bbjjj

Твикс, вернись домой! Я девочка из 2038 года. Я прочитала четыре книги о коте, которого выбросили из поезда. Я вернулась в прошлое, чтобы спасти его

ГЛАВА ПЕРВАЯ. «ДОМ, ГДЕ ЖИВЁТ НАДЕЖДА»

Осень в тот год выдалась на редкость промозглой и какой-то безнадёжно неуютной, словно сама природа, уставшая от долгого и жаркого лета, решила поскорее укутаться в серые, тяжёлые, низкие тучи и забыть о солнечном тепле до самой весны, до того самого дня, когда первые робкие лучи снова коснутся озябшей земли. Первый снег, выпавший ещё в начале октября, растаял так же быстро, как и появился, оставив после себя лишь грязную, хлюпающую под ногами кашу, которая противно липла к подошвам ботинок и заставляла редких прохожих морщиться, втягивать головы в плечи и ускорять шаг, чтобы поскорее добраться до тёплых, освещённых подъездов, где пахло сыростью, кошками и чужой, но всё-таки жизнью. Дождь шёл почти каждый день — мелкий, нудный, бесконечный, — и от этого серого, мокрого, безнадёжного неба хотелось спрятаться, забиться в угол, закрыть глаза и не видеть ничего. Но Аня не пряталась. Она сидела на подоконнике и смотрела в окно. Всегда. Каждый день. Каждую минуту.

Ей было шестнадцать лет. Она жила в старом панельном доме на окраине города, в одном из тех зданий, которые строили ещё в середине прошлого века — с низкими потолками, скрипучими полами и окнами, которые никогда не закрывались до конца, потому что деревянные рамы давно рассохлись и потеряли свою первоначальную форму. Квартира была маленькой — всего две комнаты, кухня и коридор, — но в ней жили четыре человека и один кот, и от этого она казалась не тесной, а полной. Полной жизни. Полной тепла. Полной любви. Стены были тонкими, слышимость — идеальной, и Аня знала наизусть все звуки своего дома: как мама вздыхает на кухне, как папа кашляет на балконе, как бабушка шепчет молитвы в своей комнате, как Твикс мурчит на подоконнике. Она знала эти звуки лучше, чем собственное имя. Они были её колыбельной. Её симфонией. Её жизнью.

Аня любила свою квартиру. Она любила её запах — старый, тёплый, родной, — который складывался из запаха маминых пирогов, папиного табака, бабушкиных трав, кошачьей шерсти и чего-то ещё, неуловимого, но такого знакомого, что Аня могла узнать его с закрытыми глазами. Она любила её звуки — скрип половиц, шум чайника, мурчание кота, мамино пение на кухне, папино молчание в кресле, бабушкино вязание спицами. Она любила её свет — утренний, мягкий, золотой, который проникал через окна и наполнял комнаты теплом, и вечерний, длинный, таинственный, который рисовал на стенах причудливые тени. Она любила её тени. Она любила её тишину. Она любила всё. Каждую деталь. Каждое мгновение. Каждую секунду.

За окном был двор — обычный двор старого спального района. Там стояли ржавые качели, сломанная песочница, покосившаяся беседка, где по вечерам собирались алкаши. Там росли старые тополя, которые каждую весну сыпали пух, и кривые берёзы, которые каждую осень роняли листья. Там бегали дети, гуляли собаки, ссорились соседи. Там жила жизнь — простая, шумная, настоящая. Аня знала этот двор наизусть. Она знала каждую трещину на асфальте, каждую лавочку, каждое дерево. Она выросла здесь. Она играла здесь. Она плакала здесь. Она жила здесь.

Аня была красивой девочкой. Не той броской, журнальной красотой, которая бросается в глаза с первого взгляда и так же быстро забывается, а другой — тихой, глубокой, настоящей. У неё были светлые, почти льняные волосы, которые она заплетала в две косы, и серые глаза, в которых всегда светилась какая-то тихая, упрямая решимость. Она была худенькой, невысокой, с тонкими руками и острыми лопатками, которые предательски проступали сквозь любую кофточку. Но в этой худобе не было слабости. В ней была лёгкость. В ней была сила. В ней была жизнь. Она редко улыбалась — но когда улыбалась, её лицо становилось солнечным. Она редко говорила — но когда говорила, её слова западали в душу. Она редко плакала — но когда плакала, слёзы текли тихо, беззвучно, словно она стеснялась своей слабости. Она была как маленький огонёк в сером мире. Как маленькая искра в холодной тьме. Как маленькая надежда в безнадёжной пустоте.

Она любила котов. Всех. Каждого. Больших и маленьких, пушистых и гладких, ласковых и диких. Она могла часами смотреть на них, гладить их, говорить с ними. Она понимала их без слов. Она чувствовала их без прикосновений. Она любила их. Тихо. Молча. Навсегда. Она приносила домой бездомных котят. Она кормила их. Она лечила их. Она находила им хозяев. Она не могла пройти мимо кота, который нуждался в помощи. Она не могла бросить его. Не могла предать. Не могла забыть. Она была как ангел-хранитель для всех котов мира. И для одного кота — особенно.

Рядом с ней, на подоконнике, спал Твикс. Серый. С белой грудкой. С зелёными глазами. Он спал, свернувшись в тугой клубочек, прижавшись к её бедру тёплым боком, и его мурчание — ровное, глубокое, убаюкивающее — наполняло комнату, наполняло сердце, наполняло всё пространство между ними. Аня гладила его. По серой шерсти. По белой грудке. По зелёным глазам. Она говорила с ним. Тихо. Ласково. Нежно.

— Ты знаешь, Твикс. Я читала книгу. О коте. О коте, которого выбросили из поезда. О коте, который погиб. О коте, который стал символом. Это было давно. Очень давно. Но я помню. Я плакала. Я читала. Я помню. И знаешь что? Я хочу его спасти. Обязательно. Непременно. Вопреки всему. Я хочу его спасти.

Твикс мурчал. Тихо. Нежно. Тепло. Он слышал. Он знал. Он верил. Он ждал. Он любил. Он был дома. С ней. Навсегда.

За окном шёл дождь. Мелкий. Серый. Осенний. Он стучал по стеклу, стекал по рамам, капал на подоконник. Аня смотрела на него. Долго. Молча. Она думала. О жизни. О будущем. О прошлом. О том, что было. О том, что будет. О том, что есть. Она думала о коте. О Твиксе. О том самом. Из книг. Из прошлого. Из жизни. Она думала о том, что он погиб. О том, что он замёрз. О том, что он умер. Она думала. И плакала. Тихо. Беззвучно. Слёзы текли по её щекам — она не вытирала их, — но это были не те слёзы. Не горькие. Не солёные. Не отчаянные. Это были слёзы надежды. Слёзы веры. Слёзы жизни.

Она вспоминала. Книги. Четыре книги. «Твикс, вернись домой». Первую. Вторую. Третью. Четвёртую. Она читала их снова и снова. Каждый раз — как в первый. Каждый раз — с новыми слезами. Каждый раз — с новой болью. И каждый раз — с новой надеждой. Она знала эти книги наизусть. Она помнила каждую строчку. Каждое слово. Каждую запятую. Она помнила, как Саша — девочка из книг — нашла Твикса. Как она принесла его домой. Как мама сказала «нет», а потом «да». Как Твикс стал её лучшим другом. Как он ждал её из школы. Как он спал с ней. Как он мурчал. Как он любил.

Она помнила, как Твикс исчез. Как его выбросили из поезда. Как он бежал за поездом. Как он замёрз. Как он умер. Она помнила, как Саша плакала. Как она искала. Как она верила. Как она ждала. Она помнила всё. Каждую деталь. Каждое мгновение. Каждую секунду. Она помнила. И плакала. И любила. И жила.

Но в книгах — в тех самых книгах, которые она читала снова и снова, — Твикс выжил. Его спасли. Его выхаживали. Его вернули. В книгах был хэппи-энд. В книгах было чудо. В книгах было спасение. А в реальности — в той самой реальности, которая была до книг, — Твикс погиб. Он замёрз. Он умер. Он не вернулся. И Аня — маленькая, хрупкая, шестнадцатилетняя Аня — не могла с этим смириться. Не хотела. Не умела. Она хотела изменить. Обязательно. Непременно. Вопреки всему. Она хотела спасти. По-настоящему. В реальности. В жизни.

Она посмотрела на Твикса. На своего кота. На серого. С белой грудкой. С зелёными глазами. Он спал. Тихо. Спокойно. Ровно. Он дышал. Он жил. Он был дома. С ней. Навсегда. Она улыбнулась. Тепло. Искренне. Счастливо. Она знала: она спасёт. Обязательно. Непременно. Вопреки всему. Она спасёт того кота. Она спасёт Твикса. Она спасёт жизнь.

Она встала. Медленно. Осторожно. Она не хотела будить Твикса. Не хотела тревожить его. Не хотела пугать его. Она прошла на кухню. Налила себе чай. Села за стол. Посмотрела в окно. На дождь. На небо. На мир. Она думала. Долго. Много. Искренне. Она думала о том, что она может. Что она должна. Что она сделает. Она думала. И верила. Что всё получится. Обязательно. Непременно. Вопреки всему.

На кухню вошла мама. Ольга Петровна. Женщина уставшая. Не сломленная. Не сдавшаяся. Не побеждённая. Просто уставшая. Она работала на двух работах — медсестрой в городской поликлинике и уборщицей в школе, — и эта двойная нагрузка высасывала из неё все силы, всё время, всю энергию, но не могла высосать главного — любви. Любви к дочери. Любви к мужу. Любви к матери. Любви к жизни.

— Аня, — сказала она — тихо, мягко, нежно. — Ты почему не спишь? Поздно уже.

— Не спится, мам. Думаю.

— О чём?

— О разном. О жизни. О будущем. О коте.

Мама села рядом. Она посмотрела на дочь. Долго. Внимательно. Серьёзно. Она видела. Её усталое лицо. Её заплаканные глаза. Её дрожащие руки. Она видела. Всё. Каждую деталь. Каждое мгновение. Каждую секунду. Она видела. И понимала: что-то происходит. Что-то важное. Что-то серьёзное. Что-то, что может изменить жизнь её дочери. Она ждала. Она не спрашивала. Не давила. Не торопила. Она просто ждала. Когда Аня сама расскажет. Когда Аня сама поделится. Когда Аня сама попросит.

Она обняла дочь. Крепко. Сильно. Тепло. Она сказала:

— Всё будет хорошо, дочка. Обязательно. Непременно. Вопреки всему. Я обещаю.

Аня кивнула. Она не могла говорить — горло сжалось, слёзы подступили, — но она кивнула. И в этом кивке было всё: и благодарность, и любовь, и надежда, и вера, и жизнь.

Мама ушла. Аня осталась. Она сидела на кухне. Долго. Молча. Она смотрела в окно. На дождь. На небо. На мир. Она думала. О Твиксе. О Эдгаре. О книгах. О жизни. Она думала. Долго. Много. Искренне. Она знала: она должна рассказать. Маме. Папе. Бабушке. Подругам. Учителю. Она знала: она должна поделиться. Она знала: она должна попросить. Но она боялась. Очень. Сильно. Больше всего на свете. Она боялась, что они не поймут. Не поверят. Не поддержат. Она боялась, что они запретят. Остановят. Удержат. Она боялась. И всё-таки она знала: она должна. Обязательно. Непременно. Вопреки всему.

Она вернулась в комнату. Твикс уже проснулся. Он сидел на подоконнике. Смотрел на неё. Зелёными глазами. Он мяукнул. Тихо. Радостно. Он потянулся. К ней. Она взяла его. На руки. Прижала. К себе. Крепко. Сильно. Тепло. И сказала:

— Пойдём, малыш. Пойдём спать. Завтра будет новый день. И всё будет хорошо. Обязательно. Непременно. Вопреки всему. Я обещаю. Я тебе обещаю.

Он мурчал. Тихо. Нежно. Тепло. Он слышал. Он знал. Он верил. Он был дома. С Аней. Навсегда.

Аня легла в кровать. Твикс лёг рядом. На подушку. Он свернулся клубочком. Прижался к её щеке. И замурчал. Тихо. Нежно. Тепло. Она гладила его. По серой шерсти. По белой грудке. По зелёным глазам. Она говорила с ним. Тихо. Ласково. Нежно.

— Спи, малыш. Спи. Ты дома. Ты в безопасности. Ты со мной. Спи. И пусть тебе снятся хорошие сны. Пусть тебе снится Эдгар. Пусть тебе снится дом. Пусть тебе снится жизнь.

Он мурчал. Во сне. Он слышал. Он знал. Он верил. Он любил. Он был дома. С Аней. Навсегда.

Аня смотрела на него. И думала. О том, что было. О том, что будет. О том, что есть. Она думала. И плакала. Тихо. Беззвучно. Слёзы текли по её щекам — она не вытирала их, — но это были не те слёзы. Не горькие. Не солёные. Не отчаянные. Это были слёзы любви. Слёзы надежды. Слёзы жизни.

Она думала о том, что видит Твикс во сне. Может быть, он видит Эдгара. Может быть, он видит дом. Может быть, он видит ту самую квартиру, где он жил. Где его любили. Где его ждали. Где его искали. Может быть, он видит Сашу. Ту самую девочку. Из книг. Из прошлого. Из жизни. Может быть, он видит её. Как она плачет. Как она ищет. Как она верит. Может быть, он видит всё. Всё, что было. Всё, что будет. Всё, что есть.

Она не знала. Не могла знать. Но она верила. Что его сны — это не просто сны. Это его мир. Его реальность. Его жизнь. Он — герой. Настоящий. Он не сдался. Он выжил. Он боролся. И во сне он продолжал бороться. За себя. За Эдгара. За жизнь.

Она наклонилась. Поцеловала его в макушку. В серую шерсть. В тёплый бок. Она прошептала:

— Спи, малыш. Спи. Я здесь. Я с тобой. Я тебя не брошу. Я тебя спасу. Обещаю.

Твикс мурчал. Во сне. Он слышал. Он знал. Он верил. Он любил. Он был дома. С Аней. Навсегда.

Аня закрыла глаза. И уснула. Впервые за долгое время. Спокойно. Без кошмаров. Без страхов. Без боли. Она спала. И он спал. И мир спал. И в этом сне — в этом общем, тихом, спокойном сне — было что-то такое, от чего всё становилось правильным. Всё становилось настоящим. Всё становилось жизнью.

А за окном шёл дождь. Мелкий. Серый. Осенний. Он стучал по стеклу, стекал по рамам, капал на подоконник. И в этом дожде, в этом стуке, в этом холоде было что-то такое, от чего Аня чувствовала: она не одна. У неё есть Твикс. У неё есть мама. У неё есть папа. У неё есть бабушка. У неё есть подруги. У неё есть учитель. У неё есть жизнь. И это было главное. Самое важное. Самое настоящее.

Она спала. И видела сны. О Твиксе. О Эдгаре. О спасении. О жизни. Она спала. И улыбалась. Во сне. Тепло. Искренне. Счастливо. Потому что знала: завтра будет новый день. И всё будет хорошо. Обязательно. Непременно. Вопреки всему.

А утром она проснулась от того, что Твикс лизал её лицо. Тёплый, шершавый язык скользил по щеке, по носу, по губам. Она открыла глаза. Он сидел на её груди. Смотрел на неё. Зелёными глазами. И мурчал. Громко. Счастливо. Она рассмеялась. Тихо. Искренне. Счастливо. Она обняла его. Крепко. Сильно. Тепло. И сказала:

— Доброе утро, малыш. Доброе утро.

Он мяукнул. Тихо. Радостно. Он потянулся. К ней. Она поцеловала его в макушку. В серую шерсть. В тёплый бок. Она встала. Взяла его на руки. Понесла на кухню. Мама уже готовила завтрак. Блины. С мёдом. С вареньем. С любовью.

— Доброе утро, дочка, — сказала мама — тихо, мягко, нежно.

— Доброе утро, мам, — ответила Аня — тихо, ласково, нежно.

Они сели за стол. Завтракали. Молча. Тихо. Но это было хорошее молчание. Тёплое. Настоящее. Живое. Они смотрели друг на друга. И улыбались. Тепло. Искренне. Счастливо. Они знали: это не конец. Это начало. Начало чего-то нового. Чего-то светлого. Чего-то настоящего. Чего-то, что называется жизнью.

Аня доела блин. Потом ещё один. Потом ещё один. Она ела. И плакала. И улыбалась. Тепло. Искренне. Счастливо. Она была дома. Она была жива. Она была счастлива. И это было главное. Самое важное. Самое настоящее.

Она посмотрела на Твикса. На своего кота. На серого. С белой грудкой. С зелёными глазами. Он сидел на подоконнике. Смотрел в окно. На дождь. На небо. На мир. Он мурчал. Тихо. Нежно. Тепло. Она смотрела на него. Долго. Внимательно. Серьёзно. Она видела. Всё. Каждую деталь. Каждое мгновение. Каждую секунду. Она видела. И понимала: он — её жизнь. Настоящая. Навсегда. Всю жизнь. Навсегда.

Она встала. Подошла к окну. Посмотрела на небо. Там светило солнце. Там летели птицы. Там был мир. Она смотрела на него. Долго. Молча. Потом — медленно, словно каждое слово давалось ей с огромным трудом, — она сказала:

— Я спасу тебя, Твикс. Обязательно. Непременно. Вопреки всему. Я спасу тебя. Я верну тебя. Я дам тебе жизнь.

Твикс мурчал. Тихо. Нежно. Тепло. Он слышал. Он знал. Он верил. Он ждал. Он любил. Он был дома. С ней. Навсегда.

Конец первой главы. Но не конец романа.

ГЛАВА ВТОРАЯ. «МАМА»

Мама Ани — её звали Ольга Петровна — была женщиной, которую жизнь не баловала. Совсем. Никогда. Ни в детстве, ни в юности, ни во взрослой жизни. Она родилась в маленьком посёлке под Свердловском, в семье простых рабочих — отец был слесарем на заводе, мать — поваром в столовой. Денег всегда не хватало, но в доме было тепло. Не от батарей — от людей. От любви. От жизни. Ольга была старшей из троих детей. Она рано научилась заботиться о младших, рано научилась готовить, стирать, убирать, рано научилась не жаловаться. Она была как маленькая мама для своих братьев — и эта роль осталась с ней навсегда. Роль заботливой, ответственной, надёжной. Роль той, кто не сдаётся.

Посёлок, где она росла, был маленьким — всего несколько улиц, школа, клуб, магазин. Все знали всех. Все помогали всем. Все жили вместе — бедно, но дружно. Ольга помнила, как мать пекла хлеб в русской печи. Как отец приходил с работы уставший, но с улыбкой. Как братья дрались из-за игрушек. Как соседи делились последним куском. Она помнила всё. Каждую деталь. Каждое мгновение. Каждую секунду. Она помнила запах свежего хлеба, который наполнял дом каждую субботу. Она помнила скрип половиц в сенях, когда кто-то приходил в гости. Она помнила звук гармошки, на которой играл отец по вечерам. Она помнила всё. Всё, что было. Всё, что осталось. Всё, что жило в её сердце.

Она помнила, как впервые пошла в школу. Как надела форму — коричневое платье, белый фартук, красный галстук. Как взяла портфель — тяжёлый, набитый учебниками. Как вошла в класс. Как села за парту. Как училась. Как читала. Как писала. Как мечтала. Она мечтала стать врачом. Не потому что хотела денег или славы. А потому что хотела помогать. Хотела лечить. Хотела спасать. Она видела, как умирает соседка — старая, больная, одинокая. Она видела, как плачет мать. Она видела, как страдают люди. И она хотела изменить это. Обязательно. Непременно. Вопреки всему.

Она помнила, как в шестнадцать лет осталась одна с братьями. Отец уехал на заработки — на север, на три месяца. Мать слегла с воспалением лёгких. Ольга взяла на себя всё. Она готовила. Она стирала. Она убирала. Она ухаживала за матерью. Она делала уроки с братьями. Она не спала ночами. Она не жаловалась. Она просто жила. Просто любила. Просто верила. Что всё будет хорошо. Обязательно. Непременно. Вопреки всему.

Она помнила, как в семнадцать лет впервые влюбилась. В мальчика из соседнего посёлка. Его звали Сергей. Он был высокий, сильный, красивый. Он играл на гитаре. Он пел песни. Он смотрел на неё, как на чудо. Она смотрела на него, как на жизнь. Они гуляли по вечерам. Они смотрели на звёзды. Они мечтали о будущем. А потом он уехал. В армию. И не вернулся. Погиб. Тихо. На учениях. От несчастного случая. Ольга плакала. Долго. Горько. Безутешно. Но она не сдалась. Не сломалась. Не умерла. Она просто жила. Просто любила. Просто верила. Что всё будет хорошо. Обязательно. Непременно. Вопреки всему.

Она окончила медицинское училище с отличием. Она хотела стать врачом, но не хватило денег на институт. Она пошла работать медсестрой в городскую поликлинику — и осталась там на двадцать лет. Она любила свою работу. Не потому что она была лёгкой — она не была. А потому что она была нужной. Она видела людей. Настоящих. Живых. Она видела их боль. Их страх. Их надежду. Она помогала им. Тихо. Молча. Навсегда.

Она помнила каждого пациента. Каждое лицо. Каждое имя. Каждую историю. Она помнила старушку, которая приходила каждый месяц за рецептом и всегда приносила конфеты. Она помнила мальчика, который боялся уколов и плакал, а она гладила его по голове и говорила: «Всё будет хорошо». Она помнила мужчину, который узнал о диагнозе и сидел в коридоре, сжимая руки. Она помнила всех. Каждого. Навсегда. Всю жизнь. Навсегда. Она помнила, как однажды к ней пришла молодая женщина — беременная, испуганная, одна. У неё не было денег. Не было мужа. Не было никого. Ольга не отправила её домой. Она оставила её. Она помогла ей. Она поддержала её. Она спасла её. И её ребёнка. Обязательно. Непременно. Вопреки всему.

Она помнила, как однажды в поликлинику привезли женщину после аварии. Всю в крови. Без сознания. Врачи говорили: «Не выживет». Ольга не поверила. Она дежурила у её кровати три ночи. Она меняла капельницы. Она проверяла пульс. Она говорила с ней. Тихо. Ласково. Нежно. «Ты справишься. Обязательно. Непременно. Вопреки всему. Ты справишься». И женщина выжила. Через месяц она пришла в поликлинику. С цветами. С слезами. С благодарностью. Ольга обняла её. Крепко. Сильно. Тепло. И сказала: «Я просто делала свою работу». Но это была не просто работа. Это была жизнь.

Она вышла замуж в двадцать три. За Андрея Николаевича — простого строителя с добрыми глазами и мозолистыми руками. Они познакомились в очереди в поликлинике — он пришёл с растяжением, она делала ему перевязку. Он смотрел на неё, как на чудо. Она смотрела на него, как на жизнь. Они поженились через полгода. Скромно. Тихо. Счастливо. Свадьба была маленькой — несколько друзей, родственники, стол в маленькой квартире. Но это был самый счастливый день в её жизни. Потому что рядом был он. Её Андрей. Её жизнь.

Она помнила каждый день своей беременности. Каждое движение внутри. Каждое утро с тошнотой. Каждую ночь с бессонницей. Она помнила, как боялась. Как ждала. Как любила. Она помнила, как родила. Боль была страшная. Но когда она услышала первый крик дочери — всё исчезло. Боль. Страх. Всё. Осталась только любовь. Только жизнь. Только счастье.

Аня родилась через год. Маленькая. Крикливая. С льняными волосами и серыми глазами. Ольга помнила каждую секунду того дня. Каждую минуту. Каждую боль. Каждую радость. Она помнила, как держала дочь на руках впервые. Как смотрела на её лицо. Как плакала. Как смеялась. Как любила. Она помнила всё. Каждую деталь. Каждое мгновение. Каждую секунду. Она помнила, как Аня первый раз улыбнулась. Как она первый раз сказала «мама». Как она первый раз пошла. Как она первый раз упала. Как она первый раз заплакала. Как она первый раз засмеялась. Она помнила всё. Всё, что было. Всё, что осталось. Всё, что жило в её сердце.

Она помнила, как Аня училась ходить. Как она падала. Как она вставала. Как она шла снова. Она помнила, как Аня училась говорить. Как она произносила первые слова — «мама», «папа», «дай», «нет». Она помнила, как Аня училась читать. Как она водила пальцем по буквам. Как она складывала слоги. Как она читала первые книжки. Она помнила, как Аня училась любить. Как она гладила бездомных кошек. Как она приносила домой раненых птиц. Как она плакала над грустными фильмами. Она помнила всё. Каждую деталь. Каждое мгновение. Каждую секунду.

Она помнила, как Аня пошла в первый класс. Как она надела форму. Как она взяла портфель. Как она волновалась. Как она держала маму за руку. Как она боялась. Как она вошла в класс. Как она села за парту. Как она нашла подруг. Как она полюбила учителя. Она помнила всё. Каждую деталь. Каждое мгновение. Каждую секунду. Она помнила, как Аня пришла домой после первого дня и сказала: «Мам, мне понравилось». И Ольга заплакала. Тихо. Беззвучно. От счастья.

Она помнила, как Аня впервые принесла домой Твикса. Маленького. Серого. С белой грудкой. С зелёными глазами. С обмороженным ухом. Она помнила, как Аня посмотрела на неё. Как она сказала: «Мам, он останется». Как она сказала: «Он мой». Как она сказала: «Я его не брошу». Она помнила, как она — Ольга — сначала не хотела. Как она думала о деньгах. О времени. О силах. Она помнила, как она сказала «нет». Как она сказала «мы не можем». Как она сказала «у нас нет места». Она помнила, как Аня заплакала. Как она обняла кота. Как она сказала: «Тогда я уйду с ним». Она помнила, как она — Ольга — сдалась. Как она сказала «ладно». Как она сказала «один месяц». Как она сказала «если он будет мешать — отдадим». Она помнила всё. Каждую деталь. Каждое мгновение. Каждую секунду.

Она помнила, как Твикс стал членом семьи. Как он ждал Аню из школы. Как он спал с ней. Как он мурчал. Как он любил. Она помнила, как Аня рассказывала ему всё. Как она делилась с ним своими страхами. Своими мечтами. Своими надеждами. Она помнила, как Твикс слушал. Как он смотрел. Как он понимал. Она помнила всё. Каждую деталь. Каждое мгновение. Каждую секунду. Она помнила, как Твикс встречал Аню у двери. Как он тёрся о её ноги. Как он мурчал. Как он любил. Она помнила, как Аня говорила: «Мам, он меня понимает». И это было правдой. Он понимал. Он всегда понимал.

Она помнила, как Аня нашла книги. Четыре книги. «Твикс, вернись домой». Она помнила, как Аня читала их. Как она плакала. Как она перечитывала. Как она думала. Она помнила, как Аня стала другой. Как она стала тише. Как она стала задумчивее. Как она стала серьёзнее. Она помнила. И понимала: что-то происходит. Что-то важное. Что-то серьёзное. Что-то, что может изменить жизнь её дочери. Она ждала. Она не спрашивала. Не давила. Не торопила. Она просто ждала. Когда Аня сама расскажет. Когда Аня сама поделится. Когда Аня сама попросит.

Ольга Петровна знала о книгах. О четырёх книгах. «Твикс, вернись домой». Она видела, как Аня читает их. Как плачет. Как перечитывает. Как думает. Она видела. И понимала. Она знала, что дочь что-то задумала. Что-то важное. Что-то серьёзное. Что-то, что может изменить её жизнь. Она ждала. Она не спрашивала. Не давила. Не торопила. Она просто ждала. Когда Аня сама расскажет. Когда Аня сама поделится. Когда Аня сама попросит.

Она вспоминала. Свою жизнь. Своё детство. Свою молодость. Она тоже когда-то мечтала. О счастье. О любви. О жизни. Но жизнь сложилась иначе. Муж — Андрей Николаевич — работал на стройке. Деньги были маленькие. Квартира была маленькая. Жизнь была маленькая. Но она не жаловалась. Не сдавалась. Не умирала. Она просто жила. Просто любила. Просто верила. Что всё будет хорошо. Обязательно. Непременно. Вопреки всему.

Она знала о решении Ани. О том, что она хочет вернуться в прошлое. Спасти кота. Изменить историю. Она не понимала. Не могла понять. Но она не запрещала. Не останавливала. Не удерживала. Она просто ждала. Когда Аня сама расскажет. Когда Аня сама поделится. Когда Аня сама попросит.

И Аня рассказала. Однажды вечером. Когда они сидели на кухне. Пили чай. Смотрели в окно. На дождь. На небо. На мир. Аня сказала:

— Мам. Я хочу спасти кота. Того самого. Из книги. Из прошлого. Я хочу вернуться. Я хочу помочь.

Мама посмотрела на неё. Долго. Внимательно. Серьёзно. Она не удивилась. Не испугалась. Не рассердилась. Она просто смотрела. Долго. Молча. Потом — медленно, словно каждое слово давалось ей с огромным трудом, — она сказала:

— Аня. Ты не можешь изменить прошлое. Это опасно. Это страшно. Это тяжело. Ты можешь пострадать. Ты можешь не вернуться. Я не могу тебя отпустить.

Аня посмотрела на неё. Долго. Внимательно. Серьёзно. Потом — медленно, словно каждое слово давалось ей с огромным трудом, — она сказала:

— Мам. Я должна. Понимаешь? Должна. Я не могу иначе. Я не могу спать. Не могу есть. Не могу жить. Я думаю о нём. Каждый день. Каждую ночь. Каждую минуту. Я хочу его спасти. Обязательно. Непременно. Вопреки всему.

Мама плакала. Тихо. Беззвучно. Слёзы текли по её щекам — она не вытирала их, — но это были не те слёзы. Не горькие. Не солёные. Не отчаянные. Это были слёзы любви. Слёзы надежды. Слёзы жизни. Она обняла Аню. Крепко. Сильно. Тепло. И сказала:

— Хорошо. Иди. Спасай. Но помни: я жду. Я жду тебя. Всегда. Всю жизнь. Навсегда.

Она не спала всю ночь. Она сидела на кухне. Пил чай. Смотрела в окно. На дождь. На небо. На мир. Она думала. О дочери. О её решении. О её смелости. О её любви. Она думала. И плакала. Тихо. Беззвучно. Но это были не те слёзы. Не горькие. Не солёные. Не отчаянные. Это были слёзы гордости. Слёзы любви. Слёзы жизни. Она знала: её дочь — герой. Настоящий. Она знала: её дочь спасёт. Обязательно. Непременно. Вопреки всему. Она знала. И верила. И ждала.

Она вспоминала. Как Аня была маленькой. Как она училась ходить. Как она училась говорить. Как она училась читать. Как она училась любить. Она вспоминала. Всё. Каждую деталь. Каждое мгновение. Каждую секунду. Она вспоминала. И плакала. И любила. И жила.

Она думала о том, что будет. Когда Аня уйдёт. В прошлое. В неизвестность. В опасность. Она боялась. Очень. Сильно. Больше всего на свете. Но она не показывала. Не говорила. Не останавливала. Она просто ждала. Когда Аня вернётся. Когда Аня расскажет. Когда Аня поделится. Она просто ждала. И верила. Что всё будет хорошо. Обязательно. Непременно. Вопреки всему.

Она вспоминала свою мать. Свою маму. Бабушку Ани. Она умерла, когда Ольге было двадцать пять. Тихо. Во сне. От сердца, которое не выдержало. Ольга помнила её руки — тёплые, морщинистые, добрые. Она помнила её голос — тихий, мягкий, убаюкивающий. Она помнила её глаза — серые, глубокие, любящие. Она помнила всё. Каждую деталь. Каждое мгновение. Каждую секунду. Она вспоминала. И плакала. И любила. И жила. Она помнила, как мать говорила: «Дочка, что бы ни случилось — не сдавайся. Ты сильная. Ты справишься». Она помнила эти слова. Навсегда. Всю жизнь. Навсегда.

Она думала о своей матери. О том, что она сказала бы. О том, что она сделала бы. О том, что она почувствовала бы. Она знала: её мать гордилась бы. Обязательно. Непременно. Вопреки всему. Она знала: её мать поддержала бы. Обязательно. Непременно. Вопреки всему. Она знала: её мать любила бы. Обязательно. Непременно. Вопреки всему. Она знала. И это давало ей силы. Это давало ей веру. Это давало ей жизнь.

Она посмотрела на небо. Там светили звёзды. Яркие. Одинокие. Красивые. Она смотрела на них. Долго. Молча. Потом — медленно, словно каждое слово давалось ей с огромным трудом, — она сказала:

— Я жду тебя, дочка. Всегда. Всю жизнь. Навсегда.

Утром она встала раньше всех. Как всегда. В пять утра. Она приготовила завтрак. Блины. С мёдом. С вареньем. С любовью. Она разбудила Аню. Ласково. Нежно. Тихо.

— Вставай, солнышко. Пора. Завтрак готов.

Аня встала. Она посмотрела на маму. Долго. Внимательно. Серьёзно. Она видела. Её усталое лицо. Её заплаканные глаза. Её дрожащие руки. Она видела. Всё. Каждую деталь. Каждое мгновение. Каждую секунду. Она видела. И понимала: мама не спала. Мама плакала. Мама думала. Она подошла к ней. Обняла. Крепко. Сильно. Тепло. И сказала:

— Мам. Спасибо. За всё. За жизнь. За дом. За любовь. Я вернусь. Обязательно. Непременно. Я обещаю.

Мама кивнула. Она не могла говорить — горло сжалось, слёзы подступили, — но она кивнула. И в этом кивке было всё: и благодарность, и любовь, и надежда, и вера, и жизнь.

Мама смотрела на неё. Долго. Внимательно. Серьёзно. Она видела. Её светлые волосы. Её серые глаза. Её тихую улыбку. Она видела. Всё. Каждую деталь. Каждое мгновение. Каждую секунду. Она видела. И понимала: её дочь — герой. Настоящий. Навсегда. Всю жизнь. Навсегда.

— Я вернусь, мам. Обязательно. Непременно. Вопреки всему. Я вернусь. К тебе. Навсегда.

Мама смотрела на неё. Долго. Молча. Слёзы текли по её щекам — она не вытирала их, — но это были не те слёзы. Не горькие. Не солёные. Не отчаянные. Это были слёзы любви. Слёзы надежды. Слёзы жизни. Она улыбнулась. Тепло. Искренне. Счастливо. И сказала:

— Я знаю, дочка. Я знаю. Ты справишься. Обязательно. Непременно. Вопреки всему. Ты справишься. Я верю в тебя. Всегда. Всю жизнь. Навсегда.

Конец второй главы.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. «ДВЕРЬ, КОТОРАЯ ОТКРЫВАЕТСЯ ОДИН РАЗ»

Прошло три дня.

Три дня Аня не спала. Три дня она почти не ела. Три дня она ходила по квартире, как тень, — тихая, бледная, молчаливая, — и думала. Думала о том, что она узнала. Думала о том, что она должна сделать. Думала о том, что будет дальше. Она не говорила с мамой. Не говорила с папой. Не говорила с бабушкой. Она просто ходила. Просто смотрела. Просто ждала.

Она ждала знака. Ждала ответа. Ждала двери.

И дверь открылась.

В среду вечером — серым, дождливым, обычным вечером, каких было сотни, — в квартиру позвонили. Аня сидела на подоконнике с Твиксом на коленях. Мама была на кухне. Папа — на балконе. Бабушка — в своей комнате. Звонок прозвенел резко, неожиданно, тревожно. Аня вздрогнула. Твикс поднял голову. Навострил уши. Посмотрел на дверь.

Мама пошла открывать.

На пороге стояла женщина. Высокая. Тёмная. Красивая. С кожей цвета тёмного шоколада. С глазами — чёрными, глубокими, как колодцы. С волосами — седыми, короткими, аккуратными. Ей было лет шестьдесят. Может, больше. Может, меньше. Она была в длинном чёрном пальто и красном шарфе. В руках — сумка. В глазах — что-то такое, от чего Аня сразу поняла: это не просто гостья. Это не просто соседка. Это — кто-то. Кто-то важный. Кто-то нужный. Кто-то, кого она ждала.

— Здравствуйте, — сказала женщина. Голос был низкий, тёплый, с лёгким акцентом — не русским, не американским, а каким-то своим, особенным. — Меня зовут Любовь Знойная. Я ищу Аню.

Мама замерла. Аня замерла. Твикс замер. Весь мир замер.

Любовь Знойная.

Автор четырёх книг. Автор «Твикс, вернись домой». Автор истории, которую Аня знала наизусть. Автор боли. Автор надежды. Автор жизни.

Она стояла в их коридоре. Снимала пальто. Вешала его на крючок. Проходила на кухню. Садилась за стол. Смотрела на Аню. Долго. Внимательно. Серьёзно.

— Ты знаешь, кто я, — сказала она. Не вопрос. Утверждение.

Аня кивнула. Она не могла говорить. Горло сжалось. Сердце колотилось. Руки дрожали. Она смотрела на эту женщину — на её лицо, на её глаза, на её руки, — и видела. Всё. Каждую деталь. Каждое мгновение. Каждую секунду. Она видела в ней ту, кто написала книги. Ту, кто знала. Ту, кто видела. Ту, кто пыталась.

— Ты читала мои книги, — сказала Любовь. — Все четыре. Ты знаешь их наизусть. Ты плакала над ними. Ты перечитывала их. Ты думала о них. Ты мечтала о них. Ты хотела спасти кота.

Аня кивнула.

— Да, — прошептала она. — Хотела.

— И ты хочешь до сих пор.

— Да.

— Ты хочешь вернуться в прошлое. Найти его. Спасти его.

— Да.

Любовь замолчала. Она смотрела на Аню. Долго. Внимательно. Серьёзно. Потом — медленно, словно каждое слово давалось ей с огромным трудом, — она сказала:

— Я знаю.

Аня вздрогнула.

— Что?

— Я знаю, что ты хочешь. Я знаю, что ты можешь. Я знаю, что ты должна. Я знаю всё. Потому что я — такая же. Я тоже хотела. Я тоже могла. Я тоже должна была. И я тоже пыталась.

Она сделала паузу.

— Но я опоздала.

Аня смотрела на неё. Не понимала. Не могла понять.

— Опоздали? — прошептала она. — Но книги... В книгах он выжил. В четвёртой книге... хэппи-энд. Кот находится. Кот выживает. Кот возвращается домой.

Любовь покачала головой.

— В книгах — да. В книгах он выжил. Я написала хэппи-энд. Потому что не могла написать правду. Потому что правда была слишком страшной. Слишком тёмной. Слишком безнадёжной. Я написала то, что хотела. То, что должно было быть. То, что могло бы быть. Но не то, что было на самом деле.

Она замолчала. Посмотрела в окно. На дождь. На небо. На мир. Потом — медленно, словно каждое слово давалось ей с огромным трудом, — она сказала:

— В реальности он погиб. В реальности я не успела. В реальности я пришла слишком поздно. Я нашла его на перроне. В снегу. Холодного. Неподвижного. Мёртвого. Я прижала его к груди. Я пыталась его согреть. Я пыталась его спасти. Но было слишком поздно. Слишком поздно. Слишком.

Она замолчала. Слёзы текли по её щекам — она не вытирала их, — и это были слёзы боли. Слёзы памяти. Слёзы жизни.

Аня смотрела на неё. И плакала. Тихо. Беззвучно. Она понимала. Всё. Каждую деталь. Каждое мгновение. Каждую секунду. Она понимала. И любила. И жила.

— Но вы написали книги, — сказала она. — Вы написали четыре книги. Вы дали ему жизнь. В книгах. В словах. В сердцах. Вы дали ему бессмертие.

Любовь улыбнулась. Горько. Тепло. Искренне.

— Да, — сказала она. — Я дала ему бессмертие. Но не жизнь. Не настоящую жизнь. Не ту, которую он заслуживал. Я дала ему слова. Но не тепло. Не дом. Не любовь. Я дала ему память. Но не спасение.

Она посмотрела на Аню. Долго. Внимательно. Серьёзно.

— А ты можешь дать ему спасение.

Аня замерла. Сердце остановилось. Мир остановился. Время остановилось.

— Что? — прошептала она.

— Ты можешь дать ему спасение, — повторила Любовь. — Настоящее. Живое. Реальное. Ты можешь вернуться. Ты можешь найти его. Ты можешь спасти его. Ты можешь вернуть его домой.

Аня смотрела на неё. Не понимала. Боялась понимать. Боялась верить. Боялась надеяться.

— Как? — прошептала она. — Как я могу? Я — обычная девочка. У меня нет денег. Нет связей. Нет машины времени. Я не могу...

— Можешь, — сказала Любовь. — Потому что я знаю того, кто может тебе помочь. Потому что я знаю того, кто может открыть дверь. Потому что я знаю того, кто может отправить тебя в прошлое.

Она сделала паузу.

— Твоя мама.

Аня посмотрела на маму. Мама стояла у плиты. Спиной к ним. Плечи дрожали. Руки сжимали полотенце. Она не оборачивалась. Не говорила. Не двигалась. Она просто стояла. И плакала. Тихо. Беззвучно.

— Мама? — прошептала Аня. — Мама, что она говорит? Мама, это правда? Мама, ты можешь?

Мама обернулась. Медленно. Тяжело. Словно каждое движение давалось ей с огромным трудом. Она посмотрела на Аню. Долго. Внимательно. Серьёзно. Потом — медленно, словно каждое слово давалось ей с огромным трудом, — она сказала:

— Да, дочка. Это правда. Я могу.

Аня не помнила, как она оказалась на полу. Не помнила, как она плакала. Не помнила, как она кричала. Не помнила, как она обнимала маму. Не помнила, как она спрашивала. Не помнила, как она слушала. Она помнила только одно: мир изменился. Навсегда. Всю жизнь. Навсегда.

Мама говорила. Долго. Много. Тихо. Она рассказывала о своей работе. О Институте. О портале. О двери. О времени. О ткани. О купальнике. О ставках. О липучке. О чипе. О годе. О возвращении. Обо всём. Обо всём, что Аня должна была знать. Обо всём, что Аня должна была сделать. Обо всём, что Аня должна была пережить.

— Портал откроется через месяц, — сказала мама. — Ровно через месяц. В двадцать три сорок семь. В ночь с десятого на одиннадцатое января. В Кирове. На перроне. Там, где его выбросили. Там, где он погиб. Там, где ты должна его спасти.

Она сделала паузу.

— Ты должна будешь прожить там год. Ровно год. С одиннадцатого января две тысячи двадцать четвёртого года по одиннадцатое января две тысячи двадцать пятого года. Через год портал откроется снова. В том же месте. В то же время. Ты должна будешь прийти туда. С ним. С Твиксом. И вы вернётесь вместе. Оба. Живые. Настоящие. Дома.

Аня кивнула. Она слушала. Внимательно. Серьёзно. Она запоминала. Каждое слово. Каждую деталь. Каждое мгновение.

— Но есть правила, — сказала мама. — Жёсткие. Строгие. Нарушать их нельзя. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Иначе — катастрофа. Иначе — смерть. Иначе — конец.

Она посмотрела на Аню. Долго. Внимательно. Серьёзно.

— Первое правило: ты не можешь вмешаться раньше времени. Ты должна ждать. До последнего момента. До самой последней секунды. Только тогда ты можешь спасти его. Только тогда ты можешь его забрать. Раньше — нельзя. Раньше — опасно. Раньше — смертельно.

Аня кивнула.

— Второе правило: ты должна найти мёртвого кота. Похожего на Твикса. И подложить его вместо него. Чтобы история осталась такой, как была. Чтобы никто не заметил. Чтобы время не сломалось. Чтобы мир не рухнул.

Аня кивнула.

— Третье правило: ты не можешь сказать хозяину правду. Пока не пройдёт двенадцать лет. Пока не наступит две тысячи тридцать шесть. Только тогда. Только потом. Только после.

Аня кивнула.

— Четвёртое правило: ты должна вернуться. Ровно через год. В тот же день. В то же время. С ним. С Твиксом. Если ты не вернёшься — портал закроется. Навсегда. И ты останешься там. В прошлом. Одна. Навсегда.

Аня кивнула.

— Пятое правило: ты должна выжить. Любой ценой. Ты должна выжить. Потому что ты нужна ему. Потому что ты нужна мне. Потому что ты нужна миру.

Аня кивнула.

Она слушала. И понимала. Всё. Каждую деталь. Каждое мгновение. Каждую секунду. Она понимала. И боялась. И верила. И любила. И жила.

Любовь Знойная сидела за столом. Молча. Смотрела на них. На мать. На дочь. На их боль. На их страх. На их надежду. Она видела. Всё. Каждую деталь. Каждое мгновение. Каждую секунду. Она видела. И понимала.

— Я знала, что ты согласишься, — сказала она. — Я знала, что ты не отступишь. Я знала, что ты пойдёшь. Потому что я была такой же. Когда-то. Давно. Очень давно. Я тоже хотела спасти. Я тоже верила. Я тоже шла. Но я не успела. Я опоздала. На несколько минут. На несколько секунд. На несколько мгновений. И он умер. У меня на руках. В моём сердце. Навсегда.

Она замолчала. Посмотрела в окно. На дождь. На небо. На мир.

— Я написала книги, чтобы помнить. Чтобы не забыть. Чтобы рассказать. Чтобы предупредить. Я написала четыре книги. Четыре попытки. Четыре жизни. Первую — о надежде. Вторую — о пути. Третью — о спасении. Четвёртую — о почти-смерти, которая стала жизнью. Я дала ему хэппи-энд. Потому что не могла дать его в реальности. Потому что не могла жить с правдой. Потому что не могла дышать с болью.

Она посмотрела на Аню. Долго. Внимательно. Серьёзно.

— А ты можешь. Ты можешь дать ему настоящий хэппи-энд. Настоящую жизнь. Настоящее спасение. Ты можешь сделать то, что не сделала я. Ты можешь успеть. Ты можешь спасти.

Она достала из сумки книгу. Четвёртую. Ту самую. С белым снегом. С рыжим пятнышком. С названием «Последняя зима».

— Возьми, — сказала она. — Это тебе. Пусть она будет с тобой. Пусть она напоминает тебе. О том, что было. О том, что будет. О том, что должно быть.

Аня взяла книгу. Тёплую. От чужих рук. От чужой боли. От чужой надежды. Она прижала её к груди. Крепко. Сильно. Тепло. И сказала:

— Спасибо.

Любовь улыбнулась. Тепло. Искренне. Счастливо.

— Не благодари, — сказала она. — Просто спаси его. Пожалуйста. Спаси.

И вышла. Тихо. Молча. Навсегда.

Она не спала всю ночь. Не могла. Лежала на кровати. Смотрела в потолок. Считала трещины. Их было семь. Она знала каждую. Знала, как они расходятся, как пересекаются, как образуют странный узор, похожий на карту. Может быть, это была карта её жизни. Может быть, это была карта времени. Может быть, это была просто трещины.

Она думала о Любови Знойной. О женщине, которая написала четыре книги. О женщине, которая приехала из Америки, вышла замуж за русского, осталась в России. О женщине, которая писала о боли так, как писали о рабстве. О женщине, которая тоже пыталась спасти. О женщине, которая опоздала. О женщине, которая жила с этим. Всю жизнь. Навсегда.

Она думала о маме. О её словах. О её правилах. О её страхе. О её любви. Она думала о том, как мама будет ждать. Как будет смотреть на часы. Как будет считать дни. Как будет надеяться. Как будет бояться. Как будет любить.

Она думала о папе. О том, как он узнает. О том, что он скажет. О том, как он будет ждать. О том, как он будет верить. О том, как он будет любить.

Она думала о бабушке. О том, как она молится. О том, как она крестит окно. О том, как она шепчет: «Господи, спаси». О том, как она будет молиться за неё. За Аню. За Твикса. За всех.

Она думала о Твиксе. О своём коте. О сером. С белой грудкой. С зелёными глазами. О том, как он спит. Как мурчит. Как любит. О том, что она оставит его. На год. На целый год. О том, как он будет ждать. Как будет искать. Как будет плакать. О том, что она вернётся. Обязательно. Непременно. Вопреки всему.

Она думала о том Твиксе. Из прошлого. Из книг. Из жизни. О том, как он замёрз. Как умер. Как не вернулся. О том, как она спасёт его. Как согреет. Как вылечит. Как вернёт. О том, как он будет смотреть на неё. Зелёными глазами. И мурчать. И любить. И жить.

Она думала о ставках. О матчах, которые она запомнила. О коэффициентах, которые она выучила наизусть. Она знала, что в 2024 году будет чемпионат Европы по футболу. Знала, кто выиграет. Знала, кто проиграет. Знала, какие команды сенсационно вылетят. Она могла поставить. Могла заработать. Могла получить деньги на еду, на жильё, на лечение кота.

Она думала о купальнике. О ткани, которая пересечёт время вместе с ней. О холоде. О снеге. О том, как она будет стоять на перроне в Кирове в одном купальнике, в январе, в минус тридцать. Она знала, что у неё будет несколько минут, чтобы найти одежду. Несколько минут, чтобы не замёрзнуть. Несколько минут, чтобы начать действовать.

Она думала о липучке. О чипе. О GPS. О том, как она найдёт его. Как прикрепит. Как будет следить. Как будет знать. Всегда. Всю жизнь. Навсегда.

Она думала о том, что скажет Твиксу, когда найдёт его. Как будет его греть. Как будет его кормить. Как будет его лечить. Как будет говорить ему, что он нужен. Что его ждут. Что он не один.

Она думала о том, что будет через год. Как она придёт к порталу. С ним. Как они вернутся вместе. Как она отдаст его хозяину. Как он заплачет. Как она заплачет. Как всё будет хорошо.

Она думала о том, что будет, если всё пойдёт не так. Если она опоздает. Если она не успеет. Если кот умрёт. Если она умрёт. Если время схлопнется. Если вселенная исчезнет. Если всё, что было, всё, что есть, всё, что будет, — исчезнет, потому что она сделала шаг не в ту секунду.

Она думала. И плакала. Тихо. Беззвучно. Но это были не те слёзы. Не горькие. Не солёные. Не отчаянные. Это были слёзы надежды. Слёзы веры. Слёзы жизни.

Утром она встала раньше всех. Как всегда. В пять утра. Она приготовила завтрак. Блины. С мёдом. С вареньем. С любовью. Она разбудила маму. Ласково. Нежно. Тихо.

— Вставай, мам. Пора. Завтрак готов.

Мама встала. Она посмотрела на Аню. Долго. Внимательно. Серьёзно. Она видела. Её усталое лицо. Её заплаканные глаза. Её дрожащие руки. Она видела. Всё. Каждую деталь. Каждое мгновение. Каждую секунду. Она видела. И понимала: дочь не спала. Дочь плакала. Дочь думала. Она подошла к ней. Обняла. Крепко. Сильно. Тепло. И сказала:

— Мам. Спасибо. За всё. За жизнь. За дом. За любовь. Я вернусь. Обязательно. Непременно. Я обещаю.

— Я спасу тебя, Твикс. Обязательно. Непременно. Вопреки всему. Я спасу тебя. Я верну тебя. Я дам тебе жизнь.

Твикс мурчал. Тихо. Нежно. Тепло. Он слышал. Он знал. Он верил. Он ждал. Он любил. Он был дома. С ней. Навсегда.

Месяц пролетел быстро. Слишком быстро. Как один день. Как один миг. Как одно мгновение. Аня готовилась. Каждый день. Каждую ночь. Каждую минуту. Она запоминала ставки. Все. До одной. Она учила даты. Все. До одной. Она тренировалась. Все. До одной. Она готовилась. Все. До одной.

Она ходила в библиотеку. Читала старые газеты. Смотрела архивы. Искала информацию. О поезде. О станции. О Кирове. О морозе. О коте. Обо всём. Обо всём, что могло помочь. Обо всём, что могло спасти.

Она нашла. Всё. Каждую деталь. Каждое мгновение. Каждую секунду. Она знала, когда поезд прибывает. Знала, когда отправляется. Знала, сколько стоит. Знала, где останавливается. Знала, где выбросили кота. Знала, где он полз. Знала, где он умер. Знала всё. Всё, что было. Всё, что будет. Всё, что должно было быть.

Она нашла мёртвого кота. Похожего на Твикса. Серого. С белой грудкой. С зелёными глазами. Она нашла его на улице. Замёрзшего. Мёртвого. Она принесла его домой. Положила в морозилку. Чтобы сохранить. Чтобы подложить. Чтобы обмануть время. Чтобы спасти жизнь.

Она сшила купальник. Из той самой ткани. Тёмно-синей. Закрытой. Простой. Она сшила его сама. Иголкой. Нитками. Любовью. Она знала, что он должен быть прочным. Должен быть тёплым. Должен быть живым. Она сшила его. И примерила. И улыбнулась. Тепло. Искренне. Счастливо.

Она собрала сумку. Маленькую. Лёгкую. Только самое необходимое. Только самое важное. Только самое нужное. Она положила туда книгу. Четвёртую. Ту самую. С белым снегом. С рыжим пятнышком. С названием «Последняя зима». Она положила туда липучку. Самодельную. С GPS. Она положила туда чип. Маленький. Квадратный. Она положила туда фотографию. Папы. Свою. Своей семьи. Своего дома. Своей жизни.

Она была готова. Обязательно. Непременно. Вопреки всему.

В ночь с десятого на одиннадцатое января она стояла в подвале института. В купальнике. В ткани. С сумкой. С книгой. С любовью. Мама стояла рядом. Папа стоял рядом. Бабушка стояла рядом. Они пришли. Все. Чтобы проводить. Чтобы поддержать. Чтобы любить.

Мама плакала. Тихо. Беззвучно. Папа молчал. Крепко. Сильно. Бабушка молилась. Шёпотом. Сердцем.

— Ты уверена? — спросила мама.

— Да.

— Я люблю тебя.

— Я знаю.

— Найди его.

— Найду.

— И возвращайся.

— Вернусь.

Мама обняла её. Крепко. Сильно. Тепло. Так, как обнимают в последний раз. Аня чувствовала её тепло. Её запах. Её страх. Она хотела запомнить это. Запомнить всё.

— Мама, — сказала она. — Спасибо.

— За что?

— За то, что не остановила.

Мама отстранилась. Посмотрела на неё. Долго. Внимательно. Как будто пыталась запомнить каждую черту. Каждую ресницу. Каждую морщинку.

— Я пыталась, — сказала она. — Но ты упрямая. Как отец.

Аня улыбнулась.

— Я знаю.

Папа подошёл. Обнял. Крепко. Сильно. Тепло. Он не говорил. Не мог. Горло сжалось. Слёзы подступили. Он просто обнял. И в этом объятии было всё: и любовь, и гордость, и страх, и надежда, и жизнь.

Бабушка подошла. Перекрестила. Поцеловала в лоб. И сказала:

— Храни тебя Бог, внученька. Храни тебя Бог.

Аня кивнула. Она не могла говорить. Горло сжалось. Слёзы подступили. Она просто кивнула. И в этом кивке было всё: и благодарность, и любовь, и надежда, и вера, и жизнь.

Она шагнула в капсулу. Овальную. Гладкую. Светящуюся голубым. Это был портал. Дверь в прошлое. Дверь в жизнь. Дверь в спасение.

— Аня, — сказала мама.

— Да?

— Если что-то пойдёт не так...

— Всё пойдёт так, — сказала Аня. — Я вернусь. С ним. Обещаю.

Мама кивнула. Слёзы текли по её щекам.

— Я буду ждать.

— Я знаю.

Дверь капсулы закрылась. Свет стал ярче. Голубее. Холоднее.

Аня закрыла глаза.

И мир исчез.

Когда она открыла глаза, вокруг был снег.

Много снега. Белого, холодного, бесконечного. Она стояла на перроне какой-то станции. На табличке было написано: Киров. Мороз обжёг её кожу мгновенно. Она посмотрела на часы — маленькие, вживлённые в запястье, — которые показывали не время, а дату.

11 января 2024 года. 23:47.

Поезд уже стоял на путях. Последний вагон. Двери открыты.

И в двух метрах от рельсов, в снегу, лежал маленький рыжий комок.

Аня сжала кулаки.

— Я иду, — прошептала она. — Только не сдавайся. Пожалуйста. Не сдавайся.

Она сделала шаг вперёд.

И тут увидела мужчину.

Конец третьей главы.

Продолжение следует...

Спасибо за чтение

Вернуться к книге