Туда или обратно. Жена на замену

Глава 1. Стремительный

В Тагани туман был не погодой, а прописанным жильцом: он жил тут дольше всех, никуда не собирался и в конце августа по утрам выходил на Негри так уверенно, будто река была его собственностью, а город просто снимал у него угол. Он поднимался от воды тяжёлыми белыми пластами и ложился на оба берега, на Левый и на Правый, съедал крыши гаражей, верхушки тополей и строительные краны, и к семи утра от города оставались только звуки: где-то хлопала калитка, лаяла собака, со стороны пристани урчали прогретые дизели, и всё это доносилось глухо, как через вату, из соседней комнаты.

Катя Литвинова стояла на Левой пристани в очереди на паром в семь десять и держала стакан кофе обеими руками. Удовольствия в этом не было, была стратегия. Кофе из ларька у пристани пить было невозможно, но греться об него было можно, а в конце августа в Тагани, где лето заканчивалось ровно тогда, когда ты наконец решалась купить себе сандалии, это было ценнее вкуса.

Ей было двадцать пять лет, и она работала арт-директором в ресторане. Именно в таком порядке она и представлялась, когда на днях рождения у малознакомых людей кто-нибудь спрашивал, чем она занимается: сначала возраст, чтобы собеседник сразу понимал, что всё ещё впереди, потом работу, чтобы он понимал, что пока не очень. Слово «арт-директор» в Тагани понимали примерно половина людей; вторая половина переспрашивала: «Это которая меню печатает?» — и Катя с достоинством отвечала, что меню печатает типография «Оттиск» на улице Ленина, причём криво, а она, Катя, отвечает за то, как ресторан выглядит, звучит, пахнет и какое у гостя лицо, когда он входит в дверь. Что на практике означало: за всё, за что не отвечает шеф, и примерно за половину того, за что отвечает.

Очередь на паром в Тагани была отдельной формой жизни, со своими законами, иерархией и фольклором. Первыми, у самого шлагбаума, всегда стояли грузовики — тяжёлые, пахнущие соляркой и мокрым брезентом, с водителями, которые курили в приоткрытые окна и смотрели на реку с выражением людей, видевших её каждый день по двадцать лет и ничего нового от неё не ждущих. За грузовиками тянулись легковые: белые «солярисы», серые «логаны», один вечный «уазик» с наклейкой «Не уверен — не обгоняй, уверен — тоже не обгоняй», чей владелец, по Катиным наблюдениям, никогда никуда не торопился, потому что на пароме обгонять было некого. А пешие — Катя, две бабушки с вёдрами брусники, укрытыми марлей, мужчина с удочками, студентка в огромных наушниках и мужчина с газетой — стояли сбоку, у деревянного ограждения, отполированного до блеска тысячами ладоней, и изображали, что они здесь случайно.

Мужчину с газетой Катя видела каждое утро третий год подряд. Он всегда читал одну и ту же газету — «Таганский вестник», — всегда стоял на одном и том же месте, у второго столба, и за три года ни разу не перевернул страницу. Катя была почти уверена, что он шпион. Лерка считала, что он просто стесняется людей и прикрывается газетой, как щитом, — Лерка вообще во всём видела травму, она работала школьным психологом и у неё это было профессиональное. У Кати профессиональное проявлялось иначе: четыре года в Томске на дизайне, красный диплом, который теперь лежал в ящике под зарядками, — и с тех пор она во всём видела композицию. Газета у мужчины, например, была свёрстана ужасно, и Катю это мучило каждое утро сильнее, чем загадка его личности.

Из тумана медленно, как большое, неторопливое животное, выплыл паром.

Паром назывался «Стремительный». Это было первое, что в Тагани рассказывали приезжим, и второе, над чем приезжие смеялись, — сразу после того, что реку здесь зовут Негри, будто её называл заезжий итальянец, который в Сибири был один раз и то проездом. «Стремительный» был построен в тысяча девятьсот семьдесят девятом году на верфи где-то под Тюменью, и, по легенде, в тот день, когда его спустили на воду, он был самым быстрым паромом на Негри. С тех пор прошло почти полвека, других паромов на Негри так и не появилось, и конкурировать «Стремительному» было не с кем, поэтому он постепенно перестал стараться. Он шёл через реку двадцать две минуты — Катя засекала, — с достоинством обиженного пенсионера, у которого на всё свой темп и которому некуда спешить, потому что без него всё равно не уедут. Бока у него были выкрашены в белый и синий, и каждую весну их перекрашивали заново, а каждую осень краска облезала в одних и тех же местах, так что проступали старые слои — голубой, серый, какой-то совершенно неприличный зелёный семидесятых, — и паром становился похож на слоёный торт, забытый в холодильнике.

Он ткнулся носом в причал, аппарель с лязгом легла на бетон, и очередь пришла в движение по давно отлаженному порядку: сначала грузовики, осторожно, с подвыванием, потом легковые, потом «уазик», потом пешие. Бабушки с брусникой устремились к скамейке у рубки с такой скоростью, какой от них не ждал никто, включая «Стремительный». Мужчина с газетой занял место у лееров, не отрываясь от передовицы. Катя прошла на свою точку — у левого борта, ближе к корме, за металлическим ящиком со спасательными жилетами, где не дуло, где не брызгало и откуда было видно сразу и берег, который уплывал, и берег, который приближался.

Со стороны, наверное, она смотрелась здесь немного инородно, как попугай на скворечнике. Светло-рыжая, с длинными кудрями, которые в семь утра ещё удавалось уговорить лечь в пучок, а к полудню от речной сырости они вырывались на свободу и становились вдвое пышнее, так что Лерка называла это «режим одуванчика»; с веснушками, которые Катя в пятнадцать лет пыталась свести лимонным соком, а в двадцать пять решила считать своим фирменным стилем; с карими глазами, про которые Лерка говорила «как у оленёнка, которого только что оскорбили». Худая, но не хрупкая: четыре утра в неделю Катя бегала по набережной Левого, от пристани до котельной и обратно, восемь километров, в любую погоду, кроме той, при которой в Тагани отменяли паром, — и бег был единственным, в чём она за всю жизнь ни разу не соврала себе. Бегать она любила за то же, за что и паром: там от тебя ничего не зависит, кроме следующего шага.

Она любила эти двадцать две минуты. Никому бы в этом не призналась — любить паром в Тагани было всё равно что любить очередь в поликлинике или гололёд, — но любила. Двадцать две минуты утром и двадцать две вечером, почти сорок пять минут в день, когда от тебя ничего не зависело: ты не могла ускорить паром, не могла выйти раньше и не могла никому ответить, потому что посередине реки связь пропадала — то ли из-за воды, то ли из-за тумана, то ли потому что Тагань вообще не очень ладил с двадцать первым веком. Можно было просто стоять, держать остывающий кофе и смотреть на Негри.

А на Негри стоило смотреть. Река была широкой — почти километр в самом узком месте, — тёмной, как крепкий чай, и сильной. Сильной не в том смысле, в каком говорят про реки в путеводителях, а в том, в каком говорят про людей: её течение было видно глазом, оно шло под поверхностью тугими жгутами, закручивалось у опор причала и несло мимо парома то щепку, то пластиковую бутылку, то целое бревно, которое проходило вдоль борта так неторопливо и уверенно, будто у него тоже было куда-то расписание. Летом в Негри купались только дети и дураки; вода даже в июле оставалась такой, что сводило пальцы. Старики говорили, что у Негри нет дна, а есть только глубина, но старики в Тагани много чего говорили.

Туман понемногу редел, и справа по борту из него начали проступать опоры моста.

Мост строили третий год. Сначала — Катя помнила, она тогда только вернулась из Томска — в городе был праздник: приезжал губернатор, резали ленточку перед пустым берегом, играл духовой оркестр, и местный телеканал два дня подряд показывал, как экскаватор втыкает в землю первый ковш. Потом наступили будни. Теперь из воды торчали шесть огромных бетонных опор, похожих на ноги какого-то доисторического зверя, который зашёл в реку попить да так и окаменел. Между двумя ближними к Правому берегу уже висел кусок пролёта, серый, недоделанный, с торчащей арматурой; остальные четыре опоры стояли пустые, и по утрам на них сидели чайки. На Правом берегу у подъезда к мосту висел огромный баннер строительной компании: «ВЕКТОР. Мост в будущее. 2027». Кто-то весной дописал под этим чёрным маркером, аккуратно, почти каллиграфически: «…в никуда», и баннер так и висел, и никто не снимал, и Катя подозревала, что владельцы «Вектора» просто ни разу не проезжали мимо.

Когда мост откроют, паром закроют. Это все знали и все об этом говорили — кто с радостью, кто с тоской, большинство с тем особым таганским скепсисом, который сводился к фразе «откроют, ага, ещё мы с тобой не помрём». Катя не знала, что она по этому поводу думает. С одной стороны, мост означал, что на работу можно будет доехать за семь минут, а не за сорок, и что в январе, когда Негри вставала и паром уходил на зимний отстой, не придётся два месяца ездить по ледовой переправе на автобусе, который трясся так, что у неё однажды расстегнулся лифчик. С другой стороны, у неё тогда не станет этих двадцати двух минут. А больше таких минут в её жизни не было нигде.

«Стремительный» дал гудок — хриплый, простуженный, как голос курящей завучихи, — и начал разворачиваться к Правому берегу.

Правый берег выходил из тумана постепенно, как фотография в проявителе: сначала крыши, потом золотой купол собора, потом стеклянный фасад торгового центра «Негри-Молл», который в Тагани называли просто «Молл», с ударением на «о» и с таким почтением, будто это был Лувр. Потом — набережная, фонари, лодочная станция, серые пятиэтажки центра, городская администрация с флагом и часами, которые шли на восемь минут вперёд уже лет десять, и весь город по ним жил, потому что так было привычнее. Правый был другим. Там были офисы и кофейни, где кофе можно было пить, а не только греться, там был драмтеатр, два суши-бара и один бар, про который говорили, что в нём наливают «как в Москве», хотя никто из говоривших в Москве не был. Левый был спальным: пятиэтажки, частный сектор, гаражи, огороды, школа, поликлиника, магазин «Светофор» и новый коттеджный посёлок у самой воды, куда на Левый переезжали те, у кого было достаточно денег, чтобы не ездить на пароме, а держать собственный катер.

Катя жила на Левом, в пятиэтажке на Речной, в однушке, которую снимала у женщины по имени Тамара Ильинична. Та жила в Сургуте и раз в месяц присылала сообщение: «Катюша, всё ли в порядке с краном?» С краном было не в порядке уже полтора года, но Катя отвечала «да», потому что если сказать «нет», Тамара Ильинична пришлёт своего племянника Руслана, а Руслан — это отдельная глава, которую Катя не собиралась переживать дважды.

Паром причалил. Аппарель лязгнула. Мужчина с газетой сложил газету — впервые на Катиной памяти — и Катя проводила его долгим подозрительным взглядом, пока он не скрылся в толпе. Потом допила ледяной кофе, выбросила стакан в урну с надписью «Негри — наша гордость, не мусорь» и пошла в гору.

* * *

Ресторан «Хвоя» стоял на набережной Правого, в двух кварталах от пристани, в старом купеческом особняке с резными наличниками, который в тысяча восемьсот девяносто седьмом году построил для себя рыботорговец Сыромятников — человек, судя по сохранившейся фотографии, с бородой, как у Толстого, и взглядом, как у налогового инспектора. После Сыромятникова в особняке успели побывать ревком, детская библиотека, видеопрокат, салон свадебных платьев «Золушка» и магазин «Всё по 50», и каждый из них оставил после себя что-нибудь своё: ревком — дырку от пули в дверном косяке, библиотека — запах клея и пыли в подвале, «Золушка» — одно зеркало в золочёной раме, которое так и не смогли снять со стены, а «Всё по 50» — вывеску, которую Катя сама, лично, в первый же день работы, с огромным наслаждением сбила молотком.

Полтора года назад особняк купил Эдуард Вадимович Кривцов и решил сделать в нём ресторан «современной сибирской кухни», потому что прочитал в журнале в самолёте, что это модно. Шефа он нашёл быстро, а вот как ресторан должен выглядеть, представлял себе смутно — примерно как свадебный зал «Золушки», только с чучелом медведя. Катю ему посоветовали знакомые; он взял её на испытательный срок, в первый месяц почти не разговаривал с ней, а во второй обнаружил, что в «Хвою» ходят люди из Томска и снимают её для блогов, и с тех пор разговаривал с Катей так, как разговаривают с дорогим, но непонятным прибором: осторожно и с подозрением.

Всё, что было в «Хвое» красивого, придумала Катя. Стены, выкрашенные в цвет мокрой коры, — она три недели подбирала этот цвет, смешивая колеры, и маляр под конец называл её «гражданка художница» с интонацией, с которой называют следователя. Столы из лиственницы, которые сделал столяр из Левого по её эскизам. Свет — тёплый, низкий, над каждым столом своя лампа, чтобы у каждого гостя было ощущение, что он сидит в собственной избе посреди тайги. Меню на плотной бумаге с тиснением в виде хвойной ветки. Льняные фартуки официантов цвета брусники. Логотип — буква «Х», сложенная из двух скрещённых еловых лап, — над которым Кривцов сначала смеялся, потом ругался, а потом заказал себе такую же запонку. И посуда.

Посуду делал Михалыч.

Геннадию Михайловичу Рябову было шестьдесят семь лет. Сорок из них он проработал на керамическом заводе на Левом, пока завод не закрылся, а последние пятнадцать лепил в собственном гараже, где у него стоял гончарный круг, сделанный из старой стиральной машины, и печь, сложенная своими руками. Он был невысокий, седой, крепкий, как корень, с руками, в которые въелась глина так, что их уже невозможно было отмыть, и такой молчаливый, что за полтора года Катя слышала от него в общей сложности, может быть, сорок фраз, и тридцать из них были «Нормально, дочка». Катя нашла его случайно, на ярмарке у Молла, где он продавал горшки для рассады и кружки с кривыми ручками, и увидела среди кружек одну тарелку — серую, шершавую, с отпечатком настоящей хвойной ветки на дне, будто ветку положили в сырую глину и забыли на сто лет. Она простояла над этой тарелкой двадцать минут. Потом полгода уговаривала Михалыча. Потом ещё два месяца они вместе, в его гараже, подбирали глазурь — чтобы серый был как небо над Негри в ноябре, а край тарелки был чуть неровный, живой, как край льдины. Сейчас в «Хвое» на тарелках Михалыча подавали всё — от строганины из муксуна до пирожного «Кедровая шишка», — и в меню, в самом низу, мелким шрифтом, Катя поставила: «Посуда — мастерская Г. М. Рябова, Тагань, Левый берег». Люди из Томска фотографировали эти тарелки чаще, чем еду.

* * *

В «Хвое» в девять утра пахло не рестораном, а утром ресторана — это совсем другой запах: свежий хлеб из печи, хвойный дым от коптильни во дворе, мокрые полы, лимон, которым протирали столы, и кофе, который бармен Артём варил для персонала в огромной турке, потому что кофемашина до десяти стояла выключенной «для экономии» — ещё одно распоряжение Кривцова. С кухни доносился голос шефа.

Шефа звали Толик. Он был огромный, лысый, с бородой, заплетённой в косичку, и с татуировками на обеих руках: на левой — медведь, на правой — рецепт пельменей, целиком, мелким шрифтом, от запястья до локтя, потому что, как он объяснял, «однажды я забуду всё, но не это». Толик орал в телефон:

— Какой, к лешему, чир, я тебе сказал нельма! Нель-ма! Я тебе что, по буквам? Если ты мне ещё раз привезёшь чира и скажешь, что это нельма, я тебя самого подам. В строганине. С брусникой.

Управляющая Нина Сергеевна поливала фикус, которому было, по её словам, тридцать лет и который пережил «Золушку», «Всё по 50» и два пожара; единственное растение в ресторане, которое не вписывалось в концепцию и которое Катя за полтора года так и не решилась убрать. Над барной стойкой висел плакат, повешенный лично Кривцовым: «Хвоя — мы одна семья!» Катя много раз предлагала его снять и один раз даже сняла, но на следующее утро он висел снова, и теперь под ним кто-то приклеил маленький стикер: «…как в сериале „Наследники“».

— Литвинова, — сказал Толик, выглянув из кухни и прикрыв телефон ладонью размером с разделочную доску, — тебя Кривцов искал. Злой.

— Он всегда злой, — сказала Катя. — Это у него базовая комплектация.

— Не, сегодня с опцией.

До одиннадцати Катя снимала новое блюдо — щёки нельмы на пюре из печёной тыквы с облепиховым соусом, которое Толик называл «Осень в Тагани», а Катя про себя «Взрыв на фабрике апельсинов». Свет с утра был хороший, северный, ровный, из окна, выходящего на реку, и она двадцать минут двигала тарелку по подоконнику, как шахматную фигуру, пока облепиховый соус не лёг на серую глазурь Михалыча так, что у неё самой от этого перехватило дыхание. Потом полчаса спорила с Толиком, можно ли положить на край тарелки веточку пихты («Её нельзя есть, Литвинова!» — «Её и не надо есть, Толик, на неё надо смотреть!» — «В моём ресторане на еду не смотрят, её едят!» — «Это не твой ресторан, это ресторан Кривцова!» — «Тем более!»). Потом обсуждала с Ниной Сергеевной рассадку на завтра: в субботу у «Хвои» был банкет на шестьдесят человек — строительная компания «Вектор», та самая, которая строила мост, праздновала то ли первый пролёт, то ли что-то ещё, и Нина Сергеевна говорила о нём с придыханием, как о визите президента.

— Сам будет, — сказала она, понизив голос. — Владелец. Говорят, молодой, а злой, как чёрт. Ни разу не улыбнулся. У них там весь офис ходит на цыпочках.

— Посадим его под фикус, — сказала Катя. — Фикус тоже никогда не улыбается. Им будет о чём помолчать.

В одиннадцать она всё-таки пошла к Кривцову.

Эдуард Вадимович Кривцов, владелец «Хвои», автомойки «Блеск» на въезде в город и гостиницы «Негри» с тремя звёздами, одну из которых, по слухам, он купил, был человеком пятидесяти восьми лет, с аккуратным животом, аккуратной лысиной и такой же аккуратной, как ему казалось, философией бизнеса, которую он черпал из книг с названиями вроде «Акулы не спят» и «Эффективный лидер: 12 шагов к вершине». Книги стояли у него в кабинете на втором этаже, на полке рядом с фотографией с губернатором и кубком за третье место в городском турнире по бильярду. Он говорил «коллеги», «команда», «ресурсы» и «масштабирование» и всегда при этом так смотрел, будто рассчитывал, что за словом последуют аплодисменты. Сотрудников он любил примерно так же, как свою автомойку: пока они блестят и не требуют ремонта.

— Катерина, — сказал он, не вставая. — Присаживайтесь. У меня для вас задача. Приятная.

От слова «приятная» в устах Кривцова у Кати по опыту начинала ныть левая бровь. Она села.

— Мы масштабируемся, — сказал Кривцов и развёл руками, словно показывая размер пойманной рыбы. — Томск. «Хвоя-два». Помещение есть, договор аренды есть, открытие — в декабре. Концепция та же, всё то же, один в один. Вы, Катерина, делаете. Премию обсудим.

Катя почувствовала, как внутри у неё что-то радостно подпрыгнуло, — на секунду, не больше, как подпрыгивает сердце, когда в темноте на лестнице промахиваешься мимо ступеньки.

— Посуда, — продолжил Кривцов и подвинул к ней папку. — Вот здесь всё посчитано. Рябов нам не подходит. Он лепит по двадцать тарелок в неделю, а нам надо четыреста к декабрю. Я нашёл фабрику под Новосибирском, они сделают копию, один в один, по нашему образцу. Вдвое дешевле. Мне нужно от вас — фотографии, размеры, описание глазури, всё, что у вас там есть по технологии. Вы же с ним глазурь подбирали, вы всё знаете. И в меню, в Томске, про Рябова писать не будем. Будет — авторская посуда «Хвоя». Наш бренд.

— А здесь? — спросила Катя.

— Здесь тоже уберём. Зачем нам чужая фамилия в нашем меню? Это размывает бренд.

— А последняя партия? Сто двадцать тарелок, он привёз их на прошлой неделе. Вы ему половину не заплатили.

— И не заплатим, — спокойно сказал Кривцов. — Там брак. Края неровные.

Катя посмотрела на него очень внимательно.

— Эдуард Вадимович. Края неровные потому, что так задумано. Мы с ним два месяца добивались, чтобы они были неровные. Это не брак, это концепция. Вы сами полтора года рассказываете гостям из Томска, что у нас «каждая тарелка как льдина на Негри». Это я придумала, кстати.

— Это документ, — сказал Кривцов и постучал пальцем по папке. — Акт о браке. Нина Сергеевна подпишет, вы подпишете, и всё.

— Это воровство, — сказала Катя.

— Это масштабирование.

— Масштабирование — это когда вы берёте хорошую вещь и делаете её больше. А это — когда вы берёте у шестидесятисемилетнего человека то, что он придумал за сорок лет в гараже, отдаёте фабрике, а ему не платите за последнюю партию, потому что края у тарелок, видите ли, живые. Я, может, чего-то не понимаю, я всего лишь художник, но в книжке «Акулы не спят» такого точно не было. Там акулы хотя бы честно кусаются.

Внизу, в зале, Нина Сергеевна перестала поливать фикус. На кухне замолчал Толик, что вообще случалось раз в год. Стало так тихо, что было слышно, как в коптильне во дворе потрескивают еловые шишки.

Кривцов медленно встал. Он был ниже Кати на полголовы, и это всегда его мучило.

— Катерина Андреевна, — сказал он, и перешёл на отчество, что означало крайнюю степень. — Я вам плачу не за мнение. Я вам плачу за картинки. Картинки у вас хорошие, не спорю. Но решения здесь принимаю я. Либо вы мне к понедельнику присылаете всё по посуде, либо…

— Либо?

— Либо я найду человека, который пришлёт. Художников, знаете, много.

Катя посмотрела на него. Потом на полку с «Акулами». Потом на фотографию с губернатором, на которой Кривцов улыбался так, будто губернатор только что пообещал ему бессмертие. Потом за окно, во двор, где у чёрного входа стояла старая «буханка» Михалыча, и сам Михалыч — он всегда по пятницам привозил на кухню битые тарелки забрать, а новые привезти, — стоял у открытой задней двери и аккуратно, по одной, перекладывал тарелки из ящика в ящик, прокладывая каждую газетой. Как перекладывают яйца. Или иконы.

И в эту секунду она очень ясно поняла, что все полтора года ждала именно этого разговора.

— Знаете, Эдуард Вадимович, — сказала она, — не надо искать художника. Я сама найдусь. Где-нибудь в другом месте.

Она сняла с шеи бейдж на брусничном шнурке — шнурок она тоже придумала, под цвет фартуков, — положила его на стол рядом с папкой, аккуратно, ровно по краю, и пошла к двери.

— Литвинова, вы не можете просто так взять и уйти! А банк… банкет «Вектора»! Кто мне сделает банкет?!

— Нина Сергеевна сделает, — сказала Катя, не оборачиваясь. — Схема рассадки у неё в почте. Карточки с именами в верхнем ящике, по алфавиту. Владельца «Вектора» посадите под фикус, я серьёзно, им будет хорошо вдвоём. Заявление пришлю на почту. Все исходники — логотип, меню, шрифты — мои, я их делала до того, как вы оформили меня по договору, так что пусть ваши юристы почитают, что такое авторское право. И ещё.

У двери она всё-таки обернулась.

— Рябову заплатите за последнюю партию. Всё, до копейки. Иначе я расскажу про устриц.

Что именно было с устрицами на ужине в честь губернатора, знали в «Хвое» всего три человека: Катя, Толик и Кривцов. Устрицы были из «Светофора». Замороженные. Губернатор ел и хвалил. Кривцов открыл рот и закрыл, как рыба на прилавке.

Катя вышла.

Внизу, в зале, все делали вид, что работают, и у всех это получалось очень плохо. Официантки в брусничных фартуках одинаково, как синхронистки, протирали один и тот же стол. Толик выглянул из кухни и показал Кате большой палец, огромный, как сарделька. Нина Сергеевна прижала к груди лейку и перекрестила ею Катю. Катя взяла из-за барной стойки свою сумку, зарядку, кружку с надписью «Кернинг — это не ругательство» и шоколадку из тайника под кассой. Потом постояла у своего любимого стола — у окна, где свет, где она снимала всё, что было в «Хвое» красивого, — и провела ладонью по лиственнице. Столешница была тёплая от солнца. Над ней висела лампа, которую Катя три недели искала по всему Томску, и, когда Катя проходила мимо, лампа почему-то мигнула — один раз, коротко, будто попрощалась.

— Проводка, — сказала ей Катя. — Я Кривцову сто раз говорила.

Лампа больше не мигала.

* * *

Во дворе было солнечно. Туман давно сошёл, небо над Таганью стояло высокое, по-августовски синее и холодное, как вода в Негри. Пахло еловым дымом из коптильни. Михалыч всё ещё перекладывал тарелки.

— Нормально, дочка? — спросил он, не оборачиваясь.

— Нормально, Геннадий Михайлович, — сказала Катя. — Вы только ему ничего не подписывайте. Ни акт о браке, ни что другое. Ни сегодня, ни завтра. Кто бы ни просил. И технологию глазури никому не рассказывайте — ни ему, ни людям из Новосибирска, если приедут. Если что — звоните мне. У вас мой номер есть.

Он обернулся. Посмотрел на неё — долго, внимательно, так, как смотрят на глину перед тем, как поставить её на круг, — и медленно кивнул. Потом полез в кабину «буханки», пошуршал там чем-то и протянул ей свёрток в промасленной бумаге.

— Сало, — сказал Михалыч. — Жена солила. С чесноком.

Это была сорок первая фраза, которую Катя от него услышала, и почему-то именно от неё у неё защипало в носу так, как не щипало даже в кабинете Кривцова.

Она вышла со двора со свёртком сала в одной руке и кружкой «Кернинг — это не ругательство» в другой. Было двенадцать часов дня, пятница, двадцать девятое августа. У неё не было работы, не было парня, не было планов на вечер и не было никакого желания ехать домой, на Левый, в однушку с капающим краном, и объяснять пустой квартире, что сегодня произошло.

Тагань перед ней сияла на солнце, как будто нарочно, как будто хотела сказать ей что-то важное.

Катя положила сало в сумку, поправила серёжку и пошла вниз, к реке.