Циян. Том 2. Среди людей

Пролог. Печать Цена

596 год после Раскола

Остров Сау всегда был необитаем. Он поднимался из моря, точно хребет дракона, служа случайным лодкам сигналом о том, что земля уже близко. Рыбы здесь почти не водилось, птицы не вили своих гнёзд, а скудная зелень, покрывавшая берег, едва пробивалась сквозь камни… Так странно. И всё же, тот, кто рассматривал остров с высоты птичьего полёта, не мог не заметить обломки старой джонки, разбросанные по пляжу. Юноша нахмурился и спланировал к берегу, пока не наступил на потрёпанный парус. Не похоже на кораблекрушение. То тут, то там на поседевшем дереве остались следы топора.

— Даже так.

Юноша взъерошил светлые волосы и облегчённо вздохнул. Значит, не ошибся. Кто ещё мог запереть сам себя в этой дыре? По щелчку его пальцев ветер утих, а призрачные крылья за спиной растворились в воздухе. Гость острова Сау оглянулся и уверенно двинулся в сторону пещеры, тени которой тянулись по песку слишком далеко.

В пещере было темно. Дохнуло сыростью, пахло гниющей рыбой. С потолка тихо капала вода, а затем…

— Пошёл вон отсюда!

Копьё, что должно было ударить его прямо в грудь, замерло перед юношей, врезавшись в воздушную преграду и совершенно не напугало гостя. Казалось, что он и оружия-то не замечал, внимательно рассматривая нападающего.

— Небо милостивое. Я надеялся застать тебя в лучшем состоянии, Эртай.

— Вон!

— Тише, — гость сделал шаг вперёд, перехватив древко копья и без всяких усилий выдернув его из рук человека, точно тот был ребёнком. — Меня зовут Тао, Эртай. Нам нужно поговорить.

— Ты приведешь его сюда… Приведешь… Приведи! Где он?

— Забавно… У меня почти тот же вопрос. Где Цен?

— Приведи… — Человек отшатнулся в тени, но запнулся о камни и упал. Обломки ногтей заскребли по земле, оставляя неровные борозды. — Не приводи… Скажи, пусть сгниёт, пусть сгинет…

Темнота раздражала. Она скалилась и, кажется, даже посмеивалась знакомым девичьим голосом. Тао покрутил в руках копьё и стукнул им о землю. На кончике острия вспыхнул слабый огонёк, разгоняя тени. Эта стихия поддавалась Тао плохо, но… хоть что-то.

— Ну же, Эртай. Вспоминай. Как вы его теперь называете? Цен? Цэрэн? Смеющийся бог? — Тао скучающе сделал шаг в сторону человека, но тот пополз от него вглубь пещеры, бормоча что-то несусветное.

Жалкое зрелище, на самом деле. Не таким он надеялся застать того самого Эртая, полководца Чанкина, вернувшего своему народу свободу. Тао внимательно следил, как от него уползает тот, кто расколол целую Империю. Человек, что открыл огненные кристаллы, Сюэ Эртай, заставивший считаться с собой и восток, и запад, теперь походил на прокажённого. Клоки бороды, седые свалявшиеся волосы и лохмотья…

В Тао полетела раковина недоеденного моллюска.

Юноша сделал глубокий вдох, стараясь успокоиться. Больше всего на свете ему хотелось вбить этого немытого человека мордой в стену пещеры и выбить из него всю дурь, пока он не ответит на один простой вопрос. Но разум смертного, очевидно, покинул его, а ответ Тао всё же нужен.

— Я не демон, Эртай, — Тао мягко улыбнулся, наклонившись вперед. — Давай поговорим? Я – посланник Небес. Сам лун-ван ищет того, кого ты знаешь.

Ложь. Лун-вану не было дела до людей и демонов. И Тао даже мог его понять: после того, что они сделали…

— Нет… Нет… Лун-вана нет. Лун-ван нас покинул, — Эртай вжался в стену и обнял сам себя, смотря бешеными глазами на юношу. А тот подошел ближе и присел на корточки, чтобы заглянуть ему в глаза.

— Почему ты так считаешь? Небо всегда с вами.

— Небо отвернулось от нас. Мы показали ему своё уродливое лицо, и тогда… Мы сами виноваты…

Тао прищурился. Кажется, он начал догадываться, что привело этого человека к Цену.

— Ты про то, как вы решили повесить лун-вана?

— Я… нет.

— Это было невежливо, Эртай, — Тао было неудобно, и он просто сел на землю. Перепачкается, да и Бездна с ним. — Ты знаешь, я ведь был там. Когда твой народ бежал. Чудовищное время.

— Ты не похож на старика.

Тао улыбался, но мысленно зацепился за эти слова: Эртай начал отвечать, а не бездумно повторять всё по кругу. Эта тема для человека важна. Надо попробовать…

— Так и лун-ван не старик с виду. Дэви живут вечно. Если их не убить, конечно. Но вы пытались.

— Мы не думали, мы не могли и представить…

— В этом смысл, Эртай. Знаешь, сколько веков среди вас ходил лун-ван? Он вел твой народ на новую родину из Синтая, потому что чувствовал вину за то, во что превратился ваш остров. Он следил за вами, оберегал, давал советы. Всегда на вторых ролях, бессмертный голос разума, который вы и не замечали. Небо было с вами. А вы…

— Повесили его.

— Я рад, что ты помнишь это. Впрочем, должен помнить и то, чем это обернулось. Что случилось после того, как вы прогнали его, Эртай?

— Беда... Беды. — Эртай нахмурился, — Мы остались провинцией на окраине Империи. Столица не присылала солдат, не помогала усмирить запад. Всё, что им было нужно — шахты… Голод… Нищета… Я должен был что-то сделать.

— Сложно сидеть сложа руки, когда твои родные умирают. Понимаю.

— Что ты можешь понимать в людским бедах, дэв? — голос Эртая окреп, в нем прорезались властные нотки, — Мы разочаровали своего бога. Со всех сторон нас окружали враги. Мой род привел людей на эти земли, и он же оказался слишком слаб, чтобы защитить их от цепей. Наша земля слишком скудна, а сами мы не могли противостоять ни варварам, ни Империи, что стремилась закабалить нас, вламывалась в наши дома… Год за годом...

Тао становилось скучно. Он слишком хорошо знал историю Чанкина, но слушал со всем вниманием, какое мог изобразить.

— А потом…

— Я нашел его. Его храм. Там ещё дымилась кровь от подношений. Я родился проклятым, дэв. Позор для семьи. Но когда я взял в руки печать, всё поменялось, — глаза Эртая заблестели, — Вы, демоны, Небо, понятия не имеете, какой силой обладаете! Он предложил мне… сделку.

— Ну конечно. — Бровь у Тао дернулась. Он прекрасно знал эти “сделки” Цена.

— Я получил печать. Я стал самым сильным шэнми. Я узнал, как сделать оружие из огненных кристаллов. Чанкин возродился не благодаря Небу, дэв. Мы отогнали врагов, вернули старые и захватили новые земли. Стали свободны от Империи. Это его сила проложила нам дорогу, а я держал это порождение Бездны на цепи, пока…

— Не понял, что это он держит тебя на привязи? — Тао тяжело вздохнул. — Цен всегда даёт то, что ты хочешь, Эртай. Пока ты не захлебнёшься от своих желаний. А он будет смеяться.

— Не дождётся. Я остановился. — Эртай вцепился в свои волосы. — Не хочу… Нет, хочу! Хочу! Хочу вернуть печать! Хочу всё обратно.

— А где же она? Где Цен?

— Я не помню… Но вспомню. Поэтому здесь. Я разрубил джонку. Я не смогу уплыть. Было условие… Было-не было, оставить там, где взял. Оставить – тогда сделка отмен…

Старик заговаривался, повторяя фразы по кругу, глаза его помутились… Тао подался вперёд и одним движением свернул ему шею. Хрустнули позвонки и дэв поднялся, опираясь о горящее копьё.

— Даже для вас, синтайцев, вытащить тебя отсюда было бы слишком жестоко. Как и оставить здесь гнить. Надеюсь, Бездна быстро сожжёт твою душу, проклятый. — Без злобы сказал дэв, смотря на копьё. Тени вокруг оскалились, но юноша отмахнулся от них.

— Что смотришь? Смертный вернул его в храм. Придется искать. — Тао поморщился. — Лун-вану, может, и всё равно, а я найду печать с твоим Ценом и заброшу её на самое глубокое дно. К Заану. Довольно демонов в этом мире.

Как он ненавидел Чанкин. От этого народа всегда были одни проблемы.

Глава 1. Шанс

726 год после Раскола

Империя Чанкин

Хэйкэ никогда не вызывали к старшему инспектору. Он работал в министерстве уже три года, и всё, что досталось ему за это время — стопки бумаг и череда отчётов. Но Шин был благодарен хлопотам дядюшки, что смог добиться его назначения, использовав, кажется, последние оставшиеся связи их клана. Родись он лет двести назад, всё бы было совсем по-другому, но кого теперь это волнует? Коридор к кабинету инспектора казался чудовищно длинным, их ямэнь – похожим на лабиринт, а время с каждым шагом тянулось всё напряжённее и мучительнее. Зачем его вызывают?

Уж точно не для того, чтобы объявить о повышении…

Он отодвинул дверь в сторону и поклонился инспектору, накрыв кулак левой ладонью. За глаза его называли не иначе, как Господин Жирная Жаба, но об этом стоило забыть, чтобы не ляпнуть от волнения.

— Хэйкэ! Заходи-заходи, — инспектор отодвинул пухлой рукой в сторону несколько бумаг, ожидая, когда захлопнется дверь. — Я прочитал твой отчёт, Шин. Блестящая работа. Правда, проведённая не вовремя.

— Простите? Господин инспектор, срок не мог быть пропущен.

— Да всё впорядке с твоими сроками, — инспектор поднял в воздух первую страницу его, Шина, отчёта. — Недостача огненных кристаллов в Западном руднике… Почему сейчас, Хэйкэ?

— Я… — юноша не мог понять вопроса. — Я не знаю, господин инспектор. Я проверил всю документацию, доставленную неделю назад в управление. Как следует из моего отчёта, разница между весом полученной руды, согласно записям, чрезмерно отличается от веса получаемых обработанных кристаллов…

— Я умею читать, Шин! — Инспектор скомкал страницы и бросил прямо себе на стол. — Ты уверен, что это не естественный расход при обработке?

— Я сверил показатели из соседних шахт, и пришел к выводу, что они все отличаются. Господин инспектор, невозможно из одинакового количества необработанной руды получать совершенно разное количество кристаллов. Также я проверил отчёты за последние пять лет и обнаружил, что подобное расхождение стало наблюдаться два года назад во всех рудниках на западе страны, – к югу от Яньцзина до самого Ямаэ, – и с тех пор стало постепенно увеличиваться.

— Может, мы просто исчерпали запасы? Бездна, это ещё хуже…

— При всём уважении, господин инспектор, я также проверил данные двух выработанных шахт — подобного несоответствия в цифрах не было. — Шин набрался смелости и поклонился ещё раз, выпалив: — Я не шахтёр, господин инспектор, но статистика не может ошибаться. Я уверен в том, что имеет место быть недостача.

— Почему именно сейчас… — Господин Жирная Жаба надавил указательным пальцем на смятую бумагу. — Почему именно перед моим повышением?

Шин молчал. Отчёт не желал исчезать со стола инспектора, как и появившаяся у министерства проблема.

— Вот что, Хэйкэ. Это придётся сообщить Её Величеству. А она отправит своего сёгуна-фаворита, говорю тебе, или провалиться мне в Бездну. Как не вовремя… — инспектор прикусил нижнюю губу. — Твой дядя говорил, что возлагает на тебя большие надежды, мальчик...

Шину очень не нравилось, куда клонит инспектор, но ему оставалось только молча кивать.

— … и твой клан так и не смог вернуть былую славу после исчезновения императора Эртая…

Ещё один кивок. Он должен молчать.

— ... Я думаю, мы сможем помочь друг другу, Хэйкэ. Управлению не нужны проблемы…

Конечно, не нужны. Особенно, когда Господин Жирная Жаба столько ждал должности получше. Расследование отодвинет его мечту, а, может быть, и вовсе её уничтожит. Шин старательно изображал каменную статую.

— … Через две недели состоится празднование Дня завоевания родины. Императрица будет занята приёмом посольств. Учитывая скорость рассмотрения, уверен, что сёгун сможет уделить внимание шахтам не раньше, чем ещё через две недели. Я повышаю тебя до младшего инспектора надзора, Хэйкэ...

Теперь Шин и вправду окаменел.

— И завтра ты отправишься в Западные шахты. Отчёт о расследовании представишь сёгуну лично, — Господин Жирная Жаба гадко улыбнулся. — Внимательность свою ты уже продемонстрировал. Найдёшь недостачу — сможешь выслужиться перед самим сёгуном. Провалишься — расплатишься за то, что доставил беспокойство двору и Императрице. Вполне справедливо, как тебе кажется?

— Есть!

— Вот и славно, — инспектор прикрыл глаза рукой, что-то обдумывая. — И учти, не добудешь доказательств — имей смелость сообщить сёгуну о том, что ты совершил ошибку в отчётах. Иначе можешь не возвращаться. Я не собираюсь нести наказание за твои поступки, и, уж поверь мне, не стану из-за твоей дурости подставлять шею. Свободен, иди домой и готовься к отъезду. Бумаги о назначении заберёшь завтра утром.

Шин вышел из кабинета на ватных ногах и оперся спиной о стену. Это было… Хорошо? Плохо? Чудовищно? Великолепно?.. Все мысли спутались, слова исчезли, и ему потребовалось ещё несколько секунд передышки, прежде чем медленно пойти к выходу. Возможно, это просто дурной сон, и сейчас он проснётся?

***

Но это был не сон. Столица готовилась к главному празднеству осени: ровно четыреста лет назад синтайские беженцы завоевали земли, которые стали для их детей новой родиной. Деревянные дома украшали алыми знамёнами Чанкина и цветными бумажными фонариками. Осень уже вступила в свои права, раскрасив листву, отовсюду раздавалась трели флейт и свирелей. Дети путались под ногами, выпрашивая у прохожих лунные пряники юэбин, а стайка мальчишек пробежала мимо Шина в костюме белого дракона, чуть не сбив юношу с ног.

— Бу! Пади ниц перед лун-ваном, кэйэри! — Мальчишка, на котором была деревянная маска дракона, приподнял её и скорчил Хэйкэ рожицу.

— Брысь, малышня! И я не кэйэри!

— Ты зануда! А я — великий лун-ван, покровитель всех синтайцев! И я смету тебя силой света, если ты не принесёшь мне подношений!

— Для царя драконов ты довольно алчен, лун-ван, — Хэйкэ всё-таки улыбнулся, вспоминая, как сам так же бегал, хотя ему чаще доставался хвост дракона, нежели голова. — И какие же подношения достойны защитника народов?

— Истинный синтаец принесет дракону не менее трёх пряников!

— А неистинный? — Шин стал шарить по поясу в поисках коробочки, в которой он спрятал сладости для подобных вымогателей.

— А грешник-варвар, поклоняющийся лжебогам, будет сожжён! — мальчик в маске головы дракона стал угрожающе раскачиваться.

— Я раздавлю твои кости так, что ты не доползёшь до своего Тэн-Кэйэра! — загудел мальчик, изображавший тело.

— Я смету твою армию, как уже сметал во славу великого Чанкина! — пропищал хвост.

— Тихо-тихо! — Шин рассмеялся и протянул детям пряники. — Вот мои подношения, великий лун-ван. И не поглощай их все сразу…

— Небо благосклонно к тебе, добрый синтаец. Иди с миром, и да осветит солнце твой путь!

Пряники исчезли из его руки в одно мгновение, а Шин вздохнул, провожая взглядом мальчишек. Он бы не отказался от помощи высших сил… Впрочем, рассчитывать он мог только на себя. Глядя на шумную улочку, Хэйкэ решил отпраздновать своё сомнительное повышение и заглянуть в чайный дом. Времени до отъезда оставалось так мало, а весь праздник он точно пропустит.

***

Чайный дом «Цзэфэнь», названный так в честь обряда изгнания духов, находился недалеко от его резиденции (если старое, давно не видавшее ремонта здание, ещё можно было так называть). Наверное, из-за близости Шин стал часто заглядывать сюда, а со временем у него появилась ещё одна причина. Юноша поправил ханьфу и прошел через арку, отодвинув праздничные шторы, расшитые изображениями языков пламени, дракона и императора Эртая. Его встретили, как обычно, приветливо, указали, где можно оставить оружие, и провели в комнату для одного гостя. Это место успокаивало, позволяя не думать обо всех проблемах, что преследовали Шина. В чайном доме всегда была эта комната, низкий диван и столик с закусками. Мягко щёлкала дверь и воздух дрожал от первой мелодии струн сямисэна. И почти всегда здесь была Вэйцзи.

Не то, чтобы она была лучшей яньюй в городе, хотя могла бы поспорить с другими танцовщицами за призовое место: Вэйцзи отличалась удивительной красотой. А ещё она была совершенно непутёвой и слишком острой на язык, как для человека, который зарабатывал на своём обаянии. Она прекрасно танцевала, у неё был чудесный голос, а её игре на флейте мог бы позавидовать кто угодно. И эта же девушка то исчезала, то возвращалась в чайный домик, всегда с беззаботной улыбкой и новой мелодией.

Вот и сегодня, стоило закончиться танцу, как Вэйцзи подсела к Шину, наливая ему в пиалу вина и с интересом рассматривая юношу.

— Странно выглядишь, Хэйкэ. Не могу понять, ты испуган или расстроен?

— И то, и другое… Останешься в этой комнате?

— Ты заплатил за целых два часа, молодой человек. Разве я могу отказать такому щедрому гостю?

— Ну… — Шин подмигнул ей. — Вдруг я тебе надоел, и ты попросишь кого-то другого выслушивать моё нытьё.

— Исключено. Ты уже разбудил моё любопытство. Так что это? — Вэйцзи проследила краем глаза, чтобы музыкант ушла из комнаты и села свободней, подаваясь вперёд, — Ты напутал в отчётах?

— Не угадала.

— Дом всё-таки развалился?

— Нет, — Шин хитро улыбнулся.

— Хм… Неужели твой дядюшка подавился своим чувством гордости?

— Вэйцзи!

— Говори. Немедленно.

— Ладно-ладно, — Шин сделал глоток и протянул пиалу девушке. — Меня повысили. И тут же отправили в глушь, расследовать исчезновение проклятых кристаллов.

— Ого! Да ты становишься совсем взрослым, господин Хэйкэ! — Вэйцзи хихикнула. — Так от чего испуг?

— Ну… Либо всё будет очень хорошо, либо у меня не будет денег на твою компанию, потому что из министерства меня выгонят сразу же. Невесёлая перспектива, а?

— Не переживай, — Вэйцзи беззаботно отпила из пиалы, долила ещё и передала Шину. — Поверь мне, Шин, это лучше, чем работать здесь. Но я всегда смогу замолвить за тебя словечко на рынке, если всё плохо. Будешь торговать ящеровым жиром.

— О, твоя щедрость не знает границ. А ещё я пропущу всё празднование, — Хэйкэ вздохнул и хотел было незаметно взять пиалу так, чтобы коснуться пальцев девушки, но та ловко вывернула руку.

— Нет-нет, молодой человек, никаких прикосновений в чайном доме.

— То есть, пить вино клиента – можно?

— Можно даже вылить его на него, — Вэйцзи подцепила горох со столика с закусками. — Хотя, вообще-то, нельзя. Но ты же меня не сдашь?

— Я не подлец.

— Что и ожидалось от наследника славного рода, — Вэйцзи своровала ещё одну горошину. — Но я дам тебе бесплатный совет, раз уж ты едешь к этим самым кристаллам. В шахтах работают одни кэйэри.

— Так?

— Не будь с ними таким… собой, — Вэйцзи хихикнула, — Ну, я имею в виду это: «Я - Хэйкэ Шин, в моих венах течёт синтайская кровь древних воинов, я буду смотреть на всех как на низшее сословие и лезть из кожи вон, чтобы выполнить приказ, даже если я воин кисти и туши!»

— Пф-ф… Между прочим, мечом воевать я тоже умею. И что мне, в ножки варварам кланяться?

— Ну, можешь начать с того, что улыбнёшься им. Ты не представляешь, милый, как на людей действует улыбка. Не только на меня, — Вэйцзи растянулась на подушках, лишь слегка оправив своё тяжёлое платье. — Но я поняла. Не думай об этом. Расскажи мне что-нибудь глупое, а я тебе поведаю жуткую историю о том, как мои глупые соседки сходят с ума по одному и тому же клиенту.

— О Небо, нет, у вас опять начались войны с иголками?

— Страшнее. Сегодня одна подсыпала в пудру другой жгучий порошок. Но ты первый!

— Ладно. Господин Жирная Жаба завел себе любовницу.

— Врёшь!

— Нет. А дело было так…

Они проболтали все два часа. И Шину было чертовски больно, что он не может позволить себе ещё. Не то, чтобы он был в неё влюблён, но с этой девушкой было необычно легко. Хотя порой ему вдруг становилось не по себе, словно удавка сжимала горло. Вэйцзи, привыкшая к тревожности Шина, всегда замечала это, бралась за флейту и играла до тех пор, пока гадкое чувство не отступало, оставляя лишь музыку и приятный вечер. А мелодия лилась и лилась, разгоняя тени.

Глава 2. Ютумо-хала

726 год после Раскола

Линьцан

За пять лет Север не переставал удивлять Цинь Кана. И немного утомлять. Он и подумать не мог, как отличаются даже времена года в империи Хань и Линьцане. Дома ещё должна была держаться тёплая осень, а его новая родина знала лишь холодную зиму, очень холодную зиму и совсем холодную зиму. От белизны вечных снега и льда резало глаза, традиции линьцанцев вызывали у него недоумение и оторопь, а когда ему в первый раз обмазали лицо жиром, чтобы не получить обморожение, Кана чуть не стошнило.

Но он привык.

— Эй, южанин, а это правда, что тебя сам Мэйлэ нашёл? — девушка сосредоточенно заплетала тёмные косы, сидя на его кровати и рассматривая себя в медное зеркало. Хорошенькая и любопытная, жаль, что больше она к нему, конечно, не заглянет. Чужак. Проживи он здесь ещё лет двадцать, всё равно ни один отец не отпустит к нему даже самую младшую дочь. Кан подобрал с пола юбку и аккуратно положил рядом с гостьей.

— Правда. В Ночь Шествия, когда за мной была погоня ханьцев. Останешься на ужин?

— Конечно. И как тогда тебя демоны не съели?

— Не самая героическая история, — Кан склонился над котелком, добавляя в суп специй и пробуя на вкус. Неплохо. — забился в первую попавшуюся пещеру, начертил кровью печати и молился Небу, чтобы мой сокол успел долететь до Лина прежде, чем тот уедет.

— Вообще-то звучит красиво, ты просто рассказывать не умеешь, — девушка хмыкнула, — Вот как надо: ночь, в одну сторону пойдёшь — тебя ханьцы зарежут, в другую — демоны съедят. И Небо, услышав глас праведного сына, послало тебе сквозь тьму и вьюгу жреца Линьцана…

— Небо здесь не при чем. — Кан отмахнулся, следя за огнём, — Это Лин меня спас. Небо молча смотрело, как мою семью сжигают по приказу императора.

— Прости…

Тихо трещали дрова. Дом он построил себе сам, хоть и не без помощи соседей, но получилось уютно. Это было даже неожиданно для его гостьи: обычно юноши, что жили особняком, превращали своё жилище в склад вещей, а здесь как будто чувствовалась женская рука. Полки ломились от костяных резных фигурок, под потолком были развешаны травы, а над кроватью паутинкой разноцветных нитей висел амулет от дурных снов. Вчера Цинь обмолвился, что такие любила делать его сестра. Девушка подцепила соколиное перо на подушке. Ни пыли, ни грязи. Странно.

— Столько лет прошло, а ты так и не научился общаться с девушками…— отец Кана, как всегда в придворном ханьфу, вышел из тени и принюхался к пару котла, — Соляной травы не хватает. Хотя где ты её достанешь в этой глуши?

— Ничего, не бери в голову, — Кан улыбнулся, стараясь не обращать внимания на Аманя, — Можешь потом сделать доброе дело? Отнесешь еду в храм и нуждающимся?

— Ого, ты запомнил! А мне говорили, что ты этого не делаешь, не уважаешь правила…

— В Хань так не делают, мне нужно было время, чтобы привыкнуть, — Кан улыбнулся, — Так что, отнесёшь?

— Конечно. Но ты приготовь сначала.

— “Треть еды отдай храму, треть — нищему, треть съешь сам”, ну и дикость, — Амань обошёл сына и сел напротив него, — Даже мне надоело видеть перекошенное лицо Лина, когда ты забывал это сделать. Но какой же глупый расход еды. Если ты сам поймал дичь, почему тебе от неё достаётся только доля?

— Тебя здесь нет. — сквозь зубы прошептал Кан.

— Конечно нет. Я умер. А тебе бы стоило с этим уже смириться, мой бедный, больной на голову сын.

— Ты что-то сказал? — девушка закрепила все подвязки юбки и удивлённо подняла голову.

— Темень-травы здесь нет. Жалко, вышло бы вкуснее. Ты садись, скоро будет готово.

***

Пять лет назад Лин привёз его в Хэшэри-хала, столицу Линьцана. Каменные стены города, казалось, стремились к самому небу, и Кану стало совершенно очевидно, почему никто не хотел захватывать эти земли. Это было невозможно, ведь город врос меж двумя ледяными пиками, что защищали Хэшэри-хала от любой осады. Здесь же, как он знал от отца, располагался храм Юнъaнь: странное место, великая тайна Линьцана, за стенами которого проклятых превращали в шэнми, что были далеки от Тени.

Мэйлэ Лин, Верховный жрец Линьцана, дал ему хлеб и кров. Он терпеливо ждал, когда Кан придёт в себя после побега. Он же передал мальчишке историю о том, что произошло в империи Хань. Теперь все называли тот день, когда умер его отец, Чёрным бедствием. Смерть и Бездну принес Цинь Амань в этот мир перед смертью. Обвинённый в государственной измене колдун, змея, пригретая императором, так теперь его называли. Отец его из придворного шэнми обратился в проклятого, уничтожившего пятую часть столицы Империи Хань за десять ударов сердца. Из вестей, полученных Лином, Кан знал, что его родной дом сожгли, семью казнили, а его самого в Империи Хань объявили в розыск и лишили всех титулов. И даже Мэйлэ Лин не мог сказать, правдивы ли были обвинения в измене или нет.

Что было после, Цинь помнил плохо. Время то растягивалось, то сжималось в скромной келье Мэйлэ, день сменялся на ночь, а холод оплетал Циня всё больше и больше. Кажется, Лин пытался привести его в себя. Кажется, тогда верховный жрец отвел его на псарню и познакомил с совсем маленьким волчонком, мать которого умерла после родов. Остальные щенки куда-то делись, Кан уже и не помнил, почему. Вспышками в больной памяти всплывала миска с молоком и скулящий комок у него на коленях. Цинь не знал, что же ему теперь делать, и сколько бы голос разума не твердил ему, что это не сон, в глубине своей души он до боли хотел обмануть сам себя.

Дурман кошмара рассеялся лишь тогда, когда пришёл отец.

Он вышел из тени, словно вернулся со службы домой, устало посмотрел на своего первенца и закатил глаза.

— Знаешь, если ты собрался хоронить себя, то стоило не убегать из Империи. Мог бы просто лечь в могилу, хотя бы на родной земле остался.

Кан вскочил с кровати и отпрыгнул к стене, хаотично ища, чем бы начертить защитную печать, но его отец лишь устало потер переносицу, хотя никогда так не делал.

— Сын мой…

Сквозь Цинь Аманя пролетел охотничий нож, с гулким звуком врезаясь в деревянную дверь.

— …ты же знаешь…

Кан, успевший порезать себе руку перед тем, как швырнуть нож, уже зажмурился, чертя кровью перед собой первые знаки печати.

— …что призраков не существует. Не занимайся глупостью.

Юноша не слушал его, продолжая чертить печать. Сам он силами не обладал, но даже начертанные им знаки должны хоть немного оттолкнуть то, что походило на его отца. И когда он завершил работу, вжимаясь в стену… Что-то отвесило ему подзатыльник, хотя за спиной был лишь камень.

— Соберись. И не открывай глаза от ужаса, ради Неба, слепым станешь. Иди к Лину. Хватит. Иди.

Больше Цинь Амань ничего не сказал, а Лин, услышав удивительную историю о восставшем из мертвых отце, лишь покачал головой и принес Кану несколько отваров, уверяя мальчика в том, что никого в его комнате нет и не было. Да и не могло быть, ведь жилище верховного жреца всегда охраняли настоящие печати. Лин не стал убеждать Кана в том, что ему привиделось, и лишь мягко заявил, что в одном южанин прав — им действительно нужно идти к шаньюю, главе Хэшэри-хала, и представить наконец-то гостя северной страны.

Кан никогда ещё не видел столь странных дворцов. Камень и кость — вот что украшало ледяной дворец Линьцана. Тысячи резных перекрытий, изображающих все народы Севера, поражали воображение. Это была какая-то дикая, природная красота, запечатлённая грубо, но пугающе живо. Сцена за сценой, Кана по пути к трону сопровождали сражения и охота, каменные вьюги и белокостное Небо. Под ногами синим камнем было выложено изображение ледяных кристаллов, из которых прорастала линьцанская сталь. Эти узоры были выложены так, словно человек, что шел к тронному залу, проваливался всё глубже и глубже в неизвестность, пока каменный узор и вовсе не становился одной сплошной чёрной тропой. Скульптуры воинов были обмазаны чем-то красным, и Цинь не был уверен, что это не кровь. Дворец в Лояне выглядел иначе, и, очутившись перед массивным, но простым, высеченным из цельного куска камня, троном шаньюя, Кан почувствовал себя бесконечно чужим. Только идти ему больше было некуда.

Он встал на колени.

Он представился.

Он ответил на все вопросы.

И когда шаньюй, оглядываясь на Верховного жреца Линьцана, спросил его, что же жаждет чужак в этой жизни, Кан не задумывался над ответом.

“Я хочу почтить память своего отца и отомстить за смерть моих близких. Дайте мне оружие — и Линьцан получит ещё одного воина”.

Призрак Аманя стоял за спиной шаньюя и с сожалением смотрел на своего сына.

***

Это было так давно, теперь же Кана в Хэшэри-хала знали все. Странный и нелюдимый южанин сначала вызывал отторжение, но текли дни, и к нему привыкли, насколько это возможно. Цинь Кану покровительствовал Мэйлэ, а сам юноша упорно пытался выучить все обычаи и брался за любую работу, не отступая до тех пор, пока не падал от усталости. Он охотился, уходил в дозоры, помогал соседям, а линьцанцы ценили дела выше историй Юга. С каждым годом он всё меньше походил на лощёного дитя империи Хань. Старые доспехи не годились для Севера, как и лёгкая имперская одежда. Аккуратный пучок сменился на распущенные волосы и варварские косы, в которые вплетались бесконечные резные украшения. А вместо лошади теперь был северный волк, выросший из осиротевшего щенка в самую несносную псину в Хэшэри-хала. И Кан назвал это чудовище, что сторожило его дом не хуже целой армии, Дружок.

Дружок терпеливо ждал, лёжа у порога, когда гостья его хозяина выйдет из дома и лениво проводил её взглядом. Когда на улицу вышел сам Цинь Кан, он тихо заворчал и перевернулся на спину, подбирая лапы и изображая самого несчастного волка во всём Линьцане, что было несколько неуместно для хищника размером с огромную лошадь. Хмыкнув, юноша вывернул мешок с сырым мясом и почесал волку брюхо, наказав сторожить дом. Надо было ещё нарубить дров, но стоило Кану свернуть за угол, как на него набросился соседский мальчишка, повиснув на руке.

— Южанин! Помоги, южанин!

— Небо, да ты-то откуда?

— Помоги, а я тебе что-то важное скажу.

— Прямо важное-важное? — Цинь поднял руку выше, чтобы ноги мальчишки оторвались от земли, — Ну говори, раз так.

— Меня старший обижает. Говорит, что я воином ни в жизнь не стану.

— Вот как. А почему?

— Ну, я младший. Слабый. Он уже на три головы меня выше…

— Знаешь, у меня был один хороший друг. Он был самым младшим в роде. Дурной немного, но воевал как демон.

— В империи? Так они все дураки… Ой! — Кан угрожающе закрутил мальчишку по кругу, — Ну, то есть, ты тоже был, но уже не такой, то есть…

— Продолжай.

— Научи воевать, южанин! Ну хоть на палках, чтобы я побил его.

— Родного брата? — Кан опустил мальчишку и щёлкнул его по красному от мороза носу, — Глупость говоришь. Братьев ты должен защищать, а не воевать с ними. Даже если они дураки.

— Но он правда глупый!

— А ты ещё глупее, если видишь его дурь и не пытаешься помочь, — Кан задумался, — Я научу. Но только тогда, когда ты придёшь ко мне и назовёшь настоящую причину, зачем это тебе.

— Вредный!

— Так что там за важность ты сказать хотел?

— Не скажу. Не смотри так! Ладно, Верховный жрец вернулся, просил тебя позвать, — мальчишка надулся от важности и попытался изобразить голос Лина, — Передай Циню, что я собираюсь в Ютумо-хала, и он может поехать со мной.

Кан присвистнул и кивнул, стараясь сдержать изумление.

— Что ещё сказал?

— Завтра выезжаете. Южанин, а когда ты вернёшься, научишь меня, если я причину скажу?

— Обещаю. А тебе будет время подумать, — Кан улыбнулся и хлопнул малыша по плечу, — Иди домой. И не злись на брата, от злости больше бед, чем силы.

— Ах вот значит как. — Амань хмыкнул за его спиной, — Ну что, упросил Лина? Великий поход к самому Северу?

Кан не отвечал. Он привык и просто направился к дому Верховного жреца.

— Поведай мне, зачем тебе это? Посмотреть на место, где похоронено проклятое сердце демона?

Тишина. Начнёт отвечать — ещё распугает случайных прохожих. Да и не дело это с воздухом разговаривать. Его отца нет. Его отец умер.

— Хотя мне бы было тоже любопытно. Ютумо-хала! Край мира, где нет ничего, кроме льда и смерти. И ведь даже там живут люди. Странный всё-таки этот народ, северяне. И сколько ты просился туда попасть? Кажется, это третий год.

Кан свернул на соседнюю улочку и ускорил шаг.

— Но на твоём месте я бы забросил эту затею. Тебе надо жить, мальчик мой, а не искать смерти там, где её нет. Конечно, эта дыра — не то, где я бы хотел тебя видеть. Но и отсюда можно выбраться. Ты должен двигаться не на край мира, а от него, Кан.

— Тебя. Нет.

— Верно. Ты сам себе это говоришь, Кан. Пора бы уже повзрослеть и похоронить мёртвых.

Глава 3. Цзыхао

Утром они действительно отбыли из столицы и ехали молча до ближайшей стоянки на лесной опушке. Кан привык: северяне, если и становились разговорчивыми, то лишь у костров или в тепле дома. Холод и снег учили людей соблюдать тишину. Где-то над их головами щебетали вьюжные пересмешники, и это был хороший знак. Северяне говорили, что свист вьюги — голоса этих птиц, пойманные духами. Кан, конечно, считал, что пересмешники просто затихают, когда чуют ненастье, но не перечил.

Верховный жрец не взял с собой в дорогу сопровождение, да и вряд ли нуждался в компании Кана. Думая об этом, тот достал из мешка две заготовленные заячьи туши и повесил их над костром. Дружок и волк Лина мирно лежали рядом, охраняя путников.

— Что же это, господин Мэйлэ, Император так просто отпустил меня с вами?

Лин закатил глаза и тяжело вздохнул.

— Пять лет. За это время тебе стоило уже выучить, что в Линьцане нет императора.

— Опять…

— Шаньюй. Это простое слово, Цинь. Но от простоты слова становятся только сильнее. В Линьцане нет и не будет императоров. В твоей стране считают, что императора назначает само Небо. Шаньюя же выбирают среди равных старейшин, — Лин криво усмехнулся. — Возможно, из-за этого мы навсегда останемся «северными варварами» для Хань или Чанкина.

— В моей стране считают, что Небо может и отвернуться от своего избранника, — буркнул Кан, распаляя угли. — Но вы правы. «Шаньюй». И всё же, он согласился допустить меня дальше Хэшэри-хала?

— Под мою ответственность. Не вижу ничего плохого в том, что ты своими глазами узнаешь, чем живёт Север, — Лин помедлил, взгляд пустых глаз не отрывался от пламени. — Ты ведь встречался с ним один раз?

— Да, когда вы только привели меня в Линьцан.

— И что же, похож шаньюй на императора?

Кан попытался вспомнить тот день, когда он оказался во дворце Хэшэри-хала, и отмахнулся.

— Нет. Я видел императора Ян-ди, пусть и нечасто. Он… похож на человека, который слушает только себя.

— А шаньюй?

— Он другой. Мне сложно представить императора, что станет оглядываться на жрецов.

— Только на Небо. Но оно молчит, верно? — Лин покачал головой. — Или люди разучились его слышать. Даже те, кто получили от него мандат и заняли трон. Из-за этого я и взял тебя с собой. Нам нужно будет сделать несколько остановок на территории других кланов, но Ютумо-хала тебе стоит увидеть.

— Это правда, что там похоронено сердце демона?

— Можешь спросить об этом Немого.

— Кто это?

— Кто-то… вроде верховного жреца.

— Но это же вы!

— В Ютумо-хала нет представителей храма Юнъань. И, если честно, я единственный, кого согласился принять на своей земле Немой.

Кан подобрался, внимательно посмотрев на Лина.

— Он тоже шэнми?

— Нет. Но и не человек. Я понятия не имею, что он такое. В тех землях укоренилась традиция: если в ночь, когда вьюга поднимается до небес, родится ребёнок, то его выставляют до утра за порог. В Ютумо-хала это называют Великой вьюгой. Утром найдут одного выжившего. И он становится… Немым.

— Как это возможно?

— Увидишь сам. Ты уверен, что мясо не нужно перевернуть?

— Бездна!

— Не поминай всуе, — Лин улыбнулся. — Что ж, послезавтра доедем до соседей.

— А каких именно?

— Мэйлэ-хала.

— Подождите… — Кан прищурился, внимательно посмотрев на Лина, — Вас же зовут Мэйлэ Лин. Я думал, что название услышал неправильно.

— Это потому что я из этого клана, — Лин резко стал выглядеть совершенно безучастным.

— То есть возвращаетесь в места детства? Домой?

— Да… — Лин скривился. — Домой. Дам один совет — не покупай там ничего.

Цинь хотел было спросить, почему, но догадался, что получит лишь очередное «увидишь». Порой это раздражало, но он если он чему-то и научился в своем изгнании, так это терпению. Юноша кивнул, возвращаясь к готовке. Интересно, что это за место такое, где вырос Верховный жрец?

***

Чем дальше они с Лином пробирались сквозь лес к землям Мэйлэ-хала, тем больше Кан скучал по дорогам. О, он и представить не мог, насколько приятной и прекрасной была его жизнь даже в форте на отшибе Империи Хань, а дома, в столице, и подавно. Иногда ему снились хорошие сны, как в эту ночь. Старая резиденция, его сестра, бегающая в калирамской одежде по внутреннему двору за ним, матушка и её еда, мирный шорох летающей метлы и громогласный смех отца. Он видел ровные дороги Ханьской империи, держал в руках фамильное оружие и объедался сушёными гекконами. В таких снах всплывал шорох настоящей бумаги и ароматы масел в горячих источниках… А потом он просыпался, в лучшем случае, в своей шестигранной клетушке, что ныне называлась домом.

Или в заснеженном диком лесу.

— Поторопись, — Лин уже потушил костёр и набросил на сваляные волосы капюшон, почти полностью скрывая своё лицо. — К обеду будем в Мэйлэ-хала. Не отходи от меня никуда.

— Есть, — Кан коротко кивнул, разминая плечи. — От вас не отходить, ни с кем не торговаться, и вообще делать вид, что я глух и нем.

— Последнее лишнее, всё-таки, там знают, что имперцы говорят на одном и том же языке.

— А почему? Странно выходит, мы так по-разному живём, а говорим и пишем одинаково. Если не считать говор, конечно.

Лин не выдержал и отвесил ему подзатыльник, точно мальчишке.

— Потому что, упокой Бездна отца твоего, не озаботившегося твоим образованием, то самое Небо, которое ты так отрицаешь, и дало людям язык и письмо. И тебе стоило бы быть благодарным за это!

— Это я-то не озаботился твоим образованием? И это говорит моему сыну варвар, чей разум был выморожен храмом… — призрак Аманя недовольно скрестил руки на груди, стоя напротив сына. — Мальчик мой, тебе стоит поменьше верить в сказки.

Кан тихо извинился и молча стал собирать их маленький лагерь. А Лин мрачно наблюдал за юношей. Жрец знал, что если Кан затихал, то призраки прошлого снова его преследовали. И он ничего не мог с этим поделать, ведь даже самому сильному шэнми было не под силу вылечить человека.

***

Город, основанный Мэйлэ-хала, к разочарованию Кана, мало чем отличался от столицы, разве что в нём не было ледяного дворца и величественных храмовых башен. Что ещё удивительнее, их никто не встречал. На вопрос Циня, почему так, Лин лишь пожал плечами и сказал, что не любит церемоний.

— К тому же, это ты не брезгуешь общением с проклятыми, что удивительно. Верховные жрецы до меня не были шэнми, и люди не знают, как вести себя, когда от прикосновения к главе Юнъаня хочется плюнуть ему в лицо, — Лин вел своего спутника к торговой площади. — Не стоит их тревожить.

— А родители ваши живы?

— Уже нет. При жизни я всё равно редко их навещал. Оставь волков здесь, иначе они все торговые ряды снесут своими боками.

— Здесь есть… торговые… ряды? — Кан недоверчиво посмотрел на жреца, а тот снова поморщился.

— Сам увидишь. Мэйлэ… особенные.

Торговая площадь представляла собой что-то, наконец, необычное. Это была огромная пустошь посереди города, обнесённая тяжёлым забором, запиравшаяся, в случае необходимости, воротами. И стоило путникам пройти внутрь, как Кан начал тереть глаза, испугавшись, что он даже их отморозил в этой глуши. Но ему не чудилось. Впереди растянулись несколько десятков торговых рядов, состоящих из каменных столов, галдели лавочники, зазывая народ купить ягоду, солёную дичь, сок морового дерева, отвар от лихорадки, сушёные травы, порошок из оленьего рога, домотканую одежду и сотни других вещей. Поднимался пар от огромного котла, из которого бойкий мальчуган лет семи разливал по мискам что-то жирное и мясное, а скромные девицы в сине-белых зимних ханьфу не уступали и меры озимых за отрез ткани из Чанкина.

— Это… Точно север?

— Нравится? — Лин вздохнул. — Мэйлэ — клан северных торговцев. Никогда не любил этот гам.

Продираясь через толпы людей, Кан заметил, что каждый торговый стол отличался от другого: на ножках и столешницах были вырезаны фигурки товаров, а тканевые навесы, защищавшие от снега, украшались тонкими верёвками, на которые каждый вешал разноцветные лоскуты и птичьи кости.

Пока Лин задержался у прилавка с вяленым мясом, Цинь не вытерпел и повернулся к столу, на котором были разложены украшения из странного металла, что не блестел на солнце. А хозяйка стола, тонкая как молодое деревце, куталась в меховую накидку и с любопытством следила за Каном.

— Что, чужак, никогда украшений не видел?

— С чего это я чужак? — Кан даже как-то обиделся. — Но… нет. Из чего они?

— Ой, ну конечно, чужак. Как на площадь зашёл, так глаза выпучил, точно ледяная жаба летом!

— Эй!

— Да шучу я, — хохотнула торговка и подалась вперед, опираясь о столешницу и заговорщицки зашептав: — Это обереги, с вкраплениями линьцанской стали, каждый воин такие носит, коли не боится. Тебе Верховный жрец не рассказывал?

— А ты откуда… Подожди. Вы его все узнали, — ну, конечно, какой он был дурак. Как в этой глуши могли не знать, как выглядит Лин? Под капюшоном или без, невозможно не заметить такого человека.

— Конечно. Дай-ка я угадаю: Лин тебя настращал молчать и ничего не трогать, и сказал, что нечего его глазами стылыми людей пугать? Он всегда так.

— Но почему?

— Шума не любит. Человек он хороший, пусть и шэнми, вот и мы его не тревожим. А ты, наверное, тот южанин, который сбежал, я по говору слышу, — девица осторожно подняла на отрез шкуры кольцо с крошечной фигуркой оленя. — Мой брат в столице живёт, все уши про тебя прожужжал, когда домой вернулся. Говорил, что ты имперский, а из-подо льда его вытащил, когда он за рыбой пошёл.

— Я просто караулом обходил… — на секунду Кану стало неловко. Он помнил того мрачного детину, что и слова благодарности ему не сказал, а дома, значит, язык у него развязался.

— И вовремя подошёл. Брат считает, что тебя духи привели, хоть ты и не местный. Вот что… Подарок! — девушка протянула ему фигурку. — Только руками голыми не бери никогда, линьцанская сталь злая, может и душу вытянуть.

— Хорош подарок… И куда такое?

— Вот глупый, в волосы же. Возьми, сейчас повяжу, — девушка положила фигурку Кану в руку, а сама стянула перчатки и стала заплетать юноше тонкую косичку сбоку. — Нагонят тебя демоны на пути — спасибо скажешь. Меч тебе из нашей стали никто не даст, но и оберег защитить может. Вот так… Ну, почти красавец.

— Эй!

— Не шуми. Готово! — снова надев перчатки, торговка закрепила кольцо с фигуркой в косичке. — А теперь почти местный.

— Спасибо… — Кан хмыкнул. — Эта штука мне точно не навредит?

— Лина спроси. У нас в Мэйлэ-хала говорят, что сталь от пороков очищает и от Тени бережёт… Ой… — девушка вдруг поменялась в лице и резко поклонилась. — Простите, Лин-сяньшэн, я просто…

— Так, — на плечо Кану легла тяжёлая рука, — я же просил не отходить от меня, Кан.

— Я не…

— Это я его задержала!

Лин собирался было что-то сказать, но к ним вдруг подошёл очень странный человек. Его плотное зимнее ханьфу было чёрным, без единого украшения, а во взгляде читалась та же пугающая пустота, что исходила и от Верховного жреца Юнъаня. Двигался он тоже странно, плавно и будто бы бессознательно.

— Верховный, у нас возникла проблема.

Лин нахмурился и кивнул, к удивлению Кана, не задавая вопросов.

— Веди.

— Кто это? — шепнул Цинь торговке, придвинувшись поближе к ней.

— Замерший. Если останетесь, можем вечером встретиться, расскажу. Крайний дом на востоке, — успела ответить девушка, но Кану оставалось только кивнуть и поторопиться за резко ускорившим шаг Лином.

***

Неизвестный, забывший даже представиться, привёл их к сараю у небольшого храма. Дверь была выбита и висела на одной петле.

— Сбежал, — Замерший безучастно смотрел на дверь. — Не могу его найти.

— Кто сбежал? Что происходит, господин Мэйлэ?

Лин выглядел… Опечаленным. Он коснулся двери и покачал головой.

— Спасибо. Как он выглядит?

— Мальчик, двенадцать зим от роду, на правой щеке шрам, ниже сверстников, — голос Замершего походил на треск льда.

— Имя?

— Отец назвал его Цзыхао.

— Красивое имя. «Героический сын»... Спасибо, я найду его, — Лин будто вспомнил о Кане и покачал головой. — Мы приехали сюда не только за провизией. Я хотел поговорить с этим юношей, прежде чем его отправят в Юнъань.

— Он проклятый?

— Верно. Его душа омрачена Тенью, именно поэтому он и должен был отправиться на обучение в храм. Но вот, сбежал… такое тоже случается.

— И часто? — Кан нахмурился, наблюдая за тем, как призрак Аманя вышел из-за плеча Лина и стал рассматривать место побега с откровенным презрением на лице.

— Появление проклятого – само по себе редкость. Но большинство соглашается.

— Могу понять мальчишку, — призрак хмыкнул. — Давай, спроси его, ты же хочешь.

— А если не соглашаются?

— Вообще-то, ты уже знаешь ответ, просто хочешь, чтобы они это сказали, верно?

— Тогда ему дают шанс на спасение, — Лин покосился на безымянного помощника. — Это единственный выход.

— Почему?!

— Чтобы не появлялись такие монстры, как твой отец. И не превращали перед смертью четверть города в братскую могилу, — Лин недовольно отмахнулся и повернулся к Замершему. — Нужно найти Цзыхао. Я постараюсь взять его след. А вы сходите к нему домой, расспросите родителей. Кан, ты пойдёшь со жрецом.

— Как грубо, — призрак Аманя покачал головой.

— Вы жрец?! — Кан переводил взгляд с Лина на безучастного человека и не мог поверить. Он не встречал в столице таких… пустых людей, да и про Замерших ему до сего дня никто не рассказывал.

— Да. Пойдёмте, — Человек в чёрном ханьфу свернул направо, не особенно обращая внимание на то, следует за ним Кан или нет.

***

Замерший шёл неторопливо и размеренно, а Кан невольно вспоминал деревянные куколки Сюин. Когда его сестра была совсем маленькой, отец вырезал настоящее чудо: деревянные ручки, ножки и туловище были отдельными кусочками, сцепленными медной проволокой за тонкие крючки. К ним же Амань привязал нити, и Кан мог часами наблюдать, как Сюин упражняется в том, чтобы заставить кукол ходить. Замерший напоминал ему детскую игрушку, безвольную и покорную, и это пугало.

Когда они дошли до скромного дома, в котором жила семья Цзыхао, жрец постучал в дверь и стоял, не шевелясь, пока ему не открыли. Кан поклонился мужчине, – видимо, отцу проклятого мальчишки, – но Замерший лишь повторил указание Лина.

— Господин Верховный жрец приказал спросить о проклятом мальчике. Это, — Замерший указал на Кана. — Сопровождающий господина Верховного жреца…

— Цинь Кан. Цзыхао сбежал, — Кан немного помедлил, но продолжил. — Может, вы знаете, куда он мог уйти?

Мужчина не удивился поведению Замершего, а вот на Кана смотрел с плохо скрытой враждебностью.

— Смотри-ка, ты видишь негодование на его лице? — раздался шёпот Аманя за спиной. — Или гнев? Кажется, его абсолютно устраивает, что его сына повязали и собираются увести Бездна знает куда.

— Доброй зимы тебе, Цинь Кан. Плохо, надо подумать… Цзыхао любил играть в прятки на складах и уходил на охоту на запад, там у него была стоянка. Вы должны его найти. Бедный мальчик… Вряд ли ты знаешь эти земли, чужак?

— Совсем не знаю.

— Тогда я и старшие дети проверим угодья, а вы отправляйтесь на склады. Он не должен был далеко уйти.

— Знаешь, мне кажется, он сам его сдал. Тебе стоит спросить Лина об этом варварском обычае.

— Хорошо… — Кан повернулся к Замершему и тревожно посмотрел на него. Этот человек вообще как-то отреагирует на его вопрос? — Вы проведёте меня к складам?

— Следуйте за мной.

…как будто игрушки Сюин научились разговаривать.

***

“Бáю-бáю,”

До складов на окраине города они добрались довольно быстро, а охрана, увидев Замершего, пропустила их, не задав ни единого вопроса. Всю дорогу ум Кана подтачивало гадкое чувство, а голос отца в его голове печально напевал куплет старой колыбельной.

“Не ходи по крáю,”

В первых двух амбарах было пусто, но стоило Кану распахнуть двери третьего, как юноша замер, увидев мальчишку со шрамом на щеке.

“В Бездну свалишься,”

Мальчик стоял на балке, приготовившись прыгнуть.

“Переплавишься.”

А на его шее была петля.

Глава 4. Лжебоги

Дорога к шахтам выдалась утомительной. Стоило Хэйкэ покинуть столицу, как Чанкин встретил юного инспектора засухой и ржавыми пейзажами. Шин проезжал мимо вымерших деревень и уводил свою лошадь подальше от свежих могильников, над которыми вились вороны. Эти виды снова и снова навевали ему воспоминания о моровых годах.

Степной мор, так деревенские называли поветрие, началcя два года назад на юге Тэн-Кэйэра. Болезнь забирала всех, не жалея ни люд ни скотину. Жар и язвы, быстрая смерть и беспомощность лекарей поначалу породили охоту на проклятых, но расправы не помогали. Со временем крестьяне стали роптать и на власть, но бунт лишь приумножил жертвы. Шин помнил, как в столице вспыхнули погромы в кэйэрском квартале, как солдаты разгоняли людей по домам и оцепляли резиденции знати, если находился хотя бы один больной. Но ещё лучше он помнил горы отчётов, тысячи и десятки тысяч цифр, проходивших через их ямэнь. Перечни погибших, описания, объяснительные, рапорты и доклады до сих пор снились ему чудовищной трясиной, в которой он увязал всё глубже и глубже, пока не просыпался в холодном поту.

Господин Жирная Жаба в те дни приказал окуривать их клетушки каждый час, а самим чиновникам нацепить на лица платки, смоченные в воде священного пруда при Небесном святилище. Страшнее всего было узнавать о потерях в поголовье скота, что могло привести страну к голоду. Для Чанкинской империи, и без того страдающей от нехватки провизии, это было бы катастрофой, хотя Шин слышал, что даже Хань, со своими плодородными землями, переживала мор с трудом. Господин Жирная Жаба клял на чём свет стоит холодный Линьцан, что избежал Степного мора, и они всем ямэнем завидовали северным варварам, что дышали свежим воздухом, ездили на своих волках и не знали, как четвёртый час переписывать один и тот же приказ. Какая лёгкая жизнь!

Из омута памяти Шина выдернул шум у очередного могильника. Стоило инспектору свернуть за холм, как он увидел старика, отступающего к подохшей лошади от трёх клювоящеров.

— Бездна! — Хэйкэ пустил лошадь в галоп и засвистел, как когда-то учили их во время обязательной службы. Серые клювоящеры от топота и звука отступили, но не торопились уходить, гадко щёлкая и следя за новой жертвой. Остановившись около старика, Шин спрыгнул с лошади и отвязал от пояса небольшой мешочек. Он бросил в него несколько камней, принимаясь трясти и оценивающе смотря на подохшую лошадь. Здоровой кляча не выглядела. Поморщившись, Шин достал нож и срезал с туши кусок мяса, подцепив его острием ножа и бросив всё в тот же мешок.

— Ты что творишь, господин?

— Уши закройте.

Хэйкэ замахнулся и бросил мешочек прямо под ноги клювоящерам, потащив старика за шкирку в сторону. Дикие твари, почуяв мясо в подачке, бросились на неё втроём, клацая и отталкивая друг-друга. И когда их стальные клювы прокусили холщёвую ткань, раздался оглушительный взрыв. Старик взвыл и закрыл уши, а Шин не без мрачного удовольствия смотрел на то, как монстров, каждого размером с молодого жеребёнка, объяло пламя. Точно как его учили в армии, практически идеальное выполнение приёма. Клювоящеры теперь пытались отползти, но им не удалось это сделать далеко, а Шину пришлось потрясти старика, чтобы тот пришёл немного в себя.

— Вы в порядке?

— А? Я…Я… Спасибо, господин! — старик, очнувшись, поклонился Шину, — Как вы их так?

— Необработанный громовой кристалл. На них делают насечки, чтобы взорвался при ударе…Да вам это не интересно. Что случилось?

— Кобыла моя подохла. — старик поморщился, оглядываясь на мёртвую тушу, — Видать, и её мор забрал. Тут, господин, от этих степняков ещё ходит всякое, а упала она ни с того ни с сего, ну точно мор, говорю вам! Я и в могильник-то хотел её сбросить и сжечь, да чешуйчатые эти быстрее оказались.

— Небо с вами, какой мор! Ни язв у неё, ничего, старая она. И худая. Время её пришло. — Шин вздохнул, — Давайте, помогу вам сжечь.

— Спасибо, господин! Долгих лет вам здравия, господин!

— Чанкинец должен всегда помогать чанкинцу. Раз, два.. Толкаем! Эх… А что, старик, степняки больные?

— Да когда они здоровыми были. — Крестьянин сплюнул в могильную яму, тяжело дыша, — Проклятье басурманское, что б им всем Небо бошки их дурные молнией почесало! И городишко их проклятый прямо шахтами бы подорвало, уж помяни моё слово, молодой господин, Чанкину бы легче стало.

— Давайте всё таки без взорванного Ямаэ, — Шин передёрнулся, — Я как раз туда еду.

— Зря вы.

— Служба не спрашивает.

— Господин… Простите за вопрос, уж не из дома ли вы Хэйкэ?

Шина аж перекосило, но он кивнул. А старик всплеснул руками и счастливо заулыбался.

— То-то я смотрю на прядь вашу седую — ну точно как у деда вашего, светлого Неба ему! Видно Лун-ван и впрямь следит за детьми своими, родину потерявшими, новую обредшими! Послал старику защитника, самим драконом благословенного, да славится ваш дом и несет отблеск Неба…

— Далеко-то до города осталось? — Шину очень хотелось сменить тему разговора, но старик, похоже пал в религиозный восторг.

— Вот вы им всем там отступникам-то покажите! Дед ваш святой человек был, серьезный, и прадед, и прапрадед, свет несли они чанкинской земле. Ещё отец мой говорил — хоть Хэйкэ и в немилости, а даже у Императора рука на священную семью не поднялась. Кровь дракона в ваших волосах тому подтверждение!

— Ямаэ, старик. Правильно-то еду? — с нажимом процедил Шин, уже начиная бояться, что новый знакомый захочет вырвать у него клок волос на память, слишком уж восторженно он смотрел на волосы юноши.

— Полчаса на восток, доехали вы почти. — Старик помедлил но всё же добавил, — Осторожней вы там. Рожи эти, все как один, бандиты, помяните моё слово. Честный народ не любят, в лжебогов веруют, повсюду у них эти статуи поганые, ну точно ночью творят всякое. А ещё…

— Я понял, понял.

— Да нет же! А ещё ваша лошадь-то сбежала, господин.

— Бездна!

Конечно, от этого шума его лошадь сбежала. Шин закатил глаза, сделал глубокий вдох и начал свистеть, в надежде, что тупая скотина вернётся.

Отличное начало. Старик, дохлая кляча и сбежавшая от “святого дома Хэйкэ” кобыла. Если чем-то лун-ван и одарил их род, так это проблемами.

***

Дым бил в лицо, лез в глаза, жалил горло.

Под ногами клубился пепел, в больных лёгких — серная вонь. Со всех сторон доносился кашель: люди выстраивались в шеренги и шли с закрытыми лицами, старались не дышать и, тем более, не говорить. Видны были только тёмные, узкие полоски кожи; ткань скрывала изрытые волдырями головы, но в свете факелов блестели мутные и покрасневшие от испарений глаза.

Солнце медленно клонилось за горизонт. Близился вечер. Другие шахты в это время останавливали работу, но только не Жилы. Звенели кирки, скрежетали колёса, гудели горны. Забойщики передавали инструмент следующей смене и отправлялись домой, сортировщики отделяли руду от пустой породы, надзиратели заковывали рабов в кандалы и приводили им на замену других. Сменялись стражи и караулы, покорно тянулись вереницы людей, шипели и взрыкивали тягловые ящеры, принимая чешуйчатыми боками удары кнута. Между плетёных корзин сновали писцы, делали зарубки на деревянных табличках, подсчитывая норму добычи, а грузчики поднимали в телеги грубые кожаные мешки.

Резчик давил на рычаг, круг вращался, камень высекал искры. День за днём, круг за кругом, один оборот за другим.

***

Шин старался думать о том, как раскроет пропажу громовых кристаллов и лично доложит об этом сёгуну, а затем с почестями вернётся домой… но почему-то представлялась совсем иная картина, с пустым отчётом и дядюшкой, что осуждающе смотрит на своего нерадивого родственника. Господин Жирная Жаба не без удовольствия выбрасывает его из ямаэ, а крыша родового гнезда проваливается ровно в тот момент, когда Шин с позором возвращается домой. Ну, пока он хотя бы нашёл свою лошадь и мог двигаться вперёд.

А Ямаэ, шахтёрский город, с которого он должен был начать, был всё ближе и ближе.

И это было довольно жалкое зрелище.

Здесь жили кэйери, что остались на своей земле после того, как предки Шина завоевали себе родину. Кто-то из степного народа сливался с чанкинцами и уходил в города, иные отстраивали свои селения, вроде Ямаэ, где закон Императрицы имел меньший вес, чем решения старейшин. Меньше всего на свете Шин хотел бы оказаться в таком месте, и, прибыв, только убедился в своей правоте. Выжженная вечной засухой земля, хлипкие домушки, а то и вовсе юрты, да худая скотина — вот что сразу бросалось в глаза. Узкие улицы тянулись к острым горным хребтам, а город незаметно перетекал в шахты, будто нечто из глубин медленно поглощало и затягивало внутрь всё живое. Из шахт поднимался дым, а Шин с облегчением думал о том, что допрос можно начать завтра — вечер вступал в свои права. И пока чанкинец задавался вопросом как обустроить себе ночлег, где-то рядом женский голос завёл песню.

— Тихо-тихо в земных жилах

Милый мой идёт в забой,

Света белого не видя,

Позабывши дом родной.

Чёрной тенью в клубах пыли

С низко согнутой спиной,

Бродит в жерле шахты милый

Окружённый темнотой.

Шин заозирался, пока не заметил смуглую кэйэри, что сидела на бревне близ юрты и доила козу. Глаза её были полуприкрыты, на руках позвякивали десятки тонких браслетов, а в волосах вплетены перья и кости. Закончив, кэйэри взяла черепок, зачерпнула молока и вылила его на голову небольшой статуи, что стояла у входа в её жилище.

— Факел мёртв, угли остыли

В стенах заперт, как слепой.

Лишь киркою монотонно

Камни бьёт, как неживой.

Давно слезла с него кожа

И из ран сочится гной,

От души его остался

Один голод моровой.

Эта статуя у юрты пугала. Странное существо, смеющееся, но объятое огнем, танцующее в одной юбке на костях. Угольно-чёрные пальцы сжимали шакрам, какие до сих пор можно встретить на западе. На поясе его висели человеческие черепа, а на шею украшало ожерелье из отрубленных рук.

Лжебоги.

— Сколько стены ни ломил бы,

Не нашёл он путь домой.

Гроб пустой похоронили,

Посмеялся мир иной.

Сын приходит на могилу:

«Уходи, отец, в забой»,

Тихо-тихо в земных жилах

Спи спокойно, милый мой.

Шин невольно попятился, но незнакомка заметила его и заулыбалась. Вспорхнув, она подошла к нему ближе, и неуклюже поклонилась ему.

— Сайн уу, незнакомец. Какие ветра вели тебя в Ямаэ?

Поклониться? Наверное, стоит. На секунду ему показалось, будто он снова в чайном доме и Вэйцзи смеётся над ним, но здесь не было ни чая, ни дома, ни гейши. Взяв себя в руки, Хэйкэ спустился с лошади и поклонился, представившись настолько сухо, насколько мог, зачитав всё длинное название своего ямаэ, свою должность, должность Господина Жирной Жабы и полное название приказа по которому его, Хэйкэ Шина, направили сюда с инспекцией.

Кэйэри слушала его очень внимательно, но вряд ли поняла и слова. Подумав над тирадой, она хмыкнула.

— Видится мне, ты ищешь ночлег, незнакомец. Чанкинцу нужно к старейшине.

— А где его дом? — С надеждой спросил Шин, тихо радуясь, что девушка его понимает.

— Там… — Кэйэри безмятежно махнула в сторону шахт. — Да нет его сейчас, Жилы ещё работают, все в недрах. А там где недра, там все. Да не будет он говорить с тобой до утра.

— Почему это?

— Ночь для отдыха — утро для работы. Глупые вы всё-таки. — Девушка беззаботно развернулась и поманила его внутрь. — Ты оставайся, места в юрте много.

Шин медлил. С другой стороны, последние лучи солнца скрылись за горизонтом, а бродить по этому Ямаэ в темноте не было никакого желания. Коза заблеяла и дёрнула ухом, и Хэйкэ обреченно стал привязывать лошадь к тому недоразумению, что здесь считалось за изгородь. Небо будет милостиво к нему, если её не своруют. Подойдя к юрте и оглянувшись, он украдкой коснулся странной статуи и невольно вскрикнул.

Пальцы обожгло так, будто он коснулся раскалённого угля.

Юрта внутри оказалась протопленной и уютной, а кэйэри разговаривала без умолку. Шин узнал, что зовут её Энэбиш, а козу Шаахай, что в Ямаэ редко бывают чужаки и уж тем более из столицы, юрта делится на мужскую и женские стороны, и на женскую ему заходить нельзя, а заедать брагу стоит исключительно лепёшкой с козьим сыром. Последнее как-то незаметно оказалось в руках Хэйкэ и вот он уже невольно смеётся над историями Энэбиш, тлеет огонь в центре юрты, а ожоги почти не болят. В юрте, правда, царил такой бардак, будто и не было здесь женской руки, но Шин слишком устал, чтобы думать о таких мелочах, да и кэйэри с каждой минутой казалась ему всё милее, уводя мысли от всех тревог. Он и не понял, в какой момент голова его коснулась матраца набитого сухой травой.

***

Этот кошмар снился каждому в их семье — это рассказал ему дядя, когда маленький Шин в первый раз проснулся с душераздирающим криком посреди ночи. Дядя велел ему держать себя в руках, как и полагается наследнику великого дома Хэйкэ. Кошмары — не реальность, а лишь испытания для его духа, ниспосланные Небом — так ему говорили. Во второй раз он снова не сдержал крик и его заперли в подвале. Сколько бы не колотил по двери маленький Шин, боявшийся темноты — его не выпустили оттуда, пока взгляд ребёнка не покинул страх. И когда кошмар пришёл вновь, Шин уже не кричал. Но ему очень хотелось.

Это всегда была казнь. Привязанный к столбу, он даже во сне чувствовал как отнялись руки и ноги, жажду и боль. Солнце палило несчадно, мир плыл перед глазами Шина, будто всё происходило наяву. Линчи - наказание за измену родины или отцеубийство. Почему это снилось каждому в их роде?

Он привык к этому кошмару и знал, что спит, но не может проснуться. Казнь должна закончиться и только тогда разум его будет свободен. Но сегодня что-то было не так.

Вокруг столба столпились люди. Какой-то чиновник в старинном одеянии вышел вперёд, и Шин сщурился, пытаясь рассмотреть его лицо. Этого раньше не было. На губах Хэйкэ спеклась кровь.

— Именем Неба, за государственную измену, за убийство Императора, Императрицы и двух дочерей, ты, Киёмори Кеншин, приговариваешься к казни…

— Я не Киёмори… — слова давались Шину с трудом и он всё никак не мог рассмотреть лицо чиновника.

— Нет бесчестней поступка для чанкинца. Ты предал свою страну, ты оставил без Сына Неба родину в то время, когда под стенами нашими стоит враг и не заслуживаешь смерти с честью.

— Я… Хэйкэ. Слышишь ты меня?!

— Ты приговариваешься к линчи. И пока стоит наша столица до твоего последнего вздоха тело твое будет умерщвлено медленно под гневным взором Неба. Приступить к исполнению!

Раньше кошмар начинался именно с этого “приступить к исполнению!”. С ним никогда никто не разговаривал, но даже в этот раз как будто и не слышали. Шин сцепил зубы — он потерял контроль над собой, теперь всё снова знакомое, он знает, что будет дальше.

Палач достал нож. Шин дёрнулся вновь, но верёвки держали его крепко. Через мгновение с руки его срезали кусок мяса. Стоило палачу отойти — в лицо полетел ком грязи. Рука горела, текла кровь. Что ж, если когда-нибудь он окажется в похожей ситуации, то будет знать, что его ждёт. Может быть именно это хотело донести их роду Небо?

Этот кошмар будет долгим. День за днём будет приходить палач, пока мир не померкнет перед его глазами, а затем…

Затем будет вспышка и рык. И он проснётся. Должен проснуться.

Закрыв глаза, Шин про себя повторял снова и снова слова, боясь забыть их, как проснётся.

“Киёмори Кеншин, госизменник”.

Существовал ли он когда-то на самом деле? Какое древнее имя, как из летописей. Киёмори. Враги под стенами. Император, императрица и две дочери. Солнце поднималось и опускалось в кошмарном сне, а Шин мучительно пытался вспомнить, где он уже читал про эту историю, но с каждой минутой сна мысли его путались всё больше, оставляя лишь жажду и боль, пока он не стал забывать даже собственное имя.

Глава 5. Резчик и раб

Сквозь пелену сна пробивались голоса. Кто-то спорил, беззлобно, но громко, и Шин заворочался, чувствуя, как разболелась спина на этом дурацком матрасе.

— Ну и зачем было его пускать?

— Почему нет? Мальчик выглядел таким потерянным, ну точно свернул бы правее и упал в шавар.

— И матрас ему отдала!

— Это он уже сам. Убери его, милый, и ложись.

— Энэ…А, Смеющийся бог с тобой. Эй! Чанкинец! Подъем!

Хэйкэ аккуратно, но требовательно толкнули ботинком, заставляя окончательно проснуться. А потом на него…сели. Охнув, Шин вскочил, ошарашенно уставившись на незнакомца, что как ни в чём не бывало занял его место на матрасе.

— Какого…

— Это моё. Найди своё место для сна. — будничным тоном заявил незнакомец и повернулся к Шину спиной, собираясь заснуть. Юноша растерянно оглянулся, но Энэбиш, кажется, была в сговоре с захватчиком и тоже делала вид, что спит. Устало вздохнув, Шин сел прямо на пол и так и продремал до утра, отказываясь что-либо понимать до рассвета.

А рассвет наступил слишком быстро. Хрипло кричал петух, ночной холод стелился по полу юрты и это совсем не походило на старенькую, но добротную резиденцию Хэйкэ. Шин, морщась, стал разминать плечи, заодно пытаясь рассмотреть захватчика матраса, но того и свет простыл, как и Энэбиш. Прислушавшись, чанкинец понял, что на улице кто-то разговаривает на наречии кэйэри и поторопился выбраться на улицу. Может, его лошадь уже пустили на жаркое…

— Глядите-ка, проснулся. Поздно встаешь.

Алтарь Смеющегося бога, казалось, выглядел довольней, чем вчера. Кто-то бережно положил к ногам чудовища подношение из сырого мяса и раскурил благовония. Энэбиш развешивала чистую одежду во дворе, а юноша с обгорелым лицом сыпал еду козе. Взъерошенный, с недомытыми следами горной копоти и искрами ожогов на руках, он выглядел усталым, но удивительно спокойным. Шин кашлянул.

— Доброе утро, мы, кажется, незнакомы. Меня зовут Хэйкэ Шин, я…

— Посланец из столицы, Энэ уже рассказала. Я Хаадган. — его акцент был ещё хуже, чем у девушки, словно кто-то выламывал привычные Шину звуки наизнанку и превращал во что-то совершенно неудобоваримое, резкое и рычащее.

— Хаадран?

Кто вообще додумался до такого имени? Звучало, как ругательство, хотя все имена кэйэри были похоже на какое-то злое заклинание.

— Нет. Ха-а-д-ган.

— Хаадгран?

— Да нет же. Скажи “Хаад”.

— “Хаад”.

— “Ган”.

— “Кан”?

— Бездна, за что мне это… Хаду. Просто говори Хаду. Так осилишь?

— Хаду.

— Молодец. Я проведу тебя к старейшине, после еды, всё равно до смены далеко. — Хаду меланхолично повесил на старую бечёвку рубаху и помедлил, — И больше не спи на моём месте. Энэ и так слишком добра, приняв тебя в наш дом, чужак.

— Да, у тебя очень добрая сестра…Я могу чем-то помочь?

Кэйэри замер и странно посмотрел на Шина. А затем спокойно, но практически на распев поправил его.

— Ма-а-ать. Можешь принести навоза из шавара для удобрений.

Шин аж закашлялся, а Хаду от души стукнул его по спине.

— Осторожней, чанкинец. Знаешь, у нас говорят — кто не уважает женщин в доме хозяина, тот спит со скотиной. Ты же не такой, правда?

— Ннет. Да сколько ей лет?!

— Не твоего ума дело. Ты иди, иди, шавар — правее.

Хаду сдержал своё слово и после нескольких походов за навозом и скудного завтрака, новый знакомый привёл его к самой большой и богато украшенной юрте, где и обитал старейшина. По ветру шуршали перья и косточки, а размером это жилище было, наверное, как два дома Хаду, но Шина мало впечатляла местаная роскошь. Ямаэ при свете дня выглядел ещё удручающей, чем вечером, и больше всего на свете Хэйкэ хотелось снова повязать на лицо марлевую повязку, по заветам господина Жирной Жабы.

— А Степной мор давно у вас прошел?

— Дай подумать… Да вон, когда последний посланец Чанкина подох — сразу пропал. А что?

— Шутишь.

— А ты у старейшины спроси. — Хаду хлопнул его по плечу, — Давай, дальше сам. Мне работать пора. Громовые кристаллы сами себя не порежут.

— Так ты резчик!

— Не-е-е-т, я просто обожаю каждый день палить себе руки и морду. Жить без этого не могу. Давай-давай, чудной, иди.

Шин тяжело вздохнул и направился к жилищю старейшины, а Хаду пошёл в сторону шахт. Отойдя в сторону и проследив, что чужак его больше не видит, резчик поймал одного из рабочих и на наречии кэйэри шепнул ему:

— Сворачивайтесь. Видит Смеющийся бог — по вашу душу приехал. Управляющего обрадуй.

Второй степняк кивнул и ускорил шаг, а Хаду, перехватив по дороге стебель дурманной травы и сунув его в рот, все также неторопливо продолжил свой путь.

***

726 год после Раскола

Империя Хань

Пока Хэйкэ Шин беспокоился о болезни на западе Чанкина, последние очаги Степного мора тлели в южных провинциях империи Хань. И также как кэйэри не были рады гостю из столицы, хоу юга в Хань обсуждали приезд представителя из Лояна. Все, кроме главы дома Чжанов.

В это утро Чжан Вэй стоял у могил своих братьев и отца. Болезнь унесла всех, даже упрямого Цзяна, что до последнего пытался остановить распространение болезни в их землях. Вэй даже не смог с ним проститься — брат строго-настрого запретил подпускать младшего к своей комнате. Все тела сожгли, а могилы были пусты.

“Первой огонь забрал Сюин на казни. А теперь и вас. Видимо, и я когда-нибудь развеюсь пеплом”.

Вэй постарел. Он не был готов стать главой дома, да это было просто немыслимо, когда ты седьмой сын. Как и не был он готов к тому, что отец его лучшего друга превратит четверть Лояна в руины, Цинь Кана объявят госизменником, а после у трона Императора появится…

— Господин Чжан… — От мрачных мыслей его отвлек голос слуги. — К вам прибыл представитель Его Величества.

— Что? Инспектор?

— Нет, но у него верительная бирка. Он не представился.

Вэй нахмурился, но кивнул и направился обратно к резиденции. Инспектор или нет — не стоило заставлять ждать того, кто послан Императором. Он уже готов был произнести привычное приветствие, заходя в гостевую приёмную, но…

Но он замер и растерял все слова.

Потому что перед ним стоял Цинь Амань. Вэй очень хорошо помнил отца Кана, и призрак был настолько настоящим, что он протёр глаза.

— Небо милостивое…

Призрак молча поклонился Вэю. И Чжану потребовалось ещё несколько секунд, чтобы осознать: у Цинь Аманя волосы были светлые, что у чанкинцев, а у призрака - чёрные. И рабски коротко остриженные.

И уж точно у Аманя не были такие глаза: черная тень растеклась от зрачков, поглотив радужку и белки, не позволяя даже понять, куда смотрит посланник Императора. Но лицо...Вэй забыл поклониться. Призрак на это не обратил внимания.

— Судя по отчётам о Чёрном бедствии, вы были знакомы с предыдущим придворным шэнми, господин Чжан. — голос призрака окончательно развеял иллюзию. Он звучал устало и холодно, и Вэй никогда бы не поверил, что Амань может говорить таким безжизненным тоном. — Меня зовут Цинь Дэмин и Его Величество, да славится его правление десять тысяч лет, отправил меня выяснить причины недоимки казны в южных провинциях.

— Вы одно лицо с ним. — Вэй всё ещё не мог прийти в себя и с трудом воспринимал слова Дэмина. В его памяти вспыхивали и перемешивались воспоминания, связанные с Цинями. — Да как же так…

— Вы не первый, кто путает меня с отцом. Тем не менее, я здесь исключительно по поручению Его Величества. — С нажимом продолжил Дэмин. — Я останусь в вашем городе на ближайшую неделю. Мне нужен доступ ко всем отчётам казначейства.

— Конечно… — Вэй спохватился и попытался изобразить улыбку. — Я распоряжусь, чтобы вам доставили отчеты сегодня же. Впрочем, моя провинция вряд ли разочарует Его Величество. Наши трудности порождены Степным мором, не более того. Вы не захотите остановиться в моей резиденции?

Дэмин удивленно приподнял одну бровь. Вэй подумал, что из-за его предложения остаться в доме хоу, но Дэмину гораздо интересней была фраза о трудностях провинции. Хотя бы потому что в первый раз в этой южной дыре он не чувствовал лжи в словах хоу. Подумав, посланник Императора кивнул.

— Почту за честь. Не затягивайте с отчетами, господин Чжан.

Весь день Чжан проходил как во сне. Нет, он знал о Дэмине. Слухи из столицы долетали и сюда и поговаривали, что Император чуть не казнил мальчишку, но почему-то сменил гнев на милость. Однако ни о какой династии Циней больше не могло быть и речи - Дэмин остался при Императоре рабом, а старший брат Вэя, успевший побывать в Лояне до своей кончины, плевался и шипел, что эта “гадюка” Цинь хуже всей своры дворцовых чинуш. Цзян и Вэй тогда только переглядывались, слушая всё, что брат думает о шэнми, их колдовстве, и что Императору стоило бы дожечь отродье Циней, как и всё остальное семейство. “Чары не доведут Его Величество ни до чего хорошего, в каких бы ежёвых рукавицах он не держал свою собачонку” - говорил им тогда старший брат, Цзян согласно кивал, вспоминая Канрё, а Вэй молчал. И всё же, это были лишь слухи, слишком расплывчатые, чтобы хоть как-то понять, кто такой этот Цинь Дэмин.

За ужином новоиспеченный инспектор его провинции отвечал лишь когда того требовала вежливость. Весь следующий день его не было слышно, а слуги доложили Вэю, что Цинь только и делает, что сверяет казначейские книги, а к вечеру неловкое молчание за столом повторилось.

По ночам Чжану вновь начала сниться Сюин, и видимо он говорил во сне, ведь жена теперь смотрела на него осуждающе, а вела себя тише, чем Дэмин.

***

— Что же, вы действительно не знали своего брата?

Очередной невыносимый ужин. Гадкое чувство, ходящее по пятам за всеми шэнми, только будило воспоминания. Дэмин медленно поднял голову, а в чёрных глазах не отражалось ровным счётом ничего.

— Нет. Как и отца. Ничем не могу помочь вашей ностальгии, господин Чжан.

— Мда… — Вэй подлил себе в пиалу вина, — От Аманя я был не в восторге, и оказался прав, но Кан был неплохой парень.

— Объявленный госизменником. — сухо поправил его Дэмин, но повторил жест Вэя и повертел в руке пиалу, — Кстати, ваш допрос был единственным, где не утверждалось, что он был шэнми.

— Кан? Шэнми? Скорее я окажусь лошадью Его Величества.

— А вывод сыскного приказа говорит об обратном. Овса? — Дэмин приподнял пиалу, но его тон не изменился, словно он зачитывал очередной отчет. И, всё же, он продолжил, — Шучу.

— Не чувствовал ничего похожего на влияние шэнми, пока с ним служил. И печатей при мне он не использовал. — Вэй пожал плечами. У него возникало стойкое чувство что он действительно говорит с мертвецом, пусть и внешность его больше не обманывала.

— Не сомневаюсь. Впрочем, ваши ощущения для следствия менее существенны, чем показания целого форта, жившего бок о бок с ним не один год. Но забавно.

Что было в этом забавного, Вэй не понимал, а Дэмин даже не улыбался. Отхлебнув вина, Чжан вздохнул.

— И что же решил сыскной приказ? Или это не информация для обычного хоу?

— Это не секрет. Ваш бывший друг признан виновным в госизмене и колдовстве. Впрочем, его казнят за любое обвинение, так что разница невелика. — Кувшин вина рядом с Дэмином удивительным образом оказался пустым, — На его месте я бы никогда не высовывал нос из Линьцана, если он выжил.

— Но вы не он.

— Вот именно.

— Как, кстати, проходит ваша проверка?

— Вы это узнаете по окончанию.

Дэмин проследил за тем, как слуги подносят вино. Как же его раздражали все эти хоу. Которую неделю он в этой дыре, в окружении лести сквозь зубы, воровства и попыток подкупить. Во дворце, где старались сделать вид, что его и вовсе не существует, было гораздо удобней, да и не положены рабам должности. Но нужно было выполнить поручение Императора, а, раз он смещает тай-шоу на юге, то среди этих бездарей надо найти замену. Вороньё.

Хотя и в вороньем гнезде рождаются фениксы — Цинь не собирался объяснять Вэю, что умеет отличать ложь от правды просто слушая собеседника, и ему даже не нужно было чертить печати для этого. Но этот разглагольствующий о Кане южный идиот приятно отличался честностью. Может, во главу дома надо всегда ставить младших братьев? Их не готовят виться как уж на сковороде, довольно удобно.

И всё ещё раздражает. Эти переживания столетней давности были написаны у Чжана на лице с первого дня, они не несли никакого смысла и прорывались за недурным ужином утомительным шумом. Дэмин изредка потакал Вэю, отвечая или задавая несколько вопросов, постепенно узнавая о Канрё, Сюин, Амане, больше для того, чтобы подлить себе побольше вина за столом.

Но сам он за все беседы не сказал ни слова о том, что знал Кана или о том, что любимым развлечением в столице у него было перечитывать переписку Циней времен форта Илао и протоколы сыскного приказа. А захватывающие истории о первом военном походе вызывали у Дэмина лёгкое раздражение, но и объяснять этому другу папинького сынка о том, что такое война, когда ты не из уважаемой семьи, он не сомневался.

Хотя эти места Дэмин знал весьма неплохо, а ещё лучше знал местную живность, от которой простым солдатам приходилось отбиваться чем под руку попадётся. Эти мальчишки из богатых семей считали за подвиг то, что их отправляли драться, вручив оружие, броню и лошадей. Дэмину же хватило в свое время обещания кормёжки. Сейчас же он просто радовался тому, что на дворе осень и нет этой проклятой жары и насекомых. И всё-таки, какое же... ноющее убожество.

***

А дни текли один за другим. Казначейские книги были составлены не без огрехов, но точно, что не могло не радовать шэнми. Он устал от отговорок и выбивания правды тем или иным способом. Как бы не был жалок этот Чжан, он не создавал ему проблем, а Цинь умел ценить это редкое качество. На его памяти во всём Лояне был только один чиновник, вызывавший схожее чувство, но его Цинь уважал чуть больше, чем других, хотя бы потому что тот не трепал языком. К счастью, время его проверки подходило к концу, и в один из дней Дэмин своим тусклым голосом буднично заявил, что принял решение о возможном назначении Вэя тай-шоу.

— Что?! - Чжан аж поперхнулся рисом.

— Не задохнитесь. — Демин даже не сделал вид, что собирается ему помочь. — Тай-шоу. В этом случае, помимо вашего города, вам будут подконтрольны армия и казна всех остальных городов южных провинций. Предыдущий разочаровал Его Величество, но я задумываюсь о том, что вы справитесь лучше.

— Я почту за честь. И что будет с господином Го? Он же возглавлял юг.

— Казнят завтра. — Дэмин ел как ни в чём ни бывало, — и всех, кто недостаточно рьяно вёл учёт, я уже отослал свой отчёт в Лоян, осталось привести приказ в исполнение.

Вэй медленно перебирал рис палочками. Этот тихий мальчишка казался ему опасней своего отца и Чжан начинал понимать, почему брат назвал тогда Дэмина “гадюкой”.

Но Вэю оставалось только кивнуть. А большего Цинь от него и не требовал.

В сущности, ему было всё равно.

***

Провожая Дэмина на казнь господина Го, Вэй невольно вздохнул с облегчением. Он ещё не до конца понял, что произошло — совсем недавно он был просто одним из наследников, а сейчас этот мрачный вестник готов наградить его титулом, о котором разве что отец когда-то мечтал. Впрочем, с тем же успехом, Дэмин может и передумать — тогда следующая казнь может произойти уже в городе Вэя.

Но когда ворота за посланником Императора закрылись, Чжан так и остался стоять во дворе, пока его робко не окликнул слуга. Вэй не сдвинулся, отмахнувшись. Все эти дни ему казалось, что с тенью нового шэнми что-то не то, и он списывал это на проклятье да собственную нервозность. Но в этот день Вэй увидел совершенно ясно: Дэмин отбрасывал две тени. И одна из них пыталась повторять все движения первой.

Чжан мог поклясться, что та, вторая тень оглянулась напоследок.

И ему казалось, что ей было... любопытно.

Глава 6. Мёртвое сердце

Где-то в холодном Линьцане мальчик, которого так все искали, стоял на балке, приготовившись прыгнуть.

— Тихо-тихо! — Кан поднял руки, незаметно встав перед Замершим, чтобы тот не сделал резких движений. — Тшшш… Ты — Цзыхао, верно?

— Да, это он, — скрипуче подтвердил Замерший, и Кан аж наступил ему сапогом на ногу, чтобы тот не вышел вперед. — Зачем ты делаешь это?

— Стой, ледяной. Просто стой. Эй, парень! Посмотри на меня, ну. Давай поговорим. Слушай, я вообще не местный и не понимаю, что тут происходит. — Замерший попытался сделать шаг вперёд, точно заколдованный, двигаясь в сторону Цзыхао, и Кану пришлось упереться в него спиной. — Я кому сказал — стоять!

— Я должен вернуть его к Жрецу.

— Сейчас свяжу и сяду на тебя, честное слово. Не мешай.

— Это глупо.

— Пытаться пройти сквозь меня — вот что глупо. Эй-эй, парень, я здесь!

Цзыхао же настолько изумился перепалкой незнакомца и Замершего, что, кажется, на пару мгновений забыл о петле на своей шее. Он нервно хихикнул, но от края балки не отошёл.

— Кто ты вообще такой? Не подходи!

— Чужак. Знаешь, бывают такие, ходят-бродят, заблудятся и как окажутся в горах. Иногда по пьяни.

— Что… Да ты врёшь.

— Конечно вру, я был трезвый. Но заблудился, это правда. Меня зовут Кан. Слушай, может, слезешь оттуда? Расскажешь, что случилось?

Мальчик помедлил, но только покачал головой и указал на Замершего.

— Он случился. Нет. Я не пойду в Храм.

— Тебя обидели?

— Обидят. Ты знаешь, что здесь с проклятыми делают?

— На моей родине их сжигают, а у вас, вон, целый храм есть.

— Да в Бездну этот храм! Вот! Вот что в Юнъане делают! — мальчишка упрямо указывал на Замершего. — Я всё знаю, я не хочу в цепи!

— Какие цепи? — Кан покосился на Замершего.

— Не твоё дело, чужак.

— Да ладно?! — Цзыхао аж топнул ногой. — Проваливай к своему Верховному жрецу! В свой Храм валите, вы, все!

— Стой, — Кан осторожно сделал полшага вперёд. — Я ничего не понимаю, но, может, я смогу помочь тебе? Что за цепи?

— Да чем ты поможешь… — мальчик нервно переступал по балке. — Из линьцанской стали. Всех там бросают в кельи, заковывают в кандалы, чтобы сталь разорвала связь с Тенью. Это каждый знает. А будешь сопротивляться — станешь как этот вот! Замершим! Это они называют “шансом на спасение”.

— Ладно, беру свои слова назад. Старина Лин, в сравнении с твоим новым другом, самый эмоциональный человек во всем Цияне, — призрак Аманя скучающе рассматривал Замершего. — Бедный проклятый мальчик.

— Но не прыгать же с балки от этого… Цзыхао, слушай, в жизни много испытаний, с чего ты взял, что станешь таким… Как Замерший? Верховный жрец на него не похож.

— Сколько зим его там пытали? Сталь душу убивает, разрывает её. Сколько лет этот ваш Верховный там сидел?! Я не сделал ничего плохого! Я… я просто хочу уйти!

— Ты не имеешь права уйти, — холодно добавил Замерший, а призрак Аманя закатил глаза.

— Он даже молчать не умеет, когда надо… Вот что, — призрак достал из воздуха тонкую трубку, забил её южной травой и закруил. — Расскажи про меня. Давай, не стесняйся, мы же не хотим получить здесь детский труп.

— Слушай… А ты слышал про последнюю войну Линьцана и Хань?

— Это здесь при чём?!

— Его надо вернуть… — Замерший всё же пошёл вперед, но Кан не выдержал и со всей силы ударил ребром ладони по его шее.

— Точно в цель! Прямо как я учил, — присвистнул призрак Аманя, обходя оседающего на пол линьцанца. — Никогда не стать тебе хорошим героем, мальчик мой.

— Он достал, — Кан поморщился. — Так хоть поговорить сможем. Давай, парень, слезай. Послушай меня, а захочешь — убежишь.

— Куда я убегу-то…

— Не знаю. Я вот убежал. Лучше, чем вот так вот… Но я хотел тебе про войну рассказать. Знаешь, кто переломил тогда поход Линьцана?

— Ханьский шэнми. Верховный жрец и ханьский шэнми сошлись в битве. И южанин победил.

Кан кивнул. Призрак его отца заинтересованно переводил взгляд с сына на мальчишку и обратно.

— А знаешь, почему?

— Сильнее был.

— Не совсем. Он не сдерживал себя, — Кан помедлил, но продолжил, криво усмехаясь. — Ханьский шэнми никогда не сдерживал себя. У него не было Храма. Не было цепей. Не было обязательств. Он шёл за победой, потому что его интересовала только своя шкура…

— О, вот как ты всё это видишь, сын мой?

— …Он шёл за возможностью выжить и сохранить место при Императоре, чтобы не быть сожжённым…

— Как поверхностно.

— …Он следовал за Тенью, что ликовала от каждой мёртвой души, отправленной колдовством в Бездну…

— Ты переобщался с Лином.

— …Он не остановился тогда, уничтожая армию Линьцана. И не остановился после, уничтожив родной город перед смертью. Четверть столицы, сотни и тысячи душ, больше, чем твоё племя...

— Небо, может, ты ещё и Императора оправдаешь?!

— …и в этом нет полностью его вины. Это то, что ждёт любого, кто родился с проклятьем. Если не помочь. Даже смерть не остановит это. Пройдет ночь Шествия, и твоя душа вернётся сюда за твоей семьёй. Ты этого хочешь?

— Я не…

— Ты готов убить своих родных ради иллюзии свободы, Цзыхао?

— Это не иллюзия!

— Это она и есть. Ты можешь сбежать от Верховного Жреца. Но куда ты сбежишь от Тени… Мой отец не смог, — Кан вздохнул и поднял руки. — Хочешь — иди. Останавливать не буду.

— Какая… банальность. Мальчик мой, да ты лицемер, — Амань подошёл к Кану и склонил голову набок, потирая переносицу точно так же, как всегда делал его сын. — Ты говоришь такие красивые речи. Но мои слова — это твои настоящие мысли, не забыл? Ты не веришь в то, что говоришь, тебе хочется так думать. Но правда в том…

— Замолчи.

— Правда в том, что ты всё больше и больше врёшь самому себе. Это плохо закончится, Кан.

Цзыхао сел на балку и грустно смотрел на Кана, о чем-то размышляя, а потом все же сбросил верёвку с шеи и спрыгнул вниз.

— Хочешь сказать, выхода нет?

— Ни малейшего. Всё, что ты можешь — защитить тех, кто тебе дорог, от самого себя. Поверь, я знаю о чём говорю. Ведь я сын того ханьского шэнми.

— Какая трагедия! — Амань всплеснул руками. — А теперь обнимитесь и расплачьтесь, как в детских сказках.

Дверь за ними щелкнула и на пороге появился Лин, замерший от картины, которую увидел. Кан вздохнул и хлопнул парня по плечу, мягко подталкивая его к Верховному Жрецу.

— Я нашел его, господин Лин. И, мне кажется, Цзыхао хочет с вами поговорить о храме…

***

Кан больше не встретил Цзыхао. Мэйлэ Лин вернулся в дом, где им гостеприимно предоставили кров, лишь поздно вечером. Шэнми безжалостно отчитал Циня за то, что тот поднял руку на Замершего, но в конце разговора не без облегчения рассказал, что Цзыхао согласился уехать в храм. Всё оставшееся время Кан проверял припасы, кормил и расчёсывал волков, а, когда Лин заснул, бесшумно вышел на улицу, чтобы найти тот самый крайний дом на востоке города, где жила молодая торговка.

И первое, что сделал шэнми утром, встретив умывающегося растопленным снегом Кана — от души дал ему затрещину. Лин не сказал ни слова, но прошел дальше с таким скорбным лицом, что Цинь ещё полдня боялся спросить Верховного жреца, куда они поедут после Мэйлэ-хала.

Спустя полдня пути стало гораздо холоднее, а дорога, если можно было так назвать протоптанную в снегу тропу, шла выше и выше, заворачивая причудливыми петлями, пока они не приблизились к первому горному хребту.

— Съешь это, — Лин протянул Кану небольшой мешочек, набитый листьями. — Не переусердствуй. Закружится голова — ничего страшного.

— Что это?

— Горная трава. Помогает тем, кто первый раз поднимается высоко, иначе голова твоя опухнет, а разум затуманится.

— Опасное место эти ваши горы… — Кан с недоверием посмотрел на листья, но сунул в рот несколько. — Какая гадость…

— Переживёшь. Мы едем Янгири-хала. Держи там рот на замке, Кан.

— Мне казалось, я и так…

— Ты не понял. — Лин погладил своего волка, что нервно рыл лапой землю, выдавая смятение хозяина. — Никаких ночных походов в Янгири. Никакого самоуправства. Это воинственный клан, а их шэнми разбираться долго не будет. Я бы не хотел возвращать тебя в столицу по частям.

— Да что я такого сделал?!

Но ответить Лин не успел — он резко развернулся в сторону горного хребта, а ещё через несколько мгновений Кан услышал шелест крыльев. Цинь бы подумал, что одурманился от горной травы, если бы не Верховный жрец, который совершенно точно видел тоже самое, что и юноша.

По небу летела белая сова, с крыльев которой слетал вьюгой снег. Она была так огромна, что заслонила собой солнце, а затем рухнула вниз, падая прямо на дорогу перед путниками. Кан невольно зажмурился от поднявшегося столба ледяного холода, а когда открыл глаза, то ахнул.

— Сколько можно ждать твоего приезда, Мэйлэ. А это кто?

Перед ними вместо сказочной птицы стояла беловолосая девушка, недовольно стряхивающая с рукавов тонкого линьцанского платья хлопья снега. Спрятав в рукав лист с печатью, она уверенно подошла к Мэйлэ и положила руку на голову его волка, почесав животное за ухом.

— И тебе хорошего дня, Никири. Кан, познакомься, это - шэнми горного клана Янгири.

— Очень при…

— А. Твой сирота, — девушка безучастно оглядела Кана и пожала плечами. — Не мешайся под ногами, будь любезен. Мэйлэ, у меня слишком много вопросов, чтобы ждать тебя в городе.

— Я уже понял, — кажется, Кан услышал в голосе Лина едва заметные нотки отчаяния. — Дела на севере плохи?

— Ты не представляешь, насколько. — Чем-то эта Никири походила на самого Лина. У неё был такой же холодный взгляд и ровный голос, от которого невольно становилось не по себе. — Мы и Ютумо-хала опять в состоянии войны. Поставки линьцанской стали с севера полностью остановились, а Немой не разговаривает ни с кем, кроме тебя.

— И никогда не разговаривал, поэтому я и еду на север.

— Тебе стоит поторопиться, Мэйлэ, — Никири поправила одну из бесконечных алых лент в тяжёлой косе. — Я получила весть из порта. Говорят, там посланник из Безымянных островов. Недоволен, что не может забрать линьцанскую сталь.

— И?

Никири пожала плечами. Кажется, всё, о чём она рассказывала, тревожило её не более, чем очередной снегопад: неприятности, от которых невозможно скрыться, но из-за которых не стоит горевать.

— Мне казалось, что это единственное, что мы можем продавать.

— И мы единственные, у кого они могут эту сталь купить. Подождёт. — Лин поморщился. — Кажется, я знаю, кто это. Светловолосый зарвавшийся мальчишка?

— Да. Судя по письму, обожающий называть всех “смертными”.

— Тао… — Лин устало потёр виски. — За что мне всё это, Никири?

— Не знаю. Душой перед Небесами не вышел.

— Что ж. Тао перетерпит задержку. Поехали.

— Но… — Кан не выдержал и кашлянул. — Госпожа, у вас же нет волка.

— Почему же нет? Есть, — шэнми без предупреждения забралась за спину Лину и, судя по смирившемуся лицу Верховного жреца, тот привык. — продолжай, Мэйлэ. Я вижу, как ты соскучился по хорошему собеседнику.

Кан прищурился. Он начал кое-что понимать, но происходящее совершенно точно не было его делом. И они продолжили дорогу к горам.

— Вы с Ютумо-хала опять делите земли?

— Как обычно. Знаешь, если бы у них не было Немого, эта проблема давно бы закончилась.

— Вместо него пришёл бы другой.

Кан мог бы поклясться, что несмотря на спокойную беседу двух шэнми, лицо Лина было немного краснее чем обычно, и причиной тому, похоже, были тонкие руки, обнявшие талию Верховного жреца.

— Да-да, один мальчик помирает — другой появляется. Но ты же знаешь шанъюев. Война стелит их глаза туманом. Эй, сирота. Ты знаешь, куда мы едем?

— Эм… в горы?

— Не верно, — угол губ Никири дёрнулся, словно она хотела улыбнуться, но передумала. — Мы едем в туман войны, Цинь. Я слышала, что твоя семья любит такое.

— Тумана войны не существует. Это просто термин, обозначающий…

— …отсутствие достоверных сведений. Не один ты читал учебники. И всё же, он существует. Туман войны - это состояние души, чем-то похожее на Тень, что ходит за всеми нами.

— Лин-сяньшэн, что она имеет в виду? — разговоры о Тени Кану категорически не нравились.

— У Никири свой взгляд на этот мир, — вздохнул Лин, подбадривая волка. — Она говорит о человеческой чёрствости. Насколько мой клан не терпит войн — настолько клан Никири их обожает. И это после войны с Хань…

— Ты правда думал, что поражение усмирит пыл нашего шанъюя? Наивный. — Никири фыркнула.

— Янгири-хала много лет пытается захватить соседей. Мэйлэ-хала слишком много довозят до этой глуши, чтобы быть целью.

— А ещё все знают, что ты не дашь в обиду свою малую родину, Лин.

— Я никого не оставлю в страдании.

— Истинные слова Верховного. Ты продолжай.

— Что же касается дальнего севера, то там обитает лишь Ютумо-хала.

— Прямо на шахтах линьцанской руды, — Никири обняла Лина покрепче и задумчиво добавила. — Всё всегда упирается в еду и ресурсы. И в борьбе за них люди теряют свет разума. Поддаваясь деньгам, как в Мэйлэ, или крови, как у нас.

— Мэйлэ-хала не показался мне плохим, — осторожно заметил Кан.

— Это потому что ты не торговался с ними за еду, опухая от голода. Путешествовать всегда приятно. Ну, или почти, — Никири закусила губу. — Туман затмевает разум. Усыпляет всё, что делает нас детьми Неба. День за днём поднимая меч на живое существо, ты перестаёшь видеть в нём жизнь — лишь рутинный приказ. Захватив земли, ты ликуешь от победы, потеряв их — злишься на проигрыш. И в какой-то момент это превращается лишь в игру. Так люди становятся похожи на тварей в Ночь Шествия.

— И вы это говорите о своём клане?

— Я лишь посланница храма Юнъань в эти земли. И на моё счастье, когда туман войны затмевает даже моё сердце, является Лин, чтобы напомнить, что шэнми это непозволительно.

— Мы ещё натворим зла после смерти.

— Верно.

— Ты же не собиралась убить Немого?

— Что ты. Я смиренно ждала твоего приезда.

Беседа Лина и Никири текла неторопливо, словно горный ручей. Слушая про предстоящую зиму и проблемы с Чанкином, Кан и не заметил, как они добрались до перевала. Острые хребты центральных земель Линьцана окружили их, прорезаясь из земли точно зубы дракона. Это место всегда было покрыто снегом, воздух обжигал горло и у юноши кружилась голова. Его взору открылась огроженная хребтами долина, что была изрезана скалами, на которых, лишь благодаря милости Неба, люди смогли построить дома и пагоды. Тонкие, но крепкие мосты были переброшены от одной вершине к другой, оплетены молитвенными лентами и по ним сновали фигурки жителей Янгири-хала. Местный храм, вырезанный в одной из скал и вовсе казался какой-то удивительной поделкой ювелира.

Впрочем, отойдя от первого впечатления, Цинь задумался о другом: раньше ему казалось, что столицу Линьцана невозможно взять штурмом, но это место…

— Что будет, если мосты оборвут?

— Что ж. Это будет означать, что в наши земли пришёл шэнми сильнее меня, ведь каждый канат сплетён лично мною, — загадочно улыбнулась Никири. — Добро пожаловать в Янгири-хала, Цинь.

— А за теми хребтами?

— Дальний север. Полагаю, Лину не терпится туда отправится.

— А вы поедите с нами?

— Нет, Цинь. Предыдыщий шэнми Янгири-хала уже как-то прогулялся.

***

Пять лет назад, Ютумо-хала,

721 год после Раскола

У Немого не было имени. Он родился на самом отшибе племени в Холодную Вьюгу четырнадцать лет назад, и не издал ни звука. Слезы не текли по щекам младенца, когда мать выставила его за порог, как положено словами Старейшины поступать со всеми, кто родился в этот день. И у Старейшины не было новых слов, когда они обнаружили его живым на следующий день.

Холодная Вьюга приняла подношение. Мальчик рос, но не казался живым. У него были ледяные пальцы и холодные голубые глаза. Волосы Немого даже в тепле, казалось, были покрыты инеем. Он не любил огонь - в его юрте никогда не горел костер. Он мало ел и словно не чувствовал вкуса - другие дети как-то подсунули ему подгнившего вяленого мяса, а он и не заметил. Его не интересовали племя и его сверстники.

Немой слушал. Слушал лед, слушал снег, слушал вьюгу. Он барабанил ледяными пальцами по дереву, ловя никому не слышимые звуки. Его любили охотники - Немой всегда знал, когда и куда безопасно идти. Мальчишке за это была положена доля. Но вспоминали о нем по-настоящему только тогда, когда приходила беда.

Они жили на Дальнем севере, там, где сияние светит ярче, чем солнце, а солнце не прогревает и лишь сжигает кожу. Соседей было мало, но еды было ещё меньше, и от этого случались такие дни. Немой опирался на старый мореный посох, врезая его в промозглую землю и продираясь через сугробы к бедствию. Туда, где скоро прольется кровь. Туда, куда шел другой, странный, тот, кто не слышал лед, но умел многое. И он и его племя, конечно, считали, что теперь это будет их земля. Наивные. Немому, на самом деле, было плевать, если бы не этот, другой. Они не нравились ему - редкие тени, скользящие по снегу, ломающие песню льда своей...собой. Лед знал о них, как и о других, тех, что порождены солнцем и небом, и что они рвут друг друга как лайки на псарне. Раздражало. Им не место здесь.

Им всем, глухим, не место здесь.

Немой добрался до вершины холма, оглядывая снежную долину, по одну сторону которой собралось его племя, а по другую - чужое. Вытоптал себе гнездо, забрался в него, снял перчатки и опустил пальцы в снег, так глубоко, чтобы коснуться промерзлой земли. Холод впился в его кожу, вылизал боль, пожрал чувства и оставил только слух.

Немой слушал. Слушал тихую, вечную песню. Потрескивание на самом низу, сливающуюся в мелодию, безмолвную, спокойную, чужую. И слабые удары сердца.

"Вечный лёд, защити, сохрани нас."

Он чувствует Другого, что зовет за собой Тень. Крадет у нее. Ломает, плавит, в его руках оружие, что сломает любого человека.

Немой в ледяном коконе.

"Тысячей глаз-звёзд в ночи."

Небо выжигает. Небо любит смотреть. Пусть смотрит. Как ветер взмывает за спиной Немого, как раздувается снежная волна, заволакивая все на пути в долину.

"В словах, сказанных вслух, лишь незнание."

Как лавина облетает его, молчаливого, холодного, что лед под ним, всего лишь слушающего и вторящего безмолвно.

"Голос твой - путеводная нить моя"

Другой, что расплескивает кровь, точно воду, что он думает? Что здесь ещё один шэнми? Но Немой не такой. Его нет. Он - продолжение холода и севера. Звёзд и ледяного сердца, брошенного и обречённого здесь.

"До последнего вздоха я буду защищать твоё сердце..."

Другой самонадеян. Так же, как и все люди. Он будет ещё более самонадеян после смерти. Он плавит дорогу вокруг себя, но не видит, что лавина похоронит всех. Это даже смешно. Проклятый.

"...Оэлунн. Ты ведь слышишь меня?"

"Вам в с е м здесь не место."

"Вы в с е будете поглощены льдом."

"Мне не нужна ваша власть и вражда."

"Послушайте перед смертью, как звучит настоящая тишина."

Немой отнял руки от земли, покрасневшие от обморожения. Это пройдет. Пальцы вяло сжимались.

"Когда-нибудь чужаки поймут, что им здесь не рады, правда, Оэлунн?"

Опираясь о палку он поднялся, безучастно смотря на долину, что превратилась в ледяное поле - братскую могилу для воинов двух племен и одного шэнми.

Надо будет показать охотникам, что ходить сюда для смертных опасно.

Глава 7. Кэйэри

Юрта старейшины походила на жилища кэйэри из детских сказок: по углам то тут, то там валялись кости и грязная посуда. Закутанный в странную одежду старик топил костёр в центре дома, а на глиняных фигурках, разбросанных по юрте, читались письмена степняков. Приглядевшись, Шин сглотнул и сделал было шаг обратно к выходу, но всё же заставил себя остаться.

Костёр тлел вокруг уже знакомой ему статуи Смеющегося бога, почерневшей от сажи, но заботливые руки старика счищали нагар с острых зубов странного существа. Тени этого многорукого божества танцевали над жаром, а старейшина бормотал что-то себе под нос, не замечая Хэйкэ. Голова кружилась от спёртого воздуха и благовоний. И лишь когда Шин закашлялся, старик повернул голову и усмехнулся.

— Сайн уу, чанкинец. Проходи-проходи. Выспался? Мне сказали, ты в доме резчика остановился. Хаадган хороший мальчик, добрый мальчик. И мать его женщина верная, традициям дань отдающая. Мало таких осталось - предков помнящих, богов чтящих. А ты?

— Я? — Шин смутился. — Простите, я не кэйэри…

— Конечно, не кэйэри, откуда тебе-то им быть, — старик оперся о посох, поправляя спутанные волосы и внимательно рассматривая чужака. — Другое важно, чанкинец: ты свои традиции чтишь? Небу дань отдаешь?

— К… конечно. Как и любой сын Синтая, но я прибыл поговорить не об этом.

— Да об этом, об этом, — зашамкал старейшина, недовольно тряся головой. — Ты меня, чанкинец, не путай. Эти дела ваши бумажные — мирское. А мирское даётся тому, кто духовное дело делает. Вот скажи мне, сын проклятого Неба — что ж тебе в нашем краю истинных богов нужно?

У Шина дёрнулась бровь. Этого ему ещё не хватало — помешанных набожных дураков. Воистину, эта поездка будет тяжелой. Он хотел было сказать, что их боги не истинные, а ложные, но ему-то, в сущности, плевать, лишь бы шахты работали. Как плевать и Господину Жирной Жабе, и сёгуну, и Её Величеству. Но голос разума нашёптывал ему, что такими заявлениями он ничего от старейшины не добьется и лишь разозлит.

— Небо требует порядка. Как и всегда. Боюсь, в ваших шахтах творится неладное.

— Здесь всегда неладно, чанкинец, — старейшина хихикнул. — Ямаэ — место правильное, кровью пропитанное, богами задобренное, а Неба в шахтах нет. Не увидишь ты своего в камне. Света там нет, глаза потухнут.

— Я с этим как-нибудь справлюсь.

— А коль потухнут — начнёшь Тень видеть, — старик взял стальную кочергу и разворошил угли вокруг статуи. — Все видят. Тень, чанкинец, она ночью приходит, а на глубине ночь всегда. Что ж, всё равно пойдёшь?

— Так хочет Небо, — решил подыграть ему Шин.

— Смерти хочет, странно. Что ж. Иди, — старейшина достал старую бирку и передал её Шину, чтобы тот закрепил её на поясе. — Покажи управляющему, скажи, что я не против. Только ответь мне — что снится тебе в тени?

Едкий запах благовоний распалял головную боль. Ещё пару вдохов — и старейшина уже двоился, походя сам на ложное божество. Многорукий бог у костра как будто оскалился, а тени его, что лизали пол, разбились ещё на несколько, потянувшись к ногам Хэйкэ. И Шин сам не понял, как сказал:

— Казнь.

— Бедный мальчик, — старик положил ему сухую руку на плечо. — Плохая смерть. Ты на неё не смотри, закрой глаза и скажи: “Смеющийся бог, забери меня, уведи от начертанного, от судьбы сохрани”. Смеющийся бог всех слышит, даже чужаков. Всех видит, ко всем руки тянет. Да отдай ему, сколько можешь.

Тени статуи, казалось, вытянулись с этими словами ещё ближе к Шину, но тот сбросил руку с плеча.

— Я не собираюсь молиться вашим богам.

— Самоуверенная юность. Ведь не они тебя казнят, — старейшина отошел и махнул рукой. — Истинные боги смыли бы кровь с волос твоих, с рук твоих. Чужую кровь, не тобой пущенную, да в сердце носимую. Но ты иди. Иди, чанкинец. Смотри, что ходишь, ходи куда ноги несут, предупредил я тебя.

Шину осталось только кивнуть и медленно выйти из юрты. Отойдя несколько шагов, он судорожно стряхнул пыль с плеча, которого касался старик и тихо пробормотал:

— Да они здесь все сумасшедшие.

Но бирку, что позволит ему ходить по всему Ямаэ без лишних вопросов, он получил. Теперь осталось спуститься в шахты и найти управляющего.

«Дикари.»

Дорога оказалась недолгой, но когда взгляду Шина предстали шахты, он невольно замер. Горы Ямаэ были чёрными, их острые пики врезались в небо, словно кто-то заставил землю подняться надо всем миром. Острые, как обломанные кости, они невольно вызывали трепет. Вокруг, куда не посмотри, была лишь каменистая степь. Шину казалось, что что-то не так, и лишь спустя пару минут он понял, что не слышит ни единого звука, кроме тех, что издавали шахтеры. Здесь не летали птицы, не шумела скотина у ближайших юрт и даже не свистел ветер. Точно в муравейнике, то тут, то там виднелись проходы в шахты, к которым вели протоптанные людьми дороги.

И на мгновение Хэйкэ показалось, что все эти пути ведут в одну огромную могилу.

***

— Г…г… господин инспектор, у-уверяю в-вас, что в-всё в п-п-полном со-о…

— …ответствии с бумагами, я понял. — Шин поморщился, смотря сверху вниз на управляющего рудником. Видит Небо, после Хаду и Старейшины он ожидал встретить в шахтах какого-то высокого, страшного кэйэри с молотом на поясе. Он уже приготовился проявить всё свое аристократическое высокомерие, чтобы сразу показать, что он не какой-то там служка из столицы…

…но теперь смотрел на карлика, что деловито тащил кипу бумаг, да ещё, прости Императрица, страдал заиканием! Шин должен был сосредоточиться на приветствии и зачитать полный перечень делегированных ему Господином Жирной Жабой полномочий. Но вместо этого он наблюдал, как карлик-управляющий переваливается с одной ноги на другую, а кипа бумаг в его ручках так пугающе раскачивается вправо-влево, влево-вправо. Ещё немного, и…

— Давайте я вам помогу, — Шин подхватил кипу бумаг, а управляющий облегчённо выдохнул и, к ужасу Шина, тут же принялся кланяться, что выглядело ещё несуразней. Они стояли в центральном проходе западной шахты. Тускло тлели факелы, мимо них, точно призраки, молча проходили шахтёры, и проклятые фигурки Смеющегося бога скалились даже под землёй. А карлик отвешивал поклоны с таким усердием, как будто встретил саму Императрицу. Шин совершенно не знал, как его остановить.

— Послушайте. Послушайте, господин управляющий…

— О, н-н-нет, какой же я г-г-господин для ув-в-важаемой инспекции! В-вас п-п-прислала сама столица, в-видит Небо, наша г-г-глушь давно уже не удостаивалась в-в-внимания п-подобных людей! В-вы можете называть меня п-п-просто Алтан, я настаиваю.

— Почту за честь, Алтан, — Теперь Шину стоило поклониться, но бумаги в руках мешали ему. К тому же, не дай Небо, этот Алтан начнёт кланяться ему снова. — Мою бирку из столицы вы видели. Я уже зашёл к старейшине, чтобы получить его разрешение на инспекцию Ямаэ. Если вы не против, я хотел бы изучить ваши бумаги и совершить обход западной шахты. Бумаги можете отправить домой к… к…

Шин болезненно пытался вспомнить, как правильно звучит имя Хаду, но это было бесполезно. Вздохнув, он продолжил, будто именно это и хотел сказать.

— …к резчику.

— Хаадг-гану? Конечно, г-господин. Может, в-вы бы хотели остановиться в моём д-доме? Хаадган м-мальчик хороший, но места у него мало. В-вы можете ходить в-в-везде, г-где сочтёте нужным. Только прошу в-в-вас не заходить в неосвещённые шахты. Там не безопасно.

— Я останусь у резчика, — Шин заприметил бочку и осторожно положил бумаги на неё. — Но благодарю за предложение. А теперь, прошу извинить меня, но я должен собрать информацию для отчёта.

— В-вы только скажите, если в-в-вам…

— …будет что-то нужно? Обязательно.

Как только Шин двинулся дальше вглубь шахты, управляющий Алтан устало потер переносицу и тихо свистнул, подзывая одного из шахтёров. Без единой запинки он тихо приказал ему:

— Он пошёл в новую штольню. Погасить факелы у первого очистного забоя. Щенок задержится у вагонеток, зажгите огонь в выработанной части. Выкопает что-нибудь — направь его провести допрос там.

— Но там отец Хаадгана.

— Именно. Пусть инспектирует. Ты знаешь, что делать, — управляющий раздраженно покосился на бумаги и сплюнул. — И пошли кого-нибудь передать этот мусор в дом резчика. Свернуть работу, я доложу заказчику о простое.

***

Вообще-то, Шин очень много знал о работе шахт и громовых кристаллах. Если бы кому-то было интересно, он мог бы прочитать лекцию о каждом этапе работ: начиная с того, на какой глубине залегает руда и способах безопасной добычи, и заканчивая особенностями нанесения насечек на необработанные кристаллы. Именно они даровали их государству военное преимущество перед соседями, и особенно — перед империей Хань. Ещё ребёнком это завораживало Шина, он тратил все накопленные деньги на покупку самых убогих камней, несколько раз поджёг ими дворовые постройки, был выпорот и бит, но от своего интереса не отказался. Уже на обязательной службе его научили использовать кристаллы, но истинное любопытство Шина удовлетворилось лишь в ямэне, ведь вместе с младшим чином он получил и доступ к государственному архиву. О, сколько там хранилось трактатов о громовых кристаллах! Подметив его страсть к оружию, Господин Жирная Жаба и посадил Хэйкэ за проверку отчётов по шахтам.

И вот, теперь он здесь.

Но одно дело — читать о работе шахт, и совсем другое — оказаться в них. К тому же, мальчишеский запал Шина уже начинал улетучиваться, и чем дальше он спускался под землю — тем больше хотел вернуться к скучной и нудной жизни в столице.

Рудники, или, как их называли местные, Жилы, совсем не походили на аккуратные рисунки в книгах. Воздух здесь был спёртым, с потолка капала вода, а широкий проход с каждым шагом становился всё уже и уже, пока Шину не пришлось вжиматься в стену, чтобы пропустить шахтёров, толкающих очередную телегу наверх. Коснувшись стены, Хэйкэ не мог отделаться от мысли, что находится внутри чьей-то могилы. Но нужно было идти дальше.

Довольно быстро Шин добрался до второго очистного забоя, совершенно не заметив проход к первому — кто-то успел убрать факелы, скрывая от инспектора дорогу туда, где ему быть сегодня не следовало. Вместо этого ему открылась шумная и тяжёлая работа по отделению ископаемой руды. Шахтеры толкали вагонетки выше, изредка тихо переругивались, мешая чанкинскую речь с местным наречием, но больше стараясь молчать. В одной из выбитых арок Хэйкэ наконец-то увидел Хаду среди других сортировщиков. Его новый знакомый сидел всё с тем же безмятежным видом, совершенно не обращая внимания на работу вокруг. Лицо его было замотано мокрой тряпкой, защищая от пыли, а пальцы ловко перебирали куски породы, отправляя в кожаный мешок самые ценные куски. Шин знал, что потом, наверху, Хаду станет делать на них насечки, превращая руду в громовые кристаллы. От мысли о том, что одно неверное движение резчика может обернуться взрывом, становилось дурно. Передёрнув плечами, инспектор решил, что о работе расспросит Хаду уже дома, от греха подальше. Вместо этого он остановил несколько шахтеров и вежливо, но требовательно приказал отойти в сторону.

Опрашивать горняков за работой оказалось не лучшей идеей. Впрочем, выхода у него не было. Господин Жирная Жаба всегда говорил, что единственный способ что-то выведать на месте проверки – это провести допрос в первый день, пока никто не объяснил простым людям, что они должны говорить, а о чём – помалкивать. Спустя час Шин охрип от пыли, глаза его слезились, а лёгкие будто бы прошили иглами изнутри. И тем обиднее было осознавать, что ему не удалось собрать никакой стоящей информации: шахтёры один за другим отвечали односложно и неохотно, стараясь как можно скорее отделаться от назойливого проверяющего. Умывшись протухшей водой из бочки и замотав лицо, как кэйэри, Шин решил, что на сегодня можно и остановиться. Стоит дойти до конца главной штольни и составить доклад о её состоянии, а после уже подумать, на каком этапе может возникать недоимка. На первый взгляд всё худо-бедно соответствовало стандартам, не то, чтобы положение можно было назвать образцовым, но кто знает, что он найдёт на других участках. Работы здесь, в лучшем случае, на неделю.

Хэйкэ закашлялся и пошёл дальше, внимательно рассматривая деревянные рамы, на которых держался тоннель. За очередным поворотом он нахмурился, остановившись у освещённого, но подозрительного прохода. Всё было затхлым, старым, изнутри тянуло сыростью и плесенью.. Помедлив, Шин свернул, осторожно двигаясь вперёд. Спустя несколько десятков шагов штольня вдруг обрывалась вниз, уходя в жерло тёмной, практически вертикальной шахты. У стены он увидел крепление для подъёмника, но верёвка лежала на земле.

И вдруг его пробил озноб. Снизу, вопреки всему разумному, ударил поток ветра, а факел у самого края обрыва погас.

«...точно труп испустил последний вздох…» — странная мысль проскользнула в голове и тут же забылась. Хэйкэ, сам не зная почему, попятился от пропасти.

Затхлый ветер стих, но вслед за ним пришли шорохи — кто-то в темноте шел к Шину, шёл медленно, тяжело переступая ногами. Взяв себя в руки, инспектор схватил верёвку, готовясь сбросить её шахтёру, что, похоже, был там внизу один.

— Эй! Ты ранен? Сможешь подняться? Огонь есть?

Тишина. Лишь звук шагов, отскакивающий от стен слабым эхом. Шин отошёл от обрыва за ближайшим факелом, чтобы подсветить провал, но замер, поняв, что шаги стали быстрее. Кто-то внизу сначала ускорил шаг, перешёл на бег, а ещё через мгновение воздух разрезал звук глухого удара о камень.

— Эй!

Ещё удар. И ещё. Звук смешался со скрежетом, хрипом, что почти сразу перешёл в рык, не похожий ни на один звук, ранее слышимый Шином. Тот, кто был внизу, бился о вертикальную штольню и скрёб по камням когтями. Что-то пыталось выбраться наверх, на свободу, как запертый в клетке зверь, злясь и становясь всё громче. От животного воя у Шина кровь застыла в жилах…и он бросился прочь.

Он никогда так не бегал. Шин даже не понял, как сбил кого-то по дороге, не понял, как чьи-то руки схватили его и поставили на ноги, он совсем не мог сообразить, что ему говорили, пока его не отрезвила резкая, злая пощёчина. Кажется, он что-то ещё бормотал, но в ушах звучал лишь вой из глубин шахты.

— Инспектор! Да ты припадочный, что ли? Эй!

— Могила… Это могила… Мы по костям ходим… Ты слышишь?!

— Точно припадочный. Ты в шахте, Шин, не в могиле. Хотя людей тут, конечно, подохло…

Перед ним стоял Хаду, меланхолично размышляющий, не ударить ли чанкинца ещё раз. Исключительно для того, чтобы он перестал нести бред.

— Как ты здесь оказался? Ты слышал это?!

— Работаю я здесь, припадочный. На воздух тебе надо. Так бывает — надышался пыли. Пойдём, — Хаду мягко подтолкнул его. — Давай, только не торопись, иди домой к матери, вечером расскажешь, чего орал. Мне работать надо.

— Да нормальный я. Там внизу…

— Внизу много чего есть. Пойдём, у меня работа стоит. Вляпался же я в тебя, инспектор…

***

Когда Шина вывели на воздух, управляющий Алтан подошёл к начальнику смены и недовольно скрестил руки на груди, рассматривая снизу-вверх чёрного от сажи кэйэри.

— Ну что? Выяснил залётный что-то?

— Да куда там. Умом слабый, — шахтер пожал плечами. — Чего-то расспрашивал, ходил, носом вертел. Кто как работает смотрел, про смены болтал. К отцу Хаадгана чуть не рухнул, так мы не толкали-то, коль не нашёл ничего.

— Что не толкнули без надобности — хвалю, — Алтан нахмурился. — Слышал он, значит, папашу?

— Да кто ж его не слышал.

— Вот и хорошо. Может, оно и лучше будет. Завтра вернётся — валите на шорохи да хрипы. Видит Смеющийся бог, может, так оно и впрок будет. Мальчишка-то зелёный совсем, нашёл небось в своих бумажках что не нужно — вот и отправили сюда проверять. Дурачком его выставим — и проблем не будет.

— А если всё же сообразит?

— Не уедет отсюда. Но поставки пока не трогайте. Ох, и достанется мне за это, храните нас боги… Да, передай Хаадгану, чтобы в деревне глаз с него не спускал. Особенно, если заторопится куда, тут главное не расслабляться. И не хамите чужаку без надобности, даже если сам лаять начнёт.

— Этот, вроде, не дерзкий.

— Все они не дерзкие, пока сомневаются, — Алтан сплюнул. — Ни минуты с вами покоя.

Многорукая фигурка Смеющегося бога, оставленная шахтёрами у одного из факелов, скалилась, следя за своими последователями.

Глава 8 Сны, музыканты и козы

Когда он заснул, Шин не помнил. Встреча с чудовищем в шахтах выбила его из колеи, все спуталось в этот день — и Хаду, который что-то говорил, выводя его на свежий воздух, и степнячка Энэбиш, угощавшая ошарашенного чанкинца похлёбкой прямо с костра, и блеяние козы где-то за стенами юрты. Благовония, что воскуривали у статуй Смеющегося бога, кружили голову, всё было чужим, странным и непонятным, а затем Хэйкэ провалился в кошмар.

Но и в этот раз что-то поменялось.

Он оказался в императорском дворце и почему-то медленно расхаживал из угла в угол, заломив руки за спиной. Он что-то ждал…кого-то.

С гулким стуком отодвинулась ширма, и Шин увидел стражу. Во главе отряда шёл человек в старинных доспехах. Увидев Шина, военный лишь разочарованно покачал головой.

— Даже не пытаешься сбежать, Киёмори…

Шин молчал. Он остолбенел, всматриваясь в лицо незнакомца, но сомнений быть не могло. Эти черты лица, эти доспехи…

Точно такие же он в детстве случайно перевернул в их родовом поместье, когда играл.

Шин хотел что-то сказать, но незнакомец отдал приказ и стража повалила его на пол.

А потом вновь был столб, было линчи и сколько бы он не кричал, его вновь и вновь называли чужим именем.

… ты, Киёмори Кеншин, приговариваешься к казни…

Шин резко сел на полу юрты, с хрипом очнувшись ото сна. Руки и ноги ныли, будто он и впрямь был связан, а боль медленно отступала, возвращаясь в мир снов. Сделав несколько глубоких вдохов, Хэйкэ оглянулся. Судя по всему, была ещё ночь: за стены юрты не пробивалось ни звука, а до него доносилось лишь тихое дыхание спящих Хаду и Энэбиш. Стараясь не разбудить хозяев дома, Шин осторожно вышел во двор и стал разминать затёкшую шею.

Столько лет прошло, а привыкнуть к этим кошмарам до конца невозможно — эта мысль зудела в голове в который раз. Хэйкэ запрокинул голову и устало посмотрел на чистое звёздное небо. Кто же такой этот Киёмори, и почему в этом забытом всеми месте кошмар изменился?

Несколько звёзд на небосводе моргнули, точно посмеиваясь над маленьким, совсем беспомощным человеком. А затем ветер донёс до Шина тихий звук флейты, что вплелся в шелест ветра едва слышным напевом. На мгновение Хэйкэ подумал, уж не продолжает ли он спать, и не появится ли сейчас чайный домик и Вэйцзи, о которой он в этом захолустье думал чуть больше, чем обычно. Но Ямаэ оставался Ямаэ, и Шин, решив, что не оскорбит местный скот своим нижним платьем, пошёл на звук, пересекая шахтерский городок наискосок. Мелодия флейты казалась до боли знакомой. Она звучала всё чётче, пока Шин не добрался до небольшого холма, с которого открывался вид на шахты Ямаэ.

На вершине холма, прямо на земле, сидел незнакомец. Его можно было бы принять за чанкинца из-за белых волос, но светлая одежда с золотыми солнечными узорами выдавала в нём сектанта. Шин несколько раз встречал этих жителей Безымянных островов: они появлялись по всему Цияну, не искали встречи с властями, но требовали и приказывали, точно мир принадлежит им полностью. Сектанты могли изгонять демонов, и никто не знал, кто наделил их этой силой, ведь шэнми среди них не встречалось. Их опасались, но ни разу Шин не слышал, чтобы кого-то задержали или потребовали с этих людей отчёт. Казалось, даже в Чанкине старались сделать вид, что их не существует.

Стоило Шину подойти ближе к музыканту — и тот перестал играть, но не проронил ни слова.

— Доброй ночи…

Тишина. Шин осторожно сделал ещё шаг вперёд. Может он всё ещё спит?

— Вы не из Ямаэ?

Музыкант фыркнул и качнул головой.

— Вы… мне не снитесь?

Совсем уж глупый вопрос, но он вырвался сам собой, вдруг рассмешив музыканта. Незнакомец наконец-то повернул голову. На мгновение Шину показалось, что перед ним юноша, но столь тяжёлый взгляд он видел лишь у стариков, вроде дяди, когда Хэйкэ делал нечто непозволительное для наследника своего величественного и нищего рода.

— То-то так смертью смердит. Да ты из рода Хэйкэ, — сектант жестом пригласил Шина подойти ближе, что никак не соотносилось с его пренебрежительным тоном. — Что забыл в этой дыре?

— Мне не кажется, что мы встречались… Но, да, я — Ши…

— Без разницы, — музыкант отложил флейту и указал на горы. — Как тебе это надгробие?

— Я эм…не очень понимаю, о чем вы.

— Ну как же? Ваша семья — знатоки в драконьих похоронах, — музыкант задумался. — Скажи-ка, Хэйкэ, ты не видел здесь ничего странного?

— Было бы здесь хоть что-то нестранное. И, уж простите, но вы не исключение. К чему была эти слова о похоронах?

— Мдаа. Это фамильное тугоумное любопытство. Давай ты расскажешь свою историю — а я свою? Может я тебе и правда снюсь, и всё это не имеет ни малейшего смысла, а, смертный?

Шину почему-то было очень не по себе. Мягкий ветер с обманчивым привкусом морской соли дул в спину.

— Сумасшествие какое-то… Допустим. Здесь все поклоняются какому-то многорукому кровожадному демону, Смеющемуся богу — Шин принялся загибать пальцы.

— Церан, так.

— В шахтах ходит отродье, которое чуть меня не сожрало.

— Какое неторопливое.

— Мне стали сниться странные кошмары.

— Бедняжка…

— Хватит ёрничать!

— Ещё и вспыльчивый, — музыкант хихикнул. — Голосов не слышал? Сделок никто не предлагал?

— Сделок… нет. Что за сделки?

Но сектант не собирался отвечать на вопросы.

— Людей с волосами цвета огня не встречал?

— Да откуда у людей такие волосы могут быть.

— Жалко. Шэнми в округе?

— Ещё этих не хватало…А! Ты охотишься за демоном? Вы же с островов все…

— …не твоё дело, — музыкант меланхолично сдул пыль с флейты. — В настоящий момент я просто жду, когда такие же недотёпы как ты наконец-то дотащат из своих ледников линьцанскую сталь. Но выполнить что-то в срок для смертных — поистине непосильная задача. Вы либо голову от стараний расшибёте, либо десять раз всё сломаете. Вот, решил прогуляться, навестить друга.

— Я точно во сне хожу, — тихо пробормотал Шин устало сев напротив музыканта. — Надо в столице пойти к лекарю. Это уже похоже на дурные видения наяву.

— А ты сходи, правда, — доверительно подхватил музыкант. — Он тебе пиявок пропишет.

— Небо, ну за что всё это...

— Ну как за что? За смерть Киёмори.

И в этот момент Шин уверовал в то, что всё ещё спит — незнакомец не мог знать о его кошмаре. С этим знанием стало даже как-то легче и чудной музыкант перестал выглядеть чем-то инородным в шахтёрском городе. Это просто его воображение расшалилось. Просто сон. Вздохнув, Шин устало пробормотал.

— Что-то ещё? Тебя как хоть зовут, сектант?

Незнакомец пожал плечами, безмятежно смотря на горы Ямаэ.

— Тао. Тебе это ни о чём не скажет.

— Линьцан-то далеко отсюда…

— Ветры быстро гуляют. Но я всё равно потратил время зря. Видишь ли, смертный, я ищу кое-кого. И всё никак не найду, то тут, то там гуляю. Иногда болтаю с остолопами.

— Я-то тут при чём?

— О, поверь, человек твоей породы точно бы заметил того, кто мне нужен. У тебя это буквально на крови.

— В крови, ты хотел сказать.

— Я сказал то, что хотел. Ну что ж… — Тао встал и отряхнул грязь со своего дорогого ханьфу. — Раз ты бесполезен, Церана здесь нет, а горы стоят надгробием как и положено, я пойду. Ты что-то хотел узнать?

— Погоди-ка. Ты наговорил столько всего, в голове не укладывается, пусть и сплю. Ты знаешь Киёмори? Что это за кошмар? И Церан… надгробие?

— Может мне тебе книгу написать ещё о положении дел в Цияне? Нет? — Тао устало разминал себе плечи. — Ки-ё-мо-ри, смертный, это всего лишь одно из имён. Ваша поганая земля помнит его как предателя и убийцу никчемного Императора.

— Ты рот-то свой на Императора не раззевай.

— А то что? К столбу меня привяжешь? Страшно, уже падаю в пол извиняться.

— Императорская семья благословлена Небесами, ты, хамское видение!

Вдруг Шина подбросило в воздух. Ветер бил столбом, удерживая его над землей, соленоватый запах моря удушающе ударил в лицо, а ещё через мгновенье воздух вокруг его шеи точно сжался, не давая сделать и вдоха. Музыкант сделал шаг к Шину.

— Я обещал тебе историю. Так послушай, Хэйкэ: я бы вас всех там похоронил, если бы не Киёмори. Знаешь как говорят о лун-ване, Правителе Небес, которым вы с таким остервенением молитесь? Что он не может не любить людей. О, это правда. Даже таких лживых, подлых червей, что вешают тех, кто протягивает им руку. Вы бы все подохли без “предателя”. А знаешь, что сделал твой Император?

Шин хрипел и хватал ртом воздух, но Тао не торопился его отпускать, лишь слегка ослабив удушие.

— …он повесился. И семейку свою тоже убил. Благословенный Небом Чанкин, пха. Берёте подачки демонов с рук, как собаки, и гордитесь этим, судите тех, кто оберегал вас, и вешаете на позорный столб. А потом кричите о том, какие вы особенные. И чтобы весь мир вас уважал, роете чужие могилы. Вы убоги.

Ветер вдруг исчез и Шин рухнул на землю, закашлявшись и жадно хватая ртом воздух. Музыкант насмешливо за ним наблюдал.

— Ты спросил, что за надгробие, Хэйкэ. Здесь покоится брат лун-вана. Ради вас, людей, Правитель Неба пожертвовал даже им. Но вам всё мало, вы прогрызли дыры, стали добывать его застывшую кровь и превратили её в оружие. Ах, простите! Громовые кристаллы. Огненные кристаллы! Небесные кристаллы! Падальщики. Вы хуже демонов, — Тао поморщился. — И мне все ещё нужно вас защищать. Потому что Ки-ё-мо-ри не может перестать любить такие убожества. Как смешон мир.

— Да кто ты… такой.

— Посланник Неба. Подумай об этом, когда ещё раз захочешь что-то брякнуть о том, что ваша Империя кем-то благословлена. И держись подальше от Смеющегося бога, если не хочешь закончить так же погано, как ваш любимый Император Эртай.

Ураганный ветер ударил Шину в лицо, заставляя зажмуриться, а когда он снова смог открыть глаза, музыкант исчез.

Как бы Шин не хотел очнуться, кошмар не заканчивался. Ночь рассыпалась под первыми лучами солнца, где-то в деревне закричали петухи, и Хэйкэ с ужасом пришлось признаться самому себе, что это был не сон.

***

Когда он вернулся, Хаду уже проснулся и рубил дрова у юрты. Никто не сказал ни слова о ночных похождениях. Энэбиш тихо пела свою песню о любимом в забое. Коза задумчиво жевала травинку.

Шин подошел ближе и остановился, уставившись на козу. Он рассматривал её как-то слишком внимательно, а затем вдруг со всей силы пнул косую жердь, выбив её из земли.

— Аааааааааа! С меня хватит! — Шин пнул бы ещё одну жердь, но Хаду попытался схватить его и Шин оттолкнул степняка от себя. — Хватит!

— Дурманных колючек обьелся, столичный? Ты чего?

— Вы… Вы все. Это место. Этот с флейтой. Та тварь, карлик, коза эта, кошмары! Я похож на героя каких-то проклятых сказаний?!

— Шин…

— Нет, ты скажи. Я — чиновник. Чиновник. Я просто составил отчёт, один, простой, честный отчёт, я не подписывался на всё… вот это всё! На все эти… — Шин вдруг сделал шаг к статуе Смеющегося бога и с остервиненим толкнул её, перевернув, тут же взвыв от того, как фигурка обожгла его руку. — Почему она жжётся?!

— Шин, успокойся…

— Что за могилы вместо гор?! Почему кошмар поменялся?! Бездна, да ваш старейшина с ума сошел! Неужели так сложно просто добывать громовые кристаллы без…без вот этого всего!

— Шин, я тебе не враг. Посмотри на меня.

— Я не хочу во всём этом участвовать. Жаба был прав, Бездна с этой службой, я хочу домо…

Благовония от перевернутой статуи дурманили. Шин не понял, почему так быстро приближается земля, а ещё через мгновение потерял сознание.

Опять.

Хаду отставил топор и кликнул Энэбиш.

— Милый, что с ним?

— Я его не бил. Что ж, из столицы нам прислали ещё и припадочного чиновника. Сходи за отваром к старейшине, мам, я присмотрю.

Хаду присел на корточки и постучал пальцами по лбу Шина.

— Старательности в тебе не занимать, а вот спокойствия, столичный… — он взял ладонь Шина внимательно осматривая свежий ожог. — Хотел бы я знать, чем ты так разозлил наших богов. Может и впрямь тебе уехать?

***

— Исключено! — управляющий Алтан недовольно расхаживал вокруг Хаду у юрты, куда оттащили Шина. — Это же великолепно, что он такой дурной. Только слово скажи ему про уехать, мальчик, я шкуру с тебя спущу. Нет-нет, именно такой столичный нам и нужен. Ну же, Хаду, ты не дурак.

— С ума сводить я тоже не мастак, знаешь ли.

— Да кто от тебя этого просит. Молчи — и всё. Или ты хочешь, чтобы сюда прислали кого-то посерьезней? У всех рыльце в пушку, Хаадган. Ещё и от посредницы вестей нет, который день. Ох, если она передумает из-за этой суматохи, то что будет есть твоя матушка? Коза-то одна, на мясо не пустишь.

— Ты козу-то не приплетай.

— А ты место своё знай. Я просил за ним следить?! Просил. А ты десятый сон видел! Шляется теперь по ночам, непойми что делал и с кем разговаривал.

— Мне что, не спать ещё? А работать кто будет, Алтан? Сам огранять кристаллы хочешь — вперёд, хоть руки сохраню, — Хаду меланхолично пожал плечами. — У тебя других резчиков-то и нет, сбавь спесь.

— Смотри, как бы сам не туда зашел, коль замена тебе найдётся.

— Ой, не смеши, — Хаду нахмурился. — Ты спросил старейшину об ожогах?

— Да. Но ты знаешь старейшину — он в мире духовном, а не мирском.

— И что ему духи говорят?

— Что парень проклят Небом и рвется к смерти, вот Смеющийся и скалится.

— Этого ещё не хватало. Сектант?

— Было бы заметно. Он — дурак. Почти как ты, — Алтан поморщился. — Ты дело делай, да сам богов не зли, а об остальном я позабочусь.

Недовольно ворча про бездарных подчиненных, Алтан засеменил к шахтам, а Хаду покосился на козу. Погладив её мягкую шерсть, он пробормотал:

— Ну что, Шаахай, присмотришь за столичным, пока я работаю?

Коза мягко заблеяла и отогнала хвостом подлетевшую муху.

***

К счастью Хаду, до самого вечера Шин не сотворил чего-то нового. Как рассказала ему мама, прийдя в себя, чанкинец мало говорил, много ел и молча листал занесенные помощниками Алтана отчеты. Выдохнув, Хаадган вновь вернулся к дровам, от которых его так неудачно отвлекли. Он и не сразу заметил, как их многострадальный гость выбрался на свежий воздух.

Шин устало опёрся о жердь прямо перед убогой юртой резчика и молча уставился на землю. Он уже буквально ненавидел эту проклятую деревню.

— Знаешь, «Яма» на нашем языке означает демона, что тянет души в Бездну.

— И? — Хаду, рубивший дрова, даже остановился.

— Не зря эту дыру назвали «Ямаэ». В столице говорят, что вы все здесь демонопоклонники, а шахты эти — дорога на тот свет. Котёл, пожирающий души.

— Вот как, — Хаду отставил топор и положил руку на плечо чанкица. — Пошли-ка.

— Куда?

— Увидишь, — кэйри буквально поволок чужака на задний двор и усадил его на полено перед загоном, где одиноко паслась коза. — Смотри, Шин.

— На… козу?

— Да.

Хаду сел рядом на корточки и тоже уставился на козу с самым безмятежным лицом на свете. Они молчали. Коза жевала траву. Где-то в соседней юрте ругались шахтёры.

— Слушай, кэйэри, что это значит?

— Это коза, шинэхэн.

— Почему мы смотрим на козу?

— Мы изучаем её, — спокойно ответил Хаду, — как символ.

— Символ чего?!

— Ты что же, совсем дурак? Коза, шинэхэн, это символ счастья. Символ мягкости и уступчивости, смотри, какая она милая. Символ заботы о пропитании. В вашей культуре ей тоже отведено место. В конце концов, один из годов в чанкинском календаре называется годом козы, — Хаду сунул в рот травинку. — А знаешь, как будет «коза» на кэйэрском?

— Какая-нибудь варварская гадость.

Хаду вдруг от души отвесил чанкцинцу подзатыльник.

— Коза не может быть гадостью. Прояви уважение к той, кто кормит тебя. И зовётся она «ямаа».

До Шина начал медленно доходить смысл. Коза подошла к загону и просунула морду, внимательно рассматривая чужака. Вновь повисло неловкое молчание.

— Поселение основала семья, которая занималась тем, что продавала сыр. У них было много коз, поэтому о них говорили — «ямаалаг»… — медленно продолжил Хаду. — Но ни один синтаец так и не смог выговорить этого слова, как и ты не можешь произнести моё полное имя…

— …и говорили «ямаэ»? «Богатые козами»?

Шин покраснел. А Хаду отвесил ему второй подзатыльник и выпрямился.

— Поэтому прояви уважение к козе, дурак! Она не заслуживает называться демоном, что жрёт души! Котлы у него, смерти, тьфу…

Будучи в полном согласии со своим хозяином, коза Шаахай плюнула прямо под ноги Шину.

Карта и хронология Цияна.

Хронология будет постепенно дополняться.

Карта по состоянию на начало истории Цинь Кана (будет отредактирована, к началу второго тома Канрё входит в состав империи Хань):

Времяисчисление в Цияне делится на "до" и "после" Раскола.

00 - Раскол. Катаклизм в Цияне.

Примечание: история Раскола описана в первом томе.

92 г. - Разрушен Сораан. Начало формирования на его месте Красного песчаного моря.

98. г. - Заан, Третий Старший, заключен в печать.

204 г. - Цен, Второй Старший, заключен в печать.

206 г. - Катастрофическое количество разломов на острове Синтай приводит к массовой миграции населения в царства Юэ и Рен.

224 г. - Переселение части синтайских беженцев из царства Юэ на север, в сторону нынешнего Чанкина.

336 г. - Победа синтайского клана Ао над царством Шанцин (нынешний восточный Чанкин). Создание синтайцами царства Сюэ. Ныне празднуется в Чанкине как День Завоевания Родины.

443 г. - Объединение земель под флагом Ханьской империи.

446 г. - Присоединение ц-ва Сюэ к Ханьской империи под именем провинции Чанкин.

После присоединения Чанкина, Хань также завоевала часть земель Тэн-Кэйэра, лишив его выхода к реке на юге страны, чем и спровоцировала последующее столкновение. Ханьский император низложил императора Сюэ и лишил его всех титулов; реорганизация административного аппарата в провинции Чанкин.

448 г. - Первое восстание в Чанкине, успешно подавлено.

454 г. - Второе восстание в Чанкине, подавлено с особой жестокостью.

461 г. - Установление правления хана Аюр-Хото в Тэн-Кэйэре.

511-516 г. - Первая война империи Хань с Тэн-Кэйэром.

538-542 г. - Вторая война империи Хань с Тэн-Кэйэром; последнее зафиксированное появление Лун-вана.

571 г. - В провинции Чанкин находят огненные кристаллы, они же "чанкинские кристаллы" или "громовые кристаллы" - легко воспламеняющиеся и взрывоопасные минералы. Восстание под предводительством Сюэ Эртая и объявление независимости провинции Чанкин.

576 г. - Официальная дата начала "восстания пяти уделов".

576 г. - Восстановление в Чанкине династии Сюэ. Чанкин провозглашается империей Сюэ.

577-587 г. - Присоединение Мин, Коу, Юэ, У и Канрё к империи Сюэ.

596 г. - Исчезновение императора Эртая, раскол в военной аристократии империи Сюэ. Род Хэйкэ теряет своё влияние.

601-607 г. - Раскол империи Сюэ на Срединные царства.

Примечание: с 607 года земля рода Сюэ называется империей Чанкин.

609 г. - Раскол царства У на царства Рэн, Янь, Чжоу и Цзин.

612 г. - Независимость царства Мин, объявление нейтралитета.

624 г. - Возвращение Канрё в состав империи Хань.

626-630 г. - Царства Янь и Чжоу последовательно переходят в состав царства Рэн.

638-642 г. - Первый Рэнско-Ханьский конфликт.

650 г. - восстание в Канрё; подавлено имперскими силами.

начинают формироваться ключевые альянсы в Срединных царствах, Чанкин использует экономическое давление в силу монополии на добычу и обработку кристаллов.

694-698 г. - второй Рэнско-Ханьский конфликт, война за Междуречье на юге Ханьской империи.

697 г. - объявлена независимость Канрё.

699 г. - Линьцан заявляет права на территории к югу от гор. Чанкин заключает соглашение с Линьцаном и вводит войска на территорию империи Хань.

701 г. - осада Синлуна, резня в долине Бэйхай. Военное противостояние Цинь Аманя и Мэйлэ Лина. Подписан мирный договор, война остановлена вмешательством Цинь Аманя. В империи Хань императором становится Ян-ди.

703 г. - рождение Цинь Кана.

705 г. - рождение Цинь Сюин.

706 г. - рождение Цинь Дэмина.

718 г. - повторное возвращение Канрё в состав Ханьской империи. Первый военный поход Цинь Кана.

Справочник по миру

Для удобства понимания:

Настоящее – время, в котором начинается история Цинь Кана.

Прошлое – время, в котором начинается история дэва Тао, описанная в первом томе.

Между двумя этими временными ветками прошло более семиста лет.

I. Общие понятия

Мироздание – Наш мир состоит из трех реальностей - Цияна, Неба и Бездны, которые существуют параллельно друг-другу. В изначальном положении миры были связаны настолько, что жителям Бездны или Неба не стоило труда попасть в Циян. Технически, это не составило бы труда и людям, но в Бездне их бы расплавило, а до Неба они физически не могли добраться. Миры были соединены сетью разломов, разбросанных по всему Цияну.

Циян – континент, на котором происходят события, как в прошлом, так и в настоящем. Так же используется в смысле "мир людей". Это – единственный полноценно материальный мир. Функция Цияна, с точки зрения мироздания – быть результатом равного противеса между порядком и изменениями, которые порождают Небо и Бездна.

Небо – мир, существующий параллельно Цияну и Бездне, родина дэви. Состоит преимущественно из Небесных городов, парящих в воздухе. Людьми так же используется в смысле "божество, следящее за Цияном, и дарующее людям благо". На Небе не происходит изменений, это замершее в своем порядке пространство. Если дэв начинает вести себя вразрез с функциями Неба – он будет изгнан в Циян и лишен права вернуться. Тем не менее, жизнь в Цияне, сама по себе, не является наказанием для дэви, гораздо важнее запрет вернуться на родину. Функция Неба, с точки зрения мироздания – поддерживать порядок существующих вещей.

Бездна – мир, существующий параллельно Цияну и Небу, родина асур. Представляет из себя пространство, заполненное Тенью. В Бездне нет городов или еды для асур, это буквально противоположный Небу мир, больше всего похожий на холодный космос. По своей сути является огромной "плавильней" мироздания. Функция Бездны, с точки мироздания – поддерживать развитие мира и изменяемость существующих вещей.

Круг перерождений – после смерти души людей и дэви перерождаются в новой форме, в зависимости от того, насколько правильной, с точки зрения работы мироздания, была их жизнь. На решения круга перерождений никто не может повлиять, ни дэви, ни асуры. Вмешаться в круг перерождений могут только драконы. Сам Круг перерождений находится в Небесном городе под защитой дэви и выглядит, как бесконечная река, что течёт по кругу.

Асуры – существа, порождённые Бездной, по сути своей – её продолжение. У асур нет изначальной формы, они представляют собой тени, но легко принимают различные облики. Чаще всего выбирают постоянные "человеческий" и "звериный" вид, но это не мешает им видоизменяться. Так как они являются продолжением Бездны, у асур нет души, но, в отличие от остальных рас, у каждого есть своя уникальная задача.

Асуру порождает Бездна ради выполнения определенной функции, двух асур, отвечающих за что-то одно, быть не может. Если асура умирает – Бездна породит ему "замену". После смерти асура не попадает в круг перерождений – он умирает окончательно и бесповоротно, а заменивший его не является реинкарнацией первого.Все асуры связаны между собой, и представляют огромную стаю. Это не означает, что они постоянно читают мысли друг-друга, от связи можно отгородиться, но если вышестоящей озвучивает приказ – спрятаться или ослушаться невозможно. Отдельно выделяются три Старших асуры, отвечающие за фундаментальные вещи в Бездне:

Первая (Ида) - Таинство.

Второй (Цен) - Хаос и стайность.

Третий (Заан) - Преобразования и закон.

Асуры питаются душами людей, им не нужен сон или иная пища, так как по своей природе они не живые. Чем выше по рангу асура, тем сложнее ему найти подходящую для него душу. Пожирая души, они, фактически, скармливают их Бездне, давая новое топливо для существования.

Ракшасы – Они же "младшие". Души людей, отправленные в Бездну после смерти, "переродившиеся" в новой форме. Представляют собой ослабленную версию асур. Им так же нужны человеческие души для пропитания, но, в отличие от старших собратьев, им сгодится любая душа. Временно утолить голод может даже человеческое мясо. Являются частью общей "стаи" асур, отношение к ним как к младшим братьям. Душа, попавшая в Бездну и ставшкая ракшасой, никогда больше не вернётся в Круг перерождений. Да и их новая форма, по своей сути - не более, чем тень или маска от прошлой личности.

Отдельно следует упомянуть, что асуры очень трепетно относятся к каждому в своей расе, они все "дети Тени", и забота и взаимопомощь друг о друге для них естественны. К своей функции они относятся спокойно, и счтают людей просто низшей ступенькой в цепочке питания, не испытывая к ним злости или ненависти.

Дэви – существа, порождённые Небом. В противовес асурам, дэви являются до крайности индивидуалистами. Если сама функция асур и Бездны сконцентрирована на людях и душах, то задачи дэви распространяются на природные явления: так, дракон Юнсан отвечает за солнечный свет, а Оэлунн - за звёздный, дэв Тао изначально повелевает морским бризом. Не представляют собой единой физически и визуально расы. Дэви считаются ответственными за порядок в Цияне (не за людей), у них есть души. Дети появляются естественным образом, у дэви есть понятие семьи. Присутствует крайне строгая иерархия, высшим девом является лун-ван, в настоящей истории – это дракон Юнсан.

Драконы – не являются отдельной расой. Драконы – это дэви, наделённые ответственностью за Круг перерождений. Именно поэтому главный среди дэви - всегда один из драконов. Самые сильные среди своей расы существа. У каждого дракона есть жемчужина, в которой сконцентрирована его сила.

Люди – жители Цияна. Не обладают магическими способностями, и вынуждены жить с тем, что сотворят дэви и асуры. Люди почитают их за богов.

Новые понятия, не существовавшие в прошлом

Проклятые – существуют исключительно в "настоящем". Проклятые - это люди, "отмеченные" Бездной. По-сути, они – ошибка мироздания. Вызывают инстинктивное отторжение у людей, примерно на уровне, как если бы человека захотел обнять больной бубонной чумой. Тем не менее, видимых признаков, позволяющих отличить проклятого от обычного человека нет, что позволяет единицам выживать. Если кого-то определят, как проклятого в Империи Хань - его сожгут. Обладают минимальными магическими способностями, вроде бытового телекинеза. Проклятый может научиться пользоваться печатями и стать шэнми, но не каждый проклятый – шэнми. После смерти душа их вернётся в Бездну и переродится в демона.

Шэнми – маги, их сила взята из Бездны. Они являются проклятыми,выучившими язык Бездны, на котором чертятся печати. Технически, могут колдовать и без них, однако это заканчивается крайне плачевно. Знания шэнми в настоящем почти полностью уничтожены, а проклятых преследуют и уничтожают, за редким исключением.

Одержимые – маги. Они являются проклятыми, не использующими печати, обитают преимущественно в Тэн-Кэйере, где существует культ "богов" из Бездны. Одержимый может быть как самостоятельным магом, так и являться хостом для конкретного демона.

В первом случае, его жизнь закончится довольно быстро – за каждое использование магии он будет расплачиваться рассудком и физической деформацией, такие одержимые живут не дольше нескольких лет,а перед смертью могут очень показательно отправить на тот свет вместе с собой всех, кто будет рядом.

Во втором случае, одержимый становится проводником демону, запертому в Бездне, в этот мир. Это крайне сложный и болезненный процесс. В обмен демон награждает частью способностей, а сам может частично влиять на реальность, но полноценно перейти в Циян не способен. Самая большая проблема для этой системы заключается в том, что для подобной манипуляции демон должен быть сам в рассудке, а таких почти не осталось.

Язык Бездны – руническая письменность асур. Является проклятой. При попытке озвучить слова, у любого человека, даже самого сильного шэнми, в лучшем случае польётся кровь изо рта, а при упорстве наступит быстрая и крайне мучительная смерть. Именно поэтому данный язык используется шэнми в форме письма. Упоминания о языке Бездны уничтожаются, что осложняет проклятому, даже желающему обучиться, стать шэнми.

Печати – Чаще всего выглядят как лист бумаги, на котором начерчены руны языка асур, но, технически, может быть любым предметом с данными письменами. Технология печатей очень близка к артефакторике. Это смесь защитного артефакта и заложенного заклинания. Шэнми могут колдовать и без печатей, но тогда за каждое действие Бездна, откуда они черпают свою силу, будет влиять на них и изменять: механизм "берёшь - отдай". Чтобы этого не происходило, маги пропускают любое заклинание через печать, таким образом обманывая систему и забирая силу у Бездны, но ничего не отдавая в ответ. И именно поэтому печати сгорают - барьер изнашивается.

Так же печати могут быть использованы как клетка для демона. Демон, которого "поймали" в печать, становится зависимым от шэнми и не может его ослушатся. Подобные печати чаще всего заключены не в бумагу, а в конкретный предмет, так как разрушить их сложнее.

Демоны – то, во что превратились асуры и ракшасы спустя много веков. Солнечный свет для них губителен и моментально вызывает тяжелейшие ожоги. Не умеют осознанно менять формы и, чаще всего, предстают в крайне гротескном изображении, не умеют организовываться по типу стаи. Обычное оружие против них бессильно, за исключением линьцанской стали. Голодные и довольно тупые твари, одержимые исключительно поиском добычи.

Душа проклятого, либо человека, который вел тяжкий образ жизни, всё ещё отправляется в Бездну и переплавляется. В зависимости от души, какое-то время демон будет в рассудке, но длится это от нескольких дней до лет, пока голод окончательно не сведёт его с ума, так как в Бездне нет для них еды. Если демон-ракшаса будет убит (например, выбравшись в Циян в Ночь Шествия и попав под солнечный свет), он переродится...в проклятого. И после очередной смерти его душа снова вернётся в Бездну. Это чудовищная ошибка в работе мироздания, порождающая больше и больше голодных тварей.

Ложные боги - так в странах, поклоняющихся Небу, называют асур. Чаще всего упоминается в контексте ереси Тэн-Кэйэра, так как в этой стране поклоняются асурам, а не Небу.

"Раскол" и легенды о лун-ване - В разных частях континента Цияна есть разные версии одного и того же события.

На Севере и в районе Империи Хань веруют в великого дракона Лун-вана (Юнсан), который много веков назад победил великого демона и разорвал его на части. Каждый год, в Ночь Шествия, демон пытается собраться воедино, и от этого появляются разломы.

На юге верят в то, что существовало древнее могучее государство Богов, уничтоженное завистливой Жёлтой Змеёй, испепелившей мир своим гневом и выплавившей Красное песчаное море. Пески этой пустыни стали красными от крови Богов.

Ближе к Островам верят в великого дракона Лун-вана, охраняющего мир и людей, что спит на дне моря и просыпается, дабы защитить людей от зла.

Этот дуализм, меняющий понятия добра и зла, отсылает к буддизму и смене понятий "дэвы-асуры", когда демоны и боги, в зависимости от ветви религии, меняются местами.

Событие о борьбе дракона и иного существа, о котором помнят в том или ином виде, известно в Цияне как Раскол.

II. Философия в Цияне в настоящем времени.

В Цияне нет конфуцианства и даосизма в чистом виде, тем не менее, присутствует их смесь с легизмом, что является отсылкой к положению философий в реальной империи Хань.

Следует учитывать, что формирование верований в Цияне кардинально отличается от реального Китая и близлежащих стран.

Небо и Бездна: Во-первых, потому что далеко не все страны Цияна относятся к Китаю (В качестве примера: Калирам гораздо ближе к Индии, а Чанкин - к Японии). Во-вторых, потому что верования людей основаны на реально существовавших, и какое-то время активно вмешивавшихся в дела людей рас - асур и дэви. Небо для континента - понятие универсальное, как и Бездна. Изначально люди считали, что это не эфемерные божества, а миры, в которых, по их мнению, существовали боги (и это было очень близко к истине). Дэви - хорошие, потому что людей не ели, асуры - плохие, потому что убивали. К моменту истории Кана, о конкретных "богах" преимущественно упоминания исчезли, и осталось только Небо - некое всевидящее "божество", дарующее власти право этой властью быть - так называемый Небесный мандат, что довольно близко к понятиям реального Китая. Если власть ведёт себя неподобающе, то Небо от неё отвернется - именно об этом говорил Амань, захватывая Канрё. Такой позиции придерживаются большинство стран, но далеко не все.

Например, в Тэн-Кэйере есть культ "богов" из Бездны, и Небо в этой стране считается чем-то, наоборот, злым, шэнми в этой стране не преследуются. Чем ближе страна находится к Красному песчаному морю, на месте которого когда-то стоял город асур Сораан, тем чаще отношение к Бездне становится неоднозначным. В Калираме вполне себе существуют "полудемоны", а большое царство Мин Хсат, заполненное золотом - запретная территория даже для дэви, потому что правит там далеко не человек...И даже не асура.

Шаманизм: Так как асуры могли принимать разные формы, как и дэви (Юнсан обращается в полноценного китайского дракона), то это явление с годами преобразовалось в верования людей в духов. Это "эхо" из эпохи, когда две расы активно действовали в Цияне, сохранившееся на всём континенте.

Смерть: Во всём Цияне веруют в круг перерождений. "Но если туп как дерево - родишься баобабом, и будешь баобабом тыщу лет, пока помрёшь" - довольно близко к этой истории. Хорошие люди перерождаются в людей. Плохие люди перерождаются в демонов в Бездне. Песенка "Потерял шэнми душу, искал-искал, да не нашел, с крыши ухнул, в Бездну рухнул" - именно об этом, шэнми, по мнению ханьцев, плохие априори. Заведует, как людям кажется, кругом перерождений Небо. Это искаженное представление о реальном порядке вещей, терпящее изменения в зависимости от страны (возвращаясь к Тэн-Кэйеру - переродиться в демона там есть благо и высшая почесть).

Конфуцианство: Круг перерождений не подразумевает такого предтечья, как яркий культ предков. Конфуция, как персоналию, в Циян не завезли, однако существует жёсткая философия уважения к старшим в Империи. Император в Хань всё ещё "отец" для своей нации, и "дитя Неба", активно пропагандируется почтительность сына к отцу и выше, распространяющееся на весь социум. Взаимоотношения Аманя и Кана наглядно иллюстрируют это: ни о какой военной карьере Кана речи быть и не могло, пока это не одобрит Цинь-старший. Если Амань решил, что сын его дальше будет служить на севере - то так и будет, когда он выбирает супругов своим детям - ни у кого не возникает даже мысли, что можно не согласиться. Впрочем, это не означает, что в доме все ходят на цыпочках и не смеют спорить с отцом, но итоговое решение всегда будет за ним, и его правота не обсуждается.

Даосизм: некая форма, именуемая "Путь" присутствует в Империи Хань и Чанкине "настоящем", но не пользуется массовой популярностью. Во-первых, в "настоящем" довольно мирный период, практически без войн, это не способствует развитию концепции "неделания". Императорская семья в Хань в данный момент не сильно заинтересована в этой философии, Император не собирается быть "пустотой", он весьма активный и опасный человек. Имератрица в Чанкине тем более. Определённую популярность эта философия имеет среди средней знати, особенно, если ты пятый в очереди сын на хоть какое-то наследство. Не преследуется, так как воинствующего даосизма в Империи нет, и бороться с этим течением считают бессмысленным. Простое население настроено весьма скептично, и даоситов считает нахлебниками. Стоит учитывать и тот факт, что в данном случае мы говорим об "интеллектуальном" даосизме. Религиозный даосизм в Империи, если и разовьется когда-нибудь, то будет далек от реального. Причина тому: объективное существование мистических явлений. Если какой-то даосит заявит, что он мастер дао и может заговаривать реку - крестьяне его отправят на костёр прежде, чем он договорит. Или на вилы. Если кто-то скажет, что первым был хаос и хаос этот есть "Дао" - то отправится туда же, так как "нет, молодчик, хаос - это Бездна, Бездну мы все каждый год видим, тут много ума не надо". Магия - от Бездны, маги - шэнми, шэнми - зло, а зло крестьяне видят каждый год в Ночь Шествия. Поэтому адаптировать верования и учение "интеллектуального" даосизма, при этом не расставшись с жизнью, представляется крайне сложной задачей. Вот и, как и конфуцианство, это не чистая форма знакомой философии.

Легизм - присутствует, но не в самой жесткой форме. Закон поставлен в столице во главу угла. В Империях крайне мощный бюрократический аппарат, на всё должен быть рапорт, желательно, с доносом. Нет понятия необходимости смертной казни за любой проступок, однако наказания не являются персональными - провинившийся "потянет" за собой свою семью. Чем дальше от столиц, тем больше "вольностей" можно наблюдать.

III Страны Цияна и их особенности

Империя Хань – условно можно сравнить с Империей Хань Древнего Китая в период перед Троецарствием. Империя уже претерпела серьёзные изменения и потери территорий пятьдесят лет назад. Ныне государство с трудом вышло из очередного витка войн (не без помощи Цинь Аманя), закончившегося восемь лет назад. Находится на востоке континента, богато плодородными землями. Как ни странно, самым спокойным соседом Империи является Линьцан. Во главе стоит династия Хань, Император считается отцом нации.

Линьцан – самое северное и холодное государство Цияна. Холод Линьцана не климатический, и порождён катастрофой, произошедшей в прошлом. Земли Линьцана отравлены.

Линьцан не всегда был таким. Землю не сковывал лёд, люди выращивали здесь еду и разводили животных, зажигались и гасли жизни. Далёкий от проклятого Сораана край, он был почти благословенным, пока небо не окрасилось всполохами света. Это лун-ван, великий Дракон, сражался с чудовищем, порождённым Бездной. Что могли люди, не наделенные ни оружием ни магией? Только смотреть, как кружится змея, как дрожат звёзды в небе, и с каждым витком битвы один слабеет, а другой вырывает кусок за куском. На счастье людей, победил Дракон.

Свет разорвал демона на части, разбросав куски поверженного врага по миру. И в самые северные земли Линьцана упало его сердце. Небо с болью следило, как гаснет жизнь. Но, с последними ударами, сердце чудовища отравило эту землю. Что-то боролось, вытягивая тепло из воздуха, покрывая землю льдом, пока благословенный край не оказался закован в лёд. Посевы людей погибли. Зима не ушла из этого края, а отравленный сердцем лёд породил то, что спустя века назовут линьцанской сталью. Металл, что добывается каторжниками на шахтах, способный вытянуть не только жизнь, но и разорвать связь с Тенью - опасная защита от проклятых демонов.

И, всё же, здесь живут народы Линьцана - разрозненные племена. И если на юге их города не уступают величию столицы Империи Хань, то на севере, ближе к проклятому сердцу, живут те, кто никогда не видел книг и лета. Там молятся Вьюге, и в День Холода отдают буре жертву. Принятый вернётся, но уже никогда не будет человеком.

Но даже эти люди забыли, где похоронено сердце.

И что оно до сих пор бьётся.

Так же не совсем верно называть Линьцан "государством", ведь, фактически, это название земли. Не территории Линьцана обитает несколько разрозненных кланов, которые периодически вступают в конфликты друг с другом. Остальные страны презрительно называют их племенами.

Самый южный клан, граничащий с Империей Хань, называется Хэшэри-хала (хала - клан). На территории Хэшэри-хала стоит Храм, где обучают шэнми.

Помимо него так же существуют Гороло-хала, Худуэрши-хала, Иргенгёро-хала, Цзэрдэ-хала, Кайян-хала, Лайбу-хала, Ляньгийя-хала, Мэйгийя-хала, Лойо-хала, Луцзухуо-хала, Мэйлэ-хала, Янгири-хала, Ютумо-хала.

Ютумо-хала является самым северным и самым малочисленным кланом, так как обитают непосредственно рядом с местом, куда упало проклятое сердце. Центр добычи линьцанской стали.

Мэйлэ-хала является ведущим торговым кланом и контролирует распределение ресурсов в Линьцане.

Янгири-хала является основным военным кланом и поставляет основу армии во времена внешних конфликтов.

Чанкин – некогда Чанкин, как и иные приграничные с нынешней Империей Хань страны, был не более, чем провинцией. В Чанкине были найдены "огненные кристаллы", переломившие военное положение во всём регионе (пороха в Цияне нет). Очень быстро Чанкин спровоцировал бунт, который Империя не могла подавить. Ныне Чанкин является ведущей военной державой и именует себя истинным наследником предыдущей Империи. Самая большая проблема Чанкина заключается в том, что на его территории почти нет плодородных земель. Часть Чанкина так же раньше принадлежала Тэн-Кэйеру, из-за чего в стране есть медленно тлеющий национальный конфликт. Есть легенда о первом "Императоре" Чанкина. Согласно этой легенде, Небо послало во время тяжкой осады самого лун-вана, что разметал войска противников. Поэтому Чанкинцы говорят о том, что Небо отдало им Небесный мандат, а династия Хань - не более, чем самозванцы. Однако, хоть явление лун-вана имело место быть, но истинная история складывалась не настолько красиво.

Чанкин - военное государство. Введена обязательная военная служба для всех мужчин, независимо от статуса, первым лицом после Императрицы является сёгун. Жители Чанкина часто именуют себя синтайцами, подчёркивая свое происхождение. Этнически являются чужаками и беженцами с острова Синтай, разоренного демонами после Раскола.