

Я сама испытывала к себе брезгливость от того, что такие идеи вообще приходят в голову, но поделать ничего не могла. Одна моя часть понимала, что это просто дикий бред, а вторая думала: ну а вдруг?..

Отказавшись от предложенной помощи, я раскладывала и распаковывала свои вещи до позднего вечера. После месяца в детдоме большая отдельная комната, пусть и в этой чужой квартире, казалась раем на земле, не меньше. Может, я и смогу пережить этот год, может, все не так плохо, как я себе напридумывала.

В принципе, я привыкла жить на чужой территории. Если подумать, как раз своей территории у меня никогда и не было. Так о чем тогда переживать?

Но я переживала. Чтобы отважится выйти на кухню, я долго стояла перед дверью и прислушивалась, пытаясь понять, где находится Костя. Чем меньше мы будем пересекаться, тем лучше.

Судя по звукам из-за закрытой двери, все было чисто, но только я собралась выходить, послышались шаги. Я задержала дыхание и отступила в сторону, чтобы не отбрасывать тень на дверную щель.

Костя прошел мимо, но потом вдруг вернулся, и я с замершим сердцем ждала, что он сейчас постучит или даже попробует открыть дверь без стука, как бывало делал его отец (хорошо, что я ее заперла), но он только стоял там молча. А я стояла со своей стороны, боясь даже дышать, и сердце громогласно билось у меня в груди.

Что он там делает, гадала я, подслушивает?

По ощущениям прошла целая вечность, прежде чем вновь послышались удаляющиеся шаги. Я выдохнула и привалилась к косяку.

После некоторого затишья раздались звуки другого характера: льющаяся вода, чайник, хлопанье дверцы холодильника.

Обломался мой поход на кухню.

Я стояла все там же у двери и злилась на весь мир, на Костю, но больше всего на себя за то, что не могла перестать чувствовать себя как загнанный зверь.

Когда злость достигла точки кипения, то превратилась в решимость действовать. Я распахнула дверь и шагнула в коридор.

Не буду никого избегать, пусть лучше люди избегают меня.

Костя стоял у плиты и наливал себе растворимый кофе.

— Кофе на ночь? — поинтересовалась я.

Мне казалось, вопрос прозвучал достаточно едко, но Костя повернулся, и на лице его расплылась глупая улыбка.

— Не думаю, что тут есть кофеин, — ответил он, завинчивая крышку. — Сколько не пью, только в сон клонит. Хочешь тоже? Или чай? Или... подожди, у меня еще где-то какао есть, — и он принялся лихорадочно открывать и закрывать шкафчики в поисках последнего.

Я следила за ним с исследовательским интересом. Кто знает, быть может, он даже не притворялся. Быть может, он ни капли не походил на отца.

Но пусть даже и так, мне он все равно не нравился.

Костины поиски увенчались успехом, он нашел не одну, а целых пять пачек разного какао.

— Я не знал, какое ты любишь, да и любишь ли вообще, поэтому в магазине решил взять разного на пробу, — так объяснил это он.

— Да уж, ты основательно закупился, — заметила я, вспоминая битком набитый холодильник и ломящиеся от всевозможной снеди шкафчики.

— Ну, ты же у нас растущий организм, — неловко отшутился он.

У нас.

Не думает ли он, что мою симпатию можно купить? Забей кухню разнообразной и дорогой едой, подари ноутбук, предоставь отдельную комнату — и глупая шестнадцатилетняя девочка будет тебя боготворить.

Нет, со мной такой номер не пройдет.

Я выбрала одну из пачек, и Костя достал молоко. На пять минут наступила почти идиллия: мы, действуя слажено, как будто бы до этого репетировали свои роли, в молчании готовили какао. За темным окном накрапывал дождь и шумел ветер, а здесь, на кухне было тепло и светло. Почти уютно. Почти как дома.

Когда какао приготовился, я взяла кружку и собралась уйти к себе, но Костя заговорил:

— Слушай, я понимаю, что ты, наверное, чувствуешь себя не в своей тарелке. Для меня все это тоже ново.

Он сел за стол и посмотрел на меня выжидающе, так что мне пришлось опуститься напротив. Я не отрывала руки от кружки, хотя она почти обжигала.

— Самое главное, я не хочу, чтобы ты чувствовала, что чем-то мне обязана. Ты не обязана. Я просто надеюсь, что со временем мы станем хорошими друзьями.

«Всенепременно.»

— Мой дом — теперь твой дом, пожалуйста, помни об этом.

Я чувствовала, как ему трудно это говорить. Трудно, потому что я не помогала. Ни словом, ни жестом не давала понять, что его слова вообще доходят до меня. Просто сидела, уставившись в пар поднимающийся над кружкой, и молчала.

Он произнес еще несколько высокопарных фраз, но так и не найдя отклика, перешел к делам насущным:

— Я хотел поговорить с тобой о школе. Может, я слишком поспешил, но уже передал твои документы в новую школу. Школа эта очень хорошая, я сам ее закончил, и, что важно, она здесь совсем рядом. Тебе не придется никуда ездить, хотя если хочешь, я могу подвозить тебя по утрам. Так может быть гораздо удобнее.

Идея пойти в новую школу мне понравилась. Я знала, что стоит мне вернуться в старую, и скрыться от пересудов и косых взглядов будет негде. А еще каждый день придется терпеть предательницу Светку. Я надеялась, что никогда ее больше не увижу, но все же наша с ней история казалась незаконченной. Я хотела если не мести, то хотя бы узнать, почему она поступила со мной так, как поступила.

Костя продолжал расхваливать свою бывшую школу и вспоминать учителей, которых любил. В нашей школе такого не было. Никто не любил учителей, и учителя не любили нас. Мы все были зверями по разные стороны решетки.

Чем больше Костя расписывал достоинства своей школы, тем тревожнее мне становилось. Да, я и раньше училась хорошо, а в этом году стала так и вовсе заядлой ботаничкой, но, во-первых, я уже на месяц отстала (в детдоме занятия были курам на смех), а во-вторых, в моей бывшей школе программа очевидно была гораздо слабее.

Словно прочитав мои мысли, Костя упомянул и репетиторов, которых готов для меня нанять и даже предложил обращаться к нему, если непонятно что-то по физике.

И тут я вдруг осознала, что совсем ничего про него не знаю, даже сколько ему лет. Ночью я сижу на кухне один на один со взрослым парнем, которого почти не знаю. В квартире никого кроме нас нет. И вообще, у меня никого кроме него теперь нет.

Не знаю, как описать то чувство тоски и беспомощности, что накатило на меня мощной, сбивающей с ног, волной. Единственным островком стабильности в этом безумном и мрачном мире оставалась кружка с остывшим какао в моих руках. Эту кружку я принесла из дома, она была одним из немногих осколков старой жизни, оставшихся у меня после грандиозного кораблекрушения.

Я встала, чтобы ополоснуть ее и как можно скорее спрятаться в своей комнате, под одеялом, в блаженной амнезии сна.

— Кстати, а сколько тебе лет? — спросила я Костю уже на пороге.

— Двадцать три, — отозвался он. — Весной будет двадцать четыре.

Семь лет разницы.

По крайней мере, ему не тридцать, подумала я. Хотя сама не знаю, мне-то что за дело.

Глава 5. Костя

— Ну как ты там, пусик?

Пусик?

Это что-то новенькое. Неужели они уже перешли в ту стадию отношений, когда люди зовут друг друга нелепыми и милыми прозвищами?

Костя переложил телефон из одной руки в другую, чтобы справиться с нервозностью. И это тоже было чем-то новеньким. Никогда еще он не испытывал волнения при разговоре с Дианой.

И вообще, общение с девушками не вызывало у него никакого приятного мандража с тех самых пор, как...

Впрочем, об Ане он вспоминать не хотел.

— Хорошо, — ответил он. — Но, сама понимаешь, дел много. Как ты?

— Тоже ничего, грущу без тебя, скучаю... — протянула Диана, вызвав у него улыбку. — Не хочу отвлекать, просто звоню узнать, как у вас дела. Как там твоя сестра устроилась? Когда я смогу с ней познакомиться? Жду-не дождусь встречи!

— Надеюсь, скоро, — сказал Костя и подумал о Маше. На первый взгляд, она не выглядела самым общительным на свете человеком и, вообще, казалась довольно закрытой, что, учитывая ее обстоятельства, было вовсе неудивительно. И все же в голове Кости уже сложилась идиллическая картина будущего: он, его друзья и новая сестренка — все в гармонии и мире с друг другом.

Маша, разумеется, важнее даже друзей, она его семья, а семья для Кости, воспитывавшегося одной теткой, значила многое.

Кто-то (в Костином воображении это была Аня) мог бы возразить: мол, какая она тебе семья? Даже не дочь отца, который, к слову, давно тебя забыл, а чужой женщины, с которой он жил.

С точки зрения логики так оно и было, но Костя почувствовал какую-то необъяснимую связь с Машей и ответственность за нее, как только услышал, что случилось.

Ему позвонили в поисках отца, чем немало удивили. Отец ушел из семьи раньше, чем Костя научился ходить, и объявился снова только когда маленький Костя уже жил с тетей, маминой сестрой. Тогда блудный отец даже вроде как пытался наладить отношения со своим заброшенным ребенком. Но ему это быстро надоело, и он снова исчез, чтобы возвращаться лишь набегами раз в год-полгода, чтобы сказать «Привет» и сунуть сыну мятую пятисотку. Потом Костя вырос, и даже эти редкие встречи прекратились.

А теперь Костя узнал, что отец, оказывается, разрушил не одну семью. И где-то там ждет возвращения своей мамы потерянная девочка, у которой больше никого в этом мире нет.

Маша.

— А когда мы увидимся с тобой? — спросила Диана, вырывая его из воспоминаний. — Я понимаю, ты очень занят, но если я не увижу тебя в ближайшее время, то просто умру от тоски!

— Не преувеличивай, — засмеялся Костя.

Но он и сам соскучился. Все это суматошное время, когда он, решив стать попечителем, занимался оформлением документов, подготовкой комнаты для Маши и другими вопросами, его во всем поддерживала Диана. Можно сказать, что вся эта и история и свела их вместе. До этого они были просто друзьями. И даже не самыми близкими, скорее знакомыми, что вращались в одних и тех же кругах, то и дело встречаясь в общей компании.

— Может, хотя бы пообедаем вместе? — предложила Диана. — Завтра я могу подъехать к твоему обеденному перерыву. Ты же будешь на работе?

— Да, — ответил Костя и, подразнивая, добавил: — Уже изучила мое рабочее расписание?

График у него был плавающий, поэтому временами он работал и по субботам, и по воскресеньям, как должен был и завтра. Ведь продажи никогда не останавливаются.

Нынешний внеплановый отгул уже кончался, и с одной стороны он любил свою работу, даже если она выпадала на воскресенье, ленивый день, с длинным обеденным перерывом, но с другой так не хотел оставлять Машу одну. Наверняка ей будет грустно, и одиноко, и страшно, она ведь еще не привыкла к своему новому дому.

— С удовольствием с тобой пообедаю. Только лучше я сам за тобой заеду.

Когда он, попрощавшись, нажал отбой, легкая улыбка все еще сияла на его лице. Повернувшись, он наткнулся на колючий взгляд Маши. Впрочем, колючесть он предпочел не замечать.

— Это моя хорошая подруга Диана звонила, — пояснил он. — Она очень хочет с тобой познакомиться.

— Подруга или девушка? — спросила Маша, смутив его своей прямотой.

Костя задумался. Он все еще не мог вот так четко ответить на этот вопрос даже себе. Впрочем, Маша ответа не ждала. Заклеив последнюю коробку, она вышла из комнаты.

Они вернулись в Машину квартиру, на этот раз с коробками, чтобы забрать остатки ее вещей.

Странно было находиться в том месте, где жил его отец. Тут, как нигде, Костя ощутил, насколько этот человек ему чужд. Нет, он никогда не питал иллюзий, но все-таки в глубине души считал, что родная кровь что-то да значит.

Да, осознал он, важны не те люди, с которыми ты делишь генетический материал, а те, которых выбрал ты и которые выбирают тебя. И возможно, именно этот взаимовыбор и называется судьба.

Костя выбрал Машу. Он знал это еще до того, как ее увидел. А когда встретил, понял, что сделает все, чтобы заслужить право быть выбранным ей.

Когда-то в детстве он мечтал о младшей сестренке — странная фантазия для мальчика пяти-шести лет. Может, все дело было в одиночестве. Тетя постоянно работала, даже когда была дома. Она была хорошим человеком, и отношения у них сложились отличные, но Костя слишком рано вынужден был приучиться к самостоятельности. Он мог позаботиться о самом себе, но это казалось таким пустым — заботиться только о себе. Должен был быть еще кто-то. Кто-то, с кем можно разделить и силу и слабость.

«Странно, что с такими идеями ты до сих пор не завел собаку», — сказала Аня, когда он поделился с ней своими мыслями.

Вроде бы логичное суждение и абсолютно нейтральное, но как и во всем, что говорила Аня тут было второе дно. Оно проскальзывало в ее тоне, во взгляде, в жестах.

Он говорил ей о человеке, о связи, о которой мечтал, о настоящей семье. А она свела все к собаке.

И, к слову, собаку он когда-нибудь заведет. Потом, когда будет с кем разделить радость от ее присутствия.

Может быть, Маша захочет щенка, а может быть, она любит только кактусы. Костя с улыбкой вспоминал вчерашний день: смешная девчушка, говорящая с кактусом.

Подумать только, она появилась на свет вскоре после того, как маленький Костя уже отчаялся просить тетю «принести из магазина» маленькую сестричку. Тогда он уже знал, что мамы носят детей в животике, но вот тетям, по его представлению, все-таки нужно было идти в магазин.

Костя погрузил коробки в машину и дал Маше время окончательно попрощаться с квартирой. Невозможно представить, как ей, должно быть, тяжело. Но держалась она хорошо.

Он ждал во дворе. Когда Маша вышла из подъезда, ему показалось вдруг на секунду, что сейчас она пройдет мимо и навсегда исчезнет из его жизни. Сердце пропустило удар и застучало снова, лишь когда Маша направилась прямиком к нему. Костя открыл перед ней дверь и поспешил к водительскому креслу.

— Куда мы едем? — подозрительно спросила Маша, когда он вырулил на трассу.

«Уже запомнила дорогу», — одобрительно отметил Костя. Как будто бы сам ее этому научил.

— В торговый центр. Надо купить тебе форму, в этой школе особые требования. И заодно кое-каких учебников и канцелярию. Ну и, если хочешь, сможешь выбрать себе еще одежду, наверняка тебе что-то нужно.

Маша задумчиво кивнула.

— И когда я должна идти в школу?

— Можешь идти хоть завтра. Ну, точнее послезавтра, — поправился Костя, — завтра же воскресение. Знаешь, с гибким графиком и вовсе забываешь, что суббота и воскресенье чем-то отличаются от остальных дней... Но ты, если хочешь, пару денечков отдохни. Все же нужно какое-то время, чтобы морально подготовиться, да? — Костя оглянулся на Машу, но она лишь пожала плечами.

Говорить с ней было тяжело. Костя гадал, она всегда такая неразговорчивая или дело в том, что он еще не завоевал ее доверия? Что ж, он будет стараться.

В магазине школьной формы выбор был большой. Несмотря на четкие правила, вариантов подходящих комплектов было множество. Маша ушла в примерочную, и Костя подумал, что к ее красивым серо-синим глазам хорошо подойдут школьные цвета. Серо-зеленая клетка приятного оттенка — как раз замечательное сочетание с легкой синевой ее глаз. Маша, вообще, была симпатичная. Невысокая, хорошо сложенная с темно-русыми волосами до плеч и приятными чертами лица. Может, не красавица, но что-то в ней привлекало внимание.

Вскоре она, хмурая как всегда, вышла из примерочной с выбранными вещами. Костя ощутил легкое разочарование. Он почему-то надеялся, что сейчас будет сцена из тех, что вставляют в каждый второй фильм: она выходит в очередном наряде, спрашивает его мнение, крутится перед зеркалом, он показывает пальцы вверх, она, улыбаясь, скрывается за шторкой — и все снова повторяется. Им обоим весело и это их сближает. (Хорошо хоть, танцы и песни не нафантазировал, наивный).

После они направились к магазинам с повседневной одеждой, и Косте показалось, что Маша явно стесняется что-то выбирать. Поэтому он решил подать пример и набрал себе кучу одежды, выполнив заодно план по покупкам на сезон. То же повторилось в книжном, Маша вяло отнекивалась от предложений выбрать что-нибудь не для школы, а на почитать. Но Костя же видел, сколько у нее книг, он сам раскладывал их по коробкам, и знал, что заядлый любитель книг никогда не откажется приобрести что-нибудь новенькое. Поэтому он набрал полную корзину книг себе (для него обычное дело, они напару с тетей набили домашнюю библиотеку под завязку, и Костя не собирался останавливаться даже в эту эпоху электронных книг), и глядя на это, Маша скромно подсунула в его стопку пару-троечку своих.

— И кем ты работаешь, что можешь швырять столько денег на ветер? — спросила Маша, когда, уставшие, они остановились перекусить.

— Я бы не сказал, что это на ветер, — улыбнувшись, ответил Костя, а сам подумал, что в семье ее явно не баловали. — Я продаю строительный камень, гранит, мрамор и прочее.

— Сам продаешь?

— Ну, я работаю в фирме, которая занимается оптовыми продажами. Хочешь, могу показать тебе как-нибудь наш офис?

Маша в очередной раз пожала плечами. Но после еды она, похоже, подобрела, поэтому еще и добавила:

— Может быть.

Глава 6. Маша

Уже второе утро я просыпалась на новом месте, но все никак не могла привыкнуть. В детдоме было так же. Целый месяц я открывала глаза с мыслью, что все это просто дурной сон, но реальность каждое утро била меня под дых.

Я встала и с радостью обнаружила, что в квартире одна. Костя уже ушел на работу. Он оставил записку на холодильнике, а под ней деньги на «карманные расходы». Записка сообщала, что вернется он около семи и напоминала, чтобы я не не забыла поесть. Но больше всего мне понравилась подпись: «Костя». Будто без нее я могла бы не догадаться, от кого записка.

Приняв душ и позавтракав, я принялась бродить по квартире. Признаться, кое-что мне тут понравилось. Например, книжные стеллажи, тянущиеся на протяжении всего коридора и занявшие еще стену гостиной. В моей комнате тоже такие были, еще не заполненные, потому что коробки с книгами из дома стояли нераспакованные. И только вчерашние покупки сиротливо пристроились на одной из полок.

Я подошла к двери в Костину комнату. Позавчера, когда Костя показывал мне квартиру, я бросила на нее лишь поверхностный взгляд из коридора. А теперь... Не то чтобы я любопытствовала, что скрывается там внутри, мне просто интересно было, запер ли он свою комнату, оставляя меня дома одну.

Я нажала на ручку и толкнула дверь. Та приоткрылась. Я застыла на пороге, глядя на свои пальцы на ручке. Либо он слишком доверчив, либо у него тут, и правда, повсюду камеры. Но в последнее я уже и сама толком не верила.

Я потянула дверь на себя и отпустила ручку. Не собираюсь вторгаться в личное пространство. Я и так узнала то, что хотела.

Стены вдруг показались надвинувшимися со всех сторон, потолок давил, и я поспешила собраться и выскочить на улицу, чтобы избавиться от этого ужасного чувства, что оказалась в западне.

Впрочем, на улице чувство не ушло. Здесь не было стен и потолка, но они оставались внутри меня. И мне не к кому было идти, не с кем поговорить. Я не знала никого, кто мог бы облегчить мою ношу.

Вчера вечером после того, как Костя торжественно вручил мне ключи, я на секунду забылась и начала представлять лицо Светки, когда она услышит о переменах в моей жизни. Я даже полезла в карман за телефоном, чтобы немедленно ей написать, но тут вспомнила, что между нами произошло.

Сегодня меня так и подмывало сделать что-то глупое. Например, поехать к ней домой и высказать все, что о ней думаю. Вот уж в какой ситуации на лицо моей так называемой подруги, действительно, будет приятно смотреть.

Но вместо этого я поехала в зоопарк. Туда, куда мы должны были пойти с мамой, но так и не сходили.

Я до сих пор не могла до конца поверить, что все ее обещания — ложь.

Я села на первый попавшийся автобус, не особо заботясь, туда ли он едет — я была не прочь немного поплутать, очистить мысли, посмотреть на незнакомые виды за окном.

На улице накрапывал мелкий дождь, и серый город лежал под серым небом. Мне по душе была эта серость, мир показывал себя именно таким, каким на самом деле и был.

Я пересела на другой автобус, а потом на следующий. Даже не знаю, каким чудом мне удалось добраться до зоопарка, но вот я, наконец, стояла здесь, перед огромными воротами и размышляла, не повернуть ли назад.

Как будто бы чувствовала что случится.

Телефон пискнул, и посмотрев на экран, я увидела сообщение от Кости:«Привет, как твой день идет?»

«Твое какое дело?» — подумала я, но написала: «Хорошо», и выключила звук.

Теперь мне точно не хотелось возвращаться в его квартиру. Я жалела, что сегодня воскресенье, и я не могу пойти в школу. Хорошо только, что хоть и воскресенье, но это Костин рабочий день. Вчера я до ужаса устала от его присутствия.

Я брела по малолюдному зоопарку. Однако не только люди, но и звери попрятались от дождя (или просто уже впали в спячку), так что пришлось созерцать пустые вольеры. В какой-то момент у меня возникло стойкое ощущение, что все они прячутся не от дождя, а от меня. И куда я не пойду, вокруг всегда будет пустота. Тому уже есть куча доказательств. Но даже если не вспоминать очевидные: я девять лет училась в одном классе. Потом в один день исчезла, и никто — никто! — не вспомнил про меня. Единственным человеком, кто написал мне за прошедший месяц была Катя, с которой я когда-то, в дремучем детстве, ходила в кружок декоративной росписи. Мы так и общались — раз в месяц или два, не дружили, не сближались, но помнили друг друга сквозь года.

Я купила газировку и вошла в здание с утепленными крытыми вольерами. Тут, к счастью, было на кого посмотреть. Но я толком не успела, потому что увидела идущую навстречу пару.

Никогда не верила в силу мысли и тому подобную чушь, но тут вдруг засомневалась. Слишком уж странным было совпадение. Только я вспоминала о Свете, только мечтала посмотреть ей в лицо, как вдруг из всех мест встречаю ее именно в зоопарке! (Жаль лишь, что не в клетке за стеклом).

Она шла, весело болтая, и полная удовлетворенность жизнью читалась на ее физиономии. А внимательно слушал и держал ее руку в своей тот парень.

С ним и его друзьями мы со Светкой познакомились летом. Света знала, как он мне нравится, и даже убеждала, что видит явные знаки внимания с его стороны ко мне. Когда я осталась одна, то просто потеряла всю эту компанию из виду. Светка упоминала иногда, что встретила того или другого из них на улице, но я никогда не думала, что она продолжает с ними общаться. Я бы не обиделась, если бы она мне рассказала. Но видеть этих двоих вместе сейчас, после всего, было как удар в спину.

Я запаниковала. Мне так не хотелось, чтобы они меня заметили, что мозги просто отключились. Я спряталась за спиной одного из посетителей, потом проскользнула вдоль стены за другого, и когда почувствовала, что почти покинула поле видимости Светки, бросилась бежать.

До выхода из зоопарка я добралась на автопилоте.

Обиднее всего было то, что это я чувствовала себя так, будто в чем-то виновата. Это я стыдливо убегала от подруги, которая меня предала.

***

Вечером я сидела в своей комнате и читала, точнее, пыталась читать, когда услышала звук открывающейся двери. Костя пришел.

Я со вздохом отложила книгу, из которой так и не поняла ни строчки — глаза мои смотрели сквозь текст и видели только бесконечно повторяющуюся сцену в зоопарке, и мгновение потратила на внутреннюю борьбу. Стоит ли выходить с приветствием к Косте или сидеть тут, будто его не существует? Я не знала. Но мои ноги сами понесли меня в прихожую.

— Привет, Маша! — сказал он со своей привычной улыбкой.

Странно, но в этот раз я не ощутила раздражения. Пожалуй, мне даже стало чуточку лучше от того, что теперь я не одна.

— Чем сегодня занималась? — спросил Костя уже по пути на кухню, где принялся выкладывать очередные покупки из пакетов.

Серьезно, если он продолжит в том же духе, то холодильник лопнет.

— Ходила в зоопарк, — мрачно ответила я. — Смотрела на зверей... — (а в голове в этот момент крутились ихлица). — Что у тебя?

— Ничего особенного, удивительно не примечательный день, — пожал плечами Костя.

— Что насчет обеда с хорошей подругой? — даже не знаю, почему я вдруг это вспомнила.

— С Дианой? — спросил Костя, и сразу что-то изменилось в его лице. Выражение стало мягче.

Диана. Так вот как ее зовут.

Удивительно, что есть девушки, которые в него влюбляются. Но жизнь вообще полна удивительных вещей.

— Все прошло хорошо. И я искренне надеюсь, что вы скоро познакомитесь. Думаю, она тебе понравится.

Ну да.

— А пока... — Костя осторожно вытащил из пакета маленький сверток. — У меня для тебя кое-что есть. Вернее, не совсем для тебя, а для Фионы.

— Для Фионы? — удивилась я.

— Да, скоро ты пойдешь в школу, и ей будет так одиноко оставаться одной, поэтому я подумал, что ей тоже нужен друг, — и с этими словами он раскрыл сверток, чтобы продемонстрировать мне крошечный горшочек с кактусом. — Это Альфред! — довольно объявил Костя. — Думаю, ты не против, что я его уже назвал. Он как будто бы кричал мне это свое имя, так что я просто сказал, хорошо, Альфред, я передам Маше, чтобы она тебя не переназывала.

Я не знала, как на это реагировать. Молча приняла из рук Кости Альфреда и уставилась на него.

— Как ты думаешь, Фионе понравится? — смущенно спросил Костя после некоторой паузы.

— Думаю, да, — ответила я.

Глава 7. Маша

Мне снился странный сон. В нем Фиона была принцессой в башне, а Альфред — рыцарем, что пытался ее спасти. Комната в башне выглядела точь-в-точь как моя старая, а внизу располагался зоопарк, который сторожили Светка и ее парень. Удивительно, но именно во сне я вдруг вспомнила, что его зовут Матвей.

Потом Матвей превратился в моего отчима, а Светка почему-то стала Костиной девушкой Дианой. Я в жизни ее не видела, но во сне она выглядела маленькой, пронырливой и очень неприятной.

Сон был бредовый, тягучий и создавал ощущение тотальной безысходности. Проснулась я ни капли не отдохнувшей и даже наоборот, еще более уставшей, чем накануне.

Сев в постели, я задумчиво посмотрела, на письменный стол, где рядышком стояли Фиона и Альфред. Они хорошо выглядели вместе. Только, скорее, как мама с сыном, а не принцесса с рыцарем. Альфред был маленький и круглый, и Фиона тоже круглая, но гораздо больше.

Я поздоровалась с ними и вкратце пересказала свой сон. Те части, что про них, во всяком случае. А что? Больше мне рассказывать сны некому.

Костя был на кухне, и я постаралась проскочить в душ незамеченной. Не могла я выдавить из себя «Доброе утро» первой. Все-таки добрым оно не было, да и проявлять инициативу в общении с Костей я не собиралась.

Но, конечно же, он сам меня заметил и поприветствовал.

— Как спалось?

— Отлично, — пробурчала я, захлопывая дверь ванной.

Не могу сказать, что после душа я почувствовала себя бодрее. К тому же, меня охватила неприятная тревога перед походом в новую школу. До этого мне было все равно. Или я убеждала себя, что мне все равно. Так или иначе, теперь мне хотелось просто запереться в комнате и никуда не ходить. И я могла бы не пойти, Костя говорил про пару дней отдыха — так вот они. Но я знала, что если не пойду сегодня, то и завтра решу отдохнуть, а потом и послезавтра подтянется, и я все еще буду не готова, просто потому что невозможно подготовиться к тому, от чего ты не знаешь, чего ждать. И чем дольше я буду тянуть, тем тяжелее мне будет когда-нибудь решиться.

Я надела новую форму и быстро накрасилась, совсем чуть-чуть, просто чтобы не выглядеть живым трупом, которым себя чувствовала.

— Маш, иди завтракать! — позвал Костя голосом, который, по видимому, должен был изображать энтузиазм.

Кухня встретила приятным запахом: Костя жарил оладьи.

Я, вообще-то, не собиралась ничего есть. Я, в принципе, редко ем перед школой, но пахло, действительно очень хорошо.

Костя поднял глаза от плиты изадержал на мне взгляд.

— Что? — спросила я, чувствуя неловкость.

— Ничего, — ответил он и отвернулся, — просто сегодня ты выглядишь как-то по-другому.

Я сделала вид, что не услышала.

— Тебе идет форма.

Я молча взяла тарелку и принялась накладывать себе оладьи.

— Знаешь, я немного тебе завидую, — протянул Костя, усаживаясь напротив. — Я бы так хотел вернуться в школу...

Я посмотрела на него с сомнением. Он говорил так, будто ему не двадцать три, а минимум сорок. Это с возрастом люди забывают, как на самом деле ужасны были школьные времена.

Чтобы Костя не вздумал продолжать беседу, я уставилась в телефон. Вскоре он взял свой, и так мы и сидели: друг напротив друга, но каждый в своей вселенной.

***

Я хотела пойти пешком, но Костя настоял на том, чтобы довезти меня до школы.

Может, он боялся, что я прогуляю в первый же день? В конце концов, проблемы из-за этого будут у него. Мысль о проблемах, которые я могу ему устроить, немного меня развеселила, и я улыбнулась. Костя, заметив мою улыбку, улыбнулся в ответ. Я отвернулась.

За окном замелькали дома. Не успела я толком настроиться, как мы остановились у школы. Я была не готова туда идти. Школьники, спешащие на занятия, все выглядели такими уверенными, целеустремленными. Я была тут лишней.

— Не волнуйся, все будет хорошо, — сказал Костя.

— Я не волнуюсь, — ответила я, нервно сцепив руки.

— Хорошо. Но если что, обязательно звони.

«Если что что?» — недоуменно подумала я. Что такого должно случиться, чтобы я вдруг решила ему позвонить?

— В школе тебя встретит моя бывшая классная руководительница, Мария Семеновна. Я уже ей написал, что мы подъехали. Вот она, — и Костя с гордостью продемонстрировал мне ее фото-аватар из мессенджера.

С фото, улыбаясь, смотрела обычная женщина средних лет с огромным букетом цветов.

— Ага, — сказала я, немного подавленная его энтузиазмом. Я не могла припомнить других людей, которые бы с такой радостью говорили о своих бывших учителях. Нет, я не сомневалась, что такие где-то есть, но все они были для меня жителями параллельной вселенной.

Интересно, а вот если бы это Костю во время учебы в школе вдруг забрали в детдом, пришла бы любимая классуха его проведать?

Пока мы сидели в машине, я заметила девушку, что с любопытством наблюдала за нами, стоя у ворот. Когда я задержала на ней взгляд, она отвернулась и поспешила к школе.

Мне это не понравилось. Не люблю, когда на меня смотрят. К тому же, во мне снова проснулась паранойя, и в голове сама собой сложилась бредовая история о том, что эта девушка — знакомая Светки, которая заранее все обо мне узнала, и теперь будет портить мне жизнь, рассказывая одноклассникам, что я была в детдоме, потому что меня бросила мать.

Наверное, я — свой худший враг. Придумываю ужасы, которые еще не случились и не случаться, возможно, никогда. Но лучше заранее подготовиться к худшему, чем потом сходить с ума от того, что это худшее оказалось полной неожиданностью.

С тяжелым сердцем я вышла из машины и закинула рюкзак на спину.

— Удачи! — сказал Костя.

— Тебе тоже, — пробормотала я, но, не думаю, чтобы он услышал.

Уже на крыльце я обернулась и увидела его, стоявшего за раскрытой дверью машины. Заметив, что я смотрю, он помахал.

Интересно, в какой момент ему надоест изображать заботливого старшего брата? Три дня он продержался — ничтожный срок. Посмотрим, что будет через месяц...

В фойе меня, как и обещал Костя, встретила Мария Семеновна.

— Машенька! — поспешила она навстречу, сразу узнав.

Похоже, Костя и ей мою фотографию показал. Интересно, что он обо мне рассказал? Не то чтобы он сам что-то знал. Ну, кроме того, что я существую, конечно. И люблю вишневый сок.

— Жалко, ты не в моем классе, — посетовала Мария Семеновна. Она подождала, пока я оставлю вещи в раздевалке и повела меня по коридорам. — У меня сейчас восьмой «А», замечательные ребята. Но Костин класс был лучшим! До сих пор их всех помню. И всеобщие любимцы — Костик и Анечка, какая хорошая пара была!

Я с трудом могла представить Костю всеобщим любимцем. Похоже, это все-таки какая-то очень странная школа. Но, может, оно и хорошо. Может, и мне тут найдется место.

Мария Семеновна проводила меня до нужного кабинета, где с минуты на минуту должен был начаться русский язык, выдала две распечатки, одна из которых была расписанием с указанием не только номеров кабинетов для каждого предмета, но и краткими пометками о том, на каком этаже их можно найти и другими подробностями, которые помогут новичку не запутаться, а вторая — списком всех предметов с полными именами преподавателей их ведущих.

— Спасибо, — сказала я, тронутая ее заботой.

Когда в мой бывший класс пришла новенькая, никто и не подумал давать ей какие-то инструкции (а ведь мы были пятиклашками — не самый самостоятельный возраст). И хотя та школа была маленькая, она заблудилась в первый же день и весь третий урок прорыдала в туалете. Я знаю это, потому что там ее и нашла на следующей перемене. Самое удивительное, что кроме меня ее никто и не искал. Тогда я думала, что это судьба, что мы были обреченны стать лучшими подругами, а теперь гадала: а что если бы я в тот день сделала вид, что ее не существует, как делали все остальные? Может, моя жизнь была бы лучше, если бы в ней никогда не появлялось девочки по имени Света.

Когда я вошла в класс, как раз прозвенел звонок. Мария Семеновна представила меня учительнице русского и новым одноклассникам из десятого «Б», ободряюще потрепала по плечу и поспешила к своему классу, сказав, что мы встретимся на седьмом уроке.

Я посмотрела на тех, с кем мне предстоит учиться. Странное это было ощущение: стоять перед незнакомым классом. Они вовсе не были похожи на голодных волков, как рисовало мое воображение сегодня утром. Какой-то парень прокричал «Привет!», вызвав всплеск приглушенных смешков, девушка с первой парты вежливо улыбнулась и кто-то сзади помахал. Остальные просто смотрели.

Я села за четвертую парту в ряду у стены. Она пустовала, хотя в соседнем, среднем ряду, занята была даже пятая, и там сидел, точнее, спал парень, положив голову на рюкзак. А вот перед ним, за четвертой партой, как раз вровень со мной, сидела та самая девушка, что наблюдала за нами у ворот. Она и сейчас посматривала на меня с любопытством, откинувшись назад, чтобы видеть меня через соседа.

Мне снова пришла на ум идея о ее заговоре со Светкой.

Я глубоко и медленно вздохнула, копаясь в рюкзаке в поисках учебника. «Все, что мне кажется, только мне кажется», — повторила про себя как мантру.

Учительница записала на доске тему урока, и я постаралась отключиться от всех помех и сконцентрироваться только на ней. Мне удалось. Для кого-то учеба — источник нервотрепки, а для меня, наоборот — спасение от всех жизненных невзгод.

Глава 8. Маша

Меня спрашивали на каждом уроке. Это не было командой вроде: «А ну-ка, Дубровская, быстро к доске!», нет, учителя как бы невзначай замечали: «Так... А у нас тут новенькая... Что ж, Маша, не хочешь ли решить задачу?», «Не желаешь ли ответить на вопрос?». Я хотела — а был ли у меня выбор? Жутко было бы ударить в грязь лицом в первый же день в новой школе, где все боготворили Костю.

Я не шучу, каждый учитель считал своим долгом вспомнить, каким тот был хорошим учеником и, вообще, замечательным человеком.

Ну не знаю... Может, он всем им заплатил? Деньги-то у него точно были.

Так или иначе, то ли мне везло, то ли отстала я не так сильно, как боялась — почти на все вопросы у меня находились ответы. И я видела по довольным лицам учителей, что они не разочарованы в Костиной «сестре».

Единственная проблема возникла с предметом под названием «второй иностранный». В моей старой школе был только английский, но здесь в дополнение к нему половина класса учила испанский, а другая — немецкий. Я не знала ни того, ни другого, и что бы я не выбрала, мне предстояло одолеть отставание в три с половиной года в самые сжатые сроки — вот где обещанные репетиторы пригодятся.

Чем больше вопросов мне задавали, тем увереннее я себя чувствовала. Даже если я в чем-то ошибалась или не знала ответа, я не смущалась и не зажималась, а лишь наполнялась энтузиазмом. Я знала много и хотела знать еще больше.

Я была так довольна собой, что забыла стесняться. Именно так, как будто стеснение — это просто привычка, которую можно помнить и которую можно забыть. Я вот забыла и ни капли не волновалась на переменах, вступая в разговоры с незнакомцами. Даже не знаю, кто эти разговоры начинал, я или они, настолько я опьянена была своим успехом.

В меня будто вселился какой-то дух, я была вовсе не я, или наоборот, я была, возможно, на один этот странный день лучшей версией себя.

Впервые в жизни мне пришло понимание, насколько давящим может быть мнение людей о тебе, как оно заковывает в цепи, из которых почти невозможно освободиться.

Здесь я сбросила оковы, которые удерживали меня годы в старой школе.

Там я была падчерицей хама-отчима и дочерью ненадежной женщины, которая даже не знала, как зовут моих учителей, и уж тем более не узнавала их при встрече на улице, и учителя по умолчанию считали, что я такая же. Они не замечали меня в классе, как бы хорошо я не выполняла задания. Я была пустым местом. И у меня не было причин стараться, пока я не начала делать это для себя.

Здесь я была «сестрой» успешного Кости, и это меняло все дело. Я стоила того, чтобы дать мне хотя бы шанс проявить себя. Шанс, которого раньше у меня никогда не было.

Те одноклассники видели лишь тихую унылую Машу, не стоящую чьего-либо внимания, даже не представляя, что я такая тихая, просто потому что мне противно участвовать в их вечном балагане.

Эти одноклассники приняли меня всерьез. Они не доставали меня глупыми вопросами, которых я так боялась, не пытались отыскать скрытый смысл за моими словами, не подначивали, придираясь к неловким фразам (опыт в предыдущем классе к такому адекватному общению меня не готовил). Думаю, если бы они вдруг узнали, что я была в детдоме, и даже по какой причине я туда попала, то и тогда не стали бы надо мной издеваться (или, по крайней мере, слишком уж усердствовать в этом деле).

Единственной, с кем я так и не познакомилась, была та девушка, которая до этого с любопытством наблюдала. Я видела, что она хочет заговорить, но то я беседовала с кем-то еще (чье имя, каюсь, тут же вылетало у меня из головы), то именно в этот момент меня подзывал учитель.

Перед алгеброй я познакомилась со своей классной Татьяной Сергеевной. Она понравилась мне гораздо меньше Марии Семеновны, но все же была вполне сносной.

А вот на седьмом уроке, физике, я вновь встретилась с последней. Ее предмет был самым тяжелым для меня, и именно по нему у меня имелось больше всего пробелов в знаниях. Но Мария Семеновна объясняла так понятно, что даже не зная предыдущих тем, я много чего поняла из нового материала.

После урока, который был последним как для нас, так и для нее, она пригласила меня в свой кабинет, чтобы составить план для моих самостоятельных занятий по пропущенным темам. С планом она, действительно, помогла, но, как я поняла вскоре, это было в большей степени предлогом. Основной темой встречи было желание поговорить о Косте.

Конечно.

О ком же еще можно говорить? Разве есть другие такие замечательные люди в этом мире?

В каморке, куда вела небольшая дверь слева от доски, у Марии Семеновны кроме всяких физических приборов стоял также и чайник с чашками, и не меньше десятка жестяных банок с печеньем.

— Мои бывшие мне присылают, знают, что это мое любимое, — с умилением сказала учительница, выставляя печенье на учительский стол, за которым мы устроили наше скромное чаепитие. — Много их у меня бывших, и все помнят...

Когда она сказала про бывших, в голове у меня возникла картинка с бесконечной чередой бывших мужей, каждый из которых регулярно высылает печенье некогда любимой женушке.

Примерно через секунду я догадалась, что речь все-таки об учениках, но версия про мужей мне понравилась больше.

Интересно, Костя тоже шлет ей печенье?

Это какая-то повинность?

— Знаешь, это был очень дружный класс. Никогда такого не видела, ни до ни после...

Я прихлебывала чай, уже морально подготовившись выслушивать нудные воспоминания. Как-то раз я так же застряла с соседкой тетей Ниной, к которой зашла от отчаяния: я забыла ключи, дома никого не было, а мне так хотелось в туалет. В итоге я просидела у нее три часа, за которые не вставила и двух слов в бесконечные истории о каких-то людях, то ли родственниках, то ли героях какого-то бессвязного сериала. (К слову, в тот день мне пришлось до ночи ждать отчима на улице, но даже это показалось мне вполне приемлемым после трех часов со словоохотливой тетей Ниной).

— ...и я только потом поняла, что класс был такой сплоченный, потому что в сердце его находились два солнышка.

Я вежливо кивнула и глотнула еще чаю.

— Вернее, солнышко было одно, ведь тогда эти двое были неразделимы.

— Как система с двойной звездой, — вставила я, не слишком следя за темой. Астрономическая отсылка в беседе с преподавателем физики показалась мне как никогда уместной (заодно я показывала, что не совсем безнадежна в предмете).

— Точно! — согласилась Мария Семеновна. — Да, тот класс был именно такой системой. И двумя звездочками были Костик и Анечка. Смотри, — она протянула мне телефон, с открытой папкой в галерее с заголовком «Мой 11Б». — Костик, наверное, тебе не показывал свои старые фотографии, он ведь такой скромный.

От этой приторности меня начало тошнить.

Костик ей точно заплатил.

Или он был гениальным манипулятором уже в школе, заставляя всех верить в свою идеальность.

Я без особого интереса листала фотографии, вынуждая себя не слишком спешить, чтобы не обидеть Марию Семеновну.

— Узнаешь Костю? — спросила она.

И да, и нет. Я узнавала его и одновременно не узнавала.

Вначале я особо не приглядывалась. Просто куча незнакомых людей, моих ровесников, чему-то вечно довольных. Чему? Тому что сидят вокруг костра как на этой фотографии? Или на палубе теплохода, как на следующей? А вот они в поезде. А дальше на школьной сцене. И снова у костра, уже у другого. На ступенях какой-то усадьбы, на лыжах в лесу.

«Подумать только, какая разнообразная жизнь», — подумала я сарказмом. Но зря себя обманывала.

Я им завидовала.

Костя был центром почти каждой фотографии. Или так только казалось, потому что остальные были для меня безликой толпой.

Он был ниже тогда, лицо его выглядело лицом подростка (впрочем, тогда он подростком и был), и рыжина в волосах проглядывала чуточку сильнее. А еще он выглядел гораздо счастливее.

— А здесь они вдвоем с Анечкой.

Я смотрела на девушку, с которой Костя стоял в обнимку. Белокурая, голубоглазая, идеальная. Ее красивые длинные волосы казались мягкими, как шелк, а большие глаза смотрели насмешливо и лукаво.

При взгляде на таких девушек обычно остро начинаешь ощущать собственную неполноценность.

— Красивая пара, правда?

«Нет», — почему-то захотелось сказать мне, но я промолчала.

Выходя из школы, я все думала об этом фото. Мне не хотелось, но оно стояло перед глазами. Наверное, я все-таки завидовала. Кто-то находит в школе дружбу и любовь, а кто-то только теряет.

Я бы тоже хотела ходить в походы и ездить на экскурсии, общаться с друзьями, веселиться и иметь того, кого можно обнять. Не по-дружески.

Наверное, чтобы все это иметь надо быть красивой, как Анечка, или везучей, как Костя. Я ни то, ни другое.

Да, сегодня что-то на меня нашло, и я спокойно общалась с новыми одноклассниками, но я также знала, что никогда не стану среди них своей и уж точно вряд ли близко сойдусь хоть с кем-то.

Глубоко погрузившись в эти безрадостные мысли, я дернулась от неожиданности, когда кто-то хлопнул меня по плечу.

Это была та любопытная девушка, которая целый день за мной наблюдала.

— Ну наконец-то! — сказала она. — Я уже час тебя жду!

— Прости? — опешила я.

— Я уже думала, ты в школе ночевать останешься, — заявила она, полностью игнорируя мои слова. У меня мелькнула безумная мысль: что, если она не в заговоре со Светкой, что, если она — переодетая Светка?

Конечно, это был полный бред, но других объяснений ее поведению у меня не находилось.

— Мы разве знакомы?

— Теперь будем! — с энтузиазмом ответила девушка. — Я Полина, — и протянула мне руку для пожатия.

— Маша, — представилась я, хотя, очевидно, она это и так знала.

У нее были русые волосы, гораздо светлее, чем у меня, чуть вытянутое, но приятное лицо, острый подбородок и карие глаза. Она была выше меня, хоть и ненамного, но ноги ее по какой-то причине, может, потому что были довольно худыми, казались очень длинными.

— Приятно было познакомиться, — сказала я, хотя не знаю, было ли мне, на самом деле приятно (скорее всего, нет), и пошагала прочь.

Но Полина, очевидно, ждала меня целый час не для того, чтобы удовлетвориться простым обменом именами. Она поспешила за мной.

— Я целый день за тобой наблюдаю... — начала она.

— Я заметила, — недовольно прервала я. — Тебе никто не говорил, что это невежливо, так глазеть на людей? Да еще и целый день!

Будь мы пятиклассниками, я просто убежала бы — и дело с концом, но когда тебе почти семнадцать, приходится вести себя сообразно возрасту. Однако, Полинин психологический возраст вряд ли дотягивал даже до шестнадцати, поэтому вместо того, чтобы отстать, она продолжила:

— Просто знаешь, я, вообще, не в курсе была, что у нас появится новенькая. Но сегодня мне приснился сон. Ты веришь в сны?

— Я верю, что они, бывает, снятся людям, — сказала я с сарказмом. Понятия не имею, почему вообще с ней говорила, надо было молчать — тактика, которая никогда не подводит.

— Так вот, мне снилось, что я иду по улице одна, и мне очень грустно, но вдруг я встречаю какого-то хорошего человека, и все сразу меняется. Мне больше не одиноко.

— Рада за тебя.

— Так вот, я думаю, это была ты.

— Ага.

Лучше бы она была Светкой. У той хотя бы с головой все нормально.

— И я проснулась в таком хорошем настроении, а потом пошла в школу, и вдруг увидела тебя в машине. Не знаю, что меня так привлекло, но я загадала — абсолютно ни на что не надеясь! — что если ты каким-то чудом окажешься в моем классе, то мы подружимся.

Честно говоря, за этим совершенно ненужным мне разговором, я немного заплутала во дворах. Все вокруг казалось одинаково незнакомым. Мне надо было остановиться и подумать. А еще лучше, проверить маршрут по карте, но я шла вперед, надеясь, отделаться от Полины (людям с такими идеями не стоит показывать, где живешь), и когда впереди вырос пешеходный переход, я уверенно двинулась на другую сторону улицы, зная точно, что только удаляюсь от Костиного дома.

— И вот, ты теперь в моем классе. Это как, ну... судьба, что ли...

Ну уж нет, только судьбы мне еще не хватало.

И сумасшедших подружек тоже.

Я решила, нет смысла скрывать то, что я думаю:

— Ты случайно не маньячка? Здравомыслящему человеку все, что ты сейчас говорила, покажется, скорее, тревожным и пугающим, чем располагающим к дальнейшему общению.

— Желание подружиться кажется тебе пугающим?

— Не выворачивай мои слова, пожалуйста. И ты не ответила, ты маньячка?

Да, Полина, была странной. И дружить я с ней не собиралась, но чем дальше, тем больше наш диалог меня забавлял. Мы были как будто героинями комедии абсурда.

— Пока не замечала за собой таких наклонностей, — ответила она, хихикнув. — Просто я обычно говорю, что думаю, не люблю ходить вокруг да около.

— Тебе, что, в классе больше общаться не с кем?

— Я, вообще-то, знаешь, новенькая, как и ты. Только с сентября перешла в эту школу. У всех в классе свои компании, это люди, которые знают друг друга с детства. Да, пообщаться с кем-то еще они не прочь, но близко не подпускают. Я тут всего два с половиной месяца, а уже на стенку от скуки готова лезть.

— У тебя, что, вообще, друзей нет? — спросила я таким тоном, который говорил: у меня-то все с друзьями в порядке, они в очередь выстраиваются, только чтобы время со мной провести.

— Мы переехали из другого города этим летом. Знаешь, когда тебе шестнадцать, нельзя просто выйти во двор и попроситься поиграть с ребятами или подойти к кому-нибудь на улице и спросить: как тебя зовут? В детстве такое прокатывало, теперь — нет... — вздохнула Полина грустно.

Я вздохнула вместе с ней. Она была права.

— Ты очень далеко от школы живешь, — заметила Полина, оглядываясь, когда мы шли уже не меньше получаса. — Это поэтому тебя до школы твой парень подвозил?

— Это не мой парень! — выплюнула я с отвращением, возмущенная одной только идеей.

— А кто?

Подумав, я ответила:

— Это мой брат. Сводный.

— А, это тот, про которого все сегодня вспоминали? — разочарованно протянула она.

— Слушай, а ты-то где живешь? — спросила я. — Почему ты за мной идешь?

Я уже устала идти, но еще больше меня напрягала мысль о том, что придется столько же шагать обратно.

— Делать все равно нечего, — пожала плечами она. — Почему бы не прогуляться? Обычно я одна хожу, но хорошо для разнообразия пройтись в компании. А живу я недалеко от школы. Обратно придется на автобусе, наверное, ехать.

Автобус. Хорошая идея.

Я посмотрела на часы. Мне еще уроки делать, а я такими глупостями тут занимаюсь.

— Ладно, давай провожу тебя до автобуса, — сказала я и пошла совершенно наобум, надеясь, выйти на какую-нибудь остановку.

Мне повезло. И уже вскоре я махала рукой удаляющемуся автобусу с Полиной внутри, а сама села ждать следующего.

Спустя примерно час, я добралась, наконец, до дома. Мне пришлось сделать три пересадки по пути обратно (один раз я просто уехала не туда) и еще основательно пройтись, и каждую минуту этого часа я проклинала Полину, из-за которой забралась в такую даль. Если и завтра она увяжется за мной, я все же поступлю, как пятиклассница — просто сбегу.

С другой стороны, когда я уже была дома и ждала, пока согреется чайник на кухне, настроение у меня почему-то было очень хорошее, как будто бы все это, даже странная прогулка с Полиной, было не зря.

Глава 9. Маша

— Ну как тебе школа? Уже познакомилась с кем-то? — спросил Костя вечером.

Он вернулся поздно и долго извинялся, что ему пришлось настолько задержаться на работе.

Будто мне было не все равно.

Он написал еще в семь предупреждая, что задержится («Не волнуйся, Маша», — ха! Будто я собиралась волноваться), и упомянул, чтобы я спокойно ужинала без него.

Будто я собиралась ждать.

Но все же так и не поужинала. Не из-за Кости, просто когда я начинаю серьезно заниматься, мне становится не до еды. И время ужимается. Только прорешала десяток задач — а уже почти ночь, и все остальное делать некогда.

— Ты знаешь, вообще-то, да, познакомилась, — ответила я, — с сумасшедшей девушкой, которая видела меня во сне.

Понятия не имею, зачем это сказала. Может, на тот случай, если Полина все-таки окажется маньячкой, и я вдруг пропаду, хоть кто-то будет знать, в каком направлении надо копать.

— Шутишь? — спросил он, подняв брови.

— У меня нет чувства юмора, — ответила я, но таким тоном, что можно было понять, что теперь-то я уж точно шучу. Чтобы не развивать тему, я предложила: — Давай пельмени сварим? Умираю, хочу есть! — и тут же полезла за ними в морозилку.

— Ты так и не ужинала? — Костя посмотрел на часы. — Не надо было меня ждать...

Что у этого человека в голове? Он думает, весь мир вокруг него вертится? У меня, что, нет других причин пропустить ужин, кроме как в ожидании его сиятельного великолепия? Наверное, привык, что вокруг одни его обожатели, как сегодня в школе, Мария Семеновна и другие учителя, все расхваливали его на разные лады. Противно было слушать. По моему опыту, так обычно хвалят не тех, кто этого заслуживает, а тех, кто великолепно имитирует благообразность.

«Так что, Костя, — подумала я, внимательно посмотрев на него, — будем ждать, на чем ты проколешься...»

***

Неделя выдалась удачная. У Кости случился какой-то аврал на работе, и он приходил по вечерам, вымотанный, и почти сразу ложился спать. Может, на счет работы он и врал, не знаю, может, он проводил вечера со своей Дианой — но мне какое дело? Так было даже лучше.

Мы с ним виделись по утрам, и каждый день он подвозил меня в школу — бесполезно было протестовать, да и я быстро привыкла, так было быстрее и проще. После школы я спешила домой так, будто куда-то опаздывала, но обычно первый час или даже два после прихода просто залипала в интернете. Потом у меня появлялись какие-то силы, и я садилась заниматься. Вечером я снова делала перерыв на интернет и заодно ужинала, а затем возвращалась к учебникам. Иногда интернет меня засасывал прямо в процессе учебы. Я смотрела много видео, в которых за десять минут материал объясняли лучше, чем за целый урок в школе, и так увлекалась, что временами меня уносило в какие-то дебри. Я могла очнуться спустя час и понять, к примеру, что смотрю лекцию по технической механике, в которой все равно почти ничего не понимаю (просто лектор занятный), и которая мне совершенно не нужна. Но это была уютная рутина. Она давала ощущение стабильности.

Когда у меня уже слипались глаза, возвращался Костя. Он тихонько стучался ко мне и спрашивал: «Не спишь еще?», я обычно отвечала: «Уже», и он желал мне спокойной ночи, а потом я слушала, как он ходит, стараясь не шуметь, и делает что-то на кухне.

Только в пятницу, окончательно измотанная за неделю, я уснула до его прихода, полулежа в кресле с телефоном в руке, наушниками в ушах и включенным светом. Когда я проснулась, у меня было ощущение, что я всего на секундочку закрыла глаза, однако вокруг царила темнота, телефон с аккуратно свернутыми наушниками лежал рядом на подоконнике, а я была укрыта пледом.

Надо запирать комнату на ночь.

Я перебралась на кровать и проспала до полудня. Кости уже не было. Правда, помнится, он говорил, что в субботу вернется рано, но я особо не прислушивалась. Еще он упоминал, что в воскресенье у него выходной и предложил провести его вместе с ним и с Дианой. «Можем, съездить в кино и погулять где-нибудь. Будет весело, вот увидишь», — уговаривал он. Но мне что-то не хотелось. Не собиралась я тратить свой выходной на глупости.

Субботу я решила посветить языкам. Выбор между испанским и немецким — это так сложно. Если бы у меня было больше времени, я хотела бы выучить оба. Почему нет? Я могла бы быть полиглотом. Как-то утром по дороге в школу я спросила у Кости, какой учил он (с намерением выбрать противоположный), но, оказалось, что в его время в школе был только английский. Однако, он сказал, что немного знает чешский, выученный благодаря тете, которая теперь жила в Праге. Только тогда я догадалась, что загадочные книги в одном из шкафов в гостиной как раз на чешском. Как-то я полистала их от скуки, но ничего не поняла.

Я написала Полине, с которой привыкла общаться за неделю (она даже пересела за мою парту, и, в общем, оказалась гораздо менее сумасшедшей, чем показалась в первый день), и спросила у нее совета по выбору языка. Ее ответ был незамедлительным: «Выбирай немецкий, как и я! Будем страдать вместе!» Не успела я обдумать это занимательное предложение, как она позвала меня гулять. Сказала даже, что может подъехать в мой район (она все еще думала, что я живу у черта на куличиках).

Я посмотрела на часы, время подходило к четырем. За целый день я так ничего полезного не сделала и чувствовала, что уже не сделаю. Скоро вернется Костя, и мне не хотелось торчать дома в ожидании встречи. Да и потом, всю неделю я просидела дома, никуда кроме школы не выходя, а ведь никогда не была завзятой домоседкой.

Мы договорились встретиться около школы. Приятно было собираться, зная, что кто-то тебя ждет. Я почти забыла это чувство.

Но как бы не хотела об этом думать, я скучала по Светке. Нельзя просто так взять и смыть пятилетнюю дружбу в унитаз. Пусть у нее и получилось, но я так не могу.

Вот что было печального в этой прогулке. Рядом со мной шла Полина, а не Света. И улицы были чужие, и дом, в который предстояло вернуться, не мой.

Ноябрь перевалил за половину, темнело рано, но все еще было тепло. Зима где-то задерживалась. Мы шли в непроглядных осенних сумерках по длинному бульвару, и я не могла избавиться от ощущения, что меня не должно здесь быть. Меня вообще не должно быть, и если я вдруг исчезну, никто и не заметит.

От осознания этой жуткой истины мне внезапно стало так страшно, что дыхание перехватило.

— Полин? — позвала я, перебивая ее рассказ о том, как тяжело ей дается немецкий, который она тоже начала учить только в этом году.

— Да? — серьезно отозвалась она, наверное, почувствовав тревожность моего тона.

— У тебя бывает такое, что ты боишься исчезнуть и раствориться без следа?

— Нет, — сказала Полина после минутного размышления, — я наоборот, боюсь, что от меня останется слишком много следов.

— Это каких? — заинтересовалась я.

— Всяких. Ну, например, все мои ужасные фотки и глупые комментарии в интернете, которые я писала на эмоциях. Ты ведь знаешь, что даже если их удалить, где-то на серверах они все равно сохраняться? Так вот я боюсь, что там уже скопилась целая летопись моего позора, и прямо вижу, как потомки будут смеяться надо мной до скончания веков.

— Ну да, это, конечно, жутко, — заметила я, — но если тебя уже не будет, то какая разница, смеется над тобой кто-то или нет?

— Встречный вопрос: если тебя вдруг не станет, то какая разница, вспомнит тебя кто-нибудь или нет?

Я попыталась найти аргументы против.

— Но я тебя вспомню, если что, — добавила Полина, — так что не волнуйся.

— Ладно, — сказала я, — тогда и я не буду смеяться над тобой вместе с потомками. Обещаю.

— Договорились, — и она протянула мне руку для пожатия.

Мы сидели в малюсенькой кофейне, так кстати попавшейся на пути, и согревались горячим кофе, когда пришло сообщение от Кости:

«Привет! Я уже дома, а ты где?»

«Очевидно, не дома», — хотела написать я, но побоялась, что Костя не оценит сарказма, поэтому ограничилась кратким:

«Гуляю.»

«Во сколько вернешься?»

«Тоже мне мамочка выискалась», — зло подумала я.

«Как только, так сразу», — набрала я, но тут же стерла и написала расплывчато:

«Вовремя.»

Я с интересом подождала, что скажет на это Костя. Но он был скучным типом, поэтому ответил:

«Хорошо, буду ждать! Если хочешь, я тебя встречу где-нибудь. Напиши, где.»

«Где», — написала я, уже откровенно развлекаясь.

«???»

Я покачала головой.

«А, понял, извини. Ха-ха))»

У меня вдруг возникло неприятное чувство, что я переписываюсь с парнем. Нет, Костя тоже парень, это понятно, но, я имею в виду, что мы как будто флиртуем. Это было мерзко.

«Если что, скажи куда, я подойду», — написал он.

«Я сама дойду. Все, до встречи.»

Я быстро вышла из приложения и спрятала телефон, стараясь избавиться от этого ощущения и повернулась к Полине.

— Кто писал? Ты так улыбалась, — спросила она, загадочно прищурившись.

— Никто, — скривилась я в отвращении к самой себе.

— Так уж и никто? — начала она, но, к счастью, от дальнейших расспросов меня спас телефонный звонок. На этот раз это была мама Полины.

— Мне скоро домой, — пожаловалась Полина, повесив трубку.

Мы двинули обратно.

Подходила к дому я в хорошем настроении. О меланхолии, одолевшей меня вначале прогулки, не осталось даже воспоминания. Пожалуй, мне все-таки повезло, что я познакомилась с Полиной. С такой не погрустишь — весь настрой собьет.

Подходя к подъезду, я все еще думала о нашем с ней разговоре, и не сразу заметила человека, с которым чуть было не столкнулась. Он шел с другой стороны, засунув руки в карманы и задрав голову, вглядываясь в окна.

— Ой! Извините, — сказала я.

— Это вы меня, — улыбнулся он.

Мне захотелось улыбнуться в ответ, потому что он был молод и симпатичен. «Интересно, он здесь живет?» — промелькнуло у меня в голове. Потому что я была бы не прочь сталкиваться с ним почаще.

Мы вместе подошли к подъезду. Я замешкалась с ключами, ожидая, что тот достанет свои или наберет код. Но он явно ждал меня. Вот это мне не слишком понравилось — даже от симпатичных парней всякого можно ждать.

Все же я достала ключи, и после писка домофона он открыл передо мной дверь.

— Спасибо, — подозрительно сказала я и поспешила к лифтам. Может, мне пропустить его и поехать на следующем?

Но в лифт мы зашли вместе.

— Вам какой? — спросила я.

— Пятый.

И мне тоже нужен был пятый. Либо мы живем на одном этаже, либо у меня паранойя. Я сжала ключи в руках.

Мы доехали без приключений и, выйдя из лифта, направились в одну сторону. Я готова была уже попрощаться, как он остановился у Костиной двери.

— Э-эм... — протянула я удивленно, собираясь спросить не перепутал ли он квартиры, этажи, подъезды, как тот с таким же недоумением уставился на меня.

— Мне сюда, — сказала я, указав на дверь.

— Мне тоже, — ответил он.

— Я тут живу, — возмущенно сказала я. Честно сказать, мне отчего-то вспомнилась «Ирония судьбы», которую я всегда терпеть не могла. Я с ужасом представила, как придется доказывать парню, что это не его квартира.

Он спросил неуверенно:

— А Костя тут больше живет?

— А, Костя... — протянула я и нажала на звонок. Раз уж это Костин друг, пусть тот сам с ним и разбирается. — Живет.

Парень посмотрел на меня с интересом:

— И вы тоже тут живете? Да уж много я пропустил...

Дверь открылась. Костя улыбнулся мне, но тут же перевел взгляд на моего спутника. Немая сцена повторилась.

— Ты же его знаешь? — подозрительно спросила я.

— Еще бы он меня не знал, — первым ожил парень. — Привет, Костяныч!

— Димон! Ты давно приехал?

Я прошла внутрь, не дожидаясь пока они там проведут свои мужские ритуалы приветствия. Все эти пожимания рук и похлопывания по спине...

— Ты и не намекал, что теперь живешь не один, — услышала я. — Знал бы, вначале позвонил.

Костя посмотрел на меня:

— Маша, знакомься, это мой друг Дима.

Я кивнула.

— А это моя сестричка Маша.

— Ах, сестричка! — непонятно посмотрел на меня Дима. — Приятно познакомиться!

Глава 10. Костя

Костя спал плохо. Всю неделю он до смерти уставал на работе — неожиданно навалилось как-то все разом: проблемы с поставщиками, с заказчиками, с коллегами, которые уходили на больничный один за другим, и это на почве вступления в силу новых нормативных актов, регулирующих сферу деятельности, в которой работала их компания. И надо же такому глобальному авралу (первому на Костиной памяти) было случиться именно в тот момент, когда в его жизни появилась Маша. Был бы Костя суеверным, подумал бы, что вселенная пытается ему что-то сказать или проверяет на прочность. Но для философских рассуждений у него просто не оставалось сил.

От недосыпа мир стал казаться таким зыбким, все когда-то бывшие надежными связи — сделанными из песка, задень что-то случайно — и все рассыпется да еще и погребет тебя под собой.

Костя почти не видел Маши, не находил времени для Дианы, и ему стало казаться, что он теряет их обеих, еще не сумев приобрести. Тот самый важный момент, который он вот-вот упустит, и удача отвернется навсегда. Усталость вскармливала эти страхи и рождала новые. Ночью он спал урывками, перед глазами мелькали контракты, счета, неоформленные документы, а надо всем царило страшное нервное напряжение из-за ощущения, что компания, в которой он работает может вот-вот накрыться вместе с половиной отрасли. И если это случится, то новую работу будет найти не так уж просто.

Что тогда будет с Машей? Может ли у нее быть безработный опекун?

В субботу он сумел выдохнуть. Нет, не с облегчением. Облегчение наступит только вместе с определенностью, а ситуация в компании все еще находилась в подвешенном состоянии. Но Костя обязал себя хотя бы постараться пару дней передохнуть. Какой от него будет толк, если он вернется на работу живым трупом?

И тут в его жизнь снова ворвался Дима. Он умел выбирать время.

Костя не мог описать свое изумление, когда увидел их двоих на пороге. Маша и Дима — люди из двух разных миров, их двух его разных жизней.

— Маша, знакомься, это мой друг Дима, — сказал он, а потом немного смущенно и с затаенной гордостью: — А это моя сестричка Маша.

Первый раз он произносил эти слова при ней.

— Ах, сестричка! Приятно познакомиться!

Конечно, Дима, знавший его с первого курса института, знал также, что нет у него никакой сестры, и Костя понадеялся, что тот проявит такт и не станет задавать кучу вопросов прямо сейчас. Отвечать на них при Маше было бы неловко. Да даже и без Маши, он не стал бы выкладывать Диме, пусть и когда-то такому близкому другу, всю историю своей семьи.

— Мне тоже приятно, — ответила Маша и пожала протянутую Димой руку.

Дима потянул ту вверх будто хотел поцеловать, но Маша с силой надавила, и получилось простое пожатие. Они переглянулись и тут же отвели глаза.

Костя ощутил смутное беспокойство при виде этой сцены, но не понял, чем оно вызвано.

Наверное, самой ситуацией, решил он. В любое другое время он был бы рад увидеть старого друга, который имел свойство вот так пропадать и появляться, то ввязываясь в мутные бизнес-авантюры, то вдруг срываясь с места по зову сердца, мчаться штурмовать какие-нибудь нехоженые тропы горного Алтая. Но теперь время для дружеского воссоединения было не лучшее. Теперь Костя нес ответственность за Машу и не мог позволить друзьям, даже самым старым и добрым, врываться в квартиру в любое время дня и ночи. Он не мог сидеть с ними за пивом или чем покрепче до утра, а потом гнать на работу, чтобы как можно меньше времени проводить в такой одинокой и пустой квартире.

— Надо сказать, не ожидал такого скорого пополнения в твоей семье, — ухмыльнулся Дима, хлопнул Костю по плечу и по привычке направился на кухню, не дожидаясь хозяина.

— Слушай, а вы меня не разыгрываете? — вдруг остановился он на полпути и внимательно вгляделся в лица Кости и Маши. На Машином он задержался на мгновение дольше.

Костя вздохнул. Если уж и находился среди них любитель розыгрышей, так это был сам Дима. Но и тот давно повзрослел.

— Конечно, разыгрываем, ведь в субботу вечером нам больше нечего делать.

— Да? Ну ладно. А то я уж было подумал, что ты дал, наконец, отворот-поворот старой Анютке и нашел кого помоложе.

Эта мимоходом брошенная фраза всколыхнула душу. Естественно, Дима не знал. Сколько месяцев назад они виделись? Сколько месяцев назад тот выходил на связь? Тогда весь мир был другим. Светлее, ярче, понятнее.

Костя нахмурился, но ничего не сказал. Впрочем, Дима, очевидно, понял что-то по его лицу, потому что тут же переключил внимание на Машу.

Она скривилась от Диминого высказывания. Костя понадеялся, что ее возмутила сама идея отношений с братом, пусть и сводным (как возмущала и его самого!), а не тот факт, что этим братом был именно он.

Он старался не обращать на это внимание, даже не думать, но иногда ему казалось, что Маша смотрит на него чуть ли не с отвращением.

Когда-то ему казалось, что Аня смотрит так же. А потом она ушла...

— Но сейчас гляжу на вас и понимаю, что ты ему в дочки годишься, — продолжал шутить Дима.

— Ну да, — буркнула Маша.

Она как будто не знала, как себя вести. Костя не знал тоже. Временами он чувствовал, что Аня, уходя, забрала его силу. Он сдулся как воздушный шарик и утратил способность вести себя по-взрослому, став снова маленьким мальчиком, которого может ранить неловко брошенное слово.

Словно спасая его, зазвонил телефон. Костя схватился за трубку, заранее ожидая плохих вестей с работы. Но звонила Диана.

Он оставил Машу с Димой на кухне и вышел из зоны слышимости.

— У меня есть отличная идея! — воскликнула Диана вместо приветствия.

— Да? Какая же? — спросил Костя и ощутил, что успокаивается. Голос Дианы мгновенно вернул его в состояние равновесия. Все переживания были забыты.

— Завтра мы пойдем на роллердром! Я с детства не каталась на роликах и уже давно об этом мечтала, и помню, что ты как-то говорил, что очень хотел в детстве ролики, но тебе их так и не купили. Ну так вот, время воплощать мечты!

— Хм... — протянул Костя, ошарашенный этой внезапной идеей.

— И думаю, Маше это ужасно понравится! Господи, не могу поверить, что уже завтра с ней встречусь.

— Да, вот об этом... — начал Костя, не зная, как сказать, что Маша, вероятно, никуда с ними завтра не пойдет. Она не проявила ни капли энтузиазма услышав Костино предложение и с мрачным лицом заявила, что ей нужно заниматься. Не тащить же ему ее силком?

— А после мы можем пойти в боулинг! — продолжала Диана, захлебываясь от восторга. — Он там же рядом. Ты представляешь, за всю свою жизнь я ни разу не была в боулинге, только в кино видела! И не волнуйся, я уже все забронировала!

— Великолепно, — ответил Костя. Решив не расстраивать Диану сейчас, когда она так вдохновлена. В конце концов, ничто не мешает им отлично отдохнуть вдвоем.

— Не знаю, как дождусь завтрашнего дня. Я хочу видеть тебя уже сейчас...

— Я тоже, — и это было правдой.

— Может, приедешь? — робко спросила Диана и тут быстро же, словно сказала лишнего: — Или встретимся посидим где-нибудь?

Костя оглянулся на кухню и замер на секунду, прислушиваясь. К его удивлению оттуда неслись веселые и возбужденные голоса.

— Я бы с удовольствием, но Маша дома, а еще у нас внезапный гость.

— Да? Кто?

— Я не знаю, ты помнишь его, Димон, мой старый друг, неожиданно нагрянул.

— А, это тот, с которым вы раньше всегда вместе ходили? — после короткой паузы спросила Диана.

Костя слегка улыбнулся. Какая она наблюдательная. Ведь когда они с Димой так тесно общались, он еще и знать не знал, что Диана существует. Ну, видел ее, конечно, то тут-то там, но уж точно никогда не общался один на один и не обращал особого внимания. А она, получается, уже тогда очень даже замечала его.

— Если хочешь, пригласи его завтра с нами, — предложила Диана. — Будет веселее.

— Возможно...

Договорив, Костя вернулся на кухню. Маша удивила его, встретив самой лучезарнейшей улыбкой из всех, что он когда-либо видел на ее лице.

— Мы тут вроде как ужин начали готовить, — сказал Дима странным голосом, стоя у плиты, — надеюсь, ты не против?

Маша вдруг захихихикала, и Дима, не выдержав, засмеялся тоже. Только тогда Костя заметил, что весь пол усеян панировочными сухарями.

— Спокуха! — быстро сказал Дима, проследив за его взглядом. — Я сейчас все мигом уберу. Не поведаете ли мне, о прекрасная Мария, где у вас спрятан пылесос? — обратился он к Маше.

Костя вновь ощутил тревогу. Ему ведь кажется, да? Не может же, в конце концов, Дима заигрывать с его маленькой сестрой?

— Я всего на пять минут отошел, и что вы сотворили с кухней? — спросил он, впрочем, без тени недовольства.

— Ужин, — радостно ответила Маша. — Ну, еще не сотворили, но начали.

— Да уж, вижу, — заметил Костя. И пока Дима пылесосил, подошел к столу, чтобы взяться за работу.

— Кстати, кто это такой важный звонил? — спросил Дима, закончив с уборкой.

— Почему важный? — (хотя вообще-то важный, да). — Это была Диана.

— Ди-и-ана... — протянул Дима, вспоминая. — А, это та маленькая шатенка? Такая веселенькая? Которая на днюхе Каринки сломала люстру?

Костя задумался.

— Это разве она была? Вроде бы люстра из-за кота упала.

— Эх ты! Собственную девушку не помнишь. Конечно, там был кот. Но Диана, как самая ответственная, полезла его снимать, и сняла, вместе с люстрой.

— Тогда она точно не была моей девушкой, и, насколько помню, я ушел задолго до этого происшествия.

Он не хотел тогда уходить, он это помнил. Проблема была в Ане, которая в то время становилась все более и более недовольной, и только и искала поводы для ссоры. Костя увел ее с дня рождения чуть ли не силой, и все это чтобы она не устроила очередной скандал.

— Но теперь-то она твоя девушка, а значит ты обязан изучить ее прошлое от и до, — наставительно произнес Дима.

Костя решил пропустить его слова мимо ушей.

— Диана предлагает завтра сходить на роллердром, — сказал он, обращаясь к Маше, — и в боулинг. И она очень хочет, чтобы ты пошла с нами.

— А я? — встрял Дима.

— Ты тоже можешь пойти, — Костя снова посмотрел на Машу. А Маша посмотрела на Диму.

— Конечно, — сказала она. — Почему нет.

Глава 11. Маша

Я боялась, он не придет. Тогда все это будет зря. День потраченный впустую. Я обменивалась с Костей любезностями за завтраком, терпела его болтовню в машине, а потом их с Дианой совместную болтовню. Кошмар в квадрате. Неужели за это мне не полагалось награды?

С Дианой вообще вышло странно. С первого взгляда она показалась мне чужеродным элементом. Не знаю, как объяснить, но по сравнению с ней даже Костя стал выглядеть своим, домашним, хотя никогда таким не был и не будет.

И чем дальше, тем больше ощущалась ее чуждость. И вроде все шло нормально, и вроде она была такой милой и приятной и, кажется, почти искренней, такой, что невозможно не купиться, но что-то у меня внутри отторгало ее.

— Ну что, перекусим или сразу пойдем кататься? — спросил Костя, паркуясь рядом со зданием роллердрома.

«Мы только позавтракали», — подумала я, мрачно глядя в хмурое небо.

— Сразу кататься! — вдохновленно заявила Диана. — Не хочу терять ни минуты.

Я набрала в легкие воздуха:

— Давайте лучше перекусим.

Это был чистый дух противоречия. Выслушай Диану и сделай наоборот. Но сказав, я тут же устыдилась. Почему я веду себя как ребенок? Мне-то что за дело до этой Дианы?

— Хорошо, — кротко сказал Костя. — Значит, перекусим.

Я удивилась и недоверчиво на него посмотрела. Что бы я не сказала, не думала, что кто-то тут действительно будет меня слушать. Его отец, во всяком случае, никогда не слушал. Потом я посмотрела на Диану: как она это проглотила? Но, наверное, самый важный момент я упустила. Когда я перевела на нее взгляд, она уже тепло улыбалась.

— Конечно, но только перекусим. Не стоит наедаться перед катанием!

Перед входом собралась небольшая толпа. Никого не пускали, говоря, что залы уже переполнены. «А что вы хотели в воскресенье?» Но у Дианы была бронь. Мы прошли внутрь под недовольными взглядами, и я потерянно оглянулась.

Где же он?

Что, если он подойдет позже, но его не пустят? И тогда он пожмет плечами и уйдет, и мы никогда больше не увидимся.

Может, так будет лучше. Потому что если он все-таки появится, но будет смотреть сквозь меня, потому что тут есть «прекрасная» Диана, я почувствую себя в сто раз хуже.

И что Костя в ней нашел? Маленькая, даже ниже меня, а меня уж точно высокой не назовешь, и вся такая «женственная», что аж тошно от ее ужимок. С длинными красивыми волосами (тут надо отдать ей дань) и миниатюрным всем: от черт лица до пропорций тела.

Поначалу я обозвала ее про себя гномом и успокоилась на этом, но постепенно, каким-то непостижимым образом, стала чувствовать себя просто коровой на ее фоне. Я же видела, как оборачиваются на нас мужчины, и смотрят вовсе не на Костю или меня — на Диану.

Я опасалась, с Димой будет так же. Он будет смотреть только на нее, хотя вчера мне показалось...

Вчера.

Лучший вечер за много месяцев. Давно я не чувствовала себя такой живой.

— Привет, сестричка!

Я чуть не уронила наколенник, который неловко прилаживала на место. Звуки его голоса вызвали дрожь, которая поднялась из глубин моего тела.

— П-привет, — ответила я и попыталась замаскировать нервное заикание, делая вид, что это я просто с таким усилием натягиваю этот дурацкий наколенник, что аж говорить не могу.

Глаза Димы смеялись, и я не могла выдержать этот взгляд.

Так, как раз время заняться налокотниками.

Я такая занятая девушка, что мне некогда смотреть на всяких тут... проходимцев.

— Чем-то помочь, Маша? — встряла Диана, и когда я подняла глаза, Дима уже говорил о чем-то с Костей.

А ведь я отчаялась его ждать. Время тянулось пока мы ехали, пока сидели в кафе, а теперь поскакало галопом, равно как и мое сердце.

Он здесь.

***

Я не умела кататься на роликах. Своих у меня никогда не было. В детстве я немного каталась на коньках, случайно найденных дома (они принадлежали еще маме), но быстро из них выросла, а новых мне не купили. И все же я смогла худо-бедно удерживать равновесие, скользя на деревянных ногах.

Я успела помечтать, как Дима будет учить меня кататься — а в таком деле без прямого контакта не обойтись! — но он стоял на роликах едва ли лучше меня. Вместо него вокруг настойчиво крутилась Диана с лицемерной заботой, которой я не верила ни на грош.

— Да не бойся! Расслабься. Поверь, чем меньше напряжения, тем легче будет удерживать равновесие.

Конечно.

— Расслабляюсь как могу, — из последних сил выдала я и с облегчением привалилась к ближайшему бортику. — Я тут, наверное, пока отдохну, а ты езжай покатайся.

«Иными словами, просто свали, наконец, и оставь меня в покое».

Диана неуверенно на меня посмотрела, как будто я была пятилетним ребенком, которого нельзя оставлять без присмотра, потом поискала глазами Костю. Я видела, что возиться ей со мной неохота, но она словно чувствовала себя обязанной. Что Костя ей наплел про меня? Или она считает, что общение со мной добавит ей баллов в его глазах? Так или иначе, они, похоже, оба не в курсе, что мне уже почти семнадцать и я взрослый человек.

— Поеду попью, — я показала в сторону автоматов с водой и, не дожидаясь Дианиного ответа, медленно покатила вперед отталкиваясь от бортиков.

Дорога была длинной и одинокой. Пока Диана крутилась вокруг, у меня не было возможности даже осмыслить происходившее. Теперь мысли навалились разом.

Какого черта я тут делаю?

Я смотрела на компании, на веселых людей, на счастливые семьи и чувствовала себя чужой. Я так боялась исчезнуть, но меня ведь уже как будто не существует.

В детстве я иногда ощущала себя героиней какого-то сериала или кино, теперь же знала, что с трудом тяну на массовку.

Добравшись до автоматов, я пошарила в кармане. Никак не могла привыкнуть, что у меня есть деньги. Когда я работала, то экономила каждую копейку, потому что боялась остаться без еды или крыши над головой, а до этого и экономить было нечего. Теперь же я была просто богачкой. До тех пор, по крайней мере, пока Косте не надоест разыгрывать из себя щедрого брата. Вот только хоть я и могла купить себе воды, когда хочется, или кататься на роликах, о которых когда-то так мечтала, радости у меня не было.

Потому что счастье не в материальном.

Я оглянулась и тщетно поискала его среди толпы.

Дима. Он здесь, но так далеко. Мимолетное видение. Наверное, вчера мне показалось. Наверное, я просто все это выдумала. Наверное, он из тех парней, которые флиртуют с каждым попавшимся под руку существом женского пола, просто из вежливости или для развлечения, или потому что просто не умеют иначе.

И сегодня тоже: подразнил и исчез. Заставил сердце зачастить в груди и ускользнул, довольный результатом.

— Устала?

На секунду мне показалось, что это он, и сердце екнуло в груди, но это был просто Костя.

— Нет, не устала, — отрезала я, злясь на себя. Когда это я успела стать экзальтированной дурочкой, зациклившейся на человеке, которого вижу второй раз в жизни? Помешательство какое-то. А может, я просто заболеваю или так устала от одиночества, что мое подсознание цепляется за первого встречного.

Точно.

И все же я снова осмотрелась в надежде хоть краем глаза его увидеть. Он говорил по телефону почти у противоположного конца бортика.

Не знаю как, но он почувствовал мой взгляд, встретил его и улыбнулся. Дианы рядом не было. И вообще никого не было. Я улыбнулась в ответ, но тут же отвела глаза.

Достала из автомата бутылку воды. Совсем не той, какой хотела — неожиданное появление Кости выбило меня из колеи (вот, еще и слишком нервной стала).

— Хочешь? — спросила я из вежливости, все еще желая, но и боясь смотреть в ту сторону, где Дима.

К моему неудовольствию Костя кивнул.

— А ты неплохо катаешься, — заметила я, глядя, как он жадно поглощает мою воду.

— Скоро ты будешь кататься еще лучше, — заявил тот, возвращая бутылку.

— Мне бы твою уверенность...

Я с сомнением оглядела бутылку и решила пока не пить.

— Ну что, прокатимся? — Костя протянул мне руку.

Руку.

Похоже, он меня с Дианой перепутал или с кем-то из своих друзей.

И все же я приняла ее и неловко оттолкнувшись скользнула вперед. Его рука была теплая и такая большая, что моя тонула в ней. Я ожидала, что его прикосновение будет мне неприятно, но не ощутила никакого неудобства. Потерпеть можно.

Вот только зачем?

— А я вас потеряла! — подлетела запыхавшаяся Диана.

Как вовремя.

Моя рука выскользнула из Костиной, и я проехала немного вперед, чуть не потеряв равновесие.

— Неудивительно, — услышала я Костины слова и увидела, оглянувшись, как он опускает руки, которыми готов был меня поймать. Не знаю, почему, но этот жест меня взбесил. — За тобой не угонишься. Ты как будто в роликах родилась.

— Так и есть! — рассмеялась Диана. — Ну почти. В детстве я занималась фигурным катанием, всего несколько лет, но зато на полном серьезе. Родители готовили из меня будущую чемпионку.

— И что произошло?

Я намеревалась или обогнать их (что не получилось с моим текущим умением стоять на роликах) или ненавязчиво отстать, но они как будто специально медленно скользили по кругу, держась наравне со мной. Поневоле Дианин рассказ пробудил у меня любопытство, я повернулась и успела заметить тень, скользнувшую по ее лицу.

— Много всего. Главным вопросом, вставшим перед нами, был, конечно, финансовый. Даже любительские занятия требуют приличных денег, а уж профессиональный спорт — это абсолютное разорение. Родители продают свое единственное жилье, чтобы обеспечить талантливым детям шанс, влезают в долги, кладут всю жизнь ради смутного будущего. И иногда срывают джек-пот, а иногда остаются у разбитого корыта.

— Но это же не твой случай, верно, Дианочка? — спросил Дима, появляясь из ниоткуда. Теперь он ехал по левую руку Дианы, все еще на максимальном отдалении от меня.

— К счастью, нет.

— Я искренне рад такому повороту! — Дима шутливо приобнял ее и снова скрылся, чтобы появиться с другой стороны, между мной и Костей. Одну руку он положил на его плечо, другую на мое. — Машунь, ты рада?

— Конечно, — сказала я по привычке с сарказмом, но в тот момент я действительно была рада. Не за Диану, конечно, за себя. Вновь я почувствовала то же, что и вчера, когда ураган по имени Дима ворвался на Костину кухню и принялся руководить приготовлением ужина. Какой-то праздник внутри, уверенность, что все будет хорошо, пока он рядом.

И это его «Машунь» было для меня как теплое объятие. Оно окутало тело нежным коконом и прогревало до самого сердца.

«Машунь»...

Совсем не то, что «Дианочка». Мне показалось, что даже произнесены были эти два обращения с разными интонациями. «Дианочка» — чуть едко и немного саркастично, а «Машунь» — с приятием и теплотой. Как будто это мы с ним знали друг друга сто лет.

— Мои родители тоже готовы были многим пожертвовать, — продолжала Диана, обращаясь по большому счету только к Косте.

Пытается его разжалобить, подумала я, печальная девушка с несчастной судьбой. Стойкая, несмотря на все беды и горести. Как банально. Неудавшаяся чемпионка. И вся эта душещипательная история выжата из пары лет в секции фигурного катания.

Светка тоже в детстве занималась, только художественной гимнастикой, призы какие-то выигрывала, на детские чемпионаты ездила. А потом перестала, вот и вся история. Никакой трагедии.

Я вдруг представила, как Светка рассказывает о своем неудавшемся чемпионстве тому мальчику, Матвею, и он смотрит на нее так же серьезно, с сочувствием, как сейчас Костя на Диану, и мне сделалось тошно. Разные девушки, а уловки одни. Аж противно.

Конечно, про Светку мысль была чисто гипотетическая, но теперь я понимала, что это вполне в ее духе. В ней не больше настоящего, чем в Диане.

— Они как раз собрались продавать квартиру. К тому моменту они уже влезли в долги, причем в долги серьезные, такие с получки не отдашь. Но это вроде как того стоило — мне пророчили большое будущее в спорте.

«Вы только подумайте, как скромно, а.»

— Они даже нашли покупателя. У нас оставалась старенькая дача в далеком пригороде и смутные перспективы жизни на съемных квартирах, но родители были к этому готовы. А мне тогда было, пожалуй, все равно. Я особо ничего не понимала еще, да и вся жизнь превратилась для меня в один сплошной каток. Даже во снах я видела только бесконечную ледяную гладь, на которой снова и снова отрабатывала одни и те же элементы.

«Бедняжка.»

Я заметила, как Костя взял Диану за руку. Наше движение по кругу замедлилось, мы еле скользили у самого бортика (к моему великому облегчению — ноги уже ныли) и в конце концов остановились, заставляя окружающих с недовольством огибать наш круг.

Мне бы тоже хотелось, чтобы меня вот так, как Костя Диану, кто-то взял за руку. Не по-дружески, не покровительственно, как тот же Костя недавно, когда повел меня кататься. Мне хотелось, чтобы кто-то взял меня за руку, потому что просто не мог удержаться. Потому что я так этому кому-то нравилась, что он желал быть как можно ближе ко мне, что для него было бы счастьем просто касаться моих пальцев.

Как глупо.

Кровь прилила к моим щекам, я резко вспотела. То ли от этого томления — так жутко мне вдруг захотелось быть любимой, то ли от стыда за это желание. Я, как в детстве, испугалась, что присутствующие каким-то таинственным образом смогут прочитать мои мысли и будут из-за них потешаться надо мной.

— Ты такая румяная! — с непонятным оттенком в голосе произнес Дима, но уж точно не с насмешливым или ироничным. — Прямо девица-краса, русская коса, ну или как там говорится? — засмеялся он.

Я не знала, что на это ответить. Подняла глаза и увидела, что Костя с Дианой не обращают на нас ни малейшего внимания. Почему-то меня кольнула досада и еще я вдруг поняла, что уйдя в себя, пропустила конец Дианиного рассказа. Что она там говорила? Что-то про ссору с тренером? Чей-то нервный срыв? Ну ничего, еще узнаю. Что-то подсказывало, что видеть мне ее придется часто.

— Ну спасибо, — сказала я с сарказмом, хотя Димины слова были мне, скорее, приятны, как и его внимание.

Но так жаждавшая этого внимания до этого, теперь я не знала, как на него реагировать. Не было у меня опыта в таких делах.

В конце восьмого класса я вроде как встречалась с одним парнем (ну, я думала, во всяком случае, что встречаюсь), но то больше была игра в отношения, чем что-то настоящее. Так же, как классе в шестом Светка с одним одноклассником играли в мужа и жену, а я была якобы их дочкой.

Чтобы не стоять на месте, а заодно и скрыть нервозность, я оттолкнулась и сделала круг вокруг Димы. Мне показалось, я немного освоилась на роликах и уже не рисковала завалиться, при любом неосторожном движении, и все же кататься мне надоело до чертиков. Если подумать, то что в этом такого особенного, что люди толпами ломятся на роллердром? Часами кататься по кругу, чтобы потом от усталости ноги отваливались? Тоже мне развлечение.

Я решила поделиться своими мыслями с Димой. Он кивнул, соглашаясь, и предложил пойти посидеть. Мы добрались до одной из пустующих лавочек и с облегчением повалились на сиденье.

Некоторое время мы просто молча отдыхали. И чем дольше сидели, тем больше накрывало осознание, насколько мы действительно устали. В моем теле, казалось, ломило каждую мышцу. Спина, руки, ноги — все пребывало в диком напряжении, и теперь даже при наличии возможности не могло толком расслабится.

— Мне кажется, я не смогу встать, — еле ворочая языком заявила я, — больше никогда. Я буду сидеть тут неделю. А то и больше.

— Аналогично, — ответил Дима, лениво повернув голову. — Костянычу с Дианочкой придется уносить нас прямо вместе со скамейкой.

Я хихикнула, представив эту сцену.

Он легонько ткнул меня в бок:

— Ты чего смеешься? Я серьезно, и это будет вовсе не смешно, — но глаза его смеялись.

Я толкнула его в ответ.

— Будет очень смешно! У нас с тобой по паре роликов, всего четыре ботинка. И у лавочки четыре ножки, улавливаешь?

Это было так здорово, просто сидеть и шутить с ним, как будто мы давнишние друзья.

— Пока нет, — Дима подвинулся ближе и как бы мимоходом принялся крутить в руках брелок с моего браслетика, будто очень заинтересовался тем, как маленькая серебристая звездочка сияет в свете ламп.

В этот момент досказывать свою бредовую идею мне показалось неуместным. Время для шуток прошло. Я затаила дыхание.

Своим плечом я чувствовала его плечо. Наши ноги соприкасались. И его пальцы в миллиметрах от моей кожи. Весь шум, гул огромного, наполненного людьми, зала затих.

И тут голос помимо моей воли выдал:

— Можно будет просто поставить лавочку на ролики и укатить отсюда.

Я не осознавала, что говорю это, пока не сказала.

Да что же со мной творится?

Дима отпустил звездочку.

— Ага, еще впрясть в нее упряжку лошадей, — хрипло рассмеялся он.

— Двух лошадок нам вполне хватит. В их роли будут Диана с Костей.

— Да уж, лошадки так лошадки... — задумчиво протянул Дима. — Особенно Дианочка с ее спортивным детством.

— Ну да, — сказала я, разочарованная, что момент упущен.

А был ли вообще этот момент или мне просто показалось?

Дима помолчал, а затем вновь повернулся ко мне и вдруг серьезно так спросил:

— А что насчет тебя, сестричка? Расскажи свою историю.

— Не называй меня так! — возмутилась я. — Я тебе не сестричка.

— Точно, ты сестричка Костяныча. Мне просто интересно, как так получилось. Я знаю его кучу лет, но ни о каких сестрах не слышал.

— Знаешь его кучу лет? — попыталась перевести тему я. — Это сколько?

— Так, дай подумать... С первого курса института, это, получается, лет шесть уже, а может и больше.

— Шесть лет? Совсем немного, — заметила я. Светку я знала гораздо дольше, но, гляньте, какой стороной она ко мне повернулась. Я даже и представить не могла, что это в ней есть.

— А тебе-то самой сколько, если шесть лет для тебя совсем немного?

Я замялась.

— Семнадцать. Почти. Через пару месяцев будет.

Слишком мало. Боже, почему мне не двадцать? Ну, или хотя бы восемнадцать?

— Значит, шестнадцать, — Дима оценивающе на меня посмотрел. — Ну, вот я старше тебя на те же шесть лет, на семь почти. Много это или мало?

— Несравнимо, — сказала я тоном воображаемой отличницы. — Это разные системы отсчета: знать кого-то шесть лет и иметь разницу в шесть лет.

«А сейчас он, наверное, подумает, что я занудная малолетка, которая пытается казаться умнее и старше, чем она есть. И будет прав, потому что именно так я себя и чувствую».

Дима рассмеялся:

— Невероятная способность ускользать от любой темы. Ты, случаем, не в разведке работаешь?

— Конечно.

— Слушай, а ведь точно! — продолжал шутить Дима. — Теперь все проясняется. И внезапное появление, и отсутствие прошлого, и кодовый позывной «сестричка»...

— Хватит! — смеясь, прервала его я.

— Что такого смешного? — раздался голос Кости.

Похоже, у него была привычка внезапно появляться именно тогда, когда его меньше всего ждут.

— Ничего, просто выяснилось, что Маша — агент госдепа, — просветил его Дима.

— Никакого не госдепа, — возразила я, — всего лишь банального ми шесть.

Я встретила взгляд Кости, который смотрел на меня с удивлением и еще каким-то непонятным выражением в глазах.

Мне подумалось, что все на меня в последнее время как-то непонятно смотрят. И то ли здесь дело в том, что я не умею читать чужие взгляды и не распознаю простых эмоций, то ли со мной что-то серьезно не так. В любом случае, это немного нервировало.

Я считала, что с катанием мы уже на сегодня закончили, но неугомонная Диана заставила всех нас, даже Диму, сделать еще хотя бы несколько кругов по роллердрому. Дай ей волю, она бы до ночи, наверное, каталась, но даже Костя пожаловался, что немного подустал.

А я, вдохновленная тем, что эта пытка вскоре закончится, развила доселе невиданную скорость. Оставалось только вписываться в повороты, да огибать ленивых увальней, которые не собираются огибать тебя.

В общем, не так уж это было сложно, как казалось.

Я так уверилась в своих силах, что потеряла контроль, и осознала, что лечу назад, только когда было уже слишком поздно что-то делать.

Мгновение растянулось. Мой внутренний фотоаппарат заснял каждую миллисекунду действа: нога отрывается от поверхности — щелк. Далекие стены медленно скрываются из виду, и их место миллиметр за миллиметром занимает высокий потолок — щелк, лица незнакомцев удивленно вытягиваются — щелк, щелк, щелк.

Невесомость.

Почти приятно, как во сне.

Тишина.

Мое собственное недоумение.

Такое глубокое, что его хватило бы на целый океан.

И тут же, без предупреждения, весь этот океан выплеснулся на меня дикой, животной, паникой.

Я упала.

Летя, я знала, что падение будет страшным, потому что настолько мое время замедлялось лишь один в жизни раз. Когда я, маленькая, весело спускалась, прыгая по ступенькам, но вдруг обнаружила, что лестницы подо мной нет, а земля почему-то впереди, а не внизу и неумолимо мчится прямо мне навстречу. Это было одновременно и долго и быстро, и очень-очень больно. Прямо как сейчас.

Вот только вспомнив это, я поняла, что в этот раз боли не ощущаю.

Только тепло и чьи-то сильные мягкие руки, что крепко держат меня.

Я открыла глаза, которые зажмурила в самый последний момент и увидела над собой встревоженное лицо Кости.

Моей первой мыслью было: «Что он тут делает?», а потом я поняла, что эти сильные мягкие руки принадлежат именно ему.

— Э... Спасибо, — пробормотала я, пытаясь выпрямиться.

Костя помог мне твердо встать на ноги (ну, насколько это возможно, пока ты еще на колесах). Дыхание восстановилось не сразу.

— Это было феерично! — провозгласил Дима. — То как ты полетела... Вот реально, воспарила в небеса, а вернее, в потолок. Жуть!

— Я ужасно испугалась! — поддакнула Диана, держась за сердце.

— Костян, у тебя просто сверхчеловеческая реакция, — восхитился Дима. — Маш, ты бы только видела этот нечеловеческий рывок!

— Так сверхчеловеческий или нечеловеческий? — слабо поинтересовалась я, все еще ощущая дрожь в коленках.

— Ты в порядке? — тихо спросил Костя. — Не ушиблась?

Я покачала головой.

— Все хорошо.

Мы направились к выходу и Костя, словно не доверяя моим реакциям все еще держал руку у меня на спине.

Вечером, уже лежа в постели, я думала о прошедшем дне. Вспоминала тот момент, когда мы сидели с Димой. Странно, но за прошедшие часы он как будто померк, выцвел. Я не ощущала ни отголоска тех эмоций, что весь день будоражили мою кровь. Наверное, просто устала. Да и перенервничала из-за своего грандиозного недопадения.

Хотя из-за чего тут нервничать. Ну, чуть не упала. Но не упала же.

И все же, засыпая, я снова переживала ту неприятную невесомость и нарастающую панику где-то глубоко внутри. Но когда паника уже готова была вырваться наружу, я вновь почувствовала согревающее тепло и ощущение надежных рук, которые крепко держат меня и не дают упасть.

Глава 12. Маша

Снова я увидела Диму только в пятницу. На работе у Кости, куда заскочила после школы, обнаружив, что забыла ключи. Нет, ключи-то я взяла, да не те, от своей квартиры, а не от Костиной. Я не расстроилась, подумала: может, это знак? Может, надо уже проведать свою старую комнату, посидеть подумать в полном одиночестве, предаться ностальгии, да хотя бы трубы проверить, в конце концов. Но почему-то перспектива возвращения, даже временного, в старую квартиру наполнила меня необъяснимым ужасом.

Что и говорить, сейчас я жила гораздо лучше. Прошлое казалось мрачным сном, настоящее, хоть и покрытое туманной дымкой, виделось немножко светлее. Конечно, в этом тумане могло скрываться все что угодно, и свет мог в любую секунду померкнуть, но пока он был, следовало греться в его лучах.

Я позвонила Косте.

Ответила девушка. Незнакомая, не Диана.

Я отняла телефон от уха, чтобы проверить, тот ли номер набрала. Имя на экране говорило, что тот.

— А можно Костю? — осторожно попросила я.

— В данный момент он не может подойти к телефону, он на совещании, — по официальности тона я поняла, что это, скорее всего, секретарша и отчего-то выдохнула с облегчением. — Но если дело срочное...

— Нет, — ответила я, — не срочное. Когда он освободится?

— Не в ближайщее время точно. Но я ему передам, что вы звонили. Это же Маша, да? Его сестра?

— Да, — я даже не растерялась. Привыкла быть уже не собой, а «сестрой Кости». Здесь, в Костином мире, эта роль была отведена была мне с самого начала. Иногда, например, в школе, это даже ощущалось как статус, который что-то значил. Но в этом заключалась и жуткая несправедливость: просто Маша никому не была нужна, никто о ней даже не знал, но когда она стала «Костиной сестрой», то все враз изменилось.

Просто Машу даже родители забыли, что уж говорить о «друзьях», и только один человек в целом свете этой «просто Машей» заинтересовался — Костя.

Подумав об этом, я ощутила, как в груди немного потеплело. Может, в конце концов, не так уж и плохо быть той самой «Костиной сестрой».

— А я Лида, секретарь отдела, — представилась девушка в трубке. — Приятно познакомиться.

Я не стала спрашивать, какого такого отдела, хотя без уточнения это и прозвучало довольно загадочно.

Хотя о чем это я? Костиного отдела, какого еще? Уж сестра-то должна знать, в каком отделе работает ее брат. А что я знала о Косте? Ни-че-го. И впервые меня это смутило. Не в смысле паранойи (хотя и в этом тоже — не знать человека, с которым живешь, преступно глупо!), а в каком-то чисто человеческом. На мгновение я увидела себя со стороны, и увиденное мне вовсе не понравилось.

Как будто бы это я черствая и ограниченная, прямо как дядя Андрей, который ничем и никем в этой жизни не интересовался, как будто бы это я заперлась в своей скорлупе, из которой и носу боялась высунуть, лишь бы меня никто не трогал и не тревожил. Вот и осталась закономерно в конце концов одна.

Но в том-то и дело, что не одна. Есть Костя, Полина. Дима. Впрочем, этого последнего я даже в мыслях взяла в скобочки. Какая разница, что именно притянуло их ко мне? Бредовые сны, корыстные мысли, судьбоносные случайности... Они могут исчезнуть, раствориться, оказаться миражом. Могут, ну и что? Одно точно: если я буду их игнорировать или отталкивать, они исчезнут куда быстрее, улетучатся без следа.

Я спросила у Лиды, как добраться до офиса. Она охотно объяснила, даже карту прислала и дала телефон, по которому с ней можно связаться. Мне интересно стало: по Костиному она ответила из чувства долга или, чтобы удовлетворить снедающее ее любопытство?

По дороге я решила зайти в магазин, купить что-нибудь Косте, чтобы не являться с пустыми руками. Я долго стояла в отделе с выпечкой, выбирая, что может ему понравиться, но мне так и не пришло ничего на ум. Любит ли он булочки с корицей? Предпочитает персиковую или яблочную начинку? Может, ненавидит мак? Я понятия не имела. В итоге я взяла то, что понравилось бы мне: пирог с вишней — в конце концов, вишневый сок, который Костя упорно мне покупал, он и сам пил с удовольствием.

У кассы мое внимание привлек стенд с кружками и всякой кухонной мелкотой. Я схватила заодно салфетки, которые дома почти закончились, бездумно покрутила в руках кружку с надписью «Любимому брату», и только когда подошла моя очередь расплачиваться, поняла, что все еще держу ее в руках. Кассир щелкнул ручным сканером, считывая штрих-код с кружки, и на экране высветилась общая сумма покупок.

Это просто кружка, думала я, осторожно укладывая ее в свой школьный рюкзак, милый и приятный сувенир. Это же не значит, что я, действительно, считаю его «любимым братом», я, вообще, его братом не считаю. А кем? Я не знаю. Просто человеком, с которым вынужденно живу.

Люди, вообще, вынуждены жить с друг другом. Братья, сестры, дети, родители. Можно выбрать себе пару, но родственников распределяет судьба. Близких и далеких, хороших и плохих, добрых и злых. Остается только радоваться, что они есть, или негодовать, что такие достались именно тебе. А потом страдать от того, что какими бы они ни были, теперь их нет.

Костин офис находился в районе промзоны. Миновав первый шлакбаум, я оказалась в царстве контрастов. Склады тут чередовались с гаражами, офисными зданиями, фитнес-клубами, кофейнями и магазинами. Сновали люди среди большегрузов и легковушек. В маленьком переулке у одной из кофеен столпились люди в аккуратной офисной одежде со стаканчиками кофе и сигаретами в руках, а прямо тут же через дорогу усталые рабочие в заляпанной форме грузили в пыхтящий камаз стройматериалы. За углом родители с детьми штурмовали магазинчик с новогодними украшениями. У меня создалось ощущение, что это место — город в городе, в котором плотно сосуществуют параллельные миры, но никогда не соприкасаются. И я, неприкаянная душа, бреду в пустоте их несуществующего пересечения, как в известной песне про бульвар разбитой мечты.

Напоминание о Новом годе вызвало досаду, как и всегда. В моей семье этого праздника не признавали. Но я, как наивнейшая идиотка, каждый год ждала какого-то чуда. Чудо так ни разу и не пришло, и я перестала ждать.

Но что-то внутри меня досадовало, что до Нового года всего месяц с небольшим, а снега все нет, и присматривалось к витринам, выбирая елочные игрушки для елки, которой не существует.

На проходной меня встретил охранник, строго спросивший:

— Куда?

— В офис, — в тон ему ответила я.

Он сурово кивнул, и я, притормозившая было, уже приготовившая ответы: куда я, зачем, к кому, неуверенно прошествовала мимо.

Целую минуту, пока ехала в лифте, а потом шагала по длинному коридору, я играла в «делового человека». Будто бы я на самом деле не я, а кто-то взрослый, серьезный, целеустремленный, приехавший сюда на деловую встречу. Будто бы все самое сложное — последние годы школы, экзамены, институт (в который я боялась так никогда и не поступить) — уже позади, а сейчас у меня есть свое место в жизни, надежная работа с хорошей зарплатой, устоявшиеся отношения с людьми и безлимитная карта на бизнес-расходы в кармане.

Следуя Лидиным инструкциям, я нашла дверь с надписью «104». Перед ней вся моя прекрасная фантазия мигом сдулась, и, заходя внутрь, я снова стала робкой школьницей на чужой территории.

Кабинет был большим, с семью рабочими столами, пять из которых пустовали. Только в углу у окна мужчина бубнил что-то в гарнитуру, и слева от двери девушка увлеченно печатала. Но тут же отвлеклась, увидев меня.

— Здравствуйте, — сказала я, — я...

— Маша! — подхватила она. — Я Лида! Мы с вами говорили по телефону.

Мне понравилось, что она называет меня на «вы». Когда тебе шестнадцать поневоле привыкаешь к неуместной фамильярности, так что это обращение было как глоток свежего воздуха. Я даже улыбнулась. Не улыбаться в ответ Лиде было невозможно, она сразу располагала к себе. Все секретари, которых я видела до этого вечно казались надменными и недовольными самим фактом существования других людей, которые отвлекают их величеств от работы. Лида же, казалось, если в чего-то в этой жизни и ждала, так только моего появления.

Приятно, конечно, но мне стало интересно: она со всеми такая или так любит Костю, что пытается подмазаться к нему через младшую сестру? Диана тоже вела себя со мной до невозможности мило, но эта игра была рассчитана не на меня.

Лида рассказала, что Костя все еще на совещании, но уже скоро, наверное, вернется.

— В этом месяце у нас все с ног наголову встало, — доверительно сказала она мне, понизив голос. — Работаем наизнос.

Я невольно задумалась о Костиных поздних возвращениях, об усталом взгляде и понуром лице человека, держащегося из последних сил. Впрочем, эту неделю он выглядел чуть лучше. Я старалась не обращать на это ни малейшего внимания, не хватало еще его жалеть! Иногда мне казалось, что это именно то, чего он хочет. Втереться ко мне в доверие через жалость. А после слов Лиды паранойя вновь взыграла, и я начала подозревать, что он надоумил ее наговорить мне всякого, чтобы я считала его несчастным трудоголиком и прониклась сочувствием.

С паранойей я старалась бороться рациональностью. Зачем? Зачем ему это делать, думала я? К чему ему мое сочувствие? Но рациональность не помогала, ведь я знала, что люди не всегда совершают подлые поступки по какой-то причине. Иногда они делают это просто так, иногда из любви к «искусству» или просто потому что такова их натура.

Но паранойя паранойей, а я впервые поняла, что мне хотелось бы верить Косте. Мне хотелось бы, чтобы он оказался настоящим. Чтобы все это оказалось настоящим.

Я огляделась, пока Лида отвечала на телефонный звонок. Мне хотелось угадать, какой из столов Костин. Впрочем, угадывать не пришлось: я заметила его телефон и знакомое портмоне.

Видимо, звонок был важным. Не переставая говорить, Лида с извиняющимся выражением лица махнула мне рукой: мол, сядь куда-нибудь. Я отошла и села за Костин стол, чувствуя себя очень глупо. Что Костя скажет, увидев меня здесь? Обрадуется?

А хотелось бы мне, чтобы он обрадовался?

Я достала из рюкзака вишневый пирог и положила его на стол перед собой. Следом, чуть помедлив, выставила кружку.

«Любимому брату».

Ощутив внезапный прилив стыда, я развернула чашку надписью от себя. К стене, где ее никто не увидит. Если, конечно, не захочет выпить чай. Или дурацкое растворимое кофе.

Я уже собиралась сунуть ее обратно в рюкзак, чтобы потом как-нибудь незаметно избавиться, словно чашка была некой компрометирующей уликой, как дверь распахнулась, впуская в кабинет поток гомонящих людей.

Одним из них был Костя. Он остановился на полуслове, завидев меня, и я робко помахала ему рукой и постаралась улыбнуться.

— К тебе пришли, — запоздало сообщила ему Лида, все еще не отрываясь от телефона.

— Да уж, вижу, — Костя направился ко мне.

Я внутренне сжалась, ожидая, что сейчас мне достанется за самовольство, и против воли мозг стал лихорадочно выдавать глупые и нелепые оправдания. И хотя казалось бы, почему я должна оправдываться? Каждый может забыть ключи, разве нет? Но слишком уж большой опыт у меня был в общении с дядей Андреем. Слишком много раз я, по его выражению, «косячила». И каждый раз его ругань следующая за самым невинным действием заставала меня врасплох. Со временем я и вовсе стала бояться делать хоть что-либо. Проще было не отсвечивать.

И вот, отчима уже несколько месяцев как нет в моей жизни, но его воспитание живо. Я разозлилась на себя за эту реакцию, за свой страх перед Костей. И на Костю разозлилась тоже, за то, что он, пусть и невольно, пробудил во мне этот страх.

— Привет! Вот уж не ожидал тебя тут увидеть!

Я выдохнула с облегчением. Все-таки ругать меня не будут. Не тот Костя человек. Даже если он недоволен, то не покажет этого. И уж точно не в офисе полном коллег. Он любит, чтобы его любили. «Солнышко Костя», «звездочка Костя», — вспомнила я слова его бывшей классной руководительницы.

— А я тут теперь работаю, — заявила я, и не думая вставать из-за стола. Как будто проверяя границы его терпения.

— Даже так? — усмехнулся Костя.

— Как тебе мой рабочий стол? — я развела руки в стороны.

— Неплохо-неплохо... А это у тебя что? — он указал на сверток с пирогом. — Похоже на прекрасно написанный отчет.

— С вишней, — заметила я. — Хочешь почитай на досуге.

Наша маленькая игра подняла мне настроение, но я почувствовала, что пора закругляться.

— Я, вообще-то, за ключами пришла, — сказала я, поднимаясь. Мне показалось, или на Костином лице мелькнуло легкое разочарование? Будто ему хотелось продолжить или, быть может, он пожалел, что я пришла не просто так, навестить его, а по делу. — Представляешь, забыла их сегодня.

Наверное, мне все же показалось, потому что Костя расплылся в понимающей улыбке и полез в портмоне.

— А как офис нашла? Лида подсказала?

Я кивнула.

— Вообще-то, я тебе звонила, а подняла трубку она.

Костя глянул на стол, где лежал телефон.

— Черт! Забыл его, — он разблокировал экран и проверил список вызовов. — Похоже, меня сегодня весь город искал. Стоит только отлучиться на совещание...

Случайно я заметила в списке вызовов имя Димы, и у меня екнуло сердце. Это мог быть совершенно другой «Димон», вообще, кто угодно, но у меня все равно болезненно заныло где-то в груди.

Я как собака Павлова. Только что была в нормальном настроении, ни о чем таком не думала, и вот помахали косточкой перед носом — и сразу слюни потекли.

— Что ж, мы сегодня с тобой оба рассеянные, — сказала я, чтобы заполнить пустоту, в которую вдруг превратилось пространство между нами.

— Ага, — отозвался Костя, теперь листая сообщения.

Потом отвлекся, видимо, вспомнив, что я еще тут и вручил мне довольно увесистую связку ключей.

— Хочешь, останься пока, — предложил он, — посиди тут, поделай уроки, а скоро я уже закончу, и вместе домой поедем.

«Поделай уроки»... и снова, сколько он думает мне лет? Дочка пришла к папочке на работу.

Но все же я решила остаться.

— Сейчас провожу тебя в комнату отдыха, — он уже направился к выходу из кабинета вместе со мной, как его отвлек коллега, попросив какой-то документ.

— На столе, — махнул Костя, но потом все же вернулся и вытащил толстую папку из стопки.

Я стояла у двери.

Найдя нужную бумагу в папке, он только собрался вернуть последнюю на место, как его взгляд наткнулся на нечто чужеродное на столе.

Дурацкая кружка.

Он недоуменно взял ее и только открыл рот, видимо, собираясь спросить, чья она, как заметил надпись.

Мне хотелось провалиться сквозь землю.

Я такая дура.

Мне было так стыдно, как будто дядя Андрей только что поймал меня на очередном «косяке» и отчитал перед всем честным народом. Но лучше бы это, и правда, был дядя Андрей, а не Костя с его удивленным взглядом, выражающим будто он тронут до глубины души. Мне хотелось стряхнуть его с себя, как будто взгляд этот обладал физической силой и был ловушкой, в которую я попала.

Мне хотелось крикнуть: «А иди-ка ты к черту!», чтобы уравновесить «добрые» и «злые» дела на сегодня, чтобы стереть эту кружку с материального плана существования. Никого я не люблю. Нет у меня любимых братьев. Нет братьев вообще. А ты мне, Костя, никто и звать тебя никак, понятно? И кружка эта — просто шутка, даже злая шутка, чтобы подловить тебя.

«Привет, любимый брат!»

«Привет, сестренка!»

«Ха-ха, попался, придурок! Кому ты нужен? Я тебе не сестренка!»

Все это пронеслось у меня в голове в мгновение ока, и я только пальцы успела сжать в кулаки до боли, как вернулся Костя и повел меня в комнату отдыха.

— Маша, спасибо за подарок! — сказал он прочувствованно, будто и правда тронут.

«Твои деньги, — подумала я, — ты как будто сам ее себе купил, самолюбивый идиот.»

Мне стало гадко от этих мыслей. Но они были моим привычным щитом, который всю жизнь отгораживал меня от какой-то жуткой внешней опасности. Я, правда, уже точно не помнила в чем именно эта опасность заключалась, но щит держала исправно.

— И как ты вовремя подгадала! Я уже какой день пью из одноразовых стаканчиков, и каждый день, выйдя из офиса, забываю, что мне нужна новая чашка.

В комнате отдыха я сразу села на диван, расположенный напротив огромного телевизора и достала телефон, приготовившись открыть видео по немецкому, который теперь старательно нагоняла. Я думала Костя тут же уйдет, чтобы доделать свои дела, но он включил чайник и достал две бумажные тарелки, на которые положил по половине принесенного мной пирога.

— Вот, — поставил он одну передо мной на столик. — Ты пока питайся, а я пойду поработаю. Чай, сахар, кофе, все тут, — он показал мне на другой стол в углу. — Наливай себе, не стесняйся. Я постараюсь побыстрее закончить. К счастью, сегодня дел немного.

Мне повезло. Никто не отвлекал, пока я сидела, ела пирог и слушала преподавателя немецкого. Можно было расслабиться и чувствовать себя почти как дома. Ведь если бы не моя поездка к Косте, я сидела бы точно так же у себя в комнате и делала бы то же самое. Наверное, я скучный человек.

Пару раз кто-то заглядывал в комнату, и скоро я даже перестала отрываться от видео, чтобы увидеть заходящего. Поэтому для меня стало неожиданностью, когда кто-то опустился на диван рядом со мной и сказал:

— А где объятия? Где радость встречи?

Я подняла глаза и увидела Диму.

Немецкая грамматика так загрузила мой мозг, что я даже не удивилась.

— Вот объятия, — сказала я и сделала вид, что собираюсь его обнять. Я не собиралась, конечно, даже шутка такая была чересчур смелой для меня, но Дима наклонился мне навстречу и на секунду прижал к груди.

— Это уже лучше, — заметил он.

Я поскорее отодвинулась, чтобы он ненароком не почувствовал бешеный стук моего сердца, и спросила:

— А ты что тут делаешь?

— Откуда такая подозрительность? А ну да, я забыл, ты же у нас шпион!

— Не увиливай от ответа.

— В деле уворачивания от неудобных вопросов у меня были лучшие учителя!

Я почувствовала, что губы мои сами растягиваются в улыбку — по крайней мере, он помнил о чем мы говорили неделю назад.

— Да вот, заскочил к Костянычу на минутку. Он сказал, что ты тут сидишь, я и зашел тебя проведать.

Я не знала, что на это ответить.

— Я рада, что ты зашел, — наконец, выдавила я. Я, на самом деле была рада, но признаваться в этом было сложно.

— И я тоже рад, — он пристально на меня посмотрел, а потом вдруг встал. — Ну, я, действительно, планировал забежать только на минутку, так что как ни хочется остаться, но уже пора.

Я поднялась вслед за ним.

— И куда ты сейчас?

— Да так, — он пожал плечами, — еще кое-куда по делам надо успеть заскочить.

— Ясно... — протянула я. — Ну, удачи.

— И тебе. Ну пока, увидимся.

«Когда?» — хотела спросить я, но промолчала. Как-то глупо цепляться за то, чего нет.

Уже у двери он обернулся:

— А ты тут Костяныча, что ли, ждешь? Слушай, а хочешь со мной? Погуляем, проветримся.

Наверное, я хотела.

Вот только Костю кидать, как бы я к нему не относилась, было глупо. Тем более ради человека, который даже пальчиком не пошевелил, чтобы хотя бы добавить меня в друзья в соцсети или черкнуть пару ни к чему не обязывающих фраз. Чтобы хотя бы постараться меня найти.

А ведь мне казалось, да и продолжало казаться, что я ему нравлюсь. Но, видимо, не настолько, чтобы из-за меня напрягаться.

Вроде только что лез обниматься, а теперь убегает, даже номера моего не попросив.

— Пока, — сказала я. — До встречи.

Глава 13. Маша

После ухода Димы немецкий больше не шел. Я открыла поисковик и стала подбирать материалы для реферата по истории. Нет ничего лучше бесконечных блужданий по интернету, чтобы отвлечься от посторонних мыслей. Я нашла столько интересных источников, что хватило бы для ста рефератов и продолжала выискивать любопытные факты. Все было лучше, чем думать: может, стоило бы все-таки согласиться на Димино предложение?

Костя появился спустя примерно час. Усталый, но довольный, как будто все его рабочие проблемы разрешились самым наилучшим образом.

— Извини, — выдохнул он, — извини, я знаю, что задержался. Ты, наверное, уже жалеешь, что согласилась меня подождать.

— Все в порядке, — ответила я.

— Знаешь, это здорово, когда кто-то тебя ждет, — заметил он словно между делом, когда мы ехали в лифте. Я решила пропустить это его замечание мимо ушей. К счастью, как раз в этот момент двери открылись, и мне не пришлось ничего отвечать.

В машине мы сидели молча. Костя включил радио, и я бездумно слушала незамысловатые попсовые песенки, глядя на проносящиеся за окном городские огни. Мир казался таким унылым, будто из него каким-то образом откачали всю радость. Впрочем, возможно, дело было не в мире, а во мне.

Где-то уже монтировали новогодние украшения, и я спросила у Кости:

— У тебя есть елка?

— Где-то была. Думаешь, пора уже ставить?

Я пожала плечами. Мне не хотелось показывать свой энтузиазм.

— А что с елочными игрушками? — все же продолжила спрашивать я.

— О, их на две елки хватит. Если мне не изменяет память, там три коробки и еще какой-то битком набитый пакет. Вообще, стоит, наверное, все это разобрать, посмотреть в каком оно состоянии. Хочешь, завтра займемся?

— Давай.

— А хочешь, можем купить большой кактус и нарядить его, — предложил Костя в шутку. По крайней мере, я надеюсь, что в шутку.

— У кактусов очень нежные колючки, — ответила я и отвернулась.

Из динамиков зазвучали латиноамериканские ритмы, а затем знакомый хрипловатый голос, забивающий все радиоэфиры; звук внезапно усилился. Я бросила взгляд на панель, и увидела, что это Костя его прибавляет.

— Обожаю эту певицу! — заявил он.

«Серьезно?»

Я скорчила гримасу зеркалу заднего вида. У него еще и отвратительный музыкальный вкус. Неудивительно.

Оставалось надеяться, что Дима слушает нормальную музыку. По крайней мере, не самую попсовую попсу, которая звучит из всех утюгов. Ходит он все время в кожаной куртке, может, это о чем-то говорит? А может и нет. Может, он просто любит кожу и слушает ту же чушь, что и Костя.

Кстати о Диме.

— Я видела твоего друга Диму, — заметила я, особенно выделив «твоего друга», чтобы показать, что уж ко мне-то он точно никакого отношения не имеет. — Он зачем приходил?

Конечно, мне хотелось услышать ответ вроде такого: «Чтобы увидеть тебя», но Костя сказал:

— Похоже, у него опять какое-то бизнес-начинание.

Он произнес это таким тоном, словно «бизнес-начинание» — это какая-то сезонная болезнь, вроде простуды.

— Почему «опять»?

— Ну, у него их было уже с десяток, и каждое должно было катапультировать его прямо в список «Форбс».

— Но не катапультировало?

— Пока нет, — усмехнулся Костя. — В принципе, деньги ему частенько удавалось заработать, но проблема в том, что они у него не задерживаются.

Ну, конечно, лучше сидеть в офисе с утра до ночи, чем пробовать новое, подумала я, но ничего не сказала.

***

Мне опять снился странный сон. Будто я собираюсь в школу и все никак не могу собраться — ищу одни и те же вещи снова и снова, кладу их в рюкзак, а потом вновь их ищу и снова складываю — меня уже тошнило от этой круговерти, но суть была не в этом. Главным героем сна являлся телефонный звонок. Он звенел в ушах, чуть ли не вибрировал в голове, настойчиво меня призывая, но я понятия не имела, откуда он исходит. Телефона нигде не было.

Это звон, эти сборы продолжались так долго, что я дико устала. Я бы, наверное, могла заснуть, если бы только уже не была во сне.

В какой-то момент телефон обнаружился у меня в кармане, и целая бесконечность ушла на то, чтобы его достать. Но это оказался не мой телефон — старая раскладушка с маленьким черно-белым внешним экраном, по которому одной строкой бежало имя и номер звонящего. Когда я была маленькая, такой телефон был у мамы. Помню, как я рыдала от того, что она не дает мне его поиграть.

Во сне на экране вместо букв и цифр отображалась какая-то галиматья, но я знала, что звонит мама. Сначала я не хотела брать — грудь душила обида, потом решила все же поднять трубку и выслушать, что мама мне скажет, а потом выговориться самой, но тут телефон исчез, а его звон остался. Сон начался сначала.

— Мама! Мама! Мама! — орала я, находя телефон, а потом каждый раз теряя.

Мне кажется, на какое-то время я забылась, потому что искорки истерики внутри меня потухли, и, видя, другой сон я чувствовала себя гораздо спокойнее.

Но спокойствие длилось не долго.

Я шла по солнечной улице. Мне было тепло и хорошо, только очень хотелось пить. Чего-нибудь холодненького. Я заметила торговца прохладительными напитками и встала в длинную очередь. Вдруг девушка передо мной повернулась, и я увидела, что это Светка. Завидев меня она открыто и широко улыбнулась. Я просто глазам своим поверить не могла. Светка только открыла рот, чтобы что-то сказать — что-то веселое и беззаботное, судя по ее виду — но я ее опередила.

— Иди к черту! — заорала даже не я, а что-то внутри меня, что-то помимоменя. — Иди к черту! Иди к черту! Иди...

На полузвуке я проснулась. Над кроватью нависала зловещая черная тень.

— Эй! — вырвался у меня хриплый крик.

— Маша, — сказала тень, и я поняла, что это Костя.

Я, что, снова не заперла дверь? И что он тут делает? Ночью, в темноте. Меня замутило.

— Маша, ты в порядке?

— Что ты тут делаешь? — возмущенно спросила я. Слова были такие тяжелые и неповоротливые, и странным образом, застревали в горле.

— Ты стонала во сне, — тихо сказал Костя. — Я думал что-то случилось. Тебе что-то приснилось?

Я вспомнила телефон, а потом и Светку, неужели я говорила во сне? Или мои крики вырвались в реальность стонами? Никогда еще со мной такого не было.

— Все нормально, — сказала я и постаралась сесть на постели.

«Уходи.»

Я чувствовала себя странно.

— Давай поставим елку? — внезапно пришла мне в голову идея.

— Сейчас? — удивился Костя. Он присел на краешек кровати, и мои глаза уже достаточно привыкли к темноте (далеко не полной — из окон лился свет фонарей), чтобы я могла увидеть его лицо.

— Да.

Эта сцена могла бы быть еще одним сном.

Костя потянул руку к моему лицу. Я оттолкнула ее и отпрянула, вжимаясь в подушку.

— Я просто хотел проверить, нет ли у тебя температуры, — объяснил он.

— Для этой цели уже давно изобрели градусник, — прохрипела я, ощущая боль в горле при каждом издаваемом звуке.

Думаю, мы уже оба поняли, что случилось: я заболела. Хорошо, что впереди два выходных. У меня есть все шансы успеть выздороветь к понедельнику и не пропустить больше ни дня школы.

Я приложила руку ко лбу. Ничего не ощущалась. Наверное, рука и лоб были одной температуры. Или это ложная тревога. Только в горле что-то раздулось и скребло.

— Я хочу пить, — сказала Косте.

— Сейчас, — он быстро поднялся, но я схватила его за руку. — Ты вся горишь!

— Правда? — я приложила его, такую прохладную, руку к своему лбу и вздохнула. — Кажется, я заболела.

Глава 14. Костя

Хотя казалось, что уже можно выдохнуть, Костя все еще плохо спал. Череда неприятностей на работе благополучно завершилась, но подсознание словно забыло выключить тревожный режим. А может, это день такой был (вернее, ночь). Потому что в то время, как в своем бредовом сне Маша искала навязчиво звеневший телефон, Костя проживал бесконечный кошмар, в котором возвращался в худшие моменты недавнего прошлого.

Все эти моменты были связаны с Аней.

Аня ушла.

Этот простой факт вроде бы давно перестал его мучить, но во сне боль возвращалась с новой силой.

Естественно, в расставании не было ничего глобально трагичного или катастрофичного (пусть Косте временами казалось как раз наоборот), но вся эта ситуация была ужасно неприятной, а размышлениями и сожалениями о ней Костя буквально выедал себя изнутри.

Время прошло, и раны начали затягиваться. Появилась милая девушка Диана, такая хорошая, такая не-Аня. Костя пытался радоваться и изо всех сил изгонял ощущение, что обманывает и себя, и ее. Вместе с Аней он как будто потерял часть себя и теперь лишь плыл по течению, направляемому по большей частью чьей-то чужой волей. В данном случае, Дианиной. Она была инициатором их отношений, и это тоже заставляло Костю чувствовать смутную вину.

Но здесь, во сне не было никакой Дианы. Его откинуло назад во времени, словно прошлое было огромной черной дырой, а зыбкое настоящее — всего лишь отвесным склоном, по которому он с трудом карабкался к смутному будущему, брезжущему где-то там над головой неверным светом. Прошлое обладало гравитацией. А гравитация всегда побеждает. И чем ты старше, тем сильнее тебя тянет назад. Вниз. В пучину так и незаживших ран и потерянных шансов.

— Ты, знаешь, кто? — говорила Аня в его сне. — Ты как та жалкая дворняга, что мешается под ногами. Она думает, что если вам с ней случайно было по пути, то теперь ты ее хозяин. Она не понимает, что всем на нее плевать.

— Ты сравниваешь меня с дворнягой?

— Жалкой дворнягой. Ты же сам слышал. Или хочешь, чтобы я повторила?

Костя не помнил, точно ли диалог во сне повторяет тот, что случился когда-то наяву или верно только общее, но не частности. Главным были его эмоции, и они повторялись точь-в-точь: недоумение, возмущение, обида, злость, боль.

Аня ранила его в самое сердце.

Они ругались. Они просто ругались, как и все последнее время. Но этому скандалу суждено было стать финальным. Потому что после слов про «дворнягу» Костя понял, что с Аней ему больше не о чем говорить.

Ее высказывание было мерзким само по себе и оскорбило бы любого, но в случае с Костей еще и било по больному месту. Он, ненужный отцу, росший без матери, кем он был, как не дворнягой? Конечно, Аня знала о его детстве, знала о его чувствах. Она тысячу раз бывала у него дома, общалась с его тетей, разглядывала детские фотоальбомы, в которых на семейных фото вместо мамы и папы, бабушек и дедушек была только эта самая тетя. Аня знала, куда его пнуть.

— Мне хотелось, чтобы мы расстались как взрослые люди, но по-хорошему ты не понимаешь... — Еще одна Анина реплика запавшая в душу.

Во сне она продолжала звучать и разноситься над городом подобно колокольному звону.

Костя шел по улице, куда глаза глядят. Что он должен был тогда понять?

«Что у нее кто-то есть», — промелькнула неожиданная мысль.

Костя остановился. Внезапно это показалось ему таким логичным. Конечно, у нее кто-то есть, естественно. Ну он и идиот!

Подстраиваясь под его размышления, сон изменился, и Костя увидел череду сцен, связанных Аней и ее тайным любовником. Тот был кем-то знакомым, но кем, Костя разглядеть не мог.

Потом они вдруг все оказались на роллердроме. Он сам, Аня, Дима, Диана. Все было как в прошлое воскресенье. Вот только он с трудом катался по кругу, а Диана тянула его за руку, почти висела на нем мертвым грузом. Он пытался отмахнуться, но Дианина хватка не слабела. А на лавке в центре роллердрома Дима с Аней сплелись в страстном объятии.

С каждым кругом по роллердрому все яснее и яснее становилась очевидность их отношений. Все эти намеки, взгляды, будто случайно обороненные фразы — все сходилось. Как он мог быть таким слепым?

Костя не хотел смотреть, но не мог оторваться от неприятного зрелища. А вот Дима с Аней, занятые друг другом, не обращали на него ни малейшего внимания.

Видеть их было физически больно. Что-то сдавливало его тело, кольцами обвиваясь вокруг грудной клетки. Предплечье ныло, а в запястье как будто бы что-то вгрызалось. Когда Костя смог опустить взгляд, он увидел, что так и есть — вместо Дианиной руки в него вцепилась огромная клыкастая змея, а ее длинное и толстое тело обвивалось вокруг его корпуса, сжимая все сильнее. Он попытался ее сбросить, но она впилась в него крепко и теперь своей огромной пастью поглощала его руку сантиметр за сантиметром. Костя хотел закричать, но звук, рвущийся из его глотки, заглушил сладострастный Анин стон. Они с Димой больше не удовлетворялись всего лишь объятиями.

Странная смена перспективы — как будто бы Костя теперь смотрел снизу, почти с самого пола, исполосованного следами от роликов — и вот Аня с Димой разъединяются. А потом Дима подхватывает ее и швыряет в воздух. Аня подлетает к потолку.

Костя успевает только подумать о том, что ее волосы не светлые, какими были всегда, а темные — необычная перемена, чем она может быть вызвана? — и тут же бросается вперед, чтобы успеть поймать ее, но не справляется со своим телом, которое ощущается неожиданно чужим, нелепым, маленьким и вовсе даже не человеческим.

Он всего лишь пес: четыре лапы, жесткая колючая шерсть, обрубок хвоста. Он дворняга, как Аня и говорила. Она была права. Она видела его на сквозь.

Костя наблюдал, как она летит вниз, и взвившиеся темные волосы закрывали ее лицо.

— Сделай что-нибудь! — крикнул он Диме, но тот только засмеялся. Может, он и вовсе не слышал его слов, потому что из Костиного горла вырвался лишь хриплый лай.

Аня столкнулась с жестким полом роллердрома, буквально впечаталась в него, и только тогда Костя увидел, что это не Аня, а Маша.

Его озарило — в духе очередного бредового откровения спящего разума — что это всегда была Маша. Сейчас с Димой на лавочке, и тогда, в школе. Она была его одноклассницей, когда он впервые ее увидел много лет назад. Увидел, но не разглядел. Почему же он тогда не признался в своих чувствах? Почему не подошел к ней? А теперь уже поздно. Она безжизненно лежит на полу, и ничего не вернуть.

Он смотрел на ее лицо, и тоска выедала его душу. Если бы только это было сном! Если бы только все это оказалось неправдой, выдумкой, которую можно переиграть, начать сначала. Но с горьким ужасом Костя чувствовал непреодолимую реальность происходящего (как часто случалось еще в его детских кошмарах), он знал, что ничего тут не изменить. Он упустил свою судьбу.

Глаза на Машином лице открылись. Но это были Анины глаза. Светло-голубые, не синие, и такие пустые. Губы разомкнулись и из них вырвался душераздирающий хрип. Костя отскочил испуганно и упал, споткнувшись обо что-то. Но вместо твердого пола его голову встретила подушка. Он обнаружил, что лежит в кровати и тяжело дышит, словно только что пробежал марафон.

Картины сна, неприятные и бредовые, все еще довлели над ним, заполняли пространство комнаты, выдавливая прочь весь воздух. Даже жуткий хрип этого кадавра из сна, странным образом слепленного из Ани и Маши, все еще звучал в ушах.

Косте потребовалось еще около минуты, чтобы понять, что звуки эти не галлюцинация и не остаточный эффект сна, а очень даже реальные стоны, доносящиеся из соседней комнаты. Он откинул одеяло и вскочил.

Стучаться в Машину комнату Костя не стал. Перед глазами все еще стоял образ нее, безжизненно лежащей на полу, и то, что он слышал ( уж так стонать и хрипеть точно не будут люди, у которых все в порядке) лишь усиливало тревогу. Однако, открыв дверь, Костя увидел, что Маша мирно лежит в кровати. По крайней мере, на нее не упал потолок или огромная оконная рама, как спросонья представлялось Косте, ее не ударило током, в квартиру не залезли грабители, не залили соседи. Внешне все было в порядке.

Он подошел ближе.

— Маша? — позвал тихо.

***

— Кажется, я заболела, — сказала Маша. Голос ее звучал ужасно, а лоб горел.

— Похоже на то, — встревоженно ответил Костя.

Маша не отпускала его руку, и он так и стоял там, лихорадочно соображая, что делать. Четыре часа утра, суббота. Уместно ли звонить Жанне, подруге его тети, что работала в частной клинике? Тетя обращалась к ней в любое время суток, если у маленького Кости что-то болело, и та приезжала сама или присылала скорую от клиники в более экстренных случаях. Температура у Маши высоченная, это сразу ощущается, но случись Косте самому простудиться, он не стал бы никого поднимать среди ночи.

— Сейчас, — Костя отпустил Машину руку и поспешил на кухню. Поставил чайник, налил воды в стакан, как Маша и просила. И только собрался вернуться, как Маша сама оказалась на кухне. В электрическом свете ее лицо представляло довольно печальное зрелище. Болезнь была видна невооруженным взглядом.

— Ну так что, поищем елку? — спросила она, принимая стакан воды.

Костя смотрел, как она пьет мелкими глотками, морщась каждый раз, когда приходится сглатывать.

Еще эта ее фиксация на елке. Среди ночи в конце ноября.

— Померяем температуру вначале, ладно? — спросил он осторожно.

— Хорошо, — Маша с готовностью кивнула.

— Ты себя как чувствуешь?

— Горло болит и в голове все вот так, — она вяло помахала рукой в пространстве. — Но в целом... Я готова сейчас наряжать елку.

— Хорошо-хорошо, только чайку попьем первым делом, да?

— Это уже вторым, — заметила Маша. — Сначала ты говорил, что надо температуру померить.

Это прозвучало совсем по-детски бесхитростно. Как будто бы Маша скинула лет десять и превратилась в маленькую девочку. Даже ее обычные интонации сменились с напряженных, звучащих почти на грани враждебности, на мягкие и нежные.

Костя нашел в аптечке градусник и спрей от боли в горле. Пока грелся чайник, а Маша задумчиво сидела с градусником подмышкой, Костя набрал номер Жанны. Он знал, что она отличный врач (сколько раз она помогала ему самому в детстве), но предвидел тысячу вопросов и самое главное — нелегкий разговор с тетей. Он не обсуждал с ней свое решение и не советовался перед тем, как стать попечителем Маши. Потому что это было его дело, не ее.

— Кем, ты говоришь, эта девочка тебе приходится? — спросила Жанна, закончив осматривать Машу. Ее вердикт был обнадеживающим: «Ничего страшного, просто ангина. Неделька-две дома — и будешь как огурчик». Машу, впрочем, эта «неделька-две» напугала не на шутку.

— Сводная сестра, — ответил Костя вполголоса.

Они говорили в прихожей. Жанна, не спеша, одевалась, Костя стоял, прислонившись к косяку и поглядывал на кухню, где Маша грела руки о чашку с чаем.

— Дочь твоего отца? — поджав губы, спросила Жанна.

— Падчерица.

— Одно другого не лучше. То есть тебе она никто?

Костя молчал. Медленно досчитал до десяти в уме, чтобы не сорваться, не сказать сгоряча то, о чем будет потом жалеть, внимательно всмотрелся в немолодое уже лицо Жанны — даже в детстве она всегда казалась ему старой, хотя была ровесницей тети, и доброй. Добрым доктором, у которого всегда найдутся слова утешения. Она и с Машей всего минуту назад говорила, как с любимой пациенткой, с таким искренним теплом, а теперь поджимала губы и сверлила его неодобрительным взглядом.

— Уже кто-то, — ответил Костя, выделив это «кто-то».

— И надолго она тут?

Костя пожал плечами, чтобы не говорить: «Не ваше дело».

— А он тоже теперь тут поселится? — спросила она, имея в виду его отца.

Костя сложил руки на груди. «Не ваше дело – 2».

Жанна покачала головой:

— Ты уже взрослый. Это твоя жизнь, делай с ней что хочешь. Но знай, что есть люди, которые готовы выжать из тебя все соки. Твой отец один из них. Я думаю, ты помнишь, что именно это он и сделал с твоей матерью. Выпил ее до дна.

Костя прикрыл глаза. Мама была больна задолго до того, как встретила отца, но врачи, в числе которых была и Жанна, пророчили ей довольно долгую жизнь при должном лечении и уходе. Однако сложные отношения с его отцом (так и не ставшим ее мужем), как следствие стресса тяжело протекающая беременность, а потом и разрыв отношений усугубили ее состояние. «Андрей свел ее в могилу», — Костя так часто слышал эти тетины слова, тайком подслушивая ее разговоры с подругами, что они отпечатались в его детском разуме.

— Не впускай их в свою жизнь, — заключила Жанна, тоже заглядывая на кухню. Маша натянула рукава халата и, спрятав в них ладони, обнимала себя за плечи. Похоже, жаропонижающее выданное «добрым доктором» подействовало, и ее начал бить озноб. — Этой девочке тут не место.

— Спасибо, что пришли, — сказал Костя. Он полез в карман висевшей рядом куртки за деньгами, но Жанна остановила его.

— Не обижай старуху. Никогда у тебя денег не брала и не возьму. Я говорю от всего сердца, потому что желаю тебе, дураку, добра. Я хочу, чтобы ты прожил долгую и счастливую жизнь, а не шагал по тем же граблям, что и твоя мама.

Интересно, какого ответа она от него ждала? «Да, спасибо, что открыли мне глаза. Пойду выкину Машу на улицу сразу после вашего ухода». (Разумеется, она не знала, что Маша тут остановилась не на пару дней погостить и что Костя теперь ее попечитель. Не знала, и к лучшему, не то лекция бы вышла длиннее.) Или Жанна хотела, чтобы он начал спорить, доказывать что-то, чтобы она снова могла покачать головой и посетовать, какой он еще глупый и наивный?

— Это вы зря, — сказал Костя. — Я знаю, что делаю. И Маша, — он кивнул в сторону кухни, — очень хороший человек.

— Про Андрюшу тоже так когда-то говорили...

Костя открыл дверь:

— До свидания. И спасибо. Правда, спасибо, что пришли.

— Поняла-поняла, — ничуть не обидевшись или не желая показывать обиду, ответила Жанна, — мы-молодые, сами разберемся, так?

— Именно.

С тяжелым сердцем Костя захлопнул за ней дверь. Разговор был неприятный.

Почему люди не могут быть проще?

Почему так любят судить других даже не потрудившись узнать их?

Тем более Машу. Она ничего такого не сделала, чтобы можно было так просто взять и сказать: «Ей здесь не место».

— Ну, как себя чувствуешь? — спросил Костя, вернувшись на кухню с пледом, чтобы укрыть Машу.

Она слабо пожала плечами и сонно спросила:

— А ты?

— Невыспавшимся, — признался Костя. — Мне еще снились сегодня такие бредовые сны...

— Мне тоже, — вздохнула Маша. — А что именно тебе снилось?

— Ну... — Косте было неловко перед ней за свой сегодняшний сон. В конце концов, она ведь тоже там фигурировала. И эти странные игры разума, в которых Аня оказывалась Машей, а Маша Аней, и вообще все перемешивалось, недавнее с давним, воспоминания с бредовыми измышлениями и ложными открытиями. — Мне снилось, что я собака. У меня четыре ноги и я пытаюсь говорить, но вместо этого лаю.

— Серьезно?

— Абсолютно.

Маша улыбнулась, глядя на него, а потом рассмеялась, но смех быстро перешел в кашель.

— Извини, — сказала она, откашлявшись, а потом снова засмеялась. — Просто я попыталась это представить.

— Лучше не надо, — серьезно сказал Костя, но сам не сдержал улыбки, глядя на нее.

Сейчас она так не походила на привычную Машу. Он и не видел еще ее такой открытой и веселой, и ему понравилась эта ее сторона. Создавалось впечатление, что это и есть настоящая Маша, просто все остальное время она где-то прячется.

«Она не пряталась на роллердроме с Димой», — напомнил внутренний голос.

Костя нахмурился. На сцену недельной давности теперь накладывалось виденное во сне. Страстные объятия Димы с... Аней?

Он помотал головой, отгоняя бредовые мысли.

— А тебе что снилось?

— Я искала телефон и не могла найти.

— И это все?

— Да.

— Да уж, — заметил Костя, — худший кошмар из всех, что только можно себе представить.

— Не иронизируй. Быть собакой тоже не то чтобы так уж плохо.

— Если только ты не пытаешься что-то сказать, — поднял вверх указательный палец Костя.

— Точно, — снова засмеялась Маша, а потом схватилась за пустую чашку чая. — Ой! От смеха горло болит.

Костя вновь поставил чайник.

— Честно скажу, не думала, что у тебя есть чувство юмора.

— А вот это обидно, — беззлобно заметил Костя. — Ты как насчет того, чтобы выпить чай, а потом идти досыпать?

Маша яростно замотала головой.

— Я не смогу уснуть с этой болью в горле.

— Так ты что, планируешь всю неделю не спать?

— Конечно, нет! Я не собираюсь болеть неделю. Уже к понедельнику все пройдет.

Костя решил, что безопаснее согласиться.

— Тем более, если хочешь выздороветь к понедельнику, то нужно хорошенько выспаться за выходные.

— Я знаю... — грустно вздохнула Маша. — Но я не хочу спать.

Ее сонное лицо говорило об обратном.

— А знаешь, когда я в детстве болела, мама всегда читала мне «Мэри Поппинс», — вдруг мечтательно сказала она. Но потом рябь пробежала по ее лицу, как будто она внезапно вспомнила что-то не слишком приятное. — Не всегда читала, — поправилась Маша, — но если и читала, то это всегда была «Мэри Поппинс»... — она слабо улыбнулась. — Особенно я любила ту главу, где Мэри ведет Джейн и Майкла ночью в зоопарк. И ночью там все наоборот: люди сидят в клетках, а звери на них смотрят. Мне так хотелось самой попасть в это «наоборот». Я представляла, что я тоже сестра Майкла и Джейн. Я даже как-то заставила маму читать главу так, чтобы она то и дело упоминала и мое имя среди их имен. И я ужасно хотела такую няню, как Мэри.

— А чем я тебе не Мэри? — улыбнулся Костя, добавляя в чашку мед и лимон. — Я лучше лучшей няни на свете. И вот твой ежедневный сироп.

— В книге сироп у нее был особый, — сказала Маша, принимая чашку. — Каждый чувствовал в нем свой любимый вкус. А я сейчас никакого вкуса не чувствую, у меня вместо горла раскаленная пустыня.

— Может, если ты поспишь, тебе станет лучше.

— Я не буду спать!

— Ладно, тогда нам стоит поесть.

— И есть я не буду.

— Всего лишь бульон, — Костя достал курицу и положил в микроволновку, чтобы она быстрее разморозилась.

Маша скорчила рожу.

— Ты не хочешь спать, не хочешь есть, — перечислил Костя. — Что же ты хочешь делать?

— Пить чай, — ответила Маша. — И наряжать елку.

Елка.

Сам Костя ужасно хотел спать, но не собирался ложиться, пока Маша не уснет.

— Елка так елка, — сказал он с преувеличенным энтузиазмом. — Пошли.

— Куда?

— Поищем твою елку.

Он точно помнил, что она была в одном из шкафов большой комнаты. Или на лоджии. Или в древнем встроенном шкафу коридора, который еще его тетя использовала для хранения всякой рухляди. Костя не доставал елку года три. Может, и сейчас не стоило бы. Может, давно надо было купить новую. Или две новых — одну специально для Машиной комнаты, раз она так мечтает о елке.

Маша, закутавшись в плед, сидела на диване и смотрела, как он роется в шкафах.

«Этой девочке тут не место»,— всплыли в памяти слова, недавно сказанные Жанной.

Глупая старуха! Залезла ему в голову.

Костя чувствовал себя отравленным ею. Яд витал в воздухе. Он боялся, что Маша тоже может ощутить его действие. Тем более сейчас, когда она кажется такой беззащитной.

— О, вот и она! — радостно воскликнул Костя, доставая коробку с елкой, хотя никакой радости не чувствовал.

Маша не ответила.

Он обернулся и увидел, что она крепко спит, сидя на диване с чашкой в руках.

Костя осторожно взял чашку. Потом принес еще один плед и накрыл Машу. Потом сел рядом и закрыл глаза.

Глава 15. Маша

Я чувствовала чье-то плечо под своей щекой. Некрасиво использовать незнакомца в качестве подушки, но я не могла заставить себя пошевелиться. Даже глаза и те открыть не получалось.

Дам себе минутку до следующей остановки, подумала я, наслаждаясь блаженными мгновениями полусна. Я очнусь, когда механический голос объявит мою остановку, выпрямлюсь, заставлю себя разлепить веки, но пока эти секунды мои. Предыдущее объявление, казалось, только отзвучало. У меня еще целый вагон времени.

В кармане соседа, на которого я так удобно облокотилась, зазвонил телефон. Я ждала, пока он ответит, но телефон все звонил и звонил, как в моем недавнем сне.

Вспомнив тот сон, я вспомнила и остальное. Боль в горле, врача, пришедшего меня осмотреть, поиски елки. Единственное, что я вспомнить не могла, так это то, как попала в автобус и куда на нем еду.

Телефон замолк только лишь для того, чтобы зазвонить снова. Я чувствовала его вибрацию где-то у себя под боком.

«Возьми же, наконец, трубку!» — мысленно взмолилась я. Но телефон надрывался, не давая спокойно отдохнуть.

И остановку мою все никак не объявляли. Я задумалась, еле ворочая мозгами, а какая остановка, собственно, моя?

Всего долю мгновения мне казалось, что я еду из школы на работу, как ездила несколько месяцев назад, так же проваливаясь в глубокую дрему и жадно хватаясь за каждую минуту покоя. Теперь же я с облегчением вспомнила, что те времена позади. Мне больше не надо бороться со сном, вечно спешить и все равно опаздывать, а по ночам плакать над учебниками — единственными свидетелями моей тоски — и дергаться от каждого подозрительного шума на лестничной площадке, зная, что если что-то случиться, на помощь все равно никто не придет.

Сила облегчения от того, что все эти неприятности в прошлом, была настолько мощной, что вытолкнула меня из дремы. Я выпрямилась и открыла глаза.

Ощущение автобуса растворилось вместе со сном. Я была дома. И так обрадовалась, что никуда не еду и мне не надо будет выходить на промозглую улицу, куда-то идти, что-то делать, что не сразу сообразила, что думаю об этом месте, как о доме.

Я потянулась — точнее, попыталась — потому что совсем забыла о своем «соседе», которым (вот сюрприз!) оказался Костя. Получается, мы оба уснули сидя на диване, что показалось мне довольно странным.

«По крайней мере, не в одной постели проснулись», — подумала я, но тут же устыдилась. Вместо сарказма от этой мысли повеяло пошлостью. К тому же, я внезапно испугалась, что эта сценка, которую против воли подсунул мне температурящий мозг, может каким-то образом сбыться. Так бывает со всякими мелочами: представишь что-то от балды, забудешь, а потом оно происходит.

Костя что-то пробормотал, когда я пихнула его локтем, но продолжил спать. Из его кармана выскользнул телефон и тут же зазвонил, словно только и ждал момента, когда кто-то обратит на него внимание.

«Тетя Марго», — оповестил экран.

Я взяла телефон и нажала на нижнюю клавишу звука: звонок продолжался, но уже бесшумно.

Тетя Марго... Это, видимо, та самая тетя из Чехии.

Я задумчиво покрутила в руках телефон. Теперь его экран светился от сообщений.

«Костик, привет! Еще не забыл, что у тебя есть тетя?»

«Ничего не хочешь мне рассказать?»

«Представь мое удивление, когда позвонила Жанна и рассказала, что у тебя неожиданная гостья! Вроде я не на краю света живу, но почему-то все новости узнаю последней.»

Гостья — это про меня. Сердце пропустило удар от непонятной тревоги. Не люблю, когда меня обсуждают. В такие моменты хочется просто потеряться, раствориться, не существовать.

Покосившись на беззаботно спящего Костю, я отодвинулась, путаясь в пледе, которым оказалась накрыта, разблокировала экран (никакого пароля) и зашла в мессенджер.

Не знаю, чего я хотела. Найти все, что связано со мной? Чтобы читать, мазохистски наслаждаясь крепнущей тревогой? Постараться удалить свои следы из чужих переписок? Как будто бы, и правда, меня никогда не существовало.

Диалогов было много. Костя не я, не человек, которому никогда никто не пишет. Я принялась листать, чувствуя, что делаю что-то просто отвратительное. Потом остановилась, увидев имя Димы. Мне так хотелось прочитать, их с Костей переписку. Но было страшно. А вдруг и там что-то обо мне? А еще было неприятно от самой себя. Что за человек влезает в чужой телефон?

Дрожащими руками я нажала на Димину фотографию и скопировала его номер, а потом поискала в Костиных диалогах себя, чтобы отправить. Маш было несколько, но ни одна из них точно не являлась мной. Я попробовала поиск по фамилии.

Ничего.

Но мы же точно переписывались!

Я стала пролистывать, внимательно вглядываясь в диалоги.

Вот она.

То есть я.

«Сестричка»

Еще и сердечко в конце.

Я с недоумением оглянулась на спящего Костю. Он, что, серьезно?

Почему-то — наверное, из-за болезни — я не почувствовала привычного презрения или отвращения. Что, если он, и впрямь, серьезно? Без всякой задней мысли?

Я отправила себе Димин номер и удалила это сообщение для Кости, чтобы он ничего не узнал.

Потом, помедлив секунду, взяла свой плед и накинула его Косте на колени.

Глупо.

Глупо.

Глупо.

Не то чтобы я о нем забочусь или что-то в таком духе...

Только я встала, как вновь зазвонил телефон. Я решила опять просто выключить звук, но что-то пошло не так, и вместо безмолвия из динамиков донесся голос:

— Алло! Привет, Пусик!

Точно не тетя Марго.

В панике я попыталась отключиться, но экран-предатель потух и не желал загораться, сколько бы я не жала на клавишу разблокировки.

— Ко-о-ость? Слышишь меня? Алло!

Я подумала было поднести трубку к Костиному уху, чтобы он проснулся от противного голоса своей любимой Дианы, но пожалела беднягу.

— Да, — сказала я. — Слышу тебя прекрасно.

Мой голос был неузнаваем. И не только потому что я болела, но еще от какой-то накатившей вдруг уверенности. Как будто бы я была на своем месте, а Диана лезла туда, где ее не ждут.

— Э-э... Маша, это ты?

«Э-э-э, да», — я подавила порыв издевательски ее передразнить.

— Да, привет, Диана! Как дела?

— Хорошо, — помедлив, ответила она. — А как ты?

— Да вот, болею. Но в целом все просто отлично! У нас с Костей все замечательно.

«У нас с Костей» — я хихикнула про себя и, чтобы не дать Диане отдышаться добавила:

— А ты ему звонишь?

Нет, Деду Морозу. Отличный вопрос. И отличная проверка Дианиного терпения.

— Да, ему. Но ты, Маша, выздоравливай. Что с тобой? Ничего серьезного, надеюсь?

Я заверила ее, что все отлично, поблагодарила за беспокойство, попрощалась и повесила трубку, пока она не успела сообразить попросить к телефону Костю. А потом выключила звук и сунула телефон в карман.

Не знаю, что на меня нашло. В целом все получилось не очень хорошо, но в душе я ликовала. Что поделать, наверное, я не слишком хороший человек.

Нет, я ужасный человек.

Что в меня вселилось? И ведь Диана мне ничего не сделала.

Так ведь и я ей ничего не сделала. Вечно переживаю из-за всякой чепухи...

Я направилась на кухню, но по пути из комнаты споткнулась об одну из веток несобранной елки. И, конечно, Костя проспавший все звонки и даже разговор по телефону, выбрал именно этот момент, чтобы проснуться.

— Доброе утро, — сказал он, потирая глаза. — Извини, я вчера присел на секундочку и уснул.

— Да я, видимо, тоже... — заметила я.

— А кто-то вчера говорил, что не собирается спать, пока не выздоровеет, — улыбнулся Костя. — Как себя чувствуешь?

— Как-то смутно... — это лучшее, что я могла сказать.

После взаимодействия с Костиным телефоном моя энергия значительно поугасла, и я ощущала, что пытаюсь двигаться в каком-то тумане, но не могу его преодолеть. Потому что он внутри.

— Хочешь прилечь? А я принесу тебе поесть.

Сил спорить у меня не было.

— Ладно.

Титанических усилий мне стоила такая простая операция, как чистка зубов. По хорошему, следовало сделать еще кучу всего, но я просто сразу же завалилась в кровать и задремала.

Очнулась я, когда Костя вошел в комнату с тарелкой и чашкой чая. На еду я даже не посмотрела, но в чашку вцепилась, как будто бы от чая зависела моя жизнь.

— Пойду в аптеку, — сообщил Костя. — Можешь позвонить мне со своего телефона? Мой куда-то делся.

Я потянулась к тумбочке, и вдруг вспомнила, что Костин телефон так и остался у меня в кармане. Я медленно взяла свой, разблокировала экран и прочитала единственное сообщение, которое сама же себе и переслала — Димин номер. В остальном было глухо: ни звонков, ни приветов, в общем, как всегда.

— Ой, — ненатурально сказала я, будто только что вспомнила (хотя я ведь, и правда, только что вспомнила!), — я случайно взяла твой телефон.

И ведь и это было правдой, телефон я взяла случайно, и Диане случайно ответила, но почему-то сама ощущала, что лгу, поэтому, доставая его из кармана, я морально готовилась к гневной отповеди и, более того, уже придумывала контраргументы.

Но Костя, к моему превеликому удивлению, не разгневался, а обрадовался, что телефон нашелся. Да, я все еще удивлялась этому. Потому что не могла привыкнуть, что Костя — это Костя, а не дядя Андрей.

— Тебе тетя звонила. И Диана. И, возможно, кто-то еще. Ты спал, и я выключила звук, — сказала я, проверяя границы его добродушия. — И когда звонила Диана, я случайно взяла трубку.

«Как?! — так и слышала я в своей голове голос отчима. — Вот скажи мне, как можно случайно взять трубку? Да притом еще чужую! Ты, и правда, такая тупая или только притворяешься?»

И хотя это было просто воображение, я инстинктивно вжала голову в плечи.

— Диана мне что-то передавала? — спросил Костя, забирая телефон. Он понятия не имел, что творилось у меня в голове.

— Нет.

И все же я чувствовала, что должна ему что-то за это спокойствие.

— Она, наверное, не успела. Я просто быстро попрощалась, ну... чтобы тебя не будить...

Эта лицемерная забота далась мне нелегко, но Костя проглотил будто так и надо.

— А стоило бы, — заметил он, глядя на часы. — Уже три! Мы проспали полдня. Но, думаю, тебе это было полезно. Только мне ужасно стыдно, что я заставил тебя спать сидя.

— Ты меня не заставлял! — возмутилась я. — И ты тоже уснул. Мне снилось, что я еду в автобусе.

Вот эта вот последняя фраза зачем была? Чем дальше, тем больше я себя не понимала.

— И сплю. Мне снилось, что я еду в автобусе и сплю, — продолжила я и захихикала, увидев очевидную абсурдность сна. Мне вдруг захотелось, чтобы Костя тоже засмеялся, но он лишь посмотрел на меня со странной смесью тревоги и заботы на лице.

Я сжала пальцы в кулаки, и почувствовала, как ногти впиваются в ладони.

Мне не нужна ничья забота. Тем более твоя.

Когда он ушел, я сжалась в комок под одеялом и уснула.

Глава 16. Маша

Из зеркала на меня смотрел живой труп. Щеки впали, нос заострился, и глаза казались просто огромными на истощенном лице. Неудивительно. Два дня я только и делала, что спала, а если и ела что-то, так только купленные Костей леденцы от боли в горле. Хорошо, что он, по своей привычке, если уж закупаться, так основательно, принес их сразу десять пачек. Я успела расправиться всего с двумя, но горло уже чувствовало себя гораздо лучше. В отличие от моей головы. Или живота. Посреди ночи в понедельник я проснулась от голода.

Кости, все время крутившегося где-то поблизости, на этот раз рядом не было. Я помнила смутно, как он заходил время от времени, говорил что-то, приносил попить, предлагал поесть. Один раз он спросил:

— Хочешь я с тобой посижу?

Я пожала плечами, но не знаю, было ли это заметно под одеялом.

Он все равно сел на кресло у окна и положил на колени книгу.

— Что это у тебя? — спросила я, даже с бедовой головой не в состоянии подавить любопытство.

Он показал обложку: «Мэри Поппинс».

Я ничего не сказала.

— Хочешь услышать, как одной прекрасной ночью Мэри взяла Джейн, Дика и Машу в зоопарк? — спросил Костя, листая в поисках нужной главы.

Я рассмеялась. Потому что его серьезный вид был таким нелепым в этот момент.

— А Костя с ними не ходил? — почему-то спросила я.

— Конечно, ходил. Куда же он без Маши.

Куда же он без Маши.

Потом, пробуждаясь из забытья, вернее, выныривая из бредовых, истощающих снов в смутную полудрему, я все повторяла и повторяла эти слова.

Куда же он без Маши.

Мозг крутил их как заезженную пластинку, и я держалась за эту фразу как за якорь в бурном море лихорадочных сновидений.

Но в ночь понедельника, когда я вдруг проснулась с ощущением невероятной ясности (пусть и сопровождаемом головной болью), все это стало казаться невероятной глупостью. Якорь в руках, за который я так усиленно держалась, обратился вдруг в песок, и я выбросила его, больше ненужный, обратно в море.

Вдоволь налюбовавшись на себя в зеркале, я отправилась на кухню. В холодильнике стоял куриный бульон, который Костя так навязчиво предлагал вчера вечером — теперь я съела его весь и пожалела, что было так мало.

Мысли в голове скакали. Одну минуту я наполнялась решимостью пойти сегодня в школу, в другую — вспоминала насколько плохо себя чувствую. Одну минуту я верила, что полностью выздоровела (или успею выздороветь за пару часов до утра), в другую — осознавала, что сил у меня не хватит даже собраться. Будущее начало казаться мне безрадостным. Я и так столько всего пропустила и столько всего еще должна была нагнать по программе, что тревожилась, что никогда не справлюсь. Несколько пропущенных дней — и на этот раз я отстану навсегда.

Чтобы как-то исправить ситуацию (раз уж вылечиться за несколько часов я не могла), я принесла на кухню ноутбук (чтобы не уходить далеко от чайника) и села за реферат по истории. К моему удивлению, выяснилось, что я почти доделала его в пятницу. Это было прекрасной новостью. Тем более, написание пары абзацев текста выжало почти всю мою энергию.

И все же, покончив с этим, я принялась за другие уроки. Такой Костя и застал меня утром, больной, усталой, но обложившейся учебниками и не собирающейся отдыхать.

— Ого! — сказал Костя, глядя на кухонный стол, заваленный книгами. — И давно ты проснулась?

— Ночью, — лаконично ответила я, не поднимая глаз от учебника физики. Признаться честно, последние десять минут я вглядывалась в текст параграфа, не понимая ни строчки.

— Как твое самочувствие?

— Отлично, — соврала я. Потом поправилась: — Нормально.

Хотя это тоже не было правдой.

— Хочешь чего-нибудь? — спросил он.

Я помотала головой, и Костя скрылся в ванной.

Теперь, когда вроде как нужно было освобождать кухонный стол, у меня открылось второе дыхание, и я взялась за решение одной из тех трудных задач по физике, которые Мария Семеновна давала нам сверх домашнего задания. Для тех, кто был увлечен физикой или хотел показать себя. Надо ли говорить, что я относилась ко второй категории?

Я нашла великолепное решение задачи, записала, поздравила себя, и тут же поняла, что оно не имеет смысла. Пришлось задуматься. И задумалась я настолько глубоко, что не заметила, как вернулся Костя. Он был уже полностью одет, и я ощутила смутное разочарование от осознания того, что он уходит на работу.

Костя быстро приготовил завтрак, и я порывалась было помочь (не проявляя, правда, слишком большого энтузиазма), но он не принял мою помощь, разумно заметив, что во время болезни нужно как можно больше отдыхать.

— Знаешь, Маша, по-моему, ты слишком много учишься, буквально загоняешь себя, — сказал он в конце концов, многозначительно глядя на учебники.

«А твоего мнения тут никто не спрашивал», — подумала я, представляя, как могла бы произнести это мягким елейным голоском. А потом испытала страшную усталость от себя. От своей же злости.

Проблема в том, что она даже не ощущалась больше моей. Я как будто бы бездумно расходовала заряд когда-то давно заведенного механизма, огрызалась по инерции, как котенок, который все не перестает шипеть, хотя его давно уже не тыкают палкой.

Больше всего на свете я ненавидела себя.

— Нет, ты молодец! — заметил Костя, раскладывая еду по тарелкам. Я не собиралась притрагиваться к своей, но все же крутила в руках вилку. — Тем более все сама. Но тебе стоит немного расслабиться.

Расслабиться.

Если я расслаблюсь, то что ждет меня впереди?

— Я боюсь, что у меня нет будущего, — призналась я неожиданно для себя.

— Глупости! — возмутился Костя.

«Конечно. Мои страхи для тебя глупости. Так же как и я», — подумала я с мрачным удовлетворением. А потом поняла, что сказала это вслух.

— Это не так, — Костя сел рядом. — Извини, если не так выразился. Я назвал глупостью только лишь саму идею, что у тебя нет будущего. Разумеется, оно у тебя есть, и прекрасное. Маша, посмотри на меня.

Я не хотела на него смотреть. Он может говорить что угодно, ведь он уже живет в том будущем, которого у меня никогда не будет. У меня нет доброй тети, которая оставит мне квартиру и будет содержать меня, пока я буду получать высшее образование. Я не знаю, где окажусь завтра, поэтому сегодня — это единственный момент, когда я могу что-то делать. И я делаю. Учусь.

Учусь, хоть у меня и нет никакого плана. Я даже не знаю, кем бы хотела стать.

Наверное, мне хотелось быть кем-то в детстве, но потом... Большую часть времени я желала, чтобы меня просто оставили в покое. Размышляя о взрослой жизни, я обычно представляла небольшую квартиру, в которой я живу одна, без отчима, без беспрестанного рева его телевизора.

Но теперь даже такая картина будущего исчезла из моего сознания. Я ничего не могла поделать, я не знала, что будет впереди.

И хоть Костя наговорил мне в то утро успокоительных глупостей, я оказалась права. Потому что на следующий день мир напомнил мне о моем месте в жизни.

Вечером я сидела и вяло бродила по интернету, когда тревожно взвыла трель домофонного звонка. Я вздрогнула и подумала, что ненавижу звонки. Из-за них ни во сне, ни наяву я не могу насладиться блаженной тишиной и спокойствием.

Я сидела, ожидая, что Костя ответит. Это его квартира, а значит, его прямая обязанность отвечать на домофонные вызовы. Логично? Логично. Тем более ко мне уж точно никто не придет.

Однако Костя не слишком спешил исполнять свои обязанности. Я, нехотя, поднялась и побрела в коридор. Домофон продолжал надрываться, а из ванной слышался энергичный плеск воды.

— Домофон звонит, — сказала я настолько громко, насколько могла с больным горлом.

— Ответь, пожалуйста, — раздался приглушенный голос Кости. — Я в душе.

— Да уж понятно, — проворчала я.

Я сняла трубку:

— Да?

Было бы хорошо, если бы это оказался Дима.

Или нет. Нет, наоборот, ведь я болею, не стоит ему видеть меня такой.

— Органы опеки и попечительства. Открывайте.

Вначале я даже не поняла, причем тут органы. Мелькнула мысль об органах человеческого тела, и я очень четко представила себе печень в разрезе из учебника биологии. Но тон, которым это было сказано, такой официальный, такой казенный, как у полицейских из криминальной хроники, пробрал меня до костей.

У меня возникло стойкое чувство дежавю. Как-то раз я уже переживала подобное.

— Открывайте, — настойчиво повторил голос.

Я медленно и аккуратно вернула трубку на место, а потом в панике распахнула дверь ванной и метнулась внутрь. Костя, совершенно обнаженный, стоял у зеркала и вытирал голову.

— Маша! — в ужасе воскликнул он, обматываясь полотенцем. — Ты чего?.. Ты что тут делаешь?

В любой другой момент я бы напугалась еще сильнее, но моя нервная система уже была перегружена другими страхами, поэтому я ничего толком не заметила. Кроме, разве что, того, что Костя слишком хорошо сложен для такого увальня, каким кажется.

— Запираться надо! — возмутилась я.

Он не запирается в ванной, не блокирует свой телефон — в каком мире он, вообще, живет?

«Точно не в том же, в котором ты», — подсказал внутренний голос.

— Что на тебя нашло? — спросил Костя и направился было к двери, но я стояла на пути.

— Т-там... — начала я, и не думая выходить. Ванная казалась мне сейчас гораздо более безопасным местом, чем коридор. И тут был Костя. Живой человек. Человек на моей стороне. Во всяком случае, я на это надеялась. — Там пришли. Говорят, что из опеки.

— Где?

— В домофон позвонили.

— Ты открыла?

— Нет, — простонала я. — Бросила трубку. Ты думаешь, это плохо?

Я нервно закусила губу. Мне казалось, это очень плохо. Может, меня теперь арестуют за бросание трубок или отправят в детдом до скончания века.

Может, и я стану героиней криминальной хроники. Облава на Машу Дубровскую, десятиклассницу, которая не открыла дверь.

Великолепно.

У страха глаза велики, паникующему человеку все равно насколько бредово выглядят его фантазии, вот и я ничего не соображала. Еще и болезнь добавляла логичности мышлению, но громче всех кричал опыт. Однажды я уже ответила на похожий звонок, открыла дверь и всего через несколько часов оказалась в детском доме.

Забавно, что совсем недавно я боялась остаться с Костей наедине, боялась, что он может подглядывать за мной в ванной, а теперь, в этой же ванной практически подглядываю за ним сама.

— Все в порядке, — успокаивающе сказал Костя. — Ничего плохого не произошло.

— Ты уверен? — я мяла руки до боли в пальцах.

— Разумеется, — ответил он и положил мне руку на плечо. — А теперь, если ты не против, мне нужно одеться. Хорошо?

Я кивнула.

Костя многозначительно посмотрел на дверь за моей спиной, и только тогда я сообразила, что все еще загораживаю проход.

Я отступила, и тут же раздался звонок. На этот раз в дверь.

Мы с Костей обменялись взглядами.

— Я быстро оденусь, — он кинулся в комнату. Я почему-то за ним. — Не открывай пока. Если хочешь, иди к себе. Главное, не волнуйся.

— Тебе легко говорить!

«Не тебя могут отправить обратно в детский дом.»

— Чего ты боишься? — Костя обернулся и посмотрел мне в глаза.

— Ничего, — соврала я, злясь на него за вопрос. Наверное, если бы не температура, я не вела бы себя как паникерша. В нормальном состоянии страхи грызут меня изнутри, выедают всю душу, но я не позволяю им вырваться наружу. Я цепенею. Молчу. Не реагирую. Но болезнь вывернула меня наизнанку.

Мне будет стыдно потом. За задушевные разговоры с Костей, за проявленную слабость, за то, что он увидел то, что я так тщательно скрываю.

— Я боюсь, что они заберут меня обратно, — еле слышно призналась я, злясь теперь уже на себя.

Звонок надрывался. К нему прибавился стук в дверь.

— Этого не будет, — взяв меня за плечи, сказал Костя твердо. — Никто тебя не заберет.

Я вывернулась из его хватки:

— Ну да.

Глава 17. Маша

Я укрылась в своей комнате. Встала у приоткрытой двери, жадно вслушиваясь в звуки, раздающиеся в прихожей, одновременно набирая в интернете: «Что делать во время визита опеки?» Советы находились дикие. Я лихорадочно листала, выхватывая сентенции вроде: «Все время держите ребенка на руках или за руку, иначе его могут резко схватить и выкрасть».

Но я-то не ребенок, тревожно думала я, чувствуя как телефон скользит во вспотевших ладонях. Вряд ли кто-то может схватить меня и стремительно вынести из квартиры, не получив при этом отпора от Кости.

Да, он был надежным, в тот момент я была уверена в этом. И сильным, пожалуй. Я помнила, как он поймал меня на роллердроме. Как пушинку. Воспоминание до сих пор вызывало дрожь. Дрожь почему-то приятную.

Не выдержав, я тихонько выступила в коридор. В дверях столпилась целая делегация из четырех человек. Двух женщин, одну полицейской форме, другую в гражданском, я узнала, но не могла вспомнить их имен. То краткое время, что я была в детском доме, что-то странное творилось с моей памятью. Происходящее ускользало. Я не запоминала имена, даже если они часто повторялись, не могла сконцентрироваться, когда мне что-то говорили, и все время находилась где-то как будто бы вдали от происходящего. Я словно смотрела на мир через очень толстое и очень грязное стекло. И мир вроде был прямо здесь, рядом, но существовал параллельно, не касаясь меня. Каким-то чудом мне удавалось действовать на автопилоте, и, кажется, никто не замечал, что со мной что-то не так. Только соседка по комнате как-то ночью сказала:

— Ты как будто все время где-то не здесь. Заканчивай с этим, не то в дурку упекут.

Так странно! Бессознательно я выдавила из памяти все, что было в детдоме — мой мозг помнил, что было до, когда я жила одна, и что было после, когда я поселилась у Кости, однако провал между этими двумя временными промежутками мозг старательно игнорировал. Но теперь, стоило мне вновь увидеть людей связанных с тем временем — совсем недавним между прочим! — как воспоминания нахлынули мощной волной.

Они были неприятными по большей части. Я ощущала себя лабораторной крысой, брошенной во враждебную среду. Все время меня не оставляло чувство, что я под наблюдением, что все мои реакции фиксируются кем-то невидимым. В полудреме мне даже представлялись иногда эти огромные фигуры в белых халатах, склонившиеся над ветхим зданием детского дома, такого маленького и такого хрупкого, ни стены, ни крыша которого не могли защитить меня от их взглядов.

Наверное, это психологическое.

— Ну здравствуй, Маша, — сказала одна из женщин таким будничным тоном, что у меня холодок пробежал по спине. Я уже выучила, что в этой будничности все самое опасное в жизни и заключается.

«Собирай вещи, Маша», — кажется, это говорила она же целую вечность назад. И может сказать снова — вот чего я боялась.

Я промямлила что-то в ответ.

— Плохо выглядишь, — заметила она, как мне показалось, с подозрительно довольной улыбочкой на лице.

Тогда она тоже была довольна, когда я неуклюже собиралась, и одежда из одеревеневших пальцев падала мимо сумки.

И все же я понадеялась, что это просто паранойя. И мир вовсе не полон волков, готовых меня сожрать.

— Я болею, — выдавила я жалобно, сразу возненавидев себя за этот оправдывающийся тон.

— Так... И, видимо, поэтому не посещаешь школу?

«Всего два дня!» — хотела я воскликнуть, в ужасе от того, как пристально они за мной следят. Я переехала, но осталась подопытной крысой, и эти огромные фигуры из дремотной тьмы все еще незримо наблюдали за мной. Хорошо, что Костя меня опередил:

— Да, именно поэтому. А вы по поводу школы и пришли?

— По поводу, без повода... — протянула одна из женщин, самая крупная из всех, копаясь в папке с бумагами. — Дело в том, что поступил сигнал...

— Сигнал?

— ...на который мы вынуждены были отреагировать.

— Что за сигнал? — повторил Костя.

— Анонимный.

— По поводу чего?

— По поводу несовершеннолетней.

Все посмотрели на меня, и я незаметно сжала руки в кулаки. Прав был Костя, стоило остаться в комнате.

— Я могу ознакомиться с документами? — спросил он.

— Ознакомляться сейчас будем мы! — сказал единственный в «делегации» мужчина, позже представившийся участковым.

Мой разум, стараясь каким-то образом спрятаться от ситуации, зацепился за это слово — «ознакомляться». Я начала гадать, а есть ли оно вообще? Или правильно говорить «ознакамливаться»? «Ознакомливаться»?

В лучших традициях детдомовского периода сознание начало дрейфовать. Меня тут нет. Я в домике, построенном из потерявших смысл слов.

— ...это и хорошо, потому что при рассмотрении жалобы выяснилось, что необходимой плановой проверки еще не проводилось. Это уже нарушение.

— Ну так это разве наши проблемы?

— Это наши общие проблемы, и сейчас мы будем их решать.

— Да вы не волнуйтесь, квартира, я смотрю, у вас неплохая. Чисто, убрано...

Разговор доносился до меня откуда-то издалека, слышимый сквозь громогласное биение сердца. Я настроилась только на отслеживание фразы: «Собирай вещи, Маша» и одновременно молилась, чтобы мне не довелось ее услышать. Наверное, поэтому я пропустила вопрос и поняла, что ждут моего ответа, только, когда все взгляды вновь скрестились на мне.

«Меня точно заберут!» — панически подумала я и спросила:

— Что? Извините, у меня уши заложило.

— Маше нужно прилечь, — сказал Костя с тревогой глядя на меня, — у нее ангина.

— Мы ненадолго. Тебе здесь нравится, Маша? Как тебе вообще живется?

— Нравится, — ответила я. Как будто я могла сказать что-то другок. Но тут же подумала, что ведь это правда. Мне, действительно, здесь нравится. И живется мне хорошо. Возможно, даже лучше, чем когда-либо.

Но самое главное: Костя мне тоже нравится. И он, возможно, как раз самое лучшее, что тут в этой новой жизни, есть.

А может быть, я перебарщиваю.

Это все нервотрепка виновата.

— Это поэтому ты нам домофон не открыла? — поинтересовался вдруг участковый. — Потому что у тебя уши заложило?

Меня взбесило, что все они обращаются ко мне на «ты». Что все имеют право распоряжаться моей жизнью. Задавать свои вопросы, врываться в квартиру. Вести себя так, будто это я тут какая-то преступница.

— У нас что-то с домофоном, — сказал Костя с явной неприязнью в голосе (я мысленно пожала ему руку). — Но какое это имеет отношение к делу?

— Все имеет отношение к делу. Условия проживания, материально-техническая база...

— Так что домофон следовало бы починить! — вмешалась в разговор до того молчавшая женщина с огромными золотыми сережками, которые сильно оттягивали мочки ушей. На меня эти растянутые мочки произвели такое впечатление, что я даже не обратила внимание на ее лицо. Вскоре стало ясно, что она в этой компании главная. И это было хорошо, потому что в отличие от остальных, бессмысленно что-то нудящих и забрасывающих каверзными вопросами, она явно стремилась поскорее со всем покончить ко всеобщему удовлетворению.

— Починим.

— Ну вот и хорошо. Давайте быстрее тут все осмотрим. Что ж, я уже вижу, как тут все достойно... — она, а следом за ней и все остальные, кроме крупной женщины, которая отказалась разуваться, двинулись на кухню.

Они мельком заглянули в холодильник и кухонные шкафы (участковый еще зачем-то попросил открыть духовку — что он ожидал там найти? Отрубленную голову?), потом прошествовали в большую комнату, где всех очень смутила валявшаяся на полу в разобранном виде елка. Признаться, я о ней совсем забыла. Наверное, Костя тоже. Мы просто ходили мимо, огибая ее по дуге, не обращая никакого внимания. Мое предновогоднее настроение, так внезапно одолевшее меня в первый день болезни, затаилось до лучших времен.

Кроме елки, впрочем, придраться им было не к чему.

Но мне пришлось пережить пару неприятных минут, когда дело дошло до моей комнаты. Ей уделили особое внимание. Проверили вещи в шкафу, посмотрели на тетради в ящиках стола и учебники на полках.

Два кактуса на столе казались такими беззащитными и крохотными под суровыми взглядами проверяющих. Я постаралась незаметно загородить их собой, потому что все эти глупости про «негативную энергию» показались мне вдруг исполненными смысла. И я чувствовала, что в комнате ее сейчас скопилось больше, чем мои маленькие друзья могут переварить.

— Ну, сигнал мы отработали, инспекцию провели, — заявила в конце концов женщина с оттянутыми мочками. Все снова оказались в прихожей, и стояли, ожидая, пока одна из сотрудниц закончит составлять акт. — Очевидно, что поступившие сведения вовсе не соответствуют действительности.

— О каких конкретно сведениях идет речь? — спросил Костя.

— Да жалобу на вас кто-то накатал, — сказал участковый, заметно подобревший, теперь, когда инспекция завершилась благополучно. — Анонимную. Но подробности, конечно, мы разглашать не имеем права.

Не сговариваясь, мы с Костей переглянулись.

Жалобу?

Кто и почему мог написать жалобу? На нас! Я не могла даже представить, как кому-то такое может прийти в голову.

Но тут же с горечью вспомнила Светку.

И все же ее щупальца сюда пока не добрались. Или..? Недавно она мне снилась. Может, это был знак?

Я тут же отбросила эту мысль. Но на ее место пришла другая: а что, если это Диана? Вот уж кто с самого начала не вызывал ни малейшего доверия.

— Не беспокойтесь, это вполне обычное дело. Сейчас не строчит всякого рода жалобы разве только ленивый.

— И что же конкретно этот не-ленивый написал? — поинтересовался Костя.

— Мы не можем вам сказать. Но ясно одно: человек ошибся. Все у вас в порядке, это очевидно. Отличные условия, придраться тут не к чему. А тот, кто писал жалобу явно даже не знал, что несовершеннолетняя живет здесь абсолютно законно и находится под опекой.

«Диана?» — снова подумала я, на этот раз с сомнением. Кто знает, как много Костя ей рассказывает.

— То есть суть жалобы состояла в том, что в этой квартире поселилась... некая несовершеннолетняя? — продолжал давить Костя, явно думая о чем-то своем.

— Ну, примерно...

— Может, соседи перебдели? — предположила сотрудница, протягивая составленный акт своей начальнице.

— Соседи... — мрачно пробормотал Костя.

— Ты думаешь, это, и правда, соседи? — спросила я, когда «делегация» ушла.

— Нет, конечно, — ответил Костя.

— А кто? — не отставала я.

Нет, я была на девяносто восемь (не меньше!) процентов уверена, что этим визитом опеки мы обязаны были Диане, однако хотела услышать ее имя от Кости.

— Не думай об этом, — сказал он вместо того, чтобы ответить.

— Как я могу не думать о том, кто строит мне зловредные козни? — удивилась я.

Костя вздохнул:

— Давай лучше об этом буду думать я, а ты сконцентрируйся на своем выздоровлении.

Я видела, что он переводит тему, но это его заявление вызвало у меня улыбку.

— Ты что, считаешь, что я должна силой мысли излечиться? Как, по-твоему, мне тут может помочь концентрация?

— Сила мысли не такая уж плохая вещь, — с глубокомысленным видом изрек Костя, подхватывая мой шутливый тон, — особенно если приложена в правильном направлении.

— Это в каком?

Не знаю, была ли в этом все еще виновата температура, но я вдруг ощутила, насколько легко мне с ним общаться. Это было до странности приятное открытие.

Некоторое время мы просто бесцельно бродили по квартире, слишком взбудораженные после чужого нашествия.

— Надо признать, это очень неприятное чувство, когда кто-то вот так запросто вторгается на твою территорию и спрашивает, почему на полу валяется разобранная елка, — заметил Костя, останавливаясь посреди комнаты.

— Кстати, а почему она разобрана?

— Ну, даже не знаю... Потому что ее никто так и не собрал?

Я посмотрела на Костю. Он посмотрел на меня. И тут мы поняли, что время, наконец пришло.

Время ставить елку.

Глава 18. Маша

В понедельник утром, не успела я выйти из машины, как на меня накинулся ураган по имени Полина:

— А-а-а! Маша! Наконец-то!

Я чуть не уронила рюкзак, спасаясь от ее неожиданных объятий. Не спаслась. И даже похлопала ее по спине, потому что это внезапно оказалось не так уж неприятно.

Похоже, мое отсутствие не помешало нашим отношениям выйти на новый уровень.

Нет, конечно, мы переписывались всю неделю, что я вынужденно торчала дома, но до сих пор наше общение казалось мне лишь суррогатом дружбы.

— Здрасте! — помахала Полина Косте.

Он махнул рукой в ответ и вроде даже собрался выйти из машины, видимо, чтобы познакомиться, но я схватила Полину за локоть и потянула к школе.

— Слишком уж сильна в тебе тяга к знаниям, — пожаловалась она. — Или ты просто меня стесняешься? — она пару раз оглянулась на машину, которая, я была уверена, все еще там стояла.

— О да, — сказала я без выражения. Хотя в чем-то Полина была права. Только вот стеснялась я их обоих, что было глупо и не имело никакого смысла. Мой «брат», который мне не брат и «подруга», которая просто одноклассница — если соединить это вместе, получится только бесконечное умножение неловкости.

Или...

Я взглянула на Полину, нисколько не обидевшуюся на мои односложные ответы, и спросила:

— Слушай, а что ты делаешь в пятницу?

— Чувствую, что-то вместе с тобой! — мгновенно отреагировала она.

Вообще-то, ее поведение разительно отличалось от Светкиного. Ту невозможно было раскачать. На такой же вопрос про пятницу она бы сначала спросила: «Какую?», потом, выяснив это обстоятельство, потянула бы с кислым лицом: «Ну, не знаю...», затем принялась бы перечислять возможные или воображаемые планы, и только потом спросила бы: «А что?». И вроде все выглядело обосновано, но одна и та же ситуация, тысячу раз повторенная, стала напоминать тягостный ритуал. Я только сейчас начала это видеть. И понимать, как Светка давила любую инициативу, если только она исходила от меня.

Впрочем, Полинина легкость на подъем тоже показалась мне слегка подозрительной.

— Я готова делать что угодно, идти куда угодно, только бы не сидеть дома! — призналась она. — Я уже чувствую себя растением, которое вот-вот зачахнет.

— То, что мне и надо, — невпопад ответила я.

— Что? Я в виде зачахшего растения? — притворно возмутилась Полина.

— Нет, твоя безоговорочная готовность пожертвовать своим свободным временем ради чего угодно, — я выделила тоном это «что угодно», как бы показывая: легко не будет. Потому что я собиралась позвать ее в стан врага. То есть на Дианино выступление.

Да, Диана оказалась весьма многогранной девушкой. Она еще и играла в театре. В каком-то любительском, насколько я поняла, но, наверное, это не мешало ей чувствовать себя звездой сцены. Такие, как она, раздувают каждое свое достижение до масштабов вселенной.

— Ты меня немного пугаешь, — заметила Полина. — Надеюсь, ты не ударилась в какой-нибудь политический активизм, и не зовешь меня провести пятничный вечер стоя где-нибудь с плакатом?

Я расхохоталась.

— Хуже! Я приглашаю тебя на бездарное выступление бездарной девушки моего брата.

Сказав, я тут же пожалела о выборе выражений. Все же не все, что думаешь, следует высказывать вслух, пусть даже Диана заслужила эпитеты гораздо хуже «бездарной» за то, что накропала свою анонимку в опеку. А то, что это она, я ни капли не сомневалась. Но Полина, кажется, не заметила яда в моих словах. Она была на своей волне.

— На митинге?

— Да чего это тебя вдруг зациклило на политике? — удивилась я.

— Не знаю, — вздохнула Полина. — Наверное, я слишком много читаю новостей.

Я решила не углубляться в тему.

— Нет, это будет спектакль. Что-то, возможно, новогоднее, я точно не знаю.

Чем больше я об этом думала, тем гениальней мне казалась идея. Пригласи одноклассницу, и получи беспроигрышную ситуацию: если Костя скажет, что места для Полины нет, то я «расстроюсь» и как бы из солидарности с подругой не пойду на спектакль, который, на самом деле, в гробу видела. Если же место найдется, то я буду там не одна, а с собственной группой поддержки. Уж Полина-то не станет с обожанием смотреть в рот Диане и на полном серьезе выслушивать ее глупый треп.

Не станет же?

Я с сомнением посмотрела на Полину.

— Отлично! — сказала она с энтузиазмом, не подозревая о моих внутренних метаниях. — Я с удовольствием пойду.

— Куда? — спросил голос откуда-то сбоку. Я поняла, что вопрос обращен к нам, только когда из-за плотного слоя курток, висящих в раздевалке, высунулась голова.

Голова принадлежала нашему однокласснику. Тому, который запомнился мне тем, что вечно спал (или делал вид, что спит) на уроках. По-моему, он был единственным в классе, с кем я ни разу и словом не перемолвилась.

— На культурное мероприятие! — ответила Полина. — Но, боюсь, тебе даже слова такие не знакомы.

— Что за мероприятие? — пропустил мимо ушей ее подколку одноклассник. Я попыталась вспомнить его имя, но не смогла. Кажется, я его даже не слышала. При мне его даже к доске ни разу не вызывали.

— Пономарев! — возмутилась Полина. — Много будешь знать, скоро состаришься!

— Ничего переживу, — хмыкнул он. — Ну а если серьезно, куда вы идете, Маш? — обратился он ко мне.

Я удивилась, что он мое имя знает, но потом подумала, что одну-то новенькую запомнить легче, чем целый класс новых людей. Хотя вот это его обращение — «Маш», и притом высказанное так обыденно, будто мы старые добрые знакомые вызвало у меня странные чувства.

— В театр.

— Все? Удовлетворил любопытство? — спросила Полина, и быстро сунув сапоги в пакет, потащила меня из раздевалки. — Ну вот! Нигде поговорить не дадут, — пожаловалась она.

Мне стало смешно, когда я поняла, что только что так же тянула Полину прочь от Кости. Она права. В этом месте двум девушкам не так уж просто уединиться.

— Как его зовут? — поинтересовалась я.

— Кого? А, Пономарева? Олег.

— Похоже, ты его не слишком любишь, — заметила я.

— Да его никто не любит.

— Почему?

Полина задумалась.

— Не знаю... — наконец, выдала она. — Есть, наверное, какая-то причина. Вообще-то, я ведь такая же тут новенькая, как и ты, всего на пару месяцев раньше пришла, так что и знаю не намного больше тебя. Но что касается Пономарева, есть в нем что-то отталкивающее... Взять хотя бы то, что он ни с кем не общается! Он и со мной-то, считай, впервые заговорил на той неделе. А до этого, знаешь, был момент в начале года, когда я сама пыталась с ним заговорить, ну, еще не зная, что это за тип, а он просто взял и меня проигнорировал. Не очень-то вежливо, как считаешь?

— Вот гад! — поддакнула я, оглядываясь, но Пономарева, к счастью, уже и след простыл.

— Да, я жутко на него тогда обиделась. Но потом поняла, что он, наверное, так со всеми. Просто человек такой. Так что ну его! Еще обсуждать — обойдется!

— Согласна, — сказала я, хотя подумала снова о Диане. Но Полина права, даже думать о ней — слишком много чести.

— Кстати, а он ведь про тебя спрашивал! — прошептала мне на ухо Полина.

— Кто?

— Пономарев.

— В смысле? — удивилась я.

— В прямом. Наверное, запал на тебя, хотя кто его разберет...

— Еще чего не хватало!

Конечно, я не восприняла ее слова всерьез, но они дали мне пищу для фантазии: вот если бы запавшим на меня одноклассником был Дима...

Хотела я или не хотела, он накрепко застрял у меня в голове.

Так что да, будь моим одноклассником был Дима, что-нибудь у нас да получилось бы. Ведь я ему тоже понравилась, я это чувствовала. Только вот, видимо, не так сильно, как он мне. У него, наверное, был большой выбор: куча девушек самых разных возрастов («Ага, расцветок и размеров — выбирай любую»). Зачем ему вспоминать о внезапно объявившейся «младшей сестре» старого друга?

Хотя как-то на неделе Костя видел Диму и передал, что тот про меня спрашивал.

Значит, все-таки помнил.

Это был единственный вечер, в который Костя меня оставил и отправился на встречу с друзьями. Можно даже сказать, я его вытолкала. Он засел дома будто бы из солидарности со мной, страдающей от ангины, и каждый вечер приходя с работы (теперь рано и без опозданий), устраивал мне, что называется, культпрограмму. Мы вместе смотрели кино, играли в приставку и еще в какую-то старую настольную игру из Костиного детства. Это было почти весело. Почти уютно. Почти как дома.

Косте все время кто-то названивал или писал. Не то что мне. Хотя в ту неделю Полина, надо отдать ей должное, справлялась за десятерых. Костя отвечал односложно или стоически игнорировал беспрестанно пищащий телефон, словно кто-то поручил ему крайне важную миссию под названием «Развлечь Машу». Хотя почему кто-то? Очень даже понятно кто: опека. И Костя, как отличник по жизни, наверное, решил с честью выполнить свой долг, опасаясь, что если он отвлечется на постороннее занятие, ему грозит страшная кара — двойка в дневнике.

Эти его старания выглядели даже мило. Поэтому, думаю, очень даже честно было отпустить его погулять.

Молодец, Костя, возьми конфетку, я разрешаю.

И все равно уходить он как будто не хотел. Как будто его не достало слушать, как я шмыгаю носом, кашляю после горячего чая и севшим голосом объявляю свой ход в игре.

— Ты точно будешь в порядке? — в десятый раз спросил он, собираясь.

— Как ты думаешь, что может со мной случиться? Самый худший вариант: я умру от скуки.

— Постарайся все-таки выжить, — сказал Костя, улыбаясь.

— Не обещаю, — покачала головой я.

Смерть от скуки мне, конечно, не грозила. Не бывает скучно человеку, которому все время нужно что-то делать. Учиться, выживать, спасаться от одиночества... Потому что именно одиночество было тем чувством, что не оставляло меня ни на секунду.

— Если что, сразу звони, — сказал Костя напоследок.

Если что, что? Если я вдруг спалю квартиру? Если снова явятся какие-то внезапные гости? Если я вдруг начну задыхаться от отека горла? Если мне захочется выпить чаю, но некому будет его сделать?

— Ага.

Все это слова, которые ничего не стоят.

Когда он ушел, я вместо всех тех замечательных вещей, что собиралась делать, просто завалилась на диван в большой комнате, и уставилась на елку, которую мы вместе наряжали. Елка была красивая. Книжные шкафы, которые мы украсили оставшимися гирляндами, тоже. На этом мы, впрочем, не остановились. Вчера, вернувшись с работы, Костя принес новые гирлянды (купленные, похоже, в том самом магазине около его офиса), и мы повесили их на окна.

Наверное, случайный прохожий, посмотрев снизу на нашу квартиру, подумает, что у нас тут царит вечный праздник.

Я перевела взгляд с елки на стол, где развернута была настольная игра с расставленными фигурками, оставшимися после вчерашней недоигранной партии, и представила, что если этот случайный прохожий окажется сейчас здесь, то подумает, что тут живет очень счастливая семья. Семья, которая с любовью украшает свой дом, с радостью проводит время вместе, всегда находит чем себя занять и, в общем, весело и дружно штурмует море житейских невзгод. Картинка, а не семья. Такая идеальная, как образ из рекламного ролика. Или из моих детских фантазий.

На этой мысли я, видимо, уснула, потому что следующим, что я осознала, был ключ, поворачивающийся в замке. Костя вернулся.

Я вышла встречать его в прихожую. Он был такой веселый, раскрасневшийся. И за ним как будто тянулся шлейф большого мира. Того самого, где есть друзья, веселья, встречи, где жизнь кипит, никогда не затихая.

— Ну как ты тут? Не слишком скучала?

— Даже не успела, — пробормотала я. — А ты? Где был, что видел?

— Да все то же самое. Без тебя было не так уж весело.

«Ну да...»

— Кстати, Диана тебе привет передавала.

«Вот спасибо...»

— Еще Дима про тебя спрашивал.

— Спрашивал что? — тут же заинтересовалась я.

«А где же ваша вторая спутница?» — вот Димин вопрос дословно, если верить Косте.

Костя ответил Диме, что я болею. И после того, как он мне это рассказал, я почему-то все ждала, что Дима мне напишет. Может, найдет меня в соцсетях (не так уж сложно, вообще-то), может, спросит мои контакты у Кости или придумает еще что-то. Но он не придумал. И не написал.

Со временем я начала думать, что, может, это мне стоит взять быка за рога? Димин номер у меня был. Тайное сокровище, которое я хранила как талисман, но так и не решалась использовать по прямому назначению.

Удивительно, но решиться мне помог одноклассник. Точнее, его внимание ко мне. Потому что вскоре я поняла, Полина права, у Пономарева точно был ко мне какой-то интерес. С другой стороны, интерес мог быть вполне человеческий, то есть дружеский.

Но чем больше я об этом думала, тем больше сомневалась. Какой ко мне может быть человеческий интерес? Я и человеком-то начала себе казаться скучнейшим.

— Кость? — даже спросила я как-то вечером.

— Да, Маш?

— Как ты думаешь...

«Хотя тебе откуда знать?» — тут же подумала про себя, жалея, что вообще начала разговор.

— Думаю что?

— Ну... Интересный ли я человек?

И все же, противореча себе, я замерла в ожидании его ответа.

— Конечно! Что за вопрос?

Прозвучало это как-то неубедительно. Наверное, Костя тоже это почувствовал, потому что тут же добавил:

— Мне с тобой интересно, если ты это имеешь в виду. Боюсь, что это тебе со мной уже не очень...

— Вот! Классика! — заметила я. — Вместо ответа переводить разговор на себя, чтобы теперь мне пришлось убеждать тебя, что с тобой ужасно интересно.

— А это не так? — спросил Костя. — Только не разбивай мне сердце, не говори, что тебе со мной скучно.

Я покачала головой.

Серьезно? Только я собиралась удариться в переживания о том, насколько печально жить в мире такому серому, ничего из себя не представляющему, человеку, как я, но Костя и это обломал.

Я невольно улыбнулась.

— Ладно, если ты так настаиваешь... При всем желании не могу сказать, что с тобой скучно.

— При всем желании? — уточнил Костя. — Загадочная формулировка. То есть хотела бы скучать, но не получается?

— Эм...

— Так уж и быть, приму за комплимент.

— Принимай, — великодушно разрешила я, и, на удивление, мой внутренний голос даже не выдал ни одного саркастичного комментария.

— С тобой, кстати, тоже сложно соскучиться, — добавил Костя.

— Вот и отлично.

— Да, хорошо, что мы это выяснили.

Я подозрительно уставилась на Костю, пытаясь понять, не издевается ли он. Было во всем этом диалоге что-то странное...

Но самым поразительным был его результат — вектор моего настроения сменился с меланхолического на вполне позитивное. Я даже подумала: что за глупости у меня в голове? Конечно, я могу понравиться кому угодно. И как человек, и как... ну, я не знаю, девушка.

Тем более Пономарев теперь вполне недвусмысленно это показывал.

Он все чаще заговаривал со мной, причем, как правило, совершенно внезапно, выскакивая вдруг откуда-то, как чертик из табакерки. Возможно, это было его фишкой — драматические появления,возникновения, как я стала называть их про себя, потому что у меня возникло четкое впечатление, что он рассматривает любое взаимодействие с людьми как часть некого представления, кусок пьесы, в которую чувствует необходимость иногда включиться, в то время как в остальное время предпочитает отсиживаться за сценой.

Его можно было понять. В конце концов, я тоже, в каком-то смысле, всю свою жизнь провела где-то за сценой. Пьесы шли, действия сменялись одно другим, но я толком ни в одном не присутствовала.

— О чем размышляешь? — спросил Пономарев, в очередной раз возникая из своего «засценья».

Я стояла у учительской, ждала Полину и как раз все это обдумывала, когда он прервал меня на полумысли.

— О тебе, — честно ответила я, но он, конечно, принял это за шутку. — И о том, что весь мир — театр.

— Глубокомысленно, — Пономарев, испытующе на меня посмотрев, прислонился к стене по другую сторону от двери в учительскую, как будто настраиваясь на продолжительный диалог.

— Нет, на самом деле, банально, но все равно правдиво, — выдала я и полезла в карман за телефоном.

Я не привыкла с ним говорить, тем более вот так, один на один. Полину Пономарев раздражал, и я легко переняла это ее отношение без какого-либо собственного осмысления. Тем более со стороны он и правда казался странноватым. Так что, коротко ответив, я собиралась закруглиться как обычно.

— Оттого и глубокомысленно. Надо иметь определенную смелость, чтобы размышлять на банальные темы, — изрек Пономарев.

Это уже я предпочла принять за шутку и продолжила в том же тоне:

— Ну что ж, не хочу хвалиться, но тогда получается, что я чрезвычайно смелый человек.

— Не сомневаюсь, — серьезно сказал он.

— Ага... — протянула я, и, ощутив вдруг дикую неловкость, углубилась в изучение своего телефона. За прошедшие с последней проверки пять минут в нем ничего не изменилось. Ни внутри, ни снаружи. Не будь я сейчас в школе, там могло бы появиться новое сообщение от Полины, которым можно было бы отвлечься, но вместо этого мне пришлось с деланным интересом разглядывать список чатов, большая часть из которых не обновлялась добрых полгода.

П — популярность.

— Знаешь, что меня всегда интересовало? — спросил Пономарев, оказавшись вдруг совсем близко, так что я в панике нажала на чат с Костей.

Просто чтобы он не заметил, что мне больше никто не пишет.

Хотя кого я собралась стесняться? Пономарева? Ха.

— Ч-что? — спросила я, теперь озабоченная другим вопросом: оказалось, что, паникуя, я случайно отправила Косте смайлик-сердечко.

Я собиралась удалить сообщение, пока не поздно, но телефон — предатель! — тут же завис.

Вот как? Почему из всех смайликов именно этот? Почему хотя бы не вишенка, которой я любила иногда густо пересыпать свои сообщения? (В ответ на это Светка даже стала присылать мне лимоны. Иногда наши диалоги так и начинались: я ей вишенку — она мне лимон, и это значило что-то вроде: «Можешь сейчас говорить?», «Да, давай поболтаем». До чего же я скучала по тем простым временам...)

— Люди защищаются друг от друга телефонами. Утыкаются в их экраны, как будто это щиты, за которыми можно спрятаться от реальности, — меж тем разглагольствовал Пономарев.

Кажется, я поняла, почему его никто не любит.

— А ты не думал, что люди просто заняты? — зло спросила я, бессильно тыкая в нереагирующий экран.

Отлично. Просто отлично.

— Да, заняты своей детской игрой в прятки. Ты так долго стояла тут, задумавшись о чем-то своем, но стоило только мне подойти, и ты тут же кинулась за своим телефоном, как за спасительным кругом.

Он был прав, в общем-то. Хуже было бы, только если бы он поймал меня на разговоре по телефону с несуществующим собеседником — из-за глупых нервов иногда и не такое изобразишь.

Но дело в том, что о подобном в приличном обществе не говорят. Это как негласное табу. Ты можешь делать вид, что разговариваешь по телефону или пишешь кому-то (пусть даже себе), или чем-то еще таким же осмысленным занимаешься, и все должны делать вид, что верят, просто потому что и ты делаешь вид, что веришь им в похожих ситуациях. Это новый социальный договор. О существовании которого в курсе все, кроме, похоже, Пономарева.

Не возникни сейчас этой нелепой проблемы с сообщением, я, наверное, в ужасе была от того, как Пономарев считал мои действия. Это всегда так неловко, когда тебя ловят за чем-нибудь настолько по-детски наивным. Изобразить деятельность. Прикрыться бездумной суетой как щитом. Ты прав, Пономарев, чертовски прав. Но кто никогда так не делал, пусть первым бросит в меня камень. Или, лучше, свой телефон.

— То есть вариант, что людям действительно приходят сообщения, ты не рассматриваешь? — спросила я, стараясь говорить как можно ехидней, чтобы он и не думал, что попал в точку. — Или идеи, которые нужно сразу проверить? Или...

Но тут я не договорила и, вообще, сразу потеряла мысль, потому что телефон сдался и заработал.

Я начала писать: «Извини, я случайно отправила» (или лучше было: «Извини, это не тебе?), что, по идее, делало ситуацию еще более глупой, как вдруг пришел ответ.

Три сердечка от Кости.

Я стерла недописанный текст, пока не отправился еще и он, и задумалась, что бы это могло значить. Адекватный ответ на не самый адекватный запрос?

Во всяком случае, мое внезапное сообщение, похоже, не показалось Косте слишком уж странным, иначе в ответ я получила бы знак вопроса или что-нибудь символизирующее недоуменное молчание.

Наверное.

Я вздохнула и, повинуясь какому-то импульсу, нажала на вишенку. Хорошее завершение разговора. Не то что сердечки, намекающие на то, на что я вовсе не собиралась намекать.

Костя мгновенно ответил цветочком.

Мой палец завис над экраном. Несколько мгновений я раздумывала что бы еще отправить, желая продолжить этот забавный диалог, но вовремя опомнилась и закрыла чат.

Вытесненный из поля зрения Пономарев снова заполнил «эфир».

— И много идей, требующих срочной проверки, тебе обычно приходит? — спросил он.

— Значительное количество, — рассеянно ответила я, прижимая телефон к груди.

— Поделишься?

— Чем?

— Идеями, — терпеливо напомнил Пономарев.

— А... Неужели тебе интересно будет это слушать? — я взглянула на него с недоверием.

Не знаю, от чего, но мое настроение резко повысилось. И нет, дело было не в Пономареве. На самом деле, мне хотелось сейчас остаться одной и, может, даже сделать какую-нибудь глупость. Побежать и подпрыгнуть или поскакать по коридору, подражая пятиклассникам.

Причина такого душевного подъема осталась для меня загадкой.

— Мне очень интересно все, что ты скажешь. Ты кажешься гораздо более вдумчивым человеком, чем все, кого я знаю.

Видимо, знал он не так много народу.

То, что Пономарев, похоже, флиртовал до меня дошло гораздо позже. В тот момент я сконцентрировалась на мысли «сделать глупость».

Нет, скакать по коридору я, конечно, не стала. Вместо этого поболтала с Пономаревым (выдавая слова на чистом автопилоте), пока не вернулась Полина, а затем вновь нырнула в недра телефона.

«Привет, Дима!»

Нет, Димон.

Дмитрий...

Похоже, лучше без имени.

«Привет! Это Маша.»

А если он спросит, какая?

Уточнить? Это сестра Кости. Или Маша, которая катается на роликах так же хорошо, как ты. Или Маша, которая работает в разведке — шутка, которую он наверняка уже не помнит.

Ладно, пробелы в памяти — это его проблемы.

— Ты там что, сочинение пишешь? — спросила Полина, поглядывая на часы. Звонок должен был уже прозвенеть.

«Что-то посложнее сочинения», — подумала я и загадала, что если успею отправить сообщение до звонка, то все у меня будет хорошо. Поэтому мне больше ничего не оставалось делать, кроме как закончить дело как можно быстрее. Ведь мне хотелось, чтобы все было хорошо.

«Привет! Это Маша, помнишь меня? Как у тебя дела?»

Я нажала «отправить» и выдохнула. Прозвенел звонок.

Все. Сделанного не вернуть.

Нет, сообщение-то удалить можно, но след все равно останется.

Ну и пусть остается!

Я подождала ответа, гипнотизируя глазами экран, зная, что его не будет.

Слишком глупо.

Я глупая.

Лучше забыть это как страшный сон. Я сделала все, что могла. Ну, не все, конечно... Но хоть что-то!

О да, двадцать первый век — это вам не серенады под окном, двадцать первый век — это отчаянное сообщение на тайно списанный у сводного брата номер его друга.

Но, может, это и хорошо? Учитывая мой «решительный» характер, в веке лишенном таких технологических возможностей я была бы обречена на тотальное одиночество. А так хоть шанс есть, что он ответит...

«Привет, сестричка)»

Глава 19. Маша

Костя обрадовался, что я пригласила Полину на Дианино выступление. Свободных мест, как выяснилось, было предостаточно. Меня это не удивило. Все же мало, наверное, любителей посмотреть на «Дианочку», если только они не Костя. Мир еще не сошел с ума окончательно.

Пятничный вечер я встречала в приподнятом настроении. Ну и что, что мне придется высидеть дурацкое представление с актрисой погорелого театра в главных ролях? Хотя, может, и не в главных — я понятия не имела, кого там играет Диана, но теперь это не имело никакого значения. В моей жизни происходили вещи поинтереснее. Например, переписка с Димой.

Я надеялась, что она продолжится и со временем перерастет во что-то большее, но для начала хватило даже того, что он, во-первых, ответил, а во-вторых, продолжал поддерживать беседу. И довольно успешно, потому что набор моих тем для разговора, похоже, иссяк еще в приветственном сообщении.

— Ну что, ты готова? — спросил Костя, и я осознала, что несколько минут стояла перед зеркалом с рукой застывшей на застежке молнии.

— Давно уже, — ответила я, откидывая волосы и застегивая молнию до конца.

Я наблюдала за Костей, пока он закрывал дверь. Он принарядился, от него вкусно пахло. Оделся явно дорого, но неброско, и все равно напоминал мне важного и нелепого хохлатого попугая распушившего перья перед встречей с самкой. Так смешны были его потуги хорошо выглядеть...

Нет, даже я вынуждена была признать, что выглядит он все-таки неплохо, но... это же был Костя. Дядя Андрей в молодости, то есть человек по умолчанию непривлекательный во всех смыслах этого слова — гены не обманешь.

Впрочем, последняя мысль заставила меня крепко задуматься. Если Костя — это дядя Андрей, то я... Неужели я буду как мама? Или, хуже, я уже как она?

Человек без чувства ответственности, без привязанности к другим людям, без крепких социальных и родственных связей (вообще, без связей как таковых), без какого-либо желания думать о ком-то кроме себя, без нормального места в жизни, без плана на будущее — неужели все это я?

— Ты какая-то задумчивая сегодня, — заметил Костя, когда мы выехали к месту встречи с Полиной. — Что у тебя на уме?

«Да как всегда. Просто сижу тут и загоняюсь по привычке».

— Ничего особенного, — сказала я, но, увидев, что Костю этот ответ не удовлетворил, добавила первое, что пришло в голову: — Думаю, что скоро Новый год.

— Точно! — воскликнул Костя. — Мы так давно поставили елку, что я и забыл.

— Ну, не так уж и давно. И как можно забыть, если елка — как раз живое напоминание о празднике?

— Иногда забываешь как раз о том, что всегда перед глазами, — Костя повернулся ко мне. — У тебя так не бывает?

Я пожала плечами и бросила короткий взгляд на экран телефона: не появилось ли новых сообщений? Ничего, только краткий текст от Полины: «Буду чрз 5 мин».

Костя встал у оговоренного места, и я посмотрела на огромный дом, в котором, предположительно, обитала Полина (если только она, как и я в нашу первую встречу, не путала следы, назначив встречу у чужого дома). Чтобы занять себя чем-то, я попыталась определить, какие из окон могут быть ее.

Точно не те со скучным холодным светом и не те, где мрак развеивает сизая рябь телевизора. Возможно, те, в которых в бешеном ритме мигает гирлянда и проносятся по потолку всполохи светомузыки?

Я опустила стекло со своей стороны, чтобы глотнуть морозного воздуха. Мне показалось или я, действительно, увидела снежинку, лениво пролетевшую мимо? Наверное, показалось — в этом году зима задерживалась. Может, ее и вовсе не будет. Может, она тоже сбежала куда подальше из этого города. Может, даже оставила где-то записку: «Живите без снега, дети мои. И без Нового года. Ведь вы уже взрослые, зачем вам праздник? Сами как-нибудь справитесь, сами разберетесь...»

— Кстати, — откашлялся Костя, — я хотел с тобой поговорить.

Ни один хороший разговор так не начинается, подумалось мне.

— Какие у тебя планы на Новый год?

А какие у меня могут быть планы? Вопрос риторический. Но Костя, похоже, ждал ответа.

— Особо никаких, — полувопросительно произнесла я, чувствуя себя полной дурой из-за того, что приходится в этом признаваться.

Как будто я виновата в том, что у меня нет тысячи друзей, рвущих меня на части приглашениями на десяток-другой великолепнейших новогодних вечеринок.

Хотя, как знать, может, и виновата.

— Отлично, — заявил Костя.

Он злорадствует, подумала я?

— Если так, то у меня есть к тебе предложение. В этом году мой друг Лева отмечает Новый год на даче и приглашает много народа. В том числе и нас с тобой.

Нас с тобой.

Конечно.

Я вдруг ощутила себя прицепом, который Костя вынужденно таскает за собой. Или пусть даже пока не вынуждено, просто это как новая интересная игрушка в которую он пока не наигрался. «Привет всем, это моя сестричка!» — цель показать ее, то есть меня, как можно большему числу народа, пока игра не надоест. Похвалиться. Хотя чем тут хвалиться?

— Интересное предложение, — сказала я дипломатично и пока придумывала наиболее вежливую форму отказа, Костя добавил:

— Там будет и Диана, и Дима. Возможно, даже Лида. Помнишь Лиду? Ты видела ее в офисе. Кстати, ты ей очень понравилась. Но если хочешь, можем провести новогоднюю ночь вдвоем.

Имя Димы резануло слух. Он ничего не писал о новогодней тусовке у кого-то на даче.

— Я могу остаться дома, — ответила я. — А ты вполне можешь провести время со своими друзьями.

— Неужели ты думаешь, что я могу оставить тебя одну в Новый год? Это же праздник. И тем более, праздник семейный.

Это последнее Костя сказал как-то робко, словно боялся, как я отреагирую. Я промолчала.

Мне хотелось сказать, что для меня Новый год — вообще не праздник, но это была очевидная ложь. Как же тогда вся эпопея с елкой?

— Ну ты подумай, — произнес Костя. — Но с другой стороны, возможно, нам вдвоем будет даже веселее вместе. Надо бы продумать новогодний стол... Ты что хочешь?

«Кажется, от него будет не отделаться...» — подумала я, но почему-то не испытала неудовольствия. Даже наоборот, какое-то приятное чувство, от которого потеплело в груди.

И все же я ощущала, что Костя, определенно, был экстравертом. Вокруг него постоянно вилась уйма людей, большинство из которых я еще даже не видела. Не будь дома меня, он, наверное, пропадал бы где-то с утра до ночи и с ночи до утра. Однако я была, и Костя всегда оказывался рядом.

Раньше я пыталась понять, что ему от меня нужно, и не могла. Но сейчас мне пришло в голову: а что, если ему нужна была семья? Да, у него полно друзей, уйма знакомых, даже какая-никакая а девушка, но нет семьи. Да, есть тетя, где-то в Европе, но это слишком далеко, да и непохоже, что они достаточно близки.

У меня семьи тоже не было.

Я посмотрела на Костю.

Хотя, может, теперь как раз была.

Глава 20. Маша

Когда я уже начала думать, что Полина не придет, ее улыбающееся лицо возникло над моим окном.

— Маш, привет!

Я вздрогнула.

Костя хотел выйти, наверное, чтобы открыть ей дверь, но она справилась сама.

— Здрасте! — сказала Полина, забираясь на заднее сиденье. — Ну вот, наконец, и познакомились. Очень приятно, Константин.

— Мне тоже, Полина, — в тон ей ответил Костя. — Можно просто Костя.

— Маша о вас много рассказывала.

— Правда? — Костя с улыбкой на меня посмотрел и завел мотор.

— Да она только о вас и говорит.

— Она врет, — сказала я.

— Да, Маша просила вам об этом не рассказывать. Но я проговорилась как всегда. Вечно со мной так... — вздохнула Полина.

— Ничего страшного, — заметил Костя. — Не думаю, что это какой-то страшный секрет. У меня тоже есть один такой: Маша мне и о вас тоже много рассказывала.

Я увидела, как просветлело лицо Полины в зеркале заднего вида и решила ничего не говорить.

— Ко мне можно на ты!

— Тогда и ко мне тоже.

Милый обмен любезностями, при котором я ощутила себя лишней.

Они оба безбожно врали.

Или нет?

Мне вспомнился сегодняшний школьный день. Я что-то рассказывала Полине, и она заметила:

— Ты постоянно говоришь о своем брате. Тебе повезло, что у вас такие хорошие отношения.

— Постоянно? — удивилась я. — Что я о нем говорю?

«А насчет хороших отношений — три раза ха!»

— Не знаю, — протянула Полина. — Просто его имя постоянно мелькает в разговоре. Костя то, Костя сё...

— Сомневаюсь, что я так говорю, — рассмеялась я, а сама задумалась. Возможно, в последнее время я, и правда, слишком часто упоминала Костю. Но это неудивительно, ведь он, по сути, составлял большую часть круга моего общения, как не печально это признавать. Однако неприятно было осознавать, что я треплюсь черт знает о чем и даже не отдаю себе в этом отчета...

***

Мы слегка опоздали. В фойе маленького театра, затерявшегося во дворе среди новостроек, уже никого не было, кроме разве что билетерши и гардеробщицы. Костя, однако, успокоил нас, заверив, что мы ничего не пропустили — перед основным спектаклем, по программе, выступала группа детской самодеятельности.

Как будто кто-то волновался.

Разве что Полина немного. Она, похоже, пропустила весь мой сарказм мимо ушей и полагала, что я позвала ее на приличный спектакль с настоящими актерами, даже цветы с собой прихватила, чтобы подарить Диане после выступления. Глядя на ее благоговение перед предстоящим зрелищем я даже на секунду усомнилась в своей оценке. Вдруг нас, действительно, ждет произведение искусства, а Диана имеет хоть какой-то актерский талант? Но, к счастью, как показало ближайшее будущее, Диана не подвела, и я получила свои законные два часа смеха, продлевающего жизнь.

Спектакль назывался «Тихий омут» и повествовал о чертях, что водятся в человеческом подсознании.

Повествовал крайне фигурально, если не сказать больше...

Диана появилась в первой же сцене. Выглянула из-за кулис сразу как погас свет в зале, дав мне повод подумать, что она высматривает нас, но потом я догадалась по ее поведению, что это часть представления. А вела себя Диана странно и дико. Ее высунувшаяся из-за кулис голова поползла вниз, пока не достигла пола, а затем Диана стала выдвигаться на сцену, лежа на спине и отталкиваясь ногами. Когда она таким образом в полной тишине, нарушаемой лишь шелестом ее длинной белой робы да звуком волочения по полу, доползла до середины сцены (по счастью, небольшой), то поднялась на руках и встала в «мостик».

Я взглянула на Полину и Костю, чтобы оценить, какое впечатление произвела на них эта пантомима, и с удовлетворением отметила глубокое недоумение проступившее на обоих лицах.

— Это та самая Диана, — сообщила я Полине даже с некоторой гордостью. Гордость была связана с тем, что в то время, как я сидела в мягком кресле, Диана ползла по грязному полу.

Вполне заслуженно, если подумать. Жаль только, что это просто игра.

— У нее главная роль? — неуверенно спросила Полина, явно не зная как отнестись к увиденному.

Я пожала плечами, безразличная к таким условностям. Какая разница, какова Дианина роль, если спектакль, только начавшись, бил все рекорды абсурдности. Заранее готовясь увидеть что-то дурацкое, я и представить себе не могла такого.

Зазвучала резкая дребезжащая музыка, заставившая меня от неожиданности вжаться в кресло. Полина от полноты чувств даже схватила меня за руку. Мы переглянулись и прыснули.

На сцену меж тем выбежали люди в длинных белых и желтых ночнушках и, дико выплясывая, стали проползать под Дианой и перепрыгивать через нее.

— Они что, изображают оргию? — шепнула я Полине, озаренная гениальной догадкой.

Она скорчила рожу, подавляя смех, и шепнула в ответ:

— А на билете написано двенадцать плюс!

— Поэтому-то они и изображают оргию лишь символически, — ответила я, внезапно почувствовав себя специалистом по возрастному цензу. — Там где восемнадцать плюс, там все показывают в натуре!

— Хотела бы я посмотреть... — мечтательно произнесла Полина.

— Ну-ну. По-моему, ничего порнографичнее мы уже в своей жизни не увидим, — заметила я, кивая головой на сцену, и мы вновь уставились на дикий пляс, начавший уже надоедать своей однообразностью.

Я скосила глаза на Костю. В конце концов, это его девушка там, в самом сердце «оргии», неужели он может спокойно на такое смотреть?

Нет, смотрел он явно не спокойно. Происходящее ему не нравилось — я видела это по его окаменевшему лицу.

Он слишком простой парень, чтобы понимать такие сложные вещи, подумала я, радуясь непонятно чему (а может, его смущению при виде ее позора?), о чем ты думала, Диана, приглашая его на свой идиотский перформанс?

Но Диана, безразличная к моему мысленному воззванию, стойко держала «мостик», оставаясь островком надежности в океане безумного движения — наверняка это была какая-то метафора, да вот какая точно, я сообразить не могла, а свериться с билетом, на котором приводилась краткая аннотация, не было возможности из-за темноты. Даже когда один из «танцоров», запутался в полах ее робы, проползая внизу, Диана лишь покачнулась слегка, но удержалась. Выпутываясь, «танцор» задержал остальных, поставив под угрозу всю дикую круговерть. Скопившиеся за ним участники утыкались друг в друга и, застыв на секунду в хрупком равновесии, чуть не посыпались друг на друга.

Но, кажется, обошлось. Все, в том числе и Диана, удержались на ногах (в случае с Дианой, еще и на руках), а вот я не выдержала и хихикнула. Довольно громко. Слишком громко. Случилось так, что именно в это время музыка стихла, и звук моего смешка разнесся по залу. Люди стали оборачиваться. Полина отодвинулась и сделала вид, что внимательно смотрит на сцену, не замечая устремленных в нашу сторону взглядов. Я попыталась последовать ее примеру, но чувствовала, что не успела стереть с лица дурацкую ухмылку.

— Извиняюсь, — пробормотала я себе под нос. Вряд ли это услышал кто-то кроме Полины и Кости. Последний посмотрел на меня таким долгим и пристальным взглядом, что мне стало не по себе. Как будто это я вела себя странно, а не те, кто творили дичь на сцене.

Я ощутила потребность объясниться.

— Ну это же смешно! — прошептала я Косте.

Он покачал головой и всем своим видом показал, что не собирается говорить во время представления.

Глядя на него я почувствовала какой-то детский задор вести себя наперекор — хихикать, смеяться, комментировать громким шепотом то, что происходит на сцене — и не собиралась противостоять этому внутреннему побуждению.

А на сцене меж тем происходило что-то интересное. Танец, наконец, прекратился, Диана встала и затерялась среди других участников. Ну, как затерялась? Ее легко можно было отличить от остальных по самым длинным волосам, которыми (я не могла об этом не думать) она подмела всю сцену. Из-за кулис выкатили бочку, посадили в нее кого-то и стали с грохотом катать по сцене под общие завывания.

— Нет, конечно, можно предположить, что в подсознании происходит нечто подобное, — сказала я Полине, даже не пытаясь приглушить голос (из-за грохота и воя я сама себя с трудом слышала). — Но все равно выглядит как дикий бред!

— Если ты не видишь смысла, это не значит, что его нет, — изрекла Полина.

— А ты видишь?

— Нет. Но, опять же, это не значит, что его нет. Люди стараются, играют...

На слове «играют» я опять не сдержала смешок. Полина, впрочем, тоже. С этого момента мы не утихали. Смотреть, обсуждая, пытаясь докопаться до смысла, было гораздо веселее, чем страдать в молчании.

Костя не мог не слышать наших разговоров, но стоически пытался абстрагироваться. И все-таки я заметила, что на особо забавных моментах он и сам пару раз улыбнулся, а однажды даже чуть не засмеялся, но тут же сделал серьезное лицо, наверное, ощутив вину за то, что обесценивает Дианино «творчество».

Что до спектакля, смысла в нем так и не появилось. Во всяком случае, я его не обнаружила. В антракте мы вышли в буфет и головы наши кружились не столько от голода, сколько от тотального непонимания происходящего. Я прямо чувствовала, что легионы моих нервных клеток полегли в тщетном сражении за поиск смысла там, где смысла очевидно не было.

— Тут написано, что то, что мы сейчас наблюдали — это стадии принятия себя, — заявила Полина, раздобыв где-то рекламный буклет спектакля. — Нет, сначала неприятия, — поправилась она, — а потом, после кризиса, уже принятия. Это экзистенциальная психодрама!

— Ну-ка, ну-ка, — выхватила я у нее из рук буклет. Там все было расписано довольно подробно. Но как куча заумных слов была связана со стоянием в «мостике» и катанием по сцене бочки оставалось для меня загадкой. — Возможно, это пародия, но они просто забыли об этом написать... А тебе как спектакль? — невинно поинтересовалась я у Кости. — Довольно любопытное зрелище, да?

— Своеобразное. Если не сказать больше... — осторожно ответил он.

— А скажи больше! — потребовала я. — Мне интересно послушать.

— Посмотрим, что там дальше будет. Не будем пока делать выводов... Но вы только там потише, ладно, девочки?

Зря он это сказал.

Во-первых, «потише», во-вторых, «девочки». Как будто мы пятилетки, которые не умеют вести себя на публике.

Ладно, возможно, с моим поведением сегодня и правда было что-то не то. Может, я дикий человек, которого нельзя пускать на серьезные культурные мероприятия, ну и пусть.

Вообще, я бы с удовольствием ушла. Одного акта вполне достаточно, чтобы сделать все выводы, какие нужно. Но, к сожалению, мы вернулись в зал, чтобы подвергнуть свои мозги еще большему насилию.

Глава 21. Костя

Диана, воздев руки к небу, раскачивалась на сцене туда-сюда, а люди вокруг тянули ее за волосы в разные стороны.

Неприятное зрелище.

— Это, видимо, момент кризиса, — донесся до него шепот Маши. — Разные мысли или противоречивые желания разрывают ее в разные стороны. Ну разве я не гений, Полин? Считываю смыслы на раз-два. Или я сошла с ума, если эта чушь больше не кажется мне абсурдным бредом? Скажи, это лечится? Или для меня уже нет пути обратно?

Кресло справа содрогнулось от беззвучного смеха.

Костя даже не знал, что бесит его больше. Диана, выкидывающая кренделя на сцене, или Маша, внезапно впавшая в детство.

Он старался не обращать внимание на шепот и хихиканье рядом — Маша активно комментировала все, что происходит на сцене, иногда срываясь с тихого шепота на очень даже громкий. Временами комментарии были даже остроумны и частично совпадали с Костиными мыслями о том, что творится на сцене, но все равно невероятно раздражали. А когда тихий сдавленный смех двух его соседок перешел в хохот, не замечать это безобразие стало и вовсе не возможно. Тем более заметили его все в зале. И даже те, кто были на сцене. Диана запнулась в своем речитативе, который произносила монотонным и жутким низким голосом и взглядом побитой лани глянула в зал.

Она выглядела такой уязвимой в этот момент. Костя сжал руки на подлокотниках, бессильный чем-то ей помочь, и услышал, как рядом ойкнула Маша. Только тогда он заметил, что в его руке вместо правого подлокотника ее рука.

— Прости! — он ослабил свою хватку, но не выпустил ее руку из своей. — Хватит, — он наклонился к Маше, — хватит, ладно?

Она испуганно расширила глаза, как будто готовясь вот-вот заплакать.

«Вот черт!» — подумал Костя.

— Больно? — он мягко помассировал ее руку.

Маша вырвала ее и, пробормотав: «Нормально», отвернулась.

Костя вздохнул. В конце концов, она просто еще ребенок. Он сам иногда вел себя не лучше в школьные годы. Да и в студенческие тоже. Вспомнить хотя бы их с группой поездку в Питер, когда они с Димоном чуть не разнесли Эрмитаж во время экскурсии.

Не так уж много времени с тех пор прошло. Всего лет пять.

И, если уж быть честным, тут, в отличие от Эрмитажа, посмеяться было над чем...

Все же Диана его удивляла. Пожалуй, эту ее сторону он, может быть, и не хотел бы видеть. Но теперь уже поздно.

С другой стороны, девушкам и полагается такими быть. Непостижимыми. Загадочными. Немного не от мира сего.

Хотя, подумал Костя, не от мира сего — это, конечно, хорошо, но хотелось бы, чтобы все это было в пределах каких-то рамок.

Но каждый может оступиться. Каждый может зайти слишком далеко по дороге, по которой вообще не стоит идти.

А тут все довольно невинно. Странное Дианино увлечение странным театром. Маша, хохочущая над этим как ребенок. Это его девушки. Его близкие люди. Обе по-своему милые.

Костя посмотрел на Машу, теперь притихшую, и заметил, что она все еще потирает руку.

— Прости, пожалуйста, — наклонился он к ней. — Я не хотел... Я случайно, — он осторожно накрыл ее руки своими. — Честно говоря, я думал, что взялся за подлокотник, а там твоя рука. Не слишком сильно болит?

— Ты на меня не злишься? — подняла глаза Маша.

— Нет, конечно. Только постарайся больше не смеяться, ладно? Представь, если бы ты сейчас там выступала, каково тебе было бы?

— Я бы согласилась так выступать разве что под дулом пистолета.

— Это радует, — пробормотал Костя и посмотрел на сцену.

Двухчасовая пытка подошла к концу. Артисты вышли на поклон. Костя посмотрел на Диану, которая с потухшим лицом глядела поверх зрительских голов.

Ее триумфальный финал оказался завален невовремя разошедшейся Машей.

Костя вздохнул и попытался тепло улыбнуться, чтобы Диана увидела, но она не смотрела.

Он не знал, что всего мгновение назад она направила свой ищущий взгляд в зал, чтобы найти поддержку у любимого парня, но тот оказался слишком занят, воркуя со своей невоспитанной младшей сестрой.

Глава 22. Маша

Без шуток. Я думала, Диана изобьет меня прямо в туалете.

Вообще, если подумать, я была крупнее нее. Не намного, но весила явно больше, чем эта «мисс миниатюрность». С другой стороны, человек, который десять минут стоял в «мостике», катал по сцене бочки с людьми и демонстрировал замечательную физическую форму точно сильнее того, кто целыми днями сидит над учебниками, а пешком ходит разве что из школы домой.

Нет, в драке я была бы обречена. Поэтому просто застыла перед зеркалом, глядя на искаженное от ярости лицо Дианы.

Ее истинное лицо.

После спектакля Костя пошел к ней за кулисы. Мы с Полиной ждали в фойе, продолжая хихикать над тем, что только что увидели. Такими Диана нас и застала — все еще смеющимися. Над ней.

Диана гордо прошествовала к нам, показушно держась с Костей за руки и прижимая к груди подаренные им цветы. Воцарилось молчание.

— Э-э... Привет, — сказала я.

— Здравствуй, Маша, — ответила Диана и подвинулась ближе к Косте, приобняв его за талию. Костя положил руку ей на плечо, мягко улыбаясь.

Почему-то у меня возникло ощущение, что это лишь продолжение все того же абсурдного спектакля.

— Спасибо, что пришла.

Мне стало неловко.

Взгляд Дианы скользнул по Полине.

— Это Полина, — представила я. — Моя... подруга. Полин, это Диана.

— П-приятно познакомиться, — пробормотала Полина, запнувшись. Судя по ее виду, она чувствовала себя еще более неловко, чем я. — А... — она удивленно посмотрела на букет в своих руках (совсем скромный, не то, что Костин), как будто не была уверена, как он там оказался, и протянула Диане. — Это вам.

Мгновение Диана не двигалась, и я уж было подумала, что она с отвращением отвергнет дар, но тут она отлепилась от Кости и с достоинством протянула руку.

— Спасибо, Полина. Мне тоже приятно, — голос ее драматически дрогнул.

Она завозилась, укладывая два букета в руке, и я поймала Костин многозначительный взгляд. Наверное, он хотел, чтобы я извинилась или сказала что-то. Может быть, похвалила ее актерскую игру?

Нет, Кость, я не настолько живодерка.

По мне, так лучше было забыть произошедшее как страшный сон. Нам сделать вид, что мы такого ужаса никогда не видели, а Диане — что она не слышала, как мы над этим ужасом смеемся.

— Ну, как я уже сказал, очень интересный был спектакль, — первым нарушил молчание Костя, когда стало очевидно, что больше никто не собирается его нарушать.

Я плотнее сжала губы, чтобы снова не рассмеяться.

Интересный.

Очень.

Диана кивнула, похоже, ожидая еще комплиментов. Но похвалить больше было нечего. Костя был слишком честным человеком, чтобы заявить, что ему понравилось, или что Диана, ползущая в уродской ночнушке и кривляющаяся на манер одержимой из «Изгоняющего дьявола», выглядела привлекательно и поражала актерской игрой.

Я поймала себя на этой мысли, остановилась и обдумала ее: только что я назвала Костю слишком честным человеком.

Но что я могла поделать, если он таким и был?

Хорошим.

Добрым.

Нет, это думала не я.

— Только не могу сказать, что понял все до конца...

— Это нормально, — авторитетно сказала Диана, похоже, уже оправившаяся от своего провала. Или, может, убедившая себя, что дело не в ней, просто публика подкачала. — Понять может только тот, кто глубоко в теме. Зрителю главное — почувствовать. То, что вы сегодня наблюдали нацелено было не на ваше сознание, а на психику. Подсознание получило послание. Когда-нибудь, оно его обработает, и вы многое о себе поймете. Но проблема в том, что в людях слишком много деструктивных установок, комплексов, полученных большей частью случайно в процессе жизни — к сожалению, это частый побочный эффект при срабатывании защитных механизмов нашей психики. И вот эти деструктивные установки во время психодраматической мистерии, подобной нашему спектаклю, активизируются особенно сильно у незрелых личностей, — Диана со значением посмотрела на меня. — Закомплексованные, неразвитые люди начинают испытывать жесточайшее внутреннее давление, которое прорывается наружу необычным и часто неадекватным случаю поведением.

После слова «закомплексованные» я поняла, что ни от чего Диана не оправилась. У нее свербит внутри от болезненного провала, как бы она сама не пряталась за баррикадами психологических терминов. Ведь дело не только в том, что мы с Полиной смеялись, остальные зрители тоже приняли спектакль довольно прохладно, а уж жидкие хлопки в финале и вовсе расстроили актеров, это было видно.

— Все в порядке, Маша? — вдруг ни с того ни с сего участливо поинтересовалась Диана.

Она думала, что обидела меня своей речью. Она рассчитывала меня обидеть. После того, как я обидела ее.

Что ж, попытка не засчитана.

— А где здесь туалет? — поинтересовалась я.

Пусть думает, что мне надо пойти и поплакать, или что там еще может взбрести ей в голову, напичканную психологическим бредом.

— Там, по коридору и направо.

Я взяла Полину за руку и потянула в указанную сторону.

— Мне показалось или она назвала нас незрелыми и закомплексованными? — спросила Полина, захлопывая за собой дверь туалета. Ее слова прозвучали гулко и оглушающе громко.

— Не показалось. Мы с тобой — две деструктивные установки, — сказала я, улыбаясь отражению.

— Точно! — Полина расхохоталась.

Мы разошлись по кабинкам, продолжая шутить про установки.

— Все-таки она очень странная, — заметила Полина, имея в виду Диану.

«Кто бы говорил», — подумала я. Вначале нашего знакомства Полина вела себя гораздо страннее Дианы. Чего стоило хотя бы ее заявление, что она видела меня в вещем сне. Но я решила об этом не упоминать — все равно каждый псих думает, что он самый нормальный.

— Она полная дура! — громогласно объявила я свой окончательный приговор и, выходя из кабинки, нос к носу столкнулась с Дианой.

Первым моим порывом было вернуться обратно в кабинку.

— Это одноклассница у нас, — сказала я глупо. И мне не пришло в голову ничего лучше, чем добавить для убедительности: — Пономарев-а.

Просто я не смогла вспомнить ни одного другого имени или фамилии.

Но лучше было промолчать. Потому что тут же откликнулась Полина:

— Так мы же про Диану говорили. Причем здесь... — она вышла из своей кабинки и увидела Диану. — А-а-а... Ага, Пономарева, да. Оля. Дурочка у нас такая.

Полина бочком двинулась к выходу, скорчив за спиной Дианы рожу, выражающую одновременно ужас («Вот, блин, попались!» — так и говорила она) и комичное изумление («Пономарева? Серьезно?»).

«Серьезно...» — мрачно подумала я, намереваясь проследовать за Полиной. Но почему-то передумала и, игнорируя Диану, подошла к раковине, над которой принялась методично намыливать руки. Бесконечное мгновение я созерцала в зеркале только спину Дианы, но потом она развернулась, демонстрируя свое перекошенное лицо.

Мы долго смотрели друг на друга, и я уже прикидывала, как буду защищаться (вцепиться ей в волосы — мой лучший и единственный вариант), когда она заговорила:

— Я так понимаю, что не нравлюсь тебе, Маша. Что ж, насильно мил не будешь. Но, может, хотя бы не стоит кричать на всех перекрестках, что считаешь меня полной дурой. Поверь, так ты выставляешь в дурном свете только себя.

Я ненавидела этот назидательный тон. Я слышала его тысячи раз. От учителей, отчитывающих за какую-то безобидную провинность, от старшеклассниц, считающих, что они умнее тебя на целую жизнь (даже если эта жизнь умещается в два класса), от всех, кто думает, что если они старше, то могут тобой помыкать. Имеют право задавить авторитетом.

Я развернулась и теперь мы с Дианой смотрели друг на друга без всякого зеркала.

Стоит дать слабину, проблеять какое-нибудь извинение, и она, как катком, пройдется по мне всем имеющимся у нее в запасе арсеналом морализаторств и нравоучений.

Знаю я таких, которые обожают раздуть из малюсенькой мошки огроменного слона.

— Я не понимаю, что я тебе такого сделала... Какой дала повод? Смеяться в зале? Ладно, смейся, пожалуйста. Но ты хоть представляешь, каково это было выслушивать людям, которые тяжело работали, буквально впахивали только для того, чтобы этот спектакль увидел свет?

Она переигрывала даже сейчас. Но усиленно давила на чувство вины.

— Что ты молчишь, Маша? Ты думаешь, им хорошо было, когда над их тяжелым трудом просто посмеялись? Но ладно. Ладно. Смейся, если хочешь. Но зачем оскорблять, да еще за спиной? За что? Просто ответь мне, за что?

Все-таки она меня зацепила. Надрывный тон сделал свое дело. Я даже начала думать, а не совершила ли я чего-то воистину непростительного? Незаслуженно обидела бедную несчастную девочку с тонкой артистической натурой. Уничтожила шедевр гениальных самородков своим зловредным смехом.

— Я жду ответа, Маша. Думаю, этого-то я заслуживаю.

— Какого ответа ты ждешь? — вынужденно поинтересовалась я.

— Искреннего, если возможно, — пафосно выдала Диана. — Я правда хочу знать. Хочу знать, почему ты меня ненавидишь.

— Я тебя не ненавижу.

Хотя обратное может быть правдой. Это Диана ненавидит меня по каким-то причинам. Поэтому она написала в опеку. А сейчас пытается вывернуть ситуацию наизнанку и выставить меня агрессором.

Возможно, она сумасшедшая.

— Это из-за Кости, да? Скажи, ты ревнуешь? Ревнуешь к Косте?

— Что? Да причем здесь Костя? — изумилась я.

А потом догадалась. Это она ревнует его ко мне. Он стал проводить с ней меньше времени, а когда она куда-то его приглашает, он приводит меня. Совсем не то, чего Диана ожидала от отношений. Но вместо того, чтобы высказать это ему, выливает свою злость на «третьего лишнего», то есть меня. (Чем не повод подать жалобу в опеку в надежде таким образом избавиться от досадной помехи?)

Возможно, в чем-то она даже права. Костя не так уж ее любит, раз избегает любой возможности остаться наедине.

В моем молчании Диана нашла подтверждение своим выводам и неожиданно смягчилась.

— Конечно... Конечно, в этом все дело... — пробормотала она, а потом без перехода: — Прости, Маша. Прости и ты меня. Разумеется, тебе сейчас нелегко. Я и думать забыла, в какой тяжелой жизненной ситуации ты сейчас находишься. У тебя есть всего один близкий человек и ты боишься и его потерять.

Я не знала, как реагировать. Почему-то это звучало запредельно мерзко.

— Не надо бояться. Костя никуда не денется, не исчезнет. Я ведь знаю, как он к тебе относится. Когда ты даже не ведала о его существовании, он уже думал о тебе. Я была с ним, пока он собирал документы, пока готовился к твоему приезду. Он ведь всегда мечтал о сестренке, и вот, наконец, появилась ты. Из ниоткуда. Как такое маленькое чудо. И я тоже ждала, поддерживала его, искренне надеясь, что мы с тобой станем друзьями.

Теперь я, видимо, виновата, что не оправдываю ожиданий малознакомых людей...

— Я понимаю, с твоим бэкграундом сложно сходиться с людьми, но ты же можешь хотя бы постараться, сделать шаг навстре...

— Подожди, — прервала я ее, внезапно кое-что сообразив, — то есть ты знала, что Костя стал моим попечителем?

— Я прошла с ним весь путь с самого начала, — патетично заявила Диана. — Конечно, я знала. Он советовался со мной во всем, он...

В последнем я сомневалась, но допустим. Однако, если Диана знала про то, что Костя оформил надо мной опеку, она не могла также не знать, что я живу у него вполне официально. А эти проверяльщики говорили, что тот, кто писал жалобу явно ошибся и не знал всей ситуации.

Но не могли же это быть просто соседи, принявшие Костю за какого-нибудь педофила (что смешно)? На мне ведь не написано, что мне нет восемнадцати. Да и если уж на то пошло, возраст согласия в шестнадцать никто не отменял. Не говоря уже о том, что могла быть еще тысяча причин, по которым я живу у Кости.

Нет, это бред. Заявление в опеку написал либо какой-нибудь больной, который по жизни жалуется на все подряд во все возможные инстанции (что вряд ли), либо тот, для кого это личное. Диана. Логично же?

И она тоже могла путать следы. Могла составить заявление так, чтобы ее не вычислили. Но чем больше я об этом думала, тем меньше видела смысла.

— Значит, ты не... — начала я, но потом оборвала себя. Если это все-таки она автор заявления, не стоит давать ей удовольствие понять, что попала в цель.

— Я не злюсь! — подхватила Диана.

Вообще-то я собиралась спросить про письмо в опеку, но ладно. Если его автор не она, то и мне, получается, не на что злиться.

Пора признаться себе, что антипатия, которую я питала к Диане не имела никакой вещественной причины и началась до случая с опекой. До того даже, как я Диану встретила.

Но почему? Не могла же я и вправду ревновать Костю?

Абсурдная мысль.

В конце концов, он ведь мне тоже совсем не нравился. Тогда.

А сейчас?

— Послушай, — сказала Диана. — Давай просто забудем все, что до этого было, и начнем заново? Прямо сейчас.

Меня радовала наша с Дианой беседа, в которой я все больше молчала, а Диана одна за двоих проходила весь диапазон эмоциональных состояний от ярости до «прощения» и «понимания». Что дальше? Безудержное веселье?

— Давай, — согласилась я. Попробовать всегда можно. — И извини за... — я сделала паузу, после которой не собиралась продолжать, в надежде, что Диана подхватит и сама додумает, за что я там конкретно извиняюсь.

— Не переживай! — не подвела она. — Все забыто! Не сомневаюсь, что ты не имела в виду ничего плохого.

Не знаю, как, но все-таки она меня продавила.

Наверное, я просто безвольная дура.

Диана улыбнулась и протянула руку для пожатия. Я ее приняла. Ситуация как в детской книжке. Теперь по закону жанра мы должны стать закадычными подругами.

И точно:

— Я надеюсь, мы сможем со временем стать друзьями...

Читай: «Я не собираюсь слезать с Кости в ближайшее время».

— ...узнать друг друга поближе. И я даже знаю, как нам это организовать. И думаю, что знаю, как помочь тебе справиться с чувствами, которые тебя обуревают. Столько всего происходит вокруг и тебе надо как-то сжиться с этим, уложить в голове. Поэтому у меня предложение: приходи к нам на занятие!

— К вам? Куда?

— Сюда, — Диана обвела рукой туалет, и я хотела сострить на этот счет, но потом решила, что не стоит. Я-то понимала, что она имела в виду вовсе не это конкретное помещение, но вот опасалась, что она мою шутку не поймет. — В культурный центр «АльтерЭго». Здесь собираются группы... ну, можно назвать их психотерапевтическими. Мы разбираем жизненные ситуации, ищем причины конфликтов, выплескиваем разрушительные эмоции. Исследуем себя и мир.

У меня возникло ощущение, что я попала внутрь рекламной интеграции. Жаль только, ее нельзя было промотать.

Пока я перебирала в голове вежливые варианты отказа, из тех, что не пошатнут наше только что заключенное хрупкое перемирие, Диана продолжила:

— Мы собираемся по средам и субботам, общаемся, разыгрываем жизненные драмы. Приходи обязательно! Можешь и подругу свою взять, для нее будет полезно.

И что мне оставалось говорить? Что я не приду? Лучше уж не говорить тогда, а просто не прийти. Но, как я вскоре обнаружила, от Дианы не так легко отделаться.

Глава 23. Маша

В субботу я спала до полудня и, наверное, продолжила бы спать дальше, если бы мягкий стук в дверь меня не разбудил. Приоткрыв глаза, еще не вполне проснувшись, я увидела Костю заглядывающего в дверь.

— Ты сегодня долго спишь.

— Это разве долго? — спросила я, потянувшись к телефону.

Увидев цифры на экране поняла, что он прав, для меня это долго. По выходным я обычно вставала в девять-десять, а если сон растягивался до половины одиннадцатого, мне начинало казаться, что я уже веду практически богемный образ жизни. Следующий этап — смотреть сериалы до утра и приходить в школу к пятому уроку.

Кроме времени экран телефона показывал сообщение с неизвестного номера.

Моей первой, совершенно иррациональной, мыслью было, что это от мамы. За ту миллисекунду, что телефон потратил на загрузку текста, в голове успела промелькнуть тысяча сценариев будущего диалога, которому, конечно же, не суждено было состояться, потому что сообщение оказалось от Дианы. Она писала, что номер дал ей Костя и что она ждет меня на встречу «психотерапевтической группы» в среду, да еще и сетовала, что сегодняшнюю «сессию» я уже проспала.

Слишком много информации с утра, подумала я, и постаралась выкинуть прочитанное из головы.

— Ты дал мой номер Диане?

— Да. Ты же не против?

Вопрос явно запоздал.

— Она звонила с утра и спрашивала тебя, но ты спала. Она сказала, что вы договорились вместе пойти на какие-то занятия по психологии.

— Это она договорилась, — мрачно ответила я.

Я не помнила, чтобы вчера мы прям договаривались. И тем более на субботнее утро.

— С Дианой это бывает, — хмыкнул Костя. — Ну ладно, у вас есть возможность увидеться чуть позже. Ты же пойдешь сегодня с нами гулять?

Меня так и подмывало спросить, уж не боится ли Костя остаться с Дианой наедине? За тот месяц, что я с ним жила, у этой парочки даже времени толком не было, чтобы, выражаясь словами моей бывшей учительницы по литературе, предаться наслаждениям любви.

— Нет, мне надо делать уроки.

«Да и отдохнуть от вас обоих тоже нужно.»

— Каждый день уроки, неужели тебе не хочется хотя бы в выходные отдохнуть?

— Сразу видно, что ты давно учился в десятом классе, — заметила я, не отрывая взгляда от телефона. Я ждала, пока Костя уйдет, но он не уходил. Тогда я подняла глаза, чтобы намекнуть более явственно, и увидела, что он держит в руках огромную подушку в виде улыбающегося кактуса и улыбается сам, до ужаса довольный своим приобретением.

— Это еще что?

— Увидел в магазине, решил купить. Тебе в коллекцию.

Он кинул подушку на кровать и я погладила ее мягкий плюшевый ворс.

Он думает теперь, что я фанатка кактусов или что? У меня была одна только Фиона до появления Альфреда. Что, неужели и человека, у которого дома стоит герань, нужно теперь задаривать вещами с ее изображением?

Наверное, даже в своих мыслях я немного лукавила. Ведь даже сегодня я спала в пижаме украшенной мультяшными кактусами. Но честно, я купила ее только потому что она оказалась самой дешевой в магазине.

— Спасибо, — сказала я Косте, обнимая подушку.

***

Костя ушел, и я засела за уроки. Точнее, попыталась, потому что тут же написал Дима с предложением встретиться.

Его сообщение застало меня врасплох.

Мне ужасно хотелось пойти, но я чувствовала, что не готова. Лучшая одежда валяется в ванной в корзине для белья, волосы грязные (ведь я мыла их вечность назад — вчера), ногти в кошмарном виде, ноги не бритые (хотя, по идее, оголять их перед Димой еще рановато, а на улице зима), но все равно я вдруг ощутила себя таким волосатым и немытым чудовищем, какого еще свет не видывал.

Почему я не испытывала ничего подобного, когда Костя ввалился ко мне в комнату и увидел заспанную, непричесанную и в поношенной пижаме с кактусами? Что за вселенская несправедливость?

Нет, не в том смысле, что мне и перед Костей хотелось ощущать себя каким-то недоразумением. Это еще не хватало! С чего ему такая честь? Но было бы здорово с Димой чувствовать себя так же спокойно и легко, как с Костей.

Я пыталась настроиться на это волевым усилием, но получилось слабо. Когда мы встретились в оговоренном месте, дурацкая улыбочка приклеилась к моему рту и не желала уходить. И нет, это было вовсе не выражение радости или дружелюбия, а, скорее, нервный спазм.

— Я уж боялся, ты не придешь, — сказал Дима, наклоняясь, чтобы приобнять меня.

Мы обнимаемся при встрече? Отлично.

Но вот дальше уже ничего отличным не было.

Он повел меня в какой-то клуб или ресторан, я даже не знаю. Одним словом,заведение, в котором я остро чувствовала, что нахожусь там, где мне находиться нельзя. Или, точнее, где мне находиться не стоит. Не потому что это место для взрослых, а мне еще нет восемнадцати (хотя, может, и поэтому тоже), просто все вокруг казалось максимально чуждым. Громоздкая барная стойка у стены, зал тонущий в полумраке, мрачные деревянные подмостки, на которых хмурые парни вяло терзали электрогитары, выдавая что-то оглушительное. Всем посетителям кроме нас было, похоже, глубоко за тридцать.

Дима заказал себе пиво и предложил мне тоже. Я сказала, что буду зеленый чай. Наверное, от неожиданности. Зеленый чай я ненавидела.

Разговор не клеился.

Возможно, потому что вскоре к Диме один за другим стали подходить разные люди, здороваться, обмениваться рукопожатиями и малопонятными репликами. Они без интереса скользили взглядами по мне и тут же напрочь забывали о моей существовании.

— Я тут работал когда-то, — объяснил Дима. — Барменом. Уже давно, но народ все еще помнит. Веселенькое было время.

— Ясно, — кивнула я. Узнать подробности не удалось, снова подошел кто-то и уселся за столик. Мне ничего не оставалось, кроме как уткнуться в стакан с отвратительным зеленым чаем.

Я вдруг испытала сожаление, что где-то поблизости нет Кости. Я не могла поискать его глазами, чтобы получить в ответ подбадривающий взгляд. Не могла подойти и заговорить с ним, чтобы не чувствовать себя настолько неподобающе одинокой.

Костя бы не трепался, забыв обо мне, со старыми приятелями. Он знакомил бы меня с каждым подходящим, с гордостью объявляя, что я его «сестричка».

Когда парад приветствий завершился, Дима соизволил обратить свое блуждающее внимание на меня.

— Отличное место, — заметил он.

— Ну да...

— Извини, — сообразил он, — тебе, наверное, скучновато, но, не беспокойся, теперь я в полном твоем распоряжении!

«Какое счастье», — мрачно подумала я.

Чем дальше, тем меньше Дима мне нравился.

Самое главное, я не понимала, зачем он вообще предложил встретиться. Чтобы не сидеть в этом «отличном месте» одному?

Дима предложил взять что-нибудь поесть, но я уже устала от этого заведения, поэтому потянула его на улицу. На свет божий. Который, кстати, успел уже угаснуть за то время, что мы провели во мраке и тоске.

То ли Диму где-то подменили, то ли до этого я просто не замечала, насколько он скучный тип.

Впрочем, на улице он немного разошелся. Принялся шутить и болтать какие-то глупости, но у меня настроения для шуток уже не было.

— Как там Костян? А Диана? — поинтересовался он между делом.

Не «Как ты, Маша?», не «Что ты любишь делать?» или «Что думаешь по такому-то поводу?»

— Отлично. Цветут и пахнут, — ответила я кратко и без выражения, все еще надеясь, что он поймет свою ошибку.

— Ну, главное, чтобы не заванивались, — заметил он и засмеялся собственной шутке.

Я с недоверием на него глянула. Неужели пиво ударило ему в голову? Или дело во мне? Из-за обиды я внезапно потеряла способность воспринимать простые, пусть и глупые, но шутки?

Нет, шутка была все-таки отстойная.

Да и переписка наша, если подумать, тоже. Начиная с того факта, что он никогда и не собирался мне писать, но раз уж я начала первой, видимо, просто отреагировал на раздражитель. Как собака Павлова.

Задумавшись, я пропустила момент, когда он решил меня поцеловать.

Я даже не сразу поняла, что происходит. Только что он смеялся рядом — и вот уже нависает надо мной.

Так близко, что я чувствовала теплоту его дыхания.

А от смеха не осталось и следа, лишь искорки в глазах, мерцающие теперь каким-то таинственным светом.

Его лицо заслонило весь мир, и я застыла, все еще не осознавая происходящего. И только когда горячие губы накрыли мои, а настойчивый язык проник в рот, ожила.

— Ты что делаешь? — возмутилась я и оттолкнула его, но Дима ни капли не смутился.

— А ты? — тихо спросил он. — Ты хоть знаешь, что ты со мной делаешь? Такая красивая...

У меня екнуло сердце.

Мне хотелось, чтобы это было правдой.

Но я уже поняла, что правды тут нет. Он наверняка говорит то же самое каждой девушке, которая вызывает в нем хоть какие-то желания. Потому что, будь я исключением, все прошло бы по-другому. Не этот нелепый поцелуй между делом по пути из дурацкого кабака, не эта дежурная фразочка.

Он даже не постарался ради меня.

Потому что думал, сойдет и так. Что я ничего не стою.

Неприятное осознание.

Но, к счастью, во мне достаточно здравого смысла, чтобы не вестись на это дешевое дерьмо.

— Я ничего не делаю, — ответила я прохладно. — Я иду домой.

Я отвернулась и зашагала прочь. Почти сразу стало понятно, что дорога к дому находится в другой стороне, но я решила сменить направление, только когда скроюсь из поля зрения Димы. Не стоило убивать драматичность момента, добавляя в него комедийный элемент.

— Постой! — Дима догнал меня и схватил за руку.

Я остановилась, хотя, может, и не стоило, и выдернула руку из его хватки.

— Прости, если чем-то тебя обидел...

Чем-то?

То есть он даже не понимает, чем?

— Я, наверное, слишком поспешил... Просто не мог удержаться...

То есть, пока я шла и размышляла, насколько это убогое свидание (даже и не свидание вовсе, а не пойми что!), он считал, что мы отлично проводим и время? И настал момент скрепить это поцелуем?

— Давай забудем, что было, и начнем все сначала? Здравствуй, прекрасная незнакомка, я Дима!

Я покачала головой.

У меня возникло ощущение, что он просто боится, что я пожалуюсь Косте. Расскажу, что его друг ко мне приставал, а может, и додумаю чего-то от себя — ситуация будет неприятная.

Возникает только вопрос: о чем он думал до этого? Да ни о чем, наверное. Считал себя таким очаровательным, что ни одна маленькая глупенькая девочка не сможет отказать.

— Маша, — все-таки сказала я.

— Вот и отлично! — улыбнулся он.

Я огляделась по сторонам и направилась к пешеходному переходу. Теперь в правильную сторону. Дима не отставал.

— Значит, ты, Маша, у нас убежденная недотрога?

Удивительно, что в кои-то веки разговор зашел обо мне.

— Конечно, — сказала я. — Сначала свадьба, потом поцелуи.

— А за ручки-то держаться можно? До свадьбы? — спросил Дима.

— Только в перчатках, — развеселившись, ответила я.

Дима вытащил из кармана перчатку и поспешно натянул на руку.

— В резиновых, — добавила я. — А то мало ли чего...

— Мы сейчас точно говорим про то, что говорим? — поинтересовался Дима.

— А про что мы говорим? — невинно спросила я.

На душе у меня стало легче. Этот обмен репликами так напоминал наши первые встречи. Чтобы вернуть Диму в норму, всего-то и стоило разок послать его к черту.

Жаль только, что по-настоящему у нас никогда ничего не получится.

На всякий случай я спрятала руки в карманы. Хотя, по правде говоря, мне хотелось бы подержаться с ним за руки. А может, не столько с ним, сколько хоть с кем-то.

Каждому хочется, чтобы его любили. Мне хотелось тоже. Но я сомневалась, что это когда-нибудь случится. Приятно иногда помечтать, но себя я считала реалисткой.

В жизни ведь никто никого не любит. Вся любовь, эта бесплотная фантазия, существует только в книгах и в кино.

Взять, например, маму и папу: они и друг друга не любили, и ни один из них не любил меня. Исключение? Нет, типичная семья.

Мама и дядя Андрей — пример еще нагляднее. Что их связывало, кроме маминой жилплощади? Разве что нелюбовь к собственным детям. Дядя Андрей бросил Костю, мама — меня. Отличная парочка. Гармоничная.

Эти противоречивые чувства — с одной стороны желание любви, а с другой понимание, что никакой любви мне не светит — навевали тоску, и она усиливалась вдвойне от того, что рядом шел Дима, который, может, и не прочь был меня поцеловать или подержать за руку, но не готов был приложить для этого даже малейшее усилие.

— А там что? Цирк приехал? — напомнил о себе он. — Может, сходим посмотрим?

Дима указывал на ярмарку в сквере. Я заметила ее еще вчера, когда мы проезжали мимо, возвращаясь из театра, и подумала, что надо будет обязательно там побывать.

— Пошли, — согласилась я, задвигая тоску поглубже внутрь.

Глава 24. Маша

Мы медленно продвигались вперед по скверу, лавируя между палаток с сувенирами. Я надолго застревала у каждого прилавка, ожидая, что Диме скоро надоест следовать за мной, и он либо уйдет, либо предложит купить мне какую-нибудь безделушку. Но он просто торчал рядом, обсуждая все, что попадется на глаза.

Похоже, ему некуда было сегодня пойти. Или он думал, что я просто играю в недотрогу, и ему удастся меня дожать.

«Ну, надо постараться тогда, Дима», — ехидно подумала я.

У одного лотка я задержалась надолго, выбирая брелок с плюшевой игрушкой. Не хочет Дима порадовать меня, так куплю себе что-нибудь приятное сама — спасибо Косте за карманные деньги.

Стоило вспомнить Костю, как он явился во плоти. Настолько внезапно, что это показалось даже неправдоподобным. Призванный всего одной случайной мыслью словно заклинанием.

Это просто совпадение, подумала я, пытаясь совладать с зачастившем в груди сердцем. Если бы он являлся каждый раз, когда я о нем думаю, то нам пришлось бы и вовсе не расставаться.

Глупость номер один: вообще-то, мы и так не расстаемся. Мы вместе живем.

Глупость номер два: с чего это я вдруг решила, что постоянно о нем думаю?

Костя легко двигался сквозь толпу и по лицу его блуждала легкая улыбка. Рядом вышагивала Диана, повиснув на его локте. Они оба выглядели такими неприлично довольными.

Я уронила выбранный было брелок обратно на прилавок и, толкнув Диму, указала на знакомую нам парочку.

Диана с Костей нас пока не видели, но могли вот-вот заметить. Мне не хотелось, чтобы они обнаружили, что я тут с Димой, поэтому, не дожидаясь, пока кто-нибудь из них обернется, я принялась медленно отступать в поисках надежного укрытия.

Когда показалось, что я вот-вот попадусь на месте преступления (хотя, рассуждая здраво, в чем мое преступление?), я резко пригнулась и, крадучись, пробралась за угол и спряталась за соседней палаткой.

«Детский сад!» — корила я сама себя, уставившись на грязный брезент, который скрывал меня от толпы, среди которой прокладывали путь Костя с Дианой. Теперь я думала, что здорово сглупила. Надо было остаться на месте, а не устраивать игры в шпионов.

Я двинулась было обратно, обходя палатку с другого края, но тут нос к носу столкнулась с Димой, на полусогнутых вынырнувшем из-за угла.

Что ж, играю в шпионов не я одна.

Мы недоуменно уставились друг на друга и неожиданно расхохотались. Получалось, что мы, не сговариваясь, кинулись прятаться, только обогнули палатку с разных сторон.

— Ты чего? — спросила я, имея в виду, с чего это он вдруг решил спрятаться.

— А ты?

— Не знаю...

У меня было четкое ощущение, что Костя не одобрит, если узнает, что я гуляю с Димой. Дима, похоже, руководствовался тем же соображением, но ни один из нас не желал в этом признаваться.

— Они нас не видели?

— Думаю, нет.

И тут Диме пришла «гениальная» идея:

— Давай сделаем вид, что мы как будто гуляем по-отдельности и случайно их тут встретили?

— Давай! — легко согласилась я. Это, действительно, напоминало какие-то забавы из детства, и странно было сознавать, что Диме — двадцать три, и он не мой десятилетний компаньон по проказам на школьном дворе. — Я первая!

Он ободряюще кивнул и, не успела я начать приводить план в исполнение, как он притянул меня к себе и поцеловал. Так быстро, что я даже возмутиться не успела.

Я оттолкнула его, ответив гримасой недовольства на легкую улыбочку, блуждающую по его губам, и, предварительно выглянув из-за укрытия, осторожно нырнула в толпу.

Сердце билось в ускоренном ритме. Думаю, что от злости. И еще немного от страха: единственное, что я успела подумать в момент Диминого демарша, была мысль: «Только бы Костя этого не видел».

Костя, к моему облегчению, уже ушел далеко вперед и точно не мог ничего видеть. Я пробежала вперед, догоняя их с Дианой и втайне надеясь, что Дима потеряется где-нибудь позади.

Они двигались не спеша. Обычная парочка в толпе среди десятков других, отведешь взгляд и забудешь, что они вообще когда-то попадались на глаза. Или, вглядевшись, позавидуешь их счастью, которое читается в сияющих глазах и безмятежных лицах.

Я, конечно, не завидовала. Только что-то кольнуло у меня в груди. Что-то непонятное, похожее на тревогу или смутное желание, или смесь того и другого сразу.

Не дожидаясь, пока чувство накроет меня с головой, я метнулась в сторону и оттуда двинулась наперерез «голубкам».

— Маша? — заметил меня Костя.

— О, привет! — я как можно натуральнее изобразила удивление, с удовлетворением подмечая, как расцвело лицо Кости. Он явно рад был меня видеть.

Все-таки это приятно.

Диана изобразила улыбку.

— Значит, решила все-таки отдохнуть от праведных трудов? — поинтересовался Костя. — Ты здесь одна? Пойдем тогда с нами.

Он дружелюбно сжал мое плечо, и мне почему-то стало неловко, как будто я его обманываю.

Диана, вынужденная отпустить Костю, когда он потянулся ко мне, рассеянно провела рукой по волосам.

— Да, пойдем, — согласилась она, — вместе веселее.

Как по заказу, Дима выбрал именно этот момент, чтобы явить себя миру:

— Здорово, ребята! Какое счастливое совпадение! — откровенно глумясь воскликнул он. — Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались!

Он вклинился между Костей и Дианой, положив руки им на плечи, и подмигнул мне. Я сделала вид, что не заметила.

— А ты здесь как? — спросил Костя после череды бурных приветствий.

— Да вот, занесло попутным ветром, — ответил Дима и снова многозначительно посмотрел на меня.

Мы пошли гулять вчетвером. Я держалась поближе к Косте. Или это Костя держался ближе ко мне?

Дима, устав насыщать разговор намеками, которые могла понять только я, но на которые упорно не реагировала, затеял увлекательный спор с Дианой. Спор касался каких-то их общих знакомых, так что я даже не пыталась вслушиваться. Костя, вставив пару реплик, быстро утратил интерес и обратил свое внимание на меня.

— Хорошо, что мы тебя встретили, — сказал он, приобняв меня за плечи.

— Да, хорошо, — согласилась я, обхватив его за талию в ответ.

Если Костя и удивился, то виду не показал. До этого, думаю, я в жизни его не трогала, не то, что обнимала. Но сейчас мне хотелось почувствовать близость хоть с кем-то. Нет, не «хоть», а с кем-то надежным, предсказуемым, настоящим. Не с тем, кто потащит тебя в дурацкий кабак, потом попробует поцеловать, а когда не получится, будет бесцельно слоняться за тобой по ярмарке, чтобы попробовать снова в самый неподходящий момент.

Возможно, Диане все-таки повезло, подумала я, глядя на Костю снизу вверх. Он поймал мой взгляд и тепло улыбнулся.

— Замерзла?

Я помотала головой.

Как раз сейчас мне впервые за весь день стало тепло.

Глава 25. Маша

Похоже, моя жизнь начала, наконец, налаживаться. В наших отношениях с Костей наступило перемирие, мы притерлись друг к другу (точнее, я к Косте, а он ведь с самого начала вел себя так, будто знал меня всю жизнь), нашли общий язык, и будущее теперь выглядело гораздо привлекательнее, чем месяц-два назад.

С каждым днем я все меньше верила, что в Косте есть хоть что-то от дяди Андрея.

Отчим жил по принципу: «Либо по-моему, либо никак», и для меня это чаще всего означало «никак», потому что вариант «по-его» я сразу отбрасывала. А вот мама растекалась перед ним жалкой лужицей, вызывая во мне бессильную ярость от неспособности хоть что-то изменить.

Костя не пытался никого «ломать», не продавливал людей, стремясь навязать свои порядки, и жил спокойно, пребывая в полной гармонии с миром.

Пожалуй, до встречи с ним я даже не осознавала, что гармония вообще возможна. Я всю свою сознательную (да и несознательную тоже) жизнь провела заложницей нескончаемой драмы.

Ушел отец — О УЖАС!

И в этом состоянии ужаса и кромешного мрака мы с мамой жили до появления отчима. Все было плохо, все было не тем. Мы — щепки, выброшенные на обочину жизни. Мы никому не нужны, нас растопчут и не заметят, нас уничтожат, съедят, обглодают, мы не выживем одни.

Но и отчим не прогнал мрак, только изменил его структуру. И до ухода отца мрак тоже был. Странно, правда?

Наступила пора признать, что источником мрака было мамино отношение к жизни, которое она успешно навязала и мне. Я привыкла существовать на надрыве, все время пребывая в шаге от падения в пропасть.

Теперь я училась жить по-новому. Смотреть на мир по-другому. И чем больше я смотрела, тем больше мир мне нравился. И пропасть, которая раньше так пугала оказалась всего лишь ямкой, которую при желании можно перепрыгнуть, а то и попросту обойти.

Даже так напугавший меня визит из опеки теперь казался лишь забавным эпизодом. Я вспоминала, как в жуткой панике забежала к Косте в ванную, где застала его обнаженным — смешно, разве нет?

Но было и немножко стыдно. Хорошо, что Костя не из тех, кто будет припоминать это тебе всю оставшуюся жизнь. А может, просто ему и самому было стыдно, ведь это он был голым, не я.

Хотя если подумать... Ему-то стыдиться было нечего. Без одежды Костя выглядел очень хорошо. Даже слишком хорошо.

Но именно эту часть я старалась не вспоминать, потому что такие мысли уже меня вгоняли в краску.

Вопрос же, кто именно пожаловался в опеку так и оставался нераскрытым, хотя после одной случайной встречи у меня зародились новые подозрения.

Как-то после школы мы с Полиной прогуливались по району и болтали на ломанном немецком. Диалог сводился к набору выученных фраз, перемежаемых мучительно долгими паузами, и повисающих в воздухе слов, которые мы никак не могли соединить в осмысленные и уж тем более грамматически правильные предложения. Однако практика есть практика. Если не делать чего-то, потому что оно не получается, то оно никогда и не получится.

То и дело, нарушая правила игры, мы переходили на английский, который знали, конечно, не в идеале, но всяко лучше немецкого. Языки заплетались, головы гудели и мы уже больше смеялись, чем выдавали что-то внятное. В такой момент, во время передышки после изнуряющего приступа смеха, я и заметила ту женщину. Врача. Я помнила, как она приезжала осматривать меня среди ночи и поставила «утешительный» диагноз — «ангина».

— Здравствуйте! — сказала я весело.

Она меня не узнала.

Ну, так я подумала поначалу. Потому что она не ответила, только посмотрела пристально, не отводя глаз.

Взгляд ее был недобрый, цепкий. Она окатила меня им, как серной кислотой, в которой смех растворился без остатка, забрав с собой и все хорошее настроение.

Мы прошли, и я хотела оглянуться, но не стала, потому что чувствовала, что она продолжает на меня смотреть.

— Wer ist das? — спросила Полина.

— Да так, никто... — отмахнулась я, а сама вздохнула с облегчением, только когда мы скрылись за поворотом.

Глупый эпизод, но мне он почему-то не давал покоя весь день. Неприятное чувство зрело внутри, отравляя все с чем соприкасалось.

Даже не знаю, что там было в ее взгляде — ненависть? Презрение? Что-то еще?

Но за что можно ненавидеть человека, которого встретил раз в жизни и который ничего тебе не сделал? Разве что, я заразила ее ангиной? Или она просто на всех так смотрит? Но той ночью она была совсем другой, я помнила ее ласковый добрый голос, милое воркование с Костей.

Но как бы там ни было, прошло время, и я решила выкинуть все плохое из головы.

***

Как я не уклонялась от Дианиной психотерапевтической «секты», настал день, когда пришлось выполнить обещание и прийти на занятие. Естественно, я взяла с собой Полину. Тем более, Дианино приглашение распространялось и на нее.

— И все же она мне не нравится, — призналась я Полине по пути. — Вроде она нормальная, как будто даже добрая, но почему у меня тогда стойкое ощущение, что все это притворство? Есть в ней что-то неискреннее. Даже лицемерное. Но что, я даже для себя объяснить не могу.

Стоило высказать это вслух, и я засомневалась в своем впечатлении еще больше. Звучало так, будто я продолжала наговаривать на Диану просто из вредности.

Или из ревности.

— Ты-то со мной согласна? — безнадежно спросила я.

— Да, она нехорошая, недобрая... — задумчиво произнесла Полина. — Мне сегодня снилось, что она хотела съесть собаку, а ты ей не дала.

— Ага... — неопределенно протянула я, не зная, как на это реагировать. Вроде как Полина со мной соглашалась, но одновременно и выбивала почву из под ног, потому что судить, что человек нехороший на основании его поступка из сна... ну, мягко выражаясь, не слишком нормально.

Хотя кто бы говорил. У меня даже снов не было для оправдания.

— Я знаю, что ты думаешь, — сказала Полина. — Ты думаешь, это бред. Но, на самом деле, мои сны всегда что-то значат. Они либо сбываются, либо дают какую-то подсказку, намек. Ты мне приснилась до того, как я тебя встретила, и проснувшись, я знала, что нам суждено стать подругами. И посмотри на нас: мы подруги!

— Ну да...

— Ты что, сомневаешься в том, что мы подруги?

— Нет, я сомневаюсь в том, что ты видела меня во сне до нашей встречи.

— Сомневайся не сомневайся, а это правда. Значит, сегодняшний сон тоже что-то значит.

— Что Диана любит собачатину?

— Нет, что она не такая белая и пушистая, какой хочет казаться.

С этим спорить я не стала.

***

— Напоминаю вам, что сны обладают большим символическим значением, — говорила ведущая Дианиной группы, молодая жизнерадостная женщина с растрепанными волосами.

На этих словах Полина ткнула меня в бок.

«Они сговорились», — безнадежно подумала я.

Мы расположились кружком в большом темном зале и слушали разглагольствования о снах и интуиции. Сидеть приходилось на сложенных посредине матах в единственном пятне света. От этого так и пахло дешевой театральщиной, но на мозги все равно действовало знатно. Создавалось ощущение, что мы уже и так находимся в каком-то абсурдном сне.

— Обязательно записывайте сны, фантазии, мысли! Особенно те, что выбиваются из общего ряда. Заведите для этого особую тетрадь. Зарисовывайте идеи, настроения, эмоции.

Интересно, как она представляет зарисовку эмоций?

— Сны и мысли перед сном особенно важны, они выдают то, что вы бессознательно так старательно подавляете.

Я ничего не подавляю. Тем более, старательно. Если только скуку прямо сейчас.

Мы только начали, но я уже жалела, что пришла. А сидеть предстояло полтора часа.

Я скосила глаза на Диану, и увидела, что она с одухотворенным лицом внимает каждому слову ведущей, хотя наверняка слышала все это тысячу раз.

— Почему, например, так часто именно перед сном, когда вы лежите в кровати и пытаетесь заснуть, всплывает тот самый неловкий разговор пятилетней давности? Почему вы годами бичуете себя за неудачно брошенное слово? Все ответы в вас! Они хотят быть услышанными. Важно лишь задать себе этот вопрос — «Почему?» Почему я снова и снова переживаю именно этот момент? Почему мне снова и снова снится этот человек? И ответ придет! Но откроется он только внимательному наблюдателю. Так будьте же внимательными наблюдателями!

Собравшиеся зааплодировали.

Как оригинально.

«Почему я тут нахожусь?» — спросила я себя. Но, видимо, оказалась не достаточно внимательным наблюдателем, потому что ответ так и не пришел.

— Среди нас сегодня новые лица, — отметила ведущая, указывая на нас с Полиной. — Мы рады вас приветствовать! Надеюсь, вы примете активное участие в предстоящем действе, но если хотите, можете пока быть просто наблюдателями. Сейчас я расскажу, что мы собираемся делать. Обычно кто-то из наших участников предлагает тему занятия, мы обсуждаем ее, рассказываем истории из жизни, связанные с этой темой. Истории, которые по каким-то, пусть даже неочевидным причинам, глубоко нас задели. Некоторые из них мы перепроживаем все вместе, разыгрываем по ролям, чтобы лучше понять, прочувствовать, рассмотреть со всех возможных сторон.

Говоря, ведущая глядела прямо на меня, и мне ничего не оставалось, кроме как глубокомысленно кивать.

— Не бойтесь сделать или сказать что-то не так. Когда мы работаем со своим подсознанием, не может быть правильной и неправильной реакции. Мы не в силах диктовать нашим чувствам, какими им быть, но можем разобраться в причинах их вызывающих. Вот только стоит нам начать осуждать себя и других, выяснять, что правильно, а что нет, и мы утрачиваем ту ниточку, по которой могли бы добраться до истины. Поэтому расслабьтесь, прислушайтесь к себе и просто живите этот час.

Если бы моей целью было «просто прожить этот час», я бы делала это максимально далеко отсюда.

Диана подняла руку:

— Я хочу предложить тему.

Ведущая ободрительно кивнула.

— Ревность.

Мне показалось, что взгляды всех присутствующих скрестились на мне.

Но, конечно, это была просто паранойя. Каким бы многозначительным тоном Диана не объявила тему, никто кроме нас с ней не присутствовал при том разговоре в туалете, когда она обвинила меня в ревности к Косте.

— Ревность... — задумчиво протянула ведущая. — Отличная тема! Что мы можем о ней сказать?

— Ревность бывает разная, — заметил кто-то. — Профессиональная, творческая...

— Это больше зависть. Профессиональная зависть. Ревность — чувство гораздо более личное, — ответили ему.

— Так чем же зависть отличается от ревности? Или это чувства одного порядка?

Пока собравшиеся спорили об определениях, я посмотрела на Диану. Чего она пыталась добиться поднимая эту тему? Взять реванш за свое унижение на сцене? Раскатать меня в асфальт на своей территории?

Диана ответила прямым бесхитростным взглядом. У меня возникло ощущение, что я схожу с ума. Придумываю то, чего нет и быть не может.

— Чувство ревности — признак человека, неуверенного в себе, — заявила она не отводя от меня взгляда.

И все-таки, это я сумасшедшая или она?

Наверное, из-за обстановки — эти люди, рассевшиеся кружком в пятне неверного света в зале, который то ли есть, то ли нет (и не различишь в густой тени) — мир начинал от меня ускользать. Все, что говорила Диана, казалось, она говорит мне, хотя ко мне она как раз не обращалась. Я начала думать, что единственная цель, с которой она затащила меня на это сборище — личная вендетта.

— Давайте сконцентрируемся не на том, что мы думаем, а на том, что чувствуем, — предложила ведущая.

Я чувствую, что схожу с ума.

— Диана, хочешь первая?

Диана встала и с сосредоточенным лицом вышла в центр круга.

— Что ты чувствуешь?

Диана закрыла глаза и подняла руки к груди.

— Я чувствую... — глухо произнесла она. — Я чувствую, что мне сделали больно.

Ну конечно.

Я оглядела остальных. Кто-то сидел, опустив голову, видимо, прислушиваясь к своим ощущениям, кто-то не отрывал взгляда от Дианы, повторяя ее жест с руками у груди. Повинуясь стадному чувству, я сама чуть было не схватилась за грудь, но вовремя себя остановила.

— Отлично! Ревность приносит боль! — радостно объявила ведущая.

— Но тот, кто сделал мне больно... я знаю, ему больнее, чем мне...

Я встала, чтобы уйти.

— Маша, ты хочешь что-то добавить?

Я остановилась, застигнутая врасплох тем, что ведущая назвала меня по имени. Конечно, мы представлялись вначале, но я надеялась, никто этого не запомнил.

— Эм... Нет.

— Но ты выбрала именно этот момент, чтобы встать. Твое подсознание отреагировало на Дианины слова.

— Я... я просто хотела попить, — сказала я, чувствуя себя невероятно глупо.

Вот теперь все точно смотрели на меня. И Диана с нескрываемым удовлетворением.

Ведущая показала на куллер, не замеченный мной в темноте. К сожалению, он находился в противоположной от выхода стороне.

— Во время психодраматического действа не бывает просто событий. У каждого поступка есть причина. Что-то в тебе отозвалось на Дианины слова. Что это было?

— Жажда, — ответила я и схватила стаканчик, хотя пить не хотела.

— Жажда... — тихо повторила ведущая. — Жажда быть замеченной. Жажда быть услышанной.

— Что за бред! — не выдержала я, сжимая в руках стаканчик, и вода брызнула во все стороны.

— Пусть будет бред, — согласилась ведущая. — Просто знай, что все мы были на твоем месте. Каждый из нас, находящихся в этом зале, хоть раз подавлял чувства, которые так и стремились вырваться наружу. Но как долго ты можешь прижимать крышку на кипящем чайнике? Не лучше ли просто выключить под ним огонь?

Я стояла спиной к собравшимся и не собиралась оборачиваться. Просто ждала, когда меня, наконец, оставят в покое, чтобы я могла тихо проскользнуть мимо них и убежать из зала, чтобы больше никогда не вспоминать этот глупый день.

Сцена будила смутные воспоминания времен начальной школы. Казалось, меня контузило перед доской на виду у всего класса, и как бы не старалась, я не могла выдать ничего осмысленного на наводящие вопросы учителя.

— Расскажи, что ты чувствуешь? — вкрадчиво спросила Диана.

И тут до меня дошло, что я не в школе, тем более, не в начальной и реагирую именно так, как от меня и ждут.

Даже хуже: я попалась в Дианины сети раньше, чем она успела их расставить.

Ну, если, конечно, мне все это не кажется...

— Я чувствую, что мне завидуют, — сказала я, оборачиваясь. — В моем окружении есть человек, который хочет что-то, чего у него нет, но есть у меня.

— Что же это?

Я сама не знала толком, что имела в виду. Моей целью было не докопаться до истины, а поставить Диану на место. Взбесить ее, хотя, судя по всему, она и так бесилась.

— Внимание и любовь, — сказала я, откровенно издеваясь.

Хотя, если уж говорить о Косте, то он точно проявлял ко мне больше внимания, чем к Диане.

— И снова, — подхватила ведущая, — мы видим, как зависть и ревность идут рука об руку. Диана, Маша, возьмитесь за руки. Вы обе страдаете от направленного на вас негатива.

Если бы она только знала.

Я протянула Диане руки.

— Спросите друг друга: почему ты завидуешь мне? Почему ты ревнуешь меня?

— Почему ты завидуешь мне? — спросила я послушно.

— Почему ты ревнуешь меня?

— Попробуйте ответить друг другу на эти вопросы. Диана, как ты думаешь, почему кто-то завидует Маше?

— Потому что ей повезло? — нехотя сказала Диана. — А кому-то нет.

Она недовольно расцепила наши руки.

Пожалуй, я поняла, почему она так и не стала спортсменкой. Потому что не переносила, когда что-то шло не по задуманному. Малейший сбой выбивал ее из колеи и отбрасывал далеко за линию старта.

— Маша, как ты думаешь, почему кто-то ревнует Диану?

А кто сказал, что ее кто-то ревнует?

— Потому что она кажется кому-то более успешной?

Кому-то, но точно не мне.

— Не могу сказать, что нам удалось заглянуть вглубь... — удрученно заметила ведущая. — Может, попробует кто-нибудь еще?

Глава 26. Маша

— Ну, ты знаешь... — протянула Полина, когда мы вышли с собрания. — Мне, в принципе, понравилось...

— Не сомневаюсь.

Полина оказалась настолько толстокожей, что даже не заметила наш с Дианой поединок воль, или чем там это было на самом деле, — выйдя из зала я и сама начала сомневаться, а было ли между нами что-то или мне просто показалось.

Наверное, показалось.

Но я все равно поспешила к выходу, не желая пересекаться с Дианой вне занятия.

Может быть, я просто плохой человек, который раз за разом норовит обидеть девушку сводного брата.

А может, мы с Дианой просто несовместимы как люди. Не все в мире могут быть друзьями, и это нормально.

— Надо будет повторить, — сказала Полина, пока мы, метафорически выражаясь, удирали подворотнями от призрака Дианы. Впрочем, подворотни были вполне себе настоящими, а от Дианы меня просто тошнило. Я стремилась избежать встречи с ней, чтобы не ляпнуть чего-нибудь по-настоящему хамского.

Все-таки, пожалуй, это со мной было что-то не так.

— Так когда там следующее занятие?

Полина получила массу удовольствия разыгрывая сценку из чьей-то офисной жизни, начавшейся неловко и грустно, но кончившийся пятиминутным приступом смеха у участников. Ведущая похвалила «актеров», заявив, что им удалось успешно разрядить эмоционально напряженное событие, и к концу занятия Полина весело болтала с незнакомцами, а я чувствовала себя выброшенной на берег рыбой.

Потому что моему умению общаться с людьми оставалось только завидовать. В Костином окружении появлялось все больше народа, которого я намеревалась избегать.

Номер один: Диана. По понятным причинам (тотальная несовместимость).

Номер два: Дима. По причинам непонятным.

Это он вел себя странно, не я.

Сначала ужасное свидание, во время которого он дал ясно понять, что ему на меня плевать, потом неуместные поцелуи, а теперь он писал мне чуть ли не каждый день, а я не отвечала.

И ведь не могу сказать, что меня к нему больше не тянуло. Тянуло, да еще как!

Какую-то часть меня.

Но была и другая часть — очевидно, разумная, — которую от него отталкивало. Которая знала, что ему нельзя доверять. Что на него нельзя положиться.

Поэтому я просто делала вид, что никакого Димы не существует, а эти сообщения в телефоне, что продолжали приходить — всего лишь навязчивый спам.

Так кто там следующий в очереди? Придется ли мне в будущем прятаться от Костиной секретарши?

Вероятно. Вот только познакомлюсь с ней поближе, чтобы у нас хотя бы были отношения, которые можно испортить.

***

«Сны и мысли перед сном особенно важны, они выдают то, что вы бессознательно так старательно подавляете.»

Против воли эти слова, услышанные на собрании, запали мне в голову. Наверное, потому что сны мне снились тревожные. Или потому что Полина тоже вечно трещала о снах. И как бы скептически я не относилась к ее болтовне, иногда они действительно сбывались.

— Мне сегодня приснилось, что меня заперли в раздевалке, — заявила она как-то утром, а в конце дня, когда нужно было идти домой, оказалось, что раздевалка со всеми нашими вещами закрыта, и никто не знает, куда делся ключ.

— Вот видишь! — триумфально заявила Полина, единственный радостный человек в толпе несчастных учеников, обреченных торчать в школе, пока кто-то не придумает, как освободить их имущество. — Все как мне снилось!

— Не все, — решила для порядка уточнить я. — В раздевалке заперли не тебя, а твою куртку. Вместе с куртками всех остальных, к сожалению...

Я только надеялась, что мои собственные сны никогда и ни при каких обстоятельствах не сбудутся. Хотя, пообщавшись с Полиной, начала опасаться, что они могут.

Поэтому меня так напугал сон, увиденный незадолго до Нового года.

Мне снилось, что Костя мне приснился.

Оказалось, он был всего лишь ночным видением. Хорошим сном, почти чудесным — это я поняла, только когда пришла пора пробуждаться.

Я проснулась в старой квартире, в старой жизни, где все текло по-прежнему.

Отчим сидел на диване у орущего телевизора, мама жарила котлеты на кухне (вообще-то, крайне необычный досуг для нее) и разговаривала по телефону. В детстве я ненавидела телефоны, потому что они казались мне черными дырами, которые засасывали все мамино внимание. Она часами болтала, смеялась, ругалась с кем-то там на другом конце провода, глядя прямо сквозь меня. Я была тут, во плоти, не то что фантомный голос из маленького динамика, но именно меня как будто не существовало.

Зашла Светка и позвала гулять. Мне не хотелось идти, но и оставаться дома тоже не хотелось. Мы пошли, и я все чувствовала, что что-то не так, но не могла понять что.

В глубине души жило чувство, что вот-вот я встречу Костю, и тогда все будет хорошо, и тогда все встанет на место. Я ждала, что он сейчас откуда-нибудь появится, но потом до меня дошло, что появляться ему неоткуда, потому что он часть другой жизни. Жизни, которой никогда не существовало.

Это осознание отозвалось внутри тупой болью. Боль росла и росла, пока не заполнила все внутри. Мне показалось, что я не смогу больше дышать, потому что даже для воздуха внутри не осталось места.

Старая жизнь душила меня, а новая оказалось сном — худший кошмар, который только можно представить.

А потом я проснулась снова. Отодвинула подушку, из-за которой чуть не задохнулась и с облегчением узнала обстановку Костиной квартиры.

Я там, где должна быть.

Костя мирно спал в своей комнате, я проверила на всякий случай. До утра оставалось еще много времени, но ложиться я больше не собиралась. Вместо этого мне захотелось сделать что-то хорошее, полезное. Например, завтрак. Чтобы Костя обрадовался и почувствовал, что не зря взял меня к себе жить.

Только сейчас я осознала, насколько неблагодарной была до этого. Все время ждала от Кости подвоха и авансом презирала его, чтобы не чувствовать себя потом наивной дурочкой. Ведь нельзя обмануть того, кто изначально обман предвидит.

И то ли Костя оказался гораздо хитрее, чем я могла предположить, то ли ему на самом деле можно было доверять. Я выбрала верить в последнее и сразу ощутила, как груз упал с души.

Может быть, я сглупила. Только лучше уж быть глупым человеком, но зато счастливым.

Когда Костя, зевая, направился в ванную, все было готово.

— Доброе утро! — поприветствовала его я, за бодрым тоном скрывая смущение. Теперь, когда Костя явился во плоти, мне стало неловко за казавшуюся раньше блестящей идею приготовить ему королевский завтрак.

Он заглянул на кухню:

— Доброе! А ты давно не спишь?

— Нет, — соврала я.

К счастью, накрытого стола он не заметил.

Но заметит, когда вернется из ванной.

Я подавила желание выкинуть все приготовленное в окно и позорно спряталась в своей комнате.

Вот что я за человек?

Сделать хорошее дело и гордиться им? Нет, это не про меня. Сделать хорошее дело и сгореть со стыда — вот это по-нашему.

Проще быть плохой. Проще ничего не делать. Потому что, когда ничего не делаешь, душевное равновесие не подвергается такой сумасшедшей встряске.

Хуже всего то, что я понять не могла, с чего меня так повело. Дома готовка практически полностью лежала на мне, и для меня не было ничего необычного в том, чтобы сделать кому-то завтрак.

Собрав волю в кулак, я вернулась на кухню. Нацепила на лицо хмуро-сосредоточенное выражение и поставила чайник.

— А я думаю, чем так вкусно пахнет, — восхитился Костя, появившись на кухне.

Я сверилась с отражением на зеркальном боку чайника — лицо меня не выдавало.

— Маша, ты гений! Когда ты только успела все это сделать?

Ночь длинная. Особенно, когда не хочешь засыпать, чтобы не видеть кошмар, в котором боишься застрять.

Я пожала плечами.

— Сегодня что, какой-то праздник, о котором я не знаю?

— День зимнего солнцестояния, — выдала я после паузы. — Возможно.

«Мне просто хотелось сделать тебе приятное», — подумала я, но не сказала.

Я красиво сервировала стол (выпендрежница), водрузив в центр сливовый пирог, а рядом поставила блюдо с оладушками и сырниками.

— Тебе кто-нибудь говорил, что ты золото?

— Ну вот ты говоришь, — заметила я нехотя.

Костя подошел и неожиданно обнял меня.

— Спасибо, — сказал он.

Я неуверенно похлопала его по спине.

— Да ладно, мне просто заняться было нечем, — ответила я, но когда он отвернулся, не смогла скрыть улыбки.

Глава 27. Маша

Сумка была неподъемная. Я задумчиво расстегнула молнию и вытащила запасную пижаму. Потом вернула пижаму обратно и достала одну из футболок.

Это, конечно, здорово помогло.

Но не избавляться же от свитера или, того хуже, пяти книг, спрятанных под стопкой вещей, — четырех развлекательных и одной толстенной хрестоматии по литературе — впереди меня ждала неделя каникул, и я должна была чем-то себя занять.

Я дотащила сумку до прихожей и бухнула ее на башмачницу, вызвав небольшое сотрясение всех окружающих предметов.

— Ух-ты! Что у тебя там? — спросил Костя, пробуя сумку на вес.

Я пожала плечами:

— Вещи.

По старой памяти я приготовилась выслушать глупую шуточку в духе дяди Андрея и поток вопросов о том, что же все-таки спрятано в моей сумке: кирпичи? Труп? Чугунные трубы? А вслед за этим и ценные указания о том, что и как мне следует перепаковать. Но наваждение быстро прошло, ведь здесь со мной был не дядя Андрей, а Костя, который не имел привычки цепляться к мелочам.

Говорят, к хорошему быстро привыкаешь. Не знаю, может быть. Пока я поняла только то, что отвыкнуть от плохого не так-то просто. Оно тянется за тобой, как цепкая грязная тень, липкая и безобразная, дай ей только волю — и она окутает тебя с головы до ног, заставляя поверить, что мира за пределами нее не существует, а свет — это всего лишь чья-то злая шутка.

«Где мое новогоднее настроение?» — спросила я себя, но чем ближе был праздник, тем выше становился градус одолевшей меня меланхолии. Теперь я уже и вовсе жалела, что позволила Косте уговорить себя на поездку. Лучше было бы сейчас завалиться в кровать с книжкой, а не ехать куда-то за город, чтобы отмечать Новый Год с толпой незнакомых людей.

Впрочем, как минимум один знакомый человек среди них был — Диана, что, естественно, никак не улучшало ситуацию.

Тем более она, в отличие от меня, чувствовала себя превосходно. Костя только притормозил у ее дома, а она уже ввалилась в машину, наполняя салон терпким запахом духов и веселым щебетанием. Я глубоко вздохнула (что было ошибкой, учитывая духи) и еле сдержала рвущийся наружу кашель.

«Газ заполняет весь предоставленный ему объем», — пришла мне на ум истина из курса физики. И мысль эта относилась не столько к Дианиному парфюму, сколько к ней самой.

Она водрузила Косте на голову красный колпак, такой же, как у нее, а мне на шею накинула гирлянду.

«Символичненько, — нашлась у меня мысль и на этот счет, — гирлянда обозначает желание удушить меня, а колпак для Кости — подчинить его разум и волю.»

Я покрутила концы гирлянды в руках. Лучше уж было думать о физике. С ней, на удивление, у все в этой четверти вышло неплохо. Мария Семеновна даже сказала, что у меня способности и что еще не поздно подумать о физмате, но, подозреваю, она просто польстила мне из любви к Косте.

В последний день занятий она пригласила меня на чай, и мы вновь сидели в ее кабинете и разговаривали, но на этот раз уже не только о Косте, но и обо мне. Я подарила Марии Семеновне коробку ее любимого печенья, того самого, которое ей по традиции до сих пор присылают благодарные выпускники. Точнее, коробки было две: одна от меня, другая — от Кости. Я чуть не забыла свою утром перед школой, но все-таки вспомнила в самый последний момент.

— Подожди! — воскликнула я тогда, и скинув ботинки, побежала в комнату за печеньем.

Когда я вернулась с коробкой в руках, Костя показал точно такую же.

Мы поняли друг друга без слов, и я со смешанными чувствами вспомнила, как в наше первое с Марией Семеновной чаепитие угрюмо думала, заставит ли эта чудачка и меня отдавать эту хрустящую дань.

Можно сказать, заставила.

Но точно не так, как я могла себе представить.

Просто она действительно оказалась прекрасной учительницей и отличным человеком. Без нее мне было бы гораздо сложнее привыкнуть к новой школе. Хотя почти все остальные учителя тут были на порядок лучше тех, у которых я училась в старой школе, но никто не проявлял ко мне такого участия, как Мария Семеновна. Конечно, она делала это по старой памяти, потому что любила Костю, но Костю любили многие, однако не каждый из них выделял меня.

Поэтому когда Мария Семеновна вновь стала показывать мне фотографии своего бывшего класса, я не ворчала мысленно и даже с удовольствием послушала байки о событиях, случившихся во времена Костиной учебы.

И хотя Костя на фотографиях и в забавных историях Марии Семеновны был похож на Костю, которого я видела каждый день, но все же это был не он.

Создавалось ощущение, что со временем он как будто выцвел. Потерял что-то, что делало его счастливым, беззаботным, веселым. Может быть, просто повзрослел?

Все взрослеют. Все превращаются из беззаботных подростков в кого-то еще. Кроме тех, конечно, кто беззаботным подростком никогда не был. Как, например, я.

Поддавшись внутреннему порыву, я попросила: «А можете прислать мне эту фотографию?»

На ней Костя в окружении одноклассников сидел у костра, но костер как будто горел для него одного, как будто его одного освещал, и лицо его было таким ясным, таким чистым, таким счастливым. Я никогда не видела у Кости такого счастливого лица.

Щедрая Мария Семеновна отправила целый альбом. По блютусу.

И теперь, сидя в машине на заднем сиденье (после остановки у кофейни Диана попросила меня поменяться местами) я, открыв присланный альбом, разглядывала Костю на старых фото.

— Что делаешь, Маш? — обернувшаяся Диана чуть было не заставила меня выронить телефон. Я испытала момент паники, как будто меня застали за каким-то тайным и не слишком пристойным занятием. — А то такое затишье на заднем сиденье. Я уже подумала, не уснула ли ты?

Как будто до этого я болтала без умолку.

И к слову, мы, что, снова изображаем подруг, да?

Я поймала взгляд Кости в зеркале заднего вида. И увидела в нем затаенную грусть, которую и до этого, конечно, видела, но никогда не обращала внимания. Эта грусть выглядела его неотъемлемой частью, и я не осознавала, что может быть иначе, пока не увидела другого Костю.

Да, в нем мало что осталось от того беззаботного одиннадцатиклассника.

— Да ничего особенного, — вздохнула я. — Кто-нибудь мне скажет, когда мы уже доедем?

— Хороший вопрос, — Диана выжидающе глянула на Костю.

— А то ты не знаешь дороги, — усмехнулся он.

— Конечно, знаю. Пять минут езды через лес, и мы на месте. Но где же лес? — капризно протянула Диана.

Я попыталась представить их семейной парой. Матушка Диана и батюшка Костик — здоровая и крепкая семья. И с ними любимый ребеночек на заднем сиденье. На моем месте. Папа Костя будет, разумеется, очень его любить. А мама Диана активно развивать, таская по кружкам, секциям и психологическим тренингам. И зимой они точно так же будут ездить куда-то, чтобы отдохнуть в тесном семейном кругу.

А про меня все забудут.

Я встряхнула головой, выкидывая из нее эти не пойми откуда взявшиеся бредни, и уставилась на белый пейзаж за окном.

К тридцать первому декабря природа, похоже, вспомнила, что сейчас по расписанию зима, и вывалила весь снег, копившийся до этого у нее в закромах. Кто-то радовался: играл в снежки, лепил снеговики, катался на санках, а мы в длинной веренице машин застряли на выезде из города.

— Лес скоро покажется, — пообещал Костя, — если только нас окончательно не заметет...

Глава 28. Маша

Нас не замело. Хотя зима, похоже, очень старалась, сыпля пушистый снег щедрой рукой. Я умудрилась на пару минут задремать в машине, и мне привиделось, будто я стою у окна своей комнаты, а снег доходит ровно до подоконника (пятого этажа), и единственная проблема, которая меня в связи с этим волнует — где достать лыжи, ведь выйдя без них я рискую провалиться в сугроб.

— Костя, где лыжи? — спросила я требовательно.

— Нужно будет, возьмем напрокат.

Его ответ разбил дрему, и я поняла, просыпаясь, что спрашивала про лыжи не во сне, а вслух, но ни Костя, ни Диана, кажется, и не заметили, что я отключалась.

— Тут рядом отличная горнолыжная база, — заметила Диана, — и там есть все снаряжение, какое нужно. Но лично я предпочитаю сноуборд, а не лыжи. Он гораздо маневреннее, быстрее и подходит для тех, кто не боится рисковать и хочет иметь полный контроль над ситуацией.

Поучительно.

И скромно.

Я протерла глаза. Машина уже пробиралась по поселковым улицам, и я, проспавшая самую важную часть пути, понятия не имела, где мы находимся.

— Ой, смотри, Лёвик нас встречает! — воскликнула Диана, ерзая на сиденье. Стоило Косте остановиться, и она выскочила наружу, кинувшись в объятия высокого толстого парня, замершего у ворот.

Я не спешила выходить из машины.

— Костян, заезжай под навес! — крикнул толстяк и призывно помахал.

Я вжалась в сидение. Что я тут делаю? В месте, где все сто лет друг друга знают и никто не ждет какую-то непонятную Машу. Лучше бы это оказалось сном, а не то виденье, где я стояла перед засыпанным до подоконника окном.

Костя въехал под навес и припарковался на единственном оставшемся месте — остальные уже были заняты другими машинами.

Размер навеса и количество машин показалось мне примечательным — это вам не обычная дачка на шесть соток — тут шесть соток, наверное, и занимали одни только машины.

— Вот и приехали, — обернулся ко мне Костя. — Ну как настрой? Бодрый? Главное, не переживай, тебе здесь понравится!

— А я и не переживаю, — соврала я, хотя на душе у меня кошки скребли.

— С Лёвой мы дружим еще со школы, он хороший парень, — объяснил Костя, кивая на толстяка за окном. Тот запирал ворота, а Диана что-то рассказывала ему, преувеличенно эмоционально размахивая руками, и толстяк смеялся, как будто Диана могла выдать хоть что-то мало-мальски остроумное. Я напряглась, когда мне в голову пришла иррациональная идея, что она пародирует меня. — Отмечать Новый Год вместе у нас вроде как традиция. Впервые я приехал сюда на праздники еще в девятом классе и с тех пор не пропустил ни одного года. Ну... — Костя задумался, что-то высчитывая. — Или почти ни одного.

— Вы в одном классе учились? — спросила я, потому что только что разглядывала старые фото Костиного класса и не заметила там никого, напоминающего Лёву.

Хотя и смотрела я только на Костю...

— Да, как раз с девятого. Лёва тогда остался на второй год и попал к нам в класс. Он почти все время болел, и на второй год остался, в общем-то, из-за этого. Друзей у него, сама понимаешь, особо не было — какие друзья, если он и в школе-то особо не появлялся? И вот, видимо, желая завоевать наше расположение, он пригласил весь класс к себе на Новый Год.

— И что? Сработало? Завоевал он ваше расположение? — спросила я, хотя все и так было понятно.

— Постепенно, — улыбнулся своим воспоминаниям Костя. — Однако дача его сразу всем понравилась. С тех пор так и повелось, встречаемся тут, каждый Новый Год.

— Что, неужели всем классом?

Почему-то я подумала о той красивой светловолосой девушке, улыбавшейся с фотографий Костиного класса и о том, как любовно Мария Семёновна рассказывала, насколько замечательной они были парой с Костей.

Странно было бы встретить ее в действительности.

— Уже не всем, конечно. С тех пор состав значительно поменялся, но основной костяк все-таки остался.

— Вы чего там засели? — постучал в стекло сам герой рассказа. — Вы ко мне в гости приехали или так, в машине посидеть?

— Посидеть, конечно, — рассмеялся Костя, выбираясь из машины.

Мне ничего не оставалась делать, кроме как последовать за ним.

Снаружи было морозно. Значительно холоднее, чем в городе. По ушам резанул лай собак.

— Я тут, понимаешь ли, рассказывал Маше прекрасную и поучительную историю о зарождении наших новогодних традиций, о том, как когда-то один болезненный паренек пытался завоевать расположение целого класса...

— Ой, ничего я не пытался завоевать, — отмахнулся толстяк, пожимая Косте руку. — Вообще, хотите раскрою секретную тайну спустя кучу лет? Единственная, кого я тогда пытался завоевать, была Ксюша. Но приглашать ее одну было как-то неловко, вот и пришлось звать всех. Самое интересное, — толстяк повернулся ко мне, — что и явились тогда все кроме Ксюши.

— Интересная история! — встряла Диана. — Почему я ее не знаю?

— Ой, да ты тогда еще пешком под стол бегала, — хохотнул толстяк. — Ладно, шучу-шучу, я ведь знаю, что, на самом деле, ты старше меня-а-а... — несмотря на свои габариты, он легко увернулся от ее шутливого подзатыльника. — Где твое чувство юмора? Просто это достояние нашей школы, золотой фонд легенд, так сказать.

Костя подошел и положил руку мне на плечо.

— А это наша знаменитая Мария? — поинтересовался толстяк, оглядывая меня.

— И чем же я так знаменита?

— Своими красотой и обаянием, конечно же! — пошутил он. — Приятно, наконец, познакомиться! Меня величают Лев. В честь царя зверей, конечно же, да и как может быть иначе?

— Зови его просто Лёва, — сказал мне Костя, — этого великого царя зверей.

— А ему бы все шутки шутить! — возмутился Лёва. — Не поверите, вот так со всеми девушками он мне мазу портит!

— У тебя девушка одна. И она тебе жена.

— Ну да-ну да, ты же у нас главный защитник Ксюшкиной чести! Вот честно, если бы не знал тебя, уже бы ревновал! Так что да, — снова повернулся ко мне Лёва. — Можно и просто Лёва, и на «ты», если вам, Мария, не сложно.

— Так на «ты» же, — заметила я, сконфуженная. Сложно быть новым человеком при перепалке старых друзей. Ты всегда оказываешься не в теме и видишь лишь отблески из этих бездн общей истории, которую безнадежно упустил.

Но ухо зацепилось за имя «Ксюша». Ксюша-жена — та ли это девочка, которая в девятом классе не пришла на праздник затеянный ради нее?

— И можно просто Маша, — добавила я. — Мне тоже приятно познакомиться.

— Ну и отлично, Маша! Мы тут всегда рады новым лицам, чувствуй себя как дома! А что мы, кстати, стоим? Замерзли, небось, пока до нас добирались? Идите на кухню, там мама разливает какао и грог.

Кухня, которую имел в виду Лёва, оказалась отдельным строением неподалеку от большого особняка. Я шла за Костей, и мое восприятие, видимо, от волнения — я опасалась встречи с той толпой незнакомого народа, что приехала сюда на всех этих машинах — обрело мозаичные черты. Я выхватывала из пространства отдельные куски: мощенная плиткой дорога, беседка, вольер с собаками, укрытые клумбы, но они никак не желали укладываться в единое целое.

Некое подобие порядка у меня в голове начало образовываться только ближе к вечеру, когда я уже более-менее изучила территорию, познакомилась с людьми и почти перестала чувствовать себя случайным гостем на чужом празднике жизни. Да, гостем я, разумеется, была, но все-таки не таким уж и случайным. А что до праздника, так не найти более всеобщего, чем Новый Год. У меня на него прав не меньше, чем у тех, кто веселился вокруг.

А народу собралось прилично. Поначалу я держалась возле Кости. Точнее, это он таскал меня за собой, как щеночка на привязи. Но потихоньку я, петелька за петелькой, принялась отстегивать поводок, чтобы побродить немного самой по себе. С Костей, конечно, было неплохо, надежно, но слишком уж он меня опекал, а все кругом так и жаждали с ним пообщаться. С ним, а не со мной. Диана, например, вообще напрочь забыла о моем существовании, несмотря на то, что я находилась примерно в метре от нее. Ее драгоценное внимание разрывалось между Костей, на котором она висела, не слезая (не физически, естественно, хотя временами и физически тоже), и кучей ее друзей-знакомых, фланирующих по Лёвиному участку.

Вечеринка растеклась по всей территории: кто-то распивал глинтвейн в беседке и вел задушевные разговоры, кто-то грелся возле мангала, кто-то лепил снеговики и играл в снежки (в основном дети, которых тоже было немало, и самым младшим был маленький Лёвин сын), кто-то торчал на «кухне», где беспрестанно что-то булькало на плите, кто-то не выходил из главного дома — любители тепла и те, кто разыгрывал грандиозную партию в некую масштабную настольную игру.

Я бродила между этими группами туда-сюда и никто не гнал меня прочь. Болтала с людьми ни о чем, а потом ввязалась в долгий разговор с Лёвиной мамой (кстати, интересной женщиной) и его и, соответственно, Костиным бывшим одноклассником. Детям я помогла скатывать огромные шары из снега, которые, по их амбициозной затее, должны были стать самым гигантским снеговиком на свете. Затаскивать их друг на друга пришлось Лёве, Косте и другим парням, но снеговика-рекордсмена не получилось — снега не хватало, шары разваливались, да и юные строители потеряли интерес, затеяв большую свалку на обломках своих амбиций.

А над всем этим царили музыка и смех. Шумно было не только у нас, весь поселок, казалось, гулял, а с ним и гости небольшого гостиничного комплекса неподалеку, в котором мы с Костей и Дианой планировали жить эту неделю.

Фейерверки не стихали всю ночь. Их всполохи, взмывающие в небо то тут, то там, освещали небо до самого утра. И Новый Год мы встретили в свете десятков огней, но самые мощные заряды взрывались, конечно, над Лёвиным двором.

Костя вновь нашел меня незадолго до полуночи и уже не отпускал, не давая тайком улизнуть.

— Девочки мои, не разбегаемся, — сказал он, прижимая к себе нас с Дианой, а когда пробили куранты из мощных колонок, выставленных на крыльцо, он наклонился ко мне и прошептал на ухо:

— С Новым Годом, Маша.

— С Новым Годом, Костя, — ответила я, обнимая его.

А в небе над нами расцвел грандиозный цветок фейерверка.

Вокруг кричали «Ура!» и поздравляли друг друга. И меня тоже кто-то поздравил и сунул в руку бенгальский огонь. Стоило мне на секунду отпустить Костю, как его вниманием завладела Диана. Обернувшись, я увидела их, слившихся в страстном поцелуе.

Бенгальский огонек в моей руке зашипел и потух.

Глава 29. Маша

— На звезды любуешься? — раздался голос над ухом.

Я не вздрогнула. С тех пор, как увидела его, все ждала что он подойдет. Глупо, конечно, ведь с Димой ожидания никогда не оправдываются, но в этот раз я просто знала, как все будет. Чувствовала направленное на меня внимание.

Звезды?

— Ага, — сказала я, мельком взглянув на небо.

Звезд не было, небо затянула одна сплошная синева. Я стояла, дышала морозным ночным воздухом и думала о том, что произошло.

Ничего.

Ничего не произошло, в этом-то все и дело.

Просто Светка протянула свои лапищи сквозь пространство и время и снова подцепила меня на крючок.

Я ждала ответа от Полины, лениво мотая туда-сюда ленту чатов, когда напротив Светкиного имени внезапно появилось «печатает...».

Сердце-предатель пропустило удар.

Я напряглась в ожидании того, что сейчас произойдет. Долгожданный разговор. Впервые за полгода.

Интересно, что она там пишет, думала я?

Извинения? Поздравления? Объяснения?

Я ждала и того, и другого и третьего.

Но надпись «печатает» исчезла и больше не появилась за те десять минут, что я безотрывно глядела на экран.

Наверное, мне вообще показалось. Но прошло три часа, а я все еще ждала. Нельзя так просто закончить многолетнюю дружбу, исчезнуть в один день и больше не появляться.

Если бы мы поссорились, насколько все было бы проще!

Но эти исчезновения...

Мама хотя бы записку оставила. И гору неисполненных обещаний впридачу, но это совершенно другая история.

И что мне оставалось делать? Попробовать самой написать Светке и выяснить, что все еще заблокирована? Или ничего не пробовать, ничего не выяснять и забыть раз и навсегда?

Я могла бы и в гости к ней заглянуть, если бы набралась смелости, но почему-то это казалось мне таким бессмысленным...

— А я на тебя вышел полюбоваться, — заявил Дима.

— Ага, — сказала я.

Он вышел на меня полюбоваться, оставив скучать в доме свою девушку — как мило. Наверное, я должна растечься подтаявшим маслицем прямо по этому деревянному крыльцу.

— Не веришь?

— Почему же, верю, конечно, — заметила я без выражения.

Больше тут любоваться все равно не на что. Уж не на ту же девицу, которую он притащил с собой.

Вот уже второй день, вернее, ночь, мы гуляли у Лёвы. Народу стало поменьше, обстановка поуютнее — по крайней мере, почти всех я могла назвать по именам.

Дима явился неожиданно, вызвав у меня целую гамму чувств, правда, довольно вялых, подобных постепенно увядающим цветам — вроде жизнь еще теплится, но ты уже знаешь, что, когда-то красивые, лепесточки вот-вот усеют пол. Я как будто бы и ощущала что-то, лишь потому что должна была ощущать (кому должна, вот вопрос?), и безучастно наблюдала, как подсознание по инерции выдает все то, что у него есть: смутную ревность к девушке, пришедшей с Димой («Нет, она ему не подходит. Ему подхожу я. Потому что только я могу оценить его шутки и понять намеки», — мелькали в голове абсурдные мысли), ощущение покинутости (и снова выбрали не меня) и весь этот «джентльменский» набор забытой девочки, которую если и зовут на свидание, то только на самое дурацкое.

— А сюда ты, наверное, со своей сестрой пришел? — не выдержала я. — Это же сестра твоя, да? — я кивнула головой на дверь, за которой вместе с остальными веселилась Димина девушка.

Дима довольно ухмыльнулся. Он думал, я его ревную. Но дело все-таки было не в нем, просто никого другого в моей жизни не было.

— Вакантное место сестрички уже занято, — сказал он, улыбаясь, — тобой.

«А это тогда кто?» — хотела я спросить, но не стала. Хочет играть, пусть играет. Но без меня.

Мы замолчали, прислушиваясь к скрипу снега. Кто-то приближался.

Это оказалась Ксюша, хозяйка дома и та самая Лёвина жена-одноклассница. Я посторонилась, пропуская ее.

— Не замерзните тут, Маш? — поинтересовалась она, с любопытством переводя взгляд с меня на Диму.

— Это вряд ли, — многозначительно хмыкнул Дима.

— Так, ты у меня сейчас пойдешь к собакам спать!

— Хорошая идея, — заметила я и юркнула в дом вслед за Ксюшей.

Не было у меня настроения кокетничать с Димой. Тем более, чем дальше, тем больше недоумения вызывало у меня все наше с ним общение. Он как будто чего-то от меня хотел, но чего? Чтобы я валялась, виляя хвостиком, у него в ногах? Или просто развлекала время от времени фривольным разговором?

Объясняться он со мной точно не собирался. И если бы только он один. Никто не собирался со мной объясняться. Ни Светка, ни мама, никто.

Настолько я была неважной персоной. Даже сам факт моего существования не затрагивал ни единой струны в жизни других людей.

— Да ладно тебе, он просто идиот! — услышав эту фразу, я вздрогнула. Как гром среди ясного неба прозвучал словно бы ответ на мои мысли.

Я оглянулась и увидела Катю и Тину, еще двух Костиных бывших одноклассниц. Они почему-то подумали — наверное, по моему мрачному виду — что я приняла «идиота» на Костин счет, и принялись тут же меня в этом разубеждать. Но я и так поняла, что говорили они вовсе не о Косте, а само высказывание посчитала сигналом от вселенной, которая таким образом выражала свое отношение к Диме. И вселенная была права, Дима просто идиот, а я буду еще хуже, если продолжу о нем страдать.

— ...так что да, Костю мы даже в виду не имели, но, к слову, если уж говорить о Косте... — щебетали Катя с Тиной.

В общем, они взяли меня в оборот и рассказали про «девушку, которую нельзя называть».

— Да, если говорить о нем, как там наш Костик-бедняжка?

— Бедняжка? — удивилась я.

— Конечно, он ведь так тяжело пережил расставание!

— Какое расставание?

На секунду мне подумалось, что они говорят о расставании с Дианой. Что ж, довольно стремительное развитие событий, но вполне закономерное.

— С девушкой, которую нельзя называть, — пошутила Тина. Во всяком случае, я подумала, что она пошутила.

— Это кого нельзя называть?

— Так ты ничего не знаешь? Ты же недавно сюда переехала?

Я сообразила, что они считают, будто я внезапно возникла в Костиной жизни, потому что только что откуда-то переехала. Возможно, из далекой-далекой глубинки, такой дремучей, что до нее еще не долетели слухи о «девушке, которую нельзя называть» и перипетиях их с Костей отношений. Разубеждать Тину с Катей я не стала. Тем более, знай они правду, следующая слезливая история, о которой бы они трепали на всех углах, могла бы быть не о Косте, а обо мне.

— Его же Аня бросила, — сказала Катя, — такая печальная история...

— Но теперь уже все в порядке, верно? — заметила Тина. — Он ведь с Дианой и все такое.

— Только Диана не Аня, — вздохнула Катя, как будто это ее бросили, а теперь подсунули жалкую копию Диану вместо несравненного оригинала Ани.

Я чувствовала, что мои ответы девочкам не нужны, и просто молча слушала их рассказы о «великой любви» Кости и Ани, той самой красивой девушки с фотографий, которые я получила от Марии Семеновны.

Это забавно, что расследование вело меня само. Мой маленький исторический проект, затеянный по пути к Лёвиному дому, когда я рассматривала старые фото и думала, что же изменило Костю за эти годы, нашел свое продолжение. Теперь я знала, что повлияло на Костю. Банальная история: он был влюблен, девушка его бросила, и теперь вместо веселого юноши у нас тут еще один грустный молодой человек.

Тошнотворно.

«Два солнышка», — вспомнила я слова Марии Семеновны. Это про них, про Костю и Аню. Они встречались со старших классов школы, а если верить Кате и Тине, Костя был влюблен в Аню чуть ли не с первого сентября самого первого класса.

— Что до нее, тут не все так однозначно... — заметила Катя.

— Она вообще-то стерва еще та, — сказала Тина. — Всегда была и, наверное, остается. Не знаю. По сути, она ведь всех нас бросила. Не только Костю.

Я хмыкнула про себя. Стерва? Похоже, Косте такие нравятся (см. Диану).

— Мы были подругами. И все думали, что с Костей это у них навсегда. Вот как у Ксюши и Левы.

Если здраво поразмыслить, это, скорее, ужасно. Встречаться с одним и тем же человеком всю школу, потом институт, потом жениться, состариться вместе — выглядит как безвыходная ловушка, а не романтическая история.

Хотя, может, я просто рассуждаю, как человек лишенный способности к любви.

Но влюбился бы, например, в меня Костя, учись мы в одном классе? Сомневаюсь. Он ведь и в своем выбрал красотку Аню.

Эта мысль отчего-то навела на меня тоску.

— ...так бы и продолжалось, но в один день она просто собрала вещи и ушла. Это где-то около года назад. Перестала даже на звонки отвечать. Даже на наши!

— И здороваться на улицах, — осуждающе заметила Катя.

— Со мной она поздоровалась, когда я видела ее в ноябре, — похвасталась Тина. — Она сказала, что ей просто все надоело и пора уже идти дальше, а не вязнуть в этой трясине.

— Она тебе так сказала? — удивилась Катя.

— Ну, условно.

— А вот с Костей у них разговора не вышло... А трясина это Костя или мы, интересно?

Тина развела руками и перевела внимание на меня:

— Неужели Костя сам тебе ничего не рассказывал? — это был вопрос, на который от меня ждали ответа и я вынужденно покачала головой.

— Неудивительно. Он вообще об этом ни с кем не говорит. И ты лучше, знаешь, не поднимай эту тему сама, наверное.

— Но если поднимешь, не говори, что это мы тебе рассказали...

Как будто бы мне больше делать нечего, кроме как выяснять у Кости подробности его бывших отношений.

И все-таки интересно, как бы все сложилось для меня, если бы Аня не ушла? Стал бы счастливый Костя тратить свое время и силы на какую-то там Машу, по поводу которой ему однажды позвонили?

Между тем беседа продолжалась. Тина и Катя теперь сплетничали о Диане.

— ...а эта все вокруг крутилась вокруг, ждала когда сможет подхватить его, стоит ему только упасть.

— И дождалась!

— Да...

Мы все втроем повернулись и посмотрели на открытую дверь в соседнюю комнату, в которой Костя, Диана, Лева и остальные шумно играли в настольную игру.

Я ощутила, что Катя и Тина начинают мне нравиться.

Глава 30. Маша

Это были не самые худшие в моей жизни каникулы. Если говорить честно, возможно, даже лучшие. Но говорить честно я не хотела. Мне нравилось делать вид, что и до Кости у меня была какая-никакая, а нормальная жизнь.

В основном, время мы проводили у Лёвы или в округе, где катались на снегоходах, лыжах или просто гуляли, но его дом был точкой отчета, хотя ночевали (а уж точнее, дневали) мы в гостиничном комплексе.

Гостиничный комплекс представлял из себя ряд малюсеньких домиков, в каждом из которых была тесная прихожая, спальня, вмещавшая лишь двухспальную кровать, и душ. Место, только чтобы ночевать, не больше. Дома стояли почти стенка в стенку по двум сторонам ветвившейся сквозь комплекс дороги, а вокруг сжималось кольцо коттеджных поселков. До Лёвиного дома мы добирались минут за десять размеренной прогулки, а еще двадцать надо было потратить, чтобы дойти до горнолыжных склонов.

Правда, ходить туда мне совсем не понравилось. Еще бы! Мало удовольствия валиться с учебной горки, когда Диана лихо штурмует самый крутой склон. Даже маленький сын Лёвы и Ксюши, Матвей, держался на лыжах лучше меня, что отправляло мою самооценку куда-то в глубины земли.

Впрочем, никто надо мной не смеялся, а Костя к вящему раздражению Дианы постоянно торчал рядом, чтобы помочь мне подняться, когда я в очередной раз упаду.

— Ничего, скоро ты научишься держать равновесие, — подбадривал он.

Но когда я попыталась уточнить, а как быстро он сам освоил лыжи, выяснилось, что Костя поехал почти сразу, а не валился в разные стороны, как сломанная игрушка. Как я.

— Пусик, Маша так ничему не научится, если ты будешь все время стоять у нее над душой! — крикнула Диана, проезжая мимо на подъемнике.

— Но зато так она ничего себе не повредит, — отозвался Лёва, следивший рядом за веселыми покатушками своего сына и видевший каждое мое падение.

Костя ничего не ответил, но я почувствовала, что в глубине души он с Лёвой согласен, поэтому и не отходит далеко. На всякий случай.

Что и говорить, я безнадежна.

— Тебе нравится, что Диана зовет тебя пусиком? — поинтересовалась я как бы невзначай. Сложно было не заметить, как каменеет Костино лицо, когда он слышит из уст Дианы это любовное прозвище.

Вместо ответа Костя вновь принялся учить меня правильной постановке ног.

— Так значит, все-таки нравится? Серьезно? — не отступала я. — Молчание — знак согласия!

Почему-то так приятно было его дразнить.

— Я просто в восторге, — отозвался он без энтузиазма.

— А ты ее как называешь?

— Я называю ее Диана, — терпеливо заметил Костя.

— Как-то не слишком романтично... — протянула я.

— Ну уж как есть.

Интересно, как он называл Аню? Я чуть было не спросила, но вовремя прикусила себе язык. Не зря же Тина охарактеризовала ее как «девушку, которую нельзя называть». Однако меня терзало любопытство. Раз начатый, любой проект должен быть доведен до конца, в том числе и мое маленькое расследование посвященное Костиному прошлому.

Дело же было только в этом. В чисто научном любопытстве.

Я решила сразу взять быка за рога:

— А до Дианы у тебя девушки были?

— Ты планируешь сегодня кататься на лыжах или настроена только болтать? — спросил Костя, улыбаясь.

— Одно другому не мешает, — заявила я, но повторять вопрос не стала. Хоть Костя и улыбался, чувствовалось, что на эту тему он говорить не хочет.

По ощущениям, наша жизнь напоминала летний лагерь. За исключением того, что он был, конечно, зимним. Одни и те же места, одни и те же развлечения, одни и те же люди, которых до этого ты знать не знала и потом, скорее всего, быстро забудешь, но, пока видишь их каждый день, кажется, что это так и будет продолжаться до скончания века: ленивый завтрак в три часа дня, прогулка до Лёвиного дома, игра в снежки, катания на снегоходах, болтовня ни о чем, улыбки, взгляды, лица.

Напротив меня жили Тина и Катя, в домике по соседству — Костя, а в следующем за ним — Диана.

Помню, как удивилась узнав, что они поселились по отдельности. Удивилась и почему-то обрадовалась.

Толстый намек, молодец, Костя.

Дима, внезапно исчезнув после нашего с ним недоразговора на крыльце (какое-то время я надеялась, что он замерз там в одиночестве, никому не нужный), так же внезапно объявился в день, когда мы собрались поехать в развлекательный центр. Он снова был с девушкой, но на этот раз с другой.

У меня возникло ощущение, что он надо мной издевается. Но, пожалуй, я придумывала то, чего нет, Диме просто было плевать на меня, как бы я не хотела верить в обратное.

Мне казалось, я никогда не встречу того, кому буду на самом деле небезразлична. Люди вокруг утекали, как вода сквозь пальцы. Ни на кого нельзя было положиться. Я читала глупые истории из светской хроники про знаменитостей, у которых было по семь жен и по десятку любовниц, и не понимала, как так можно жить. Как можно выходить замуж за мужчину, у которого ты седьмая по счету, седьмая и явно не последняя?

Как, вообще, можно найти кого-то, если всем на тебя плевать? Как заинтересовать хоть кого-то, если на тебя никто даже не смотрит?

Похоже, у меня никогда не будет парня.

Или я смирюсь, сдамся и стану «седьмой и не последней» у кого-то вроде Димы.

В машине на пути к новым увеселениям я постаралась настроиться на философский лад. Мне повезло занять место впереди, в то время как Диана оказалась на заднем сиденье с Димой и его девушкой, которые, видимо, перепутали Костину машину с такси. Дима, игнорируя свою девушку всю дорогу напропалую флиртовал с Дианой, на что Косте тоже, наверное, приходилось смотреть по-философски. Однако вряд ли он воспринимал Диму как серьезного соперника. Мне стало казаться, что Костя относится к нему с некой снисходительностью старшего товарища. Да, они были друзьями и ровесниками, но Дима болтался неприкаянный по миру, в то время, как у Кости была настоящая работа, хороший доход, постоянная девушка, приличная машина, в конце концов, и даже что-то вроде семьи в лице меня.

С другой стороны, если бы Дима вдруг соблазнил Диану, было бы это такой уж трагедией? Для меня он окончательно упал бы ниже плинтуса (и я могла бы уже перестать думать, что это со мной что-то не так), Диана перестала бы мозолить глаза — победа по всем фронтам. Разве что Костя бы расстроился, но, надеюсь, не сильно.

Я улыбнулась своим мыслям, глядя в зеркало заднего вида.

Костя прибавил звук радио.

— Люблю эту песню!

Опять зазвучали латиноамериканские ритмы.

— Да, Костян, — протянул Дима, — твой музыкальный вкус оставляет желать лучшего...

Согласна.

Диана хихикнула:

— О, конечно, куда нам простым смертным до твоих сатанистов-металлистов!

— Дианочка, я уже говорил, что у тебя крайне примитивное понимание металла в частности и альтернативной музыки в общем.

Кто бы сомневался. Я так и знала, что он любит что-то потяжелее.

— Я и не хочу твою жуть понимать, спасибочки, я вообще-то классику люблю и джаз. Но это для души и для ума, а чтобы расслабиться предпочту что-то веселое и легкое, вот вроде этого.

— Для души и для ума, как глубоко звучит, — поддел ее Дима. — Наверное, ты располагаешься вечерком в кресле у камина с бокальчиком Шато хрен-знает-какого-года и пару часов насыщаешь свою душу и ум пульсирующим ритмом джаза.

Ха-ха.

— Ну, камина у меня нет, но в целом картину ты описал верно.

— А Костяна ты тоже подвергаешь этой пытке?

— Попрошу! — отозвался Костя. — Если человек слушает любимую музыку это не может быть пыткой.

— Любимую да, но если я заставлю Диану слушать свой, а отнюдь не ее, любимый Слипнот будет ли это для нее приятным переживанием? Тоже самое и с тобой, Костян.

— Я вполне нормально отношусь к джазу, — пожал плечами Костя. — И к Слипноту, но, к счастью, меня никто не заставляет слушать то, что мне не нравится.

— Зато ты заставляешь нас! — Дима указал на радио.

— Моя машина — мои правила.

Жму руку, Костя.

Я потянулась к регулятору, чтобы сделать звук еще громче.

— И ты, сестричка! — воскликнул Дима, картинно всплеснув руками.

И я.

Мы с Костей с улыбкой переглянулись, хотя я понятия не имела, что происходит и что я делаю. Просто прибавить звук, просто переглянуться — и вот мы уже в одной команде, мы заодно.

Димина девушка обиженно сидела, забытая, отвернувшись к окну. Я ей сочувствовала и даже думала обратиться с каким-то вопросом или комментарием, но не могла припомнить, как ее зовут, а говорить «Эй ты!» было бы, пожалуй, еще хуже, чем игнорировать.

Думаю, та же проблема была у Кости, потому что время от времени он поглядывал назад как будто собираясь что-то сказать, но молчал. А может, он все же немного ревновал Диану к Диме. Потому что стоило нам выйти из машины, он тут же взял ее за руку.

Я ощутила странное разочарование и тут же жуткую усталость от себя — мне-то какое до всего этого дело?

Развлекательный центр встретил нас кричащими надписями: «ВЫБИРАЕМ САМУЮ КРАСИВУЮ ПАРУ ДНЯ». Вслед за текстом на экранах сменялись лица и бегущей строкой скользила справочная информация, сообщавшая, что срок подачи заявок вот-вот истечет.

«И кому захочется участвовать в таком убогом конкурсе?» — подумала я с недоумением. Впрочем, тут же испугалась, что Диана вполне может заинтересоваться и потащить нас всех неизвестно куда, чтобы устроить небольшую пятиминутку позора. Однако она, по счастью, ничего не заметила, устремив все свое внимание на огромный каток, расположенный посреди атриума.

— Фигуристки бывшими не бывают? — пошутил Дима.

Я сразу поняла, что кататься не буду. Мне хватило роллеродрома, который мы посещали в таком же составе. И чем это закончилось? Катастрофой. Ну, почти. Косте удалось поймать меня и спасти от самого грандиозного падения в жизни. Повторять опыт не хотелось. Тем более, годовой план по падениям Косте на руки я с лихвой выполнила на лыжном склоне.

Значит пришло время отделиться от толпы. Я оставила их у катка, сказав, что хочу немного побродить тут в одиночестве. Костя удивился и стал уговаривать меня остаться, Диана вторила ему, однако не проявляя особого энтузиазма, а Дима, похоже, принял это на свой счет. То ли подумал, что я намекаю на тайную встречу где-то вдали от любопытных глаз, то ли посчитал, что я расстроена и не могу видеть его с другой девушкой — не знаю точно, но что-то такое читалось в его взгляде.

С трудом сумев от всех от них отделаться я поспешила прочь. Без всякой цели и направления, гонимая только желанием скрыться как можно скорее, чтобы Дима, если он все-таки последует за мной, не смог меня найти.

Почувствовав, что кто-то догоняет сзади, я ускорилась, что было, конечно, абсурдно — я, что, в догонялки в детстве не наигралась? Или в шпионов?

— Куда ты так бежишь?

Я остановилась, услышав Костин голос. Огляделась, высматривая за его спиной остальных, но никого больше не обнаружила.

Смешно было улепетывать от Димы, который даже и не думал за мной гнаться.

— Ты чего? — удивилась я. — А где..?

— Диана пошла кататься, Дима и Наташа с ней.

Наташа. Ага.

— А ты? — глупо спросила я.

— Я с тобой хочу побыть.

Ну, конечно.

Наверное, он боялся, что я тут потеряюсь, растворюсь в толпе, исчезну, и ему придется еще год притворяться перед опекой, что я только что вышла в магазин и вот-вот вернусь.

— Я же сказала, что хочу побродить одна.

— Ты просто не хочешь кататься на коньках и уж тем более смотреть, как катаются другие, — усмехнулся Костя.

Он был прав, я чертовски устала от всей этой физической активности, которую странные люди считали замечательным отдыхом.

— Как ты мог оставить Диану одну? — шутливо возмутилась я, возобновив свой поход неизвестно куда. Костя зашагал рядом.

— Даже не знаю, — с притворным раскаянием вздохнул он. — А как ты посмела от нас сбежать? И куда так спешила? Только не говори, что у тебя тут назначено свидание.

— Если оно и было назначено, то все уже провалилось. Не могу же я заявиться на встречу со своим воздыхателем за ручку со старшим братом?

Костя задержал на мне взгляд.

Старший брат.

Я впервые сказала это при нем вслух. И, наверное, зря.

— Почему не можешь? Каким законом это запрещено?

Продолжая обмениваться шутливыми репликами, мы шагали неведомо куда. Костя написал Диане, что вернется позже и, спрятав телефон в карман, устремил все внимание на меня. Я не чувствовала в себе сил прогнать его, чтобы остаться наконец одной. Но вот странность: кроме сил у меня не находилось еще и желания. На самом деле, это было просто здорово, бродить с ним вот так, ведя неспешную, ни к чему не обязывающую беседу, есть сладкую вату, разглядывать витрины и призывные рекламы мини-аттракционов, останавливаться у игровых автоматов, чтобы достать какую-нибудь игрушку (или так и не достать, как в нашем случае).

Я даже забыла, что мы пришли сюда не одни, пока Костин телефон не начал разрываться от Дианиных сообщений.

— Пора возвращаться.

Я вздохнула, разочарованная.

— Фото на память? — предложил Костя, кивая на будку моментальной фотографии, из которой только что, держась за руки, вынырнула счастливая парочка.

— Сколько фильмов ужасов начиналось с этой фразы, — произнесла я.

— У тебя какие-то странные ассоциации, — отметил Костя, увлекая меня внутрь.

— Не говори потом, что я тебя не предупреждала.

— Не скажу.

Мы еле поместились на сиденье внутри. Пока Костя засовывал деньги в отверстие оплаты, я озабоченно поправляла волосы, глядя в стенное зеркало. Слишком поздно пришло осознание, что я ужасно получаюсь на фотографиях.

— Готова?

Я с трудом подавила желание сбежать и устремила доброжелательный (ну, я понадеялась, что он был доброжелательным) взгляд в глазок камеры. Костя приобнял меня за плечи и улыбнулся.

Камера щелкнула три раза. Мы не меняли позы, только Костина рука все крепче сжимала мое плечо. А перед четвертым щелчком затвора я почему-то повернулась посмотреть на Костю, а он повернулся посмотреть на меня. Камера щелкнула, запечатлев этот момент.

— Наше первое совместное фото, — радостно сказал Костя, выбираясь вслед за мной из будки.

Окошко выдачи выплюнуло две ленты фотографий и чек.

Мы вгляделись в получившиеся фото. На трех мы радостно смотрели в камеру, на четвертой — друг на друга. Я выглядела не так уж плохо. По крайней мере, не так ужасно, как боялась. Костя же... Ну, он выглядел как всегда.

Но насколько сильно врали фотографии. Они изображали двух веселых беззаботных людей, которые находят огромную радость в обществе друг друга.

Хотя... Я посмотрела на Костю. Это я совру, если скажу, что никакой радости в его обществе не испытывала.

— Ребята, вам повезло, успели в последний момент! — сказал кто-то сзади. — Спасибо за подачу заявки. Сохраняйте, пожалуйста, чек, чтобы в случае выигрыша получить призы.

Я услышала, но не придала значения, не ожидая, что обращено это к нам. Но когда раздалось:

— Не уходите, сейчас уже будет результат, — вынужденно повернулась.

— Вы нам? — спросил Костя юношу за информационной стойкой.

— Кому же еще? — удивился тот. — Можете подождать пару минут, если хотите, сейчас определится результат.

— Результат чего? — спросила я.

— Конкурса.

Мы с Костей переглянулись.

— Мы не участвовали ни в каком конкурсе, — произнес он.

— А как же фотографии? Вы же зашли в конкурсную будку.

Мы оглянулись на будку. Над ней, и правда, большими буквами было написано «КОНКУРС», а рядом стояли еще две без всяких надписей.

Я пригляделась к надписи на первой будке и заметила дополнение:«Конкурс на самую красивую пару дня. Каждую субботу, только у нас. Просто фотографируйтесь и побеждайте! *Сохраняйте чек, чтобы получить призы.»

Отлично.

Я собиралась возмутиться. Уже приготовилась качать права, заявить, что они не имеют права, что я не знала, что ни в каком конкурсе участвовать не собираюсь и уж тем более, что никакая мы не пара. Даже воздуха набрала для гневной тирады, но тут Костя сказал:

— Забавная история! Что ж, если выбирают самую красивую пару, я уверен, мы выиграем! Вот хотя бы за счет тебя, Маша.

Я знала, он шутит, но все равно ощутила приятное тепло в груди.

Гневная тирада увяла, не родившись.

— А кто э-э... выбирает победителя? — поинтересовалась я неуверенно. — И как?

— Искусственный интеллект! — гордо ответил юноша. — Фото всех участников собираются и прогоняются через нейросеть, которая по особым параметрам выбирает лучших.

— И что это за параметры?

— Кто знает, — пожал плечами юноша, не отрывая взгляд от экрана. — А вот, отлично, обработка пошла...

— Какой тут искусственный интеллект? — рассмеялся Костя. — Наверняка они просто выбирают с помощью генератора случайных чисел. Посмотри на чек, наш номер семьсот три.

И точно, крупное число «703» располагалось прямо над штрихкодом.

То есть до нас в конкурсе поучаствовало семьсот два идиота. Вернее, еще лучше: семьсот два помноженных на два идиота.

— Может, пойдем? — потянула я Костю прочь.

Ему явно хотелось дождаться результата. Втайне мне тоже, но я-то знала, что никогда и ничего не выигрываю.

— Отлично! — провозгласил юноша за стойкой. — Есть результат! Выиграл номер семьсот два.

Я разочарованно вздохнула. Все-таки обидно ждать и узнать, что так и не победила. Пусть мы и случайно оказались участниками, пусть мне все это казалось нелепым, но...

— А, нет, извините, три... Да, семьсот три.

— Это же мы! — воскликнула я.

Я взяла Костину руку и подняла к глазам, чтобы убедится, что в чеке, который он держит, стоит именно это число. Костя безропотно подчинился.

— Мы! — подтвердил он и мы обнялись на радостях. — Я даже не сомневался!

— Чудесно, — сказал юноша и отсканировал чек, чтобы выдать приз. — Поздравляю!

Призом оказалась большая плюшевая альпака и купон на скидку в местном кафе.

Мы пошли искать остальных, и по пути я прижимала эту альпаку к себе, как самую ценную вещь на свете.

— А вы где были? — встретила нас Диана.

Мы с Костей переглянулись. Он выглядел смущенно, и я поняла, он не хочет признаваться, что выиграл конкурс на самую красивую пару без нее.

Я толкнула его локтем в бок, будто бы говоря, все нормально, я понимаю. Ситуация и в самом деле была глупая и абсурдная. Будь тут мой парень, я бы тоже не стала ничего говорить.

Я сжала в кармане ленту фотографий и сказала:

— Мы гуляли.

— Вас не было часа два, — насупилась Диана. — Я так соскучилась... — это, конечно, обращено было исключительно к Косте. — Ну и как погуляли?

— Забавная история, — сказал он. — Мы выиграли приз в конкурсе фотографий.

— Приз? — удивилась Диана.

— Приз, — подтвердила я и приподняла плюшевую альпаку, чтобы она получше ее разглядела.

— А что за конкурс? — прищурилась Диана, обиженная, что все самое интересное прошло без нее.

Пока Костя придумывал ответ, необходимость отвечать и вовсе отпала. Дима внезапно воскликнул:

— Эй народ, да это же вы!

На мгновение я подумала что сплю. На огромных экранах под потолком появились наши с Костей фотографии.

Подстава.

«САМАЯ КРАСИВАЯ ПАРА ДНЯ! ПОЖЕЛАЕМ ДОЛГИХ ЛЕТ ВМЕСТЕ ПОБЕДИТЕЛЯМ!» — гласил сопроводительный текст.

— Ого! Поздравляю! — подала голос Димина девушка, Наташа. — Вы действительно хорошо смотритесь вместе.

Дима захохотал:

— Так и знал, что тут все нечисто. Сестричка, ну конечно.

Он посмотрел на Диану и осекся:

— Извини, Дианочка, шучу, конечно.

Диана выдавила улыбку.

Фотографии, к счастью, быстро исчезли, но стереть эти мгновения из общей памяти было уже нельзя.

— Я же говорю, забавная история, — весело, но немного смущенно произнес Костя. — Мы не знали, что там вообще какой-то конкурс.

— Ага, — ответила Диана, глядя на меня.

Я прикрылась альпакой и достала телефон, делая вид, что у меня вообще какие-то свои дела. Но от прожигающего Дианиного взгляда было не так-то просто скрыться. Я чувствовала, она затаила обиду, считая, что я каким-то образом все это подстроила: и конкурс, и победу, и фото на экранах, и эти два часа с Костей наедине. Такое ощущение, что она всерьез считала, будто я собираюсь... ну, не знаю, увести у нее Костю.

Но это же такой бред!

Бред же?

Глава 31. Маша

В день отъезда я проснулась в хорошем настроении. Призовая альпака весело смотрела на меня со стопки книг на прикроватной тумбочке, словно говоря: «Вставай! Нас ждет замечательный день» Но, к сожалению, даром предвидения плюшевые альпаки, похоже, не обладают.

Или это просто я все испортила. Потому что: ошибка номер один — я внезапно вспомнила о маме. И ошибка номер два — увидела то, чего мне видеть не стоило.

Мама всплыла случайно. Я так старательно обходила все темы с ней связанные, что уже почти приучилась делать вид, будто ее никогда и не было. Или была, но меня-то это точно никак больше не касалось, не задевало, не трогало.

Конечно, я себе врала.

Я читала дурацкую книгу про счастливую семью, где все друг друга любят, эдакую милую рождественскую историю. Читала вначале с улыбкой, потом со скепсисом, который вскоре сменился раздражением, а под конец осталась только злость, потому что в гробу я видела придурков, которые пишут такую муру.

Мать готовая пожертвовать своим счастьем ради дочерей, блудный отец вернувшийся, искренне каясь, после пяти лет отсутствия, сестры плачущие друг у друга на плечах, потому что наконец примирили свои противоречия (для драматического эффекта этих последних вот-вот должно было завалить в снежной пещере, где они прятались от непогоды — но, к сожалению, так и не завалило). По итогу, счастливы все, кроме меня. Потому что мой мозг вдруг начал примерять этот полусказочный сюжет на реальную жизнь. На мою жизнь. В которой никто бы не вспомнил, что я сижу в этой снежной пещере, никто бы не вернулся и не пожертвовал бы не то что счастьем, а даже минуткой времени ради меня. Минуткой, за которую можно было хотя бы сочинить простенькое новогоднее поздравление.

И тебя с Новым Годом, да, мама?

Выйдя из домика я наткнулась на Катю и Тину, которые предложили пойти с ними завтракать. Я чуть было не согласилась, но мне так хотелось увидеть Костю (как единственного человека, который, возможно, все-таки вспомнил бы, что я в пещере), что я только пожелала им приятного аппетита и повернула в противоположную сторону.

Костин домик стоял рядом, но вместо того, что бы позвонить в дверь, я почему-то принялась обходить его по периметру. На всякий случай: никакая я не вуайеристка, а просто решила заглянуть в окно. Увидеть его прежде, чем он увидит меня, постучать в стекло и помахать ему рукой. Такое вот впадение в детство.

А может, я просто что-то почувствовала.

Потому что они лежали там, вдвоем на кровати, и Костя обнимал Диану, а она прижималась к нему, как героиня сентиментального романчика.

Они о чем-то говорили — я видела, но не слышала. Он накручивал ее волосы на палец, а она водила ладонью по его груди.

Сама того не осознавая я приникла к стеклу, оставляя на нем пар от дыхания.

Костя рассмеялся над какой-то неслышимой мне шуткой и поцеловал Диану. За миг до того, как он поднял взгляд я отскочила от окна с тяжело бьющимся сердцем. И только оказавшись на дороге поняла, что все это время до боли сжимала кулаки, оставляя следы ногтей на ладонях.

Я с изумлением разжала пальцы, сглотнула и поспешила вслед за Катей и Тиной, надеясь, что сумею их догнать.

***

Костя тоже удивился, обнаружив, что первым делом я не зашла за ним.

Хорошо, он так и не узнал, что я все-таки заходила.

К тому времени, как я встретила их, безмятежно идущих с Дианой за руку, следы от ногтей на моих ладонях уже изгладились, чего, к сожалению, нельзя было сказать о воспоминаниях.

Костя радостно помахал, а мне пришло в голову, что этой рукой он совсем недавно перебирал Дианины волосы. Он наклонился, чтобы приобнять меня, а я подумала, что только что он обнимал обнаженную Диану. Я отстранилась. Но Костя, ничего не заметив, потрепал меня по плечу.

Возвращалась в город я как будто в том же состоянии, в котором из него выехала. Только теперь, сидя на заднем сиденье, рассматривала не старые Костины фотографии, а наши с ним общие. Но и они казались осколком какой-то древней истории, артефактом цивилизации, которая никогда и не существовала.

— Как хорошо мы отдохнули! — с удовлетворением вздыхала Диана. — Давно я не получала такого заряда сил.

Она лукаво смотрела на Костю, а тот отвечал ей понимающим взглядом.

Меня от них тошнило.

***

И хотя мы с Полиной переписывались почти каждый день, у нее к моему возвращению накопилось две большие новости.

Нет, не так, БОЛЬШИЕ НОВОСТИ.

Ох уж эти события сериями по две. Две новости. Две ошибки. Два человека на одной кровати...

Итак, первая новость: она решила стать хиромантом и читать судьбу людей по ладоням.

Моя реакция: «Э-э... Ага...»

Вторая новость: во время каникул она начала встречаться с Пономаревым.

— Представляешь, оказалось, мы живем с ним в одном доме! — захлебываясь от восторга, рассказывала Полина.

— Феерическое совпадение, — мрачно комментировала я.

— Да! Мы случайно столкнулись вечером тридцать первого. Я вышла за майонезом, он за хлебом, представляешь?

Нет.

— Так странно, что до этого мы никогда не виделись. Хотя, конечно, дом большой, он в шестом подъезде, я в третьем, но все же... А тут... Верь не верь, но это была судьба. Мы вместе дошли до магазина, постояли там в очереди и вместе шли обратно...

Какая чертовски интересная история.

— ...а потом застряли в лифте, представляешь? Под Новый Год!

— Стоп-стоп-стоп, вы же живете в разных подъездах, — заметила я. — Как вам удалось застрять в одном лифте?

— А, ну, я... — слегка смутилась Полина. — Просто когда мы шли, то говорили о необычных музыкальных инструментах. Я упомянула о своей коллекции посохов дождя. Кстати, а как там твой поживает?

— Хорошо, — пожала плечами я. — Забавная штука.

Незадолго до отъезда я получила от Полины новогодний подарок — «Посох дождя», полую палку с чем-то сыпучим внутри, издававшую, если ее покрутить, звук очень напоминающий шум дождя.

— Так вот, Олег так заинтересовался, что мы решили сразу пойти ко мне.

Даже я ни разу не была у нее дома, а Олега она пригласила после первого же более-менее человеческого разговора? Того самого презренного Пономарева?

— И тут мы застреваем в лифте, шикарно, правда? Мы уже думали, что и Новый Год придется там встречать. Пока ждали освобождения, то съели почти весь хлеб с майонезом, и только нас выпустили из лифта, пришлось идти обратно в магазин, — Полина хихикнула.

Я просто не могла в это поверить.

Полина и Пономарев. Теперь даже не Пономарев, а Олег. Хотя совсем недавно был Олей. Это Полина так шутила после того неловкого случая в туалете, когда Диана услышала, что я зову ее дурой, и мне не пришло на ум ничего лучше, чем заявить, что я, вообще-то, говорила про одноклассницу, Пономареву. Олю.

Что делать, если Пономарев был единственным, кто вспомнился мне в сложный момент?

С тех пор, завидев его в школе, Полина смеялась:

— Смотри, наша дурная подружка, Оля Пономарева идет.

А я все боялась, что он это услышит.

— А он, вообще, знаешь, в жизни не такой, как в школе. С ним есть о чем поговорить, и, оказывается, он так хорошо меня понимает! А еще наши с ним линии совпадают. Вот эти, — Полина продемонстрировала свою ладонь и провела пальцем по двум отчетливым линиям, название которых я даже не потрудилась запоминать.

— Я только боялась тебе об этом писать. Думаю, лучше уж расскажу лично. Все-таки...

— Все-таки что?

— Ну... Он же тебе не нравится?

— Нет, — ответила я искренне. Но все равно немного разозлилась, потому что думала, что нравлюсь ему.

Перед Новым Годом Пономарев подарил мне фарфорового ангелочка со словами, что он похож на меня. А стоило мне исчезнуть из его поля зрения, тут же переключился на Полину.

Вот ведь гад! Не смог сохранить мне верность даже пару недель.

А может, я вообще никогда ему не нравилась? Может, это все выдумки? Может, ему нравилась Полина?

А я просто человек без личной жизни, но воображающий что она у него есть.

Додумываю знаки, намеки. Выдаю желаемое за действительное. Хотя какое оно желаемое?

Но если я все выдумываю, то где реальность?

Я вспомнила Матвея. Не Ксюши-Лёвиного сына, а того летнего, Матвея из другой жизни, которого увела у меня Светка.

Не совсем увела и не совсем у меня — но все-таки ей, в отличие от Полины, я признавалась, как нравится мне Матвей.

«А эта все вокруг крутилась вокруг, ждала когда сможет подхватить его, стоит ему только упасть...»— всплыли в голове не к месту Катины слова про Диану и Костю. Или к месту?

И тут меня озарило: так может Светка все это устроила из-за парня?

Глава 32. Света

Поначалу в классе интересовались, куда пропала Дубровская. Света вздрагивала каждый раз, как звучал вопрос. Невольно она чувствовала себя преступницей, скрывающей свое злодеяние. Как будто она зарезала эту Дубровскую, спрятала труп и теперь боялась, что кто-то обнаружит правду. Свете не нравилось это чувство. Не нравилось страдать из-за Маши, но правду все-таки приходилось скрывать. Почему-то.

А что еще делать? Неужели на вопрос, куда та подевалась, отвечать:

— А, Маша? Так ее отправили в детдом.

Тогда возникнут новые вопросы. Например, такие, обязательно сопровождаемые презрительной усмешкой: «А тебя чего тогда оставили? Вы же с ней не разлей вода. Или они перепутали? Вот досадная оплошность...» — просто Света хорошо знала своих одноклассников. И, в целом, их даже понимала. Потому что нормальных людей в детдом не отправляют. И нормальные люди не дружат с теми, за кем приходят социальные инспекторы.

Наверное, и мама так думала. Потому что онатолько один раз спросила: «Ты Маше не звонила? Не писала? Как там у нее дела?», но когда Света выдавила: «Нет», больше никогда не поднимала эту тему. Света удивлялась с какой легкостью мама стерла Машу из своей памяти. Как будто та не приходила ужинать, не сидела допоздна у Светы в комнате, не здоровалась всегда весело и вежливо, не останавливалась, чтобы основательно ответить на все вопросы и рассказать что-нибудь интересное.

В такие моменты Света лишь закатывала глаза. По правде говоря, если бы ее мама не была ее мамой, то она бы и общаться с ней не стала. Но жизнь вынуждала. А вот Маше хоть бы что, она вечно подлизывалась ко взрослым. Так, по крайней мере, думала Света. Маша любила поумничать, упоминала в разговорах какие-то политические события и, вообще, иногда вела себя так, как будто ей лет сорок. Но все это, конечно, была видимость. Маша из кожи вон лезла, чтобы казаться взрослой, серьезной и умной — Света видела ее насквозь.

Еще она обожала трепаться о книгах, которые прочитала. Иногда даже давала Свете ту или другую, но Света никогда не дочитывала их до конца. Ей было скучно. Краткий Машин пересказ был гораздо интереснее, чем бесконечные ряды строк в унылой книге. Но даже от таких разговоров Света утомлялась. Во-первых, ей нравилось говорить самой, во-вторых, о вещах более приземленных.

Так что, когда Маша исчезла из ее жизни, Света обнаружила, что во многом ей стало проще. Почти сразу она нашла себе гораздо более сговорчивых собеседниц, при общении с которыми не приходилось прыгать выше головы и задумываться на темы, о которых она понятия не имела и иметь не хотела.

Вот только Света то и дело ловила себя на том, что так и порывается сказать: «А вот Маша думает...», «А вот моя подруга Маша говорит...». Каждый раз она тормозила себя перед тем, как слова выскакивали изо рта, но снова и снова злилась на Машу за то, что та так прочно засела у нее голове. Скоро она приучилась говорить: «Одна моя подруга считает», потом «подруга» превратилась в «знакомую», и на этом Светка успокоилась. Хотя ей и казалось время от времени, что Маша вот-вот войдет в класс, и все будет по-прежнему.

Однако освобождение было лишь видимостью.

Даже Матвей, парень, которого Света выбрала для себя, был до этого уже выбран Машей. Но честно ли это, если та просто первая успела сказать, что он ей нравится?

Матвею же Маша не нравилась. Иначе он бы не целовал ее, Светку, не обнимал, вжимая в холодную кирпичную стену подъезда, шаря руками под ее свитером. Правда же?

Вот только почему-то они оба таились, как будто совершали что-то запретное. Света легко улыбалась, Матвей незаметно подмигивал, и они ускользали в ближайший подъезд или за угол, откуда их не могли видеть ничего не подозревающие знакомые. Пару минут спустя они возвращались поодиночке, довольные своим тайным приключением. А позже Света выслушивала Машины вздохи по Матвею. Глупая Маша так и сумела понять, что Матвей уже давно ее, Светин.

Так было летом.

Осенью, когда Маша совсем перестала гулять, Матвей странным образом к Свете охладел. Словно тайный сговор был между ним и Машей, а не наоборот.

Даже переписка текла вяло, и Света целыми днями валялась на диване с телефоном, ожидая хоть каких-то перемен. В один из таких моментов к ней пристала мама:

— Завтра в институте день открытых дверей. Почему бы вам с Машей туда не сходить? — спросила она со своим вечным намеком: «Выпуск не за горами, пора решать, кем ты будешь, Светик».

— Да она все время занята... Работает, — протянула Света, не думая, что говорит. Потому что, если бы подумала, то точно бы не стала выдавать маме такую информацию. Теперь снова окажется, что Маша пример для подражания, а она... так, избалованная лентяйка.

— Работает? Это все там же, куда вы летом вместе устраивались?

— Ну, — пробурчала Света.

— А ты почему тогда бросила? Как хорошо: и деньги карманные и какое-никакое, а занятие.

— Мам! Ну сейчас учеба, десятый класс, куда мне...

— Я вижу как ты учишься, Светик, это ни в какие рамки не лезет. Могла бы и подработать немного, не все же из старенькой мамы деньги трясти.

Совершенно очевидно, она напрашивалась на комплимент. «Ну какая ты старенькая? — должна была сказать Светка. — Ты у меня еще ого-го!», но у нее не было настроения для глупой лести. Слишком уж она разозлилась. На всех: на маму за то, что та пристает к ней с тупыми разговорами, на Матвея, который про нее забыл, на Машу, теперь вечно занятую и пребывающую мыслями непонятно где.

— Все-таки Маша молодец, — так и не дождавшись уверений, что она вовсе не старая, заметила мама, — и учится, и работает.

— Да у нее просто выбора нет, — снова ляпнула Света, не подумав. — Просто ее родители свалили в неизвестном направлении, вот и приходится крутиться.

— В смысле свалили? — поразилась мама. Поразилась настолько, что даже не стала делать замечание за неприемлемое выражение «свалили». — То есть она одна дома живет?

— Ну да.

— И давно? — осторожно спросила мама.

— С лета вроде, — сказала Света, все еще не думая о том, что говорит.

Вообще-то, Маша только вчера рассказала ей все это по секрету. С одной стороны, новость грандиозная, с другой — Света поверить не могла, что Маша скрывала все так долго. От нее, лучшей подруги.

— И почему ты мне раньше ничего сказала? — спросила мама.

— Такой же вопрос, — пробормотала Света, все еще обижаясь на Машу. А потом до нее дошло, что она собственными же руками разрушила свой грандиозный план безнадзорно гулять ночами, прикрываясь «ночевками у Маши».

— Так, я сейчас же звоню Машиной маме.

Света вздохнула. Слов обратно не вернешь. Она только надеялась, что Маша ей не соврала. Потому что, если соврала, то Света выставит себя абсолютной идиоткой перед двумя мамами, своей и Машиной.

— Да я пошутила так! — решила она пойти на попятную. — Пошутила, мам! Слышишь?

Но та уже ушла, схватившись за телефон. Наверное, будет дозваниваться Машиной матери, решила Света и с тяжелым сердцем завалилась обратно на диван.

Потом мама сказала ей, что на всякий случай обратилась в «соответствующие службы», и Света испугалась, что ее теперь могут судить за ложный донос. Но еще страшнее стало на следующий день, когда мама заявила, что Машу забрали в «специальное учреждение» (Свете почему-то представилась тюрьма).

Она понятия не имела, что теперь делать. Происходило что-то очень плохое, и в этом, казалось, была Светина вина. Она думала позвонить Маше, но, просидев полчаса над телефоном, кончила тем, что заблокировала Машу из иррационального страха, опасаясь, что если они окажутся связаны, то Свету тоже куда-нибудь заберут.

Перед сном ей представилось, что Машу теперь отправят жить к ним домой. Свете придется отдать той свою постель, пропускать первой в ванную по утрам, делиться едой из холодильника и местом за письменным столом. Маша будет сидеть за компьютером с утра до ночи, болтать по телефону, разрушая тишину квартиры и мешаться под ногами всеми доступными способами. Это было слишком. Света с удовольствием приглашала ее в гости, но что бы она тут жила... ну уж нет!

К счастью, ничего подобного так и не случилось.

Через неделю, когда Маша так и не вернулась в школу, Света снова думала ей позвонить, но опасалась, как Маша на это отреагирует. Разозлится, что Света ее заблокировала? Будет спрашивать, где она была всю неделю и почему не нашла времени на разговор? Помучившись угрызениями совести, Света успокоила себя мыслью, что в детдомах все равно телефоны, вероятнее всего, отбирают. Что отлично. Потом она просто скажет: «Я пыталась с тобой связаться, но так и не смогла!»

Но потом так и не наступало. И Света начала подозревать, что так никогда и не наступит.

С Матвеем они теперь вроде как встречались. Почти. По крайней мере, выходили иногда куда-то вместе. Раза два. Или три. Как-то Матвей спросил:

— А помнишь подружку твою, Машу? Давно ее что-то не видно.

Света прикрыла глаза. Почему из всех моментов, он вспомнил ее именно в этот?

Они брели по зоопарку. Из-за ноябрьской погоды не было видно ни зверей, ни людей. Возможно, именно поэтому Матвей не сбросил ее руку, когда Света накрыла его ладонь своей.

— Она уехала, — сказала Света.

— Куда?

«Да какая разница?» — хотелось ей спросить, но Света только пожала плечами:

— Переехала в другой город.

— Жаль, — вздохнул Матвей.

Света нахмурилась.

— Мне тоже, — выдавила она и, перехватив его руку покрепче, повела, как теленка на привязи, к зданию с крытыми вольерами, болтая по пути какую-то чушь.

В здании ее и настиг рок. Возможно, виноват был перепад температуры — из холода в тепло и неприятное напоминание о Маше, но Света как будто воочию увидела ее в отражении одного из стекол. Отражение в отражении, игры света и тени, а в центре всего Маша.

Света замерла на полуслове, огляделась по сторонам и увидела других людей, но никакой Маши. Разумеется, это была не более, чем галлюцинация.

— Мусорят тут, — Матвей пнул ногой банку, попавшуюся на пути. Из банки полилась газировка, забрызгивая Светину обувь.

— Пошли отсюда, — Света потянула его прочь. Внезапно в замкнутом пространстве ей стало неуютно.

Только потом Света поняла, что ей пришло в голову позвать Матвея в зоопарк, только потому что Маша в последние их дни вместе отчего-то часто его упоминала. И зоопарк, и Матвея, по правде говоря.

От этого осознания становилось не по себе.

«У меня есть хоть что-то свое?» — задавалась вопросом Света.

Ей казалось, что над всей ее жизнью завис огромный призрак Маши.

Света понемногу сходила с ума. Какое-то время Маша виделась ей буквально везде. Даже по телевизору. Но все-таки это была не она.

И в зоопарке Маши не было. И в машине, увиденной на улице, рядом с симпатичным взрослым парнем сидела вовсе не Маша, а другая девушка, которую бешеное Светино воображение по каким-то причинам превратило в Машу.

Это просто не могла быть Маша, потому что Машу отправили в детдом.

Перед Новым Годом Света разблокировала Машу, чтобы та могла ей написать. Света отчего-то не сомневалась, что подруга захочет поздравить ее с праздником. Она найдет способ сделать это, даже если телефоны у них в учреждении под запретом.

Но Маша так и не написала.

Света стоически переварила обиду. Все-таки она перед Машей тоже немножко виновата. И поэтому решила сама ей написать.

Но, начиная благодушно, вдруг разозлилась и поняла, что ненавидит эту чертову Машу. Все в ее жизни пошло наперекосяк из-за этой дуры. Какая же она подруга? Подруга не висит довлеющей тенью над жизнью близких людей, не лезет в мысли, в которые ее не звали, и уж точно не забывает поздравить в Новый Год.

С чистой совестью Света нажала«удалить» и стерла Машин контакт из памяти телефона.

Глава 33. Маша

После новогодних праздников Диана стала частенько бывать у нас в гостях. Поначалу она появлялась набегами, подобно захватнической армии, осваивающей новую территорию, каждый раз заявляя, что просто проходила мимо или оказалась рядом совершенно случайно.

Костя верил в случайности. Я — нет.

Она приносила что-то к чаю, всегда дорогое и полезное, с эко-этикетками, которые обещали отсутствие ГМО и эксплуатации животного труда. Нам ничего не оставалось, кроме как приглашать ее к столу.

Диана бурно радовалась, словно вовсе не ожидала такого результата и раздевалась, весело щебеча.

Отдав дань вежливости, я уходила к себе в комнату, откуда слышала только нечленораздельный бубнеж и время от времени взрывы смеха.

Им было весело вместе.

Костя заглядывал ко мне в комнату, спрашивая не нужно ли чего, и приглашал пить чай. Иногда я соглашалась. Но все равно чувствовала себя третьей лишней на чужом празднике жизни. Теперь я все время была третьей, если не у Кости с Дианой, так у Полины с Пономаревым. Но, что касается последних, в случае с ними это было вовсе не так уж обидно. Почему-то.

Тринадцатого февраля я праздновала день рождения. Мне исполнялось семнадцать лет. А это значило, что оставался всего год до освобождения. Или, вернее, свободного полета. Недолгого, после которого мне предстояло почти сразу грохнуться о землю. Потому что вопросов вставало сразу слишком много: где я буду учиться? Где буду жить? Откуда брать деньги? И как я вообще смогу выжить одной?

— Ты можешь жить со мной, — сказал Костя, когда я мимоходом поделилась с ним своими опасениями. Я упомянула все это будто бы в шутку, превращая серьезное в несерьезное, а страхи в забавные мыслишки, будто бы случайно забредшие в голову беззаботной маленькой Маши, поэтому подумала, что и Костя тоже говорит несерьезно. Но он не шутил.

Мы, уставшие и полные впечатлений, шли по расцвеченному огнями парку, разглядывая ледяные скульптуры, выставленные вдоль главной аллеи. Это был мой подарок — поездка в музей-заповедник, в котором я так давно мечтала побывать.

— Договорились, — легко согласилась я. — Буду жить с тобой, — и рассмеялась. Потому что мне вдруг стало так хорошо и спокойно.

И, возможно, все это была неправда, и ощущения обманывали меня, но в тот момент я верила непоколебимо, что все у нас будет хорошо.

Чуть дальше, за праздничными огнями, зловеще темнел лес. В вечернем мраке казалось, что оттуда вот-вот вырвется какое-нибудь сказочное чудовище. Но за общим весельем его никто даже не заметит, и оно будет гулять неузнанным среди людей.

Возможно, это я была таким чудовищем. Вырвавшимся, наконец, из темного леса на свет и нашедшим того, кто не будет бежать от меня без оглядки.

— Это все в честь тебя, — улыбнулся Костя, обводя рукой праздничные декорации.

— Ага, — хмыкнула я.

Конечно, все украшения и торжества подготовили к завтрашнему Дню Святого Валентина, который, чтобы не терять выходной, принялись отмечать уже в субботу.

— Не веришь? А мне, между прочим, по секрету рассказали, что день святого Валентина только прикрытие, а сегодня весь мир празднует день рождения Маши.

— Ну, если ты и я — это весь мир, тогда возможно, — заметила я, пытаясь скрыть улыбку. В конце концов, на весь мир мне было плевать, и если бы сейчас кто-то предложил его взвесить, поставив на противоположную чашу весов Костю, то Костина чаша, определенно, перевесила бы.

Правда, иногда он казался слишком уж идеальным. Такой эталонный старший брат, немного скучный в своей стабильности, или тот хороший парень, у которого, будь он персонажем книги или кино, настоящий главный герой отбивает возлюбленную.

Вот только мы не персонажи книги или кино, поэтому Диану у Кости никто отбивать не собирался. Да она и сама вцепилась в него всеми руками и ногами — не нашлось бы героя способного ее оттащить.

Но когда нет героя, появляется героиня.

Героиня давно забытого романа.

Аня.

Костино «солнышко».

Девушка, которая заставляет Костю враз утратить всю его стабильность.

Глава 34. Маша

Мне не верилось, что я дожила до апреля. Подводить итоги было, конечно, еще рановато, но год дался мне тяжело. Начав десятый класс в одной школе, я заканчивала его в другой, гораздо более сильной. Но, несмотря даже на перерыв в учебе, не чувствовала, что отстаю. Наоборот, дела впервые в жизни шли в гору. И дело было не столько в оценках, в которые, к слову, вряд ли бы поверили мои бывшие учителя, сколько в растущей внутри уверенности. Я перестала сомневаться в своих знаниях. Только что выученные вещи не вылетали тут же из головы, оставляя смутное ощущение бесполезности любых попыток запихнуть их обратно.

Случись мне узнать, что экзамены завтра, а не через год, я бы даже не испугалась, потому что уже сейчас была уверена, что, по крайней мере, их не завалю. Конечно, для поступления в хороший ВУЗ просто не завалить экзамены явно недостаточно, но на данный момент у меня и не было больших амбиций.

Так что к концу года я немного ослабила напор и решила больше отдыхать. И за выходные, на которые пришлось празднование Костиного дня рождения, я впервые за долгое время не открыла ни одного учебника. Даже позабыла, что они существуют. Тем более, на моих глазах развернулась впечатляющая драма.

Но как бы я не хотела быть просто сторонним наблюдателем, шансов на это не оставалось. Потому что то, что касалось Кости, теперь касалось и меня. Ведь мы были вроде как семьей. Или друзьями? (Тут я сама еще до конца не поняла.)

Какая-то связь между нами существовала, это точно. И она только крепла со временем, как бы я этому не сопротивлялась.

Но, кажется, я и сопротивляться уже перестала...

В общем, начиналось все неплохо. Можно даже сказать, хорошо (не для меня, но в целом). Мы собрались на большой пикник в честь праздника. Для многих это была первая весенняя вылазка в лес. Как, например, для меня — человека, в принципе, не привыкшего шастать по лесам. Но, разумеется, это был цивильный островок леса, с местами для костров и барбекю, беседками, парковкой и банкетным залом, который и оккупировала наша многочисленная компания.

Точнее, у нас было две главные точки, вокруг которых разворачивалось действо: большое кострище на улице с рядом пеньков вокруг и зал со столами, где могли погреться те, кому холодно, и где нас ждал великолепный десерт.

Потому что гвоздем программы стал гигантский торт с надписью «Константин Великий», увенчанный лавровым венцом из золоченой глазури. И хоть заказывали его Лева с Ксюшей, идея надписи принадлежала мне. Такая маленькая историческая шутка. И Лева оценил ее в полной мере, закидав нашу тайную переписку с обсуждением Костиных подарков хохочущими смайликами.

Константин Великий был римским императором, основателем Византийской империи и христианским святым. Нашего Костю, конечно, сложно было представить в роли императора, тем более такого масштаба, но тем забавнее была отсылка.

Хотя, выдав идею, показавшуюся поначалу такой остроумной, я вскоре стала надеяться, что Костя так и не узнает, кто был ее автором.

А вот авторство моего собственного подарка, к сожалению, было уже не скрыть. Хотя бы потому что я передала его из рук в руки.

И он висел прямо на Косте, демонстрируя всему миру мои ужасающие навыки вязания.

Что на меня нашло? Почему я вдруг решила, что связать ему шарф — хорошая идея?

Нет, конечно, мной руководила мысль, что покупать подарок Косте на Костины же деньги (то есть мои карманные, а других источников дохода у меня на данный момент не было) как-то глупо.

Я все-таки купила ему книгу — лучшего подарка все равно нельзя представить, тем более Костя, как и я, любил читать. Но этого точно было недостаточно.

Я долго ломала себе голову и не могла придумать ничего другого, пока однажды во время своих блужданий по интернету от одной лекции к другой, случайно не попала на видео какой-то рукодельницы.

В детстве у меня был краткий период увлечения вязанием, но не могу сказать, что достигла особого успеха в этом деле. Однако оказалось, с тех пор прогресс ушел далеко вперед, и уже придумали пряжу, с помощью которой можно было вязать, не используя ни спиц, ни крючков.

Я ухватилась за эту идею и стала работать над шарфом для Кости. Дело шло не быстро — пару начальных вариантов пришлось сразу же после изготовления распустить, но постепенно я кое-чему научилась — или мне только казалось, что научилась — и я сотворила то чудовище, что теперь украшало Костину шею.

Я то гипнотизировала его взглядом, вкладывая мысленную команду: «Сними!», то изо всех сил старалась не замечать это кошмарное творение рук своих.

— Шикарный шарф, — с усмешкой в глазах заметил Дима при встрече.

Костя улыбнулся и провел рукой по пушистой темно-синей шерсти.

А я все надеялась, что он оставит шарф в машине.

— Спасибо! Это мне Ма...

Костя собирался выдать меня с головой, но я оборвала его на полуслове:

— Знакомьтесь, это моя подруга Полина! — воскликнула я, хотя, возможно, знакомить ее с Димой была не такая уж хорошая идея.

— О-очень приятно, — протянул Дима, оглядывая ее с головы до ног.

Интересно, он и меня так оглядывал при первой встрече?

— Твои подружки, Маша, такие же красивые, как ты сама, — заключил Дима.

Потом Полина сказала мне:

— Ты не находишь странным, что он говорил обо мне во множественном числе? Или у него в глазах двоится? Подружки...

Я пожала плечами:

— По-моему, ты просто придираешься к словам.

— По-моему, он просто неприятный тип, — заметила она.

Хорошо, что я не признавалась Полине в том, что Дима мне нравился.

Мы бродили среди толпы Костиных друзей и болтали обо всем на свете. Временами Полина просила меня показать свою ладонь, чтобы прочитать по ней мою судьбу.

— Ну дай посмотрю, — клянчила она как маленькая девочка.

Я упрямилась. Это уже давно превратилось в нашу игру. Полина пыталась, если не уговорить меня показать ладонь добровольно, то подловить ее, а я прятала руки и сжимала их в кулаки. Даже не знаю, почему. Просто из вредности? Все равно я во весь этот бред не верила.

Или верила?

Потому что нечто внутри как будто боялось узнать о том, какая тяжелая, безрадостная и бессмысленная судьба меня ждет.

Полина обрадовалась, когда я позвала ее на Костин день рождения. Для Кости чем больше народу, тем лучше, а для меня она выступала в качестве группы поддержки. Я знала почти всех присутствующих, но все равно никто их них не был моим другом.

Катя и Тина, увидев меня, бросились обниматься, Лёва с Ксюшей радовались и приветствовали, даже секретарша из Костиного офиса Лида вспомнила меня и подошла поговорить, хотя до этого видела всего раз. Но я все равно чувствовала себя чужой среди них.

Полина оставалась верна себе и подарила Косте «посох грома». Видимо, в пару тому посоху дождя, что я получила от нее на Новый Год.

— Громовержец! — восхитился Лёва, когда Костя покрутил посох в руках, извлекая звуки, и правда, ужасно напоминающие гром. — Зевс! Меркурий!

— Юпитер, — подсказала я. — Не Меркурий.

— Можно дополнить Перуном, — добавила Полина. — Если хотите.

— А иными словами: наш любимый Костя! — воскликнула Ксюша и сгребла всех, кто стоял поблизости и попался под руку (то есть Костю, Лёву, меня, Полину и Диану) в одно большое объятие.

Дима навалился сзади, присоединяясь к объятию, а за ним и кто еще, вдавливая меня в Диану.

— Извини, — пробормотала я, вытаскивая ее волосы изо рта.

— Ничего, — Диана по-доброму улыбнулась, и я впервые в жизни ощутила исходящее от нее тепло.

Не только телесное (потому что стояла, уткнувшись в нее), но и другое, более тонкое — душевное.

На секунду мне даже показалось, что когда-нибудь мы, действительно, сможем стать подругами.

Обманчивый миг.

— Так, ну все, — сказал Костя, выпутываясь из коллективного объятия. — Давайте не будем мять прекрасный Машин подарок.

Отлично.

После этого заявления все точно поняли, что уродливый шарф связала я.

И почему он казался таким симпатичным, пока я тайком корпела над ним вечерами? Даже за секунду до того, как я, смущаясь, вручила его Косте, то все еще наивно думала, что шарф не так уж плох.

Костя так долго разглядывал его, прежде чем севшим голосом сказать: «Спасибо большое, Маша. Это великолепный подарок!», что я тут же поняла, как облажалась.

Естественно, он был слишком вежливым, чтобы высказать мне в лицо, что находит шарф ужасным. Но все же недостаточно деликатным, чтобы не объявлять имя его творца во всеуслышание.

Я чувствовала себя убогой.

— Спасибо, Полина. Спасибо, друзья. Приятно в один день побывать и громовержцем, и императором.

Я потихоньку выскользнула из толпы, решив на время потеряться из поля видимости остальных.

— Ты куда? — догнала меня Полина.

Я шагала между деревьев по прошлогодней листве.

— Да вот, подышать свежим воздухом решила.

Признаваться в том, что меня беспокоит казалось почти равным самоубийству, потому что это было так глупо и мелко, но я все равно сказала:

— Мне кажется, мой подарок самый дурацкий.

— Ты из-за этого переживаешь?

А может, переживания из-за всех этих глупостей и мелочей только и возникали, чтобы замаскировать нечто гораздо большее?

Ты свято веришь, что нервничаешь из-за криво связанного шарфа, но для твоей психики это лишь прикрытие того, что...

Я решила не думать дальше и оставить прикрытие на месте. Все-таки не зря оно там оказалось.

— Нет, я понимаю. Сама вечно расстраиваюсь из-за любых пустяков. Но тут даже пустяка нет, потому что твой шарф замечателен.

— Ну да... — протянула я, пиная попавшуюся под ноги шишку.

— Да даже будь он ужасен, что с того? Ты ведь его сама связала! Старалась, тратила время и силы — это дорогого стоит. Главное не подарок, а внимание.

— Так он все-таки ужасен?

Когда заводят песню про то, что «главное — внимание», всегда подозреваешь подвох.

— Нет, серьезно, у тебя здорово получилось! Я думала, это шарф из магазина.

Я смутилась. Отчего-то мне было стыдно принимать этот комплимент. Как и любые комплименты вообще (пусть я и вела себя так, будто на них напрашиваюсь), поэтому я резко перевела тему.

Или мне только показалось, что перевела. Потому что в глобальном смысле тема была одна и та же.

Костя.

— Кстати, ты знаешь, что само имя Константин означает «стабильность», «постоянство»? Оттуда же слово «константа», как некая постоянная величина.

Я просто много об этом думала. Редко найдешь человека, которому настолько подходит его собственное имя.

Знала бы я только, как далеко от истины нахожусь. Костя уж точно не был такой уж постоянной величиной. Он был просто человеком. Человеком, подверженным всем тем же страстям, что и остальные люди.

— Забавно! А что значит имя Полина, знаешь?

Я задумалась.

— Нет.

— А Мария?

— Понятия не имею.

— А я читала, что Полина происходит от имени бога Аполлона. Знаешь, чем он известен?

— Красотой? — спросила я.

— Не только, — Полина смущенно отбросила прядь волос за плечо. — Он также бог провидцев! Какое совпадение, да? Меня как будто лицензировали прямо на небесах! А ты все скрываешь от меня свои ладони. И зря. Мы с Аполлоном расскажем тебе все как есть.

— Этого-то я и опасаюсь...

Я не заметила, как мы сделали круг и вернулись к тому месту, откуда пришли.

Костя с Дианой сидели в обнимку у костра, и я видела, как она ласково поглаживает его (то есть мой) шарф.

Мимо промчался Лёва, увлекая нас с Полиной за собой.

Спустя несколько минут все собрались у костра, дожидаясь шашлыков и обещанного Лёвой «представления».

«Представление» не подвело, вот только вовсе не Лёва оказался его создателем.

— И еще один скромный дар нашему великому императору! — провозгласил он, встав на одно колено и протянув Косте еще один лавровый венец, такой же, как на торте, но уже не шоколадный, а плюшевый.

Поверх одежды Лёва обмотался простыней представляющей собой тогу и такой же простыней пытался почему-то обмотать обмотать и меня (наверное, как автора «римской» идеи), но мне, к счастью, удалось увернуться.

Костя взял венец и повертел его в руках.

— Вы, ребята, сегодня постарались! — рассмеялся он.

И в тот момент, когда Костя водрузил на голову плюшевый венец, среди гостей возникла Аня.

Глава 35. Маша

Такое ощущение, что она специально выбирала момент, чтобы театрально появиться.

«Эта фору даст Диане», — мелькнула у меня мысль. Та тоже иногда строила из себя королеву драмы, но получалось обычно так себе.

Костя, только что коронованный, изумленно смотрел, как приближается к нему девушка из прошлого — его бывшая, Аня.

Я даже не увидела ее вначале, только почувствовала присутствие. Или просто поняла по Костиному взгляду. Потому что, когда повернулась, она уже обходила костер, прокладывая путь к Косте сквозь толпу.

Узнать ее было несложно. Белокурого ангела со школьных Костиных фотографий. Она как будто совсем не изменилась с тех времен. Разве что похорошела.

Честно сказать, реакция людей на ее появление вызвала у меня раздражение.

Можно было подумать, что наше скромное мероприятие посетила какая-то невероятно крупная шишка.

Телезвезда.

Или королевская особа.

И все обязательно должны были молчать во время ее торжественного прохода к имениннику.

— С днем рождения, Костя, — сказала Аня весело. — Неужели ты думаешь, что я могла пропустить твой праздник? Еще никогда не пропускала.

С Нового Года прошло много времени, но мне все равно показалось, что это я пробудила ее дух, вызвала из небытия полузабытый призрак прошлого. Это я разглядывала старые фотографии и гадала, что за секрет кроется за ними. Это я пыталась представить, кто та таинственная Аня, разбившее Косте сердце, на самом деле.

— Спасибо, — мрачно кивнул Костя и отвел взгляд, словно даже смотреть на Аню ему было неприятно.

Или больно.

Он нашел глазами меня, и я только хотела шагнуть к нему навстречу, будто могла чем-то помочь, как-то разрядить обстановку, но он уже отвернулся.

— Кто ее сюда позвал? — услышала я позади чей-то приглушенный шепот.

— Вроде она с Мишей приехала.

Мишу я видела на даче у Лёвы. Это был еще один их с Костей одноклассник.

— Смело с ее стороны...

— А чем Мишка думал?..

Я отодвинулась, чтобы не слышать шепота за спиной, но случайно попала в зону другого разговора:

— Ставлю на то, что они сегодня подерутся.

— Кто?

— Дианка с Анькой. Ди, ну чисто, бешеная кошка, когда дело доходит до парней. Посмотри, на ее лицо. Она будет отстаивать свою добычу до последнего.

— О да! На бой диких кошек я бы посмотрел. Все-таки что ни говори, а Костику повезло — две такие красотки!

Повезло?

Глядя на выражение его лица я бы так не сказала.

Я постаралась убраться подальше и от этого разговора и наткнулась на Полину.

— Это еще кто? — прошептала она мне на ухо.

— Костина бывшая.

— А такое ощущение, что прямо как из сказки сюда явилась злая королева и заморозила весь мир вокруг.

Но мир уже ожил. Только вместо прежнего беззаботного настроения над поляной воцарилась его имитация.

Гости, до того согнанные Лёвой к костру, принялись разбредаться кто куда. Аня, довольная произведенным эффектом, собрала вокруг себя кружок старых друзей, Диана нервно крутилась вокруг Кости, а тот смотрел практически сквозь нее, разговаривая о чем-то отвлеченном со всеми остальными в кружке собравшемся вокруг него.

— Я чувствую нехилое напряжение в воздухе, — заметила Полина. — Предлагаю убраться из этого грозового облака. Может быть, пойдем поедим торт?

— И кого же мы должны винить за грозу? — пошутила я, намекая на Полинин подарок.

На душе у меня было тревожно. Словно это не кому-то другому, а именно мне Анино появление чем-то серьезно угрожало.

И чем паршивей я себя чувствовала, тем больше нарочитой веселости появлялось в моем голосе, тем громче я смеялась над нашими с Полиной глупыми шутками и тем активнее себя вела. Даже пустилась в пляс с Димой и Тиной, когда кто-то врубил на весь лес динамичную и зажигательную мелодию.

Почему-то я не могла просто подойти к Косте, хотя мне и хотелось. Но нас как будто отделила друг от друга невидимая стена.

По имени Аня.

Она пришла как женщина нацеленная взять свое и она его взяла.

То и дело Аня стреляла глазками в сторону Кости, подавала знаки, словно проверяя действуют ли еще ее чары или нет.

Чары действовали. Я убедилась в этом, когда в пылу танца наткнулась на встревоженную Диану.

— Ты Костю видела? — спросила она.

Я махнула рукой:

— Он... — я хотела сказать «там», но «там» Кости уже не было.

Диана закусила губу:

— Я звоню, а у него телефон вне зоны доступа...

Я огляделась и пожала плечами, не в силах ничем помочь.

— В зале и туалетах я уже смотрела...

На мой взгляд, это все-таки был перебор — выслеживать парня в туалете.

— ...в тех беседках тоже. Пойду посмотрю на парковке, а ты, Маш, будь другом, сбегай на всякий случай туда, — Диана махнула в сторону соседней поляны, на которой отдыхала другая компания.

Я не поняла, имела ли она в виду именно ту поляну, или заросли елок перед ней, но послушно отправилась исполнять поручение. В конце концов, если Костя потерялся где-то в лесу, рано или поздно мне все равно придется его искать. И лучше рано, чем поздно.

По пути меня поймала Полина:

— Ты где болтаешься? Ай-да к костру! Там народ собирается играть в Крокодила!

— Я Костю ищу, он не с вами?

Полина покачала головой:

— Нет, не видела его. Хочешь, поищем вместе?

— Да я быстро, только там посмотрю и все, — ответила я, кивая на ряд елок. — Диана все равно уже все обыскала.

— Ладно, как найдешь, тащи его и давай к нам! Диану тоже зови!

Я кивнула и, проводив взглядом Полину побежавшую обратно к костру, зашагала к этим дурацким елкам.

С соседней поляны неслась своя музыка и свой гомон. На улице уже смеркалось, и мир, катясь по привычному пути от дня к вечеру, проваливался в глухую яму сумерек. Сумерки играли странные игры с восприятием, трансформируя пространство самым причудливым образом, и наша поляна казалась мне оставшейся в километрах позади, а чужая — настолько же далеко впереди. Приглушенные звуки разных мелодий сплетались, порождая нежизнеспособного кадавра и тревожными волнами бились о грудную клетку, как скудный прилив, обещающий вскоре большое цунами.

Между двумя рядами елок притаилась незаметная снаружи беседка, и то, что я там увидела мне тоже хотелось списать на сопутствующие сумеркам трансформации восприятия, но, пожалуй, для сумерек это было бы уже чересчур.

Костя и Аня сплелись в страстном объятии. Их губы соединялись так плотно, словно они готовы были друг друга пожрать.

Я этим не горжусь, но мне было с чем сравнивать — я уже видела как-то Костю в момент близости с Дианой. Две этих сцены различались как небо и земля. С Дианой Костя не выдавал и капли тех буйных чувств, что, однако же, копились у него внутри.

Я стояла прямо у входу в эту беседку, неожиданно выросшую у меня на пути. Стояла и смотрела на тех, кто слился в поцелуе внутри. Я не пряталась, но они меня не видели, слишком поглощенные друг другом. Даже не стараясь приглушить шум шагов по лежалой листве, я развернулась и пошла к костру.

— О, отлично! — заметила меня Полина. — Давай в нашу команду!

— Чего это в вашу? — возмутилась Лида. — У нас и так народу меньше! Давай к нам, Маш, так будет честно!

Я плюхнулась на ближайшее бревно и некоторое время приходила в себя, пытаясь понять, что вообще происходит.

— Маша с нами! — довольно приобнял меня Лёва, оказавшийся ближайшим соседом. — Смотри, по очереди два человека из каждой команды показывают то, что им загадали, а мы угадываем название песни или хотя бы ту строку из нее, которую они изображают. Мелодии, естественно, напевать нельзя. Сейчас вот их очередь, — объяснил он, и я обратила внимание на пантомиму, которую Катя и Тина разыгрывали перед костром, то похлопывая руками по карману, то показывая большие пальцы в жесте «Класс!», а Тина даже, раскинув руки, изобразила самолет.

— Пачка сигарет! — выкрикнул Дима.

— Точно! — воскликнула Катя, и остальные зашумели.

В каком-то смысле это было еще страннее того, что я видела в беседке.

Полина схватила меня за руку и вытащила в круг.

— Наша очередь!

К нам подошел Дима, который по правилам, как угадавший, должен был загадывать новую песню и прошептал:

— Я сошла с ума.

Мы с Полиной понимающе переглянулись.

— Ты-то да, сошла, — прошептала я в ответ и оттолкнула ухмыляющегося Диму.

Потихоньку я втянулась в игру и отмела все остальные тревоги подальше, вглубь сознания, пока вновь не увидела Диану. Она брела мимо банкетного зала, не отрывая от уха телефон.

У меня кольнуло в груди. Она понятия не имела о том, что происходит в беседке неподалеку.

Должна ли я была ей об этом рассказать?

Точно нет!

И тут я подумала: странно, что никто не интересуется, куда пропал сам именинник. Словно все разом про него позабыли. И никто не спрашивает, куда делась Аня, произведшая ранее такой фурор. А потом меня как озарило: а что, если все всё знают? А если и не знают, то догадываются, но тактично молчат. Или просто не хотят лезть не в свое дело. Тем более все тут гораздо больше меня посвящены в Косте-Анины отношения, потому как наблюдали их годами.

Диана заметила меня и поспешила к костру. Я отошла, чтобы нас никто не слышал.

— Нашла? — взволновано спросила она.

Я пожала плечами и, сглотнув, соврала:

— Его нигде нет. Наверное, пошел прогуляться...

— Один? — Диана просканировала взглядом всех собравшихся у костра и подозрительно на меня уставилась.

Отлично. Теперь я еще и виновата.

— Понятия не имею, — я развела руками. — Может, ему позвонили с работы?

От собственного лицемерия меня тошнило.

— Хочешь с нами поиграть? — предложила я быстро, не давая Диане ничего сказать. — Кто-то жестами изображает сюжеты песен, а остальные угадывают! Ой! Как раз очередь нашей команды! Пошли!

Я двинулась назад, надеясь, что Диана последует за мной, но когда обернулась она куда-то исчезла. Как в воздухе растворилась.

На душе у меня было тяжело. Происходило что-то не то, но я ничего не могла поделать.

Снова погрузиться в игру у меня не получилось. Я сидела как на иголках, ожидая, что вот-вот что-то произойдет. Что-то глобальное, не меньше. Например, разверзнется земля и оттуда послышится громовой голос, сопровождаемый адским хохотом. И голос изречет: «МАША ВИДЕЛА, НО НИЧЕГО НЕ СКАЗАЛА».

Я поежилась, представляя это. И восприняла как благословение необходимость удалиться в туалет, когда кто-то случайно облил меня газировкой.

Но туалет оказался занят плачущей Дианой. Я испуганно отступила, заметив ее в щелку двери, и схватилась за грудь, пытаясь приглушить стук бешено бьющегося сердца.

Диана плакала так горько, что это явно не предназначалось для чужих глаз и ушей.

Хотя, возможно, я просто успокаивала свою совесть такими мыслями, потому что так и не рискнула войти и сказать что-то. Спросить, посочувствовать, утешить.

Вместо этого я размышляла, тихонько отступая, видела ли она то же, что и я, или просто догадалась?

Легче было представить, что мое сочувствие она все равно воспримет в штыки, заподозрит скрытое злорадство, отвергнет, чем решиться и сделать шаг ей на встречу.

Самое худшее — это осознание того, что в такой ситуации она, наверное, не прошла бы мимо, а утешила меня.

«Нет, не стоит делать из нее невинного ангелочка, только потому что один раз она оказалась жертвой ситуации», — пришла отрезвляющая мысль, когда я заперлась в мужском туалете и принялась с остервенением намывать пахнущий апельсинами рукав.

Ситуации?

Так теперь называют парней-изменников?

Костя все это устроил, он и должен разбираться!

Эй, привет, ты где? Твоя девушка рыдает в туалете! А сестричку злые волки загрызли в лесу!

И имена этим волкам: разочарование, угрызения совести, гнев.

Я хотела вернуться к костру, но пока застирывала и сушила рукав, компания уже разбрелась кто куда. Кто-то пошел доедать торт, кто-то жарил новые шашлыки, а Полина разговаривала с Ксюшей, держа в руках ее ладонь — нашла благодарного слушателя, которому хотелось узнать свою судьбу. Я села возле них, не особо прислушиваясь, а просто греясь в лучах человеческого тепла.

Расслабиться я не успела — почти тут же над поляной раздался истошный крик.

Диана орала на Костю во всю силу своего горла.

Народ, естественно, принялся стекаться к месту действия, чтобы не упустить самое интересное.

Но интересного не было. Заметив зрителей, Диана взяла себя в руки и что-то негромко, но зло сказала Косте и, развернувшись, зашагала к парковке. Костя пошел за ней, а я пошла было за Костей, но Полина схватила меня за руку и покачала головой.

Из темноты выступила Аня. И по ее довольному взгляду устремленному вслед Косте можно было понять, что она наслаждается каждой каплей причиненного ей горя.

Костя вернулся один.

— Пора собираться. Маш, бери Полину и пойдем.

Слова застряли у меня в горле. Я посмотрела на Полину.

— Бери меня... — пробормотала она, пожимая плечами. — Представь, что я твой чемодан...

Мы попрощались с остальными (все чувствовали себя одинаково неловко) и направились вслед за Костей к машине.

Я села с Полиной на заднее сиденье. Тем более на переднее впихнулась Аня.

«Девушка, которую нельзя называть», — говорили о ней Катя с Тиной.

«Девушка, которой здесь не место», — говорю я.

И никого не волновало, что мы, по сути, даже не познакомились? Формально. Я подозревала, что Аня понятия не имеет, кто я и как меня зовут, более того — она вела себя так, словно меня в ее мире вообще не существует.

Костя подвез Полину до дома.

А потом высадил у нашего подъезда меня.

— Ключи у тебя с собой? — спросил он, выйдя из машины на секунду. — Меня не жди, ложись спать.

— Стой! — запротестовала я. — Ты куда? И что...

Но Костя уже не слушал.

Я остолбенело смотрела вслед унесшейся машине и сжимала в руках шарф, оставленный им перед тем, как вернуться на водительское кресло.

Телефон завибрировал в кармане, вырывая меня из ступора. Пришло сообщение от Дианы. Но когда я нажала на оповещение, и диалог открылся, оказалось, что сообщение уже удалено.

Я посмотрела на шарф в своих руках, как на некий чужеродный объект. Оружие массового поражения с другой планеты. И только хотела выкинуть его в ближайшую урну, как истошное карканье с козырька подъезда заставило меня подпрыгнуть. Я посмотрела на ворону, тут же тяжело поднявшуюся в воздух, и прижала шарф к груди.

Что, если какой-нибудь бездомный найдет и будет носить шарф, который я связала в подарок Косте? Что, если кто-то решит использовать его в качестве половой тряпки? Или та ворона совьет из него гнездо?

Может, они и приобретут что-то важное и полезное, но я утрачу.

Я накинула шарф, как удавку, на шею и побрела домой.

Полночи я слонялась по пустой квартире, не в силах ни уснуть, ни занять себя чем-то деятельным. А в голове, наступая друг на друга, теснились мысли, мысли, мысли...

Хороша же эта Аня, думала я мрачно. Верила бы во всякую антинаучную белиберду, то точно решила бы, что она ведьма. А ведь когда-то мне казалось, что это Диана — исчадье ада.

Святые времена.

Да по сравнению со стервой Аней, Диана — божий одуванчик.

А Костя?

Разве он не хороший парень? Разве он не заботится о своей сводной сестре и не поддерживает любимую девушку во всех, даже самых бредовых ее начинаниях?

Разве это не он такой добрый, положительный, стабильный?

Почему же тогда он как теленок побежал за Аней, стоило ей только поманить?

Наплевал на Диану, причем настолько, что спокойно обжимался со своей бывшей в беседке, в то время, как нынешняя девушка бегала и искала его по всему лесу.

Такого финта ушами можно было ожидать от Димы, но никак не от Кости!

И все-таки это Костя был там в беседке. Не Дима. Костя, забывший про всех своих гостей, забывший про меня.

Я сжала руки, впиваясь ногтями в плоть ладоней.

А может быть, я не боюсь предсказаний. Может быть, я не хочу показывать Полине ладони, потому что там слишком часто остаются следы от ногтей.

Глава 36. Костя

Костя знал, что этот день скоро настанет.

Вообще-то, по идее, предложение должно было исходить от него.

Эта самая «идея», по которой положено было развиваться нормальным отношениям, настойчиво витала где-то над головой. Нависала как грозовая туча. Он постоянно ощущал, что чего-то должен: должен двигать отношения вперед, должен звонить Диане, должен приглашать ее куда-то, должен чем-то радовать и, в конце концов, должен предложить ей жить вместе.

Но в итоге жить вместе предложила она.

— Сейчас не самое лучшее время... — начал было Костя.

— Нет времени лучше, чем сейчас! — бодро возразила Диана.

Костя не хотел вмешивать во все это Машу. Тем более причиной, по которой он не собирался съезжаться с Дианой, являлась вовсе не она. Причиной было что-то другое, более глубокое, чем просто присутствие еще одного человека в его квартире, в его жизни. Но Костя не мог толком сформулировать что, поэтому просто сказал:

— Ты же понимаешь, я живу сейчас не один... Я взял на себя некие обязательства...

— Какие обязательства? — спросила Диана. — Разве твои обязательства связывают тебя по рукам и ногам? Запрещают жить своей жизнью? Ты же не в рабство продался, а только взял поручительство над сводной сестрой.

Оправдываться Костя не собирался.

— Просто пока не время, — заключил он.

Но Диана не удовлетворилась ответом. То и дело она вновь поднимала эту тему, предлагала варианты, строила планы. Как будто не чувствовала того, что чувствовал Костя: он просто не хотел с ней жить.

Ему нравилось жить с Машей. Он уже привык. И это было так просто, так уютно, так по-домашнему. Они не были настоящими, кровными, родственниками, но духовными как будто все-таки были.

Костя не отдавал себе отчета в том, насколько пустой была квартира до ее появления.

С Машей легко было просто молчать. Одно ее присутствие озаряло весь дом светом, как будто она была маленьким солнышком. И хоть Маша часто хмурилась и вела себя отстранено, словно пребывала мыслями в каком-то своем мире, Костя чувствовал, что это просто привычная маска. Щит, которым она закрывается от мира. Закрывается не очень умело, потому что ее внутреннее солнце все равно пробивается наружу.

И если Маша была солнцем, которое греет, Диана казалась Косте вихрем, сметающим все ненужное на своем пути. Вихрем небольшим, не слишком мощным, не уничтожающим, как, например, Аня, любого, кто оказался в зоне его действия, но постоянно крутящимся, не знающим покоя и умиротворения.

Даже ее фотография с холодильника, и та вечно отваливалась, хотя закреплена была таким же, как и остальные, магнитиком из кактусового набора, который Костя купил, чтобы порадовать Машу.

На фотографии Костя обнимал Диану, и та весело улыбалась, глядя в объектив. А сам Костя смотрел на Диану — именно этим Диане фотография и понравилась (а еще тем, что она, по общему мнению, вышла на ней очень красивой). Но Костя-то знал, что в тот миг, который запечатлела камера, он смотрел вовсе не на Диану, а мимо, выискивая кого-то в толпе.

Из-за этого он постоянно ощущал смутную вину при виде злополучного снимка. Но убрать его рука не поднималась, потому что когда-то Диана сама торжественно закрепила его на холодильнике.

Другое фото (точнее, ленту из четырех) Костя разместил чуть выше Дианиного, когда они вернулись с новогодних каникул. Это были их совместные с Машей фотографии из будки в развлекательном центре. Приходя в гости, Диана задерживалась на них взглядом, а потом поправляла свое фото, с которого так весело улыбалась.

Косте поправлять это фото приходилось гораздо чаще. Оно то съезжало на самый низ дверцы, то и вовсе улетало под холодильник.

— Не могу понять, в чем тут дело? — говорил Костя Маше, менял магнитики, и фото вроде держалось, но когда Костя возвращался на кухню, его снова не оказывалось на привычном месте.

Маша безразлично пожимала плечами:

— Она просто слишком тяжелая.

«Фотография или Диана?» — думал Костя и вновь ощущал смутную вину, потому что, несмотря на всю свою внешнюю хрупкость и видимую легкость характера, Диана на деле оказалась довольно тяжелым человеком.

И все равно с ней было проще, чем с Аней.

С ней было спокойнее.

На какое-то время Костя даже поверил, что влюбился.

Но потом увидел Аню, и Диана забылась. Просто выпала из памяти, как выпадает из нее ненужная мозгу информация.

Вот только это была не информация, а целый человек. Его, вроде как, девушка. Вроде как, потому что этого словосочетания — «моя девушка» — Костя как мог избегал. Это Аня была его девушкой, а Диана... так...

Костя чувствовал себя ужасным человеком.

— Это ее убогую поделку ты таскаешь как ярмо на шее? — прошептала Аня, потянув его за шарф. За чудесный Машин подарок.

— Не надо, — Костя мягко вытащил шарф из ее рук.

— Ну же, Котя, я думала о тебе лучше...

Костя прикрыл глаза.

Котя.

Только Аня звала его Котей. Когда-то давно, до того, как превратилась в злую на весь мир девушку, которую он больше не узнавал.

А он из «Коти» превратился в «жалкую дворнягу», которую Ане только и хотелось, что пнуть побольнее.

— Я ничего не забыл, Аня.

— Я тоже, — усмехнулась она. — Я тоже. Однако как быстро ты меня заменил...

— Ты до сих пор думаешь, что весь мир вращается только вокруг тебя? — спросил Костя с жалостью.

Аня предпочла не заметить этот его тон:

— А помнишь, он когда-то вращался вокруг нас?

Костя мягко снял ее руки со своей груди.

— Я думаю, тебе стоит уйти. Я тебя не приглашал.

— Тебе и не нужно, — прошептала Аня. — Я просто всегда буду там, где ты.

«С чего это вдруг?» — подумал Костя, глядя в невинные Анины глаза. Но разве они могли врать?

Ну конечно, могли.

Они только этим и занимались, как и их хозяйка.

Вот только в этот самый момент Косте было плевать. Он просто сделал то, что так давно желал: схватил Аню и сжал в объятии. Ему хотелось сделать ей больно. Также больно, как она когда-то сделала ему, но вместо этого впился в ее рот поцелуем.

И это было так хорошо.

Костя сумел на один бесконечный миг вернуться в то волшебное место, где был когда-то невероятно счастлив. Аня права: тогда казалось, что весь мир вращается вокруг них.

Вот только пришло время — и мир остановился.

Снова его не запустить, Костя знал это, но все равно не отрывался от Ани.

Стоит ему выпустить ее из своих рук, и все это вновь исчезнет. Теперь уже навсегда.

А он все еще не готов проститься.

— Ого!.. Нет-нет, не смотри, малыш, кажется, это место уже занято. И кем? Твоим боссом...

Костя нехотя выпустил Аню из рук и оглянулся на голос.

Дима ухмылялся ему, стоя у беседки. На лице его читалось одобрение.

Единственный человек во всей сегодняшней компании, способный одобрить Костину измену.

Но никакой измены ведь не было. Костя посмотрел на Аню: получается, что он, будучи с ней, обманывал Диану.

Но, будучи с Дианой, он обманывал себя.

— Извините, что помешали, — сказал Дима. — Мы пойдем тогда поищем другое местечко. Или вы уже закончили?

Не сразу Костя понял, что рядом с Димой стоит Лида, его коллега и приятельница. Они держались за руки. Лида, осознав, что Костя это заметил, резко отдернула руку.

— Да ладно! — Дима закатил глаза. — Тут же все свои.

Костя взял Аню за руку и вывел из беседки.

— Что теперь? — спросила Аня, когда Дима и Лида остались позади. Она потянула Костю за руку, останавливая. — Мы будем жить втроем? — она дернула Костю за шарф. — Ты, я и Диана?

Костя сбросил ее руку с шарфа:

— Не думаю.

— Давай проведем эту ночь вместе? Давай сбежим отсюда по-тихому. Пусть они продолжат праздновать, даже не догадываясь, что праздник давно уехал? Ведь праздник, это там где мы, — прошептала Аня ему на ухо.

«В том и проблема с этой новой Аней, — устало думал Костя, — стоит ей открыть рот, и все впечатление мигом портится.»

Раньше, когда она еще не пыталась играть ни в роковую соблазнительницу, ни в колючую стерву, в целом свете нельзя было найти человека милее. Но потом вдруг что-то изменилось, Аня повзрослела, и вместо бабочки из кокона вылупился жутковатый и противный жук.

Однако Косте все равно хотелось сбежать с ней подальше от всех. Куда угодно, хоть на край света, главное — с Аней. Его Аней. Пусть всего на одну ночь, но это будет их ночь.

— Ладно, — сказал Костя. — Но перед этим мне все-таки нужно кое-что уладить.

Он думал о Маше.

Странно, но впервые за все это время она показалась ему тяжкой гирей повисшей у него на руках.

Что с ней делать? Отправить с кем-нибудь домой? Вызвать такси? Послать на поиски автобусной остановки?

В темном-темном лесу. Отлично мыслишь, Костя. Ты просто лучший на свете старший брат.

Да какая разница? Как-то же жила она до появления Кости-личного водителя?

Костя попросил Аню подождать и двинулся к друзьям с огорчением осознавая, что думает какие-то не свои мысли. Он смотрел на себя будто со стороны и то, что видел, ему не нравилось.

Диана тоже видела то, что ей не понравилось. Костя понял это, когда она налетела на него с криками. А ведь он никогда не слышал, как Диана кричит (если только не от радости или удовольствия, конечно, но это точно был не тот случай).

Остальные тоже не слышали и стягивались со всех концов поляны, чтобы не пропустить представление. Диана опомнилась, заметив обращенное на нее всеобщее внимание, и прошипела с такой злостью, что Костю ее слова пронзили глубже любого крика:

— Ты где-то корону свою потерял, император...

Она презрительно отвернулась и зашагала в сторону парковки.

Костя поспешил за ней. Он и забыл про этот дурацкий плюшевый венец, про «Константина Великого» и прочие шутки.

Вот если бы он и вправду был императором, жизнь была бы в тысячу раз проще. Во всяком случае, личная жизнь. Императорам не приходится бежать за смертельно обиженной девушкой на парковку и звать:

— Диана, стой!

Но Диана останавливаться не собиралась.

— Я все видела! Своими собственными глазами видела! — заорала она на бегу. — Боже, я думала, с тобой случилось что-то, ты потерялся в лесу. Я не верила, что ты можешь вот так... — Путь Дианы змеился среди машин, и Костя с трудом вписывался в повороты, не поспевая за своей юркой девушкой. — И сколько раз это повторялось? У тебя только она или есть еще кто-то? Поэтому ты не хочешь со мной жить? Понятно! Все ясно! Может, ты и домой их таскаешь? Всех, кроме меня?

— Диана, остановись, пожалуйста!

— Это ты остановись! Оставь меня в покое! Ты можешь понять, что я видеть тебя не хочу?

Диана вдруг всхлипнула и перешла на шаг.

— Если тебе не плевать на меня, давай просто возьмем и уедем? — прохрипела она.

Костя ощутил себя самым конченым на свете человеком.

— Да... Давай уедем прямо сейчас? — Диана встала около его машины.

Костя остановился. Переход от обвинений к просьбам был слишком внезапен. И все равно, все, о чем он мог думать, была Аня.

— Диана...

— Если я тебе не безразлична, докажи это. Открой, — Диана схватилась за дверную ручку, — и мы уедем.

— Подожди, там же Маша осталась...

— Маша? Ты постоянно прикрываешься этой чертовой Машей как фиговым листочком!

— Вот только не надо трогать Машу!

— А никто ее и не трогает! Кажется, это все-таки не с ней ты миловался в чертовой беседке!

Костя молчал.

И снова: он чувствовал, что должен догнать Диану, должен извиниться, должен что-то ей объяснить. Должен просить прощения. Должен, должен, должен.

Но слов почему-то не было.

Он не хотел, чтобы Диана его прощала.

Он просто хотел уехать. Но не с ней, а с Аней.

— Ясно, — кивнула Диана. — Ясно.

Она с силой пнула пассажирскую дверь и, развернувшись, направилась в сторону дороги.

— Подожди! Куда ты? Стой! Я только найду Машу и тебя подвезу.

Диана рассмеялась:

— А куда ты денешь Аню?

Хороший вопрос...

— Или мы поедем все вместе одной большой шведской семьей? Ты же, наверное, об этом мечтаешь, да? Боже, Костя, я думала, ты совсем не такой, как другие, а ты даже ответить мне не можешь, да?

Костя не мог. Он был совершенно таким же, как другие.

— Подожди, — снова повторил он, чувствуя себя бесполезным механизмом, способным только повторять, повторять и повторять одно и то же до скончания века. — Давай вернемся и найдем кого-нибудь, кто может тебя подвезти.

— Кто может меня подвезти? — раскинув руки, спросила Диана у неба, шагая к покрытой мраком дороге пронзающей лес. — Кто?

— Я, — раздался голос справа.

Костя и Диана одновременно оглянулись. Сложив руки на груди и облокотившись на капот неприметного седана там стоял Миша, еще один гость и бывший Костин одноклассник.

— Садись, Диан, я тебя подвезу, — он подошел к пассажирскому месту и приглашающе распахнул дверь.

— Диана, — позвал Костя.

Она даже не обернулась.

— Спасибо, Миш, — и села на предложенное место.

Миша незаметно от нее показал Косте знак «окей» и обошел машину, чтобы сесть за руль.

Костя с тяжелым сердцем отступил с дороги. У него не было ни сил, ни желания убеждать Диану в том, во что он сам не верил.

А что касается Миши, он не сомневался, что тот доставит Диану домой в целости и сохранности. За все годы знакомства Костя не слышал, чтобы Миша кого-нибудь подводил.

Проследив, как машина скрывается в лесу, Костя побрел обратно, на ходу стаскивая с шеи Машин шарф. Ему стало казаться, что тот вдруг превратился в удавку, которая так и норовит затянуться потуже.

Глава 37. Костя

— Куда едем? — спросила Аня.

Костя посмотрел в зеркало заднего вида, но Маша давно скрылась за поворотом. Он помнил ее растерянное лицо и застывший в глазах вопрос. И ему стало казаться, что он оставил там не Машу, а часть себя.

— Ладно, тогда удиви меня, — пожала плечами Аня, так и не дождавшись ответа. — А кто это, кстати, был? Соседка или твоя сожительница?

— Сожительница, — эхом отозвался Костя. Ему не хотелось говорить с Аней о Маше. Аня умела превращать в ничто все, что попадало к ней в лапы.

— Не скромничай. Птички уже нащебетали мне, что у тебя появилась таинственная сестра. Бедная родственница из провинции. Это она? Выглядит действительно... бедно.

Костя предпочел промолчать.

— А ведь ты был таким же бедным родственником, Котя, — заметила Аня, разглядывая свои ногти. — Отдаешь долги, занимаясь благотворительностью? Как там твоя тетя поживает, кстати?

Аня опустила руку, видимо, удовлетворившись качеством ногтей, но вместо того, чтобы вернуть ее к себе на колени, положила на ногу Косте.

Костя взял ее руку, чтобы убрать со своей ноги, но Аня переплела свои пальцы с его.

— Давай честно, Ань, — сказал Костя, осторожно выпутываясь из ее силков, — чего ты о меня хочешь?

Момент ушел. Падение в бездну не состоялось. Да что там — сама бездна куда-то подевалась. А на ее месте стояла Маша и грустно на него смотрела.

— Честно? — засмеялась Аня. — Если честно, я хочу тебя!

Костя свернул с шоссе на немощеную дорогу. Свет фар вырвал из темноты голые ветви кустов.

— Ну ладно, — весело сказала Аня. — Если уж совсем честно, то я хочу отправиться в кругосветное путешествие. Может быть, даже с тобой, — она лукаво на него посмотрела, а потом перевела взгляд на дорогу за окном. — И куда это ты меня везешь? Похоже на место для идеального преступления. Ты этого хочешь? — игриво спросила она. — Совершить надо мной преступление?

Аня вела себя так, будто они никогда не расставались. Будто виделись последний раз только вчера и ничего в их жизнях не менялось. Она не говорила, куда пропала, не спрашивала, как дела у Кости. Ее это не интересовало. Она несла всякую чушь и любовалась собой. И самым естественным образом ожидала, что Костя будет делать то же самое. Любоваться. Восхищаться. Терять голову.

Потому что он все тот же глупый мальчик, что и десять, и пятнадцать лет назад.

Костя остановил машину и заглушил мотор.

— Не узнаешь? — спросил он и вышел из машины, предлагая Ане сделать то же самое.

Она была права, вообще-то: реши он ее убить, это было бы лучшим местом.

Темно, глухо и к твоим услугам всегда очень удобный и крутой обрыв. Немудрено нечаянно подскользнуться и упасть.

— Узнаю, — довольно улыбнулась Аня.

Она, определенно, решила, что раз он привез ее сюда, на их старое место, то находится полностью в ее власти.

Когда-то они проводили тут время после школы. Доезжали на автобусе до ближайшей остановки и шли через лесопарковую зону к поляне над оврагом. На той стороне оврага располагалась теннисная площадка, на которой постоянно кто-то играл, за ней — дворы, а внизу по мощенным дорожкам гуляли собачники, пенсионеры и родители с детьми. И только вокруг их поляны стоял этот почти что дикий лес. Реликт древности, оставшийся от того времени, когда и города никакого толком не было.

В этом всегда было что-то личное для Кости. Он был как этот лес. Вроде в центре всего, но сам по себе. Сам в себе. Осколок чего-то, что давно перестало существовать, если вообще когда-то существовало.

Они приходили сюда большой толпой — их класс всегда был дружным. Рассаживались на бревна, которые сами же когда-то притащили и почистили, вокруг стола, который тоже сделали сами, и устраивали пирушки, играли в карты, смеялись, обсуждали все подряд, а иногда даже делали уроки (впрочем, шоу и смеха в этом действии всегда было больше, чем извлекаемого КПД).

Именно тут Костя с Аней впервые поцеловались одним прекрасным вечером, когда остальные разошлись. Именно тут Костя впервые сказал Ане, что любит ее, а она ответила, что любит его тоже.

Потом их коллективный отдых приобрел более цивилизованные черты: они проводили время в приличных местах, а не на дикой поляне над обрывом, но Костя с Аней все еще возвращались иногда туда, где для них все только началось. Смотрели на огни домов на противоположной стороне оврага, мечтали и строили планы.

Наивное юношеское счастье и надежда ассоциировались у Кости именно с этим местом. И сейчас, когда он смотрел на такой знакомый вид, что-то давно похороненное вновь всколыхнулось в душе.

И ему пришло в голову, что тот юный и полный надежд Костя никогда бы не повел себя так, как Костя сегодняшний.

— Давай в этот раз разойдемся по-хорошему? — предложил он Ане.

Аня, казалось, на секунду растерялась, но быстро вернулась в привычную колею.

— Я не хочу расходиться, — прошептала она и придвинулась к Косте, но ее чары почему-то больше не работали.

Костя не знал, что вселилось в него там, на празднике, в беседке, но здесь, в тиши их старого места, Аня почему-то была бессильна.

Наверное, поэтому Костя и привез ее сюда.

— Ты пытаешься сделать вид, что последнего года не было? И не было предыдущих лет до этого? Не было ссор, не было скандалов? Что ты не исчезла в один прекрасный день, послав меня к черту?

Аня вздохнула. Если она чего терпеть не могла, так это прямых вопросов и разговоров начистоту. Она создавала вокруг себя особый мир, заботливо выстраивая его из недомолвок, недосказанностей, намеков. Чтобы всегда можно было ускользнуть, соскочить в последний момент и сделать вид, что она как обычно не причем. Она лишь сладкий белокурый ангелочек, который говорит гадости с невозмутимым лицом, а потом заявляет, что пошутила.

— Зачем ты вечно все усложняешь, глупыш? У нас есть сегодняшняя ночь, какая разница, что было раньше? Давай воспользуемся шансом, давай будем жить настоящим. Имеет значение только сейчас.

— А потом сделаем вид, что ничего не было? Вернее, ты сделаешь. У меня после сегодняшнего это точно не получится.

Костя вспомнил убегающую по парковке Диану, растерянную Машу и любопытные лица окружающих.

Теперь он даже не понимал, чтона него нашло. Почему ускользающий призрак Ани в один момент перевесил всё и всех остальных. Но чаша, до этого мотнувшаяся вниз, теперь возвращалась обратно.

Он страдал без Ани, но не по Ане.

Не по этой Ане, во всяком случае. А по той, которой давно уже не существовало.

Очень долго Костя жил с зияющей дырой в груди. И, быть может, причиной его боли была именно Аня, но она точно не являлась решением.

Она не была лекарством. Не могла заживить его раны. Не могла исцелить, залатать эту дыру и заполнить пустоту, что выедала его изнутри.

Как не могла и Диана.

— А я, между прочим, замуж выхожу, — сказала Аня.

— Поздравляю.

— Не спросишь, за кого?

Костя облокотился на капот и сложил руки на груди:

— А это важно?

— Для тебя, видимо, нет, — обиженно пробормотала Аня.

— Ну и зачем тогда... — Костя не договорил.

«Зачем ты пришла?»

«Зачем ты мне это говоришь?»

«Чего ты хочешь?»

Вопросы слишком бессмысленные, чтобы задавать их вслух.

Аня, меж тем, понимая, что Костя не реагирует на привычные крючки, тоже теряла свой запал.

— А ты не думал, что я, может, хотела сбежать с тобой из-под венца?

— Хотела? Значит, больше не хочешь?

— Это ты не хочешь.

— Не хочу, — эхом отозвался Костя. Ответ удивил его самого, но был чистой правдой.

При виде Ани давно подавленные эмоции накрыли его с головой. Но когда пена схлынула, оказалось, что под ней ничего нет.

Он не любил Аню.

Он любил свои воспоминания о ней.

Наверное, потому что был таким же эгоистом, как она.

— Я не шучу, Костя. Свадьба в августе.

Аня произнесла это таким тоном, как будто угрожала.

— Ты только недавно говорила, что я быстро нашел тебе замену. Но, похоже, ты заменила меня еще раньше, — сказал Костя.

Странно, но он не чувствовал горечи.

Он вообще больше ничего не чувствовал.

— А ты думаешь, ты такой незаменимый? — фыркнула Аня.

— Ты знаешь, я об этом в принципе не думаю.

— Врешь, — нехорошо улыбнулась Аня. — Какой же ты врун, Котя.

Она снова шагнула к нему и положила руки на грудь, нежно ведя ладони к шее.

Костя схватил ее, и Аня подалась вперед, полуприкрыв глаза, в ожидании поцелуя. Но Костя лишь осторожно отодвинул ее подальше от себя и отпустил.

— Что, играешь в недотрогу, потому что твоя подружка устроила скандал?

— Хочу просто спокойно поговорить. Выяснить все раз и навсегда. Хочу, чтобы в этот раз мы разошлись по-хорошему.

— Совсем недавно ты был не расположен говорить. Даже совсем наоборот. Что же изменилось? А-а-а... — Аня довольно хлопнула в ладоши. — У тебя не стоит, что ли? Ну да, слишком долго ехали. И если бы ты не развозил по домам весь детский сад, то, может быть, мы бы даже успели... Хоть что-то... Стареешь, Костя. А надо себя беречь...

Костя молчал, давая Ане выговориться, проявить себя.

Потому что, если кто и играл, так это она.

Играла словами и чувствами, смысла которых не понимала.

Косте она представилась театральной маской, непрерывно изрыгающей проклятия. Особенно зловеще это ощущалось в обступившей их тьме леса. От маски-Ани веяло чем-то первобытным и диким.

Быть может, настоящая Аня пряталась под ней.

Капризная маленькая девочка, не желающая взрослеть.

Он почему-то подумал о Маше.

Про ее маску и солнце спрятанное за ней. Маша скрывала от мира свое тепло, притворяясь безразличной. В Ане не было тепла, и безразличия тоже не было. Даже если она его изображала, то это было такое многозначительное, надменное безразличие, и ей непременно нужно было убедиться, что все это усвоили: АНЯ БЕЗРАЗЛИЧНА К ВАМ! СЛЫШИТЕ?

Костя потянулся к шее, поправить шарф, Машин подарок, но обнаружил, что его нет на месте, и вспомнил, как спешил избавиться от него совсем недавно. Как сунул этот шарф Маше, оставив ее в недоумении стоять у подъезда.

Он был ослом.

— Вот поэтому у нас ничего не получилось, — выплюнула Аня в конце длинной тирады, которую Костя благополучно пропустил мимо ушей. — Ты унылый! Ты всегда был унылым! И жалким. Боже, до чего же ты жалкий... Просто... отвези меня домой.

Аня не была Дианой, чтобы бежать в расстройстве в ночной лес. Может, ей хотелось бы, чтобы туда бежал Костя, но хотя бы в этом моменте она здраво оценивала свои силы.

— Значит, разговора не выйдет? — грустно поинтересовался Костя.

— У нас с тобой ничего не выйдет!

Костя испытал облегчение. Оно не было приятным — как будто с души вместе с тяжелым грузом, забирали что-то еще важное, но все же это было облегчение. Становилось понятно, что если до этого между ним и Аней оставалась еще какая-то недосказанность, надежда или всего-лишь слабая Костина фантазия, то теперь там зияла пустота.

Костя так долго отказывался принять тот факт, что между ними все кончено, цеплялся, как утопающий, за последнюю соломинку, а теперь, когда разжал хватку, понял, что именно эта соломинка его и топила.

— Я живу со своим женихом, — сообщила Аня, когда Костя вырулил на шоссе, и назвала адрес.

Всю дорогу она молчала, и лишь когда Костя затормозил, посмотрела на него в ожидании реакции.

Очевидно, он должен был испытать ревность (или чувство собственной неполноценности), увидев в каком престижном месте она теперь обитает, но Костя даже не взглянул на сияющее огнями здание элитного жилого комплекса.

— Спасибо за хорошее настроение! — заявила Аня, хлопнув дверью.

Глава 38. Костя

— Тебе спасибо... — пробормотал Костя.

Впрочем, в его тоне не было ни злости, ни раздражения. Возможно, ему, действительно, было за что благодарить Аню.

Непрошеный подарок — освобождение.

С днем рождения, Костя.

Он чувствовал, что они с Аней больше не увидятся. А если и встретятся где-то, то уже чужими людьми.

Ему не хотелось ехать домой. Не хотелось видеть Машу и читать разочарование в ее глазах. Поэтому Костя неприкаянно кружил по улицам, ни о чем особенном вроде не думая, но ощущая, как шлейф нерешенных проблем тащится вслед за ним.

Одной из этих проблем, определенно, была Диана.

Костя не осознавал этого до сегодняшнего вечера, но встреча с Аней высветила их с Дианой отношения, как абсолютно никчемные.

В них не было ни любви, ни страсти, даже комфорта особого, и того не было.

Костя не хотел быть с Дианой, как когда-то хотел быть с Аней, он не любил ее, а просто плыл по течению.

Но течение тем и опасно, что может занести в такие глухие заводи, выбираясь откуда, потом костей не соберешь.

Так что, пока не поздно, пора было выбираться на берег.

Косте вспомнилась пословица, стикер с которой Маша поместила на холодильник аккурат над тем местом, где висела (когда не валилась на пол) фотография с Дианой.

«Morgen, morgen, nur nicht heute, sagen alle faulen Leute!»

Что в переводе с немецкого значило: «Завтра, завтра, не сегодня! — так лентяи говорят».

Костя не был лентяем.

«Сегодня, — решил он. — Сейчас.»

Он поехал к Дианиному дому с намерением, если понадобиться, ждать до утра. Не будить же человека среди ночи с сообщением, что все между ними кончено. Впрочем, для утра новость тоже была не самая приятная... Однако в Дианиных окнах горел свет.

Какое-то время Костя размышлял, стоит ли исполнять задуманное. Может, лучше и дальше плыть по течению? А может, сделанное сегодня, уже назавтра покажется критической ошибкой, и Костя будет искать способ отыграть все назад? И ведь, даже если этот способ потом найдется, горький осадок останется навсегда.

Костя набрал ее номер.

— Поднимайся, конечно, — глухо сказала Диана.

Ясно было, что она ждет извинений. И Костя чувствовал себя виноватым. Но не за то, что произошло сегодня с Аней, а за все остальное. За то, что так долго, пусть и невольно, морочил Диане голову.

Она впустила его в квартиру.

Костя бывал здесь часто, но сегодня место выглядело чужим.

— Разувайся, — сказала Диана и ушла на кухню.

Он скинул кроссовки и последовал за ней. Воздух превратился в густую плотную и липкую жижу, затруднявшую каждое движение.

На Дианином холодильнике среди магнитиков из разных городов и стран висела точно такая же фотография, как и на Костином. С Дианой, улыбающейся в камеру, и Костей, словно бы на нее смотревшим.

— Прости Диана, я осел...

— ...Вот уж точно!

Диана отвернулась от чайника, с которым будто бы возилась, дергая туда-сюда кнопку открывания, и Костя заметил ее заплаканные глаза.

— Прости... Не стоило из-за меня плакать...

— Знаешь, один человек сказал мне ровно то же самое. Но если кого-то любишь...

Костя подошел и положил Диане руку на плечо:

— Не надо.

— Что «не надо»?

— Не надо из-за меня расстраиваться.

«И не надо говорить, что любишь. Потому что я никогда не смогу ответить взаимностью.»

— Мне очень перед тобой стыдно. Серьезно.

Только произнеся это вслух, Костя осознал, как глупо и бессмысленно это звучит.

— ...И я не могу ничего исправить. И не смогу.

Поэтому не буду даже и пытаться. Ай, молодец, Костя!

— Поэтому нам, наверное, лучше расстаться.

Косте не нравилось, что он говорит. Но как сказать по-другому, он не знал. Что, зайти издалека? Усыпить ее бдительность, а потом шарахнуть по башке?

«Иди к черту, Диана, ты мне надоела»?

Диана вскинула глаза на Костю. Такого поворота она не ожидала.

— Это все из-за нее?

— Нет, это из-за меня, — ответил он.

— Ты ее любишь? — спросила Диана после паузы.

— Нет, с Аней это была ошибка. Это ничего не значит. Дело вообще не в ней, понимаешь?

Диана помотала головой.

— Ты не собираешься с ней больше встречаться?

— Забудь про Аню, — сказал Костя. — Она не причем, проблема только и исключительно во мне.

— Зачем ты ее выгораживаешь?

Диане во что бы то ни стало нужно было, чтобы во всем оказалась виновата Аня. Потому что это значило бы, что еще не все потеряно.

Костя постарался объяснить, что встреча с Аней лишь показала ему, насколько он никчемный парень для нее, Дианы. Но Диану такое объяснение не устраивало.

— Если с Аней для тебя все кончено, то тогда... в чем проблема? Это Маша, да?

— Да причем здесь Маша? — изумился Костя.

— Притом! Я же вижу, как она на тебя смотрит!

Костя решил пропустить этот откровенный бред мимо ушей.

— Я сделал тебе больно и не хочу, чтобы это повторялось...

— И поэтому решил меня добить?!

— ...но, если мы останемся вместе, боюсь это будет неизбежно.

Диана неловко дернулась, то ли намереваясь обнять Костю, то ли протиснуться мимо него к выходу, и сбила чайник.

Тот покатился по полу, а оторванная крышка упала Косте под ноги.

По Дианиному лицу полились слезы.

Костя взял ее за руки.

— Не надо, Диана, не надо, — мягко сказал он и попытался нежно стереть ее слезы, но они все текли и текли из глаз.

Конечно, он был ужасным человеком.

И сегодня самым худшим из всех.

Костя нагнулся за чайником и попытался приладить к нему отколовшуюся крышку.

— Я тебя прощаю! — всхлипнула Диана. — Прощаю! Я все понимаю, — она порывисто потянулась к нему и обняла, прижимаясь всем телом. — Костя...

Костя обнял ее в ответ одной рукой. В другой все еще был чайник. В его отполированной поверхности Костя видел свое отражение.

Но, казалось, что это отражение какого-то другого Кости. Того, которому плевать, что его девушка рыдает на его груди.

Он ей сочувствовал, да. Ему самому было больно от того, что он сделал больно ей, но в глубине души Костя только и ждал момента, когда сможет, наконец, уйти, чтобы никогда не возвращаться в эту квартиру и в эту жизнь.

Как будто где-то его ждало что-то гораздо более важное.

Такое не ощущают, когда по-настоящему любят человека.

Костя мягко высвободился из Дианиных объятий.

— Прости меня...

— Уходи, — глухо сказала Диана.

Костя кивнул. Ему хотелось уйти. Если с Аней он хотел бы поговорить, хотел выяснить отношения и расставить все точки над «i», то с Дианой говорить было будто незачем и не о чем.

Странно.

Может быть, он заразился Аниным ядом.

Или этот был его собственный?

В звенящей тишине Костя обулся и взялся за ручку двери.

— Значит, всё? — спросила вышедшая с кухни Диана.

— Это к лучшему, — ответил Костя.

Он открыл дверь.

— Подумай хорошенько! — догнали его слова Дианы. — Это ты сейчас так думаешь, а что будет утром? Что будет утром, Костя?

Ничего.

— Пока, Диана.

Он не сказал «прощай», потому что это было бы слишком пафосно. И он надеялся, что они еще увидятся и как следует обо всем поговорят, когда эмоции улягутся и чувства остынут. Он не сказал также «до свидания» или «увидимся», потому что и то, и другое прозвучало бы, как утонченная издевка.

А разговор и без того вышел нехороший.

— Я буду ждать.

— Не надо. Не надо ждать, ладно?

— Как скажешь, — ответила Диана, закрывая дверь.

Путь до машины прошел как в тумане. Все было не так и не то.

Но сделать по-другому Костя не мог.

Или не хотел?

У него возникло странное ощущение, будто Аня и Диана были двумя бусинками, висевшими на одной ниточке. Стоило оторвать одну, и вторая соскочила следом.

Но что же тогда осталось?

Уже начинало светлеть, когда Костя остановился в нескольких кварталах от дома после утомительной езды по ночным улицам.

Бывают такие моменты, когда хочется, чтобы время перескочило немного вперед, и оказалось, что все самое неприятное уже пережито.

Но время перескакивать вперед не желало, и Костя знал, что совсем скоро ему лицом к лицу придется столкнуться с последствиями своих сегодняшних поступков.

Однако он и не подозревал, что главный удар готовится совсем с другой стороны...

Проверив сообщения, Костя обнаружил, что его тетя в сети. Хотя у нее там, в Чехии, час был еще более ранний, и, наверное, даже светлеть не начало.

Поддавшись порыву, он нажал кнопку вызова.

— Хорошо, что ты позвонил! — сказала тетя, и Костя почувствовал, что расслабляется. Так приятно было впервые за ночь говорить с человеком, которому от него точно ничего не надо. — Я все собиралась сама, но так и не собралась, как видишь, — тетя говорила с еле уловимым акцентом, вполне обычном для человека, который давно живет за границей. — Потому что разговор предстоит серьезный.

Костя слегка напрягся и спросил:

— Серьезный?

Если бы у тети что-то случилось, она бы не стала откладывать разговор на потом. Или она просто не хотела его беспокоить?

— Первым делом: с днем рождения!

— Спасибо, — Костя кивнул. Тетя Марго, конечно, прислала ему текстовое поздравление еще днем, правда, ни словом ни упомянув о том, что им предстоит какой-то «серьезный разговор».

— Надеюсь, ты будешь счастлив.

Косте эта фраза показалась странной. Не «Желаю счастья!», не «Будь счастлив!», а «Надеюсь, ты будешь счастлив». Впрочем, и это, наряду с акцентом, Костя списал на длительное тетино пребывание в чужой языковой среде.

— И я надеюсь, — ответил он.

— Но почему-то пока ты делаешь несчастливой меня, — заявила тетя. — И себя тоже.

У Кости возникло ощущение, что тетя откуда-то узнала о том, что сегодня произошло, и теперь намерена отчитать его за плохое поведение.

Вот только сама мысль об этом казалась бредом. Тетя вообще никогда его не отчитывала. Не ругала, не злилась. Если Костя делал что-то не то, она объясняла, почему это «не то», а потом говорила: «Ты все знаешь, делай, как считаешь нужным сам».

Они были самыми близкими людьми в мире, но все же не были по-настоящему близки.

Тетя не заменила ему мать. Она всегда была рядом, она занималась его образованием, кормила, поила, одевала, пока Костя не начал зарабатывать сам, дала ему крышу над головой. Они жили спокойно, без скандалов, без драм, держали друг друга в курсе своих дел, делились новостями, какими-то мыслями, но почему-то всегда так остро ощущалось, что они чужие люди. Пусть родственники, но не мать и сын. Тетя не способна была, да и не пыталась, одарить Костю материнским теплом, но, казалось, все равно по-своему любила.

— Я думала, то, что Жанна рассказывает, это бред. Но когда ты написал мне, что хочешь приехать на каникулы с этой девочкой, я не знала, что и думать!

Тетин акцент по какой-то странной причине стал напрягать Костю.

А может, дело было не в акценте, а в ее словах.

— ...Я тебя никогда ничем не попрекала... В любом случае, что делать с твоей жизнью, это дело твое. Но тащить эту сюда? Ко мне? В мою жизнь? У тебя мозги есть?

— Я не знаю, что тебе Жанна сказала, — начал Костя, — но с большой долей вероятности это не имеет никакого отношения к действительности...

Тетя прервала его:

— Что она могла мне сказать, что я уже не знаю? То, что ты привел домой егоотродье?Костя, она дочь человека, который бросил тебя, твою мать, угробил ее! Ты думаешь, что ты делаешь?

— Она не его дочь, а падчерица, — тускло сказал Костя.

— Еще лучше!

— Марго, ты не права... — начал было Костя (он всегда называл ее по имени, а тетей почему-то только за глаза), но та его прервала:

— Я не права? Помню, так же мне твоя мама говорила. И чем это закончилось? Посмотри, кто прав теперь? Да только кому от этого легче?

— Марго, — попытался вновь Костя, — ты не понимаешь. Как ты можешь так говорить, даже не зная Машу? Она же не виновата, что ее мама, так же, как моя, связалась с отц... с Андреем?

— Она не виновата, но ты в этой ситуации причем?

— Я же говорил, так получилось, что...

— Получилось что? Что ты в этой ситуации крайний? Она тебе никто, Костя! Никто! Как ты вообще сумел во всю эту историю ввязаться? В любом случае, я разбираться с этим не хочу и не собираюсь. Сам выпутывайся, сам решай. Скажу только одно: в августе я возвращаюсь, и чтобы к этому времени даже духу ее в моей квартире не было! Это ясно?

— Ясно, — сказал Костя и отключился, обрывая тетино «Вот и догово...».

Некоторое время он сидел без движения, бессмысленно глядя в темный экран.

Это зародило в его сердце глубокую и острую боль. То, что кто-то мог говорить о Маше такое, даже ее не зная.

То, что кто-то мог судить ее по делам человека, который на самом деле не имел к ней никакого отношения.

Ему стало стыдно перед Машей за всех сразу. За себя, за своего отца, за свою тетю, за лезущую без спроса в чужие дела Жанну и снова за себя.

Потому что как объяснить Маше, что им придется переехать? Не говорить же, что добрая тетя, о которой он так хорошо отзывался, выставила их за дверь.

С некой глобальной точки зрения это было даже логично: только что он кинул Диану, а тетя ему (будто бы в ответ) — от ворот поворот. Возможно, существовала иногда в мире вселенская справедливость.

Вот только почему эта «справедливость» оборачивалась проблемами для Маши?

В принципе, тетю можно было понять. Квартира, в которой жил Костя, действительно, принадлежала ей. Она купила ее когда-то на собственные деньги. Часть — заработала, а часть получила за свою долю от продажи бабушкиного дома. Другую долю получила Костина мама, но все ее деньги были потрачены Андреем, тогда только собиравшимся стать Костиным отцом (иронично, но в каком-то смысле так никогда и не собравшимся).

Так что всерьез злиться на тетю Костя не мог. Но вместо злости пришла печаль. Впервые его жизнь стала напоминать несобранный паззл из кусков, которые никогда не сложить вместе. Просто потому что эти куски взяты из совершенно разных наборов.

Вот так и прошел его день рождения. День, в который пора все менять и начинать жить заново.

Костя завел машину. Вернее, попытался завести, потому что машина на привычные действия никак не отреагировала.

Некоторое время Костя пытался понять, в чем дело, даже под капот заглянул, но его дилетантского взгляда явно не хватало, чтобы обнаружить неисправность.

Тем более, это, по-видимому, была карма.

Или очередной элемент в полосе неудач.

Сегодня он распрощался с любовью всей своей жизни, потом со своей девушкой, а затем с жильем и с тетей.

Что еще оставалось?

Конечно, машина.

Костя позвонил в автосервис и, пока дожидался эвакуатора, собрал все подарки, сложенные в багажнике, в потрепанную спортивную сумку, болтавшуюся там же. Посох грома, подаренный Машиной подружкой, в сумку не поместился.

Так он и возвращался в то утро домой, пешком и с палкой, издающей громовые звуки.

Где твоя колесница, Юпитер?

Глава 39. Костя

По пути Костя зашел в круглосуточный супермаркет, блаженно пустынный в этот час утра. На кассах стояли коробки с малюсенькими кактусами, а посреди зала высилась пирамида из пакетов вишневого сока.

Странно, но, казалось, что все в мире напоминает ему о Маше.

Ведь Маша любит кактусы и вишневый сок. И похоже, вообще все вишневое, потому что даже смайлики, которыми она заканчивает сообщение — вишенки.

Маша пьет чай с малиной, и Костин взгляд теперь выхватывает из всего многообразия магазинного чая именно его. Маша предпочитает зеленые яблоки, и Костя следит, чтобы их всегда было в достатке в корзине для фруктов на столе. Маша обожает молочный шоколад с печеньем — и Костя высматривает его в каждом магазине, хотя дома все еще стоит и наполовину не опустошенная коробка, которую он заказал в оптовом магазине.

Если когда-нибудь у него будут дети, то, наверное, это будут очень избалованные дети.

Хорошо, что Маша не ребенок...

Но все равно Косте казалось, что он подменяет одно другим. Разве забить холодильник продуктами — это забота?

А тащить с праздника, чтобы, как ненужную вещь, выкинуть у подъезда — это забота?

Костя не умел быть старшим братом.

Он и парнем ничьим быть не умел. Забыть про девушку, увлекшись своей бывшей, а потом явиться, но не для того, чтобы просить прощения, а чтобы заявить, что все кончено — это нормально? Это хорошо?

Он хотел, чтобы Аня с ним поговорила, а сам что сказал Диане? «Мы больше не вместе, пока»?

И друг он тоже, как выяснилось, так себе — хорошо же отблагодарил всех, кто готовил ему праздник...

Костя быстро прошелся по магазину в поисках всяких необходимых для дома мелочей.

Хотя так ли уж они необходимы ранним утром после катастрофического дня рождения — большой вопрос.

Из коробки на кассе он выбрал один особо красивый кактус для Маши и с тяжелым сердцем отправился домой.

***

На кушетке в прихожей лежал аккуратно сложенный шарф.

При взгляде на него у Кости потеплело в груди, но одновременно что-то болезненно сжалось внутри.

Это был лучший подарок не только за сегодня, но и за долгое время. Возможно, за всю жизнь.

Потому что никто никогда не делал для Кости чего-то своими руками.

Ну, почти никогда. Во времена начальной школы Ксюша подарила Косте желудя-человечка с ручками и ножками из спичек. И этот человечек много лет наблюдал за Костей с книжной полки, пока Костя случайно не раздавил его толстым томом «Физического словаря».

Шарфу тоже сегодня досталось. Костя вспомнил, как грубо сунул его Маше — что это было, если не оскорбление?

Теперь он даже не понимал, почему так спешил избавиться от этого чудесного подарка. Ведь шарф ему понравился. Понравился сразу, как только он его увидел.

Неужели он обидел Машу, просто потому что Аня назвала шарф «убогой поделкой»?

«Это ее убогую поделку ты таскаешь как ярмо на шее?»

Аня, конечно, имела в виду Диану, но это было совершенно не важно.

Единственным ярмом на Костиной шее всегда была она сама.

Костя взял шарф, пушистый, темно-синий, из необычной объемной пряжи, и прижал к щеке. Он до сих пор пах чем-то вкусным, фруктовым — это был Машин запах, не его.

Костя вдохнул и прикрыл глаза.

А когда открыл, обнаружил, что Маша стоит в дверях своей комнаты и смотрит на него.

— Маша... — то ли подумал, то ли произнес он.

Она молча подошла и вытащила шарф из его рук.

Костя решил, что она обиделась из-за сегодняшнего.

— Прости меня, — сказал он. — Я вел себя отвратительно...

— Костя, ты идиот, — мягко ответила она.

— Знаю...

— Нет, не знаешь, — Маша накинула шарф ему на шею. — Ты не знаешь, почему я старалась и вязала его для тебя.

Ее руки скользнули по его шее. Это было так неожиданно, что Костя затаил дыхание. Ему показалось, что он спит.

Маша провела ладонью по его щеке.

— Ты не знаешь, как больно мне было видеть тебя с ней. С ними обеими. Ты смотришь на кого угодно, но только не на меня. Ведь я всего лишь твоя маленькая сестричка, да?

— Да, — выдохнул Костя, но не сделал ничего, чтобы ее остановить.

Маша отстранилась сама.

— Извини, — сказала она, отведя взгляд, — не знаю, что на меня нашло...

Руки ее бессильно повисли, голова поникла.

— Просто я не могу думать о тебе только как о брате. Но ведь на самом деле мы не брат и сестра, правда? Мы даже не кровные родственники.

— Мы больше, — Костя с удивлением обнаружил, что это говорит он сам, — чем родственники. Мы ближе... — он нежно взял Машу за подбородок и повернул к себе.

Маша доверчиво на него посмотрела.

— Насколько ближе? — прошептала она.

— Настолько... — Костя наклонился и поцеловал ее, ощущая, как Маша прижимается к нему всем телом. Он крепко обнял ее, и понял, что это лучший момент не только за ночь, но и за весь год.

Он не хотел Аню.

Не хотел Диану.

Ему нужна была только Маша.

Однако странным образом она ускользала из его рук.

Костя пытался прижать ее покрепче, но Маша все скользила и скользила куда-то вниз. Он склонился еще ниже, пытаясь ее поймать, и... проснулся.

Край шарфа выпал из его рук и мягко приземлился на пол.

Некоторое время Костя, тяжело дыша, в недоумении смотрел на шарф, горкой осевший у его ног, и силился понять, что происходит.

Маши рядом не было.

Был только её-Костин шарф.

Подняв его, Костя встал с кушетки, на которой, как выяснилось, сидел, и увидел себя в зеркало. Вид у его зеркального двойника был ошалелый.

Он не помнил, как уснул, и не мог поверить, что то, что сейчас произошло, было просто странным сном.

Разве может сон быть таким подробным и ярким?

И таким логичным. Последовательным.

Косте никогда не снились настолько осмысленные сны.

Хотя что тут может быть осмысленного?

Что логичного?

Он закрылся в ванной и встал под холодный душ. Но впечатления сна были настолько сильны, что Костя даже не ощущал бьющих по телу ледяных струй.

Какая-то часть его сознания сомневалась, что вся эта сцена с Машей ему просто привиделась.

Сомневалась? Или хотела, чтобы она была реальностью?

Ведь если сны — лишь продукт деятельности мозга, то что за дичь тогда, выходит, творится у него в голове?

Костю накрыл приступ жгучего стыда.

Сегодняшняя ночь у него, определенно, удалась. И продолжает удаваться. Что еще хорошего вылезет из подсознания?

Он решил не ложиться спать, опасаясь, что ему вдруг приснится продолжение.

Вместо этого пошел на кухню, где запоздало убрал купленные продукты в холодильник. А с холодильника на него, теперь уже, как казалось Косте, укоризненно, смотрела Диана.

Вздохнув, он снял фотографию и сел пить кофе. Ему казалось, что он успокоился, но все равно, когда на кухне появилась Маша, подпрыгнул чуть ли не до потолка.

Глава 40. Маша

Проснувшись, я обнаружила, что сижу в кресле с плюшевым кактусом в руках. Кактус насмешливо улыбался. Я раздраженно отшвырнула игрушку и встала, разминая затекшие ноги.

Наступило утро, и Костя уже был дома. Я поняла это, когда увидела его кроссовки и куртку в прихожей.

Хорошо развлекся, братец?

Но мне-то что? Я ведь не Диана.

Шарф, который я аккуратно сложила и оставила на кушетке у двери (в знак укора? Назидания? Даже не знаю, о чем думала вчера — надо было выкинуть его, и дело с концом) теперь смятый валялся у зеркала.

Костя сидел на кухне и почему-то очень удивился при виде меня. Как будто уже забыл, что живет тут не один.

Какая неожиданность.

Он оказался таким же ненадежным, как и все остальные.

— Доброе утро, — сказала я, хотя добрым оно, конечно же, не было. Очередное «так себе утро», не стоившее даже усилий по вылезанию из кровати (в моем случае — из кресла).

— Здравствуй, Маша, — откашлявшись, торжественно ответил Костя и как-то странно дернулся, когда я проходила мимо.

Интересно, почему не Мария, раз уж мы так официально?

Я присмотрелась к нему, пытаясь оценить степень трезвости. У дяди Андрея в определенном состоянии наблюдались и не такие странности в поведении. Но Костя казался трезвым.

— Ты не спал? — спросила я.

Естественно, это не было проявлением заботы или чего-то подобного. Я просто поддерживала разговор.

— Нет, — быстро сказал Костя. — А ты? Ты спала сейчас? Не слышала, как я пришел?

— Ты только пришел? — удивилась я. Хотя чему тут было удивляться? Конечно, он только пришел. Конечно, он всю ночь был с Аней.

— Ну, некоторое время назад... Машина сломалась, я шел пешком. Кстати, зашел по пути в магазин, купил кое-чего из еды. Будешь завтракать?

Как будто у нас и без того было мало еды.

Я открыла холодильник и увидела кое-как втиснутый среди продуктов пакет вишневого сока и маленький кактус в горшочке, стоявший на нем.

Он что, издевается?

Я схватила кактус и захлопнула дверцу.

— Это мы тоже будем есть?

Наверное, реакция была чересчур эмоциональная. Но расстроилась я не только из-за бедного кактуса, упрятанного в холодильник, а еще из-за шарфа и из-за вчерашнего, и вообще, из-за всего сразу.

Костя с недоумением посмотрел на горшочек в моих руках.

— Вот черт! — он хлопнул себя по лбу. — Извини! Похоже со сна я принял его за продукты...

— Ты же сказал, что не спал, — подозрительно заметила я. Как будто за этой оговоркой могла скрываться какая-то конспирология.

— Ну... по правде говоря, я задремал на секундочку в прихожей...

— Такая бурная ночь была? — не смогла удержаться от колкости я.

— Ужасная была ночь, — сказал Костя. — Я наделал глупостей на год вперед. И продолжаю в том же духе... — он вздохнул, глядя на кактус, который я не выпускала, чтобы согреть своими ладонями.

Вряд ли он сознательно издевался. Он ведь купил кактус специально для меня, возможно, даже пытаясь таким способом извиниться.

Так себе попытка, к слову, но само побуждение вполне достойное. Если только не пытаться убить новообретенное растение сразу после покупки.

— Прости, пожалуйста, за вчерашнее, — произнес он. — Я знаю, ты уже это слышала...

Не слышала.

Но ладно. Может, он всю ночь тренировал искупительные речи у себя в голове.

— ...но мне действительно чудовищно стыдно. Я вел себя недостойно и не нахожу себе оправданий.

«Вот уж точно! Какие тут могут быть оправдания?» — подумала я, а вслух почему-то сказала:

— Да ладно, учитывая, что это был твой день рождения... Один день в году можно немного оторваться... от земли.

— Я расстался с Дианой, — неожиданно признался Костя.

Как будто я была его ближайшим конфидентом, и мы только и делали, что говорили об отношениях.

— Ради... Ани? — осторожно спросила я.

Только этой сумасшедшей в нашей жизни не хватало.

Он покачал головой:

— Нет. С Аней это было кратковременное помутнение. Просто понимаешь, мы с ней почти с самого детства вместе. Были вместе, — тут же поправился Костя. — И расстались так... нехорошо.

— Она тебя бросила, — сказала я.

Костя кивнул, глядя сквозь меня.

— А теперь ты бросил Диану. Но не ради нее.

Ради кого тогда?

— В твоем изложении это звучит куда проще, чем ощущается, — заметил Костя.

— А ты уверен? Ну, насчет Дианы?

Итак, дамы и господа, спешите видеть! Только сегодня Мария Дубровская исполняет рискованную и самоубийственную роль адвоката дьявола.

— Удивительно, но да. В конечном счете, так будет лучше для нас обоих.

Не могу не согласиться.

Хотя Диана бы, наверное, возразила.

Я поставила кактус на стол.

— Мне кажется, он вполне себе пережил краткое пребывание в холодильнике. Как думаешь?

— На это вся надежда, — отозвался Костя. — Иначе с полным правом можешь называть меня еще и убийцей кактусов.

— Еще? А кого ты до этого убил?

Я не понимала, куда делась моя злость. Всю ночь переживала и места себе не находила, а теперь болтаю с виновником этих тревог как ни в чем не бывало.

— Никого, но всех сразу. Я худший убийца — я уничтожаю хорошее настроение...

— Не переживай, — я потянулась, чтобы в подбадривающем жесте накрыть Костину руку своей ладонью, но его рука ускользнула под стол.

Я недоуменно уставилась на пустоту столешницы.

— Как его назовем? Может, Виктор? — быстро предложил Костя, явно стараясь сгладить неловкость.

— Что это за имя для кактуса?

За неимением других вариантов я снова схватилась за горшочек.

— Отличное имя! Ничем не хуже Альфреда.

— Ты так говоришь, потому что и Альфреда тоже сам придумал, — заметила я, стараясь выкинуть из головы образ его ускользающих рук. Мало ли почему так получилось. Люди делают тысячи неловких движений в секунду. А потом всю жизнь вспоминают, как облажались.

Хотя Костя, наверное, не такой.

Это я такая.

Буду до скончания веков думать о том, как неудачно потянулась к нему именно в ту секунду, когда он решил убрать руки со стола.

Маша теперь еще и мастер момента!

Я настолько глубоко закопаюсь в эту малозначительную ерунду, что в конце концов уверю себя в том, что Костя отстранился вполне сознательно. Что он меня избегает.

Может, он все-таки тайно меня ненавидит?

Но в это последнее не поверю даже я. Костя никого не ненавидит. Даже тех, кто этого заслуживает.

— А мне Виктор нравится. И он, посмотри, ну просто вылитый Виктор! — Костина рука появилась из-под стола, чтобы указать на кактус.

— Витёк-из-холодильника, — с сарказмом произнесла я. — Нет, ну, если только, может, Викто́р...

Я посмотрела на Костю. Почему-то он и глядел сегодня куда угодно, но только не на меня.

— Пусть будет Викто́р, если тебе так нравится все заграничное, Мари́, — иронично ответил он.

— Почему Мари́? Всю жизнь я была Мэри, — в тон ему ответила я и потянулась, чтобы схватить его за руку.

Он встал, как будто вновь избегая моего прикосновения.

— Ладно, Мэри, предлагаю готовить завтрак!

Я посмотрела на Викто́ра.

«Может, хоть ты мне объяснишь, что тут происходит?»

Но даже если Викто́р что-то и знал, то предпочитал помалкивать.

Глава 41. Маша

Из сладкого дневного сна меня вырвал звонок. Телефон сообщал, что от Ксюши.

Я взяла трубку, но не успела даже сказать: «Алло!», как услышала гневное:

— Клянусь, когда-нибудь я Аню убью! Вот увидишь! — грозно пообещала Ксюша. — А потом, возможно, и тебя тоже!

— А меня за что? — сонно поинтересовалась я.

— Ой, Маша! Это ты? — удивилась Ксюша. Ее голос отдалился, и я прямо так и увидела, как она отнимает телефон от уха, чтобы увидеть, кому звонит.

— Это мой телефон, — ответила я и тоже отняла его от уха, чтобы удостоверится, что не перепутала с Костиным. Хотя чего бы Костиному телефону делать в моей кровати?

— Слушай, извини! Я была в полной уверенности, что набираю Костю. Так хотела его отчитать, что на эмоциях даже не проверила, чей номер подсунул мне телефон.

— А-а-ага... — протянула я, не зная, что еще сказать.

— Просто ты у меня записана как «Маша Костя»... Но не суть! Лучше расскажи, как... э-э... вчера до дому добралась? Костя хорошо себя вел? Если нет, так и скажи, я ему еще и за это всыплю по первое число! Извини только, что не позвонила узнать, как твои дела раньше...

Как будто, если бы она не перепутала номера, то действительно мне позвонила бы.

— ...просто такой хаос в голове после вчерашнего. И не только в голове, вообще-то! Ты знаешь, что после вашего ухода произошло с тортом?

— Откуда же?

Хотя, может, и позвонила бы. Ксюша хороший человек.

— Так вот я тоже не знаю. Кто-то его украл, представляешь? Как? Вот как? Ты его видела. Он же огромный! Сколько-то мы съели, да, но оставалось еще много. Хотя какая разница, сколько там оставалось, если учесть, что кто-то упёр его вместе с подставкой! Это же были не вы, да? — внезапно подозрительно спросила она.

Почему-то у меня в голове всплыло ухмыляющееся лицо Димы.

Я не настолько хорошо его знала, чтобы со стопроцентной вероятностью утверждать, что он имеет привычку воровать праздничные торты, но если речь заходила о подозрительных типах, Дима точно возглавлял мой личный список.

Я уверила Ксюшу, что мы не брали торт (хотя возьми его Костя — именинник — это была бы как раз не кража) и добавила, что я успешно добралась до дома, а Костя вел себя нормально.

— Нормально... — повторила Ксюша. — В контексте его личности это звучит так, будто он вел себя как мудак.

— Это слишком сильное выражение, к Косте оно ни в каком смысле не применимо, — возразила я.

Ксюша рассмеялась.

— Конечно, не применимо. Поэтому я сказала «как». Передо мной уж точно не надо его защищать, Маш. Поверь, я люблю Костю так же, как и ты.

Кто сказал, что я его люблю?

И кому могло прийти в голову, что я его защищаю?

Только Ксюше...

Теперь уже я рассмеялась. Но в отличие от Ксюши, натужным и неестественным смехом.

— Раз так, давай оставим Костю на время в покое и вернемся к торту, — сказала я. — Вернее к загадке его таинственного исчезновения. Расскажи поподробней, что там у вас произошло?..

«Маша Костя», — подумала я, завершая вызов спустя пятнадцать минут.

Экран погас.

Маша-Костя.

Единое-неделимое.

В чьем-то сознании.

Но, конечно, не в моем.

Мне почему-то вспомнилось, что у Светки я была записана как «машан». С маленькой буквы.

Один из тех парней, с которыми мы познакомились летом, заметив это, сказал, что, если переставить буквы, то получится «шаман». Такая вот неожиданная анаграмма.

Тогда я приготовилась услышать какую-нибудь дурацкую шутку на этот счет, но парень посмотрел на меня с уважением. Как будто это была моя заслуга. Как будто это вообще было заслугой.

— Да... С нашей Машей лучше не шутить. А то еще нашаманит что-то — будет потом всю жизнь не везти.

— Да ну тебя, — отмахнулась я.

— У тебя и взгляд такой пронзительный, сразу видно — серьезный человек. Очень красивый, между прочим, взгляд. Ни у кого еще таких необычных глаз не видел. Как этот цвет называется? Дымчато-синий?

— Серо-синий, — улыбнулась я, — хотя твой вариант мне нравится больше.

— Колдовской цвет...

— Да где там синий? Скорее, просто серый, — фыркнула Светка, но услышала ее только я.

Сразу после этого она сменила запись на «маша». Первая буква все так же оставалась маленькой.

Сколько времени мне понадобилось, чтобы понять, что нельзя дружить с теми, для кого ты — человек с маленькой буквы? Бесконечность. Кажется, я до сих пор этого так до конца и не поняла.

Просто повезло, что Светка сама вовремя исчезла с моего горизонта. Иначе я так и продолжила бы смиренно отыгрывать роль второй скрипки, только смутно ощущая, что что-то идет не так.

А что было бы, встреть Светка Костю?

Что, если бы он появился в моей жизни, когда Светка еще из нее не ушла?

Он бы ей понравился, я чувствовала. Или, во всяком случае, она бы непременно захотела понравиться ему. Из кожи бы вон лезла, флиртовала, находила бы кучу предлогов, чтобы остаться у меня, громко и вызывающе хохотала бы, чтобы Костя слышал из соседней комнаты и надолго задерживалась бы на кухне, случись его там застать.

Меня пробрала дрожь и я помотала головой, вытряхивая из нее все мысли о Светке.

— Звонила Ксюша и грозилась тебя убить! — крикнула я Косте.

Мне было весело. То ли из-за разговора с Ксюшей, то ли потому что я вспомнила, что Диана со своим безгэмэошным печеньем к нам больше не придет.

***

Я придумала игру. Игра называлась: «Дотронься до Кости».

Прошло несколько недель, а я все еще играла.

И Костя играл тоже.

Я пыталась прикоснуться к нему, он — уворачивался с поистине дьявольской изобретательностью.

Поначалу это казалось даже забавным (как салочки, где я вечная во́да), но чем дальше, тем страшнее становилось. Я была не просто во́дой, я была прокаженной, физического контакта с которой нужно было избегать любой ценой.

На уровне словесного общения все вроде оставалось тем же самым (хотя и тут Костя как будто то и дело уворачивался), но прикосновения между нами внезапно стали табу.

Может, Костя вдруг подхватил некую болезнь?

После ночи с Аней, ага.

Но он жал руки знакомым на улице, а моя рука, потянувшись к нему, хватала пустоту.

Каждый день я убеждала себя, что мне это просто кажется. А потом думала: ну, не кажется мне, и что? В чем тут проблема?

Но проблема была, пусть я и не могла понять, какая.

Я решила, что пора загнать его в угол. Напасть. «Осалить» раз и навсегда, объявить: «Теперь ты водишь!» Заставить его увидеть меня, не то я стану призрачной дымкой, растворюсь, растаю, исчезну...

Решила, но не решилась, потому что причина его поведения вскоре стала ясна.

В очередной понедельник, когда я была дома одна, раздался звонок домофона.

Я не подошла.

Вернее, как раз подошла, но отвечать не стала. Один только звук домофонного звонка рождал во мне невыносимую тревогу. В голове промелькнуло десять тысяч ужасов, пока я слушала его настойчивые переливы. Основные ветки воображаемых сценариев сходились к тому, что пришли женщины из опеки, чтобы на этот раз точно забрать меня в детдом.

Домофон замолчал.

Потом завел свою тревожную песню снова.

Я с тоской оглянулась на дверь ванной. Перед прошлым их визитом я в панике метнулась именно туда, ища защиты у Кости.

Мне вспомнилось, как удивленно он тогда выглядел.

И как чертовски хорошо...

И как потом сказал: «Никто тебя не заберет».

Даже теперь, когда я только вспоминала его слова, по груди начинало разливаться тепло.

Я вдруг подумала: а что, если это Костя звонит по домофону? Что, если он забыл ключи и стоит внизу, терпеливо ожидая, когда я наконец открою?

После секундного колебания я схватилась за трубку. Но кто бы это ни был там внизу, ждать он уже устал.

Я побежала за телефоном — если это Костя, то он будет звонить. Но что, если он и телефон где-нибудь забыл?

Пока я думала, набрать ему самой или собираться и бежать вниз — и чего я так разволновалась? — звонивший переместился. Теперь надрывался дверной звонок.

Я кинулась к двери и распахнула ее, не глядя в глазок — уже казалось очевидным, что это Костя, но на пороге к моему удивлению стоял вовсе не он.

— Здравствуйте... — растерянно произнесла я.

— И ты, я смотрю, здравствуешь... — недобро прищурившись, процедила внезапная гостья.

Конечно, я ее узнала: это была та Костина знакомая, тетя Жанна, которая диагностировала у меня ангину, а потом провожала нехорошим взглядом на улице. Чем-то я ей очень не понравилась. И теперь, оказавшись с ней лицом к лицу, ощущала, как неприязнь так и выливается из нее пульсирующими волнами.

Я застыла, не зная, куда себя деть.

— А... а Кости нет дома...

— Понятно, — она зашла, подвинув меня, и по-хозяйски огляделась. — Зато ты тут как тут.

Лучше бы это была опека. По крайней мере, никто из них так самозабвенно меня не ненавидел.

— Хотите... м-м... чаю? — неуверенно промямлила я.

— Чаю? А ты, я посмотрю, тут хорошо устроилась. Чувствуешь себя полноправной хозяйкой, да? Понравилось чужую жилплощадь занимать? Придется вернуть тебя в реальность, девочка, и напомнить о твоем месте в этой жизни.

Не разуваясь, она принялась ходить по квартире, открывая двери и заглядывая во все комнаты.

— Прошу прощения, — откашлялась я, — но что вы делаете?

— Что я делаю? — она развернулась. — Это что ты тут все еще делаешь?

— Где? — я опомнилась и закрыла входную дверь. Хотя, может, стоило оставить ее красноречиво распахнутой?

— Где? — с издевкой повторила она. — Под дурочку-то не коси. Ты должна была уже давно собрать свои монатки и убраться восвояси!

Происходило что-то странное. Я даже не успела собраться с мыслями, а тетя Жанна продолжала:

— И чем это ты бедного Костика зацепила? Надавила на жалость? Соблазнила?

Я задохнулась от возмущения.

— Он же давным-давно пообещал тебя вышвырнуть! Но ты зацепилась так зацепилась. Крепко его окрутила!

Не знаю, почему все это слушала. Но, с другой стороны: а что я могла сделать? Это она ворвалась ко мне в квартиру, это она начала нести всю это дикую околесицу, это она...

И тут внутренний голос вкрадчиво заметил: «К тебе в квартиру? Жанна права, это, ведь даже не твой дом. И комната не твоя. И мебель в ней. У тебя, вообще, ничего своего нет...»

— Ну и чего стоишь? Давай-давай, иди, собирай вещи, и катись на все четыре стороны! И больше здесь не появляйся!

— Вы мне?

— А ты тут еще кого-то видишь? Ну! Я жду.

— Но Костя...

— Ты еще не поняла? Костя видеть тебя больше не хочет! Просто он у нас воспитанный мальчик, совестливый. Такую пиявку как ты он сам отодрать не сможет. Будет терпеть, пока ты у него всю кровь не высосешь. Так же, как его мама терпела когда-то. Поэтому я тут, чтобы сделать грязную работу за него. Собирайся!

Я потерянно оглянулась, подсознательно надеясь встретить ободряющий взгляд Кости, но наткнулась только на пустоту.

— Что стоишь?!

«Он же давным-давно пообещал тебя вышвырнуть!» — эхом в голове отозвались ее слова. Сказанные раньше, они как будто только-только дошли до сознания.

— Послушайте... — начала я.

— Нет, это ты послушай! Скоро приезжает Маргарита — между прочим, хозяйка этой самой квартиры, в которой ты так славно устроилась! — и я думаю, она вовсе не обрадуется, найдя здесь такую наглую и пронырливую девицу, как ты!

— Я... — моя речь захлебнулась, не успев оформиться. К такому валу несправедливых и абсурдных обвинений я готова не была. — Вы...

— Что «вы»? Сказать больше нечего? Конечно! Понимаешь ведь, что покусилась на чужое, захотела прыгнуть выше головы. Да вот не получилось! Знай теперь, что тебе тут не рады. Я не рада, Костя не рад, а уж его тетя тем более! Так что выметайся-ка лучше сейчас подобру-поздорову, чтобы не пришлось принимать серьезные меры. И в Костину жизнь больше не лезь!

Наверное, надо было возмутиться, защитить себя, возможно, даже жестко ответить и поставить разошедшуюся тетю Жанну на место. Но происходило худшее из всего, что можно было представить в такой ситуации: я чувствовала, что она в своем праве, а я — нет. И в голове, вновь и вновь настойчиво повторяясь, звучали слова: «Он же давным-давно пообещал тебя вышвырнуть!..»

Костя...

Обещал...

Меня вышвырнуть.

Неужели он так и сказал?

«Конечно, тетя Марго, конечно, тетя Жанна, не волнуйтесь, скоро я вышвырну Машу из квартиры. Вы абсолютно правы, ей здесь не место!»

Так это было?

Поле зрения затуманили некстати подступившие слезы. Я напрягла лицевые мышцы, пытаясь всеми правдами и неправдами загнать их обратно, но глаза превратились в два соленых озера, в которых тут же утонул весь мир.

— Давай-давай, собирайся! Долго мне еще ждать?

Я отвернулась, чтобы не доставлять ей удовольствие видом вызванных ею же слез и, не разбирая дороги, бросилась в комнату, которую теперь язык бы не повернулся назвать своей.

По-настоящему своей для меня, как всегда, оказалась только пустота.