Туманная река. Том 1

Глава 1

В гулкой тиши мерно плескалась ленивая вода, и слышались размеренные удары весел о стекольную гладь неизвестного водоема. В очень плотном молочном тумане трудно было определить, лодка плывёт по озеру или по реке. Я приподнял весла над водой и задержал дыхание. Однако никакого даже мало-мальского звука не долетело до моих ушей. И даже волна перестала биться в днище моего плавсредства. Мир водоема прислушивался ко мне, как я прислушивался к нему. «Под лежачий камень вода не бежит», – подумал я и снова приналег на весла. Эта мысль, несмотря на сюрреализм происходящего, показалась мне смешной, так как вода как раз и текла вокруг, и подо мной, и слева, и справа. «Главное – двигаться в одном направлении, - решил я. - А дальше, может быть, этот противный туман рассеется, и тогда я еще побарахтаюсь».

Кстати, это одна из моих ярких черт, никогда не сдаваться, даже в пасти у всех неприятностей во Вселенной. Странное дело, черту характера своего помню, а как оказался здесь, и самое главное – кто я, нет. Поэтому грести строго в одном направлении сейчас было задачей номер один.

– Эй, парень! Ты живой? – Спросил мужской голос.

– Вызывайте скорую! Тут парнишка разбился! – Запричитал женский.

Эти крики людей раздались в моей голове так, как будто на ушах были стереофонические наушники. Я посмотрел по сторонам в поисках разбившегося парнишки, однако вокруг был неизвестный водоем и все тот же белый туман. «Галлюцинации», - решил я, и продолжил грести дальше.

– Расступитесь, расступитесь, граждане, – вклинился в мой мозг еще один строгий женский голос. – Здесь нет ничего интересного. Пульс нормальный, жить будет, берите его на носилки. Да, расступитесь вы, граждане!

«Стоп, – подумал я, и тут же вспомнил, что я ведь фотограф, и даже кажется очень приличный фотограф. - Точно, я снимал птиц и зверей в Красновишерском заповеднике, и… А сейчас я на рыбалке, осталось только вспомнить свое имя, и…».

– Удивительный случай, упал с двухэтажного дома, и практически никаких повреждений, – снова услышал я в голове строгий женский голос.

– Да, отделался мальчонка сотрясением мозга, – ответил женскому голосу мужской баритон с хрипотцой. – Случай не уникальный, но редкий. Нужно будет об этом в журнал написать.

– Вы там прекратите в моей голове разговоры разговаривать! – Крикнул я, усиленно работая веслами. – Пишите куда хотите, хоть в ООН, но заткнитесь, пожалуйста! Я, можно сказать, на рыбалке. В тумане немного заблудился. Не сбивайте меня с курса!

– Сейчас мы его под капельницу положим, – продолжил мужской голос в моей голове, игнорируя мои протесты. – Подадим ему питательную жидкость, ничего, скоро оклемается, организм молодой, здоровый.

Не выдержав нахальства неизвестных мне голосов, которые решили, что мой мозг – самое место для различных бесед, я вспылил. Кстати, это еще одна яркая черта моего характера, с которой мучаюсь уже сорок шесть лет. Если бы не эта черта, то сидел бы я сейчас в уюте, на тепленькой хорошо оплачиваемой работе, и что самое главное, до сих пор был бы женат. Но ведь, чуть что не по мне, я всегда взбрыкивал. Вот и сейчас я встал в лодке на обе ноги, взял весло в руки, и, что было мочи размахнувшись, швырнул его куда-то в туман.

– Получи фашист весло от советского гребца! – Выкрикнул я, после чего потерял равновесия и упал головой в ледяную воду.

В глаза ударил яркий свет, а в нос – запах каких-то лекарств.

– Анатолий Порфирьевич! – Заголосила молоденькая девушка в белом халате. – Ваш паренек очнулся!

– Я же говорил, организм молодой, очухается. – Ко мне подошел невысокого роста коренастый доктор с седой бородкой. – Ну, что, летчик-испытатель, как самочувствие?

– Сорок секунд – полет нормальный, дядя, – сказал я голосом какого-то пацаненка.

– Смотри как ты, Наташа, – усмехнулся доктор молоденькой курносенькой санитарке, которая мило захихикала. – Упал с двухэтажного дома, а чувство юмора осталось. Ты чего там забыл?

– Удочку, наверное. Смотрю, вода кругом, вода, туман, а удочки нет. Ну, разве так на рыбалку ходят? – Ответил я вопросом на вопрос, чтобы хоть как то наладить контакт.

– Анатолий Порфирьевич, мальчик, наверное, бредит, – догадалась санитарка Наташа.

– Шоковое состояние, – кивнул доктор в ответ, – ничего, организм молодой, ты еще коммунизм нам построишь, – подмигнул он мне.

– Мы с вами, между прочим, еще на брудершафт не пили, а вы мне тыкаете, – промямлил я, так как голова начала сильно кружиться, – невежливо это, дядя. И еще одно: ни коммунизм, ни социализм, ни капитализм с перестройкой, я строить не намерен, хочу просто жить по-человечески.

На этих словах меня сильно замутило, и, свесившись с кровати, я испортил чистый кафельный пол в больничной палате остатками непереваренной пищи.

– Простите, это вышло случайно, – сказал я и провалился в сон.

Пробуждение случилось таким же внезапным, как и отключение организма. Я сел на кровати и осмотрел палату. Шесть коек в два ряда, и на каждой кто-то ворочался, посапывал и похрапывал. В окно светила полная Луна и можно было кое-что рассмотреть. Первым делом я рассмотрел сам себя. Не очень-то я похож на сорокашестилетнего с небольшим животиком жилистого мужика. У меня было спортивное подтянутое тело пятнадцати летнего пацана. Ничего себе, сходил на рыбалку. Не веря в происходящее, я больно себя ущипнул, к сожалению, не сплю. Потом встал с кровати и медленно прошел к двери, на которой висело небольшое зеркало, и, хоть от Луны свет был не очень, я все же сумел разглядеть свое новое лицо. Подбородок волевой, лоб большой, глаза непонятного цвета, уши не топырятся. Волосы подстрижены под короткий ёжик. Ненавижу такую прическу. Что-то в моем новом лице мне показалось знакомым, какая-то неуловимая деталь.

– Попаданец, едрен батон, – сказал я шёпотом и поплёлся досыпать дальше.

***

На следующий день доктор Анатолий Порфирьевич первым делом спросил:

– Ну, что, коммунизм еще не надумал строить, летчик-испытатель?

"Хороший мужик, не злобливый", - подумал я про себя и улыбнувшись сказал:

– Тут, Анатолий Порфирьевич, вопрос философский, что важнее: что строить или как строить?

– А пацан-то не дурак, – заржал мужик на соседней койке.

– Был бы не дурак, по крышам старых бараков не бегал бы, – ухмыльнулся умудренный жизненным опытом доктор. – Ладно, болезный. Вспомнил свои имя и фамилию, место жительства и учебы?

"Вот ведь, зараза, обвиняет меня в том, чего я не делал, - чуть-чуть обиделся я. - Не бегал я по крышам бараков! Что, рассказать ему, что мне сорок шесть лет, и что я – хороший фотограф, и что я помню, как плыл на лодке по реке? Разберемся, по крайней мере, жив, здоров, хоть и в чужом теле".

– Ну, что смотришь? – Посерьезнел доктор, потом раскрыл журнал и стал читать. – Зовут тебя Богдан Крутов, лет тебе пятнадцать, учишься в 447-й школе, в восьмом «А» классе. Ну, вспоминаешь?

– Может, вы мне еще и домашнее задание напомните? – Пробухтел я под хохот мужиков.

– А живешь ты в детском доме имени Григория Россолимо, – невесело продолжил Анатолий Порфирьевич, – не горюй, три дня мы еще тебе витамины поколем и отпустим в родные пенаты, парень ты шустрый, не пропадешь, да и страна тебя не оставит. Чай, у нас не капитализм какой-то.

"Да, невесело. Папы нет, мамы нет, и хоть я их совсем не помню, все равно как-то грустно", - с такими мыслями я надел больничную пижаму и пошел осматривать больницу. В коридоре дежурила знакомая мне Наташа, молоденькая девочка, хотя для меня сегодняшнего, скорее, старая уже барышня. При виде меня она обиженно отвернулась и уткнулась в книжку.

– Привет, что читаешь? – Поинтересовался я, сделав вид, что не заметил ее негатива ко мне.

– Если сейчас здесь снова наблюешь, то сам все затирать будешь, понял? – Фыркнула девчонка.

– Три товарища, Ремарк, – прочитал я обложку книги. – Не читал.

– А ты вообще читать-то умеешь? – Усмехнулась молоденькая санитарка.

Странное ощущение, когда девчонка, которая мне годится в дочери, дерзит как младенцу.

– Есть такое чувство, что когда-то я очень любил читать, правда, не помню что именно, – я еще немного помялся и поплёлся дальше.

В одной из палат я заметил некоторое оживление.

– Лошадью ходи, лошадью! – Кричал один нервный больной.

На звук я скромно зашел в палату и, поздоровавшись, спросил:

– Можно игру посмотреть?

– За просмотр деньги платят, – заявил один из шахматистов.

Судя по позиции, и по довольной раскрасневшейся его физиономии, победа корыстного любителя древней индийской игры была делом техники.

– Я только одним глазком, – попросил я.

Как и ожидалось, красномордый шахматист через минуту объявил своему противнику мат.

– Ну, что, пацан, – обратился он вновь ко мне, – хочешь сыграть?

В студенческие годы я неплохо играл, вспомнил я кое-что из прошлой жизни, правда давно это было, но так как делать было совсем нечего, то решил, почему бы и нет.

– Да я бы сыграл, – признался я.

– Мы тут люди все серьезные, на интерес играем, – заулыбался шустряк. – Один рубль партия.

– А можно в долг? А то у меня с наличкой пока проблемы, – снова скромно попросил я.

– Эх, что с тобой делать, но если проиграешь, побежишь за куревом, договорились?

Мы ударили по рукам и разыграли цвет фигур, мне сразу же повезло, выпало играть белыми.

– Вы извините меня, напомните, как конем ходить? – Решив включить дурачка, спросил я.

– У него с памятью проблемы, – подтвердил мою рассеянность мужик из моей палаты.

– Буквой хе, – пророкотал красномордый. – Давай, не тяни резину пацан, ходи.

Я не стал ничего изобретать, по-быстрому мы разыграли королевский гамбит, потом я, желая упростить позицию, пошел на несколько разменов и перевел партию в эндшпиль. А в эндшпиле самое главное – ум и изобретательность. И тут оказалось, что мой соперник меня очень и очень сильно недооценивает. Я ему объявил шах ферзем, которого он без зазрения совести съел, после чего моя ладья поставила его королю мат. Я прокашлялся.

– Как там, насчет одного рубля? Мы же все тут люди серьезные.

Красномордый шустряк стал еще краснее, но бумажку рыжего цвета не зажал, честно выложил её на байковое одеяло около шахматной доски.

– Давай теперь я белыми, – пробубнил он.

"Странная деньга", - пронеслось у меня в голове. Вытянутая по вертикали бумажка с большим гербом СССР. Моя память немного стала возвращаться, и я вспомнил, как выглядел один рубль времен Советского союза, он был такой же рыжий, но вытянутый по горизонтали. И в то время это была хорошая сумма. Я взял рубль в руки и посмотрел его на просвет, может быть он фальшивый.

– Что смотришь? – Недовольно заворчал красномордый шахматист. – Фальшивых не держим. Играем вторую партию, не тяни резину.

Во второй игре, я с удовольствием отметил, что память еще больше стала приоткрываться, поэтому эту партию выиграл еще быстрее. Поймал торопыгу на простенькой вилке, завладел преимуществом и технично довел игру до победы.

– Играем еще две партии, – заявил красномордый шустряк.

Вокруг нас стали собираться мужики и похихикивать над шустряком.

– Семеныч, – обратился к нему мужик из моей палаты, – как же так, а говорил, что скучно тебе с нами, соперника нет достойного, что чемпион своего завода?

– Не бухти под руку, сейчас я сопляка разделаю как бог черепаху, – огрызнулся Семёныч.

Однако обе шахматные партии остались снова за мной. Потом я выиграл еще шесть партий уже у других находящихся на излечении товарищей, и наконец, сославшись на слабость в голове, с десятью рублевыми бумажками в руке отправился на тихий час. И тут в мою голову потоком хлынула всевозможная информация, я вспомнил все, причем в двух различных вариациях. Я вспомнил, что я – Виктор Михайлович Тетерин, и что угодил в грозу, снимая птиц в заповеднике, и даже увидел вспышку молнии, которая попала в меня. Так же вспомнил, что меня зовут и Богданом Викторовичем Крутовым, и что я, дабы привлечь внимание симпатичной девчонки полез на заброшенный деревянный барак, с которого и грохнулся. В общем, вспомнил всё. Оказывается, невидимая рука судьбы меня забросила из 2018 года в далекий 1960 год на окраину Москвы в Измайлово. Еще бы понять для чего я оказался здесь. Однако возвратившаяся память обошлась мне очень дорого, меня снова тошнило, и безумно болела голова. В итоге я пролежал в кровати весь остаток дня и всю ночь.

Наутро прекрасное весеннее солнце разбудило меня в отличном состоянии и настроении. Появилась непреодолимая жажда деятельности, а также зверский аппетит.

– Положите ему еще добавки, – попросил в столовой доктор Анатолий Порфирьевич, видя, как я сметаю безвкусную перловую кашу со своей тарелки.

Потом я еще раз смотрел взглядом побитого щенка на «добрых» поваров, выпрашивая третьей дополнительной порции. И спустя пять минут повара сломались, и я съел ещё одну тарелку клейстероподобной субстанции.

– Семеныч, – обратился я к вчерашнему партнеру по шахматной игре, – есть желание отыграться? Или слабо?

От этих слов, красномордый Семеныч чуть не поперхнулся.

– Да я тебя сейчас разделаю под орех, как… – он задумался.

– Как бог черепаху, – подсказал я ему.

Через двадцать минут все больные мужского пола, которые могли передвигаться самостоятельно, собрались на эпичную шахматную битву «Алехина» и «Капабланки» местной больницы. Саму шахматную баталию, с разрешения Анатолия Порфирьевича, устроили прямо в помещении столовой.

– Чтобы больные быстрее шли на поправку, они не должны зацикливаться на своих недугах, – пояснил доктор свою мысль коллегам.

В первой партии, играя черными, я выбрал выжидательную тактику, решил пусть рискует, а я его поймаю на какой-нибудь ошибке. К тому же, Семеныча задели за живое мои слова про слабо. Поэтому он много горячился, грозился, и как следствие, пропустив от меня эффектную вилку, потерял ферзя.

– Семеныч, сдается мне, разделка под орех откладывается, – стал посмеиваться над хвастуном мужик из моей палаты.

"Он и вчера мне помог морально, нужно будет ему при случае сигарет или папирос прикупить", - подумал я и спросил красномордого:

– Вижу по лицу, вы сдаетесь? Теперь мой черед играть белыми.

Семеныч молча перевернул доску, и мы снова расставили пешки и фигуры в начальное положение. «Посмотрим, как чемпион завода знаком с ферзевым гамбитом», – усмехнулся я и пошел пешкой дэ два на дэ четыре. Ровно десять минут пыхтел бывший чемпион больницы, отбиваясь от моих наскоков. Поэтому разделал я его как бог черепаху, под орех.

– Мне на укол пора, – пробубнил Семеныч, выложив два рубля поверх черно-былых клеточек.

Потом он поднялся, немного помялся и пожал мне руку.

– Спасибо за игру, – поблагодарил и я своего соперника, подумав, что мужик молодец, проигрывать всегда нужно достойно.

– Следующий, кричит заведующий! – Предложил я смельчакам сразиться со мной на шахматной доске.

После чего до обеда я выиграл еще тринадцать партий, даже доктор Анатолий Порфирьевич проиграл мне трешку. Потом он потрогал рукой мой лоб и сказал:

– В медицинской практике подобное уже случалась – человек после сильного потрясения начинал лучше соображать, поэтому ничего удивительного я у больного не замечаю. Завтра будем тебя выписывать.

– Это что, мне в школу идти придется? В восьмой класс? – Растерянно спросил я доктора.

– А как же, у тебя экзамены на носу! – Усмехнулся он. – Ничего, парень ты башковитый, смекалистый и, что характерно, уже при деньгах.

Мысли о школе и предстоящих экзаменах вогнали меня в уныние, поэтому весь день я решил посвятить ничегонеделанию, и лежанию на больничной койке. Ночью мне снилось детство паренька, в теле которого я пребывал. Родился новый я в июле 1944 года. Отца помнил смутно, он много болел и умер от ран, когда мне было восемь лет. Как раз в тот год, когда родился мой младший брат. И жили мы в коммунальной квартире в одной комнате втроем. "Брат!" - при этой мысли я проснулся. Опять в окно светила Луна, которая уже пошла на убыль, а вся палата спала беспокойным сном.

– Брат, – повторил я шёпотом.

Ну конечно, Миша, Михаил, – это же мой отец в будущем, его усыновил однополчанин моего теперешнего отца. То есть, я сейчас – в теле своего дяди Богдана, который погиб в детском доме, когда меня еще на свете не было. Как погиб мой дядя, не знаю, но, по всей видимости, догадываюсь. С крыши хряпнулся.

– Вот это поворот, – снова повторил я шепотом.

"Ладно, нет смысла рефлексировать, будет день, будет и пища, разберемся", - подумал я и, еще раз посмотрев на Луну, лег досыпать дальше.

На следующий день после выписки в ближайшем магазине я купил пару пачек папирос «Беломорканал» и триста граммов мармелада детского в дольках. Одну пачку я отдал Семенычу, вторую – в свою больничную палату для курящих мужиков. А мармелад подарил молоденькой санитарке Наташе, которая все эти дни на меня дулась за несдержанность моего ослабленного организма.

Глава 2

Родной детский дом имени Григория Россолимо, располагавшийся в двух двухэтажных зданиях, в одном находились наши спальни, а в другом мастерские, встретил меня "мёртвой" тишиной. Что было объяснимо, так как все ребята сейчас находились в школе, где грызли гранит науки и бездельничали на переменках.

– Ну, что, Крутов, опять ты вляпался в историю? – Спросила меня воспитатель, а также по совместительству заведующая, Лариса Алексеевна.

Полная женщина лет пятидесяти с хвостиком, насколько мне подсказывала память моего второго я, была человеком не злым, многое нам прощала, да и просто жалела нас.

– Зачем ты полез на этот старый барак? Что там, медом тебе намазано? Май месяц, скоро экзамены, кем ты будешь в будущем, обалдуй? Сил моих на тебя не хватает!

Все вопросы, предназначенные мальчишке, в теле которого оказался, я пропустил мимо ушей: "Ну, что сказать, был глуп, исправлюсь? Не поверит".

– Лариса Алексеевна, вы же знаете как я вас уважаю. Был глуп исправлюсь. – Я сделал виноватое лицо и быстро сменил тему разговора. – А комната, в которой я жил с братом и матерью останется за мной?

– Конечно? – Удивилась воспитатель. – Тебе скоро исполнится шестнадцать, экзамены сдашь и вернешься на свои законные метры жилья. Никто оттуда выселять тебя не имеет права! А если это произойдет, не беспокойся, мы твои права отстоим. Мы своих воспитанников в обиду не давали и давать не будем! А что ты вдруг этим заинтересовался?

– Вот, думаю чем заняться после школы.

– Учишься ты слабо, иди на завод или на фабрику, – усмехнулась Лариса Алексеевна. – У нас, в СССР любой труд в почете.

«Спасибо, обнадежили», – подумал я и поплелся на второй этаж, где располагалась спальня старших ребят. В длинной комнате было четырнадцать кроватей, которые стояли в два ряда и занимали восемьдесят процентов жилого пространства, еще пять процентов тумбочки, остальное – длинный проход. Как в пионерском лагере.

Моя койка была самой козырной, она стояла у окна в самом дальнем от дверей углу. Рядом были кровати моих корешей: Толика – Маэстро, Саньки – Зёмы и Вадьки – Буры. Над койкой Толика висела гитара, которую, как он говорил, его отец привез из Германии. Его история также чем-то походила на мою: мать умерла, правда, отец всё ещё был жив, бросил его с сестрой несколько лет назад, и у него теперь другая семья. Кстати, здесь же в детском доме жила и его сестра, Наташа, они близнецы. Фамилия у Толика и Наташки Марковы, а прозвище мой друг получил из-за своей тяги к музыке.

Санька – беспризорник, родителей своих вообще не помнит. Погоняло Зёма образовалось от фамилии Земакович. А Вадьку мать оставила на попечение бабушки и уехала куда-то в Сибирь либо на заработки, либо на комсомольскую стройку. Бабушка его умерла, а от матери ни слуху ни духу. Прозвище у него – Бура, так как фамилия Бураков. Он чем-то похож фигурой на медведя и самый физически сильный из нас. Зато я – самый авторитетный, и в компании за старшего. И судя по моим разбитым кулакам, махать ими мне приходилось довольно часто.

Я открыл дверцу своей тумбочки и обследовал ее. Учебники, тетради, какие-то шурупы и неплохая свинчатка. Я взял ее в кулак, сжал, легла она в него как родная. На самом дне обнаружились десять рублей, две трешки и четыре рублевки. Память моего предшественника подсказала, что рубль сейчас не такое уж большое богатство. А те советские деньги, которые я помнил, должны были вот-вот появиться. Но в каком году произойдет смена денег и деноминация я не знал. "Получается сейчас рубль – это как десять копеек в восьмидесятых годах?" - почесал я свой волшебный затылок.

– Денег нет, но вы держитесь, – произнёс я вслух, вспомнив слова одного политического бездельника из первой жизни.

Кстати, после шахматных больничных баталий я разбогател на целых семнадцать рублей. И весь свой капитал, двадцать семь рублей, я спрятал в книжку по литературе. "Надо бы разведать, где тут в Измайлово играют в шахматы, можно будет снова подзаработать, - подумал я. - Не в деньгах, конечно, счастье, но без них плохо".

После небольшой ревизии гитара Толика Маэстро сама напросилась в руки, поэтому немного её поднастроив, я уверенно взял несколько простых аккордов. Играть научился в первой жизни, будучи студентом Политеха, потом много практиковался в туристических походах и на сплавах. Виртуозом, конечно, не был, но слух имел, песен знал много и играл вполне сносно.

– Призрачно все в этом мире бушующем, – пропел я негромко, – есть только миг, за него и держись... Н-да, по сути, кроме как держаться за миг, мне больше ничего делать и не остаётся.

Я ещё немного потренькал, пальцы от непривычки моего нового тела заболели. Видать, Богдана музыка не особенно интересовала, придётся исправлять это недоразумение. Ведь музыка строить и жить помогает. Я повесил гитару на место и не заметил, как закемарил на своей кровати.

– Богдан! Братуха! – Услышал я сквозь легкий сон.

А разлепив глаза, увидел, как на меня несется худой и высокий Зёма, Санька Земакович, который тут же заорал:

– А мы думали, что ты уже все, каюк! Я уж думал сам этой вертихвостке поджопников надавать.

– Здаров, братан! Как видишь, наша советская медицина враз меня на ноги поставила, – заулыбался я.

Тут же в дверь влетели и Маэстро с Бурой, они радостно бросились меня обнимать и похлопывать, как будто я вернулся с того света. Вообще, это мне самому интересно - откуда я вернулся? Странное дело, в первой жизни у меня друзей к сорока шести годам практически не осталось. А тут сразу три преданных товарища, необычные ощущения.

– Хавать пора! Пошли, – забеспокоился обжора Бураков.

– Все бы тебе только жрать, – засмеялся Маэстро. – А в самом деле, пошли, там и поболтаем.

И вся наша боевая четверка тут же припустила в детдомовскую столовую, занимавшую одну комнату на первом этаже. Кормили нас, надо признать, только-только чтобы ноги не протянуть. Жидкий суп, и макароны на второе, на десерт – чай с хлебом.

– Это – блюдо знаменитой кавказкой кухни! – Грустно пошутил я за столом.

– Какое такое блюдо? – Изумился Земакович.

– Жричодали! – Под смех всех ребят вокруг закончил я фразу. – Ну, что, мужики, как там, в школе дела?

– Без тебя вообще хреново, – пробубнил Бура. – На Маэстро опять наехали, меня жестко прессанули, Зему тоже попинали немного.

Я почесал затылок, поднапряг память и вспомнил, что в школе у нас была нехилая конфронтация с местными, главой которых был Олег Постников, сынок богатых родителей. Папик у него – заведующий продовольственным магазином. Вот он берега и попутал.

– Постный, что ли, расслабился? – Спросил я парней. – Чё от тебя хотят? – Обратился к Толику Маэстро.

– Деньги, говорят, я им должен, типа десятку задолжал, – невесело пролепетал он.

Нам в детском доме выделяли по тридцать рублей в месяц на всякую мелочуху и конфеты, заведующая заботилась о том, чтобы мы привыкали к обращению с наличностью. Постному, конечно, эти копейки были ни к чему, ему было важно себя поставить выше других. Ведь чем гнилее человек, тем больше ему хочется раболепия.

– Ладно, завтра все разрулим. – Похлопал я паренька по плечу. – За каждую мою разбитую костяшку на кулаках он мне заплатит звонкой монетой.

– Здорово, что ты жив и здоров! – Повеселел Зёма. – Мы уж чего тут только не передумали, пока ты в больничке валялся.

- Рано меня хороните, рано, - хмыкнул я и толкнул Толика в плечо. - Решу я твои проблемы. Чё такой кислый?

- Да, так. - Махнул рукой наш музыкант и, тяжело вздохнув, приизнался. – К Наташке местный бандюган, Чеснок, подкатывает.

Я посмотрел в сторону наших детдомовских девчонок, Наташка действительно была сама не своя. «Симпатичная, – подумал я. – Между прочим, чем-то похожа на актрису, которая играла Маю Светлову из кинофильма "Приключение Электроника". Светло-русые длинные волосы, зелёные огромные глаза, красивая спортивная фигура. Одета только бедненько как и мы все. Странно, что Богдан, в теле которого я был, раньше на нее не обращал внимания».

– Я этого Чеснока так отхерачу, что всю оставшуюся жизнь он на лекарства работать будет, – снова я попытался взбодрить Толика. - И ещё должен останется.

Кстати, Маэстро, так же как и сестра, был очень симпатичным парнем, поэтому Постный его больше всех и доставал. Завидовал, прыщавая морда.

После обеда вся наша компания переместилась к нам в комнату, потом в гости нагрянули все старшие девчонки и, вместо того чтобы заняться уроками, стали просить Маэстро сыграть на гитаре. «Да, – усмехнулся я, – компьютеров нет, айфонов и телевизоров тоже, чем еще занять свободное время?». Толик после обеда и моих слов заметно повеселел и с удовольствием взялся за инструмент.

– Голуби летят над нашей зоной, голубям нигде преграды нет, – затянул очень приятным голосом Маэстро, девчонки тоже стали подпевать юному любителю зековской романтики. Лично я с большим трудом дослушал эту бесконечную балладу. Никогда не любил блатных песенок, не моё.

– Маэстро, давай про журавлей, – попросила бойкая девчонка, подружка Наташки, Тонька.

Круглое личико, хитрые глазки, уже вполне созревшая барышня. «Лет через пять разнесет во все стороны, если следить за фигурой не будет, – отметил я про себя. - А сестра Толика, реально здесь самая красивая, жаль, если Чеснок добьётся своего, гнида. Все силы приложу чтобы этого отморозка отвадить, и плевал я на его кодлу. Нужно будет, с каждым буду биться до последнего».

– Далеко, далеко, далеко журавли улетели, – запел золотой голос нашего детского дома. – Сквозь снега, свозь поля, на дорогах, где нету метели…

В этой песне, конечно, не было ни слова про зону и про зеков, но суть ее мне была ясна: песня про побег. В общем, если ребята и дальше будут слушать подобную муру, то многие на зоне и окажутся. Зёма, например, и сейчас с придыханием говорит про блатных.

– Маэстро, – оборвал я певца на полкуплете, – дай-ка мне инструмент, я чего-нибудь сбацаю. Вспомню молодость, то есть детство.

Вся компания удивленно оглянулась на меня, а Толик от неожиданности сильно дернул басовую струну и гитара сделал громкий "бям".

– А ты умеешь? – Он недоверчиво протянул мне инструмент.

– Одного мудреца как-то спросили: «Можешь ли ты играть на гитаре?» – Отшутился я. – А он ответил: «Не знаю, не пробовал».

Девчонки дружно захихикали, Зёма же просто загоготал. Я взял гитару и задумался, - "Что бы исполнить честной компании? Что-то сложное не поймут. Может быть «Ласковый май» им забабахать. Что-нибудь про любовь, про вечер, про май. Я, конечно, не фанат такой музыки, но сейчас она реально была в тему". Я ещё раз попробовал взять знакомые аккорды и забренчал:

Закат окончил летний теплый вечер,

Остановился на краю земли.

Тебя я в этот вечер не замечу,

И лживые не нужно слезы лить…

Пока я исполнял этот "Розовый вечер", мне было смешно наблюдать, как у всех вытянулись лица и широко раскрылись глаза. Наташка, так вообще вперилась в меня как в инопланетянина. По сути, я и есть здесь кто-то навроде пришельца с другой планеты.

Пусть в твои окна смотрит беспечный розовый вечер,

Пусть провожает розовым взглядом, смотрит нам вслед,

Пусть все насмешки стерпит твои,

Пусть доверяет тайны свои,

Больше не надо мне этих бед...

И краем глаза заметил, что к нашей весёлой компании стали присоединяться и другие парни из комнаты, а также девчонки из соседних спален. Когда же я во второй раз затянул припев, Наташка и Тонька очень красиво стали подпевать мне на бэк-вокале. А третий припев подпевали практически все в нашей длинной как вагон комнате. Закончилась простенькая композиция "Ласкового мая" под оглушительные овации самой благодарной детдомовской публики.

– Козырная песня! – Не выдержал Маэстро. – Показывай аккорды, это же просто улёт.

– А чья она? – Спросила Наташка. – Сам сочинил?

– В больнице слышал, – соврал я. - Когда лежал под наркозом кто-то тренькал, вот песня и запомнилась.

– Да не гони, – заявил Санька Зёма. – Если бы такую вещь пели в больнице, то её уже полстраны пело. А песня-то про кого, – заулыбался хитрый Земакович. – Про Ирку?

– Нет, это я про тебя написал, – ответил я. – Лежал в больничке и думал, а как там Санек? Не написать ли про него пару куплетов и припев?

Ребята дружно загоготали и на меня насел Толик Маэстро. И пока я не продиктовал каждое слово, не отцепился. Зато потом наш выдающийся музыкант так жахнул "Розовы вечер", что я мог спокойно заняться и своими делами.

– Бура, – позвал я Вадьку, – пойдем, выйдем на улицу, потрещим.

Мы с трудом протиснулись среди слушателей нового детдомовского хита и спустились на первый этаж. Честно говоря, ситуация с Чесноком, с этим приблатненным пациком меня напрягала больше всего. Единственный кто был реальной мне поддержкой – это Вадька. Физический сильный и смелый парень. Когда мы вышли на крыльцо солнце уже село за горизонт и вокруг всё погрузилось в сумерки.

– Как считаешь? – Спросил я его. – Отмашемся мы от кодлы Чеснока?

– Да хрен его знает, – честно признался Бураков. – Они вполне могут прийти на разборку с пиками. Им порезать кого-нибудь раз плюнуть.

– Слушай, а может нам кистеньками обзавестись? Один удар в лобешник - минус один бандюган. Как тебе такая арифметика?

– Чем обзавестись? – удивился Вадька.

– Кистень – это гирька такая на цепи или веревке. - Я показал рукой как им нужно отмахиваться от разных негодяев.

– Где мы их возьмем?

– Ты видел набалдашники на наших кроватях? – Пояснил я суть идеи. – Открутим их и к веревкам привяжем. Прикинь, такая дура вылетает и прямо по кумполу?

– Ну, да, когда внезапно и по лбу это круто будет, – обрадовался мой соратник.

– На кого еще можем рассчитывать, кроме Маэстро и Зёмы, как считаешь? – Задал я следующий вопрос.

В комнате было еще четверо пареньков нашего возраста, которые учились в параллельном восьмом классе «Б».

– Поговорить с парнями конечно можно, но против Чеснока они быстро сольются. Тем более, Дюша уже давно шестерит на их банду.

Дюша, сокращенно от Андрея, чем-то мне напоминал Зёму, высокий и худой, тоже беспризорник, но характер лизоблюдский чувствовался сразу. Да и мне приходилось несколько раз лупить мерзавца, который иногда тряс деньги с малышей. Как говориться, молодец среди овец, а против молодца и сам овца.

– Значит так, – сказал я Вадьке, – завтра встаем пораньше и тренируемся с кистенями, чтобы себе ими по лбу не съездить, и в школу идем вместе с этими фиговинами.

– Хорошо, – меланхолично согласился Бура.

«Надежный парень этот Вадька, с таким хоть в разведку, хоть на гулянку в чужой район, не сдаст», – подумал я и сказал:

– Пошли спать.

Однако когда мы с Бурой вошли в жилой корпус, нас встретила Наташка.

– Богдан, можно с тобой поговорить? – Спросила она.

Пришлось второй раз выйти на крыльцо корпуса, снова послушать ворчания сторожа Иваныча: «Ходют туда-сюда, ходют, спать уже идите».

– Спокойно Иваныч, все под контролем, – отмахнулся я от старика.

На крыльце, не смотря на месяц май, было довольно прохладно. Я бы, конечно, накинул Наташке на плечи свой единственный пиджак, но он остался в деревянном чемодане у меня под кроватью. И сейчас я был одет в подобие армейской гимнастерки, только неопределенного темного цвета. Такова была в это время школьная форма. Ну, а что, зачем легкой промышленности париться, шить всякие навороченные куртки и брюки, стряпай гимнастерки и для солдат, и для школьников, и для студентов? Все одинаковые и все одеты как чучела. А больше всего меня бесила фуражка, наверное, их специально выпускали в бесчисленном множестве, чтобы люди сразу привыкали к военным порядкам. Сестра моего друга приоделась более нарядно, на ней было яркое красное платье немного ниже колен, в крупный белый горошек. И я еще раз себя мысленно спросил: "Почему Богдан, в теле которого я находился, не обращал на нее никакого внимания? Странно".

– Богдан, скажи, только честно, – спросила меня Наташка, поежившись от холода, – ты сильно любишь Ирину?

«Кто о чем, а вшивый о бане, – мелькнуло у меня в голове, – ну какая любовь в пятнадцать лет, хотя на самом деле мне сорок шесть, да и в сорок шесть уже на любовь смотришь по-другому».

– Такую песню для нее красивую сочинил, – продолжила она, – вот бы для меня кто такую написал.

– Я когда с крыши упал, – ответил я, – многое успел переосмыслить. Ирину эту - всё, больше не люблю. А для тебя что-нибудь сочиню не хуже.

– Правда?! – Обрадовалась девушка и, быстро чмокнув меня в щеку, убежала в наш жилой корпус.

– Это что сейчас такое было? – Задал я вслух вопрос, который естественно повис в воздухе.

«Неужели девочка в меня втюрилась? – подумал я. – Этого мне еще не хватало! Разобраться бы с тем, для чего меня закинула сюда судьба. Какая может быть любовь?». Я еще раз посмотрел на яркие майские звезды, тихо выругался и пошел спать.

Глава 3

Угораздило же меня в качестве ученика вернуться в среднюю школу спустя три десятка лет. А между тем, я уже получил высшее техническое образование, поработал некоторое время на заводе. И снова – за парту. Алгебра, геометрия, химия, физика, история, ужас. Конечно, мудрые люди говорят: «Век живи, век учись», но не в средней же школе за партой. Кстати о партах, они все под наклоном, наверное, чтобы осанка была правильной. И еще бутылёк с чернилами стоит в специальном углублении. Хорошо, что мышечная память мне сама подсказала, как пользоваться чернилами и пером, а не то все бы тут уляпал.

Рядом со мной за партой сидит Толик Маэстро, через проход – Санька Зёма и Вадька Бура, вся наша компания занимает две задние парты, так называемую «камчатку». Как один раз заявила Ольга Стряпунина, председатель совета отряда нашего восьмого «А» класса, мы – позорное пятно, всю успеваемость тянем вниз. "Тогда уже не пятно, а грузило", - усмехнулся я.

На третьей парте в центральном ряду, сидит Наташка, сегодня она избегает меня взглядом. А на второй парте в ряду у окна сидит Иринка, из-за которой я полез на крышу, объект пылкой страсти того Богдана, что был до меня. Ничего так, хорошенькая, даже красивая, похоже на певицу французскую Ализе из нулевых годов. Глазки карие, волосы пепельно-черные, до плеч.

– Крутов! – Окрикнул меня учитель алгебры и геометрии, Николай Андреевич. – Ты хоть слышал, что я сейчас объяснял?

Николай Андреевич, вспомнил я, закончил пединститут четыре года назад. Человек злопамятный, и когда ему было нужно – принципиальный, а когда это было невыгодно - беспринципный. Это выражалось в том, что у него были свои любимчики, и мы, "камчатка" были мальчиками для битья, на которых он выпускал пар. Не зря его мой предшественник ненавидел.

– Нет, – ответил я. – Я как с крыши рухнул, что-то слышать стал хуже. Ухо, наверное, повредил.

– Встань, когда учитель с тобой разговаривает! – Строго потребовал молодой да прыткий педагог.

– Вот сейчас совсем вас плохо слышу, – сказал я, не вставая, так как очень захотелось его потролить.

– Иди к доске! – Еще громче крикнул он.

– Зачем же так орать? – Я встал и направился на Голгофу. – Я не глухой!

И весь класс дружно заржал, из-за чего учителя перекосила гримаса ненависти.

– Напоминаю всем и персонально тебе, Крутов, скоро экзамены, и мы сейчас повторяем весь пройденный материал. Вот мел, вот доска, продемонстрируй почтеннейшей публике доказательства теоремы Пифагора.

Николай Андреевич с удовольствием приготовился к словесной порке ненавистного ученика, то есть меня.

– Почтеннейшая публика, – начал я свое выступление, – для доказательства теоремы Пифагора необходимо, как минимум, нарисовать этот прямоугольный треугольник.

Я начертил с помощью здоровенной деревянной линейки треугольник с прямым углом. Далее от гипотенузы начертил квадрат. Потом, в полнейшей тишине, пририсовал к квадрату еще три одинаковых треугольника, и получилась фигура квадрат в квадрате.

– Нам нужно доказать, что площади всех четырех, одинаковых треугольников, равны площади квадрата построенного на гипотенузе. Делается это элементарно. Нужно мысленно передвинуть один треугольник сюда, а два других сюда. И мы получаем, что цэ квадрат равно "а" квадрат плюс бэ квадрат. Если я не ошибаюсь, этот способ доказательства называется метод площадей. Еще вопросы имеются, Николай Андреевич? – Спросил я, разглядывая потрясенное лицо преподавателя.

Кроме Николая Андреевича на меня во все глаза смотрели и одноклассники. Наташка пыталась прожечь большущими зелеными глазами, Иринка такими же большими карими. До кучи меня испепелял своим взгляд мой личный враг, Олег Постников, вообразив себя известным на весь мир гипнотизёром.

– Ты, я вижу, считаешь себя очень умным? – Попытался снова задеть меня за живое Николай Андреевич.

– Что поделать, если мама таким родила, – ответил я под смех и истеричное хрюканье всего класса.

– Садись на место, пока, – сжимая от бессилия кулаки, сказал математик.

Звонок на перемену прозвучал ровно в тот момент, когда я уселся на любимую "камчатку". На перемене же всё было как обычно: малышня носилась туда и сюда, я со своей бандой стоял и тихонько шушукался. Мы обсуждали новое холодное оружие, кистень.

– Толик, – поинтересовался я у Маэстро, – Постный не подкатывал?

– Не, шухарится, – ответил друг.

– На следующей перемене, вопрос закроем, – объявил я своим парням, – и без этого жирного придурка проблем хватает.

– Можно тебя на два слова? – Вдруг обратилась ко мне Иринка, наша классная королева красоты, из-за которой я улетел с крыши.

Девушка подошла со спины, и я от неожиданности вздрогнул и чуть-чуть не выхватил кистень из металлического шарика от кровати. Вот был бы номер, если бы я ей залепил в лоб. Ужас просто. Мы отошли на несколько метров в сторону.

– Ну? – Задал я логичный вопрос.

– Ты на меня не очень сердишься? – Невинно потупив глазки, спросила черноволосая красавица.

– То, что нас не убивает, делает сильнее, – ответил я цитатой Ницше, – еще вопросы?

– Ты все еще хочешь сходить со мной в кино? – Снова стрельнув глазками, спросила она.

Я тут же почувствовал просто огненный взгляд где-то сбоку и оглянулся. Наташка как гипнотизёр смотрела напряжённо на нашу беседу с Иринкой.

– Давай договоримся, Ирина, у нас был уговор, я прохожу по крыше, мы идем в кино, так?

Девушка кивнула в ответ.

– Я с крыши этой хряпнулся, и пока летел, пока лежал, пока в больнице отлеживался, многое изменилось. И в кино я с тобой идти больше не хочу. Предлагаю эту тему закрыть.

– Ты очень изменился, – пролепетала красавица, которая ранее не знала отказов. – Как будто ты - другой человек.

- Я и так другой человек. Тут помню, тут не помню. - Я потрогал свою голову.

Наконец прозвенел звонок на урок, и я обрадовавшись, что беседа сама собой подошла к завершению, потопал в класс. Но пока толкался в коридоре с ребятами, ко мне протиснулась Наташка и зашептала:

– Что она тебе говорила?

– Ревнуешь? – Улыбнулся я.

– Вот еще, – прошипела еще одна королева красоты восьмого «А» и, ткнув меня в бок локтем, поплыла к своей парте.

Урок истории, в отличие от урока геометрии, вел не недавний выпускник пединститута, а бывший фронтовик Данил Васильевич Чернов, у него было осколочное ранение в правую руку, и поэтому он часто ее держал на перевязи. А когда на улице скакало давление, то по лицу нашего учителя можно было понять, что его плохо вылеченная рука побаливает. Что характерно, Данил Васильевич был одним из немногих педагогов в школе, который никогда не повышал голос и обращался исключительно на вы. И самое главное, он любил выслушивать наши детские мнения о том или ином историческом событии.

– Итак, кому что непонятно? – Спросил Данил Васильевич, закончив рассказ о Бородинском сражении отечественной войны 1812 года.

– Мне непонятно? – Не выдержал я своего вынужденного безделья в школе.

– Что именно вам непонятно, молодой человек? – Удивился историк, ведь по всей видимости, мой предшественник успел насолить даже такому хорошему мужику.

– Можно я к доске пройду? – Спросил я вконец ошарашенного педагога.

– Пожалуйте, – пролепетал он и заметно напрягся.

Я подошел к карте сражения, которая висела на доске, взял указку и ткнул в Багратионовы флеши.

– Обратите внимание, это – Багратионовы флеши, а это – старая Смоленская дорога, исходя из масштаба карты, расстояние между ними – два с половиной километра. - Потом я ткнул указкой в батарею Раевского. – Это – батарея Раевского, а это – новая Смоленская дорога, между ними расстояние – примерно полтора километра.

– Я и сам все прекрасно вижу, – стал заводиться историк. – К чему вы клоните, молодой человек, и отнимаете наше драгоценное время?

– Прицельная дальность пушек – 1000-1300 метров, – продолжил невозмутимо я, – это значит, что смысла французам штурмовать наши огневые точки не было никакого. Дорогу с них не обстрелять. Наполеону было достаточно ударить нам во фланги, вдоль старой и новой Смоленской дороги и взять наши войска в кольцо. Вы же старый фронтовик, как бы в этом случае действовали немцы?

Историк аж крякнул от неожиданности и задумался.

– Да, действительно, – сказал Данил Васильевич, почесывая свой затылок. – А сами вы как полагаете?

– Исходя из того что историю пишут победители, то Наполеон так и поступил, поэтому, не имея превосходства в силе, он разбил армию Кутузова и взял Москву. И лишь позднее придворные историки Александра Первого переписали ход реального сражения.

– И как же мы, по-вашему, в итоге победили в войне 1812 года? – Скривился историк, выслушивая мою спорную версию былого.

– Мы победили, благодаря стойкости и героизму солдат, а также благодаря простому народу, который, не жалея сил, встал на борьбу с захватчиком. Кстати сказать, Париж брали не регулярные русские войска, а казачья, народная армия под предводительством Платова Матвея Ивановича.

Старый фронтовик на пару минут подвис вспоминая фронт и бои, в которых сам принимал участие. Самое странное, историк никогда нам не рассказывал о своей войне.

– Несите дневник, молодой человек, – сказал Данил Васильевич. – Ставлю вам пять, за вдумчивое и внимательное отношение к предмету, но версию вашу я не разделяю.

На перемене, как Мегера ко мне подлетела наша председатель совета отряда Ольга Стряпунина.

– Вижу ты, Крутов, исправляешься, дошли, наконец, до тебя мои слова, но смотри, не возгордись, мы тебя быстро проработаем, – затараторила она.

– Оставь меня Стряпунина, я в печали, – пробормотал я, вспомнив бессмертный фильм "Иван Васильевич меняет профессию".

Честно говоря, ненавижу таких людей, которые изображают бурную деятельность, лишь бы на них обратили внимание. Всеми силами прутся во власть. И ведь спустя годы эта Стряпунина точно куда-нибудь пролезет.

– Ты, Крутов, просто неотесанный нахал! Я так и знала, что ты зазнался! – Взвизгнула она и исчезла, исполнив мое пожелание.

Тут меня прижала жёлтая жидкость, и я решил навестить укромный уголок, где обычно парни справляли не только естественные надобности, но любили, и покурить и даже выпить. А на выходе из специальной кабинки меня ждала троица неприятных ребятишек. Олег Постников и два его телохранителя, два девятиклассника Миша и Гриша. Ребята в целом неплохие, занимались в школе тяжелой атлетикой, но туповатые, поэтому и вписались за мерзавца за небольшой гешефт.

– Какие люди и без охраны, – начал Постный. – Дыня собственной персоной.

Не знаю почему, но недруги меня всегда за глаза называли Дыней, либо это произошло от второй части имени Богдан, либо от того, что частенько от меня получали в эту самую дыню.

– Неужели деньги мне решил вернуть? – Улыбнулся я, нагло рассматривая прыщавое лицо толстяка.

– Какие деньги? – Удивился сынок заведующего продмагом. – Что ты гонишь?

– Пока я был в больнице, ты на моих корешей наехал, доставил им неудобства, а неудобства моих корешей стоят дорого, поэтому с тебя тридцать рублей. Сегодня не заплатишь тридцатку, завтра будешь должен сорок, счетчик включен! – Всю эту брехню, которую я тут же и сочинил, слету выдал на неокрепшие умы малолетних балбесов скороговоркой.

И пока Миша и Гриша скрипели извилинами, решая, вправе ли я поставить Постного на бабки, предводитель тяжелоатлетов сам ринулся на меня в атаку. "Ты дружочек это зря затеял", - пронеслось в моей голове, так как я был и быстрее и опытнее, да и руки у меня были длиннее. Поэтому резко выбросив короткий прямой точно в гнусную пятачину, итого свинопотама я мгновенно огорчил. А красная непослушная кровь тонким ручейком поползла из носа. Постников закрыл лицо руками и заверещал:

– Валите его!

Миша и Гриша были и сильнее меня, и выше ростом, однако тягать штангу или гирю – это не совсем одно и то же, что махать кулаками. И пока они пытались меня схватить за школьную гимнастерку и повалить на пол, я успел одному хлестко пробить в солнечное сплетение, а другого ударить по печени. Стремительная атака нападавших, так же быстро и прекратилась. А дальше в запале я поступил крайне некрасиво. С другой стороны не я первый начал! Я пробил и первому и второму мордовороту с ноги прямо в дыню. Да, тяжко ребятам придется на фейс-контроле в ближайшие дни.

– В следующий раз будете думать, за кого и против кого вписываетесь! – Крикнул я Грише и Мише.

И тут дверь распахнулась, и на пороге школьного туалета возникли три добрых молодца: Вадька, Санёк и Толик. Все они дружно размахивали самопальными кистенями.

– Игрушки спрячьте, – скомандовал я своей банде.

Потом схватил Постного за шкварник и тряхнул как следует:

– Гони тридцатник, если жить хочешь. А если еще на моих ребят потянешь, я, куда надо сообщу, как твой папенька в продмаге неучтенным товаром спекулирует! Понял меня, падла?

Постников захныкал и протянул мне три смятых купюры по десять рублей каждая.

– Умница, детка, – сказал я, скалясь, и шлепнул ладонью толстого по щеке, – не рыпайся, понял меня?

– Понял, – проскулил он.

- Это я удачно в туалет зашёл, - улыбнулся я своим верным друзьям.

«В общем, весело прошел первый день в школе», – думал я, шагая по родному уже Измайлову. Рядом со мной шаркающей походкой следовали Зёма, Маэстро и Бура, а также наши детдомовские девчонки Наташка и Тонька. Еще бы с Чесноком порешать проблемы и вообще жизнь наладится.

– А че будем с деньгами делать? – Вывел меня из задумчивости Земакович.

– В кино пойдем, мороженное пожрем, – предложил я. – Ещё парней из параллельного класса позовем и Машку со Светкой. Всех, кроме Дюши, нам шестерки Чесноковские без надобности.

– Откуда у вас деньги? – Насторожилась Наташка. – Украли?

– Олег Постников долг вернул, – похохатывая ответил Санька Зёма.

– Очень долго упрашивал, чтобы мы взяли, – поддакнул ему Толик Маэстро.

«Уже неплохо, что Толя приободрился, – подумал я. – А то ходил сам не свой».

– Слушайте анекдот! – Улыбнулся я. – Идут два ежа, у одного перемотана лапка. «Что случилось», – спрашивает второй. «Просто хотел голову почесать», – ответил первый.

Парни и девчонки все дружно захохотали. «Вот что значит молодость – никаких трудностей не замечают, смеются над всякими пустяками, – подумал я. – А ведь все без родителей и с мутными перспективами в будущем. Хотя сейчас – не дикий капитализм вечно встающей с колен эрэфии. Что не говори, а сейчас в СССР социальная защищенность на высшем уровне».

– Слушайте еще, – сказал я, когда народ отсмеялся, – хорошо быть ежиком…

– Почему? – Удивилась Наташка.

– Никто не сядет тебе на шею, – закончил я фразу, и все опять заржали.

– И плохо ежиком быть тоже, – сказал я.

– Почему? – Удивился уже Зёма.

– Никто не обнимет, – снова сказал я.

Учитывая, что последние годы я главным образом занимался фотографированием животных, тема про ёжика была мне близка как никогда. И тут же мне немного взгрустнулось, так как вспомнил своих родителей из будущего, как-то они перенесли мою потерю там, в том времени, которое так далеко, словно осталось на другой планете.

***

Вечером в нашей спальне опять было полно народу: девчонки, Тонька, Наташка, Светка и Машка требовали песен, Маэстро с большим удовольствием затянул новый хит нашего детского дома "Розовый вечер":

Пусть в твои окна смотрит беспечный розовый вечер.

Пусть провожает розовым взглядом, смотрит нам вслед… – пел мой друг с вдохновением, и ему очень слаженно вторили все девчонки.

Зёма же, не имеющий слуха, приплясывал под мелодичную и ритмичную мелодию. А когда композиция зазвучала в третий раз я, заскрипев зубами, пожалел, что показал ребятам аккорды и слова из этой песни "Ласкового мая". Однако выслушивать тюремную романтику у меня желания было еще меньше. Пользуясь теснотой, как бы так случайно, Наташка присела рядом и легонько касалась меня своей рукой. Мне в голову почему-то пришла мысль, что самые сексуальные, это вот такие невинные прикосновения. А дальше – уже проза жизни. Наконец, розовый вечер отзвучал по третьему разу и девчонки вновь стали канючить:

– Ну сыграй еще разик! Толичка, ну пожалуйста!

Маэстро мельком глянул на мою перекошенную физиономию и сказал, что у него заболел палец. И тут очнулась Наташка:

– Богдан, ты же обещал, что напишешь песню для меня.

– И что? – Оторопел я.

– Вот тебе гитара, – сказала она невозмутимым голосом, – давай, сочиняй.

Тонька, Светка и Машка, также присоединились к подруге:

– Богданчик, ну сочини еще одну песенку!

– Простые вы девушки, как три рубля, – пробурчал я, глубоко и обреченно вздыхая. - Вы думаете я акын, который что видит, то и поёт?

Я пару раз провел по струнам, и все не мог придумать, что бы мне такое сплагиатить из будущего, чтобы оно было в тему. И пока скрипели мои извилины Толик тут же достал тетрадку, и приготовился записывать новый детдомовский хит.

– Сегодня нет настроения, - сказал я и протянул гитару обратно Маэстро.

– Не-не-не! – Запротестовала Наташка в самое ухо, и как бы случайно прижалась ко мне своей девичьей грудью первого размера. – Если взялся за инструмент, то играй.

"Вот это козыри! - призадумался я. - Что же там из творчества бывших детдомовских ребят из недалекого будущего было?

– Припев, значит, такой, – начал я кое что медленно вспоминать:

Капризный май и теплый вечер,

Весенний луч согреет встречи.

Мою любовь к тебе навечно,

Пусть сохранит наш майский вечер,

Наш теплый вечер...

– Зашибачая песня, – первым высказался Зёма, и завыл голосом молоденького осла. – Капризный май и теплый вечер…

Правда он тут же схлопотал от Тоньки, сидевшей рядом, книжкой по голове:

– Дай Богданчику сосредоточиться!

– Куплет такой, – я снова заиграл на простых блатных аккордах.

Дождь, по окнам дождь,

И белый снег растопил апрель.

Грусть чего ты ждешь?

Весна давно постучалась в дверь…

– Помедленней, я записываю, – вклинился Толик, – повтори куплет и припев, пожалуйста.

Я пропел снова куплет и припев, и задумался на пару секунд: "Что же там было в песне дальше, кровь-любовь, весна-красна, тополя-конопля? Что-то там было про небо".

– А, вот, – сказал я напряженно наблюдающему за мной народу.

Ночь, седая ночь,

Холодных звезд белый хоровод.

Сон гоню я прочь,

Когда же день, наш день придет.

Капризный май и теплый вечер…

После чего я этот новый «шедевр» спел раза два, потом Толик его сбацал пару раз. В общем, все сошлись на том, что вечер удался на славу. Наташка снова вытащила меня на крыльцо и посмотрела на меня такими глазами, что я просто обязан был ее поцеловать. И целовались мы целых десять минут, пока не продрогли. «Посадить меня мало, за совращение несовершеннолетних, – думал я. – Ну какая может быть любовь, тут бы разобраться каким макаром меня сюда занесло, и что мне делать дальше? Бог, если ты есть, скажи же мне хоть что-то вразумительное». Однако если он и был, то упрямо молчал, как героический партизан на допросе.

– Ты для меня написал просто умопомрачительную песню, – поцеловав меня еще раз напоследок, сказала Наташка и убежала в спальный корпус.

Глава 4

Наутро я еле-еле растолкал своих корешей, вчера они допоздна пели и отплясывали под музыку будущих поколений. И пока я им не надавал подзатыльников, не угомонились.

– Подъем, джентльмены! – Стаскивал я их с кроватей. – Нас ждут великие дела!

На заднем дворе детского дома, где было вкопано два ржавых турника и брусья, я их заставил подтягиваться и отжиматься. Естественно, подавая пример самолично. Потом мы махали кистенями, потом немного боксировали. Я показывал ребятам как правильно нужно выполнять прямые и боковые удары. В студенческие годы я этим серьезно увлекался, хоть и без фанатизма. И пару раз в той жизни мне эти навыки пригодились, а здесь, в 1960 году, чувствовалось, что без бокса мне вообще непрожить. На улицах количество блатных и всяких приблатнённых выше всяких пределов, а сколько тюремных песен поется, мама не горюй.

В школу же я пришел со стойким ощущением приближающейся трепки. В коридоре первым делом подошел к Мише и Грише, которые были как никогда тихи и скромны. «Ну и образины, – усмехнулся я про себя, рассматривая их здоровенные синяки, - Неужели моих рук, пардон, ног дело?».

– Отойдем? – сказал я.

И парни мрачно поплелись следом. Мои же соратники по детскому дому поглядывали на нас издалека, делая вид, что у них все под контролем. На нашу группу глазели и одноклассники школьных силачей. Я даже обратил внимание, что в этом девятом классе имелось пара симпатичных девчонок.

– Вчера было все по-честному? – Задал я вопрос Мише и Грише, когда мы отошли на достаточное расстояние.

– Угу, – угрюмо ответил Гриша.

– Какого лешего вы шестерите у этого жирдяя? – Я заметил, как Наташка фурией подскочила к моим друзьям, но близко подходить к нам не стала.

«Кино с индейцами», – хохотнул я про себя.

– Мы же штангой занимаемся, – загундосил Миша. – Нам мясо есть нужно, вот Постный его нам и подгоняет.

– За мясо маму родную, случаем, не продадите? – Усмехнулся я. – Ладно, расслабьтесь, надеюсь, мы поняли друг друга? Не слышу?

– Поняли, – ответил Гирша.

– А приемчики нам покажешь? – Тут же влез повеселевший Миша.

«Сейчас, бегу и падаю», – подумал я, и ответил:

– Будет время – покажу. Все, больше не задерживаю.

И Миша с Гришей бодрой походкой потопали к своим.

Первым уроком в этот день была литература. Странное дело, читать я всегда любил, а вот урок литературы морально не переваривал. Поэтому я мило устроился на своей «камчатке» и приготовился немного поспать, но тут дверь отварилась, и в класс вошла завуч с какой-то молоденькой девушкой. «Неужто по мою душу? – была первая мысль. – Нет, новенькую ученицу привела. Назло двум нашим красоткам, Наташке и Иринке, появится еще одна», – отметил я про себя. Большие глаза, маленький аккуратный носик, пухлые губки, прямо вылитая актриса Галина Беляева в молодости из кинофильма «Мой ласковый и нежный зверь».

– Здравствуйте, дети, – сказала завуч, – разрешите вам представить новую преподавательницу литературы и русского языка, Юлию Николаевну Семенову. А Клавдия Викторовна от нас переезжает. И прошу не обижать нашу новую учительницу! Крутов, тебя это персонально касается.

– Маргарита Сергеевна! – Я встал. – Торжественно клянусь, что на уроке буду нем как рыба.

Весь класс дружно заржал. А молоденькая учительница литературы усиленно сделала вид, что ей нисколечко не смешно.

– Крутов, живо родителей в школу, – на автомате выдала свою коронную угрожающую фразу завуч, потом вспомнила, что я детдомовский, смутилась, и добавила:

– В общем, не балуй у меня тут.

– Обижаете, Маргарита Сергеевна, – тут же вставил я свои три рубля. – В свете последних событий я круто пересмотрел свои жизненные приоритеты.

– Это после того как с крыши упал, и головой ударился, ты решил взяться за ум? – Съязвила завуч.

От дружного хохота ребят затряслись картины великих писателей на стене кабинета. Я тоже засмеялся и ответил:

– Это – факт, конечно, знаменательный, но не решающий. Никита Сергеевич Хрущев, что сказал?

Маргарита Сергеевна тут же перестала смеяться, и все ученики также подавили свои смешки.

– Что? – Переспросила она.

– Он сказал, что всем империалистам покажет Кузькину мать, – ответил я. – Ну, разве можно после этого нарушать школьную дисциплину?

Завуч прокашлялась, быстро попрощалась и оставила на растерзание нам, жаждущих знаний, бедную молодую преподавательницу. Юлия Николаевна в свою очередь, сначала скромно, потом уже более раскрепощенно стала рассказывать новую тему. Речь шла об очередных похождениях лермонтовского рыцаря печального образа Печорина, под названием «Княжна Мэри». Молоденькая учительница с таким вдохновением рассказывала материал, как будто она сама и есть несчастная княжна Мэри, которую жестоко обольстил и обманул коварный Печорин. А с каким азартом она осуждала Веру Лиговскую, изменившую своему мужу, пусть и вышедшую за него замуж по расчету.

– Вот до чего может довести в принципе неплохого человека, Печорина, буржуазная частнособственническая мораль, – сделала заключительный вывод Юлия Николаевна.

Честно говоря, я помирал от скуки, слушая по второму разу абсолютную смысловую белиберду. Первый раз это было, когда я учился в школе, еще до распада СССР. Понятное дело, что эта молоденькая и хорошенькая преподавательница не виновата, ее так зомбировали. Классовая борьба, личное ничто, а коллективное – все, и самое главное – не то, что вложил автор в свое произведение, а то, какого человека нужно воспитать на примере данного сочинения. Но разве можно в принципе воспитать порядочность на откровенной лжи?

– Какие будут вопросы? – Спросила Юлия Николаевна, оглядев класс.

– Можно мне? – Протянул я руку. Дело в том, что Лермонтова я читал хоть и давно, но в целом, помнил самую суть, а сегодняшний урок меня явно тяготил.

– Слушаю, – испугавшись меня, сказала новая учительница.

– Вы полагаете, что отношения Печорина с княжной Мэри и с Верой Лиговской не могут случиться в других предлагаемых жизненных обстоятельствах, – начал я, вставая.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, потрудитесь выражаться яснее, – включила вдруг Юлия Николаевна режим училки-злючки, наверное, подсмотренный ею у старших коллег.

– Пардон, мадмуазель, – извинился я уже под хохот всего класса, и молоденькая учительница заметно покраснела, однако не растерялась.

– Месье – француз? – Наконец-то улыбнувшись, задала вопрос Юлия Николаевна.

«Ну, так епта», – хотел ответить я, но вовремя остановился, и сказал:

– Не будем отвлекаться от темы. Представим, в здоровый рабочий коллектив, где трудится молоденькая красотка Марина, а также замужняя дама постарше, тоже премиленькой внешности, приходит новый работник, Григорий. Он хорош собой, талантлив, умен, передовик производства, но ему невыносимо скучно, его деятельной натуре хочется больших и великих дел. И от обиды на себя он начинает тешить свое самолюбие любовными интрижками с Мариной и Верой. Мне кажется, это – вполне жизненная ситуация, и поэтому творчество Михаила Лермонтова актуально и сейчас.

И с чувством выполненного долга перед своей совестью, я уселся обратно на свое законное место.

– Во-первых, передовику производства некогда скучать, а во-вторых, если и имеют место отдельные проявления чуждой советскому человеку буржуазной морали, то скоро мы ее изживем, – вдохновенно высказалась Юлия Николаевна. – Перед вами, ребята, открываются все дороги в светлое и чудесное будущее нашей страны!

Эх, рассказать бы Юлии Николаевне и всем ребятам о «светлом» будущем, которое ожидает нашу бедную, обобранную и униженную страну. Но не стану, все равно в лучшем случае не поверят, а в худшем поместят в психушку. Так, подавленный невеселыми мыслями я тихо-мирно провел остальные уроки, из преподавателей меня никто не трогал, и я их тоже трогать не стал.

***

Домой в уже родной мне детский дом имени Григория Россолимо, мы опять шли большой компанией. Кроме Толика, Саньки, Вадьки, Наташки и Тоньки, из нашего класса, к нам присоединились еще две девчонки из параллельного восьмого «Б», Машка и Светка.

– Какие три вещи вам больше всего нравятся в школе? – Спросил я ребят, чтоб немного их повеселить.

– Когда я иду домой! – Первым выкрикнул Санька Зёма.

– Еще кому что? – Снова спросил я.

– Мне компот нравится в столовой, – пробасил Вадька Бура.

– А мне нравится июнь, июль и август! – Под хохот всей компании ответил я на свой же вопрос.

– Слушайте еще анекдот, – я снова решил повеселить одноклассников. – Пришел интеллигент в баню, спрашивает банщика: «Баня у вас функционирует?». Тот: «Чаво-чаво?». «Работает, говорю, баня?». Банщик: «А, работает!». «Тогда дайте мне билет на одно лицо». Банщик такой: «А вы жопу разве мыть не собираетесь?»

Вся наша компания вновь дружно загоготала. С Зёмой даже чуть припадок не случился, и как следствие, его одолела икота. Что само по себе было очень потешным и без всяких баек и анекдотов. Однако когда мы зашли в подворотню, от отличного настроения не осталось и следа. Чуял я, что придётся сегодня помахаться, и чуйка меня не обманула. Нашу компанию встретил Чеснок и его небольшая банда. Сам он был выше меня на голову, где-то сантиметров 185, худой, с противным пропитым лицом, которое все было изрыто оспинами. По краям стояли еще двое его подельников, но они были ростом примерно и с меня, но заметно шире в плечах. А из-за спины Чеснока выглядывал Дюша, который в свободное время шестерил на этого гопника. Но самое неприятное – чуть в стороне стоял мужик лет тридцати или сорока. Среднего роста, с физически хорошо развитой мускулатурой.

– Это – Палёный, смотрящий здесь в Измайлово, – прошептал мне на ухо Зёма, и тут же спрятался за мою спину.

– Да хоть обугленный, – тихо процедил я.

– Натаха, ну-ка быстро подошла ко мне! – Скомандовал Чеснок моей девушке.

Наташа растерянно посмотрела на меня, я же отрицательно помотав головой, дал ей понять, чтобы она даже не вздумала слушать этого ушлепка.

– Чеснок, – ответил я за Наташку, – ты, правда, считаешь, что с таким чмошным паяльником можешь заинтересовать хоть какую-нибудь нормальную девушку? Да и воняет от тебя как от падали.

Я намерено стал заводить своего соперника, пусть попсихует, и тут же сунул правую руку в карман, надев на нее кистень.

– А ты, Дыня, забурел, – усмехнулся гопник. – Чё, приподнялся с говна на парашу, силу почувствовал?

– Много кукарекаешь, петушок, – сказал я и сделал шаг навстречу.

– Да я тебя сейчас на пику насажу, как баранину на вертел.

Чеснок вытащил из голени сапога заточку и пугнул меня небольшим выпадом. Я резко выбросил руку и ударил кистенем по кулаку гопника, в котором он сжимал колющий предмет. От неожиданности Чеснок вскрикнул и выронил свою пику.

– Чё, зассал? – Прошипел он, потирая кулак. – Давай один на один, по-честному.

– Чья бы корова мычала, – ответил я, отбросив кистень своим товарищам.

Чеснок с ревом бросился на меня, широко размахивая руками. Я легко ушел от ветряной мельницы противника и, используя инерцию встречного движения, сильно ударил его в живот. Уличный боксёр резко согнулся, и стал судорожно хватать ртом воздух. А я, не теряя времени, разрядился жесткой дробью ударов снизу прямо в репу начинающего бандита. Это только в кино драки длятся бесконечно долго, в реальных условиях бой пролетает гораздо быстрее. От моих ударов снизу Чеснок снова разогнулся в полный рост, а так как дистанция у меня была минимальная, я провел последний акцентированный удар локтем в челюсть. Бесчувственное тело гопника рухнуло у моих ног.

И тут же я еле-еле успел среагировать на удар слева. Кулак одного из корешей Чеснока чувствительно скользнул по моей скуле. Я резким прыжком ушел с линии атаки и провалил нового оппонента, а пока он разворачивался, провел хлесткий хук ему в челюсть. Еще один гопник рухнул рядом.

Мои костяшки обожгло болью, все-таки бить незащищенной рукой – то еще удовольствие. Но подумать про это было некогда, так как кто-то накинулся на меня со спины и стал душить, однако хватка мерзавца тут же ослабла. Оказывается, это Вадька разрядился в его бедную тупую голову своим кистенем. Я оглядел поле боя, трое гопников валялись в пыли проулка, Дрюня улепетывал что было мочи. Паленый усмехнулся и пошел в направлении меня. Я тут же принял боксерскую стойку.

– Мир, – пророкотал Паленый, и потрогал пульс у гопников, судя по его лицу, мерзавцы жить будут.

Паленый протянул мне руку и сказал:

– Нормально бился, уважаю.

Я немного поколебался, но руку пожал, от тюрьмы и от сумы не зарекайся, припомнилась народная мудрость. Воевать с бандитами точно не хотелось. Лично меня устраивал худой мир, нежели добрая ссора.

– Девчонку твою в Измайлово больше никто не тронет, и твоих корешей тоже. Бывай, может, еще свидимся.

«Ага, разбежался, свидимся», – подумал я и молча с друзьями направился в детский дом. Ныла скула, на которой наверняка будет синяк, а также болели костяшки правой руки. Учитывая, что все могло закончиться гораздо хуже, я был практически счастлив. Рядом ворковала довольная Наташка, а парни пересказывали еще раз мой анекдот про баню и хохотали.

Вечером, изменив устоявшейся традиции, все старшики детского дома, естественно кроме Дрюни, собрались на заднем дворе. Погода была замечательная, поэтому мы около турника и брусьев поставив пенечки, дружно расселись. Я взял в производственном помещении нашего детдома наждачку и аккуратно обрабатывал перекладину и жерди металлического турника. Толик Маэстро на гитаре уже по третьему разу гонял наши хиты, которые мной были бессовестно стырены из будущего. Наконец, когда я отлепился от турника и присел рядом, Толя сунул инструмент мне и сказал:

– Богдаша, давай еще одну песню сочиним.

Его тут же поддержали десять разнотональных голосов. То есть, к нашей компании примкнули кроме двух девчонок, Машки и Светки, и парни из параллельного: Серега, Иван и Матвей.

– Стоп-стоп-стоп! – Запротестовал я. – Вы что, думаете, песню сочинить – это как два пальца об асфальт?

– Да! – Дружно ответила вся гоп-команда.

– Тогда мои условия такие, – попытался охладить я горячих ребят, – все парни делают по десять подтягиваний на турнике. И лишь тогда я принимаюсь за написание нового шедевра.

Следующие полчаса, пока мне вспоминалось всевозможное туристическое творчество, слышались подбадривающие крики девчонок и пыхтение парней. Ничего, хватит представлять из себя рахитов. Конечно, неплохо было бы разнообразить скудное питание, но пока как это устроить было неизвестно.

– В общем, так, – сказал я, когда все расселись. – Припев я придумал, с вас куплеты.

– Да! – Громче всех заорал Толик Маэстро, и тут же достал тетрадку с карандашом.

Я заиграл хит всех времен позднего СССР, летящую походку Юрия Антонова:

Я вспоминаю, тебя вспоминаю,

Та радость шальная взошла как заря,

Летящей походкой ты вышла за водкой,

И скрылась из глаз под машиной марки МАЗ…

– Ну, как вам припев? – Улыбаясь во все тридцать два зуба, спросил я. – Не вижу энтузиазма.

– Куплет что-то не очень, – кисло пробубнил Толик. – А музыка клевая.

– А мне нравится! – Выкрикнул Зёма.

Я ему протянул пять, он хлопнул по ней в знак согласия.

– Ладно, есть другой вариант, – снова запел я:

Я вспоминаю, тебя вспоминаю,

Та радость шальная взошла как заря,

Летящей походкой ты вышла из мая,

И скрылась из глаз в пелене января… ча-ча-ча.

– Классная песня! – Первой взвизгнула Наташка.

И мы пропели припев и так, и сяк, и с женским вокалом, и с мужским, пока я не остановил всеобщее веселье:

– Теперь давайте сочиняйте куплеты.

Я наиграл мотив на гитаре, и напел с помощью простого на-на-на.

– Ну, что вы молчите как партизаны? – Спросил я народ. – Суть песни: в мае парень с девушкой познакомились, в январе расстались. Что между ними могло произойти?

– Я придумал, – вскрикнул Зёма. – Давай, Маэстро, сбацай.

Толик заиграл, а Санька завыл своим неприятным голосом:

– С тобой мы гуляли, морожено жрали, в качелях качали и пили ситро…

После этого куплета весь народ просто лег, там же где и сидел.

– А что, – сказал я, трясясь от смеха, – мне нравится. В общем, уже поздно, завтра досочиним. Я – спать.

Я пошел в сторону спального корпуса, а Наташка тоже зевнув, как бы нехотя, пошла следом. Естественно, мы спрятались за соседним производственным зданием и минут двадцать еще целовались, прежде чем расстаться до утра.

Глава 5

На следующий день в школе я пользовался повышенной популярностью, ко мне подходили парни и из девятых классов, и из десятых, многие жали руку, и говорили, что я реально крутой. Говорили, что Чеснок попал в больницу, минимум на полгода.

– Ничего, – говорил я, – заживет все у него, как на собаке.

Старшие девчонки мне подмигивали и здоровались. Что привело Наташку в состояние крайнего раздражения.

На уроке физкультуры вышло так, что наш урок совпал с тренировкой сборной школы по баскетболу. На носу были финальные соревнования среди учебных заведений, поэтому парни ежедневно работали над баскетбольными аспектами. Как мне подсказывала память моего предшественника, наша команда, 447-й школы была одной из сильнейших в Москве. Во многом это была заслуга преподавателя физкультуры Анатолия Константиновича Конева. Это был поистине выдающийся человек, трехкратный чемпион Европы, призер Олимпийских игр в Хельсинки. Но в свои 39 лет он оказался невостребованным на высоком уровне. Поэтому осев здесь в Измайлово, тренировал нас, простых пацанов. Как несложно было догадаться, главной причиной невостребованности Анатолия Константиновича – являлось обычное бытовое пьянство. Заливал наш физрук по-чёрному. И лишь в преддверии соревнований брал себя в руки и гонял сборников и в хвост, и в гриву.

– Ну, что, мелюзга, – обратился к нам бывший центровой сборной СССР, – сегодня урок пройдет следующим образом: девочки – болельщицы.

– Ура! – Заголосили девчонки.

– А пацаны, – продолжил Анатолий Константинович, – будут играть против сборной школы.

– У-у-у! – Заукали парни.

– Ничего, я буду играть за вас, – успокоил одноклассников физрук, – не ссыте. Кто из вас самый шустрый?

– Если нужно слетать за сигаретами, то я, – высунулся Зёма.

– Годится, – пророкотал сто девяносто восьми сантиметровый гигант. – Кто еще?

– Я раньше баскетболом занимался. – Я поднял правую руку. – Могу с краю постоять, если надо.

Так-то я когда-то был большим фонтаном баскетбола. Не тем, который смотрит игру сидя на диване и жуёт поп-корн, а тем который фанатично занимаетмя сам. Я играл на позиции разыгрывающего защитника вплоть до окончания школы, да ещё за факультет погонял в институте. Жаль, что не одарила меня природа хорошим баскетбольным ростом. С моими скромными 172-я сантиметрами на серьезном уровне делать было нечего.

– Росточек у тебя мелковат, – недовольно цыкнул физрук. – Ладно, на безрыбье и рак рыба.

- А на безбабье и лягушка царевна, - пробурчал я, чем вызвал хохот парней и небольшое смущение на лице физрука.

В общем за пять минут таких раков набралось еще два человека. Это были Вадька, как наиболее крепкий из нас, чтобы под кольцом толкаться, и Виталик, подходивший по росту. Тихий и скромный парень, который всё время что-то конструировал и паял. На этом его достоинства исчерпывались.

– Может, вам фору дать? – Перед началом игры спросил, посмеиваясь, капитан школьной команды десятиклассник Дениска, хорошо развитый физически парень, ростом выше метра девяносто сантиметров.

«Может, действительно со спортом свяжет свою судьбу», – подумалось мне. И пока сборная школы определялась, кто выйдет нас громить на паркет первыми, я молча делал разминку кистей рук, коленьев и голеностопов. Никогда еще не приходилось играть босиком. Но сейчас в 1960 году в СССР спортивная обувь в большом дефиците. А нам, детдомовским, её вообще не выделяли, двое пар ботинок – вот и вся обувка. Вместо спортивных штанов – черные трусы по колено, и майка алкоголичка, никаких тебе футболок с надписью «Олимпиада восемьдесят».

Наконец-то сборная школы определилась со стартовым составом, и мы разыграли первый спорный мяч. Оказалось, что Анатолий Константинович практически не может нормально выпрыгнуть. «Наверное, это последствия какой-нибудь травмы», – подумал я. Мячом тут же завладели наши сборники. «О, бог мой, какая допотопная техника ведения мяча», – усмехнулся я, глядя на работу разыгрывающего сборной школы. И пока физрук пытался расставить нас в зонную защиту, я сделал резкий рывок, отобрал мяч на ведении, пронесся как спринтер к кольцу соперника и спокойно от щита забил первые очки.

– Богдан! Богдан! Богдан! – Заголосили наши девчонки.

Я им улыбнулся и помахал в ответ. И краем глаза заметил, как скривилась одна из десятиклассниц, признанная школьная красавица, Инна. Ясное дело, девушка болела за своего Дениску, который сейчас уже проигрывал. В следующей атаке сборники очень долго переводили мяч с края на край, и наконец-то, решились на средний бросок. Мяч бабахнул в переднюю дужку и отлетел в поле. Анатолий Константинович за счет грамотной работы корпусом легко забрал подбор. Я тут же сделал рывок к противоположному кольцу. А когда оглянулся, то увидел, что баскетбольный мяч несется мне в голову со скоростью пушечного ядра. Ну, физрук молоток, одним пасом отрезал всю команду соперника. Я поймал баскетбольное ядро в прыжке, ударил мяч в пол, сделал два шага и положил его от щита в корзину – ещё плюс два очка в нашу пользу.

– Вы играть-то сегодня собираетесь?! – Заорал Конев на сборную школы. – Или, может, вам фору дать? – Добавил он посмеиваясь.

Сборники стали покрикивать друг на друга, и как следствие, стали быстрее бегать и больше суетиться. В следующей атаке кто-то из команды школы рванулся под наше кольцо, и попал под жесткий блокшот бывшего центрового сборной СССР. Дальше он сделал короткую передачу мне, и я сразу же повел мяч в атаку. При этом заметив, как вытянулось лицо физрука. Ведь то что я сейчас демонстрировал пока до сегодняшнего баскетбола не дошло. Это была совершенно другая техника ведения мяча. Я четко прикрывал его корпусом, а если кто-то пытался отобрать мяч, делал перевод под ногами или переводил баскетбольный снаряд за спиной. Таким образом, накрутив по ходу движения троих оппонентов, я отдал мяч под кольцо Анатолию Константиновичу, и бывший центровой не промахнулся. Шесть ноль за первые минуты игры.

- Молодцы! Молодцы! - Принялись скандировать девчонки.

Я сначала думал, что наши сборники разыграются и постепенно одолеют одного ветерана и одного необычного молодого игрока, но нет. Мяч их никак не хотел лететь в кольцо. Проходы в трехсекундную зону вязли в зонной защите, где физрук мастерски накрывал зарвавшихся учеников. Я еще три раза забил в быстрых отрывах, и меня стали опекать персонально. Но и это мало помогло. Как итог – первая половина матча закончилась со счетом 27:5 в нашу пользу. Это был эпический разгром.

– Покажи, что еще можешь? – Спросил меня в перерыве Анатолий Константинович смахивая пот со лба.

– Могу бросать с дальней дистанции, – сказал я, вспоминая, как лихо в той молодости клал трёхи.

– Показывай, – физрук дал мне мяч.

Я постучал его в пол, прицелился и примерно с семи метров послал точно в цель из пяти бросков три. "Не пристрелялся ещё", - подумал я и, вернув мяч ошарашенным сборникам, сказал:

– Пока как-то так. Давно не тренировался.

– На сегодня занятие закончено, – скомандовал Анатолий Константинович сборной команде школы №447. – Теперь, парни – зрители, а девушки пожалуйте на паркет, будем играть в волейбол.

– Пойдем в судейскую, поговорим, – обратился он уже ко мне.

– Где так научился играть? Почему я тебя раньше не видел? – Начал допрос въедливый физрук.

– Во-первых, я в детском доме около года, раньше учился в другой школе, в центре Москвы. Во-вторых, с крыши я недавно упал, доктор сказал, от пережитого шока со мной происходит что-то не то.

– Ты понимаешь, что сегодня сделал?

– Вроде никого не убил, ничего не украл, все в норме, – улыбнулся я.

– Ты в одиночку обыграл одну из лучших школьных команд города!

– Без вас мы бы проиграли, вы, как-никак, чемпион Европы, – попытался оправдаться я.

– Не спорь, я кое-что в баскетболе понимаю, – задумчиво пробормотал физрук. – Сыграешь сейчас за сборную школы, мы выиграем кубок, потом сможешь попасть в сборную Москвы, а дальше все дороги перед тобой будут открыты. В любой институт возьмут почти без экзаменов!

Анатолий Константинович даже немного вышел из себя. Нет, перспектива стать баскетболистом меня явно не прельщала, одно дело – побаловаться с ребятами, потолкаться по детски, другое – профессиональный спорт, здоровья там нужно немерено. Но видать, этот турнир очень важен для бывшего игрока сборной СССР. Вон, даже с пьянкой завязал. Может быть, хочет заявить о себе как о перспективном тренере, и вернуться в большой спорт?

– Анатолий Константинович, – ответил я, – ну, какой из меня баскетболист, рост всего сто семьдесят два сантиметра? И как за сборную школы играть? У меня даже формы спортивной нет. Сейчас до сих пор от беготни босиком ступни горят.

– Да форма – это мелочи, достану, – стукнул кулаком по столу тренер. – С твоим средним броском, с твоей техникой ведения мяча, рост – вообще не проблема. Эх, нам бы тебя на Олимпийские игры в Хельсинки, был бы я сейчас олимпийским чемпионом.

Сейчас я не понял, он серьезно сказал или просто польстил?

– Так-то, у меня экзамены на носу, нужно готовиться, у меня двоек тьма, – не уступал я.

– Турнир пройдет в следующие выходные, продлится всего два дня, а с экзаменами я договорюсь, чтобы тебя особенно не гоняли. И еще записку напишу, чтобы отпускали с уроков на тренировки. Ну, как, по рукам?

Вот сейчас физрук сделал реально стоящее предложение. Весной, в мае забить на школу – это просто мечта двоечника. Однако для порядка я решил немного поломаться.

– Разве только попробовать, – неопределенно протянул я.

– Ну? – вопросительно нукнул Конев.

– Ладно, согласен, только ради того, что нашу сборную тренирует такой замечательный спортсмен как вы, – сказал я и пожал его гигантскую ладонь.

Пока я общался с учителем физкультуры, обсуждая детали тренировок, и то, на каком месте, по его мнению, я принесу максимум пользы, прозвенел звонок на урок. Поэтому мой визит к самому нелюбимому преподу, то есть, учителю алгебры и геометрии, вышел с опозданием. Я постучал в дверь и произнес дежурную фазу:

– Разрешите войти.

– Ну, надо же? – Притворно удивился Николай Андреевич. – Нас осчастливил своим появлением самый умный человек в классе.

В кабинете раздались вялые смешки.

– А вы, я так понимаю, считаете себя в этом помещении вторым по уму? – Усмехнулся я. – Что ж, я польщен.

Весь класс дружно грохнул от смеха. Учитель математики, не найдя чем подколоть меня в ответ, покраснел как синьор Помидор.

– Меньше слов, Крутов, – взяв себя в руки, сказал он. – Вот задача на доске, если сейчас ее решишь, так и быть, несмотря на все твои двойки, поставлю тебе в четверти четыре.

Я положил свою сумку около двери и стал рассматривать чертеж. Задачка действительно была занятная. Внутри квадрата был нарисован треугольник со сторонами равными трем, четырем и пяти, причем угол треугольника, между сторонами пять и четыре выходил из нижнего правого угла квадрата. Нужно было найти, чему равна сторона квадрата, то есть, икс. Я задумался на несколько секунд.

– Что, Крутов, – улыбнулся Николай Андреевич, – хамить проще, чем решать задачки?

– Согласен, – задумчиво пробормотал я, – хамить намного проще, особенно если ты учитель, а перед тобой – зависимый от тебя ученик.

– Да, ты как... – Хотел, было, прикрикнуть математик, но сдержался и спросил. – Так и будешь стоять истуканом, или может быть, начнешь решать задачу?

– Может быть, может быть, – не обращая на него внимания, пробормотал я. – Всё, решил!

– И где же решение? – Развеселился Николай Андреевич. – Что-то я его не вижу.

– Все очень просто, – я ткнул пальцем в доску. – Если у треугольника стороны равны трем, четырем и пяти, значит, это прямоугольный треугольник. И значит, вот эти два треугольника подобны. Следовательно, икс в квадрате равен шестнадцать разделить на шестнадцать семнадцатых. Или икс равен, шестнадцать разделить на корень из семнадцати.

Математик тут же стал рыться в своих черновиках, и сверившись с ответом пролепетал:

– Это же задача с городской олимпиады! Кто тебе подсказал?

Потом он окинул взглядом замолкший класс, понял, что сморозил глупость и добавил:

– Садись на место, решение правильное.

***

После школы мы уже двадцать минут ожидали наших девчонок.

– Как же так? – Удивлялся Зёма. – Ты ведь сечешь в математике как бог. Даже наш препод тебе в подметки не годится. И все это после твоего падения с крыши. Вот почему вместо тебя я не полез на этот барак, сейчас бы шарил во всех науках.

Ну, что, рассказать, Зёме, что я в будущем уже заканчивал школу, что поездил на областные соревнования по математике, что закончил технический ВУЗ? Вот и секу лучше, чем наш препод.

– Санёк, – усмехнулся я. – Грохнуться с крыши никогда не поздно, пошли хоть сейчас, сделаем из тебя гения, если ты конечно выживешь.

Толик и Вадька захихикали.

– Ну, где девчонок носит? – Не выдержал я.

– Да их что-то старшая пионервожатая, Тина Соколова к себе пригласила, – ответил Толик Маэстро. – Кстати, а ты куплеты к новой песне о летящей походке не придумал? – Обратился он ко мне.

– Стапе парни! – Возмутился я. – Я вам целый припев сочинил и музыку. Всё, дальше сами.

– А у меня идея! – Снова затараторил Земакович. – А давайте петь один припев, а вместо куплетов на-на-на, на-на-на. Даже так песня клевая. Летящей походкой ты вышла из мая, И скрылась из глаз в перепе перепе.

Зема очень смешно отплясывал под свои перепе, чем-то смутно напоминая движения индийского актера Митхуна Чакраборти, из кинофильма «Танцор диско», поэтому я невольно улыбнулся. Наконец, из дверей школы выскочили счастливые Наташка и Тонька.

– Всё, парни, – первой выпалила Наташа, – через неделю, в следующую пятницу будет концерт школьной самодеятельности, приедет комиссия из ГОРОНО, мы выступаем в первом отделении! Класс?!

– Здорово, – сказал я. – Что будете делать: петь, плясать, или стишок, какой читать? Идет бычок качается, вздыхает на ходу, вот доска кончается, сейчас я упаду.

– Да вы не поняли! – Взвизгнула Тонька. – Мы все будем выступать! Толик будет играть наши песни на гитаре, а мы будем петь. Классно?! Да?!

– Только нужно летящую походку досочинить, – с умным видом поддержала подругу Наташка.

«Вот ведь две деловые колбасы, – взорвался мой внутренний голос, – захотелось, значит, девочкам славы и поклонников, да побольше, да побольше».

– Вообще я против самодеятельности, – пробурчал я и вся наша компания дружно двинулась в сторону детского дома. – Эти песни сделаны для танцев, их, если по уму, исполнять нужно под аккомпанемент трех электрогитар – ритм, соло и бас. А так же ударной установки. Еще неплохо бы иметь синтезатор.

– Какой такой синтезатор? – Спросили меня хором Зёма и Маэстро.

"Вот ведь блин, прокололся! - почесал я затылок и попытался на пальцах объяснить что имел в виду:

– Синтезатор – это такое электрическое пианино. Я слышал, такие уже есть за границей.

– И где нам взять синтезатор? – Расстроилась Наташа.

– Лучше спроси, где взять электрогитары, – влез в разговор Толик. – Я слышал, что их полно у буржуев, а у нас их никто не делает.

«Да, у нас одни ложки и гармошки», – выругался я про себя и сказал вслух:

– Вот именно. Так что выступать с одной гитарой не солидно. Поэтому я в этом деле принимать участие не буду, хотите позориться – ваше право.

Наташка остановилась посреди тротуара, закрыла лицо руками и разрыдалась как маленькая девочка. Тоня тут же бросилась ее утешать. А я вдруг посмотрел на себя со стороны и подумал: "Вот, что я, в самом деле, включил зануду? У девчонки нет ничего светлого в жизни, родителей нет, дома нет. Требует душа Наташи выступить, как-то проявить себя, а я вместо поддержки рассказываю, как и что должно быть. В общем, стало вдруг мне стыдно. Если мы не будем поддерживать родных людей, то ради чего жить?".

– Хорошо, Наташа, – погладил я её по голове. – Ну, чё, мужики давайте будем кумекать, как нам исполнить номер художественной самодеятельности и при этом не загреметь под фанфары.

– Как-как? Да легко! – Крикнул Зёма. – Правда, нужно все как следует обмозговать.

– Допустим, – начал я, – одна гитара у нас есть, она будет для ритм партии, бас можно сделать из ящика, швабры и бельевой веревки.

– А я буду играть на таком басу! – Тут же влез неугомонный Земакович.

– Барабан можно сделать в нашей слесарке, – пробасил Вадька Бураков. – Только чем-то нужно будет обтянуть его.

– Кожа нужна, – произнес я. – Может быть, на базаре, получится достать кусок?

– Я у пацанов могу пошукать, – подмигнул Санька Земакович. – А на барабане будет стучать Бура!

«Бит-квартет "Секрет", "Битлз" и "Роллинг Стоунз" повесятся, когда услышать наше звучание», – усмехнулся я про себя. Когда мы пришли в наш общий дом, позитивное настроение зашкаливало.

– Нужно отметить это дело! – Предложил Толик.

– Самогонки, что ли, раздобыть? – Задумался Зёма.

– Я вам посамогоню! – Встрял я. – Сейчас пойду, куплю конфет, и чаю попьем, нужно еще решить, где взять вторую гитару для соло-партии.

– И досочинить летящую походку, – напомнила Наташка.

Глава 6

Продуктовый магазин, если идти коротким путем, лежал в десяти минутах ходьбы. А если идти по центральным улицам, то в двадцати. Естественно, я пошел проулками. И тут моему взору предстала сцена натурального гоп стопа. Я увидел парочку уже знакомых личностей, корешей Чеснока, которые раздавали затрещины моему однокласснику Виталику. Недолго думая, сделав пару стремительных шагов, я залепил хлесткий боковой удар одному из гопников в глаз. Тот резко сел на пятую точку, второй его подельник попытался схватить меня за грудки, но я ловко вывернул его руку на излом, и дал локтем по хребтине.

– Ты чего творишь? – Завыл один гопник. – У нас с тобой мир, мы же тебя и твоих корешей не трогаем, хрен ли ты лезешь?

– А это – тоже мой кореш, Виталик. Нормальный пацан из моего класса, мы вместе в баскетбол играем.

– Так бы сразу и сказал, – загундосил второй юный бандит. – Чё сразу драться-то? У меня еще после того раза зуб качается.

- Тогда не усугубляй, - хмыкнул я.

Начинающие бандюганы переглянулись и грустно поплелись восвояси. Я заметил, что на земле валяются какие-то радиодетали. Виталик встал на колени и стал их бережно собирать. "Странно, - подумал я. - Для 1960 года радиодетали, не рановато ли? Может я чего-то про 60-е не знаю?".

– Чё, деньги трясли? – Спросил я одноклассника.

– Угу, почти каждый день цепляются, – пожаловался он.

– У тебя друзей, что ли, нет? Собрались бы гурьбой да отмудохали этих уродов.

– Мы переехали сюда недавно, отцу тут квартиру дали, – Виталик поднял последние деталюшки с земли, и стал с них сдувать песок. – Не успел я еще ни с кем подружиться. Кстати, спасибо, что заступился.

– Не дрейф! Пойдем со мной, – хлопнул я паренька по плечу. – Сейчас конфет купим, чаю попьем.

– У меня денег нет, – грустно пробормотал нескладный Виталик.

– Да я угощаю, пошли, не кисни! – Я подмигнул пареньки и мы весело потопали в продуктовый магазин. – Но драться тебе нужно учиться срочно. Ты пойми, гопники на тех кто даёт сдачи не лезут. Им ведь бабосики содрать нужно по легкому, а не кулаками махать.

Виталик грустно закивал, видать учиться драться в его жизненные планы не входило.

***

Через полчаса вся наша компания опять собралась на улице, за спальным корпусом. Мы пили кипяточек из железных кружек и поедали мармелад «Апельсиновые и лимонные дольки». Я купил целых две жестяные банки. На моего нового кореша Виталика старые товарищи посматривали косо, но вслух недовольства не высказывали. Наверное, приревновали, бедолаги.

– Виталя, – спросил я зашуганного паренька, – расскажи, для чего тебе радиодетали? Приемник будешь собирать?

– Да ну, – отмахнулся он. – Мы с батей настоящий телевизор делаем. Он схему мне с завода притащил. А я сегодня на «блошином» рынке последние детали достал, дефицитные: диоды, транзисторы! Во, телик будет!

«Хороший у парня отец, – подумал я, – учит сына самому главному, работать своими руками и мозгами. Но неужели в начале 60-х транзисторы моно было купить на "блошином" рынке? Военная же продукция».

– Слушай, дружище, – хлопнул я паренька по плечу, – а ты сможешь сделать нам звукосниматель на гитару?

– А это чё такое? – Спросили хором Зёма и Виталик, а Толик навострил уши.

– Такая коробочка, – изобразил я руками, – крепится под струны, а в коробочке – магниты, обмотанные проволокой, лучше чтобы намотка была триста оборотов. И вот, струны во время игры колеблются, в обмотке, в проволоке этой возникает сигнал, который подается на усилитель, а потом на колонки. Получается такой электрический звук, бяу-у-у, – изобразил я его голосом.

– Это, – замялся Виталик, – я не знаю, схемку бы найти, тогда бы без проблем сделал.

– Жаль, – расстроился я. – За границей по такому принципу электрогитары и делают. А то в следующую пятницу концерт, – сказал я, многозначительно посмотрев на Наташку. - Нам бы хоть одну такую электрогитарку.

– Постойте, – всполошился Виталик. – Вспомнил, я у отца видел иностранные журналы по радиотехнике, и там была схема электрогитары. Я думаю, что смогу вам сделать, эти звукосниматели, но нужна ведь будет сама гитара.

– Мужики, – обратился я к Зёме и Буре, – толку хватит в слесарной мастерской изготовить корпус инструмента?

– Чертежик бы посмотреть, – передразнивая Виталика, важно сказал Санька, и почесал затылок. – Да легко, – усмехнулся начинающий шутник.

– Нам так-то нужно три гитары, – влез в разговор Толик Маэстро. – Ритм, соло и бас.

– Виталя, – спросил я нового друга, – а три звукоснимателя сделаешь, если они, конечно, простые?

Виталик посмотрел на красавицу Наташу, на ее выразительный взгляд, покраснел, и смущённо пробормотал:

– Да без проблем, завтра займусь. А если что-то не будет получаться, у отца спрошу.

– Предлагаю поднять кружки с кипятком за создание нового вокально-инструментального ансамбля детского дома имени Григория Россолимо, – сказал я торжественным голосом. – Сокращенно можно сказать ВИА. Кстати, предлагайте название нашего ВИА.

Мы все чокнулись металлическими кружками и закусили мармеладом из жестяной упаковки.

– А что вы поете? – Спросил повеселевший радиолюбитель Виталик.

– Кстати, народ! – Снова встал я с пенечка. – Я же досочинил летящую походку!

Тут как будто невзначай нарисовался Толик с гитарой и со своей тетрадкой для песен и изрёк:

– Богдаша, играй!

«Чую, парень пойдет в музыканты, – подумал я. – Ну, а что, дело хорошее, объяснить ему нужно кое-что по поводу бухалки и курилки, еще на его концерты в Кремль схожу». Я сел поудобнее и провел по струнам. Наташка посмотрела на меня многозначительными влюбленными глазами и я воодушевлённо запел:

В январских снегах замерзают рассветы,

На белых дорогах колдует пурга,

И видится мне раскаленное лето,

И рыжее солнце на желтых стогах.

Я вспоминаю, тебя вспоминаю, – я подмигнул Наташке.

Та радость шальная взошла как заря,

Летящей походкой, – запели со мной Наташка, Тонька и Толик.

Ты вышла из мая,

И скрылась из глаз в пелене января…

И Зема тут жестал изображать неведомого ему индийского актера Митхуна Чакраборти.

Летящей походкой ты вышла из мая,

И скрылась из глаз в пелене января.

Шесть месяцев были на небыль похожи, – затянул я второй куплет.

Пришли ниоткуда, ушли в никуда,

Пускай мы во многом с тобою не схожи,

Но в главном мы были едины всегда!

С чувством выполненного долга я передал гитару Толику и еще раз продиктовал слова.

– Блин! – Выпалил Виталик. – Это же клевая песня! Через день я вам сделаю эти звукосниматели, и помогу их вмонтировать в гитары.

Но тут вдруг погрустнел Толик Маэстро:

– Классно, а где мы струны возьмем и колки?

– Вот ведь ранний склероз, – обругал я себя. – Значит так, завтра у нас суббота, мы все работаем в мастерских, у меня есть письмо от тренера баскетбольной команды нашей школы, я скажу заведующей, что ушел на тренировку. А на тренировке отпрошусь у физрука на один день, поработать в мастерских. Сам же съежу в Москву, на базаре потолкаюсь, поищу струны.

– А деньги где возьмешь? – Спросил проницательный Санька Земакович.

– Есть у меня одна идея, – пробормотал я, подумав про шахматы. – Достану деньги. А колки? Ты, Зёма, найди здесь в Измайлово умельца, покажи ему один колок с гитары Толика. Договорись, что оплата будет самогоном.

– А самогон мы где возьмем? – Спросил уже Вадька Бураков.

– Где обычно брали, у бабки Насти, – сказал, вытащив из закоулков памяти своего предшественника нужную информацию. – Взамен, Зёма, пообещай ей, что мы ей дрова поколем, огород вскопаем и крышу починим, ну и денег, если мало ей окажется нашего рабского труда, подкинем. Вадька, с тебя выточка корпусов для гитар и барабан. Руки у тебя откуда надо растут. Толик, песни есть, будешь писать к ним соло-партии. Девчонки, подумайте о концертных костюмах. У вас ведь завтра кройка и шитьё, совместите приятное с полезным.

Тут стало смеркаться и я сказал Виталику:

– Пойдем, до дома тебя проводим вместе с Вадькой, а то еще эти уроды захотят отыграться за мои оплеухи. Пусть видят, что ты – наш кореш.

***

На обратной дороге от дома, где жил Виталик, я Вадьке обрисовал, что из себя представляет корпус электрогитары. Еще в той жизни, в старших классах я тусовался с ребятами из школьного ансамбля. Так что, своими собственными руками бренькал на гитаре «Урал», которая была разработана для устрашения капиталистов. Тяжелая, из спрессованной стружки, плохо звучащая, в общем, жуткое создание человеческой мысли. Наверное, идеологи социализма думали, что таким монстром отпугнут музыкантов от тлетворного влияния запада. Но бесполезно, не отпугнули на свою голову.

В детском доме, вместо привычных уже поцелуев под Луной с Наташкой, я в тетрадке начертил эскиз корпуса наших будущих гитар с двумя характерными выступами.

– Самое главное – гриф гитары, он должен быть тонким и достаточно прочным, чтобы его не повело от натянутых струн.

– Это как это? – Удивился Бура.

– Гриф делаешь составным: в корпусе грифа выточишь канавку, куда вставишь металлический стержень, а сверху сделаешь крышку. На крышке мы и будем потом делать лады.

Я отдельно нарисовал чертеж для грифа.

– А из какого материала всё это изготовлять? – Поставил меня в тупик Вадька.

– Вот ведь зараза, я и не знаю, – задумался я. – Давай так, что у нас есть?

– Береза есть, есть доски из тополя.

– Береза – это такие маленькие чурбачки? – Я почесал затылок. – Делай из тополя, найди только древесину как можно более сухую.

Потом я пошел пожелать спокойной ночи Наташке в другое крыло нашего корпуса.

– Ну, что, проводил? – С издевкой спросила меня подруга про Виталика.

– А ты считаешь, что парня нужно было бросить?

– Я считаю, – важно ответила Наташа, – что каждый мужчина должен уметь постоять за себя сам.

– Вот скажи, ты сразу шить научилась, или тебе сначала помогли? Вот и Виталик научится, а я ему помогу. Между прочим, для тебя стараюсь.

– Чего это вдруг? – Засомневалась моя девчонка.

– Ты же хочешь стать звездой эстрады, а Виталик поможет воплощению твоей мечты. Сделает нам электрогитары, – я заметил, что подруга немного оттаяла, и спросил. – Покажи, какие с Тонькой костюмы придумали?

– Ага, хитренький, завтра увидишь, – сказала она, чмокнула меня в губы и скрылась в своей комнате.

«Вот ведь время какое, – подумал я. – Костюмы – своими руками, гитары – опять своими, электронику для них – тоже, а в моем будущем пятнадцатилетних увальней мамы с папами, и бабушки с дедушками за ручку в школу водят».

Глава 7

На следующий день, в субботу, я первым делом отпросился у заведующей детского дома на тренировку. Потом достал из деревянного чемодана самую свою лучшую одежду, белую рубашку и дешёвенький серый пиджак. Единственные школьные черные брюки, необъёмной ширины, я как можно более тщательно погладил в коридоре. В таком прикиде я смахивал на бедного родственника, который приехал из далекого захолустья покататься на трамвае и поглазеть на метро.

В школе, на тренировке, вторым делом я отпросился у Анатолия Константиновича для работы в наших мастерских. Он сначала немного повозмущался, но я ему напомнил о форме и кедах, которые он обещал мне достать и не сделал этого. После чего физрук меня благосклонно отпустил до завтра на все четыре стороны. Еще я выпросил у тренера во временное пользование шахматную доску с фигурами, сказав, что хочу отучить парней от курения и прочих вредных привычек. Намекнул, что неплохо бы, чтобы ребята хоть как-то развивали свои мозги.

Скрепя сердце Анатолий Константинович выдал мне одну шахматную доску, которую я обернул в газету «Труд» за тридцать копеек по ценам шестидесятого года и сунул в авоську.

Третьим делом, мне нужно было добраться до Тишинского рынка. Именно там, в «блошиных» рядах, по совету Саньки Зёмы можно было достать все, что душе угодно. Нам требовалось приобрести два комплекта стальных струн. Для электрогитары нужны были именно такие. А также было решено обзавестись двумя басовыми струнами, для бас-гитары. «Наверное, придется искать струны от контрабаса», – предположил я.

До станции метро «Измайловская», которая раньше называлась «Измайловский парк культуры и отдыха имени Сталина», от улицы 13-той Парковой было примерно около четырех с половиной километров. Это расстояние я проделал пешком. Мимо меня проплывали аккуратные трехэтажные дома, которые строили пленные немцы. Кстати, наш детский дом также строили бывшие солдаты третьего рейха. И надо признать, качество работы поверженного врага было превосходным. А уже на метро я проехал до станции «Белорусская». Дальше от Белорусского вокзала до Тишинского рынка было рукой падать.

Я не помнил точно, в каком году Гайдай снимал свой знаменитый фильм «Операция «Ы», но съемки должны были пройти через несколько лет именно тут. «Граждане новоселы, внедряйте культурку! Вешайте коврики на сухую штукатурку!» – улыбнулся я про себя, рассматривая «блошиные» ряды. Пожалуй, именно тут, в «блошиных» рядах Леонид Ивович подсмотрел свою троицу, Труса, Балбеса и Бывалого, такие здесь попадались колоритные хари. Что сказать, барахолка, она и в Африке барахолка.

В толпе народа, я заметил, шныряли какие-то подозрительные юркие пацаны – щипачи. Со мной им точно обломится, так у меня за пазухой всего десять рублей, да в потайном кармане штанов еще рубль пятьдесят. Ведь одна поездка на метро обошлась целых пятьдесят копеек! Опа, а вот и струны. Я остановился возле пожилого мужичка, который чем-то напоминал мне Зиновия Гердта.

– Здравствуйте, Самуил Израилевич, – наудачу поздоровался я со старичком.

– Какой я вам, молодой человек, Самуил Израилевич, я – Моисей Сигизмундович.

«Да хоть, Шамон Иосифович», усмехнулся я мысленно.

– Почем струны для хорошего человека, Моисей Сигизмундович? Мне нужно два комплекта для шестиструнной гитары и две струны самого большого диаметра для котрабаса.

– Товар отменный, молодой человек, – начал торг старичок, – не имею чести знать вашего имени.

– Разрешите представиться: Богдан, – я как на сцене кивнул головой. – Так, говорите, за все про все тридцать рублей?

Копия Зиновия Гердта от такой наглости громко ойкнула.

– Тридцать рублей стоит, молодой человек, одна струна, то есть, с вас за все про все, – старичок задумался.

– Четыреста двадцать целковых, – сказал я. – Но отдадите за пятьдесят. Я вас правильно понял?

– Только из уважения к вашей молодости – четыреста рублей, – заулыбался продавец.

– Только из уважения к вашим сединам – шестьдесят рублей и мое горячее рукопожатие! – Не отступал я.

– Вы просто не представляете, как дорого сейчас жить, а сколько сейчас стоит керосин? Триста восемьдесят рублей!

– Совсем цены с ума посходили, проезд в метро – пятьдесят копеек в одну сторону! Семьдесят рублей за эти прекрасные струны, и мое сердечное спасибо!

– Знаете, как говорил мой покойный батюшка, Сигизмунд Израилевич: «Мося, запомни, никогда не работай за спасибо». Триста пятьдесят рублей.

– А мой покойный отец говорил: «Благородному человеку и переплатить не грех». Восемьдесят рублей и мои пожелания крепкого здоровья.

– А как говорила моя покойная матушка: «Мося, на тебе вечно все ездят, разве можно быть таким бесхребетным?» Поэтому триста рублей, и торг дальнейший неуместен.

– Моисей Сигизмундович, согласен прекратить торг, девяносто рублей, и если будете у нас на Колыме, заходите в гости, я вам накрою такой стол!

– Нет уж, лучше вы к нам, – пробормотал старичок.

При упоминании Колымы настроение его резко ухудшилось, и он сразу скинул цену до двухсот рублей, а еще через пять минут я сбил окончательную цену до ста пятидесяти целковых. Дальнейший торг был действительно уже неуместен. Я сказал Моисею Сигизмундовичу, что деньги лежат у меня в камере хранения Белорусского вокзала, добавил, что смотаюсь туда-сюда за двадцать минут и пошел в сторону метро. Прямо как в одном старом анекдоте, встречаются два новых русских, один другому продает вагон сахара, а потом один едет искать деньги, а другой – предлагаемый им же товар.

Я скорым шагом пробежался до Белорусского вокзала, спустился в метро, и проехал до станции «Спортивная», дальше мой путь лежал в Нескучный сад. Где еще можно было встретить играющих на деньги шахматистов, я просто не знал. И интуиция меня не подвела. Для любителей настольных игр в парке построили один длинный стол с такими же длинными скамейками по бокам, а сверху предусмотрительно была сделана деревянная крыша. Я заметил, что в одном конце стола играли в домино, на другом конце резались в карты. А посередине располагались шахматисты.

– На интерес играют или так? – Спросил я одного любителя шахмат, который стоял с краю и наблюдал за игрой своего знакомого.

– Ты чё, пацан, – усмехнулся он, – глупый? Какой же интерес играть просто так, десять рублей партия.

– Понятненько, – сказал я, потом обошел стол с другой стороны, протиснулся к крайнему игроку и сел на лавку. Затем достал свои шахматы и расставил фигуры.

На меня обратили внимания двое мужчин лет тридцати, один другого толкнул в плечо и что-то прошептал, тот усмехнулся и спросил меня:

– Что, парень, хочешь сыграть?

– Есть такое желание, – признался я.

– У тебя деньги-то есть? – Не отставал он.

– Есть маленько, – я посмотрел на него глазами наивного юноши.

Он сел напротив меня и сказал:

– Играем две партии, одну черными, другую белыми, чтобы ни у кого не было преимущества.

Я кивнул, и мы разыграли цвет. Ему достались белые фигуры. Я сразу решил, играя черными, буду по максимуму идти на размен, упрощать позицию и стараться сводить партию к ничьей. А белыми тут же начну играть ферзевый гамбит. Дело в том, что еще будучи студентом Политеха, я играл за факультет и очень подробно работал именно над этой партией. Поэтому знал ее намного лучше остальной шахматной теории.

С первым соперником мой план сработал на все сто процентов. Партию черными я довел до ничьей, а белыми очень быстро выиграл. Далее за шахматный стол присел товарищ моего первого соперника. На сей раз я сначала играл белыми, и провозился с мужчиной чуть-чуть побольше, но все же победил. А вот черными игра растянулась минут на пятнадцать. С большим трудом я свел ее к ничейному итогу.

Примерно за полчаса я выиграл всего двадцать рублей, плюс мои десять рублей, получается тридцать. Я задумался на пару секунд: "Ох и нелегко мне будет заработать требуемые сто пятьдесят". Но пока я размышлял, передо мной появился следующий соперник. С ним мне повезло, я выиграл у него и черными, и белыми, зато следующий любитель шахмат выиграл у меня белыми, но проиграл, играя черными. То есть, спустя час в нагрудном кармане у меня было целых пятьдесят рубликов. Еще через час мое сердце грела целая сотня. Среди зрителей даже стали поговаривать, что парень я – не промах и очень прилично играю.

И тут ко мне подошли двое занятных типчиков. Один, когда сплюнул на землю, нечаянно сверкнул золотым зубом. По повадкам в нем всё выдавало лагерное прошлое. «Скорее всего, блатной, – подумал я. – И что ему не живется среди картежников?» А вот второй выглядел жалко. Лет примерно шестидесяти, помятое лицо, небольшой перегар, дешёвые очки на носу. "Бывший интеллигентный человек, то есть, БИЧ", - усмехнулся я про себя. Этот самый БИЧ сел за шахматную доску напротив меня. А блатной склонился к моему уху и прошептал:

– Ты чё здесь пасешься, пацик? Мамка дома не заругает?

– Моя мама поощряет занятие интеллектуальными видами спорта, – невозмутимо ответил я и посмотрел прямо в глаза блатному.

Тот усмехнулся и снова сплюнул на землю, потом пятерней пригладил свой чисто выбритый подбородок, и процедил:

– Сейчас играешь две партии с Петровичем, – он кивнул на БИЧа, – ставка – сто целковых, а потом мотаешь домой и здесь больше не трешься. Понял?

– А вы что? – Спросил я блатного. – Тоже шахматист, или только пацанов можете на «понял» брать?

– Ладно, Петрович, – сказал он своему напарнику, проигнорировав мой выпад. – Ты тут играй, я, чуть что, рядом.

Затем блатной сделал пару шагов и затерялся среди других любителей шахмат.

– Выбирайте цвет, молодой человек, – слабым старческим голоском обратился ко мне старик.

– Может, вы мне еще фору дадите в виде какой-нибудь фигуры? – Мне явно не понравилось наигранное благородство Петровича. – Хорошо, уговорили, – пошел я на попятную, – первую партия я играю черными.

Петрович почесал затылок и улыбнулся.

– Какой разряд имеете? – Сказал он сделав первый ход пешкой е2 на е4.

– Да так, – ответил я черной пешкой е7 на е5, – первый разряд по боксу.

Далее он пошел конем, я также ответил конем, он пустил в бой второго коня, я также прыгнул своим вторым конем буквой г. «Дебют четырех коней», – промелькнуло у меня в голове. И я вспомнил, что как-то на досуге, между своими экспедициями я мучился бездельем, и мне попалась занятная партия на ютубе, именно этот дебют четырех коней.

Соперник мой пошел пешкой g2 на g3, то есть, дедуля разыграл вариант Глека. Забавно было то, что этот самый Глек еще не родился. Я пошел слоном f8 на c5. Петрович снял свои очки, протер их старым засаленным платочком, улыбнулся и съел конем мою пешку на е5. Я в ответ съел его ретивого скакуна своим не менее ретивым иноходцем, а старик поставил мне вилку пешкой. И заулыбался своими железными зубами. От этой вилки я отмахнулся как от назойливой мухи, просто срубил пешку на b4 слоном. И тут до Петровича дошло, что слона моего в ответ брать нельзя, иначе дело пахло полным разгромом, он терял самую ценную фигуру – ферзя. Он заметно посмурнел.

«Извините товарищ, но мне очень нужны деньги», – извинился я внутренним голосом. И через три минуты мой оппонент сдался. «Вот в чем сила ютуба», – прокомментировал я мысленно результат стремительного разгрома. Мы перевернул шахматную доску, и заново расставили фигуры. Я сделал первый ход е2 на е4 и предложил Петровичу ничью.

– Что вы сказали, молодой человек? – Побледнев, переспросил старичок.

– Я предлагаю вам ничью, – спокойно повторил я свои слова.

– Как вы смеете, я сейчас отыграюсь, – разгорячился Петрович.

– А вы сами подумайте, – я наклонился к нему и зашептал. – Если я сейчас вас снова обыграю, вы мне будете должны уже двести рублей. За сотку вам влетит чуть-чуть от этого, с фиксой, – я намекнул на блатного. – за двести он вам голову оторвет.

Петрович задумался, просчитывая возможные варианты развития событий, либо он отыграется и все равно останется виноватым, так как ничего не заработал. Либо проиграет, и тогда за двести проклятых рублей Аркашка основательно намнет ему бока. А за сотню он получит пару оплеух, да и солнце еще высоко, можно будет отыграться на других.

– Я согласен на ничью, – протянул мне старческую руку Петрович.

– Пожалуйте в закрома, – намекнул я на конечный расчет.

– Давайте отойдем вон туда, – указал он на конец поляны.

– Знаете, сколько сегодня я уже находился? – Я покачал головой. – Расплачивайтесь здесь.

Старик протянул дрожащей рукой пачку неопрятных десятирублевок. Я их пересчитал, поблагодарил Петровича за хорошую игру, собрал шахматы и двинулся на Тишинский рынок. Однако далеко уйти мне не дали. Аркашка с каким-то громилой тормознули меня спустя десять секунд в пустынной алее.

– Чё, пацан, насшибал рубчиков? – Начал базар Аркашка. – Делиться нужно, а то братва на зоне чалится, надо бы ее подогреть.

– Плохо понимаю, о чем вы говорите, – включил я дурака. – Горчичники кому-то купить надо или грелку? Так оставьте адресок, я при случае помогу.

Аркашка резко сократил дистанцию и попытался схватить меня за шею, я легко ушел от захвата и снова отскочил на два метра. Шахматную доску в авоське я намотал на правую руку. «Будет мне вместо кистеня», – решил я.

– Ты че такой борзый? – Не отступал Аркашка.

Бугай же стал обходить меня с фланга.

– А ты че такой смелый? – Меня постепенно брала злость, ненавижу блатных и прочих подобных двуногих существ. – Нужно было еще парочку быков прихватить.

При слове бык, бугай ринулся в атаку пытаясь схватить меня борцовским захватом. Я резко сел на корточки и тут же, как пружина распрямился, бугай перелетел через меня и по инерции крутанул в воздухе сальто. После чего хлопнулся на спину прямо в придорожную пыль. Я же с большим трудом устоял на ногах, после броска такого тучного тела. И как только Аркашка сделал попытку также сбить меня с ног, отмахнулся авоськой с шахматной доской и чиркнул острым краем его по лбу. Из сечки у Аркашки тут же полилась кровь. «Вот, а еще говорят, что шахматы – безобидное занятие», – улыбнулся я.

– Еще встретимся! – Зажимая рану, завизжал он.

– В следующий раз я сюда приду не один! – Крикнул я, вкладывая в слова максимум агрессии. – Если тебя здесь поймаю, то ноги оборву, понял, петушара?!

И еще раз убийственной авоськой махнул в его сторону, Аркашка отскочил метров на семь. Бугай же в это время, восстанавливая дыхание, встал на колени. Я развернулся, и что было мочи пробил ботинком быку прямо в репу. Он охнул и вырубился. «Вот что значит медленное вставание с колен», – пронеслось у меня в голове.

– Ты что, ненормальный?! – Заскулил Аркашка. – Мы же пошутили!

– Я тоже пошутил, – сказал я и спокойно потопал на метро.

В метро меня заметно потряхивало от нахлынувшего адреналина. В висках супербасами бухала кровь. Мне показалось, еще немного, и я потеряю сознание.

– Следующая станция – Белорусская, – проворковал металлический женский голос.

Странно, но он привел меня в чувство. До Тишинского рынка я долетел за пять минут. Но около «блошиных» рядов Моисей Сигизмундович был обнаружен мной в крайне расстроенных чувствах.

– Молодой человек, где можно было пропадать столько времени? Вы просто не представляете, какую цену мне давали за эти струны! Но я сказал, что Моисей Сигизмундович хозяин своему слову, и отрёк невероятно выгодное предложение! Вот ваши струны, с вас двести рублей.

– Между прочим, ваш тезка тоже свой народ по пустыне водил не один день. – С виноватым видом вздохнул я. – Что поделать, я ведь человек подневольный, обучаюсь здесь, в школе милиции на Петровке 38.

При слове Петровка 38, Моисей Сигизмундович громко икнул. И пока я намеренно долго ковырялся во внутреннем кармане пиджака, он благосклонно согласился на оговоренные сто пятьдесят рубликов.

– Это, парень, – вдруг снова оживился Моисей Сигизмундович, – а медиаторы тебе нужны?

– Нужны, – дошло до меня, что звучание электрических гитарных струн с медиатором более четкое и выразительное. – Сколько с меня?

Я приготовился услышать еще одну неподъемную сумму.

– Пятьдесят копеек один медиатор, – подмигнул мне старик.

– Дайте три штуки, – облегченно выдохнул я.

Глава 8

Почти половина дня пролетело в трудах и заботах, из-за чего я спешил обратно в детский дом. Мне не терпелось посмотреть, какие корпуса гитар получились у моих друзей. «Хорошо когда ты занят интересным делом, – думалось мне. – Жизнь становится такой выпуклой и насыщенной. Еще бы разобраться с каким умыслом так кардинально поменялась моя судьба, и кто это сделал. А может, я – лишь невольный инструмент в чьей-то неведомой игре. Кто знает, кто знает».

Так, за размышлениями я не заметил, как оказался уже на подходе к улице Парковая 13, и тут мое собственное тело отказалось мне подчиняться, в голове застучал паровой молот, а сердце вот-вот должно было выскочить из груди. Перед глазами поплыли радужные круги, и я снова оказался в лодке посреди туманной реки. Весло, которое я бросил в первый раз, было на месте. Вот только желания грести в неизвестном направлении не замечалось. Что же это за место такое? «Стикс», – пришло мне неизвестно откуда четкое понимание. Внезапно подул ветер, и лодку понесло небольшое течение. Река, которая отделяет мир мертвых от мира живых, еще сильнее ускорилась. Я перегнулся через борт лодки, чтобы посмотреть на воду Стикса вблизи. И вдруг из воды услышал голос:

– Богдан! Богдан! Ты меня слышишь? Богдан!

– Я тебя слышу, – прошептал я, падая в бурный поток Стикса.

– Богдан! – Резкий и высокий голос девушки привел меня в чувство.

Оказалось, что я лежу спиной на газоне около тротуара. А надо мной склонилась Иринка, девчонка из моего восьмого «А», в которую был влюблен мой предшественник.

– Ну, ты меня и напугал, – пробормотала она. – Я уж решила, что ты умер. Что случилось-то?

– Шел по тротуару, – начал я рассказывать, стараясь подняться, – потерял сознание, очнулся, тут ты стоишь.

– Ты идти-то можешь? – Спросила Иринка, помогая мне подняться на ноги.

Я попытался сделать шаг, и у меня снова закружилась голова.

– Что-то мне не по себе, – признался я.

– Я живу в этом доме, у меня мама медицинский работник, пошли, она тебя осмотрит. - Предложила Иринка и повела меня, как любящие жены провожают своих пьяненьких мужей, обхватив за талию.

Семья одноклассницы Ирины проживала в небольшом уютном трёхэтажном доме, на самом верхнем этаже. Им принадлежала отдельная двухкомнатная квартира. «Для шестидесятого года это очень круто», – подумал я, и вспомнил, что ее отец – инженер на текстильной фабрике. Девочка, можно сказать, не из простых. В прихожей я с огромным трудом стянул свои ботинки. Мне очень не хотелось, чтобы Иринка развязывала мне шнурки. Потом я принюхался, слава Творцу, носки не пахли.

– Проходи на кухню, я сейчас позову маму, – сказала одноклассница.

Кухня была просторной, потолки высокие, везде чистота. Я обратил внимание на газовую плиту. «Завод Газоаппарат, Москва», – прочитал я надпись. Белая блестящая эмаль говорила о том, что плита была новенькая. Всего две конфорки и духовка. Вместо ожидаемой мамы моей одноклассницы на кухню забежала мелкая, худенькая девчушка, маленькая копия Иринки. «Наверное, младшая сестра – такая же жгучая брюнетка», – подумал я.

– Привет, – пискнула она. – Я – Ленка, а ты кто?

– Я – Богдан, одноклассник твоей сестры. – Я протянул руку для рукопожатия, и девчушка с серьезным видом ее пожала.

– А я знаю, кто ты такой! – Похвасталась она.

– Очень интересно, и кто же я?

– Ты – баскетболист, который обыграл всю нашу команду, так мальчишки говорили, – заулыбалась Ленка. – Я думала, что ты высокий, а ты средний.

– Зато я быстрый, – улыбнулся я в ответ.

Тут в кухню вошла симпатичная невысокая поджарая женщина.

– Здравствуй, Богдан, – поздоровалась она со мной, – меня зовут Ксения Федоровна.

– Добрый день, – пролепетал я.

– А ты иди, учи уроки, – строго обратилась она к Ленке.

Младшая сестра моей одноклассницы хотела, было, повозмущаться, но тон матери был настолько серьезен, что она надув губки быстро исчезла из кухни. Зато на смену ей из комнаты появилась Ирина, которая за те минуты, что я здесь разглядывал газовую плиту, успела надеть красивое платье в форме колокола.

– Рассказывай, что с тобой случилось? – Спросила меня Ксения Федоровна.

– Ничего особенного, – начал я свой короткий рассказ. – Шел по улице, потерял сознание, упал, очнулся и увидел Ирину.

– Травмы головы были? – Спросила меня женщина, измеряя мой пульс.

– Он с крыши старого барака падал, – опередила меня одноклассница.

– И зачем ты туда полез? – Удивилась ее мама.

– Хотел произвести впечатление на одну девушку, – пробубнил я.

На моих словах Ирина покраснела, а ее мама, заметив это, хмыкнула, не зная как к этому отнестись.

– Значит так, – высказала свой вердикт Ксения Федоровна, – сейчас мы попьем сладкого чаю, это тебе поможет, а потом избегай переутомлений. Ты чем сегодня занимался?

– Ездил в Нескучный сад играть в шахматы, – признался я.

– Вот видишь, – сказала мама Иринки, – беречь себя надо, тем более, недавно перенес серьезную травму.

Пить чай мы переместились в большую комнату. «Надо полагать, это гостиная, – подумал я, – и по совместительству – спальня родителей Иринки». Глава семейства где-то отсутствовал, поэтому я сидел исключительно в женской компании, ждал подвоха и помалкивал. Так же молчали и гостеприимные хозяева. И когда я почувствовал, что дальнейшее молчание может быть расценено как что-то неприличное, то заговорил.

– У вас хорошая библиотека, – решил выбрать я нейтральную тему. – Я смотрю, в ней даже Булгаков есть, «Дни Турбиных», – прочитал я корешок.

– Папа достал эту книгу с большим трудом, – похвасталась Иринка.

– А вы «Мастера и Маргариту» читали? – Задал я совершенно невинный вопрос, чтобы еще как-то поддержать беседу.

– Что это за произведение? – Первой удивилась Ксения Федоровна.

– Как же так? – Удивился я. – Знаменитейшая вещь Михаила Афанасьевича.

– А про что там? – Спросила меня уже Иринка.

– Роман большой, – напряг я память. – Начало же такое. На Патриарших прудах встретились председатель профсоюза литераторов Михаил Берлиоз и поэт Иван Бездомный.

Далее я рассказал барышням, которые слушали меня, открыв рот, как в беседу литераторов вмешался Воланд. Он сначала рассказал о Понтии Пилате, а потом предсказал смерть Берлиоза. Затем как Иван Бездомный, бросился в погоню за Воландом и его свитой, и наконец, как бедный поэт попал в психушку. Благодарные слушательницы, то охали, то смеялись, то сочувствовали незадачливому литератору.

– При случае, если попадется эта книга, берите ее не раздумывая, не пожалеете, – закончил я свой рассказ и стал собираться домой, в детский дом.

Ксения Федоровна, я заметил, хотела, было вскрикнуть: «Куда, а где продолжение истории?». Но сдержалась и взяла с меня слово, что я еще раз приду в гости и продолжу рассказ. Я ответил, что если будет время, непременно загляну. Иринка же взялась меня проводить до поворота, хоть я и активно отнекивался.

– Скажи, – уже на улице спросила меня Ирина. – А у тебя с Наташей серьезные отношения?

– Да, – признался я, – они серьезны настолько, насколько могут быть вообще серьезны отношения в пятнадцать лет.

И пока одноклассница обдумывала мой туманный ответ, я задал ей встречный вопрос:

– Я видел, у вас в комнате стоит фортепьяно, кто на нем играет?

– Я играю, с десяти лет, – растерялась девчонка, – а что?

– Да нет, так просто, – сказал я, махнув ей рукой, и побежал восвояси.

Когда я приблизился к воротам детского дома, меня прямо на крыльце дожидалась вся наша честная компания: Зёма, Бура, Маэстро, Наташка и Тонька.

– Ты где так долго пропадал? – Первой вскочила Наташа, по которой было непонятно, либо она готова меня растерзать, либо так рада, что я вернулся живой и здоровый.

– Странный вопрос, барышня, – игриво ответил я. – Думаешь, достать струны – это плевое дело?

– Давай быстрей, показывай, – не утерпел Толик Маэстро.

Я бережно вынул из внутреннего кармана целый моток стальных блестящих струн.

– А чё у тебя в авоське? – Поинтересовался Санька Зёма.

– Да так, физрук дал шахматы, – соврал я. – Сказал, чтобы тебя играть научил, как следует.

– Да ну тебя, – отмахнулся он.

– А как ваши дела, гуси-лебеди? – Спросил я в свою очередь ребят.

– Мастера, который сделает колки, я нашел, – гордо ответил Санька Зёма. – Сговорились на трехлитровую бутыль самогона. Бабка Настя потребовала за самогонку, чтобы мы вскопали огород и починили забор.

– Молодчик, – я пожал руку, по всей видимости, будущему коммерсанту, а может быть, музыкальному продюсеру. – А ты, Вадька, что молчишь? Показывай, какие гитары наваял.

– Они там, – грустно сказал наш здоровяк, – на них еще краска не просохла.

И мы всей гурьбой пошли рассматривать чудеса деревянного зодчества. Когда я подошел к трем гитарным корпусам, то немного растерялся.

– Я же тебе подробный чертёж изобразил, а ты что сделал? – Уставился я на совсем скисшего друга.

– У меня не получилось вывести такие плавные линии, – пролепетал Бураков.

Передо мной лежали три гибрида гитары с балалайкой. Гриф был от гитары, а сам корпус треугольный, как у русского народного инструмента. «Кажется, у группы "Кисс" была такая брякалка», – подумал я.

– Ничего, годится, – подбодрил я товарища. – А почему в синий цвет покрасили?

– Так краски другой не было, – ответил Зёма. – Помнишь, месяц назад туалет нам красили, так вот, целая банка с того раза и осталась.

– Ну, правильно, чё добру пропадать, – съязвил я. – Синие гитары? Кстати, отличное название для нашего ВИА – «Синие гитары»!

– А чё, звучит, – поддержал меня Толик Маэстро.

– Вокально-инструментальный ансамбль детского дома имени Григория Россолимо «Синие гитары»! – Выкрикнул Зёма. – Крутяк, тарам-там-там!

– А тебе как, нравится? – Спросил я Наташку.

– Ничего так, – при этом она тяжело вздохнула, типа, это такие пустяки, главное – я такая красивая солистка.

– Показывайте, барышни, что вы придумали с концертными костюмами? – Обратился я уже к Тоне и Наташе.

Тонька подала мне небольшой сверток и гордо произнесла:

– Примерь.

Я снял с себя брюки, стесняться мне здесь особо некого, скинул пиджак и рубашку и натянул на себя этот концертный костюм. Широченные штаны из белой ткани, из которой девчонки здесь строчили простыни и пододеяльники, и такая же широченная рубаха, что доходила мне до середины бедра. «В таком наряде, – подумал я, – хорошо в деревне в баню ходить, или можно еще изображать ночью привидение». Если с гитарами, скрепя сердце, я согласился, то такие костюмы – это просто позор на мою седую голову, хоть я пока и молод телом.

– Послушайте, девчонки, – обратился я к начинающим модельерам. – А ведь текстильная фабрика – наши шефы?

Девчонки кивнули головами в ответ.

– Нужно сделать следующее, – снова я стал сыпать идеями. – Попросить у них парусиновой ткани, самой тонкой, и сшить из них брюки и рубашки. Потом покрасить обновки в такой же синий цвет, – я кивнул на наши будущие гитары, – чё краске зря пропадать? Но, – продолжил я, пока народ переваривал мое предложение, – брюки нужно сделать гораздо уже, вот так. – Я поджал белые шаровары. – А также сделать приталенные рубахи до пояса. Пойдемте в корпус, я там все подробно нарисую.

– А мы в чем будем выступать? – Тут же возмутилась Наташка.

– И вам сошьем точно такие же, – я чуть, было, не сказал «джинсы». – Парусины, но так, чтобы они были вам точно по фигурке. Вся школа от зависти лопнет, – подмигнул я девчонкам.

Девчонки невольно заулыбались. А это значит, сегодня без поцелуев спать не лягу. Однако сначала мы провозились два часа над дизайном новых костюмов, а потом я брал штурмом "Зимний дворец". Точнее, нашу заведующий Ларису Алексеевну.

– Ну, что ты заладил?! – Кричала она на меня. – Давайте сходим к шефам, да давайте с ними поговорим! Я сказала, ничего ни у кого просить не буду!

– Как вы не понимаете, Лариса Алексеевна, для вас же стараюсь! – Я тоже повысил голос. – Выступим мы замечательно, костюмы сделаем такие, что все рухнут, а потом про вас напишут в газете. О том, как вы можете построить работу нашего детского дома.

– Ну и что? – Уже немного успокоившись, ответила она.

– Вы поймите главное, – я также успокоился. – Здесь все ребята без мам, без пап, у них радостей в жизни с гулькин нос. Ничего слаще морковки не ели. Разве может человек вырасти нормальным, если у него в детстве не будет ничего яркого и запоминающегося?

– Все! – Хлопнула она рукой по столу. – Отвяжись! Я сказала, что завтра схожу на текстильную фабрику, значит, схожу.

– Лариса Алексеевна, вы – человек, – улыбнулся я, закрывая за собой дверь.

После чего у меня опять зашумело в голове, я с трудом добрался до своей кровати, рухнул на нее прямо в одежде и провалился в глубокий без сновидений сон.

Глава 9

В спортзале школы 447, несмотря на воскресенье, было людно и шумно. Слышались крики бывшего игрока сборной СССР Анатолия Константиновича Конева и удары мяча о паркетный пол.

– Куда ты прешь, ё… вашу мать! – Орал наш физрук, когда я очередным финтом посадил на пятую точку игрока команды соперника, прорвался к кольцу и забил новые два очка.

Тренер сегодня сдержал свое обещание и принес мне почти новые кеды и майку со спортивными трусами. Благодаря хорошей сцепке подошвы моей обувки я просто божил на баскетбольной площадке. Вторая пятерка, то есть, пятерка запасных, за которую играл я, разносила первую, основную пятерку с неприличной разницей: плюс тридцать. Анатолий Константинович снова остановил игру и стал разрабатывать с ребятами из первой пятеркой защиту против меня. Я же со своей командой стал разрабатывать варианты проходов со скидками под кольцо.

– Коля, – сказал я нашему запасному центровому, – смотри, я иду к кольцу, показываю, что буду бросать, вытягиваю на себя защиту и от пола даю тебе. Понял? Главное – чётко выйди вот сюда.

– Хорошо, – закивал парень.

– А самое главное знаете что? – Спросил я у всех мужиков.

– Что? – Вразнобой спросили они.

– Главное – в танке не бзедь, – под хохот парней закончил я свою пламенную речь.

Анатолий Константинович дунул в свисток, и мы продолжили тренировочный матч. Как я и предполагал, меня опекали теперь по двое. Суеты на паркете стало больше, а толку еще меньше. Правда, теперь забивал не я, а мои партнеры. Школьный физрук ещё больше распсиховался и решил сам ринуться в бой.

– Толя! Выйди на х… с площадки! – Крикнул тренер одному из парней первой основной пятёрки. – Я за тебя, б…ь, сыграю!

– Четче в защите ставьте спину! – Крикнул я своим. – Теперь Константиныч с Дениской будут играть двойного центра. Начнут давить под кольцом.

Но одно дело что-то говорить словами, другое дело реальная игра. С выходом бывшего центрового сборной СССР команда соперника стала сокращать разницу в счете. И еще, благодаря опыту бывшего Анатолию Константиныча, у меня перестали получаться скидки на партнеров. Пришлось задействовать в игре последний козырь – броски с отклонением.

В очередной нашей атаке я сделал рывок под кольцо, затем резко затормозил и выпрыгнул в противоположную от кольца сторону. В итоге, меня даже такие гиганты как Дениска и наш физрук не успели накрыть. И я забил красивый средний бросок. Потом я еще пару раз повторил новый баскетбольный прием, и разница в счете вновь стала минус тридцать. Свисток тренера издал финальную трель, и мы перестали носиться как угорелые.

– На сегодня тренировка окончена, всем спасибо, все, до завтра, – устало пробурчал Анатолий Константинович. – Богдан! Погодь.

– Есть замечания, советы, пожелания? – Остановился я рядом.

– Завтра будешь сам персонально тренировать дриблинг нашим защитниками, – сказал бывший игрок сборной СССР, – хочу тебя разгрузить от черновой работы на паркете. Ты мне на весь матч понадобишься, и на весь турнир, а если ты еще будешь стучать мячом в пол, то тебя надолго тне хватит.

– Понял вас, Анатолий Константинович, до завтра.

Я принял чуть тепленький душ и тут же побежал в сторону частного сектора, где проживала самогонщица бабка Настя. Нужно было проконтролировать работы по вспашке огорода и починке ограды. Далее я решил навестить нашего «Самоделкина», Виталика. А то сейчас мы все упираемся, а он возьмет, и эти самые звукосниматели не сделает. Тогда придется убедить парня в том, что страна в очередной раз сказала волшебное слово – надо.

– Вы так неделю огород копать будете! – Крикнул я через забор своим друзьям, которые били баклуши, пока Вадька Бураков один-одинёшенек пыхтел с лопатой.

– Богдан! – Не выдержал наш молчун и здоровяк. – Ну хоть ты им скажи. Я ведь не двужильный.

– Зёма! По какой причине в работе простой? – Решил я надавить на Саньку и Толика.

– Да мы с Маэстро поспорили, сможет ли Бура в одиночку вскопать огород или нет, – заулыбался ловкач Земакович.

– А вот мы сейчас с Вадькой тоже поспорим, сможете ли вы вдвоем вскопать эти грядки, или нет, – ответил я хитрецам. – Между прочим, если вы этого не сможете, мы вам наваляем.

Санька и Толик, почесав затылки, живо взялись за работу. «Приеду на дачу, в руки лопату, фигачу, фигачу, фигачу», – пропел я про себя, и с чувством выполненного долга направился на квартиру к Виталику.

– Богдан! – Остановил меня вдруг Зёма.

Он подбежал к самой ограде и зашептал мне на ухо:

– Идея такая, бабкин самогон разбавить водой на треть, а остальное сегодня хряпнем за удачу в делах.

– А парни в курсе? – Я тоже зашептал ему в ухо.

Санька кивнул головой, тогда я подозвал всех друзей к себе.

– Запомните пацаны, если кто из вас эту дрянь будет употреблять, то я вам руки не подам. Потому что хочу, чтобы вы все в жизни реализовались. Вот ты, Толик, отличный музыкант, если проявишь характер, станешь всесоюзной звездой, а если начнешь горькую пить, то закончишь тем, что в кабаке будешь развлекать пьяных жлобов. Ты, Санька, деловой малый, может, до директора магазина дорастёшь, или до министра легкой промышленности. А если бухать начнешь, проворуешься и закончишь свои дни на зоне. И ты, Вадька, сможешь достичь много. Негоже это начинать большое дело с нехороших поступков.

Парни недовольно засопели, задумавшись о чем-то своем, взяли лопаты и продолжили уже молча копать бабкин огород. Я же транзитом через наш детский дом, прихватив с собой гитару Маэстро, пришел к Виталику. Мой одноклассник открыл дверь, и по одному его виду было понятно, что парень либо не спал ночь, либо встал очень рано. Волосы его торчали в разные стороны, покрасневшие глаза слезились. Он провел меня в свой маленький уголок юного электрика, который предусмотрительно отгородили стеллажом его родители в маленькой комнате. Вообще планировка квартиры была схожа с той, которую я видел у Иринки.

– Показывай, – тихо сказал я.

Мы на пластилин приладили звукосниматель к акустической гитаре моего друга. Провода от звучка тянулись к небольшой коробочке, где я разглядел ручку усиления громкости. Далее провод шел к колонке. Я задержал дыхание и провел пальцами по струнам. Колонка издала крякающий металлический звук гитары. Я сыграл проигрыш летящей походки, звукосниматель работал отлично! На необычный электрический звук в каморку, которая была вся завалена проволокой, разобранными платами, проводами, и прочими железками, заглянул отец Виталика.

– Что лудите? – С интересом рассматривая гитару со звукоснимателем, спросил он.

– Я ребятам из нашего класса помогаю сделать звукосниматели для гитар. У нас концерт скоро, – забубнил Виталя.

– Детали взял те, что мы собираем для телевизора? – Опять поинтересовался его отец.

Одноклассник мотнул головой и совсем сник. «Ох, зашугали в семье паренька, – подумал я. – Плюс ко всему, на улице его лупят, а я думал у меня жизнь тяжёлая. Да я – просто счастливейший человек».

– Значит так, парень, – обратился ко мне отец Виталика, – один звукосниматель с усилителем стоит восемьдесят рублей, плюс к каждому нужен динамик, значит, еще восемьдесят каждый. Пятьдесят рублей – работа, все же, своим делал, – он похлопал сына по плечу, – итого, выходит шестьсот тридцать рублей.

«Вот это нежданчик, – подумал я. – С другой стороны, каждый труд должен быть оплачен». Однако в кармане моем было всего пятьдесят целковых, которые остались от покупки струн.

– Хорошая цена, с учётом индивидуальности заказа, – сказал я. – Давайте поступим так, я сейчас заплачу сорок рублей, а во вторник принесу ещё пятьсот девяноста рубчиков.

Я встал с табуретки и протянул руку главе семейства. Отец Виталика усмехнулся, согласившись с моим предложением, и деньги, которые я ему протянул, аккуратненько сложив вдвое, сунул во внутренний карман пиджака.

– Будет нужно, обращайтесь еще, – улыбнулся мужчина.

– Так-то нужно, – тоже улыбнулся я. – Нам синтезатор требуется, такое электрическое пианино. Принцип работы такой, клавишу нажимаешь, цепь замыкается, и пианино в динамике издаёт звук определенной ноты.

Отец Виталика почесал свой затылок, в такой позе он простоял секунд десть и стремительно вышел из комнаты. Я посмотрел на одноклассника, тот был весь красный как вареный рак, наверное, парень хотел нам все сделать по-дружески, за бесплатно, а тут такая коммерция. Наконец, мужчина вернулся в уголок очумелых ручек, и показал чертеж.

– Я могу сделать вот такую вещь, – он ткнул пальцем в схему, из которой я ничего не понял, – вот тут поставлю переменное сопротивление, за счет него можно будет настроить, э-э-э, синтезатор на нужную вам ноту. Сколько требуется клавиш?

– Наверное, – я задумался, семь белых клавиш и пять черных, плюс еще столько же, – двадцать четыре клавиши нужны.

– Ого, – удивился далекий от мира музыки отец Виталика, – это будет стоить пятьсот рублей.

– Хорошая цена, – согласился я и стал собираться в детский дом.

«Пятьсот девяносто рублей ко вторнику – в принципе сумма подъемная. Ещё пятьсот как-нибудь наиграю», – думал я, шлепая по улице. На плече моем была гитара, в авоське, свернутые в газету звукосниматели, усилители и динамики. Нужно было сделать корпуса для этих динамиков, и желательно, чтобы эти корпуса хорошо резонировали звук. Тут я услышал за спиной чьи-то приближающиеся шаги. Я резко развернулся и приготовился дать бой любому гопнику. Однако это был Виталька.

– Ты после сегодняшнего со мной общаться, наверное, не будешь? – Спросил он запыхавшись.

– Это почему? – Удивился я.

– Ведь отец мой – хапуга, – сказал он, опустив голову, – у него и друзей из-за этого нет.

– С одной стороны, он прав, я сам должен был предложить тебе деньги, и за работу, и за детали, поэтому забей, все путем, – я хлопнул его по плечу. – Вот увидишь как мы в пятницу сбацаем. А деньги… не в них счастье.

Мы попрощались, и паренек с легким сердцем улетел домой к своим радиодеталям. А мне нужно было в понедельник снова съездить в Москву в Нескучный сад. На этот раз я решил поехать с Вадькой Бураковым, да еще решил прихватить кистеньки, мало ли что может случиться по дороге.

***

Через два дня в распоряжении нашего ВИА «Синие гитары» был синтезатор, корпус и клавиатуру к которому мы сделали сами. А также бас гитара, с двумя контрабасными струнами, гитары ритм и соло. С отцом Виталика я успешно рассчитался за первую часть электроники. Ведь накануне в понедельник шахматные боги вновь были на моей стороне. И я выиграл нужные пятьсот девяносто рублей. Только играть пришлось рисково - каждую партию за сотню. Кстати, Аркашка ко мне даже не подошел, лишь кивнул издалека, как хорошему знакомому, я ему также кивнул в ответ. Вечером мы взяли ключ от рабочих помещений у заведующей, и расположились в просторном коридоре второго этажа.

– Первую репетицию объявляю открытой! – не дав раскрыть мне рот, торжественно продекламировал Санька Зёма.

"На ходу парень подметки рвет", - усмехнулся я и провел по гитарным струнам. Бяу-у-у, раздалось из моей колонки. Толик Маэстро сделал соло, ти-ту-та-та-та, выдала его колонка. За клавиатуру встала Наташка, бас-гитару оккупировал Вадька. Земакович тоже хотел, было, встать за басуху, но против физической мощи друга не попёр. Да и тягать толстенные струны ему было не под силу. Зёме достались две пустые картонные коробки. Они выполняли роль бочки и рабочего барабана. Вместо барабанных палочек у него в руках были обычные деревянные обрезки. Настоящий же ударные сделать у нас просто не хватило времени.

– Начнем с летящей походки, – предложил я. – Сначала я на своей ритмухе держу общий ритм, потом включается басист. Вадька играешь так, бум-бум-бум-бум. Запомнил, какие струны зажимать?

– Ну, так, – промычал начинающий рокер, – у меня даже записано.

Это ему партию написал Толик Маэстро.

– Зёма, – продолжил я, – ты играешь на наших барабанах так, бум-пач-бум-пач. Главное четче держи ритм. Давай, изобрази.

Санька стал фигачить по очереди, то одну коробку, то другую. Та, что была вместо бочки звучала гулко и низко, а коробка, которая заменяла рабочий барабан, наоборот имела более высокий звук.

– Наташа, – я остановил истязание пустых коробок, – а ты играешь аккордами.

Она согласно кивнула. К сожалению, Наташка хоть и училась когда-то музыке, многое подзабыла, и не могла подобрать на слух сольные партии. За соло досталось отдуваться Толику Маэстро.

– Ииии, три, четыре, – скомандовал я, и затренькал на "ритмухе".

Потом дождался, когда включатся бас и ударные, потом заиграла Наташа на синтезаторе, и я запел:

В январских снегах замерзают рассветы. - Толик вплел свою соло партию.

На белых дорогах колдует пурга...

К третьей строчке Зёма сбился с ритма.

– Ну, что такое? Санька! – Крикнул на него Маэстро. – Куда частишь!

– Спокуха, сейчас все будет как надо, – нисколько не смутился Земакович. – И снова три, четыре!

Он застучал, бум-пач-бум-пач. Его подхватил на басухе Вадька, я снова запел куплет, но на третьей строчке, Зёма опять зачастил. После чего мы еще пять минут поругались и по новой затянули летящую походку. С третьего раза Санька продержался до четвертой строчки. Стало очевидно, что у Земаковича чувство ритма на нуле.

– Зём, знаешь что? – Не выдержал наш невозмутимый Бура. – Отдохни пару сек.

При этом Вадька как бы нехотя почесал кулак. Санька все понял с полуслова. И наконец, летящую походку мы худо-бедно сыграли без барабанов, точнее без коробок, по которым стучал наш предприимчивый друг. Конечно, я и Толик пару раз морщились, когда не те ноты на басу брал Вадька, но он ошибся всего раз десть за всю песню. И я подумал, что во время выступления многие этого и не заметят, тем более, можно было сделать бас и потише. Но с барабанами нужно было что-то решать. Да и с клавишами тоже. У Наташки плохо получалось играть и подпевать. А когда мы затянули "Розовый вечер", который солировать должна была наша самая красивая девчонка детского дома, то теперь лажал безбожно и самопальный синтезатор.

– Как наши успехи? – На репетиционную базу ворвалась начинающая модельер, Тонька.

– А как наши паруса? – Тут же встрял Зёма.

Парусами мы стали называть те штаны, которые девчонки, главным образом Тонька, сшили из парусиновой ткани.

– Примеряйте! – Радостно крикнула девушка. – Только-только высохла краска. Но я боюсь она скоро осыплется.

- Чтобы наша советская краска осыпалась? Да не бывать такому! - Усмехнулся. - Я один раз в брюках сел как-то на покрашенную скамейку, въелась навечно.

Народ немного поржал и мы с энтузиазмом, отложив инструменты, стали натягивать на себя обновки. Наташка убежала переодеваться в аудиторию, а мы прямо здесь облачились в новомодные штаны. «Отличные джинсы, – подумал я и похлопал себя по ногам. - Правда немного жестковаты. Я бы даже сказал, эти штаны были лучше, чем те, китайские шаровары, которые я носил в прежней жизни».

– Шик! Блеск! – Заорал Санька.

– Реальный крутяк, – пробурчал Вадька.

– Оху… – я чуть, было, не сматерился, когда увидел как в новых джинсах – парусах вышла Наташа.

Мы все пялились на нее потеряв дар речи. «Вот что значит надеть человеческую одежду», – подумалось мне.

– Мальчики, вы такие красивые, – сказала нам довольная обновкой девчонка.

– Значит так, сестричка, – вмешался Толик. – Надеваешь паруса только на концерт, поняла?

– А иначе что будет? – Тут же огрызнулась Наташка.

– А иначе, – ответил я за друга, – без охраны тебе на улице появляться не рекомендую. А то вместо Чеснока могут нарисоваться типы и покруче. Зачем искать приключения на свою пятую точку?

«Причем очень симпатичную», – добавил я про себя.

Немного освоившись в обновках, мы продолжили репетицию. Ведь до прослушивания оставалось всего ничего, завтра генеральная репа, в четверг уже худсовет в школе. В пятницу отчетный концерт перед комиссией из ГОРОНО.

– Давайте подведем итоги, – сказал я в заключение первой репетиции, – нам нужна нормальная ударная установка с хорошим барабанщиком. И еще нам нужен человек, который будет играть на синтезаторе. Иначе ты, Наташа, сильно отвлекаешься при пении. Между прочим, на тебе две песни из трех.

– Ну, и что теперь делать? – Чуть не расплакалась наша прекрасная вокалистка.

– Завтра я решу эти проблемы, – заверил я друзей.

– Первую репетицию нужно отметить! – Выкрикнул Санька Земакович, потом посмотрел на меня и добавил. – Предлагая попить чаю!

За чаем оптимизм взлетел до небес, все перекрикивали друг друга, рассказывая как они сегодня играли. Я же думал, где взять барабанщика, да с ударными. А вот по поводу нового клавишника я уже решил, что приглашу к нам в ВИА Иринку. Не знаю, как воспримет ее Наташа, но две самые красивые девчонки школы в группе – это просто улет. И потом я ведь для общего дела стараюсь, значит, моя совесть чиста.

Глава 10

На следующий день, после тренировки по баскетболу, кстати, городские соревнования также были не за горами, а именно: в субботу – игры в группах, а в воскресенье – полуфиналы и финалы, я пересекся с Иринкой.

– Привет, – первым заговорил я.

– Привет, – испугано ответила девушка.

– Завтра будет худсовет перед отчетным концертом и наш ансамбль принимает участие.

– Поздравляю, – улыбнулась Ирина. – Мама спрашивала, когда ты еще раз придешь в гости и расскажешь продолжение «Мастера и Маргариты»?

– Если ты меня выручишь, буду у вас в понедельник, – пошел я на небольшой шантаж.

– Чем? – Удивилась девчонка.

– Нам в ансамбль нужен музыкант, который сыграет на синтезаторе, на таком маленьком электрическом пианино, – пояснил я свою просьбу, сопроводив ее демонстрацией игры пальцами на предполагаемом инструменте.

– Вы хотите, чтобы я выступила с вами? – Сильно удивилась Иринка.

– Есть такое желание, – улыбнулся я, и подумал: «Все-таки она – красивая девчонка. И я даже того Богдана в чём-то понимаю».

– Нет, нет, нет, я очень боюсь сцены, извини, это – не мое.

Тут ураганом подскочила Наташка, она, молча очень многозначительно посмотрела на Иринку, и та немедленно ушла в класс. Потом моя ревнивая подруга показала мне кулак, и тоже проследовала на урок. Я же, показав учителю записку от физрука, что у нас на носу городские соревнования, поехал в Москву. Если без клавишника мы все же справимся, то ударник нам нужен был просто позарез.

Первое что пришло мне в голову, это фильм «Стиляги» Петра Тодоровского, который я смотрел в той жизни. Мне нужен был «Коктейль-холл» на улице Горького 6. Там гарантированно играл джаз-оркестр, если, конечно, верить фильму. А значит, там можно было найти сессионного барабанщика для нашего любительского ВИА.

Сначала, после школы я заскочил в детский дом, скинул хламиду, эти ужасные мешковатые брюки без ширинки, и школьную гимнастерку. Единственный предмет школьной формы, которые мне пригодился – это был широкий ремень из кожзаменителя. Далее я надел свои новые джинсы-паруса, и такую же джинсовую рубашку. Даже по меркам двухтысячных годов я выглядел вполне презентабельно. Но на улице в таком наряде я чувствовал себя как голый. Меня все разглядывали, девушки же пялились, как на новое свадебное платье. И если бы сейчас здесь появился космонавт в скафандре, то неизвестно кто был бы популярней.

Постепенно я привык к такой реакции окружающих, и задумался о том, чем заинтересовать нужного нам музыканта. К сожалению, идей подходящих на горизонте не наблюдалось. Перед дверью в «Коктейль-холл» я решил действовать по наитию, то есть, импровизировать. Как говорил великий комбинатор: «Побольше цинизма – людям это нравиться».

Я распахнул тяжелые створки, и мой путь тут же преградил бдительный швейцар.

– Куда?! – Пробасил пожилой важный мужчина.

– Спокойно, отец, свои! Я к Лехе от Петра Петровича, – буркнул я, и сделав морду кирпичом, в наглую прошел в помещение.

– Так его еще нет! – Крикнул мне вслед обескураженный хранитель самого стильного заведения столицы.

– Ничего, я подожду, – успокоил я швейцара.

Кто такой Леха, кто такой Петр Петрович, я не знал, это – первые имена, которые пришли в голову. А между тем в двухэтажном зале «Коктейль-холла» было многолюдно. У длинной барной стойки сидели парочки и лениво потягивали через трубочку алкогольные напитки. И даже в таком элитном заведение, где тусовались самые стильные люди города, на меня обращали внимание. Я подошел к бармену и спросил:

– Где я могу найти музыкантов, мне Леха нужен. Я – от Петра Петровича, – добавил я шепотом.

Бармен объяснил, где найти каморку музыкантов на втором этаже. И я побыстрее двинулся в нужном направлении, а то от всевозможных взглядов на мне могли прожечь дыру. На втором этаже играла радиола, и танцевало несколько пар. Я два раза стукнул в дверь гримерки музыкантов и, не дожидаясь приглашения, сунул к ним свою наглую морду. В маленьком помещении, отведённом под музыкантов, можно было повесить топор, так сильно было накурено.

– Хелло, мужики, – поздоровался я с лабухами. – Хеви-метал рок брейк-данс! – К своей словесной тарабарщине я добавил жест рокерской козы. – Кто из вас барабанщик?

Джазмены растерянно переглянулись.

– Ну, я, – пробасил рыжий с веснушками парень лет двадцати пяти.

– Будем знакомы, Богдан Титомир, – я протянул парню руку.

– Пятак, – парень пожал мою ладонь. – То есть, Петя.

– Петр? – Уточнил я. - То есть, Пит?

– Да, – согласился барабанщик.

– Как тебе мои траузеры? – Я шлепнул себя по самопальным джинсам.

– Фирма? – Спросил парень.

– Ес оф кос, маде ин Раша, – ответил я и тут же предложил ченж. – Хочешь такие?

– Спрашиваешь!

– Сегодня – репетиция, завтра – худсовет, послезавтра – концерт, – решил я ошеломить Петра информацией, чтобы он меньше думал. – Отыграешь с нашей группой, будут твои.

– Э! Парень! – В разговор вмешался, судя по всему, лидер джаз-бэнда. – Притормози коней. У нас программа каждый день.

– Моё дело предложить, ваше дело отказаться, – сказал я. – Барабанщиков в Москве много. А штанов нормальных два кота наплакали.

Я помахал музыкантам ручкой и медленно двинулся к двери, после чего вышел в холл. Через десять секунд меня догнал Петр, расчет мой оказался верным. Вот что значит побольше цинизма. Мы договорились, что три дня он в моем распоряжении, а в джаз-бэнде пока поиграет замена.

Глава 11

Вторая репетиция в коридоре производственного корпуса детского дома была намного более качественной, чем первая. Во-первых, Петр принес настоящие части ударной установки: бочку, рабочий барабан и хет, такое устройство с педалью из двух металлических тарелок. Петр сказал, что данного набора вполне достаточно. Во-вторых, стучал он очень прилично. Правда, сначала не мог понять, что мы играем.

– Это называется диско-бит, – объяснил я парню наш стиль. – Такая специальная музыка для танцев и занятий спортом. Играть нужно примерно так: сначала звучит хет: це-це-це-це, бочка – каждый первый удар, рабочий барабан – третий. Все вместе получается так: бум-це-пач-це, бум-це-пач-це. Можно также использовать бочку на первый и третий удар.

Петр без труда задал нужный ритм. «Ого, как на дискотеке», – усмехнулся я и "Летящая походка" с такой работой настоящей ударной установки зазвучала просто отлично.

– Крутяк вещица! – Удивился песне барабанщик Петр. – Кто сочинил?

«Юрий Антонов», – подумал я, а вслух ответил:

– Что-то само как-то сочинилось. Да, и ещё, Петр, попробуй усложнить бит.

– Как?

– Четыре такта играешь просто, следующие четыре такта выбиваешь по хету дробь: цики-цики-цики.

Петр быстро ухватил суть того что я потребовал от его игры. И когда он задал нужный ритм, я взял свою гитару и заиграл проигрыш из "Шизгары".

– Опа-на, а это что такое? – Первым перевозбудился Толик Маэстро.

– Да вот, есть идея новой песни, – ответил я. – Намек на тему: «Гитары, синие запели, снег растаял, больше нет метели».

– Подожди! Это надо срочно все записать, – Толик бросился в другой корпус за своей ценной тетрадкой.

И пока он бегал, за работу принялась наша модельер, Тонечка. Она уже со знанием дела сняла мерки с ударника Петра. При этом девчонка не забывала стрелять глазками и нахваливать фигуру молодого человека. А что, а вдруг? И спустя десять минут мы вновь принялись сочинять русский текст шизгары. Кстати говоря, голландская группа «Shocking Blue», сама в свою очередь стырила эту музыку из песни 19-го века, не помню кого, но называлась она «Ох, Сусанна».

На проигрыш шизгары я от болды накидывал первые попавшиеся слова:

Если ты сидишь один…

То сходи-ка в магазин, – придумал рифму Зёма.

– Да подожди ты с магазином! – Не вытерпел Толик Маэстро. – Давай, Богдан, еще строчку!

Если ты сидишь один,

На душе твоей темно, – я снова подвис.

То сходи-ка в магазин,

И купи себе вино! – Снова выдал ценную рифму Санька Земакович.

– Да подожди ты с вином! – Завелся даже обычно невозмутимый Вадька.

– И тоскуешь без друзей, – предложила нормальную строчку Наташка.

– Стоп! – крикнул я и запел:

Если ты сидишь один,

На душе твоей темно,

И тоскуешь без друзей,

Просто выгляни в окно!

Гитары, синие запели,

Снег растаял, больше нет метели.

Гитары, синие запели,

Танцы, песни, смех вокруг…

И прошли метели! – добавил за меня Толик.

Конечно, я немного исковеркал припев шизгары, но так было точнее. На волне успеха мы быстро досочинили и второй куплет:

Если ты устала ждать

Друга милого письмо,

То не стоит унывать,

Просто посмотри в окно!

Гитары, синие запели…

– Это просто улет вещица! – Заорал как оголтелый Зёма. – Улётище! Но про магазин и вино вы зря отказались петь.

– Да подожди ты с вином! – Не выдержал ударник Петр. – Вы, парни, нереально крутые, впервые в жизни вижу, как нам моих глазах за полчаса родилась крутая песня! Правда играете пока так себе, но песня - класс.

- Играть научимся, было бы что, - пробурчал я.

После чего мы для закрепления песенного материала "Шизгару", то есть "Гитары" прогнали ещё четыре раза. А затем перешли на лирику. Спели про розовый вечер, и про майский вечер. Исполняла эти вещи своим ангельским голоском Наташка. Это звучала она гораздо лучше, чем блеяние молодого козлика Юры Шатунова. Мы немножко изменили слова, и смысл песен стал таким, как будто молоденькая девушка страдает от своих неразделённых чувств. И как только мы решили пропеть еще раз все четыре песенные композиции, в дверь кто-то громко постучал.

– Атас! Легавые! – Крикнул Петр и, побросав палочки, ломанулся на чердак.

– Лови барабанщика! – Заголосил я друзьям и пошел открывать предполагаемым служителям закона.

«Чего-нибудь с три короба навру», – решил я. К моему облегчению и изумлению, на пороге стояла наша заведующая, Лариса Алексеевна.

– Мальчики, пустите малышей послушать вашу музыку, – мирно попросила заведующая. – А то они тут на улице толкутся, холодно ведь еще.

– Лариса Алексеевна, – я улыбнулся во весь рот. – Да без проблем. Малышня! Забегай!

Вот так вот и состоялся наш первый концерт. А как ребятишки слушали песни «Ласкового мая» в исполнении Наташки, даже я, черствый взрослый человек, расчувствовался. Мелкие девчонки плакали.

– Завтра в школе в 17:00, – напомнил я кипишному ударнику, Петру, – худсовет, просьба не опаздывать. Ну, а штаны-паруса, будут готовы к пятнице, к праздничному концерту.

– Заметано, – пожал он мне руку, – не ожидал, вообще не ожидал. Бывает же такое - играете не очень, но музыка и материал ваш – отпад, это что-то новое.

– И еще, Петр, сможешь достать микрофон с динамиком для худсовета и концерта? - Обратился я к ударнику. - Очень уж сильно мы забиваем вокал.

– Смогу, – просто ответил барабанщик Пит. – Только бабки нужны будут.

– Благодарность моя не будет иметь границ, – обнадежил я его, – но в пределах разумного.

Петр хохотнул, и мы попрощались до завтра.

Перед сном мы с Наташкой устроили небольшой целовальный марафон, в своем укромном уголке, за корпусами детского дома. Она много мечтала о будущем, о том, как станет знаменитой певицей. Я же обещал, что ей помогу, а сам думал о том, что жизнь необычайно хороша, когда впереди еще много счастливых дней. И хотелось верить именно в это.

Ночью же меня разбудил Зёма.

– Богдан, надо бы о концертах задуматься, за башли, – горячо зашептал он.

– Да-да, – сонно пробубнил я, – юбилеи, похороны, дни рождения…

– Нет, – смутился Земакович, – для похорон мы еще не годимся. Песни нужны, новые!

– Флаг тебе в руки, барабан на шею, – сказал я, засыпая, – ветер в спину, три пера в задницу и поезд навстречу…

Глава 12

В четверг с самого утра пока мы шли в школу нашей большой компанией, меня терзали смутные сомнения, и предчувствия чего-то нехорошего. Свои концертные костюмы я предложил пока на всякий случай не показывать всем. И надеть их только перед своим выходом. Друзья немного побурчали, но согласились. Я-то уже знал, какова может быть реакция окружающих на джинсовый костюм. Кстати, веселости начались прямо в школьном холле.

– Привет, Богдан, – поздоровалась со мной и нашей компанией Иринка, – ты говорил, что вам нужна пианистка.

– Парни, идите, я вас догоню, – я решил поговорить с девчонкой с глазу на глаз.

Друзья мои меня поняли отлично, и пошли в класс, но Наташка осталась рядом. И ее горящий взгляд говорил: «Чего тебе надобно сучка?!»

– Не пианистка, а клавишник на синтезатор. Такое небольшое электронное пианино, всего две октавы, – ответил я Иринке, игнорирую взгляд своей ревнивой подруги.

– Я согласна вам помочь и сыграть сегодня на худсовете, и завтра на концерте, – совсем тихим голосом произнесла Ирина.

– Обойдемся, – прошипела Наташа.

– А кто-то хотел стать знаменитой певицей, и обещал во всем меня слушаться, – намекнул я Наташе на наши же мечты и разговоры.

– Подумаешь, – сказала моя подруга и важно пошла в класс.

– Инструменты мы принесем в школу где-то к часам трём, прослушивание состоится в пять, порепетируем пару часов, и у тебя будет время освоиться, – сказал я девчонке.

Иринка заулыбалась, и стрельнула невинными глазками. Ох, девочка, такие приемы на прожженного циника давным-давно не действуют.

– Ты где пропадал!? – Вдруг тут же накинулась на меня Инна, самая красивая девочка среди десятых классов, подруга Дениса – центрового сборной школы.

На крик из класса выскочила Наташка.

– Спокойно, барышня, на вас жениться я никогда не обещал, – подколол я старшеклассницу, чем сбил ее с толку и смутил.

У меня даже сложилось впечатление, что в ее хорошенькой головке сейчас что-то коротнуло, и она на самом деле прикинула, не гожусь ли я ей в спутники жизни? А Наташа и Ирина вперились в меня своими глазищами.

– С чувством, толком и расстановкой, что случилось? – Вернул я Инну к безжалостной реальности.

– Срочно беги в спортзал, – уже менее эмоционально сказала десятиклассница.

Я тяжело вздохнул, передал свою сумку Наташе, и побежал туда, где от нас требовали быть быстрее, выше и сильнее. Кстати, в оригинале этот олимпийский девиз звучит так: «Citius, Altius, Fortius!» И слово fortius, можно трактовать как храбрее, а не сильнее. Кстати, храбрость в спорте много решает. В спортзале, куда я прилетел, была практически вся наша баскетбольная сборная. Лица ребят выдавали какую-то непонятную растерянность.

– Богдан, что делать? – Мне показалось, что у Дениски нервно дернулся глаз.

– Пока нет Константиныча, можно потренировать постановку заслонов и броски со средней дистанции, – удивленно пробормотал я.

– Пошли, – кивнул головой центровой и повел меня в тренерскую комнату.

Там перед моими глазами предстала картина Репина «Приплыли». На самом деле, эту картину написал Лев Соловьев, и называлась она «Монахи. Не туда заехали». Но сути дела сейчас это не меняло. В луже, даже страшно представить чего, храпел бывший игрок сборной СССР, наш тренер Анатолий Константинович Конев.

– До соревнований еще полтора дня, придёт он в себя, и все будет нормально, – сказал я Денису, зажав нос пальцами, и закрыв дверь в тренерскую.

– Ты не понимаешь! – Денис схватил себя за волосы. – Он запойный, теперь неделю не просохнет!

– Ну, так в чем проблема? – Обратился я ко всем. – Чего вы так убиваетесь? Не сыграем на городских соревнованиях, делов-то? К экзаменам нужно готовиться, а не мячом в пол стучать.

– Ты что, с дубу рухнул, что ли? – Удивился второй центровой команды, Колька. – Если мы будем в призёрах, да нас в любой институт почти без экзаменов примут.

Я-то думал, чего они так на тренировках впахивают, причем директор и завуч школы всю эту спортивную одержимость поддерживают? Даже мне освобождения от уроков дали. Вон оказывается что.

– Ладно, мужики, – я тяжело вздохнул, – как вы смотрите на то, если я стану играющим тренером в команде? Я, конечно, не бывший игрок сборной СССР, но кое-что в баскетболе смыслю.

– Вот это – мужской разговор, – протянул мне руку Дениска. – Мы с парнями как раз это и обсуждали.

– Только давайте договоримся, – поставил я им свое условие, – сейчас вы Константиныча уносите домой и прибираете за ним. Не хочу, чтобы его из школы поперли, иначе мужик вообще по наклонной покатится. Тем более, если мы здорово выступим на городе, то тренер может вернуться в большой баскетбол. Может, и с пьянкой тогда завяжет.

– Как мы его унесем? – Удивился Денис.

– Вон две жерди, – показал я, – скатерть возьмете в тренерской. Обмотаете его как раненого, и через задний ход вынесете. Считайте, что сегодня тренировка у вас на выносливость, бег с утяжелением.

Ребята немного побухтели, но согласились. Чего только не сделаешь, чтобы попасть в институт почти без экзаменов.

***

Сразу после уроков я подошел к старшей пионервожатой школы, Тине Соколовой. Она была девушкой двадцати лет, и совмещала школьные обязанности с учебой в педагогическом институте.

– Здравствуй, Тина, я из восьмого «А», меня зовут Богдан, – представился я. – Мы сегодня силами воспитанников детского дома будем выступать на прослушивании.

– Привет, – поздоровалась веселая курносенькая девчонка среднего роста, немного склонная к полноте, и подала мне руку для рукопожатия. – Знаю, песни петь будете. Мне ваши девочки говорили.

– Нам бы инструменты где-то сложить, и порепетировать еще немного, где это можно устроить?

– Что за инструменты? – Удивилась Тина.

– Сами специально для концерта сделали, – начал было объяснять я.

– А, ложки, балалайки, трещотки, – перебила она меня. – Молодцы, так держать! Вот тебе ключ от пионерской комнаты, располагайтесь здесь и репетируйте. Но на прослушивание не опаздывать, наши шефы приедут с текстильной фабрики. В общем, у меня дел полно.

Не дав мне больше сказать ни слова, Тина сунула мне ключ и улетела по своим делам. В пионерской же было конечно тесновато, но мы уместились. И пока не приехал ударник, Петр, он должен был появиться за полчаса до смотра, мы начали репетицию с новым клавишником.

– Смотри, Ирина, проигрыш в "Розовом вечере" примерно такой, та тара та та-а та та та та-а, – я как мог напел нужную партию.

Ирина немного помучилась с нашим синтезатором, но быстро освоившись, наиграла мелодию.

– Только нужно, чтобы наши партии не совпадали, – стал вредничать Толик Маэстро. – Это некрасиво и не профессионально.

– Хорошо, – я пошел на попятную, – сами разбирайтесь кто, что будет играть.

И пока Толик с Ириной увлеченно сыпали терминами, нажимая на клавиши и дергая струны, я сел рядом с Вадькой-басистом, и мы вместе еще раз повторили партии баса и ритм-гитары.

– Мы сегодня будем репетировать? Или как? – Обиженно спросила обойдённая вниманием Наташа.

– Давайте "Розовый вечер", – предложил Толик и скомандовал: – На счет четыре: раз, два, три, четыре.

– Закат окончил летний теплый вечер, остановился на краю земли, – запела вдохновенно Наташка.

Когда мы перешли к припеву, в пионерскую комнату вошла потрясенная Тина Соколова.

– Это у вас что? – Показала она рукой на инструменты.

– Тина, – ответил я, – я же тебе объяснял, это – инструменты, которые мы сделали своими руками.

– А где ложки, балалайки, трещотки? И что за песню вы сейчас пели? – Стала допытываться старшая пионервожатая.

– Ложек нет, – вновь ответил я за всех, – вместо балалаек – электрические гитары, но вот корпуса у них точно такие же как у твоих балалаек.

Я продемонстрировал творения рук Вадьки Буракова. Тина, увидев знакомые очертания немного успокоилась.

– Тогда я сейчас вас немного послушаю, – заявила крайне встревоженная девушка. - Не хватало мне ещё преклонение перед западом схлопотать.

– Давайте с припева, – опять скомандовал Толик Маэстро.

Пусть в твои окна смотрит беспечный розовый вечер, – запела Наташа

Пусть провожает розовым взглядом, смотрит нам вслед…

Когда песня закончилась, Тина Соколова, платочком протерла свои заплаканные глазки и сказала:

– Ребята, вы не представляете, какие вы молодцы, и сами сделали инструменты, и песню написали сами, про вас обязательно нужно написать в «Пионерскую правду». Все, больше вам мешать не буду, репетируйте, у меня еще море дел. Ваш выход через час! - И махнув рукой, Тина вновь умчалась в неизвестном направлении.

– Теперь давайте прогоним летящую походку, – снова скомандовал Толик.

– Летящей походкой, ты вышла из мая, и скрылась из глаз в пелене января, – мы с Толиком пели эту вещь вместе, а Наташа подпевала нам на бэк-вокале.

И в дверь снова затарабанили. Я матюгнулся про себя и открыл пионерскую комнату. Передо мной стояла группа малышни.

– Ой, какая у вас интересная музыка, – загомонили они, – что это такое?

Хотелось, конечно, им надавать подзатыльников, но я сдержался.

– Через час в актовом зале вы все узнаете, а теперь чтобы я вас не видел, – я хлопнул дверью.

Мы продолжили исполнять летящую походку и немного запнулись на проигрыше, Ирине требовалась помощь Толика, чтобы соло партии гармонично вплетались в единую мелодию. После чего мы еще немного поиграли ту часть песни, в которой не было слов. И в дверь опять забарабанили.

– Я сейчас кого-нибудь изуродую! – Крикнул я нарочито громко, и открыл дверь.

На пороге стояла Инна, и центровой баскетбольной школьной команды, Дениска.

– Чего изволите, голуби сизокрылые? – Как можно более миролюбиво спросил я.

– Это вы сейчас играли? – Спросила, краснея Инна.

– Радио Коминтерна слушаем, – попытался отвязаться я. – Есть еще вопросы?

– Мы это, – замялся Дениска, – сделали все, как ты сказал.

– Молодцы! – Я начал закрывать дверь.

– Можно мы с вами здесь посидим, музыку послушаем, – затараторила Инна.

– В актовом зале через час, – я вновь захлопнул дверь.

Далее мы исполнили композицию «Майский вечер», и опять в бедную дверь пионерской кто-то начал ломиться.

– Если так дело пойдет то, до прослушивания в школе появятся трупы! – Крикнул я и пошел отпирать защелку.

На пороге стояла модельер Тоня. Мои угрозы она проигнорировала, так как знала, что я вспыльчивый, но отходчивый, и проскользнула мимо меня в наш репетиционный центр.

– У нас новый участник в группе? На нее тоже нужно делать костюм? – Спросила Тоня, кивая в сторону Иринки.

– Тонечка, обязательно и как можно раньше. – Я подмигнул начинающему костюмеру и модельеру, обругав себя, и свой ранний и прогрессирующий склероз. – И я знаю, ты справишься на отлично!

– Я один костюм шила для себя, но он мне немного мал, – вздохнув, сказала Тоня. – Держи, Ирина. Тебе должно подойти.

– В самом деле, давайте переодеваться, – предложил я.

***

За час до выступления слух, что детдомовские будут петь что-то необычное, успел трижды облететь всю школу. Из боковой кулисы я посмотрел в зал. В худсовете заседали: завуч Маргарита Сергеевна, старшая пионервожатая Тина Соколова, учительница пения, которую я не помнил, как зовут, какая-то женщина, скорее всего, представитель текстильной фабрики, и молодые преподаватели: математик Николай Андреевич и учительница литературы Юлия Николаевна. «Какого лешего сюда принесло математика? – скривился я. – Наверное, за литераторшей молоденькой ухлестывает, гад». На сцене ребята пятых классов танцевали под русскую народную песню «Во поле берёзка стояла», девочки ходили как лебедушки и разводили ручки туда-сюда и каждое движение им с места подсказывала учительница пения. А зал постепенно наполнялся учащимися. Вон, и мои баскетболисты уселись. А вон и Санька Земакович всю нашу детдомовскую малышню привел. Отличная будет поддержка.

– Следующий номер нашей программы, – сказала Тина Соколова уважаемой комиссии, – вокально-инструментальная группа детского дома имени Григория Россолимо.

Мы вынесли на сцену колонки, ударную установку, из трех предметов, бочка, хэт и рабочий барабан, микрофон, который, как и обещал, принес Петр. И естественно наш самодельный синтезатор. В комиссии стали тихонько перешёптываться. Народу в зал набилось еще больше. Представитель текстильной фабрики надела на нос очки, и стала во все глаза рассматривать необычные концертные костюмы. Все члены нашей группы были одеты в джинсы и джинсовые рубашки, точнее, в паруса, кроме барабанщика. Проверив звучание инструментов, мы стали тихо совещаться.

– Ну, че, – зашептал Толик, – летящую походку?

– Давай, – согласился я.

Петр отсчитал: «Раз, два, три, четыре», и выдал отличный диско-бит. И спустя один квадрат вступили мы все, зазвучало гитарное соло, которое вплеталось в красивую клавишную мелодию. Толик со своей сестрой Наташкой подошли ближе к микрофону и запели:

В январских снегах замерзают рассветы,

На белых дорогах колдует пурга…

Услышав четкий, жесткий, качевый бит у всей художественной комиссии вытянулись лица. Тина Соколова, конечно, уже слышала одну нашу вещь, но та была исполнена без полноценной ритм-секции. С ударной установкой это было совсем другое звучание. Санька помахал нам из зрительного зала, и вся наша детдомовская малышня стала дружно прихлопывать в ритм песни.

Летящей походкой ты вышла из мая. – Я тоже пристроился к микрофонной стойке третьим и подпевал на бэк-вокале.

И скрылась из глаз в пелене января…

После первой же музыкальной композиции зал взорвался дружными аплодисментами.

– Молодцы! Молодцы! – Стала скандировать наша детдомовская группа поддержки.

Далее мы исполнили две мелодичные песни группы «Ласковый май»: «Розовый вечер» и «Майский вечер». Девчонки в зрительном зале расчувствовались, и даже наша молодая преподавательница русского языка и литературы, как бы невзначай смахнула предательскую слезу.

– Ну, что, народ, – сказал я шепотом, – давай бахнем на прощание «Гитары»?!

– Мало мы их репетировали, – засомневался Толик.

– Ничего, – усмехнулся я. – Петро, давай «Гитары»!

Ударник из «Коктейль-холла» снова выдал суперский бит. Чувствовалось, что паренек репетировал сегодня уже самостоятельно, поэтому я услышал несколько оригинальных переходов. Я подхватил ударные своей ритм-гитарой. Вадьке на басах было все равно что играть, и он забубунькал на толстенных контрабасных струнах. И тут вступила Наташка:

Если ты сидишь один,

На душе твоей темно,

И тоскуешь без друзей,

Просто посмотри в окно!

Гитары, синие запели,

Снег растаял, больше нет метели!

Санька Земакович не выдержал, выскочил в проход и начал отплясывать как индийский танцор диско. Наша детдомовская малышня тоже повыскакивала с мест и стала приплясывать. Я же, видя такой дискач, чуть от смеха не выронил медиатор из пальцев.

Гитары, синие запели,

Танцы, песни, смех вокруг и прошли метели!

Выдала Наташа не хуже чем солистка голландской группы Маришка Вереш, из начала семидесятых, которые к слову сказать еще не наступили. А конец выступление нашего ВИА потонул в овациях переполненного зала. Однако, судя по лицам, члены художественного совета были другого мнения о нашем творчестве. После минутного молчания, слово взяла завуч школы Маргарита Сергеевна:

– Я крайне сомневаюсь, что такая музыка близка нашей молодежи, я против выступления детдомовской группы на завтрашнем концерте.

– Тлетворное влияние запада! – Вставил свои пять копеек математик.

– Послушайте, – кинулась защищать нас старшая пионервожатая, – ребята сделали своим руками инструменты, они подают хороший пример, чтобы оторвать ребят от улицы!

– Лично мне непонятно, – вступила в полемику представитель текстильной фабрики, – во что вы одеты? Что означают ваши костюмы? Почему девочки в брюках? Вы позорите нашу советскую молодежь!

– Это – не наша музыка! – Неприятным визгливым голосом выдала свое резюме учительница пения.

– А мне песни понравились, – тихо сказала учительница литературы и русского языка Юлия Николаевна. – Конечно, тексты немного слабые, но в целом, хорошие.

– Какую ахинею вы лепите! – Не выдержал я, спрыгнув со сцены, и подойдя ближе. – Вы сами себя послушайте: это – не наша музыка? А чья? Одежда вам не понравилась? – Надавил я на представительницу фабрики. – Это же самая настоящая одежда пролетариата! Она простая, качественная и красивая. И в каком месте вы видите влияние запада? – Я посмотрел прямо в глаза математику. – Назовите, кого мы пародируем с запада? Кто на западе сейчас играет диско? Это – просто музыка для спорта и танцев. И больше ничего!

– Крутов, как ты смеешь так с нами разговаривать?! – Заверещала завуч, первой пришедшая в себя.

– А как с вами по-другому говорить?! – Меня разбирала злость. – Посмотрите на костюмы, на гитары, это все выстрадано и сделано своими руками! С каких пор честный труд стал олицетворением тлетворного влияния запада?

– Крутов, я сейчас вызову милицию! Если ты не уймешься! – Загундосил математик.

– Вот из-за таких как вы СССР и… и…- у меня вдруг потемнело в глазах и сбилось дыхание.

Я пытался удержать свое тело в вертикальном положении, но тщетно, ноги подкосились, и я грохнулся на пол. В следующее мгновение перед глазами вновь появился туман и бесконечная река.

– Из-за вас развалилась огромная богатая страна, наш СССР! – Выкрикнул я в пустоту.

Ответом мне была тишина. Лодка мягко покачивалась на волнах, туман стелился густой пеленой. На меня тут же напала апатия, поэтому я обессилено лег на дно лодки, и не было никакого желания, куда бы то ни было грести.

Глава 13

Целых две минуты я безвольно лежал на дне лодки и плыл по течению. Мой взгляд тупо упирался в лохматый и плотный туман. На третьей минуте мне все это надоело, я приподнялся и рассмотрел себя, свое тело и руки. Странно, в прошлый раз в этом тумане, на этой реке я был в своем первом теле, в теле взрослого мужчины сорока шести лет, Виктора Михайловича Тетерина, а сейчас я – просто пятнадцатилетний пацан, Богдан Крутов. И одежда на мне из парусиновой ткани, окрашенной в синий цвет, короче говоря, джинсы.

Пожалуй, хватит рефлексировать, решил я и нажал на весла. Спустя пять минут активной гребли, лодка, неожиданно для меня, уткнулась носом в берег. Я выронил весла и резко развернулся. Первое что бросилось в глаза, это кусты смородины, которые облепили всю реку. Естественно, я вылез из лодки, автоматически сорвал несколько угольно черных ягод и закинул себе в рот. Сладко-кислый сок спелых плодов смородины благодатным огнем растёкся по моим внутренностям, и в голове заметно прояснилось. И как бы из ниоткуда у меня возникла мысль, что нужно двигаться дальше, сквозь кустарник, потом появится тропка, которая и выведет меня куда надо. Что ж, если мысли в голове возникают, значит, это кому-нибудь нужно, решил я и потопал.

Тропа действительно вильнула из травы как гигантская змея и повела меня в противоположном от Стикса направлении. Чем сильнее я отдалялся от реки, тем реже становился туман, и наконец, мне удалось разглядеть местность, в которой я оказался. Это была березовая роща. Все белые с черными прожилками деревья как на подбор были толстыми и высокими, и они не жались друг к другу плотной стеной, наоборот, расстояние между березками было метров семь-восемь. Необычным было еще то, что я не чувствовал дуновения ветра, не видел никакого шевеления листвы деревьев или травы, все было как в музее. Как будто время остановилось.

Очень быстро тропа вывела меня на поляну диаметром метров двадцать. В центре нее возвышался самый настоящий каменный трон, который спинкой вплотную упирался в огромный толстый и кривой дуб. На троне восседала девушка. Тонкие классические черты лица, белая мраморная кожа, черные как смоль волосы и желтые огненные глаза. Платье на ней было белого цвета, что называется в пол, то есть, макси. Она рассматривала меня как неразумную зверушку, случайно вылезшую из кустиков на полянку. "Ну, что, зайчик, заблудился?" – читалось во взгляде неизвестной красавицы.

– Доброго времени суток, сударыня, – дальнейшее молчание я счел неприличным, – не подскажете, как пройти в библиотеку? Я у вас тут немного заплутал. Можно сказать, непорядок, ни одного указателя, куда вообще смотрит дирекция парка культуры и отдыха?

– Может, тебе еще жалобную книгу подать? – Усмехнулась черноволосая загадочная красавица. – Будешь туда записывать все претензии к Богам Навьего мира. Уважаемый Карачун, в кипящем котле, где меня содержат, очень горячее масло, примите к сведению, дата, подпись.

– Зачем же сразу в котел?

«Хорошо что тут все нормально с чувством юмора, может быть, еще побарахтаюсь», – решил я и продолжил:

– Согласен на обратное возвращение, обязуюсь матом не ругаться, водку не пить, бабушек через дорогу переводить регулярно. Ну, как? По рукам?

– Ты, Богдан Крутов, должен понимать, – черноволосая незнакомка внезапно сменила шутливый тон на деловой, – что в жизни случайностей не бывает. Если ты перенесся из 2018 года в 1960, то в этом есть какой-то смысл.

– Да ладно, – усмехнулся я, – какой смысл, тут молнией шарахнуло, там с крыши скомуниздился, а в это самое время некий высший разум решил, что несправедливо, когда столько несчастий сыпется на один род. Мой дядя, которого я никогда не видел, отправился в лучшие миры, а я остался вместо него. Вот такой трагично-счастливый случай.

Черноволосая незнакомка вдруг удивилась, и впервые посмотрела на меня не как на неразумную зверушку, а как на почти равного собеседника.

– Допустим, – улыбнулась она, – однако, если ты не хочешь за своим дядей отправиться в лучший из миров, тебе придется очень сильно постараться.

– Вот уж дудки! Я вам не марионетка! Я не позволю, чтобы меня ради забавы дергали за ниточки! Мне терять нечего! – Прооравшись, я резко развернулся и побежал по тропинке прочь от этой идиотской поляны, и от этой пугающей меня барышни.

Мир вокруг меня все так же был неподвижен и мертв. Тропинка свернула вправо, потом еще раз вправо, а потом я снова прибежал туда, откуда стартовал.

– Ну, что, успокоился? – Красавица в белом макси вальяжно раскинулась на своем каменном троне.

– Нет, – уже спокойно ответил я и своей пятой точкой сел прямо на траву.

– Вот и славненько, – черноволосая барышня мило улыбнулась. – Никто тебя дергать за ниточки не собирается, но прожить свою новую жизнь ты должен ярче, мощнее, полной грудью, а не как твой дядя. Высшему разуму люди, которые живут и думают по шаблону, неинтересны. Вот сейчас в том отражении, вашу группу не пустят на отчетный концерт, потом твоя команда по баскетболу проиграет чемпионат города, а потом ты станешь самым настоящим неудачником и проживешь самую ужасную и серую в мире жизнь. Точнее, у тебя вообще нет выбора: либо состоятся на все сто, либо никак. Подумай об этом.

«Я – сорокашестилетний мужик, а меня отчитывают как маленького, – мелькнуло в голове. – Хотя, конечно, эта ненормальная в чем-то права». Я посмотрел на небо, но ни облаков, ни небесной синевы, ни звёзд, ни солнца не увидел. Одно светло-серое туманное молоко. Я встал с травы и по привычке отряхнул свои штаны.

– Красиво у вас здесь, ну, так как мне вернуться в свой мир, э-э-э, в свое отражение? – Спросил я, смирившись с незавидной участью. Все же, я по жизни раньше был большим любителем пофилонить.

– Пройдешь к Стиксу и нырнешь в воду, – всезнающая незнакомка повелительно указала своей кистью нужное направление. – Кстати, попадешь в то же мгновенье, из которого вывалился. Так что, для всех окружающих там ты просто поскользнулся.

Я двинул в указанном мне направлении, и тут же под ногами проявилась еще одна тропа.

– А как вас зовут? – Крикнул я, оглянувшись. – С кем я имел четь общаться?

– Морана, можно просто Мара, – ответила необычная девушка. – Топай, давай, музыкант, время не ждет.

«Богиня, наверное, какая-нибудь, – подумал я и побежал к туманной реке. – Надо будет заглянуть в библиотеку, у себя, в своем мире».

На берегу реки я оказался буквально через минуту, и, зажав двумя пальцами нос, солдатиком прыгнул в воду.

Глава 14

В следующее мгновение яркая вспышка ослепила мои глаза, а когда я их протер, то увидел множество испуганных лиц, которые рассматривали меня. Как и предсказала Мара, времени здесь прошло совсем немного. Возможно, меньше секунды. Я резко встал, отряхнул свои джинсы-паруса и улыбнулся.

– Простите, поскользнулся, – извинился я перед членами художественного совета.

– Я категорически против выступления ребят из детского дома на завтрашнем концерте, – подвела итог не затяжной дискуссии завуч школы Маргарита Сергеевна.

И тут в моей голове возникла прекрасная идея.

– Позвольте исполнить еще одну музыкальную композицию, – не теряя ни секунды, я запрыгнул на сцену и взял в руки гитару.

– Возможно, наш репертуар не слишком годиться для школьного концерта, но у нас есть еще одна песня, которая без сомнения украсит отчетное выступление нашей самодеятельности. – Я подмигнул удивленным друзьям и сказал громко в зал. - Терпение, буквально одну минуту.

– Парни и девчонки, – зашептал я ребятам, – играем вальс, аккорды элементарные, правда второй и четвертый куплет нужно исполнять на полтона выше. Наташа, ты мне подпеваешь простым на-на на-на на-на-на-а на-на-на. Толик, попытайся что-нибудь сымпровизировать. Ирина, играешь вот такие аккорды, – я показал их на гитаре, – а ты, Петр, без фанатизма, отстукиваешь темп вальса. Ах, да, Вадька не играй вообще, делай вид, что что-то наигрываешь. Ну, все, с Богом!

Я подошел к микрофону и заиграл музыкальную композицию, которая после фильма «Розыгрыш» в конце семидесятых годов стала хитом номер один на всех школьных выпускных вечерах.

Когда уйдем со школьного двора,

Под звуки не стареющего вальса,

Учитель нас проводит до угла,

И вновь назад, и вновь ему с утра,

Встречать, учить, и снова расставаться,

Когда уйдем со школьного двора…

К своему облегчению, Петр очень профессионально держал вальсовую ритм-партию, используя только хэт и рабочий барабан. Толик Маэстро пару раз махнул мимо нот, но в целом, удачно подыгрывал. Ирина, так вообще мастерски подхватила этот школьный вальсок. Видать музыкальная гармония его была девушке знакома. И серебристый голосок Наташи был просто чудесен.

На втором куплете в зал зашел директор нашей школы. Этого тучного крупного мужчину лично я видел всего раз пять за учебный год. Всеми процессами, начиная от дисциплины и заканчивая успеваемостью, рулила наша завуч, а директор больше занимался тем, что что-то доставал, что-то пробивал. Кстати, благодаря ему у нас был отличный спортзал, и тренировал школьников бывший член сборной СССР по баскетболу. Правда, сейчас Анатолий Константинович ушел в очередной запой, но, как говорил Аркадий Варламович из кинофильма «Покровские ворота»: «А кто не пьет? Назови! Нет, я жду».

Спасибо, что конца урока нет,

– продолжил я петь, искоса поглядывая за маневрами директора школы, –

Хотя и ждешь с надеждой перемены,

– директор между тем, остановился около стола, где заседал худсовет и замер с открытым ртом, слушая нашу игру.

Но жизнь она – особенный предмет:

Задаст вопросы новые в ответ,

Но ты найди решенье непременно,

Спасибо, что конца урокам нет.

Новый хит, который я передрал из будущего, а именно: из творчества Дядурова и Флярковского, школьниками был встречен более чем прохладно, однако директор от аплодисментов отбил свои широченные ладони, ему так же охотно вторили и другие члены художественного совета. Знакомая картина, что не интересует молодежь, интересно старшему поколению, и наоборот.

– Отличная песня! – Выкрикнул директор. – Мо-ло-дцы! Завтра будете этой песней завершать наш отчетный концерт! Эх! Мужики!

Мне, почему-то подумалось, что из него выйдет отличный директор колхоза или завода. В принципе, чем наша школа – не колхоз?

– Так, нам что, – решил уточнить я, – с одной песней выступать или все пять исполнить?

– Отличная идея! – Директора так и распирал энтузиазм, еще немного, и он устроит прямо сейчас внеочередной комсомольский субботник, причем припашет всех без разбору, и школьников с октябрятами, и даже тех, кто совсем не комсомольцы. – Значит, так, – начал распоряжаться директор, – после концерта все стулья отодвигаем ближе к стенам и устраиваем настоящий танцевальный вечер. И вы исполните все свои вальсы, польки и прочее танго. Молодцы!

Завуч тут же попыталась возразить своему непосредственному начальнику, но директор отмахнулся от Маргариты Сергеевны как от надоедливой мухи. После чего народ из зала стал потихоньку расходиться, а я поздравил всех своих ребят с дебютом.

– Вообще, неплохо было бы сегодня вечером еще порепетировать, – сказал я. – Петро, ты как?

– Можно. Только мне поздно вечером до дома неудобно будет добираться, – ответил ударник.

– Выделим тебе шикарную раскладушку, ночуй, не хочу, – пробасил новоиспеченный басист, Вадька Бураков.

– Отлично, – обрадовался я. – Мы просто обязаны завтра всех порвать! Кстати, Ирина, а ты сможешь сегодня с нами поиграть?

– Не знаю, меня мама, наверное, не отпустит. Вот если только ты сам сходишь к нам домой и поговоришь с ней, – она посмотрела на меня большими влюбленными карими глазами.

– Если мама не отпускает, то сиди дома, – ответила за меня Наташка.

Вдруг у Иринки из глаз брызнули слезы, и она, резко развернувшись, убежала прочь.

– Наташа, ты чего? – Меня реально стала подбешивать эта безосновательная ревность. – Нам завтра выступать, посмотри, сколько мы усилий приложили, хочешь, чтобы все это пошло прахом?

– Извини, я не подумала, – пролепетала девчонка.

Глава 15

Я махнул рукой и пошел помогать ребятам собирать наши инструменты. И хорошо, что детский дом находился в десяти минутах ходьбы от школы, потому что пришлось делать две ходки. Сначала мы перенесли гитары, которые можно было принять за балалайки, и синтезатор, потом – колонки и барабаны. Санька Зёма и Толик Маэстро всю дорогу недовольно кряхтели, на что я благосклонно освободил парней от вечерних занятий турником и брусьями. Вадька Бура лишь посмеивался над товарищами, для него физические упражнения были в удовольствие. Мы снова расположились для репетиции в широком коридоре производственного корпуса. А в это время Земакович улетел с последними нашими накоплениями в магазин, за конфетами, печеньем и грузинским чаем.

– Может быть, за портвейшком сгонять? – Подмигнул мне барабанщик Петр. – У меня деньги есть.

– Давай так, Петро, – вспомнив свою глупую бурную молодость, скривился я, – пока с нами играешь – сухой закон, без нас – пей хоть три топора, хоть тридцать три несчастья. Ты пойми, дружище, от этой гадости гении спивались, плохо кончив, а мы даже не успеем и до середнячков дорасти. Без обид?

Взгрустнувший барабанщик согласно кивнул. Я хлопнул пару раз в ладоши, призвав всеобщего внимания. Толик, Наташка и Вадька с Петром внимательно посмотрели на меня.

– Предлагаю на завтрашний концерт следующий репертуар, – начал я, – первая композиция – «Когда уйдем со школьного двора». Понимаю, песенка не очень, но сбацаем ее для директора. Далее, нам нужно сыграть инструментальное попурри, танго, Рио-Рита, полька «Бабочка»…

– Семь сорок! – Радостно выкрикнул Толик Маэстро.

– Чур тебя, – я заражал, – сыграем «Яблочко» и хватит.

– Может быть, еще «Калинку-малинку» исполнить, – робко добавила красавица Наташка, которая еще чувствовала за собой вину, – я и слова этой песни знаю.

– Отлично! – Согласился я. – Кто за? Прошу поднять руки.

Вадька Бура единственный поднял руку.

– Значит, единогласно, – под всеобщий хохот заключил я. – Далее – наш хит «Летящая походка», потом, Наташа, ты исполнишь про «Розовый вечер» и «Капризный май». Закончим, – я, чуть было не сказал «Шизгарой», – э-э-э, «Гитарами».

– Нормально, – задумчиво проговорил Петро, – но неплохо бы еще сыграть медляк.

– Точно! Белый танец, – добавил я.

– Чё? – Хором спросили Толик и Вадька.

– В былые времена на балах на белый танец дамы сами приглашали кавалеров, – пояснил я свою мысль.

– Медляк, – задумался Маэстро, – ну, что, давайте «Журавлей» споем. Далеко, далеко, далеко журавли улетели, – напел он свою зоновскую песню.

Тут на репетиционную базу залетел Санька:

– Ну, все в ажуре, все купил, чай, конфеты и вино!

– Зёма, а по шее не хочешь? – Спросил я, почесав свой с разбитыми костяшками кулак.

– Шучу, кто мне вино продаст за бесплатно? – Санька выложил на стол к чаю и конфетам пачку печенья.

После чего мы с радостью сделали вынужденный перерыв на чай. «Что же такое исполнить?» – думал я, попивая горький из непонятной травы и веток напиток. - Может быть, «Есть только миг»? Слишком серьезная вещь для молодежной вечеринки. Можно, конечно, вспомнить что-то из музыкальной сказки про Бременских музыкантов. Например, «Луч солнца золотого». Конечно, лучше всего для молодежного вечера подойдет «Отель Калифорния» группы «Eagles», но что делать со словами?».

Я взял свою ритм-гитару, включил тумблер напряжения и, добавив небольшой уровень звука на динамике, наиграл аккорды знаменитого хита американской рок-группы: Am, E, G, D, F, C, Dm, E и припев: F, C, E, Am, F, C, Dm, E. Первым от конфет с чаем оторвался Толик Маэстро, он также подключил свою соло-гитару.

– Богдаша, давай, еще раз изобрази, – обратился он ко мне с дрожащими от нетерпения руками.

Я заиграл тему куплета, при этом напевая мотив:

– Парапам, парапабам, парапапапапа, турурум, турурумум…

Петро сел за барабаны, а Наташка стала подпевать своим ангельским голоском незамысловатый мотив в микрофон. Так мы с ходу протуррурукали всю песню.

– А я слова сочинил! – Подпрыгнул Санька. – Слушайте!

Я пришел за чаем,

Дайте мне чаю,

А она в ответ мне,

Не пошел бы ты в люлю…

Мы все дружно покатились от хохота. А между тем мне пришла на ум композиция группы «Цветы» «Летний вечер».

– А если попробовать так! – Выкрикнул я, и все смолкли.

Летний теплый вечер

Был у нас с тобой,

Нам шептали нежно

Звезды и прибой.

И оставил тот вечер

Не угасший свет,

Обнимал нас за плечи

И смотрел нам вслед.

Мы гуляли по парку

Прячась от жары,

А потом теплый ливень

Наши смыл следы

И за дальней белой стужей

Где-то где-то там

За стеклом морозных кружев

Будет сниться нам…

Тут я запнулся, так как слова про летний вечер не ложились на мотив песни группы «Eagles».

– Пока как-то так, годится? – Спросил я своих друзей, но по открытым ртам и так все было понятно без слов.

– Это просто чума! – Заверещал Санька. – Улет! Завтра мы всех порвем!

– Если песню сегодня допишем, – остановил я разбушевавшегося Зёму.

Потом я продиктовал слова Толику, которые он бережно занес в свой секретный блокнот, и предложил ребятам порепетировать без меня, разложить партии соло и бас-гитары. А сам спустился на первый этаж и задумался над припевом. Нужно было сочинить что-то очень простое про лето, первое свидание, первый поцелуй, возможно, про Москву. Ни в коем случае нельзя было петь «мы встретимся в отеле "Калифорния"». Преклонение перед западом мне бы никто не простил. И я снова начал тренькать припев на обесточенных струнах электрогитары, и тут мне в голову пришла хорошая мысль.

Звезды над Москвой, как твои глаза,

Не забыть тебя, не забыть тебя, не забыть тебя,

Звезды над Москвой, горькая слеза,

Где случайно я, где случайно я, повстречал тебя.

«Не шедевр, конечно, но для школьной дискотеки самое то», – подумал я и ринулся на второй этаж, где Толик распекал Вадьку.

– Бура, у тебя что, вообще пальцы не гнуться? Что ж ты такой тупой?! Вот так сыграть надо! – Кричал на басиста соло-гитарист.

– Ну-ка, остыли, горячие финские парни! – Шикнул я. – Припев сочинил, поехали репетировать дальше! Значит так, – я подключил гитару к колонке и заиграл вторую часть куплета:

Мы гуляли по парку

Прячась от жары,

А потом теплый ливень

Наши смыл следы

И за дальней белой стужей

Где-то где-то там

За стеклом морозных кружев

Будут сниться нам.

И припев:

Звезды над Москвой, как твои глаза,

Не забыть тебя, не забыть тебя, не забыть тебя,

Звезды над Москвой, горькая слеза,

Где случайно я, где случайно я, повстречал тебя.

И второй куплет:

Летний теплый вечер

Не скрывал от нас,

Огоньки столичных окон

И любимых глаз.

Не скрывал он мысли наши,

Чувства не скрывал,

Почему он стал вчерашним

И далеким стал.

Почему он нам с тобою

Не оставил слов,

Только шелест листьев парка

Шорохи шагов.

И за дальней белой стужей

Где-то где-то там

За стеклом морозных кружев

Будут сниться нам.

Звезды над Москвой, как твои глаза,

Не забыть тебя, не забыть тебя, не забыть тебя,

Звезды над Москвой, горькая слеза,

Где случайно я, где случайно я, повстречал тебя.

– Это про кого песня? – первой опомнилась Наташка. – Это кого ты повстречал в Москве? – Спросила она, уперев руки в бедра.

– Это я Марину Влади из кинофильма «Колдунья» в Москве повстречал во время первого фестиваля молодежи и студентов, – зло выпалил я.

– Да что ты говоришь?! – Взвизгнула моя подруга.

И я уже, было, приготовился наговорить всякой нехорошей всячины, как внизу, на первом этаже хлопнула дверь. Санька Земакович, наверное, забыл закрыть избушку на клюшку. Потом по лестнице застучал нестройный топот нескольких человеческих ног.

– Менты? – Прошептал барабанщик Петр и добавил. – Звиздец.

И наконец, нашему взору предстала заведующая нашим детским домом Лариса Алексеевна. Потом мама нашей клавишницы Ксения Федоровна, в руках у которой был сверток, напоминавший по форме противотанковую мину. Кстати, держала она его соответствующе. Затем выскочила младшая сестра Ленка и последней на репетиционной базе появилась сама Иринка.

– Вот здесь наши ребята и репетируют, – Лариса Алексеевна повела рукой с таким видом, будто пыталась изобразить, что широка страна моя родная много в ней всего-всего.

– Может, чаю попьем? – Разрядил напряжённую атмосферу Санька. Парень стоял ближе всех к внезапным визитерам, и, по всей видимости, учуял аромат свежеиспеченного пирога, который шел от противотанковой мины. – Я сейчас за кипятком смотаюсь.

– Александр, это что за выражение? – Приструнила шалопая заведующая.

– Извините, Лариса Алексеевна, я сейчас схожу быстрым шагом, – сказал он, и усвистал с чайником в другой корпус.

– Мне Ирина рассказала, что у вас завтра отчетный концерт школьной самодеятельности, – замялась, глядя на меня мама одноклассницы, – поэтому я вам приготовила пирог со смородиной. Может, что-то исполните, пока чайник не вскипел?

– Занимайтесь, ребята, я ушла, у меня и без вас дел по горло, – скороговоркой выпалила заведующая и растворилась.

– Отлично что пришли! – Я нарисовал на лице неописуемую радость. – И очень здорово, что привели нам нашего клавишника. Давайте начнем с «Розового вечера».

Мы за пару минут поднастроили инструменты и выдали первый хит наших «Синих гитар». Улыбка снисхождения на лице Ксении Федоровны сменилась на улыбку удивления. А после того как мы сыграли еще один хит – «Летящую походку» – удивление переросло в небольшую растерянность. И наконец, мы добили бедную женщину исполнением «Шизгары» на наш манер.

И когда мы все вместе пили чай с пирогом, Ксения Федоровна очень долго молчала. Мы тоже старались языком не молоть, больше налегая на свежую выпечку.

– А кто это все сочинил? Чья это музыка? – Спросила нас ошарашенная женщина. – Это что-то заграничное?

– Не беспокойтесь, Ксения Федоровна, – ответил я. – Музыка эта написана народом, в лице его отдельного представителя, то есть, меня. За границей до такого еще не додумались. Мы играем диско – музыку для танцев и спорта, настоящую пролетарскую музыку для хорошего настроения и здорового образа жизни. А в Европе и Америке в моде сейчас рок-н-рол и Элвис Пресли.

– Мы сегодня новую песню придумали, – влез Толик, – называется «Звезды над Москвой».

«Эх, Толик, так и треснул бы тебе по лбу, – подумал я, – куда ты, дурень, лезешь?! У этой тети муж – член партии и главный инженер текстильной фабрики, ему нас прикрыть – все равно, что пальцем щелкнуть. Ведь для людей, которые кроме марша монтажников и невинной песенки про пять минут больше ничего в жизни не слышали, наше творчество – это, минимум, культурный шок».

– Давайте сыграем! Классная же песня! Вам, Ксения Федоровна, очень понравится! – Завелся Маэстро.

Я с неохотой оторвался от вкуснейшего пирога и подошел к гитаре.

– Я не знаю свою партию, – тихо пропищала Иринка.

– Толик, дай Ирине конспект с аккордами для новой песни, – распорядился я. – А ты, Ирина, просто импровизируй.

Ударник Петр четыре раза стукнул барабанной палочкой о другую палочку, и мы затянули «Звезды над Москвой».

Звезды над Москвой, как твои глаза,

Не забыть тебя, не забыть тебя, не забыть тебя,

Звезды над Москвой, горькая слеза,

Где случайно я, где случайно я, повстречал тебя...

Бог мой, на последних словах песни железобетонная мама нашей одноклассницы просто уревелась. Возможно, она сама в молодости познакомилась со своим будущим мужем в Москве, гуляя в тишине летнего парка. А сейчас дала волю чувствам. Ленка тоже пару раз хлюпнула носиком. Дурында маленькая, ведь ничего не понимает, а туда же.

– Уже поздно, давайте я провожу все ваше семейство, – обратился я к женщине. – А ты, Ирина, дома сама порепетируй. Завтра перед концертом еще раз сделаем прогон в пионерской комнате. Всем спасибо, все молодцы! Давайте поаплодируем друг другу!

***

Дорога от нашего детского дома до дома, где проживала семья Ирины, занимала примерно пятнадцать минут. Само собой, кроме меня, трех барышень разного возраста пошел провожать и мой надежный друг Вадька Бураков. «Лишними два надежных кулака в такое неспокойное время никогда не бывают», – хмыкнул я про себя.

– Богдан, может быть, вы продолжите нам рассказ романа «Мастер и Маргарита», – обратилась ко мне Ксения Федоровна.

– А на чем мы остановились? – Честно говоря, я уже позабыл нашу прошлую беседу.

– Поэт Иван Бездомный попадает в психбольницу, – напомнила, опередив мать, Иринка.

– В больнице Иван встречается с Мастером. Этот несчастный человек – также пациент лечебницы. Мастера крайне интересует рассказ поэта о встрече с Воландом на Патриарших прудах, и взамен он делится с Бездомным своей историей жизни.

Далее, более-менее подробно я рассказал историю Мастера.

– «Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила сразу нас обоих! Так поражает молния, так поражает финский нож!» – дословно процитировал я бессмертное произведение великого писателя.

– Стоять, бояться! – Наш путь преградила троица местных бандитов, которые пошатывались от принятого на грудь горячительного.

«Наверное, для храбрости зарядились», – подумал я. Ксения Федоровна вздрогнула всем телом и прижала к себе своих девочек.

– Чеснок, ты, что ли, шутки шутишь? – Сделал я пару шагов навстречу шпане.

– Я! – Крякнул долговязый болван.

Потом он сфокусировал свой взгляд на моем лице и понял, что его ждет очередная трепка, но быстро сориентировался и спросил:

– А который сейчас час?

– Детское время вышло, на горшок, и спать, – выпалил я скороговоркой и сжал кулаки, заняв боксерскую стойку.

– Спасибо, – пробубнил Чеснок, и вся его боевая троица быстро засеменила прочь.

Дальше мы прошли еще с минуту в тишине, и вышли к дому, где проживало семейство главного инженера текстильной фабрики.

– Я надеюсь, на следующей неделе вы закончите нам рассказ этой чудесной книги, – сказала Ксения Федоровна и с младшей дочерью скрылась в подъезде.

– Мама, я сейчас! – Крикнула Иринка. – Богдан, давай отойдем на пару слов.

– Вадька, я сейчас, – сказал я Буре, и мы отошли метров на десять, и этого хватило, чтобы я потерял очертания друга в вечерней тьме.

– Мне очень понравилась твоя песня «Звезды над Москвой», – почти шёпотом сказала Иринка. – Спасибо, – она встала на цыпочки и поцеловала меня в губы, потом стремительно убежала домой.

– Этого еще не хватало, – пробубнил я вслед.

Глава 16

Я отлично осознавал, что эта пятница из-за отчетного школьного концерта станет не просто суетной, но и в чем-то сумасшедшей. Однако я горько ошибался. С самых первых минут, как только я со своей детдомовской музыкальной бандой пересек порог школы, меня сразу захватил вихрь непредвиденных событий.

– Богдан! Ты почему опаздываешь?! – Выкрикнула Инна, первая красавица среди всех десятиклассниц школы и по совместительству – подружка нашего центрового Дениски.

«Если бы дело происходило в американской школе, то она, несомненно, была бы капитаном группы поддержки, – усмехнулся я про себя, – а на бале выпускников, они с Денисом были бы королевой и королем бала».

– Время еще без пяти минут, – вяло попытался отмахнуться я от надоедливой красотки.

– Вам с Денисом нужно срочно подойти к директору, – она схватила меня за руку и насильно потащила на второй этаж в сторону учительской.

– Что опять случилось? Ты можешь рассказать спокойно?! – Не выдержал я.

– Быстрее давай! – Откуда-то сбоку выскочил Дениска и потащил меня за вторую руку.

– Солнце еще не взошло, а в Стране Дураков уже кипела работа, – прокомментировал я свое незавидное положение.

И так, игнорируя мои слабые протесты, наша птица-тройка ввалилась в кабинет директора школы, Владимира Семеновича Мамонтова. Между собой мы, школьники, директора называли просто – Мамонт.

– Владисеменыч, я их привела! – Выдохнула Инна.

– Зачем? – Вздрогнул директор.

– Я уже объясняла, – затараторила наша красавица, – сегодня жеребьевка чемпионата города Москвы по баскетболу, нам нужно там присутствовать, а также, конечно, подать заявку.

– Так, – не понял ничего Мамонтов, – а где Анатолий Константинович? Пусть он этим сам занимается, мы ему за это зарплату платим.

– Анатолий Константинович, он это… – запнулась на полуслове Инна, и посмотрела на нас.

– У него острое инфекционное заболевание дыхательных путей, – вмешался я, так как от Дениски помощи ждать было бесполезно, – по-простому говоря, грипп. Передается воздушно-капельным путем, возможна эпидемия.

– Потому что смазывать нужно чаще дыхательные пути! – Гаркнул директор школы. – Этим, антисептиком.

– Так он и так их часто смазывал, – чуть не проговорился Дениска, но, получив локтем в бок от своей подружки, тут же замолк.

– Просто у Анатолия Константиновича иммунитет понизился, – снова встрял я, – последние дни он очень сильно волновался за результат городского чемпионата.

– Все болезни от нервов, – не растерявшись, выпалила Инна.

– Что нужно от меня? – Голос Владимира Семеновича Мамонтова потеплел.

– Гарантийное письмо, – деловым тоном продолжила Инна, – что ввиду болезни учителя физкультуры Конева А.К., школу № 447 представляют капитан баскетбольной команды Богдан Крутов, и…

– Помощник капитана, – подсказал я.

– Помощник капитана Денис Васильев, и председатель совета дружины школы – я, Синицына Инна.

Директор порылся в столе, достал пустой бланк, подписал его и поставил печать.

– С бумагой подойди к секретарше, она напечатает все что нужно, – обратился он персонально к Синицыной. – А ты, Крутов останься.

«А вас, Штирлиц, я попрошу остаться», – мысленно улыбнулся я.

– Тебе чего, Синицына? – Спросил десятиклассницу Мамонтов. – Что-то не ясно?

Она посмотрела на меня так, будто у нее отняли любимую игрушку, и быстро выскочила из кабинета. А как вышел Денис, лично я даже не заметил. Умеет директор шороху на всех нагнать, но со мной у него этот номер не пройдет.

– Слушаю вас внимательно, – сказал я.

– Тут вот какое дело, Богдан, – Владимир Семенович поднял со стола отпечатанное на машинке письмо и протянул его мне.

Я сделал пару шагов и стал рассматривать машинописный текст.

– Это – заявка от «Московского радиотехнического завода», – директор поднял указательный палец вверх, – награждённого указом Президиума Верховного Совета СССР Орденом Трудового Красного Знамени!

– От нас чего хотят? – Я пока плохо въезжал в суть дела. – Чтобы мы на сегодняшнем отчетном концерте предоставили сто пятьдесят мест для представителей рабочей молодежи завода?

– Это – наши шефы! – Принялся давить на мою сознательность и уговаривать меня Мамонтов. – Ты пойми, это новый спортивный и учебный инвентарь! Это…

– Я не против, пусть приходят, делов-то на копейку, – удивился я.

– А это, – директор поднял еще одну подобную бумажку, – заявка от текстильной фабрики «Красный текстильщик», тоже, кстати, наших шефов.

– И нашего детского дома, – поддакнул я.

– И посмотреть они хотят на вашу музыкальную ВИА. Какой сделаем вывод? – Мамонтов смешно прищурился, как будто собрался предложить мне хлопнуть по маленькой.

– Вывод очень простой, – я задумчиво сел на стул и почесал свой затылок, – один концерт, общешкольный, проводим как полагается по расписанию, а в семь часов делаем второй концерт, для рабочей молодежи наших шефов. Заводы ведь работают до шести, я прав?

– Молодец, Крутов, распоряжусь, чтобы тебе вручили почетную грамоту. Ну, по рукам? – Мамонтов протянул мне свою лопатоподобную ладонь.

– Обожаю почетные грамоты, – я пожал богатырскую руку директора. – И десять рублей за входной билет будет самое то.

Мамонтов резко дернул руку на себя, но я-то, держался за его ладонь очень крепко, поэтому в доли секунды мое тело целиком оказалось на столешнице директорского стола. На пол полетели какие-то календари и папки.

– Мы так не договаривались! – Затрубил как допотопный слон Владимир Семенович.

– Пятьдесят процентов – школе, пятьдесят – нашему детскому дому, дополнительные фонды лишними не бывают! – Крикнул я.

Директор же еще пару раз попытался освободиться от моей хватки и тем самым прокатил меня как скелетониста на животе по столу туда и сюда.

– Хорошо, – сдался Мамонтов. – В конце концов, мы эти деньги не собираемся красть.

– Тогда осталось сделать две вещи, – я слез со столешницы, – во-первых, подписать договор с заведующей нашим детским домом Ларисой Алексеевной Шляпиной. Во-вторых, нужно позвонить нашим шефам и объяснить, что концерт состоится в семь часов вечера специально для заводской молодежи, количество желающих не ограниченно, вход после уплаты десяти рублей свободный.

– Ловко, – хмыкнул директор. – И откуда ты такой прыткий взялся?

– Не поверите, – подмигнул я и соврал, – из тех же ворот, что и весь народ.

***

Перед тем как ехать на жеребьёвку баскетбольного первенства Москвы, я вытащил из класса Саньку Земаковича.

– У тебя только пять минут, – шикнула на меня Инна Синицына, – мы и так уже опаздываем.

– Да-да, – активно закивал головой Дениска.

Я отвел друга подальше от этой безумной парочки и стал быстро ему объяснять мировую политическую обстановку.

– Санька, – зашептал я, – сейчас говоришь учителю, что у тебя болит рука, нога, живот и зуб, а потом ноги в руки и объедешь все проходные московских заводов и фабрик.

– Зачем? – Резонно заметил друг.

– На проходных расклеишь объявление, что в школе № 447 в 19:00 состоится улетная дискотека, вход – десять рублей.

– Улетная что? – Не понял Санька.

– В скобках подпишешь, что танцы, ферштейн? – Тряхнул я подвисшего Зёму.

– А нам с этого какие дивиденды, кроме почетной грамоты на дверь туалета? – Логично заметил мой друг.

– Пятьдесят процентов перепадет нашему детскому дому, – подмигнул я Саньке.

– Ну, скоро вы?! – Взвыла как сирена скорой помощи Синицына.

– Все будет окей, – улыбнулся мне Зёма, – я видел красную тушь у нас в детском доме, распишу объяву в лучшем виде!

– Только без ошибок, пожалуйста, – съязвил я.

Глава 17

Почти час мы добирались до здания Московского Совета трудящихся, которое находилось на Тверской улице 13. Говорят, в прошлом веке здесь генерал-губернатор Владимир Долгоруков устраивал балы, а в этом неоднократно выступал вождь мирового пролетариата, а сейчас здесь пройдет жеребьёвка чемпионата города по баскетболу среди школьников.

В просторном кабинете, где квартировался городской отдел физкультуры и спорта яблоку негде было упасть. Ведь на первенство, кроме нашей скромной команды заявилось еще двадцать пять сборных. Поэтому первые пятнадцать минут стоял настоящий ор горластых учителей физкультуры. От кое-кого веяло стойким сивушным перегаром. Кое-кто, нарушая спортивный режим, прямо в помещении смолил папироску. Постепенно из физруков сформировались два противоборствующих лагеря, одни настаивали на олимпийской системе розыгрыша, проиграл – вылетел. Другие предлагали разделить двадцать шесть команд на две группы, сыграть внутри каждой круговой турнир, после чего по две лучшие команды должны были разыграть призовые места. Двое наиболее рьяных учителя физической культуры – с криками, а ты кто такой? – успели немного помять друг другу бока. На двадцатой минуте гвалт сошел на нет.

– Можно я скажу?! – Дождавшись шаткого перемирия, выкрикнул я.

– Чего тебе, пацан? – Грубо оборвал меня председатель отдела физкультуры и спорта.

– У нас на всё про всё городское первенство всего два дня. Я прав?

– Ну, – хмыкнул председатель.

– Значит, нужно разделить все команды на четыре группы, – я встал и подошел ближе к президиуму, – за один день будет реально провести в группах круговой турнир. На второй день по две лучшие команды из каждой группы сыграют по олимпийской системе и определят чемпиона.

– Парень дело говорит, – поддержал меня председатель.

– Это значит, где-то будет играть шесть команд, а где-то семь! – заголосил самый скандальный физрук, который был вообще всем недоволен, – неправильно это!

После чего, еще десять минут учителя матерились, не стесняясь единственной девушки, Инны Синицыной, и поливали друг друга последними словами. Председатель городского отдела физкультуры и спорта, сначала колотил ложкой по графину, затем достал из стола спортивный свисток и дунул что есть силы. В кабинете вмиг наступила тишина.

– Значит, так! – Гаркнул он. – Схема розыгрыша утверждена. Все команды разобьём на четыре группы, по две лучшие разыграют призовые места. Где по сколько будет команд, решит жребий.

Все номера школ быстро записали на маленькие бумажки и перемешали их в шерстяной спортивной шапочке. Право тянуть жребий выпало нашей самой красивой десятикласснице, как единственной представительнице слабого пола на этом шабаше физруков города Москвы. В группу «А» попала загадочная 57-я школа, почему-то все кто попадал в нее же, очень сильно расстраивались.

– Денис, – спросил я нашего центрового, – что там у них за команда такая, что на всех наводит ужас?

– Команда как команда, – тихо ответил мне парень, – но у них центровой есть, Гиви Кипиани, рост его в прошлом году был два метра пятнадцать сантиметров. А в этом у него, говорят, уже два двадцать пять. Мы им в финале и проиграли. Но тогда у нас самих был центровой Вовка Смирнов два ноль пять. А в этом лишь я – метр девяносто.

"Да, это проблема", – задумался я. Между тем наша 447-я школа попала в группу «Б», в которой оказалось всего шесть команд.

– Эй, парень, – обратился ко мне председатель отдела физкультуры, – а ты какую школу представляешь?

– 447-ю.

– А где маршал? – Спросил незнакомый мне физрук, в принципе здесь все были мне незнакомы.

– Не понял? – Промямлил я.

– Ну, Конев ваш, Анатолий Константинович, – уточнил тот же учитель физкультуры.

В кабинете послышались смешки.

– У него грипп, – ответила за меня Синицына.

– Знаем мы его грипп, – похохатывая, заявил коллега уже из другой школы, – сначала пивка для рывка, потом квасу для пасу, а потом и водочки для обводочки.

– Хватит веселиться, – еле сдерживая усмешку, вернул собрание в конструктивное русло председатель. – У меня для вас хорошая новость. В воскресенье с девяти часов утра финальные игры состоятся во Дворце спорта центрального стадиона имени Ленина.

– В прошлом году там наши девчонки чемпионат мира выиграли! – Выкрикнул кто-то с места, и все стали дружно аплодировать.

– А еще нас посетит почетный гость соревнований – тренер сборной страны по баскетболу, заслуженный тренер СССР Степан Суренович Спандарян. А после финального матча, для всех желающих Степан Суренович прочтет лекцию о современных методах тренировки баскетболиста.

Весь кабинет на пару минут потонул в овациях. Председатель, довольный собой, вновь призвал коллег к порядку.

– Осталось решить еще несколько оргвопросов. Какие школы завтра, в субботу, готовы принять соревнования в группах?

Вдруг в кабинете воцарилась такая звенящая тишина, что я расслышал звук проезжающего за окном автомобиля. По всей видимости, никто не хотел брать на себя ответственность за организацию баскетбольного первенства.

– Соревнования в нашей группе «Б» можно провести в нашей 447-й школе, – сказал я, чтобы побыстрее покинуть это беспокойное общество. «Не думаю, что директор после сегодняшней дискотеки мне откажет», – мелькнула мысль.

– Молодец! – Похвалил меня председатель. – Кто еще смелый?

– Дураков нет! – Крикнул кто-то с задних рядов.

И опять начались споры, мат и взаимные оскорбления. Я же, со своими спутниками, Инной и Денисом, незаметно выбрался наружу, на свежий, не отравленный винными парами и никотином воздух. «Никакого здоровья не хватит, если профессионально заниматься физкультурой и спортом», – усмехнулся я про себя. По дороге домой, мы договорились провести сегодня с двух до трех еще одну незапланированную тренировку по баскетболу, так как с трех до пяти у меня была назначена финальная репетиция нашего ВИА «Синие гитары». И мне нужно было еще придумать, каким материалом наполнить первую в Советском Союзе дискотеку. А то, разгорячённая заводская молодежь за свои кровные десять рублей может и люлей прописать. Если их что-то не устроит в нашем репертуаре.

Глава 18

В школьном спортзале я внимательно осмотрел нашу баскетбольную дружину. Дениска – центровой – рост метр девяносто. Колька – второй центр – метр восемьдесят семь. Остальные семь человек – от метра восьмидесяти двух до метра семидесяти семи. Я – самый мелкий, не только по возрасту, но и по росту – метр семьдесят два. В принципе, Кольку можно заигрывать как тяжелого форварда. Туго нам придется в борьбе под кольцами. Особенно, если каким-то чудом попадем в финал, как сдерживать этого Гиви с ростом два метра двадцать пять сантиметров? Но есть и хорошие козыри. Два брата-близнеца Саша и Андрюша Веревкины. Рост у обоих метр восемьдесят, хороший прыжок, и главное – за последнюю неделю парни здорово прибавили в среднем броске. Рудик Валиев также поднатаскался в дриблинге, будет меня заменять, если что. И перевод под ногой у него хорошо выходит. Вот уже, получается, можно играть двумя пятерками: тяжелой, если это можно так назвать, – Денис, Коля, близнецы и я. И легкая пятерка – Денис, близнецы, Рудик и я.

– Завтра в девять утра у нас первая игра, – начал я свою речь, – соперника я не знаю, не видел, будем ориентироваться по ходу дела. Стартовая пятерка такая: центровой – Денис, тяжелый форвард – ты, Коля. Легкие форварды – близнецы, Саша и Андрюша, я – разыгрывающий. Близнецы, сегодня отрабатываете броски с крайних точек площадки. Ваша основная функция – растягивать оборону противника. Коля и Денис сегодня работают над заслонами и бросками из-под кольца. Сейчас я вам покажу, как делать двойной заслон. Мы уже разбирали, как правильно отсечь опекающего меня, либо другого разыгрывающего защитника. А теперь – самая важная хитрость, Денис, ты одновременно с первым заслоном должен занять позицию за спиной центрового команды соперника. И когда либо я, либо Рудик пойдем в проход под кольцо, центровой соперника, делая шаг назад, столкнется с тобой и тем самым не успеет заблокировать бросок. А пока противник будет разбираться – как так, мы забиваем легкие мячи из-под кольца, и уже сможем сделать отрыв в очках. Все очень просто, давайте работать.

Меня порадовало, что ребята серьезно восприняли мои слова. И тренировка началась с минимумом причитаний, «а что этот толкается?», «а этот бьет локтем в спину». Вообще-то, то что я показывал ребятам как заслон и двойной заслон, в том, в будущем мире будет называться пик-н-ролл и стак пик-н-ролл.

– Дениска, ну, как ты ставишь заслон?! – крикнул я центровому, – ты представь, что играешь против Гиви Кипиани, у которого рост два двадцать пять и вес сто сорок килограммов.

Я подошел к Вовке Соколову, который изображал центрового команды соперников и Дениске.

– Ты, Денис, стоишь, наклонив корпус под углом в восемьдесят градусов к земле.

– Ну, а как надо? – огрызнулся он.

– Вот так, – я взял Вовку, развернул его к себе спиной и уперся в него, встав под углом в сорок пять градусов, как игрок в американский футбол, практически лег.

– В таком положении сдвинуть человека очень сложно! – крикнул я. – Вовка, давай, сдвинь меня!

Соколов несколько раз безуспешно попытался продавить мое совсем не тяжелое тело, после чего резко сделал шаг в противоположную сторону, и я со всего маху хлопнулся на паркет. Вся команда дружно покатилась от хохота.

– Чего ржёте как кони? – спросил я, поднимаясь, и растирая колено от ушиба. – В игре будет не до смеха.

Тут в спортзал как ураган влетел директор школы Владимир Семенович.

– Крутов, вот ты где! – выкрикнул он, как будто он мне – отец родной и собирается отодрать ремнем непонятно за что.

«За что, папа?» – улыбнулся я, вспомнив старый анекдот. – «Знал бы за что, убил бы».

– Срочно ко мне в кабинет! – проревел Мамонтов.

– Можно я хотя бы переоденусь? – жалобным голосом попросил я.

– Сорок пять секунд на смену обмундирования! Время пошло, – скомандовал командующий едиными учебными войсками школы номер 447.

Чем мы не солдаты? Школьная форма у нас типично боевая. Верх – гимнастерка, подпоясаны ремнем, и еще фуражка до кучи. Погоны пришить, раздать винтовки и – в окопы. Нет, кое-кто уже обзавелся экспериментальной школьной формой: пиджак стоячка. Но это единицы.

В директорском кабинете, где еще рано утром меня возили пузом по столу, сидела заведующая нашим детским домом.

– Во что ты меня втравил, Крутов? – задала нервный тон беседы она.

– Нас! – поправил ее директор.

– Это же спекуляция! – Лариса Алексеевна ткнула пальцем в договор.

– До двух лет лишения свободы с конфискацией! – поддакнул ей Мамонтов.

– Спокойствие, только спокойствие, – поднял я правую руку с раскрытой ладонью, показывая, что в ней нет оружия. – Если вы эти деньги положите себе в карман, то это действительно будет спекуляция. А если деньги пойдут в резервный фонд школы и, соответственно, в фонд детского дома, то это будет производственная практика.

– Вот если бы вы картошку копали или дрова рубили, – резонно заметил Владимир Семенович, – то это была бы производственная практика, а на гитаре тренькать – это не труд.

– Это вопрос, конечно, спорный, – спокойно заметил я, – что проще: два часа на гитаре играть, или тупо болты точить. С другой стороны, можем вообще не выступать, если за честный труд не платить ни копейки – это законно. Вот рабский труд – это то, что надо. Так?

– Нет! Прекрати буржуазную демагогию! – вскрикнул директор школы. – Хорошо, проведем получение материальных средств как производственную практику. Но ведь нужно же билеты сделать.

– У нас ведь кто-то рисует школьную стенгазету? – спросил я Мамонтова. – Вот пусть ребята и поработают немного на благо школы. Лист ватмана, он примерно 80 на 60 сантиметров, значит, если сделать один билет размером 4 на 3 сантиметра, выйдет с листа 400 штук. Нужно будет просто написать: «дискотека, школа № 447, начало в 19:00».

– Какая такая дискотека? – недовольно скривилась Лариса Алексеевна.

– Музыка, которую мы играем, – пояснил я свою идею, – это настоящая пролетарская музыка для спорта и танцев, то есть, диско.

– А, ну понятно, – почесал затылок директор школы, – это как метание дисков, спорт такой.

– Точно! – подметил я. – Да, еще совсем забыл.

– Что такое? – хором выпалили директор и заведующая.

– Нужен будет на дискотеку наряд милиции с металлоискателем. Заводская молодежь, она ведь разная бывает, вдруг, кто принесет нож или заточку, или велосипедную цепь.

На этих словах Лариса Алексеевна позеленела и схватилась за сердце.

– Отличная идея! – обрадовался директор. – А где взять этот металлоискатель?

– В принципе, можно будет использовать и простой миноискатель, – ответил я. – Главное, чтобы на металлические предметы реагировал.

– А, ну это не проблема, – успокоился директор, – у меня на складе еще с войны один есть, – похвастался он нашей заведующей.

– И последнее, – вставил я еще «пять рублей», – завтра в нашей школе с девять утра пройдут отборочные игры чемпионата города по баскетболу. Вам должны будут из мэрии позвонить.

– Из чего? – хором спросили директор и заведующая.

– Ну, из префектуры, то есть, из Моссовета, – выпалил я и быстро сделал ноги.

***

До отчетного концерта оставалось всего полтора часа. Наша вокально-инструментальная банда расположилась в уже знакомой пионерской комнате. Пионервожатая же Тина Соколова давно пропадала в актовом зале, так как на ней были все организационные вопросы будущего концерта.

– Ты чего опаздываешь? – встретил меня неласково Толик Маэстро.

Я просто махнул рукой, не в силах больше ничего и никому объяснять.

– У меня для всех вас две новости. И обе плохие, – огорошил я ребят. – С какой начать?

– Концерт отменили, – сникла Наташка.

– Нет, на концерте будем исполнять только «Когда уйдем со школьного двора» и попурри на польки и вальсы, – ответил я.

– У-у-у, – загрустил Толик.

Зато басист Вадька Бура просто расцвел. И вдруг в дверь ввалились запыхавшийся Санька Зёма и Тонечка, наша костюмерша. Санька тащил здоровенный тюк, скорее всего, с концертными костюмами, то есть, с парусами, с первыми джинсами в СССР.

– Ну, что, – затараторил Зёма, – ты им уже все рассказал?

– Все, – грустно пролепетал наш Маэстро.

– Круто, да?! – Санька хлопнул понурого музыканта по плечу.

– Отвали, сейчас как дам по башке, – завелся Толик, – мало не покажется!

– Это еще посмотрим, кто кому покажет! – обиделся Зёма.

– А ну, замолкли, бойцы! – крикнул я. – Я еще не все рассказал. После школьного концерта будет небольшой перерыв, и в семь часов для заводской молодежи, для наших шефов мы должны будем отыгрывать двух часовую дискотеку.

Ударник Петро выдал красивое барабанное соло. Иринка на синтезаторе провела по всем клавишам из стороны в сторону. Лишь Вадька погрустнел.

– Вот это – тема! – засиял от счастья Толик и обнял Саньку, которого еще секунду назад хотел отметелить.

– Чему вы радуетесь, дети?! – крикнул я.

– А что такое? – удивился Маэстро.

– Давай считать вместе, – начал я, – первая песня – «Летящая походка», вторая – «Розовый вечер», третья – «Капризный май», четвертая – «Звезды над Москвой», пятая – «Гитары». Итого, всего пять песен. Даже если каждую мы будем исполнять по шесть-семь минут всего получается тридцать пять минут. Допустим, мы еще раз прогоним всю программу, это еще тридцать пять минут, что будем петь дальше?

– В третий раз все сбацаем! – заявил Санька, который, кстати, как раз на сцене выступать с нами и не намеревался.

– Нужен еще музыкальный материал, – резонно заметил барабанщик из «Коктейль-холла».

– Правильно, – похвалил я Петра, – сейчас я вам покажу еще две вещи, как я их написал, когда, лучше не спрашивайте. Просто они есть и все. Сейчас нужно оперативно все слова всех песен, и аккорды расписать для каждого. Иначе во время концерта мы все перепутаем.

– Хорошо было бы, – пробубнил Вадька, для него новый материал всегда был мукой.

– Я готов! – Толик Маэстро достал свою тетрадку, уселся по удобней и принялся конспектировать новые музыкальные композиции.

– У нас пока одна медленная песня, – начал я, – это не есть хорошо. Парни зачем приходят на танцы?

– Попить, подраться и девок пощупать, – ответил за всех Санька.

– Почти, – продолжил я. – Они приходят познакомиться с девчонками. А девчонки – чтобы познакомится с парнями. Лучше всего это делать во время медленной композиции. Поэтому…

Еще немного поколебался, что такого спереть из будущего, что будет воспринято на ура в этом, 1960 году. Может быть, песню влюбленного трубадура из мультфильма «Бременские музыканты»? Нет, по стилистике совсем не то.

– Что, забыл? – влез вездесущий Санька.

– Да помолчи ты минутку! – психанул Толик. – Дай человеку родить очередной шедевр.

– Я прошу тебя сумей забыть, все тревоги дня, – запел я хит Юрия Антонова, ну, что ты будешь делать, его музыка самое удачное для шестидесятых. В меру лиричная, в меру драйвовая.

Пусть они уйдут, и, может быть,

Ты поймешь меня.

Все что я скажу, не знаешь ты,

Только ты тому вина.

Понял я, что мне нужна,

Нужна одна лишь ты,

Лишь ты одна.

Этот день нам вспомнится не раз,

Я его так ждал.

Как мне хорошо с тобой сейчас,

Жаль, что вечер мал.

Я прошу тебя, побудь со мной,

Ты понять меня должна.

Знаешь ты, что мне нужна,

Нужна одна лишь ты,

Лишь ты одна.

– И припев такой:

Хочу, чтоб годам вопреки

Так же были мы близки,

Так же были мы близки

Двадцать лет спустя.

– Что скажете? – спросил я притихших ребят.

– Почему, когда поют про любовь, мне всегда плакать хочется, – всхлипнула носиком наша костюмерша и модельер по совместительству Тоня.

– Это от избытка чувств, – прокомментировал странность Петро.

И вся компания дружно захохотала.

– А вторая, что за вещь? – тут же спросил Толик Маэстро.

«Эх, знать бы какая у меня вторая вещь», – я почесал себе затылок.

– Это просто пока намек на тему, ее можно исполнять как вокализ, – я хаотично начал перебирать в голове, какую мелодию западных хитов будущего предложить группе.

– Чё за вокализ? – спросил Санька.

– Это – музыка не для средних умов, – заявила Наташка, – такая вокальная миниатюра для голоса.

И Санька получил от Толика тетрадкой по тыкве:

– Да помолчи ты!

И тут меня осенило, я вспомнил очень ритмичную и мелодичную песню Глории Гейнор «I Will Survive», что значило в русском переводе «Я выживу». И я заиграл, напевая проигрыш этой вещи.

– Пара-па-па-па, па-па-па-баба, пора-папаба-тадата, та-та-тадата…

– Пора по бабам! – заголосил Зема, и тут же ему прилетел колкий локоток Наташки.

Толик Маэстро быстро схватил мотив будущей песни, стал подыгрывать на соло-гитаре. Петро на ударной установке четко взял ритм. И даже Иринка что-то похожее стала напиликивать на синтезаторе.

И тут кто-то призывно заколотил в нашу пионерскую комнату. Я отложил гитару, приоткрыл дверь и выглянул за нее.

– Чё там, пожар, что ли? – спросил я.

– Я должна присутствовать на репетиции! – заверещала Инна Синицына. – Я – председатель совета дружины школы!

Она, что было мочи налегла на дверь, однако я прочно стоял на ногах, и впускать эту бешеную фурию сюда не собирался.

– Такие бы усилия да в мирных целях, – съязви я из-за приоткрытой двери, – Дениска давно бы на тебе женился!

– А я, может, не собираюсь за него замуж! – крикнула под хохот нашей музыкальной банды Синицына.

– Тем более, нужно не по репетициям бегать, а на уроках сидеть! – не сдавался я под напором тянущегося к современной музыке организма. – Вдруг, другим ты без законченного среднего образования будешь и не нужна?

Наконец, мне удалось захлопнуть нашу пионерскую комнату.

– Вы у меня еще попляшете! – послышался глухой голос Инны, и бедная дверь сотряслась от двух акцентированных ударов ногой.

– Вообще-то, мы поем! – закончил я небольшую победоносную войну.

Глава 19

Из-за кулис отчетный концерт выглядел не так торжественно как из зрительного зала. Доски сцены с большими проплешинами облупившейся красной краски жалобно поскрипывали под топотом десятка детских ножек. Из боковой кулисы было видно, как кто-то поправляет костюмы и просто нервно мандражирует. Я еще раз мельком, сквозь маленькую щель занавеса, глянул в зал, он был забит до отказа. Нервная дрожь передалась и мне. Все-таки, я на сцене выступал всего четыре раза за всю свою прошлую и эту жизнь. Мне вспомнилось, как я пел что-то патриотическое в школе, потом – институтский КВН, четвертьфинал и полуфинал, и, наконец, вчера выступил с нашим ВИА перед худсоветом. Санька Зёма тоже протиснулся и посмотрел в щелочку.

– Них… себе народу, – не сдержался он.

– Кстати как, удалось развесить объявления о дискотеке на заводских проходных? – вспомнил я свое утреннее поручение к другу.

– А то, – похвастался Санька, – десять штук повесил.

«Даже если по пятьдесят человек с предприятия приедет, то уже получится пятьсот зрителей, – мысленно стал я делить шкуру неубитого медведя, – плюс еще человек четыреста наших шефов, выходит примерно человек восемьсот, девятьсот. Вопрос в следующем, какая сумма перепадет нам с концерта?»

– Чё, волнуешься? – спросил меня Толик.

Да какие волнения могут быть в моем возрасте, хотел, было, брякнуть я, а потом вспомнил, что мне всего пятнадцать. Поэтому молча кивнул головой. Я посмотрел на девчонок, Иринка была бледнее бледного, а Наташка, наоборот, раскраснелась, улыбалась чему-то своему.

– «Синие гитары», сейчас ваш выход, – полушёпотом заговорила Тина Соколова, которая, кстати, и вела отчетный концерт.

Занавес закрылся, мы рысью выскочили на сцену и стали расставлять деревянные самодельные колонки, которых было целых пять штук. Три – под соло-, ритм- и бас-гитары, одна – под синтезатор, и последняя – под микрофон. Вся сцена вмиг покрылась сетью разной толщины проводов. Потом мы втащили ударную установку, бочка, рабочий барабан, хэт, тарелка и два маленьких том-тома, которые крепились на бочке. Петр на концерт привез все свое приданое.

– Петро, – спросил я ударника, почувствовав небольшой перегарный запашок, – ты уже успел остограммиться?

– Все нормально, командир! Я в форме! – отрапортовал он.

И как только мы расставились по местам, и провели для профилактики пару раз по струнам, занавес тут же отвалился в разные стороны.

– О-о-о! – прогудел зал.

И сейчас до меня дошло, что мы, одетые в первые советские джинсы, в паруса, выглядим здесь как пришельцы из созвездия Большая Медведица.

– Дорогие старшеклассники, – торжественно со сцены объявила Тина Соколова, – через десять дней пройдут последние звонки, и вы будете сдавать выпускные экзамены. И поэтому вокально-инструментальная группа детского дома имени Григория Россолимо «Синие гитары» исполнит песню «Когда уйдем со школьного двора».

Тина захлопала в ладоши, и весь зал с ленцой похлопал нашей группе.

– Раз, два, три, четыре, – скомандовал Петр, не дав нам даже сосредоточиться.

Но репетиции не прошли даром, и мы на автомате затянули унылый школьный вальсок.

– Когда уйдем со школьного двора, – запел Толик Маэстро.

В этот момент он мне напомнил Эдуарда Хиля в молодости, которому сейчас примерно лет двадцать или тридцать. Его красавица сестра Наташка также подошла поближе к единственному микрофону и стала подпевать на бэк-вокале.

«Да, не дело выступать с одним микрофон», – подумал я, автоматически перебирая пальцами по струнам. И тут же меня улыбнул наш директор Владимир Семенович Мамонтов, который сидел в первом ряду, победно оглядывая весь зал. Кстати, звучали мы очень прилично, я вспомнил, как в той жизни, на школьном выпускном гремела наша школьная группа. Ни слов, ни мотива разобрать было решительно невозможно. Я даже вспомнил, что тогда пытались изобразить наши «эстрадные звезды»: отпустите мамы девочек на улицу, отпустите папы мальчиков туда…

– Пройди по тихим школьным этажам. Здесь прожито и понято немало! – зазвучал серебряный голосок моей ревнивой подружки.

Нет, ну вылитая Мая Светлова из «Приключения Электроника». Я оглянулся за кулисы и чуть не упал от смеха, глядя на то, как детские мордашки, толкая друг друга, смотрели наше выступление. А над ними возвышалась недовольная учительница пения, имя которой я не знал. В другой кулисе, расплывшись в широченной улыбке, стояла Тина Соколова. Она показала мне кулак с поднятым вверх большим пальцем. Я ей подмигнул в ответ. Кстати, Вовка Соколов из школьной сборной по баскетболу – ее младший брат. Вот что значит, когда в каждой семье минимум по четыре ребенка, в школе учатся сплошные братья и сестры, а сколько близнецов бегает, почти в каждом классе по паре.

– Спасибо что конца урокам нет, – закончили вальс Толик и Наташка, а Петро выдал финальную сольную сбивку на ударных.

Зал искупал нас в овациях. Не знаю, что успел дрябнуть перед выходом на сцену Петр, но насладиться триумфом он нам не дал. Он тут же скомандовал начало новой композиции.

– Раз, два, три четыре, – отстучал палочками Петро.

– Калинка, калинка, калинка моя, – запела Наташка.

Весь зал дружно стал хлопать в такт разудалой песни.

– Эх! Стервецы! Молодцы! – выкрикнул Мамонтов с первого ряда.

Я кивнул баскетболистам из нашей сборной, но судя по их кислым лицам, калинка-малинка им была абсолютно побоку. Малышня, конечно, хлопала в такт с удовольствием. И тут мы резко поменяли тему, и заиграли Рио-Риту, я чуть-чуть лажанул. За что Толик посмотрел на меня как на врага народа. А потом стал лажать Вадька, и Толик тут же забыл про меня. Зато Иринка на синтезаторе четко держала всю мелодию. «Здорово, что ее взяли в группу», – подумал я.

Петро сделал еще одну сбивку на ударных, и дал нам знак к тому, что пора играть «Яблочко». И тут директор учудил, он вскочил со своего места и стал отплясывать прямо перед сценой. Малышня, которая перед нашим выходом пела про во поли березка стояла, поддержала Владимира Семеновича. Они все дружно выбежали к нему в проход и стали плясать вприсядку. Выглядело это довольно умилительно. После того как весь этот цирк закончился, переклинило уже у меня. В самом деле, ради чего мы столько старались? Чтобы сыграть какой-то вальсок и заезженное до дыр попурри?

– Парни и девчонки, – обратился я к своим музыкантам, – а теперь давайте сбацаем «Гитары».

– А можно? – засомневался Толик.

– Нет, но мы все равно сыграем, – настоял я на своем, – так будет честно. Петро, давай «Гитары»!

– Раз, два, три, четыре, – скомандовал ударник.

И я заиграл свою тему на ритм-гитаре. Постепенно вся группа включилась в процесс. Директор школы уселся на свое место, расстегнул ворот рубашки, смахнул со лба пот и открыл рот от удивления. Я же по-простецки подмигнул Владимиру Семеновичу, как будто все, так и было задумано. Наташка сделала несколько танцевальных движений и запела:

– Если ты сидишь один, на душе твоей темно, и тоскуешь без друзей, просто выгляни в окно! Гитары синие запели, снег растаял, больше нет метели. Гитары синие запели, танцы, песни, смех вокруг, и прошли метели!

Толик Маэстро выдал улетную солягу, потом я на ритме вместе с ударником выдали свою часть проигрыша, и снова запела своим волшебным голоском Наташка.

– Если ты устала ждать друга милого письмо, то не стоит унывать, просто посмотри в окно! Гитары синие запели…

После того как мы сыграли последние аккорды, на лице директора читалась два пожелания, либо меня убить, либо обнять. С другой стороны, до него, наконец-то, дошло, что такое дискотека. Я показал Мамонтову правую руку, согнутую в локте с жатым кулаком, что означало «но пасаран», или, говоря русским языком, «они не пройдут».

«А вы как думали, Владимир Семенович, – мысленно обратился я к нему, – пролетариат по десять рублей за вход просто так платить будет?» И пока мы играли в гляделки, весь зал утопил нас в своих овациях. Занавес медленно закрылся.

– Отлично сыграли! – похвалила нас старшая пионервожатая Тина.

Однако директор Владимир Семенович был противоположного мнения, он своей тучной фигурой на треть сократил пространство школьной сцены.

– Крутов! – зыркнул он на меня сверху вниз. – Это же политическая провокация! Ты меня в тюрьму загнать хочешь? Это вот сейчас этим, ты будешь со своим ВИА пудрить мозги нашей молодежи?

– Владимир Семенович, – начал я спокойно, – я удивляюсь вашей политической безграмотности.

– Что?! – взревел директор. – Да я тебя…

Тут он огляделся и заметил, что на него смотрит вся наша музыкальная банда, учительница пения и десяток ее невинных детишек. И душить меня временно передумал.

– Никита Сергеевич Хрущев прямо заявил, – начал я пояснять свою мысль, – что времени на раскачку нет, и мы просто обязаны догнать и перегнать Америку. Такой музыки, я вас уверяю, там, на западе еще не придумали.

Директор нервно поправил воротник моей джинсовой рубашки. Однако тут же разъярённой волчицей влетела наша завуч Маргарита Сергеевна, которую мы за глаза называли Марго.

– Все, Крутов, доигрался! – выпалила она. – Два наряда милиции уже за тобой пожаловали, с собакой. Кого растим, – подняла она страдальческие глаза на Мамонтова, – малолетних преступников! И все это – ваша инициатива, Владимир Семенович.

– Вы, Маргарита Сергеевна, – спокойно ответил директор, – политически безграмотны. Между прочим, Никита Сергеевич Хрущёв, первый секретарь ЦК КПСС, заявил, что мы должны догнать и перегнать Америку! Так вот, такой музыки там еще нет! Молодец, Крутов.

Мамонтов похлопал меня по плечу.

– И да, – заявил он опешившей женщине, – это я пригласил два наряда милиции, для порядка.

– Все! – выдохнул директор. – Готовьтесь к этой вашей дискотеке. И чтобы все у вас было…

Он хотел, было, вставить матерное выражение, но глядя на невинных детишек, школьного ансамбля передумал. У нас до концерта оставалось еще пятнадцать минут, и я втихаря спрятался в маленькой подсобке за кулисами, примостился там на каких-то ящиках и задремал. Голова болела ужасно, как будто в моем затылке поселился большой огненный шар. Я мгновенно провалился в сон. И мне тут же показалось, что обитательница потустороннего мира, Мара смотрит мне в глаза. Женщина она, конечно, красивая, но все равно, от неожиданности я проснулся. Прямо на меня испугано смотрела Наташка.

– Богданчик, ты чего? – разволновалась она.

– И нет нам покоя, ни ночью, ни днем, – неожиданно для подруги запел я, на мотив неуловимых мстителей, – по койкам, по койкам, по койкам, по койкам, вожатый с ремнем!

– А-а-а, песню новую сочиняешь?

– Точно, пошли к ребятам, проверим готовность, – странно, но голова болеть перестала, хотя вроде и не спал совсем.

Глава 20

На сцене была уже знакомая картина: Толик распекал Вадьку, за то, что он играет как инвалид. Иринка прикрепила листки с песнями и аккордами на пюпитр и что-то сосредоточенно про себя повторяла. Ударник Петро подозрительно куда-то исчез. Кстати, такой же пюпитр с песнями стоял и перед микрофоном.

– Это я придумала, – похвасталась Наташка.

– Класс, – улыбнулся я, – сам буду иногда поглядывать, что мы играем.

Я выглянул в щелочку кулисы, зал уже был заполнен наполовину, а это – примерно человек четыреста, возможно, пятьсот.

– Ну, что ты будешь делать? – раздраженно прямо в ухо заговорил Толик Маэстро. – Он нам все выступление запорет!

– Толя, – стал я успокаивать друга, – отцепись от Вадьки, ты играешь всю жизнь, а он – всего неделю. Ну, лажает немного, зато у него хорошее звукоизвлечение. Посмотри, какие жилы тягает.

– Ага, пусть мимо нот, зато громко! – Толик поморщился и махнул на меня рукой.

И тут нарисовался наш барабанщик с каким-то типом. Глядя на бегающие глазки невысокого плешивого незнакомца, мне сразу захотелось перепрятать свой мобильник и банковскую карту. И я даже полез в карман, но вовремя вспомнил, что сейчас я лишен таких благ цивилизации.

– Это – Абрамыч, – отрекомендовал своего знакомого Петр.

– Семен Абрамович Русских, – представился, заметно картавя, плешивый.

– Богдан Крутович Еврейских, – отрекомендовался я.

– У вас, молодой человек, хорошее чувство юмора, – польстил мне Абрамыч, хотя моя шутка явно ему не понравилась, – и костюмчик у вас отличный.

Он тут же полез щупать материал, и в ответ получил по шаловливым ручкам.

– Мы с Абрамычем, все золотое кольцо с концертами объездили, – похвастался наш временный ударник.

– Продюсер, что ли? – я козырнул иностранным словом.

– Если мне понравится ваша программа, то я смогу организовать… – начал, было, расписывать свои возможности Семен Абрамович.

– Посмотрим на ваше поведение, – прервал его я и попросил выйти в зал. – Давайте, парни, по местам, начинаем с «Летящей походки».

Семен Абрамович прокашлялся и засеменил за ту сторону кулис, однако, тут же выскочили Санька Зёма и Тоня. Оба они были одеты в наши фирменные костюмы, в джинсы-паруса.

– А мы что будем делать? – огорошил меня Санька.

– Что? – я удивился, и вдруг меня осенило. – Дело такое, никто ведь не умеет танцевать диско, вот вы с Тоней и поможете. Покажете, как делать волну, приставные шажочки, и просто свободный стиль движения. Все, занавес!

Старые бархатные кулисы, пахнущие нафталином, расползлись в стороны. Мы заняли свои места. По центру в глубине сцены – Петро за ударной установкой, справа от него – басист Вадька, еще правее – Иринка на синтезаторе, слева от барабанов – я, на ритм-гитаре, и Толик с соло-гитарой, у микрофона по центру впереди всех стояла Наташка.

Тина Соколова вышла из левой кулисы, и, встав рядом с нашей солисткой, объявила, что выступает ВИА «Синие гитары». Однако зал не слушал конферансье, вся толпа дружно рассматривала наши костюмы. Поэтому аплодисментов мы не дождались. Я кивнул Петру.

– Раз, два, три, четыре! – выкрикнул отчаянно он, и мы как роботы заиграли проигрыш песни Юрия Антонова «Я вспоминаю», или, проще говоря, «Летящую походку».

– В январских снегах замерзают рассветы, на белых дорогах колдует пурга, – запели брат с сестричкой. Я еще раз отметил про себя, что нам нужно еще несколько микрофонов, и конечно, микшерский пульт и прочую музыкальную технику. Это на ложках с гармошкой можно без электричества лабать, а диско так не играется.

– Я вспоминаю, тебя вспоминаю. Та радость шальная прошла как заря, – ребята уже запели припев, а зал все так же неподвижно смотрел на непонятное действие. «Граждане отдыхающие, вы хочете песен, их есть у меня», – выругался я про себя. И как только ребята закончили припев, и начался проигрыш, я протиснулся к микрофону.

– Леди и джентльмены! – заорал я. – Сейчас мы вам продемонстрируем, как танцевать диско!

Из левой кулисы на сцену выскочили Санька и Тоня, они показали самое простое движение с приставными шагами. А потом Зёма показал, как делать волну телом и руками, Тоня повторила его движение в точности.

– Как видите! Диско – это вам не лезгинка и гопак, – продолжил я под инструментальное сопровождение свою небольшую лекцию. – Диско не обязательно танцевать в парах. Все девушки в зале встаньте направо. Отлично! А мужчины встаньте слева. А теперь смотрим, друг на друга и повторяем движения нашей пары. Приставные шаги пошли! А теперь ручки пошли, плечики пошли! Поплыли! Отлично!

Конечно, мои дикие крики не на всех возымели действие, но половина зала включилось в процесс. Вот уже на лицах появились улыбки, и народ постепенно стал понимать, что диско – это, как минимум, весело. Наконец-то мы прервали затянувшийся инструментальный проигрыш и продолжили.

– Шесть месяцев были на небыль похожи, пришли ниоткуда, ушли в никуда, – запели Толик и Наташка.

Постепенно линия, разделяющая зал на две половины, мужскую и женскую развалилась, и я увидел, что кое-где стихийно заводская молодежь стала организовываться в кружки. А в таких группках простые дискотечные движения смотрелись очень гармонично. Единственное что вызывало во мне когнитивный диссонанс – это одежда заводчан. Парни были в широченных штанах и пиджаках, девчонки в платьях в цветочек и горошек, которые доставали им до щиколотки. «Диско на колхозной дискотеке», – усмехнулся я про себя. Однако пару раз мне на глаза попались девушки в прически а-ля Бриджит Бардо, из ретрокинофильма «Бабетта идет на войну». И я вспомнил, эти прически так и называли – Бабетта, даже у моей мамы была такая фотография в той жизни.

– Следующая песня! – выкрикнул в микрофон Толик, и выразительно посмотрел на меня.

– Давай «Гитары» сыграем, – скомандовал я.

– Следующая песня – о нашем вокально-инструментальном ансамбле! – продолжил Маэстро.

– Синие гитары! – выкрикнули уже хором Толик и Наташка.

Народ уже с удовольствием похлопал нашему скромному творчеству. А я, немного задумавшись, не дожидаясь команды ударника, отчеканил свою простую ритм партию с ми минор на ля мажор. Толик посмотрел на меня и поморщился, зануда. Петро легко включился в композицию. А Наташка ошарашила меня несколькими концертными движениями, которые я раньше видел в фильме про шпиона Остина Пауэрса. Девчонки в зале тут же стали повторять его.

– Если ты сидишь один, на душе твоей темно, – запел растеряно Маэстро, пока Наташка отжигала никому еще неведомым танцем.

Наша солистка так увлеклась, что к микрофону подошла лишь ближе к припеву. И тут я обратил внимание, что не все люди пришли на дискотеку потанцевать, повеселиться и познакомиться с кем-нибудь интересным. Три хари условно разумных существ стояли около сцены и пожирали глазами мою подружку. Они говорили друг другу что-то гадкое и ржали. Один из троицы был квадратного телосложения, с круглым красным оплывшим початком вместо лица. Двое других были невзрачненькими мужичками и заглядывали этому бугаю в рот. Вопросом, кто из них пахан, а кто шестерки, можно было не задаваться. «Ну, все как люди, – пробубнил я про себя, – только эти пришли нажраться и подраться».

– Гитары, синие запели, танцы, песни, смех вокруг, и прошли метели! – дружно пели в два голоса брат с сестрой.

Между тем народ в зале завелся не на шутку, отплясывали почти все, очень забавно выглядело то, что кто-то изображал лезгинку, а кто-то гопак. А что я хотел, столько лимиты на заводы из деревень приехало, вчера кроме гармошки ничего и не слышали, а тут тебе дискотека из будущего. Кстати, как я упустил, нужна же светомузыка. Позор на мою седую голову.

Я еще раз оглядел зал, буквально в метрах трех от меня очень органично двигалась наша новая учительница литературы Юлия Николаевна Семенова – копия актриса Галина Беляева. Рядом с ней, по всей видимости, ее подруги по пединституту, ну, и конечно наш математик Николай Андреевич. Клинья подбивает, ловелас недоделанный. Это, конечно не мое дело, но не пара он нам, Юлия Николаевна, не пара.

– А следующая песня, посвящается всем прекрасным дамам! – выкрикнул Толик, – «Капризный май»!

Даже со мной не посоветовался, немного обиделся я, но когда я обратил внимание, как на нашего солиста смотрят заводские барышни, то все с ним стало понятно. Эх, лишь бы раньше времени не словил звезду.

– Дождь, по окнам дождь, и белый снег растопил апрель. Грусть, чего ты ждешь, весна давно постучалась в дверь, – запела Наташка, недовольно поглядывая на брата.

Непонятно, что ее так возмутило, что на него тут готовы повеситься все заводские красавицы? Что поделать, это жизнь. Однако пока песня пелась, я обратил внимание, что в компании, где тусовались наша учительница литературы и математик, началось какое-то нездоровое движение. Все ясно, эта троица гопников захотела развлечься. Бугай своей гигантской пятерней схватил Николая Андреевича за лицо и как пушинку одним толчком посадил на попу. Второй лапищей он крепко держал за запястье Юлию Николаевну. Я сначала с надеждой посмотрел на наряд милиции, но он был еле различим у самого входа в актовый зал, и если бы добрался сюда, к сцене, то в лучшем случае, минут через десять.

Я сделал шаг к Маэстро и шепнул:

– Толя, ритм-партию мою возьми на себя, я на десять сек отлучусь.

Толик хотел, было, мне нагрубить, но увидев, что наших преподов бьют, стоически заиграл мою партию. Тем более, основную мелодию выводила Иринка на синтезаторе. Я быстро снял гитару с плеча, за доли секунды поставил ее около колонки, и нырнул со сцены в зал.

– Дядя, – развернул я бугая к себе лицом.

– Чего тебе, малец? – обдал он меня сивушным перегаром.

– Успокойся дядя, вот чего, – и я резко головой, по-футбольному пробил ему в нос. Тем более, мой лоб как раз был на уровне его пельменеобразного шнобеля.

Бугай беззвучно свалился на пол. Учитель математики хотел, было, его немного попинать, но литераторша схватила его за руку и что-то зашептала. Еще два кореша поверженного бугая мялись и не знали, что предпринять. Дать отпор мне было боязно, позвать милицию еще страшнее.

– Тащите своего отсюда по-быстрому, пока я вам зубы не пересчитал! – подсказал я этим шестеркам их дальнейшие действия.

А сам быстро развернувшись и наступив случайно на пару ног, вернулся на сцену. И, как ни в чем не бывало, продолжил играть песню про «Капризный май». На сцене меня встретил Вадька со своей двухструнной басухой, который из своего дальнего угла переместился поближе к краю сцены.

– Все норм, – успокоил я друга.

– Наконец, время пришло отдохнуть, – Толик Маэстро окончательно вошел в роль ведущего дискотеки, – сейчас прозвучит медленный танец «Звезды над Москвой».

И мы затянули красивейший проигрыш композиции «Hotel California» группы «Eagles». Возможно, у нас выходило не так красиво как в исполнении американских музыкантов, но получалось очень достойно. Первыми на танцпол вышли Зёма и Тоня, которые показали, как выглядит нехитрый медляк. Тоня положила свои руки на плечи Сашки, а он в свою очередь свои лапищи разместил на ее талии. И ребята медленно начали топтаться на месте. Кстати, очень удобно для знакомства и беседы, а то при польке или вальсе особенно не поговоришь.

– Летний теплый вечер был у нас с тобой. Нам шептали нежно звезды и прибой, – запел чистым юношеским голосом Толик.

Как по мне, в этой вещи лучше бы звучал голос с хрипотцой. Но работаем с тем, что есть. Наташа на бэке очень хорошо включилась.

– Эй, парень, – позвал меня высокий блондинистый чувак в хорошем костюме у сцены.

– Чё надо? – я подошел чуть ближе.

– Где брал штанишки?

– Где брал, там уже нет, – ответил я, старательно выводя аккорды на гитаре.

– А почем? – не отставал тот.

– У тебя все равно денег не хватит, – попытался я отвязаться от модника.

– Тысячи хватит? – постучал он по своему карману.

– Слушай, подойди после концерта, – я демонстративно отошел вглубь сцены.

Нет, деньги, конечно, лишними не бывают, но забивать сейчас себе голову товарно-денежными отношениями не хотелось. Дальше мы сыграли про «Розовый вечер» и композицию американской певицы Глории Гейнор «I Will Survive», которую Наташка исполнила без слов. Кстати, на этой вещи народ отрывался больше всего, практически никто уже не жался по стенкам.

– Нужно будет обязательно, в ближайшие дни, написать слова, – зашептала мне в ухо подруга, – смотри, какой успех!

Я, конечно, Наташе не сказал, что успех, это когда на тебя собираются стадионы, и твои пластинки раскупают миллионными тиражами, я просто прошептал ей, что она лучшая. Тут Толик выразительно посмотрел на меня и кивком головы пригласил к микрофону. В самом деле, кроме меня песню «20 лет спустя» Юрия Антонова никто еще не успел выучить.

– Леди и джентльмены, – сказал я в микрофон, – сейчас – белый танец, дамы приглашают кавалеров, песня «20 лет спустя», исполняется впервые.

– Я прошу тебя, сумей забыть все тревоги дня. Пусть они уйдут, и, может быть, ты поймешь меня, – мой голос от волнения немного захрипел, все же, у Толика вокал намного интересней моего. – Все что я скажу, не знаешь ты, – только ты тому вина. Понял я, что мне нужна, нужна одна лишь ты, лишь ты одна…

А математик своего добился, вон, с литераторшей кружатся, а вон и Дениска с Инкой танцуют. «Пока я тут глотку рву, всех лучших девчонок разберут», – усмехнулся я про себя. Хотя нет, не всех, вон, моя красавица ушла за кулисы, присела на стульчик и на меня смотрит, глаза на мокром месте.

– Хочу, чтоб годам вопреки, также были мы близки. Также были мы близки двадцать лет спустя, – дохрипел я коротенький припев.

А Маэстро выдал красивую сольную партию, кстати, и Иринка на синтезаторе удачно вплетала свою мелодическую тему. Сыгрались голубчики, улыбнулся я. Окончания нежной композиции утонуло в общих овациях.

После концерта за кулисами первым появился Семен Абрамович.

– Мне программа в целом, понравилась, но нужно еще несколько песен, не очень прилично исполнять каждую композицию дважды…

– Абрам Семенович, – устало сказал я, – вы что-то дельное хотите предложить, или вам просто дома не с кем пообщаться? Так заведите себе кота.

– Семен Абрамович, – поправил меня хитрый мужичек. – Я имею честь предложить вам концертный тур: Сергиев Посад, Переславль-Залеский, Суздаль, Владимир…

– Углич, Серпухов, Иваново, – продолжил я список захудалых городков нашей великой родины, – мы к этому вопросу раньше, чем через две недели не вернемся.

– Вы еще не знаете мои условия! – занервничал Абрамыч.

– Еще раз повторяю, у нас экзамены выпускные пройдут, тогда, и поговорим, – я аккуратно выставил мужичка за кулисы.

После чего появился поклонник модной одежды.

– Ну, что, штанишки продашь? – завел он свою шарманку.

– Как тебя зовут?

– Слава.

– Тоня, – позвал я нашу костюмершу, – вот – Слава, у него деньги карман жгут, хочет такие же штанишки. Отойдите подальше, там и договаривайтесь.

– Крутов! – на меня налетел директор школы, схватил мою руку и стал долго трясти. – Молодец, чертяга! Одиннадцать тысяч за вечер, – прошептал он мне на ухо.

От директора заметно попахивало коньячком.

– Завтра сделаем еще одну дискотеку! – важно заявил он.

– У нас завтра баскетбольный турнир, – напомнил я Владимир Семеновичу.

– А! – вспомнил что-то такое Мамонтов. – Значит, через неделю! – он хлопнул меня по плечу и улетел, так как, по всей видимости, где-то еще остывал коньяк.