Туманная река. Том 3

Глава 1

Студент второго курса медицинского института Виктор Прохоркин всю ночь тревожно ворочался с боку на бок. Сначала его донимала вечерняя жара, а потом порывистый ветер с громким шумом разметал открытые настежь окна и чёрное небо окрасили резкие огненные грозовые вспышки. От каждого громкого хлопка разбушевавшейся стихии Виктор нервно вздрагивал. Его хорошо развитое воображение рисовало диковинные картины небесного боя невидимых человеческому глазу сил, где Боги в колесницах метали громы и молнии в свирепых драконов, а те в свою очередь отстреливались огненными шарами.

– Что ж вы там всё не угомонитесь? – прошептал Виктор.

От досады на весь мир, в котором всё было не так, он лег на бок и сверху раздраженно накрыл свою, гудящую от тяжелых мыслей, голову подушкой. В кровати же напротив беззаботно посапывал его старший брат Антон, гордость семьи и пример для подражания в школе. Всю жизнь младший Прохоркин из всех углов слышал, что нужно брать пример с Антоши, который никогда так не поступал, и никогда никого не подводил. А однажды отец ему так прямо и сказал, что за Антона он совершенно спокоен, а вот что из тебя вырастит, охламон, абсолютно непонятно.

Поэтому утром, не успев позавтракать и широко позёвывая, младший Прохоркин в очередной раз опаздывал на производственную практику. Благодаря протекции отца его распределили в самое козырное место, в госпиталь имени академика Бурденко. Жил Виктор в пяти минутах ходьбы от памятника Маяковскому, на Горьковской улице, и до места производственной практики предпочитал добираться исключительно на троллейбусе.

– Слышал, что вчера случилось? – вполголоса говорили два парня на остановке.

– А как же! Сборную СССР по боксу утихомиривала дивизия Дзержинского.

– Да не по боксу, – к парням подошёл мужик в шляпе, – а по штанге. Юра Власов один десятерых гонял.

– Ага, штангой отмахивался, – криво усмехнулся один парнишка. – Ну, и брехун ты, дядя!

– Не-е-е, не штангой, блином! – засмеялся другой паренёк.

– Не знаю чем, – разгорячился мужчина, – но десятерых солдатиков привезли в больницу с переломами средней тяжести. Это мне свояк по секрету сообщил.

В забитом, по самое не могу, троллейбусе тоже все обсуждали вчерашнее происшествие. И чего только народ не сочинял буквально на ходу под бесшумное покачивание электротранспорта. И то что, бравые бойцы ловили в сборной СССР американского шпиона, который владел секретами запрещённой борьбы джиу-джитсу. И то, что наоборот, боксёры сборной страны сами скрутили пьяных, ушедших в самоволку, срочников. А один мужчина средних лет в очках вообще сморозил нелепость, что это были совсем не боксёры, и не штангисты, а баскетболисты. И весь троллейбус поднял этого шутника на смех.

– Ну, ты и мастер заливать! – отвечали чудаку. – Баскетболисты баскетбольными мячами, наверное, отстреливались!

– Не баскетболисты, а один баскетболист голыми руками двадцать человек поломал! – сказал очкарик и уставился в окно, наплевав на мнения большинства.

– А чего теперь Юрке-то будет? – перевёл разговор в более конструктивное русло рыжий здоровый парень в кепке, которого вдруг забеспокоила дальнейшая судьба нашего прославленного штангиста.

– Выговор с занесением в личное дело будет, вот чего! – прошипел ему снизу старичок, сидящий на одиночном посадочном месте у окна. – Нечего на тренировке пить!

– Чего пить? Чего пить?! – загудел рыжий здоровяк. – Я ведь не посмотрю что ты, отец, одной ногой в могиле, я ведь и вторую туда могу передвинуть!

– Ишь чего удумал?! – взвизгнула рядом стоящая полновато-фигуристая в цветастом платье женщина. – Вы посмотрите на него, вторую ногу он передвинуть хочет! – обратилась она уже к совести посмеивающихся пассажиров.

– Да ладно, – рыжий натянул кепку посильнее на глаза и отвернулся.

– И не прижимайтесь ко мне, – одёрнула его бравая защитница стариков, – мне может быть это неприятно!

– Не по квалификации станок выбрал, фрезеровщик! – ляпнул кто-то с передней площадки.

И весь троллейбус тут же грохнул от смеха, позабыв о происшествии, случившемся накануне.

Виктор Прохоркин, ещё раньше потеряв логическую нить бурных городских сплетен, был полностью погружён в свои невесёлые мысли. Дело в том, что закончив школу почти на одни четвёрки, что в семье однозначно сочли, как позор, он хотел, было, отнести документы на поступление в литературный институт имени Горького. Но все домашние восприняли идею непутёвого сынули откровенно в штыки. Утром его начинала обрабатывать «автоматными очередями» бабушка, упирая на то, что писатель – это несерьёзная профессия, и брать нужно пример с Антошеньки, который поступил на факультет международных отношений в МГУ. Днём Виктора забрасывала «минами» мама, что такого несобранного и не организованного мальчика, может спасти только поступление в медицинский институт, где у них с отцом полно друзей и знакомых. А вечером младшего Прохоркина начинала мутузить «тяжёлая артиллерия» в лице главы семейства.

– Я тебе, Виктор, так скажу, – отец опрокинул для аппетита крохотную рюмочку коньяка, которую в народе называли мухой, – если пойдёшь учиться на писателешку, договорюсь, чтобы тебе дали место в общаге, а остальные средства для пропитания будешь добывать сам.

– Вагоны мне разгружать, что ли? – пробухтел младший сын.

– Я в твои годы, между прочим, разгружал, – отец сурово посмотрел на своего недотёпу.

Одним словом, скрепя сердце, Виктор поступил на лечебный факультет в мединститут имени Пирогова. Еле-еле сдав две сессии, зимнюю и летнюю, и переползя на второй курс, младший Прохоркин вновь высказал своё твёрдое намерение забрать документы из Меда и подать их в институт, где царят Каллиопа, Полигимния, Эрато и прочие полезные творчеству музы. В ответ, утром заработал «автомат» бабушки, днём «миномёт» матушки, а вечером «тяжёлая артиллерия» батюшки. В довершении всего перед сном младшего брата подначивал старший, Антон. Он теперь часто возвращался домой не раньше одиннадцати вечера, так как гулял с девочкой из хорошей интеллигентной семьи.

– Что жрать-то будешь, писатель про заек? – смеялся он, красуясь в новомодных московских штанах, в джипсах, на которые из семейного бюджета было выделено почти тысячу рублей!

– Думаешь, Тоха, из меня не получится путёвый литератор? – вяло отбивался Виктор.

– Из тебя? – Антон ещё раз крутанулся перед большим зеркалом, которое он вместе с отцом прибил на входную дверь в их общую комнату. – А кто для школьной стенгазеты в статье про немецких поэтов гуманистов перепутал Бебеля с Бабелем?

– Подумаешь, – Виктор обиженно засопел, – когда это было, уже и не помнит никто.

На самом деле над этой историей вся родня потешалась уже не один год. Просто младший Прохоркин был человеком крайне рассеянным и быстро увлекающимся. Когда он готовил статью про Генриха Бебеля, листая том отцовской «Большой советской энциклопедии», Виктор так зачитался, что проглотил на автомате автобиографии и Августа Бебеля и Исаака Бабеля. Потом прочитанный материал тщательно в голове смешался. В итоге на свет родилась статья под названием «Исаак Августович Бебель – немецкий поэт-гуманист, писатель, драматург и журналист». Отец несостоявшегося школьного стен-газетчика смеялся, читая черновик статьи, до икоты.

– Нет, брат, правильно батя говорит, чем быть плохим нищим писателем, будь лучше травматологом, у которого в нашей стране всегда будет кусок хлеба и кусок колбасы сверху. Как штанишки? – Антон подмигнул брату.

– Штанишки ништяк, – пробубнил Виктор. – Только в жизни есть вещи поважнее, чем колбаса и джипсы.

От троллейбусной остановки Прохоркин бежал, перепрыгивая через лужи, как мировой рекордсмен по бегу с препятствиями Семён Ржищин, однако на десять минут все равно опоздал. Тяжело дыша, он ввалился в вестибюль главного военного госпиталя имени Бурденко.

– Виктор, ну, где ты пропадаешь?! – окрикнула его старшая медицинская сестра Глафира Тихоновна. – Знаешь, где находятся отдельные палаты на третьем этаже?

– Налево в конце коридора, – просипел Прохоркин, все ещё пытаясь восстановить дыхание.

– Живо туда, – Глафира Тихоновна достала записную книжку и что-то в ней пометила, – присмотришь за новым больным, сделаешь ему фурацилиновые примочки и будешь следить за общим состоянием.

– Сейчас, только переоденусь, – Виктор трусцой побежал в раздевалку.

– И так, сестёр не хватает, ещё этот шалопай на мою голову, – пробубнила себе под нос старшая медсестра.

Облачившись в халат, медицинскую шапочку и сменную обувь Прохоркин буквально через три минуты стоял у входа в отдельную палату и не решался в неё зайти. Так как прямо посредине дверного проёма на стуле сидел на посту спящий милиционер.

– Извините, можно я протиснусь? – Виктор тихонько потряс рукой за плечо блюстителя порядка.

– Что? – милиционер резко схватил Прохоркина за руку и больно сжал её.

– А-а! – вскрикнул от неожиданности Виктор.

– Простите, доктор, не узнал! – охранник подскочил и взял «под козырёк».

– Я – не доктор, – заикаясь, стал оправдываться Прохоркин, – я – студент на практике. Можно я пройду к больному, мне Глафира?…

– А-а, – усмехнулся милиционер, – студент, значит. Запомни, студент, можно Машку за ляжку, можно козу на возу, а ты должен обращаться к старшему по званию так: разрешите… э-э… Короче, проходи.

Виктор, наконец, вошёл в узкую как пенал палату. На единственной кровати лежал человек неопределённого возраста, лицо его так распухло, что чем-то смутно напоминало арбуз, из которого выглядывал маленький кончик носа. Вместо глаз у пострадавшего в непонятном происшествии были две узкие щели. Прохоркина от внешнего вида больного немного передёрнуло. Виктор достал из бутылька на тумбочке таблетку зеленовато-жёлтого цвета, растолок её в ложке и растворил в стакане с водой. Затем, стараясь не смотреть на лежащего без движения пациента, стал куском, сложенной в несколько слоёв и смоченной в растворе марли, обрабатывать гематомы на лице.

Глава 2

Первое что я разглядел, после кромешной тьмы, был костёр. Точнее размытые очертания костра, хотя, вполне возможно, это было солнце, которое просвечивало сквозь шторы с низкой степенью затемнения. Или нет, и костёр, и солнце я видел одновременно. Я стал поочерёдно открывать и закрывать глаза, и о чудо, до меня дошло. Левым глазом я видел костёр на поляне, а правым солнце, пробивающееся через штору.

– И что же я полез драться с солдатиками? – обругал я мысленно себя, – можно же было что-нибудь придумать, соврать, кто же в здравом уме ссыт против ветра? Теперь здравствуй дурка, новый дом.

Я закрыл правый глаз и решил повнимательнее рассмотреть, что делается у костра, так как вокруг него кто-то однозначно суетился. Внезапно весь обзор мне перекрыла своим прекрасным лицом Мара, которая высунулась из-за моей спины.

– Жив, курилка, – сообщила она кому-то в сторону.

– Это ненадолго, – лицо Мары потеснила физиономия мужественного и волевого бородача.

– Чего и вам желаю, – хриплым слабым голоском ответил я.

Бородач брутального вида недовольно хмыкнул и исчез из поля зрения, зато появился уже знакомый мне Велес.

– По земному времени ещё час точно за жизнь побарахтается, – он протянул руку и потрогал то место, где у меня в теории должен был быть лоб.

На практике, к сожалению, я ничего не почувствовал.

– Между прочим, даже за пять минут можно сделать очень много, – попытался пошутить я, и, закрыв левый глаз, взамен открыл правый.

Картинка, которую мне рисовал правый орган зрения, тоже стала вырисовываться более чётко. Но самое неприятное с чёткостью изображения на все моё тело стали накатывать волны тупой ноющей боли. И я еле сдержался, чтобы не застонать.

Оказалась, что я лежал не в застенках «кровавой гэбни», а в обычной больничной палате, и какой-то молодой паренёк в белом халате тыкал мне в лицо чем-то влажным. «Студент на практике», – почему-то решил я. Тут в палату вошёл настоящий доктор, невысокий коренастый мужчина.

– Здравствуй, Витюша, – поздоровался он со студентом. – Примочки делаешь? Молодец!

– Самуил Михайлович, – обратился начинающий врач к бывалому, – может быть, больному поставить капельницу с физраствором?

– Может быть, может быть, – сказал нараспев доктор и посмотрел рентгеновские снимки, которые принёс в своей папке.

Витюша встал, подошёл поближе и тоже заинтересованно глянул на черно-белые узоры.

– Видишь это пятнышко? – спросил Самуил Михайлович. – Это значит, у нашего пациента гематома в головном мозге. Капельницу ставить категорически нельзя.

– А что тогда делать? – растерянно пробормотал студент. – Оперировать?

– В этом случае одна надежда на него, – доктор направил указательный палец на потолок.

– На Никиту Сергеевича? – Витюша запрокинул голову вверх.

– Бери выше, – Самуил Михайлович печально посмотрел на меня. – Через час либо помрёт, либо инвалидом на всю жизнь останется.

– А может, она сама рассосётся? – у студента нервно дёрнулся глаз.

– И такие случаи в моей практике бывали, – задумчиво пробормотал доктор.

Я закрыл правый глаз и открыл левый, надоели, в самом деле, и тут же боль, которая окутывала все моё тело, куда-то исчезла. На поляне, где горел костёр, Мара, Велес и неизвестный мне брутальный бородач, все одетые в простые белые одежды, о чём-то спорили.

– А я говорю, мы просто обязаны вмешаться! – своим певучим голосом с нотками железа доказывала что-то Морана.

– Я согласен с Марой, – поддержал её Велес. – Ты же, Перун, видишь, как тёмные хитро манипулируют эмоциями людей. К тому, что Богдан практически уже не жилец, привела цепь случайных малозначимых событий. Поэтому мы должны продолжить эксперимент.

– Бесполезно, – прогудел брутальный бородач, Перун. – Если каждый из нас даст ему слишком много своей жизненной силы, то у него, – Перун указал на мой левый глаз, – начнётся раздвоение личности.

– А если каждый понемногу? – настаивала Морана.

– До полного выздоровления не хватит, – Перун подошёл и потрогал мой, ничего не чувствующий лоб. – Оставшуюся часть жизни проведёт в инвалидной коляске. Скрючит его как баранку, а для воина такая жизнь хуже смерти.

– Я в коляску не согласен, – проблеял я еле слышно, – прошу одного, друзьям весточку от меня притараньте, что всех люблю, целую, пусть не поминают лихом, и никогда не сдаются, всё надо делать до конца!

– Давайте разжигать новые костры! – потребовала Мара. – Призовём всех своих братьев и сестёр.

Я закрыл левый глаз и постарался заснуть, помирать во сне менее страшно, чем при полном сознании, главное – чтобы сон был хорошим, про море, где мы сидим рука об руку со своей любимой девушкой.

***

По адресу Старая площадь, дом номер четыре, в кабинете номер шесть, уже целый час шло внеочередное заседание первых лиц государства советского. Раньше, до революции, здесь располагался Торговый дом Титова, здесь заключались договора, ссуживали под процент деньги и выстраивали экономическую политику по сути говоря небольшого в масштабах страны предприятия. Сейчас же, здесь принимались куда более значимые решения.

Вообще-то, шестой кабинет при Иосифе Виссарионовиче был всего лишь залом для всевозможных совещаний. Но после смерти отца народов, Хрущёв распорядился из этого зала сделать его собственный кабинет, а кабинета Сталина, наоборот, переделать в зал заседаний. Обстановка, где работал первый секретарь ЦК КПСС была максимально спартанская. На полу лежала красная ковровая дорожка, длинный стол упирался торцом в небольшой столик самого хозяина кабинета, за спиной которого висело три больших портрета Карла Маркса, Владимира Ленина и Фридриха Энгельса.

В этот день Никита Сергеевич, который и так отличался взрывным темпераментом, был особенно разгорячён.

– Сволочи! Мерзавцы! Дрозофилы! Ненавижу, ненавижу! – орал он молодцеватым высоким голосом на своих ближайших соратников.

Хрущёв расхаживал вдоль длинного стола и потрясывал своим небольшим кулачком, в другой руке он крепко сжимал распечатку последней передачи вражеской станции «Радио Свобода». За столом пытаясь не перечить первому лицу государства, застыли Брежнев, Суслов, Косыгин, Шелепин, Микоян и Фурцева.

– Вы полюбуйтесь, что эти негодяи передают на весь мир! – Никита Сергеевич по третьему разу стал зачитывать передачу «Радио Свободы». – Для предотвращения массового бегства советских спортсменов на запад, которую они запланировали на Олимпиаде в Риме, была проведена акция устрашения всех членов сборной СССР. Гостиница, где размещались спортсмены была обстреляна из автоматов, один человек погиб, остальные заключены под домашний арест. Как вам это нравится?

– Никита Сергеевич, может, откажемся от поездки в Рим? – робко предложил Михаил Суслов.

– Дурак! – резко выкрикнул Никита Сергеевич на члена Политбюро и по совместительству секретаря ЦК КПСС.

Слюни изо рта главного человека в стране вылетели, как первый искусственный спутник Земли и попали точнёхонько в круглые очки Михаила Андреевича Суслова. Секретарь ЦК не растерялся, он посмотрел укоризненно вверх, как будто это нечаянно залетевшая птичка стрельнула в него своим внезапным «подарком», после чего достал чистый носовой платок и аккуратно протёр заплеванные стеклышки.

– Шелепин! – переключился Хрущёв на председателя комитета КГБ. – Я, что тебя попросил сделать? Пригласить для беседы этого, как его, – Никита Сергеевич нервно затряс кистью правой руки.

– Богдана Крутова, – подсказала ему министр культуры СССР Екатерина Фурцева.

– Его! – Хрущёв, как лев в клетке прошёлся взад и вперёд. – А вы что сделали?

– Нижестоящие офицеры неправильно поняли мой приказ, – пробубнил Шелепин. – Они решили, что Крутова нужно задержать и провести беседу.

– Педерасты! – процедил Никита Сергеевич и обречённо махнул рукой.

– Никита, ты зря волнуешься, – раскатистым маловнятным голосом из-за проблем с челюстью заступился за своих коллег Брежнев. – Этого баскетболиста мы сразу же после недоразумения поместили в Бурденко к лучшим врачам.

– Его быстро подлечат, приведут в порядок, и он даст, через газету «Правда» опровержение, – поддержал Леонида Ильича другой член Политбюро, Анастас Микоян.

Хрущёв ещё раз тихо выругался, поминая свою ненависть к дрозофилам, и, как будто из него выпустили пар, плюхнулся в свое рабочее кресло.

– Молитесь, чтобы этот баскетболист выжил, – сказал он, погрозив пальцем. – Иначе я вам покажу Кузькину мать.

Глава 3

Как я не пытался заснуть, наверное, оттого что помирать отчаянно не хотелось, сон упорно не шёл. Я вновь открыл левый глаз. В самом деле, если уж кто и мог мне помочь, то это точно были не врачи. На поляне в зоне моей видимости горело уже два костра. Странным было то, что эти костры совершенно не дымили, и горели так, словно их нещадно треплет сильный и порывистый ветер.

– Сколько мне осталось? – прохрипел мой голос.

Мара склонилась надо мной, потрогала мой лоб, который я продолжал не чувствовать.

– Двадцать минут по земному времени, – она грустно улыбнулась. – Многие пришли, сейчас будем тебя вытаскивать. Но будь готов, что…

– Всегда готов, – просипел я. – И вообще спасибо, что дали еще пожить, и еще раз влюбиться так, как это может только мальчишка.

– Молчи, – вмешался в разговор Велес, – не трать силы.

– Можно начинать! – выкрикнул, выскочив с боку, Перун с большим шаманским бубном. – Больше никто не придёт.

Костры вдруг ещё сильнее принялись биться в разные стороны. И я почувствовал, что земля под моим невесомым, как пух телом стала заметно подрагивать.

– Бум, бум, бум, – брутальный бородач своими могучими руками стал ритмично бить колотушкой в бубен.

Первой прикоснулась губами к моему лбу Морана.

– Мара, – прошептала она, и горячая волна пробежала от моего лба, который вдруг приобрёл чувствительность, по всему телу.

– Велес, – поцеловал он меня в лоб.

И я снова почувствовал волну тепла, и мне даже стало как-то легче дышать.

– Хорс, – прикоснулся губами к моему лбу еще один неизвестный мне персонаж в белых одеждах со свастическими узорами.

В принципе разнообразием одеяний здесь никто не отличался. Все были в белом, вот узоры разнились мелкими деталями, пояса были разных оттенков. Но мне эти различия ни о чём не говорили.

– Желя, – прошептала мне красивая женщина с рыжими волосами, и тоже поцеловала мой лоб.

– Ярило, – надо мной склонился молодой златокудрый парень, проделав ту же процедуру, что и другие.

– Макошь, – шепнула мне в ухо натуральная красивая блондинка, поцеловав мой лоб.

За ней часть своей жизненной силы мне передали два близнеца Овсень и Коляда, и я подумал хорошо, что наших славянских богов так много, иначе все, мементо мори, или как сказал бы Трус из «Кавказской пленницы», моментально в море. Потом в мою постепенно оживающую тушку, влили малую часть своей силы настоящие бородатые богатыри, Радегаст, Яровит и Световит. Перун пока шёл обряд моего воскрешения все быстрее и быстрее ускорял ритм боя в бубен.

– Додола, – меня поцеловала в лоб ещё одна златокудрая вся в веснушках красавица.

– Перун, – наконец-то он перестал рвать мои барабанные перепонки своим бум, бум, бумом, и поцеловал меня в лоб.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила меня Мара, которая, по всей видимости, переживал больше остальных.

– Чувствую себя хорошо, – более уверенным голосом ответил я, – вот здоровье мое не очень, то лапы ломит, то хвост отваливается.

Я криво через силу усмехнулся. Перун тут же потрогал богатырской ладонью мой лоб.

– Всё, кабздец, минута тебе осталась, прости, если чем обидел, – грустно сказал он.

Костры медленно стали гаснуть. Мара отвернулась, чтобы не показывать своих чувств. Велес же потрогал мой лоб, чтобы убедиться в правоте Перуна. Я закрыл левый глаз и постарался представить лицо своей Наташи.

– Всем спасибо, – прошептал я.

И тут как будто огромное солнце вспыхнуло надо мной. Свет так сильно заливал все пространство, что моим глазам стало больно даже с закрытыми веками. И я резко их открыл. Правый глаз увидел растерянное лицо студента практиканта, а левый высокую четырёхметровую фигуру женщины в длиннополом платье, которая возвышалась над остальными славянскими Богами. Свет, исходящий от женщины медленно угас.

– Великанша, – прошептал я.

– Лада-Богородица, – расслышал я удивлённые тихие голоса.

Великанша сделала несколько больших шагов ко мне, присела и поцеловала меня в лоб.

– Лада, – прошептала она мне в ухо.

И тут же мой левый глаз стал видеть то же самое, что и правый. А именно: палату с белым потолком и синими стенами. Студент, пощупав мой пульс, о чём-то задумался и выбежал в дверь. Через несколько минут сюда вошёл настоящий доктор. Он сел рядом и заново отсчитал пульс.

– Жив курилка, – улыбнулся Самуил Михайлович. – Улучшилось состояние это хорошо, через недельку глядишь, можно будет уже и вставать. А сейчас нужно обязательно поспать.

Свои пожелания доктор подтвердил действием, то есть, вколол мне в руку, скорее всего снотворное, так как после укола я провалился в глубокий сон без сновидений.

Проснулся я оттого, что где-то на этаже радио заиграло гимн Советского союза. «Значит сейчас шесть часов утра», - пронеслось в голове. Я немного поднатужился и, вытянув руки вверх, рывком перевёл своё тело в вертикальное положение. Голова немного закружилась, но это состояние через несколько секунд пришло в норму. Валяться в кровати ещё неделю, мне совершенно не улыбалось. А вот что требовал мой организм прямо сейчас, так это сходить в туалет, и как следует пожрать. Да, аппетит был просто нечеловеческий. Поэтому я аккуратно поставил босые ноги на паркетный пол. Откинул в сторону одеяло и встал. Хорошо так, уверенно встал, слабость небольшая не в счёт, пустяки. Потом я медленно передвинул правую ногу вперёд, перенёс вес тела на неё и двинул следом левую. Ещё минуту попыхтев, я прошёл мимо спящего студента, которого, по всей видимости, запрягли на целые сутки дежурить. Вот дверь, вот ручка, дальнейший алгоритм прост: хлобысь её настежь! И хорошо что она, дверь, открывалась вовнутрь, иначе я бы сбил сидящего на стуле охранника в милицейской форме, который тоже спал. Затем, придерживаясь одной рукой за стенку, я проделал еще более опасный и длинный путь до туалета.

Через пять минут в голове осталась одна единственная мысль, где бы чего такого слопать? Лежала бы сейчас здесь жареная туша мамонта, обглодал ее всю, как самый голодный в мире первобытный человек. В коридоре, наконец, появились медицинские сёстры, которые шли ставить бедным больным утренние уколы.

– Барышни, милые, – хриплым голосом просипел я, – скоро ли в этом богоугодном заведении будет завтрак? Жрать хочу, сил никаких нет.

– Больной, вы с ума сошли, – улыбнулась молоденькая сестра милосердия, – разве можно в таком виде по коридорам расхаживать?

Ой-ё, я осмотрел свой новый имидж критическим взглядом. Голые ноги, в принципе, меня не смущали. Но вот выше колен начиналось эротичное в форме колокола без всяких изысков белое платье, которое крепилось за моей спиной простыми завязками. В довершение всего я нащупал руками свою голую пятую точку. Не знаю, в каких одеяниях бродил по дому Борис Моисеев, но что-то мне подсказывало, и у него было подобное платье.

– Вы вообще, из какой платы вылезли? – подключилась к молоденькой сестричке старая грымза.

– Вон из той, – я показал рукой в конец коридора, – где милиционер дрыхнет.

– Смотри-ка, не помер, – удивилась женщина в белом халате средних лет уже более приятной наружности. – Нина! – крикнула она в сторону ординаторской. – Срочно позвони Самуилу Михайловичу, больной из триста третьей есть просит, можно его кормить или нет?

– Да можно-можно, – просипел я. – Дайте хоть корку хлеба пожевать.

– Ну, что смотришь? – старая медсестра одёрнула молоденькую сестричку. – Выдай ему пижаму, чтоб он здесь своими причиндалами не сверкал, охальник.

В следующие тридцать минут, мне выдали полосатую пижаму, и я разом смёл все запасы сердобольных сестёр милосердия, которые рассматривали меня как диковинный музейный экспонат.

– Позвоните вот по этому номеру, – я накарябал его карандашом на газете «Правда», сидя на стуле в ординаторской, – попросите подойти к телефону Степана Суреновича Спандаряна. Пусть он мне денег привезёт, у меня они в чемодане, и пожрать чего-нибудь.

– Опять голодный?! – удивилась молоденькая сестричка, которая хлопотала вокруг меня больше всех. – Вот, выйдешь замуж за такого, так он всю зарплату проедать будет.

– Да я сейчас жених, хоть куда. – Я встал уже более уверенно и посмотрел на себя в круглое зеркало на стене. – Ален Делон, не иначе.

Из зазеркалья на меня смотрел совершенно незнакомый парень, распухшее лицо, глаза как у китайского пчеловода, и все это синюшно-жёлтого цвета.

– А кто это говорит? – услышал я из телефонной трубки громкий голос Суреновича.

Медсестра вопросительно посмотрела на меня, и я сам подошёл к телефонному аппарату.

– Хелло, Степан Суренович! – я попытался придать своему голосу побольше бодрости, но вышло так себе

– Кто говорит, спрашиваю? – ещё раз повторил вопрос Спандарян.

– Крутов это, – прохрипел я.

К сожалению, в этот день никаких посетителей ко мне не допустили. Доктор Самуил Михайлович, заявил, что так будет лучше для всех, организм у меня еще слабый, любая зараза враз прицепиться может. Поэтому на главного тренера Спандаряна, на ассистента Конева и игрока сборной СССР по баскетболу Корнеева я полюбовался лишь в окно третьего этажа. Крикнул им, что у меня все хорошо, только есть постоянно хочется, а также добавил, чтобы срочно вызывали в команду Альберта Вальтина, видать мне Рим посмотреть уже не судьба.

Глава 4

На следующее утро, я вновь поднялся ровно в шесть часов, под гимн Советского союза.

«Союз нерушимый республик свободных», – пропел я про себя.

В коридоре, при встрече с заботливыми сестричками надо мной уже стали посмеиваться.

– Эй, Маринка, смотри, вон, твой опять раньше всех высунулся! – кричали барышни молоденькой медсестре, заливавшейся от неловкости красной краской.

– Что, соскучился? – обратилась ко мне женщина постарше. – Ты смотри, девки у нас видные, живо охомутают.

– А что? Богдан у нас жених завидный, – загоготала шустрая медсестра Лариска.

Эта вполне себе приятная внешне женщина воспитывала одна двоих ребятишек, поэтому тема замужества с каким-нибудь завидным и солидным временным пациентом Бурденко, возникала с периодичностью несколько раз в сутки. Ещё накануне я вдоволь наслушался этих разговоров.

– Спортсмен, баскетболист, член сборной СССР, – подмигнула мне женщина, как бы невзначай выставив вперёд свои аппетитные груди третьего размера.

– Мне бы, сударыни, прежде чем женихаться, поесть чего-нибудь, – скромно, опухшими губами улыбнулся я.

– Иди, корми своего, – обратилась к молоденькой Маринке самая старшая медсестра. – А ты, Лариска, губу закатай, ему только шестнадцать, не порть парня!

Дальнейшие пререкания сестёр милосердия я слушать не стал, так как нечеловеческий голод гнал меня в знакомую уже ординаторскую комнату.

– Самуил Михайлович распорядился для тебя приготовить кастрюлю супа, – сказала сопровождающая меня Марина. – Какую порцию тебе разогреть?

Проходя мимо окон, которые выглядывали во внутренний дворик госпиталя, я ещё раз взгрустнул о том, что не поеду на Олимпиаду. Что поделать, в таком состоянии я – не игрок.

– Я спрашиваю, сколько тебе разогреть? – обратилась ко мне медсестра с миленьким кругленьким личиком.

– А знаешь что, – я махнул рукой, – чтобы семь раз суп не греть, давай всю кастрюлю.

– Ведь лопнешь! – картинно рассердилась девушка.

– А ты налей и отойди, – через боль в рёбрах усмехнулся я. – Кстати, я вас вчера как следует, объел, вот двести рублей. Извини, больше нет.

Я выложил две бумажки бежево-фиолетового цвета, на которых был изображён с одной стороны Владимир Ленин в анфас, а на другой – московский кремль. Конечно, по той своей жизни я помнил сотку немного меньших размеров и другого оттенка, и Ленин на ней был в профиль. И когда же произойдёт эта денежная реформа? В принципе, какая разница.

– Мы с больных денег не берём, – гордо передвинула денежные купюры в мою сторону Марина.

– А я – не больной, – я вернул их обратно, – я – травмированный. У меня, может быть, психологическая травма, а вы от денег отказываетесь.

– Бери-бери, – в ординаторскую залетела Лариска, – мы на эти деньги картошечки купим, потом отварим, и бутылочку вина.

Она снова весело подмигнула мне, и толкнула в плечо Марину.

После кастрюли супа в ординаторской я проглотил за завтраком две порции гречневой каши. Потом немного послонялся по этажам госпиталя. Больные между уколами и процедурами самозабвенно резались в домино и шахматы. Я глянул краем глаза на примитивные комбинации любителей передвигать шахматные фигуры, и мне сразу захотелось спать, поэтому осторожной шаркающей походкой я двинулся в свою персональную палату. «Бдительного» милиционера, который постоянно храпел на посту, по всей видимости, вернули спать на более ответственное место службы. Зато в палате около письменного столика меня ожидал практикант, студент.

– Ну, где вы пропадаете?! – подскочил он, когда заметил мою побитую физиономию. – Самуил Михайлович вас везде обыскался. Вам срочно нужно на рентген.

– Что я, флюорографию никогда не делал? – я сел на кровать. – Мне сейчас нужно часик поспать, а потом как следует поесть, засекай время, Витюша.

Я завалился боком поверх одеяла и закрыл глаза. Презабавный парень был этот студент, все его звали здесь Витюшей, так как Самуил Михайлович был близким другом его отца и помнил нашего практиканта с младенческих лет. Так детское имя и перекочевало в больничные покои. Единственный недостаток Витюши, который иногда злил, а иногда и забавлял, была фантастическая рассеянность. Его могли послать за одним лекарством, а он приносил совершенно другое, и даже порой не в ту палату. Поэтому от греха подальше прикрепили студента ко мне, чтобы следил за моим общим состоянием.

В районе восьми часов вечера, когда я после сытного обеда вновь мучился от голода, в палату заскочила Лариска.

– Витюша, мальчики, – улыбнулась она, – пожалуйте на наш небольшой сабантуй.

– Нам не положено, Лариса Николаевна, – пробубнил практикант.

– Если женщина просит, бабье лето её торопить не спеши! – ответил я с кровати.

Потом встал как сомнамбула, так как тело от полученных побоев продолжало болеть практически везде, всунул ноги в тапки и пошёл сабантуить. Витюше ничего не оставалось, как сопровождать меня. В целом, здоровье моё стремительно улучшалось. Самуил Михайлович, когда рассматривал новые рентгеновские снимки, очень сильно удивлялся.

– Кости целы! Зубы целы! Ребра целы! – охал он. – И главное, гематома в голове рассосалась. Всю войну прошёл, такое чудо впервые вижу.

– Это советская медицина творит чудеса, – невесело пошутил я, – одними примочками человека на ноги поставили.

– Нужно будет об этом обязательно написать статью в научный журнал, – пританцовывал от нетерпения доктор.

– Ваше право, – пожал плечами я. – Только потом не удивляйтесь, когда где-нибудь в высоких кабинетах скажут, что в лучшем госпитале страны для качественного лечения лекарств и оборудования не хватает.

– Н-да, – Самуил Михайлович озадаченно почесал свой затылок.

Это означало, что статье вряд ли быть, что, впрочем, меня устраивало на сто процентов.

Лариска, как и обещала, выставила на стол бутылочку азербайджанского портвейна три семёрки.

– Пейте сами и рекомендуйте всем, портвейн семь, семь, семь, – сказал я, рассматривая жёлтую этикетку бутылки.

Лариска первая прыснула от смеха. Потом я зажал нольсемилитровку горлышком вниз между колен и несильно постучал по дну бутылки. Когда пробка вышла примерно наполовину, я руками, к которым уже стала возвращаться былая сила, вытянул её из горлышка. Затем разлил содержимое по стеклянным медицинским мензуркам.

– Приятно, когда за столом мужчина, – прокомментировал мои манипуляции Лариска.

– Ты смотри, отобьёт она у тебя парня, – сказала медсестра средних лет покрасневшей Марине.

– Ну, хватит вам, тётя Нюра, – психанула Марина и выбежала из ординаторской.

Лариска с видом победителя, за которым осталось поле сражения, разложила по тарелкам отваренные клубни картошки с луком. Сначала мне, потом Витюше, затем всем остальным. Я за минуту проглотил свою порцию и посмотрел в честные глаза студента-практиканта, который передвинул мне и свою часть закуски.

– Мерси, – буркнул я, и снёс картошку с луком одним махом.

Еле удержавшись, чтобы не вылизать языком тарелку я галантно раскланялся перед благородной компанией незамужних девушек и женщин.

– Все было просто замечательно, дай Бог вам богатых женихов, – сказал я и поплелся спать.

Лариска хотела, было, меня задержать, но тут за больного человека вступились медсестры постарше, поэтому я спокойно перебрался в свою плату. Посреди ночи мне вновь захотелось есть.

– Да что же это такое?! – я вскочил со скрипучей кровати. – А ты чего не спишь? – спросил я дежурившего рядом Витюшу, смотревшего на меня из-за стола испуганными глазами.

– Я тут отчет по практике пишу, – неумело соврал он.

Я подошёл к столу и взял в руки его тетрадь с каракулями. Студент хотел, было, перехватить свиток таинственных заклинаний, но его тощие пальцы ухватили лишь пустоту.

– Нехорошо читать чужие записи, – пискнул он. – Вас разве дома этому не учили?

– «Валерий вытащил из ранца бластер и выстрелил в надвигавшуюся на него тень, Мэри громко закричала, когда из темноты на них полетели большие куски вонючей плоти», – прочитал я последнее перед почеркушками предложение. – Космическую фантастику сочиняешь?

Я вернул практиканту толстую тетрадь, которую тот прижал к груди как самое ценное сокровище.

– О чём роман? – я присел обратно на кровать.

– Это – рассказ о космодесантнике, который спасает свою девушку, – ответил все ещё испуганный Витюша.

– А Мэри у тебя – это такая невысокая фигуристая милашка, с кругленьким личиком, маленьким аккуратным носиком и большими персидскими глазами? – усмехнулся я.

– Откуда вы знаете? – проблеял, покраснев студент.

– Что я, по-твоему, нашу молоденькую медсестру Марину не видел? – я прилег на кровать поверх одеяла, и закинул нога на ногу. – Ерунда все это, юношеское гормональное бумагомарание. Пиф паф, ой ой ой, помер вдруг противник мой! Взяв волшебный автомат, застрелился, как я рад!

Тут Витюша подпрыгнул со стула как ужаленный, и принялся нарезать круги по моей маленькой больничной палате.

– Почему? Почему? Почему все вокруг считают, что из меня ничего не выйдет? – нервным полушёпотом затараторил студент, – родители, брат старший, и даже вы, которого я не знаю, и знать не желаю.

Потом Витюша грохнулся обратно за стол и зарыдал как маленький.

– О, как! – обрадовался я. – Смотри-ка ты, есть, вдруг расхотелось! Ты хоть здесь все соплями залей, никого это не волнует, запомни, мир безжалостен.

– Много вы знаете, – размазывая слезы, проревел Витюша, – вам всего шестнадцать лет, я в карте медицинской прочитал, а вы поучаете меня как отец.

– А хочешь написать такой роман, – я уже сам вскочил с кровати и стал нарезать медленные круги по палате, – чтобы всю страну вштырило? Чтобы письма поклонники мешками писали, требуя продолжения его, а?

Витюша перестал наматывать сопли на кулак и уставился на меня как на пророка.

– Правда, будь готов, что завистники твоё произведение начнут оплёвывать, – я присел на край стола, – из-за своей бесталанности гадить будут по мелкому. Как сказал Горький: «Подлецы – самые строгие судьи». Зато продажи книг побьют все рекорды, и в СССР, и в странах соцлагеря, и даже там, на загнивающем западе.

– Хочу, очень хочу, – горячо прошептал студент.

– Значит так, – я обратно завалился на кровать, – завтра купишь в магазине мне каких-нибудь консервов, желательно сразу банок двадцать. И я тебе расскажу такую убойную историю, мама не горюй. Ну, а ты ее уже сам раскрасишь своими художественными красками.

– Замётано! – улыбнулся Витюша.

Глава 5

Спустя четыре дня страсти из-за дикого происшествия на загородной базе в сборной СССР несколько поутихли. Тем более весть о том, что Крутов жив и здоров, быстро разлетелась среди спортсменов.

– Я уже устал всем объяснять, – гудел силач Юрий Власов в общей столовой, – что никого я не бил, и никаких бойцов внутренних войск я не калечил! Я вообще в этот день допоздна в зале ноги прокачивал.

– И, слава Богу, – допил стакан густой крестьянской сметаны тренер советского тяжелоатлета Сурен Богдасаров.

– Честно говоря, хреново все вышло, – сказал, проходя мимо с подносом, боксер легковес Боря Никоноров. – Богданыч весёлый был парень. В Алуште всей командой к нему на дискотеку бегали, а как пришли его винтить, то никто даже и не заступился.

– Никонор, – шикнул на него тренер сборной по боксу Сергей Щербаков, – ты лучше за весом следи, и голову себе ерундой всякой не забивай. Сказано же все в порядке с этим вашим Богданычем. Кстати, видел какой у него апперкот?

Никоноров хмыкнул и пошёл за свой столик. А на другом конце столового зала в молчании обедала сборная СССР по баскетболу. Латыши держались отдельно, тбилисцы тоже старались переговариваться на своем родном грузинском языке. Корней, который до происшествия был неформальным лидером команды, старался прийти в столовую либо позже всех, либо раньше всех.

– Корней, ну что так и будем в молчанку играть? – попытался его снова разговорить друг и одноклубник по московскому «Динамо» Саша Петров.

– Петя, иди на хер, – буркнул Корнеев и встал из-за стола. – Суреныч, через сколько в лужу едем?

– Объявляю еще раз для всех, – ответил за главного тренера сборной его помощник Евгений Алексеев, – автобус во дворец спорта «Лужники» отходит чрез сорок минут.

***

Что за напасть! Я продолжал испытывать дикий голод уже четвертый день подряд. Зато организм приходил в нормальное состояние буквально семимильными шагами. Опухоль на лице почти исчезла, лишь огромные зелено-желтые круги напоминали недавнюю битву меня дурака с бравыми бойцами дивизии Дзержинского. И я даже сегодня сделал отжимания, три подхода по десять раз. Голова немного закружилась, а так вроде ничего, терпимо. Тут в дверь мою постучали. Я подумал, что это опять Лариска пришла, по какому-нибудь пустяковому поводу и решил притвориться спящим. Женщина она, конечно, хорошая, и понять ее можно, но меня-то тоже понять можно.

– Богдан, – услышал я мужской голос, – это я, Виктор.

Я открыл глаза, и первое на что упал мой взгляд, была авоська, наполненная плоскими баночками «Кильки в томате». Меня подкинуло как катапультой, я от нетерпения потёр ладони друг о дружку.

– Давай консервный нож! – я выскочил из-под одеяла в одних трусах и вытащил из сеточки, которую советские люди таскали с собой на всякий случай, то есть, на авось, две банки с красной этикеткой.

Эстонское ПУРП «Запрыба», прочитал я в самом низу банки, цена всего четыре рубля. То есть, после денежной реформы такая прелесть будет стоить копеек сорок. В общем, не умрёт пролетарий голодным!

– Витюша, давай консервный нож, – я повторил своё настоятельное требование.

– Я спрошу в ординаторской, – сообразил человек рассеянный.

Доев четвертую эстонскую консерву, я, наконец, обратил внимание на Витюшу, который уже приготовился записывать обещанную мной историю. Студент от нетерпения подергивал правой ногой, и с надеждой смотрел мне в рот.

– Виктор, а сгоняй еще за чайком, – я сделал жалостливое лицо, – и приступим к штурму литературных вершин.

Три часа я рассказывал начинающему литератору коллизии первого эпизода «Звездных войн». В ответ он меня забрасывал сотней вопросов. А как выглядят боевые дроиды? А как работает световой меч? А как гунганы дышат под водой? А кто такие тойдарианцы? А что такое есть Сила и мидихлорианы?

– Классная история! – Витюша развалился на стуле, как литературный мэтр, утомленный людской славой. – А кто это напечатает? – огорошил он меня неожиданным вопросом.

– Ты знаешь, – я почесал свой волшебный затылок, – я эту историю с большим успехом рассказывал в пионерском лагере. Напиши отрывок про то, как рыцари джедаи бежали с принцессой Амидалой с Набу. И мы его покажем редакции «Пионерской правды».

– Это я за вечер управлюсь, – студент смешно засунул карандаш себе в рот, как Марк Твен гаванскую сигару. – А если им не понравится?

Да, пожалуй, тебя даже на порог редакции не пустят, – подумал я, рассматривая нескладную фигуру Витюши, которая сама притягивала к себе неудачи.

– Отпечатай отрывок «Звездных войн» на машинке, захвати денег для взятки, – порекомендовал я, – вместе пойдём.

***

Во дворце спорта «Лужники» заканчивалась очередная тренировка сборной СССР по баскетболу. Традиционно в конце играли товарищескую двустороннюю игру. Конечно, товарищеской она была лишь номинально, все спортсмены знали чтобы попасть в стартовую пятёрку, в двусторонке нужно играть по максимуму не жалея ни себя, ни условного противника, само собой, в разумных пределах.

– Я тебя, Гурам, в плитку закатаю! – покрикивал на грузинского разыгрывающего второй тренер Алексеев, – спиной обыгрывать надо, как Крутов!

– Я нэ Крутов, да, я Минашвили! – обиделся на тренера тбилисец.

В это время Озерс перехватил передачу и пронёсся пулей по правой бровке и с семи метров накинул мяч на кольцо. Корней оттолкнул центрового Зубкова, высоко выпрыгнул и в одно касание переправил мяч в корзину.

– Красава! – выкрикнул Спандарян, который сидел с ассистентом Коневым повыше на трибуне.

– Вот так! Вот так! Мальчики! – зааплодировал Алексеев.

Он стоял почти у самой бровки и непосредственно руководил игрой обеих команд.

– Через неделю с небольшим вылетаем «Аэрофлотом» в Рим, – сказал Суренович своему ассистенту Константиновичу. – Как считаешь, Альберта Вальтина обратно дозаявляем? Или как?

– Считаю, что телеграмму ему в Киев нужно дать, чтобы самостоятельно занимался и был готов вылететь в Москву, – ответил Конев, внимательно следивший за действиями подопечных.

На площадке Гурам Минашвили, использовав заслон от Виктора Зубкова, выскочил на ударную позицию, замахнулся, но отдал пас на врывающегося в краску Сашу Петрова. Центровому сборной и московского «Динамо» оставалось лишь выпрыгнуть и отправить мяч от щита в цель, но вдруг его резко атаковал Юрий Корнеев, грубо сыграв в корпус. Петров больно ударился, упав на паркет.

– Ты что творишь?! Корней! – не выдержал Зубков. – Всех, что ли, решил переломать?

– Не нравится? Играйте в шашки, – зло посмотрел на партнёра по сборной Корнеев.

Евгений Алексеев тут же издал свистком тревожную трель.

– Гена, Вольнов, смени Корнея, – скомандовал второй тренер. – Красные пробили два штрафных! Что с тобой, Юра?

– Да ни х… со мной, – резко бросил он и пошёл сразу в подтрибунное помещение, в душевую.

– Да дисциплина в команде ни к чёрту стала, – обречённо проговорил Спандарян.

– Может, Богданыча, все же, оставить в сборной, – робко предложил Конев, – глядишь, ребята и успокоятся.

– Завтра с утра навестим его, – согласился Суренович, – там видно будет.

Внезапно в зале сначала появились люди в военной форме, затем вошёл заместитель министра обороны Андрей Антонович Гречко.

– Здравствуйте товарищ, продолжайте тренировку, – обратился он к спортсменам и подошёл к Степану Спандаряну, который встал ему на встречу и протянул руку.

– Как же так, Андрей Антонович, – обратился тренер сборной к главному болельщику всего армейского спорта, – лучшего игрока у нас выбили? Причём свои же собственные советские люди.

– Ошибка вышла, Суренович, – ответил Маршал Советского Союза, и присел рядом на трибуну, – Никита Сергеевич сказал пригласить вашего игрока для беседы, но пока приказ добежал до нижних чинов он превратился – в арестовать и провести беседу.

– Жалует царь, да не жалует псарь, – сквозь зубы проговорил Спандарян.

– Я к тебе как раз по этому поводу, – Гречко от досады, что промахнулся по кольцу игрок ЦСКА, хлопнул ладонью себе по бедру, – ну кто так бросает?!

– Не понял? – удивился Суренович.

– Крутова обязательно нужно взять в команду, и представить его всему мирового сообществу, живого и невредимого, – маршал показал указательным пальцем на потолок. – Эта просьба оттуда, обсуждению не подлежит.

– Может, так оно и к лучшему, – Спандарян дунул в свисток. – Всем спасибо, тренировка окончена!

Глава 6

На пятый день, я, наконец-то, надел на себя человеческую одежду. Джипсы, концертную рубашку, кеды. Утром примчался в больницу Суренович, привёз чемодан с вещами, сказал, чтобы готовился к Олимпиаде. Я его спросил, а что сейчас проводятся игры среди инвалидов? На что он несколько раз матюгнулся, дал мне пару дней полежать под наблюдением врачей, а дальше – на базу. Я тут же уточнил, а можно сразу на овощную, а то жрать постоянно хочется? Тогда Суренович, не найдя литературных слов, просто ещё раз загнул что-то мудрёное по матери, и добавил:

– Чтоб через два дня, как штык!

– Ой, какой у нас ты сегодня красивый! – остановилась около меня Лариска, держа в руках баночки для анализов.

– Спасибо матери с отцом, что вышел статью и лицом, – брякнул я, перефразировав дорожную песню Высоцкого. – Кстати, а у Марины есть молодой человек, а то она все одна и одна?

– Сам у неё и спроси, – зло фыркнула Лариска, и грациозно покачивая бёдрами, быстрым шагом пошла в лабораторию.

Тут из двери, ведущей на лестницу, запнувшись за порог, грохнулся растяпа – Витюша. Рукопись, отпечатанная на машинке, веером разлетелась по коридору. Однако студент, каким-то чудом извернувшись, в правой руке удержал на весу холщовую сумку с чем-то продолговатым внутри.

– Бутылку коньяка у отца спёр! – довольный своей изворотливостью, сообщил мне практикант, лёжа на полу.

– Давай сюда, пока это все не превратилось в жидкость для протирания паркета, – я принял ценный подарок из рук в руки.

Потом поднял листы с напечатанным текстом и просмотрел начало будущего мирового бестселлера. Ну, что, вполне годная манера изложения, сочные детали, динамично и легко читается.

– Как? – пританцовывая от нетерпения, спросил Витюша.

– Вот тут вот в боку ещё колет, – я показал место, которое мне не давало полноценно двигаться.

– Да я не про это! – взвизгнул студент. – Я про книгу!

– Про какую? – я посмотрел на Витюшу, как на идиота, потом улыбнулся и сказал. – Годится!

Мы ещё немного пообщались с практикантом в моей плате, я высказал ему несколько мелких замечаний, потом позавтракали и двинули навстречу судьбе, в редакцию «Пионерской правды». Правда на первом этаже нам путь преградила бдительная старшая медсестра Глафира Тихоновна.

– Вы куда? – расставила она руки, как футбольный вратарь.

– Самуил Михайлович распорядился, чтобы я больше гулял, – соврал я, глядя на женщину честными глазами, – Витюша меня сопровождает, на всякий случай.

– Дальше Лефортовского парка, чтобы ни ногой! – погрозила нам Глафира.

– Если вы настаиваете, можем вообще никуда не ходить, – я сел на свободный стул в коридоре.

– А ну, отставить! – растерялась старшая медсестра. – Если доктор сказал гулять, значит, марш гулять!

– Только из уважения к вам, – я поцеловал ручку Глафире Тихоновне.

Витюша же весь бледный и перепуганный еле-еле выдавил из себя жалкую улыбку и юркнул следом. На улице, минуя Лефортовский парк, мы двинулись на метро Бауманская.

– А как мы узнаем, где находится редакция «Пионерской правды»? – семенил за мной студент.

– Около метро должен быть газетный киоск, – махнул я рукой, – купим последний номер, а там, на последней странице, в самом низу написано, кто главный редактор и адрес редакции. Кстати, – я остановился, – а деньги у тебя с собой есть?

– Сто рублей, – Витюша достал несколько мятых купюр.

Как я и предполагал газетный киоск был в наличии, а что еще рабочему человеку делать в метро, как не читать советскую прессу. Кстати я, где-то в газетах видел, что СССР признали самой читающей страной. Ну, если учитывать, что туалетная бумага в стране дефицит, то без газет, как без воды, и ни туды, и ни сюды.

Витюша протянул в киоск десять копеек, и самый свежий номер печатного органа пионерской организации оказался в наших руках. На первой странице писали про лагерь «Орлёнок», на второй про подвиг юнги. Третью страницу посвятили приближающейся Олимпиаде в Риме. На четвёртой был отрывок из произведения Иосифа Дика «В дебрях Кара-Бумбы».

– Вот, – я ткнул пальцем, – едем на Сущёвскую улицу двадцать один.

– Нам, наверное, надо проехать до метро Новослободская, – промямлил студент.

– Так чего мы ждём? – усмехнулся я и ринулся под землю.

В метро я по диагонали прочитал всю «Пионерскую правду». В своё время, в том мире, в детстве мне нравилось читать произведения Кира Булычёва, про «Лиловый шар» и «Остров ржавого генерала», которые печатали в газете. Все остальные страницы я обычно пролистывал не глядя. В этом номере «Пионерки» можно было вообще ничего не читать.

– Мура, – сказал я, протянув газету начинающему писателю.

Витюша покрутил «Пионерскую правду», но от оценочных комментариев воздержался.

После того как мы поднялись на поверхность столицы СССР, в ближайшем гастрономе купили песочные коржики и полкило пышек к чаю. Никаких французских булок, тортов и бисквитных пирожных в ассортименте, к сожалению, не наблюдалось.

– В редакции, Витюша, нужно вести себя интеллигентно, – дал я последнюю вводную студенту, – как гигант мысли молчишь, многозначительно киваешь, отвечаешь неопределёнными фразами. Всё ясно?

– Уху, – величаво кивнул практикант.

На вахте, спрятавшись за железной вертушкой, путь нам преградил бдительный вахтёр.

– Куда? – гаркнул он, когда я уже практически миновал крутилку. – Пропуск!

Я сунул ему под нос корочки с удостоверением члена сборной СССР по баскетболу.

– Стыдно, товарищ, в преддверии Олимпиады не знать всех спортсменов в лицо! – гаркнул и я.

– Да я ваш этот футбол даже и не смотрю, – отмахнулся бдительный дед.

Я лихо прошёл в коридор, и только тут вспомнил, что Витюша остался там, за вахтой. Я громко хохотнул и тут же вернулся за литературным гением обратно.

– Отец, это со мной, – показал я на понурую фигуру студента.

– К кому? – дед обеими руками вцепился в крутилку.

Вот что значит нечем человеку на пенсии заняться, а тут всегда народ, всегда можно кого захочешь пустить, а кого не пожелаешь, – нет. Ключевая должность, можно сказать.

– Это – пресс атташе сборной СССР, – соврал я. – Совсем вы тут от жизни отстали. Притупилось в вас чувство важности момента, непорядок!

Дед пару раз крякнул, махнул рукой, давая понять, что путь свободен, и углубился в отгадывание нового кроссворда. Редакция «Пионерской правды» напомнила мне растревоженный улей. Кто-то кричал, что пора сдавать новую полосу, и где материал? Кто-то канючил деньги до зарплаты. В углу рыдала, по всей видимости, новая сотрудница. Телефоны постоянно трезвонили, кто-то куда-то нёс какие-то папки. В соседней комнате стоял стрёкот пишущих машинок.

– Вы по какому вопросу товарищи? – на нас обратила внимания полная женщина с папиросой во рту.

– Мы по вопросу государственной важности, – я отобрал скрученную в рулон «Пионерскую правду» у студента, и показал последнюю страницу этой сотруднице редакции, – к главному редактору, к Т. В. Матвеевой.

– К Татьяне Владимировне? – женщина, не стесняясь никого, выпустила изо рта струю табачного дыма. – Вон она.

Мы с практикантом, как по команде, развернулись в указанном нам направлении. Главным редактором оказалась ухоженная женщина лет сорока пяти в деловом сером костюме, состоящем из жакета и юбки. Она вновь что-то объясняла рыдающей девушке.

– Простите за бестактность, – мы со студентом подошли к столу у самого окна, – Татьяна Владимировна, вот рукопись, которая может увеличить продажи «Пионерки» в несколько раз.

Я достал из хлопчатой сумки несколько листов, скреплённых канцелярской скрепкой. Вид они имели уже несколько помятый, что выдавала в них выстраданность литературного материала. Девушка за столом заинтересовано посмотрела на меня, и перестала плакать. Главный же редактор пионерской газеты никакой заинтересованности к волшебной рукописи не проявила.

– Товарищи, вы с ума сошли? – зашипела Татьяна Владимировна на меня, так как Витюша вовремя спрятался за моей спиной. – Мы здесь работу работаем! У нас ещё полразворота не готово! А вы лезете со своими глупостями! Для рукописей есть почта, написали, завернули в конверт, послали! Все понятно? До свиданья!

– На свидание сходить это всегда успеется, – я достал из сумки одну пышку к чаю и протянул ее девушке, которая перестала плакать, – Христофор Колумб ради новых перспектив в торговле поплыл к берегам неизвестной Америки!

Я поднял указательный палец вверх, и дождался, пока все вокруг замолкнут и посмотрят на меня.

– А здесь, – я потряс рукописью в воздухе, – вся Америка с золотом и бриллиантами приплыла в вашу газету сама! Так зачем же сразу отказываться? Или выполнение плана по распространению газеты среди юных строителей коммунизма – это пустой звук?

На самом деле я хотел выразиться более смачно, а именно: хрен моржовый. Но редакция, все же, была детской, поэтому от резкости формулировок я воздержался.

– У вас ровно минута, – Татьяна Владимировна, поняла верно, что так просто от моей наглой рожи не отвязаться.

– Может быть, выпьем чаю, товарищи газетчики, тем более, мы не с пустыми руками, – я вынул из сумки два бумажных свертка, один с коржиками, другой с плюшками.

Главный редактор метнула в нас громы и молнии, но судя по всему, против чая в редакции никто не возражал, напротив, все были решительно за. Мы переместились в небольшой закуток отгороженный полками, на которых громоздились толстые и пыльные папки. Содержимое пакетов я вывалил целиком в две большие тарелки. Газетчики с хорошим настроением, из-за возможности поглумиться над очередным литературным «шедевром», бодро расселись по своим стульям. И пока миниатюрный бытовой кипятильник согревал воду в стеклянном графине, я встал как Владимир Маяковский на встрече с трудящимися и начал читать.

– Давным-давно в далёкой-далёкой галактике…

Две минуты я непрерывно тарабанил текст отрывка. Но потом запузырилась вода, и с большим для всех сожалением я стал молча дожидаться, пока кипяток будет разлит по кружкам и стаканам в подстаканниках. Затем каждому туда капнули для цвета содержимое маленького заварочного чайника, и девушка, которая до нашего появления постоянно рыдала, поинтересовалась, услышим ли мы сейчас продолжение или нет? Я выразительно посмотрел на Татьяну Владимировну.

– Пожалуйста, продолжайте, – кивнула главная дама в редакции.

Я глянул на Витюшу, скромно скрючившегося в углу, и перед тем как читать дальше, достал из его сумки бутылку хорошего армянского коньяка. Её я водрузил на центр стола.

– По пять миллилитров для аромата не повредит, – прокашлялся я и продолжил историю с того момента, когда джедаи ворвались в замок принцессы Амидалы.

Ещё две минуты из закутка для мелких перекусов слышался мой голос, и иногда кто-то потягивал горячий чаёк и тихо похрумкивал коржиками и пышками.

– «Гипердвигатель повреждён, мы должны срочно сделать посадку на ближайшей планете! – сказал капитан корабля принцессе», – на этом я закончил отрывок из «Звёздных войн», и обвёл взглядом притихших работников «Пионерки».

– А когда будет продолжение? – сразу же высказалась та же юная сотрудница газеты.

«Обрастаем первыми фантами», – усмехнулся я про себя.

– Любопытный материал, – сказала Татьяна Владимировна Матвеева. – Хорошо. Пройдёмте в мой кабинет.

Выходя из импровизированной комнаты отдыха, главный редактор все ещё неоткрытую бутылку коньяка прихватила с собой. Лишь сотрудник, который канючил у сослуживцев деньги, очень сильно погрустнел. Остальные потерю презента восприняли более стойко. Кабинет Татьяны Владимировны был небольшим, но уютным. Стол, шкаф, забитый бумагами, портрет Ильича, на подоконнике стоял настольный вентилятор.

– Хорошая рукопись, – задумчиво сказала товарищ Матвеева. – Но вы сами видите, объем нашей газеты невелик, всего четыре страницы «А» третьего формата. Ваш роман просто негде разместить.

– Сделайте вкладыш в пятничном номере из одного листа, то есть, из двух дополнительных страниц, – я развёл руками, намекая, что проблем быть не может там, где их нет.

– Кстати, а кто из вас автор? – Татьяна Владимировна посмотрела сначала на меня, затем на Витюшу.

– Виктор Прохоркин, – я представил студента, – молодой, перспективный начинающий писатель.

– А хватит ли таланта, чтобы продолжить роман на заданном высоком уровне? – наконец, мило улыбнулась главный редактор.

– За беспокойство не беспокойтесь, – ответил я за практиканта. – У Витюши, э… пардон, у Виктора таланта вагон и две маленькие тележки. Можете смело увеличивать тираж газеты!

***

После нелёгких переговоров о сроках сдачи материала, о гонораре, я вымотался сильнее, чем после дневной тренировки. На улице мы с минуту стояли с Витюшей и пили газировку стаканами. Последний стакан я вылил себе на голову.

– Мозги кипят, – объяснил я ему свои действия.

А перед тем как вернуться в Бурденко, мы еще полчаса погуляли по Лефортовскому парку. Деревья кое-где уже вывесили жёлтые листочки. Первое лето в другом мире пролетело практически как один день. Витюша всю дорогу о чём-то напряжённо думал. И лишь когда здание госпиталя выглянуло вдали, студент решился на серьёзный разговор.

– Я не понимаю, – Прохоркин всплеснул руками, – зачем вам всё это нужно?! Зачем вы возитесь со мной? Зачем рассказали мне эту историю, с которой я, скорее всего, стану знаменит? Вам-то это зачем?

– Прямо ответить не могу, – честно признался я, присаживаясь на одинокую лавочку, – могу аллегорично. Устроит?

Студент горячо затряс головой. Тут на аллею вышла медсестра Марина. Я дружелюбно помахал ей рукой. Девушка покраснела, улыбнулась и ускорила шаг в направлении госпиталя. И пока Витюша провожал глазами, по сей видимости даму своего сердца, я принялся объяснять мотив своих действий.

– Представь двор, где живёт такой персонаж, – я задумчиво посмотрел вдаль аллеи, – вечно пьяный, плохо одетый, но кулаки у него пудовые, любому может ни с того ни с сего в ухо заехать. Детей своих лупит за любое слово против так, что следы надолго остаются, жену тиранит. А в квартире у него бардак и свинарник. Такого как, будут уважать или бояться во дворе?

– За что уважать-то? – улыбнулся Витюша. – Бояться будут, конечно!

– А теперь представь другого индивидуума, – я неопределённо махнул кистью руки, – красиво одетый, песни пишет, романы сочиняет, и все слушают эти песни и читают эти романы. Жена у него ухоженная, красивая, с детьми он пытается решать все миром, даже если и хочется их ему как следует прижучить. В квартире у него чисто и ремонт изысканный. Кстати, и отпор может дать любому, если нужно. Как к нему будут относиться во дворе?

– Все захотят быть на него похожими, – пожал плечами Витюша, – будут ещё завидовать, и уважать тоже.

– Вот такая получается аллегория, – я встал и направился в Бурденко, – пошли быстрее к ужину, может, там кабанчика для меня зажарили?

И мы со студентом, похохатывая над больничным меню, припустили в госпиталь.

Глава 7

На шестой день в госпитале имени Бурденко все сошли с ума. Медсестры драили коридор, завхоз подкрашивал кое-где облупившиеся стены. В столовой постелили новые скатерти. Доктор Самуил Михайлович выпроводил меня на улицу погулять на полчаса. И за это время в моей палате всё отмыли до блеска. Заменили пастельное бельё, поставили новый блестящий графин с водой. Привезли капельницу, которая мне была совсем ни к чему, а на подоконник водрузили вазу со свежими цветами.

– Самуил Михайлович, – вмешался я в процесс наведения марафета, – может, мне сюда ещё телевизор с проигрывателем пластинок поставить.

– Где я тебе телевизор возьму? – психанул доктор. – А вот проигрыватель – это идея. Лариска! – крикнул он медсестре. – Надень новый, открахмаленный халат будешь сегодня здесь дежурить.

– Да что случилось-то? – попробовал я порасспросить доктора.

– Ай! – махнул он рукой и убежал на второй этаж.

К средине дня напряжение в госпитале достигло предела. Лариска просто силой уломала меня лечь в кровать, пообещав взамен накормить меня целой кастрюлей супа.

– Начальство высокое едет! Так что, прошу тебя, не выпендривайся! – тараторила она. – Тебе-то что, через день выпишут! А нам потом, если что не так, месяц расхлёбывать.

– Нервные все стали, – буркнул я и попытался уснуть. - Что я, начальства никогда не видел?

Но поспать мне было не судьба. Далеко в коридоре я услышал топот десятка ног, а также громкие веселые разговоры. Ну, что ж, весёлое начальство лучше, чем без чувства юмора, если веселье конечно от чистого сердца, без фиги в кармане. И тут дверь в мои временные больничные покои с шумом распахнулась. Первым в палату влетел доктор Самуил Михайлович, за ним – подвижный и лысоватый первый секретарь ЦК КПСС Никита Хрущёв, которого сопровождали, кроме охраны, Брежнев, Косыгин и Суслов. Я обратил внимание, что у Лариски, державшей бесполезный журнал, нервно подрагивали пальцы.

– Это – наша лучшая палата! – запел соловьём доктор. – Лучшая наша медицинская сестра…

«И лучший наш больничный пациент», – мысленно продолжил я тираду доктора.

Кстати, на Лариску как на женщину в самом соку, единственный из всех сопровождающих первого секретаря среагировал Леонид Ильич Брежнев. Косыгин и Суслов, наоборот, внимательно, взором учёных естествоиспытателей, разглядывали меня. «А что будет, если ему надавить на живот», – вопрошал их взгляд. Никита Сергеевич, между тем, присел рядом с моей кроватью.

– Ну, здравствуй, – излучая оптимизм начал он. – Я смотрю, наша советская медицина творит чудеса! Пока вражьи голоса там, на западе, клевещут, что член сборной страны погиб, а он – вот! Жив, здоров и упитан!

Хрущёв потрепал меня за щеку, как откормленного на убой поросёнка.

– Может, в космос меня ещё хотите запустить? – пробурчал я.

Никита Сергеевич весело захохотал, само собой, пришлось засмеяться всем, кто втиснулся в мою палату.

– Шутник! Молодец! Я шутников люблю! – похохатывая, сказал первый секретарь.

– Могу ещё и анекдот рассказать, – улыбнулся и я.

– Ну? – Хрущёв расслабленно раскинулся на стуле.

– На празднике пионер дарит первому секретарю партии цветы, то есть вам, – я переместился так, чтобы моя спина упёрлась в спинку кровати. – «А правда, что вы запустили не только спутник в космос, но и сельское хозяйство?» – спрашивает он. «Кто тебе это сказал?» – удивляется Никита Сергеевич. «Папа!» – весело отвечает пионер. «Передай своему папе, что я умею сажать не только кукурузу!»

В палате зависла напряжённая тишина. Цвет лица первого человека в государстве медленно стал меняться с розового на багровый. Хрущёв подскочил со стула.

– Это тебе отец рассказал?! – взвился он.

– Я бы ему предал ваши пожелания, к сожалению, я из детского дома, – быстро ответил я.

– Это все вражьи голоса клевещут! – сам себя стал распылять Никита Сергеевич. – Мерзавцы! Сволочи! Да у меня урожай хлеба в прошлом году целых 125 миллионов тонн! У меня только за счёт целины прибавка в сорок процентов! А одна Рязанская область почти три плана по мясу дала! Да мы все прилавки в магазинах продуктами скоро завалим!

– Знаю, читал я про Рязанскую область, – я махнул рукой. – Этот ваш областной начальник у всех частников всю животину подчистую выгреб. Всех дойных коров и телят на убой отправил, да ещё и на стороне мяса прикупил. В следующем году на Рязани после рекорда липового голод начнётся.

Хрущёв, задыхаясь от злости, и не зная, что ответить, открыл рот.

– А что касается целины, - решил я добить первого секретаря, – то там не сегодня – завтра пылевые бури разыграются. Да и из этого урожая больше половины сгниёт, так как, когда целину распахивали, про зернохранилища, элеваторы эти, никто и не подумал. Добавьте до кучи кукурузу, которую посеяли вместо ржи в Сибири и на Урале, которая там элементарно не дозреет, и в следующем году вместо забитых полок в магазинах, на прилавках будет шаром покати. Стихийные народные бунты начнутся. Очереди за хлебом в километр.

– Клевета! – взвизгнул Никита Сергеевич. – Да тебя как врага народа за эти слова надо в лесок вывести и пулю в затылок… Да если бы тебя не надо было на Олимпиаде представить всей мировой общественности, я бы тебя самолично…

– Вот уж пустяковая проблема, – я усмехнулся. – Нашли бы двойника, делов-то всего на копейку.

– Где мы тебе двойника за неделю найдём? – проговорился товарищ Суслов.

– А вот если не можете найти двойника, – ответил я, – то срочно езжайте в Рязань и разруливайте свои косяки. И на целине, пока не поздно, урожай спасайте!

– Ненавижу! – завизжал Хрущёв. – Сволочь! – ткнул он в меня пальцем. – Педераст!

После такой горячей отповеди вся кавалькада высокопоставленных чиновников вывалилась из моей платы. А я сразу же почувствовал сильный голод. Как же меня притомил мой бездонный желудок. Когда шаги членов политбюро стихли, Лариска камнем бросилась на меня и впилась своими губами.

– Это за что? – выдохнул через несколько секунд я.

– У меня родня в Рязанской области живёт, – смутилась медсестра. – Ты всю правду сказал.

– За правду можно и поцеловать, – улыбнулся я.

И как только Лариска наклонилась, чтобы повторить поцелуй, в палату, как коршун, влетел Самуил Михайлович. Убью, зарежу, читалось в его глазах.

– Живо собирай манатки и вон из моей больницы! – крикнул доктор.

– А как же ваша статья, где вы одними примочками человека с того света вытащили? – сказал я вытирая рукой Ларискину помаду со своих губ.

– Вон! – завопил Самуил Михайлович.

До загородной спортивной базы, где перед Олимпиадой расквартировалась вся сборная СССР, я добрался ближе к вечеру, успел к самому главному событию – к ужину. Несколько рядов длинных столов, где каждой команде было отведено отдельное место, были заполнены под завязку. Что вполне объяснимо, так как какие могут быть рекорды без качественного спортивного питания? Я ввалился в столовую прямо с чемоданом.

– Богданыч! – окликнули меня от столика, где ужинали штангисты, – зачем чемодан в столовку принёс?

– Это чтобы два раза за добавкой не бегать, – хохотнул я и двинулся к своим баскетболистам.

– Богданыч! Живой! – накинулся на меня боксёр легковес Боря Никоноров, невысокий метр шестьдесят парень с открытой и обаятельной улыбкой.

Я выставил две ладони на вытянутых руках вперёд, имитирую боксёрские лапы. Боря же отработал, как полагается два раза кинул джеб левой рукой и закончил комбинацию правым боковым в мою правую ладонь.

– Хук слабоват, – потроллил я боксёра.

И вдруг меня со спины кто-то приподнял примерно на метр над полом.

– В следующий раз, когда захочется помахаться, – прогудел силач Юрий Власов, – ты хоть за помощью к нам обращайся. Нам ведь здесь на сборах по вечерам как раз делать нечего.

– Поставь, где стоял, – прохрипел я.

Юра испуганно меня вернул обратно. Я еле сдержался, чтобы не закричать, так как тело все ещё продолжало болеть в разных местах.

– Я понимаю, ты от всего сердца, но зачем же доламывать, – усмехнулся я.

– Извини, не подумал, – смутился Власов.

Затем меня, как мягкую игрушку помяла вся сборная по баскетболу. И в довершении девчонки из команды по спортивной гимнастике облобызали моё лицо, тренируя встречу с любимым человеком.

– Ну, рассказывай, – попросил кто-то из-за спины, когда я уселся на своё законное место в столовой.

Я огляделся, надо мной сгрудилось человек двадцать из разных видов спорта.

– Да всё просто, – я успел ухватить бутерброд с маслом, – упал, очнулся, смотрю, студент практикант в белом халате в лицо мне марлей тычет.

– А дальше? – спросил Боря Никоноров.

– А дальше, – я проглотил ещё один бутерброд, – современные медикаменты и красивые медицинские сестрички, которые ухаживали за мной, сделали своё целебное дело.

– Сестрички-то очень красивые? – не отставал боксёр легковес.

– Во! – я показал руками примерно, какого размера была грудь у Лариски.

– Вай-вай, – запричитал Гурам Минашвили. – Это мой любимый размер!

– Фу пошляки, – прыснула от смеха гимнастка Маргарита Николаева.

– Дайте человеку поесть! – вмешался в дружеский допрос коллег по сборной Корней.

И все с неохотой стали разбредаться кто куда. Однако уже через полчаса в нашу, совместную с ассистентом главного тренера Коневым комнату, снова потянулись любопытные «носы». Я по семь раз рассказывал, как травмировался, как лечился, как себя чувствую. Спел пару песен под гитару. Лишь ближе к отбою ко мне зашёл Спандарян.

– Богданыч, скажи по правде, тренироваться сможешь? – спросил он.

– Я постараюсь, Степан Суренович, – честно ответил я.

Спандарян задумчиво побрёл в свою комнату. И тут в номер зашёл Юрий Корнеев.

– Ты это, не раскисай, всё будет окей! – улыбнулся он и протянул мне мой амулет от Тьмы, – я на него цепочку сделал серебряную.

– Ну, Корней, – я даже растерялся, – ты даже не представляешь, как мне дорога эта вещица. Даст Бог, рассчитаемся!

Глава 8

На следующий день, во время игровой тренировки стало окончательно ясно, что я уже не тот. Бросать мне было сложно, так как любые резкие движения вызывали боль. Пока сижу без движения, ничего не болит. Можно даже побегать в одном прогулочном темпе, трусцой. Но вести мяч резко меняя направления движения, ускоряться и выпрыгивать было просто невозможно.

– Давай на базу, – печально сказал мне Суренович, видя, как лицо моё искажает гримаса боли и на лбу от напряжения выступает испарена. – Работай индивидуально на своё усмотрение.

От досады, вдруг Корней со всей силы долбанул мячом в пол.

– Суки! – коротко высказался он.

– Простите парни, – пробурчал я и медленно поплёлся на выход.

На загородной базе я сначала посетил столовую, где меня покормили тем, что осталось от обеда. Затем взял мяч и пошёл отрабатывать самый простой бросок со штрафной линии. От безнадёги я загадал, если хотя бы раз из трёх попыток попаду, то успею к Олимпиаде хотя бы частично восстановиться, а если нет, то придётся ехать туристом. Я ещё раз провёл разминку, делая некоторые упражнения через боль, и выполнил первый штрафной. Мяч предательски поскакал по дужке кольца и вывалился прочь. Перед вторым броском я несколько раз повторил траекторию движения руки, и бросил. Мяч попал в щит, от которого отскочил в переднюю дужку и медленно по асфальту поскакал ко мне. Перед третьим броском я закрыл глаза и представил, как баскетбольный снаряд по хорошей дуге летит и легко опускается в корзину, красиво шаркнув сетку.

– Делай! – буркнул я себе под нос и бросил.

И мяч, как в сказке опустился прямо в баскетбольное кольцо. Первое очко после своего третьего дня рождения, обрадовался я. Дальше дело пошло веселей. Бросать было хоть и больно, но вполне терпимо. И пока я разрабатывал базовые бросковые навыки, мимо моей одинокой фигуры пронеслась в колоне по одному команда боксёров.

– Абрамов за старшего! – крикнул своему тяжеловесу главный тренер Сергей Щербаков.

Он отделился от команды боксёров и подошёл ко мне.

– Что, больно бросать? – догадался он, видя напряжение на моём лице.

– Любое ускорение – через боль, – грустно ответил я.

– Зимой сорок второго года, – начал рассказывать Щербаков, глядя куда-то вдаль, – я воевал в диверсионном отряде. Нашей задачей было скрытно проникать в тыл на вражескую территорию и вести там подрывную работу. Как-то заминировали мы два дота. Рванули первый, потом второй, и тут как даст осколок в ногу. Я шепчу: «Гриша, мне ногу оторвало». А он: «Да нет, цела нога». Только сапог снять нельзя. В медсанбате говорят: «отрезать ногу надо, иначе – гангрена, труп». Дали время до утра подумать. И снится мне ночью друг покойный, с которым вместе на фронт уходили, и говорит: «Не давай ногу резать. Отступит гангрена. Я за тебя там похлопотал».

– А там, это где? – на самом деле заинтересовался я.

– Там – это у Бога, – шепнул тренер боксёров. – Страшно было, и нога опухла так, будто она килограммов сто весит. Я врачей просто умолял её оставить. Они у виска покрутили, сказали, что я дурак. А гангрена взяла и сама отступила. Потом тоже нелегко было ногу разрабатывать. Но, как видишь, целёхонький. Чемпион СССР по боксу с 1944 по 53 годик.

– Занятно, – пробубнил я.

– Если там, на небе, за тебя похлопотали, – Щербаков ткнул пальцем вверх, – нужно быть полным идиотом, чтобы здесь, на земле, всё просрать. Работай, парень, терпи.

Тренер похлопал меня по плечу и побежал догонять свою команду.

– Сергей Семёнович! – крикнул я вслед фронтовику. – Вы Никонора не гоняли бы в свитерах и шапках, зачем ему сейчас вес держать, скинет он его за четыре дня перед боями. Измотаете парня почём зря.

– Не учи отца и… баста, – ответил мне, посмеиваясь Щербаков.

***

Уже больше месяца Наташа Маркова отработала в Алуштинском курзале на танцах. Хорошо хоть всей группой удалось поселиться в трёхкомнатной квартире, где можно было принимать ежедневно душ. Конечно, такая роскошь влетала в копеечку, но сейчас денег в чемодане скопилось столько, что их уже даже перестал считать занудный Вадька Бураков, которого Богдан оставил за старшего. От самого Богдана пришло лишь пару телеграмм, что всё у него хорошо, готовится к Олимпиаде, всем передаёт приветы. А сегодня в самый особенный день ничегошеньки он и не написал. «Вот так бы двинула бы ему по голове, за то, что забыл про мой День Рождения», - сердилась с самого утра Наташа на своего любимого человека.

Чтобы хоть как-то спастись от августовского жаркого крымского солнца в квартире каждую ночь открывали окна настежь, а утром, наоборот, закрывали их и, как следует, зашторивали. Вот и сейчас по комнатам струился тусклый солнечный свет, окрашенный в зеленоватый оттенок из-за цвета штор.

– Санька освобождай ванну! – стукнула пару раз в дверь заветной комнаты Ирина Симонова.

– Дайте человеку подумать о вечном! – раздался из-за двери приглушенный голос Земаковича.

– А я, между прочим, предупреждал, – пробасил басист Вадька Бураков, который меланхолично гладил утюгом через газетку свои джипсы клёш, – что вчерашний килограмм абрикосов, Зёма, выйдет тебе боком.

– Мне тоже погладь джипсы, пожалуйста, – из комнаты мальчиков вышел Толик Марков. – Зёма, имей совесть!

Толик для убедительности легонько ногой пнул в дверь совмещенного санузла.

– Меньше нужно спать! – поддела родного брата Наташа. – Я, в отличие от тебя, душ уже приняла.

– И как с такой занозой как ты, Богдан жить собирается, я просто не представляю, – огрызнулся Толик.

Наташа на мгновение отвлеклась от наведения лёгкого макияжа перед большим зеркалом, единственным в главной, общей комнате и первое, что попалось под руку, запустила в брата близнеца. И хорошо, что этим первым было обычное румяное яблоко.

– Спасибо, – Толик исхитрился поймать его, и жадно с треском откусил большой кусок сочного плода.

Наконец из ванны показалась всклокоченная рыжая голова Саньки. Он хитро поозирался, нет ли угрозы для жизни, и выскочил в большую комнату.

– Я всё придумал! – крикнул он.

В совмещенный санузел с разных концов квартиры рванули Толик и Ирина. Маэстро, хоть и оказался первым на финише, однако резко притормозил и открыл для девушки двери настежь.

– Прошу, – галантно поклонился он.

– Подумаешь, – хмыкнула Симонова, и по-королевски вошла в ванную.

– Меня что, здесь совсем никто не слушает? – взвился Санька.

– Да слушаем мы тебя, – сказал Вадька, откладывая свои поглаженные джипсы в сторону. – Куда ж тебя девать?

– Сейчас все вместе мчимся в Симферополь, – начал загибать пальцы Зёма, – покупаем билеты на самолёт, летим в Москву и там, в ресторане, пригласив Богдана, гуляем двойной День Рождения. Крутяк?

– Как я соскучилась по Москве, – протянула, потягиваясь, Наташа. – Но идея так себе.

– Это чего это? – Земакович смешно подпрыгнул на месте.

– А того это, – передразнил его Вадька, – Богдан сейчас, может быть, вообще на сборах в другом городе. Кстати, вчера с Тоней по телефону говорил. Представляете, они для сборной СССР на фабрике делают джипсы красного цвета!

– Гениально! – забегал Санька по комнате. – Как мне самому эта идея в голову не пришла? Выходим на сцену все в красном, народ в полном отпаде! Джи-джу, бу-бу-бу-бам!

Земакович изобразил сбивку на ударниках.

– Что ещё Тоня рассказывает? – спросил Толик, передавая другу Вадьке свои концертные джипсы.

– Говорит, слухи по Москве разные гуляют, – Бураков набрал в рот воды и прыснул ее изо рта на газетку, через которую принялся наглаживать концертные штаны Толика, – дескать, штангист Юрий Власов вместе с боксёрами сборной СССР избили целую роту солдат.

У Наташи вдруг от нехорошего предчувствия заныло сердце. «Ведь вся сборная проживает в одном месте, – подумала она, – это значит, где такие драки, там точно Богдан замешан». И что ему спокойно не живется? Почему он постоянно размахивает кулаками? «Главное, чтобы был живой», – подумала Наташа.

– Враньё, – махнул рукой Санька. – Да и главное, какой смысл?

– Был бы повод, смысл найдется, – хохотнул Толик Маэстро.

Ближе ко второй половине дня, после долгих безрезультатных споров друзей было решено больше ничего не выдумывать, а просто после очередной дискотеки устроить День Рождение Толика и Наташи Марковых прямо здесь в курзале. Эту идею им предложил Мимино, то есть, Саша Мкрчан, который пообещал накрыть шикарный стол и устроить очень хороший сюрприз. «А чего бы ему не расстараться, – думала Наташа, – сделали уже два месячных плана». Заполняемость лучших в Алуште танцевальных вечеров почти три тысячи человек, билеты по сорок рублей уходят влёт!

– Ребятушки, ребятушки, – суетился толстый и смешной директор курортного зала, – сегодня начинаем дискотеку в шесть часов вечера! А в девять уже сядем за стол, шашлык, фрукты, шампанское…

– У нас сухой закон, – печально заметил Вадька Бураков.

– По глоточку, по глоточку можно, – пропел высоким голосом Мимино.

После того как от ВИА «Синие гитары» временно откололся создатель группы Богдан, пришлось найти замену среди местных алуштинских музыкантов. «Хороший мальчик, старательный», – думала во время танцевального вечера Наташа. Буквально с первого дня он, Серёжа Башминов, запал на Ирину. И как она над ним только не изгалялась, и туда пошлёт и сюда, то одно ей надо принести, то другое. Между репетициями постоянно слышалось от Симоновой, Серёжа принеси стакан газировки, Серёжа сходи, пожалуйста, за мороженым, Серёжа здесь за углом персики такие вкусные продают. Наташа, конечно, попыталась с подругой поговорить, если тебе человек не интересен, скажи ему прямо об этом, зачем его туда-сюда шпынять.

– А я его влюбляться в меня не просила, – просто отмахивалась Ирина.

– Ты из-за Толика теперь на всех парней будешь обижена? – настаивала Наташа.

– И из-за Толика тоже, – отвечала упрямая подруга.

Кстати, у самого Толика поклонниц в Алуште было, наверное, с сотню. Из-за чего он периодически на пару дней куда-то пропадал, это тоже нервировало Наташу. Все же пусть и непутёвый, но родной брат, мало ли что может произойти.

– И последняя на сегодняшнем танцевальном вечере композиция! – сказал в микрофон, обаятельно и широко улыбаясь, Толик Маэстро, – «Звезды над Москвой»!

Без Богдана, который исполнял в конце «Дым над водой», теперь каждая дискотека заканчивалась этой медленной песней. Как показала практика, публике всегда в начале вечера нужно дать как можно больше напрыгаться под быстрые мелодии, а под конец можно запустить и несколько медляков подряд.

– Летний тёплый вечер был у нас с тобой, – запел красивым мелодичным голосом Толик, – Нам шептали нежно звёзды и прибой…

Блин, как хочется в Москву, окунуться в крепкие руки Богдана, – подумала Наташа, подпевая на бэк-вокале брату. – И как я устала от этих концертов. Каждый день одно и то же. Всё, сегодня серьёзно поговорю с ребятами, нужно срочно возвращаться домой. Отдохнуть и от солнца, и от моря, и от музыки.

Звёзды над Москвой, как твои глаза,

Не забыть тебя, не забыть тебя, – продолжал петь Маэстро:

Звёзды над Москвой горькая слеза…

И Наташа снова вспомнила, как они с Богданом встретились в детском доме, куда его привели в костюмчике, на котором заплатка стояла на заплатке. И какой он был шалопай, пока не упал с крыши. Не то чтобы он сильно изменился внутренне, но как-то резко поумнел, заиграл на гитаре, стал сочинять песни. Иногда Наташа ловила себя на мысли, что это вроде бы одновременно и он, но и как будто совсем другой человек. И от этого он стал для неё ещё лучше.

– Браво! Браво! Браво! – кричали посетители дискотеки.

Весь вокально-инструментальный ансамбль вышел к краю сцены, и ребята дружно сделали общий поклон, после чего быстро убежали в подсобное помещение. Нужно было переждать, пока Мимино убедит публику покинуть курзал. Обычно на это уходило от пяти до десяти минут. Обязательно находился кто-нибудь, кто требовал продолжения банкета, тогда к этому весельчаку подходил наряд милиции и предлагал перенести банкет в их гостеприимное отделение.

И лишь спустя пятнадцать минут на танцпол вынесли несколько столов, которые составили один за другим и накрыли одной большой белой скатертью. Затем Саша Мкртчян занёс большую кастрюлю, из которой выглядывали шампуры с шашлыком из баранины. Вокруг тут же разлетелся запах жареного мяса и острого уксуса. Потом на столе появились фрукты, нарезанные дольками арбузы и дыни, виноград и персики. Несносный Толик привёл на праздник свою новую подругу. Ей оказалась отдыхающая в местном санатории «Рабочий уголок» девушка из Ленинграда, Вера. На вопрос Наташи: «Зачем он сюда свою двадцатилетнюю старушку пригласил?» Брат просто посмеивался, напирая на то, что ты, мол, в этом ничего не понимаешь.

Кроме названной Веры и нового временного гитариста Серёжи, на Дне Рождения присутствовало всё семейство суетливого, но доброго Саши Мкртчяна. Жена, две дочери, двадцати и восемнадцати лет, и десятилетний сын. Наташа долго сомневалась, что надеть на праздник, то ли джипсовую юбку, то ли сами джипсы клёш, то ли единственное элегантно облегающее фигуру чёрное платье. Выбор пал на последний наряд, пару старых цветастых простеньких платьев она не рассматривала. Ирина же, наоборот, надела джипсовую юбку до колен с приталенной синей рубашкой.

– На тебя что ни надень, всё идёт, – сказала своей подруге перед дискотекой Наташа.

– Ладно, – посмеиваясь, отмахивалась Ирина, – с твоей фигурой хоть сейчас в дом моделей! Платье – повседневное, в его оформлении используются ткани двух расцветок.

Ирина изобразила, что все это говорит в микрофон.

– Силуэт мягкий с небольшим прилеганием, – подыграла ей Наташа, – модная деталь – кокетка!

Обе девушки дружно прыснули от смеха.

– В Москве закажем Тоне что-нибудь новенькое, – отсмеявшись, сказала Наташа.

– Правильно, – выдохнула Ирина, – а то совсем надеть нечего.

– Как нечего? – удивился Санька. – У нас же самые моднявые в Алуште концертные костюмы! Мне за штаны уже пять раз тысячу рублей предлагали!

– А сколько тебе нужно заплатить, чтобы ты со своими глупостями не встревал? – вдруг психанула Ирина.

– А я чё? – удивился Зёма. – Я ничё.

За праздничным столом, открыв бутылку шампанского и разлив всем по чуть-чуть, первый тост взялся произнести директор курзала Саша Мкртчян.

– Мы восхищаемся красотой и величием природы! – улыбаясь, начал Мимино. – Так давайте пожелаем нашим именинникам всех благ: озёрной чистоты помыслов, горной мощи здоровья, радужного счастья и вулканической любви! Ура!

– Ура!! – громче всех заорал Санька Земакович. – Маэстро, за тебя!

– Наташа, поздравляю тебя, – тихо шепнула подруге Ирина.

– Мама, я тоже шампанского хочу! – заголосил младший Мкртчян.

– Вот тебе лимонад! – придвинула сыну фужер супруга директора курзала.

– Я хочу шампанского, – заревел сынуля.

– Цыц, я говорю, – цыкнул на сына глава семейства. – А теперь мой большой сюрприз! Девочки помогите мне, – обратился он к дочерям.

Девушки вынесли из подсобки большой моток материи и растянули его на сцене так, чтобы из зала не было видно, что происходит за ним. Весь народ напряжённо замер. А Санька от неожиданности открыл рот. Мимино загадочно прошёлся взад и вперёд перед импровизированным занавесом, хитро улыбнулся, поднял руку вверх и резко бросил её вниз.

– Открывай! – высоким голосом скомандовал старший Мкртчян.

Его дочери опустили полотнище и все ахнули. У микрофона с гитарой в руках стоял Богдан Крутов.

– Едрит ангидрит, – пролепетал Зёма, – Богдаша!

Глава 9

Не знаю, подействовали ли на меня слова главного тренера боксёрской сборной Сергея Щербакова, либо я сам попривык к боли, но бросок ко мне вернулся. Даже процент попаданий подрос. Вот с дриблингом, с рывками проблемы до сих пор сохранялись. Но на минуту-другую я в любом матче мог выйти на замену и забросить парочку дальних выстрелов. Даже Суренович немного повеселел, всё же, с него за результат спросят, а не с меня.

За два дня до Дня Рождения своей любимой девушки и лучшего друга я начал постепенную бомбардировку главного тренера.

– Суренович, на день отпусти, в Алушту слетаю, – канючил я.

– Куда ты слетаешь? – хлопал глазами Спандарян. – Мы в Рим вылетаем не сегодня, завтра, видать, тебе совсем все мозги отбили.

– Есть немного, теперь на всю жизнь останется косоглазие, – соглашался я со всем претензиями тренерского штаба. – Я на пару часов друзей с Днём Рождения поздравлю и обратно.

– Если ты случайно не прилетишь в Рим, – переходил на повышенные тона главный тренер, – то меня из сборной прямиком отправят тренировать команду чукотских оленеводов! А я, между прочим, языка ихнего не знаю.

– Если что пойдёт не так, – качал головой я, – меня самого пошлют играть в команду колымских золотодобытчиков. Ну, так как, отпускаешь?

– Иди ты на х…! – психовал Суренович.

– Значит, таможня дала добро, – догадался я по глазам.

Однако с базы сначала я заехал в нашу измайловскую загородную хибару, проведать Прохора, ну, и заодно кота Ваську. Картина, представшая передо мной, была далека от радужной. Нет, с котом было все окей, тем более, я сразу с порога открыл для него чудный кошачий деликатес под названием «Килька в томате». Но в помещении я сразу почувствовал запах алкогольного перегара. Прохора я застал сидящим в единственной большой комнате за столом с ножом в руках.

– Здоров, Богдаша! – улыбнулся ветеран войны. – Ложки и тарелки для соседей вырезаю, надо же на что-то жить, – сказал он, показав мне свои изделия.

Я подошёл и тепло поприветствовал человека с золотыми руками.

– Здравствуй, Прохор, а что это за аромат такой «неизвестный» в комнате делает? – улыбнулся я. – Новый мужской дезодорант?

– А, это, – улыбнулся ветеран. – Это гость один вас тут третий день дожидается. – Прохор махнул в сторону, где располагались наши двухъярусные кровати. – А мне чего, мне одному скучно, пускай живёт, коль человек хороший.

Я отдёрнул занавеску и увидел, как на моей нижней кровати сном праведника спит Владимир Семёнович Высоцкий. На соседнем койко-месте лежала его гитара, из-под которой выглядывал ворох полностью исписанных почеркушками бумажных листов. На полу, в самом углу, стояло три пустых бутылки «Столичной водки».

– Володя говорит, что так лучше пишется, – с виноватым видом ответил вместо барда Прохор.

– Значит, ложки для соседей вырезаешь, – я задёрнул занавеску обратно и вернулся к столу. – Ну, Вадька, я с тобой поговорю!

Я легонько стукнул кулаком по столу. Укатили, значит, мои красавцы на юга, а Прохору и Ваське ни копейки денег не оставили, ладно не оставили, когда у самих не было, а выслать потом через почту, не судьба?

– Вот триста рублей, – я выложил все свои деньги, кроме заначки на билеты на самолёт туда и обратно. – Через пару дней получишь ещё перевод на почту до востребования, – сказал я Прохору. А Высоцкому передай…

– Что мне нужно передать? – появился из-за занавески сам бард. – Богдаша! – раскатистым хриплым голосом зарычал он. – Дай я тебя обниму!

Владимир Семёнович помял меня как следует. В это время Прохор принёс чайник с кипятком из кухни. У меня ещё оставалось, полчаса свободного времени, и я присел за стол, на котором недоделанные деревянные ложки и тарелки мы сдвинули в сторону.

– К чаю ничего нет, – грустно сказал ветеран войны.

– Будет, – я положил свою ладонь на крепкую мозолистую руку Прохора. – Всё будет. Рассказывай, какими судьбами? – обратился я к Высоцкому.

– Плохо всё, Богдаша, – поэт сделал глоток горького крепкого грузинского чая, – песни не пишутся. В театре Пушкина ролей нормальных не дают. Изуля уехала в Ростов-на-Дону. Я – как в заколдованном круге. Куда ни сунься – везде тупик.

Я тоже сделал пару глотков чая. «Чем же я могу помочь Высоцкому? Театра на Таганке ещё нет. Денег ему дать, так пропьёт. Да и не приносят удачи деньги, которые ты сам не заработал. Может быть, сделать так?» – подумал я.

– Есть одна идея, – сказал я будущей звезде сцены. – Будет тебе пьеса, будет тебе роль, будет и какао с чаем.

– Чё? – не понял меня Высоцкий.

– Сейчас главное – в Риме победить, – я встал, пожал руки Высоцкому и Прохору, – после Олимпиады всё решим.

– А если проиграете? – уже веселее спросил бард.

– Тогда можете смело считать меня коммунистом, – усмехнулся я. – Как говорили перед смертельной атакой на фронте.

– Никто так не говорил, – сурово прорычал Прохор.

– А как? – спросили мы хором вместе с Высоцким.

– Отче наш спаси и сохрани, – ветеран войны отвернулся и посмотрел в окно.

Я выскочил на крыльцо дома, ещё раз помурысил кота Ваську, и мысленно попросил у пушистого обжоры, чтобы он тоже помолился своим кошачьим Богам за меня. Когда я уже подошёл к калитке, на крыльцо вылетел Высоцкий.

– Богдаша! – крикнул он. – Подкинь мне строчку для новой песни.

– Рвусь из сил, – я задумался на мгновенье, – и из всех сухожилий. Но сегодня опять как вчера. Обложили меня, обложили, гонят весело на номера!

– Это же охота на волков! – догадался Владимир Семёнович.

Из аэропорта я позвонил в Алушту Саше Мкртчяну, чтобы он собрал ребят после дискотеки в курзале, и пообещал устроить им сюрприз. Уже в самолёте я лихорадочно соображал, что же мне такое особенное подарить Наташе и Толику? Денег нет. А чтобы купить что-нибудь нужное, всем известно, что нужно сначала продать что-нибудь ненужное. А чтобы купить это ненужное – денег нет. Я посмотрел на облачное покрывало, которое растелилось за стеклом круглого иллюминатора. И мне сама собой пришла на ум известная в конце семидесятых композиция группы «Smoki» «What Can I Do». Что я могу, что я могу сделать?

– Что я могу? Что я могу? – я пропел про себя. – Я попал в заколдованный круг, почему всё не так вокруг? Что я могу?…

Припев на два с минусом, будущие строители коммунизма распнут за такое упадничество быстрее чем иудеи Христа. А может, попробовать так?!

Но верю я-а-а!

Верю я-а-а!

Словно феникс, огнём дыша,

Возродится моя душа!

– я вновь припев пропел, тихо бурча себе под нос.

«Это конечно не вместо сердца пламенный мотор, но так будет гораздо веселее», - решил я и углубился в скучное сочинение песенного текста на заданную музыку.

***

Наташа, когда Богдан появился на сцене, готова была просто подскочить от нахлынувших на неё чувств, но сдержалась. Ибо нечего, сколько можно надо мной издеваться, решила она, за всё время всего две телеграммы!

– Уважаемые мои именинники, – сказал Крутов со сцены, – проездом из Москвы в Рим, со специальным подарком для вас, выступает… В общем ария московского гостя.

– Богдан почти все песни написал для ВИА, – шепнул Толик своей новой подружке Вере.

– Даже не верится, какие вы все молоденькие, – пролепетала девушка.

Богдан ударил по струнам и сыграл небольшой проигрыш для вступления.

Высоко в облаках пролетает мечта,

На осколки разбив, замок снов из дождя,

– на очень запоминающуюся и красивую мелодию пропел чуть-чуть хрипловатым голосом первые слова Крутов:

Разметав на обрывки из радуги мост,

Пролетает мечта, как проходит любовь.

«Странно, – подумала Наташа, – слово любовь вроде ни с чем не рифмуется, а звучит гармонично».

Но верю я-а-а!

Верю я-а-а!

Словно феникс огнём дыша,

Возродится моя душа!

Богдан, по всей видимости, начал исполнять куплет.

Но верю я…

Первым из-за стола выскочил Толик, в три широких шага он запрыгнул на сцену и взял свою гитару. За Маэстро следующим рванул к ударной установке Санька. Третьим понуро поплелся за друзьями Вадька, не любил он играть с листа, импровизировать. Второй куплет Крутов запел, уже под импровизированное соло второй гитары и легкую сбивку на хай-хэте и рабочем барабане:

В заколдованном круге бегут мои дни,

Вечера так унылы, беспокойны так сны.

Серый дождь нудно шепчет – тебе не уйти,

Заколдованный круг закрывает мечты.

Но верю я-а-а!

Верю я-а-а!…

К припеву уже на акустической басухе подключился Вадька. Вся песня, конечно, ещё выглядела сыро, но новый хит будет что надо, – подумала Наташа, – тем более, если я исполню припев более высоким голосом. Временный ритм-гитарист Серёжа Башминов, пока ребята музицировали со сцены, посмотрел на Ирину, на то, каким огнём блестят её глаза, и понял, что ему здесь ничего не светит. В конце песни Санька выдал неуместное барабанное соло.

– Песня зашибачая! – громко выкрикнул Земакович.

***

– С днём рождения! – крикнул я, после того как Зёма перестал изгаляться над ударником.

Я спустился со сцены, и только сейчас Наташа с визгом кинулась мне на шею. Где-то минуту мы целовались. Первым не выдержал целовальной паузы Саша Мкртчян.

– Давайте все за стол! – он подлил по чуть-чуть шампанского в бокал каждому, кроме своего единственного наследника. – Кто идёт по прямой дороге, не устанет! Так давайте выпьем за то, чтобы наши именинники находили всегда правильный путь!

Хорошо, что обжорная болезнь у меня прошла, на банкете я ел не больше и не меньше остальных. Вадьке я дал наказ переслать денег Прохору в Москву. А Наташа меня весь вечер пытала, кто с кем у нас на базе подрался?

– Посмотри мне в глаза и честно ответь, – в третий раз потребовала моя подозрительная подруга, – ты точно там ни с кем не дрался? Точно с тобой всё хорошо? Ну, смотри у меня!

Из-за праздничного стола мы с моей ненаглядной ускользнули раньше всех. Так как хотелось побыть наедине, ведь уже в четыре утра мне нужно было как-то добраться до Симферополя, чтобы первым же самолётом вылететь в Москву.

Только блёклый лунный свет проникал за неплотно задёрнутые шторы и струился по нашим потным обнажённым телам. Кровать скрипела так безжалостно громко, что я не выдержал и перенёс матрас с пастельным бельём прямо на пол. А дальше были только объятья, поцелуи и аритмичные, то очень быстрые, то совсем медленные шлепки наших тел друг о друга.

– Скажи честно, – глубоко дыша, в короткий миг передышки, спросила меня Наташа, – тебе очень нужно ехать в Рим на Олимпиаду?

– Очень, – я, тоже набираясь сил, откинулся на спину. – Для всех нас очень нужно победить. Сразу одним махом решим множество проблем.

– Ну, тогда, хватит отдыхать, – хохотнула она и залезла на меня сверху, – перед соревнованиями лишних тренировок не бывает.

И мы вновь слились в долгом поцелуе, который мне продолжал ещё долго сниться в самолёте рейсом Симферополь-Москва.

Глава 10

25 августа 1960 года открытие семнадцатых Олимпийских игр, я, как и все другие члены сборной встречали в подтрибунном помещении Олимпийского стадиона в Риме. Ждали специальной отмашки, когда нашей колонне наступит момент пройти круг почёта по стадиону.

Прилетели же мы в вечный город за неделю до стартов. Кстати, в день вылета в команде появилось ещё двое новых членов. Это – спортивный врач Олег Маркович Белаковский, который работал больше с футболистами и хоккеистами армейских команд. Но, так как футболисты пролетели мимо Олимпиады, Олег Маркович, по совету маршала Гречко, временно, на полторы декады влился в наш дружный коллектив. И второй – товарищ Шлёпов, кандидат наук по штыковому бою. Зачем нам, баскетболистам, штыковик догадывались все, но вслух никто старался этого не произносить. Сразу же по прилете в Рим, в автобусе Шлёпов стал давать подробные инструкции нашего поведения вне спортивных площадок.

– Во избежание политических провокаций, – сильно гнусавил он, – в город выходить только группами по двое или по трое человек. Избегать посещения районов, где бывают женщины с низкой социальной ответственностью.

– Ви сразу адреса скажите, куда не ходить! – заволновался Гурам Минашвили, под дружный хохот всей команды.

– Зачем тебе, Гурам, адреса? – влез я. – Ведь руссо туристо облико морале, ферштейн?! – гаркнул я на весь автобус.

Народ дружно грохнул от смеха, хотя надо признать эта фраза ни на одном иностранном языке не имела и не имеет логического смысла. Но русскому человеку в таких случаях перевод не требуется.

– А с тебя, Крутов, я вообще глаз не спущу, – чистосердечно признался кандидат наук.

– И в туалете будете, выходящие из меня лишние килокалории подсчитывать? – спросил я, пряча ладонями свое раскрасневшееся от смеха лицо.

На что штыковед обиженно уставился в окно автобуса и больше никаких правил приличия не зачитывал. А за окном мелькали кривые улочки старинного города. Что творилось на дорогах, умом не понять. Автомобилисты и мотоциклисты не соблюдали ни правостороннего, ни левостороннего движения. Каждый ехал сам своим путём, а кто громче бибикал, тот и был на дороге главным.

Расселили нас хорошо. Всех мужиков в одно длинное четырехэтажное здание по улице с говорящим названием Уньоне Совьетика. А прямо за углом в двух шагах расположился «Палаццетто делло Спорт», точнее, этот баскетбольный свеженький дворец выглядывал из земли словно панцирь гигантской черепахи. «Вот в этой черепашке и предстоит мне с командой побиться за свое будущее», – думал я, рассматривая, в целом, интересное архитектурное строение.

– Зачем девушек увезли, да? – высказывал своё возмущение Гурам кандидату наук по штыковому бою. – Здесь всэм места хватит!

– Все девушки будут жить по ту сторону эстакады, в отдельном огороженном районе, – отмахивался от надоевшего грузина товарищ Шлёпов.

– Нужно срочно подавать протест, – шепнул я Гураму. – Это – дискредитация по половому признаку.

– Товарищ Шлопов, это дискрыдитация! – крикнул Минашвили вслед убегающему штыковеду.

Кстати, двухполосная дорога на бетонных опорах, которая называлась проспектом ди Франча, делила всю Олимпийскую деревню примерно на две части. А рядом, если перейти Олимпийский бульвар, расселились в двух пятиэтажках наши прямые конкуренты – американцы. Что характерно, две открытые асфальтированные баскетбольные площадки архитекторы расположили точнёхонько под окнами звёздно-полосатых.

– Парни! – обратился к нам Спандарян. – Вы давайте, заселяйтесь, а я пройдусь по территории, поищу площадку для тренировок в другом месте.

– Богданыч, – толкнул меня в спину Корней, – пойдём кофе настоящего, бразильского попьём.

– Какой кофе, Юра, – я вывернул пустые карманы своих концертных штанов, – когда в карманах ветер гуляет?

– Да ты чё, тут как при коммунизме – всё бесплатно, – заулыбался Корнеев. – Точнее, кофе бесплатный, а за остальное платить придётся. Но мы не гордые, нам и одного кофе хватит.

Даже меня заинтересовало, что за кофе наливают бесплатно. Оказалось, на Олимпийском бульваре, прямо с торца нашего корпуса, на нулевом этаже, в застеклённой кафешке веселый чернокожий парень действительно варил и разливал душистый ароматный «Нестле». Мы выстояли очередь из пяти человек, и присели с маленькими кружечками на банкетку в стороне от шумных посетителей. Смакуя подзабытый напиток из той своей жизни, я даже на секунду прикрыл глаза. Пока же в СССР хороший кофе был очень большим дефицитом.

– Смотри – Кассиус Клей, только молоденький, – я кивнул в сторону афроамериканского атлета.

– Что, я негров, что ли, не видел? – удивился Корней.

– Если ему сейчас челюсть сломать, то одной золотой медалью в боксе у нас будет больше, – шепнул я Юре Корнееву.

– Здесь, что ли? – заговорщицки огляделся Корней. – При всех?

– Да я пошутил, – улыбнулся я. – Пойдём, а то Суренович нас уже обыскался.

– Не, ну если надо, – завёлся вдруг мой партнёр по сборной.

– Хэлло, – улыбнулся нам Кассиус Клей.

– Салют, – бросил я.

– И тебе не хворать, – ответил Корнеев американскому боксёру.

Скоро этот улыбчивый стройный полутяж станет боксёром номер один в мире, потяжелеет, заматереет, вступит в какую-то исламскую организацию и поменяет имя на Мухаммед Али. Придёт время, и весь мир с этой самой «мирной» религией ещё хлебнёт лиха. Кому-то из сильных мира сего будет очень выгодно вкладывать в ислам огромные деньжищи.

В Олимпийской деревне, между тем, царила атмосфера самого настоящего карнавала. Туда и сюда сновали спортсмены в чалмах, сомбреро, африканские атлеты расхаживали в одних цветастых накидках, благо температура в Риме, под тридцать пять градусов тепла в тени, позволяла подобный национальный колорит. Очень часто попадались и японские группы туристов, обвешанные фотоаппаратами. Они, как прилежные студенты, все фотографировали и записывали, готовились через четыре года принять в Токио такие же международные игры.

– На казахов наших похожи, – высказался Корней, с которым мы заселились в одну комнату на третьем этаже.

– Аха, – поддакнул я, – только чисто выбритые и все в деловых костюмах.

Наши же советские парни и девчонки больше предпочитали до открытия передвигаться по деревне в синих спортивных олимпийках с большими буквами «СССР» на груди. Парадный костюм из красных джипсов клёш и такой же по цвету джипсовой курточки мы, не сговариваясь, приберегли до 25 августа.

И вот назначенный день пришёл. Первой «уронила челюсть» от нашего прикида американская делегация, когда мы столкнулись с ней на Олимпийском бульваре. Именно туда подгоняли автобусы, чтобы постепенно перевезти всех спортсменов к Олимпийскому стадиону.

– Ват из ит? – слышалось от одетых в стандартные белые брюки и темно-синие пиджаки американцев.

Я не слышал, что отвечали другие спортсмены, но Гурам, активно жестикулируя, объяснял:

– У нас в Тбилиси всэ так одеваются, – посмеивался он. – И мама моя, и папа мой.

– Дэди из гуд, – похохатывая, давал американцам вольный перевод на английский Юрий Власов.

– Что ты им сказал? – переспрашивал Минашвили у нашего сильнейшего штангиста.

– Сказал, что папа у тебя очень заботливый, – гоготал Власов.

Девчонки из гимнастической команды, для которых тоже пошили джипсы клёш и приталенные джипсовые жакеты, подбежали ко мне и стали крутиться в разные стороны.

– Богданчик, – громче всех смеялась Лариса Латынина, – это тебя нам благодарить за такие наряды?

– Можете благодарственное письмо направить Никите Сергеевичу, – смеялся и я.

– Ну, как тебе? – крутанулась вокруг своей оси одесситка Маргарита Николаева.

– Попка – во! – Я показал большой палец.

– Фу, пошляк! – Похохатывая, крикнула Латынина, и все гимнастки побежали дальше, за более компетентным мнением.

В принципе, до стадиона «Олимпико ди Рома» можно было за пятнадцать минут спокойно дойти пешком. А на автобусах, объезжая все пробки по кривым улочкам, дорога заняла почти полчаса. И хоть впереди нашей колонны ехал полицейский на мотоцикле, никого на дороге этот факт не беспокоил.

В подтрибунном помещении нам пришлось ждать чуть ли не дольше всех. Боря Никоноров из автобуса вытащил акустическую гитару и приволок её мне.

– Сыграй нашу, – улыбнулся боксёр легковес.

– Какую из двадцати? – удивился я, так как за пять вечеров успел перепеть весь репертуар «Синих гитар», плюс три песни Высоцкого, плюс «как здорово, что все мы здесь сегодня собрались».

Так уж получилось, что с боксёрами мы не только поселились в соседних номерах, но и выступать нам выпало в одном и том же зале в «Палаццетто делло Спорт». Лично мне он напоминал большую черепаху, а девчонки из сборной по гимнастике настаивали, что это – огромный зонтик, из которого торчат спицы. Поэтому после сытных ужинов большинство сборников – баскетболистов и боксёров – кучковалось вместе. Мы вольготно рассаживались на зелёном газоне Олимпийского бульвара – именно на нём располагалось множество столовых и ресторанов, под которые были отведены все нулевые этажи в зданиях. Также часто к нам присоединялись и гимнастки сборной СССР. И на второй день как-то Боря Никоноров притащил гитару.

– У местных обменял на футболку и значки, – смеялся боксёр. – Играй, Богданыч, – сунул он инструмент мне.

– А что будешь с гитарой делать после игр? – спросил предпринимателя Корней.

– Потом, – задумался Боря на мгновение, – потом мы все на ней распишемся и продадим обратно итальянцам.

Так вечерами на час другой мы ежедневно начали устраивать небольшие концерты прямо посреди Олимпийской деревни. На звуки гитары и русских песен к нам иногда подсаживались коллеги из Югославии, Болгарии и Чехословакии, неплохо понимавшие русскую речь. Кстати, пару раз заглядывали ребята из объединённой команды Германии, из восточной её части, из ГДР. В последний перед открытием Олимпиады вечер Латынина привела на огонёк гимнасток из сборной США.

– Специально для гостей из солнечных и соединённых штатов Америки! – провёл я по струнам.

Юр май хат, юр май соул,

– запел я первый хит группы «Modern Talking», под который я отплясывал на школьных дискотеках в той своей жизни,

Ай кип ит шайнин евриуэр ай гоу,

Юр май хат, юр май соул

Айл би хоулдин ю фэревэ,

Стей уиз ю тугезэ.

Юр май хат…

– Знай наших! – крикнул мне в ухо Корней, когда все дружно хлопали под весёлый и мелодичный припев немецкой евродиско-группы.

Пока я наигрывал куплет, слов которого не знал, поэтому заменял их на простое на-на, к нам присоединились высоченные чернокожие ребята и стали пританцовывать. Затем припев горланили уже всей толпой. Вдруг Борю Никонорова пригласила на танец миниатюрная американская гимнастка, светловолосенькая вся в веснушках девушка.

Ты мой хлеб, моя соль,

Моя ты радость и моя ты боль! - орал уже на русский манер я песню.

Поэтому перед выходом на Римский Олимпийский стадион я и спрашивал, какую из наших песен исполнить?

– Давай героев спорта, – к нам подошёл человек гора, Юрий Власов с флагом СССР.

– Будет небесам жарко! – ударил я по струнам. – Сложат о героях песни…

И тут нашей делегации подали сигнал, что наша колонна должна выдвигаться.

– А давайте пройдём с песней! – предложила Латынина.

– Пусть все слышат наш Советский союз! – поддержал гимнастку Власов.

Так мы и вывалились на беговую дорожку Олимпийского стадиона. Юра Власов на вытянутой одной руке нёс красное полотнище, за ним – неофициальные руководители Советской делегации во главе с Николаем Романовым, председателем комитета по физической культуре. После чиновников шли наши самые красивые в мире девушки, ну, а дальше – мы, мужики.

Мы верим твёрдо в героев спорта!

– дружно пела вся наша делегация:

Нам победа, как воздух нужна.

Мы хотим всем рекордам

Наши звонкие дать имена!

Да, смотреть церемонию открытия Олимпиады по телику и участвовать в ней – две большие разницы. В одном случае видно всё, в другом ничего. Хорошо Круминьшу, его куда ни поставь, для него всё как на ладони. Саше Петрову с его двумя метрами восемью сантиметрами тоже нормально должно быть. А я вижу только флаги на флагштоках. Ещё слышу какой-то бубнёж с импровизированной кафедры, что установили на поле. Лекцию, что ли, кому-то вдруг захотелось прочитать?

– Богданыч, – пробрался ко мне Боя Никоноров, – как тебе Дорис?

– Американка? – пожал я плечами. – Жениться, что ли, на ней собрался?

– Почему бы и нет? – обиделся боксёр. – У неё папа – миллионер.

– В КГБ тебе такого папу миллионера покажут, мало не покажется, – я потрогал свою челюсть. – И вообще, Боря, не о том думаешь. Золото Олимпиады возьмёшь, тогда и с Дорис можно будет что-нибудь придумать.

Наконец, хор начал исполнять олимпийский гимн, и кто-то стал поднимать олимпийский флаг. Боря махнул на меня рукой и стал протискиваться к другому краю колонны. Вдруг раздались три артиллерийских залпа. Откуда-то со стороны трибун вылетело большое число перепуганных голубей и зазвонили колокола во множественных церквях Рима. «Шоу на три с минусом», – подумал я, когда в сторону чаши для олимпийского огня побежал парень в белой футболке. Я уже, было решил, что с этого солнцепёка нам можно разбежаться по своим номерам, но горько ошибся. Дискобол Адольф Консолини, по просьбе организаторов, несколько минут давал клятву по-рыцарски состязаться во славу спорта. Вот чего я больше всего не люблю, так это официально узаконенного лицемерия. Ведь как только раздастся судейский свисток, каждый будет думать, как обхитрить своего оппонента.

Глава 11

После открытия семнадцатых Олимпийских игр, я предложил Суреновичу до гостиницы пробежаться пешком, ведь это будет гораздо быстрее, чем колесить по старым и кривым улочкам. Тренер и ребята охотно согласились.

– Как ты, готов завтра на первую игру выйти против Мексики? – спросил меня Степан Спандарян, когда мы переходили Тибр по мосту имени герцога Аостского.

– Сегодня утром уже всё нормально, – махнул я рукой. – И ускоряюсь хорошо, и направление меняю резко. Может быть, не на сто процентов от лучшей формы, но на семьдесят точно.

– Ну, и добро, – обрадовался Суренович, – как гора с плеч упала.

После обеда главный тренер собрал всех в своей комнате. Мы, конечно, набились в ней как сельди в бочке, но лучше в тесноте, чем в обиде. Спандарян вытащил маленькое баскетбольное поле из железа и расставил на него десять магнитиков. Пять красных, то есть нас, и пять синих, то есть их.

– Напоминаю для особо одарённых, – начал он, – завтра в десять утра встречаемся с Мексикой. Не мне вам рассказывать об этой команде, ребята взрывные, резкие, любят проводить быстрые контратаки. Предлагаю устроить им игру на встречных курсах. С самого начала возьмём высокий темп, измотаем их в первой половине, во второй дожмём. Стартовая пятёрка: центровой – Петров, разыгрывающий – Минашвили, атакующие защитники – Муйжниекс и Семёнов, тяжёлый форвард – Корнеев. Вопросы есть?

– У меня есть вопросы, – я поднял руку.

Суренович пару раз выразительно кашлянул, и кивнул головой.

– Тут в Риме жарища стоит нереальная, – сказал я, – зачем нам с мексиканцами играть в догонялки? Допустим, укатаем мы их завтра под орех…

– Что значит, допустим? – рыкнул второй тренер Евгений Алексеев.

– Укатаем мы их завтра, – согласился я. – Послезавтра – игра с бразильцами. Им по такой жаре играть привычно. А вот нам может сил на них и не хватить.

– Есть более существенные вопросы? – резко махнул рукой Суренович, давая понять, чтобы я не нёс ерунды.

Других вопросов у команды не возникло. И тут зазвонил телефон. Суренович взял трубку, кого-то выслушал и сказал.

– Крутов, дуй, давай, в пресс-центр, – печально улыбнулся главный тренер. – Да причешись немного. Что отвечать-то знаешь?

– Ну, ёпта, – удивился я, – любой советский гражданин, находящийся за рубежом должен разъяснять миролюбивую внешнюю политику Советского государства, достижения советского народа в развитии экономики, науки, культуры и других областях коммунистического строительства!

– Э-э, – вмешался Гурам, – и в баскетболе тоже, да?

«Бог мой, – думал я, спускаясь на нулевой этаж нашего корпуса, – ведь кто-то же такую ахинею придумал, как советская инструкция перед поездкой за рубеж». Как там, у Высоцкого в песне: «Будут с водкою дебаты, отвечай: “Нет, ребяты-демократы, – только чай!” От подарков их сурово отвернись, мол, у самих добра такого завались».

***

Временный пресс-центр Олимпийских игр разместили в помещениях Института Физического воспитания, который во время войны назывался форум Муссолини. На входе в главное здание стояли фигуры атлетов, а над самим входом, на стене, красовалась олимпийская символика из пяти переплетённых колец. В холле пресс-центра терпеливо ожидал руководителя Советского спорта Николая Романова комментатор Николай Николаевич Озеров. Он работал уже на третьей своей летней Олимпиаде. Жара, которая опустилась на Рим, не давала нормально ни спать и ни дышать. Николай старался как можно больше пить минералки и держаться по возможности в тенёчке. К сожалению, в его любимом виде спорта – футболе, сборная СССР представлена не была, так как уступила в отборочной группе сборной Болгарии.

– Вот что значит, разделили сборную на две части, – сказал неожиданно для себя вслух Озеров.

– Что ты, Коля, говоришь? – к спортивному комментатору вышел министр спорта Николай Романов, он был одет в красные джипсы клёш и белую деловую рубашку.

– Да я говорю жаль, что футболисты не попали на турнир, – Озеров прошёлся по просторному холлу международного пресс-центра и пожал руку своему тезке.

– Зато выиграли в Париже первый розыгрыш кубка Европы, – улыбнулся Романов.

– Как же, как же, – Николай Озеров оглянулся на пробегающих мимо итальянских девушек, которые работали в пресс-центре гидами и переводчиками. – Гол забил Виктор Понедельник!

– Коля, сейчас состоится пресс-конференция с одним нашим спортсменом, – глава советского спорта взял комментатора под локоток и отвел в сторону от снующих мимо журналистов. – Если что пойдёт не так, подстрахуй, возьми паузу, как во МХАТе.

– Всё будет хорошо, я просто уверен, – улыбнулся Озеров, разглядывая красные джипсы. – Забавные у тебя штаны. Могут ведь делать, когда захотят.

– Ничего не говори, – махнул рукой Романов, – уже три раза богатые итальянцы мне предлагали за них сто тысяч лир. А вот и наш баскетболист.

Николай Озеров посмотрел прищуренным взглядом на молодого парня, появившегося из изнуряющей римской жары в прохладном холле бывшего форума Муссолини. «Глаза хитрые, держится нагло, такому палец в рот не клади», – решил про себя комментатор.

В просторной комнате для пресс-конференций было необычайно многолюдно. С одной стороны, за длинным столом сидели представители Советской делегации, руководитель советского спорта Николай Романов, спортивный комментатор Николай Озеров и игрок сборной по баскетболу Богдан Крутов. По другую сторону «баррикад» – представители крупнейших газет мира и Европы, французской «L’Equipe», шведской «Idrottsbladet», американских «The New York Times» и «The Washington Post» и других печатных изданий.

***

– Загородный отель, где жила сборная охраняли бойцы внутренних войск, – после вступительных слов моих старших коллег, начал отвечать я на самый злободневный вопрос. – Сейчас ведь тоже Олимпийскую деревню охраняет несколько тысяч полицейских. Как вы считаете, это как-то ущемляет права спортсменов?

– Да, но полицейские не открываю огонь по вам здесь и сейчас, как это было в Москве, – не отставала от меня представительница американской прессы, хорошо говорящая по-русски.

– Во-первых, стреляли в воздух, а во-вторых, никакого конфликта не было, – широко улыбнулся я.

Краем глаза я заметил, что лоб Николая Романова покрылся большой испариной, несмотря на работающий вентилятор, и несколько холодных бутылок минералки на столе.

– Вечером, наши бравые бойцы, – продолжил я, – обходили территорию отеля и увидели, как я бросаю по кольцу. Слово за слово, и я один против троих служивых ребят сыграл товарищеский баскетбольный матч. А баскетбол – это вам не покер, это игра контактная. Я кого-то двинул локтём, меня кто-то толкнул в запале. Отсюда и образовались синяки. Потом, как победитель товарищеского матча, я выстрелил пару раз в воздух. Согласен, это было по мальчишески безрассудно.

– Разве похож, наш баскетболист на человека, которого убили?! – не выдержал Романов.

– Где гарантия того, что вы не привезли сюда двойника? – спросил через переводчика, дедушка интеллигентного вида.

– Возьмите эту мусорную корзину и отнесите в самый дальний угол комнаты, – я встал из-за стола и взял в руки маленькую пластиковую бутылку воды.

Дедушка под весёлые улыбки потащил мусорную корзину в угол. Расстояние между нами составило примерно метров восемь.

– Поднимете её над головой вверх! – крикнул я. – Лифт ит ап!

Газетчик бодро поставил корзину себе на голову. Я поудобней ухватил правой рукой бутылку, представил, что это такой неправильной формы мяч и метнул её в сторону мусорной корзины. Несколько итальянских девчонок, работавших в пресс-центре, дружно взвизгнули. А бутылка из полиэтилена высокой плотности громко бухнула в боковую стенку тары для мусора и упала на дно. В кабинете для пресс-конференций раздались смешки и жидкие аплодисменты.

– Как видите, – встал со своего места Николай Озеров, – советские спортсмены всегда играют честно!

– А где гарантия, что это – тот самый спортсмен? – впилась мёртвой хваткой в ускользающую сенсацию женщина, которая хорошо знала русский.

– Чёртова эмигрантка, – буркнул себе под нос Романов.

– Я гарантирую, – встал молодой человек с фотоаппаратом, который сидел у входа. – Чехословацкая газета «Руде право». Я самолично снимал репортаж с товарищеских матчей в Праге. Этот парень, – он показал на меня, – принёс очень много неприятностей нашей команде.

– Давайте на этой весёлой ноте и закончим пресс-конференцию, – обратился ко всем Николай Романов.

– Щит! – вскрикнул интеллигентного вида дедушка, когда из корзины для мусора на него полилась минеральная вода.

Когда мы вышли из зала для конференций, я робко поинтересовался у Николая Озерова:

– А баскетбольные матчи вы комментировать будете? – мы опять остановились в прохладном холле.

– Это как решит наше спортивное начальство, – Озеров выразительно посмотрел на Романова.

– Будет-будет, – буркнул председатель комитета по физической культуре.

– Тогда при случае передайте от меня привет всем моим друзьям и моей девушке Наташе, – я пожал руку великому комментатору и побежал в наш корпус.

Глава 12

Хотелось ещё перед отбоем побросать мяч в корзину, все же, я никогда не играл на Олимпийских играх. На первенство области играл, за институт бился, но Олимпиада, такое событие, которое может быть лишь раз в жизни. Благо римская жара немного угомонилась к вечеру. За баскетбольным мячом я заскочил в свою комнату.

– Ну, как прошло? – спросил Корней, лежащий с книжкой в руках поверх одеяла.

– Наши победили, – ответил я, и вытащил из-под кровати мяч. – По сто бросков перед сном сделаем?

– Сильному тренировка не нужна, – улыбнулся Юра Корнеев.

Темень опустилась на Рим практически мгновенно, как у нас в Крыму. Однако в Олимпийской деревне искусственного освещения было вдоволь, гораздо больше чем в Алуште. Поэтому я решил не бегать на берег Тибра, где мы подальше от чужих глаз проводили тренировки, а просто постучать здесь, под окнами сборной США. По дороге на баскетбольную площадку мне встретился грустный Боря Никоноров.

– Кого хороним, Никонор? – я толкнул его в плечо.

– Жеребьёвка дерьмо, – плюнул он от отчаянья на газон, – завтра первый бой и сразу же против американца.

– Дашь ему как следует, чего переживать? – не понял я его огорчения. – У них же сюда одни любители приехали.

– Да, – махнул рукой легковес, – газет наших начитался? Если хочешь знать, на Олимпиадах мы еще ни разу в очных встречах не побеждали американских бойцов.

– Значит, ты будешь первым! – я махнул головой в сторону баскетбольной площадки. – Пойдем, научу тебя правильно мяч бросать. Помогает психологически расслабиться.

Настреляли мы с Борей, с дальней дистанции, по кольцу с точностью в пятьдесят процентов. Я всё попал, а он всё промазал.

– Давай буду тебе мячи подавать, – уже чуть веселее сказал он, когда я пошёл бросать на второй круг с периметра примерно в семь-восемь метров.

Я просто наслаждался моментом, залетало практически всё, даже самому не верилось, что еще пару недель назад мог Богу душу отдать. Правильно мне сказал Щербаков, тренер боксёрской команды: «Если там, на небе, за тебя похлопотали, то нефиг здесь, на земле, нюни распускать». После очередного попадания я подошёл к Боре Никонорову.

– Видел, как ты боксируешь, – сказал я. – А ты не можешь работать чуть хитрее?

– Не понял? – опешил он.

– Ну, вот смотри, ты же ростом маленький, метр с кепкой, то есть, – шестьдесят, – я опустил мяч на землю и встал в боксёрскую стойку. – И все ждут от тебя, что ты сам полезешь на короткую дистанцию, чтобы тебя на отходах за счёт длинных рук мутузить.

– А ты что предлагаешь? – усмехнулся Никонор.

– Ты кинь пару джебов левой по корпусу и сам отходи, – я показал, как это может выглядеть на практике. – Раз – шаг назад, два, три, а на четвертом шаге резко взрывайся, выходи на ближнюю дистанцию и пять шесть быстрых ударов накидывай. Причём только в последний вкладывайся. И опять отходи. И снова на четвертом шаге взрыв.

– Предлагаешь мне, – Боря тоже встал в стойку против меня и начал качать корпусом, обманывая меня, – поломать привычную для всех картину боя?

– Да, всё сломать, заставь своего соперника на ринге задуматься, – я кинул пару джебов левой рукой в Борю, – а сам в это время набирай очки.

– Ладно, посмотрим, – Никонор взял в руки баскетбольный мяч и швырнул его, пренебрегая стандартной техникой, с семи метров в сторону кольца.

И о чудо! Случилось первое попадание за сегодня от боксёра легковеса.

***

Утром 26 августа я впервые окунулся в ревущую чашу «Палаццетто делло Спорт». Навскидку шестнадцать, а может и больше, тысяч человек, как обезумившие поддерживали всех спортсменов подряд. Мы для них гладиаторы современности, которые на потеху будут биться, толкаться, и жонглировать мячами. На разминке, тренируя дриблинг, мне очень понравился отскок мяча от паркета, который, как рыжего цвета ламинат покрывал всю площадку. А разрезали его четкие широкие и белые, геометрически выверенные линии разметки. Я сделал несколько раз перевод мяча под ногами, потом быстро ускорился и высоко взмыв в воздух от стеклянного щита направил снаряд в корзину. И тут же за моей спиной на кольцо ринулись партнёры по сборной Вальдманис, Зубков, Минашвили, Корнеев. Потом я ещё пару раз становился в очередь, желающих исполнить проход к кольцу. И, так же как и все, выполнил этот самый простой прием в баскетболе. Затем я отошёл на семь метров от баскетбольного щита и сделал дальний выстрел. К сожалению, от непривычки, первый мяч улетел в «молоко». Зато после этого я трижды пробил точно, меняя углы обстрела баскетбольной корзины. Наконец, главный судья дал свисток к началу игры.

На площадку вышла стартовая пятёрка Петров, Минашвили, Корнеев, Семёнов и Муйжниекс. Кстати, Валдиса главный тренер Суренович назначил капитаном команды. Я же хорошо устроился с краю, на скамейке запасных. И вот стартовый спорный мяч взлетает вверх. Саша Петров как пружина вылетел следом и откинул его на нашего латышского капитана. Муйжниекс отпасовал на Корнеева, тот – на Минашвили. Гурам тут же устремился в проход, но в последний момент скинул мяч в край на Мишу Семёнова. Бросок. Есть первые два очка нашей сборной на Олимпийском турнире! С первых же минут на площадке установился просто ураганный темп. «Да, это – не первенство Москвы среди школьников, и не товарищеские игры в Чехословакии», – грустно подумал я.

Мексиканцы, конечно, предвидели такое развитие событий, что мы будем играть на высоких скоростях, но переволновавшись, не справились с заключительными бросками. Лишь на третьей минуте им удалось размочить счёт, 12:2. А вот дальше игра несколько успокоилась, и на каждую нашу успешную атаку мексиканцы отвечали своим точным попаданием.

– Суренович, давай замены, – заёрзал я на скамейке.

– Сиди, давай, без сопливых знаю что делать, – бросил он в мою сторону.

Однако за пять минут до конца первой половины, при счёте 22:13, Спандарян поменял лишь Минашвили на Озерса, Петрова на Круминьша и вместо Корнея выпустил Витю Зубкова.

– Дай всем отдохнуть, – снова влез я под руку.

– Отъе…! – крикнул Спандарян.

– Спокойней, спокойней, – ко мне подсел ассистент главного тренера Анатолий Конев. – Первая игра, все на нервах.

– Да не нервничать надо, – почему-то завёлся я, – силы нужно более равномерно распределять. Сейчас Муйжниекс и Семёнов наедятся, а во втором тайме толку от них будет ноль.

– Твоё игроцкое дело, слушать, что главный говорит! – рыкнул на меня и Константиныч.

Первый тайм мы выиграли со счётом 28:17. Сиди в раздевалке и радуйся, но нет, меня опять жареный петух в одно место клюнул. Я встал посреди продолговатой комнаты со шкафчиками.

– Суренович, что за дела? – всплеснул я руками. – Ладно меня не выпускаешь, я рылом не вышел, но остальных менять нужно чаще. Сделали задел в десять очков и всё, играем в режиме экономии.

– Когда станешь главным, – взорвался Спандарян, – тогда и будешь указывать, как играть! А сейчас твоё место сидеть и слушать! Здесь я главный, и здесь моё слово закон!

– Богданыч, сядь, – окончательно успокоил меня Корней.

На второй тайм Суренович выпустил уже и меня, правда, буркнул, что это только для того, чтобы успокоить мировую спортивную общественность. Рядом со мной вышли центровой Петров, форвард Корнеев, атакующий защитник Валдманис, и ещё один большой игрок Гена Вольнов. И вновь стартовый спорный мяч выиграл в прыжке Саша Петров.

– Держи, – отпасовал мне мяч Корней.

Я ударил его пару раз в паркет, переложив с руки на руку, резко накрутил своего опекуна из мексиканской команды, и всем видом показал, что сейчас отдам на Валдманиса в край, за счёт чего ушёл ещё от двоих игроков соперника. И, не доходя до щита метров пять, красиво с отклонением положил свои первые два очка на турнире в корзину. Публика взвыла от восторга. И кто-то с верхних рядов громко дунул в противную гуделку.

– Я встречу разыгрывающего! – крикнул я своим партнёрам, когда те дружно откатывались к нашему кольцу.

Разыгрывающий защитник мексиканцев черноволосый парень, ростом где-то с метр восемьдесят, напрасно понадеялся, что легко выведет мяч на нашу половину площадки, и вместо передачи сам повёл его в атаку. Я резко, на пределе своих сил ускорился, и мексиканский игрок даже глазом не успел моргнуть, как я завладел мячом. Дальше всё было делом техники, я выскочил на пустое кольцо и, поддавшись неистовым крикам трибун, решил вколотить смачный слэм-данк. Хорошо, что в полёте до меня дошло, что забивать сверху правилами запрещено, и в последний момент я еле-еле сделал простую подкидку. Со стороны вышло, конечно, корявенько, но мяч нырнул между дужек кольца, как полагается. На табло высветилось USSR – MEX 32:17. «Нормальная скорострельность, – подумал я, возвращаясь в защиту, – пятнадцать секунд: четыре очка в кармане».

– Иди на замену, – вдруг окатил меня «холодным душем» Корней.

– Чё? – я посмотрел на нашу скамейку запасных, где Спандарян уже готовил выпустить на паркет Озерса из рижского ВЭФа.

– Суренович, – под свист трибун, не выдержал я, – ты совсем охренел!

– Иди на х… в душ, охладись! – весь красный заорал на меня Спапндарян.

– Да к херам собачьим! – я снял свою футболку и швырнул её на скамейку запасных, а сам трусцой побежал в подтрибунное помещение.

И лишь под душем я понял, что слишком погорячился, поддался общему психозу болельщиков, ведь никогда не играл при шестнадцати тысячах одновременно орущих глоток.