Туман

Девочка. Лес. Тень. Вода.

Миг.

Взмах чёрных ресниц. Прозрачно-серые и самые ледяные глаза на свете исчезают под тонкой кожей век. Это всего лишь миг, но одновременно и вечность. И этот взгляд. Страх, равнодушие, отчаянье. Всё смешалось, несовместимое сложилось в одну картинку и отразилось в глазах из грязного льда. И вот они закрылись и снова открылись.

Это невозможно, она не могла выжить!

Раз за разом убеждаешь себя. Но её глаза могли. Зеркало её души оказалось чудной фотокамерой, и теперь оно принадлежало не ей. Что с тобой случилось, милая? Что случилось с твоими глазами, мама?

А мама была другой. Совсем. Но… почему, смотря в льдинки глаза, я вижу маму?

Девочка и мужчина. Друг напротив друга. Он смотрел в её глаза. Он должен… Она — не мама… Маму уже нельзя было спасти.

Три пальца, сложенных вместе и прижатых по очереди ко лбу, животу, правому и левому плечам. Три крупных, белых коня, уносящие женщину в санях вдаль. Три взрыва и три минуты, уничтожающие три тысячи жизней. Серые глаза-льдинки, моргнувшие три раза и три лёгких хлопка по спине, этакое «пока» от мамы. Жирная цифра «три» в школьном дневнике, и ком слёз в горле. Три секунды, на то, чтобы запереться в туалете и ещё три на то, чтобы вновь обрести себя после разбитой жизни. Три недели до осознания случившегося в полной мере.

Три выстрела.

Бах, бах и бах…

Девочка падает спиной на пыльную землю, успев три раза испуганно моргнуть. Всё, её глаза больше не откроются. Мамины глаза больше не откроются.

Бах. Бах. Бах.

Он убил её, девочку. Убил её глаза, убил мамины глаза. Он убил маму.

Бах… Бах… Бах?

Маму было уже не спасти. Те её глаза было уже не спасти. А девочку ещё можно спасти. Просто не надо стрелять. Нет.

Никаких трёх «бах» не было. Девочка жива. Она смотрит испуганно. Он отбрасывает оружие. Он проиграл эту войну с самим собой. Он сдался.

Шаг навстречу девочке. Слова, ласковые, тёплые и успокаивающие. Девочка удивлена. Мамины глаза распахнуты в удивлении. И вдруг… Вспышка страха отражается во льду, немой крик, желающий предупредить и помочь, слетает с бесцветных губ ребёнка. И выстрел.

БАХ.

Острая боль во всём теле, уплывающее по горной реке сознание и мамины испуганные льдинки глаза.

***

Чувства возвращаются медленно, по кусочкам. Сначала слух. Он слышит шаги, слышит шорохи и шелест сухой травы. Потом приходит осязание. Кончики пальцев ощущают сухость опавшей листвы. Дальше обоняние. Ветер приносит запахи леса и воды. Потом зрение. Открыв глаза, он видит небо через прорехи в плотном слое листвы многовекового дерева. А потом приходит боль. Она терзает тело, подобно стае изголодавшихся гиен, она разрывает его на части. Нет возможности двинуться, ибо боль парализует. Боль не позволяет кричать, сковывая голосовые связки. Потом боль медленно уходит, подобно морю в часы отлива, и он находит в себе силы встать.

Пока он ничего не помнит, ибо память возвращается всегда последней. И он ждёт. Терпеливо и долго ждёт её возвращения. Но она не приходит.

Тогда… Где он? Кто он? Что тут делает? Он начинает шарить по карманам куртки. В одном из карманов — маленький жетончик со стёршийся надписью на нём. Щурясь, он разглядывает жетон.

«М-020722» выгравировано на кусочке метала.

«Наверное», — думает он, — «это моё имя. Я — «М-020722». Я — Эм.»

Его имя Эм, но кто он такой? Он оглядывает себя, свои руки, ногти своих пальцев, свои ботинки, свою одежду. А может, это и не его совсем?

Неважно.

На куртке, в области живота, аккуратное круглое отверстие. Под концами отросших ногтей — комочки грязи и прочий мусор. Ботинки тяжёлые, на толстой подошве, с чёрными туго затянутыми шнурками.

Он поднимается на ноги и осторожно делает шаг. Ботинок с шелестом утопает в почерневшей листве по щиколотку. Так, шаг за шагом, шурша листьями, он уходил вглубь леса.

Если не идти, никогда не выберешься, и Эм знал это правило. Это было забавно, ведь он не помнил ни своего имени, ни чего-либо ещё о себе, но помнил эти слова. И он шёл, потому что больше ничего сделать не мог.

Он погружался в чащу леса, и лучики становились всё тоньше из-за сгущающейся листвы и всё более размытыми из-за тумана, который начинал окутывать человека всё плотнее, подобно пуховому одеялу. Вскоре туман так сгустился, что Эм, вытягивая руку вперёд, едва-едва мог разглядеть кончики пальцев.

К его удивлению, он не чувствовал страха, только усталость. Хотелось лечь в шуршащие листья, утонуть в их покрове, закрыть глаза и погрузиться в мир сновидений, попытаться найти там хоть какой-то ответ. Но здравый смысл приказывал нывшему телу идти дальше, запугивая измученный мозг образами кровожадный тварей, скользящих следом и готовых напасть в ту секунду, когда его голова коснётся листвы.

С каждым шагом идти становилось всё тяжелее. Казалось, к подошвам кто-то прикрутил магниты, а вся земля была одним пластом железа. Боль, ушедшая от него после пробуждения, нагоняла и цеплялась за тело Эма. Она становилась всё нестерпимее с каждым мигом. Потом она отошла, отхлынула, но только для того, чтобы вернуться и, как волна цунами, обрушиться на него, сбивая с ног. Колени подогнулись, и он рухнул в листву, широко распахнув рот в немом крике. Как и в прошлый раз, он не мог даже хрипеть. Каждый вдох давался с трудом, отзываясь в груди взрывами режущей боли. Ему словно поломали все рёбра, и теперь они впивались в лёгкие острыми обломками.

Сухая листва забилась в рот, в нос, мешала дышать. Эм попытался сосредоточиться на листве, на звуках, пытаясь отвлечься. Ничего не выходило, боль не отпускала, и сознание ускользало от него.

***

Во второй раз он, открыв глаза, он увидел потолок из светлой древесины, ощутил запах смолы. Боли не было, как и ощущения слабости и усталости во всём теле. Несмотря на то, что Эм находился в незнакомом месте, он не ощущал страха. Скорее, он чувствовал только то, что тут безопасно. Он пошевелил ногой. Тело слушалось, и он рывком поднял своё тело в сидячее положение.

Его взгляду предстала небольшая комната с печью возле стены, письменным столом и стеллажом с разнообразными банками и мешочками. На окнах были большие ставни, запертые сейчас. Щеколда на двери была не задвинута, и Эм сделал вывод, что хозяин комнаты куда-то вышел.

Он встал. Надо было осмотреться и понять, как действовать дальше. Коснувшись почему-то босой ногой пола, он понял, что боль не ушла окончательно, затаившись в ступнях. Придерживаясь за стенку, он пошёл к столу, желая рассмотреть предметы, лежащие там. Когда Эм прошёл половину пути, входная дверь со скрипом отворилась, и внутрь проник человек, принося с собой запах влажного леса и клочья тумана. Оглядев Эма, человек равнодушно повернулся к стеллажу и положил на полку очередной мешочек.

А потом он скинул плащ, и оказался совсем не человеком. Под плащом он был полупрозрачный, смазанный и расплывчатый. Без сомнений, он когда-то был человеком. Но сейчас… это была лишь блеклая тень, воспоминание.

Не-Человек повернулся к Эму. Их глаза встретились. Эм вглядывался в бесцветные глаза, но не находил там ничего, кроме застывшего равнодушия.

— Ты проснулся, — сказал Не-Человек.

Это был не вопрос, и Эм не стал на него отвечать. Он доковылял до стола.

— Не надо, — сказал Не-Человек, — Тебе рано это знать.

— Кто ты? — Эм повернулся к собеседнику.

— Я — Тень. Зови меня так. Остальное — не имеет значения. Тень — это всё, что я могу сказать про себя. Но вот… Кто ты? Ты знаешь своё имя?

Эм кивнул. Да, он знал своё имя. «М-020722». Но… в его душу закралось сомнение, и разум спросил, точно ли это его имя?

— Ты… не забывай это, — Тень выглядел немного растерянным, — Ты… что ты тут делаешь? Зачем пришёл?

Эм пожал плечами. Он не приходил. Он не знал, что делает тут.

— Это место… Нехорошее. Уходи, как только сможешь. Ты помнишь что-то ещё кроме имени? Может, тех, кто близок тебе, или… Что-то ещё? — Тень нервно сглотнул.

— Нет.

— Не забывай имя, раз оно всё, что есть у тебя. Иначе станешь таким же, как я. Не потеряйся в тумане, не заплутай в лесу. Иди… иди только вперёд, авось и выйдешь куда-то…

Эм не понимал, зачем Тень говорит ему всё это, зачем даёт советы незнакомому человеку. Почему Тень так… добр с ним?

— Ах да, твои ботинки.

Тень нагнулся, а после сел на корточки и запустил прозрачные руки под стеллаж, извлекая обувь Эма.

— Держи.

Пока Эм обувался, Тень искал что-то на полках. Закончив, Эм встал и направился к двери.

— Стой, стой! Я… вот, возьми! Если боль вернётся, пожуй и выплюнь. Боль не любит эти листики. — Тень протягивал Эму мешочек.

Эм принял дар Тени и, убрав его в карман, к жетону, вышел за дверь.

За дверью был всё тот же лес, окутанный тем же туманом. Под ногами больше не было листвы, только голая и влажная почва с редкими травинками на ней. Он пошёл прямо, как и велел Тень.

Боль в ногах исчезла, земля больше не казалась пластом железа. Идти было на удивление легко и даже приятно. Туман, как и прежде, мешал видеть, но это было не важно. Важно было лишь то, что он был жив, и то, что боли не было.

Шаг за шагом он снова утопал в тумане. Не только его тело, но и разум погружался в туман. Мысли то уплывали, то вдруг выныривали из моря белой пелены, воспоминания таяли, подобно льду под июльским солнцем. Он уже не мог вспомнить, как выглядел Тень, не мог вспомнить его слова.

Он забывал. Забывал жетончик, своё имя, забывал свои мысли. Забывал себя, того себя, которого узнал, оказавшись в лесу. Туман крал его воспоминания, подбирался к нему, и, подобно ловкому карманнику, засовывал белоснежные руки в сознание.

Вскоре он не помнил ничего. Не помнил зачем идёт, куда направляется. И только в глубине подсознания осталось одно единственное воспоминание, один единственный образ. Серые глаза, смотрящие строго, но ласково, с любовью. Серые глаза-льдинки, полные отчаяния и какой-то неземной, всепоглощающей грусти. Глаза, ледяные глаза, полные тепла и печальной радости.

Кроме глаз ничего не осталось. Он шёл, надеясь найти ответ, что это за глаза. Он брёл, не смотря себе под ноги. Туман завивался перед Ним, заметал следы за Ним.

Никто не сможет найти жертву тумана.

Никто не сможет помочь.

Никто не услышит.

Никто не поможет вспомнить.

Туман смеялся, а Он брёл. Туман мешал видеть. Он почувствовал, как твёрдую землю под ногами сменила ненадёжная каменная крошка. Он не успел об этом подумать. Он сделал ещё пару шагов и ощутил странную и страшную пустоту под ступнями. Прежде, чем страх успел захватить тело, а инстинкты — пробудиться, Он рухнул вниз, в завораживающе бездонную пустоту.

Потом была вода, много воды. Вода била Его тело, швыряла из стороны в сторону, как взбесившаяся толпа. Она заполняла Его лёгкие, Его рот, нос и уши. Она была везде: снаружи и внутри, в желудке, в лёгких. Воздуха не было. Стихия подгребала Его под себя. Он бултыхался, как ребёнок, впервые оказавшийся в воде, пытаясь вырваться. Сознание уплывало, вода уносила разум.

Он услышал в голове короткое слово: «смерть». Он не знал, что это значит. Он отпустил сознание, так было легче. Он позволил воде покорить себя.

Вода выхватила у обессиленного, беспомощного тела жетончик, унесла его. Унесла последнюю ниточку, связывающую его с лесом, с украденной туманом памятью.

Больница. Мама. Дамир. Револьер.

Пип. Пип. Пиип. Пиииииип.

Веки тяжёлые, зрение мутное. Постепенно фокусируется. Проступают очертания предметов. Яркий свет бьёт в глаза. Над ним — белый потолок и яркая лампа. Тело болит, тело тяжёлое. Он не может поднять руку, не может пошевелить ей, не может повернуть голову. Он абсолютно бессилен.

Тихое пищание приборов и мигание лампочек, которое он замечает краем глаза. Чьи-то тяжёлые шаги слышатся с правой стороны. Чей-то голос, мягкий и обволакивающий, льётся музыкой и успокаивает, вгоняет в сон.

Второе пробуждение далось Ему легче. Теперь такого яркого света не было, а пищание прибора прекратилось. Теперь Он мог шевелиться, Он мог двигать руками и поворачивать голову. Он перекатился на бок, радуясь тому, что может осмотреться.

Он лежал на койке в небольшом помещении с белыми стенами, белоснежным потолком и розовато-коричневым полом. Справа от Него — небольшая деревянная дверь. Слева — окно. Что за ним — не разглядеть из-за полупрозрачных белоснежных штор. Свет в комнату попадает через окно и тюль, но сейчас свет очень тусклый.

Он только сейчас заметил, что ничего не помнит. В голове было абсолютно пусто. Пустота, однако, не давила, не наводила дурных мыслей. Эта пустота была лёгкой и воздушной. Приятной, обещающей спокойствие. Пустота была хорошей, уютной.

Почему-то не было вопросов. Его сознание просто принимало тот факт, что Он — никто, что в Его памяти ничего нет. Хотя нет. Что-то и было. В Его памяти остались лишь глаза. Серые глаза-льдинки. Чьи это были глаза и почему они так смотрели на него, Он объяснить не мог.

Тем временем белая дверь открылась, вошёл человек в белоснежном, как стены, халате.

Взглянув на него, человек спросил:

— Как себя чувствуете?

Он посмотрел на человека. На его халат, на сухое, выцветшее лицо, на очки в прямоугольной оправе. Человек смотрел на него равнодушным взглядом.

— Хорошо, — ответил Он.

— Что-то вспомнили?

Он подумал. Глаза.… Не хотелось рассказывать о них, они были чем-то очень личным. Он понял, что никому не расскажет о них, как бы этого не хотелось. Было этих глазах, в том взгляде, что-то такое, что-то странное, непонятное… Личное?..

— Нет, — Он качнул головой, подтверждая слова.

— К вам посетитель, Вы в состоянии?..

Он кивнул. Человек в халате вышел, а через секунду в комнату вошла женщина средних лет с рыжеватыми волосами до лопаток, острым носиком и серыми, встревоженными глазами.

— Сынок! Мальчик мой! Ты помнишь меня?

Её голос был абсолютно незнакомым. Её движения были чужими. Но её глаза… Они серые. Они… Знакомые, родные, близкие. Они — драгоценность, Его драгоценность. Он почувствовал, как волна мурашек прокатывается по его телу.

— Кто Вы? — спросил Он.

Женщина замерла. Отчаяние, беспомощность во взгляде. Её руки, покрытые выступающими венами, дрожат, губы шепчут беззвучные слова. Наконец, она говорит:

— Ты, правда, ничего не помнишь? Это же я, сынок, Дамир! Это же я!

Дамир — это Он? Его зовут Дамир? Она — Его… Мама? Её глаза… Родные, знакомые. Ей хочется доверять, ей хочется верить. И Он поверил. Он принял своё имя — Дамир, Он принял свою маму.

Уже дома, в маленькой квартире на тридцать первом этаже серой высотки, Дамир взглянул на себя в зеркало. Из стеклянной глади на него смотрел мальчишка в болтающейся на его маленьком теле одежде. Лицо подростка было бледно, под карими глазами — бледно-фиолетовые мешки от недосыпа, волосы грязны и обрезаны неровно, словно парикмахер был человек, первый раз в жизни взявший в руки ножницы. Губы потрескались, обсохли, и Дамир невольно провёл по ним языком. Отражение повторило.

Как зачарованный, он рассматривал себя, своё тело в зеркале, пока мама не подкралась к нему серой тенью и не сказала: «Пора есть». От звука её голоса, ставшего вдруг родным, Дамир вздрогнул и обернулся, и его мама улыбнулась и ушла в сторону кухни.

Сидя за столом и устало мешая ложкой остывающий суп, Дамир медленно вспоминал. Вспоминал маму, друзей, новое здание школы, учителя геометрии — низенького лысого мужичка с громким, неискренним голосом. Вспоминал свою чистую парту и заваленную контрольную, прогулку в весеннем парке, прыжки по лужам, парные брелоки, которые он купил себе и Лексе, девчонке из его класса, которая стала его другом, лучшим на свете другом. Вспоминал жизнь до больницы, и эта жизнь с каждой секундой становилась всё реальнее и реальнее, она превращалась из туманной сказки в чёткие, яркие воспоминания.

Мама, убирая со стола пустые тарелки, улыбнулась и напомнила ему, что завтра надо идти в школу. Он доел суп и поставил грязную тарелку в раковину, а после ушёл в свою комнату. Всё в ней выглядело родным и знакомым. Он любил всё это. Любил одноместную деревянную кровать, прозрачный тюль на окнах, бежевые стены, старый книжный шкаф и шкаф для одежды. Любил стол и стул на колёсиках, одинокую фотографию на стене. Он вырос тут, он знал это место всю свою жизнь. Но сейчас в его душе поселилось нечто, что заставляло его сомневаться, сомневаться самую капельку.

«А моё ли это место?»

За окном уже смеркалось, и Дамир подумал о том, что надо бы собрать сумку в школу. Он занялся этим, а потом лёг спать.

Как и обычно, как и всегда.

Он проснулся утром, за час до занятий и добежал до школы почти бегом. Из квартиры он высказывал тихо, чтобы не разбудить маму. В школе его ждала знакомая парта и Лекса, смеющаяся кареглазая брюнетка с яркой лимонной прядью в чёлке. Она села на стул рядом с ним и заметила:

— Плохо выглядишь.

Дамир кивнул. Он и сам это знал: за одну ночь сильно не изменишься. Ещё утром он заметил: одежда, прежде сидевшая на нём идеально, сейчас была велика.

— Тебя не было неделю, где мотался? — Лекса что-то жевала, и когда она говорила, из её рта доносился запах жвачки со вкусом, который Дамир опознать не смог.

— В больнице… — Дамир аккуратно поставил учебники на подставку.

— Вау! Что стряслось-то? — глаза у Лексы округлились, она явно была удивлена таким ответом. Почему, Дамир понять не смог.

На её вопрос он пожал плечами.

— Не помню.

Лекса хотела спросить что-то ещё, но в класс вошёл учитель, и ей пришлось промолчать.

Уже после окончания уроков, когда он выходил из школы, Лекса налетела на него, подобно маленькому урагану и чуть не сбила с ног. Тяжело дыша и размахивая портфелем, она предложила прогуляться, но Дамир отказался.

— Бу-у, ну ты и скучный!

Лекса надулась, но через секунду, услышав чьи-то крики «Сашка, Сашка», снова повеселела и кинулась к кричавшим, на прощанье хлопнув Дамира по плечу и сказав, почти крича:

— Ещё свидимся, бывай!

Дамир проводил её взглядом. Она тоже показалась ему какой-то чужой и неправильной, но он отогнал от себя это наваждение, эту жестокую ложь.

Дома он спросил маму, почему лежал в больнице.

— Ты решил прогуляться к Большой Реке и свалился в неё, а потом тебя еле откачали. Ты чуть не умер, — женщина смотрела на него, но её глаза были затуманены пеленой воспоминаний. Потом она тряхнула головой, и туман сменился тревогой и нежностью, — Не ходи туда больше, пожалуйста! Пообещай мне, ладно?

И Дамир, услышав её, пообещал не ходить к Большой Реке.

Следующие недели потянулись бесконечным, однообразным потоком, складываясь в месяца. Были среди них и яркие события: день рождения Лексы, первая пятёрка за контрольную, каникулы, наполненные просторами парков.

Однажды, после уроков Лекса нагнала Дамира на автобусной остановке и предложила:

— Давай съездим на пустыри!

Дамир покосился на подругу с недоверием и непониманием: пустыри были местом опасным, они находились на краю города и были огорожены высоким забором с колючей проволокой. Ходили слухи, что их охраняли солдаты из местной военной части.

— Там классно будет! Жека рассказал: там есть дырка, можно пробраться! А ещё, ещё, — она наклонилась к его уху, — я в ларьке револьвер купила! Игрушечный, но с патронами! Целая коробочка. Там пострелять можно будет, я и стаканчики прихватила! Ну, пойдём!

И Дамир купился на предложение: в нём заиграло желание неизведанного, опасного. Да и пострелять по пластиковым стаканчикам из ненастоящего оружия хотелось.

Они доехали на автобусе до конечной и ещё около получаса шли вдоль ограды, пока не нашли лазейку, о которой рассказывал Жека. Её делали явно вручную и явно любители: края были неровными, и порезаться об них можно было легко.

Сначала по ту сторону забора оказалась Лекса: с непринуждённым изяществом она проскочила через прореху и, оказавшись на той стороне, махнула Дамиру, мол, не бойся, иди сюда. Дамир пошёл. Сначала он просунул через дыру рюкзак, а после пролез сам, стараясь не задеть края-лезвия. Не задеть не получилось: капюшон новенькой ветровки зацепился за острый заусенец и с треском порвался. Дамир думал недолго: он отцепил испорченный капюшон от куртки и запихал его к учебникам. Лекса одобрительно кивнула.

Они прошли около километра по пустырю и остановились возле небольшого здания из серого материала. Оно было старым, но Лекса смело вошла в него через прямоугольный проход, и Дамир последовал за ней. В нём играл страх вперемешку с радостным, волнующим предвкушением.

Помещение оказалось сырым, холодным и на удивление светлым: солнце проникало туда через незаполненные квадраты окон. Посреди комнаты стоял раскладной стол из дешёвого пластика. Он был притащен сюда явно недавно, и не успел зарасти паутиной и пылью, как всё остальное. На него Лекса и выставила стаканчики.

Она ставила их в ряд, аккуратно, на одном уровне. Дамир наблюдал за подругой, стоя у окна. Краем глаза на поглядывал на пустое поле пустыря: не появится ли там кто. Никто не появлялся, а Лекса закончила со стаканами и, отойдя к своей сумке, вытащила обещанный револьвер и коробочку патронов — жёлтых шариков диаметром в три миллиметра — к нему.

— Это тебе не пистоны, — гордо сказала она, — шуму мало, а в глаз зарядить можно! Стреляют, конечно, не сильно, но стреляют!

Она зарядила револьвер шестью шариками и, тщательно прицеливаясь, выстрелила. Звука, как от пистонов, и правда не было, был только тихий щелчок. Она выпустила все шесть патронов, а после взглянула на результат: осталось стоять только два и шести стаканчиков. Дамир цокнул языком: не замечал он за Лексой такой меткости. Лекса же выглядела невероятно довольной.

— Я тренировалась, — сказала она, — а теперь ты давай, авось и выйдет!

Дамир не был обижен такой критической оценкой его навыков: он ни разу не стрелял в цель из подобных орудий. Он знал, как перезаряжать и спускать курок, но совсем не умел целиться: до сих пор он стрелял только пистонами, а от них только дым да шум и никакой пули.

Он поставил упавшие стаканы обратно на стол и отошёл к Лексе. Та с ухмылкой протянула ему чёрный револьвер. Он принял его: оружие было заряжено. Пластик был лёгким и легко лёг в руку. Он почувствовал: рука, оружие — одно целое. Они слились, и пластиковую игрушку он контролирует так же хорошо, как и собственные пальцы. Появилась уверенность: он попадёт, он собьёт все шесть, не может не сбить.

Он удивился этим ощущениям, удивился, но не испугался. Он встал в стойку, но не в такую, которую видел в фильмах. Его ноги пружинили, он вытянул оружие, навёл на стаканчик, нажал на курок.

БАХ!

Выстрел громом ударил по его барабанным перепонкам. Он даже не пошатнулся. Стаканчик упал на землю. И тут перед глазами вспыхнул, засветился ярче тысячи солнц образ серых глаз, отражающих в себе затянутое тучками небо. Перезарядка, выстрел.

БАХ! БАХ! БАХ! БАХ! БАХ!

Ещё пять выстрелов, ещё пять стаканчиков упали, снесённые жёлтыми шариками.

— Ну ты даёшь, — протянула Лекса, — где ты так научился?

Дамир вздрогнул от голоса подруги, и тут же вспыхнуло ощущение, что стрелял не он, не Дамир, а кто-то другой. Сейчас этот другой резко отстранился, исчез, не желая быть замеченным.

— Нигде, — ответил Дамир, — наверное, мне просто повезло.

— Наверное, — Лекса пожала плечами, — Ещё раз?

После того как Дамир сбил все шесть стаканчиков ещё пару раз, стало ясно, что случайности тут места не было. Лекса восхищённо глазела на него и всё повторяла:

— Ну ты даёшь…

А Дамир, после каждого выпущенного патрона пытался отделаться от гадкого ощущения присутствия кого-то другого рядом с ним, в нём. Они пробыли на пустыре ещё около часа стреляя по стаканам. Вечерело, и Дамир сказал, что надо делать уроки, да и мать будет докапываться, где он так долго шатался и почему не предупредил. Лекса на удивление быстро согласилась, и они направились к ограде лёгким прогулочным шагом. Сырой снег чавкал под ногами, руки совсем окоченели, но настроение было превосходное, Лекса отпускала шуточки, а Дамир смеялся над ними от всей души, наслаждаясь великолепным моментом.

А потом Лекса настороженно замерла, и прислушалась. Дамир тоже замолк и внимательно огляделся, пытаясь понять, что так привлекло внимание подруги. И он увидел. Со стороны серого здания к ним приближалась тёмная фигура, почти неразличимая в полумраке. Приближалась быстро и размахивала руками.

Лекса дёрнула Дамира за рукав, и он взглянул на неё. Её глаза сверкали встревоженным огнём.

— Бежим, — тихо сказала, почти прошептала она.

И они побежали. Дамир несся по слякоти, та скользила, и он пару раз падал, пачкая в грязи свою одежду. Он оглядывался, сердце билось быстро-быстро, но фигура приближалась ещё быстрее. Они добежали до забора и понеслись вдоль него, пытаясь найти спасительную лазейку. Дамир упал ещё раз, и боль искрой пронзила его коленку и ладонь, которую он выставил вперёд.

— Стойте, стоять, — кричала приближающаяся тёмная фигура.

Злость, отчётливо слышная в хриплом, звучном голосе, придала Дамиру сил и скорости. Бешеная гонка продолжалась ещё полминуты, а потом Лекса, бежавшая в нескольких метрах впереди, исчезла, и Дамир понял: она уже по ту сторону.

Он резко затормозил возле лазейки и почти что пролетел через неё. Раздался громкий треск: тряпичный рюкзак зацепился за неровный край дырки и порвался. Дамир упал на живот, и Лекса помогла ему подняться.

Шаги по ту сторону забора приближались, голос становился всё громче.

— Быстрее, — нервно прошипела Лекса, — ну же, скорее!

И они снова побежали. Дыхание сбилось, нога жутко болела, промокшая одежда липла к телу. Они заскочили в ночной автобус и забились в самый дальний угол. Благо, в автобусе никого не было, кроме них, водителя и спящей старушки.

— Ты как? — спросила Лекса срывающимся голосом.

Дамир оглядел себя. Штаны потемнели от влаги, а на коленке расползалось красное пятно. Он снял с плеч порванный рюкзак и внимательно осмотрел его содержимое. Сердце испуганно ёкнуло.

— Не хватает учебника, — беспомощно прошептал Дамир, — по географии… Наверное, там выронил, около забора.

— Вот чёрт… Он подписан у тебя? Ну, имя ты там писал?

Дамир покачал головой:

— Нет…

Лекса кивнула, а потом спросила:

— Что с ногой? Сильно больно?

Он покачал головой.

— Ходить смогу. Ничего страшного.

— Слушай… Давай ко мне заедем, у меня лишний учебник есть, я тебе дам, и если завтра припрутся выяснять, чей тот был, ты сразу из списка подозреваемых вылетишь…

Дамир кивнул, пытаясь унять нервную дрожь.

Они вышли на остановке у дома Лексы, выбросили в первый мусорный бак револьвер и все снаряды к нему, избавились от порванного Дамирова капюшона. В квартире Лексы было пусто, сухо и тепло. Лекса объяснила: родители уехали на пару дней, и вернуться только завтра. Она дала Дамиру учебник, а потом, подумав, помогла зашить порванный рюкзак.

Содаты. Кто-то за спиной. Жетон. Воспоминания.

В школу на следующее утро Дамир пришёл позже, чем обычно. К нему быстро подсела Лекса и разложила свои учебники на его парте. Дамир сделал то же самое и понял, что его руки сильно дрожат. Он поспешил спрятать их в карманы. Лекса вдруг совсем по-детски спросила:

— Всё ведь будет хорошо, да?

Дамир неуверенно кивнул.

Со звонком в класс вошёл учитель, а за ним следом — двое людей в форме. В глазах — абсолютно ледяное равнодушие, лица — словно выточены из камня, движения — чёткие, резкие, как у машин.

Солдаты встали у доски, не обращая внимания на перешёптывания учеников. Один из них, с плечами более широкими, вытянувшись по струнке, начал говорить:

— Вчера, в районе семи вечера, двое подростков были замечены на территории Пустыря. Им удалось сбежать, но убегая, один из них оставил важную улику, — солдат обежал взглядом класс, ловя реакцию на его слова, — свой учебник. По некоторым признакам стало ясно, что эта книга принадлежала ученику именно этой школы.

Он замолк, и теперь уже заговорил его напарник:

— Вам всем известно, что полагается на пересечение границ Пустыря. Мы можем гарантировать, что если нарушитель сознается сейчас, наказание за проступок будет смягченно. Если он продолжит хранить молчание, и мы вынуждены будем принять меры, ничем хорошим это не закончится.

Лекса вздрогнула, и Дамир покосился на неё, пытаясь сказать взглядом «Не бойся, они не узнают, что это были мы».

Солдат молчал ещё пару минут. Класс тоже молчал, все боялись привлечь внимание к себе. Через некоторое время мужчина вновь заговорил:

— Хорошо. Достаньте свои учебники по географии. Этот предмет у вас сегодня есть в расписании.

Почти одновременно все открыли свои рюкзаки и извлекли из них учебники. С грохотом книги коснулись парт, и вновь повисла страшная, беспощадная тишина. Потом солдаты пошли по рядам, смотря на книги. Дамирово сердце билось сильно и громко, и он боялся, что солдаты услышат это биение, что схватят, арестуют его.

Но солдат прошёл мимо их с Лексой парты, бегло взглянув на учебники. А ещё через несколько секунд голос чётко спросил:

— Где книга?

Испуганный, дрожащий голос ответил:

— Дома, я забыл её дома, клянусь!

Дамир осторожно обернулся. Солдат стоял рядом с партой, за которой сидел Женька. Парень смотрел в стол, и Лекса тихо шепнул Дамиру на ухо:

— Он дома её не забывал, он её посеял. Я слышала, он утром об этом ребятам рассказывал.

Дамир почувствовал болезненный укол вины. Ему вдруг захотелось вскочить и крикнуть, что Жека не виноват, что он, Дамир, сделал всё это. Но что-то не позволило ему сделать это. Что-то, что вчера помогало ему сбить все шесть стаканчиков. Это что-то будто положило ладонь на плечо Дамира, придавило к стулу, приказало: «Сиди, не рыпайся».

Дамир повиновался.

Он отвернулся, не желая видеть то, как сопротивляющегося одноклассника выводят из кабинета, как второй солдат подхватывает его вещи и уходит следом.

Ещё две недели после этого события Дамир ходил как в воду опущенный. Он чувствовал постоянную, давящую вину за то, что произошло с Жекой. Он думал о том, что сделали с этим парнем солдаты, о том, почему нельзя выходить на Пустырь. Он как-то спросил об этом маму, но та не сказала ничего дельного.

И тогда он спросил ещё одну вещь: «Почему я оказался на берегу Большой реки, что случилось?» Мама посмотрела на него пристальным, пронизывающим взглядом и велела идти спать.

В школе Лекса была какой-то подавленной, уставшей. Она будто повзрослела, будто убила ребёнка, жившего в ней прежде. Она стала более мрачной, более замкнутой. Она больше не садилась за одну парту с Дамиром. Никто больше не садился. Дамир остался совсем один. Он не спрашивал причин, он принял это. Он привык сидеть в одиночестве, но не привык к тому, что тот, кто велел ему не признаваться, был всегда рядом. Он будто стоял за спиной, каждый момент, каждую секунду. Он никак не выдавал себя, но Дамир чувствовал его присутствие.

И однажды он заговорил. Его слова проявились в сознании Дамира, всплыли, дали о себе знать.

«Почему ты был на Реке? Что от тебя скрывают? Узнай!» — велел он тоном, не оставляющим выбора.

И Дамир послушал его, не мог не послушать. В тот день он добрался до дома быстро, не обратив внимания на то, что на школьном дворе кто-то громко звал его по имени.

Он отпер дверь своим ключом и вошёл внутрь квартиры. Впервые за долгие месяцы он зачем-то кинул взгляд на себя в зеркале. На него смотрел всё такой же мальчишка, как и прежде. Глаза смотрели всё тем же взглядом, смотрели измученно, устало. Только волосы изменились: отросли и потемнели. Дамир невольно провёл по ним рукой: на ощупь они были приятны.

И снова в голове эхом протянулись слова:

«Так ты меня не увидишь. Найди другое зеркало».

Дамир нервно вздохнул. А потом твёрдым шагом пошёл на кухню, где была мама. Она встретила его как обычно: с улыбкой, крепкими объятиями и расспросами о прошедших школьных часах. Но он не отвечал ей.

Она встревоженно посмотрела на него, спросила:

— Что случилось?

— Почему нельзя ходить к Реке?

— Просто нельзя и всё, ладно? Не ходи туда!

— Но почему?

Она посмотрела на него. Он знал этот взгляд, знал, неизвестно откуда — молящий, испуганный, любящий. Его сердце дрогнуло, но он остался твёрд в своём решении, хоть это и стоило ему усилий.

— Тогда я сам всё узнаю!

Он бросился к выходу, топая грязными ботинками по полу. Мама кинулась за ним, прося остаться. Он был быстрее. Он выбежал на улицу, заскочил в автобус. Кое-как забился на угловое сиденье. Рядом с ним присел какой-то старичок, и Дамир взглянул на него боязливо. А старичок, скрипя изношенным голосом, спросил:

— Торопишься?

Дамир промолчал.

— Правильно, — продолжил тот, — торопись. В жизни иначе не успеешь. Торопись, а то не выберешься, спасайся, мальчик… Спасайся, пока можешь… Я вот не смог…

Он помолчал, а на следующей остановке вышел. Дамир взволновался: «Не доложит ли?», но до конечной оставались считанные минуты. Потом Дамир долго лез через колючие кусты и заросли, пока, наконец, не вырвался на берег Большой Реки.

Всё вокруг было в тяжелом, слоистом тумане. Дамир не мог понять, как далеко он от воды, но ясно слышал её шум. Не зная зачем, он пошёл к звуку. Через несколько шагов он зацепился ногой за камень и, не удержавшись, упал. Он успел подставить руки и опёрся на них. Ладони обожгло холодом, и Дамир, опустив взгляд, увидел — они были погружены в воду. Вода была чистой и прозрачной, и мальчик прекрасно видел дно.

Он рывком поднялся на ноги, а потом смело шагнул в воду и сел на корточки, разглядывая каменистое дно.

Вода доходила ему до щиколоток, а когда он сел, добралась и до коленей. Он не обратил на это внимания.

Вдруг он заметил на дне маленький предмет: он был не похож на камешки, он был, скорее, металлический. Дамир потянулся за этим предметом, но равновесие снова подвело его, и он упал на колени, негромко вскрикнув.

Вода обжигала непривыкшую к холоду кожу, но положения Дамир не сменил. Он потянулся за металлической штучкой. Он коснулся её, потом сгрёб в кулак и вытащил из-под воды на поверхность.

Это был небольшой жетончик, гладкий с одной стороны и неровный с другой. Дамир перевернул его — там была надпись.

«М-020722», прочитал он. Что-то кольнуло в груди, и эти символы показались знакомыми. Снова в памяти вспыхнули серые глаза, а из тумана за спиной будто кто-то выступил и положил руки на Дамировы плечи.

И тихий голос у уха подростка прошептал:

— Ну же, вспоминай. Развей туман забвения, вспомни. Этот жетон — твой. Это — ты.

А потом руки словно проскользнули через плечи Дамира, и человек сзади растворился в теле Дамира. А потом он почувствовал острую, разрывающую боль. Он сжал ладони в кулаки, и маленький жетон впился в его кожу. Он открыл рот, но закричать не смог. Всё тело свело судорогой, а через мгновение — отпустило, и он, обессиленный, обмяк. Огромных усилий стоило ему не разжать ладонь, не выпустить жетончик.

А потом он открыл глаза. Тумана вокруг не было. Он смог оглядеть берег Реки: тот был скалистый, с редкой растительностью. Было жутко тихо, и вода больше не шумела. Поняв это, он взглянул в водную гладь.

Она была ровной, и он смог разглядеть в ней себя — себя, не Дамира. Себя, взрослого, но испуганного человека в промокшей одежде, которая была явно не его. Он встал. Память возвращалась: он вспомнил то, как очнулся в лесу, тяжесть собственных ног, боль, Тень, его мешочек со спасительными травами, его напутствия. Его прошибло волной страха: он почти забыл себя! Если бы не ряд случайностей, он бы никогда в жизни не вспомнил себя, остался бы навеки мальчишкой Дамиром.

А потом он понял: мама Дамира наверняка вызвала солдат, и они спешат к нему, за ним. Надо бежать, надо уходить из города. Он без труда поднялся на ноги: всё тело было лёгкое как пух. Он огляделся. Он вышел из воды и поспешил к кустам, желая скрыться с пустынного берега.

И вдруг…

Кусты зашевелились, зашуршали повядшей листвой. А из них вышла женщина. Он узнал её: мама Дамира. Женщина с серыми глазами. Но это — не те глаза, что сверкали для него в памяти. Эти глаза — другие.

Она взглянула на него, испуганно, удивлённо. Она сказала, поборов себя:

— Дамир… сынок… ты…

Он молчал, ему нечего было сказать. Он бы убежал, он должен был бежать ради себя, ради своей жизни, ради своего имени, ради серых очей. Но что-то сдерживало его.

— Ты… уже не ты… Ты вырвался, сынок. Я правда рада… Они скоро будут тут. Беги… Там, — она указала в сторону, — есть тропка… Беги по ней, пока не вырвешься… Спасись, прошу тебя… Дамир не спасся, хоть ты сделай это.

Он сдержанно кивнул. Он не должен был ей верить. Но её слова не могли быть ложью: слишком много себя она вкладывала в них. Он кивнул и побежал, побежал в ту сторону, указанную женщиной. Он бежал и чувствовал на себе её грустный взгляд.

И на миг, всего лишь на миг ему показалось, что рядом с ним бежит мальчишка в мешковатой одежде с грустными глазами и тёмными, мягкими волосами.

Жажда. Бабуля. Туман. Грань. Новая жизнь.

За кустами и вправду оказалась тропка. Она была еле заметной, почти сливалась с серо-жёлтой травой. Он побежал по ней. Он больше не задыхался, как делал это Дамир во время бега. Он не знал, сколько пробежал, но остановился только тогда, когда почувствовал, что сил больше не осталось.

Тропинка ещё не кончилась, но что-то подсказывало ему, что он уже покинул Город. Он сел на влажную землю, а через некоторое время лёг, вытянувшись во весь рост. Он вытянул руку с жетончиком вверх и стал рассматривать металлическую пластинку, словно надеясь увидеть там ответ на вопрос «Что дальше?».

Но жетон молчал, и он опустил руку с ним.

В его голове промелькнула мысль: «А правда ли то, что надпись на жетоне — моё имя?». Она не была похожа на имя — скорее, это был номер. Но тогда… как же его зовут. Но он отбросил эти мысли. Тень сказал цепляться за это имя, помнить его. Он верил Тени.

Он вновь поднялся и пошёл теперь уже спокойным, размеренным шагом. Он шёл до самого заката, прерываясь на короткие передышки. Только после заката он понял, что почему-то голоден. Но у него не было ни крошки еды. Он попытался было найти в траве на ощупь какие-нибудь ягоды, но не смог этого сделать. Тогда он стащил с себя куртку и лёг на землю, подложив её под голову.

Наутро он снова поискал еды, но, похоже, тут росла только трава. Он не знал её названий и не стал рисковать: отравиться не хотелось. Он поднялся на ноги и огляделся. За ночь это место сильно изменилось. Трава будто позеленела и вытянулась в высоту. Он почему-то понял: осень отступает, приходит время лета. Он вышел из города, и поздняя, холодная, слякотная осень не пошла вместе с ним. Она осталась в Городе.

Он пошёл дальше. Он брёл целый день, ласковое, но не горячее солнце грело его спину. Теперь ему хотелось не только есть. Теперь его терзала ещё и жажда. Она была страшнее голода: она жгла горло, осушала рот, и язык прилипал к нёбу. Под утро третьего дня пути жажда сделалась такой невыносимой, что даже чувство голода поблекло. Но он продолжал идти, не желая сдаваться.

Эта открытая всем ветрам равнина всё не кончалась, и в высокой траве не было ягод. Он пару раз жевал сочные стебли, чтобы хоть как-то притупить ощущения. Он опять брёл по тропке, с трудом переставляя ноги и чувствуя, как теряет остатки сил.

Солнце больше не грело, небо затянулось тяжёлыми серыми тучами, но они всё никак не желали проливаться дождём. Он шёл ещё около трёх часов, окружённый душным, прохладным воздухом. Не было ветра, стояла убийственная, мёртвая тишина.

И тогда он не выдержал. С тихим стоном он упал на колени, а потом — лицом в траву, абсолютно обессиленный. Он лежал с открытыми глазами и устало смотрел на траву, вдыхал её приятный, живой запах.

А потом на него упали первые капли. Тучи, налившиеся тяжёлой водой, не выдержали и прорвались, хлынули вниз сильным, бьющим потоком. Он нашёл в себе силы перекатиться на спину. Он закрыл глаза, и капли били его по лицу, пропитывая влагой одежду, смывали пыль с его тела, с его волос, с его лица. И вместе с грязью с тела уходила, смывалась, казалось, пыль с души и сознания. Он открыл рот, жадно ловя крупные, частые капли. Периодически он сглатывал накопившуюся во рту воду, облизывал губы и снова ждал, пока наберётся живительная влага для следующего глотка.

Он не знал, как долго лежал, наслаждаясь водой, такой желанной и ценной сейчас. Но дождь потихоньку утихал, а вставать с сырой земли совсем не хотелось. Он продолжал лежать, вдыхая запахи дождя, мокрой травы и сырой земли. Сам того не заметив, он забылся крепким, хорошим сном без тревог и кошмаров.

Он проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Он с трудом открыл глаза и моментально почувствовал головокружение и тошноту. Перед его взором предстало голубое небо без намёка на тучи, которые, казалось, совсем недавно поливали землю дождём.

— Вы в порядке? В порядке?

Он с трудом повернул голову, которая была словно налита свинцом. На него смотрели встревоженно и опасливо тёплые глаза цвета свежего мёда. Глаза были большими, и он понял — ребёнок. Он оглядел это маленькое создание.

Это была девочка с россыпью коричневатых веснушек на лице, шоколадными волосами, завязанными в два коротеньких хвостика, забавно покачивающихся над ушами. Она была одета в длинное, жёлтое платье, явно пошитое вручную и пошитое давно. Девочка выпрямилась, замахала кому-то рукой и закричала:

— Лео, Лео, принеси воды!

Через какое-то время, показавшееся ему целой вечностью, прибежал мальчишка с алюминиевой флягой. Он наблюдал, как паренёк передал флягу девочке и та, торопливо открутив крышку, поднесла её к его губам. Он приоткрыл рот, и она наклонила флягу, пуская струйку приятно прохладной воды. Он понял, насколько хотел пить, когда сделал первый глоток. Он жадно глотал, девочка наклоняла флягу всё больше и больше, а он понимал, что ко всему прочему дико хочет есть.

Когда вода кончилась, девочка убрала флягу от его губ, закрутила её и спросила:

— Вы сможете встать?

Он кивнул. Подъём удался, и девочка поспешила подхватить его под руку, а паренёк быстро сунул ему в руку палку. Потом дети куда-то повели его. Он шёл за ними просто потому, что другого варианта у него не было, и он надеялся, что у них есть еда.

Дети привели его к большому, старому, но очень опрятному дому. Внутри оказалось чисто и красиво, стены были побелены, большой стол — начищен до блеска. Дети проводили его до кушетки и помогли лечь. Девочка, смотря на него всё таким же взглядом, сказала:

— Сейчас придёт бабуля. Она обязательно вам поможет, вот увидите! — а потом, обращаясь уже к пареньку, сказала:

— Лео, идём! Нам нужно ещё закончить с бельём, помнишь?

Дети ушли, и он проводил их усталым взглядом, размышляя о том, что они тут делают, почему, зачем помогают. А вскоре появилась та бабуля, о которой они говорили.

Это была пожилая женщина с землистым лицом, покрытым множеством морщинок-лучиков. Её седые волосы были собраны в аккуратный пучок, а тёплые, зеленоватые глаза светились добротой и многовековой мудростью. У неё был орлиный нос и тонкие розовые губы. Она оглядела его, и ему показалось, что она смогла разглядеть его душу, всю её суть. Он подумал, что она знает о нём что-то, чего не знает он сам.

— Как вас зовут? — у неё был очаровательный, струящийся голос, приятной волной проскальзывающий по барабанным перепонкам.

Он разжал руку, показывая ей жетончик. Она взяла его и внимательно осмотрела. Потом вложила жетон обратно в его руку и сказала:

— Нет, это не то, не то имя… Как тебя зовут?

Он пожал плечами, а потом тихо, одними губами попросил еды. Старушка ушла и вернулась уже с тарелкой душистого мясного бульона. Он жадно накинулся на еду и, торопясь утолить жгучий голод, глотал, почти не жуя. Пожилая женщина наблюдала за ним с мягким укором, но он предпочёл не замечать этого. Он доел, и она забрала тарелку и унесла её, а потом вернулась, сжимая в мозолистых руках большую, глиняную чашку с каким-то травяным отваром. Она протянула ему чашку, и он выпил её содержимое. На губах осталась приятная горечь трав, а желудок, наконец, успокоился и насытился.

— Спасибо, — поблагодарил он её, — Как я могу вас называть?..

— Прошу, зовите меня просто бабуля, как и все тут… А ты… Впрочем, неважно… Куда ты держишь путь? Ты явно спешишь.

— Не знаю. Знаю, что мне надо торопиться, но куда — не знаю. Всё очень сложно, и я, кажется, запутался…

— Понимаю, — она кивнула, — тебе нет смысла продолжать путь сейчас. Ты погибнешь раньше, чем дойдёшь до своей цели. Тебе надо отдохнуть… Полежать тут пару дней.

Он согласился с ней.

Следующие дни полились одним плотным, неторопливым и спокойным потоком, полным равновесия. Он узнал, что бабуля — не родная бабушка Лео и Анны, девочки с флягой. Она приютила их у себя, спасла от смерти, как дети спасли от гибели его самого. Кроме Лео и Анны у бабули жили ещё пятеро детей, двоим из которых не исполнилось ещё и семи лет. Их звали Рено и Грэтель, они были самыми младшими, но смышлёными не по годам. Помимо них были ещё Бруно, Рейсар и Джаска, буйная, неунывающая девчонка с волнистыми русыми волосами до поясницы. Им всем было меньше четырнадцати, и Анне, самой старшей, по словам бабули исполнилось тринадцать с половиной. Дети были разными и никак не похожими друг на друга. Единственное, что объединяло их — любовь и глубокая, искренняя привязанность к бабуле. Это немного удивляло его. Он не мог понять: как можно так любить чужого человека?

После первой недели отдыха он стал помогать бабуле и ребятне в их незамысловатых домашних делах: постирать бельё, приготовить ужин, наколоть дров. Сперва они всё отмахивались от его помощи, а потом привыкли, и он слился с ними, но всё равно оставался немного чужим.

А на первой декаде второго месяца бабуля уловила момент, когда он остался один и позвала его к себе. Он покорно подошёл к ней, и она сказала:

— Тебе пора уходить… Твоя душа исцелилась, подлатала раны, и тебе пора уходить. Сейчас, иначе уже не вырвешься.

Это кольнуло по его сердцу: за эти дни он проникся такой же глубокой, искренней любовью к бабуле, понял, как такое возможно, и теперь не мог представить, как будет жить без неё, ставшей ему родным и близким человеком.

— Но как же так… я не хочу! Я не знаю, куда мне идти, мне лучше тут!

— Нет, — она покачала седовласой головой, — ты должен идти. Я дам тебе еды и трав, я укажу дорогу. Никому из них, из детей не удалось прорваться: их души слишком слабы, слишком чисты и наивны, а твоя — сильная, закалённая. Ты видел многое, ты чувствовал многое и преодолевал многое, хоть и не помнишь этого. И ты сильный, ты прорвёшься через грань. Там тебя ждут. Я не знаю, кто, но ждёт. И ты должен идти туда. Тут тебе больше не место. Ты должен вспомнить, иначе погибнешь.

— Вспомнить что? — он не мог понять, почему он должен уходить.

— Всё о себе. Ты многое забыл. У тебя есть связка, помнишь? Серые глаза, ты рассказывал… вспомни о них, об их обладателе, и ты сможешь прорваться через грань.

Бабуля положила ему на плечо свою шершавую ладонь, и он почувствовал её тело через ткань холщовой рубахи. И это прикосновение ободрило его, придало ему сил и решимости. Она грустно улыбнулась и протянула ему тканевую сумку.

— Там — еда и вода… Пищи тебе хватит на декаду, если будешь есть понемножку и редко, а воду пополняй по дороге: ты знаешь теперь, как искать ключи. Там ещё травы: они укрепят твоё тело и дух, притупят голод и жажду. Ступай сейчас… Иди на север, иди, пока не упрёшься в Грань.

Он удивлённо посмотрел на неё.

— Но, бабуля, мне хотелось бы попрощаться с Анной, Лео и остальными…

— Нет, мой милый, прощание с ними задержит тебя, а этого допускать нельзя. Я передал им твои слова, но идти ты должен сейчас.

— Тогда… Скажите, что я очень благодарен им, и что они очень дороги мне… И Вам тоже спасибо, бабуля!

Она кивнула ему, а после подошла и обняла, обняла крепко и надёжно, и он в сотый раз осознал, как он дорог бабуле. Он тоже хотел обнять её, но она не позволила ему этого. Тогда он взял сумку, перекинул её через плечо и пошёл прочь, не поворачиваясь и пытаясь прогнать наворачивающиеся слёзы. Он шёл до того, как его ноги не перестали слушаться его, и боль в уставших ногах заглушала тоску по бабуле и ребятам, по их голосам и смеху. Он лёг на прохладную от вечерней росы траву, подложил под голову сумку и, сжавшись в комок, уснул.

С рассветом он, перекусив, снова двинулся в путь. И снова брёл он целый день, борясь с болью в перетруженных мышцах. Он пару раз останавливался, делал торопливый глоток из фляжки и шёл дальше. Ближе к закату ему встретился небольшой ручей, и он, допив остатки воды, наполнил флягу.

Он шёл до тех пор, пока его глаза переставали видеть в кромешной тьме, а после ложился на траву и засыпал, не волнуясь о диких зверях. Ему казалось, что их попросту нет тут, и он не хотел думать о том, что его суждения могли быть ложью. Он слишком устал для этого.

Так протекла неделя. Пища подходила к концу, ручейки встречались всё реже, а Грани всё не было и не было. Он не представлял, как эта Грань должна была выглядеть, что она собой представляет, но он почему-то думал, что точно узнает, если наткнётся на неё. Но пока ничего такого он не встречал.

На двенадцатый день пути еда закончилась, и он пробовал искать ягоды, но не обнаружил ничего, что могло быть съедобным. Он пополнил флягу водой и пожевал укрепляющей травы бабули. Она была отвратительно горькой на вкус, но он заставил себя проглотить немного. Травы и правда придали ему сил, но оставили на губах и на языке неприятный привкус. Он проигнорировал это, поднялся и продолжил идти. Травы бабули закончились к концу второй декады.

Он остался с одной флягой, полной свежей воды из ручья. Травяной ковёр вокруг него сменился каменистой долиной, исчерченной лабиринтами ручейков. Воды было достаточно, и это не могло не радовать, но еды не было, и это ввергало в отчаяние.

Он часто доставал из недр сумки жетон и смотрел на него, гладил пальцами и перечитывал надпись на жетончике. Она предавала ему сил и веры в то, что неизведанная Грань будет найдена. Он стремился к этой Грани, подобно воде, что стремится течь вниз, к неизведанным долинам.

Он заночевал на холодных, крадущих драгоценное тепло камнях. А на утро, открыв глаза, он обнаружил себя утопающим в белоснежном, пуховом тумане. Туман окутывал его, сковывал движения, путал и сбивал с пути. Этот Туман был тем же туманом, что лишил его воспоминаний на пути от домика Тени, и он боялся повторения, боялся вновь забыть. Боялся, что во второй раз вырваться уже не сможет.

Он бродил очень, очень долго, прежде чем обнаружил, что ходит кругами. Тогда он пошёл строго вперёд, не обходя преграды, а пробираясь через них, истирая руки в кровь. Наталкиваясь на ручей, он наполнял флягу, находя кустик, обыскивал его на наличие ягод и чуть не плакал, не находя их. Потом он снова пил и шёл дальше, стискивая зубы и сдерживая крики отчаяния. Голод и усталость стали неимоверно сильными, и он еле держался на ногах, но всё же не позволял Туману сломить себя.

Туман не рассеялся ни через день, ни через два. Он уже не мог разглядеть жетончик, только чувствовал его приятную прохладу в своих пальцах. Он больше не мог прочитать надпись, спасительную, сохраняющую память и сознание надпись. Он мог надеяться только на себя. В его голову вместе с туманом заползали разные мысли, и он всё больше думал о плохом, о том, что просто не выдержит, забудется. И во время таких мыслей туман казался мягким, словно пуховая кровать, нежным, словно прикосновения бабули, надёжным и добрым. Туман казался единственным верным решением, единственным спасением. Туман манил, предлагал лечь, расслабиться, поспать. Предлагал быстрое спасение от всего мира, лёгкое и моментальное решение всех проблем. Туман обещал лживое, но такое манящее счастье.

Но он не сдавался, шёл, тратя последние силы и последнюю волю на каждый шаг. Туман нашёптывал ему на ухо: «Кто ты?», и он не мог ответить на этот вопрос, хотя точно помнил, что раньше это знал. Туман спрашивал: «Как твоё имя?», и он не помнил, не знал его, и имя на жетончике казалось ему ненастоящим, ложным. Туман торжествовал и снова спрашивал: «Зачем ты тут? Что привело тебя сюда? От чего ты бежишь? Почему всё ещё жив? Что для тебя самое ценное? Отвечай!», и он не находил ответов, путался, сбивался, повторял роковые вопросы и снова путался. И с каждым его шагом туман сгущался, обволакивал, заворачивал в сероватый кокон влаги. Он не понимал, кто он, он терял себя, он терял веру. Он не мог уже сказать, каким он был, какой он есть. Неуверенность затаилась под его сердцем, он не мог вздохнуть глубоко, она мешала ему. Но он шёл дальше, он потерял веру, себя, но надежда всё ещё теплилась в уголке души. Надежда на то, что всё будет хорошо, что он вырвется, что Туман оставит его.

Он помнил, что должен что-то вспомнить, какой-то образ, дорогой ему сердцу. Он помнил это, но образ не желал приходить ему в голову, Туман мешал этому. Он чувствовал чудовищную слабость и вскоре остановился, сел на камни, выпил пару глотков обжигающе ледяной воды. Он почувствовал себя опустошённым, слабым, ни на что не способным. К горлу подкатывал огонёк безнадёги и отчаяния. Он подавил его, загнал обратно, поднялся и пошёл.

Он брёл в тумане долго, очень долго. Он смотрел себе по ноги, он задавал вопросы, он чувствовал себя потерянным, напуганным, слабым. Он давно бы лёг на землю, уснул, возможно, навечно, но уголёк надежды, не желавший потухать под давлением тумана, заставлял его идти, освещал дорогу слабым, тусклым светом. Туман всячески изворачивался, вертелся, обжигался, пытаясь затоптать, погасить этот тлеющий уголёк.

И вдруг он почувствовал: остался последний рывок. Туман стал плотнее, не пускал, но он с трудом побежал, вырываясь из надёжной хватки тумана. Туман хватался за него, удерживал, мешал смотреть, влезал в уши, заполняя их влажной, плотной ватой. Он бежал, бежал из последних сил, и к нему возвращалась вера, и он мог сказать, кто он. Туман кричал свои вопросы, пытаясь вернуть неуверенность и украсть понимание. Но он был сильнее, увереннее, храбрее, и Туман отступал, растворялся, а он бежал, вновь обретая силы.

Он бежал, не глядя, с прикрытыми глазами и чувствовал себя счастливым, свободным, как никогда раньше. Он слился с миром, он был травинкой, которую ласкал ветер, он был ветром, которому открыты дороги в любой уголок земли, он был птицей, летящей вместе с ветром. Он был собой. И вдруг он ударился обо что-то, налетел со всего размаха. Он открыл глаза: тумана не было. Он взглянул на то, что было перед ним, и сразу понял — это Грань.

Она была как оболочка мыльного пузыря, только плотнее и больше. Он приложил к ней ладонь, и по Грани прошлись круги, как по воде, когда кидаешь в неё камешек. И в ней, как в водной глади, он увидел себя: исхудавшего, с лохматыми прядями и удивлёнными, полными надежды и непонятного, дикого счастья глазами. И тут он понял: сил у него осталось мало, надо торопиться. Надо разрушить эту чёртову грань, вырваться за её пределы, спастись.

Он замахнулся и ударил по ней сжатым кулаком со всей силы. Грань затянулась рябью, а кулак отозвался резкой болью. Он ударил ещё раз и ещё, он бил, пока кожа на костяшках не содралась и кровь не потекла по пальцам рук. Тогда он отошёл от Грани и бросился на неё, желая выбить плечом. Грань даже не содрогнулась. Он почувствовал отчаяние, сполз по стене Грани на камни, сел, закрыл глаза.

Бабуля сказала, у него есть зацепка: глаза.

Он напряг память, восстанавливая их образ. Голова болезненно запульсировала, когда он попытался вспомнить, но всё же ему удалось воскресить образ серых глаз. Он почувствовал на себе их холодный, безжизненный взгляд, увидел в них отражение неба и услышал чей-то крик. От резкого звука он дёрнулся, но тут же понял, что кричал он сам.

Эти глаза, серые и неживые, пугали его. Они были не тем, что нужно. Но больше у него ничего не было…

Или…

Вдруг, глаза моргнули и воззрились на него совсем иным взглядом: непонимающим, напуганным, доверчивым, просящим, наивным… Это были детские глаза, но чьи? Что они значили? Почему они так много значили? Он попытался вспомнить.

Девочка в старой футболке и больших штанах, подвязанных куском верёвки, стоит напротив мужчины в форме. Мужчина сжимает в побелевших пальцах оружие. Он смотрит на неё уверенно и в то же время нерешительно. Она не до конца понимает, что происходит. У неё — большие, выразительные серые глаза. Они полны чувств. Они такие живые, и это заставляет солдата сомневаться. Раньше он стрелял в закалённых убийц, таких же, как и он сам. Раньше он стрелял в людей с погасшей душой и безвольным телом. Он стрелял в людей без веры, без надежды, но никогда прежде он не стрелял в таких детей. Она была совсем другой, она была словно не из этого места, не из этого мира. Она не могла быть отсюда. С такими глазами невозможно жить среди войны, даже самые ясные взгляды покрываются дымкой скорой смерти, а эти — не покрылись, и это мешало нажать на курок. А, возможно, причиной того, что солдат медлит, стало нечто другое. Может, он нашёл в девочке что-то своё, родное, и теперь просто не может выстрелить.

Мужчина смотрит на девочку, она — на него. Её глаза — серые, ледянистые, но вовсе не замёрзшие. Мужчина вдруг кидает автомат на землю. Кидает резко, решительно, и над оружием поднимается дорожная пыль, встревоженная ударом. А потом человек делает шаг к девочке, что-то говоря ей. Она удивлена, а потом вдруг снова испуг пробуждается в её глазах, она приоткрывает рот, желая выкрикнуть что-то, а через миг мужчина падает на землю, как подкошенный. Мужчина падает, и вдруг он, не сдавшийся Туману, чувствует боль, боль умирающего человека, который не убил девочку.

Он резко открыл глаза. Всё тело болело, дыхание было тяжёлым и прерывистым, и он вдруг понял, что помнит всё. Помнит маму, девочку, помнит себя, помнит своё имя. Не номерок на жетончике, а имя, которым называла его настоящая мама. Помнит всё о себе. Это было страшно, странно, и в то же время восхитительно.

Он вспоминал всё, что было важно. Вспоминал мамины глаза, вспоминал взрыв и крики людей, вспоминал свои мечущиеся мысли. Вспоминал, как мамины руки утягивают его за собой, как маму накрывает обломком, как она кричит, чтобы они с отцом уходили. Он вырывается и папиных рук, кричит, смотрит на маму, веря, что сможет её спасти. Она смотрит на него, а потом её глаза, её серые глаза, смотревшие прежде с невыразимой любовью, затягиваются стеклянной плёнкой, отражают небо. Он вспоминал, как жил после, и ему казалось, что это была жизнь кого-то другого, абсолютно чужого. А потом понял: это была жизнь Дамира.

И он наблюдал, как Дамир рос, как постепенно, с каждым часом угасал, не в состоянии справиться с теми детскими воспоминаниями. А потом он пошёл в армию, непонятно почему. Наверное, Дамир желал отомстить за мать или же просто не видел смысла искать более трудных путей. Он просто тёк по течению.

С каждым днём Дамир умирал, угасал. Засыпая на мягкой кровати, он не думал о следующем дне. Дамир умирал, но он видел зарождение кого-то другого внутри него. На третий год службы Дамира не стало, и он понял, что тот, кто всё это время теплился в Дамире, сейчас загорится безумным пламенем и будет гореть, пока не сожжёт себя дотла.

И этот новый человек загорелся. Загорелся, зажил ярким пламенем, научился бороться, не сдаваться, научился не бояться и не вспоминать. Он посвящал всего себя тому, чем был занят сейчас, он становился тем, кем являлся. Его звали теперь не Дамир: это имя осталось в прошлом, оно погибло вместе с тем человеком, навсегда застрявшим в безнадёге момента. Его именем был номер на жетоне: «М-020722». И пусть его товарищи и звали его Дамиром, он никогда не называл себя так.

«М-020722» был силён, и он понял, что «М-020722» — это он, он сам. «М-020722» — пусть и не его имя, но его сущность, то, чем он является. А дальше «М-020722» жил, боролся, надеялся. А потом… он не смог убить девочку, поддавшись секундным воспоминаниям, поддавшись слабости Дамира, и поплатился за это.

Он перестал вспоминать, ибо больше было нечего. Он прислушался к себе, к своим мыслям и понял, что ни капельки не жалеет о том, что отбросил оружие, что не убил того человечка. Он понял, что поступил правильно, и это была точно, без сомнений, чистая истина. Он, человек, всю жизнь ошибавшийся, поступил тогда правильно.

«М-020722» встал. Встал, вытянулся напротив Грани, посмотрел на неё, посмотрел решительно и зло. Он знал, он должен уйти. Из зеркальной глади Грани на него уставились серые льдинки глаза. Но это были не те, холодные, умирающие глаза. Это был взгляд испуганный, надеющийся, верящий. Это был живой, яркий взгляд девочки в старых штанах, подпоясанных шпагатом. Это она стояла по ту сторону Грани, это она смотрела на него.

«М-020722» обернулся, прежде чем сделать шаг вперёд. И там, за своей спиной, он увидел её: маму. Она смотрела на него, как тогда, на берегу Реки. Потом она кивнула ему и тихо сказала:

— Иди. Там ты нужен больше, чем тут. Не позволяй Туману сломить себя.

А потом она, прямо на его глазах, распалась на миллионы частиц, смешалась с воздухом, исчезла. И «М-020722» почувствовал лёгкую, свободную грусть, понял, что теперь может до конца отпустить прошлое. Он вновь повернулся к Грани и вновь столкнулся взглядом с девчонкой. Она слабо, неуверенно кивнула, и он приблизился к грани вплотную.

Девчонка вытянула руку вперёд, к нему, и он положил ладонь на гладь Грани. Он пристально смотрел в её глаза, наслаждаясь чувством спокойствия и уверенности. Она произнесла одно слово, прошептала его одними губами, и «М-020722» чуть надавил на Грань. Откуда-то в голове у него появилась твёрдая вера в том, что всё правильно.

Грань пошла трещинами, мелко задрожала, и девчонка с серыми глазами распалась, как и мама. А потом грань абсолютно безмолвно обрушилась мелкими осколками на землю, усыпала голову и плечи «М-020722» гладкими и нежными осколками. Она уничтожилась сама, от того, что «М-020722» смог вспомнить. Она показала, что было за ней, то, куда предстояло пойти ему. За ней было только сплошное Ничто. «М-020722» не мог объяснить, в чём состояло то, что было за гранью, он вдруг понял, что боится, но это не помешало ему сделать шаг в пустоту.

Опоры под ногами не оказалось, и он полетел. Его тело прошила острая боль, и он зажмурил глаза и сжал зубы, желая притупить её. Когда боль ослабла, он открыл глаза и понял, что всё ещё падает. Или это был полёт? А может, он и вовсе замер на месте и никуда не двигался?

Он не понимал, где он, что с ним происходит, что будет дальше. Он не думал, не верил, он только надеялся. Он поворачивал голову, смотрел вокруг, но ничего не менялось. Всё та же пустота окружала его. А потом, среди пустоты он увидел большие, белые прямоугольники, становившиеся все ярче. Он смотрел на них и чувствовал, как память тонкой струйкой утекает от него. «М-020722» хватался за неё, пытался не отпускать, пытался помнить, но не мог.

Паники не было. Было мирное, счастливое спокойствие, смешанное с незнанием. Он не понимал, где находится. Над ним, на огромном белом потолке расплывчато сияли яркие квадраты, он слышал голоса краем уха, но не понимал слов. Ему светили в глаза чем-то ярким, потом все куда-то исчезали, потом появлялись вновь. Потом он погрузился в глубокий сон без сновидений.

***

В небольшой квартире на окраине города было тепло и чисто. Стены покрыты белыми обоями, а на подоконнике — ряды зелёных растений в небольших горшочках. Обстановка в квартире была простая и аккуратная, без лишних изысков. Тут было уютно, пахло чем-то тёплым и хорошим, тем, чего достичь удалось далеко не каждому.

Он сидел в кресле, напротив большого окна. В его руках лежала открытая книга с желтоватыми, старыми страницами. Он читал, неторопливо скользя взглядом по строчкам. За окном моросил серый дождик, люди спешили, торопились, опаздывали и мокли, но его не волновало это. Его вообще больше ничего не волновало. Он устал, очень устал от той жизни, что была раньше.

Тогда, три года назад, он очнулся в больнице после недолгой комы, в течение которой происходила схватка за его жизнь. Его пробуждению были рады только врачи, и только они день изо дня приходили к нему в палату, интересовались его самочувствием. Больше никто не пришёл. Он воспринял это как должное: а чего ожидать? Что та девчонка придёт к нему с букетом цветов, скажет что-то вроде «Я так рада, поздравляю, спасибо Вам»? Ей не за что его благодарить. Он сделал то, что сделал, и это было даже не ради неё. Он не выстрелил ради себя.

Он не спрашивал, как его спасли, как случилось то, что он выжил. Это было не так уж и важно. Из дня в день он делал, что говорили врачи, желая выздороветь, чтобы вернуться к своей прошлой работе. А потом, в один день, вдруг понял, что больше не сможет этого сделать. Из него исчезло то, что заставляло его безжалостно давить на курок. Он больше не желал мести, не желал стрелять, причинять боль, ранить.

Он поведал об этом одному из докторов, тому, что внушал больше всего доверия, и тот, усмехнувшись, предположил:

— Может, во время вашей комы вы увидели что-то такое, что заставило вас так подумать?

Он пожал плечами. Кто-то, говорят, видел сны, чудные галлюцинации, пока находился в состоянии комы, и, пробуждаясь, рассказывал о них или же молчал, сохраняя сказочные видения в своём сердце до самого конца. Но он ничего не видел. Ничего не видел, не слышал, не помнил.

Выйдя из больницы, он не сразу понял, чего хочет. Он ушёл в отставку, купил квартиру, обустроил её, но всё это время у него не было уверенности, что он делает всё, как надо. А потом пришло осознание: он больше не может зваться ни Дамиром, ни «М-020722». Эти имена остались в прошлом: после недельной комы он словно родился заново, стал другим человеком, почти полностью переписал себя.

Через пару месяцев в графах паспорта «Имя, Фамилия, Отчество» красовались совершенно другие слова. Так исчез Дамир. С «М-020722» он расправился ещё через неделю: бросил жетончик в реку и долго стоял на берегу, прощаясь с тем, кем был так долго.

И сейчас, три года спустя после второго рождения, всё, наконец, наладилось. У него была постоянная, спокойная жизнь, новое имя, новые возможности, новая работа. Он точно знал, что будет завтра, ему не о чём было волноваться. Он мог смело сказать, что счастлив без всего того, что было у него раньше, счастлив в своём новом образе, в своей новой жизни. Счастлив и спокоен.

И лишь одна вещь из его прошлого осталась с ним.

Это был взгляд: испуганный, надеющийся, верящий.

Это был взгляд серых глаз льдинок из какого-то старого, полузабытого сна.