Цветы на нашем пепле. Книга 4. Изумрудные росы

Глава 1

Книга четвертая

Изумрудные росы

(Гулливериада)

Часть первая.

Ящерица отбрасывает свой хвост.

1.

Заглядевшись на красу росы,

Не заметил, как промокли крылья,

Но паук, не пользуясь бессильем,

Тоже смотрит на красу росы.

Крылья высохли, ты стал свободен, взмыл…

Тут и в паутину угодил.

«Книга стабильности» махаон,

т. II, песнь IX;

«Трилистник» (избранное).

Грег застонал и сморщился от боли. Так всегда бывает после продолжительного анабиоза, во всяком случае с ним: тело оживает, и по нему прокатываются волны легких судорог. «Но я жив!» – была его первая мысль после бесконечного вялого сновидения. Грег с трудом разлепил веки, но взгляд не фокусировался, а яркий свет резанул по глазам и заставил зажмуриться вновь.

Сердце гулко стучало в ушах: как бы ни были замедлены анабиозом жизненные процессы, все-таки они шли, в организме накопились токсины, и теперь сердце интенсивно прокачивает кровь через почки. Говорят, если пристрелить медведя сразу после спячки, его мясом можно отравиться…

Представив себя медведем в берлоге, Грег невольно хохотнул, и тут же зашелся приступом удушающего кашля. Боль, которая стала уже не такой острой, от кашля вновь вскипела в теле, на глаза навернулись слезы и потекли по вискам к ушам, что, кстати, говорило о наличии гравитации. Грег хотел вытереть их, но не смог даже приподнять руку. Неужели он провалялся в саркофаге столько, что атрофировались мышцы? Текли не только слезы, Грег чувствовал, что влага сочится и через мочеточный канал, но как раз это его не беспокоило. Это было естественно, и могло случаться и во время сна. На то и катетер.

Кашель утих, стало немного легче. Грэг вспомнил на что его состояние похоже более всего. На ужасное похмелье после грандиозной пьянки. «А может, так оно и есть? – подумал он, не веря себе. – Может, еще и не было никакого полета? Был лишь пьяный полусон-полубред про странные и страшные миры. А он себе валяется сейчас на кровати в подготовительном центре звездной программы, и с минуту на минуту ворвется босс, чтобы заорать: «Какого хрена ты себе позволяешь, долбанный астронавт! Штраф – тридцать процентов от месячной стипендии!..»

Прекрасно сознавая, что все это неправда, Грег еле удержался, чтобы не прыснуть снова, и тут же понял, откуда берется эта противоестественная смешливость. Из эйфории, вызванной переизбытком кислорода, усиленно подающегося при пробуждении. Грег удержался от улыбки и, вместо этого оскалившись, опять попытался приоткрыть веки. Чуть-чуть. Это ему удалось, но слезы преломляли свет, и изображение было расплывчатым. Грег моргнул и, наконец, широко открыл глаза.

То, что он увидел, скорее даже не потрясло, а обидело его. Стоило ли так мучится, стараясь проснуться, чтобы оказаться в другом сне. С ним уже бывало такое: снилось, что проснулся… Снаружи продолговатую прозрачную крышку саркофага облепили маленькие, сантиметров десяти в высоту, человечки с крыльями, как у бабочек и в одежде. Они внимательно следили за его мимикой и вроде бы переговаривались друг с другом. Звук через крышку не проникал, но время от времени губы то одного, то другого существа шевелились, и при этом они переглядывались.

Грег лежал и смотрел на них целую минуту. Две. Три… Пока с леденящей отчетливостью не осознал, что это не сон, а все-таки явь. «Итак, наша последняя, отчаянная попытка вернуться на Землю не удалась, – подумал Грег. – Чего и следовало ожидать». Астронавигатор Барри Ленц предупреждал, что после десяти лет хаотических прыжков через гиперпространство он не может гарантировать точное попадание корабля в пределы Солнечной системы.

А запасов полония хватало лишь на один прыжок. Потому-то и было решено отключить автоматическое прекращение анабиоза. Если корабль вынырнет в Солнечной системе, его обнаружат, и их оживят. Если же нет, то спастись самостоятельно нет ни малейшей возможности. Тогда уж лучше спать – авось все-таки найдут когда-нибудь. Или умереть во сне, а не грызть друг другу глотки за воздух, воду и пищу, чтобы продолжать бессмысленное существование на борту похороненного в пустоте корабля.

Это решение не было демократическим, о нем знали только пять членов капитанской коллегии, в которую входил и Грег. Остальные члены экипажа, ложась в саркофаги, понятия не имели, что засыпают, скорее всего, навсегда… Теперь-то стало ясно, что это не совсем корректное решение на тот момент было единственно верным. Потому что занесло их черт знает куда, и болтались они тут черт знает сколько. И все-таки их нашли. Пусть не люди, но нашли!.. «И наконец-то обнаружен мир, населенный явно разумными существами», – Грег улыбнулся одновременно и горько, и торжествующе.

Ведь именно такой мир искали они все десять лет экспедиции, но находили лишь песчаные бури в азотистой атмосфере, да мертвенные хлористые болота. Жизнь обнаружилась лишь однажды, но не только без признаков разума, а такая, что в миг убила двенадцать членов экспедиции – всех, кто вышел из корабля на Альфе Ганнимеда. И убила бы еще больше, если бы они вовремя не унесли ноги с этой жуткой планеты. Так что Грегу, имевшему очень сомнительную специальность «астробиолог», применить свои знания за все эти годы не пришлось ни разу. Зато уж здесь – явное раздолье.

Тем временем люди-бабочки одновременно вспорхнули с крышки саркофага, и миг спустя та поползла в сторону. Грег сообразил, что это дело рук братьев по разуму и удовлетворенно отметил про себя, что техническая мысль им не чужда. Чувствовал он себя вполне сносно, но попытка шевельнуть рукой или ногой вновь не принесла успеха. Он скосил взгляд и обнаружил, что весь с ног до головы окутан тонкими полупрозрачными нитями напоминающими рыболовную леску.

«Вот как! – подумал Грег. – Не слишком-то вы гостеприимны. Итак, я – Гулливер в стране лилипутов?.. Только раз уже снимали крышку, чтобы связать, зачем обратно-то закрыли?» И тут же сам ответил на свой мысленный вопрос: чтобы вывести его из анабиоза. Ведь это делается с помощью определенных добавок в дыхательную смесь, которая закачивается под крышку. Выходит, они во всем разобрались!

– Эй, черти, – сипло произнес Грег, прекрасно сознавая, что его не поймут. Люди-бабочки уставились на него. – Что вы собираетесь со мной делать?

Из группы инопланетян, стоявших на пульте ручного управления саркофагами, выпорхнули три фигурки и полетели к нему. Через несколько секунд они опустились справа от его лица и, чуть повернув голову, Грег смог хорошо их разглядеть. Если бы не сине-зеленые переливчатые крылья со светло-коричневыми пятнами и игольчатыми стрелками внизу, это были бы самые настоящие люди. Маленькие, но люди.

Тела и лица двух полуголых мужчин по краям были неестественного золотого окраса и лишь чуть-чуть прикрыты лиловыми набедренными повязками. В руках они держали что-то, что очень похожее на огнестрельное оружиее. «Это охрана того типа, который между ними», – догадался Грег.

«Тип» был одет в белоснежные шальвары и такую же белоснежную блузу. Он был безоружен. Крылья его были несколько иными по форме, чем у остальных, и без пятен. Скуластое лицо было смуглым, волосы и глаза – светлыми, от осанки веяло гордостью.

– Ну и что? – сварливо сказал Грег. – Долго будем пялиться?

Смуглый явно ритуальным жестом приложил обе руки ко лбу, опустил их, а затем тонким и певучим, но твердым голоском произнес:

– Как имя твоё, бескрылый?

У Грега от удивления отвисла челюсть. Однако он быстро взял себя в руки.

– Откуда вы знаете английский? – спросил он, удивляясь бестолковости, с которой он, оказывается, провел первые мгновения контакта с внеземной цивилизацией.

– Я, император Лабастьер Первый, внук бога и правитель этого мира, все знаю языки бескрылых… – человечек приостановился, а затем как бы поправился: – … людей. Много надписей на этом диалекте в корабле. Я понял, что нужен английский.

Откуда он знает все языки людей? Но об этом – позже. Сейчас – самое важное.

– Где я нахожусь? Как вы называете свою планету? – спросил Грег.

Голос крылатого правителя прошелестел нечто несусветное, а затем он сказал:

– Так наша планета называется на языке нашем, но ты понять не можешь.

Грег сообразил, что вопрос им был задан некорректно, и переформулировал его:

– А как называется это место на моем языке?

– Вы называли эту планету «Земля», – ответил Лабастьер.

– О, господи! – выдохнул Грег.

Теперь он уже не мог сказать уверенно, что лучше: быть спасенным инопланетянами в дали от дома или обнаружить, что ты на родной планете, но вместо людей она населена какими-то “теплокровными бабочками”… Стоило ли так спешить домой, лишь для того чтобы убедиться, что его захватили маленькие крылатые монстрики?

После того, как Грега странным образом покормили странной пищей, вкуса которой он так и не смог разобрать, он вновь помочился (работают, работают почки!) и теперь вместе с едой переваривал свой разговор с Лабастьером Первым. Если сначала тот строил фразы довольно коряво, то вскоре стал разговаривать вполне гладко.

“… Зачем вы меня связали? – спросил Грег правителя. – Почему не будите остальных?”

“Вы большие и сильные. Я не уверен, что вы нужны нам. А мы вам. На Земле не может быть места двум таким разным расам, хотя я и имею на этот счет сомнения”.

“Зачем же вы разбудили меня?”

“Я долго думал, стоит ли это делать. Годы. Я нашел три причины, по которым следовало разбудить тебя”.

“Что это за причины? Какая первая?”

“Вы – нечто новое в моем мире. В нем так давно нет ничего нового, что я уже устал от этого”.

“Вторая?”

“Та же. Вы были в других мирах и можете о них рассказать”.

“А что за третья причина?”

“Вы – наши предки и создатели. Вы сделали нас из себя. Я испытываю к вам нечто вроде благодарности потомка. Я ощущаю связь между нами, так как я получил в наследство и ваши знания”.

“Тогда развяжи меня”.

“Тебя развяжут, но только после того, как доставят с орбиты на Землю. Я один понимаю, что мы обязаны вам своим существованием, но я же один отвечаю и за свой народ, за его безопасность. Я отвечаю за все. Я хочу говорить с тобой, пока мы не решим вместе, как нам с вами поступить, и пока ты не расскажешь обо всем, что видел в иных мирах”.

“Почему ты выбрал именно меня?”

“Мне было все равно. Я не знал, кто из вас главнее, кто умнее и ответственнее. Я выбрал тебя”.

«Почему?»

«Ты ближе других к выходу. Легче транспортировать. И самец. С самцами проще».

«Это точно, – усмехнулся Грег. – И как долго ты собираешься со мной говорить?”

“Сколько понадобится. Если мы найдем ответ быстро, то и говорить будем недолго. Если ответ спрятан, будем говорить годы. Я не ограничен во времени, я бессмертен. Если до того, как будет принято решение, ты умрешь, я разбужу другого бескрылого…”

Грега такая перспектива не слишком-то обнадежила. Но упрекать Лабастьера в нелогичности не приходилось.

Почему корабль вынырнул в таком далеком будущем?! Судя по всему, с момента его старта на Земле прошли сотни тысяч лет. Человечество успело погибнуть, а на его останках появилась и расцвела махровым цветом цивилизация этих чертовых бабочек! О том, что после каждого гиперпрыжка земное и бортовое время будут основательно различаться – на годы или даже десятилетия – было известно. Но такая разница… Впрочем, природа гиперпространства изучена еще очень и очень скудно, мало ли какие там могут быть аномалии…

Кроме отброшенной сразу идеи, что все это сон, у Грега появилось и предположение, что «внук бога» просто врет, и что корабль все-таки не в Солнечной системе, «бабочки» все-таки инопланетяне, да к тому же еще и телепаты. Отсюда и знание языка… Зачем врет? А кто его, врага, поймет… Но эта версия показалась Грегу даже менее правдоподобной, чем предложенная Лабастьером, да к тому же еще и по-детски глупой. Нет, скорее всего, дело обстоит именно так, как тот и говорит.

В таком случае нужно приложить все силы, весь интеллект и все дипломатические способности к тому, чтобы вывести из анабиоза экипаж и создать на Земле человеческую колонию… «А для начала надо уговорить императора разбудить хотя бы Клэр, без нее мне будет совсем уж тяжко…» На миг ему стало страшно и больно от мысли, что ничего из того, что он любил, больше нет, что сейчас он, наверное, единственый в мире живой и бодрствующий человек. Грег был готов к тому, что никогда больше не увидит оставшихся на Земле близких, но чтобы все человечество… С другой стороны, засыпая, он был почти уверен, что не проснется вовсе…

Мысли Грега прервало появление команды из нескольких десятков бабочек, взявшихся за его транспортировку. Надо отдать им должное: они верно сообразили, как это делать. Отсоединили катетер, сняли с головы датчики биоэлектрической активности и мозгового давления. Затем отключили искусственную гравитацию, после чего, ухватившись за прозрачные путы и мелко трепеща крыльями, оторвали его невесомое тело от ложа и головой вперед повлекли к стыковочному модулю. «Как муравьи гусеницу», – подумал Грег.

Он пытался заговорить с ними, но то ли им было запрещено общаться с ним, то ли человеческим языком владел только их отсутствующий сейчас босс… Почему только он? Загадка. Он сказал, что получил в наследство знания людей, но как и почему, не уточнил.

Все-таки масса человеческого тела для миниатюрных бабочек была слишком велика: сперва они тащили его очень медленно, а когда разогнались, не вписались в поворот ведущего к шлюзу коридора и довольно ощутимо треснули свой груз башкой о стену.

– Эй-эй! Полегче! – прикрикнул Грег, но с тем же успехом он мог бы разговаривать и с обычными мотыльками.

«Всегда не любил насекомых, – размышлял Грег. – Может это и не совсем правильно для биолога… Впрочем, ученый вовсе не обязан любить объект своего изучения. Никогда я не мог понять, что красивого видят некоторые люди во всяких там бабочках, стрекозах и прочих жужелицах. Особенно в бабочках. Крылья разноцветные, как лепестки цветов, но между ними – гусеницы с тупыми злобными глазками…»

Грегу вспомнилось, как в детстве он разглядывал пойманную бабочку через увеличительное стекло, и его передернуло даже сейчас. Визуальным изучением его любознательность тогда, кстати, не удовлетворилась. Каких только опытов ни проводил будущий астробиолог с бедным насекомым, пока в результате оно не издохло... Похоже, теперь его настигла расплата за эту детскую шалость.

Словно в подтверждение крылатые носильщики снова стукнули его тем же самым местом о край проема шлюзовой камеры, и Грег, сморщившись, охнул. «И куда, интересно, они меня тащат? – подумал он. – Если в свой корабль, то откуда у них там столько места? Или они сделали корабль специально для меня?.. Вполне вероятно, – допустил он. – Похоже, их технологии развиты ничуть не хуже, чем когда-то у людей. Пристыковаться к чужому кораблю, да так точно, чтобы автоматика сработала и впустила внутрь, не так-то просто».

… Места было предостаточно, да и вообще, преодолев некоторый культурный шок, Грег понял, что корабль бабочек подозрительно похож на человеческий. Точнее, он словно был сделан по человеческим чертежам, лишь наскоро подогнанным под возникшие новые требования нынешних владельцев.

Нет, дизайн, конечно, отличался сильно, это-то Грега сперва и сбило с толку. Не было привычной четкости геометрических форм и линий, не было прямых углов и ровных окружностей – стены как будто руками вылеплены из глины. Непривычной была и окраска: плоскости испещрены разноцветными темными разводами и потеками… Но размеры, расположение и технические решения тех или иных блоков – от дверных шарниров до осветительных приборов – практически совпадали с привычными Грегу. И вновь вспомнились слова Лабастьера о том, что он – наследник человечества… А еще он понял, что это не звездолет, а шаттл, не имеющий гиперпространственного привода и движущийся лишь на поглотителях.

Перелет занял несколько не самых приятных для Грега часов. И так-то тело после анабиоза не прекращало ныть – пусть не так сильно, как в начале, но все же ощутимо, а теперь еще и затекло от связывающих его пут. К тому же Грега подташнивало от незнакомой пищи, а в животе усиленно булькало и что-то тяжело, с резью, перекатывалось с место на место. В довершение ко всему то ли пилот оказался отменным лихачом, то ли бабочки легче людей переносят перегрузки, но сразу после расстыковки корабль рванулся так стремительно, что глаза у Грега полезли из орбит, и его вырвало.

Впрочем пожаловаться было некому. Он в полном одиночестве лежал на том, что только что считал потолком, стонал и шептал в адрес крылатого пилота все проклятия, которые только мог припомнить. Потом переключился на Императора Лабастьера и дополнил лексический состав своей речи отборной нецензурной бранью, резонно рассудив, что таким неосторожным с собой обращением он обязан именно ему. «Ему же на меня наплевать. Если я сдохну, он «разбудит другого бескрылого», мать его так!..»

Посадка была еще ужаснее, но тут уже Грег просто потерял сознание.

Глава 2

2.

О, нет, постой, не складывай крыла,

Чтобы себя убить. Не надо, что ты?

Судьба и так не много дней дала,

А ты ее торопишь для чего-то…

Подумай: ведь, возможно, смерть твоя

Сама стоит за ближним поворотом.

«Книга стабильности» махаон,

т. XIII, песнь XII;

«Трилистник» (избранное).

Очнувшись, Грег обнаружил, что уже не связан. Кряхтя, сел, огляделся и присвистнул. Он сидел на циновке посредине лесной поляны. Лес производил впечатление тропического, однако было не жарко, а даже прохладно, и воздух был, похоже, слегка разряжен. Грег машинально потрогал свое лицо и нащупал густую щетину, точнее даже небольшую бороду: как ни замедлены были в анабиозе биологические процессы, они все же текли.

Сразу бросался в глаза высоко выдающийся из-за деревьев серебристый купол шаттла, находившегося невдалеке. Корабль был, конечно, поменьше, чем их «Стар Стрейнджер», но размеров все же внушительных, а вовсе не «лилипутских», и формы практически той же.

Окончательно придя в себя, Грег зябко повел плечами и обнаружил, что, во-первых, он одет в серые, похоже шелковые, шальвары и блузу с большим красным крестом на груди «то же мне, скорая помощь…»). Во-вторых, что в некотором отдалении, окружив его, неподвижно висят несколько летательных приспособлений, похожих на разрезанные пополам мячи для регби, а на них, застыв, сидят по две вооруженных человекобабочки. И наконец, в-третьих, что его шею плотно облегает металлический ошейник.

Грег потрогал его рукой. Металл был гладким, без всяких там шипов. А то уж он подумал, что это нечто вроде рабской колодки, которая должна причинять ему боль и неудобства. В то же время, на ошейнике не обнаружилось ни застежки, ни шва, словно тот был цельнолитой.

Вместо естественного, казалось бы, в этой ситуации шума космодрома, вокруг стояла девственная природная тишина. Лишь листья деревьев шелестели на легком ветерке, и Грег подумал, что мир бабочек, наверное, очень экологичен. Он понятия не имел, что делать дальше и поискал взглядом императора Лабастьера. Но, не обнаружил его, поднялся во весь рост и, разминая затекшие члены, сделал несколько гимнастических движений. Тут только Грег заметил, что на ногах у него пластиковые краги из его космической амуниции.

Флаеры бесшумно поднялись вместе с ним и теперь вновь висели на уровне его лица. Внезапно, так, что Грег подпрыгнул от неожиданности, в правом ухе раздался отчетливый голосок императора:

– Ты в родном гнезде, бескрылый. Приветствую тебя от имени всех его сегодняшних обитателей.

Грег сунул палец в ухо. Так и есть. Он извлек оттуда что-то мягкое, розовое и овальное, напоминающее поролоновый тампончик. Штуковина необычная, но назначение ее ясно – дистанционный наушник. Грег вложил его обратно в ухо и спросил:

– А где ты есть, император?

– Позади тебя, – отозвался тот.

Грег обернулся и действительно увидел правителя сидящим на флаере возле пилота. Этот летательный прибор отличался от остальных: он был украшен колечком с зеленым камнем, похожим на изумруд. Если бы Грег не был уверен, что это не так, он бы решил, что перед ним перстень с человеческой руки.

– И что дальше? – спросил Грег.

– Не понял, – отозвался император.

– Я спрашиваю, что мы будем делать дальше?

– Двинемся в город.

– В город? Значит, у вас есть города?

– Есть, – лаконично согласился император.

– А зачем мы туда пойдем? – поинтересовался Грег.

– Чтобы мне удобнее было беседовать с тобой. И чтобы было интересно моим подданным.

– А если я не захочу? Если я сейчас брошусь в чащу и убегу? – Грег, конечно же, не собирался этого делать: его вовсе не радовала идея жить в лесу единственным в мире человеком, но он хотел услышать ответ. И он услышал:

– Если ты не будешь послушным, тебе будет больно.

– Ты хочешь сказать, что твои солдаты будут палить в меня из своих пукалок? – Грег презрительно усмехнулся. – Да я одним ударом разнесу эту команду лилипутов.

– Я не хочу делать тебе больно, бескрылый, – сказал император вместо ответа.

– Сделай, сделай, – попросил Грег. – Мне интересно. И, кстати, будь любезен, не зови меня «бескрылый», я же не называю тебя «крылатый». У меня есть имя – Грег Новак.

– Ты действительно хочешь боли, Грег Новак?

– Да, давай, – кивнул головой тот.

Император сделал своими ручками какое-то неуловимое движение, и в тот же миг жгучая молния пронзила все тело Грега с головы до пят. Дыхание перехватило, он пошатнулся, но на ногах все-таки устоял. Боль длилась только миг, а когда прекратилась, осталось жжение на шее. Тут только он осознал назначение металлического ошейника. Задыхаясь, он схватился за него обеими руками… Вскоре воздух вновь стал поступать в легкие, и Грег прохрипел:

– Где город? Куда идти?..

К городу они выбрались только к вечеру. В начале пути беседа была довольно скудной, тем более что Грегу не хватало воздуха и он сильно уставал. Но понемногу разговор вошел в интересное русло. (Кстати, оказалось, что красный крест на его груди – государственная символика той части империи бабочек, где приземлился шаттл.)

– Скажи, Грег Новак, – спросил Лабастьер, – как бы ты сам поступил на моем месте? Если бы ты правил своим миром, и вдруг с неба спустились бы великаны и сказали, что это их земля, потому что они жили здесь раньше?

Вообще-то, великаны пока еще ничего не говорили, но вопрос хороший. Уместный. Грег подозревал, что люди сперва закидали бы таких непрошенных титанов термоядерными ракетами, а потом уже подумали, правильно ли они поступили. Но такой ответ был явно не в его интересах.

– Есть такое понятие «демократия», – сказал он, даже сам слегка морщась от затхлости своих речей. – В него включается и то, что всякий разумный индивидуум имеет право на жизнь и на тот образ жизни, который считает правильным. Если, конечно, он не ущемляет интересы других граждан. Демократия – ключевое понятие нашей цивилизации…

– Поэтому вы и уничтожили себя? – отозвался Лабастьер, и Грегу показалось, что он уловил в его интонациях иронию. – В вашем мире не смогли сосуществовать несколько рас, относящихся к одному виду. Они могли бы ассимилировать, а вместо этого убивали друг друга. А в моем мире сосуществуют виды бабочек, не способных к ассимиляции. Не значит ли это, что наш образ жизни правильнее? А у нас нет этой вашей демократии. Когда-то мы тоже воевали и истребляли друг друга, пока это неразумное занятие не прекратил единый правитель.

– Ты? – как можно ехиднее спросил Грег.

– Да, – без малейшего смущения отозвался император, и Грег понял, что пуля его сарказма угодила в молоко. Тогда он заговорил серьезно:

– Это называется тоталитарное общество. В истории людей их было немало, но, как правило, все они плохо кончали, и граждане таких государств не были счастливы. Кстати, правители таких государств тоже кончали не лучшим образом.

– Знаю, знаю. Но у вас не было такого правителя, как я – бессмертного и единого в тысячах тел. Я не делю наше общество на избранных и не избранных, что делали все ваши правители, наши касты имеют сугубо профессиональные различия. Во главе ваших обществ стояли такие же люди, как и все прочие, с такими же низменными интересами и страстями. Они не могли отрешиться от них для всеобщего блага. Если бы вами взялся управлять спустившийся с неба бог, вы бы продолжали держаться за свою демократию?

– Думаю, да, – честно сказал Грег. – Он был уверен, что правители его времени не отдали бы свою власть даже богу.

– Но ведь он мог бы спасти ваш мир от гибели…

Грег в это время перебирался через небольшой ручей и был слишком занят, чтобы ответить сразу, но как раз это подсказало ему ответ. Оказавшись на другой стороне, он присел отдохнуть, отдышаться и тогда сказал:

– Был в нашей истории такой случай. Бог спустился на землю, ходил по воде, творил чудеса и обещал всем спасение. Ничего не вышло, его убили.

– Он был слаб, а я сильный.

– Мне трудно спорить с тобой, император, я ведь не знаю, кто ты и откуда взялся. Не делай мне, пожалуйста, больно, но я замечу, что, хоть ты и называешь себя «внуком бога», на бога ты совсем не похож…

Грег услышал тихое покашливание и, обернувшись, с изумлением обнаружил, что Лабастьер смеется. Грег слегка смутился, но все-таки продолжил:

– Я до сих пор не знаю, откуда ты знаешь наш язык и наши технологии. Ты говоришь, что знаешь о нас всё, а я не знаю о вас ничего, и это как-то нечестно…

– Хорошо, хорошо, – согласился император, продолжая посмеиваться. – Я уже вознагражден за то, что решил разбудить тебя. Ты сумел развеять мою скуку… Что ж, начнем с этого. Я расскажу тебе о нас и о себе. – Он помолчал, словно выбирая, с чего начать, затем произнес: – Мы появились благодаря вашему соплеменнику Роберту Страйку.

– Страйку?! – воскликнул Грег. – Да я его знаю! Замечательный ученый и инженер!

– Ваш мир был велик, – заметил Лабастьер, и Грег понял, на что тот намекает – что в такое совпадение слабо верится.

– Да я серьезно говорю! – чуть ли не обиделся он. – Мало того, что Роберт был знаменитостью, я был знаком с ним лично. Он был руководителем группы по разработке системы жизнеобеспечения нашего корабля. – И тут Грега осенило. – Я кажется понял! Ваше появление на свет как-то связано с Фондом Выживания Человечества. Идею биохранилища, с которой Боб носился, как с писаной торбой, Мировой Совет не поддержал, и все средства пошли на постройку нашего звездолета… Но мало ли что еще он мог напридумывать в рамках той же программы..

– Почему человечество так боялось погибнуть? – поинтересовался Лабастьер.

– Странный вопрос, – удивился Грег. – А вы что, не боитесь смерти?

– Я спрашиваю, почему людям казалось, что они могут уничтожить сами себя? Почему им казалось это столь вероятным? Ведь они не хотели этого, раз принимали против этого меры.

– Ах, вот ты о чем… Ну-у… Во-первых, все-таки, не обязательно сами себя. Могла прилететь какая-нибудь комета, или мог случиться какой-нибудь катаклизм, наводнение, оледенение, взрыв на Солнце... Но и сами себя – тоже… Нас было слишком много. А Земля не так уж велика. Перенаселение – бич человечества.

– Сейчас суша Земли в пять раз меньше, чем тогда, но мы не страдаем от перенаселения.

– Вы и сами маленькие, – сказал Грег и вспомнил, что и в его время в качестве одного из решений проблемы перенаселения предлагалась гормональная перестройка человечества, с тем чтобы люди будущих поколений стали на порядок меньше ростом. Меньшая занимаемая площадь жилья, меньшее количество необходимой пищи и одежды… Учитывая, что производство тогда уже было почти полностью автоматизировано, это было вполне реальным решением.

С медицинской точки зрения здесь тоже не было ничего невозможного: методика была разработана досконально… Тот же Страйк был ярым приверженцем этой идеи. Но когда попытались обсуждать ее на мировом уровне, правительства перегрызлись друг с другом: каждое хотело, чтобы остальные своих граждан уменьшили, а оно – нет. Параллельно с этим начались народные волнения: далеко не всякий хотел «уродовать своих детей», ну а под корень эту идею зарубил Ватикан, предав ее анафеме. Так что дело все-таки не в перенаселении…

– Дело все-таки не в перенаселении, – повторил он мысль вслух, – дело в политических и конфессионных разногласиях… То тут, то там возникали очаги напряженности, локальные войны, бунты роботов... А оружие стало уже таким мощным, что какой-нибудь идиот в одиночку мог взорвать всю Землю…

– И ты, бескрылый, учишь меня, как управлять обществом?

– Никого я не учу, – обиделся Грег, поднялся и двинулся дальше. – И я уже просил не называть меня «бескрылым»... Между прочим, это ты обещал мне рассказывать вашу историю, а рассказываю все время я.

– Такова твоя невыдержанная натура, – заявил император. – Ты – единственное на земле существо, которому я позволяю перебивать себя. Что ты регулярно и делаешь.

«Ладно, ладно, – подумал Грег, – попросишь, слова не скажу…». Но тут же, противореча своим мыслям, полюбопытствовал:

– А почему ты мне это позволяешь?

– Потому что узнавать я люблю больше, чем сообщаать. А от своих подданных я не могу узнать ничего нового. А также потому, что ты полностью в моей власти, и я всегда могу остановить тебя. И еще потому, что никто из окружающих не понимает нас, и мой престиж в глазах подданных не страдает.

«Ответ, как всегда, логичный и исчерпывающий, – подумал Грег, – но если ты такой крутой, чего ж ты так трясешься за свой престиж? Видно, все-таки не все довольны твоей властью…» Но произносить это вслух Грег не стал.

– Понял, – отозвался он вместо этого. – И все-таки я жду твоего рассказа.

– Хорошо, – согласился император, – но если тебе захочется что-то добавить, перебивай… То, что ты сообщил о Роберте Страйке, удивительно, но вполне вписывается в то, что известно мне. Похоже, он все-таки настоял на своем. Запуск вашего корабля и создание хранилища эмбрионов преследовали одну и ту же цель – сохранить человечество.

Далее Лабастьер Первый поведал Грегу о том, что «биохранилище» с человеческими эмбрионами люди расположили внутри Эвереста (на случай потопа), а на орбиту вокруг Земли запустили спутники, которые должны были бы зафиксировать гибель человечества, если таковая произойдет, а затем, регулярно зондируя атмосферу и почву, дождаться, когда Земля вновь станет пригодной для обитания человека, и запустить «инкубатор».

Однако времени между катастрофой и этим моментом могло пройти слишком много. Через сотни тысяч, а то и миллионы лет эмбрионы человека могли погибнуть, несмотря на все ухищрения ученых. А вот эмбрионы насекомого могли бы сохраняться в десятки раз долше. И тогда люди создали «запасной вариант» – совершенно новый вид разумного существа – нечто среднее между человеком и насекомым…

– Кретины! – возмутился в этом месте Грег. – Я всегда был уверен, что ученые – безответственные кретины. А о том, что будет, когда вылупятся и те и другие, они подумали?!

– Ты их недооцениваешь, – спокойно откликнулся Лабастьер. – Если бы ожили эмбрионы бескрылых, наши куколки были бы автоматически уничтожены. Но этого не случилось. Выжили только мы.

– Проклятье! – воскликнул Грег, и Лабастьер вновь усмехнулся его непосредственности. А затем поведал, как его отец по имени Рамбай и мать, Ливьен, нашли останки «биохранилища», а в нем и банк человеческих знаний.

Император не смог понятно объяснить, каким образом все эти гигантские залежи информации, предназначенные людьми для возрожденных потомков, полностью были влиты ему в голову. Грег понял лишь то, что роль в этом сыграла предрасположенность бабочек к телепатии и какой-то специальный способ хранения знаний, связанный с особенностями их биологии. Живые хранилища знаний назывались «думателями».

Другими словами, еще задолго до обнаружения «биохранилища» человекобабочки создали собственную, отличную от людской, цивилизацию, немалую роль в которой играли некие мнемотехники, которые впоследствии и позволили Лабастьеру усвоить весь багаж научных знаний человечества.

Такое объяснение вполне удовлетворило Грега, и он подтвердил это вопросом:

– Ваш космический челнок создан по человеческим чертежам?

– Мне не нужны чертежи, – ответил император, – но ты прав, Грег Новак. До знакомства с вашими технологиями бабочкам была чужда даже сама идея полета в космос. Но я воспринял ее.

– Однако все это еще не сделало тебя богом? – заметил Грег, усаживаясь отдохнуть.

– Нет, – легко согласился император. – Но я смог перестроить свой организм и научился многократно копировать себя. Тысячи моих копий связаны телепатически и являются одним целым. Я слежу за всем нашим миром, находясь одновременно везде.

– А кто дал тебе на это право?

– Я сам себе его дал. И с тех пор наш мир процветает.

– Угу, – пробормотал Грег. – Это додуматься надо: клоны-телепаты правят миром… Ты тоже, думаю, не бедствуешь, – вновь обратился он к Лабастьеру.

– Твоя логика не может отделаться от ущербных человеческих штампов, – заявил тот. – Я взял на себя ответственность. Я сделал мир таким, о каком бабочки мечтали столетиями. Я ничего не взял себе взамен, кроме груза знаний, который лишил меня радости. Я – не человек. Это вы, бескрылые, только и думали о том, как набить свои утробы пищей…

– Кстати, а поесть мне дадут? – живо заинтересовался Грег. – Я уже основательно проголодался.

– Люди ужасно прожорливы, – заметил император. – И это одна из тех причин, которые вас погубили. И одна из причин, по которым я сомневаюсь в целесообразности возвращения вашего вида к жизни.

– Можно подумать, что вы никогда не едите, – огрызнулся Грег.

– Много едят наши личинки, – спокойно отозвался император. – Взрослая бабочка ест очень редко, только тогда, когда необходимо восполнить большой расход энергии. Хотя иногда и просто ради развлечения… Надо отдать вам должное, нас вы сделали значительно совершеннее себя.

– Но я-то не бабочка! – возмутился Грег.

– Да, – невозмутимо согласился Лабастьер Первый, и с этим трудно было поспорить.

– Так отдайте мне должное содержанием, соответствующим моим биологическим потребностям.

– Насколько я знаю, голод не подразумевает немедленную гибель человеческой особи…

– Мне дадут поесть или нет?! – уже всерьез забеспокоился Грег.

– А сколько еще времени ты мог бы выдержать без пищи? – поинтересовался император.

– Выдержать-то я мог бы еще долго, но голод – это очень неприятное чувство, поверь. Хорошо вам, насекомым, а я теплокровное млекопитающее!

– Мы не насекомые. И постарайся больше так не говорить, у нас это считается оскорблением... В специальных помещениях мы содержим диких котов и других млекопитающих помельче, которые пережили катастрофу. Мы умеем с ними обращаться.

«Меня поместят в зверинец?!» – подумал Грег, впадая в легкое отчаяние.

– В том темпе, в котором мы движемся, – продолжал император, – до города осталось идти, по вашему исчислению времени, еще около двух часов. Там тебя ждет пища.

– Так чего же мы рассиживаем! – Грег вскочил на ноги. – Пошли быстрее!

До самого города они двигались почти молча. Во-всяком случае, Грег решил твердо: «Пусть сначала покормят, а потом уж будем разговоры говорить». Тем более что хоть он и старался держаться бодро, но мрачные мысли о человечестве, судьбе экипажа и собственном будущем все же мучили его не меньше, чем голод, и желание болтать отошло на второй план.

Глава 3

3.

Плыви, плыви по водам

Иголочка хвои,

Но не зови, лукавя,

Мол, на меня, лови!

Нет, никому не нужен

Твой зов и сны твои.

«Книга стабильности» махаон,

т. XXIV, песнь II;

«Трилистник» (избранное).

Грег уже понял, что небольшой, относительно человеческого, рост бабочек вовсе не говорит о том, что они не способны на глобальные свершения. Он был готов к тому, что город окажется крупным и по людским меркам, но все-таки тот потряс Грега. И даже не масштабом, а формами. Ему почему-то казалось, что это будет зеленое поселение, утопающее в кронах деревьев. Вместо этого, выйдя из леса, он увидел вздымающуюся в небо скалу. И не сразу понял, что это не природный, а искусственный объект.

Чем ближе они подходили, тем яснее становилось, что это не цельная глыба, а совокупность тонких и ажурных, напоминающих кораллы, стволов – белых, бледно-розовых, светло-лиловых и коричневых. Хрупкие на вид, похожие на суставчатые ветви бамбука, они, казалось, вот-вот рухнут под собственым весом. Иногда они оканчиваясь грибовидными шляпками, а иногда, разветвляясь, китайскими фонариками вновь сходились к вершине…

Грег остановился:

– Это ваши дома? – на всякий случай спросил он.

– Да, – отозвался император. – Это дома расы ураний. Но мы не строим их. Они строятся сами. Эту технологию мы не переняли у вас, а разработали самостоятельно. Наши дома строятся сами.

– Это растения?

– Почти. Это колонии специальных организмов.

«Видимо, действительно, что-то вроде кораллов», – заключил Грег.

– Но живут они не сами по себе, – продолжал Лабастьер, – а соответственно нашим нуждам.

. «И как, хотелось бы мне знать, я войду, в этот якобы город?» – подумал астронавт, однако император опередил его сомнения:

– Мой народ готовился к встрече. Мы убрали часть домов, проложив дорогу к тому месту, где ты остановишься. Ты сможешь пройти.

«Очень мило с вашей стороны», – подумал Грег.

Императорский флаер, облетев человека, оказался спереди.

– Следуй за мной, – скомандовал Лабастьер.

Повинуясь, Грег спросил:

– Это ваш единственный город?

– На Земле множество городов бабочек, – сухо отозвался Лабастьер.

– И все такие же?

– Нет, все они разные. Есть города на суше и под водой, города бабочек вида маака и города бабочек махаон. Все они различны и не похожи друг на друга. Столицы маака и махаон тебе еще предстоит посетить, так как мои подданные будут рады увидеть бескрылого предка. А это – единственный город третьего и самого малочисленного из возлюбленных моих народов, город бабочек ураний. Когда-то они жили в дуплах деревьев, отсюда и такая архитектура.

За разговором они подошли вплотную к первым «домам». Грег тем временем думал о том, что жилища этих существ и не должны походить на человеческие. Им не нужны лестницы и лифты, не нужны кухни и санузлы… Разве что спальни… Хотя, вообще-то, черт его знает, что им нужно.

Вблизи оказалось, что стволы «домов» не так уж тонки – метра три-четыре в диаметре, и раскачиваются под порывами ветра. Флаер императора двинулся вдоль этого частокола, и вскоре Грег, плетущийся за ним, увидел довольно широкую, метров десять шириной, щель между «домами». Он шагнул в нее вслед за флаером, и тут же, словно по команде, со всех сторон к ним устремились полчища человекобабочек.

Грег не сразу понял, откуда они взялись, пока не заметил, как на разной высоте на стволах «домов» словно бы лопаются какие-то пленки-мембраны, открывая выходы, из которых и вылетают бабочки, а отверстия тут же вновь затягиваются… Урании стаями кружились вокруг Грега, облаками нависали над ним, их тонкие голоса слились в сплошной гул…

– Мой народ с благоговением и уважением приветствует тебя, – пояснил император. – Они давно готовы к встрече с бескрылым предком и с нетерпением ожидали ее.

– Передай своему народу, что я польщен, – пробормотал Грег.

– Поздоровайся с ними, скажи им своё «хелоу», им это понравится.

– Хелоу! – рявкнул Грег и приветственно поднял руку.

Тут началось форменное столпотворение. Бабочки заворковали еще громче, и Грегу показалось, что в их интонациях он уловил нотки экзальтации, хотя, конечно, он мог и ошибаться. Но в том, что стайки крылатых существ заметались и завертелись вокруг него еще быстрее, он мог поклясться на что угодно.

– Хелоу – главное божество наших предков, – сообщил император. – По легенде он был бескрылым гигантом. Как ты. Я уже давно обещал своим подданным знакомство с ним.

«Вот же паразит, – подумал Грег. – Стрижет политический капитал, даже не скрывая этого. Ненавижу пиаровские технологии…»

Они двигались вперед, не замедляя хода, а любопытствующие бабочки проворно освобождали им путь. Грегу казалось, что он идет прорубленной в густом лесу просекой, вот только деревья тут были высотою до самых звезд.

Неожиданно «дома» расступились. Грег вышел на обширное открытое пространство и остановился, как вкопанный, увидев перед собой то, чего уж никак не ожидал увидеть.

– Это наша главная площадь, – сообщил император. – А это – твой временный дом. Мы построили его специально для тебя.

Посреди площади стояла хибара, представляювшая собой прихотливую помесь викторианского коттеджа, индейской хижины и пчелиного улья. Коттедж это приземистое строение напоминало формой: имелся и фронтон, и колонны, поддерживающие крышу, то и другое – белого цвета, и дверной проем. От хижины и улья в нем было то, что стены оказались не цельными, а шестиугольно-решетчатыми, светло-ореховыми. Белые детали напоминали мрамор, ореховые – дерево, но при ближайшем рассмотрении и то и другое оказалось чем-то вроде пластика.

«И что, в этой открытой беседочке мне и предстоит доживать остаток своих дней?» – с горечью подумал Грег, но тут же вспомнил, что император собирается познакомить его еще с какими-то столицами, а значит, тут он особенно не задержится.

– Войди, – предложил император. – Там тебя ждет пища.

Пробормотав проклятье, Грег наклонился и шагнул внутрь. Флаер императора влетел следом. Аскетичности убранства этого вигвама позавидовал бы любой буддийский монах. В полутьме единственной комнаты просто не было ничего вообще, кроме циновки на полу и двух овальных посудин возле нее – высокой и плоской. Грег в нерешительности остановился на пороге. Потом вошел.

– Присаживайся и утоли голод, – сказал император. – Я изучил ваши физиологические потребности. Эта пища приемлема для тебя и содержит все необходимые для продолжения жизнедеятельности вещества.

Грег уселся на циновку и огляделся. Через дыры в стенах на него пялились сотни любопытствующих глаз. «Что и говорить, интим мне обеспечен», – подумал он. А еще он с удивлением осознал, что легко различает лица самцов и самок, и среди последних кое-какие кажутся довольно симпатичными… «Впрочем, чему тут удивляться, дело ведь не в размере, а в пропорциях, – сказал он себе. – Когда разглядываешь журнал с красотками, разве задумываешься над тем, что эти красотки на бумаге величиной сантиметров в десять…» Сколько сотен тысяч лет прошло с тех пор, как он в последний раз касался женщины? Грег подумал о Клэр, но в тот же миг его посетило какое-то смутное эротическое видение, связанное с самками-бабочками… Отогнав наваждение, Грег перенес внимание на плоскую чашу.

Содержимон ее энтузиазма не вызывало: она была наполнена желтой мутноватой кашицей с приторным запахом чего-то подгорелого.

– Что это такое? – спросил Грег подозрительно.

– Вы называли это «рис», – заявил Лабастьер. – Мы подвергли зерна привычной вам термической обработке и добавили мёд. Насколько я понимаю, это должно быть питательно и вкусно для тебя. Во всяком случае, питательно.

– А там что? – спросил Грег, указывая на высокую посудину.

– Мы называем это «напиток бескрылых». Результат брожения сока съедобных ягод.

– Хм, – сказал Грег, взял сосуд в руки, поднес к лицу и осторожно понюхал. Жидкость откровенно пахла брагой. Грег сделал осторожный глоток… Кислятина редкостная, но пить можно. Судя по всему, в этом пойле градусов пять-семь.

Он перенес свое внимание обратно на «еду». Совершенно очевидно, что требовать от хозяев серебряный столовый прибор смысла нет. Грег двумя пальцами зачерпнул немного бурой кашицы и попробовал на вкус. Бабочки снаружи возбужденно залопотали.

Как Грег и подозревал, «рис» был подгоревшим, да к тому же еще и приторно сладким. Но есть хотелось ужасно, а угощение казалось хоть и странным, но съедобным. Грег проглотил взятую щепотку. «Ладно, – подумал он, – позже попытаюсь навести порядок в понятиях этих букашек о человеческой пище. А пока придется довольствоваться тем, что есть. Во всяком случае эта бурда, вроде бы, не содержит никакой заразы».

– Император, – обратился он к Лабастьеру, висящему на флаере против него.

– Слушаю тебя, Грег Новак, – отозвался тот.

– Я, конечно, понимаю, что им интересно, но нельзя ли объяснить твоим подданным, что на сегодня представление окончено. Мне хотелось бы пообедать спокойно…

– Это не трудно, – откликнулся Лабастьер, затем что-то пропел по-своему, и человекобабочек словно ветром сдуло. Метафора была здесь тем более уместна, что за стенами раздался шелест сотен крыльев, словно налетел внезапный порыв ветра.

– Если хочешь, Грег Новак, я тоже временно покину тебя, – предложил император. – Я буду снаружи. Сколько тебе понадобится времени?

– Часик, нормально? – спросил Грег. – Я бы поел и немного отдохнул.

– Да, – согласился Лабастьер. – Я войду к тебе через час. – С этими словами его флаер вылетел наружу.

Преодалевая брезгливость, Грег утолил голод и жажду, а затем, чувствуя легкий хмель, растянулся на циновке, подложив под голову руки, и попытался собраться с мыслями. Он жив, и это плюс. Но есть и минус – он в плену (якобы в гостях) у потомков людей… Такой большой и сильный по сравнению с ними, но в то же время беззащитный и беспомощный. Что он может предпринять дальше?

Внезапно в животе забурчало, напомнив, что человеческое пищеварение подразумевает и дефекацию. Этого Лабастьер явно не предусмотрл. Грег беспомощно огляделся по сторонам, но ничего подходящего для возникшей ситуации не обнаружил.

Он мог бы и потерпеть немного, но решил не тянуть с решением столь животрепещущего вопроса, а потому поднялся и выглянул в проем наружу. Флаер императора висел в метре от входа.

– Проблема, – сказал Грег.

– Твой организм стремится вывести ненужные шлаки? – со знанием дела осведомился император.

– Вроде того, – подтвердил Грег. – Может, пройдемся обратно в лес?

– Это вовсе не обязательно, – возразил Лабастьер. – Ты можешь опорожнить свой кишечник в те чаши, где была пища, а мои подданные унесут их прочь.

– А потом в той же посуде принесут мне еду?! – возмутился Грег. – Нет, император, у людей так не принято. Для еды – одна посуда, для дерьма – другая!

– Не возбуждайся понапрасну, – заявил Лабастьер. – Твое желание легко выполнимо. Сейчас тебе доставят специальную посуду для испражнений… Теплокровные животные из нашей коллекции не требовали ее, но разум прихотлив, и я был готов к этому…

Не прошло и пяти минут, как влетевшая в «коттедж» стайка бабочек принесла Грегу точно такую же посудину, в какой ему был подан «рис», но немного поглубже. Он же в это время опять валялся на циновке, предаваясь вполне оправданной меланхолии.

Нечто явственно унизительное было в процессе испражнения в эту керамическую тарелку. Но Грег был не из тех людей, что комплексуют попусту. Сделав свое дело и выставив посудину наружу, он обнаружил, что уже основательно стемнело.

– Император, – позвал он, плохо различая в сумерках, тут ли флаер Лабастьера.

– Я здесь, – отозвался тот.

– А освещения в моем жилище не предусмотрено?

– Искусственное освещение не в традициях ураний, а мы находимся на их территории.

– Понятно. А ночной сон бабочкам необходим?

– Урании ведут ночной образ жизни. Днем они не спали только потому, что хотели посмотреть на тебя.

– Очень мило с их стороны, – заявил Грег. – Но я веду дневной образ жизни. И сейчас я хотел бы поспать. Готов продолжить общение утром. Ты не против?

– Я не против, – как-то совсем по-человечески ответил император. – Но у нас принято перед сном удовлетворять желания, связанные с биологическим воспроизведением.

– У нас тоже есть похожая традиция, – усмехнулся Грег, – но тут вы мне вряд ли сможете помочь. Спокойной ночи.

Он вернулся внутрь, ощупью нашел циновку, разделся и растянулся на ней во весь рост, чувствуя неприятную липкую влажность тела. «Интересно, моются эти чертовы бабочки когда-нибудь или нет? Наверное нет, у них же крылья, которые, небось, нельзя мочить. А мне обязательно надо умыться. Завтра нужно будет решить и этот вопрос». За день произошло столько событий, что на их осмысление понадобится немало времени. Но сейчас утомление брало верх, и почти сразу Грег начал засыпать.

… Ему снилось что-то прозрачное и неуловимое. Что-то сплошь из легких касаний и шепотков. Он словно погрузился в тихую и нежную суматоху с явным эротическим уклоном. Казалось, кто-то легко и влажно касается его губ и тела, включая самые интимные места. Их трогают, щекочут, теребят и целуют…

Внезапно проснувшись, Грег понял, что это совсем не сон. Темнота была почти полной, и ничего конкретного он не видел, но очертания нескольких крылатых фигурок, хоть и смутно, но все же угадывались. Да и без того было понятно, что происходит в его «спальне». Несколько ураний, тихо переговариваясь между собой и посмеиваясь, ласкали его тело, возбуждая физическое желание и пытаясь его удовлетворить.

«Надеюсь, это хотя бы самки?.. – сквозь сон подумал Грег, но тут же, окончательно проснувшись, возмутился: – Этого мне еще не хватало! Зоофилия какая-то!»

– Ну-ка, брысь! – рявкнул он в темноту. Шелест крыльев взметнулся и исчез. Словно ничего и не было. Осторожно, боясь кого-нибудь ударить или придавить, Грег сел на циновке.

«Нет, это уж слишком! – решил он. – Надо сразу правильно себя поставить. До каких пор эта проклятая бабочка будет считать, что вправе решать за меня все, вплоть до тонкостей моей личной жизни?»

Грег поднялся и решительно выбрался наружу. Ночь была темной, но звезды сияли ярко, значительно ярче тех, которые он видел когда-то. И благодаря их свету контуры императорского флаера проступали из сумерка.

– Эй, ты! – крикнул Грег в темноту.

– Слушаю тебя… – Голос Лабастьера слегка помедлил и закончил: – … Человек.

– Вот именно! Человек! Я – человек, и я свободен! Я – не животное из твоего зверинца. Впредь спроси, насекомое, хочу я чего-то или не хочу, а потом уже делай это! И не смей вторгаться в мою личную жизнь! Ты понял, что я имею в виду или нет?

Лабастьер снова помедлил, а затем произнес с нарочитой отчетливостью:

– Я понял лишь то, что ты не совсем осознаешь, в каком положении ты находишься.

– То есть? Ну, и в каком?

– Ты – мой гость, но ты и мой пленник.

– Ничего нового я не услышал, – заявил Грег. – Я прекрасно понимаю свое положение. Только не забывай: это мы вас сделали!

– Но не ты лично. Я спас тебя от гибели, но если понадобится, я без труда и сомнений лишу тебя жизни.

– Это не так просто, как тебе кажется!

– Да?.. – отозвался Лабастьер.

И тут же знакомая уже, но забытая волна боли судорожной молнией прокатилась по телу Грега от горла до самых кончиков ног. Согнувшись, он непроизвольно захрипел, а потом, не в силах устоять на ногах, опустился на землю.

– Я отец своим подданным, – сказал император. – Ты обидел наших девушек. Они готовились к этой ночи годы. Ты наказан за строптивость.

Боль отхлынула. Минуты две Грег приходил в сознание. Потом прошептал:

– Ладно. Спокойной ночи.

Еще минут пять он, сидя на пороге и привалившись спиной к краю проема, разглядывал огромные незнакомые звезды в черном небе. Затем он уполз внутрь, на свою циновку.

Больше этой ночью его не беспокоил никто. Прежде чем уснуть, Грег подумал о том, стоил ли его гордый отказ от эротических услуг самок ураний перенесенной боли. В конце концов, в чужой монастырь со своим уставом не ходят… Наверное, нужно учиться быть дипломатом. Да, он не дипломат, а биолог, черт побери!.. Но если он хочет помочь себе и остальным членам экипажа, то есть, всему тому, чем является сегодня человечество, ему придется учиться.

Глава 4

4.

Всякий может однажды уйти, уйти,

Всякий может забыть свой дом.

Жил Охотник, который сумел почти

Это сделать, но перед сном

Он всегда говорил: “О, мой дом, прости”,

Говорил про себя, притом.

«Книга стабильности» махаон,

т. V, песнь II;

«Трилистник» (избранное).

Позавтракав порцией какой-то новой бурды и хлебнув «напитка бескрылых», Грег вышел из пластиковой хибары и сообщил Лабастьеру о своем желании умыться. А потом, сказал он, ему бы хотелось познакомиться с культурой всех трех видов бабочек, ведь есть же у них, наверное, какие-то иллюстрированные книги, альбомы или фильмы…

– По поводу умывания есть два варианта, – ответил Лабастьер. – Первый вариант: мои подданные доставят сюда несколько сосудов с водой, и ты умоешься здесь, на площади. Мы предусмотрели это. Второй вариант: завтра, когда мы отправимся в столицу махаон, по пути нам встретится несколько открытых водоемов, и ты сможешь искупаться там.

– А сами урании когда-нибудь моются?

– Да, конечно. Когда дома достигают зрелости, они перестают питаться из почвы, и их сок становится просто водой. Она слабо сочится в стенах, и через специальные отверстия урании берут ее, чтобы умыться или утолить жажду. Но и купание в водоемах – одно из любимых развлечений ураний.

– А крылья?

– Да, некоторое время после купания бабочка лишена возможности летать, но когда крылья высыхают, она вновь обретает эту способность. Бабочки купаются, если рядом нет врага и если некуда спешить.

– О’кей, – сказал Грег. – Я бы хотел использовать обе возможности: слегка умыться сейчас, а завтра искупаться по дороге.

– Воду скоро доставят тебе, – заверил Лабастьер.

– А как насчет книг?

– Здесь есть некоторая сложность, – ответил император. – В полном смысле того, что вы называете «книгами», у бабочек нет. У ураний не было никогда, а у маака и махаон они были в глубокой древности. Причем у махаон это была одна-единственная книга – «Книга стабильности». Но ни у тех, ни у других книги не содержали иллюстраций, а лишь текстовую информацию. Ни живописи, ни кинематографа наша цивилизация не знает, так как на достаточно ранней стадии ее развития мы освоили более совершенный вид передачи информации. Это мнемотехнология – способ консервации и передачи мыслеобразов посредством мнемофильмов. А теперь, давно уже, и древняя текстовая информация, как исторический раритет, содержится в определенном формате только на мнемоносителях.

Грег кивнул. Мудрено, но понять можно.

– А я мог бы посмотреть то, что вы называете мнемофильмами?

– Мне нравится общаться с тобой, – заметил император. – Мы очень часто думаем похоже. Я исследовал этот вопрос. Наши нервные системы почти одинаковы, и, наверное, ты мог бы стать субъектом мнемотехнологий. Но бабочку этому учат с самого раннего детства, одновременно с тем, как ее учат ходить, летать и говорить. И считается, что чем позднее начать эти занятия, тем труднее ей дастся это искусство. Были случаи, что по тем или иным причинам бабочка вовремя не получала нужных навыков и оставались «мнемоглухой» на всю жизнь.

– Ясно. Но, может, все-таки попробовать?

– Я был готов к этому вопросу. Мы подготовили для тебя адаптированный вариант мнемопроектора, и скоро его доставят сюда.

Пока они разговаривали, стайки бабочек доставили к входу в жилище Грега шесть сосудов. Можно было помыться. Правда, прямо скажем, довольно относительно. В каждом сосуде было не больше литра воды, а что такое мыло, шампунь, полотенце, зубная паста и щетка, бабочкам объяснять было явно бессмысленно. Не говоря уж о бритвенном приборе. Но спасибо и на том.

Грег огляделся. Бабочек – и самцов и самок, вокруг было несколько сотен. Они стояли на земле, сидели, свесив ноги, на деталях его жилища, парили в воздухе… Сперва Грег опять хотел сказать Лабастьеру, что, мол, умывание – дело интимное, но потом плюнул. С какой, в конце концов, стати ему стесняться существ, которые и людьми-то не являются? Это во-первых. Во-вторых, император хотел для своих подданных шоу, так подыграем императору. Ну, и, наконец, был третий момент, в котором Грег вынужден был себе признаться: он чувствовал некоторую досаду от давешнего ночного инцидента с самками и хотел показать им, что не такой уж он целомудренный недотрога. А вполне нормальный мужчина.

– Можно начинать мыться? – спросил Грег.

– Конечно, – отозвался император.

Биолог сбросил с ног краги, стянул с себя блузу, скинул шальвары и не без тайного торжества услышал вздох восторженных зрителей, а также их быстрые и, как он предположил, восторженные переговоры.

Вообще-то по человеческим меркам сложен он был прекрасно, а долгие тренировки перед экспедицией и во время нее сделали мышцы рельефными, а тело – стройным и подтянутым… Впрочем, кто знает, каковы тут понятия о красоте.

Только было он наклонился, чтобы взять первую чашу, как услышал голос императора:

– Грег Новак, я уже не уверен в том, что хорошо для тебя, а что плохо… Не позволишь ли ты нашим девушкам и юношам умыть тебя? Растереть очищающими зельями и умастить кожу благовонными маслами…

Грег выпрямился и сказал, махнув рукой:

– Черт с ними. Пусть моют.

Что тут началось! Если ночью в его опочивальню проникло лишь несколько самок, мыть его их кинулось несколько десятков. Все они, оказывается, были заранее вооружены чем-то вроде щеток или мочалок, пропитанных пахучими пенящимися веществами. Группка самцов, подняв одну из чаш, стала осторожно лить из нее воду на Грега, а самки принялись от души драить его.

Принимая позы, астронавт чувствовал себя то Статуей свободы, которую вдруг решили отполировать заново, то загнанным в ангар на чистку экомобилем…

– Эй-эй! – взвизгнул он, подпрыгнув на месте, когда какая-то особо усердная мойщица принялась чересчур рьяно драить его чресла. Бабочки в ответ разразились таким дружным похожим на перезвоны колокольчиков смехом, что Грег покраснел, от того что вновь подумал о них, как о женщинах.

Надо отметить, он и раньше замечал, что некоторые из них хороши собой, теперь же, приглядевшись при ярком дневном свете, убедился в том, что, будь они нормального человеческого роста, каждая могла бы не без успеха претендовать на роль элитной модели. Это было заметно тем сильнее, что одеты они были легче легкого – по-видимому, готовились к водным процедурам… Похоже, генетики, ваяя их, потрудились на славу. Что, вообще-то, логично: взялся создавать новый вид – бери от старого только лучшее.

Грег поймал себя на том, что слегка завидует самцам этого племени. Он скосил взгляд на тех из них, что поливали его, и сразу почувствовал себя неуютно. По сравнению с их сверхпропорциональными утонченными телами его фигура, наверное, кажется бабочкам неказистой и кряжистой. «А чего еще можно ожидать от предка? – подумал он с легкой горечью. – Обезьяна останется обезьяной, даже если будет очень большой…»

Когда тело Грега было отдраено уже на несколько раз, а пена – смыта начисто, бабочки взялись тщательнейшим образом протирать его кожу и волосы сухими, но пропитанными благовониями лоскутками материи.

– Ну как, ты доволен? – спросил Лабастьер Первый.

– Да, неплохо, – признался Грег. – Честно говоря, не ожидал, что удастся так хорошо вымыться. Передай этим девушкам мою благодарность.

Лабастьер что-то сказал бабочкам, те откликнулись смехом и переливчатым воркованием.

– Они говорят, что ты – красавец, – перевел Лабастьер.

«Ну-ну, – подумал Грег, – люди тоже, почесывая за ухом у гориллы, бывает, приговаривают: «Ах ты мой красавец…»

– А еще, – продолжал император, – они говорят, что будут счастливы видеть тебя на сегодняшнем празднике.

«Для того и помыли?» – подумал Грег и нахмурился:

– Что еще за праздник?

– Он называется Праздником соития, и для ураний это самое главное событие в году. Я специально разбудил тебя накануне праздника, чтобы ты украсил его своим присутствием. Если захочешь, конечно.

– А в чем его смысл?

– Изначально это был день, когда юноши и девушки выбирали друг друга в партнеры и демонстрировали свой выбор племени. И если племя соглашалось с выбором, они становились супругами… Урании – самые преданные мои подданные, и именно эта преданность когда-то давно чуть не привела их к полному вымиранию. Мне пришлось вмешаться и искусственно исправить демографическую ситуацию. Теперь этот праздник имеет дополнительный смысл…

– Какой?

– Он олицетворяет торжество возрождения вида.

«И дифирамбы императору», – подумал Грег, но, вспомнив о своем решении стать дипломатом, вслух сказал:

– Передай, что я буду рад присутствовать на вашем празднике.

Лабастьер вновь пропел что-то, и бабочки стали поспешно покидать площадь.

– Они летят отдыхать и готовиться, – пояснил император, – не забывай, урании – ночные существа.

– А где он будет проходить, этот ваш праздник? – поинтересовался Грег.

– Здесь, – отозвался Лабастьер. – Это ведь главная площадь города ураний.

«Здорово! И как бы это, интересно, я смог не присутствовать на нем? Что и говорить, спасибо за приглашение…» Грегу захотелось как-то поддеть императора, и он задал вопрос, который вертелся у него на языке уже несколько минут:

– Ты сказал, что преданность чуть не привела ураний к вымиранию. Если не секрет, как это случилось?

– Будет лучше, если ты увидишь все сам. Сейчас мы попробуем, сможешь ли ты воспользоваться возможностями мнемопроектора. Его уже доставили. Сядь.

Тут только Грег заметил, что поблизости копошаться несколько бабочек с какой-то странной аппаратурой, и уселся подле, по-турецки скрестив ноги.

– Мы подсоединили к стандартному мнемопроектору обруч рассчитанный на твою огромную голову, – сказал Лабастьер. – Надень его. Постарайся расслабиться и ни о чем не думать. Если мысль важна, она сама придет к тебе… Плыви по течению мысли… Расслабься!..

Не так-то легко расслабиться по команде! Но – надо так надо… Грегу ОЧЕНЬ хотелось увидеть то необычное, что сулили ему мнемотехнологии бабочек. Увидеть их мысли, увидеть мир их глазами. И в то же время он чувствовал, что подсознательно противится этому как вторжению в собственную личность…

«Спокойно, спокойно, – говорил он себе, закрыв глаза. – Не думать. Стоп… Стоп…»

И вдруг что-то произошло. Как будто незримая, но в то же время разноцветная волна омыла сознание и увлекла за собой – в искристые просторы несуществующей реальности… Но какие-то собственные мысли все равно лезли в голову и мешали…

– Стоп! – вновь приказал себе Грег и даже поднял руку. Глаза открылись сами, но вместо окружающего мира перед ним предстало нечто совсем иное, и он знал, что это – ВОЛНОВОЕ ОТРАЖЕНИЕ ВСЕЙ ЕГО ЖИЗНИ. И было очень, очень важно разобраться в хитросплетениях рисунка… Но мысли и страх продолжали мешать…

– СТОП!!! – закричал Грег, понимая, что происходящее сейчас чрезвычайно значимо, что, возможно даже, именно сейчас решается его судьба… И тут же очнулся, обнаружив себя стоящим на четвереньках и до нитки мокрым от пота… Почему-то очень важным казалось сорвать с головы обруч, и он успокоился, только сделав это...

– Неудача, – констатировал император. – Твоя психика противится, хотя некоторый контакт с мнемодатчиком есть. Вполне возможно, что рано или поздно у тебя получится. Но не обязательно. Попробуем еще?

– Только не сейчас! – взмолился Грег.

– Хорошо, – легко согласился император Лабастьер Первый. – Попробуем потом. В городе махаонов.

– Правильно! – обрадовался Грег. – Давай попробуем там…

– Что ж, отдыхай. Ночью ты будешь главным героем нашего праздника. Тебе нужно набраться покоя…

Что это было? Действительно ли аппаратура бабочек вызвала в его психике процессы, благодаря которым он мог постичь нечто важное о себе, или то было всего лишь отражение чьих-то чужих, записанных на носитель, мыслей и чувств? Как бы то ни было, Грег чувствовал себя разбитым и, несмотря на полуденное время уснул, едва добравшись до своего немудреного ложа.

Он был уверен, что его разбудят, однако проснулся сам. Было темно и тихо. Грег выглянул из своей беседки (именно так он все чаще называл про себя свое жилище). Высоко над стволами черных сейчас «домов» светила полная, словно налитая желтым соком, луна. Грегу показалось, что он один, на дне громадного колодца. Но когда глаза привыкли, он разглядел в лунном свете, как несколько десятков бабочек в центре площади занимаются какими-то приготовлениями.

– Все начнется примерно через час, – раздался в ухе знакомый голос, и Грег даже подпрыгнул от неожиданности. – Я бы разбудил тебя.

Грег с удивлением увидел, что император не сидит, как обычно, во флаере, а на собственных крыльях порхает возле него. Словно читая его мысли, Лабастьер пояснил:

– Я слишком много отнял у ураний, привнеся в их племя цивилизацию. Я ощущаю себя обязанным им, и хочу, чтобы хотя бы Праздник Соития остался таким, каким он был в былые времена. Антиграв – из нынешней эпохи, он не подходит. Никакой техники.

«Антиграв – это флаер», – догадался Грег и заметил:

– Ты вновь упомянул, что отнял что-то у ураний…

– Да, я хотел чтобы ты увидел эту истории в мнемозаписи, но раз ты не можешь… Я расскажу тебе коротко. Сядь, мне легче будет говорить.

Грег послушно уселся на пороге, а император опустился и встал перед ним.

– Летать трудно? – немного удивился Грег.

– Нет, но все-таки это отнимает какие-то силы и рассеивает внимание. Особенно, когда порхаешь на месте. А вы разговариваете, когда быстро идете или бежите?

– Понял, – согласился Грег. – Слушаю тебя.

– Мои родители были простыми маака. Мать, Ливьен, была ученым, отец, Рамбай, – дикарем, в детстве попавшим в племя ураний и воспитанным им. Они встретились и полюбили друг друга, когда мать в составе научной экспедиции, ищущей человеческое биохранилище, оказалась на территории ураний. Потом, как я уже рассказывал тебе, они нашли то, что искали, и я стал обладателем человеческих знаний.

– Только я не понял, как это вышло, – заметил Грег, наблюдая привыкшими к полутьме глазами за тем, как бабочки возводят посередине площади какую-то пирамиду.

– Если я начну объяснять это, мне придется говорить очень долго. Суть моего рассказа не в этом. Суть в том, что я благодаря этим знаниям понял, как прекратить междоусобные войны бабочек и сделать наш мир благоденствующим. Но для этого сначала нужно было взять в нем власть. Мне нужна была армия. А под руками было только племя ураний. Они не годились для войны, они были нежными и романтичными и называли себя… – тут император пропел что-то похожее на «эйни-али» и тут же перевел: – «дети любви». К тому же их было мало. Этот вид бабочек и без того был самым генетически нестабильным, подверженным отклонениям и неплодовитым, а в те дни еще и махаоны истребили большую часть племени, за то что они укрывали меня и родителей…

Грег не стал расспрашивать, какое дело до всего этого было махаонам. В это время новая группка бабочек на площади занялась новым делом: улетая далеко к стволам «домов», они возвращались, протягивая за собой еле видимые нити, и летели дальше – на другой край площади.

– Я нашел выход, – продолжал Лабастьер. – Пусть армия будет небольшой, но она должна быть единым организмом, и я создал этот организм из себя самого: в тот год все оставшиеся самки племени ураний родили от меня сыновей…

– Силен, – присвистнул Грег.

– Их было не так много, – взгляд императора стал сердитым. – Около сотни. Но мы сумели сделать переворот в городе маака, а потом армия маака захватила махаонов… Но мой отец, он ведь был взрощен ураниями, не простил мне того, что его племя попало под жернова истории.

– Но ведь вот оно!.. – не понял Грег, – и показал рукой на «дома».

– Да. Но процесс возрождения был очень медленным. Прошли столетия, и мой отец давно мертв. Мир бабочек расцвел, но до сих пор урании – племя самое малочисленное, хотя сейчас их намного больше, чем когда-либо. Я пытался объяснить отцу, что я смогу возродить племя, что другого выхода у меня нет, но он умер, так и не поверив мне и не простив.

– Досадно, – сказал Грег искренне.

– Урании – самые любимые мои дети, – сказал император. – И в искупление своего долга перед ними, я ввел в ритуал праздника один элемент… Впрочем, увидишь сам.

– Лучше объясни, а то не пойму еще…

– Поймешь… Но чтобы ты понял, поясню. Я бессмертен, но это не значит, что бессмертна моя физическая оболочка. Нет, она старится и умирает. Но мои возлюбленные жены рожают мне все новые оболочки, и моя личность – в тысячах таких тел… Когда одна из оболочек испытывает боль, ее испытывают все они. Я привык к вечной боли, Грег Новак. Живя вечно, я постоянно умираю.

Внезапно раздался низкий, на пределе слышимости, звук, похожий на щипок струны контрабаса, и император закончил:

– Мне пора. Поспеши и ты приблизиться к центру действия, потом будет трудно пробиться.

Низкий раскат повторился, потом еще и еще – «бом-м, бом-м, бом-м…» – набирая темп. Лабастьер вспорхнул и полетел, Грег, послушно поднявшись, побрел в ту же сторону.

И вовремя. По-видимому, заслышав сигнал, бабочки стали слетаться на площадь со всего города. Они буквально сыпались с неба. Тем временем выстроенная ночью «пирамида» занялась огнем, и вскоре костер полыхал вовсю, так что на площади стало светло как днем. Но пламя его было неоднородным – в ритме, задаваемом невидимым контрабасом, оно меняло свои цвета.

Прошло не меньше получаса. Грег огляделся: площадь была забита битком. Тут только он заметил, что над нею натянута многоярусная паутина из прозрачных нитей, и теперь бабочки усаживались на нее, чуть подрагивая крыльями для равновесия. Сейчас их собралось на площади в сотни раз больше, чем тогда, когда город встречал «бескрылого предка».

Зелище было грандиозным. Эдакий Коллизей до самого неба. Но больше всего поражало то, что при таком скоплении человекобабочек тишина нарушалась только звуком невидимой басовой струны. Внезапно ритм и темп ее ударов изменился, тон звука стал не однородным, а превратился в еле уловимый мелодический рисунок, и тут же на его фоне зазвучали завораживающие трели флейт и колокольчиков… Но нет, это были не инструменты. Это пели урании!

Сидя метрах в тридцати от костра и наблюдая за его разноцветьем, Грег как зачарованный слушал этот хор эльфов. Внезапно в ухе раздался голос императора:

– Не туда смотришь, Грег Новак. Подними взгляд.

Грег глянул вверх. Зрелище того стоило. Сотни обнаженных самок в причудливом танце кружились над костром. Покрытые блестками крылья отражали огненные всполохи, и в полутьме возникали удивительные цветные узоры.

– Это девственницы, – сообщил Лабастьер. – Окажи им внимание, встань, протяни к ним руки. Скоро их разберут мужья.

Грег не стал спорить. Самки были прелестны, и он был только рад послужить их празднику. Он поднялся и поднял к ним руки. Хор запел громче, танцующие сместили центр своего кружения от костра к Грегу.

– Спасибо, – сказал император, и Грег даже смутился от такого неожиданного слова в его устах. – Они расскажут об этом своим внукам, а те своим… Хватит. Сядь.

Грег повиновался, и танец вновь переместился к костру. Император, которого Грег не смог найти взглядом, продолжал:

– Раньше на этом празднике, когда самцы выбирали себе жен, одним разрешалось соединиться, другим, имеющим генетические отклонения, – нет. И эти несчастные брослись в огонь костра. Я сделал так, что теперь никаких отклонений нет и в брак разрешено вступать всем. Символом освобождения юных ураний от страха перед костром стало то, что их боль я взял на себя.

И тут Грег увидел императора. Это мог быть только он. Одинокая бабочка медленно-медленно спиралью планировала из поднебесья вниз… Хор смолк. Девственницы остановились и, собравшись кольцом, зависли над костром в причудливом венке. А император все кружил и кружил, опускаясь все ниже и ниже. Вот он замер… А затем, сложив крылья, рухнул в костер.

Хор бабочек взвизгнул. Грег вздрогнул, и тут в его ухе раздался такое пронзительное и жуткое верещание, что тело покрылось гусиной кожей. Рука дернулась к уху, чтобы выдернуть наушник, но звук уже прекратился.

Тяжело дыша, Грег встряхнул головой. Минуты две или три на площади царила гробовая тишина. Слышно было только, как в костре что-то трещит и лопается. Потом из толпы зрителей к девушкам поспешили самцы и, забрав одну или нескольких, стали улетать с ними во тьму города.

Глава 5

5.

– О, неприкаянный ветер,

Кто тебя гонит прочь?

– Недруга я не заметил:

Недруга скрыла ночь…

– Жаль. Если б день был светел,

Я бы сумел помочь.

«Книга стабильности» махаон,

т. XIII, песнь IV;

«Трилистник» (избранное).

– Приветствую тебя, Грег Новак, – услышал астронавт, едва высунувшись из «беседки». На привычном уже месте перед ним висел флаер императора.

– Салют, салют, – отозвался Грег. – Так и думал, что снова увижу тебя здесь.

– Это даже не говорит о твоей догадливости. Я ведь все объяснил тебе.

– И то верно.

– Ты готов отправиться сегодня в город махаонов?

– Из этой клетки я готов отправиться хоть черту в зубы.

– Ты считаешь, что я недостаточно гостеприимен?

– Для тебя, возможно, и достаточно, – туманно ответил Грег. – А сколько туда идти?

– Все зависит от тебя. Если будешь идти быстро, доберемся к завтрашнему вечеру.

– А на твоем… Э-э… антиграве?

– Час.

– А что, для меня подобное средство передвижения слабо было сделать?

– Я не хочу давать тебе повод замышлять побег.

«Во всяком случае, честно», – подумал Грег. Действительно, когда он говорил о таком средстве передвижения, мысль, что оно, в случае чего, поможет ему бежать, мелькнула... «Куда я денусь с подводной лодки…» – пробормотал он, а Лабастьеру сказал: – Ну, и когда мы начнем обсуждать возможность пробуждения моих товарищей? Для начала, хотя бы, моей… э-э… самки.

– Вот и еще одна причина, которая делает пеший переход более приемлемым, – заявил Лабастьер. – Будет время поговорить. О твоих товарищах и о других мирах. Ты расскажешь мне о них?

– О’кей. Я могу умыться?

– Если ты настаиваешь. Но придется подождать. Если же ты потерпишь, то довольно скоро по дороге у тебя будет возможность искупаться.

– Тогда уж лучше в пути, – махнул рукой Грег.

– Сейчас тебе принесут завтрак…

– Полдник, – уточнил Грег.

– Пусть так. После того как ты утолишь свой голод, выступаем.

В том, что у Лабастьера все распланировано заранее, Грег убедился, обнаружив, что из города ураний они выходят не тем же путем, каким пришли, а другой, проложенной в нужном направлении, дорогой-ущельем. Прощаться с ним бабочки не вылетели – видно, сценарием это предусмотрено не было.

Только выйдя из города, Грег осознал, что топать придется не по дороге. Действительно, откуда здесь дороги, зачем они бабочкам? Проклиная все на свете, в сопровождении пяти флаеров брел он по напоминающей степь равнине, поросшей чахлой, но жесткой серо-зеленой травой.

– Кстати, – сказал император, когда Грег присел отдохнуть. – У меня есть сюрприз для тебя.

– Представляю, – ворчливо откликнулся Грег.

– Да? – искренне удивился Лабастьер. – И что ты представляешь?

– Ничего. Это я так… Что там у тебя?

Император не стал упорствовать в расспросах, а перешел к делу:

– Ты интересовался литературой бабочек. Я сделал для тебя книгу.

– Что значит, «сделал»?

Император что-то прочирикал, и к самому лицу Грега подплыл один из флаеров. Один из сидящих в нем самцов-ураний наклонился и с явственным усилием достал со дна машины прямоугольный предмет – размером с почтовую марку, но толщиной в сантиметр.

– Что это? – спросил тот, осторожно взяв его в руки.

– Книга, – отозвался император. – Я изучил вашу технологию изготовления книг и слегка подправил ее. Это – самый популярный в нашем мире текст – «Книга стабильности» махаон. Сейчас ее читают не только махаоны, но и маака, и урании. Это избранные, самые любимые мною стихи. Я сам перевел их на твой язык, чувствуя при этом связь времен. Когда-то почти тем же самым занималась моя мать – переводила «Книгу стабильности» с языка махаон на язык маака.

– Спасибо, – искренне поблагодарил Грег и принялся разглядывать подарок. Переплет «книги» был серым и тонким, как папирус, со схематическим изображением трехлепесткового цветка, выполненным одной золотистой линией. Когда Грег осторожно перелистнул обложку, то под ней обнаружились странички столь тонкие, что страшно было и листать их. Микрон? Полмикрона? Толщиной в одну молекулу?..

– Это не для моих грубых пальцев, – Грег с сожалением хотел вернуть подарок, но император остановил его.

– Не торопись. Это флуон, материал в сотни раз прочнее вашей бумаги. Порвать страницу этой книги ты сможешь, только если сильно постараешься. А я не смогу вовсе.

– Сколько тут страниц? – спросил Грег.

– Триста тридцать три, – ответил Лабастьер. – Когда-то у махаонов это число считалось священным и изображалось цветком трилистника. На каждой странице – одно стихотворение. Мне это доставило удовольствие.

– Как ты успел перевести их за одну ночь?

– У меня тысячи голов, – напомнил император.

Грег с сомнением перелистнул первую, абсолютно чистую, и невесомую страничку. Удивительно: при почти полном отсутствии толщины страницы были не прозрачны, а белоснежны, словно плотный ватман. А вот и первый текст. Иззелена-черные буковки были малюсенькими, но Грег все-таки смог невооруженным глазом разобрать слова и прочел вслух:

«Мокрые усики – радуга

Сытую землю щекочут,

Это небо смешит ее, радует,

Удивить разноцветием хочет.

Личинка, это друг друга они

Так любят – и вечно, и молча».

– Хм-м… – покачал он головой. – Интересно. Красиво, но непонятно. Похоже на японские хокку.

– Ты прав, – отозвался Лабастьер. – Но природа этого текста несколько иная. И я не смогу объяснить тебе, в чем его специфика, ты должен почувствовать это сам. Я бы выделил тут несколько основных семантических линий: «Не суетись, и ты обретешь гармонию», «мы смертны, и жизнь наша коротка», «мир прекрасен», «вселенная едина в своем многообразии, и мы – часть ее»… Однако займись этим на досуге, а сейчас – в путь.

Грег осторожно закрыл книгу и вновь хотел вернуть, так как боялся повредить ее, сжимая в руке, но император опять остановил его:

– Утром портной сделал спереди твоей блузы специальный карман…

Грег пощупал живот и с удивлением обнаружил там маленькую, в размер книги прорезь. Сунул туда палец и тот уткнулся в дно. Усмехнувшись, Грег положил в карман книгу, и они продолжили путь.

– Ты обещал разговор о моих соплеменниках, – чувствуя, что начинает говорить слогом Лабастьера, напомнил Грег, когда они миновали поросший колючим кустарником холм.

– Обещал, – согласился император.

Минут пять после этого они шли молча.

– Так давай побеседуем, – прервал тишину Грег.

– Давай.

– Что же ты не беседуешь?! – разозлился Грег.

– Беседую, – невозмутимо возразил Лабастьер.

– Проклятье, – пробормотал Грег. – Ладно… Ты думаешь вывести из анабиоза моих товарищей?

– Я думаю об этом, – отозвался император. Грег хотел уже было взбеситься вновь, но Лабастьер продолжил: – Взвешиваю все «за» и «против». «За» не вижу ни одного.

– А «против»? Перечисли!

– Всех не сосчитать. Чем больше я с тобой общаюсь, тем больше их появляется. Например, прямо сейчас ты проявляешь удивительный для меня первобытный эгоизм. Заключив двустороннее соглашение, ты истерично требуешь от меня выполнения моих обязательств, а о своих даже не вспоминаешь.

– Какие еще обязательства?! – возмутился Грег.

– Ты обещал рассказать мне о том, с чем вы столкнулись в космосе. А так как инициатива заключения этого соглашения исходила от тебя, то и первый шаг должен быть твой. Но ты не торопишься.

– Черт! – выругался Грег. Он и в самом деле и думать забыл об этом. – Ну ладно. Я расскажу.

«Наш корабль называется «Звездный странник», и я думаю, зря мы его так назвали. В его строительство вбухали треть годового бюджета планеты, и не стоило нам быть легкомысленными даже в названии. Надо было назвать его «Счастливчик» или хотя бы «Разведчик», а еще лучше «Мэйфлауэр» – так назывался корабль, на котором когда-то по океанским водам приплыли на мою родину первые поселенцы из Европы и основали великую страну. А странник странствует ради странствий, и это главная его цель… Так, к сожалению, и вышло.

Все в этом корабле – от системы жизнеобеспечения астронавтов, находящихся в анабиозе, до «святая святых» – гиперпространственного привода – было итогом новейших, безумно дорогих, но ни разу не проверенных на практике разработок. Во всяком случае, в совокупности. Но у человечества уже не было времени на проверки.

Нас отбирали по стольким критериям, что таких людей просто не бывает. Да и что такое «космобиолог», если ни с одной биологической формой вне Земли люди еще не встречались? И этот самый «космобиолог» при необходимости должен быть способен заменить пилота звездолета… И он, к тому же, чемпион континента по рукопашному бою без правил… Я лично не могу. Потому что очень трудно представлять себя. И вот такими, или примерно такими универсалами были поголовно все участники экспедиции.

Почему я стал астронавтом? Повелся на инфантильную ерунду. В детстве меня почему-то мучил вопрос: если космос бесконечен, то в мириадах вероятностных сочетаний обязательно найдется моя копия… И если мы встретимся, мы откроем друг другу какую-то тайну… Идея ушла, а интерес к космосу остался.

Мы летели на поиск новой родины для людей, потому что старую они уже высосали почти без остатка, и теперь, обезумев, за этот самый остаток дрались между собой. И посылали на бой друг с другом орды роботов. Чтобы заставить безобидных, как электрические чайники, роботов воевать, сделать их агрессивными по отношению к людям, их заражали специальными компьютерными вирусами. Этих вирусов развелось так много, что верить роботам было уже нельзя.

Природа не заложил в нас инстинкт сохранения вида. Точнее, заложила, но лишь как сочетание инстинкта самосохранения и материнского инстинкта. Дальше одного поколения это не работает. Выживи сам, сумей уберечь детей – и все будет в порядке… А тех, кто этому мешает, – убей. Было чудом, что среди нас еще находились люди, способные думать об интересах будущих поколений, а не только о себе и своих детях… Было чудом, что именно эти люди стояли в тот момент у руля и сумели правдами и неправдами ради этой абстрактной для большинства цели сделать нищих беднее еще на треть. Но, как бы то ни было, мы отправились в путь.

Газетчикам говорилось, что мы – разведчики, что, найдя землю обетованную, вернемся и заберем туда всех желающих. Специалисты знали, что это ложь. Мы должны были найти место, пригодное для жизни, и остаться там. Чтобы человечество продолжалось хоть где-то…

Но мы вернулись. Вернулись, спасая собственные шкуры. Потому, что даже изгаженная, перенаселенная и воюющая сама с собой Земля была более пригодной для жизни, чем все встреченные нами в пути миры».

Грег остановился и заявил:

– Я проголодался.

Уже вечерело, и теперь они шли по голой, глинистой, испещренной трещинами почве.

– Нужно пройти еще немного, – сказал император. – Через полчаса мы выйдем к водоему, там нас будут ждать мои слуги с порцией пищи для тебя.

– Полчаса? Нет проблем, – Грег двинулся дальше. – Я уже много рассказал тебе. Не пора ли тебе, согласно нашему договору, высказаться по теме, интересующей меня?

– Вообще-то ты ничего не рассказал мне о том, что меня интересовало, – заметил Лабастьер. – Ничего о мирах, где ты побывал. Политическую, экономическую и экологическую ситуацию на Земле в момент вашего отлета я прекрасно знал и без тебя… Будем вести игру честно. Я принимаю эстафету, но, так же, как и ты, расскажу лишь о предварительной ситуации к той, что тебя интересует. А ты в это время готовься быть более точным.

– Проклятье! – пробормотал Грег, но тут же смолк, потому что заговорил император.

«Меня заинтересовали космические разработки людей. Я даже построил корабль, подобный вашему. Но в процессе строительства выяснилось, что мнемополе, посредством которого сообщаются друг с другом мои оболочки, имеет не столь уж большой диаметр действия, а в гиперпространство не проникает вовсе.

Что это значило? Что в глубокий космос могут отправиться только мои подданные, но не я. Если бы я все-таки отправил туда одну или несколько своих оболочек, они, оторванные от тысяч остальных сознаний, перестали бы быть мной.

Я проводил эксперименты. На одну из моих оболочек надевали так называемый «блокиратор», нейтрализующий действие мнемополя. И всегда, всегда данная оболочка, став как бы отдельной бабочкой с собственной личностью, становилась агрессивной по отношению ко мне, пыталась перехитрить меня и сбежать. И всегда противилась тому, чтобы вновь слиться с общим сознанием.

Мог ли я доверить звездолет такой моей бывшей части? Конечно же нет. И уж тем более я не мог доверить его своим подданным… Ведь я доверяю только себе. Это вам, бескрылым с отдельными личностями постоянно приходится доверяться друг другу, чтобы добиться цели совместными усилиями. Но, согласись, разочаровываетесь вы чаще, чем действительно чего-то достигаете… А мне не нужно это вечно грозящее разочарованиями сотрудничество с другими личностями, мне достаточно сотрудничества с самим собой.

Была еще одна возможность – роботы. Но идея разумных не живых существ глубоко чужда бабочкам, и я, при всей моей лояльности к человеческим разработкам, в этом остаюсь маака. К тому же ваша история подтвердила, что и роботы могут стать угрозой.

Корабль стоял без дела. В конце концов, торопиться мне некуда. Но однажды бунтовщики с помощью «блокиратора» насильно лишили одно из моих воплощений связи с остальными. И именно эта моя оболочка, став как бы отдельным существом, захватила звездолет и отправилась в космос.

Потому я и расспрашиваю тебя так настойчиво о мирах, где вы побывали… На моем корабле хранились тысячи личинок бабочек. Если предатель нашел пригодный для жизни мир, он мог образовать там колонию. И у меня есть косвенные доказательства, что так и случилось. Я помню ту агрессию, которую проявляли отделенные от меня воплощения. Если ему повезло, и он выжил, то набравшись сил, он вернется, чтобы убить меня. Эта угроза не отпускает меня».

«Да-а, если считать, что я начал издалека, то император и вовсе говорил не о том, о чем договаривались, – подумал Грег. – Но вообще-то история, мягко говоря, забавная».

– Хочу тебя успокоить, – сказал он. – Вряд ли беглецу повезло. И, насколько я понимаю, отныне ты освобождаешь меня от повинности рассказывать тебе обо всех тех безжизненных булыжниках, на которых мы побывали? Лично я уже просто не верю, что мы можем жить где-то еще, кроме Земли, что найдется такой мир... И уж тем более следов колонии теплокровных бабочек мы не встречали нигде. Там, где мы были, не выжить ни нам, ни вам. Могу поклястся тебе в этом всем, чем пожелаешь. Скорее всего, твои беглецы погибли.

– Вода! – сообщил Лабастьер. – Мы добрались до места привала. Здесь ты сможешь умыться и поесть.

Грег почуял запах жареной рыбы, но не поверил себе. Однако, когда они приблизились к берегу ручья, он убедился в верности своего обоняния: две бабочки-урании на вертеле над костром жарили очищенную рыбешку. Размера она была небольшого, зато ее было много: возле костра лежала целая гора, и Грег накинулся на нее с огромным аппетитом, несмотря на отсутствие приправ, масла и даже соли.

Насытившись, он разделся, подошел к кромке воды и остановился. Ручей был неширокий, метров пять, но течение было сильным. Сквозь чистейшую воду отчетливо виделось каменистое дно. Грег в нерешительности обернулся к Лабастьеру, который, покинув флаер, порхал сейчас рядом с ним.

– Ты чего-то боишься? – спросил тот.

– А тут никакой заразы нету?

– Ты имеешь в виду болезнетворные простейшие формы жизни?

– Вот-вот, именно их.

– Если бы ты знал, в каком виде вы, люди, оставили нам Землю, ты бы ничего не боялся, – заявил Лабастьер. – Подозрваю, что все ее водоемы кипели ни один день.

– О’кей, значит стерильно, – пробормотал Грег и полез в ручей.

Вода была не холодной и не теплой, в самый раз, и она кишела рыбой. Вдогонку император спросил:

– А почему ты боишься смерти? Ты всегда ее боялся?

Интересный вопрос. Уже стоя по пояс в воде, Грег ответил:

– Когда я был маленьким, я был уверен, что, когда стану взрослым, ученые обязательно изобретут таблетки бессмертия. Так что я сильно не грузился…

Договорить он не успел. Рядом проплывала огромная рыбина, и он, шутя, метнулся, словно чтобы поймать ее… И поймал! Выбросив добычу на берег, Грег крикнул:

– Пусть пожарят!

– Хороший ответ, – отозвался император. – Рыба не боялась смерти и будет изжарена…

Грег предпочел не развеивать его иллюзий. «Пусть считает меня умнее, чем я есть. Это полезно».

Сытый и посвежевший, он растянулся на травке, обсыхая. Потом перевернулся на живот, протянул руку и подтащил к себе одежду. Залез в «карман», достал «книгу», открыл наугад и прочел:

«Вдруг ударил мороз,

Смерть снимает вопросы.

Бесполезно бежать,

И любуются осы:

Бриллиантовый дождь,

Изумрудные росы…»

Он перечитал то же самое вслух и спросил Лабастьера:

– О чем это?

– А ты не понял? – вопросом на вопрос отозвался тот.

– Я понял, но я хочу проверить, правильно ли я понял.

– А как ты понял?

«Да, и среди бабочек встречаются евреи…»

– Ну… Что если смерть неизбежна, то не стоит и унижать себя страхом. Нужно принять ее и даже, возможно, увидеть в ней некую высшую красоту…»

– Молодец. Ты обозначил почти все семантические пласты. Но есть и еще один, довольно важный. На современной Земле там, где водятся осы, не бывает холодов. Для них это событие уникально. Они никогда не видели ни инея, ни снега… Им не страшно умирать еще и потому, что они познали нечто необыкновенное. Что, возможно, стоит жизни. И еще одно. У махаон эта интонация присутствует почти всегда: любое действие бессмысленно, высшая добродетель – в созерцании.

Глава 6

6.

Выпуклый мудрый рыбий глаз

Смотрит со дна ручья.

Рыба не хочет даров от нас,

Значит она ничья.

Стоит же ей захотеть, тотчас

Она – и твоя, и моя.

«Книга стабильности» махаон,

т. XVII, песнь I;

«Трилистник» (избранное).

Город махаон уже виднелся вдалеке сероватым холмом. То, что это город, Грегу сообщил император, сам бы он не догадался.

– Мы почти пришли, а ты так и не выполнил свое обещание, – напомнил Грег. – Согласись, я-то сообщил тебе то, что ты хотел узнать.

– Но это было не так-то много… Ладно. Объясняю. Я ищу, но никак не могу найти достаточно вескую причину для того, чтобы вернуть твоих соплеменников к жизни.

– То есть, ты не разбудишь их?!

– Я этого не сказал. Я ищу.

– Неужели ты не понимаешь: для того, чтобы делать добро, вовсе не обязательно иметь какую-то особенную причину!

– Добро для кого? Вчера мы кормили тебя рыбами. Мы делали добро для тебя, но каково было рыбам? Придумай сам причину, по которой бабочки заинтересованы в возрождении человечества. И, если она будет веской, я отдам приказ немедленно.

Не каждый день от того, что ты скажешь, зависит: быть человечеству или нет… Грег молчал. Холм города, приближаясь, становился все больше и больше… Итак, зачем бабочкам люди? Ну, например, затем, что они большие и сильные, и они могли бы стать хорошими помощниками… С какой стати? Только если держать их в рабстве… А большой и сильный раб опасен… Но вот люди же почему-то всегда искали братьев по разуму. Просто, чтобы были…

– Мир мог бы стать интереснее, – сказал, наконец, Грег. – Разнообразнее.

– Но и опаснее, – возразил император. – Этим мы и отличаемся от вас. Люди всегда стремились к новому, и они уничтожили себя, а бабочки стремятся к стабильности.

– Вас ничто не интересует?

– Почему же? Бабочки очень любознательны. Но осторожность превыше этого. Правда, лично я многое перенял от психологии людей… Когда-то мой отец очень сердился на это… Есть вариант. Я мог бы сделать наш мир, пусть ненадолго, но разнообразнее, если бы разбудил твоих товарищей, предварительно стерилизовав их, чтобы они не размножались. Мы держали бы их, как сейчас я держу тебя, в повиновении и любовались последними бескрылыми до самой их смерти. И у нас остались бы о них мнемофильмы для наших потомков.

Грега передернуло:

– Нет, уж лучше не надо! – сказал он. – Чем так, лучше никак.

– Потому я и не спешу этим, – согласился Лабастьер. – Я хочу найти причину для того, чтобы жизнь разбуженных людей была достойной.

– Хорошая мысль, – сказал Грег. – Не спеши. Я тоже буду думать. А любоваться на последнего бескрылого вы пока можете, глядя на меня одного.

– Что мы и делаем. Потому я веду тебя к махаонам, а потом мы двинемся к маака.

– По улицам слона водили… – пробормотал Грег. – Хорошо, хоть не кастрировали.

– Пока ты один, это ни к чему, – невозмутимо отозвался император.

Грег вздохнул: «Вот это точно подмечено».

Этот, заключительный, отрезок пути был, пожалуй, самым тяжелым. Равнина была покрыта высокой, почти в человеческий рост, травой, а под ногами хлюпала вода, которая выступала из почвы, стоило поставить на нее ногу. Дважды стражники-урании палили из своих бластеров Грегу под ноги, отгоняя змей.

«Не хватало еще утонуть в болоте или сдохнуть от змеиного укуса!..» Чертыхаясь, Грег медленно пробирался сквозь заросли, ориентируясь на столицу махаонов, который приблизился настолько, что стало понятно, почему издалека он походил на холм. Оказалось, весь гигантский город заключен под полупрозрачный зеленовато-серый купол.

– Это флуоновая сеть, – пояснил Лабастьер. – Она поддерживается в воздухе наполненными летучим газом шарами.

– А зачем она нужна?

– Когда-то давно, когда маака и махаоны находились в перманентном состоянии войны, купол веками охранялся стражниками и служил воздушной границей владений махаонов. Ты уже убедился, что флуон очень прочен. Стражники могли передвигаться по нему на верховых варанах, которые бегают значительно быстрее, чем летит бабочка. Это делало город практически неуязвимым, ведь летательных аппаратов тогда не было. А еще сеть оберегала от бомбежек.

– А сейчас?

– Сейчас это дань традиции. Махаоны склонны к переменам еще меньше, чем урании и маака. К тому же ночью сеть светится слабым зеленоватым сиянием, и жители столицы привыкли именно к такому ночному небу.

– И как мы туда проникнем? Тут вы тоже снесли дома, прокладывая для меня дорогу?

Лабастьер усмехнулся.

– Дома махаонов не растут сами, как у ураний. Сносить дома, которые приходилось строить, было бы слишком расточительно. Тебя ждет неожиданность. Ты спрашивал о воздушном транспорте для тебя, и махаонские инженеры кое-что прдложили. Как раз то, что нужно. Чем ты не сможешь управлять сам, и на чем далеко не убежишь.

– Ну, и что это за ерундовина? – сварливо сведомился Грег.

– Скоро увидишь.

Минут через двадцать они выбрались из кустов на открытую сухую почву, и здесь их уже ждали несколько флаеров с бабочками, висящими возле какого-то неказистого приспособления. Однако внимание Грега в первую очередь привлекли сами бабочки – так сильно они отличались от тех, которых он видел раньше.

Махаоны не были похожи ни на маака ни на ураний. Их светло-желтые крылья были покрыты коричневым сетчатым узором, а внизу по каждому крылу вилась широкая синяя полоса с оранжевой точечкой-глазком. Если лицо маака-императора имело черты европейско-скандинавского типа, а лица ураний напоминали лица индейцев или мулатов, то махаоны не походили ни на одну известную Грегу человеческую расу.

Глаза у них были раскосые, как у японцев. Волосы, тоже по-японски, иссиня-черные (хотя все бабочки-махаон были почти наголо острижены, лишь на макушке у каждого торчала собранная в тугой узел прядь.). Зато кожа у них была белой, как бумага, цвет глаз – светло-водянистым, а от непроницаемых лиц веяло холодом. Возможно, так выглядели когда-то давно северные народности Земли.

Первые встреченные им махаоны были воинами, но в отличие от полуголых ураний они были затянуты в плотные, кожаные на вид комбинезоны – такие же серо-зеленые, как купол города, но с матовым металлическим отблеском.

«Похоже, они не слишком любят веселенькие расцветки», – подумал Грег и стал, наконец, разглядывать странную конструкцию из реек и привязанных к ним овальных баллонов. И сразу все понял.

– Ну, нет, я на это не сяду, – заявил он, интенсивно мотая головой.

– Садись, Грег Новак, – велел император. – Ты ничем не рискуешь. – Подъемная сила шаров точно соответствует твоему весу. Они просто дадут нам возможность транспортировать тебя.

Грег еще раз помотал головой и не сдвинулся с места.

– Ты зря беспокоишься, – продолжал Лабастьер. – Точно такие же шары удерживают пограничный купол, махаоны уже тысячелетия используют их для перевозки грузов, у них в этом огромный опыт. Садись.

– Ни за что, – отрезал Грег. И тут же испытал знакомый болевой шок, исходящий от ошейника.

Бормоча проклятья, на негнущихся ногах он подошел к конструкции, представлявшей собой грубое подобие кресла, и уселся в него. Флуоновыми нитями махаоны быстро привязали его торс к спинке, руки – к подлокотникам, а щиколотки – к ножкам. Затем они перерезали такие же нити, которыми кресло креппилось к вбитым в землю колышкам, и оно, накренившись немного вперед, повисло в нескольких сантиметрах над землей.

«Тот же фокус, что в корабле, – подумал Грег. – Там они волокли меня, пользуясь космической невесомостью, а тут хотят нейтрализовать вес с помощью шаров». И он угадал. Флаеры ураний и махаонов окружили его. Воины ухватились за нити, и «кресло» с Грегом стало медленно подниматься вдоль сетки городского купола.

Сначала они двигались вертикально вверх, – диаметр полусферы купола был так велик, что стена казалась прямой. Потом, пролетев метров двести, начали смещаться к центру. Полет был медленным, неуклюжим, но явно безопасным. Только Грегу было противно, что его полностью беспомощного волокen, как дрова.

От нечего делать он стал разглядывать поверхность купола. Сеть была неоднородна, она явно много раз рвалась, штопалась и рвалась снова… Вскоре они были уже так далеко от края, что наоборот стало казаться, будто сетка является не куполом, а ровной горизонтальной крышей. Часа через полтора флаеры остановились перед какой-то особо крупной прорехой, а потом протащили через нее Грега.

И вот, вынырнув внутри купола, Грег поглядел вниз. Город махаонов простирался перед ним во всей своей красе. Большинство зданий в нем были странной формы, то ли груды каменных пластин, то ли ли колонии древесных грибов самых разнообразных цветов. Но какая-нибудь «шляпка» обязательно располагалась горизонтально, и на этих поверхностях стояли флаеры.

Они же кишмя кишели и чуть ниже того уровня, на котором сейчас находился Грег. Что-то не заметно, чтобы махаоны были такими уж консервативными, какими их описал Лабастьер… Впрочем, видны были и немногие «пешеходы», но они летали ниже, на уровне крыш.

– Из чего махаоны строят дома? – спросил Грег скорее не из любопытства, а от того что надоело молчать.

– Гранит, мрамор… Махаоны любят благородные камни. Мои цитадели в их городе отделаны яшмой, малахитом и бирюзой… А строительной основой является материал, людям не известный, мы зовем его «хитинопласт».

– Здесь тоже придется участвовать в каком-нибудь празднике?

– У махаон есть только один ежегодный праздник, он называется Днем Начала Эпохи Стабильности, или Днем Обретения Стабильности, но до него еще несколько месяцев. Однако я – отец своим подданным, и встреча с тобой для всех желающих назначена на завтрашний вечер.

Влекомое бабочками, кресло Грега стало опускаться под углом, и он сразу увидел под собой обширную площадь, куда они и направлялись… И – о ужас! – даже с такого расстояния он тотчас узнал точно такую же «беседочку», в какой жил у ураний. Ну кто, кто сказал императору, что именно таким должно быть человеческое жилье?! «Впрочем, – тут же подумал он с горечью, – разве не конуры, достоин тот, кто носит ошейник?»

«Кресло» опускалось все ниже. Флаеры с любопытствующими сновали уже не под ним, а возле… Грег пригляделся и обнаружил, что сидящие в них махаоны одеты совсем не так аскетично, как сопровождавшие его воины. Наряды горожан были разнообразных покроев и цветов, самки одевались достаточно смело, оставляя обнаженными самые неожиданные места. И Грег с удивлением обнаружил, что представительницы этого странного вида отнюдь не безобразны, а наоборот, очень даже хороши собой.

Вообще, в последнее время он все чаще ловил себя на том, что разница в размерах между ним и бабочками перестает казаться ему такой уж непреодолимой. Наверное, так же на разницу между собой и волками не обращал внимания Маугли. Конечно же, он видел ее, но она не казалась ему такой уж существенной.

В какой уже раз Грегу пришлось убедиться в удивительной проницательности императора.

– Если сегодня ночью тебя посетят самки, ты будешь противиться так же, как и в прошлый раз? – спросил Лабастьер, когда они, наконец, опустились на площадь и воины-махаоны стали отвязывать Грега.

Император неспроста заговорил о ночи. Солнце стремительно гасло, и в наступивших сумерках было уже заметно, как флуоновый купол зеленовато светится и искрится.

– Ну-у… Не знаю, – промямлил астронавт, растирая освобожденные запястья. – Ты заставишь их?

– Я ведь уже объяснял тебе. Они готовились к этому годы.

– И им не будет противно?

– Я лично выбирал по одной из сотен, мечтавших прикоснуться к бескрылому богу. Они будут счастливы исполнить свое предназначение. Так ты против или нет?

– Ну… – замялся Грег. Теперь, уже отвязаный полностью, он потягивался и приседал, разгоняя кровь по затекшему телу. – Зачем же обижать девушек? Ладно. Пусть приходят.

Они были уже совсем низко, метрах в десяти над площадью.

– Хорошо, – сказал император. – Я доволен твоим решением. Они появятся у тебя после ужина. А сейчас, не желаешь ли ты повторить попытку освоения мнемопроектора? Ты сам сказал, что хочешь попробовать здесь.

Грег вспомнил не самое приятное чувство, охватившее его в прошлый раз, но все же решил рискнуть. Как еще узнать мир бабочек по-настоящему, если не с помощью их собственной памяти? А пока он его не узнает, ему не найти причину, по которой люди нужны им. И если такой причины не найдется, придется бороться с императором. Но чтобы были хоть какие-то шансы на победу, нужны союзники, и значит следует узнать мир бабочек получше…

Глава 7

7.

Смиренная улитка

Не торопясь ползет,

В глазах ее улыбка:

Сегодня ей везет.

Куда, куда на спинке

Она свой дом везёт?

«Книга стабильности» махаон,

т. XVIII, песнь X;

«Трилистник» (избранное).

Обруч был точно таким же, как тот, который Грег надевал в городе ураний. Он закрыл глаза, пытаясь вникнуть в странное ощущение: как будто окунулся головой в невидимый и почти неосязаемый поток. Все было еле уловимым – и запахи, и звуки, и мерцание… Но было еще и предчувствие. Что-то должно было сейчас случиться. Что-то хорошее… Нет, что-то плохое!

… Он висел, уцепившись за край рваной дыры в паутине защитного тента. Он знал, что вокруг царит темнота, но в каком-то необычном, словно рентгеновском, свете прекрасно видел внизу палаточный лагерь экспедиции маака, и некоторые из шатров горели. Шла стрельба, по тенту сновали неразборчивые густые тени… Он не мог разжать пальцы, потому что из дыры на него пролилась вода, намочила крылья, и, отпустившись, он разбился бы насмерть.

«Держись!» – крикнул ему кто-то сбоку. Он обернулся и увидел порхающую рядом самку маака. Она протягивала ему руки. Он уцепился сначала за одну ее руку, потом, отпустившись от паутины, схватил вторую… В этот миг рядом с ними сквозь щель провалились две гигантские ящерицы. Одна с воем тяжело рухнула вниз, другая же когтем передней лапы зацепилась за край и теперь болталась, корчась, извиваясь и делая дыру еще шире. Сидевший на ней махаон не удержался на ее спине и свалился вниз.

Полет вдвоем на одной паре крыльев невозможен и они со спасшей его самкой скорее падали, чем летели. Но это было мягкое падение, словно на парашюте, и удар был не сильным. Он вскочил первым. Кубарем прокатившись по земле, вскочила на ноги и самка, но как раз в этот миг он увидел, как сверху что-то стремительно несется прямо на нее, и изо всех сил толкнул ее. Она отлетела в сторону, а на то место, где она только что стояла, грохнулась ящерица и, оглушительно визжа, забилась в агонии. Пасть рептилии угрожающе разверзлась и оттуда пахнуло омерзительным смрадом, который смешался с запахом гари и обгоревшей плоти…

… Грег очнулся.

– Опять ничего не вышло, – констатировал Лабастьер. – Ты потерял сознание.

– Нет, что-то было, – возразил Грег, садясь. – Я был бабочкой, в каком-то лагере, и там шел бой… С махаонами! Они напали на лагерь и носились по защитному тенту! Я взлетел к этому тенту и распорол его… Но был дождь, мои крылья намокли, и если бы не жена…

– Все ясно, – сказал Лабастьер. – Ты рассказываешь мне эпизод из жизни моего отца Рамбая. Твое сознание взаимодействует с мнемозаписью, но не в заданной последовательности. Оно выдернуло из записи произвольный эпизод…

– Почему?

– Так бывает с некоторыми юными бабочками, которые только учатся читать мнемозапись. Точность приходит с практикой.

– Не знаю, – покачал головой Грег. – Это интересно, но слишком мучительно. Боль, грохот, вспышки… Было страшно и все врепя подташнивало…

– Это была война, – напомнил император. – Но, возможно, следует снизить мощность проецирования. Я посоветуюсь со специалистами.

Передохнув и подкрепившись, Грег завалился на привычную уже циновку и стал ждать обещанных самок. Было почти светло. Флуоновый купол ярко флюоресцировал, и этот свет проникал сквозь решетчатые стены его пристанища. Грега одолевали сомнения. Не то чтобы он был так уж целомудренен, и не то чтобы брезговал… Но ему всегда была чужда идея секса без предварительной взаимной симпатии.

Даже в университетские годы, когда сокурсники нередко вызывали к себе проституток (чаще всего – андроидов, что было на порядок дешевле), Грег всячески уклонялся от подобных развлечений. Его дразнили романтиком и чистоплюем, но как раз это его беспокоило меньше всего.

Он вспомнил сегодняшнее видение и спасавшую его «жену». Она была по-настоящему красива… Или это ощущение – тоже часть мнемозаписи? Чем дольше Грег думал о том, какими будут самки, которые сейчас появятся в его жилище, тем меньше ему нравилась вся эта затея. Какими бы они ни были, это не люди и даже не андроиды! Да и вообще ничего такого ему сейчас не хочется. После войны…

Только было он собрался выйти и сообщить об этом императору, как в «беседку» впорхнула стайка бабочек и приземлилась, окружив его ложе. Грег притворился спящим. Что-то тихонько лопоча и пересмеиваясь, самки стали легко касаться его руками и прижиматься телами. В какой-то момент Грегу стало щекотно, он дернулся и хотел сесть, но тут бабочка, стоявшая рядом с его лицом, наклонилась к самому его уху, и произнесла по-английски с необычным, но сильным акцентом:

– Тищще. Льежат. Ты хочьешь спасьят друззьей?

– Откуда ты знаешь мой язык? – ошеломленно спросил Грег шепотом.

– Я учьит его. Я изучьят.

«Где она могла его изучать? Своими знаниями поделился император? Зачем? Мертвый язык… Впрочем, не это сейчас важно».

– Что ты хочешь от меня?

Слушая ответ, Грег уже не обращал внимания на акцент.

– Я хочу помочь тебе бежать.

– Зачем?

– А ты этого не хочешь? Тебе нравится быть единственным бескрылым на Земле, и чтобы самки бабочек ублажали твою похоть?

Сказано это было вовремя. Пока они разговаривали, остальные девушки не теряли времени даром, и Грег уже чувствовал приближающийся оргазм. Не в силах сдержаться, он взял в ладонь маленькое тело своей собеседницы… На ощупь это была самая настоящая женщина. Маленькая, но женщина.

– Нет… – сказал он. – Подожди… – И застонал. Потом, отдышавшись и чувствуя, как маленькие ручки обтирают его чем-то влажным, он отпустил самку и продолжал: – Я хочу спасти своих друзей, но, возможно, мы с императором найдем для этого подходящий мотив.

– «Мы с императором!» – передразнила бабочка. – Император уже давно все решил. Вы ему не нужны. Вы нужны ему, как диковина. Ты умрешь, а потом, когда сменится поколение тех, кто тебя видел, он оживит следующего бескрылого. Так ему вас надолго хватит! Сколько вас там? Двести?

– С чего ты взяла, что он поступит именно так?

– Император иногда беседует со своими женами.

– Ты – жена императора?

– Одна из тысяч его жен. Меня зовут Дипт-Миам. Можно просто Миам.

– Ладно, – Грег сел, и самки, вспорхнув вспугнутой стайкой, встали рядом с Миам. – И все-таки я хочу понять, тебе-то это зачем?

– Затем, что вы, бескрылые, могли бы помочь нам избавиться от императора.

Вот те на! Лабастьер просил его подумать, зачем бабочкам бескрылые. Резон нашелся: чтобы избавить их от него самого.

– А чем он вам насолил?.. Чем он плох? Он уверяет, что только с его приходом к власти вы стали жить припеваючи.

– Долго рассказывать. Но мечта избавиться от него живет в нашем народе века. Он и не знает, что большинство его жен входит в Орден святой Наан, ослушницы.

«Это еще что за Жанна Д’Арк?»

– Кто такая, святая Наан?

– Давным-давно одна из жен императора, самка махаон, сумела сбежать от него и покинуть Землю в поисках другого мира.

– А! – вспомнил Грег. – Что-то такое он мне рассказывал! Это когда каким-то там «блокиратором» один из его клонов превратили в отдельную личность, и эта самая личность куда-то сбежала на его космическом корабле. А при чем здесь эта ваша Наан?..

– Она-то все это и организовала, за что тайно почитается в народе как святая. Они улетели с грузом личинок и основали где-то другой, счастливый мир. Мир без тысячеликого.

– Лично я сомневаюсь, – заявил Грег. – Мы болтались в космосе добрых десять лет, но ничего пригодного для жизни так и не нашли…

– Глупый бескрылый! – топнула ножкой Миам. – Мы не верим, что Наан просто погибла! Она основала счастливый мир, и мы повторим ее подвиг здесь, на Земле!

– Ладно, ладно, – пожал плечами Грег, – хозяин-барин…

– Так ты поможешь нам?

– А вы уверены, что сумеете устроить мне побег и я смогу добраться до звездолета?

– Это, конечно, рисковано. Но шанс есть. Мы готовы рискнуть, хотя мы и не в таком плачевном положении, как ты. А ты готов?

Грег задумался. Ну, допустим, он доберется до корабля и выведет команду из анабиоза. Каким образом они будут бороться с императором? У них, конечно, есть мощное оружие массового поражения, но императоры не живут в отдельной резервации… С другой стороны, в экипаже есть опытные стратеги и аналитики, возможно, что-то придумают они?

Внезапно Грег понял, что они придумают. Только одно: уничтожить всех бабочек к чертовой матери и начать человеческую цивилизацию заново… И такая перспектива ему не понравилась. Он как-то уже привязался к этим крылатым существам; кроме, пожалуй, Лабастьера. Но остальные-то – нет! Люди воспримут их наличие как нонсенс. Какие-то букашки заняли Землю, чего с ними цацкаться? Насекомых – травить…

– Быстрее! – поторопила его Миам. – Ты должен решиться сейчас или никогда… Мы слишком долго здесь находимся! Император может заподозрить.

С другой стороны слоняться по городам бабочек с ошейником под подбородком Грегу нравилось еще меньше. «Ладно, там разберемся», – решил он и ответил:

– Я готов.

– Отлично! – воскликнула Миам. – Побег завтра после праздника. Подробности – потом. Не отказывайся от услуг самок, попроси императора, чтобы мы пришли к тебе и следующей ночью.

В этот миг одна из самок, миндалеглазая и улыбчивая, что-то, нахмурившись, шепнула Миам, и та торопливо перевела:

– Моя подруга Лиит спрашивает, доволен ли ты их ласками.

Грег почувствовал, что краснеет. Тем более, что эту самую Лиит он сразу выделил среди остальных, как самую симпатичную.

– Передай ей мою благодарность.

Миам фыркнула, но что-то сказала подруге, и та снова просияла улыкой.

– Все, – сказала Миам Грегу. – До завтра.

И стайка самок вылетела наружу.

Грег долго не мог уснуть, вспоминая подробности этого странного разговора. Как они собираются бежать? Неужели опять с помощью этих треклятых шаров? Как избавиться от ошейника? Кто будет управлять шаттлом бабочек? Есть ли у императора другие корабли, есть ли оружие, способное уничтожить звездолет на орбите? Будем надеяться, что нет.

Если все удастся, как ему убедить остальных не уничтожать всех бабочек подчистую? И как, если он убедит их в этом, действовать тогда? Как бороться с Лабастьером Первым? Или снова отправляться в космос, на поиски земли обетованной? Но у них нет горючего, не говоря уже о вере в то, что это возможно. Вера была, когда они отправились в космос впервые…

И еще один вопрос. Если все, что рассказали ему Лабастьер и Миам правда, то почему «Орден святой Наан» не борется с императором методами своего кумира? Нацепили бы каждому его воплощению по «блокиратору», а снимать их они, став самостоятельными личностями, вроде, не хотят сами… Главное тут – одновременность. «А еще проще, – подумал Грег, – прикончить их всех синхронно, да и всё тут. Хотя это, наверное все-таки не так просто. Если вспомнить человеческую историю, то и с одним-то императором провернуть такое было не легко…» – с этой кровожадной мыслю Грег и уснул, так и не найдя ответ ни на один из поставленных перед собой вопросов.

Утро было пасмурным. Да это было и не утро вовсе. Плотские утехи, тайные переговоры и тягостные мысли отняли слишком много времени, и Грег проснулся уже после полудня. Он выполз из своего «бунгало» и, конечно же, сразу наткнулся на флаер Лабастьера.

– Приветствую тебя, Грег Новак, – поздоровался тот.

– Привет, – буркнул Грег. «Что ему, делать больше нечего, что ли? Чего он все время торчит возле меня? Тоже мне, император. А кто страной будет править?..» Но вслух вопрос сформулировал корректнее:

– Ты не устаешь быть всегда рядом со мной? – Тут Грег догадался, в чем дело, и продолжил: – Или ты не один и тот же, а твои разные воплощения, сменяющие друг друга?

Однако оказалось, все обстоит еще проще:

– Нам незачем меняться, – отвечал Лабастьер. – Мои воплощения связаны теснее, чем ты можешь себе представить. Одно из них может совершать какую-то работу, а отдыхать при этом – другое. Одно может бодрствовать, другое – спать за него… Мне не надоедает находиться рядом с тобой, потому что я непрерывно получаю самые разные впечатления от остальных моих воплощений.

– Ясно, – кивнул Грег. – А умываться мы будем? Если за меня умоется другое мое воплощение, я от этого чище не стану.

Император озадаченно посмотрел на Грега. Потом лицо его просветлело, и он даже ухмыльнулся.

– Сам будешь мыться, – спросил он, – или предоставишь это самкам?

– Лучше сам, была бы вода. А насчет самок… Пришлешь их ко мне ночью, о’кей?

Вот тут император просто-таки расцвел:

– Я рад, что ты наконец оценил мое гостеприимство. Воду сейчас доставят.

… День прошел в наблюдении за приготовлениями к празднику, да почитывании махаонской Книги. Некоторые шестистишия оставляли Грега равнодушными, другие были непонятны, но были и такие, что удивляли неожиданными, нечеловеческим идеями или экзотической красотой образов. Одна строфа зацепила Грега особенно, и время от времени он возвращался к ней, чтобы перечитать.

«Я и ты – летим. А внизу цветут

Сотни роз неземной красоты.

Мы летим много дней; но мы знаем: тут

Ненадолго и я, и ты...

И на нашем пепле опять взойдут.

Неземной красоты цветы».

Махаоны готовились к своему празднику основательнее и масштабнее, чем урании, во всяком случае на взгляд человека. Никаких костров и паутин, все сугубо технологично. На площадь, которая, кстати, была в десятки раз обширнее площади в городе ураний, непрерывным потоком свозились блоки какой-то аппаратуры и монтировались спецами в полосатой черно-белой форме.

Вид у махаонских приборов был довольно диковатый. Тут и там из матово-серых яйцевидных футляров размером с крупную дыню торчали в небо золотистые спирально закрученные раструбы. По краям площади, почти у самых фасадов домов, воздвигались длинные, метров двадцать в высоту, конструкции, делением на сегменты напоминавшие бамбуковые удилища. Цвета они были такого же, как «яйца», матово-серые, и время от времени вдруг начинали одновременно раскачиваться из стороны в сторону, изгибаться или вращать тонкими вершинами…

Привычными человеческому глазу были только установленные по периметру площади прожектора, видно, унаследованные от человеческих технологий, и сотни метров кабеля – скорее всего, электрического.

Лишь только начало смеркаться, прожектора зажглись, и работа продолжилась уже при их свете. Благодаря своему вчерашнему видению Грег знал теперь, что хотя бабочки и способны видеть в темноте, зрение это совсем другое, менее насыщенное и менее надежное… Света прожекторов, однако, было недостаточно, чтобы Грег мог читать бисерный шрифт Книги, и теперь, сидя на пороге своего «вигвама», он полностью отдался наблюдению за работой махаонских техников.

Часа через полтора со всех сторон на площадь стали стекаться горожане. Все они прилетали сами, не пользуясь флаерами, опускались на травянистый покров и, сложив крылья, замирали в ожидании.

– То из моей речи к подданным, что будет тебя касаться, тебе будет переведено, – раздался у Грега в ухе голос императора, но сколько он ни вглядывался, так и не отыскал Лабастьера среди сыпавшихся с неба махаонов. – Подойди ко мне, когда я позову, и больше от тебя ничего не требуется.

Грег хотел возразить, что если он пойдет, то раздавит бабочек, которые окажутся у него под ногами, но говорить было некому… «Все-таки император Лабастьер Первый – редкостная свинья, – решил Грег. – Он может говорить мне все что угодно и когда ему вздумается, а я могу ответить только если он поблизости… Непорядок».

Глава 8

8.

– Первобабочка-мать, ты не можешь не знать,

Как нелегок Охотника путь.

Так куда ж он летит, отчего он спешит,

Почему бы назад не свернуть?

– Он бы нам рассказал, если б сам это знал,

Но не знает он. В этом вся суть.

«Книга стабильности» махаон,

т. XI, песнь IX;

«Трилистник» (избранное).

… Площадь была забита битком. Солько здесь бабочек? Десятки тысяч? Сотни? Грег затруднялся оценить их колличиство. Внезапно прожектора погасли. Толпа дружно выдохнула, а на концах «удилищ» засветились слабые бирюзовые искорки. Они разгорались все ярче, и вскоре площадь вновь была освещена. Грега посетило странное ощущение, что происходящее предельно важно и врежется в его память навсегда. Причем он был уверен, что ощущение это навязано ему извне…

Заиграла странная музыка, словно аритмичную и атональную модернистскую пьесу исполнял оркестр из флейт и колокольчиков, – и вдруг над центром площади возник удлиненный, похожий на смерч, клубок разноцветных огней. Грег понял, что это – голограмма, и вскоре смог убедиться в верности своей догадки. Вращаясь медленным вихрем и переливаясь всеми цветами радуги, клубок опустился на землю и стал увеличиваться в размерах. Он рос и рос, а потом лопул, осыпав зрителей искрами, и на его месте Грег увидел Лабастьера. Ростом император был не менее двух метров.

Махаоны повалились на колени. Лик Внука Бога блистал величественной улыбкой. Оглядев своих подданных, он что-то сказал, и его высокий голос, по-видимому, усиленный аппаратурой, прокатился над площадью. А в ухе Грега прозвучал перевод:

– Приветствую вас, возлюбленные дети мои, граждане великого Города махаонов.

Толпа запищала и заверещала в ответ. Переждав, пока крики смолкнут, император продолжил:

– Знаю, вы не удивлены объявлением о незапланированной встрече со мной. Вы знаете причину, по которой я собрал вас здесь раньше обычного срока. Это встреча с нашим славным гостем, с нашим предком – бескрылым великаном. Подойди ко мне, человек по имени Грег Новак.

Что делать?.. Грег вздохнул, поднялся и стал пробираться к голограмме императора, переступая, как мог, осторожно. Но оказалось, все не так опасно, как он думал. Бабочки взмывали у него из-под ног и невредимыми возвращались на место, как только он делал шаг.

– Кое-кто из вас, дети мои, знает языки бескрылых. Грег Новак говорит на английском наречии. Я переведу вам то, что он скажет. Но благодаря живым огням этот разговор останется в вашей памяти навсегда, и, если в ваши сердца закрадется сомнение, вы всегда сможете проверить, правильно ли я перевел вам речь бескрылого, обратившись к специалисту…

Грег был уже в нескольких шагах от голографического Лабастьера и убедился в том, что тот не меньше, чем на полметра его выше… Видно, честолюбие не позволило императору быть хотя бы в ровень с человеком. Он продолжал:

– Все вы уже знаете, что этот бескрылый прилетел к нам из космоса. Скажи, Грег Новак, это так? – обратился император к астронавту, говоря все так же по-махаонски, но Грег слышал перевод в наушнике.

– Да, – лаконично подтвердил он.

Император вновь произнес фразу по-махаонски, а в наушнике Грега раздался перевод: «Бескрылый подтвердил мои слова».

Так и продолжалась эта беседа: Лабастьер задавал вопросы и переводил ответы Грега подданным.

– Зачем вы отправились туда?

– Мы искали мир, пригодный для жизни, – Грег остановился рядом с императором.

– Много ли планет удалось вам посетить, и каков был результат?

– Мы бродили по галактике десять лет. Мы осмотрели сотни планет. Пригодных для жизни мы не нашли.

– И вы не встретили там следов бабочек?

– Нет, – усмехнулся Грег, подумав: «И людей тоже прежде всего интересовало, есть ли на других планетах люди».

– Спасибо тебе, бескрылый. Народ махаонов благодарен тебе, как представителю предков. Скажем бескрылому на его языке спасибо: «Сенк ю ве-ри мач». И скажем это трижды…

– Сенк ю ве-ри мач! – запищала толпа бабочек, ломая язык: – Сенк ю ве-ри мач! Сенк ю ве-ри мач!!!

Это было бы комично, если бы не острое ощущение сюрреалистичности происходящего.

– Не за что, – сказал Грег, пожав плечами.

– Теперь иди в свое жилище, – порекомендовал ему император.

«И возьми с полки пирожок», – пробормотал Грег и осторожно, боясь кого-нибудь придавить, двинулся в обратный путь. А в наушнике звучало:

– Я знаю, дети мои, что среди вас живет легенда о моей непокорной жене, создавшей где-то далеко новый мир бабочек. Я говорю вам: эта легенда – ложь. Легенды древних были правдивы. И вам посчастливилось увидеть бескрылого собственными глазами. И он сказал вам: другого мира бабочек нет!

«Так вот к чему он клонил. Ну и бестия! – почти с восхищением думал Грег, возвращаясь к своей беседке. – Нашим политикам было бы чему у него поучиться!.. Впрочем, они и без того были достаточно умелыми».

Он забрался внутрь и улегся на циновку, не имея ни малейшего желания наблюдать окончание торжественной встречи бабочек с голограммой Лабастьера. Он хотел вытащить наушник, но потом передумал: мало ли что… Сейчас он молчал – видно, свою дальнейшую беседу с подданными император не считал нужным переводить Грегу. И правильно.

«Ладно. Посмотрим, явится ли Миам, и если явится, то что предложит. Если это будет чересчур рискованно, я не соглашусь».

… Не прошло и получаса, как Миам впорхнула в беседку.

– Ты готов?! – спросила она.

– На шарах не полечу, – твердо заявил Грег.

– На каких шарах? – опешила бабочка.

– На воздушных, на которых меня транспортировал сюда император.

– Забудь о них! Это была шутка Лабастьера Первого, Внука Бога. Поспеши. Времени у нас в обрез!

– А где император?

– Занимается любовью. Все его воплощения, находящиеся в этом городе, сейчас занимаются этим. Мои сестры по Ордену позаботились.

Сказав это, Миам вылетела наружу, Грег выскочил из «беседки» за ней и остолбенел, шокированный увиденной картиной. Площадь буквально ходила ходуном. Бабочки трахались по двое и группами, лежа, стоя, сидя и даже порхая над землей. Шелест крыльев звучал, как ветер в осенней роще…

– Чего уставился! – пискнула Миам. – Такова традиция. Поспеши за мной!

«Действительно, чего еще ожидать от бабочек?» – подумал Грег, вспомнив виденное однажды поле, белое от спаривавшихся капустниц.

Они обогнули жилище… При виде стоящей за углом штуковины Грег застыл от изумления.

Это явно был летательный аппарат. Но размером не меньше человеческого экомобиля и похожий на лодку, точнее, на гондолу. В зеленоватом свете купола Грег не смог разобрать, какого цвета эта махина. Вокруг сновало несколько самок махаонов – те самые восемь бабочек, что были у него вчерашней ночью. Вместе с Миам, выходит, девять.

«Вот как! – подумал Грег. – Я отправляюсь в путешествие вместе со своим гаремом. Замечательно».

– Ложись на дно, и держись крепче! – скомандовала Миам.

– Что это за посудина? – спросил Грег, забираясь в кузов.

– Обычный грузовой антиграв, – откликнулась Миам. – Или ты думаешь, что весь этот каменный город строился вручную?

– А император говорил… – начал Грег, но Миам перебила:

– Слушай его больше!

Устроившись на дне и ухватившись руками за крепления боковых сидений, как за скобы, Грег увидел в водительском кресле с обручем на голове ту самую бабочку, которая прошлой ночью показалась ему самой симпатичной. Как ее звать, он уже забыл. Она заметила его взгляд и улыбнулась в ответ. Остальные самки уселись на длинные боковые сиденья-скамьи спиной к Грегу, свесив ноги за борт. Удивившись сперва, Грег тут же сообразил, что для бабочек это естественно: собственным крыльям они доверяют больше, чем технике, и в любой момент готовы выпорхнуть из гондолы. Только Миам села задом наперед, лицом к Грегу. Наверное, чтобы наблюдать за ним или чтобы ему было спокойнее. Все самки были вооружены такими же бластерами, как у воинов-ураний и махаонов.

– А как быть с этим? – спросил Грег, указывая Миам на свой ошейник.

– Да! Хорошо, что напомнил! – воскликнула та и пропела что-то бабочке-водителю, видимо, о том, что спешить пока не надо. Затем наклонилась и достала из-под сиденья какой-то рулон. Вскочили и остальные самки. Побросав оружие, они столпились вокруг головы Грега и принялись совершать какие-то быстрые движения в районе его шеи. Грег не мог наблюдать за происходящим, но видел, что бабочки отматывают от рулона Миам куски ленты, и чувствовал, как они просовывают их под ошейник, так что нетрудно было догадаться: они его изолируют.

– Этот материал не пропускает ту энергию, которая создает болевой шок в твоем теле, – пояснила Миам. – Главное, чтобы не было ни единой щелочки… Потом мы как-нибудь избавим тебя от этого императорского дара, а пока… Вот так. Всё. Теперь держись крепче. Мы потеряли слишком много времени, и полет будет форсированным!

Бабочки разбежались по местам, и Миам кивнула… («Лиит! Вот как ее зовут!» – вспомнил Грег.) Миам кивнула Лиит, машина дернулась и поплыла, набирая скорость, но не вверх, как ожидал Грег, а вперед, к краю площади. А потом… Флаер резко задрал нос и понесся ввысь пперпендекулярно земле.

Грег почувствовал, что вываливается из гондолы. Он крепче вцепился руками в скобы боковых сидений, и те заскрипели, явно собираясь оборваться. Ноги он приспособил под сидениями так, словно стоял на их креплениях. Его мутило от страха. Краем глаза он глянул на бабочек. Лица их были невозмутимы, и они лишь слегка придерживались за сиденье, часто даже одной рукой. Зато крылья у них у всех были одинаково полурасправлены, – по всей видимости, аэродинамический поток воздуха надежно удерживал их, прижимая к сиденьям.

Хорошо этим чертовым бабочкам! Если они выпадут из гондолы, то преспокойно полетят на собственных крыльях. А если выпадет он? Сердце Грега судорожно сжалось. В этот миг к ним стремительно приблизился пограничный флуоновый купол, самки пригнулись, гондола врезалась в сеть и, с треском прорвав ее, вылетела в открытое небо. «Проклятье!» – пробормотал Грег, но развивать тему не стал, решив, что самое страшное уже позади, а он до сих пор жив.

Но он ошибался. Самое страшное было впереди, и это была та скорость, с которой флаер помчался дальше. У Грега даже мелькнула сумасшедшая мысль о том, что они собираются добраться до «Звездного странника» прямо на этой гондоле. Кто знает, может, бабочкам не только есть, но и дышать, как и питаться, не обязательно?..

Но нет, совершив дугу, гондола приняла горизонтальное положение и мчалась теперь, по-видимому, в сторону города ураний. Нет, Грегу приходилось летать и побыстрее, но в удобных, а главное, ЗАКРЫТЫХ авиационных снарядах. А тут… Каждый вдох давался с таким трудом, что он всерьез испугался, что может погибнуть от удушья. В ушах свистело, а пальцы заледенели и потеряли чувствительность. Он уже не мог сказать уверенно, держится ли он ими…

– Миам! – наконец сумел прохрипеть он.

– Да? – бабочка участливо наклонилась к нему.

– У меня замерзли пальцы, я не могу больше держаться.

– Ясно, – кивнула она и что-то промурлыкала Лиит, а затем вновь обернулась к Грегу. – Мы летим точно по направлению, Лиит не будет менять положение флаера, не будет делать виражей, и ты не выпадешь, даже если отпустишь руки. А она увеличит скорость до предельной, чтобы добраться скорее.

Тьфу ты! Грег только застонал, но говорить ничего не стал. Он уже понял, что всякая жалоба только усугубит его и без того незавидное положение. Однако руки разжал и, перевернувшись на бок, скорчился на дне гондолы флаера, сунув пальцы под мышки и пытаясь спрятаться от ветра. При этом он оказался лицом к лицу с наклонившейся к нему Миам.

– У тебя есть связь с императором?! – перекрывая свист ветра, прокричала она скорее утвердительно, чем вопросительно.

– Да! Наушник! Выбросить его?!

– Не надо! Император еще ничего тебе не говорил с того момента, как мы бежали?

– Нет!

– Хорошо! Мои сестры трудятся на славу. Сообщи мне, когда он заговорит, чтобы я знала, сколько у нас есть времени на маневр.

Сказав это, она вновь села прямо. Разговор закончен. Вскоре Грег почувствовал легкое прикосновение к своему лбу. Он повернул голову. Это Лиит, вполоборота обернувшись назад, коснулась его, словно пытаясь привлечь его внимание.

– Что она хочет мне сказать?! – крикнул Грег Миам.

– Что тебе пора снова крепко уцепиться за все, что можешь, – отозвалась та, – потому что она собирается вести флаер на снижение.

– О’кей, скажи, что сегодня я снова в восторге от нее! Скажи, что я в восторге от ее манеры вождения!

«Впрочем, как еще могут водить флаер существа, которые и без того всю жизнь проводят в полете?..» Грег повернулся обратно на живот, впихнул ноги под боковые сидения, руками ухватился за крепления… Пальцы к этому времени снова обрели чувствительность. Если Лиит собирается снижаться, то, выходит, они уже где-то возле города ураний. Вот это скорость! Он топал это расстояние два дня…

Гондола замерла, а затем стала падать. Не снижаться, а именно падать! Грег не раз испытывал состояние невесомости и не спутал бы его ни с чем – это было свободное падение! Однако в какой-то момент, когда Грег уже по-настоящему запаниковал, скорость стала искусственно сдерживаться, вызывая перегрузку, а еще минуту спустя все бабочки, кроме Лиит и Миам, выпорхнули из флаера и устремились вниз на собственных крыльях.

Тошнота отступила. Гондола стояла горизонтально и медленно ползла вниз. Грег осмелел и сел. Сбоку тут же возникла чёрная громада шаттла, отчетливо видимая на фоне темно-синего ночного неба. Грег глянул вниз. Несмотря на почти полную темноту, он сумел разглядеть шевелящиеся кроны деревьев. Флаер медленно-медленно опускался вдоль ствола корабля, огибая его по спирали.

– Мы уже не спешим? – спросил Грег.

– Мы ищем вход, – отозвалась Миам.

«Действительно, – сообразил он, – если у вас крылья, вы вряд ли станете делать вход внизу. Мало ли на свете сухопутных тварей». Успокоившись окончательно, он перегнулся через покатый бортик гондолы и тоже стал изо всех сил всматриваться в поверхность космического корабля… И чуть не вывалился вниз, когда в ухе раздался голос императора:

– Грег Новак. Если ты бежал по собственной воле, ты плохо умрешь. Если ты ушел недалеко, вернись немедленно – и будешь прощен.