Творящие словом в Элегме

Глава 1 Неудачная кража

В час знойного и смрадного заката, на шумном базаре ремесленного квартала, прилепившегося к мусорным лабиринтам утилизаторов, появились два высокородных господина в сверкающих одеждах. Защищая себя от воздуха, пропитанного жаром выгоревшего железа, пряной горечью расплавленных смол и запахами каких-то невообразимых для высшей касты блюд, они закрыли лица причудливыми масками-воротниками, доходящими до самых глаз. Одежды их жили своей жизнью: по тонким нитям, вплетённым в ткань, бежали лиловые искры, на нагрудных пластинах пульсировал холодный бирюзовый свет, орнамент на их костюмах испускал мягкое золотое сияние.

Рынок кипел голосами, которые спорили за место под солнцем, перекрикивая друг друга.

Титорам Амбусто Тидра Ти двигался здесь с таким же искусством, как рыбак скользит меж волн на знакомой реке. Его друг, Ходер Хор Дер Га, шёл, явно выказывая брезгливое пренебрежение ко всему, что их окружало. Приятели шествовали молча. Толпа расступалась перед ними с почтительным страхом — эти двое выглядели так, будто принадлежали к иной расе. Люди вокруг были ниже ростом, с грубыми чертами и потемневшей от солнца кожей. Одежда — из переработанных фрагментов: то, что в Верхнем городе отслужило своё и было выброшено, здесь шло на плащи, ботинки и даже украшения.

Толпа на рынке шумела и колыхалась, но у витрины с механическими кузнечиками было заметно тише. Приятели подошли ближе и остановились. Ходер медлил, всматриваясь в блестящие металлические игрушки с тонкими лапками, будто выбирал подарок. За прилавком стоял продавец — сухой, поджарый мужчина в годах, с холодным сосредоточенным лицом, в кожаном френче, увешанном шестернями, трубками и мелкими приборами; рабочие ли это механизмы или декор, было не понять. В Нижнем городе, где одежду шили из того, что выбрасывал Верхний, никто не обращал внимания на такой костюм, но примечательного в нём было куда больше, чем казалось. Он ловко выставлял заводных кузнечиков на обозрение. Несколько мгновений — и Ходер поймал взгляд продавца: едва уловимый, почти невидимый поворот головы означал слово «нет».

Ходер коротко склонил голову в ответ, тяжело, с усилием выдохнул и опустил плечи. Тит положил ему ладонь на локоть, сказал негромко — почти шёпотом, чтобы не привлекать внимания:

— Ничего, мы найдём её, обязательно найдём. Ещё не всё потеряно.

Взгляд Ходера потух, будто внутри погас последний огонёк.

Казалось, даже кузнечики на витрине на секунду замерли, реагируя на его горечь. Тит чуть крепче сжал его руку, посмотрел в глаза, которые из колючих и холодных стали растерянными, почти беззащитными, коротко обнял его и повёл вперёд, прочь от давки и смрада Нижнего города. Они уже подходили к выходу с рынка, когда Тит заметил необычную антикварную лавочку с нетипичными для этого места предметами.

Титорам замешкался рядом с приставным прилавком артефактов, разглядывая странный предмет в виде стрекозы с опаловыми крыльями, с холодным металлическим отливом и едва заметным внутренним свечением. Из полуоткрытого кармана его сияющего плаща виднелся округлый край золотой коробочки — будто нарочно дразня всех любопытных и отчаянных. Это была небрежность, которую редко прощает Нижний город.

В этот момент в гуще многоликой толпы, среди замасленных рукавов, торб и развевающихся пол плащей, мелькнула рука — тонкая, грязная, ловкая. Пальцы мальчишки из касты утилизаторов виртуозно вытянули коробочку из кармана Тита.

Тит снял блокатор. У любого другого Творца уже слетело бы с губ неумолимое слово «Антандо», воздух затрещал бы арканом-ловцом, и вор, связанный, оказался бы на коленях, вынужденный ждать расправы.

Но Титорам лишь вздрогнул, на секунду потеряв дар речи. Вместо магии — почти комическая паника: он рванулся вдогонку, неуклюже споткнулся о железный прилавок, едва не сбив с ног прохожего.

Его друг без всяких церемоний снял с лица блокатор творения и выкрикнул короткое заклинание, прозвучавшее, как будто его произнесли в рупор, перекрывая другие звуки рынка. Воздух сжался, свернулся в прозрачное лассо. Оно просвистело, как ветер, через полрынка и мёртвой хваткой обвилось вокруг босых ног мальчишки, подтянуло его обратно к благородным господам. Мальчишка, весь в песке и грязной воде рыночных луж, дрожащий, как вымокший воробей, вжался в землю у их ног, готовый к неминуемой расплате.

Тит надел на лицо воротник-блокатор творения, после чего обратился к мальчику:

— Продать хотел? — негромко спросил Титорам, возвращая коробочку в карман.

Мальчишка молча кивнул, всё ещё пряча глаза.

— Кража — это слишком просто, — спокойно заметил Тит, — любой человек способен на большее, и ты в том числе. Есть вещи ценнее быстрой выгоды.

Говоря это мальчику, он скосился на приятеля, который смотрел на него с явным осуждением. «Опять ты со своим...» читалось в его глазах.

Тит между тем продолжал:

Приходи завтра вечером — вот адрес, — Титорам протянул мальчишке свернутую полоску бумаги с печатью. — Научу тебя искусству, как творить, а не красть.

Растерянный мальчик, словно не верящий, как можно не получить наказания за содеянное, схватил бумажку и дал дёру, тут же исчезнув в людском потоке.

Ходер, явно недовольный случившимся, нахмурился и проворчал себе под нос сквозь уже возвращённый на место блокатор творения:

— Ты же знаешь, запрещено правилами. Это выйдет боком.

— Если не я... то никто, — тихо ответил Титорам. — Есть вещи выше правил...

— Ты научишь весь Нижний город творить. А потом нам, элите, места не останется — а с местом, сам знаешь, и так большие проблемы сегодня.

— Может, и не останется, — улыбнулся Тит внезапно легко. — Зато справедливости прибавится. А с ней и надежды.

— Ну вот ты опять за своё! — с досадой процедил сквозь зубы Ходер, нервно одёргивая плащ. — Как будто сам не знаешь, что великое ремесло предназначено для достойных!

Продолжать разговор не стоило, поэтому Тит сделал примирительный знак и пригласил Ходера жестом к выходу с базара.

Они шли по вечернему Среднему городу. Воротники-блокаторы, плотно облегающие нижнюю часть лица, позволяли им разговаривать свободно, не производя лишних артефактов при каждом сказанном слове. Местные жители с любопытством косились на двух представителей высшей касты, разгуливающих в нетипичном для них месте.

— Удивительно, как быстро здесь меняются запахи, — заметил Ходер, скользнув взглядом по лавке с аппетитными на вид хлебами и булками.

— Запах хорошей еды перебивает даже мерзкий запах гари с помоек утилизаторов. Лавочники знают своё дело, — едва заметно улыбнулся Титорам, не поворачивая головы.

— Ты называешь эти булки, слепленные грязными руками, хорошей едой? Может, ты это ещё и пробовал? — с отвращением, чрезмерно эмоционально для своей касты, отреагировал Ходер.

— Есть это можно. Это ещё ничего, в этих кварталах есть вещи пострашнее, я потом тебе расскажу, если захочешь, — ответил Титорам, привычно и осторожно уведя разговор в сторону, опасаясь обсуждать данную тему, потому что в их кругах употребление не сотворённой, а изготовленной руками пищи приравнивалось к осквернению себя.

В Среднем городе шаг их замедлился. Подъём становился круче — но дело было не только в этом. Им не хотелось расставаться.

Узкие улицы были ярко освещены. Фасады домов сверкали разноцветными отблесками от витражных фонарей. Здесь можно было вести себя более естественно. Воры-карманники тут, конечно, тоже встречались, но значительно реже. Жители приветствовали господ лёгким движением раскрытой ладони или коротким изящным поклоном головы.

— Смотри, какие тут красотки, наверное, в твоём вкусе, как и те булки, — поддел Ходер Тита, кивнув в сторону молодой женщины, проводившей их улыбкой и пристальным взглядом.

— Будешь ёрничать, пойдёшь завтра один на поиски сестры, — тихо ответил Титорам. Он был напряжённее, чем выглядел: маска давала ощущение защищённости, но не избавляла от стойкой привычки диссидента следить за каждой интонацией, за каждым жестом собеседника, чтобы ненароком не выдать что-то лишнее.

По мере того как приближались стены Верхнего города, освещение становилось ярче, дома выглядели уютнее и чище. На границе Среднего и Верхнего города Титорам и Ходер на миг замедлили шаг, обменялись коротким рукопожатием. Здесь их дороги расходились.

— Завтра увидимся в Академии, — просто сказал Ходер.

— Конечно, — Титорам сделал круговое движение правой рукой на уровне груди и приложил её к сердцу — знак «до встречи».

Их взгляды на миг пересеклись — будто Ходер хотел сказать ещё что-то, но лишь выполнил тот же прощальный жест. Титорам проводил его глазами, пока силуэт друга не пропал в сиянии фонарей Верхнего города. Только тогда он глубоко вдохнул — и шагнул обратно, в тень извилистых улиц внизу.

Глава 2 Видение Титорама

Когда фигура Ходера растворилась в светлом проёме ворот Верхнего города, Титорам свернул в боковую улочку, идущую вдоль крепостной стены. Он шёл между высокой стеной и домами с разноцветными фасадами, краски которых смягчал вечерний свет; над дверями висели причудливые старинные колокольчики, на окнах — полупрозрачные занавеси, а на узких балконах отдыхали старушки с чашками чая. Смех и птичьи трели наполняли переулки, мягко погружая Тита в уютный кокон детских воспоминаний. Именно этой дорогой он когда-то ходил с матерью к её дяде Исту. В те годы старик ещё творил словом, создавая для маленького Тита чудесные игрушки, и бережно учил его мастерить первые артефакты, помогающие его голосу развиваться и быстрее достигать совершенства.

Он шёл быстро, его путь лежал в «Кладовую Памяти». Тут обитал Ист — Пророк-молчальник, который теперь презирал блокаторы творения и не произносил ни единого звука. Он общался с Титом с помощью знаков и письма на обрывках кожи или пергамента, на всём, что было под рукой, а также необычным способом, доступным немногим, — передачей мыслеформ.

Титорам вошёл в узкий двор, где уже ничто не напоминало о ярких красках Среднего города, и даже свет здесь ложился тускло и неровно, напоминая о другом, призрачном мире — за пределами сущего. Дом стоял тихий, окна его были темны, а стены словно дышали памятью о прошлом.

Пророк Ист — отшельник и медиум, некогда принадлежавший высшей касте, — теперь был признан изгоем. Он не произносил ни слова, но все знали: никакая тайна не укроется от него, ведь он умел читать мысли людей, ощущал вибрации времени и мог предугадать будущее. Даже мог видеть сквозь холодный камень стен. Загадкой для Тита было, почему Академия терпит это и не изолирует Иста; он объяснял себе это лишь его молчаливостью и замкнутостью.

Дверь открылась сама, лишь только он протянул руку к кольцу-стукалу. Старик уже ждал его. Он был настолько худ, что казался почти прозрачным, тем не менее его неспешные движения демонстрировали силу и уверенность. Вместо приветствия — тёплый, пристальный взгляд и пригласительный жест присесть на грубое кресло, сбитое из досок.

Молчание здесь не давило, а, наоборот, наполняло комнату смыслами, которые нельзя было высказать. Тит опустился на сиденье, повинуясь незримой воле Иста, прикрыл глаза и погрузился в глубокое забытьё. Этот мир исчез, растворился, и он увидел совершенно другую картину.

Титорам увидел себя стоящим босиком на чистом, сверкающем песке под безоблачным голубым небом. Кристальный воздух был наполнен абсолютной свободой, а каждый новый звук казался обещанием чуда. Рядом с ним веселилась компания молодых людей, которые сотворили для себя великолепный пикник на берегу ручья. Их стол, покрытый шёлковой тканью, ломился от фруктов, мяса и других диковинных блюд. Они смеялись, выкрикивали случайные слова — «Дерево!», «Река!», «Дом!» — и мир послушно следовал их пожеланиям, наполняясь гигантскими цветами, витиеватыми растениями, пёстрыми игрушками, забавными механизмами или даже красивыми домами.

— Я буду жить в доме, сотканном из кружева! — говорила пышногрудая рыжая женщина, допивая бокал игристого вина. И кружевной дом уже творился вблизи их пиршества.

— Да, конечно, дорогая, это летом, а зимой мы будем путешествовать в моём парящем доме с садом! — отвечал ей стройный бородатый красавец, одновременно указывая на контуры творимого его словом летающего дома.

— Величие! Только величие достойно человека! — голосил высокий нескладный юноша, и величие материализовалось в странную громоздкую абстракцию, некрасиво нависшую над столом, но это только развеселило компанию пирующих.

В этом неуёмном сотворении не было ни страха, ни сомнения — только восторг от бесконечных возможностей. Всё пространство вокруг наполнялось различными нужными и ненужными предметами: люди радостно творили с помощью слова — для себя, для других, просто ради того, чтобы проявить свою сущность.

Среди множества голосов, пробующих силу слова, особенно выделялся один, принадлежащий юной девушке с сияющими глазами. Она смеялась громче всех; её смех превращался в радужные мыльные пузыри и смешных бабочек. Она вскочила на кресло и, подбадриваемая компанией, выкрикнула:

— Моё Крыло!

В одно мгновение на её спине появились странные, чуждые для её тела наросты, которые быстро превратились в прозрачные крылья какой-то гигантской бабочки. Компания сначала ахнула — все ринулись к ней в изумлении и восторге. Девушка попыталась пошевелить крыльями, но лицо её тут же исказила боль.

Всем показалось, что она будет летать как птица; на лицах, устремлённых на неё, было восхищение.

Но очарование смелым экспериментом длилось один миг: материя крыла стала разрывать её кожу, мышцы не выдерживали, грудная клетка выгибалась, по телу змеились кровавые разломы, приносящие нестерпимую боль; крик девушки превратился в мучительный визг. Она упала на песок, а крылья, всё увеличиваясь, выворачивали её тело, пока она, обессилев, залитая кровью, не затихла навсегда.

Тит подбежал к девушке; её остекленевшие огромные глаза показались удивительно знакомыми. Его ноги тонули в её крови, он закричал, но никто из присутствующих его не видел и не слышал.

Несколько мгновений они не могли пошевелиться, но затем чей-то голос пробился сквозь ужас общего оцепенения:

— Воскресни!

— Вернись…

— Живи…

— Дыхание!

— Моё Крыло — отмена!..

Слова летели, как будто в пустоту; их выкрикивал юноша, сжимавший ещё тёплую руку девушки. Но с ней ничего не происходило. Тело её лишь сильнее погружалось в песок, а из груди вырвался странный, ужасающий звук, от которого завяли все растения, до которых он долетел, а юноша вдруг упал без чувств.

Тогда один из компании опустился на колени и заорал во всё горло: — Пусть хоть кто-нибудь их спасёт! Как это сделать?

В ответ на его страшные крики вмиг возникла уродливая конструкция, с которой капала на землю чёрная, мерзко пахнущая жижа. Этот запах усилил ощущение бессилия и тоски у всех, кто оказался на месте трагедии. Повисла зловещая тишина.

Друг девушки очнулся, губы его пересохли, и он привычно произнёс: — Стакан воды…

Но стакан не появился. — Воды! — прокричал встревоженный странной ситуацией юноша. Результата не было.

— Я утратил дар творения! Вся моя энергия ушла в песок вместе с кровью нашей подруги!

— Быть творцом не значит быть богом…— горестно заключил юноша, утративший свой дар.

Оцепенение спало, сменившись лихорадочным желанием загладить вину. Друзья погибшей сотворили над телом хрустальный саркофаг и завалили его цветочными венками, а рядом развернули полотно с правдивой историей трагедии. В толпе воцарилась зябкая тишина; теперь каждому стало ясно: слово может не только дарить жизнь, но и отнимать её. Появились первые «запретные списки» — предостережения не пытаться воскрешать мертвых или менять судьбу.

Но скорбь быстро переросла в навязчивое желание заместить свою печаль чем-то более позитивным, порадовать усопшую дарами. К саркофагу потянулись люди, соревнуясь в создании поминальных подношений. Воздух дрожал от роящихся слов, и они материализовались в горы бесполезных шедевров: золотые кубки, стеклянные статуи, поющие механизмы и сладкие фрукты, которым не суждено было быть съеденными, — всё это вскоре образовало подобие пирамиды.

У подножия её сидел юноша по имени Набия, вынужденный теперь жить подаянием, ведь творить голосом он больше не мог. Он рыдал и посыпал голову пеплом, но всё было напрасно. Зато он мог свободно рассказывать о том, что случилось, всем, кто подходил к пирамиде. С каждым разом он разукрашивал историю новыми подробностями. Люди слушали, дивились, что человек говорит, но ничего не происходит, и творили ему за его рассказы еду и одежду. Тит смотрел на это с недоумением: в его мире лишённый дара был бы неприкасаемым парией, а здесь люди сидели у ног нетворящего и слушали его, как чудо. Потеря голоса ещё не стала клеймом и проклятием.

Пирамида над телом девушки разрасталась с невероятной скоростью. Творчество в память о погибшей оборачивалось свалкой сожалений: творения стали уже не дарами, а грудой забытого. Красота ломала красоту; слои сверкающего хлама давили на основание, пока конструкция не начала осыпаться. С глухим гулом мавзолей рухнул, погребая под собой тело девушки и её историю. Место недавнего горя мгновенно обратилось в обычную свалку — хаотичное кладбище вещей, где изысканные артефакты смешались с грязью, став неотличимы от будущего мусора Нижнего города.

Настроение Тита, которого, к слову, никто не замечал, переменилось: восторженно-возвышенное уступило место угнетённому. Смерть прекрасного создания, страдания её друзей, превращение горы даров в помойку — всего этого было достаточно, чтобы вызвать лишь скорбь и тоску.

Юноша так и сидел у осыпающейся груды поминальных подношений. Тит хотел что-то сказать, подбодрить его, и приблизился к Набии. Тот посмотрел прямо в глаза Титу, но не увидел их — взгляд его скользил сквозь, будто через толщу времён.

— Ты знаешь, что мёртвым нужны памятники, а живым — предупреждения, но иногда памятники мёртвым и есть наилучшие предупреждения, — произнёс Набия словно самому себе, и в этот миг Тит очнулся от забытья.

В туманном мире между сном и явью лицо юноши на мгновение пересеклось с чертами строгого Учителя, который внимательно смотрел на него.

Тит очнулся внезапно — в полутёмной комнате, наполненной мягким светом. Он сразу узнал дом Иста, видение ещё не отпускало — воспоминание о древней боли сидело под кожей, словно невидимый ожог.

Учитель был неподалёку, ничем не выдавая эмоций. Его глаза поблескивали в тусклом освещении. Он медленно повёл рукой, жестом указывая: «Довольно на сегодня. Ступай.»

В знак уважения Тит опустил свой блокатор творения и, склоняясь в поклоне, задержал взгляд на лице Иста, позволив увидеть ему своё чистое, открытое лицо — жест абсолютного доверия. Он быстро сотворил кувшин с водой и блюдо свежих фруктов для Иста и вышел за дверь в совершенно тёмный дворик, а затем через невысокую калитку — на освещённую улицу. Уютный Средний город с его фонарями и тихими переулками казался сейчас ненастоящим, словно нарисованным поверх кошмара. Тит шёл, не чувствуя дороги под ногами, и всё ещё слышал тот ужасающий звук, вырвавшийся из груди девушки. Мысли путались, отказываясь складываться в стройную картину. Он знал одно: то, что показал ему Ист, было не просто видением. Но что это значило — он пока не мог понять.

Глава 3 Титорам Амбусто Тидра Ти

Блокатор творения, что носил Титорам, был не просто приспособлением — это был артефакт, символизирующий власть и магию его касты. Конструкция плотно охватывала горло и нижнюю часть лица, органично следуя анатомическим линиям, так как являлась воплощённой в слове мысленной волей Тита.

Поверхность будто жила своей жизнью: по деталям скользили всполохи золотистого сияния, на пластинках проступали линии горящих рун, а тончайшие диски контроля испускали холодный пульсирующий блеск. Фронтальные серебристые щитки могли подниматься и закрывать лицо до самых глаз.

Устройство гасило любые потоки созидания и в момент активации излучало тихое, почти неуловимое мерцание, преобразуя в свет исходящую от творца энергию слова.

По дороге домой Тит пытался воспроизвести в голове сцены увиденного, но они рассыпались, как песок. Вопросов стало только больше, но идти за новыми ответами к Исту бессмысленно: человек, передающий знания в виде мыслеформ, ощущений и видений, сам решает, кому и когда открывать нужные именно ему знания.

Он сам не заметил, как вошёл в Верхний город, и очнулся только на своей улице, сверкающей мягким сиянием. Над головой парили светлые мосты, звуковые растения пели на разные голоса. Город не изменился за то время, что он был в доме Иста, но теперь Тит смотрел на всё вокруг через пелену недавнего видения.

До виллы его родителей оставалось несколько десятков шагов. Он видел гладкие фасады домов, которые текли, как волны, стеклянные сферы света в нишах белоснежных стен, едва заметные дорожки, прячущиеся за иллюзорными шторами светящихся растений. Всё было знакомым, но что-то изменилось — возможно, не во вне, а внутри него. Он вошёл в ворота родительского дома погружённый в свои ощущения. Тишина здесь была особой — мерцание растений не нарушало покоя, а словно подчёркивало звуки ночи; он наслаждался ею, пока шёл по великолепному саду, созданному голосом матери.

Подойдя к дому, Тит на мгновение задержался у причудливо изогнутого входа — массивная арка, наполненная внутренним сиянием, казалась частью волны, застывшей в момент разлива. Внутри было ещё светлее: просторные залы и плавные линии стен напоминали о подводных гротах, а лестница из голографического стекла уводила куда-то вверх, в обласканный лунным светом центральный холл второго этажа. В ночное время лестница не выводила никаких проекций, зато днём она была акцентом в интерьере и меняла свой вид по воле хозяев.

Родители, по всей видимости, уже спали: в их комнате светилась только узкая полоска ночника за матовыми панелями.

Тит скинул обувь и привычно прошёл на кухню, коснувшись сенсорной панели на стене. Он машинально налил стакан воды, сделал глоток и лишь теперь почувствовал, как сильно устал. Оставив стакан на столе, Тит прошёл на второй этаж к своей комнате — её стены были закруглены и слегка светились. Он переоделся в ночную одежду, на ходу разбрасывая вещи, и несколько минут сидел, глядя в огромное окно, где над горизонтом висели две тускло сияющие луны.

Мысли текли, как вода: о древней магии и ошибках, сделанных давным-давно, о тех, кто делил мир на достойных и недостойных, о силе, которая больше не кажется благословением… Титорам взял красивую тетрадь и начал описывать свои видения, но отложил, не окончив, и пошёл спать. Он лёг на мягкое ложе, медленно перебирая в голове впечатления сегодняшнего дня, и погрузился в сон. Несмотря на усталость, тревога не отпускала Тита — он ворочался с боку на бок всю ночь.

Рано утром его разбудил едва уловимый звук, будто что-то зашелестело под самым окном. Открыв глаза, он на мгновение подумал, что всё это очередное наваждение, — но тьма ночи уже отступала перед первыми лучами рассвета. Тут же вспомнилась встреча с Истом, тени прошлого, мальчик из Нижнего города; сна, как будто и не было.

Он недолго лежал, глядя, как в окно проникает молочный свет первого солнечного луча, а затем медленно поднялся. В доме сохранялась хрупкая, звенящая утренняя тишина; шум фонтана за окном казался приглушённым, как если бы тот не до конца проснулся.

На кухне сенсорная панель встретила его мягким светом приветствия — привычное движение пальцев, и свежая вода наполнила его ладонь прохладой. Тит машинально взглянул на себя в зеркальную поверхность полки: усталое, но всё ещё юношеское лицо, тёмные круги под глазами, волосы чуть растрёпаны — признаки плохого сна, с которым даже сотворённое матерью снотворное не всегда справляется, тем более что он вчера его не принимал.

Он задумчиво пил воду, когда уловил звук из открытых дверей — всё тот же негромкий шелест, будто кто-то ходит по саду. Это была мать — она часто вставала на рассвете заниматься растениями, но что-то в этих шагах было чужим… или это шаги не одного человека?

Тит накинул лёгкую накидку и выглянул наружу. Сквозь полупрозрачную листву в глубине сада он увидел мать, которую сопровождала молодая женщина. Это была девушка очень знатного и высокого рода, которую прочили Титу в жёны.

Нзиза Суарэ Нифуджви Ио была примером редкой красоты даже среди первых красавиц касты — дочь древнего дома, воспитанная в строгости следования идеальной форме. Лицо её было совершенным, как отполированная слоновая кость; высокие скулы, изогнутые брови, большие тёмные спокойно-ясные глаза с золотистыми вкраплениями — наследие рода, считающего свою кровь чуть ли не основой гармонии этого мира. Даже походка её была выучена с младенчества: в ней не было ни спешки, ни медлительности, ни тени сомнения — лишь безошибочное ощущение собственного достоинства.

Одежды Нзизы Суарэ Нифуджви Ио были безупречны вплоть до последних штрихов — даже утренний наряд её казался сотворённым не для ранней прогулки, а с тайным заявлением миру о статусе, красоте, принадлежности к высшим. Её волосы были убраны в сложную структуру, украшенную светлым переливчатым орнаментом — ни одной выбившейся пряди, ни малейшего изъяна на перламутровой коже. Её голос, слышимый через блокатор творения, был мягок, но в нём была холодная властность — такой оттенок в звучании имеют лишь те, кто вырос в мире, где порядок важнее желания.

Для родителей Тита эта помолвка казалась высшим благом: союз двух великих домов обещал укрепить позиции в культурных и властных слоях Верхнего города. Она была идеальной партией: разумна, возвышенно спокойна, начитанна, прекрасно владела творением, а ещё — знала цену недосказанности и умела молчать лучше любого мужчины.

Но ни одно из этих достоинств не трогало Тита. В их отношениях сквозил тот едва уловимый внутренний холод, что жил между ним и Нзизой с первой встречи. Он понимал, что в такой семье будет ощущать себя как под куполом безупречно обставленного зала, под неусыпным и невидимым надзором — где даже простые семейные отношения оборачиваются ритуалом, а внешнее спокойствие сродни стылой воде.

Само её присутствие казалось ему тонкой, кристаллически-совершенной клеткой — клеткой без решёток, в которой вся жизнь превращается в безупречную, но режущую одиночеством мёртвую гармонию. За её идеальной красотой угадывалась не природа, а утончённая, привычная с раннего детства муштра.

Потому-то, увидев утром нежданную гостью в саду, Тит ощутил не радость и не досаду, а внезапный, тяжёлый прилив тревоги.

Тит взлетел вверх по лестнице в свою комнату и молниеносно оделся, схватил свои вещи, быстро спустился вниз и выскользнул через чёрный ход. На пороге он столкнулся с молодой служанкой, которой жестом показал, что он очень спешит и просит никого не беспокоить его уходом. И сунул ей в руку творительный артефакт из своей золотой коробочки.

Он ни разу не оглянулся, быстро пройдя по саду к дальней калитке. На секунду задержался, провёл пальцами по холодному металлу, нащупывая щеколду, — и пошёл вверх по параллельной улице, где первые лучи солнца начинали высвечивать на дороге замысловатый рисунок, созданный тенями от сплетённых ветвей.

Влажный ароматный утренний воздух Верхнего города обдувал его лицо, тревога постепенно рассеялась. Тит сжимал в руке узкую длинную сумку, в которой лежали пособия для вечерних занятий с детьми; всё окружающее будто отодвинулось на второй план, так как он обдумывал предстоящий урок.

Улицы Верхнего города были ещё пусты — магистрали только наполнялись дневным светом, и пение голосовых растений отражалось негромким эхом между излучающими жемчужное мерцание стенами домов. Город в ещё не погашенном искусственном свете недавней ночи казался декорацией, которую срочно меняют для следующего акта.Тит шёл быстро, не глядя на окружающих; он думал о неприятностях, которые точно ждут его дома вследствие его бегства и нежелания общаться с милой родителям девушкой. Будут расспросы, упрёки или, наоборот, отстранённая тишина — всё, кроме настоящего участия. И зачем она вообще пришла в столь ранний час?

Но сейчас Тит ощущал почти эйфорию: здесь и сейчас он мог быть сам собой.

Глава 4 Академия звука

Академия Звука, куда направлялся Тит, была сердцем всей цивилизации, где верховная власть и сакральное знание сливались воедино. Это было место абсолютной силы, где старейшины направляли ход всей жизни, величайшие учёные разгадывали тайны мироздания, а молодое поколение училось обуздывать творящий голос, и здесь же, в обширных архивах, покоилась библиотека Элегмы — священное хранилище знаний о творении словом, накопленных за тысячелетия.

Когда Тит миновал вход — огромную роскошную дверь, откликающуюся на его амулет и отпечаток большого пальца, — он оказался в главном вестибюле: здесь каждый звук уносился вверх, становясь безобидными эфемерными огоньками.

Стены — мерцающие, будто сотканные из натянутых звуковых оболочек, — поглощали и утилизировали любые акустические колебания. Здесь была территория, где можно было разговаривать, не создавая новых артефактов творения без применения блокаторов.

Внутри всё было привычно для Титорама. Свет падал особым образом — не холодным верхним потоком, а как бы исходил изнутри стен, создавая исключительно равномерное и приятное освещение. Тит замедлил шаг, поднимаясь по широкой лестнице, словно выведенной плавной мелодией.

Главные аудитории представляли собой спиралевидные амфитеатры с креслами, меняющими форму под фигуру и стиль пришедшего, где материализация слова происходила только при отключении локального блокатора.

За стеклом одной аудитории виднелись силуэты: кто-то пришёл на рассветные занятия заранее, кто-то дремал — с блокаторами, плотно закрывающими лица; кто-то, напротив, тихо водил пальцами по струнам, издавая зыбкое облако последовательностей невидимых звуков на нетворящем инструменте. Тит подумал: только в музыке, только в звуке можно выразить свои чувства по-настоящему, и почему-то перед его мысленным взором возникло лицо Мзии.

Он остановился на миг, стараясь ответить на вопрос, регулярно возникавший в нём, в родной Академии: свой ли он здесь?

У высоких парадных дверей в конце просторного холла он вздохнул, отбросил тревожные мысли и вошёл внутрь громадного зала, по которому уже разносились первые, едва уловимые голоса.

Это был Зал Заседаний — по сути, гигантский блокатор творения. Говорить здесь следовало не громко: иначе можно было перенапрячь его возможности. Если бы все присутствующие при полном зале вдруг дружно закричали, мощности устройства, вероятно, не хватило бы, чтобы противостоять такому напору творящей энергии. Но, естественно, подобные эксперименты в этом зале проводить никто не собирался.

Выступающий с кафедры использовал для усиления голоса специальные устройства: передающий усилитель, напоминающий древние ритуальные рога, и слушающие диадемы — тонкие, почти невесомые, с вплетёнными в ободки резонансными нитями, — располагавшиеся над креслами слушателей.

Зал давно заполнили академики, учёные и мастера Академии Звука. Гул голосов затих, когда лектор занял своё место у кафедры. Его блокатор, опущенный на плечи, выдавал высокий статус: по его поверхности проходили тонкие светящиеся линии, создававшие затейливый плотный узор. Он начал без лишней торжественности ровным, певучим голосом:

— Мы сегодня собрались поговорить о Великом Пророке древности. Его имя известно каждому, но задумывались ли вы, что по-настоящему стоит за его великим подвигом? Все мы знаем с детства: Набия утратил дар творения ради любви. За эту жертву боги одарили его другим даром — даром Миссии. Только лишившись могущества, он впервые смог говорить с народом теми же словами — но уже без наказания творением. Он смог доносить высшие истины до людей: о порядке и воздержании, о великой любви и жертве — истины, внушённые ему богами. Он был Великим Учителем, основоположником нашей философии и религии, давшим нам законы безопасной и счастливой жизни в Благословенной ткани Вселенной.

Лектор сделал паузу и обвёл зал долгим взглядом:

— Тяжёлая, осознанная, добровольная жертва ради великой любви!

Тит внезапно вспомнил вчерашнее видение: «Это была глупая случайность. Всё произошло по неведению».

Лектор между тем продолжал:

— Кто из нас может судить о помыслах того, кто носил самый сильный голос в мире, а затем утратил его? Он стал Учителем — но учителем не творения, а терпения, слушания, сострадания… Он разделил нас на достойных владеть даром творения и недостойных!

Зал погрузился в тишину.

— Важно лишь то, что, только утратив главное, этот человек стал великим проводником смыслов, открыл миру новую возможность — использовать слово без творения.

Голос лектора утратил певучесть и зазвучал особенно пафосно:

— Мы, однако, должны разделять: нашего Не творящего Миссию и лишённых дара творения парий из низших каст. Не стоит смешивать утрату дара у Пророка с бездарностью и косностью тех, кто бесславно живёт внизу, не умея творить словом. Истинный подвиг Мессии — не в отказе от дара творения, а в Священной проповеди, осветившей жизнь последующих поколений.

Тит слушал выступление, едва заметно склонив голову. Случайность, выросшая в легенду. Судьба, выдуманная потомками… Но для чего? Пророк жил в эпоху зарождения мира, когда ещё не существовало каст, городов, иерархии — все обладали даром творения, но не знали меры. Почему потом всё было переиначено и превращено в какой-то великий подвиг? — Тит поймал себя на том, что уже не слушает лектора.

Лектор замолчал. В зале повисла тишина — не пустая, а наполненная общим благоговением, как после молитвы. Кто-то тихо выдохнул: «Слава Набии». Другой прошептал: «Только великий дух и великая любовь способны на такую жертву…»

Несколько академиков склонили головы. Один даже провёл пальцем по поверхности своего блокатора — жест почти ритуальный, будто касался святыни.

Тит сидел неподвижно. В ушах у него всё ещё звучало: «Тяжёлая, осознанная, добровольная жертва ради великой любви!»

А перед глазами — не величественный образ Пророка, а то, что показал ему Ист вчера в «Кладовой Памяти»:

Жаркий день у подножия поминальной пирамиды — ещё не монумента, а просто кургана из наспех сотворённых даров. Молодой человек сидит на корточках, плечи опущены. Он уже не плачет. Он просто сидит — потому что деваться некуда. Потому что его голос мёртв.

Он не стал Учителем по зову богов. Он стал им потому, что больше не мог творить — и впервые обнаружил, что его слова, лишённые силы творения, всё ещё действуют.

Люди слушали его потому, что это было диковиной: человек говорил — и ничего не появлялось. Они приходили посмотреть на него как на чудо, а он, почти обезумевший от потери своего дара, говорил и говорил, возможно, надеясь, что дар в какой-то момент вернётся.

Он не знал, что нельзя возвращать дыхание в тело, уже не принадлежащее этому миру. Он просто нарушил правила, которых не знал. И в этом неведении — в страхе, в горе, в попытке загладить непоправимое — родилось не чудо, а новая форма власти: не творить вещи, а захватывать словом умы.

— Великий Пророк показал нам путь, — тихо произнёс кто-то в первом ряду, — путь смирения и служения.

— Да, — подхватил другой, — только тот, кто способен на великую любовь, достоин быть Учителем.

В зале закивали. Лица светились убеждённостью. Для них это была священная истина, впитанная с молоком матери.

Тит медленно встал. Никто не обратил внимания. Все ещё были погружены в общее чувство святости момента. Он вышел тихонько в боковую дверь — просто исчез, словно его и не было.

В холле его встретил рассеянный солнечный свет, преломлённый в тысячах граней изогнутых окон. Дышалось тут легче, чем в зале, но не свободнее. Свобода, как понял Тит, давно стала преступлением — особенно когда она начинается с сомнения в том, что все считают святым.

— Ты выглядишь так, будто только что увидел призрака, — раздался знакомый голос за спиной.

Тит не обернулся. Он знал этот тон — насмешливый, но с затаённой тревогой, как всегда, когда Ходер пытался скрыть волнение за маской сарказма.

— Может, и увидел, — ответил он тихо.

Ходер подошёл ближе. Его блокатор творения был опущен — лицо открыто, глаза уставшие, но ясные.

— Я слушал лекцию по ретранслятору, — сказал он, прислонившись к колонне рядом. — Все в восторге. Говорят, лектор наконец-то раскрыл суть Мессии.

Он помолчал, глядя на Тита.

— А ты? Ты опять смотришь сквозь слова, будто видишь то, чего нет.

— Я вижу то, что скрывают, — поправил Тит. — Вчера в доме Иста… мне открылась правда. Не та, что в учебниках. А та, что стёрта…

Он сделал паузу — короткую, как вдох перед ударом.

— Намеренно стёрта.

— Ты же знаешь, что Ист — изгой. Его видения… быть может, не ближе к истине, чем наши священные книги.

— А Пророк — каноничен, и поэтому он — истина? — горько усмехнулся Тит.

Он понизил голос:

— Набия не жертвовал даром. Он его потерял. Случайно. Пытаясь воскресить девушку, к которой хорошо относился. Он сидел у пирамиды поминальных даров не потому, что любил её до безумия, а потому что… ему больше некуда было идти. Его голос умер.

Ходер побледнел. Он оглянулся — не подслушивает ли кто. В Академии такие слова могли стоить карьеры. Или даже свободы.

— Ты сошёл с ума? — прошипел он. — Если это услышат…

— Пусть услышат, — твёрдо сказал Тит. — Пока мы верим в красивую ложь, настоящие люди продолжают исчезать, как твоя сестра, или жить в нищете, как мальчишка на рынке — все, кто не вписывается в вашу «гармонию».

Ходер сжал губы. Он не стал спорить, потому что в глубине души чувствовал: что-то не так с этим миром. Но признать это значило предать всё, во что он верил с детства.

— Сегодня ночью я снова иду вниз, — сказал он наконец. — Один.

— Не один, — ответил Тит. — Я с тобой. И не потому, что ты мой друг. А потому что…

Он сделал паузу — короткую, почти незаметную, — но в ней скрывалась потаённая боль и тревога.

— Ты ведь сам знаешь, что в мусорных лабиринтах творится: людей из высших каст не похищают просто так. Там есть те, кто делает страшные вещи с похищенными, чтобы заставить их работать на себя. А расплата наших…

Тит не договорил. Но Ходер понял. Его пальцы сжались в кулаки — не от гнева, а от страха.

— …Мне дорога твоя сестра, — закончил Тит тихо. — Почти так же, как тебе.

Ходер долго смотрел на него, в глазах читалась благодарность, которую тот не смог выразить словами. Потом медленно, будто нехотя, отвёл взгляд.

— Встречаемся у южных ворот в полночь. И если ты опоздаешь — я уйду без тебя.

— Не опоздаю, — сказал Тит. — А сейчас я уже опаздываю на свой семинар. Вечером приду сразу после занятий с детьми.

Они разошлись. Ходер — к архивам, где хранились «правильные» версии истории, выверенные до последнего слога. Тит — в малый зал Двенадцатой Спирали, где под мерцающими сводами собирался его семинар по философии восприятия.

На двери — табличка: «Титорам Амбусто Тидра Ти». Тема: «Первоисточник знания и реализация творения?»

В зале собралось лишь несколько студентов. Тема лекции многих пугала: она касалась первоистока творения — вопроса, на который у догматической теологии Академии не существовало безопасного ответа.

Тит поздоровался, вышел в центр аудитории, оглядел присутствующих и негромко произнёс: — Представьте: вы — Первый. Вокруг нет ничего, только вы и Ткань Бытия, готовая откликнуться на ваш голос. Вы хотите сотворить яблоко. Каким оно будет? — Круглым. Красным, с хвостиком, — неуверенно отозвался юноша с первого ряда. — Как нас учили. — А если вас никто не учил? — Тит перевёл взгляд на притихшую студентку. — Чтобы яблоко воплотилось, нужен детальный образ. Звук, Форма, Ощущение — вы должны не просто назвать его, но почувствовать тяжесть, вкус, фактуру кожицы ещё до того, как оно появится. Откуда вы возьмёте знание о сладком вкусе или форме круга, если никогда не видели солнца и не пробовали мёда?

Девушка растерянно теребила край рукава: — Нам показывали картинки в учебниках... Родители давали плоды. — Именно, — согласился Тит. — Мы не познаём мир, мы лишь повторяем заученные формулы, копируя чужие образы. Но откуда взялся Первообраз?

— Ну, положим, яблоки сотворила сама Ткань Вселенной, как и людей, — вставил с места бойкий юноша. — Мы видим их на деревьях — у нас есть изначальный образец.

— Суть не в яблоке, — ответил Тит. — Сколько предметов вокруг, которым нет аналога в природе? Откуда появились эти образы?

Девушка растерянно переглянулась с однокурсниками, словно ища у них защиты от этой пугающей мысли: — Но ведь... без первообраза творение невозможно, — тихо, почти умоляюще произнесла она. — Если попытаться создать что-то вслепую, без готовой матрицы, слово породит лишь уродливую абстракцию. Бесформенный, опасный мусор, который только сильнее исказит Ткань Бытия! Нам ведь строго-настрого запрещено экспериментировать…

— Был Пророк и его ученик, которые теперь стали Лунами на небе, — неуверенно произнесла девушка. — Они всё придумали.

— А они откуда узнали о том, чего не существует?

В аудитории повисла тишина.

— По преданию, Пророк Набия формулировал мысли без творения, а его ученик Калиюнта их материализовал, создав образцы всего сущего, — поспешно выдал официальную догму тот же юноша, пытаясь вернуть беседу в безопасное русло.

— А до них люди ничего не творили? — Тит посмотрел на студента так пристально, что тот осёкся.

Тит понял: если надавить сейчас, тот замкнётся от страха. Ломать веру бесполезно — нужно подточить её изнутри. Он смягчил тон: — Наша задача — учиться мыслить нестандартно, иначе ваши творения обречены стать банальностью. А в основе любого творения лежит не шаблон, а личный опыт. Опыт, который не зависит от того, в какой касте ты родился.

— Но если всё дело в опыте, — не унимался юноша, — почему творение недоступно людям из низших каст? У них ведь тоже есть и опыт, и воображение.

— А кто доказал, что недоступно? Экспериментов никто не проводил, — Тит осторожно обозначил границу дозволенного вольнодумства. Он подошёл к высокому арочному окну, за которым догорал багровый закат. — Возможно, первый творец просто помнил плод, увиденный во сне умирающего мира, бывшего до нас. Возможно, что абсолютного ничто не существует. Возможно… — тут он осёкся и, словно спохватившись, выдал общепринятую фразу: — Яблоко, как мы его знаем, — это договор с хаосом, заключённый Пророком Набия.

Тит вернулся к столу и коснулся панели — в воздухе возникли три проекции яблока: идеальное глянцевое; тусклое, сплюснутое; и с уродливой трещиной. — Первое — по Канону. Второе — по памяти голодного. Третье — по страху того, кто видел, как оно рассыпалось в прах в руках отринувшего гармонию Слова. Все они реальны. Но Истиной в Академии называют лишь первое. Потому что оно канонично и не заставляет задавать вопросы. — Но Пророк… — начал было юноша. — Пророк, — перебил Тит, — однажды оказался вне творения. Его голос умер. Нет, не умолк — он просто перестал действовать. Когда он сказал «вода» — он не получил воду. Когда прошептал «свет» — во тьме не вспыхнуло сияние. Он говорил, вкладывал всю волю, все образы, что хранила его память, — и ничего не происходило. Вероятно, тогда, в эпоху всемогущества, это казалось удивительным чудом.

И тогда он стал проповедовать. Впервые в истории человек говорил — и ничего не появлялось. Ни вещей, ни абстракций, ни случайных чудовищ. Набия получил то, чего не имел ни один творец до него: возможность описывать мир, не порождая его. Рассуждать о форме и вкусе, спорить о природе вещей — без риска одним неосторожным словом породить уродливую материю. Без опасных экспериментов. А его ученик Калиюнта фиксировал эти образы, превращая их в незыблемые шаблоны — но только те, что были обдуманы и безопасны. Но где первопричина самого Образа? Откуда Набия брал знание о том, чего никогда не видел? Академия об этом молчит.

Тит обвёл взглядом притихшую аудиторию и повернулся к шкафу. Он достал настоящее яблоко — не идеальное, с лёгкой неровностью у плодоножки, с тонкой золотистой прожилкой на кожуре. — Это я сотворил вчера, — сказал он, взвешивая плод на ладони. — Я не использовал стандартный шаблон из учебника. Я добавил к словесной формуле личное воспоминание: запах в саду матери, прохладу утра, тяжесть в детской ладошке. Я вложил в него не просто заученный шаблон, а свои ощущения.

Он протянул фрукт девушке.

— Попробуйте.

Она неуверенно взяла яблоко, откусила. Потом тихо, с

удивлением произнесла:

— Оно… не похоже на другие. Оно — настоящее. Удивительное.

— Почему?

— Потому что… Вы великий мастер. Вы передали не только форму и вкус, но и что-то ещё, что я не берусь описать.

Тит чуть отвёл взгляд, будто проверяя что-то в своих записях.

Уголки его губ дрогнули — не в улыбке, а в лёгком, печальном отрицании. Ему

было неловко.

— Не мастер, — возразил он. — Просто… я запомнил, каким оно было

в руках матери — до того, как научился творить вещи по правилам.

Он закрыл лекционный журнал.

— Итак, на практических занятиях послезавтра мы будем тренировать способность привносить в творение ваши собственные чувства и ощущения.

Когда Тит вышел, за его спиной стояла тишина. Девушка осторожно положила недоеденное яблоко в отдельный карман сумки — бережно, как драгоценность. И проводила преподавателя долгим, задумчивым взглядом.

Тит вернулся в большой холл перед главным залом.

Оттуда по-прежнему лился, как молитва, мерный звук голосов:

«Слава Набии. Слава жертве. Слава любви. Слава гармонии».

Тита передёрнуло.

«До сих пор идёт это скучное академическое собрание, — подумал он с раздражением. — Эти славословия скоро перегрузят блокатор Зала заседаний».

И в момент этой, почти насмешливой мысли, всплыло — чётко, без

пафоса: истинная жертва — не та, что прославляют, а та, которую

замалчивают. У не творящего слова есть парадоксальный феномен: озвученная истина перестаёт быть таковой.

— А что насчёт сотворённого словом? — Тит остановил поток своих

мыслей. — Что-то я увлёкся не туда. Надо идти в другой класс, в котором я чувствую себя действительно нужным, по-настоящему полезным.

Он быстро покинул Академию и направился в вечернюю школу в

Среднем городе.

Глава 5 Вечерняя школа

Тит медленно спускался по каменным ступеням крытого перехода, минуя по верхнему мосту торговую площадь Среднего города, который возвышался на многие метры над Нижним. Несмотря на это, сюда доносился воздух с примесью пыли и дыма от вечно тлеющих снизу костров.

Воздух, отгоняемый мельницами-веерами, установленными на крепостных стенах Верхнего города, создавал постоянные вихревые потоки над нижними кварталами, не позволяющие передвигаться здесь на лёгких летающих досках. Крутые склоны и узкие улицы дополнительно ограничивали движение повозок, поэтому крупные грузы перевозили по подземным тоннелям — бывшим дорогам других городов, погребённых теперь под культурными слоями цивилизации Элегмы.

Люди всех каст передвигались по поверхности пешком, но в тоннелях высшие могли сотворить для себя летающие средства передвижения. Самыми простыми и быстрыми были доски, однако существовали и более комфортабельные летающие повозки — правда, они не могли проходить в узких местах, а передвигались только по широким магистралям. Для дальних перелётов творцы, привыкшие к комфорту, поднимали в воздух целые дома — летающие виллы. Таким массивным сооружениям не были страшны вихревые потоки, срывавшие лёгкие доски с курса: их тяжесть гасила любые порывы

В Среднем городе всё было по-другому, чем в Верхнем — даже звуки: скрип блоков над грузовыми люками во дворах лавок, глухие удары ящиков, которые поднимали из подземных тоннелей и тут же заносили внутрь, бодрые выкрики торговцев вперемешку с уличной музыкой. Но эта музыка не ласкала слух Титорама, привыкшего к более утончённым мелодиям. Он вспомнил, как совсем недавно присутствовал на репетиции концерта в Академии, который готовила Мзия.

— Наверное, теперь концерт отменят, — с грустью подумал Тит.

Место, куда он шагал, находилось во дворе старого громоздкого дома на самом краю Среднего города, где верхние этажи нависали над нижними, а на кирпичах осели многолетние слои копоти и наслоения от осадков. Здесь не было ни нарядных фасадов, ни ровных мостовых — всё было весьма утилитарно и прозаично: грубые двери, самодельные лавки, чахлые растения в горшках, кое-где вился плющ. Хотя по сравнению с лачугами внизу тут вполне можно было жить.

В тусклом вечернем свете уже собирались подростки — такие, каких никогда не видят у академических ворот: мальчишки и девчонки из пятой, шестой, реже седьмой касты, в одежде, где каждый шов латали трижды, в ботинках, доставшихся по наследству, с выгоревшими волосами, выразительными худыми лицами и быстрым, настороженным взглядом. Они были шумны только поначалу — друг с другом, — но стоило появиться Титораму Амбусто, как детская болтовня утихала, уступая место нетерпеливой, чуть тревожной тишине.

Дети, рождённые в высших кастах, не всегда могли творить голосом с самого младенчества — хотя иногда встречались уникумы, чьи кроватки ставили в комнаты-блокаторы: каждый их вопль рождал артефакты самых разнообразных форм. Некоторые мамаши в благородных домах отправляли своих отпрысков в такие детские и не выводили на улицу — даже если у ребёнка не было дара с рождения, — лишь бы все думали, что родился уникум.

Поскольку многие века детей из низших каст, проявивших дар творения от рождения, отбирали — а бывали времена, когда их даже уничтожали, — постепенно они перестали рождаться в Среднем и Нижнем городах. Однако при должном обучении в младшем возрасте дар творения всё ещё мог пробуждаться у многих из низших каст. Именно таких способных детей и разыскивал Титорам, обучая их втайне от родителей и большинства знакомых.

Он начинал урок — учил, как правильно извлекать звук, чтобы он пробудил творение; как не бояться своего голоса и не пытаться подражать кому-то, а искать свою силу, своё ощущение истины.

Он улыбался им мягко, почти незаметно — сквозь блокатор творения. Достал из-под плаща тонкую золотистую коробочку — простую, но сделанную мастерски. Ребята всегда переглядывались, когда её замечали, будто в ожидании волшебства.

Внутри лежали его артефакты-заготовки, сотворённые его словом: при правильном касании и звуке они наполнялись светом. Эти артефакты могли помочь в творении даже неумелому человеку, сделав результат его усилий более впечатляющим — а иногда и вовсе открывая в нём способности творца.

Эти «Капсулы света», как он их назвал, были его собственным изобретением и творением.

Он протягивал эти заготовки каждому из детей: у кого в ладони вспыхивал ровный свет, оставлял артефакт на ладони; если реакции не было, ласково говорил:

— Погоди, тебе ещё рано. Сегодня тебе надо просто посмотреть, как другие ребята будут творить.

— Почувствуйте, — спокойно говорил Тит, — не думайте о чём-то постороннем, сосредоточьтесь на своём замысле — пусть он будет простым и конкретным. Пусть «Капсула света» ведёт ваш голос: слушайте руками, кожей, горлом. Слушайте себя и чувствуйте те слова, которые произносите.

Он не ругал и не жалел. Просто возвращал им то, что принадлежало каждому из них по праву — праву, которое перечеркнули веками укоренившиеся традиции, стены Академии и клеймо касты.

Время здесь, в школе, пролетало для Тита незаметно — на интересные дела его всегда мало. Окружённый внимательными лицами с горящими глазами, он верил: каждый, кто научился сегодня, станет его союзником.

Тит невольно поглядывал на ворота: в этот вечер он всё ждал, не покажется ли Торшон — тот самый мальчишка, что недавно пытался умыкнуть у него коробочку с заготовками. Обычно сюда собирались те, кто давно знал друг друга, но сегодня должно было появиться новое лицо. Тит немного волновался, как его примут дети из Среднего города. Но Торшон так и не пришёл.

Тит поймал себя на лёгкой, трудно объяснимой грусти. Возможно, всё так и должно быть: Нижний город редко отдаёт своих просто так, а намёк на талант — тот, что он, возможно, разглядел в Торшоне при их короткой встрече, — почти никогда не становится билетом в свободное творение.

— Титорам Амбусто, а если голос срывается, у меня внутри всё как будто дрожать начинает… — неуверенно спросил худой мальчик в рваной кофте.

— Это хорошо, — мягко ответил Титорам, улыбнувшись. — Значит, тебе есть что сказать миру. Не бойся — научись слушать себя. Внутри тебя появляется сила, которой ты раньше не чувствовал.

— Даже если не всегда получается? — с надеждой уточнил ученик.

— Главное — быть настойчивым и чутким, — Титорам положил ладонь ему на плечо. — Остальное приходит само, когда тренируешься упорно.

Девочка в тёмном платье порывисто сжала в ладони светившийся артефакт и подняла глаза:

— Титорам… а почему наверху учат творить с самого детства, а нас только вы учите? Почему так мало? Разве мы хуже?

Титорам чуть прищурился и ответил мягко, но с серьёзностью:

— Нет, не хуже. Просто в нашем мире нет справедливости: привилегии и возможности распределяют по рождению, а не по таланту. Тех, кто родился наверху, учат творению с первых лет — им никто не говорит, что у них «нет права» или «нет дара».

Он сделал маленькую паузу, глядя, как артефакт мерцает у девочки в руках.

— Я знаю это не понаслышке, — продолжил Титорам. — Мне довелось вырасти среди тех, кто получает лучшее — и редко задумывается, откуда в мире берётся боль и отчаяние. Но я всегда верил: если видишь неправду и молчишь, то становишься её частью.

Он немного помолчал и продолжил:

— Может быть, именно потому я сейчас здесь, а не в родовом доме за семейным ужином. Моя мама творит изысканные обеды и ужины, а вот завтраки я обычно творю себе сам. — Он чуть улыбнулся, почти виновато.

— Мне бы хотелось, чтобы таких мест, как эта школа, было больше, чтобы у всех детей было право учиться, творить, делать ошибки и начинать заново. Чтобы мир опять стал таким, каким был давным-давно, когда не было каст и все были равными. Когда-нибудь вы сможете продолжить это дело уже самостоятельно, сами будете учителями.

Девочка долго крутила в пальцах свой артефакт, потом вдруг вскинула голову и спросила негромко, но серьёзно, будто вспомнив недавнюю боль:

— А если… если я не могу творить, когда мне плохо? Мама сегодня меня била тряпкой за миску… Я её разбила, она разозлилась… Я так расстроилась, плакала, что внутри всё будто погасло. Равновесие уходит и свет исчезает. И слова, что нужно говорить для творения, все забылись. Как можно сохранять в себе этот свет — если почти всегда кто-то его гасит?

На мгновение класс стих. Несколько ребят украдкой переглянулись — им была знакома эта проблема.

Титорам не ответил сразу — он посмотрел на девочку и как будто увидел в её глазах ответ на давно мучивший его вопрос: люди внизу не могут творить, потому что их веками загоняли в состояние злобы, гнева и ненависти; таким образом, те, у кого дар был мощный, а эмоции злыми, образовали постепенно фракцию «Крикунов». Эмоции человека играют в творении не меньшую роль, чем слова и ощущения! — это открытие так поразило Тита своей внезапностью и простотой, что он забыл о девочке.

Титорам очнулся и тихо выдохнул:

— Ты права, — наконец сказал он мягко. — Гасить свет — привычное дело для окружающих, когда у самих внутри темно. И правда: когда долго живёшь среди злости и страха, внутри будто бы каменеет место, где должен жить дар. Но, знаешь, даже холодная земля оттаивает после зимы от луча Солнца. Ты не обязана быть всегда сильной — важно просто стараться не переставать искать этот свет, даже если он прячется от тебя.

— Когда вы немного окрепнете и овладеете азами творения, я научу вас защите от страха, гнева, раздражения, зависти, всего того, что мешает чистому творению. А пока, — Титорам перевёл взгляд на остальной класс: — Сегодня я просто хочу научить вас не бояться творить своим голосом.

Некоторое время в классе стояла задумчивая тишина — так бывает, когда дети впервые слышат взрослого, готового сказать правду, даже если она непривычна.

Когда урок подошёл к концу, Тит протянул ладони — в прощальном жесте, как бы собирая на себя остатки вечернего света и детского внимания. Ребята нехотя засобирались по домам, жались к нему, перебирали артефакты, которые он велел оставить до следующего раза. Кому-то из них не хотелось уходить — обретя новые голоса, в которых только-только зазвучала настоящая сила, им так не хотелось возвращаться обратно в холодные квартиры и тесные дворы Среднего города. Сумерки быстро сгущались, ночь в этом климате наступала быстро: здесь никто не задерживается добровольно без нужды после заката.

Тит коротко простился с каждым — кого тронув за плечо, с кем лёгкой шуткой, с кем-то одним словом, — будто хотел дать не только навык творения, но и научить другим эмоциям. И, закинув за спину узкую сумку, куда убрал коробочку с артефактами, двинулся вниз по тесным улицам — туда, где огни становились тусклее и тревожнее, а дома плотнее жались друг к другу. По дороге он думал о том, каким образом, возможно, сформировалась фракция Крикунов в касте Утилизаторов: ведь они тоже, по сути, являлись Творящими — просто творили они абсолютное разрушение, при этом разрушая и себя.