Цветущая в тени

Пролог

Поместье Блэков высилось среди холмов Уилтшира, словно обломок корабля, вмёрзший в серую английскую морось. Окна его горели слабым, почти болезненным светом — так горят свечи в комнатах, где никто не ждёт гостей. Дождь шёл с самого утра, мелкий, упрямый. Капли стекали по стеклу медленно — так же медленно в этом доме текло время.

В доме Блэков всегда царила тишина. Особенная. Давящая. Всепоглощающая. Не та, что приходит после смеха или оживленных разговоров, — а та, что царит здесь с самого начала. Тишина, пропитавшая дубовые панели и старые ковры, впитавшаяся в портьеры и в книги, стоявшие на полках ровными рядами. Нарцисса не помнила, чтобы в этом доме когда-нибудь звучали музыка или веселый смех. Даже домовые эльфы двигались здесь беззвучно, словно боясь потревожить то, что дремало в углах.

Пятилетняя Нарцисса проснулась от того, что тишина стала иной.

Она лежала в своей постели, натянув одеяло до самого подбородка, и слушала. Сначала ей показалось, что это дождь — он стучал по стеклу ровно, убаюкивающе, и от него хотелось снова закрыть глаза и провалиться в сон. Но нет. Сквозь мерную дробь капель пробивались голоса. Они доносились из глубины дома, приглушённые, но всё же различимые — два до боли знакомых голоса, сплетавшиеся в нечто, от чего у Нарциссы внутри всё сжималось.

Один — низкий и острый — принадлежал матери. Второй — слабый, едва слышный — отцу. Нарцисса не могла разобрать слов. Но они были и не нужны: она чувствовала их температуру кожей, как чувствуют холод от закрытой двери — и от этих голосов веяло стужей.

Она откинула одеяло и спустила ноги с кровати. Пол обжёг босые ступни. Нарцисса нахмурилась, подтянула колени к груди, обхватила их руками. Так она сидела несколько секунд — маленькая, светловолосая, в белой ночной рубашке, слишком тонкой для этого дома. Потом вздохнула и всё же опустила ноги обратно. Всё же, Нарцисса и не помнила, чтобы здесь когда-нибудь было тепло.

Нарцисса не спеша покинула комнату. Дверь отворилась без скрипа. Нарцисса неспеша побрела по тёмному коридору, касаясь пальцами стены — холодной, гладкой, с едва заметной выпуклостью лепнины.

Портреты на стенах не спали. Они никогда не спали. Предки Блэков смотрели на неё из позолоченных рам — сухие, строгие, с глазами, в которых не было ни капли тепла. Один из них, старик с длинной седой бородой и лицом, похожим на сморщенное зимнее яблоко, проводил её взглядом и что-то прошептал соседу в раме. Нарцисса не разобрала слов, но ей показалось, что она уловила своё имя, и не смогла сдержать нервный вздох, ускорив шаг.

Коридор казался длиннее, чем днём. Тени лежали на полу густо, как пролитые чернила, и в них угадывались очертания чего-то, что Нарцисса предпочла не рассматривать. Она очень хорошо знала этот дом. Знала, что ночью здесь можно смотреть только вперёд — не оборачиваться и не озираться по сторонам.

Нарцисса остановилась у двери в гостиную.

Дверь была приоткрыта — ровно настолько, чтобы она могла видеть происходящее, оставаясь незамеченной. Этот навык — стоять тихо, дышать через раз, быть невидимой — Нарцисса освоила раньше, чем научилась читать. В этом доме он был необходимым.

Внутри, в тусклом свете зачарованных ламп, стояла её мать.

Друэлла Блэк, урождённая Розье, была женщиной, чья внешность не просила внимания — она его требовала. Высокая, с прямой, как натянутая струна, спиной, она входила в комнату так, словно воздух должен был расступиться перед ней. Кожа её была бледной, почти фарфоровой. Черты лица — тонкие, резкие, словно выточенные из слоновой кости: высокие скулы, прямой нос, губы, которые почти никогда не улыбались, а если и двигались, то лишь для того, чтобы произнести что-то, что следовало запомнить.

Её светлые волосы — холодного, пепельного оттенка, — были собраны в тугой низкий узел, из которого не выбивалось ни единой пряди. Именно от неё Нарцисса унаследовала свою белизну — ту самую, что выделяла её среди темноволосых сестёр, ту самую, что делала её похожей на мать больше, чем ей когда-либо хотелось.

Глаза матери были голубыми и льдистыми. Этот взгляд — изучающий, оценивающий — пробирал до самых костей, оставлял след под кожей, как оставляют след чужие пальцы, слишком долго задержавшиеся на твоём лице. Нарцисса знала этот взгляд с тех пор, как научилась его узнавать. И знала, что он никогда не бывает тёплым.

В матери действительно не было тепла, но была порода — та самая, что заставляла людей оборачиваться и замолкать. И в этом смысле она была идеальной женой для дома Блэков: красивой, холодной, безупречно правильной. Нарцисса иногда думала, что мать похожа на портрет — на один из тех, что висят в коридоре и смотрят на тебя с высоты своего бессмертия.

Мать держала в руках книгу. Старую, потрёпанную, с маггловским переплётом — потемневшим, с обтрёпанными уголками. Книга выглядела чужеродно в этих стенах, как выглядел бы полевой цветок в фамильном склепе.

— Откуда это у неё? — спрашивала мать. Голос её был тихим, почти шёпотом, но Нарцисса разбирала каждое слово — этот шёпот умел проникать сквозь стены. — Откуда у моей дочери маггловская мерзость?

Отец стоял у камина, сгорбившись, словно пытался занять как можно меньше места. Он молчал. Он почти всегда молчал. В молодости он, вероятно, был хорош собой — той холодной, породистой красотой, что свойственна всем мужчинам рода Блэков, — но к моменту рождения Нарциссы от неё остался лишь остов. Высокий, но сутулый, словно невидимые руки давили ему на плечи, он редко выпрямлялся в полный рост — и в этом было что-то, от чего у Нарциссы сжималось сердце.

Он двигался бесшумно и всегда говорил тихо — так тихо, что к нему приходилось прислушиваться.

Волосы у него были тёмные, как у всех Блэков, но тронутые ранней сединой — серебристые нити на висках и в короткой бороде, которую он не утруждался поддерживать в порядке. Черты лица — тонкие, благородные, но стёртые, как у монеты, прошедшей через бесконечное количество рук. Глаза — серые, водянистые — смотрели на мир с усталостью человека, который давно перестал ждать чего-то хорошего, но ещё не научился не замечать плохого.

Отец был человеком, который родился в доме, требовавшем величия, но не получил от природы ни голоса, ни воли, чтобы это величие воплотить. И от этого он казался Нарциссе ещё более жалким — и ещё более человечным, чем все остальные Блэки, вместе взятые. Она любила его тихой, неловкой любовью, какую испытывают к тому, кто не может тебя защитить, но и не причиняет боли.

— Андромеда, — выдохнула мать.

Имя сестры прозвучало так холодно и резко, что Нарцисса не смогла сдержать дрожь. Оно упало в тишину, как камень в стоячую воду, и круги от него расходились долго и мучительно.

— Она снова общается с маггловскими отродьями. Читает их книги. Впитывает их грязь.

Нарцисса прижалась к дверному косяку. Сестра Энди. Та, что читала Нарциссе увлекательные истории перед сном — о принцессах, которые убегали из башен, о рыцарях, которые оказывались трусами, о драконах, которые на самом деле были добрыми. Та, что засыпала с ней в одной постели, когда Нарциссе снились кошмары, и тихонько гладила её по волосам, пока та не успокаивалась, и крепко обнимала всю ночь. Та, что нежно называла её Светлячком — и в устах Энди это слово звучало не как насмешка, а как что-то тёплое, живое и светлое.

И вот теперь мать говорила о ней так, словно сестра уже перестала быть частью семьи. Словно она была не Энди — не живая, смеющаяся, упрямая Энди, — а какая-то ошибка, которую необходимо исправить.

— Я этого не допущу, — продолжила мать, и в её голосе прорезалось нечто похожее на удовлетворение. — Она Блэк. И будет вести себя как Блэк. Хочет она того или нет.

Отец что-то произнёс — так тихо, что Нарцисса не разобрала слов. Но мать, по всей видимости, услышала. Она медленно повернулась к нему, чуть склонив голову к плечу.

— Что? — спросила она. — Ты хочешь сказать, что я слишком строга?

— Вовсе нет, — ответил отец и тяжело вздохнул.

И в его голосе было столько усталости, что Нарциссе стало по-настоящему жаль его.

— Просто криком делу не поможешь, Друэлла. И ты сама об этом прекрасно знаешь.

— А что поможет? — Мать шагнула к нему, и её фигура заслонила камин, погрузив комнату в тень. — Мягкость? Терпимость? Посмотри, что стало с моим братом. Он опозорил нас. Он сбежал. А ты хочешь, чтобы Андромеда пошла по его стопам?

Нарцисса не знала, о ком говорит мать. В этом доме некоторые имена находились под запретом — их не произносили вслух, не упоминали в письмах, не вырезали на надгробиях. Они были как давно запертые комнаты: ты знаешь, что они есть, но ключ от двери потерян, и никто не расскажет тебе, что за ней. Как пустые портреты, зияющие тьмой — они тщательно скрываются от гостей, не желая попадаться на глаза.

— Андромеда не перейдёт черту, Друэлла, — неожиданно мягко сказал отец. — Скоро она пойдет в Хогвартс. Отпрыски магглов — неизбежность, с которой ей придётся столкнуться. Ты не можешь это контролировать, и тебе стоит больше доверять своей дочери.

Мать замолчала. Густая, липкая тишина снова заполнила комнату. Нарцисса затаила дыхание. Она сильнее прижалась к дверному косяку, вслушиваясь в тиканье часов на каминной полке — старых, с тёмным циферблатом. Тик. Тик. Тик. Каждый удар отдавался где-то под рёбрами.

— Иди спать, — произнесла наконец мать. — Я сама разберусь.

Отец кивнул — коротко, без сопротивления, не желая спорить — и направился к двери. Нарцисса отпрянула, но не успела отойти, спрятаться в тени. Дверь распахнулась, и она оказалась лицом к лицу с отцом.

Он посмотрел на неё сверху вниз. Долгим, тяжёлым взглядом. В нём не было ни гнева, ни раздражения — лишь сожаление. Спустя коротко мгновение положил ей руку на макушку. Ладонь была тёплой и тяжёлой, как будто в ней заключался весь тот вес, который отец нёс на себе.

— Иди спать, Нарцисса, — сказал он тихо.

И ушёл. Его тихие шаги растворились в темноте коридора.

Нарцисса осталась стоять, прижимая к груди тряпичную куклу, которую не помнила, как взяла с собой. Кукла была старой, с потёртым лицом и одной рукой, но Нарцисса любила её больше всех остальных игрушек — за то, что она была такой же несовершенной, как и она сама. Тяжёлые взгляды с портретов были обращены на неё. Они всегда смотрели. Нарциссе казалось, что они наблюдают даже тогда, когда она спит — что их нарисованные глаза не закрываются даже ночью.

— Нарцисса.

Голос матери прозвучал из гостиной. Нарцисса вздрогнула и вошла. Мать стояла спиной к ней, глядя в окно, за которым не было ничего, кроме кромешной темноты. В стекле отражалось её лицо — бледное, неподвижное, как у статуи.

— Ты слышала? — спросила она, не оборачиваясь.

Нарцисса не знала, каким должен быть её ответ. Ложь была непозволительна — но правда была опасна. Она выбрала молчание.

Мать повернулась. Выражение её лица было спокойным — и это спокойствие пугало Нарциссу не меньше, чем гнев.

— Андромеда читает грязные книги, — сказала она. — Ты ведь не будешь читать такие, правда?

— Нет, мама.

— И не будешь водиться с маггловскими отродьями.

— Нет, мама.

— И не разочаруешь меня.

Это был не вопрос. Это был приказ, замаскированный под просьбу, — искусство, которым мать владела в совершенстве. Нарцисса почувствовала, как внутри неё что-то сжимается, скручивается в тугой узел.

— Нет, мама, — повторила она.

Мать удовлетворённо кивнула. Затем подошла к дочери, наклонилась и поправила ворот её ночной рубашки — жест, который должен был казаться заботливым, но ощущался совсем иначе. В этих пальцах не было нежности.

— Ты хорошая девочка, Цисси, — произнесла она, и добавила уже шёпотом: — Ты всегда была хорошей девочкой.

Мать поцеловала её в лоб. Губы были холодными, как фарфор, и оставили на коже ощущение, которое Нарцисса помнила ещё много лет. Оно не было болезненным. Оно было странным. Нарцисса не знала, как это назвать. Возможно, именно так ощущалось благословение, пропитанное предупреждением.

Нарцисса вернулась в свою комнату. Забралась под одеяло, укрывшись до самого подбородка. Сжала куклу, крепко прижав к груди. И долго лежала, глядя в потолок, на котором плясали жуткие тени. Она слышала, как в соседней комнате — той, где спала Энди, — мать запирала дверь. Щёлкнул замок. Потом ещё один. И ещё. Затем наступила тишина. Снова.

Нарцисса крепко зажмурилась и попыталась представить, что она не здесь. Что она далеко, в каком-то светлом и тёплом месте. Где нет этих жутких портретов, запертых дверей и холодных поцелуев. В месте полном смеха, улыбок и красивой музыки. Но обычно послушное воображение в этот раз не желало подчиняться. Оно рисовало сестру — Энди, сидящую в темноте своей комнаты, со взглядом, полным того дикого упрямства, которое мать называла «дурью». Энди не плакала. Сестра никогда не плакала. Но в этой темноте, за запертой дверью, она была совсем одна.

Именно тогда малышка Цисси впервые почувствовала то, чему не знала названия. Это был не страх. Не злость. И даже не жалость. Это было что-то тяжёлое, медленно просачивающееся в самую глубину — как вода в трюм корабля, который ещё плывёт, но уже обречён. Позже она узнает это чувство. Оно будет возвращаться к ней снова и снова — в Хогвартсе, в Малфой-мэноре, в Запретном лесу.

Это было тягостное и болезненное предчувствие. Предчувствие того, что однажды ей придётся выбирать между долгом и любовью, и что этот выбор разрушит её — или спасёт.

А пока ей было пять лет, и она лежала в тёмной комнате, прижимая к груди куклу, и слушала, как старый дом Блэков дышит вокруг неё — медленно, тяжело, как умирающий зверь, который ещё не знает, что он умирает.

Часть 1 [1955-1971] — Глава 1

Комната Нарциссы была небольшой, но казалась ей огромной — как и все комнаты в этом доме. Высокий потолок терялся в полумраке, тёмные деревянные панели на стенах лоснились от времени, как старая кожа, а серебристый узор на обоях напоминал трещины в инее — тонкие, разбегающиеся в разные стороны. У окна стояла её кровать — широкая, с высоким изголовьем, вдоль которого сидели куклы; застеленная бледно-серым покрывалом и укрытая изумрудным пологом. Шторы были тяжёлыми, бархатными, удушающе пахнувшими лавандой — этим запахом здесь пропиталось всё: подушки, одеяло и даже собственные волосы Нарциссы.

Нарцисса проснулась оттого, что ей стало холодно.

Одеяло сползло ночью, и теперь она лежала, глядя в потолок, где от уличного фонаря плясали тени. Тени от сада — длинные, иссохшие, похожие на пальцы старухи, которая шарит в темноте. Но они больше не пугали её. За столько лет Нарцисса привыкла ко всему: к протяжному скрипу половиц, который никогда не умолкал, к приглушённым звукам, доносившимся из глубины дома — то ли шаги, то ли вздохи, то ли неразборчивое бормотание портретов, — к липким взглядам предков, следивших за ней из позолоченных рам, и к странным движениям в темноте, что стали частью этого дома.

В углу, возле гардероба, стоял её школьный сундук.

Тёмный, с латунными углами и кожаными ремнями, он был уже собран Нарцисса села в постели и прикипела к нему взглядом. В груди теснилось странное, двоякое чувство, которое она не могла назвать: сладкое предвкушение — и липкий, холодный страх.

Пять дней. Через пять дней она уедет в Хогвартс. Впервые покинет этот дом.

В последние дни она всё чаще представляла замок, о котором рассказывала Энди, — огромный, с движущимися лестницами и залами, где парят свечи. Энди умела рассказывать так, что перед глазами вставали картинки: она говорила о гостиной Слизерина, о холодных подземельях, о библиотеке, где книги шепчутся по ночам. Нарцисса слушала и чувствовала, как в груди что-то расцветает — медленно, неохотно, как цветок, которому не хватает света.

Но вместе с этими образами приходило и другое. Страх.

А вдруг её не распределят в Слизерин? Вдруг Шляпа увидит в ней что-то другое — что-то чего она сама в себе не знает? Если она опозорит семью? Окажется недостойной? Мать говорила, что все Блэки попадают в Слизерин — иного пути нет. Но что, если она — ошибка?

Сундук казался ей одновременно символом свободы и клеткой, из которой её выпустят лишь затем, чтобы запереть в новой.

Нарцисса перевела взгляд на свои ладони. Пальцы были тонкие, бледные, с едва заметными царапинами от иглы — вышивка всё ещё давалась ей с трудом, стежки выходили неровными, разбегались точно муравьи, и мать каждый раз поджимала губы, глядя на её работу. Нарцисса сжала и разжала пальцы, будто проверяя, представляя, как будет держать палочку — свою палочку, которая покоилась на дне сундука.

Она ждала дня отъезда так же отчаянно, как и хотела, чтобы он никогда не наступил.

Нарцисса встала с постели и подошла к окну. Пол был холодным, и ступни мгновенно озябли, но она не обращала внимания.

Сад в Тисбери был старым, как сам дом, и таким же непредсказуемым. В нём росли розы — одичавшие, превратившиеся в колючие кусты, из которых выглядывали бледные, выцветшие цветы. Среди роз вздрагивали невидимые колокольчики — ночные цветы, посаженные ещё прабабкой, которые тихо позванивали на ветру, и этот звон был похож на далёкий смех. Плющ захватил восточную стену, несколько старых яблонь низко склонились к земле и только лилии стояли прямо.

Нарцисса помнила их с тех пор, как научилась ходить. Высокие стебли, бледные, будто вырезанные из лунного света лепестки — она видела их только на старых рисунках в библиотеке, потому что лилии в этом проклятом саду не цвели уже много лет.

Они поднимались каждую весну, выпускали тугие зелёные бутоны, но всегда останавливались на полпути. Наступало лето, бутоны бурели, сжимались и опадали, так и не показав ни единого лепестка. И так повторялось из года в год, сколько Нарцисса себя помнила.

В семье существовала небольшая легенда — глупая, ничего незначащая сказка, которая передавалась между домовыми эльфами рода, и в конце концов осела в детской памяти Нарциссы. Говорили, что лилии цветут лишь тогда, когда в дом Блэков входит несчастье.

Нарцисса не знала, правда это или выдумка, но каждый раз, глядя на эти тугие, сжатые бутоны, она чувствовала что-то похожее на предчувствие.

— Цисси!

Голос Энди донёсся из-за двери, и через мгновение сестра уже входила в комнату, осторожно прикрыв за собой дверь. На ней было тёмное платье с высоким воротом, а каштановые густые волосы — аккуратно заплетены. Она улыбалась — той настоящей, тёплой улыбкой, от которой у Нарциссы теплело в груди.

Нарцисса не могла не улыбнуться в ответ.

— Энди.

— Ты уже встала? — сестра оказалась рядом, и её пальцы привычно скользнули в спутанные светлые пряди. — Думала, ты ещё спишь. Мама уже сердится, что мы не спустились к завтраку.

— Я не хочу есть, — тихо призналась Нарцисса.

— Словно это её волнует, — Энди усмехнулась, но в глазах мелькнуло что-то похожее на печаль — тень, которая появлялась на её лице всё чаще в последнее время. — Но если мы не спустимся, она рассердится ещё больше. Идём, я помогу тебе одеться. Белла уже внизу.

При упоминании старшей сестры Нарцисса невольно поёжилась.

В последнее время Беллатриса отдалилась — не просто отстранилась, а стала совсем чужой, будто между ними выросла стена. Она говорила о чистоте крови с особенной одержимостью, чем пугающе напоминала тётушку. Её глаза при этом загорались яростным огнём, от которого Нарциссе хотелось спрятаться. Беллатриса часами сидела в библиотеке, практиковалась в зельях, и иногда из её комнаты доносились странные звуки.

Беллатриса почти не разговаривала с сёстрами. Но часто смотрела — долгим, оценивающим взглядом, от которого у Нарциссы по спине разбегались мурашки. Она смотрела на них, как смотрят на вещи, которые ещё неизвестно, пригодятся они или нет.

Беллатриса была жуткой. Более жуткой, чем этот дом.

Энди помогла ей надеть платье — тёмно-синее, с белым воротником, которое Нарцисса не любила за то, что он сковывал движения. Затем сестра усадила её перед зеркалом и принялась расчёсывать волосы. Нарцисса прикрыла глаза, наслаждаясь прикосновениями. Зубчики осторожно проходили меж прядей, касаясь кожи головы, и это было почти приятно — почти, если забыть о том, что ждало внизу.

Сестра расчёсывала бережно, её пальцы были ловкими и тёплыми.

— Светлячок, — прошептала Энди, и Нарцисса улыбнулась, не размыкая век. — Ты очень красивая. Мой маленький белоснежный нарцисс. — Энди усмехнулась. — Белла говорит, что я слишком нянчусь с тобой. Но не могу иначе.

— Иногда мне кажется, что она не любит меня, — шепнула Нарцисса.

Энди помолчала, и пальцы её на мгновение замерли в волосах.

— Белла любит нас, — наконец нарушила тишину она, и её пальцы вновь ожили — медленные, задумчивые. — Просто по-своему. Она считает, что мы должны быть сильными, должны соответствовать ожиданиям. А ещё... она боится.

— Боится? Чего же?

— Что мы вырастем не такими, как нужно. Что мы… потеряем друг друга.

Нарцисса распахнула глаза и повернулась к сестре. Лицо Энди было спокойным, но в глубине её тёмных глаз читалась затаённая тревога — та самая, которую она прятала за улыбкой.

— Но ведь этого не произойдёт, не так ли, Энди? — тихо спросила она.

Сестра не ответила. Вместо этого она ободряюще, но как-то слабо улыбнулась, заплела волосы Нарциссы в две небрежные косы и осторожно потянула за одну.

— Пойдём. Мама не любит ждать.

***

Завтрак проходил в малой столовой — комнате с высокими потолками и окнами, выходившими на север. За длинным дубовым столом, покрытым кипенно-белой скатертью, сидели родители и Беллатриса.

Мать была в строгом чёрном платье с высоким воротом, её светлые волосы, как обычно, собраны в идеальный узел — ни одна прядь не выбивалась. Лицо её было спокойным, но это спокойствие было обманчивым — как гладь озера, под которой скрывается холодная, тёмная глубина. Отец сидел напротив, сгорбившись над тарелкой; он показался Нарциссе уставшим и невыспавшимся — под глазами залегли тени, а рука с ложкой двигалась медленно, будто через силу. Беллатриса, напротив, выглядела чрезвычайно бодрой: сидела с прямой спиной, глаза её блестели озорным блеском, а на губах притаилась улыбка — та самая, которая не предвещала ничего хорошего.

Нарцисса и Энди сели на свои места, пожелав доброго утра. В столовой воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим звоном столовых приборов. Нарцисса смотрела на овсянку в своей тарелке, которая казалась ей безвкусной и серой. Она задумчиво водила по ней ложкой, стараясь не встречаться глазами с матерью — щека пылала от её пристального взгляда, будто от пощёчины.

— Нарцисса, — произнесла мать, и Нарцисса вздрогнула, подняв взгляд. — Сядь ровно.

Нарцисса выпрямилась. Ложка в её руке предательски задрожала, но пальцы сжали её крепче — так, что побелели костяшки.

— Да, мама.

— И ты снова плохо причёсана, — продолжила мать, не повышая голоса. — Андромеда, я велела тебе лучше следить за сестрой.

— Прости, мама, — тихо ответила Энди. — У Цисси слишком мягкие волосы, они легко распадаются и…

— Это не оправдание.

В комнате стало ещё тише. Нарцисса почувствовала, как к горлу подкатывает тошнотворный ком, и прикрыла глаза. Тёплая ладонь Энди накрыла её колено под столом, и пальцы чуть сжались — молчаливая поддержка, которая была красноречивее любых слов.

Беллатриса неожиданно подала голос:

— Не понимаю, почему вы все возитесь с этой никчёмной. Она вечно всё портит.

— Белла, — мгновенно одёрнул её отец, но слабо, без настоящей строгости.

Мать медленно повернулась к старшей дочери.

— Не смей говорить подобным тоном о своих сёстрах. Вы все трое — Блэки. И должны держаться вместе.

— Держаться вместе? — Беллатриса фыркнула. — Андромеда продолжает читать свои омерзительные маггловские книжки, водится с этими погаными грязнокровками. А Нарци боится собственной тени. Жалкая… О каком «вместе» ты говоришь, мама?

Нарцисса вжалась в стул, прижав колени друг к другу, и испуганно посмотрела на сестру. Энди заметно побледнела — кровь отхлынула от лица, оставив только серую тень.

— Это правда? — спросила мать, и голос её стал ещё тише — почти шёпотом, от которого по спине пробежал холодок.

Наступившая пауза была плотной, почти осязаемой. Нарцисса видела, как сестра виновато опустила взгляд, поджав губы. Подбородок её мелко подрагивал.

— Андромеда? — настойчиво позвала её мать. — Всё, что говорит твоя старшая сестра, — правда?

— Нет, мама, — прошептала Энди. — Белла ошибается.

— Белла не ошибается! — Беллатриса вскочила со своего места и с силой опустила ладони на стол, и приборы на её стороне скатерти испуганно звякнули. — Я видела! Ты прячешь их под кроватью! Уверена, твой школьный сундук полон этой маггловской дряни!

— Сядь немедленно, — твёрдо сказала мать и перевела взгляд на Энди.

Беллатриса раздражённо села на место, и Нарцисса заметила, как побелели её пальцы, сжимавшие нож, — так сильно, что на коже остались следы.

— Мы поговорим об этом позже, — голос матери был ледяным. — Сейчас доедайте завтрак. И чтобы никто не выходил из-за стола, пока не съест всё.

Остаток завтрака превратился в пытку.

Нарцисса давилась овсянкой, не чувствуя вкуса — ком в горле мешал глотать, и каждый кусок казался камнем. Ей нестерпимо хотелось провалиться сквозь пол, исчезнуть, раствориться в воздухе, всё что угодно, лишь бы не быть здесь, не слышать этого звенящего молчания, не чувствовать, как висит над столом невысказанная угроза. Энди сидела рядом, выпрямив спину, и смотрела куда-то перед собой, медленно жуя.

Беллатриса доела быстро и сидела, глядя в стену, с непроницаемым лицом.

— Вскоре мы нанесём визит тёте Вальбурге, — вдруг заговорила мать, словно ничего не произошло. Словно Беллатриса не обвинила Андромеду несколькими минутами ранее, словно всё это было обычным утром.

Нарцисса резко подняла взгляд, чувствуя, как внутри всё похолодело.

Тётя Вальбурга была старшей сестрой отца, но в Нарциссе она не вызывала и толики тепла — лишь глухое, сосущее чувство тревоги. Тётя говорила отрывисто, словно рубила слова на части, и не терпела, когда кто-то мямлил. Однажды, когда Нарцисса слишком долго подбирала ответ на вопрос тёти, та посмотрела на неё долгим взглядом и произнесла: «Соберись. В нашей семье нет глупцов. Или всё же я ошибаюсь?» — и этот вопрос повис в воздухе точно гильотина, и Нарцисса до сих пор не знала, был ли он риторическим.

— Это обязательно? — спросила Беллатриса, но в её голосе не было протеста, лишь праздное любопытство.

— Обязательно, — ответила мать, не удостоив её даже взглядом. — Тётя Вальбурга желает видеть вас троих до отъезда в Хогвартс. Особенно тебя, Нарцисса.

Сердце у Нарциссы заполошно забилось — так, что стало трудно дышать.

Она не могла объяснить, почему так боялась визита к тёте. Возможно, из-за того, как та всё чаще смотрела на неё — словно видела не девочку, а будущую женщину рода Блэков, и уже оценивала, получится ли из неё что-то стоящее. А может, потому, что после этих встреч мать становилась ещё более холодной и требовательной, как будто сама боялась не угодить старшей сестре мужа. А может, потому, что в доме на площади Гриммо было что-то такое — тёмное, липкое, — что цеплялось за тебя, стоило только переступить порог.

Нарцисса почувствовала, как Энди накрыла её руку своей и крепче сжала пальцы.

Беллатриса фыркнула, но не сказала ни слова.

После завтрака мать велела девочкам разойтись по комнатам.

Нарцисса поднялась к себе, но не успела закрыть за собой дверь, как следом вошла Энди.

— Цисси, — прошептала она, притягивая сестру к себе. — Не волнуйся. Всё будет в порядке.

— Мама очень сердится, — сказала Нарцисса, уткнувшись в плечо сестры. Ткань пахла лавандой и чем-то ещё — тёплым, домашним, что было только у Энди.

— Она всегда сердится, — тихо ответила Энди, гладя её по волосам. — К этому стоило бы привыкнуть. Но я рядом. Слышишь? Я всегда буду рядом.

Нарцисса обняла её крепко-крепко, вдыхая любимый запах. Энди была единственной, кто обнимал её так — словно мог защитить от целого мира, словно между ними и всем остальным стояла невидимая стена.

— Я не понимаю, — Нарцисса чуть отстранилась. — Откуда в Белле столько злости? Почему?

Энди тяжело вздохнула.

— Она вовсе не злая. Она просто… Мама и папа вложили в неё слишком много ожиданий, и теперь она думает, что должна быть безупречной. Идеальной дочерью, сестрой, студенткой, а в будущем и женой. Это не так-то просто вынести, Светлячок.

— Но ты ведь тоже…

— Я просто хочу быть собой, — перебила её Энди. — И хочу, чтобы ты тоже была собой, Цисси. Ты не обязана быть, как Белла. И не обязана быть, как мама. Ты можешь и должна быть просто Нарциссой.

Нарцисса подняла на сестру глаза. Ей хотелось спросить: а разве так можно? Но, кажется, они обе знали ответ на этот вопрос.

***

После полудня мать позвала Нарциссу в гостиную.

Энди попыталась пойти с ней, но мать остановила её движением руки — коротким, небрежным, как отмахиваются от мухи.

— Я хочу поговорить с твоей сестрой наедине, Андромеда. Оставь нас.

Энди сжала плечо Нарциссы — на мгновение, но достаточно крепко, чтобы Нарцисса ощутила, — и вышла, бросив на мать тревожный взгляд.

Нарцисса осталась наедине с матерью, и во рту у неё мгновенно пересохло. Та стояла у окна, сложив руки перед собой, и свет, падавший на её лицо, делал её холодной и пустой, похожей на мраморную статую. За окном был сад — тот же сад с нецветущими лилиями, и Нарцисса поймала себя на мысли, что смотрит на них, как на что-то, что может её спасти.

— Подойди, — наконец сказала мать.

Нарцисса шагнула вперёд. Ей было очень страшно, но она не смела ослушаться.

— Скажи мне, Нарцисса, ты любишь своих сестёр? — спросила мать, всё так же стоя спиной к ней.

— Да, мама.

— Обеих?

Нарцисса замерла на мгновение — этот вопрос ощущался как ловушка, как яма, присыпанная листьями.

— Конечно, мама, — осторожно ответила она.

Мать усмехнулась — коротко, почти беззвучно.

— Беллатриса сильная, но её сила, как Адское пламя: сжигает всё на своём пути. Андромеда… — она помолчала, и Нарцисса заметила, как мать слегка наклонила голову, будто разглядывала что-то за окном. — Андромеда всегда была слишком независимой и любопытной. Не самые лучшие качества для девушки.

— Почему? — тихо спросила Нарцисса.

Мать повернулась. Её голубые глаза, точно куски льда, смотрели на Нарциссу пристально, вызвав у неё дрожь.

— Потому что нашему миру не нужны такие женщины, Нарцисса. Они должны быть послушными и умеющими молчать. Должны хорошо знать своё место. К сожалению, твоя сестра не может быть такой. И рано или поздно это приведёт к беде.

— К какой беде, мама?

— К такой, которая разрушит не только её жизнь, но и нашу.

Нарцисса почувствовала, как у неё сжалось горло. Она не до конца понимала, о чём говорила мама, но тон её не оставлял сомнений: Энди была под угрозой.

— Ты должна быть умнее, Нарцисса, — продолжила мать, и в её голосе появилось что-то почти материнское — тёплое, но это тепло было обманчивым. — Ты самая младшая из сестёр, но в тебе есть то, чего нет в них. Сдержанность. Твоё умение молчать — твой дар. Не потеряй его.

Она подошла ближе и положила на плечо Нарциссы руку. Ладонь была лёгкой, но для Нарциссы ощущалась точно каменная плита.

— Я хочу, чтобы ты запомнила: семья — это всё. Семья — это порядок. Она твоя защита. Поэтому, если кто-то из членов семьи нарушает порядок, он перестаёт быть её частью. Понимаешь?

— Да, мама, — прошептала Нарцисса, хотя внутри неё всё кричало.

— Ты хорошая девочка, — сказала мать и убрала руку; Нарцисса не смогла сдержать облегчённого вздоха. — Иди. И позови ко мне Андромеду.

Нарцисса коротко кивнула и покинула гостиную, чувствуя, как дрожат ноги. Пальцы крепко сжали юбку, сминая ткань.

В коридоре её ждала Энди. Она выглядела взволнованной и бледной.

— Что она сказала?

— Ничего нового. Просто… что я должна быть послушной, — тихо ответила Нарцисса, не в силах передать весь разговор. — Она велела тебе прийти.

Энди посмотрела на неё долгим взглядом, а после коротко кивнула.

— Энди, — вдруг позвала Нарцисса, когда сестра уже взялась за ручку двери.

— Да?

— Ты… — Нарцисса судорожно сглотнула и посмотрела на сестру. — Ты же не сделаешь ничего плохого, правда?

Энди улыбнулась — той самой тёплой улыбкой, от которой у Нарциссы всегда что-то распускалось в груди.

— Нет, Цисси. Не сделаю. Не волнуйся.

И, резко открыв дверь, скрылась в гостиной.

Нарцисса осталась одна в коридоре, глядя на закрытую дверь. Её руки дрожали, она хотела пойти следом, ей следовало бы в разговоре с матерью сказать об Энди несколько слов в её защиту. Сказать маме, что она замечательная, добрая и слишком любит свою семью, чтобы сделать то, что могло бы как-то навредить кому бы то ни было. Но она не смогла.

Возможно, Беллатриса права, когда называла её жалкой.

***

Вечером, уже лёжа в своей постели и обнимая куклу, Нарцисса слышала, как Энди надрывно плачет в своей комнате. После кто-то прошёл по коридору, и плач стих. Послышалось не просто щёлканье замка, а низкий, едва уловимый гул — так звучали запирающие чары, которыми пользовалась мать. Воздух в комнате на мгновение будто потеплел, а затем снова стал холодным.

Нарцисса зарылась лицом в подушку, прижала колени к груди и прикрыла глаза, тихо всхлипнув.

В ту ночь в саду зацвели лилии.

Глава 2

Волшебное пламя камина погасло за спиной Нарциссы, оставив во рту привкус пепла. Её закрутило, сдавило, растянуло по невидимым стенкам, и на одно жуткое мгновение она перестала существовать — осталась лишь огненная пыль, летящая сквозь тесный тёмный туннель. В ушах свистел чей-то злой шёпот. А потом всё оборвалось.

Нарцисса вывалилась из камина, едва не упав. Пол был холодным и твёрдым, и удар отдался в коленях. Чья-то рука — она надеялась, что Энди, — мягко поддержала её за локоть. Перед глазами всё ещё плясали зелёные круги. Нарцисса зажмурилась, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Она надеялась, что никто не заметил её слабости. К её счастью, открыв глаза, она встретилась взглядом с Энди, и та понимающе сжала её руку.

— Ты молодец, — прошептала сестра. — В первый раз всегда так.

Нарцисса не ответила. Отвела взгляд и почувствовала, как краска заливает шею, стремительно поднимается к щекам и достигает кончиков ушей — горячая, стыдная. Пальцы сами собой сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Чистокровная волшебница из рода Блэк — и испугалась какой-то каминной сети. Позор. Если бы Беллатриса заметила, она бы не упустила случая посмеяться над ней. Она бы рассказывала об этом всем — с той особенной улыбкой, от которой хотелось провалиться сквозь землю.

Дом номер двенадцать на площади Гриммо встретил их холодом и полумраком. Первое, что почувствовала Нарцисса — это запах. Сладковато-приторный, с какой-то неправильной, тяжёлой ноткой, от которой першило в горле. Прихожая была узкой, зажатой между тёмными стенами. Над головой нависала тяжёлая люстра, с которой свисали оплывшие свечи, и пламя их было не золотым, а болезненно-бледным.

Нарцисса подняла взгляд — и тут же опустила.

Головы. Она знала, что они там. Над лестницей, на декоративных пластинах, висели отрубленные головы домовых эльфов. Сморщенные. С одинаковыми вытянутыми носами-рыльцами. Закрытые глаза. Она видела их с тех пор, как себя помнила, но каждый раз, поднимая взгляд, чувствовала, как к горлу подкатывает тошнота.

— Не смотри, — шепнула Энди, сжимая её локоть.

Нарцисса и не смотрела. Она просто знала, что они там. И от этого знания было не избавиться.

Портретов в этом доме было больше, чем в Тисбери, и все они, казалось, шевелились, перешёптывались, провожали гостей недобрыми взглядами. Один из портретов — женщина в высоком кружевном воротнике, с бледным лицом и плотно сжатыми губами — подался вперёд в своей раме, когда Нарцисса остановилась рядом.

— Ах, мой белый нарцисс, — произнесла она тихо, почти ласково, и от этого шёпота у Нарциссы по спине пробежал холодок. — Ты так подросла.

Нарцисса узнала её. Ирма Блэк, урождённая Крэбб. Прабабка Вальбурги и Сигнуса. Она всегда говорила с этой сладкой, вкрадчивой интонацией, которая на самом деле не предвещала ничего хорошего. Её слова были как сироп — липкие, приторные, оставляющие неприятный след.

— Здравствуйте, — прошептала Нарцисса, чуть склонив голову, хотя знала, что портреты не ждут ответа.

— Красавица... Впрочем, твоя мать тоже была красивой, — продолжала Ирма, не сводя с неё глаз. — И посмотри, что с ней стало. — Она чуть склонила голову к плечу, и её кружевной воротник колыхнулся. — Время её не пощадило. Такая жалость.

— Я тебя слышу, Ирма, — недовольно отозвалась мать.

Ирма наконец перевела на неё взгляд — медленно, будто делая одолжение. Уголки её губ дрогнули в подобии улыбки.

— Слышишь? Как мило. Значит, слух тебя ещё не покинул, дорогая. А вот с наследниками у тебя не задалось, верно? Три дочери. Ни одного сына. — Она чуть склонила голову к плечу. — И, как жаль, ни одна не похожа на Блэк. — Она снова посмотрела на Нарциссу. — Белая, как Розье. Как ты, Друэлла. Как твоя мать. И эту белизну уже ничем не выжечь из нашей крови.

Беллатриса дёрнулась, будто от пощёчины. Нарцисса увидела, как её лицо пошло алыми пятнами. Её пальцы, сжимавшие дорожный саквояж, побелели. Она хотела что-то сказать — Нарцисса видела, как она открыла рот, — но мать остановила её, предупреждающе сжав ладонью плечо.

— Ты закончила, Ирма? — спросила мать.

— Пока да, — довольно ответила Ирма. — Но я могу продолжить. Мне некуда спешить. Я, знаешь ли, мёртвая.

— Довольно, — раздался из глубины дома голос, и все разом обернулись.

Вальбурга Блэк стояла в дверях гостиной, прямая, как клинок. На ней было тёмно-изумрудное платье с высоким воротом, наглухо застёгнутое на все пуговицы. Смоляные волосы убраны в тугой узел, а лицо — бледное, с резкими чертами — напоминало маску, вырезанную из мрамора. Глаза, тёмные и блестящие, как у ворона, медленно обвели сестёр, задержавшись на Нарциссе.

— Ирма, — произнесла тётя ровно. — Ты, как всегда, очаровательна. Но гости с дороги, а ты уже начала представление. Дай им хотя бы войти.

— Я просто беседую, Вальбурга. Разве нельзя?

— Можно, — ответила та. — Но не всё, что можно, стоит делать. — Она перевела взгляд на Нарциссу. — Ты так выросла. Подойди.

Нарцисса почувствовала, как внутри всё сжалось. Она шагнула вперёд, потом ещё раз, и остановилась перед тётей, стараясь не дышать слишком громко.

— Здравствуйте, тётя Вальбурга, — проговорила она, приседая в реверансе, как учила мать.

Тётя смотрела на неё долго, не мигая. В этом взгляде не было ни тепла, ни любопытства. Наконец она протянула руку и взяла Нарциссу за подбородок, поворачивая её лицо то влево, то вправо.

Нарцисса не шевелилась, но ей нестерпимо хотелось отстраниться — пальцы тёти были холодными и сухими, а запах её кожи вызывал тошноту.

— Помнишь, что я говорила тебе в нашу последнюю встречу? — неожиданно спросила Вальбурга, не повышая голоса.

— Да, тётя, — ответила Нарцисса. Ей пришлось собрать всю волю, чтобы голос не дрогнул. — Как бы я могла забыть?

— Умница. — Вальбурга едва заметно усмехнулась уголком губ. — Меня это радует.

Она отпустила Нарциссу и перевела взгляд на её мать, которая всё это время стояла поодаль с безучастным видом.

— Не воспринимай слова Ирмы близко к сердцу, Друэлла. Она всегда была… прямолинейной. Так она проявляет свою заботу.

Она помолчала, глядя ей прямо в глаза.

— Она ведь не со зла. Не так ли, Ирма? — вопрос был скорее риторическим; Тётушка даже не посмотрела в сторону портрета. — Просто она видит то, что другие предпочитают не замечать. И говорит об этом. Это… редкое качество. Немногие на него способны.

Нарцисса заметила, как пальцы матери сжались на юбке. Одно короткое движение — и они снова расслабились.

— Я не держу зла, — ответила мать ровно. — Ирма стара. Я понимаю.

— Вот и хорошо, — тётя улыбнулась — той самой улыбкой, которая не касалась глаз. — Мы ведь одна семья. А в семье принято говорить правду. Даже если она… неудобна.

И, развернувшись, она направилась в гостиную, приглашая следовать за собой:

— Идёмте. Чай уже готов.

Гостиная на площади Гриммо была огромной и мрачной. Высокие окна, задёрнутые тяжёлыми бархатными шторами, не пропускали дневной свет, и комната тонула в полумраке, рассеиваемом лишь несколькими зачарованными лампами.

В центре комнаты, на диване с высокой спинкой, сидел Орион Блэк.

Нарцисса не сразу узнала дядю — в Тисбери он приезжал редко и всегда казался ей далёким. Но теперь он был рядом и выглядел совсем не так, как она его запомнила. Это был высокий мужчина с породистым лицом, черты которого ещё не стёрла усталость, как у её отца. Волосы его, тёмные, с редкой сединой, были небрежно откинуты назад, а на губах играла лёгкая, почти легкомысленная улыбка. Одет он был в дорогой сюртук, но сорочка под ним была расстёгнута на верхнюю пуговицу — дядя не любил соблюдать правила.

— А, — произнёс он, не вставая, — семейство Розье-Блэк пожаловало. Друэлла, ты всё хорошеешь. — Он перевёл взгляд на девочек. — А это, надо полагать, те самые три грации, о которых столько шуму?

— Это мои дочери, — холодно ответила Друэлла. — Орион, ты мог бы встать, когда входят дамы.

— Мог бы, — согласился Орион, но не пошевелился. — Но у меня сегодня нет настроения для формальностей. К тому же вы не просто дамы, вы — семья. А с семьёй я привык обращаться без церемоний.

Вальбурга, уже сидевшая в кресле у камина, бросила на мужа тяжёлый взгляд.

— Ты забываешься, Орион.

— Ничуть. — Он лениво махнул рукой. — Я просто помню, кто я. А кто я, как не глава этого славного рода? — Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то очень горькое.

Нарцисса стояла, не зная, куда деть глаза. Ей хотелось провалиться сквозь пол. Она чувствовала, как напряжение между взрослыми сгущается, точно тучи перед грозой, и боялась даже вздохнуть.

— Присаживайтесь, — наконец произнесла Вальбурга, и девочки, повинуясь, опустились на краешек дивана.

— Ну, рассказывай, Друэлла, — Орион закинул ногу на ногу, расслабленно откинувшись на спинку. — Как поживает Тисбери? Как мой дорогой брат?

— Сигнус в порядке, — ответила мать. — Работает.

— Работает, — повторил Орион с усмешкой. — Это он так называет? Сидит в кабинете и делает вид, что занят, пока ты управляешь поместьем? Он всё ещё позволяет тебе принимать все решения? Или уже начал что-то делать сам?

— Орион, — предостерегающе проговорила Вальбурга.

— Я просто интересуюсь, милая, — он развёл руками, изображая невинность. — Мы ведь братья. Я имею право интересоваться.

— Ты мог бы не язвить, — отрезала Вальбурга.

Дядя нахмурился, но ничего не сказал. Он поднялся с дивана — резко, будто стряхивая с себя что-то, — и подошёл к окну. За стеклом был серый лондонский день, ничем не отличавшийся от предыдущего. Он постоял так несколько секунд, а потом обернулся с прежней улыбкой — широкой, обаятельной, чуть насмешливой.

— Девочки изменились, — дядя посмотрел на Нарциссу и подмигнул. — Младшую и вовсе не узнать.

Тётушка резко поставила чашку на стол.

— Прекрати. Ты пугаешь её.

— Пугаю? — Дядя махнул рукой в сторону Нарциссы. — Ну-ка, подойди.

Нарцисса почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Она не хотела подходить. Но мать едва заметно кивнула, и она встала, шагнув к дяде.

Тот стал внимательно разглядывать её, словно она какой-то сувенир на каминной полке.

— Да, — произнёс он наконец. — Малфой её не упустит.

— Орион, — предостерегающе проговорила Вальбурга.

— А что? Разве не для этого мы здесь собрались? — Орион усмехнулся. — Нет-нет, я помню, что у нас визит вежливости. Но мы же оба знаем, что Абраксас уже навёл справки.

Сердце Нарциссы упало. Она не знала, о ком идёт речь, но тон дяди не оставлял сомнений: её судьба уже обсуждалась без неё.

— Ты слишком много говоришь, — отрезала Вальбурга. — Нарцисса ещё ребёнок.

— Ребёнок, — повторил Орион, глядя на Нарциссу. — Да, конечно. Разумеется.

И вдруг он улыбнулся — широко, искренне — дядя всегда мог быть обаятельным, когда этого хотел. Улыбка эта так не вязалась с его прежним тоном, что Нарцисса растерялась.

— Не бойся меня, — сказал он мягче. — Я не кусаюсь. По крайней мере, не до ужина.

— Орион! — рявкнула Вальбурга.

— Молчу, молчу. — Он поднял руки в притворной капитуляции.

Именно в этот момент в гостиную вбежали два мальчика. Первый — лет семи, с растрёпанными тёмными волосами и блестящими серыми глазами — влетел, не сбавляя скорости, и затормозил у самого стола, едва не опрокинув вазу. Второй — младше, лет пяти — семенил следом, а после остановился рядом с матерью. У него были аккуратно прилизанные волосы и испуганные глаза.

— Сириус! — возмутилась Вальбурга. — Сколько раз я говорила: не носиться по дому!

— Но я хотел посмотреть на гостей! — Сириус, не обращая внимания на гнев матери, уже разглядывал девочек. — Это они? Три кузины? — Он остановил взгляд на Нарциссе. — А ты, наверное, та самая. Мне папа говорил, что ты как луна.

Нарцисса почувствовала, как щёки её заливаются краской.

— Сириус, — одёрнула Вальбурга, — веди себя прилично.

— А что я такого сказал? — искренне удивился Сириус. — Луна — это красиво.

Орион усмехнулся, но ничего не сказал. Регулус, стоявший у колена матери, смотрел на сестёр снизу вверх с любопытством и робостью. Нарцисса встретилась с ним взглядом и едва заметно улыбнулась. Мальчик тут же покраснел и спрятал лицо в складках материнской юбки.

— Пойдём, — неожиданно произнёс Сириус, обращаясь к Нарциссе. — Покажу тебе самый страшный портрет в доме. Он орёт по ночам.

Нарцисса растерялась. Мать её, сидевшая с каменным лицом, не проронила ни слова — ни разрешения, ни запрета. Вальбурга тоже молчала, но в её глазах читалось недовольство.

— Иди, — неожиданно подал голос Орион. — До ужина ещё есть время.

Нарцисса неуверенно встала. Сириус тут же схватил её за руку и потянул к выходу, прежде чем кто-либо успел возразить.

— Только недолго, — бросил Орион им вслед с усмешкой. — И не заблудитесь в коридорах, Сириус. Ты же знаешь, дом любит путать следы.

— Не заблудимся! — крикнул Сириус уже с порога.

Они вышли в тёмный коридор. Здесь было ещё холоднее, чем в гостиной. Сириус шагал быстро, уверенно, очевидно, знающий каждый уголок и каждую дверь, за которой скрывается что-то интересное.

— Вот, — он остановился перед портретом сурового старика с орлиным носом и длинной седой бородой. — Это мой прапрадед Поллукс. Он жуткий. Однажды ночью я проходил мимо, а он открыл глаза и сказал: «Ты умрёшь молодым». Мне было шесть. Я не спал неделю.

Нарцисса посмотрела на портрет. Старик смотрел прямо на неё — тяжёлым, недобрым взглядом. Его нарисованные губы были плотно сжаты, а пальцы, лежавшие на подлокотнике кресла, чуть заметно подрагивали, будто он едва сдерживался, чтобы что-то не сказать.

— Он всегда такой? — тихо спросила Нарцисса.

— Ага, — Сириус пожал плечами. — Мама говорит, что он был таким же при жизни. Говорят, он выгнал из дома свою сестру за то, что она вышла замуж за полукровку. И потом сорок лет с ней не разговаривал. Даже когда она умерла, он не пришёл на похороны.

Нарцисса отвернулась от портрета. Ей стало не по себе.

— Идём дальше, — сказал Сириус. — Тут есть ещё хуже.

Они шли мимо портретов. Предки провожали их взглядами — кто с осуждением, кто с равнодушием. Некоторые отворачивались, стоило подойти ближе, но большинство смотрело. Нарцисса чувствовала эти взгляды на затылке, плечах и лице. Ей хотелось идти быстрее, но Сириус не торопился.

Коридор тянулся долго. По обе стороны — запертые двери, тяжёлые, с потускневшими ручками. За ними ничего не было слышно. Тишина стояла плотная, ничем не разбавленная. Нарцисса невольно прислушалась — и не услышала даже собственных шагов: ковёр под ногами был старый, вытертый до основы, и глушил звук.

Они прошли мимо витрин с артефактами. Стекло потускнело, и внутри угадывались лишь смутные очертания. Нарцисса отвернулась.

— Ты едешь в Хогвартс? — спросил Сириус, не оборачиваясь.

— Да. Через несколько дней.

— Как я тебе завидую! — Он произнёс это так пылко, что Нарцисса удивилась. — Я бы тоже хотел уехать отсюда. Здесь даже дышать тяжело. А в Хогвартсе — там свобода.

— Откуда ты знаешь? — спросила Нарцисса.

— Мы с Джеймсом читали «Историю Хогвартса». Всю. До последней страницы. Там написано, что в замке семь этажей и сто сорок две лестницы, которые двигаются сами, и есть залы, где потолок — как небо. — Сириус остановился и посмотрел на неё с горящими глазами. — И ещё там написано, что Шляпа не смотрит на то, из какой ты семьи. Она смотрит только на то, какой ты. Разве это не свобода?

Нарцисса замерла. Она никогда не думала об этом в таком ключе.

— Наверное, — тихо ответила она.

— Мы с Джеймсом договорились, что обязательно окажемся на одном факультете. И будем делать всё, что захотим. Рядом не будет никого, кто будет твердить мне, как сидеть, говорить и дышать. — Он замолчал, и его лицо на мгновение стало старше. — Я иногда думаю, что это единственное место, где я смогу быть собой.

Нарцисса смотрела на него и чувствовала, как в груди что-то сжимается.

— Боишься? — спросил Сириус вдруг. — Уезжать?

Нарцисса задумалась.

— Немного, — призналась она. — Но жду больше.

— Я тоже. — Сириус улыбнулся. — Только мне ещё долго ждать. А ты уже едешь. Это здорово.

В его словах было столько искренней, детской зависти, что Нарцисса почувствовала, как сердце её смягчается. Ей захотелось сказать ему что-нибудь хорошее, но она не успела: в коридоре показалась Беллатриса.

— Вот вы где, — произнесла старшая сестра, окидывая их холодным взглядом. — Вас уже ищут. Идём.

Сириус насупился.

— Уже даже поговорить нельзя.

— Уже даже поговорить нельзя, — передразнила его Беллатриса. — Идём, Нарцисса. Тётя не любит, когда гости бродят по дому.

Она развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Сириус проводил её хмурым взглядом.

— Ну и зануда, — прошептал он.

Нарцисса не ответила, но про себя согласилась, едва сдерживая улыбку.

Ужин в доме на площади Гриммо прошёл в напряжении. Дядя, выпив немного вина, стал раздражительным: он то и дело отпускал колкие замечания, а тётушка отвечала ему с ледяным спокойствием, от которого воздух, казалось, потрескивал. В основном говорили о политике — о том самом «молодом Реддле».

— Он набирает силу, — произнесла она, не поднимая глаз от тарелки.

— Силу, — повторил дядя, и в его голосе не было насмешки — только усталость. — Ты видела, какой ценой?

— Я видела, что он делает то, что должно было быть сделано давно.

Он поставил бокал на стол. Тихо. Почти беззвучно.

— Ты знаешь, что он делает с теми, кто не согласен?

Тётушка наконец посмотрела на него. Её лицо оставалось неподвижным, но в глазах зажглось что-то — холодное, предупреждающее.

— Я видела, что он делает с предателями крови, Орион. И считаю это правильным.

Дядя отвёл взгляд, тихо цыкнув. Он ничего не сказал — просто сидел, глядя в сторону, и его пальцы чуть заметно сжимали ножку бокала.

— Ты всегда был слабым, — произнесла тётушка, и это прозвучало не как оскорбление, а как констатация факта. — Ты хочешь порядка, но не хочешь платить за него.

— Я не хочу платить чужой кровью, — ответил он, не оборачиваясь. — Есть разница, Вал.

— Тогда тебе не следует говорить о порядке.

Дядя встал из-за стола. Не резко, не демонстративно. Просто встал, поправил сюртук и вышел, не сказав больше ни слова. Дверь за ним закрылась тихо.

Тётя смотрела на его пустой стул. Её лицо было неподвижным, как маска. Только пальцы, лежавшие на столе, чуть заметно подрагивали.

— Прошу прощения, — произнесла она, не поворачивая головы. — Мой муж сегодня не в настроении.

— Ничего страшного, — ответила мама. — Уже поздно, Вальбурга. Девочкам пора спать.

Ночью, в комнате, отведённой сёстрам, Энди обняла Нарциссу и шепнула:

— Спи. Завтра мы вернёмся домой, а на следующее утро уже будем на пути в Хогвартс.

Несмотря на ободряющие слова сестры, Нарцисса долго не могла уснуть, прислушиваясь к голосам из-за стены. Голос дяди то взлетал, то обрывался, а тётя отвечала ему чем-то резким, что заставляло воздух дрожать.

— Интересно, они всегда так? — тихо спросила Нарцисса.

Энди лишь пожала плечами, крепче обняв Нарциссу.

Утром, перед отъездом, Вальбурга подошла к Нарциссе. Она положила ей руку на плечо и заглянула в глаза. В этом взгляде не было тепла или хоть немного нежности.

— Помни, — произнесла она, и голос её был неожиданно мягок, но от этой мягкости по спине Нарциссы побежали мурашки. — Дом Блэков — это не только стены. Это кровь, которая течёт в тебе. Иногда она будет твоей силой. Иногда — клеткой. Но ты никогда не сможешь её забыть.

Она наклонилась и поцеловала Нарциссу в щёку. Губы её были сухими и холодными.

— Прощай, — сказала Вальбурга. — Надеюсь, твои лилии когда-нибудь расцветут.

Нарцисса замерла. Утром, когда она рассказала семье о распустившихся лилиях в саду, никто не придал её словам значение — мама и вовсе махнула рукой, бросив: «это всего лишь глупая сказка». Однако сейчас, краем глаза она поймала взгляд Энди и увидела, как расширились её зрачки, а губы сжались в тонкую, бледную линию. Мама, стоявшая чуть поодаль, не шелохнулась, но костяшки её пальцев, сжимавших перчатки, побелели.

В этом пожелании от тётушки не было случайных слов. И, по всей видимости, легенда о лилиях не была просто глупой сказкой.

— Спасибо, тётя, — тихо ответила Нарцисса, не отводя глаз.

Тётушка удовлетворённо кивнула, и её лицо на мгновение дрогнуло в подобии улыбки — холодной, как изморозь на окне. Она более не стала ничего говорить. Ей и не нужно было.

Она развернулась и исчезла в тёмном коридоре, оставив после себя невысказанное предостережение.