Твари морские

Пролог. Блез де ла Муссон

Утро Блез провёл на палубе «Белого Ястреба», контролируя погрузку. Суеверные мореходы вполне могли «случайно» опрокинуть бочки и, «к сожалению», уронить за борт клетки. С одной стороны, их можно было понять: впереди ждал самый опасный отрезок маршрута, бросок на юг, к Барьеру, и никого не вдохновляло наличие в трюме рычащего, плюющегося ядом, норовящего сбежать и сожрать тебя груза.

С другой стороны…

«Необразованные кретины!»

Вся экспедиция и затеяна была ради поимки этих «тварей поганых». Если старику Гауэйну и профессору Игелю удастся добиться открытых исследований — не потихоньку от конкурентов, в самых дальних и тёмных подвалах, а официально, в Университете Муссона, с участием всех Орденов — это поднимет понимание Барьера на новый уровень. Что поможет в первую очередь уходящим в дальний рейд мореходам!

Блез резко выдохнул. Снова свесился за борт, проверяя крепление лебёдки. Скрип канатов и резкие крики чаек выбивались из шелеста волн чуждыми, диссонантными нотами.

За спиной раздались ленивые шаги, и мыслей коснулся, обозначая своё присутствие, лучший друг. Острота знакомого разума сегодня казалась укутанной лёгким похмельем: Данте де ла Муссон всю ночь посвятил вдумчивому изучению портовых таверн, благо хозяева из клана Циклон настроили их здесь предостаточно. Из каюты этот баловень выбраться соизволил к обеду.

— Приветствую, — Данте заразительно зевнул и тут же скривился от особо противного птичьего вопля, — что, не обманули нас ловцы из Циклона?

— Всё обещанное доставили, но вот где оно выловлено на самом деле — вопрос. Тебе собутыльники вчера не похвастались?

— На этот счёт — нет.

То есть что-то пираты Циклона ему разболтали. Блез насторожился.

С Данте они вместе поступили в Университет, вместе отучились три года, прежде чем разбрестись по орденским Школам: сам он в Орден Ветвей, скрещивать и выводить новые виды, а приятель — к целителям, в Орден Крови.

Блез с детства мог чувствовать людей и животных, ощущать их эмоции, а порой и улавливать особо яркие мысли. Казалось бы, давнего друга он должен был знать как облупленного. Данте в свои двадцать семь казался — и действительно был — избалованным судьбой засранцем. Этакий вечный мальчишка с шальными глазами и тёмными локонами, от которых теряли головы даже самые разумные женщины (волосы подлец каждое утро завивал щипцами, но женщинам на детали было плевать, даже тем, кто сам подобными ухищрениями брезговал).

И всё же, всё же… Орден Крови, помимо того, что являлся союзом врачей и целителей, целью своей называл поиск бессмертия. Не сказать, что поиск тот был совсем безуспешным. О старейшинах Крови и их семьях гуляли очень разные слухи. Вживление в тело странных камней и ещё более странных живых организмов, передача наследникам памяти, умений, способностей — а может, и вовсе кража тел у собственных невезучих потомков. Общим правилом было: видя посвящённых этого Ордена, исходи из того, что не знаешь, сколько они на самом деле прожили.

Вот и Данте. С первой встречи проскальзывало в приятеле нечто этакое, не позволявшее относиться к нему как к ровеснику. Например, умение профессионально работать со слухами. Везде и всегда Данте де ла Муссон был в курсе происходящего. «Это талант!» — заявлял он и заказывал пиво на всех присутствующих. «Несомненно, талант», — соглашался не умевший разговаривать с людьми Блез и делал зарубку на память. Ещё одну.

— Чем же хвастают, захмелев, союзники наши из вольного клана Циклон?

— Говорят, мореходы Пассата обнаружили возле Барьера неизвестное чудище, — Данте вроде бы небрежно облокотился рядом, подставил лицо солёному ветру, любуясь насыщенной синью воды и тропической зеленью берега, — тварь доселе невиданную, и внешним обликом, и повадками весьма необычную. Храбрецы из Пассата отбили от стаи детёныша. И продали. В Бриз.

— В Бриз.

— М-м-м.

— Деньги Муссона, им, значит, не приглянулись.

— Выходит, что нет.

— Где именно найдена была неизвестная тварь, тебе, случайно, не поведали?

— Случайно, поведали. Не то чтобы нам было совсем по пути, но крюк небольшой. Можно попробовать уговорить капитана.

— Уговорим. Экспедицию, конечно, организовал Небесный Орден, но цель её — не только разведка перед броском за Барьер, но и сбор уникальных образцов флоры и фауны. Значит, будем их собирать.

И исследовать.

***

— Морских ежей вам под зад, шевелитесь! — громыхал где-то за спиной боцман. — Меняйте этот проклятый парус!

— Порвёт же опять, — сквозь зубы выдохнул Блез, — или корабль опрокинет.

— Если нас затянет в Глаз Океана, корабль разнесёт в щепки, как гнилое полено, — так же тихо ответил Данте, скидывая камзол и сапоги. — Придётся рисковать.

Он кивнул самому себе и вперёд матросов кошкой взлетел по оснастке: со стянутыми в хвост волосами и хищным, будто вмиг заострившимся лицом щёголь Данте совершенно не походил на себя самого. Опытные мореходы за господином медиком откровенно не поспевали.

Блез столь лихо скакать по мачтам не умел, да и в названиях парусов путался, а потому лишь прочнее ухватился за тросы. Вытянул шею, пытаясь охватить неверящим взглядом разворачивающуюся за бортом вакханалию. Водный поток нёсся спятившим селем и сжимался в тугую спираль. Взбесившееся в одночасье море грохотало гневно и низко, на палубе грузно топали матросы и разъярённым моржом рычал боцман. Уши Блеза будто что-то сдавило изнутри, в лицо ударило пригоршней острых солёных брызг — резко, больно, наотмашь. Ему оставалось лишь моргать и отфыркиваться, потрясённо вглядываясь в столь внезапно разверзшуюся совсем рядом пропасть.

Барьер воистину оправдывал свою жуткую репутацию.

А ведь начиналось всё почти триумфально! «Белый ястреб» шёл южным течением, по самому краю опасной зоны, иногда ныряя вплотную к невидимой погибели и тут же отходя прочь. Блез до боли в висках, до обмороков и приступов дурноты вслушивался в окружающее пространство, искал в нём отголоски чужого присутствия. Указывал направление, откуда приходил интересный отклик, подманивал к кораблю глубинных обитателей, удерживал их, позволяя безбоязненно изловить и устроить в трюме. Иногда просьбам Блеза шли навстречу, иногда наотрез отказывались «забрать ещё немного на юг» или «подойти вон к тем островкам».

Измерительные приборы здесь толком не работали, пасы и вовсе сходили с ума, но капитан — сам Гауэйн де ла Муссон, сухопарый ветеран с неожиданно ясным взглядом — будто и не нуждался в них, безошибочно чуя границы дозволенного. Дружище Данте по нескольку раз в день совещался со стариком, а затем долгие часы проводил на палубе. Цедил травяные отвары, в которых от «чая» было разве что название, щурился в небо и насмешливо заверял, что «наполняет паруса ветром». В воды, где поймано было проданное в Бриз чудище, «Белый ястреб» вошёл уверенно и без осложнений.

Тут оказалось спокойно, даже благостно: хороший такой ветер, игривая волна, кучерявые облака. Ни тебе отвесной водной стены до самого неба, ни искажённого огнями пространства, ни сбесившихся небесных светил — будто рядом и не Барьер вовсе. Океанский простор молчал, но пытливое внимание Блеза раз за разом возвращалось обратно, точно отражённое эхом: отстранённое, предвкушающее любопытство учёного, обнаружившего перед собой нечто занятное. Муссонец, ведомый знакомым азартом, подался вперёд, открыл было рот, и тут с мачты прилетел полный ужаса вопль:

— Глаз Океана! По левому борту открывается Глаз Океана!

Гигантский водоворот, возникший буквально из ниоткуда, действительно похож был на огромный глаз, на дне которого ждала бездна. Блез ещё вертел головой, не в силах поверить, а над палубой уже неслась надсадная ругань матросов и гремели команды старика Гауэйна:

— Право руля! Курс на норд-ост!

«Белый ястреб» поспешно разворачивался, одевался всё новыми и новыми парусами, боролся с цепким течением. Ветер резко усилился и теперь безжалостно гнал судно вперёд, заставляя мачты опасно крениться. Утягиваемый на дно корабль изо всех сил рвался прочь, наклонившаяся палуба скрипела и брыкалась под ногами обезумевшей лошадью. Грохот воды за бортом и вой ветра над головой сливались в оглушающий гул.

«Опрокинет. Нас же сейчас просто опрокинет!»

— Ещё! Ещё немного! Руль держать! Ну же, птаха моя белокрылая, прорвёмся!

Придавленный ветром, корабль уже просто стонал, но полз, полз прочь из ловушки, с каждой минутой всё увереннее и быстрее. Блез до боли впился в канат, хватая ртом воздух вперемешку с морскими брызгами. Ужас, решимость, отчаяние, экстаз — эмоции команды затопили всё вокруг, заставив отзвук почуянного ранее иного присутствия раствориться в окружающем гвалте. «Белый ястреб» уже летел прочь от затягивающей глубины, когда Блез де ла Муссон всё-таки оглянулся.

«Да чтоб его! Это, может, мой единственный шанс! Когда ещё окажусь так далеко на юге?»

Движимый неистребимым, отчаянным любопытством, он потянулся мыслями назад. Туда, где распахнулся провал прямо в бездну, что была границей изведанного и пределом доступного.

В год 1115 Эры Мореходов Блез из клана Муссон заглянул в Глаз Океана и увидел в нём — своё отражение.

И упал в него, стремительно и беззвучно, как сорвавшаяся с неба звезда падает в вечность.

Глава 1. Инсе Ким

Старые ныряльщики болтали, мол, когда видит тебя морской паук и смерть касается тонким шёлком, вся жизнь проносится перед глазами.

Врали, конечно. Разве есть время разглядывать жизнь, когда за неё надо бороться?

Рану Инсе не почувствовала. Вот только что аккуратно снимала ножом тугие паучьи коконы, и тут уставшая рука неловко соскользнула. Совсем чуть-чуть, смешно даже. Кровь из рассечённой ладони поднялась облаком, измарала солёную воду. Словно багряно-красный цветок распустился. Красивый и хищный.

Сердце пропустило удар. Вдруг вспомнилось, как поднимали из воды тела родителей, дядьёв, братьев. Вот так их положили в тот день. На пирсе, на мокрых досках. Рядком…

Времени вспоминать не было, времени вообще не было, покачивающиеся над рифом тонкие нити уже трепетали. Мазь из паучьих личинок, которой натирали перед погружением одежду и тело, могла обмануть хозяев этих сетей, заставить их думать, что спустившийся на дно двуногий — на редкость бестолковый детёныш. Но когда разливается в воде горячая кровь, прятаться поздно.

«Спокойно. Без резких движений», — сказала себе Инсе, отцепляя пояс-балласт. Даже в свои неполные четырнадцать ныряльщица знала: паника среди этих рифов губит быстрее яда. Ноги её напряглись, толчком посылая тело вверх. В то же время свободной рукой дева Ким вывернула сеть с коконами. Швырнула добычу во все стороны, разбрасывая как можно дальше, создавая для подводных охотников новые цели.

Всплывала быстро и плавно. К воздуху, к небу, к свету. К жизни. Мгновенье, другое. Неужели успела?

Рывок вниз обжёг болью и вышиб воздух из лёгких. Перед глазами замелькали серебряные пузырьки и пряди светлых волос, а хищная нить обмоталась вокруг лодыжки и дёрнула, чуть не выворачивая ногу из сустава. Инсе согнулась, следуя за навязанным извне движением, не позволяя телу биться и беспорядочно, глупо сопротивляться. Полоснула под ногой — там, где натянута была поймавшая её паутина. Хвала предкам, завещавшим лично точить ножи и когти — каждое утро, перед каждым новым погружением. Нить легко поддалась, лодыжку отпустило, и Инсе ринулась вверх. Туда, где среди рвущих толщу воды лучей чернело дно каноэ.

Второй раз её поймали у самой поверхности. Мелькнула перед глазами быстрая тень, и тут же паутина обвила руку — левую, что сжимала нож. Секунду спустя удавка охватила горло, что-то острое ужалило ногу.

Инсе расслабилась, призывая на помощь всю отпущенную ей судьбой безмятежность. В тело будто вошёл дух океана — холодный и абсолютно спокойный. Одним чётким, будто даже неторопливым движением ударила правой рукой — той, три пальца которой усилены были накладными ногтями из стали. Взмах. Ещё взмах. Точно, выверенно — для ныряльщицы нет смерти позорней, чем своими руками вспороть себе горло. Согнуться, удар вдоль ноги. Паутина распадалась со звоном, что слышался не ушами — всем телом: пронзительно, как если бы бил под водой ураганный набат.

Последний удар она нанесла ножом и вслепую. В сторону отбросило гибкое членистоногое тело. Пока небольшое, размером с кошку. Но скоро поднимутся и другие…

Инсе вырвалась на поверхность без брызг и лишних движений. Бросок, ухватиться за борт, подтянуться, упасть. И затем лишь позволить себе вдохнуть, наполняя горящие лёгкие воздухом.

Она лежала в каноэ, упираясь ногами в утренний улов — мокрые коконы того же тонкого шёлка, что ещё минуту назад тащил на верную смерть. Гибкое дно под лопатками содрогалось от редких ударов — морские пауки искали ускользнувшую добычу. Слепило глаза, пальцы всё ещё сжимали спасительный нож. Второй клинок, длинней и опасней, сегодня так и не покинул примотанных к бедру ножен.

«Хорошо, что не потеряла отцовские лезвия, — мысли текли так же холодно и отстранённо. — Оружие времён старших династий теперь ин-табу. Нового нам не доверят».

Ножи белого металла, не знающего усталости и ржавчины, были для семьи настоящим сокровищем, их не раз уже поднимали со дна вместе с телами погибших. Роду Ким эти лезвия служили задолго до появления на острове бледных странников с их высокими парусами и дешёвым, дрянным железом. Послужат и в будущем. Обязательно.

Дно каноэ под её спиной вдруг прогнулось, дёрнулось от мощного толчка. Крохотное судёнышко затанцевало на волнах. Паук, рыщущий теперь внизу, определённо был больше кошки. Инсе осталась неподвижной — хозяева рифов либо поверят запахам, пропитавшим борта её лодки, либо нет. Всё, что можно сделать для сохранения жизни ныряльщицы, сделано было заранее. Надо ждать. И верить. Дух океана не для того коснулся сегодня человеческой хрупкой души, не для того спас из глубин её тело, чтобы отдать теперь обратно на корм паукам. Правда ведь? Правда?

Инсе древнего рода Ким, дева острова Эо, слепо вглядывалась в раскалённое небо. И парила над смертью.

***

К берегу Инсе добралась лишь к полудню. Подводя каноэ к старенькому причалу, убедилась, что остальные лодочки уже на месте. Значит, дух океана милостив был не только к ней, но и к уходившим на промысел родичам. Дети семьи Ким в этот день благополучно вернулись из моря.

На причале ждала тётка Лиен — накидку с бело-красно-зелёным орнаментом поверх родовой лазури ни с чем не спутаешь. Туго стянутые серебряные волосы, чёрные глаза, смуглая кожа. Лицо, ещё не потерявшее редкой красы, но уже несущее печать привычной усталости. Хоть сейчас сочиняй куплеты для семейного эпоса: матриарх рода Ким озаботилась лично встретить припозднившуюся племянницу.

Инсе в сотый раз напомнила себе о дочерней почтительности и склонила голову. Защитный костюм из плотного шёлка она уже стянула и раны наскоро обработала — так что теперь тётушка лишь окинула хмурым взглядом расцветающие на коже синяки и укусы. Протянула руки, принимая сети с добычей.

Что бы ни творилось у тебя на душе, дети хотят есть. Эту истину Инсе в последнее время слышала чуть ли не ежедневно и в новых повторениях не нуждалась. Горло нещадно болело, так что сейчас она на вопрос лишь молча кивнула и принялась развешивать коконы на просушку. Затем перевернула каноэ кверху дном, тщательно проверила, прощупала и простучала борта. Швы заново умаслила паучьим соком. Наконец, трижды убедившись, что всё в порядке, поставила на голову тяжёлую корзину с красящими раковинами и двинулась по направлению к дому.

В промысловый сезон семейство Ким жило здесь же, в двух шагах от пляжа. Покоящаяся на высоких сваях хижина была сложена из добротного дерева и служила на случай непогоды надёжным укрытием. С балок свисали длинные узкие флаги, в оконных проёмах пестрели многоцветные занавеси, рассказывающие о славной истории рода Ким: начиная с легенды о Лунах-Спутницах и вплоть до недавнего горького траура. Центральное строение опоясывала рабочая терраса, широкая и удобная. С балкона открывался прекрасный вид на ближние лагуны, сзади же прятался двор, защищённый со всех сторон разномастными хозяйственными постройками.

Дома можно было наконец расслабить сведённые напряжением плечи. С горлом вроде бы обошлось — хоть шею давили и дёргали, чуть не ломая, вшитая в ворот защита не подвела. Инсе жадно глотнула воды, поела и ещё раз обработала раны (тётка приготовила заживляющую мазь и подала её вместе с обедом).

Передохнуть толком не вышло — надо было уложить расшалившихся близнецов, выпотрошить рыбу для ужина, поставить её запекаться. Ну а там пришло время таскать пресную воду и наполнять огромный бронзовый чан, купленный когда-то у бледных странников за месячную партию пряжи. Очаг, а также многоярусные рамы и круги для размотки коконов находились во дворе, скрытом от чужих глаз. Инсе развела огонь, замешала и вылила в кипяток зелье, сваренное по тайному рецепту семьи Ким.

Тётка собрала детей постарше: работы при размотке шёлка хватало всем. Коконы бросили в кипяток и дождались, пока те не начали терять форму. Самым сложным было подцепить в обжигающе горячем комке кончик нити, ну а дальше размотать клубок мог и пятилетний бутуз. К вечеру на террасе выстроилось несколько корзин с отменного качества морской пряжей. Тётка завтра с утра отнесёт их скупщикам бледных странников и добудет в обмен еды на неделю. Это кажется, что дети мало едят — когда на тебе две дюжины мелких родичей, вопрос, чем эту ораву кормить, решать приходится ежедневно.

После Инсе и старшая из её двоюродных сестёр, Йелим, занялись раковинами. Из ярких ядовитых моллюсков, если обойтись с ними умеючи, можно было получить очень недурные краски. Бледные странники ценили их едва ли не больше самой пряжи, особо обращая внимание на насыщенность и стойкость цвета. Много, конечно, из собранной Инсе добычи не получить. Прошли те времена, когда семейство Ким обустроило в прибрежных водах плантацию и разводило моллюсков сообразно оттенкам и свойствам. На промысел пряжи Ким тогда выходили редко: ведь по сравнению с рифами внутренние лагуны считались почти безопасными. И даже были такими. Почти.

Руки занимались знакомой с детства работой, а мысли… Мысли бежали всё по тому же зачарованному кругу. Прошлое — настоящее — будущее. И снова прошлое. Жизнь, которую не удалось рассмотреть в минуту смертельной опасности, разворачивалась перед глазами сейчас. И надо было принимать решение.

Инсе отбросила в сторону последнюю раковину. Глубоко вдохнула. Прикрыла уставшие глаза.

Под закрытыми веками сияла весна, та самая, последняя, когда живы были родители. Занятия с мастером-летописцем, когда из переплетения цветных нитей рождаются ряды знаков и слов, складываются в чеканный речитатив древних хроник. Долгие вечера за кружевными коклюшками и у ткацкого станка, попытка воплотить в ткани затейливый узор старинной баллады. Утренние занятия в школе бледных странников — сначала в общих классах, а затем, когда способности Инсе заметили, в группе, набранной лично госпожой дель Бриз. Супруга эмиссара, не утруждая себя ежедневными прогулками, учеников приглашала в собственный дом. Каждое утро у ворот официальной резиденции клана Бриз собиралась стайка детишек, в которой смуглая местная ребятня мешалась с живущими на острове отпрысками самих странников. Просторная вилла, с её тенистыми внутренними дворами, с колоннами белого известняка и каменным кружевом галерей, казалась отблеском иного мира. Перед детьми открывали резные створки, провожали к изогнутым, точно белые морские змеи, лестницам. Комнаты и коридоры в этом доме были прохладны, покрытые побелкой стены — светлы, сияющее дерево полов ласкало босые ступни. Госпожа дель Бриз укладывала на колени тяжёлые бумажные книги, читала, даже не глядя в текст, по памяти. Голос её, негромкий и завораживающий, почти выпевал стихи — чужие и странные, но при этом будто сотканные из лучшего шёлка. Строки ложились ладно и плотно, точно стежки, складывались в истории о землях за океаном, о населяющих их людях. Это было красиво даже на языке бледных странников, с его немелодичными звуками и рублеными интонациями. Инсе не всегда понимала значение отдельных слов, но способна была оценить отточенность сравнений. Где-то среди жестоких бледных людей, в их далёких заморских владеньях, жили поэты, чьи слова могли бы стать украшением любого узора.

Потом пришли летние бури, и вслед за ними поднялись спящие в дальних глубинах кошмары. Остров Эо был и проклят и благословлён пауками, что свили свои тенёта в окружающих рифах. Через угодья морских охотников так просто не пробраться, здешние обитатели обглодают хоть белую акулу, хоть целого кракена. Даже корабли бледных странников, случалось, подвергались атаке. Поэтому хищники, что рыскали в открытом море, почти никогда не попадали во внутренние лагуны острова. Старшее поколение Ким это самое «почти» и сгубило…

Вместе с родителями ушла старая жизнь, казавшаяся прежде незыблемой и немного унылой. Выяснилось вдруг, что талантов Инсе, которые прежде так хвалили мастера-летописцы, всё ж недостаточно для статуса полноправного подмастерья. Богатства, раньше платившего за обучение, больше не было. Не было лишних красок и нитей, чтобы продолжить ткать в свободное время. И времени тоже не было, свободного или ещё какого: вместо школы бледных странников она теперь каждое утро уходила в море, на промысел. К самым дальним и самым опасным плантациям. Потому что осиротевшим детям, беспомощным калекам и старикам нужно есть. Им нужны лекарства, нужен дом и защита.

Самой Инсе, к слову, это всё тоже не помешает.

За спиной завизжали, заругались, затопали: близнецы опять стащили у старших что-то важное и теперь с хихиканьем удирали от погони, грозя снести выставленные на террасе корзины. Йелим ахнула возмущённо, стянула защитные рукавицы и бросилась ловить обнаглевшую мелочь. Инсе вздохнула и тоже поднялась на ноги. Шикнула для порядка на безобразников и потащила разделанных моллюсков в дом. Руки надо было вымыть, ожоги на кончиках пальцев, оставшиеся после размотки коконов — обработать. Да и полученные утром раны хорошо б ещё осмотреть — ногу дёргало болью.

Пора уже было решаться.

«Пойти на корм паукам? Бледным странникам? Или любимой тётушке? Выбор, выбор, выбор. Такое богатство путеводных нитей перед тобой, о высокородная дева! Прямо не знаешь, куда и смотреть».

Инсе из славного рода Ким зашла в отчий дом. И, не сдержавшись, пнула входную дверь.

***

Говорить с тёткой надо было вечером, когда угомонятся младшие. Всё равно Инсе, даже вымотанная до предела, глаз не могла сомкнуть. Дождалась, пока дыхание не менее уставшей Йелим стало размеренным и тихим. Поднялась с циновки, выскользнула, прихрамывая, на террасу.

Лёгкий ночной ветерок немного прояснил мысли. Инсе запрокинула голову. Сверкающая полоса разделила небо на две половины, её зыбкое сияющее отражение так же делило воду. В самых старых полотнах эту яркую полосу называли Лунным Следом или Следом Потерянной Спутницы. У бледных странников для неё тоже было своё название. Небесная дорога? Нет, не дорога. Путь. Небесный Путь. Две луны чужаки величали Сестрой и Братом. И конечно же, звёзды. Танцующие в небесах, падающие в бескрайнее море. Сплетающие узор божественного покрывала…

Небосвод был прекрасен, но найти ответы в сверкающем великолепии Инсе была не в силах. Дева Ким передёрнула плечами и, решительно развернувшись, направилась в сторону внутреннего двора.

Благородная Лиен, матриарх рода Ким, готовила семейные зелья. Над очагом булькало сразу три вонючих котелка, на рабочем столе разложены были пучки трав и побегов, у разделочной доски дожидались своего часа личинки. Сама любезная тётушка устроилась на низкой скамье под светильником. Пальцы её ловко вертели длинную ветку, обдирая кору и отщипывая влажные маслянистые листья.

«Дочерняя почтительность. Дочерняя почтительность. Помни об уважении и должной почтительности!»

В волны над рифами нырять было легче. Инсе подошла к границе неяркого света, опустилась на колени. Свела ладони в приветствии и согнулась в полном формальном поклоне, который внутри семьи никогда, считай, и не использовался. Застыла, ожидая, пока ей позволят подняться.

Тётушка Лиен, само собой, заметила племянницу не сразу. Закончила с веткой, отставила в сторону чашку с листьями, сложила руки на коленях. И лишь затем изволила кивнуть:

— Поднимись.

Инсе плавно выпрямилась, по-прежнему удерживая перед собой сложенные ладони. Смотрела она прямо перед собой. Сияющие звёздные жуки танцевали в пузатой бутылке-светильнике, это ведь должно завораживать? Вот и будем заворожёнными. Авось поможет.

— Чего ты хотела?

«Кому пойдёшь на корм? — Инсе выдохнула. Снова вдохнула. — Надо ответить. И не подавиться».

— Я согласна принять предложение старейшин и уйти к бледным странникам.

Краем глаза Инсе внимательно отслеживала выражение лица матриарха, напряжение в линии её плеч и запястий. И потому отчётливо уловила первую реакцию на свои слова — не торжество, не победа, даже не самодовольство. Облегчение. С плеч Лиен будто сняли значительную часть придавившего их груза. На мгновенье она даже помолодела, вернее, вновь стала выглядеть на свой возраст. Кажется, это называлось громким словом «надежда».

Что и было самым поганым. Понимание, что тётка толкала на край не со зла. Это не было подлостью, не было равнодушием к приёмному ребёнку, не было даже травлей лишней наследницы. Женщина просто не видела другого выхода. На Ким Лиен свалились смерти, раны и долги всей семьи. На ней повисли калеки, неходячие старики, больше дюжины детей — в основном чужих — и надо было что-то делать.

«Ей ведь и двадцати ещё нет, — со странным онемением думала Инсе. — Она же молодая совсем. Красивая, умелая, умная. Могла бы забрать близнецов и уйти в другую семью. Оставить главой рода дочь старшей ветви. Меня. Одну. С этим всем».

Впору было восхититься и воспылать благодарностью. Только почему-то не получалось. Никак.

Лиен легко, по-девчоночьи поднялась на ноги, одёрнула подоткнутую юбку, позволяя изумрудно-багряной ткани падать свободными складками. Подхватила чашу с листьями.

— Поднимайся, Инсе. Поможешь с защитной мазью.

За летящую походку, которой матриарх буквально протанцевала к очагу, её хотелось утопить в собственном котле. И со всем должным дочерним почтением, разумеется.

Больная нога отказалась слушаться, но Инсе как-то удалось встать, дойти до разделочного стола. Её собственная походка, пожалуй, впору была мертвецу, за какой-то надобностью выползшему обратно из моря. Наверно, она и вправду чуточку умерла. Что-то, со стороны невидимое, осталось лежать там, за спиной, у скамьи. По двору сейчас шаркали исходящие ядом останки.

— Займись личинками, — Лиен взяла в свободную руку бамбуковые палочки и принялась аккуратно вкладывать листья в булькающий котелок, время от времени осторожно помешивая варево. На племянницу она не смотрела, и это можно было счесть милосердием. — И сосредоточься. Войти в чужой род — не конец твоей жизни, в этом можешь мне верить. Вспоминай всё, что успела узнать о странниках. О войне серебра и дурмана, о договоре трёх кланов, о том, зачем им наш остров и зачем им ты.

Обсуждать бледных странников, проклинать их злодейства и глупость можно было воистину бесконечно. Весь остров Эо этим развлекался, от почтенных старейшин до босоногих подростков. Толку-то с пустых разговоров?

Было так. Во времена благословенного царствования династии Лим стали приплывать на остров странники из далёких морей. Корабли их были подобны крылатым птицам, оружие изрыгало гром, а гордость не позволяла преклонить колени ни перед кем. Поначалу бледные странники предлагали честный торг, но стали они спорить промеж собой и втягивать в свои ссоры жителей острова. Разгневался царь Лим и ограничил торговлю, постановив менять шёлк морских пауков только на благородное серебро. Тогда на острове появились пираты клана Циклон, и торговцы дурманом, и чужие войска. Вскоре династия Лим пала, эпоха безмятежности завершилась, и настала эпоха смуты. Странники спорили меж собой, кто будет покупать шёлк, а благородные рода спорили, кто будет этот шёлк продавать. Закончилась эпоха смуты подписанием договоров.

Было записано так:

Остров Эо принадлежит бледным странникам из клана Муссон. И не было на Эо царя, способного это оспорить.

Власть на острове Эо принадлежит бледным странникам из клана Бриз. И не было на Эо царя, способного это оспорить.

Торговля шёлком на острове Эо принадлежит бледным странникам из клана Сирокко. И не было на Эо царя, способного это оспорить.

Но древние семьи Эо всё ещё были сильны, и они спорили, и платили шёлком и смертью. Тогда четвёртым условием записали: торговать на территории Эо может лишь тот, чей род свяжет себя нерушимыми узами с кровью острова Эо. И спорить здесь не о чем.

— Брак со мной позволит одному из торговых домов Сирокко продлить лицензию на содержание фактории, — заученно произнесла Инсе, укладывая на разделочную доску паучью личинку. Толстенькая, полосатая и без защиты своего кокона совершенно беспомощная, на вид и на вкус та больше всего напоминала гигантскую тигровую креветку.

— Скорее, даст основание для появления на острове нового торгового дома, с прежними никак не связанного, — педантично поправила тётушка. — В существующих факториях всё уже поделено и расписано на несколько поколений вперёд. Тихая заводь эта за последние годы изрядно протухла, что дурно сказывается на ценах. Старейшины надеются привлечь нового игрока и несколько оживить рынок. Им нужна свежая кровь, ранее в договор не вступавшая. Семья Ким подходит, нас легко будет взять за горло, особенно на первых порах. И из всей семьи лучше всех подходишь именно ты.

О, Инсе старейшинам действительно подходила, этого не отнять. У неё было всё — возраст, внешность, разумность и должная почтительность. Беззащитная сирота, опять же, это очень удобно. Плюсом шло свободное знание языка бледных странников и несколько лет в их бессмысленной школе. Даже разрешение эмиссара Бриза не так сложно будет получить — достаточно обратиться за рекомендациями к его «добрейшей супруге». Но самое важное с точки зрения царских советников — Инсе уже показала, что способна соблюдать ин-табу. Она понимала, что секреты народа Эо не для чужаков, понимала, почему они не для чужаков. Она не будет болтать лишнего.

То, что дочь главы рода Ким идеально подходила для скрепления договора, стало ясно ещё с первых дней её обучения у госпожи дель Бриз. Старейшины, разумеется, даже не пытались сунуться с подобным предложением к родителям Инсе. Ну а к тётке Лиен им и обращаться не пришлось. Та сама прибежала. С дарами, поклонами и обещаниями.

Инсе полюбовалась, как дрожит в руке разделочный нож, и медленно положила его обратно. Не хватало ещё располосовать собственную ладонь. Или тёткино горло. Это стало бы достойным завершением достойного дня.

— Тебя, скорее всего, увезут с острова, — Лиен то ли не заметила опасности, то ли не сочла её значимой, и продолжила наставлять. — Это тоже не конец жизни. Кто-то пропадает навсегда, но здесь всё зависит от тебя самой. Те, кто желал найти дорогу назад, её находили. Вспомни хотя бы о Сойон Пак.

О, о судьбе многомудрой девы рода Пак на острове вспоминали часто! Отданная одной из первых, та стала сокровищем своей новой семьи. Она работала с морским шёлком, смешивала его с заморскими волокнами и создавала новые ткани, находила для этих товаров новые рынки. По легенде, Сойон выучила дюжину чужих диалектов, овладела искусством ходить в темноте и убивать незаметно. Она путешествовала по всему необъятному океану, расширила и приумножила и без того немалое влияние торговой компании, принадлежавшей родичам мужа. Да и о старой своей родне не забыла. Сомнительно, что её брат сумел бы растолкать более могущественных конкурентов и стать первым царём рода Пак без поддержки любимой сестрицы.

Тётушку Лиен история становления правящей династии, без сомнения, вдохновляла. Понятно, что, продавая племянницу, матриарх Ким не рассчитывала на многое. Ей надо было выторговать для семьи хотя бы пару лет защиты и покровительства. Не так много времени требовалось роду Ким, чтоб старшие дети окрепли и встали на ноги. А когда парни вымахают в высоченных молчаливых умников, как две капли похожих на собственных отцов, разговор пойдёт уже по-другому. Лиен полагала, что к этому времени Инсе займёт среди бледных странников достойное положение и сможет поддержать оставленную за спиной родню.

Обоснованно полагала. Именно по такому узору Инсе собиралась ткать полотно своей будущей жизни. С честолюбием у неё никогда проблем не было. С верностью долгу — тоже.

В завлекательном гобелене «могущественная странница в союзе с могущественным родом Ким» хватало, однако, и сомнительных нитей. Тёмных, непрочных, а то и откровенно гнилых. Чужие люди, чужой уклад, чужая семья… И даже Сойон, при всём её уме и везении, умерла, так и не познав материнства. Рождение детей в смешанных браках было делом столь редким, что каждый раз воспринималось как чудо.

Ждать от жизни чудес было глупо.

Инсе тяжко оперлась на разделочный стол, опустила голову. Где-то за спиной тётка продолжала рассуждать о богатстве и прозорливости бледных странников, но голос её стал просто шумом. Далёким и неважным, точно гул прибоя.

Надо было принять неизбежное. Инсе — последняя из детей своих родителей, единственная, кто мог бы передать их наследие потомкам. Если она уйдёт к бледным странникам, то погубит старшую ветвь рода Ким, предаст свою кровь и наследие старших династий. Не уйдёт — предаст весь свой род. Так и так ей предстоит совершить предательство. И ответить за него в посмертии.

«Мама, папа, непочтительная дочь молит о снисхождении, — она зажмурилась, чувствуя, как сдавливает слезами саднящее горло. — Если завтра я не вернусь с рифов, подведу всех, и себя в первую очередь. Мама, папа, простите. Я не могу умереть просто так, не попробовав хоть что-нибудь здесь изменить. Я обязана попытаться».

Мольба растворилась в ночной тьме, улетая к далёкому северу и запретному югу. Инсе выпрямилась. Решительно взялась за разделочный нож. Движения её были заученны и экономны. Мысли — бесстрастны.

«Уже завтра Лиен обрадует старейшин, но с острова меня заберут не раньше, чем откроется навигация, — отстранённо размышляла она. — Время есть, и многое надо успеть».

Узнать как можно больше о семье, с которой хотят заключить союз. О том, что сейчас происходит между торговыми факториями Сирокко и почему вдруг переполошились царские советники. Собрать запас наличности, и ещё — жемчуга. Странники ругали местный жемчуг, называли мелким и тусклым, но тем не менее охотно скупали — значит, Инсе он тоже сгодится. Отобрать образцы шёлка и самых стойких красок. Найти свод законов — было где-то у бабушки покрывало, запечатлевшее общий для всех бледных странников кодекс. Уточнить — за последние полвека в законах что-нибудь, да поменялось. Найти союзников. Не ждать вызова в резиденцию эмиссара, самой испросить аудиенции у госпожи дель Бриз...

Тётка Лиен замолчала, с некоторым сомнением разглядывая вдруг успокоившуюся племянницу. Инсе улыбнулась со всей доступной ей сейчас безмятежностью:

— Отцовские лезвия должны остаться на Эо. Отдам их Йелим, ей защита пригодится скорее, чем мальчикам. Ткацкий станок и инструменты матери пусть забирает Хьюн, такой талант не должен пропасть. Остальное моё приданое, смею надеяться, остаётся за мной.

Держать удар Лиен умела, и лицо её при упоминании приданого досады не отразило. Впрочем, это было уже не важно. Любимая тётушка и её презабавные игры будто отодвинулись, ушли на изнанку узора. Они принадлежали прошлому, а Инсе смотрела уже в будущее. Её ожидала другая жизнь, другая судьба, другая семья. И неведомый пока супруг, бледный странник. Такой же, как надутые от собственной важности приказчики в факториях, или снисходительно вежливые клерки в резиденции эмиссара, или дорвавшиеся до долгожданного берега мореходы… Воображение отказывалось рисовать образ наречённого и ещё более решительно отказывалось представлять себя рядом.

Какое-то время дева Ким созерцала фигуру, скрытую от неё пока что туманами времени. Затем вернулась к мысленной ревизии приданого и добавила в него свёрток с лекарствами. При необходимости какие-то из них легко станут ядами.

Инсе Ким отложила разделочный нож. И сказала себе, что не боится. Ничего. И никого.

Вот ни капли.

Глава 2. Терзо дон Сирокко

Терзо заткнул за ухо лезущую на глаза прядь и ещё раз осмотрел крылья.

Его гениальная идея, пока шла стадия разработки, а затем и промежуточных испытаний, претерпела заметные изменения. Собственно, крылья изобретение напоминало весьма отдалённо. Скорее это был гигантский воздушный змей. Не ромбовидный, как те, что малышня по праздникам выпускала над морем, а в форме широкого треугольника.

Если называть вещи своими именами, крылья были обычным горизонтальным парусом, к которому снизу приладили крепления для пилота. Однако создатель шедевра с замиранием сердца представлял, что с земли силуэт планера будет похож на плывущего в небесах ската. Величественного. Небывалого.

Терзо в третий раз принялся проверять надёжность соединений. Деревянный каркас был обтянут лёгкой и на изумление прочной тканью. По предварительным испытаниям выходило, что именно эти два фактора будут решающими: лёгкость и прочность.

Основу он решил делать из бальзы. Подобрать достаточно гибкое, лёгкое, но в то же время надёжное дерево было тем ещё приключением. Но чтобы в клане Сирокко не вывели, не улучшили да не приспособили под местный климат столь полезное растение? Родичам-огородникам можно было верить: если существует на свете страх какая нужная ботаническая редкость, её непременно удастся найти не слишком-то далеко от отчего дома.

С тканью Терзо тоже намучился. Парусина, прочная и износостойкая, была при всех своих достоинствах отвратительно тяжела. И вновь на помощь пришли родственные связи. Репутацию поставщика с мировым именем Западно-Хеглорская торговая компания получила не зря: на складе можно было найти самые лучшие и самые дорогие ткани. После вдумчивых раскопок на благо научного прогресса был пущен отрез какого-то особо редкого шёлка.

Но, конечно, наиболее сложной задачей стало не заговаривание зубов бдительной матушке и не добыча дорогущих материалов, а постройка самой конструкции. За прошедшую зиму Терзо, сам того не заметив, узнал о геометрии и тригонометрии больше, чем смели надеяться все школьные наставники вместе взятые. Ещё он мог прямо сейчас поступить в подмастерья хоть к плотнику, хоть к мастеру по пошиву парусов, и не окажется ли это сюрпризом для дражайшего батюшки? Тот вечно честил младшего из сыновей мечтателем и бездельником, зато теперь непременно увидит!.. Они все увидят!

Терзо по-бараньи тряхнул кудрявой башкой и взялся за сбрую. Ремни креплений следовало потуже затянуть на теле, а затем ещё раз проверить. Ну а подумать о грядущем триумфе можно будет и после. Сначала следовало сделать то, ради чего молодой дон Сирокко целый год трудился как проклятый:

Взлететь.

Логика подсказывала: для того, чтоб поймать воздушный поток, лучше было бы спрыгнуть с большой высоты. И желательно, чтобы в спину дул ураган! Здравый смысл, однако, протестовал: умирать вот прямо сейчас не хотелось. Не стоит ли кому-то не в меру логичному поумерить свой пыл? Поразмыслив, Терзо всё-таки отказался от идеи найти башню повыше да обрыв покруче. В качестве компромисса площадкой для испытаний был назначен достаточно высокий холм, а временем — погожий весенний день. Ясный, ветреный и, без сомненья, удачный!

Пора. Терзо в последний раз подёргал крепления сбруи и обхватил руками расположенные под крыльями деревянные рёбра. Присел, поднапрягся и поднял парус над головой. Конструкция действительно получилась совсем не тяжёлой, он легко сделал несколько шагов до точки, откуда планировал начать разбег. Остановился, примериваясь. Напряг ноги и… И…

Нет, Терзо на самом деле всё просчитал. Учёл площадь крыла, тяжесть конструкции, свой собственный вес. Да и много ли того веса! Отчаянного авиатора, которому намедни сравнялось аж целых тринадцать лет, никак нельзя было назвать упитанным. К тому же, чтобы не проводить расчёты заново и не переделывать крылья перед самыми испытаниями, парень несколько месяцев честно отказывал себе в выпечке. Сейчас всё точно соответствовало заданным параметрам. Бояться было совершенно нечего.

А вообще, он гений. То есть правда гений, самый настоящий. Терзо отдавал себе полный отчёт в том, какую огромную работу проделал. Сколь многому пришлось научиться, а сколько — вообще создать с нуля. Идеи и решения приходили во время тоскливых школьных занятий, за торжественным семейным столом, во сне. Каждое требовалось обдумать, испытать, чтобы тут же отбросить в сторону и придумать что-то новое. Но он сумел, сделал, собственными руками построил для себя крылья! Терзо дон Сирокко гениален, и изобретение его гениально, и сейчас он ка-ак оттолкнётся, как побежит!..

Мышцы налились вязкой, свинцовой тяжестью.

В голове вдруг стало пусто и звонко.

Сладко пахло весной.

Зар-раза!

Где-то за спиной раздался встревоженный рёв. Терзо повернулся: к нему, грозно потрясая кулаками, бежал кузен Стейн. Сколь реальным на самом деле было их родство, Терзо сказать затруднялся. В клане все друг другу кузены, от высокого тана до горбатящегося где-нибудь на плантациях Фару подёнщика. Стейн дон Сирокко был не то охранником, не то наставником, не то просто нянькой, приставленной дражайшей матушкой к взбрыкнувшему в очередной раз непутёвому чаду. Вообще-то они с кузеном поладили — если под «ладили» подразумевать «притерпелись друг к другу». Стейн, ставший в затеях подопечного невольным участником, на увлечения Терзо смотрел философски. Грузил на телегу странной формы воздушных змеев, вывозил парня в предместья и снисходительно наблюдал, как тот мается своими глупостями. Ну такая вот блажь у мальца, и времени девать некуда. Эту б энергию, да в разумных бы целях!

Похоже, до бывшего егеря дошло, наконец: на сей раз игрушками дело не кончится. Если Терзо позволит сейчас ухватить себя за крыло, о полётах можно будет забыть.

Навсегда.

Не давая себе ни мгновенья, дон Сирокко рванулся вперёд. Земля ударила по пяткам, подхваченные ветром крылья скакнули в сторону, больно дёрнули плечи. Мальчишка изо всех сил оттолкнулся. Дёрнул за ремень, который поднимал люльку вверх и приводил тело пилота в горизонтальное положение, и...

Земля рухнула куда-то вниз. Следом рухнуло заполошно стучащее сердце. Ветер бил по лицу, и слепили, слепили глаза золотые лучи утренней Матушки. Он летел. Летел!

Терзо с каким-то онемевшим, застывшим от ужаса восторгом уставился вниз. Земля вдруг оказалась просто невероятно далеко. Едва тронутая зеленью долина с такой высоты была словно на ладони. Аккуратными квадратами и прямоугольниками чередовались поля: зелёные, на которых уже взошли озимые, ожидающие своей очереди грязно-жёлтые, только что вспаханные чёрные. Канавы, ручьи и небольшие запруды резали их серебристым водным сиянием.

Отважный авиатор завертел головой. За спиной полого поднимались поросшие лесом горы, их седые пики нависали снежными шапками. А если взглянуть в другую сторону — ого! Да отсюда же фьорд как на ладони! Красота-то какая… Море петляло меж отвесных скал, принимало в себя живое серебро водопадов, разливалось широким заливом. Вода в лучах Матушки впитала в себя все оттенки синевы и лазури. На горных склонах теснился город, ряды аккуратных домиков ступенями спускались к гавани. Порт как на ладони. И ратуша, и дедушкина колонна, и площадь. И корабли!

Интересно, самого его кто-то заметил?

Тут ударивший в бок ветер здорово тряхнул крылья, чуть не опрокинув летуна набок. Терзо опомнился. Поплотнее ухватился за направляющие рёбра, которые до сих пор удерживал в нужном положении лишь инстинктивно. Попытался взять полёт под контроль — без особого, впрочем, успеха. Проблема была в его собственном теле, что бестолково болталось под парусом, пытаясь найти точку опоры и хоть какого-то равновесия.

«Пилот должен лежать под центральной осью, вытянувшись во весь рост. Так? Так. Здесь всё верно. Как у птиц: при посадке и приземлении тело может быть расположено вертикально, а вот в полёте — уже горизонтально, меж развёрнутых крыльев, — в мыслях незадачливого авиатора видения парящих над морем альбатросов мешались со схемами и стрелками расчётов. Так быстро он, кажется, никогда ещё не соображал. — Но! Изменение в направлении движения! Оно должно идти за счёт смещения веса пилота. А у меня ничего толком не смещается! Надо менять подвеску люльки. И направляющие рёбра — эти слишком неудобны. Всё переделывать!».

Парус клюнул влево, но затем всё-таки выровнялся, неохотно подчиняясь разозлившемуся пилоту. Терзо навалился на направляющее ребро всем своим далеко не тяжёлым телом, почти лёг на бок. Центр тяжести сместился, создавая крен, и крылья начали медленный, будто даже величественный разворот. Это было так… так!..

«Гибкость, конструкции нужно больше гибкости, — в перерывах между ужасом, восторгом и запредельным напряжением какая-то часть разума продолжала анализировать происходящее. — Оно вроде бы и работает, как задумано, даже поддаётся управлению, но недостаточно. Надо повысить отзывчивость всей системы. И при этом не потерять в устойчивости. Как?»

Несколько освоившись, Терзо сделал ещё один поворот. Затем, удачно поймав поток воздуха, выписал широкую дугу. Было очень, очень здорово, только холодно. Онемели вцепившиеся в рычаги руки — то ли от страха, то ли от напряжения. Да и тело, удерживаемое страховочными ремнями, начинало побаливать. Терзо осторожно стал заворачивать обратно, в сторону так спешно покинутого холма. На самом деле он отлетел не так уж далеко, внизу по-прежнему была видна фигура Стейна. Достойный представитель клана Сирокко бежал вслед за парящим в небе подопечным — напролом, через ручьи и межи, прямо по свежей пашне. Даже с безопасной высоты отставной егерь выглядел преисполненным чистейшего бешенства. Терзо прямо засомневался, стоит ли ему садиться.

Так, стоп. А как именно он садиться собрался?

Нет, совсем уж идиотом Терзо не был. При разработке крыльев вопросу безопасного приземления он уделил самое пристальное внимание. Это, собственно, и было основной причиной, почему постройка и испытание конструкции отняли столько времени. Просто подняться в воздух проблемой не было. А вот управлять полётом, а затем и посадкой — тут задача становилась сложнее. Тем не менее, она была решаема. То есть Терзо её решил.

Теоретически.

Нужно было сосредоточиться. Не думать о бегущем позади Стейне, о родителях, о том, заметили ли в порту силуэт парящего в небе ската.

О высоте тоже не думать, совсем.

«Мы ме-едленно выравниваем аппарат против ветра. Вот так. Надо спланировать как можно ниже, а целиться будем в подготовленное к посеву поле. — На свежую пашню, если что, падать мягче. — Ха, а ведь получается!»

Скорость плавно снижалась, убывала и высота. Последняя даже слишком быстро — земля была совсем уже близко, а планер всё ещё нёсся, как бригантина под парусами. И ветер — он будто с цепи сорвался.

«Спокойно. Выдерживаем, выдерживаем, выде-еерживаем скорость, выжидая момент. Вот оно!»

Терзо бросил тело назад, смещая центр тяжести и задирая нос аппарата вверх. Это должно было резко увеличить сопротивление, окончательно погасить скорость и…

Рванувшийся навстречу чернозём вдруг опрокинулся, поменялся местами с безоблачным небом. Рывок!

Удара он не запомнил, совсем. Мир накрыла мягкая и милосердная тьма.

***

Терзо дон Сирокко сидел в приёмной Западно-Хеглорской торговой компании и уныло разглядывал в стекле своё отражение. Приходилось признать, что и после первого успешного полёта — ну хорошо, частично успешного — он не стал вдруг походить на отважного авиатора. Нос, конечно, фамильный, орлиный, а в остальном — обычный мальчишка, среди сверстников выделявшийся разве что низким ростом да мрачностью. Шапка чёрных кудрей, нехорошо прищуренные голубые глаза, тёмные круги под ними. Серая школьная форма ещё больше подчёркивала общую бледность. Ну а довершала картину висящая на перевязи рука.

И вот такого его увидят сейчас на семейном совете. Красавец! Покоритель воздушного океана!

Никем не понятый гений тяжко вздохнул и тут же поморщился — рёбра всё ещё ныли, не говоря уж о сломанном запястье. Терзо обоснованно подозревал, что именно «боевые ранения» являлись причиной, по которой к его бедам не добавилась хорошая порка — ладно бы, если только розгами.

«Ещё не вечер, — мрачно сообщил себе дерзкий бунтарь. — Батюшка вполне успеет исправить досадное упущение. Вот прямо сегодня. По итогам, так сказать, грядущего заседания».

Точно в ответ на его опасения, створка широких дверей приоткрылась. В приёмную бледной чопорной молью выплыла мадам секретарь, она же старшая сестрица Чиэра.

— Дон Сирокко, Совет Правления компании готов вас выслушать, — сообщила эта жердь тонкая и неодобрительно сжала губы. Вот чего она из себя строит? Сколько ни пудри лицо, нос ни у одной из его сестёр спрятать ещё не получилось!

«Дон Сирокко» собрал в кулак ошмётки и без того изрядно потрёпанного достоинства и поднялся. Навстречу судьбе он шёл на деревянных ногах, но с высоко поднятой головой.

За двустворчатой дверью скрывалось просторное помещение, назначением которого было показать и партнёрам, и потенциальным клиентам всю мощь, надёжность и, главное, богатство Западно-Хеглорской торговой компании. Резные деревянные панели, наборные полы, массивная мебель. По стенам развешены морские пейзажи — а заодно и изображения кораблей их торговой флотилии. И конечно, матушка не могла не выставить на обозрение образцы тканей: тяжёлые портьеры на окнах достойны были дворца тана.

Вокруг широкого стола восседал Совет Правления, он же — сборище тех родичей, кого отец признавал дельными и приносящими семье ощутимую пользу. Перед высоким собранием вытянулся в караульной стойке Стейн дон Сирокко. Любезные родственники допрашивали егеря уже с полчаса и, кажется, основательно его допекли. Терзо не без усилия отвёл взгляд от по-военному прямой спины кузена и заставил себя посмотреть на господ судей.

Всего их было около дюжины, взиравших на юного авиатора с разной долей любопытства и раздражения. В основном — любопытства. И странного, какого-то нервного ожидания.

Орсо, старший брат и наследник, погружён был в отчёты и для мира потерян. Ну да, верно, навигация же в самом разгаре. Перед донной Йорун тоже лежала приходо-расходная книга, но тётушка отодвинула её в сторону и встревоженно хмурилась. Вечно всем недовольная Чиэра заняла своё место и привычно поджала губы. А рядом с ней, у самого края, заинтересованно листал какие-то книги молодой капитан с не по сезону загорелым лицом и выдающимся фамильным носом. Дядя Ферро вернулся?! Но когда? «Герольд Лаэции» должен был причалить со дня на день, как Терзо умудрился всё пропустить?

Во главе стола грозно прочистили горло. Властный мужчина, которого грива полуседых волос делала похожим на горного льва, подавлял одним уже взглядом. Райль дон Сирокко — глава компании и по совместительству любезный батюшка — не любил, когда что-то шло не по плану. По правую руку его замерла донна Хёлль, и спина её была неестественно выпрямлена, светлые косы выбились из причёски, голубые глаза покраснели. Матушка плакала? Матушка?!

Что-то было не так. Неправильно. Терзо упрямо вскинул подбородок и попытался унять собственную неуверенность.

Дон Райль предупреждающе прищурился на самого младшего из своих детей:

— Тебе есть что сказать в своё оправданье?

Очень многое, но Терзо, вопреки доказательствам обратного, не лишён был чувства самосохранения.

— Полёты — не блажь и не прихоть, — услышал он свой голос и понял, что с выводами о собственном благоразумии всё же поторопился. — В Университете Муссона давно занимаются освоением воздушного океана. Они даже между островами летали! Сирокко ничем не хуже. И не глупее! Мой проект будет полезен клану. И семье… тоже…

Под тяжёлым, будто свинцовым взглядом дона Райля весь запал юного первопроходца куда-то пропал.

— А если бы ты разбился? — звенящим голосом спросила мать. — Если б погиб? Это тоже полезно семье и клану?

От правдивого ответа на этот вопрос всех присутствующих спас капитан дон Ферро.

— Донна Хёлль, мудрейшая из сестёр моих, зачем так? — дядя помахал в воздухе какой-то бумажкой. — Парень подстраховался, где мог. А расчёты провёл — хоть сейчас на поступление в Научную академию отправляй. Рисковал он вполне продуманно.

Мать обожгла нежданного заступника бешеным, каким-то совершенно не характерным для неё взглядом. Терзо некогда было разбираться, откуда в отношениях между супругой дона Райля и его младшим братом появилось вдруг столько яда. Юный авиатор разглядел, что за бумаги заинтересовали одобряющего продуманные авантюры капитана Ферро.

Оказалось, кто-то с утра успел обыскать его, Терзо, комнату и приволок сюда содержимое запертых ящиков. Среди томов из семейной библиотеки отчётливо выделялись потрёпанные корешки со штампом Морской академии Бриза. «Продвинутую тригонометрию», «Теорию навигации» и «Основополагающие расчёты при устройстве парусов и корабельной оснастки» Терзо когда-то снял с книжных полок самого Ферро. А вот за старый, основательно засаленный альманах Университета Муссона пришлось выложить все имеющиеся в наличии карманные деньги. Здесь были собраны статьи об испытаниях воздушных шаров (половина — за авторством самой Литы делла Муссон!). Терзо в принципе не понимал, как подобная вещь покинула границы Муса.

Но самое ужасное — в руках у дяди Ферро раскрыта была до боли знакомая зелёная тетрадь. Та самая, куда Терзо перечертил финальные схемы крыльев и где были собраны все основные расчёты. Бессонные ночи, дело всей его жизни… Самообладания Терзо хватило разве на то, чтоб не броситься на самого любимого своего родственника с воплем: «Отдай! Не твоё!»

Ферро, заметив вытянувшееся лицо племянника, вдруг повернулся, ударил взглядом. На загорелом его лице отчётливо выделялись тонкие белые шрамы, а глаза будто выцвели. От бешенства.

— Но знаешь, отважнейший из племянников, — лёгкий, ироничный тон капитана дона Сирокко плохо вязался с полыхнувшей на мгновение злостью, — если учителя снова примутся жаловаться, мол, нет у тебя способностей — лично в школу приду. И выпорю.

«Меня или учителей?» — на сей раз у Терзо хватило ума удержать язык за зубами. С дона Ферро сталось бы взгреть и тех и других. А потом ещё директора на поединок вызвать. Запросто.

Семейный совет тем временем с подачи дядюшки уверенно превращался в семейное же порицание. Родичи не часто пребывали в согласии, но вот на мнении о безрассудстве, бестолковости и безответственности Терзо сошлись, кажется, все. Больше всего упрёков набралось, конечно, у сестрицы Чиэры:

— …обманул доверие мастера, который так великодушно согласился обучать тебя пошиву и установке парусов. А корабельный плотник с «Чайки»? Ты же ему в глаза врал! Мне врал! Отцу! Донне Хёлль! Ты хоть представляешь, сколько стоит отрез белоснежного морского шёлка? Подарок он хотел сделать! Да за такие подарки!..

Терзо приготовился было совсем перестать слушать, но тут отец властно опустил ладонь на стол. Тишина наступила мгновенно, будто все они вдруг погрузились под воду.

— Довольно, — Райль придавил сына тяжёлым, каким-то незнакомым взглядом. — Ты хотел помочь семье и клану — и ты им поможешь. Для открытия фактории на острове Эо нашей торговой компании необходим договорной брак. Младшего сына для этого достаточно. Островитянку привезли на «Герольде Лаэции», осталось забрать её с корабля и заключить помолвку. Сам брак состоится через пять лет, когда невеста станет полноправным членом клана Сирокко. У вас будет время узнать друг друга.

Что?

Нет, минуту, давайте назад! Что ему тут сейчас сказали?

Поначалу Терзо решил, что просто ослышался. Потом — что здесь какая-то шутка. Договорной брак? Островитянка? Взгляд его метнулся к капитану «Герольда». Затем к матери, её болезненно прямой спине и покрасневшим глазам. Потом, сам не понимая для чего, Терзо оглянулся на молчаливо стоявшего рядом Стейна.

Это было на самом деле. Всё пафосное семейное собрание, весь напыщенный балаган — это было не о его крыльях, не о потрясающем изобретении, даже не о едва не случившейся гибели. А о том, как заставить его согласиться.

Потому что без согласия ничего у них не получится. Ничего.

— Нет, — тихо ответил Терзо.

В комнате повисла нехорошая тишина. Первой нарушила её, разумеется, Чиэра:

— Ты сделаешь то, что тебе говорят!

— Нет. Не сделаю. Если потребуется, я выйду на суд клана. Уж для этого я достаточно взрослый!

Глава семьи медленно подался к нему, как никогда похожий на горного льва. Терзо приготовился умереть с честью и даже сделал задиристый шаг вперёд. Но тут вмешался ещё один голос.

— Довольно!

И когда бесстрашный авиатор чуть не упал на месте, та же женщина ворчливо добавила:

— Так мы ни до чего не договоримся. Райль, не торопись, хорошо? Стейн, друг мой, усади-ка нашего героя сюда, парня совсем уже ноги не держат.

Ничего уже не понимавший Терзо позволил ухватить себя за здоровое плечо, развернуть и подвести к креслу. Без сил плюхнулся на мягкий бархат.

Вообще, не заметить донну Лаэцию было сложно. Любое помещение, в котором оказывалась эта женщина, она наполняла собой от стены до стены, от пола и до потолка. Терзо извиняло лишь то, что бабушка расположилась прямо у него за спиной — и вряд ли это было случайно.

Седая дама более чем почтенного возраста, в своём кресле Лаэция восседала, точно танна на троне. Прямая, спокойная, мудрая. Строгое платье тёмного, почти чёрного оттенка, узкие рукава, поднятые в высокой причёске кудри. Единственное украшение — светло-зелёная камея под горлом. Единственная слабость — то, что со дня совершеннолетия старшего сына донна Лаэция не являлась уже главой компании, общины и рода. Что, впрочем, ей не особо мешало. Отец управлял торговой компанией железной рукой, но когда посторонние говорили об их семье, то поминали не род дона Райля, не потомков дона Эзио, а «этих зарвавшихся Лаэцинов». Когда в клане обсуждали их остров и вообще западную часть архипелага Хеглор, то вполне могли обозвать всё «землёю Лаэции». Бабушка отошла от торговых дел, но тень её незримо витала над Западно-Хеглорской компанией. Редкими советами своей матери дон Райль не пренебрегал никогда. По крайней мере, не на глазах у прочих членов семьи.

— Благодарю, кузен. Ступай, отдохни. Дальше мы сами справимся.

Стейн дон Сирокко по-военному коротко поклонился и вышел, успев на прощанье незаметно сжать плечо подопечного. Терзо выдохнул, наконец, а Лаэция улыбнулась «непутёвому» внуку — чуть заметно, одними глазами. На стоявшем перед ней небольшом столике виднелся пузатый заварочный чайник, блюдце с засахаренной морошкой, блюдо с пирожками. И чашки. Две чашки, явно приготовленные заранее.

Бабушка наклонилась, своими руками разлила ароматный напиток. Ноздрей коснулся пряный, насыщенный запах: сушёная земляника, брусничный лист и ещё что-то. Цитрус?

— Ты слишком бледный. Рука болит? Не позавтракал толком? Чай в любом случае лишним не будет. Морошки?

Оставалось только кивнуть. Всё и так было плохо, не отказываться же теперь от любимого лакомства. Сладкого вдруг захотелось до кругов перед глазами. За спиной заскрипели отодвигаемые стулья, зашуршали приглушённые голоса, и тоже звякнула посуда — в заседании семейного совета явно намечался перерыв.

Рядом вдруг оказался дядя Ферро. Предатель, вместо книг и новостей привёзший какую-то там невесту, без тени раскаяния взлохматил насупленному племяннику волосы и с поклоном протянул заветную тетрадь донне Лаэции. Меж страниц был вложен лист, исписанный знакомым рубленым почерком. Терзо чуть чашку на себя не опрокинул, пытаясь разобрать дядину резолюцию.

Пока бабушка листала чертежи и изучала сделанные Ферро выводы, внук её с мрачной решимостью уничтожал пирожки. С черникой. Ничего хорошего от предстоящего разговора он уже не ждал. Лаэция донна Сирокко обоснованно считала, что даже самое твёрдое «нет» — это просто такое специальное «да», которым она пока не успела заняться всерьёз. Но Терзо не мог не пытаться отстоять собственную судьбу. Жизнь у него будет только одна. Одна-единственная, вторую на выходе никто не выдаст. Просто взять и позволить сломать мечты и планы — нет, ни за что.

Наконец, Лаэция с видимым сожалением отложила тетрадь. Вздохнула.

— Мне сейчас придётся рассказать тебе о довольно неприятных вещах. Может быть, я тебя напугаю. Или разочарую. Почти наверняка огорчу. Но ты сам, первым, назвал себя достаточно взрослым. Поэтому и говорить я с тобой буду — как со взрослым. Потерпишь?

Терзо заткнул себе рот очередным пирожком.

— Прошлой осенью мы потеряли, возможно, лучший из кораблей компании. «Морская звезда» была утащена на дно со всем грузом. Часть его принадлежала нам, и это само по себе стало страшной потерей. Остальное было собственностью партнёров. Чтобы сохранить репутацию, мы вынуждены были возместить их убытки. Это огромные деньги, Терзо. На данный момент свободные средства компании просто исчерпаны.

Бабушка сделала небольшой глоток, будто и не ощущая вкуса. Отодвинула чашку в сторону.

— Деньги мы рано или поздно вернём. А вот жизни... Команда «Звезды» — родичи и союзники, и они потеряны навсегда. Но хуже всего — на этом корабле пассажирами плыли внуки донны Беатре. Ты ведь помнишь их?

— Немного. Тётушку Беа я помню лучше. Она так ими гордилась...

— Да. Эти мальчики были очень важны для рода. Очень. Ты ведь знаешь уже, что в нашей семье редко кому удаётся развить клановый дар?

Ещё бы Терзо не знал! Он до сих пор с содроганием вспоминал бесконечные грядки и огороды, которыми заполнено было раннее детство. И до сих пор звенел в ушах полный отвращения вердикт прадеда: «Безнадёжен. Абсолютно безносый ребёнок. И ни руками, ни сердцем ничего не чует. Уберите его с моих террас, пока яблони в тоску не впали!»

— Беа удачно вышла замуж. Её супруг был на редкость одарён, работал с разумными растениями, даже с боевыми водорослями. Он смог передать свой талант если не детям, то внукам. В сочетании с нашим фамильным упорством — твои кузены подавали большие надежды. Смогли попасть на экспериментальные плантации на Эсире, участвовали в выведении новых видов волокон, в усовершенствовании хлопковых культур… Теперь всё потеряно. Всё. Пробиваться на эти рынки придётся с нуля. И доступ к улучшенному растительному сырью мы получим не скоро.

Бабушка смотрела в окно, на что-то далёкое, видимое ей одной.

— Здесь, на северных островах, Западно-Хеглорская торговая компания занимает довольно заметное место. Прядильные мастерские, ткацкие мануфактуры, торговые представительства. Свой флот, опять же… Может показаться, что семья наша стабильна и богата. Терзо, это не так. Неприятно признавать, но в масштабах клана мы — провинциальные торговцы средней руки. Хуже того, мы занимаем слишком узкую нишу — в производстве, в доставках и в рынках сбыта. Мы уязвимы. И сейчас идём по самому краю.

Лаэция резко повернулась, впилась настойчивым тёмным взглядом в глаза внука.

— Мы живём по милости «если». Если во время летних штормов не погибнет урожай льна, если не сгорят склады шерсти, если все корабли смогут вернуться с моря... А они не смогут. Море, мой дорогой, безжалостно и неумолимо. Рано или поздно, свою жатву оно соберёт. За право называться мореходами кланы платят сполна — деньгами, жизнями и надеждами.

Терзо судорожно сглотнул, чувствуя, как только что проглоченный пирог комом встаёт в горле.

— Выдержать грядущие шторма можно лишь одним способом — всегда быть на шаг впереди. И всегда иметь запасные источники прибыли. Если хотим даже не обогнать, а просто в ногу идти с конкурентами, каждый раз нужно искать что-то новое. Взгляни.

Бабушка положила на стол кусок перепачканной белой ткани размером с носовой платок:

— Узнаёшь?

А что тут узнавать?! Ещё несколько дней назад этот ошмёток был частью его дивных крыльев!

— Не могу не отметить твой вкус, дон Сирокко, — бабушка грустно улыбнулась. — Перерыть весь склад и выбрать именно эту ткань: ты воистину сын своей матери. Морской шёлк — уникальный материал. Лёгкий, красивый, прочный. В холод дарит тепло, в жару позволяет телу сохранить прохладу. При правильной пропитке может не пропускать влагу и даже воздух. Из такой ткани шьют защитную одежду, которая выглядит как парадная. Из такой ткани даже доспехи делают, не самые худшие. Это настоящая золотая жила. Одна беда: добывают морскую пряжу на одном-единственном острове. Расположенном, мало того что в опасных южных водах, так ещё и во владениях клана Муссон. Спесивые кровопийцы, бесценные наши соседи, выгоды своей испокон веков не теряли…

Бабушка больше не улыбалась. Лицо её стало жёстким, глаза обжигали, пальцы когтями впились в несчастную ткань.

— Внук, нам нужно попасть на рынок морского шёлка. Я не смогла бы преуменьшить важность вопроса, даже если б хотела. Или Западно-Хеглорская компания начнёт предлагать своим покупателям то, что им требуется, или покупатели уйдут к другим продавцам. Чтобы просто ступить на берег Эо, необходимо платить мзду Муссону. Чтобы скупать у аборигенов пряжу, нужно подтверждение родства с ними. Ты — единственный из детей своего отца, кто ещё не помолвлен. И ты возьмёшь в жёны островитянку с Эо, потому что больше это сделать некому.

За спиной звоном разбитых надежд разлетелась брошенная о пол чашка. Загрохотал опрокинутый стул, дробно ударили каблуки. Приглушённо выругался дон Райль, а Хёлль донна Сирокко пробежала мимо, роняя шпильки и давясь рыданиями. Ударила по узкой спине выпавшая из причёски золотая коса, взметнулись юбки, и матушка Терзо выскочила вон, на прощанье оглушительно хлопнув дверью. За ней, озабоченно хмурясь и бросая на Лаэцию острые взгляды, выскользнула тётушка Йорун.

Терзо, вскочивший было на ноги, скривился от прострелившей запястье боли. И медленно опустился обратно. Бабушка невозмутимо взялась за заварочный чайник.

— Матушка твоя — истинная донна Сирокко и редкого мастерства ткачиха. Лучшей я, пожалуй, за всю жизнь не встречала. Но, сосредоточившись на совершенстве находящегося перед глазами узора, она порой позволяет себе забыть о картине в целом. Донна Хёлль, как ты мог заметить, против этого брака. Но даже она не возражает вслух — потому что понимает: от союза с Эо зависит будущее всей семьи. Подумай об этом, — Лаэция, будто и не полыхал в ней только что жутковатый огонь, вновь улыбнулась. Печально, с самым искренним, самым сердечным сочувствием. — Ещё чаю?

А внук многоопытной бабки смотрел на стоящую перед ним пустую чашку, пока ещё целую. Тончайший фарфор цвета слоновой кости, по ободку — растительный узор. Если перевернуть, на дне наверняка найдётся клеймо — коричневый кувшин на тёмно-зелёном. Представительский сервиз, заказанный не где-нибудь, а напрямую в клане Торнадо. Достают для встречи важных гостей и богатых клиентов.

Терзо накрыло волной безнадёжности. Вся жизнь молодого дона Сирокко, всё, что он видел и слышал вокруг, сводилось, по сути, к общему знаменателю: тряпки, тряпки и тряпки! Вот мы выращиваем для тряпок сырьё, вот собираем его и прядём. Вот мы кроим и шьём, пакуем, куда-то везём! Все разговоры вокруг, все заботы и чаянья лишь о том, как бы лучше проклятые тряпки соткать и продать! Даже путешествия за горизонт, даже новые открытия и отчаянные приключения дяди Ферро — всё в конечном итоге подчинено беспрерывному круговороту текстиля. Неужели в целом мире, таком удивительном, таком огромном, опасном и сложном, не найдётся для дона Сирокко местечка, свободного от тряпья?!

Он ведь… Терзо после первого своего полёта уже вновь тосковал по небу. Но он бы понял, не одобри семья стезю авиатора. Терзо согласен был стать мореходом. Строителем кораблей. Математиком! Да кем угодно — но подальше от ткацких станков!

Свадьба — это же навсегда. Ну о чём можно говорить с туземной дикаркой? О том, как славно купили ей жениха, такого носатого, за охапку тряпок особенно редких и важных?! Да, он не маленький и в курсе, что проводить всю жизнь подле «договорной» супруги вовсе не обязательно, но если — когда! — Терзо встретит потом настоящее чувство, всё равно перед лицом клана стоять рядом с ним будет невежественная островитянка.

В клане же всё определяется тем, чей ты родич.

Терзо станет всеобщим посмешищем. Отец окончательно махнёт на него рукой, мамины подруги примутся вздыхать сочувственно, как не повезло «бедному мальчику», а за спиной — смеяться и мерзко злословить. А эти недалёкие идиоты, его одноклассники!..

— Ну же, ну же, не надо, — бабушка покачала седой головой и властно опустила руку на заветную тетрадь. — Не так всё страшно. Дядя твой, капитан Ферро, утверждает, что есть в тебе немалый талант и что крылья твои могут оказаться полезны. Но для этого их надо доводить до ума — соблюдая осторожность и под приглядом знающих людей, ты согласен? А знающие люди, как я понимаю, в данном случае обретаются в Университете Муссона. Всё верно?

Не веря вспыхнувшей вдруг надежде, Терзо медленно поднял голову.

— Решим так, — постановила Лаэция донна Сирокко. — Через пять лет, если будешь прилежно заниматься и пройдёшь вступительные испытания, семья отправит тебя на обучение в Муссон. Это будет разумно и правильно. Но прямо сейчас ты, дон Сирокко, дашь мне согласие на брак. Не оттого, что мы запрашиваем такую вот цену за твою мечту. Просто без этой помолвки через пять лет у семьи может не остаться денег на обучение наших детей. Совсем не остаться. Понимаешь?

А что ему ещё оставалось?

Только понять.

***

Уже на следующий день Терзо доставлен был к морскому причалу. Воздух казался прозрачным и лёгким, мир вокруг словно умылся дождями. Пахло весной и морем, и совсем немного — обычной портовой гнилью. Точно сказочный сон, парила в молочно-белой воде бригантина.

Дон Райль объявил, что это прекрасное утро для встречи с невестой. Жениха облачили в роскошный камзол клановых светло-зелёных оттенков. Новые сапоги, перчатки, шляпа — впечатление портила только висящая на перевязи рука. Терзо баюкал ноющее после прогулки запястье и смотрел, как галантный капитан Ферро помогает новой племяннице спуститься по сходням.

«Быстро же у них всё получилось! — мысли метались бестолковыми злобными рыбами. — А если б я и впрямь разбился тогда, при посадке? Что бы батюшка делал? Выкупал долги Дрэго, возвращал его в лоно семьи?»

Что-то торжественно бубнили голоса старших родичей, что-то тихо отвечала незнакомая девочка. Наконец, широкая спина батюшки сдвинулась в сторону. Прямо перед глазами оказалась она. Инсе с острова Эо.

Будущая невеста была на год старше своего жениха и на голову выше. Чёрные глаза — огромные, яркие, с удлинённым необычным разрезом. Смуглая кожа и, неожиданно — светлые, почти белые волосы. Пожалуй, красивые, только несколько прядей выкрашены зачем-то синим, зелёным и розовым, да ещё перетянуты цветными шнурами. Кто-то догадался одеть дикарку в платье из качественного сукна, в таком вполне могла ходить дочь клана. Однако неискушённое дитя островов сверху зачем-то набросило ещё и накидку. Шёлковую, очень насыщенных и совершенно не сочетающихся друг с другом оттенков. Яркая лазурь, ослепительный белый, густой красный и — о, видела б матушка! — ядовито-салатный смешивались меж собой в причудливом, режущем глаз узоре.

Пока Терзо пытался осмыслить обрушенное на него великолепие и найти хоть сколько-нибудь соответствующие слова, будущая донна Сирокко шагнула вперёд. Тем же плавным, единым движением опустилась на колени, прямо на истоптанный сапогами причал. Не перед женихом — перед донной Лаэцией. Склонилась и, не обращая внимания на бросившегося её поднимать дона Ферро, уткнулась лбом в грязные доски.

На мгновенье над волнами повисла шокированная тишина. Затем откуда-то из-за спины донеслись хрюкающие, издевательские смешки.

Терзо обречённо закрыл глаза. Это будут очень долгие пять лет.

Но по их окончании его ожидает свобода.

И все тайны Муссона.

Глава 3. Мусса Фонбора

Мусса сжалась в шлюпке, точно чайка, чудом вырвавшаяся из шторма. Опустила голову, закуталась в накидку, нахохлилась. Что-то в глубине души до сих пор отказывалось признавать: всё это происходит на самом деле. Отец действительно выбросил её — их всех — вон. Вышвырнул прочь из гнезда, объяснив изгнание лишь невнятными, бессмысленными отговорками.

Шхуна «Ио» — родная, знакомая до последней царапины, ставшая в последние годы точкой отсчёта всего её мира — медленно растворялась в тумане. Ничего уже не исправишь. Дом, родители, сёстры и братья — всё это и в самом деле потеряно.

Может быть, навсегда.

Нет, кое-кого Мусса и сама согласна была никогда не видеть. По Мистраль вот точно скучать не будет! Да и отец — предатель! — мог убираться во все океаны мира разом! Но сестра Фёна, но брат Цик… Трое близнецов, рождённых в один день, они всегда были неразлучны, всю жизнь. Мысль о том, что теперь этой близости пришёл конец, просто не помещалась в голове. Не будут долетать морскими брызгами чужие эмоции, сердца не будут биться в унисон. Никто не рассмеётся, уловив твою произнесённую в мыслях шутку, не заплачет твоими слезами, не сунет в утешение в ладони свернувшуюся клубком змею... Да не может такого быть! Что-то внутри настойчиво и всё более безнадёжно тянулось через холодные здешние воды — но уже не находило знакомого отклика.

Одна. Совсем одна — ну не считать же это бревно бесчувственное, старшего братца Тора! И Фёна тоже осталась одна, и Цик, и Пас, и даже бедняга Си. Они же безголовые совсем. Кто о них позаботится? Кто скажет, что теперь делать? Отец выталкивал детей в шлюпки и отправлял к незнакомым берегам, в полную неизвестность. Мало ли что там в воде плавает. Мало ли кто на берегу живёт! Понятно, почему самой Муссе в спутники подсунули Тора — должен же кто-то приглядывать за этим тупицей. Вымахал выше отца, мускулы будто из железной древесины выточены, лицо словно камень обветренный — а сам едва сподобился освоить письмо и чтение. Дай ему волю, всё на свете проспит! Ясно, кто тут за двоих думать должен. Но почему нельзя было отправить вместе с ними ещё кого-нибудь? Хотя бы Фёну с Циком. Как вообще теперь жить — без Фёны. Без папы.

(Без мамы...)

Мусса проглотила слёзы и зло затрясла головой. Всё. Всё! Забыть. И не вспоминать. У неё теперь новая жизнь. Своя. Собственная. Как мечталось ещё дома, на острове. С той ночи, как мама сбросила вдруг наваждение и вместо того, чтобы выполнить пустяковую просьбу, швырнула зеркальце о стену каюты. Принялась выговаривать дочери ледяным, звенящим от ярости голосом. Мир, как то зеркало, разлетелся на сотни осколков. Мусса ведь не знала даже, что делает что-то неправильное.

(Не знала, что она сама — неправильная)

Тогда, стоя перед безбрежным океаном, слушая песню надвигающейся бури и ощущая в ней биение тысяч сердец, Мусса дала себе зарок: понять. Узнать, разобраться, постигнуть. Кто она? Что она? Что они все такое, странные дети Фонбора, так не похожие на родителей. Откуда в них эта сила, откуда умения и инстинкты, пугавшие даже бесстрашную мать, ставившие в тупик всегда несокрушимого, всегда знающего отца.

Папа смог подсказать лишь одно место, где стоило бы искать нужные ей ответы — Университет во владениях клана Муссон. Далёкий, расположенный на земле столь же запретной, как и та, что приближалась сейчас — неумолимо, с каждым новым взмахом весла. Неровная прибрежная полоса пугала и одновременно манила, словно дар на протянутой океаном ладони.

Вот оно, твоё будущее, только протяни в ответ руку. Всё, о чём грезила, всё, что планировала — всё можно осуществить. Главное, видеть цель и идти к ней. И не оглядываться.

Незачем ей оглядываться на подлых, лживых предателей!

Взрослая и самостоятельная Мусса Фонбора шмыгнула носом и решительно подняла голову. Тор всё так же мерно работал вёслами, спокойный и равнодушный, будто и не понял, что именно с ними сегодня случилось. Могучие плечи вздымались, деревянные лопасти без всплеска погружались в воду, заставляли шлюпку буквально лететь по волнам. На лице брата отражалась только сосредоточенность. Сидел он спиной к носу, куда именно правит — не смотрел, да глаза ему сейчас только мешали. При общем недостатке мозгов чутьё у братца было совершенно невероятное. Видимо, в компенсацию. Мусса не сомневалась, что место для высадки он выберет, может, и не очень удобное, зато единственно верное и наверняка удачное. Потому без особого волнения смотрела, как шлюпка идёт вдоль скалистого берега, пропуская одну подходящую бухту за другой. Махать вёслами Тор мог ещё долго — хоть весь день, а затем ещё и всю ночь напролёт. Тут главное — прилив не упустить.

Девушка посмотрела на небо, взбудораженное неспокойным весенним ветром, затем на хмурые скалы. Зябко поёжилась, пытаясь плотнее закутаться. Погода здесь, на границе владений кланов Мистраль и Бора, была освежающей. А вот одежда у них, гостей незваных и негаданных, подразумевала скорее родные молодым Фонбора южные широты. Ещё и голова разболелась — то ли от долгих слёз, то ли просто от усталости. Скорее бы уж высадиться.

Точно услышав её мысли, Тор стал забирать к берегу. Шлюпка мягко скользнула меж двух скал, оказавшись в узкой закрытой бухточке. Ветер сразу стих, и качать стало меньше. В последний момент Мусса всё же не выдержала, обернулась — но «Ио» давно уже скрылась из виду.

«Всё. Теперь точно всё. Не оглядываться!»

Они явно были не первыми, кому глянулся этот узкий, прячущийся среди скал залив. В скрытой бухте покачивался на волнах корабль — кажется, рыбацкий баркас — а на прибрежной гальке развешены были сети и сушилась пара перевёрнутых лодок. Мусса чуть шею не вывернула, пытаясь рассмотреть всё и сразу. Вверх по крутому склону уходила тропа, укреплённая кое-где валунами и каменными ступенями.

Тор несколькими мощными гребками выбросил шлюпку на берег. Резко вздыбился нос, заскрипел по дну песок и мелкая галька. Брат выпрыгнул за борт и легко, ухватив одной рукой, вытащил шлюпку на сушу. Вцепившаяся в корму Мусса выдохнула и попыталась подняться. Затёкшие ноги слушались плохо. Дрожали и подгибались — не столько от холода, сколько от накатившей вдруг неуверенности. Первый шаг в новой жизни…

Тор вытащил из лодки узлы с их нехитрыми пожитками и с той же оскорбительной небрежностью подхватил младшую сестру. Сделал пару шагов от линии прибоя и поставил сначала поклажу, а затем и Муссу на сухие плоские камни.

— Я и сама могла! — раздражённо зашипела гордая путешественница.

— Угу.

Чурбан-переросток, совершенно нечувствительный к торжественности момента, наклонился и принялся шуровать в собранном Фёной узле. Спорить с братом было бесполезно — и Мусса отвернулась, разглядывая уходящую в скалы узкую дорогу. Что скрывалось на другом конце петляющей тропы, с берега было не разглядеть.

— Опасности нет. Так что сначала перекусим, — Тор удовлетворённо хмыкнул и извлёк на свет ароматный свёрток. — Я голодный.

— Да ты всегда голодный, — возмутилась было Мусса, но нос её заинтересованно повернулся на запах печёной рыбы, а живот откликнулся одобрительным урчанием. — Ладно, давай сюда. А пить у нас есть?

Так и получилось, что прибытие в земли могущественных мореходов, а также начало новой своей жизни брат и сестра Фонбора отметили праздничным пиром. Они забились в уютную щель между скалами, куда почти не долетал ветер, и устроились на камнях. Лепёшки с завёрнутой в них ароматной начинкой разделили честно: одна досталась Муссе и три — ненасытному братцу-проглоту. Рыба таяла на языке, а мир вокруг потихоньку обретал право на существование. Бодро работая челюстями и передавая друг другу бурдюк с пресной водой, брат с сестрой обсуждали дальнейшие планы.

Планировала, разумеется, Мусса.

— …до Муссона, как я понимаю, надо долго идти под парусом. В шлюпке не выйдет, а вот баркас вроде этого дорогу осилит. Главное — добраться и попасть в столицу, а там — найти Университет. Мы должны успеть как раз к летнему семестру.

— Угу.

— Надо узнать, как идёт зачисление. Жемчуга должно хватить для оплаты хотя бы первого года, но папа рассказывал, могут быть ещё вступительные испытания. Я совершенно точно поступлю, а вот ты себя отцовской наукой ничуточки не утруждал!

— Угу, — Тор отправил в рот очередной кусок лепёшки, — ещё папа рассказывал, там с восемнадцати лет принимают. Мне четырнадцать, а тебе и того меньше. А ещё нужны эти… школьные рекомендации. И виза таможни. И подтверждение статуса.

На напоминание об их статусе, точнее, об отсутствии оного, Мусса упрямо сжала губы. По закону ступить на землю мореходов могли лишь те, кто сам принадлежал к мореходному клану. Их отец был из Бора, но добровольно отрёкся, потеряв право на клановую приставку «фон» и взяв для себя взамен фамилию Фонбора. Принадлежность его детей уже вызывала сомнения, разрешить которые можно было, обратившись в суд клана. Но суд мог как признать незваных пришельцев, так и выслать их куда-нибудь на дальние острова, бананы выращивать. Юная же Фонбора на острова уплывать не планировала. Один раз её уже выслали куда глаза глядят, хватит. Университет находится на землях кланов, значит, на землях кланов она и останется. Точка.

— Прежде всего надо попасть в столицу Муссона. В Мус, — в голосе девушки зазвенело непререкаемое железо. Разум её словно раздвоился, воля вышла из берегов, попыталась захлестнуть собеседника. Дотянуться, накрыть, затопить. Заставить его принять свою точку зрения.

Бесполезно, конечно. О непрошибаемый валун, которым было сознание старшего братца, все приказы Муссы разбивались, точно приливные волны. И разум, и воля, и даже ярость оказывались бессильны перед непробиваемой деревянной тупостью.

Тор Фонбора усилий младшей сестры привычно не заметил. Бревно бесчувственное!

— В Мус! — от досады она даже ногой топнула.

— В Мус, так в Мус, — покладисто согласился брат и сожалением посмотрел на последний кусок лепёшки. Запихнул его в рот. — Только сначала еды ещё раздобудем.

— Тебе еды сколько ни дай, всё будет мало.

— И воды. Одежды местной, чтоб была как у всех. Ну, и потеплее нашей. Цены на жемчуг ещё хорошо бы разведать. И вообще, познакомиться сначала с местными. Поговорить.

— Нам. Надо. В Университет, — медленно, почти по слогам произнесла Мусса. Ну почему, почему её не отправили с умным, вдумчивым, жадным до знаний Пасом? — Для особо голодных там есть общежития, с охраной и регулярным питанием. Нам учиться надо, что тут неясного? Учиться, много и старательно. Ты что, правда полагаешь, что рассказов отца и его уроков достаточно, чтобы стать среди мореходов своими? Нам нужно образование. Основательное. Систематическое. Местные рыбаки в этом не помогут.

— Может, они нас до Муса подбросят. Не всё ж мне одному вёслами махать.

Аргумент был непробиваем: в случае возражений Муссе наверняка будет предложено сесть на вёсла самой. Ну, или в одиночку управляться с баркасом. Пришлось, не без сомнений, кивнуть.

По тропе брат поднимался первым, уверенно и легко. Мусса шла за ним, насторожённо оглядываясь и каждую минуту ожидая подвоха. Земля под ногами, редкие весенние цветы, колючки какие-то. Даже сам воздух вокруг ощущался неуловимо чужим. Странным.

Они дошли до площадки, за которой дорога круто сворачивала, терялась за очередным холмом, и тут Тор резко остановился. Склонил голову, точно прислушиваясь. Опустил на землю узлы и властным движением задвинул сестру себе за спину.

Через несколько вздохов Мусса тоже услышала их: звук широких шагов и грубые мужские голоса. А ещё — чужие, незнакомо-колкие эмоции. Первые из услышанных молодой Фонбора, что не принадлежали её родичам. В груди что-то предупреждающе сжалось.

Чужаки. Мореходы. Полноправные люди клана.

Уже? Сейчас? Она не готова!

Из-за поворота вывалились трое мужчин в плотных, непривычного кроя куртках. Обувь тоже странная, высокие такие сапоги. За обшлагами ножи, и на поясах, а ещё какие-то короткие палки с рукоятями — тоже оружие? Мушкеты вроде бы должны быть длиннее…

Может, они и не рыбаки вовсе? Может, эти, как их…конра… контрабандисты? Мусса тревожно вглядывалась в лица и чувства.

Кожа чужаков была непривычно светлой. Аккуратные бороды, обветренные лица, а у одного ещё и сморщенное, испещрённое морщинами. И волосы совсем белые, и нос точно клюв, изогнутый. Старая хищная птица, а не человек! Остановился, положил руку на… оружие? Пистоль? Ощущение от него под стать — подозрительность, враждебность, тяжёлое давление прожитых лет. Бр-рр!

И ни в одном из них не было силы. По крайней мере такой, как у братьев и сестёр Муссы. По сравнению с детьми Фонбора все трое мореходов казались более… плоскими, что ли? Менее чёткими, если смотреть на них без глаз, одним лишь внутренним зрением.

— Эт-то ещё что такое? — резко затормозил чужак — высокий и плечистый, шедший по тропе первым. Речь морехода была в чём-то неуловимо неправильной. Вроде по отдельности все слова и понятны, но смазаны. Общее значение доходило до сознания не сразу, для понимания приходилось напряжённо вслушиваться.

— Оборванцы какие-то. Торговец, что ль, потонул? Вроде ж не штормило.

— Эй, старшой, да ты глянь — они ж островитяне.

— Здесь?..

— Точно островитяне. И ты посмотри на это тряпьё! Откуда они взялись?!

— Старшой, а второй-то, который мелкий — девка!

— А ну, отвечай! — высокий мореход грозно шагнул вперёд, лицо его не обещало ничего хорошего. — Что вы тут делаете? Как нашли эту бухту?

Незнакомец предупреждающе положил руку на рукоять ножа. Вторую, похожую на широкую клешню, протянул, норовя ухватить Тора за плечо. Был он почти одного роста с братом, но гораздо тяжелее, и недобрые его намеренья оставляли на языке привкус жара и горечи.

Мусса застыла перед этой хлещущей наотмашь враждебностью, а Тор вдруг словно размазался в воздухе. Высокий чужак сложился вдвое, безуспешно пытаясь втянуть в лёгкие хоть немного воздуха. Удар под рёбра? Не важно, брат уже за спиной заваливающегося противника, он уже сцепился со следующим. В висках Муссы оглушительно грохотало, на кожу словно плеснули кислотой едких эмоций. Дети Рокка фон Бора, разумеется, драться умели — а как тут не научиться, со столькими-то братьями-сёстрами! — но опыт этих схваток сейчас скорее мешал. Тор пытался своего противника обезвредить. А тот его в ответ — зарезать. В то же время третий мореход, седой, похожий на хищную птицу, уже вскидывал свой приплюснутый короткий пистоль, и в сердце его оба Фонбора были уже мертвы.

Ощущение почти свершившейся гибели было подобно пощёчине. Мусса резко качнулась вперёд. То, что жило в ней, ледяные глубины, что пугали бездонным мраком даже её саму, вздыбились вдруг штормовой волной. Сила хлынула наружу потоком, плотным и яростным. Старика-птицу накрыло, как цунами накрывает берег. Затопило и разум его, и чувства.

— Стой!

Это было… легко. О бескрайнее небо и все звёзды его, как же это было легко! В семье Фонбора все — и взрослые, и дети — больше дюжины лет жили рядом с Муссой, бок о бок с её жутким и душным даром. Учились сопротивляться, учились помнить себя, отстаивать свою волю и оставаться собой. И ведь научились. Кто в большей степени, кто в меньшей, но — противостоять напору могли все. А вот чужаки… Мореходы не были обделены ни упрямством, ни волей. Просто сейчас у них не осталось ни малейшего шанса.

Застыл вскинувший оружие крючконосый старик. Застыл и выронил нож противник Тора. Застыл даже пытавшийся расстаться с завтраком верзила. Только брат раздражённо фыркнул и пинком отправил вражеский клинок подальше.

— Везите нас в Мус!

— За проезд заплатим отличной шлюпкой, — бесцеремонно вмешался Тор, вплетая свой голос в звенящую чеканку приказа, — а за кров и еду заплатим ещё, отдельно. Мы обычные путешественники. Мы друзья. Мы несём вам выгоду.

Веские слова его падали в открытые для внушения мысли мореходов и прорастали там безусловной истиной. Всё, что не соответствовало полученным установкам, будет теперь игнорироваться — до какого-то предела. Мусса так сосредоточилась на поддержании иллюзии, что, кажется, и сама поверила в те картины, которые рисовала в воображении чужаков. Образ мирных путешественников (таких же, как они сами, не слишком законопослушных, но по-своему честных), добрых друзей (таких же, как они сами, схожих если не одеждой и возрастом, то отношением к жизни), выгодных партнёров (таких же, как они сами, своих). Поглощённая контролем сразу трёх разумных существ, она так и не высказала брату всё, что думала о его вмешательстве. И вообще как-то потеряла из виду Тора и то, что он делает, да и всё, что творится вокруг, замечать перестала.

Лишь когда сочла внушение достаточно крепким и начала понемногу снижать напор, сообразила, что ведомый голодным желудком брат не вернулся обратно в бухту, где можно было бы погрузиться на баркас и отплыть в сторону Муса. Напротив, Тор последовал за не то рыбаками, не то разбойниками вглубь суши, к прячущемуся среди холмов поселению.

Отец, конечно, рассказывал, что мореходы на своей земле живут не в пещерах и гротах, а строят дома, особняки и даже целые дворцы. Но всё это было только словами. К реальности, стоящей за набором звуков, Мусса оказалась не готова. При слове «посёлок» она представляла себе что-то вроде нескольких вытащенных на берег кораблей или, может, больших навесов. Вместо этого увидела постройки из камня и дерева — приземистые, основательные, недвижимые. Словно вырастающие из надёжной тверди земной.

Тут ещё и повозка — телега? — которую тащит за собой, кажется, лошадь. Она не думала, что эти животные настолько огромны! И люди вокруг — сколько ж их тут? Странные, яркие, любопытные. И в то же время — подозрительные, равнодушные, недобрые…

Мусса шла, едва успевая крутить головой по сторонам, и, почти не замечая того, всё ближе льнула к брату. Тонкими весенними ручейками разлила вокруг силу: «Мы свои, свои, свои». Почти растворилась в этом вкрадчивом речитативе, пока, наконец, не обнаружила себя в гостевой комнате, чистой и светлой, по сравнению с корабельной каютой просто до неприличия просторной. От навалившейся вдруг усталости подгибались ноги, и идти сейчас куда-то ещё не было никаких сил. Девушка неразборчиво попеняла брату, что тот так и не договорился о дороге в Муссон, выслушала в ответ бесстрастное: «Опасности нет». И рухнула в сон.

В последующие дни Мусса со всё возрастающим удивлением наблюдала, как Тор раз за разом переступает через собственную природу. Брат застывал на миг перед дверью, делал глубокий вдох и заставлял себя спуститься по лестнице. Сесть за стол. Расслабить плечи.

И завести беседу с мореходами.

Молчаливый и с детства погружённый в собственные мысли, Тор Фонбора, мягко говоря, не отличался общительностью. Но теперь вдруг умение ладить с людьми показалось ему жизненно важным. Внезапно. Мусса скептически хмыкала, глядя, как братец пытается натянуть на каменное своё лицо хоть какое-то выражение, как копирует интонации и жесты, задаёт бесчисленные вопросы. Она шипела о впустую потраченном времени и напрасных стараниях, но раз за разом спускалась вслед за братом, садилась рядом и разливала вокруг свою силу, страхуя и сглаживая неизбежные ошибки.

Почти все эти первые недели посвящены были повседневному быту мореходов. Попыткам разобраться в тяжёлых и неудобных местных одеждах и ещё более неудобных местных обычаях. Отдельной болью стала новая пища. Впервые в жизни попробовав коровьего молока и творожных лепёшек, Мусса всю ночь провела в обнимку с ночным горшком. Наутро она клялась, что никогда, ни за что больше не прикоснётся к «жирному белому яду» (Тор, брюхо лужёное, разумеется, слопал свою порцию, а потом ещё то, что не съела сестра, и чувствовал себя преотменно).

Единственной безусловно замечательной новостью стали цены на жемчуг. То ли они здорово выросли с тех пор, как родители отправились в изгнание, то ли здесь, на границе, почему-то высок был спрос, но оказалось, брат и сестра Фонбора носили с собой целое состояние. Если получить за жемчужины честную цену — а уж Мусса лично позаботится, чтоб цена, им предлагаемая, оказалась со всех сторон справедливой — этого должно было хватить на несколько лет скромной жизни.

А вот в том, на что тратить неожиданное богатство, между братом и сестрой возникли нешуточные разногласия. Тор считал, что они очень удачно попали именно в этот посёлок, и стоило бы здесь задержаться подольше, изучая жизнь мореходов и налаживая полезные связи. Мусса решительно не понимала, что полезного могут дать им торговцы рыбой и — теперь в этом не осталось сомнений — разным незаконным товаром. Брат разбойником хочет стать, что ли?

То, что местный народ действительно промышлял контрабандой, выяснилось довольно быстро. Формально земля вокруг принадлежала Мистралю, но жители себя подобными тонкостями не утруждали, захаживая в соседний клан, точно к себе в огород. Да и более дальними маршрутами не брезговали, и гостей привечали. Некоторую надежду Муссе внушил заплывший как-то в местную бухту плоскодонный баркас Муссона. Хозяев его в путешествиях сопровождало семейство дельфинов. Моряки безбоязненно спускались к ним в воду, плавали бок о бок, опекали и учили их, как родных своих братьев. Насмешливые серые спутники платили им полной взаимностью.

Обитатели посёлка называли этих муссонцев адептами Ордена Волн и, кажется, были связаны с ними делами куда как сомнительными. Мусса покрутилась вокруг, посмотрела на людей и дельфинов, но ближе подойти не рискнула. Сознание «адептов» было столь глубоко, столь приучено к соразмерности и порядку, что грубо и явно влиять на них молодая Фонбора не смела.

Неудача и неуверенность в собственных силах только укрепили в решимости. Ей нужно было в Муссон. Ей нужен был Университет. Каждый день приносил только новые загадки и вопросы, но не ответы на них. Тыкаться и дальше на ощупь, каждый раз рискуя что-нибудь не суметь, было слишком опасно. Брат угрозу видел, но всё равно упёрся, не желая слушать доводов разума. В конце концов, Мусса выдохнула в сердцах:

— Делай как знаешь. Оставайся где хочешь! Я завтра отплываю — с тобой или без тебя.

Тор, обречённо вздохнув, отправился паковать их значительно разросшиеся за последние недели пожитки.

Надо отдать должное пресловутым контрабандистским «связям»: в Мус, столицу славного клана Муссон, брат и сестра Фонбора попали тихо и беспроблемно, а подорожную с заветным штампом получили, не тревожа напрасно покой портовых чиновников. Тут, правда, выяснилось, что набор на летний семестр в Университете давно завершён. Мусса было взвилась, ругая братца камнем неподъёмным и черепахой дряхлеющей, но Тор лишь плечами пожал. Он, оказывается, уже снял для них комнатку в тихом квартале — под самой крышей, на изрядной высоте, которая позволяла почти не слышать гулкий рой городских эмоций. Брат даже умудрился найти пару подозрительного вида наставников, которые согласны были за лето подтянуть «выходцев из клана Бора» в школьных науках.

— Ну, не помешает же, да? Ты, может, и правда вступительные испытания с лёту сдашь. А я пока жемчужины с золотым отливом пересчитал в марины, потом в мары, потом в выпеченные хлеба, да вычел плату за проезд, и ужины, и комнату, а ещё откуп таможенникам и «благодарность» старшому — так у меня мозги чуть не выкипели. Мореходы же всё влёт вычисляют, по дюжине раз на день и совсем не задумываясь. Давай перед этим знаменитым Университетом ещё сами поучимся. Лишним не будет.

И да, после первых занятий Мусса признала — лишними уроки действительно не были. Когда к их острову прибило корабль-призрак, на нём нашлось много книг — целых три десятка, не меньше! Потрёпанных, в ужасном состоянии, а какие-то отец просто не хотел им показывать, но Мусса, разумеется, прочла всё. «Навигационный справочник» чуть не наизусть выучила, со всеми его картами и таблицами. В отцовой науке Мусса разбиралась не хуже Паса; там, где ей не хватало ума и абсолютной памяти старшего брата, на помощь приходило умение улавливать суть и вычленять из общего рассказа главное. А теперь вот вдруг оказалось, что знания и умения, которыми она так гордилась — капля в море по сравнению с тем, что ещё предстояло постигнуть. И уж конечно, царапать буквы и цифры палочкой на мокром песке или даже коряво выводить их на пожелтевших страницах бортового журнала — совсем не то же самое, что «овладеть высоким искусством каллиграфии». Или, скажем, «составить письмо по всем правилам изящной словесности».

Муссе порой казалось, что она растворяется в потоках нового, что обрушивалось на них в эти жаркие летние месяцы. Впитывает слова и строки, как иссушенный песок впитывает свежую воду. Сидя над очередным заданием, она будто проваливалась в другой мир, забывала и о безумном людском муравейнике за окном, и о пропадающем неизвестно где брате. Тор, вопреки изначальным заявлениям, усердия в учёбе не проявлял. То есть проявлял, но это была какая-то неправильная учёба. Книги и чернила брата интересовали мало, история, акваграфия и поэзия в равной степени навевали тоску. Зато к концу лета у парня и взгляд изменился, и разворот обтянутых курткой плеч, и даже манера говорить. Встретишь на улице — мореход и мореход, от тех, кто ходит по здешним мостовым, и не отличишь. С подачи друзей-контрабандистов молодой Фонбора нашёл подработку где-то в порту, с кем-то встречался, сосредоточенно что-то подсчитывал. Являлся домой то с подбитым глазом, то с помятыми рёбрами, то в тяжёлом аромате чужих духов. На вопросы сестры отмахивался да мычал невразумительно о штормах, товарах и навигациях. И, что самое тревожное, почти перестал повторять привычно-успокаивающее: «Опасности нет».

Вот как прикажете за таким придурком присматривать?

Когда пришла пора подавать документы на зимний семестр, брат с сестрой снова разругались. С треском и блеском.

Для начала Тор вновь завёл разговор о подтверждении статуса. По мнению брата, за последние годы отношение к закону об иммиграции изрядно смягчилось, а он понимал теперь в местной кухне достаточно, чтобы выйти на суд клана, найти там нужных людей и добиться решения их вопроса единственно верным и положительным образом. Мусса тоже теперь понимала достаточно. Большинство из носящих гордое имя де ла Муссон, хоть и не обделены были определёнными способностями, о чудесных дарах своих знали преступно мало и влиянию поддавались. Но всему есть пределы, лезть напрямую в головы судейских чинов она и пытаться не будет. Первым вопросом Муссы стало: сколько верное и положительное решение будет нам с тобой стоить? От названной суммы оставалось только рот разевать беззвучно. Да приглядываться к старшему братцу: а не спятил ли тот случайно в этом безумном городе? Объяснила доверчивому придурку, кто тот есть на самом деле: и доверчивый, и придурок. Отдавать свою долю жемчуга, разумеется, отказалась.

Тор слушал её молча. Сидел, рассеянно вытянув руку, и над его раскрытой ладонью танцевали по кругу три пузатых лесных ореха. Казалось, внимание брата полностью поглощено тем, чтобы удерживать и двигать взглядом лёгкие скорлупки. Только каменеющие напряжением плечи выдавали, насколько это не так.

Честно говоря, после того «разговора» Мусса думала: в Университет ей придётся отправляться одной. Но нет. Когда пришёл заветный день, Тор невозмутимо натянул свой лучший камзол. Зашнуровал на сестре светло-голубое платье, в меру сил помог ей уложить волосы, как это делали незамужние девушки из клана Бора. Встал за спиной — молчаливая, неизменно спокойная и надёжная тень.

Муссу трясло.

Они стояли перед высокой стеной, отделявшей земли Университета от шумных улиц. Чтобы попасть внутрь, нужно было пройти через ворота.

Всего лишь.

Брат терпеливо ожидал её решения. Мусса Фонбора глубоко вздохнула, сосредоточилась.

Она многому успела научиться за эти полгода. И прежде всего — поняла, чего не следует делать. Не разбрасывать силу попусту. Не бить в лоб. Не навязывать извне образы и объяснения, которые вполне могут быть созданы воображением собеседника.

Это было — словно укрыться за водной вуалью. Спрятать лицо за маской, созданной из тумана и брызг. Размыть истину, позволяя окружающим самим достраивать её в силу собственного разумения.

«Мы студенты. Мы такие же, как вы. Мы имеем право здесь находиться».

Это не было даже внушением в полном понимании слова. Никакого насилия, никакого влияния, что могло бы после быть замечено разумом внимательным и привычным к порядку. Так, подспудный намёк. Пассивная иллюзия, держать которую Мусса теперь могла часами.

«Мы — свои».

Тору эта вуаль, по большому счёту, уже и не требовалась. Мореход из него вышел вполне убедительный, кроме того, в свои неполные пятнадцать лет братец вымахал так, что вполне способен был сойти за двадцатилетнего. По крайней мере, пока рот не раскроет. Среди прочих студентов он выделяться не должен. А вот Мусса — маленькая, смуглая, черноглазая — несмотря на все усилия, по-прежнему выглядела той, кем и была на самом деле: малолетней самозванкой, для которой под запретом не то что почтенные эти стены, но и сама земля под ногами.

Если ей удастся пройти за ворота, то только обманом.

Мусса Фонбора надменно вскинула увенчанную иссиня-чёрными локонами голову. И шагнула вперёд.

Глава 4. Инсе донна Сирокко

Инсе застыла за спиной океаном подаренного супруга. Тот, нервно вцепившись в тубус с чертежами, объяснялся с охранниками. Пожилой муссонец, чей тёмно-синий мундир украшала вышитая поверх сердца голубка, внимательно изучил свой свиток и что-то спросил. Терзо нетерпеливо ткнул в строчку в списке.

— Вот, извольте. Инсе донна Сирокко, записана вольной слушательницей.

Страж окинул скептическим взглядом смуглую кожу и белоснежные косы «донны Сирокко», хмыкнул что-то ироничное, но сделал в своём списке пометку.

— Что ж, господа. Университет Муссона рад приветствовать взыскующих знаний. Проходите.

Огромные ворота украшал цветной барельеф: тёмно-синее небо, золотая Матушка сияет девятью лучами разной длины, и на фоне её распахнул белоснежные крылья голубь. Разводить тяжёлые створки ради них двоих, разумеется, никто не стал. Ещё один охранник, столь же седой и степенный, приоткрыл скромно прятавшуюся в углу калитку. Инсе заставила себя шагнуть первой, благо Терзо вдруг вспомнил о приличествующих мореходу манерах и галантно посторонился.

За массивными, почти крепостными стенами словно другой мир открывался. За спиной остался Мус с его переполненными улицами, шумными площадями и тесными зданиями. Университет, этот закрытый город-в-городе, встречал гостей зеленью, золотом и багрянцем осеннего сада. Словно перенёсся ты в древнюю легенду — танцуют на ветках птицы, шелестит листва, лозы оплетают решётки. Инсе слышала, что любой капитан Муссона, возвращаясь из дальнего плаванья, считает за честь привезти редкий саженец, которого не было ещё в этом парке — и имеет право сам, своими руками высадить его под чутким надзором садовников. О ботанической коллекции Университета Муссона среди родичей из Сирокко ходили завистливые легенды — а новая родня, надо отдать им должное, о растениях знала если не всё, то явно поболе прочих.

От ворот в прохладную тень уходила аллея, широкая и прямая. По обе стороны от неё шумели ветвями старые лиственницы, а на другом конце, меж тёмных стволов, белел портик здания. Всё вокруг, от вековых деревьев и до истёртых ветрами каменных скамей, пребывало в гармонии. И ненавязчиво создавало у посетителей нужное впечатление.

Соразмерность. Надёжность. Внушительность.

Почтенная и непостижимая старина.

Терзо, привычно слепой ко всему, кроме поставленной цели, устремился по посыпанной золотистым песком дороге. Шелестящего ветвями чуда вокруг он не замечал, как не замечал сидящих в беседках преподавателей, прохаживающихся по тропинкам студентов или же собственную едва поспевающую за его широкими шагами жену.

Очень скоро они вышли — почти выбежали — на центральную площадь. Величественные кроны вокруг расступились, открывая взору не менее величественное строение. Размеры здания впечатляли — этакое воплощённое средоточие тайных знаний. Построено оно было в форме круга, украшено текучими морскими барельефами. Глаз скользил по светлому камню, не находя, за что зацепиться: портики изгибаются, точно крылья, сменяют друг друга окна, колонны и арки.

Терзо созерцанием архитектурных форм себя утруждать не стал: вперёд, по широким ступеням, через старомодную роскошь вестибюля. Разве что локтями себе дорогу не прокладывал, и то хорошо.

Торопился он, впрочем, зря. Прибыв к аудитории, в которой проходило заседание приёмной комиссии, супруги Сирокко благополучно застряли под дверью. Всё прохладное осеннее утро соискатели мудрости провели в коридоре. Мерили шагами паркет в компании сотни таких же нервных юнцов, разглядывали расставленные вдоль стен бюсты да переживали, о чём будут спрашивать на испытаниях.

Инсе грядущий экзамен волновал мало. Чувствовала себя донна Сирокко неважно: плохо спала, перенервничала, расстроилась. Мысли её навязчиво возвращались к минувшему: как вообще позволила себе здесь оказаться? Сделала ли что-то неправильно? Могла ли поступить по-другому?

Что отношения с новой семьёй простыми не будут, ясно стало с первых минут. Инсе неплохо поладила с капитаном корабля, что вёз её к новому дому. Дон Ферро был умён и практичен, он охотно отвечал на вопросы и видел в ней будущую племянницу. Ободрённая, на землю бледных странников Инсе ступила с чувством осторожной надежды. Она облачилась в ритуальную накидку невесты, убрала волосы родовыми цветами и шагнула в будущее, как шагают в щедрый прилив.

Первого же взгляда на заморских родичей стало достаточно, чтобы понять: с надеждой она поспешила. Изрядно побитый мальчишка-жених взирал на невесту с ужасом, грозный родитель его — с заметной досадой. Но самым страшным ударом оказалась седовласая мать отца. При первом взгляде на матриарха новой семьи свет померк в глазах и подломились ноги: стоило ли плыть за моря и проливы, чтобы вновь перед Инсе предстала любимая тётушка! Лаэция донна Сирокко была точно злое отражение Лиен Ким: старше, жёстче и опытней. Но самая суть её оставалась всё той же.

Из-за первого потрясения Инсе не сразу смогла заметить важное: мать её жениха на причале просто не появилась. После невеста узнала, что донна Хёлль всей душой против этого брака. Узнала и почему: подобный союз закрывал перед молодым Терзо двери в будущее, непоправимо и навсегда. Последняя из жён Райля дона Сирокко была горда и амбициозна, единственного сына она желала видеть чуть ли не избранным таном. Появление невесты-дикарки ставило крест на честолюбивых мечтаниях. И за это ей, разумеется, прощения не было.

Инсе потратила годы, чтобы наладить со свекровью хоть какие-то отношения. В конце концов, она смогла найти нужный подход — через привезённые с Эо дорогие красители. Мастер-ткач исключительного дарования, Хёлль не устояла перед зовом своего искусства, приняла сначала лесть, а потом и взятку. Инсе почтительно внимала её наставлениям и часами просиживала перед ткацким станком, подбирая оттенки узора согласно его гармоничности. «Гармоничности», пощади её море! Словно вновь оказалась совсем ещё малым ребёнком, что не разбирает знаков и не читает в переплетении нитей, но старательно подражает взрослым и путает пряжу так, чтобы было «красиво».

С Лаэцией действовать пришлось тоньше. Здесь помогло знание, что где-то за океаном живёт хитроумная Лиен, негаданная сестра души этой властной старухи. Вспомнив хищные повадки тётушки, удалось найти подход и к её более зрелому отражению. Инсе всё сделала, чтоб наладить торговые связи с Эо и помочь становлению новой компании на рынке морского шёлка. Теплота в глазах донны Лаэции становилась тем отчётливей, чем уверенней прибыль оседала в глубоких её сундуках.

Действуя терпеливо и осторожно, Инсе двигалась к намеченной цели. Искала общий язык с сёстрами жениха, с жёнами его братьев, с многочисленными родичами, кузенами, слугами. Но, решая проблемы первостепенные, как-то выпустила из виду самого наречённого.

Терзо же пренебрежения не терпел. Или, может, на дух не выносил избранную семьёй невесту, провести границу тут было сложно. Жених шарахался от неё, точно от чудища глубинного, говорить с ней о делах торговых не желал, к своим занятиям и увлечениям не допускал. Он весь был в каких-то планах и безумных прожектах, в мастерской, в путешествиях, в книгах. В ясную погоду уносил к обрывам свои крылья, отталкивался от земли и на долгие часы пропадал. Инсе смотрела, как белый силуэт парит над фьордами — легко и свободно, миля за стремительной милей. Потом поняла, что в океанах севера тоже можно нырять, и строгая красота здешних вод не знает паучьих сетей. Море приняло её в свои объятия, а родичи, разводившие полезные водоросли и жирных рыб с красным мясом, рады были носить её на руках. В спину жениха Инсе смотреть перестала.

(По ночам ей снилось небо над Эо — глубокое, ясное. Свободное от покрова вечных северных облаков. Снились яркие дни и тёмные ночи, снились уходящие в море молодые ныряльщики, смуглые и широкоплечие, не стесняющиеся своей наготы…)

А потом, как-то совсем незаметно, пришло время свадьбы.

Инсе знала, что надевать ритуальную накидку будет ошибкой. Знала, что привыкшие к пастельным и строгим оттенкам северяне кривятся от родовых цветов Ким, точно зубы им сводит. Но что она могла сделать? По законам Эо, чтобы брак был действительным, невеста обязана показать семье жениха всю вытканную в церемониальном наряде историю. Никто из бледных странников не в силах прочесть узор и понять: семья Ким восходит к древней династии Цзи и в родстве со священной династией Вей, но в годы смуты предки Инсе выступали против возвысившегося сейчас рода Пак. Невежество варваров ничего не меняло: союз с ними важен, и Инсе не имела права ставить всё под удар. Формальности должно было блюсти.

В день свадьбы жених бросил на неё один только взгляд и отвернулся. У Инсе упало сердце.

Ритуал принятия в клан она запомнила смутно. Церемония бракосочетания, с точки зрения окружающих менее значимая, и вовсе прошла, будто в тумане. Странники не просто так настояли на отложенной свадьбе, не просто так заставили жениха с невестой пять лет прожить в разных домах и видеться лишь под присмотром. Им важно было, чтобы все рождённые в браке дети принадлежали клану Сирокко. За одну лишь наивную веру в появление этих детей Инсе готова была простить многое.

Но не всё.

Во время званого ужина новоиспечённая донна Сирокко сидела, внешне совершенно спокойная, и с тревогой наблюдала, как жених опрокидывает бокал за бокалом. В спальню она вошла, чуть не волоком таща на плече пьяного вдрызг идиота. Уронила его на кровать. Стащила сапоги и камзол. Села рядом, смотря на свои дрожащие руки и не зная, что делать.

Впрочем, что именно следует делать, было понятно. Вопрос в том, сможет ли?..

Терзо дёрнулся и пьяно, но вполне отчётливо произнёс:

— …как дурак. Надо было ждать настоящей любви, не соглашаться на какую-то… островитянку…

И, перевернувшись на другой бок, захрапел.

До утра Инсе так и не заснула. Сидела на постели, обхватив колени руками, смотрела на светлые даже ночью окна. Вспоминала, как парила над морем и смертью, как чувствовала плечами толчки пауков.

В ту ночь она много думала. И многое для себя решила.

Утром Инсе подала мужу отвар от похмелья, вытерла влажной тканью его лоб и почтительно помогла подняться.

— А? Что? — Терзо ошалело посмотрел на неё, на смятую постель. Явно пытался сквозь головную боль вспомнить, а что же между ними было. И было ли.

Инсе преклонила перед ним колени:

— Благодарю господина за оказанное милосердие! — грациозно согнулась, выпрямилась, доверчиво заглянула в глаза. — Вы столь великодушно пощадили моё целомудрие, благородно не стали требовать должного. Дон Терзо высказал пожелание жить во взаимном уважении и стать со временем хорошими друзьями. Я с радостью соглашаюсь и буду отныне для вас верным другом!

— Я? Что? Другом?

И без того зелёное и перекошенное, лицо драгоценного мужа вытянулось ещё больше. От облегчения? Радости? Разочарования? Да какая, к паучьей матери, разница! Свои пожелания относительно их брака дон Сирокко уже высказал!

В этот день Инсе ни на шаг не отходила от мужа, по земле ступала, будто по облакам плыла, и пугала окружающих абсолютно безмятежной улыбкой. В голове её, чуть гудящей после бессонной ночи, тесно было от новых планов. Теперь, когда получен полный статус, перед ней не осталось формальных препятствий. Можно будет полноценно участвовать в жизни компании. Для начала потребовать расчётные книги, касающиеся новой фактории Эо…

— …могу отправиться в Университет Муссона? — прервал её размышления требовательный вопрос Терзо. Дело было во время семейного ужина, по случаю вчерашней свадьбы — весьма торжественного. Стол почтила своим присутствием сама донна Лаэция, и теперь она снисходительно улыбалась вопросам беспокойного внука.

— Разумеется, дорогой. Как только откроется навигация, с первым же кораблём, идущим в Мус.

Значит, Терзо отбудет, наконец, на учёбу. Отлично! Если супруг не станет путаться под ногами, так даже лучше. Можно будет вплотную заняться адаптацией семейных рецептов под местные травы — из этого могут выйти новые волокна и ткани. Стоит поговорить с донной Хёлль о работе на фабрике, но после того, как Инсе разберётся со счётными книгами и поймёт, на какой вообще объём пряжи можно рассчитывать…

— …и, конечно, оплатить Муссону обучение, твоё и твоей супруги.

Мысли Инсе битым стеклом разлетелись по столовому залу. Что?

— Что? — эхом повторил её изумление Терзо. — Инсе вы тоже хотите отправить на обучение?

— Конечно, родной мой, — ласково кивнула Лаэция. — Разве можем мы разлучить вас? Вместе отправитесь в Университет и вместе же получите самое лучшее образование. Избранная кафедра для тебя, дорогой, а вот Инсе начать лучше со скамьи вольной слушательницы, и определиться со специализацией позже.

Но… Но…

Инсе смотрела на улыбку тётушки Лиен, расцветающую на старческом бледном лице, и понимала, что спорить бессмысленно. Дикарку не желали допускать в дела компании, не хотели видеть на семейных собраниях, не собирались терпеть при разделе наследства. Лаэция донна Сирокко сказала своё веское слово. Все умные планы, все самые лучшие намерения ничего больше не стоили.

Оставалось только почтительно склонить голову и вслед за мужем подняться на корабль. За месяцы путешествия, когда им с Терзо пришлось делить на двоих крохотную каюту, отчуждение и неловкость между молодыми супругами поневоле сошли на нет.

А вот тщательно сдерживаемое в душе Инсе бешенство — напротив, затаилось тлеющими углями. Глупо, конечно. С чего тут на самом деле беситься?

«Разбаловалась ты, старшая дочь рода Ким. И расслабилась».

Дома, на Эо, Инсе была для себя и для всех окружающих взрослой. Она выполняла взрослую работу, принимала взрослые решения и отвечала за их последствия. Попав же к бледным странникам, вновь оказалась в позабытой роли ребёнка: зависимого, бесправного и не слишком любимого. Теперь, после пяти лет навязываемой извне беспомощности, донна Сирокко порой ощущала себя весьма… двойственно.

«Тебе повезло ведь, на самом-то деле. Другая семья, знающая, что такое ныряльщики Эо, уж нашла бы, как невестку использовать. А тут — всего-то отпустили на волю. Подарили, можно сказать, целый мир, да ещё и диплом в придачу. Радуйся!»

Радоваться не получалось. Ни прибытие в многолюдную и парадную столицу Муссона, ни внушительная атмосфера Университета, роскошные сады и высокие залы его, отвлечь не смогли. Да и многочасовое ожидание перед экзаменационной дверью настроения не прибавило.

Очередь двигалась со скоростью похмельной черепахи. В полдень из-за туч ненадолго показалось дневное светило — заглянуло в окна, расцветило паркет сияющими золотыми квадратами, снова исчезло. Жаждущие знаний студенты начинали страдать уже от жажды самой обычной. Инсе, которой с утра кусок не лез в горло, сейчас и от обеда не отказалась бы. Напряжение, тревога, усталость, скука — из этой гремучей смеси вспыхивали ссоры, короткие, но всё более острые. До рукоприкладства, правда, пока не дошло, но Инсе мнилось, что и это не за горами. Хорошо хоть Терзо уткнулся в конспекты: ни на что другое его сейчас не хватало. Темпераментом дорогой супруг обделён не был, и свой кулак, впечатанный в чей-то зазнавшийся нос, почитал убедительным доказательством собственного интеллекта.

Очередные двое счастливчиков выскочили из аудитории, радуя собравшихся выражением крайнего облегчения на зелёных физиономиях. К дверям подошли те, кто по очереди должны были идти следующими. Инсе заинтересованно склонила голову: парочка оказалась весьма приметной. Молодой человек — статный и сильный, в голубом с белой отделкой камзоле (не работы Сирокко, конечно, но из добротного, качественного сукна). Высок, строен, с лёгкими движениями и совершенно потрясающим разворотом плеч. С подобной фигурой, с лицом, которое при желании можно назвать лишь загорелым, с лучистыми светло-серыми глазами — парень сошёл бы за чистокровного морехода. Если б только не стоящая рядом спутница — слишком похожая, чтоб не быть ему родственницей.

У Инсе даже дыхание перехватило от нахлынувшего понимания. Своя. Родная. Необъяснимо близкая в этом пасмурном, чуждом краю.

Островитянка.

Девушка была совсем молоденькой и очень серьёзной. Низенькая, стройная и напряжённая, точно натянутая в ткацком станке нить. Тяжёлые чёрные локоны её были стянуты на затылке в узел, только две пряди падали вдоль лица. Разрез внимательных тёмных глаз был Инсе знаком — такие же очи смотрели с лица её матери. «Глаза Феникса, — говорил когда-то отец, — подарок минувшего».

Платье девушки было парадным и дорогим, но носила она его неловко, будто новый, не слишком удобный доспех. Светло-голубая ткань к тому же ещё больше подчёркивала смуглость кожи — почти того же оттенка, что у самой Инсе.

Незнакомка смотрела только на дверь, словно взглядом своим пыталась заворожить ожидавших за ней людей. На рыжеволосого щёголя, что с видом одновременно скучающим и крайне раздражённым подпирал ближайшую колонну, внимания она не обратила.

— Не понимаю, с чего вдруг решили выходцам из других кланов тоже давать испытания? — вопросил у потолочных сводов рыжий муссонец, брезгливо кривя губы. — И без того ясно ведь, что искать там нечего. Только время теряют!

Смуглая девушка будто не слышала. Зря. Опасно оставлять за спиной таких вот красавцев, что на окружающих смотрят, словно тан на пьяных матросов.

— А это что за шваль островная? — муссонец сощурился. — Не говорите, что сюда принимают ещё и такое. Мало нам тугодумов из Сирокко и Фёна!

Стоявший за спиной девушки островитянин повёл потрясающими своими плечами — вроде бы не угрожающе, даже философски, но вышло почему-то очень внушительно. А маленькая его спутница чуть повернула голову. Глянула коротко, как владычица-танесса на матроса, по пьяни корабль утопившего.

И муссонец просто… потух. Отвернулся, скрестил на груди руки, вновь заскучал. Взгляд его раздражённо скользил по паркету в поисках новой жертвы. Будто рыжий в одночасье перестал замечать странную пару.

Будто вовсе перестал о них помнить.

Скрипнула дверь, и островитяне в цветах клана Бора скользнули внутрь. А через час для встречи с комиссией пригласили, наконец, и саму Инсе.

Аудитория была просторна и почти пуста, только посредине тянулся ряд массивных, заваленных каким-то хламом столов. За каждым восседал переполненный собственной значимостью наставник — солидный и умудрённый, в тёмно-синей мантии с вышитым поверх сердца белым голубем. Перед одним из таких экзаменаторов Терзо уже разложил свои чертежи и вдохновенно что-то вещал. Муссонец, кажется, был подобным напором слегка ошарашен и всё пытался подвинуть к разошедшемуся дону Сирокко какую-то корзинку.

Студент-старшекурсник, дежуривший у двери, без слов указал Инсе на свободное место перед дальним столом. Та присела в коротком благодарственном книксене и направила свои шаги навстречу сомнительным «испытаниям».

Преподаватель, которому выпала честь принять экзамен у донны Сирокко, был смутно знаком. Может, кого-то напомнил ей: властной осанкой, спокойной уверенностью. Приметное такое лицо: нос прямой, губы жёсткие, ранней сединой белеют виски. Взгляд муссонца был хмур и на свой лад равнодушен. Точно хищник — то ли нападёт, то ли нет, но ты здесь в любом случае только обед. А ещё Инсе вдруг показалось, что экзаменатору было ужасно, вот просто невыносимо скучно. Муссонцу не нравилось сидеть здесь и терять своё драгоценное время, ему не нравилась собеседница, не верилось в наличие у неё хоть какого-то разума. Ему не хотелось видеть сейчас ни Инсе, ни вообще кого бы то ни было.

Что ж, с последним «взыскующая знаний» ученица была солидарна.

— Блез де ла Муссон, профессор факультета Ветвей, кафедра зоологических изысканий, — прохладным тоном представился муссонец, принимая поклон и протянутые на ладонях документы. Скользнул равнодушным взглядом по рекомендательным письмам. — Донна Сирокко желает занять место на скамье вольных слушателей?

Инсе ещё раз без слов поклонилась.

Профессор небрежно отбросил в сторону бумаги и сунул в руки соискательницы… клетку с голубем? Инсе и лохматая белая птица уставились друг на друга с равным недоумением. Затем голубь презрительно взъерошил перья, развернулся и, величественно задрав белый хвост, обгадился.

«Это что, сакральный ритуал таинственного Муссона?»

Инсе подняла на преподавателя непонимающий взгляд, а тот вырвал из её рук клетку и что-то пометил в лежащем перед ним списке.

— Укажите, в каком направлении находится… вы же из клана Сирокко, верно? Укажите, в каком направлении находится Скай.

Что?

Инсе нахмурилась, пытаясь сначала вспомнить карту Земли Бет, а затем вычислить, как сейчас по отношению к ней самой расположены стороны света. Сколько раз они с Терзо повернули после входа в здание? С какой стороны падали лучи ненадолго заглянувшего в окна светила?

— Не думайте, не считайте. Просто махните рукой в направлении дома.

Ну да, столица Сирокко, которую Инсе ни разу не видела и, скорее всего, никогда не увидит, для неё теперь — дом. Это надо если не принять, то просто запомнить. Новоиспечённая «донна», косясь в сторону окон и затянутого тучами неба, попыталась угадать, где же тут всё-таки юг. Указала. Муссонец, не меняясь в лице, сделал пометку в своих бумагах.

Сбоку, там, где сдавал свой экзамен Терзо, обсуждение шло уже на повышенных тонах. Долетало смутно знакомое: «центр давления», «устойчивость к крену», «фокус крыла», но о чём идёт спор, не понять. Скрипнул стул — один из наставников покинул своё место и присоединился к дискуссии.

— Позвольте вашу руку, — её собственный неуловимо знакомый экзаменатор на сей раз протягивал укрытую платком корзину. — Здесь лежат несколько мотков шерсти. Не глядя, на ощупь, определите их цвет.

Инсе с сомнением запустила ладонь под платок, нашла пальцами плотный клубок. Определить цвет на ощупь? Разные красители по-разному влияют на качество нитей, и были, были мастерицы с чуткими, знающими руками, что могли ощутить разницу одним лишь касанием. Такое испытание могло стать экзаменом для лучших ткачих и вязальщиц, для тех, кто претендовал на самое высокое гильдийское звание. Быть не может, чтобы это спрашивали с обычной студентки, пусть и носит она имя Сирокко.

— Ваш ответ?

А что тут в принципе можно ответить?

— Индиго и пурпур. Достойные одеяния тана.

Ещё одна пометка в списке, и следующий вопрос. Задания следовали в унылом ритме сотни раз повторённой рутины, вызывая всё большее недоумение. Её не желают принимать на обучение? В «вольные слушатели» брали всех, кто согласен был заплатить поистине грабительскую цену. Инсе, в отличие от лелеющего грандиозные планы Терзо, достаточно было представить комиссии доказательства базового образования. К чему это странное представление? Даже если экзаменатор принципиально не желал видеть среди студентов островную дикарку, то найти повод для отказа можно и проще, не устраивая балагана с голубями и шерстью.

— Вы можете определить, мучает ли меня какой-то недуг?

— Благородный муж полон жизненных сил. Я не вижу болезни, что посмела бы тревожить его думы.

— Какой погоды ждать послезавтра?

— С позволения мудрого господина, небо над родными его сердцу землями часто сокрыто тучами, а волны морские не знают покоя.

Вопросы сыпались один за другим. Блез де ла Муссон проставлял на своём листке очередные галочки и вдруг, не меняясь в лице, постановил:

— Инсе донна Сирокко, вы приняты в Университет Муссона, на скамью вольных слушателей. По вопросам расселения, расписания занятий, доступа в хранилища обращайтесь к кураторам. Благодарю вас.

«И убирайтесь, наконец, с глаз моих».

— Благодарю многомудрого наставника за его снисходительность.

Инсе приняла бумаги и в последнюю секунду вспомнила вместо глубокого поклона сделать книксен. Направляясь к выходу, заметила, что вокруг стола Терзо собралось уже с полдюжины увлечённых спорщиков, включая и того старшекурсника, что должен был дежурить у дверей. Очередь стараниями драгоценного её супруга безнадёжно застопорилась.

Инсе сама открыла тяжёлую створку, но шагнуть вперёд не смогла: проход загораживал, гневно сверкая глазами, тот самый рыжеволосый щёголь, что уже высказался сегодня на тему островитян.

— А это что за шваль островная? — а теперь он высказался ещё раз, теми же словами, с теми же интонациями. Даже губы изогнул точно так же! — Не говорите, что сюда принимают ещё и такое. Мало нам тугодумов из Сирокко и Фёна!

Отвечать на подобное было бессмысленно. Точнее, ответом мог стать только безотказный доспех этикета. Инсе без слов присела в реверансе, позволяя муссонцу поверх своей головы разглядеть столпившийся вокруг одного «тугодума» увлечённый консилиум.

Выражение, появившееся в этот момент на лице незнакомца, было бесценно.

Глава 5. Терзо дон Сирокко

Терзо вывалился из аудитории мокрый и дрожащий, словно мышь после потопа. И такой же взвинченный. Он сам не знал, трясётся ли сейчас от счастья, облегчения, разочарования — или всё же от гнева. И разобраться в себе не успел, потому что какой-то патлатый муссонец, торчавший на самом выходе, вдруг ломанулся навстречу. Врезался костлявым плечом, толкнул, почти отшвырнул с дороги. Терзо отлетел в сторону, больно приложился о косяк. Рыжий хам тем временем скрылся в аудитории. Ещё и дверью хлопнул так, что стены вокруг содрогнулись.

Ну, вот и определились. Гнев, дон Сирокко определённо охвачен гневом. Да что эти выскочки из Муссона себе позволяют!

— Терзо? — рядом появилась Инсе, будто из воздуха соткалась. Он так и не привык к этой её манере двигаться, беззвучной и плавной. Сейчас снова вздрогнул и огрызнулся.

— Не подкрадывайся! — сжал кулаки, пытаясь унять злость. Беспричинно срываться на невесте — нет, теперь уже жене — было глупо. И чревато. Инсе такие вещи запоминала и всякий раз находила способ показать со всей ясностью, каким же он был дураком. Однако понимание пониманием, а бешенство распирало так, что, казалось, свет вокруг потускнел, а на сдержанность никаких сил уже не осталось.

— Идёмте, — супруга невесомо коснулась его рукава, — я говорила с кураторами, тут совсем рядом трапезная. Прошедших испытания там кормят и отпаивают травами. Чтоб в коридорах в обмороки не падали.

— Да никуда я не падаю!

— А я вот — могу. Не поела с утра, теперь мучаюсь. Донесёте меня, случись что?

В трапезную Терзо влетел с почти неприличной поспешностью.

Через несколько минут он активно стучал ложкой, чуть ли не вдыхая ароматную похлёбку. Три сорта рыбы, креветки и свежая зелень, а ещё — ломоть мягкого, всё ещё тёплого хлеба. М-ммм. Опасения относительно муссонской кухни оказались напрасными: студентов, хвала Матушке, никто не собирался баловать клановыми деликатесами. Покончив с первой порцией, дон Сирокко налил себе вторую и только затем огляделся. Они сидели в самом конце полупустого стола, одного из многих в огромном зале. В витражные окна заглядывала вечерняя Матушка, расцвечивала воздух золотом, молоком и синью. Витые колонны устремлялись куда-то ввысь, и помещение столь просторное Терзо видел впервые. Под этими сводами, пожалуй, можно испытывать малые модели планеров — и высоты потолка хватит, и ширины зала, да и сквозняки меж колоннами вполне многообещающие…

По мере того, как живот свежеиспечённого студента наполняла тяжесть, гнев уходил, оставляя после себя звенящее опустошение. Инсе сидела напротив с миской такого же супа и, вопреки недавним угрозам, ела степенно и неторопливо. Перехватив ставший более осмысленным взгляд супруга, и вовсе отложила ложку.

— Вас приняли лишь вольным слушателем?

— Что? Нет, конечно! Зачислен на кафедру. Аэроконструкторские изыскания, как и планировалось.

Белёсые брови чуть приподнялись, выражая лёгкое недоумение:

— Но что же тогда вас расстроило?

— Они отказались допускать меня к программе исследований, — после некоторого колебания неохотно признал дон Сирокко, — сказали, всё равно экспедиции приостановлены. И вообще, освойте сначала базовый курс.

— Это не так?

— Так, не так... – проворчал Терзо.

Обычно он не видел смысла обсуждать свои мысли с Инсе, но сейчас почему-то хотелось произвести на жену впечатление. Чтобы посмотрела своими глазищами равнодушно-бездонными и поняла, наконец, как же ей повезло! Дон Сирокко пять лет собирал информацию об Университете Муссона, не стесняясь подключать все доступные их семье средства. Сейчас бабкин внук чётко знал, куда попал, и зачем, и почему это ему интересней, чем та же Научная академия Бриза. Инсе, как он заметил, продуманность в планах и действиях тоже ценила, поэтому дон Сирокко подался вперёд и понизил голос:

— С экспедициями в самом деле всё сложно. Слухи гуляют самые дикие, большая часть муссонцев и сами, похоже, не в курсе. Говорят, года два назад был отправлен большой рейд на воздушных шарах. За Барьер.

— Что?!

— Бред ведь, правда? Экспедиция на тот свет. Но в Муссоне считали, что какая-то жизнь там, за гранью, возможна. Выбрали время, когда ветер над Барьером раз в сутки меняет направление, и полетели на юг — массово, в разных точках, вдоль всей границы. Назад, понятное дело, никто не вернулся. И ведь не какое-нибудь отребье погибло, большинство — из обученных почтарей Небесного Ордена. Университет до сих пор колотит, и никто ничего толком не знает. Болтают, что кому-то удалось всё же вырваться из-за Барьера обратно.

— Странно было бы, если б не болтали.

— Ну да. Верно. В любом случае в исследованиях сейчас полный хаос. Часть направлений закрыли — молча, без объяснений. Другие, напротив, получили невиданную поддержку. В конструкторской программе сейчас оживление, доводят до ума дирижабли, создают новые типы воздушных судов, много всего испытывают. Но меня туда не пустили! А об Орденах вообще заикнуться не дали!

Брови Инсе взмыли белыми чайками:

— Разве возможно не-муссонцу попасть в Орден?

И даже после стольких лет и всех матушкиных усилий она всё равно порой оставалась такой… такой ограниченной, наивной, простоватой островитянкой!

— Да мало ли что там возможно! Только ради подобных исследований и имело смысл плыть в Мус. Базовый курс, общая программа, кафедры научных изысканий — всё это можно найти в любом другом клане. В академиях Бриза можно найти и больше, и полнее, и лучше. Настоящие знания Муссона скрыты в Орденах. И настоящие исследования ведут они же. Я сюда не для того приехал, чтобы довольствоваться пустыми отговорками и огрызками тайн.

— Хм-мм… — Инсе обвела полупустой зал потемневшим вдруг взглядом и снова взялась за ложку. — Помнится, когда царские советники Эо на весь остров объявляли какое-то дело запретным и для простых людей недоступным, очень скоро находились семьи, готовые платить за сокрытое и шёлком, и кровью. Советники почему-то не выглядели от того опечаленными.

Мысль была интересной. Терзо покрутил её так и этак. С одной стороны, где туземные вожди с их интригами, и где Муссон, клан философов, мистиков, не признанных Бризом наук. С другой… Терзо рассеянно собрал хлебом последние капли похлёбки.

— Думаешь, набивают цену?

— Проводя эти вступительные испытания, они искали что-то. Мне показалось, — Инсе замолчала, точно сомневаясь, продолжать ли. С видимым усилием всё же договорила, тихо, почти беззвучно: — мне показалось, искали не знания. Или не только их.

При упоминании испытаний снова вспыхнуло утихнувшее было раздражение. Терзо, чтобы не вызвериться на сидящую напротив непонятливую красавицу, впился зубами в хлебную корку. Через минуту, взяв себя в руки и доев всё до крошки, решительно отодвинул тарелку.

— Даже если муссонцы играют в обычные муссонские игры, для нас это ничего не меняет. Я буду создавать крылья и буду летать. Если для того, чтобы пробиться в воздушную программу и в дальние экспедиции, мне придётся таскать с собой клетку с голубем и корзину с шерстью, буду таскать. Если придётся выслушать курс вводных лекций для полуграмотных богатеев, прослушаю так, что мало никому не покажется. Но никаких запретных знаний для меня в этом месте не будет. Вот увидишь.

Инсе донна Сирокко беззвучно вздохнула. И поднялась на ноги вслед за мужем.

***

Заявить о своей готовности слушать обязательные лекции для идиотов — это одно. А на деле терять время на ненужную чушь — совершенно другое.

Занятия в Университете начались с вереницы каких-то невероятно выматывающих бумажных проволочек и бытовых кризисов. Терзо не без труда отбился от чести жить в представительстве Западно-Хеглорской торговой компании: «Каждый день мотаться из портовых кварталов, а потом и обратно? Ладно сейчас, а когда придут шторма?» Из-за наличия жены вместо скромного студенческого общежития пришлось раскошелиться на преподавательские апартаменты, но так вышло даже удобней. Инсе, всем видом своим выражая неодобрение, помогла организовать переезд и решила проблему с прислугой. Вопрос мужа, а так ли нужны им раздельные спальни, был ею изящно проигнорирован. Эх!

Дальше дону Сирокко пришлось отвлечься от семейной драмы, чтобы собирать бесконечные подписи, проходить представление на кафедре, вставать на довольствие в трапезной, вносить залог в библиотеке…

Начавшиеся наконец занятия поначалу стали бальзамом для души, измученной бюрократией. Просто на контрасте. Тот же курс продвинутого счисления ничего нового не открыл, но хоть голову занял. С профессором, что рассказывала о природных закономерностях, случилось удачно зацепиться языками, что вылилось в серию спонтанных опытов и весьма многообещающих споров.

Нет, кафедра аэроконструкторских изысканий была, определённо, местом перспективным. Но помимо неё требовалось посещать ещё и другие обзорные лекции, и вот здесь начиналась тоска. Вместе с толпой вольных слушателей Терзо ходил смотреть, как в пыльных хранилищах перерисовывают старые карты (Зачем? Их разве что иллюстрацией к навигационным анекдотам использовать можно!). Слушал, как спорят о тонкостях предполагаемой политики Анхелло дель Бриза (Тысяча лет прошла! Тысяча! Кого сейчас волнует, о чём легендарный Анхель договаривался с кланом Пассат?) Дон Сирокко дремал под разбор древних баллад, зевал, пока разъясняли живую изменчивость диалектов, откровенно прогуливал всякую философскую мистику — благо Инсе, даже если не всё понимала, запоминала старательно и без возражений согласилась делиться конспектами.

В эти первые месяцы новичков-студентов много водили по территории Университета. Удивительно, сколько же всего оказалось укрыто за высокими стенами. Исполинское здание в самом сердце этого города-в-городе без затей называли Центром. Здесь располагались кафедры, и здесь же проходило большинство занятий. От центра разбегались посыпанные золотым песком дорожки, ведущие к закрытым орденским школам. А ещё дальше, в глубине территории, прятались всевозможные хозяйственные и исследовательские постройки: студенческая библиотека, обсерватория, зверинец. Общежития и коттеджи старших профессоров соседствовали с террариумами, аквариумами, прудами и запрудами. За оранжереей, среди бесчисленных ботанических садов и садиков, прятался полигон воздушных шаров. Терзо знал, что рано или поздно пробьётся туда, что будет работать на пристроенной рядом небольшой испытательной станции — но до этого славного дня предстояло ещё потрудиться.

Сегодня нестройную группу первокурсников вновь вели мимо желанного полигона. Утро было прохладным, листва с некоторых деревьев начала опадать, и под ногами теперь мягко шуршало. Ходили слухи, что Орден Реки в этом году предсказывал зиму необычайно холодную. Может быть, даже со снегом, что совсем уже нонсенс.

Наставники, к счастью, сжалились и не стали сегодня мучить студентов ни лекциями под открытым небом, ни бесплатной работой на грядках. На сей раз их провели в какие-то совсем уж дальние дебри, к длинному, спрятанному под пологой крышей павильону. Вход был украшен резьбой в виде переплетённых ветвей, на окнах — литые решётки всё с тем же растительным орнаментом. Тяжёлые укреплённые двери вполне уместны были бы в какой-нибудь скромной пограничной крепости.

Внутри здание явно отапливали: здесь было тепло и влажно. Пахло морем, водорослями и почему-то сырыми крабами. Студентов собрали в кучу и повели внутрь.

Шагнув во внутреннее пространство павильона, Терзо поневоле замер. В едином протяжённом зале уместилось около дюжины бассейнов разных размеров и глубины. Вдоль стен тянулся ряд аквариумов, а в самом дальнем конце, кажется, умудрились вырастить настоящий коралловый риф.

Посторонних в это исследовательское великолепие, разумеется, допускать никто не спешил. Первокурсников без лишних разговоров загнали на витую металлическую лестницу, а оттуда — на подвесную платформу, тянувшуюся вдоль всего помещения. Отсюда можно было смотреть на происходящее внизу, не путаясь под ногами и не рискуя разбить какой-нибудь особо драгоценный аквариум. За тем, чтобы явившиеся на экскурсию новички не лезли куда не надо, зорко следило несколько старшекурсников. Терзо провёл пальцем по ограждению в виде переплетённых ветвей. Толщина решёток, отделявших научный интерес от досужего любопытства, воистину впечатляла.

Тем временем внизу наметилось оживление. Вперёд вышел невысокий муссонец в защитном кожаном панцире поверх тёмно-синей профессорской мантии. Кивнул двум ассистентам, которые длинными щипцами вытащили из аквариума всё ещё шевелящийся экспонат. Брякнули на прозекторский стол. Терзо услышал, как резко втянула воздух стоявшая за его плечом Инсе. Вытянул шею, пытаясь разглядеть, что же так поразило супругу.

Растянутая на столе странная тварь впечатляла разве что редким уродством: что-то вроде гигантского червя, чью «голову» венчало восемь длинных и гибких отростков. Конечности яростно подёргивались и отчётливо клацали непропорционально большими зубами. Восемь щупалец, восемь зубастых ртов плюс огромная пасть в середине.

Профессор стянул перчатку и провёл ладонью над телом твари. Тут же щупальца дёрнулись вслед за рукой, порываясь схватить. На конце одного вместо голодного рта вдруг возникло пять пальцев-отростков. Словно детская ладошка, тянущаяся за рукой взрослого — и упаси тебя Матушка потянуться в ответ.

Мимик! Настоящий, живой! Б-ррр, ну и пакость!

Профессор обвёл замерших над его головой студентов холодным взглядом.

— Блез де ла Муссон, к вашим услугам, — довольно сухо представился он. — От имени кафедры зоологических изысканий приветствую наших новых слушателей. Сегодня мне выпала сомнительная честь рассказать вам об исследовании феномена, который мы для краткости обозначим как «Фактор Барьера».

Муссонец выпрямился, сложив руки за спиной. Осанка, благородная седина на висках и чуть приправленная раздражением холодность придавали этому человеку внушительность, даже когда глядишь на него сверху вниз.

— Так как все вы, предположительно, получили достойное начальное образование, то должны знать, что на дальнем юге обитаемый мир ограничен так называемым Барьером. Также вы должны были слышать о том, что помимо чисто физических аномалий, эта область оказывает влияние не столь явное. А именно: воздействует на оказавшиеся в зоне риска живые организмы. Стремительное изменение биологических видов, не объяснимое с точки зрения известных нам закономерностей. Появление непредсказуемых гибридов. Появление совершенно новых существ. Отсутствие привычной нам эволюционной логики — или же замена её на логику, что пока нашему пониманию недоступна.

Под высокими сводами повисла напряжённая тишина — студенты, казалось, и дышать забыли, ловя негромкие слова профессора.

— Все эти факты известны уже давно. Однако нельзя сказать, чтобы за прошедшие годы они стали понятнее. Университетом Муссона было принято решение о необходимости систематического и всестороннего изучения данного явления. В 1117 году официально открыли исследовательскую программу, цель которой — изучить флору и фауну, что подверглись, в той или иной степени, влиянию Барьера. В настоящий момент вы имеете честь находиться в одной из наших лабораторий. Советую осмотреться. Попасть сюда во второй раз удаётся немногим.

Студенты приглушённо зашептались и послушно завертели головами. Двое выходцев из клана Сирокко, стоявшие рядом с Терзо и Инсе, принялись обсуждать, есть ли тут образцы интересной околобарьерной флоры.

— Смотри, смотри! Вон там, в дальнем бассейне, — приземистый Тибере дон Сирокко пихал локтем своего приятеля Кассия. Оба они поступили на кафедру ботанических изысканий, оба одарены были в работе с растениями, а Тибере отличала ещё и запредельная чуткость обоняния. — Это колония хищных водорослей, нет? Запах ни с чем не спутаешь!

Инсе, пристально вглядывавшаяся в аквариумы, вдруг застыла, дыша мерно и абсолютно беззвучно. Тибере тут же обернулся, крылья носа его трепетали. Бросил короткий, выразительный взгляд в сторону Терзо.

Ну да, ну да. Внук донны Лаэции, может, и «совершенно безносый», но заметить, что звенящая напряжением девушка не в порядке, он способен!

Терзо осторожно взял супругу под локоть. Тело её под тканью было горячим и близким, от волос пахло свежей травой и, кажется, зелёным чаем.

— Что случилось?

— Всё хорошо, — Инсе послала ему свою «вежливую» улыбку, — У муссонцев здесь собрано много интересного. Даже личинки морских пауков есть, а их крайне сложно разводить вне рифов Эо. Не ожидала встретить подобный «привет» из дома.

— Ну, если Муссон и правда взялся за изучение этого «Барьерного фактора»…

— Муссон веками изучал «Фактор Барьера», — сухо обронила супруга. — У того же Ордена Ветвей на Эо закрытая вилла. Остров расположен на границе владений трёх кланов, имеет безопасную гавань, и не одну. Для мореходов это укреплённая, хорошо обустроенная база, в том числе и исследовательская. Упоминания, что Муссон отправлял с Эо экспедиции к югу, встречаются уже в летописях династии Лим.

Видя непонимающие взгляды, пояснила:

— Это больше двух сотен лет назад.

— Так чего ж нам тут рассказывают о «торжественном открытии новой программы»? — озадаченно вопросил Тибере.

— Муссон всегда изучал барьерных тварей, — ещё тише повторила Инсе, — и всегда у них хватало ума не тащить этот ужас в свои города.

Помолчала. Взглянула на мужа со спокойствием почти неестественным:

— Быть может, всё же принять предложение вашего дяди?

— Мы это уже обсуждали! — взвился Терзо. — От представительства компании до Университета час по забитым народом улицам. Я просто не буду ничего успевать!

— Да. Простите. Приношу глубочайшие извинения за недостойную свою несдержанность.

Она ж сейчас на колени бухнется!

Терзо поспешно поймал жену за оба локтя, удерживая её вертикально.

— Вам нечего бояться, — дон Сирокко, оказавшись вдруг в непривычной роли утешителя, заставил себя говорить мягче, — общежития охраняются, да и здесь о мерах безопасности не забыли. Посмотрите на эти решётки!

Только сказав это, Терзо сообразил, что защищать тут могли не только экспонаты от любопытных студентов, но и наоборот. Но аргумент всё равно был весомым! Инсе вновь улыбнулась. И мягко, деликатно высвободилась из его рук, оставив в ладонях ощущение тающего тепла.

Теперь, когда торжественная речь оказалась разбавлена реальными фактами, слушать преподавателя расхотелось. Внизу продолжали пафосно вещать об «инициативе легендарного Гауэйна де ла Муссона», о «неоценимом вкладе Игеля де ля Муссона», об «открытиях учёной Ирени делла Муссон», а Терзо отвернулся и принялся рассеянно мерить шагами подвесную платформу.

Разглядывать бассейны сверху было интересно. В потолке прорезали несколько световых фонарей, и вода в косых лучах Матушки переливалась причудливыми оттенками. Различная глубина, разное покрытие дна или, может, состав солей? Где-то совсем мутно, а где-то можно разглядеть странных, удивительных, а порой и омерзительных на вид тварей. Гротескные пасти, плотные, в наростах из игл шкуры, какие-то изломанные, когтистые конечности. А другие, напротив, скользят по воде грациозно, стремительно, мерцают в глубине, словно хоровод светлячков. Сразу не скажешь, кого стоит больше бояться…

Над одним из дальних бассейнов Терзо остановился: в хрустальной лазури плавал, лениво перебирая щупальцами, молодой кракен. Небольшой, должно быть, совсем малыш, но кракен ведь! Чтоб убить неосторожного человека, и таких габаритов более чем достаточно! Щупальца с крючками и присосками, гибкие, шевелятся — два очень длинных, а остальные покороче, как у кальмара. И клюв есть! На вытянутую морду похож. Интересно, сколько у него глаз?

Дон Сирокко увлечённо разглядывал чудище, когда над ухом вдруг гаркнули:

— Эй, сюда не допускаются посторонние! Вернитесь назад, к своей группе!

Терзо дёрнулся, непроизвольно хватаясь за литые ветви решётки, заполошно оглянулся. За его спиной стоял, недовольно кривя губы, студент из тех, что помогали профессору де ла Муссону пасти первокурсников. Тёмная медь волос его была собрана в узел на затылке, кисти скрыты тяжёлыми кожаными перчатками, поверх одежды был наброшен плотный панцирь — судя по всему, для программы «Фактор Барьера» это было рабочей униформой. В надменно вскинутом подбородке муссонца, во всей его преувеличенно ровной осанке было что-то знакомое.

«Минуточку! — насторожился Терзо. — Тогда, сразу после вступительных испытаний. Это тот самый щёголь, что отбросил меня с дороги. Плечо потом ещё два дня ныло!»

— Погодите-ка. Вы ведь тоже, как и я, первокурсник?

Рыжий нахал поклонился, и не думая скрыть издёвку:

— Корентин де ла Муссон, кафедра акваграфических изысканий, и с вами у меня, уверяю, общего ничего быть не может. Извольте убраться к своим однокурсникам!

— Если вы поступили только в этом году, то не можете уже быть в программе! — эту истину Терзо на разные лады уже дюжину раз повторили.

На холёном лице отразилось откровенное пренебрежение:

— Здесь не можете быть вы, дон Сирокко. Ткачам и ремесленникам среди научных изысканий не место. А я со дня поступления официально принимаю участие в программных исследованиях. И в список кандидатов Небесного Ордена моё имя внесено было ещё до рождения.

От ухмылки муссонца, пренебрежительной и самодовольной, руки сами сжимались в кулаки. Терзо знал, что не должен затевать сейчас драку. Не во время лекции, не на глазах у профессора — вышвырнут ведь из Университета обоих и скажут, что так и было. Пусть пальцы сводит от желания поправить породистую муссонскую физиономию, гораздо умнее будет повстречать этого щёголя как-нибудь вечером на дальних аллеях — ну совершенно случайно! Там и выяснится, кто у нас тут ремесленник.

Дон Сирокко почти уже отвернулся, готовый уйти, когда муссонец бросил насмешливо:

— В списки следующей воздушной экспедиции моё имя тоже уже внесено.

Тёмная. Аллея. Тихая, безлюдная, тёмная-претёмная аллея!..

— А та беловолосая островная красотка? Она что, вам и правда жена?

Тёмная…

— Нет, понятно, что вы в ней нашли, тут даже вопроса не возникает. Словно из похабной книжки об архипелагах шагнула, не верится даже, что такие женщины на самом деле бывают. Но жениться-то на ней зачем было?

Как он ударил, и ударил ли первым, Терзо потом вспомнить не смог. Просто обнаружил, что они с рыжим Муссоном сцепились, врезались в протестующе зазвеневшую ограду. Оказавшийся на поверку отнюдь не таким хлипким щёголь пинком отшвырнул противника, прыгнул за ним вслед, со всей силы впечатывая в решётку. Спина Терзо больно врезалась в злобно лязгнувшее железо, то вдруг качнулось, что-то щёлкнуло, хрустнуло, провалилось. Казавшаяся такой прочной ограда вдруг рухнула прямо из-под плеч…

И вместе с ней рухнул вниз и сам Терзо.

Кувырок, краткий миг невесомости, удар! Солёная вода хлестнула наотмашь, хлынула в глаза, в рот, в лёгкие. Дон Сирокко забился в панике, пытаясь удержаться на поверхности. Из всех мыслей в голове осталась только одна: «Кракен! Там же кракен был!»

Через всё пространство павильона хлестнуло чеканно-властное:

— Стоять!

Терзо, в первый миг было замерший, смог, наконец, взять себя в руки, понял, где здесь верх, а где низ, и с поразившей его самого скоростью поплыл к борту. В несколько гребков достиг спасительного края, вылез из воды — только чтобы оказаться запертым за очередной решёткой. Эта поддаваться под ударами и выпускать его наружу совершенно не собиралась.

К бассейну стремительными широкими шагами спешил Блез де ла Муссон. Лицо профессора было абсолютно белым, глаза горели, губы раз за разом повторяли:

— Стоять. Стоять. Стоять.

«Это не мне, — понял вдруг Терзо. — Он же кракену приказывает».

Оглянуться на щёлкающее и стрекочущее за спиной подводное чудище смелости у него не хватило.

Профессор резкими, гневными движениями вытащил тяжёлый запор, распахнул одну из секций решётки. Несчастный студент вывалился из ловушки, рухнул на пол мокрым насквозь мешком. Створка с громовым лязгом вернулась на место, чуть не отдавив напоследок щиколотку. Терзо лишь в последний момент успел ногу отдёрнуть.

— Профессор, я не понимаю, как это могло случиться, — раздался сверху дрожащий голос. Корентин де ла Муссон стоял на коленях около отвалившейся подвесной секции и беспомощно разводил руками. — Он просто облокотился на решётку, а та подломилась. Видно, крепление было сломано.

Терзо аж задохнулся от возмущения. В то же время мигом сообразил, что в этом вранье их с рыжим общее на двоих спасение. И приготовился поддакивать.

Профессор выслушать объяснения не пожелал:

— Вон! — рявкнул он. — Вон отсюда. Вы все! Чтобы духу студенческого в моей лаборатории не было!

И так он был убедителен, что спорить никому и в голову не пришло.

Терзо, чтоб успеть за общим исходом, потребовалась помощь соклановцев. Поддерживаемый с двух сторон Тибере и Кассием, он лишь теперь вспомнил об Инсе. Нашёл её взглядом — супруга была бледна настолько, что смуглое её лицо казалось пепельным, но держалась спокойно и шла своими ногами. Рядом с ней высокий плечистый детина чуть не волоком тащил к выходу смуглую девочку в цветах клана Бора. Та же всё норовила обернуться и ещё раз взглянуть на Блеза де ла Муссона. Посреди царящей кругом суматохи мысли дона Сирокко обрели прозрачную, отстранённую ясность, и в этом странном состоянии его поразило выражение детского лица.

Чёрные глаза незнакомки смотрели на профессора с заворожённой, расчётливой жадностью. Так сам Терзо глядел порой на готовые к полёту крылья. Перед тем, как рвануться с обрыва ввысь.

Глава 6. Мусса Фонбора

— Ты это видел? Видел?! — торжествующе шипела Мусса. — Профессор делал то же, что Цик. Но в отличие от Цика знал, что именно делает! Ты ведь видел?!

— Видел, — мрачно подтвердил брат. И каменное лицо его не обещало ничего хорошего.

Тор выволок сестру из злосчастной лаборатории, как вытаскивают из волн бьющуюся в сетях рыбу, и теперь столь же неумолимо уводил её прочь. Мусса поминутно оглядывалась, упиралась и норовила вывернуться. От возбуждения и понимания, сколь близка оказалась добыча, её буквально трясло.

— Надо будет вернуться! — возбуждённо планировала она. — Не сейчас, когда профессор Блез успокоится. Подойти, задать вопросы. Записаться на его семинары!

— Опасно, — коротко обрубил брат.

— Да тебе всё опасно! — взорвалась окончательно выведенная из себя девушка. — С самого начала, с первого же дня — одна сплошная опасность! Везде и всюду. Сколько можно?!

Она не преувеличивала: подозрительно озираться и стеречься каждого лишнего шага Тор начал, едва ступив на территорию Университета. Перед экзаменом словно пытался расслышать что-то беззвучное. Хмуро косился на закрытую дверь, а тех, кто обессиленно из-за неё вываливался, разве что не обнюхивал. В последний момент ухватил сестру за плечо, шепнул на ухо:

— Показывать наши способности сейчас нельзя — опасно. Не выполняй задания. Не отвечай на вопросы. Ври.

Мусса поперхнулась недоумением и возмущением, но времени уточнять что-либо уже не осталось, а не доверять чутью брата причин не было. Поэтому, оказавшись перед пожилым наставником, безжалостно взнуздала собственную гордость, бросая все силы на поддержание защитной маски, и последовательно завалила экзамен. На скамью вольных слушателей их с братом приняли лишь благодаря заблаговременно внесённой оплате.

Дальше — больше. Тор не хотел, чтобы они как-то выделялись среди прочих студентов. Он не одобрял какой-либо откровенности с сокурсниками-муссонцами. И решительно запретил любые дополнительные вопросы наставникам.

— Но почему? — возмущалась Мусса, когда брат несокрушимой стеной встал перед дверью Игеля де ла Муссона. Досточтимый профессор только что прочёл обзорную лекцию о знаменитых почтарях своего клана. Завлекательно, с байками и цитатами рассказывал об истории крылатых посланников, куда менее подробно — о программах выведения и обучения почтовых птиц, совсем уж кратко коснулся текущей политики Небесного Ордена. В завершение позволил одному из помощников открыть клетку и призвал на запястье упитанного белого голубя. Он совсем не казался опасным, этот добродушный муссонец в нелепом парике и кажущейся слишком большой для него мантии, но от неожиданно цепкого взгляда, которым окинул класс, волосы на затылке вставали дыбом. Де ла Игель благостно улыбнулся, прогоняя мимолётную насторожённость, и продемонстрировал, как задать птице цель и добиться её исполнения. И да, когда голубь мягко приземлился на руку указанного наставником студента, в этом определённо была доля инстинкта и дрессуры — но было также нечто схожее с талантами Цика Фонбора.

Однако на попытки разобраться подробнее Тор наложил самое решительное своё вето.

— Ничего не спрашивай у этого человека. Не подходи к нему. Не позволяй ему обратить на себя внимание. От профессора Игеля надо держаться подальше.

— Да почему же?! — чуть не плакала Мусса. — Ты можешь объяснить?

Тор, кажется, искренне задумался над вопросом. Скривился, словно видел перед собой нечто словами неописуемое. Резко выдохнул. И наконец, припечатал:

— Он предвещает бурю.

Ответить на подобную характеристику было решительно нечего. Что с бурями связываться им не с руки, Мусса прекрасно понимала и предчувствия брата под сомнение не ставила.

Только… Только…

— Тор, ты хоть понимаешь, что нам могут здесь дать? Я заворожила пару младших студентов, узнала, чему их будут учить. Муссонцы с даром, как у меня, могут устанавливать друг с другом связь. Посылать зов родным через весь океан, разговаривать мысленно на любых расстояниях. Если знать как — я могла бы дозваться до Фёны. Тор, я могла бы узнать, что с Циком, и с Пасом, и с Си.

— По тому, какие вопросы ты задашь, муссонцы поймут, что Цик, Пас и Си существуют. Это опасно, сестра. Поверь, правда опасно.

Она верила. Но видеть цель так близко и не тянуться к ней не могла. К настоящему моменту терпение юной Фонборы почти уже исчерпалось. Да и сам Тор выглядел заметно вымотанным ежеминутной своей насторожённостью. У брата по-прежнему были какие-то мутные дела в порту, он почти не ночевал в комнате, которую они сняли у подслеповатой старушки-профессора, жившей в отдельном коттедже. На занятиях Тор бессовестно дремал, а порой и вовсе не появлялся. Мусса нервничала и ругалась, пробовала взывать к здравому смыслу, к амбициям, к осторожности. Потом плюнула и решила — о чём брат не знает, то не станет новым поводом к ссоре.

К Блезу де ла Муссону она найдёт подход сама. Ненавязчиво. Деликатно. И да, ни на минуту не забывая об осторожности.

Выполнить задуманное, правда, оказалось отнюдь не так просто. Досточтимый профессор разговаривать с вольными слушателями почитал излишним. На кафедре зоологических изысканий он почти не появлялся, новых занятий, помимо той первой, спешно прерванной обзорной лекции, у них не предвиделось, а на территорию лаборатории Муссу просто не пустили.

Студентка Фонбора постояла минуту перед издевательски захлопнутой массивной дверью, затем развернулась и медленно пошла обратно. Ноги беззвучно ступали по усыпанной золотыми иглами аллее, а в голове тесно было от неспокойных, неудовлетворённых мыслей.

Поначалу в стенах Университета у неё голова шла кругом от открывшихся возможностей. Лекции. Занятия. Библиотека! Столько книг, новых, объёмных и разных!

А самое важное — люди. Студенты и преподаватели, наделённые силой и умеющие этой силой пользоваться. Только вот чем дальше, тем яснее становилось — никто не собирался отдавать свои знания просто так. Только до определённого предела. А далее…

Чтобы пройти далее, следовало открыться, показать, что ты представляешь собой на самом деле. А это, по ёмкому описанию Тора, «было опасно».

Ситуацию следовало обдумать. И составить план действий.

Занятия тем временем шли своим чередом. Кафедра ботанических изысканий вдруг обнаружила, что прогнозы в этом году составили правильно и со дня на день грядут небывалые холода. Господа ботаники, не тратя драгоценное время на панику, развили бурную деятельность. Обширные владения муссонских садоводов срочно требовалось спасать! На бой с грядущими заморозками бросили младших студентов — всех, кого удалось поймать (предусмотрительный Тор, например, заранее куда-то сгинул). Первокурсников со всего Университета вооружили граблями и вёдрами и нестройными рядами выгнали в парк.

Садоводные умения Муссы можно было смело назвать зачаточными, но ничего сложного ей и не поручили. Вместе с ещё одной вольной слушательницей они накрывали клумбы широкими еловыми лапами. Работа была не сказать чтоб тяжёлой и не требовала особой сосредоточенности, так что можно было смело думать о своём, чем Мусса и пользовалась.

Напарница её — молчаливая красавица из клана Сирокко, выделяющаяся на общем фоне сиянием чёрных очей, снежной белизной волос, а также прохладно-ироничными, будто шёлковыми эмоциями — подхватила пустую тачку и направилась за новой порцией хвои. Мусса поспешила за ней, раздражённо оправляя новые, но уже испачканные смолой перчатки.

Студентки свернули на боковую дорожку, прошли под увитой бордовым осенним виноградом аркой и вывернули к сваленной подле колодца куче лапника. Напарница принялась накладывать в тачку колючие ветви, а Мусса на минуту устало привалилась к каменной кладке. Вгляделась в затянутое вечными тучами небо. Сама не понимая зачем, заглянула в похожий на игрушечную башню колодец.

В стылой тёмной воде плавало что-то светлое. Мусса нахмурилась, наклонилась пониже, безуспешно пытаясь рассмотреть. Какие-то размытые белые пятна…

Глаза пытались уберечь разум и упорно отказывались видеть смысл в открывшейся перед ними картине. Но горло вдруг перехватило, сжало. В лицо словно дохнуло морской солью и болью, и снова маленькая девочка вернулась туда, в самый страшный день своей жизни. Они поднимали из воды тело мамы. То, что от него осталось.

Мусса судорожно заморгала, но, один раз сложив картину, была уже не в силах её развидеть. Запрокинутое белое лицо, длинные волосы, светлая ткань рубашки. Обглоданные клочья мяса там, где должна была быть рука.

В тёмной глубине колодца плавало мёртвое тело. Молодая женщина. Когда-то, наверное, очень красивая.

Крик рванулся изо рта живым существом, наделённым собственной силой и волей. Голос звенящей сталью взмыл к небу, заставил дрожать листья и воду. Оборвался сорванным горлом.

В её плечи вцепились сильные руки, развернули, заставили сделать шаг, другой. Черноглазая донна силой увела от колодца, прислонила к древесному стволу. Белые брови тревожно хмурились, рот открывался и закрывался, но до Муссы не долетало ни слова. Дочь Сирокко, видно, сообразив, что её не слышат, замолчала. Сунула в лицо флакон, от которого в нос ударило резким, как пощёчина, запахом.

Голова Муссы дёрнулась в сторону, но звон в ушах немного утих. Аромат соли и слёз будто отодвинулся, вытесненный непереносимо приторной вонью, а затем и растаял. Молодую Фонбора всё ещё била крупная дрожь, но разум вернулся к ней в достаточной степени, чтобы натянуть обратно рассыпавшуюся водяной пылью маску.

Вовремя. На подкреплённый внутренней силой крик уже бежали взрослые. Мусса судорожно втянула воздух и попыталась взять себя в руки.

Потом были бесконечно повторяющиеся вопросы, хмурые лица, резкие жесты. Слишком острые эмоции, слишком громкие голоса. Мусса, до боли сжав ладонь беловолосой девушки, смотрела, как доставали из колодца тело. Половину тела. Ниже пояса там просто ничего не было.

Наконец, им разрешили вернуться в общежития. Всё ещё цепляясь за спутницу, за её благословенную эмоциональную прохладу и сочувственное спокойствие, Мусса кое-как дошла до конца аллеи. И рухнула на руки появившегося вдруг перед нею Тора.