Турнир барона фон Бронденброка

Глава 1. Шут

Глава 1. Шут.

— Потерпи, дружище, — бросил сквозь зубы барон Фридрих Майнхард, осаживая жеребца. Боевой скакун, чей круп покрылся запекшейся грязью долгих верст, недовольно фыркнул, вытолкнув из ноздрей два плотных столба пара. Барон обернулся к оруженосцу, который едва держался в седле от изнеможения.

— Еще немного, Густав, и мы окажемся в «гостеприимных», — он выделил это слово желчной усмешкой, — владениях моего дражайшего дяди. Видишь?

Майнхард указал рукой на дорожный столб, маячивший в паре сотен шагов впереди, в сизой хмари наползающих сумерек. Там начинались земли рода фон Бронденброк.

— Скорей бы уже, господин барон, — прохрипел Густав, смахивая пыль с лица тыльной стороной ладони. — Эта дорога вытрясла из меня всю душу. Кажется, сам лукавый мостил этот путь через топи.

Оруженосец осенил себя крестным знамением. Древесина указателя давно почернела, а буквы, выведенные нетвёрдой и явно скупой рукой, походили скорее на проклятие, чем на приветствие. Ветер со свистом гулял в щелях между кривыми досками, заставляя всю конструкцию жалобно поскрипывать. Ржавые шляпки гвоздей багровели на теле старого дерева, точно капли запекшейся крови.

— Что-то не так? — прищурился Фридрих, заметив тревогу спутника. Хозяин этих земель явно не желал тратиться на достойный прием гостей.

Они подъехали вплотную. Барон принялся медленно, почти по слогам, зачитывать надпись на широкой, наспех прибитой доске:

— «Вы въехали на святую землю достопочтимого барона Генриха фон Бронденброка. Советуем вам по доброй воле развернуться и убираться восвояси... — Фридрих хмыкнул, — или уплатить уважаемому барону пошлину за проезд. Сорок гульденов».

— Сорок?! — Густав едва не повалился наземь, его глаза округлились. — Да за такие деньги можно купить добрую кобылу или месяц пить лучший эль в столице! И это наверняка с каждого! Может, ну его, господин барон? Повернём назад, пока кошели целы?

— А как же твоя усталость и «чёртова дорога»? — поддел его Майнхард, хотя в его собственном взгляде тоже вспыхнуло раздражение.

— Бог с ней, с усталостью. Дорога — бесплатная, а дядина алчность — нет. Мне своих зубов жалко, а золота — еще пуще...

Густав умолк. Фридрих живо представил, как оруженосец силится вообразить масштаб названной суммы. Это были не просто деньги, а баснословное богатство — золотые горы, на которые можно было бы купить цветущее графство на благодатном юге. Барон невольно усмехнулся. Платить он не собирался. И дело было не только в законах гостеприимства — отступать Фридрих тоже не планировал.

Во-первых, Генрих фон Бронденброк приходился ему родным дядей, а во-вторых, старик сам прислал гонца с настойчивой просьбой навестить его в родовом гнезде. Юный барон, лишь недавно вступивший во владение поместьем в Альмейских горах, порывался отклонить приглашение, но посланник был столь настойчив, будто от этого визита зависела судьба самой империи. Едва Фридрих со своей скромной свитой тронулся в путь, вестник умчался вперёд, чтобы доложить Генриху о прибытии «дорогого гостя».

— Неспроста вас дядюшка позвал, — проговорил Густав. — Ой, неспроста, господин барон.

— Меня это тоже тревожит, — признался Фридрих. — Ты же знаешь: дядя никогда ничего не делает без тайного умысла. И что ты заладил с самого утра: «Господин барон»? Точно не в своей тарелке.

Оруженосец отвёл взгляд.

— Просто не нравится мне ваш родственник. Опасаюсь я его, — честно признался он. — Старый барон всегда был одержим турнирами. Его хлебом не корми — дай поглядеть, как благородные рыцари выбивают друг друга из сёдел под неистовый рёв толпы. В эпоху покойного Фридриха II Генрих устраивал поединки ежемесячно: старый двор обожал блеск лат и кровь на песке. Но с воцарением Георга IV «золотой век» рыцарских забав канул в Лету.

Новый монарх, человек сухой и расчётливый, считал турниры бессмысленной тратой жизней. Он быстро смекнул, что после таких «празднеств» лучшие вассалы неделями залечивают переломы вместо службы на границах. Король наложил строгий запрет, но Бронденброк с другими баронами старой закалки сумел подкупить советников. Те убедили суверена смягчить эдикт. Однако хитрый Генрих продолжал водить монарха за нос, устраивая тайные состязания в глухих лесах своих владений.

Бояться Густав мог лишь одного…

— Думаешь, он снова затеял поединок? — спросил Фридрих.

— Не знаю, но от старика всего можно ждать. В прошлый раз всё обошлось, а если теперь удача отвернётся?

— Понимаю. Но обещаю тебе: в этот раз я в седло не сяду. Моё слово твёрдо.

— Даже если дядя потребует этого при всех гостях?

— Даже если сам император прикажет!

Оруженосец лишь печально улыбнулся. Фридрих не был рождён для арены. Год назад его вынудили участвовать в схватке, и юноша вылетел из седла в первом же раунде. Граф фон Пико, мастер коварных ударов в противоход, буквально снёс его с коня.

— Если я поверну назад, Густав, я лишь подтвержу те оскорбления, что дядя бросил мне в лицо год назад. Он назвал меня «сосунком, держащимся за материнскую юбку». Сбежав сейчас, я навсегда опозорю доброе имя Майнхардов. Мой отец никогда не отступал, даже перед собственным братом.

— Ваша честь станет вашей надгробной плитой, — горько прошептал оруженосец, но послушно пришпорил коня. — Дай бог, чтобы старый лис действительно просто соскучился, а не готовил новую ловушку.

Вот и сейчас, когда Фридрих заявил, что участвовать в поединке не будет, Густав был вынужден только улыбнуться. Он уже собирался вновь предложить барону повернуть домой, но невовремя передумал. Понял, что возвращение сильно ударит по репутации Майнхардов. К тому же в поединках придется участвовать не ему, а барону.

Фридрих же продолжал изучать табличку, и в его глазах читалось явное недоумение:

«С какой стати дяде понадобилось вешать эту нелепицу здесь, на самом отшибе? Если взглянуть на нее без предвзятости, видна лишь жадность, прикрытая законом. Крестьянам из окрестных деревень эта доска ни к чему — у них нет ни гульдена за душой. Нищий странник или бродячий монах просто проскользнут мимо, растворившись в лесной тени. Но дворянин… если только не додумается облачиться в рваное тряпье, он — живая мишень для сборщиков подати. Любой богатый путник здесь — чужак, на которого смотрят как на мешок с золотом».

В мыслях юноша уже рисовал иную картину: уютный постоялый двор, где за разумную плату путник получает не только кров, но и проездную грамоту с печатью, подтверждающую его право находиться на землях барона. Но реальность была суровее. До ближайшего крова было еще скакать и скакать через мрачный лес.

— Сорок гульденов… — прошептал Фридрих. — Почему именно сорок? Почему не на пфенниг меньше?

В памяти всплыл образ Айрана Смоли, казначея его дяди. Тот стоял у окна, за которым синели далекие пики гор, и его голос звучал так же холодно, как лед на тех вершинах:

— Это не моё дело, господин барон. Моя задача — чтобы каждый рыцарь, будь он хоть самим императором, внес указанную сумму в казну.

Смоли тогда пояснил с тонкой, едва уловимой усмешкой, что эта плата — своеобразный залог. Заплативший сорок гульденов автоматически становился участником турнира. А вот выйдет ли он на ристалище как боец или предпочтет позорную скамью зрителя — это уже вопрос его гордости и кошелька. Дворянам победнее это давало призрачный шанс: победить и приумножив его за счет вознаграждения.

Фридрих отогнал эти воспоминания. Он понимал, что дядя рискует. Такая высокая плата могла заставить многих просто объехать его владения стороной, выбрав более длинный, но дешевый путь. Но фон Бронденброк, видимо, ставил на азарт и рыцарскую спесь.

— Ох, Густав, — вздохнул Майнхард, чувствуя, как азарт борьбы начинает спорить с усталостью. — От судьбы не уйдешь. За мной! Догоняй!

Он резко пришпорил своего вороного рысака по кличке Винегрет. Конь, мощный и быстрый как сама ночь, рванул с места, вздымая облака пыли. Вороны, дремавшие на одиноком скрюченном дереве, с криком взмыли в серое небо.

— Подождите, сеньор! — донесся сзади отчаянный крик оруженосца.

Его сивая кобылка Сердцеедка, верная, но медлительная, явно не была рассчитана на такие скачки. Она отставала на несколько корпусов, и Густав, подпрыгивая в седле, изо всех сил старался не потерять господина из виду.

— Да постойте же, господин барон! Вы загоните коней! Куда вы так спешите?

Фридрих, почувствовав укол совести, натянул поводья. Винегрет недовольно фыркнул, переходя на рысь. Юноше стало жалко своего любимца — подарок брата и сестры, детей старого конюха, которые были ему ближе многих знатных особ.

— Моя Сердцеедка не такая прыткая, — проворчал подъехавший Густав, вытирая пот со лба. — Вы, Фридрих, молоды, а мы со старушкой уже не те. Такие скачки не для наших костей.

Оруженосец явно лукавил: он был старше барона всего на пять лет, но любил напускать на себя вид умудренного опытом старца. Сын суровой кухарки, которую боялся весь замок, Густав когда-то мечтал о рыцарской славе, пока не понял, что жизнь оруженосца состоит из чистки доспехов и ворчания. Но выбора не было — как говаривал старый волшебник Балтимор, во всем виноваты звезды.

— Хорошо, — примирительно сказал Фридрих, указывая плетью вперед. — Видишь? Лес заканчивается, а вон там, за поворотом, уже виден дым из трубы.

— Постоялый двор… Наконец-то, — выдохнул Густав. — Вы лучше подумайте, что скажете Грете и Вини, если погубите их Винегрета. Они ведь души в нем не чают.

Майнхард хранил молчание. В мыслях он снова видел прощальные взгляды детей конюха и чувствовал то тепло, с которым они провожали его. Он дал слово вернуться победителем.

— Мы почти на месте, Густав. Убавь шаг, больше гнать не будем.

Впереди показался добротный двухэтажный дом, над дверью которого покачивалась вывеска с изображением кабана. Барон узнал этот трактир — именно здесь, согласно письму дяди, их должен был ждать таинственный связной. Оставалось лишь гадать, кто предстанет перед ними: благородный рыцарь или заурядный сборщик податей внутри «Старого Вепря» .

Барон Майнхард коротким жестом приказал остановиться. Густав, кряхтя, спрыгнул с лошади и, потянув за поводья, помог спешиться молодому Фридриху. Оруженосец привычными движениями привязал Винегрета и Сердцеедку к коновязи, пахнущей дегтем и старым деревом. Накинув на морды скакунов мешки с овсом, он уже занес ногу, чтобы последовать за господином к тяжелой дубовой двери, потемневшей от сырости, но внезапно замер. Лицо его побледнело, а голос стал тихим и неуверенным:

— Я с вами туда не пойду, господин барон. Покорно прошу простить, но мне и прошлого раза хватило по горло.

Майнхард едва сдержал усмешку, глядя на понурившегося слугу. Память живо воскресила картину годичной давности: Густав, облаченный в парадный камзол покойного отца барона — подарок Фридриха, решившего в порыве щедрости приодеть верного человека — выглядел столь внушительно, что стражники приняли его за заезжего вельможу. Беднягу тут же затащили в круг матерых игроков в кости. Если бы Майнхард не вмешался вовремя, оруженосец остался бы в одних подштанниках, проиграв даже пуговицы. В тот же вечер Фридрих, во избежание новых искушений, изъял у слуги все личные деньги. Густав тогда долго ворчал, но позже, осознав глубину своего спасения, не раз благодарил господина.

— Уговаривать не буду, — сухо бросил Майнхард и, толкнув плечом дверь, вошел внутрь.

Зал встретил его густым, почти осязаемым маревом. Воздух здесь был пропитан едким дымом от очага, который лениво уходил в закопченную вытяжку, и тяжелым духом пролитого эля, смешанным с запахом жареного на вертеле мяса. В углах, куда не дотягивался неверный свет сальных свечей, залегли густые, живые тени, в которых угадывались очертания старых щитов и зазубренных алебард, развешанных по стенам. Металл оружия тускло поблескивал в отсветах пламени, словно напоминая о былых сражениях.

— Посмотрите, кто к нам пожаловал! — раскатисто пронеслось под сводами, едва дверь захлопнулась, отсекая свет дня. — Сам барон Фридрих фон Бронденброк — младший!

Юноша лишь стиснул зубы. Он давно смирился с этим прозвищем, которое прилипло к нему в этих краях, словно репей к собачьему хвосту. Сколько бы Майнхард ни просил называть его по имени, Гюнтер — неугомонный весельчак и рыцарь из личной дружины Генриха фон Бронденброка — стоял на своем.

— Для меня ты, парень, всегда будешь «младшим», — говаривал он, хлопая юношу по плечу так, что доспехи звенели.

Не дав Майнхарду и рта раскрыть, воин затараторил, размахивая кубком, с краев которого на неструганый стол капала пена:

— Братья, гляньте, как вымахал наш барон! Давненько вы не заглядывали в наши края... Эх, жаль, отец твой не дожил до этого дня. Увидел бы он, каким славным рыцарем стал его наследник, сердце бы за него порадовалось.

Гюнтер широко улыбнулся, выставив напоказ свежую щербину в зубном ряду. Фридрих отвел взгляд, чтобы не расхохотаться — без переднего зуба рыцарь выглядел комично, растеряв половину своего грозного вида в этом полумраке.

— Неужто не женились еще, господин барон? — хитро прищурился Гюнтер. Майнхард лишь молча качнул головой. Он с содроганием вспомнил, как дядя пытался сосватать ему дочь двоюродной сестры своей супруги. Девица отличалась кротким нравом, но природа обделила ее красотой. Впрочем, и кандидатура, предложенная когда-то отцом, была не лучше.

— Видать, не пришлись по вкусу те две «розы»? — захохотал рыцарь, и его смех эхом отозвался в темных углах зала.

— Одна рябая, другая косая, — бросил Фридрих, подходя к общему столу, заваленному костями и объедками. Он был уверен: не случись той злополучной охоты на волка-оборотня, отец бы не успокоился, пока не нашел бы сыну невесту под стать своим амбициям. Дядя же, судя по всему, признал свое поражение, раз в прошлый приезд даже не заикнулся о венчании.

Девятнадцать пар наглых, хмельных глаз уставились на Майнхарда из-за кружек. Грянул бы оглушительный хохот, если бы не одноглазый Зигфрид. Старый оруженосец сидел неподвижно, словно изваяние, вытесанное из серого гранита. Его лицо, пересеченное глубоким шрамом, уходящим под кожаную повязку, не выражало ничего, кроме суровой сосредоточенности. Когда смех стал слишком громким, Зигфрид медленно обвел товарищей тяжелым взглядом своего единственного ока — холодного и пронзительного, как сталь клинка. Он не кричал, но когда его кулак, покрытый старыми мозолями и следами от ожогов, обрушился на дубовую столешницу, подпрыгнули даже тяжелые оловянные блюда. В зале мгновенно воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине.

— Твой дядя прислал нас, чтобы мы сопроводили тебя в замок, — произнес Гюнтер, чей тон внезапно стал серьезным под этим ледяным взглядом оруженосца.

— Неужто старик боится, что я разверну коня на полпути? — усмехнулся Майнхард.

— Напрасно вы так о дядюшке, — подал голос Зигфрид. Его голос, низкий и вибрирующий, казалось, исходил из самой груди. Он тяжело поднялся с лавки, и Майнхард невольно отметил, как безупречно, несмотря на ветхость, сидит на нем сине-желтый камзол. Каждая складка была расправлена, а герб Бронденброков, хоть и выцветший, был вычищен до блеска. Зигфрид не просто служил — он олицетворял собой верность дому, которая не знала усталости. В его огромных, узловатых руках, привыкших к тяжести меча и чистке доспехов, бережно покоился скрученный пергамент. — Приветствую тебя на нашей земле, барон Майнхард.

Пока юноша боролся с жестким свитком, пытаясь разобрать витиеватые закорючки магистра Дудника, Зигфрид продолжал стоять по стойке «смирно», не сводя единственного глаза с молодого господина. В этом взгляде не было дерзости — только бесконечная, почти фанатичная преданность роду.

— Дядя просил доставить тебя незамедлительно. Скажу прямо: он совсем плох. Боюсь, как бы не пришлось нам скоро оплакивать главу рода.

Майнхард оторвался от чтения и тревожно посмотрел на старого воина.

— Что с ним приключилось?

— Удача отвернулась от него, герр Фридрих. Месяц назад его вызвал на поединок странный человек, некий граф Лазвок. Он применил в бою невиданный прием и сразил дядю одним ударом. Шепчутся, что дело не обошлось без черного колдовства, — Зигфрид перешел на шепот, опасливо озираясь на тени у стен. Его рука непроизвольно легла на рукоять кинжала, висевшего на поясе — жест старого солдата, готового защищать своего сюзерена даже от призраков. — Чувствуя, что свеча его жизни догорает, барон решил устроить последний турнир. Увы, теперь он сможет лишь смотреть на него с трибун.

Фридрих Майнхард не удивился вести о ранении, как не удивился и слухам о магии. Колдуны в этих землях встречались чаще, чем честные трактирщики; один такой кудесник даже числился в свите самого Фридриха. Юношу кольнуло другое предчувствие: турнир явно затевался не просто так, и участия в нём не избежать.

— А что же наш учёный магистр Дудник? — пробормотал Майнхард. — Почему он не распознал чары? Это ведь его прямая обязанность...

— Магистру нынче не до земных забот, — перебил его Гюнтер. — Он уже два месяца ведёт непримиримый спор с преподобным отцом Варфоломеем.

Юноша почувствовал, как внутри закипает гнев. Какие могут быть теологические споры, когда над родом нависла угроза? Здесь нужно точить мечи, а не языки!

— И что же стало причиной столь долгой беседы? — процедил он сквозь зубы.

— Философский камень. Святой отец утверждает, что поиски его — ересь и гордыня...

Майнхард понимающе кивнул. Всё ясно: магистр просто заперся в своей башне, оскорблённый до глубины души. Священник нанёс удар в самое больное место, заявив, что труд всей жизни магистра — лишь пустая фантазия.

— Болтают, — начал было Зигфрид, перебивая товарища, — что преподобный не просто спорит, а молит небеса о... — он осёкся, бросив короткий предостерегающий взгляд на дверь, и вдруг резко сменил тон, выпрямившись ещё сильнее: — Хватит языками чесать! Мне приказано доставить вас в замок, а не сказки сказывать. Барон сам вам всё поведает, когда увидитесь.

Старый оруженосец сказал это так, что даже Гюнтер притих и лишь развёл руками. Главным в этом отряде был назначен именно Зигфрид, и его авторитет, закалённый в десятках стычек, был непререкаем.

— Ты поедешь с нами, Гюнтер? — спросил Фридрих, надеясь расспросить рыцаря в пути.

— Не могу, господин, — вздохнул тот. — Нужно дождаться последнего участника. Если и прибуду в замок, то только к самому открытию.

Майнхард разочарованно вздохнул. Гюнтер был кладезем информации: через него проходили все списки бойцов, он знал сильные и слабые стороны каждого. Если турнира не миновать, советы этого старого лиса были бы на вес золота, ведь его предсказания о победителях сбывались почти всегда.

Фридрих Майнхард крепко пожал руку Гюнтеру, кивнул остальным бойцам и вышел на свежий воздух вслед за Зигфридом, который шагал впереди тяжёлой, уверенной походкой человека, точно знающего свой долг.

— Вы быстро вернулись, барон, — проговорил Густав, поправляя подпругу своего коня. Увидев помрачневшее лицо господина, он осёкся. — Что-то произошло? Недобрые вести?

— Дядя болен... — коротко бросил Майнхард, глядя куда-то вдаль.

— Да уж, истинное несчастье в такое время, — вздохнул Фридрих, привязывая дорожную сумку. — Скоро будет объявлен турнир, и все шёпотом говорят лишь об этом. Увы, но, скорее всего, в этот раз барон фон Бронденброк будет на нём лишь в качестве зрителя... если боги будут милостивы.

Зигфрид легонько, но настойчиво толкнул Майнхарда в плечо, вырывая его из тяжёлых раздумий.

— Нам пора, — твёрдо произнёс он.

Оруженосец подставил сложенные ладони, помогая Майнхарду взобраться в глубокое седло. Затем он ловко запрыгнул на своего мощного гнедого жеребца. Конь нетерпеливо всхрапнул, выдыхая облачка пара. Зигфрид залихватски присвистнул и прокричал:

— Вперёд, господин барон! Ноги в стремена! Вы же не хотите обидеть больного своим опозданием.

Обидеть хворого Фридрих не желал. Слова отца эхом отозвались в его памяти:

«Никого так не жаль, как человека в недуге, ибо в этой битве он сражается в полном одиночестве, и никакой доспех не защитит его от внутренней хвори».

— Эх, нам бы поспать хоть часок... — жалобно прошептал Густав, потирая затёкшую шею. — Глаза сами закрываются, второй день из седла не вылезаем, только пыль дорожную глотаем.

Зигфрид взглянул на юношу и ободряюще, чуть насмешливо улыбнулся.

Парень был ещё совсем зелен и не ведал, каково это — проводить в походе недели, когда седло кажется продолжением собственного тела.

— Потерпи, малый. Пара часов по тракту — и мы будем в замке, — обнадёжил его оруженосец. — Как раз к трапезе успеем, а там и отдых, и горячее вино.

Барон невольно сглотнул слюну. Желудок отозвался голодным урчанием. Он рассчитывал не только выспаться на постоялом дворе, но и плотно позавтракать свежим хлебом с сыром, но тревожные вести спутали все карты. Единственным утешением было то, что обед у барона фон Бронденброка обычно начинался строго в полдень, и повара к этому времени всегда выставляли на столы огромные блюда.

— Если хотите застать дядюшку живым и в рассудке, — вдруг серьёзно добавил Зигфрид, пришпоривая коня, — так надобно поспешить. Да и есть, признаться, дюже хочется. Гюнтер, укуси его лесной комар, мне ведь и позавтракать толком не дал! Всё больше в кубок подливал да в кости звал перекинуться. А мне пить до вашего появления строго-настрого запрещено было... А в кости... Ну какой с меня толк? За душой ни гроша, одни долги да старая уздечка.

Старый слуга явно лукавил: все знали, что в кости Зигфрид играл так, будто сам дьявол водил его рукой, а в кошеле у него всегда позвякивало на пару лишних кружек доброго пива.

[1] – Гульден монета, ходившая в империи. За 2 гульдена можно было приобрести доспехи. За 3 коня. Монета изготовлялась из серебра. С одной стороны был изображен герб империи – двуглавый грифон, с другой стороны портрет императора.

[2] – Фединг – мелкая монета. Сто федингов составляют гульден.

Глава 1. Шут (продолжение)

Высоко в выцветшем от зноя голубом небе, где воздух дрожал от марева, парил одинокий орёл — редкая птица для этих равнинных мест. Его широкие крылья почти не двигались, ловя восходящие потоки.

— Ну и жара, — хрипло пробормотал Густав, вытирая тыльной стороной ладони пот со лба. Он в который раз дёрнул и окончательно развязал кожаный шнурок на запылённом воротнике рубашки. — Сейчас бы водички ключевой, ледяной, чтоб зубы ломило... Так пить хочется, аж в горле пересохло.

— Потерпи немного, — отозвался Зигфрид, мерно покачиваясь в седле. Доспехи его негромко позвякивали в такт шагам коня. — Скоро будет роща, а за ней речка, там и напьёшься. Знали бы вы, какая у нас в реке вода вкусная, чистая, как слеза. Пил бы и пил, не отрываясь.

Лучше бы он этого не говорил. Барон Фридрих фон Майнхард вдруг остро осознал, что жажда стала почти нестерпимой. Рука девятнадцатилетнего паренька невольно коснулась пузатого кожаного бурдюка, закреплённого на луке седла, но тот был лёгок и пуст — лишь сухой стук дерева о кожу. Наполнить его на постоялом дворе в утренней суматохе как-то не пришло в голову. Теперь Фридрих искренне об этом жалел, чувствуя, как дорожная пыль оседает на губах.

Пока ехали узкой тропой вдоль полей, тяжело колосившихся золотистой пшеницей, оруженосец барона всё никак не мог найти себе места. Густав ёрзал, поправлял ремни и то и дело перекладывал поводья. Арнольд, ещё один из воинов Зигфрида, ехавший чуть позади, насмешливо прищурился и произнёс:

— Поёрзаешь ещё немного — и точно свалишься под копыта.

Слова рыцаря оказались почти пророческими. Будто назло, кобыла по кличке Сердцеедка внезапно споткнулась на ровном месте — то ли в кротовую нору угодила, то ли просто разомлела от солнца. Густав качнулся и начал медленно, но верно съезжать на бок вместе с седлом. Если бы не один из опытных воинов отряда, вовремя подставивший плечо и перехвативший узду, парень точно бы пересчитал дорожные камни.

— Сглазил, — проворчал Густав, багровея от смущения и бросая недовольный взгляд на Арнольда, который лишь поправил свои поножи.

— Сам виноват. Сидел бы прямо, как подобает воину, а не вертелся ужом, и ничего бы не случилось. — Вдруг рыцарь резко замолчал. Он осадил коня и указал обветренной перчаткой вперёд, где в дрожащем воздухе проступили контуры прохладной рощицы. — Смотрите, уже скоро речка. Неужели позабыли дорогу?

«Позабыли» — это было сказано слишком сильно. В прошлый раз Фридрих, как, впрочем, и его слуга, не слишком приглядывался к деталям ландшафта. Возможно, они и миновали эту самую рощицу, и переходили реку, но тогда мысли были заняты предстоящим турниром, да и путь они совершали в закрытой карете, а не верхом под палящим солнцем.

Миновав тень вековых дубов, отряд выехал к старому каменному мосту, поросшему серым мхом. Здесь Зигфрид поднял руку вверх, приказывая всем остановиться. Соскочив на землю, он с облегчением снял с головы тяжёлый, раскалённый шлем и начал спускаться по каменистому откосу к воде.

Только сейчас барон заметил на берегу двоих мальчуганов в холщовых рубахах. Сорванцы замерли с самодельными удочками в руках. Когда рослый рыцарь в доспехах начал шумно зачерпывать воду шлемом, дети всполошились. Самый младший, которому на вид было от силы пять лет, отважно выставил вперёд подбородок и недовольно прокричал:

— Эй, дядя! Ты чего творишь? Ты нам тут всю рыбу распугаешь, иди в другое место!

Зигфрид медленно обернулся и одарил их тяжёлым взглядом из-под густых бровей. Этого одного взгляда сурового воина хватило: мальчишки подхватили свои снасти и, сверкая пятками, скрылись в прибрежных зарослях. Рыцарь спокойно набрал полную чашу воды, вернулся к всадникам и с поклоном протянул шлем барону.

— Может, не стоило их так пугать? — мягко спросил Майнхард, принимая импровизированный кубок и делая первый, самый вкусный глоток прохладной влаги.

— Стоило, милорд! — отрезал Зигфрид. — Видите ли, что удумали: рыбу в угодьях барона фон Бронденброка без дозволения ловить. Порядок должен быть во всём.

— Так они же просто дети... — попытался вставить слово Густав, но, наткнувшись на колючий взгляд Зигфрида, моментально умолк и принялся изучать гриву своей лошади.

— А вот и замок, — проговорил оруженосец, указывая вдаль.

На вершине отвесной скалы, врезаясь в лазурную высь, высилась цитадель. Её острые шпили башен, начищенные до зеркального блеска, походили на наконечники гигантских пик, пронзающих небо. Безупречная чистота небесного свода не оставляла сомнений: здесь явно приложил руку магистр Дудник. Фридрих невольно улыбнулся, глядя на подтверждение своих догадок: над всей округой сияло солнце, и лишь над одной из башен — приземистой и неприветливой — замерло одинокое иссиня-чёрное грозовое облако, из которого то и дело сыпались магические искры. Барон знал, что именно там, под сенью каменных сводов, старый колдун предаётся своим изысканиям.

— Магистр, как всегда, верен себе? — полувопросительно заметил барон.

— А? — отозвался Зигфрид, с трудом водружая на голову потёртый, видавший виды шлем.

— Я говорю, магистр всё ещё балуется чародейством?

— А как же иначе, господин. Почитай, каждый божий день искры летят. В народе уже болтают, — оруженосец понизил голос до заговорщицкого шёпота, — что старик совсем повредился рассудком от своих бесконечных свитков.

Служака опасливо покосился на замок, над которым уже сгущались тени, и заторопил отряд:

— Давайте поспешим. Сердце чует, до заката не управимся, а в сумерках здесь ездить — примета дурная.

Когда они достигли подножия, ворота крепости оказались заперты, а тяжёлый дубовый мост через глубокий ров — поднят. Всадники остановились перед преградой. Зигфрид выудил из седельной сумки позеленевший от времени латунный рог и протрубил трижды, заставив долину вздрогнуть от резкого звука. В узкой бойнице над воротами блеснул металл — показался стражник в шлеме. Опознав прибывших, оруженосец прокричал во всю мощь лёгких:

— Барон Фридрих фон Майнхард! Отворяйте ворота и опускайте мост для почётных гостей!

Стражник несколько мгновений молча изучал их, а затем исчез. Вскоре в бойнице показались двое, они о чём-то перешёптывались, глядя на всадников. Наконец тишину разорвал скрежет кованых цепей. Тяжёлый мост медленно, с надсадным скрипом пополз вниз. С глухим ударом он лёг на противоположный берег рва, взметнув облако дорожной пыли. Решётка ворот нехотя поползла вверх.

В образовавшемся проёме мгновенно выросли двое караульных в безупречных зелёных камзолах с гербом барона. Синхронным движением они вскинули алебарды к плечам и застыли, подобно изваяниям. Фридрих обменялся недоумённым взглядом с Зигфридом — подобная церемонность и напускная торжественность насторожили его ещё в прошлый раз.

Следом из тени ворот вышел офицер в расшитом золотом алом кафтане. Он чинно приблизился к гостям, приложил руку к сердцу в приветствии и коротким жестом подозвал слуг, которые поспешили принять поводья. Вечер в замке Бронденброк обещал быть долгим.

Фридриху и Густаву пришлось спешиться. Копыта коней в последний раз глухо цокнули по камню, и сапоги рыцарей тяжело ударились о выщербленную, поросшую серым мхом мостовую замкового двора. Следом за Зигфридом, чьи доспехи испускали мерный, приглушённый лязг, они проследовали вглубь цитадели. Стены крепости, сложенные из грубо отёсанных валунов тёмного гранита, давили своей массивностью, а узкие бойницы наверху походили на немигающие глаза древнего чудовища.

Когда они вошли в тенистый внутренний двор, где пахло сыростью и старым железом, из небольшого приземистого домика, примостившегося у подножия северной башни, вышел отец Варфоломей. Монах в грубой коричневой рясе, подпоясанной простой пеньковой верёвкой, нёс на груди массивный крест из тусклого освящённого серебра, который ловил последние, кроваво-красные лучи заходящего солнца.

— Дяде совсем плохо, его мучает тяжёлый, надсадный кашель, — проговорил он, подойдя вплотную. В воздухе мгновенно разлился густой, душный аромат ладана, перемешанный с горьким запахом сушёной полыни и лекарственных мазей. — Иногда кажется, что барон просто может не проснуться. Он хочет видеть тебя, сын мой. Это моя вина, — с тяжёлым вздохом добавил он, перебирая засаленные деревянные чётки, — не нужно мне было в тот день затевать тот яростный спор с магистром ордена. Вот и недосмотрели за больным. Но сейчас не об этом. Дядя ждёт.

Они вошли под своды главной цитадели. Внутри царил вечный полумрак. Просторный вестибюль встретил их холодным дыханием камня и запахом догорающих факелов. Высокие стрельчатые своды терялись в густых тенях, а на стенах висели потемневшие от времени гобелены, изображавшие былые триумфы рода фон Бронденброков. Ткань на них местами истлела, и вышитые рыцари казались призраками, запертыми в пыльном полотне.

— Конечно, грех так думать, — вполголоса продолжал священник, истово перекрестившись перед массивным изваянием святого покровителя, — но по всем симптомам твой дядя не жилец. Скорее всего, Господь решил призвать барона к себе. Граф Лазвок в последнем турнире, среди лязга стали и неистовых криков толпы, нанёс ему коварную рану, отравленную не иначе как чёрным колдовством. Дядя боится — а он впервые признался в этом, отбросив рыцарскую гордость, — что тебе не избежать кровавой войны с графом. Тот вот уже не раз метил прибрать к своим рукам ваше родовое гнездо. У него, — тут священник опасливо оглянулся на глубокие ниши в стенах, где застыли пустые доспехи предков, — лучшая армия в империи, усиленная наёмными чернокнижниками. Ты не справишься с ней в честном бою.

Тут он перешёл на шёпот, эхом раскатившийся по длинному переходу:

— Барон хочет, чтобы ты взял в жёны дочь графа, красавицу Изольду...

Он внезапно замолчал, наткнувшись на жёсткий, колючий взгляд Фридриха. В этом взгляде читалось презрение к политическим играм и верность мечу. Священник шумно шмыгнул носом и пробормотал:

— Неужели ты не исполнишь просьбу умирающего?

— Но дядя ещё не умер, — резко перебил его Фридрих, и его голос ударился о каменные плиты пола, отразившись от тяжёлых дубовых панелей, которыми были обшиты стены нижнего зала.

— Когда умрёт, будет поздно... — сухо отозвался священник. Он остановился перед массивной дверью, обитой листами кованого железа с грубой чеканкой. Потянув за кольцо-ручку в виде львиной головы, он впустил Фридриха в зал, пропахший пылью, старым пергаментом и воском. В дальнем углу, за тяжёлыми бархатными занавесями, вилась наверх крутая винтовая лестница. Ступени её были стёрты тысячами шагов, а стены покрыты слоем копоти от масляных ламп.

Фридрих на мгновение замер. Холод древней башни проникал, казалось, до самых костей. Покои его дяди находились на четвёртом этаже, в самой высокой точке крепости, откуда сквозь узкие окна-бойницы открывался вид на все земли баронства. Именно там, в сердце камня, умирал последний оплот их рода.

— Ну, что встал? — проворчал священник. — Ступай. Время утекает, как песок в часах.

Они поднялись по лестнице, где сырость каменных стен мешалась с запахом вековой пыли, и остановились перед массивной дубовой дверью. Тяжёлое дерево было оковано потемневшим от времени железом, а в центре горделиво красовался резной герб рода Бронденброков. Преподобный коснулся кованой ручки, и та поддалась с едва слышным щелчком. Дверь отворилась совершенно беззвучно, словно петли были обильно смазаны маслом. Монах коротким жестом пригласил гостей войти и, дождавшись, пока они переступят порог, бесшумно скользнул следом.

В комнате царил полумрак, едва разгоняемый парой восковых свечей на прикроватном столике. Воздух был тяжёлым, пропитанным горьким ароматом лечебных трав и тревожным запахом озона — явным следом применённого колдовства. На широкой кровати под тяжёлым балдахином из багряного бархата, что совсем не подобало суровому воину, лежал бледный, как погребальный саван, барон Генрих фон Бронденброк. Его впалые очи были закрыты, а дыхание вырывалось из груди с присвистом, медленно и мучительно. Тонкие пальцы барона, некогда привыкшие к тяжести меча, теперь бессильно запутались в меховом одеяле.

— Кто это, преподобный? — спросил он, не открывая глаз. Голос его напоминал сухой шелест — звук, который издаёт человек, уже ступивший на порог иного мира.

— Ваш племянник, господин барон, — смиренно ответил монах, спрятав руки в широких рукавах рясы.

— Фридрих? — Генрих с трудом приоткрыл веки, и в его тусклом взгляде на мгновение вспыхнул огонёк узнавания.

— А разве у вас есть иной? — мягко заметил отец Варфоломей.

Генрих фон Бронденброк едва заметно качнул головой и снова прикрыл глаза, словно это короткое движение стоило ему остатка сил.

— Фридрих, — прошептал барон, — я рад, что ты застал меня живым…

— Не говорите так, дядя! — быстро произнёс молодой человек, шагнув к ложу. Его сапоги глухо стукнули по камням пола, не смягчённым ковром.

— Не перебивай… — Барон судорожно вздохнул. — Мне, может быть, осталось всего несколько мгновений… Сам виноват, не разглядел угрозы за напускным благородством…

— Да что вы такое говорите, дядя? — воскликнул молодой барон, невольно сжимая эфес меча. — Вы ещё крепки! Поправитесь, вот увидите!

Он проговорил это и сам осёкся. Лицо Генриха в неверных тенях казалось серым, как остывший пепел. Смерть словно уже стояла у изголовья, накрывая старика своей незримой вуалью.

— Не перебивай! — голос фон Бронденброка внезапно окреп. Он открыл глаза, в которых вспыхнула лихорадочная решимость. — Помоги мне сесть. Он обратился к монаху, и тот бесшумно подошёл, ловко подхватив исхудавшее тело барона. Подложив под костлявую спину взбитые пуховые подушки, Варфоломей закрепил их так, чтобы старик не завалился на бок. — Спасибо. Вот что, Фридрих, — продолжал Генрих, жадно ловя воздух, — исполни последнюю волю умирающего. Это не просто просьба — это долг крови. — Какую, дядя? — Участвуй в турнире! Майнхард побледнел, что в полумраке комнаты было особенно заметно. Именно этих слов он боялся. Мысль об этом — тяжёлая, как надгробная плита — преследовала его не первый день. Но что ответить, когда просит умирающий глава рода? Отказ означал бы позор и клеймо труса в глазах всего рыцарства. Цена гордости была непомерно велика. — Хорошо, дядя. Я исполню вашу волю, — проговорил Фридрих, опускаясь на колено перед ложем. — Вот и славно, племянник, — Генрих накрыл холодной рукой ладонь Фридриха. — Ты отомстишь графу Лазвоку за поруганную честь нашей семьи. Он зашёлся в сухом кашле, схватившись за грудь, где под рубашкой угадывалась повязка. — Этот проклятый граф… его магические прихвостни… чёрным колдовством они нанесли мне рану, которая не заживает. Ты видишь — я угасаю. Дай слово, что отомстишь за меня на турнирном поле. А теперь встань. Негоже перед умирающим на коленях стоять… Генрих перевёл изнурённый взгляд на отца Варфоломея: — Благослови его, святой отец. Ему понадобится помощь Небес. Барон вновь склонил голову. Монах подошёл вплотную, заслонив свет свечей. Он снял с груди массивный крест из «слёзного серебра» — металла, который, по слухам, чуял магию. Подняв его над собой, монах зашептал молитву на древнем наречии, а затем медленно опустил холодное распятие на макушку Майнхарда. Фридрих вздрогнул — прикосновение ощущалось как ледяной укол, пронзивший сердце. — Благословляю тебя, сын мой, — гулко произнёс отец Варфоломей, и голос его отразился от сводов, — во имя Отца, Сына и Святого Духа. Аминь. Крест вернулся на грудь священника. Монах отошёл к стрельчатому окну, за которым сгущались сумерки. Фридрих поднял глаза на дядя. — Вы довольны? — тихо спросил он. — Вполне… но удовлетворён буду лишь тогда, когда увижу его поверженным… — Генрих снова закашлялся, на губах выступила розовая пена. — Я распорядился приготовить для тебя лучшие покои в западном крыле. Он поймал удивлённый взгляд наследника и слабо усмехнулся: — Нет, не те тесные каморки, где ты бывал прежде. Эти достойны будущего главы рода. Барон замолчал, прислушиваясь к чему-то внутри себя. — У тебя неделя на подготовку. Будешь тренироваться с моими лучшими мастерами меча. Вдруг он замер, точно вспомнив о главном. — Когда ты, Фридрих Майнхард, намерен жениться? — неожиданно спросил он, впившись взглядом в племянника. — Не знаю, дядя... сейчас не время для свадьбы... — Женись сразу после турнира, — отрезал Генрих со сталью в голосе. — Мне осталось недолго, и я хочу увидеть, что род Бронденброков в надёжных руках. — Слова умирающего — закон, — негромко напомнил преподобный. Фридрих хотел возразить, но, встретившись с полными надежды глазами дяди, промолчал. Он ощутил себя в капкане, где каждое слово ковало его судьбу помимо его воли. — Молчание — знак согласия, — проговорил Генрих с подобием торжествующей улыбки. Фридрих опустил голову: старик мастерски просчитал каждый ход. Пути назад не было: впереди ждал либо триумф, либо полный крах. — Ступай. Варфоломей, проводи барона и проследи, чтобы ему подали лучшее вино. Оно ему понадобится.

У подножия тесной винтовой лестницы, где могильная сырость гранитных плит перемежалась с приторным духом старого воска, Фридрих Майнхард едва не столкнулся с Карло — бессменным любимцем своего дяди. В густом полумраке пёстрый наряд паяца потускнел, а бубенцы на колпаке отозвались не звонким смехом, а надтреснутым, дребезжащим стоном. О Карло поговаривали, будто в хитросплетениях замковых коридоров и мрачных тайнах их владельцев он смыслит больше, нежели сам старый барон фон Бронденброк. Варфоломей, чьи тяжелые чётки мерно постукивали по бедру, недовольно прищурился. Его взгляд, исполненный монашеской суровости, на мгновение замер на щербатой ухмылке шута. Прежде чем начать спуск, монах обернулся к юному рыцарю. — Вам явно есть что обсудить, — сухо бросил он, оправляя грубую рясу. — Жду вас на улице, Фридрих. Там воздух чище. Шлепанье его сандалий вскоре растворилось в тишине каменного колодца. Оставшись наедине с рыцарем, шут склонил голову набок и театрально прогнусавил: — Рад видеть тебя в столь прискорбный час, молодой господин. И рад, и безмерно опечален. Карло привычно паясничал, напуская на себя напускную скорбь. Обычно он изъяснялся куда резче, и эта внезапная учтивость заставила Майнхарда насторожиться. Шут всегда оставался загадкой — человек без прошлого, возникший из ниоткуда десять лет назад и ставший безмолвной тенью барона. — Здравствуй, Карло, — сдержанно отозвался Фридрих, ощущая на языке едкий привкус дорожной пыли. — Как дядя? Карло понимающе кивнул, его длинные пальцы привычно затеребили край выцветшего камзола. — Вижу, нелёгкое бремя возложил на тебя барон. Неужто требует, чтобы ты подставил грудь под сталь лучших копейщиков империи на турнире? — Да уж… — рыцарь тяжело вздохнул, опершись о шершавый выступ стены. — Вдобавок он вбил себе в голову, что мне пора обзавестись семьей. Будто ристалища мало. — Послушай, — голос Карло вдруг утратил гнусавые нотки, став вкрадчивым и серьёзным. — Если моя помощь не покажется тебе оскорбительной, позволь мне стать твоим союзником. — И в чём же? Подыщешь мне невесту? — Майнхард криво усмехнулся, представив пройдоху в роли свахи при знатных дворах. — О, это слишком мелко, — Карло осклабился. — Хотя и этим можно заняться на досуге. Для начала я помогу тебе выжить и забрать кубок на этом турнире. Фридрих внимательно всмотрелся в коротышку. Карло прослыл известным пронырой, способным пролезть в любую щель. В империи не нашлось бы человека, знавшего подноготную бойцов лучше него. Именно его секреты, вовремя нашёптанные на ухо, не раз помогали барону фон Бронденброку покидать поле боя триумфатором. — Твоя помощь может оказаться кстати, — медленно произнёс рыцарь, чувствуя, как свинцовая усталость ложится на плечи. — Но не сейчас. Дай мне сперва смыть дорожную грязь и прийти в себя.

— Карло! — голос барона, надтреснутый, но внезапно обретший былую властность, распорол вязкую тишину опочивальни. Шут, замерший на низком табурете, перестал подбрасывать костяную пуговицу. Он медленно обернулся, и бубенцы на его колпаке отозвались едва слышным, надломленным звоном. Сейчас фон Бронденброк не походил на умирающего: в его осанке проснулась та древняя порода, что веками гнала рыцарей в самоубийственные атаки. — Карло, — повторил барон, впиваясь взглядом в лицо верного паяца, — ты поможешь ему? — А куда я денусь? — вздохнул шут, поправляя пояс. Там, где у воинов висел кинжал, у него покоился кожаный кошель, раздувшийся от записок. — Хотя, признаться, молодому Фридриху поможет разве что чудо или вмешательство небес. А я лишь скромный мастер едких слов и чужих промахов. В памяти Карло возник образ племянника барона — статного, но невыносимо спесивого юноши. На прошлом турнире Фридрих совершил все возможные глупости: пренебрёг советами, выбрал тесные доспехи и выехал на ристалище, даже не изучив норов коня. Итог был предсказуем — позорное падение в первой же сшибке и треснувшее ребро. Теперь барон решил перестраховаться. Шут, хоть и не носил лат, разбирался в турнирных раскладах лучше любого королевского герольда. — Здесь не должно быть магии, — глухо бросил магистр Дудник, скрытый тенями у камина. — Согласен, — прохрипел барон, и на его губах промелькнула тень усмешки. — Бой должен быть честным. По крайней мере, для зрителей. Я бы и сам наставил парня, разобрал бы с ним каждый финт, но я, Карло, как видишь, одной ногой за порогом. Тебе же это ремесло привычно. Подскажи ему, кто из соперников чего стоит, у кого барахлит колено, а кто зажмуривается перед ударом. А уж Фридрих сам разберется, — Генрих слабо улыбнулся. — Ты ведь у нас лучший в своем деле. — Лучший… — эхом отозвался шут. Перед глазами проплыли картины десятилетней давности. Трактир «Старый вепрь», пропахший прокисшим элем и горелым жиром. Карло, тогда еще беглый бродяга, забрел туда, спасаясь от грозы. Чтобы раздобыть миску похлёбки, он запел — сначала робко, а после во весь голос. Не успел он закончить куплет, как попал в лапы хозяина. Трактирщик предложил кров за выступления перед пьяным отребьем. Выбора не было. Карло так едко высмеял дырявый котел хозяина, что тот хохотал до икоты, утирая засаленные щеки фартуком. Настоящая жизнь началась позже. Встреча с бароном походила на легенду: фон Бронденброк въехал в трактир в сияющих латах, и гордый хозяин едва ли не стелился перед ним. Никто не думал, что суровый рыцарь разглядит в шуте проницательного аналитика. Уже наутро Карло ехал в замок. Он быстро смекнул: чтобы удержаться подле господина, нужно быть полезным. Заметив страсть барона к ставкам, шут начал собирать слухи. Узнав, что фаворит турнира накануне перебрал вина, он предложил гостю пари. Серебряная монета приятно отяжелила карман... Когда барон раскрыл его игру, он лишь вызвал Карло к себе. — Отчего ты всегда в выигрыше, пройдоха? — спросил Генрих. Тогда Карло открыл ему свою «сокровищницу» — книжицу, куда заносил все слабости рыцарей: кто боится поворотов, чей конь пуглив, у кого к дождю ноют старые раны. — Вот что, — отрезал тогда барон, — либо ты делишься сведениями со мной, либо отправишься на конюшню к розгам. Так за девять лет родилась легендарная картотека. Карло знал о рыцарях больше, чем их духовники. — Мастер, — произнес шут, возвращаясь в душную реальность спальни. — Когда начинать уроки? — Как только парень сойдет с седла. Ты ведь помнишь список гостей? Карло кивнул. Он уже видел, как разложит перед Фридрихом свои пожелтевшие записи, пахнущие чернилами и дорожной пылью. — Вот и славно, — выдохнул Генрих. — Только вот что, — подал голос Дудник, и блики огня подчеркнули глубокие шрамы на его лице. — Когда будешь шептать ему про графа МакСая, упомяни не только его тяжелую десницу. Намекни, что у старика есть дочь, красавица Изольда. Фридриху нужен не только верный хват копья, но и повод не вылететь из седла. — Понял, не дурак, — ухмыльнулся шут, и в его глазах вспыхнул азарт. — Любовь и шпоры — лучший рецепт победы.

Глава 1. Шут (продолжение)

Комната притаилась под самой черепичной крышей, где за день воздух прогревался до душной неподвижности. Видимо, дядюшка не на шутку опасался, что его племянник, подгоняемый юношеской строптивостью, решит «сделать ноги» ещё до первых турнирных фанфар. Узкая винтовая лестница, ведущая в мезонин, пахла сыростью и крысиным помётом, но сама опочивальня встретила Фридриха ароматом старой пыли и разогретого дерева. — Ну уж нет, дорогой вы мой родственник, — негромко произнёс Фридрих, обводя взглядом скудное убранство: низкие потолочные балки, едва не задевающие макушку, и колченогий стол. — Раз уж выманили у меня слово чести, то я теперь тем более не удеру. Честь рыцаря надёжнее этих каменных стен. Окно было крошечным, и назвать его таковым можно было лишь из большой вежливости. Настоящая бойница, прорубленная в толще серой кладки и сужающаяся кверху. Но вот диво — по бокам висели тяжёлые занавески из грубого выцветшего бархата, когда-то расшитые золотой нитью, теперь изъеденной временем. — Это наложница дядюшки вашего постаралась, — проскрипел монах, заметив, как Фридрих недоумённо коснулся пыльной ткани. — Вы уж, милорд, сами в оконце гляньте — поймёте усердие женщины. Майнхард шагнул к стене, чувствуя подошвами сапог неровности каменных плит, и выглянул наружу. С высоты птичьего полёта владения барона казались расстеленным гобеленом. Слева, на севере, чернел подступающий к самым стенам дремучий лес, окутанный сизой дымкой. На юге пестрели лоскуты пашен, где крошечные фигурки крестьян склонялись над землёй. А прямо перед ним раскинулось озеро: его зеркальная гладь отражала небо, а в самом центре, словно изумруд в оправе, лежал поросший ивами островок. — О Боже, — выдохнул Фридрих, когда осознал положение сторон света. — Это же восток. Прямой восток. Солнце... — Именно так, господин барон, — подтвердил отец Варфоломей, пряча руки в широких рукавах рясы. — Летом оно встаёт немилосердно рано. Его лучи, словно раскалённые спицы, пронзают утренний туман и врываются в каждый проём. Без этих штор здесь будет не комната, а настоящая жаровня. А теперь, молодой барон, позвольте мне оставить вас. Молитвы не ждут. — Я вас не держу, ваше преподобие, — бросил Фридрих, не оборачиваясь. Скрип сандалий монаха затих за тяжёлой дубовой дверью. Оставшись один, Фридрих почувствовал, как наваливается усталость. Он медленно опустился на кровать — та отозвалась жалобным стоном рассохшегося дерева и запахом сушёной полыни, которой пересыпали матрас. Майнхард с трудом стянул пропылённую курточку и сбросил тяжёлые сапоги, в которых ныли натруженные стременами ступни. Только он собрался растянуться на жёстком ложе, как дверь жалобно взвизгнула на несмазанных петлях. На пороге возник Густав. Оруженосец выглядел помятым, его верная куртка была покрыта пятнами дорожной грязи. Он прошёлся по каморке, оценивающе постучал по стене и уселся на колченогую табуретку у окна. — Ну и в переплёт же ты попал, господин барон, — с искренней горечью пробасил он, потирая затылок. — Эх, лучше бы мы остались в нашем поместье. Тишина, глушь, окраина Империи... Туда и монарх дорогу забудет. Пили бы сейчас добрый эль, девок за юбки хватали. А тут? Лезть в самое пекло, под копья лучших бойцов. Вы же помните, как в прошлый раз вас отделали? До сих пор шрам на бедре к дождю ноет. — Уйди, — простонал Фридрих, закрывая глаза ладонью. Слова Густава кололи больнее заноз. — Просто уйди! Барон уже потянулся за тяжёлым подсвечником, чтобы запустить в ворчуна, но под рукой не оказалось ничего, кроме пыльного одеяла. — Уйди, — повторил он тише. — И так тошно на душе. Густав поднялся, обиженно поджав губы. Его преданность часто граничила с занудством, и сейчас он явно считал себя незаслуженно обиженным. — Хорошо, милорд, — буркнул он, пятясь к выходу. — Пойду я. Но вы уж дверь на щеколду прикройте. Тут в замке народ разный, не ровен час, кто из недоброжелателей заглянет, пока вы почиваете. Дверь закрылась, и Майнхард нехотя признал правоту слуги. В этом каменном мешке, полном интриг и старых обид, лишняя преграда не помешает. Он заставил себя подняться. Дверь была из морёного дуба, массивная и надёжная, но щеколда... щеколда заросла слоем рыжеватой ржавчины и наотрез отказывалась двигаться. Фридрих чертыхнулся. Взгляд его упал на оставленный Густавом свёрток — кусок чёрствого хлеба, густо намазанный пожелтевшим солоноватым маслом. Недолго думая, барон подковырнул пальцем добрую порцию жира и обильно смазал заевший металл. Щеколда, словно только того и ждала, с мягким лязгом скользнула в паз. Остатки «смазки» Фридрих, не брезгуя, отправил в рот — в животе предательски заурчало. Разжёвывая на ходу солёное масло, он рухнул на кровать, даже не расстёгивая штанов. Сон накрыл его мгновенно — тяжёлый и беспросветный, как эта каменная башня. Он проспал остаток дня и всю ночь.

Утро началось не с птичьих трелей, а с глухого, настойчивого стука в дубовую дверь, от которого в сухом воздухе спальни всполошились пылинки. Барон Фридрих Майнхард с трудом разлепил веки. — Да, — прохрипел он, поднимаясь и чувствуя, как старые шрамы на плече ноют, предвещая смену погоды. — Господин барон, отворяйте! Это я, Карло. Живее, солнце уже лижет зубцы донжона! — Утро?.. — Майнхард недоверчиво покосился на тяжёлые портьеры. Спустив ноги с кровати, он поморщился от прикосновения к ледяным каменным плитам. Он пересёк комнату, подошёл к узкому стрельчатому окну и рывком раздвинул шторы. Внизу, в просыпающемся внутреннем дворе, уже кипела жизнь: суетились оруженосцы, звенело железо. Барон криво усмехнулся. — Горазд же я спать… — прошептал он. Вместе с первыми лучами в спальню ворвался резвый сквозняк, принёсший горьковатый запах костров и аромат свежескошенной травы. Он бесцеремонно взлохматил нечёсаные волосы барона. — Господин барон, ну же! — голос шута за дверью зазвучал настойчивее. — Нужно потолковать, пока замок не превратился в гудящий улей и вас не усадили за общий стол. Фридрих тяжело вздохнул и отодвинул массивный засов. — Вставайте, барон, великие свершения не ждут! — Карло буквально впорхнул в покои. Его пёстрый наряд — вызывающее сочетание жёлтого и багряного — казался чрезмерно ярким для столь раннего часа, а бубенцы на колпаке издали короткий, раздражающий звяк. Шут мгновенно оценил обстановку, заприметил колченогую табуретку у камина и устроился на ней, поджав ноги. — В гробу я видел такие свершения, Карло, — проворчал барон, возвращая засов на место. — Ну, что за спешка? Шут завертел головой, проверяя, не спрятался ли кто-нибудь в тенях углов. Затем кивнул на окно: — Присядьте, барон. В ногах правды нет. Майнхард уже потянулся к раме, намереваясь задёрнуть шторы и скрыться от навязчивого света, но Карло перехватил его руку. — Не стоит. Иначе не заметим, если нас решат подслушать. — Думаешь, посмеют? — Барон опустился на край постели, щурясь от бесцеремонного солнца. — Посмеют, — серьёзно подтвердил шут. Он извлёк из глубокого кармана изящную шкатулку из чёрного дерева. Откинув крышку, Карло аккуратно дунул на мерцающую пыльцу. В воздухе зависло золотистое облако, которое тут же осело на подоконник и стёкла, превращая слепящий свет в мягкий, приглушённый полумрак. — Этот порошок я выменял у магистра за пару весьма нескромных шуток, — пояснил он, пряча вещицу. — Но я здесь не ради фокусов. Скажите, господин барон, в вас есть хоть капля желания победить в этом поединке? Если нет — признайтесь сразу, и я пойду допивать свой эль. Фридрих беспокойно заёрзал. — Понимаю. Душа к этому не лежит. Вы ведь и участвовать в этом балагане не желали, — Карло цепко следил за реакцией рыцаря. Майнхард молча кивнул. — Но слово дано, а рыцарская честь — ноша тяжёлая. Придётся выходить на ристалище. А раз так, вам полезно будет узнать, какую подлость замышляют ваши соперники. У каждого из них есть ахиллесова пята, и я здесь, чтобы на неё указать. Майнхард вновь вздохнул, но в его глазах наконец вспыхнул холодный, сосредоточенный огонёк воина. — Рассказывай.

Карло заговорщицки подмигнул и ловким движением припрятал коробочку с таинственным порошком в карман. Из другого, словно по волшебству, появилась колода карт. Он перетасовал их с сухим, шелестящим звуком, хотя в этом и не было нужды — казалось, карты сами ластились к его пальцам. Когда шут рассыпал их на кровати, Фридрих невольно подался вперёд, заворожённый открывшейся картиной. Это была не просто игральная колода. На каждой карте, выполненной с тонкостью искусного миниатюриста, застыли живые лики. Доспехи на рисунках поблёскивали, словно настоящая полированная сталь в лучах закатного солнца, а глаза изображённых воинов, казалось, следили за каждым движением барона. Фридрих узнал многих — тех, за кем ему довелось наблюдать на турнире прошлого года. Но одна карта приковала его взгляд мгновенно: на ней красовался надменный и суровый лик графа Лазвока. Именно её шут, криво ухмыляясь, протянул барону первой.

— Граф Лазвок, — вкрадчиво, почти шёпотом произнёс Карло. — Первый клинок и самое тяжёлое копьё королевства... Ну, разумеется, после вас, барон фон Бронденброк. Шут опасливо покосился на темнеющее окно, словно проверяя, не затаились ли там соглядатаи. — На его счету более сотни честных боёв. Побед? Несметное множество. Двенадцать из них — в больших турнирах, где ставки были выше самой жизни. Помню, как в позапрошлом году он едва не отправился к праотцам. Фридрих Майнхард взял карту. На ней рыцарь в золочёных латах гордо выпрямился, сжимая массивный красный щит с белоснежным орлом. Длинное турнирное копьё в его руке выглядело не как спортивный снаряд, а как орудие правосудия. — Годы берут своё, — продолжал шептать шут. — Он стал медлительным, словно старый медведь, пробудившийся от зимней спячки. — Но не вздумайте расслабляться, господин барон. Сила его встречного удара способна снести крепостные ворота, а точность осталась дьявольской. — Он бьётся ради чести, но проигрыш для него горше самой смерти. — Видимых слабых мест нет... Вот только... — Карло замялся, его лицо приняло комично-серьёзное выражение. — Есть у него одна ахиллесова пята. Секрет, который не разбить мечом. Желаете ли вы прикоснуться к этой тайне? — Для того ты и здесь, плут. Изволяю! — отрезал Фридрих, не сводя глаз с золочёного доспеха на картинке. — Его единственная дочь, — выдохнул шут. — Свет его очей. Ради будущего зятя этот старый лев превратился бы в кроткого ягнёнка и сам бы спрыгнул с коня. — Но, увы, — Карло картинно вздохнул. — Вам это вряд ли поможет. Слухи доносят, что вы не согласитесь на брак. Ни с его дочерью, ни с какой другой. Барон хмуро кивнул, вспоминая настойчивые советы своего окружения. — Верно слышал. Мой меч — моя жена. Жениться я не намерен. Кто следующий? Шут вытянул вторую карту. С неё на барона смотрел воин в тусклых серебристых доспехах. В левой руке он сжимал круглый щит, где в яростном прыжке застыл красный лев, а правой опирался на массивную, зазубренную секиру, выглядевшую устрашающе даже на бумаге. — Виконт Лонже. Редкостный грубиян и костолом, — представил его Карло. — В седле он держится неважно, зато на земле с этой проклятой секирой творит чудеса. Тут уж только успевай уклоняться от его размашистых ударов. Пять побед в региональных стычках. Его нужно выбивать из седла в первом же заходе. Ибо если дело дойдёт до пешего боя... Карло вопросительно приподнял бровь, намекая на навыки барона в обращении с тяжёлым оружием. — Секира — не мой инструмент, — признался Фридрих, откладывая карту в сторону. — И вот что, Карло. Оставь эти титулы. Зови меня просто по имени. И давай на «ты», без лишнего политеса. Мы здесь одни. — Слушаюсь, Фридрих, — шут быстро исправился, и в его глазах блеснул огонёк истинного расположения. — Будем надеяться на твою твёрдую руку. Выбросишь его в грязь с первого удара — и дело с концом. А если нет... что ж, до заката мне придётся преподать тебе пару уроков обращения с топором. Но сейчас — взгляни на этого хитреца...

Карло осторожно подцепил следующую карту, лежавшую на краю постели, и с шутливым поклоном протянул её барону.

На плотном прямоугольнике пожелтевшего пергамента был запечатлён рыцарь, закованный в тяжёлые доспехи из тёмной бронзы, отливающей тусклым золотом. Его каплевидный щит украшало необычайно яркое изображение павлина с распущенным хвостом — каждый «глаз» на пере был прорисован с почти пугающей точностью. В руке всадник сжимал массивное турнирное копьё, окованное сталью, ничуть не уступающее тем, что Фридрих Майнхард видел у самых знатных вельмож империи.

— Маркиз де Рюш, — вкрадчиво проговорил шут, внимательно следя за реакцией господина. — Владеет конным боем так, будто родился в седле с пикой наперевес.

Заметив, как Майнхард скептически изогнул бровь, разглядывая павлиньи перья на рисунке, Карло поспешно пояснил:

— Ты на щит-то особо не смотри, милорд. Это всё для «понта», столичная мода, чтоб её… Художник просто решил пустить пыль в глаза. Я ведь эту колоду у самого именитого мастера в столице заказывал, он знает, как угодить знати.

Фридрих тяжело вздохнул. Мысли о предстоящих схватках перемешивались с настойчивым урчанием в животе.

— Понятно, — буркнул он, откладывая карту в сторону. — Ладно, Карло, продолжай. Мне охота быстрее покончить с этим смотром. Чем раньше разберёмся с соперниками, тем быстрее я займусь делом. К тому же я с самого рассвета ещё не завтракал и характер мой от этого не становится слаще.

— Так в чём же проблема, благородный барон? — искренне удивился шут, и бубенцы на его колпаке отозвались коротким, дробным звоном. — Турнирное поле не сбежит под натиском врага, а на пустой желудок и копьё кажется тяжелее. Мы вполне можем прерваться на добрую порцию горячего рагу и кувшин свежего эля.

Зал был пропитан тяжелыми ароматами жареного мяса, старого вина и воска. В полумраке, едва разгоняемом редкими факелами, фигуры магистра Дудника и отца Варфоломея напоминали персонажей какой-то гротескной пьесы. Барон Фридрих фон Майнхард чувствовал себя здесь лишним — лишь невольным зрителем бесконечного спора между сомнительной святостью и еще более сомнительной наукой. Монах с поистине греховным наслаждением водрузил на заляпанную соусом скатерть огромный, лоснящийся от жира свиной окорок. Завершив этот ритуал, он небрежно обтер пальцы о серую шерстяную рясу, оставив на ней новые блестящие следы, и лишь тогда удостоил взглядом вошедшего Майнхарда. — Что-то вы припозднились, сын мой, — пророкотал он густым басом, протягивая узловатую кисть к тяжелому серебряному кубку. — Я уж, признаться, грешным делом подумал, что вы решили променять эту благоуханную закуску на аскетичное созерцание окрестностей из окна своих покоев. — Присаживайтесь, мой юный друг, — магистр Дудник коротко кивнул. Его голос прозвучал сухо, как шелест старого пергамента. Он указал на резной стул с высокой спинкой, стоявший прямо напротив него. Фридрих, стараясь не шуметь, отодвинул тяжелое сиденье и опустился на него. Из тени колонны бесшумно вынырнул слуга в поношенной ливрее и до краев наполнил его чашу густым, почти черным вином. Барон уже потянулся к металлической ножке кубка, как вдруг тонкая рука Карло в пестром рукаве мягко легла на его запястье. — Вам бы лучше не пить, господин барон, — вкрадчиво шепнул шут, и бубенцы на его колпаке едва слышно звякнули. — У нас есть дела, и вам потребуется незамутненный разум. Майнхард стиснул зубы, подавляя готовое сорваться ругательство. Гнев вспыхнул в нем, но тут же угас под пристальным, тяжелым взглядом отца Варфоломея. Не нужно было обладать даром предвидения, чтобы понять: монах только и ждет повода для нравоучительной тирады о грехе сквернословия. Однако Варфоломей лишь степенно поставил кубок на стол. — Благородно, что ты хранишь молчание, сын мой. Ибо Всевышний, взирающий на нас с небесных чертогов, не терпит бранных слов. Негоже, чтобы Его благодать оставила тебя на ристалище, когда копья начнут ломаться о щиты. Будь сдержан в речах, как в ударах — в этом истинная доблесть рыцаря. Монах кивнул слуге: — Принеси нашему юному другу воды или сока. Магистр Дудник в подтверждение этих слов лишь едва заметно склонил голову, сверкнув глазами в полумраке. — Ну, а мясо-то мне хоть дозволено? — с нескрываемым сарказмом спросил Майнхард, не сводя голодного взгляда с исходящего паром окорока. — Или и это ущемляет божественную волю? — О, ешьте на здоровье, сын мой, — благодушно разрешил монах, уже вгрызаясь в сочное мясо. — Только в меру, как говаривал старина Джавахарлал Неру, — вставил Карло, картинно поправляя полосатые гетры. Фридрих лишь нахмурился. Кто такой этот Неру и в каком полку он служил, юноша уточнять не стал — скорее всего, очередной сомнительный приятель Карло из бродячих актеров или аптекарей. — В меру? — переспросил барон, глядя на шута поверх стола. — Именно, милорд. Постарайтесь не превратиться в неповоротливый бурдюк. Вам сегодня еще в седло прыгать, а конь — животное деликатное, лишнего фунта свинины на вашей пояснице не оценит. Майнхард бросил на советчиков свирепый взгляд. — Не серчайте, барон, это исключительно ради общего успеха, — примирительно произнес Дудник. Слуга принес второй кувшин. Фридрих наполнил свою кружку и сделал жадный глоток. Вода. Обычная холодная вода с легким привкусом железа. С глухим стуком поставив чашу на стол, он вцепился в кусок дымящейся свинины и впился в него зубами с такой яростью, будто боялся, что магистр и монах сейчас же отнимут у него добычу. Карло разразился тонким, дребезжащим смехом. — Голод — не тетка, а мачеха злая! — захохотал шут. — Спорим, вы сейчас и целого кабана бы умяли вместе с копытами? — И не подавился бы, — пробурчал Фридрих Майнхард с набитым ртом. — Два дня маковой росинки во рту не было. Сначала Зигфрид гнал коней до изнеможения, не давая присесть на постоялых дворах... А вчерашний ужин? Смех один, три воробьиных крылышка на огромном блюде. Он замолчал на мгновение, проглотил кусок и серьезно спросил: — А когда прибудут остальные? — Думаю, маркиз де Рюш со своей помпезной свитой, герцог фон Шток и милорд Контри будут здесь со дня на день, — начал перечислять Карло, загибая пальцы. — Граф Лазвок — этот, как обычно, выскочит из леса в самый разгар открытия. А вот виконта Лонже ждите к вечеру. — Почему именно его так рано? — У Бернара здесь свои интересы, — подал голос магистр, криво усмехнувшись. — Сердечные, так сказать. Краля у него в соседнем поместье обретается. — И откуда же у вас такие познания в делах амурных, магистр? — подозрительно прищурился отец Варфоломей. — Мое положение обязывает меня знать всё, что происходит в радиусе десяти миль, ваше преподобие... — Что же вы тогда, милостивый государь, допустили такую оплошность, что беднягу барона фон Бронденброка на прошлом турнире едва не отправили к праотцам? — едко перебил его монах. — Так это ваша вина! — вспылил Дудник, подавшись вперед. — Моя?! — Именно! Если бы вы не затеяли тот нелепый спор о природе философского камня прямо перед выездом, я бы успел проверить его доспехи на предмет... некоторых тонких материй. — И что, вы его создали? — Варфоломей скептически изогнул бровь. — Нет. Но я был близок! — Вот когда сотворите свое золото из свинца, тогда и будем вести речи. А пока, боюсь, ваши колбы лишь коптят небо, — священник демонстративно отпил вина и утерся рукавом. — Истина, как известно, скрыта не в камнях. — А в чем же тогда? — спросил Майнхард, на секунду оторвавшись от кости. Отец Варфоломей замер, приподняв палец вверх, и торжественно произнес: — Истина, сын мой... Истина в вине! — Он сделал глубокий глоток и добавил шепотом: — И где-то совсем рядом. Фридрих невольно улыбнулся. Монах, при всей его любви к чревоугодию, обладал странным шармом. Ему бы на кафедре университета трактаты читать, а не по турнирам ездить. Впрочем, если истина действительно была рядом, то сейчас она явно плескалась в кубках стариков. Шут и сам барон довольствовались лишь водой. — Прошу простить, дела не ждут, — магистр резко поднялся, одергивая полы камзола. — Пошли искать свой камень? — бросил ему в спину Варфоломей. — Не исключено! — сухо ответил Дудник, не оборачиваясь. Майнхард проводил его взглядом и тяжело, со свистом вздохнул. Он отчетливо понимал: тихие дни в родовом поместье остались в прошлом. Теперь его реальностью стали бесконечные перепалки этих двух стариков, лязг стали и сомнительная слава рыцарских турниров. — Кто ищет, тот всегда найдет, — философски заметил Карло, когда тяжелая дубовая дверь с грохотом захлопнулась за магистром.

Троица всадников выехала на пыльный тракт. Впереди на приземистом косматом пони семенил шут Карло; бубенцы на его колпаке, обычно заливистые, теперь уныло безмолвствовали в такт неспешному шагу. Следом ехал барон Фридрих фон Майнхард на верном Винегрете, облаченный в поношенный, но безукоризненно чистый камзол. Замыкал шествие оруженосец Густав, нагруженный тренировочным снаряжением. Их путь лежал на север. Пейзаж постепенно менялся: возделанные сады уступили место дикому разнотравью, а на горизонте засинела кромка векового бора. — Я из тебя, Фридрих, — заговорил Карло, картинно покачиваясь в седле и щурясь от яркого солнца, — сделаю если не первого рыцаря королевства, то воина, который хотя бы не падает в обморок при виде тени противника. Тут он резко замолчал и обернулся. Огромный родовой штандарт, прежде гордо реявший на ветру, теперь сиротливо обвис, приспущенный в знак траура. — Эх, если бы твой дядюшка не был в столь прискорбном положении... — вздохнул шут, и в его голосе проскользнула непривычная горечь. Майнхард едва сдержался, чтобы не буркнуть: «Он бы точно отправил меня на тот свет, доведись ему увидеть мои успехи». Лишь плотнее сжав челюсти, он оглянулся. В лучах утреннего солнца замок напоминал раненого зверя — величественного, но обреченного. Вскоре путники достигли реки. Ледяная вода с шумом разбивалась о каменные быки старого горбатого моста. Мимо, поднимая клубы пыли, с задорным гомоном пронеслась ватага босоногих сорванцов. Чуть поодаль, на изогнутом стволе ивы, склонившейся над самым перекатом, замер с удочкой старый рыбак, больше похожий на замшелую корягу. Справа, из густых зарослей орешника, донесся заливистый девичий смех, а высоко в лазури парил сокол, высматривая добычу в изумрудных лугах. Копыта коней мягко застучали по хвое, когда отряд углубился в рощу. Могучие сосны смыкали кроны высоко над головой, пропуская лишь тонкие золотистые спицы света. Вскоре они свернули на едва заметную тропу, петлявшую среди папоротников. — Красотища-то какая, — вполголоса восхитился Густав, вдыхая смолистый воздух. — Неужели в этих краях так каждый божий день? — Если бы так было всегда, — философски отозвался шут, поправляя пестрый лоскут на плече, — мы бы ослепли от этого сияния. Человек так устроен: к доброму привыкает мгновенно и перестает его ценить. Карло вдруг замер, вглядываясь в чащу, и на его лице расплылась хитрая ухмылка. — Глядите! Вон там, под старой елью, мужичок с корзиной. Это же наш почтенный повар! Клянусь колпаком: к ужину нас ждет знатное жаркое с лисичками или боровиками. — А с чем именно? — с надеждой спросил проголодавшийся Густав. — Я тебе кто, магистр тайных наук или прорицатель? — фыркнул Карло. — Ешь, что дадут, и радуйся, что не овсянку на воде! Наконец деревья расступились, открывая залитую светом поляну. В самом её центре возвышался квинтейн — тренировочный снаряд в виде столба с вращающейся перекладиной. Чучело, изображавшее сарацина в причудливом тюрбане, выглядело зловеще: в одной «руке» оно сжимало щит, а в другой — тяжелый кожаный мешок с песком. — Прибыли, — объявил шут и ловко спрыгнул в примятую траву. Он отвел пони к низкому плетню, после чего направился к «сарацину», проверяя механизм. Майнхард спешился, передал поводья Винегрета оруженосцу. В груди у него всё сжалось: прошлый опыт на этом поле закончился позорным поражением в первом же туре турнира. — Подай милорду копьё! — зычно скомандовал шут. Густав поднес тяжелое ясеневое древко, с сочувствием глядя на барона. — Вы уж поосторожнее, милорд. Мешок сегодня кажется на редкость увесистым... — Знаю, дружище, знаю, — проворчал Фридрих, перехватывая копьё у самого упора. Он понимал: если не проявить чудеса ловкости, «сарацин» накажет мгновенно. Один неточный удар — и вращающийся мешок вышибет тебя из седла прежде, чем успеешь закончить молитву. — Готов? — крикнул Карло, отходя на безопасное расстояние. — Пошел! — выдохнул Фридрих и вонзил шпоры в бока коня. Винегрет рванул с места, но застоявшийся жеребец шел неровно. Шут что-то недовольно выкрикнул вслед, но Майнхард уже видел лишь облупленный щит. Копье ударило в цель, но лишь вскользь. Этого хватило, чтобы «сарацин» ожил. Тяжелый мешок свистнул в воздухе и с глухим звуком врезался барону прямо в поясницу. Мир перевернулся. Фридрих вылетел из седла и с треском рухнул в огромный стог сена, предусмотрительно сложенный на краю площадки. Из-под вороха сухой травы он услышал не только ворчание Карло, но и звонкий девичий смех. — Только этого не хватало... — простонал он, выбираясь из своего колючего убежища. Стряхивая травинки с рукавов, барон увидел причину своего конфуза. У ограды стояли две девушки лет восемнадцати в простых вышитых рубахах. В руках они сжимали охапки полевых цветов. Увидев взъерошенного рыцаря, они прыснули в кулаки. Майнхард, неожиданно для самого себя, изобразил изысканный поклон, что лишь подлило масла в огонь их веселья. — Что смешного, красавицы? — добродушно спросил он, направляясь к коню. Карло подошел к девушкам, строго покачав головой, отчего те притихли, хотя в их глазах всё еще плясали чертики. Шут о чем-то зашептался с чернявой девицей, пока Густав снова подавал барону копьё. — Поберегите себя, милорд, — прошептал оруженосец. — Ох, и хороши же чертовки...

— Хороши, — согласился барон, легко вскакивая в седло. Кожаная лука отозвалась глухим скрипом, а азарт и нежелание ударить в грязь лицом перед этими лукавыми глазами придали ему новых сил. Над турнирным полем дрожало марево жаркого полудня, густо пропитанное ароматами примятой травы, конского пота и пыли.

Майнхард пришпорил коня и помчался на квинтин — тяжёлый деревянный столб с перекладиной, венчающей его подобно гротескному пугалу. Всё повторилось: он вновь не рассчитал скорость и получил мешком с песком по лопаткам. Глухой удар отозвался резкой болью, но в этот раз барон удержался в седле, лишь крепче вцепившись в поводья. Девчонки, сидевшие на каменной ограде в зарослях дикого хмеля, опять прыснули со смеху, но Карло бросил на них строгий взгляд, и веселье тут же стихло. Шут подбежал к рыцарю, выделяясь ярким пятном своего пёстрого наряда на фоне серых крепостных стен.

— Уже лучше, милорд, — проговорил он, взяв коня под узду. — Теперь прибавьте ходу и цельтесь точно в середину щита.

Майнхард кивнул, поправляя сползший на лоб подшлемник. В третий раз он поскакал навстречу чучелу, и на сей раз ему удалось поймать ритм галопа. Удар пришёлся в самую цель, выбив облако древесной пыли. Квинтин отчаянно закрутился на оси, но тяжёлый мешок лишь свистнул в воздухе, не задев всадника.

— Превосходно! — крикнул шут, перехватывая вращающуюся перекладину. — Повторение — мать учения!

Однако самоуверенность подвела барона. Солнце уже начало клониться к зубчатым башням замка, когда после очередной попытки он всё же получил сокрушительный удар в спину. Вылетев из седла, Майнхард описал нелепую дугу и приземлился в стог сена, пахнущий сухим летом. Он недовольно глянул на девушек, чьи платья пестрели, словно распустившиеся бутоны, и невольно улыбнулся, выплёвывая травинку.

— Ну, хоть кому-то я доставил удовольствие, — проворчал он, выбираясь из колючих объятий.

— Может, ещё попытку? — в голосе Карло слышался вызов. Майнхард взглянул на шута, чьё лицо в тени капюшона казалось неподвижной маской, и внезапно принял его: — Хорошо, Карло. Будет по-твоему!

Барон ещё несколько раз атаковал мишень под аккомпанемент конского ржания и стука копыт. Он падал, пачкал в пыли дорогую тунику, но всё же заставил чучело вертеться, как безумную юлу. Наконец шут сжалился: — Довольно истязать деревяшку. Перейдем к кольцу. Вам, милорд, нужно подцепить наконечником вон ту искру.

Карло указал на золочёное кольцо, подвешенное на шёлковых шнурах. На фоне бескрайнего синего неба оно казалось крошечной звездой. — Густав, замени копьё. Это слишком тяжёлое, — распорядился шут, подмигивая девушкам. Оруженосец, кряхтя, подал Майнхарду лёгкое древко из гибкого ясеня. Тот уже был готов пустить коня в галоп, но шут остановил его: — Для начала, милорд, окажите даме услугу. Поднимите с земли платочек.

Одна из красавиц в нежно-голубом платье хихикнула и грациозным жестом бросила на изумрудную траву тонкую белую ткань, расшитую мелким жемчугом.

Барон Фридрих фон Майнхард едва сдерживался, чтобы не осыпать шута площадной бранью. Этот паяц в пёстром колпаке, бубенцы которого издевательски позвякивали при каждом движении, явно наслаждался моментом. Фридрих никак не мог представить, как он, закованный в тяжёлые сочленения доспехов, сможет поднять с истоптанной травы крошечный клочок шёлка. Тяжёлый конь под ним нетерпеливо всхрапывал, перебирая ногами и взметая облачка серой пыли. Выбора не было. Сцепив зубы, барон направил скакуна к помосту, где замерли две юные леди. Он подъехал так близко, что почувствовал тонкий аромат лаванды и розовой воды, исходивший от их нарядов. Минут десять он возился, кряхтя и чувствуя, как струйки пота заливают глаза. Кольчужные перчатки лишали пальцы чуткости, а жёсткий нагрудник не давал согнуться. Пока заветный платочек не оказался в руках черноволосой красавицы в платье цвета ночного неба, обе барышни стояли неподвижно, словно изваяния из слоновой кости. Их кружевные чепцы едва трепетали на лёгком ветерке, а взгляды были полны благоговейного ужаса и восторга. Казалось, они боялись даже вздохнуть, чтобы не спугнуть этот странный танец стали и грации. Лишь когда шёлк наконец исчез в расшитом жемчугом кармашке девушки, напряжение спало. Обе они расцвели в улыбках. А черноволосая, лукаво блеснув глазами, послала барону воздушный поцелуй кончиками пальцев. Фридрих, не ожидавший такой милости, мгновенно залился густой краской. Девушки тут же прыснули, прикрывая рты ладошками. — Ну вот, заставили милорда краснеть, — пропел шут, крутанувшись на одной ноге. Затем он взглянул на всклокоченного, взмыленного барона и произнёс с притворной заботой, в которой сквозила чистая насмешка: — Ну, а теперь, когда с нежностями покончено, можно и кольцом заняться. После унизительной возни с платочком и изматывающих ударов по квинтену это упражнение показалось Майнхарду пустяком. Нужно было лишь на полном скаку поддеть копьём маленькое золочёное кольцо, висевшее на тонком шнуре. Он справился бы с этим в мгновение ока, но усталость взяла своё. Руки, налитые свинцом, начали дрожать, а зрение подводило. Лишь с двадцатой попытки барон наконец почувствовал заветный толчок и увидел кольцо, застывшее на острие его копья. Он уже разворачивал коня, намереваясь повторить успех и вернуть себе остатки достоинства, но шут, глядя на длинные тени, поползшие от зубчатых стен цитадели, прервал его: — Пора возвращаться в замок, милорд! Ужин не будет ждать, пока вы нанижете все украшения королевства.

Глава 1. Шут (окончание) - Глава 2. Виконт Лонже (начало)

Нет ничего желаннее, чем возвращение домой, даже если твоё пристанище — лишь временный приют под чужими сводами. Над зубчатыми стенами замка Бронденброк сгущались сиреневые сумерки. Холодный вечерний туман лениво выползал из лощины, окутывая копыта коней молочной дымкой. Карло, вечно неугомонный шут, уже набрал в грудь воздуха, собираясь прокричать приветствие, но тяжелый кованый мост, обитый почерневшим от сырости дубом, пришел в движение. Цепи лязгали, высекая искры о каменные плиты, а чугунная герса со скрежетом поползла вверх, обнажая темный зев прохода. Внутри пахло дымом очагов, жареным мясом и терпким духом конюшен. Трое слуг барона в серых ливреях поспешили к путникам, перехватывая поводья. Майнхард тяжело соскользнул из седла, ощущая свинцовую тяжесть в ногах после долгого перехода. Именно тогда он заметил его: в свете факелов у входа в главный зал переливался серебром статный белый жеребец. Скакун нетерпеливо бил копытом о выщербленный булыжник, и его богатая сбруя тускло поблескивала в полумраке. — Не иначе, виконт Лонже собственной персоной пожаловал, — хмыкнул Карло, поправляя пестрый колпак, бубенцы на котором отозвались тонким дребезжащим звоном. Шут заготовил очередную колкость, но из тени массивного донжона, сложенного из грубого неотёсанного гранита, вышел Зигфрид. Кольчуга его мерцала, а лицо казалось застывшей маской. — Милорд, барон фон Бронденброк желает видеть вас немедленно! — Его голос гулким эхом отразился от стен внутреннего двора. — Что-то случилось? — спросил Фридрих фон Майнхард. — Ничего необычного, милорд. Лишь спешное дело. — Хорошо, мы идем, Зигфрид. — Фридрих кивнул спутникам, направляясь к тяжелым дверям. Однако оруженосец преградил путь остальным. — Мой хозяин желает видеть только Фридриха. С глазу на глаз. Карло со вздохом положил руку на плечо рыцаря: — Ладно, ступай, раз барону не терпится. А мы с Густавом пока поищем виконта. Говорят, его повара знают толк в заморских специях. — Боюсь, шут, это тебе не удастся, — коротко хохотнул Зигфрид, и в этом звуке не было ни капли веселья. — Виконт Лонже покинул замок четверть часа назад. Он отправился в деревню пешком, бросив коня здесь. — Черт бы его побрал, — проворчал Карло, глядя на пустую дорогу за воротами, где в ночной тишине слышался лишь стон ветра в кронах деревьев.

Кроме барона фон Бронденброка в комнате были ещё двое: священник и магистр. Оба занимались своими делами и даже не обратили внимания на то, как тяжёлая дубовая дверь натужно скрипнула, и в полумрак вошёл Майнхард. Отец Варфоломей, застывший у стены с массивным распятием из потемневшего серебра, казалось, превратился в изваяние; его губы бесшумно шевелились в бесконечной молитве. Магистр Дудник, сгорбившись над столом, скрипел пером по пергаменту, не поднимая глаз от расплывающихся строк. Лишь бедный барон фон Бронденброк, чьё лицо цветом напоминало старый пергамент, приподнялся на расшитых подушках и посмотрел на племянника воспалёнными глазами. — Фридрих, я рад, что ты зашёл ко мне, — проговорил он дребезжащим, почти замогильным голосом. Звук этот, лишённый жизни, заставил молодого человека вздрогнуть, а по его спине пробежали колючие мурашки. — До меня дошли слухи, что ты сейчас активно готовишься к предстоящему ристалищу. Это так? За стенами замка уже вовсю стучат топоры — плотники ставят трибуны, и этот стук напоминает мне о моём славном прошлом... — Да, дядюшка. — Я рад, что ты прислушался к моим словам. Я надеюсь, что шут тебе поможет, но тебе нужен настоящий противник. — Барон осёкся и бросил короткий взгляд на святого отца, но тот по-прежнему стоял у распятия, погружённый в духовное созерцание. — Спарринг-партнёр, как изволит выражаться Карло. Видя замешательство в глазах племянника, Генрих фон Бронденброк пояснил: — Человек, с которым ты сможешь по-настоящему скрестить сталь. — Он вновь зашёлся в сухом, надсадном кашле. — Я тут подумал и решил, что твоим напарником станет... В голове у Фридриха мгновенно всплыло имя Зигфрида, лучшего из бойцов, но через мгновение он понял, что ошибся. Дядя произнёс: — Малыш Коган. Малыш Коган ни в чём не уступал своему брату-близнецу, верному оруженосцу Зигфриду, а в чём-то даже превосходил его. Это была загадочная и угрюмая личность. Он владел мечом и кинжалом с пугающим изяществом, но при этом сторонился воинской славы и не желал идти в услужение. Как и старый барон, Коган предпочитал войне блеск турниров, где участвовал лишь в качестве того самого «спарринг-партнёра», оттачивая чужое мастерство. В прошлом году горячка свалила его в самый разгар игр, иначе дядя ещё тогда приставил бы его к Фридриху. Теперь же сам барон был прикован к ложу. Казалось, сама Тень с косой, затаившаяся в складках балдахина, нашептала умирающему это решение. — Он будет ждать тебя после обеда во внутреннем дворе, у старой кузницы, — продолжил барон. — Оружие для схватки возьми у Зигфрида. — У Зигфрида? — переспросил Фридрих фон Майнхард. — Зачем мне другое, если Густав привёз весь мой арсенал? — Я знаю твой арсенал, — покачал головой дядя, и на его губах появилась горькая усмешка. — Мне кажется, — очередной приступ кашля прервал его, — твоё оружие слишком... боевое для простых тренировок. Ты участвуешь в турнире лишь второй раз. Я же прошёл сотни схваток и готов был бы рвануть в бой прямо сейчас, если бы не... — он замолчал, восстанавливая дыхание, — если бы мадам Смерть не держала меня за горло. И ещё! Ты во всём должен слушаться Когана. А теперь иди. И вы... вы тоже уходите, — проворчал он, обращаясь к священнику и магистру. Магистр Дудник выскочил из комнаты первым. Лицо его выражало крайнее недовольство — он явно рассчитывал на роль опекуна при молодом наследнике. Его амбиции казались Фридриху нелепыми, ведь именно из-за алхимических опытов магистра барон, как поговаривали, и занемог. Отец Варфоломей же выглядел искренне опечаленным. В холодном коридоре, где сквозняк шевелил ворс настенных ковров, он дождался юношу. — Боюсь, ваш дядя не дотянет до финала, — прошептал он. — Я уже слышу, как ангелы трубят в золотые трубы над зубцами этих стен. Святой Пётр уже поправляет ключи у калитки... Они медленно пошли по длинному переходу к трапезной. Шаги гулко отдавались от высоких сводов. — Я верю, что мои молитвы направят его душу прямиком в райские кущи, — продолжал монах. — Да, ваш дядя не был святым. Бывало, он шёл наперекор королю и даже Папе, но кто из нас всегда доволен земным начальством? Будь так же великодушен, сын мой. У самых дверей трапезной Варфоломей остановил Фридриха, положив руку ему на плечо. — Ваш дядя в ярости на магистра! Тот хотел предложить «магическую поддержку» в поединках. Как только Дудник заикнулся о зельях или амулетах, барон едва не вскочил с кровати от гнева. Он разрешил лишь наложить на доспехи заклятия от увечий при падении. Ему нужен живой наследник, а не триумфатор-калека. Они вошли в огромный зал, где в камине полыхали целые брёвна, но даже этот огонь не мог разогнать холодную тишину. Обед прошёл в тягостном безмолвии. Слышен был лишь звон кубков и скрежет ножей по оловянным тарелкам. Магистр и священник не проронили ни слова, погружённые в свои думы о будущем, которое наступит, когда закроются глаза старого барона.

Малыш Коган и Зигфрид дожидались барона Майнхарда в тени массивной пристройки, в паре десятков метров от бревенчатых конюшен, откуда доносилось мерное ржание тяжеловозов. Зигфрид, чью пустую глазницу скрывала потемневшая кожаная повязка, что-то вполголоса выговаривал брату. Коган же, прислонившись к щербатой каменной кладке, лениво жевал соломинку, устремив взгляд в небо. Зигфрид первым приметил юношу, чей силуэт возник в проёме тяжёлой кованой арки, и тут же смолк, выпрямившись. Коган выплюнул соломинку и расплылся в широкой добродушной улыбке, после чего отвесил церемонный, хотя и несколько неуклюжий поклон племяннику фон Бронденброка. — А вы, милорд, ни капли не изменились за год. Разве что возмужали — плечи-то как раздались! — пробасил он. — Небось, от невест теперь отбоя нет? Майнхард удивлённо воззрился на Малыша. Откуда тот мог его видеть, если весь прошлый турнир пролежал в горячке в душном лазарете? Видимо, недоумение барона было столь явным, что здоровяк поспешил пояснить: — Так меня магистр в тот день, когда вы в седло сели, в чувство привёл. Окропил какими-то настоями, что шибают в нос похлеще уксуса. Я тогда сразу и ожил. Даже с ложа хотел вскочить, кости размять, да магистр не позволил — человек он строгий. А когда я взмолился дать хоть глазком на поле взглянуть, он нашептал заклинание и явил мне видение. Словно сижу я на самой высокой трибуне, знамёнами украшенной, и за боем наблюдаю. Так что, неужто и правда девушки прохода не дают? — Одолевают, — нехотя признал Майнхард, провожая взглядом слуг, тащивших к донжону огромный чан с водой. — Да только всё больше особы сомнительные: кто косая, кто рябая, кто на правую ногу хромает... Но рыжие все, как на подбор. — О, рыжие! Самый горячий народ, — мечтательно пробормотал Коган, и лицо его приняло блаженное выражение. — Помню, была у меня одна в южных пределах… — он закатил глаза, но договорить не успел, получив увесистую затрещину. — Тебя что, барон нанимал сказки мальцу сказывать? — гневно рыкнул Зигфрид. — Нам в арсенал пора, пока солнце не село. — Да вроде нет… — растерянно пробормотал великан, хлопая глазами. — Ну, так иди и делай дело, раз взялся! — отрезал Зигфрид. — Вот и пойду! — вспыхнул Коган, явно задетый за живое. Он повернулся к Майнхарду и, понизив голос, добавил с лукавым прищуром: — В постели, милорд, все эти изъяны — и хромота, и рябь — вовсе не заметны. Вам же не наперегонки с ними вокруг замка бегать. Он подмигнул барону и зашагал к мрачному зеву подземелья. — Впрочем, хватит пустой болтовни, пора за доспехи браться. Время не ждёт. Малыш уже готов был переступить порог, как вдруг замер, обошёл барона кругом, критически оценивая его фигуру, и тяжело вздохнул. — Как говорит наш шут: «Ох, нелёгкая это работа — из болота тащить бегемота». Но приказ магистра превыше всего. Я так понимаю, турнирного снаряжения вы с Густавом не привезли? Майнхард лишь качнул головой. Тащить через всё герцогство тяжёлые латы было бы безумием. В долгой дороге нет ничего лучше надёжной кольчуги. Да и откуда взяться турнирному снаряжению у его отца, если старый ворчун избегал рыцарских забав как лесного пожара? — Что ж, подберём что-нибудь из старых запасов. Слава Богу, у вашего дядюшки этого де… — Коган осекся под суровым взглядом брата и быстро исправился, — добра в достатке. В арсенале горы железа скопились от него и тех бедолаг, что проиграли здесь свои гербы. Зигфрид, ты с нами или останешься коней пугать? Тот лишь молча качнул головой, скрестив руки на груди. — Тогда ключ гони, — Коган протянул ладонь. Оруженосец неспешно отстегнул от пояса тяжёлый бронзовый ключ с замысловатыми бородками, покрытый благородной патиной. — Ну, милорд, идёмте. Там пахнет старым железом и былой славой, — ухмыльнулся Коган, увлекая барона в прохладный полумрак коридора.

Высокие готические своды оружейного зала барона фон Бронденброка тонули в плотном, пряном мареве факельного дыма. Мечущиеся блики жадно выхватывали из полумрака ряды стальных исполинов — застывших на подставках рыцарских доспехов. Как истинный знаток военного дела, барон содержал коллекцию в безупречном, почти фанатичном порядке. Полированные нагрудники рассыпали каждое движение пламени на тысячи багряных искр, а начищенный до зеркального блеска металл казался не твёрдой сталью, а чем-то текучим, податливым, словно ртуть. Спёртый воздух был напоен ароматами минувших эпох: тяжёлым духом оружейного масла, едкой смолой и холодной каменной пылью.

Впрочем, это великолепие меркло там, где сгущались тени в дальнем углу. Фридрих фон Майнхард невольно вздрогнул от пробежавшего по спине холодка. В сырой нише, куда не проникал живительный свет, высилась уродливая гора железного лома, изъеденного временем. Именно из этой груды ржавого хлама молодому дворянину предстояло выбрать снаряжение, которое принесёт ему триумф или обернётся позором. Фридрих с тоской оглянулся на парадные латы, выстроившиеся вдоль стен, точно безмолвные стражи. Особенно его манил щит на центральной колонне: на червлёном поле в обрамлении дубовых листьев яростно сверкал золотой вепрь — гордый герб дома Бронденброков.

— И не надейся, — хриплый голос Малыша Когана гулким эхом отразился от сводов. Наставник бесцеремонно подтолкнул юношу к груде металла: — Выбирай. Начни со штехцойга.

Заметив замешательство Майнхарда, Коган сплюнул на прелую солому:

— Это тяжёлый доспех для копейной сшибки. Бери вон тот, что у стены.

Фридрих, боясь порезаться о зазубрины, вытянул массивный нагрудник с гипертрофированным левым плечом. Металл был изъеден коррозией, пятна которой пугающе походили на запёкшуюся кровь. С тяжёлым лязгом, напоминающим предсмертный хрип, доспех рухнул к ногам Когана.

— А теперь доставай «жабью голову», — скомандовал старик.

Шлем и впрямь походил на голову гигантской амфибии: глухой, безглазый, с резко выступающей нижней частью, предназначенной для рикошета вражеских копий. Выудив покрытую влагой «жабу», Фридрих шумно выдохнул:

— Силы небесные! Тяжёлый, будто из камня высечен.

Коган осклабился, явно получая удовольствие от того, как помыкает юным аристократом в этом промозглом подземелье.

— Теперь присмотрим что-нибудь для пешего боя. Ладно, помогу.

Он извлёк из кучи кирасу, тронутую ядовито-зелёной патиной, и шлем-армэ, забрало которого отозвалось пронзительным скрипом.

— Примерка будет позже. А пока — вот тебе «ведро» для боя на булавах.

Коган протянул ему грубый сферический топфхельм с массивной решёткой, сквозь ячейки которой мог пройти кулак, но никак не острие меча.

Майнхард тяжело вздохнул, глядя на это железное убожество, которое должно было стать его защитой. Пейзаж за узким, затянутым паутиной окном-бойницей — залитые золотистым предзакатным светом поля, где уже начали возводить пёстрые трибуны и полосатые шатры для турнира, — казался сейчас недосягаемой, призрачной мечтой. Затея дядюшки с каждым часом нравилась ему всё меньше.

— Это тебе не хухры-мухры, парень, — наставительно произнёс Коган, сваливая шлемы в общую кучу. — Всё, кроме основной защиты головы, отдашь оруженосцу. Пусть драит песком с уксусом, пока руки не отсохнут. А ты, милорд, лично займёшься чисткой шлемов. Помни, что дядя велел: через солёный пот и кровавые мозоли познаётся истинная сталь. А теперь бери вон тот тупой, зазубренный меч для тренировки. Я прихвачу булавы. Пора приниматься за настоящее дело, пока солнце не село.

Тяжёлые кованые двери арсенала со скрипом разошлись, выпуская героев на залитую светом тренировочную площадку. Это место хранило память о былых временах: когда-то здесь оттачивал искусство боя легендарный барон фон Бронденброк. Земля, веками утрамбованная тысячами копыт, стала сухой и твёрдой, словно гранит. Фридрих фон Майнхард зажмурился: яркое солнце пробивалось сквозь зубцы серых башен, чьи тени, подобно длинным холодным пальцам, тянулись по выцветшей траве у крепостных стен. К удивлению Майнхарда, на площадке их уже ждал Густав. Юноша нетерпеливо мерил шагами расстояние от стены до стены, то и дело задирая голову к небу, где над шпилями кружили шумные стаи галок. На фоне величественной цитадели его фигура казалась совсем хрупкой. — Эй, Густав! — зычный голос Малыша Когана гулким эхом отразился от камней. Оруженосец встрепенулся и бросился навстречу, подняв облако пыли. Он уже готов был забрать тяжёлую поклажу, но старый фехтовальщик резким жестом остановил его. — Возьми ещё двоих в помощь. Живо! А после ступай в арсенал и тащи сюда все доспехи, что отобрал твой хозяин. Тележки найдёшь справа, под навесом, — распорядился Коган. С глухим стуком он опустил массивные булавы на землю и извлёк из глубоких складок широких штанин старинный, тронутый патиной ключ. — Держи, это от главного хранилища. Парень кивнул и мгновенно исчез за поворотом донжона. Мастер снова подхватил оружие, привычно ощутив его тяжесть. — Ну, пошли. Пора обустраиваться. Вдвоём они пересекли площадку. Майнхард рассматривал глубокие зарубки на тренировочных столбах — немые свидетельства яростных поединков прошлого. У основания угловой башни они остановились перед невзрачной дверцей, обитой железом. Ключ в замке провернулся с неохотным скрежетом. Внутри их встретила небольшая, сухая каморка. Воздух здесь был пропитан запахами оружейного масла, выделанной кожи и каменной пыли. На дубовых полках теснилась амуниция: стёганые поддоспешники, потемневшие поножи и мотки ветоши. — Здесь и разместим твоё снаряжение, — подтвердил догадку барона Коган. — Заходи. Стены тут толстые: ни сырость не доберётся, ни воры. Майнхард аккуратно прислонил меч к стене, чувствуя, как ноет уставшее плечо. Рядом с лязгом легла булава наставника. — Сегодня займёмся самым нудным, но необходимым — подготовкой. Каждая заклёпка должна сидеть намертво. А завтра перейдём к практике. Нам повезло, что до турнира ещё есть время. Вскоре в проёме показался запыхавшийся Густав. Вместе с помощниками они вкатили гружёную тележку, на которой, побрякивая, высилась гора латных пластин. Коган преградил им путь. — Всё заносить не нужно! Оставляйте только снаряжение для конного боя. Пешее подождёт. А эти шлемы с плюмажами — на лавку. Берегите полировку! Когда суета улеглась, мастер выдал финальное распоряжение: — Утром возьмёшь у моего брата запасной ключ. Подберёшь лучшую попону и седло, а после подготовишь всё для копейной сшибки. Сейчас же бери песок и масло — кирасы сами себя не вычистят. Шлемами мы с милордом займёмся лично, это тонкая работа. Густав молча вернул ключ, бросив на Малыша Когана мимолётный, тревожный взгляд, но спорить не посмел. Коган же, гремя связкой ключей, отправился к конюшням. В каморке воцарилась тишина, нарушаемая лишь шорохом ветоши и тяжёлым дыханием. Майнхард методично оттирал сталь, гадая, к чему такая спешка. Он чувствовал, что за строгостью мастера кроется нечто большее, чем простое рвение. Когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в багряные тона, работа подошла к концу. В дверях снова появились братья Коганы, а за ними — пёстрая фигура шута. — На сегодня довольно! — звенящим голосом объявил шут, поправляя колпак. — Хватит дышать маслом, нас ждут великие дела! Монах с магистром звали на постный ужин, но я решил, что в трактире эль забористее, а жаркое — сочнее. По коням!

Глава 2. Виконт Лонже.

Спустя полчаса Фридрих фон Майнхард в сопровождении Зигфрида, Малыша Когана и шута миновал гулкие своды надвратной башни, покинув пределы Бронденброка. Сборы могли занять куда меньше времени, если бы не Карло: шут из кожи вон лез, настаивая на подобающем облике молодого барона. Из тяжёлого кованого сундука он извлёк один из лучших нарядов Фридриха — подарок покойного дядюшки. Это был дублет из плотного беарнского бархата цвета спелой вишни, расшитый золотой канителью по вороту и обшлагам. Волей-неволей юноше пришлось облачиться в узкие рукава, вдыхая едва уловимый аромат лаванды и застарелой пыли.

— И всё же лучшие твои одежды те, что сейчас надраивает в конюшне оруженосец, — лениво заметил шут, прислонившись к дубовой панели и наблюдая, как Фридрих сражается с серебряными пуговицами. — Сталь тебе идёт куда больше шелков.

Когда барон был наконец готов и тяжёлые сапоги застучали по каменным плитам, отряд покинул цитадель.

Таверна, куда их вёл одноглазый Зигфрид, примостилась на самой окраине деревни, ютившейся под сенью замковых стен. До этого дня фон Майнхард ни разу не переступал порога столь сомнительного заведения: старый барон держал племянника в ежовых рукавицах. Сурового воина куда больше заботило, усидит ли наследник в седле при лобовой атаке, нежели его досуг. Фридрих с содроганием вспомнил бесконечные тренировки на пыльном плацу: тяжёлое копьё казалось неподъёмным, а голос дядюшки гремел подобно камнепаду. Убедившись, что племянник не вылетает из седла при первом же толчке, старик счёл обучение законченным и внёс его имя в списки турнира. Позже, после позорной первой схватки, барон лишь процедил, что «первый блин всегда комом», но Фридрих видел, как гневно ходят желваки на его лице. Дядюшка явно метал громы и молнии, осознав слишком поздно: природный талант не заменит лет выучки.

Они пересекли старый каменный мост, чьи опоры обросли густым изумрудным мхом. Под копытами коней бурлила горная речка. Дорога нырнула под своды перелеска, где царила прохлада и пахло прелой листвой.

— Не боязно? — поинтересовался Малыш Коган, поправляя перевязь и поглядывая на заросли папоротника.

— Чего именно? — отозвался Майнхард, подбирая поводья.

— Неужели молодой барон не страшится хищных зверей, что водятся в этой глухомани? — в голосе гиганта скользнула насмешка.

— Ничуть. Дядюшка давно истребил крупную дичь на несколько лье в округе. А если кто и уцелел, их наверняка извёл своими алхимическими опытами магистр Дудник. С такими же спутниками, как вы, опасаться стоит разве что за собственный кошелёк.

— А как же оборотни? Неужто не пугают? — вкрадчиво спросил шут, позвякивая бубенцами в такт шагам своего мула.

— Не смеши, — проворчал барон. — Магистр и настоятель не допустят, чтобы нечисть изводила подданных, исправно платящих оброк. Это было бы крайне невыгодно.

— Ну, это как сказать, — подал голос Зигфрид. — Вон ведь из-за какого-то камня довели вашего почтенного дядюшку до могилы.

— Не какого-то, а философского, — Фридрих нахмурился.

— А по мне, что философского, что обычного... — Одноглазый махнул рукой в сторону придорожной канавы. — Цена одна, коль из-за него люди гибнут. Спор святого отца и магистра привёл к беде, и никакой камень того не стоил.

В лесу ненадолго воцарилась тишина, прерывавшаяся лишь скрипом кожи и стрекотом цикад. Впереди деревья расступились, открывая вид на соломенные крыши. Зигфрид придержал жеребца.

— Ну что, господа, наперегонки до тех ворот?

— Мой Винегрет любую из ваших кляч обставит! — похвастался Фридрих, похлопав коня по шее. Но тут же осёкся, возвращая себе чинный вид: — Однако я воздержусь. Не к лицу барону пылить по дороге ради забавы.

— Как хочешь, чистоплюй! — хохотнул Малыш Коган, вонзил шпоры в бока коня и вихрем помчался вперёд.

— Постой, брат, куда без меня! — заорал Зигфрид, устремляясь следом с задорным гоготом.

Небо над трактом наливалось густым пурпуром, постепенно переходящим в холодный стальной блеск. Золотой диск солнца уже скрылся за зубчатой стеной далёкого леса, оставив после себя лишь тлеющую полосу заката. Воздух стал влажным и тяжёлым, пропитавшись запахом прибитой пыли и прелой листвы.

Фон Майнхард придержал поводья, чувствуя, как его конь нетерпеливо прядёт ушами. Он взглянул на шута, чья фигура в сгущающихся сумерках казалась изломанной, причудливой тенью.

— Ну, а ты, Карло? — негромко спросил молодой барон, нарушив воцарившуюся тишину.

— А меня твой дядя не для того к тебе приставил, чтобы я ввязывался в сомнительные авантюры, не так ли? — Шут поправил колпак, и бубенцы отозвались едва слышным, сухим перезвоном.

— Я так и думал, — усмехнулся Фридрих.

— Вот видишь. Так что давай поедем шагом. Куда нам спешить? Заодно и поговорим, пока рядом нет наших шумных приятелей.

Они медленно двигались по разбитой колее, зажатой в тиски густого терновника. Где-то в глубине чащи протяжно и тревожно ухнул филин, всколыхнув саму ночную мглу. Вскоре над их головами раздались тяжёлые, мерные хлопки крыльев. Майнхард поднял взгляд, пытаясь разглядеть в чернильном небе силуэт хищной птицы, улетающей к бескрайним полям, уже подёрнутым вечерним туманом. Фридрих засмотрелся на её полёт, заворожённый мрачной грацией, и не сразу услышал вопрос спутника.

— А, что? — встрепенулся он.

— Как тебе те две прелестницы, что наблюдали за тренировкой? — Карло насмешливо прищурился, и в его глазах блеснул отсвет первой звезды.

Фон Майнхард попытался изобразить полное равнодушие, но секундная заминка выдала его с головой. Шут коротко хохотнул.

— И не пытайся лгать мне, барон. Я же видел, как ты гарцевал в седле, стараясь произвести впечатление. Спину выпрямил так, будто в неё вставили турнирное копьё!

Фридриху пришлось признать очевидное. Шут продолжал, на этот раз уже без тени иронии:

— Мне-то всё равно, — слукавил он, похлопывая мула по шее, — но ты непозволительно отвлекался. Для рыцаря накануне турнира это опасная роскошь. А если их кто-то подослал, чтобы нащупать твои слабые места?

— Да кому это нужно! — возмутился Майнхард, чувствуя, как утренний азарт сменяется раздражением.

— Может, графу Лазвоку и не нужно — он слишком горд для интриг. Но он далеко не единственный твой противник. Ты забываешь, Фридрих, что я показал тебе лишь часть «колоды», которая соберётся на поле.

— Но ведь ты сам…

— Я просто предложил тебе поднять с земли платочек, — с ядовитой любезностью перебил шут, — чтобы проверить, не закружится ли у тебя голова от столь низкого поклона дамам.

— Твоя правда, — нехотя согласился барон.

— А что мне оставалось? Пусть даже чужая уловка послужит нам уроком. Внимательность важна не меньше, чем твёрдая рука.

Карло внезапно умолк. Дорога круто повернула, и из-за деревьев показалось приземистое здание с мощными дубовыми балками. Из окон, затянутых мутным бычьим пузырём, пробивался неверный, желтоватый свет свечей. Воздух здесь был густо замешан на запахах жареного сала, кислого эля и дыма.

— Приехали, — прошептал Карло, указывая на поскрипывающую вывеску таверны «Три карася». Но голос его тут же дрогнул: — А куда делись Зигфрид и Малыш?

Возле коновязи Майнхард разглядел знакомых жеребцов и облегчённо выдохнул. Лошади братьев мирно жевали овёс, изредка пофыркивая на ночную мошкару.

— Не дождались. Небось уже вовсю глушат пиво, — проговорил он, спешиваясь.

Фридрих подождал, пока Карло неуклюже сползёт на землю, забрал у него поводья и повёл животных к привязи. Там он невольно замер. Рядом с их лошадьми стояли два статных гнедых жеребца. Даже в темноте было видно, как лоснится их ухоженная шкура, а мощные крупы и точёные ноги выдавали коней высшей пробы, принадлежащих явно не простому дворянину.

— Ого... — выдохнул подошедший шут. — Взгляни-ка. Я не видел подобных красавцев у тех, кто уже заявился на турнир.

Один из жеребцов нервно вскинул голову и высек искру копытом. Казалось, он вот-вот оглушительно заржёт, призывая хозяина, но в таверне было тихо. Карло, знавший толк в конях, осторожно коснулся бархатистого носа животного.

— Хозяин этих зверей ценит мощь и стать, — пробормотал он. — Раньше я их в наших краях не встречал. — Шут на мгновение задумался. — Не дай бог, это «тёмная лошадка», о которой мне ничего не известно. Будем надеяться, что отец Варфоломей замолвит за тебя словечко, и судьба не сведёт тебя с их владельцем в первом же бою. Но посмотри, мой друг... на них нет ни попон, ни гербов.

Майнхард молча кивнул, рассматривая пустые сёдла из дорогой кожи.

— Вот именно. Гость не спешит в замок и не желает показываться распорядителям. Если он и выйдет на поле, то инкогнито. Что ж, будем начеку. Главное, чтобы этот «сюрприз» не выждал до самого финала.

Глава 2. Виконт Лонже (продолжение)

Таверна представляла собой добротный трёхэтажный дом. Сквозь мутные стёкла первого этажа пробивался уютный янтарный свет. Подобные заведения служили не только кровом, но и своеобразным «залом ожидания»: здесь, в густом сизом мареве и терпком запахе эля, рыцари дожидались аудиенции у местного феодала. Стоило лишь отправить верного оруженосца с запечатанным свитком к воротам цитадели, и оставалось лишь гадать, впустят ли незваного гостя под своды господских покоев или же оставят коротать часы в компании простолюдинов. Внутри располагался просторный зал, где на массивных потолочных балках осела копоть многих десятилетий. Из кухни, отделённой тяжёлым занавесом, доносились аппетитные ароматы жареного мяса, чесночного соуса и пряных трав. Второй и часть третьего этажа были отведены под тесные номера с тонкими перегородками, а под самым коньком крыши, откуда открывался вид на замок, ютились комнаты хозяев.

Шут с нарочитой галантностью распахнул скрипучую дверь, пропуская фон Майнхарда вперёд. В лицо рыцарю ударил жар камина и многоголосый гул. Пока Фридрих щурился, пытаясь разглядеть в полумраке братьев-близнецов, шут бесцеремонно ткнул его локтем в спину. — Ну, что застыл, как соляной столп? Ждёшь благословения богов? — проворчал он и, не дожидаясь ответа, нырнул в толпу, ловко лавируя между столами. Барон отступил к стене, прислонившись к прохладному дереву, и принялся изучать публику. У самого входа на грубых скамьях расположились двое крестьян. Они с завидным усердием осушали огромные глиняные кружки, а их обветренные лица лоснились от довольства — трудно было представить, какой небывалый урожай или случайная находка позволили им так шиковать. Чуть поодаль, в тени окна, сидел пожилой крепыш в поношенной ливрее замковой прислуги; он не притрагивался к еде, лишь цепко следил за каждым входящим. В очаге мирно потрескивали сосновые ветки, рассыпая искры по каменной кладке. Камин служил не столько для обогрева, сколько для дела: на вертеле над углями медленно зажаривался молочный поросёнок — гастрономическое зрелище для тех, кто ждал ужина. Рядом устроились музыканты: один выводил трели на тонкой флейте, второй прижимал к губам гармошку, а третий перебирал струны странного инструмента с округлым корпусом, который Фридрих никогда не встречал в своих краях. Под эту диковинную мелодию, кружась в танце с румяной молодицей, лихо отплясывал верзила почти двухметрового роста. На нём была кожаная жилетка каштанового цвета поверх яркой фиолетовой рубахи и причудливые двойные штаны с золочёными застёжками. Его тяжёлые башмаки на деревянной подошве ритмично выстукивали дробь по половицам. В этом танцоре Фридрих не без изумления узнал виконта. За соседним столом скучал оруженосец Лонже в компании очередной девицы. Перед ними был накрыт настоящий пир: пузатый кувшин, истекающий соком жареный гусь, перья зелёного лука и пышный ломоть хлеба. В саму столешницу, словно в знак суровых нравов, был глубоко вогнан широкий нож. На свободном стуле, рядом с недопитой кружкой, ярким пятном выделялся брошенный вишнёвый плащ виконта, расшитый по краю серебряной нитью.

Майнхард, лавируя между громоздкими табуретами, пробирался к приятелям. Завидев его, Лонже энергично вскинул руку, едва не опрокинув оловянную кружку. — Привет, Фридрих! — прокричал он, стараясь перекрыть общий гул и звон посуды. Прежде чем молодой барон успел опуститься на массивный стул, спинка которого была украшена изящной резьбой в виде переплетённых лоз, Бернард подхватил свою спутницу под талию и увлёк её к столу Майнхарда. Когда они приблизились, Фридрих наконец смог разглядеть гостью. Это была та самая красавица, что ещё утром блистала на тренировочном плацу. В её шёлковом платье глубокого изумрудного цвета было нечто инородное — оно разительно контрастировало с неотёсанными бревенчатыми стенами и суровыми лицами наёмников. — Позволь представить, — начал виконт, — барон Майнхард, племянник хозяина замка, грозного фон Бронденброка. Мы зовём его просто Фридрихом. Вы ведь не против такого обращения, мой друг? Фон Майнхард кивнул, чувствуя, как воротник камзола внезапно стал тесен. Под её прямым, пронзительным взглядом он невольно оробел: — Пожалуйста. Я не возражаю. Он тут же густо покраснел и поспешно уставился на щербатую столешницу. Лонже, казалось, вовсе не заметил этого смущения. Напротив, он окинул небрежным, почти пренебрежительным взглядом Зигфрида, Когана и Карло. — Этих господ я вам, миледи, представлять не буду. Они — не птицы вашего полёта. Стало окончательно ясно: перед ними не просто случайная гостья. Но кто же она? Задаваясь этим вопросом, Фридрих украдкой взглянул на товарищей. Карло по привычке сохранял бесстрастное выражение лица, потирая старую монету, а вот Зигфрид и Малыш Коган заметно помрачнели. Однако Лонже поспешил развеять завесу тайны, вновь обращаясь к Фридриху: — Позвольте представить вам, милорд, графиню... Шут не дал ему договорить. Гибкий и быстрый, точно тень, он придвинулся вплотную, поманил виконта к себе и принялся что-то поспешно шептать ему на ухо, косясь на присутствующих. Лонже в мгновение ока переменился в лице: сначала вспыхнул, затем мертвенно побледнел, словно увидел призрака, но быстро взял себя в руки и натянуто улыбнулся. — Прошу прощения, — проговорил Бернард, осторожно увлекая даму в сторону, к тенистому углу за гобеленом. Несколько минут они о чём-то вполголоса совещались, пока в зале не стихал хохот и бряцали мечи подвыпивших стражников. Шут времени зря не терял: он подозвал хозяина таверны — дородного мужчину в засаленном переднике — и деловито распорядился подать того самого поросёнка, которого как раз снимали с вертела. Когда Лонже вернулся, ведя графиню под руку, в его голосе зазвучали официальные, почти торжественные нотки: — Графиня Бейлин. Окинув взглядом их тесную компанию, он предложил перебраться за свой стол на возвышении у окна, откуда открывался вид на огни далёкой деревни. — Зачем сидеть в тесноте, когда можно присоединиться к нам? Вы не возражаете, графиня? — С друзьями — разумеется, — ответила она мягко, но властно. Фон Майнхард уже собирался вежливо отказаться — уединение привлекало его куда больше общества знати, — но под столом его чувствительно пнул шут. Не успел он возмутиться, как девушка добавила, глядя ему прямо в глаза: — Вы ведь не хотите меня обидеть, барон? — Но наш ужин... — начал было Малыш Коган, пытаясь отстоять остатки трапезы, но тут же осёкся. Карло легонько, но доходчиво ткнул его локтем в бок. Тот гневно сверкнул глазами на шута, но тот лишь весело подмигнул в ответ. — Ладно. Меня это устраивает, — буркнул Коган, смиряясь с неизбежным. — И меня, — добавил Зигфрид, поправляя перевязь и поднимаясь из-за стола. Виконт просиял: его план, каким бы он ни был, удавался. — Прекрасно! — он обернулся к трактирщику, который уже нёс на огромном блюде исходящего паром поросёнка. — Уважаемый, всё, что заказали эти господа, вместе с жарким перенесите за мой стол. Хозяин заведения услужливо поклонился, едва не задев подносом низкую балку. Ему было решительно всё равно, где благородные господа будут тратить свои деньги, лишь бы золотой поток не иссякал.

Девушки оказались на редкость приятными собеседницами. Майнхард искренне удивился, когда выяснилось, что юная графиня Бейлин разбирается в тонкостях турнирных правил не хуже старого герольда.

— Вы, сударыня, верно, и сами не прочь скрестить копья на турнирах? — с плутовской ухмылкой поинтересовался шут Карло, теребя свой пестрый колпак.

Девушка заливисто расхохоталась, и этот звук напомнил Майнхарду перезвон серебряных колокольчиков. Ее шелковое платье глубокого изумрудного цвета зашуршало, когда она подалась вперед.

— Ну, за кого вы меня принимаете? — проговорила она, поправляя выбившийся локон. — Я всего лишь люблю дым сражений и стук копыт на ристалище.

В этот момент тучный хозяин таверны в засаленном кожаном фартуке принес пузатую бутыль из темного стекла. Виконт Лонже, демонстрируя безупречные манеры, наполнил кубки дам золотистым вином, в котором весело играли блики огня. Графиня поблагодарила его кивком и продолжила:

— Я стараюсь не пропускать ни одного турнира, где участвует мой отец.

Она внезапно осеклась, поймав на себе пронзительный взгляд шута. В ее глазах промелькнула тень тревоги, будто она коснулась запретной темы. Замолчала, и в воздухе повисла секундная неловкость. К счастью для нее, внимание компании отвлек Малыш Коган. Он с размаху хлопнул Фридриха фон Майнхарда по плечу своей тяжелой ладонью.

— Ну, парень, теперь, когда на тебя будет смотреть такая красавица, ты просто обязан не упасть лицом в грязь! — Коган громогласно расхохотался, явно представляя, как барон с глухим звоном вылетает из седла прямо в жирную придорожную лужу.

Лонже, задумчиво разглядывая пену в своей оловянной кружке, тяжело вздохнул:

— Мы всё пьем и пьем… может, оставим хмель и потанцуем, барон?

Фон Майнхард мгновенно залился густой краской и, заикаясь, признался, что в танцах он смыслит не больше, чем корова в геральдике.

— Ты так-то и не поединщик, — ядовито вставил шут, но тут же смягчился и подмигнул: — Но ведь с чего-то нужно начинать. Первый блин всегда комом, барон!

Девушки грациозно поднялись со своих мест. Графиня Бейлин протянула узкую ладонь Майнхарду, а ее подруга — виконту. Пути назад не было.

— Эй, лютнисты! — гаркнул шут на весь зал. — А ну, задайте жару! Играйте весело, чтобы ноги сами в пляс просились!

По залу, среди дубовых столов и скамей, заструилась легкая, прыгучая мелодия. Скрипка вторила лютне, создавая ритм, от которого сердце забилось быстрее. Графиня уверенно положила руку Майнхарда себе на талию и слегка притянула к себе. Юноша почувствовал, что земля уходит из-под ног. Бейлин хихикнула, и они закружились в вихре танца.

— А ты вовсе не дурно двигаешься, — прошептала она ему на ушко, и Майнхард ощутил теплое дыхание. — А говорил, что не умеешь. Наверное, и друзей своих обманываешь, что не боец? Я ведь видела, как ловко ты справлялся с квинтой и выбивал кольца на тренировке.

К лицу Майнхарда снова прилила кровь.

— Если я и не спотыкаюсь, то лишь потому, что у меня чудесная партнерша, — попытался оправдаться барон. — Уверен, мои друзья смотрелись бы здесь куда достойнее.

— Ты еще и скромник, — улыбнулась графиня. Она прижалась к Фридриху теснее, и он ощутил тонкий, дурманящий аромат лесных ягод и фиалок.

— Шутник у нас тут только один, — пробормотал барон, глядя на Карло, который с нескрываемым удовольствием потягивал пиво в компании братьев. — Я же говорю чистую правду: танцевать я не мастак. И если у меня получается не наступать тебе на ноги, то это твоя заслуга.

— О! Это был комплимент?

— Да! — твердо отрезал Фридрих.

В этот миг ему показалось, что он безнадежно влюбился в эту кареглазую девушку. Все честолюбивые планы его дяди, все интриги и расчеты в одночасье показались ему прахом. Майнхард уже твердо решил: утром он пойдет к фон Бронденброку и выложит всё как есть. Нельзя строить счастье на обмане, особенно когда речь идет о дочери графа Лазвока. Но тут же в памяти всплыло данное слово. Он обещал барону выиграть этот турнир. Честь рыцаря — не пустой звук; нарушишь обет — и станешь посмешищем для всей округи.

Майнхард взглянул в сияющие глаза графини и принял решение. Ради нее он вырвет победу в этом проклятом турнире, а когда победный кубок окажется в его руках, он просто откажется от приза — руки дочери графа Лазвока, чтобы остаться верным своему сердцу.

Девушки оказались на редкость приятными собеседницами. Майнхард искренне удивился, когда выяснилось, что юная графиня Бейлин разбирается в тонкостях турнирных правил не хуже опытного герольда.

— Вы, сударыня, верно, и сами не прочь скрестить копья? — с плутовской ухмылкой поинтересовался шут Карло, теребя пёстрый колпак.

Девушка весело рассмеялась, и этот звук напомнил Майнхарду нежный звон серебряных колокольчиков. Её шёлковое платье глубокого изумрудного цвета зашуршало, когда она подалась вперёд.

— Ну, за кого вы меня принимаете? — проговорила она, поправляя выбившийся локон. — Я всего лишь люблю азарт сражений и стук копыт на ристалище.

В этот момент тучный хозяин таверны в засаленном кожаном фартуке принёс пузатую бутыль тёмного стекла. Виконт Лонже, демонстрируя безупречные манеры, наполнил кубки дам золотистым вином, в котором весело играли блики камина. Графиня поблагодарила его кивком и продолжила:

— Я стараюсь не пропускать ни одного поединка, в котором участвует мой отец.

Она внезапно осеклась, поймав на себе пронзительный взгляд шута. В её глазах промелькнула тень тревоги, будто она коснулась запретной темы. В воздухе повисла секундная неловкость. К счастью для неё, внимание компании отвлёк Малыш Коган. Он с размаху хлопнул Фридриха фон Майнхарда по плечу тяжёлой ладонью.

— Ну, парень, теперь, когда на тебя будет смотреть такая красавица, ты просто обязан не ударить в грязь лицом! — Коган громогласно расхохотался, явно представляя, как барон с глухим звоном вылетает из седла прямо в вязкую придорожную лужу.

Лонже, задумчиво разглядывая пену в оловянной кружке, тяжело вздохнул:

— Мы всё пьём и пьём… Может, оставим хмель и потанцуем, барон?

Фон Майнхард мгновенно густо покраснел и, заикаясь, признался, что в танцах смыслит не больше, чем корова в геральдике.

— Ты так-то и не поединщик, — ядовито вставил шут, но тут же смягчился и подмигнул: — А ведь с чего-то нужно начинать. Первый блин всегда комом!

Девушки грациозно поднялись. Графиня Бейлин протянула узкую ладонь Майнхарду, а её подруга — виконту. Пути назад не было.

— Эй, лютнисты! — гаркнул шут на весь зал. — А ну, задайте жару! Играйте весело!

По залу заструилась прыгучая мелодия. Скрипка вторила лютне, задавая ритм, от которого сердце забилось быстрее. Графиня уверенно положила руку Майнхарда себе на талию и слегка притянула его. Юноша почувствовал, как земля уходит из-под ног. Бейлин хихикнула, и они закружились в вихре танца.

— А ты вовсе недурно двигаешься, — прошептала она ему на ушко. — А говорил, что не умеешь. Наверное, и друзей своих обманываешь, что не боец? Я ведь видела, как ловко ты управлялся с квинтаной и нанизывал кольца на тренировке.

К лицу Майнхарда снова прилила кровь.

— Если я и не спотыкаюсь, то лишь благодаря чудесной партнёрше, — попытался оправдаться барон. — Уверен, мои друзья смотрелись бы здесь достойнее.

— Ты ещё и скромник, — улыбнулась графиня. Она прижалась к Фридриху теснее, и он ощутил тонкий аромат лесных фиалок.

— Шутник у нас тут только один, — пробормотал барон, глядя на Карло, который с удовольствием потягивал пиво. — Я говорю правду: танцевать я не мастак. Если я не наступаю вам на ноги, это лишь ваша заслуга.

— О! Это был комплимент?

— Да! — твёрдо отрезал Фридрих.

В этот миг ему показалось, что он безнадёжно влюбился. Все честолюбивые планы его дяди, все интриги и расчёты в одночасье обратились в прах. Майнхард уже твёрдо решил: утром он пойдёт к фон Бронденброку и выложит всё как есть. Нельзя строить счастье на обмане, особенно когда речь идёт о дочери графа Лазвока. Но тут же в памяти всплыло данное слово. Он обещал барону победу. Честь рыцаря — не пустой звук; нарушишь обет — и станешь посмешищем.

Майнхард взглянул в сияющие глаза графини. Ради неё он вырвет победу в этом проклятом турнире, а когда заветный кубок окажется в его руках, он просто откажется от главной награды — руки дочери графа Лазвока, чтобы остаться верным своему сердцу и завоевать её расположение честно.

Музыка, ещё мгновение назад наполнявшая зал таверны переливами лютни и резким посвистом флейты, внезапно смолкла, оставив после себя лишь низкий гул голосов и треск поленьев в огромном очаге. Графиня в изумрудном шёлковом платье, мягко шуршавшем при каждом движении, осторожно отстранилась от молодого барона. В воздухе витал густой аромат жареной дичи, пролитого эля и дорогого воска. Они направились к массивному дубовому столу, изборождённому отметинами времени и ножевых ударов. Следом, стараясь не отставать, поспешили виконт и подруга графини, чьи украшения тускло мерцали в неверном свете масляных ламп.

Лонже с тяжёлым вздохом опустился на стул, жалобно скрипнувший под его грузным телом. Он обхватил массивную оловянную кружку, до краёв наполненную тёмным пивом. Осадив пенную шапку коротким глотком, виконт не заметил, как пара янтарных капель скатилась по подбородку, исчезнув в складках воротника.

— Фридрих, — пробасил он, обращаясь к Майнхарду, когда тот наконец отвёл заворожённый взгляд от изящного профиля графини. — Этот пройдоха, — Лонже небрежно кивнул в сторону шута, чьи бубенцы на колпаке едва слышно звякнули, — наверняка не удосужился тебе сообщить? Встреча со мной или с герцогом фон Штоком — это воля случая. Турнирная сетка — дама капризная. Мы сойдёмся на ристалище только в финале, если боги войны будут благосклонны и если каждый из нас преодолеет первые этапы этой кровавой забавы. Ты-то сам готов выстоять против ветеранов, парень?

Майнхард в замешательстве переглянулся с Карло. Шут лишь картинно развёл руками, едва не задев локтем слугу с подносом.

— Я так и думал! — возмутился виконт, с грохотом опустив кружку на стол. — Эх, Карло, вечно ты темнишь. Ладно, судя по догоревшим свечам, новый день уже наступил. Жду вас здесь сегодня вечером. И Фридрих, умоляю, не тащи за собой этих своих костоломов, — Лонже кивнул в сторону Зигфрида и Малыша Когана, расположившихся поодаль. — И постарайтесь не являться к самой полуночи.

Они провели за столом ещё час. Вскоре появился пузатый графин с тронским вином — густым, как кровь, и терпким, точно старый дуб. Девушки к тому времени уже удалились в свои покои под самой крышей. Хмель взял своё: первым в тарелку с остатками пряного салата уткнулся Зигфрид, издав утробный храп. Следом, точно подрубленное дерево, повалился Малыш Коган.

Шут, сохранивший остатки ясности ума, окинул компанию печальным взглядом:

— Ну всё, господа, пора завязывать, пока мы окончательно не стали частью интерьера этой харчевни.

— Пора, — глухо отозвался виконт и через мгновение уже составил компанию Зигфриду, пристроившись рядом в блюде с салатом.

Майнхард уснул прямо на месте, откинув голову на спинку стула. Карло вздохнул, поправил пояс и подозвал трактирщика — плотного мужчину в засаленном кожаном фартуке.

— Дружище, — Карло выудил из кошеля пару монет, — не найдётся ли у тебя коек, чтобы мои друзья не встречали рассвет на полу?

Вид золота мгновенно разгладил морщины на лице хозяина. Он провёл их в глубину коридора, где пустовала чистая комната с охапками свежего сена. С помощью сыновей трактирщика — крепких парней, привыкших таскать бочки, — рыцарей переправили наверх. В каморке пахло лавандой и пылью. Когда приятелей устроили на лавках, Карло вручил владельцу ещё один гульден, запер дверь и, устроившись в жёстком кресле, мгновенно провалился в сон.

Проснулся шут от первого луча солнца. В воздухе танцевали пылинки, а товарищи всё ещё пребывали в тяжёлом забытьи. Карло распахнул окно, впуская прохладу и запахи просыпающегося города: дым кузниц и терпкий дух навоза.

— Барон нас прибьёт, — проворчал он под нос.

Растолкав друзей, Карло объявил, что время на исходе.

— Голова... словно в неё забили десяток гвоздей, — простонал Фридрих, ощупывая виски.

— Не стоило смешивать эль с тронским, милорд, — философски заметил Малыш Коган. Несмотря на бурную ночь, он выглядел на редкость бодрым.

Вчетвером они покинули таверну. Спустя полчаса всадники уже скакали к воротам замка, чьи серые башни сурово высились на фоне розовеющего неба. Заскрежетали цепи, тяжёлый подъёмный мост опустился, открывая путь в цитадель. Стоило им въехать во двор, как Карло мгновенно растворился в тенях переходов.

Майнхард, едва держась в седле, добрался до своих покоев. Он лишь успел стянуть сапоги и рухнуть на кровать, как сознание его погасло. Проснулся он уже днём, когда чья-то рука бесцеремонно тряхнула его за плечо. Над ним стоял Карло.

Над замком Бранденброк занимался серый, промозглый рассвет. Тяжелые туманные космы цеплялись за зубцы донжона, а в воздухе явственно пахло сырой землей и конским потом — верный признак того, что город готовится к предстоящему турниру. Шут Карло, стараясь не звенеть бубенцами на своем поношенном колпаке, проскользнул через внутренний двор, где кузнецы уже вовсю ладили доспехи, осыпая брусчатку снопами искр. Он юркнул в узкую, едва заметную расщелину в кладке — потайную дверь, скрытую за густым плющом, которая вела прямиком в личные покои барона.

Внутри пахло старой кожей, воском и горькими травами. Свет факелов, догорающих в бронзовых кольцах, дрожал на тяжелых гобеленах, изображающих великие битвы прошлого. Карло чувствовал, как внутри всё сжимается: сегодня он явно переступил черту.

Поднявшись по винтовой лестнице в верхние палаты, он нос к носу столкнулся с магистром Дудником. Тот, в своих вечно пыльных от книжной муки одеждах, казался воплощением самого гнева. Рядом, у массивного дубового стола, заваленного свитками, возвышался святой отец Варфоломей.

— Тебе что господин барон поручил, шут? — вскричал Дудник, и его голос эхом отразился от высоких сводов зала. — Ты должен был мальца премудростям обучать, чтобы он вновь не опозорился в глазах знати, что со дня на день должна приехать в наши края! А ты его — пиво да вино жрать!

— Да я что, — промямлил Карло, вжимая голову в плечи и рассматривая узоры на выцветшем ковре, — это всё Зигфрид и его брат. Это они надоумили нас в таверну отправиться…

— Нечего валить с больной головы на здоровую, — произнес подошедший к ним священник, потирая массивный крест на груди. — Да и ты, магистр, хорош, мог бы и дать нашему шуту какое-нибудь зелье, чтобы мальчонка пил да не хмелел…

— Было бы такое зелье, — вздохнул Дудник, поправляя очки на переносице, — да оно получше всякого философского камня будет.

— Что верно, то верно, — согласился священник, внимательно вглядываясь в бледное лицо шута. — Ну, ты-то что в оправдание скажешь?

Карло гневно посмотрел сначала на монаха, затем на магистра. Тени от пламени плясали на их лицах, делая их похожими на суровых судей.

— Нечего мне перед вами оправдываться. Если бы не вы, не лежал бы господин бар…

— Подойди, Карло, — раздался слабый, хриплый голос из глубины алькова.

Шут медленно подошел к постели, над которой нависал тяжелый балдахин из темного бархата. Барон Генрих фон Бранденброк выглядел тенью самого себя, но в глазах всё еще горел прежний огонь. Карло наклонился к самому его уху и зашептал, ловя каждое прерывистое дыхание старика. Впервые за несколько дней изможденное лицо барона тронула слабая улыбка.

— Так, говоришь, всё по-нашему идет? — спросил он уже более твердым голосом. В этот миг в нем проснулся прежний полководец. Если бы кто-то вошел в зал сейчас, он никогда бы не поверил, что этот человек находится на пороге вечности.

— Всё так, господин барон. Богом клянусь, он с неё глаз не сводит. Виконт так удачно всё подстроил.

— Лонже тоже молодец, — проговорил Генрих, судорожно сжав пальцами край одеяла, — да вот только вам нужно ещё одну штуку провернуть. — Он бросил подозрительный взгляд на священника и магистра, стоявших поодаль. — Ты наклонись, я тебе на ушко скажу, а то эти…

Карло придвинулся еще ближе, и барон быстро, горячо зашептал ему наставления, от которых у шута приподнялись брови.

— И ещё, — добавил фон Бранденброк, — ты уж его не спаивай, а то знаю я тебя.

Шут невольно улыбнулся, и перед его глазами на миг всплыли картины прошлого: огромный стол, заставленный кубками, треск дров в камине и долгие ночи, когда они с Генрихом пили вдвоем, закусывая свежей дичью, которую приносил главный ловчий.

— Ступай. Поспи, а потом опять начинай обучать, да братьям скажи, чтобы не озорничали. Я бы и сам сказал, да сил нет.

Пятясь и низко кланяясь, шут покинул комнату, чувствуя на себе тяжелые взгляды магистра и клирика.

— Вставайте, барон, — Карло немилосердно теребил молодого Майнхарда за плечо. В комнату юноши уже ворвался яркий утренний свет, обнажая беспорядок: брошенный на пол колет, опрокинутый стул и пустой кувшин. — Вас ждут святой отец Варфоломей и магистр Дудник.

— А может, ну их… — простонал Майнхард, хватаясь за раскалывающуюся голову. — Как же болит…

Шут, предусмотрительно прихвативший с собой тяжелую оловянную кружку, протянул её юноше. От жидкости исходил резкий, хвойный аромат. Барон вопрошающе взглянул на него сквозь прищуренные веки.

— Выпейте. Как рукой снимет.

— Лекарство от магистра?

— Нет. От меня. Пейте, не бойтесь, уж хуже точно не будет.

Майнхард сделал глоток, скривился и зажмурился так сильно, что на лбу проступили вены. Напиток был терпким и тошнотворно горьким, но спустя минуту туман в голове начал рассеиваться, а пульсирующая боль в висках стихла.

— Так может, ну их? — проговорил он уже бодрее, возвращая шуту кружку.

— Кого их? — не понял Карло, собирая разбросанные вещи.

— Да магистра с монахом.

— Как это — «ну их»! — рассердился шут, всплеснув руками. — Они обидятся и займутся своими делами.

— Вот и пусть.

— Как это — пусть? Опять займутся поиском своего философского камня в подвалах, а там и просмотрят какого-нибудь колдуна или лазутчика. А тебе, господин барон, еще на турнире сражаться. Честь рода на острие твоего копья!

Майнхард жалостно посмотрел на Карло, надеясь на сочувствие, но тот был непоколебим.

— Чем быстрее начнем, тем скорее закончим, — отрезал шут, подталкивая юношу к выходу.

Они молча миновали гулкие коридоры, украшенные оленьими рогами и щитами с гербом Бранденброков, и вскоре оказались у массивных дверей трапезной. Почти минуту Майнхард стоял перед ними, не решаясь взяться за железное кольцо, пока Карло не сделал это за него. Короткий толчок в спину — и молодой барон ввалился в зал, едва удержав равновесие на скользком плиточном полу.

Следом скользнул шут, незаметно приложив палец к губам, давая знак пареньку помалкивать. В трапезной было прохладно, несмотря на огонь в очаге. Отец Варфоломей, уже успевший обложиться тарелками, оторвался от сочной кроличьей тушки. Вытерев жирные пальцы о рясу, он первым нарушил тишину, и его голос прозвучал как начало судебного заседания.

— А мы вас заждались, господин барон, — святой отец Варфоломей, не отрываясь от сочного куска дичи, указал ножом на пустующее кресло. — Извините нас с магистром, что приступили без церемоний, но желудок — орган нетерпеливый, а сидеть голодными в ожидании вашего величественного появления стало просто невыносимо.

— Да, да, истинная правда, — пробормотал магистр Дудник, чей серый плащ казался еще более пыльным в утренних сумерках.

— А вы, сын мой, — священник наконец поднял глаза, и в его взгляде блеснула лукавая искорка, — судя по всему, провели вечер и ночь в весьма изнурительных трудах. Вид у вас такой помятый, будто вас всю ночь дубасили тренировочными мечами. Неужели голова после ночных возлияний решила устроить вам собственный турнир?

— Теперь уже нет, — буркнул Фридрих фон Майнхард, опускаясь на тяжелый дубовый стул, который жалобно скрипнул под его весом. — Шут помог…

— Вот оно что, — магистр многозначительно вскинул брови. — Так, значит, наш Карло. Неужели вы нашли чудодейственное средство, молодой человек?

— От похмелья? — фон Майнхард криво усмехнулся, глядя на запотевший кувшин. — В моем мире его знает каждый встречный, искать не пришлось.

Магистр лишь хмыкнул и потянулся к тарелке с хрустящими огурцами.

— Если вам будет угодно, магистр, я мог бы поделиться одним из рецептов, — вставил Карло, сидевший на самом краю скамьи. Его яркий костюм выглядел вызывающим пятном на фоне серых стен.

— А их что, много? — удивился Дудник.

— Достаточно, чтобы протрезвить целую армию. Кстати, господа, — шут заговорщицки понизил голос, — в таверне нам встретился виконт Лонже.

Монах и магистр обменялись быстрым, тяжелым взглядом. В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском дров в камине.

— И что же поведал вам виконт? — спросил Дудник, сделав знак Карло удалиться. Шут, впрочем, лишь отодвинулся в тень колонны.

— Он сообщил, что поединков между мной, им, графом Лазвоком и герцогом фон Штоком в начале турнира не будет, — ответил барон, решив наконец взяться за нож.

— И это мудро, — кивнул магистр, потирая сухие ладони. — Твой дядюшка, устанавливая правила, всегда ценил зрелищность. Он не желает, чтобы фавориты выбивали друг друга в первый же день на глазах у черни. Шестнадцать участников разделены на четыре группы. Из каждой выходят двое лучших, и только тогда начинаются настоящие схватки на выбывание. Это гарантирует, что в финале сойдутся достойнейшие.

— И дядя искренне верит, что я окажусь среди них? Среди этих «достойнейших»? — Майнхард почувствовал, как к горлу подкатывает раздражение.

— Разумеется, — мягко проговорил монах, пригубив вино. — Иначе ты не сдержишь слово, данное у его смертного одра.

Этот довод ударил больнее любого меча. Майнхард лишь тяжело вздохнул, глядя в свою тарелку. Варфоломей не унимался:

— Напоминаю вам, барон: честь рыцаря зиждется на его слове. Тем более на том, что было шепотом сказано умирающему.

Барон опустил глаза. Ему стало не по себе. Теперь придется лезть из кожи вон, тренироваться до кровавых мозолей, лишь бы не ударить в грязь лицом перед призраками прошлого. Он посмотрел на своих спутников: магистру и священнику-то хорошо — один будет бормотать молитвы, другой — следить, чтобы заезжие колдуны не подмешали магии в сталь. Главное, чтобы они вдвоем не ударились в алхимию и не начали искать философский камень прямо в замковом подвале. Его взгляд упал на Карло — тот уже незаметно вернулся к столу и что-то сосредоточенно жевал. «Беззаботный малый, — подумал Фридрих. — Даже если миссия провалится, шут останется шутом». Впрочем, барон уже решил: после обеда он заставит Карло снова разложить карты. Нужно знать больше о тех тринадцати бойцах, что остались за рамками их утреннего разговора.

— А еще, — добавил Дудник, внимательно разглядывая Майнхарда поверх кубка, — есть одно правило... Если на финальном этапе один из бойцов откажется от схватки, то тогда...

Магистр выдержал театральную паузу. Все в трапезной замерли. Даже шут перестал жевать.

— Что тогда? — с надеждой спросил Майнхард. В его голове промелькнула мысль о технической победе, но ухмылка на лице мага быстро развеяла эти иллюзии.

— Тогда любой из присутствующих, независимо от знатности рода, даже тот, кто не участвовал в турнире, имеет право бросить вызов оставшемуся поединщику.

— А как же отбор?! — возмутился Фридрих, едва не перевернув кубок. — Это же форменный хаос!

— Претензии к твоему дяде, мальчик. Эти правила — его наследие. И я сомневаюсь, что барон фон Бронденброк захочет менять их перед лицом вечности. Репутация — вещь хрупкая, а в нашем мире...

— Но он же при смерти! Какая к черту репутация?!

— Хочешь, чтобы над ним насмехались даже в склепе? — холодно спросил Дудник.

Снова удар ниже пояса. Майнхард замолчал, чувствуя, как стены замка словно сжимаются вокруг него. Дальнейший обед прошел в угрюмом молчании. Барон сосредоточился на жареной крольчатине, святой отец — на редком красном вине из фамильных погребов, а магистр методично уничтожал овощи. Первым поднялся Варфоломей. Он поправил рясу и посмотрел на притихшего шута.

— А не пора ли вам на воздух, дети мои? Плоть напитана, пришло время укрепить дух и мышцы.

Шут мгновенно скользнул к выходу, словно тень. Майнхард недовольно отбросил обглоданную косточку, поднялся и, не оборачиваясь, направился к себе — туда, где ждали доспехи и тяжесть предстоящей судьбы.

— А мы вас заждались, господин барон. — Святой отец Варфоломей, не отрываясь от сочного куска дичи, указал ножом на пустующее кресло. — Извините нас с магистром за пренебрежение этикетом, но желудок — орган нетерпеливый, а дожидаться вашего величественного появления натощак стало попросту невыносимо.

— Истинная правда, — пробормотал магистр Дудник. Его серый плащ в тусклых лучах зари казался ещё более запылённым.

— А вы, сын мой... — Священник наконец поднял взор, и в его глазах блеснула лукавая искорка. — Судя по всему, провели ночь в весьма изнурительных трудах. Вид у вас такой помятый, будто до рассвета вас охаживали тренировочными мечами. Неужели голова после вчерашних возлияний решила устроить вам собственный турнир?

— Теперь уже нет, — буркнул Фридрих фон Майнхард, опускаясь на массивный дубовый стул, жалобно скрипнувший под его весом. — Шут выручил…

— Вот оно что. — Магистр многозначительно вскинул брови. — Стало быть, наш Карло. Неужели вы отыскали чудодейственное снадобье, молодой человек?

— От похмелья? — Фон Майнхард криво усмехнулся, глядя на запотевший кувшин. — В моих краях его знает каждый встречный, искать не пришлось.

Магистр лишь хмыкнул и потянулся за хрустящим огурцом.

— Если будет угодно, я мог бы поделиться парой рецептов, — вставил Карло, примостившийся на самом краю скамьи. Его пестрый наряд выглядел вызывающим пятном на фоне суровых серых камней.

— А их что, много? — удивился Дудник.

— Достаточно, чтобы протрезвить целую армию. Кстати, господа, — шут заговорщицки понизил голос, — в таверне нам встретился виконт Лонже.

Монах и магистр обменялись быстрыми, тяжелыми взглядами. В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь сухим треском дров в камине.

— И что же поведал вам виконт? — спросил Дудник, жестом велев Карло удалиться. Шут, впрочем, лишь беззвучно скользнул в тень колонны.

— Он сообщил, что на первом этапе встреч между мной, ним, графом Лазвоком и герцогом фон Штоком не предвидится, — ответил барон, решив наконец взяться за нож.

— И это мудро. — Магистр одобрительно кивнул. — Твой дядюшка всегда ценил зрелищность. Он не желает, чтобы фавориты выбивали друг друга в первый же день на потеху черни. Шестнадцать участников разделены на четыре группы. Из каждой выходят двое лучших, и только тогда начнутся настоящие схватки на выбывание. Это гарантия того, что в финале сойдутся достойнейшие.

— И дядя искренне верит, что я окажусь среди них? — Майнхард почувствовал, как к горлу подкатывает раздражение.

— Разумеется, — мягко проговорил монах, пригубив вино. — Иначе ты не сдержишь слово, данное у его смертного одра.

Этот довод ударил больнее любого меча. Барон лишь тяжело вздохнул, уткнувшись в тарелку. Варфоломей не унимался:

— Напоминаю: честь рыцаря зиждется на его слове. Тем более на том, что было шёпотом сказано умирающему.

Фридрих опустил глаза. Ему стало не по себе. Теперь придётся выкладываться на износ, тренироваться до кровавых мозолей, лишь бы не посрамить фамильное имя перед призраками прошлого. Он посмотрел на своих спутников: магистру и священнику-то легко — один будет бормотать молитвы, другой — следить, чтобы заезжие колдуны не подмешали магию в сталь. Главное, чтобы они вдвоём не ударились в алхимию и не начали искать философский камень прямо в замковом подвале. Его взгляд упал на Карло — тот уже незаметно вернулся к столу и что-то сосредоточенно жевал. «Легкомысленный малый, — подумал Фридрих. — Даже если миссия провалится, шут останется шутом». Впрочем, барон уже решил: после обеда он заставит Карло снова разложить карты. Нужно знать больше о тех тринадцати бойцах, что остались за рамками их утреннего разговора.

— А ещё, — добавил Дудник, внимательно разглядывая Майнхарда поверх кубка, — есть одно правило... Если на финальном этапе один из бойцов откажется от схватки, то...

Магистр выдержал театральную паузу. Все в трапезной замерли.

— Что тогда? — с надеждой спросил Фридрих. В его голове промелькнула мысль о технической победе, но ухмылка на лице мага быстро развеяла эти иллюзии.

— Тогда любой из присутствующих, независимо от знатности рода, даже тот, кто не участвовал в турнире, имеет право бросить вызов оставшемуся поединщику.

— А как же отбор?! — возмутился барон, едва не перевернув кубок. — Это же форменный хаос!

— Претензии к твоему дяде, мальчик. Эти правила — его наследие. И я сомневаюсь, что барон фон Бронденброк захочет менять их на пороге вечности. Репутация — вещь хрупкая, а в нашем мире...

— Но он же при смерти! Какая к чёрту репутация?!

— Хочешь, чтобы над ним насмехались даже в склепе? — холодно отрезал Дудник.

Снова удар ниже пояса. Майнхард замолчал, чувствуя, как стены замка словно сжимаются вокруг него. Дальнейшая трапеза прошла в угрюмом молчании. Барон сосредоточился на жареной крольчатине, святой отец — на редком вине из фамильных погребов, а магистр методично уничтожал овощи. Первым поднялся Варфоломей. Он поправил рясу и посмотрел на притихшего шута.

— А не пора ли вам на воздух, дети мои? Плоть напитана, пришло время укрепить дух и мышцы.

Карло мгновенно скользнул к выходу. Майнхард недовольно отбросил обглоданную кость, поднялся и, не оборачиваясь, направился к себе — туда, где ждали доспехи и тяжесть предстоящей судьбы.

У тяжёлых дубовых дверей покоев, прислонившись к холодной каменной кладке, покрытой пятнами векового мха, замер шут Карло. Его пёстрый наряд ярким пятном выделялся на фоне серых стен из песчаника, а крошечные бубенцы на колпаке лениво звякнули, когда он повернул голову на скрип петель.

— Ну что, милорд, отправимся на тренировочную площадку? — осведомился он, задорно подмигнув.

Не дожидаясь ответа Фридриха, Карло выпрямился и добавил заговорщицким шёпотом:

— Там сейчас сам виконт Лонже изволит разминаться. Уникальный шанс увидеть, как этот павлин машет железкой, пока он не замечает посторонних глаз.

— Так ведь его в моей группе не будет, — отозвался молодой барон Майнхард. Он устало потёр переносицу, предчувствуя изматывающий день. Махнув рукой, Фридрих хотел было вернуться в комнату за забытыми перчатками, но шут ловко, по-кошачьи, преградил ему дорогу, выставив вперёд жезл с резной головой.

— А если жребий окажется капризным? Если на втором этапе судьба сведёт тебя именно с ним? Врага нужно знать по длине его тени, господин.

Майнхард замер, задумчиво почесав затылок. До его слуха доносился отдалённый гул лагеря за стенами цитадели: ржание коней и перестук молотов — турнир уже дышал в затылок.

— Может, ты и прав, — пробормотал он. — Впрочем, снаряжение мне всё равно понадобится. Негоже наблюдать за соперником с пустыми руками.

— Само собой, возьмём. — Шут расплылся в улыбке и освободил проход с шутливым поклоном.

Фридрих бросил мимолётный взгляд на тяжёлую дверь спальни, где на столе остались недоеденный завтрак и кувшин вина, после чего решительно направился к винтовой лестнице.

На улице воздух был пропитан густыми запахами жареного мяса, конского пота и влажной земли. У приземистой каменной каморки, служившей оружейной, их уже поджидал Зигфрид. Старый вояка, чьё лицо было исчерчено шрамами, точно древняя карта, нетерпеливо топтался на месте, сминая в кулаке кожаный ремень. Завидев Майнхарда, он оборвал очередное ругательство в адрес запертой двери и попытался изобразить подобие приветливой улыбки. Вышло криво — шрам на щеке слишком сильно стягивал кожу.

— Малыш Коган велел тебе, барон, немедля доставить на площадку всё «железо», — прохрипел он, вытирая пот со лба.

— А где сам Коган? — полюбопытствовал Карло, заглядывая за спину здоровяка.

— Он уже там, размечает поле. Будет ждать вас на месте. Так что хватайте доспехи, да поживее! Малыш настаивает, чтобы ты, барон, своими глазами увидел, на что способен виконт Лонже в седле.

— Какое именно снаряжение брать? — уточнил Майнхард, оглядывая массивную дверь.

Ответ Зигфрида был сух:

— Всё! От подшлемника до шпор. Сам, ясное дело, не тащи — заставь своего оболтуса-оруженосца поработать.

— Придётся звать Густава, — вздохнул Фридрих. Он нахмурился, осознав, что не видел своего ленивого помощника со вчерашнего пира. — Кстати, вы его не встречали?

Зигфрид лишь неопределённо развёл ручищами, а шут, картинно приложив руку к груди, прошептал:

— Понятия не имею, господин. Я от тебя всё утро не отходил, как привязанный.

С этими словами Карло толкнул дверь каморки. Внутри пахло маслом, старой кожей и пылью. В полумраке, среди стоек для копий и ларей, на груде кольчужного лома лежал Густав. Накрывшись промасленной мешковиной, он мирно посапывал, соревноуясь в громкости с кузнечными мехами снаружи. Почти все части доспехов барона, разложенные на верстаке, сияли в лучах света — парень явно трудился полночи, прежде чем рухнуть без сил.

Неожиданно оруженосец заворочался и задел ногой «жабью голову» — тяжёлый турнирный шлем. Стальная махина с грохотом покатилась по каменному полу, высекая искры. Густав подскочил как ошпаренный, дико озираясь. Увидев хозяина, он вмиг растерял остатки сна и вытянулся в струнку.

— Я только на минуточку прилёг, милорд... глаза сами закрылись... — затараторил он, пытаясь пригладить всклокоченные волосы.

— Ладно тебе. — Майнхард не смог сдержать улыбки, видя рвение парня. — Собирай снаряжение. Мы едем на тренировочную поляну.

— Всё сразу, милорд? — Густав с опаской покосился на гору стали.

— Именно всё. И поспеши. Виконт Лонже не из тех, кто любит ждать.

Глава 2. Виконт Лонже (продолжение)

Виконт пробудился под хриплые возгласы первых петухов, когда предрассветное небо над крышами постоялого двора лишь начало окрашиваться в холодные сиреневые тона. Сквозь узкое окно таверны «Три карася» тянуло речной сыростью и густым духом свежескошенной травы. Бернард Лонже, щурясь от резкого света масляной лампы, замер у мутного пузырчатого стекла. В утреннем тумане таяли силуэты: на самой заре постоялый двор покидали шут, молодой барон и их свита. Кони ступали бесшумно, едва задевая подковами влажную, не успевшую просохнуть землю. Спустившись в общий зал, где под низкими дубовыми балками ещё стлался сизый дым от прогоревшего очага, Лонже приступил к трапезе. Он понимал: грядущая тренировка потребует предельного напряжения сил, а на пустой желудок упражняется лишь глупец. Когда хозяин таверны, отдуваясь и вытирая ладони о засаленный передник, подал на массивном блюде целого поросёнка с золотистой, лопающейся от жара корочкой, виконт довольно потёр руки. Аромат чеснока и пряных трав мгновенно заполнил просторный зал. Бернард с аппетитом принялся за еду, запивая сочное мясо глотком холодной воды. Спустя час, когда солнце окончательно рассеяло туман, Лонже покинул гостеприимный кров. Путь к тренировочному полю лежал через пологий холм, с вершины которого открывался вид на раскинувшийся в долине лагерь — сотни пёстрых шатров, над которыми лениво колыхались знамёна знатных домов. Оруженосец виконта, юный Морис, едва поспевал за господином. Мальчишка забавно подпрыгивал в седле приземистой лошадки, почти скрывшейся под грудой начищенных до зеркального блеска доспехов: нагрудника, поножей и тяжёлого турнирного шлема. Лонже уже был в разгаре тренировки, когда на поле прибыли Фридрих фон Майнхард, шут Карло и Густав. Воздух содрогался от глухих ударов и ржания коней. Виконт на мгновение прервался, откинув забрало и смахнув пот со лба. Приветствовав прибывших коротким кивком, он развернул скакуна к квинтену — тренировочному манекену на вертушке. Как подметил Фридрих, наблюдавший за ним из тени могучего дуба, Лонже владел оружием мастерски. Ему удавалось сохранять идеальную посадку даже тогда, когда после неудачного выпада он получал коварный удар тяжёлым мешком с песком по спине. Завершив упражнения на устойчивость, Бернард переключился на кольца, стремясь на полном скаку подцепить остриём копья крохотную серебристую мишень. Впрочем, за этим барон и шут уже не следили. Устроившись на расстеленном прямо на траве шерстяном плаще Густава, Карло вновь разложил перед Фридрихом свои карты. Искусно прорисованные миниатюры казались живыми в лучах полуденного солнца. В тот миг, когда виконт во второй раз заходил на кольцо, шут ловко вытянул карту из колоды. Он внимательно всмотрелся в неё, проверяя догадку, и лишь затем показал барону. — Начнём с уже упоминавшегося сегодня герцога фон Штока, — нараспев проговорил Карло. На плотном пергаменте блеснуло изображение рыцаря в монументальных медных доспехах, отливающих багрянцем. — Он одинаково хорош и в конном, и в пешем бою. Майнхард принялся изучать нарисованный на карте щит. На серебристом поле, как он и ожидал, красовался герб: чёрный орёл, в яростном броске терзающий изумрудную змею. — У него лишь один изъян — невнимательность, — добавил шут, понизив голос. — Порой он отвлекается на солнечный блик или пролетающую птицу, пропуская удар. Но случается это крайне редко. Именно поэтому его и считают лучшим поединщиком всех западных земель.

Виконт пробудился под хриплые возгласы первых петухов, когда предрассветное небо над крышами постоялого двора лишь начало окрашиваться в холодные сиреневые тона. Сквозь узкое окно таверны «Три карася» тянуло речной сыростью и густым духом свежескошенной травы. Бернард Лонже, щурясь от резкого света масляной лампы, замер у мутного пузырчатого стекла. В утреннем тумане таяли силуэты: на самой заре постоялый двор покидали шут, молодой барон и их свита. Кони ступали бесшумно, едва задевая подковами влажную, не успевшую просохнуть землю.Спустившись в общий зал, где под низкими дубовыми балками ещё стлался сизый дым от прогоревшего очага, Лонже приступил к трапезе. Он понимал: грядущая тренировка потребует предельного напряжения сил, а на пустой желудок упражняется лишь глупец. Когда хозяин таверны, отдуваясь и вытирая ладони о засаленный передник, подал на массивном блюде целого поросёнка с золотистой, лопающейся от жара корочкой, виконт довольно потёр руки. Аромат чеснока и пряных трав мгновенно заполнил просторный зал. Бернард с аппетитом принялся за еду, запивая сочное мясо глотком холодной воды.

Спустя час, когда солнце окончательно рассеяло туман, Лонже покинул гостеприимный кров. Путь к тренировочному полю лежал через пологий холм, с вершины которого открывался вид на раскинувшийся в долине лагерь — сотни пёстрых шатров, над которыми лениво колыхались знамёна знатных домов. Оруженосец виконта, юный Морис, едва поспевал за господином. Мальчишка забавно подпрыгивал в седле приземистой лошадки, почти скрывшейся под грудой начищенных до зеркального блеска доспехов: нагрудника, поножей и тяжёлого турнирного шлема.

Лонже уже был в разгаре тренировки, когда на поле прибыли Фридрих фон Майнхард, шут Карло и Густав. Воздух содрогался от глухих ударов и ржания коней. Виконт на мгновение прервался, откинув забрало и смахнув пот со лба. Приветствовав прибывших коротким кивком, он развернул скакуна к квинтену — тренировочному манекену на вертушке. Как подметил Фридрих, наблюдавший за ним из тени могучего дуба, Лонже владел оружием мастерски. Ему удавалось сохранять идеальную посадку даже тогда, когда после неудачного выпада он получал коварный удар тяжёлым мешком с песком по спине.

Завершив упражнения на устойчивость, Бернард переключился на кольца, стремясь на полном скаку подцепить остриём копья крохотную серебристую мишень.

Впрочем, за этим барон и шут уже не следили. Устроившись на расстеленном прямо на траве шерстяном плаще Густава, Карло вновь разложил перед Фридрихом свои карты. Искусно прорисованные миниатюры казались живыми в лучах полуденного солнца. В тот миг, когда виконт во второй раз заходил на кольцо, шут ловко вытянул карту из колоды. Он внимательно всмотрелся в неё, проверяя догадку, и лишь затем показал барону.

— Начнём с уже упоминавшегося сегодня герцога фон Штока, — нараспев проговорил Карло. На плотном пергаменте блеснуло изображение рыцаря в монументальных медных доспехах, отливающих багрянцем. — Он одинаково хорош и в конном, и в пешем бою.

Майнхард принялся изучать нарисованный на карте щит. На серебристом поле, как он и ожидал, красовался герб: чёрный орёл, в яростном броске терзающий изумрудную змею.

— У него лишь один изъян — невнимательность, — добавил шут, понизив голос. — Порой он отвлекается на солнечный блик или пролетающую птицу, пропуская удар. Но случается это крайне редко. Именно поэтому его и считают лучшим поединщиком всех западных земель.

Шут Карло, чьи тонкие пальцы в потрёпанных перчатках порхали с ловкостью опытного фокусника, вернул карту в колоду. Тасовка отозвалась сухим шелестом, похожим на шорох змеи в палой листве. Зажмурившись на мгновение, он наугад вытянул следующую карту и протянул её Майнхарду. На потемневшем от времени пергаменте проступил образ рыцаря. Его доспехи, покрытые густой охрой, отливали нездоровой желтизной, будто были вылеплены из сырой запёкшейся глины.

— Младший сын покойного милорда Контри. Бенедикт, если память мне не изменяет. Не скажу, что он великий мастер меча, но слово «трусость» ему неведомо, — вкрадчиво произнёс Карло, внимательно следя за лицом собеседника.

Воин на рисунке казался исполином: могучие плечи, широкая грудь и окладистая борода, видневшаяся из-под забрала. В одной руке он сжимал тяжеловесную гранёную палицу, в другой — круглый щит. На его червлёном поле, покрытом сеткой трещин, хищно сверкал золотой полумесяц.

— Он берёт своё грубой силой, — поучительно добавил шут. — В седле сидит крепко, точно вековой пень, но в манёврах донельзя тяжёл. Против него есть лишь один приём: уклоняйтесь и бейте без промедления. Второго шанса этот громила не даст — втопчет в песок ристалища.

Внезапно Карло умолк. В ближайших зарослях орешника сухо хрустнула ветка. Из тени на залитую светом поляну вышли дамы. Графиня Бейлин в платье из тяжёлого изумрудного бархата плавно ступала по траве, пока её спутница, едва подавляя смешок, что-то горячо шептала ей на ухо.

— В этот раз, — едва слышно произнёс Карло, не шевеля губами, — они пришли смотреть не на вас, милорд. Их взгляды ищут иную цель... — Он коротким кивком указал в сторону шатров виконта Лонже.

Внутри Майнхарда что-то оборвалось. Едкая горечь, подобная вспышке расплавленного свинца, мгновенно затопила сознание. Захотелось вскочить, разорвать тишину гневным криком, броситься к виконту и разить врага до тех пор, пока клинок не затупится о кость. Его ладонь сама собой легла на исцарапанную рукоять меча.

Заметив этот жест, шут сокрушённо качнул головой.

— Э, друг мой, да вы, никак, влюблены.

— Я?! — Голос рыцаря сорвался на хриплый вскрик.

— Именно, — подтвердил Карло, осторожно накрыв запястье Майнхарда своей рукой. — Только тише, не то вас примут за безумца из приюта Святого Антония. Ревность в вас так и кипит. Попридержите коней, милорд, неровен час натворите бед. Убить его — дело нехитрое, но впечатление на прекрасных дам вы произведёте самое жалкое. Уж лучше вернёмся к делу.

Шут снова сделал неуловимый пас, и на плащ легла шестая карта — рубашкой вверх.

— Переверни её. Что видишь?

Майнхард коснулся холодного пергамента.

— Рыцарь в сияющих латах, — выдохнул он, пытаясь унять дрожь в голосе. — Поверх стали — синий плащ с серебряным шитьём. Щит ослепительно-белый с лазурью.

— Я не сомневался, что вытяну именно её, — криво усмехнулся шут. — Которая она по счёту?

— Шестая.

— Значит, осталось восемь. До первого зова труб я успею рассказать тебе о каждом, кто дерзнёт преградить тебе путь на этом турнире.

Солнце стояло в зените, нещадно высушивая утоптанную землю турнирного поля. Воздух, пропитанный запахом конского пота, пыли и нагретого металла, дрожал над ристалищем. Барон Фридрих фон Майнхард небрежно бросил карту на выцветший от времени шерстяной плащ, расстеленный прямо на траве. На ярком рисунке замер рыцарь в золочёных доспехах, но внимание Фридриха было приковано к шуту.

Карло, чей пёстрый наряд казался неуместно ярким пятном на фоне суровых военных приготовлений, прищурился, изучая карту.

— Барон де Жале. Как поединщик он, прямо скажем, зрелище печальное. — Голос шута звучал сухо, перекрывая отдалённый стук молотов по наковальням. — Ни одного выигранного турнира, ни одной славной победы. Форменный неудачник, чей герб стоило бы украсить перевёрнутой подковой. В седле он держится так, словно под ним не боевой дестриэ, а скользкое полено, а пеших боёв и вовсе избегает. Но если уж доведётся взяться за оружие, то, подражая милорду Контри, он хватает палицу. Вот только удару его не хватает веса — рука дрожит. Впрочем... — Карло замолчал, крутя в пальцах сухую травинку. — Это было в прошлом году. Год — срок немалый для того, кто жаждет реванша. Никогда не недооценивай того, кому нечего терять, Фридрих.

Шут умолк, и Фридрих невольно перевёл взгляд на поле. Там, среди клубов пыли, виконт Лонже в очередной раз заходил на квинтейн. Деревянное чучело, скрипя несмазанными суставами, вращалось после каждого удара, но Лонже раз за разом допускал одну и ту же ошибку. Он спешил. Его движения были резкими, нервными, лишёнными той тягучей уверенности, которая отличает мастера.

Фридрих заметил причину этой суеты на краю поля: под сенью полотняного навеса, украшенного лентами, расположились графиня и её спутницы. Их яркие шёлковые платья казались экзотическими цветами в этом царстве стали. Видимо, кокетливый смех и взгляды прекрасных дам занимали мысли виконта куда больше, чем правильный хват копья или равновесие в стременах.

Резкий щелчок пальцев прямо перед носом заставил Фридриха вздрогнуть. Он поднял глаза на Карло, который смотрел на него с лукавой усмешкой.

— Мой друг, — пропел шут, склонив голову набок, так что бубенцы на его колпаке едва слышно звякнули, — вы явно витаете в облаках, а не на турнирном поле. О чём задумались?

— Да нет, просто... наблюдал, — неопределённо отозвался фон Майнхард.

— Если вам так не терпится скрестить мечи с виконтом, то спешу обрадовать: ваше желание исполнится быстрее, чем вы успеете проголодаться. Лонже идёт сюда.

Фридрих обернулся. Виконт уже соскочил с коня, бросив поводья подбежавшему слуге, и скрылся в тени своего шатра — высокого, расшитого синими лилиями, который заботливо установил Морис.

— Он переодевается, — пояснил Карло, — готовится к пешему бою.

— Откуда такая уверенность?

— Всё просто, милорд. С конными упражнениями на сегодня покончено. А поскольку других «спарринг-партнёров» его уровня поблизости не наблюдается, он непременно явится к нам, чтобы сорвать на ком-то досаду за свои промахи.

— А может, стоит дождаться Зигфрида или хотя бы Малыша Когана? — шёпотом спросил Фридрих, чувствуя, как внутри неприятно ёкнуло.

— Неужели вы испугались, милорд? — Карло мгновенно переменился в лице, его голос стал холодным и официальным. — Где же та удаль, что кипела в вас ещё мгновение назад? Ведь это вы, а не я, то и дело хватались за рукоять меча, проверяя, легко ли он выходит из ножен.

Майнхард не нашёлся, что ответить. Шут был прав: отступать было некуда и поздно. К ним, облачённый в кольчугу и стёганый поддоспешник, уже направлялся Лонже. Тяжёлые сапоги глубоко вминали сухую траву.

— Я вызываю вас, милорд, на тренировочный бой! — зычно прокричал виконт, остановившись в десяти шагах.

— Я принимаю вызов, — стараясь придать голосу твёрдости, ответил Фридрих. — Но мне нужно время, чтобы облачиться.

— Постойте, господа, постойте! — Карло всплеснул руками, изображая крайнюю степень отчаяния. — У вас же нет ни судей, ни распорядителей! Это же форменное безобразие!

— Я полагаю, тебя одного, Карло, хватит, чтобы разнять нас, если учебная схватка превратится в настоящую резню, — усмехнулся Лонже, обернувшись к своему оруженосцу. — А если эмоции возьмут верх над разумом, мой Морис и Густав нам помогут. Верно я говорю, Морис?

Оруженосец виконта, по габаритам напоминавший небольшую крепостную башню, молча кивнул. В его огромных ладонях покоились две увесистые дубины из морёного дуба, обитые кожей. Одну из них он с глухим стуком передал Густаву, оруженосцу барона.

— Вот видите, дорогой шут, всё предусмотрено, — продолжил Лонже, поправляя перчатки. — Кстати, ваш сеньор вообще в курсе тех малых правил, что приняты в кругу благородных рыцарей во время схватки?

Карло лишь удручённо покачал головой.

— Что за люди! — возмутился виконт, воздев руки к небу. — Бросают юношу в пекло, на схватки с лучшими воинами королевства, и при этом не удосуживаются объяснить ни правил, ни схемы турнира, ни даже основ рыцарского кодекса!

— Ну, схему турнира я в общих чертах знаю, — подал голос Майнхард, направляясь к Густаву, который уже разложил на траве элементы доспеха: начищенные до блеска поножи и нагрудник.

— В общих чертах! — взвыл Лонже, и этот крик, казалось, спугнул птиц с ближайших деревьев. — В общих чертах! Да когда же преподобный отец с магистром поймут, что правила турнира нужно знать не «в общих чертах»! Их нужно знать как Священное Писание! Вы вообще знаете Священное Писание, барон? Или его вы тоже изучали «в общих чертах»?

Фридрих фон Майнхард молча кивнул. Перед глазами на мгновение всплыл образ строгой матушки и пыльные фолианты в библиотеке родового замка — Священное Писание она заставила его выучить так крепко, что слова молитв всплывали в памяти сами собой даже в шаге от ристалища. Густав, пыхтя от усердия, затягивал кожаные ремни на поножах. Металл холодил кожу через плотный поддоспешник, но вскоре это ощущение сменилось привычной тяжестью. Оруженосец бережно подал сеньору оружие, проверив надёжность хвата. Виконт Бернар Лонже, облачённый в приталенный колет, расшитый серебряной нитью, придирчиво оглядел Майнхарда. Его взгляд скользнул по тусклому блеску стали и остановился на забрале шлема. — Замечательно! А теперь давайте вернёмся к правилам, — голос Лонже звучал сухо и властно на фоне отдалённого гомона толпы. — Во-первых, запрещается наносить удары ниже пояса. Я имею в виду не только пах, но и ноги — мы здесь не мясники на бойне. Во-вторых, забудьте о замыкающих рукавицах и касании барьера. Ну, а раз барьера в этом загоне нет, последнее опустим. Лонже обернулся к Карло, чьи бубенцы на колпаке изредка позвякивали в такт кивкам. — Поправишь меня, Карло, если что не так? И, не дожидаясь ответа, продолжил чеканить: — Основное: нельзя умышленно травмировать коня противника — лошадь стоит дороже иного рыцаря. Запрещены толчки и захваты. Не смейте атаковать того, у кого сбит шлем — мы чтим кодекс чести, а не жажду крови. И самое важное, милорд: вероломно наносить удар сзади отвернувшемуся или потерявшему копьё противнику — это путь бесчестия. Уяснил? — Вроде да, — глухо отозвался Майнхард из-под шлема, поудобнее перехватывая рукоять и опираясь на тяжёлую булаву. — Тогда прошу, — Лонже изящным жестом указал на «загон» — вытоптанный пятачок земли, огороженный невысоким плетнём, предназначенный для тренировочных схваток. Шут Карло, исполнявший роль судьи, не спешил давать сигнал. Он демонстративно прошелся по центру площадки, разводя поединщиков на пять шагов друг от друга, чтобы у каждого было место для манёвра и первого выпада. Наконец, он вскинул руку: — Начали! Рыцари сошлись с глухим лязгом. Майнхард прикрывался круглым деревянным щитом, обитым по краям железом, и крепко сжимал булаву. Виконт же предпочёл двуручный меч, чьё длинное лезвие хищно поблескивало на солнце. Металл ударил о металл, высекая сноп искр, которые мгновенно гасли в сухом воздухе. — Вы неплохо дерётесь, барон, — донёсся глухой голос Бернара сквозь узкие прорези шлема. — Спасибо за комплимент, виконт. Для первого боя это неплохое начало, — выдохнул Фридрих, парируя очередной выпад. — Но и вы мастерски владеете клинком. — О, я ещё не использовал и половины своей мощи! — Лонже резко сменил стойку и нанёс сокрушительный нисходящий удар. Дерево щита жалобно хрустнуло, раскалываясь надвое. Майнхард почувствовал, как по руке прошла болезненная отдача. Бесполезный кусок дерева полетел в пыль. Барон тут же попытался достать противника булавой, но Лонже уклонился с кошачьей грацией, и тяжёлое навершие лишь бессильно скользнуло по наплечнику виконта. — Неплохо для новичка! — с этими словами Лонже снова обрушил меч. Удар был настолько внезапным и сильным, что Майнхард пошатнулся, едва удерживая равновесие на ватных ногах. Ещё одно мгновение — и всё было бы кончено, но виконт замер, давая противнику шанс. — Вы отвлекаете меня своими речами, — прохрипел Фридрих, отступая. — А с каких это пор вы, милорд, стали вести себя как герцог фон Шток? Вы что, кисейная барышня, чтобы поддаваться на похвалу? Не стойте, барон! Предупреждаю — атакую! Лонже зашёлся коротким лающим смехом и снова пошёл в наступление. На этот раз Майнхарду удалось мастерски парировать выпад, и со стороны зрительских трибун, где пестрели яркие платья дам, донеслись первые аплодисменты. — А с чего вы решили, что я подражаю герцогу? — бросил Фридрих, переходя в контратаку. — Ваша невнимательность — его излюбленный конёк! Они обменивались ударами ещё несколько минут. Майнхарду казалось, что его доспехи вот-вот рассыплются в пыль под этим градом стали. Один из его ударов всё же достиг цели, заставив Лонже попятиться, что вызвало новый взрыв восторга у публики. — О, я гляжу, вы быстро учитесь! — рыкнул виконт. Следующий удар был молниеносным. Меч Лонже с такой силой ударил по запястью барона, что булава вылетела из пальцев, зарывшись в песок. Майнхард не успел даже охнуть, как холодное остриё лезвия упёрлось ему в нагрудную пластину, прямо напротив сердца. — Сдавайтесь, мой друг, — Лонже лёгким движением откинул забрало и снял шлем, под которым оказалось потное, но довольное лицо. — В этот раз победа за мной. Но не переживай, барон. Если бы твой последний удар был чуть сильнее, я бы точно поцеловал землю. Возможно, на самом турнире звёзды будут к тебе благосклоннее, и ты сможешь отомстить. Майнхард горько улыбнулся, заметив, что виконт снова перешёл на дружеское «ты». — Сдаюсь, — выдохнул он, стаскивая душный шлем. Снова грянули аплодисменты. Оба рыцаря невольно повернули головы в сторону трибун, где прекрасные дамы махали платочками. — Понимаю... — Лонже задумчиво прищурился. — Жду тебя сегодня в таверне. И не бери с собой этих двоих, Зигфрида и Малыша. Возьми лучше шута и Густава. К ним уже бежали оруженосцы, готовые освободить господ от тяжёлого «железа». — Слышал, Густав? Сегодня идёшь со мной! — Куда, господин барон? — в голосе оруженосца прорезался испуг. — В таверну. Виконт Лонже угощает! — Но, господин барон... — Никаких «но»! Виконт, коротко помахав на прощание девушкам, направился к своему расшитому гербами шатру. Майнхард же поплёлся к Карло, хотя втайне мечтал лишь об одном — подойти к графине, чьи глаза сияли ярче любых драгоценностей. Вскоре к ним подошли Зигфрид и Малыш Коган. — Мы что-то пропустили? — спросили они в один голос. — Барон сражался с виконтом, — пояснил шут, отряхивая пыль с костюма. — Ну и как? — Зигфрид с любопытством осмотрел помятую кирасу друга. — Увы, Лонже оказался сильнее, — вздохнул Майнхард. — Ерунда! — хлопнул его по плечу Малыш. — Опыт в бою с таким мастером ценнее любой победы. Мы-то и половины правил не знаем. Ну что, барон, отдых или продолжим? Предлагаю квинтену. — Квинтена так квинтена, — со вздохом согласился Фридрих, бросив последний тоскливый взгляд на девушек. — Густав! — скомандовал Коган. — Живее облачай хозяина для конного боя. Шевелись! Пока оруженосец возился с ремнями, Майнхард провожал взглядом удаляющуюся свиту виконта. Он надеялся, что дамы уйдут вслед за ним, но те остались, продолжая увлеченно обсуждать поединок.

Солнце уже коснулось зубчатых стен замка Бронденброк, окрашивая серый гранит в багровые и золотистые тона, когда они наконец миновали подъёмную решётку. Молодой барон Фридрих фон Майнхард чувствовал себя так, словно его кости превратились в свинец, а в жилах вместо крови текла густая патока. Тренировочный день перед турниром выжал из него все соки: плечи ныли под тяжестью стёганого поддоспешника, а ладони горели от бесконечных схваток на тупых мечах. На лукавое предложение Карло заглянуть к старому фон Бронденброку Фридрих лишь тяжело вздохнул. Стены коридора, освещённые редкими чадящими факелами, казались ему бесконечными. — Знаешь, Карло, — проговорил он, остановившись у подножия массивной винтовой лестницы, чьи ступени были истёрты поколениями рыцарей, — я лучше немного прилягу. Сил нет даже на учтивые беседы. Ты меня потом разбуди, когда в таверну соберёмся. — Э нет, дружище. — Шут ловко перегородил ему путь, сверкнув глазами в полумраке. — Сначала набьём брюхо, а потом делай что угодно. Глядишь, и пялиться в потолок расхочется. Наш повар сегодня превзошёл себя — аромат его похлёбки с диким чесноком разносится по всему донжону. Пальчики оближешь! Не дожидаясь ответа, Карло цепко схватил барона за локоть и потащил в сторону трапезной. В просторном зале с высокими сводами и тяжёлыми дубовыми столами их уже ждали. Магистр Дудник застыл у узкого окна-бойницы, созерцая, как сумерки опускаются на долину, а монах Варфоломей, по своему обыкновению, сосредоточенно расправлялся с сочным кроликом, чей пряный запах заполнял помещение. — Ну, как успехи на поле? — поинтересовался Варфоломей, не отрываясь от еды и вытирая жирные пальцы о рясу. — Хуже некуда, — честно признался Фридрих, опускаясь на скамью. — Устал как загнанная лошадь. — А кому сейчас легко? — философски вздохнул монах. — Присаживайся, подкрепись. Гнев и голод — плохие советчики для рыцаря. Майнхард скользнул взглядом по столу. К его облегчению, тяжёлых блюд, обещавших кошмары во сне, почти не было. Весь мясной пир сосредоточился перед монахом. Фридриха же ждали блюда с печёными овощами, сочные яблоки и свежий хлеб. Посреди стола маняще поблёскивал боками глиняный кувшин с вином. Магистр, словно почувствовав желание юноши, отошёл от окна и твёрдой рукой пододвинул напиток к себе. — А вот это, господин барон, не про твою честь, — отрезал он. — Хмель перед турниром — яд для реакции. Он кивнул шуту: — Карло, принеси тот кувшин с дальнего стола. Шут с необычайной серьёзностью принёс небольшую амфору, стоявшую в тени, и тут же отступил, словно опасаясь содержимого. Дудник наполнил странной жидкостью кубок — прозрачно-зелёной, напоминающей болотную воду в солнечный день. Пить это не хотелось, но суровый взгляд магистра не оставлял выбора. — Пей, Фридрих. Это вернёт тебя в строй. Барон сделал глоток. Напиток оказался горько-травянистым, вызывающим невольное отвращение, но уже через мгновение по пищеводу разлился приятный, леденящий холод. Магистр прошептал короткую формулу на латыни, и Фридрих почувствовал, как тяжесть в мышцах буквально испаряется, оставляя после себя звенящую бодрость. — Ого! — воскликнул Карло, подпрыгнув на месте. — Глядите, у него сейчас крылья прорежутся! Того и гляди, соловьём зальётся от радости. — Крылья? — Фридрих машинально оглянулся через плечо, чувствуя странный прилив сил. — Шутит он, — успокоил его Варфоломей, отламывая край чёрствой краюхи. — Ну? Как ощущения? — Удивительно... Лёгкость во всём теле. Что это за колдовство? — Шут зовёт это «допингом», — усмехнулся магистр. — А на деле — вода из освящённого ключа с настоем корня аморфофаллуса. Бодрит не хуже молитвы. На сомнения Фридриха о законности такого средства на турнире Дудник лишь отмахнулся, заверив, что совет магов не видит в этом нарушения, пока не начались официальные поединки. Впрочем, барон вспомнил наставления отца: люди верят в ту правду, которая им удобна. — А ещё это лучшее средство от похмелья, — вставил монах, хитро прищурившись. Фридрих замер. Утром Карло божился, что такого средства нет, и мучил его какими-то кислыми отварами. Неужели его обманывали с самого начала? Недоверие колючим ежом свернулось в груди. — А не собираешься ли ты, сын мой, — голос Варфоломея стал вкрадчивым, — снова навестить ту деревенскую таверну? Фридрих понял: они знают о встрече с виконтом на поляне. Стены замка имели не только уши, но и глаза. — Виконт пригласил меня. Я не могу отказать в вежливости, — сухо ответил он. — Что ж, иди. Но помни о мере. Дядюшка твой уже осведомлён о твоих прошлых «подвигах». — Монах многозначительно кивнул. — Мы ничего не скрываем от барона фон Бронденброка. Стиснув кулаки под столом, Фридрих промолчал. Трапеза завершилась быстро и в тягостном молчании. В свою комнату он шёл уже один — Карло, обещавший проводить его, внезапно исчез в одном из боковых коридоров, словно испуганная тень. Оказавшись у себя, Фридрих распахнул тяжёлые шторы. За окном догорала заря, окрашивая горизонт в фиолетовый. Снизу, из долины, где раскинулась деревня, доносились звуки лютни и девичий смех — там уже начиналось веселье. Дверь скрипнула. На пороге снова стоял Карло, его колпак задорно звякнул бубенцами. — Ну что, идём? Со стражей на воротах я уже договорился, они нас «не заметят». В голове Фридриха всё ещё крутились мысли о виконте и странных девушках, что были с ним на поле. Он надеялся, что этот вечер даст ему больше ответов, чем загадок.

Глава 2. Виконт Лонже (окончание)

Вскоре в обществе виконта, пёстро одетого шута и верного оруженосца Густава сидел молодой барон Майнхард. Они расположились за массивным столом, чья поверхность была испещрена шрамами от ножей и кружек многих поколений рыцарей. Кроме мужчин, чьи доспехи тускло поблескивали в тени, здесь присутствовали и две дамы. Графиня в платье цвета полночного индиго и её неизменная спутница казались экзотическими цветами, случайно занесёнными в этот суровый мужской приют. К величайшему удивлению Майнхарда, тем самым таинственным трубадуром, чьи баллады он слышал из окна своей высокой башни, оказался виконт Лонже. Сейчас, когда друзья наслаждались густым рубиновым вином, виконт занял место на возвышении, где ещё вчера выступали бродячие музыканты. На коленях бравый вояка бережно держал органиструм. Инструмент, прозванный в народе колёсной лирой за форму, напоминающую скрипичный футляр, казался в его сильных руках чем-то живым и капризным. Виконт мерно вращал рукоять правой рукой, заставляя наканифоленное колесо тереться о струны. Большая часть жил органиструма отзывалась одновременно, создавая непрерывную, гудящую вибрацию — бурдон, на фоне которого рождалась мелодия. Звук лился грустный и монотонный, с характерным гнусавым оттенком, заполняя каждый уголок зала. Под этот аккомпанемент песня Лонже звучала особенно печально, словно оплакивая ушедшую славу древних королей. В то же время графиня, не мигая, смотрела на барона Майнхарда, и в её неподвижном взгляде таилось нечто магическое, будто она пыталась опутать его невидимыми нитями древнего заклинания.

Love seeketh not Itself to please,

Nor for itself hath any care;

But for another gives its ease,

And builds a Heaven in Hells despair.

So sang a little Clod of Clay,

Trodden with the cattles feet;

But a Pebble of the brook,

Warbled out these metres meet.

Love seeketh only Self to please,

To bind another to Its delight:

Joys in anothers loss of ease,

And builds a Hell in Heavens despite. [1]

Под закопчёнными сводами трактира «Три карася», где воздух был тяжёлым от запаха жареного поросёнка, воска и дорогого заморского вина, голос виконта лился подобно густому мёду. Он пел на древнем, тягучем наречии, которое Майнхарду казалось рокотом прибоя о скалы неведомых земель. В полумраке залы, освещённой лишь пляшущими отблесками огромного камина, фигура Бернара в расшитом серебром дублете казалась почти призрачной. Фридрих чувствовал, как его взгляд невольно перебегает с исполнителя на графиню Изабеллу. Она сидела, подавшись вперёд, и в её глазах, отражавших пламя свечей, читалось не просто понимание, а упоение каждой нотой. Её пальцы, унизанные тонкими кольцами, мерно постукивали по дубовой столешнице, покрытой пятнами от старого эля. Казалось, весь мир за пределами этих стен — с его рыцарскими шатрами, пёстрыми знамёнами турнирного поля и лязгом тренировочного оружия — перестал существовать. Когда последний стонущий звук органиструма замер под стропилами, Изабелла резко, словно стряхивая наваждение, отвела взгляд от Фридриха и звонко зааплодировала. Её ладони в кружевных манжетах двигались быстро и радостно. Лонже бережно прислонил инструмент к резному стулу, обитому потёртым бархатом, и отвесил церемонный поклон, коснувшись пальцами пола, прежде чем вернуться к общему столу. — Я рад, что ты вновь пришёл, Фридрих, — проговорил он, ловко втискиваясь на лавку между двумя дамами, чьи шёлковые юбки зашуршали, освобождая место. — Ну, что ты скажешь о моей песне? Тебе понравилось, как я её исполнил? — Мне понравилось, — признался Майнхард, ощущая, как терпкое вино кружит голову. — Вот только, видишь ли, Бернар, язык этот для меня — лишь красивый шум. Я не уловил ни слова. — Это древний влидийский диалект, мой друг, — самодовольно усмехнулся виконт, поправляя сбившийся воротник. — Язык поэтов и завоевателей, ныне забытый почти всеми, кроме тех, чья кровь так же стара, как эти горы. — А как же я, Бернар? — Графиня надула губки, и в этом жесте было столько притворного кокетства, что Фридрих невольно сжал кулаки под столом. — Ой, графиня, о вас я и забыл! Нет мне прощения, прекрасная Изабель! — С этими словами рыцарь с театральным изяществом соскользнул с лавки прямо в дорожную пыль, смешанную с опилками, и пал перед дамами на колени. Его лицо изображало глубочайшее сокрушение. — Простите меня, сиятельная! — Ладно, виконт. — Изабелла одарила его мимолётной улыбкой. — На первый раз я вас прощаю. А потом... Она не договорила, а лишь лукаво подмигнула Майнхарду. Фридрих почувствовал, как жар приливает к его щекам, а сердце начинает стучать в ритм недавней мелодии. — О чём же была песня, Бернар? — спросил он, стараясь придать голосу твёрдость, когда все взгляды в зале — от подвыпивших оруженосцев в углу до самого шута — сосредоточились на нём. — О любви, Фридрих. О чём ещё петь рыцарю, чей путь лежит через пыльные дороги и чужие земли? — Виконт поднялся, отряхивая колени. — А я вам нравлюсь, Бернар? — Неожиданный вопрос графини заставил Майнхарда похолодеть. В его воображении тут же возникла картина: Бернар отвечает «да», и вся его собственная жизнь, все его обеты и планы на будущее рушатся, как карточный домик под порывом ветра. Он был готов вскочить, сорвать с себя пояс и закричать о своём отчаянии, чувствуя себя мухой, запутавшейся в тончайшей паутине интриг и чувств. Но виконт, выдержав паузу, ответил с обезоруживающей лёгкостью: — Конечно, нравитесь, графиня. Но есть одно «но». Моё сердце, увы, давно отдано другой даме, чьё имя я храню в тайне. Вы лучше взгляните на барона — он же с вас глаз не сводит и, кажется, готов вызвать меня на смертный бой прямо здесь, среди кубков и обглоданных костей. — Неужто это правда, Фридрих?! — Изабелла вскинула брови, глядя прямо в душу Майнхарда. — Твоё лицо — открытая книга, барон. А ведь мне шептали, что ты на дух не выносишь дамское общество и поклялся никогда не надевать брачных оков. — Слухи — это лишь сор, который разносит ветер по турнирным полям, — рассмеялся Лонже, наполняя кубки. — Так я вам нравлюсь, Фридрих? Барон молчал, чувствуя себя безоружным перед её сияющим взглядом. Девушка расхохоталась, и этот смех, чистый и дерзкий, заполнил всю залу. — О да, я ему нравлюсь! Больше, чем его лучший конь! — Осторожнее, Изабель, — вставил виконт, — ещё немного, и дуэль состоится не со мной, а с вами. Майнхард уже потянулся за своим плащом, намереваясь сбежать в прохладу ночного воздуха, но шут Карло, сидевший на краю стола в своём пёстром колпаке, придержал его за рукав. — Сударыня, он просто ревнует, — пропищал шут, вовремя уворачиваясь от занесённой руки барона. Рука Фридриха лишь рассекла воздух. — Видите? Правда колет глаза сильнее, чем остриё турнирного копья! Обиженный Карло перебрался к Густаву и Морису, которые уже вовсю распевали кабацкие куплеты в дальнем конце стола. Изабелла же, вопреки ожиданиям, не ушла. Она грациозно пересела ближе к Майнхарду, так что он почувствовал тонкий аромат фиалок, исходивший от её волос. — Вы слишком серьёзны, барон, — прошептала она. — И не обижайте Карло, ему положено быть зеркалом наших слабостей. Так что там с вашим ответом? — Нравитесь, — выдохнул Фридрих, сдаваясь. — Тогда докажите это, — глаза Изабеллы сверкнули. — Виконт прав, пора отбросить чины. Брудершафт! Лонже тут же наполнил две тяжёлые оловянные кружки пенистым элем. Майнхарду — до краёв, графине — наполовину. Когда они осушили их под одобрительный гул толпы, виконт поднялся. — Пойду спою ещё что-нибудь, более весёлое, — бросил он, возвращаясь к своему инструменту. Вторая песня была на родном языке — быстрая, задорная, заставившая даже трактирщика притоптывать ногой. Вскоре в залу ввалились музыканты с лютнями и флейтами, до этого гревшиеся в соседней каморке. — Раз виконт занят струнами, ты будешь моим рыцарем в танце, — заявила Изабелла, протягивая руку. — С удовольствием, — ответил Фридрих. Начались танцы. Скрипки запели энергично и дико. Пыль взлетала из-под каблуков, факелы чадили, а Фридрих, забыв о своей скованности, выделывал такие па, что даже Карло, оторвавшись от кубка с нектаром, зашёлся в аплодисментах. В этот миг в тесной зале трактира под звуки капающего жира и нестройной музыки барон Майнхард чувствовал себя победителем в самом главном турнире своей жизни.

В огромном зале, где ещё недавно вихрем кружились пары, теперь воцарилось тяжёлое, пахнущее остывающим воском и пролитым элем затишье. Редкие факелы в настенных кольцах догорали, бросая длинные, дрожащие тени на пустые столы и затоптанный камышовый настил на полу. Всему хорошему когда-нибудь приходит конец. Закончились и танцы. Последние смешки девушек затихли за тяжёлыми дубовыми дверями, когда они, кутаясь в шали, покинули шумную компанию. Шут по-прежнему сидел рядом с оруженосцами в тени раскидистого очага. Майнхарду даже показалось, что тот уже спит или, по крайней мере, дремлет, уронив голову на грудь так, что бубенцы на его колпаке замерли в непривычном безмолвии. Фридрих и Лонже остались вдвоём в этом пустеющем пространстве, где за окнами уже сгустилась синяя ночь, скрывшая очертания турнирных трибун и разбитых в поле шатров. — Ты спешишь, мой друг? — поинтересовался виконт, откидываясь на спинку тяжёлого резного стула. — Да вроде нет, — проговорил барон и взглянул в сторону шута. Майнхарда не покидало ощущение, что Карло лишь притворяется спящим. — Тогда ещё немного посидим, — предложил Лонже. Майнхард не возражал. В зале стало совсем тихо, лишь где-то под потолком шуршали летучие мыши да слышались удаляющиеся шаги музыкантов, уносивших свои инструменты в сторону людской. — Хочешь, спою? — спросил виконт, резко вставая из-за стола. Он направился к колёсной лире, чьё лакированное чрево тускло поблескивало у соседнего стула. — Увольте, виконт, — поспешно проговорил Фридрих, примирительно подняв руки. — Я уже порядком устал от музыки и вот уже некоторое время мечтаю посидеть в тишине. Ну, или, по крайней мере, без струн и смычков. — Тогда пойдём к шуту. Надеюсь, у Карло есть с собой карты. Майнхард встал, чувствуя приятную усталость в ногах после танцев, и последовал за виконтом. Лонже тем временем бесцеремонно потряс спящего шута за плечо. Тот недовольно проворчал что-то нечленораздельное, но всё-таки приоткрыл один глаз. С комичным удивлением он воззрился на сеньора и пробормотал: — А, что? Неужто рассвет? Виконт склонился к самому его уху и что-то быстро прошептал. Лицо Карло мгновенно преобразилось: он расплылся в лукавой улыбке и часто закивал. — Вот и чудно. — Только тут, — Карло опасливо оглядел пустой зал, где в дальних углах ещё копошились слуги. — Нам могут помешать. У стен могут быть уши, а у гобеленов — глаза, — едва слышно прошептал он. — Эй, хозяин! — зычно прокричал виконт. Когда заспанный трактирщик появился из кухонных паров, Лонже тут же спросил: — У тебя найдётся какая-нибудь комнатка, где господам никто бы не смог помешать? — Найдётся, милостивый государь, — поклонился тот. — Пройдите за мной. Втроём они проследовали в узкий, плохо освещённый коридор, а затем в небольшую комнатушку, притаившуюся прямо под лестницей. Там пахло пылью, старым пергаментом и сушёными травами. Первым вошёл Лонже. Осмотрелся, коснулся рукой низкого потолка и, вернувшись к дверям, проговорил: — Пойдёт. Вот что, любезный: принеси нам добрый окорок и кувшин лучшего вина. И проследи, чтобы нашей беседе никто не смел помешать, если ему дороги уши. Хозяин кивнул и тут же исчез в тени, а гости расположились за грубо сколоченным столом. Впрочем, шут не спешил доставать колоду. Вскоре вернулся трактирщик со слугой. Сам он торжественно нёс на подносе внушительный свиной окорок, истекающий соком, а слуга поставил перед ними оловянные кружки и пузатую бутыль с густым красным вином. Как только дверь за ними закрылась, виконт лично задвинул засов. — Доставай карты, Карло, — приказал он. — Минуточку, благородные господа, — молвил шут и запустил руку глубоко за пазуху своего пёстрого жилета. К удивлению Майнхарда, он извлёк оттуда не карты, а крошечную бутылочку из тёмного стекла. Откупорил её зубами и вылил мутное содержимое в пустую кружку. Осушил её одним глотком, и в тот же миг его тело свела короткая судорога. Карло передёрнуло, он мотнул головой, и уже через секунду на сеньоров был устремлён абсолютно трезвый, пронзительный взгляд профессионального игрока, словно до этого момента шут не осушил и половины чаши эля. Это был совершенно иной напиток — не тот хмельной отвар, что давали Карло раньше, и не лекарство магистра. — Ещё минуточку, — вновь проговорил шут, и на сей раз его пальцы извлекли на свет знакомую колоду. Карты были старыми, с обтрёпанными краями и загадочными символами на рубашках. Ловким движением он выложил известных Майнхарду персонажей, отложив их к краю стола. Затем он разложил оставшиеся карты «рубашкой» вверх в идеальный полукруг. — Виконт желает просветить барона относительно будущих противников на турнире? — вкрадчиво поинтересовался Карло. — Да, тысячу чертей! — воскликнул Лонже, теряя терпение от торжественности момента. — Ты все карты положил? — Здесь только те, — шут коснулся колоды длинным тонким пальцем, — что нам действительно интересны. Тут, — он указал на отложенные, — те, чьи тайны я уже раскрыл. А тут… — Моя карта среди отложенных? Ты уже и про меня всё выболтал? — хохотнул Лонже. — О тебе… — Шут на мгновение прикрыл глаза. — Поведал всё, что следовало знать. Ты уж, Бернард, не обессудь. — Да я не в обиде. Извини, ты хотел что-то добавить? — Ещё я хотел сказать, что вынужден был утаить семнадцатую карту. О ней я поведаю лишь в самый последний момент, когда звёзды встанут должным образом. — Почему это? — нахмурился Лонже. — О нет. Об этом я сейчас не пророню ни слова. — Ну, да и ладно. Кстати, спасибо тебе, Карло, что обо мне уже рассказал. Не люблю, когда за моей спиной остаются нераскрытые козыри, — Лонже вновь громко захохотал, и звук его смеха глухо отозвался в тесном пространстве под лестницей. Майнхард молчал. Его в этот момент куда больше интересовала та самая семнадцатая карта, которую шут так бережно спрятал. — Можно я выберу карту? — спросил виконт, протягивая руку к полукругу на столе. — Ваша воля. Лонже коснулся пальцами холодного картона. Закрыл глаза, словно прислушиваясь к интуиции, и вытянул одну наугад. Перевернув её, он увидел детально прорисованную фигуру могучего воина. — Что тебе известно о человеке, изображённом здесь? Карло пододвинул картинку к свету единственной свечи. На карте был изображён суровый старик в тяжёлых латах с окладистой светлой бородой. — Князь Белобород, выходец из далёких северных земель, где снег лежит даже летом. В пешем бою он подобен скале — сдвинуть его невозможно, и равных ему мало. А вот в седле он тяжеловат и медлителен. Я прав, господин? — Верно, — согласился Лонже, внимательно изучая рисунок. — В пешем бою ему действительно долго не было равных… до недавнего времени. В прошлом месяце мы сошлись с ним в поединке, и я нашёл брешь в его обороне. Так что твои сведения, Карло, слегка подёрнулись пылью. А теперь, барон, взгляните на эту карту внимательнее. Видите этот герб на его щите?

На картинке был изображен тучный мужчина лет пятидесяти. Доспехи явно не предназначались для рыцарского турнира: чешуйчатая кольчуга, конический шлем. В правой руке — боевой топор, лезвие которого изогнуто книзу. Виконт заметил, что Майнхард разглядывал оружие, и проговорил: — Таким топором можно совершать разнообразные движения, в первую очередь — мощный вертикальный удар. Но больше всего Майнхарда поразила большая белая борода. В отличие от бороды герцога фон Штока, она топорщилась в разные стороны. В левой руке — круглый красный щит с ярко-желтыми точками по периметру. Видимо, таким образом художник, который создал карты, пытался передать бронзовые заклепки. Убедившись, что Майнхард досконально изучил карту, виконт из оставшихся выбрал еще одну. — Барон Ричард Бьёрн, — проговорил он, — как конный воин никакой. Удивляюсь, как он вообще участвует в поединках, но если тебе не удастся выбить его из седла так, чтобы он не смог встать, то считай — только чудо может помочь тебе. Дерется как лев. Удары наносит мощные, да вот точностью похвалиться не может. Тут только успевай уворачиваться и наносить удары. Вероятность победить — пятьдесят на пятьдесят. До князя ему очень и очень далеко. Шут пододвинул карту Фридриху, и тот смог разглядеть барона. На картинке был изображен воин в зеленых доспехах. На его германском щите нарисована гарпия, на шлеме — павлиньи перья. — Во время боя предпочитает тяжелые латы не надевать. Только кирасу, прикрывающую грудь, да специальные налокотники и наколенники. Иногда на него просто страшно смотреть. Ваш дядюшка даже предлагал во время турнира ставить его против князя. Его просто отговорили, ведь в случае победы он выходил на рыцаря. Решено, что против Бьёрна любой рыцарь выходит в облегченных доспехах. Запретить же участвовать ни ваш дядя, ни граф Лазвок, ни герцог фон Шток, ни даже сам Император не могут. Барон — единственный представитель Нордландии, который с удовольствием ездит на лошади. Другие брезгуют. И предпочитают пеший бой. Информация из уст виконта Лонже произвела на Майнхарда впечатление, впрочем, отвлекаться ему не стоило, так как Бернард вытащил следующую карту. — Белый рыцарь, — проговорил он, — маркиз Ля Фантен. Ну, что скажешь, шут? — Коллега, — проговорил Карло, и Фридрих удивленно на него взглянул. — В смысле? — спросил он, обращаясь к обоим. — Шут, а не маркиз, — хихикнул паяц, — как всадник — ноль, как пехотинец — ноль. Ни разу не победил, только бахвалится. — Ну, то, что раньше не побеждал, — остановил виконт Карло, — это не значит, что и в этот раз ему не удастся. Времена меняются. И еще, господин паяц, — неожиданно грозно проговорил Лонже, — молите Бога, чтобы ваш «коллега» вас не слышал. Иначе он просто проткнет вас мечом, даже не вызывая на поединок. После этих слов шут протянул карту Майнхарду. Рыцарь в белых, как снег, доспехах. На галльском сине-красном щите изображен желтый с зелеными перьями петух. На шлеме — большие закрученные, как у буйвола, рога. Для чего они были таких размеров, Фридрих не мог понять, отчего удивленно взглянул на виконта, но тот только лишь улыбнулся и развел руки в стороны. — Лично мне его шлем не нравится, — проговорил он. Затем вытащил следующую карту и, посмотрев на картинку, тяжело вздохнул. — М-да, — прошептал он, возвращая карту. — Ну, что мне рассказывать? Он же все равно участвовать в турнире не будет. Карло робко взял карту и расхохотался. — Ну какой же я дурак! — вскричал он. Протянул карту Майнхарду и добавил: — Это барон фон Бронденброк. Я, старый дурак, забыл вынуть из колоды его карту. Как только Фридрих разглядел изображение, Карло уже собирался забрать его, как вдруг Лонже предложил: — Может, расскажешь молодому человеку о его дяде? Пусть знает его слабые и сильные стороны. Карло побледнел. Начал озираться по сторонам, словно у стен были уши, и проговорил шепотом: — Что ты, Бернард. Во-первых, нас могут подслушивать. Я, конечно же, понимаю, что… но предпочитаю, чтобы информацию о бароне фон Бронденброке никто не знал. А во-вторых, дядя молодого барона при смерти и вряд ли будет участвовать в поединках. — Ты, шут, меня можешь не опасаться. Я и без тебя знаю слабые и сильные стороны старого барона, или ты считаешь, что тут только ты один умный и наблюдательный? Это во-первых, а во-вторых, тут кроме нас больше никого нет. — Ты, мой друг, — улыбнувшись, проговорил шут, — забываешь, что в мире существует магия. А магия — страшная сила. Представь, что можно разузнать с помощью чародейства. — Ты имеешь в виду, что кто-нибудь из приглашенных воинов может прибегнуть к магии и подослать своего человека в образе кота или еще какого-нибудь животного? — Или сам превратиться в муху и прилететь сюда… — А как же магистр Дудник? — А он к своей части миссии приступает только во время турнира. Да и магия его распространяется в основном на замок, а уж никак не на близлежащие деревни. — Понимаю, — кивнул виконт, а потом вдруг сострил, видимо, с надеждой, что магистр их все-таки подслушивает: — А еще он может философский камень начать не вовремя искать.

Шут Карло хранил гнетущее, почти осязаемое молчание. Майнхарду на мгновение почудилось, что из теней вот-вот прорежется резкий, надтреснутый голос Дудника, заставляя вздрогнуть. Но плотные портьеры в комнате оставались неподвижны, а воздух — недвижим. То ли их разговор в самом деле не достигал чужих ушей, то ли магистр счел ниже своего достоинства реагировать на дерзкие выпады виконта. Наконец шут медленным, церемонным жестом протянул Майнхарду следующую карту. Фридрих скользнул взглядом по тусклой позолоте края, но его внимание уже переключилось. В комнату, бесшумно ступая по ворсистому ковру, вошел крупный рыжий кот. Его шкура отливала медью в неверном свете масляных ламп. Зверь негромко мурлыкнул — звук напомнил рокот далекого грома — и вальяжно устроился в углу, где от камина веяло живым теплом. Прежде чем прикрыть веки, он окинул присутствующих пронзительным взглядом янтарных глаз и вновь издал короткий звук, словно давая высочайшее позволение продолжать беседу. В голове молодого барона мелькнула непрошеная мысль: «Оборотень. Не иначе, шпион в кошачьей шкуре». Он тут же тряхнул головой, отгоняя суеверный страх. На таком турнире, где честь ценилась превыше жизни, вряд ли кто-то решился бы на столь явное и грязное колдовство. Хотя, глядя на непроницаемое лицо виконта, Майнхард не был уверен, что тот разделяет его веру в чистоту состязаний. На дубовой столешнице, испещренной мелкими царапинами, остались лежать шесть карт. Виконт Лонже, чьи пальцы были украшены массивными перстнями, накрыл их ладонью и неспешно перемешал. Шорох плотного пергамента казался в тишине слишком громким. Вытянув ближайшую, он, не разворачивая картинку к себе — так, чтобы изображение видел только Карло, — негромко произнес: — Осталось здесь три старых волка, чьи повадки мне знакомы до тошноты, да три новичка, темных, как безлунная ночь. Если сейчас выпал новичок, Карло, готов ли ты развязать язык? Расскажи о его сильных сторонах и о том, где его доспехи дают трещину. Я спрашиваю не из сомнения в твоих знаниях, а чтобы понять: считаешь ли ты меня достойным этой правды? Эти слова прозвучали как некое зашифрованное послание, понятное лишь посвященным. Карло едва заметно кивнул, но, прежде чем ответить, бросил быстрый, оценивающий взгляд на дремлющего кота. — Если знаю — не утаю. — Голос шута стал суше. — Но предупреждаю: один из этих выскочек для меня самого — загадка. Мальчишка, которого едва успели коснуться мечом при посвящении. Надеюсь, в твоих руках сейчас не его судьба. — Фортуна любит шутить, — отозвался виконт Лонже и резко перевернул карту. На его лице отразилась тень досады. — М-да... Новый игрок. Его имя мне ни о чем не говорит. Он щелчком отправил карту шуту. Карло, едва взглянув на рисунок, заметно побледнел, и белила на его щеках показались еще более мертвенными. — Я надеялся, эта карта ляжет последней. Судьба распорядилась иначе. Виконт, это именно тот рыцарь, о котором я говорил. — Значит, надежда — плохой советчик в делах турнирных, — вздохнул Лонже и передал пергамент Майнхарду. — Виконт Ринк. Еще вчера он чистил конюшни и подносил вино графу Лазвоку в качестве оруженосца. Он может стать опасным противником, если только... Шут внезапно оборвал фразу, уставившись в пространство. — Если только что? — Майнхард придвинул карту к свету. На ней был изображен рыцарь, чей облик казался воплощением заурядности: простые стальные доспехи, лишенные гравировки, закрытый шлем, стандартный хват меча. — Если только граф не решил вложить в его голову все свои хитрости и если парень оказался достаточно прилежным, чтобы не просто слушать, но и слышать. — Кстати, барон, — Лонже переменил позу, и его суставы сухо хрустнули, — а когда вы планируете произвести своего Густова в рыцари? Он ведь таскает ваш щит уже седьмой год. Густов — рыцарь? Майнхард едва не усмехнулся. Эта мысль казалась почти нелепой. Да и сам Фридрих носил золотые шпоры всего год, получив их из рук умирающего дяди, который в приливе родственных чувств воспользовался своим патентом от императора. Барон молча покачал головой. Лонже понимающе прищурился. — А я своего посвящу в день приезда графа Лазвока. В нашей империи лишь двое, помимо самого императора, наделены такой привилегией по праву крови и службы. Но довольно о титулах. Твоя очередь, шут. Выбирай. Карло молниеносным движением, напоминающим бросок кобры, выхватил карту и хлопнул ею по столу. — Лорд Ницилон. — Хм, как воин он для меня — закрытая книга, — признался виконт, вглядываясь в изящный рисунок. — Но как трубадур... о, тут ему нет равных. Он из влинданцев, один из тех немногих, кто еще помнит гортанные напевы старого наречия. В настоящей схватке наши клинки не встречались, да и на певческих состязаниях я предпочитал быть зрителем. Шут, может, твои колокольчики нашептали тебе о нем больше? — Персонаж, безусловно, забавный. — Карло криво усмехнулся. — Но это не тот второй новичок, которого стоит опасаться. Я искренне поражен, виконт, что вы так мало знаете о человеке, который может выбить вас из седла под музыку своих баллад. — Я и сам удивлен, — пробормотал Лонже, задумчиво вертя в руках пустой кубок. — Похоже, я слишком долго смотрел на сталь и совсем забыл о тех, кто прячет под ней лиру.

Шут тяжело вздохнул, и этот звук, надрывный и сухой, утонул в гулких сводах покоев. Было заметно, как сильно он хотел поскорее сбросить с плеч ношу, возложенную бароном фон Бронденброком. Усталость залегла глубокими тенями в складках его пёстрого наряда, который в неверном свете масляных ламп казался тусклым и заношенным. Карло явно надеялся передать сведения добровольцу, но тот, как выяснилось в последний момент, плавал в тумане неведения. Пришлось шуту, кривясь, как от зубной боли, самому посвящать Майнхарда в дела лордов. Пока слова Карло мерно капали в тишине комнаты, Фридрих не отрывал взгляда от миниатюры. К его горькому разочарованию, на портрете Ницилона не за что было зацепиться глазу: ни примечательного шрама, ни фамильного знака, который выделял бы его из толпы безликих латников. Несмотря на весь поток информации, излитый Карло, лорд оставался для молодого барона «тёмной лошадкой», опасным незнакомцем, от которого можно было ждать и подлого удара, и невероятного подвига. — Да уж, — проговорил виконт, задумчиво вертя в пальцах пустой кубок, — небогато. Вот что, Карло, отведи Фридриха к его дяде. Старик съел пуд соли на этих ристалищах — может, он что дельное присоветует. Шут лишь скептически качнул головой, отчего бубенцы на его колпаке отозвались едва слышным, надтреснутым звоном. — Не уверен, но будем надеяться на чудо, — пробормотал он. В его голосе сквозило такое явное сомнение, что Майнхарду стало не по себе. Тем временем на дубовой столешнице, покрытой пятнами старого вина, остались лежать четыре карты. Карло резким движением перевернул их, обнажая лики бойцов. На первой был запечатлён рыцарь в выцветшем голубом плаще; на его щите, окрашенном в тон накидке, горделиво застыл серебряный единорог. Вторая карта явила воина в тяжёлой стальной броне с массивным галльским щитом, а его шлем венчали два пышных красно-белых крыла. Третьим шёл дон Сезанн. Шут на мгновение замялся, перебирая в памяти титулы и родословные, пытаясь вспомнить, кто же этот новичок — князь, виконт или захудалый лорд. Впрочем, характеристику он выдал отменную: — Оруженосец милорда Контри. Верный пёс своего хозяина, так что и сильные, и слабые стороны у него — точь-в-точь как у сеньора. Прямолинеен и предсказуем, как таран. Четвёртым был лорд Грук — человек странных вкусов, предпочитавший фиолетовый цвет во всем, от шёлковых дублетов до эмали на доспехах. Единственным ярким пятном на его облике была золотая птица с непомерно большим клювом на круглом щите. — Пеликан, — пояснил Карло, тыча костлявым пальцем в карту. — Ещё одна загадка. К нам пожаловал впервые. Бернард, может, ты о нем слышал? — Увы, ни разу не пересекались, — отозвался тот, помрачнев. — И это тревожит. Выскочит такой «чёртик из табакерки» в решающий момент, и прощай, финал. Шут лишь отмахнулся и вытянул следующую карту. Виконт д’Шанель в лазурных доспехах. О нём Карло знал всё: от любимой марки вина до долгов покойного батюшки. Следом шёл маркиз Спарту в красно-белых цветах — гость с южных берегов континента с характером кипящей смолы. — Силён, как бык, но нрав — сущий ад, — хмыкнул Карло. — Вечно лезет в драку, даже когда судьи ещё не дали знак. Виконт Лонже признавался, что побаивается его провокаций. А уж его свита... Жена, дети и орава приятелей, которые готовы выпить целое озеро, если оно будет бесплатным. — Они и уксус осушат, не поморщившись, — хихикнул шут, обнажая свои гнилые зубы в жутковатом оскале. — Знаешь, Майнхард, они занимают целую лавку и сидят тише мышей, пока их маркиз не выедет на песок. И тут начинается ор. «Красно-белый — самый смелый!» — это я им присоветовал, чтобы скуку разогнать. Хотя орать можно только в начале, иначе кони со страху разнесут все ограждения. Виконт усмехнулся, глядя на Фридриха. Атмосфера в комнате стала почти дружеской, но шут быстро свернул веселье. Он спрятал колоду за пазуху и извлёк последнюю, особую карту. — Чёрный рыцарь, — произнёс он упавшим голосом. Фридрих невольно вздрогнул. Ему вспомнились детские страхи и рассказы отца о всадниках без гербов, которых часто считали прислужниками нечистой силы. Таких неохотно допускали к турнирам, требуя обязательного освящения святой водой. Но Карло быстро развеял мистику: в этот раз «Чёрным рыцарем» называли любого смельчака, решившего рискнуть инкогнито в последний момент — будь то сам распорядитель турнира или случайный знатный гость с трибун. — Им может оказаться и граф Пику, который по неизвестным нам причинам отказался от участия, — пояснил Карло. Когда начало светать, они вернулись в крепость. И вновь шут куда-то исчез.

[1] – Уильям Блейк «The clod & the pebble»

Глава 3. Ристалище (начало)

Глава 3. Ристалище

Барона Фридриха фон Майнхарда разбудил многоголосый гул, ворвавшийся в узкое окно башни вместе с прохладой раннего утра. На этот раз виновником шума был не вездесущий шут с его бубенцами. Фридрих тяжело поднялся с жёсткой постели, чувствуя, как затекли мышцы после вчерашней тренировки. Он потянулся до хруста в суставах и прислушался: снаружи, в вымощенном камнем дворе, явно что-то происходило.

Первым делом он подошёл к амбразуре. Из-за толщины стен разглядеть что-то внизу было почти невозможно, поэтому Фридриху пришлось подтянуться на локтях и буквально высунуться наружу. С высоты птичьего полёта замок напоминал растревоженный муравейник. Прямо под стеной башни он увидел виновника переполоха — рыцаря, чей приезд ознаменовался невероятным шумом.

Рядом с рыцарем суетился его оруженосец — невысокий, округлый паренёк лет двадцати пяти, выглядевший нелепо в своих пышных одеждах из пурпурного бархата, расшитых золотой нитью. Он восседал на крошечном сером ослике, который, казалось, вот-вот прогнётся под весом седока. Сам же хозяин, высокий и статный, уже спешился и в ярости мерил шагами пыльный двор, придерживая под уздцы мощного коня серой в яблоках масти. Над ними на утреннем ветру лениво колыхался сине-красный стяг с вышитым грифоном. Сомнений не оставалось: в замок прибыл маркиз де Ла Фантен собственной персоной. Маркиз так громко отчитывал своего помощника, что эхо его голоса гуляло по всему внутреннему двору.

Майнхард усмехнулся, глядя на эту сцену, и вернулся в комнату. Он вовремя отошёл от бойницы: тяжёлая дубовая дверь со скрипом отворилась, и на пороге возник шут. Карло, одетый в свой пёстрый наряд, окинул взглядом распахнутое окно, затем перевёл лукавый взор на Фридриха.

— А, ты уже заметил, что наш тихий замок превращается в ярмарочный балаган, — пропел он. — Рыцари слетаются на турнир, как мухи на мёд. Пару минут назад ворота миновал сам маркиз де Ла Фантен.

— Я уже в курсе, Карло. Этот сеньор поднял такой шум, что мёртвого бы разбудил. Выглянул в окно, чтобы убедиться, не началась ли осада. Из-за чего он так распекал бедного малого в пурпуре?

— Бедняга по своей глупости умудрился уронить часть доспехов прямо в дорожную грязь, — шут расплылся в улыбке. — Какую именно деталь — не знаю, но, судя по крикам маркиза, самую важную. Теперь бедолагам придётся обивать пороги кузницы. А ты же знаешь наших мастеров: во время турниров цены у них взлетают выше крепостных башен.

Майнхард не сдержал ответной улыбки. В голове промелькнула мысль: а не заглянуть ли и самому в кузницу? Хотелось почувствовать жар горна, услышать звон наковальни и посмотреть, как готовятся к великому дню другие воины. Да и в целом пора было брать на себя роль хозяина. Старый дядя угасал с каждым днём, и вскоре всё это наследство — от этих холодных стен до последней подковы в конюшне — должно было перейти в руки Фридриха. Он покосился на шута и вполголоса поделился своими планами. Тот лишь приподнял бровь, изображая полное непонимание:

— А зачем вам это, милорд?

Фридриху потребовалось добрых пять минут, чтобы втолковать Карло важность осмотра владений. Шут слушал с преувеличенным вниманием, а затем медленно кивнул.

— Хорошо, господин барон, — проговорил он серьёзно. — Я проведу вас по самым потайным углам замка. Но есть одно дело, которое не терпит отлагательств.

Карло запустил руку за пазуху и извлёк оттуда аккуратно сложенный листок пергамента, запечатанный капелькой розового воска.

— Что это? — прищурился Майнхард.

— Сегодня утром одна из камеристок графини передала мне это для вас, милорд. Желаете прочесть?

Фридрих почти вырвал письмо из рук шута. Он и не подозревал, что такая благородная дама, как графиня, обучена грамоте. Развернув пергамент, он почувствовал едва уловимый аромат лаванды. На бумаге красовались всего несколько слов: «Вечером у таверны „Три карася“. Очень жду».

Коротко и ясно. Значит, свидание? В сердце Майнхарда вспыхнула робкая надежда: неужели его чувства взаимны?

— Свидание? — полюбопытствовал шут, внимательно наблюдая за тем, как барон бережно прячет записку.

— Угу, — коротко бросил Фридрих.

— Пойдёшь?

— Не знаю...

— Неужели она тебе не по нраву? — Карло картинно всплеснул руками.

— Очень даже по нраву. Но я... опасаюсь.

— Чего же?

— Сам не знаю. Какое-то недоброе предчувствие, Карло.

— Понятно, — вздохнул шут, театрально поникая головой. — Вы, милорд, просто трус. Да к тому же барышня будет ждать.

Заметив, как Майнхард вспыхнул и сжал кулаки, Карло поспешил добавить:

— Ну-ну, не кипятись. С женщинами даже самые смелые рыцари превращаются в пугливых кроликов. Тем более она — графиня, а вы — всего лишь барон из провинции. Никто не осудит вас за отказ. Ну, кроме самой графини, конечно. Как вы потом будете смотреть ей в глаза на открытии турнира? Записку писать, что не придёте, теперь обязаны. Она ведь ждать будет.

— Хорошо! Я пойду! — решительно воскликнул Фридрих, стараясь придать голосу твёрдости. Он схватил свою кожаную куртку и принялся натягивать сапоги. — Я не трус. Но... — он на мгновение замялся, — прежде чем идти навстречу судьбе, я бы хотел основательно подкрепиться. Закажи обед, я разделю его с магистром и святым отцом. На пустой желудок подвиги не совершаются.

Массивный дубовый стол в главном зале замка, потемневший от времени и пропитанный запахами старого вина и жареного жира, в этот раз собрал пеструю компанию. Помимо святого отца Варфоломея, чье лицо в неверном свете факелов казалось восковой маской, и магистра Дудника, Майнхард с удивлением обнаружил здесь виконта Лонже и маркиза Ля Фантена.

Пока Фридрих мучительно взвешивал все «за» и «против» предстоящего свидания, маркиз, предоставив своему измученному оруженосцу разбираться с поклажей и конями, проявил свою легендарную беспардонность и явился на трапезу. Сбросив запыленный дорожный плащ, Ля Фантен предстал перед присутствующими в наряде, который вызывал скорее недоумение, чем почтение. Его облик кричал о богатстве, но напрочь был лишен рыцарской суровости. В своей куртке с неприлично узкими рукавами и туго натянутых шоссах-чулках он больше походил на зажиточного суконщика из богатого города, чем на потомственного сеньора. Особое недоумение вызывал тяжелый меховой воротник: на дворе стояло благодатное лето, и капли пота поблескивали на висках маркиза, но он упорно не желал расставаться с этим символом статуса. На ногах его красовались ботинки с нелепо широкими носами, напоминавшие утиные клювы.

Но больше всего Майнхарда поразила манера маркиза есть. В то время как остальные по старинке отрезали куски дымящейся оленины охотничьими ножами и отправляли их в рот прямо с лезвия или руками, Ля Фантен брезгливо пользовался диковинным прибором — крохотными серебряными вилами с двумя зубцами.

— Я искренне надеюсь, — процедил Ля Фантен, с трудом прожевывая кусок мяса, — что господин барон фон Бронденброк найдет время принять меня лично.

— Не могу ручаться, маркиз, но я сделаю всё, что в моих скромных силах, — уклончиво ответил Дудник, промокая губы салфеткой.

— Мы помолимся об этом, сын мой, — добавил священник, в чьем голосе слышалась печаль. — Однако вы и сами понимаете: барон угасает, его дух уже наполовину в ином мире.

— И всё же я здесь ради турнира, — упрямо гнул свою линию маркиз, и в его глазах блеснуло раздражение. — Полгода назад он так и не удостоил меня беседой, сославшись на занятость.

— Дела, маркиз, государственные дела, — мягко вставил Дудник. — Тогда барон был полон сил, он лично проверял каждое копье, каждую мишень на стрельбище. Тренировки занимали всё его время. Да и сам турнир тогда пролетел как один миг, не чета нынешнему.

— Вот именно! Что за вздорная идея — растягивать состязания на столько дней? — Ля Фантен нервно постучал своими «вилами» по краю тарелки. — У меня дела в столице, я не намерен здесь прорастать корнями.

— Ну, в вашем случае решение очень простое, — подал голос виконт Лонже, в чьих глазах плясали насмешливые искорки. — Вам достаточно просто с треском проиграть в первом же раунде, и вы будете свободны как ветер.

— Не дождетесь, Лонже! — вспыхнул маркиз, и пятна гнева выступили на его холеных щеках. — Мое копье еще заставит вас замолчать.

— Увы, мы лишь исполнители воли умирающего, — прервал их Варфоломей, не сводя пристального взгляда с Фридриха. — Во-первых, таков был последний наказ барона. А во-вторых, этот турнир устраивается в честь молодого барона Майнхарда. Полагаю, представлять его вам нет нужды?

Ля Фантен бросил на юношу короткий, полный желчи взгляд и скривился, словно от зубной боли.

— Нет. В этом нет необходимости.

Память маркиза была услужливой, когда дело касалось обид. Майнхард вспомнил тот день: пыль арены, рев толпы и блеск доспехов графа Пику. Если бы тогда Фридрих удержался в седле и выбил графа, его следующим противником стал бы именно Ля Фантен. Но Пику был подобен каменной скале. Он не просто победил Майнхарда, он сокрушил и маркиза в следующем заезде.

Ля Фантен тогда вылетел из седла с таким грохотом, что казалось, посыпались стены замка. Он вскочил, ослепленный яростью, и его оруженосец — тот самый забитый малый, которого маркиз распекал сегодня утром — подал ему тяжелый двуручный меч. Граф Пику лишь коротко хохотнул под забралом. Он спешился, двигаясь с грацией хищника, и пошел в атаку. Первыми же двумя ударами, точными и безжалостными, он просто отсек декоративные рога с шлема маркиза — те самые, которыми Ля Фантен так гордился. Третий удар выбил меч из рук маркиза. Оружие, описав в воздухе сверкающую дугу, упало прямо к ногам старого барона фон Бронденброка, который как раз спускался с трибун. Эти обрубки на шлеме стали клеймом позора, над которым еще долго потешались во всех тавернах округи.

— Так что забудьте о просьбах сократить сроки, — подытожил священник. — Лучше приложите усилия, чтобы не вылететь в первый же час, маркиз.

— Именно, — поддакнул виконт. — А то ваше желание поскорее уехать исполнится слишком буквально.

— Вы снова упражняетесь в остроумии? — грубо оборвал его Ля Фантен, чей голос начал предательски дрожать. — Молитесь, чтобы жребий не свел нас в одной группе на первом этапе, Лонже. Иначе турнир закончится для вас, так и не успев начаться.

Это был явный блеф. Руки маркиза заметно подрагивали, а лицо покрылось некрасивыми пунцовыми пятнами, выдавая его страх перед опытным виконтом.

— У вас, маркиз, никак аллергия на господина виконта? — вдруг подал голос шут, сидевший на низком табурете в углу. Его колпак с бубенчиками едва слышно звякнул.

— Алле... что? — переспросил Ля Фантен, внезапно побледнев так сильно, что Майнхард и монах невольно переглянулись. Если бы у маркиза при себе был меч, оставленный по правилам гостеприимства в оружейной на первом этаже, он наверняка попытался бы прирезать наглого дурака прямо здесь.

Напряженную тишину разорвал скрип тяжелой двери. На пороге возникла массивная фигура, и грубый голос с непривычным, рокочущим акцентом пробасил:

— Что за шум, почтенные? Вижу, споры кипят, а доброй драки всё нет?

— Вы как раз вовремя, князь, — отозвался Лонже, даже не оборачиваясь, узнав вошедшего по звуку шагов. — Еще мгновение — и сталь заговорила бы вместо языков.

Майнхард с любопытством обернулся. Перед ним стоял человек, словно сошедший со старинной игральной карты — легендарный князь Белобород. Его внешность была экзотичной для этих мест: широкие темно-синие шаровары, заправленные в сапоги из мягкой красной кожи, и длиннополый коричневый кафтан, расшитый странными узорами. Борода князя, давшая ему прозвище, топорщилась в разные стороны, как иглы ежа, в то время как седые волосы были аккуратно приглажены и смазаны маслом. На вид ему можно было дать и шестьдесят, но в его движениях и звонком, энергичном голосе чувствовалась мощь зрелого мужа.

Князь отвесил два коротких, но исполненных достоинства поклона и по-хозяйски устроился на свободном месте.

— Я пропустил начало представления? — осведомился он, оглядывая присутствующих своими цепкими глазами.

— Пустяки, ничего существенного, — пробормотал поникший маркиз.

— Как это ничего? — картинно возмутился виконт. — Наш дорогой маркиз предлагает закончить турнир за один день, чтобы не томить себя ожиданием.

— Что?! — Белобород вскинул густые брови. — За один день? Вы что, благородные господа, белены объелись? Я проделал путь в сотни лиг по разбитым дорогам, отвалил сорок гульденов золотом за участие ради одного дня?! — Князь с такой силой припечатал ладонь к столу, что блюда с дичью подпрыгнули, а вино в кубках пошло кругами. — Если вам, месье маркиз, угодно позорно сдаться на первом же круге — воля ваша. Я же пришел сюда за короной победителя, и если ради нее придется биться неделю — я буду биться неделю!

Это был чистейший блеф. Пальцы маркиза предательски дрожали, а лицо покрылось багровыми пятнами, выдавая его безотчётный страх перед опытным виконтом.

— У вас, маркиз, никак аллергия на господина виконта? — подал голос шут, примостившийся на низком табурете в углу. Его колпак отозвался едва слышным перезвоном бубенчиков.

— Алле... что? — переспросил Ла Фантен. Он побледнел так стремительно, что Майнхард и монах невольно переглянулись. Оставь маркиз меч при себе, а не в оружейной на первом этаже — он наверняка попытался бы прикончить дерзкого паяца прямо на месте.

Напряжённое молчание прорезал скрип тяжёлой двери. В проёме возникла массивная фигура, и раскатистый бас с непривычным акцентом прогудел:

— Что за шум, почтенные? Вижу, споры кипят, а доброй драки всё нет?

— Вы как раз вовремя, князь, — отозвался Лонже, не оборачиваясь: он узнал гостя по тяжёлой поступи. — Ещё мгновение — и заговорила бы сталь.

Майнхард с любопытством обернулся. Перед ним стоял человек, будто сошедший с пожелтевшей игральной карты — легендарный князь Белобород. Облик его был экзотичен: широкие тёмно-синие шаровары, заправленные в сапоги из мягкой сафьяновой кожи, и длиннополый кафтан, расшитый причудливыми узорами. Борода князя топорщилась в разные стороны, словно иглы ежа, тогда как седые волосы были тщательно приглажены и смазаны маслом. На вид ему можно было дать лет шестьдесят, но в каждом движении и в энергичном голосе чувствовалась нерастраченная мощь.

Князь отвесил два коротких, исполненных достоинства поклона и по-хозяйски занял свободное место.

— Я пропустил начало представления? — осведомился он, пронзая присутствующих цепким взглядом.

— Пустяки, ничего особенного, — пробормотал поникший маркиз.

— Как это ничего? — притворно возмутился виконт. — Наш дорогой маркиз жаждет завершить турнир за один день, лишь бы не томить себя ожиданием.

— Что?! — Белобород вскинул кустистые брови. — За один день? Вы что, господа, белены объелись? Я проделал путь в сотни лиг, отвалил сорок золотых гульденов за участие ради одного дня?! — Князь с такой силой припечатал ладонь к столу, что блюда с дичью подскочили, а вино в кубках пошло рябью. — Если вам, месье маркиз, угодно позорно сдаться в первом же круге — воля ваша. Я же пришёл за короной победителя, и если ради неё придётся биться неделю — я буду биться неделю!

Фридрих заметил, как тонкие, почти прозрачные пальцы маркиза судорожно вцепились в край тяжёлого дубового стола. Ла Фантен побледнел, его лицо приобрело оттенок старого пергамента, а холёная рука потянулась к кружевному платку. Маркиз заёрзал на резном стуле, словно сиденье вдруг поросло колючим чертополохом.

— Снова аллергия пошла, — ядовито прошипел шут Карло. Бубенцы на его колпаке едва слышно звякнули, но он тут же прикусил свой острый язычок, встретив ледяной, предвещающий грозу взгляд виконта Лонже.

Виконт едва заметно качнул головой, и Карло всё понял без слов. Вжав голову в плечи, шут попятился к тяжёлым дверям, обитым кованым железом. Он отступал боком, словно испуганный краб, то и дело бросая косые взгляды на маркиза — казалось, тот вот-вот взорвётся яростной тирадой, от которой со стен осыплется побелка. Впрочем, в зале воцарилась лишь тяжёлая, душная тишина, и шут благополучно скрылся в тени коридора.

— Ну и ради чего вся эта затея? — нарушил молчание князь, потирая затёкшую шею. — Я от предыдущего турнира, что был в трёх днях конного пути отсюда, ещё от дорожной пыли не отмылся. Кости ломит, устал как собака. Кабы воля была, забился бы в тёмный угол какой-нибудь недорогой таверны, где эль покрепче, и проспал бы пару седмиц.

— Вот ради него, — магистр Дудник указал сухим длинным пальцем на барона Майнхарда, хранившего молчание, подобно каменному истукану. — Кстати, позвольте представить, князь: барон Майнхард, племянник хозяина этих земель.

Фридрих, чувствуя тяжесть доспехов, был вынужден подняться. Скамья под ним жалобно скрипнула.

— Мне приятно познакомиться с вами, господин барон, — проговорил Белобород. Его низкий, хриплый голос заставил пламя свечей дрогнуть.

Варвар оставался верен себе. Он шагнул навстречу и обнял Фридриха с такой первобытной силой, что у того в груди явственно хрустнули рёбра. Затем, пахнущий чесноком и старой кожей, он расцеловал гостя, словно блудного сына, и с грохотом вернулся на место. В отличие от утончённого маркиза, князь пренебрегал столовым серебром. Он притянул к себе блюдо с истекающим жиром гусем и одним мощным движением — от которого во все стороны полетели брызги соуса — оторвал массивное бедро.

На его тарелке мгновенно выросла гора: к дичи присоединились гигантская головка едкого чеснока, жёлтая восковая репа и ворох пряных трав. Князь оглядел стол из-под густых бровей, заприметил пышную буханку серого хлеба и кивком велел виконту подать её. Как только Лонже пододвинул поднос, Белобород просто выломал из буханки хрустящую горбушку. Зал наполнился звуками его сочного жевания, прерываемого лишь глубокими глотками прохладного кваса, пена от которого оседала на пышной бороде.

— Прошу прощения, господа, — пробасил он, посыпая скатерть крошками. — Голоден не на шутку. Пока к вашим воротам пробился, в животе только ветер гулял.

Запив всё это новой порцией кваса, он блаженно выдохнул:

— Славная еда.

Майнхард заметил, как маркиз демонстративно отвернулся к окну, поджав губы: манеры князя Белоборода вызывали у него едва скрываемое отвращение. Вокруг стола было пусто. На турнир, не считая Майнхарда, прибыли всего четверо претендентов, и тишина в огромном зале лишь подчёркивала это уныние.

Выйдя в холодный коридор, Фридрих застал там Карло. Шут стоял у стрельчатого окна, за которым над зубчатыми стенами замка кружил чёрный ворон, выписывая зловещие круги в сером небе. Карло ворчал себе под нос, явно недовольный собственной минутной слабостью перед виконтом. Заслышав скрип двери, он обернулся.

— Куда направим стопы, господин барон? По замку побродим, на ристалище глянем или... — начал Карло, поправляя пёстрый жилет.

— Что «или»? — прищурился Фридрих.

— Или сразу в таверну, к кружке доброго эля?

— Свидание назначено на вечер, так что хмель подождёт. Давай на ристалище. Любопытно взглянуть на тех, с кем придётся скрестить копья.

Шут расплылся в улыбке, тряхнув головой так, что колокольчики залились тонким серебристым звоном.

— Разумно. Бери Густава, и идём.

— А он-то нам зачем там?

— Как зачем? Чей он, в конце концов, оруженосец? Статус требует свиты, даже если свита — это один поющий бездельник.

Майнхард не знал, в каком закутке замка искать своего помощника после их вчерашних приключений в таверне. Но едва они спустились по винтовой лестнице к выходу во двор, как до них донеслись звуки музыки. Густав пел. Его голос, чистый и неожиданно высокий, разносился над каменным двором, перекрывая ржание коней и стук молотов в кузне.

На улице, прямо перед скучающими стражниками, Густав самозабвенно крутил ручку органиструма. Колёсная лира издавала густой, тягучий звук, идеально дополняющий балладу.

— Ещё немного, и я останусь без работы, — деланно вздохнул шут, останавливаясь на пороге. — Конкуренция растёт.

— Когда-нибудь я стану рыцарем, — заявил Густав, резко оборвав мелодию и глядя на них сияющими глазами. — А настоящий рыцарь в душе всегда трубадур!

— Ладно тебе, мастер-певец, — Майнхард с улыбкой приобнял друга за плечо, чувствуя грубую ткань его сюрко. — Пока золотые шпоры тебе только снятся, ты мой оруженосец. Пошли глянем, где завтра будем пыль глотать.

— Ну вот, — картинно простонал парень, бережно убирая лиру. — Какой талант губите в зародыше!

Стражники, стоявшие у ворот с алебардами наперевес, грохнули дружным смехом. Их тяжёлые доспехи лязгнули, когда они переглянулись.

— Иди уж, соловей, — крикнул один из них, утирая слёзы. — А то сеньор найдёт другого, а тебя в сержанты к нам запишут. Будешь у навозной кучи караул нести.

— И то верно, — ничуть не обидевшись, отозвался Густав. — Не хватало ещё мне командовать такими олухами, как вы. Я для этого слишком хорошо воспитан.

Шут и Майнхард переглянулись, ожидая, что после таких слов стража схватится за древки, но воины лишь загоготали ещё громче. Видимо, в этом замке честность ценилась выше чинов, а может, они и впрямь не имели ничего против того, чтобы их называли дураками — ведь только дурак променяет вольную жизнь на бессменную службу у крепостных ворот.

Будущее ристалище раскинулось на пологом берегу, где свинцовые воды реки лениво омывали прибрежные валуны. Место выбрали неслучайно: площадка идеально просматривалась из каждой бойницы замка, символизируя неразрывную связь рыцарской чести и холодной стали. Строгую прямоугольную арену опоясывало двойное кольцо барьеров. Майнхард лично отмерил расстояние между ограждениями — ровно четыре широких шага. В этом пространстве, казалось, застыло само предвкушение грядущей битвы. Внутренний барьер, сбитый из свежевыструганных дубовых брусьев, ещё источавших терпкий аромат смолы, оказался неожиданно высоким: юноше пришлось встать на цыпочки, чтобы заглянуть за ограждение.

Там, в тени частокола, скрывалось суровое закулисье войны. Шут Карло, чей пёстрый колпак выглядел нелепо на фоне стройплощадки, пояснил: именно здесь будут дежурить оруженосцы и лекари. Их задача — подхватить рыцарей, выбитых из седла сокрушительным ударом копья. Майнхард слушал его рассеянно. Он внезапно осознал, как мало помнит о собственном падении: в памяти сохранились лишь глухой удар и вкус пыли на зубах, но никак не эти будничные подробности подготовки.

Поверхность арены была выровнена безупречно. Смесь речного песка и мелкорубленой золотистой соломы приятно пружинила под ногами.

— Если небо останется ясным и дождь не прольётся в ближайшую седмицу, площадку обильно зальют водой перед самым началом, — Карло прищурился на солнце, наблюдая за тем, как Майнхард коснулся ладонью сухого покрытия, проверяя его плотность.

Вдоль арены, словно безмолвные стражи, возвышались три трибуны. Их расположили так, чтобы знатные гости могли наслаждаться не только звоном клинков, но и панорамой речного изгиба у родовых стен. Центральный помост под резным навесом предназначался для судей — хранителей кодекса. Боковые места ждали титулованных особ; для них уже подготовили тяжёлые кресла с бархатными подушками. Простолюдинам же, наёмникам и челяди предстояло наблюдать за поединками стоя, теснясь по периметру.

На противоположных концах поля рабочие завершали установку ворот: один вход для зачинщика, другой — для защитника. Майнхард знал, что участников разделят на четыре отряда под началом родовитых дворян, чьи мечи останутся в ножнах ради беспристрастного судейства.

Когда они приблизились к судейскому помосту, барон Фридрих поднял взгляд. Над его головой уже трепетали два тяжёлых стяга: золотой императорский орёл и герб рода Бронденброков. На чёрном поле красовалась тура с тремя зубцами — символ незыблемости. У наследника, как помнил Майнхард, зубцов должно было быть пять, но собственный щит он воображал иначе: разделённым, где родовая тура соседствовала бы с серебряным месяцем в память о матери.

— Дядя не позволит тебе такой вольности, — сухо усмехнулся Карло, и бубенцы на его колпаке согласно звякнули. — В твоём распоряжении лишь тура. Вопрос решён и скреплён императорским словом.

— Если мне выпадет шанс, я заставлю его выслушать меня, — голос Майнхарда окреп, в нём прорезалась сталь. — Я не намерен предавать память отца ради титулов.

— Что ж, тогда твоя судьба — в твоих руках, — шут улыбнулся, но взгляд его остался серьёзным.

На соседних трибунах уже крепили щиты участников. Пока их было всего четыре: собственный знак Майнхарда, изящный герб виконта Лонже, суровая эмблема князя и вычурный знак маркиза, чьи золотые нити ярко вспыхивали в лучах заходящего солнца.

— По мере прибытия участников будем вывешивать и остальные, — пояснил шут Карло, поправляя пёстрый колпак, бубенцы на котором отозвались тонким, почти издевательским перезвоном.

В подтверждение его слов к ним неспешной, полной достоинства походкой подошёл герольд. Он учтиво, по всем правилам придворного этикета, поклонился Фридриху, и тяжёлая золотая цепь на его шее негромко звякнула.

— Прибыл маркиз де Рюш, милорд, — доложил он. Голос его прозвучал на редкость чисто в тишине замершего поля. — Сейчас подойдут люди, и мы водрузим его герб под своды центральных трибун. Как раз рядом с эмблемой другого маркиза, что прибыл на рассвете.

Майнхард едва сдержал улыбку, с любопытством разглядывая причудливое облачение служителя турнира. Короткие дутые брюки из плотного бархата едва достигали колен, открывая туго натянутые шёлковые чулки, выгодно подчёркивавшие сухие икры. Поверх камзола была наброшена тяжёлая накидка с вышитым гербом барона фон Бронденброка: яростный вепрь на лазурном поле казался живым в лучах полуденного солнца. Голову герольда венчал щёгольский берет с коротким пером, а в руках, несмотря на то что до первых фанфар оставалось ещё два долгих дня, он крепко сжимал резной жезл — символ своей власти на этом поле.

Герольда звали Жак. Пока слуги задерживались, он, отбросив чопорность, наклонился и кончиками пальцев коснулся серой сухой почвы ристалища, пробуя её на ощупь.

— Если не будет дождя, — задумчиво проговорил Жак, вытирая руки расшитым платком, — перед самым началом турнира придётся распорядиться, чтобы площадку залили водой. Иначе кони ослепнут от пыли при первой же сшибке, а дамы на трибунах попросту задохнутся.

Шут Карло уже набрал в грудь воздуха, готовясь вставить едкую репризу о том, что рыцари и так частенько бывают «ослеплены» — если не пылью, то вином, — но в этот момент у дальней трибуны показались трое слуг. Они двигались натужно, то и дело останавливаясь, чтобы перевести дух и смахнуть пот со лба. Вдвоём они тащили массивную дубовую лестницу с истёртыми ступенями, а третий, бережно прижимая к груди, нёс огромный герб. Как и предупреждал Карло, это геральдическое чудовище нисколько не напоминало классический каплевидный щит: оно было квадратным, с вычурными завитками по краям, громоздким и неудобным.

— А ну, живее, олухи! — зычно прикрикнул герольд, и в его голосе прорезались властные нотки ветерана десятка турниров. — Мне что, до самой ночи созерцать вашу немощь?

Слуги, почуяв реальную угрозу, заметно прибавили шаг. Они уже готовы были сорваться на бег, рискуя уронить ценную ношу, но шут жестом остановил их порыв.

— Парни, спокойнее, — мягко бросил он. — Лишняя минута ожидания герольда не убьёт, а вот ваше падение вместе с гербом маркиза точно никого не обрадует. Спешка ни к чему.

К счастью, слуги прислушались к шуту и замедлились. Лестница с глухим стуком легла на верхнюю балку трибуны. Один из парней, самый ловкий, тут же полез вверх, а второй мёртвой хваткой вцепился в основание, удерживая шаткую конструкцию. Третий поднял тяжёлый щит над головой. Тот, что был наверху, придержал лестницу одной рукой, а другой принял ношу.