ТУДА. Гарнизон

Пролог

Лейтенант Корнеев терпеть не мог бессмысленные задачи.

Поэтому, когда капитан Руднев остановил колонну возле старого переезда и ткнул пальцем в сторону леса, Корнеев даже не сразу понял, что тот говорит серьёзно.

— Вот здесь дорогу сделаем, — сказал капитан. — Насыпь через лес. До аэродрома. А то по объездной полдня тащиться.

Солдаты переглянулись.

За лесом действительно строили новый аэродром. Ещё весной туда начали возить бетонные плиты, технику и какие-то странные контейнеры без маркировки. Ходили слухи, что объект курируют из Киева, а помогают американцы — то ли оборудование поставляют, то ли консультируют.

Кто-то говорил, что потом здесь откроют международный аэропорт.

Другие только смеялись.

— Товарищ капитан… — осторожно начал кто-то. — Так там же лес сплошной.

— Вижу, что не море, — отрезал Руднев. — Лопаты получите у прапора. И чтобы к вечеру был проход.

Он говорил раздражённо, будто злился не на задачу, а на сам факт существования этого леса.

Через двадцать минут пятеро срочников уже тащили инструменты к опушке.

Август девяносто второго выдался душным. Воздух стоял неподвижно, и даже птиц почти не было слышно.

Сначала работа шла бодро. Рубили молодняк, разгребали кусты, таскали мешки с щебнем. Шутили. Подкалывали друг друга. Один рассказывал про девушку из Воронежа, другой — как после армии купит мотоцикл.

Иногда над лесом проходили самолёты.

Низко. Тяжело.

И каждый раз кто-нибудь поднимал голову и говорил:

— Во, америкосы опять прилетели.

К вечеру они углубились в лес почти на километр.

Узкая белая полоса насыпи тянулась между деревьями, как шрам.

Именно там всё и произошло.

Сначала — обычная перепалка.

Сидоров толкнул плечом Рыжова, тот огрызнулся. Кто-то засмеялся. Потом Сидоров неожиданно ударил его в лицо.

Удар был такой силы, что Рыжов упал сразу.

Все замерли.

Сидоров тяжело дышал и смотрел на лежащего товарища так, будто видел его впервые.

— Ты чего?.. — тихо сказал кто-то.

Но Сидоров уже не слышал.

Он набросился снова. Бил молча. Жестоко. Не как в драке — как будто пытался уничтожить что-то перед собой. Остальные кинулись оттаскивать его, но он раскидал двоих так, словно не чувствовал ни усталости, ни боли.

А потом внезапно остановился.

Посмотрел на свои руки.

На кровь.

И выражение его лица изменилось так резко, что у Корнеева по спине пробежал холод.

Сидоров будто только сейчас понял, что сделал.

Он попятился.

Оглянулся на лес.

И бросился бежать в темноту между деревьями.

Просто исчез.

Они искали его почти час.

Безрезультатно.

Рыжова кое-как дотащили обратно в часть — избитого до полусмерти, с раздробленной челюстью и выбитыми зубами.

Прапорщик выслушал сбивчивый рассказ молча, а потом нахмурился:

— Инструменты где?

Все переглянулись.

В спешке они забыли лопаты и топоры возле насыпи.

— Да никуда не денутся, — сказал Корнеев.

— Ага, — буркнул прапорщик. — Только попробуйте потерять казённое имущество. Там и так американцы каждую гайку считают.

В итоге обратно отправили двоих.

Корнеев пошёл вместе с тихим худым срочником по фамилии Лунёв.

Солнце уже садилось. Лес стал совсем другим — тёмным, плотным, чужим.

Они быстро нашли начало насыпи.

Белая полоса уходила между деревьями.

Шли молча.

Потом Лунёв вдруг остановился.

— Слушай…

— Чего?

— А где дальше?

Корнеев поднял фонарь.

Насыпь обрывалась.

Просто обрывалась.

Будто её никогда здесь не было.

Перед ними тянулся обычный лесной участок — трава, мох, кусты. Нетронутые. Ровные.

Корнеев медленно сделал шаг вперёд.

Трава под сапогом примялась.

А когда он убрал ногу — выпрямилась обратно. Слишком быстро. Ненормально быстро.

Лунёв нервно усмехнулся:

— Да ну… не может быть.

Они прошли ещё метров сто вперёд.

И насыпь появилась снова.

Такая же белая.

Будто кусок пространства просто вырезали из леса. Аккуратно. Без следов.

Чуть дальше лежали забытые инструменты.

Корнеев долго смотрел на них, потом тихо сказал:

— Пошли обратно.

И впервые за весь день ему стало по-настоящему страшно.

Глава 1

Майор Андрей Сергеевич Мельник не любил поезда. Не из-за шума или тряски. Наоборот — ехали они обычно ровно. Убаюкивающе. Раздражало другое. В поезде всегда было слишком много времени для мыслей.

Он сидел у окна купе, положив ладонь на закрытый кожаный чемодан, и смотрел в темнеющее стекло.

За окном тянулись редкие огни. Иногда — станции. Иногда — просто одинокие фонари возле каких-то полустанков.

Украина менялась прямо на глазах. Новые флаги. Новые нашивки. Новые печати на старых документах. А люди оставались прежними. Те же прапорщики. Те же склады. Те же списанные двигатели, «ушедшие» налево.

Те же офицеры, научившиеся за последние полгода произносить слово «демократия» с таким видом, будто всегда его знали.

Мельник тихо усмехнулся. Потом снова стал серьёзным. Он прекрасно понимал, почему его отправили в эту часть. Не из-за избитого срочника. И не из-за дезертира. Американцы. Вот и вся причина. В Киев пришла бумага. Потом ещё одна. Потом чей-то звонок сверху.

И внезапно обычная драка в гарнизоне превратилась в «инцидент, требующий особого контроля».

Мельник вздохнул и посмотрел на часы. Без пяти девять.

В дверь купе постучали.

— Товарищ майор?

Проводница осторожно заглянула внутрь. Молодая ещё. Уставшая.

— Через пять минут прибываем.

— Благодарю.

Она уже хотела закрыть дверь, но задержалась:

— Там у вас чемодан тяжёлый? Помочь?

— Не стоит.

— Ну как знаете.

Дверь закрылась. Мельник поднялся, поправил китель и снял с вешалки фуражку. Как всегда — идеально выбрит. Как всегда — аккуратен. Даже после суточной дороги. Он взял чемодан и вышел в коридор.

В этот же момент кто-то резко выскочил из соседнего купе и едва не врезался в него плечом.

— Ой! Извините! Извините ради Бога!

Парню было лет восемнадцать, не больше. Худой, светловолосый, смешно лопоухий. Он тут же подхватил падающую сумку и виновато улыбнулся.

— Я вас не задел?

— Нет.

— А то я спросонья вообще ничего не соображаю.

Мельник коротко кивнул и пошёл к тамбуру. Парень двинулся следом. Молчал он секунд десять. Потом не выдержал:

— Вы тоже на сто сорок четвёртом выходите?

— Да.

— А я уж думал, один буду. Тут обычно никто не выходит.

Он говорил легко. Без напряжения. Так болтают люди, которые ещё не успели устать от жизни.

В тамбуре пахло железом и угольной пылью. Проводница открыла наружную дверь и зевнула.

— Ну что, мальчики, приехали.

— А вы тут часто ездите? — тут же спросил парень.

— Каждый день почти.

— И не страшно?

— Чего мне бояться?

— Ну… место такое.

Проводница хмыкнула:

— Страшно здесь только зарплату получать.

Парень рассмеялся. Потом повернулся к Мельнику:

— А вам не на автобус?

— Нет. Меня встретят.

— А-а…

Поезд начал замедляться. За мутным стеклом проплыла тёмная платформа. Почти без света. Только один фонарь трещал возле старой таблички. Состав тяжело дёрнулся и остановился.

Дверь открылась. Вечерний воздух оказался неожиданно холодным. Мельник первым сошёл на платформу. Следом спрыгнул парень с сумкой.

Поезд стоял тихо. Никто больше не выходил. Никто не заходил. Только где-то впереди лязгнули сцепки.

Мельник огляделся. Пусто. Старый бетон платформы. Трава вдоль рельс. Насекомые возле фонаря. И табличка: «144 км».

Парень уже шагал рядом.

— Вам в часть? — спросил он.

— Да.

— Тогда нам почти по пути. Я до остановки. Тут автобус иногда ходит. Если не сломался опять.

Мельник ещё раз посмотрел по сторонам. Никого. Это ему не понравилось.

— Далеко отсюда?

— Да нет, минут десять. А вы надолго сюда?

— Не знаю.

— Ясно.

Парень поправил сумку на плече.

— А я домой еду. В Староселье. Слышали, может?

Мельник покачал головой.

— Хорошее село. Тихое. У меня там мать, сестра… и Ленка.

Он улыбнулся каким-то своим мыслям.

— Девушка моя. Ждёт, наверное. Я ей даже не написал, что сегодня приеду. Хотел сюрприз сделать.

Они шли по узкой дороге вдоль рельс. Вдалеке темнел лес. Воздух пах пылью и остывающим железом.

Парень продолжал говорить: про деревню, про сестру, про какого-то соседа с мотоциклом, про Ленку, которая «вообще-то вредная, но хорошая».

Мельник слушал вполуха. Хмурился. Его раздражало отсутствие встречающих. На остановке не было никого. Только облезлый навес и перекошенная лавка.

Парень сел на край и вытянул ноги.

— А автобуса, наверное, уже не будет…

И тут где-то далеко послышался рёв двигателя. Оба обернулись.

Из-за поворота вылетел военный УАЗик, поднимая за собой столб пыли. Мчался он так, будто опаздывал на войну.

Парень усмехнулся:

— О. А вот и ваши.

— Наверное.

УАЗ резко затормозил возле остановки. Дверь распахнулась ещё до полной остановки. Из машины тяжело вылез грузный прапорщик с красным лицом. Фуражка сидела криво. Китель был расстёгнут.

Увидев Мельника, он мгновенно вытянулся:

— Товарищ майор! Прапорщик Савченко! Прибыли для встречи!

— Вольно.

Прапорщик тут же выдохнул.

— Тут это… недоразумение вышло. Нам сообщили, что вы самолётом будете. Мы на аэродроме ждали. А самолёт из Киева прилетел уже без вас. Нам только потом передали, что вы поездом…

Он говорил быстро. Слишком быстро. И с каждой фразой всё сильнее чувствовалось: оправдывается.

— Связь ещё эта проклятая… Да и в штабе, как обычно… Одни говорят одно, другие другое…

Мельник молча слушал. Потом просто открыл дверцу УАЗика и сел внутрь. Прапорщик сразу затих. Только нервно кашлянул и полез обратно за руль.

Парень у остановки вдруг сказал:

— Счастливо вам, товарищ майор.

Мельник посмотрел на него. Несколько секунд — молча. Потом кивнул:

— И тебе. Доберись нормально.

УАЗик тронулся с места. Парень остался возле остановки — худой силуэт под старым фонарём. А впереди, за тёмной полосой леса, уже начиналась дорога к части.

***

УАЗик трясло на разбитой дороге. Пыль лезла в окна даже через щели.

Прапорщик Савченко вёл машину сам — уверенно, одной рукой, иногда нервно поглядывая на Мельника.

Тот сидел молча. Смотрел вперёд. Слушал. Отмечал.

Машина была почти новая. Не с завода, конечно, но явно после ремонта. Сиденья перетянуты свежим серым дерматином. Панель не выцвела. Даже ручки дверей не болтались.

Мельник машинально провёл пальцем по чистой обшивке. «Года не прошло», — подумал он.

Ещё зимой в Киеве спорили: какие части вообще удастся удержать, чем платить офицерам, где брать топливо. А теперь уже осваивали американские деньги. Быстро. Очень быстро.

Савченко всё говорил. Про связь. Про штаб. Про аэродром. Про то, что «там наверху сами ничего толком не понимают».

Мельник слушал вполуха.

— …ну и потом уже только вечером сообщили, что вы поездом прибыли…

Мельник отвёл взгляд от окна.

— Когда вернулся?

Савченко моргнул. Не сразу понял вопрос.

— Кто?

— Сидоров.

— А… да вчера, представляете?

— Нет, не представляю.

Тишина. Только двигатель надсадно гудел на подъёме. Мельник ждал. Савченко сглотнул.

— Эээ… из леса вышел.

— Так.

— Просто в часть зашёл. Сам. Будто ничего не было.

— Во сколько?

— Ну… часов в шесть вечера, так говорят.

— Говорят?

Снова пауза. На этот раз длиннее. Савченко заметно напрягся.

— Виноват, товарищ майор. Уточним. Составим рапорт.

Мельник кивнул.

За окном потянулись тёмные склады. Дальше — редкие фонари. Потом снова лес.

— Эээ… — прапорщик опять замялся. — Там ещё странность одна.

Мельник промолчал.

— Дождь вчера был. Ливень просто. Грязища кругом… а этот… Сидоров… сухонький пришёл. Чистенький. Будто и не по лесу шатался.

Мельник не ответил. Только отвернулся к окну.

Лес тянулся совсем рядом с дорогой. Тёмный. Плотный. И между деревьями вдруг мелькнула белая полоса насыпи. Узкая. Неровная. Уходящая куда-то в глубину.

Мельник задержал на ней взгляд. Странно. Ему вдруг вспомнился совсем другой вечер. Давний. Тоже дорога. Тоже лес за окном. И женщина, которую он тогда ещё называл женой.

Она что-то рассказывала ему без остановки, а он почти не слушал — всё думал о работе. О каком-то деле. О протоколах. О показаниях. Тогда ему казалось: успеется.

Потом — не успелось.

УАЗик качнуло на рельсах. Мель

Впереди уже виднелся переезд. Шлагбаум был поднят. Ворота части — открыты настежь.

У поста стоял сонный солдат с автоматом. Он лишь мельком посмотрел на машину и сразу отступил в сторону.

Ни проверки документов. Ни вопросов.

Мельника это не удивило. За последние двадцать четыре года службы его вообще мало что удивляло.

УАЗик проехал через территорию части. Редкие фонари освещали мокрый асфальт. Где-то в стороне темнели гаражи для техники.

Возле казармы курили двое срочников — увидев машину, торопливо спрятали сигареты, но даже не попытались сделать вид, что заняты делом.

Савченко всё ещё что-то говорил. Теперь уже про размещение. Про столовую. Про то, что «командир сегодня не в духе».

Мельник слушал молча. Не в духе здесь, судя по всему, были все.

У штаба УАЗик остановился. Никто их не встречал. Ни дежурный офицер. Ни адъютант. Ни хотя бы посыльный. Только свет в окнах второго этажа.

Савченко заглушил двигатель и кашлянул:

— Товарищ подполковник у себя.

Будто предупреждал.

Мельник взял чемодан и вышел из машины. Воздух здесь пах: сыростью, соляркой и свежей краской. Где-то далеко, за складами, в темноте снова мелькнула белая насыпь. Даже отсюда её было видно. Странно. Слишком светлая.

Савченко уже торопливо шагал к штабу. Мельник двинулся следом.

***

Внутри оказалось душно. Длинный коридор. Вытертый линолеум. Тусклые лампы под потолком.

Навстречу попался капитан с папкой. Увидел Мельника. Сразу отвёл взгляд. Козырнул, посторонился.

Тоже знает, кто приехал.

У двери с табличкой «Командир части» Савченко остановился. Поправил китель. И почему-то вдруг заметно занервничал.

— Товарищ подполковник у себя, — повторил он тише.

Потом постучал.

***

Кабинет командира части оказался неожиданно просторным. Слишком просторным для такого гарнизона.

Высокие потолки. Тяжёлые шторы. Новый флаг Украины у стены — ещё яркий, будто только вчера достали из упаковки.

Подполковник Кравец сидел за широким столом и что-то писал, когда Мельника ввели внутрь.

Дневальный негромко доложил:

— Товарищ подполковник, майор Мельник прибыл.

— Свободен.

Солдат исчез.

Кравец поднялся. Коротко. Только чтобы обозначить приветствие.

Крепкий. Грузный. Лет пятидесяти. С покрасневшим лицом и тяжёлым взглядом человека, привыкшего орать громче остальных.

Они обменялись рукопожатием. Секунду спустя подполковник уже снова сидел за столом.

В кабинете не было ни одного свободного стула. Мельник отметил это сразу. Специально.

Кравец продолжал перебирать бумаги, будто майора в комнате уже не существовало. Потом сказал, не поднимая головы:

— Сидоров вчера вернулся в часть. Рыжов жив. Врачи говорят — поправится. Остальное — внутреннее дело гарнизона. До свидания.

Тишина. За окном где-то далеко гудел двигатель.

Мельник стоял спокойно. Чемодан у ноги. Фуражка под мышкой.

— Разумеется, товарищ подполковник, — произнёс он тихо. — Непременно. Но только после того, как я составлю подробный отчёт.

Кравец медленно перелистнул страницу.

— Отчёт?

— Да.

— А что там составлять?

Мельник промолчал.

Подполковник наконец поднял взгляд. Глаза у него были усталые и злые.

— Вам говорят: дезертир вернулся. Потерпевший жив. Всё.

— «Вам говорят» — не формулировка для отчёта.

Кравец несколько секунд смотрел на него молча. Потом откинулся на спинку кресла.

— Вы что, товарищ майор, в поезде этот отчёт написать не сможете?

Мельник не ответил. Просто смотрел на подполковника спокойно и внимательно.

Кравец тоже замолчал. Теперь уже демонстративно. Испытуююще. Будто ждал, кто первым отведёт взгляд.

Не дождался. Мельник вообще редко отводил взгляд первым.

Наконец он произнёс:

— Мне, знаете ли, товарищ подполковник, отчитываться перед полковником Генерального штаба Коваленко. А не перед проводницей.

Повисла тяжёлая тишина.

Кравец медленно положил ручку на стол. Желваки на его лице дёрнулись. Вот теперь в глазах появилась настоящая злость. Не на майора даже. На сам факт его присутствия здесь.

— Дневальный! — рявкнул он так резко, что стекло в шкафу дрогнуло.

Дверь тут же распахнулась. На пороге возник перепуганный солдат.

— Проводите товарища майора в кабинет замполита. И позовите Гречко.

— Есть!

Мельник молча надел фуражку.

Кравец уже снова смотрел в бумаги, всем видом показывая: разговор окончен. Но когда майор уже подошёл к двери, подполковник вдруг произнёс:

— И ещё, товарищ майор.

Мельник обернулся.

— Здесь не Киев. Не люблю, когда мне мешают работать.

Мельник несколько секунд смотрел на него. Потом спокойно ответил:

— Я тоже. Поэтому постараюсь управиться быстро.

И вышел из кабинета.

***

Дверь за Мельником закрылась мягко, почти бесшумно. В коридоре было тихо. Только где-то в глубине штаба трещал телефон.

Дневальный шёл впереди быстрым шагом, то и дело оглядываясь, будто боялся, что майор внезапно исчезнет или передумает идти.

Мельник молча следовал за ним. Линолеум под ногами был затёрт до серых полос.

На стенах висели новые украинские плакаты поверх старых следов от советских стендов. В некоторых местах краска отличалась оттенком — будто символику меняли в спешке.

Возле одной из дверей дневальный остановился.

— Кабинет замполита, товарищ майор.

Он открыл дверь и посторонился.

Внутри пахло пылью, бумагой и старым табаком. Кабинет оказался небольшим. У стены — шкаф с папками. Под окном — письменный стол.

На стене — новый сине-жёлтый флаг и бледный прямоугольник рядом, где раньше явно что-то висело. Наверное, портрет.

Мельник поставил чемодан возле стола.

На столе лежала раскрытая тетрадь. Кружка с засохшим чайным налётом. Пепельница с двумя окурками. Кабинет не выглядел заброшенным. Скорее — временно оставленным.

— Замполит где? — спросил Мельник.

— В отпуске вроде… — неуверенно ответил дневальный. — Или в госпитале. Я точно не знаю.

Мельник кивнул.

— Свободны.

Солдат облегчённо исчез за дверью.

На несколько секунд стало совсем тихо. Где-то снаружи глухо проехал грузовик.

Мельник подошёл к окну. Отсюда была видна часть: казармы, склады, вышка и дальше — тёмная линия леса.

Он уже собирался отвернуться, когда в дверь негромко постучали.

— Разрешите?

В кабинет вошёл капитан лет тридцати пяти. Высокий. Худой. С усталым, но спокойным лицом. В руках — папка и две кружки.

— Капитан Гречко, начальник штаба, — представился он. — Подполковник просил помочь вам с материалами.

Он поставил одну кружку на стол.

— Чай, правда, уже холодный. Свежего сейчас не найти.

Мельник коротко кивнул:

— Благодарю.

Гречко говорил спокойно. Без суеты. Без попытки понравиться. И без того особого напряжения, с которым в этой части, кажется, разговаривали все остальные.

— Вы уж не держите на командира зла, товарищ майор, — сказал он, открыando папку. — Он третьи сутки почти не спит.

— Почему?

Гречко едва заметно замялся.

— Да всё сразу навалилось. Проверки. Аэродром этот. Американцы. Теперь ещё Сидоров…

Он пожал плечами. Не оправдывал. Просто объяснял. Мельник отметил это сразу. Первый нормальный разговор за весь вечер.

Гречко тем временем раскладывал бумаги по столу.

— Здесь рапорты дежурных. Медицинское заключение по Рыжову. И объяснительные срочников.

— Полные?

Капитан хмыкнул:

— Насколько у нас вообще что-то бывает полным.

Мельник невольно посмотрел на него внимательнее. Гречко выдержал взгляд спокойно.

— Вы были там? — спросил майор.

— На насыпи? Нет. Уже после приехал.

— А кто был?

Капитан взял папку со стола. Открыл. Некоторое время перебирал листы, потом по очереди вытащил три объяснительные.

— Лунёв. Стаценко. И лейтенант Корнеев.

Мельник принял бумаги.

— И все говорят одно и то же?

Гречко задумался. Потом медленно ответил:

— Нет.

Тишина.

Мельник опустил взгляд на объяснительные.

Писали торопливо. Чернила местами размазались. У Стаценко почерк был почти школьный. У Корнеева — ровный, офицерский.

Лунёв писал хуже всех. Будто не писал, а царапал бумагу.

Мельник остановился. Прищурился.

— А это что?

Гречко подошёл ближе. Майор молча показал пальцем на строчку. Несколько секунд капитан всматривался в текст. Потом нахмурился.

В объяснительной было написано: «…после чего увидели, что насыпь…» Слово «насыпь» было жирно зачёркнуто. Поверх него неровно, почти по буквам, вписано: «инструменты». Дальше текст продолжался как ни в чём не бывало: «…и вернулись назад в часть».

Мельник ещё раз посмотрел на строчку. Странная ошибка. Не грамматическая. Не случайная описка. Так не ошибаются. Лунёв будто сначала собирался написать одно — а потом испугался написанного.

Гречко тихо хмыкнул:

— Я тоже обратил внимание.

— Спрашивали его?

— Пытались.

— И?

Капитан пожал плечами.

— Говорит, перепутал.

Мельник медленно перевернул лист. Потом снова вернулся к строчке. «Насыпь». Слово почему-то цепляло взгляд. Слишком сильно для обычной ошибки.

За окном снова послышались голоса.

Капитан прокашлялся.

— Поздно уже, товарищ майор.

Мельник поднял глаза.

Гречко стоял у стола, неловко придерживая папку подмышкой.

— Вам бы отдохнуть с дороги. Завтра с утра и начнём нормально.

Майор ещё раз посмотрел на объяснительную. Потом аккуратно закрыл папку.

— Где меня разместили?

— В офицерском общежитии. Тут рядом.

Они вышли из штаба вместе.

На улице уже совсем стемнело. Воздух после дневной жары стал тяжёлым и сырым. Где-то вдалеке тарахтел дизельный генератор. Из открытых окон казармы доносились приглушённые голоса и смех.

Часть жила своей обычной вечерней жизнью. И от этого почему-то становилось спокойнее.

***

Офицерское общежитие оказалось двухэтажным кирпичным зданием возле складов. На первом этаже горел тусклый свет. Гречко открыл дверь ключом.

— Тут раньше лётчики жили, — сказал он. — Пока аэродром не начали перестраивать.

Внутри пахло пылью, табаком и старым деревом. Коридор был пуст. Где-то за стеной тихо работал телевизор.

Гречко остановился у одной из дверей.

— Здесь.

Комната оказалась маленькой: кровать, тумбочка, стол, шкаф, умывальник в углу. На подоконнике стояла пустая банка из-под растворимого кофе.

Мельник поставил чемодан на пол.

— Если что понадобится — я в штабе с семи утра, — сказал Гречко. — Ну… почти с семи.

Мельник едва заметно кивнул.

— Спасибо, капитан.

Гречко уже собирался выйти, но вдруг остановился у двери.

— Товарищ майор…

— Да?

Капитан несколько секунд молчал. Потом негромко произнёс:

— Вы только Лунёва сильно не давите завтра.

— Почему?

— Он после леса сам не свой ходит.

Мельник ничего не ответил.

Гречко кивнул сам себе и ушёл. Дверь тихо закрылась.

Мельник остался один.

Некоторое время он просто сидел на кровати, не включая свет. Снаружи шелестели деревья. Иногда где-то далеко лаяла собака.

Майор медленно снял китель, аккуратно повесил его на спинку стула и лёг поверх одеяла.

Пружины тихо скрипнули.

Перед глазами снова всплыла строчка из объяснительной. «Насыпь».

Мельник закрыл глаза.

И сам не заметил, как уснул.

Глава 2

Проснулся Мельник рано. Ещё до подъёма.

Несколько секунд лежал неподвижно, глядя в серый потолок, и пытался понять, что его разбудило.

Потом услышал. Где-то далеко, за лесом, низко и тяжело гудел самолёт. Звук постепенно нарастал. Стёкла в комнате едва заметно дрогнули.

Мельник сел на кровати и машинально посмотрел в окно. Над верхушками деревьев медленно прошёл огромный транспортник. Слишком низко. Слишком близко.

Секунду спустя гул начал уходить в сторону аэродрома. И снова стало тихо.

Мельник потёр лицо ладонью и посмотрел на часы. Шесть двадцать. Спал он всего несколько часов, но чувствовал себя неожиданно бодро. Даже легко. Такое иногда бывало после начала нового дела — мозг словно включался раньше тела.

Он поднялся.

Аккуратно застелил кровать. Сделал короткую зарядку прямо в комнате. Потом умылся ледяной водой из ржавого крана.

В зеркале над умывальником отражалось знакомое лицо: усталое, невыразительное, слишком спокойное для сорока шести лет.

Мельник вытер руки полотенцем и начал застёгивать китель.

План был простой. За день разобраться: кто врёт, что произошло в лесу, почему дезертир вернулся — и к вечеру уехать обратно в Киев. Ничего особенного. Обычная гарнизонная грязь, которую слишком сильно раздули из-за американцев.

Он уже взял фуражку, когда в дверь коротко постучали.

Не дожидаясь ответа, внутрь заглянул незнакомый капитан. Невысокий. Широколицый. С живыми бегающими глазами. Улыбнулся сразу — широко и слишком быстро.

— О, уже на ногах! А я думаю: спит человек после дороги или нет.

Мельник молча смотрел на него.

— Капитан Руднев, — представился тот. — Мы тут с вами соседи, получается. Через стенку живу.

Он говорил легко. Почти по-дружески. И одновременно как-то настороженно. Будто каждую секунду пытался угадать правильную интонацию.

— На завтрак идёте? — спросил он. — А то у нас тут если к семи не прийти — потом только холодная перловка останется.

Мельник надел фуражку.

— Иду.

— Во-от! Правильно. А то наши повара — диверсанты натуральные.

Он засмеялся собственной шутке.

В коридоре навстречу попался срочник с ведром воды.

— Куда прёшь, боец?! — мгновенно рявкнул Руднев.

Солдат дёрнулся так, что едва не расплескал воду.

— Виноват, товарищ капитан!

— Виноват он… Смотреть надо!

И тут же, уже через секунду, Руднев снова повернулся к Мельнику с улыбкой:

— Молодые ещё. Головы пустые.

Мельник ничего не ответил. Только отметил про себя, как быстро у капитана менялось лицо. Будто щёлкали переключателем.

***

На улице было прохладно. Над частью висело серое утреннее небо. На плацу уже маршировали срочники. Гулко звучали команды. Где-то возле гаражей ругался прапорщик. Из столовой тянуло кашей и свежим хлебом.

Руднев всё говорил без остановки: про строительство, про американцев, про проверки, про нового замполита, которого «обещают уже третий месяц».

Мельник слушал вполуха. Присматривался. К людям. К части. К мелочам.

У штаба курили двое офицеров. Увидев майора, сразу замолчали. Возле столовой какой-то сержант торопливо прятал сигарету за спину.

Издалека снова донёсся гул самолёта. На этот раз выше. Короче.

Руднев машинально поднял голову.

— Во работают… — пробормотал он. — Вторую неделю почти без перерыва таскают что-то на аэродром.

Мельник тоже посмотрел в небо. Потом спокойно произнёс:

— Значит, постараемся закончить быстро и не мешать международному сотрудничеству.

Руднев засмеялся чуть громче, чем требовалось. Но Мельник уже понял: капитан нервничает.

***

Офицерская столовая находилась в отдельном одноэтажном здании рядом со штабом.

Низкое крыльцо. Выцветшая табличка. Окна, закрашенные снизу белой краской почти до половины.

Внутри оказалось заметно тише, чем в солдатской. Никакого гула. Никаких команд. Только звон посуды, негромкие разговоры и хриплый голос диктора из маленького телевизора под потолком.

Когда Мельник вошёл вслед за Рудневым, за столами почти одновременно наступила пауза. Не полная. Никто демонстративно не замолчал. Просто разговоры словно просели.

Кто-то отвёл глаза. Кто-то слишком внимательно занялся чаем. Один майор у окна демонстративно продолжил читать газету.

«Уже знают», — спокойно отметил Мельник.

Руднев же будто ничего не заметил.

— Доброе утро, товарищи офицеры! — бодро объявил он. — Проверка приехала, можете начинать бояться.

Несколько человек криво усмехнулись.

— Тебя бы кто проверил, — буркнул грузный подполковник с эмблемами танкиста.

— Меня нельзя, товарищ подполковник. Я ценный кадр международного значения.

— Это в каком месте?

— В разговорном английском.

За столами тихо засмеялись.

Руднев явно чувствовал себя здесь своим. Ходил без напряжения. Мог хлопнуть кого-то по плечу, без спроса взять сигарету со стола, переброситься шуткой с поварихой.

Но Мельник почти сразу заметил странную вещь: к Рудневу привыкли — но не уважали. Его терпели. Как человека, который слишком много знает и слишком много болтает.

Пока Руднев добывал чай и что-то громко рассказывал про ночное дежурство, Мельник спокойно оглядел помещение.

У окна сидел врач части — судя по погонам, капитан медицинской службы. Рядом — худой связист с красными от недосыпа глазами. Чуть дальше — особист. Молчаливый. Аккуратный. С неприятно внимательным взглядом. Тот самый тип людей, которые никогда не улыбаются полностью.

На дальней стене висела большая схема гарнизона. Новая. Мельник заметил это сразу. Слишком свежая бумага. Слишком яркие линии. Часть. Склады. Лес. Аэродром. И жирная красная линия новой дороги через лес.

Насыпь.

Мельник задержал взгляд.

Руднев уже плюхнулся рядом с ним:

— Вы не смотрите, что у нас тут бардак. На самом деле раньше хуже было.

— Верю.

Повариха поставила перед Мельником тарелку с яичницей и стакан чая.

За соседним столом кто-то негромко сказал:

— Ночью опять колонну гоняли?

— Гоняли.

— Куда теперь?

— К ангарам. Куда ещё.

— Они ж вчера закрыты были.

— А сегодня открыты.

Разговор быстро стих, едва Мельник поднял голову. Слишком быстро.

Руднев сделал вид, что ничего не заметил. Но заговорил сразу громче остальных:

— Да там сейчас вообще чёрт ногу сломит. Американцы свои контейнеры привезли — никого не подпускают. Даже наших технарей.

— Тебя-то подпустят, — хмыкнул связист.

За столом снова тихо засмеялись.

Руднев расплылся в улыбке:

— А как же. Я человек коммуникабельный.

— Ты человек любопытный, — поправил танкист.

— В армии без любопытства нельзя.

Мельник спокойно ел, почти не участвуя в разговоре. И слушал.

Руднев говорил слишком уверенно. Про график полётов. Про новые ангары. Про американскую технику. Про то, какие именно машины ночью шли на аэродром. Не хвастался. Нет. Хуже. Говорил как человек, давно находящийся внутри процесса.

И чем дольше Мельник его слушал, тем отчётливее понимал: обычный капитан гарнизона не должен знать столько про объект, который официально даже не относится к части.

В какой-то момент особист за дальним столом вдруг негромко произнёс:

— А дорогу через лес всё-таки зря начали.

В столовой стало тихо. Совсем.

Руднев мгновенно перестал улыбаться. Только на секунду. Но Мельник заметил.

Танкист раздражённо поморщился:

— Да хватит уже.

— Я просто говорю.

— Все уже наговорились.

Снова тишина.

Мельник медленно поставил стакан на стол.

Насыпь. Вот оно. Не дезертир. Не драка. Не избитый срочник. Что-то началось именно там — в лесу.

***

После завтрака Мельник ещё ненадолго задержался у схемы гарнизона.

Красная линия дороги уходила через лес к аэродрому ровно, почти аккуратно. Слишком аккуратно для временной насыпи, которую срочники сделали за несколько дней.

Он обернулся к Рудневу:

— До аэродрома далеко от насыпи?

Капитан не сразу ответил, всё ещё улыбаясь.

— До аэродрома — около восьми.

Мельник кивнул.

— Пойдём посмотрим.

Улыбка у Руднева сразу стала слабее.

— Сейчас?

— А когда ещё?

Капитан помедлил лишь секунду, но этого хватило. Мельник уже видел такое раньше. Люди, которым неприятно возвращаться в какое-то место, почти всегда делают одинаковую паузу перед ответом.

***

УАЗик брать не стали. Руднев сказал, что после дождя всё равно не проехать до конца, и они пошли пешком через склады части.

Утро оставалось душным, несмотря на серое небо. Над гаражами висел сизый выхлоп. В неподвижном воздухе пахло мокрой землёй, соляркой и нагретым железом.

Где-то возле ремроты стучал молоток. Из открытого бокса тянуло сваркой. Обычная гарнизонная жизнь. Только чем ближе они подходили к лесу, тем тише становилось вокруг.

Мельник шёл спокойно, сунув руки в карманы полевой формы.

— Значит, сегодня двадцать первое? — спросил он.

— Да.

— Инцидент восемнадцатого?

— Вечером.

— Насыпь начали делать когда?

— Почти сразу. Дня за три до этого.

— Приказ кто отдал?

Руднев кашлянул:

— Ну… я.

— Лично?

— Командир сказал ускорить дорогу к аэродрому.

— Работами кто руководил?

— Корнеев. Тогда ещё старший сержант.

— Лейтенант, — спокойно поправил Мельник.

Руднев удивлённо посмотрел на него:

— Уже знаете?

— Уже.

***

Они вышли к началу насыпи.

Белая дорога тянулась через лес между деревьями. Мельник остановился, некоторое время молча смотрел вперёд, потом медленно пошёл вдоль края.

— Сколько человек работало?

— Пятеро.

— Всего?

— Ну… официально да.

Мельник ничего не ответил. Он машинально начал считать. Вырубка. Расчистка. Щебень. Подвоз материалов. Насыпь через лес. И всё это — за несколько дней. Слишком быстро. Даже если людей гоняли без сна, работа всё равно выглядела слишком аккуратной.

Мельник присел возле края дороги и провёл пальцами по белым камням. Странный материал. Слишком гладкий. Слишком одинаковый. Будто их не сваливали из разных куч, а изготовили где-то сразу одной партией.

Он поднял один из камней. Белесо-серый. Почти ровный. Матовый. Мельник потёр поверхность большим пальцем. Ни пыли. Ни извести. Ни краски. Камень выглядел так, будто всегда был такого цвета.

— Красили? — спросил он.

Руднев пожал плечами:

— Не знаю. Может, известняк такой.

Ответил слишком быстро.

Мельник ещё раз посмотрел на камень и молча отбросил его обратно.

***

Дальше они шли почти без разговоров.

Лес постепенно смыкался вокруг дороги, и именно тогда Мельник впервые почувствовал странность. Не увидел. Именно почувствовал. Что-то было неправильно.

Он остановился. Руднев тоже замер.

— Что?

Мельник медленно огляделся.

Тишина здесь была другой. Не обычной лесной тишиной раннего утра, а какой-то пустой, неподвижной. Ни насекомых. Ни птиц. Даже комаров возле лица не было. Воздух казался тяжёлым и застывшим.

Мельник нахмурился:

— Распыляли что-нибудь?

— Где?

— Здесь.

Руднев отвёл взгляд.

— Да вроде нет… Может, обработка какая-то была… я не знаю.

Соврал. Неумело.

И Мельник сразу понял: капитан заметил странности задолго до сегодняшнего дня. Просто предпочитал не задавать вопросов.

***

Через несколько минут Руднев остановился возле небольшого деревянного колышка у края насыпи.

— Здесь вроде.

Мельник осмотрелся и сначала даже решил, что капитан ошибся. Место выглядело идеально чистым. Никаких следов драки. Никакой вытоптанной земли. Ни сломанных кустов, ни крови. Даже трава вокруг казалась слишком ровной, будто здесь вообще никогда никого не было.

— Рыжов сам шёл или волокли? — спокойно спросил Мельник.

— Не… Не знаю.

— Тогда где всё остальное?

— Какое остальное?

Мельник не ответил. Он уже сходил с насыпи в сторону леса, медленно осматривая землю. Руднев неохотно двинулся следом.

Под сапогами мягко пружинил мох.

Мельник раздвинул ветки кустарника и вдруг остановился.

В траве лежала белая ветка. Небольшая. С ладонь длиной. Он поднял её — и почти сразу понял, что это не дерево. Камень. Белый, гладкий и холодный. Слишком лёгкий для обычного камня и слишком твёрдый для древесины.

Руднев тихо выругался за спиной.

Мельник медленно повернул находку в пальцах, потом поднял взгляд. Рядом стояло дерево с обломанной нижней веткой. Он подошёл ближе и приложил находку к месту слома.

Подошло идеально.

Несколько секунд Мельник просто смотрел на стык, потом осторожно провёл пальцем по поверхности. Обычная кора. И рядом — абсолютно белый камень. Никакого перехода. Будто ветка в какой-то момент просто перестала быть деревом.

Он медленно опустил руку.

В лесу по-прежнему стояла полная тишина. Руднев больше не шутил.

Мельник двинулся дальше. Теперь быстрее.

Через несколько метров он заметил ещё одну белую ветку. Потом ещё одну. А рядом — след сапога. Едва заметный. Старый. Армейский.

Мельник присел. Край каблука. Рифление подошвы. Срочник.

След уходил глубже в лес.

Ещё одна ветка. Ещё след.

Тишина вокруг становилась почти физической.

Мельник ускорил шаг. Руднев уже тяжело дышал позади.

— Товарищ майор… может, хватит?

Мельник не ответил. Он увидел дерево раньше, чем понял это.

Белое пятно между стволами. Высокое. Неподвижное.

Он подошёл ближе и остановился.

Дерево было полностью каменным. От корней до самых верхних ветвей. Белое. Гладкое. С едва заметными прожилками внутри, похожими на мрамор.

У основания темнел последний след сапога. Дальше следов не было. Вообще.

Мельник медленно поднял руку и коснулся ствола. Холодный. Не как обычный камень, нагретый августовским воздухом. Холодный глубоко внутри.

Он провёл ладонью по поверхности. Слишком ровной для природы.

Потом поднял взгляд вверх. Белые ветви уходили между обычных живых деревьев.

И в этот момент Мельник вдруг совершенно ясно понял одну простую вещь: листьев на этом дереве больше никогда не будет.

За спиной тяжело сглотнул Руднев. Но говорить ничего не стал.

Над лесом вдруг ударил тяжёлый гул. Мельник вздрогнул почти машинально.

Транспортник появился прямо над верхушками деревьев — огромный, тёмный, идущий низко и медленно, будто проваливаясь сквозь серое августовское небо. Воздух дрогнул. Где-то посыпались сухие иголки.

Самолёт шёл на посадку к аэродрому. Слишком низко. Слишком близко.

Мельник смотрел на него несколько секунд, и только потом понял главное. Они не слышали, как он приближался. Никакого далёкого гула. Никакого нарастающего звука. Самолёт возник сразу над ними — будто появился из пустоты.

Гул пришёл позже. Уже вместе с самим самолётом.

Мельник медленно опустил взгляд. Первая по-настоящему неприятная мысль появилась неожиданно спокойно: «Или только я не услышал».

Он посмотрел на Руднева. Капитан щурился в небо, прикрывая глаза ладонью. Без удивления. Без страха. Даже без попытки сделать вид, что увиденное его потрясло.

Он просто избегал смотреть на дерево. И на Мельника тоже. Будто давно научился жить рядом с этим местом и не задавать лишних вопросов.

Самолёт ушёл дальше, к аэродрому. Гул постепенно растворился за лесом. Снова стало тихо. Слишком тихо.

Мельник ещё несколько секунд смотрел в сторону белого дерева, потом спокойно сказал:

— Идём на аэродром.

Руднев ответил не сразу.

— Сегодня не получится.

— Почему?

— Теперь проход только по запросу.

— По какому ещё запросу?

Капитан пожал плечами:

— Совместники. Американцы, подрядчики, охрана. Там сейчас всё через штаб согласовывается.

Мельник уже хотел ответить резко, почти автоматически. По старой памяти. Как отвечал последние двадцать лет службы. Но осёкся. Потому что вдруг очень ясно вспомнил: той страны больше нет.

Теперь многое действительно решалось не уставом. И не званием. А телефонными звонками. Договорённостями. Чьими-то интересами наверху.

Он молча кивнул и снова посмотрел на ветку в своей руке. Белая. Гладкая. Тяжёлая ровно настолько, чтобы ощущаться настоящей.

Как доказательство.

***

Они пошли обратно.

Теперь Мельник уже почти не смотрел по сторонам специально. Но лес всё равно цеплял внимание. Тишиной.

Он вдруг поймал себя на том, что постоянно прислушивается. К шагам. К дыханию Руднева. К шелесту формы при движении. Будто ждал ещё какого-то звука, который должен был появиться. И не появлялся.

Воздух оставался душным и влажным. Между деревьями неподвижно висела серая дымка.

Где-то далеко снова прогудел самолёт, но теперь звук пришёл нормально — издалека, постепенно.

Это почему-то немного успокоило.

Когда впереди наконец показалась насыпь, Мельник почувствовал, как напряжение понемногу отпускает. Потом появились привычные звуки части. Гул генератора. Чьи-то крики возле гаражей. Лязг металла. Смех срочников.

Обычная жизнь.

И именно из-за этой обычности всё произошедшее в лесу вдруг стало казаться ещё менее объяснимым.

***

У складов Руднев остановился.

— Я сделаю запрос на аэродром, — сказал он, не глядя на Мельника. — Может, к вечеру пропустят.

— Сделайте.

Капитан коротко кивнул и быстро пошёл к штабу. Мельник некоторое время смотрел ему вслед. Потом направился в кабинет замполита.

***

Внутри было душно.

Вентилятор на подоконнике лениво гонял горячий воздух по комнате. На столе лежали те же папки. Объяснительные. Рапорты. Кружка с засохшим чайным налётом.

Обычная армейская рутина. Настолько обычная, что каменная ветка в руке казалась чем-то чужим даже здесь.

Мельник осторожно положил её на стол и снова открыл объяснительные.

Лунёв. Насыпь.

Снова это слово.

Он медленно перечитал зачёркнутую строчку. «…после чего увидели, что насыпь…» Потом: «…инструменты».

Мельник откинулся на спинку стула.

Насыпь. Единственная дорога к аэродрому. Единственная связь между частью и тем, что происходило за лесом. Во всех смыслах.

В дверь негромко постучали.

Мельник поднял глаза. На пороге стоял Гречко.

Капитан вошёл спокойно, прикрыл за собой дверь и почти сразу заметил белую ветку на столе.

Несколько секунд молчал. Потом сказал:

— В лес ходили.

Не спросил. Просто констатировал.

Мельник кивнул.

Гречко подошёл к окну, открыл форточку пошире и только после этого тихо произнёс:

— Я вас предупреждал насчёт Лунёва.

— Он там что-то видел?

Гречко пожал плечами.

— Может, видел. Может, не видел. Тут уже никто толком не понимает.

Он говорил спокойно. Без драматизма. Почти устало. Как человек, который слишком долго живёт рядом с чем-то неправильным.

Мельник посмотрел на него внимательнее:

— И давно это началось?

Капитан усмехнулся уголком рта.

— А вот это самый плохой вопрос, товарищ майор.

— Почему?

— Потому что никто не знает, что именно считать началом.

В комнате снова загудел вентилятор. За окном кто-то громко смеялся возле казармы. Обычный гарнизонный день продолжался.

Гречко некоторое время молчал, потом вдруг сказал:

— Знаете, человек вообще ко всему привыкает.

Мельник ничего не ответил.

— Сначала пугаешься. Потом обсуждаешь. Потом начинаешь делать вид, что ничего не происходит. А потом уже просто живёшь дальше.

Он говорил без цинизма. Скорее как врач, объясняющий неприятный диагноз.

— Тут у всех семьи, служба, дети, кредиты, переводы… Жизнь всё равно продолжается. Даже если рядом творится чёрт знает что.

Мельник перевёл взгляд на каменную ветку. Белая поверхность тускло поблёскивала в сером свете из окна.

— И никто не докладывал наверх?

Гречко тихо хмыкнул:

— А как бы вы это сформулировали?

Мельник не ответил.

Капитан медленно кивнул сам себе.

— Вот именно.

Некоторое время оба молчали.

Мельник первым нарушил молчание:

— И никто не пытался разобраться?

— Пытались.

— Кто?

Гречко впервые отвёл взгляд. И вот это было хуже любых слов. Потому что могло означать: такие люди были. Но их больше нет.

Мельник ещё несколько секунд смотрел на Гречко, потом снова перевёл взгляд на объяснительную Лунёва.

Что-то в этой истории скрывали все. Даже Гречко.

И дело уже было не только в странном лесе или каменных ветках. Люди — вот что начинало интересовать Мельника всё сильнее.

Почему никто не пытается разобраться дальше? Почему все молчат? Почему делают вид, что ничего не происходит?

Американцы, аэродром, совместники — хорошо. Но гарнизон-то свой. Страна — своя. Пусть новая, бедная, разваливающаяся на глазах, но всё-таки своя.

Так почему здесь ведут себя так, будто в эту историю лучше вообще не лезть?

Страх? Или кто-то уже пытался копать глубже? Замполит, который то ли в отпуске, то ли на больничном?

Нужно было поднимать архив части. Старые рапорты. Журналы. Любые бумаги, которые ещё не успели потерять или уничтожить.

Отъезд в Киев откладывался.

В дверь постучали.

— Да.

На пороге появился дневальный.

— Товарищ майор, капитан Руднев просил передать: заявку на проход на аэродром отправили. Ответ будет ближе к вечеру.

— Понял.

Дневальный уже собирался уходить, когда Мельник сказал:

— Позови ко мне Лунёва.

Гречко сразу добавил:

— Из второго инженерного взвода.

Но дневальный, казалось, даже не услышал уточнения. Только коротко кивнул и сразу закрыл дверь.

Гречко усмехнулся:

— Быстро у нас новости расходятся.

Мельник тоже невольно хмыкнул.

Сто семьдесят девять человек личного состава. Маленький гарнизон. В таких местах часть слухами живёт быстрее, чем приказами. Наверняка уже полгарнизона знало, что утром майор ходил в лес. И почти наверняка никто толком не понимал, что именно там произошло.

— Не против, если я останусь? — спросил Гречко.

Мельник посмотрел на него несколько секунд, потом кивнул:

— Оставайтесь. Только не вмешивайтесь.

— Понял.

Гречко отошёл к окну.

Мельник снова открыл объяснительную Лунёва. Теперь текст выглядел совсем иначе. Не как показания, а как плохо выученная ложь.

Через несколько минут в коридоре послышались быстрые шаги. Потом осторожный стук.

— Войдите.

Лунёв вошёл в кабинет и сразу вытянулся у двери. Совсем молодой. Осунувшийся. С красными воспалёнными глазами. Было видно — нормально он не спал уже давно.

— Рядовой Лунёв по вашему приказанию прибыл.

— Садитесь.

Тот сел осторожно, почти на самый край стула.

Мельник некоторое время молча листал бумаги, специально не начиная разговор сразу. Тишина в кабинете постепенно становилась тяжёлой. Лунёв заметно нервничал.

Наконец Мельник поднял глаза:

— Расскажите ещё раз, что произошло восемнадцатого числа.

Лунёв заговорил почти сразу. Слишком быстро. Будто повторял текст, который много раз прокручивал у себя в голове.

Про драку. Про Рыжова. Про побег Сидорова. Про то, как тащили пострадавшего обратно в часть. Практически слово в слово как в объяснительной.

Мельник слушал спокойно, не перебивая. И чем дольше говорил Лунёв, тем яснее становилось: врёт он очень плохо. Не потому что хитрый. Потому что напуганный.

Когда рядовой закончил, Мельник спокойно положил перед ним объяснительную, а сверху медленно опустил белую каменную ветку.

Лунёв замолчал сразу. Казалось, кровь мгновенно ушла у него из лица. Он уставился на ветку так, будто увидел что-то живое.

Несколько секунд в кабинете стояла полная тишина.

Потом Мельник негромко спросил:

— Что это?

Лунёв молчал.

— Я был на насыпи, — спокойно сказал Мельник. — После происшествия вы возвращались туда за инструментами. Что было с насыпью?

— Ничего, — слишком быстро ответил Лунёв и сразу отвёл взгляд.

Мельник чуть подался вперёд:

— Вы понимаете, что даёте заведомо ложные показания должностному лицу при проведении служебной проверки?

У Лунёва дрогнули губы.

— Товарищ майор… я…

— После происшествия вы возвращались в лес?

Несколько секунд тот сидел молча, потом заговорил сбивчиво и тихо:

— Мы… когда за инструментами пошли. С Корнеевым. Уже вечером…

Он тяжело сглотнул.

— Там кусок насыпи пропал.

Гречко медленно перевёл взгляд на Мельника, но ничего не сказал.

— Просто нету, — продолжал Лунёв. — Как будто срезало… и трава… она обратно поднималась… прямо на глазах…

Теперь он говорил почти шёпотом.

— Я хотел написать… честно… но Корнеев запретил. Сказал вообще про это не вспоминать.

— Почему?

Лунёв помедлил:

— Не знаю.

Но Мельник сразу понял — снова врёт. Только теперь уже от страха и усталости.

— Корнеев потом ещё ходил в лес?

Лунёв медленно кивнул.

— Насыпь дальше строил?

— Да.

— С кем?

— С другими ребятами…

В кабинете снова стало тихо.

Мельник несколько секунд смотрел на срочника, потом нажал кнопку внутренней связи. Через минуту в дверях появился дежурный сержант.

— Рядового Лунёва временно разместить при караульном помещении. Отдельно от остального личного состава. До окончания проверки.

Сержант быстро кивнул и уже собирался выйти, но Мельник добавил:

— И возьмите у него новую объяснительную. Полную. По событиям восемнадцатого августа. Без исправлений и без подсказок со стороны командиров.

Сержант удивился, но сразу кивнул:

— Так точно.

Лунёв поднялся с такой готовностью, будто давно ждал этого приказа. У двери он вдруг остановился и тихо сказал, не оборачиваясь:

— Туда лучше больше не ходить, товарищ майор.

После этого быстро вышел в коридор. Сержант закрыл за ним дверь.

Несколько секунд Гречко молчал, потом уважительно покачал головой:

— Лихо вы его, товарищ майор.

Мельник откинулся на спинку стула. И впервые за весь день почувствовал что-то похожее на уверенность.

Лес, каменные деревья, странный звук — всё это никуда не исчезло. Но здесь, в кабинете, снова начинался мир, который он понимал.

Свидетели. Ложь. Страх. Допросы. Люди, скрывающие правду. Привычная работа. Даже если в центре этой работы теперь стояла проклятая насыпь посреди мёртвого леса.

Глава 3

Корнеев вошёл без стука.

Высокий. Широкоплечий. С усталым серым лицом человека, который несколько суток почти не спал. Он сразу заметил Гречко у окна, потом перевёл взгляд на Мельника. На каменную ветку на столе посмотрел тоже. Но только один раз. И почти сразу отвёл глаза.

— Лейтенант Корнеев прибыл, товарищ майор.

Голос у него был ровный. Слишком ровный.

Мельник кивнул на стул:

— Садитесь.

Корнеев сел спокойно. Даже чуть расслабленно. Совсем не так, как Лунёв. И именно это Мельнику сразу не понравилось.

За окном послышался гул очередного самолёта. Где-то возле казарм кто-то громко выругался. Обычный гарнизонный день продолжался, будто ничего не происходило.

Мельник открыл папку с объяснительными.

— Расскажите про работы на насыпи.

Корнеев пожал плечами:

— А что рассказывать? Дорогу строили. После происшествия закончили участок до аэродрома.

— За сколько?

— Ну… дня за три примерно.

— Пятером?

— Так точно.

Мельник молча смотрел на него несколько секунд. Потом спокойно спросил:

— И успели?

— Успели.

— Быстро.

Корнеев чуть пожал плечами:

— Работали нормально.

Мельник кивнул. Он уже понял главное: лейтенант врёт намного лучше Лунёва. Но не идеально. Слишком уверенно отвечал на второстепенные вопросы. И слишком осторожно — на главные. Это всегда бросалось в глаза.

— Щебень откуда возили?

— Со станции.

— Чем?

— ЗИЛом.

— Сколько рейсов сделали?

Вот тут Корнеев впервые замедлился. Совсем немного. Но Мельник заметил.

— Не помню точно.

— Странно, — спокойно сказал майор. — Вы хорошо помните всё остальное.

Гречко у окна молчал.

Корнеев перевёл взгляд на ветку из белого камня. Буквально на секунду. И снова отвёл глаза.

Вот тогда Мельник окончательно понял: лес лейтенанта не пугал. По крайней мере — уже не пугал. Это было хуже.

***

Мельник откинулся на спинку стула.

С самого возвращения из лесу у него не уходила одна мысль. Странная. Почти абсурдная.

Насыпь сделали не люди.

Он сам не понимал, почему так решил. Никаких доказательств не было. Только ощущение. Слишком ровная дорога. Слишком гладкий камень. Слишком быстро всё произошло. И лес. Тихий и неподвижный. Будто наблюдающий.

В дверь постучали.

— Да.

В кабинет вошёл дежурный сержант и положил перед Мельником несколько листов.

— Объяснительная рядового Лунёва, товарищ майор.

— Свободны.

Сержант вышел.

Корнеев едва заметно напрягся.

Мельник спокойно начал читать. Не торопясь. Специально долго. В кабинете стало тихо. Слышно было только гудение вентилятора.

Наконец Мельник перевернул последний лист и поднял глаза.

— То есть насыпь вы всё-таки не строили?

Корнеев замер. Совсем. Будто не понял вопроса.

Мельник продолжал смотреть на него спокойно. Без нажима. Именно это оказалось хуже всего.

Лейтенант медленно выдохнул через нос. Потом усмехнулся. Нервно. Устало.

— Лунёв всё-таки рассказал…

— Значит, рассказал что-то важное.

Несколько секунд Корнеев молчал. Потом неожиданно спросил:

— А он вам про щебень рассказал?

Гречко медленно повернул голову.

Мельник спокойно ответил:

— Пока нет.

Корнеев провёл ладонью по лицу. И вдруг как будто резко постарел на несколько лет.

— Да не хотели мы ничего такого… Просто… оно уже готово было.

— Что готово?

Лейтенант посмотрел на майора долгим тяжёлым взглядом. И тихо сказал:

— Дорога.

В кабинете стало совсем тихо. Даже вентилятор будто начал шуметь тише.

Корнеев усмехнулся снова. Теперь уже почти обречённо.

— Мы утром пришли работать. После той ночи. Думали — сейчас доделывать будем. А там…

Он замолчал.

— Что там?

— Насыпь до самого аэродрома.

Гречко медленно опустил глаза. Будто услышал не новость, а подтверждение того, о чём давно догадывался.

Корнеев говорил всё тише:

— Будто её кто-то за ночь достроил. Ровная. Готовая. До самого забора.

Мельник молчал.

— А щебень остался, — продолжал лейтенант. — Полные машины. Ну… мы и…

Он криво усмехнулся:

— Продали железнодорожнику с поста у сто сорок четвёртого километра.

— Деньги пропили?

— А что ещё с ними делать?

Ответ прозвучал неожиданно честно. Без бравады. Без гордости. Скорее устало.

— Два дня бухали как сволочи, — сказал Корнеев. — Потом узнали, что комиссия едет из Киева. Быстро всё прикрыли. Рудневу доложили, что работы закончены.

— А он?

Лейтенант коротко хмыкнул:

— А ему главное было начальству красиво отчитаться. Он даже не смотрел особо. Мы тогда уже с перегаром ходили.

Мельник некоторое время молчал.

И вдруг почувствовал злость. Не на лес. Не на насыпь. Не на каменное дерево. На людей.

Пока он пытался понять, что происходит в этом проклятом месте, эти идиоты продавали щебень и пропивали деньги рядом с чем-то невозможным.

Но одновременно именно эта человеческая мелочность почему-то делала всю историю ещё страшнее. Потому что означала: всё это происходило на самом деле. И люди просто пытались жить рядом с этим дальше.

***

Некоторое время после ухода Корнеева в кабинете стояла тишина.

Гречко курил у окна, стряхивая пепел в жестяную банку из-под кофе. Мельник молча перебирал бумаги на столе. Больше по инерции. Главное он уже услышал.

Насыпь исчезла. Потом появилась снова.

А люди сделали то, что обычно делают люди, когда сталкиваются с чем-то непонятным: постарались извлечь из этого хоть какую-то выгоду и как можно быстрее забыть.

Он закрыл папку и откинулся на спинку стула.

Странно, но после разговора с Корнеевым стало легче. Не потому что ситуация прояснилась. Наоборот. Просто всё снова обрело знакомую человеческую форму. С трусостью. С мелким воровством. С попытками спрятать концы.

Это Мельник понимал. С таким он работал всю жизнь. Даже если в центре всего теперь стояла дорога, которая построила саму себя.

За окном гулко хлопнула дверь казармы. Кто-то крикнул:

— На обед строиться!

И только сейчас Мельник почувствовал голод. Резко. Почти с раздражением. Будто организм всё это время терпел молча, а теперь наконец напомнил о себе.

Гречко заметил его взгляд на часы и усмехнулся:

— Живой человек всё-таки.

Мельник хмыкнул. Почти час дня. А ощущение было такое, будто он провёл в этой части уже несколько суток.

— Пойдёмте, — сказал Гречко. — Пока всё не разобрали.

***

Они вышли в коридор.

Навстречу сразу потянуло запахом горячего супа и варёной крупы. По лестнице торопливо поднимался срочник с алюминиевым бачком. Увидев офицеров, дёрнулся в сторону так резко, что едва не облился.

— Спокойно, боец, — бросил Гречко.

Тот пробормотал что-то невнятное и исчез за поворотом.

На улице было душно.

Серое августовское небо висело низко над гарнизоном, будто собирался дождь, но воздух оставался тяжёлым и тёплым.

Часть жила обычной дневной жизнью. У гаражей копались водители. Возле штаба курили прапорщики. Из открытого окна казармы доносился смех.

И от этого становилось немного не по себе. Слишком обычным выглядело место, рядом с которым стоял лес с каменными деревьями.

Пока они шли к столовой, Мельник всё чаще ловил на себе короткие взгляды. Не испуганные. Скорее осторожные. Судя по всему, про Лунёва с Корнеевым уже знали.

«Маленькая часть — слухами живёт», — подумал Мельник. Тут любая новость разносится быстрее приказа.

Возле столовой двое срочников торопливо докуривали одну сигарету на двоих. Увидев офицеров, сразу выпрямились.

— Вольно, — сказал Гречко.

Один из солдат уже открыл рот, будто хотел что-то спросить, но второй тут же ткнул его локтем под рёбра. Мельник заметил это сразу.

И ещё заметил, как оба почти одновременно покосились куда-то за склад. Туда, где за частью начинался лес.

***

Первая ложка супа оказалась неожиданно горячей. Мельник даже поморщился слегка, обжигая язык, и только теперь понял, насколько проголодался.

С утра он почти не замечал этого чувства. Сначала дорога. Потом лес. Допросы. Каменная ветка. Насыпь. Всё шло слишком плотно.

А сейчас организм будто наконец вспомнил о себе.

В офицерской столовой было душно и шумно. Под потолком лениво вращались старые вентиляторы. За соседними столами кто-то спорил про дизель для генераторов, кто-то ругался из-за задержки довольствия, кто-то обсуждал перевод в Одессу.

Обычная гарнизонная жизнь. Именно эта обычность всё ещё сбивала Мельника с толку сильнее всего.

Он спокойно ел, слушая разговоры вполуха.

Гречко сидел напротив и молча ковырял котлету вилкой. После допроса Корнеева капитан заметно расслабился. Будто сам факт того, что происходящее снова стало похоже на обычное расследование, действовал успокаивающе и на него тоже.

За соседним столом громко рассмеялись.

— Да говорю тебе, спишут эту машину раньше, чем починят!

— Её ещё при Союзе списывать надо было!

Кто-то хлопнул ладонью по столу. Кто-то выругался. Из кухни тянуло жареным луком и свежим хлебом.

Мельник доел суп и только потянулся за чаем, когда услышал рядом оживлённый голос:

— Нет, коллеги, вы как хотите, а случай уникальный.

К столу подсел худой подполковник медицинской службы с усталым лицом и слишком живыми глазами.

Гречко тихо произнёс:

— Наш светило.

Медик услышал и сразу усмехнулся:

— А кто ещё? Пока вы тут лесами пугаетесь, я, между прочим, наукой занимаюсь.

Он поставил поднос на стол и начал быстро размешивать сахар в стакане.

— Когда из области за Сидоровым приедут? — спросил кто-то с другого конца столовой.

Медик фыркнул:

— Какая область… Его, товарищи, не в больницу повезут. Его сразу в институт мозга надо. Первый случай приобретённого аутизма у взрослого человека. Причём мгновенного.

Мельник медленно поднял глаза.

Разговоры вокруг продолжались, но теперь он слушал только медика.

— Может, черепно-мозговая? — спокойно спросил Мельник.

Тот сразу оживился:

— Да нет же. Проверяли. Ни травм, ни кровоизлияний. Органика чистая.

— Тогда с чего аутизм?

— А вот это самое интересное.

Медик подался ближе, явно радуясь вниманию.

— Не реагирует на эмоции вообще. Ни страха. Ни раздражения. Ни сочувствия. На обращения почти не отвечает. В глаза не смотрит. Будто у человека просто… отключили часть психики.

Он говорил почти с профессиональным восторгом. Как человек, который слишком долго ждал интересного случая.

— Я до армии в психиатрии работал, — продолжал медик. — Всякого насмотрелся. Шизофрения, органика, ПТСР, деменции… Но такое — впервые.

Он усмехнулся и постучал пальцем по столу.

— Это, товарищи, докторская. Вот напишу — и крести мои козыри. Свалю отсюда куда подальше.

— Мечтать не вредно, — спокойно сказал Гречко.

Медик отмахнулся:

— А вдруг.

Мельник некоторое время молчал, потом спросил:

— Увидеться с ним можно?

Медик пожал плечами.

— Можно. Только смысла немного. Он почти не разговаривает.

— Всё равно хочу посмотреть.

— После обеда пойдём.

Гречко тут же поднял глаза:

— Я с вами.

Мельник коротко кивнул.

***

Через несколько минут они уже шли через плац к медблоку.

Августовская жара понемногу возвращалась, несмотря на серое небо. Воздух был тяжёлым и влажным. Над частью лениво гудели провода.

Медик всю дорогу продолжал говорить. О симптомах. О психике. О редких синдромах. Будто пытался заговорить собственное беспокойство.

Медблок оказался небольшим одноэтажным зданием возле складов ГСМ. Внутри пахло хлоркой, лекарствами и старой краской.

Медик открыл дальнюю дверь ключом.

— Только аккуратно, — сказал он уже тише. — Он иногда странно реагирует на резкие движения.

***

Палата была маленькой.

Сидоров сидел у окна на стуле. Спиной к двери. Абсолютно неподвижно. Мельник сначала даже подумал, что тот спит. Но потом Сидоров медленно повернул голову.

И Мельнику сразу стало не по себе.

Не из-за внешности. Не из-за взгляда. А из-за полного отсутствия чего-либо во взгляде вообще. Сидоров смотрел на вошедших спокойно. Слишком спокойно. Как человек, который не испытывает ни страха, ни интереса, ни раздражения. Вообще ничего.

— Рядовой Сидоров, — произнёс медик почти бодро. — К вам гости.

Никакой реакции. Сидоров перевёл взгляд обратно к окну.

Мельник подошёл ближе.

На подоконнике лежала алюминиевая ложка. Сидоров медленно взял её двумя пальцами. Поднял к глазам. И начал долго рассматривать отражение света на металле. Будто видел ложку впервые в жизни.

В палате стояла такая тишина, что слышно было, как где-то в коридоре капает вода из крана.

— Сидоров, — спокойно сказал Мельник. — Вы меня слышите?

Пауза. Потом тихий ответ:

— Да.

Голос был абсолютно ровный. Без интонации.

Мельник переглянулся с медиком. Тот едва заметно кивнул: вот, мол, я же говорил.

— Помните восемнадцатое августа?

Сидоров продолжал смотреть на ложку. Потом так же ровно произнёс:

— Да.

— Что произошло в лесу?

Долгая пауза. Очень долгая.

— Там было тихо, — наконец сказал он, всё ещё разглядывая ложку.

Медленно поворачивал её в пальцах, наблюдая, как тусклый свет из окна скользит по металлу.

Потом вдруг сказал:

— Слишком много лишнего было.

Мельник нахмурился:

— В каком смысле?

Сидоров медленно поднял руку и коснулся сначала виска.

— Здесь.

Потом так же спокойно приложил пальцы к груди.

— И здесь.

В палате снова стало тихо. Медик уже не улыбался. Даже Гречко как-то незаметно перестал двигаться.

Сидоров опустил руку.

— А теперь тихо.

Он произнёс это без радости. Без облегчения. Просто как факт.

Мельник внимательно смотрел на него.

— Что вы увидели в лесу?

Сидоров впервые задумался. По-настоящему задумался. Будто пытался подобрать слова для чего-то, что словами не описывается.

Потом очень тихо произнёс:

— Мне нужно ТУДА.

И сразу после этого добавил:

— Но он не пускает.

Мельник почувствовал, как внутри неприятно похолодело.

— Кто не пускает?

Сидоров медленно поднял руку и показал в сторону окна. Не глядя. Просто указал пальцем.

Мельник машинально обернулся.

За окном, вдоль медблока, быстрым шагом проходил Руднев. С папкой под мышкой. Обычный. Суетливый. Он даже не смотрел в сторону окна.

Мельник снова перевёл взгляд на Сидорова.

И в этот момент его вдруг пробрал настоящий страх. Не резкий. Не панический. Другой. Холодный и очень глубокий. Потому что несколько секунд ему казалось: из глаз Сидорова на него смотрит кто-то ещё.

Не человек.

Что-то спокойное. Очень старое. И совершенно чужое. Смотрит внимательно. С интересом. Будто изучает.

Мельник сам не понял, почему первым отвёл взгляд. Сердце ударило сильнее обычного.

А Сидоров уже снова смотрел на ложку. Словно ничего не произошло.

— Думаю, вам пора, — тихо прозвучал голос медика.

— Пожалуй, — ответил Мельник, направляясь к выходу. И даже не обернулся на Сидорова.

Следом вышел Гречко.

— Жалко парня, — сказал он устало.

Его голос эхом пронёсся по больничному коридору.

Мельник не ответил. Ему сильно захотелось покурить. Он открыл входную дверь и вышел из блока.

***

Небо к вечеру стало тяжелее. Над частью медленно ползли низкие серые облака, но дождя всё не было. Воздух застыл над гарнизоном вместе с запахом пота, нагретого бетона и столовской капусты.

Из открытого окна штаба доносился треск печатной машинки.

«Эх, сутки продержался», — подумал Мельник, доставая помятую пачку сигарет.

Он закурил на ходу. Они неторопливо пошли вдоль медблока к плацу. Гречко молчал. Мельник тоже. После разговора с Сидоровым говорить не хотелось.

И именно тогда Мельник вдруг поймал себя на странной вещи. За всё время здесь он ни разу не видел, чтобы кто-то просто так смотрел в сторону леса.

Не специально. Не демонстративно. Наоборот — будто люди сами этого не замечали. Разговаривали. Куда-то шли. Таскали что-то. Ругались между собой. Но если дорога проходила рядом с лесом — невольно ускоряли шаг. Если в разговоре всплывала насыпь — быстро переходили на другое.

Даже окна казармы с той стороны почти везде были закрыты, несмотря на жару.

Не приказ. Привычка. Такая же естественная, как обходить глубокую лужу или не трогать оголённый провод.

Мельник медленно выпустил дым и посмотрел на тёмную полосу деревьев за частью.

Лес стоял неподвижно. Тихий, тяжёлый. Будто ждал чего-то.

Со стороны штаба быстрым шагом появился Руднев. С той самой синей папкой под мышкой.

Он опять куда-то спешил, почти смешно перебирая ногами, и одновременно старался выглядеть человеком, у которого всё под контролем.

И тут Мельник снова вспомнил слова Сидорова: «Мне нужно ТУДА… но он не пускает». Тогда Сидоров показывал в окно. На Руднева.

— Капитан! — окликнул Мельник.

Руднев заметно вздрогнул, но почти сразу натянул привычную улыбку и подошёл ближе.

— А, товарищ майор. Как самочувствие после нашего медблока?

— Что с пропуском на аэродром?

Улыбка у Руднева чуть потускнела.

— Пока тянут. У них там работы, проверки, техника… сами понимаете. Американцы сейчас нервные стали.

— Когда пустят?

— Думаю, завтра уже согласуют.

И тут же торопливо добавил:

— Да вы не переживайте. Успеете всё посмотреть. Там, честно говоря, ничего интересного.

Мельник едва заметно кивнул. Прямо как в лесу. Тоже ничего интересного.

— Ладно, — спокойно сказал он.

Руднев облегчённо улыбнулся:

— Ну вот и отлично. А мне в штаб надо. Бумаг сейчас…

Он качнул папкой.

Мельник с Гречко машинально пошли рядом.

Через плац двигались медленно. Мимо прошёл дежурный патруль. У ремроты кто-то пытался завести заглохший ЗИЛ. Из открытого окна казармы тихо играло радио.

Руднев говорил что-то ещё про проверки, подрядчиков и отчёты, но Мельник слушал вполуха. Опять суетится. Прижать бы его, да не за что. Пока…

— Ну, я побежал, товарищ майор.

— Идите.

Капитан быстро скрылся внутри здания. Мельник проводил его взглядом.

Потом только заметил старое одноэтажное строение чуть дальше, за штабом. Невысокое. С облупленной зелёной краской на окнах.

— А это что у вас? — спросил он.

Гречко посмотрел в ту сторону.

— Архив.

Мельник несколько секунд молчал. Потом спокойно сказал:

— Тогда начнём с него.

***

Они прошли по узкой дорожке между штабом и складом связи. Чем ближе подходили к зданию, тем сильнее чувствовался запах сырости.

Внутри пахло старой бумагой, пылью и влажным деревом. Под потолком лениво гудела лампа дневного света. Прапорщик-архивариус поднял глаза от газеты:

— Проверка?

— Проверка, — кивнул Мельник.

Тот тяжело вздохнул и полез за ключами.

Через несколько минут перед Мельником уже лежали старые папки части. Рапорты. Журналы происшествий. Объяснительные. Списания.

Сначала ничего необычного не было. Обычная армейская жизнь. Самоволки. Пьянки. Драки. Пожары. Потерянное имущество.

Потом Мельник начал замечать повторения.

Слишком многие происшествия были связаны с лесом.

«…обнаружен спустя двое суток в дезориентированном состоянии».

«…не смог объяснить маршрут передвижения».

«…утверждал, что шёл по дороге».

«…личный состав жалоб не имеет».

Последняя фраза повторялась особенно часто. После исчезновения связиста. После карантина. После смерти часового. После эвакуации склада в восемьдесят шестом.

Сухая одинаковая строчка. Будто ей что-то закрывали.

Мельник перелистнул ещё несколько страниц.

— Странное место, — негромко сказал он.

Гречко усмехнулся:

— Поздно заметили.

Следом пошли газетные вырезки. Пропажи людей. Лесники. Охотники. Местные жители.

Иногда людей находили. Иногда — нет. А иногда находили живыми, но словно пустыми внутри.

Мельник открыл следующую папку — и замер.

Внутри лежали документы, которые явно не относились к архиву части. Старый карты. Ксерокопии. Выписки. Заметки от руки.

Сверху карандашом было выведено: «Собрано майором Лысенко».

Замполит.

Мельник быстро пролистал содержимое. Старые карты района. Довоенные схемы. Геодезические отметки. И почти везде — лес. Один и тот же участок.

На одной карте он был меньше. На другой — больше. Будто медленно расползался по местности десятилетиями.

— Он этим долго занимался? — спросил Мельник.

Гречко пожал плечами:

— Последние месяца три точно.

— И никто не заинтересовался?

— Да все думали: замполит с ума сходит потихоньку.

Мельник промолчал.

Следующая карта была совсем старой. Бумага пожелтела по краям. В центре лесного массива, на месте аэродрома, простым карандашом был обведён небольшой участок.

А внутри стояло одно слово.

«ТУДА».

Мельник несколько секунд просто смотрел на карту. Потом медленно сел обратно.

Гречко нахмурился:

— Что такое?

Но Мельник не ответил. Потому что в голове вдруг совершенно отчётливо прозвучал голос Сидорова: «Мне нужно ТУДА».

И только сейчас Мельник понял, что именно его тогда смутило.

Сидоров говорил не о направлении. Не «туда». Он говорил о чём-то конкретном. О чём-то, что называлось: ТУДА.

Мельник снова посмотрел на слово на карте. Простой графит. Будто замполит специально не хотел выделять его слишком заметно.

За окном шумел гарнизон. Кто-то смеялся возле казармы. Коротко рявкнул мотор мотоцикла. Гарнизон упрямо пытался казаться нормальным.

А Мельник вдруг поймал себя на том, что уже не может воспринимать это слово по-прежнему.

Не направление. Не место.

Что-то другое.

ТУДА.

Глава 4

Мельник плохо спал этой ночью.

Несколько раз просыпался, снова проваливался в тяжёлую липкую дрёму и каждый раз возвращался туда же — в лес.

Во сне было темно и сыро. Под ногами — скользкие камни. Где-то совсем рядом шумел дождь. Мельник бежал по длинной белой насыпи, постоянно оглядываясь через плечо, будто знал — сзади кто-то есть.

Не человек.

Сидоров.

Во сне Мельник так и не видел его лица полностью. Только взгляд. Неподвижный. Чужой. Нечеловечески спокойный.

Проснулся он резко, ещё до подъёма.

Несколько секунд лежал неподвижно, глядя в потолок. В комнате было серо и холодно. За окном моросил дождь.

По сравнению со вчерашним утром чувствовал он себя скверно. Голова была тяжёлой, во рту пересохло, а внутри сидело неприятное ощущение тревоги, которому он не мог подобрать объяснение.

На тумбочке рядом с кроватью лежали часы, смятая пачка «Примы», спички, раскрытый блокнот и папка замполита.

И каменная ветка.

Мельник нахмурился.

Он не сразу вспомнил, как вообще принёс её сюда. В памяти смутно всплывал вчерашний день, лес, разговоры, архив, дождь… Но самого момента он не помнил.

— Чёрт знает что… — тихо пробормотал он.

Взяв ветку в руку, Мельник тут же вздрогнул.

Она была тёплой.

Не просто не холодной — тёплой, будто несколько часов лежала возле батареи. Градуса на два теплее собственной ладони.

Мельник быстро положил ветку обратно. Несколько секунд смотрел на неё. Потом резко открыл ящик тумбочки и убрал внутрь. Туда же, после короткого колебания, положил и папку замполита. Но уже осторожнее. Словно боялся повредить.

***

Зарядку он делал нехотя, скорее по привычке. Несколько отжиманий, разминка спины, приседания. Организм работал автоматически, пока мысли продолжали возвращаться к лесу.

Потом быстро умылся ледяной водой, побрился, оделся и вышел в коридор.

В дальнем конце общежития мелькнула знакомая спина Руднева.

— Капитан.

Руднев обернулся.

Лицо у него было помятое и озабоченное, но, заметив Мельника, он всё-таки выдавил из себя дежурную улыбку.

— Товарищ майор.

— Чего сегодня по-соседски не заглянул?

— Прошу прощения, товарищ майор. Дела не ждут. Командир срочно вызвал.

— Тогда пойдём вместе. Мне тоже в штаб нужно.

Руднев кивнул.

***

По улице шли молча.

С неба тянул мелкий холодный дождь. Асфальт блестел мокрыми лужами. Гарнизон ещё толком не проснулся. Редкие сонные караульные стояли возле зданий, кутаясь в плащи и лениво провожая офицеров взглядами.

Где-то вдалеке глухо тарахтел двигатель.

Обычно разговорчивый Руднев сегодня молчал. Шёл быстро, чуть сутулясь, постоянно поправляя папку под мышкой.

Мельник несколько раз хотел заговорить, но передумал. Нервничал капитан заметно.

***

В штабе они разминулись на лестнице.

Руднев сразу поднялся выше — к кабинету Кравца. Мельник задержался на площадке второго этажа, машинально посмотрел в окно на мокрый плац и только потом направился к своему кабинету.

Навстречу ему почти бегом выскочил молодой сержант с красной повязкой дежурного. Настолько задумавшийся, что едва не проскочил мимо.

— Сержант.

Тот резко остановился и вытянулся.

— Виноват, товарищ майор.

— Ты чего это старших по званию не замечаешь?

— Виноват.

Но Мельник неожиданно усмехнулся.

— Вольно. Чего такой хмурый?

— Подполковник Кравец срочно собирает офицерский состав в актовом зале. А меня послали всех штабных офицеров известить, а никого на месте нет…

— Так они же в общежитии спят, дурилка, — беззлобно сказал Мельник. — Ты время видел?

Сержант моргнул.

— Точно…

На секунду обрадовался, но почти сразу снова помрачнел.

— Так это мне теперь будить их, что ли?

— Приказ есть приказ, — уже серьёзнее сказал Мельник.

Сержант тяжело вздохнул.

— Разрешите идти?

— Погоди. А актовый где?

— Пятый этаж, товарищ майор. Там не заблудитесь.

Сержант нетерпеливо оглянулся на выход.

— Беги уже.

Тот исчез почти бегом.

Мельник постоял ещё несколько секунд и направился вверх по лестнице.

***

Актовый зал встретил его тяжёлым запахом старого дерева, пыли и влажной ткани. Здесь словно ничего не изменилось с конца восьмидесятых.

Красный бархат на стенах. Потускневшие золотые буквы лозунгов. Тяжёлые шторы. Огромный бронзовый бюст Ленина возле сцены.

Новая украинская символика сюда, похоже, ещё просто не добралась. Только один маленький сине-жёлтый флажок стоял сбоку на трибуне, почти теряясь среди красного бархата и советского оформления.

Будто старое время пыталось задавить его собой. Сжать. Растворить.

Мельник задержал взгляд на бюсте. К Союзу он никогда особой любви не испытывал. Но и радости от происходящего вокруг в последние годы не чувствовал тоже. Всё валилось слишком быстро. Будто огромную страну не разобрали — бросили гнить прямо на ходу.

Он прошёл в дальний угол зала и сел у окна, на одном из последних рядов.

По стеклу негромко барабанил дождь. В пустом актовом зале этот звук почему-то казался особенно громким.

Мельник закурил и стал ждать.

И думать.

Сидоров. Лес. Насыпь. Показания Лунёва, Корнеева. Слова, которые повторялись у разных людей. Странное поведение солдат. Тёплая каменная ветка. Строительство возле аэродрома. Нервозность Руднева. И папка замполита, которую почему-то не хотелось держать на виду.

Все эти вещи пока не складывались в единую картину. Но Мельник уже чувствовал главное. Слишком много людей в гарнизоне боялись чего-то одного и того же. И боялись по-настоящему.

Но чего именно? Леса? Насыпи? Или того странного слова, выведенного графитом на клочке бумаги?

«ТУДА».

Почему-то именно оно въелось Мельнику в голову сильнее всего остального. Словно все события последних дней вращались вокруг этого короткого, нелепого слова.

ТУДА. Не место. Не направление. Скорее… состояние.

И снова перед глазами возник Сидоров. Даже не сам Сидоров. Его взгляд. То, что пряталось где-то глубоко внутри этого взгляда.

«Мне нужно ТУДА».

Мельник сам не заметил, как произнёс это вслух.

И почти сразу за дверями актового зала послышались шаги. Голоса. Скрипнула дверь. Внутрь начали заходить офицеры.

Сонные, помятые, ещё не до конца проснувшиеся. Кто-то на ходу застёгивал китель. Кто-то курил прямо у входа, пока дежурный капитан не шикнул на него. Несколько человек негромко спорили о каком-то складе ГСМ.

Некоторые замечали Мельника. Те, что были вчера в офицерской столовой, кивали ему вполне доброжелательно. Остальные смотрели равнодушно, с привычной осторожностью гарнизонных офицеров к человеку «из Киева».

Среди вошедших Мельник заметил Гречко. Капитан сразу увидел его и улыбнулся. Искренне.

Подойдя ближе, он протянул руку.

— Доброе утро, товарищ майор.

— Если его ещё можно назвать добрым.

Они пожали друг другу руки.

Гречко сел рядом.

— Какие новости? — спросил Мельник.

Капитан пожал плечами.

— Честно — не знаю. Сам только поднялся.

— Может, совещание в преддверии праздника?

Гречко задумался.

— Ах да… День независимости.

Он усмехнулся.

— Но он только послезавтра.

— Мало ли. Вдруг кто важный приедет…

— Да куда уже важнее, товарищ майор.

Капитан с улыбкой покосился на Мельника.

Тот фыркнул.

— Ох и не идёт тебе лесть, капитан.

Гречко уже хотел что-то ответить, но атмосфера в зале резко изменилась. Разговоры начали стихать. Офицеры один за другим вставали со своих мест.

В дверях появился Кравец.

***

Подполковник вошёл быстрым тяжёлым шагом, будто уже был раздражён с самого утра. Рядом почти вплотную шёл Руднев, держа раскрытую синюю папку. Он нервно показывал пальцем на какую-то запись и быстро говорил полушёпотом:

— …можно взять средства из северного сектору, этого хватит для…

— Хватит, — резко оборвал его Кравец. — Я уже всё решил.

Руднев тут же замолчал. Закрыл папку. И немного отстал. Вид у него был такой, словно разговор закончился совсем не так, как ему хотелось.

Они поднялись на невысокую сцену. За длинным столом уже стояли графины с водой и несколько мутных стаканов.

Кравец коротко махнул рукой:

— Садитесь.

Сам сел первым.

Офицеры начали шумно рассаживаться. Руднев устроился на самом краю стола, подальше от командира части. Папку положил перед собой.

Кравец прокашлялся.

— Значит так. Сегодня к нам прибывает делегация с аэродрома.

По залу сразу прошёл негромкий шум.

— В том числе американцы, — продолжил Кравец. — Поэтому бардак, который у нас тут творится последние месяцы, я видеть больше не желаю.

Он обвёл зал тяжёлым взглядом.

— После обеда будет торжественное поднятие государственного флага Украины.

При этих словах кто-то в дальних рядах негромко хмыкнул. Кравец тут же вскинул голову.

— Что смешного?

Зал мгновенно затих.

— Вот и я думаю — ничего.

Мельник машинально посмотрел на Руднева. Странно. Тот выглядел не просто напряжённым — расстроенным. И это было неожиданно. Особенно учитывая, насколько тесно капитан был связан с аэродромом и его людьми.

Кравец продолжал:

— Второе. Территорию привести в порядок. Немедленно. Майор Середа — убрать старую технику от северных боксов.

С дальнего ряда поднялся полный офицер в танковом комбинезоне.

— Товарищ подполковник, так некуда убирать. Второй гараж до сих пор затоплен.

— Значит, откачайте.

— Насос опять сгорел.

— Тогда руками вычерпывайте, мне без разницы.

По залу прокатилось несколько тихих смешков. Кравец мгновенно повысил голос:

— Весело?

Смешки оборвались.

— Дальше. Капитан Дорошенко — покрасить бордюры возле штаба. Чтобы к обеду всё было как положено.

— Товарищ подполковник, краску со склада не выдали.

— Потому что заявку нормально писать надо, а не каракули свои сдавать!

— Так я по форме…

— После совещания разберётесь!

Кравец всё больше заводился. Офицеры начали переглядываться. Кто-то шёпотом матерился. Кто-то быстро записывал поручения.

Руднев сидел молча и что-то помечал в своей синей папке, не поднимая глаз.

— И ещё, — продолжал Кравец. — Весь мусор с заднего двора убрать. Старые покрышки убрать. Металлолом убрать. Чтобы к приезду американцев часть выглядела как воинский объект, а не свалка.

— Товарищ подполковник, — снова поднялся кто-то из офицеров, — людей не хватит.

— А мне плевать.

— Срочники на разгрузке…

— Значит, снимайте с разгрузки!

— Так склад тогда…

— Я сказал — к обеду всё должно быть готово!

Последние слова Кравец уже почти рявкнул. В зале стало совсем тихо. Только дождь продолжал стучать по окнам.

И тут взгляд подполковника остановился на Мельнике.

На секунду лицо Кравца заметно помрачнело. Похоже, присутствия следователя на совещании он не ожидал. Но ничего говорить при всех не стал. Только коротко произнёс:

— Товарищ Мельник. После совещания зайдёте ко мне в кабинет.

— Есть.

Кравец резко поднялся. Все офицеры тут же вскочили следом.

Подполковник молча развернулся и быстрым шагом вышел из актового зала, с силой захлопнув за собой дверь.

На несколько секунд в помещении повисла тяжёлая тишина. Где-то в задних рядах негромко хмыкнули. Кто-то тихо пробормотал:

— Понесло опять…

Несколько офицеров устало переглянулись. Кто-то закурил прямо в зале.

Руднев медленно поднялся со своего места, поправил очки и обвёл присутствующих усталым взглядом.

— Так, — спокойно произнёс он. — Продолжаем совещание.

Гул голосов почти сразу стих.

Говорил Руднев уже заметно тише Кравца. Без крика. Без попыток давить. В основном — про подготовку к празднику.

Нужно было проверить флагшток у штаба. Привести в порядок трибуну возле плаца. Разобраться с аппаратурой для гимна, потому что магнитофон опять зажёвывал плёнку. Ещё Руднев отдельно напомнил про делегацию с аэродрома и попросил хотя бы временно убрать строительный мусор возле старых складов.

Офицеры слушали вполуха. Кто-то записывал. Кто-то негромко спорил между собой.

Один капитан сразу начал доказывать, что людей на уборку ему никто не даст. Другой спросил, где вообще брать новый флаг, если старый выцвел ещё зимой.

Руднев терпеливо отвечал. Даже слишком терпеливо.

Мельник практически не слушал. Мысль о разговоре с Кравцом неприятно засела в голове. Идти сразу за ним он не хотел.

Он сидел молча, делая вид, что слушает Руднева, и ждал. Представлял, как подполковник сейчас вернётся к себе в кабинет, снимает китель, поставит чайник или закурит возле приоткрытого окна. Хоть немного остынет после совещания.

За окном всё так же моросил дождь. В зале постепенно становилось душно от мокрых шинелей и старого бархата.

Только спустя несколько минут Мельник медленно поднялся со своего места. Гречко вопросительно посмотрел на него.

Мельник коротко хлопнул капитана по плечу.

— Ладно. Пошёл.

Гречко криво усмехнулся.

— Ни пуха.

Мельник ничего не ответил. Просто молча направился к выходу из актового зала.

***

В коридорах штаба было заметно тише. Только где-то над головой был слышен стук дождя по крыше.

У кабинета Кравца Мельник задержался всего на секунду. Потом коротко постучал.

— Заходи.

Голос подполковника прозвучал глухо и раздражённо.

Кравец сидел за столом, расстегнув верхнюю пуговицу кителя. На столе стоял стакан с давно остывающим чаем. Рядом лежала раскрытая папка с документами.

Когда Мельник вошёл, подполковник даже не предложил ему сесть.

Несколько секунд в кабинете стояла тишина. Кравец смотрел куда-то мимо него.

Потом негромко произнёс:

— Сегодня люди приезжают.

Мельник промолчал.

— И мне не нужно, чтобы ты к ним лез.

Теперь Кравец смотрел прямо на него. Тяжело. Исподлобья.

— Не надо с ними разговаривать лишний раз. Не надо ничего вынюхивать. Не надо строить из себя особиста.

Мельник всё так же молчал.

Подполковник раздражённо дёрнул щекой.

— Держись от них подальше. Это не твой уровень. Понял?

Несколько секунд они смотрели друг на друга в полной тишине. За окном шумел дождь.

Потом Мельник спокойно произнёс:

— Я просто буду делать свою работу.

Кравец усмехнулся без тени веселья.

— Вот и делай свою работу.

После этого разговор фактически закончился. Мельник молча развернулся и вышел из кабинета.

***

После разговора с Кравцом майор не сразу направился к общежитию. Некоторое время просто стоял под козырьком штаба, закуривая.

Дождь всё так же мелко моросил над гарнизоном.

За тот час, что шло совещание, часть заметно изменилась. Появилась суета. Не тревога. Не паника. Именно суета подготовки.

По территории быстро ходили офицеры с папками и списками. Срочники таскали доски, банки с краской, какие-то старые колонки. Возле штаба двое солдат под руководством прапорщика пытались выровнять покосившийся флагшток, подкапывая землю сапёрной лопаткой.

У клуба курили несколько офицеров и громко спорили из-за аппаратуры. На плацу солдаты сгребали мокрый мусор в тёмные кучи. Кто-то уже красил бордюры прямо под дождём.

И всё это выглядело не празднично. Скорее так, будто гарнизон срочно пытался создать видимость порядка перед чужими людьми.

Мельник медленно пошёл через территорию части. Никуда не торопясь. Просто наблюдая.

Мимо него быстрым шагом прошли два незнакомых лейтенанта с рулонами каких-то схем.

— Я тебе говорю, раньше они сюда вообще носа не совали.

— Значит, понадобилось чего-то.

— Да опять показуху устроят…

Чуть дальше двое прапорщиков курили возле склада.

— Никогда такого не было. Чтобы прямо сюда ехали.

— Ну так аэродром теперь важнее части.

— Ага. Особенно для Руднева.

Оба коротко усмехнулись.

Когда Мельник проходил мимо, разговор сразу стих. Но ненадолго. Уже за спиной снова послышалось:

— Нет, ты мне объясни, чего они вообще припрутся? Им там своего аэродрома мало?

— Кто их знает…

Аэродром здесь словно существовал отдельно от гарнизона. Все знали: там работают американцы; там идёт какой-то проект; туда постоянно мотается Руднев. Но при этом сама часть почти не пересекалась с аэродромом. Будто между ними лежали не несколько километров леса, а совсем другая территория.

Лес здесь ощущался не страшным. Просто естественной границей. Чем-то, что последний год отделяло одно место от другого.

И только сейчас Мельник начал замечать, насколько странной была эта дистанция.

О Рудневе в части говорили спокойно. Без злости. Без подозрений. Но с лёгким ощущением чужеродности. Как о человеке, который слишком часто бывает «там». И слишком мало рассказывает.

Сам Руднев обычно только отшучивался. Мол, стройка как стройка. Проект как проект. Американцы как американцы.

Но теперь Мельник всё сильнее чувствовал: остальные офицеры воспринимали аэродром почти как отдельный мир за лесом. И это почему-то считалось нормальным.

***

Он дошёл почти до общежития и вдруг понял, что ему совершенно нечем себя занять. Возвращаться в кабинет не хотелось. К Кравцу — тем более. Вся часть была занята подготовкой.

Мельник остановился. Среди серых мокрых зданий он заметил одно светящееся окно.

Медблок.

Утро всё ещё оставалось тёмным и сырым. Небо висело низко над частью. Дождь моросил без остановки.

И на этом фоне жёлтый свет в окне выглядел неожиданно живым.

Мельник просто свернул к медблоку. Без особых мыслей. Тепло. Чай. Живой человек. Этого сейчас было достаточно.

***

Внутри оказалось жарко натоплено. Сразу ударил знакомый больничный запах лекарств, спирта и старой краски. Где-то негромко гудел электрический чайник.

В небольшой комнате за приоткрытой дверью горела настольная лампа. На столе лежали бумаги, медицинские карты, раскрытый журнал дежурств и несколько кружек с засохшими чайными разводами.

Над одной из папок склонился худощавый мужчина в расстёгнутом белом халате, с которым Мельник вчера так и не познакомился.

Услышав шаги, он поднял голову.

— Доброе утро, товарищ майор.

Голос у него оказался спокойный и усталый.

— Доброе. Давайте без «товарища майора». Просто Андрей Сергеевич.

Медик несколько секунд смотрел на него, потом едва заметно улыбнулся.

— Белов Евгений Аркадьевич.

— Договорились.

Мельник снял мокрую фуражку.

— Не помешаю?

— Да кому тут мешать… Проходите.

Он подвинул со стула какие-то бумаги.

— Чай будете?

— Буду.

Чайник тихо щёлкнул. Белов разлил чай по старым гранёным стаканам.

Некоторое время говорили о гарнизонной суете. О подготовке. О празднике. О дожде, который, похоже, решил идти всю неделю.

Белов усмехнулся, размешивая ложкой сахар.

— В гарнизоне оживление обычно начинается либо перед проверкой, либо перед катастрофой.

— А сейчас что?

— Пока не определился.

Мельник невольно усмехнулся.

За окном кто-то кричал на срочников. Потом глухо загремели доски. В медблоке на этом фоне было удивительно спокойно.

— Американцев раньше здесь не видели? — спросил Мельник.

— В части? Практически нет. Они там у себя сидят.

— А Руднев?

— А что Руднев… Он между ними и гарнизоном как почтальон бегает.

Белов пожал плечами.

— Только всё равно ничего толком не рассказывает.

Некоторое время молчали.

Потом Белов вдруг сам сказал:

— Я, кстати, утром опять Сидорова осматривал.

Мельник поднял взгляд. Тон медика почти не изменился. Но говорить он стал заметно медленнее.

— И что скажете?

Белов долго крутил стакан в руках.

— Не знаю.

Он помолчал.

— В этом и проблема.

— То есть?

— Сегодня он не похож на сумасшедшего.

Мельник ничего не ответил.

Белов продолжал спокойно, почти задумчиво:

— Речь сохранена. Интеллект — тоже. Он ориентируется во времени, понимает, где находится, отвечает на вопросы.

— Но?

Медик кивнул.

— Но реагирует иначе.

Он поискал слова.

— Как будто… немного по-другому воспринимает людей. Речь. Само присутствие рядом.

— Не понимаю.

— Я тоже.

Белов устало усмехнулся.

— Иногда кажется, что он вообще не испытывает страха. Иногда — будто выпадает из происходящего. Смотрит на человека, слушает… и словно параллельно думает о чём-то ещё.

Мельник вспомнил взгляд Сидорова. И снова почувствовал неприятный холод где-то внутри.

— Агрессия?

— Нет. Наоборот.

— Тогда что вас пугает?

Белов ответил не сразу.

— Чтобы понять, насколько человек изменился, нужно знать, каким он был раньше.

Он посмотрел в окно.

— А я вижу только результат.

В комнате стало тихо. Только чайник снова начал негромко шуметь на подоконнике.

— И вы считаете, это связано с лесом? — спокойно спросил Мельник.

Белов медленно пожал плечами.

— Я врач. Мне сложно рассуждать о таких вещах.

Он сделал паузу.

— Но сегодня у меня возникло ощущение…

Медик замолчал, будто сам сомневался, стоит ли продолжать.

— Какое?

Белов долго смотрел на стакан. Потом тихо произнёс:

— Что лес не сделал из Сидорова сумасшедшего.

Он поднял взгляд на Мельника.

— Он его перестроил.

Повисла короткая тишина. Просто какое-то время оба молчали.

За окном почти стих дождь.

Мельник допил уже остывший чай и посмотрел в окно. Только сейчас он заметил, что свет стал другим.

С самого рассвета над гарнизоном висели низкие серые тучи. Но теперь они начали медленно расходиться, и где-то высоко между облаками пробивалось холодное августовское солнце.

Во дворе стало шумнее. Послышались команды, кто-то перекатывал металлические бочки, на плацу уже строили срочников, возле штаба быстро ходили офицеры.

Даже сейчас гарнизон выглядел не празднично, а торопливо.

Мельник поднялся из-за стола.

Белов проводил его взглядом.

— Не люблю я такие разговоры с утра, — устало сказал медик.

— Я тоже.

Мельник взял фуражку.

— Спасибо за чай.

— Да не за что.

***

Он вышел из медблока.

Дождь уже закончился. С козырьков ещё капала вода. Воздух оставался сырым и прохладным, под сапогами хрустел мокрый гравий.

Солдаты на плацу то и дело косились в сторону леса. Кто-то из офицеров курил слишком быстро.

Возле штаба уже стоял Кравец, рядом собрались офицеры части. Там же был и Руднев. Он держался чуть в стороне и всё время смотрел куда-то поверх крыш — в сторону насыпи.

Именно тогда Мельник услышал звук двигателей.

Далёкий, приглушённый.

Сначала почти никто не обратил внимания. Но потом головы начали медленно поворачиваться к лесу.

Мельник тоже посмотрел туда.

Из-за деревьев по белой насыпи одна за другой медленно выходили машины — угловатый HMMWV и два тёмных Suburban. Не новые, но слишком чистые для дороги через мокрый лес.

Вокруг — размокшая земля, грязь, потёки на старой технике. А колёса у машин выглядели странно чистыми.

На плацу стало тише. Кто-то медленно опустил сигарету, срочники в строю начали сбиваться.

Кравец слегка прищурился, а Руднев больше не отводил взгляда от колонны.

Машины съехали с насыпи и двинулись к плацу, потом остановились слишком далеко. Между строем части и колонной оставалась заметная дистанция.

Кравец нахмурился и сделал несколько шагов вперёд, но из машин никто не выходил.

Повисла короткая пауза.

Только теперь Мельник понял, что оказался ближе всех к колонне. Медблок стоял сбоку от плаца — почти напротив насыпи. Рядом с ним всё ещё молча стоял Белов.

Наконец дверь одного из автомобилей открылась.

Наружу вышел мужчина лет сорока — светлая рубашка, лёгкая куртка, спокойные уверенные движения. На фоне напряжённого гарнизона он выглядел слишком расслабленно.

Мужчина огляделся по сторонам, заметил Мельника и направился к нему.

За спиной кто-то резко окликнул солдат. Кравец так и остался стоять возле строя, а Руднев не сводил взгляда с американца.

Подойдя ближе, мужчина протянул руку.

— Майор Мельник?

— Да.

— Майкл Томпсон.

Акцент был лёгким, почти незаметным. Томпсон улыбался спокойно и доброжелательно. Пожимая руку Мельнику, он буднично произнёс:

— Слышал, вы интересовались аэродромом.

Ладонь Томпсона была сухой и тёплой.

За его спиной белая насыпь уходила обратно в лес.

Глава 5

Томпсон всё ещё держал ладонь Мельника, чуть улыбаясь.

Рукопожатие почему-то затянулось.

— Значит, Генштаб, — произнёс он с лёгким кивком. — Интересная служба.

Русский у него был почти без акцента. Это неприятно резало слух.

Рядом уже суетился переводчик — худой парень в светлой ветровке и очках. Он явно пытался держаться ближе к Томпсону, но сразу было понятно, что нужен здесь скорее для протокола.

— Капитан медицинской службы Белов, — вдруг вмешался стоявший рядом медик и тут же протянул руку.

Томпсон сразу переключился на него. Улыбнулся. Коротко пожал ладонь.

— Очень приятно.

И снова повернулся к Мельнику. Словно Белова рядом уже не существовало. Тот на секунду замялся, но всё равно пошёл следом.

Теперь они двигались через плац небольшой группой. Впереди Томпсон и Мельник. Чуть позади переводчик и Белов. Ещё дальше — остальные американцы.

Томпсон шёл легко. Спрашивал коротко, как бы между делом:

— Давно здесь?

— Второй день.

— Уже успели посмотреть часть?

— Частично.

— И как впечатления?

Мельник пожал плечами.

— Обычный гарнизон.

Томпсон усмехнулся.

— Нет. Не обычный.

Он сказал это спокойно. И снова улыбнулся, будто вообще ничего странного не произнёс.

Мельник заметил, что Томпсон почти не смотрит по сторонам, когда говорит. Всё время — только на него.

Это начинало раздражать.

***

Возле штаба уже стоял Кравец. Даже издалека было видно, насколько он напряжён. Подполковник держал руки за спиной и смотрел прямо перед собой. Желваки на лице ходили ходуном.

Рядом с машинами уже суетились остальные американцы.

На фоне гарнизона они выглядели ненормально чистыми. Свежая форма. Идеально выглаженные брюки. Блестящие ботинки. Светлые рубашки. Дорогие часы. Аккуратные кейсы. Гражданские из делегации тоже были одеты с иголки.

Только Томпсон выбивался из этой картины. Одет проще остальных. Без лишнего лоска. И от этого выглядел ещё увереннее.

Подойдя к Кравцу, он наконец отпустил Мельника и широко улыбнулся:

— Товарищ подполковник. Давно не виделись.

Кравец коротко пожал ему руку.

— Взаимно.

Улыбаться у него получалось плохо.

***

Один из американцев уже поднёс длинный жёсткий футляр. Новый. Чёрный. С металлическими защёлками.

Томпсон повернулся к остальным офицерам, будто только вспомнил, зачем вообще сюда приехал.

— В преддверии Дня Независимости Украины Соединённые Штаты хотели бы сделать гарнизону небольшой подарок.

Щёлкнули замки. Крышка медленно открылась.

Внутри лежал аккуратно сложенный украинский флаг. Новый. Яркий. С плотной тяжёлой тканью.

Томпсон посмотрел на старое полотнище над плацем и с лёгкой усмешкой произнёс:

— А то ваш уже совсем выгорел.

Кто-то из офицеров тихо хмыкнул.

Кравец молча принял футляр. Его лицо было каменным.

Томпсон тем временем начал говорить. Про независимость Украины. Про демократию. Про совместное будущее. Про сотрудничество между странами. Говорил уверенно. Красиво. Как говорил бы, выступая не перед умирающим гарнизоном посреди леса, а где-нибудь в Киеве перед камерами.

Мельник почти не слушал. Он смотрел на Кравца.

Подполковник слушал американца с таким лицом, будто терпел сильную зубную боль.

И именно в этот момент Томпсон снова повернулся к Мельнику.

— Знаете, товарищ подполковник... — произнёс он, обращаясь к Кравцу. — Мне кажется, будет правильно, если новый флаг поднимет товарищ майор.

Он слегка кивнул в сторону Мельника.

— Всё-таки представитель Генерального штаба.

На несколько секунд повисла тишина.

Мельник сразу качнул головой:

— Нет, не стоит. В части есть командир гарнизона.

— Нет-нет, — Томпсон тут же улыбнулся ещё шире. — Именно гость из столицы независимой Украины. Это символично.

Кравец молчал.

Мельник видел, как медленно начинает наливаться красным его лицо. Подполковник перевёл взгляд сначала на американца, потом на флаг, потом на самого Мельника.

Желваки снова дёрнулись.

— Не скромничайте, товарищ майор, — процедил он наконец.

После этого отказаться уже было невозможно.

***

Где-то сбоку сразу засуетился гарнизонный оркестр. Через несколько секунд над плацем тяжело и неровно заиграл гимн Украины.

Труба почти сразу сфальшивила. Барабанщик сбился с ритма. Несколько солдат начали петь невпопад.

Мельник вместе с молодым солдатом подошёл к флагштоку. Тот заметно нервничал и несколько секунд не мог закрепить карабин дрожащими пальцами. Ветер дёрнул новое полотнище.

Мельник поднял голову вверх.

Флаг медленно пополз над плацем. Ткань несколько раз дёрнулась на ветру и расправилась над гарнизоном. Оркестр ещё пытался держать ритм, но получалось всё хуже. Труба опять сфальшивила. Барабан запоздал на долю секунды. Кто-то из солдат вообще перестал петь, только беззвучно шевелил губами.

Потом музыка оборвалась так же неровно, как и началась.

На несколько секунд повисла неловкая тишина.

Первым захлопал кто-то из американцев. Сухо. Вежливо. Потом подхватили остальные.

Кто-то из офицеров тоже начал хлопать. Уже скорее по инерции. Строй сразу поплыл. Солдаты начали переглядываться. Оркестр опустил инструменты. Один из музыкантов тут же полез за сигаретами.

Торжество закончилось быстро. Слишком быстро.

***

Мельник уже собирался отойти от флагштока, когда рядом снова появился Томпсон.

— Отлично получилось, товарищ майор.

Он улыбался всё так же дружелюбно, но в глазах Мельник видел интерес. Нетерпеливый. Жуткий.

— Может быть, покажете мне часть?

Кравец сразу повернул голову в их сторону.

Томпсон будто только сейчас вспомнил о его существовании.

— Разумеется, вместе с товарищем подполковником, — тут же добавил он. — Небольшая экскурсия. Если вы не против.

— Конечно, — сухо ответил Кравец.

Судя по лицу, он был очень даже против.

Рядом сразу возник Белов.

— Я могу показать медблок, — быстро сказал он. — И вообще у нас здесь…

— Прекрасно, — кивнул Томпсон.

Позади уже пристроился Руднев. Он несколько раз попытался что-то сказать американцам, но те лишь вежливо кивали и продолжали идти дальше. Со стороны это выглядело странно. Так ребёнок пытается влезть в разговор взрослых.

Процессия медленно двинулась через плац. Впереди Томпсон и Мельник. Чуть сбоку Кравец. Следом Белов, переводчик и ещё двое американцев с папками. Остальные военные постепенно расходились. Кто-то уже тащил инструменты обратно в клуб. Несколько солдат курили прямо возле штаба.

Томпсон шёл не спеша. Смотрел по сторонам. Но Мельник всё чаще ловил себя на мысли, что американца интересует не часть. А он сам.

— Давно в Генштабе? — спросил Томпсон.

— Хватает.

— Нравится служба?

Мельник пожал плечами.

— Служба как служба.

Томпсон тихо усмехнулся.

— Хороший ответ.

Кравец мрачнел всё сильнее. Это было заметно даже со спины. Подполковник шёл чуть впереди. Видно было, как он старался вернуть себе контроль над происходящим.

— Вот здесь у нас медблок, — быстро заговорил Белов, стараясь вклиниться в разговор. — После сокращений, конечно, тяжело, но в целом справляемся. У нас, между прочим, интересные случаи бывают…

Томпсон сразу перевёл взгляд на него. Вежливо. С интересом.

Но Мельник уже заметил — американец всё равно постоянно возвращается глазами обратно. К нему.

— Например? — спросил Томпсон.

Белов оживился ещё сильнее.

— Ну вот недавно один боец ушёл в лес. Почти двое суток отсутствовал. Потом сам вышел к части. В тяжёлом состоянии.

Томпсон чуть замедлил шаг. Совсем немного.

— Вот как.

— Да. Сейчас у нас лежит. Сидоров. Очень странный случай, если честно.

Несколько секунд Томпсон молчал. Потом негромко произнёс по-английски:

— Hm. One of the walkers…

Руднев сразу дёрнул головой в его сторону.

Мельник нахмурился.

— Что?

Томпсон тут же загадочно улыбнулся.

— Ничего. Профессиональная привычка.

И спокойно пошёл дальше.

Белов тут же снова подстроился рядом.

— У нас, кстати, ещё интересные случаи были, — быстро заговорил он. — Не только Сидоров. Там вообще симптоматика странная. Я даже записи начал вести…

Томпсон кивнул. Уже без прежнего интереса.

***

Они как раз проходили между медблоком и старой котельной. Народу вокруг стало больше. Мимо тянули кабель двое связистов. Несколько солдат тащили ящики к складам. Возле курилки толпились срочники.

Американец едва заметно поморщился. Огляделся по сторонам. И впервые за всё время перестал смотреть на Мельника.

— Что-то не так? — спросил Кравец.

— Нет-нет, всё хорошо, — спокойно ответил Томпсон. — Просто здесь слишком… шумно.

Последнее слово он произнёс чуть медленнее. Потом негромко добавил уже по-английски:

— Too much background noise.

Руднев сразу оживился.

— Мистер Томпсон, мы ещё ведь не всё показали. У нас там дальше склады, потом ангары, потом…

Кравец резко посмотрел на него. Одного взгляда хватило. Руднев тут же замолк.

Томпсон этого не заметил. Он снова повернулся к Белову.

— А ваш пациент… Сидоров. Это действительно интересно.

Белов даже выпрямился.

— Да, очень необычный случай.

— Возможно, мы могли бы обменяться опытом. У нас сейчас работает один профессор. Специалист по… подобным состояниям.

Томпсон на секунду задумался, подбирая слово.

— Пограничным.

Белов слушал очень внимательно. Слишком внимательно.

— Я мог бы сделать несколько звонков, — продолжил Томпсон. — Если хотите, завтра привозите пациента на аэродром. Посмотрим. Проведём обследование. Может быть, коллеги смогут помочь.

Белов быстро закивал.

— Конечно. Да. Разумеется.

Томпсон слегка кивнул. Потом посмотрел на Мельника. Спокойно. Даже устало. Уже без прежнего пристального интереса.

— И вас, товарищ майор, мы тоже будем рады видеть завтра у себя в гостях.

Мельник ничего не ответил. Только коротко кивнул.

Кравец стоял рядом и рукой натирал висок.

***

Процессия уже дошла обратно к машинам. Американцы явно только этого и ждали. Всё произошло быстро.

Один закрыл папку. Другой уже открывал дверь внедорожника. Переводчик попрощался сразу со всеми одновременно. Томпсон пожал Кравцу руку. Потом Мельнику. Потом коротко кивнул Белову.

Рудневу достался только дежурный взгляд.

Через минуту делегация уже рассаживалась по машинам. Двери захлопнулись почти одновременно. Двигатели загудели. Никто толком даже не понял, когда именно экскурсия закончилась.

Колонна тронулась с места. Медленно прошла вдоль плаца. Потом свернула к насыпи.

Несколько секунд машины ещё были видны между деревьями. Белые. Слишком чистые на фоне мокрого гарнизона. Потом лес закрыл их полностью.

На плацу стало непривычно тихо. Несколько офицеров всё ещё стояли возле штаба. Не расходились. Кравец молча смотрел в сторону леса. Белов до сих пор не скрывал возбуждения. Один только Руднев напоминал ребёнка, которого забыли на собственном празднике.

Мельник медленно закурил. И всё ещё пытался понять, что именно сейчас произошло.

Дым почему-то горчил.

***

На плацу никто не разговаривал. Даже Руднев молчал. Все ждали, что кто-нибудь наконец объяснит, что это сейчас было. Но объяснять было некому.

Мельник смотрел в сторону насыпи, где несколько минут назад исчезли машины американцев. И вдруг снова вспомнил глаза Сидорова. Не сами глаза даже. А ту глубину внутри них. Ту странную внимательность. Не перепуганного срочника. Чего-то другого.

Он резко затянулся ещё раз. И только сейчас понял, что похожее выражение уже видел сегодня. У Томпсона.

Но если у Сидорова этот взгляд был спокойным… почти пустым… то у американца внутри него чувствовалось нетерпение. Жадное. И тоже нечеловеческое.

От этой мысли почему-то стало жутко.

Рядом тяжело выдохнул Кравец. Подполковник всё ещё смотрел в сторону леса. Потом медленно повернулся к офицерам.

— Ну что встали? — глухо бросил он. — Цирк закончился.

Все сразу зашевелились. Будто только и ждали команды разойтись.

Оркестранты продолжили тащить инструменты обратно в клуб. Солдаты начали расходиться по казармам. Связисты снова тянули кабель через плац. Гарнизон пытался вернуться к обычной жизни.

Получалось плохо.

Белов всё ещё стоял рядом. Возбуждённый. Даже раскрасневшийся.

— Нет, ну вы слышали? — быстро заговорил он. — Профессор. Настоящий специалист. Я же говорил, что случай уникальный. Там ведь симптоматика совершенно нетипичная…

— Закрой рот, — устало произнёс Кравец.

Белов сразу замолчал.

Подполковник медленно потёр лицо ладонью. Выглядел он старше, чем утром.

— Завтра никуда не поедешь, — сказал он, не глядя на Белова.

Тот растерялся.

— Но товарищ подполковник…

— Я сказал: никуда.

Белов открыл рот в возражении, но тут же передумал.

Кравец перевёл взгляд на Мельника. Несколько секунд молчал.

— А вас, товарищ майор, я попрошу задержаться.

Мельник молча кивнул.

Руднев рядом сразу сделал вид, что его здесь вообще нет.

***

Когда офицеры разошлись, Кравец подождал, пока последние солдаты скроются за казармами.

Потом резко повернулся к Мельнику.

— Это что сейчас было?!

Голос у него уже не звучал громко. Хуже. Он шипел.

— Товарищ подполковник, я сам…

— Не надо мне тут рассказывать! — сразу перебил Кравец. — Думаете, я не понял, что это за цирк был?!

Рядом кто-то из солдат мгновенно ускорил шаг. Двое связистов вообще свернули в сторону штаба. Гарнизон хорошо чувствовал такие вещи. Когда командир был в ярости — рядом старались не находиться.

— Флаг этот… американцы эти… показуха эта… — Кравец уже почти не говорил, а выплёвывал слова. — Решили меня перед частью опустить? Красиво придумали.

— Да никто вас не…

— Не надо! — рявкнул он. — Не надо мне тут этого киевского дерьма!

Мельник нахмурился.

— Вы сейчас вообще не о том думаете.

— А о чём мне думать?! — Кравец шагнул ближе. — О том, как вы тут случайно оказались? Как случайно именно к вам этот Томпсон прилип? Как случайно именно вас потащили флаг поднимать?!

Он уже почти кричал. Лицо раскраснелось. На виске дёргалась жилка.

— Думаете, я не вижу, что происходит? Вы там в своих штабах вообще охренели уже! Сидите в кабинетах, карты двигаете, а мне потом здесь всё это разгребать!

— Товарищ подполковник…

— Я с этими уродами американскими уже третий год договариваюсь! — перебил Кравец. — Потому что иначе здесь вообще всё развалится к чёртовой матери! Ни топлива, ни техники, ни людей! Ничего!

Мельник уже почти не слушал.

Что-то изменилось. Сначала он даже не понял что именно. Просто почувствовал.

Кравец всё ещё что-то говорил. Жёстко. Зло. Почти с ненавистью. Но позади него гарнизон вдруг начал останавливаться. Один за другим.

Связисты. Солдаты. Оркестранты возле клуба. Все смотрели куда-то вверх.

Кравец тоже заметил. Замолчал на полуслове.

— Что ещё там?..

Он раздражённо обернулся.

И тоже застыл.

Мельник медленно повернул голову вслед за ним.

Флаг. Новый украинский флаг над плацем.

Ветер всё ещё шёл через гарнизон. Мельник слышал, как шумят деревья за складами. Как хлопает жестяной лист на крыше котельной. Как трещит натянутый кабель у связистов.

Но флаг не двигался.

Вообще.

Так, будто секунду назад его дёрнуло ветром — и в этом положении он просто остановился.

По плацу медленно поползло молчание. Настоящее. Тяжёлое.

Мельник почувствовал, как внутри всё неприятно похолодело.

И в этот момент вдруг совершенно ясно понял одну простую вещь.

Всё изменилось. Окончательно.

И дело было уже не в лесе. Не в насыпи. Не в каменных деревьях.

Это пришло сюда.

Глава 6

Секунду все продолжали смотреть на флаг.

Никто не двигался.

Ветер по-прежнему шёл через гарнизон. Шевелил верхушки тополей за штабом. Гонял пыль по плацу. Дёргал провода над казармами.

Но флаг над частью висел неподвижно.

Внутри Мельника поднималось злое, тяжёлое раздражение. Не страх даже. Именно злость. На всё это. На лес. На насыпь. На американцев. На этот чёртов флаг, застывший посреди ветра.

— Чертовщина какая-то…

Мельник шагнул к флагштоку.

Быстро. Резко.

— Мельник, не вздумай!

Голос Кравца ударил по плацу так резко, что несколько человек вздрогнули.

Мельник обернулся.

Минуту назад Кравец стоял раздражённый, красный от злости после всей этой истории с американцами. А сейчас от злости не осталось ничего. Только страх. Нормальный человеческий страх за человека.

Так кричат тому, кто шагнул на рельсы и не заметил поезд за спиной.

Мельник так и замер возле троса.

Кравец смотрел прямо на него.

— Не трогай, — уже тише сказал он. — Не надо.

На плацу стояла полная тишина.

Гречко побледнел так, точно увидел перед собой мину. Белов молча переводил взгляд с флага на Мельника. Даже Руднев больше не пытался изображать спокойствие. Стоял с папкой под мышкой и смотрел вверх, не моргая.

Мельник вдруг понял: их напугал не флаг. То, что он к нему подошёл.

Он медленно убрал руку от троса и сделал шаг назад.

Только после этого по плацу прошёл общий выдох.

Кравец ещё несколько секунд смотрел на флаг. Потом оглянулся на офицеров.

— Флаг не трогать, — глухо сказал он. — Никому.

Никто даже не ответил.

Подполковник помолчал ещё немного, потом резко добавил:

— Караул на ночь удвоить.

***

Становилось темно.

Над частью медленно сгущался сырой августовский вечер. В окнах штаба уже зажигался свет. Где-то далеко лязгнула железная дверь. И снова всё стихло.

Гарнизон молчал. Даже привычные вечерние голоса сейчас звучали приглушённо. Люди старались говорить тише обычного.

А над плацем всё так же висел неподвижный флаг.

После команды про двойной караул гарнизон начал расходиться молча. Без обычного вечернего шума. Офицеры коротко переговаривались возле штаба и быстро уходили по корпусам. У курилки солдаты сбились плотнее обычного. Почти никто не смеялся. Курили молча. Только иногда кто-нибудь негромко спрашивал:

— Так это чего было вообще?..

И сразу тишина. Люди боялись продолжать мысль вслух.

***

Мельник зашёл в столовую уже под вечер.

Там почти не разговаривали. Только стук ложек да скрип стульев по полу. Дежурный у раздачи дважды переспросил его про чай. Мельник ответил не сразу. Сам не заметил, как продолжал смотреть в окно.

Отсюда был виден край плаца.

И флаг. Неподвижный.

Он так и висел над частью.

За соседним столом сидели связисты. Один тихо рассказывал другому, что ветер на улице сильнее стал. Второй машинально кивнул и тут же замолчал. Оба одновременно посмотрели в сторону окна.

Больше тему не поднимали.

***

Позже Мельник вышел покурить.

Над гарнизоном уже висела густая темнота. В окнах штаба горел свет. Возле склада медленно ходил усиленный караул. Двое срочников. Автоматы на груди. Оба то и дело поглядывали в сторону плаца.

Сам флаг в темноте почти не различался. Только иногда попадал под свет прожектора. И тогда становилось видно — он всё так же не двигался.

Мельник докурил сигарету и бросил окурок в лужу.

Спать не хотелось. Но усталость всё равно брала своё.

Он вернулся в офицерское общежитие далеко за полночь. Не раздеваясь, сел на кровать. Посидел так несколько минут в полной тишине. Где-то далеко хлопнула дверь. Потом снова всё стихло.

Мельник лёг поверх одеяла и закрыл глаза.

А через несколько часов гарнизон разбудили выстрелы.

***

Мельник открыл глаза сразу.

Ещё секунду лежал, вслушиваясь в темноту. Потом сел. Где-то снаружи уже хлопали двери. Послышались быстрые шаги по коридору.

Он встал, натянул брюки, китель, быстро застегнулся и вышел из комнаты.

В коридоре офицерского общежития уже горел свет. Из соседней двери выскочил Руднев. Растрёпанный, обеспокоенный.

— Слышал? — коротко спросил он.

Мельник кивнул.

— Со стороны насыпи.

Они быстро пошли к выходу.

Двери вокруг открывались одна за другой. Кто-то на ходу натягивал сапоги. Кто-то застёгивал ремень. Один из лейтенантов выскочил с кобурой в руках и прямо на лестнице начал судорожно вставлять пистолет обратно.

Тревогу никто не объявлял. Сирены не было. Только выстрелы.

На улице стояла глубокая ночь. Фонари возле плаца светили жёлтыми кругами. Вдалеке уже слышались голоса.

Кравец появился почти сразу.

Он шёл быстрым шагом через плац. Полностью одетый. Даже фуражка была на месте. По нему сразу становилось понятно — он не спал.

Офицеры молча двинулись за ним.

***

У железнодорожного переезда уже толпились солдаты. Несколько человек стояли прямо у насыпи и светили фонарями в сторону леса. Луч выхватывал щебень, рельсы и чёрные стволы деревьев.

И автомат, который лежал на насыпи.

Кравец подошёл первым.

— Что произошло?

Один из караульных дёрнулся и шагнул вперёд.

— Товарищ подполковник… он… он убежал…

— Кто?

— Лунёв.

Сразу заговорили остальные.

— В лес побежал…

— С автоматом сначала…

— Потом бросил…

— Тихо!

Кравец рявкнул так, что все сразу замолчали.

Несколько секунд он смотрел на автомат, лежавший возле леса. Потом поднял глаза на караульных.

— Почему не задержали?

Никто не ответил.

И все прекрасно понимали почему.

Страшно.

Кравец тоже это понимал. Это было видно по лицу. Он медленно выдохнул и оглянулся на офицеров.

— Гречко.

— Я.

— Возьмёшь людей. Сколько нужно. Организуешь поиск.

Гречко коротко кивнул.

— Есть.

— Руднев. Связь с аэродромом. Сообщите о происшествии. Скажите — ещё один беглец.

Руднев сразу двинулся к штабу.

Кравец уже собирался идти следом, но вдруг остановился и посмотрел на Мельника.

— А вы разберитесь с караулом. Кто что видел. И почему Лунёв вообще здесь оказался.

— Понял.

Кравец молча развернулся и быстро пошёл обратно через плац.

***

Мельник остался возле насыпи.

Караульные стояли кучей. Перепуганные. Сонные. Все говорили одновременно.

Он несколько секунд просто смотрел на них.

Первый сразу бросился в глаза — явно врал. Глаза бегают. Сейчас начнёт путаться.

Второй вообще еле стоял на ногах. Похоже, половину смены проспал.

Третий выглядел нормально. Испуганный, но взгляд ясный.

Мельник подошёл к нему.

— Фамилия.

— Рядовой Савельев.

— Рассказывай.

Солдат сглотнул.

— Мы возле плаца стояли… Потом Лунёв остановился у флага. Просто стоял и смотрел в сторону леса.

— Долго?

— Да… Минуты две, наверное.

— Дальше.

— Мы его окликнули. Он не реагировал. Вообще. Потом Серов к нему пошёл, а Лунёв вдруг сорвался и побежал к лесу.

Солдат нервно вытер рот рукавом.

— Мы ему кричать начали. Чтобы остановился. Тут прожектором его поймали… он обернулась… и автомат на нас направил.

Мельник молча слушал.

— Потом начал назад отходить. По насыпи. Всё время на нас смотрел. Уже почти в деревья зашёл. Мы ему кричим — стой, стрелять будем… А он очередь вверх дал… автомат бросил… и в лес.

Снова наступила тишина.

Мельник поднял взгляд.

— Кто поставил Лунёва в караул?

Солдаты переглянулись.

— Лейтенант Корнеев.

— Где он?

— Здесь я.

Корнеев подошёл сам. Лицо у него было серое.

Мельник смотрел на него несколько секунд.

— Ты хоть понимаешь, что после случая со щебнем вообще не должен эти погоны носить? Зачем Лунёва сюда поставил?

Корнеев дёрнул плечом.

— Людей не хватало.

— Ты нормального бойца найти не смог?

— Да кого мне было ставить? — неожиданно сорвался Корнеев. — Один после наряда, второй после разгрузки, третий больной. Мне сказали усилить караул — я усилил.

Он тяжело выдохнул.

— А Лунёв сидел в караулке уже который день. Никуда не ходил. Я подумал — оклемался.

— И да, — уже тише сказал Корнеев. — Не надо мне рассказывать про месть. Не до этого сейчас.

Несколько секунд никто не говорил.

Потом Мельник устало провёл ладонью по лицу.

— Со всех объяснительные с утра. Корнеев, — Мельник внимательно посмотрел на лейтенанта, — в твоих интересах, чтобы Лунёва сегодня нашли.

«И в моих тоже», — подумал он, развернулся и пошёл через плац.

Возле флагштока невольно замедлил шаг. Снизу виднелся только тёмный металлический столб. Наверх он смотреть не стал. Просто отвернулся и быстро пошёл к штабу.

***

Возле штаба уже горел свет.

У входа дежурил срочник с сигаретой в зубах. Увидев Мельника, сразу затушил сигарету, выпрямился и распахнул дверь.

По коридору тянуло табаком, пылью и горячей аппаратурой. Из кабинета связи доносились обрывки фраз. Голос громкий. Официальный.

Потом внутри что-то коротко лязгнуло. Послышался глухой удар — трубку положили слишком резко.

Дверь распахнулась. Из кабинета вышел Руднев.

В одной руке папка. Лицо напряжённое, но довольное.

Он сразу заметил Мельника. Несколько секунд смотрел молча. Потом коротко кивнул в сторону лестницы.

— К Кравцу.

И пошёл рядом по коридору.

Мельник покосился на него.

«Ещё немного — и можно назначать новым мистером Томпсоном».

Руднев заговорил первым.

— С аэродромом связались, — сухо сказал он. — Там уже в курсе.

Мельник ничего не ответил.

Они поднялись на второй этаж.

Возле кабинета Кравца горел свет. Дверь была приоткрыта.

***

Кравец ждал их. Стоял возле стола. Китель расстёгнут. В кабинете густо пахло табаком.

Руднев вошёл первым. Мельник — следом.

Подполковник сразу посмотрел на Мельника.

— Что с Лунёвым?

— Лунёва нельзя было ставить в усиленный караул, — сразу ответил Мельник. — Он был нестабилен.

— Кто поставил?

— Корнеев.

Кравец резко повернулся к Рудневу.

— Это тот лейтенант со щебнем?

Руднев помолчал секунду.

— Да.

— Ты что, до сих пор с ним не разобрался?

— Товарищ подполковник, сейчас...

— Сейчас у меня человек в лес убежал! — резко перебил Кравец. — А у тебя этот лейтенант до сих пор командует людьми.

Руднев сжал челюсть, но промолчала.

Мельник вытер пот со лба.

Руднев медленно повернул голову к нему.

— А Лунёв, между прочим, сам не свой был уже несколько дней. После разговора с товарищем майором.

В кабинете сразу стало тихо.

Кравец перевёл взгляд на Мельника.

— Это ещё что значит?

— Ничего не значит, — резко ответил Мельник. — Я его не ломал. Просто разговаривал.

— Да? — спокойно сказал Руднев. — А половина части после этого на него смотреть боялась.

Мельник шагнул вперёд.

— Половина части в лес смотреть боится, а не на Лунёва.

Руднев пропустил его слова мимо ушей.

— Вы слишком сильно на него надавили.

— Это не мой метод работы. Я действовал по уставу. Капитан Гречко может подтвердить. Он присутствовал при допросе Лунёва.

Кравец ударил ладонью по столу.

— Хватит!

Несколько секунд никто не говорил.

Потом командир уже спокойнее сказал:

— Гречко подтвердит, когда вернётся в часть.

Кравец пригрозил пальцем обоим.

— И в ваших интересах, чтобы он вернулся с Лунёвым.

Руднев опустил взгляд. Мельник напротив смотрел на командира с вызовом.

— Товарищ подполковник! В любом случае ответы всё равно там. На аэродроме. Поездку нужно организовать немедленно...

Руднев коротко усмехнулся.

— Навряд ли туда сегодня поедете, товарищ майор.

Мельник повернулся к нему.

— Это ещё почему?

В этот момент зазвонил телефон.

Кравец сразу взял трубку.

— Да… Кравец…

Тут же вытянулся в струну.

— Так точно, товарищ полковник… Здесь.

Он быстро посмотрел на Мельника.

— Вас.

***

Мельник взял трубку.

— Майор Мельник слушает.

Голос ударил сразу. Жёсткий. Раздражённый.

— Ты там чем вообще занимаешься? Мне уже среди ночи звонят из аэродрома. У тебя ещё один человек в лес сбежал?

Лицо Мельника покраснело.

— Я тебя туда отправлял порядок наводить, а не дезертиров плодить.

— Товарищ полковник, я считаю...

— Завтра к девяти утра будешь в областном управлении. Лично. Привезёшь все материалы. И объяснишь мне на месте, что у вас там происходит.

Мельник хотел что-то сказать, но полковник уже продолжал:

— И чтобы без самодеятельности. Ты меня понял?

— Так точно.

— Всё.

В трубке пошли короткие гудки.

Мельник медленно положил телефон.

В кабинете стояла тишина.

Руднев молча почесал нос. На губах снова мелькнуло удовлетворение.

И в этот момент Мельник вдруг совершенно ясно понял: это Руднев.

Не только в аэродром позвонил. Наверх тоже. Именно поэтому его сейчас убрали от аэродрома.

«Но мне нужно туда».

Мысль ударила резко. Неожиданно.

ТУДА.

На аэродром. Все ответы были там.

И сразу следом всплыла другая фраза. Сидоров тогда тоже указывал на Руднева.

«Но он не пускает».

Мельник медленно перевёл взгляд на Руднева. Тот спокойно стоял у стены с папкой под мышкой и смотрел на него в ответ.

***

Мельник вышел из кабинета первым.

В штабе ещё была глубокая ночь. Свет от ламп отражался в окнах коридора. Где-то внизу кто-то прочистил горло. Послышались торопливые шаги связиста.

Мельник спустился на первый этаж и вышел на улицу.

Над частью висел тяжёлый смог. Сырой. Ветер почти стих. Только иногда шевелились верхушки деревьев за складами.

Он медленно дошёл до офицерского общежития.

***

В комнате было душно.

Мельник сел на кровать и несколько секунд просто смотрел перед собой. Потом открыл тумбочку, достал чемодан и начал молча складывать вещи.

Китель. Папки. Бритва. Несколько исписанных блокнотов.

Потом выдвинул нижний ящик.

Сверху лежала папка замполита. Мельник взял её.

На дне ящика всё ещё лежала каменная ветка. Серая. Тяжёлая. Тёплая.

Он несколько секунд смотрел на неё. Потом спокойно задвинул ящик обратно.

— Да ну вас к чёрту… — тихо сказал он.

Папку убрал в чемодан. Сам чемодан защёлкнул резко, с раздражением.

После этого вернулся в кабинет и до самого утра почти не вставал из-за стола. Писал объяснения. Сводки. Дополнял протоколы допросов. Несколько раз переписывал рапорт заново.

Когда в дверь постучали, за окном уже светало.

— Войдите.

Дверь приоткрылась. В кабинет осторожно заглянул прапорщик Савченко.

— Товарищ майор… машина готова.

Мельник устало потёр глаза.

— До областного?

Савченко замялся.

— Не совсем. Там ночью столб рухнул на дороге. После ветра. Дальше только электричкой получится. Я вас до остановки подброшу.

Мельник молча закрыл папку.

— Поехали.

***

Через деся минут УАЗ уже катился по пустой дороге.

Савченко несколько раз пытался что-то объяснить. Про оборванные провода. Про ремонтников. Про то, что электричка должна пройти без задержек.

Мельник не слушал. Смотрел в окно. Лес тянулся вдоль дороги сплошной тёмной полосой.

«И всё».

Мысль пришла неожиданно спокойно.

Сейчас областное управление. Потом Киев. И всё. Никаких насыпей. Никаких флагов. Никаких разговоров про аэродром.

Только где-то глубоко внутри всё равно оставалось неприятное чувство незавершённости. Слишком много вопросов. Слишком мало ответов.

УАЗ остановился возле знакомой остановки. Той самой, где его встретили несколько дней назад.

Двигатель Савченко не глушил.

— Ну… счастливого пути, товарищ майор.

Мельник коротко кивнул, забрал чемодан и вышел из машины.

УАЗ почти сразу уехал обратно в сторону гарнизона.

Мельник остался один.

Он медленно пошёл к знаку «144 км».

Над путями тянулся сырой утренний туман. Рельсы уходили вперёд и терялись в белесой дымке.

До электрички ещё оставалось время. Мельник шёл вдоль платформы. Впереди виднелся железнодорожный переезд и маленький постовой домик.

Он остановился возле края платформы и закурил.

В этот момент дверь домика распахнулась.

Оттуда быстро выбежал железнодорожник в оранжевой жилетке. Огляделся. Заметил Мельника. И почти бегом направился к нему через переезд.

— Товарищ майор?

Мельник нахмурился.

— Да.

Железнодорожник тяжело дышал.

— Вас к телефону просят.

Мельник несколько секунд смотрел на него. Потом бросил окурок на рельсы и пошёл следом.

***

Внутри постового домика пахло старым деревом, пылью и крепким чаем. На столе возле окна стоял телефон.

Железнодорожник сразу протянул трубку.

— Вот.

Мельник приложил её к уху.

— Слушаю.

Голос ответил сразу. Торопливый. Напряжённый.

— Товарищ майор? Дежурный по части. Вас срочно требуют обратно в гарнизон.

Мельник нахмурился.

— Что случилось?

На том конце помолчали секунду. Потом ответили:

— Капитан Гречко не вышел на связь.

Мельник ничего не сказал. Только опустил взгляд.

Пол в домике был старый. Доски потемнели от времени. И прямо возле его сапог кто-то когда-то глубоко нацарапал слова:

«И будет кровь на нём».

Мельник несколько секунд смотрел вниз. Потом медленно поднял трубку обратно к уху.

— Подготовьте машину, — тихо сказал он. — Я возвращаюсь.

Глава 7

Мельник всю дорогу пытался вздремнуть. Не получилось.

УАЗ тяжело трясло на разбитой дороге. Фары выхватывали из темноты мокрые деревья, редкие столбы и серую полосу насыпи. Вдоль дороги тянулся лес. Сплошная чернота без просветов.

Водитель несколько раз косился в зеркало, словно хотел что-то спросить, но так и не решился.

Рация шипела помехами. Иногда среди треска прорывались голоса. Короткие. Обрывочные. Потом снова только шум.

Когда впереди показались огни гарнизона, Мельник впервые за всю дорогу почувствовал странное облегчение. Ненадолго.

***

Возле штаба уже стоял другой УАЗ. Руднев ждал прямо у крыльца. Один. Без папки. Без привычной суеты. Китель расстёгнут. В пальцах сигарета, почти дотлевшая до фильтра.

Мельник захлопнул дверцу машины и сразу заметил, что Руднев выглядит плохо. Осунулся. Глаза красные. Тоже не спал всё это время.

Несколько секунд они просто смотрели друг на друга.

Потом Руднев бросил окурок в лужу.

— Хорошо, что вернулся.

Мельник нахмурился.

— Зачем доложил?

Руднев пожал плечами.

— Не хотел, чтобы ты ехал в аэродром.

Мельник устало усмехнулся.

Вот оно. Наконец всё стало понятно. Томпсон. Американцы. Флаг. Всё это Руднев проглотить не смог.

— Ты же понимаешь, что я всё равно поеду, — спокойно сказал Мельник.

Руднев кивнул.

— Тебе нужно связаться с полковником Коваленко.

— Догадываюсь.

Мельник поднялся по ступенькам. Потом остановился и посмотрел на Руднева через плечо.

— А ты догадываешься, какие у меня будут полномочия после этого разговора?

Руднев снова кивнул. Спокойно. Без привычной улыбки.

— Поэтому я тебя здесь и встретил.

Мельник несколько секунд молчал. Ждал.

Руднев тоже молчал. Потом тихо сказал:

— У замполита тоже была навязчивая идея попасть в аэродром.

Мельник медленно повернулся к ним.

— Что с ним случилось?

Руднев отвёл взгляд в сторону плаца. Новый флаг всё так же висел неподвижно.

— Официальных версий несколько, — негромко ответил он. — И все разные.

Мельник почувствовал раздражение.

— Очень содержательно.

— Я серьёзно.

Руднев посмотрел прямо на него. Впервые за всё время — без хитрости, без заискивания, без этой своей вечной осторожной полуулыбки. Просто уставший человек.

— Ты должен понять одну вещь, Андрей Сергеевич. Пока ещё должен.

Тот ничего не ответил.

— Тебе нужно найти группу? Или тебе нужно попасть в аэродром?

Мельник уже хотел ответить. И вдруг понял, что ответа у него нет. Потому что где-то глубоко внутри уже спокойно звучала другая мысль.

Мне нужно туда.

Настолько простая и естественная, что от неё стало по-настоящему не по себе.

Руднев внимательно смотрел на него.

— Решать тебе, кто поедет в аэродром, — тихо сказал он.

После этого прошёл мимо Мельника и первым ступил внутрь штаба.

***

Кабинет Кравца был освещён только настольной лампой. Сам Кравец стоял возле окна. На столе лежала телефонная трубка. Провод тянулся к аппарату, стоявшему у самого края.

Когда вошёл Мельник, командир части посмотрел на него, потом взял трубку и положил её на стол перед ним. После этого просто отошёл в сторону и уступил место.

Мельник сел в кресло.

Несколько секунд смотрел на телефон. Потом набрал номер.

Ответили почти сразу.

— Товарищ полковник, майор Мельник на связи.

В трубке несколько секунд было тихо. Потом послышался усталый голос Коваленко:

— Ты только за порог, а у нас уже детский сад начался.

Мельник невольно посмотрел на Кравца. Тот стоял у окна неподвижно. Руднев курил возле двери.

— Группа Гречко не выходит на связь уже шестой час, — продолжил Коваленко. — Американцы уже задают вопросы. Мне сейчас меньше всего нужен бардак в этой дыре.

— Понял вас.

— Не думаю, что понял. Мне плевать, что у вас там происходит. Помехи, пьянка, дезертиры — разбирайтесь сами. Но если люди пропали между частью и аэродромом, то найти их нужно раньше, чем об этом узнают не те люди.

Мельник медленно пригладил волосы рукой. Усталость навалилась резко. Тяжело. Несмотря на это он твёрдо сказал:

— Если надо, прочешу весь лес, товарищ полковник.

— И найди этих идиотов. Действуй.

Связь оборвалась.

Мельник медленно положил трубку обратно на аппарат. Потом поднял глаза на Руднева.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Мельник едва заметно кивнул.

Руднев понял сразу.

Так же молча кивнул в ответ, развернулся и вышел из кабинета.

Кравец всё это время стоял у окна.

Мельник поднялся из-за стола.

— Мне нужны два офицера. Не срочника.

***

Кравец ничего не ответил. Только открыл дверь штаба.

На улице уже заметно посветлело. Гарнизон погрузился в ту странную тишину, которая появилась здесь после замершего флага. Люди ещё ходили между зданиями, где-то хлопнула дверь, кто-то негромко переговаривался у штаба, но всё это звучало приглушённо, словно часть старалась говорить тише обычного.

И снова тишина.

В этот момент со стороны семейного блока медленно выехал автобус.

Старый ЛАЗ неторопливо катился мимо штаба. В окнах мелькали женские лица, детские силуэты, прижатые к стеклу ладони. Несколько офицеров шли рядом до самых ворот.

Мельник проводил автобус взглядом.

— Из семейного блока, — негромко сказал Кравец. — Решил вывезти.

Автобус свернул к КПП.

— Женат? — неожиданно спросил Кравец.

— Разведён.

— Дети есть?

Мельник покачал головой.

Кравец выдохнул:

— Тогда повезло.

Автобус медленно проехал мимо плаца. Мельник машинально поднял взгляд к флагштоку.

Флаг дрогнул.

Совсем чуть-чуть. Ткань едва заметно шевельнулась на ветру, который до этого словно не существовал здесь несколько часов подряд.

Мельник остановился.

Кравец тоже заметил. Но ничего не сказал.

Автобус выехал за ворота части. Звук двигателя постепенно растворился где-то за бетонным забором. И снова стало тихо.

Со стороны КПП потянулись офицеры. Возвращались медленно, по одному. Кто-то курил на ходу. Кто-то шёл, опустив голову. Один на ходу вытер лицо ладонью и сразу поправил ремень, словно боялся, что это заметят.

Кравец коротко посмотрел в их сторону.

— Велесов! Крутько!

Двое ускорили шаг и подошли к штабу.

— Идёте в распоряжение майора Мельника, — сказал Кравец. — В лес.

Офицеры переглянулись.

— Как в лес?.. — осторожно спросил один из них. — Мы только семьи отправили…

— А у пропавших семей нет? — резко бросил Кравец.

Мельник поднял руку.

— Свободны.

Оба замерли.

— Свободны, — повторил Мельник спокойнее.

Офицеры молча отошли.

Кравец нахмурился.

— Семейные? — спросил Мельник.

— А чем они хуже? — огрызнулся Кравец. — Им хоть есть за что держаться.

— За что? — тихо спросил Мельник.

Кравец не ответил.

Несколько секунд оба молча смотрели в сторону тёмного леса за ограждением части.

Потом Мельник произнёс:

— Мне бы Гречко… и Руднева.

Кравец медленно перевёл взгляд на него.

— Доброволец нужен, — добавил Мельник. — Хотя бы один.

Кравец долго молчал. Потом резко направился к плацу. Мельник пошёл следом.

***

На плацу уже строили срочников. Вяло. Без обычной суеты. Кто-то поправлял ремень уже в строю, кто-то озирался по сторонам. Несколько офицеров стояли отдельно и негромко переговаривались между собой. После семейного автобуса гарнизон будто выдохся. Люди двигались медленнее. Говорили тише.

Кравец быстро прошёл вдоль строя. Только тогда его заметили.

Сразу началось движение. Кто-то выпрямился, кто-то торопливо одёрнул китель. Строй попытался стать ровнее.

Подполковник остановился перед ними.

— Мне нужен доброво…

И замолчал.

Мельник сначала даже не понял почему.

Потом проследил за его взглядом.

Флаг. Тот самый новый флаг всё так же висел над плацем. Неподвижно. Ткань словно натянули на невидимый каркас.

Кравец смотрел на него не отрываясь. Секунда. Другая.

Кто-то в строю негромко позвал:

— Товарищ подполковник?..

Кравец часто заморгал. Медленно повернул голову к Мельнику.

И впервые за всё время Мельник увидел в нём не злость. Не раздражение. Не привычную жёсткость. Только усталость.

— Объясни ты им, — глухо произнёс Кравец. — Не могу я.

После этого резко развернулся и быстрым шагом пошёл обратно к штабу.

Уже у крыльца Мельник заметил, что подполковник сутулится.

Строй молчал. Никто не смотрел друг на друга.

Мельник медленно втянул воздух сквозь зубы.

— Нужен доброволец, — спокойно сказал он. — Надо Гречко с бойцами найти.

Тишина стала ещё тяжелее. Где-то за казармами коротко хлопнула дверь. Никто не шевельнулся.

Мельник уже собирался продолжить, когда из второй шеренги вдруг вышел Корнеев. Тот самый, с насыпи.

— Я пойду, товарищ майор.

Мельник прищурился.

Корнеев стоял спокойно. Только пальцы едва заметно подрагивали на ремне автомата.

— В лес же пойдём? — тихо уточнил он.

Несколько человек в строю сразу отвели глаза.

Мельник несколько секунд смотрел на срочника.

— Добро. Идём вдвоём.

Корнеев коротко кивнул и пошёл к оружейке.

***

Мельник вернулся в кабинет замполита. Снял со спинки стула китель, надел. Застегнулся. Проверил кобуру. Пистолет был на месте — он знал это и без проверки, но всё равно проверил.

На столе лежала папка замполита. Мельник несколько секунд смотрел на неё. Потом убрал в ящик и запер.

В коридоре уже ждал Корнеев. Автомат на груди. Два магазина в подсумке. Больше ничего лишнего. Смотрел в сторону окна — туда, где за стеклом серело утреннее небо.

— Воды взял? — спросил Мельник.

— Флягу.

— Хватит.

Они вышли на улицу.

Гарнизон пытался повторить свой обычный день. Двое срочников тащили куда-то доски. Возле гаражей кто-то ругался с движком. Дым из трубы котельной шёл медленно и прямо — ветра не было.

Они пошли через территорию части к дальним воротам. Мимо склада ГСМ, мимо разобранного ЗИЛа, мимо курилки, где двое срочников молча проводили их взглядами. Один затянулся и отвернулся. Второй смотрел дольше.

— Корнеев.

— Да.

— Ты там бывал после ночи.

— Бывал. За автоматом Лунёва ходил.

— Насыпь ты знаешь.

Лейтенант помолчал секунду.

— Знаю.

Больше Мельник не спрашивал. Только поправил ремень кобуры и прибавил шаг.

За воротами кончался асфальт. Начиналась грунтовка — рыхлая, сырая после ночного дождя. Сапоги сразу стали тяжелее. Трава по краям стояла мокрая. Где-то впереди уже темнела опушка.

Корнеев шёл чуть сзади и слева. Ровно. Без разговоров. Автомат держал правильно — не как на параде, но и без лишней нервозности.

Мельник думал про Гречко.

Шесть часов. Опытный офицер. Четверо бойцов. Куда они могли уйти за шесть часов, что ни один не вышел на связь и ни один не вернулся.

Опушка приближалась.

Деревья стояли плотно. Между стволами было темно и сыро. Насыпь уходила внутрь — белая полоса, неожиданно чёткая на фоне лесного сумрака.

Они ступили на насыпь.

Камень под сапогами был твёрдым и сухим, несмотря на дождь. Мельник отметил это краем сознания и ничего не сказал.

Лес принял их без звука.

Деревья смыкались по обеим сторонам. Насыпь тянулась вперёд ровной белой лентой. Мельник смотрел под ноги, иногда — на стволы справа. Корнеев шёл молча. Где-то высоко чуть скрипнула ветка под собственным весом, и снова стало тихо.

Он не сразу понял, когда именно перестал слышать гарнизон.

Просто в какой-то момент поймал себя на том, что уже давно слышит только шаги. Своё дыхание. Дыхание Корнеева рядом.

И больше ничего.

Корнеев качнулся на насыпи, шагнул чуть в сторону. Ветка хлестнула его по плечу и вернулась обратно.

— Осторожнее, — тихо сказал Мельник.

Лес ответил раньше, чем Корнеев успел открыть рот.

Где-то в кустах справа — глухой стук. Тяжёлый. Пустой внутри. Как будто полая труба упала с высоты на мягкое.

Оба замерли.

— Что это? — тихо спросил Корнеев.

Мельник медленно поднёс палец к губам.

И сошёл с насыпи.

Он присел.

На широком листе подорожника лежал пепел. Серый. С оранжевым краем — ещё тлел. Крошечный дымок поднимался вверх и сразу таял.

Сигаретный.

Мельник поднёс руку ближе, не касаясь. Тепло было. Настоящее.

Снова тот же звук. Справа. Метрах в десяти. Глухой. Пустой внутри.

Мельник не обернулся.

— Не отставай, — бросил он и пошёл дальше.

Трава под сапогами пружинила. Между стволами висела серая дымка. Мельник шёл медленно, смотрел под ноги и по сторонам одновременно.

Потом снова увидел пепел.

На точно таком же листе. Точно такой же серый. С таким же оранжевым краем.

Он остановился.

Дымок шёл вверх тонкой ниткой и таял.

Мельник непроизвольно потянул носом.

Ничего.

Не было запаха. Вообще никакого. Ни гари, ни табака, ни сырой земли под ногами, ни прелой листвы вокруг. Только дымок — и пустота там, где должен быть запах.

Он потянул ещё раз.

Снова ничего.

Над самым ухом раздалось сопение. Тяжёлое. Потом короткое кряхтение. Потом снова сопение — влажное, надсадное, точно человек тащит что-то тяжёлое в гору.

Мельник стиснул зубы.

Сопение не прекращалось. Лезло прямо в ухо. Мельник развернулся резко.

Корнеев стоял далеко. На насыпи. Только ногу занёс над травой — носок сапога завис над краем.

И замер так.

Несколько секунд в лесу было совсем тихо.

— Товарищ майор, — сказал Корнеев негромко и ровно, точно докладывал. — Не могу с насыпи сойти.

Мельник не ответил. Он смотрел дальше. Туда, где между кустов застрял свежий окурок. Совсем ещё тёплый. Рядом — мелкие хлопья пепла.

Гречко.

Мельник присел.

Пепел лежал странно ровной дорожкой, точно его ссыпали специально. Ветера не было, и всё же часть хлопьев тянулась дальше — вглубь леса.

Мельник поднял взгляд. И сразу увидел след. Сбитый мох. Примятая трава. Сломанная ветка. Гречко нервничал. Ходил быстро. Курил на ходу.

Чуть дальше ещё один след. Потом ещё.

Лес будто сам подсвечивал их. Не приходилось всматриваться, искать, нагибаться. Стоило посмотреть в нужную сторону — и взгляд сразу цеплялся за нужную деталь.

Вот отпечаток сапога. Вот след от приклада на влажной земле. Вот кусок ткани на молодой ветке.

Мельник медленно шёл дальше.

Голос Корнеева звучал где-то позади. Совсем рядом. И одновременно очень далеко. Мельник не слушал.

Следы расходились.

Здесь бойцы явно запаниковали. Кто-то свернул вправо. Кто-то полез через кусты. Один долго топтался на месте. Земля была изрыта сапогами. Гречко пытался собрать группу. Это читалось.

Вот его следы. Широкий шаг. Развороты. Он возвращался к бойцам несколько раз.

Мельник остановился.

А потом увидел другое.

Следы начали выравниваться. Сначала медленно. Неуверенно. Потом всё чётче. Шаг становился ровнее. Расстояние между отпечатками одинаковое. Люди больше не метались. Они шли нога в ногу.

Строем.

Мельник почувствовал, как внутри поднимается странное возбуждение. Он быстро прошёл дальше вдоль насыпи.

Да. Вот здесь.

Пятеро. Все пятеро вышли обратно на щебень. И пошли к аэродрому. Спокойно. Без сопротивления. Без попыток свернуть.

Мельник резко обернулся.

— А Лунёв?..

И почти сразу увидел.

Следы были совсем другими. Лунёв действительно бежал. Вот глубокие отпечатки пяток. Вот он оступился. Вот здесь развернулся и дал очередь вверх. На земле до сих пор лежали свежесбитые ветки.

Мельник поднял одну. Срез чистый. Автоматная очередь.

Дальше следы снова уходили в лес. Лунёв пытался свернуть с насыпи. Пытался уйти в сторону. Земля была взрыта сапогами. Он метался. Падал. Снова вставал.

Мельник шёл вдоль следов всё быстрее.

И вдруг остановился.

Хаос закончился. Резко. Будто в какой-то момент внутри Лунёва что-то просто выключили.

Следы стали прямыми. Ровными. Аккуратными. Ни одной сломанной ветки. Ни одного лишнего движения.

Лунёв вернулся на насыпь. И тоже пошёл к аэродрому.

Мельник медленно выдохнул.

В голове одна за другой вспыхивали страницы из папки замполита. Пожелтевшие вырезки. Рапорты. Карандашные пометки на полях.

Пропал грибник. Пропал срочник. Пропал техник. Женщина из посёлка. Двое охотников.

Мельник вдруг ясно вспомнил карту. Круг, обведённый графитом. И одно слово:

«ТУДА».

Он поднял глаза. Где-то за лесом сейчас находился аэродром.

И в этот момент Мельник вдруг понял.

Все они шли туда. Все. Каждый пропавший. Каждый след. Каждая дорога. Всё сходилось. Настолько точно и правильно, что внутри стало почти легко.

Мельник даже почувствовал короткий укол удовлетворения.

Наконец-то.

Наконец всё начинало складываться в систему.

Он медленно провёл ладонью по щебню насыпи. И вдруг вспомнил каменную ветку. Тёплую. Ту самую.

Мысль вспыхнула резко.

Руднев.

Мельник замер. Потом быстро оглядел деревья вокруг. Следы. Высота сломанных веток. Направление движения.

Он вдруг ясно представил человека, бегущего через лес. Плечом по стволам. Руками по коре. Ветка ломается. Падает. Каменеет.

А потом человек врезается в дерево всем телом. И оно меняется целиком. От корней до самой верхушки.

Мельник почувствовал, как сердце ударило сильнее.

Так вот почему Руднев не пускал его в аэродром. Так вот чего он боялся.

Лес не просто забирал людей. Он что-то давал взамен.

Позади вдруг раздался сдавленный голос Корнеева:

— Товарищ майор…

Мельник обернулся.

Корнеев стоял на насыпи с перекошенным лицом. Автомат дрожал в руках.

— Не могу… — выдавил он. — Не могу здесь…

Мельник быстро подошёл к нему. Положил руку на плечо.

— Спокойно, лейтенант.

И в ту же секунду Корнеев словно очнулся. Резко дёрнулся назад. Сорвал автомат с плеча. И вдруг заорал. Глухо. С яростью.

Очередь ударила по деревьям. Щепки полетели в стороны. Ещё очередь. Ещё.

Корнеев стрелял по лесу почти вслепую.

Мельник бросился к нему. Сбил автомат вниз. Ударил плечом.

Корнеев рухнул на щебень. Тяжело дыша, поднял голову. И Мельник впервые увидел у него в глазах не страх.

Ненависть.

— Я эту дрянь сожгу, — прохрипел Корнеев. — Всё здесь сожгу нахрен…

Он резко вскочил и бросился обратно к части.

— Корнеев! Стой!

Мельник рванул следом. Но Корнеев уже скрылся за деревьями.

Глава 8

Мельник почти нагнал его на опушке.

Корнеев бежал быстро. Не как человек в панике. Как человек, который знает, куда идёт. Когда они выскочили из леса, впереди уже виднелись ворота части. Открытые настежь. Дежурные сидели возле будки. Один курил, второй смотрел куда-то через плац. На бегущего лейтенанта никто даже не обратил внимания.

Корнеев проскочил мимо. Мельник — следом.

Возле медблока навстречу вышел Белов.

— Корнеев!

Лейтенант не остановился.

— Стой!

Белов шагнул ему наперерез. Корнеев попытался обойти, но в этот момент Мельник догнал его. Они схватили лейтенанта с двух сторон. Корнеев рванулся так резко, что Белов едва удержался на ногах.

— Тихо. Тихо, Корнеев.

Лейтенант молчал. Тяжело дышал. Мышцы на шее вздулись от напряжения. Глаза были широко раскрыты. Не испуганные. Злые.

Мельник вспомнил лес. И тот взгляд. Ненависть. Не к ним. К чему-то другому.

Корнеев снова дёрнулся. Белов выругался, полез в карман халата и достал шприц.

— Держи его.

— Белов...

— Держи!

Игла вошла в плечо. Корнеев ещё несколько секунд пытался вырваться, потом силы начали уходить. Ноги подкосились. Они подхватили его под руки и повели внутрь.

***

В медблоке Корнеева уложили на кушетку. Белов проверил пульс, посветил фонариком в глаза и только потом посмотрел на Мельника.

— Ну?

— Думаю, знаю, где группа.

Белов поднял голову.

— Откуда?

Мельник рассказал про аэродром. Про людей, которых видел там. Про следы. Про ощущение, что лес специально привёл их к этому месту.

Белов слушал молча.

Когда рассказ закончился, он потёр переносицу.

— То есть ты считаешь, что они там?

— Да.

— Все?

— Не знаю.

Белов посмотрел на Корнеева.

— А ты что скажешь?

Лейтенант лежал неподвижно. Несколько секунд казалось, что он вообще не слышит разговора.

Потом тихо произнёс:

— Ненавижу.

Они переглянулись.

— Что?

— Поганый лес.

Голос был хриплым. Почти безжизненным.

— Сжечь.

Он закрыл глаза.

— Всё сжечь.

После этого снова замолчал.

***

Мельник ещё немного постоял возле кушетки, потом вышел в коридор.

Из дальней палаты доносилось радио. Очень тихо. Какая-то музыка. Дверь была открыта.

Сидоров сидел на кровати и медленно крутил в руках алюминиевую ложку.

Мельник остановился. Подошёл ближе.

Сидоров поднял голову и улыбнулся. Как всегда. Спокойно. Безмятежно.

Мельник долго смотрел ему в глаза.

Тот день всплыл в памяти сам собой. Тогда из этой спокойной улыбки на него смотрело что-то другое. Что-то огромное. Непонятное. Древнее.

Теперь ничего не было.

Только пустота.

Обычный человек. Обычный взгляд. Обычная улыбка.

Почему лес его вернул? Почему выпустил именно его? Почему он вообще смог выйти назад?

Мельник ещё несколько секунд смотрел на Сидорова, потом вышел наружу.

***

Гарнизон разваливался на глазах.

Возле столовой курили срочники. У склада несколько прапорщиков что-то горячо обсуждали, размахивая руками. На плацу стоял грузовик с заведённым двигателем. Водитель сидел в кабине и просто ждал. Никто не отдавал приказов. Никто ничего не контролировал.

Часть ещё существовала. Но уже только по привычке.

Мельник медленно шёл через плац и вдруг понял, что почти не думает об этом.

Ещё несколько дней назад он бы бегал между зданиями, пытался что-то организовать, кого-то собрать, что-то исправить.

Теперь не хотелось.

Все ответы были не здесь. Все ответы остались в лесу.

Из штаба донёсся крик. Мельник поднял голову.

На крыльцо вывалился Кравец.

Подполковник был пьян настолько, что едва держался на ногах. Китель расстёгнут. Лицо красное. В руке — почти пустая бутылка.

— Развалили! — заорал он на весь плац. — Всё развалили!

Несколько человек повернулись в его сторону.

— Союз развалили! Страну развалили! Теперь и это развалили!

Он ткнул рукой куда-то в сторону леса.

— Американцы! Всегда они! Всегда!

Кравец попытался сделать ещё шаг и едва не упал.

Мельник быстро подошёл к нему.

— Товарищ подполковник, хватит.

— Не трогай меня!

— Пойдём.

— Я командир гарнизона!

— Именно поэтому пойдём.

Кравец попытался вырваться, но сил уже не осталось. Мельник крепко взял его за плечо и повёл обратно в штаб.

Офицеры смотрели вслед молча. Никто даже не попытался помочь.

***

В кабинете Кравец рухнул на кровать.

— Я сейчас позвоню...

Он потянулся к телефону.

Мельник спокойно выдернул шнур из розетки.

— Потом позвоните.

— Ты что творишь?

— Отдыхаете.

Он положил трубку на место и направился к двери.

— Сиди здесь.

— Это приказ?!

— Да.

Мельник вышел из кабинета.

И почти сразу увидел Корнеева.

Лейтенант бежал через плац. Быстро. Прямо к гаражам.

Намного быстрее человека, которому несколько минут назад вкололи успокоительное.

Мельник замер всего на мгновение. Потом сорвался с места.

— Корнеев!

Лейтенант даже не обернулся.

Из-за угла медблока появился Белов. Он тоже заметил бегущего Корнеева и сразу всё понял.

— Да чтоб тебя...

Медик побежал следом.

Теперь они двигались втроём. Корнеев впереди. Мельник за ним. Белов чуть дальше. Расстояние между ними почти не менялось.

Корнеев нёсся к гаражам. К старым ремонтным боксам возле края плаца.

Мельник уже видел впереди открытые ворота ангара. И понял, куда тот направляется.

— Корнеев!

Никакой реакции.

Лейтенант исчез внутри.

Через секунду из ангара донёсся металлический лязг. Потом ещё один. Потом взревел двигатель. Тяжёлый. Низкий. Такой звук невозможно перепутать ни с чем.

Мельник сбавил шаг. Не потому что устал. Потому что понял.

— Твою мать...

Из ангара вырвалась БРЭМ.

Гусеницы с визгом провернулись по бетону. Огромная машина качнулась всем корпусом и выползла наружу. Двигатель ревел так, будто его только что разбудили после долгой спячки.

На плацу начали оборачиваться люди. Кто-то выскочил из казармы. Кто-то остановился возле штаба. Несколько человек просто замерли на месте.

БРЭМ пересекла плац по диагонали. Медленно. Тяжело. Неотвратимо.

Мельник бежал следом. Белов отстал.

Машина прошла половину расстояния. Потом ещё немного. И вдруг остановилась. Просто остановилась. Посреди плаца.

Двигатель продолжал работать. Гусеницы замерли. Из выхлопной трубы тянулся сизый дым. Люк наверху был открыт.

Мельник подбежал первым. Схватился за поручень. Подтянулся. Заглянул внутрь.

Сначала ничего не увидел. Только темноту. Металл. Тени. Запах солярки и масла.

Он подождал секунду, пока глаза привыкнут. Потом наклонился ниже.

Пусто.

Мельник не сразу понял, что именно видит. Вернее, чего не видит.

В кабине никого не было. Он осмотрел место механика. Осмотрел сиденье командира. Пол. Углы.

Пусто.

Корнеева не было. Вообще. Будто никто никогда сюда и не залезал.

Мельник медленно выпрямился.

Внизу уже собирались люди. Кто-то спрашивал, что произошло. Кто-то пытался заглянуть внутрь.

Белов наконец добежал до машины. Тяжело дыша, поднял голову.

— Где он?

Мельник ничего не ответил.

Белов забрался наверх сам. Заглянул внутрь. Замер. Потом медленно спустился обратно.

На его лице появилось выражение человека, который увидел нечто неправильное. Не страшное. Именно неправильное.

Мельник стоял рядом с машиной и смотрел в сторону леса.

Белая насыпь была видна даже отсюда. Уходила между деревьями. Туда. Туда, где остались ответы.

Вокруг продолжали шуметь люди. Спрашивали. Спорили. Пытались понять, что произошло.

Но Мельник уже не слушал.

Он вдруг очень ясно осознал одну простую вещь.

Гарнизон закончился. Не сегодня. Не вчера. Может быть, несколько дней назад.

Все эти люди ещё ходили по территории. Ещё носили форму. Ещё называли себя военными.

Но гарнизона больше не существовало.

А лес существовал.

Именно лес сейчас задавал вопросы. Именно лес оставлял подсказки. Именно туда уходили люди.

Мельник развернулся.

— Ты куда? — крикнул Белов.

Он впервые за всё это время ответил не сразу. Постоял несколько секунд.

Потом сказал:

— За ответами.

И пошёл к воротам.

Белов что-то крикнул ещё. Кто-то попытался его остановить.

Но Мельник уже шагал по грунтовке. Мимо будки. Мимо дежурных. Мимо открытых ворот.

Туда, где между деревьями белела насыпь.

Лес ждал.

И на этот раз Мельник шёл к нему сам.

***

Мельник смотрел на белую насыпь. На людей вокруг. На БРЭМ посреди плаца. На открытый люк.

Потом снова на лес.

И вдруг всё исчезло.

Не резко. Не так, будто он потерял сознание. Просто мир вокруг начал отдаляться.

Шум голосов стал тише. Потом ещё тише. Потом исчез совсем.

Мельник продолжал стоять на месте, но взгляд словно летел вперёд. Над насыпью. Между деревьями. Всё дальше и дальше.

Лес расступался перед ним.

Он уже не видел тропинок. Не видел ветвей. Не видел стволов.

Он видел происходящее. Будто стоял там сам.

***

Сидоров шёл через лес.

Медленно. Спокойно. Улыбаясь чему-то своему.

В руках он держал какую-то деревянную игрушку. Простую ветку, обструганную ножом. То поднимал её, то снова опускал.

Вокруг шумели листья. Лес жил. И Сидоров жил вместе с ним.

Не боролся. Не искал выход. Не пытался понять.

Просто был частью всего этого.

Мельник чувствовал это так ясно, что не оставалось места сомнениям.

Сидоров был счастлив. По-настоящему счастлив. Будто получил что-то, чего ему не хватало всю жизнь.

Потом появился Руднев.

Сначала он шёл рядом. Что-то говорил. Улыбался. Заглядывал Сидорову в лицо. Спрашивал. Снова спрашивал.

Сидоров только качал головой и продолжал идти дальше.

Руднев не отставал. Улыбка постепенно исчезала. Голос становился жёстче.

Он хватал Сидорова за рукав. Разворачивал к себе. Что-то требовал.

Сидоров вырывался и уходил.

Тогда Руднев начал злиться.

Лес это чувствовал. Мельник понял это сразу.

Ветки опускались ниже. Кусты становились гуще. Деревья будто смыкались между Рудневым и Сидоровым.

Тропа перед Сидоровым оставалась свободной. Перед Рудневым постоянно возникало что-то новое. Коряга. Ветка. Куст. Мокрый склон.

Лес задерживал его. Мешал. Отталкивал.

Но Руднев всё равно шёл следом. Упрямо. Зло.

Пока наконец не сорвался на бег.

Сидоров тоже побежал.

Лес расступался перед ним. Ветки уходили в стороны. Кусты раскрывались. Словно кто-то показывал дорогу.

Руднев ломился напролом. Цеплялся за сучья. Падал. Поднимался. Снова бежал.

Потом догнал.

Всё произошло быстро.

Сидоров успел обернуться. Руднев налетел на него сзади. Схватил. Рванул к себе. И с силой впечатал в дерево.

Глухой удар прокатился по лесу.

Сидоров сполз вниз. Из рассечённой брови текла кровь. Руднев что-то кричал. Тряс его за плечи. Требовал ответа.

Но слов Мельник уже не слышал.

Он чувствовал другое.

Что-то изменилось. Словно порвалась тонкая нить. Что-то исчезло. То, что лес бережно хранил внутри Сидорова.

Что-то было испорчено. Безвозвратно.

Руднев ещё какое-то время стоял рядом. Потом ушёл. Быстро. Почти бегом. Словно сам испугался того, что сделал.

Сидоров остался один.

Долго сидел под деревом. Потом медленно поднялся.

Лес вокруг притих.

Ветки снова разошлись. Открывая путь.

Сидоров сделал шаг. Потом ещё один. И пошёл.

Не выбирая направление. Не ища дорогу. Лес сам вёл его.

Перед ним открывались проходы. Низкие ветви уходили вверх. Колючие кусты оставались в стороне.

Когда начался дождь, густая листва сомкнулась над головой плотным зелёным сводом. Капли стучали где-то сверху. Но почти не долетали до него.

Сидоров шёл. Медленно. Спокойно. Как человек, которого провожают домой.

Потом впереди появилась насыпь. Белая. Ровная. Уходящая через деревья.

Сидоров поднялся на неё. Прошёл немного вперёд.

И лес остался позади.

Впереди уже виднелись ворота части. Серая будка. Забор. Знакомые здания.

Сидоров шёл к ним.

Мельник видел его со спины. Видел так отчётливо, будто стоял в нескольких шагах.

Сидоров приблизился к воротам. Сделал ещё шаг. Ещё один.

И вдруг всё исчезло.

Лес пропал. Насыпь пропала. Сидоров пропал.

Мельник моргнул.

И обнаружил, что стоит на том же самом месте. Возле насыпи. На краю леса.

Сырой ветер тянул с деревьев запах хвои. Где-то далеко кричала птица. За спиной остался гарнизон. Впереди был лес.

Мельник тяжело вдохнул.

Он знал.

Теперь он точно знал.

Лес не просто отпустил Сидорова. Лес пытался его спасти.

***

Мельник стоял неподвижно. Смотрел на лес. На белую насыпь. На тёмные деревья. На место, где только что видел Сидорова.

Потом медленно обернулся.

У ворот гарнизона собрались люди. Много людей. Солдаты. Прапорщики. Несколько офицеров.

Они не подходили ближе. Просто стояли и смотрели. На него.

Мельник не сразу понял почему.

А потом понял.

Для них он только что снова вышел из леса. Как Сидоров. Как Корнеев. Как все остальные.

И никто уже не знал, чего от него ждать.

Где-то позади хлопнула дверь штаба. Кто-то негромко выругался. Кто-то перекрестился.

Мельник хотел что-то сказать.

Но в этот момент со стороны насыпи донёсся звук двигателя.

Все головы повернулись одновременно.

Из леса ехал УАЗ.

Фары уже были включены. Только сейчас Мельник заметил, что начинает темнеть. Небо стало серым. Между деревьями сгущались сумерки.

Он нахмурился. Ему казалось, что прошло несколько минут. Не больше.

УАЗ медленно приближался. Колёса стучали по старым шпалам.

Потом машина остановилась. Прямо напротив него.

Фары ударили в глаза. Водитель сидел неподвижно.

А на заднем сиденье был Руднев.

Несколько секунд никто не двигался.

Потом Руднев открыл дверь. Спрыгнул на насыпь. Поднял голову. Увидел Мельника.

И побледнел.

Это произошло мгновенно. Словно он увидел не человека. Что-то другое.

Мельник медленно пошёл к нему.

Руднев отступил на шаг. Потом ещё на один.

— Ты сломал Сидорова.

Голос прозвучал спокойно. Почти равнодушно.

Руднев дёрнулся. Оглянулся.

И побежал.

Мельник пошёл следом. Сначала шагом. Потом быстрее. Потом побежал.

Руднев мчался по насыпи. Спотыкался. Оглядывался. Снова бежал.

Лес вокруг вдруг ожил.

Ветки тянулись к насыпи. К Рудневу. Будто пытались схватить его. Остановить. Задержать.

Но стоило им коснуться его одежды или кожи, как происходило что-то странное.

Ветка мгновенно серела. Теряла гибкость. Покрывалась трещинами. И рассыпалась тяжёлым камнем.

Куски падали на щебень. На траву.

Одна за другой.

Мельник видел это отчётливо.

Лес мерцал. Словно несколько разных картин накладывались друг на друга. Тени двигались между деревьями.

Шёпот звучал со всех сторон. Тихий. Почти неслышный. Потом громче. Потом ещё громче.

Слова невозможно было разобрать. Но смысл был понятен. Без слов. Без объяснений.

Лес создаёт. Руднев ломает. Лес хранит. Руднев разрушает. Лес помнит. Руднев уничтожает.

Картины мелькали одна за другой. Испуганный Сидоров. Кровь на коре дерева. Чужие следы. Разрушенные вещи. Страх. Боль. Ложь.

Всё складывалось в одно ощущение.

Опасность. Угроза. Руднев опасен. Руднев не остановится.

Впереди Руднев снова оглянулся. Увидел, что расстояние сокращается. И закричал:

— Отстань!

Мельник не ответил.

— Ты с ума сошёл!

Руднев резко развернулся. Попытался ударить. Потом ещё раз. Схватил Мельника за куртку. Рванул на себя. Оттолкнул.

Но тот будто не почувствовал.

Они рухнули на насыпь. Покатились по щебню.

Руднев отчаянно сопротивлялся. Бил локтями. Царапался. Пытался вырваться. Пытался отползти.

Мельник снова догнал его. Схватил. Прижал к земле.

Руднев задыхался. Кричал.

Но лес вокруг шумел всё громче. Так громко, что человеческий голос уже почти не был слышен.

Потом всё закончилось.

Внезапно.

Тишиной.

Руднев больше не двигался.

Мельник медленно поднялся на ноги. Тяжело дыша. По лицу текла кровь. Руки дрожали.

Лес затих. Словно удовлетворённо выдохнул.

Ветки больше не тянулись к насыпи. Тени исчезли.

Остался только вечер. Тёмный лес. И уходящая вдаль белая полоса дороги.

Мельник стоял один.

И впервые за всё время почувствовал, что лес больше не смотрит на него.

Потому что сейчас лес смотрел куда-то дальше.

Глава 9

Он бежал по насыпи.

Руднев остался позади. Мельник не оглядывался. Не нужно было.

Впереди — аэродром.

Он бежал и думал: «Так нужно было».

Повторял про себя. Как молитву. Как приказ.

«Так нужно было».

Но уверенность не приходила. Такая, как там. Когда лес вёл. Когда рука не дрожала. Когда всё было просто и правильно.

Сейчас — нет.

Он убил человека. Не при исполнении. Не при задержании. Просто — взял и убил.

И не мог объяснить — зачем.

«Так нужно было», — снова подумал Мельник.

Слова бились где-то в голове и не находили места.

Он бежал дальше.

Насыпь тянулась белой лентой. Деревья по бокам — одни и те же. Те же ветки. Те же стволы. Те же корни, выступающие из земли.

Мельник посмотрел вперёд.

Ничего не менялось.

Он посмотрел назад.

Руднева не было видно. Части — тоже. Только насыпь. Только лес.

Он бежал.

Минуту. Пять. Десять.

Он не знал.

Насыпь не кончалась. Лес не редел.

Мельник сбавил шаг. Потом остановился.

Дышал тяжело. В груди жгло.

Он поднял голову. Посмотрел вверх.

Сквозь ветки было видно серое небо. Ни солнца. Ни туч. Просто серая пустота.

Он перевёл взгляд на насыпь.

Белая. Ровная. Щебень хрустит под ногами.

Мельник сделал шаг вперёд.

Ничего.

Ещё шаг.

Лес не двигался. Насыпь не приближалась к аэродрому.

Он посмотрел на часы.

Стрелки застыли. Он не помнил, на чём они были.

Мельник медленно опустил руку.

И вдруг понял.

Он идёт по насыпи целую вечность. А может — всего несколько секунд. Он больше не различал.

Уверенность не приходила. Только глухое, тяжёлое чувство внутри.

Ошибка.

Он убил не того.

Или не так.

Он не знал. Знал только одно — бежать больше некуда.

Насыпь тянулась в обе стороны одинаково.

Он бежал.

Насыпь не кончалась. Белая полоса уходила вперёд, между одинаковыми деревьями. Щебень хрустел под ногами. Дышал он тяжело, но бежал. Потому что надо. Потому что аэродром. Потому что Гречко. Потому что если остановится — не побежит больше никогда.

Он бежал. Деревья тянулись по бокам. Одни и те же. Ствол. Ещё ствол. Сучок на высоте груди. Корень, вылезший из земли. Через десять шагов — снова ствол, снова сучок, снова корень.

Мельник не сразу это заметил. Сначала просто бежал, смотрел под ноги — на щебень, на свои сапоги. Потом поднял голову. Ствол. Сучок. Корень. Через десять шагов — ствол. Сучок. Корень. Те же самые. Кто-то скопировал кусок леса и вставил снова. И снова. И снова.

Он остановился. Дышал. Смотрел по сторонам. Лес стоял неподвижно. Ни ветерка. Ни звука. Ни птиц. Ни насекомых. Ни самолётов над головой.

Он поднял голову вверх. Сквозь ветки — серое небо. Больше ничего.

Опустил взгляд вниз и замер.

Не было насыпи. Он стоял на траве — мокрой, высокой, она лезла в голенища. Щебень исчез. Только земля, мох и корни под ногами.

Мельник оглянулся. Лес со всех сторон. Одинаковые стволы, одинаковые кусты, одинаковые ветки.

Он шагнул вперёд. Трава хрустнула — он запомнил этот звук. Сделал ещё шаг, потом ещё. Оглянулся. Следы были, чёткие: примятая трава, сломанные стебли.

Он пошёл дальше, ломился через кусты. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за китель. Снова оглянулся. Следы были везде: старые, свежие, перекрещивались, накладывались друг на друга. Он уже был здесь. Сто раз. Тысячу. Он никогда отсюда не выходил.

Мельник пошёл быстрее, потом побежал. Ветки рвали лицо, кусты цеплялись за сапоги. Он падал, поднимался, снова бежал. Потом остановился. Перед ним — примятая трава, свежая. След сапога — его размер. Но он здесь ещё не был.

Мельник смотрел, как трава приминается сама. Гнётся стебель без ветра. Продавливается мох под невидимой ногой. След появлялся прямо перед ним. Он отступил на шаг — след за ним. Ещё след. Ещё. Он крутился на месте, смотрел под ноги. Следы возникали отовсюду: перед ним, за спиной, слева, справа. Трава приминалась сама собой, кусты ломались без хруста, ветки отклонялись и замирали в новом положении.

Мельник закрыл лицо руками. Кричать не хотелось, но рот открылся сам. И он закричал.

Хлоп.

Рука легла на плечо. Пальцы сухие, тёплые.

— Не нужно так кричать.

Мельник открыл глаза.

Аэродром.

Бетонная плита под ногами. Взлётная полоса уходит вперёд.

Над головой, низко и тяжело, заходил на взлёт транспортник. Гул заполнил всё вокруг. Мельник чувствовал его грудью, зубами, позвонками.

Самолёт оторвался от полосы. Медленно пошёл вверх. Гул стал тише. Потом ещё тише. Потом исчез.

Тишина.

Такая же, как в лесу.

Мельник огляделся. Взлётная полоса. Ангары по бокам. Строительная техника. И люди.

Они стояли неподвижно.

На кране, высоко, в кабине — оператор. Застыл с рукой на рычаге.

У бетономешалки — рабочий в серой куртке. Смотрит в одну точку. Не моргает.

Возле грузовика двое. Один держит лопату, второй опирается на борт. Не двигаются. Даже ветер не шевелит их одежду.

Мельник перевёл взгляд на Томпсона. Тот стоял рядом, спокойный, живой.

— Пройдёмся.

И пошёл по полосе. Не оглядываясь.

Мельник двинулся следом.

Стройка замерла. Бетонные плиты уложены штабелями. Катушки с кабелем. Ящики с инструментами — открытые, прямо на земле.

Кран застыл с поднятой стрелой. Трос натянут и не дрожит.

В бетономешалке — влажный цемент. Он не засох. Он просто перестал крутиться.

Мельник смотрел на людей. Ни один не пошевелился. Ни один не моргнул. Ни один не посмотрел в его сторону.

Объект он пока не видел.

Только полоса. Ангары по бокам. Техника, застывшая на месте.

Мельник перевёл взгляд на бетономешалку. Рядом с ней стоял человек в серой куртке. Спиной. Не двигался.

Мельник посмотрел на него. Отвёл глаза. Потом снова посмотрел. Краем взгляда. Раз. Два. Три.

— Зачем я его убил?

Томпсон ответил не сразу.

— Руднев был особенным. Оно пробовало убедить его. Долго. Упорно. Руднев не поддался. Не сломался. Не согласился. Оно не знает, что с такими делать. Руднев мог всё разрушить. Поэтому его пришлось убрать.

— Я его убил.

— Да. Вы стали его рукой.

Повисла пауза.

Мельник оглянулся на застывших рабочих. Взгляд снова упал на человека в серой куртке.

— А они? Тоже убили кого-то?

Томпсон качнул головой.

— Нет. Они просто согласились. Когда оно пришло, они не спорили. Не сопротивлялись. Приняли. Оно забрало их. Опустошило. Оставило тела. Внутри — пустота.

— А я?

Томпсон посмотрел на него. Внимательно. Долго.

— Вы — последний. Из всех, кто был в гарнизоне. Оно оставило вас. Ему нужен свидетель.

— Зачем?

Томпсон помолчал. Потом заговорил. Тихо. Устало.

— Мы думали, мы его изучаем. А оно изучало нас в ответ. Оно неизбежно. Оно победило.

Пауза.

— Я тоже думал, что я особенный. Что меня не тронет. Теперь стою здесь. Смотрю.

Мельник смотрел на Томпсона. Тот отвёл взгляд.

Потом Томпсон показал рукой вперёд. Туда, где стоял человек в серой куртке. И дальше — за ним.

— Идите. Взгляните.

Мельник сделал несколько шагов. Прошёл мимо человека в серой куртке. Тот не двигался.

Пот стекал по его лицу. По виску. К подбородку. Глаза были открыты. Взгляд — пустой.

Мельник узнал Гречко.

Посмотрел на него одну секунду. Другую. Отвёл глаза. Больше не возвращался.

Он подошёл к краю.

Перед ним открылся кратер. Огромный. Уходящий вглубь земли, в недра. Стенки укреплены бетоном. Внизу — сооружения. Соты. Шахты. Комплекс. Огромный. Тёмный. Стройка там, внизу. Краны. Леса. Кабели.

Всё застыло.

Мельник молчал. Потом спросил:

— У этого есть название?

Томпсон ответил:

— Никогда не думал о названии. В привычном человеческом виде оно ничего не значит. Но вы можете назвать как угодно.

Мельник смотрел на соты. На шахты. На ячейки, уходящие вниз, в темноту.

— Похоже на пчелиный рой.

Томпсон тихо, почти одними губами:

— Хм. Рой. Хорошее название.

— Для чего это? Для уничтожения?

Томпсон качнул головой.

— Нет. Для распространения.

Мельник снова посмотрел в кратер. Соты уходили вниз, в темноту, в никуда.

В этот момент со стороны насыпи послышался звук. Мельник обернулся.

Оттуда строем выходили люди. Солдаты. Прапорщики. Офицеры. Все, кто остался в части. Шли ровно, молча, не сбивая шага. Глаза открыты. Взгляд пустой.

Они проходили мимо Мельника. Не смотрели. Не узнавали. Спускались в кратер.

И тогда рабочие, застывшие до этого, начали отмирать. Сначала ближние — у бетономешалки, у кранов, у кабелей. Потом дальше — внизу, в кратере.

Механизмы заработали. Лебёдки загудели. Сварки засверкали.

Стройка ожила.

Люди из гарнизона вставали в строй вместе с рабочими. Никто не смотрел на Мельника. Никто не произносил ни слова.

Мельник смотрел на бывших сослуживцев. На ожившую стройку. На соты, которые теперь не казались мёртвыми.

Томпсон сказал тихо, с грустью:

— Теперь вы всё поняли.

Мельник молчал.

Томпсон продолжал, глядя в кратер:

— Мы не такие, как они. Оно нас выбрало. Чтобы мы тоже могли… насладиться её триумфом.

Пауза.

— Оно строит что-то очень большое. Грандиозное.

Голос Томпсона почти утонул в кратере. Мельник посмотрел на него. Тот не отводил взгляда от роя.

Мельник перевёл глаза на лес. Там, откуда пришёл, белела насыпь.

Он развернулся и пошёл к ней.

— Товарищ Мельник.

Он остановился. Не оборачиваясь.

— Вам не удастся уйти.

— Я не ухожу. Руднева надо похоронить. Ведь он не прогнулся.

Томпсон молчал несколько секунд.

— Оно вам позволит. Вам позволительно многое.

Пауза.

— Ведь вы — его любимчик.

Мельник стоял не двигаясь. Потом сделал шаг. Второй.

Пошёл дальше по насыпи. Не оглядываясь.

Эпилог

Лейтенант Корнеев не любил ждать. Особенно внутри заглохшего БРЭМа.

Было темно и душно. Корнеев сидел на водительском сиденье, привалившись спиной к броне. Ждал.

Ни шагов. Ни голосов. Ни ветра.

Тишина давила на уши. Слышно, как кровь стучит в висках. Как скрипят зубы — сам не заметил, когда начал. Как где-то внутри капает масло. Капля. Пауза. Капля.

Сколько прошло — неизвестно.

Люк открылся сам.

Корнеев не понял, как. Просто перестало быть темно. Серый свет ударил в лицо.

Он сам не заметил, как пистолет оказался в руке.

Ждал.

Секунду.

Минуту.

Ещё минуту.

В проёме показался человек. Грязная промасленная одежда. Лицо в масляных разводах. Глаза испуганные, ничего не понимает. Не военный. Чужой.

Корнеев нажал на курок — щелчок бойка по пустому патроннику. Передёрнул затвор. Дослал патрон.

— Залезай. Быстро.

Человек подался вперёд, перевалился через борт, упал внутрь. Корнеев захлопнул люк. Снова темно. Нашарил плечом чужого, приставил ствол к виску.

— Кто такой? Из какого взвода?

Человек не дёргался. Дышал часто. Ответил — голос срывался:

— Я не из взвода. Из деповских.

Корнеев не понял. Сжал рукоятку.

— Каких деповских?

Человек не успел ответить.

БРЭМ качнуло. Не сильно. Едва заметно. Корнеев подумал — показалось. Машина качнулась снова. Плавно. Медленно. Будто кто-то огромный приподнял её и опустил.

Корнеев убрал пистолет. Прислушался.

Снаружи что-то менялось. Он не слышал — чувствовал. Кожей, костями. Броня передавала вибрацию — низкую, глубокую, откуда-то из-под земли.

Запах. Сначала едва уловимый. Потом сильнее.

Соль.

Корнеев откинул люк. Высунул голову.

Гарнизон тонул.

Плац заливало водой. Чёрной, маслянистой. Вода поднималась. Уже у колёс БРЭМа.

Корнеев потёр глаза. Вода не исчезала. Асфальт плаца покрывался чёрной гладью. Вода лизала броню, поднималась выше. Будто земля под гарнизоном провалилась, и оттуда хлынул океан.

Солёная вода текла сквозь швы машины. Корнеев чувствовал — голенища намокали. Соль разъедала резину.

Он оглянулся на незнакомца. Тот сидел на полу по пояс в воде. Смотрел на Корнеева. Глаза расширены. Ничего не понимал. Страх.

— Наружу.

Вылезли через люк. Встали на крышу.

Вода уже выше колёс. Гарнизон тонул. Плац стал заливом. Здания оседали, кренились, уходили в воду с гулким чавканьем. Где-то под водой лопнула труба — пар ударил вверх и тут же рассеялся. Кран у склада накренился и медленно заваливался набок. Вода вокруг бурлила, закручивалась воронками.

Потом Корнеев услышал скрежет.

Сзади.

Дикий, металлический, рвущий уши. Будто что-то огромное волокли по бетону, по железу, по костям. Звук нарастал, заполнял всё вокруг, перекрывал плеск воды, перекрывал собственное дыхание.

Тень накрыла его.

Сразу. Внезапно. Корнеев не понял, откуда. Просто перестало быть светло. Что-то огромное встало над ним, над БРЭМом, над всем гарнизоном.

Он боялся повернуться.

Секунду.

Другую.

Потом повернулся.

Корабль.

Огромный, ржавый, облепленный ракушками, с налипшими водорослями. Он не выплывал из воды — он просто стоял здесь. Будто всегда был. Будто гарнизон построили вокруг него. Корма уходила в небо, борт закрывал горизонт.

Корнеев смотрел снизу вверх. Корабль не двигался. Только скрежет ещё несколько секунд висел в воздухе, потом стих.

Тишина.

Рядом стоял незнакомец. Тоже смотрел. Рот открыт. Глаза не моргают.

Корнеев перевёл взгляд на борт.

Старые буквы. Огромные и облупленные.

— Медея, — прочитал незнакомец.