Творец и Ошибка

Глава 1

Глава 1. Протокол Белого Пробуждения

Не помню, когда открыл глаза.

Помню только ослепительно белую комнату — ровную, без теней. Белый был везде: в потолке над головой, в стенах по бокам, в кровати под спиной.

Я лежал и смотрел вверх. Ждал.

Сначала это было просто. Лежишь — и ждёшь. Как будто должно что-то произойти. Что-то важное. Что-то, что всё изменит.

Потом ожидание стало другим. Не «что-то произойдёт», а «что-то должно произойти». Как будто если это не произойдёт, то что-то сломается в этом мире или вероятно во мне.

Потом — ещё хуже. Уже не события. Знака. Хоть чего-нибудь. Звука. Движения. Тени. Но ничего не было. Ни звука. Ни движения.

И тогда ожидание кончилось. Не потому что что-то произошло. А потому что я перестал ждать. Разум потух. Остался только звон в ушах. Тишина легла в лёгкие, сжалась вокруг меня, как вторая кожа. Сначала я пытался бороться — открывал рот, чтобы сказать хоть что-то, любое слово, просто чтобы разорвать эту плотную пустоту. Но звук не выходил. Она входила в меня, заполняла всё внутри и становилась мной — тяжёлым грузом ложилась на тело.

Я закрывал глаза и снова открывал — ничего не менялось. Всё та же прожигающая насквозь белизна, которая стирала меня. Всё та же пустота — что внутри, что снаружи.

Белый свет не менялся — он не тускнел и не становился ярче. Он просто был. И я был в нём.

Иногда мне казалось, что я слышу голоса. Не слова — обрывки. Шёпот, который шёл из стен. Я прислушивался, но не мог разобрать ни звука.

Я перестал чувствовать руки. Потом ноги. Потом всё тело. Осталось только сознание — маленькая точка в огромном, бескрайнем белом пространстве. Она пульсировала — медленно, всё тише, — и давала о себе знать только в тот момент, когда сердце посылало очередной толчок. Тепло от этого толчка растворялось где-то внутри, и я ждал следующего. Всё дольше. Всё тише. И уже не был уверен, что он будет.

Я перестал понимать, где заканчиваюсь я и начинается комната. Стены были моими руками. Потолок — моей головой. Свет — моими мыслями. Точка сознания, которая ещё пульсировала, больше не была внутри меня — она была внутри комнаты. Растворялась в ней. Была ею.

Шёпот из стен стал ближе. Я уже не пытался разобрать слова — просто слушал. И постепенно начинал верить, что всегда был здесь. Что никогда не было ничего другого — ни имени, ни тела, ни прошлого.

Тишина замерла. Не так, как раньше — она стала ждать. Я почувствовал это, но не понял.

Ещё немного — и от меня не осталось бы ничего. Только белый. Только шёпот. Только комната, которая дышит вместо меня. Я бы не проснулся. Не потому что умер. Потому что перестал бы понимать, что значит — быть живым.

Что-то ударило по ушам. Резко. Грубо. Как будто тишину разорвали изнутри.

Дверь открылась.

Человек в белом стоял в проёме, глядя в планшет, который держал в руках. Тишина дрогнула — сжалась в углу, затаилась, но не ушла.

— Ячейка №7, — сказал он, не поднимая глаз. — Выходи.

Я сел — медленно, с трудом. Тело не слушалось, мышцы затекли, руки дрожали. Я не знал, сколько пролежал неподвижно. Минуты. Часы. Это не имело значения.

Человек ждал. Без раздражения, без нетерпения. Просто ждал, пока я выполню команду.

Я встал, шагнул к двери.

На пороге обернулся.

Комната осталась пустой. Белой. Тихой.

Тишина осталась в ней. Она всегда ждёт.

Я пошёл за человеком в белом.

Комната осталась позади — и почти сразу перестала иметь значение. Коридор был другим: не тихим, а наполненным движением. У каждой двери стоял человек в белом, и из каждой двери выходил ребёнок. Нас было много. Одинаковая форма, одинаковые стрижки. Один мальчик справа от меня сжимал кулаки — так, что костяшки белели. Девочка слева смотрела в пол и не поднимала головы.

Нас вели не строем — каждый шёл сам, но коридор направлял поток, и мы двигались в одном направлении.

Я не обернулся.

В учебном блоке нас встретили двое. Мужчина у входа — высокий, с планшетом, который он держал так, будто это продолжение руки. Женщина в глубине — она указывала на места, не поднимая головы от экрана. Больше никого. Двое на всю группу.

Здесь не было окон. Ничего лишнего. Только столы, стулья. И экраны — один на стене, другой в углу.

Я сел за указанный стол. Передо мной лёг лист с заданиями — счёт, последовательности чисел, поиск закономерностей.

Я не знал, чего от меня ждут. Не знал, как здесь оценивают. Я просто решал — медленно, неуверенно, часто перепроверяя себя. Рука дрожала, когда я писал. Многие задания я не понимал до конца, но старался делать хоть что-то.

Ошибок было много — больше, чем правильных ответов. Не от невнимательности. От неумения.

Краем глаза я видел других. Они писали уверенно, не останавливаясь. Один мальчик — справа от меня — закончил раньше всех и положил карандаш. Девочка через два стола сидела неподвижно, глядя в лист, как будто ждала, что ответы появятся сами.

Я не знал их имён. Здесь имён не было. Только номера — так их называл куратор. «Ячейка-7». «Ячейка-11». Я не знал, откуда эти цифры.

Женщина собрала листы и ушла. Ничего не сказала. Не посмотрела. Просто забрала и ушла.

Я сидел и смотрел перед собой. Внутри было пусто. И холодно.

Я не знал, что будет с теми, кто не справляется. Но что-то подсказывало: узнаю. Скоро. И, может быть, лучше бы не знать.

Время шло. Я не знал, сколько. Дни. Недели. Я перестал замечать разницу. Всё начиналось с урока. Нас рассаживали в учебном блоке, и куратор — без имени, без представления — вводил материал. Задачи на логику, числа, формулы, основы физики и химии — ровно столько, чтобы понимать причинно-следственные связи. Ничего лишнего. Только то, что нужно для следующего теста.

Мы слушали. Каждый решал сам — записывать ли конспект. Кто-то записывал всё, слово в слово. Кто-то не отводил взгляда от преподавателя. Кто-то спал на парте, позабыв обо всём вокруг. Учителям было всё равно. Им был важен только результат.

После урока было время на передышку. Некоторые не могли даже пальцем пошевелить от усталости. Кто-то носился вокруг парт, спал или отлучался в туалет. Были и те, кто повторял конспект. Или просто наблюдал за происходящим — как я.

Когда мы только начали вливаться в повседневную жизнь, появились первые бунтари. Они издавали громкие звуки, перебивали учителей, кидались бумагой, бросали самолётики — в общем, тем, что мешает проводить урок. Учителя не реагировали. Как ни в чём не бывало продолжали вести урок.

Их безразличие бросалось в глаза. И пугало больше, чем если бы они кричали. Потому что они понимали что-то, чего мы ещё не знали.

Записи хранились в ящиках. Хотя кто-то держал их на столе, под подушкой. Или — за ненадобностью — в мусорном ведре.

Я, как и большая часть ребят, тоже записывал. Не всё. Только то, что казалось мне необходимым. И то, что могло пригодиться.

Материал подавался один раз. На следующий день — тест.

Первое время тесты были простыми. Сначала — повтори вчерашнее. Потом — найди ошибку в цепочке. Потом — реши сам, но с другими числами. Кто не справлялся — попадал в список.

На стене за куратором висел экран. На нём — список. Номера. Напротив каждого — цифра. У большинства — ноль. У Ячейки-11 — единица.

Мне показалось это странным. Очевидно, цифра появилась там не случайно. Она что-то значила. Что-то, связанное с ошибкой Ячейки-11. Но что будет, если их станет три?

Я не стал думать об этом. Откинул. Слишком рано.

Мои успехи были хуже половины группы. Ошибался чаще, чем многие. Решал медленнее. Но в список пока не попадал. Я не знал, где эта граница — но чувствовал, что стою близко. Ближе, чем хотелось бы.

Вторая половина дня была другой.

Нас переводили в другой зал — просторный, с матами на полу и снарядами вдоль стен. При входе, над дверью, было написано: Сектор B-2. А под ним — латинская фраза. Я не знал языка. Буквы были знакомыми — но слова не складывались. Я смотрел на них, пока не понял, что не могу прочитать.

Внутри тренер ждал. Он не повышал голоса — говорил ровно, чётко. Но когда командовал — голос становился резким. Как удар.

— Ex nihilo nihil fit, — сказал он. — Из ничего ничего не возникает. Запомните. Здесь это — правило.

Потом он построил нас в колонны.

— Вы будете тренироваться, пока не начнёте харкать кровью. Потом — встанете. И продолжите. Пока не сдохнете. Или пока не станете теми, кем вас хотят видеть. Мне плевать, если вы будете ползти. Мне плевать, если вы будете плакать. Мне плевать, если кто-то из вас умрёт. Здесь выживают только те, кто встаёт. Остальные — мусор.

Никто не ответил. Никто не двинулся.

— Руки по швам. Ровняйсь. Смирно. По порядку — РАСсчитайсь!

Голоса звучали вразнобой. Кто-то сбивался. Кто-то молчал. Кто-то называл не тот номер.

Тренер не стал ждать. Он подошёл к первому, кто ошибся. Ударил. Коротко, в живот. Мальчик согнулся, хватая воздух ртом.

Никто не двинулся. Никто не помог. Дети стояли и смотрели. Кто-то отвернулся. Кто-то сжал кулаки. Кто-то побледнел.

— Ещё раз, — сказал тренер.

Со второго раза получилось.

— Бегом марш.

Мы, один за другим, начали набирать скорость. Каждый смотрел в затылок впереди бегущему и дышал ему в спину. Никто не обгонял. Никто не отставал.

Первый круг — легко. Второй — тяжелее. Третий — ноги и грудь горели. Начиная с четвёртого — я перестал считать.

Рядом со мной мальчик постепенно начал задыхаться, после чего, закатив глаза, споткнулся и упал. Лицо было в слюне.

Тренер подошёл. Посмотрел.

— Встал.

Мальчик не двинулся. Кто-то из бегущих сбавил шаг. Обернулся.

— Кто разрешал вам останавливаться? — рявкнул тренер, не оборачиваясь.

Шаг ускорился. Никто больше не смотрел.

Тогда тренер наклонился. Взял мальчика за волосы. Приподнял голову — так, чтобы глаза смотрели в глаза.

— Может, я слишком тихо говорю, дохляк? — тихо, почти ласково.

А потом закричал — так, что, казалось, стены вздрогнули:

— ОТКЛЕИЛ ЗАДНИЦУ ОТ ПОЛА И БЕГОМ МАРШ!

Мальчик дёрнулся. Попытался встать. Ноги не слушались.

Тренер не стал ждать. Прописал ему с ноги под зад — для ускорения.

Мальчик захрипел. Встал. Прихрамывая, побежал.

Но это не помогло. Через два круга он снова упал. И больше не встал.

Тренер подошёл. Посмотрел. Наклонился — и рывком поднял его за шиворот. Мальчик повис, как тряпка.

Тренер держал его одной рукой. Другой — ударил. В живот. Мальчик согнулся, но тренер не отпустил. Ударил ещё раз. В лицо. Голова мотнулась.

Потом тренер разжал руку. Мальчик упал. Плечо вывернулось. Хрустнуло.

— Чёрт, — сказал тренер. Тихо. Про себя. И поморщился — как будто от досады.

Мальчик закричал. Тонко. Потом замолчал.

Тренер выпрямился. Посмотрел на него. Потом — на нас.

— Продолжаем, — сказал он. Пригласив кураторов жестом.

Двое кураторов у стены отделились. Подошли. Взяли мальчика и унесли. Он не сопротивлялся. Рука висела.

Мы бежали дальше.

Я не знал, сколько кругов мы намотали, но каждый из нас был на последнем издыхании.

И никто не сказал ни слова. Ни о нём. Ни о том, что произошло. Как будто его никогда не было.

На следующий день Ячейка-11 отсутствовал. И больше мы его не видели.