Цветы на нашем пепле. Книга 3. Отсечение гиблых корней

Глава 1

Книга третья.

Отсечение гиблых корней

(Пилигримы)

1.

Говорить, “красота сильна” – смешно,

Красота – как воды глоток.

Быстро вянут цветы, осыпаясь, но

Только там, где увял цветок,

Обнаружишь следующей весной

К небу тянущийся росток.

“Книга стабильности” махаон,

т. VI, песнь VI; дворцовая

библиотека короля Безмятежной

(доступ ограничен).

– И каков же наш маршрут, мой господин? – спросил махаон, приземлившись на спину гужевого сороконога позади молодого короля. Сложив крылья и усевшись поудобнее, он добавил: – Спасибо, кстати, что вовремя, я уже начал беспокоиться.

– Лаан, мы же договорились, что “господином” ты будешь звать меня только в присутствии подданных, – с укоризненной улыбкой обернулся к нему Лабастьер Шестой. – Ты заставляешь меня чувствовать себя виноватым в том, что я – сын своего отца.

– Не вини себя, брат маака, – ухмыльнулся Лаан, – с кем не бывает. Я вот, например, тоже сын своего отца...

Лабастьер пропустил это дурацкое замечание мимо ушей, но упоминание об отце товарища заставило его оглянуться. Помахав рукой многочисленным родственникам Лаана, высыпавшим попрощаться со своим любимцем на веранду, он легонько стеганул своего сороконога по кличке “Умник” плетью в чувствительный просвет между шейными пластинами. Тот вздрогнул, как всегда, словно бы обиженно, покосился на хозяина калейдоскопическим оком и, ускоряясь, засеменил вперед. Грубый, но приятный запах его тела усилился.

– Маршрут простой, – сказал Лабастьер, убедившись, что животина благополучно пересекает покрытую розовым мхом Площадь Согласия и не собирается по своему обыкновению остановиться, дожидаясь повторной команды, – будем двигаться от селения к селению до тех пор, пока я не найду нам невесту-маака. И не надо начинать все с начала, – поднял он руку и повысил голос, упреждая возражения будущего со-мужа, – мы обсуждали все это уже тысячу раз.

– Я и не думал ничего начинать, – пожал плечами тот. – Как я могу перечить прихотям короля, мечтающего, чтобы в народе его прозвали Лабастьером Шестым, Скромнейшим?..

– Все-таки завелся, – обреченно вздохнул Лабастьер.

– Все юные самки Безмятежной ждут от тебя одного-единственного слова, чтобы примчаться на смотрины и покорно ждать твоего выбора. Но нет, ему нужны приключения, ему не жалко ни своих, ни моих сил и времени, он сам отправляется на поиски любви... Разлучая, между прочим, с невестой своего, якобы лучшего друга.

Ловко огибая старые светло-лиловые и молодые, бирюзовые, стебли курган-травы, Умник несся уже примерно раза в полтора быстрее, чем летают бабочки. Лабастьер похлопал его ладонью по спине, фиксируя эту скорость, и оглянулся. Громада купола Золотого Храма была уже еле видна.

– Фиам, хочу тебе напомнить, и моя невеста тоже, брат-махаон, – бросил он.

– Ну да, ну да, – покивал Лаан дурашливо, – только не ты ее выбирал, не ты влюблен, не тебе страдать от разлуки, не тебе с нетерпением ждать, когда...

– Ну, хватит ныть, – перебил его Лабастьер. – Хочешь скорее соединиться с ней, помоги мне хотя бы этим.

Закон “семейного квадрата” нередко приносит молодым бабочкам Безмятежной сложности, а порой и разочарования. Когда самец и самка маака решают соединиться, они ищут такую же пару влюбленных махаонов. А пары махаонов ищут влюбленных маака. И эти пары должны понравиться друг другу. “Мир на пересечении диагоналей” – вот главный семейный принцип и главный же тост на свадебных пирушках. И никому и в голову не приходит оспаривать необходимость этой традиции. Ведь так завещал колонистам Безмятежной Лабастьер Второй, Мудрый, и никогда махаоны и маака не узнают, что такое межвидовая вражда. Ведь они разделяют друг с другом брачные ложа и вместе воспитывают личинок.

– Для вас, маака, семейные узы не значат того, что они значат для махаон, – заявил, нарушив тишину Лаан. – Женившись, махаон становится совсем другим. Недаром это и в наших традициях учитывается. У нас, махаонов, даже имя после женитьбы меняется. Вот, например, я – Лаан, стану Дент-Лааном, а ты, брат-маака, так и останешься Лабастьером... А моя милая Фиам будет зваться уже Дипт-Фиам... И все-таки признайся, – с коварными нотками в голосе неожиданно сменил он тему, – она привлекает тебя как самка. Разве нет?

– Я отдаю должное твоему вкусу, – нарочито бесстрастно бросил Лабастьер.

В подавляющем большинстве семей со-мужья свободно совокупляются с женами друг друга. И все-таки вопрос этот достаточно деликатен. Полное взаимодоверие приходит не сразу, лишь после того, как притупляется естественная ревность.

– Как я тебя понимаю, – мечтательно протянул махаон. И тут же встрепенулся. – Слушай, чего это мы ползем, как дохлые?! Так мы никогда не доберемся до твоей избранницы! Пришпорь-ка своего лентяя.

Улыбнувшись непосредственности товарища, Лабастьер основательно (для видимости) размахнулся, но хлестнул совсем слабо, и сороконог, блеснув глазом, ускорился лишь чуть-чуть. Лаан, ожидая рывка, придержал рукой свой красный берет, означающий принадлежность его владельца к дворянскому роду Первой гильдии. Стайка разноцветных полупрозрачных птиц-пузырей выплыла из-под поникшего широкого листа, задетого головой Умника, и, испуганно шипя, метнулась в сторону.

– В таком темпе до ближайшего селения мы доберемся не раньше заката, – вздохнул Лаан, отпуская берет. – Скоротаем путь рассказами?.. Ты знаешь, брат-маака, как я люблю слушать о твоем прадеде...

Молодой король, конечно же, не был знаком со своим великим предком. Но на мочке его уха, на серебристой цепочке, красовалась бесценная реликвия рода – серый полупрозрачный камешек неизвестной породы, серьга Лабастьера Второго. И потомок знал множество семейных легенд.

– Хорошо, – согласился он. – Приготовься слушать. Я расскажу тебе о том, как мой прадед впервые ступил на землю Безмятежной.

Махаон удовлетворенно кивнул, но, не желая терять времени даром, извлек из ножен костяную саблю и принялся в такт поскрипыванию чешуек сороконога натирать ее лезвие укрепляющей мастикой.

– Когда прадед Лабастьер Второй и возлюбленная жена его Дипт-Наан спустились с небес и вышли из Золотого Храма... – начал маака, но Лаан, на миг прекратив свое занятие, перебил его:

– Ну это-то, положим, сказки. Подумай сам, какая сила может поднять такую махину?

– Может быть, и сказки, – согласился Лабастьер Шестой. – Но когда мама рассказывала эту легенду, я тоже спросил ее: разве может летать по небу целая скала? И знаешь, что она ответила? “Летать не может, но она может падать...”

– Хм, – скептически покачал головой Лаан и продолжил полировку лезвия. – Ладно, давай дальше.

– Они огляделись, и мой прадед сказал: “Этот мир прекрасен. Он создан для любви и покоя, а значит, он создан для нас с тобой. И мы должны научиться жить в нем так, чтобы не нарушить его первобытной гармонии...”

... – Тридцать тысяч личинок! – порхая над равниной невдалеке от разведывательного антиграва, Наан впервые осознала, какая ответственность ложится на их плечи. – Ты только представь себе, сколько им понадобится пищи! А мы не знаем даже, есть ли тут что-нибудь съедобное.

– Обязательно есть, – с деланной убежденностью заявил Лабастьер. – Зондирование показало, что состав воздуха и почвы тут практически идентичен земным, а это значит, что метаболизм местных живых форм тоже подобен нашим.

На самом деле он вовсе не был уверен в сказанном. Уже то, что широколистные травы, которыми была покрыта простирающаяся под ними долина, имели не зеленый, а ядовито-фиолетовый цвет, наводило на подозрение о непригодности местной флоры в пищу.

– Состав воздуха и почвы ничего не значат, – безжалостно возразила Наан. – Разве мало и на Земле несъедобных растений? А животных тут что-то и вовсе не наблюдается.

– Пока не наблюдается, – отозвался Лабастьер с нажимом на первое слово. – Что можно разглядеть с такого расстояния? Так что не спеши прятать плазмобой... Что касается съедобности... ОН предусмотрел, что перед колонистами неминуемо встанет эта задача. Браслет на моей руке – это анализатор химического состава как раз на этот предмет. Нам не придется, рискуя жизнью, экспериментировать на собственных желудках. И что-то подсказывает мне, что результаты анализов не разочаруют нас.

– Так чего же мы ждем? – нахмурилась Наан. – Надо спускаться вниз и приниматься за работу.

– Ты права, – согласился Лабастьер. – Но как мы все-таки эту планету назовем?

– Ты ведь уже решил назвать ее “Безмятежная”, – удивилась Наан. – С таким названием она просто не способна будет строить нам козни. Ты что, передумал?

– Да нет, – пожал плечами Лабастьер, и они, подобно падающим листам клена, стали кругами планировать вниз. – Надеюсь, ты окажешься права. Но у меня появилась новая идея: почему бы не назвать ее “Наан”?

– Ну уж нет! Возможно, для кого-то это и будет нормально, но только не для меня. Представь, ты скажешь: “Как я люблю тебя, прекрасная Наан...”, а я буду гадать, обращаешься ты ко мне, или это у тебя приступ местного патриотизма.

– Ты как всегда права, о возлюбленная жена моя, – усмехнулся Лабастьер. – Пожалуй, не стоит называть планету твоим именем, ведь вместе с именем она может перенять и твой нрав. Не выживем...

... В этом месте рассказа Лаан засмеялся и вновь перебил молодого короля вопросом:

– Как ты думаешь, зачем нашим предкам понадобилось сочинять все эти небылицы? Как ты назвал браслет твоего прадеде? “А-на-ли-за-тор?” Какое дурацкое словечко. Ты можешь себе представить, чтобы такой волшебный предмет существовал на самом деле? И кто этот таинственный ОН, о котором говорил Лабастьер Второй? И где находится эта пресловутая Земля?..

Молодой король сокрушенно вздохнул:

– Я не могу ответить ни на один из твоих вопросов. Сам я думаю, что на самом деле какая-то болезнь, война или иное стихийное бедствие унесло однажды жизни всего взрослого населения планеты, кроме моих предков. Они остались одни с тысячами куколок, и им пришлось начинать этот мир заново. А все эти легенды они придумали для того, чтобы мы не повторили гибельных ошибок наших предшественников.

– Но это не объясняет, зачем они придумали все эти приспособления – “анализаторы”, “плазмобои”, о которых я слышу с детства. Не твой ли прадед завещал нам не создавать никаких орудий сложнее ножа и сабли?

– Да, сплошные неувязки, – задумчиво согласился Лабастьер Шестой. – Мама уверяет, что ответы на все свои вопросы я получу сразу после рождения первенца... Говорит, так заведено в королевской семье... Но она не объясняет, каким образом это случится. Похоже, она и сама этого не знает, ведь отец погиб, когда я был еще гусеницей...

– Или вот еще, – продолжал разглагольствовать Лаан. – Всегда говорят “Лабастьер Второй и его возлюбленная жена Наан”... Почему?! Он – маака, она – махаон, у каждого из них была своя пара в диагонали, но их имен мы даже не помним!

– Я-то помню, – пожав плечами, возразил король. – Но в целом ты прав...

– И все-таки правильно твой прадед завещал, – перескочил на прежнюю тему Лаан, любуясь своим, сверкающим в лучах закатного солнца, начищенным клинком. – Только глянь, какая красота! Зачем нам что-то сложнее?! – Он размахнулся и точным ударом перерубил проносящийся над ними стебель. Вспугнув очередную стаю птиц-пузырей, на этот раз покрытых спиралеобразным узором, позади них рухнул огромный травяной лист. – Красота... – повторил он удовлетворенно.

– Мыслитель, – усмехнулся Лабастьер Шестой. – Кстати, заросли редеют. Мы движемся по тропе. Похоже, мы приближаемся к селению.

Лаан вернул саблю в ножны и, покопавшись в поясной сумке, извлек из нее кусок туго скрученной флуоновой ткани.

– Карта, – пояснил он. – Это тебе, брат-маака, все равно, куда крыла свои направить, а я все-таки желал бы иногда и уточнить, где мы находимся. – Распустив тесемку, он развернул флуон и вгляделся в выдавленный на нем рисунок. (В местах сильного нажатия флуон, прессуясь, становится прозрачным, и изображение видно достаточно отчетливо, особенно если свиток расстелить на чем-нибудь темном.) – “Селение” – громко сказано, – сообщил Лаан. – Скорее, хутор. Семей десять, пятнадцать, не больше. Думаю, не стоило бы туда и заглядывать, но не мешает отдохнуть...

В этот миг Умник внезапно остановился, как вкопанный, и наездники, не удержавшись в седлах, вылетели из них, зависнув в воздухе. Тело сороконога издавало терпкий запах испуга.

Прямо перед ним, уперев клинок шпаги ему в лоб, стоял молодой хмурый самец-маака с грубоватыми чертами лица. Зверь, осторожно перебирая лапами, подался чуть назад.

– Эй, ты кто такой?! – первым оправился Лаан. – Чего тебе надо?!

– Я – Ракши-младший, – заявил тот, – а вы – королевские глашатаи, кем же вам еще быть.

– Допустим, – сказал Лабастьер, повернув голову так, чтобы незнакомец не заметил серьгу. – И что из этого следует?

– Убирайтесь отсюда! – выкрикнул назвавшийся “Ракши-младшим”, не опуская клинок. – Обойдите стороной это место, и тогда я не трону вас. Ничего интересного тут для вас нет. А не послушаетесь, живыми отсюда не уйдете!

– Фу-ты, ну-ты! – поморщился Лаан, снова доставая саблю. – Дайте-ка, мой господин, я поговорю с этим невежей, как подобает самцу.

Он вылетел чуть вперед, но Лабастьер поймал его за руку:

– Подожди. И чем же тебе не угодили королевские глашатаи? – обратился он к незнакомцу, поворачиваясь под его пристальным взглядом анфас. И тот, наконец, заметил драгоценный амулет.

– Еще того не легче, – пробурчал он. – Никак, само Королевское Величество к нам пожаловали... – Он немного помолчал, размышляя, затем почесал свободной рукой затылок и, встряхнувшись, решительно заявил: – Оно и к лучшему. Покончим с этим раз и навсегда. Защищайтесь!

Выкрикнув это, Ракши-младший взвился в воздух и ринулся на Лабастьера.

– Мятеж на Безмятежной, – ошарашено бросил Лаан и рванулся вперед, закрывая собой друга. Ведь по традиции на поясе короля, кроме небольшого фамильного кинжала, нет никакого оружия.

Ракши-младший оказался не слишком опасным противником. Он был силен и ловок, и, возможно, среди односельчан он и слыл первоклассным бойцом. Но его техника фехтования оставляла желать лучшего, и рядом с Лааном, обучавшимся этому искусству при дворе, он выглядел сущей личинкой.

Лабастьер не вмешивался в их бой: во-первых, это было бы нечестно, во-вторых, оценив силы соперников, он был спокоен за друга, наконец, в-третьих, он знал точно, что и тот не прольет кровь вздорного сельчанина без особой на это нужды, хотя тот и ведет себя далеко не самым верноподданническим образом.

Через пару минут точным приемом Лаана шпага Ракши-младшего была выбита из рук последнего и полетела на землю. Сложив крылья, тот рухнул за ней, но Лаан, готовый к этому, опередил его. Еще через миг они оба стояли на земле друг против друга. Правой ногой Лаан наступил на шпагу противника, а острием своей сабли уперся ему в грудь.

– Вот так-то, – сказал он и опустил саблю. Правилами боевого этикета победа была определена.

Но, похоже, этому настырному юноше не были знакомы ни этикет, ни страх. Издав обиженный рык, он с голыми руками ринулся на Лаана. Тот, отпрыгнув, снова поднял саблю.

– Эй, эй! – растерянно выкрикнул он, – еще шаг, и я тебя прирежу!

Не дожидаясь кровопролития, Лабастьер упал на плечи Ракши-младшего сверху, зажав его голову между ног. Тот не удержался на ногах, и они покатились по мху.

Лаан поспешил на помощь, и вскоре он и Лабастьер, навалившись всей тяжестью своих тел и безжалостно смяв крылья поверженного противника, сидели на его спине. Лаан выдернутым из его же шальвар ремешком стягивал пленнику руки.

– Трусы! Трусы!!! – ревел тот, выгибая шею и отплевываясь. Пару раз он что есть силы дернулся всем телом, пытаясь освободиться. Но не тут-то было. – Двое на одного! Король – трус! – только и оставалось рычать ему.

Напоминать ему, кто из них первым нарушил правила чести, явно не имело никакого смысла.

На хутор они въезжали втроем: связанный по рукам и ногам, но не желавший ничего объяснять мятежник лежал поперек спины сороконога, между Лабастьером и Лааном, крепко прикрученный к их седлам. Не переставая костерить его самыми отборными словами, Лаан тщетно пытался очистить грязь со своего изрядно измятого берета.

Как и большинство простых жителей Безмятежной, хуторяне использовали в качестве домов светло-коричневые и розовые сферические раковины “воздушного коралла”. Их в изобилии находят на берегах пресных водоемов, вычищают от съедобной, кстати, мякоти и катят к месту обитания. Размеры раковин и прочность стенок превращают их в отличные жилища. Одна семья использует обычно до десятка таких раковин, плотно подогнав их друг к другу, скрепив флуоном, прорубив отверстия переходов из одной “комнаты” в другую и оборудовав выходы наружу.

Вот и здесь Лабастьер увидел несколько домов из сложенных пирамидками сфер. Ни на земле, ни в воздухе не было видно ни одной бабочки: уже основательно смеркалось, и жители, по всей видимости, готовились ко сну.

– Эй! Есть тут кто-нибудь?! – громко выкрикнул Лаан, когда их Умник добрался до небольшой площади, явно – центрального места хутора, и остановился.

Заскрипели створки дверец, раздались тихие голоса... И вскоре короля, его спутника и их необычную ношу окружили подошедшие и подлетевшие маака и махаоны. Их было десятка два. Большинство из них выглядели доброжелательно, но на некоторых лицах Лабастьер прочел и озабоченность. Он догадался, что причиной ее, скорее всего, служит вид их связанного соплеменника. Не теряя времени, он спрыгнул на землю и обратился к собравшимся:

– Мир и покой вам, подданные. Я – ваш король, Лабастьер Шестой. Я правлю вами по закону и совести.

Хуторяне нестройно отозвались на приветствие.

– Есть ли среди вас кто-то, – продолжал он, – с кем я мог бы поговорить как с главным?

Вперед выступил пожилой самец-маака, выглядевший как раз не очень-то дружелюбно. На дворянское звание предпоследней Шестой гильдии указывал синий цвет его берета.

– Я – староста этой деревни, Ракши-старший, – начал он, вопреки традиции не поклонившись. – Мы – мирные жители и рады были бы встретить своего, известного добротой и справедливостью, правителя со всеми положенными случаю почестями. Но не мы первыми нарушили законы гостеприимства, – одновременно и растерянно, и грозно закончил он, указывая на связанного.

– Да?! – язвительно вскричал Лаан и хлопнул пленника по спине. – Хороша деревня! Если тебя звать Ракши-старший, значит, это твой сынок разбойничает на лесных тропах?! Хорош староста!

В этот миг, перепорхнув через толпу, возле Лабастьера оказалась юная светловолосая самка-маака. Лишь коснувшись ногами земли, она тотчас рухнула перед королем на колени и, схватив его ладонь, осыпала ее поцелуями. Лабастьер инстинктивно отдернул руку.

– Прости его! Прости, наш господин! – взмолилась девушка.

– Кого из них простить-то, старшего или младшего? – сварливо поинтересовался Лаан, беззастенчиво рассматривая прелестную самку.

– Встань, – скорее попросил, чем приказал Лабастьер. – Встань и все нам объясни.

– Ракши – мой возлюбленный, – ответила та, продолжая стоять на коленях. Лабастьер заметил, что при этих ее словах на лице старосты промелькнуло удивление. – Мы поклялись друг другу в верности, несмотря на то, что наши родители ничего об этом не знают. – Ее прекрасные серые глаза были полны слез.

– А мы-то тут при чем? – спросил Лаан, спрыгнув наземь и подавая девушке руку. – Давай-ка, поднимайся, это тебе все-таки король приказал. Экие вы тут строптивые.

– И представься, – добавил Лабастьер. – Как тебя звать?

– Мариэль, – отозвалась та наконец, вставая. – Простите его, – повторила она. – Мы любим друг друга.

– Вот что, – притворно рассердился Лабастьер, – ты объяснишь нам в конце концов, с какой стати твой возлюбленный пытался убить своего короля?! Если нет, я немедленно поступлю с ним так, как того требует закон.

– Он испугался. Он очень боялся, – заговорила та торопливо. – Все знают, что молодому королю пришла пора жениться, и все ждали глашатаев, которые объявят смотрины. Ракши вбил себе в голову, что вы, мой король, выберете именно меня... – Лицо девушки залил румянец.

– А между прочим, он не так уж глуп, – вполголоса сказал Лабастьеру Лаан. – Может, наше путешествие закончилось?

– Лентяй, – бросил ему Лабастьер так же тихо. – Мы его еще и не начали.

А девушка продолжала:

– Он уже много дней пропадает в чаще, чтобы перехватить глашатаев и заставить их обойти нашу деревню стороной. Я отговаривала его, но он не хотел и слушать...

Лаан тем временем отвязал пленника от седла, тот мешком рухнул в пыль и завозился, пытаясь подняться.

– А почему вы скрыли от родителей свою привязанность друг к другу? – спросил Лабастьер.

– Потому что... Потому... – Мариэль замешкалась. Но тут голос подал Ракши-младший, ухитрившийся подняться на связанных ногах:

– Потому что ее родители только и ждали объявления королевских смотрин, чтобы отправить ее во дворец.

– Вот как, – усмехнулся Лабастьер. – А что, в этой деревне не действует закон свободы выбора супруга, объявленный еще моим прадедом Лабастьером Вторым, Мудрым?

– Мы – верные подданные Вашего Величества, – вмешался Ракши-старший, – но сильны и семейные традиции. Хорошая дочь не пойдет против родительской воли.

– Идти против родителей плохо, а убивать королей – нормально! – возмутился Лаан и, легонько пнув связанного, обратился к нему. – Что же ты, герой, не уговорил ее? Женился бы сначала, а потом бы уж и уладил все как-нибудь...

Ракши-младший неприязненно блеснул на него глазами:

– В нашей деревни нет ни одной молодой пары махаон, – процедил он сквозь зубы, а затем, повернувшись к Лабастьеру, пояснил более спокойно: – Ведь не могли же мы преступить закон “семейного квадрата”. Отправиться на поиски диагонали и оставить Мариэль тут я не мог. Не мог я и взять ее с собой, она так хрупка, а в пути встречается слишком много опасностей...

– Мы заметили, – не преминул съязвить Лаан.

– Я не ожидал, что приедет сам король, я ждал простых глашатаев, – огрызнулся связанный.

– Что ж, теперь мне все ясно, – кивнул ему Лабастьер и, обернувшись к Мариэль, испытующе вгляделся в ее пепельные глаза. – Скажи мне, а если бы все обернулось именно так, как опасался твой возлюбленный, ты бы согласилась стать моей женой?

– Воля короля, воля моих родителей – закон для меня, – ответила та дрожащим голосом и вдруг разрыдалась, говоря: – Но люблю я только его!

– Полно, полно, милая девушка, – успокаивающе коснулся ее плеча Лабастьер. – Кто только внушил тебе эту странную идею, что твой король – тиран и изверг? Мое призвание – делать своих подданных счастливыми, а вовсе не наоборот. – Он перевел взгляд на Лаана: – Развяжи-ка беднягу.

Пока тот возился с путами, король продолжал, вновь обратившись к самке:

– Я решил, как помочь вашей беде. Если твой суженый присягнет мне в верности, я возьму вас с собой. Будем искать счастье вместе.

– О-о! – страдальчески возвел глаза к небесам Лаан, – я так и думал.

Толпа возбужденно загомонила.

– Позднее, если все закончится благополучно, вам обоим найдется место при дворе, – продолжал король. – Кто верен в любви, тот верен и в службе. Надеюсь, ни у кого нет возражений моему решению? Где, кстати, твой отец?

Из круга бабочек выступил пожилой, но крепкий еще махаон:

– Дент-Вайар, Ваше Величество, – произнес он, склонив голову.

– А где ее кровный отец?

– Погиб на охоте.

– Понятно. Я и сам мужское воспитание получил от махаона... Ну так как, Вайар, устраивает тебя мое решение?

Мариэль смотрела на своего сводного отца, затаив дыхание.

– Преклоняюсь перед вашей мудростью, мой король, – ответил тот сдержанно.

В этот миг, освобожденный от пут, к ногам Лабастьера припал Ракши-младший:

– Моя жизнь принадлежит тебе, мой король! – воскликнул он. – Клянусь служить тебе верой и правдой!

– Ты же не хотел, чтобы она отправилась на поиски с тобой, – ехидно напомнил Лаан и передразнил: – “Она так хрупка, а в пути опасности…”

– Я был один, а теперь нас трое, – огрызнулся тот. – Или на тебя, махаон, в случае чего, нам расчитывать нечего?

– Встань, – вмешался Лабастьер. – Официальную церемонию присяги проведем позднее, как это принято у нас, возле Золотого Храма предков. А сейчас... – он обвел взглядом присутствующих. Было уже совсем темно, но ночное зрение позволяло ему видеть восторженные выражения их лиц. – Сейчас нам пора отдохнуть.

– Кстати, может быть, кто-нибудь, в конце концов, покормит нашего сороконога? – желчно спросил Лаан. Морда Умника выражала полное согласие с этими словами.

Сельчане радостно загалдели.

– Мой дом принадлежит вам, – оттаял, наконец, и Ракши-старший. – Простите, что встреча была недостаточно радушной. Зато теперь... Надеюсь вы не поспешите покинуть наши места с рассветом? Мой сын помолвлен и приближен ко двору... Завтра – пир для всех моих соплеменников, и я прошу вас оказать мне честь своим присутствием.

– Нормально, – сказал Лаан. – Нам спешить некуда.

Глава 2

2.

Ветви, ствол паук постылый

Душной сетью оплетал.

Ветер сжалился, подул и

Паутину оборвал.

Только дерево вздохнуло,

Ветер дерево сломал.

“Книга стабильности” махаон,

т. XI, песнь III; дворцовая

библиотека короля Безмятежной

(доступ ограничен).

“Пир” для жителей Безмятежной – событие нечастое. Собраться за угощением, означает как бы вернуться в детство, отрешиться от насущных забот и проблем. Ведь оседлый образ жизни не способствует энергетическим затратам, и еда для взрослых бабочек – скорее забава, чем необходимость. В то время, как маленькие гусенички, набирая вес, прожорливы невероятно.

Хорошенько выспавшись и побродив по окрестностям хутора в сопровождении Ракши-младшего, которому после многодневного поджидания королевских глашатаев была знакома тут каждая веточка, Лаан и Лабастьер вернулись в селение к назначенному сроку.

Голову Ракши-младшего теперь тоже украшал синий берет. Надо отметить, что Ракши, безоговорочно приняв власть и покровительство молодого короля, на его друга-махаона продолжал поглядывать с нескрываемой неприязнью, и время от времени между ними возникали легкие перебранки. Однако до ссоры дело не доходило; Лабастьер пресекал ее развитие, осаживая то одного, то другого забияку.

На небольшом участке деревенской площади был сооружен загончик из плетеных травянистых щитов. Другой ее участок был устлан шкурками, рогожками растительного происхождения и кусками материи, тканой из флуона. Прямо на них стояли посудины из раковин, обожженной глины, ореховых и яичных скорлупок, наполненные самыми разнообразными яствами: продолговатыми зелеными ягодами жгучей урмеллы, сладковатая горечь которой только разжигает аппетит, печеными плодами чайги, кусками сладкого мяса волосатого озерного угря и мякотью воздушного коралла.

Еще большее количество снеди было просто кучами насыпано в загончике, и Лабастьер догадался, что это – место для гусениц-детенышей.

Всей этой нехитрой сервировкой занималось несколько самцов и самок. При виде вернувшихся с прогулки гостей, одна из самок-махаон поспешно ударила костяным пестиком в туго натянутую кожу бонга, и к месту торжества стали слетаться остальные сельчане.

Если взрослые бабочки вели себя чинно и сдержанно, устраиваясь поудобнее возле посудин, то дюжина гусениц маака и махаон, которых привели сюда их мамаши, с верещанием и хохотом накинулись на приготовленное им лакомство.

– Наша пища проста, – начал речь староста, поднявшись и обращаясь к королю, – и, наверное, недостаточно изысканна. Но пусть приправой к ней служат наши верность, любовь и вера в монаршую справедливость. Вот и все, что хотел сказать я, – садясь на место, закончил он и поощрительно кивнул устроившемуся рядом махаону, отцу Мариэль, Дент-Вайару. Приняв эстафету, встал тот:

– Все сказано как нельзя лучше, – сказал он. – А трапезу, я думаю, следует начать с доброго глотка “напитка бескрылых”.

Жены того и другого как раз в этот момент принесли тугие бурдюки и разливали напиток в глиняные чаши. Дент-Вайар протянул сосуд королю.

– Мне показалось, – сказал тот, – обращаясь к подданным, – что ваш староста как будто бы оправдывается за простоту оказанного нам приема. С одной стороны, это говорит о его скромности и радушии. С другой же, я хочу напомнить, что простота – это как раз то, что завещал нам мой прадед Лабастьер Мудрый. “Глуп тот, кто не видит в простоте изысканности, а в доброте – главного сокровища жизни”. Я сам читал эти слова, начертанные его рукой в старинном свитке. Ароматы вашей еды дразнят свежестью, а лица ваши светлы.

Отхлебнув глоток напитка и отметив, что качество и вкус его отменны, он под одобрительный гул собравшихся передал чашу по кругу. И завязалась неторопливая беседа. Оказалось, у сельчан есть множество вопросов, ответы на которые может дать им только их король.

– Например, эта жидкость, которую мы сейчас пьем, называется “напиток бескрылых”, – заметил Ракши-старший. – А почему? По мне, так наоборот. Вот я выпил, закрыл глаза и, хоть сижу на месте и не машу крыльями, кажется, что лечу...

– Что ж тут непонятного, – встрял Лаан. – Выпей побольше, и не то, что летать, ползать не сможешь.

Переждав дружный хохот, свою версию изложил Лабастьер:

– По нашей семейной легенде, там, откуда прибыл на Безмятежную Лабастьер Второй, жили не только бабочки, но и другие, более древние, бескрылые существа. Они-то и научились делать этот напиток первыми.

– Неужели это не сказка? – спросила Мариэль, сидящая тут же, – неужели и вправду бабочки прилетели со звезд? Я и верю, и не верю в это. Верю, потому что это красиво. А не верю потому, что не вижу в нашей жизни никаких тому подтверждений...

– Мне и самому порою трудно это представить, – признался Лабастьер. – Ведь все в этом мире словно специально создано для нас. Но подтверждение все же есть. Оно состоит в том, что на Безмятежной еще не найдено абсолютно ничего, что было бы создано руками бабочек до эпохи Лабастьера Мудрого. Остается тогда предположить, что до того бабочки ничего не умели и научились всему в одночасье. А это еще более невероятно.

– Но необжитых земель на планете много больше, чем обжитых, – возразила самка. – Может, стоит поискать там?

– Верно, – согласился молодой король. – Я вижу, ты обладаешь не только выдающейся внешностью, но и пытливым умом.

Мариэль смущенно опустила глаза. Ракши-младший при этом с гордостью глянул на нее, но, видно, в его памяти всплыли все его недавние опасения, и он перевел на Лабастьера ревнивый, почти неприязненный взгляд. И тоже задал вопрос:

– Не все наши законы, мой господин, кажутся мне удобными и понятными. Вот, например, верно ли, что закон, предписывающий бабочкам селиться не более тысячью семей в одном месте, также принадлежит еще вашему прадеду? И в чем смысл такого порядка?

– Большое скопление бабочек привело бы к отдалению от природы, а это, по мнению Лабастьера Мудрого, рано или поздно обернулось бы катастрофой. Наверное, у него были основания считать так.

– А правда ль, господин наш, – вмешалась в разговор зрелая розовощекая самка-махаон, жена Дент-Вайара, выпучив для убедительности глаза, – правда ли, что по лесным дорогам нашего королевства бродит гигантский крылатый паук Рагга, коий самцов поедает, а самок утаскивает неведомо куда?

Лабастьера опередил Лаан. Точно так же выпучив глаза, он заверил спросившую:

– Конечно, правда! Только мы-то с королем проведали, где он, злыдень, самок держит. Туда и направляемся!

Слова Лаана вызвали очередной взрыв веселья. Он явно становился любимчиком здешних жителей. Отхлебнув из чаши, он подал голос вновь:

– Мой король, спешу напомнить, что этот дерзкий юноша, – кивнул он в сторону Ракши-младшего, – вчера прервал ваш, начатый в пути, рассказ. А услышать его, думаю, было бы интересно не мне одному. Так как же, если верить легенде, ваш прадед и возлюбленная его жена Дипт-Наан сумели прокормить тридцать тысяч личинок? Да и возможно ли это? – добавил он, указывая рукой на загончик, где дюжина гусениц уже расправилась с пищей. Одни из них теперь упали, сморенные сном сытости, другие вяло барахтались, играя друг с другом, а парочка, видно, самых прожорливых, озабоченно обнюхивала углы в поисках еще чего-нибудь съестного.

– Друг мой, – усмехнулся Лабастьер, – легенда гласит, что в Золотом Храме были привезены куколки. – Он сделал особое ударение на последнем слове. – Именно куколки. Свой самый прожорливый период первые колонисты провели в тех землях, откуда они прибыли.

– Но когда бабочка только выходит из куколки, она некоторое время еще сильно нуждается в пище... Да что я рассказываю, мой господин, не вместе ли мы обжирались лакомствами в первое лето нашей жизни?

– Это так, – улыбнулся Лабастьер, припомнив некоторые их совместные проказы. – А помнишь ли, брат-махаон, как мы выкрали у придворного повара ключ от кладовки с сушеным нектаром?

Лаан, мечтательно зажмурившись, так причмокнул губами, что сельчане вновь покатились со смеху. Лабастьер же продолжал:

– Что касается первых колонистов... Если это действительно интересно, я расскажу, как мои предки справились с этой проблемой.

... Опасения Наан оказались напрасными. Многие растения Безмятежной были не менее съедобны, чем земные. Вкус часто казался непривычным, но анализаторы показывали наличие всего спектра необходимых для организма бабочки веществ.

Что касается фауны, она тут оказалась еще более своеобразной. Самыми многочисленными видами живых существ тут были черви, ракообразные, членистоногие и моллюски. Правда, облик они имели отнюдь не земной и больше походили на гигантских насекомых. Но как раз этим природа Безмятежной казалась даже более родственной бабочкам, чем земная.

Тут не было птиц, но их место в небесах занимали удивительные существа, избравшие в качестве принципа полета воздухоплавание. Наполненные легким газом живые шары, казалось, свободно и хаотично плавали с места на место. Но приглядевшись, Лабастьер Второй понял, что беспорядочность эта обманчива. Еле заметные колебания ворсинок на их поверхности создавали вихревые потоки воздуха, заставлявшие этих существ смещаться в нужном направлении. Это и объясняло способность и маленьких “птиц-пузырей”, и огромных “шар-птиц” сохранять стайность.

Кроме того, если им угрожала непосредственная опасность, “птицы” пользовались и реактивной силой. В нужном месте поверхности вскрывалось отверстие, газ, шипя, с силой вырывался наружу, и “птицу” отбрасывало в противоположную сторону. Однако способность к полету она после такого побега на некоторое время теряла и отсиживалась в кустах, вырабатывая новую порцию газа.

Борьба за существование на Безмятежной была не столь ожесточенной, как на Земле, и почти на всех ее животных можно было охотиться буквально голыми руками. Но и тут встречались опасные и коварные хищники. Такие, как, например, “сухопутный скат”, от электрического удара которого Лабастьер едва не лишился жизни.

Итак, Лабастьеру и Наан предстояло дать начало новому миру бабочек. И прежде всего – обеспечить достаточным количеством пищи тридцать тысяч колонистов, когда они выйдут из куколок. Задача эта сперва показалась им попросту невыполнимой, но хорошенько подумав, они пришли к выводу, что это не так. Просто сначала решено было вывести из анабиоза лишь небольшое количество куколок, такое, для которого и вдвоем удастся заготовить достаточно провианта. Затем этим нескольким бабочками предстояло стать помощниками Лабастьера и Наан и заготавливать пищу для следующей, уже более многочисленной, партии.

И еще одна, не менее важная, задача стояла перед беглецами с Земли. С самого начала нужно было создать некий свод законов, жизнь по которым была бы достойной и справедливой. Возможность эта, начать целый мир “с нуля” была уникальной, и было бы глупостью ее не реализовать.

Охотясь, собирая ягоды и плоды, Лабастьер и Наан до хрипоты спорили об устройстве будущего общества. Довольно легко они сошлись на том, что на Безмятежной не должно быть крупных городов, не должно быть огнестрельного или иного сложного оружия, не должно быть искусственных средств передвижения... Короче, всего того, что называется “технократической цивилизацией”. Ведь бабочкам всего этого для счастья вовсе не нужно. Скорее наоборот, все это только мешает счастью. Это – во-первых; а во-вторых, пока иного решения не найдено, лучше спрятаться от НЕГО поглубже. Технократическую цивилизацию обнаружить проще.

Затем Лабастьер сообщил Наан, что когда-то, в условиях натурального хозяйства, древние бескрылые жили по законам феодального общества, и объяснил ей, что это такое. Модель, если только исключить из нее эксплуатацию одних сограждан другими, показалась привлекательной. Действительно, что может быть достойнее жизни по законам чести? И те, кого остальные признают наидостойнейшими, вправе претендовать на некоторые привилегии. Если их дети столь же достойны, они остаются дворянами, если еще более достойны, поднимаются по иерархической лестнице еще выше. Если недостойны – лишаются своего дворянского звания.

Такая система должна привести к чему-то, похожему на естественный отбор, в результате которого в обществе будет культивироваться дух благородства и рыцарства, а заправлять делами будут достойнейшие.

Вопрос о том, кто же будет стоять на самой вершине этой пирамиды, даже не поднимался. Только Лабастьер и Наан обладали знаниями и опытом. Только Лабастьер мог передавать все это из поколение в поколение без потерь. Но сразу, чтобы не повторить ошибок своего предшественника, было решено, что он будет иметь только одного ребенка-наследника. “И я хочу, чтобы ребенок этот был самостоятелен с самого начала, – заявил он. – В момент рождения я нацеплю ему на ухо серьгу-блокиратор. Пусть она-то и будет символом королевской власти. И пусть сын передает ее внуку, а внук – правнуку”. И лишь достигнув зрелости, они будут входить в телепатическую связь с родителем. “Но не может же так продолжаться вечно, – возразила Наан, – рано или поздно блокиратор выйдет из строя”. “Поколений на двадцать хватит, – заверил ее самец, присвоивший себе титул “король Безмятежной Лабастьер Второй”, – память об этой проблеме будет передаваться вместе со всем остальным, и когда-нибудь она будет решена”.

Следующей темой стала тема сосуществования неспособных к ассимиляции видов бабочек. Лабастьер сообщил, что в число колонистов император включил только маака и махаон, ураний ОН уже давно вычеркнул из того будущего, которое хотел построить, приамов обнаружил лишь в тот день, когда корабль покинул Землю, но, конечно же, и их ОН в расчет не взял бы. Маака и Махаоны. Будущие законы должны были обеспечить мир между двумя этими видами.

Тут-то Лабастьер Второй и изобрел кардинально новое устройство семьи – “квадрат”, состоящий из пары того и пары другого вида. Он не сразу решился изложить свою идею Наан, но когда, наконец, сделал это, выяснилось, что опасения его были не напрасными. Та, как он и ожидал, была просто вне себя от возмущения:

– Так просто и скажи, похотливый бесстыдный самец, что одной меня тебе мало, что тебе нужна еще и новорожденная самочка маака! – она отпустила свою рукоятку корзины, которую они волокли сейчас к выкопанной неподалеку от корабля землянке-хранилищу, и сочные плоды чайги посыпались на мох.

– Да нет же, милая, – принялся увещевать ее Лабастьер Второй. – Поверь, мысль о том, что и тобой будет владеть какой-то юнец-махаон, мучительна для меня...

– И все-таки ты хочешь этого!

– Но согласись, традиция смешанных семей решила бы самую главную будущую проблему...

– Возможно! Но пусть эта традиция станет уделом тех, кто не жил на Земле, у кого еще нет никаких моральных устоев, кто легко может принять те правила, которые мы им продиктуем. Но мы-то воспитаны по-другому... Хотя нет! Ты-то ведь как раз имел тысячи жен. Вот откуда взялись у тебя эти замашки!

– Я ведь уже объяснял тебе, и надеюсь, ты веришь, что НЕ Я имел тысячи жен. ОН и я – совсем разные существа. А я любил, люблю и буду любить только тебя.

– Да, да, да! Как это все красиво! Но скажи тогда, что мешает тебе, провозгласившему себя королем будущего народа, сделать монаршей привилегией моногамную семью?

– В которой самец – маака, а самка махаон? – покачал головой Лабастьер. – Привилегии должны быть справедливыми, король должен быть эталоном, он должен быть тем, кому подражают остальные. Если мы останемся вдвоем, остальные или не подчинятся предложенному им порядку, или подчинятся, но в тайне будут считать его несправедливым, или даже будут скрыто подражать нам, и не известно еще, к каким потрясениям это, в конце концов, может привести. А мы должны внушить идею, что “семейный квадрат” – естественное и единственно возможное устройство семьи в этом мире...

– Не знаю... – Наан оставалась мрачна. Внезапно ее осенила и новая догадка: – Но если все будет так, как ты настаиваешь, я должна буду рожать личинок от какого-то махаона, а наследника тебе родит самка маака?!

Даже сам Лабастьер опешил от этого, абсолютно логичного, вывода, но тут же нашелся:

– Ты ведь прекрасно знаешь, что, кто бы не вынашивал моего ребенка, в нем не будет ни одной материнской молекулы. Так какая разница... – он глянул на ее выражение лица и поспешно добавил: – Почему бы это не сделать тебе?..

– Какая разница?! – вскричала Наан, подбоченившись. Последние его слова она пропустила мимо ушей.

– Оставим этот разговор и хорошенько обдумаем все это, – умиротворяюще предложил Лабастьер. – Времени у нас предостаточно...

Но Наан не унималась:

– Ну уж нет, – сказала она, пристально глядя в глаза самцу. – Мы все решим именно сейчас.

Лабастьер пожал плечами, но попытался все-таки уклониться от продолжения дискуссии, наклоняясь, чтобы собрать рассыпанные плоды обратно в корзину. Но Наан стремительным движением поймала его за подбородок и приковала его взгляд к себе.

– Ладно, – сказала она, и Лабастьер услышал в ее голосе нотки, не предвещающие ничего хорошего. – Возможно, ты и прав. Я согласна. Но при одном условии. И самца, и самку для нашей семьи буду выбирать я.

... Рассказ молодого короля хуторянам был, конечно же, несколько иным. Ведь многое из сказанного выше ему не было известно и самому, а кое что из того, что было известно, он считал, вовсе ни к чему знать его подданным. Таким образом, рассказ этот не касался незыблемых законов жизни общества Безмятежной, зато был и длиннее и красочнее: большую его часть занимало описание подвигов и иных славных деяний великого предка, а центральным эпизодом было экспрессивное описание боя Лабастьера Второго с сухопутным скатом.

Вечерело. Обе луны Безмятежной, белая и розовая, или, как прозвали их махаоны, Дент и Дипт, были отчетливо видны на небосклоне, и их мягкое сияние добавляло умиротворения в души пирующих. Беседа приобрела отвлеченный характер.

Самки увели гусеничек в жилища, загончик разобрали, а на освободившемся участке площади был сложен и разожжен праздничный костер. Несколько разрумянившихся от “напитка бескрылых” самок взялись за музыкальные инструменты, и нежная мелодия флейты-раковины, сопровождаемая звоном струнных и постукиванием бонгов, превратила окружающее в сказку.

– Откуда бы ни прилетели сюда наши предки, они сделали верный выбор, – сказал Лаан. – Трудно поверить, что где-то еще есть мир прекраснее того, в котором мы живем.

– Это так, – кивнул Дент-Вайар. – И все-таки, наверное, нет мира, в котором не было бы несчастных.

– Наши печали так же красивы, как и наши радости, – возразил король. – Легенды говорят о том, что наши предки часто бывали нетерпимы друг другу и нередко убивали друг друга в бессмысленных войнах...

– Разве бабочки Безмятежной никогда не гибнут в поединках? – задал риторический вопрос Лаан.

– Мы сражаемся лишь тогда, когда хотим защитить нашу честь, – покачал головой Лабастьер, – этот обычай лишь добавляет нашей жизни ярких красок.

– О, да, – подтвердил Дент-Вайар, – самая большая беда, которую может представить отец – несчастная любовь его чада. В то же время все мы понимаем, что любовь прекрасна всегда.

– Думаю, вам нечего тревожится о судьбе своей дочери, – отозвался Лабастьер.

– Почему вы поступили не так, как ваши отец и дед? Почему вы сами отправились на поиски невесты? – спросил махаон то, что, конечно же, интересовало и всех остальных, и в тоне его прозвучала нотка досады.

– Во-первых, кроме женитьбы, у меня есть и иная, возможно даже главная, цель. Мой отец, именно потому, что юные самки сами прибыли к нему на смотрины, ни разу не обошел королевство с личной инспекцией. А когда отправился, уже после женитьбы, пропал без вести. Так что результаты его похода неизвестны. Я хочу своими глазами убедиться, что в моем королевстве царят добро и справедливость. А там, где это не так, вмешаться и навести порядок. Ну а во-вторых... на примере вашей дочери все мы убедились, что мое решение было правильным. Я не хочу трагедий, не хочу делать кого-то несчастным. Полное представление о правильности своего выбора я могу сделать только в той среде, где обитает моя возможная избранница, познакомившись с ее родителями, родственниками… Или даже с самцом, которого она любит, как это случилось тут.

– Не буду кривить душой, мой король, я и мои возлюбленные жены действительно хотели отправить Мариэль на смотрины и мечтали, что именно она станет матерью наследника трона...

– И в этом не было бы ничего удивительного, – заверил его Лабастьер. – Ведь вы ничего не знали о том, что она уже любит и любима. Что же касается ее качеств... Если бы сердце вашей дочери не было занято... Но не все в этом мире подвластно нашим желаниям. Нет, наверное, на свете большего греха, чем разлучить любящие души.

– Потому я и не ропщу, – согласился махаон. – Хотя разлука с дочерью и тяжела для меня, особенно тогда, когда рухнула надежда... Вы еще не знаете всех ее талантов. Дочка, – обернулся он к Мариэль, – спой-ка нашим высоким гостям.

Девушка послушно кивнула и пересела поближе к музыкантам. О чем-то посовещавшись с ними, она негромко запела под их аккомпанемент:

– Темной ли ночью, светлым ли днем,

Вместе бываем мы только втроем.

Вместе, но порознь ищем тебя,

Где ты, четвертая, где ты, желанная,

В мареве жизни блуждаешь, родня?

Лао-лэй, лао-лэй, ла...

Крылья устанут, по долу, втроем,

Словно улитки лесные, ползем,

Вместе, но порознь ищем тебя,

Где ты, четвертая, где ты, желанная,

В мареве жизни блуждаешь, родня?

Короток век, вянет самок краса,

Столь же не вечна и сила самца.

Вместе, но порознь ищем тебя,

Где ты, четвертая, где ты, желанная,

В мареве жизни блуждаешь, родня?

Под стать пламени костра, ясный, колеблющийся голос девушки проникал в самую душу.

Иль суждено нам друг друга забыть,

Род не продолжить и в счастье не жить?

Вместе, но порознь ищем тебя,

Где ты, четвертая, где ты, желанная,

В мареве жизни блуждаешь, родня?

Лао-лэй, лао-лэй, ла...

Мариэль умолкла, и Лабастьер огляделся. Блики костра падали на лица сельчан. Большинство из них задумчиво улыбались, вспоминая, наверное, юность и время создания собственных семей. Отчаяние нередко посещает бабочек в этот период, потом же оно кажется им смешным и трогательным.

Король перевел взгляд на Лаана и обнаружил, что тот, не отрываясь, смотрит на Мариэль и мрачен при этом, как туча.

– Что с тобой, брат-махаон? – тихо спросил Лабастьер, когда песня закончилась, и остальные заговорили между собой. – Ты грустишь об оставленной Фиам?

– Еще бы, – невесело, через силу, усмехнулся тот. – Но, признаюсь, и новая печаль гложет мою душу.

– В чем же она состоит? – поднял брови король, на самом деле уже догадавшись о том, что он сейчас услышит. И он не ошибся.

– Я думаю, господин мой, сколько бы мы не бродили по дорогам Безмятежной, вряд ли мы найдем девушку-маака, более достойную войти в нашу семью, чем эта певунья.

– Не высокого же мнения ты о моем народе... – с напускным осуждением покачал головой Лабастьер. – Я говорю так не потому, что эта самка мне чем-то не по нраву, а потому, что уверен: в моем королевстве есть еще немало достойных претенденток на трон... На самом же деле, вся беда лишь в том, что ты слишком влюбчив, мой друг. Не успели мы и начать свое путешествие, как ты уже уверен, что его цель обретена.

– До последнего времени ты не подвергал сомнению мою интуицию... – огрызнулся Лаан.

Его тон слегка покоробил Лабастьера.

– Если эта девушка действительно так тебе нравится, брат-махаон, – сказал он жестко, – то у тебя есть возможность предложить этой паре составить квадрат с тобой и Фиам.

– Чтобы я взял в со-мужья ее неотесанного самца?!

– Он смел и находчив, – возразил король.

– Да в нем ли дело?! Разве могу я бросить тебя? Разве я могу нарушить слово?

– Я освобожу тебя от данного мне слова, если ты попросишь меня об этом.

Лаан зябко передернул плечами и посмотрел на друга укоризненно:

– Вот, оказывается, как ты думаешь обо мне. Чем, интересно, я это заслужил? Высоко оценивая достоинства этой девушки, я думаю не о себе, а именно о тебе.

– Я не хотел тебя обидеть... – смутился Лабастьер. Он уже пожалел, что затеял этот разговор.

– Нет, брат-маака, боюсь, что хотел. – Глаза Лаана превратились в узенькие щелки. – Иначе ты припомнил бы, что мир между самцами значит в семье много больше, чем их симпатии к женам друг друга.

– Ладно, оставим этот бессмысленный разговор, – раздраженно махнул рукой Лабастьер. – Я понимаю, что и твое счастье зависит от моего выбора, и я всегда помню об этом. Но позволь мне все же сделать этот выбор самостоятельно.

Они замолчали и сидели теперь, демонстративно не глядя друг на друга.

– Я был не прав, – первым нарушил молчание Лаан.

– То-то, – смягчился Лабастьер. – И давай больше никогда не возвращаться к этой теме. Она исчерпана. Глянь, кстати, – обвел он рукой по сторонам, – пока мы с тобой препирались, кое-кто отправился домой, а кое-кто задремал прямо здесь. Думаю, друг мой, пора идти спать и нам. Ведь завтра нам предстоит путь, который будет и длиннее, и, уверен, много сложнее, нежели пройденный вчера.

– И я надеюсь, он будет полон приключений! – встрепенулся Лаан.

Глава 3

3.

Действительно, даже когда мы уйдем,

Мир с нами не сгинет весь,

И ночь не единожды сменится днем,

И будут поляны цвесть...

Да, правда: грядет продолжение во всем,

Но вряд ли – достойней, чем есть.

“Книга стабильности” махаон,

т. XXIII, песнь IX; дворцовая

библиотека короля Безмятежной

(доступ ограничен).

И приключения не заставили себя ждать.

По карте Лаана определили направление к ближайшему крупному селению и тронулись. То ли сороконог Ракши и Мариэль, по кличке Ласковый, был моложе и резвее королевского, то ли управлял им более лихой наездник, но, как только оборвалась тропа, и путники двинулись по бездорожью, Лабастьер перестал поспевать за своими новообретенными товарищами. А вскоре они и вовсе исчезли из виду, затерявшись в листве.

– Дай-ка, брат-маака, я сяду вперед, – предложил Лаан, явно намереваясь править сороконогом энергичнее короля.

– Мы куда-то спешим? – возразил Лабастьер.

– Мы-то как раз нет, – отозвался Лаан. – Нужно догнать ЭТИХ и напомнить, что и им спешить некуда.

Конечно, рано или поздно те и сами остановятся подождать отставших, но неизвестно, когда Ракши придет это в голову, а нестись с такой скоростью по незнакомой чаще небезопасно.

Трюк смены мест на ходу был отрепетирован друзьями давным-давно.

– Давай! – крикнул король и, взмахнув крыльями, подлетел вверх. Пока Лаан перебирался на его место, Лабастьер, по инерции и помогая себе крыльями, висел над бегущим Умником.

Несколько секунд спустя он мягко приземлился позади махаона.

– Хей-е-е-е!!! – заливисто выкрикнул Лаан и основательно стеганул сороконога в просвет меж шейных пластин. Бедняга, укоризненно покосившись на седоков, заметно ускорил шаг.

Собственно, меняться для этого местами было вовсе необязательно, Лабастьер и сам бы мог заставить Умника бежать быстрее. Но так уж повелось, что по отношению к сороконогу функции товарищей были разделены: король хвалил и поощрял его, а Лаан ругал и погонял.

Лишь после того, как он повторил свою нехитрую процедуру несколько раз, они настигли Ракши.

– Эй ты! – крикнул Лаан. – Куда несешься, как бешеный таракан?! – Название этого мифического животного было не столько оскорбительным, сколько комичным. – Стой, тебе говорю!

Если бы впереди на Умнике сидел Лабастьер, Ракши, наверное, беспрекословно послушался бы. Но в чем-либо уступать Лаану он намерен не был.

Свистнула плеть, и его сороконог рванулся вперед... А еще мгновение спустя Мариэль и Ракши повисли в воздухе, а перепуганный зверь корчился на боку, пытаясь освободить две передние пары лап от вязкой жгучей охотничьей смолы, в которую угодил.

Им еще повезло, что Ласковый, почувствовав, как почва уходит у него из-под ног, шарахнулся в сторону, а не вляпался в смолу остальными лапами. Ведь тогда, ополоумев от жжения и барахтаясь, он увяз бы в капкане всем телом, что и происходит, как правило, с лесными животными.

– Держи его за голову и успокаивай! – крикнул Лаан подоспевшему Ракши.

Охота с помощью жгучей смолы была давным-давно запрещена королевским указом, и Лабастьер дорого бы дал за то, чтобы браконьеры оказались сейчас тут... Но капканы облетают лишь изредка, собирая добычу, так что вряд ли браконьеры находятся в данный момент где-то поблизости, и поджидать или искать их не было смысла.

Ракши и Мариэль, разговаривая с Ласковым и почесывая его в местах, не защищенных чешуей, смогли умерить его панический страх и заставить лежать смирно. А Лаан с Лабастьером и помогли ему освободиться. Затем, изорвав на куски смену белья, они стали осторожно, так, чтобы не обжечься самим, счищать смолу с его пораженных, подрагивающих конечностей. Осторожничать нужно было еще и потому, что, дергаясь, Ласковый мог оцарапать руки своих спасителей острыми хитиновыми выростами, защищающими суставы.

Это муторное занятие поглотило все их внимание, но когда лапы сороконога были приведены в порядок и протерты порцией прихваченного Ракши “напитка бескрылых”, распря между спутниками начала разгораться вновь.

– Что за идиотская выходка?! – завелся Лаан. – Кто тебя просил мчаться, как угорелому? В результате мы потеряем, как минимум, полдня! Ты что, не слышал моей команды?

Но не так-то легко признать свою вину, если обвинителем выступает твой обидчик. Красный от досады Ракши запальчиво выкрикнул:

– Кто ты такой, чтобы командовать мной?! Да, я слышал! Я слышал, как ты обозвал меня! Если бы не это, ничего бы и не случилось! Или ты думаешь, что цвет твоего берета дает тебе право обращаться с окружающими пренебрежительно?!

Насмехаться над тем, что кто-то имеет дворянское звание ниже твоего или не имеет его вовсе – форменная подлость. А ведь именно в этом Ракши обвинил сейчас Лаана, чем всерьез задел его.

– Ах, вот как? – произнес тот холодно, берясь за рукоять сабли. – Нет, мой друг-таракан, разница цветов наших беретов тут вовсе ни при чем. Во всяком случае, она не помешала бы мне вызвать тебя не поединок. Вот только не знаю, честно ли это будет, ведь мы уже убедились, что языком молоть ты умеешь значительно бойчее, чем можешь за себя постоять.

Ракши не замедлил тоже схватиться за шпагу, но тут в их перебранку вмешалась Мариэль:

– Вы оба стоите друг друга! – вскричала она. – Ваше поведение постыдно. Вы бранитесь, как пустые обидчивые самки, и уже готовы безо всякого смысла продырявить друг друга, забыв при этом, что ваши жизни принадлежат прежде всего королю! А вы, Ваше Величество, – обернулась она к Лабастьеру, и ее серые глаза горели гневом, – почему молчите вы? Или вам нравится наблюдать за этим унизительным раздором? И вы хотите созерцать воочию, как один из этих олухов прикончит другого?!

– Вы правы, – кивнул Лабастьер, и в голосе его слышалась легкая горечь. – Король в ответе за все, и уж точно за то, что происходит в его присутствии. – Итак, – обратился он к ссорящимся, – я вижу, ваша беспричинная неприязнь достигла вершины. Мне надоело терпеть ее. Думайте друг о друге что хотите, я не властен над вашими помыслами. Но я требую, чтобы вы вспомнили о дворянской чести. И я клянусь, что если еще хоть раз, повторяю, еще хотя бы один раз, кто-то из вас словом или делом обидит другого, вы оба лишитесь своих беретов, и путь я продолжу один.

Лаан открыл было рот, чтобы что-то возразить, но удержался. Лабастьер выдержал паузу и продолжил:

– Я не оговорился. Вы ОБА лишитесь дворянства. При этом один из вас опустится лишь на две ступени, а второй потеряет сразу семь. Но, друг мой махаон, именно то, что вы носите красный берет, многократно увеличивает и вашу ответственность. Отныне, волей короля, вы – сподвижники и друзья. И больше к этой теме я возвращаться не намерен.

Лаан и Ракши неуверенно смотрели друг на друга. Но слова Лабастьера Шестого возымели свое действие.

– Дай мне свою шпагу, – протянул руку Лаан, и Ракши, вынув оружие, отдал ее. Поцеловав клинок, тот вернул ее хозяину с ритуальными словами:

– Ты брат мне, и твоя жизнь дороже моей.

Ракши, поцеловав лезвие сабли Лаана, произнес те же заветные слова.

Часа через два, обойдя траншею со смолой, двинулись дальше. Шли медленно, так как Ласковый, чуть изогнув переднюю часть туловища вверх, держал обожженные лапы навесу. Наступать на них он сможет не раньше следующего дня.

Лабастьер исподволь наблюдал за своими строптивыми спутниками, раздумывая, надолго ли их хватит, и возможно ли это вообще – стать друзьями по приказу. Пусть даже и королевскому. Однако он с удивлением обнаружил, что или они оба – великие лицемеры, или их взаимная антипатия улетучилась, как дым...

Но вскоре он понял, что неприязнь эта, возникшая без какого-либо серьезного повода, тяготила и их самих, но ложные понятия о чести не позволяли каждому из них сделать первый шаг к примирению. Поклявшись же друг к другу в верности, они сбросили со своих душ этот тягостный груз и теперь болтали, как старые приятели. Сороконоги топали параллельно, чуть ли не прижимаясь боками, а Лаан и Ракши правили ими.

– Я хотел бы многому научиться у тебя, брат-махаон, – признался юноша маака, когда речь зашла о том, какие опасности могут встретиться им на пути. – Твоя манера боя поразила меня.

– Думаю, у нас будет возможность позаниматься, – отозвался Лаан. – Через пару десятков уроков наши силы сравняются. У тебя есть главное – то, научить чему невозможно – отвага.

– Мой прадед был одним из командиров отряда т’анг-расчистки Лабастьера Второго. Именно за смелость он и был удостоен берета, но от предложения придворной службы отказался. Жизнь на лоне природы прельщала его больше.

– Каждому свое, – отозвался Лаан. – Как это ни странно, командиром отряда т’анг-расчистки был и мой прадед, однако он остался с королем и дослужился до зеленого берета; дед – до оранжевого, а уже отец – до красного. Собственно, выходит, самому-то мне и гордиться особенно нечем.

Они засмеялись оба, прекрасно понимая, что подвиги предков ничуть не меньший повод для гордости, чем собственные.

Лабастьер посмотрел на Мариэль. Именно она заставила его вмешаться в ссору, и именно ей он обязан восстановлению мира. Похоже, она понимает в логике и чувствах самцов даже больше, чем они сами. Она поймала его взгляд и улыбнулась, догадавшись о посетившей его мысли:

– Я и мои братья, двойняжки-махаоны, появились на свет почти одновременно, – заговорила она тихо, чтобы не нарушить беседу Лаана и Ракши. – И оба самца нашей семьи, само-собой, усиленно занимались добычей пищи для нас. Однажды, возвращаясь с охоты, они перелетали через ручей и заметили в нем огромного волосатого угря. Тот медленно плыл по течению, и мой кровный отец, его звали Тиман, во что бы то ни стало решил поймать его. Дент-Вайар отговаривал его, но отец не слушал, он был смел, силен и хотел померяться с чудищем силой. Бросив свою поклажу на берегу, самцы догнали угря и полетели над ним. Улучив момент, когда тот полностью всплыл на поверхность, они упали на него и вонзили свои копья в его шкуру.

Угорь стал извиваться и биться, Дент-Вайар отпустил свое копье и поднялся в воздух, чтобы выждать, когда тот затихнет. Но тот ведь мог уйти на дно, и добыча была бы потеряна. И Тиман не отпустил свое копье. Угорь оказался живучим, он долго и яростно мотался из стороны в сторону. Тиман замочил крылья и теперь, при всем желании, не мог бы взлететь.

Дернувшись в очередной раз, угорь ударил моего отца хвостом. Тот упал в воду. По-видимому, он был оглушен и сразу пошел ко дну... Говорят, бабочки могут научиться плавать... Не знаю, в нашем селении плавать не умеет никто. Дент-Вайар не мог даже попытаться спасти со-мужа, он только беспомощно летал над тем местом...

Он до сих пор считает себя виновником гибели Тимана. И он всегда был со мною даже нежнее, чем с моими братьями-махаонами. Но сама я думаю, что отца погубила глупая неосторожность, которую самцы почему-то считают храбростью. А угорь, из-за которого погиб отец, был никому не нужен. Никому.

Мариэль подняла пытливый взгляд на Лабастьера, словно проверяя по выражению его лица, взял ли он в толк, что она хотела сказать, поведав эту печальную историю.

– Я понимаю, – покачал головой тот. – Но согласитесь, Мариэль, если бы не вечная тяга самцов к риску, пусть порою и безрассудному, мир был бы не таков. И он был бы несколько хуже.

Девушка явно собиралась возразить, но Лабастьер опередил ее, поясняя сказанное:

– Я вовсе не хочу приуменьшить достоинств прагматичной осторожности самок. Они берегут уют и тепло наших гнезд... Но так устроен наш мир. Как говорит Лаан, – “Не случайно Дент и Дипт восходят одновременно”.

– Что это вы там про меня? – вмешался Лаан, прервав разговор с Ракши.

– Я говорил о том, – пояснил Лабастьер, – что гармония мира проявляется абсолютно во всем. Потому-то рассудительность самок и уравновешивает безрассудство самцов.

– Ага, – скорчил обиженную гримасу Лаан, – так и думал, что косточки перемываете...

Мариэль, пропустив мимо ушей слова махаона, продолжила тему:

– Если бы действительно существовало такое равновесие, все было бы прекрасно. Но так ли это? Вы, мой король, насколько мне известно, и сами лишились отца, будучи еще личинкой?

– Это так, – вздохнул Лабастьер. – Но, согласитесь, я же не в праве винить его за это. Хотя часто, очень часто, его не хватало мне.

– Что с ним случилось? Никто и никогда не рассказывал мне об этом.

– Он отправился с инспекцией владений, когда я был еще куколкой. И не вернулся. Я никогда не видел его.

– И вы не знаете, как он погиб?

– Нет. И этого не знает никто. Так что поверьте, сумасбродство самцов я расхваливаю не из пустой солидарности. Эта мысль выстрадана мной...

Тут Ласковый резко остановился, и Ракши, взмахнув рукой, крикнул: “Стойте!” Замер и Умник.

Вглядевшись, Лабастьер заметил прямо перед сороконогами замаскированную листвой темную, матово поблескивающую, смоляную поверхность.

Опять капкан?!

– Вот вам и доказательство того, как вы не правы, – заявила Мариэль. – Вы сказали, что не в праве винить отца за раннюю гибель. Но разве ответственность перед потомством не должна делать самца предельно осторожным? И разве ответственность перед народом не должна делать еще более осторожным его короля? Ваш отец оставил Безмятежную без реальной власти. Если бы он был жив и правил королевством, мы не встречали бы на каждом шагу запрещенные капканы! Нет короля, нет и закона.

– Мариэль права, – вмешался Ракши. – Для меня слово “король” всегда означало нечто предельно далекое от жизни. Кто его видел, короля? Признаюсь, именно потому я так легко и обнажил против Вас свою шпагу... В чем, конечно же, раскаиваюсь теперь.

Сороконоги, как и в первый раз, двинулись в обход траншеи капкана.

Лабастьер Шестой долго сидел молча, и лицо его было непроницаемым. Наконец он расправил плечи и, оглядев своих товарищей, сказал:

– Я наведу порядок на Безмятежной.

Заночевали на открытом воздухе, привязав сороконогов на таком расстоянии, что они не могли бы повздорить, и разведя по периметру бивуака четыре костерка. Самцы дежурили поочередно, поддерживая огонь и бдительно охраняя спящих. Укладывались прямо в одежде, благо, сухая погода не вызывала опасений за крылья.

Лишь Мариэль переоблачилась на ночь в более свободное и мягкое одеяние. И тут, кстати, Лабастьер убедился в том, что его спутники в самом деле окончательно помирились. По просьбе Мариэль самцы отвернулись, ожидая, когда она закончит туалет. Вдруг Лаан со шкодливым выражением лица начал тихонько поворачивать голову, косясь назад. И тут же получил от Ракши основательный подзатыльник. Лабастьер напрягся, ожидая бурной реакции друга, но вместо того, чтобы оскорбиться, махаон лишь крякнул, расхохотался и пробормотал: “Поделом мне...”

А еще один неожиданный, почти мистический знак примирения пришел ночью.

Лабастьер проснулся от того, что над равниной раздались странные чарующие звуки. Два высоких хрипловатых голоса пели протяжную, но радостную песнь без слов. То заводил один, а подхватывал другой, то оба вместе они, порою захлебываясь, выводили странную, но гармоничную трель...

Лабастьер протер глаза и сел.

– Кто это? – спросил он дежурившего Лаана, но тот только пожал плечами, вглядываясь в темноту, и вполголоса бросил:

– Минут пять уже...

– Я думала, что это сказка, выдуманная стариками, – вмешалась Мариэль, которая, оказывается, проснулась тоже. – Неужели вы не поняли? Это же поют наши сороконоги.

Нежная музыка никак не соответствовала привычному представлению об этих довольно уродливых гужевых зверюгах родом из членистоногих. Но Мариэль явно не шутила:

– Говорят, такое бывает раз в сто лет, когда два самца-сороконога клянутся друг другу в вечной дружбе.

– Это – верная примета того, что их хозяев ждет небывалая удача, – добавил Ракши.

Лабастьер пригляделся, но ночным зрением мешал пользоваться свет костра. В то же время свет этот был столь слаб, что сороконоги в нем выглядели бесформенными темными пятнами.

Больше никто из путников не произнес ни слова. Еще около получаса лежали они не двигаясь, боясь спугнуть поющих. Ни Лабастьер, ни Лаан никогда и не ведали, что сороконоги могут вытворять такое. Оттого, наверное, что в столице их принято держать порознь: считается, что сороконоги или безразличны друг к другу, или относятся неприязненно и один норовит сделать другому какую-нибудь гадость. Вместе держат только пары в период случки. А вот, поди ж ты...

Сороконоги смолкли так же внезапно, как и начали петь. Наступила тишина, и путники, один за другим, уснули вновь. Впадая в уютную дремоту, Лабастьер старался как можно дольше сохранить в себе отзвук пленительной мелодии, как и остальные сознавая, что в душе его в эту ночь стало больше света.

С первыми лучами зари они уже двигались дальше. Странное, казалось бы незначительное, ночное происшествие словно бы что-то изменило в каждом из них. И уж точно изменило их отношение к сороконогам.

Ноги Ласкового почти зажили, и шагал он значительно быстрее, чем вчерашним вечером, почти не отставая от Умника. В результате к полудню путники вышли к окраине обширного селения.

... Да, это был действительно крупный населенный пункт. В небе парили сотни бабочек, а это говорило о том, что расстояния тут достаточно велики – коль скоро полет жители предпочитают пешим прогулкам.

Улочки между сферическими раковинами воздушного коралла уже с окраины были тут не покрыты мхом, а вымощены светло-зеленой и бирюзовой кварцевой породой. Причём, каменные пластины были подогнаны друг к другу так тщательно, что через щели меж ними не проросла бы и травинка.

Ракши и Мариэль смотрели вокруг полными восторга глазами. Глянув на них, Лаан заметил:

– Оказывается, глупцы есть везде.

– Что ты хочешь сказать этим, брат-махаон? – подозрительно посмотрел на него Ракши.

– Я говорю о здешних строителях, – успокоил его Лаан. – Наш король снял с должности придворного архитектора, когда тот лишь заикнулся о том, чтобы вымостить в столице тропинки.

Невесело поглядывая вокруг, Лабастьер Шестой улыбнулся одними губами и кивнул:

– Что может быть нелепее для бабочки, чем ходить по мертвым камням? А если бабочка здорова и летает, зачем ей такой унылый пейзаж?

– Пожалуй, вы правы, мой король, – согласилась Мариэль. – Вообще-то, мне кажется это красивым... Но так удаляться от природы... Думаю, бабочки тут совсем другие, нежели в нашем поселке. И у меня есть предчувствие, что вряд ли они понравятся мне.

Хмыкнув, Лаан бросил:

– У меня тоже есть такое предчувствие. Но естественно предположить, что покрытие почвы камнем сделано не только для красоты. В этом есть какой-то смысл...

Сороконоги искателей счастья двигались по мостовой к центру, неестественно высоко задирая лапы: твердая поверхность была непривычна и тревожила их. Все чаще вместо домов-раковин путникам попадались строения правильных геометрических форм, выполненные из того же, что и тротуары, до блеска отполированного камня. Если поначалу они контрастировали с розовыми и коричневыми коралловыми сферами, то вскоре полностью вытеснили их. И этим центр производил величественное и, вместе с тем, тягостное впечатление.

Дома эти имели по несколько наружных выходов, один над другим, при чем те проемы, которые возвышались над землей, были оснащены небольшими верандочками, а вход примыкавший к тротуару был раза в два больше остальных. Смысл всех этих архитектурных деталей был неясен. Было понятно лишь то, что вторжения посторонних тут никто не боится: ни одно из отверстий в стенах не имело дверей, все они прикрывались лишь флуоновыми шторками.

Жители уже давно заметили пришельцев, но, в отличии от давешних хуторян, не спешили приближаться к ним с приветствиями, а лишь пролетали мимо, бросая короткие любопытные взгляды и делая в то же время вид, что не обращают на них внимания.

Однако правителю поселения весть об их прибытии кто-то уже передал. Когда молодой король со своими спутниками выбрался на традиционную центральную площадь и остановился перед громадным пирамидальным строением, стоящий на его веранде худощавый седой махаон в голубом берете приветственно поклонился ему.

– Подождите меня тут, – бросил Лабастьер Шестой остальным, сам же расправил крылья и полетел к встречавшему.

Седовласый махаон в знак уважения шагнул с веранды и заскользил на распахнутых крыльях навстречу своему королю.

– Дент-Маари, – представился он, поравнявшись с Лабастьером, облетев вокруг и поднимаясь теперь вместе с ним. – Чем обязаны столь высокому визиту? – Речь его была вкрадчива, но особой радости в голосе не звучало.

– Разве король не должен время от времени лично проверять, как выполняют законы его вассалы?

Еще один взмах крыльями, и они оба стояли на краю веранды.

– О, да, – кивнул махаон. – Однако мы предполагали, что все помыслы нашего молодого, но известного своей приверженностью к традициям короля направлены сейчас на выбор достойной его супруги.

– Я предпочел выбору поиск, – пояснил король.

– Ах так... – Лабастьеру показалось, что во взгляде махаона промелькнуло облегчение; он даже слегка улыбнулся. – Счастлив буду помочь. Когда прикажете созвать бал? Сегодня? Завтра?

– Думаю, не стоит будоражить общество чрезмерной поспешностью. Бал состоится послезавтра.

– Послезавтра? – переспросил махаон, как-то странно взглянув на Лабастьера. – Именно послезавтра?

– Да, – насторожился Лабастьер. – Сегодняшнего и завтрашнего дней мне вполне хватит, чтобы ознакомиться с тем, как тут у вас обстоят дела. И убедиться, кстати, в том, что вы не превратили свою вотчину в “город”. Помятуя о том, что создание городов запретил Лабастьер Второй, Мудрый. – Говоря это, Лабастьер внимательно вглядывался в лицо Дент-Маари, пытаясь заметить в нем признаки страха или хотя бы беспокойства. Но оно вновь приняло выражение учтивой непроницаемой маски.

– Разве могли бы мы посметь нарушить справедливейшие законы вашего предка? Если пожелаете, я предоставлю вам списки живущих в нашем СЕЛЕНИИ.

– Я предпочел бы облететь его лично.

– Как будет угодно Вашему Величеству, – согласился правитель. – Вам требуется отдых? Мое скромное жилище в вашем полном распоряжении, – махаон жестом указал на отверстие, ведущее с веранды внутрь здания. Его “скромное жилище” было раз в пятьдесят больше королевского дворца и уступало в размерах, наверное, только Золотому Храму.

– Нет, отдых нам пока что не нужен. Чего не скажешь о наших животных. Распорядитесь лишь о том, чтобы их накормили и уложили на мягкие подстилки. А я и мои друзья немножко полетаем.

– Я отдам распоряжение немедленно, а затем буду рад сопровождать вас.

– Последнее совершенно ни к чему. Или в вашем небе таится некая опасность?

– Нет, мой король. Наши жители миролюбивы, а ваша серьга и береты ваших спутников и вовсе делают вас неприкосновенными тут, как и в любом другом поселении королевства.

Подозрение не подтвердилось. Четверка путешественников вдоль и поперек облетела и облазала селение, но ничего предосудительного они так и не обнаружили. Кроме тротуаров, которые, кстати, были идеально гладкими и покрывали всю, без исключения, поверхность между домами. Казалось даже, что сперва всю землю тут заковали в камень, а уж потом поставили на него коробки и сферы домов...

Жители уже не шарахались от гостей так, как это было поначалу, но все равно казались настороженными и уж, во всяком случае, с разговорами не лезли.

Домов насчитали чуть больше восьмисот. Хотя некоторые из них были несуразно велики, и можно было предположить, что в них живет не одна, а несколько семей. Но на самом деле это оказалось вовсе не так, в чем Лабастьер и его товарищи убедились, побывав в гостях в одном из таких жилищ, которое было хоть и меньше замка Дент-Маари, но выглядело все же достаточно внушительно.

Как и у всех здешних каменных зданий, нижний овальный вход его был несоразмерно велик. Однако именно он не был оснащен приспособлением для вызова хозяев, потому Лабастьер и его спутники приземлились не внизу, а на одну из веранд. Хоть дверей по местному обыкновению и не было, но все-таки не стоило входить без разрешения, и Лабастьер дважды отогнул и отпустил прикрепленный к стене возле входа острый хитиновый язычок.

Низкий, зудящий звук, раздавшийся при этом должен был привлечь внимание находящихся внутри. Действительно, спустя несколько мгновений, шторка шевельнулась, и наружу выглянула самка махаон с бледным утонченным и как будто бы сонным лицом. Окинув взглядом стоящих на веранде, она вышла и, как полагается, поклонилась:

– Приветствую вас, Ваше Величество. Ведь вы – Лабастьер Шестой, я не ошиблась?

С ответом короля опередил Лаан:

– Нет, самка, ты не ошиблась, – в его голосе звучала шутливая язвительность. – Надо быть или слепой или глупой, чтобы не узнать короля, когда у него в ухе серьга.

Лабастьер хотел было отчитать товарища за бесцеремонность, но самка и сама за словом в карман не полезла:

– Красный берет делает некоторых самцов ужасно робкими, – проговорила она негромко, словно разговаривая сама с собой, однако Лаан, решив, что это ирония, смутился и даже слегка покраснел. И тут самка окончательно “добила” его, на этот раз говоря во весь голос и презрительно глядя в упор: – Но некоторые, натянув этот убор на голову, становятся откровенными хамами!

Лаан просто опешил от такого неожиданного натиска, а остальные не удержались от смеха.

– Да, ты не ошиблась, – пряча улыбку, ответил, наконец, король. – Я – Лабастьер Шестой. А это – мои друзья.

– Мой дом принадлежит вам, – кивнула та, произнося традиционную формулу. – Меня же звать Дипт-Кайне. Глядя на вас, мой король, я радуюсь, что я – махаон. – Лабастьер нахмурился, пытаясь вникнуть в смысл этой фразы, а после пояснения настала его очередь краснеть от смущения. – Иначе я безумно страдала бы от того, что уже замужем!

... Ничегошеньки подозрительного не заметили друзья внутри жилища острой на язык хозяйки. Из двух супружеских пар, составлявших ее семейный квадрат, дома была только она: ее оставили нянчиться с двумя гусеничками – махаон и маака.

Дипт-Кайне угостила вошедших острым нектаром цветов урмеллы, была крайне радушна и с удовольствием отвечала на вопросы. Так, например, на вопрос, почему у ее семьи жилище такое огромное, она ответила более чем просто: “Потому что мои самцы умны и трудолюбивы, и мы можем себе это позволить”. Лабастьер не стал уточнять, что он, скорее, хотел узнать не “почему”, а “зачем” им такая громадина... Стало ясно, что величина дома является тут мерилом благополучия и тешит честолюбие хозяев. Глупо, но не противозаконно.

Вдоволь наигравшись с гусеничками и поблагодарив Дипт-Кайне за угощение и гостеприимство, путники полетели дальше. Но напоследок Лабастьер задал ей и еще один, мучивший его, вопрос. И начал он издалека:

– В вашем селении многие бабочки лишены возможности летать?

– Почему вы так думаете? – удивленно подняла брови Дипт-Кайне.

– Если нет, то зачем вам каменное покрытие улиц?

Самка еле заметно вздрогнула. Но тут же взяла себя в руки и ответила вызывающе:

– Разве мы не имеем права украшать свое селение так, как нам заблагорассудится? Мощеные камнем улицы кажутся нам красивыми. Вот и все... – говоря это, она не смотрела в глаза Лабастьеру, а напротив отвела взгляд в сторону.

Выглядело ее поведение в этот момент по меньшей мере загадочно. Но В ЧЕМ подозревать Дипт-Кайне и ее соплеменников, Лабастьер и его спутники просто ума не могли приложить.

Глава 4

4.

Нет отдаленья, и близости нет,

Да и не может быть.

Долго Охотник летел к луне,

Славу себе добыть...

– Стал ли он ближе хоть чуточку к ней?

– Надо Луну спросить.

“Книга стабильности” махаон,

т. XV, песнь XVI; дворцовая

библиотека короля Безмятежной

(доступ ограничен).

Бал состоялся на верхнем ярусе пирамидального дворца Дент-Маари. Множество вертикальных оконных щелей в конусообразной кровле пропускали сюда достаточно солнечного света, чтобы видимость была отчетливой, однако в целом освещенность была несколько мрачноватой.

Тут присутствовало не менее сотни юных самок маака, желающих быть представленными молодому королю, и их родители; несколько молодых пар махаон, ищущих пару-диагональ маака для создания семейного квадрата, а также вся местная знать – в голубых, синих и фиолетовых беретах.

Давешние простые хуторяне с их непосредственным поведением и простодушными разговорами были Лабастьеру более по душе, чем это, загадочное в своей подчеркнутой сдержанности и даже чопорности, общество. Несмотря на то, что все гости явились сюда по собственной воле, почему-то казалось, что на самом деле всем им глубоко безразличны и повод, и виновники этого празднества.

– Сдается мне, солнца все эти самки никогда и не видывали, – заметил Лаан, разглядывая собравшихся.

И действительно, бледная кожа и манерная вялость, которые Лабастьер заметил, общаясь еще с Дипт-Кайне, оказывается, были характерными чертами всех местных жительниц. Лишь глаза, лихорадочный блеск в них, выдавали глубоко спрятанный темперамент или даже сладострастие их обладательниц.

Многие местные девушки были хороши, но жизни в них было так мало, что взоры короля и его друга буквально отдыхали на их спутнице Мариэль.

Тут и там, поднимаясь с низу по винтовой лестнице в центре зала, меж гостей сновали самки с сосудами, наполненными напитком бескрылых, но почти никто из присутствующих не притрагивался к ним. Потенциальные невесты поглядывали на Лабастьера Шестого с сонным интересом и, несмотря на то, что Дент-Маари громогласно представил его обществу, приближаться и знакомиться лично не спешили.

Попытки Лаана оживить ситуацию натыкались на нарочитое равнодушие или вежливый интерес. Лишь когда зазвучала музыка – трое пожилых самцов заиграли на деревянных духовых басового регистра, две самки завели диалог мелодий на нежных флейтах-раковинах, а худощавый юнец принялся отбивать ритм на бонгах, – окружающие слегка оживились. Одни вступили в танец, сгруппировавшись семейными квадратами, другие – парами, третьи, уже совсем неожиданно, танцевали втроем.

– Что-то с ними со всеми не так, – высказался Ракши. – У меня ощущение, как будто они все нездоровы...

– Многое я отдал бы за то, чтобы выяснить, что за хворь их тут обуяла, – отозвался Лаан. – Гляди-ка, – тронул он Лабастьера за запястье, – похоже, какая-то самка удосужилась, наконец, обратить внимание на короля.

Действительно, из глубины зала, покачивая крыльями, припорошенными золотистой пыльцой, к ним приближалась синеглазая девушка, которая была бы просто прелестной, если бы не болезненная белезна кожи и печать то ли усталости, то ли безучастия на утонченном лице. Лабастьер предпочел бы танец с Мариэль и поискал ее глазами, но ту в центр зала уже увлек Ракши.

– Жиньен, – поклонилась самка, представ перед королем, – не окажете ли честь подарить мне несколько минут вашего высочайшего партнерства?

– Я предпочел бы, чтобы самки не делали мне скидок на происхождение и положение, а оценивали бы меня только за мои личные качества, – с улыбкой ответил Лабастьер, поведя самку в гущу танцующих. Двигалась та умело и грациозно, однако в прикосновениях ее прохладных ладоней не было ни тени увлеченности или хотя бы волнения. Отозвавшись на тираду короля легкой улыбкой, она промолчала.

– А я уже, было, решил, что никто из ваших соплеменниц так и не обратит внимания на своего бедного короля, – заставил себя Лабастьер продолжить разговор. – Мне кажется, что, как это не противоестественно, никто тут не собирается вступить в борьбу за престол. Верно ли, по-вашему, я заметил?

– О да, – отозвалась, вновь чуть заметно улыбнувшись, Жиньен, – все мы слишком любим то место, где живем. – Она глянула на него своими огромными бездонными глазами так, словно проверяла, в полной ли мере он понимает некий скрытый смысл ее слов. – Признаюсь, я и сама пригласила вас на танец единственно по настоянию своего второго отца.

Это прозвучало почти оскорбительно.

– Ваш второй отец – Дент-Маари, – догадался Лабастьер.

– Это так, – кивнула самка. – Он не хотел бы, чтобы мы показались вам негостеприимными. Хотя сама я считаю, что вся эта игра совершенно ни к чему, – добавила она задумчиво. – Мы таковы, каковы мы есть.

Лабастьер окончательно помрачнел.

– Игра? – переспросил он. – Хотел бы я понять ее суть... И каковы же вы? Чем вы отличаетесь от нас?

– Вряд ли вы сможете понять это, – ответила Жиньен, разглядывая короля уже с откровенной насмешкой. – Да никто тут и не станет пытаться разъяснить вам это.

– А вы попробуйте, – предложил Лабастьер нарочито безразличным голосом, чувствуя на самом деле, как в душе его начинает вскипать гнев.

– Музыка кончилась, – вновь усмехнулась Жиньен. – А значит, конец и танцу, – она прощально махнула рукой и растворилась в толпе.

Лаан встретил короля возбужденно:

– Куда мы попали?! Только что я танцевал с самкой маака, так она чуть ли не угрожала мне!

– То есть? – прислушался Лабастьер, с трудом обуздав раздражение, которое вызвала у него беседа с Жиньен.

– Она прямо сказала мне, что в этом селении нам делать нечего, и что все только и ждут того, когда, наконец, мы уберемся!

– Так и сказала? – недоверчиво прищурился король.

– Ну-у, не совсем так... – признался Лаан, – но почти. Смысл, во всяком случае, был именно таким. Интонации... Да я и сам это вижу! А запах?! Вы не чувствуете его, мой король?

Действительно, в воздухе витал какой-то незнакомый еле уловимый аромат. Но ничего подозрительного в нем Лабастьер не находил. И все-таки...

Как раз в этот миг к ним приблизился Дент-Маари. Его сопровождала молодая самка с подносом.

– И как ваши успехи, мой король? – обратился он к Лабастьеру. – Не приглянулась ли вам уже какая-то из наших девушек?

– Не кажется ли вам, милейший, – отбросив этикет, пошел напролом Лабастьер, – что вам уже давно пора прекратить этот фарс и объяснить, что здесь происходит?!

– Что вы называете фарсом? – сделал удивленное лицо правитель.

– Все! Все это! – Лабастьер обвел рукой зал.

– Вы хотите обидеть нас? – поднял брови Дент-Маари. – Однако, будучи вашим законопослушным вассалом, обижаться на короля я просто не в праве. А значит, вы ставите меня в затруднительное положение. В то же время, мне совершенно не понятно, чем мы могли заслужить ваше нерасположение... Но, повторяю, не мне, носителю голубого берета, пытаться разгадать движения души короля. Мне жаль, что наше скромное общество не пришлось вам по вкусу, и что, по-видимому, суженую свою вы найдете не среди наших юных самок. – Он сокрушенно покачал головой. – Смею добавить, Ваше Величество. Сороконоги отдохнули, они почищены и сыты. Вы ведь, насколько мне помнится, именно сегодня собирались покинуть нас? – Его лицо было непроницаемо вежливым. – Мы готовы проводить вас с подобающими этому случаю почестями.

– Ах так?! – взвился Лаан. – Вы выставляете нас?! И не надейтесь! Мы и с места не сдвинемся, пока не поймем, зачем вы водите нас за нос!

Лицо Дент-Маари оставалось каменным. Лаана он не удостоил и взглядом, продолжая разговаривать только с Лабастьером:

– Не нам указывать королю и его свите, как себя вести, мы прекрасно сознаем это. В то же время, думаю, всем нам будет лучше, если вы отправитесь в путь прямо сейчас. – Последнее было сказано с нажимом, который можно было принять даже за открытую угрозу.

Лаан открыл было рот, чтобы продолжить перебранку, но Лабастьер, тихонько наступив ему на ногу, опередил друга:

– Вы правы. Мы тронемся в путь немедленно... – На его лице появилось совсем не свойственное ему выражение каприза: – Но знайте, я очень, очень вами недоволен. И ноги нашей больше не будет на этой земле!

Лаан с недоумением уставился на него.

Дент-Маари же выглядел удовлетворенным. Без всякой логики он сделал знак самке с подносом, и та удалилась.

– Через несколько минут животные будут стоять внизу, – пообещал он. – Я еще раз выражаю свое искреннее сожаление тем, что какое-то недоразумение препятствует установлению между нами дружеских отношений. Однако я и не претендую на это.

Поклонившись, махаон покинул короля и его друга.

– Да ты что, брат-маака?! – накинулся Лаан на Лабастьера. – Уезжаем?! Да ведь тут за версту пахнет изменой! С каких это пор мы начали послушно выполнять “пожелания” предателей?!

– Тихо, – осадил его Лабастьер. – Не думай, что я ослеп.

– Так в чем же дело?!

Дент-Маари забеспокоился еще тогда, когда я устанавливал день проведения бала, а сейчас его тревога достигла кульминации...

– И что из этого?

– Он очень хотел, чтобы бал состоялся не сегодня, а вчера, – продолжал Лабастьер. – И тогда мы решили, что он просто боится предоставить нам слишком много свободного времени... Но теперь мне стало совершенно ясно, что дело вовсе не в этом. А в том, что нечто тайное должно свершиться в этом селении именно сегодня ночью или, в крайнем случае, завтра днем. Вот они и хотят побыстрее от нас избавиться.

Лаан задумчиво сдвинул брови. Потом кивнул:

– Похоже. Да, похоже. Но почему же тогда мы послушно согласились убраться отсюда?! Мы непременно должны выяснить, что за преступления тут вершатся, и пресечь их!

– Потому что это наш единственный шанс остаться живыми, – произнося эти слова, Лабастьер сделал такой жест, как будто бы пьет что-то из несуществующего бокала.

Глаза махаона округлились:

– Напиток бескрылых! – воскликнул он шепотом. – О, беременный таракан! Как же я не догадался сразу?! Они хотели отравить нас! Как только вы, мой мудрейший король, заявили о своем решении немедленно покинуть селение, Дент-Маари, вместо того, чтобы предложить нам отведать прощальную чарку напитка, отослал самку с сосудами прочь! Но он обязательно напоил бы нас, реши мы остаться! Напоил бы и отравил!

– Тихо, тихо, – осадил товарища Лабастьер. – Пойди-ка, лучше, найди наших танцоров. Надо побыстрее уходить отсюда.

– Но мы вернемся, мой господин? – произнес Лаан скорее утвердительно, чем вопросительно. – Ночью? Ведь так?

– Да, – кивнул Лабастьер. – Мы непременно выясним то, что от нас так тщательно скрывают.

– Выясним и разорим это преступное гнездо! – удовлетворенно кивнул Лаан и отправился в центр зала на поиски Ракши с Мариэль. Лабастьер же только позавидовал его решительному настрою. Сам он далеко не был уверен в успехе задуманного. Незавидная роль – искать неизвестно что...

Минут через десять, оседлав сороконогов, четверка пилигримов в ускоренном темпе двигалась к границе селения. Часть гостей бала, высыпав на открытый воздух, стайкой сопровождали короля и его друзей, порхая или рядом с ними, или над их головами. Лица большинства из них приняли, наконец, радостное, а то и восторженное, выражение. Они с искренним жаром выкрикивали хвалы и прощальные слова своему королю... Лабастьер, натянув на лицо маску благодушия, отвечал им кивками.

На границе селения жители его, наконец, оставили путников в покое, и те углубились в чащу травяного леса. Забравшись подальше и убедившись, что за ними не следят, путники остановились и разбили лагерь.

– Дождемся тут темноты, – пояснил Лабастьер, – а затем я и Лаан слетаем обратно, на разведку. Скорее всего, в селении нас ожидает какая-то опасность, поэтому вы, Мариэль, останетесь тут под защитой своего жениха.

– Это почему? – нахмурилась девушка, сведя и без того почти сросшиеся брови.

– Потому что так приказал вам ваш король, – отрезал Лабастьер. – И обсуждению это распоряжение не подлежит.

– Объясните хотя бы, что стряслось?! – возмутился Ракши.

Они имели право знать все, и Лабастьер кратко изложил свои умозаключения.

– Да, – задумчиво согласилась Мариэль. – Вы правы. И мы с Ракши тщетно пытались заметить хоть маломальский интерес к себе. Ведь все прекрасно знают, что мы ищем диагональ махаон, и все знают, что мы приближены к королю. Было бы естественным ожидать, что пары махаон будут атаковать нас... Но с каждой минутой все эти странные бледные бабочки становились все напряженнее. Зато уж когда мы стали прощаться, их радости не было границ!..

– А у меня было такое чувство, – неожиданно высказался Ракши, – как будто все вокруг нас – уже давно мертвые.

Путники подавленно примолкли. Каждый поймал себя на том, что испытывал примерно то же самое, но не решался сформулировать это ощущение столь категорично.

– Ладно, – нарушил тишину Лаан. – Хватит гадать. Давайте-ка лучше поспим. Ночью у нас вряд ли выдастся такая возможность. А до темноты в селение лучше не соваться.

Кивнув, Лабастьер добавил:

– Думаю, правильнее всего будет, если до заката спать не будет Мариэль. Затем она разбудит нас. Мы с Лааном отправимся обратно, Ракши останется дежурить, а она ляжет отдыхать.

На том и порешили.

... – Мне страшно, мой король, – призналась Мариэль, разбудив его первым, когда на мир наползла зловещая тьма. – Дент и Дипт сегодня прячутся в тучах, а это – плохой знак... Может быть, не стоит вам лететь туда?

– Я король, – сев, покачал головой Лабастьер. – Я должен.

– Может быть, вам лучше сделать это потом, когда ваше путешествие завершится счастливой находкой, и вы справите свадьбу? – предложила она, глядя на него умоляюще. Несмотря на то, что ночное зрение Лабастьера придавало ее лицу в его глазах зеленоватый оттенок, все равно она была удивительно хороша.

– Нет, милая самка, – король осторожно, по-братски, погладил ее волосы. – Долг важнее осторожности. Я чувствую, где-то поблизости таится измена, и я должен выяснить, в чем ее суть. – Чуть наклонившись, он коснулся губами ее щеки, но тут же поспешно отпрянул. – Буди остальных. Нам с Лааном пора.

Подлетев к окраине, Лабастьер и Лаан сразу заметили в селении необычное для ночного времени оживление. Надеясь, что их не заметят, разведчики поднялись повыше и с удивлением наблюдали за тем, как из домов-раковин выползают наружу их обитатели.

Несмотря на наличие ночного зрения, бабочки предпочитают все же свет солнца или огня, который дает возможность различать цвета и ощущать объем... Жители селения не зажгли ни единого факела. Да и зачем им был свет, если они не совершали абсолютно ничего? Они просто стояли, прижавшись спинами к выпуклым стенам своих домов. Стояли, не шевелясь, молча таращась в темноту. Руки их были пусты. Мощеные тротуары под ними выглядели неправдоподобно гладкими, отполированными буквально до блеска, до того, что в них отражались звезды...

И картина эта была столь нелепой и жуткой, что Лабастьер Шестой почувствовал, как мурашки пробежали у него по спине.

– Что за странность?.. – начал Лаан вполголоса. Но в полной тишине слова его прозвучали невыносимо громко, и Лабастьер шикнул на него.

Лаан примолк, но вскоре выяснилось, что он все же успел привлечь к себе внимание негостеприимных странных и бдительных жителей этого селения. Спустя буквально несколько мгновений в воздухе раздались необычные звуки, такие, словно что-то упругое ввинчивается в небо, – “вр-р-жик, вр-р-жик, вр-р-жик...”

– Ой! – воскликнул Лаан и, беспорядочно и неказисто захлопав крыльями, начал быстро снижаться.

– Крылодер! – крикнул он еле поспевающему за ним Лабастьеру. – Они стреляют из запрещенных луков! Поднимайтесь выше, мой король, они убьют вас!

Но Лабастьер Шестой не последовал совету друга, а попытался догнать его, чтобы помочь. Тем паче, что, идя на снижение, они уже добрались до центра селения, а тут, в отличии от окраин, на улицах не было ни души.

Догнать Лаана ему не удалось, и со странным хлюпающим звуком тот рухнул на тротуар. Сразу за ним приземлился и Лабастьер. К своему удивлению он, поскользнувшись, тоже не удержался на ногах и упал на спину. И моментально потерял способность летать: крылья были безнадежно замочены.

Вот почему так блестели тротуары! Это вовсе не полировка, это слой воды, которого днём не было, скрывающий ступню бабочки и доходящий примерно до щиколотки.

Но раздумывать, откуда взялась эта вода, и зачем она тут разлита, времени не было. Лабастьер, ощущая, как противно булькает влага в сапогах, подбежал к другу, который пока только и сумел, что подняться на четвереньки. Крыло у него было в ужасном состоянии. Крылодер – преступная стрела с лопостями-резцами на наконечнике – превратила правое крыло Лаана в безобразные лохмотья.

Встревоженный Лабастьер хотел было спросить, цел ли Лаан в остальном... Но не успел, ошарашенный неожиданным поведением друга. Вместо того, чтобы стонать от боли или на чем свет стоит костерить стрелявших, тот поднял на короля исполненный восторга взгляд. Его губы блаженно расплылись.

– О, как хорошо! Как хорошо, брат-маака! – тихо произнес он, а затем глаза его закатились, руки расползлись, и он, блаженно застонав, упал лицом в воду.

Наверное, он так бы и захлебнулся, если бы, недоумевая, Лабастьер поспешно не перевернул его на спину. Лаан закашлялся, но в себя не пришел, а на его устах продолжала блуждать счастливая улыбка.

Лабастьер принялся хлестать его по щекам, но тщетно.

И тут все странное, все подозрительное, что видел и слышал Лабастьер в этом селении, внезапно совместилось в его сознании... Т’анг! Неужели т’анг?! Почему он не догадался об этом сразу?! Да потому, что это невероятно! Потому что т’ангов давным-давно не существует, и они превратились в легенду, в страшную сказку прошлого! Ведь все они уничтожены еще во времена Лабастьера Второго!

Т’анги – отвратительные мокрицы-чародеи стали единственной угрозой для бабочек, взявшихся за колонизацию Безмятежной. Неповоротливое, слабосильное, слепое и глухое существо, т’анг, имел лишь одно орудие выживания: телепатическое излучение счастья, благодаря которому прочие животные не только не нападали на него, не только не защищались, но приползали сами, с радостью отдаваясь ему на растерзание. (Ничего не зная о телепатии, бабочки Безмятежной, само-собой, называли это воздействие на них т’анга “колдовством” или “мороком”.)

Бабочки оказались даже более восприимчивы и чутки к мороку т’ангов, чем представители местной фауны. Как бы не имея иммунитета, они против этих чар были совершенно беззащитны. И что самое неприятное, чары т’анга не только парализовывали бабочку, но и порождали стойкую, подобную наркотической, психологическую зависимость. Достаточно было несчастной попасть под их воздействие три-четыре раза, чтобы именно они превратились в ее единственную цель жизни.

Когда колонисты Безмятежной вторглись в ограниченный ареал обитания т’ангов, их спасло то, что их король носил в ухе магический амулет, и то, что т’анг большую часть своей жизни проводит в спячке. Свои чары он пускает в ход лишь два раза в год, в периоды охоты или тогда, когда чувствует опасность.

Но никогда еще не слышал Лабастьер Шестой о том, чтобы во власти т’анга находилось целое селение. Тут же дело явно обстоит именно так. Иначе жители селения не угробили бы столько труда на постройку сети каменных дорожек, по которым, после того, как их покрывает вода, т’анг может свободно ползать от дома к дому, выбирая себе очередную жертву. (Как раз то, что неповоротливые т’анги способны передвигаться лишь по дну мелководных ручейков, и ограничило распространение этого вида совсем небольшим территориальным районом.)

Все это в один миг промелькнуло в голове Лабастьера Шестого, и он содрогнулся, осознав, от какой опасности спас его маленький заколдованный кусочек металла и камешек в мочке уха, передающийся его предками по наследству, из поколения в поколение.

Подхватив Лаана под мышки, он подволок его к стене и, усадив, прислонил к ней спиной. Промокший насквозь берет Лабастьер торопливо отжал и, чтобы не потерять, нахлобучил другу на голову. Затем выдернул из его ножен саблю и кинулся по пустынному тротуару на поиски мерзкого зверя-чародея. Нужно найти т’анга именно сейчас, пока жители селения находятся в пароксизме наслаждения и не могут его защитить. Защитить любой ценой. Вплоть до убийства своего короля.

Разбрызгивая воду из-под ног, Лабастьер пересек непонятно почему пустующий центр и выскочил к домам-раковинам. Бабочки сидели, прислонившись к стенам, а некоторые и лежали. Их позы были нелепы, а лица были как бы оплавлены струящимся извне наслаждением.

Лабастьер остановился, прислушиваясь. Ничего.

Перешагивая через неподвижные тела, он вновь побежал наугад, чувствуя, что его охватывает отчаяние. Если бы не мокрые крылья, он бы нашел т’анга в два счета, оглядев селенье сверху. Но сейчас у него такой возможности нет, и он рискует упустить время!..

И, как это часто бывает, именно в тот момент, когда надежда окончательно оставила его, поиски увенчались успехом. Его слух уловил нечто необычное. Звук раздался из центра и больше всего походил на долгий и тяжелый вздох. И еще он почувствовал запах, тот самый странный запах, на который обратил его внимание Лаан в замке правителя, но на этот раз – отчетливый до отвращения. Лабастьер кинулся туда, откуда раздался звук.

Он пересекал центральную площадь перед дворцом Дипт-Маари, когда вновь услышал тот же звук значительно ближе, справа. Он побежал туда и неожиданно оказался в том самом месте, откуда начал свои поиски, там, где оставил Лаана. Тот сидел все в той же мешковатой позе. Только берет, съехав, закрыл ему лицо.

Лабастьер побежал дальше... И наконец увидел то, что ожидал. Но, несмотря на ожидание, он не смог подавить в себе приступа жути при виде старого т’анга – зверя-чародея, вышедшего из страшной легенды о доблести Лабастьера Второго.

Толщина этой белесой слепой твари была равна примерно полуторному росту средней бабочки. Длина мокрицы составляла два с половиной-три таких размера. При движении тело т’анга колыхалось, как обтянутый кожей студень, а то, что можно было назвать “мордой” имело лишь одно отверстие клоаки посередине и две лапки-щупальца по сторонам от него, снабженные лезвиеобразными роговыми клешнями. Два ряда тонюсеньких ножек с присосками проходили по низу его тела.

Лабастьер в оцепенении наблюдал за тем, как т’анг вытягивает вперед эти дрожащие отростки. Вот они плотно прилипли к мокрым камням, а затем резко сократились. И тело т’анга рывком передвинулось. Так, что “мордой” он едва не коснулся Лабастьера, присутствие которого не мог ощутить, благодаря королевской серьге.

Т’анг был жалок и ужасен одновременно. Рывок его тела сопровождался надсадным выдохом-стоном, и Лабастьера окатила волна зловония, вырвавшегося из отверстия клоаки.

Король попятился, не решаясь нанести первый удар. Стебельки ножек т’анга уже вытянулись вновь, готовясь к очередному рывку... Выдох... Студенистое тело вновь сдвинулось вперед. Лабастьеру подумалось, что каждый “шаг” т’анг делает так, словно это его последнее, предсмертное движение.

Откуда он взялся?! Точнее, как он, единственный из всего своего немногочисленного, правда, племени, сумел выжить? Способен ли он размножаться? Сколько поколений местных бабочек превратил он в свое послушное стадо? Что станет с этими несчастными, если т’анг умрет?..

Думая обо всем этом, Лабастьер, стараясь дышать только ртом, продолжал пятиться назад, а т’анг рывок за рывком продвигался навстречу своей неведомой цели.

В конце концов, эти бабочки сами сделали свой выбор, сами построили свою тюрьму. И другим они не опасны. Так может быть, лучше оставить все так, как есть? Может быть, пусть живут так, как им нравится, ведь их уже не переделать?..

Лабастьера осенило: ответ на вопрос о способности т’анга к размножению очевиден. Если бы это было не так, зачем бы ему тогда понадобилось это селение? Ведь чары т’анг использует только для подманивания добычи. Сам-то он при этом – существо травоядное, и хищником становится лишь для того, чтобы дважды в год отложить свою личинку в концентрат из крови и плоти животных...

Этот т’анг охотится! Значит, он может размножаться! А раз так, он таит в себе страшную угрозу королевству, и убить его просто необходимо!

Но решение пришло слишком поздно. Вместо того, чтобы в очередной раз сделать свой мучительный рывок вперед, т’анг внезапно вытянул свои хилые отростки вбок – прямо во входное отверстие ближайшего здания. Рывок! И его “морда” скрылась внутри дома какого-то знатного жителя селения. Жертва избрана, и движения т’анга стали как будто бы несколько резвее.

Так вот почему нижние проемы в этих домах значительно больше остальных! Какая нелепость! В этом больном поселке главная привилегия знатного жителя перед простолюдином состоит в том, что он может позволить себе встретить блаженство от т’анга или смерть от т’анга (а возможно, и то и другое одновременно), не выходя из дома!..

Рывок... И т’анг уже наполовину вполз в здание.

Не раздумывая далее, Лабастьер размахнулся и ударил острием сабли в бок зверя так, как если бы бил шпагой. Лезвие почти без сопротивления, по эфес вошло в рыхлую ткань. В тот же миг лапки зверя в очередной раз судорожно сократились, и массивная туша въехала в здание целиком. Лабастьер едва успел отпустить саблю, и лишь этим спас руки от переломов: рукоять, чуть зацепившись за край входа, исчезла внутри.

Безоружный и все еще лишенный крыльев, Лабастьер на миг растерялся. Если бы он мог взлететь, он бы проник в здание через один из его верхних входов!.. Но что он может сделать сейчас?.. Беспомощный и посрамленный, король тупо рассматривал заднюю часть туловища т’анга, которая чуть-чуть все-таки еще высовывалась наружу. Самым омерзительным было то, что отверстие в этой части тела т’анга отсутствовало. Ведь и питалась, и испражнялась, и спаривалась мокрица через клоаку.

Оцепенение прошло, и Лабастьер впал в бешенство. Сперва он пару раз с наслаждением пнул т’анга в зад острым носком сапога. Изо всех сил. Но туша откликнулась лишь мелкой водянистой дрожью.

Ах так?!! Лабастьер, выругался и выдернул из-за пояса фамильный кинжал.

– Я прорублю тебе дырку в заднице, если об этом не позаботилась природа!!! – вскричал он и принялся в исступлении кромсать лезвием податливую плоть.

Через минуту пара оставшихся снаружи лапок т’анга засучила по камням тротуара, а затем, присосавшись, наполовину выдернула его тело из дома обратно на улицу. Лабастьер едва успел отскочить. Углядев торчащую из бока рукоять сабли, он вновь завладел ею.

Ножки-стебельки т’анга уже настроились на очередной рывок назад, и Лабастьер, встав возле входа, приготовился нанести несколько решающих ударов.

Рывок!.. И т’анг оказался снаружи целиком... Всю решительность Лабастьера словно ветром сдуло. От явившегося взору зрелища его замутило. Ночное зрение не позволяло различать цвета, но и без того было ясно, что густая темная кайма вокруг отверстия клоаки т’анга намазана ни чем иным, как кровью. В одной из безвольно покачивающихся клешней-резцов тварь держала руку бабочки, отрезанную от тела в предплечье. С другой клешни свисали гроздья кишок и еще каких-то внутренностей.

Преодолев тошноту, Лабастьер принялся яростно колоть и рубить зверя в участок над отверстием клоаки: именно там располагался мозг этой твари, не уступающий размерами мозгу бабочки. Эти удары т’ангу были явно небезразличны: он раскачивался из стороны в сторону, издавая жалобные стоны.

Драться Т’анг не умел. Он не умел даже сопротивляться и защищаться. Он умел только одно: неторопливо разделывать тела пребывающих в блаженном восторге жертв... Он не удосужился даже разжать свои болтающиеся клешни, и кровавые мазки то и дело настигали Лабастьера. А тот все колол и рубил, испытывая злобное наслаждение от того, что каждый его укол отдается в теле т’анга болезненным подергиванием...

Жизненных сил т’ангу хватило еще лишь на один-единственный рывок назад. Затем он просто издох. Щупальца с клешнями плетьми обвисли по сторонам клоаки. Ножки-стебельки почти полностью втянулись в переставшее подрагивать тело.

Король отступил и, прижавшись спиной к стене дома, обессиленно опустился прямо в холодную мокреть.

Уже светало. Лабастьеру не хотелось лишний раз смотреть на поверженного врага, зрелище было не слишком приятным. Но он ничего не мог поделать с собой... В свете первых лучей солнца стало видно, что розовато-серое тело т’анга испещрено сетью бледно-голубых вен. Внезапно Лабастьер подумал, что сейчас эта тварь более всего напоминает мертвый фаллос, отрубленный от тела старого великана.

И тут Лабастьер вздрогнул: над селением, нарастая, повис неприятный, даже страшный звук. Сперва он подумал, что это крик какого-то животного. Но вскоре понял: нет, это кричат бабочки. И этот их многоголосый вой боли и ненависти адресован ему – королю, лишившему их всех счастья и смысла жизни.

Он хотел подняться, чтобы побыстрее покинуть это проклятое место. Но когда опасность миновала, нервное перенапряжение дало о себе знать самым неожиданным образом: внезапно его колени подогнулись, и он мягко соскользнул в золотистый обморочный туман.

Глава 5

5.

Как-то забрался на ветку червь

И прыгнул с нее. Летать

Вздумал бедняга. Залез на ветвь

И прыгнул с нее опять...

Тщетно, приятель, тебе, поверь,

Бабочкою не стать.

“Книга стабильности” махаон,

т. IV, песнь XI; дворцовая

библиотека короля Безмятежной

(доступ ограничен).

... Лабастьеру и Лаану лишь две недели от роду, но они уже крепко подружились. И основой этой дружбы служит то, что оба они одинаково любопытны, шкодливы и вечно голодны.

Голод этот проистекает не от нехватки продуктов, уж где-где, а в королевском-то дворце всегда можно найти, чем полакомиться, а от того, что организм юных бабочек еще продолжает интенсивно наращивать мышечные ткани, а находить и добывать пищу самим намного интереснее, нежели получать ее от прислуги с разрешения родителей.

И вот, в поисках еды и приключений, Лабастьер и Лаан спускаются по крутой лестнице в погреб, что расположен под полом кухни королевского дворца. Улучив момент, когда взрослые покинули кухню, они влетели в окно и прошмыгнули сюда никем не замеченные. Они еще ни разу не были тут, но обоняние их обмануть не может. Запахи категорически свидетельствуют о том, что кроме всего прочего тут хранится самое вкусное, что только можно себе представить – сушеный нектар цветов урмеллы.

Юные самцы двигаются осторожно, даже боязливо. Ведь мир для них пока что является совокупностью пугающих и сладостных загадок. Шаг вниз, еще шаг... Становится все темнее... Миг слепоты, и дневное зрение заменяется ночным. А в этом, еще непривычном зеленоватом свете, мир становится еще более таинственным и опасным. Шаг, еще шаг...

Но вот, наконец, последняя каменная ступенька преодолена, и они достигают горизонтального хода. Касаясь ладонями стенки, они двигаются вперед, а перед внутренним взором Лабастьера почему-то возникает картинка, которая довольно часто встает перед ним. Особенно когда он оказывается в темноте. Это – его самое первое в жизни воспоминание.

... Четверо – мать-королева Суолия, родители-махаоны Дент-Заар с Дипт-Чейен и махаон-церемониймейстер Жайер – внимательно разглядывают его. По щекам Суолии текут слезы. “Он так похож на отца... Как будто бы тот вернулся...”

И еще – нечто непонятое до сих пор присутствует в этом воспоминании. Словно НЕКТО прямо внутри него обрадованно здоровается с ним и сулит будущую встречу. Но не словами, а как бы ощущениями, ведь слов он пока что и не понял бы... Правильнее даже сказать так: Лабастьер отчетливо помнит ощущения радости знакомства и надежды на встречу в будущем, которые возникли в его голове, но пришли как будто бы откуда-то извне, в самый первый миг его осознания себя.

Дент-Заар протягивает к нему руку, и Лабастьер чувствует резкую, но недолгую боль в мочке уха. И НЕКТО навсегда исчезает из его разума. “Вот так”, – говорит Дент-Заар, улыбнувшись. “Традиция исполнена!” – торжественно провозглашает Жайер. “Да, – добавляет Дент-Заар, – отныне этот юный самец – наш новый король. Во всяком случае, до тех пор, пока не объявится его отец...”

И названия предметов, и имена этих бабочек, и значения их слов Лабастьер узнал значительно позже, но сама картинка прочно врезалась в его память.

… Коридор закончился запертой дверью. Какое разочарование!.. Но в двери есть небольшое окошечко, и Лабастьер просовывает туда руку, пытаясь что-нибудь нащупать... Но это ему не удается. А запах нектара становится почти осязаемым... В следующий раз, прежде чем спускаться сюда, они выкрадут у придворного повара ключ от двери, а сейчас надо подумать о том, как столь же незаметно выбраться отсюда...

Лабастьер уже собирается вынуть руку из отверстия, когда внезапно что-то мокрое и холодное хватает его ладонь. Он испуганно дергает руку, но не тут-то было: то огромное и страшное, что прячется в темноте за дверью, уже крепко-накрепко держит ее.

Его прошибает пот. Он собирает в пучок всю свою волю и что есть силы дергает руку к себе... И тут же, вздрогнув, открывает глаза. Оказывается, обморок перешел в сон. А разбудил его жирный ядовитый лесной ракочервь, который тычется ему в ладонь. Вот откуда это окончание сновидения.

Лабастьер поспешно убрал руку и огляделся. Итак, он давно уже не ребенок. Он сидит на каменном тротуаре, задницей в воде, неподалеку от туши убитого им т’анга. Ощущение реальности и память происшедшего окончательно вернулись к нему.

Вода на тротуаре так и кишела мелкой живностью, как магнитом притянутой сюда чарами. Кое-кто из этих представителей фауны был далеко небезопасен для бабочек, но пока что им было не до Лабастьера. В воздухе беспорядочно болталось несколько десятков шар-птиц и несметное количество разноцветных птиц-пузырей. “Редкий зверь удостаивается на своих похоронах стольких гостей”, – подумал король с несколько неуместной иронией, точнее даже, с сарказмом.

Он поднялся... И тут вспомнил свою последнюю мысль перед обмороком: нужно как можно быстрее убираться отсюда, пока жители селения не отомстили ему за смерть своего гнусного божества.

Но прежде нужно найти Лаана.

Все еще чувствуя тошноту и головокружение, Лабастьер неверной походкой побежал туда, где оставил друга. Миновав пару кварталов, он вскоре без труда нашел его.

– Лаан! Вставай! – потряс он махаона за плечо, после того, как сунул ему в ножны позаимствованную саблю.

Тот пришел в себя на удивление быстро и изумленно потряс головой:

– Что это было, мой король? – Тут он заметил валявшийся рядом и вновь насквозь промокший берет. Он поднял его. – Мы летели, меня подбили, я падал, – нахмурившись начал он вспоминать. – Потом был яркий свет... Нет! Не свет, а волшебная игра красок, запахов... Как будто... – он встрепенулся, ясно припомнив ускользающую картину пережитого. – Я как будто бы родился заново в другом, НАСТОЯЩЕМ, мире... – И тут улыбка сползла с его лица. – А потом был страх и была боль, ужасная боль!.. И вот я здесь... – Лаан внимательно посмотрел на короля. – Это был сон? Но у меня такое чувство, будто бы все наоборот, будто бы сон – это то, что происходит со мной сейчас. И сон довольно неприятный. – Он повертел в руках берет и бросил его обратно перед собой.

– Это был морок старого т’анга, – терпеливо объяснил ему Лабастьер, берет подобрал, выжал и сунул его себе за пояс. – Нам надо спешить. – Он подал Лаану руку, помогая тому подняться.

– Т’анга? – отряхиваясь и со слабым интересом разглядывая поврежденное крыло, переспросил Лаан, – но ведь т’анги давным-давно истреблены.

– У меня нет времени рассказывать тебе все подробно. Поспешим. Мы в серьезной опасности, нас могут убить.

Они побежали в ту сторону, где в лесу их ждали Мариэль и Ракши. Лаан с трудом поспевал за королем. У него затекли ноги, и он с трудом передвигал их. Но вскоре выяснилось нечто более важное: молодого махаона напрочь покинул его боевой дух. Он был растерян.

– Мне не нравится этот мир, – заявил он вдруг, резко остановившись. – Если даже меня и убьют, мне наплевать на это.

– Перестань капризничать! – рявкнул на него Лабастьер. – Ты просто еще не в себе. Соберись. Это приказ! – “Как же должны себя чувствовать жители селения, – думал он при этом, – если Лаан, только раз испытавший на себе чары т’анга, настолько выбит из колеи?”

Лаан открыл было рот, чтобы что-то возразить, но вместо этого неподвижным взглядом уставился Лабастьеру через плечо. Тот, ожидая самых неприятных сюрпризов, резко обернулся. Высоко поднимая ноги над поверхностью воды, брезгливо потряхивая ими и затравленно глазея по сторонам, в их сторону плелся сороконог. Это был Ласковый. Видно, его привязь была недостаточно крепкой, и он, привлеченный мороком, порвал ее, чтобы тоже примчаться сюда.

Как бы то ни было, это было очень кстати. Лабастьер бросился навстречу животному. С первого взгляда было понятно, что бедняга падал и, возможно, не раз: он был мокр, чешуйки были исцарапаны, а некоторые и обломаны. Однако седло было на месте, упряжь цела, и никаких обрывков привязи не наблюдалось. Но обдумывать этот факт времени не было. Через миг Лабастьер подвел Ласкового к Лаану:

– Живо залазь в седло! – скомандовал он.

Лаан подчинился. Вид у него при этом был такой, будто он слушается короля лишь потому, что это менее хлопотно, чем перечить. “Ничего, – подумал Лабастьер, – главное, побыстрее выбраться отсюда, а уж потом я сумею привести его в сознание!” Он уселся вперед и, наклонившись, рявкнул сороконогу прямо в ухо:

– Хей-е!

Тот оживился и, словно бы обретя смысл жизни, довольно быстро засеменил вперед. Лабастьер вздохнул почти радостно. Но как раз в этот миг они миновали пустынный центр и выбрались к домам-раковинам окраины. И тут их взорам предстала совершенно дикая картина.

Тротуар кишел обезумевшими и обессиленными бабочками. Одни из них все так же сидели прямо в воде, расправив крылья и прислонившись спинами к стенам. Другие, еле волоча ноги, куда-то плелись, натыкались друг на друга, падали и вновь поднимались... А порой и не поднимались. Их движения были неверны, казалось, они ослепли или напрочь потеряли способность совершать осмысленные действия.

Сороконог старательно огибал всех этих несчастных, но время от времени он ненароком все же сбивал кого-нибудь из них с ног... Лабастьер пригляделся и к своему ужасу осознал, что все сидящие или, во всяком случае, большинство из них – мертвы.

Если бы Лабастьер знал, что болевой шок т’анга приведет к таким ужасным последствиям, он бы еще поразмыслил, нужно ли его убивать. Или прикончил бы его позже, спящим в своем логове, как это делали отряды т’анг-расчистки Лабастьера Второго. Но сейчас он даже не понял, что гибель стольких бабочек – на его совести. “Прочь! Прочь от этого зачарованного места!” – вот единственная мысль, которая вертелась сейчас в голове Лабастьера Шестого.

– Хей-е! – прикрикнул он на Ласкового еще раз, и тот побежал чуть быстрее и еще менее осторожно, но, не пройдя и сотни шагов, внезапно без команды остановился. Он не попытался обойти бредущих ему навстречу самца и самку, потому что... Лабастьер не поверил своим глазам: это были Ракши и Мариэль. Они держались за руки, и лица их были такими же отрешенными, как и у прочих.

Спрыгивая на землю, Лабастьер костерил себя всеми известными ему бранными словами. Ведь он должен был сразу же, только увидев Ласкового, сообразить, что, раз чары т’анга достигли их бивуака, то и эта пара усидеть на месте не могла никак! И ему следовало немедленно броситься на их поиски, а не бежать из селения. То, что он сейчас случайно на них наткнулся – величайшая удача.

Они узнали его, и Мариэль сумела даже вымученно улыбнуться.

– Король... – пробормотала она. – Мы так устали...

Лабастьер заставил ее немедленно занять свое место на сороконоге и обратился к Ракши:

– Сможешь идти сам?

Ответить тот не успел, так как, сползая с седла на землю, вмешался Лаан:

– Давайте определим его сюда, мой король. Похоже, я уже очухался.

Лабастьер взглянул на товарища и с удовлетворением убедился, что тот и в самом деле выглядит почти так, как обычно. Только не было сейчас в его лице обычной готовности разразиться смехом. Но не было и давешней беспредельной апатии.

– Простите меня за проявленное малодушие... – продолжил было Лаан, но Лабастьер остановил его:

– Не время оправдываться, лучше помоги мне.

Вместе усадили Ракши позади Мариэль, и тут же король принял новое решение, благо, крылья его уже порядком подсохли, и он чувствовал, что сможет лететь.

– Двигайте к лагерю и ждите меня там, – обратился он к Лаану. – Мне еще нужно закончить тут кое-какие дела.

Он заметил в лице друга совсем несвойственное ему выражение испуга и беззащитности, какое можно увидеть у только что вылупившейся из куколки бабочки, когда родители на какое-то время оставляют ее одну.

– Я скоро буду, – успокоил он друга. – Вам нечего бояться, – и повторил: – Ждите меня в лагере.

Помахав крыльями и убедившись, что они готовы к полету, Лабастьер поднялся в воздух. Он двигался в центр, к замку Дент-Маари, под которым, по его предположению, находилось логово старого т’анга. Он должен удостовериться, что мокрица не оставила там личинок. А если оставила, он должен “позаботиться” о них.

Тротуары были все так же покрыты водой. Наверное, кто-то должен был открыть какой-то слив, чтобы вода ушла, но сейчас сделать это было некому.

Только с высоты полета Лабастьер смог в полной мере оценить масштабы трагедии, которую он навлек на селение. Мокрые, сверкающие под утренним солнцем мостовые были усеяны трупами. Впервые в душу короля закралось сомнение: верно ли он поступил?..

С другой стороны, он ведь не мог и предполагать, что т’анг, издыхая, потащит за собой и своих обожателей.

Бесформенную груду мертвого тела зверя-чародея Лабастьер увидел прямо под собой в двух кварталах от внушительной бирюзовой глыбы замка Дент-Маари. Он присмотрелся внимательнее и с отвращением обнаружил, что та самая лесная живность, которую выманил из леса сладостный морок т’анга, сейчас, придя в себя, принялась с жадностью вгрызаться в его розово-серую плоть. Десятка два бабочек окружили ее и, не вмешиваясь, стояли или сидели на корточках, наблюдая за этим омерзительным погребальным пиршеством. Выражений их лиц Лабастьер разобрать не смог.

... Он приземлился на веранде верхнего этажа и прошел в тот самый зал, где еще совсем недавно звучала музыка и царило странное призрачное веселье. Зал был пуст и не убран. Подносы с сосудами стояли прямо на усыпанном какими-то обрывками полу; при том, некоторые бокалы были только чуть пригублены. Тут же, сваленные кучей, валялись музыкальные инструменты...

Возможно, гости развлекались тут до самой ночи, но более вероятно, что, лишь только король и его спутники покинули замок, бал моментально прекратился, и все поспешили по домам. “Еще бы, – с горечью подумал Лабастьер, – ведь их ожидало иное, более изысканное, НАСТОЯЩЕЕ веселье...”

Он двинулся к винтовой лестнице, в центр зала, но не успел взяться за перила, как уловил внизу легкое поскрипывание ступеней. Король остановился и настороженно прислушался. Вероятнее всего, это Дент-Маари. И если это он, вряд ли разговор с ним будет приятным... Даже более того, вряд ли он будет мирным... На всякий случай Лабастьер положил руку на рукоять кинжала.

Но вместо пожилого самца-махаона на площадку верхнего этажа поднялась молодая самка-маака. И Лабастьер узнал ее. Это была дочь диагонали Дент-Маари, красавица Жиньен. Еще во время танца на балу Лабастьер обратил внимание на болезненную бледность ее кожи и заостренность черт. Сейчас и то, и другое было выражено еще ярче, но, как это не удивительно, девушка от этого стала как будто бы еще прекрасней; возможно, потому, что ее темно-синие глаза стали казаться еще бездоннее.

– Ах, это вы... – произнесла она бесцветным голосом, смерив короля то ли презрительным, то ли безразличным взглядом. – О, да... Я должна была догадаться, кто у нас виновник торжества...

Сказав это, она двинулась мимо него, к выходу на веранду. Полосы пробивавшегося через щели в потолке света заскользили по ее фигуре.

Лабастьер догнал ее и поймал за руку:

– Где ваш сводный отец?

– Там, – указала она вниз свободной рукой, и холодная улыбка тронула ее лицо. – Они все лежат там. И мои кровные родители, и Дент-Маари с женой, и три моих старших брата... Зачем-то осталась только я.

– Мне очень жаль... – неловко начал король, но, встретившись глазами с девушкой, он остро ощутил, как несуразно звучат сейчас его слова и осекся. Затем сухо спросил: – У вашего т’анга было потомство?

Вынув руку из ладони короля, Жиньен покачала головой:

– Когда ваш доблестный пращур устроил постыдную бойню, моим предкам удалось спасти лишь одного детеныша. Когда он вырос, у него не было пары, чтобы продолжить свой род...

– Зачем же он выходил на охоту?!

– Инстинкт. Раз в полгода он оплодотворял себя сам и откладывал мертворожденных личинок.

Короля передернуло. А девушка продолжала:

– Но сам он мог бы прожить еще очень долго, и еще многие поколения моих соплеменников могли бы жить настоящей жизнью...

– Настоящей жизнью?! – вскричал Лабастьер. – Жизнью, которая подчинена какой-то грязной мокрице!..

– Спрятавшись от истинного счастья за свой фамильный амулет, вы ведь так и не испытали того, о чем говорите, мой король, – покачала головой девушка и потянулась рукой к серьге Лабастьера, но он поспешно отстранился. А она, теперь уже явно презрительно прищурившись, закончила: – Так о чем же вы можете судить? Но вы судите. Судите и убиваете. Вы ведь не умеете ничего больше.

Резко повернувшись, Жиньен продолжила свой путь к веранде.

– Нет, подождите, – двинулся за ней Лабастьер. – Может быть, вы и правы, может быть, мне и не следовало вмешиваться в вашу жизнь... Хотя я не представляю, кто на моем месте мог бы стоять, опустив руки, когда на его глазах уродливое чудовище пожирает бабочку!..

– Как я завидую ей! – отозвалась самка. – Такой конец был пределом наших мечтаний. Я, кстати, даже ни разу не видела его. Отец не разрешал его беспокоить. А когда наш повелитель просыпался, я уже не могла выйти... Не могла ходить.

– Можете полюбоваться. “Ваш повелитель” валяется неподалеку отсюда.

– Нет. Не думаю, что мне это понравится. Я хотела увидеть его, когда он был жив, в тот момент, когда он... – Жиньен умолкла, а затем произнесла с такой болью в голосе, что у Лабастьера пробежали по спине мурашки: – Что вы натворили!

– Но почему меня хотя бы не предупредили?!

– И это бы остановило вас? Не лгите себе. Ведь вы, подобно своему предку, уверены в том, что верны только ВАШИ ценности. Но мы жили по своим правилам. Жили долго и счастливо.

Они уже вышли на веранду, и оба, защищаясь от солнечных лучей, поднесли к глазам ладони. Лабастьер чувствовал, что все его, доселе казавшиеся незыблемыми, представления о жизни разбиваются об ее доводы в прах.

– Я... Я хотел бы хоть чем-то скрасить горечь утраты тем, кто остался жив...

– Может быть, вы хотели сказать, “искупить вину”? – одна бровь девушки поползла вверх.

– Пусть будет так. И я могу начать с вас, Жиньен. Вы красивы и молоды, в ваших жилах течет кровь знатных родителей... Но вы потеряли их. И в этом виноват я...

Девушка смотрела на него с усмешкой, явно догадавшись, к чему он клонит и ожидая продолжения. И он выпалил наконец:

– Хотите стать королевой?! Я делаю вам предложение. – Произнося эти слова в порыве неожиданного раскаяния, он и сам поражался, как все это нелепо выходит. Но отступать было не в привычках короля.

– Ах, какая честь, – качнула самка головой. В ее голосе сквозила ленивая ирония. – Однако, достойна ли я?..

– Вы могли бы составить счастье любому, даже самому придирчивому самцу. И это я сочту за честь, если...

– Как это мило, – продолжая усмехаться, перебила его Жиньен. – И как по-королевски. Это – жест... Вы ведь и вправду уверены, что сможете дать мне счастье?..

– Я постараюсь...

– Постойте немного здесь, – сказала она. – Я помогу вам выйти из неловкого положения.

– Куда вы? – попытался остановить ее Лабастьер.

– Я все-таки решила взглянуть...

Расправив крылья, она соскользнула с веранды и, двигаясь кругами, стала по спирали набирать высоту. Лабастьер растерянно наблюдал за ней, продолжая держать ладонь у глаз и думая о том, как скоро и как несуразно окончился его поиск суженой.

В этот миг, поднявшись высоко над замком, Жиньен повисла на месте. Найдя взглядом короля, она махнула ему рукой, и он ответил ей таким же приветливым жестом. И тогда самка, сложив крылья, камнем рухнула вниз.

У короля перехватило дыхание, и он беспомощно шагнул вперед. Но он уже не мог спасти девушку.

Еще одна смерть прибавилась к тягосному грузу, лежащему на его душе.

... Лабастьер нашел своих друзей там, где они и должны были его ждать. На первый взгляд, все пришло в норму. Только глаза Мариэль были заплаканы, да и все остальные были несколько подавлены и немногословны. Если бы они были в порядке, они, конечно, обратили бы внимание на то, что и сам король растерян и мрачен. Но каждый был занят собственными переживаниями.

Оседлав сороконогов, двинулись в путь по извилистой но довольно широкой тропе.

– Вы не хотите услышать от меня, как все было? – спросил Лабастьер, чтобы хоть чем-то расшевелить своих спутников.

Лаан покачал головой:

– Нет, мой король. Ведь сами-то мы не сможем объяснить вам того, что испытали... Скажу только, что я, наверное, стал теперь совсем другим. Я не тот Лаан, которого вы знали. Так, во всяком случае, я чувствую.

– Хорошо еще, что когда все это началось, мы с Ракши отвязали только Ласкового... – словно разговаривая сама с собой, пробормотала Мариэль.

– Вы осуждаете меня за то, что я сделал? – спросил Лабастьер. Он хотел до дна испить свою чашу.

Лаан вновь сделал отрицательный жест, но добавил при этом:

– Если и есть тут вина, то она лежит на всех нас. Возможно, мы несколько поторопились. Если бы нам не показалось оскорбительным, что от нас что-то скрывают, наверное, многих смертей можно было бы избежать.

– Да, это так, – согласился Лабастьер Шестой, но тут же сам возразил себе и Лаану: – Хотя только что я был свидетелем того, что жизни без морока т’анга местные бабочки предпочитают смерть. Помнишь ли дочь правителя, с которой я танцевал? Она покончила с собой у меня на глазах. Так что, уничтожь я их идола позже, они точно так же поубивали бы сами себя. Согласись, не мог же я просто оставить здесь все так, как есть?!

Вмешался Ракши, обычно самый неразговорчивый из них:

– Ваше Величество, к чему эти сомнения? Вы поступили именно так, как и должны были поступить. Бабочкам нельзя испытывать то, что пережили мы. Иначе потерялся бы смысл всему. Если бы Лабастьер Второй в свое время не истребил т’ангов, мы все стали бы не более, чем их ходячим кормом, и были бы при этом счастливы таким положением. Вы продолжили деяния прадеда. И кто же должен был это сделать, если не вы?

– Все так... – вздохнул король. – Только не продолжил, а закончил. Оказывается, этот зверь был последним.

– А вдруг нет? – как будто очнулась ото сна Мариэль, и Лабастьер явственно услышал в ее голосе нотки надежды. – Ведь если бы не случайное совпадение, мы никогда не обнаружили бы и этого!..

Приглядевшись к спутникам, Лабастьер увидел, что лица их после слов самки заметно оживились. И тогда он понял, что, как бы глубоко не спряталось со временем в их душах блаженное проклятие т’анга, оно поселилось в них навсегда. Что ж, он и сам теперь никогда уже не будет таким же беспечным и открытым, как прежде.

Он вспомнил слова, произнесенные совсем недавно на пирушке Дент-Вайаром: “Самая большая беда, которую может представить отец – несчастная любовь его чада...” Да... Его представления о жизни бабочек на Безмятежной претерпели за истекшие сутки основательные изменения. Подумав об этом, Лабастьер тяжело вздохнул.

– Все, хватит! – заявил Лаан, повеселевший так же, как Мариэль и Ракши. – Предлагаю раз и навсегда закрыть эту тему и больше к ней не возвращаться. Не мешало бы, кстати, хлебнуть напитка бескрылых, а то у меня лично изрядно пересохло в глотке; да и крыло, признаться, ноет. Надеюсь, в ближайшем селении мне помогут его заштопать. Слышь, Ракши, в твоем бурдюке еще что-нибудь осталось?

Но и это выражение бесшабашной жизнерадостности показалось Лабастьеру несколько наигранным. Было похоже, что Лаан не хочет продолжать разговор исключительно из опасения услышать что-нибудь такое, что может потушить искорку его воскресшей надежды.

“Хотя, – подумал король, – возможно, я и становлюсь излишне мнительным...”

Глава 6

6.

“Знаешь ли ты, как его зовут?”

“Сумрак осенний в лесу”.

“Знаешь ли ты, почему он тут?”

“Нет”, – головой трясу.

“Я подскажу”. “Что за это берут?”

“Утреннюю росу”.

“Книга стабильности” махаон,

т. XIX, песнь IV; дворцовая

библиотека короля Безмятежной

(доступ ограничен).

... – Ну, наконец-то, – заметил Лаан, когда на четвертые сутки путники выбрались из травянистого леса, недавно сменившегося зарослями фиолетовых псевдокриптомерий, и оказались на обрыве, с которого открылся вид на селение под ним. – И выглядит все, вроде бы, прилично.

Действительно, пейзаж внизу напомнил Лабастьеру уменьшенную копию столицы: уютно расположившись на лиловой траве, дома из раковин и камня радовали глаз неярким разноцветьем.

Вспорхнув с Ласкового, Мариэль пролетела с десяток метров вперед и, вернувшись, сообщила:

– Вниз спуска нет. Похоже, нашим сороконогам придется туго.

– Нам тоже, – вздохнул Лаан. – Особенно мне. – И помахал поврежденным крылом.

Рано или поздно нечто подобное должно было произойти. При всех преимуществах движения в седле – скорости и возможности везти с собой все необходимое – имели место и недостатки. Перед водоемом, ущельем или подобным этому крутым обрывом сороконоги, в отличии от своих крылатых седоков, были беспомощны.

Именно для таких случаев путники и припасли клубок длиннющего флуонового шнура. Однако длина его была не бесконечной. Лабастьер слетал на разведку, измерил спуск и, вернувшись, сообщил, что несколько ниже середины есть небольшая ступень. Дотуда верёвки хватит вполне, а дальше склон уже не столь крут, и сороконоги смогут спускаться сами.

Обмотав один конец верёвки вокруг задней части панциря Ласкового, между последней и предпоследней парами ног, Лаан дважды обернул её вокруг ствола ближайшей, стоящей в десятке метров от края обрыва, псевдокриптомерий. Затем он с клубком в руке уселся на Умника позади Лабастьера, и они двинулись вдоль обрыва, разматывая шнур по ходу.

Когда веревка кончилась, они обвязали ее вокруг туловища Умника, и Лабастьер вернулся к Мариэль с Ракши.

– Готово, – объявил он. – Двигаемся.

После чего он взлетел повыше и знаками показал Лаану, что тот может приближаться.

Мариэль, в свою очередь, взяла за повод Ласкового и, как только веревка чуть ослабла, повела его к краю обрыва. Ракши остался возле дерева, следить, чтобы веревка не застряла или не зацепилась за что-нибудь.

Добравшись до края, Ласковый остановился и недоверчиво покосился на Мариэль, вспорхнувшую и висящую над обрывом чуть впереди.

– Ну, же, – подбодрила она, – давай, не бойся... – и сильнее потянула за повод.

И Ласковый, осторожно перебирая лапами, стал сползать по почти вертикальной плоскости вниз, едва ли не повиснув на шнуре вниз головой. Обвитая вокруг ствола флуоновая струна натянулась, но за ее прочность можно было не беспокоиться, она вполне могла бы выдержать и троих сороконогов одновременно.

Сперва веревка скользила по стволу свободно, и Лаан изо всех сил удерживал Умника, чтобы тот шел помедленнее. Подстраховывать, держа веревку, приходилось и Ракши. Но вскоре она глубоко врезалась в ствол, вследствие чего трение усилилось, и всем стало полегче.

Минут через десять, когда Лаан на Умнике приблизился к дереву настолько, что мог переговариваться с Ракши, веревка остановилась, и ее натяжение ослабло. Наблюдавший за всем этим процессом с воздуха Лабастьер спустился:

– Все в порядке, – сообщил он. – Отдохните немного, а я слетаю к Мариэль.

Вернулся он вместе с девушкой.

– Бедняжка ужасно напуган, – сообщила она. – И так смотрит на меня, словно я его предала. Улегся и дрожит.

– Не хотел бы я оказаться на его месте, – кивнул Ракши.

– Тебе и не придется, – вздохнул Лаан, – а вот мне, кажется, да... А вот на его месте, – кивнул он на Умника, – мы сейчас все будем.

С Умником они повторили в точности ту же процедуру, что и с Ласковым, разница была лишь в том, что впрячься заместо сороконога пришлось всем троим самцам. Но все обошлось, и вскоре на площадке дрожали уже оба сороконога.

Затем, ругая последними словами свое поврежденное крыло, веревкой обмотался Лаан, а Ракши с Лабастьером спустили и его.

Передохнув на площадке и дождавшись, когда животные успокоятся, путники продолжили спуск по менее покатому склону. Он был достаточно сложен, но еще минут через двадцать они были у подножия. И вскоре, приведя в порядок внешность, они въехали в селение.

– Да ведь это же наш король! – завопил первый же подлетевший к ним местный житель и, вместо того, чтобы, как это полагается по этикету, опуститься на землю и поклониться правителю, выкрикнул, – “Я скажу всем!” – и умчался прочь.

– Излишней вежливостью они тут не страдают, – заметил Лаан.

– Мне это даже нравится, – отозвался Лабастьер. – С излишней вежливостью мы недавно уже сталкивались.

Прошло совсем немного времени, и уже несколько десятков любопытных бабочек хороводом кружили над путниками. Шуму и гаму при этом было столько, что сороконоги, в конце концов, остановились и, озираясь, не желали двигаться дальше. Однако весь этот шум носил явно восторженный характер, и Лабастьер, вместе с остальными, улыбаясь, кивал своим подданным и помахивал ручкой.

Внезапно крики разом смолкли, уступив место пронзительным и крайне нестройным звукам оркестра деревянных духовых. Только тут Лабастьер обратил внимание на группу бабочек, приближающуюся к ним по земле. Навстречу торопливо вышагивал немолодой, но и не старый еще, во весь рот улыбающийся румяный махаон. Шел он, торжественно расправив крылья, сопровождаемый несколькими музыкантами, но чуть впереди всех. На его голове красовался желтый берет, а на теле – что-то вроде комбинезона, расписанного широкими серебристыми и золотистыми вертикальными полосами. Однако не только костюм, но и сама эта бабочка была весьма необычна. Таких Лабастьер еще не видывал. Махаон был толст. Неимоверно толст, а при более внимательном рассмотрении, еще и лыс.

– Наконец-то! Наконец! – закричал он уже издалека, перекрывая душераздирающий рев духовых. – А я уж думал, король никогда не наведается в нашу глухомань!

Приблизившись на предписанное этикетом расстояние, толстяк остановился и с поразительным при его габаритах изяществом совершил положенный поклон. Затем, обернувшись к трубачам, рявкнул:

– Хватит! Чудовищно! Идите репетируйте! До вечера... Вечером – бал! Беда, да и только, – вновь обернулся махаон к королю, сложив крылья, – я непрестанно разрываюсь между долгом и желанием. То туда – то сюда, – изобразил он всем своим грузным телом. – А что в результате? В результате я не могу послушать приличной музыки. Ах да, простите, – осекся он. – Меня зовут Дент-Пиррон, и я, как вы, Ваше Величество, наверное, догадались, правитель всех этих несчастных, – обвел он рукой порхающих в воздухе и отнюдь не выглядевших несчастными, жителей, а затем указал на музыкантов. – В том числе и этих бездарей. – Пошли вон! – рявкнул он, и трубачи, сунув под мышки инструменты, поспешно ретировались.

Дент-Пиррон вновь обернулся к королю, и его лицо опять расплылось в приветливой улыбке. Он снял берет и, перевернув, принялся утирать им вспотевшую лысину. Убедившись, что толстяк закончил свою тираду, Лабастьер, сойдя на землю, как и полагается, ответил на поклон.

– В чем же суть вашего внутреннего конфликта, любезнейший? – спросил он затем, тщетно пытаясь удержаться от улыбки.

– О! Это драма всей моей жизни! – вскричал Дент-Пиррон и, бесцеремонно подхватив короля под руку, поволок его за собой. – Ваш досточтимый предок Лабастьер Второй наказал потомкам, то бишь нам, не создавать никаких сложных предметов. Так?! – Махаон остановился и испытующе уставился в лицо короля.

– Так, – подтвердил тот.

– А музыкальные инструменты?! – возопил махаон. – Это простые предметы или сложные?! А?!

– Ну-у... – растерялся король.

– То-то и оно! – не дожидаясь ответа, выкрикнул Дент-Пиррон и поволок короля дальше, не прекращая разглагольствовать. – Как-то, будучи в дурном расположении духа, в порыве верноподданнического рвения, я приказал этим несчастным, под страхом сурового наказания, немедленно уничтожить имеющиеся у них музыкальные инструменты как предметы недозволенно сложные. Но вскоре подоспел городской праздник. А какой же праздник без музыки? И я приказал изготовить новые инструменты. Затем это повторилось еще раз, потом еще... И вот какой нелепый выход я выдумал... Да, признаю, нелепейший! Но иного я измыслить не смог. Теперь я прячу музыкальные инструменты у себя в доме, в кладовке. И выдаю их музыкантам только в праздничные дни. Вот, например, сегодня им повезло, ведь ваш визит это, несомненно, праздник для нас... Но им катастрофически не хватает времени на репетиции, и в итоге... Ну, вы и сами слышали... Чудовищно!

Позади них раздался многоголосый гогот. Лабастьер оглянулся. Оказывается вся, только что окружавшая их в воздухе толпа, опустилась на землю и топает теперь позади них. Жители селения с нескрываемым обожанием пялились на своего грузного правителя.

– А вы чего уставились?! – заорал на них Дент-Пиррон. – Ну-ка летите по домам и готовьтесь к сегодняшнему балу! Я кому сказал?!

– Подождите, – остановил его Лабастьер и обратился к подданным. – В качестве приветствия примите мой подарок, гостеприимные жители этого прекрасного селения. Королевским словом я разрешаю вам играть на музыкальных инструментах в любой день.

– Слышали?! Наконец-то! Прекрасно! – вскричал темпераментный толстяк. – У меня просто камень с души свалился. Слава нашему королю! Все. Вперед! – махнул он бабочкам, и те, взвившись в воздух, полетели по домам. Сороконоги с Лааном, Ракши и Мариэль ускорили шаг и догнали Лабастьера с его собеседником.

– Прекрасные зверюшки! – покосился Дент-Пиррон на сороконогов. – А я, представьте себе, запретил сельчанам разъезжать на них.

– Почему?! – поразился Лабастьер. – Ведь это же животные, а не механизмы.

– Так-то оно так, – часто закивал махаон, – да только мои выдумали прицеплять к ним грузовые коляски. Вы знаете, что такое коляски? – опасливо глянул он на короля.

– Да, – кивнул Лабастьер, – конечно. Такие коляски называются “телегами”, и они внесены в специальный “Реестр дозволенных приспособлений” Лабастьера Второго. В нем предписано пользоваться ими во время строительства, для перевозки камня. Очень удобная вещь.

– Да вы что?! – всплеснул руками Дент-Пиррон. – Как бы мне заполучить этот документик?! Я и слыхом о нем не слыхивал! Коляски – очень, очень удобная вещь. Но я-то думал – противозаконная!

– Сложность их не выходит за грань дозволенного, – уверил его Лабастьер, – как, впрочем, по-моему, и сложность музыкальных инструментов.

– А где, где эта грань?! – страдальчески наморщился толстяк. – И где же мне взять упомянутый вами реестр?

– К сожалению, доступ к нему имеют только члены королевской семьи. Но я собственноручно выпишу вам разрешение использовать телеги, – пообещал Лабастьер. – Мое распоряжение имеет силу указа.

– Как вовремя вы появились! – вскричал Дент-Пиррон. – Мы как раз затеваем крупное строительство... А как насчет воздушных пузырей?

– Чего-чего? – не понял Лабастьер.

– Ну-у... – потупился толстяк. – Э-э...

– Говорите, говорите, – потребовал король. – О чем вы меня спросили? Повторите.

– О воздушных пузырях, Ваше Величество.

– А что это такое?

– Да, наверное, не стоит и обращать ваше драгоценное внимание на подобную ерунду, – попытался уклониться от ответа махаон. – Вот, кстати, мы и добрались. Мой дом принадлежит вам, – произнес он ритуальную фразу, указывая на небольшое, но очень симпатичное строение из зеленого с голубыми прожилками камня. Однако в устах толстяка эта формула потеряла всякий оттенок торжественности и прозвучала более чем обыденно. К тому же, он сразу добавил: – Не правда ли, милый домик? Его выстроил еще мой дед, его звали так же, как меня... Точнее, меня назвали в его честь...

Лабастьер, по достоинству оценив красоту дома, не позволил сбить себя с толку и стал настаивать:

– Любезный, объясните же мне, что это за “пузыри” вы имели в виду.

– Одну минуту, я только распоряжусь о том, чтобы поухаживали за вашими сороконогами, – бросил Дент-Пиррон и, не без затруднений протиснувшись в дверной проем, исчез в доме.

– Мне он нравится, – заявил Лаан. – Только толст он просто неприлично.

– Он, наверное, и летать-то не может, – заметил Ракши. – Никакие крылья не выдержат такой вес.

– А мне его жалко, – добавила Мариэль. – Наверное, он болен. Но он очень милый.

– Вы слышали весь наш разговор? – спросил Лабастьер. – Боюсь, и тут нас ожидает какая-то тайна...

В этот миг из дома высунулась голова Дент-Пиррона:

– Никаких тайн, – заявила она. Вслед за головой протиснулся и ее хозяин: – Если вам показались подозрительными мои слова про воздушные пузыри, то я немедленно развею ваши подозрения.

С верхнего этажа слетели двое самцов маака и, приняв поводы сороконогов из рук Ракши и Лаана, повели животных прочь.

– Так вот, достопочтенные, – продолжил махаон. – Вы, я думаю, не оставили без внимания мои несуразные размеры? – произнеся это, он нелепо растопырил руки и повернулся вокруг себя. – Вы, наверное, решили, что я болен?

Лабастьер заподозрил было, что толстяк “случайно” уловил не только последнюю фразу его разговора с друзьями, а подслушивал и всю их беседу, но тут же эту мысль отбросил.

– Вовсе нет, – продолжал Дент-Пиррон. – Я просто люблю есть. Сам не знаю, почему. Люблю до непристойности. Я ем буквально каждый день и ничего не могу с собой поделать. Но ведь в этом же нет преступления? – посмотрел он на короля с надеждой.

– Нет, – успокоил его тот. – Хотя это и странно. Так при чем же тут “пузыри”?

– Сейчас, сейчас, вы все поймете. И вот однажды я обнаружил, что вешу уже так много, что больше не могу летать. Я собрал в кулак всю свою волю и прекратил есть. И примерно через полгода снова начал летать. Но что это были за полгода! – толстяк страдальчески возвел глаза к небу. – Я испытывал муки. Я потерял сон! Мое настроение было отвратительным, и я начал изводить соплеменников строгими распоряжениями! Да я и чувствовал себя при этом отвратительно. Тогда я плюнул на все и снова стал есть столько, сколько мне нравится. И снова потерял способность летать. Это продолжается уже несколько лет.

И вот тогда один из моих, э-э-э..., подчиненных придумал штуковину, которая бы очень мне помогла, если бы только я не посчитал невозможным ею воспользоваться. Он выдул из флуона большой пузырь, а затем наполнил его газом, который выкачал из наловленных им для этой цели шар-птиц. Он даже сумел не причинить бедняжкам никакого вреда и отпустил их на волю. В результате он получил пузырь, который так и тянет вверх любой груз. Сам по себе этот пузырь поднять меня не смог бы, но когда я немного помогал себе крыльями... Я снова летал!

Две ночи я забавлялся этим давно забытым ощущением... – Дент-Пиррон виновато заморгал. – Да, признаюсь, я не смог удержаться от того, чтобы не попробовать... Но потом выяснилось, что кое-какие негодяи подглядывали за мной. Устроили, понимаете ли, себе развлечение... И тогда я взял себя в руки и... и спрятал этот пузырь туда же, где держу музыкальные инструменты. Казните меня, мой король. Я виноват и вину свою признаю полностью.

– Да, это занятная история, – признал Лабастьер, представив толстяка болтающимся в небе на флуоновом пузыре и пряча улыбку. – Но, думаю, большой вины за вами нет...

– Да? Я очень рад, – торопливо согласился толстяк. – А как насчет водопровода?

– А это еще что такое? – нахмурился король. – Впрочем, я, кажется, понял, что тут у вас творится. Выкладывайте уж сразу все, что вы тут напридумали...

В разговор вмешалась Мариэль:

– Кстати, что это за симпатичные любопытные лица постоянно выглядывают из ваших окон? Наверное, это ваши домашние?

– Совершенно верно, милая девушка, – обрадовался смене темы городской владыка.

– Так что же вы их нам не представите?

– Я попросил их не мешать нашему разговору.

– Это не совсем прилично, – заметил Лабастьер. – Давайте-ка познакомимся с ними. А обо всех ваших преступных изобретениях мы поговорим позже.

– Все мои домашние – маака, – продолжал без умолку болтать Дент-Пиррон, ведя гостей наверх по винтовой лестнице. Лицо его стало печальным. – Моя любимая женушка Дипт-Рууйни скончалась при родах, а жениться во второй раз я не пожелал. В нашей семье осталась самка-маака, так что я не обделен теплом, а Рууйни мне все равно никто не заменит, да и продолжать свой род с кем-то другим я не стал бы... И ничего. В нашей семье множество детей – маака. Кстати, и есть-то без всякой меры я начал именно тогда. Я и раньше, возможно, любил покушать несколько больше других, а тут уж и вовсе потерял голову. Тосковал и ел. Ел и тосковал...

Они добрались до второго этажа и прошли через потолочное отверстие. С напольных ковриков поднялись и поклонились гостям трое маака – супружеская пара и юный самец, очевидно их младший, еще живущий с родителями, сын. Цвета их одежды были те же, что и у Дент-Пиррона – серебро и золото. По-видимому это были фамильные цвета.

Не успели гости и хозяева обменяться приветствиями и представиться, как Дент-Пиррон вскричал:

– Кстати! А не пора ли нам перекусить?!

– Нашим гостям, пожалуй, пора, – отозвалась самка, назвавшаяся Айнией. – Они потратили в дороге много сил. А вот нам это необязательно. Особенно тебе, дорогой. И, думаю, надо распорядиться о том, чтобы кто-то позаботился о поврежденном крыле, – указала она на Лаана.

В тот момент, когда самка произнесла слово “дорогой”, Лабастьер бросил взгляд на самца маака, и по умиротворенному выражению его лица убедился, что в этой, хоть и неполной, семье царят мир и согласие.

– Айния, – укоризненно покачал головой Дент-Пиррон. – Неужели ты думаешь, я не заметил, что наш многоуважаемый гость нуждается в лечении? Но есть тут один щекотливый момент... С одной стороны, крыло можно починить традиционным способом, но тогда оно не будет складываться полностью, будет доставлять неудобство на земле, да и в полете будет недостаточно гибким... С другой стороны, есть у меня один умелец... Э-э... Если возьмется он, крыло будет, как новое... Но... Боюсь, его методы несколько не соответствуют... Инструменты и приспособления, которыми он пользуется...

– Непозволительно сложны, – догадался Лабастьер.

– Вот именно, вот именно, – подтвердил махаон и удрученно потупился.

– А долго он будет возится, этот ваш умелец? – поинтересовался Лаан.

– Если возьмется прямо сейчас, к началу сегодняшнего бала вы уже могли бы летать, – с воодушевлением заверил Дент-Пиррон, но тут же стушевался и, осторожно глянув на короля, добавил. – Только уважение к вашему другу заставило меня сделать это предложение. Не сомневайтесь, упомянутые инструменты и приспособления я держу все в той же кладовке...

– Вместе с музыкальными инструментами, воздушным пузырем, – продолжил за него Лабастьер, – и этим, как его...

– Водопроводом? – поспешил на помощь махаон.

– Вот-вот.

– Нет, мой король, водопровод, к несчастью, в кладовую не спрячешь, это довольно громоздкий предмет...

– Мой господин, – вмешался Лаан, обращаясь к королю, – мне бы хотелось починить крыло так быстро и качественно, как он обещает.

– Действуйте, – махнул рукой Лабастьер. – Хотел бы я побывать в этой вашей кладовке. Я даже настаиваю на этом.

– Я и сам мечтаю о том же! – вскричал Дент-Пиррон. – Тяжким бременем на моей душе лежит то, что мне приходится хранить взаперти очень удобные и полезные вещи. Но я не уверен в их законности. И я очень хотел бы, чтобы вы лично указали, какие из них следует уничтожить, а какие – разрешить. И присаживайтесь, наконец. В мою кладовую отправимся сразу после трапезы. Айния! Ну где же угощения?!

– Успокойся, милый, – кивнула маака. – Уже несут.

– А ты, мальчик мой, – обратился Пиррон к юному самцу, – будь добр, отведи нашего раненого гостя к мастеру Луару, и пусть тот немедленно возьмется за лечение.

– Так инструменты-то у вас в кладовке, – заранее догадываясь, что примерно услышит в ответ, вкрадчиво напомнил Лабастьер.

– У Луара есть свой ключ, – как ни в чем не бывало сообщил Пиррон, принимаясь за принесенные лакомства.

Лабастьер усмехнулся и покачал головой. Похоже, преступные механизмы, хранящиеся в кладовке махаона, не так уж недоступны жителям его селения, как он хотел изобразить сначала. Но разговор этот король решил отложить до момента посещения этой самой кладовой и не портить сейчас настроения гостеприимным хозяевам.

Лаан с юным маака удалились, остальные же приступили к трапезе.

... Итак, вы ищете невесту, – сказал со-муж Дент-Пиррона маака Барми. Взгляд его бежевых глаз был мягок, но проницателен. – Что ж, вполне возможно, что вы найдете ее именно у нас. В наших краях множество молодых и привлекательных самок, есть среди них и дочери именитых семейств.

– Я был бы счастлив такому исходу, – подтвердил Лабастьер и, скорее из вежливости, нежели от жажды, пригубил напиток бескрылых из глиняной пиалы.

– А кем, если не секрет, приходится вам ваша милая спутница? – улыбнувшись Мариэль, спросила Айния.

– И этот молчаливый юноша, которого вы назвали “Ракши”, – добавил Барми, переведя на того свой взгляд.

– Мариэль и Ракши – жених и невеста, – пояснил Лабастьер, – и они – наши друзья по несчастью. Они ищут диагональ. Так что не только я буду с надеждой знакомиться с вашими молодыми соотечественниками.

– Сколь трагичны порою, но сколь прекрасны и справедливы наши обычаи, – заметила Айния.

– А что, в том селении, откуда вы пришли, ни вам, ни вашим спутникам никто не приглянулся? – отвлекся от поглощения пищи Дент-Пиррон и с каким-то опасливым любопытством посмотрел на Лабастьера.

– Любезный мой вассал, – прищурился король, – я уже по достоинству оценил ваш осторожный нрав и хитрый ум. Я уверен, что этот вопрос вы задали неспроста.

– Ну-у... – смутился Пиррон. – Ладно, скажу начистоту. Не нравятся мне наши соседи. Не понимаю я их. Они не проявляют открытой враждебности, но и от контактов вежливо уклоняются. А были случаи, что наши бабочки, отправившись туда, исчезали навсегда.

– Этого больше не будет, – заверил Лабастьер. – Вы действительно не догадывались о причинах вашей с соседями взаимной неприязни?

Выражения лиц хозяев убедили Лабастьера в их искренности, и он продолжил:

– Они находились во власти, я надеюсь, последнего, тщательно скрываемого и охраняемого ими т’анга.

В зале повисла тишина, словно король сказал что-то неприличное. Да собственно, так оно и было. Ненависть к этим тварям прошлого прививается бабочкам буквально с первого дня жизни рассказами о подвигах Лабастьера Второго и бойцов отрядов т’анг-расчистки.

– Вот как, – нарушив молчание, тихо произнес Барми. – Вот как. Многое становится ясным. И вы, я надеюсь, навели там порядок?

– Полный, – подтвердил король.

– Неужели и вправду там был этот... это... неприятное существо? – Дент-Пиррон искательно глянул на Ракши и Мариэль. Те только подтверждающе кивнули ему.

– Вы убили его? – уточнил самец маака.

– Да, – Лабастьеру не доставило удовольствие это признание. Но что сделано, то сделано.

Барми поднялся и церемонно поклонился.

– Вы достойны славы своих предков, – сказал он торжественно.

– А теперь вы будете наводить порядок у нас? – жалобно спросил Дент-Пиррон.

– Успокойтесь, – усмехнулся Лабастьер. – Я понимаю вас и в чем-то даже уважаю ваше стремление сделать жизнь интереснее и комфортабельнее. Но в вашем поведении есть, все же, нечто общее с поведением ваших соседей: и вы, как и они, не желаете довольствоваться простыми радостями, данными нам природой. А потому я все-таки буду строг.

Глава 7

7.

Упоенно журчит ручей, ручей,

И бежит, не жалея сил.

“Кто хозяин твой?” – сам не знаю, зачем,

У него я, присев, спросил.

Он ответил мне: “Я ничей, ничей...”

И глотком себя угостил.

“Книга стабильности” махаон,

т. XVI, песнь II; дворцовая

библиотека короля Безмятежной

(доступ ограничен).

То, что Дент-Пиррон называл “кладовкой”, на деле полностью занимало весь цокольный этаж его дома. Спустились они сюда вдвоем – только хозяин и король. Весь потолок тут был покрыт каким-то люминесцентным составом, и светло было, как днем на открытом воздухе.

– Да-а... – протянул Лабастьер при виде открывшегося ему зрелища. Ничего подобного лицезреть ему еще не приходилось. Весь пол внушительного помещения был заставлен самыми разнообразными предметами, один вид которых недвусмысленно свидетельствовал об их преступной сложности...

Дент-Пиррон, ведя гостя меж этих предметов, называя их и рассказывая об их предназначении, сперва краснел и бледнел от смущения, но затем, увлекшись, принялся говорить с воодушевлением:

– ... А вот – точильная машина! Жмете ногой вот сюда, круглое точило вертится, вы подставляете лезвие, вж-жик и готово! Пользуясь ею, вы в течении дня можете наточить все ножи и сабли, имеющиеся в селении. А вот это – как будто бы просто палка. Но она начинена специальным взрывающимся порошком. Поднимаешься в небо, поджигаешь вот тут, крепко держишь палку, а крылья устанавливаешь неподвижно, как для планирования, и р-раз!... За несколько минут вы пролетаете столько, сколько не пролетели бы и за несколько часов! Эта штуковина называется “прыжок бескрылых”. А это... Загляните сюда, мой король, вот в это отверстие. Видите это огромное бревно? А это, между прочим, всего лишь мой палец! Отчетливо видно каждую полоску на коже! Приспособление, названное мною, да простит меня Ваше Величество, “королевским оком”, увеличивает зрительный образ примерно в пятьдесят раз! Смотрите, смотрите, сейчас вы видите краешек моего крыла. А вы, наверное, и не ведали, что материал крыла устроен так мудрено! Это крайне поучительное зрелище. А вот эту штуковину я назвал...

– Кто и в связи с чем изготовил все это? – оторвавшись от глазка “королевского ока”, мрачно спросил Лабастьер Шестой.

– Честно говоря, эту коллекцию начал собирать еще мой дед. Это было его прихотью. Он считал, что изготовление подобных штуковин развивает ум и ловкость; он считал, что все это – не более, чем игрушки, и пользоваться ими по назначению не разрешал. В отличии от деда, мой отец не поощрял изобретательство. Но коллекцию сохранил. А я... В юности я любил торчать здесь. Но когда я сам стал править селением, я в полной мере ощутил ответственность и решил продолжить дело отца. И я стал бороться с изобретательством. Тогда я объявил, что всякий желающий может пополнить эту коллекцию и не будет при этом наказан; если же кто-то скроет какой-нибудь механизм, он будет наказан обязательно. И выяснилось, что чуть ли не каждая вторая семья втайне хранит какое-нибудь сомнительное приспособление. Они боялись наказания и тащили все это сюда. Это просто зараза какая-то, – сокрушенно вздохнув, развел руками Дент-Пиррон. – Прямо-таки и не знаю, как с ней бороться... А порой мне кажется, что бороться и не надо. Возможно, придет время... И все это пригодится...

Лабастьер покачал головой:

– Боюсь, подвергнув сомнению заветы Лабастьера Мудрого, вы, милейший, пошли по скользкому пути.

– Знаю, – окончательно поскучнел Дент-Пиррон. – Но... Взгляните, например, сюда. Это – каллиграфическая машина. Как пригодилась бы она вам при дворе! – Дент-Пиррон воодушевился. – Смотрите! Сюда я вставляю флуоновый лист, жму на клавиши...

Махаон с таким проворством и точностью принялся колотить по кнопкам с начертанными на них знаками алфавита, что у Лабастьера от удивления глаза полезли на лоб.

– Текст набран, – продолжал пояснять свои действия Пиррон. – Теперь жмем вот на этот рычаг... Готово! – воскликнул он и подал королю квадратный листок. Изумительно четким правильным почерком на флуоне было выдавлено:

“ВЕРНОПОДДАННЫЙ ПИРРОН, НОСИТЕЛЬ ЖЕЛТОГО БЕРЕТА, КОЛЕНОПРЕКЛОНЕННО НАДЕЕТСЯ НА МИЛОСТЬ, ДОБРОСЕРДИЕ И СПРАВЕДЛИВОСТЬ МОЛОДОГО КОРОЛЯ”.

– Повторно текст набирать уже не надо, – добавил Дент-Пиррон. – Вставляем следующий листок, жмем на рычаг, р-раз! Пожалуйста! – Он протянул королю точно так же квадрат с точно такой же надписью. – Я могу сделать сто таких, тысячу, сколько угодно...

– Вряд ли это поможет вам, – хмуро разглядывая флуон, отозвался Лабастьер.

Пиррон поперхнулся.

– Ну, может быть, все-таки... – промямлил он, откашлявшись. Вялыми движениями он зачем-то вставил в щель машины новый кусок флуона, нажал на рычаг и, пряча глаза, подал королю очередной экземпляр текста.

Хватит! – рявкнул Лабастьер. – И вообще, с меня довольно. Не надо больше демонстраций. Объясните-ка лучше, зачем вам все это надо?! К примеру, эта ваша “каллиграфическая машина”. К чему она?! Вы говорите, она пригодилась бы при дворе... Но у меня есть прекрасные каллиграфы, и они вполне меня устраивают! К тому же, они счастливы своим искусством, и единственное, что может сделать эта машина – лишить их счастья! “Прыжок бескрылых”? Но у нас-то есть крылья! А это ваше “королевское око”?! Что в нем королевского?! Зачем мне видеть то, чего природа видеть не позволяет?.. К сожалению, при всей моей симпатии к вам, Пиррон, я вынужден констатировать: ваша деятельность и в самом деле преступна.

Тяжело вздохнув, махаон понуро уселся прямо на ящик каллиграфической машины. Бедняга даже как будто бы стал поменьше в габаритах.

– Мне трудно объяснить вам это, мой король, – тихо сказал он. – Но я не могу все это просто взять и разломать. И не могу наказывать тех, кто это делает. Я пробовал... Я был тогда совсем молод. Моя Рууйни была беременна, а я как раз в тот момент вел непримиримую борьбу с изобретателями. И был в их числе один... Он был моим лекарем... Он сделал вот это... – Пиррон указал рукой в угол. Там, отгороженный от прочего зеленой траурной полосой начертанной на белом ракушечном полу, стоял неказистый агрегат, состоящий из цилиндрических емкостей и изогнутых трубок. – Рууйни никак не могла разродится от бремени, – Продолжал Дент-Пиррон, – и лекарь вынужден был вскрыть лезвием ее лоно... Это редкая операция, и самка при этом выживает не всегда, иногда случается заражение... Гусеничка была мертва. Но Рууйни могла бы жить дальше, и лекарь сказал, что для полной безопасности следует лишь смазать рану жидкостью, которую он получает из напитка бескрылых с помощью вот этой машины... А я не позволил ему этого и машину отобрал...

Пиррон смолк.

– Она умерла, – закончил за него король.

– Да, – махаон поднял на короля покрасневшие припухшие глаза. – Да, – повторил он и попытался улыбнуться, но вместо улыбки лицо его исказилось жалкой гримасой. – Но больше в моем селение при таких обстоятельствах не умерла ни одна самка! – почти выкрикнул он. – А у всех тех, кто сделал эти предметы, – обвел он рукой помещение, – есть свои ключи...

– Идемте, Пиррон, – тронул король плечо вассала. – Сейчас мне трудно решить что-либо. Но позже, хорошенько все обдумав, я приму решение, и постараюсь, чтобы оно было максимально справедливым. А сегодня – бал! Забудем же о печалях. Мне жаль, что я потревожил вашу память. Давайте веселиться...

Ден-Пиррон сполз а крышки каллиграфической машины на пол и стоял теперь лицом к лицу с королем.

– Я и вправду очень ждал вас... – произнося эти слова, он сделал такое движение, словно снимал рукой что-то прилипшее к лицу. – Вы говорили о реестре дозволенных приспособлений Лабастьера Мудрого... Если бы я от вашего имени послал за ним кого-нибудь в столицу...

Король покачал головой:

– Не стоит, Пиррон. Я помню его почти наизусть. Можно сказать уверенно, что, за малым исключением, ничего из того, что у вас тут хранится, в реестре нет. Слишком уж тут все сложное. Там... Ножницы, щипцы, телега... Еще с десяток наименований. Остальное – запрещено.

Дент-Пиррон потряс головой и суетливо поправил свой полосатый комбинезон.

– Что ж, – сказал он и, наперекор ситуации, сумел, наконец, улыбнуться по-настоящему. – Будем веселиться.

Приятной неожиданностью для гостей селения стало то, что здесь имелось даже особое местечко для проведения всеобщих праздников. Эту аккуратную площадку, устланную специально посаженным тут лиловым мхом и разделенную на секторы газончиками ровно подстриженного кустарника, местные жители называли “Веселым садом”.

Вечерело. Темень еще не окутала селение полностью, лишь чуть потускнели краски, Дипт, Дент, и первые звезды уже проявились в небе. То ли от того, что день репетиций пошел трубачам на пользу, то ли потому, что к деревянным духовым прибавились струнные и ударные, музыка, струящаяся в воздухе Веселого сада, была довольно стройна, красива и немного печальна.

Когда Дент-Пиррон привел сюда Лабастьера, Ракши и Мариэль, оказалось, что Лаан уже тут.

– Это не лекарь, а волшебник! – закричал тот, помахивая крылом. – Как новенькое! Я уже и летать пробовал! Внимание... – он взвился в поднебесье, сделал несколько грациозных петель и спланировал обратно к друзьям. Сельчане, наблюдавшие эту картину, разразились рукоплесканиями.

– Как-то глупо получилось, – смутился Лаан. – Они же не знают, что крыло у меня было повреждено, и думают, что это я демонстрирую им свое умение летать... Как новорожденная бабочка. Как будто они сами так не умеют...

– Успокойтесь, мой друг, – замахал на него Пиррон, – все и всё прекрасно понимают! Известие о том, что королевский фаворит прибыл от наших негостеприимных соседей с рваным крылом, моментально облетело селение. А уж то, что король позволил чинить его мастеру Луару его нетрадиционными методами – настоящее для всех событие!

Лаан с гордостью показал то место, где еще недавно в его крыле зияла безобразная дыра. Теперь она была затянута каким-то полупрозрачным голубоватым, матово поблескивающим материалом.

– Луар – просто кудесник! – повторил Лаан. – И еще он дал мне емкость с клеем и пакетик чешуек. Через пару дней, когда я смажу это место и посыплю по нему чешуйками, вообще ничего не будет заметно! – похваставшись таким образом, Лаан виновато глянул на короля. – Я весьма ценю ваш поступок, мой господин...

– О чем ты? – удивился Лабастьер. – И давай без церемоний...

Лаан, посмотрев по сторонам, наклонился к самому уху короля:

– Нет уж, когда вокруг подданные, лучше с церемониями... Нельзя ронять престиж престола. А говорю я про то, что позволив мне воспользоваться услугами названного лекаря, вы, друг мой, маака, по всей видимости, несколько усложнили себе жизнь. Как тут порядок наводить, как запрещать изобретения, когда мы сами ими пользуемся?!

– Ничего, как-нибудь... – с деланной беззаботностью ответил Лабастьер, оглядываясь по сторонам.

Желающих пообщаться с королем и его спутниками становилось все больше. В полном соответствии с той задачей, которая стояла перед данным мероприятием, самки маака прогуливались по Веселому саду в одиночку, стайками или в обществе родителей, молодые же махаоны были представлены почти исключительно парами. Среди самок маака Лабастьер даже успел приметить несколько очень миленьких особей, с которыми не мешало познакомиться поближе.

Ракши и Мариэль, в свою очередь, терялись еще меньше. Они уже стояли в окружении нескольких бабочек, и Мариэль что-то оживленно рассказывала им. Ракши, как всегда, молчал, но время от времени хозяйским жестом поглаживал Мариэль по спине.

Внезапно Лабастьер ощутил укол ревности. Но чувство это было настолько несуразным и необоснованным, что он тут же загнал его в самый далекий и темный угол своей души, найдя отличный для этого способ:

– Не пора ли мне начать завязывать знакомства с вашими бабочками? – спросил он Дент-Пиррона.

– То есть, вы уже готовы, – блеснул глазками махаон. – Отлично! Тогда – несколько минут терпения. Сперва – небольшой сюрприз. Кто знает, вдруг вы все это запретите... Так что, у нас последняя возможность...

– Что за загадки вы там бормочите?

– Ничего, ничего. Все в порядке, мой государь... Саддин! – окликнул он молодого худощавого махаона с каким-то неказистым раструбом в неказистых руках. – Начали! Объявляй!

Тот приставил раструб ко рту, и Лабастьер понял, что это приспособление многократно усиливает громкость голоса.

– Внимание, внимание! – громовым раскатом пронеслось над Веселым садом. – Именем правителя Пиррона прошу всех в течении нескольких минут не подниматься в воздух. Прошу так же всех, кто уже находится над землей, немедленно опуститься.

Выждав, когда это распоряжение выполнят, Саддин продолжил, обращаясь неизвестно к кому:

– Поджигатели! Приготовились... – произнеся эти загадочные слова, он посмотрел на Лабастьера, широко ему улыбнулся и тут же заорал, обращаясь уже явно ко всем: – Да здравствует наш король!!!

И тут началось... Сперва послышалось легкое шипение, и со всех сторон одновременно потянуло легким дымком. А затем грянул такой оглушительный грохот, что Лабастьер от неожиданности даже присел. Звук был столь мощным, что казалось, он осязаем. А одновременно с громом в вечереющее небо из центра Веселого сада взметнулся мощный огненный ствол. Весь он состоял из разноцветных прожилок, и примерно на максимальной высоте полета бабочки, он расслоился и распался на тысячу разноцветных падающих звезд.

– Измена! – услышал Лабастьер. Подскочивший к нему Ракши, держа в руках оголенную шпагу, орал ему прямо в ухо.

– Успокойтесь! – так же в ухо, наклонившись, крикнул ему в ответ король. – Это просто для красоты! И ведь действительно красиво!

Они огляделись. Разноцветные звезды плавно оседали на землю. Их отблески и тени ползли по саду, по лицам оцепеневших бабочек и делали мир нереальным... И в этот миг весь периметр Веселого сада занялся густыми фонтанами стерильно белых искр. Эти фонтаны иссякли так же внезапно, как и появились, а вместо них вокруг сада, все ускоряясь и ускоряясь, хороводом помчались языки сочного желтого пламени.

У Лабастьера закружилась голова, и он на миг прикрыл глаза, а когда открыл их, оказалось, что картина уже вновь изменилась, и теперь с периметра сада к его центру выросли ажурные огненные арки, и цвета их, пульсируя, меняются. А из центра к небу поднялся тонюсенький, но пронзительно яркий зеленый стебелек... Еще миг, и он расцвел в поднебесье розовым бутоном... И осыпался в тот же миг, оставляя после себя лишь изумительный, незнакомый Лабастьеру аромат...

Всё кончилось. Бабочки ошарашенно смотрели друг на друга. Дент-Пиррон, нерешительно улыбаясь, что-то сказал Лабастьеру, но тот не расслышал. Он отрицательно покачал головой и показал на уши руками. Пиррон приблизился к королю вплотную, держа за руку того самого худощавого молодого махаона, у которого был прибор, усиливающий громкость голоса.

– Саддин! – указал на него Пиррон. – Он называет себя “мастером огней”. Кое-что он мне уже показывал, но ТАКОЕ я и сам вижу впервые.

– Я составлял этот букет несколько лет. Я и не надеялся на то, что вы сами появитесь тут и хотел привезти его в столицу, когда будет объявлено о вашей свадьбе.

– И вы были уверены, что заслужите похвалы? А не наоборот?

– Это неважно, мой король, – ответил махаон и улыбнулся так, как может улыбаться только по-настоящему счастливая бабочка.

– Когда это кончится? – вмешался Ракши, показывая на свои уши.

– Не бойтесь, скоро, – Саддин развел непропорционально длинные руки. – Это единственный недостаток моего искусства. Раньше был еще едкий дым, но я преодолел это. И даже научился создавать ароматическое облако.

– Вас представили мне, не назвав при этом приставки “Дент”, – заметил Лабастьер. – По всей видимости, вы еще не женаты?

– Нет, мой король.

– В таком случае, я разрешаю вам устроить подобное зрелище в день вашей собственной свадьбы.

– Спасибо, мой король, – Саддин даже засмеялся от удовольствия.

В разговор встрял Дент-Пиррон:

– Боюсь, дружок мой, у всех сейчас заложены уши, и мне не докричаться. Объяви-ка в свой раструб, чтобы нам принесли чего-нибудь промочить горло.

Саддин поднес замысловатое приспособление с раструбом ко рту, и, перекрывая возбужденную болтовню бабочек, над Веселым садом разнесся мощный глас:

– Принесите напиток бескрылых! Король Лабастьер Шестой испытывает жажду!

– Ваше Величество, вы еще не готовы вынести свой вердикт? – с надеждой взглянул на Лабастьера Дент-Пиррон.

– Нет. Давайте-ка сначала посмотрим, все-таки, на ваших самок. И не торопите меня, в конце концов!

... Тьма опустилась на мир, но Веселый сад был освещен множеством пропитанных смолой факелов, делавших все окружающее похожим на зыбкий романтический сон.

Небольшой пятачок с музыкантами, предназначенный для танцев, был утыкан этими факелами значительно более обильно, и там было по-настоящему светло. То, что танцы проходят на открытой площадке, давало возможность танцующим время от времени вспархивать в небо и продолжать танец над площадкой. Окружающими это воспринималось как свидетельство чувственного порыва, и встречалось рукоплесканиями и возгласами одобрения.

– Ну и как твои сердечные успехи, брат маака? – спросил Лаан, приблизившись к стоящему неподалеку от танцплощадки королю настолько, что никто больше не мог бы их услышать. – Вы побеседовали уже, по меньшей мере, с сотней самок, и я заметил, некоторых из них вы с удовольствием приглашаете потанцевать...

– Беда в том, мой друг, что это единственная возможность разглядеть их как следует, – отозвался тот. – Если, поговорив с самкой, я обнаруживаю, что передо мной не полная дура, я тащу ее к свету... И приходится танцевать. Несмотря на то, что ты уже разочарован.

– Хотите совет, друг мой? – заговорчески понизил голос Лаан.

– Буду признателен.

– Если не хотите испытывать разочарования, тащите к свету именно дур.

Они громко расхохотались, но тут же осеклись, заметив на себе удивленные взгляды.

– Напиток бескрылых у старины Пиррона исключительно хорош, – заметил Лаан, поднимая пиалу-раковину с плетеного столика. – Так же, как и зрелище, которым он подивил нас сегодня. Вы намерены пресечь пагубную страсть его соплеменников к изобретательству?

– Конечно. Ведь это мой долг, – также пригубив напитка, отозвался Лабастьер. – Но я не решил пока в какой форме, насколько сурово и до каких пределов исполнять его. Честно говоря, именно об этом я и думаю все время. Решение где-то рядом, оно так и вертится прямо передо мной, но я никак не могу ухватить его... И ни одна самка пока что не сумела отвлечь меня от этих мыслей. А это для меня показатель, – усмехнулся он. – Боюсь, мой друг, наше путешествие еще не окончено.

– Я частенько радуюсь, что не обременен вашими заботами, – кивнул Лаан, – и ничто не отвлекает меня от приятного времяпрепровождения. – В его голосе зазвучала легкая ирония. – Желаю вам найти ответы на свои эпохальные вопросы... А я пока что пойду потанцую с Мариэль.

– С Мариэль? – поднял бровь король. – А как же Ракши?

– Нашего тихоню атаковала какая-то местная прелестница. Честь не позволяет ему обидеть самку отказом, и он ведет с ней уже пятый круг. Хотя недовольным он, кстати, не выглядит. Да вот и он, взгляните.

Лабастьер устремил взгляд туда, куда указал Лаан, и действительно, у края площадки увидел Ракши, кружащегося в танце с ослепительно красивой темноволосой бабочкой-маака.

– Хм, – нахмурился король. – Эта ко мне не подходила.

– Может быть, и подходила... – покачал головой Лаан. – Но вы не нашли нужным отвести ее к свету...

Друзья переглянулись и, не удержавшись, расхохотались вновь.

Лаан нырнул куда-то в сумрак, и как раз в этот миг рядом с королем появился Дент-Пирррон.

– Кто это синеглазка? – кивнул Лабастьер на партнершу Ракши.

– О! Это моя племянница Тилия. Я знал, что рано или поздно вы обратите на нее внимание. Девушка исключительных дарований.

Лабастьер посмотрел на правителя с подозрением:

– Она что-то изобретает?

– Нет, что вы! – всплеснул руками Пиррон. – Как вы могли... э-э-э... Ну-у... Да. Изобретает, – он вздохнул и потупил взгляд. – И весьма недурно. Несмотря на возраст и пол.

– И что же она изобретает? – спросил Лабастьер, чувствуя, что вспыхнувший было в его душе интерес к этой самке моментально остыл.

– Оружие.

– Вот как?! – Лицо короля потемнело. – Создание сложного оружия вдвойне преступно, это общеизвестная истина. И тут для меня нет альтернативы. Я просто обязан наказать преступника.

– О да. Я это знаю, и, опасаясь за Тилию, я не позволил ей создать ни единой действующей модели. Все – в чертежах, только в чертежах. Так что преступления не совершено.

– И на том спасибо, – вздохнул Лабастьер с облегчением. – Я должен признаться вам, Пиррон, что вы поставили меня в крайне затруднительное положение. Я не знаю, что делать. Я убил т’анга ваших соседей, а потом сильно пожалел об этом, несмотря на то, что я просто обязан был так поступить. Погибли сотни бабочек, и это камнем давит на мою совесть...

В этот миг публика разразилась аплодисментами и одобрительными возгласами. В небо, делая изысканные пируэты, одновременно взмыли сразу две прекрасные пары: Ракши с Тилией и Лаан с Мариэль.

– Признаюсь, я чувствую себя несчастным, – продолжал король, следя за тем, как эти пары распались, а затем четверо бабочек, взявшись за руки, стали с ускорением кружиться в небе. – Не всегда, но сейчас это ощущение стало почему-то особенно острым. Что-то я должен решать и с вами. Но я боюсь ошибиться. Помогите мне, Пиррон. Попробуйте хотя бы объяснить мне, зачем все это. Я должен понять. Зачем, например, эта самка, ваша племянница, изобретает то, чего даже не собирается изготавливать? Если вы, конечно, не лжете.

– Нет, я не лгу... – пряча глаза, Дент-Пиррон, по своему обыкновению, снял берет и утер им пот. – Вы спросили, “зачем”? – он нахлобучил берет обратно на лысину. – Мы, признаться, не задаемся этим вопросом. Сам я, знаете ли, не изобретатель, но я много общаюсь с ними. Они относятся к этому делу как к искусству. Им просто нравится. Вот и все. – Он в упор посмотрел королю в глаза.

Лабастьер покачал головой.

– Не знаю...

– Вот что, мой друг, – лукаво прищурился Дент-Пиррон. – У меня есть очередное преступное предложение к вам... Когда умерла моя дорогая Рууйни, я тоже вознамерился умереть. Я хотел наказать себя за строптивость... И я, в порыве отчаяния, выпил залпом ту самую жидкость, которую изготавливал мой лекарь. Я думал, эта жидкость убьет меня. И это было бы только справедливо. Она обожгла мои внутренности, я не мог дышать, и из моих глаз потекли слезы... Я приготовился заснуть вечным сном. Но представьте себе, вместо боли и предсмертных мук я неожиданно почувствовал огромное облегчение! Жжение прекратилось, дыхание выровнялось, а тем временем ноша словно бы покинула мою совесть. Я больше не был несчастен! И я понял, как мне следует вести себя дальше, я смирился с собой... Потом, когда действие жидкости прошло, я никому не выдал ее секрета. Но время от времени, когда жизнь ставит передо мной особенно сложные задачи или когда становится невмоготу терпеть тоску по моей Рууйни, я прячусь в своей спальне и делаю пару глотков... И иногда это помогает. Вы, мой король, первый, кому я признаюсь в этом. Потому что, мне кажется, простите меня за смелость, но именно сейчас вам очень бы не помешало выпить немного моего зелья...

– Тащите! – махнул рукой Лабастьер. – В конце концов, вы прекрасно вылечили Лаана, вы показали нам удивительное огненное зрелище... И если это ваше зелье действительно лечит меланхолию, оно придется мне весьма кстати. А если бы вы хотели меня отравить, вы бы уже давным-давно сделали это.

– Я выпью из того же сосуда и столько же, сколько и вы, – заверил Дент-Пиррон. – Ожидание вашего решения и, по всей видимости, наказания, знаете ли, тоже не самое легкое и приятное дело...