Турецкий кавардак

Глава 1

6 мая 1895 года, понедельник, утро Ливадийский дворец, Крым, Российская Империя

Николай открыл глаза, зевнул и с наслаждением потянулся. Матрас, подаренный ему прошлым летом делегацией верноподданных, был идеально мягким и упругим, а подушка — наоборот, потвёрже, как он и любил. За задёрнутым плотными шторами приоткрытым высоким окном весело щебетали птички, пробивающиеся сквозь штору лучи весеннего солнца мягко подсвечивали скромную обстановку спальни. Всё здесь было именно таким, какое нравилось Николаю — спокойным, практичным и уютным…

Настроение было прекрасное, как и подобает такому дню, и Николай решил дать себе маленькое послабление и не выкладываться по полной. Не торопясь, зевая и потягиваясь, он выбрался из постели, отдёрнул штору, зажмурился от ударившего по глазам солнца и вдохнул полной грудью свежий воздух. Из глубин сознания всплыла было мысль, как жаль что Панни… но Николай привычным усилием воли утопил её обратно, не позволяя испортить настроение и свой день вообще. Перекрестившись на образ, он привычно помолился, окончательно вернув спокойно-радостное настроение, с которым открыл глаза.

Нажав мимоходом кнопку электрического звонка на дубовом столике и дав таким образом знать прислуге, что проснулся, Николай дошёл до пушистого персидского ковра в другом углу. Там он слегка размял суставы и в быстром темпе отжался полсотни раз, а затем подтянулся двадцать семь на закреплённом на стене турнике — так, не для тренировки, а просто для бодрости, раз уж решил дать себе послабление. Вечером можно будет ещё пострелять, если будет настроение, а пока что хватит…

Приняв прохладный душ в небольшой, уютной ванной комнате, отделанной солнечно-жёлтым колюткинским мрамором, Николай вышел в гардеробную. Была половина одиннадцатого, а в полдень флот должен был прийти приветствовать своего Государя, так что проще всего было сразу надеть адмиральский мундир — так он и поступил. За дверью тихонько переминался с ноги на ногу часовой, и Николай приветствовал его кивком, переступив порог. Молодой кавалергард безмолвно последовал за ним и замер у двери малой столовой, а Николай открыл дверь и вошёл. Здесь его уже ждали.

Николай не любил сцен, и вообще бурных проявлений эмоций… но удержать подданных от таких проявлений было выше его сил. Предводительствуемая верным Ефимом Григорьевичем прислуга, любившая своего скромного, не вредного и не претенциозного господина, источник милостей и подателя благ, хором приветствовала его: - С Днём рождения, Ваше Императорское Величество! - Благодарю вас… - и император сдержанно улыбнулся левой стороной лица, обводя собравшихся добрым взглядом ласковых светло-голубых глаз. Люди здесь были притерпевшиеся, и в обморок бы никто не упал, улыбнись он и правой стороной… но сдержанность в мимике стала за прошедшие с происшествия в Оцу четыре года неотъемлемой частью его натуры. Волна мягкого, спокойного обаяния, которым он славился с детства, окутала приветствовавших его, и люди, ощутившие его признательность, смущённо заулыбались.

Кофешенк, принятый когда-то по рекомендации Тимашева, внёс любимую чашку старого императорского фарфора, полную ароматнейшего кофе с гватемальских плантаций Азиатской Компании, а вслед за ним повар — кусок торта Наполеон, составленного из бесчисленных тончайших коржей, прослоенных нежнейшим кремом пломбир. Николай сел за стол и поблагодарил обоих, а немногочисленные прочие слуги начали расходиться, всё ещё смущённо улыбаясь. Оставшись в одиночестве, Николай наслаждался. Кофе был превыше всяких похвал, даже лучше, чем обычно, ну а вкус торта и вовсе граничил с божественным. Сегодня можно было вообще никуда не торопиться, почувствовавший настроение господина кофешенк принёс вторую чашку, сваренную на всякий случай, и в общем всё это удовольствие растянулось на полчаса.

Однако же часы в кабинете отбили одиннадцать и Николай, не без сожаления отказав себе в удовольствии облизать блюдце от остатков крема, поднялся — он и так сегодня проспал куда дольше обычного, придворные наверняка заждались… Впрочем, в гостиной не оказалось ожидавшегося Николаем скопления царедворцев, лишь два почтенных генерала в парадных мундирах вели негромкую беседу, расположившись в уютных бархатных креслах. Одного из них Николай видел каждый день, а второго — не так часто в последние годы, но рад был видеть всегда.

Генерал-фельдмаршал Александр Егорович граф Тимашев, увидев своего Государя, медленно поднялся из кресла. Прошедшие годы не согнули его спину, но, увы, сильно убавили живости движений, хотя и прибавили цепкости и пронзительности взгляду. Провожая своего первого министра в отставку осенью девяносто второго года, Николай пожаловал ему одно из бывших воронцовских поместий в Крыму — климат Петербурга, да и родного Оренбуржья тоже, был больше не для Александра Егоровича. Бесчисленные волнения и разъезды времён борьбы с голодом, а пуще того принявшая настоящий боевой характер война с холерой, пагубно сказались на его здоровье. Зато теперь он был частым гостем в Ливадии, а в придворных кругах считался неофициальным Наместником Юга и одним из пяти самых влиятельных лиц в империи — полномочия Генерала, состоящего при Особе Государя Императора и правда были широчайшими, сравнимыми разве что с полномочиями Наместника Востока, Фёдора Васильевича Дубасова. Александр Егорович, разумеется, явился поздравить своего Государя не с пустыми руками, и после первых поздравлений и объятий указал на стоящее на столике у стены нечто, укрытое отрезом ткани: - Не откажите принять мой скромный подарок, Государь…

Николай поднял ткань... на столике стояла небольшая бронзовая статуэтка, изображающая его самого, склонившегося над прицелом шестидюймовки старого образца. Александр Егорович был мастером экспрессии, умудряясь передать в отлитом металле не только движение тела, но и эмоции, душевный порыв — и это, бесспорно, была достойная его таланта работа, уступающая разве что великолепному бюсту Anpapa и ставшей уже достопримечательностью Петербурга скульптурной группе в Александровском саду. Николай вновь усилием воли отогнал всплывшие воспоминания, и сердечно поблагодарил своего старого соратника.

Вошли Mama и дядя Миша, принеся с собой ворох поздравительных телеграмм от родственников и виднейших сановников. Самым красноречивым из них было, разумеется, поздравление из Владивостока от Дубасова, полученное дворцовым телеграфом ровно через минуту после полуночи, и Николай с улыбкой подумал, что Фёдор Васильевич специально прибыл в этот от души ненавидимый им город, чтобы отправить телеграмму именно оттуда и тем сделать своему Государю приятное. При всём своём несомненном патриотизме, знаменитый адмирал терпеть не мог русскую глубинку, ровно так же, впрочем, как и любую другую провинциальность — безразлично, американскую, китайскую, итальянскую или британскую. Николай, со своей стороны, потребовал от него превратить Владивосток в метрополию Тихого океана, сравнимую по блеску и влиянию с Сингапуром и Шанхаем, и Наместник Востока делал для этого всё, что было в его силах. Поддавшись хорошему настроению, Николай распорядился ответной телеграммой разрешить Дубасову отплыть в Европу и Петербург с уходящим на Балтику "Нахимовым", о чём тот давно просил.

Однако задуматься о делах Николаю не дали. Mama, как всегда, наслаждалась вниманием и особенно расцвела, когда галантный Тимашев поздравил её с рождением такого замечательного сына. Дядя Миша и Илларион Иванович тоже закудахтали наперебой, рассыпаясь в комплиментах августейшей матери Государя и вызывая румянец на её щеках, и лёгкую ироничную улыбку на лице императора. За подобными разговорами время пролетело незаметно, пока не вошёл Ефим Григорьевич и не вытянулся в лучших старых николаевских традициях во фрунт. Это следовало понять так, что показалась эскадра, и Николай пригласил всех пройти на смотровую площадку, откуда открывался чудесный вид на море.

Старый морской артиллерист рассчитал верно: эскадра не успела ещё лечь на боевой галс, но и ждать её приближения полчаса тоже не пришлось. Строй линейных кораблей уже приближался к точке поворота. Николай любезно приветствовал собравшихся уже на площадке адмирала Копытова [1], сановников империи и группу дипломатов, кивая в ответ на вынужденно быстрые поздравления. Ефим Григорьевич сноровисто поднял на флагштоке императорский штандарт вместо флага командующего флотом. Линкоры последовательно ложились на боевой галс; наконец все пятеро повернули и, расцвеченные флагами, дали первый залп салюта. Головной «Георгий Победоносец» и концевой «Три Святителя» имели уже новейшие шестидюймовые орудия с зарядами пироколлодиевого пороха, дыма почти не дававшими, шедшие же в середине три «Екатерины» окутались густыми белоснежными облаками.

Салютовать главным калибром Николай воспретил ещё в девяносто втором году, чтобы не ремонтировать корабли [2] после каждой встречи с императором. Сейчас же командовавший эскадрой Макаров схитрил и приказал старшим броненосцам стрелять полузалпами шестидюймовок, чтобы произвести впечатление скорострельностью и не затягивать салют. Николай видел это даже без бинокля, просто по густоте окутывавших «Екатерины» облаков. Выглядело это очень красиво, белейшие клубы контрастировали с чёрными столбами дыма из труб, бронзово-жёлтыми каймами на самих трубах и чёрными бортами кораблей. Впрочем, Николай знал, как всё это выглядит изнутри: даже двухорудийный залп застилал всё для батареи стреляющего борта, полностью скрывая море, пока ветер и ход корабля не сорвут облако, оставляя его позади. Для боя уже давно было предписано использовать бездымные заряды, запасы же чёрного и бурого пороха дожигали при учениях и салютах.

Вслед за линкорами на боевой галс встал и «Крым», тут же опоясавшийся факелами дульного пламени из многочисленных 42-линейных пушек. Несостоявшийся недоброненосец «Двенадцать апостолов», достроенный после личного осмотра императором и жесточайшей словесной баталии в Николаеве и под шпицем как эскадренный корабль снабжения, представлял собой совершенно жуткое смешение разнородных элементов… но Николай надеялся, что в бою он окажется в той же мере смертоносным, а в походе — столь же полезным. По две дюжины скорострельных четырёхдюймовок и автоматов Максима, установленные на его борту, давали к этому некоторые основания.

За «Крымом» повернул и старик «Память Меркурия», за ним канонерки, построенные по причине отсутствия дельных проектов кораблей корветского и клиперского рангов. Минные крейсеры и миноносцы, шедшие отдельной колонной, тоже салютовали из своих пушечек. Макарову, командовавшему Практической эскадрой второй год, удалось добиться довольно неплохой согласованности залпов, да и из строя никто особо не вываливался, и вся эта армада шла вперёд предельно достижимым в эскадренном строю одиннадцатиузловым ходом, держа равнение и грохоча залпами раз в полминуты. В плане скорости и скорострельности это было не то, чего хотелось Николаю, но он не стал портить себе настроение размышлениями об этом. Это был его флот, лучшее, что было у державы на Чёрном море, его моряки пришли сюда, чтобы порадовать своего Государя… и он мог только надеяться, что этого будет достаточно, чтобы удержать турецкое правительство и султана от опрометчивых действий.

Макаров решил всё-таки рискнуть, и последний залп салюта дал из главного калибра. Хотя эскадра шла на порядочном удалении, от грохота заложило уши, а турецкий посол заметно вздрогнул и сжался. Да что там, проняло даже европейцев, шестиорудийный двенадцатидюймовый залп любой из «Екатерин» - это страшно, а их тут было четыре. Николай улыбнулся и кивнул ожидавшему Ефиму Григорьевичу, тот сноровисто поднял уже приготовленный флажный сигнал: «Император изъявляет своё удовольствие».

[1] Николай Васильевич Копытов, 61 год, вице-адмирал, командующий Черноморским флотом (до реформы 1892 года — главный командир флота и портов Чёрного и Каспийского морей), военный губернатор г. Николаев. Военный моряк, флотоводец, теоретик военно-морского искусства, создатель проекта броненосного крейсера в 8000 тонн, видный военный и хозяйственный организатор. В Крымскую войну был мичманом на кораблях Балтийского флота, затем командовал кораблями на Тихом океане и Балтике, а также в Американской экспедиции Лесовского 1863-64 гг.

[2] Орудия главного калибра на броненосцах типа «Екатерина II» при стрельбе в нос и корму сильно повреждали палубу дульными газами из-за слишком низко установленных стволов, а при повороте орудий на борт возникал крен, заклинивавший их на катках

6 мая 1895 года, понедельник, вечер Ливадийский дворец, Крым, Российская Империя

Уже давно стемнело, день заканчивался, вот-вот должно было пробить полночь. Николай, одержавший очередную победу и так и не позволивший сегодня ни мелочам, ни серьёзным делам испортить себе настроение, сидел в спальне за маленьким дубовым столиком, совмещающим в себе назначение письменного, туалетного и даже чайного, с бутылкой портвейна и маленькой рюмочкой тончайшего императорского хрусталя. Пригубляя сладкое рубиновое вино, он постукивал карандашом по раскрытым страницам дневника, размышляя, что имеет смысл записать туда, а что нет.

Вести дневники было традицией императорской семьи, идущей от прадеда, незабвенного Николая Павловича, а то и с ещё более ранних времён. Papa et Mama требовали от своих детей вести дневники беспрерывно, записывая туда все значимые события и мысли каждого дня… но и Ники, и его братья и сёстры, хотя и воспитанные в святой наивности и оранжерейных условиях, полными идиотами всё-таки не были. Всегда следовало помнить, что записи могут быть прочитаны родителями в любой момент. Принимая во внимание особенности характера Papa, это грозило катастрофой, если ему что-либо в записях не понравится… и оттого дневники приобретали характер выхолощенный и формальный. Ники, например, всегда подробнейшим образом описывал в детстве и юности, во сколько часов он пил первый чай, с кем завтракал, и катался ли он сегодня на коньках, или просто гулял. Однако даже темы разговора за завтраком он касался лишь изредка и вскользь, а уж упоминать о сколько-нибудь серьёзных событиях, и тем более собственных мыслях и чувствах, не рисковал почти никогда. Любому стороннему человеку, случись вдруг невероятное и прочти он дневник, цесаревич Ники наверняка показался бы человеком чёрствым, поверхностным и пустым, разве что с порядочным налётом ехидства. Взойдя на престол, Николай принял меры к тому, чтобы дневники его смог прочитать разве что его преемник, но привычка вести их скупо и формально осталась. Можно было бы и вовсе оставить это занятие… однако он заметил, что даже просто ежевечерние размышления над тем, как и что записать, а о чём умолчать, позволяют порой взглянуть на события дня под другим углом и прийти к совершенно неожиданным выводам. Хотя бы ради этого стоило продолжать вести записи, вот только с годами иронии и даже сарказма в них становилось всё больше.

Николай пробежал глазами уже написанное: «6 мая. Встал поздно — если не сегодня, то когда? После премилого поздравления от слуг пил кофе наедине с Наполеоном, у него отличный вкус. Поболтал с В. и Усищами [1], пускал кораблики и обедал с министрами и дипломатами». Подумав ещё секунду, император соизволил начертать: «После тоста французского посла «За мощь русской армии и флота!», посла турецкого взяла икота. Он бы ещё «За русский паровой каток» [2] тостировал при немцах и турке...». За этим последовало ещё несколько минут размышлений, однако тут часы в кабинете принялись отбивать полночь. Николай поднялся, налил рюмку портвейном до краёв, мысленно поздравил себя с удачно прошедшим днём рождения, и выпил до дна. Можно было ложиться, однако дневник не был окончен… не садясь, царь дописал торопливо: «Приёмов не вёл, ужинал с картофелем [3], докатившимся до Ливадии. Приятный денёк». Вот теперь можно было и в постель...

[1] Тимашев носил исключительной густоты, длины и «стойкости» усы

[2] “Русский паровой каток» - фетиш европейской прессы конца XIX – начала XX века, иносказательное выражение численного превосходства Российской Императорской армии

[3] Картофель — группа друзей детства и юности Николая, дети Министра Двора гр. Воронцова-Дашкова и ряд других сверстников (дети В.к. Михаила Николаевича и высшей аристократии)

Глава 2

Для Государя и Императора Всероссийского денёк был и правда неплохой, но не все в семье православных и славянских народов могли похвастаться тем же. Поляки, за гранью русских дружеских штыков процветающие на торговле хлебом и сталью с Австрией, считали себя самыми угнетёнными и несправедливо обиженными существами на свете, но они были не правы. Тем, о ком русские не могли позаботиться в равной мере, приходилось куда хуже.

Болгары, разделённые по решению Берлинского конгресса на как бы почти совсем независимую северную часть, и оставшуюся под властью осман южную, сочли бы поляков зажравшимися сумасшедшими. Греки, имеющие собственное маленькое королевство (и короля-немца [1]), но в куда больших количествах проживающие в Константинополе и подвластных султану малоазиатских городах, тоже высказали бы на этот счёт своё особое мнение. Оба этих славянских народа испытывали к своему повелителю из династии Османа сложные, с трудом выразимые словами чувства, местами переходящие в партизанскую войну.

Ещё сложнее была жизнь у православных армян, в огромных количествах населяющих и тот же Константинополь, и Кавказ, и Малую Азию. Русскими штыками была ограждена лишь часть их, оставшимся же в османском подданстве приходилось вовсе невесело. Соседствовать им приходилось не только с турками, но и с полудикими племенами курдов, бесконечно далёкими от идей братства народов и мирного сосуществования.

Когда в девяносто третьем году турецкие власти принялись науськивать курдов на сасунских армян, и вот-вот могла начаться исключительная по своим масштабам резня, армянское православное священство бросилось к своему давнему покровителю, русскому царю, умоляя его о спасении. Однако совместный с Британией и Францией дипломатический демарш в защиту армян не возымел никакого действия, султан Абдул-Гамид II ответил лишь очередным потоком демагогии, в которой был большой мастер. Война была бы ещё приходящей в себя после жуткого голода стране вовсе некстати, но и оставить в любую пору верно помогавших русским войскам армян без защиты было тоже нельзя — и по приказу Николая адмирал Копытов вывел в море броненосцы. Пока посол Нелидов вручал Саид Халим-паше составленный в ультимативных тонах меморандум Гирса, три «Екатерины» в сопровождении малых кораблей двинулись от Батума к Константинополю, беззастенчиво заходя в турецкие воды и на траверзе каждого города производя несколько холостых залпов из главного калибра. Восемнадцать двенадцатидюймовых орудий оказались весомым аргументом, эскадра едва успела дойти до Cинопа, а у султанского правительства сдали нервы. Поставки оружия курдам были свёрнуты, турецкие войска отведены, а губернатор Битлиса Тексин-паша, заваривший кашу в Сасуне, отозван в Стамбул, разжалован и сослан. От оставшихся в одиночестве курдов сасунские армяне отбились самостоятельно. Резня была предотвращена не начавшись, но мира на земли Османской империи такое вмешательство принести не могло.

Противоречия и свары между народами, населяющими Османскую империю, были неотъемлемой частью её существования. В отличие от России, где русские превосходили численно любой другой народ в разы и на порядки, или Британской Индии, где малочисленные британцы правили железной рукой за счёт неоспоримого военного и организационного превосходства, народы Блистательной Порты находились на близких ступенях развития, были сравнимы численно, и хуже всего — перемешаны между собой, словно ингредиенты в рагу или кавардаке [2]. В любой из провинций Малой Азии между собой соседствовали турки, армяне, греки четырёх сортов, курды, ассирийцы и бог весть кто ещё, южнее к ним добавлялись арабы, иудеи и прочая, на Балканах место курдов, ассирийцев и арабов занимали болгары, сербы и албанцы, и достоверно сказать, кого из них где больше, не могли даже местные налоговые органы. Все эти народы в лучшем случае презирали, а в худшем — ненавидели друг друга. У курдских племенных банд была тысячелетняя привычка облагать оседлые народы данью или просто грабить, принуждённые к уплате дани армяне и греки требовали у султанского правительства освобождения от налогов на эту сумму, славяне за столетия стали мастерами партизанской войны, армянские группы сопротивления занимались экспроприациями или просто террором, ну а турки как титульная нация полагали своим священным долгом резать всех, кто им не нравился… или натравливать курдов и албанцев, если был риск получить в ответ по зубам. При таком накале страстей, внутренний мир в Османской империи был просто невозможен.

[1] Хотя Король Эллинов Георг I и являлся сыном датского короля Кристиана IX Шлезвиг-Гольштейн-Глюксбургского, однако династия Глюксбургов германского (голштинского) происхождения

[2] Кавардак — местное название кушанья, приготовленного из смеси различных съестных припасов, или напитка, в состав которого входят водка, брага или пиво и сотовый мед. Отсюда, в переносном значении, К. — бестолочь, смуты, возня. (Словарь Брокгауза и Ефрона, С-Пб., 1890-1907)

Николай, вынужденный вникать во все эти хитросплетения в связи с болгарским и армянским вопросами, не видел приемлемого для всех решения проблемы. Даже падение Османской империи лишь усугубило бы ситуацию, поскольку неизбежно началась бы война всех против всех, и кровь полилась бы рекой. Можно было лишь действовать, как столетиями действовали в Азии цари: русские войска приходили, и все несогласные с царской властью и вообще любители грабить, убивать и угонять в рабство откочевывали подальше, куда ещё не дотянулась рука Москвы или Петербурга, ну а оставшимся предоставлялось жить мирно и процветать, насколько позволяют русские законы. Многим народам русская власть казалась предпочтительней азиатской свободы резать друг друга, и они просились под царскую руку вполне добровольно.

Впрочем, это мнение разделяли не все. Балканские славяне, несмотря на наличие сильных прорусских партий и то, что появлением своим их страны были обязаны русским штыкам, раз за разом предпочитали связь с Австро-Венгрией, и настоящих преданных союзников на Балканах завести не удалось, за исключением ничтожной по европейским меркам Черногории. Николай, изучив историю и осознав ситуацию, разочаровался в идеях «славянского братства»: братушки давно привыкли, чуть что, бежать к России за помощью, а получив её — поворачиваться к России спиной. Отчасти в этом была виновна и бестолковая политика Anpapa et Papa, но и сами славяне хотели вовсе не того же, чего русские.

Армяне, однако, были другое дело. Зажатые между турками, курдами и персами, из всех этих зол они почти единодушно выбирали царскую власть, единственную, способную их защитить от соседей. Во всех войнах, которые Россия вела на Кавказе, армяне становились надёжной поддержкой царской армии, добровольцы вступали в её ряды, и со снабжением бывало даже меньше хлопот, чем на Балканах. Отказывать им в покровительстве Николай причин не видел, и вообще он был не прочь добавить к своим титулам «Царь Армянский», вот только была одна проблема… армян, как и балканских славян, начинало заносить, стоило им получить от России поддержку.

Вмешательство России в 1893 году, приведшее к отводу турецких войск от Сасуна, подстегнуло надежды армян на национальное освобождение. Горячие головы из числа социалистов решили что смогут, маневрируя между Россией, Персией и европейскими державами, завоевать Великой Армении независимость. Более разумные деятели из армянской интеллигенции мечтали об автономии в составе Российской империи, как у Финляндии, хотя пример расформированного Царства Польского должен вроде был показать, что добром такие дела не заканчиваются. Большинству же простых, не связанных с политикой армянских крестьян за счастье было бы просто оказаться вместе со своей землёй в русском подданстве, чтобы курды больше не грабили и турки не убивали. Как бы там ни было, все слои армянского народа испытывали прилив энтузиазма в борьбе против османского ига.

С другой стороны, турецкая имперская нация чувствовала себя униженной и оскорблённой очередным вмешательством неверных во внутренние турецкие дела, ну а курды и вовсе считали, что русские у них кусок хлеба изо рта вырвали. Султан Абдул-Гамид, политик чрезвычайно хитрый и изворотливый, умело использовал это для укрепления своей самодержавной власти и роста панисламистских настроений среди своих мусульманских подданных. Курды с превеликой охотой стекались в ряды «Гамидие» [1], турки пылали жаждой мести и наживы, султан их всячески поощрял, армяне были уверены, что Россия их прикроет — никто не хотел уступать, и новая волна кризиса была неминуема.

Девяносто третий год закончился ещё относительно спокойно, но в девяносто четвёртом всё началось сначала. Султан ещё не забыл полученной острастки, и побаивался прямо провоцировать бойню, но он оказался единственным, проявившим сдержанность. Курды уже вовсю резали армян на местном уровне, учившиеся у русских народовольцев армянские террористы убивали османских чиновников и курдских вождей, турки пока точили ножи… словно этого было мало, начали бунтовать критские и малоазийские греки. Им уверенности добавляло то, что материковая Греция с помощью Черногории, России и каких-то там азиатов три года назад разгромила Японию — значит, справится и с ненавистными османами, и освободит наконец и их. То, что единственным «греком» на той войне был принц Джоржи, приятель царя Николая, в чине лейтенанта русского флота, было мало кому известно.

Весной девяносто пятого года по всей Османской империи начались погромы. В малоазийских прибрежных городах греки громили турок, в сельской местности и подальше от моря — турки греков. Курды начали почти что настоящую войну против армян в Сасуне, разве что без артиллерии. Возвращённый на свой пост Тексин-паша стягивал туда же турецкие войска. В Диярбакире досталось и ассирийцам, тоже немусульманской веры [2], и конечно повсюду и ото всех, как и всегда, евреям.

Западные державы весьма пристально следили за заваривающейся кашей, британская и французская пресса весьма широко информировала своих читателей об османских зверствах, и в общественном мнении Держав зрело недовольство. Действия их правительств, правда, пока не выходили за рамки выражения озабоченности послами в Константинополе. Русское правительство, само натерпевшееся от террора, не спешило поддерживать требовавшие армянской независимости «Гнчак» и «Дашнакцутюн» [3], однако революционеры — это не весь народ, и отказывать в помощи всему народу Николай не собирался. Иностранные дипломаты не просто так были приглашены на парад Черноморского флота в честь его дня рождения, император вывел в море уже не три, а пять броненосцев, и надеялся, что султан поймёт намёк и снова отступится от армян… не получилось.

[1] «Гамидие» - созданная Абдул-Гамидом II в 1891 году иррегулярная, но хорошо вооружённая кавалерия с офицерами-черкесами и рядовым составом из курдов. Создавалась с целью иметь вооружённый резерв на случай войны с Россией и для привития курдам понятия о дисциплине и подчинении (о чём они ранее представления не имели), однако тут же превратилась в род мусульманской национальной гвардии, используемой против немусульманского населения Оттоманской Порты

[2] Ассирийцы — потомки населения Древней Ассирии, говорящие на арамейском языке, исповедующие христианство сирийского толка (отделившееся от будущих католиков и православных на Эфесском соборе 431 года и Халкедонском 451 года и окончательно оформившееся в 612 году). Численность на 1895 год определить затруднительно, вероятно 2 — 3 миллиона человек

[3] «Гнчак» («Колокол», в честь герценского «Колокола») и «Дашнакцутюн» - армянские национально-освободительные партии, возникшие в восьмидесятых-девяностых годах XIX века. Если очень упрощённо, на тот момент Гнчак — партия скорее марксистская и социалистическая, а Дашнакцутюн — просто левая, с тенденцией дрейфа к буржуазности и национализму. Основой программы обеих были революционная пропаганда, вооружение армянского населения, сопротивление османским властям и индивидуальный террор, ведущие к созданию армянского национального государства

16 мая 1895 года, четверг

Ливадийский дворец, Крым, Российская империя

Двенадцатого мая, в воскресенье, волнения и погромы на Крите переросли в полноценное восстание греков. Это оказалось для всех неожиданностью, хотя представители греческих православных общин Крита собрались ещё в девяносто третьем году, а с февраля прямо требовали от Держав исполнения гарантированных теми султанских обещаний прав и свобод.

Четырнадцатого мая не меньшая неожиданность обрушилась на «короля московских репортёров» Гиляровского [1]: появления спозаранку в своей гостиной жандармского офицера он никак не ожидал. Конечно, жуткая весна девяносто второго давно осталась в прошлом, и вообще Гиляровский был не из тех, кто может испугаться жандарма… но удивился Владимир Алексеевич всерьёз. Ещё большим было его удивление, когда он узнал, куда его просят отправиться.

Вечером шестнадцатого числа Гиляровский шёл за кавалергардом по анфиладам Большого Ливадийского дворца. Кавалергарды нынче были уже не те — вместо лощёного аристократа перед Владимиром Алексеевичем шёл крепыш с ухватками завзятого ухореза. Пятнадцать лет назад репортёр и сам был таким же, когда пошёл добровольцем на турецкую войну и на Кавказе служил в охотничьей команде. После знаменитого покушения в Александровском саду армейские офицеры из ветеранов турецкой войны просили царя доверить им охрану его особы. Николай пошёл им навстречу, преобразовал свою охрану, и превратил кавалергардский полк из бесполезного собрания аристократической молодёжи в то, чем он должен был являться по названию — личную стражу императора, готовую убить на месте любого, кто косо на него посмотрит [2]. Сейчас, глядя на сопровождающего, Гиляровский с высоты своего боевого и вообще жизненного опыта прикинул шансы в схватке с царским охранником и понял, что победа будет не на его стороне.

Миновав пару подозрительно зыркнувших стражей, репортёр и его конвоир прошли через двустворчатые двери. Эта часть дворца разительно отличалась от парадной, и была больше похожа на квартиру средней руки хозяйственного дворянина-холостяка, чем на царские покои — чисто, опрятно,даже уютно, но неброско и недорого. Отворив ещё одну охраняемую дверь, кавалергард пропустил Гиляровского внутрь, но сам входить не стал, что было довольно странно. Гиляровский шагнул в комнату.

Несколько уютных кресел тёмно-коричневой кожи, возле каждого по тёмной полировки столику, ящики с сигарами, пепельницы, бутылки — это была курительная. В одном из кресел расположился молодой мужчина в лёгком полотняном костюме, при появлении Владимира Алексеевича вынувший изо рта сигару, положивший её в пепельницу и сделавший приглашающий жест в сторону соседнего кресла. - Добрый вечер, ваше императорское величество… - Гиляровский видел хозяина кабинета не один десяток раз, но наедине в ним встречался впервые, и испытывал некоторую неловкость. Если бы четыре года назад он знал все обстоятельства случившегося в Японии, то, пожалуй, не стал бы писать той эпиграммы. Впрочем, тогда это казалось забавным... - Добрый вечер, Владимир Алексеевич… Садитесь, угощайтесь табачком… - в хозяине комнаты не было ничего грозного, величественного или героического, даже рассекающий правую сторону лица вертикальный шрам был почти незаметен в полумраке. С виду это был тот самый дворянин средней руки, добродушный и хлебосольный. Для дорогого гостя Владимира Алексеевича он приготовил не сигару, которых тот не курил, а изящно украшенную табакерку с крепким и ароматным табачком. Гиляровский зарядил по изрядной понюшке в обе ноздри и оглушительно чихнул. - Отменный табак, ваше императорское величество, - Владимир Алексеевич не был ни лизоблюдом, ни даже монархистом, придерживаясь убеждений скорее близких к народническим. Исходя из этих убеждений, титул своего собеседника он произносил без огонька, как бы с маленькой буквы, демонстрируя в первую очередь самому себе собственную принципиальность. - Благодарю, это с моих плантаций в Гватемале. Алёша нашёл там сорт, подходящий для нюхания… Впрочем, вы человек дела, Владимир Алексеевич... перейдём сразу к делу. Вы слышали о критском восстании? - Разумеется, слышал! - мечтой Гиляровского было бы отправиться на Крит, присоединиться к восставшим грекам и писать о них в русские газеты, но увы… юность миновала, и просто так поддаться этому порыву Владимир Алексеевич уже не мог. - Я хотел просить вас отправиться туда, чтобы писать репортажи для «Императорского Вестника», ну и для ваших «Ведомостей», если захотите… кроме того, я договорился об обмене материалами с парижским «Рассветом», так что они тоже их перепечатают. Понимаю, вам нужно подумать… - тон и выражение лица царя остались абсолютно нейтральными, но в глазах мелькнула искорка иронии. Гиляровский вскочил из кресла, не в силах усидеть на месте, энтузиазм переполнял его: - Я согласен, Ваше Императорское Величество! - Вы ещё не всё услышали, Владимир Алексеевич… - император улыбнулся. Впрочем, Гиляровский повидал такие виды, что знаменитая правая улыбка не могла произвести на него впечатления, да и вообще на пресс-собраниях он видёл её не раз. Царь предложил ему исполнение его мечты, да ещё сверх того — публикацию в одной из известнейших французских газет, что само по себе было мечтой любого русского репортёра: - Не важно, Ваше Величество, я всё равно согласен! - Ну, если вы так настроены… - Николай поднялся и взглянул на Гиляровского сверху вниз [3]: - Отправляйтесь на Крит. Илларион Иванович снабдит вас документами, оружием и деньгами. В Афинах встретитесь с мсье Марэ… вы слышали о мсье Марэ? - Я с ним знаком! - действительно, два репортёра познакомились ещё три года назад, когда французу вручали орден в Петербурге, и прекрасно поладили. - Превосходно. Будете действовать совместно. В Канее представитесь командующему эскадрой Средиземного моря Николаю Илларионовичу Скрыдлову или командиру броненосца «Император Николай I” Дмитрию Густавовичу Фёлькерзаму. Возлагаю также на вас, вместе с мсье Марэ, задачу уведомлять их о действительном состоянии дел на острове, подлинных настроениях различных слоёв и групп населения, отношении их к политике Держав, России и её армии и флоту. Они обо всём этом будут сообщать мне. Это крайне важно, поскольку мы должны понимать, насколько правильна наша политика, чтобы иметь возможность её исправить.

Гиляровский, собравшийся было заявить, что он не филёр и шпионить не будет, передумал делать громкие заявления. Николай поднял сигару, пыхнул ей пару раз и прошёлся по комнате, неслышно ступая по пушистому персидскому ковру, затем продолжил: - Если вы сочтёте необходимым что-либо сообщить мне лично и немедленно, воспользуйтесь телеграфом, Илларион Иванович даст вам адрес. Только постарайтесь придать сообщению вид обычной личной или коммерческой телеграммы. Кроме того… я знаю о ваших симпатиях к балканским славянам, однако прошу вас помнить, что вы в первую очередь русский человек, и интересы матушки России должны быть для вас выше интересов любого другого народа.

Гиляровский слегка опешил от такой вводной, но возражать этому трюизму [4] было бы полной нелепостью. - И вот ещё что… мне сообщили, что Эмилий Диллон тоже собирается отправиться на Крит. Если вы встретитесь с ним там — будьте очень внимательны и осторожны, и сообщайте о нём всё, что удастся узнать. Благодарю вас, Владимир Алексеевич, вы можете идти… - император вновь затянулся сигарой и опустился в кресло. Гиляровский же только за дверью обнаружил, что прихватил с собой предложенную ему царём табакерку. Возвращаться было бы нелепо, и он решил, что вернёт её по приезде из Греции.

[1] Владимир Алексеевич Гиляровский, 39 лет, репортёр и автор статей либеральной газеты «Московские Ведомости», ряда других газет и юмористических изданий. В 16 лет сбежал из дома, работал бурлаком и портовым грузчиком на Волге, поступил вольноопределяющимся (солдат-доброволец, имеющий образование) в Нежинский полк. С началом русско-турецкой войны 1877 года вновь пошёл на службу, служил в линейной пехоте и затем в охотничьей команде (разведвзвод), кавалер ордена Св. Георгия IV степени. Выдающийся атлет, широко известен своей силой, ловкостью, владением рукопашным боем и холодным оружием, а также бесстрашием

[2] Кавалерга́рды — от фр. «cavalier» (всадник, рыцарь) + «garde» (охрана, стража), дворянская личная охрана монарха

[3] Николай был ростом 170 см., Гиляровский около 160 (по неподтверждённым данным, 157 см.), однако очень крепкого сложения

[4] Трюизм (труизм, от англ. truism) — самоочевидная истина

Глава 3

Обстановка в Османской империи накалилась до предела, и ладно бы проблемы опять возникли на Балканах — это было привычным делом. Однако же нынче нелады были в Малой Азии: армянско-курдская распря на востоке её, и греческий мятеж на южном побережье и на Крите. Султан Абдул-Гамид видел, что его империя пылает, подожжёная внутренним врагом со всех сторон, а вокруг рыщут вечно голодные европейские хищники, ожидая случая урвать от неё ещё по куску. Разумеется, он не мог ничего не предпринять. В течение недели, пока турецкие гарнизоны на Крите удерживали несколько портов, Мехмед Зеки-паша организовал переброску на остров подкреплений и навербованных им в Леванте (по причине недостатка войск) арабских головорезов. Это было невиданной по турецким меркам оперативностью... и удалось, вероятно, потому, что Зеки-паша не был турком [1]. Как бы там ни было, османский маршал вновь подтвердил свою репутацию деятельного военачальника и прекрасного организатора, однако сам он отправиться на Крит не мог: султан требовал от него оставаться в Малой Азии.

И до того на Крите не прекращались поджоги, массовые драки с поножовщиной и нападения на турецких чиновников и посты - теперь же остров охватил хаос. Арабские наёмники показали себя таким образом, что резать их принялись даже и критские мусульмане, досталось при этом и туркам. В Канее командир турецкого гарнизона вынужден был обратиться к русскому консулу за посредничеством, чтобы его отдалённые посты не были истреблены инсургентами. Консул в интересах человеколюбия снёсся с мятежными критянами, однако гарантировать смог лишь отсутствие нападений на сам город - на большее они были не согласны. Консул связался с послом в Константинополе Нелидовым, тот - со своим министром, графом Николаем Павловичем Игнатьевым, а граф Игнатьев-старший - с самим царём. Гарантии населению Канеи, не подкреплённые силой, не стоили ничего, а Николай относился к данному от его имени слову крайне серьёзно... в результате капитан Фёлькерзам получил приказ, и на рейде Канеи встал русский броненосец, перешедший из Пирея.

Встрепенулись и другие Державы, в своё время гарантировавшие на Берлинском конгрессе права и свободы жителей Крита, но категорически возразившие против его присоединения к Греции. С окончания этого самого Конгресса между ними установилось трогательное, почти невероятное единодушие по Балканскому вопросу. Тогда воспользоваться плодами русской победы над османами смогли все кроме самих русских, и теперь заинтересованные стороны бдительно следили, чтобы никто не смог изменить сложившийся status quo. Вскоре в портах Крита и материковой Греции начали появляться всё новые и новые европейские стационеры.

В самой Греции обстановка также накалялась, а прибытие иностранных боевых кораблей усугубило ситуацию. Греческое общество[2]исповедовало идеологию панэллинизма, Μεγάλη Ιδέα [3],ставившую Грецию по значению наравне с Державами, а морально — даже выше их. Насколько подобные амбиции соответствуют действительным политическим, экономическим и военным возможностям страны, мало кто задумывался — греческая нация переживала идеалистический период своего становления, главным были чувства, а рационализм был не в моде. С наибольшей силой национальный романтизм охватил образованную публику, но и широкие народные массы были подвержены его действию, в особенности — городской люмпен-пролетариат, которому помимо исторической миссии греческой нации гордиться было нечем.

1 Мехмед Зеки-паша, 49 лет, маршал турецкой армии, по происхождению черкес, видный османский полководец и военный организатор. Куратор «Гамидие» - мусульманской национальной гвардии Османской империи. Участник русско-турецкой войны и боевых действий в Ливии

2 Под обществом было принято понимать образованную часть населения, в отличие от необразованного народа

3 Μεγάλη Ιδέα [Мегали Идеа, Великая Идея] – концепция доминирования греков в Восточном Средиземноморье посредством узурпации власти в Османской Империи или военного захвата Фракии, Анатолии и Леванта, основанная на предполагаемом культурном и цивилизационном превосходстве греческой нации над тюркскими, славянскими и прочими народами

Репортёр Гиляровский, сошедший на причал в Пирее 28-го мая, сразу же столкнулся с действием этого романтизма лицом к лицу. Порт Пирея был местом чрезвычайно оживлённым. Портовые рабочие и служащие, матросы и пассажиры, рыбаки, греческие и иностранные военные моряки сновали туда-сюда, сталкиваясь, переругиваясь или наоборот, приветствуя друг друга. Группа моряков с французского крейсера, увидев дюжину возглавляемых офицером матросов с русской канонерки, приветствовала союзников [1]громогласным хором: «Vive la Russia!» Однако же ни французы, ни русские не пользовались популярностью среди греческого портового люда, поскольку их Державы препятствовали законному желанию критян воссоединиться с матерью-Грецией… кто-то из грузчиков толкнул француза, кто-то кинул подгнившее яблоко в русских, и через считанные секунды все кинулись бить злокозненных чужестранцев, стоящих на пути осуществления исторического предназначения Греции нести свет цивилизации азиатским и славянским варварам.

Носильщик, тащивший чемоданы Гиляровского, прекрасно знал, откуда тот прибыл. Охваченный, видимо, всё тем же национальным чувством, он скинул чемоданы наземь и, прихватив самый маленький из них, оглянулся, осклабился и кинулся наутёк. Владимир Алексеевич однако был не из тех, кого можно так запросто обокрасть — он положил наземь бывший у него в руках кофр с винтовками, подхватил один из брошенных носильщиком чемоданов, и швырнул тому в удаляющуюся спину.

Гиляровский не зря славился на всю Москву своей богатырской силой — носильщика снесло с ног, будто в него попало пушечное ядро, и он покатился по причалу, теряя добычу. Это, однако, привлекло к мэтру российской журналистики повышенное внимание окружающих… коллеги поверженного негодяя, оставив свои дела и закатывая рукава (у кого они были), двинулись и к нему тоже, с очевидными намерениями. Гиляровский скинул пиджак и, издав старинный волжский клич «Сарынь на кичку!»[2], приготовился дать отпор.

Между тем вокруг тесных групп русских и французских моряков, пробивающихся друг к другу и уже почти сошедшихся, кипела рукопашная схватка. Находившийся в центре русского строя мичман услышал боевой клич Гиляровского, и ответил традиционным русским «Наших бьют!». Надо сказать, что незаурядные рукопашные навыки с давних пор составляли предмет гордости моряков русского флота и выражались в кабаках, регулярно разбиваемых ими в портах всех морей, от Нордкапа до Кейптауна и от Тампа-Бэй до Акапулько. Помимо этого, русские матросы славились также отменной взаимовыручкой. Сейчас они соединились с французами и двинулись сквозь бушующее море пирейской портовой голытьбы на помощь Гиляровскому, уже успевшему вышибить своим оппонентам десяток зубов, и сопровождающему каждый удар потоком отборного волжского красноречия. Помимо этого, к делу присоединялись и военные моряки других Держав, которых в порту также хватало… в общем, этот день обещал запомнитьсявсем присутствовавшим надолго.

Несмотря на весь накал сражения, никто из его участников не пустил в ход ножи, имевшиеся почти у каждого. Битва велась в соответствии с канонами благородного искусства кабацкой драки — голыми руками или подручными средствами, без оружия. Поэтому и погибших в ней не оказалось, хотя сломанных рук и рёбер хватало — по большей части среди портовой швали или моряков Держав, оказавшихся в одиночестве посреди враждебной толпы. Прибывшая на место побоища полиция обнаружила, что причалы Пирея находятся под полным контролем международных сил, водворяющих порядок кулаками. Морские офицеры, с трудом удерживающие своих матросов от того, чтобы принести возмездие в припортовые кабаки, поспешили увести их на корабли, и тем дело и кончилось… ну разве что наутро русский и французский послы подали совместную ноту о недопустимости подобных инцидентов в будущем. Поскольку все понимали, что дело это совершенно житейское, то никаких дипломатических последствий нота не имела.

Прибыв наконец в Hotel de la Grande Bretagne [3] (после происшедшего в порту, русский мичман сопроводил его лично с тремя матросами), Гиляровский получил от портье визитную карточку мсье Марэ, и вскоре без труда обнаружил его пьющим местное красное вино в ресторанчике неподалёку. Лучшие репортёры своих стран по-приятельски обнялись — несмотря на разницу во внешности (Марэ был выше Гиляровского на голову и обладал чрезвычайно благородным лицом и пропорциональным сложением), они были совершенно одного поля ягоды.

- Добрый день, Жан-Альфред! - Гиляровскому пришлось довольно сильно постараться, чтобы акцент в его основательно подзабытом французском не слишком резал слух парижанина.

- Здравствуйте, Владимир! - французский репортёр, получив в 1892 году приглашение царя Николая в Петербург, счёл приличным выучить ради этой поездки русский, но акцент его был ещё сильнее: - В порту была какая-то… заварушка, правильно?.. но пока я приехал, всё уже кончилось, и я вернулся сюда. Хотя я вижу, что вы о ней знаете больше меня?

- О да! - Гиляровский прикоснулся к набухающему на скуле синяку, и репортёры рассмеялись.

Поражение, которое потерпели греческие «силы» в драке в пирейском порту, было крайне болезненно воспринято патриотической общественностью. Король Георг неофициально призвал своих подданных к сдержанности, однако это имело скорее обратный эффект. Наиболее патриотичными в Греции были, разумеется, офицерство и студенчество. Ни у тех, ни у других король и его наследник не пользовались авторитетом и уважением как иноземцы-еретики [4], в результате недавно образовавшееся офицерское тайное общество «Этники этерия» [5] решило на своей сходке поступить ровно наоборот. Самоубийц, готовых напасть на корабли Держав, к счастью для Греции не нашлось, поэтому форма неподчинения диктату была избрана иная.

В течение нескольких дней десятки офицеров подали прошения об отпуске, тут же удовлетворённые их командованием. По столице мгновенно разошлись слухи, что эти мужественные люди отправляются на Крит, чтобы помочь островитянам в их борьбе против османского владычества. Добровольцы из числа студенчества и люмпен-пролетариата присоединялись к ним сотнями, откуда-то взялись и оружие и снаряжение, а несколько пароходов и парусников, принадлежавших как частным лицам, так и греческому военному флоту, споро перебросили их на и без того пылающий остров. Если до того на Крите шла просто резня, ставшая за тысячелетия его истории местным обычаем, то теперь начались настоящие боевые действия — в распоряжении добровольцев было даже несколько лёгких пушек. Мехмед Зеки-паша, уже решивший было, что может наконец заняться армянским вопросом, получил сведения о происходящем, задержался в Сирии и начал переброску на Крит дополнительных батальонов регулярных турецких войск.

1 Франко-русский альянс, тайно заключённый императором Александром III в 1891 году, перестал быть секретом где-то к 1894 году

2 Сарынь на кичку — принятое у волжских разбойников предупреждение, наподобие «Сдавайтесь, вы окружены». В буквальном смысле означает «Бурлаков на палубу [баржи]». В случае выполнения, по неписаному кодексу, баржа будет ограблена, но убивать не будут никого, а бурлаков не будут и грабить

3 Hotel de la Grande Bretagne (гостиница «Великая Британия») - лучший отель Афин и Греции на 1895 год

4 Король был немец-протестант, а наследник учился в Германии и был женат на германской принцессе, при том, что турецкую армию готовили немецкие инструкторы (после франко-прусской войны 1871 года это было модно среди пытающихся европеизироваться азиатских государств)

5 «Этники этерия» (Εθνική Εταιρεία) - «Национальное братство», образовавшееся в ноябре 1894 года тайное общество сторонников «Великой Идеи» в вооружённых силах Греции

Денёк выдался погожий и хотелось прогуляться, а помимо того необходимо было убедиться, что адмиралы правильно понимают и толкуют волю своего Государя — и Николай решил отправиться в Севастополь. К полудню он уже был в свежеотстроенном дворце командующего флотом, где его ждали командиры эскадр и отрядов. С девяносто третьего года, когда перспектива новой войны с Османами стала очевидной, царь старался собрать здесь лучших. Николай Васильевич Копытов был опытнейшим и авторитетнейшим администратором, Степан Осипович Макаров считался выдающимся флотоводцем и пользовался любовью как матросов, так и офицеров. Командир Учебного отряда Чухнин славился именно умением выучить команды, начальник штаба флота Доможиров также, а сверх того он блестяще показал себя в Главном Морском штабе. Командир Минной флотилии Бирилёв был опытным миноносником и способным организатором, а его младший флагман Загорянский-Кисель, герой последней турецкой кампании, немногим уступал самому Дубасову в безумной отваге и решимости — такой человек, собственно, и нужен был на миноносцах в случае войны. Некоторые сомнения вызывал лишь младший флагман Практической эскадры Кологерас, ничем особым себя не проявивший, однако его греческое происхождение могло оказаться полезным в случае чего, а повода перевести его подальше пока не появлялось.

Совещание не было слишком продолжительным — дураков здесь не водилось, растолковывать очевидные вещи никому не требовалось, а подготовка к возможно предстоящему делу велась уже давно. Через каких-то полтора часа Николай покинул дворец, чтобы пройтись до ресторана Яхт-клуба и отобедать там.

На улицах Севастополя за последние годы (после того, как Николай посетовал на недостаток зелени Копытову, а тот сделал внушение коменданту) появилось множество свежевысаженных деревьев — каштанов, кипарисов и просто яблонь. Вырасти они ещё не успели, однако сегодня было не настолько жарко, чтобы это доставляло гуляющим неудобства.

Вообще, спонтанные императорские прогулки оказали заметное облагораживающее действие на центр Севастополя — появились деревья, цветы, даже мостовые и тротуары, магазины украсились нарядными вывесками и сверкали вымытыми окнами, а выбор товаров в них стал лишь чуть хуже чем в Петербурге. Вот и сейчас Николай зашёл в недавно открывшуюся винную лавку, чтобы купить бутылку цимлянского вина, которое ему на днях рекомендовал Тимашев. Бутылку принял в руки неизменный Ефим Григорьевич, и можно было быть уверенным, что в лавке в ближайшие пару месяцев не будет отбоя от посетителей, а вино этой марки не только здесь, но и в других магазинах раскупят до вечера.

Стоило Николаю двинуться к выходу, как ожидавшие на улице у дверей кавалергарды снова разошлись, чтобы занять свои места впереди и позади него в десяти шагах. Все они, не исключая и императора, были вооружены 4,2-линейными[1] револьверами новейшего, только в этом году начатого производством в Туле образца, и при нужде могли отразить атаку пехотной полуроты.

Выйдя из винной лавки, Николай по привычке огляделся. Привычка эта буквально въелась в него намертво после череды нападений в девяносто первом и втором годах, хотя после ставшего известным на весь мир покушения в Александровском саду больше желающих напасть на царя самоубийц не находилось. Вот и сейчас он скользнул взглядом по гуляющей публике, оценивая степень опасности каждого, не исключая женщин и детей. Впрочем, всё выглядело совершенно мирно, и Николай вернулся глазами к замеченной в первую очередь знакомой фигуре. Молодой капитан лейб-гвардии Инженерного полка поймал его взгляд и, получив разрешающий кивок, что-то сказал своей спутнице и чуть ускорил шаг. Николай, в свою очередь, сделал несколько шагов ему навстречу.

Шикарный новенький мундир учреждённого в позапрошлом году полка привлекал ккапитану общее внимание, однако ещё больше внимания привлекала его спутница — высокая, даже чуть выше плотного и коренастого офицера, прекрасно и большим вкусом одетая, с великолепной фигурой и роскошными тёмными волосами, уложенными в необычную причёску, закрывающую длинными прядями левую половину лица. Николай был уверен, что никогда не видел эту молодую, но вполне достигшую возраста выхода в свет девушку ни в Петербурге, ни здесь, в Крыму, и это было довольно странно.

Капитан со спутницей приблизились, и Николай, предупреждая официальные церемонии, с лёгкой улыбкой сказал:

- Добрый день, Авенир Авенирович…

- День добрый, Государь! - офицер, причисленный к элите инженерных умов империи, подошёл и пожал протянутую ему царём руку: - Позвольте представить Вам мою дальнюю родственницу, княгиню Александру Михайловну Булатову…

- Рад знакомству, княгиня… - Николай прикоснулся губами к изящным пальцам протянутой ему ладони. Господин Чемерзин принадлежал к древнему роду князя Бековича-Черкасского, с его дядей император встречался в прошлом году в Бендерской крепости, однако никакого фамильного сходства с ними у молодой княгини не просматривалось: - Не припоминаю, чтобы видел вас хотя бы единожды…

- Александра Михайловна принадлежит к ветви рода князей Черкасских, проживавшей в Персии, однако вынуждена была бежать оттуда после трагической гибели её родителей несколько месяцев назад. Я по поручению семейного совета оказал ей помощь в обустройстве в Крыму.

- Сочувствую вам, Александра Михайловна…

- Благодарю Вас, Ваше Императорское Величество! Моей давней мечтой было увидеть Вас… - в голосе княгини Булатовой чувствовался странный акцент, Николай не без удивления взглянул ей в лицо: - Но я не смела надеяться на личное знакомство!

Левый глаз молодой княгини был закрыт падающими на лицо прядями, однако в правом, необычного ярко-серого цвета с зелёными и голубыми прожилками, как будто светилось ожидание чего-то. Под этим взглядом давно забытое волнение, которого он не испытывал после гибели Панни, шевельнулось в душе императора, сердце пропустило удар, а затем забилось быстрее. Николай понял, что задержал пальцы девушки в своей руке несколько дольше положенного по этикету, и собрался их выпустить… однако в этот момент порыв ветра отбросил волосы с её лица, и в глаза ему бросились два незаживших ещё шрама, пересекающих наискосок её щёку. Это было совершенно неожиданно, и могло бы заставить кого-нибудь вздрогнуть или отвести глаза, но Николай уже четыре года каждый день видел в зеркале нечто куда как похуже. Щёки Александры Михайловны вспыхнули, она торопливо качнула головой, снова скрывая шрамы за густой чёлкой, но царь тепло улыбнулся, будто вовсе ничего не заметил, и вдруг предложил:

- Я намеревался отобедать в ресторане Яхт-клуба, не желаете ли присоединиться ко мне?

Забывшись от давно не испытанного им волнения, он улыбнулся и правой стороной лица тоже. Чемерзин изо всех сил стиснул зубы, чтобы сдержать гримасу отвращения, зрачки Александры Михайловны расширились, но она только сжала руку Николая, всё ещё удерживающую её пальцы:

- Это честь для нас, Ваше Императорское Величество!

- Называйте меня просто Николаем Александровичем…

1 4,2 линии = 10,67 мм, в американской системе - .44