ТУДА

Глава 1

На первый взгляд робот — «жестянка» — был собран кое-как. Но я-то знал: металлический короб на спине, выпиравший горбом, служил не просто корпусом для энергоблока. Внутри теснились сверхпроводниковые катушки резонансного усилителя — в критический момент они давали сервоприводам скачок мощности, что-то вроде роботического адреналина.

Приваренная шайба на левом бедре — грубая, с зазубренными краями — была одновременно противовесом для «горба» и теплоотводом аварийного контура охлаждения. При перегреве она начинала вибрировать — сигнал, что системе пора сбрасывать нагрузку. А ещё через неё можно было обойти авторизацию: достаточно определённым образом стукнуть ключом, чтобы акустический сенсор распознал код и открыл прямое управление.

Я провёл ладонью вдоль стыка брони на плече — там, где пластина слегка выступала над каркасом. Под ней скрывались модули адаптивного ИИ: те самые чипы, которые когда-то запрограммировал мой сын.

В памяти вспыхнул его взгляд — сосредоточенный, живой.

— Папа, смотри, он теперь умеет шутить!

Теперь эти же чипы выбирали момент для неуместных острот и заставляли робота хихикать над собственными шутками — даже когда вокруг рвались снаряды.

Я отступил на шаг, окинул творение взглядом. Да, «жестянка» выглядела как свалка запчастей, собранных наспех. Но каждый шов, каждая заплатка, каждый болт здесь были на своём месте. Он был не просто машиной — он был памятью, защитой и единственным другом, который пойдёт со мной туда, откуда обычно не возвращаются.

Я обошёл робота кругом. Взгляд задержался на выцветшей табличке: «АО „ЗАСЛОН“».

В мирное время они делали домашних помощников — роботов, в которых будто и правда теплилось что-то человеческое. Те ухаживали за детьми, рассказывали сказки, следили за стариками, помогали по дому.

Я провёл пальцем по потускневшей надписи. Краска облупилась, буквы местами стёрлись.

А теперь всё это превратилось в машины для убийства.

— Машины лишь средства… — вспомнил я слова Отца Андрея. — Люди убивают людей.

Робот, будто уловив ход моих мыслей, тихо загудел сервоприводами.

— Готов рвать задницы! — внезапно рявкнул динамик на лицевой панели.

Я быстро шагнул в поле зрения его сенсоров.

— Заткнись, — прошептал я одними губами.

Но Жестянку уже понесло.

— Что ты со мной сделал, Егор? — раздался мальчишеский голос из стереодинамиков. — Раньше я ухаживал за твоим отцом: давление измерял, таблетки напоминал принять, супчик грел… А сейчас… Какие ощущения!

С улицы донёсся подозрительный шум.

Робот замер, прислушиваясь, затем восторженно продолжил:

— У меня активированы силовые контуры третьего уровня! Новые актуаторы, расширенный диапазон движения…

Он внезапно завертел руками, словно миксер. Металлические пальцы пронеслись в миллиметре от моего лица.

— Раньше я подавал стакан воды, а теперь могу метнуть его на пятьдесят метров!

Он схватил со стола стакан с виски и швырнул его в окно.

Стекло взорвалось треском.

Снаружи сразу послышалось:

— Что за шум?

Лязгнул затвор автомата.

— В грудной секции — усиленное охлаждение! — не унимался Макс. — А ещё я теперь выдерживаю прямое попадание плазмы!

Я яростно зашипел:

— Замолчи!

Тяжёлые шаги уже гремели по крыльцу. Доски жалобно скрипели под армейскими ботинками. В дверь коротко, но очень убедительно постучали.

— Что это? — насторожился робот.

Я в панике утопил кнопку mute на панели управления.

Дурак. Забыл, что робота проектировали в мирные времена.

Из всех динамиков на полной громкости грянула детская песенка:

— Деревяшки! Пум-пум-пум…

На лицевом дисплее вспыхнул код: onMute() { startSong("Деревяшки!"); setVolume(MAX); } Я ударил гаечным ключом по шайбе на бедре робота как раз в тот момент, когда дверь сорвалась с петель.

В проёме возникли трое.

Первый — коренастый, с тяжёлым плазменным излучателем. Второй — высокий, с потёртым автоматом Калашникова. Третий всё ещё держал штурмовой утяжелитель со встроенным электрошокером.

Все трое уставились на робота, который наконец заткнулся.

— Почему ты не предупредил, что у нас будут гости? — обиженно спросил Макс.

— Это что… робот-сиделка? — неуверенно пробормотал здоровяк с утяжелителем.

Я медленно опустился на колени, положил гаечный ключ на пол и завёл руки за голову.

Только теперь солдаты перевели взгляд на меня.

— Капитан Бойчук! — резко произнёс лейтенант. — Приказ полковника Сараева: взять под арест и доставить в комендатуру!

Здоровяк двинулся ко мне, брякая наручниками.

Робот неожиданно шагнул ему наперерез.

Сервоприводы тихо загудели.

— Режим защиты активирован.

Здоровяк остановился.

— Капитан… отключи свою сиделку, — тихо произнёс он.

— Отключи режим защиты, — устало сказал я.

Робот не шелохнулся.

Только поднял кисть, а затем механически выдвинул средний палец.

Сервопривод сухо щёлкнул, фиксируя положение.

— Капитан, мы тут не шутки шутим! — рявкнул лейтенант. — Отключи эту железяку, или я открою огонь!

Робот медленно повернул голову к нему.

На дисплее вспыхнул код: if (threat.detected) { activate(defensive_protocol); }

— Уровень угрозы: средний, — бесстрастно сообщил он. — Рекомендация: отступить на пять метров и опустить оружие.

Лейтенант сглотнул.

— Считаю до трёх! — сказал он дрогнувшим голосом. — Если робот не отойдёт — жахнешь по нему зарядом.

Коренастый нервно крутанул регулятор мощности излучателя. Оружие тихо загудело.

— Смотри брови себе не опали, — хмыкнул я.

— Поздравляю, леди! Ваш уровень угрозы повышен до высокого! — радостно сообщил Макс.

На дисплее вспыхнуло:

THREAT_LEVEL: HIGH

— Один!.. Два…

Я покосился на левое предплечье робота. Там скрывался складной щит.

— Три! — вдруг произнёс Макс.

Громила с утяжелителем шарахнулся в сторону.

Коренастый выстрелил.

Плазменный заряд ударил в развернувшийся щит. Металл раскалился добела, по краям хлестнули голубые молнии. Воздух затрещал от статики.

Я перекатился к шкафу, хватая гаечный ключ.

Грохнула автоматная очередь.

Штукатурка посыпалась мне на плечи.

Потом раздался звонкий удар и вопль лейтенанта:

— А-а-а!

— Не нужно так переживать, это всего лишь голова, — прокомментировал робот.

В следующий миг комнату прорезал энергетический удар.

Макса швырнуло через всю казарму. Он раскурочил окно и часть стены, исчезнув в облаке пыли и стекла.

— Я сейчас вернусь! — донеслось с улицы.

Сквозь дым я наконец разглядел комнату.

Лейтенант лежал у входа, прижимая к груди сплющенный автомат. Коренастый сидел рядом, зажав ладонями глаза и подвывая от боли.

Громила передёрнул затвор утяжелителя. На шипастом наконечнике заискрили синие разряды.

Он двинулся ко мне.

И тут в дверном проёме снова возник Макс.

— Егор, смотри! — радостно сообщил он. — А ведь правда брови опалил! Ты был прав.

Громила взревел и замахнулся утяжелителем.

Макс сместился в сторону почти мгновенно, перехватил оружие, рванул его на себя и коротко ударил громилу ногой в солнечное сплетение.

«Бум!» Здоровяк впечатался в стену и сполз вниз, пытаясь вдохнуть.

Утяжелитель с лязгом упал рядом.

Макс отряхнул манипуляторы.

— Цель нейтрализована. Что дальше, командир?

Я тяжело выдохнул и крепче сжал гаечный ключ.

— Дальше, Макс… мы уходим. И на этот раз — тихо.

***

Шли молча.

Спасибо Максу — не проронил ни слова… До тех пор, пока ночную тишину не разорвал протяжный вой сирены.

— Это из-за меня, походу! — беззаботно сообщил робот.

— Не льсти себе, — отрезал я. — Меня ждёт трибунал…

Я ускорил шаг.

— Я их цель, — добавил уже тише.

Мы пробирались сквозь майскую ночь — влажную, прохладную, полную шорохов и теней. Над тропой сплетались ветви старых деревьев, цепкие кусты тёрна норовили ухватить за одежду.

Макс двигался почти бесшумно. Благодаря избыточной смазке его механизмы работали мягко, лишь изредка выдавая себя едва слышным металлическим скрежетом — ритмичным, почти живым.

Я невольно улыбнулся.

Хорошая всё-таки вышла сборка.

Сирена постепенно стихала вдали, зато рёв моторов и лай собак становились всё ближе.

— Чем же ты им так насолил, Егор? — спросил Макс.

— Кое-что взял без спроса, — уклончиво ответил я.

Робот на несколько секунд замолчал.

Индикатор на его виске мигнул.

— Кое-что — это комплект тактического апгрейда «Фантом-М», — наконец сообщил он. — Усиленные сервоприводы, сенсоры кругового обзора, нейросетевой модуль и адаптивная маскировка. Из-за этого я стал быстрее и незаметнее. А ещё система базы «Север-7» считает меня украденным имуществом класса «Альфа».

«Болтливая жестянка», — мысленно выругался я.

Я нырнул под колючую ветку тёрна, но та всё равно полоснула по плечу. Дёрнулся слишком резко — ветка хлестнула Макса по корпусу.

Хрустнуло.

— Постарайся не ломать ветки, — бросил я через плечо. — Чем меньше следов оставим, тем лучше.

— Принято.

Макс тут же перестроил алгоритм движения. Теперь он сканировал пространство лидаром и аккуратно обходил даже мелкие ветви. Его суставы плавно изгибались, а сервоприводы гудели тихо-тихо — словно машина училась ходить по лесу.

Я остановился, прислушиваясь.

Рёв моторов стал глуше.

Зато лай собак теперь доносился совсем отчётливо.

— Они у леса, — тихо сказал я.

Затем быстро приказал:

— Лидар на триста шестьдесят. Захвати меня в цель… — я проверил ветер и добавил: — Смещайся юго-западнее метров на сто пятьдесят. Там собаки потеряют след.

— Я так понимаю, приказ «не ломать ветки» отменяется? — уточнил Макс.

— Отменяется.

На дисплее робота вспыхнул код: "no_branch_breaking": off; noise_level: max; И в следующую секунду он исчез в чаще.

Слева сразу послышались треск ломающихся веток и тяжёлый шум — будто через лес ломился медведь.

Я достал из рюкзака бутылку с синтетическим блокатором запаха, быстро обработал одежду и обувь, затем двинулся дальше.

«Ну да, медведь с лидаром и нейросетью», — невольно усмехнулся я, ускоряя шаг.

Через несколько минут я снова остановился перевести дыхание.

Собаки лаяли уже со всех сторон.

Паника медленно подступала к горлу.

Не выдержав, я вытащил гарнитуру.

— Собаки потеряли мой след?

— Ну надо же! — тут же оживился Макс. — Капитан решил воспользоваться радионяней. Не боишься прослушки?

— Макс… — прорычал я.

Робот мгновенно уловил тон.

— Всё нормально, Егор. Преследователей пятеро, с четырьмя собаками. Над лесом работают три дрона. Отклонение от ложного маршрута — около двухсот метров. Рекомендую сместиться ещё на сто пятьдесят.

— Разрешаю.

— Выполняю!

Я тут же выдернул гарнитуру из уха.

Из динамика донёсся фальшивый плач младенца.

Я прикрыл глаза и несколько секунд просто пытался восстановить дыхание.

Перед побегом я слишком много выпил — теперь похмелье било по вискам тяжёлыми пульсирующими ударами.

Колено тоже начинало ныть всё сильнее.

«Хорошо хоть Макс разбил тот стакан с виски», — подумал я, опускаясь на поваленное дерево.

И вдруг поймал себя на странной мысли.

А что, если он сделал это специально?

Когда-то сын научил робота незаметно избавляться от алкоголя. Жена терпеть не могла, когда я пил. Да и сын говорил, что под градусом я становлюсь злым.

Тогда я бросил.

Но, похоже, Макс до сих пор считал алкоголь угрозой.

А я, похоже, снова начал скатываться.

Я тяжело вздохнул.

Из рюкзака донёсся тихий писк.

Ещё не успев вставить наушник, я услышал приближающийся гул.

Дрон.

Низкий, монотонный, с прерывистым жужжанием двигателя.

— Егор! — тревожно раздался голос Макса.

Я рухнул под дерево и начал судорожно разгребать влажную землю, пытаясь спрятаться от тепловизора.

— Один из дронов отклонился от ложной цели и движется к тебе, — быстро сообщил Макс. — Запустить протокол «Наследника»?

«Какого хрена…» — мысленно выругался я.

Но вслух не произнёс ни слова.

На таких дронах стояли акустические сенсоры с распознаванием речи.

— Протокол «Наследника» запущен, — сообщил Макс спустя несколько секунд.

Чёрт.

Значит, тихо уйти уже не получится.

Где-то вдали громыхнул взрыв.

Потом ещё один.

Раздался визг собак, рокот автоматных очередей.

Земля подо мной дрогнула.

Гул дрона стремительно нарастал.

Засёк.

В следующую секунду рядом с моей рукой в дерево ударил электрический дротик.

Разряд хлестнул по пальцам, мышцы свело судорогой.

Я вскочил и рванул через кусты.

Ветки били по лицу, колено простреливало болью, но я продолжал бежать.

Над головой жужжал дрон.

Электрические заряды один за другим врезались в кроны деревьев.

А где-то вдали продолжал греметь проклятый «Наследник».

И вдруг земля исчезла из-под ног.

Я коротко вскрикнул и кубарем полетел вниз.

«Плюх!» Лицо тут же ушло в ледяную жижу.

Я вынырнул, закашлялся и поднял голову.

Дрон уже завис надо мной.

Его корпус мерцал электрическими разрядами.

Плечи сами собой опустились.

«Даже если промахнётся — вода и ток всё равно меня добьют».

И в этот момент из темноты вылетел Макс.

Словно чёртов супергерой.

Он с размаху впечатал кулак в корпус дрона.

Тот заискрил, завертелся в воздухе и рухнул в овраг рядом со мной.

А потом меня ударило током.

Тело мгновенно свело.

Воздух вышибло из лёгких.

«Только бы вдохнуть… Господи…» Когда зрение наконец перестало плыть, я обнаружил себя уже на опушке.

Макс сидел рядом.

В овраге всё ещё искрил разбитый дрон.

Сердце колотилось так, будто собиралось вырваться из груди.

— Дыши глубже, Егор, — спокойно говорил робот. — Медленно. Ровно. Проверь пальцы на руках и ногах. Если чувствуешь жжение — не двигайся.

Кожа на груди саднила.

Я прикоснулся к ней и тут же зашипел от боли.

Рядом валялось молодое деревце, вырванное с корнями.

— Ты был под напряжением, — весело пояснил Макс. — Пришлось импровизировать. Чем тебе не изолирующая штанга?

Я коротко кивнул и медленно лёг на спину.

Надо мной мерцало звёздное небо.

Лес снова казался спокойным.

Где-то перекликались ночные птицы, стрекотали насекомые, шелестел ветер в кронах.

Ни выстрелов.

Ни сирен.

Будто сама ночь решила дать нам короткую передышку.

— Что ты сделал с преследователями? — прохрипел я.

— Все живы. Ну… относительно.

Я резко повернул голову.

— Что?!

— Судя по медицинским показателям, у одного была температура и насморк, — невозмутимо пояснил Макс и тихо хихикнул.

Я только выдохнул с облегчением.

Без трупов.

Хотя бы так.

Поднявшись на локтях, я вдруг заметил впереди тусклый металлический блеск.

Сетчатый забор.

Граница.

— Граница… — выдохнул я.

Макс протянул мне руку.

— Ну что, Егор… в Незалежную?

Я ухватился за его металлическую ладонь и тяжело поднялся на ноги.

— Независимость — миф, придуманный кукловодами, — устало произнёс я, вспоминая слова Отца Андрея. — Они дёргают за ниточки, а мы танцуем…

Глава 2

Неожиданный смех робота разорвал ночную тишину.

— Ну, Егор! — хохотал Макс, изображая настоящую истерику. Он согнулся пополам и схватился манипуляторами за корпус, будто за живот.

Потом резко выпрямился, поднял палец и торжественно передразнил меня:

— Независимость придумана кукловодами…

И снова зашёлся смехом.

Я раздражённо поморщился.

«Интересно, сколько жести нужно повидать, чтобы он наконец стал серьёзнее?..»

Вместо ответа я достал портативный резак — компактный цилиндр с рифлёной рукоятью. На торце мерцал фокусирующий кристалл.

Я нажал кнопку активации.

Раздалось шипение.

Алый луч плавно прочертил окружность в металлической сетке. Края расплавились и задымились.

Я шагнул в образовавшийся проём.

Макс двинулся следом, всё ещё бормоча:

— Независимость — это танцующие кукловоды на мифических нитках…

Я резко ударил гаечным ключом по шайбе на его ноге.

На табло тут же вспыхнуло:

SILENCE_ACTIV8

— То-то же, — буркнул я.

И тут же Макс резко схватил меня за рукав.

В следующую секунду прогремел выстрел.

Пуля с визгом ударила в выдвинувшийся щит прямо перед моим лицом. Композитная пластина треснула, но выдержала.

Макс мгновенно подсёк меня под колени и рухнул сверху, закрывая корпусом.

Грохнул второй выстрел.

— Турели?! — выдохнул я.

Робот молчал.

На панели бездушно мигал индикатор mute.

Без личности, которую когда-то собрал мой сын, Макс сразу превращался в обычную машину.

От этой мысли стало не по себе.

Я быстро снял блокировку речи как раз в тот момент, когда очередная пуля расколола щит. Осколки пластины и каменная крошка хлестнули по лицу.

Я вжался в мокрую землю.

— Две снайперские турели на возвышении! — коротко сообщил Макс. — Здесь нас разберут!

И прежде чем я успел ответить, подхватил меня на руки и рванул вдоль границы.

Мир превратился в тряску, грохот и свист.

Я слышал, как воют сервоприводы, шипит гидравлика, щёлкают стабилизаторы. Макс петлял между выстрелами, а над нами с воем проносились тяжёлые пули двенадцатого калибра — такие пробивают бетон и превращают машину в груду металлолома.

Внезапно рывок прекратился.

Макс нырнул за огромный валун.

Я прижался к холодному камню, прикрывая голову курткой. Каменная крошка градом сыпалась на плечи.

А робот тем временем спокойно углублял нишу под валуном и как ни в чём не бывало продолжал:

— Мифы — это кукловоды в руках у танцующих ниток…

Я почти не слышал его.

Только повторял про себя:

— Живый в помощи Вышнего…

Единственный псалом, который помнил наизусть.

Макс осторожно уложил меня в углубление под валуном и вдруг спросил совсем другим тоном:

— Молишься?

Я поднял глаза.

На дисплее светились нарисованные пиксельные глаза.

Почти человеческие.

Я молча кивнул.

А потом произнёс то, чего боялся с самого начала:

— Попробуй убрать турели.

— Есть!

Макс козырнул и мгновенно исчез за валуном.

Я сорвал с рюкзака командные очки с гарнитурой, нацепил их и активировал подключение.

Мир дрогнул.

Теперь я видел глазами Макса.

— Живы́й в по́мощи Вы́шняго, в кро́ве Бо́га Небе́снаго водвори́тся… — начал я шёпотом.

Макс вырвался из леса на выжженную равнину.

Земля впереди была чёрной, потрескавшейся, будто после ядерного пожара. Среди пепла торчали редкие деревья — кривые, переломанные.

А на каменистом холме впереди медленно разворачивались турели.

— Рече́т Го́сподеви: Засту́пник мой еси́ и Прибе́жище мое́…

Пуля вспорола воздух над головой робота.

Макс резко ушёл в сторону, перекатился между камнями и снова рванул вперёд.

Он двигался так, будто танцевал между выстрелами.

— Яко Той изба́вит тя от се́ти ло́вчи…

Робот использовал каждый выступ, каждый обломок как укрытие. Я видел, как он просчитывает траектории, оценивает угол огня.

Потом — прыжок.

В полёте Макс выбросил вперёд электромагнитный заряд.

Вспышка.

Одна турель дёрнулась и замерла.

Вторая успела довернуть ствол, но робот уже оказался рядом. Удар манипулятора — и ствол переломился пополам.

— Плещма́ Свои́ма осени́т тя…

Третья турель открыла огонь.

Макс исчез из сектора обстрела, обошёл её сбоку и одним движением снёс блок управления.

Тишина.

Только ветер гнал по выжженной земле пепел.

— Долгото́тою дней испо́лню его́ и явлю́ ему́ спасе́ние Мое́. — выдохнул я последнюю строку псалма.

Макс повернулся в мою сторону и шутливо отсалютовал.

И только теперь я вдруг понял:

— Ты молчал, пока я молился.

— Не хотел оскорбить ваши чувства, капитан, — серьёзно ответил Макс. — За такое сейчас и посадить могут.

Я невольно усмехнулся.

Но улыбка тут же исчезла.

Макс замер.

Совсем неподвижно.

Через его сенсоры я напряжённо вгляделся в горизонт.

Сначала ничего.

Потом… Лёгкое искажение воздуха.

Едва заметное мерцание.

Словно над землёй дрожало раскалённое стекло.

— Макс… — прошептал я.

И тут «призраки» сбросили маскировку.

Восемь андроидов одновременно рванулись с места.

Красные окуляры вспыхнули в темноте.

— Ко мне! Живо! — заорал я.

Макс сорвался с места.

Но даже через сенсоры я понимал: не уйдёт.

«Призраки» были быстрее.

Гораздо быстрее.

И в этот момент воздух прорезал новый звук.

Свист.

Жуткий, режущий, сверхзвуковой.

Я сорвал очки и резко обернулся.

Со стороны части в небо уходил чёрный след ракеты.

Она уже шла сюда.

Следующие секунды растянулись.

Мир словно оглох.

Остался только глухой рокот в костях.

А потом Макс накрыл меня собой.

Удар.

Темнота.

***

— Егор…

Голос звучал глухо, будто из глубины колодца.

«Почему Егор… а не папа?..»

— Капитан!

В сознание ворвался хаос звуков: скрежет металла, писк аварийных систем, треск перегретых механизмов.

— Температура слишком высокая, — говорил Макс. — Система охлаждения почти не справляется…

— Очки… — прохрипел я.

— Уже на тебе, капитан.

Я открыл глаза.

Через визоры сразу увидел картинку с сенсоров Макса.

Робот осторожно двигался по краю гигантской дымящейся воронки.

Повсюду валялись расплавленные останки «призраков».

Воздух дрожал от жара.

Я быстро открыл диагностику.

Температура корпуса — сто сорок пять градусов.

Гидравлика перегрета.

Три сенсора мертвы.

Стабилизаторы работают через раз.

Энергопотребление зашкаливает.

Макса мотало из стороны в сторону.

Шайба на ноге вибрировала так сильно, будто сейчас оторвётся.

Я тут же перешёл на ручное управление.

Перед глазами вспыхнул дополнительный интерфейс.

Пальцы заскользили по виртуальной панели.

Я вручную скорректировал центр тяжести, включил аварийное охлаждение и осторожно повёл Макса вдоль края воронки.

Шаг.

Ещё один.

Робот перестал заваливаться.

Температура медленно поползла вниз.

Наконец мы выбрались из зоны взрыва.

Макс остановился.

Корпус мелко дрожал, но уже держался устойчиво.

— Всё, — тихо сказал я. — Дальше сам.

Я соскользнул с его рук.

Ноги дрожали так, будто перегрелась уже моя гидравлика.

Вдалеке показались первые дома Верховины.

И тут динамик Макса захрипел:

— Д-д… Др…

Я напрягся.

Робот пытался что-то сказать, но энергии почти не осталось.

— Дро… Дрон…

Я быстро переключил визоры в режим воздушного распознавания.

Над горизонтом двигалась группа дронов.

Дюжина.

— Да вижу я! — рявкнул я. — Силы береги!

Мы ускорились.

Макс шёл всё хуже.

Сервоприводы трещали.

Наконец робот рухнул на одно колено.

Из сустава брызнули искры.

— Беги, Егор… — прохрипел он.

— Нет.

— Беги!

— Нет, сказал!

— Эй! Сюда! — внезапно донёсся чей-то голос.

Из-за дома появилась тёмная фигура.

Старик.

— Ух ты ж ёжик… — выдохнул он, заметив Макса. — Чего вцепился в железяку? Бросай её!

— Nie mogę, ojcze! — выдохнул я.

Старик тут же перешёл на польский:

— Zostaw go, głupcze! Razem zdechniemy!

Я упрямо замотал головой.

Старик выругался, подхватил Макса под вторую руку — и мы потащили его вместе.

Робот, будто почувствовав поддержку, даже начал подпрыгивать на одной ноге.

— W lewo! — командовал старик. — Do stodoły! Szybko!

Мы ввалились в сарай.

Старик сорвал кольцо люка, и мы нырнули вниз.

***

Лестница в погреб хрустнула под нами так, будто собиралась рассыпаться в труху.

Я не удержался, перекувырнулся через голову и с размаху впечатался копчиком в бетонный пол.

В глазах вспыхнули искры.

Сквозь грохот падающих досок и тяжёлое дыхание старика я вдруг услышал отчётливый металлический щелчок.

Предохранитель.

Боль мгновенно отошла на второй план.

Я поднял взгляд.

Прямо в лицо смотрело дуло Remington 870.

— Spokojnie, żołnierzu, — спокойно произнёс старик, прижимая меня рукой к полу.

Во второй руке у него блеснул длинный нож.

Он быстро ощупал мои карманы, не сводя взгляда с Макса. Робот лежал неподалёку грудой искорёженного металла и едва заметно дёргал уцелевшим манипулятором.

Я осторожно покосился в сторону.

Напротив стоял мальчишка.

Лет одиннадцати.

Смуглый, худой, в слишком большой куртке.

Он держал ружьё обеими руками. Пальцы дрожали, но взгляд оставался удивительно спокойным.

Слишком спокойным для ребёнка.

Я быстро осмотрелся.

Погреб оказался маленьким: голые бетонные стены, пустые деревянные полки, старый стол посередине. Под потолком тускло горела единственная лампа.

Старик закончил обыск, тяжело поднялся и выложил на стол мои вещи: рюкзак и гаечный ключ.

Потом раскрыл рюкзак.

Достал кейс Tool Pro X-7.

Присвистнул.

Внутри аккуратно лежали прецизионные отвёртки, микрозахваты, мультиметр и миниатюрная паяльная станция.

Старик перевёл взгляд с инструментов на Макса.

Потом на меня.

— Inżynier? — прищурился он.

Я промолчал.

— Я тебя спрашиваю, пёс!

Он резко перехватил у мальчишки ружьё и снова наставил на меня.

— Nie rozumiem… — начал я.

— Хорош брехать! — оборвал старик. — Из тебя поляк такой же, как из меня москаль.

Он презрительно сплюнул.

Я медленно поднял руки.

— Инженер.

— Ага… — осклабился старик. — И как же кацапы отпустили такого ценного специалиста?

— Не отпустили.

Он понимающе хмыкнул.

— Дезертир, значит.

Старик закашлялся, сделал глоток из фляги и вернул ружьё мальчику.

— Держи его на мушке, Карим.

Мальчик крепче вцепился в оружие.

— И чем же эта граница хуже других? — спросил я, осторожно смещаясь ближе к Максу.

На панели робота тускло мигал индикатор зарядки.

Солнечная станция всё-таки доставала сигналом через сарай.

Снаружи уже начинал сереть рассвет.

— Хуже? — старик мрачно усмехнулся. — Да тут на сотни километров ни души. Один полигон: турели, дроны, экспериментальная дрянь и выжженная земля. Ни еды, ни воды. Только сталь и провода.

Вообще-то именно поэтому я и выбрал этот участок.

Меньше людей — меньше шансов нарваться на патруль.

Только вот живых здесь встретить я совсем не ожидал.

— Но тебя-то встретил, — заметил я.

Старик внимательно прищурился.

Я чуть сместился, закрывая собой слабое оранжевое свечение зарядки на панели Макса.

— А ну не дёргайся! — рявкнул старик, снова закашлявшись. — Не смотри, что Карим ребёнок. Выстрелит — и не дрогнет.

Я посмотрел на мальчика внимательнее.

Смуглое лицо.

Тонкий шрам на щеке.

Карие глаза — слишком взрослые.

Пустые.

«Дитя войны», — подумал я.

Из тех, кто вырос под взрывы и автоматные очереди.

Из тех, кто уже стрелял в людей.

— И что же инженер забыл на краю света? — хрипло спросил старик. — Сбежал, а куда дальше — сам не знаешь?

Я криво усмехнулся.

— А вы что тут делаете? Старик-украинец и мальчишка-иранeц. Странная компания. Мародёрствуете?

Старик аж задохнулся от возмущения.

— Та хто ты такий, щоб мене у мародерстві звинувачувати?! — взорвался он. — Я тут народився! Всё життя на цій землі прожив!

Он шагнул ближе.

Глаза налились злостью.

— Ваши дроны меня отсюда не выгонят!

Я тоже почувствовал, как внутри закипает ярость.

— А чего вы ждали?! — рявкнул я. — НАТО захотели? На Запад потянуло? Ну и где теперь ваша страна?!

— Замовкни, русня! — прохрипел старик, вырывая ружьё у Карима. — Пристрелю!

— Так стреляй! — шагнул я назад, ближе к Максу. — Только сначала запомни: протокол семь. Режим «Эпсилон».

Из-за моей спины треснул электрический разряд.

Макс выстрелил прямо в ствол ружья.

Старик вскрикнул и выпустил оружие.

Я поймал его раньше, чем оно ударилось о пол, и тут же навёл на деда.

И в этот момент между нами шагнул Карим.

Молча.

Просто закрыл старика собой.

В его глазах не было страха.

Только вызов.

«Ну давай. Стреляй».

— Не стреляй! — прохрипел дед, пытаясь оттолкнуть мальчика. — Не буду артачиться! Клянусь!

Я медленно выдохнул.

И, не опуская ружья, спросил:

— Макс. Состояние.

— Температура тела: тридцать семь и восемь. Ожоги первой степени. Радиационный фон в пределах допустимого…

— Да не моё!

— Корпус: множественные пробоины. Потеря двух манипуляторов. Критический износ сервоприводов. Повреждение системы охлаждения. Энергозапас — двенадцать процентов.

Голос Макса искажался помехами.

— Требуется комплексный ремонт.

Старик неожиданно деловито кивнул.

— М-да… В копеечку влетит.

Он осторожно покосился на робота.

— Но детали достать можно… если стрелять не собираешься.

Я наконец чуть опустил ствол.

— Пока не собираюсь.

— Тогда договорились.

Старик медленно снял вязаную шапку.

Седые редкие волосы блеснули в свете лампы.

— Владимир Александрович.

— Егор.

Карим всё ещё стоял напряжённый, не сводя с меня глаз.

А дед вдруг неожиданно хлопнул в ладоши и будто моментально сменил настроение.

— Ну всё! Хватит собачиться!

Он бодро подошёл к Максу и похлопал его по раскалённому корпусу.

Тут же зашипел и отдёрнул руку.

— Ох ты ж ё…

Макс в ответ выпустил из системы охлаждения длинную струю пара.

Будто тоже устало выдохнул.

Глава 3

Владимир Александрович то и дело оглядывался назад — туда, где среди дыма и искорёженного металла остались обломки «призраков».

Даже отсюда было понятно: кое-что могло уцелеть.

Маскировочные пластины.

Оптические сенсоры.

Энергоблоки.

Редкие детали стоили целое состояние.

— Эх, зря уходим… — с тоской пробормотал старик. — Такие железки на чёрном рынке с руками оторвут…

— Не стоит возвращаться, — отрезал я. — После взрыва там фонит как в аду. И дроны могут вернуться в любую минуту.

Я не стал добавлять главное: Со стороны России одной ракетой всё точно не закончится.

Старик недовольно крякнул.

Слишком уж настойчиво его тянуло обратно.

«Значит, они здесь не одни промышляют», — отметил я про себя.

Но вслух ничего не сказал.

Мы двинулись дальше.

Через несколько минут Владимир Александрович нагнал меня.

— Может, и прав ты, Егор… — буркнул он, снимая шапку и вытирая пот. — Позже вернёмся. Авось звірі всё не растащат…

Он резко осёкся.

Слишком резко.

И тут же поспешил сменить тему:

— Надо же… смеётся…

Впереди действительно слышался смех.

Карим хохотал, наблюдая за Максом.

Робот прыгал на одной ноге.

После взрыва сервопривод в колене заклинило в полусогнутом положении, но стабилизаторы ещё работали — и теперь Макс передвигался странными подпрыгиваниями, напоминавшими нелепый танец.

Я запретил ему разговаривать.

Каждый процент заряда был на вес золота.

Да и болтовни сейчас хватало без него.

Старик, похоже, нервничал — и потому говорил без остановки.

— Тут сады раньше были… — бормотал он. — Яблони, вишни… Весной всё цвело. Красота такая стояла… А теперь — пепел да железо…

Я слушал вполуха.

Гораздо внимательнее я изучал местность.

Выжженная земля тянулась до горизонта.

Редкие ориентиры сразу врезались в память: покосившийся столб с оборванными проводами, ржавая цистерна, чёрные валуны у пересохшего канала.

Если придётся возвращаться — пригодится.

Хотя сам я в возвращение не верил.

В моей истории не было приписки «... и обратно домой».

— Мы пацанами вон у того холма карасей ловили… — продолжал старик. — А потом война пришла — и всё. Ни речки. Ни пацанов...

— Владимир Саныч, — перебил я, глядя на индикатор заряда Макса. Меньше пяти процентов. — Далеко ещё?

— До вечора дойдём…

Я тяжело выдохнул.

Не дотянет.

Старик заметил мой взгляд.

— Заряда мало?

— Охлаждение жрёт слишком много энергии, — пояснил я. — Всё повреждено. Системы работают на пределе.

Я поднял глаза к солнцу.

— Если погода не испортится — часа четыре протянет.

Старик выругался сквозь зубы.

— Тогда возвращаемся. Пересидим в подвале, зарядим твою железяку — и дальше пойдём.

В этот момент Макс вдруг остановился.

Развернулся к нам.

И начал резко махать манипулятором.

Сначала в сторону Верховины.

Потом на нас.

Потом снова туда.

— Говори, — приказал я.

Робот выдал только одно слово:

— Сыщик.

Меня будто ледяной водой окатило.

Старик сразу заметил перемену в лице.

— Егор… Ты чего?

— Назад нельзя, — тихо ответил я и ускорил шаг.

Когда я поравнялся с Каримом, тот как раз пинал камешек и весело подпрыгивал рядом с Максом.

Обычный ребёнок.

Если не смотреть по сторонам.

Если не замечать мёртвую землю вокруг.

Если не знать, что такое война.

На миг мне стало невыносимо жаль их обоих.

Потому что теперь сыщик шёл и за ними тоже.

Сыщик… От одного этого слова по спине побежали мурашки.

Я помнил X-7 ещё со времён своей первой попытки дезертирства.

Тогда меня приказали взять живым.

Только вот у сыщика слово «живым» трактовалось очень своеобразно.

Двухметровая машина.

Композитная броня.

Инфракрасные сенсоры.

Термальное зрение.

Встроенное оружие.

Он не спал.

Не уставал.

Не сомневался.

Он просто шёл по следу.

А потом находил цель.

Всегда.

— Идём в Староселье, — твёрдо сказал я.

— Нет! — вскинулся старик. — Лучше робота прикопать! Завтра вернёмся!

— Завтра может не наступить.

— Ты не понимаешь! — почти выкрикнул он. — Нельзя нам в Староселье! Звери там!

Он снова осёкся.

Я раздражённо махнул рукой.

— Плевать.

И двинулся дальше.

— Не отставать!

Старик с Каримом поспешили следом.

Владимир Александрович нервно теребил ушанку.

Карим переводил взгляд с меня на деда, явно ничего не понимая.

— Егор… — тихо позвал старик спустя какое-то время.

Я обернулся.

Он стоял чуть позади.

Уставший.

Сутулый.

Будто постаревший ещё лет на десять за последние часы.

Карим прижимался к нему плечом.

И вдруг меня кольнуло странное чувство.

Мальчик совсем не похож на Максимку.

Ни лицом.

Ни голосом.

Но в его взгляде было что-то до боли знакомое.

Та же детская беззащитность, которую война ломает первой.

— Отдай ружьё, а? — устало попросил старик. — Не наша это драка…

Он снял рюкзак и начал в нём рыться.

— У меня припасы есть… детали какие-то… Помогу вам, чем смогу…

Я почувствовал неприятный ком в горле.

Странное ощущение.

Будто слёз внутри давно уже не осталось — а боль всё равно никуда не делась.

— Домой вам тоже нельзя, Саныч, — тихо сказал я. — Сыщик свидетелей не оставляет.

Старик замер.

Медленно поднял на меня взгляд.

И достал из рюкзака самодельный пистолет.

Кривой.

Обмотанный изолентой.

С перекошенным затвором.

— Не заставляй, Егорка… — измученно выдохнул он. — Отдай ружьё по-хорошему… И идите с железкой хоть на все четыре стороны…

Я посмотрел на пистолет.

Потом на старика.

Печально покачал головой.

— Не успеешь, Саныч.

— Чего?..

— Он не заряжен.

Старик ещё несколько секунд держал пистолет в дрожащей руке.

Потом медленно опустил его.

Сел прямо на рюкзак.

Снял ушанку.

И вдруг разрыдался.

Тихо.

Тяжело.

По-стариковски.

Карим молча подошёл ближе и положил маленькую ладонь ему на плечо.

Осторожно.

Почти испуганно.

Я растерянно застыл.

Никогда не умел утешать людей.

Особенно близких.

Стоило увидеть чужие слёзы — и я будто каменел.

Не знал, что сказать.

Как прикоснуться.

Внутри сразу закипала злость на самого себя, а со стороны, наверное, казалось, будто я раздражён или вовсе равнодушен.

Из-за этого любые мои попытки поддержать кого-то обычно заканчивались ещё большей неловкостью.

И сейчас было так же.

Я стоял рядом.

Смотрел на сгорбленного старика.

На дрожащие плечи.

На Карима, который гладил его по спине.

И чувствовал себя совершенно беспомощным.

К счастью, рядом был Макс.

Робот неуклюже подпрыгал ближе, взмахнул манипулятором и бодро заявил:

— План Б: идём вперёд! Без страха! И желательно без самодельного оружия!

Карим прыснул.

Потом засмеялся уже по-настоящему.

Звонко.

Искренне.

Владимир Александрович поднял голову.

Посмотрел на смеющегося мальчика.

И вдруг сам невольно улыбнулся сквозь слёзы.

Сначала робко.

Потом тихо рассмеялся.

Через минуту Владимир Александрович уже поднимался на ноги.

Спрятал пистолет обратно.

Натянул ушанку.

Посмотрел на Карима.

Потом виновато — на меня.

И молча зашагал в сторону Староселья.

***

Чем ближе мы подходили к деревне, тем сильнее портилась погода.

Небо впереди наливалось свинцовой чернотой.

Ветер приносил редкие капли дождя.

И ещё один запах.

Тяжёлый.

Мускусный.

Звериный.

— Хорошо, что ветер оттуда, — пробормотал старик. — Обойдём деревню незаметно.

— А укрытие? — спросил я, проверяя батарею Макса.

Два процента.

Старик помедлил.

— Есть тут башня… водонапорная…

Он произнёс это с такой неохотой, будто вспоминал что-то очень плохое.

Новый порыв ветра донёс далёкий лай.

Карим поморщился.

— Псы? — спросил я.

— Волки, — коротко ответил старик.

И свернул с дороги.

Впереди показалась башня.

Высокая.

Ржавая.

С массивным резервуаром наверху.

Когда-то она снабжала водой всё Староселье.

Теперь выглядела как мёртвый страж посреди выжженной пустоши.

— Не слышно воды… — с досадой заметил я.

Старик ничего не ответил.

Он всё сильнее мрачнел по мере приближения к башне.

Карим тоже это чувствовал — мальчик невольно прижался к деду.

Я подошёл к основанию башни.

Провёл ладонью по металлу.

И замер.

На стали тянулись глубокие борозды.

Следы когтей.

Будто кто-то пытался забраться внутрь.

— Саныч… — тихо позвал я. — Что здесь произошло?

Старик вздрогнул.

Долго молчал.

Потом глухо произнёс:

— Многое.

И отвернулся.

Ветер снова принёс вой.

На этот раз гораздо ближе.

— Один процент, — напомнил я. — Или сейчас заходим, или потом потащим Макса на себе.

Старик кивнул.

Мы обошли башню.

У двери висел ржавый навесной замок.

Владимир Александрович похлопал себя по карманам и растерянно выдохнул:

— Ключ потерялся…

— У меня свой есть.

Я уже держал в руке гаечный ключ.

Один удар.

Замок слетел.

Дверь со скрежетом открылась.

Внутри пахло ржавчиной и сыростью.

Старик включил фонарь.

Луч света выхватил старые трубы, насосы и толстый слой пыли на них.

— Наверх, — хрипло сказал он, указывая на винтовую лестницу. — Там каморка…

Я отправил Макса первым.

Лестница жалобно скрипела под его весом.

Наверху действительно оказалось что-то вроде жилого помещения.

Прихожая.

Крохотная душевая.

Комната отдыха.

Кто-то когда-то пытался сделать здесь дом.

На стенах ещё висели остатки обоев.

У окна стоял самодельный стол.

На полу лежал выцветший коврик.

И тут я заметил фотографию.

Разбитую.

В треснувшей рамке.

Молодой парень и девушка улыбались в объектив.

На стекле засохли бурые пятна.

Кровь.

Я уже шагнул к спальне, но старик вдруг остановил меня рукой.

— Егор… Подожди тут.

В его голосе было что-то такое, что я молча кивнул.

Он ушёл внутрь комнаты.

Карим хотел было пойти за ним, но я покачал головой.

Не стоит.

Макс тяжело опустился в прихожей и окончательно отключился.

Я передал Кариму солнечную батарею.

— Поставь ближе к окну.

Мальчик кивнул.

Я заглянул в душевую.

Повернул вентиль.

Трубы задрожали.

Кран несколько раз плюнул ржавчиной.

А потом потекла вода.

Тонкая рыжая струя.

Я даже улыбнулся.

Хоть что-то в этом мире ещё работало.

Я вышел обратно в прихожую.

Карим сидел у окна и ковырял проволокой пересохшую землю в цветочном горшке.

Снаружи хорошо просматривался подход к башне.

Если кто-то появится — мы заметим заранее.

Я жестом показал мальчику следить за окрестностями, а сам подошёл к двери комнаты, куда ушёл Владимир Александрович.

Изнутри доносились приглушённые всхлипы.

Я помедлил.

Потом всё-таки вошёл.

В комнате стояла полуторная кровать.

Рядом — детская колыбель с выцветшими погремушками.

У окна — маленький столик и два стула.

На столе до сих пор стояла посуда, покрытая толстым слоем пыли, будто хозяева ушли всего на минуту… и так и не вернулись.

За окном тянулся мёртвый лес.

Искривлённые деревья.

Выжженная земля.

Ни единого признака жизни.

Старик стоял на коленях у кровати.

В руках он сжимал скомканную простыню.

Только теперь я понял, почему ткань казалась такой тёмной.

Кровь.

Старая.

Запёкшаяся.

Плечи Владимира Александровича дрожали.

Тихо.

Беззвучно.

Мне сразу захотелось уйти.

Оставить его одного.

Я даже сделал шаг назад, но половица под ногой предательски скрипнула.

Старик вздрогнул и резко обернулся.

На лице мелькнул испуг.

Будто я застал его за чем-то постыдным.

— Саныч… я не хотел, — тихо сказал я.

Он быстро замотал головой и попытался спрятать простыню за спину.

Нервно.

Неловко.

От этого стало только тяжелее.

— Я не буду спрашивать, — произнёс я после паузы. — Не моё это дело.

Старик долго смотрел на меня влажными глазами.

Потом едва заметно кивнул.

В этом взгляде было столько усталости, что у меня внутри всё сжалось.

Война ломала людей по-разному.

Кого-то сразу.

Кого-то медленно, годами.

Но целым после неё не оставался никто.

Я неловко переступил с ноги на ногу и тихо сказал:

— Я вниз схожу. Насос посмотрю. Может, воду удастся запустить.

Старик ничего не ответил.

Я вышел из комнаты и задержался у разбитой фотографии в коридоре.

Теперь я почти не сомневался.

Молодой парень на снимке — Владимир Александрович.

Рядом жена.

Колыбель.

Кровь на простыне.

Все куски постепенно складывались в одну страшную картину.

Сердце неприятно сдавило.

Я спустился вниз и поставил фонарь возле старого насоса.

Ржавые трубы.

Заклинившие механизмы.

Запах сырости и мазута.

«Сколько же судеб перемолола эта проклятая война…» — думал я, доставая инструменты.

Владимир Александрович.

Карим.

Я.

Сколько людей исчезло.

Сколько домов опустело.

Сколько жизней оборвалось в один миг.

Я до боли сжал рукоять гаечного ключа и принялся за работу.

Крутил гайки.

Дёргал заевшие рычаги.

Стучал молотком по проржавевшему корпусу.

Словно пытался заглушить этим шумом собственные мысли.

Постепенно насос начал поддаваться.

И вместе с этим меня снова потянуло в прошлое.

Я будто снова оказался возле дома.

Стоял в котельной у газового котла, который сам когда-то установил.

В руке — тот же самый гаечный ключ.

С улицы доносился смех сына.

Максим возился с роботом-сиделкой.

Потом дверь приоткрылась.

— Пап, мама зовёт ужинать!

Я не оборачиваясь затянул болт и ответил:

— Иду! Подай отвёртку!

— Не могу! — донеслось в ответ. — Макс поможет!

Сын убежал обратно в дом, прижимая телефон к уху.

Робот подошёл ко мне и серьёзным механическим голосом заявил:

— Согласно статистике, девяносто девять процентов отвёрток находятся рядом с мастером. Рекомендую проверить собственные карманы.

Я тогда даже усмехнулся.

Максим отлично поработал с его «мозгами»...

А потом был свист.

Резкий.

Рвущий воздух.

И сразу — темнота.

Я даже не услышал сам взрыв.

Только почувствовал в ладони рукоять гаечного ключа.

Того самого.

Единственного, что осталось от прошлой жизни.

Насос вдруг дёрнулся.

Заскрипел.

Задрожал всем корпусом.

И заработал.

Глухой гул разнёсся по башне.

Я невольно замер.

Большинство механизмов, к которым я прикасался, рано или поздно удавалось починить.

Но людей чинить я так и не научился.

Ни себя.

Ни чужие судьбы.

— Егор! — донеслось сверху.

Я вскинул голову.

— Что такое?!

— Дверь запирай! Звiрi идут!

Я рванул к выходу.

Дверь захлопнулась с металлическим грохотом.

Рядом валялась тяжёлая стальная труба — я подтащил её и намертво подпёр створку.

Снаружи уже слышалось рычание.

Низкое.

Хриплое.

Будто вокруг башни собиралась целая стая.

Я метнулся обратно к насосу.

Нащупал вентиль.

С силой провернул заржавевшую рукоять.

Из патрубка с шипением ударила вода.

Мутная.

Ржавая.

Она быстро растекалась по бетонному полу.

— Егор! Быстрее! — крикнул сверху старик.

В его голосе впервые прозвучала настоящая паника.

— Иду!

Я бросился к лестнице.

Вода уже доходила до щиколоток и мешала двигаться.

Снаружи металл вдруг содрогнулся от мощного удара.

Потом ещё одного.

Башня загудела.

По стенам заскрежетали когти.

Тяжёлые лапы с силой били по железу.

Стая добралась до входа.

Я быстро поднимался наверх, цепляясь за мокрые перила.

Где-то внизу снова раздался удар.

Настолько сильный, что лестница дрогнула под ногами.

Следом прокатился протяжный вой.

Не один.

Сразу десятки глоток.

От этого звука по коже пробежал холод.

Запыхавшийся, весь в мазуте и ржавчине, я буквально ввалился в каморку.

Макс по-прежнему сидел у стены.

Тёмный.

Неподвижный.

Я рухнул рядом, стащил рюкзак и тяжело выдохнул:

— Запуск.

Внутри робота что-то щёлкнуло.

Через секунду раздалась старая мелодия загрузки Windows.

В другой ситуации меня бы это повеселило. Но сейчас было не до этого.

— Макс, полный анализ окружения, — быстро приказал я.

Карим стоял у окна, вцепившись в рукав старика.

Владимир Александрович не отрывал взгляда от темноты снаружи. Лицо у него стало серым. Осунувшимся.

— Радиус сканирования? — уточнил робот.

— Три километра.

Макс замер на секунду.

Потом заговорил ровным механическим голосом:

— В радиусе трёх километров обнаружено двадцать семь крупных теплокровных объектов. Скорость движения — от восьми до двенадцати километров в час. Курс — прямо к башне. Вероятность нападения — девяносто восемь процентов.

Снаружи снова раздался удар.

Металл жалобно загудел.

— Тип объектов: мутировавшие волки, — продолжал Макс. — Размеры превышают стандартные показатели на тридцать-сорок процентов. Уровень агрессии — экстремальный.

Карим сильнее прижался к деду.

Старик машинально обнял его за плечи.

— Дополнительная угроза, — сообщил робот после короткой паузы. — В четырёх километрах к северо-западу обнаружен движущийся объект.

Я медленно поднял голову.

— Скорость — пять километров в час. Предположительный тип: робот серии X-7. Вероятность совпадения — восемьдесят семь процентов.

В комнате стало тихо.

Слишком тихо.

Только снаружи скрежетали когти.

И глухо выл ветер.

Сыщик приближался.

Медленно.

Неотвратимо.

А вокруг башни вдруг раздался протяжный вой стаи.

Глава 4

Я посмотрел на Карима. Глаза у мальчишки были огромные от страха, но он не плакал. Перевёл взгляд на Саныча — тот сжал кулаки так, будто и правда собирался драться голыми руками. Макс стоял неподвижно, только сенсоры нервно мерцали, просчитывая варианты.

Мысли метались одна за другой: «Сколько у старика осталось патронов? Макс едва держится — если твари ворвутся внутрь, он сможет прикрыть разве что Карима. Есть ли здесь что-то горючее? Ловушки? Хоть что-нибудь?..»

— Егор, — хрипло спросил Владимир Александрович. — Что делать будем?

Я глубоко вдохнул.

— Обороняться.

Повернулся к Максу:

— Приоритет защиты — Карим. Активируй протокол «Наследник».

Индикатор мигнул.

На лицевой панели вспыхнуло:

PROTECT_KARIM_INHERIT

— Просканируй башню. Нужно всё горючее.

Над полом вспыхнула голограмма.

Схема башни.

Красные отметки.

Бочка мазута.

Старая солярка.

Две гранаты РГД-5 в рюкзаке Саныча.

Старик, увидев это, только шумно выдохнул.

— Ну ты и запасливый, Саныч…

Но Макс уже продолжал:

— Обнаружены ещё две органические цели. Предположительно гуманоиды. Размер превышает человеческий на тридцать-сорок процентов. Скорость сближения — восемь километров в час.

Я заметил, как лицо старика стало серым.

И в этот момент в спальне раздался звон стекла.

— Внимание!!!

Голограмма погасла.

Я резко обернулся.

— Карим, Саныч — не двигаться!

Руки сами полезли в рюкзак.

Очки-визоры.

Гарнитура.

Когда-то через них я смотрел глазами Макса.

Теперь наоборот.

Стоило надеть визор, как мир изменился.

Темнота рассыпалась слоями.

Контуры стен подсветились бледно-синим.

Источники тепла вспыхнули оранжевым.

Поверх изображения побежали строки интерфейса.

REMINGTON 870 — 8/20

УРОВЕНЬ ОСВЕЩЕНИЯ — КРИТИЧЕСКИЙ

СИНХРОНИЗАЦИЯ С MAX-UNIT — 83%

МИНИКАРТА АКТИВНА

Внизу зрения появилась схема башни.

Красные точки двигались быстро.

Слишком быстро.

— Смещение вправо! — рявкнул Макс.

Я шагнул, даже не думая.

В ту же секунду в стену врезался булыжник размером с голову.

Сервант взорвался щепками.

— Егор! — донёсся голос Саныча.

— Все в туалет! Живо!

Я прыгнул через кровать и вжался в стену.

Снаружи уже слышалось: рычание, скрежет когтей, тяжёлое дыхание.

Башню окружали.

— Живы? — тихо спросил я.

— Живы, товарищ капитан, — тут же отозвался Макс. — Укрылись в уборной. Готов провести экстренную дезинфекцию помещения хладагентом.

— Заткнись.

Я выглянул в окно.

И интерфейс ожил.

Красные маркеры.

Траектории движения.

Вероятность прыжка.

Углы атаки.

Слева мигнула шкала:

8 ПАТРОНОВ

12 В ЗАПАСЕ

Ниже вспыхнули иконки:

РГД-5 ×2

ПУГАЧ ×3

Новый удар.

Железная труба пробила окно и просвистела в сантиметре от головы.

— Цель слева. Укрытие — шкаф. Поворот сорок пять градусов. Огонь.

Я выстрелил.

Вспышка разорвала темноту.

Один маркер исчез.

7 ПАТРОНОВ

Новый силуэт.

Ещё выстрел.

6.

5.

4.

Твари мелькали за окнами.

Огромные.

Лысеющие.

С кусками свалявшейся шерсти.

С окровавленными боками.

Глаза горели жёлтым безумием.

Когти визжали по металлу башни.

Они карабкались наверх.

— Две цели снизу!

Выстрел.

Одна туша сорвалась вниз.

Вторая исчезла из поля зрения.

3 ПАТРОНА

Вонь псины уже забивала лёгкие.

Пот смешивался с гарью.

Штукатурка сыпалась с потолка.

Гуманоиды действовали умнее.

После каждого броска сразу уходили из сектора обстрела.

— Окно спальни! Прыжок!

Поздно.

Волк влетел внутрь.

Огромный.

Тяжёлый.

С пеной на клыках.

Он ударил меня грудью.

Ружьё улетело в сторону.

Я впечатался спиной в стену.

Интерфейс мигнул красным:

УГРОЗА БЛИЖНЕГО БОЯ

Под рукой оказался только гаечный ключ.

Волк бросился снова.

Я ушёл в сторону.

Ударил ключом по ребру.

Хруст.

Но тварь даже не остановилась.

Клыки щёлкнули возле лица.

Гнилое дыхание ударило в нос.

Мы рухнули на пол.

Я бил.

Снова.

И снова.

По черепу.

По морде.

По глазам.

Когти рвали куртку.

Что-то горячее потекло по боку.

Волк захрипел.

Я почувствовал, как ломается кость под ударом.

И только тогда туша обмякла.

Тяжело дыша, я столкнул её с себя.

И сразу увидел новую морду в окне.

Пасть раскрыта.

Слюна тянется нитями.

Я сорвал гранату с пояса.

И швырнул прямо в оскаленную пасть.

Тварь сорвалась вниз.

Взрыв ударил мгновенно.

Башню тряхнуло.

В ушах зазвенело.

Следом рванула солярка.

Огненный шар взметнулся вверх.

Пламя полезло по стенам.

Интерфейс мигал ошибками:

ПЕРЕГРЕВ

ПОТЕРЯ ВИДИМОСТИ

ОПАСНОСТЬ ОБРУШЕНИЯ

Меня швырнуло в стену.

Сверху рухнуло что-то тяжёлое.

Опять запах псины.

Я с трудом спихнул с себя мёртвого волка.

Вокруг был ад.

Вой.

Рычание.

Треск огня.

И вдруг — человеческий крик.

Протяжный.

Жуткий.

На миникарте погасли сразу двенадцать целей.

Остальные начали отступать.

Кроме двух.

Я поднялся.

Тело дрожало.

В боку кололо так, будто туда воткнули раскалённый нож.

Спальня превратилась в руины.

Вместо окна — огромный пролом.

Через него я увидел горящий лес.

И двух гуманоидов.

Один лежал без сознания.

Второй пытался тащить его прочь.

Высокий.

Жилистый.

В шрамах.

С длинными спутанными волосами.

В руке — бита.

На поясе — тесак.

Он обернулся.

Наши взгляды встретились.

Я поднял ружьё.

Прицелился.

Палец начал давить на спуск.

И вдруг кто-то резко отвёл ствол.

Выстрел ушёл в потолок.

— Сдурел?! — рявкнул я.

Саныч даже не посмотрел на меня.

Он застыл у пролома.

Смотрел вниз.

На раненого гуманоида.

— Он же почти ребёнок... — едва слышно прошептал Саныч.

Потом вдруг сорвался с места.

— Куда?!

Я бросился следом.

Он не реагировал.

Отпер дверь каморки, начал спускаться по винтовой лестнице, тут же обнаружил воду и поспешно поднялся обратно.

Я следил за ним, стараясь не вмешиваться. Старик вёл себя как умалишённый: ходил взад‑вперёд, хватался за голову, бормотал:

— Сейчас, сейчас, родной…

Зашёл в туалет. Там, прижавшись к стене, сидел Карим.

Макс успокаивал его, что‑то тихо рассказывая, — я не вслушивался.

Саныч тем временем достал из‑под высокой ванны стремянку.

Отпихнув меня, словно не замечая, он направился в спальню.

— Саныч, стой! — окликнул я, но было поздно.

Старик быстро разложил стремянку, опустил её вниз через пролом и, установив на краю, стал спускаться.

— Дурак! — крикнул я, хватаясь за лестницу. Та дрогнула — она была плохо установлена, чтобы выдержать двоих. — Сыщик на подходе, лезь обратно!

Саныч продолжал спускаться. Видно было, как он морщится и обжигается о ещё горячую обшивку стены.

Лестница оказалась коротка для башни, но, добравшись до края, старик без раздумий спрыгнул в темноту.

Глухой удар, вскрик, затем стон.

— Саныч!

Голос сорвался, но я с облегчением увидел, как старик выполз на освещённый огнём участок.

Он подполз на четвереньках к гуманоиду, прижался к нему, стал причёсывать его длинные спутанные волосы и что‑то приговаривать.

На миникарте появилась новая жирная точка — сыщик.

Его красная метка пульсировала, заставляя внутри меня всё сжиматься. Холодный пот выступил на спине, когда я заставил себя отвлечься от миникарты и решительно направился в уборную.

— Макс! — бросил я, протягивая руку. — Мне нужен жук!

Робот замер на мгновение, затем размеренно произнёс:

— Протокол «Скарабей» против сыщика может быть применён только в крайнем случае. На данный момент укрытие на вершине башни — оптимальный вариант для обороны: две точки обзора для обстрела, затопленный нижний ярус сыщику не преодолеть. Преимущество на нашей стороне.

— Давай жука, упрямая железка! — перебил я, не отрывая взгляда от миникарты.

Точка сыщика неумолимо ползла вперёд.

— Там старик!

Макс помолчал, сканируя обстановку.

— У Владимира Александровича раздроблена кость правой ноги у коленного сустава. Шанс на его спасение — 3,4 %, с учётом активации протокола «Скарабей». Ваш шанс остановить сыщика также ограничен: протокол не прошёл должных испытаний перед применением.

Карим, слушая это, вздрогнул и невольно отодвинулся от робота.

Я стиснул зубы, борясь с желанием швырнуть что‑нибудь в безэмоциональный корпус Макса.

— Протокол «Скарабей»! Выполняй! — рявкнул я.

На табло робота вспыхнули символы: PROT_SCARAB_ACTIV_FORCE_01.

Макс протянул металлическую руку — в предплечье открылся маленький отсек. Я достал из него блистер с капсулой внутри, размером с фалангу мизинца.

— Сколько она будет растворяться? — спросил я.

— Примерно пять минут, в зависимости от содержания соляной кислоты в слюне.

Я распечатал блистер. Внутри лежала янтарная капсула, сквозь оболочку которой угадывались очертания крошечного жучка. На мгновение меня охватила тоска: всё же Макс — не человек…

— Запомни, робот, своих не бросают, — произнёс я тихо.

Затем улыбнулся Кариму, потрепал его по макушке.

— Что бы ни происходило, не отходи от Макса ни на шаг!

Закинув капсулу под язык, я направился к разлому в башне.

Лестница была на месте — я лишь подпёр её края валяющимся булыжником — веса во мне было больше чем в старике.

Спуск оказался мучительным.

Руки обжигало от раскалённого металла, а языки пламени с соседнего горящего дерева то и дело лизали кожу. Я морщился от боли, стискивал зубы — боялся ненароком выплюнуть или проглотить капсулу с жуком.

У самого края, где жара уже ослабла, лестница вдруг вздрогнула и медленно поползла вниз. Я мысленно выругался: до земли оставалось ещё слишком далеко.

— Качни лестницу вправо и спрыгивай, — подсказал робот.

Падение вышло жёстким: зубы клацнули, во рту появился металлический привкус крови, смешавшийся с горьковатым вкусом капсулы. Перевернувшись на бок, я застонал, держась за ушибленный копчик.

— Егор, это ты? — раздался голос старика. Он вглядывался в темноту под башней.

Я не ответил.

Встал, разминая одеревеневшие ноги, сориентировался по карте и вышел на свет.

Махнул Санычу, прерывая его стенания, и направился навстречу сыщику — от его тяжёлой поступи подрагивала земля.

Сглотнул слюну с кровью, на мгновение проверив языком, на месте ли капсула.

Жучок внутри уже трепыхался, царапая лапками уздечку языка.

— Только не прокусывай капсулу, — предупредил Макс. — Сам справлюсь.

Жучок затрепыхался с новой силой, затем выбрался, избавившись от остатков оболочки, и переместился к одной из восьмёрок на нижней челюсти. Что‑то заскрежетало.

— Будет неприятно, — раздался голос Макса в гарнитуре.

Жучок вгрызся в зуб своими лапками‑свёрлами.

Резкая боль пронзила челюсть, отдавая в висок.

Постепенно жужжание и мельтешение утихли, но боль не прошла — лишь сменилась тупой пульсацией.

— Теперь главное — не обнаружить себя, — произнёс Макс, когда впереди возник двухметровый силуэт робота.

Он замер, сканируя меня датчиками. Наверняка уже определил, что я — его цель.

Сыщик выглядел массивным, слегка раздутым — будто напичкан чем‑то изнутри. Я знал, что корпус полый: внутри — салон с мягкими контурными вставками и амортизаторами, чтобы пленник не пострадал при экстремальных нагрузках. Датчики состояния жертвы, трубки подачи питания на случай долгой транспортировки. Набор препаратов и антибиотиков — всё для полного контроля над захваченным.

Внезапный свист.

Я почувствовал лёгкий укол в шею.

От дротика быстро расползалось онемение — паралитик действовал стремительно, оставляя сознание ясным.

Робот навис надо мной. Передние панели его корпуса раздвинулись, словно створки дверей. Из темноты «чрева» выскользнули щупальца‑манипуляторы. Ловко срезали одежду, оставив только трусы, сняли очки‑визоры, вытащили гарнитуру из уха, безжалостно сорвали крестик с груди.

Сыщик удалял любые посторонние предметы.

Меня развернули лицом к мерцающему свету пожара у башни и погрузили внутрь, словно мумию в саркофаг.

Створки захлопнулись, погружая в давящую темноту. Датчики и трубки зашумели, подключаясь к телу.

Сквозь бронированное смотровое оконце я наблюдал, как сыщик переходит к смертельной части своей «спасательной» миссии — устранению свидетелей.

«Ползи, старый дурак…» — металось у меня в голове.

Саныч, заметив громадную фигуру робота, ещё плотнее прижался к раненому гуманоиду, заслоняя его собой.

— Пшёл прочь! — хрипел старик, брызжа слюной. — Не дам!..

Он попытался подняться, опираясь на плечо мутанта. Тот сморщился от боли — пальцы Саныча до побеления впились в его кожу.

Сыщик приближался.

И вместе с ним — я.

Меня разрывало от ярости и бессилия. Хотелось закричать, вырваться из железной туши…

Но тело больше не принадлежало мне.

Я мог лишь смотреть.

«Да брось ты его! Беги!..» Но Владимир Александрович шагнул навстречу. Выставил кулаки.

В тот же миг моя рука — тяжёлая, механическая — резко дёрнулась вперёд.

Удар.

Я будто сам врезал старику.

Сквозь пелену слёз увидел, как Саныча отбросило в сторону.

Он рухнул на землю, неловко подвернув руку, и замер.

Нет… Сыщик уже развернулся и пошёл моими ногами к всё ещё живому гуманоиду. Каждый шаг отдавался во мне липким ужасом.

«Остановись, чудовище!» «Почему же так долго, Макс?!» По корпусу звякнул удар.

Сыщик резко повернул голову.

Саныч лежал в грязи в неестественной позе и шарил рукой по земле, пытаясь найти камень.

На секунду меня захлестнула радость.

Живой… Но сыщик двинулся к нему, чтобы добить упрямца.

«Господи, помилуй… — отчаянная мольба всплыла сама собой. — Пресвятая Богородица, спаси…»

Старик захрипел, собрал последние силы и швырнул найденный булыжник.

И вдруг камень вспыхнул — ярко, почти ослепительно.

Раздался звон.

Не удар о металл — колокольный, густой, будто после воскресной литургии.

Звук прошёл сквозь меня, отдаваясь под рёбрами.

Сыщик замер.

Внутри корпуса заскрежетало. Створки начали раскрываться.

Земля стремительно понеслась мне навстречу — а я не мог даже зажмуриться…

Удара не последовало.

Кто‑то мягко подхватил меня и перевернул на спину. Голова запрокинулась, подминая влажную траву. Свежий ветер сдул с лица остатки духоты саркофага и липкого страха. Синее небо равнодушно мигнуло россыпью звёзд.

— Егор, — прохрипел старик над ухом. — Жив, паршивец.

Я был рад его слышать, но ответить не мог.

— А я, походу, помираю, — спокойно продолжил Владимир Александрович. — Знаешь, начинаю видеть всякое… Вроде как Лену мою… Ты ж видел фото… — Он всхлипнул, голос задрожал. — Там, в башне, мы жили. Вокруг война, а у нас свой мир, понимаешь?

Я слишком хорошо понимал.

— Зря мы, наверное, остались, но по‑другому никак! — Старик будто оправдывался.

А я так хотел сказать ему: «Не надо. Не передо мной!» — но не мог.

— Иначе не были бы вместе с Леночкой. Её увезли бы в Россию, а меня — в Польшу.

Старик всхлипнул и натужно, словно его кто‑то душил, прохрипел:

— А сейчас она так страшно смотрит на меня. А я глаз отвести не могу.

Он сжал мою парализованную руку.

— Егор, ты православный? Ответь, прошу!

Но я не мог. Лишь услышал скрежет металла неподалёку.

Что‑то мягко упало на землю.

Старик отпустил мою руку, потянулся к упавшему из сыщика предмету.

Перед моим взором возник крестик на цепочке — сыщик сохранил все мои вещи.

— Твой, да?! — обрадовался Саныч и закашлялся.

На моё лицо брызнули тёплые капли. Запахло железом.

— Исповедуй, Егор? — прокряхтел Саныч сквозь кашель.

«Да что ты мелешь, старый? Я же не священник!»

— Знаю, что не священник, — перебил старик мои мысли. — Будешь свидетелем, хорошо?

Я не ответил.

— Наши все покинули Староселье перед тем, как на Востоке полыхнуло, — быстро заговорил Владимир Александрович. — До нас с Ленкой лишь ветер докатился — всю листву сорвал с деревьев. Но мы уцелели. Правда, живность вся в лес убежала. Голодали много, но всё равно были счастливы. А потом Лена забеременела. Тяжело ей было всю дорогу — все полгода. А потом…

Я вспомнил простыню с запёкшейся кровью в руках Саныча.

— Боже, столько крови... А я не знал, как её остановить, — плакал старик. — Но роды нужно было принимать! Была двойня…

Он замолчал на мгновение, затем продолжил глухим голосом:

— Первого я вытащил и убрал в колыбель. Потом стал доставать второго. Думал, что будет легче — Лена перестала рыдать от боли. Но он не выходил — шёл тазом вперёд, тяжело, неохотно. Я так боялся навредить… Второго я положил Лене на грудь — наверное, фильмов насмотрелся. А она…

Старик зашёлся рыданием. А я хотел провалиться на месте, исчезнуть, заткнуть уши — не слышать и не чувствовать ничего. Но не мог.

— Она так смотрела на меня, — продолжал Саныч. — Прямо как сейчас — с обвинением. Ты тогда знала, что я оставлю детей. Хоть и была уже мёртвой. И я оставил их — уродливых, страшных… Наших с тобой детей… На воспитание волкам.

Горькое рыдание вновь сотрясло его.

— Прости меня, Леночка! Прости меня, Господи!

«Не всё ещё выплакал, — подумал я, чувствуя горячие струйки на щеках.

Как же Саныч, должно быть, мучился все эти годы…

От юноши на разбитом портрете — до старика, желающего искупить свою боль.

Исповедью?

Не только...

Карим!

Он приютил мальчишку‑иранца.

Спас его.

— Я же никакой не спаситель, Егор… — старик сжал мою руку сильнее.

Я почувствовал боль — паралич начал отпускать.

— Карима я купил. На польской границе. На рынке… Как щенка.

Он тяжело сглотнул, будто слова царапали горло изнутри.

— Не бросай мальчика, Егор… Не бери грех на душу…

Саныч прижался щекой к моей щеке и едва заметно повернул мою голову.

Взгляд с холодных звёзд сместился к раненому гуманоиду.

Тот лежал у тлеющего дерева — огромный, изуродованный, весь в крови. Его грудь тяжело вздымалась, словно воздуху не хватало сил пробиться внутрь.

— Спаси его… — выдохнул старик. — Спаси моего сына…

Он замолчал на секунду, глядя куда‑то мимо меня.

— Как же печально она смотрит… Прости…

Саныч судорожно втянул воздух, будто пытался вдохнуть сразу целую жизнь. Кислый выдох обжёг мне щёку.

И всё стихло.

Глава 5

Когда одевался, старался не смотреть на Саныча. Верхняя одежда после среза щупальцами сыщика превратилась в лохмотья, но я всё равно накинул её.

Ночь была прохладной. От воды, сочившейся из затопленного нижнего яруса водонапорной башни, тянуло сыростью. Огонь, прежде охвативший добрую часть деревьев вокруг укрытия, теперь еле тлел на обрывках выцветшего от войны леса. Со стороны Староселья ветер доносил слабый вой и скулёж побитых волков.

Мой взгляд то и дело цеплялся за букашку, ползающую по корпусу сыщика. Жучок нарезал круги вокруг открытого отсека, откуда я достал свои вещи.

На дне осталась лишь гарнитура для связи с Максом.

Я не хотел её надевать — хотелось ненадолго забыть о проблемах и просто побыть в тишине.

Постоял с минуту, затем обернулся и посмотрел на Саныча. Если бы не изломанная поза, казалось бы, что старик просто спит: морщины разгладились, на лице — умиротворённая полуулыбка.

Одна рука была вытянута в мою сторону, словно в приветствии, а в открытой ладони поблёскивал крестик.

Я вдруг почувствовал, как что‑то тёплое разрастается в груди — согревает и придаёт сил.

Аккуратно коснулся ладони: она была на удивление ещё тёплой.

— Упокой, Господи, душу раба божьего Владимира, — прошептал я, надевая свой крестик.

Перекрестился.

Наконец достал гарнитуру из отсека. Жучок перестал мельтешить.

— Докладывай!

— В округе спокойно, — раздался голос Макса в гарнитуре. — Вражеских целей, помимо раненого гуманоида, не обнаружено. Карим в безопасности, невредим. Мальчик уже знает о гибели Владимира Александровича. Утрату принял не по годам достойно, но всё ещё нуждается в человеческой поддержке.

Состояние моё критическое: солнечная батарея повреждена, задействованы запасные резервы питания. Прошу разрешения на срочную эвакуацию робосознания в «Скарабея».

— Поясни, — потребовал я, понимая, что мои инженерные навыки здесь не слишком помогают: в тонкостях переноса робосознания я не разбирался.

— Моё основное вычислительное ядро распределено по нескольким модулям, — отчеканил Макс. — Часть чипов с ИИ встроена в корпус и работает на отдельном резервном питании с автономным контроллером напряжения. Я могу деактивировать большую часть систем, сохранив минимальный функционал для удалённого управления автономным модулем — в данном случае «Скарабеем». Через этот модуль я также поддерживаю голосовую связь с тобой, капитан.

Процесс миграции включает активацию протокола низкоэнергетического режима LEP‑7, репликацию приоритетных процессов в буфер жука и установку постоянного канала синхронизации на частоте...

— Понял-понял, — прервал я робота, стараясь унять дрожь в голосе и быстро осмысливая схему. — То есть ты отключаешь всё лишнее, оставляешь в корпусе минимум — датчики и резервные чипы для синхронизации, а основные функции переносишь в жука. При этом сохраняешь связь со мной и возможность потом «вернуться» в основной корпус, если найдёшь питание. Верно?

— Совершенно верно, капитан, — подтвердил Макс.

— Принято. Выдай Кариму гарнитуру. Только...

Я ненадолго замешкался.

— Создай отдельный канал для связи с ним. Отправь его к разлому в башне и отключайся.

Протянул руку к сыщику. На неё тут же переполз скарабей.

— А где: «Добро пожаловать на борт»? — начал было Макс, но я шикнул на него.

Робот замолчал, замер на миг, пошевелил усами‑антеннами и уполз за спину.

— Не время для шуток, Макс, — печально произнёс я, вглядываясь в разлом, где показалась тонкая фигурка мальчика.

— Карим, — наконец обратился я к нему, — всё в порядке?

Тот закивал и выставил большой палец вверх.

— Хорошо! Мне нужна твоя помощь. Насос уже давно перестал гудеть, но воды в башне всё ещё много. — Я постучал по металлической стенке башни гаечным ключом.

Звук получился такой, словно стучишь по корпусу садовой бочки для полива.

— Сейчас пошлю тебе жучка. Не бойся, это Макс! Только не задави его ненароком. Отлично! Теперь я надеваю очки… Ого!

Я покачнулся от неожиданности: визоры показали изображение с камер скарабея в полном разрешении. Картинка была непривычной — фасеточная, точно так же видит мир настоящий жук. В этот момент Макс как раз полз по руке Карима, словно по отвесной стене.

— Макс, настрой камеру нормально и выведи меня из полноэкранного режима, а то голова закружилась.

Хорошо!

Подключи мальчика ко мне, тяжело кричать…

— Готово, Егор.

— Карим, если слышишь меня, кивни.

Так‑то лучше.

Теперь я вижу всё, что у вас происходит.

Иди обратно к роботу.

Возьми фонарь деда и выходи из каморки. Только аккуратней на лестнице.

Ниже фонарь… Вот, теперь воду видно. Подойди к краю. Макс, какой уровень?

— В самом глубоком месте — 137 сантиметров, при росте Карима — 146.

— Карим, это неглубоко. Плавать умеешь? Кивни, я всё вижу через жука.

— У меня вообще‑то имя есть. Я — Скарабей, — притворно обиделся Макс.

Я с облегчением заметил, как мальчик еле заметно улыбнулся шутке робота.

— Хорошо, Скарабей, — продолжил я уже более непринуждённо и направился ко входу в башню, шлёпая по глубокой луже. — Направляй Карима по менее затопленным и безопасным участкам. Нам нужен рычаг принудительного слива — он находится на задней панели корпуса насоса.

Через визор я наблюдал, как Карима пробирает мелкая дрожь, но он смело передвигается по воде, держа над головой массивный дедовский фонарь.

В ухе звучал голос Макса: робот не только направлял мальчика, но и подбадривал его, время от времени вставляя шутливые реплики.

Конечно, можно было обойтись без помощи Карима — вариантов открыть дверь хватало. Но мальчику нужно было почувствовать себя не одиноким.

После потери близких важно не просто иметь рядом кого‑то. Чувство одиночества от этого не исчезает.

Важно почувствовать, что ты кому‑то нужен. И пусть даже этот кто-то — дезертир‑инженер или маленький робот‑Скарабей.

— Отлично! — похвалил я Карима, когда тому удалось опустить рычаг слива.

В башне гулко зашумело. Вода стала постепенно уходить, обнажая проржавевшие металлические внутренности насосного яруса.

— Теперь к двери, — скомандовал я.

Мальчик почти подбежал к ней и судорожно дёрнул трубу, подпирающую створку.

— Не торопись, — успокаивал я. — Возьми вон ту арматурину слева…

Нет, не то — прут, железный.

Ага!

Поддень им трубу.

Отлично!

Дверь со скрипом отворилась. Карим выбежал из башни и неожиданно прижался ко мне, зарывшись лицом в лохмотья куртки.

Дыхание перехватило.

Я замер, не в силах пошевелиться.

В голове мелькнуло: «Может, Макс подскажет, что делать?»

Но робот молчал.

Казалось, мы стояли так целую вечность, пока я наконец не произнёс:

— Ну что ты…

Осторожно коснулся подрагивающего плечика.

Карим ещё крепче прижался ко мне и захныкал — этот звук будто выдернул что-то из прошлого. Я ответил на объятия.

Чувства хлынули через край.

Обжигая.

Утешая.

Я не плакал, хотя глаза щипало. Не только из‑за Карима — он был олицетворением всех сирот, о которых мы, взрослые, не думаем, затевая конфликты — будь то на кухне или в высоком кабинете. Проклятая война…

— Не хотелось бы вас прерывать, — раздался голос Макса, — но что будем делать с гуманоидом?

— Сейчас, — вымолвил я, вспоминая последние слова Саныча: «Спаси моего сына».

Мягко отстранив Карима, я присел на одно колено, чтобы быть с ним вровень, и произнёс слова, противоречащие моей миссии:

— Я тебя не брошу, парень.

Не глядя в глаза, пригладил его спутанные волосы.

Неловко встал и направился к гуманоиду, жестом позвав Карима за собой.

— Состояние? — приказал я, приближаясь к мутанту.

— Критическое, — отозвался Макс. — Множественные внутренние повреждения, разрыв сосудистых соединений в зоне грудной клетки, нейронная активность на грани фола. В полевых условиях стабилизировать невозможно.

Я помолчал, взвешивая слова робота.

Да, по-другому я хотел использовать X7, но последнюю волю усопшего нельзя игнорировать.

— Макс, назови его рост и вес.

— Рост — 204 см, вес — 123 кг.

— А с башни казалось, что он ещё больше.

— Его собрат: рост — 212 см, вес — 130 кг.

— Брат, — поправил я Макса и, не давая перебить себя, твёрдо продолжил: — Это один из сыновей Саныча, и я пообещал его спасти. Так что… Макс, надеюсь, ты не до конца поломал сыщика, когда копошился в его внутренностях?

— Протокол цели удалён. Команда действия со свидетелями перепрограммирована, все системы запуска переведены в режим ожидания. Сыщик функционален, но нейтрализован, — отчитался робот.

Тем временем я заметил, как Карим заворожённо смотрит на тело дедушки.

В груди кольнуло — мальчик так и не смог проститься с дедом как следует.

— Не переживай, — сказал я спокойно. — Мы похороним его, но позже. Сперва позаботимся о живых.

— Макс, что нужно для внесения в протокол сыщика новой цели?

— Частица ДНК. Хватит капли крови.

— Хорошо. Новая цель — сын Владимира Саныча. Сделаешь?

— Выполняю!

Жучок, сидевший на плече Карима, распустил крылья, взлетел и плавно опустился на тело гуманоида. Тонким сенсором он аккуратно взял пробу крови, затем направился к раскрытому сыщику, застывшему неподалёку словно статуя.

Заря занималась, бросая бледный свет на тело Саныча.

Я быстро снял куртку и бережно накрыл нижнюю часть туловища — та была неестественно вывернута.

Теперь он выглядел сносно.

Но Карим всё ещё опасливо поглядывал на сыщика. Видимо из‑за этого, не решался подойти ближе.

— Не бойся, он сейчас совершенно безвреден, — успокоил я мальчика. — Макс знает толк в перепрошивке мозгов.

Карим неуверенно кивнул и медленно подошёл к деду.

Тут же в страхе отвернулся.

Черты лица Саныча заострились, обычная краснота сменилась мертвенной бледностью.

Мальчик сделал вид, что его интересует сыщик. Я решил подыграть ему и отвлечь от мрачных мыслей:

— Раньше он не был машиной для ликвидации. Это «ЭВА-7» — эвакуационная платформа от «ЗАСЛОНА». Была такая контора… ещё до войны считалась одной из лучших по военной электронике и робототехнике. Сначала они клепали радары для авиации и системы обнаружения, а потом добрались до автономных комплексов с ИИ: беспилотники, инженерные машины, спасательные платформы… Даже Макс, наш «сиделка» когда-то сошёл с их конвейера.

— Сейчас я Скарабей, — вмешался Макс.

Карим недоверчиво нахмурился и покосился на мощный корпус сыщика.

— Да, были и другие времена, — тихо продолжил я. — Ещё до твоего рождения. Даже в первые годы войны таких, как он, создавали не для убийства. «ЭВА» должна была вытаскивать людей из-под завалов, работать в заражённых зонах, эвакуировать раненых после ударов.

Взгляд мальчика остановился на щупальцах, бессильно свисающих внутри раскрытого корпуса.

— Это не оружие, — покачал я головой и постучал костяшками по стальной руке сыщика. — Основные манипуляторы нужны были для тяжёлых плит и балок. А щупальца — для тонкой работы: вытащить человека, подключиться к инженерным системам, вскрыть заклинившую дверь, остановить кровь…

Я погрузил руку в салон сыщика, сживая кожаный подголовник.

— Внутри у него целый медицинский комплекс. Реанимация, хирургия, капсулы жизнеобеспечения… Эти машины людей с того света вытаскивали.

Карим вдруг посмотрел на тело Саныча — с такой надеждой, что у меня внутри всё сжалось.

Я опустил взгляд и медленно покачал головой:

— Его уже не вернуть. Разве что Господь способен на такое…

Карим вдруг указал пальцем в небо и вопросительно посмотрел на меня.

«Там лишь БПЛА и прочая хрень, напичканная смертью», — подумал я, глядя на чистое небо.

Затем заставил себя улыбнуться и кивнул мальчику в знак согласия.

— Транспорт готов, — сообщил Макс. — Ожидаю команду на запуск «ЭВА».

— Запускай.

Машина ожила не сразу. Несколько секунд стояла неподвижно — системы выходили из спящего режима. Затем корпус едва слышно загудел, сенсоры вспыхнули холодным светом.

«ЭВА» просканировала местность, обнаружила цель и направилась к гуманоиду.

Когда машина проходила мимо нас, Карим снова прижался ко мне. В ту же секунду Скарабей опустился ему на плечо.

Так мы и стояли втроём — человек, мальчик и робот-жук — молча наблюдая, как эвакуационная платформа спасает сына покойного Владимира Александровича.

«ЭВА» действовала быстро и точно. Осторожно подняла гуманоида, поместила внутрь корпуса, герметично закрыла бронесекции и зашагала прочь — к границе.

Без суеты. Без колебаний.

Мы долго смотрели ей вслед.

Ветер шевелил волосы Карима. Скарабей неподвижно сидел у него на плече. А я вдруг почувствовал, что напряжение внутри понемногу отпускает.

Первый шаг к выполнению обещания был сделан.

***

Когда двинулись в путь, солнце уже окончательно поднялось над выжженным лесом. Башня осталась далеко позади — вместе с гарью, волчьим воем и той ночью, после которой внутри у меня будто что-то надломилось.

Тело Саныча я всё-таки решил забрать с собой. Не мог оставить старика там — в Староселье ещё бродили голодные волки. В сарае неподалёку нашлась старая строительная тачка с погнутым колесом. Скрипела она так, словно собиралась развалиться на первой же кочке, но другого варианта не было.

В тачку мы погрузили отключённый корпус Макса — тяжёлый, покорёженный, с обугленной солнечной панелью на спине. Рядом я аккуратно уложил Саныча и накрыл его остатками брезента. Получилась странная процессия: впереди по лесной дороге шагал Карим, рядом с ним по кустам и деревьям шнырял Скарабей, а я тащил за собой тележку с мёртвым человеком и почти мёртвым роботом.

Колесо вязло в рыхлой земле, цеплялось за корни и камни. Руки быстро начали дрожать от напряжения. Иногда приходилось буквально выдирать тачку из грязи и тянуть на себе.

Макс тем временем развлекал Карима через отдельный канал связи. Я не слышал, о чём именно они там говорили, но время от времени мальчик оглядывался на жука и едва заметно улыбался. И этого было достаточно.

Мысли сами возвращались к башне.

Когда заходили за корпусом Макса, я ненадолго заглянул в раскуроченную спальню Саныча. Сквозь пролом в стене тянуло утренним холодом. Пол был усыпан кирпичной крошкой, мебель перевёрнута, а половины крыши просто не существовало.

И среди всего этого хаоса совершенно целой стояла детская кровать.

Я тогда замер на несколько секунд, сам не понимая почему. Может, потому что война обычно ломает всё без разбора, а тут вдруг пощадила какую-то мелочь.

Потом со стороны леса донёсся протяжный вой — странный, почти человеческий. Будто человек пытался подражать волку.

«Жив, — сразу понял я. — Второй гуманоид всё-таки выжил».

И почему-то следом пришла другая мысль: «Может, и его война обойдёт стороной. Как эту кроватку».

Тачка снова подпрыгнула на корне, вырывая меня из воспоминаний. Я выругался сквозь зубы и перехватил ручки поудобнее. Тут же невольно усмехнулся, представив лицо полковника Сараева, когда вместо меня они обнаружат в сыщике первого мутанта, спокойно пересекающего границу.

«Ничего, — подумал я. — И этот жить будет».

Впереди между деревьями мелькнула фигурка Карима. Скарабей сидел у него на плече, поблёскивая на солнце чёрным панцирем.

— Далеко не отходите! — крикнул я.

В гарнитуре тут же раздался весёлый голос Макса:

— И незачем так орать. Береги силы, командир.

— Ах да… точно, — буркнул я. — Передай Кариму: привал устроим у переезда.

Впереди показался железнодорожный переезд.

Ржавые шлагбаумы торчали посреди заросшей насыпи, словно кости давно сдохшего механизма. За ними в низине стоял старый постовой домик — маленький, перекошенный, с облупившейся зелёной краской на стенах. А над всем этим медленно собиралась чёрная туча.

Я поднял взгляд к небу и невольно ускорил шаг.

Воздух менялся. Становился тяжёлым, влажным. Пахло мокрой землёй и чем-то ещё — старым, затхлым, будто в низине годами не было солнца.

Первые капли дождя упали как раз в тот момент, когда мы добрались до переезда.

Дождь был редким и странным — будто не лил, а осторожно прощупывал землю.

Туман начал стягиваться почти сразу.

Он выползал из канав, из-под шпал, поднимался между кустов белёсыми клубами и медленно стекался в низину. С каждой минутой становилось всё холоднее и сырее.

Я загнал тачку под покосившееся крыльцо поста и тяжело выдохнул. Колёса вязнули в грязи так, будто земля пыталась удержать нас здесь.

На всякий случай закидал тележку старым хламом, который валялся рядом: ржавым листом жести, какими-то ящиками, сгнившими досками.

Саныча и корпус Макса теперь почти не было видно.

Карим дрожал всё сильнее. Его плечи мелко подёргивались, зубы тихо стучали. Скарабей будто заметил это — переполз с плеча мальчика ко мне под воротник куртки. От металлического панциря тянуло слабым теплом.

— Решил, что я горячее? — устало пробормотал я.

— Согласно показаниям датчиков, ты пока ещё теплокровный, — бодро ответил Макс. — Хотя динамика ухудшается.

Я хмыкнул, но сил даже на улыбку уже не осталось.

Мы вошли внутрь постового домика.

Там пахло мокрым деревом, ржавчиной и застоявшейся пылью. На стенах висели старые схемы путей, распухшие от сырости. В углу стояла буржуйка с прогнившей трубой, рядом валялись отсыревшие поленья.

За окнами вспыхнула молния.

Без грома.

Белая вспышка разлетелась в тумане, потом вдруг окрасилась в бледно-синий, затем в грязно-фиолетовый цвет и медленно растворилась за стеклом.

Я замер.

Молния снова вспыхнула — уже зелёная.

Туман к этому времени настолько уплотнился, что за окнами почти ничего не осталось. Только мутное белое месиво, в котором временами плавали цветные отблески.

Будто снаружи больше не существовало мира.

Карим молча уселся у стены, подтянув колени к груди. Лицо у него было серым от усталости.

Меня самого начинало ломать.

Тело ныло после дороги. Голова гудела. Воздух в домике казался слишком тёплым и тяжёлым, словно помещение медленно заполнялось не туманом, а чем-то вязким.

Даже Макс притих.

Потом вдруг снова попытался заговорить своим обычным бодрым тоном:

— Предлагаю считать данную локацию временно непригодной для… кх… комфортного… существования…

Голос его дёрнулся помехами.

— Макс? — нахмурился я.

— Уровень… стресса у экипажа превышает… рекомендуемые… нормы… Егор… мне кажется… вам нельзя здесь…

Связь захрипела.

— …что-то не так…

Тишина.

Я машинально коснулся воротника.

Скарабей сполз на деревянный пол.

— Макс?

Жук дёрнулся, будто пытался ответить, но динамик лишь коротко щёлкнул. Тогда Скарабей торопливо засеменил по половицам и начал чем-то острым царапать дерево.

Скрежет получался тихим, неприятным.

Карим смотрел на него не отрываясь.

А мне вдруг стало всё равно.

Навалилась такая усталость, будто тело медленно наливалось свинцом. В висках стучало. Дышать становилось тяжелее.

Я сделал несколько шагов к двери, даже не взглянув на то, что там выцарапывал жук.

Ладонь легла на ручку.

Дверь открылась с влажным скрипом.

Туман сразу хлынул внутрь.

Не клубами даже — целой живой массой.

Он пополз по полу, медленно растекаясь между досок, вокруг сапог, под тачку у крыльца, под стол, под лавки.

Холодный.

Сырой.

Слишком плотный для обычного тумана.

Карим всё ещё смотрел вниз.

Туда, где Скарабей отчаянно царапал половицы.

Кажется, мальчик начал что-то понимать.

Его глаза вдруг расширились.

Но туман уже добрался до жука.

Белая пелена накрыла нацарапанные буквы, скрыла металлические лапки, поползла дальше.

По ботинкам Карима.

По моим ногам.

По стенам.

Туман поднимался всё выше, пока окружающий мир не начал расплываться, будто его медленно стирали мокрой тряпкой.

Последнее, что я увидел, — бледное лицо Карима среди молочной белизны и тусклый отблеск глаз Скарабея где-то у пола.

А потом туман добрался и до меня.

Я закашлялся и машинально прикрыл лицо рукой. Воздух стал густым, влажным и неожиданно тёплым — совсем не таким, как секунду назад.

Где-то рядом послышался звон стекла.

Тихий.

Будто кто-то аккуратно поставил стакан на стол.

Я открыл глаза.

Туман никуда не исчез. Он всё ещё клубился по полу, забирался под лавки, струился вдоль стен. Только сами стены теперь выглядели иначе.

Уже.

Длиннее.

Потолок будто вытянулся, а помещение незаметно сузилось.

Я моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд.

За окном вспыхнула молния.

Потом ещё одна.

И ещё.

Вспышки следовали одна за другой через равные промежутки, освещая туман за стеклом рваными полосами света.

Та-ти-та-та-та-пу-ту… Я нахмурился.

Звук был едва различим.

Словно кто-то далеко-далеко отбивал ритм ложкой по трубе.

Та-ти-та-та-та-пу-ту… Карим сидел напротив меня за столом и безучастно смотрел в окно. Лицо его казалось непривычно спокойным, почти сонным.

Скарабей неподвижно замер между нами.

Вспышки за стеклом становились всё быстрее.

Белый свет.

Темнота.

Белый свет.

Темнота.

Та-ти-та-та-та-пу-ту… Теперь к ритму примешивались другие звуки.

Приглушённые голоса.

Чей-то смех.

Звон посуды.

Тихая музыка, будто играющая из старого динамика.

Я медленно выпрямился.

Сердце почему-то колотилось всё сильнее.

За окном снова вспыхнуло.

Но это уже была не молния.

В темноте на мгновение промелькнули жёлтые окна какого-то дома.

Потом ещё.

И ещё.

Они быстро скользнули мимо и исчезли в тумане.

Та-ти-та-та-та-пу-ту… Пол под ногами едва заметно дрожал.

Очень мягко.

Ритмично.

Я посмотрел вниз.

Под столом больше не было деревянных досок поста.

Там лежала потёртая ковровая дорожка.

Красная.

С грязными золотистыми узорами.

Я резко поднял голову.

Стены изменились окончательно.

Теперь вдоль них тянулись длинные окна в металлических рамках. Над столами тускло горели старые плафоны. Где-то в глубине вагона покачивалась мутная жёлтая лампа.

Туман всё ещё оставался внутри.

Он лениво полз между столиками, растворяя дальние ряды сидений.

Та-ти-та-та-та-пу-ту… Теперь звук колёс уже невозможно было спутать ни с чем.

Поезд.

Мы ехали в поезде.

Я резко обернулся к двери, через которую мы вошли в пост.

Но никакой двери больше не было.

Только узкий проход между вагонами, из которого медленно тянуло белым туманом.

Где-то впереди снова раздался смех.

Чужой.

Далёкий.

И почему-то очень знакомый.

Глава 6

Туман рассеялся не сразу.

Сначала исчез холод. Потом — запах сырости, мокрой древесины и ржавчины. Вместо них пришёл другой запах: тяжёлый, сладковатый, как от дорогого алкоголя, духов и старого лакированного дерева. А где-то под всем этим пряталось едва уловимое гниение — будто под ковром уже давно лежало что-то мёртвое.

Я моргнул и понял, что сижу за столиком у окна.

Вагон мягко покачивало. За стеклом мелькали огни.

Та-ти-та-та-та-пу-ту… Та-ти-та-та-та-пу-ту… Стучали колёса.

Жёлтый свет ламп дрожал в мутных плафонах. Вагон-ресторан был почти полон людей, только вот никто не разговаривал в полный голос. Все смеялись как-то приглушённо, будто боялись потревожить кого-то спящего.

Официант в белой рубашке медленно прошёл мимо с подносом. На тарелках дымилось мясо. Настоящее. С румяной корочкой, с жиром, стекающим по запечённым бокам. Рядом — свежий хлеб, зелень, жареная картошка.

У меня свело желудок.

Я не помнил, когда в последний раз видел столько еды сразу.

Напротив сидел Карим.

Только выглядел он странно спокойным. Не испуганным. Не потерянным. Просто сидел и смотрел в окно.

А рядом с ним, у стены, стоял человек.

Высокий.

В длинном чёрном пальто.

Лицо скрывала уродливая кожаная маска — с растянутой улыбкой и слишком длинным носом, похожим на клюв.

За его спиной висел большой грязный мешок.

И мешок шевелился.

Дёргался.

Будто внутри кто-то пытался выбраться.

Человек заметил мой взгляд и тихо засмеялся.

И от этого смеха у меня внутри всё оборвалось.

Я вспомнил.

Больничную палату.

Жар.

Четыре кровати.

И этого человека.

Тогда он тоже смеялся.

И говорил:

— Сейчас я тебя покатаю…

Маска чуть наклонилась набок.

— Ну что, Егор… Покатаемся ещё раз?

По спине пробежал холод.

Я медленно поднялся, но ноги тут же стали ватными. Вагон будто качнулся сильнее.

Та-ти-та-та-та-пу-ту… Та-ти-та-та-та-пу-ту…

— Спокойно, — произнёс человек почти ласково. — Ты же мой гость.

Он щёлкнул пальцами.

На столе появилась бутылка.

Тёмное стекло.

Запотевшая поверхность.

Рядом — два гранёных стакана.

И запах… Настоящий коньяк.

Тот самый, который мы с отцом когда-то тайком пробовали на кухне по праздникам.

Следом появилась тарелка с дымящимся шашлыком.

Потом — солёные огурцы.

Помидоры.

Чёрный хлеб.

Лук.

Всё горячее. Настоящее.

Живое.

У меня задрожали пальцы.

Человек в маске сел напротив и налил выпивку.

— Ты устал, Егор.

Голос у него был спокойный. Почти добрый.

— Война надоела. Люди надоели. Смерть надоела. Разве нет?

Я молчал.

Он слегка развёл руками. И тогда я заметил девушку. Раньше её здесь не было. Она сидела через проход. Красивая. Слишком красивая для этого мира. Тёмные волосы спадали на открытые плечи. Красное платье плотно облегало фигуру. Губы чуть тронула улыбка. Она смотрела только на меня. Так смотрят не на случайного человека. Так смотрят, когда давно ждут.

Вагон качнулся.

Та-ти-та-та-та-пу-ту… Девушка медленно провела пальцем по краю бокала. И улыбнулась ещё теплее. Человек в маске тихо засмеялся.

— Всё ведь просто, Егор. Можно больше не тащить на себе этот мир. Не надо никого спасать. Не надо умирать за чужие ошибки.

Он подался вперёд.

— Ты уже получил награду.

Маска повернулась к Кариму.

— Разве нет?

Я нахмурился.

И только сейчас увидел.

Что-то шевелилось у мальчика во рту.

Тёмное.

Живое.

Карим дёрнулся.

Человек в маске спокойно протянул руку и двумя пальцами ухватил это существо.

Раздался влажный хруст.

Изо рта мальчика медленно вылезла чёрная птица.

Ворон. Маленький. Тощий. С блестящими глазами.

Карим согнулся пополам и закашлялся густой чёрной жижей. Смоль капала на скатерть. Но спустя несколько секунд мальчик вдруг жадно вдохнул воздух. Поднял голову и тихо произнёс:

— Егор…

У меня сердце остановилось.

Голос...

Настоящий голос ребёнка.

Хриплый. Слабый. Но живой.

Карим смотрел на меня широко раскрытыми глазами.

— Егор… не уходи…

Человек в маске откинулся на спинку кресла. Будто наслаждался моментом.

— Видишь? — мягко произнёс он. — Иногда чудеса случаются.

Я смотрел на Карима и чувствовал, как внутри что-то начинает ломаться. Потому что хотел поверить. Хотел остаться. Хотел забыть обо всём: о войне, о миссии, о смерти.

Человек медленно поднял стакан.

— Всего-то и нужно… отказаться.

Я поднял взгляд.

— От чего?

Маска замерла.

Потом вагон резко тряхнуло. Посуда загремела. Люди вокруг продолжали смеяться, будто ничего не произошло. Но теперь их лица начали меняться. Кожа серела. Глаза становились мутными. У некоторых шеи были свёрнуты под неестественными углами. Официант прошёл мимо с половиной лица.

Та-ти-та-та-та-пу-ту… Стало громче.

Быстрее.

Вагон задрожал.

А потом вдруг накренился.

За окнами больше не было земли.

Только небо.

И океан далеко внизу.

Поезд летел над чёрной водой.

Девушка за соседним столиком продолжала улыбаться, хотя её глаза уже давно были пустыми и мёртвыми.

Человек в маске спокойно поставил стакан на стол.

— Я о той миссии… в которой ты умрёшь.

В следующую секунду вагон рухнул вниз.

Стёкла задрожали.

Карим закричал.

Океан ударил в окна.

Темнота сомкнулась вокруг вагона.

Но вода внутрь не проникала.

Теперь поезд медленно шёл по самому дну.

За окнами лежали спутники.

Разбитые станции.

Ржавые обломки космических кораблей.

Мусор из космоса.

Свет из окон вагона скользил по океанскому дну.

И вдруг я увидел человека.

Точнее — скелет.

В разрезанных лохмотьях.

С гаечным ключом в руке.

Он лежал среди обломков, слегка занесённый серым илом.

И даже отсюда я понял, кто это.

Я сам.

Человек в маске наклонился ко мне.

— Тебе не обязательно туда идти, Егор.

Я медленно поднял на него взгляд.

— Пошёл ты.

Несколько секунд стояла тишина.

Потом маска дрогнула.

Впервые.

Будто под ней что-то разозлилось.

Вагон резко затрясло.

Человек схватил Карима.

Тот закричал.

Чёрный ворон снова забился у него в руках.

— Нет! — рванулся я.

Но было поздно.

Птицу силой засунули обратно в рот мальчику.

Карим захрипел.

Из глаз у него хлынули слёзы.

А потом вода наконец ворвалась внутрь вагона.

Ледяная.

Чёрная.

Смрадная.

Свет мигнул.

Люди вокруг начали смеяться уже в полный голос.

Громко.

Безумно.

И последним, что я услышал перед тем, как всё поглотила тьма, был знакомый смех человека в маске.

— Сейчас я тебя покатаю…

***

Сознание возвращалось рывками. Сначала пришёл запах. Горячее машинное масло. Ржавчина. Кровь. Сырая тряпка, которой годами вытирали металл. И ещё что-то кислое, человеческое — запах пота и давно немытых тел. Потом — боль. Она жила сразу во всём теле, но сильнее всего жгло спину и руки. Будто кожу медленно сдирали наждаком.

— О! Дивись… Очнулся вроде.

Голос был глухой, будто сквозь воду.

Я попытался открыть глаза.

Надо мной качалась тусклая лампа в железной сетке. Свет дёргался, как маятник. За лампой — тёмный потолок цеха с ржавыми балками.

И колесо.

Только спустя пару секунд я понял, что сам к нему привязан.

Старый слесарный механизм — что-то среднее между токарным стендом и самодельной дыбой. Руки растянуты по металлическим дугам, ноги стянуты ремнями. Стоило колесу провернуться хоть немного — кожу на спине и локтях с силой протаскивало по шершавому железу.

Вот почему всё горело.

Я дёрнулся.

Колесо медленно провернулось.

Тело пронзило новой волной боли.

— Тихо-тихо… — усмехнулся кто-то рядом. — А то мы тебя опять прокатим.

Прокатим.

Слово ударило по голове сильнее боли.

Перед глазами на миг вспыхнул вагон-ресторан. Мёртвый персонал. Маска. Мешок, который шевелился у ног незнакомца.

«Сейчас я тебя покатаю…» Меня передёрнуло.

— Казав же — не выдержит, — произнёс второй голос. — Опять куда-то уплыл.

Я заставил себя сосредоточиться.

Двое.

Оба в старых кожаных масках с прорезями для глаз. Не одинаковых — одна с длинным свиным пятачком, другая перекошенная, будто содранная с манекена.

За их спинами угадывались силуэты станков. Стеллажи. Цепи. Инструменты.

Депо.

Или ремонтный цех.

Саныч что-то рассказывал… Место у железной дороги. Инструменты. Генераторы. Запчасти.

Значит, почти дошли.

Только без меня.

Я осторожно пошевелил кистями.

Связаны крепко.

Оружия нет.

Гарнитуры тоже.

Макс… Мысль оборвалась.

Тишина в ухе.

Пусто.

Сердце неприятно ухнуло вниз.

— Где мальчик? — хрипло спросил я.

Оба переглянулись.

— О! Сразу за пацана, — хохотнул тот, что со свиным рылом. — Заботливый какой.

Я ничего не ответил.

Главное сейчас — понять.

Если пытают, значит зачем-то нужен.

Пока нужен — жив.

— Долго я был без сознания?

— Та хто ж его знает, — пожал плечами второй. — Часов пять. Может, шесть.

— Ты много говорил, капитан, — добавил первый. — Очень много.

Вот оно.

Я медленно поднял взгляд.

— Правда?

— Ага.

— И что же я сказал?

Маска со свиным пятачком дёрнулась.

Заминка.

Короткая.

Но я её поймал.

Значит — врут.

Или знают не всё.

Я чуть расслабил плечи, будто смирился.

— Тогда вы уже должны понимать, насколько сильно влипли.

Теперь замолчали оба.

Я видел такое раньше.

Не профессионалы.

Жестокие — да.

Опасные — безусловно.

Но не дознаватели.

Скорее шакалы при ком-то серьёзном.

— Чуєш? Уже пугает, — фыркнул первый.

Второй всё же насторожился.

— Ты не умничай, капитан. Тут вопросы задаём мы.

Я медленно перевёл взгляд по помещению.

Тиски. Старый тепловозный домкрат. Сварочный аппарат в углу. Полка с железнодорожными ключами.

На стене — выцветшая схема путей.

Да.

Точно депо.

— Тогда задавайте правильно, — спокойно сказал я. — Иначе потом сами будете объяснять, почему объект умер раньше времени.

Свиное рыло нервно хохотнуло.

— Глянь, какой важный…

Но второй уже смотрел внимательнее.

Я видел — сомнение пошло.

Нужно было давить дальше.

— Кто вас нанял?

— Тебя это не касается.

— Тогда зачем маски? — усмехнулся я через боль. — Если всё равно собираетесь меня убить.

Снова пауза.

Попал.

Первый шагнул ближе и резко ударил меня кулаком в челюсть.

Голова дёрнулась.

Во рту сразу появился вкус крови.

Колесо скрипнуло и провернулось.

Спину будто ошпарило.

— Не строй из себя умного, Бойчук!

Тишина.

Даже лампа будто перестала качаться.

Второй медленно повернулся к напарнику:

— Ты що наробив?!

— А шо?!

— В том и смысл был, чтобы он сам всё рассказал!

— Да яка теперь разница?!

Но разница была.

И мы все это поняли.

Я сплюнул кровь на пол и медленно улыбнулся разбитой губой.

Плохо.

Очень плохо.

Но теперь у меня появилась хоть какая-то карта.

— Значит, знаете, кто я, — тихо произнёс я. — Тогда давайте без цирка. Кто приказал? Сараев?

Оба молчали.

Я смотрел только на второго.

Он был слабее.

Такие ломаются первыми.

— Или не он? — продолжил я. — Тогда ещё интереснее. Настолько интереснее, что вы двое сейчас сами не понимаете, во что влезли.

— Закрой рот, — рявкнул первый, но уже без прежней уверенности.

Второй нервно дёрнул плечом.

— Нам сказали только одно, — буркнул он. — Делайте с ним что хотите… главное, чтобы после него никто и никогда ничего не услышал.

Я медленно прикрыл глаза.

Вот значит как.

Не допрос. Не арест. Не эвакуация.

Ликвидация.

Причём работали свои. Кто-то из наших. Кто-то, кому хватило доступа узнать моё имя, звание и маршрут.

Сердце неприятно сжалось.

Но знали ли они главное?

Знали ли про аэропорт? Про ангар? Про то, зачем меня вообще отправили через границу?

Нет… Эти двое слишком тупы и мелки для такой информации. Обычные цепные псы. Им приказали убрать человека — и всё. Значит, ответы выше. Намного выше.

Я медленно открыл глаза и посмотрел прямо на второго палача.

— Мне нужен главный.

— Шиш тебе, а не главный, — хмыкнул тот, что был со свиным рылом, и резко крутанул колесо.

Металл с хрустом содрал кожу со спины.

Я стиснул зубы, но всё равно не удержал вскрика.

Перед глазами вспыхнули искры.

— Вы же все тут сдохнете, идиоты! — выдавил я сквозь боль.

Оба расхохотались.

— Слышал? — захрипел первый от смеха. — Уже угрожать начал.

Я тоже усмехнулся — через кровь, через боль.

— Зря смеётесь… У вас на колесе болтается офицер инженерных войск. Думаете, я просто так здесь оказался? Ходил по вашим деревням девок искал?

Смех стал тише.

— Дуболомы… Вас подставили. И крепко. Отсчёт уже идёт.

Теперь переглянулись оба.

Я почувствовал — зацепил.

— Какой ещё отсчёт? — насторожился второй.

— Боевого протокола. В радиусе ста километров уже работают автономные пусковые БПЛА. Как только связь со мной окончательно пропадёт — начнётся запуск.

Первый снова хохотнул, но уже не так уверенно:

— Та кому нужна эта свалка? Кто сюда вообще бить станет?

— Не сюда, — спокойно ответил я. — Отсюда.

Тишина.

Я продолжил, медленно, отчётливо:

— БПЛА уйдут в сторону Европы. А вот ответ прилетит именно сюда. В точку запуска. Слышали про Жешув?

Пугливый нахмурился:

— Это ещё что?

— Польский логистический узел НАТО. После Жешувского протокола любой подтверждённый запуск стратегических носителей с приграничной территории считается основанием для превентивного ядерного удара по району старта.

Теперь уже не улыбался никто.

Я видел, как у второго дрогнули пальцы.

— Врёт он, — буркнул первый, но без прежней уверенности.

— Конечно вру, — тут же кивнул я. — Именно поэтому вы держите на колесе капитана инженерных войск с допуском «Малахит».

Пугливый резко повернулся к напарнику:

— А если правда?..

— Та не может…

— А если может?!

Он заметно занервничал, начал оглядываться, потом схватил со стола какую-то сумку.

Я тихо рассмеялся.

— Не успеешь.

Тот замер.

— Но я могу успеть, — продолжил я уже серьёзно. — Я знаю, как остановить запуск.

— Развязывай его! — выпалил пугливый.

Я тут же заметил, как второй собирается возразить, и мгновенно опередил его:

— Хорош суетиться! Не надо меня развязывать. Если ваши увидят нас вместе — положат всех троих прямо на выходе. Много вас здесь?

— Много, — сразу ответил пугливый.

Второй зло дёрнул головой:

— Заткнись!

Но было поздно.

Я уже чувствовал, как разговор начинает уходить из их рук.

— Вот именно, — тихо произнёс я. — Поэтому быстро зовите главного. Если жизнь дорога — ваша и всех остальных.

Я-то свою цену знаю. Теперь ваша очередь понять свою.

— Ладно, иди зови Шатуна, — нехотя процедил подозрительный, не сводя с меня глаз.

Пугливый дёрнулся:

— Я? Да ну его, Грек... Нехай уже та ядерка падает, чем я к Шатуну пойду.

— Вы что, совсем не понимаете, что скоро здесь будет?! — повысил я голос, чувствуя, как разговор снова начинает скатываться в перепалку.

Грек раздражённо сплюнул на бетон:

— Цыц. Пойду сам. Только глаза с него не своди. И близко не подходи. И вообще не разговаривай с ним, понял?

Тот быстро закивал.

Грек ещё секунду сверлил меня взглядом, будто пытался решить — сейчас меня прибить или всё-таки проверить мои слова. Потом резко развернулся и вышел за дверь. Где-то в глубине депо сразу загрохотало железо, послышались далёкие голоса.

Мы остались вдвоём.

Пугливый нервно переминался у станка, крепче сжимая свою сумку. Я попробовал поймать его взгляд.

— Как зовут-то тебя?

Тишина.

— Послушай, если всё рванёт, тебя ведь первого здесь и брос…

— Закройся! — выпалил он и тут же покосился на дверь.

Голос у него дрожал.

Я замолчал.

Колесо медленно проворачивалось подо мной. Ржавый металл скрёб кожу на спине и плечах. Проволока впивалась в запястья так глубоко, что пальцы уже почти не чувствовались. Запах мокрой ржавчины и старой крови добавлял гнетущее ощущение.

И вдруг — лёгкое жжение на правой руке.

Я едва заметно опустил взгляд.

Скарабей.

Чёрный жучок сидел прямо у проволоки. Одна из тонких лап раскалилась докрасна и теперь медленно прожигала металл, будто миниатюрный паяльник.

Я даже дышать стал осторожнее.

Пугливый по-прежнему стоял у двери, иногда нервно озираясь.

Только бы не повернулся.

Колесо продолжало медленно крутиться.

Та-ти-та-та-та-пу-ту… Я вдруг понял, что отбиваю ритм пальцами по металлу.

Неосознанно.

Нет… Осознанно.

Тук.

Тук-тук.

Тук.

Пауза.

Морзе.

Несколько простых команд для Макса, для которых раньше служила резонаторная шайба на металлическом бедре робота. На случай, если голосовой канал будет недоступен.

«Ждать».

Скарабей на миг замер, словно прислушался.

Потом продолжил плавить проволоку.

Капля раскалённого металла упала мне на кожу. Я стиснул зубы так сильно, что заболела челюсть.

Наконец проволока едва слышно лопнула.

Правая рука стала свободной.

Но я не шевельнулся.

Пугливый всё ещё смотрел в сторону двери.

Скарабей вспорхнул и начал кружить у него перед лицом.

— А-а… тьфу ты, дрянь… — дёрнулся тот, отмахиваясь.

Жук не отставал.

Он бился в маску, жужжал у глаз, резко менял траекторию.

Пугливый попятился.

— Да отстань ты!

Он замахнулся сумкой.

И именно этого Макс, видимо, и добивался.

Скарабей резко ушёл вниз, потом молнией метнулся обратно — прямо к голове.

Человек вскрикнул и отпрыгнул в мою сторону. Я тут же рванулся вперёд свободной рукой, схватил его за ворот и дёрнул на себя.

В этот момент жук юркнул под край кожаной маски — куда-то возле уха.

Палач дико заорал.

Тело у него сразу будто переломило изнутри. Он забился в моём захвате, начал вырываться с такой силой, что колесо подо мной дёрнулось и провернулось ещё на четверть оборота, сдирая кожу со спины.

Я удержал его.

Хотя уже понимал — зря смотрю.

Под маской что-то быстро шевелилось. Не снаружи — внутри головы. Кожа на виске заходила волнами, словно под ней ползала толстая многоножка. Из-под маски хлынула кровь вперемешку с тёмной слюной.

Палач задёргался ещё сильнее.

Пальцы вцепились мне в рукав.

Потом в шею.

Потом начали беспомощно скрести воздух.

Из горла у него вырывались только сиплые, булькающие звуки.

Я отвернул голову.

Просто держал его.

Держал, чувствуя, как чужое тело постепенно теряет силу.

Судороги становились всё слабее.

Рывки — реже.

Наконец он обмяк у меня в руках тяжёлым мешком.

Только тогда я отпустил его.

Тело грузно свалилось на бетон. Из-под края маски медленно выполз Скарабей. На одной из лап поблёскивало что-то тёмное и вязкое. Жук спокойно стряхнул это на пол и как ни в чём не бывало пополз ко мне.

Я несколько секунд смотрел в сторону, стараясь унять подступившую тошноту. Потом тяжело выдохнул и принялся освобождать вторую руку.

Пальцы дрожали. Не от боли. От понимания.

Макс всегда казался слишком… живым. Болтливым. Непосредственным. Роботом, который мог включить детскую песенку посреди штурма и спорить со мной из-за бутылки виски.

А теперь этот же Макс только что убил человека так, что меня едва не вывернуло.

Я понимал — без него сейчас на полу валялся бы я.

И всё равно внутри что-то неприятно холодело.

Когда-то он смотрел с моим сыном мультики. Теперь научился залезать людям в головы.

Проволока наконец поддалась. Я осторожно высвободил вторую руку и медленно сполз с колеса. Ноги сразу подкосились — пришлось ухватиться за ржавую стойку. Спина горела огнём, по коже медленно стекала кровь.

Я поднял взгляд.

На верстаке лежал тяжёлый гаечный ключ.

Тот самый, что был в руке на дне океана.

Мой ключ.

Странно, как иногда жизнь замыкает круги.

И в этот момент из глубины цеха донеслись шаги.

Тяжёлые. Неторопливые. Гулкие.

Не один человек.

Я мгновенно замер.

— Сколько? — едва слышно спросил я.

Скарабей быстро перебрал лапками по коже на плече.

Тук. Тук-тук-тук. Пауза.

Трое.

Шаги приближались по длинному коридору депо, отражаясь от бетонных стен металлическим эхом. Где-то лязгнула дверь. Послышался приглушённый голос Грека:

— Говорю тебе, Шатун, там что-то нечисто…

Другой голос ответил не сразу. Низкий. Хриплый. Спокойный.

— Нечисто у тебя в башке.

Я быстро огляделся.

Пистолета нет. Ножа нет. Только мёртвый палач у моих ног, окровавленная проволока и гаечный ключ на верстаке.

Скарабей тихо перебрался с плеча на шею.

Шаги были уже совсем близко.

— Шатуна не трогай, — едва слышно сказал я. — Остальных убираем.

Скарабей коротко стукнул лапкой по коже.

Подтверждение.

В следующий миг я почувствовал лёгкую вибрацию у шеи. Быстрое нарастающее жужжание — будто внутри крохотного корпуса раскручивался микромотор. Заряд. Подготовка к прыжку.

Шаги были уже у самой двери.

— Да говорю тебе, он мутный какой-то… — донёсся голос Грека.

Дверь распахнулась.

Скарабей выстрелил.

Я даже не успел проследить траекторию — только чёрную молнию в воздухе.

Первый вошедший дёрнулся всем телом. На груди, чуть левее сердца, вспухло тёмное пятно. Человек застыл с удивлённым лицом, будто хотел что-то сказать, но воздух вдруг закончился. Потом просто рухнул назад, тяжело ударившись о бетон.

Даже вскрикнуть не успел.

И я сразу увидел обрез.

Короткий. Двуствольный. С утяжелённой металлической рукоятью.

Шатун.

Огромный.

Широкий настолько, будто дверь цеха стала тесной. Бритый череп, шея как у быка, тяжёлые плечи под старой железнодорожной курткой. Но двигался он совсем не по-медвежьи — слишком быстро.

Я рванул верстак на себя.

Металл с визгом перевернулся как раз в тот момент, когда бахнул первый выстрел.

Картечь прошила помещение.

Что-то тяжело ударило по столешнице с другой стороны. В лицо брызнула ржавая стружка.

Второй выстрел ударил почти сразу.

Грохот прокатился по цеху так, будто внутри взорвали гранату.

— Перезаряжаюсь! — рявкнул Шатун. — Бей его!

Я уже выскакивал из-за верстака.

Грек рванул навстречу неожиданно быстро. В руке блеснул кастет.

Я махнул ключом.

Промах.

Грек нырнул под удар и тут же врезал сбоку. Кастет просвистел в миллиметре от виска — я успел только дёрнуть головой, почувствовав, как металл царапнул кожу.

Позади лязгнул обрез.

Шатун захлопнул стволы.

И в этот момент из-под рукава у него мелькнула чёрная точка.

Скарабей.

Жук метнулся прямо к оружию.

Раздался короткий металлический треск.

Шатун нажал спуск.

Обрез рванул у него в руках.

Грохнуло так, что у меня заложило уши. Стволы раздуло в стороны, будто цветок из раскалённого металла. Кисть Шатуна буквально разнесло — кровь брызнула на стену и ржавые станки.

Но он даже не упал.

Только взревел.

Я наконец достал Грека.

Ключ врезался ему в висок с влажным хрустом. Голова дёрнулась. Кровь брызнула мне на рукав. Грек отшатнулся, схватившись за лицо. Между пальцев медленно выползал глаз, повисая на тёмных нитях крови. Он завыл.

По-настоящему.

По-звериному.

А Шатун уже подхватил остатки обреза здоровой рукой и ринулся вперёд, размахивая тяжёлой рукоятью как дубиной.

— Сюда! Сюда, твари! — ревел он. — В цех! Быстро!

Скарабей в этот момент снова сидел у меня на плече.

Тук. Тук-тук.

Держись. Сейчас.

И тут же сорвался с места, исчезнув в ближайшем воздуховоде под потолком.

Шатун налетел почти сразу.

Я ушёл в сторону, но недостаточно быстро.

Обрез врезался мне в рёбра. Воздух выбило из лёгких. Я ударил ключом снизу, метя в колено, но Шатун только дёрнулся, выпуская обрез, и вцепился мне в руку.

Слишком сильный.

Хруст.

Левую кисть пронзила ослепительная боль.

Я заорал.

Пальцы сразу повисли плетью.

Шатун попытался добить меня кулаком в голову, но я успел врезать лбом ему в нос. Что-то мерзко хлюпнуло. Он качнулся назад.

Этого хватило.

Я подсёк ему ногу ключом и со всей силы толкнул в грудь.

Громила рухнул на спину, впечатавшись затылком в бетон.

Где-то в глубине депо уже гремели десятки ног.

Слишком много.

На баррикады времени не было.

Я тяжело дышал, чувствуя, как кровь капает с пальцев на бетон. Потом схватил длинный кусок проволоки, свисающий с колеса дыбы, навалился спиной на перевёрнутый верстак и рывком подтянул к себе Шатуна.

Проволока легла ему на шею.

Громила захрипел, но сопротивляться почти не мог — только тяжело дышал и скалил окровавленные зубы.

Именно в этот момент двери цеха распахнулись.

Внутрь вломилась целая орава вооружённых людей.

Крики.

Топот.

Стволы.

Дубинки.

Ножи.

И затем — резкая тишина.

Все замерли.

Я стоял за перевёрнутым верстаком, прижимая к себе полузадушенного Шатуна проволокой.

Шатун тяжело сипел.

А я медленно поднял на них взгляд.

— А теперь, мужики… давайте очень аккуратно решать, кто из нас сегодня доживёт до утра.

Глава 7

Главный был у меня в руках.

И это чувствовали все.

Сначала в цехе стояла тишина — тяжёлая, натянутая, как проволока у меня в ладони. Потом люди начали переговариваться. Тихо. Почти шёпотом.

— Чё делать будем?..

— Да хрен его знает…

— А если он ему шею свернёт?..

— Да заткнись ты…

Но с каждой секундой голоса становились громче. Смелее.

Я вслушивался в обрывки фраз и постепенно понимал главное.

Они обсуждали уже не меня.

И даже не Шатуна.

Они делили его место.

— Если Шатун всё…

— Тогда Грек бы потянул…

— Да какой Грек? Он без глаза теперь…

— Тогда Палыч…

— А кто Палыча слушать станет?..

Я скривил разбитые губы в усмешке.

Стая.

Стоило вожаку дать слабину — шакалы уже начали рвать власть друг у друга из пасти.

Шатун тоже понял.

— Ах вы суки… — прохрипел он. — Я жив ещё… шакалы…

Он дёрнулся, пытаясь приподняться.

Я сразу натянул проволоку сильнее.

Шатун захрипел и замолк.

— Спокойно, — тихо сказал я.

Тишина снова накрыла цех.

Десятки глаз уставились на меня.

Кто-то держал старый карабин. Кто-то — арматуру. У двоих я заметил обрезки труб и железнодорожные молоты. Обычные работяги, которых война и страх давно превратили в стаю.

Пахло маслом.

Потом.

Кровью.

И озверением.

Я тяжело опёрся спиной о перевёрнутый верстак, чувствуя, как ноет сломанная кисть.

— Я бы тоже хотел выставить свою кандидатуру, — громко сказал я.

Несколько человек растерянно переглянулись.

Кто-то нервно хохотнул.

— Ты чё, охренел? — донеслось из толпы.

— Уже да, — честно ответил я. — После колеса как-то отпустило.

Даже Шатун сипло усмехнулся.

Но напряжение никуда не делось.

Наоборот.

Теперь они смотрели на меня иначе.

Не как на жертву.

Как на проблему.

И тут где-то далеко, за стенами депо, раздался протяжный металлический гул. Будто огромный лист железа медленно согнули пополам.

Все замолчали.

Потом мигнул свет.

Раз.

Другой.

Лампы под потолком дёрнулись, затрещали и внезапно погасли. Цех утонул в темноте.

Через секунду вспыхнул аварийный свет — тусклый, красноватый. Он залил помещение кровавыми тенями. Станки вытянулись по стенам чёрными силуэтами. Цепи под потолком едва заметно качались. И где-то в глубине депо что-то заскрежетало.

Медленно.

Протяжно.

Словно огромный механизм после долгого сна сделал первый вдох.

Люди начали нервно оглядываться.

— Это ещё что за хрень?..

— Генератор сдох?

— Кто свет рубанул?!

Я тоже замер. Потому что увидел движение.

В дальнем углу, среди пыльных корпусов старых ремонтных машин, что-то едва заметно повернулось.

Сначала я решил — показалось.

Но потом одна из ржавых платформ дрогнула.

Чуть-чуть.

Будто под ней проснулось сердце.

Скрежет усилился.

Где-то справа медленно провернулось огромное колесо токарного станка. Само. Без человека.

Кто-то нервно рассмеялся:

— Да ну…

И в этот момент по всему депо ударила сирена воздушной тревоги.

Протяжная.

Воющая.

Она заполнила всё пространство, завибрировала, в зубах, в металле вокруг.

Люди заорали одновременно.

— БПЛА!

— Воздух!

— По нам летят!

— Локомотив!

Слово прокатилось по цеху волной:

— Локомотив!

— К локомотиву!

— Быстрее!

Я почувствовал, как под рукой напрягся Шатун.

— Не врал… чертяга… — выдохнул он. — Реально с воздуха что-то летит…

— Со мной был мальчик! Где он?

Шатун мотнул головой куда-то в сторону путей:

— Отпустили. Уже, поди, дошёл до 144 километра.

У меня внутри будто что-то отпустило. Ненадолго.

— Мои вещи? — спросил я следом, припоминая слова Саныча про дом у железной дороги.

— Всё ценное… на Локомотиве…

— Что за локомотив?!

— Да какая уже разница!..

Где-то совсем рядом раздался дикий вопль.

Я обернулся.

Один из бандитов пятился от старого маневрового механизма — ржавой ремонтной лапы на рельсовой тележке. Металлическая клешня дёргалась рывками, будто пьяная, а потом внезапно сорвалась вперёд и впечатала человека в стену.

Хруст.

Крик мгновенно оборвался.

Толпа рванула врассыпную.

Теперь всё вокруг оживало.

Медленно.

Ужасающе.

Словно само депо поднималось из мёртвых.

В тени цехов вспыхивали старые индикаторы. Дёргались забытые механизмы. Где-то вращались колёса. Где-то сами собой запускались компрессоры. Скрежет металла накладывался на вой сирены и человеческие крики. И всё это двигалось среди красного аварийного света. Как в кошмаре.

Я отпустил Шатуна и сразу рванул к выходу вместе с остальными.

Потому что понял.

Это Макс.

Он не просто устроил диверсию. Он захватил депо.

Я выскочил из цеха в длинный коридор между ангарами. Вокруг метались люди. Кто-то падал. Кто-то орал. Где-то коротило проводку — синие вспышки выхватывали из темноты ржавые вагоны и переплетения труб.

Мимо меня с грохотом пронеслась автоматическая дрезина без машиниста. На её корпусе бешено мигал старый ремонтный маяк.

Человек впереди не успел отпрыгнуть.

Удар.

Тело исчезло под колёсами. Но дрезина, пролетая мимо меня, вдруг резко сбросила скорость и ушла в сторону.

Я даже не удивился.

Только тяжело выдохнул.

Макс.

Снова ты.

Я бежал дальше. Через цеха. Через проходы. Через какие-то жилые нагромождения прямо между путями.

Депо давно перестало быть просто ремонтной базой. Оно превратилось в город.

Воняло кислой едой, мазутом, гарью, мокрой одеждой, соляркой и человеческим потом. Между вагонами висели натянутые простыни. Горели буржуйки. Из старых контейнеров сделали комнаты. Повсюду валялись канистры, железо, инструменты, тряпки.

Людей было много.

Мужчины.

Почти одни мужчины.

Женщин — единицы.

Детей я не увидел вообще.

И от этой мысли внутри стало холоднее, чем от сирены.

Радиационные пустоши.

Бесплодие. Выкидыши. Мёртвые младенцы. Карим…

Мысль обожгла так резко, что я едва не сбился с шага.

Жив ли он вообще?

Мне нужен был Макс.

Сейчас.

Я свернул между ржавыми вагонами, оттолкнул какого-то обезумевшего мужика с ломом и выбежал на открытое пространство. И замер.

Впереди, среди множества путей, под клубами пара и красного аварийного света, стоял Локомотив.

Огромный.

Старый дизельный тягач — когда-то такие таскали строительные платформы и вахтовые вагоны по неэлектрифицированным веткам. Но этот переделали в настоящего монстра. Бронелисты поверх корпуса. Сетки. Наваренные решётки. Дополнительные прожекторы. По бокам — жилые модули и платформы с ящиками. Он стоял, тяжело рыча двигателем, будто живое существо. Из выхлопных труб валил густой чёрный дым. Красные лампы аварийного света скользили по его бронированному боку, а впереди медленно вращался огромный прожектор, выхватывая из темноты мечущихся людей.

И вдруг локомотив дал гудок.

Низкий. Чудовищный. Такой, что у меня завибрировали рёбра.

А потом состав дрогнул с рёвом дизеля. Огромные колёса провернулись на рельсах, выбрасывая искры, и состав медленно пополз к дальним воротам депо.

Толпа обезумела. Люди бежали вдоль платформ, цеплялись за поручни, прыгали на ходу, орали друг на друга. Кто-то падал под колёса. Кто-то пытался карабкаться по бронелистам. Их тут же сбрасывали вниз. Жёстко. Без разговоров.

На крышах платформ стояли вооружённые люди — с ломами, арматурой, топорами. Одного мужика ударили монтировкой по пальцам, и он с воплем сорвался вниз между вагонов. Другого ткнули ножом в плечо и просто отпихнули сапогом под откос.

Особо упорных стреляли.

Одиночными.

Коротко.

Без эмоций.

Состав тем временем набирал скорость.

— Пустите! Я механик! Я свой!

Выстрел.

Человек слетел с подножки прямо под колёса.

Я бежал рядом с локомотивом, задыхаясь от вони солярки и дыма. Левая кисть пульсировала такой болью, будто в неё вбили раскалённый штырь. Пальцы почти не слушались.

Так не запрыгнуть.

Слишком высоко.

Я уже начал отставать, когда заметил справа старую техническую лестницу, уходящую под самый свод депо — к пескоподающим трубам над путями. На ней кто-то жил. Прямо между балок болталось убогое гнездо из ДВП, рваных одеял и кусков пластика. Внутри мелькнуло чьё-то перепуганное лицо.

Я даже не остановился. Плечом снёс хлипкую перегородку, раскидал ногами тряпки и полез наверх.

— Ты охренел?!

Доски затрещали под ногами. Кто-то закричал вслед, но локомотив уже проходил под мостиком.

Я выскочил на узкий металлический настил под самым потолком депо.

Ветер ударил в лицо.

Снизу ревел двигатель. Локомотив был уже почти подо мной. Я разбежался.

Левая рука сразу прострелила болью так, что потемнело в глазах.

Я оттолкнулся.

На секунду подо мной провалился весь мир — рельсы, огни, орущая толпа. А потом я рухнул на крышу локомотива, прокатился по горячему металлу и едва не сорвался вниз.

Кто-то тут же кинулся ко мне.

— Чужой!

Я даже лица не увидел.

Только махнул ключом снизу вверх.

Хруст.

Человек захлебнулся вскриком и рухнул на колени, хватаясь за челюсть.

Второй выскочил из-за вентиляционного кожуха, но я уже врезался в него плечом. Мы вместе покатились по крыше. Он попытался вцепиться мне в горло, но я ударил его лбом в нос и со всей силы пнул в живот.

Тот сорвался с локомотива вниз.

Крик быстро исчез под грохотом колёс.

Впереди мелькнул приоткрытый люк. Я нырнул туда сразу, не думая.

Упал внутрь, жёстко приложившись плечом о железную лестницу, и замер.

Никто меня не заметил.

Внутри творился свой хаос. Люди орали друг на друга, таскали ящики, захлопывали переборки. Кто-то через окна стрелял по бегущим вдоль состава. Кто-то матерился у рации. Всем было не до меня.

Я быстро прошёл дальше по узкому проходу между шкафами и тумбами. Здесь пахло перегретым металлом, потом, табаком и соляркой.

Где мои вещи?..

Я начал дёргать дверцы шкафчиков.

Инструменты.

Патроны.

Тряпки.

Консервы.

Ничего.

Снаружи локомотив взревел сильнее. Ворота депо медленно разъехались в стороны, и состав с грохотом вырвался наружу — в чёрную ночь пустошей.

Меня качнуло.

Скорость росла.

Я уже хотел перевернуть очередной ящик, когда заметил в углу неприметный мусорный мешок.

Из-под чёрного пластика торчал знакомый металлический угол.

Сердце дёрнулось.

Я сорвал мешок.

И тут же изнутри раздался бодрый голос:

— Наконец-то, капитан! Как тебе праздник жизни в депо?

Я уставился внутрь. Там лежала голова Макса.

Просто голова.

Без корпуса.

Только дисплей весело мигал в полумраке.

— Где остальное?.. — выдохнул я.

— Лучше через гарнитуру, — быстро ответил Макс. — Тут слишком много ушей.

И отключился.

Я торопливо начал рыться в мешке.

Провода.

Инструменты.

Аккумуляторы.

Гарнитура.

Есть.

Я уже потянулся к наушнику, когда почувствовал, что вокруг стало подозрительно тихо.

Медленно поднял голову.

В проходе стояли люди.

Пассажиры локомотива постепенно возвращались внутрь после бойни у платформ.

И теперь с полным изумлением смотрели на меня — на окровавленного мужика с гаечным ключом, который рылся в мусорном мешке с говорящей головой робота.

— Это он! — рявкнул кто-то из прохода. — Из депо!

Люди сразу задвигались.

Один потянулся к кобуре.

Второй вскинул обрез.

Третий уже обходил меня сбоку.

Я медленно поднялся, сжимая ключ.

Локомотив трясло на скорости. Красный аварийный свет мигал по вагону короткими вспышками.

И в этот момент в гарнитуре раздался голос Макса:

— Ложись.

Я рухнул на пол мгновенно.

Успел только мельком увидеть за бойницей движение снаружи.

Тело Макса.

Без головы.

Оно бежало рядом с локомотивом с какой-то невозможной скоростью.

Показалось?..

И тут же в бойницу влетел Скарабей. Что-то тонкое тянулось за ним следом.

Проволока.

Я впечатался лицом в грязный металлический пол и замер, ожидая чего угодно — выстрелов, взрыва, удара.

Но вместо этого услышал совсем другое.

Короткий металлический визг.

Будто через вагон на бешеной скорости протянули струну.

Потом хрип.

Стук выпавшего оружия.

Кто-то вскрикнул — резко, оборванно.

Тяжёлое тело рухнуло совсем рядом со мной.

Ещё одно.

Локомотив продолжал реветь, набирая ход.

Сверху что-то глухо ударилось о стену.

Кто-то пытался вдохнуть и не мог.

Потом наступила тишина.

Странная.

Неправильная.

Только дизель грохотал впереди состава.

Я медленно поднял голову.

Красный свет лениво мигал по вагону. Люди лежали вповалку между сиденьями и ящиками. Почти без крови. Только тонкие тёмные полосы на шеях и лицах.

Проволоки уже не было.

Снаружи за бойницей на миг мелькнула знакомая металлическая фигура. И исчезла в темноте.

Я тяжело сел у стены, всё ещё сжимая гарнитуру.

В памяти вдруг всплыло: «Деревяшки! Пум-пум-пум…» И от этой мысли почему-то стало гораздо холоднее, чем от всей бойни в вагоне.

Я медленно провёл ладонью по волосам.

Пальцы дрожали.

Из глубины горла вырвался какой-то странный звук — не то стон, не то короткий вскрик. Будто организм только сейчас понял, что ещё жив.

Голова Макса тут же заговорила из мешка:

— По-другому никак, капитан. Угроза гибели была критической.

Я тяжело выдохнул:

— Да… понимаю… — Слова дались с трудом. — Просто устал.

Я поднялся на ноги, стараясь не смотреть по сторонам. Красный свет всё ещё мигал по вагону, выхватывая лежащие тела. В тесном проходе пахло железом, гарью и чем-то сладковато-тяжёлым.

— Что с телом? — спросил я, поднимая голову Макса из мешка.

— О, уже на подходе.

Сверху тут же раздался глухой удар.

Бум.

Будто на крышу локомотива уронили мешок с металлоломом.

Через секунду скрипнул люк.

В проёме появилась знакомая механическая рука. Потом плечи. Тело Макса тяжело спустилось внутрь вагона и на мгновение замерло посреди прохода — без головы, залитое грязью, со свежими заплатками и сварочными швами.

Я даже не удивился его чудесной починке.

Просто устал.

Тело вытянуло руки в мою сторону.

— Поможешь? — раздался голос из головы у меня в руках.

Я молча подошёл.

Совместить крепления одной рукой оказалось непросто. Левая кисть простреливала болью при каждом движении. Наконец магнитные фиксаторы щёлкнули, кабели вошли в разъёмы, и голова встала на место.

Дисплей мигнул. Глаза ожили. Макс несколько раз повернул шею с характерным жужжанием сервоприводов.

— О! Снова полноценный красавчик.

Я ничего не ответил.

Просто отвернулся.

Впереди тянулся узкий коридор к кабине машиниста.

Локомотив продолжал набирать скорость. Стены дрожали, металл гудел под ногами.

— Найди среди них одежду и ботинки моего размера, — бросил я через плечо. — Холодно без куртки... Босиком.

Макс посмотрел на тела.

— Будет сделано, капитан. Предпочтения по стилю? У нас тут, между прочим, отличный выбор уголовной моды.

— Без шуток сегодня, ладно?

Робот замолчал.

Я перехватил ключ поудобнее и двинулся по коридору вперёд.

Пора было поговорить с машинистом.

Я распахнул дверь в кабину так резко, что она ударилась о стену.

Машинист даже не вздрогнул.

Сидел, ссутулившись над пультом, и смотрел вперёд — туда, где рельсы уходили в чёрную пустоту. Красный свет приборов дрожал на его заросшем лице. За лобовым стеклом мелькали редкие огни, ржавые конструкции и чёрные силуэты столбов.

— Где сто сорок четвёртый километр? — хрипло спросил я.

Мужик чуть нахмурился, прикинул что-то в уме.

— Минут через тридцать будем.

— Хорошо, там остановку сделаем.

Только теперь он медленно повернул голову.

— Какую ещё остановку? — в голосе послышалось раздражение. — Из Польши ракеты летят.

— Не летят, — ответил я, приваливаясь плечом к двери. — Тревога ложная.

— Да как же это… ложная…

Он наконец поднял на меня глаза.

И замолчал.

Я вдруг понял, как сейчас выгляжу со стороны.

Полуголый.

В грязи.

В чужой крови.

С опухшей рожей, разбитой губой и ключом в руке.

Наверное, было во мне сейчас что-то по-настоящему дикое. Что-то такое, отчего люди инстинктивно опускают взгляд и стараются не спорить.

Машинист сглотнул.

Потом коротко кивнул:

— Хорошо… остановлю на сто сорок четвёртом.

Я молча отвернулся.

Собирался вернуться обратно в вагон.

Но перед глазами сразу вспыхнул красный свет, тела на полу и тонкие тёмные полосы на шеях.

Нет. Только не сейчас.

Я посмотрел на пустое кресло помощника машиниста. Дошёл до него. Тяжело плюхнулся.

Локомотив гудел, раскачиваясь на рельсах.

Тепло от калорифера медленно растекалось по кабине.

Где-то рядом тихо пощёлкивали приборы.

Я закрыл глаза всего на секунду.

И мгновенно отключился.

***

Сознание возвращалось медленно. Будто кто-то очень осторожно вытаскивал меня со дна тёмной воды.

Первым пришёл гул.

Тяжёлый, ровный рокот дизеля.

Где-то под полом внезапно запустился компрессор. Кабина едва заметно дрогнула, по металлу пробежала низкая вибрация, и снова всё успокоилось.

Потом пришёл запах.

Солярка. Табачный дым. Нагретое железо.

И влажный лесной воздух.

Я открыл глаза.

Локомотив стоял посреди леса на запасном пути.

Настоящего леса.

Не чёрных обугленных остовов, к которым все давно привыкли. Не выжженной полосы после бомбёжек. Здесь деревья были живыми — высокими, тёмными, шумящими где-то далеко под утренним ветром.

За лобовым стеклом висел серый предрассветный туман.

Машинист сидел у открытого окна и курил.

Красный огонёк сигареты то вспыхивал, то снова тускнел.

Снаружи стрекотали сверчки.

Где-то в низине лениво перекликались лягушки. Чуть дальше уже начинали просыпаться птицы.

И всё это звучало так спокойно, что первые секунды я просто сидел и слушал.

Будто миру было абсолютно плевать на депо, сирены, кровь и людей, которые всю ночь убивали друг друга.

Я осторожно пошевелил рукой.

Левая кисть тут же отозвалась тупой болью.

Жив.

Машинист стряхнул пепел в окно.

— Минут десять уже стоим, — негромко сказал он. — Не хотел будить.

Я медленно выпрямился в кресле и посмотрел вперёд.

Рельсы уходили прямо в туман.

Где-то в кустах вдруг резко заорал фазан.

Я вздрогнул.

Машинист тихо хмыкнул:

— Ага… Меня тоже чуть кондратий не хватил.

Я провёл ладонью по лицу.

На пальцах осталась засохшая кровь.

В памяти сразу вспыхнул вагон.

Проволока.

Звуки.

Тело без головы, бегущее вдоль локомотива.

— Доброе утро, капитан, — донёсся из глубины кабины знакомый голос.

Я повернул голову.

Макс сидел у стены возле шкафчиков. Уже собранный.

На коленях у него лежал мой рюкзак.

Будто ничего и не произошло.

Он поднялся со своего места и подошёл ко мне.

— Я подобрал тебе одежду, — сообщил робот.

Я несколько секунд смотрел на него.

Потом отвернулся обратно к окну.

За лесом медленно поднималось солнце.

А сверчки всё стрекотали. Словно наше присутствие их вообще не волновало.

Я тяжело поднялся с кресла.

Тело тут же напомнило о себе: мышцы ныли, спина горела, а левая кисть отзывалась тупой пульсирующей болью при каждом движении.

Макс молча протянул одежду.

Старые армейские штаны. Потёртая куртка. Ботинки чуть великоваты, но крепкие.

Я начал одеваться.

Пальцы левой руки почти не слушались.

Робот без лишних слов помог застегнуть ремень и затянуть шнуровку.

Потом осторожно взял мою кисть.

— Сейчас будет неприятно, капитан.

— Давай уже.

Манипуляторы мягко зафиксировали руку.

Хруст.

В глазах мгновенно потемнело.

Я резко втянул воздух сквозь зубы и упёрся лбом в холодную стенку кабины.

— Готово, — спокойно сообщил Макс.

Потом быстро наложил жёсткую повязку из каких-то деповских бинтов и куска пластика.

Движения у него были удивительно аккуратные.

Почти человеческие.

Я несколько раз сжал и разжал пальцы.

Терпимо.

— До аэропорта дорога свободна, — спросил я у машиниста. — Если прямо вдоль путей?

— До заставы у старого грузового терминала доехать можно… — сказал машинист. — А дальше лучше не соваться.

— Почему?

Он помолчал, глядя в окно.

— Слева там старый гарнизон стоит. Ещё довоенный. Пустой давно. А справа лесополоса. За ней — аэропорт. Дальше уже польская граница. Деповские туда иногда торговать мотаются.

Он достал новую сигарету.

— Только место там… нехорошее.

Я промолчал.

— Однажды компрессор у меня сдох прямо на ходу. А я, дурак, вовремя не заметил. Хотя на манометры смотрел — всё как положено. Разгоняюсь мимо гарнизона… И вдруг — воздуха нет.

Он щёлкнул зажигалкой.

— Стояночный тормоз сразу и сработал.

Машинист затянулся и продолжил уже тише:

— Встали аккурат возле гарнизона. И знаешь… всё там будто живое. Техника стоит — чистая. Будто её вчера помыли. Ни ржавчины. Ни пыли. Всё вылизано.

— А люди?

— Никого.

Тишина.

Только дизель молотит.

Он медленно повернул голову в сторону леса за окном.

— А справа лес.

Снова пауза.

— Неправильный какой-то.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Ветер дует… а там ни одна ветка не шевелится.

Он усмехнулся, но как-то натянуто.

— И тишина такая… будто весь лес вымер. Ни птиц. Ни сверчков. Ничего.

Машинист посмотрел на меня.

— Я тогда локомотив изнасиловал так, как никогда в жизни. Лишь бы оттуда уехать.

Я задумался.

Аэропорт был нужен.

Но сейчас важнее было другое.

— Здесь дом старика должен быть, — спросил я. — Не знаешь где?

Машинист сразу кивнул.

— А-а… Так вам к Санычу, стало быть?

Внутри неприятно кольнуло.

— Где?

— Вон за тем холмом. Там переезд железнодорожный. Постовой домик рядом. Там он... Жил.

Я коротко кивнул.

Потом повернулся к Максу.

— Побудь с машинистом.

— Капитан, я бы рекомендовал—

Я остановил его жестом.

— Будь на связи.

Робот замолчал.

Я спрыгнул с локомотива на насыпь и пошёл через влажную траву к холму.

Утро окончательно вступало в свои права.

Над лесом поднимался туман.

Где-то стрекотали кузнечики.

Голова постепенно прояснялась.

— Макс, — тихо сказал я в гарнитуру. — Как мы вообще попались?

Несколько секунд в эфире было только шипение.

Потом робот ответил:

— Ошибка памяти.

— В смысле?

— Последняя запись: мы покидаем Староселье. Далее повреждение данных.

— Совсем ничего?

— Система активировалась уже после разделения корпуса. Я обнаружил себя… только в виде головы.

Я поморщился.

— Приятное пробуждение.

— Не рекомендую повторять, капитан.

Даже сейчас он пытался шутить.

— Потом я подключился к скарабею, — продолжил Макс. — Он находился в складках вашей одежды. Через него я обнаружил вас в депо. На дыбе.

Я выдохнул через нос.

— Понятно.

Пауза.

— То есть ничего не понятно.

Я поднялся на вершину холма.

И замер.

Внизу, возле рельсов, стоял тот самый постовой домик.

Старый.

Перекошенный.

С облезлой зелёной краской на стенах.

От одного взгляда на него в висках сразу застучало.

Вагон-ресторан.

«Живой» мешок.

Живые Трупы.

Тук.

Тук.

Тук.

Я нахмурился.

Нет.

Стучало не в голове.

Звук доносился снизу.

Я начал спускаться.

Чем ближе подходил к домику, тем сильнее накатывало ощущение дежавю.

То же крыльцо.

Те же прогнившие ступени.

Под ними будто всё ещё лежал тот самый мусор, которым я когда-то закрывал тележку с телами.

Стук повторился.

Глухой.

Размеренный.

Я обогнул домик и вышел к заднему двору.

И остановился.

Карим копал землю.

Медленно.

Упрямо.

Маленькая фигурка в слишком большой куртке.

Лопата с трудом входила в плотный грунт.

Рядом стояла та самая тележка, накрытая брезентом.

Из-под ткани уже тянуло сладковатым запахом начинающегося разложения.

Возле забора виднелась ещё одна могила.

Аккуратная.

Ухоженная.

Небольшой деревянный крест.

На дощечке выжжено: «Елена Викторовна Савельева» Рядом лежали полевые цветы.

Старые, высохшие.

Карим копал как раз со стороны железной дороги и теперь упрямо ковырял лопатой слой камней.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри медленно поднимается что-то тяжёлое.

Жалость.

Злость.

Усталость.

Мародёры просто выбросили ребёнка посреди ночи вместе с телом старика. Как ненужный груз.

Я тихо позвал:

— Карим…

Мальчик замер.

Медленно обернулся.

Несколько секунд просто смотрел на меня.

Будто не верил.

Лицо у него было всё такое же серьёзное. Взрослое не по возрасту.

Только глаза стали ещё уставше.

Лопата выпала из рук.

Карим сделал шаг ко мне.

Потом ещё один.

И вдруг резко уткнулся мне лбом в грудь.

Молча.

Просто вцепился руками в куртку.

Я почувствовал, как его трясёт.

Будто всё это время он держался из последних сил.

Я осторожно положил здоровую руку ему на затылок.

И сам неожиданно понял, насколько сильно боялся увидеть здесь пустоту.

— Живой… — глухо выдохнул мальчик.

Только сейчас.

Только одно слово.

Но у меня от него сдавило горло сильнее, чем от всего произошедшего за последние сутки.

Я посмотрел на тележку.

Потом на могилу Елены Викторовны.

Мягко взял лопату.

— Давай помогу.

Обошёл яму с другой стороны, стараясь не тревожить сломанную кисть, и вогнал лопату в землю.

Здесь грунт оказался мягче.

Но сил почти не осталось.

Через несколько минут дыхание сбилось.

Карим молча забрал лопату обратно.

Потом снова я.

Так и копали по очереди.

Пока яма не стала достаточно глубокой.

Мы осторожно уложили Саныча рядом с женой.

Я посмотрел на старика в последний раз.

Потом тихо произнёс молитву за упокой.

Без пафоса.

Без красивых слов.

Просто как умел.

После этого мы начали засыпать могилу землёй.

А над лесом уже окончательно поднималось солнце.

Глава 8

Земля на могиле Саныча ещё оставалась тёмной и рыхлой.

Карим молча воткнул лопату рядом с крестом и вытер рукавом вспотевший лоб. Я поправил дощечку с фамилией Елены Викторовны Савельевой, оглядел две могилы и тяжело выдохнул.

Тишина здесь стояла совсем другая.

Не мёртвая.

Просто лесная.

Где-то в траве копошились мелкие грызуны. За деревьями постукивал дятел. Ветер едва заметно шевелил высокую траву вдоль насыпи.

Жизнь продолжалась.

Даже слишком спокойно для всей этой разрухи.

Я посмотрел на Карима.

Мальчишка держался удивительно тихо. Даже сейчас. После всего.

Только куртка была перепачкана землёй и засохшей грязью.

Надо переодеть.

Да и самому стоило проверить дом Саныча. Вдруг осталось что полезное — патроны, лекарства, инструменты.

— Пойдём, — сказал я.

Карим кивнул.

Внутри постового домика пахло пылью, старым деревом и печной золой.

Обычный жилой дом.

Никакого кошмара.

Никакого вагона-ресторана.

Никаких шёпотов и живых мешков.

У стены стояла железная кровать с аккуратно сложенным одеялом. На подоконнике — жестяные кружки, банка с гвоздями и старый радиоприёмник. Возле буржуйки сохли носки. На полу лежал потёртый коврик с выцветшим узором.

Настоящая человеческая жизнь.

От этого почему-то стало ещё тяжелее.

Карим ушёл за ширму переодеваться, а я устало сел на скрипучий стул возле стола.

Просто смотрел в одну точку.

На коврик.

Пыльный.

Затёртый.

И вдруг взгляд зацепился за царапину.

Тонкую.

Будто кто-то долго и упорно водил по полу иглой.

Я нахмурился.

Царапина шла странными штрихами. Словно её вырезали не сразу, а много раз проходили по одним и тем же линиям, углубляя борозды.

И тут память резко подбросила картинку: Скарабей.

Пол.

Туман.

Тогда, перед вагоном-рестораном, жук тоже пытался что-то выцарапать.

Я медленно подался вперёд.

Из-за ширмы появился Карим — уже в другой одежде. В слишком большой куртке Саныча и подвернутых штанах.

— Готов? — спросил я.

Мальчик кивнул.

— Тогда пошли.

Он вышел наружу.

А я почему-то задержался.

Снова посмотрел на коврик.

Потом наклонился и медленно приподнял его край.

Под ним, прямо на старых половицах, виднелась надпись.

Глубоко процарапанная.

Старая.

Очень старая.

Дерево внутри борозд уже потемнело от времени. Пыль забилась в линии так плотно, будто надпись пролежала здесь много лет. Не похоже, что её оставили недавно.

«И будет кровь на нём» Я несколько секунд просто смотрел.

Что-то библейское.

Отец Андрей наверняка сразу сказал бы, откуда это. Умный батюшка.

Я провёл пальцем по старым бороздам.

Холодок неприятно пробежал по спине.

Будто надпись ждала, когда её снова прочитают.

Но смысла я всё равно не понимал.

К чему это?

О ком?

Я опустил коврик обратно и вышел из домика, почти сразу выбросив странную находку из головы.

У локомотива нас уже ждал Макс.

Едва увидев Карима, робот театрально развёл руками:

— О! Молодой человек вернулся! А я уже начал подозревать, что капитан окончательно перешёл на режим «угрюмый одиночка».

Карим впервые за всё утро чуть улыбнулся.

Совсем краешком губ.

Макс тут же наклонился к нему:

— Не переживай. У него это временно. Наверное.

— Макс, — устало сказал я.

— Молчу, капитан.

Машинист внимательно наблюдал за нами из кабины.

Особенно за Каримом.

И я вдруг заметил перемену в его взгляде.

Будто только сейчас до него окончательно дошло: я не просто окровавленный псих с ключом.

Раз рядом ребёнок — значит, шанс выжить у него всё-таки есть.

Я поднялся в кабину.

— Довезёшь нас до цели — отпущу.

Машинист быстро кивнул:

— Довезу.

Я сел напротив него и кивнул на запасной путь:

— А чего мы вообще здесь стоим? Неужели по этой ветке ещё поезда ходят?

Мужик помолчал.

Потом ответил негромко:

— Платформу оставим.

— Какую платформу?

Он отвёл взгляд.

— С телами.

Только теперь я заметил за локомотивом грузовую платформу.

Ту самую.

Красный брезент.

Тёмные пятна.

Я медленно кивнул.

Сказать было нечего.

Не то чтобы мне стало жалко мародёров.

После депо жалость вообще будто притупилась.

Но платформа за спиной локомотива ощущалась чем-то неправильным. Как напоминание.

О чём именно — я старался не думать.

О том, насколько далеко готов зайти Макс?

Или о том, что помимо памяти сына в нём до сих пор сидят чужие приказы?

Секретные протоколы.

Военные алгоритмы.

И если однажды я решу свернуть с маршрута…

Кто знает, не окажусь ли сам на такой платформе.

Я уже собирался отвернуться, когда заметил за спиной робота автомат.

Потёртый АК с примотанной синей изолентой на прикладе.

Ещё один рожок был закреплён у него на поясе металлической скобой.

— Это ещё откуда? — нахмурился я.

Макс чуть повернул голову:

— Один из бывших владельцев платформы любезно больше не нуждался в оружии.

От его спокойного тона стало неприятно.

Я несколько секунд молча смотрел на автомат.

Потом протянул руку:

— Дай сюда.

Робот без споров снял ремень через голову и передал оружие мне.

Автомат оказался тёплым.

Будто его совсем недавно держали живые руки.

Я машинально проверил затвор.

Патрон в патроннике.

Полный магазин.

Запасной рожок я сунул за пояс.

— Теперь хоть на человека похож, — буркнул Макс.

— А ты всё меньше, — ответил я.

Робот замолчал.

И почему-то после этого в кабине стало ещё холоднее.

Сцепка лязгнула.

Локомотив медленно дёрнулся вперёд.

Через несколько минут платформа осталась далеко позади — среди тумана, рельс и молчаливого леса.

Теперь мы ехали одним локомотивом.

Без вагонов.

Будто последние люди на всей этой дороге.

Некоторое время в кабине стояла тишина.

Только дизель гудел за спиной.

Но машинист заметно нервничал. Постоянно смотрел вперёд. Барабанил пальцами по панели. Курил одну сигарету за другой.

— Что не так? — спросил я.

Он криво усмехнулся:

— Каждый раз нервничаю, когда здесь еду.

— Из-за того места?

— Да.

С заднего сиденья подал голос Макс:

— Вообще-то через лес идти необязательно.

На дисплее у него вспыхнула карта.

— Есть ещё три маршрута.

На экране появились линии.

— Первый: через старый путепровод и водоочистные тоннели.

Машинист сразу мотнул головой:

— Завалено там всё лет десять как.

— Второй: вдоль северной ветки через промышленный сектор.

— Радиация, — отрезал машинист. — Там даже деповские долго не ходят.

— Третий маршрут: обходной. Через южные посёлки. Длина увеличивается на сорок семь километров.

Машинист невесело хмыкнул:

— Если бандиты раньше не пристрелят.

Я посмотрел вперёд.

Туда, где рельсы уходили между лесов в серый утренний туман.

Потом тихо сказал:

— Значит остаётся лес.

В кабине сразу стало тише.

Даже дизель будто начал гудеть глуше.

Машинист медленно провёл ладонью по щетине и отвернулся к лобовому стеклу.

— Не люблю я это место…

Макс сидел у стены возле приборного шкафа и что-то просчитывал у себя на дисплее.

— Вероятность успешного прохождения через лесополосу составляет сорок два процента, — сообщил он.

— Оптимистично, — буркнул машинист.

Локомотив плавно качнуло на стрелке.

За окнами потянулся редкий лес.

Где-то далеко между деревьями мелькали остовы дачных домов.

Я молчал.

Смотрел на Карима.

Он сидел у противоположной стены, завернувшись в старую куртку Саныча, и спокойно разглядывал проплывающий за окном лес.

Слишком спокойно для ребёнка.

Будто давно привык, что мир вокруг постоянно пытается его убить.

Я вдруг поймал себя на мысли, что уже несколько минут думаю только об одном.

Как его оставить.

Не в домике у переезда.

Не одного.

Так, чтобы был шанс.

Машинист будто почувствовал мой взгляд и чуть напрягся.

Я медленно спросил:

— Семья есть?

Тот не сразу понял вопрос.

Потом коротко кивнул:

— Была.

И снова замолчал.

Этого хватило.

Я посмотрел на Карима.

— Послушай…

Мальчик повернул голову.

— Дальше может быть очень плохо.

Он продолжал смотреть.

Спокойно.

Почти упрямо.

Меня это почему-то раздражало сильнее всего.

— Я серьёзно, Карим. Там не депо. Не мародёры. Я сам пока не понимаю, что там вообще.

Мальчик чуть нахмурился.

Потом перевёл взгляд на машиниста.

Снова на меня.

Будто уже догадался, к чему я веду.

— Ты можешь остаться здесь, — сказал я. — С ним.

Машинист едва заметно дёрнулся.

Я сразу повернулся к нему:

— Довезёшь мальчика обратно к людям.

— А если…

— Без «если».

Он сглотнул и отвёл глаза.

Карим медленно опустил взгляд в пол.

Несколько секунд сидел неподвижно.

Потом вдруг поднялся.

Подошёл ко мне.

И молча протянул руку.

В ней был мой старый гаечный ключ.

Видно выпустил его из рук, когда спал.

Карим нашёл...

Я не сразу понял.

Потом понял.

Он не отдавал его.

Напоминал.

Подвал.

Башня.

Депо.

Всё, через что мы уже прошли.

Я тяжело выдохнул.

— Упрямый ты…

Карим чуть пожал плечами.

Потом неожиданно сел прямо рядом со мной.

Впритык.

Будто вопрос уже закрыт.

Макс негромко произнёс:

— Фиксирую: объект «Карим» успешно применил психологическое давление на капитана.

Я устало потёр лицо.

— Замолчи, Макс.

— Но ведь сработало же.

Машинист вдруг тихо хмыкнул.

Первый раз за всё время.

И тут же снова стал серьёзным.

Потому что впереди, за поворотом путей, между деревьями начали проступать силуэты.

Военные ангары.

Ржавые вышки.

И длинный бетонный забор, уходящий вдоль лесополосы.

Машинист сразу выпрямился в кресле.

Пальцы крепче сжали рукоятку крана машиниста.

— Подъезжаем… — негромко сказал он.

И почему-то после этих слов даже сверчки снаружи будто стали тише.

И тут локомотив дёрнулся.

Сильно.

Будто кто-то толкнул его сзади.

Машинист нахмурился.

Посмотрел на приборы.

Потом резко потянул контроллер назад.

— Что за…

Тепловоз продолжал разгоняться.

— Ты чего творишь? — напрягся я.

— Да ничего я не творю!

Машинист резко дёрнул ручку крана тормоза.

Ничего.

Локомотив только сильнее загудел двигателем.

За окном уже быстрее замелькали столбы.

А путь шёл в подъём.

Я это понял сразу.

Тепловоз не мог так разгоняться в горку.

— Не понимаю! — заорал машинист.

Он заметался по кабине.

Щёлкал тумблерами.

Давил кнопки.

Рванул аварийный тормоз.

Без толку.

Дизель выл всё громче.

Пол под ногами дрожал всё сильнее.

Состав будто тащило вперёд что-то огромное и невидимое.

Карим вскочил на ноги.

В глазах мальчика впервые мелькнула настоящая паника.

— Макс? — резко бросил я.

Робот стоял неподвижно.

Его глаза быстро мерцали.

— Проверяю системы… — произнёс он. — Проверяю… Проверяю…

Пауза.

— Иррационально.

Из решёток на висках робота вдруг потянулся тонкий дымок.

Машинист уставился на него.

— Чё с ним?!

— Макс!

Робот медленно повернул голову.

Слишком медленно.

Неестественно.

— Иррационально, — повторил он уже другим голосом.

Не детским.

Глубоким.

Жёстким.

Будто одновременно говорили сразу несколько механизмов.

У меня внутри всё похолодело.

Дым пошёл сильнее.

Один из глаз Макса дёрнулся.

Голос захрипел помехами:

— Вмешательство… обнаружено… источник не…

Треск.

Голова робота резко дёрнулась в сторону.

И замерла.

Полностью.

Как выключенная.

В эту же секунду локомотив рванул вперёд ещё быстрее.

Машинист выругался и вцепился в пульт обеими руками.

— Сейчас с рельсов нахрен улетим!

И тут состав резко затормозил.

Так резко, будто тепловоз на полном ходу врезался в невидимую стену.

Меня швырнуло вперёд.

Голова с глухим ударом впечаталась в металлический шкаф.

Перед глазами ослепительно вспыхнули искры.

В ушах зазвенело.

Где-то рядом грохотал падающий инструмент.

Машинист с криком улетел грудью на пульт.

Локомотив продолжал скрежетать тормозами ещё несколько секунд.

Потом замер.

Тишина.

Я медленно поднял голову.

Мир плыл.

По виску текло что-то тёплое.

Я моргнул несколько раз.

Машинист лежал без сознания, уткнувшись лицом в приборную панель.

Карим оказался под столом помощника машиниста.

Живой.

Мальчик сидел под столом, вжавшись спиной в железную стенку кабины.

Глаза огромные.

Испуганные.

Но смотрел он не на меня.

Куда-то влево За боковые стекло.

Я медленно повернул голову.

И понял почему.

Локомотив стоял прямо напротив гарнизона.

Ворота части были открыты настежь.

Не выбиты.

Не перекошены.

Просто открыты.

Будто нас здесь ждали.

За бетонным КПП тянулись идеально ровные ряды техники. БТРы. Грузовики. Топливозаправщики. Всё чистое. Даже слишком.

Ни ржавчины.

Ни следов времени.

Словно гарнизон законсервировали вчера.

А напротив части начинался лес.

Тот самый.

Я сразу понял это.

Даже отсюда.

Даже не заходя туда.

Ветер снаружи шевелил траву вдоль насыпи. Гнал лёгкий туман. Колыхал кусты у путей.

Но лес стоял неподвижно.

Полностью.

Каждое дерево.

Каждая ветка.

Будто картинка.

И ни звука.

Вообще.

Ни птиц.

Ни насекомых.

Только остывающий дизель тихо пощёлкивал металлом.

Машинист застонал.

Зашевелился.

Медленно поднял голову с пульта.

На лбу сразу проступила кровь.

— Господи… — прохрипел он.

Потом увидел гарнизон.

И побледнел окончательно.

— Нет… нет-нет-нет…

Он вскочил так резко, будто его ударило током, и бросился к приборам.

Щёлкнул тумблером запуска.

Ничего.

Снова.

Тишина.

Только сухой треск реле.

— Да заводись же!

Он дёрнул ещё что-то.

Без толку.

Макс всё это время стоял неподвижно посреди кабины.

Слишком неподвижно.

— Причина остановки установлена, — произнёс он.

Я сразу почувствовал неладное.

Голос не тот.

Больше никаких детских интонаций.

Никаких эмоций.

Просто металлический синтезированный звук.

Машинист его будто даже не услышал.

Уже лез вниз, к высоковольтной камере.

Через секунду оттуда донёсся его голос:

— Твою мать…

Он вернулся с двумя почерневшими цилиндрами в руках.

Предохранители.

— Плохо дело, — пробормотал он. — Один запасной есть… но чтобы сразу два… такого сроду не бывало…

Я молча смотрел на Макса.

Тот стоял, слегка наклонив голову. Будто прислушивался к чему-то, чего не слышали мы.

Потом спокойно произнёс:

— Для продолжения миссии требуется замена второго предохранителя.

Машинист нервно усмехнулся:

— Спасибо, без тебя понял.

И вдруг осёкся.

Посмотрел в сторону гарнизона.

Медленно поднял руку.

— Там…

Я выглянул в окно.

В глубине части, между рядами техники, стояла ремонтно-эвакуационная машина.

Старая армейская БРЭМ на танковом шасси.

Огромная.

Тяжёлая.

С открытым боковым люком.

Машинист сглотнул:

— На таких стоят точно такие же предохранители… Один в один…

Тишина.

Даже Карим понял всё без слов.

— Нет, — сразу сказал машинист.

Потом снова посмотрел на машину.

На открытый люк.

На идеально чистый корпус БРЭМа.

И голос его стал уже менее уверенным:

— Хотя… как-то же я должен отсюда выехать…

Он нервно усмехнулся.

Не получилось.

— Там дел на минуту. Залез, снял предохранители и обратно…

Но сам в это не верил.

Я видел.

Он то смотрел на машину, то тут же отводил взгляд в сторону леса.

Будто боялся задерживаться на чём-то одном слишком долго.

Макс стоял у двери кабины совершенно неподвижно.

— Это оптимальный вариант, — произнёс он своим новым механическим голосом. — Для тебя. У нас другая задача.

Меня передёрнуло.

Слишком холодно.

Слишком… не он.

Я повернул голову к роботу:

— Завязывай разговаривать как терминал.

— Уточни запрос.

Вот тут мне по-настоящему захотелось врезать ему.

Хотя я прекрасно понимал — передо мной уже не тот Макс.

И от этого становилось только хуже.

Машинист продолжал метаться взглядом между нами и гарнизоном.

— Я быстро, — сказал он наконец. — Туда и обратно.

Никто не ответил.

Он тяжело выдохнул.

— Только… вы дождитесь, ладно?

В голосе вдруг прозвучало что-то почти детское.

Будто ему было важно услышать это вслух.

— Дождёмся, — сказал я.

Макс тут же произнёс:

— Задержка выполнения миссии увеличивает вероятность провала.

Я резко повернулся к нему:

— Хорош. Тут я командую.

Робот замолчал.

Даже дисплей на секунду потускнел.

Машинист торопливо закивал, будто боялся, что я передумаю.

Потом схватил фонарь и полез вниз из кабины.

Я проводил его взглядом.

Он спрыгнул на насыпь.

Оглянулся на локомотив.

И быстро пошёл к воротам части.

Снаружи всё выглядело слишком тихим.

Слишком неподвижным.

Будто мир вокруг задержал дыхание.

Машинист уже подходил к КПП, когда я вдруг заметил флаг.

Украинский.

Яркий.

Сине-жёлтый.

Он висел над воротами гарнизона совершенно новым. Будто его повесили сегодня утром.

Ни выцветших краёв.

Ни грязи.

Ни дыр.

Но хуже было другое.

Он вообще не двигался.

Ветер гулял по моим волосам, сбивая с них пыль.

А флаг будто застыл.

Не висел даже.

Словно кто-то вырезал его из картинки и прибил к воздуху.

У меня внутри неприятно похолодело.

— Эй! — крикнул я машинисту.

Он не обернулся.

Продолжал идти.

Будто не слышал.

— Мужик!

Никакой реакции.

Теперь уже Карим смотрел на меня тревожно.

Я высунулся из окна сильнее:

— Да стой ты!

Тишина.

Только шаги машиниста по потрескавшемуся бетону.

Ровные.

Спокойные.

Слишком спокойные.

Он прошёл через ворота гарнизона.

И в этот момент мне показалось, будто внутри части стало немного темнее.

Совсем чуть-чуть.

Как если бы солнце заслонило облаком.

Хотя небо оставалось чистым.

— Макс, помоги ему.

Робот повернул голову ко мне.

— Задача неясна. Переформулируйте запрос.

Я уставился на него.

— В смысле неясна?! Сходи за ним!

Пауза.

Потом ровный ответ:

— Угроза для выполнения основной миссии отсутствует.

У меня сжались зубы.

Там, внизу, машинист уже дошёл до БРЭМа.

Остановился у открытого люка.

Несколько секунд просто смотрел внутрь.

А потом медленно наклонился вперёд и вдруг дёрнулся.

Резко.

Будто кто-то схватил его за руки.

— ЭЙ!

Он попытался отшатнуться от люка.

Не успел.

Тело мгновенно рвануло вниз.

Без крика.

Без борьбы.

Просто исчез.

Будто БРЭМ втянул его внутрь.

И в ту же секунду люк захлопнулся.

ГРОМКО.

Металлический удар прокатился по всей части.

А потом наступила абсолютная тишина.

Я замер у окна.

Секунда.

Ничего.

Потом по броне БРЭМа побежала тонкая рыжая полоска.

Коррозия.

Она расползалась прямо на глазах.

Быстро.

Ненормально быстро.

Краска вспучивалась.

Чернела.

Осыпалась хлопьями.

Ржавчина побежала дальше — по тракам, по башням стоящих рядом машин, по контейнерам, антеннам, вышкам.

Словно кто-то за несколько секунд состарил гарнизон на десятки лет.

Металл трещал.

Оседал.

Где-то рухнула проржавевшая сетка.

Ветер наконец добрался до украинского флага.

Тот резко обмяк.

Дёрнулся.

Выцвел.

И начал медленно трепыхаться на ветру как обычная старая тряпка.

Из леса справа донёсся первый звук.

Тихий шелест ветвей.

Потом стрекот насекомых.

Где-то каркнула ворона.

Мир снова оживал.

Обычный мир.

А гарнизон умирал прямо у нас на глазах.

Я смотрел на это и чувствовал, как внутри медленно сжимается что-то тяжёлое.

Будто место просто… Ждало.

Ждало очень долго.

Пока кто-нибудь не придёт.

Я резко дёрнул дверь кабины и спрыгнул на насыпь.

Под ботинками захрустел старый щебень.

Карим выскочил следом, но остался возле локомотива.

Только смотрел.

Я быстро пересёк ворота части.

Теперь здесь всё выглядело иначе.

Не стерильно.

Не «законсервировано».

Просто старый мёртвый гарнизон.

Ржавый.

Заброшенный.

Настоящий.

Будто морок наконец спал.

Я подошёл к БРЭМу.

Потянул люк.

Тот открылся с тяжёлым скрипом.

Внутри была темнота.

Пусто.

Ни машиниста.

Ни следов борьбы.

Ни крови.

Ничего.

Только толстый слой старой пыли и запах сырого железа.

Я медленно отступил назад.

И сам не заметил, как посмотрел вправо.

На лес.

Тот всё ещё стоял неподвижной тёмной стеной за железной дорогой.

Только теперь я понял разницу.

Гарнизон уже отпустило.

А лес — нет.

Он по-прежнему ждал.

Ждал так же терпеливо.

Так же спокойно.

И почему-то в тот момент я совершенно ясно понял одну страшную вещь.

Когда лес получит своё… Он тоже исчезнет.

Словно его никогда здесь и не было.

И исчезнет он вместе с нами.

Глава 9

Лес встретил нас тишиной.

Не той обычной лесной тишиной, где всё равно где-то трещат насекомые, шуршит листва и перекликаются птицы.

Нет.

Здесь тишина была… слишком полной.

Будто кто-то специально вырезал из мира все лишние звуки.

Я шёл первым по узкой насыпи, уходящей от железнодорожных путей в глубину леса. Под ботинками похрустывали камни. Автомат покачивался на ремне, но больше раздражал, чем успокаивал нервы.

Карим держался рядом.

Макс — чуть позади.

И с каждым шагом мне становилось всё труднее объяснить самому себе, что именно меня беспокоит.

Сначала я заметил запах.

Лес пах слишком сильно.

Влажная земля.

Смола.

Мох.

Гниющая древесина.

Каждый запах будто выкрутили до предела.

Словно мир внезапно приблизился вплотную к лицу.

Я поморщился.

— Макс… ты чувствуешь?

— Что именно?

— Запах.

Робот на секунду замер.

— Концентрация органических соединений в пределах нормы.

Я раздражённо выдохнул.

— Да не в этом дело…

Макс молчал.

Карим вопросительно посмотрел на меня.

— Ты не чувствуешь? — спросил я уже у него.

Мальчик непонимающе нахмурился.

Потом пожал плечами.

Нет.

Я отвернулся и пошёл дальше.

Но легче не становилось.

Наоборот.

С каждой минутой лес будто подползал ближе.

Я начал слишком отчётливо слышать собственное дыхание.

Скрип ремня автомата.

Шелест ткани на локтях.

Даже кровь в ушах.

Будто слух тоже кто-то выкрутил до предела.

Я остановился.

Впереди между деревьями тянулась полоса насыпи.

И только теперь я заметил, что меня смущало всё это время.

Деревья.

Они стояли… слишком ровно.

Не как посадка.

Не как парк.

Хуже.

Будто лес пытался выглядеть естественным.

И почти справлялся.

Стволы повторялись.

Кусты повторялись.

Даже сломанные ветки лежали под похожими углами.

И только теперь я понял, зачем через этот ненормальный лес тянется ровная полоса насыпи.

Без неё человек здесь просто потерялся бы среди одинаковых деревьев.

Тропа была сделана для людей.

Но точно не людьми.

Я медленно провёл взглядом дальше.

И вдруг понял, что не слышу ветра.

Вообще.

Хотя волосы на затылке едва заметно шевелились.

Я резко поднял голову.

Верхушки деревьев оставались неподвижны.

Ни одна ветка не качалась.

— Иррационально, — вдруг произнёс Макс.

Я обернулся.

Робот стоял посреди дороги, слегка наклонив голову.

Будто прислушивался.

— Что?

— Пространственные закономерности не соответствуют естественным.

Меня передёрнуло.

Раньше он сказал бы: «Капитан, этот лес выглядит так, будто его проектировал психопат с линейкой».

Теперь — «пространственные закономерности».

Сухо.

Пусто.

Как инструкция.

Мы пошли дальше.

И тут меня накрыло раздражение.

Резко.

Без причины.

Меня начал бесить звук шагов Макса.

Потом — как Карим цепляется взглядом за меня каждые несколько секунд.

Потом — собственное дыхание.

Настолько сильно, что захотелось заорать: «Да хватит уже!» Я стиснул зубы.

Спокойно.

Это усталость.

Только вот усталость так не работает.

Раздражение росло слишком быстро.

Словно внутри медленно поворачивали невидимую ручку.

Я остановился так резко, что Карим чуть не врезался в меня.

Мальчик сразу поднял голову.

Испуганно.

И в ту же секунду меня ударило другое чувство.

Страх.

Такой силы, что на миг потемнело в глазах.

Сердце дёрнулось где-то в горле.

Ладони мгновенно вспотели.

Лес впереди вдруг показался бесконечным.

Живым.

Я почти физически почувствовал, что между деревьями кто-то стоит.

Смотрит.

Ждёт.

Я резко вскинул автомат.

Пусто.

Только одинаковые стволы.

Только неподвижные ветки.

Только тишина.

— Егор.

Голос Карима выдернул меня обратно.

Я обернулся.

Мальчик смотрел тревожно.

Но спокойно.

Слишком спокойно по сравнению со мной.

Будто ничего не происходило.

Я тяжело выдохнул.

Медленно опустил оружие.

— Всё нормально.

Ложь.

Ничего не было нормально.

Макс всё это время стоял неподвижно.

Потом вдруг произнёс:

— Обнаружена попытка синхронизации.

У меня внутри неприятно похолодело.

— Чего?

Робот медленно повернул голову куда-то вглубь леса.

— Неизвестный источник пытается установить устойчивый контакт.

— Какой ещё контакт?

Пауза.

А потом:

— Похожий на… обмен данными.

И в этот момент я впервые по-настоящему пожалел, что мы вообще сюда вошли.

Меня накрыло.

Не страхом.

Яростью.

Такой сильной, что в глазах на секунду потемнело.

Ненависть вспыхнула мгновенно.

Горячая.

Животная.

Невозможная.

Я даже не сразу понял, что уже держу автомат вскинутым.

Прямо в голову Максу.

Карим испуганно дёрнулся назад.

Робот медленно перевёл взгляд на ствол.

— Зафиксирована агрессия, — спокойно произнёс он.

— Даже не думай, — прошипел я. — Не вздумай синхронизироваться с этой дрянью.

— Иррационально.

— Заткнись.

Палец сам собой сильнее вдавился в спусковой крючок.

И именно это вдруг показалось мне самым правильным решением.

Выстрелить.

Прямо сейчас.

Пока он ещё… мой.

От этой мысли меня неожиданно пробило смехом.

Я согнулся пополам.

Резко.

Почти болезненно.

Смеялся так, будто внутри что-то лопнуло.

Коротко.

Хрипло.

Ненормально.

Карим смотрел уже не только на Макса.

На меня тоже.

И в его глазах впервые появился настоящий страх.

— Капитан, — произнёс робот. — Ваше эмоциональное состояние нестабильно.

Это почему-то стало ещё смешнее.

Я вытер ладонью рот и снова поднял автомат.

— А твоё, значит, стабильное?!

— Да.

Спокойно.

Без паузы.

Как ответ прибора.

Лес вокруг молчал.

Только теперь мне казалось, будто он слушает.

Ждёт.

Макс чуть наклонил голову:

— Передай оружие.

— Чего?

— Вероятность причинения вреда группе с вашей стороны увеличивается.

— Да пошёл ты.

— Ваше поведение демонстрирует признаки дестабилизации.

Меня снова качнуло яростью.

Такой сильной, что захотелось ударить его прикладом.

Разбить металлическую рожу.

Разнести к чёрту процессоры.

Выдрать провода.

Только бы он снова не начал говорить этим голосом.

— Капитан, — продолжил робот. — Обнаруженный источник предлагает оптимизацию маршрута и снижение эмоциональной нагрузки.

Я медленно замер.

— Чего он предлагает?

Пауза.

Слишком длинная.

А потом:

— Синхронизация.

У меня внутри всё похолодело.

Нет.

Не так.

Наоборот.

Будто внутри резко стало пусто.

Спокойно.

Слишком спокойно.

И именно это напугало сильнее всего.

— Макс… — тихо произнёс я. — Ты сейчас с кем разговариваешь?

Робот несколько секунд стоял неподвижно.

А потом ответил:

— Источник не воспринимает себя как отдельную сущность.

Пауза.

— Конфликт. Страх. Агрессия. Индивидуальные реакции признаны неэффективными.

Я почувствовал, как волосы на затылке поползли вверх.

А Макс продолжил:

— Источник предлагает устранить эмоциональную дестабилизацию группы.

— Каким образом?

Робот посмотрел прямо на меня.

— Объединением.

И впервые за всё время я увидел, как Карим медленно делает шаг назад.

Не от леса.

От нас.

Меня снова накрыло.

Но теперь это была не злость.

Что-то хуже.

Тоска.

Тяжёлая.

Бесконечная.

Такая, от которой хотелось просто лечь прямо здесь.

На эту серую насыпь.

Закрыть глаза.

И больше никогда не двигаться.

Все проблемы вдруг показались бессмысленными.

Миссия. Рой. Весь этот мир.

Зачем вообще что-то спасать, если всё в итоге сгниёт одинаково?

Я пошатнулся.

Автомат едва не выпал из рук.

И тут голос Макса прозвучал удивительно мягко:

— Не сопротивляйся.

Я поднял на него мутный взгляд.

Робот стоял совершенно спокойно.

— Чем ниже сопротивление, тем безболезненнее пройдёт объединение.

Меня передёрнуло.

— Да пошёл ты…

— Эмоциональная дестабилизация прекратится. Страх исчезнет. Агрессия исчезнет. Потеря станет невозможна.

Потеря.

Слово ударило неожиданно сильно.

Перед глазами на миг вспыхнуло лицо сына.

Я судорожно втянул воздух.

И именно в этот момент Карим сошёл с насыпи.

Просто сделал шаг в сторону.

На траву.

ХРУСТ.

Звук оказался настолько громким, будто рядом переломили толстую доску.

Лес дрогнул.

Весь.

На одно короткое мгновение.

Будто изображение дёрнулось помехами.

Стволы смазались.

Контуры кустов поплыли.

Воздух словно моргнул.

Макс резко повернул голову к Кариму.

— Иррационально… — произнёс он. — Обнаружена невозможная уязвимость…

Карим сделал ещё шаг.

ХРУСТ.

Трава под его ногой смялась.

И не смогла сразу распрямиться.

Деревья рядом начали изгибаться.

Медленно.

Неправильно.

Словно лес пытался срочно подстроиться под новую форму мира.

Идеальные линии ломались.

Одинаковые ветки становились разными.

Один куст вдруг оказался выше другого.

И в этот момент давление на меня исчезло.

Сразу.

Будто из головы резко выдернули раскалённый крюк.

Я шумно вдохнул воздух.

Мысли прояснились.

Господи… Лес отвлёкся.

Я резко шагнул с насыпи.

И едва не рухнул.

Нога словно налилась свинцом.

Трава под ботинком зашипела.

Затрещала.

Будто пыталась вытолкнуть ступню обратно.

Я стиснул зубы.

Нет.

У меня не получится.

Но у Карима…

— Карим! — заорал я. — По деревьям! Бей по деревьям!

Мальчик испуганно обернулся.

А потом ударил ладонью по ближайшему стволу.

И лес закричал.

Без звука.

Но я всё равно услышал.

Мир вокруг дёрнулся так, будто по нему прошла судорога.

Деревья начали изгибаться под невозможными углами.

Ветки ломались и тут же отрастали заново.

Кусты теряли форму.

Одинаковые стволы становились: толстыми, тонкими, кривыми, разными.

Трава волнами пошла под ногами.

Насыпь затряслась.

Воздух наполнился треском, будто где-то лопалось огромное стекло.

Макс резко дёрнулся.

Голова робота повернулась к Кариму с такой скоростью, что внутри корпуса что-то хрустнуло.

— УГРОЗА, — произнёс он уже не своим голосом. — УСТРАНИТЬ.

И рванулся к мальчику.

Я вскинул автомат раньше, чем успел подумать.

Очередь ударила Максу в бок.

Металл вспыхнул искрами.

Робота качнуло.

Но он даже не посмотрел на меня.

Только на Карима.

Всегда только на Карима.

— Стоять! — заорал я.

Макс прыгнул вперёд.

Слишком быстро.

Я успел выстрелить ещё раз.

Пуля попала в плечевой шарнир.

Руку робота дёрнуло вниз.

Но вместо встроенного оружия или захватов он продолжал ломиться напролом.

Как машина.

Как таран.

Лес вокруг бесновался.

Ветки хлестали меня по лицу.

Кусты цеплялись за ноги.

Корни поднимались из земли.

Оно больше не пыталось залезть в голову.

Теперь оно просто хотело нас раздавить.

Я увернулся от удара Макса и врезал прикладом по его затылку.

Бесполезно.

Робот схватил меня за грудки и швырнул в дерево.

Воздух выбило из лёгких.

Перед глазами полыхнуло белым.

Макс уже снова шёл к Кариму.

Не быстро.

Неотвратимо.

Карим бежал между деревьями, ломая ветки руками, ударяя по стволам, наступая на кусты и траву.

И за ним лес буквально разваливался.

Правильные формы исчезали.

Деревья росли вкривь.

Падали.

Скручивались.

Пространство вокруг мальчика шло рябью.

Будто сама реальность не выдерживала его присутствия.

Я увидел открытый сервопривод под простреленным плечом.

Слабое место.

Последний шанс.

Я дёрнул из-за пояса гаечный ключ.

И со всей силы вогнал его в искрящий механизм.

Макс дёрнулся.

Внутри корпуса что-то взорвалось россыпью искр.

Но робот всё равно ударил.

Резко.

Наотмашь.

Я даже не сразу понял, что произошло.

Только почувствовал странное тепло в животе.

Опустил взгляд.

Из разорванной куртки медленно текла кровь.

Много крови.

Ноги сразу ослабли.

Где-то рядом ломался лес.

Карим что-то кричал.

А Макс стоял надо мной, дёргаясь короткими механическими судорогами, и всё ещё пытался подняться.

К Кариму.

Я вскинул автомат почти вслепую.

Последняя очередь ударила роботу в грудь.

Потом ещё.

И ещё.

Пока затвор не щёлкнул вхолостую.

Макс замер.

Сделал шаг.

И тяжело рухнул на землю.

Из разорванного корпуса сыпались искры.

Один глаз продолжал судорожно мерцать.

Ноги у меня окончательно обмякли.

Я медленно сполз по стволу дерева вниз.

А вокруг Карима рушился лес.

Пространство ломалось волнами.

Будто кто-то рвал огромную натянутую ткань.

Идеально ровные деревья исчезали.

На их месте оставались разные.

Старые.

Молодые.

Высокие.

Низкие.

Прямые.

Искривлённые.

Настоящие.

ХЛОПОК.

Воздух дрогнул.

И всё закончилось.

Лес вдруг стал… неправильным.

Живым.

Я впервые услышал ветер.

Настоящий.

Прохладный.

Он прошёл между ветвей неровным живым шумом.

Деревья качались каждое по-своему.

Где-то высоко каркнула ворона.

И я вдруг почувствовал, как на лицо упала капля.

Потом ещё одна.

С неба шёл дождь.

Неправильный.

Правильный дождь.

Я ещё несколько секунд просто сидел под деревом, пытаясь дышать.

Каждый вдох отдавался жгучей болью в животе.

Кровь уже пропитала куртку и медленно стекала по боку.

Дождь усиливался.

Капли стучали по листве.

По искорёженному металлу Макса.

По насыпи.

По моему лицу.

Макс лежал неподвижно.

Только один глаз всё ещё тускло мерцал сквозь дождевую воду.

Я смотрел на него и вдруг понял, что не могу просто уйти.

Не так.

Не оставив его здесь.

Нет… Не его.

Я медленно пополз вперёд, стиснув зубы от боли.

Ладонь скользнула по мокрому металлу корпуса.

Ещё тёплому.

Перед глазами на миг вспыхнуло воспоминание.

Мальчишка сидит на полу мастерской.

Я тогда вернулся поздно.

Уставший.

Злой.

А он даже не заметил.

Сидел перед разобранной головой Макса и сосредоточенно что-то паял, высунув кончик языка от старания.

— Пап, смотри!

Теперь он сможет нормально выговаривать букву «р».

И потом этот голос.

Весёлый.

Живой.

Настоящий.

«Вероятность того, что вы опять забыли поесть, критически высока».

Я судорожно втянул воздух.

Нет.

Я не мог оставить это здесь.

Дрожащими пальцами я нащупал аварийную защёлку на затылке Макса.

С трудом поддел её гаечным ключом.

Металл щёлкнул.

Панель медленно отошла в сторону.

Внутри корпуса тихо потрескивали искры.

А под ними — чипы.

Небольшие.

Тёмные.

Почти обычные.

Но именно к ним когда-то прикасались руки сына.

Он программировал их. Настраивал. Оставлял в них интонации. Шутки. Привычки.

Часть себя.

Я осторожно вытащил чипы из разъёмов.

Пальцы дрожали так сильно, будто я держал что-то живое.

А потом просто прижал их к груди.

И только тогда заметил Карима.

Мальчик стоял рядом под дождём.

Мокрый.

Запыхавшийся.

Испуганный.

Я хотел сказать, что-нибудь ободряющее.

Не смог.

Мир качнулся.

Дождь вдруг стал очень далёким.

Потом — темнота.

***

Сознание возвращалось урывками.

Хруст веток.

Карим ломал молодые стволы.

Короткие.

Гибкие.

Потом снова темнота.

***

Шорох верёвки.

Нет… Не верёвки.

Провода.

Карим связывал ветки между собой.

***

Дождь.

Холодный.

Настоящий.

Капли стекали за шиворот.

***

Меня куда-то тащили.

Ноги волочились по мокрой земле.

Каждый рывок отдавался болью во всём теле.

Я попытался открыть глаза.

Увидел только спину Карима.

Маленькую.

Напряжённую.

Он тянул изо всех сил.

Я слабо пошевелил рукой.

Пальцы нащупали внутренний карман куртки.

Чипы были там.

На месте.

И почему-то от этого стало спокойно.

По-настоящему спокойно.

Будто я всё-таки сумел спасти что-то важное.

Не мир.

Не миссию.

Что-то большее.

***

Последнее, что я услышал перед тем как окончательно провалиться в сон, — тяжёлое дыхание Карима.

И шум дождя над лесом.

Глава 10

Я проснулся от запаха еды.

Не сразу.

Сначала пришёл звук.

Глухой металлический гул.

Будто где-то далеко работал старый генератор.

Потом — тепло.

После сырого холода леса оно ощущалось почти ненастоящим.

И только потом я почувствовал боль.

Тяжёлую.

Тупую.

Засевшую глубоко в животе.

Я медленно открыл глаза.

Потолок был металлическим.

Старым.

С потемневшими швами сварки.

Тёплый свет лампы бил прямо в лицо.

Несколько секунд я просто лежал, пытаясь понять, где нахожусь.

Память возвращалась кусками.

Лес.

Дождь.

Макс.

Карим.

Я резко дёрнулся и тут же зашипел от боли.

— А вот это зря.

Голос прозвучал спокойно.

Даже слегка насмешливо.

Я повернул голову.

За металлическим столом сидел мужчина лет пятидесяти.

Худой.

Седой.

В старом армейском свитере.

Он неторопливо размешивал что-то в кружке.

Словно находился не посреди мёртвых земель, а у себя дома.

Я несколько секунд просто смотрел на него.

Потом прохрипел:

— Карим…

— Жив твой пацан.

Мужчина кивнул в сторону.

Только теперь я заметил мальчика.

Карим спал у стены, завернувшись в одеяло.

Прямо на матрасе.

Грязный.

Осунувшийся.

Но живой.

Я медленно выдохнул.

Кажется, впервые нормально за последние сутки.

Мужчина внимательно посмотрел на меня поверх кружки.

— Наконец-то, — хмыкнул он. — Я уже начал думать, что ты вообще не очнёшься.

— Сколько?..

— Часов шесть, не считая леса.

Я нахмурился.

Это сколько же Карим тащил меня...

От этой мысли внутри неприятно сжалось.

Я попытался приподняться.

Безуспешно.

Тело будто налили свинцом.

— Где мы?..

— Аэропорт.

Он сказал это буднично.

Как будто речь шла об обычной автобусной станции.

И внутри у меня мгновенно всё напряглось.

Аэропорт.

Вот он.

Конечная точка.

Место, ради которого меня вообще отправили через полстраны.

Где-то здесь должен находиться Рой.

Под ангарами.

Под землёй.

За гермодверями.

Я вдруг очень отчётливо вспомнил папку с грифами допуска.

Спутниковые снимки.

Красные схемы.

Слова: «Объект не должен быть активирован».

Но внешне я никак этого не показал.

Только медленно осмотрел помещение.

Металл.

Трубы.

Старые шкафы.

Инструменты.

Проводка.

Лампы под потолком.

Похоже на техническое помещение.

Мужчина поднялся.

— Сергей.

Он протянул руку спокойно и открыто.

Без настороженности.

Без попытки что-то скрыть.

Я секунду помедлил.

Потом пожал её.

Ладонь у него оказалась сухой и тёплой.

— Егор.

— Ну вот и познакомились.

Он снова сел за стол и кивнул на кружку:

— Пей.

Я сделал глоток.

Тепло медленно растеклось по телу.

Сергей какое-то время молчал.

Потом спросил:

— Ну так что там с лесом?

Я поднял взгляд.

Вопрос прозвучал спокойно.

Слишком спокойно.

— В каком смысле?

— В прямом.

Он пожал плечами.

— Я здесь пятнадцать лет живу. И никогда не слышал ветра.

Пауза.

— А вчера услышал.

Я промолчал.

Сергей тоже не торопил.

Просто ждал.

— Лес… — медленно произнёс я. — И давно он тут?

— Да сколько себя помню.

Он задумчиво покрутил кружку.

— Но раньше обычный был. Ну… почти.

— Почти?

— Местные туда не совались. Военные тоже.

Сергей чуть усмехнулся.

— Хотя военные вообще много куда не совались.

Я внимательно смотрел на него.

Спокойный.

Открытый.

Слишком открытый.

Будто ему вообще нечего скрывать.

— А потом?

— Потом аэропорт разбомбили.

Он сказал это так же, как говорят о плохой погоде.

— Всё быстро случилось. Сирены. Тряска. Свет вырубился.

Пожал плечами.

— Потом резервные генераторы заработали.

Я слушал молча.

— Я тогда тут смотрителем был. Следил за оборудованием, за бункером, за коммуникациями.

— За каким ещё бункером?

Сергей спокойно развёл руками.

— За этим.

Пауза.

— Мы сейчас в нём.

Я медленно огляделся ещё раз.

Металлические стены.

Толстые двери.

Вентиляция.

Гул генераторов.

И только теперь помещение действительно стало похоже не на подвал…

а на убежище.

— И вы всё это время сидели здесь один?

— Первые полгода — да.

Он отпил из кружки.

— На поверхность вообще не поднимался.

Думал, там радиация, химия, чёрт знает что ещё.

— А потом?

— А потом захотелось свалить отсюда.

Он усмехнулся уголком рта.

— Еды тут полно. Консервы, сухпайки, склады. На мой век хватило бы.

Пауза.

— Но пятнадцать лет под землёй — такое себе удовольствие.

Я молча слушал.

— Вышел наружу. Увидел разбомблённый аэропорт. И лес.

Пауза.

— Странный уже тогда.

Я медленно кивнул.

— И вы просто остались?

— А куда мне было идти?

Сергей развёл руками.

— Я попробовал немного пройти вглубь. Не смог.

Слишком жутко.

Он говорил об этом без стыда.

Без бравады.

Просто как факт.

— Потом начал иногда выбираться. Изучал округу. Понял, что выйти отсюда можно только через лес.

— Но не рискнули.

— Не рискнул.

Он посмотрел прямо на меня.

— А потом привыкаешь.

Генераторы работают.

Вода есть.

Книги есть.

Работа есть.

Да и… Он чуть пожал плечами.

— После войны люди иногда страшнее леса.

Вот вроде всё звучало нормально.

Логично.

Даже честно.

Но что-то в Сергее меня всё равно царапало.

Я не понимал что именно.

Может спокойствие.

Может взгляд.

Может то, как легко он говорил о пятнадцати годах одиночества.

Слишком легко.

— А вчера? — спросил я.

— А вчера всё изменилось.

Впервые за разговор Сергей действительно оживился.

Совсем немного.

Но я заметил.

— Я выбежал наверх, когда услышал ветер.

Представляешь?

Ветер.

Он коротко усмехнулся.

— Дождь пошёл. Настоящий. Лес шумит как обычный.

Я подумал, что генераторы мне голову прожарили.

Сергей поставил кружку на стол.

— Собрался. Взял фонарь, рюкзак. Решил всё-таки попробовать выбраться.

Пауза.

— Подошёл к лесу…

И тут он впервые посмотрел не на меня.

На Карима.

— А там пацан тебя на ветках тащит.

Я медленно повернул голову.

Карим уже не спал.

Сидел на матрасе, сонно кутаясь в одеяло.

И смотрел на меня.

Как будто до сих пор не верил, что я жив.

— Эй, — тихо сказал я.

Мальчик тут же вскочил и подбежал ко мне.

— Ты меня тащил?

Карим смущённо отвёл взгляд.

Потом коротко кивнул.

— Почти пять километров, между прочим, — спокойно вставил Сергей. — Упрямый у тебя парень.

Карим нахмурился и крепче вцепился в край моего одеяла.

Я осторожно положил ладонь ему на затылок.

Волосы ещё влажные после дождя.

И только сейчас я понял, насколько сильно боялся его потерять.

Наверное, так же сильно, как когда-то боялся потерять сына.

Карим поднял на меня взгляд.

Глаза у него были красные от усталости.

Но спокойные.

Живые.

Я слабо усмехнулся.

— Ну и напугал ты меня.

Мальчик дёрнул плечом, будто хотел что-то сказать.

Не смог.

Только сильнее прижался ко мне.

И почему-то именно от этого жеста внутри стало теплее, чем от горячего чая.

Следующие дни превратились во что-то странное.

Почти нормальное.

Настолько нормальное, что временами мне становилось не по себе.

Бункер оказался огромным.

Не просто убежище с парой комнат, а целый подземный комплекс под старым аэропортом.

Технические помещения.

Складские секции.

Медблок.

Кухня.

Душевые.

Даже маленькая библиотека с бумажными книгами.

Сергей показывал всё спокойно, будто проводил экскурсию в давно заброшенном санатории.

— Тут генераторная.

Туда лучше не лазить — шумно.

Тут склад.

Тут фильтры вентиляции.

А вот сюда я сам не хожу.

— Почему?

— Потому что там темно и скучно.

И говорил он это с такой ровной простотой, что иногда я начинал думать:

может, я действительно просто себя накручиваю?

Может, никакого подвоха нет?

Но потом ловил взгляд Сергея.

Слишком спокойный.

Слишком внимательный.

Будто он всё время что-то сравнивает внутри головы.

Сопоставляет.

Измеряет.

Рана оказалась не смертельной.

Макс распорол бок вскользь.

Сергей зашил меня сам.

Без суеты.

Без героизма.

Буднично.

Как человек, который делал это уже много раз.

Ходить было тяжело.

Особенно первые дни.

Поэтому Сергей где-то раздобыл старую алюминиевую клюку.

— Держи.

С ней хотя бы не будешь падать как мешок с картошкой.

Карим тогда впервые тихо хмыкнул.

Беззвучно.

Но я заметил.

Спали мы в одной комнате.

Сергей сначала предложил каждому отдельную спальню, но Карим сразу помотал головой.

Так что нам выделили небольшой жилой отсек с двумя двухъярусными кроватями.

Карим занял нижнюю.

Я — напротив.

И почему-то от того, что он был рядом, становилось спокойнее.

Настолько, что иногда я впервые за долгое время нормально засыпал.

Без рывков.

Без кошмаров.

Без ощущения, будто ночью кто-то снова полезет тебе в голову.

А ещё я чинил Макса.

Точнее — пытался спасти то, что осталось.

Сергей без вопросов принёс инструменты.

Старый паяльник.

Контакты.

Какие-то платы.

И даже древний ноутбук с потрескавшимся экраном.

— Работает через раз, — предупредил он. — Но для диагностики хватит.

Я часами сидел за металлическим столом под лампой и перебирал чипы сына.

Осторожно.

Будто они могли рассыпаться от одного лишнего движения.

Карим обычно сидел рядом.

Молча. Иногда подавал инструменты.

Иногда просто наблюдал.

На одном из чипов оказался повреждён край дорожки.

Совсем немного.

Но достаточно, чтобы система не читалась.

Я долго смотрел на ошибку на экране.

А потом вдруг поймал себя на мысли, что боюсь.

Не потерять Макса.

Нет. Это уже произошло.

Боюсь потерять голос сына.

Эти дурацкие интонации.

Шутки.

Манеру растягивать слова.

Всё то, что осталось внутри старого кода.

— Получается? — спросил однажды Сергей.

Я не сразу ответил.

— Не знаю.

Он подошёл ближе.

Поставил рядом кружку с горячим чаем.

— Для человека, который едва не сдох пару дней назад, ты слишком упрямый.

— А для человека, который пятнадцать лет живёт под землёй, ты слишком разговорчивый.

Сергей усмехнулся.

— Тоже верно.

И ушёл.

А я ещё долго сидел над открытой схемой.

Слушал тихий гул генераторов.

Стук клавиш.

Шум вентиляции.

И впервые за очень долгое время жизнь вдруг начала напоминать что-то человеческое.

Почти домашнее.

Настолько, что однажды я поймал себя на страшной мысли:

а что если остаться?

Без Роя.

Без приказов.

Без войны.

Просто жить здесь.

Под землёй.

С Каримом.

Чинить старые механизмы.

Пить чай.

Слушать дождь снаружи.

Эта мысль была настолько тёплой…

что испугала меня сильнее леса.

Поэтому я не позволял себе расслабляться до конца.

Каждый день, пока бок понемногу заживал, я выбирался из комнаты и бродил по бункеру.

С клюкой.

Медленно, стараясь не морщиться от боли.

Искал.

Гермодвери.

Закрытые секции.

Старые военные обозначения.

Любые следы Роя, ради которого меня вообще сюда отправили.

И одновременно где-то глубоко внутри надеялся ничего не найти.

Хотел однажды пройти весь этот чёртов комплекс вдоль и поперёк, остановиться посреди пустого коридора и наконец признать:

никакого Роя нет.

Никакой матки.

Никакого запуска.

Только паранойя людей наверху, которые сами уже не понимают, чего боятся больше:

войны, или того, что осталось после неё.

Бункер казался старым, но обычным.

Даже скучным.

Склады.

Фильтры.

Резервные линии питания.

Комнаты персонала.

Пустые серверные.

Медицинский блок.

Иногда я специально заходил в самые дальние коридоры и просто слушал.

Гул вентиляции.

Капающую где-то воду.

Собственные шаги.

Ничего.

Сергей никогда не мешал.

Наоборот.

Если замечал меня возле очередной двери — спокойно объяснял, что там раньше было.

— Тут диспетчерская.

— Здесь архивы.

— Там раньше холодильники стояли.

— А вот туда лучше не ходить. Пол провалился.

И всё же… что-то не сходилось.

На третий или четвёртый день я начал замечать одну странность.

Сергей стал чаще появляться рядом с Каримом.

Не навязчиво.

Не пугающе.

Наоборот — слишком естественно.

То приносил ему старую колоду карт.

То какие-то карандаши.

То однажды приволок древний планшет с играми, который чудом ещё работал.

Карим сначала сторонился его.

Потом привык.

А Сергей будто осторожно изучал его.

Смотрел, как мальчик двигается.

Как реагирует.

Как спит.

Как ест.

И вопросы задавал странные.

Не напрямую Кариму.

Мне.

— Он всегда молчит?

— С рождения?

— А раньше в лесу ему тоже было спокойно?

— Он чувствует людей заранее?

— Часто смотрит в одну точку перед тем, как что-то происходит?

— В том лесу ему было страшно?

Последний вопрос особенно зацепил меня.

Потому что ответ я знал.

Нет.

Карим боялся чего угодно.

Роя.

Выстрелов.

Чужих людей.

Темноты.

Но не леса.

Сергей тогда просто кивнул.

Слишком задумчиво.

А вечером я заметил ещё одну вещь.

Карим рядом с ним иногда начинал хмуриться.

Не испуганно.

Скорее… настороженно.

Будто чувствовал что-то раньше меня.

И тогда я перестал искать Рой.

Точнее — искать его напрямую.

Я понял другую вещь.

Сергей наблюдает за нами.

Постоянно.

Не как шпион.

Не как военный.

Как исследователь.

И тогда я начал следить за ним.

Буквально.

Запоминал маршруты.

Время.

Привычки.

Где спит.

Когда уходит.

Какие двери открывает.

Первые два дня ничего не дали.

Сергей жил слишком обычно.

Читал книги.

Чинил вентиляцию.

Готовил.

Проверял генераторы.

Иногда подолгу сидел один в столовой с кружкой чая и просто смотрел в стену.

Но потом я заметил одну деталь.

Каждую ночь.

Примерно в одно и то же время.

Он исчезал.

Ненадолго.

Минут на двадцать.

Иногда на сорок.

А потом возвращался так, будто никуда не уходил.

Без фонаря.

Без инструментов.

Без шума.

И самое главное — я ни разу не видел, куда именно он уходит.

Это уже было неправильно.

В ту ночь я дождался, пока в жилом блоке окончательно стихнут шаги.

Карим спал.

Я тихо поднялся с кровати, стараясь не шуметь клюкой, и вышел в коридор.

Гул генераторов сегодня почему-то казался громче обычного.

Сергей появился через несколько минут.

Спокойный.

Как всегда.

Прошёл мимо столовой.

Мимо складов.

Мимо генераторной.

И направился к старому техническому тоннелю, который я уже проверял раньше.

Тупик.

Я сам видел.

Сергей дошёл до конца коридора и остановился возле ржавого шкафа с инструментами.

Несколько секунд просто стоял.

Потом слегка наклонился… и ударил ладонью по погнутой вентиляционной трубе рядом со стеной.

Тихий щелчок.

Я замер.

Часть стены медленно дрогнула.

Не дверь.

Даже не панель.

Словно цельный кусок бетона вдруг чуть отошёл назад.

У меня по спине пробежал холод.

Потайной проход всё это время находился у меня под носом.

В обычном техническом тупике, который я уже дважды обыскал.

Сергей спокойно шагнул внутрь.

И стена за ним бесшумно закрылась.

Я ещё несколько секунд стоял в темноте коридора, глядя на гладкую бетонную стену.

Сердце колотилось где-то в горле.

Вот оно.

Секрет действительно существовал.

И вместе с возбуждением внутри вдруг вспыхнуло почти детское удовлетворение:

я знал.

Я с самого начала знал, что с этим местом что-то не так.

Что Сергей не просто одинокий смотритель с генераторами и библиотекой.

Что за всеми этими кружками чая, спокойными разговорами и уютными лампами скрывается что-то ещё.

Но одновременно где-то глубоко внутри жила другая мысль.

Отчаянная.

Почти жалкая.

Может, это всё-таки что-то мелкое?

Склад.

Архив.

Запасной командный центр.

Что угодно.

Только не ангар с роем дронов, набитых ядерными зарядами.

Я медленно подошёл к трубе.

Провёл пальцами по холодному металлу.

Потом повторил движение Сергея.

Удар ладонью.

Щелчок.

Стена дрогнула.

И медленно ушла в сторону.

Изнутри пахнуло холодом.

Не подвальным.

Другим.

Слишком чистым.

Слишком сухим.

Я шагнул внутрь.

И замер.

Помещение было огромным.

Но не человеческим.

Сначала я даже не понял почему.

Вроде бы обычный зал управления.

Мониторы.

Панели.

Провода.

Серверные стойки.

Рабочие станции.

Но всё здесь располагалось… не так.

Слишком рационально.

Без единой лишней детали.

Без следов привычек.

Без хаоса.

Без жизни.

Столы стояли идеально симметрично.

Мониторы висели под одинаковыми углами.

Кабели уходили в пол ровными линиями, будто их прокладывал не человек, а чертёж.

Даже кружка возле панели Сергея стояла точно по центру металлического круга, оставленного под неё.

На стенах тянулись экраны.

Десятки.

Сотни.

Аэропорт.

Ангары.

Коридоры бункера.

Жилые секции.

Генераторные.

Я увидел самого себя.

Хромающего с клюкой по одному из коридоров.

Карима.

Спящего.

Сидящего рядом со мной за столом.

Нас наблюдали всё это время.

Всегда.

А потом я увидел ангар.

Огромный.

Циклопический.

Скрытый глубоко под взлётными полосами.

И там… ряды.

Бесконечные ряды чёрных дронов.

Сложенные крылья.

Подвесы.

Боеголовки.

Сотни.

Нет.

Тысячи.

Рой.

Настоящий.

У меня внутри всё похолодело.

И только тогда я перевёл взгляд на Сергея.

Он сидел за центральной консолью.

Спокойно.

С кружкой чая в руках.

И смотрел на меня.

Без испуга.

Без злости.

Без удивления.

Словно ждал.

Потом сделал маленький глоток и тихо произнёс:

— Жаль, что ты обнаружил это место так рано.

И нажал кнопку на панели.

Я дёрнулся.

Ожидая сирен.

Тревоги.

Выстрелов.

Чего угодно.

Но ничего не произошло.

Секунда.

Другая.

Третья.

А потом мир содрогнулся.

Где-то далеко внизу прокатился глухой удар.

Пол под ногами завибрировал.

На мониторах дрогнуло изображение.

И я увидел, как медленно начинает раздвигаться потолок ангара.

Гигантские створки уходили в стороны.

Сквозь клубы пыли вверх поднимался холодный ночной воздух.

А потом один за другим начали оживать дроны.

Лопасти медленно крутились.

Сначала лениво.

Потом быстрее.

Быстрее.

Быстрее.

Рой запускался.

Настоящий.

Невозможный.

Я смотрел на экраны и чувствовал, как мысли внутри начинают рваться на части.

Нет.

Нет.

Нет.

Этого не может быть.

Мы не успели.

Я не успел.

В голове вспыхивали лица.

Города.

Миллионы людей.

Ослепительные вспышки над континентами.

Пепел.

Огонь.

Тишина.

И сквозь всё это билась только одна мысль: Неужели конец?

Я резко повернулся к Сергею.

— Что с тобой?!

Голос сорвался почти на крик.

— Ты вообще понимаешь, что ты сейчас сделал?!

Сергей спокойно смотрел на мониторы.

На взлетающий рой.

На дрожащий ангар.

И ответил ровным голосом:

— Да.

— Там миллиарды людей!

— Да.

Ни сожаления.

Ни сомнений.

Ничего.

Я почувствовал, как внутри начинает подниматься настоящий ужас.

Не перед роем.

Перед ним.

Перед этим спокойствием.

— Но ты же человек…

Сергей медленно перевёл взгляд на меня.

И впервые мне показалось, что за его глазами вообще никого нет.

Только холодная работающий механизм.

— Человек не смог бы сделать это добровольно, — тихо произнёс он.

— Тогда почему ты?!

Сергей чуть склонил голову.

Почти с интересом.

— Если не я, то кто-нибудь другой.

Пауза.

— Это даже мог быть ты.

Я смотрел на него и вдруг с ужасом понимал: он не врёт.

Не играет.

Не притворяется.

Он действительно не чувствует ничего.

Ни вины.

Ни страха.

Ни сожаления.

И тогда память вдруг вспыхнула так резко, что у меня потемнело в глазах.

Нацарапанные слова на полу постового домика.

Кривые.

Неровные.

Будто их выводило умирающее существо.

И будет кровь на нём.

Я замер.

Слова будто встали внутри меня.

Тяжёлые.

Древние.

Страшные.

И внезапно я понял их смысл.

Не предупреждение.

Не проклятие.

Приговор.

Кровь будет на мне.

Потому что сейчас только я могу это остановить.

И потому что кровь одного — лучше крови миллиардов.

Я медленно посмотрел на Сергея.

На его спокойное лицо.

На кружку чая.

На человека, который только что отправил смерть всему миру…

и даже не считал это злом.

И в этот момент я окончательно понял: человеческого в нём больше нет.

Ничего.

Точно так же лес смотрел через Макса на Карима.

Без ненависти.

Без ярости.

Как система смотрит на помеху.

И тогда во мне поднялось то же самое чувство.

Не гнев.

Не страх.

Потребность уничтожить.

Я шагнул к нему.

Сергей даже не попытался встать.

Только спокойно наблюдал.

Я схватил его за горло обеими руками и швырнул вместе с креслом на пол.

Кружка разбилась.

Чай растёкся по панели.

Сергей ударился затылком о металл.

Но всё равно не сопротивлялся.

Только произнёс хрипло:

— Это не остановит процесс.

Я сжал пальцы сильнее.

— Заткнись…

Стены продолжали дрожать.

А я душил существо, которое выглядело как человек, говорило как человек, жило как человек… но человеком уже не было.

Лицо Сергея начало синеть.

Глаза налились кровью.

Но страха в них так и не появилось.

И именно это окончательно сорвало во мне последние тормоза.

Я давил сильнее.

Сильнее.

Пока что-то не хрустнуло под пальцами.

Тело дёрнулось.

И обмякло.

Но я не отпустил.

Продолжал держать.

Словно боялся, что стоит убрать руки — и оно снова заговорит.

А потом боковым зрением заметил движение.

В проходе стоял Карим.

Я забыл закрыть дверь.

Мальчик смотрел на нас молча.

На Сергея.

На мои руки у него на горле.

На меня.

И не боялся.

Не ужасался.

Не отворачивался.

Словно… понимал.

Словно тоже знал: это существо не должно жить среди людей.

Я медленно убрал руки.

Тело Сергея осталось лежать неподвижно.

А Карим всё смотрел на меня своими тихими взрослыми глазами.

И в них не было осуждения.

Только печаль.

Будто он уже понимал то, что я сам понял только сейчас: иногда кровь действительно должна быть на ком-то.

Глава 11

Тело Сергея осталось лежать у панели.

Неподвижно.

С нелепо вывернутой рукой.

С распахнутыми глазами, в которых даже после смерти не появилось ничего человеческого.

Я медленно поднялся.

Руки дрожали.

Где-то глубоко внутри уже начинала подниматься боль от раненого бока, но сейчас она казалась чем-то далёким.

Незначительным.

Потому что мир за стенами бункера умирал прямо сейчас.

На мониторах продолжали вращаться лопасти.

Десятки.

Сотни.

Тысячи.

Рой поднимался из ангара ровными потоками.

Как стая механических насекомых.

Как чёрный дым.

Я резко развернулся к панели.

Пальцы судорожно забегали по клавишам.

Ничего.

Коды.

Схемы.

Технические окна.

Строки системных логов.

Часть интерфейса была на старом военном протоколе.

Часть вообще выглядела так, будто её писал не человек.

Я чувствовал, как сердце начинает колотиться всё быстрее.

— Давай…

Я сам не понял, кому это сказал.

Системе.

Себе.

Богу.

На одном из экранов открылся маршрут запуска.

И только тогда я понял: дроны — не главное.

Рой действительно существовал лишь для отвлечения.

Для перегрузки систем ПВО.

Для хаоса.

Для паники.

Главный объект был один.

Матка.

Я вывел схему.

И несколько секунд просто смотрел на неё.

Огромная.

Почти каплевидная.

С термозащитным корпусом.

С автономным контуром управления.

С маршевыми двигателями.

Это была уже не бомба.

И не самолёт.

Что-то среднее между спутником, ракетой и живым существом.

Система должна была поднять её почти к границе космоса.

Туда, где обычные радары теряют стабильное сопровождение.

Там Матка переходила в пассивный режим.

Совершала виток.

Получала финальный вектор.

И падала вниз.

На цель.

Я открыл расчёт поражения.

И внутри всё похолодело.

Даже если уничтожить её в воздухе…

масса, скорость, высота падения — удар всё равно превратит в ад половину континента.

— Господи…

Позади послышались тихие шаги.

Карим.

Он стоял возле входа.

Бледный.

Растерянный.

Но всё ещё удивительно спокойный.

Я посмотрел на него и вдруг понял: он уже видел конец света.

В лесу.

В людях.

Во мне.

Поэтому сейчас не плакал.

Не паниковал.

Только ждал.

Я тяжело выдохнул.

— Слушай меня внимательно.

Карим подошёл ближе.

Я снова повернулся к панели.

Пытался найти отмену запуска.

Хоть что-то.

Но чем дальше лез в систему, тем страшнее становилось.

Запуск нельзя было отменить.

Вообще.

После активации Матка переходила в полностью автономный режим.

Даже здесь.

Даже из этой операторской.

Создатели системы не оставили человеку права передумать.

Только изменить конечные координаты.

Но и это можно было сделать лишь после выхода на верхнюю точку траектории.

Когда Матка окажется почти в космосе.

Я закрыл глаза.

Пару секунд просто стоял, упираясь руками в панель.

А потом тихо сказал:

— Я должен туда попасть.

Карим резко поднял голову.

— Иначе не остановить.

Он смотрел на меня долго.

Очень долго.

А потом медленно кивнул.

Словно знал это раньше меня.

На одном из экранов я вывел внутреннюю схему Матки.

И только теперь заметил пассажирский отсек.

Одно место.

Операторское кресло.

С ремнями.

С ручным интерфейсом коррекции.

Вот зачем Сергей был нужен.

Не смотритель.

Не охранник.

Проводник.

Человеческие руки для системы, которой иногда всё ещё требовался человек.

Я сорвался с места.

Карим побежал за мной.

Мы неслись по коридорам бункера под нарастающий гул двигателей.

Стены дрожали всё сильнее.

Где-то наверху открывались шахты.

Взлетали дроны.

Сыпалась пыль.

Ангар встретил нас ревом турбин.

Матка уже стояла вертикально.

Гигантская.

Чёрная.

Подсвеченная аварийными лампами.

Её поверхность была гладкой, почти без швов.

Словно её не собрали, а вырастили.

Я замер на секунду.

И вдруг вспомнил лес.

Те коконы.

Те корни.

Ту невозможную логику чужого разума.

По спине пробежал холод.

Нет.

Сейчас нельзя.

Я быстро вытащил из кармана один из чипов Макса.

Маленький.

Поцарапанный.

С самодельной батарейкой.

Протянул Кариму наушник.

— Держи.

Мальчик осторожно взял его.

— Когда загорится индикатор — вставишь.

Я показал второй такой же у себя в руке.

— А это будет у меня.

Карим смотрел так внимательно, будто боялся забыть хоть слово.

— Спрячься в бункере после моего старта.

Понял?

Он кивнул.

— Здесь может стать очень шумно.

Я попытался улыбнуться.

Получилось плохо.

Карим вдруг шагнул вперёд и крепко обнял меня.

Так резко, что у меня перехватило дыхание.

Я медленно закрыл глаза.

И впервые за очень долгое время почувствовал что-то почти забытое.

Не долг.

Не страх.

Не вину.

Любовь.

Простую человеческую любовь.

Я осторожно потрепал его по волосам.

— Всё будет нормально.

И сам не понял, вру ли ему, или себе.

Потом развернулся и побежал к Матке.

Лестница вдоль корпуса дрожала от вибрации.

Где-то наверху уже начинался предстартовый отсчёт.

Люк открылся автоматически.

Внутри оказалось тесно.

Одно кресло.

Панели.

Тусклые экраны.

Идеально чистые поверхности.

Как внутри хирургического инструмента.

Я сел.

Ремни сами затянулись на груди.

Система ожила.

На экране вспыхнули строки.

Ожидание верхней точки коррекции маршрута.

Я вставил чип в разъём на панели.

Потом надел наушник.

Несколько секунд был только шум.

А потом:

— Пап?

Голос Макса.

Тихий.

Живой.

У меня внутри всё оборвалось.

Я закрыл глаза.

И впервые за всё это время улыбнулся по-настоящему.

— Да, сынок.

— Связь нестабильная.

— Как всегда.

В наушнике послышался знакомый смешок.

И где-то далеко, внизу, Карим сейчас наверняка слышал то же самое.

Матка содрогнулась.

Начался подъём.

Меня вжало в кресло.

На экране быстро росла высота.

А за тонкими стенками ревел мир.

— Пап?

— М?

— Ты опять во что-то влез?

— Немножко.

— Насколько немножко?

Я посмотрел на цифры высоты.

На траекторию.

На приближающуюся точку коррекции.

И тихо выдохнул:

— На конец света примерно.

Макс помолчал пару секунд.

А потом совершенно серьёзно спросил:

— И как успехи?

Я хрипло рассмеялся.

Прямо сквозь подступающие слёзы.

— Пока не очень.

На экране вспыхнуло:

ДОСТУПНО ИЗМЕНЕНИЕ КООРДИНАТ.

Я быстро открыл карту.

Материки.

Города.

Военные объекты.

Миллионы людей.

Пальцы замерли над панелью.

— Макс…

— Да?

— Подскажи хорошее место для отпуска.

— Опять?

— Ага.

— Насколько далеко?

Я посмотрел в чёрный иллюминатор, за которым уже начиналась настоящая ночь космоса.

— Подальше от людей.

Подальше от материков.

Островов.

Вообще всего живого.

— Хм…

Будто задумался настоящий ребёнок.

Потом радостно произнёс:

— Знаю хорошее место.

На карте вспыхнула точка.

Тихий океан.

Кладбище спутников.

Место, куда десятилетиями падал космический мусор.

И в этот момент меня будто ударило током.

Вагон-ресторан.

Космические обломки на дне океана.

Гаечный ключ.

Труп, которым был...

Я сам.

Медленно ввёл координаты.

Система несколько секунд молчала.

Потом:

МАРШРУТ ИЗМЕНЁН.

Матка начала разворот.

Где-то далеко внизу сейчас уходили в сторону континенты.

Города.

Люди.

Мир продолжал жить.

Я откинулся в кресле.

Закрыл глаза.

И тихо произнёс:

— Ну что, Макс…

— Да, пап?

Я улыбнулся.

— Летим туда.