Тверской баскак. Том Шестой

Часть 1. Пролог // Эндшпиль

Середина июня 1259 года

Караван-сарай Муйна’-аль-Салах стоит на месте бывшей сторожевой крепости Хорезмского царства у самой границы Мавераннахра и Дешт-и-Кипчак. Некогда разгромленное монголами поселение через сорок лет вновь возродилось из пепла, словно птица Феникс. Только вместо магии, животворящей силой послужила неиссякаемая тяга человечества к наживе. Через эту точку на карте лежит самый прямой торговый путь от новой столицы улуса Джучи к плодородному междуречью Мавераннахра и дальше – к Хорасану и владениям ильхана Хулагу. Бескрайняя монгольская империя на короткое время объединила Великую степь с государствами Междуречья и Иранского нагорья, ненадолго усмирив пожар бесконечных войн. Этот краткий период мира тут же откликнулся расцветом торговли, и столица Золотой Орды соединилась с городами бывшего Хорезма нитью бесчисленных торговых караванов.

Этот жаркий июньский день не стал исключением, и с севера по направлению к Муйна’-аль-Салаху тоже двигался караван. Два десятка верблюдов растянулись по торговой тропе посреди зеленого моря молодой степной травы. Три всадника в волчьих монгольских шапках ходко рысили впереди, всматриваясь в степь и выискивая глазами возможную опасность. Бескрайнее степное море отвечало им полной безмятежностью, но это кажущееся спокойствие ничуть не усыпляло их бдительность. И это не удивительно, ведь они охраняли не просто дорогой товар...! Они охраняли самую высокородную беглянку из всех, что когда-либо проезжала по этим местам! Боракчин-хатун бывшая старшая жена Батыя, а ныне жена его сына Тукана и регентша так недолго правившего хана Улагчи. Именно она бежала сейчас под палящим солнцем Дешт-и-Кипчак под защиту ильхана Хулагу. Вместе со своим малолетним сыном Туда-Мунке она надеялась укрыться от преследования Берке при дворе двоюродного брата своего бывшего мужа. После смерти наследника Улагчи удача покинула Боракчин-хатун, и все ее попытки усидеть на троне окончились ничем. Она тщетно пыталась посадить на престол Золотой Орды своего новорожденного сына Туда-Мунке, но во второй раз тот же трюк, что и с Улагчи, не прошел. Уставшая от женского правления, монгольская знать ее не поддержала, почти вся она встала на сторону вовремя вернувшегося из похода Берке.

Тут не было вины Боракчин, просто она была слишком уж умной и властной женщиной для своего времени, а такие качества уже сами по себе несли для нее массу неприятностей. Степная аристократия уважала матерей своих детей, но не более. Женщина должна знать свое место, так считал любой мужчина в любой юрте от Керулена до Волги, и не важно, была ли эта юрта хана, нойона или бедного пастуха. Вся степь смотрела на властные притязания Боракчин с крайним раздражением. Любой ее указ воспринимался в штыки, а силовое давление с затаенным ворчанием.

Поэтому дворцовый переворот не стоил Берке больших усилий. Он взял власть в Золотом Сарае еще до своего появления в городе во главе двадцатитысячного войска. Уже тогда родовая аристократия Улуса Джучи ясно дала понять Боракчин-хатун, что воевать за нее и ее сына не станет. Точно зная, что от Берке пощады не будет, той оставалось лишь бегство. На тот момент убежище от всевластной руки властителя Золотой Орды можно было найти либо в Каракоруме под сенью ханского шатра, либо у Хулагу, полновластного властителя Ирана и всей Центральной Азии. Боракчин выбрала Хулагу, потому что тот обещал ей полную защиту и прием, соответствующий ее статусу, да и дорога в Иран была куда короче, чем в Монголию или даже в Китай.

Здравый смысл и многолетний опыт подсказали Боракчин-хатун, что борьба в таких условиях бесполезна, и она полностью сосредоточилась на бегстве. Двоюродный брат Батыя и нынешний ильхан Ирана – Хулагу – всегда питал к ней особые чувства, и при его дворе она, действительно, могла рассчитывать на реальную поддержку, вплоть до военной помощи. К тому же Хулагу терпеть не мог Берке, и это чувство было у них взаимным. Эти два внука Чингисхана ненавидели друг друга больше, чем кого-либо из своих самых лютых врагов.

Боракчин спешила, торопясь уйти как можно дальше от Золотого Сарая, и здесь на границах Великой степи ей уже начало казаться, что удача вновь ей улыбнулась, но это было не так. В Караван-сарае, куда она держала путь, ее ждала засада. Будь у нее крылья и поднимись она как орлица над облаками, то увидела бы целую сотню всадников, прячущуюся за стенами Муйна’-аль-Салаха. К сожалению для нее, бог не дал ей крыльев, и она упорно двигалась к своей гибели.

Буркан Кули, сотник личной охраны Боракчин-хатун, ехал во главе каравана, не сводя глаз с линии горизонта. Из целой сотни охраны лишь он да еще с десяток воинов сохранили верность опальной ханше, и их жизнь также как и ее теперь висела на волоске.

Сотник в очередной раз вскинул взгляд к горизонту и вдруг зло скривился.

– Вот, дерьмо! – Прошептал он про себя.

Его глаза впились в появившуюся на гребне ближайшего холма цепочку всадников. На таком расстоянии трудно было различить кто это, но одно можно было сказать точно – это воины! Солнечный блик на начищенных шлемах говорил сам за себя.

В этом забытом уголке вселенной, как посчитал Буркан, других воинов, кроме посланцев Берке, быть не может. Матерый вояка даже не усомнился в этом и, повернувшись назад, заорал во весь голос на погонщиков.

– Разворачивайте верблюдов! Живо!

Слуги засуетились, а из центра каравана к нему подъехала всадница, закутанная с ног до головы в белый бурнус.

– Мы сможем оторваться от них? – Раздался из темноты капюшона ее властный грудной голос, и Буркан безапелляционно отрезал.

– Всем не уйти, моя госпожа! – Он почтительно склонил голову. – Возьмите заводных лошадей и бегите, я попытаюсь задержать погоню.

Боракчин молча кивнула, принимая его самопожертвование, как должное. Ее взгляд мгновенно выцепил из толпы еще одну всадницу с кулем младенца на руках. Жестом она приказала той следовать за собой и нервно ткнула пятками свою кобылу.

– Пошла! Пошла! – Боракчин стеганула камчой по лошадиному крупу, и маленькая степная лошадка рванула с места в галоп.

Всадница с ребенком пристроилась следом, и пока погонщики верблюдов суетились возле своих кораблей пустыни, две женщины во весь опор помчались в сторону ближайшего распадка, надеясь укрыться там от глаз преследователей.

Буркан и его десяток бойцов поскакали в противоположную сторону, вытаскивая на ходу луки и цепляя тетиву. Верные клятве телохранители готовились к последнему в своей жизни бою. Исход его был ясен заранее, противника больше чем вдвое и все на что можно было надеяться в этой схватке – это задержать врага хоть на какое-то время, чтобы дать беглянкам возможность оторваться.

Опытный глаз матерого воина смерил стремительно уменьшающееся расстояние до врага и наложил стрелу. Рука приготовилась натянуть тетиву, как только дистанция позволит достать противника выстрелом.

– Триста шагов, двести пятьдесят, двести… – Автоматически отсекло сознание монгольского сотника, когда его десяток накрыл дождь коротких, зло жалящих стрел.

Под недоумение старого вояки вокруг него начали падать с коней его товарищи. Стрелять с такого расстояния – это попусту расходовать стрелы! Так говорил ему многолетний опыт, но противник явно опровергал его. Почти не целясь, Буркан спустил тетиву, и стрела рванулась в воздух. Времени на второй выстрел уже не было, и он выхватил саблю. Другая рука рванула из-за спины щит, и как раз вовремя! Острие чужого копья, грохнув по щиту, пронеслось мимо, и Буркан что есть силы обрушил на врага свою саблю.

Уже с первого обмена ударами сотник понял, что перед ним серьезный противник. Со второго – это не воины Берке! По тому, что он видел, это вообще были не монголы, не кипчаки и не булгары. Особо всматриваться во врага у него не было времени, впрочем как и на еще одну атаку. Удары посыпались на него со всех сторон, и он едва-едва успевал отбиваться.

«Рядом уже не осталось товарищей, способных прикрыть со спины!» – Едва в его голове вспыхнула эта мысль, как мощный удар в голову выбил его из седла. Теряя сознание и валясь на землю, он услышал на плохо знакомом ему урусском языке.

– Вяжи его! Старшой гаво’рил ентого живьем брать!

***

Нахлестывая кобылу, Боракчин неслась к виднеющемуся впереди распадку. Сзади слышался топот заводных лошадей. На круп позади, раздувая ноздри и высоко вскидывая передние копыта, скакал мерин Иргиль.

«Если сейчас оторвемся, то до темноты не догонят, – мелькнуло в голове Боракчин, – а там, может и…»

Эта мысль еще не успела до конца сформироваться, как рука бывшей повелительницы половины мира резко натянула поводья. Заржав, кобыла взвилась на дыбы. Бежать дальше было некуда. Из того самого распадка, куда они так стремились, вдруг показались всадники.

Боракчин бросила взгляд назад, туда, где отчаянно рубилась ее охрана, потом вновь на приближающихся чужаков и поняла.

«Это все ловко расставленная западня! Пока те, с холма, разбираются с охраной, эти должны захватить меня и сына! – Женщина до боли закусила губу. – Захватить живой, чтобы эта мразь Берке смог насладиться казнью!»

Ее ладонь легла на рукоять кинжала.

«Сына он тронуть не посмеет, а меня не получит!»

Боракчин рванул лезвие из ножен, но в тот момент, когда она уже готова была ударить себя в сердце, ее запястье перехватила жесткая рука.

– Не торопись, госпожа! – Взгляд Иргиль встретился со вспышкой ярости в глазах ханши.

– И ты…?! Будь ты проклята…! – Боракчин разразилась проклятиями, пытаясь вырваться. – Как ты могла продаться Берке?!

Удерживая одной рукой испуганно завопившего ребенка, Иргиль все же смогла справиться с бешеным сопротивлением его матери

– Успокойся, я не предавала тебя! Это не посланцы Берке!

Не сразу, но до бывшей ханши все же начал доходить смысл сказанного, и ее взгляд вновь метнулся к мчавшимся к ним всадникам. Теперь, когда уже стали видны бородатые лица, можно было точно сказать – на воинов Берке они походили мало.

Вырвав нож из руки Боракчин, Иргиль повернулась к подлетевшему чужаку.

– Чего так долго, Соболь?! Еще немного и нас бы перехватила ханская погоня!

В ответ тот осклабился во всю ширь своего рта.

– И я рад видеть тебя, Иргиль!

Глядя на это искрящееся радушие, суровые черты лица Иргиль на миг разгладились, но тут же вновь закаменели. Она обернулась к оставленному каравану и, глядя на суетящихся погонщиков, жестко бросила Соболю в лицо.

– В живых никого не оставлять! Свидетелей случившегося остаться не должно!

Часть 1. Глава 1

Начало мая 1263 года

Стоя у открытого окна, я смотрю на раскинувшийся внизу город. То, что я вижу, мне нравится, и тихо подошедший со спины Калида словно бы озвучил мои мысли.

– Да уж, разрослась Тверь, глазом не охватить!

Не отвечая, молча соглашаюсь со своим другом, в сравнении с тем, что мы увидели здесь двадцать пять лет назад, город действительно не узнать. Тот Заволжский острог на левом берегу Волги, что когда-то начинался с простого барака, ныне уже выплеснулся за свои стены с населением поболее многих городов русских.

Мой взгляд прошелся по противоположному берегу Волги, где красные черепичные крыши, словно шляпки крепких грибов-боровиков, облепили со всех сторон кирпичные стены и башни острога. Эта крепость вместе с заводскими укреплениями в селе Медное надежно прикрывали Тверь с севера, хотя сейчас трудно даже представить, кто осмелился бы посягнуть на Тверскую землю с той стороны. Ливонский орден отодвинут на запад, все их города в Эстляндии теперь под Тверью. В Ревеле, Дерпте и Нарве стоят наши гарнизоны, обеспечивая Балтийский выход тверской торговле. Новгород ныне хоть и бурлит временами, но на первенство Твери не претендует. Нездиничи крепко держат там бразды правления, а уж они-то точно знают, что сориться со мной невыгодно, родня все же. Да и небезопасное это дело, если честно. Пример Эстляндии у них всегда перед глазами, ведь в одну зиму мы оттяпали ее у ливонцев, и те ничего, сидят смирно. Потому что понимают, если рыпнутся, то могут потерять и Ригу и вообще все, что у них осталось в Прибалтике.

С северного берега Волги мой взгляд переходит на южный, где стоит сама Тверь или как теперь ее называют на Руси – Красная Тверь. Поначалу название прилипло из-за красно-коричневого цвета глиняных кирпичей, из которых сложены стены Тверского кремля, а потом уже в цвет пошло и другое значение этого слова – красивая, богатая. Уж больно дивит русичей сей город, и своими каменными домами в два-три этажа, и широкими мощеными камнем улицами, и златоглавыми соборами, да церквями.

Два пояса крепостных стен защищают город. Кремлевские стены – раз, и стены Нового города – два, но Тверь давно уже перешагнула и второй защитный пояс. Ремесленные слободы и районы мануфактур раскинулись так далеко на юг и юго-запад, что уже сомкнулись там с окружающими город деревнями.

Так что Калида прав, границ города не видно даже отсюда, с высоты башен Кремля.

Такой стремительный рост города обусловлен еще и моей постоянной борьбой с главной бедой всех русских городов – пожарами. Большие пожары на Твери теперь редкость, а когда город выгорал целыми районами уже мало кто и вспомнит, а все потому что с каждым годом уменьшается процент пожароопасной деревянной застройки, а эффективность противопожарной охраны растет.

Сейчас внутри кремлевских стен только кирпичные и каменные дома. Впрочем, частных зданий здесь раз два и обчелся: в основном Тверские и Союзные приказы, княжий терем, палаты консула, кремлевский Богоявленский собор, да несколько домов самых знатных тверских боярских родов. Дальше за стенами кремля раскинулся Новый город, там деревянных домов примерно половина, но уж крыши их точно черепичные, и печные трубы в обязательном порядке накрыты искрогасителями. Пожарные пруды выкопаны в каждом квартале, дозорные с вышек постоянно следят за городом, а обученные команды по сигналу колокола готовы ринуться на тушение любого пожара.

Отсюда сверху мне хорошо видно, как две широкие мощенные брусчаткой улицы – Южный тракт и Московский проспект – делят красное море черепичных двускатных крыш на три неравные части, в каждой из которых торчат шпили колоколен, купола церквей и пузатых водонапорных башен.

Южный тракт начинается Преображенской площадью прямо от Троицких ворот кремля и идет через весь Новый город до Затверецкой заставы. Это самый деловой и богатый квартал города. Здесь в основном боярские терема и дома именитого купечества, а вокруг Преображенской площади стоят трех- и двухэтажные здания гостевых дворов и крытых торговых рядов.

За стеной Нового города царит уже полное разномастье. Там еще полно деревянных построек, а ближе к окраинам так и крыш, крытых соломой да дранкой. Приходиться с этим мириться, ну нет у людей денег на большее! Тут перегибать палку тоже не стоит, я же вижу, стоит тверичанину чуть разбогатеть, чуть обрасти жирком, так он первым делом крышу перекрывает да дом перекладывает. Чтоб под стать лучшим людям было, чтоб не зазорно! Что поделаешь, статус! Встречают-то по одежке, да и выпендриться перед соседями тоже охота.

Строить еще одну городскую стену вокруг разросшихся окраин я не планирую. Площадь города уже настолько велика, что защищать ее сплошным кольцом стен нерентабельно. Теперь оборона держится на цепочке крепостей вдоль южной и западной границ княжества. Первый пояс: остроги Городня, Бурашево, Никольское. Второй: Старица, Клин, Дмитров. И внешняя граница из крепостей: Ржева, Вязьма, Калуга, Тула, Кашира и Коломна. Просочиться мимо такого заслона для более-менее значительного войска просто нереально, а от малых набегов отсиживаться за стенами Твери уже и не с руки. Да и по большому счету после похода на Запад у Союза городов Русских остался только один серьезный противник и пока что, к сожалению, сюзерен – это Золотая Орда и монгольская империя. И хоть сразу после окончания большого Западного похода там началась очередная междоусобная свара, стричь купоны со своего Русского улуса они не забывают. Великий хан Мунке умер три года назад, и его младшие братья Хубилай и Ариг-Буга тут же начали грызню за ханский престол. Уже больше трех лет по всей Великой степи идет война, режутся ни на шутку, крови монгольской не жалеют, и, насколько мне позволяет знать мое историческое образование, еще год будут резать друг друга, пока Хубилай не одолеет.

С одной стороны, это хорошо! Недосуг им серьезно совать свой нос в дела далекого Русского улуса, а с другой, война всегда вредит торговле. Караваны с Китая уже не приходят в Золотой Сарай как раньше, да и сама столица Батыя, надо сказать, захирела. Берке, едва усевшись на троне, первым делом перенес главный город. Теперь он почти на сотню верст севернее и стоит на левом берегу реки Ахтуба. Называется стольный ордынский град ныне Сарай-Берке, хотя и там беспокойный властитель не задержался. Года не прошло как ван улуса Джучи перенес свою резиденцию из Сарай-Берке в город Булгар, что стоит на восточном берегу Волги, чуть южнее впадения реки Камы. Там теперь центр торговли, центр пересечения торговых путей. С севера идут товары с Твери и Руси, с востока торгует Пермь и Великая степь, а с юга приходят караваны из Мавераннахра и Ирана.

Хотя в последний год торговля встала и здесь. И причиной опять война, хоть и другая. Двоюродные братья и хозяева западной части Великой монгольской империи не смогли мирно поделить Азербайджан и Закавказье. Так что уже второй год идет война между ваном Золотой Орды Берке и ильханом Ирана Хулагу. С переменным успехом сражаются монгольские батыры на Кавказе и здесь тоже крови своей не жалеют. Ныне Дербент и Шемаха под Берке, а Баку и южный Ширван остались за Хулагу.

Для меня и всей восточной торговли самое печальное в этом то, что в начале сего года в порыве бессильной ярости Хулагу приказал перебить на своей земле всех купцов из Орды. Естественно, Берке в долгу не остался и ответил казнью всех торговцев из Ирана. На этом торговля по всему Востоку замерла в ожидании перемен к лучшему. Вот и я сейчас на перепутье, отправлять ли в этом году корабли в Дербент и Ширван, или как в прошлом ограничиться Булгаром и Сарай-Берке. Уж слишком высоки риски попасть под раздачу! Там на подконтрольных ильхана Хулагу землях особо разбираться не станут, с Руси купцы или с Орды. Для чиновников ильхана достаточно того, что Русский улус де-юре входит в улус Джучи, а стало быть, все мы здесь подданные вана Берке, а значит, подлежим суровому наказанию.

Я ломаю голову над этой проблемой уже не один месяц и все еще не могу прийти к однозначному решению. В прошлом году, заранее зная о торговом терроризме обоих правителей, я запретил своим кораблям походы в Баку и порты Кавказа. В этом также благоразумнее было бы не лезть головой в пасть льву, но, с другой стороны, торговля стоит уже год. И тот, кто первый ее откроет, тот и получит весь навар.

Ко всему мои Ганзейские партнеры прямо умоляют меня о товарах с юга. Пряности Индии, шелк из Китая, хлопковые ткани и иранские ковры! Все это шло из Баку, Дербента и Маверанахра и приносило нашему торговому союзу немалую долю дохода. Теперь этого нет, и они ноют как капризные дети, каждый раз напоминая мне о моих обещаниях. Конечно, ведь рисковать не им! Их корабли, что придут к осени в Ревель, будут ждать там зимы и тверских караванов, что доставят по санному пути заморский товар.

Да, я обещал им золотые горы, но ведь даже без восточной экзотики им жаловаться грех. Свекольный сахар, подсолнечное масло, льняные ткани, не говоря уж о традиционно русских товарах: меха, зерно, пенька и прочее… Все это идет с Руси сплошным потоком и, думаю, уже озолотило тех ганзейских купцов Любека, что заключили когда-то со мной торговый договор.

В общем, товара хватает и без азиатских диковинок! С караваном на юг можно было бы и подождать, но кроме барыша у меня на уме есть и еще кое-что. Мои знания из прошлой жизни подсказывают, что сейчас на востоке наступают такие времена, кои могут развернуть взаимоотношения Орды и Руси на сто восемьдесят градусов. Если сработать тонко и умно, то можно без большой войны подчинить себе не только весь Волжско-Каспийский торговый путь, но и вообще всю Золотую Орду. Тут очень важна своевременность действий, опасно как опоздать, так и начать преждевременно.

Об этом как раз и напомнил мне голос Калиды.

– Посол хана Берке Абатай-нойон вчера миновал острог Клин и через пару дней уже обещает быть на Твери.

Я озабоченно морщу лоб. По поступающим из Орды сведениям, этот Абатай не просто посол хана Берке. Он едет аж из Каракорума с поручением уже почившего ныне Великого хана Мунке, провести полную и достоверную перепись населения Русского улуса.

Поскольку, пока Абатай ехал, хан Мунке уже умер, а новая власть в Каракоруме еще не устоялась, то утвердить наказ почившего хана пришлось Берке. Тот, говорят, возражать не стал и не только почтил Абатая своим доверием, но еще и довесил полномочий. Он назначил ханского беклярбека своим послом и поручил ему в дополнение к переписи провести еще и тщательное расследование старого дела об исчезновении Боракчин-хатун с сыном.

По понятным причинам, эти новости меня сильно встревожили. Я ведь не доплачиваю в казну монгольской империи до двух третей налогов и очередная перепись населения мне совсем не к чему! Да и возобновление дела о похищении Боракчин-хатун тоже весьма некстати.

Только-только шум от того скандала поутих, и вот опять! Тогда, сразу после инцидента, основное подозрение пало на людей Хулагу, но и меня не миновало придирчивое внимание следователей Берке. К счастью, никаких доказательств моего участия в деле не обнаружилось, и тем не менее вот уже третий год Берке настойчиво желает моего приезда в Орду для дознания и допроса. До сего дня мне удавалось находить убедительные отговорки, но я знаю, что ехать все равно придется. Хотя бы потому что в январе будущего года грядут выборы, и, если я сохраню свой пост, то надо будет получить на него ярлык, то бишь, подтвердить полномочия у хана Золотой Орды.

Повернувшись к Калиде, смотрю ему прямо в глаза.

– Встретить посла со всеми почестями, разместить на Ордынском подворье и пусть ждет. Вино, еда, женщины, ни в чем ему не отказывай, но торопиться с аудиенцией не будем. Пусть наш «друг» потомится в ожидании и поймет, что здесь, в Твери, далеко не все во власти монгольских ханов.

Ордынский двор – это специальный район на юго-восточной окраине Твери, примыкающий к наружной стене Нового города. Там есть терем для высоких гостей, место для юрт его свиты и конюшни для их многочисленных лошадей. Главное в том, что оно огорожено со всех сторон, и контакт наших «милейших степных хозяев» с коренным населением ограничен до минимума. Выход ордынцев со двора разрешен только в сопровождении сильной тверской охраны, способной мгновенно погасить любую агрессию как со стороны ордынцев, так и со стороны тверичей.

Этому новшеству всего три года и за него, скорее всего, тоже придется отвечать в случае поездки в Орду, поскольку оно крайне раздражает наших степных гостей. Я это понимаю, но и отлично помню, что в той изучаемой мною истории тверской бунт и убийство баскака стоили Михаилу Тверскому головы. Поэтому считаю, пусть уж лучше монгольские послы злятся живыми, чем мне придется отвечать за них мертвых. За те три года, что прошли после возвращения из Западного похода, в Твери их побывало немало, и кляуз на меня, думаю, они настрочили тоже изрядно.

Почему, до сих пор, за них с меня не спросили?! Да все по той же причине! Хану Золотой Орды в последние четыре годы не до того. У Берке и без Русского улуса полно головной боли, поэтому мне пока и удается избегать серьезных проблем. К тому же я нужен Берке! Ведь что для Орды сейчас важнее всего?! Правильно, деньги! А я, то бишь Союз городов Русских, являюсь основным их поставщиком. Ордынский выход с Русского улуса в казну Берке приходит?! Приходит! Налоги с русского товара, что продается на рынках Орды, поступают?! Поступают! Пошлина за транзит по Волге тверских судов идет?! Идет! Что еще надо?! Ведь, ежели все перечисленное суммировать, то сумма составит львиную долю всего дохода улуса Джучи.

Берке это понимает и потому терпит мои выходки, пока я не выхожу за рамки разумного. Ведь владения его, действительно, сильно усохли в сравнении со временами Батыя. В Хорезме внук Чагатая Алгу-хан объявил себя независимым от Золотого сарая, а на то, чтобы проучить неразумного, у Берке нет ни времени, ни сил. У него другая война. Он втянулся в разборки с ильханом Хулагу за Ширван, которым не видно конца.

Западные земли от Днепра до Дуная тоже практически потеряны, потому что они теперь под Бурундаем. После Западного похода тот с половиной войска так и не вернулся на Волгу, а основал свой улус на этих землях. Формально, он входит в улус Джучи и подчиняется Берке, но на деле это не так. Бурундай полностью самостоятельный правитель. Он хоть и чтит традиции, но долю со своих владений Берке не платит, а доля эта немалая! Пол Европы платит дань Бурундаю, и золота у него, пожалуй, поболее, чем у хана Золотой Орды.

Бурундай уже очень стар и вот-вот помрет, а кому достанется его наследство большой вопрос. Берке смотрит далеко вперед, и это еще один момент, почему он жестко не наезжает на меня. Он точно знает, что за улус Бурундая придется побороться, и моя помощь в этом деле может стать решающей. Вот и получается, что я нужен Берке даже больше, чем он мне! Пока я сижу в Твери, налоги с Руси и с русской торговли текут ему в казну, а стоит начать разборки и денежный поток тут же прекратится. На что тогда ему воевать?!

Да, я могу позволить себе некоторую свободу, но до определенных пределов. У нас с Берке как бы была негласная договоренность, я плачу по счетам, а он до поры не лезет в дела Русского улуса. А теперь что?! Получается, что приезд нового баскака со старой песней о переписи населения эту договоренность нарушает.

«Зачем это Берке?! – Задаю себе этот вопрос и не нахожу ответа. Порой понять логику средневекового монгольского хана бывает трудновато. – Может почувствовал силу?! У него есть основания считать, что войну с Хулагу он выиграл. Дербент и северный Ширван он вернул под свою руку. Правда, война ещё не закончилась и на следующий год разгорится вновь, но он-то этого еще не знает!»

Подумав, усмехаюсь про себя.

«Кажется, этот человек просто не может жить спокойно! Пока на фронте с родней замирение, надо по-быстрому наехать на северных подданных! Не сидеть же без дела!»

Звук приоткрывшейся двери отрывает меня от мыслей. Поднимаю взгляд и вижу вошедшего Прошку. Нет, ныне его так назвать уже язык не повернется. Ныне он солидный человек – глава всей моей личной канцелярии, Прохор Василич Смолянинов.

На мой вопросительный взгляд Прохор кланяется в пояс.

– Извини, господин консул, за беспокойство, но жена твоя – Евпраксия Нездинична – спрашивает. Изволишь ли ты быть к обеду?

«О, черт! – Мысленно крою себя за забывчивость. – Ведь обещал же!»

Дело в том, что из Новгорода приехали братья жены, и она очень просила меня быть на сегодняшнем обеде. Евпраксия пригласила братьев к обеду и хотела, чтобы я обязательно присутствовал.

Я имел неосторожность согласиться, хотя и понимал, что с того момента, для братьев Нездиничей это будет уже не просто обед, а случай изложить свои просьбы в неформальной обстановке. Ну и, конечно же, возможность показать всем, что они не абы кто, а родня самому консулу.

Выслушивать новгородские дрязги мне не очень хочется, но и обижать родню не с руки, поэтому я прячу тяжелый вздох.

– Хорошо, Прохор, скажи Евпраксии Нездиничне, что я сейчас буду.

Часть 1. Глава 2

Начало мая 1263 года

Войдя в горницу, кивком головы приветствую всех сидящих за столом. Братья Нездиничи, гремя стульями, вскакивают со своих мест и кланяются мне в пояс. Проходя, делаю знак рукой, мол, не стоит – тут мы одна семья и чиниться не будем. Тут же дарю улыбку жене, ободряюще подмигиваю старшей дочери и сыновьям. Одному семь, другому только четыре, но он, хоть и с нянькой, но тоже здесь за общим столом. Пусть привыкает!

То, что женщины и дети сидят за одним столом с мужчинами – это мое новшество, и новгородские бояре этого не одобряют. Впрочем, как и тверские. В этом времени такое не принято. Ныне, в любой семье от боярского терема до крестьянской избы женщина прислуживает за столом мужчине-кормильцу, а сама ест после и на женской половине. Не то чтобы я такой радетель женского равноправия, просто я к такому не привык. Ну, не нравится мне унижать близкого мне человека, что поделать?! В другом времени я вырос и воспитывался матерью, которую очень любил и уважал. За годы, проведенные здесь, мое мнение не изменилось. Пока я ходил в холостяках, так и проблемы не было, а как женился, так сразу пришлось столкнуться. Воспитанная в благонравной новгородской семье, Евпраксия попыталась было внести эти правила и в наш дом, но я пресек ее привычки на корню. Со словами «есть кому подать в этом доме» усадил ее рядом с собой, и вот с тех пор и жена, и с рождением дочь всегда сидят с мужчинами за одним столом.

Это, как и бритьё бороды, как и новая одежда, – те порядки, которые постепенно входят в оборот. Примера с царя Петра я не беру, общество об колено не ломаю и самолично бороды боярам не режу. У меня другой подход. В основном, те люди что сейчас занимают важные посты в построенном мною государстве и армии – это люди, прошедшие через школу военного училища. Их заставлять брить подбородок не надо. Такое они еще там усвоили. Опять же, их с детства учили ровняться на меня, я для них и царь, и бог, и высший авторитет, и пример для подражания. Для них все просто, ежели консул одевает короткий камзол и штаны, вместо длинной подпоясанной рубахи, то значит и им так надо. Ежели у консула за столом жена и дочь сидят, то, стало быть, и у них так должно быть.

С остальным народом, конечно, посложнее, особенно с родовитым боярством. Там любое новшество в штыки, мол, отцы и деды наши так делали, и мы будем. Как отцы и деды носили, так и мы станем носить. Бороду брить грех, порты басурманские православному одевать негоже, и тому подобное… Но тут главное в том, что мне все равно! Не хотите, не надо! Прошло то время, когда я в поддержке боярской нуждался. Ныне не я нуждаюсь в боярах и прочих людях родовитых, а они во мне. Вот такой вот курьез. Ну, не нужны мне бояре! И в этом весь фокус! Бояре и прочие именитые люди, как руководители подвластных земель, полководцы и главы приказов, мне не требуются. У меня есть кадры для этого. Причем так получилось, что я не оттирал знать от власти, руководства государством и командованием армии, я просто создал новое государство, другую армию и другие институты управления. Армия теперь, хоть и небольшая, но постоянная. Мне боярское ополчение давно уже не требуется. Городовой полк или поместную конницу уж не помню, когда и собирали, а в новой армии, уж извиняйте, я свои порядки держу. Там для офицерского звания школу да училище нужно закончить, за старину рода и заслуги дедов там чины не даются.

В гражданской жизни я тоже бояр не трогаю. В думе по старшинству заседают, как и прежде. В шубах и шапках, все по старине, только вот реальным делом занимаются нововведенные мною приказы, в которые я людей назначаю. Главами приказов в первую очередь становятся либо верные мне люди из старого боярства, такие как Острата, либо окончившие училище и уже показавшие себя в деле капитаны.

Из этих людей я черпаю тех, кто двигает мои замыслы в жизнь, но и высокородной аристократии я не отказываю. Только уж коли ты ко мне пришел, то будь добр следуй моим правилам, а со своим уставом не лезь. Это мой метод воспитания – «мягкая сила», можно сказать. Хочешь быть ближе к консулу, принимай новизну. Хочешь руководить государством, командовать полками – будь добр принять, а нет, так скатертью дорога, можешь как сыч сидеть в своем поместье, никто тебя не тронет.

Я свои порядки никому не навязываю, но и открытого противостояния не терплю. Те из бояр и князей, что поумней, давно уже правила раскусили и детей своих в училище определили. Вон наследник Старицкого князя, у меня до командира роты дослужился, а как отец его умер, так я его на родительский стол отпустил. Княжит ныне, а вот братья его младшие по-прежнему служат, и всем хорошо. Князю, потому что не подсиживают под ним престол, а младшим сыновьям – не надо дармоедами при брате сидеть. Есть где на жизнь им заработать, да славу себе стяжать. Этот пример для многих бояр и сыновей княжеских, коим наследство не светит, – образец и единственно возможный путь, на котором можно и богатство, и титул себе новый добыть. Так что боярство именитое притерлось уже и поняло, во многом, что ныне новые правила на Твери, и коли хочешь от жизни не отстать, то надо принимать их или, на худой конец, примириться и против не выступать.

Очередь из желающих учиться растет. В Заволжском военном училище в этом году уже восьмой выпуск будет, и, в общем-то, мне грамотных и верных людей хватает. Все-таки государство пока у меня невелико и армия небольшая, но я смотрю наперед. Потому после западного похода я открыл еще одно военное училище уже в Твери и начал набор еще трех пехотных и двух кавалерийских полков.

Эти мысли вихрем пронеслись в моей голове, пока я садился за стол. Усевшись, поднимаю взгляд и показываю стольнику, можно начинать. Тот степенно кивнул слугам – давайте мол. Тут же на столе появилась супница, и слуга начал разливать щи по тарелкам.

Первое ели молча, и лишь когда подали жаркое, я решил, что можно начать разговор. Взяв в левую руку вилку, а в правую нож, глянул на свою новгородскую родню.

– Ну, как обстоят дела в Новгороде? Со всем ли справляетесь?

Вижу, как Горята бросил взгляд на старшего, а тот, утерев рушником усы и бороду, зыркнул в мою сторону.

– Да, что у нас за дела то, мелочь всякая. – Он глубокомысленно вздохнул. – Так, суета-сует!

Не меняясь в лице, мысленно усмехаюсь.

«Видать, приперли мелочи-то, коли посадник новгородский в такую даль поперся самолично».

То, что Богдан не доверил разговор брату, а приехал сам, уже говорит само за себя, что подгорает у них там и подгорает крепко.

Продолжаю молча жевать и наблюдать, как Богдан неловко орудует ножом и вилкой, а тот, оставив, наконец, борьбу со столовыми приборами, решился начать.

– Спасибо тебе, консул, за заботу, за то, что интересуешься делами нашими. В Новагороде мы порядок держим, жаловаться грех, но уж коли ты спросил, то скажу тебе по-родственному. Есть у нас одна заноза! – Он сделал еще одну театральную паузу. – Видишь ли, во прошлом годе появился на Пскове некий датчанин Боггарт Виттольд и начал меха скупать, зерно опять же и прочее. Приподнялся он там, а ныне хочет двор свой на Новгороде поставить.

Поднимаю взгляд в немом вопросе, мол, и в чем проблема-то, не пойму. Горята, не утерпев, опережает брата.

– Дак, этот дан треклятый все торговлю нам портит!

Я демонстративно изображаю удивление, мол, как так, какой-то там дан в Новгороде портит кровь всесильным Нездиничам.

Окинув брата недовольным взглядом, Богдан решил пояснить.

– Мы бы сами укоротили чужака, дак у него грамота твоя, мол он представляет Ост-Индскую компанию и имеет право на торговлю во всех землях Союза городов Русских, а также на землях Великого Новгорода. – Старший Нездинич недобро прищурил глаз. – Так мы с тобой ссориться не хотим, потому и просим нижайше. Укоротил бы ты этого чужеземца.

С удовольствием изображаю недоумение.

– Так в ум не возьму, чем вам этот датчанин не угодил-то?

Богдан недовольно поморщился, но все же сознался.

– Он цену завышает специально, хочет нам убыток учинить, да всю торговлю себе захапать.

«Вот оно как…!» – Иронично хмыкаю про себя.

Я абсолютно точно знаю в чем тут дело, потому как на мою «распрекрасную родню» давно уже потоком идут жалобы. Они всю торговлю в Новгороде под себя подмяли. Что такое опт и в чем его выгода, они еще со времен основания Тверской хлебной компании осознали. Вот и решили, почему бы со всем новгородским товаром так не поступить. Особенно, когда Орден подвинули, а Ревель и Нарва открылись для торговли. Начали они скупать у старателей меха, воск, деготь и прочий товар да возить его в Нарву, и далее в Ревель. Там продавали с выгодой, и все бы ничего, но вскоре им пришла в голову мысль, что коли уж их компания в Новгородской земле главный покупатель, то им и цену назначать. Начали они снижать закупочную цену, а с теми, кто не соглашался и сам начинал возить в Эстляндию или упирался продавать, разбирались жестко. Кого люди боярские просто изобьют, кому руку сломают, а у кого и палаты спалят. Вскоре взвыли от них даже другие боярские дома, но связываться с посадником себе дороже. К тому же все знали, чья они родня, и потому даже жаловаться остерегались. Мне же ссориться с родственниками и лезть в Новгородские дрязги тоже было не с руки. Был бы Новгород в Союзе городов, тогда да, а так они народ вольный, сами себе судьи. Я мог бы даже позлорадствовать немного, мол чего вы мне жалуетесь, ежели вы сами от моей защиты отказались, когда вступать в Союз не пожелали.

Расценив мою молчаливую задумчивость по-своему, Богдан решил поторопить.

– Так что ты скажешь-то а…? Ежели ты с этим даном порешаешь, то мы в долгу не останемся. А не хочешь сам, то нам дозволь. Нам ведь тока слово твое и надобно.

Это уже чересчур. Они хоть и родня, но вот так в открытую покупать меня – это уже наглость. Я пока вида не показываю, но уже разозлился. Ведь в чем проблема с этим датчанином, я тоже прекрасно понимаю. Будь это какой простой купец, забравшийся в чужой огород, то он бы уже кровушкой умылся и плевать Нездиничам на все мои грамоты. Они уверены, что сестра за них заступится или попросту отбрехаются. Мол, мы знать ничего не знаем, сам датчанин под лед провалился или в доме сгорел по пьяни. Не стану же я с родней ссориться из-за какого-то там инородца.

Но тут вышла закавыка. Этот Боггарт – муж сестры Эрика Хансена, того самого, что еще недавно был полковником, а ныне за особые заслуги произведен в командоры. Нездиничи про то знают и связываться с Эриком опасаются, он парень горячий и в судебных тонкостях разбираться не станет. Если узнает, что его родню обидели или того хуже, то нипочем не спустит. А ныне все знают, что Хансен у меня в большой милости. Он мне сильно помог урегулировать вопрос с завоеванной Эстляндией.

Как известно, войну начать дело нехитрое, куда труднее войну закончить. Этот вопрос и встал у меня наиглавнейшим после окончания Западного похода. Как заключить мир с датчанами и с Орденом, когда я у них столько земли и городов оттяпал? С Орденом договориться было проще, они считали, что за моей спиной стоят монгольские тумены Бурундая, а с монголами им ссориться, ну совсем, не хотелось. Зато вот с датской короной случилась закавыка. На мирные переговоры они идти отказались и пригрозили всю мою балтийскую торговлю похерить, ежели Ревель им не верну. И ведь смогли бы. Дания была и есть первая морская держава на Балтике.

В общем, дела совсем было зашли в тупик, но тут выяснилось, что у моего полковника Хансена есть сестра, и она замужем за графом Боггартом, который довольно близок к окружению малолетнего короля Эрика V, что только-только взошел на престол. Узнав об этом, я тут же назначил Хансена главой отъезжающего в Копенгаген посольства и уполномочил его обещать все, что угодно, но мир мне привезти. Через полгода он вернулся с ответным посольством короля Дании, во главе которого стоял его зять, этот самый Виттольд Боггарт. Мир в итоге мы заключили, хоть и пришлось раскошелиться, будто это не я, а датчане войну выиграли. Отписал я датскому королю за город Ревель двенадцать тысяч золотых флоринов и пообещал отдавать пятую часть с ежегодного дохода от этого города, а также поклялся с купцов датских в порту Ревеля пошлин не брать. Условия для проигравших просто сказочные, а для десятилетнего короля, вокруг которого слишком много голодных ртов, и подавно. Мирный договор подписали, а Боггарт еще в довесок получил разрешение на торговлю в городах Союза и по всей земле Новгородской.

Датчанин этот оказался человеком предприимчивым и за год развернулся широко. Открыл свои фактории в Изборске, Копорье и даже до Пскова дотянулся. Товар он скупал тот же, что и Нездиничи, но те к тому времени уже совсем обнаглели и платили сущие копейки. Боггарту и набросить-то пришлось совсем чуть-чуть, чтобы весь товар к нему поплыл.

Такая наглость, естественно, возмутила братьев новгородских, и они сурово наехали на супостата. Тот однако ничуть не испугался, а показал им, что «крыша» у него такая, что с ним лучше договариваться, чем с угрозами лезть. Братья отступили и задумались. Раз конкурента физически не устранить, то выходов оставалось немного, либо в ответ цены повышать, либо попытаться убрать датчанина чужими руками. То бишь моими!

Комбинация нехитрая и читается на раз. Вписываться за свою зарвавшуюся родню мне никакого резона нет. Пусть торгуют честно, хорошая конкуренция делу только на пользу.

Решив заканчивать этот разговор, прерываю затянувшееся молчание.

– Вот ты мне скажи, Богдан! Может этот датчанин закон какой нарушил, может налогов в казну не платит?

Уже почувствовав недоброе, старший Нездинич все-таки мотнул головой.

– Да вроде нет. Тока я…

Обрываю его на полуслове и отвечаю предельно жестко.

– А коли нет, так чего же вы ко мне пришли?! Мы с вами ведь не тати ночные, не разбойники! Мы люди государственные, народом поставленные законы блюсти, а вы меня на что толкаете?! Ведь что ж получается-то?! Новгород на землях Союза торгует? Торгует! Союз, по нашему с вами уложению, может любому купцу даровать право торговли на вашей земле? Может! Стало быть, граф Боггарт законное разрешение от меня получил и торгует в Новгородских пределах по всем правилам! Так чего же вы беситесь?! Может, власть вам разум помутила, и вы совсем делиться разучились?!

Мой тон хлещет новгородских гостей не хуже слов, и лицо Богдана наливается в ответ багровыми красками гнева. Он понимает, что отвечать мне не стоит, но крутой новгородский нрав поджигает ему кровь.

Видя, что разговор сворачивает на опасную тропу, Горята попытался сгладить эффект от моих слов.

– По закону, так оно понятно, но мы ж хотели по-семейному дело решить. – Начал он. – Чай не чужие…

Не даю ему закончить.

– Ежели обсудить какой подарок вашей сестре подарить на именины, то да, в этом случае не чужие, а по всем другим вопросам я для вас, как и для всех, консул Союза городов Русских. Это вам надо навсегда запомнить, консул поступает только по закону и вам того же советует! Так что будем считать, что я слов ваших сегодня не слышал. – Тут я впиваюсь взглядом в лицо старшего Нездинича. – Надеюсь, мы поняли друг друга и с купцом датским никаких случайностей не произойдет?!

Набычившись, тот потянул пару секунд, но все же кивнул.

– Поняли, отчего ж не понять!

От вида новгородца и этих слов повеяло угрозой, и над столом повисла тяжелая тишина. Я вижу, как побледнела моя жена. Она понимает, что ее старший брат сейчас может сорваться, ведь только что его – посадника Новгородского – отчитали как мальчишку. Еще она понимает, что ежели ее брат сейчас взбрыкнет и наговорит лишнего, то это может привести к разрыву, а без моей поддержки Богдану в кресле посадника и месяца не усидеть. В Новгороде у Нездиничей врагов, что блох на собаке.

Разрывая напряжение, Евпраксия вдруг поднялась и, улыбнувшись во всю ширь своего лица, обратилась к детям.

– Так, милые, не будем слушать скучные разговоры взрослых! Пойдемте со мной, я прикажу подать десерт в детскую. Заскучавшие сыновья тут же выскочили из-за стола, а Катерина хоть и наградила мать вызывающим взглядом, но перечить тоже не стала.

Едва дети направились к двери, Евпраксия положила ладонь на плечо брата, одновременно одарив меня мягкой улыбкой.

– Надеюсь, вы не будете слишком шуметь… – Она многозначительно посмотрела на нас обоих.

Успев подумать, что жена у меня умеет быть по-настоящему бесподобной и вести себя так, словно закончила высшую дипломатическую школу, возвращаю ей успокаивающую улыбку.

– Ну что ты, не волнуйся! Мы посидим тут по-семейному. Выпьем тихонечко настоечки, да поболтаем о делах наших бренных.

Мягкое давление сестры возымело действие и на Богдана, тот сумел взять себя в руки и молча пожал лежащую у него на плече женскую ладонь, мол, не волнуйся, я тебя понял. Этот жест Богдана вызвал вздох облегчения не только у сестры, но и у младшего брата. Зная бешеный нрав старшего, Горята уже начал готовиться к худшему.

Шелестя подолом платья по полу, Евпраксия вышла из столовой, а Богдан поднял на меня тяжелый взгляд.

– Вот ты говоришь по закону…? – Он уже успокоился, но не ответить мне совсем для него было невыносимо. – Мол, мы у себя в Новгородчине живем неправедно! А у тебя что…?! Ты сам-то знаешь, что у тебя самого под носом твориться?! Какой у тебя на Союзной земле закон, и есть ли он вообще?!

Он криво усмехнулся и бросил взгляд на брата. Найдя на лице того подтверждение своим словам, он также резко продолжил.

– Мы пока что ничего такого не видели! На земле Низовской не первый год торгуем и уж знаем, что да как! В твоих городах закон, что дышло, у кого сила тому и вышло! Ежели князь в городе власть прибрал, то он вертит как хочет, ежели городская дума одолела, то знать бояре чинят, что в голову взбредет, а на Волге… Так там твоя компания, эта Ос-индуская беспредельничает. Денег у них не перечесть, вот и покупают всех: и князей, и бояр, и закон!

Богдан замолчал, ожидая от меня гневной реакции, но ее не последовало. Я все это знаю, и тут старший Нездинич прав. Нет у городов Союза одного закона и общего контроля его соблюдения, оттого и бардак такой творится. Нужен единый для всех городов Союза закон, как бы сказали в будущем, уголовный и гражданско-административный кодексы.

Еще до начала Западного похода я было взялся за это, но, реально оценив, сколько там работы, сдался, едва начав. Чтобы одолеть такое дело, нужно день и ночь заниматься только созданием этих кодексов, а у меня времени на это как не было, так и нет. Оставив это дело, я не выбросил его из головы. Воюя в Европе и собирая там нужных для Руси людей, я нашел и для этого дела спецов. В столице Богемии мои бойцы как-то отбили у ордынцев одного богослова, знатока законов Юстиниана, а еще через год Куранбаса выкупил у возвращающихся из Италии воинов Бурундая аж профессора университета Болоньи. Ныне эти два ученых мужа, не поднимая головы, работают над первым Общесоюзным судебником, и я очень надеюсь, что успею его отредактировать и провести через Палату князей и Земский собор уже этой зимой.

Вспомнив все это, я спокойно дождался окончания обличительной речи, а затем иронично улыбнулся.

– Ты прав, Богдан Нездинич, нет порядка на земле Русской, но это не значит, что и нам с тобой можно его нарушать. Мы, власть предержащие, должны быть столпами правопорядка, а не его нарушителями. Ныне я уже работаю над созданием единых законов для всего Союза городов Русских, так что повремени малость, и сам вскоре увидишь, как все поменяется.

То, что я смягчился и не отреагировал на резкий тон Богдана, обрадовало его брата, и тот тоже растянул рот в улыбке.

– Ты, Фрязин, мастак всякие новомодные штуки придумывать. – Горята решил подсластить ситуацию панибратской лестью. – У тебя может и выйдет!

Его старший брат отнесся к моим словам более серьезно, хоть и покачал головой.

– Законы придумать можно, тока где взять силу, чтобы всех людей их выполнять заставить.

Часть 1. Глава 3

Конец мая 1263 года

Грохот выстрела и едкий запах пороха ударил в нос. Не обращая внимания на вонючий дым, вглядываюсь в мишень.

Метнувшись к рубежу, Артюха орет прямо оттуда.

– Попал, господин консул! Попал, прям в яблочко!

Артюха Кривой тут главный на стрельбище, он из бывших стрелков, служил в полку Ерша и под Ревелем ему крепко досталось. Парень выжил, но лишился глаза и правой руки. Выжить в это время и с двумя руками не просто, а про калеку и говорить не приходится. Пенсион, что я плачу таким ветеранам, это капля в море, на нее можно разве что не сдохнуть. Вот и стараюсь всячески помогать таким бойцам, пристраиваю куда смогу.

Сняв с сошки тяжелое ружье, осматриваю приклад, казенную часть, ствол, а затем протягиваю ружье Петру Сухому.

– Ну что ж, воевода! Неплохо!

Тот довольно щерится.

– А я, что говорил, господин консул!

Воевода Тульского острога Петр Сухой привез мне на утверждение новый громобой, сделанный и испытанный на Тульском оружейном заводе только в этом году. Его главное отличие от всех предыдущих, это высверленный ствол. До этого все стволы представляли собой простую трубу, сваренную кузнечной сваркой из пластин мягкого ковкого железа. Их обрабатывали снаружи и изнутри, но если шлифовка наружной части не представляла труда, то отшлифовать трубу изнутри удавалось весьма посредственно. Это, естественно, сказывалось как на дальности стрельбы, так и на точности. Фактически, попасть в мишень из того ружья было нереально даже с тридцати шагов. В бою шеренга громобоев палила в плотную массу атакующего противника, не целясь, просто куда-то в толпу. Стрелять с дистанции больше пятидесяти шагов не имело смысла вообще, все уходило в молоко, а с меньшей – шеренга успевала сделать всего один выстрел до рукопашной.

С этим надо было что-то делать, и вот, возвращаясь три года назад из Западного похода, я специально заехал на Тульский завод. Собрал всех мастеров и как смог обрисовал им конструкцию сверла и метод высверливания ствола изнутри. По сути, надо было создать лишь обыкновенное сверло, ведь примитивный токарный станок на велосипедном или водяном приводе уже вовсю использовался на всех моих фабриках и заводах.

Для тринадцатого века задача оказалась не такой уж и простой, я это увидел тогда по лицам моих слушателей. Мастера внимали мне молча, по окончании вопросов не задали, а покивав, поблагодарили и, можно сказать, отпустили с миром. Я поехал дальше в Тверь в надежде на то, что меня поняли и талант русского человека самостоятельно справится с этой задачей.

Прошедшие три года показали, что ожидания мои были слишком завышены. И хоть я все эти годы не слезал ни с Тульского воеводы, ни с главы Тверской военной мануфактуры, дела, надо сказать, шли у них неважно. Мои требования показать результат не давали им спокойно спать по ночам, но время шло, а приличного ружейного ствола как не было, так и не появилось. Понятное дело, для хорошего сверла нужна хорошая сталь, а у нас с этим и по сей день большие проблемы, то печи трескаются, то температуру не добирают, то еще что. В общем, три года минуло, и вот вчера показали-таки мне готовое ружье. Памятуя о моем интересе, воевода сам примчался в Тверь и вчера со всей торжественностью вручил мне образец. Я скрывать радости не стал, воеводу обнял, от души поблагодарил, а всех мастеров, кто руку приложил, пообещал наградить.

Испытание нового оружия откладывать не стали и на следующий же день отправились на стрельбище. Первые же выстрелы показали, что это, конечно, не АК47, но со ста шагов я попал в мишень, представляющую контур человека, три раза из пяти, а максимальная дальность убойной стрельбы составила почти шестьсот шагов. Это уже совсем другое дело! Это значит, что из такого ружья шеренга громобоев сможет вести достаточно прицельную стрельбу на расстоянии двести-двести пятьдесят шагов, а по наступающей пехоте успеет сделать как минимум два выстрела. К тому же высверливание ствола уменьшило его перегрев, а значит, увеличило допустимое количество выстрелов без охлаждения да и в целом продолжительность срока службы ружья.

В общем, я доволен, но для порядка держу на лице строгое выражение.

– Неплохо, это не значит, что нельзя лучше! – Остужаю безмерную радость воеводы, и тот сразу дает задний.

– Дак, мы стараемся! Мастера, они день и ночь думают, как… – Он нервно повернулся к стоящей поодаль группе людей и замахал рукой.

– А ну, идите сюда!

Крепкий мужик с обожженной правой стороной лица и парень лет семнадцати тут же подошли и склонились в поклоне.

– Вот! – Сухой довольно ткнул в них пальцем. – Вот оне отличились. Семка Жила и сын его старшой, Данила.

Я смотрю на мастеров, а воевода продолжает гундеть.

– Жила – кузнец от бога. Он и железо льет, и чугун для пушек. – Он вдруг хитро зыркнул на меня. – Ты вот нам, господин консул, немцев да богемцев прислал. Мастера оне хорошие, за что тебе, господин консул, огромная наша благодарность, тока, я тебе так скажу, оне как Жила сделать не могут. Ихний металл похуже будет.

Эти слова радуют мне душу, и, видя это, Петр Сухой припускается еще пуще.

– А малой его тож, хоть и юн годами, но в батю пошел. Горазд! Придумал штуковину, как эти сверла нарезать. Колесо тока крутится, и из заготовки раз-раз – сверло делает. Заточить тока правильно – и все!

Жестом останавливаю словарный поток воеводы и обращаюсь к мастеру.

– Так что, Семен, правду говорит воевода? У тебя железо лучше выходит, чем у немцев?

Тот смущенно пожимает плечами.

– Да не, хвастать зря не буду, мастера оне знатные. – Он помолчал, помолчал и добавил. – Но железо мое лучше!

Эта добавка, такая непосредственная и искренняя, вызвала у меня радостный смех, который тут же превратился в оглушающий гогот всех вокруг.

– У него лучше!

– Во, дает! – Не особо вдаваясь в причину, народ вокруг покатывается со смеху, а мастера смущенно косятся на смеющихся людей, не понимая резона всеобщего веселья.

Насмеявшись, я мгновенно одеваю на лицо жесткую маску и останавливаю безудержный смех.

– Ну, хватит ржать! – И в наступившей тишине вновь обращаюсь к воеводе. – Ты, Петр Евстафьич, лучше скажи мне, сколько таких громобоев ты сможешь за год в войска дать?

Сухой напряжно зачесал затылок, боясь сказануть сгоряча лишнего. Не получив ответа, обращаюсь с тем же вопросом к мастерам.

– А вы что скажете, мастеровые?!

Старший Жила еще только наморщил лоб, а младший уже выдал.

– Ежели все правильно сделать, то и полторы сотни ружей можно…

Суровая затрещина от отца мгновенно заткнула парню рот, и закончил уже сам Семен.

– Полторы это малой загнул, но сотню, пожалуй, потянем.

Сто ружей в год, конечно, капля в море, но, как говорится, курочка по зернышку… Раньше и того не было!

Помолчав, я протянул мастеру руку.

– Ловлю тебя на слове, Семен, и жду сотню таких громобоев к концу года.

Весь подобравшись от свалившегося на него почета и ответственности, мастер сжал мою руку.

Выдержав жесткую хватку кузнеца, я повернулся к воеводе.

– Ты слышал, Петр Евстафьич! Так что обеспечь их всем необходимым, пусть работают во славу Земли Русской. А не справятся, так и с тебя тоже будет спрос.

От моих слов воевода сразу приуныл, а слуга уже подвел мне коня. Прежде, чем запрыгнуть в седло, я еще раз глянул на молодого мастера.

– А тебе, Данила, желаю удачи! Лично буду следить за твоими успехами!

***

Звонко цокают копыта по гранитной мостовой. Впереди скачет тройка конных стрелков, и их зычный голос разносится по улице.

– Дорогу консулу Твери!

«Это у меня вместо мигалки. – Иронично хмыкаю про себя, замечая, что народ тверской не шибко исполняет новое уложение, где пешим указано держаться боковых тротуаров, а всадникам и конным упряжкам середины улицы. Южный тракт широкий, и тротуары специально отделены белеными поребриками, но народ по старинке шагает, где придется, норовя угодить под копыта коней.

– Дорогу консулу Твери!

Под непрестанный окрик вестовых мой конвой проносится по Южному тракту. Мимо мелькают красные кирпичные стены и резные ворота богатых домов. За одноэтажными домиками вырастают двух- и трехэтажные боярские особняки, затем широкий простор Преображенской площади, Троицкие ворота – и мы уже на территории Кремля. Здесь улицы поуже, и я даю сигнал сбросить скорость. Стрелки впереди притормаживают, и моя кобыла вслед за ними переходит с рыси на шаг. Пятерка стрелков позади прижимается ближе, и так мы подъезжаем к крыльцу консульского дома. Стремянной принимает у меня поводья, а еще трое слуг выстраиваются на ступенях.

Прохор с видом наполеоновского маршала оценил порядок своего войска и засеменил ко мне навстречу.

– Господин консул, – начал он на ходу, стараясь не отстать от меня, – в приемной вас уже ожидает боярин Острата Настожич и тысяцкий Лугота Истомич.

От этих имен в паре сразу повеяло чем-то уже давно забытым, моими первыми днями в Твери, когда эти двое и еще с десяток бояр встречали меня настороженно-недоверчивыми взглядами.

– Еще капитан Емельян Длинный, вдова покойного купца Сиротина Евдокия и боярин Еремей Толстов.

Шагая по ступеням, я мысленно реагирую на слова Прошки.

«Острата с тысяцким это понятно! Они по поводу посла, что на Ордынском подворье томится. Капитану я указал быть. Он едет к Хансену на южную границу, и у меня, кроме писем, есть что передать, так сказать, не официально. Вдова – тоже ясно. Купец Сиротин погиб на Волге в прошлом году, и ближние по-родственному пытаются лишить вдову наследства. А вот прихвостень покойного Якуна чего приперся? – Я напрягся, пытаясь вспомнить, может забыл чего. Ничего не вспомнив, отмахиваюсь. – Ладно, разберемся!»

Прохор успевает проскользнуть вперед и распахнуть передо мной дверь.

– Еще Калида обещал быть! – Он выдает буквально мне в спину, и я захлопываю перед ним дверь.

Пройдя через весь кабинет, плюхаюсь в кресло.

«Устал я чего-то! – Шумно выдыхаю и вытягиваю гудящие ноги. – Немудрено, с утра в седле, а мне уже далеко не двадцать лет. Шестой десяток поди разменял!»

Если точно, то пятьдесят три, и по нынешним временам это глубокий закат. Из действующих первых лиц на сегодняшней исторической сцене старше меня лишь посадник Новгородский Богдан и хозяин Золотой орды Берке, да и то лишь на год. Князь Киевский Александр моложе меня на десять лет, а брат его Андрей, что благодаря мне все еще Великий князь Владимирский, аж на одиннадцать.

«По сравнению со мной, они просто птенцы желторотые! – Усмехаюсь про себя, но тут же вспоминаю годы их жизни и мрачнею. – Если верить учебникам, то, несмотря на небольшой возраст, старший умрет в этом году, а Андрей – в следующем».

Ближайшие годы вообще горазды смертями власть предержащих. Кроме Ярославичей умрут: ильхан Ирана Хулагу, хан улуса Джучи Берке и нынешний хозяин причерноморских степей и всей Европы – темник Бурундай. Ко всем этим смертям надо подготовиться, чтобы как минимум не потерять от смены пограничных властителей, а лучше еще и приобрести да по максимуму. Как это сделать, я еще не решил, но кое-какие мысли у меня уже вертятся в голове, и на них меня навел приезд ханского посла Абатай-нойона.

«Все, хватит заниматься ерундой!» – Мысленно подстегиваю себя к действию и решительно поднимаюсь. Прохожу в туалетную комнату, умываюсь и меняю потную рубаху на свежую. Затем зову Прохора, и тот вынимает из шкафа официальный консульский камзол.

Одев, бросаю взгляд в зеркало.

«Еще ничего, еще поживем!» – Удовлетворенно хмыкаю и бросаю Прохору.

– Зови Острату и тысяцкого!

***

Бояре сидят напротив меня, и Лугота с обиженным видом выговаривает.

– Ты, Фрязин, это брось! Татарин к тебе как к консулу Союза городов приехал, а не как к консулу Твери. Так чего ж ты эту ораву голодных ртов только на наш кошт повесил?! Пусть все города, что ты в свой Союз собрал, раскошеливаются. Почему только Тверь платит?!

Говоря на наш кошт, Лугота имеет в виду бюджет города Твери, и тут, действительно, кроется очень непростая проблема. Дело в том, что до сих пор не существует бюджета Союза городов Русских. Нет у него ни общих доходов, ни расходов. Есть только обязательство городов в той или иной мере оплачивать свою долю армии, и мое слово защищать их в случае нападения извне. Изначально, создавая Союз, я так далеко не заглядывал. Для меня тогда главное было выжить и поднять престиж и безопасность базового города Тверь. Сейчас уже другое время, но Союз городов по-прежнему держится только на первоначальных правилах и моем честном слове. По сути, между городами никаких обязательств, кроме военных, нет, но при этом в мозгах у людей уже прочно засело такое понятие как Союз городов Русских, вот и появляются подобного рода накладки.

Принятие закона о создании общего бюджета, как и о едином судебнике, я отложил на предстоящий Земский собор, но для начала хотелось бы еще выиграть выборы. В любом случае на грядущем съезде Земского собора и Палаты князей борьба предстоит нелегкая. Ведь бюджет Союза складывается из взносов его членов, а никто – ни князья, ни прочий городской люд – раскошеливаться не любит, и заставить их сделать это добровольно – задача ещё та.

К ней я уже начал подготовку, а пока изворачиваюсь как могу. Как известно, лучшая оборона – это нападение, поэтому сходу снимаю с лица радушную улыбку.

– А с чего это ты, Лугота Истомич, решил, что ордынский посол по делам Союза приехал? Насколько я знаю, у него задача другая. Ему поручено перепись населения по городам провести, да налогов побольше собрать.

Бросаю на тысяцкого жесткий, насмешливый взгляд.

– Вот как ты думаешь, боярин, сколько с тебя ордынцы стрясут, ежели они о твоих реальных доходах прознают?

Лугота мрачно затих, а я тут же обобщаю тему.

– Вот о чем вам, друзья мои, думать надо, а не о том, как бы траты на свиту посольскую с себя спихнуть. Татарин сей не только моя головная боль, а всего нашего города. Ибо в первую очередь ханского посла интересует Тверь, потому как там, – тут я тыкнул пальцем в смотрящее на восток окно, – не полные дураки сидят и давно уже догадываются, что мы их за нос водим.

Тысяцкий бросил взгляд на Острату. Идя ко мне, они явно в таком аспекте на проблему не смотрели, и теперь оба пребывают в растерянности. Глядя на них, я опять успеваю подумать, о возрасте.

«Да уж, постарели ветераны! Из тех, с кем я начинал, они, пожалуй, одни и остались. Даже супротивник мой главный, Якун, и тот в прошлом году помер».

Молча встретив растерянный взгляд тысяцкого, Острата сходу «развернулся на сто восемьдесят градусов».

– Так и чего ты решил? Как отбиваться будем?!

Не меняясь в лице, усмехаюсь про себя.

«Так, уже «мы»! Так-то лучше, а то наехали! Тоже мне старики-разбойники!»

Выдержав паузу, выбираю спокойный и уверенный тон.

– Есть у меня мыслишки, но, сразу скажу, это вам встанет в копеечку!

Бояре тут же насупились как дети. Я их не тороплю, мысль, что делать, у меня действительно есть, а вот стрясти денег с боярства и купечества тверского у меня появилась только сейчас.

«А что, с чем пришли, то и получат!» – Мысленно иронизирую и выжидательно смотрю на своих гостей.

Наконец, Лугота осторожно поинтересовался.

– И во сколько ты думаешь, этот посол нам обойдется?

У меня точных цифр, естественно, нет, да сейчас и не время для конкретных сумм. О чем я тысяцкому тут же и заявляю.

– Ты опять не о том, Лугота Истомич! Ныне надо думать не о том, сколько, а о том, как бы все не потерять! Сколько скажет татарин, столько и заплатите, да еще благодарить будете. Ведь ежели этот баскак раскрутит дело о недоимках, то придется отвечать не только за этот год, но и за всё, что недоплатили в прошлые года. А это, как вы понимаете, преступление! За него могут в Орду вызвать да в воровстве обвинить. За такое там головы рубят, не задумываясь. Для острастки, так сказать, на будущее!»

– Ну, ты уж не сгущай, Фрязин! – Острата наморщился. – Пугать нас не надо.

– Дак, я и не пугаю! – Пожимаю плечами, демонстрируя беспристрастность. – Я вам правду говорю, а вы уж решайте!

Переглянувшись, бояре тяжело задумались, чем заставили меня злорадно хмыкнуть.

«Сами напросились! Не искали бы выгоды там, где ее нет, не нашли бы проблем!»

Часть 1. Глава 4

Конец мая 1263 года

Щелкнув зажигалкой, подношу язычок пламени к фитилю спиртовой лампы. Тот вспыхивает, и, дав ему разгореться, накрываю его стеклянным колпаком. Наступающий вечерний полумрак ту же раздвигается желтым пятном света.

Осторожный стук заставляет меня поднять взгляд и увидеть, как входная дверь, не дожидаясь моего разрешения, начала открываться. Легкая улыбка трогает губы, такое может позволить себе только один человек в этом доме – моя жена Евпраксия.

Войдя в мой кабинет, она подошла к столу и, глянув на ворох бумаг, мягко улыбнулась.

– Вижу спать ложиться не собираешься.

Вздохнув, извинительно улыбаюсь ей в ответ.

– Как видишь нет! У меня на сегодня еще одна встреча намечена.

– Так поздно?! – Длинные ресницы Евпраксия удивленно взлетели. – Кого это ты ждешь, на ночь глядя?!

Я знаю, она пришла не за этим, обычно мою жену мало волнует политика и дела государственные. Она, как и множество других людей, абсолютно уверена, что я всегда все знаю, вижу на три хода вперед, и за судьбу Твери вообще не стоит опасаться. Единственно, в чем она не доверяет моему государственному уму – это дела семейные. Дети и их проблемы она всегда решает сама, изредка советуясь со мной или просто ставя в известность. Вот и сейчас я вижу, что ее гложет какая-то насущная детская проблема.

Не отвечая, просто перевожу разговор на другую тему.

– Это неважно! – И тут же с тревогой спрашиваю. – У тебя что-то случилось?! Кто-то из детей заболел?!

Любая болезнь в эти темные века – вещь серьезная и опасная: тут можно умереть от обычной простуды или еще, бог знает от чего, так и не узнав причину. Ведь диагностики-то никакой! Впрочем, и лечения тоже никакого. Это понимание делает мой страх за детей постоянным и навязчивым. Вот и сейчас, увидев жену в неурочный час, моя первая мысль именно об этом.

Евпраксия еще раз мягко улыбнулась.

– Не волнуйся! С детьми все в порядке! Хотя… – Она вмиг посерьезнела. – Пришла я как раз по этому поводу.

Разом отодвинув бумаги в сторону, я киваю жене на кресло напротив.

– Так! Давай, садись, рассказывай! Что случилось?!

Продолжая стоять и смотреть на меня своими огромными глазами, Евпраксия прикусила губу.

– Я по поводу Катерины.

Не понимая, молча жду продолжения, и жена сражает меня наповал.

– Девка-то на выданье! Ты думаешь жениха ей искать, али нет?

Сказать, что я в шоке, так это ничего не сказать. Какого жениха?! Кому?! Моей маленькой дочурке?! Ей ведь только-только пятнадцать исполнилось!

Все это вихрем проносится в моей голове, но многолетняя привычка не показывать эмоций и сейчас берет верх. На выходе я лишь удивленно поднимаю бровь.

– Ей всего пятнадцать! Не рано ли?!

В ответ слышу искренне недоумение Евпраксии.

– А ты не помнишь во сколько я за тебя вышла?

Это-то я как раз помню хорошо! Ее детские испуганные глазища, подростковую фигуру и свое ощущение, что меня вот-вот осудят за совращение малолетних. Да, моей жене в день свадьбы было всего шестнадцать лет.

Все так, но я совершенно не думал о том, что и мою любимую дочурку ждет такая же участь.

Оценив мой расстроенный вид, Евпраксия решила сжалиться.

– Сватовство – дело не быстрое, может год, а может и поболе пройдет, прежде чем достойного кандидата найдем и сговоримся. – Еще раз глянув на меня, она добавила. – Ежели ты не хочешь этим заниматься, то мне дозволь. Я сама все решу!

Эти слова тут же заставили меня очнуться.

«Ну уж нет! Я свою дочь никому не доверю, даже тебе, Евпраксия!»

Подняв взгляд, добавляю в голос жесткости.

– Не стоит! Я тебя понял и займусь этим вопросом немедленно.

Моя решимость вполне удовлетворила Евпраксию, и та довольно кивнула.

– Коли так, не буду тебя боле отвлекать. – Напоследок она наградила меня игривым взглядом. – Как закончишь дела свои, приходи… Твоя верная жена будет тебя ждать!

Она повела бедром, и тонкая ткань платья обрисовала все такой же фигуристый силуэт моей жены.

Подавив шальную мысль, а не завалить ли ее прямо здесь, дарю жене шутливую улыбку.

– Знаю я тебя, это ты сейчас такая смелая, а ночью будешь пищать – дай поспать, мне вставать ни свет, ни заря!

В ответ получаю чмок губами, и жена скрывается за дверью. Я же чувствую себя совсем разбитым. Приход жены выбил меня из колеи, а мне надо быть в форме, ведь меня ждет действительно судьбоносная встреча. Сегодня вечером я пригласил ордынского посла на неофициальную беседу. Именно на неофициальную и внезапную. Я очень рассчитываю застать Абатай-нойона врасплох. Для этого Калида сегодня с утра оповестил его о запланированной на завтра официальной аудиенции у Тверского князя, а уже ближе к вечеру пригласил его ко мне на неформальный ужин.

Такая форма общения в эти времена в диковинку, и думаю, посол уже голову сломал, размышляя, что это значит. Десять дней его держат как почетного узника на Ордынском подворье, а потом сразу такое внимание. Он уже выдохся от томительной неизвестности и в душе приготовился к самому худшему повороту событий.

Поначалу, когда все посольство практически заперли в четырех стенах, Абатай топал ногами, ярился и требовал немедля допустить его до князя Ярослава, потом, видать, устал и поутих. Последние три дня вел себя смирно, наверняка думая, что проклятые уруссы затеяли его убить. Сегодня утром, после получения новостей о аудиенции, воспрял духом, но к вечеру Калида вновь его озадачил. В общем, товарищ созрел для серьезного разговора.

***

Посредине большого персидского ковра на маленьких пузатых ножках стоит дастархан. На нем расставлены несколько тарелок с мясной и рыбной нарезкой, блюдо с фруктами и бутыль сладкой сорокоградусной настойки.

Я возлежу на подушках с одного края ковра, а мой гость с другого. Мы уже опрокинули по пятидесятиграммовой стопке, и Абатай немного расслабился. Радушно улыбаясь, я не перестаю осыпать его лестью.

– Я так много слышал о твоей мудрости, Абатай-нойон, и потому нисколько не удивился, когда Великий хан Мунке выбрал именно тебя для такого важного дела. – Одеваю на лицо скорбную мину. – Как жаль, что Бескрайнее небо оборвало нить его жизни и забрало к себе так рано.

Подняв свою стопку, предлагаю выпить за упокой души Великого хана Мунке.

Опрокинув в себя крепкую настойку, монгол с удовлетворением крякнул и, собрав пятерней несколько кусков копченого мяса, отправил их себе в рот. Челюсти заработали, пережевывая пищу, а вот верхняя часть лица по-прежнему осталась желтой неподвижной маской.

На все мои слова Абатай лишь бесстрастно кивает, и я понимаю, что передо мной матерый волчара и уговорить его будет ох как нелегко. Понимаю, но надежды не теряю! Мне такие переговоры тоже не в новинку, я можно сказать на них «собаку съел».

Глядя на бесстрастное скуластое лицо гостя, я по новой наполняю стопки и мысленно усмехаюсь.

«Ничего-ничего, лесть с алкоголем такой термоядерный коктейль, что любую оборону сломает!»

Подавив ненужную сейчас иронию, я назидательно поднимаю вверх указательный палец.

– Даже великий повелитель улуса Джучи ван Берке оценил твою мудрость и знание дела, Абатай-нойон. Ведь в такие непростые времена, когда степь переполнена враждой, он поручил посланцу Каракорума перепись своих владений. – Тут я собираю на лбу морщины грустной озабоченности. – А ведь это очень ответственное и трудное дело! Давай выпьем за прозорливость вана Берке и его умение разглядеть настоящих людей, преданных заветам Чингисхана и интересам Великой монгольской державы!

Абатай влил в себя еще одну стопку и, утерев жиденькие усы, демонстративно отставил ее от себя. Я же, несмотря на эту демонстрацию, продолжаю свою линию.

– Одно только навевает на меня грусть! То, что нынешний Великий хан Хубилай ничего не знает о столь полезном и мудром человеке, как ты, Абатай-нойон, и к моему величайшему сожалению, никогда не узнает! Ведь Русский улус его очень мало интересует. Ныне, когда конфликт с Ариг-Бугой почти завершен, все помыслы Великого хана Хубилая заняты Китаем и его полным подчинением.

Мой краткий экскурс в дела Каракорума, явно, заинтересовал посла, хоть он и попытался это скрыть. Абатай не был дома уже больше трех лет, и то, что творится сейчас в монгольских степях, доходит до него сильно искаженным и с большим опозданием. Как я и предполагал, туманные перспективы собственного будущего сильно нервировали моего гостя. Смерть хозяина, пославшего его в дальний край, все сильно усложнила. Оценит ли кто-нибудь теперь его старания, вернут ли его обратно к ханскому двору, или он так и сгинет в этих диких урусских лесах? Что принесет лично ему его верная служба? Да и кому он теперь служит, если до сих пор нет единой власти, а по всей степи идет война за престол империи.

Из Орды ко мне приходили сведения, что Берке прямо предложил Абатаю перейти к нему на службу, чтобы данные последней переписи не ушли дальше Сарай-Берке. Золотоордынский хан, не желая делиться с Каракорумом, предпочел бы, чтобы там оставались в неведении об истинных размере Русского выхода. В таком случае, львиную долю русской дани можно будет оставить себе, отстегнув какие-нибудь крохи Великому хану.

Принял Абатай это предложение или нет, мне не известно, но в любом случае уже сам факт такого предложения должен был вносить диссонанс в душу ханского баскака, ведь, выбрав нового хозяина, он закрывал себе дорогу домой, в Каракорум.

Все эти сомнения я ловлю в промелькнувшей по лицу Абатая тени, а тот, подавив вспыхнувшее было сожаление, впервые за вечер проявил раздраженное нетерпение.

– Зачем ты позвал меня, консул Твери? – Его узкие глазки жестко встретились с моим взглядом.

Не отводя глаз, я вновь растянул губы в радушной улыбке.

– Только лишь для того, чтобы обсудить дела наши бренные.

Монгол ответил мне каменным выражением лица.

– Сначала ты запираешь меня, посланца Великого хана, в четырех стенах. Потом зовешь в неурочный час. Не мечтай, консул, твои хитрости не подействуют на меня! Завтра я потребую от князя Ярослава предоставить моим людям возможность действовать, и мы начнем перепись Твери. Если этого не случится, то я немедленно возвращаюсь в Сарай-Берке, а вам надо будет ждать совсем других посланцев. – Подумав еще, он со злым удовольствием добавил и даже повторил для понятливости дважды. – С огнем и мечом! С огнем и мечом!

Делаю для себя вывод, что пары алкоголя уже делают свою работу, и театрально взмахиваю рукой.

– Да что ты! Даже не сомневайся! Конечно же, завтра князь Ярослав предоставит тебе все полномочия, возможно, даже извинится за мою нерасторопность и задержку. – Тут я вновь изображаю озабоченность. – Ведь именно поэтому я и позвал тебя. Только неустанная забота и тревога за твое будущее, о многомудрый Абатай-нойон, заставила меня потревожить тебя в сей вечерний час.

Молва о моих вещих способностях давно уже ходит как по Русской земле, так и по Ордынским степям, и, думаю, именно она заставила моего гостя резко вскинуть на меня вопросительный взгляд.

– При чем тут мое будущее и что ты знаешь о нем? – Узкие бойницы глаз пробуравили меня недоверчивым интересом.

Продолжая хранить на лице печать озабоченности, добавляю туда еще и немного печали.

– Видишь ли, мой дорогой и уважаемый Абатай-нойон, Великое небо, подарившее мне способность предвидения, говорит, что уже в следующем году произойдут очень грозные события. Перемирие на западе империи будет нарушено. В начале года умрет ильхан Ирана Хулагу и повелитель улуса Джучи Берке тут же захочет воспользоваться этой ситуацией. Он нападет на южный Ширван и начнет войну против Абага, старшего сына и наследника Хулагу. Война будет затяжной и кровавой, а через год умрет и сам Берке. Новый же ван улуса Джучи Менгу-Тимур будет слабым властителем. Он не вернет откачнувшийся Хорезм, потеряет Ширван и всю причерноморскую степь, но тем не менее его амбиций хватит на то, чтобы объявить себя ханом, полностью независимым от Каракорума. Великий хан Хубилай будет так занят Китаем, что не сможет на это отреагировать и попросту махнет рукой на сей далекий осколок империи.

Делаю паузу и внимательно слежу за реакцией посла. Как бы он не старался сохранить на лице абсолютную бесстрастность, ему это плохо удается. Каждое мое слово вызывает у него жгучий интерес, а забурливший в крови алкоголь лишь усиливает это волнение.

Мой взгляд еще мгновение держит внимание Абатая, а потом я задаю вопрос.

– Вот и скажи, кому в такое смутное время нужна будет твоя перепись? – Он не торопится отвечать, и я усиливаю нажим. – Или лучше скажи, кто спросит за тебя, если вдруг посол покойного хана случайно пропадет в бескрайних русских лесах. Тут, бывает, целые армии пропадают, не то что пара-тройка сотен посольской охраны!

Ответ на мой вопрос очевиден, как и мой намек на ждущую ханского посла участь. Абатаю такая откровенность не нравится, и он тут же переходит в атаку.

– Неужто ты пугаешь меня, консул? – Он напыжился, до синевы стиснув губы. – Ты знаешь, что ждет того, кто поднимет руку на ханского баскака? Какая бы смута не царила в Великой степи, ханский гнев и правосудие все равно настигнут виновного! И тогда пощады не будет ни старому, ни малому. Все Землю твою предадут огню, а людей изничтожат!

Вижу, что от тревоги и неуверенности мой гость разошелся не на шутку, и, едва он замолкает, вскидываю руки от наигранного испуга.

– Да что ты, что ты! Разве кому придет в голову пугать ханского посланника?! Мне, точно нет! Ведь ты же знаешь, я человек деловой и разумный! Я просто хотел представить тебе разные картины будущего. – Даю еще пару секунд своему гостю спустить пар и продолжаю. – Один вариант будущего ты уже услышал, но есть и второй. На мой взгляд, он гораздо выгоднее для всех. Например, что если после смерти Берке на престол Золотой Орды сядет не Менгу-Тимур, а другой – совсем юный и более покладистый хан. Он будет слаб, будет нуждаться в поддержке и уж точно не захочет отделяться от империи, а даже наоборот, ему непременно потребуется признание Великого хана Хубилая.

Замолкаю на миг, позволяя Абатаю лучше переварить услышанное, и перехожу к главному.

– Что же тогда сделает юный хан, или, точнее, что сделает его мудрая мать? – Последним замечанием рассеиваю всякие сомнения моего гостя о том, о каком именно хане идет речь, и продолжаю. – Правильно, она захочет послать верного человека к Хубилаю. Верных и одновременно мудрых людей не много! Кого же ей выбрать? Я бы на ее месте остановил свой взгляд на верном и многоопытном советнике – Абатай-нойоне.

Еще одна пауза, и я дарю моему гостю мягкую улыбку хищника перед смертельным броском.

– Думаю, мне не надо тебе рассказывать, что будет ждать при дворе Хубилая человека, который привезет ему клятву верности от почти потерянного улуса. Далекий западный улус Джучи, огромная и беспокойная окраина Великой империи, вместо провозглашения независимости вдруг присягнет великому хану, и эта невероятная бескровная победа станет заслугой только одного человека – непревзойденного посла и дипломата, Абатай-нойона.

Для моего гостя только что нарисованное будущее и правда ослепительно. Я читаю это во вспыхнувших глазах монгола и, пока он в некоем ступоре, ставлю финальную точку.

– Вот поэтому я и позвал тебя, многомудрый Абатай-нойон, чтобы перед завтрашней встречей с князем Ярославом ты хорошо представил себе два варианта своего будущего и сделал правильный выбор.

Я жду ответа, но посол молчит и лишь зыркает на меня затравленным зверем. Именно ради этого момента я и держал его в десятидневном затворничестве. Ничто так не смущает душу и не вносит сомнения, как неведение. Я хотел добиться именно этого. Монгол должен был задергаться, занервничать, потерять свою выработанную годами спокойную уверенность. Именно поэтому и поздняя встреча! Все ради того, чтобы мысли Абатай-нойона не сумели выстроиться в стройную цепочку, а закружились бы в суетливом хороводе. Чтобы ему не пришло в голову взять время подумать, а все произошло здесь и сейчас! Тогда, по моим расчетам, шанс получить желаемый результат возрастал многократно.

Мой гость пока молчит и буравит меня глазами. Здравый смысл говорит ему: «Не торопись, тут надо все взвесить и хорошенько подумать», а азарт, нервное напряжение и алкоголь подстегивают: «Чего тут думать, ведь выбор очевиден». С одной стороны, безвестность и, возможно, глупая смерть, а с другой – слава, почет и богатство. Выпитая настойка давит на мозг моему гостю, мешая сосредоточиться и добавляя красок в оба варианта. В одном все черное и мрачное, а в другом – покрыто золотом и алым китайским шелком.

Абатай хмурит брови, а я с улыбкой поднимаю пузатую бутылку.

– Может еще по одной!

Скрипнув зубами, монгол машет рукой: «А давай», и подставляет свою стопку. Наливаю ему бордовую густую жидкость и позволяю себе немного иронии.

– Нелегкий выбор требует нелегких решений! – Подняв свой бокал, провозглашаю тост. – За те решения, о которых в будущем нам не придется жалеть!

Ханский баскак жадно опрокинул в себя обжигающую влагу и не менее жадно накинулся на еду. Наконец, прожевав, он поднял на меня прищуренный взгляд.

– Как этому юному хану удастся взять трон улуса Джучи?

Абатай-нойон не был бы собой, если бы сдался так легко, но в его вопросе, как и в тоне, с каким он произнесен, я уже вижу начало отступления и желание получить гарантии.

«Так, наш «приятель» решил поторговаться, – подтруниваю над гостем про себя, – что же, это его право!»

По-прежнему держа на лице доброжелательную улыбку, отвечаю так, будто это абсолютно очевидно.

– Юному хану в сем нелегком деле поможет его добрый друг и северный сосед.

В глазах монгола промелькнуло сомнение.

– У северного соседа есть необходимые для этого силы?

– Есть не только силы, – рассеиваю его недоверие своим уверенным тоном, – но и полная поддержка влиятельных людей в Золотой Орде.

Мой блеф принес результат, и впервые за время нашей беседы посол удовлетворенно кивнул, но тут же задал очередной вопрос.

– Где гарантия того, что юный хан выберет послом к Хубилаю именно меня?

Откинувшись на подушки, я понимаю, что уже выиграл эту битву, но не тороплюсь расслабляться.

– Я мог бы сказать, что гарантией служит мое слово, которое я ни разу не нарушал, но вижу, что тебе, многомудрый Абатай-нойон, этого будет недостаточно. – Еще одна мягкая понимающая улыбка. – Мне кажется, что у тебя есть желание получить гарантии, так сказать, из первых уст?

Мой гость уже открыл было рот, чтобы ответить, но я опережаю его.

– Вот сейчас не торопись с ответом, уважаемый Абатай-нойон, потому что, получив эти гарантии, у тебя уже не будет дороги назад.

Мне нужен ответ прямо сейчас, но я хочу убедиться, что Абатай хорошо понимает: открыв ему свою тайну, я уже не приму отказа.

Минута тишины, и, не меняясь в лице, я замираю в ожидании. Вижу по лицу своего гостя, что сейчас в его голове идет нешуточная борьба. Алкоголь и раздерганная нервная система требуют от него «не тянуть кота за хвост», а быстрее согласиться и сбросить, наконец, этот невыносимый груз тяжкого решения, а опыт и здравый смысл отчаянно сопротивляются и отказываются лезть в расставленную ловушку.

Еще одна минута гнетущего безмолвия, но я не тороплю своего гостя и с безмятежным видом продолжаю расслаблено возлежать на подушках.

Время идет, но вот, утерев с бритой головы пот, Абатай вдруг двинул пустую стопку в мою сторону.

Понятливо наполняю ее, и мой гость жадно опрокидывает ее в рот. Затем, выдохнув, он решительно произносит.

– Я хочу получить гарантии от самой Боракчин-хатун и две тысячи золотых динаров.

Делаю вид, что не услышал вторую часть фразы, и удивляюсь прозорливости своего гостя.

– От тебя ничего не укроется, о мудрейший Абатай-нойон! Как быстро и тонко ты разгадал мою тайну!

Рот моего гостя растягивается в снисходительной усмешке, не замечая иронии, ведь я так старательно в течении всего разговора подсказывал ему это имя.

Затем я ненадолго задумываюсь, показывая тяжесть своего решения, и в миг сокращаю запрошенную сумму вдвое.

– Одна тысяча динаров и ты получишь гарантии!

– Полторы! – Тут же возвращает мне «мяч» посол.

Вновь беру паузу. Быстро соглашаться нельзя, таковы правила торговли. Потянув для вида время, азартно протягиваю руку.

– Хорошо! Только из уважения к тебе, мой уважаемый друг! – Позволяю себе легкую фамильярность. – Пятьсот вперед и тысяча после заключения сделки!

Абатай-нойон тоже для приличия медлит, а потом подает мне свою маленькую, но жилистую ладошку.

– Холосо! – Произносит он по-русски и сжимает мою ладонь.

В этот момент я мысленно поздравляю себя с победой.

«Итак, большая игра началась!»

Часть 1. Глава 5

Середина июня 1263 года

Лошади идут по наезженному Бежецкому тракту. Впереди десяток охраны, за ним еду я, Калида и наш почетный гость Абатай-нойон. За нами небольшой обоз из трех телег и еще два десятка конных стрелков. Никого из монгольской охраны с нами нет, и это не мое требование. Это желание самого Абатая. Почему? Да потому что именно он больше всего заинтересован в том, чтобы это его путешествие осталось в тайне. Ведь своей свите и охране он доверяет куда меньше, чем нам, своим недавним врагам, коих он совсем недавно собирался вывести на чистую воду.

Мы уже второй день в пути и направляемся в усадьбу ныне покойного тверского боярина Драгомира Браги, которую я почти пять лет назад забрал у его наследников за долги. Большой дом, двор с конюшней и псарней, полтора десятка крестьянских домов и почти две тысячи десятин обработанной земли, все это висело бы у меня на балансе ненужным активом, если бы не один немаловажный фактор. Эта усадьба, на самой границе Тверского и Бежецкого княжеств, находится в такой глухомани, что представляет из себя идеальнейшее место для сокрытия от любопытных глаз кого-угодно и чего-угодно.

Именно об этой усадьбе «Темный бор» я и подумал три года назад, получив известие от полковника Соболя с коротким сообщением «Бог нас не оставил! Везу всех». Разъяснений не требовалось, я и так понял, что операция, ради которой я отправил его в Орду удалась. Отряд Соболя везет мне не только Иргиль, но и бывшую повелительницу улуса Джучи Боракчин-хатун вместе с малолетним сыном Туда-Мунке.

Так же я понимал, что Берке будет землю рыть в поисках пропавшей ханши и первыми кто попадет под подозрение буду я и ильхан Ирана Хулагу. Поэтому крайне важно было не дать ему ни малейшего повода для прямого обвинения, хотя бы до того, как он начнет войну с идьханом за Дербент и Азербайджан. Первая война, как я знал из своей прошлой жизни, должна была пройти в 1262-63, а вторая в 1264-65 годах.

Боракчин с сыном заперли в этой усадьбе, пустив слух у местных, что Бежецкий князь Роман Жидиславич прячет там свою полюбовницу с незаконнорожденным сыном. В самом Бежецке дали понять, что в усадьбе томится плененная сестра мордвинского князя Вогулы, а в Твери все были уверены, что я услал туда опостылевшую мне ведьму с бастардом. Причем последний слух так утвердился в умах тверичей, что Евпраксия, успевшая было подзабыть про Иргиль, устроила мне парочку сцен ревности.

В общем, я постарался напустить вокруг усадьбы такого густого тумана, что никому и в голову не пришло искать там следы пропавшей Ордынской царевны. За эти три года, не найдя ее следов на Руси, Берке поостыл и полностью уверился в причастности к похищению своего главного недруга – могущественного ильхана Хулагу.

Тем не менее надо отдать должное подозрительности Берке. Посылая Абатай-нойона в Русский улус, он все же поручил ему провести тщательный розыск, не было ли в деле о похищении русского следа? Этот посыл даже сыграл мне на руку, косвенно подтвердив мои слова для Абатай-нойона.

Лошади идут шагом, мы особо не торопимся, соблюдая максимально комфортную скорость. Сегодня к вечеру по-любому доберемся до места, а часом раньше или позже – не важно.

Абатай едет на корпус впереди нас с Калидой, и дело тут не в его желании уединиться. Просто его малорослый жеребец ведет себя как настоящая злобная бестия. Он не в состоянии спокойно шагать рядом с другими лошадьми и все время пытается то укусить мою кобылу, то лягнуть мерина Калиды. Плеть и крики хозяина его ничуть не останавливают, и, только вырвавшись вперед, его альфа-эго успокаивается и он идет смирно.

По обе стороны от дороги сплошной стеной стоит сосновый лес, грозя из своей глубины непроницаемой темнотой. Мимо одно за другим проплывают стволы могучих деревьев. Мерный шаг лошади и убаюкивающий шум ветра в сосновых кронах вгоняет в сон. Временами я ловлю себя на том, что по-настоящему вырубаюсь, и это может окончиться плохо.

«Упасть с лошади на глазах степняка, что может быть позорней!» – Убеждаю себя держаться и с благодарностью откликаюсь на голос Калиды.

Пригнувшись ко мне, тот говорит так, чтобы кроме меня его никто не слышал.

– Так что ты решил с Василием Михайловичем?

Он имеет ввиду Мозырского князя, о наследстве которого сильно беспокоится наш давний «друг» – Черниговский князь Роман Михайлович Старый. Челобитная от него пришла перед самым отъездом. В ней князь просил меня пособить ему в защите его законных интересов.

Честно сказать, проблемы Романа Старого меня мало тронули. На тот момент, впрочем, как и сейчас, все мои мысли были заняты предстоящей встречей – и даже не с Боракчин-хатун, а с Иргиль. Последний раз я видел ее три года назад, когда лично встречал и определял ханшу на постой в эту самую усадьбу Темный бор. Тогда, к моему величайшему сожалению, разговор у нас не заладился. Я, несмотря на прошедшие годы, жил еще прежними отношениями и встретил Иргиль так, будто и не было этого перерыва в семь лет, а вот Иргиль – нет!

Она была холодна, ни о какой близости и речи не шло. На мое предложение уехать со мной в Тверь она ответила отказом, сославшись на то, что в такое тяжелое время нужна Боракчин-хатун и не может ее оставить. Ее ответ застал меня врасплох. Я совсем не ожидал такой ледяной отстраненности и позволил обиде взять верх над разумом. Сказав ей, что она вольна в своих действиях, я ушел, хлопнув дверью, и за три года мы больше не виделись. За это время буря в моей душе улеглась, и я даже начал думать, что все уже в прошлом. Былая любовь ушла вместе с молодостью!

Моя уверенность в этом исчезла ровно в тот момент, когда я решил сам ехать в Темный бор. Я привык не врать самому себе и сейчас тоже не хочу. Я отдаю себе отчет в том, что едва предстоящая встреча забрезжила на горизонте, как мне все труднее и труднее сконцентрироваться на переговорах о будущем мира и все больше мои мысли заняты тем, что я скажу Иргиль и что она мне ответит.

Вот и сейчас, стоило мне вспомнить об Иргиль, как я полностью отключился и пропустил мимо ушей все, что рассказывал мне Калида, а он, явно, ждет ответа.

Делаю виноватое лицо.

– Прости, дружище, отвлекся! Что ты там говорил?

За мной никогда рассеянности не водилось, и Калида, с трудом сдержав удивление, начал по новой.

– Я к чему спрашиваю-то! Там за Мозырь этот назревает большая свара. Нехорошие вести приходят и с Литвы, и с Киева, да и из Галича.

Я в курсе того, что Мозырской князь Святослав Михайлович тяжело болен и вот-вот отдаст богу душу. А так как Бог сыновей ему не дал, то вопрос о наследии княжества взволновал умы всех его ближайших соседей. По всем существующим законам наследовать ему должен его родной брат – Черниговский князь Роман Михайлович Старый. Он имеет наибольшее право на Мозырский стол, но все могущественные соседи этого маленького княжества, кажется, плевать хотели на законы и чьи-то там права.

Тут надо сказать, что с этими самыми могущественными соседями Мозырской земле не повезло. С юга ее подпирает Киевское княжество Александра Ярославича (Невского), коему после Западного похода не терпится приложить куда-нибудь свои недюжинные способности. С запада Даниил Галицкий положил глаз на освобождающий стол. Сыновей у него много и их куда-то надо пристраивать. А с севера вновь замаячила угроза новоявленного короля Литовского – Миндовга. Он уже оправился от недавнего монгольского разгрома и вновь зарится на русские земли.

Только с востока и юго-востока от Мозыря лежит, вроде бы, родственная Черниговская да Брянская земля – поднявшегося с моей помощью Романа Старого.

Быстро прокрутив все это в своей голове, бросаю на друга вопросительный взгляд.

– Думаешь и нам стоит влезть в это дерьмо? Этот городишко того стоит?

Калида недоуменно поднял правую бровь.

– Не узнаю тебя, Фрязин! Ты о чем думаешь?! Приобретение Мозыря усилит любого из его соседей, а они нам совсем не друзья! К тому же совсем рядом к востоку лежат наши земли, что ты у Романа Старого за помощь выморочил. Ежели Миндовг одолеет, то нам их придется не только с юга оборонять, но и с запада. Опять же и Роману Старому отдавать такой жирный кусок ни к чему. Он и так уже разошелся не на шутку! Сам сидит в Чернигове, старшему Михаилу Брянск оставил, а теперь норовит младшего Олега в Мозыре посадить. Такое усиление княжеской власти в Союзе, нам зачем?!

Чувствую легкий укол совести. Калида во всем прав, а я, действительно, расслабился и перестал «мышей ловить». За высотами вселенских планов не вижу сегодняшние маленькие проблемы, из которых может вырасти большая беда.

С улыбкой соглашаюсь с другом.

– Ты прав, этого допускать нельзя, но и лезть поперед всех нам тоже не след. Пущай князья сцепятся как следует, а мы уж ударим по рукам тому, кто сверху окажется.

– Ну вот, – Калида чуть раздвинул губы в ответной улыбке, – узнаю былого Фрязина!

Подумав немного, он все же решил добавить.

– И это…! – Он немного замялся, показывая, что эта тема ему не нравится, но он не может не сказать. – Ты бы не связывался вновь с ведьмой. Людям она не нравится! Церкви тож, а впереди Земский собор и выборы!

Его мысль и забота понятны, но я и сам не мальчик, потому отвечаю довольно жестко.

– В делах государственных я твой совет, Калида, завсегда приму и благодарен буду, а в мою личную жизнь тебе лучше не лезть.

Калида тут же помрачнел, а я, дабы подсластить пилюлю, рассмеялся:

– В ней прямых ходов нет, я сам плутаю в темноте!

***

В дальнем конце полутемной залы горят в подсвечнике четыре свечи. Желтый круг света выхватывает из вечернего полумрака деревянное кресло с высокой спинкой и сидящую в нем женщину

Подхожу ближе и, кланяясь в пояс, успеваю заметить, что Боракчин-хатун за эти три года сильно располнела и в свои неполные тридцать пять выглядит на все пятьдесят, а то и старше. Зато вот стоящая за ней Иргиль, наоборот, словно бы и не изменилась с того времени, как я оставил ее в Золотом Сарае.

Стою склонившись, пока бывшая ханша не подает знак, что я могу выпрямиться. Боракчин – моя пленница, и, в общем-то, нет никакой нужды ей кланяться, но я делаю это сознательно. Клетка, хоть и золотая, все равно клетка! Плен – тяжелейшее испытание, способное сломать человека, а для дела мне нужна прежняя Боракчин-хатун. Надменная и уверенная в себе женщина, способная безжалостно править огромным степным царством. Поэтому по моему повелению с первого дня ее появления в этой усадьбе к ней относятся как к царице, и я первым подаю в этом пример.

Думаю, в глубине души она понимает, что это игра, но с достоинством принимает предложенные ей правила. Больше всего эта женщина напоминает мне сейчас свернувшуюся перед броском змею, холодную, расчетливую, способную бесконечно долго ждать своего часа.

Подняв взгляд, встречаюсь с ледяными глазами Боракчин. В них, к своему удовлетворению, я нахожу подтверждение тому, что железная воля этой женщины до сих пор не сломлена, и она по-прежнему жаждет возвращения в игру.

Без предисловий и приветствий бывшая ханша сразу же начала с претензий.

– Зачем ты привез этого предателя Абатая?! – Узкие щели ее глаз вцепились в меня как когти. – Он же дешевая продажная тварь! Он сдал меня Берке!

Я не собираюсь выяснять, откуда у нее основания так считать. Для сегодняшнего момента это не важно, поэтому, не отвечая, свожу все к ироничной сентенции.

– Иногда продажные твари нужны не меньше, чем верные!

В этот момент в моей голове пронеслась мысль, совсем не имеющая отношения к делу.

«Она знает про Абатая, потому что, скорее всего, тайно наблюдала за нашим приездом. Вряд ли одна, без своей верной подруги! Выходит, Иргиль видела мой приезд, но не вышла меня встречать, даже не сочла нужным поздороваться!»

Эта мысль задержалась в голове настолько, что я услышал недовольный голос Боракчин.

– Консул, ты приехал сюда глубокомысленно помолчать?!

Беззвучно крою себя за ненужные сейчас эмоции, а вслух приношу извинения.

– Прости, госпожа! Если позволишь, я объясню тебе зачем здесь Абатай-нойон.

Разрешающий кивок ханши, и я начинаю обстоятельно рассказывать ей о том, как можно будет посадить на престол Золотой орды ее малолетнего сына.

В процессе рассказа внимательно слежу за лицом Боракчин и, несмотря на ее попытки скрыть эмоции за бесстрастной маской, вижу, что она не впечатлена и полна сомнений.

Ее голос, прервавший меня, подтверждает это.

– Консул, ты описываешь мне много ненужных мелочей, но опускаешь главное – как я смогу взять трон?! У меня не осталось в Сарае преданных людей. Они все или убиты, или переметнулись к Берке, или бежали в другие страны! Кто поддержит меня?! Как я смогу удержать власть?! – Тут ее рот скривился в презрительной усмешке. – Или ты наивно рассчитываешь на этого червя Абатая?!

Отрицательно машу головой и, подняв руку, прошу ее успокоиться.

– Нет, Абатай нужен совсем для другого дела.

Мой ответ бывшую ханшу не устроил, но она все же взяла себя в руки, демонстрируя, что готова слушать.

Дав ей еще секунду, я продолжаю.

– Через два года Берке начнет новую войну с Ираном. Он вместе с войском будет на Кавказе, когда мои воины возьмут для тебя Булгар, Сарай-Берке и Золотой Сарай…

Боракчин вновь прервала меня.

– Хорошо…! Мой сын сядет на принадлежащий ему по праву трон, но все войны рано или поздно заканчиваются! Кто встанет на его защиту, когда Берке с войском вернется на Волгу?! Ты?!

Бросаю на нее укоризненный взгляд, мол, наберись терпения, женщина! Этого оказывается достаточно, и в наступившей тишине я вновь начинаю говорить.

– Ты абсолютно права, госпожа, все когда-нибудь заканчивается и человеческая жизнь тоже. – На моем лице непроизвольно появляется ироничная усмешка. – Берке также смертен, как и все! Он никогда уже не вернется в свою столицу на Волге, он умрет примерно через год после окончания войны.

Мгновенная злая радость промелькнула в глазах Боракчин, но тут же исчезла.

– Откуда ты знаешь?

Оставляю этот вопрос без ответа, лишь одеваю на лицо маску искреннего удивления – мол, что за глупые вопросы!

О моем даре предвидения бывшая ханша знает не понаслышке, и потому такой ответ ее вполне удовлетворяет. Несколько секунд глубокого раздумья чертят складками ее лоб, и она вновь озвучивает свои сомнения.

– А что скажет сын этой сучки Хучухадунь?!

Моих знаний из прошлой жизни хватает, чтобы понять: она имеет в виду старшего сына своего бывшего мужа Тукана от первой жены Хучухадунь, и лишь пожимаю плечами.

– А кто будет его спрашивать?! Если он попадет к нам в руки, ты сможешь сама решить его судьбу, а ежели нет, то ею распорядится Высокое Небо.

Демонстративно изображаю безразличие и непонимание проблемы, дабы вывести Боракчин из себя.

– Я не об этом! – Недовольно взрывается она. – Что, если знать и войско поддержат его, а не моего сына?!

Этот нервный срыв показывает, чего бывшая ханша опасается больше всего. То, что Берке не вечен, ей понятно. Ему уже пятьдесят четыре, а для Великой степи это глубокая старость. Мало кто из монгольских ханов доживал до шестидесяти.

Дождаться смерти Берке – это она могла себе позволить, а вот для устранения других претендентов на трон у нее уже не было ни сил, ни возможностей. Для большинства монгольской знати она отыгранная партия, и то, что они вновь позволят ей стать регентом при малолетнем сыне, казалось ей маловероятным.

Тут, в общем-то, успокоить ее мне было нечем. Риск проиграть есть всегда! Все может быть в этой жизни! Конечно, у меня есть план, как удержать трон для ее сына и сделать его правление полностью зависимым от моей воли. Вот только раскрывать его сейчас рановато, да и желания упрощать ей жизнь у меня нет никакого.

Поэтому просто давлю на нее своей непоколебимой уверенностью.

– Поверь мне, госпожа, войско это всего лишь стадо баранов, оно пойдет туда, куда поведут его пастухи. – Тут я позволяю себе загадочную улыбку. – А для пастухов у меня есть очень убедительные доводы.

Никаких доказательств, всего лишь слова, но иногда и этого бывает достаточно, если произносит их человек с определенным авторитетом. Мой же авторитет для Боракчин-хатун имеет довольно высокую планку, особенно с того дня, как мои люди выкрали ее из-под самого носа Берке.

Боракчин сделала вид, что удовлетворилась моей уверенностью. Впрочем, другого выбора у нее и нет! Очереди из желающих помочь ей вернуться на трон что-то не видно! Я единственный, кто протянул ей руку помощи после переворота Берке, даже от Хулагу поддержка последовала лишь на словах.

Верить мне на слово – это единственное, что ей остается, но она все же не успокаивается.

– Ну хорошо, допустим, все будет так, как ты говоришь. В чем же тогда твой интерес?

«Вот об этом уж точно говорить рано! – Иронично хмыкаю про себя. – Боюсь, когда ты узнаешь в чем кроется мой интерес, тебе это сильно не понравится!»

Отвечаю ей почти также, как и подумал, только опустив вторую часть своей мысли.

– Об этом пока говорить рано. Вернемся к разговору об интересах, когда твой сын будет сидеть на ханских подушках.

Такая постановка вопроса Боракчин-хатун более чем устраивает. Как она рассуждает для меня не секрет. Думаю, примерно так:

«Этот консул, не так уж и умен, как говорят! Что может быть глупее, чем довольствоваться обещаниями. Он не требует ничего вперед - прекрасно! Потому что когда я возьму власть в Золотом Сарае, уже я буду решать, какое из моих обещаний выполнять, а какое нет!»

Моя «близорукость» и нежелание потребовать за свою помощь что-то уже сейчас подействовали на ханшу благотворно. Она вдруг успокоилась и, может, впервые за время нашего разговора поверила в реальность осуществимого.

Посидев молча и прокрутив в голове еще раз весь разговор, Боракчин вдруг иронично усмехнулась.

– Если это все, то тогда непонятно зачем ты притащил сюда этого проныру Абатая?

Живя в полной изоляции, Боракчин-хатун не могла знать, с какой именно миссией приехал на Русь Абатай-нойон, и посвящать ее во все тонкости моего плана я не собираюсь.

Поэтому ограничиваюсь просто просьбой.

– Абатай нужен мне для других дел, не решив которых, я не смогу полностью посвятить себя твоей проблеме. Потому я прошу тебя, госпожа, о небольшом авансе. Прояви, о добрейшая из милосердных, свое снисхождение и мудрость, забудь на время про обиды. Оставь свое презрение и заверь Абатай-нойона в том, что когда твой сын сядет на трон, то его первым послом к Великому хану Хубилаю будет именно он. Что именно Абатай отвезет в Каракорум клятву верности от нового повелителя улуса Джучи.

Выслушав меня, ханша презрительно скривила губы.

– Ты просишь меня солгать?!

Мне нет дела до Абатая и его судьбы. Есть только договор между нами и мое слово, но, формально, свою часть сделки с ним я выполню: Боракчин пообещает ему пост посла, а уж исполнит она свое обещание или нет – это уже не мое дело. Я за это ответственности не несу.

Подумав так, смиренно склоняю голову.

– Если ты, госпожа, не видишь другого исхода, то да…

Еще одна усмешка на желтом неподвижном лице ханши, и она согласно кивнула.

– Хорошо, я сделаю то, о чем ты просишь, но как ты сам и сказал, это будет считаться авансом в наших с тобой будущих расчетах.

Сказав, она поднялась с кресла, давая понять, что разговор окончен. Иргиль тоже приготовилась последовать за ней.

Пытаюсь поймать ее взгляд, но она старательно отводит глаза.

«Ну уж нет, в этот раз я не дам тебе уйти от разговора!» – Твердо решаю про себя и вновь обращаюсь к Боракчин-хатун.

– Госпожа, позволь мне поговорить с твоей наперсницей наедине.

Кинув на меня насмешливый взгляд, та повернулась к Иргиль и произнесла негромко, но твердо.

– Останься!

Бросив одно это слово, она тяжело зашагала к двери в свои покои, оставив нас в напряженной тишине.

Часть 1. Глава 6

Середина июня 1263 года

Скрипнув, закрылась тяжелая дубовая дверь, а мы с Иргиль по-прежнему стоим в напряженной тишине. Между нами всего три шага, но почему-то преодолеть их невероятно трудно.

Иргиль вскидывает на меня свои темно-зеленые глаза.

– Давай просто попрощаемся и не будем мучить друг друга. – Она старается, чтобы ее голос звучал спокойно и бесстрастно, но все равно я слышу в нем надрывные нотки.

В отличие от нее, я настроен помучиться, поэтому решительно шагаю вперед и беру ее за руку.

– Зачем?! – В моем голосе прозвучала сталь. Объясни мне дураку. – Почему мы должны расстаться! Я не хочу! Если ты говоришь, что без боли не будет, то я готов терпеть боль! Все эти годы я помнил и ждал тебя, и сейчас я хочу знать, что с тобой происходит?!

Три года назад своей холодной отстраненностью ей удалось застать меня врасплох, ее показное равнодушие достигло цели. Я вспылил, позволил обиде взять верх и ушел. Сегодня я готов к встрече, и ей уже не удастся оттолкнуть меня так легко.

Иргиль молчит, и я, пользуясь этим, всматриваюсь в ее лицо.

«Нет, она все-таки изменилась! Теперь, когда в ней расцвела настоящая женщина, она стала еще прекрасней и загадочней».

В порыве нежности пытаюсь прижать ее к себе, но маленькие ладошки жестко упираются мне в грудь.

– Не надо! – Его голос звучит мягко и властно одновременно. – Не надо, не испытывай меня. Я знаю, что принесу тебе несчастье и не хочу этого!

Не отпуская ее, добавляю в голос твердости.

– Что ж, ради тебя я готов рискнуть!

– Чем?! – В глубине ее зрачков вспыхивает насмешливое зеленое пламя. – Своей женой, своими детьми, или своими грандиозными планами?!

Ее напор заставляет меня смутиться. Таких вопросов я себе не задавал и потому не нахожусь сразу с ответом, а Иргиль впечатывает слово за словом.

– Семь лет назад, оставляя меня в Орде, ты показал мне, что для тебя по-настоящему важно, и я приняла это. Я знаю, ты не такой как все, ты чужой в этом мире и у тебя своя миссия. В твоей голове крутятся судьбы мира, ты играешь в игры, где ставкой ложится судьба царств и жизни сотен тысяч людей. Поэтому я помогла тебе тогда и помогаю сейчас, но я не позволю тебе играть со мной.

– Я никогда не играл с тобой! – Сказав, понимаю, что это звучит как оправдание, а я не хочу оправдываться. Да, я не могу посвятить себя целиком ни ей, ни семье, слишком уж много судеб зависят от любого моего шага, но я люблю ее и в этом никогда ей не врал.

Мне трудно сейчас полностью определиться со своими желаниями, но одно я знаю точно – я не хочу терять эту женщину.

Именно это я и хочу донести до нее, впиваясь взглядом в ее глаза.

– Все, что ты говоришь – правда, но сейчас это не важно! Сейчас для меня имеет значение только одно – ты еще любишь меня?! Скажи мне честно! Если нет, то я больше никогда не побеспокою тебя!

Мой вопрос застывает в воздухе, но Иргиль молчит. Секунда за секундой стучат в моей голове, как стрелка метронома, и с каждым утекающим мгновением шанс получить положительный ответ все меньше и меньше. Я чувствую это, но по-прежнему прижимаю ее к себе и жду.

Я вижу, какая борьба идет внутри Иргиль, но моя настойчивость все же побеждает ее нежелание.

Она не выдерживает и срывается.

– Да, я люблю тебя! Это ты хотел услышать! Я по-прежнему люблю тебя! – Выкрикнув, она вдруг успокоилась и продолжила уже другим тоном. – Но так как было уже не будет! И не в тебе одном дело! Я уже другая! За эти семь лет я почувствовала в себе большую силу и испугалась ее. Я твердо знаю: если ты останешься со мной, то я заберу тебя полностью, возможно, даже против своей воли, но заберу всего без остатка.

В ее глазах вдруг заплескалась безграничная нежность.

– Твой друг Калида прав, я ведьма! Если ты останешься со мной, то будешь несчастен, потому что потеряешь все, что тебе по-настоящему дорого: свою семью, свою власть и ту цель, к которой так стремишься!

Ее теплые пальцы коснулись моей щеки.

– Я очень люблю тебя, Ваня, потому и отпускаю!

В этот миг в ней что-то изменилось, и я почувствовал резкую боль в голове, будто кто-то сжал ее стальными пальцами. Мои ладони враз потеряли силу, а руки, сжимающие женскую талию, бессильно опустились. Перед глазами застилающе повисло белое облако с жестким безжизненным лицом, а где-то в глубине моего сознания зазвучал голос, которому невозможно сопротивляться.

«Уходи, иначе погибнешь!»

Сколько я так простоял, не знаю, но возвращение оказалось еще хуже. Едва реальное зрение вернулось ко мне, как я увидел, что Иргиль уже нет рядом, зато появилась жуткая головная боль и ощущение ватной слабости во всем теле.

«Да уж, Иргиль постаралась, чтобы ее забота дошла до меня в полной мере!» – Сделав первый шаг и ощутив, как от слабости закружилась голова, я остановился.

– Не торопись! – Приободрив себя, я не смог удержаться от иронии.

«Говорила мне мама – не влюбляйся, Ваня! От любви одна головная боль!»

***

Со двора доносится людской гомон и ржание лошадей. Там Калида раздает последние распоряжение перед выездом. Мы покидаем усадьбу «Темный бор».

Основная цель, ради которой мы проделали этот путь, выполнена. Вчера в тайной беседе Боракчин-хатун дала Абатай-нойону клятвенное заверение, что ее сын после восшествия на трон улуса Джучи присягнет на верность Великому хану Хубилаю, а отвезти эту весть в Каракорум поручат именно ему – Абатай-нойону.

Ханский посол оказался калачом тертым и, словно почувствовав подставу со стороны бывшей ханши, потребовал и от меня гарантий выполнения ее обязательств. Зная о мстительных планах Боракчин, я этого делать, естественно, не хотел, но вынужден был уступить. Затягивание дела было не в моих интересах, а Абатай грозился вообще расторгнуть наметившуюся сделку.

Дав гарантии ханскому послу, я обменялся взглядами с Боракчин, дав ей безмолвно понять, что ее месть откладывается и придется держать слово. Та сделала вид, что ее это не особо волнует, что, впрочем, было недалеко от истины. Она искренне считала, что кинет меня с той же легкостью, с какой собиралась кинуть Абатая.

После, уже наедине с ханским баскаком, мы согласовали его дальнейшие действия. Всю свою банду он обязался разогнать по другим княжествам, с тем чтобы в Твери остался только он сам с самыми доверенными писцами. Они не будут ходить по дворам, не будут ничего пересчитывать и проверять, а перепишут всю информацию с листов, кои я им предоставлю.

В общем, дело сделано, и я бы должен чувствовать себя победителем, но горький осадок в душе не дает насладиться торжеством в полной мере. Наоборот, какое-то злое раздражение грызет душу, и причиной тому опять Иргиль. Она пропала в ночь, когда я ворочался с тяжелой головой после ее «исчерпывающего откровения». Куда, зачем?! Непонятно! Просто утром её уже не было в усадьбе, и тщательные поиски ни к чему не привели. Да, я особо и не надеялся её найти, что-то подсказывало мне: если она не захочет, чтобы ее нашли, ее никто и никогда не найдет. Гипнотические способности Иргиль всегда были на высоте, а нынешнюю свою силу она продемонстрировала мне только что. Наш последний разговор оставил у меня, мягко говоря, вопросы, и то, что я не смогу их ей задать, выворачивает мне душу. Я уже ничего не могу исправить, и это невыносимо. Нет ничего хуже собственного бессилия!

Конечно, разумом я все понимаю: она ушла, чтобы защитить меня. В первую очередь от себя самой, но понимание не спасает меня от ощущения пустоты и недосказанности. Мне все кажется, что если бы я повел себя иначе, что-то сказал по-другому, что-то сделал не так, то смог бы изменить ее решение. Смог бы убедить ее в том, что главное – быть вместе, и что вдвоем мы обязательно справимся с любыми проблемами. Теперь уже этого не скажешь и ничего не изменишь, и то, что я упустил свой шанс, терзает меня и не дает покоя.

Избавиться от этого самобичевания невозможно, душевные муки может излечить только время или новое нервное потрясение. Что-нибудь экстремальное, такое, чтобы адреналин в крови взлетел до небес. Была бы сейчас началась какая-нибудь война, я бы, ей богу, помчался на поле боя, но войны нет, и нет ни малейшего шанса совершить что-то отчаянное и безрассудное.

Слышу шаги на крыльце и поворачиваюсь к двери. Она распахивается, и стоящий на пороге Калида сообщает.

– Все готово, можно трогаться в путь.

– Хорошо! – Киваю ему на ходу и выхожу во двор.

Стремянной тут же подводит мою кобылу, и я уже было вставил ногу в стремя, как замятня у ворот вдруг привлекла мое внимание.

Бросаю туда взгляд и вижу, как стрелок у ворот орет на странно одетого мужика.

– Куда прешь?! А ну, иди отсюда!

Несмотря на грозный вид стража, мужик не уходит, а пытается что-то объяснить тому по-своему.

Прислушиваюсь, и мой дар подсказывает мне, что чужак говорит на древнем финно-угорском языке с ярко выраженным карельским диалектом. Знаю, не надо мне в это лезть! Всех проблем не решить и каждому бедолаге на Руси не помочь, но сегодня мне до зарезу надо отвлечься от мыслей об Иргиль. Проблемы какого-то карела не наполнят мою кровь адреналином, как кавалерийская атака, но хоть что-то!

Ставлю ногу обратно на землю и поворачиваюсь к Калиде.

– Кто это?

Тот переводит мой вопрос сотнику, оставленному здесь за старшего.

– Кто это?! – Для убедительности палец Калиды тыкает в мужика у ворот.

Проследив за направлением пальца, сотник несколько растерянно отвечает:

– Дак, это карелы! Тут недалеча стоят.

Ответ не приносит мне никакой информации, и я недовольно хмурюсь. Брови Калиды синхронно повторяют мою мимику, и испуганный сотник тут же поясняет.

– Ентот старший у них, а чего хочет… Дык, кто ж его разберет – нехристя-то!

Вижу, что от сотника большего не добиться, и иду сам к воротам. Останавливаюсь в шаге от одетого в меха чужака и спрашиваю:

– Чего ты хотел, отец?

Обращаюсь к нему почтительно, потому как вблизи различаю, что передо мной уже старый человек.

Тот факт, что я говорю с ним на его же языке, не удивил чужака, а наоборот привел в восторг.

– Коли по-нашему знаешь, то, видать, ты тот самый консул и есть, про которого люди гаворят. – Словно забыв, зачем пришел, старик тут же отвлекся. – А ты и всякого зверя язык понимашь али тока человечий?

Мягко усмехнувшись, качаю головой.

– Нет, отец, по-звериному не понимаю и по-птичьи тож.

– Ааа! – Все так же завороженно глядя на меня кивает карел, и мне приходится напомнить ему:

– Так чего ты хотел-то? Говори, не бойся!

– А чего мне бояться, – с вызовом начал старик, – я уж пожил свое и бояться разучился!

Вдруг осознав, что начал не с того, он спохватился и, резко стянув с головы меховую шапку, склонился в поклоне.

– Ты уж извиняй, консул, за мое невежество. Мы к тебе со всем уважением. – Он выпрямился и, утерев со лба пот, забегал глазами. – Ты не серчай, дело у нас к тебе, защиты просим.

Калида осторожно тронул меня за плечо.

– Ехать бы надо! Вон ордынец уже в седле сидит.

«Ничего, подождет!» – Со злым раздражением бурчу про себя и вновь обращаюсь к старику.

– Так от какой беды ты защиты ищешь?

Покосившись на Калиду, старый карел развел руками.

– Мы тут испокон века живем. Вон там у озера. – Он махнул рукой в сторону леса. – Живем бедно, но налог завсегда платим. Под Ногородом жили, так ему платили, а как отец нынешнего князя, Жидислав Старый, под Тверь подался, так Бежецкому князю стали платить.

То, о чем говорит старик я хорошо помню. Это было еще в самом начале, тогда Бежецк был под Новгородом. Князь сего городка, ныне покойный Жидислав Ингваревич Старый, видать, сильно тяготился новгородским ярмом, потому как одним из первых откликнулся на мой призыв вступать в Союз городов. Я обещал всем членам Союза защиту, чем хитрожопый князек и воспользовался в полной мере. Едва вступив в союз, Жидислав тут же послал Новгород куда подальше и объявил себя самостоятельным. Новгородской господе это сильно не понравилось, но мне пришлось вступиться. Ссориться со мной и набирающей силу Тверью Новгород не решился, и дело как-то тихо сошло на тормозах.

Прокрутив все это в голове, бросаю на замолчавшего старика вопросительный взгляд.

– Так и чего же ты хочешь, не пойму?

– Дак справедливости! – Старик заискивающе глянул мне в глаза. – Мы сынку Жидислава, Ингварю Бежецкому, платим подушную, а защиты от него не имеем.

Ситуация понятней не стала, и, видя мое непонимание, в разговор встрял подошедший со спины сотник.

– Не разумею, чего ентот старый гаворит, тока думаю тут дело в ушкуйниках новогородских.

– Вот, вот! – Обрадовался старик, услышав знакомое слово. – Разбойники енти пришли и дань с нас требуют, а иначе грозят все дома наши сжечь, мужчин побить, а баб в полон увезти.

Теперь стало более понятна суть вопроса, а старик суетливо продолжает.

– Мы в Бежецк старейшин отправили, к Ингвару Жидиславичу с поклоном, мол, мы тебе подушный сбор платим, так ты защиту нам дай.

– Ну, а он?! – Спрашиваю, не сдержав интереса, и старик в сердцах машет рукой.

– Дак выгнал со двора! Едва псами своими не затравил, кричал, что с новгородцами ссориться из-за всякой чухони не станет.

Поворачиваюсь к Калиде, и тот, уже предвидя, что я сейчас скажу, умоляюще поднял руки.

– Нет, нет! Тока не сейчас!

Игнорируя его вопль, вновь обращаюсь к старику.

– А много ль ушкуников тех?

Почесав затылок, тот выдает внушительную цифру.

– Да сотни полторы, не меньше.

«Ого!» – Мысленно воскликнув, я теперь лучше понимаю Бежецкого князя. У того, поди, в дружине и трех десятков не наберется, ему, впору, о безопасности самого Бежецка беспокоиться. Полторы сотни отпетых головорезов не остановит деревянный тын городских укреплений.

Старый карел по-прежнему с надеждой смотрит на меня, а я мысленно подсчитываю.

«Тридцать стрелков моей охраны, полсотни в усадьбе. Даже если приплюсовать бежецких дружинников, то едва ли сотня наберется!»

В другое время я даже думать бы не стал. Риск здесь не уместен! Когда вернулись бы в Тверь, отправил оттуда возмущенное письмо в Новгород и потребовал извинений и компенсации. Даю девять из десяти, что новгородцы согласились бы, вернули все сторицей и молодежь свою урезонили. Им ссориться с Союзом городов резона нет, у них не только вся торговля на нас завязана, но и другая не менее важная причина имеется. Без нашего хлеба Новгород и одной зимы не переживет.

Так бы я поступил в другой раз, а сегодня я такой вариант отбросил сразу.

«Ты хотел отвлечься, хотел адреналина?! Вот и получай!»

Осталось решить только, как действовать.

Вновь поворачиваюсь к Калиде.

– Значит так! Бери десяток стрелков и отвези Абатай-нойона назад в Тверь. Я же с остальными.…

Договорить мне Калида не дал.

– И не думай даже! Я тебя не оставлю!

Из линии конных стрелков он выцепил глазами десятника.

– Ордынца вон и Ярила доставит, дело нехитрое.

Делаю строгое лицо.

– Не спорь! Делай как я сказал!

Я так жестко с ним, потому что понимаю, я собираюсь совершить рискованную глупость и трезвая разумность Калиды мне в этом точно не нужна.

Калида окаменел лицом и нахмурил брови.

– Нет! Хошь гони меня, хошь казни, но одному тебе сунуться в этот блудняк я не позволю.

За последние годы я уже так привык к беспрекословному подчинению, что вспыхнувший гнев – моя первая реакция на отказ подчиниться. Рот уже открылся для крика, но тут, как страховка, сработала многолетняя привычка держать эмоции под контролем. Выдохнув, отбрасываю минутный порыв и понимаю, что устраивать разборки на глазах Абатая и почти сотни стрелков плохая затея.

Резанув гневным взглядом по лицу друга, склоняюсь к его уху.

– Ладно оставайся, но даже не пытайся меня остановить!

Мрачно кивнув, Калида тут же развернулся и рявкнул на Ярилу.

– А ты чего лыбишься! Бери свой десяток и езжайте в Тверь. За ордынца головой отвечаешь!

Видя настрой старшего, десятник тянуть не стал и махнул возчикам рукой.

– Давай пошли! А ну, поживее!

Телеги тронулись к воротам, а я подошел к недоуменно вращающему головой Абатай-нойону.

– У меня тут неотложные дела появились, так ты не обессудь, поезжай один. Вон тот десятник, – я показал пальцем на Ярилу, – позаботиться о том, чтобы в дороге ты не знал ни в чем нужды.

Абатай недовольно скривил губы, но я не стал ждать его претензий. Хлопок по лошадиному крупу, и низкорослый степной конек бодро рванулся вслед за выстраивающимися стрелками охраны.

Проследив, как в воротах скрылся последний всадник, поворачиваюсь к Калиде. Тот с каменным лицом изображает безмолвное осуждение.

Игнорирую его здравый смысл и бодро хлопаю своего верного друга по плечу.

– Да, не хмурься ты! Все будет хорошо! Просто покажем новгородцам, кто на этой земле хозяин!

Часть 1. Глава 7

Середина июня 1263 года

На дворе усадьбы выстроены все имеющиеся у меня боевые силы, и, придерживая разыгравшуюся кобылу, я еду вдоль строя.

Первыми стоят два десятка из моей охраны. У этих вместо положенных конным стрелкам арбалетов из подсумков торчат приклады громобоев с укороченными стволами. Штука убойная, но хороша только на дистанции двадцать пять-тридцать шагов не больше.

Останавливаюсь перед командиром первого десятка – Тимохой Жарым. Его я знаю хорошо. Он из добровольцев. Начинал в бригаде Ваньки Соболя простым стрелком. После битвы в долине Синьяль получил чин десятника.

Без тени сомнения назначаю его старшим этой двадцатки и еду дальше.

Следом выстроилась полусотня гарнизона усадьбы. Ее командир – сотник Петр Изветич Мороз. Этот из детей боярских, младший сын кого-то из дворян боярина Колталова. Тоже из Ванькиных орлов, тот его и рекомендовал на охрану ханши.

Простой подсчет говорит, что всего у меня под рукой семьдесят сабель. К тому же «режимный объект» тоже без охраны не бросишь. Значит минус, минимум, десяток.

«Остается всего шестьдесят, – делаю нехитрое заключение, – против полутора сотен!»

Видимо, Калида вел в уме тот же подсчет, потому что едва я закончил, он угрюмо резюмировал.

– Надо бы к князю Бежецкому послать. Пусть выводит свою дружину нам навстречу.

Мысль дельная! Три-четыре десятка князь наберет… Немного, но в целом будет у нас уже больше сотни.

Слуга тут же сбегал в дом и принес перо, чернильницу и лист бумаги. Расстелив лист на дубовой колоде, пишу прямо здесь во дворе. Закончив, сворачиваю трубочкой и отдаю Калиде.

– Отправь кого-нибудь в Бежецк!

Калида засунул грамоту в кожаный тубус и кликнул ближайшего стрелка. Не слезая с коня, тот подхватил послание и понесся в сторону Бежецка.

С того времени, как ханский посол покинул усадьбу, не прошло и получаса, а мы уже готовы к выступлению. Такой темп мне нравится, а главное, он соответствует моему настроению.

Нахожу взглядом виновника сей суеты. Дед все еще стоит у ворот и беспокойно крутит головой, не понимая происходящего.

Запрыгиваю в седло и подъезжаю к воротам. Дедок задирает голову в меховой шапке.

– Так чего мне передать-то своим, заступишься за нас али нет?

С усмешкой ошарашиваю его ответом.

– Ты не бубни без толку, а давай показывай, где ушкуйники новгородские лагерем встали.

***

Прикрываясь молодым ельником, смотрю на новгородский лагерь. Отсюда, с вершины холма, хорошо виден изгиб реки, где у самого берега стоят шалаши и шатры ушкуйников, а чуть дальше, на песчаной косе, чернеют бока вытащенных на берег карбасов.

С первого взгляда видно, что с числом старик не ошибся

«Почти десяток ладей на берегу, знать, точно не меньше полутора сотен. – Размышляю, не отводя глаз. – И как же их сюда занесло-то?!»

Последний вопрос скорее риторический и эмоциональный. С родной географией я знаком неплохо и маршрут новгородцев примерно представляю. По Волхову в Ладогу, оттуда река Свирь, Онежское озеро, затем Шексна, Белое озеро, волок и вот она – Великая река Волга.

С Волги по речке… Тут моя мысль останавливается, и, повернувшись к стоящему рядом Бежецкому князю, спрашиваю.

– Как эта река называется?

– Дак, Сить это. – Произносит князь, и я уже по новой смотрю на бегущую внизу синюю извилистую ленту.

Для любого, знающего хоть что-нибудь о нашествии монголов на Русь, это название говорит о многом. Согласно летописям, на льду этой реки Бурундай разгромил войско Великого князя Юрия Всеволодовича, а его отрубленную голову преподнес Бату-хану.

Теперь, когда я знаю, что Батыя той зимой на Руси не было, возникает вопрос – кому же Бурундай преподнес бесспорное доказательство смерти князя Юрия. Уж не брату ли его родному? Или все по-другому там было?

Мысли эти, конечно, занятные, но совсем не ко времени, поэтому перевожу взгляд на Калиду.

– Что скажешь?

– Ты знаешь, что я скажу… – Начал было он, но, поймав мой жесткий взгляд, осекся.

Пара мгновений тишины, и он уже высказался по делу.

– Думаю ударить всем разом вон от того леска, чтобы им отход к ладьям не перекрывать. В суматохе они первым делом к ним кинутся, тут мы их и погоним. – Я молчу, и Калида добавляет. – Так лучше всего будет, и ворога одолеем, и жизни бойцам сбережем. Как наши, так и новгородские! Чай не чужие!

Предложенный вариант действительно неплохой. Лихая атака, навал, враг бежит! Адреналин зашкаливает, вроде бы то, что надо!

Все так, но едва я представил ушкуйников, садящихся на свои карбасы, как во мне тут же непроизвольно включился прежний расчетливый и циничный политик.

«Если новгородцы сбегут, то да, душу я отведу, но это и все. На следующий год или через пару лет они явятся вновь. Нет, эту проблему надо решать кардинально! Вот если из этой стычки устроить кровавое побоище, то тогда ушкуйники эти места запомнят надолго, а заодно будет повод жестко наехать на Новгородскую господу».

Тут дело в том, что Новгород давно уже водит меня за нос и всячески увиливает от вступления в Союз городов Русских. Сменяются посадники, а результат всегда прежний. Вот даже старшему Нездинича помог на стол посадничий взобраться, так и он туда же. Третий год пудрит мне мозг и находит одну отговорку за другой.

Быстро прикидываю в уме возможные варианты.

«Надо не только заставить ушкуйников принять бой, но и устроить им кровавую баню. Пленных забрать в Тверь и провести там показательный процесс. Мол сии грабители не только на Землю Союзную посягнули, но и на консула Твери руку подняли! Шум разогнать до небес и выход новгородцам оставить только один – вступление в Союз. А нет, тогда война! И родственные связи уже не помогут, ведь они на жизнь консула посягнули! Под такое дело можно будет всех союзных князей поднять, и даже Евпраксия угомонится и перестанет за братьев заступаться. – Представил себе испуганно-ошарашенные лица братьев Нездиничей и усмехнулся. – Нет, до войны дело не дойдет! Побоятся новгородцы, как силы Союзной, так и всеобщего осуждения!»

В новом свете вновь осматриваю местность. Выше лагеря ушкуйников река Сить заметно мельчает. Значит, там брод. Песочная отмель с ладьями чуть ниже по течению, лагерь еще ниже. Стоянку противника со всех сторон окружает открытое пространство. Скрытно не подобраться, но ближе к нам на другой стороне реки большие заросли ивняка. Прямо на берегу и даже частично в воде. Эта картина уже начала прорисовывается в диспозицию боя.

На предложение Калиды я до сих пор не ответил, и, зная меня, тот угрюмо молчит, а вот Бежецкий князь принимает мое молчание за согласие с предложенным планом.

– Я тож согласен! – Ингвар Жидиславич довольно крякнул. – Сгоним супостатов малой кровью!

Бросаю на него строгий взгляд и вижу причину сего согласия. Бежецкий князь боится! Он как огня боится мести новгородской, мол, вы гости столичные напакостите тут, а мне это дерьмо потом разгребать. Этих, может, и прогоните, а на следующий год другие придут, и град мой пожгут, и посевы вытопчут, и вообще по миру меня пустят! Коли уж столкновения не избежать, то ему выгодно, чтобы крови и обид кровных было поменьше, тогда все на заезжих тверичей можно будет списать.

Ход его мыслей мне понятен, но, к сожалению для него, надеждам его не суждено сбыться.

Повернувшись, подзываю стоящего поодаль Тимоху.

– Кусты на той стороне видишь? – Тыкаю в сторону ивняка. – Зайдешь туда со своими и, как будешь на позиции, подашь сигнал.

Тот согласно кивает, а я уже зову сотника.

– Ты, Петр Изветич, возьмешь четыре десятка и зайдешь нашим «друзьям» в тыл.

– Сделаем, господин консул! – бодро рапортует сотник, но тут вставляет свое слово Калида.

– Ежели наши стрелки с другой стороны зайдут, то отрежут ушкуйников от ладей!

Выдерживаю его взгляд и без слов подтверждаю.

«Именно так!»

Лоб моего друга прорезается глубокими морщинами, но он все же предпринимает еще одну попытку.

– Новгородцы народ упорный и в ближнем бою умелый. Коли мы их зажмем со всех сторон, то будут стоять до последнего!

Тут испуганно встревает Жидиславич.

– Да вы о чем думаете! У нас воев вдвое меньше, а вы хотите…

Жестко обрываю его на полуслове.

– Перестаньте скулить, князь!

Заставив умолкнуть не слишком рвущегося в бой союзника, я вновь возвращаюсь взглядом к застывшим командирам.

– Чего стоим, исполнять!

Сотник с десятником побежали к своим, а я, улыбнувшись, вновь поворачиваюсь к Калиде и Бежецкому князю.

– Ну, а мы с вами, господа, поедем поговорим с незваными гостями.

***

Слева от меня перебирает копытами породистый жеребец князя Ингвара Жидиславича, справа как вкопанный стоит мерин Калиды, позади двадцать семь княжеских дружинников и десяток конных стрелков. Все верхами и в полной готовности, ждем только сигналов от Тимохи и Петра Изветича.

Вот на другом берегу реки закричала сойка, а с противоположного конца заливного луга каркнула ворона. Значит, пора!

Заливной луг, где стоят лагерем ушкуйники, тянется вдоль реки, примерно, с версту. Шириной, на глаз, от ста до ста пятидесяти шагов. Дальше берег круто лезет вверх, и там начинается бескрайний сосновый лес. От нас до лагеря «гостей» где-то две трети всей длины этой вытянутой низины. Противоположный берег тоже пологий, местами заросший плотными кустами ивняка.

Все это крутится в моей голове, когда я взмахиваю рукой – за мной!

Выезжаем из леса и, не торопясь, движемся к лагерю новгородцев. Вижу, что там сразу же началась активная суета. Крича и хватая оружие, ушкуйники выскакивают из шатров и строятся перед лагерем в боевой порядок.

Неровный прямоугольник, ощетинившись копьями, двинулся нам навстречу, и я чуть прибавил хода, четко рассчитывая устроить рандеву прямо напротив тех кустов, где затаились стрелки моей охраны.

Придерживаю кобылу в шагах тридцати от строя новгородцев, и тот тоже останавливается. Из него выходят вперед двое в длинных, ниже колена, хауберках и кованых шлемах.

Подняв руку – всем стоять, тыкаю кобылу пятками и выезжаю еще шагов на пять. За мной тронулись только Бежецкий князь и Калида. Под мягкое чавканье лошадиных копыт слышу, как позади лязгнул затвор громобоя и остро потянуло запахом пороха.

Теперь между нами и двумя новгородцами примерно двадцать шагов, и один из них кричит в нашу сторону.

– Я боярин новгородский, Акун! Младший сын боярина Федора Михалчича! А вы кто такие?!

Орать мне неохота, и я поворачиваюсь к князю, мол, раз уж ты здесь, то тебе и карты в руки.

Тот понял меня правильно и зычно прокричал в ответ.

– Перед тобой князь Бежецкий, Ингвар Жидиславич, и консул Союза городов Русских, Иван Фрязин.

Новгородец не стал прятать усмешки, сразу выделяя того, кого он посчитал главным.

– Чего хочешь, консул?!

Он видит, что против них лишь жалкая кучка всадников, и потому настроен насмешливо, и даже немного снисходительно.

«Ничего, – иронизирую про себя, – сейчас я тебе настроение испорчу!»

Бежецкий князь смотрит на меня так, словно бы укоряет без слов – ты все это затеял, так вот и объясни человеку, чего хошь?!

Выдержав паузу, вступаю в диалог уже я.

– Я хочу, чтобы вот здесь, прямо передо мной, вы сложили все, что награбили на земле Союза. – Вижу, что мое требование вызывает у противоположной стороны лишь недоуменно-ироничные улыбки, и добавляю: – Встали на колени и, склонив головы, просили у меня пощады за разбой и грехи ваши!

Требования настолько вызывающие, что молодой новгородский боярин не может сдержаться.

– Ты умом тронулся, собачий сын?! – Он зло ощерился. – Не бывало такого, чтобы новгородец перед кем-либо на коленях стоял и пощады просил!

Это уже ближе к тому, что требуется! Еще мне очень надо, чтобы новгородцы начали первыми. Напали на консула Твери на земле Союза, нарушив тем самым все неписанные правила и заключенные договора!

Сделать это нетрудно, зная горячий новгородский нрав и их нездоровую привычку, не думая полагаться на силу.

Поэтому с легкостью возвращаю оскорбление.

– Не тебе, ублюдок новгородский, спрашивать с консула Союза городов Русских!

– Ты кого ублюдком…

Не дав молодому договорить, его старший товарищ вышел вперед.

– Не будем лаяться! – Он положил ладонь на рукоять меча. – По вашем не бывать, но и крови мы не хотим. Уезжайте! Клянусь, мы вас не тронем и обиды простим!

«Ишь ты! – Удивленно хмыкаю про себя. – Здравый смысл в головах новгородских еще не совсем потерян! Или может, более старший товарищ почуял подставу?!»

Конечно, для новгородцев удивительно, что кто-то будучи значительно слабее имеет наглость качать права. Удивление может породить подозрение, что их специально разводят. Поэтому я ставлю на эмоции и дефицит времени! В таких условиях люди чаще всего довольствуются самым простым объяснением: «Они там все дураки и пока их дубиной не приголубишь – не поумнеют!»

Бросив взгляд на бородатое лицо новгородца, не даю ему ни единого шанса покончить дело миром.

– Что, новгородец, в штаны наложил! Это вам не чудь белоглазую жечь! Не с бабами воевать! Мы вам с награбленным добром уйти не дадим! Не хотите по-хорошему, будет по-плохому!

Я говорю громко, чтобы меня слышали не только эти двое, но и все остальные ушкуйники. Ответом мне служит дружный гневный рев и зашедшийся от ярости младший боярин Акун.

Выхватив из ножен клинок, он вскинул его над головой и заорал на своих.

– Новгородцы, неужто позволим псу поганому хулу на нас лаять!

Вскричав, он, не дожидаясь остальных, кинулся на меня, размахивая мечом. Пробежал он недалеко. Нацеленный громобой Калиды выплюнул сноп огня, и картечь буквально смела новгородца с ног.

Выстрел послужил сигналом, и новгородцы едва успели взвыть яростным воплем, как противоположный берег вспыхнул сплошным огнем выстрелом. От спрятанной засады до плотного строя ушкуйников не больше тридцати шагов, и сплошной вал картечи обрушился на них буквально стеной.

Дикий крик боли из десятков орущих ртов накрыл новгородских разбойников парализующей волной. Рванувшийся было строй замер, и в спину ему тут же ударил боевой клич.

– Твееерь! – Понеслось по широкой дуге от реки до леса.

– Твееерь! – Заревел я, выхватывая саблю!

Повинуясь удару моих пяток, кобыла скакнула вперед, переходя с места в галоп. Стоящий на пути новгородский старшина отпрыгнул в сторону, и мой клинок просвистел в пустоту.

Еще мгновение, и кругом уже месиво тел. Остервенело машу саблей, не видя куда и зачем. Брызжет кровь, звенит железо, а в ушах стоит оглушающий человеческий рев.

Кровь закипает в жилах, и ярость кружит голову! Я давно уже не тот учитель истории, что когда-то попал сюда. Почти ежедневная выездка и уроки фехтования научили меня держаться в седле и владеть оружием. Боевая практика у меня, можно сказать, нулевая, в сражениях я никогда не участвовал, но кое-какой опыт все же имеется.

Зло фыркнув, кобыла взвилась на дыбы, чуть не сбросив меня с седла. Новгородское копье тут же воспользовалось моментом, но ударилось в подставленный щит. Это Калида! Он уже рядом и принял удар на себя. Слева врубился в строй Бежецкий князь, за ним его дружинники, а мои стрелки вытянулись правее, дабы арбалетный залп не накрыл своих.

Наш маленький отряд уже целиком врезался в новгородский строй, но остальные запаздывают. Бойцы Тимохи торопятся перейти реку, но в этом месте та оказалась неожиданно глубока. По грудь в воде они борются с течением, и это сильно тормозит атаку.

Конница Петра Изветича несется на полном скаку, но лошадь не птица и треть версты враз не проскочит.

Новгородский ушкуйник любит напор, азарт! Стоять насмерть он не любит, но уж коли пришлось, будет биться упорно. Об этом говорил Калида, и с этим пришлось столкнуться. Пусть позади у них гремел тверской клич, но наш маленький отряд завяз в новгородской гуще, и те это почувствовали. Почувствовали, что, расправившись с нами, они смогут развернуться и встретить атакующую конницу.

Напор новгородцев усилился, и сеча пошла еще злее.

Хрясь! Хрясь! Наотмашь всаживаю куда-то саблю. Звяк! Клинок напарывается на встречный удар.

Клочья пены летят изо рта лошадей! Оскаленные от ярости жеребцы грызут удила! Вокруг меня все плотнее сбиваются в круг всадники, а новгородские копейные жала смертоносной машины снуют и снуют, выбивая из седла княжьих дружинников и моих стрелков.

В таком плотном бою конница теряет все преимущества. У всадника одни минусы. Без щита левый бок открыт, про ноги и говорить не приходится! Я еще жив только потому, что меня прикрывает Калида и весь десяток стрелков.

Хрясь! Засаживаю саблей в оскаленное лицо. Утираю с лица кровь и успеваю заметить, как слева сполз с седла пронзенный копьем боец. С этого бока меня уже никто не прикрывает, и я верчусь как белка в колесе, раздавая удары направо и налево.

В таком темпе мне долго не продержаться, я уже чувствую, как спирает дыхание и слабеет рука. Что-то ору, захлебываясь собственным криком, и вдруг ощущаю, как натиск внезапно ослаб.

Поднимаю голову, и сквозь бушующий адреналин в уши прорывается крик.

– Твееерь!

Наши! Почти со слезами выкрикиваю я. Настоящий смысл этого слова понимаешь только в такую минуту. Наши! Отбиваю каленый наконечник справа и тут же вскрикиваю от боли. Что-то ледяное и чужеродное вдруг пронзило мне левый бок. Разом наполнился холодом живот, и все поплыло в глазах. Лошадь, небо, все накренилось куда-то в бок, а в лицо ударила песочная пыль.

Где-то все еще гремит боевой клич Твери, где-то в ужасе бегут новгородские ушкуйники, но я уже ничего этого не вижу. Мои глаза закрылись безжизненной пеленой, а тело с обломком копья в боку рухнуло под копыта проносящихся надо мной коней.

Часть 1. Глава 8

Конец июня 1263 года

Ноздри забивает душный запах свечного воска и каких-то трав. Во всем теле парализующая вялость, а голова нестерпимо кружится при любой попытке ею пошевелить.

Совершенно не помню, что со мной было, где я, и почему мне так плохо! Сквозь головную боль пытаюсь напрячь память, и вдруг словно бы открылись неведомые шлюзы, и воспоминания хлынули рекой, одновременно наполняясь красками и деталями. Узкая речная низина, новгородцы, атака, страшная боль и сползающее набок небо.

– Меня убили?! – То ли утверждаю, то ли спрашиваю у неведомо-кого и через силу пытаюсь открыть глаза.

Веки тяжелые, будто каменные, подчиняются неохотно, но все-таки ползут вверх. Белесый свет и мутные очертания заполняют глаза. Я плохо понимаю где я, что меня окружает, да и вообще, жив ли я?

Время в такой прострации бежит по-другому, и я не отдаю себе отчета в том, сколько уже прошло с того момента, как я очнулся, минута, час, а может быть год! Наконец, размытые образы наполняются четкостью, и я вижу склоненное надо мной бородатое лицо.

«Это Калида!» Отвечает память на невысказанный запрос моего сознания.

– Хвала, Господу нашему, очнулся! – Как эхо доносится до меня его голос, и я все четче различаю контур его осунувшегося лица, глубокие морщины широкого лба, запавшие глаза.

Пытаюсь что-то сказать и с трудом выдавливаю из себя.

– Где я?!

– Дак у ведьмы твоей! – Калида тяжело вздохнул, но в глазах его засветилась мягкая ирония. – Никогда не думал, что скажу такое, но кланяюсь ей до земли, кабы не она, то…

Он тяжело замолчал о том, что и так объяснять не надо.

Пытаюсь выдавить из себя «где она», но язык не слушается, а голос Калиды вновь заполняет слух.

– Ты как упал с кобылы, так я к тебе. Вижу, кровища рекой, и не остановить ее никак. Обломок копья торчит из тела, кольчуга разодрана еще в трех местах и отовсюду кровь хлещет. От ужаса, что я тебя не сберег, аж похолодел весь. Стаскиваю с себя кольчугу, рву рубах и тут слышу: «Отойди, не мешай!» Оборачиваюсь, она стоит. Откуда тут, посреди кровавой мясорубки, взялась, не знаю, только смотрит так, что не послушать ее нельзя.

Я в сторону, а она села рядом, глаза закатила и начала бормотать. Что бормочет, не понимаю, только вижу, кровь у тебя остановилась и не бежит больше.

У меня тут надежда проснулась, смотрю на нее, а она вдруг обломок копья вытащила и рану пуком травы какой-то закрыла. Затем говорит, несите его ко мне!

Я голову поднял, вижу, новгородцы уже бегут везде, а наши тех, кого поймали, вяжут в полон. Кликнул тогда троих стрелков, и мы тебя на плащ перекатили и понесли. Шли долго, но, хвала Господу, донесли тебя живого!

Калида перевел дух и закончил:

– Тута ведьма твоя тебя раздела, раны промыла, заштопала тебя, словно рубаху драную. И вот здеся ты уже неделю без сознания лежишь, а она от тебя не отходит. Никого к тебе не пущает, и я уж, честно скажу, начал надежду терять! А седня глянул, а ты вона, очнулся!

Он радостно улыбнулся, а я, наконец, выдавил.

– Где она?!

– Дак в лесу! Седня первый день вышла, сказала траву надо ей какую-то найти. – Успокаивающе затараторил Калида. – Ты не волнуйся, придет она скоро!

Прикрываю глаза, мол, ладно, не буду, и снова проваливаюсь в небытие.

Через мгновение вновь открываю глаза и вижу уже смотрящие мне прямо в душу зеленые глаза Иргиль. По тому, что чувствую себя намного лучше, понимаю – прошло далеко не мгновение, а куда больше.

В избе все также темно, душно и пахнет сушеной травой. Не говоря мне ни слова, Иргиль подает плошку с водой, и только тут я понимаю, как хочу пить.

Обливая себе подбородок, жадно глотаю живительную влагу и слышу над собой суровый голос Иргиль.

– Еще раз подобную глупость выкинешь, я тебя больше спасать не буду!

Поднимаю на нее глаза и пытаюсь изобразить улыбку.

– А ты не бросай меня, тогда и спасать не придется!

***

Пошел уже второй день, как я очнулся. Чувствую себя намного лучше, но Иргиль не позволяет мне вставать и не пускает ко мне никого, кроме Калиды. С точки зрения человека двадцать первого века, я ее понимаю и одобряю. Мой организм очень сильно подорван ранением, иммунитет ослаблен и любая инфекция – грипп там или орз – может стать фатальной.

Но это с отвлеченной точки зрения человека двадцать первого века, а я сегодняшний точно знаю, что не могу позволить себе бездействия, но и ссориться с Иргиль мне тоже не хочется. Она не позволяет Калиде говорить со мной о делах, передавать какие-либо письма и уж тем более давать мне перо и бумагу. Прямо цербер какой-то, и спорить с ней не решается даже Калида. После того, как она вытащила меня, буквально, с того света, авторитет у нее абсолютный.

Единственный момент, когда Иргиль не контролирует ситуацию в своей избушке, это когда в предрассветный час уходит в лес собирать травы. Оставляя Калиду смотреть за мной, она каждый раз сурово наставляет его, чтобы он не пускал в дом посторонних и никто не тревожил мой покой делами.

До сегодняшнего утра Калида все указы суровой «докторши» выполнял, да я ничего и не спрашивал. Сегодня же я чувствую себя уже достаточно окрепшим, чтобы начать разгребать то дерьмо, что я сам и заварил, получив удар копьем под ребра.

Поднимаю взгляд на друга и стараюсь, чтобы мой голос звучал уверенно и жестко.

– Ну, что там творится в мире, рассказывай?

Инстинктивно глянув на закрытую дверь, Калида замялся.

– Может не стоит, слаб ты еще?!

Смотрю ему прямо в глаза и не позволяю увильнуть.

– Ты же сам знаешь, времени нет, дорога каждая минута!

– Твоя правда! – Калида озабоченно поморщился. – Со всех сторон проблемы полезли, а без тебя и не решить ничего.

Его ладонь лежит на краю моего ложа, и я уверенно накрываю ее своей.

– Давай, дружище, выкладывай! Я уже в порядке!

Калида тяжело вздохнул, бросил еще один опасливый взгляд на дверь, но все же решился.

– Самая большая проблема с Твери пришла. Острата гонца прислал, пишет, что Абатай-нойон прознал о твоем ранении и решил, видать, что ты уже не выкарабкаешься. – Калида помолчал, прежде чем вывалить на меня тяжелую новость. – В общем, в Орду срочно собрался, требует, чтобы его вместе со свитой выпустили с Твери. Острата не знает, что делать, шлет гонца за гонцом! Боится, что ордынцы попробуют прорваться силой.

Калида еще не закончил, а моя голова уже наполнилась роем тяжелых мыслей.

«Этого допустит нельзя, ни в коем случае! Абатай, старая сволочь, услышал, что я при смерти, и сразу же решил отыграть назад. Без меня все наши договоренности ничего не стоят, а вот новость о местоположении Боракчин-хатун можно продать Берке задорого. Потому сам и заторопился!»

Остановить Абатая может только стопроцентная уверенность в том, что я жив и со мной все в порядке. Лучше всего было бы самому явиться в Тверь, но раз это невозможно…

Обрываю Калиду и показываю на чернильницу.

– Дай мне перо и помоги сесть!

Секундная заминка, и мой друг все-таки помогает мне приподняться в постели, а затем приносит бумагу, перо и чернильницу.

Мой дар быстро трансформирует в сознании русские слова в монгольские, и я вывожу их на бумаге. Пишу Абатаю, что я жив и скоро буду в Твери, а в заключении вывожу монгольскую пословицу – яарч, хүмүүсийг хольж авах, что в смысловом переводе сродни нашей – поспешишь, людей насмешишь.

Закончив, подаю его Калиде.

– Отправь в Тверь, срочно! Пусть Острата вручит его баскаку, думаю поможет.

Я ставлю на то, что никто на Руси по-монгольски писать не умеет, и это будет служить доказательством того, что я жив, и письмо писано именно моей рукой. Пословица же в конце, как знак моей уверенности и напутствие ему, мол, не торопись с опрометчивыми решениями.

Высушив чернила, Калида ставит рядом с моей подписью консульскую печать, и все же озвучивает свои сомнения.

– А ежели нет?!

– Если не угомонится, – жестко встречаю его вопросительный взгляд, – то пусть Отсрата выпускает посольство с Твери, но так, чтобы никто из него до Орды не добрался.

Получаю одобрительно-понимающий кивок друга и добавляю:

– И пуще глаза пусть Острата следит, чтоб даже мышь с Ордынского подворья не просочилась!

Не дожидаясь пока Калида упакует письмо, тороплю его следующим вопросом:

– Что еще?!

Перестав возиться с грамотой, Калида испытывающе глянул на меня.

– Ганзейские гости в Твери бузят! Опасаются, мол, время уходит, и ежели караван в Персию сейчас не отправить, то до зимы не успеет вернуться, а у них корабли в Ревеле без дела тоды останутся.

С этим вопросом я, действительно, затянул, но без гарантий со стороны Ирана отправлять туда корабли и людей слишком рискованно. Морских судов на Каспии еще слишком мало, каждое на счету. Строительство идет крайне медленно, не хватает строевого леса, опытных кораблестроителей и просто плотников. Жить в устье Волги, посреди сонмищ степных разбойников, желающих мало. На верфь, в острог Оля’ народ палкой не загонишь.

Это решение наводит меня на мысль.

«Надо бы наладить хоть какой-то контакт с двором ильхана Хулагу, и для торговли польза будет, да и поддержка иранского двора будет не лишней, если что!»

Определившись, отвечаю однозначно.

– В этом году в Иран и на Кавказ хода не будет. Пусть Острата отправляет караван в Булгар и Сарай-Берке, а ганзейцев успокойте, товар для их кораблей будет, пусть не переживают.

– Хорошо! – Калида принял мои слова к исполнению и тут же выдал еще одну проблему.

– Князь Святослав Михайлович представился в Мозыре. Весть о том пришла с Чернигова. Брат его Роман Михайлович Старый обеспокоенно доносит, что стол Мозырьский, коей он по праву должен наследовать, хотят неправдами у него отобрать.

Звучащие слова как-то начали расплываться, и от навалившейся вдруг слабости бросило в пот. Утерев лоб, на миг прикрываю глаза и, собравшись с силами, вновь возвращаюсь.

– Знаешь, что там, действительно, происходит?

Калида, усмехнувшись, кивнул.

– По слухам, в городке сем страсти кипят нешуточные. Не успел, Святослав Михайлович отойти в мир иной, как князь Галицкий Даниил заявил свои права на Мозырский стол. И чтоб зря слов не тратить, отправил туда сына своего Шварна с малой дружиной, но тот припозднился малость в дороге. Город успел занять Киевский князь Александр Ярославич (Невский). Супротив киевской дружина галицкая оказалась маловата, и воеводы уговорили Шварна боя не принимать. Вернулся тот восвояси, думал у отца помощи попросить, но Даниил подсобить сыну не смог, поскольку сам в это время вместе с уграми воевал против нашего знакомца, короля Богемии, Пржемысла Оттокара.

Пересказ событий так увлек Калиду, что тот даже не заметил моего приступа слабости.

– Так вот Ярославич застолбил Мозырский стол и оставил там править свово старшего сына Дмитрия. Тока тот просидел там недолго! Недели не прошло, как его оттуда выбил Смоленский князь Ростислав Мстиславич. Дмитрий побег к отцу в Киев за помощью, но Александр Ярославич решил, что ноне не время ввязываться в войну со Смоленском.

В моем состоянии тяжеловато уследить за множеством имен и перипетиями событий, так что я пытаюсь перейти сразу к концу.

– Короче, чем все закончилось?!

На это Калида недоуменно пожал плечами.

– Так я о чем и толкую. Не закончилось еще ничего! Смоленский князь ныне силен, в одиночку с ним бодаться желающих не нашлось, и все за помощью обратились. Тока по разным местам. Александр Ярославич из Киева поехал в Орду, просить вспоможения у хана Берке. Даниил Галицкий обратился за поддержкой к Бурундаю, а Ростислав Смоленский направил послов к Миндовгу литовскому.

Тут Калида иронично хмыкнул.

– Ну а Черниговский князь Роман Михайлович тебе отписал, и теперь во всех княжих дворах от Буга до Волги с жадным интересом ждут развязки, чья же возьмет?

Как бы не было мне тошно в этот момент, но завязка заинтриговала.

«Пожалуй, Калида прав! Городок никчемный, но вся Русь будет следить за тем, чья сила пересилит, и если выйти из этой схватки победителем, то для всех окончательно станет ясно, кто на Земле Русской ныне самая главная сила!»

Калида смотрит на меня выжидательно, и, открыв глаза, я пытаюсь улыбнуться.

– Убедил! Сегодня уж не осилю, а завтра же напишу Роману Черниговскому, что без помощи его не оставим.

Довольно ощерясь, Калида забрал у меня чернильницу с пером, но тут я спохватился.

– Погодь, а в Новгороде-то что…?! Есть новости?

На это Калида озабочено почесал затылок.

– Да пока неясно, что там творится! Одно точно, бурлит Новагород! Много высокородной молодежи побили мы в той битве, еще больше в полон попало, вот Новгород и разделился. Одни требуют мести, другие замирения и выкупа своих. Иных вестей пока оттуда нет, и Нездиничи тож молчат. Думаю, выжидают, на чью сторону чаша весов склонится.

«Нет, – сходу решаю я, – раздумывать и выжидать им позволять нельзя. Они уже сейчас должны знать, что с рук им это не сойдет, и я настроен решительно»,

Жестом показываю Калиде, мол, давай перо и бумагу обратно. Тот вновь смотрит на дверь, но все же возвращает мне чернильные принадлежности, изобразив при этом умоляющую мину.

– Ты тока быстрее! Счас твоя ведьма вернется, она ж меня живьем сожрет!

Не могу сдержать улыбки.

«И это я слышу от человека, не страшащегося ни бога, ни черта!»

Перо уже в моих руках, и я начинаю письмо не с традиционного многословного приветствия, а прямо с сути. Такое начало должно без лишних слов разъяснить братьям Нездиничам мой гнев и чем все может закончиться, как для них, так и для Новгорода в целом. Затем пишу о том, что не будет никакого обычного обмена или выкупа, а будет суд в Твери и вынесение дела на обсуждение в Палату князей и на Земский собор.

Написав, перечитываю письмо еще раз и иронично усмехаюсь.

«Вот теперь, я думаю, они поймут, что не о мести Новгороду надо думать, а о том, как бы вообще уцелеть. Поймут, перепугаются и в Тверь побегут, а там я уж вразумлю неразумных и выход им правильный укажу!»

Калида пока свернул письмо и поставил перо с чернильницей на место. И как раз вовремя! Скрип двери заставил его вздрогнуть.

Мы, словно нашкодившие пацаны, смотрим на входящую Иргиль, а та, с одного взгляда оценив ситуацию, даже не стала закрывать дверь. Ее глаза бросили гневную молнию в сторону Калиды.

– Убирайся! Я же просила не волновать его!

Стараясь держаться подальше от разгневанной женщины и не переставая оправдываться, Калида протиснулся к выходу.

– Да я ж ничего…! Я ж понимаю…!

Глядя на это, не могу удержаться от улыбки и тоже пытаюсь успокоить Иргиль.

– Ну не сердись! Мы же только поговорили немного и все!

– Конечно! А грамоты у него в руках он сам написал?!

Эти слова Иргиль догнали Калиду уже на пороге, и он побыстрее захлопнул за собой дверь. Мне бежать некуда, и я просто откидываюсь на подушки.

В голосе Иргиль тут же появилась тревога, и она быстро подошла ко мне.

– Что с тобой?! Тебе плохо, покажи, где болит?!

Если бы я не разучился плакать, то в этот момент у меня обязательно бы скатилась слеза умиления, а так я просто беру ее ладонь и прижимаю к губам.

– Нет, мне хорошо! – Подняв взгляд, тону в безграничной нежности и заботе, льющейся из ее глаз. – Мне очень хорошо!

Часть 1. Глава 9

Середина июля 1263 года

Качаясь, словно корабль в штормовом море, карета ползет по разбитой дороге. Внутри, обложившись подушками, сижу я и стараюсь не морщиться от каждого толчка. Удается плохо, потому как любое резкое движение все еще отдается болью не восстановившегося до конца организма.

Напротив, откинувшись на спинку дивана, сидит Иргиль. Глаза ее закрыты, и она вроде бы спит, но даже в таком виде от нее исходят флюиды злорадствующего торжества: «Мучаешься?! А я тебя предупреждала! Говорила тебе: не надо ехать и без тебя справятся!»

Отодвинув край занавеси, выглядываю в окно. Карета неторопливо катится вдоль расположившегося на дневной отдых корпуса Ваньки Соболя. Роты стрелков, пикинеров и алебардщиков вытянулись вдоль обочины, занимая все открытое пространство по кромке леса.

Я смотрю на то, как деловито и без суеты действуют бойцы, как проносятся мимо вестовые и чувствую ту незримую нить, что соединяет командующего корпусом с каждым его подразделением.

Вместе с чувством удовлетворения это зрелище рождает в моей душе и непрошенные сомнения.

«Может она права? Чего я во всякое дело лезу. Соболь, наверняка, справился бы и сам!» – Ворчу на себя, хотя знаю, что все не так просто и мучаюсь я не зря.

Тут надо сказать, что когда к началу июля я перебрался в Тверь, туда уже через неделю примчался гонец от Смоленского князя. Встревоженный Ростислав Мстиславович «слезно молил» о помощи. Ссылаясь на союзный договор, он просил оказать ему поддержку против большого литовского войска, двигающегося на Мозырь.

Чтобы в очередной раз ни князь Ярослав, ни бояре не упрекали меня в единоличном принятии решения, я решил передать решение этого вопроса Тверской боярской думе. Опыт подобных заседаний говорил мне, что большой пользы от этой затеи не будет, но в таких делах важна форма, а не содержание. Было важно проявить уважение, дабы, как говаривали большевики, правящий класс не посчитал себя обделенным.

В общем, все собрались, как обычно, в большой думной палате. Бояре по старшинству по лавкам, князь на своем месте в торце, я чуть правее, отдельно от всех, но без возвышения, так сказать, первый среди равных.

Едва огласили текст грамоты, как Острата возмущенно фыркнул:

– О каком договоре речь, коли он сам на этот Мозырь напал и сам эту Литву на помощь звал! В Союзном соглашении говорится о помощи в обороне Смоленских границ, а не о том, чтобы мы пособляли Мстислачичам чужие вотчины хапать!

Традиционно на Острату тут же посыпались упреки. Вся бывшая партия боярина Якуна, теперь так же дружно стоящая за его старшим сынком Епифаном Якиничем, начала яростно клевать Острату. Сам же Епифан Якинич, перенявший от отца нелюбовь ко всему, что ни исходило от меня или верных мне людей, не раздумывая, обвинил боярина в предвзятости.

– Знамо нам, чего ты против Смоленских ополчился, – ворчливо начал он, не вставая, – тебя Черниговский князь поди умаслил, чтобы ты его интересы здеся блюл!

В ответ Острата прошелся про умственные способности младшего Якинича, и, как результат, в палате начался общий гвалт. Бояре надрывали голоса, пока князю все это не надоело, и он глянул на председательствующего боярина Малого.

Фрол Игнатич хоть и постарел, но голос у него по-прежнему зычный. Как председатель сего почетного собрания, он гаркнул на разбуянившихся членов с полным осознанием своих полномочий.

– А ну тихо, чего разгалделись, как бабы!

Собрание разом угомонилось, и князь Ярослав устало махнул рукой.

– Давайте по делу, господа бояре, без ора!

После этого страсти улеглись, но жаркие дебаты продолжились. Часа полтора спорили, но, как водится, ни к какому решению так и не пришли. Палата, ожидаемо, раскололась на два лагеря. Одни считали, что Смоленскому князю надо помочь, а другие кричали, что ежели уж кому и помогать, так это Черниговскому Роману Михайловичу, ибо тот больше прав на стол Мозырьский имеет.

Когда стало очевидно, что споры зашли в тупик, я попросил слова. Князь Ярослав одобрительно кивнул, и боярин Малой призвал всех к молчанию.

– Великий князь и уважаемые бояре! – начал я с поклона, – Хочу сказать вам, что не о том мы здесь спорим! Не то важно, кому из князей отойдет этот русский город, а то, что он того и гляди под Литву уйдет!

Один из самых старых приверженцев Якуна, а ныне главный советник его сына, боярин Еремей Толстов тут же выкрикнул с места.

– А нам, на Твери, кака разница, кто будет владеть городищем, Ростислав ли Смоленский, или Миндовг литовский?! Нам ни с того, ни с другого прибытка нет!

Боярин явно подставился, и не щелкнуть по носу своего давнего недоброжелателя было бы глупо.

Я наградил его язвительной усмешкой.

– Вот объясни мне, Еремей, как так получается, что по чину ты, вроде бы, думный боярин, а рассуждаешь как простой купчина?!

По рядам бояр пробежал смешок, заставивший покрыться щеки Еремея багровой краской.

Пользуясь его смятением, я продолжил гнуть свою линию.

– Опять же, прежде чем решать, кому город отдать, смоленским или черниговским, надо сначала его взять! Иначе мы тут зазря делим шкуру неубитого медведя.

Тут общая боярско-княжеская мысль вернулась к тому, с чего, по идее, должна была начаться.

– А пошто нам в этот спор мешаться?! – Обобщая мысли большинства, выкрикнул Епифан Якинич. – Пущай сами делят!

Бросив взгляд на князя, я прочел этот же вопрос и в его глазах. Ярослав Ярославич уже давно не тот восторженный юноша, что когда-то приехал в Тверь. В начале года ему стукнуло тридцать четыре, и, по здешним меркам, это возраст начала заката. Он и выглядит точно в соответствии с таким представлением: располнел, обрюзг и совсем охладел к подвигам и славе. Все, что ему интересно, это охота, бабы и выпивка. Вот и тогда он смотрел на меня с немым вопросом: «На кой черт нам нужен этот Мозырь? Зачем нам вообще туда лезть?»

Это был вопрос, на который я не мог дать им честного ответа. Никто из сидящих тогда в горнице не понял бы меня, скажи я им, что лезу туда, потому что не собираюсь никому этот Мозырь отдавать. Более того, я не только хочу заполучить Мозырь в Союз, но и планирую заселить половину Мозырьских земель теми рабами, что до сих пор скупает Куранбаса у Бурундаевых батыров. В перспективе же, я смотрю на этот городок как на плацдарм, откуда приберу к рукам все бывшие южнорусские земли, включая Киевское княжество. Скажи я им это, и услышал бы раскаты гомерического смеха!

Слушать издевательский смех в мои планы не входило, поэтому я ответил в том смысле, какой, я был уверен, они примут:

– Не вмешаемся, Мозырь отойдет Литве, и тогда многие из наших союзников если не скажут, то обязательно подумают: «Тверь выдохлась, уступила литовцам. А раз уступила им, то и нам может уступить, надо просто быть понаглее». – Сказав, обвел все собрание жестким взглядом. – Думаю, не надо вам объяснять, к чему это приведет!

Объяснять, действительно, никому не пришлось. Ведь каждый тверской боярин в той или иной мере пользовался тем влиянием и силой, что приобрела Тверь. Кто у соседей спорные земли нахрапом оттяпал, кто льготы торговые в других городах для себя вытребовал, и прочее, и прочее…

В общем, в поддержании имиджа были заинтересованы все, включая и князя Ярослава. Поэтому после моего выступления прения закончились быстро. Особенно процесс ускорился, кактолько выяснилось, что Тверь убытка не понесет, а все военные расходы лягут на союзные плечи.

Союзные расходы, если честно, практически синоним понятию «мои расходы». Ведь до сих пор города, входящие в Союз, лишь позволяют мне набирать на их земле сотню-другую добровольцев в армию да оплачивают их содержание. Это настолько далеко от реальных расходов на армию, что и говорить не хочется. Такие правила я сам заявил с самого основания Союза, когда главным было уговорить города на объединения и пугать их большими расходами было глупо. Сейчас времена другие, и у меня уже есть рычаги влияния и возможности выдавить из городов гораздо большие средства, но это я берегу к зимнему съезду Земского собора и Палаты князей.

Кто-то может спросить, как же я обходился все это время, на что содержал армию? Как я уже сказал, на свои – или почти на свои! Другими словами, во все созданные мною товарищества и компании я вводил дополнительного акционера – правительство Союза городов Русских. Этот пайщик не вносил долю деньгами, но за ним числилась обязанность по защите и продвижению интересов торгового или мануфактурного производства. Поскольку все участники компаний отлично представляли, что это значит, то никто претензий не предъявлял. К тому же, начиная с самого первого торгового объединения, мое участие стало залогом успеха, и многие, кто не пожелал вникнуть в суть дела, все равно смотрели с пониманием на то, что я снимаю лишние десять процентов с прибыли. Именно эти доходы, вкупе с моими личными, позволили мне не только содержать прежнюю армию, но и набрать после западного похода еще два пехотных и три кавалерийских полка.

Зачем мне увеличение армии, когда прежний состав и так сжирал все мои доходы? Этот вопрос я себе не задавал, потому как изначально главной целью и назначением моей коммерческой деятельности было обеспечение этой самой армии. Этого я никогда не забывал! Моя цель давно уже переросла желание просто выжить, уберечь город Тверь от разгрома и уничтожения. С момента возвращения из Западного похода я окончательно уверился в том, что способен на большее! Даже не так! Не просто способен, а имею средства и возможность коренным образом изменить историю Руси.

Для этой цели я провел дополнительный набор и пересмотрел концепцию построения войска в свете будущего театра военных действий. Акцент смещался на юг, а анализ последних боев убедительно указывал на необходимость укрупнения войсковых соединений. Как минимум, до объединения под одним командованием пехотного и кавалерийского полков. Численность такого соединения в максимальном комплектовании равнялось бы почти четырем с половиной тысячам бойцов, что уже само по себе являлось достаточно грозной силой, достаточной для самостоятельного решения любых задач.

Тогда у меня под рукой уже было четыре полковника проверенных боями и временем. Именно их я и повысил в звании до командоров и командующих корпусами. Так я назвал новое укрупненное соединение.

Торжественно в присутствии князя Ярослава и всей Тверской аристократии я вручил Ивану Соболю, Эрику Хансену из Борншольда, Ратише Ершу и Петру Рябому знаки командорского отличия – красный камзол с тяжелыми серебряными пуговицами и золотым поясным шарфом. К нему же прилагалась именная сабля и золотой нагрудный знак на увесистой золотой цепи.

Вся эта амуниция, не считая положенного жалования и будущей пенсии, уже тянула на стоимость хорошей деревеньки, чем вызвала тяжелые вздохи зависти у тверского боярства. К тому же, кроме датчанина, все остальные командоры вообще были из крестьян, что до того дня было просто немыслимо. Это тоже сработало, и те из высшего сословия, кто поумней, скумекали правильно: зачем с риском расшибить себе лоб, идти против течения, когда оно приносит такие дивиденды!

Прямо после награждения я собрал новоявленных командоров и указал им места сосредоточения их корпусов. Ратиша возвращался обратно в Ревель, где его корпус должен был держать порядок в бывшей Эстляндии, получившей ныне новое название Биармия.

Корпуса Хансена и Петра Рябого отряжались на юг. Первый должен был поставить крепость на месте сожженного татарами легендарного русского города Новгород-Северский, а второй заложить в верховьях Дона новую крепость. Название ей уже дали «Спас-Дальний», а выбрать точное место, примерно в ста верстах к юго-востоку от Тулы, я доверил самому Петру.

В Твери я оставил корпус Ивана Соболя. Он должен был защищать и держать порядок не только в главном городе Союза, но и на всей территории центральной Руси. В моей задумке это соединение оставалось главным стратегическим резервом, на базе которого в случае необходимости будет формироваться дворянское и городское ополчение.

Во всех корпусах из самой толковой свеженабранной молодежи сформировали замену возрастным ветеранам, а тех, вкупе с оставшимся набором, распределили по гарнизонам новых и старых крепостей.

Следующие два года ушли на боевое слаживание новых подразделений, подготовку и обучение молодежи. Так что к лету нынешнего года под моим началом находилась постоянная армия численностью чуть менее двадцати тысяч бойцов. С потенциалом монгольской империи, конечно, не сравнить, но все же это сила, на которую можно опереться в решении любых вопросов.

Возвращаясь опять к тому самому заседанию боярской думы, скажу, что «благословение» князя и бояр я получил и уже через три дня корпус Соболя был на марше. Маршрут для него не в новинку, через Клин и Москву на Калугу, далее на Брянск, а оттуда до Мозыря, можно сказать, рукой подать.

В моих планах было опередить литовское войско и встать лагерем у города до их подхода, но, к сожалению, день назад пришла весть, что мы опоздали. Передовой литовский отряд уже подошел к Мозырю, и горожане, не пожелав садиться в осаду, приняли князем племянника Миндовга – Тройнату.

Старшему сыну Смоленского князя Глебу Ростиславичу вежливо указали на дверь, и тому пришлось покинуть город. По моим сведениям, тот отправился к отцу в Смоленск, а что собирается предпринять в ответ обиженный папаша – пока неизвестно.

Тяжело вздохнув, вновь откидываюсь на подушки и прикрываю глаза. Мне надо хорошенько подумать, потому как ситуация вокруг маленького и до недавнего времени малоизвестного городка складывается крайне запутанной. По донесению дальних дозоров, с северо-запада на помощь Тройнату двигается Нальшанский князь Довмонт с основным литовским войском. Через день-два он будет уже под Мозырем. Мы же только вчера покинули Гомель, и нам еще топать дней пять минимум.

Остальные участники разборки за сей городок пока затаились, и на мои послания предпочитают не отвечать. В Смоленске и Чернигове, явно, решили выждать, чем закончится схватка между мной и Миндовгом, а потом уж действовать по результату. Те же, кто заварил эту кашу, предпочли силовому решению закулисные игры. Александр Ярославич (Невский), по слухам, ныне в Орде, идет проторенным путем и решает вопрос подарками и уговорами хана Берке. Даниил Романович Галицкий пошел почти тем же путем, но ему сподручнее уговаривать не Берке, а Бурундая. Потому сынок его Шварн сейчас едет на Днестр в кочевье великого полководца.

Карету еще раз сильно тряхнуло на ухабе, и, не выдержав, я высунулся в окно.

– Эй, Беляй! – Ору я на возчика. – Полегче! Не дрова везешь!

Слышу с козлов ничего не обещающее: «Извиняй, господин консул», – и откидываюсь обратно на подушки.

«Дороги, мать их! – Мысленно крою извечные проблемы России. – Права Иргиль, надо было дома сидеть!»

В очередной раз возвращаюсь к тому же вопросу и снова понимаю, что мои замыслы никому кроме меня не исполнить. Ведь только я проходил в университете курс древней истории Руси и помню, что в конце лета именно этого года новоявленный король Литвы Миндовг будет убит в результате заговора своего племянника Тройната и князя Довмонта.

Тройнат сейчас в Мозыре, князь Довмонт с войском на подходе, и у меня в голове постоянно крутится мысль, что я упускаю шанс избежать кровопролития.

«Но как?! – Снова и снова прокручиваю варианты. – Согласно летописям, эти двое внезапно развернут свое войско и неожиданно нападут на ничего не подозревающего Миндовга. Тут, надо сказать, поводов для этого у обоих предостаточно. Одно только то, что Миндовг отобрал у Довмонта молодую жену и женился на ней сам, уже того стоит, а там еще и по мелочи претензийхоть отбавляй!»

Что это мне дает и как максимально выгодно использовать свои знание? Краеугольный вопрос, не дающий мне покоя с того момента, как я попал в это время. До сих пор мне, вроде бы, удавалось находить правильное решение, а в этот раз я что-то завис.

«Предупредить Миндовга, – вновь начинаю по уже пройденному кругу, – а зачем? Миндовг мне не нужен! Его смерть на какое-то время принесет в Литву смуту и раздоры, что мне только на руку. Не предупреждать, а, наоборот, предложить свою помощь заговорщикам? А она им нужна?! У них под рукой почти восьмитысячное войско. Хватит, чтобы убить одного человека!»

Задумавшись, пропускаю момент, когда Иргиль открыла глаза, и неожиданно натыкаюсь на ее пристальный взгляд.

– Если оба варианта не годятся, то верный, скорее всего, где-то посередине! – Звучит ее грудной голос, и мягкая улыбка ложится на ее губы.

В этот момент я ловлю себя на мысли, что это именно то, что ускользало от моего внимания.

Часть 1. Глава 10

Конец июля 1263 года

Шатер поставлен ровно посредине между двумя боевыми порядками. Его полотняные стенки скручены в рулоны и подвязаны к верхней части опорных столбов, дабы всем участникам было видно – внутри нет засады. Мы с Калидой подъехали первыми, но ждем в седле, пока литовские парламентеры не остановятся напротив. Затем мы все вчетвером спешиваемся и, демонстративно сложив оружие на земле, проходим под навес.

Внутри заблаговременно расставлены четыре кресла, но прежде чем сесть, бросаю еще один взгляд на боевую линию противника. Литовская конница выстроилась на склоне пологого холма, заняв всю его восточную часть вплоть до кромки леса. Пехота же плотной массой стоит западнее, прикрыв свой фланг извилистой речушкой Тур. Пространства для атаки почти четырехтысячной конной лавы здесь более чем достаточно, и не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, литвины делают ставку на свою панцирную кавалерию. Пехота лишь для внушительности да общей массы.

Непроизвольно оборачиваюсь и сравниваю увиденное с своим войском.

Корпус Соболя застыл в боевом порядке на противоположном холме. Впереди цепочка стрелков, за ними линия боевых фургонов, пикинеры и алебардщики. Все как обычно и ничего нового! Для моей пехоты встретить атаку конной лавы дело привычное. С насыпанного вала в сторону противника смотрят веретена почти тридцати баллист и жерла четырех пушек. Конный полк Бо’яна Руди на правом фланге, за линией пехоты.

Литва с нашей тактикой знакома не понаслышке. Били мы их неоднократно, но, видать, наука не в прок пошла, раз они собрались вновь взламывать наш строй кавалерийской атакой.

«А с другой стороны, – мысленно ставлю себя в положение противника, – куда им деваться. Их тяжелая конница – главная ударная сила! Она во всех других боях приносит им победу, так почему же здесь надо отступать от правил!»

С этой мыслью усаживаюсь в кресло и встречаю взгляд Нальшанского князя Довмонта.

«По той истории, что я когда-то учил в университете, этот человек вскоре должен стать легендой и героем земли Псковской. – С интересом всматриваюсь в широкое открытое лицо. – Интересно, кем он станет сейчас, когда ситуация на земле так сильно изменилась. Посмотрим!»

Пока я занимался отвлеченными размышлениями, другой литовский парламентер, князь Тройнат с подозрительным видом осмотрел витую спинку и ножки кресла, а затем с осторожностью опустился на него, явно не доверяя прочности изделия.

– Изящество не всегда признак слабости! – Отвечаю на настороженность литовцев открытой улыбкой. – Порою тонкое кружево крепче толстого каната!

Тройнат лишь жестче сжал челюсти и отреагировал на мою сентенцию буквально.

– Что-то я таких кружев не встречал!

Пропускаю подспудную агрессию мимо ушей и все также держу на лице улыбку.

– Чем бы не закончилась эта встреча, господа, я хочу сказать, что рад нашему личному знакомству. Молва о подвигах Нальшанского князя и твоих, Тройнат, дошла до самых отдаленных уголков земли Русской.

Великая сила неприкрытой лести сделала свое дело и в этот раз. Мрачные морщины на лицах моих литовских визави разгладились, и Тройнат даже позволил себе двусмысленную похвалу в мой адрес.

– О тебе, консул, мы тоже наслышаны… – Он многозначительно замолчал, и повисшую фразу за него закончил Довмонт. – Тока след твой на Литве все больше кровью стелется!

По этой части я мог бы с ними поспорить. Не я на Литву ходил, это они на Русь свои лапы жадные протягивали, а за то, что монголы на их земле сотворили, мне тем более отвечать не пристало.

В общем, можно было бы и поспорить, но не за этим я позвал их на переговоры, поэтому вновь делаю вид, что не слышал злой иронии, прозвучавшей в словах Довмонта.

Шатер мой, инициатор переговоров тоже я, поэтому считаю себя здесь хозяином и все с той же открытой улыбкой предлагаю гостям для начала выпить, но те отказываются наотрез. Я могу их понять, в литовской политике отравить или зарезать на переговорах дело обыденное.

«Таковы реалии борьбы за трон на Литве. – Усмехаюсь про себя. – Яд и предательство там самое ходовое оружие!»

Отказавшись от угощения, Тройнат сразу перешел к делу.

– Зачем ты звал нас?! Мы языком болтать не привычны, коли уж судьба свела наши пути, то пусть оружие рассудит кто прав!

Сказано красиво, но в отличие от гостей я никуда не спешу, о чем и заявляю прямо.

– Зачем торопиться, господа! Пустить кровь друг другу мы всегда успеем. Давайте лучше обсудим то, что я мог бы вам предложить взамен этого городка. – Кивком головы недвусмысленно показываю в сторону виднеющихся стен Мозыря.

Довмонт торговаться не настроен и отрезает сразу.

– Этот город наш, и мы его тебе не отдадим.

Тройнат не так категоричен, мое предложение если и не заинтересовало, то заинтриговало его точно.

– Подожди! – Останавливает он своего партнера. – Давай послушаем, о чем это русс толкует.

Он вскидывает на меня хитрый взгляд.

– Ну, и сколько же ты готов уплатить за такой крепкий город, как Мозырь?!

То, что литвин назвал нищий городишко крепким городом, говорит, что он уже начал торговлю. Я же, наоборот, торговаться не собираюсь.

– Платить кому-либо не в моих привычках, – говоря, снимаю улыбку с лица. – то, что я хочу вам предложить, гораздо ценнее денег.

– И что же это?! – Не сдержавшись, кривит губы Тройнат.

Дав их любопытству разгореться, отвечаю без тени улыбки.

– Ваши жизни, господа!

Такой поворот заставляет Тройната оскалиться.

– Ты сначала возьми их, а потом…

Обрываю его, не давая закончить.

– Не я, Миндовг возьмет! – В наступившей гробовой тишине продолжаю. – Ведь король Миндовг не пощадит вас, когда узнает что вы затеяли!

– О чем это ты, русс?! – Мгновенно напрягся и Довмонт.

Я же как ни в чем не бывало делаю невинное лицо.

– Как о чем, о заговоре, конечно!

Как ни старались мои оппоненты, но сдержать обмен изумленно-испуганными взглядами им не удалось. Из чего заключаю, что моя мысль на правильном пути. Заговор точно есть, и эти двое решились на убийство короля.

Еще со времен борьбы за Полоцкое княжество при дворе Миндовга у меня есть свой человек. В начале года его донесение подтвердило мне то, что я уже знал из учебников истории. После смерти жены Миндовг не нашел ничего лучшего, как жениться на ее родной сестре, и то, что она уже замужем за Нальшанским князем Довмонтом, его не остановило. Отобрав жену у одного из своих верных вассалов, он не угомонился, а прилюдно оскорбил еще и своего племянника Тройната, обвинив его чуть ли не в измене.

Тогда, иронично усмехнувшись, я лишь подивился умению короля Литвы заводить себе «друзей», а вот когда началась замятня с Мозырем, я, конечно же, вспомнил оба этих случая. Как вспомнил и то, что я знал из своего университетского прошлого – убийство Миндовга его обиженными родственниками произойдет пятого августа 1263 года.

Ныне уже на пути к Мозырю пришло еще одно донесение из Литвы. В нем говорилось, что Миндовг с малой дружиной и малолетними детьми направляется в Новогрудок и будет там к началу августа. Сопоставив все известные мне факты, я пришел тогда к однозначному выводу – трагедия произойдет именно там, в Новогрудке.

Поэтому сейчас, выждав театральную паузу, произношу так, будто мне доподлинно известны даже малейшие детали заговора.

– Миндовг с малой охраной прибудет в Новогрудок к началу августа, значит, вам надо поспешать. Две седмицы срок небольшой, а другого такого удобного случая, вряд ли, представится!

Тройнат первым справился с минутным замешательством.

– Я не знаю, о чем ты говоришь, Фрязин, но что бы там ты не мнил себе, это наше дело и тебе, чужаку, в него лезть не след!

– Так я и не лезу! – Демонстративно пожимаю плечами. – Зачем мне это?! Я просто прикидываю, как сторонний наблюдатель, что будет, если Миндовг вдруг узнает о готовящемся покушении. Он ведь не простит! Не такой он человек! И то, что он непременно докопается до того, кто является душой и мозгом этого заговора, думаю, вы и без меня знаете.

Мои литовские гости-противники молчат, и я издевательски продолжаю:

– Миндовг начнет собирать против вас войско, и вот тогда вам непременно потребуются все ваши воины, а тут опять незадача. Ведь сегодня на этом самом поле вы задумали угробить львиную долю своих дружин в споре за ненужный вам городишко! И ладно бы, действительно, было что-то стоящее, а то ведь и городом то не назовешь, так селище никчемное.

Мой тон задел Довмонта за живое, и он отрезал со свойственной ему прямотой.

– Говорили мне, что ты змей хитрый, а теперь я сам в этом убедился! Тока ты нас не проведешь и на испуг не возьмешь! Нету никакого заговора и быть не может, а все слова твои – полная лжа!

– Ладно! – Недоумевающе развожу руками. – Как скажете! Тогда и говорить не о чем!

Чуть приподнимаюсь, но тут же сажусь обратно, словно вдруг вспомнив.

– Значит правдивы слухи-то, а я все не верил! Не зря, знать, люди болтают, что князь Довмонт утерся, когда Миндовг жену у него забрал. Забрал как у смерда безродного! – На блеснувшую молнию в глазах Довмонта сокрушительно качаю головой. – Да кто ж в такое поверил бы?! Чтобы легендарный герой спустил подобное оскорбление! Да нет! Такое никому не прощается, даже королю!

Смотрю, как напрягся от еле сдерживаемого гнева Нальшанский князь и как впились в подлокотник его побелевшие пальцы. Понимаю, что играю с огнем, но игра стоит свеч! К тому же, даже не оглядываясь на Калиду, знаю, что тот также следит за «нашими друзьями» и готов к любому повороту событий. Его правая, открытая придирчивому взгляду, ладонь сдвинулась поближе к спрятанному в кобуре подмышкой кинжалу.

Довмонт таки совладал с гневом, а я уже обращаюсь к Тройнату:

– Сегодня у меня сплошное разочарование! Услышав о заговоре, я сказал своим людям: «Эти герои достойны уважения. Они не прощают обид даже королю!» А ведь обида тебе, Тройнат, нанесена, да не просто так, а прилюдно! Люди же видят, уж коли Миндовгу не терпелось, он мог объясниться с глазу на глаз, не вынося сор из палат, а он – нет! Он пожелал всем показать, кто он и кто ты, Тройнат! Он высмеял тебя перед всеми, назвал тебя глупцом, прямо обвинил в разгроме под Венденом.

Не выдержав, Тройнат в гневе вскочил с кресла, но перед ним тут же выросла мощная фигура Калиды. Я вижу, что у литовцев тоже припрятано оружие, но они его пока не достают, значит, еще не все кончено и продолжение разговора будет.

Рука Калиды уже рванулась к рукояти кинжала, но я опережаю этот порыв.

– Не будем ссориться, господа! Ведь впереди у нас бой! – Улыбнувшись, обвожу рукой будущее поле битвы. – Там вы сможете поквитаться за все, а пока я призываю вас отнестись к моим словам разумно. Разве все, что я сказал, неправда?! Разве я соврал хоть в одном слове?!

Мой взгляд устремляется к лицам литовцев.

– Говорите! Ежели так, то я готов ответить кровью!

Оба литвина молчат и даже друг на друга не смотрят. Это хороший знак, и я перехожу к тому, ради чего собственно эти переговоры и затеяны.

– Хотите вы убить Миндовга или нет, не мое дело! По мне, так каждый достоин той участи, что отпускают ему боги! Очевидно, что Миндовг к старости слегка тронулся рассудком, и, к примеру, ты, Тройнат, на престоле литовском смотрелся бы куда выгодней. Это мое личное мнение! – Делаю паузу и обвожу своих слушателей многозначительным взглядом. – Но если вы к нему прислушаетесь, то обещаю, никаких препон вам чинить не буду, а наоборот, всеми силами поддержу тебя, Тройнат, ежели дело ваше обернется удачей.

Несмотря на многословие, это вполне конкретное предложение, и мои литовские оппоненты это понимают, о чем говорят их мрачно-задумчивые лица. Им есть из чего выбирать. Либо принять на себя гнев и месть Миндовга, а в том, что тот долго разбираться не станет и безоговорочно поверит любому доносу, они не сомневаются. Либо уступить мне Мозырь и получить в благодарность не только мое молчание, но и возможную помощь в дальнейшем. В том же, что она будет не лишней, у них тоже сомнений нет, ведь за смерть отца захочет поквитаться его старший сын Войшелк, с которым обязательно придется выяснять отношение на поле боя.

Все эти сомнения я читаю в глазах литовцев, храня на лице полную невозмутимость. Конечно, мне выгодней, если эти двое примут мое предложение. Тогда, кроме никчемного городка Мозырь, я получу свару за престол в Литве и, соответственно, долгосрочную возможность влиять на политику литовского двора.

«Разделяй и властвуй! – В ожидании ответа позволяю себе немного иронии. – Полностью поддерживаю принцип Хаммурапи. Пока литовские князья дерутся между собой, им не по силам будет зариться на русские земли!»

Тяжелое молчание длится довольно долго, но вот, наконец, еще один перегляд литовцев заканчивается словами Тройната.

– Так чего же ты хочешь, консул?!

Встречаю одобрением желание моих оппонентов перейти к конкретике.

– Всего-то малость! – Вновь одеваю на лицо радушную улыбку. – Вы сейчас разворачиваетесь и уводите свое войско. Что вы там будете делать дальше, меня не касается, но обещаю, едва ты, Тройнат, оденешь корону Великого князя Литовского, как я признаю тебя законным правителем и окажу любую помощь, коли попросишь!

Теперь литовцы думают недолго. Они уже все решили и хотели лишь услышать от меня подтверждение своим умозаключениям. Потому, едва я закончил, как Тройнат поднялся и протянул мне свою широкую ладонь.

– Лады, договорились, консул!

Протягиваю ему руку, и, пожимая ее, Тройнат все-таки не упускает возможность узнать то, что его до крайности интересует.

– Может скажешь, как ты узнал о заговоре? Кто проболтался?!

В ответ растягиваю губы в хитроумной усмешке.

– А я и не знал! Вы мне сами только-что все рассказали!

В глазах литвина вспыхнуло бешенное пламя, но он сдержался и лишь наигранно рассмеялся.

– Вот ты ж, змей! Провел нас…!

На это я отвечаю молчанием, пусть думают что хотят, любая версия пойдет мне в плюс.

Вслед за Тройнатом мою руку жмет и Довмонт. Он тоже качает головой.

– Обещаю, в следующий раз тебе так просто обмишурить меня не удастся!

На это я тоже не отвечаю, храня на лице все то же многозначительное выражение, мол, посмотрим, чего зарекаться!

Мигом вскочив в седло, литовские князья помчались к своему войску, а я не тронулся с места, пока не увидел, как сначала развернулась конница, а вслед за ней начали отходить и пехотные полки.

Повернувшись к Калиде, я впервые за последний час искренне улыбнулся.

– Ну скажи, неплохо мы их сделали!

***

В думной палате княжьего терема тесно и душно. В небольшую по размеру горницу набилось все боярство города Мозырь. Со всех сторон на меня сыпятся вопросы.

– Как с городом решать будешь?

– Кто топерича будет княжить у нас? Сам али кого поставишь?

– Кого из бояр в думу возьмешь? Своих приведешь али из наших?

Я молча жду, когда активность собрания поутихнет, но то, что бояре не выпендриваются, а хорошо понимают, кто тут диктует правила, уже хорошо.

«Ясность ума, – иронизирую про себя, – залог правильных решений!»

Поднимаю руку и, дождавшись тишины, начинаю говорить:

– Не будет у вас отныне князей! С сегодняшнего дня город Мозырь со всею прилежащей к нему землею вступает в Союз городов Русских.

– Это как же?! – Растерянно доносится с боярских лавок. – Как же без князя-то?!

Вслед за этим, в меня летит множество таких же вопросов, а я в этот момент думаю о том, что впервые принимаю в Союз город не по воле местной аристократии, а своим авторитарным решением.

«А что делать?! – Устало вздыхаю про себя. – Ну нету у меня сил с ними дебаты вести!»

Теоретически можно было соблюсти формальности и предоставить боярам право выбора, вступать или не вступать в Союз. Пошумели бы, поспорили, а потом все равно позволили бы себя уговорить и поступили так, как я бы им «посоветовал». Потому что, какой уж тут выбор, когда все видят чьи воины на улицах и от кого зависит, будет ли город вообще существовать.

Вновь призываю бояр к тишине и бросаю в разгоряченные красные лица.

– Объясняю один раз, так что не орите и слушайте внимательно! Править будет посадник, коего общегородское вече выкрикнет. Дабы он не заворовался, выберете собор уважаемых людей, кои будут законы принимать и дела посадничьи контролировать.

– А кто ж будет град от ворога беречь? – Прерывая меня, с ближнего ряда выкрикнул дородный боярин.

Наградив его суровым взглядом, все-таки отвечаю.

– В городе будет стоять гарнизон Союза, полторы сотни стрелков с воеводой, который до выборов будет представлять власть в Мозыре. За это город будет уплачивать Союзу по пятнадцати Тверских рублей в год за каждого бойца.

Едва я взял паузу, как тут же встрял боярин с худым, почти аскетическим лицом.

– Погодь! А как же мы?! – Он зыркнул на меня нехорошим взглядом и обвел взглядом собрание. – Что с боярской думой будет?!

Перед собранием я провел кое-какую работу и заочно познакомился с авторитетами Мозыря. Этого мой человек описал так, что ошибиться невозможно. Боярин Гавриил Супоня держал город в кулаке и при покойном князе, а уж после его смерти и подавно.

Встретившись глазами с аскетичным боярином, добиваюсь, чтобы он отвел взгляд, и только после этого говорю:

– А что непонятного, Гавриил Еремеич?! Разве я хоть словом обмолвился о боярской думе? Нет! Значит не будет боле таковой, да и кому назначать туда думцев коли князя тож не будет!

На эти слова собравшиеся бурно зашумели, но я жестко подавляю недовольство.

– Тихо, господа бояре! Не будет боле той думы, в кою лишь по наследству заходят, в которую тока по старине рода и богатству доступ есть, а будет вам собор, в который народ Мозырьский будет людей избирать. Те из вас, кои достойны будут, думаю, непременно в новый собор попадут, а уж кто народу не люб, то уж извиняй…! Знать, не радел он о благе города раньше, так и ныне неча ему место в соборе занимать!

Ражий боярин, что недавно так бестактно прервал меня, вновь зашелся криком:

– Это что ж, худородные да нищеброды будут меня, боярина родовитого, судить да делам моим цену мерить?!

Не спешу отвечать на этот выпад, а с интересом обвожу взглядом боярские лица, все ли согласны с крикуном. К своему удовлетворению отмечаю, что большинство орет лишь для вида, больше посматривая на мрачного старца Супоню, а тот пока предпочитает хранить молчание.

Дабы поставить все точки над и, обращаюсь непосредственно к нему:

– Ну, а ты что скажешь, Гавриил Еремеич?!

Из того, что я узнал об этом старике, я понимаю, что хоть он и порядочная сволочь, но умом и рассудительностью его бог не обидел. Сейчас по его лицу я вижу, что он уже просчитал, какие возможности открывает перед ним новая система. С его авторитетом и деньгами он может не только занять место посадника, но и в собор протащить верных ему людей.

Оценив ситуацию, старый хрен не торопится с ответом, явно, набивая себе цену. Я не тороплю, даже наоборот легкой усмешкой демонстрирую полную уверенность, и она меня не подводит.

Насладившись своим звездным часом, боярин поднялся и огладил соболью шубу.

– Что сказать вам, уважаемые бояре…! – Колючий взгляд старика прошелся по лицам земляков. – Дело говорит тверичанин! Все мы здесь радеем за народ Мозырьский, дак не ему ли и оценку делам нашим давать!

Часть 1. Глава 11

Середина августа 1263 года

Раскинувшийся на правом берегу Днепра, военный лагерь издали смотрится огромным людским муравейником, заполненным беспорядочной суетой. Хотя такое может показаться только на первый взгляд, при более детальном рассмотрении все, кажущееся хаотичным и сумбурным, предстает четким и хорошо продуманным порядком.

Окопанный с шести сторон периметр щетинится частоколом и смотровыми вышками. На всех шести углах в полной боевой готовности стоят баллисты, а каждая из стен расширена под батарею из четырех пушек.

Внутри земляной крепости кварталы армейских палаток разделены прямыми, как струна, улицами, сходящимися к центру, где расположен плац, шатры штаба, командующего корпусом, ну и мой, конечно.

Внутри стен разместился пехотный полк корпуса и обоз, а кавалерия расположилась более вольготно на заливном лугу, давая лошадям подкормиться и отдохнуть после марша. Здесь же, кроме палаток конных стрелков Ивана Занозы, стоят и шатры многочисленных просителей, прибывших как по моему приглашению, так и без оного. Из тех, кто поспешил на встречу со мной по своему смотрению, в первую очередь выделяются богатые шатры Черниговского князя и Смоленского посольства.

С чем пожаловали эти гости для меня не секрет, но желания их мне мало интересны, куда более занятен приезд киевского боярина Кучума. О чем болит голова у киевлян, я тоже догадываюсь, но там есть нюансы.

Я знаю, что далеко не все в некогда стольном граде Киеве довольны правлением Александра Ярославича. Уж больно крут князюшка на суд и расправу. Еще я знаю, что Великий князь Киевский, уехавший просить помощи у Золотоордынского хана Берке, обратно живым уже не вернется. Если верить летописям, то Святой благоверный князь Александр Невский умрет четырнадцатого ноября сего года в городке Городец на обратном пути из Орды.

Это знание наталкивает меня на мысль, что лучшего момента для того, чтобы прибрать к рукам Киев, уже не будет. Сейчас все складывается как нельзя лучше. Вся южная и западная Русь вместе со степями северного Причерноморья ныне под властью Бурундая. После западного похода он здесь фактически независимый хозяин, и Берке даже не пытается это оспорить, понимая, что такой спор чреват для него крайне вероятным поражением в бою. Он предпочитает дождаться, когда время и судьба все решат самостоятельно, иными словами, когда чертовски старый по нынешним временам Бурундай сам отойдет в мир иной.

У меня есть источники в кочевье Бурундая, и они доносят, что Великий полководец сильно сдал в последнее время и много болеет. Из прошлой жизни у меня нет точной информации, когда Бурундай умрет, но по косвенным данным, я могу судить, что это произойдет либо в конце этого года, либо в начале следующего. Это еще один повод, почему именно сейчас следует браться за Киев.

И наконец, есть еще и третий немаловажный аргумент в пользу присоединения Киева к орбите моего влияния. Заключается он в том, что после возвращения из Западного похода оба князя – Киевский Александр Ярославич и Галицкий Даниил Романович – всеми правдами и неправдами мешают мне расширяться на юге.

Дело в том, что, заселив пленниками из Европы пустующие земли на севере Черниговского княжества, я не остановился, а двинулся дальше на юго-восток, осваивая под прикрытием новых крепостей черноземы некогда Новгород-Северского княжества. Для этого показавший себя отличным организатором Куранбаса был оставлен на юге моим специальным представителем по делам переселенцев.

Смеюсь, конечно! Так бы его назвали в веке двадцатом, а ныне он всего лишь скупщик живого товара. После окончания Западного похода поток рабов с Европы сильно поредел, но не усох окончательно. Храбрые батыры Бурундая продолжили набеги на земли Галича, Венгрии и королевства Польского, а Куранбаса продолжил скупать у них пленников.

Купленных людей перегоняли на север и селили на моих землях в Черниговщине и Новгород-Северском княжестве. Вот тут-то я и столкнулся с административным беспределом обоих князей.

Поскольку торная дорога от кочевий Бурундая на север проходила через их земли, то они не преминули наложить грабительские транзитные пошлины на проход караванов с моими невольниками. И ладно, если бы они этим ограничились, но нет, мне все чаще стали приходить жалобы на случаи открытого вымогательства, а то и прямого нападения на караваны. Причем с молчаливого одобрения старших, на подвиги потянуло и младших князьков. Всякая шелупонь и даже наместники с воеводами мелких городков обнаглели до того, что тоже не стеснялись запускать руку в мой карман.

С этим надо было что-то делать! Наезжать на Галич и Волынь у меня интереса пока нет, но вот приструнить амбиции Киева руки у меня давно чешутся. Инцидент с Мозырем пришелся как раз кстати, чтобы двинуть ударные силы на юг, не вызывая больших подозрений. Что я и сделал, а после установлении власти Союза в Мозыре корпус Соболя спустился по течению Припяти до самого Днепра, где и встал лагерем. Официально присутствие войск Союза здесь на южных рубежах оправдывалось защитой моих новых земель от набегов степных грабителей, не слушающихся ни Берке, ни Бурундая.

Брать Киев на щит в мои планы не входило. Я рассчитывал на поддержку разумных сил изнутри и взятие города без крови и разрушений. Для этого и была нужна остановка. Во-первых, чтобы панические настроения в Киеве, вызванные моим движением на юг, поуспокоились, а во-вторых, те, кто поумней, смогли бы получить от меня гарантии безопасности за свою лояльность.

Нынешний расклад сил и мое знание судеб центральных фигур этого времени давали мне значительную фору. Я мог позволить себе подождать, когда созревшее яблоко само упадет мне в руки. Особенно теперь, когда заключенная с литовскими заговорщиками сделка еще больше склонила ситуацию в мою пользу.

Заговор против Миндовга точно в согласии с летописью завершился убийством первого и последнего короля Литвы, вместе с его малолетними детьми. Великим князем литовским объявил себя Тройнат, а старший сын Миндовга Войшелк сбежал на Волынь искать помощи у своего друга и Галицкого наследника – Шварна Даниловича. Тот, я уверен, обязательно подсобит другану, ведь отчего ж не подсобить, коли дело такое выгодное. Я же помогу Тройнату удержать трон, и на западном фланге Союза городов Русских надолго все будут при деле! Ни у кого не останется ни свободного времени, ни сил, дабы вступиться за сирот и наследников Киевского княжества.

Правда, пока еще никто не догадывается, что Великий князь Киевский не вернется домой живым, даже наоборот, Киев ждет его возвращения с воодушевлением. Поговаривают, что Александра Ярославича очень хорошо приняли в Золотой Орде, и Берке вручил ему ярлык на Мозырь для его среднего сына Дмитрия.

Шорох откинутого полога заставляет меня отбросить свои размышления и поднять глаза на застывшего у входа Прохора.

Мой вопросительный взгляд безмолвно спрашивает: «Чего тебе?», и тот, кивнув себе за спину, басит:

– Там это, посланник от Черниговского князя пришел, все спрашивает, когда ты сможешь принять господина его.

Не отвечая, продолжаю вопросительно смотреть на своего секретаря, мол, это все или еще что есть?!

Подумав, Прошка все-таки посчитал своим долгом напомнить.

– От Смоленского князя тож посол с утра сидит, боярин Киевский опять же ждет. Еще купец персидский ожидает, и…

На этом я обрываю Прохора.

– Что за купец?! Чего раньше молчал!

Все ранее перечисленные были из числа ожидаемых. Княжьих посланцев я «мариновал» специально в отместку за хитрожопость. Когда их под Мозырь звали, они, видите ли, не смогли прибыть. Ну, так пусть сейчас подождут, глядишь, поумнеют!

Кроме княжих посыльных, у меня в приемной постоянно ожидали еще десятки посетителей. Эти в большинстве своем из разряда просителей и жалобщиков. Все они уже чертовски меня достали! Народу страдающего на юге не перечесть, всем не поможешь, но персидский купец меня заинтересовал. Не скажу, что такие гости совсем уж редкость на Руси, но два года войны между Берке и Хулагу сильно ударили по торговле, и Иранских купцов уже давненько не видели в Твери.

«Это ж каким ветром занесло бедолагу аж к верховьям Днепра?!» – Усмехнувшись, киваю Прохору.

– Зови этого персидского купца, посмотрим, кто таков!

Прошка исчез за пологом шатра, но через минуту вернулся, пропуская вперед человека в ярко малиновых шароварах и длинном шелковом халате.

«Что за клоун такой? – Не могу удержать издевку и ощущение, что знаю этого человека. Напрягаю память, и слово «клоун» будит воспоминание. Днепровская степь, посольство Батыя к Ярославу Киевскому, и разодетый в яркие шелка клоун достает меня вопросами.

– Неужто не узнаешь, Фрязин? – Произносит незнакомец на фарси с ярко-выраженным хорезмийским акцентом, и я радостно вскрикиваю.

– Фарс-аль-Хорезми! Какими судьбами? Откуда?

Довольный тем, что его узнали, гость кланяется в ответ, а я, действительно, рад видеть этого разряженного хорезмийца. Совершенно искренне и без всякого подтекста! Ведь он отождествляет собой мою молодость, и первые наполненные тревогами дни в этом новом мире. Последний раз я видел его уж и не припомню точно когда. Очень давно, лет десять назад, а может и больше!

«Он приезжал с посланием от Турслана Хаши. – Подсказывает мне память, и в мозгу тут же щелкает. – Вот оно в чем дело! Мой старый «добрый друг» Турслан решил напомнить о себе. Интересно, зачем?! Старина Турслан Хаши никогда и ничего не делает просто так!»

Усаживаю гостя, знаком показываю Прошке, мол, неси настойки, закуски! Не видишь, дорогой гость приехал!

Прохор уже и сам все понял. Через минуту в шатер просочился слуга с подносом, и на столике появились фрукты, засахаренные орехи и сыр. Из запотевшей бутылки он разлил крепкую темно-бордовую жидкость в две стеклянные стопки, и я произнес тост на чистом фарси.

– Давай выпьем за тех, кого на пути к цели не останавливают ни расстояния, ни время!

Хорезмиец признательно склонил голову, но сделал попытку отказаться.

– Я очень благодарен тебе, Фрязин, но ты же знаешь, аллах запрещает правоверному пить вино.

Растягиваю губы в улыбке, мол, о чем ты…?

– Мой дорогой Фарс, тож говорится о хмельном напитке из винограда, а этот нектар сделан из отборнейшего зерна! Так что можешь пить спокойно, твой бог возражать не будет!

Молча обдумав отговорку, хорезмиец нашел ее убедительной и поднял стопку.

– За встречу, старых друзей!

Выпив, откидываюсь на спинку кресла и поднимаю внимательный взгляд на гостя, мол, я рад встрече, но понимаю, что ты проделал такой длинный путь не ради того, чтобы поболтать со мной.

Фарс оценивает мой намек правильно и начинает говорить по делу:

– Мой господин и твой старый друг, Турслан Хаши, также передает тебе свои наилучшие пожелания!

Я давно ничего не слышал о Турслане и знаю лишь, что с приходом к власти Берке ему пришлось бежать из Сарая. Поэтому сейчас с интересом воспринимаю новость.

– И где же ныне благородный Турслан-Хаши нашел пристанище? Все ли у него в порядке?

В двух словах, не сильно распространяясь, хорезмиец рассказал мне о том, что Турслан сильно поднялся за время правления Боракчин-хатун, а как известно, чем выше взлетаешь, тем больнее падать. Рассчитывать на милость нового хана ему не приходилось, и потому Турслан бежал из Сарая, не дожидаясь прихода Берке. Ему повезло больше, чем бывшей ханше, и он благополучно добрался до Ирана. При дворе ильхана Хулагу его приняли благосклонно и даже дали доходное место, но вот беда, Хулагу нынче сильно хворает и над головой Турслана вновь начали сгущаться тучи.

– Ты же понимаешь, Фрязин, – закончил свой рассказ хорезмиец, – если Хулагу умрет, то очень важно уже сейчас знать, кто из наследников займет трон? Турслан-Хаши не может позволить себе ошибиться во второй раз!

Понимающе улыбнувшись, пожимаю плечами.

– Я полностью согласен с тобой, мой дорогой друг, вот только чем же я могу помочь уважаемому нойону?

Я прекрасно понимаю чего хочет от меня Турслан, и помочь ему мне совсем не трудно. Историю династии Хулагуидов, как и историю Ирана, я знаю лишь в общих чертах, но и этого достаточно, чтобы с уверенностью назвать имя того, кто наследует трон после смерти Хулагу. Я могу это сделать прямо сейчас, но вопрос, хочу ли?! Как говорится, дружба дружбой, а табачок врозь! Прося меня об услуге, Турслан наверняка подумал о том, что может дать мне взамен, и, прежде чем пойти ему навстречу, я хочу знать, насколько ценной будет его помощь. Теперь, когда Турслан уже не важная шишка в иерархии Золотой Орды, я пока не вижу, какую реальную пользу он может мне принести.

Учить торговаться Фарса-аль-Хорезми не надо, это искусство у него в крови. Он с первого же слова почувствовал, о чем я, и расплылся в ответной улыбке.

– Не прибедняйся, многоуважаемый Фрязин, весь мир знает о твоих уникальных способностях и талантах. Из бедного странствующего монаха ты поднялся до таких высот, что сейчас в твоих руках судьбы царств и народов!

С усмешкой машу на гостя рукой.

– Полноте, Фарс, какие высоты! Прошу тебя, не трать на меня свое красноречие, лесть не тот ключ, что открывает мою душу!

Я говорю на фарси, и закон общения на этом языке вынуждает меня быть многоречивым и патетичным.

Хорезмиец воспринимает это как должное и в сладкоречивости готов дать мне сто очков вперед.

– Ты, как и положено великим, скромен, многоуважаемый Фрязин, но слова твои источник мудрости. Я не буду рассыпаться зернами лести, а скажу тебе прямо… Так, как велел передать многомудрый Турслан Хаши. За твою услугу он ответит услугой! Когда ты ни попросил и о чем бы ты не попросил!

Слова хорезмийца о любой ответной услуге неожиданно наводят меня на мысль, что это как раз то, чего мне не хватает в будущем раскладе Золотоордынской партии. Усадить малолетнего хана на трон можно, но вот удержать его на взятой высоте будет ох как непросто! Тут Боракчин была права, для удержания трона одной силы будет маловато, необходимо еще и признание. В первую очередь признание авторитетами монгольского мира преимущественного права моего ставленника перед другими претендентами.

«Допустим, Хубилая в далеком Каракоруме можно будет подкупить вассальной присягой и признанием его власти. – Быстро прикидываю про себя. – Только вот Хубилай далеко, пока туда-сюда пройдет год, а может и два, за это время много воды утечет. А вот если право моего ставленника признает ильхан Ирана, то это уже другое дело. Боракчин устами своего сына пообещает ему отдать Азербайджан, за который он уже четыре года сражается с Берке. После такого подарка ильхан непременно поддержит ее сыночка – Туда-Мунке!»

Комбинация еще раскручивается в моей голове, но мне уже понятно, что для ее реализации мне нужен верный человек при дворе ильхана. Кто-то же должен будет донести мои предложения до его ушей.

«Так вот же он, – смотрю на Фарс-аль-Хорезми и вижу нойона Турслана Хаши, – сам идет ко мне в руки!»

Пока эти мысли роятся в моей голове, я храню на лице бесстрастное выражение, а вот мой собеседник, явно, нервничает. Фарс и раньше не отличался выдержкой, а сейчас так прямо весь издергался.

– Ты пойми, Фрязин, у Хулагу только от основной жены Докуз-хатун пять сыновей, да еще с десяток наберется от прочих, не считая наложниц. Хулагу выбрал наследником старшего сына, но Абака-хан слишком мягок, не интересуется государственными делами, а что самое печальное, его не уважают в войске. Что, если он не удержится на троне?! Можно ли с уверенностью ставить на него или, может быть, лучше на Юшумута? А может, Тарагай?

Мой гость с потаенной заискивостью смотрит мне прямо в глаза, и я понимаю, что Фарс тоже очень боится возможной осечки. Там, на Востоке, если уж начинают зачистку родни, то режут всех без разбора, руководствуясь лишь одним принципом: «Кто был не с нами, тот против нас!»

«Турслан мне еще пригодится! – Решаю я однозначно. – Жаль только, что гарантией служит всего лишь слово хорезмийца. Если припрет, то потом Турслан легко отопрется, но будем надеяться, что монгол сдержит слово. Раньше, во всяком случае, он словом своим не бросался!»

Молчание затягивается, и мой гость делает еще одну попытку.

– Ты не сомневайся, Фрязин, Турслан Хаши слову своему верен. Да, ты это и сам знаешь!

Соглашающе киваю головой.

– Конечно, мой дорогой друг! Знаю и ни минуты не сомневаюсь в слове уважаемого Турслана Хаши. Раз он сказал, что выполнит любую мою просьбу, то так оно и будет!

Фарс успевает быстро поддакнуть, и я продолжаю:

– Будущее трона ильханов видится мне ясно. Проблем с наследованием не будет, и через полтора года в феврале месяце Абака-хан оденет себе на голову корону ильхана.

Я замолкаю, и хорезмиец немного разочарованно выдыхает.

– Вот так вот просто! Ни разбрасывания костей, ни гадания, ни жертвенных животных…!

С усмешкой поднимаю на него насмешливый взгляд.

– Из уважения к тебе, мой дорогой друг, я мог бы исполнить что-нибудь из перечисленного, но, к сожалению, у меня совсем нет времени! Тебе придется просто поверить мне на слово и передать его Турслану Хаши. Дальше уж ваше дело на кого ставить, но когда мое предсказание сбудется, я буду считать свою часть договора выполненной.

Мой жесткий уверенный тон подействовал на хорезмийца, и он тут же начал рассыпаться в извинениях.

– Ну что ты, Фрязин! Я ничуть не сомневаюсь в тебе и твоем даре! Ты много раз доказывал, что никогда не ошибаешься. – Прижав руки к груди, он поднялся. – Ты дал моему господину то, что он просил, и он никогда не забудет о твоей услуге. Сейчас же я хочу откланяться и немедленно тронуться в путь. Впереди у меня дальняя дорога, а времени осталось не так много!

Даю ему дойти до порога и останавливаю у самого полога шатра.

– Еще одно, мой дорогой друг!

Фарс замирает у входа и поворачивается ко мне с напряженно-вопросительным выражением лица: «Что-то не так?!»

С улыбкой встречаю настороженный взгляд.

– Передай Турслану, что в год смерти Хулагу вновь начнется война с улусом Джучи. Темник Ногай с войском вторгнется в южный Ширван в середине лета.

По вспыхнувшему в глазах хорезмийца алчному блеску вижу, что он понимает, насколько важной информацией я только что поделился и какие дивиденды она может принести его господину.

Дав ему переварить услышанное, продолжаю:

– Считай это моим подарком Турслану! Хочу, чтобы у него все было хорошо и он занял самый высокий пост у трона нового ильхана Абаги!

Часть 1. Глава 12

Конец августа 1263 года

Поднимая сноп брызг, десяток всадников пересек брод и на полном скаку взлетел на вершину холма. Прищурившись на солнце, слежу за ними и терпеливо дожидаюсь, пока от них приходит сигнал – все спокойно, переправляйтесь!

Калида трогается первым, и я, ткнув кобылу пятками, пристраиваюсь ему в «кильватер». Лошадь послушно идет в воду вслед за мерином Калиды, и наш небольшой караван неспешно переправляется на восточный берег реки Сож.

Рядом со мной трусит рысцой конек Куранбасы, и тот, не переставая, бубнит:

– Вот зря ты это затеял, господин консул! Меня не слушаешь, так Иргиль свою послушай! Не надо самому ехать, я все и так тебе расскажу! Там и смотреть-то не на что, так…

Отключаюсь и воспринимаю голос половца, как белый шум. В таком духе он гундосит с того момента, как мы тронулись из лагеря, и я все еще терпеливо сношу его нытье. Потому как, во-первых, он не так уж и неправ, и с Иргиль действительно дошло чуть ли не до ссоры, а во-вторых, Куранбаса – награжденный мною герой и мне не хочется портить ему праздничный настрой.

Он приехал в лагерь два дня назад прямо с верховьев Днестра, где теперь находится главный невольничий рынок северного Причерноморья. С окончанием Западного похода туда пришлось перебраться из Луцка, потому как оставаться на территории подконтрольной Даниилу Галицкому стало невыносимо. Князь явно спутал наше предприятие с дойной коровой и насел по беспределу. Его тиуны тянули деньги по любому поводу и без оного, и в конце концов Куранбаса не выдержал. Договорившись с тысячником Бурундая Бельбеем, он перенес свою ставку в верховья Днестра, в местечко, которое заплывающие сюда генуэзцы называли Тегеначчо, а ордынцы и местные просто Тигина. Здесь дело сразу пошло в гору, потому как сам Бурундай взял Куранбасу под свое покровительство. Старый вояка отлично понимал, что наличие своего рынка, где войско может обменять захваченную добычу на полноценное серебро, так же важно для независимости его власти, как и само непобедимое войско. До появления Куранбасы полон нужно было гнать на рынки с устойчивым спросом на рабов, а ближайшие места, где таковой имелся, находились далековато. Устоявшийся рынок сложился либо на Волге, в Сарай-Берке или Булгаре, либо в Крыму или Болгарии, а это кроме убытков означало еще и то, что оттуда всегда могли влиять на политику Бурундая, а он этого терпеть не мог.

Спрос, как известно, рождает предложение, и степные батыры с утроенной энергией взялись за ограбление соседних стран. Рейды малых орд начали регулярно опустошать Валахию и Румынию, грабить на Волыни и громить Польские и Венгерские пограничные княжества. Оттуда они гнали полон на рынок Тигины, где Куранбаса долгое время оставался единственным покупателем. Скупая измученных и обездоленных людей, он по возможности их подлечивал, подкармливал, а затем отправлял караванами на север Черниговского княжества, где я заселял пустующие земли от Мозыря до Новгород-Северска.

В общем, благодаря стараниям Куранбасы с юго-западной степи теперь, кроме страшной угрозы, шел и постоянный приток людей так необходимых на разгромленных южнорусских землях. За сие усердие я встретил его как героя. Перед выстроенным корпусом наградил именным оружием, чистокровным жеребцом и тысячью тверских рублей серебром. Созвал на пир всех офицеров корпуса и именитых людей, что были на тот момент в лагере.

Праздник удался на славу, а заодно я совместил приятное с полезным. Черниговский князь и посланник Ростислава Смоленского все еще торчали в лагере, надеясь разрешить вопрос с Мозырем. Оба уже начали терять терпение, и пир послужил прекрасным поводом возобновить диалог. После застолья я переговорил с Романом Михайловичем Черниговским. Поначалу разговор не заладился. Князь настаивал на том, что Мозырь должен отойти ему по праву наследования и мне, как консулу Союза, следовало бы придерживаться законов, а не творить беспредел. Я же после того как ввернул, что свои права надо бы отстаивать с мечом в руке, а не выжидать, чем чужая драка закончится, намекнул, что он может получить отличную компенсацию за Мозырь, ежели поддержит меня в одном деле. На его вопрос, о чем речь, я лишь напомнил ему о городище Остер, что на самой границе Черниговского и Киевского княжеств. Этот городок принадлежал когда-то Чернигову, но Александр Ярославич забрал его под себя.

Роман Михайлович Старый калач тертый и, почуяв выгоду, сразу же сменил свое мнение строго на противоположное. Остер для него был куда предпочтительнее, и он тут же уверил меня, что на него можно рассчитывать.

Практически такой же разговор получился у меня и с посланником Ростислава Смоленского, только вместо Остера я посулил Смоленскому князю вернуть ему его же городок Могилев, недавно занятый литовцами. Посол нашел размен приемлемым и пообещал вернуться с решением князя.

Единственный вопрос, который пока не решился – это Киев. Представитель киевского боярства Кучум с первого же знакомства не внушил мне доверия. Слишком уж ушлый и вертлявый! К тому же за ним не просматривалось лучших людей киевских, да и серьезных мотивов идти против своего князя я тоже у него не нашел. Доверять такому человеку как-то рука не поднималась, и потому я решил подождать приезда гостей посолидней.

Вчера как раз прибыл тот, кого я ждал. Киевский боярин Ярим Истомич был мне давно известен тем, что у него к князю Александру имелся свой счет. Тот его и с поста тысячника подвинул и в порубе держал будто татя лесного. Несмотря на нелюбовь княжью, как мне донесли, боярин своего авторитета в городе не растерял, но сидел тихо и не высовывался.

«Такому человеку есть что приобрести в случае перехода Киева под мою руку, а значит, разговор с ним будет более предметным». – Так я решил для себя и позвал его собой в поездку, дабы не откладывать дело в долгий ящик.

Поездка наметилась невзначай. После хвастовства Куранбасы о том, сколько полона он выкупил и сколько отправил на север, я вдруг вспомнил, что сейчас мы как раз стоим недалеко от полосы моих выморочных земель и лучшего случая посетить их вряд ли представится.

Эта часть границы была в ведении корпуса Хансена, и где-то здесь на реке Терюха он должен был поставить острог, вокруг которого следовало селить выкупленных крестьян. Прикинув расстояние и наличие свободного времени, я решил, а почему бы и не съездить, да не взглянуть, каковы там дела на земле, а не на бумаге.

Ближайший острог Любеч был в трех днях пути, и, не затягивая в долгий ящик, мы выехали на следующий день с рассветом. Калида, конечно же, возражал, Иргиль разозлилась настолько, что вообще перестала со мной разговаривать, но я все-таки настоял на своем. В карете ясное дело по степи далеко не уедешь, поэтому пришлось взобраться в седло.

Сразу признаюсь, Иргиль была права, и первый день дался мне нелегко. Кобыла у меня хоть и смирная, но едва зажившие раны сразу же дали о себе знать. Тело заныло, внутри что-то закололо, в общем еле дотянул до вечера. С утра думал не встану, но, к моей радости, получилось наоборот: организм попритерся, и мне стало немного легче.

Сейчас до острога осталось совсем чуть-чуть, по словам проводника Тимохи, до вечера доберемся. Это может значить все что угодно: и три часа пути, и пять, и черт его знает сколько!

Так долго терпеть нытье Куранбасы в мои планы не входило, и, дабы не обижать друга, нахожу ему дело.

– Давай-ка съезди к дозору, – тыкаю камчой в группу всадников на вершине, – глянь, не видать там уже острог-то?!

Куранбаса недовольно хмурится, явно, собираясь возразить, но я останавливаю его жестким взглядом.

– Давай, давай, не спорь!

Тот, хлестнув коня, пустил его в галоп, а я наоборот притормозил ровно настолько, чтобы едущий позади киевский боярин поравнялся со мной.

– Жарковато нынче! Да, Ярим Истомич?! – Начал я для затравки, и киевлянин поддержал, утирая со лба пот.

– Это точно, солнышко жарит будь здоров!

Наши лошади идут рядом, и я молча поглядываю на боярина, давая понять, что жду от него ответа.

Вчера, на вечернем привале, после того как поели, я вывел его на разговор. Напомнив о том, что род его древний, корнями аж к Рюрику уходит, я посетовал на то, что не по чину и старине относятся ныне к нему в Киеве.

Ярим Истомич с тем согласился, но на мой вопрос, хотел бы он это порядок изменить, отшутился и прямого ответа не дал. Я давить не стал, понимая, что боярин осознает не только ответственность своего решения, но и то, куда может завести нечаянно оброненное слово.

Дальше уже разговор пошел ни о чем, но напоследок я жестко посмотрел ему прямо в глаза и сказал:

– Ты, Ярим Истомич, все-таки, не затягивай с ответом. Нет так нет, я неволить не буду! Доброхотов в Киеве у меня хватает.

Поэтому сейчас боярин понимает, чего от него ждут, и на очередной мой взгляд начинает:

– Я на судьбу свою не ропщу, консул! Ежели не по силам станет, то испрошу у Ярославича разрешение и отъеду на Черниговщину или к Даниилу Романовичу. Будет не просто насиженное гнездо бросать, но на измену я не готов! – Он хмуро встретил мой взгляд. – Князь хоть и согнал меня с поста тысяцкого, но я свою клятву защищать народ киевский помню и своей рукой на город войну и разорение не приведу.

«Что ж, достойно!» – Мысленно поаплодировав боярину, решаю зайти с другой стороны.

Не зная достаточно хорошо этого человека, я подготовился ко всем сценариям. Ежели бы он захотел отомстить князю и о месте своем печалился, я бы ему просто предложил помощь, ну а уж коли он честным гражданином и подданным оказался, то и к этому я тоже готов.

Наигранно изображаю легкое удивление.

– Слышу слова мужа праведного, вот только о какой измене и войне ты толкуешь, не пойму!

Брови боярина изумленно поползли вверх, мол, неужто не так понял я тебя, тверичанин?!

Секундное замешательство, и он уже было открыл рот, но я опережаю.

– Я ведь потому и позвал тебя, Ярим Истомич, что хочу большой беды избежать! Народ киевский только-только обжился, домишками обустроился, а беда уже тут как тут – на пороге!

Боярин недоуменно покачал головой.

– Погодь, о какой беде говоришь? Растолкуй!

– О той, что сыну Александрову Дмитрию тринадцать годков всего. Хватит ли у мальца силенок, чтобы такой город как Киев удержать?!

Киевлянин зыркнул на меня вопросительным взглядом.

– Пошто Дмитрий, ведь и отец его покамест жив, да и брат старший…

Одеваю на лицо трагическое выражение.

– В этом то и беда, что пока…! – Беру театральную паузу и ошарашиваю боярина новостью. – Знай, Ярим Истомич, что по зиме нынешней к середине грудня месяца Великий князь Киевский Александр Ярославич отойдет в мир иной. Возвращаясь из Орды, умрет своей смертью и до Киева не доедет.

– Ты отколь такое ведаешь?! – В глазах боярина вспыхнул недоверчивый огонек, но я не отвечаю на его вопрос и продолжаю.

– Старший сын его, Василий, ныне в Новгороде княжит. Новгородцы его любят, но ни казны богатой, ни дружины сильной у него нет. Не с чем ему в Киев идти, да и не станет он менять сытый Новгород на все еще прозябающий в разоре Киев.

Вижу, что слова мои подействовали на боярина, и он уже начал представлять, какая грызня может развернуться за град Киев, и какие беды это сулит горожанам.

Словно отгоняя злой морок, он мотнул головой и уже зло воззрился на меня.

– Откуда тебе знать про князя?! Может ты за нос меня водишь!

На это я отвечаю так, как и всегда.

– Ты, боярин, знаешь, кто я такой?! – Дожидаюсь утвердительного кивка и продолжаю. – Значит, ведаешь какая молва обо мне идет! О том, что слово мое вещее, и что ни разу ни в деле, ни в предсказании я не ошибся!

– Слыхал такое! – Пробурчал угрюмо боярин и отвел глаза.

Вижу, что мой собеседник того и гляди уйдет в глухую оборону, и тут же меняю тактику. Привычно одев на лицо радушную улыбку, добавляю в голос вкрадчивость.

– Я ведь вижу, Ярим Истомич, какие мысли у тебя сейчас в голове! Мол, правду языкастый тверичанин болтает али нет, то время покажет, а пока торопиться не след! – Боярин чуть смутился, а я продолжаю давить. – Решение может и неплохое, ежели ты лишь о своем животе думаешь, а коли о судьбе города да народа Киевского переживаешь, то никудышное совсем!

Ловлю на себе гневный взгляд, но ничуть не смущаюсь.

– Тут ведь как! Когда весть о смерти князя все дворы вкруг облетит, большой беды будет уже не миновать! Охотников занять стол Киевский набежит не счесть, и будут они рвать добычу из рук друг друга зло и яростно, доколе вновь город в развалины не превратят.

Нарисовав столь мрачную картину будущего, делаю очевидный вывод:

– Уж коли ты о клятве народу и семье княжеской помнишь, то выжидать и уповать на волю Божию тебе невместно! Ежели город свой хочешь спасти от беды лютой, то надо действовать на упреждение!

– Как…?! – Невольно вырывается у киевлянина, и я тут же пользуюсь его эмоциональностью.

– Путь только один! Не дожидаясь кончины князя, уже сегодня Киеву следует войти в Союз городов Русских, тогда и наследники Александра без удела не останутся, и город устоит, ибо как ни алчны соседи ваши, но супротив Союза пойти побоятся.

Помолчав, боярин бросил на меня испытывающий взгляд.

– Ишь, как ты повернул-то! – Он покачал головой. – Хитро! И вижу капкан расставленный, а как обойти его не разумею!

Я тут же убираю улыбку с лица и становлюсь абсолютно серьезным.

– Я ведь в темную тебя не веду, Ярим Истомич! Готов любой вопрос обсудить заранее и, порешав миром, слово тебе дать, что ничто наш договор не нарушит!

Киевлянин крепко задумался, и я его не тороплю, ибо вижу, такой человек, как этот боярин, уж коли слово даст, то не отступит. Потому пусть подумает, все взвесит, и о чем душа его болит сейчас спросит, а не держит в себе.

Пара минут прошли в полной тишине, нарушаемой лишь шелестом травы да чавканьем лошадиных копыт. Наконец, боярин поднял на меня взгляд.

– Так кто ж править будет на Киеве?!

Понимаю, что это такое своеобразное согласие, и не могу удержаться от улыбки.

– Лучшие люди города, коих народ выберет!

Ловлю озабоченность в глазах киевлянина и добавляю то, что он хочет услышать.

– Ну, и Великий князь Киевский, Дмитрий Александрович, конечно!

Произнеся имя среднего сына Александра Ярославича, я вдруг вспомнил о недавнем разговоре с женой и своем обещании подумать о хорошей партии для Катерины.

«Княжичу тринадцать, моей дочери пятнадцать! Почти ровесники! – В сознании начали связываться нити из разных клубков. – Вариант может быть неплохой, и жена будет довольна, и для киевлян дополнительная гарантия!»

Быстро все взвесив, дарю боярину еще одну тему для размышлений.

– Только вот о женитьбе княжича надо бы подумать хорошенько!

Сказав, тыкаю кобылу пятками и оставляю боярина поразмыслить в одиночестве.

Обрадовавшись возможности порезвиться, лошадь сразу же пускается в галоп и через минуту выносит меня на вершину холма. Отсюда с высоты открывается монументальный вид на бескрайнюю степь. До самого горизонта растекается бескрайнее зеленое море, а вершины холмов поднимаются в нем, как гребни пологих океанских волн. Вдали бликует на солнце извилистое русло реки, а в том месте, где оно изгибается петлей, видны стены острога Любеч.

Подъехавший Калида остановился рядом и указал на валы крепости.

– Так что, сначала в острог заедем?

Чуть в стороне от крепости мой взгляд различает соломенные крыши деревни, и, покачав головой, я киваю в их сторону.

– Нет, давай сначала на поселение глянем, а потому уж… – Не договорив, пускаю кобылу вниз по склону.

Часть 1. Глава 13

Конец августа 1263 года

Два десятка убогих полуразвалившихся землянок и заросшая травой нетронутая целина вокруг. Я смотрю на то место, где меня должна была встретить новая деревня с сытыми жизнерадостными жителями, и еле справляюсь с душащим меня гневом.

«Что же это такое?! – Мой взгляд еще раз проходится по развалинам и упирается в изможденного старика, сидящего прямо на земле. Направляю кобылу в его сторону, а в голове непрерывно идет анализ царящего вокруг запустения. – На разбойный набег непохоже. Крепость цела, значит, большинство должно было спастись. Что же тогда?! Болезнь, мор? Тоже не то! Нет ни кладбища, ни могил. Да и вообще, похоже здесь давно уже никто не живет! Почему?! Почему я ничего об этом не знаю?!»

Успехи последних лет приучили меня к победам, и вот так вот в одночасье столкнуться с провалом? Это обескураживающе! И ведь пока непонятно, это только одно поселение в таком состоянии или в реальности все деревни здесь, на юге, выглядят также, как эта. На бумаге и в отчетах результат был совсем иной.

Кроме злости и бешенства, в глубине души меня грызет стыд. Лесть, слава и собственная гордыня заставили поверить в то, что я выше обстоятельств, и любое дело мне по плечу. И вот! Я смотрю на результат трехлетних усилий и не могу поверить в увиденное.

Мой взгляд яростно хлестнул по лицу Куранбасы. Он – главное ответственное лицо за скупку полона и его перемещение на пустующие земли, но я не спешу разбрасываться обвинениями. Пусть я облажался, пусть «медные трубы» вскружили мне голову, но опыт никуда не делся, и он говорит мне, что торопиться с «казнью» не следует.

"Тем более, что с милостью я, кажется, уже поспешил!» – Мысленно издеваясь над самим собой, спрыгиваю с лошади и подхожу к старику.

Вслед за мной спешивается Калида, охрана и все, кто успел подъехать. Плотной толпой мы обступаем старца, но тот, словно не замечая появившихся чужаков, выглядит совершенно безучастным. Его отсутствующий взгляд на изможденным до крайности лице не смотрит ни на меня, ни на стоящих вокруг людей.

Осторожно трогаю его за плечо.

– Эй, старый! Что-то твоих односельчан не видно! Где они?!

– А?! Чаво?! – Приложив ладонь к уху, тот хрипит мне в ответ, и я склоняюсь к его лицу.

– Где все?! – Обвожу рукой пустующие землянки.

Старик на миг возвращается в реальность и, проведя взглядом вслед за моей рукой, разом выдыхает.

– Так нету никого!

Я жду продолжения, и он таки добавляет:

– Забрали всех!

– Кто?! – Зло вскрикиваю от нетерпения, потому как сейчас не в том состоянии, чтобы вести разговор в таком замедленном темпе.

Ответ приходит вновь с изнуряющей задержкой.

– Дык, откуда ж мне знать!

То ли старик совсем выжил из ума от голода и горя, то ли еще чего, но мне уже понятно – ясности от него не добиться. В голове вновь зароились самые разнообразные объяснения, от набега ордынцев до чумы или какой другой болезни.

Оставляю старика в покое и поднимаю взгляд на Куранбасу. Тот демонстративно-растерянно разводит руками, мол, я ни сном ни духом!

Наступившую грозовую тишину неожиданно нарушает голос проводника Тимохи.

Сдвинув шапку на затылок и настороженно покосившись на Куранбасу, он ошарашивает меня новостью.

– Так это, продали же всех!

– Кто?! Кому?! – Чувствую, как закипающая внутри ярость рвется наружу, и, еле сдержавшись, повторяю вопрос. – Кто продал?

Почувствовав мою плохо скрываемую злость, Тимоха уже не рад, что встрял, и невольно пятится от меня.

– Дак я что?! Я ничего! Кто тут чего мутит, не знаю!

– Ты чего несешь?! – Тут же насел на Тимоху Куранбаса. – За языком-то следи!

Обрезаю взглядом возмущение половца и подбадриваю проводника.

– Ты не тушуйся, Тимоха! Давай-ка поподробней и никого не бойся!

Получив поддержку, проводник воспрял духом.

– Я сюда караваны с невольниками вожу. Там завсегда старшим татарин Бейдар. В прошлом годе в эту деревню раза четыре заходили, а по зиме, когда в последний раз сюды полон привели, тута уже приказные от бояр черниговских ждали. Тоды всех пригодных для работы им и продали, а стариков да хворых здесь бросили. Из них тока вон тот дед и выжил!

Перевожу не сулящий ничего хорошего взгляд на Куранбасу.

– А ты что скажешь, дружок мой разлюбезный?! Как такое могло случиться?!

В моем голосе звучит такая неприкрытая угроза, что вокруг Куранбасы тут же образуется пустота. Все стоящие рядом поспешили от греха подальше отодвинуться от провинившегося.

Выпучив глаза, Куранбаса замямлил оправдания.

– Да я знать не знал! Поверь, господин, ни сном ни духом…!

Не найдя ни грамма сочувствия в моих глазах, он вдруг бухнулся на колени и завопил.

– Прости, господин, оплошность мою! Доверился дурным людям, а те и рады! Обманули меня супостаты. Обвели вокруг пальца!

В том, что Куранбасу можно обвести вокруг пальца, я очень сильно сомневаюсь, особенно по части денег. Что-что, а уж считать монеты он умеет, и три года успешной торговли тому доказательство.

Сейчас мне больше всего хочется врезать моему старому приятелю правой в ухо от всей души. Так, чтобы он рухнул кулем на землю и даже на десятый счет не поднялся. Хочется, но я сдерживаю эмоции. Бить на глазах у всех своего доверенного человека – это умаление мне в первую очередь. Мол, у себя под носом вора не увидел, так что уж про другие дела говорить! К тому же, коли Куранбаса виновен, так его не бить, а вздернуть надо на первом же суку!

Вешать старого приятеля мне все же не хочется, но понимание, что людей уже не вернуть, бесит собственным бессилием.

Как могу, пытаюсь мысленно успокоить разбушевавшиеся нервы.

«Может, в отместку пройтись огнем и мечом по боярским усадьбам! А что это даст?! Да, ничего! Только всех на Черниговщине против себя настрою. Они в своем праве были, людишек не крали, не с разбоя брали! Они честно уплатили, и с них спроса нет! Спрашивать надо с того, кто эту схему провернул!»

Поднимаю взгляд на далекие стены острога и осознаю простую истину.

«Без одобрения власти какому-то караванщику Бейдару такое было бы не спроворить! Он весь полон, что привел должен был по описи сдать, а принять его следовало коменданту острога. Ибо власть здесь одна – это мой острог и его комендант, Васька Стрый!»

Напрягаю память, пытаясь выудить оттуда все, что я знаю о нем.

«Он из корпуса Эрика Хансена, и его, как и всех, я лично на этот пост утверждал. – С трудом, но все же припоминаю лицо этого капитана. – Да, точно он! Из тверских мещан, закончил Заволжское училище, воевал храбро, живота не щадил, за то и был награжден капитанским званием».

Когда отправлял сюда комендантом, думалось, кто честно сражался, тот и во всех делах будет честен, а оно вон как вышло.

«Видать, не устоял Стрый против дьявольского блеска золотого тельца! – Стиснув зубы, бросаю взгляд в сторону острога. – Не устоял!»

Куранбаса все еще на коленях и, задрав голову, заискивающе смотрит мне в лицо. Полностью игнорирую его мольбы и киваю на него Калиде.

– Этого под стражу, старика накормить… – Мой зло-прищуренный взгляд застывает на стенах крепости. – А я поеду потолкую кое с кем!

Взлетев в седло, пришпориваю лошадку и с ходу бросаю ее в галоп.

***

Летит из-под копыт мягкая земля, стелется придорожный ковыль. Привычно пружиня в седле, пролетаю пару верст вдоль реки и, заскочив на крутой берег, осаживаю кобылу у открытых ворот крепости.

Два алебардщика, выставив свое грозное оружие, заступают мне путь.

– Кто таков?! Чаго надо?! – Орет один, что помладше, а второй уже тянет его за рукав, шипя ему в ухо.

– Сдурел, консула не узнаешь!

Оттянув своего напарника, он вытянулся во фрунт.

– Алебардщик первой роты второго Тверского полка, Ивашка Полоз, – Зычно чеканит он строго по уставу, – приветствует тебя, господин консул!

Позади нарастающе грохочут копыта, и сбоку от меня вдруг взвивается на дыбы жеребец. Плеть Калиды обрушивается на второго бойца, который все еще наставляет на меня алебарду.

– А ну, с дороги! Ты на кого оружье наставил, бестолочь! Запорю…!

Парень ошалело закрывается руками, и, спасая его от плети, я придерживаю разбушевавшегося друга.

– Остынь!

Дорога свободна, а тратить время на разборки я не собираюсь. Вновь пришпориваю кобылу, и та, ошалев от криков и блеска оружия, так рванулась вперед, что я едва удержался в седле.

Пролетев небольшой плац и возмущенно захрапев, она встала у крыльца бревенчатой избы со свежей соломенной крышей. Спрыгиваю с седла и в два прыжка взлетаю на крыльцо. Рванув ручку, врываюсь в сени и в нос сразу же бьет кислый запах браги.

«Все ясно!» – Понимание ситуации лишь добавляет злости, и я ударом ноги распахиваю дверь в горницу.

Маленькое мутное окошко еле-еле освещает дальний угол. Мой взгляд выцепляет сидящего за столом огромного мужика в исподней рубахе. На столешне краюха хлеба, миска с репчатым луком и салом, глиняная кружка. Под столом пузатый бочонок с сивухой.

– Ты кто таков?! – Злой пьяно-мутный взгляд уставился на меня. – Как посмел?!

«Так, оно может и лучше! – Бормочу про себя, понимая, что спьяну и в темноте капитан меня не узнал. – Так-то оно будет правильней!

– Пшел вон, песий сын! – Угрожающе зарычав, Стрый поднялся из-за стола и двинулся в мою сторону. Подпускаю его на дистанцию удара и впечатываю правый хук прямо в квадратный подбородок.

Грузное тело с грохотом валится на пол, а звук ударившегося о доски затылка возвещает о неизбежном сотрясении мозга.

«Это только в том случае, если он их еще не пропил!» – Кривлю рот в саркастической усмешке и подхожу ближе.

К моему злобному удовлетворению капитан очухивается довольно быстро.

Встав на четвереньки и помотав головой словно бык, он бешено захрипел.

– Убьююю!

Не давая подняться, носок моего сапога врезается ему под ребра. Одного удара не хватает, и только со второго туша коменданта вновь валится на пол.

Выдохнув, чувствую за спиной чье-то присутствие. Оборачиваюсь и вижу Калиду с парой стрелков. Все трое застыли в дверях, благоразумно решив не лезть под горячую руку.

«Это разумно!» – Усмехаюсь про себя и подхожу в растянувшемуся на полу коменданту. Жду секунд десять, прежде чем тот снова начинает подниматься. Присев, он вскидывает на меня окровавленное лицо.

– Ты кто?! – С трудом произносит он еле шевелящимся языком.

– Не узнаешь?! – Еще раз всаживаю свой кулак в его широкую физиономию.

В этот раз получилось не так удачно, и разбитые костяшки отозвались болью. Не обращая внимания, присаживаюсь рядом с лежащим капитаном.

– Это совесть твоя, Стрый, пришла! – Смотрю, как вместе с осмысленностью в глазах коменданта появляется страх.

Он, наконец-то, узнал меня и зашевелил окровавленными губами.

– Господин консул! Капитан первой роты алебардщиков второго Тверского полка приветствует тебя!

С усмешкой поворачиваюсь к Калиде.

– Видал, нашего училища школа! Хошь пьяный, хошь мертвый, а устав у него от зубов отскакивает!

Поднимаясь, киваю бойцам на лежащее тело.

– Приведите его в чувство и ко мне на допрос!

***

Я сижу за столом. Рядом Калида и ротный писарь с пером и листом бумаги. Напротив в окровавленном нижнем белье стоит бывший комендант крепости – Васька Стрый. Руки у него по-прежнему связаны, хотя с первого взгляда видно, что отрезвление уже наступило, и в его душе не осталось ничего, кроме стыда, раскаяния и чувства вины.

Поднимаю на капитана жесткий взгляд.

– Лучше все сам расскажи! Поблажек не обещаю, но хоть душу облегчишь!

Шмыгнув носом, Васька утер рукавом потек крови.

– Поблажек не ищу! Уж коль сам виноват, сам и отвечу!

Василий начал сбивчивый рассказ, из которого выходило, что примерно два года назад татарин Бейдар пригласил его на праздник по случаю благополучного завершения очередного перехода. Там он попечалился о нищенском положении сотника и сказал, что может помочь это исправить.

Стрый поинтересовался как, и Бейдар живо обрисовал ему картину. Мол, пару семей из полона продаем, а в бумагу пишем, что умерли от болезни! У ушлого татарина и покупатели тут же нашлись, и вообще все было на мази. Главный аргумент у него был такой – да кто этих людишек считает?! Десятком больше, десятком меньше, тверские богатеи не обеднеют, да и разбираться не будут!

Сначала продали пару семей, потом еще пяток. Поначалу татарин даже обещал возместить недостачу следующей ходкой, мол, на разницу в цене прикупит еще рабов, но вместо этого в следующий раз продали уже человек тридцать. Денег у Васьки стало много, но куда их тут тратить?! Кроме вина и браги не на что! Да и покоя на душе у коменданта больше не было. В общем запил Васька крепко, чем не преминул воспользоваться хитрый татарин. Капитан подписывал бумаги, не глядя, а вот жителей в деревне больше не становилось. Жадность довела Бейдара до того, что он продал всех, кто был в поселении, и последующий караван тоже продал целиком.

«А чего ж мелочиться, коли есть такой дурень, – меряю бывшего капитана злым взглядом, – который все подписывает и всю вину на себя берет!»

Теперь мне все ясно! Людей, конечно, жаль, их уже не вернуть, и тут ничего не поделаешь, времена ныне страшные, жизнь человеческая гроша ломаного не стоит. Потеря денег тоже не сильно волнует. Деньги дело наживное, и если повезет, то все, что украдено, вытрясем из татарина, когда поймаем, а вот время…! Жизнь коротка и хотелось бы увидеть результат своих замыслов воочию.

Отбросив эмоции, пытаюсь отнестись к потерям философски.

«Того времени, что мне отпущено, все равно не хватит, чтобы увидеть конечный результат, а у истории свой временной отсчет. Для истории главное процесс! Чтобы он шел в правильном направлении и не сворачивал с выбранного курса!».

Я уже почти совсем успокоился, и единственный вопрос, который до сих пор меня беспокоит, это участвовал ли кто-нибудь еще кроме Стрыя в махинациях Бейдара. Другими словами, получал ли Куранбаса или кто из командования корпусом свою долю за прикрытие.

Поэтому, едва Васька закончил свою исповедь, спрашиваю его напрямую.

– Получал ли еще кто-нибудь деньги от татарина, кроме тебя, или может ты сам делился с полковником или командором?

– Неее! – Испуганно тянет Стрый. – Да коли бы датчанин узнал, так он бы меня собственными руками забил бы насмерть. Он же бешеный черт, да и полковник наш Фрол Давыдыч такой же!

«Ладно! – Облегченно выдыхаю. – Одной бедой меньше!»

Был ли в доле Куранбаса, комендант вряд ли мог знать, но я все же спрашиваю.

– А Куранбаса…?! Татарин часом не обмолвился, что тот тоже в доле?!

Стрый лишь пожал плечами.

– Да вроде нет! Не помню! Я ж завсегда пьяный был!

«Понятно!» – Бормочу про себя, хотя все наоборот. В отношении Куранбасы никакой ясности как раз нет.

Даю знак страже вывести задержанного и, как только за ними закрывается дверь, поворачиваюсь к Калиде.

– Что скажешь?

Тот не задумывается ни на секунду.

– Повесить сукиного сына прямо на плацу! Чтобы каждый боец видел, чем воровство и пьянство заканчивается!

Не отвечаю ему сразу. Человек из другого более гуманного века все еще живет во мне, и он пытается найти оправдательные мотивы.

«Васька Стрый герой, живота своего не щадивший за дело твое! Он достоин снисхождения!»

Я сегодняшний, загрубевший душой и телом, смотрю на все сквозь призму рациональности и суровой действительности. Доводы мои просты, но неопровержимы.

«Все это в прошлом, а сегодня Васька – алкаш, вор и пропойца! Прощать его нельзя, люди не поймут, а наказать помягче… Как?! Каторги тут нет, исправительных лагерей и подавно…! Заточить в порубе… Так уж лучше казнь, чем в темноте и сырости заживо гнить!»

Подумав, киваю писарю.

– Запиши! За воровство и нерадение службе своей приговариваю Ваську Стрыя к казни перед строем.

Сказав, поднимаю тяжелый взгляд на Калиду.

– Вешать не будем! Чай не пес шелудивый, а капитан, хоть и разжалованный! Заслужил умереть достойно, от железа! Пущай голову ему отрубят, как и положено служилому человеку.

Калида спорить не стал, и я поднялся.

– Ладно, коли с этим закончили, то пойдем-ка посмотрим во что тут рота превратилась при таком командовании!

Выходим на крыльцо, и я смотрю на выстроенную полусотню бойцов. Это утвержденный мною гарнизон малых крепостей на границе степного пояса. Два десятка конных стрелков и смешанный пехотный взвод. Смешанный, потому как в таком взводе либо стрелки довооружались алебардой, либо алебардщики арбалетом или громобоем.

Такая полусотня, засевшая за валами крепости, могла оттянуть на себя до полутысячи идущих в набег степняков. Здесь же, в крепости, по моему замыслу, должны были укрываться и переселенцы в случае налета.

«Кто ж знал, что вместо защиты, они…!» – Мысленно крою в сердцах всех казнокрадов, превращающих самый идеальный план в говно.

Спускаюсь по ступеням крыльца и иду вдоль строя. Настроение у меня хуже нет, и первое впечатление такое же.

«Не бедствуют они тут! – Зло бурчу про себя. – Ряхи сытые, да и животы вон понаели! На казенном харче так не отожраться. Грабят поди соседей!»

Последнее предположение мне не понравилось, но разбираться еще и в этом сейчас нет ни желания, ни времени. Сейчас надо решить, что делать с гарнизоном крепости. Вглядываюсь в лица бойцов и оцениваю амуницию. Арбалеты у многих без должного ухода, одежда не стирана, да и сами бойцы заросшие как бродяги. В общем не гарнизон крепости, а тати ночные.

«Расформировывать надо часть и на перевоспитание отдавать в «хорошие руки». – Это пока все, что приходит мне в голову, и тут вдруг мой взгляд натыкается на бойца, разительно отличающегося от всех прочих. Тегиляй чистый, исправный и сидит как влитой. Сапоги начищены, подбородок выбрит, волосы подстрижены, и даже шлем сияет на солнце свежей полировкой.

Останавливаюсь перед ним.

– Кто таков?! – В моем голосе звучит вся злость и разочарование сегодняшнего дня.

Задрав подбородок, боец рапортует строго по уставу.

– Десятник первой конной сотни Козимовского полка Дорпат Обруч!

Козимовский полк назван так в честь своего первого легендарного командира Козимы Гороха. Сам Козима, к несчастью, помер после возвращения из Западного похода. То ли старые раны доконали, то ли болезнь какая приключилась. В этом времени вообще, люди долго не живут. Мало кто дотягивает до пятидесяти, так что я в свои пятьдесят три уже могу рассчитывать на народное прозвище старый.

Это отступление пронеслось в моей голове, пока я оценивал выправку бойца. Удовлетворенный увиденным, задаю еще один вопрос.

– Откуда будешь? Где учился?

– Нее! – Мотает он головой. – Я грамоте не обучен. Из крестьян я вольных. Мы под острог Калужский пришли с юга. Тамо я в полк и нанялся.

– Как же ты до десятника дослужился, коли неграмотный? – Выражаю недоверчивое удивление, и Дорпат, стесняясь, отвечает.

– Дак, еще полковник Козима присвоил. Сказал не грамотность десятника делает, а усердие в службе!

С улыбкой оборачиваюсь к Калиде.

– Видал?! Узнаю Козиму, не больно покойный ученость-то жаловал!

Не отреагировав на мою сентиментальность, Калида бросил хмурый взгляд на бойца.

– Что же ты десятник отряд свой запустил?

– Виноват! – Гаркнув, Дорпат вытянулся во фрунт. – Не приложил должного старания!

То, что парень не оправдывается и не ссылается на общий развал и пьянство командира, мне нравится. Значит, привык за себя и дела свои отвечать.

Глянув еще раз ему в глаза, неожиданно принимаю решение.

– С сего дня ты командир гарнизона! Через месяц приеду проверю! Справишься, будешь капитаном, а нет, так вслед за Васькой башку свою на плаху положишь!

Вспыхнувшие глаза парня говорят мне, что он справится, и рубить еще одну голову не придется.

На этом разворачиваюсь и иду обратно к командирской избе. На ходу подзываю к себе Калиду.

– Оставь этому Дорпату пару наших бойцов на подмогу, и с ним самим беседу проведи. Накажи строго, пусть не церемонится, и за любое неповиновение карает безжалостно! – Помолчав и вспомнив все сегодняшние события, добавляю: – Вот еще что, Куранбасу выпусти! Дай ему охрану, и пусть он привезет мне этого ушлого татарина Бейдара! Тока живого пусть привезет! У меня к нему пара вопросов будет.

Часть 1. Глава 14

Середина сентября 1263 года

Узкий серп луны вышел из-за тучи и осветил ведущую к городским воротам дорогу. В неверном серебряном свете я с трудом, но все-таки различаю растянувшуюся вдоль обочины цепочку стрелков.

Они уже у самых ворот, но тяжелые створки по-прежнему наглухо закрыты. Не выказывая застывшего во мне напряжения, молча смотрю на темный город и излучаю абсолютную уверенность в успехе.

Внешнее спокойствие дается мне практически без усилий, сказывается многолетний опыт. Никому и никогда не показывай того, что творится в твоей душе! Таков мой главный постулат, которому я следую и сейчас, хотя на душе у меня очень и очень неспокойно.

Боярин Ярима Истомич принял мое предложение и после детального обсуждения вернулся в Киев. Он должен был подбить народ киевский на бунт, а я, соответственно, войти в город и принести туда покой и порядок. Так планировалось, но неделю назад от него примчался гонец с неутешительным известием. Поднять народ на мятеж боярину не удалось, как не удалось и склонить боярское большинство к мысли о вступлении в Союз. Суровый нрав князя в городе был хорошо известен, и многие опасались, что когда Ярославич вернется из Орды, то даже боярское звание не спасет от казни. Вести о том, что Александр в Киев уже не вернется, большинство не поверило или поверило, но предпочло дождаться сему более убедительных доказательств.

Ждать ноября с войском в поле я не мог уже по той причине, что в январе у меня в Твери выборы, съезд князей и Земского собора. К этому событию надо было готовиться, а не сидеть тут в лагере в ожидании невесть чего.

В общем, я решил поторопить события. С той мыслью, что мои войска в городе уж точно поспособствуют народу киевскому в усвоении разумных доводов, я написал боярину, чтобы он со своими людьми открыл ворота моему отряду.

Пока корпус Соболя спешно двигался к городу, гонцы сновали от меня к Яриму Истомичу и обратно. Тот отбрыкивался как мог от сего «почетного» поручения, но я был неумолим. В конце концов, боярин согласился, и вот сейчас я жду от него исполнения обязательств.

Основные силы корпуса примерно в дне пути от города, дабы киевляне не всполошились раньше времени. Здесь у стен Киева пока только полк конных стрелков Бо’яна Руди и бригада разведки Еремея Стылого.

Бо’ян, как и Калида, стоит сейчас рядом со мной. Постукивая камчой по своей ноге, он выражает свое нетерпение, и этот звук чертовски меня бесит.

Бросаю на полковника суровый взгляд, и тот понимает меня без слов. Стучать он перестает, зато начинает мять в руках свою плеть, издавая еле слышный кожаный скрип. Этот звук раздражает не меньше, но я уже не связываюсь с Бо’яном, а просто пытаюсь абстрагироваться от посторонних звуков. В текущей напряженной ситуации булгарина проще убить, чем добиться от него полной тишины.

Да, Бо’ян из волжских булгар! Есть у меня и такие экзотические экземпляры. Пришел он в Тверь лет десять назад и нанялся в бригаду Ваньки Соболя. На коне парень сидел так, словно родился кентавром, науку военную впитывал на ходу и путь от стрелка до сотника прошел быстро. Дальше дорогу ему закрыл единственный, но жирный минус в его характере – горячность и крайняя склонность к эмоциональным и авантюрным поступкам. По этой же причине я долго сомневался давать ему полк или нет, но Ванька Соболь так любил этого булгарина за лихость и отчаянную смелость, что поручился за него. Теперь вот он раздражает меня посторонними звуками и не дает сосредоточиться.

С каждой минутой я нервничаю все больше и больше. Ворота по-прежнему закрыты, а приближающийся с каждой минутой рассвет грозит раскрыть киевлянам весь мой коварный замысел.

Пять сотен конницы не спрячешь в одночасье, да и вся затея пойдет коту под хвост.

«Что тогда делать?! – Пытаюсь сходу перестроиться. – Штурмовать мать городов русских? Чтобы потом мое имя полоскали в ряду еще одного разорителя Киева!..»

Вот этого мне совсем не хочется. Деревянные стены киевского кремля не представляют серьезного препятствия, но их бомбардировка неминуемо приведет к пожару и на Подоле (низинная часть исторического центра города), что в условиях штурма грозит полным уничтожением города. Именно эту мысль я и пытался донести до боярина Ярима Истомича в своих посланиях, убеждая его, что, открыв ворота, он станет не предателем, а спасителем родного города.

«Очень надеюсь, что мне это удалось!» – Бормочу про себя, не спуская глаз с городских ворот.

Восток уже начал сереть, а значит, в слободах скоро начнется утренняя суета. Нынче встают рано, еще засветло, дабы застать максимум дневного времени.

Все эти мысли терзают мне мозг, но тут вдруг из темноты появился посыльный от разведки.

– Господин консул, – запыхавшись с бега, он тяжело перевел дыхание, – полковник Стылый передает, что ворота открыты и взяты под охрану! Передовой дозор уже в городе!

«Твою ж мать! – Выругавшись, вцепляюсь взглядом в далекие створки ворот. Они по-прежнему кажутся закрытыми, но я уже понимаю свою ошибку. – Чтобы просочиться десятку бойцов, распахивать их настежь не надо, достаточно и щели!»

Повернувшись к булгарину, нахожу его горящие глаза.

– Ну что, пришло твое время, Бо’ян! Тока смотри, еще раз говорю, народ киевский без нужды не трогать и дома не зорить!

– Есть, господин консул! – На выдохе отвечает булгарин, взлетая в седло. – Сделаем в лучшем виде, не изволь беспокоиться!

Провожая его взглядом, качаю головой.

«Это-то как раз и беспокоит!»

Не успевает полковник растаять в темноте, как ночь тут же наполняется топотом копыт. От березовой рощи за моей спиной и распадка, что ближе к Днепру, появляются всадники и, стремительно набирая ход, несутся к городу.

У первых же построек конная лава делится на отдельные сотни и захлестывает улицы Подола пятью грозными потоками.

Показавшиеся было на шум киевляне тут же шарахаются обратно, но конница не обращает на них внимания и рвется вверх по склону к кремлю и Верхнему городу.

– Ну что ж, – обращаюсь к Калиде, – кажется, и нам пора!

Не дожидаясь ответа, трогаю кобылу и бодрой рысцой правлю к городу. Калида с полусотней конных стрелков следует за мной.

Свежеубранные поля сменяются белеными хатами, и чем ближе мы подъезжаем к Вышгороду, тем ряды домов становятся все плотнее и плотнее. Дальше беленая глина стен и солома на крышах уступает место полноценным бревнам, и почти сразу же открывается вид на распахнутые настежь ворота Вышгорода.

Их темное нутро встречает подозрительной тишиной, и Калида с передовым десятком тут же выезжает вперед. Я не возражаю, и здравомысляще придерживаю кобылу.

«Ничто так не повышает осторожность и рассудительность, как хороший удар копьем в живот!» – Издевательски насмехаюсь над самим собой. После последнего ранения мой боевой запал, действительно, изрядно поугас.

Впереди петляет кривая улица, слева и справа высятся глухие заборы, за которыми темнота и настороженная тишина. Отовсюду веет угрюмой враждебностью, но людей на улицах почти не видно. Мой приказ не трогать горожан, не поджигать и не зорить дома сработал на все сто. Попрятавшиеся по норам киевляне предпочли затаиться и не лезть наперед, раз их не трогают. Весь город замер, как осиный улей: только тронь – и разгневанный рой вырвется на улицы. Бездумно, с отчаянным самопожертвованием встанет каждый мужик за свой дом и семью, но пока ворвавшийся смерч не касается его хаты, он будет до последнего сидеть и ждать – авось пронесет!

Смотрю на пустые улицы и понемногу успокаиваюсь. Все-таки на душе было тревожно. Ведь если бы расчет на внезапность и «хатоскрайность» киевлян не сработал, то сейчас у меня перед глазами была бы совсем другая картина. Заваленные трупами улицы, горящие дома и висящий в воздухе отчаянный женский вой. Все это я уже видел при штурме городов Польши, Богемии и Германии, и меньше всего мне хотелось бы устроить подобное в Киеве.

Лошади проносятся по пустой улице, и мы вылетаем на площадь перед кремлем. Здесь уже шумно и прямо скажем тесновато. Небольшое пространство все забито нашей конницей, столпившейся у закрытых ворот кремля. Где-то там впереди, судя по крикам, идут переговоры, а большинство попросту скучающе сидит в седлах.

Понимаю, что это обратный эффект примененной тактики. Конные отряды промчались через спящий город, не встречая сопротивления, и первые же закрытые ворота заставили всех скопиться на площади.

Действительно, а что делать?! Разворачивать штурм, как учили? С баллистами, громобоями и прочим…? Такого приказа не было. Лезть без прикрытия на стены тоже неохота, вот и базарят с теми, кто внутри, надеясь договориться без боя.

«Твою ж мать! – Испуганно верчу головой вокруг. – Эта площадь больше всего похожа на капкан! Если сейчас начнут палить со стен, то наложат тут трупов немало!»

Подавив собственную нервозность, кричу Калиде:

– Давай живо убирай бойцов с площади! Пусть отходят за ближайшие дома и спешиваются!

Калида отреагировал мгновенно, и его гонцы тут же потекли сквозь толпу в поисках сотников и десятников. Через пару томительных минут обратное движение все-таки началось.

Смотрю, как стрелки откатываются назад, занимая улицы и дворы ближайших домов, а сам двигаюсь в противоположном направлении. У самых ворот стоит группа всадников и на повышенных тонах ведет переговоры с кем-то скрывающимся за зубцами башни.

– Отворяй ворота, и живы останетесь! – Горяча коня орет Боян, а в ответ ему несется со стены.

– Ты кто такой, пес бродячий?!

– Сам ты пес! – Посылает проклятия киевлянам Стылый. – Спускайся сюда, я тебе твой поганый язык отрежу!

Слушая эту перебранку, смотрю на стены и вижу, как пустующие проемы бойниц занимаются лучниками.

«Кажется, в кремле попросту тянут время, и я был прав по поводу западни!»

Словно в подтверждение моих мыслей с башни летит проклятие.

– Сдохни, тварь!

И вслед за ним со всех бойниц начинают сыпаться стрелы.

Ощущаю лишь стремительный шорох накрывающего меня щита, и вслед за этим удар стрелы сотрясает воздух.

«Фу ты!» – Облегченно выдыхаю, косясь на двух телохранителей, закрывающих меня с обоих сторон.

– Отходим! – Заорал мне прямо в ухо Калида, заслоняя меня своей мощной фигурой.

Слышу вокруг крики раненых, и дикое ржание лошадей, но большинство всадников уже отошло под прикрытие домов и не попало под предательский огонь.

Пара мгновений суеты, и мы уже отъехали на безопасную дистанцию. Стены кремля вроде бы еще совсем рядом, но для стрел мы уж вне убойной досягаемости.

«Именно поэтому огнестрел при всей своей громоздкости и медлительности вытеснил луки и арбалеты! – Мой аналитический склад ума вне зависимости от опасности ситуации тут же отреагировал злой иронией. – Будь у противника даже наши громобои, сейчас бы завалили площадь трупами!»

С угла выходящей на открытое пространство улочки смотрю на опустевшую площадь. На ней уже почти никого не осталось. Раненых успели оттащить в безопасное место, а убитых нет и вовсе.

Все конные сотни отошли вглубь улиц, а на площади я вижу лишь двоих: Бояна и Стылого. Эти двое, отмерив дистанцию от ворот шагов в полста, отдали коней ординарцам, а сами остались стоять под ливнем стрел, отвечая стрелкам на стенах отборной бранью и обидными прозвищами.

У обоих хорошая броня, добытая в бою или купленная за свой счет. Это не чета казенным тегиляям! На голове – шлем с койфом, грудь и спина закрыты кованой кирасой, на руках и ногах – кольчужные рукава и шосы. Все это усилено наплечниками, наколенниками и круглым кавалерийским щитом в левой руке. С такой защитой можно и покуражиться. Ранить могут, но убить... Разве что как Ахиллеса в пятку!

Я знаю, что еще с тех времен, когда оба они служили под командой Ваньки Соболя, между ними шло негласное соперничество. Кто быстрее на коне промчит, кто точнее попадет в цель, кто ловчее приказ выполнит – вот и сейчас, вроде бы, не юнцы уже, а случая покрасоваться не упустили.

Стоя под смертоносным градом и подзуживая друг друга, они отбивают щитом и свободной правой рукой все летящие в них стрелы.

Глядя на эту неподобающую командирскому званию браваду, Калида грозно забурчал:

– Закончится бой, я им обоим всыплю так, что мало не покажется.

Молча кивнув, соглашаюсь с другом, но все же добавляю:

– Тока не свирепствуй, дружище! Не забывай, что они своим бахвальством львиную долю стрел на себя стянули, и тем, возможно, жизнь кому-нибудь из своих бойцов сохранили.

Калида на моим слова только поморщился.

– Ну что ты их выгораживаешь! – Он с досады сплюнул. – Им бы десятком командовать и то выше головы! Кабы не ты, много бы они своей бравадой жизней сохранили?!

Тут Калида прав, за то, что устроили столпотворение на простреливаемой со всех сторон площади, оба достойны наказания, но «рвать погоны» я с них не буду. Наград лишу, наору, может в морду дам, но разбрасываться такими кадрами не следует! Кадры надо воспитывать, люди идеальными не рождаются!

Пока мы с Калидой препирались, на стенах кремля, видимо, решили не тратить впустую стрелы и угомонились. Лучники скрылись за зубцами бойниц, а я подозвал все еще стоящих посреди площади полковников.

– Ну-ка, ко мне оба!

Грохоча железом, полковники поспешили на зов и замерли в шаге, с трудом скрывая довольные улыбки.

Смотрю на них и понимаю, что тратить сейчас слова дело пустое, и кулаки тоже не помогут. Чтобы я ни сказал, они пропустят мимо ушей, а в памяти останется только адреналин в крови, восторг и преклонение бойцов перед удалью своих командиров.

«Может, Калида прав, – мелькнула на миг мысль, – разжаловать обоих! А кого на их место…?!»

Вопрос даже в мыслях повис в воздухе, и я выругался про себя:

«Вот дерьмо! Ладно, будем работать с тем, кто есть! Только таким безбашенным рубакам, как эти двое, для прочистки мозгов нужна суровая пилюля. Как говорится, убить, чтобы не убило, но напугало до усрачки! Только тогда на пользу пойдет!»

Одеваю на лицо самое жесткое выражение и обращаюсь к Калиде:

– Значит так! Этих обоих в кандалы! Бригаду разведки возьмешь на себя, а командиром полка временно назначаю, – нахожу глазами сотника первой сотни и тыкаю в него пальцем, – вот его!

Наблюдаю немую сцену и усмехаюсь про себя.

«Ревизор отдыхает!»

После секундной заминки Калида кивает охране, и мои телохранители быстро вяжут обоих командиров. Те не сопротивляются, только по-детски пытаются оправдаться.

– За что, господин…?! – Разом посерев лицом, кричит Стылый, и ему вторит ошалевший от неожиданности булгарин.

– Да мы за тебя в огнь и в воду! За что…?!

На миг фокусирую на себе глаза обоих и разом обрезаю их вопли.

– За что?! Вот вечером приду, и вы мне на этот вопрос сами ответите. Ответите верно, помилую, а нет, тоды точно не место вам в моем войске. Выгоню поганой метлой!

От сказанных слов все замерли, но полный смысл всего произошедшего, я уверен, уловил лишь Калида.

Усмехнувшись про себя, жестом показываю застывшей охране: «Уводите, чего встали!»

***

Солнце уже в зените. Несмотря на сентябрь, еще по-летнему жарко, и я сижу в тени навеса на каком-то дворе ближайшего к площади дома. Кремль оцеплен, но штурма я пока не начинал. Там в крепости сотни две-три дружинников, дворовые да бабы, включая княгиню Александру Брячиславну и троих ее детей.

Коли идти на штурм в лоб без подготовки, то потери неминуемы, а коли дождаться подхода артиллерии, то пожар в кремле и ненужные жертвы гарантированы.

«Дилемма!» – Мысленно пробурчав, уже в который раз не могу прийти к однозначному решению.

Можно, конечно, подождать! Рано или поздно защитники кремля сдадутся, но такой вариант мне тоже не нравится. Во-первых, это может продлиться и месяц, и два, а у меня нет времени здесь рассиживаться, мне надо возвращаться в Тверь. Во-вторых, морить голодом женщин и детей как-то тоже не комильфо! Славы доброй не принесет.

– Изволь, господин консул, кваску нашего испробовать! – Дородная хозяйка дома с радушной улыбкой на устах поставила передо мной крынку с квасом.

Благодарю ее, но пробовать не спешу. Хрен их знает этих киевлян! На лицах улыбки, а что там в душе – один бог знает. Потравит еще!

Вообще, горожане уже обвыклись к нежданным чужакам, но все ж глядят с недоверчивым непониманием. Грабить не грабят, полон не берут, дома не жгут, а чего тоды пришли?! По нынешним меркам непонятно! Тем не менее те, кто посмелее, уже на улицах: торгуют, выспрашивают: «Кто такие, чего пришли, зачем?»

Мне нужно было взять власть в городе тихо и полюбовно, и ведь почти получилось. Обломались на последнем шаге!

С досадой смотрю на стены кремля, на ворота, и тут мне приходит в голову мысль:

«Сами ворота на вид крепкие! Дубовые, обшитые бронзой, тараном не прошибить... Это если они завалом изнутри подперты, а если нет… – Прищурившись, оцениваю взглядом ворота. – Тогда, их самое слабое место – петли!»

Часть 1. Глава 15

Середина сентября 1263 года

Две сотни арбалетчиков, спрятавшись за сколоченными щитами, выдвинулись на прицельную позицию и не дают защитникам даже носа высунуть из бойниц.

Рядом со мной шестеро стрелков, у каждого из них в руках полуторалитровое ядро для баллист, начиненное порохом. Каждое ядро в сетке с крюком, и, нарисовав на песке ворота, я объясняю парням куда надо вбивать крюки.

– Вот смотрите, – рисую им места, где обычно крепятся петли ворот, – заряды должны быть, как можно ближе к петлям. Уяснили?!

Получаю утвердительные кивки и дружный ответ:

– Понятно, господин консул!

После этого оцениваю взглядом еще двадцатку бойцов, стоящую рядом с толстым восьмиметровым бревном. Оно обвязано так, чтобы каждый из двадцати штурмовиков мог ухватиться за веревочную петлю и приложить максимум усилий.

Получаю от их десятника рапорт о готовности и даю отмашку.

– Ну, с богом!

По команде арбалетчики перестраиваются в три линии, делая и без того плотный обстрел бойниц практически непрерывным. Такой огонь не дает защитникам кремля ни одного шанса нанести прицельный выстрел, и, пользуясь этим, минеры рванули к воротам.

Смотрю, как они бегут, растянувшись в две линии, не обращая внимания на те редкие стрелы, что все-таки летят в них со стен. Не сдержавшись, морщусь с досады, когда одна из них каким-то немыслимым способом все-таки достигает цели.

Крайний в левой тройке боец вдруг с криком падает на землю, хватаясь за торчащую из ноги стрелу. В полном соответствии с приказом его товарищи продолжили бег к воротам, а за раненым выдвинулась тройка подготовленных для этого санитаров. Прикрываясь большими, сколоченными из толстых досок щитами, они добрались до раненого и начали оттаскивать его из зоны поражения. Эта возня с раненым привлекла к себе все внимание стрелков на стенах, позволив остальной пятерке минеров благополучно добраться до ворот.

Приладив свои заряды в районы петель, они подожгли запалы и тут же бросились обратно. Все пятеро были примерно на середине площади, когда прогремел взрыв. Когда-нибудь в будущем взрыв пяти шаров с неочищенным порохом не произведет впечатления, но сегодня это было сродни обрушению неба на землю. Грохнуло так, что земля вздрогнула под ногами, и, кажется, весь город Киев шатнуло из стороны в сторону.

Бойцы вокруг меня хоть и были готовы к взрыву, но все равно аж присели и слегка оглушенные застыли в ступоре. Воротную башню заволокло черным дымом с рыжими языками пламени, а по всей площади растекся серый вонючий туман.

Понять, насколько разрушительным был взрыв еще невозможно, и я жду, пока пороховая дымка рассеется.

Несколько томительных мгновений, и в разрывах серой пелены уже видно, что башня осталась цела. Несколько покосилась, но в целом, выдержала, а вот ворота, как я и ожидал, сорвало-таки с петель. Взрыв вырвал ворота с места, но сцепленные тяжелым запором дубовые створки не рухнули вниз, а расклинились в воротной арке, по-прежнему перекрывая проход.

К такому исходу я тоже подготовился и командую бойцам с тараном:

– Пошли!

Подхватив тяжелое бревно, двадцать стрелков сорвались с места и побежали к воротам. Защитники на стенах все еще ошарашены взрывом, и ни одна стрела не встречает бегущих.

С полного разгона таран врезается в ворота, разваливая их на две части и обрушивая разбитые створки вниз.

Стоящие наготове отряды встречают это успех радостным ревом, и боевой клич Твери гремит над площадью.

– Твееерь! Твееерь! – Надрывая свои луженые глотки, конные сотни срываются с места в галоп и на полном скаку врываются в темное нутро обгоревшей воротной арки.

На мгновение клич стихает, но тут же вспыхивает вновь вместе с лязгом железа, но уже изнутри кремлевской стены.

***

В приемной горнице княжего терема жарко и душно. Рассевшиеся по лавкам бояре потеют и сопят нервным дыханием. Десятки толстых горящих свечей добавляют еще жару, а маленькие оконца хоть и открыты, но так невелики, что неспособны принести вовнутрь уличную прохладу.

Гремя железом, первыми в палату входят мои телохранители и застывают по бокам распахнутой двери. За ними вхожу я и, не останавливаясь, иду между двух боярских рядов. Охрана не следует за мной, а остается у входа. Это стоило мне серьезного спора с Калидой. Тот категорически настаивал на том, чтобы стража не оставляла меня одного ни на минуту.

– Мы только что взяли штурмом этот город! – Убеждал он меня. – У многих из сидящих в зале от нашего оружия погибли близкие, а может и сыновья. А вдруг кто-то из них не сдержит эмоций и попробует отомстить?!

Я со всем соглашался и отбивался лишь одним аргументом.

– Ты хочешь, чтобы я пришел на встречу с женщиной окруженный со всех сторон охраной?! Чтобы потом все зубоскалили, мол, консул Твери испугался киевской княгини?!

В конце концов все закончилось, как и всегда, Калида плюнул и сказал: «Поступай как знаешь, но меня потом не вини!» Будто я когда-нибудь его хоть в чем-то винил!

Теперь вот шагаю под прицелом хмурых насупленных взглядов и чувствую, как неприятно заныла зажившая на левом боку рана. Словно бы напоминая: вот к чему приводит твое легкомыслие!

«Пожалуй, Калида был не так уж и неправ! – Постфактум соглашаюсь со своим другом. – Вон тот мордатый вполне мог припрятать ножичек за голенищем!»

Ничего удивительного, ведь еще несколько часов назад на площади кремля шел бой. Короткий, но яростный и злой! Хотя с того момента, как мы ворвались во внутренний двор, сопротивление было обречено.

Защитники сломались окончательно, лишь когда я въехал в кремль и громогласно пообещал всем, кто сложит оружие, сохранить жизнь. Это послужило финальным гонгом, и оставшиеся княжеские дружинники побросали мечи и копья на землю.

Во избежание ненужных эксцессов я приказал запереть всех пленных на конюшне, занять башни и стены, но входить в княжий терем запретил.

«Не стоит излишне злоупотреблять силой и пугать женщин да детей! – Подумал я тогда. – Лучше поговорить в более спокойной обстановке!»

Послав к княгине боярина Яриму Истомича, я настоятельно посоветовал той немедленно собрать именитых людей киевских на заседание думы. Княгиня благоразумно послушалась, и сбор городского совета подействовал успокоительно на всех. На саму Александру Брячиславну, на бояр да и на весь остальной народ киевский. А что!.. Не грабят, не убивают, думу вон собирают, значит, все как обычно, волноваться не о чем!

Я пришел, когда все уже собрались и расселись по своим местам. Специально заставил их ждать, дабы не расслаблялись совсем и четко понимали, кто тут ныне заказывает музыку.

Сейчас вот иду между боярских рядов, не показывая и доли одолевающих меня сомнений. Привычно излучаю внешнюю уверенность и холодное презрительное равнодушие. Мой взгляд оценивающе скользит по красным напряженным лицам бояр, на ходу отмечая о многом говорящие мелочи. Почти все присутствующие в зале стараются не смотреть на сидящую в княжеском кресле княгиню, а вот меня рассматривают с интересом и не стесняясь. О чем это говорит? Да все просто! Именитые бояре Киева пришли сюда поторговаться, но только за себя, а судьба княжеского семейства их уже не интересует. Княгиню Александру Брячиславну и ее детей киевское боярство уже списало со счетов и полностью отдало на мой откуп.

«Таков неписанный закон! – Хмыкаю про себя. – Имущество проигравшего отходит победителю, а жена и дети в этом беспощадном мире всего лишь часть этого самого имущества!»

В целом я даже рад такому настроению собрания, ибо чем меньше будет у княгини Александры поддержки, тем проще мне будет с ней договориться. И не то чтобы я желал княгине или ее детям зла, нет! Просто кое-что ей неизбежно придется принять, и чем меньше она будет сопротивляться, тем меньше мне придется на нее давить.

С каждым шагом я все ближе и ближе к креслу княгини, и мне уже видны ее глаза, в которых читается жгучая смесь ненависти и презрения.

«Что ж, – тоже примиряюсь с неизбежным и позволяю себе немного иронии, – она имеет на это право, ведь это я захватил ее город и, как она думает, угрожаю ей, ее детям и ее благосостоянию!»

Остановившись в паре шагов, кланяюсь княгине в пояс.

– Приветствую тебя, княгиня Киевская, и желаю тебе многие лета!

В ответ получаю неприкрытую грубость и вызов.

– Тебе, гость незваный, я того же пожелать не могу!

В палате тотчас же зазвенела такая напряженна тишина, что я услышал жужжащую под потолком муху. Все ждали от меня гнева на откровенный вызов, но я лишь иронично улыбнулся.

– Чем же я заслужил такую нелюбовь, княгиня?!

Этим вопросом я специально даю ей возможность ступить в расставленную ловушку, и она с горяча подставляется.

– Чем?! Ты еще спрашиваешь…?! Не ты ли воспользовался отсутствием мужа моего и ворвался в мой город татем непрошенным?! Не твои ли вои жгут и грабят град русский, яко ордынцы поганые?!

Она эмоционально мешает все в кучу, из которой я выбираю лишь то, что мне удобно.

– Твой город…?! Так ведь град Киев не тока твой али мужа твоего, но и вот этих именитых людей, что здесь собрались, – обвожу рукой почтенное собрание, – и всего народа киевского. Отчего бы тебе, пресветлая княгиня, не спросить народ свой, может скажется, что не такой уж я и незваный гость. Может люд киевский ждал меня с надеждой на защиту, кою муж твой не в силах дать народу многострадальному.

Мои слова рождают у княгини рой подозрений, и она бросает затравленный взор на боярские лавки. Ее глаза говорят ей одно, но она не хочет этому верить, и в голосе ее появляется истерическая нотка.

– Лжа в словах твоих, Фрязин! Никто тебя сюда не звал и защиты твоей не искал!

– Нехорошо, пресветлая княгиня, огульно обвинять меня во лжи! Не подобает званию твоему. – Убираю улыбку с лица и добавляю в голос металл. – Чем обвинениями пустыми бросаться, давай лучше спросим людей именитых, киевских. Чего хотят они?!

Резко обернувшись, обвожу бояр ледяным взглядом.

– Пусть каждый из вас поднимется и скажет, чего он хочет! Чтобы в Киеве все оставалось по-прежнему, чтобы он один одинешенек стоял против степи разбойной, али чтобы весь Союз городов Русских встал у него за спиной, и сила Союза того от невзгод и разбоя ордынского град сей уберегла?!

Сказав, нахожу глазами боярина Ярима Истомича и впечатываю в него вопрос:

– Давай начнем с тебя, боярин. Поднимись и скажи обществу, какой доли желаешь граду Киеву. В одиночку под рукой княжеской стоять али в союзе со всей Землей Русской быть?!

Вопрос, конечно, поставлен некорректно и предвзято, но кто же меня здесь поправит.

В наступившей тишине все собрание ждет ответа, и, не глядя на княгиню, Ярима Истомич, говорит то, что и должен.

– Я за Союз городов Русских!

Он садится, а я уже киваю на еще одну подставную фигуру.

– Ну а ты, боярин Кучум, что скажешь?!

Кучуму я не доверил главную партию, но на роль второй скрипки тот вполне сгодился.

Неспешно поднявшись, он оглядел все собрание и, словно решившись в одночасье, надрывно выкрикнул:

– Как не тяжко речь мне сии слова, но долг пред народом киевским требует от меня правды и потому скажу. В союзе сила, а одиночке смерть! Я за вступление в Союз городов!

«Браво! – Мысленно не могу не поаплодировать блестящей игре. – Чем ничтожней натура, тем выспренней и помпезней слова!»

Дальше поток уже направлять не надо, он сам течет в проложенном русле. Бояре встают один за другим и голосуют за Союз. Тут ведь как: чем больше слов «за», тем труднее последующим выступить «против». Ох, как нелегко пойти против течения, да еще и в одиночку. А любой голос против рискует остаться в одиночестве! Все это понимают, и потому очень скоро вся дума, как один человек, проголосовала за вхождение в Союз.

Я вижу, как с каждым боярским словом сереет лицо княгини и как сжимается в кресле ее маленькая фигура. По-человечески мне ее жаль, никому не пожелаешь предательства ближних, но такова ее доля государева. Не она ее выбирала, но деться от нее ей некуда!

Как только последний боярин сел на лавку, я повернулся к княгине.

– Вот видишь, Александра Брячиславна, не такой уж я и незваный гость в Киеве.

– Радуешься, змей! – Сжавшись, она обожгла меня ненавидящим взглядом. – Ничего, муж мой вернется, он еще всем вам, бояре неверные, покажет, какова она кара за измену!

Мне не хочется добивать бедную женщину, и потому я не говорю ей о том, что мужа она больше не увидит и лучшее, что она может сейчас сделать, – это подумать о судьбе детей своих. Ведь только что своими последними словами она отрезала от себя всех, кто еще мог бы вернуться в ее лагерь. И тех, кто не решился пойти против большинства, но все еще сомневался, и тех последних, кто несмотря на слова, в душе оставался верен своему князю. Ведь слово не воробей, а она только что пообещала всем безжалостный суд за то, что уже было сказано.

Смотрю на искаженное злостью женское лицо и вкладываю в голос максимум мягкости:

– Не стоит тебе, пресветлая княгиня, грозить людям своим карами, ведь никто не лишает стола Великокняжеского ни мужа твоего, ни сына. Как был Александр Ярославич Великим князем Киевским, так до смерти своей им и останется, а уж опосля, кто из сыновей твоих его унаследует, то сему собранию почтенному решать. – Поймав ее взгляд, я заостряю ее внимание на последних словах, дабы до нее дошло, что сейчас от ее поведения и разумного решения зависит унаследуют ли ее сыновья престол Киевский или нет.

На миг ловлю в ее глазах трезвую мысль, и это обнадеживает. Едва я подумал об этом, как поднявшийся боярин Кучум все испортил.

Вновь степенно оглядев боярские ряды, тот вдруг свернул туда, куда его лезть никто не просил.

– Слыхали мы, – начал он, важно поглядывая на своих сотоварищей, – что у тебя, консул, дочь на выданье, и вот какая мысль тоды многим из нас пришла. Кабы обвенчалась дочь твоя с княжичем Дмитрием, так всем нам с того спокойнее было бы. Все-таки кровь родную ты в обиду не дашь, и…

Закончить ему на дал яростный крик княгини.

– Ты что лаешь, пес окаянный! Сына княжеского хошь женить на девке безродной, тока чтоб тебе сытнее жилось! – Она вперилась прожигающим взглядом в Кучума. – Мой сын род свой от самого Рюрика ведет, а это кто?!

Она презрительно ткнула в меня пальцем.

– Инородец безродный! Из грязи простолюдинской выполз! Язык бы твой смердящий, Кучум, вырвать за такое!

Молча перевожу взгляд с боярина на княгиню и обратно. Сказать, что я озадачен – это ничего не сказать. Давненько меня так не тыкали мордой в грязь, да еще прилюдно.

«Помнится, – пытаюсь иронией прикрыть свою растерянность, – за подобное Святой благоверный князь Владимир спалил город Полоцк и жителей его всех перебил. Правда, тогда он еще не был ни князем, ни святым, ни благоверным, а был простым разбойником и убийцей. Я же ведь не такой?! Хотя кое-какая аналогия с тем случаем все же прослеживается, княгиня-то у нас из Полоцких Брячиславичей будет!»

Бросаю убийственный взгляд на Кучума, и тот, съежившись, плюхается обратно на лавку. Да, я собирался обсудить вопрос с женитьбой, но не сейчас же, когда княгиня на взводе! Очевидно, что партия была бы выгодной для всех, но заводить разговор об этом следовало бы попозже, когда страсти улягутся и в женской голове прорежется здравый смысл. И уж точно я бы никогда не доверил такое дело Кучуму!

Теперь исправлять что-либо уже поздно, да и разговаривать с обезумевшей гордячкой у меня пропал всякий интерес. Тем не менее менять свои планы я не собираюсь. Поэтому поворачиваюсь к княгине и впечатываю каждое свое слово, как приказ.

– Ты, княгиня, собирайся, в Тверь поедешь. Поскольку мужа твого нет, а сыновья твои малолетние еще, ты будешь в Палате князей сына своего Дмитрия представлять.

***

Стараясь не споткнуться в потемках на крутой лестнице, спускаюсь вниз по ступеням. Впереди Прошка с лампой в руке, но света от нее не много, и желтое пятно лишь разгоняет темноту по углам.

– Неужто до утра подождать нельзя было! – Ворчит Прохор. – Чего в ночи-то шляться! Посидели бы эти черти до утра, не цацы, чай!

Я пропускаю Прошкино ворчание мимо ушей, привык уже. К тому же никакая сейчас не ночь, часов девять, наверное, но четкого указателя времени тут, естественно, нет, так что как стемнеет, так и ночь.

Если честно, то мне самому неохота никуда идти. Устал я сегодня, как собака! Завалился бы спать, но ведь сам же обещал, что приду и спрошу. Сегодня приду!

Я не забыл, что в порубе у меня сидят два заслуженных полковника, в чьем героизме и преданности я ни секунды не сомневаюсь. Правильно я поступил или нет, это только время рассудит, а сейчас надо просто довести дело до конца.

Вот и дверь в подвал. Привалившийся к углу охранник, завидев меня, вскакивает как ужаленный.

– Господин консул, рядовой…!

Машу на него рукой, мол, умолкни, и показываю на засов.

– Отпирай!

Скрипит запор, взвизгивают несмазанные петли, и я захожу вовнутрь. В пляшущем свете свечи вижу очумелые со сна лица обоих полковников.

«Видать, никто меня здесь уже не ждал! – Усмехаюсь про себя. – Прав был Прохор! Спать надо было ложиться!»

Проведя жестким взглядом по растрепанным фигурам, останавливаюсь на булгарине.

– Ну что, Бо’ян Руди, хочешь еще у меня спросить за что ты наказан али сам мне скажешь?!

Булгарин говорить не мастак, он лучше управляется с саблей, чем с языком.

– Дык, чего ж! – Начинает он. – Ясно ж! Виноват, за то и наказан!

«Признание вины уже хорошо, но хотелось бы понимания!» – Еле сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться. Это будет уж совсем непедагогично, поэтому держу на лице строгое выражение.

– Так в чем же вина твоя, Бо’ян?! – Повторяю вопрос и вижу, толку не будет.

Полковник мой в ступоре и всем своим видом показывает: «Мое дело не думать, мое дело по твоему приказу головы вражеские рубить!»

Оставляю булгарина в покое и перевожу взгляд на Стылого.

– Ну, а ты, Еремей, сразумел за что?!

Этот, видно сразу, голову над сим вопросом поломал, потому как, не отводя глаз, отвечает:

– Думаю, за то, что гордыню свою поперед дела поставили, а нам, полковникам, прежь другого надоть о воях наших думати! Не о славе и наградах для себе, а о выполнении приказа твого, господин консул!

«Ого! – Мысленно поздравляю себя с уже и нежданным результатом. – Молодец, Еремей Стылый! Будет из тебя толк!»

Порадовавшись в душе, внешне же сохраняю прежнюю суровую жесткость. Ни слова не говоря, делаю шаг к двери, но у самого порога останавливаюсь и поворачиваюсь к замершим полковникам.

– Ну чего встали-то, кто за вас полками вашими командовать будет! Я что ли?! А ты, Бо’ян, спасибо скажи Стылому! Иногда надо и головой думать, а не только саблей махать!

Часть 2. Глава 1 // Проходная Пешка

Середина января 1264 года

Сани неторопливо катятся по Южному тракту. Кутаясь в шубу, я прикрываю глаза и слышу лишь хруст снега под полозьями, гул роящейся вокруг толпы и яростные крики конных стрелков, что торят моим саням дорогу.

Не переставая, они орут на лезущий под копыта тверской люд.

– Разойдись! Дорогу консулу!

Забитая народом улица заканчивается не менее забитой Преображенской площадью, и сидящий на облучке возчик Семка правит к воротам Тверского кремля.

Ныне народу на Твери столько, что реально некуда яблоку упасть. Только-только отгремели дебаты и прошли выборы консула Союза. Не без гордости скажу, что с большим отрывом от всех прочих кандидатур победил ваш покорный слуга. Победил честно, без всяких подтасовок и подковерной игры, ибо некому со мной равняться ни по славе в Земле Русской, ни по делам свершенным.

Даже Княжья палата упокоилась и без выкрутасов проголосовала за меня. Видимо, все решили, что пока я жив, не совладать им со мной. Проще дождаться пока помру, но, надеюсь, небеса им скорой радости не доставят.

После выборов консула я протащил через Собор и Княжью палату новый судебник, и вот тут-то баталии были похлеще, чем за место консула. Никому из князей не хотелось отдавать свое право судить как вздумается, и я их понимаю. Как сказали бы в моей прошлой жизни, законопроект не прошел в первом чтении.

Правда, и я уже «собаку съел» на том, как с таким сопротивлением бороться. Все силы немедленно были брошены на депутатов Земского собора. Разъясняли, убеждали и чего греха таить: подкупали и запугивали, но Собор все-таки судебник принял. Со всеми его поправками и рядом новых статей. Тогда я вновь вернул вопрос в Палату князей, ведь коли Земский собор принял новый судебник, то получается, что князья супротив воли народа идут, а тут есть о чем задуматься! В общем, в ход вновь пошла уже отработанная схема: убеждение, подкуп, запугивание, и со второй попытки большинство князей проголосовало «за».

Думаю, этот день когда-нибудь в будущем потомки сделают праздником и выходным, ибо по значимости трудно переоценить такое событие как принятие общерусского уголовно-гражданского законодательства. Ведь это не просто понятные для всех нормы прав и наказаний, это еще и одна из трех мощнейших скреп, связывающая города и народы воедино. Один язык, один закон, один Бог! Как-то так! Ну, и для меня небольшое подспорье, так сказать, рычаг воздействия на плохишей, что не хотят слушать правильных советов. Есть в новом судебнике парочка завуалированных статей, по которым я хоть сейчас могу любого думского боярина или даже члена Палаты князей к ответственности привлечь. Так, на крайний случай приберег, авось не пригодится!

Возок тряхануло на выбоине, и я выругался в сердцах. Снегу намело нынче немерено! Январь всегда был серьезным испытанием для города, а в этом году это настоящее стихийное бедствие. Кажется, вся Русь собралась этой зимой в Твери. Тут и депутаты Земского собора со всех городов Союза, и князья Княжой платы, и ведь каждый со своей свитой. Купцы не только со всех русских городов, но и с Булгара, с Орды, Хорезма и еще бог знает откуда. Ганзейцы и новгородцы само собой, а еще датчан и свеев нынче много. Простого люда, как обычно, поглазеть наехало отовсюду, да и самих тверичей за последние годы удвоилось. А еще суд над ушкуями новгородскими, коих летом пленили. Я процесс специально до января держал, дабы по новому судебнику судить и еще по ряду причин, о коих попозже. Так что город переполнен настолько, что, кажется, вот-вот через край плеснет! Благо, народ в эти времена не избалован комфортом: спят вповалку прямо на полу в гостевых домах и трактирах, а то и у костров под открытым небом. Что уж тут говорить, охота пуще неволи!

Сани катятся мимо торговых рядов, и сквозь толпящийся народ я вижу выставленный товар. После западного похода его стало в разы больше, и выбор такой, что еще лет пять назад никому и не снилось. Народ русский горазд на таланты!

Вон вижу посуду расписную: и керамическую, и деревянную. Знаю, это с Верхнего Волока: краски и лаки мастера там сами делают. Как-чего, я в тонкости не вдавался. Прямо скажу: «Недосуг», но точно знаю, что для растворения смол покупают мой метиловый спирт и скипидар. А вон там дальше – стекольные лавки. Как пригнали мастеров с Богемии, так дело тоже пошло поживее. Обмен опытом, так сказать! Сейчас умельцы с Клинской мануфактуры уже хрусталь продают. Грубовато у них пока получается, но лиха беда начало. Ведь на два столетия раньше!

Мебельных рядов опять же много. Ныне циркулярка или токарный станок с велосипедным или просто ножным приводом никого уже не удивляет. Стволы деревьев распускают на доски в сотню раз быстрее, а доска это и строительство, и корабли, и мебель.

Благодаря токарному станку мебель такую стали делать, что немчура дивится и скупает все на корню. Особенно в цене кресла и стулья с точеными изогнутыми ножками. Те, что в моем времени венскими назывались, теперь же их народ чаще тверскими кличет.

Железа и изделий из металла с каждым годом на ярмарке тоже прибывает. К нам едут за гвоздями, скобами, лопатами и прочим простым инструментом, не говоря уж про что-то посложнее. За такими изделиями, как сверла, коловороты, циркулярные пилы, рубанки – только в Тверь, потому что кроме как здесь нигде больше такого не увидишь.

За зерном, свекольным сахаром и маслом подсолнечника тоже только сюда, в Тверь. Везут это с моих южных земель и с Черниговщины, а со следующего года еще и с Киевского, и с Новгород-Северского княжеств пойдет.

В общем не объехать всего и не перечислить. Я уже и сам не скажу точно, чем где торгуют на ярмарке, но доверенные люди мои приставлены ко всему и следят за порядком строго. Потому как львиная доля товара здесь с моих заводиков и ферм, а еще с двух основных торговых компаний: от Тверского торгового товарищества и от Ост-Индской компании.

Вздрагиваю от надрывного скрипа петель и выхожу в задумчивости. Это открываются ворота кремля. Сани вкатываются под арку Троицких ворот и останавливаются у крыльца Великокняжеского Тверского суда. Здание это новое, построено только в этом году специально для процесса над новгородцами.

Откинув меховой полог, вылезаю из саней и поднимаюсь по ступеням. Завидев меня, стрелки у входа вытягиваются во фрунт, а служка распахивает двери. Быстро поднимаюсь на второй этаж и вхожу в зал заседаний. Народу битком, в основном тверичи и новгородцы. Из подсудимых осталось лишь четырнадцать человек, с остальными уже разобрались. Эти же вожаки ватаги, и все как на подбор дети самых знатных новгородских родов.

Выпорхнули из родного гнезда покуражиться, так сказать, показать силу молодецкую, а оказались здесь – на скамье подсудимых Тверского суда. И светит им всем ни много ни мало: смертная казнь за разбой и покушение на жизнь консула Твери.

Судья молодой, но княжеского рода. Из дальних родственников Рязанских Ингваричей. Окончил мое училище пять лет назад и показал превосходные знания римского права и законов Юстиниана, что преподавал у меня заезжий грек Феодосий. За эти успехи молодой выпускник Василий Локша был назначен судьей Заволжского острога и привлечен к созданию судебника.

Последним созывом Земского собором и Княжой палаты судебник приняли к исполнению во всех городах Союза, а показавший себя с наилучшей стороны молодой судья Локша пошел на повышение и занял кресло в Тверском Великокняжеском суде.

Сейчас он ведет дело и, несмотря на сильнейшее давление со стороны высокородных родственников, не дает спуску новгородским разбойникам.

Вот звенит гонг, и судья поднимается для оглашения приговора. Зачитывается длинный список прегрешений, выносится вердикт: «Виновны». И согласно новому судебнику, оглашается приговор: «Смертная казнь через отделение головы от туловища».

В зале в момент поднимается дикий гвалт. Матери и жены осужденных орут в голос, бояре новгородские клянутся отомстить за кровь сыновей. Кое-где даже дошло до драки с нашими тверскими, но стража уже оттеснила самых буйных, работая древками алебард и не щадя родовитых боярских носов.

Я смотрю сверху на этот накал страстей и испытываю удовлетворение. Нет, я не злорадствую, не настолько я злопамятный, да и, если честно, нет у меня злости на этих парней. Они не хуже и не лучше остальных! Просто время такое! Право сильного наперед всего, а жизнь человеческая гроша не стоит. Я удовлетворен лишь тем, что все идет по плану и новгородский пасьянс раскладывается, как задумано. Ведь объявленный приговор – это лишь инструмент, пусть жестокий, но всего лишь инструмент воздействия на новгородскую верхушку. Услышат? Так консул может и помилование выписать, а нет… Тогда что ж! Времена нынче жестокие.

***

Падаю в кресло и с наслаждением вытягиваю ноги. С утра ведь как заведенный: выступаю, выступаю и выступаю! То до посинения спорю с князьями, то прочищаю мозги боярам в думе, то убеждаю депутатов в Соборе. И завтра опять то же самое!

«Господи, дай мне сил! – Мысленно взываю к небесам. – От твоих созданий человеческих у меня скоро башка взорвется!»

Я только что вернулся из здания суда и больше всего мне сейчас хочется тишины и покоя. Прикрываю глаза, и в навалившуюся полудрему тут же врывается крик из приемной.

– Вы куда?! – Доносится вопль Прошки. – Нельзя к консулу!

Вслед ему грохочет рев старшего Нездинича.

– Пусти, тля, зашибу!

Сон улетает мгновенно. За Прошку я не волнуюсь, но у моих дверей стоят два алебардщика, и неизвестно еще, кого сейчас зашибут. Во избежание смертоубийства кричу прямо сквозь дверь.

– Пусти их, Прохор! Пусть заходят!

Буквально через мгновение влетают оба Нездинича, и Богдан начинает орать прямо с порога:

– Что же ты вытворяешь, Фрязин?! Разе мы так с тобой договаривались?!

Мы с ними, конечно, давние знакомые, но так вести себя нельзя никому. Ледяным взглядом прерываю рев новгородца и показываю им на кресла.

– Во-первых, сядьте и успокойтесь, пока вы все окончательно не испортили! – В полной тишине жду, когда они оба усядутся, и только после этого продолжаю: – А во-вторых, мы с вами ни о чем не договаривались! Я вас предупреждал, чем все может закончиться, если Новгород будет по-прежнему упорствовать. Вы обещали подумать. Было это, если мне не изменяет память, в июле! Сейчас – январь! Чего вы от меня хотите, коли сами во всем виноваты!

Дело в том, что я просто за уши тащу Новгород в Союз городов, а господа новгородская упирается изо всех сил. И даже сразу не скажешь: «Почему?!» Ведь условия до сего дня были, прямо скажем, совсем необременительные. Что Господину Великом Новгороду сотню-другую бойцов в общее войско послать да прокормить? Плевое дело! Так ведь нет! Не хотят, упираются, как не в себе! А все потому что спесь новгородская голову кружит, мол, мы люди вольные, сами себе хозяева и никто нам не указ. Этим они простому народу мозги пудрят, а тот и ведется. Я еще летом, как только про ушкуйников услышал, так сразу подумал, как Новгород на это крючок насадить. Так они и то тянули до последнего, а теперь вон орут!

Видя, что на понт меня взять не удалось, младший Нездинич понизил тон.

– Ты же, Фрязин, сам понимаешь, ежели на Твери наших молодцев казнят, то это война! Новгородцы такого не простят!

На такое я могу лишь улыбнуться в душе. Поорать новгородцы горазды, а вот войну против Твери им ныне не потянуть. Никак. Да мне и войско посылать не надо, стоит лишь хлебный поток перекрыть, и к весне уже в Новгороде голод начнется.

И посадник Богдан, и брат его, да и вся господа новгородская это прекрасно знают, оттого и бесятся так!

Награждаю Горяту суровым взглядом.

– Неужто вы напужать меня задумали?! Чем?! Войной?! Да я уже тридцать лет воюю, и результат вы знаете не хуже меня. Ежели хотите увидеть свой город в огне и в развалинах, то давайте, объявляйте войну! Померяемся силами, отчего и нет!

Перевожу жесткий взгляд с младшего брата на старшего.

– Хотите?!

Тот молчит, ибо понимает: Горята может нести все что угодно, а он, посадник новгородский, за свои слова должен отвечать.

В наступившей гнетущей тишине продолжаю давить.

– Чем глупостями заниматься, вам бы раньше к словам моим отнестись посерьезней. Коли был бы Новгород в составе Союза городов, так я, как консул, еще мог бы молодежь вашу помиловать, а сейчас, извиняйте, поздно уже.

– Как поздно?! – Богдан вцепился в меня колючими глазами, а я лишь развел руками.

– Вот так! Новый судебник на днях принят обеими Палатами, а по нему нет у меня права против решения суда пойти, коли он чужих граждан касается.

– Постой…! – Горята попытался было встрять, но я жестко качаю головой.

– Извиняй, дружище, но ничего не могу сделать. Поздно!

Поднимаюсь из-за стола и обращаюсь к появившемуся в дверях Прохору.

– Проводи уважаемых господ новгородских, они уже уходят!

С гневным сопением оба брата вскочили со своих кресел и, едва сдерживая гнев, двинулись к выходу. Вижу, как Горята уже открыл рот, чтобы выкрикнуть что-нибудь злое и обидное, но старший жестко сжал ему локоть, заставляя заткнуться. Богдан у них в семье поумнее будет, и, зная его твердый неуступчивый нрав, я уверен, что он не сдастся и будет до последнего искать выход в этой непростой ситуации. На это и делается мой расчет.

Грохоча тяжелыми сапогами, новгородцы вывалились в приемную, но не успела дверь закрыться, как тут же распахнулась вновь. В проеме появилась моя жена, но не вошла сразу. Застыв на пороге, она еще несколько мгновений смотрела назад, явно вслед уходящим братьям, и только затем повернулась ко мне.

– Не слишком ли ты суров с ними?!

В ее глазах появился немой укор, словно бы говорящий: «Они тоже моя семья, и я прошу тебя быть с ними помягче».

Обхожу стол и, подойдя к жене, пытаюсь ее обнять и успокоить, но та отводит мои руки.

– Не надо!

С тех пор как меня ранили и Иргиль вернулась в Тверь, отношения с женой у меня, мягко говоря, усложнились. Никаких криков, сцен и претензий. Скорее тихая безмолвная фронда! Ныне ведь не двадцать первый век, о правах женщин и прочем феминизме слыхом не слыхивали.

Здесь хоть и церкви кругом, и христианство выжигает последние очаги язычества, но требование моногамии относится только к женщине. Мужчина может иметь наложницу, и две, и три. Это в порядке вещей и законную жену не оскорбляет. Законная жена – это совсем другое! Это статус, это положение в обществе и родственные связи! Жена рассматривается всеми не как женщина, а как инструмент для законного продолжения рода. Поэтому сцен ревности Евпраксия мне не закатывает, но прежней почти дружеской близости сторонится. Она гордячка, как и все новгородцы, и не может простить мне Иргиль.

Отойдя от меня на шаг, Евпраксия вскинула на меня свои печальные васильковые глаза.

– Скажи, неужто ты и взаправду казнишь плененных ушкуйников?

«О господи, и она туда же!» – Обреченно восклицаю про себя.

Мне не хотелось бы делиться своими планами, ибо как говорили древние римляне: «Знают двое, знает и свинья, но и огорчать жену тоже не хочется».

Как бы там ни было и какие бы правила не существовали в этом времени, я чувствую вину перед этой женщиной, и я ее тоже люблю. Не так как Иргиль... По-другому! Там всегда шторм, буря, а здесь тихая гавань, где всегда спокойно и уютно. Я не могу сделать однозначный выбор между ними. Жить без сжигающей сердце страсти невозможно, но страсть это вспышка, а человеческая душа стремится к покою. К тому же Евпраксия мать моих детей, которых я безумно люблю и уже за это я испытываю к ней глубочайшую благодарность, нежность и заботу.

Поэтому сейчас я протягиваю руку и мягко сжимаю ее маленькую теплую ладонь.

– Все будет хорошо, просто доверься мне! – Мой взгляд находит ее глаза, а губы чуть растягиваются в ободряющей улыбке. – Ты же просила меня найти достойного жениха для Катьки!

В васильковой глубине глаз вспыхивает удивленное непонимание, но готовый сорваться вопрос не успевает прозвучать.

Мой указательный палец нежно касается ее губ.

– Тсс, скоро ты все увидишь сама!

Часть 2. Глава 2

Середина января 1264 года

В Палате князей душно и остро пахнет ароматизированным воском свечей. Я этого терпеть не могу, но нынче это в моде. Аристократия нос воротит от спиртовых ламп, мол, это для мещанского быдла, а им, мать их, рюриковичам подавай как в старину восковые свечи. Деньжищи немалые платят за масла пахучие из розы, эвкалипта или еще из чего, только чтоб выделиться и знатность свою показать.

Такие мелочи, как свечи, лампы, скамьи, кресла и прочее, – все в ведении председателя Палаты, а ныне это князь Черниговский Роман Михайлович Старый. Человек он прежней закалки, княжий пиетет для него свят и незыблем, поэтому в палате только ароматизированные свечи, по полудюжине в каждом тяжелом бронзовом подсвечнике.

У меня от этой вони голова уже начинает болеть, но делать нечего, приходится терпеть. Решается второй по важности после судебника вопрос – увеличение сбора на армию. Союз городов все расширяется, соответственно и круг задач, которые необходимо решать, тоже растет.

Только для защиты южной границы нужна постоянная армия в тысяч двадцать, и желательно конницы, а у меня всего около шестнадцати тысяч, и кавалерии из них всего две. Да, есть еще боярское и городское ополчение, есть княжеские дружины – это все конница, и набрать можно до сорока тысяч, если потребуется. Только тут крайне важен фактор времени. На сбор этой иррегулярной армии потребуется время, которого подчас может и не быть. Да и поди знай, сколько этих князей да бояр придет на зов. Как помнит история, народец сей крайне ненадежен.

Смоленский князь Ростислав Мстиславич только что закончил свою речь, в которой убеждал почтенное собрание, что незачем нам новые налоги вводить. Мол, в случае беды каждый город приведет под общее знамя свое войско, а без дела ненужную ораву не след кормить.

Смотрю как вслед за ним грузно поднимается Константин Брячиславич Полоцкий. В чьи паруса он будет дуть, я даже не сомневаюсь. Все его доводы против, я только что слышал от Смоленского князя.

Не удивляя меня, Константин заводит ожидаемую песню:

– Когда ты, консул, в союз нас звал, условия одни были, а сейчас стало быть уже другие. Получается что?! Обманул ты нас…

Он еще распинается на эту тему, но я его уже не слушаю. Все, что он скажет, я знаю наперед, и мой взгляд скучающе скользит по раскрасневшимся от духоты княжеским физиономиям, пока не останавливается на единственном в этой зале бледном женском лице. Это княгиня Александра Брячиславна – вдова умершего прошлой осенью Киевского князя Александра Ярославича.

Несмотря на мое вторжение в это время и происходящие из-за этого события, судьбы отдельных людей, к моему удивлению, остаются неизменными. Безжалостный рок неуклонно гнет свою линию!

Александр умер в Городце точно четырнадцатого ноября прошлого года. Это печальное событие дает мне основания думать, что и в других ближайших случаях подобного рода сбоя не будет.

Княгиня – родная сестра выступающего сейчас полоцкого князя Константина, но на брата даже не смотрит. Она и раньше его презирала и в упор не видела, а сейчас и подавно не до него. Она до сих пор в трауре. Черный платок вычерчивает в желтом свете свечей ее бледное лицо и гордую прямую осанку. Рядом с ней сидят ее сыновья: старший Василий, что сейчас княжит в Новгороде, и средний Дмитрий.

Мне известно, что вдова хочет, чтобы Василий остался в Новагороде, а на стол в Киеве сел Дмитрий. Хотеть она может сколько угодно, но решать это не ей! Ныне такие вопросы решаются в Орде ханом Берке. А поскольку Киев уже вошел в Союз городов, то прежде, чем ехать в Орду, ей еще нужно заручиться одобрением большинства Палаты князей.

Тут-то как раз и закавыка! Смоленскому Мстиславичу и Черниговский Роману Старому тоже Киевский стол глянулся. Им сыновей своих надо пристраивать, и для этого они тоже в Орду собрались. Как доносит разведка Калиды, дары богатые хану Берке и его ближникам уже приготовлены. Так что по окончании съезда они собираются мчать в Орду прямо отсюда, с Твери.

К Берке этой зимой собирается еще и наш дорогой Тверской князь Ярослав Ярославич. У него другая печаль. Брат его старший, Великий князь Владимирский Андрей, помирает, с постели уже давно не встает. Все ждут, что со дня на день представится.

Я точной даты смерти Андрея не знаю. Насколько помню, точной даты в летописях не зафиксировано, есть только год 1264. Стало быть, правильно ждут. Великий князь Владимирский Андрей Ярославич действительно скоро умрет.

Князь Тверской Ярослав собрался не на похороны родного брата, а в Орду, дабы просить у Берке Великокняжеский стол в обход сына Андреева, а стало быть, своего родного племянника – Юрия Андреича. Такова у Рюриковичей братская любовь и привязанность!

Хотя у Ярослава своя правда, он ныне старший в роду остался, и по лествичному праву ему и пристало наследовать Великокняжеский стол. Только вот у владимирских бояр, что за наследником Андреевым, двенадцатилетним княжичем Юрием, стоят – другое мнение. Они хотят малолетнего князя на стол, а не сурового Ярослава, и потому боярин Григорий Весло уже все пороги мои обил с челобитной за господина своего Юрия. Грамота та составлена от имени всего боярства владимирского, обещая, что ежели пойду им навстречу, то вся Владимиро-Суздальская земля, включая и Ростов Великий, и Переяславль, пойдут своей волей в Союз городов Русских.

Спросите, почему ко мне посла прислали, а не в Орду снарядили. Так все по той же причине, что и с вдовой Александра Ярославича. Стольный град Владимир хоть в Союз и не входит, но Тверь-то в Союзе, и ежели Палата князей примет решение, что хочет видеть Великим князем Владимирским сынка Андреева, то как потом Ярославу Тверскому в орду за ярлыком ехать? Ведь получится, что он против Палаты князей, то бишь против Союза и законов его пойдет. Ярослав хоть и Рюрикович, и нравом суров, и кровью горяч, но не дурак. Союз сейчас в такой силе, что идти против него чистейшее самоубийство. Рыпнется, и дня в Твери не усидит! Тоже и с Киевским столом! Если Палата выберет сына покойного Александра, то и Смоленскому князю, и Черниговскому путь в Орду заказан. Пойти против коллективной воли всего Союза они не решатся, чревато! Можно остаться с татарским ярлыком, но без штанов!

Вот и получается сейчас такая хитрая штука. В теории, вроде как, Золотоордынский хан по-прежнему решает, кто из русских князей и где будет править, а на деле хода в Орду без одобрения Палаты князей нет. Теперь и подумай, кто главнее, хотя де-юре на власть Орды никто не покушался.

Не без гордости скажу: моя идея! Этот закон я сразу после возвращения из Западного похода протащил. Поначалу его необходимость я объяснял защитой интересов законных княжеских наследников, дабы никто из второстепенных родов или со стороны их право подвинуть не мог.

Большинство князей со мной согласилось, ибо междоусобная вражда действительно была и есть серьезной проблемой. Закон приняли, порядка и правда, стало больше, а кровопролития меньше. Это, конечно, хорошо, но моя главная цель состояла не в этом, я смотрел в будущее. И вот, вуаля, как говорят французы! Не прошло и пяти лет, как Тверь, а не Сарай-Берке, действительно решает, кто из князей где будет править.

Ныне поездка в Орду за ярлыком превратилась в формальность. Там, конечно, могут отказать, но таковое случается редко. В Орде главное, чтобы бакшиш привезли, а ежели претендент один и спора нет, то и решать нечего.

Нечего им в Сарае решать, потому как все уже в Твери, в Палате князей, решено!

Только ведь в Палате при желании я всегда могу получить решающее большинство, а раз так, то, как ни крути, выходит, что именно я сегодня решаю, кто из князей поедет в Орду за ярлыком.

Видимо, об этом знаю не только я, но и другие догадываются, потому и обивают мои пороги, как посол владимиро-суздальского боярства, так и доброхоты князя Ярослава. Роман Черниговский и Ростислав Смоленский тоже норовят пронюхать мой настрой и выяснить, на чьей я стороне в их споре. Я же твердо стою на своем и убеждаю всех в своем полнейшем нейтралитете, мол, как Палата решит, так оно и будет. Только никто в это не верит, и правильно делают!

Закончив перечисления всех моих прегрешений, Константин Полоцкий вопрошающе уставился на меня.

– Так и скажи нам, консул, зачем нам идти у тебя на поводу и казною своей трясти, коли у нас веры тебе нет?!

Задумавшись о своем, я не слышал большей половины упреков Константина, но это и не важно. Я и так знаю их все наизусть.

Пробурчав про себя, что Константин не даром хлеб свой ест, поднимаюсь со своего кресла и обвожу глазами почтенное собрание.

– Уважаемые господа князья, позвольте мне ответить на брошенные в меня обвинения. – Останавливаю театрально-ледяной взгляд на Константине. – Тебе, князь Полоцкий, нет нужды мне верить, ты должен своим умом жить!

Под разнесшийся ехидный смешок продолжаю:

– Вот ты и Ростислав Мстиславич Смоленский говорите, что расходы ваши возрастут, коли сбор на армию вырастет, а давайте-ка, чтобы голословно слова не тратить, просто посчитаем. Возьмем для примера Полоцк! Княжество сие уже двадцать лет в Союзе и каждый год оплачивает кормление сотни стрелков. То бишь, в год тратит сотню новгородских гривен, а за двадцать лет княжество Полоцкое потратило две тысячи.

– Ух ты, немало! – Общим выдохом пронеслась по скамьям реакция на сумму, и я соглашаюсь.

– Да, вроде бы много, но ведь за эти двадцать лет на земле Полоцкой не было ни одной войны, ни одного набега литовского или ордынского. Ни разу князь Полоцкий не собирал ополчения всенародного!

Даю собранию осмыслить сказанное и выкладываю свой самый убойный аргумент:

– А ежели бы было! То во сколько бы обошлось?!

Тишина встречает мой вопрос, и я медленно со всей торжественностью достаю заранее заготовленную грамоту. В ней данные по Полоцкому княжеству еще в бытность князем Брячислава, отца нынешнего Константина. За ней специально ездили в Полоцк мои люди и шерстили там княжеские и церковные «архивы». По всем княжествам такую информацию собрать было бы тяжеловато, потому с последними, самыми яркими обвинениями и было поручено выступить Полоцкому князю.

– Давайте, посмотрим! – Разворачиваю грамоту и читаю: – Последний набег литвы на княжество был при князе Брячиславе и принес убытка тока городу и церквям на сумму в три тысячи новгородских гривен, и это не считая убытков крестьян и уведенного полона.

Для убедительности трясу перед князьями грамотой.

– Вот, можете сами убедиться! Все понесенные убытки записаны дьяками Брячислава, а он, как многие знают, во всем строгий порядок блюл.

Гул изумленных голосов пронесся по залу, и я начинаю говорить, только когда он совсем стихает.

– И ведь это один набег! А сказать вам сколько их было за двадцать лет при Брячиславе?!

В наступившей гробовой тишине мой голос звучит, как вещание оракула.

– Одиннадцать! Можете посчитать, господа князья, и сравнить. За один и тот же срок при Константине Полоцк тратит на армию две тысячи гривен и все, а при отце его тридцать три тысячи только прямых убытков от набегов литвы, не считая расходов на дружину и сбор ополчения!

Князья слушают меня, открыв рты. Каждый из них на интуитивном уровне представлял какие убытки несет война и набеги, но слышать вот такие конкретные цифры им не приходилось.

Могущественная сила статистики плотно затуманила княжеские мозги, и ошарашенный гул стихает нескоро.

Дождавшись тишины, я вбиваю последний гвоздь.

– А знаете ли вы, уважаемые господа князья, сколько стоило Брячиславу и городу Полоцку только один сбор ополчения, коих за двадцать лет было пять?

– Сколько?! – Слышу я со всех сторон. – Сколько?!

Держу театральную паузу и читаю:

– Полторы тысячи гривен каждое, а их повторю, было пять! – Вновь обвожу весь зал взглядом и иронично улыбаюсь. – Ну что, господа князья, получается, вы сильно сэкономили за последние двадцать лет, пора и раскошелиться!

***

Закрыв за собой высокие резные двери, выхожу в коридор. Только что Палата князей большинством голосов приняла новый закон о воинском сборе, по которому каждое княжество отныне будет платить на армию не от числа набранных на его земле бойцов, а от общего имеющегося количества дворов, за исключением вдовьих и церковных домов. Тонкости еще предстоит обсудить. Их, как и оставшиеся вопросы, отложили на завтра. На сегодня князьям уже хватило дебатов, охрипших глоток и потраченных нервов!

Успеваю дойти до лестницы и уже взяться за перила, как слышу сзади незнакомый голос.

– Будь добр, консул, задержись на пару слов!

Оборачиваюсь и вижу Новгородского князя Василия Александровича. Он выскользнул из палаты вслед за мной и, явно, торопился застать меня одного.

«Интересно, – проскальзывает у меня в голове, – он по делу новгородских ушкуйников или по семейному?»

То, что князь хочет говорить по какому-то из этих вопросов, у меня сомнений нет. Вопрос только в одном, он здесь по просьбе матери или новгородской старшины.

Дожидаюсь, пока князь подойдет, и рассматриваю правильные черты его молодого лица. Прямой нос, яркие голубые глаза, волевой подбородок прикрыт ухоженной бородкой. Внешне из всех сыновей Василий больше остальных похож на отца, но по натуре совершенно другой. Нет у него тех амбиций и неуемного желания править, как у родителя. Его вполне устраивает стол в Новгороде. Настолько, что в спорах новгородцев, как с отцом, так и с дядей, он всегда стоял на стороне Новгорода. Вплоть до полного разрыва с отцом. Так что сейчас я ставлю на то, что молодой князь остановил меня ради новгородских проблем.

Подойдя вплотную, Василий открыто посмотрел мне прямо в глаза.

– Я много слышал о тебе, консул, – начал он, чуть смущаясь, – говорят, ты видишь людей насквозь и способен предсказывать будущее.

– Вот как! – Одеваю на лицо мягкую располагающую улыбку.

Я не поклонник откровенной лести, но вижу, что парень абсолютно искренен и по-настоящему волнуется.

Моя поддержка помогла юному князю, и он продолжил более уверенно:

– Еще говорят, что ты настолько хитер, что обойти тебя в искусстве сделки невозможно, поэтому я даже не буду пытаться играть с тобой. Я скажу тебе честно и прямо, чего хочу и что готов предложить тебе взамен. Устроят тебя мои условия или нет, в любом случае я жду от тебя такого же прямого и честного ответа.

Искренность парня мне импонирует, но я все же не могу удержаться от иронии.

«А много ли ты можешь мне предложить, дружок?» – Подтруниваю над ним про себя, но тем не мнее мне занятно, куда приведет этот разговор. Все с той же улыбкой на губах делаю приглашающий жест рукой, мол, хорошо, я готов тебя выслушать.

Юный князь немного замялся, но все же начал говорить твердо и уверенно:

– Первое, я хочу, чтобы осужденных новгородцев помиловали и отпустили домой. Второе, Киевский стол должен остаться за моей семьей. Пусть его получит Дмитрий!

«Ого, – Мысленно иронизирую, не меняясь в лице, – а аппетит у паренька недурен! Сразу с двух рук кусает!»

Князь замолчал, и я тоже молчу. Запрос был, и теперь мне хочется услышать предложение. Я вижу, что больше всего сейчас юный князь боится получить отказ и понимаю, что он пошел за мной по своей инициативе, и в случае неудачи это будет очень болезненный удар по его самолюбию.

«Ну что же, – поддерживаю его про себя, – привыкай! Инициатива – дама капризная, может вознести, а может и ножку подставить!»

Молчание затягивается, и, наконец, Василий решается.

– Я слышал, что ты предлагал обвенчать брата моего Дмитрия со своей дочерью Катериной…

Вновь виснет пауза, и я использую ее для внесения некоторых поправок.

– Во-первых, предлагал не я, а киевский боярин Кучум, а во-вторых, твоя мать была от этого предложения, мягко говоря, не в восторге.

– Я знаю, – торопится объясниться князь, – но если такой союз тебя еще интересует, то я готов стать посредником. Уверен, мне мать не откажет.

«Вот как! – Удовлетворенно хмыкаю в глубине сознания. – Вариант не так уж и плох!»

В связи с возросшим числом претендентов на Киевский стол я ждал чего-то подобного, но от самой княгини Александры. Материнский инстинкт и желание защитить интересы сына должны были победить гордыню. Я так думал и по всей видимости ошибся. За интересы семьи вступился старший брат, а не мать. Княгиня оказалась слишком упертой! Послушает ли она старшего сына?!

– Раз уж у нас с тобой такой прямой разговор, то спрошу тебя в лоб, – задаю ему вопрос, который оставляет у меня сомнения, – почему ты считаешь, что мать тебя послушает?

Теперь улыбка появляется на устах князя.

– Я не могу тебе объяснить, но поверь, у меня есть возможность повлиять на свою мать.

«Неубедительно, но ладно! – Мысленно принимаю аргумент собеседника. – А что со вторым пунктом?!»

Поднимаю на князя взгляд и безмолвно задаю ему этот вопрос. Тот понимает без слов.

– Завтра в доме посадника собирается вся новгородская господа, что ныне на Твери, и я конечно тоже. Будем решать, как спасать детей новгородских от топора. Я могу предложить от твоего имени, что ежели все присутствующие подпишут договор о вступлении Новгорода в Союз городов, то ты своим консульским решением помилуешь приговоренных.

«Браво! – Отмечаю, что недооценил князя. – Да ты не так прост! Не с бухты барахты пришел, а союзный договор проштудировал. Молодец! Или подсказал тебе кто?!»

Сам князь додумался или с чьей-то подсказки, сейчас неважно. Главное, что то решение, к которому я так упорно подталкивал новгородскую старшину, будет-таки принято.

Юный князь нравится мне все больше и больше, но показывать этого, я не собираюсь. Мой взгляд жестко вцепляется ему в лицо.

– С чего ты решил, что господа новгородская к тебя прислушается?!

Василий ответил, не задумываясь, но начал издалека.

– В конце лета или в начале осени, уж нынче не помню точно, посадник Богдан Нездинич уже собирал людей именитых Новгородских по вопросу вступления в Тверской союз. Так ваш союз новгородцы называют. Тогда голоса разделились почти поровну, и мой голос стал решающим. – Тут он вновь улыбнулся. – Только тогда я высказался против, а нынче, коли договоримся, проголосую «за».

Уверенность юноши мне импонирует, да и условия вполне подходящие, поэтому просто протягиваю ему ладонь.

– Подходит! Сделаешь, как говоришь, и получишь, что просишь!

Часть 2. Глава 3

Середина января 1264 года

В зале Земского собора так жарко, что, несмотря на мороз, окна распахнуты настежь. В отличие от Палаты князей, это здание новое. Построено всего пятнадцать лет назад на Преображенской площади. Окна здесь и пошире, и повыше, да и не глухие, как в кремле. Можно и открыть, коли охота.

Закон о новом военном сборе вчера был принят Палатой князей, но для того, чтобы он вошел в силу необходимо, чтобы его утвердил и Земский собор. Я сам устроил эту двухпалатную систему, сам теперь вот и расхлебываю.

Как только председатель Собора прочел все пункты закона, зал буквально взорвался.

– Князю дай, Орде дай! Теперь сверху еще хотят! Нет уж, хватит! – Несется отовсюду.

Те, кто стоят поближе, орут непосредственно мне.

– Ты, Фрязин, когда в Союз заманивал, другое нам обещал!

Гвалт стоит несусветный, и я людей понимаю. Платить-то им, а не князьям. Даже больше скажу, я именно такой реакции и ожидал, и готовился к этому заседанию, как к настоящему сражению.

Закон о новых военных сборах, далеко не новость, слух о новых налогах гуляет по городу уже давно. Все депутаты слышали его не раз, и отношение к нему у большинства негативное. Сегодня, идя на заседание Собора, многие были настроены дать мне решительный бой. Ведь коли новый налог пройдет, им за это в родных городах придется ответ держать, и спросят там сурово. Так что большая часть депутатов приготовилась не поддаваться ни на какие уговоры и, можно сказать, стоять насмерть, только чтобы закон провалился.

Сейчас я сижу на трибунном возвышении и, не вслушиваясь в отдельные выкрики, пропускаю все, как один сплошной белый шум, но вот откуда-то из ближних рядов звучит громкий напористый голос.

– Неужто вам крови народной не жалко, все пьете и пьете ее, словно упыри окаянные!

Эта фразу я сам придумал, и кричит ее мой человек – депутат из Рязани Ивашка Федул.

Нахожу его глазами в толпе и, зычно перекрикивая общий гвалт, тыкаю конкретно в него.

– А ну ты, кто про кровь обмолвился, выдь-ка сюда!

Ивашка напоказ боязливо жмется в толпу.

– А чего я?! Я тока правду…

Обрываю его полуслове.

– Да, не боись! Выходь ко мне, ничего с тобой не случится!

Ивашка поднимается на возвышение, где сидят председатель, выборные именитые люди, ведущий запись дьяк, и я.

Встаю со своего места и выхожу ему навстречу.

– Как звать, величать, откуда будешь? – Встречаю его вопросом, и тот живо и громко тараторит.

– Ивашка я, сын Федулов! Торговый гость из Рязани.

Едва выслушав его, тут же обвожу взглядом весь зал.

– Вот, Ивашка про кровь вспомнил, тока забыл сказать, что уж лет десять, не меньше, как не видала Рязань большой крови! А с той поры, как войско с Западного похода воротилось, так и вся Земля Рязанская не видела боле ни единого татарина. Ни одного набега лет пять уж! Это так по-твоему я кровь народную пью?!

Федул сжался с испугом.

– Да, нее! Не о том я!

– А я о том! – Нахожу в зале депутата из Нижнего Новгорода и тычу в него. – Вот ты, нижегородец скажи, когда последний раз ордынцы твой город жгли?!

Тот мнется.

– Чей-то не припомню враз!

– Слышали?! – По театральному эффектно обвожу рукой зал. – Нижний не помнит! А вы?! Кто из вас вспомнит, когда за последние пять лет на его город ордынцы набегом заходили?! Ежели есть такой, то пусть выйдет сюда ко мне!

Зал молчит, и я удовлетворенно хмыкаю про себя.

«То-то же!»

За последние десять лет, действительно, степная граница успокоилась, только заслуги моей армии тут нет никакой. Эта грозовая тишина следствие совсем других факторов. Сначала большая междоусобная война между монгольскими кланами за власть, затем Западный поход, бросивший разрушительную степную силу на Европу, а после снова война между монгольскими ханами. Одни делили трон в Каракоруме, другие – провинции Закавказья. В общем, недосуг было монголам заниматься Русским улусом, вот и все, слишком уж увлеченно они резали друг друга.

Хотя, если уж честно, моя доля участия в тишине на пограничье все же есть. Именно я сманил монголов в Западный поход, и именно я убедил Батыя обеспечить безопасность торговли на Волге. С того дня доход с Русской торговли в казне Золотоордынских ханов стал настолько ощутим, что им просто невыгодно зорить волжские города.

Впрочем эти факторы, конечно же, второстепенны. Главный – это бесконечная гражданская война от Керулена до Волги, пожирающая как Молох лучших монгольских воинов.

Я это знаю, но делиться своими знаниями ни с кем не собираюсь. Мне нужно протащить новый налог на армию, и для этого я не собираюсь стесняться в средствах. Расширение Союза на юг неизбежно приведет к столкновению с Ордой, а для этого необходимо, как минимум, кратное увеличение армии, или Земля русская кровью умоется.

Демонстративно стою и жду ответа, но никто, конечно же, не выходит. Довожу паузу до критического накала и продолжаю:

– А сказать вам, почему вы живете в тишине и покое?! Сказать?! – Обвожу требовательным взглядом потные красные лица. – Да, вы и сами знаете! Потому что войско Союзное на границах Руси покой ваш бережет!

– Дак мы за то в казну союзную сполна уплатили! – Выкрикнул из толпы какой-то ражий мужик. – Мы не против прежних налогов, так ты ж сверху требуешь!

Вцепляюсь в него жестким взглядом.

– Да, уплатили, кто ж спорит! Тока раньше границы Союза на юге по Оке стояли, а ныне к Новгород-Северскому вышли! Раньше вы по Волге и до Нижнего-то боялись ходить, а нынче без страха плывете аж до Гиляни. Все это дается не даром, за покой и безопасность надо платить. На Волге надо крепости строить, по южной границе тож! И везде нужны воины, ибо стены без воинов – это просто камни, а не крепости. За те деньги, что вы дали, я набрал воинов, одел их, вооружил, а какой страх они на врагов наших наводят, вы и сами знаете! Славно воюют наши воины, как древние богатыри сдерживают они накаты степных разбойников, только мало их, а степь огромна! Бродят в ней тыщи и тыщи голодных степных волков, да все на нашу Русь алчно поглядывают. Следят наши дозоры на кордонах за недругами и доносят мне: «Собираются в Степи тучи грозные да черные! Коли не сготовимся ко времени, быть беде! Заполыхают города Русские, погонят в полон ироды окаянные наших баб да детишек!»

Замолкаю и смотрю на лица в толпе. Вижу народ проняло.

«Неплохо ты задвинул, – с удовлетворением хвалю самого себя, – пожалуй, теперь можно и голосовать!»

Уже собираюсь дать знак председателю, но тут из ближних рядов протиснулся вперед невысокий крепкий мужичок в бобровой шапке.

– Вижу, пужать ты мастер, консул! Тока ведь и мы не дети! Чай повидали жизни, а ты нам песни поешь, как гусляр какой. Мы про тучи эти черные сызмальства слышим, нас ентим не напужать. – Он вытянул голову вверх и оглянулся назад на толпу. – Верно я говорю, люди добрые?!

Испуганно притихший было зал, вновь ожил.

– А шо! Верно он баит!

– Чаво нас пужать, мы уж пуганые!

– Отбивались ране и ныне отобьемся!

Вижу настроение депутатов меняется прямо на глазах и надо что-то делать. Закавыка возникла непредвиденная, но и я не лыком шит. Работать экспромтом мне не привыкать.

Подхватываю последнее слово и бросаю его обратно в толпу.

– Отобьетесь, говорите?! – Мой крик заставляет зал утихнуть, и я продолжаю уже более спокойно. – А ну, давайте проверим!

Тыкаю в крепыша, который всех взбаламутил.

– Откуда ты такой говорун, как кличут?

Тот с вызовом встречает мой взгляд.

– С Костромы я! Люди добрые Петром Птахой зовут.

Поднимаю глаза и с улыбкой обвожу зал.

– Теперь понятно отчего он такой смелый. Ежели беда какая, так он ширк крыльями, и улетела Птаха в теплые края.

Зал встречает мои слова смехом, а Петр с обидой скалится.

– Зачем смеешься надо мной, консул?! Я с тобой серьезно гаво’рю!

– А коли серьезно, – впиваюсь в говоруна ледяным взглядом, – то скажи мне, Петр Птаха, скока твоя Кострома сможет конных и оружных воев выставить, коли беда придет?!

Тот, подбоченясь и не задумываясь, кидает мне в обратку.

– Да с пол тыщи наберем, не мене!

Поднимаю глаза на притихший зал.

– Пол тыщи, Кострома! Кто еще сколько?! А ну, давайте посчитаем! – Тыкаю пальцем в первого попавшего. – Вы сколько выставите?!

– Ржева, двести! – Несется из толпы.

– Старица, сотня! – Кричит кто-то следом.

Я поворачиваюсь к дьяку.

– Чего сидишь, записывай всех! Сколько каждый город сможет выставить.

– Тыща, Смоленск! Москва, полста! Клин, полста! Бежецк, сотня…!

Терпеливо жду, когда все выскажутся, и лишь с наступившей тишиной вновь обращаюсь к дьяку.

– Ну, посчитал? Говори, сколько?!

Тот еще пару минут скрупулезно складывает цифры и, наконец, понимает голову.

– Сорок одна тыща и четыре сотни! – Он смотрит прямо на меня, а я тут же обращаюсь ко всем депутатам.

– Слышали?! От силы сорок с половиной тыщ. Немало! Только вот у хана Ордынского тока в Ширване сто тыщ воюет! Ныне они с другими моголами бьются, а завтра Берке с Хулагу замирятся, и войска домой повертаются.

Теперь медленно перевожу взгляд с одного лица на другое.

– Подумайте! Сто тыщ воинов с луками и саблями, жадных до крови, скоро вернутся на Волгу. Как вы мыслите, чем они займутся?! Может станут пасти скот или землю возделывать, а?! Кто из вас так думает?! – Не даю никому открыть рта и отвечаю сам. – Никто! Правильно, потому что вы люди умные и понимаете, что волчара, повадившийся резать скот в хлеву, уже не исправится, а тать, добывший казну грабежом, все пропьет и снова за нож возьмется!

Беру театральную паузу и бросаю в зал свой последний козырь.

– Эти сто тыщ степняков ничего кроме войны не знают и не умеют. Через год, через два, как смута на Кавказе закончится, им понадобится другая война, и тогда они пойдут на Русь. Нету для них вокруг других еще не разграбленных городов, кроме наших, а ничего другого, окромя грабежа, они не хотят. Так что не думайте, что вас пронесет нелегкая. Не пронесет, они придут и придут обязательно! Я это знаю и призываю вас готовиться, а уж вы решайте! У вас сейчас есть выбор, заплатить сегодня деньгами или завтра – кровью! Не только своей, но и кровью своих жен, стариков и детей!

Вновь обвожу требовательным взглядом притихших депутатов и жестко добавляю:

– Вам выбирать!

Затем поворачиваюсь к председателю.

– Начинай голосование.

***

Фитиль в лампе притушен, и в комнате царит полумрак. Вытянув ноги, я почти лежу в кресле. Кажется, так бы и лежал, не вставая, но я знаю, сейчас придет Калида и…

Стук в дверь, и я со вздохом выпрямляюсь в кресле.

«Ну вот и он!»

Из-за приоткрытой двери возникает голова Прохора.

– Калида к тебе, господин консул! Пущать?!

Я молча киваю, и через мгновение в комнату входит мой самый преданный и верный соратник. У него в руках какие-то свитки, но начинает он с другого.

– Слышал я, что твоя речь сегодня на Соборе сразила всех наповал. – Он улыбнулся в усы. – Жаль я сам не присутствовал, но результат гаворит сам за себя! Новый налог приняли почти единогласно, когда такое бывало?

Обычно я лесть не приветствую, но сегодня позволяю себе иронично-дружескую реакцию.

– Говори, дружище, говори! Сегодня немного здоровой лести пойдет мне только на пользу.

Улыбнувшись, Калида изображает полную серьезность.

– А я и не думал тебе льстить. Ты же знаешь, я всегда говорю только правду. – Он положил на стол передо мной два запечатанных свитка. – Вот взгляни, сегодня в твою приемную доставили.

Разворачиваю первую грамоту и сразу вижу подпись и печать киевской княгини Александры.

«Интересно!» – Начинаю читать и с трудом верю прочитанному. В первой же строке вдова Киевского князя приносит свои извинения за невоздержанность и грубость. Дальше же пишет, что ежели мои намерения относительно свадьбы дочери и сына ее Дмитрия еще в силе, то просит принять ее вместе со старшим сыном Василием для официального сватовства.

Отрываюсь от письма и поднимаю довольный взгляд на Калиду.

– Александра Брячиславна сменила гнев на милость, просит принять ее для разговора о свадьбе княжича Дмитрия и Катерины.

«Хотя нет, – тут же мысленно правлю самого себя, – уже не княжича, а князя Киевского!»

Влияние Василия на мать оказалось действительно велико, и слово свое он сдержал. Стало быть, и мне придется привести его младшего брата на стол Киевский. Это будет сделать не так уж и трудно, но особая изюминка кроется здесь в том, что я и так не собирался отдавать Киев ни в черниговские, ни в смоленские руки.

Реакция Калиды отрывает меня от размышлений.

– Евпраксия Шибенична будет довольна. – Задумчиво изрекает тот, и я мысленно соглашаюсь с другом.

«Это уж точно! А вот будет ли счастлива Катька?!»

Этот вопрос уже из других материй, и мне неподвластен. Думать сейчас об этом значит попусту трепать себе нервы. На все воля Божья!

Беру другую грамоту и, развернув, опять расплываюсь в довольной улыбке.

«Сегодня просто счастливый день, – иронично хмыкаю про себя, – сбывается все, чего не попросишь!»

Прочитав до конца, отдаю грамоту Калиде.

– Взгляни! Господа новгородцы, наконец-то, прозрели!

Калида читает текст, а я вновь должен признать, что князь Василий оказался на редкость смышленым и шустрым малым. Потому что грамота, что сейчас в руках Калиды – это официальная просьба посадника Великого Новгорода и всей старшины новгородской о приеме в Союз городов Русских.

– Как думаешь, уважить нам просьбу новгородскую или нет? – Иронично усмехаясь, обращаюсь к другу, но тот как всегда серьезен.

– От чего ж и не уважить, коли просят со всем почтением.

– Ну, коли так, – я тоже убираю улыбку с лица, – тоды скажи Прошке пусть составит грамоту о помиловании всех новгородцев, что у нас в порубе казни дожидаются. Я подпишу!

***

День сегодня такой длинный, что, кажется, у него нет конца. Только что ушел Калида, а впереди меня ждет еще один тяжелейший разговор с ганзейскими «партнерами». Десять дней назад в Тверь из Ревеля приехал Франц Шульцгруммер. Я прекрасно знаю, зачем пожаловал в Тверь сам председатель Ганзейского союза в городе Любек.

С того дня, как ордынская торговля на Волге практически встала, хитрожопые немцы вышли из состава Ост-Индской компании. К этому времени они уже достаточно пообтерлись у нас и поняли, что на коротком сухопутном отрезке Ревель – Тверь – Ревель им протекторат компании не нужен. Они и так все: склады, транспорт, торговые места – имеют по тем же ценам, что и компания, а вот с выходом из нее они смогут брать за фрахт своих судов намного дороже да и класть все в свой карман.

Это, конечно, гнусность, но я пока терплю. Знаю, еще не время воздавать каждому по заслугам.

Ну, так вот из компании они вышли, но сказочные богатства Индии им спать спокойно не дают. Именно поэтому и приехал сам председатель. Он хочет договориться, чтобы мы пустили их на Волгу и дальше на Каспий. Они там в Любеке плохо представляют, с чем и с кем им там придется столкнуться, ну да это их дело. Я же хочу выжать максимум из этой Европейской мании попасть в далекую Индию.

Я знаю, что Шульцгруммер остановился на ганзейском торговом дворе, в доме Отто Рокстадена, их представителя в Твери. На следующей неделе они напросились на аудиенцию к князю Ярославу, а до того захотели встретиться со мной. Я, естественно, послал их подальше.

Рокстаден в наших делах ориентируется получше и хорошо понимает, чтобы там Тверской князь им не пообещал, без моего разрешения им на Волгу хода не будет. Тут германцы призадумались, как быть. Из Ост-Индской компании они вышли, за фрахт дерут и отлично осознают, что я этим очень сильно недоволен. Начали искать ко мне подходы. Заходили со всех сторон, и я с интересом следил за их маневрами.

Занесли подарки всему моему окружению, даже Прошке перепало, но это же немцы, их надо знать, сквалыги еще те! С такими подарками, к примеру, в Орде им точно ничего бы не светило, но, как я уже говорил, ганзейцы мне нужны, и после того, как Евпраксии в немецкой лавке подарили какую-то дешевую брошь, я решил, что пора.

«Пусть думают, что нашли ко мне подход!»

Дал знать Рокстадену, что жду их сегодня вечером, и вот они уже сидят в моей приемной.

С силой сжав веки разгоняю усталость и кричу Прошке, чтобы пускал. Тут же затопали каблуки немецких туфель, и в распахнутой двери появились мои ганзейские «партнеры».

Встаю из-за стола и с радушной улыбкой отвечаю на церемониальные поклоны немцев. Первым, как более знакомый с нравами дикарей, идет Рокстаден, он чай в Твери уже четвертый год обретается, за ним его шеф – высокий и толстый Франц Шульцгруммер.

Предлагаю им сесть, и, как только они рассаживаются в кресла, на столе появляется запотевшая бутылка сорокоградусной настойки и несколько тарелок с закусками. Слуга разливает по стопкам, и я поднимаю первый тост.

– Дорогой герр Франс! – Наклон головы в сторону Шульцгруммера. – Гер Отто…! Давайте выпьем за наше плодотворное и взаимовыгодное сотрудничество!

Немцы с крепким напитком моего производства уже знакомы и залихватски опрокидывают в себя по стопке. Пока они закусывают, замечаю, что оба гостя напряжены и немало удивлены. Видимо, они ожидали холодного официального приема. Все-таки немчура нарушила часть договора и до сих пор ждет обратки, не понимая, почему же не прилетает.

«Ничего, – иронично злорадствую про себя, – пусть понервничают, глядишь лишний вес сбросят, им только на пользу!»

Разговор начал Рокстаден. Прожевав сочный кусок копченого окорока, он рассыпался в благодарностях, а потом посетовал, что я не держу своих обещаний.

«Это я-то! – С трудом сдерживаю чуть не вырвавшееся негодование. – Совести у немчуры совсем нет!»

Не выдавая своих эмоций, с прежним умильным выражением лица слушаю жалобы ганзейца о том, что я обещал им сказочный Восток, а довольствоваться им приходится лишь Тверью да Ревелем.

«Зажрались, морды германские! Совсем страх потеряли! – С наигранной улыбкой на лице, мысленно крою наглых гостей. – Без Твери вы бы по-прежнему только селедкой своей торговали да копейки считали! Тверь им, видите ли, не нравится!»

Я терплю выходки ганзейцев только по одной причине, мне остро нужны деньги. Из своей прошлой Университетской жизни я помню, что на следующий год начнется новая война между Берке и ильханом Хулагу. К лету хан Золотой Орды оставит свою столицу на Волге и уйдет с войском на Кавказ, там он застрянет в затянувшемся конфликте и домой уже не вернется. Осенью Берке заболеет, а к началу тысяча двести шестьдесят шестого года умрет. Это момент открывает редчайшее окно возможностей, ради которого я столько старался.

Можно сказать, это единственный шанс провести свою пешку в ферзя! Посадить малолетнего сынка Боракчин-хатун на ханский престол и превратить грозного врага в управляемую марионетку. Одним ходом развернуть вектор отношений Орда-Русь на сто восемьдесят градусов. Кто-то скажет, что это невозможно, хан на троне решает многое, но не все. Пассионарность Великой степи не остановить, а вставшего у нее на пути хана попросту убьют и заменят на другого.

Такая опасность имеет место, но кто сказал, что я собираюсь встать на пути пассионарности народов степи. Ничуть! Я всего лишь собираюсь чуть поправить вектор движения. Русь – не единственное место, куда степные батыры могут выплеснуть свой нерастраченный потенциал. Есть Хорезм, Маверанахр, есть Европа на худой конец! Надо лишь указать им правильное направление, а для этого свой хан на троне подходит идеально.

Опять же на игровом поле вскоре появится еще один игрок, еще одна грозная фигура – Ногай! Пока он всего лишь темник, командующий частью войска Берке, но я знаю кем он станет вскоре – полновластным владыкой степи, от устья Дона до полноводного Дуная. Моим «добрым соседом» на юге, а стало быть, наиглавнейшей головной болью.

Бороться с судьбой, как я уже понял, дело безрезультатное, кто должен умереть, тот умрет, как ни старайся! Кто должен возвыситься, тот взлетит, как ни мешай! Ногай все равно станет тем, кем должен, и если нельзя этому помешать, то можно поспособствовать, состригая свой процент выгоды.

Осенью этого года в своем кочевье на Днестре умер Бурундай, и за его наследство сразу же началась кровавая борьба, которая, как я знаю, закончится лишь с приходом Ногая. Вся прелесть в том, что этого пока не знает сам Ногай, и его можно купить этим «сладким калачом!» К примеру, можно подарить ему земли Бурундая руками Туда-Мунке, конечно, если Ногай поспособствует тому стать ханом улуса Джучи, ну или что-нибудь в этом роде.

В общем, историческое окно открывает такие возможности, что голова кружится. Ведь все цели реально достижимы, нужны только деньги! Много денег!

Рокстаден, наконец, заканчивает свой монолог высказыванием желания увидеть все обещанные мною богатства своими глазами и просит открыть Ганзе путь на Волгу.

«Это ж надо! – Могу лишь восхититься беспредельной наглостью немцев. – Сами меня кинули, и при этом хватает нахальство просить у меня помощи!»

Сняв улыбку с лица, сдвигаю со стола всю посуду в сторону и раскладываю перед ганзейцами карту, на которой схематично нарисована река Волга, Каспийское море и все известные мне на этот момент города. Мои гости зачарованно уставились в карту, а я веду пальцем по извилистой синей линии.

– Смотрите! Это Великая река Волга! Она ведет к Гилянскому морю и оттуда к северному побережью Персии. – Мой указательный палец проходит по всей длине реки и упирается в Каспий. – Оттуда открывается путь на Индию, но…

Держу паузу и возвращаю палец к точке с названием Сарай-Берке.

– Вот здесь на двери в Индию висит тяжелый замок под названием Золотая Орда, и даже если Золотоордынский хан милостиво снимет замок, он будет драть с нас такие пошлины, что прибыль не покажется такой уж сказочной.

Вновь беру паузу, и оба немца поднимают на меня вопросительные взгляды, мол, и что?! Все это известно, но что с этим можно поделать?!

Отвечаю на их невысказанный вопрос.

– Можно посадить своего хана!

Под прицелом расширенных от удивления глаз, рассказываю им в общих чертах и без упоминания имен свой план.

– Есть реальная возможность сделать это, – заканчиваю свой речь, – нужны только деньги!

Минутное молчание, и впервые подает голос Шульцгруммер.

– Сколько и что мы будем с этого иметь?!

Вновь одеваю на лицо милую улыбку.

– Мой дорогой герр Франс, вы будете иметь все это! – Мой палец вновь прошелся по всей Волге и Каспию. – Беспошлинный проход от Ревеля до самой Гиляни! Торговые дворы, причалы, склады и все, что захотите! Все это вы получите от хана, которого мы посадим на престол, но за участие в этом многообещающем проекте я прошу всего лишь двадцать тысячи флорентийских флоринов золотом или эквивалентную этому сумму в арабских динарах.

– Вы в своем уме, – не сдержался Шульцгруммер, – за короля Ричарда заплатили меньше.

Я делаю возмущенно-удивленное лицо.

– О чем вы?! Выкуп за короля – это пустая трата денег, а я вам предлагаю выгоднейшее долгосрочное вложение! И потом не навешивайте лишнего! Элеонора Аквитанская заплатила за свое Львиное сердце сто пятьдесят тысяч Кельнских марок, что по нынешнему рыночному курсу… – быстро считаю в уме и выдаю сумму, – семьсот пятьдесят тысяч флоринов или шестьсот двадцать тысяч золотых арабских динаров. Я же прошу у вас почти в сорок раз меньше!

Сумму выкупа за короля Ричарда Львиное Сердце я помню еще с университета, и надо сказать, мое знания предмета и стремительность вычислений произвели впечатление. Несколько мгновений оба немца смотрят на меня с открытым ртом, и я едва сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться вслух.

Наконец, Шульцгруммер приходит в себя и взмахивает рукой, словно избавляясь от наваждения.

– Ладно, оставим короля Ричарда в покое! Все равно сумма огромна, и у нас попросту нет таких денег!

– Не торопитесь, герр Франц! – Останавливаю словарный поток немца. – У вас может и нет полной суммы, а вот у банка Gran Tavola в Сиене наверняка есть. Он уже один раз выручил вас, почему бы господам из Сиены не поучаствовать снова. Расскажите о моем предложении сеньору Джованни Бонсиньори, пусть он передаст его своему дяде, а о процентах, я думаю, договоримся.

Вижу, ганзеец задумался, ему и хочется, и колется! Давать свои его жаба давит, но и подключать итальянского банкира желания тоже мало.

Вот Шульцгруммер бросил тревожный взгляд на меня, потом на своего партнера. Перекинувшись шепотом парой слов, оба немца вновь замерли в тишине. Их сомнения мне понятны, но и давать возможность им улизнуть я не намерен.

Ловлю бегающий взгляд председателя Шульцгруммера и впиваюсь в него глазами.

– Надеюсь, герр Франс, вы правильно понимаете, что вопрос стоит только так. Либо вы в деле и вкладываете свою долю, либо Ганза может забыть о Волге, Персии и Индии, а я буду искать других более надежных партнеров.

Последнее, конечно, блеф! Были бы у меня другие возможности добыть деньги, стал бы я с ними возиться, но даже самая малая вероятность потерять долю в предприятии под названием Индия наводит на ганзейцев настоящий ужас. Купцы из Любека уже вкусили пьянящий аромат сверхприбыли и возвращаться к торговле соленой сельдью им совсем не хочется.

Несколько мгновений тишины, и Франц Шульцгруммер, еще раз просчитав все за и против, все же решился.

– Твое предложение, консул, очень заманчиво, но и очень рискованное. Ты требуешь такую огромную сумму, что мне одному такой вопрос не решить. Я должен посоветоваться с моими товарищами в Любеке и партнерами в Сиене.

Такой подход меня не устраивает, мне нужны жесткие сроки, о чем я тут же и заявляю.

– Конечно, герр Франс, только учтите, я не могу ждать вечно. Сами понимаете, время поджимает.

Тонкие губы Шульцгруммера изогнулись в ироничной усмешке.

– Понимаю! Не волнуйтесь, думаю совет Любека прислушается к моему мнению, и к середине лета я вернусь с деньгами.