Цивилизация. Раб.

Глава 1

— Ладно, Макс, ты это… давай, шустрее сваливай, сейчас подруга приедет.

Коротко кивнув, я закинул рюкзак на плечо и глянул на гитару приятеля, которую тот любезно согласился мне одолжить на время.

— Только ты это, Руднев, слышь… — проговорил Андрюха в мне в спину, — поаккуратнее с ней: сам понимаешь, недёшевая.

— Постараюсь, — отозвался я, перехватив чехол с инструментом удобнее. — А ты учебник побыстрее копируй. Сам понимаешь, — повторил я его слова, — мне он и летом понадобится, а ухватить такой же второй раз в «Букинисте», да опять за копейки, не получится.

Хотя в чем-то Андрюха прав. Инструмент действительно выглядел шикарно: глянцевый корпус цвета вишни, тонкий гриф из палисандра, колки с перламутровыми вставками. Такая гитара явно стоила целое состояние, и мне откровенно было страшновато брать ее с собой, благо у хозяина нашелся кофр. Но иного выхода не было. Моя собственная старенькая акустика окончательно пришла в негодность, а отпуск после сессии обещал быть унылым и скучным.

Я вышел из квартиры, стараясь не задеть гитарой дверной косяк.

Путь предстоял не такой и короткий: до электрички — быстрым шагом, главное не опоздать. Потом — три часа в трясущемся вагоне до нужной станции, а там ещё километров десять на автобусе.

Маленький городишко, куда я направлялся, был настоящей отдушиной. Дом, доставшийся мне в наследство от родителей, хоть и требовал ремонта, все равно дышал теплом и уютом, привычным с детства.

Я помнил, как раньше мы приезжали сюда на все лето, и бабушка пекла пироги с яблоками, а отец учил меня ловить рыбу в речушке, что текла неподалеку. Сейчас, конечно, все изменилось. Бабушки и отца уже давно не было, мама ушла всего год назад — но дом остался. Остался таким же крепким и надежным, молчаливым свидетелем прошлых дней. Я предвкушал, как буду сидеть на крыльце вечерами, перебирая струны гитары.

Гитара Андрюхи, конечно, накладывала определенную ответственность, но и вдохновляла в то же время. Держать в руках такой инструмент приятно: чувствовалась в нем какая-то особая магия. Жаль только, у меня никогда не было времени, чтобы научиться нормально играть. Пять-шесть аккордов — это все, что я пока освоил. То времени не было, то желания, но вот сейчас…

Но вот сейчас все неожиданно сложилось. По крайней мере, я надеялся на это. Отпуск обещал быть долгим. Главное, чтобы погода не подвела и комары не сожрали заживо. А наши, местные — они вполне могут.

Добравшись до станции, я удачно успел заскочить в вагон в последний момент. Устроившись на свободном месте у окна, достал из рюкзака наушники и плеер. Музыка помогала отвлечься от шума и суеты, царивших вокруг. Воткнул один наушник, закрыл глаза и откинулся на спинку сиденья, погружаясь в мир звуков.

Открыл глаза и увидел перед собой кондукторшу, протягивающую руку за билетом. Расплатившись, я снова закрыл глаза, пытаясь вернуть ускользнувшее вдохновение. Увы, реальность навалилась и уже не выпускала: я вспомнил о том, что нужно будет зайти в магазин, купить продукты, что-то сварганить из еды — попроще и побольше. Хорошо бы ещё перемыть посуду, а завтра — проверить состояние крыши...

Поездка тянулась долго и нудно. Вагон трясло и подбрасывало на каждом стыке, за окном мелькали однообразные пейзажи. Я то проваливался в дрему, то снова просыпался от толчков. Наконец, электричка затормозила на нужной станции. Выбравшись из вагона, я облегченно вздохнул. Свежий воздух и тишина оглушили после духоты и гама.

Теперь мне нужно было пройти полкилометра через небольшой лесок, чтобы выйти на дорогу и подойти на автобусную остановку.

Оглядевшись и подметив, что никто, кроме меня, не вышел на станции, поправил рюкзак и, крепче сжав чехол с гитарой, направился по тропинке вглубь леса.

Дорожка петляла между сосен, и чем дальше я уходил в лес, тем гуще становилась тень. Раньше этот небольшой участок я проходил минут за десять, но сегодня мне казалось, что я иду уже раза в два дольше. Деревья словно выросли в размерах, переплетаясь ветвями над головой и образуя почти непроницаемый свод. Солнце почти не пробивалось сквозь листву, и вокруг стало как-то тихо. Даже птиц не было слышно.

Я ускорил шаг, чувствуя, как нарастает непонятная внутренняя тревога. Почему-то в голове всплывали всякие жуткие истории про заблудившихся грибников. Глупо, конечно, но атмосфера вокруг определенно не располагала к оптимизму. Я остановился, пытаясь сориентироваться. Обычно где-то впереди должна быть видна просека, сквозь которую проглядывает дорога. Но сейчас вокруг был лишь лес, бесконечный и мрачный.

— Ничего не понимаю, — я похлопал себя по карманам толстовки.

Достал телефон, но, как и следовало ожидать, сети не было.

«Ну, блин… приплыли!»

Подавил легкое раздражение: похоже, придется выбираться из леса наугад. Не хватало ещё заблудиться. Где же я не туда свернул?!

Пришлось развернуться в обратную сторону. Я намеревался вернуться к станции и попытаться пройти по другому маршруту. Но и тут меня ждало разочарование: тропинка, по которой я только что шел, исчезла, словно ее и не было. Вокруг стояли одни и те же сосны, похожие друг на друга как две капли воды.

В животе противно засосало.

«Отлично, просто отлично, — пронеслось в голове. — Теперь и жрать захотелось».

Я прислонился спиной к шершавому стволу сосны, пытаясь успокоиться. Паника — плохой советчик.

— Нужно собраться и подумать, — от некоторой растерянности я заговорил вслух сам с собой.

Слова «собраться и подумать» прозвучали издевательски. Я уныло уставился на телефон, словно тот был виноват во всех моих бедах. Хотелось швырнуть его о ближайшую сосну, но я вовремя спохватился. Вдруг он мне ещё понадобится, чтобы отбиваться от диких зверей? Ладно, шутки в сторону… Нужно что-то решать.

Вспомнив все уроки ОБЖ, которые я успешно прогуливал в школе, я попытался определить стороны света по мху на деревьях. Мох, как назло, рос почти равномерно со всех сторон. Тогда я вспомнил про солнце. Где-то я читал, что оно должно быть на юге в полдень. Но какое сейчас время, и где этот самый юг? Кажется, мои знания о выживании в дикой природе ограничивались просмотром передач Discovery.

«Ладно, щас че-нить придумаем…»

Я глубоко вдохнул, стараясь унять дрожь и сосущее чувство пустоты, возникшие где-то в области желудка. Пошел вперед наугад, продираясь и ломясь сквозь негустые кусты и низкие ветки. Рассуждал так: лес не может быть бесконечным, тем более что местность я знал. Не прям как лесник, но все же…

Либо я должен был вернуться к железной дороге, либо, если я двигаюсь на восток, попаду на склон. Ну, в любом случае увижу или мой городишко, или старый, заброшенный теперь завод, который был весьма крупным предприятием в свое время. Третьего не дано, как говорится.

Каждая минута, проведенная не пойми где, все сильнее и сильнее раздражала меня. Странным казалось и полное отсутствие комаров, мошки и прочей летающей дряни. По лицу периодически хлестали царапающие ветви, под ногами попадались цепляющиеся корни, гнетущая тишина — все это давило на психику. Я шел, спотыкаясь, цепляясь, матерясь про себя, пока, наконец, не увидел прогалину.

Сначала — слабую полоску света между деревьями, потом — все более яркий и широкий просвет. Собрав последние силы, я рванул вперед, словно бежал к спасительному маяку. Вывалился из леса… и замер в полном обалдении…

Перед моими глазами простиралась бескрайняя степь. Волнистая покрытая жухлой травой равнина, уходящая вдаль до самого горизонта.

«Степи! Откуда здесь… степи? Мы в лесу, алло!»

Бред, сюрреалистический кошмар, херня полная! Я несколько раз моргнул, ущипнул себя за руку, но пейзаж не изменился. Передо мной по-прежнему лежала степь.

Охваченный паникой, я развернулся и бросился обратно в лес, надеясь, что просто помутилось в башке от… да все равно, от чего! Просто дохлая надежда, что я ошибся, что там, за деревьями, по-прежнему будет знакомая тропинка, ведущая к станции. Но и тут меня ждал полный облом!

Лес, в который я вернулся… Этот лес был каким-то… крошечным, несуразным и редким. Словно кто-то сжал его, превратив в небольшую рощицу. Я обошел его по периметру буквально минут за двадцать, пытаясь найти хоть какие-то знакомые ориентиры, но ничего не было! Это был совершенно другой лес — не тот, в который я вошел. Деревья другие, трава другая, даже воздух казался другим.

«А где же сосны?!»

Вместо них тут росли какие-то низкорослые кустарники и кривые деревца, напоминающие осину. Я стоял посреди степи, перед незнакомым лесом, чувствуя себя героем тупорылого фильма.

Опустился на землю, прислонившись спиной к шершавому стволу странно пестрой осины — именно осины или чего-то похожего, лиственного, а не нормального хвойника, — и попытался осмыслить происходящее. Мозг тупо отказывался верить в реальность происходящего, так что дельных мыслей не было. Да и вообще никаких не было…

Достал из рюкзака бутылку воды и сделал несколько больших глотков. Холодная вода немного привела меня в чувство. Нужно успокоиться… Нужно мыслить логически…

Но какая тут может быть логика, когда вокруг творилась чертовщина?! Может, я просто уснул в электричке и все это мне снится? Но тогда почему все кажется таким реальным, таким осязаемым?

Вероятно, кто-то щедро плеснул мне в утренний кофе что-то этакое… крепкое и не слишком законное? Хотя я точно помнил, что кофе сегодня вообще не пил! Ладно, признаю: ситуация — полный абзац… Я, словно герой дешевого фэнтези, застрял между реальностью и… чем-то другим.

Перспектива бродить по степи в поисках выхода, честно говоря, не прельщала. Особенно с учетом того, что в рюкзаке, кроме бутылки воды и яблока, ничего съестного не было. А гитара Андрюхи хоть и красивая, но какая-то не очень аппетитная. Я нервно хихикнул — и сам испугался своего истерического всхлипа…

Подышал часто и глубоко, пытаясь прийти в себя, сильно потер лицо и на мгновение зажмурился. Открыл глаза. Ничего не изменилось…

— И что теперь? — пробурчал я, глядя на унылый пейзаж. — Ловить кузнечиков и играть им грустные серенады?

Тут в голову пришла мысль, настолько абсурдная, что я чуть не рассмеялся в голос:

«А что, если попробовать позвонить в службу спасения? Вдруг у них тут зона покрытия какая-то особенная? Или хотя бы до Андрюхи дозвониться, чтоб он поржал напоследок!»

С маниакальным упорством я начал бродить по степи, вытягивая руку с телефоном вверх и поглядывая на экран. Представляю, как это выглядело со стороны: парень в толстовке, блуждающий по бескрайней равнине с рюкзаком за спиной, гитарой на плече и телефоном в руке. Естественно, чуда не произошло: сеть продолжала упорно молчать, словно в отместку за все мои удачные попытки качать пиратские фильмы.

Отчаяние начало подкрадываться незаметно. Я суетился и бегал уже… Получается, из электрички я вышел в четырнадцать с копейками, а сейчас уже… Глянул на телефон. Получается, я брожу черт знает где уже два с лишним часа.

Сел на траву, чувствуя, как усталость берет свое. Сбросил ремень, чтобы гитара не давила на плечо, рюкзак, что казался сейчас неподъемным грузом, тоже снял. Надо выдохнуть…

Солнце палило нещадно, выжигая последние капли влаги из пересохшего горла. Ветер гулял по степи, поднимая столбики и облака пыли и изредка швыряя их мне в лицо.

Я открыл глаза, чувствуя себя разбитым и опустошенным. Взгляд зацепился за что-то, маячившее вдали. Сначала я подумал, что это галлюцинация — мираж, порожденный жарой и усталостью. Но объект не исчезал, а, наоборот, становился все более отчетливым. Это был… силуэт. Одинокая фигура, возвышающаяся над степным горизонтом. Кто-то шел ко мне.

Напряг зрение, пытаясь рассмотреть приближающегося незнакомца. По мере того, как он подходил ближе, силуэт приобретал более четкие очертания. Это был человек. Высокий, широкоплечий, одетый во что-то странное и нелепое.

Откуда он взялся посреди этой чертовой степи?! Да какая разница?! Это же живой человек, который сейчас мне поможет, выведет меня…

Он подходил все ближе и выглядел все… страньше и страньше… Неужели все-таки у меня поехала крыша, и это — плод моего воспаленного воображения?!

Незнакомец шагал уверенной походкой, словно шел домой. На нем был длинный кожаный… Хрен знает, как оно называется, но больше всего напоминает неровно обрезанное пончо. Свободные штаны, перехваченные в талии широким ремнем с огромной медной бляхой на пузе, высокие сапоги и странная шапка, напоминающая меховой горшок. Лицо я разглядеть не мог: оно было скрыто тенью от надвинутого на лоб меха.

Когда он подошел ближе, я продолжал глазеть на него. Просто от растерянности.

Лицо было обветренным, с резкими чертами, прорезанными глубокими морщинами. Глаза — серые, — смотрели на меня с каким-то изучающим интересом. Но больше всего меня поразила его одежда. Она действительно выглядела… старинной, словно сошедшей со страниц учебника истории.

— Вы местный? — сипло спросил первое, что пришло в голову. Откашлялся. — Не подскажите, как до Яблоневой добраться?

Незнакомец окинул меня долгим взглядом, словно оценивая. В его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление, но он тут же взял себя в руки. Вместо ответа он произнес что-то на незнакомом языке. Звучная смесь чего-то славянского и немецкого. Я не понял ни слова…

— Эмм… простите, я не понимаю, — растерянно произнес я. — Do you speak English? Parlez-vous français? Sprechen Sie Deutsch?

Мужчина никак не отреагировал на мои попытки заговорить на других языках. Он продолжал пристально меня рассматривать, при этом что-то бормоча себе под нос. Его взгляд скользил по моей толстовке, джинсам, рюкзаку и, наконец, остановился на гитарном чехле. Он протянул руку, словно желая потрогать его, но тут же отдернул. Чувствовалось, что он испытывает нечто вроде настороженного любопытства.

Я попытался улыбнуться, чтобы хоть немного разрядить обстановку.

— Это гитара, — сказал я, стараясь говорить как можно медленнее и четче. — Музыкальный инструмент.

Мужчина, казалось, не расслышал моих слов. Внезапно он резко обернулся и что-то громко крикнул в сторону горизонта. Я тут же оглянулся. Вдалеке появились ещё несколько таких же фигур. Они словно вынырнули из самой степи и теперь быстро, почти бегом, двигались ко мне.

Тревожное состояние усиливалось, но я все ещё не понимал, во что вляпался…

Новые незнакомцы, как и первый, вели себя настороженно. Они окружили меня, не приближаясь вплотную, но и не давая возможности уйти. Все они что-то громко и возбужденно говорили на своем языке. По тону и жестам было очевидно, что они обсуждают меня и мое появление. Я мучительно вслушивался в незнакомые звуки, пытаясь определить хотя бы языковую группу. Напрасно…

Я не уловил ни одного знакомого слова, хотя у меня в багаже было три основных: английский, французский и немецкий — слабенько понимал чешский и польский, а к этому — с десяток языков плюс-минус мог понять или отличить. Все же третий курс иняза я закончил только две недели назад.

Ну, если учесть ситуацию, в которой я оказался, то чувствовал я себя так, словно попал в какой-то сюрреалистический театр абсурда. Вокруг меня стояли люди, одетые как персонажи паршивого малобюджетного фильма, говорящие на неизвестном языке, в месте, где, по логике вещёй, не должно быть никакой степи. И самое главное — никто ничего не объяснял.

Напряжение нарастало с каждой секундой. Я заметил, что один из незнакомцев достал из-за пояса короткий кривой нож. Остальные тоже начали переглядываться, словно принимая сообща какое-то важное решение.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Атмосфера становилась все более напряженной и угрожающей. Нужно было что-то делать, но что?! Я не понимал, чего они хотят и как себя защитить.

Ощущение было такое, будто я попал на костюмированную вечеринку, где забыл надеть костюм, да ещё и не знаю дресс-код. Ладно, про отсутствие костюма ещё можно было как-то договориться, но незнание языка этой тусовки явно ставило меня в очень невыгодное положение. Особенно когда у одного из участников в руках блеснул кривой ножик.

«Неужели это часть программы? — отстраненно подумал я. — Аутентичная степная резка торта?»

И тут внезапно я услышал какой-то треск за спиной. Инстинктивно попытался обернуться, но не успел. Что-то тяжелое и твердое обрушилось мне на голову. В глазах потемнело, и я рухнул на землю, теряя сознание. Последнее, что я почувствовал, это привкус крови во рту и терпкий запах степной травы.

Глава 2

В голове шумело, словно в старом радиоприемнике, сбитом с волны. Перед глазами начали возникать обрывки воспоминаний, смутные образы, калейдоскоп лиц… Все это кружилось в бешеном вихре, не давая сосредоточиться на чём-то одном. А потом… потом всплыли разные моменты, сливающиеся в пёструю ленту всей прошедшей жизни.

Детство: летний двор, пыль на коленках, ссадины и синяки — всё то, что являлось обычным атрибутом мальчишечьей жизни, и — яркая нота — первая секция. Рукопашка. Отец, решивший привить хоть какую-то дисциплину вечно витающему в облаках мне. Запах пота в душном зале, жёсткие маты, бесконечно отрабатываемые до полного автоматизма удары. Тяжело, сложно, больно, ссу-ука, но…

Помню первый азарт, с которым я вгрызался в каждое новое движение, пытаясь повторить за тренером. Но азарт быстро сменялся скукой. Рутина выматывала. И через пару месяцев я уже забросил секцию, переключившись на другое: бокс, затем шахматы, моделирование, танцы…

Всего понемногу, нигде всерьёз. Я — талантливый дилетант, вечный искатель, так и не нашедший себя.

Вскоре болезненный сон неторопливо начал перетекать в реальность: пестрота видений пропала и сменилась какой-то мутной плёнкой, мешающей разглядеть хоть что-то. Зато я чувствовал жар палящего солнца и непривычные запахи.

С трудом разлепил веки. Голова раскалывалась, во рту пересохло, словно я неделю провел в пустыне. В горле саднило, язык казался шершавым и распухшим. Попытался приподняться, но резкая боль пронзила висок, заставив снова рухнуть на землю. Перед глазами всё плыло, трава и небо сливались в одно размытое пятно.

Полежал немного, собираясь с силами. С каждой секундой сознание становилось яснее, возвращая меня в мир. Впрочем, реальностью это место назвать было сложно: всё та же бескрайняя степь, всё то же палящее солнце, и всё те же чужие суровые лица, теперь склонившиеся надо мной. Они не собирались помогать. Они меня просто разглядывали и обсуждали на своем непонятном языке. Только теперь их было больше. Гораздо больше.

Я лежал на спине, а они стояли вокруг, образуя плотное кольцо. Их лица, обветренные и грубые, выражали смесь настороженности и любопытства. Один из них, тот самый, с кривым ножом, присел на корточки рядом со мной и что-то пробурчал на своем непонятном языке. Я попытался ответить, но из горла вырвался лишь хрип. Тогда он протянул руку и грубо надавил мне на подбородок, заставляя открыть рот.

Второй незнакомец плеснул в лицо воду из какого-то бурдюка. Вода была тёплой и затхлой, но даже такая казалась сейчас божественным нектаром. Я жадно глотал её, чувствуя, как этот процесс возвращает меня к жизни — в голове прояснилось.

Наконец, я смог с трудом произнести несколько слов:

— Где я?.. Что вам нужно?..

В ответ — тишина. Они молча смотрели на меня, словно изучая, как какое-то диковинное животное. Потом один из них что-то скомандовал. Двое подошли ко мне и резко вздёрнули на ноги.

Голова кружилась, но я устоял, опираясь на их руки. Они потащили меня куда-то, поддерживая, чтобы я не свалился. Я машинально попытался вырваться — от них изрядно пованивало застарелым потом, дымом, прогорклым жиром, — но хватка у мужиков была крепкой, и я просто безвольно трепыхнулся.

Ноги заплетались и не всегда доставали до земли, а они пёрли вперёд, как два бульдозера, словно и не ощущая мой вес — проволокли по выжженной солнцем степи, словно мешок с картошкой. Каждая кочка, каждая неровность отдавалась острой болью в висках и затылке. В глазах то и дело темнело, и я боялся снова потерять сознание.

Слышал их неразборчивое бормотание, грубое и чуждое. Постепенно в голове прояснилось, и я начал соображать…

Удар был сильным, но, кажется, обошлось без серьёзных повреждений. Ну, кроме чудовищной головной боли, конечно. Мозг работал, конечности двигались — уже хорошо, значит, ничего не сломали.

«Что мне делать? Бежать? Но, млять, куда?!»

Впереди идущий внезапно остановился. Я споткнулся, чуть не упал, но меня удержали. Передо мной замер мужик с дубиной на плече. Дубина оказалась внушительным куском дерева, неровно обтёсанным, но явно тяжёлым, размером почти с бейсбольную биту. На одном конце — грубое утолщение, явно оставленное для усиления удара. Дерево было тёмным, словно пропитанным чем-то, а по поверхности шли неровные царапины и вмятины.

При одном взгляде на эту увесистую хрень становилось не по себе. Меня посетило странное сомнение: «Похоже, именно этим орудием меня хренакнули по башке. К травматологу бы… у меня явно сотряс…»

Мужчина с дубиной, до этого молчавший, хрипло произнес несколько слов, похожих на гортанное рычание. Звуки эти резанули слух, ещё больше усиливая пульсирующую боль в висках. Все воины замерли, прекратив движение. Меня отпустили, и я, пошатнувшись, едва удержался на ногах.

Конвоиры начали коротко переговариваться, бросая тревожные взгляды по сторонам. Их лица, не отличавшиеся дружелюбием, изменились и явно выражали беспокойство.

Здесь что-то было не так, они испугались чего-то или, может, увидели нечто опасное?

В моей голове тут же появились мрачные мысли: что они собираются со мной сделать? Они ведь явно нерусские… Говорят, в их братских республиках и рабы ещё есть, и вообще всякое… Или просто прикончат, как ненужного свидетеля? Я же ничего такого не видел! Но как им объяснить-то?!

Инстинкт самосохранения заставлял искать выход, но в моём положении выбор был невелик. Бежать некуда, спрятаться тут просто нереально, сопротивляться — бессмысленно, их вон целая толпа. Оставалось только ждать и надеяться на чудо. Впрочем, чудеса в этой богом забытой глуши вряд ли случались часто.

Вдруг тишину степи разорвал оглушительный рёв, похожий на рык огромного зверя. Звук этот был настолько мощным и вибрирующим, что по коже побежали мурашки. Я никогда не слышал ничего подобного. Лица моих конвоиров исказились от страха. Они отреагировали мгновенно.

Воины начали занимать оборонительные позиции, присев на одно колено, и…

«Да такого быть не может! — я смотрел на них с открытым ртом. — А где оружие? Вы чем против зверя драться собрались? Вот этими дубинками?!»

Из тех воинов, которых мне удалось рассмотреть, все поголовно были вооружены дубинами, и лишь один — ножом! У них при себе не было никакого нормального оружия!

А если медведь? А если бык взбесился? Кто-то же ревел сейчас… Что они с ним сделают-то этими палочками?!

Один из них, тот самый, что поил меня водой, остался рядом и, ловко сделав подножку, уронил меня на землю, а затем навалился сверху массивной тушей.

«Он… Он что… Этот самый?! Радужный?!» — моя физическая вялость моментально сменилась почти истерически бодрым состоянием, и я задергался, пытаясь скинуть мужика с себя.

Он прихватил меня шершавой лапищей за горло, не давая заорать, а обе мои руки придавил плечом и замер, не давая пошевелиться и мне. Я перестал вырываться — его действия были однозначны: не двигаться и не показываться над травой.

Лёжа на земле, я попытался сообразить, что происходит — слишком всё было непонятно. Дикий рёв повторился, вновь вызвав мурашки на коже…

«Да чё происходит-то?! Кто это орёт?!»

И вдруг… звук! Очень знакомый, который я уже когда-то слышал. Топот конских копыт! Тяжелый мерный топот множества коней.

«Чёт знакомое…»

Волна воспоминаний нахлынула с новой силой, и я вспомнил… детство, отец, конные прогулки в Подмосковье…

Топот приближался, становясь все громче и громче. Сквозь траву я ничего не видел, но чувствовал, как земля содрогается под копытами несущихся коней. И вот сквозь рёв зверя и топот копыт начали пробиваться крики. Громкие отчаянные крики, полные боли и ужаса.

Мой конвоир, всё ещё прижимавший меня к земле, вдруг вздрогнул и ослабил хватку. Я поднял голову и увидел его глаза, полные паники. Он в момент отпустил меня и, вскочив на ноги, прокричал лишь одно слово. Слово, которое я не понял, но которое, судя по его тону, выражало крайнюю степень отчаяния:

— ВАРГА!

После этого он метнулся в сторону от меня так быстро, что я даже не заметил, куда он делся — только пучки травы чуть колыхнулись у моего лица.

Степь наполнилась хаосом. Топот копыт, крики людей и… непонятный рёв коней слились в оглушительную какофонию. Я поднял голову и увидел… зрелище, которое навсегда врезалось в мою память: по степи неслась лавина всадников…

Я не видел их лиц, но прекрасно видел то, что было в их руках: окровавленные сабли и копья. Они рубили моих разбежавшихся конвоиров, словно траву, не давая им ни единого шанса на сопротивление. Мои недавние мучители, ещё минуту назад казавшиеся такими грозными, теперь в панике метались, пытаясь спастись от неминуемой гибели. Но бежать было некуда: степь не давала им укрытия. Всадники настигали их одного за другим и безжалостно расправлялись. Они, млять, убивали их! Я настолько не понимал, что делать в этом хаосе, что на мгновение прикрыл глаза, ожидая, что это кино кончится прямо сейчас…

Запах… пахло кровью и дерьмом, горечью степных трав и выжженной солнцем пылью… В кино так не пахнет, это — не съёмки, а грёбаная реальность…

Я буквально заставил себя открыть глаза и чуть приподнять голову, пытаясь найти путь из этого безумия. Тех, кто меня захватил, уже не было видно. Лавина рассыпалась на отдельных всадников, и оказалось, что их не так и много. Десяток, может, полтора. Крепкие и не слишком высокие мужики, которые сперва показались мне чуть ли не великанами. Сейчас примерно половина из них спешилась и что-то собирала, отпустив коней.

Остальные всадники со свистом и смехом гоняли плетьми несколько пока ещё уцелевших соперников. Хлыст щёлкнул, взвиваясь чёрной лентой, и каким-то чудом неторопливо, почти ласково обвился вокруг шеи одного из тех, кто взял меня в плен…

Рывок… Хруст позвонков… тело медленно опускается на землю… А сами кони…

— Тт-твою мать… — иного физически не могло вырваться. — Это что такое?!

Я видел то, что не могло существовать! Просто не могло!

Кони! Это были не просто кони, это были чудовища, которых как будто бы создала нейросеть: мелкая чешуя отливала тусклым бежевым, словно выгоревшая на солнце трава; чёрные выпуклые глаза; удлинённая, почти змеиная шея; голова с узким черепом и выпирающими скулами. Даже грива, стриженая короткой щеткой, казалось, состоит не из шерстинок, а из каких-то хитиновых палочек.

Но самое ужасное — пасть! С самыми настоящими клыками, как у нормального такого хищника! Эти кони не просто несли своих всадников. Сейчас они рвали и терзали своих жертв, словно дикие звери. Они прям жрали убитых!

Я видел, как один из этих коней, подлетев к убегающему воину с дубиной, просто схватил его за плечо и с хрустом вырвал кусок мяса. Воин взвыл от боли, но конь не отпустил свою добычу, а мотнул головой, разрывая и разбрасывая капли крови по степи.

Другой конь, без всадника сейчас, на полном скаку сбил с ног двоих пытавшихся спрятаться в траве степняков и, перед тем как сожрать, растоптал их копытами, превратив в бесформенную массу плоти и костей. Это произошло достаточно близко от меня…

Зрелище было настолько ужасным, что меня вывернуло наизнанку.

Я пытался отвернуться, закрыть глаза, но что-то маниакальное заставляло меня смотреть, зачарованно наблюдая за кровавой бойней.

Всадники на этих кошмарных скакунах выглядели не менее жутко: одетые в одежду, наподобие той, которую носили мои конвоиры, подпоясанные широкими ремнями, с развевающимися на ветру волосами. На головах многих были надеты шлемы из шкур животных, украшенные перьями и костяными побрякушками. Лица — невозможно различить, на них нанесено что-то вроде засохшей грязевой маски, только вокруг глаз видна чистая кожа.

Но самое главное: у них не было никаких доспехов, никаких щитов. Только сабли и копья, обагрённые кровью. Экие степные ковбои, всадники на драконах.

— Бред… бред… бред! — я застыл, не в силах больше двигаться.

Вся эта сцена, разворачивающаяся передо мной, казалась бредом, кошмарным сном, от которого невозможно проснуться. Я не понимал, где я, кто эти люди, и что вообще происходит. Я словно провалился сквозь время и пространство, оказавшись в каком-то диком, жестоком, безумном мире…

Реальность рушилась на глазах, оставляя лишь страх и безумие. Инстинкт самосохранения вопил, призывая бежать, спрятаться, выжить любой ценой. Но куда я мог бежать? Где прятаться? В этой бесконечной степи не было ни укрытия, ни спасения.

Бойня продолжалась недолго. В считаные минуты от моих конвоиров не осталось и следа. Лишь окровавленная трава, разбросанные тела и чудовищный смрад смерти. Всадники, удовлетворив свои охотничьи инстинкты, начали собираться в кучу, по-прежнему держа оружие наготове, но уже слегка расслабившись.

Их фигуры тёмными пятнами вырисовывались на фоне поднявшейся пыли в образе каких-то фантастических потусторонних демонов.

«Что они сделают со мной? Убьют, как и остальных?!»

Воздух как будто бы дрожал от напряжения, наполненный запахом крови, пота и животного страха. Сердце бухало в груди так, что мне не хватало воздуха. Я замер, словно кролик перед удавом, выжидая…

Один из скакунов отделился от общей массы и неторопливо направился в мою сторону. Зловещая пасть, полная острых зубов-клыков, казалось то ли оскаленной, то ли улыбающейся.

Всадник на нём недолго и с любопытством рассматривал меня, а затем замахнулся кривым мечом. Лезвие блеснуло на солнце, готовое обрушиться. Я инстинктивно сжался и зажмурился, приготовившись к удару, но он так и не последовал…

Чей-то резкий окрик остановил убийцу в последний момент…

Я открыл глаза и увидел, как всадник, занесший меч, опустил его, недовольно глядя на кого-то. Ко мне подошли ещё двое, спешившись с коней.

Они внимательно осматривали меня, словно диковинную зверушку. Один из них, с длинными волосами, собранными в конский хвост, указал на что-то в земле. Я проследил за его взглядом и увидел свой рюкзак и гитару, валяющиеся в траве.

Всадник с косой кивнул, и его спутник поднял мои вещи. Он повертел рюкзак в руках, словно не понимая, что это такое, а затем попытался открыть его.

Молнии поддались не сразу, этот мужик явно никогда не видел таких и ему пришлось приложить немало усилий. Когда рюкзак, наконец, открылся, всадник удивлённо присвистнул, рассматривая его содержимое. Вытащив на свет божий мой видавший виды телефон и наушники, он крутил их в руках, пытаясь понять назначение. Последовал резкий приказ, и он передал вещи говорившему.

Затем один из всадников, запомнивший, как первый открывал молнию, вытащил из чехла мою гитару. Он аккуратно достал, словно боялся повредить, и, не говоря ни слова, протянул лаково блеснувшую на солнце гитару своему командиру. Тот принял её с каким-то священным трепетом и боязливо провёл грязным пальцем по струнам. Тихий перезвон, внезапно нарушивший тишину степи, заставил всадников вздрогнуть. Казалось, они впервые слышат такой звук.

— Шата! — решительно заявил мужик с гитарой. — Шата!

Слово «Шата» прозвучало несколько раз, и каждый раз всадники бросали на меня недоверчивые взгляды. Не понимая ни слова из их речи, я мог лишь гадать о значении этого слова. Было ли это прозвище, титул или просто оскорбление? Выражало ли оно гнев, удивление или, может быть, даже… надежду?

Мужчина с гитарой шагнул ко мне, протягивая инструмент. Его лицо, до этого остававшееся непроницаемым, теперь выражало какую-то странную смесь любопытства и ожидания. Он снова повторил:

— Шата? — словно пытаясь утвердиться в своей догадке.

Я не знал, что делать. Принять гитару? Отказаться?

Моё молчание явно не понравилось всадникам. Один из них, самый рослый и свирепый на вид, грубо схватил меня за шиворот и рывком поднял с колен. Земля ушла из-под ног, и я почувствовал, как перехватывает дыхание. Пальцы стиснули мою глотку, сдавливая горло.

Глава 3

Моё молчание явно не понравилось всадникам. Один из них, самый рослый и свирепый на вид, грубо схватил меня за шиворот и рывком поднял с колен. Земля ушла из-под ног, и я почувствовал, как перехватывает дыхание. Пальцы стиснули мою глотку, сдавливая горло.

— Шата?! — прорычал он, глядя на меня, как на полное говно.

В голове тут же промелькнула мысль: «Сейчас убьют! Аху… съездил, твою мать, в свой дом… сделал ремонт, научился играть новые песни на гитаре…»

Инстинкт самосохранения заставил меня действовать. Я попытался слабо кивнуть, показывая, что согласен, а затем, собрав остатки воли в кулак, прохрипел:

— Отпусти… скотина… задушишь!

Страх сменился отчаянием.

«А если мне голову сейчас оторвут? Или язык — за такие слова?» — пронеслось в голове, но было уже поздно: слова сказаны. К моему удивлению, хватка ослабла, и меня отпустили, позволив рухнуть на землю. Я жадно глотнул воздух, пытаясь восстановить дыхание.

Всадник, только что душивший меня, презрительно сплюнул под ноги и жестом подозвал другого. Тот, с гитарой, снова приблизился ко мне, протягивая инструмент.

— Шата? — повторил он, настойчиво глядя мне в глаза.

Что было делать? Я чувствовал, что от этого зависит моя жизнь. Собравшись с духом, принял гитару. Руки дрожали, тело одеревенело от ужаса и головной боли. С трудом, преодолевая скованность мышц, попытался ухватить гриф. Пальцы не слушались, но я заставил себя сжать струны и с трудом, не с первого раза, проиграл один аккорд боем. Звук получился глухим и невыразительным, но, казалось, этого было достаточно.

Гитару тут же вырвали из моих рук. Всадник, не говоря ни слова, сунул её другому. Гитару вернули в чехол и бережно убрали вместе с рюкзаком в огромную кожаную сумку, притороченную к седлу одного из коней. У них даже хватило ума застегнуть молнию на чехле. Правда, не с первой попытки. Затем, грубо схватив меня, связали руки верёвкой. Свободного конца этой верёвки хватило, чтобы привязать его к седлу одного из всадников.

И… мы тронулись в путь.

* * *

Я не знаю, сколько мы шли, ибо для меня время потеряло всякий смысл. Жара давила, пыль душила, а пот лился ручьём. Связанные руки затекли, спина болела, голова раскалывалась, и я еле успевал переставлять ноги. Но — успевал. Один раз, когда споткнулся и упал, меня бодро проволокли по земле метров двадцать, потому я теперь внимательно смотрел под ноги.

Самым удивительным для меня было то, что страх постепенно отступил, сменившись апатией и физической усталостью. Я просто плыл по течению, надеясь, что скоро будет конец. Мы остановимся, и мои полумёртвые от усталости ноги отдохнут.

Думать на бегу толком я не мог, но почему-то был уверен, что попал в прошлое. Это казалось мне наиболее логичным. А эти чудовищные кони… Ну, в конце концов, динозавры не все были огромного размера, да и о собственной истории знаем мы не так и много. Размышлять о том, что случится со мной дальше, я не мог. Просто не было ни одной здравой мысли, только состояние отупения…

Наконец, процессия свернула с пыльной равнины и потянулась вверх по пологому холму. Каждый шаг отдавался пульсирующей болью в висках, но я машинально переставлял ноги, словно автомат. Горизонт, казавшийся до этого бесконечным и однообразным, начал меняться.

Всадники впереди заметно оживились. Я слышал обрывки их возбуждённых разговоров, но не понимал ни слова. Они всматривались вдаль, что-то выглядывая там. Любопытство, слегка приглушённое апатией, всё же пробилось сквозь усталость.

«И куда же меня ведут?»

Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в густые багровые и оранжевые тона. И вот, наконец, я увидел это сам: на вершине холма, в лучах заходящего солнца, вырисовывались неровные очертания чего-то непонятного, отличного от унылого и монотонного степного пейзажа. Сначала я принял это за невысокие скалы, но чем ближе мы подходили, тем яснее становилось, что это творение рук человеческих.

Деревянная стена. Грубая, составленная из толстых брёвен. Скорее даже не стена, а подобие частокола, с огромными дырами и щелями. Кое-где брёвна покосились, а в некоторых местах и вовсе отсутствовали. Это выглядело скорее как жалкая пародия на укрепление, нежели как серьезная преграда. Но это был конец нашего пути.

Вскоре мы миновали полуразрушенные ворота и оказались внутри. Меня поразила царившая здесь атмосфера: казалось, время навсегда остановилось тут ещё несколько веков назад.

Непонятные шатры и глиняные постройки, скорее напоминавшие этакие полуземлянки, теснились друг к другу, образуя узкие кривые улочки. Вместо мостовой — утоптанная земля, перемешанная с грязью и навозом. Запахи стояли соответствующие: смесь дыма, дерьма, горелого жира и едкие ароматы животных.

Местные жители, словно муравьи, сновали туда-сюда, занятые своими повседневными делами. Одеты они были в какие-то невразумительные шмотки из грубых тканей и кожи. Ни о какой современной одежде и речи не шло. Лица у всех, даже у женщин, — обветренные, загорелые, у многих мужчин — шрамы и порезы. Взгляды разные: любопытствующие, настороженные, изучающие.

Оружия в руках я не видел ни у кого, за исключением нескольких охранников, стоявших у ворот и на стенах. Да и те вооружены были лишь копьями.

Прибывших всадников встречали как героев. Женщины и дети сбегались к ним, что-то радостно выкрикивая на своем непонятном языке. Они касались их одежд, гладили лошадей, заглядывали в лица. Местные совершенно не боялись этих жутких тварей-коней. Наоборот, относились к ним с каким-то благоговением. Меня же, привязанного к седлу, словно не замечали. Лишь время от времени бросали любопытные взгляды, полные недоумения и… презрения?

Всадники спешились и, что-то обсуждая, потащили меня вглубь поселения. Мы прошли мимо нескольких костров, вокруг которых сидели люди и что-то ели из общих котлов. Удалось заглянуть в непонятные миски, которые явно были сделаны из глины, и от одного вида этой бурды меня затошнило. В животе урчало от голода, но есть эту гадость я не смог бы себя заставить. Ну, так казалось…

Меня отвели на самую окраину поселения. Здесь, словно в насмешку над порядком, царил ещё больший хаос. Несколько покосившихся лачуг, сложенных из подручных материалов, граничили с огороженным участком земли, где копошились куры и свиньи. В воздухе висел густой запах навоза и гнили. Именно здесь, в самом сердце этой убогости, и стояли они: огромные столбы.

Вокруг них, словно мрачные украшения, крепились люди, привязанные за руки и за шеи. Их лица были измучены, глаза потухли, а на телах виднелись следы побоев.

Зрелище было настолько отвратительным, что я невольно остановился, не в силах отвести взгляд. Меня передернуло от мысли, что моя судьба может быть такой же, и я не ошибся; в ту же секунду один из всадников грубо толкнул меня вперёд, заставляя двигаться к столбу.

Я сопротивлялся из последних сил, только вот толку от этого не было: меня тянули за верёвку, как какую-то плешивую болонку, покрикивая при этом что-то грозное на непонятном языке. Верёвка больно врезалась в запястья, заставляя подчиниться.

Меня волокли к столбу, и эти несколько метров добили меня морально. Крутилась и пульсировала одна мысль: «Это всё… конец…»

Всё вокруг словно замедлилось, приобрело гипертрофированные формы: каждый шорох, каждый запах врезался в сознание с утроенной силой: вот кудахчет курица, ковыряясь в навозной жиже… вот хрюкает довольная свинья, нашедшая лакомый кусок… А вот — лица тех, кто уже приговорён… В их глазах — пустота, они смотрели сквозь меня, словно я — призрак.

Меня подтащили вплотную к столбу. Один из всадников достал нож и перерезал верёвку, стягивающую запястья. Кровь, отлившая от онемевших рук, тяжело ударила в кончики пальцев. Но боли я почти не почувствовал: страх парализовал все чувства.

Я упёрся, пытаясь сопротивляться, но куда мне против этих сытых и здоровых крепышей? Толчок в спину… Меня буквально прижали лицом к шершавой древесине. Запах старого дерева, пропитанного потом, грязью и кровью, ударил в нос. Тошнота подкатила к горлу.

В плечо впились чужие мощные пальцы, резко разворачивая меня спиной к столбу, руки снова связали, теперь уже скрепив за спиной. Свободы не осталось совсем. Я инстинктивно попытался вырваться, дёрнуться, но верёвки лишь сильнее врезались в кожу.

Бесполезно…

Я — пленник.

Пленник этого жуткого места, этих дикарей…

Непонимание происходящего давило на меня с огромной силой: «Кто эти люди? Что это за место? Почему меня притащили сюда?! За что?! В чём я провинился?»

Ни одного ответа. Лишь тупой, животный страх, сковывающий всё тело. Я посмотрел по сторонам. Местные жители с простодушным, почти животным интересом наблюдали за происходящим. В их глазах не было сочувствия, лишь любопытство и, возможно, злорадство.

Я снова окинул взглядом поселение: убогость, нищета, разруха.

Я уже понимал, что место, куда я попал, лишено привычной мне цивилизации. Другая страна? Вряд ли… Кому я нужен, чтобы вывозить меня тайно? И ещё эти жуткие лошади… Другой мир или другое время? Средневековье? Но какое-то неправильное средневековье. Слишком дикое, слишком жестокое. Эти чёртовы кони… Откуда они взялись?! Разве это не показатель того, что я в другом мире?

Посильнее прикусил губу: больно…

Значит, не сон. Значит, всё это — реальность. Страшная, пугающая реальность, в которой мне предстоит выжить. Если это вообще возможно.

«Что делать дальше? Как себя вести? Как понять этих людей? Как мне выбраться отсюда?»

* * *

Ночь опустилась на поселение, принося с собой колючий холод, пронизывающий до костей. Тонкая одежда, в которой я был, совершенно не спасала от пронизывающего ветра. Тело била дрожь, зубы выбивали дробь, а мышцы сводило от напряжения и усталости. Ночью холод чувствовался ещё сильнее, ведь днем хоть как-то согревало солнце, сейчас же…

«Х-х-холодно… с-с-сука».

Боль…

Она стала моим постоянным спутником. Болели руки, перетянутые верёвками, болела спина, прислонённая к шершавому столбу, болела голова, раскалывающаяся после удара дубиной. Хотелось закричать, но сил не было. Да и какой смысл? Здесь мои вопли утонут в общем шуме ночи, останутся незамеченными и никому не нужными.

Звуки ночи… Они были чудовищны: завывание ветра, похожее на стоны израненного зверя, скрип покосившихся лачуг, вой собак или волков, далёкое ржание лошадей, неразборчивые голоса, доносящиеся из глубин поселения.

А ещё — стоны. Тихие, приглушённые, изредка доносящиеся стоны от привязанных рядом людей. Стоны боли, отчаяния, безнадёжности. Эти звуки врезались в мозг, мне хотелось заткнуть уши, закрыть глаза, лишь бы не слышать, не видеть, не чувствовать.

Запахи… Этот смрад стоял повсюду. Гниющий навоз, нечистоты, дым от костров, запах пота и немытых тел. Всё это смешивалось в невыносимую вонь, от которой першило в горле и слезились глаза. Казалось, что этот запах въелся в кожу, в волосы, в саму душу. Я чувствовал себя грязным, осквернённым, отравленным. Желание помыться, оттереться от этой мерзости стало почти маниакальным.

В голове крутились обрывки мыслей и воспоминаний. Тёплая куртка, которую, уходя из дома, мог надеть, но не стал… дурак. Брошенный утром на столе огрызок бутерброда и почти полчашки нормального кофе. Всё казалось таким далёким, нереальным, словно я видел всё когда-то во сне. А сейчас — я здесь, привязанный к столбу, в окружении диких людей и чудовищных животных. И никто не знает, что ждёт меня впереди.

* * *

Солнце всходило медленно, словно бы нехотя разгоняя ночной мрак. Первые лучи коснулись лица, согревая кожу и заставляя зажмуриться. Но даже сквозь сомкнутые веки я чувствовал его мягкое тепло. Это было слабым утешением, но все же — хоть что-то. Я открыл глаза и огляделся.

Поселение просыпалось. Люди выползали из своих лачуг, зевая и потягиваясь. Дети бегали между домами, гоняя пыль и поднимая крик. Женщины хлопотали у костров, раздувая угли и готовя примитивную еду. Мужчины, зевая, брали в руки оружие и шли куда-то.

Я осмотрел своих несчастных соседей. Они все ещё висели на столбах, измученные и обессиленные. Некоторые были без сознания, другие — слабо стонали. Были и те, кто молча смотрел в одну точку, словно смирился со своей участью.

Лучше всего я видел двоих своих соседей слева. Оба меньше меня ростом, темноволосые и щуплые. Вместо нормальной одежды на них напялено что-то вроде драной мешковины, даже не сшитой, а просто связанной на плечах и бёдрах верёвочками.

Я пытался поймать их взгляд, установить контакт, но не получалось. Они были словно отрезаны от мира. Остальные стояли дальше, и я не мог увидеть, относятся ли они к той же расе, что и двое моих соседей.

Мысли… В голове продолжало роиться множество вопросов: «Кто эти люди? Откуда они взялись?! Что им от меня нужно? И самое главное — как мне выжить?!»

Я понимал, что нужно что-то делать, как-то действовать. Нельзя просто сидеть и ждать смерти. Нужно бороться за свою жизнь, искать способ вырваться из этого кошмара. Но с чего начать? С чего начать, если ты привязан к столбу в окружении диких людей в чужом, враждебном мире? Ответ на этот вопрос я должен был найти сам. И от этого зависела моя жизнь.

* * *

В течение дня меня никто не трогал. Я висел на столбе, предоставленный сам себе.

Тело мучительно ныло, руки я уже не чувствовал. Ноги периодически сводило судорогой, и я топтался на месте, пытаясь хоть немного разгрузить отёкшие конечности.

Местные жители лишь изредка бросали на меня любопытные взгляды, но никто не подходил и не разговаривал. Они словно боялись меня, опасались как-то со мной связываться. Возможно, я был для них чем-то вроде диковинки, зверя в клетке, на которого можно посмотреть, но лучше не трогать.

Жажда… Она мучила меня сильнее всего. Губы потрескались, во рту пересохло, горло саднило от каждого глотка воздуха. Я мечтал о глотке воды, о прохладном ручье, о чём угодно, лишь бы утолить эту невыносимую жажду. Я несколько раз пытался позвать на помощь, попросить воды, но никто не реагировал. Мои крики тонули в общем шуме поселения, словно их и не было.

Голод… Он тоже давал о себе знать, но жажда была сильнее. В животе урчало, но я старался не думать о еде. Я понимал, что если я не утолю жажду, то скоро просто умру от обезвоживания. Еда в этом случае не имела такого уж значения.

* * *

Днём жара стала совсем уж невыносимой. Солнце палило нещадно, превращая меня в живой уголь. Я чувствовал, как кожа горит на лице, как испаряется последняя влага из тела. Сознание начало мутнеть, мысли путались.

Я знал, что если ничего не изменится, то я скоро потеряю сознание и умру…

Я увидел их не сразу: двое мужиков в сопровождении двух всадников направлялись к нам, расплываясь в мареве солнечного света. В руках у них были какие-то ёмкости, обтянутые грубой тканью. Сперва я даже подумал, что это глюк.

Они подошли к столбу и остановились напротив. Один из местных достал из ёмкости грязный черпак и наполнил его мутной жидкостью. По запаху это была вода, но такая грязная и вонючая, что меня чуть не стошнило.

— Ком! — прохрипел мужик на незнакомом языке, протягивая мне черпак.

Без доли сомнений я открыл рот и сделал глоток. Вода была тёплой, с привкусом земли и гнили. Но это было лучше, чем ничего. Выпил всё до дна и почувствовал, как жизнь неторопливо возвращается в моё тело: прояснилось в глазах, сильнее стала ощущаться боль, а побежавшие по лицу капли пота чуть не довели меня до исступления. Я не мог их смахнуть, и этот медленный зуд сводил с ума!

Мужики обошли всех привязанных, давая каждому по черпаку этой отвратительной жижи. Многие морщились и отворачивались, но пили, словно каждый из них понимал, что это дерьмо — единственный шанс выжить.

После того как нас напоили, местные ушли. Всадники остались стоять рядом, наблюдая за нами с нескрываемым презрением. Я чувствовал, как ненависть кипит во мне, но ничего не мог сделать. Я был беспомощен.

Наступила томительная тишина. Солнце продолжало палить, жара усиливалась. Мы сидели, привязанные, мокрые от пота и грязной воды, и ждали. Чего — мы не знали. Но ждать приходилось. И снова движение. На этот раз к нам подъехали ещё двое всадников на этих жутких лошадях.

Они что-то коротко переговорили между собой, затем достали ножи и начали отвязывать людей от столбов, помогая себе при этом рукоятками ножей, снабжёнными железным крюком. Четверых человек, которые едва держались на ногах, освободили от верёвок. Всадники грубо толкнули их вперёд и погнали вглубь поселения.

«И что дальше? Куда это их?»

Я смотрел им вслед и люто завидовал: они могли двигаться, могли пройтись и размять мышцы.

Глава 4

Через несколько часов, ближе к вечеру, четверых вернули. Шли они, шатаясь, словно пьяные, лица осунувшиеся, как у работяг с какой-то шахты. По их состоянию было понятно, что день выдался для них адский. Но они были живы. И это, наверное, главное.

Их снова привязали к столбу рядом с нами. Они упали на землю, не в силах даже стоять. Их привязали гораздо свободнее, чем всех остальных! Теперь у этих людей есть возможность отдыхать сидя!

«Что за херня здесь происходит? Что с ними делали? Чем они занимались?» — эти вопросы мелькали в голове, не давая покоя. — «Работали? Тогда… кто мы? Точнее, кто я?! Крестьянин? Раб? Пленник?»

Ни одна из этих ролей не казалась привлекательной. Крестьян, конечно, я представлял себе иначе: не привязанными к столбам, а работающими в поле, пусть и под палящим солнцем.

«Рабы?..»

Неужели я превратился в раба? Неужели моя жизнь отныне будет заключаться в беспрекословном подчинении воле каких-то там хозяев?

«Пленник?..»

Но не было времени предаваться мрачным размышлениям. Вскоре после возвращения измученных работников всадники снова приехали, и на этот раз увели ещё троих. Я напряжённо следил за ними, гадая, что их ждёт.

Вечером, уже почти в темноте, вернули новую партию людей. Их вид был столь же жалок, как и у тех, кто вернулся первым. Они едва волочили ноги, лица их были безэмоциональными от усталости. Их снова привязали к столбам, и они рухнули на землю, словно подкошенные.

Хозяева не ушли, а принялись перевязывать всех пленников так, чтобы каждый мог сесть. Привязывали к столбу теперь за пояс, а руки связали спереди и гораздо свободнее. На несколько минут я даже подумал, что это мой шанс!

Однако, глядя на то, как мои соседи покорно устраиваются у столбов, я понял, что мысль глупая: «Если бы так легко было сбежать, они бы уже все давно освободились. Скорее всего, в чистом поле всадники догонят меня минут за пятнадцать-двадцать и скормят своим коням».

Когда очередь дошла до меня, я не удержался от слёз. Боль в затёкших ногах была такая, что на минуту я подумал: «Да лучше бы я сдох…» Мужик, который отвязывал меня, похоже, видел в темноте как кошка: он заметил слёзы и брезгливо пнул меня ногой, показывая, как ему противна слабость. Мне уже было всё равно…

Вскоре после этого появилась группа женщин с глиняными мисками, наполненными чем-то. Их сопровождал подросток с факелом.

Я посмотрел на своих соседей. Они жадно набросились на еду, глотая её с таким рвением, словно это было самое вкусное блюдо в мире. Когда очередь дошла до меня, мне протянули миску. Я посмотрел на эту бурду и почувствовал, как к горлу подступает тошнота.

На миг мне показалось, что передо мной самая обычная похлёбка, сделанная из говна и палок: кости и нечто, напоминающее разваренную гречу. Но нихера!

Коренья, земля, коричневатая водичка, а вонь-то какая! Желудок резко сократился, и я блеванул рядом с собой желчью. Сплюнул горькую слюну, торопясь хоть немного очистить рот, и решительно отодвинул миску. Женщина пожала плечами и пошла дальше, к следующему узнику.

Глядя на то, как остальные с жадностью поглощают эту отвратительную еду, я понимал, что ничего более съестного не предложат. Пока… пока я могу отказаться от этого дерьма — откажусь. А дальше — время покажет… В данный момент я не могу себя заставить сожрать это! Мой желудок отказывался принимать эту гадость!

Ночь прошла в полузабытьи. Голод мучил меня, но я старался не думать о нём, сосредотачиваясь на других вещах. Я пытался вспомнить свою прошлую жизнь, семью, друзей, магазинчик на углу, где знакомая толстая продавщица всегда придерживала для меня по вторникам и пятницам пару чебуреков. Но воспоминания были смутными, словно затянутыми туманом. Я чувствовал, что теряю связь со своим прошлым, со всей спокойной и сытой жизнью из-за кошмара, который пережил. Сейчас мне уже казалось, что она была не у меня, а у кого-то похожего…

Утром, когда солнце взошло, я увидел, как к столбам приближается всадник. Это был тот самый, главный, которому отдали трофеи, снятые с меня.

Вместе с ним был кто-то, напоминающий шамана из кинофильмов. Высокий, худощавый, с длинными седыми волосами, заплетёнными в косички. На нём были надеты одежды из шкур животных, а на шее висели амулеты из костей и перьев.

Всадник остановился напротив меня и ткнул пальцем в мою сторону.

— Шата! — выкрикнул он, глядя на шамана.

Шаман внимательно посмотрел на меня, прищурился — и тут же покачал головой.

— Ясь нон Шата! — ответил он, и его голос был низким и гулким.

Всадник нахмурился. Он явно был недоволен ответом шамана и поэтому начал что-то яростно выговаривать в лицо шаману, размахивая руками. Старик же оставался невозмутимым, лишь изредка покачивал головой, что-то тихо бормоча в ответ. Казалось, между ними разгорается спор, но я не понимал ни слова из их тарабарщины. Лишь по тону и жестам догадывался, что речь идёт обо мне.

Интересно, что я такого сделал, что вызвал столь бурные эмоции? Или, скорее, что я не сделал? Может, дело в том, что вчера я отказался от предложенной баланды?

Всадник, явно не добившись своего, плюнул под ноги и отъехал. Шаман, бросив на меня ещё один внимательный взгляд, последовал за ним. Я остался сидеть у столба, терзаемый догадками.

Что значили их слова? Кто такой этот Шата, которого ищут? И почему шаман решил, что я не он? Может, это не просто так? Может, во мне есть что-то, что делает меня другим, отличным от тех, кого ищет этот всадник?

В течение дня ничего особенного не произошло. Всё шло своим чередом: уводили на работы, возвращали измученных, кормили отвратительной едой. Я по-прежнему отказывался от похлёбки, несмотря на усиливающийся голод. Ночь выдалась ещё более мучительной, чем предыдущая. Голод терзал меня изнутри, а холод пробирал до костей. Я жалел, что не согласился на ту бурду, но пересилить себя не мог. Лучше уж голодать, чем есть эту гадость.

Ситуация становилась всё более странной и непонятной. Я чувствовал, что тону в море неопределённости и бессилия. Мой родной язык был здесь бесполезен. Культура, цивилизация и все её блага остались где-то там, за гранью. Чтобы выжить, нужно измениться, опуститься на уровень этих варваров? Или, возможно, нужно придумать что-то, что поможет выжить и остаться собой? Но как?

Я понимал, что для того, чтобы выжить, мне нужно хоть что-то понимать в том, что здесь происходит. Мне нужно знать, кто эти люди, чего они хотят и как мне с ними общаться. Чтобы узнать это, нужно выучить их язык. Но где мне учиться? У рабов? Или кто они тут…

Едва ли они сами много знают. Да и захотят ли они делиться знаниями с чужаком? Возможно, стоит попытаться подслушать разговоры местных. Это будет сложно, учитывая, что я привязан к столбу, но это, возможно, мой единственный шанс.

Я решил, что начну с самых простых вещёй. Слов, которые чаще всего повторяются. «Шата» и «ясь нон шата». Что бы это ни значило, это явно что-то важное.

Употребляют ли они слово «есть»? Или «пить»? Как выглядит у них просьба о помощи… А понятие «свобода» у них есть? Или его заменяет покорность?

С чего начать? Как запоминать слова, если у меня нет ни бумаги, ни карандаша? Как тренировать произношение, если я не могу поговорить с кем-то?

Я окинул взглядом своих соседей по несчастью. Сейчас слева от меня, у самого края, сидел старик с измождённым лицом и потухшим взглядом. Он казался совершенно безучастным ко всему происходящему. Справа — молодой парень, весь в ссадинах и синяках, который то и дело вздрагивал, словно от кошмарных воспоминаний.

Шансы на то, что кто-то из них захочет и сможет мне помочь, были невелики, но попробовать стоило. Мой выбор пал на соседа слева. Откашлялся, стараясь привлечь его внимание. Голос мой зазвучал хрипло и слабо:

— Эй… — просипел я, — ты… как ты?

Старик медленно поднял голову. Его взгляд был пустым и безразличным. Он молча смотрел на меня, словно не понимая, что я говорю. Я повторил свой вопрос, стараясь говорить медленнее и четче.

— Ты… в порядке? Тебе плохо?

В его глазах мелькнуло нечто, похожее на удивление. Он даже как-то напрягся и наклонил голову вбок, вслушиваясь, словно пытаясь понять смысл моих слов.

До меня дошло, что он не понимает язык. Что ж, это было ожидаемо. Я решил попробовать другой подход. Указал на себя, а затем на него.

— Макс… — сказал я. — Макс…

Он проследил за моими движениями. В глазах появилась искра понимания, старик кивнул и указал на себя.

— Норк, — ответил он сиплым голосом.

— Норк, — произнес я, указывая на него, затем, ткнув пальцем в себя, повторил для доходчивости: — Макс…

Норк снова кивнул, словно принимая моё имя. Это был маленький, но важный шаг. Я установил с ним контакт. Теперь нужно было попытаться развить его.

Указал на миску из-под похлёбки, которая валялась рядом с ним. Затем сделал гримасу отвращения и покачал головой:

— Плохо, — сказал я, надеясь, что он поймёт мои жесты.

Норк посмотрел на миску, затем на меня. На его лице появилась слабая улыбка, и он ответил:

— Горе.

«Горе?! Серьезно?! Горе — это плохо?! Ну нихера себе! Появились знакомые словечки! Интересно, а полная жопа — это как будет?!»

Я почувствовал прилив надежды, услышав слово из своего языка, но, к сожалению, подобных сходств больше не повторялось. Да и несколько позднее пришлось сообразить, что «горе» вовсе не значит «плохо» или «гадость». Самым главным было то, что Норк понял суть игры. И это радовало!

И я продолжал, пользуясь жестами и мимикой, подкрепляя их единственным понятным словом. Указывал на солнце, повторяя: «Солнце… горе?»

Норк отрицательно мотал головой, добавляя какие-то неразборчивые звуки. Я ткнул пальцем в рану на его ноге: «Рана — горе?» Он снова мотнул головой, не соглашаясь. Я перестал его понимать и почувствовал дикую растерянность. Что делать-то?!

Повторил эксперимент с миской и получил подтверждение, что это — горе. Задумался…

«Он ел эту дрянь. Да и все они ели… кстати, никто не морщился и не плевался! То есть для него это вполне себе обыкновенная еда, а не какая-нибудь дрянь. Значит… Значит, я сам лоханулся! Горе — это вовсе не плохо, а наоборот — ок! Или же это просто слово, обозначающее еду. Или обозначающее миску…»

Так, по крохам, я начал собирать словарь. Для начала я уточнил смысл слова «горе». Повторил всю пантомиму с миской и даже сделал вид, что ем. Старик подтвердил, что это — горе. Значит, горе — еда.

— Гон, — сказал он, запрокинув голову и делая глотательные движения.

— Вода, — кивнул я.

— Гос, — сказал, взмахнув рукой вверх.

— Небо…

— Тесс, — указал на столб, к которому мы были привязаны.

Постепенно, пусть и медленно, количество понятных слов росло. Я делал паузы, повторяя вслух только что произнесённые слова, а старик внимательно следил и поправлял меня в нужных местах: далеко не всё запоминалось с первого раза, и я отчётливо чувствовал раздражение из-за невозможности записать новые знания. Всё это было далеко от осмысленного общения, но уже позволяло запомнить базовые вещи: еда, тепло-холодно, больно-хорошо, стоять-идти-лежать…

К обеду, несмотря на скудный запас слов, я почувствовал, как во мне просыпается надежда. Теперь я мог сказать «пить», «есть», «тепло», «столб» и т. д. Это была ничтожная толика от необходимого, но это было начало. Самым ценным стало понимание, что Норк готов помогать мне. Его глаза, прежде тусклые и безжизненные, теперь загорались слабым интересом, когда я обращался к нему. Он словно оживал, видя во мне собеседника, пусть и весьма ограниченного в языковых возможностях.

А затем… пришла работа. Я узнал, для чего и куда отводят этих людей. И самое главное — точно понял, кто мы…

* * *

Мы — всего лишь рабы. Нас использовали для самой примитивной и тяжёлой работы: уборки конюшен. Я ожидал чего угодно, но чтобы меня заставили убирать за лошадьми… это было за гранью моего понимания. Сил у меня почти не осталось, но это никого не волновало. Я как-то очень «быстро» сообразил, что за непокорность могут наказать не оплеухой, а чем-то посерьёзнее.

Конюшни представляли собой подобие загонов, раскинувшихся под открытым небом. Никаких стен, лишь покосившиеся деревянные ограждения разделяли пространство на пять секций.

Внутри каждой секции копошилось несколько лошадей, тех самых… жутких!

Странные конструкции, возвышающиеся по углам загонов, напоминали собой исполинские треноги, обмотанные верёвками и какими-то тряпками. Их предназначение осталось для меня загадкой.

К нам относились как к скоту, не больше. Вонь, несмотря на то, что мы находились под открытым небом, стояла невыносимая. Навоз этих коней, выложенный гигантскими кучами, производил впечатление, что насрал не конь, пусть и крупный, а какой-нибудь слон. Все тело затекло, мышцы адски болели, а от истошной жары накатывала слабость. В целом — просто адище.

Работали мы молча, убирали дерьмо под конвоем нескольких всадников, которые не стеснялись пускать в ход плети, если кто-то начинал отставать или проявлять недовольство. Инструменты — примитивные деревянные лопаты и тяжеленные тачки, сделанные из грубо обтёсанных досок.

Тачки постоянно ломались: соскакивало колесо, и нужно было насадить на ось неподъёмный спил дерева и найти щепку или ветку, чтобы использовать как втулку. Лопаты сами по себе оказались просто чудовищно тяжёлыми и неудобными, но и у них с шершавого черенка соскакивало полотно, но никто не торопился их чинить или заменять. Приходилось делать всё самим, пользуясь тем, что было под рукой.

Филонить и отдыхать не получалось: я видел, как одного из рабов, попытавшегося немного передохнуть, скрывшись за треногой, охранник хладнокровно и расчётливо исполосовал плетью.

Первый день работы закончился полным изнеможением. Я едва волочил ноги, и единственным желанием было упасть на землю и забыться сном. Но нас ждали столбы и скудная похлёбка «горе». Есть её по-прежнему не хотелось, но голод брал своё. Я сунул ложку в рот, стараясь не обращать внимания на отвратительный вкус и запах. Нужно было набраться сил, чтобы пережить следующий день.

С трудом подавил рвотный рефлекс, но всё равно не смог съесть больше трёх ложек. Однако, хлебнув реальности, вылить это дерьмо на землю я не рискнул. Понимание, что для местных это — привычная и питательная еда, заставило оглядеться и тихонько сунуть свою миску Норку. Тот схватил с жадностью — аж слёзы у него на глазах навернулись.

А я, чувствуя дикий голод и не имея сил жевать вонючее месиво, отвернулся. Хорошо хоть желудок занялся перевариванием этой дряни и перестал ныть и болезненно сокращаться.

Ночь казалась бесконечной. Лёжа у столба в позе эмбриона, я пытался хоть как-то согреться, прижимаясь животом к холодному дереву. Тело потряхивало от озноба, а в голове роились обрывки мыслей и воспоминаний. Я снова и снова прокручивал в памяти сегодняшний день, стараясь собрать воедино новые знания.

Варги… Так они называли своих коней. Варги — огромные злобные твари с горящими глазами и клокочущим дыханием. Они внушали ужас одним своим видом, а их навоз… этот запах преследовал меня даже во сне.

Ормы… Всадники. Жестокие и надменные, они смотрели на нас, как на скот, не считая за людей. Впрочем, в моих глазах эти ублюдки тоже на людей были не слишком похожи.

Я уже выучил несколько слов, достаточных, чтобы понимать их приказы, но этого было мало. Мне нужно было больше знаний, чтобы понять их менталитет, их обычаи, их правила. Не потому, что мне было это интересно, а чтобы понять, как выжить. Невзирая на всё творящееся вокруг дерьмо, больше всего мне хотелось именно выжить.

Глава 5

Недели тянулись одна за одной: неотличимо тошнотворные и тяжёлые. Я худел и слабел, но каждую свободную минуту тратил на изучение языка. Иногда казалось, что держусь на чистом упрямстве, но жить всё ещё хотелось. А недели всё бежали: одна, другая… пятая или седьмая…

Работа отупляла и изматывала. Каждый день был похож на предыдущий: вонь, грязь, плети, скудная еда, холод и голод. Я старался не терять надежду, цеплялся за каждую возможность узнать что-то новое, за каждое слово, услышанное случайно. Я наблюдал за ормами, за их поведением, за их взаимодействием друг с другом. Я пытался понять иерархию племени, их мотивы, их слабости.

В один из дней я упал. Просто оступился на скользком навозе и рухнул на землю. Боль пронзила все тело, дыхание перехватило. Я попытался подняться, но сил не было. И тут я почувствовал удар плетью. До сих пор мне везло, и наказание доставалось тем, кто рядом…

Острая боль обожгла спину. Я вскрикнул и попытался отползти, но орм был неумолим.

— Сука, ты чё творишь?! — орал я. — ПЕРЕСТАНЬ!

— Сквор! Тупой сквор! — плеть хлестала снова и снова, с каждой секундой усиливая боль. В глазах быстро потемнело — я потерял сознание…

Очнулся я от дикой боли в спине и ломоты во всем теле. Лежал на боку, и голова гудела, словно улей, а перед глазами плыло изображение мира: увидел над собой хмурое небо и кусок столба, который отчётливо двоился, почувствовал, как холодный ветер пробирает до костей. Я валялся на голой земле, привязанный за руку к тому самому столбу, который уже успел стать мне почти родным.

Попытался пошевелиться, но резкая боль в спине заставила замереть, подождать… Постепенно сознание прояснялось, и я начал вспоминать произошедшее: навоз, плеть, крики… Ормы. Твари! Эти воспоминания вызвали новый прилив ярости и отчаяния. Как же я их ненавидел!

Рядом со мной сидел Норк, его лицо было обеспокоенным. Заметив, что я очнулся, он подполз ближе и что-то забормотал на своём языке. Пусть не сразу, но я начал разбирать знакомые слова: он рассказывал о том, что произошло после того, как я потерял сознание.

Когда меня избивали, ещё двое из нашей «пятёрки» рабов попали под раздачу. Упали, как и я, только уже не смогли встать. Они были сильно старше меня и слабее. Им перерезали горло.

В некотором роде это двойное убийство спасло меня от смерти: поскольку я не сопротивлялся, а «убыток» в хозяйстве случился серьёзный — потеря двух обессилевших рабов увеличивала нагрузку на оставшихся, — меня добивать не стали. Не из жалости, а из расчёта.

Норк говорил об этом спокойно: явно был привычен и видел ещё и не такое. Слов для беседы нам почти хватало: я ощутимо продвинулся в последнее время, интуитивно уловив в языке некие алгоритмы и немного нарастив словарный запас. Сегодня за весь рассказ было чуть более десятка незнакомых мне понятий. Но когда он говорил в обычном темпе — я понимал не сразу. Требовалось время на осознание, на «внутренний» собственный перевод речи.

После этого старик подвинул мне мою миску, наполненную едой. Надо сказать, подвинул не без внутреннего сожаления: последнее время я съедал больше половины этого омерзительного варева сам. Желудок привык, поняв, что деваться ему некуда: другой еды не будет. Пусть это месиво по-прежнему было гадостно на вкус, но силы худо-бедно поддерживало.

Понимая, что Норк мог бы и сожрать это без меня, я щедро вывалил в его миску половину жорева и, привычно морщась, отхлебнул жижу, чтобы угомонить вечно голодный желудок…

Каждое движение давалось с диким трудом и сильной болью: «Если раны загниют — мне хана…»

Я всё ещё хотел жить и потому, пусть и кряхтя, улёгся поудобнее и дохлебал ужин. Состояние отупения всё ещё не отпускало:

— Получается, — я заговорил вслух сам с собой, — я всё ещё жив… Но как в том анекдоте… А нахера мне такая жизнь?!

Старик смотрел на меня с некоторым недоумением, не поняв ни слова из моей речи, но я заткнулся и продолжил молча: «Я не должен жить как скотина! Я должен что-то придумать, что угодно, чтобы изменить условия…»

Осознание того, что я мог вот-вот сдохнуть, отрезвило меня мощно. Попытался сесть, только сил совсем не было, потому улёгся на живот — так спина меньше болит. Сколько я тут уже? Месяц? Два? Сколько я смогу протянуть в таком состоянии, находясь хрен пойми где?

До банального: я не могу сбежать. Сил — нет. Тело — на последнем издыхании. Местность — неизвестна. Мне некуда бежать. Мне некуда идти. И что же мне остается?

Жить… вот, что я хочу. Я хочу выжить, но не как скотина в чьём-то стаде!

Норк что-то бормотал, тыкал пальцем в небо и качал головой. Я, с трудом фокусируя взгляд, попытался понять, что он хочет. Потом до меня дошло: он показывал на солнце, как бы отсчитывая дни. Два пальца… два дня!

Я провалялся без сознания целых два дня! И он, Норк, всё это время был рядом. Его обеспокоенное лицо, лихорадочный блеск в глазах — всё говорило о том, как рад он моему пробуждению.

С трудом перекатившись на бок и непроизвольно постанывая от боли, я попытался приподняться, опираясь на локоть. Норк тут же подполз, подхватил меня под руку, помогая сесть. Он слабее меня, но его помощь оказалась неоценима.

— Гад? — спросил он меня. — Гад гос?

— Какой нахер гад, — прохрипел я, чувствуя, как в глотке сухо. — Сам ты гад… или… чё там про небо?

— Нон гад?

Голова раскалывалась. Я ощущал привкус крови во рту и, сплюнув, увидел тёмную, почти чёрную массу.

«Гад… нон гад… Что он несёт?»

Я попытался сфокусировать взгляд на Норке. Его широкое плоское лицо с маленькими, глубоко посаженными глазами выражало искреннее беспокойство. Но что значит «гад»? Это ругательство? Или пытается узнать, всё ли со мной в порядке? Я не понимал его и не знал, что он хочет услышать в ответ.

Норк вновь что-то быстро заговорил, тыча пальцем сначала в меня, потом в других рабов, прикованных к столбам по периметру этого мрачного места. Они все были измождены и истощены, многие с кровоподтеками и свежими ранами.

«Они тоже гады?»

Затем он сложил пальцы так, как это делал я в детстве, изображая человека, и начал ими перебирать, будто они куда-то шли. Потом он обхватил себя руками, дрожа всем телом.

«Холодно? Он хочет сказать, что нам всем будет холодно?»

Заметив мое замешательство, Норк снова заговорил, на этот раз медленнее и отчетливее, будто объяснял что-то совсем маленькому ребенку. Он показывал пальцем на небо, которое было затянуто серыми тяжелыми тучами, потом опять на рабов, пританцовывая и обнимая себя руками.

Постепенно до меня начало доходить. Он пытался предупредить меня: будет холодно, возможно, даже очень холодно.

— Гад! — указал пальцем в небо старик, а затем вновь начал «ёжиться». — Гад!

«И? Чё ты хочешь?»

Я попытался собрать мысли в кучу. Холод… Да, это логично. Судя по тучам, надвигался дождь, а может, и что-то похуже. Мы сидим здесь, под открытым небом, прикованные к столбам. Никакой защиты от стихии.

— Холодно будет, — пробормотал я скорее себе, чем Норку. — Понимаю.

Выражение его лица немного просветлело. Он кивнул, облегчённо выдохнув. Значит, я его понял. Маленькая победа, только что делать дальше?

***

К вечеру холод пробрал до костей. Тяжёлые тучи сжали небо, от дыхания начал появляться пар, а редкие порывы ветра пронизывали насквозь даже сквозь лохмотья. Я чувствовал, как зубы начинают выбивать дробь, и пытался хоть как-то согреться, безуспешно вжимаясь в холодный шершавый столб. Норк сидел рядом, съёжившись и дрожа всем телом. Он тихо постанывал, словно загнанный зверь. Его предупреждение сбылось, и теперь мы оба расплачивались за свою беспомощность.

«Это ж, млять, за какие такие грехи я тут мёрзну?»

Мой мысленный вопрос прозвучал скорее как риторическое проклятие, адресованное небу и всей этой богомерзкой ситуации.

Грехи? Да каких таких грехов я мог совершить, чтобы оказаться в подобной жопе мира?! В голове мелькали обрывки воспоминаний: аудитория в моём универе, утренний кофе — единственное время расслабона перед бурным днём, бесконечная сессия…, а потом — потом отпуск, и, мать его, — я здесь!

Смутное чувство дежавю скреблось под коркой сознания. Я уже переживал что-то подобное? Или это просто от холода мозг отказывался нормально функционировать? Тяжёлая мысль о том, что утром нужно было надеть куртку, не давала покоя.

Идиот! Как я мог забыть про куртку? Впрочем, здравое зерно сомнения заставляло взглянуть на ситуацию объективно. Даже будь на мне самая тёплая куртка, сомневаюсь, что она спасла бы меня от этого надвигающегося похолодания. Скорее всего, куртку попросту сняли бы с меня здесь сразу, как только я попал в плен.

В плен? АЛЛО! ПОЧЕМУ Я ЗДЕСЬ?!

Холод, как мне казалось, проникал в самую душу, сковывая мысли и чувства. Я уже не ощущал ни злости, ни отчаяния — только всепоглощающий сраный холод. Краем глаза я заметил, как другие рабы начали шевелиться, пытаясь хоть как-то уменьшить страдания. Они прижимались друг к другу спиной к спине, плечом к плечу, образуя жалкое подобие человеческих клубков. Инстинкт самосохранения заставлял их искать тепла в компании таких же несчастных.

«С хрена ли погода сменилась? Когда так резко похолодало?»

Пару дней назад солнце ещё грело спину, а сегодня… сегодня я готов пойти на всё, чтобы ощутить хоть каплю тепла. Я пытался вспомнить, какой сезон был в момент моего появления. Казалось, что-то похожее на лето мелькало в воспоминаниях, но уверенности не было. Осень? Типа бабьего лета? Поэтому так жарко было?

«Какого хера?!» — риторический вопрос, который я задавал себе уже не в первый раз. — «Где я? Кто эти люди? Что я здесь делаю?»

С каждой минутой ответы казались всё более недостижимыми. И самое главное — почему так резко сменилась погода? Это какое-то проклятье? Или здесь всегда так? В животе вновь заурчало от голода, но мысль о еде казалась кощунственной. Какая еда, когда всё вокруг замерзает?

Я посмотрел на Норка. Его глаза были полузакрыты, губы посинели. Он казался совсем маленьким и беззащитным. В этот момент я почувствовал слабый укол совести. Я тут про куртку думаю, про лето вспоминаю, а он… Он ведь здесь гораздо дольше меня. И он пытается мне помочь.

Топот копыт разнёсся по замёрзшей деревне, заставив меня вздрогнуть. Звук приближался, и вскоре перед нами возникли всадники на варгах. При виде местных коней меня аж передёрнуло от нахлынувших воспоминаний. Вспомнил, что насчитал только с десяток подобной «конины». А затем…

«Как они могут так много срать? А? Они чё, каждый час испражняются?»

От воспоминаний о той тяжкой работе в дерьме и жаре мне стало ещё хуже. Но буквально через мгновение все негативные мысли про варгов испарились. Их место вновь занял холод.

Холод… Сук-к-ка…

Ормы начали о чём-то яростно спорить, указывая на нас. Я подметил, как Норк, до этого казавшийся почти безжизненным, заметно оживился. Его глаза заблестели, а на плоском лице промелькнуло что-то очень похожее на радость. Он прислушивался к их разговору, ибо понимал каждое слово.

Эх, я ему завидовал. Если бы я только знал местный язык на таком уровне, чтобы понимать беглую речь! Их язык лишь отдалённо напоминал мне смесь пары немецких наречий, услышанных в универе от ребят, с примесью чего-то из славянской группы.

Тогда, возможно, я бы… выбрался. Либо смог бы договориться с местными… вернуться домой… или нет?!

Всадники, закончив спор, принялись отвязывать рабов от столбов. Одного за другим их уводили в темноту, за пределы этого долбанного места. Каждый раз Норк внимательно следил за происходящим, словно пытаясь понять какой-то неведомый порядок. Его забрали предпоследним. Перед тем, как его увели, он бросил на меня странный ободряющий взгляд.

«Куда их ведут?»

Наконец, подошла моя очередь. Орм дёрнули мою верёвку, вынуждая встать, затёкшие мышцы отозвались ноющей болью. Один из всадников, скривив злобную рожу, принялся распутывать верёвку на поясе. Движения были резкими и неаккуратными, верёвка врезалась в кожу, вызывала дикую боль, но я терпел, стараясь не стонать. Получалось не всегда…

Зашипел от боли при рывке, но тут же затих, боясь вызвать ещё большую агрессию. Прекрасно помнил, как меня избили лишь за то, что я упал и не встал сразу. Орм с раздражённым рыком сорвал верёвку, оставившую болезненное жжение. Затем он принялся за руки.

Здесь было ещё хуже. Грубая верёвка, свитая из каких-то местных волокон, намертво впилась в запястья, и каждый рывок отдавался острой болью во всем теле. Я стиснул зубы, стараясь не заорать. Наконец, руки оказались свободны, но ощущения приятного в этом было мало. Кровь отлила, и покалывание, похожее на удары током, пронзило пальцы.

— Сас! — велел орм, толкая меня в сторону варгов. — Сас!

«Сам сас, утырок», — подумал, подчиняясь.

Ноги, онемевшие от холода и долгого сидения, отказывались слушаться. Каждый шаг отдавался болью в суставах, спина горела от ударов, полученных ранее. Но я шёл. Шёл, потому что выбора у меня не было. Шёл, потому что любая неизвестность казалась лучше, чем смерть от холода и голода.

Меня повели куда-то вглубь этого поселения. Не особо обращая внимание на происходящее вокруг, я тупо переставлял ноги, шагая вперёд. Вскоре перед глазами замаячили очертания частокола. Тут же сообразил, что привели к стене.

«И чё дальше? Выгоняете, типа?»

Но я был не прав. Пройдя ещё чуть-чуть, увидел шесть однотипных домиков, слепленных из красноватой глины, смешанной с каким-то серым пористым материалом, похожим на пемзу. Издалека они казались аккуратными, но вблизи становилось видно: строили их на скорую руку.

Кривые стены, неровные стыки, зияющие щели между брёвнами, служившими каркасом. Крыши были сделаны из толстых переплетённых ветвей, густо обмазанных той же глиной. Вход в каждый домик представлял собой низкий и узкий проём без двери, едва позволяющий протиснуться взрослому человеку, не нагнувшись. Окон не было, только небольшие отверстия под самой крышей, затянутые чем-то вроде крупного рыбьего пузыря.

Домики располагались полукругом, образуя небольшую площадку, в центре которой виднелось кострище, ныне потухшее. Вокруг не было ни души, если не считать пары крикливых птиц, клевавших что-то в грязи. Орм толкнул меня в сторону одной из хижин и указал на вход. Не успел я опомниться, как пинком отправил меня внутрь.

Внутри оказалось темно и сыро. В нос ударил затхлый запах земли и плесени. Глазам понадобилось время, чтобы привыкнуть к полумраку. Когда зрение немного адаптировалось, я смог рассмотреть обстановку.

Хижина была небольшой, примерно три на три метра. В центре возвышался толстый столб, уходящий в крышу. Вдоль стен тянулись подобия нар, сделанных из веток и глины. На нарах сидели два человека, с интересом смотревшие на меня. И… о, чудо! Среди них устроился довольный Норк.

Его лицо расплылось в широкой улыбке, когда он узнал меня. Он быстро заговорил, указывая то на меня, то на другого раба, словно представляя. Верёвок тут не было, как будто ормы больше не боялись, что мы сбежим. Хотя куда тут убежишь?

Сил ноль, степь большая, варги быстрые. Я видел, что они творили с моими первыми… «хозяевами».

Второй раб, сидевший на нарах, оказался тощим мужичком лет сорока, с землистым цветом лица и впалыми щеками. При разговоре было заметно, что когда-то у него были роскошные зубы: белоснежные и красивые. Сейчас спереди осталось меньше половины, и среди крупных здоровых зубов темнели просветы от выбитых. Одет он был в такую же рвань, как и Норк, но выглядел гораздо более измученным. Глаза его были полны безнадёги и усталости. Он молча кивнул мне в знак приветствия, но больше никаких эмоций не проявил.

Внутри действительно было значительно теплее, чем на улице. Не так чтобы жарко, но и ледяной ветер не гулял по телу. Сырость, конечно, ощущалась, но после долгого нахождения на морозе даже этот затхлый воздух казался благом. Невысокие нары, хоть и сделанные из глины, были застелены поверху чем-то вроде плетёных из тонких веток матов.

Это точно лучше, чем холодная голая земля. Уже хоть какой-то сдвиг в сторону цивилизации. Но лежать на этой хрени всё равно было жёстко, а застоявшаяся вонь проникала в лёгкие.

«Главное — пережить эту ночь», — я всё ещё клацал зубами, но смерть от холода, кажется, слегка отошла в сторону. Я медленно сдохну от прохлады и следующей за ней простуды.

Норк говорил что-то тихо и неразборчиво, пытаясь меня подбодрить. Возможно, он рассказывал, что здесь не так уж плохо, что дальше будет лучше. Я слушал его, кивал в ответ, хотя и понимал через слово. Сейчас мне было всё равно. Просто хотел согреться и немного отдохнуть.

Глава 6

Утро пришло неожиданно. Вернее, я просто проснулся от рыка. Это был орм. Здоровый, тепло одетый, явно сытый: он ковырялся пальцем в зубах, доставая что-то вроде застрявшего мясного волокна. Орм скомандовал и указал на выход. Я, ещё не совсем проснувшись, выглянул наружу. Второй раб уже стоял рядом с лачугой.

«Неужели снова к столбу?!»

Но орм повёл нас не к первому месту нашего обитания — столбу, и не к конюшням, а в противоположную сторону — к частоколу. Там были ворота. Вернее, просто проём в стене, который закрывался жердями.

За стеной простиралось огромное поле. Земля была не чёрная, как у нас, а какая-то серая, каменистая. На поле стояли женщины и подростки. Одеты они были куда лучше нас: разновидность пончо и штаны, похожие на бриджи, перехваченные ниже колена кожаными шнурками. Обувь похожую я видел в первый раз: если вырезать из кожи овал, а по краям продёрнуть верёвку или шнурок, а потом эту фигню затянуть, предварительно сунув ногу в получившийся кожаный мешок, то получится именно то, что носили местные бабы и дети. Только ногу они совали не босую. На каждом из местных были высокие вязаные гольфы длиной почти до колен. Они крепились специальными завязками к кожаным шнуркам от бриджей.

Эти самые гольфы больше всего напоминали обыкновенные вязанные деревенской бабкой носки из овечьей шерсти. Обычные серо-бурые носки, очень тёплые и домашние, которые до сих пор можно купить на рынке где-нибудь в провинции. Помнится, похожие лежали у отца в его рыболовной снаряге. Надевались такие носки на пару обычных хэбэшных и служили своеобразной греющей прокладкой в огромных резиновых сапогах.

Я испытывал одновременно зависть и ненависть к этим уродам, тепло одетым и сытым, но думать мне эти чувства не мешали: «Раз есть шерсть — значит, кроме варгов существуют какие-то местные овцы? Или они покупают эту шерсть? Спрясть нитку любая баба сможет, но где они берут саму шерсть? Покупают? А что дают взамен? Что-то я сомневаюсь, что у этих ублюдков существуют деньги… Могут, конечно, просто отбирать. Те, которых они варгам скормили, вполне годятся на роль жертв. Разводят, например, кроликов или баранов местных, а ормы регулярно отжимают всё, что захотят. Как вариант — вполне может быть… Я идиот! Сколько я уже здесь? Два, три месяца? И всё это время бездарно потратил на ненависть к ормам и жалость к себе любимому. А нужно постараться понять, как работают механизмы выживания для самих ормов, и уже потом искать в этом механизме слабое место. То место, которое может изменить моё положение в обществе…»

Это понимание свалилось мне на башку как-то совершенно неожиданно. Такое ощущение, что меня пожалел какой-то местный божок и послал здравую идею. Нельзя сказать, что с этого мгновения моя жизнь изменилась. Изменился только взгляд на этот примитивный мир, но даже это в моём положении было очень много.

Помимо меня и «второго» были ещё рабы, которых я раньше не видел либо не замечал.

Местные, увидев нас, что-то закричали и подошли ближе. Подростки раздали нам деревянные палки со сплющенными и неуклюже заострёнными концами, указывая на землю. Затем они сказали нечто непонятное, тыкая пальцами в кривые грядки совсем рядом с нами.

Один из рабов, тот самый мужик с наполовину выбитыми зубами, встал в начале грядки, палкой взрыхлил землю вокруг пучка листьев и, поднатужившись, выдернул из земли нечто, некий плод, который положил в междурядье. Рядом с ним тут же пристроилась одна из женщин. На широком кожаном ремне, кинутом через плечо, у неё висел почти обычный мешок, в горловину которого был вставлен сплетённый из нескольких гибких прутьев круг. Подхватив с земли плод, тётка оборвала с него листву, а затем сунула в свою торбу.

Это были какие-то крупные корнеплоды. Не картошка, не морковь, не свёкла. Что-то совершенно незнакомое. Листья — чёрные, стебли — толстые и жилистые, отрывались с трудом, а сами корнеплоды — здоровые, килограмма полтора-два каждый, неровные, бугристые и вонючие! Даже сейчас, когда их только выкапывали из земли, появился назойливый запах, напоминающий о той бурде, которой нас кормили.

В голове всплыли воспоминания из детства. Как я, будучи ещё маленьким, помогал бабушке полоть картошку в огороде. Это было ужасно. Жара, комары, боль в спине. Но сейчас я был рад этому воспоминанию. Хотя бы знал, что делать.

Так и начался мой первый рабочий день на поле. Мы выкапывали эти странные корнеплоды, которые местные называли кухру, обтряхивали их от земли и складывали в кучи, где потом их обрабатывали тётки. Работа была тяжёлой, монотонной и изнурительной. Солнце палило нещадно, пот лился градом, спина ныла. Но мы работали. Работали, потому что понимали: если не будем работать, нас убьют.

Под конец дня я увидел, как незнакомый раб что-то спрятал под накидку. Я не придал этому значения: так сказать, не моё дело. Может, нашёл что съестное для себя?

Когда солнце стало клониться к закату, ормы скомандовали отбой. Местные бабы, собрав мешки с корнеплодами, оставили их в одном месте и направились в сторону ворот. Мы, рабы, стояли и ждали, пока ормы пересчитают мешки. Я краем глаза заметил рядом с собой раба — того самого, который что-то припрятал. Он нервно переминался с ноги на ногу.

Один из подростков, что раздавал нам палки, подошёл к орму и что-то тихонько сказал, указывая на моего соседа. Орм, до этого лениво подсчитывающий мешки, резко выпрямился и зыркнул в сторону раба.

Он подошёл к нам, начал говорить что-то непонятное и тут же сорвал накидку с того самого раба. По земле покатились несколько крупных корнеплодов. Орм взревел от ярости и тут же накинулся на мужика.

Бедолагу бил не только орм, но и подростки: ногами, руками, палками. Я отвернулся, не в силах смотреть на это зверство. Вскоре всё стихло. Когда я снова посмотрел в ту сторону, то увидел, что раб лежит неподвижно на земле. Ормы, равнодушно перешагнув через его тело, погнали нас обратно в лачугу.

Ночь прошла в тягостном молчании. Никто не произнес ни слова. Утром, когда нас вывели на поле, того, избитого вчера, с нами не было. И всё повторилось снова: жара сменялась холодом, тяжёлая работа сменялась голодом, страх — отчаянием. Но я жил…

Что меня поражало больше всего, так это резкая смена погоды. Если утром ты обливался потом, то к вечеру мог окоченеть от холода. Как будто кто-то играл с климатом, издеваясь над нами.

После тяжёлой работы, когда тело ломило от каждого движения, больше всего хотелось есть. Но еды почти не давали. Какой-то жидкий суп из непонятных кореньев и кусок жёсткого хлеба, точнее, не хлеба, а лепёшки — безвкусной и пресной. Этого хватало только на то, чтобы быстро не умереть с голоду. Пожалуй, именно голод и был основной проблемой. Я толком не мог думать ни о чём, кроме жратвы…

* * *

Утро началось как обычно. Подъем, толкотня, ожидание команд. Но сегодня никто не приходил. Прошло полчаса, час — никто так и не явился. В лачуге повисла гнетущая тишина. Норк что-то обеспокоенно бормотал на своём, поглядывая на выход. Я сунулся к нему за объяснениями, прося повторить, но он только раздражённо отмахнулся.

Второй раб, как всегда, молчал, уставившись в одну точку. Время тянулось мучительно медленно. Я пытался заснуть, но безуспешно. Мне не давало покоя несколько мыслей: «Что случилось? Почему за нами не пришли? Опять вся эта херня будет меняться? Куда теперь погонят?»

Утро перевалило за полдень. Палящее солнце проникало сквозь щели в стенах хижины, превращая её в настоящую парилку. Мы успели поспать ещё несколько часов и потом просто тупо сидели, думая каждый о своём.

Затем Норк от нечего делать продолжил учить меня своему языку. Сегодня мы вели себя как два идиота: старик скалился, изображая жалкое подобие улыбки, и произносил слово. Затем, чтобы быть уверенным, что я понял правильно, улыбался уже я, и повторял слово. Пока удалось запомнить только самое примитивное: страх, гнев, смех, голод. Все эти чувства могли быть «аграх» — большие, и «дрант» — маленькие. От приставки к слову менялся не только размер гнева или голода, но и становилось понятно, как к этому относится тот, кто говорит. В общем, довольно сложный момент, в котором я наверняка уловил не все тонкости.

Я пытался расспросить, о чём он беспокоился утром, но он не пожелал отвечать. Второй раб по-прежнему хранил молчание, лишь иногда бросая на нас усталый взгляд и снова погружаясь в дрёму.

Под вечер, когда стало понятно, что за нами не придут и никакой работы не будет, мы услышали крики. Они были громкими, такими… словно резали кого-то заживо, без обезболивающего. В них слышался дикий ужас, и визг каждый раз переходил в хрип. Было понятно, что кричат совсем рядом, где-то тут, за хижиной. Норк забился в угол, трясясь всем телом и что-то шепча. Второй раб вскочил на ноги и прильнул к щели в стене. Я последовал его примеру, только ничего не увидел.

Внезапно на пороге лачуги появился орм. Я уже знал его имя — Харм, но рабы не имели права называть «свободных» людей по имени. Было только одно обращение ко всем: «штрадж», что означало «хозяин» или «господин». К женщинам и детям нужно было обращаться «раташ».

Лицо Харма было каким-то озлобленным: кожа на лбу собралась в складки, а в глубоко посаженных глазах плескалась ярость. Казалось, каждая жилка на его лице пульсировала от напряжения, словно вот-вот лопнет, пальцы до белых костяшек сжимали рукоять ножа.

— Выходим, — крикнул он, делая несколько шагов назад. — Быстро!

В его речи были и другие слова, но я их не смог понять: попросту не знал.

Орм не стал повторять приказ. Норк, заикаясь от страха, первым вывалился из лачуги. Я двинулся следом, краем глаза заметив, что второй раб остался стоять на месте.

«Твоё дело», — подумал я, выходя на улицу.

Харм, не дожидаясь, пока все выйдут, схватил Норка за шкирку и потащил его прочь от лачуги. Я двинулся за ними, оглядываясь по сторонам. Местные жители бегали по деревушке, что-то радостно кричали, обегая орма передо мной.

В основном бесились дети. Чем-то страшно довольные, возбуждённые, перекрикивающиеся на бегу. Казалось, они долго ждали этого момента.

Завидев нас, мелюзга, словно по команде, начала плевать нам, рабам, под ноги, выкрикивая что-то непонятное на своём языке. Грязь, как обычно, была повсюду: под ногами хлюпала жижа из глины и нечистот, в воздухе витал запах гниения и дыма. Я так привык видеть изо дня в день одно и то же, что совершенно не понимал, чем вызвана такая искренняя радость.

Харм машинально толкал Норка вперёд, не обращая внимания на ликование местных. Я шел следом, стараясь не отставать, всматриваясь в лица людей. В них не было злобы, только какое-то дикое, необузданное веселье.

«Куда нас ведут? Что происходит?»

Мы шли по узкой извилистой улице, которая вела к центру деревни.

Вскоре добрели до столба — того самого, где я провёл свои первые дни рабства. Здесь меня ждала жуткая картина: трое рабов сидели на коленях, прислонившись к столбу спинами. Они были мертвы. Их руки — отрублены по локоть и валялись рядом с телами, а вокруг растекалась огромная лужа крови.

Рядом стоял ещё один раб, бледный, как смерть. Норк, увидев это зрелище, заскулил, как побитая собака. Орм что-то грубо скомандовал, и Норк, дрожа всем телом, перевёл мне:

«Стоять! Не двигаться! Смотреть!»

В этот момент я заметил, что у столба собрались все рабы, не только те, с которыми я работал в поле. Нас было около двадцати человек, не считая казнённых и того, кто стоял отдельно. Орм что-то громко говорил, жестикулируя и тыча пальцем в сторону стоявшего отдельно. Норк, переводя слова Харма, добавил от себя:

«Мёртвые воровать. Он доносить. Получил еду. Много».

Я уже видел, что в этом мире жизнь, особенно чужая — совсем не ценность. Выживает сильнейший или, как сейчас, самый подлый. Похоже, каждый готов пойти по головам, предать, убить, лишь бы самому остаться в живых. И если хозяева между собой связаны родством и соседством, то среди рабов единства нет. Каждый — сам за себя.

«Получается, чтобы выжить здесь, нужно стать таким же, как они… Предавать, воровать, убивать. Как далеко я готов зайти?» — мысли были мерзкие, но сейчас моральная оценка волновала меня меньше всего. Очень уж впечатляющим было зрелище, а жить мне по-прежнему хотелось.

Харм закончил свою речь. Он что-то рявкнул на предателя и махнул рукой, затем повернулся к нам и скомандовал:

— Назад!

Обратно мы шли в полной тишине. В лачуге царила гнетущая атмосфера. Никто не решался произнести ни слова. Каждый был погружён в свои мысли. Я лёг на место и закрыл глаза. Передо мной стояла картина казнённых рабов и лицо предателя. Он был напуган чужой смертью, но при этом — странно доволен. Ну а с чего бы ему не быть довольным? Он получил существенную прибавку жратвы и некоторую долю доверия от хозяев. Скорее всего, как ценного раба, его не пошлют на самые тяжёлые работы. Похоже, ценой жизни этих троих бедолаг он немного улучшил своё собственное существование.

Я не знал, что ждет нас завтра. Но понимал одно: чтобы выжить, нужно измениться. Нужно стать сильнее, хитрее, беспощаднее. Нужно научиться играть по их правилам. Но как это сделать, оставаясь человеком? Омерзение собственной слабости, вечный голод и этот вопрос мучили меня всю ночь.

* * *

Ночь выдалась на редкость скверной. Мало того, что в моей головушке были только мрачные мысли относительно будущего в этом месте, так ещё проклятые сквозняки! Дуло изо всех щелей, словно я был не в лачуге, а укрылся на ночь рыболовной сеткой посреди поля. И никакие жалкие попытки утеплиться рваной тряпкой не помогали. К утру я окончательно продрог и проклинал всё на свете, включая злополучный мир, местные дома и грёбаных ормов. Впрочем, ормов я проклинал в любом случае, просто сегодня — особенно яростно.

Ненависть — это то, что я ощущал всегда. И если первое время ненависть вызывали только мужики, владеющие этим стойбищем и кошмарными конями, то сейчас, несколько месяцев спустя, я одинаково мощно ненавидел всех их: и этих наглых визгливых баб, любящих ущипнуть исподтишка до синяка, и их гнусные отродья.

Дети были глазасты и замечали любую мелочь. Чувствовали свою силу и защищённость, но при этом не любили рисковать и никогда не били раба, если рядом не было взрослых. Зато в присутствии любого из ормов пинки и плевки от этих мелких ублюдков так и сыпались на беззащитных. Понятно, что взрослые поощряли такое поведение, но мне эти шакалята были отвратительны. Иногда я ловил себя на мысли, что не считаю ормов и их семьи людьми.

Попытки заснуть после таких мыслей оказались тщетными. Зато появилось время для более тесного общения с Норком. Слова давались тяжело, но, благодаря старанию Норка и моему желанию хоть как-то занять свой мозг, дело шло.

Я выяснил несколько полезных вещей: например, что на работы в поле отправляются, как правило, по утрам. Днём — реже, а уж вечером никто не станет гонять рабов в поле: темно, да и следить за нами некому. Вечера, по меркам этого адского места, считались временем отдыха. Правда, отдохнуть толком не удавалось, но сам факт грел душу.

Работы здесь делились на три категории: дерьмо, дерьмо… и ещё раз дерьмо. Первым дерьмом были конюшни, вторым — огороды, а третьим… я так и не понял. Норк сказал слово «думвагр», значение которого я не знал и не мог понять, как бы яростно ни жестикулировал мой собеседник.

После продолжительных попыток Норк сдался и просто махнул рукой, давая понять, что это что-то настолько ужасное, что даже объяснять нет смысла. Судя по его реакции, перспектива попасть на «думвагр» не вдохновляла никого. Я отчетливо понимал: лучше уж конюшня, чем неизвестность.

Глава 7

Наконец, солнце поднялось достаточно высоко, чтобы пробиться сквозь щели в стенах, и в лачуге стало немного светлее. Поднявшись и непроизвольно ёжась от холода, я почувствовал каждую больную мышцу своего тела, протестующую против утреннего подъема. Спина ныла, ноги гудели, но выбора не было: нужно было двигаться, иначе замёрзнешь окончательно.

Сегодня утром, как и вчера, никто за нами не пришёл. Однако, в отличие от вчерашнего дня, под обед нас всё же попоили, хотя до сих пор о еде речи и не шло. Я плюс-минус предполагал причины отсутствия кормёжки: рабы провинились, еда, точнее — её отсутствие, и стала нашим наказанием.

Это как на заводе в любой нормальной бригаде… накосячил один слесарь — отдуваются все. Уточнил свои догадки у Норка и получил кивок в ответ, а также три пальца, которые он мне показал. Три — значит, три дня. Желудок предательски заурчал от перспективы голодать ещё одни сутки:

— Ты давай, это, — потирал живот. — Потерпи…

Сквозняк меж тем никуда не делся. Он противно свистел в щелях, напоминая о моей участи и предстоящих холодных ночах. И тут меня осенило: какого хрена я мёрзну тут, словно сосулька, когда решение проблемы валяется буквально под ногами?

— Норк, — сказал я, показывая на щель в стенах, а затем на землю у стены. — Тут дыра! Закрыть надо! И никто, …ять, мёрзнуть не будет!

Норк уставился на меня, как на умалишённого. Второй раб, худощавый мужчина с запавшими щеками — Миш, тоже прекратил возиться со своим тряпьём и смотрел на меня в недоумении.

Я пожал плечами, сгрёб небольшой ком земли и начал тщательно замазывать дыру. Глина была холодная и влажная, но я работал быстро, предвкушая тепло. Норк молча наблюдал за моими действиями, а затем, словно очнувшись, осторожно спросил:

— Ты… делать… что?

Я объяснил, как мог, что замазываю щели, чтобы не дуло. Показал Норку, как затыкать глиной другие дыры, но тот почему-то не включился в процесс. Второй раб, поколебавшись, тоже отказался помогать, как будто только мне здесь дуло…

Плюнув на помощников, я продолжил ремонт лачуги. Вскоре большая часть щелей была замазана. Я с удовольствием отметил, что моя идея пришлась как нельзя кстати: сквозняки почти пропали.

Когда я закончил, в дверном проеме появился орм. Он окинул взглядом замазанные щели, потом перевёл взгляд на меня, точнее — на мои измазанные глиной руки. Тишина казалась оглушительной. Орм, ничего не объясняя, лишь что-то коротко рявкнул, тыча пальцем в мою сторону:

— Выходи!

От его слов по спине пробежали мурашки. Я взглянул на Норка и второго. На их испуганных лицах читалось напряжение: они явно боялись. Моя инициатива пришлась Харму не по вкусу?! Он злится?

«Ну вот и всё… — промелькнуло в голове. — Недолго музыка играла».

Сердце бешено колотилось в груди от страха. Я медленно поднялся, стараясь не выдать волнения. Вышел из лачуги, оглядываясь по сторонам. На улице стояла пустая телега, рядом — пять рабов, которых я вообще впервые видел. Не старые, на вид крепкие, впрочем, как и я. Видно, что уставшие, но вполне способные работать. Худые жилистые тела выдавали привычку к тяжёлому труду и скудное питание. На лицах — смесь безразличия и вечной усталости.

Это не была типичная усталость человека, отработавшего тяжёлую смену, а скорее усталость вола, день за днём тянущего плуг по полю: глаза тусклые, взгляд направлен в землю, плечи опущены — не от горя, а от привычной боязни резкого окрика и постоянного ожидания удара. Морщины прорезались глубоко, но выглядели так, словно их рисовал не возраст, а, скорее, однообразие тоскливых мыслей.

В телегу был запряжён какой-то «ишак», непонятно — то ли хищный, то ли нет. Невысокий монстр, покрытый жёсткой бурой шерстью, с короткими кривыми рогами. В целом — похож на травоядного, но морда у него была вытянутая, с мощными челюстями.

«Ишак» нетерпеливо переступал копытами, фыркал и время от времени клацал зубами, словно предвкушал скорую еду. Зловещий вид животного усиливали маленькие злобные глазки с наполовину вывернутыми веками красного цвета. Больше всего этот зверь напоминал помесь барана с гиеной.

— Сели, — велел орм с кнутом за спиной. Сегодня нас сопровождал Грот. — Быстро!

«Сели? Куда это?»

Другие рабы тут же начали забираться в телегу, стараясь занять место подальше от странного ишака.

«С хрена ли рабов вообще в телегу сажают? — пронеслось в голове. — А как же идти своими ножками в знак покорности и унижения?»

Я малость охренел, если честно, но без лишних вопросов, как и остальные, забрался в телегу. Правда, сел прямо за задницей этой странной животины: других мест не осталось. Деревянный кузов скрипнул и осел под тяжестью наших тел. Места оказалось немного, сидели плечом к плечу, чувствуя едкий запах пота и нестираной одежды.

Двинулись. Я ожидал, что Грот возьмёт поводья ишака и телега поедет рядом с ним, но всадник вскочил на варга и больше не оглядывался, а ишак послушно потащился вслед за конём.

Когда телега выехала за пределы частокола, я жадно стал рассматривать окружающий пейзаж. Степь. Бескрайняя, выжженная солнцем равнина, уходящая вдаль до самого горизонта. Кое-где виднелись редкие кустики колючей травы и одинокие деревца, скрюченные от ветра. Земля была сухой, потрескавшейся, покрытой пылью. Создавалось впечатление, что здесь никогда не было жизни. Лишь палящее солнце, зной и раскалённый воздух, дрожащий над землей, как мираж.

Небо, как и обычно, было тоскливо-серым, как перед дождём, но эта раздражающая меня особенность сейчас казалась уже привычной. Просто у местного неба цвет был именно таким всегда.

Далеко на горизонте маячили размытые силуэты гор, казавшиеся призрачными в этой безжизненной картине. Ветер, сухой и горячий, обжигал лицо и забивался в ноздри, неся с собой запах пыли.

Ехали мы до полудня, не меньше, под палящим солнцем. Где-то на полпути я понял, почему нас не погнали пешком: так, в телеге, было быстрее, и, видимо, надсмотрщики не хотели, чтобы мы выдохлись ещё до начала работы.

Интересно, куда нас везут? И что за работа нас ждёт?

Я попытался заговорить с другими рабами, узнать хоть что-нибудь, но они словно воды в рот набрали. Абсолютно никакого внимания: они тупо смотрели куда-то вдаль. Я плюс-минус понимал, что работа, видимо, будет — жопа. Иначе зачем было собирать таких крепких мужиков? Если нас вообще на работу везут, конечно.

Хотя какие ещё могут быть варианты? Мы же рабы. Скорее всего, нас ждёт тяжёлый физический труд, изнурительная работа под палящим солнцем, скудное питание и постоянные побои. Рабы, как и я, вполне крепкие, а значит, от нас так просто не избавятся.

Скорее всего.

Значит, точно на работу везут.

* * *

Солнце продолжало нещадно палить, и пот ручьями стекал по лицу, смешиваясь с пылью и стекая по лицу и шее щекотными каплями, оседая в складках одежды и оставляя на груди пятнистые разводы. Вонь от ишака становилась невыносимой. Он не просто вонял навозом, от него исходил какой-то гнилостный удушающий запах, как от разлагающегося мяса. Эта зверюга умудрялась пускать газы настолько зловонные, что у меня невольно слезились глаза, а дыхание перехватывало. Неудивительно, что все старались держаться от него подальше, даже учитывая тесноту в телеге.

Спасали только остановки, которые делали ормы, чтобы их варги поохотились. Во время привалов эта долбанная скотина не воняла: его тоже отпускали…

Во время остановок ормы поочередно сваливали куда-то верхом на варгах, как бы растворяясь в мареве степи. Одних нас никто не оставлял. Возвращались спустя полчаса довольные… варги — с окровавленными мордами, и я невольно поёживался, представляя, кого в степи они могли сожрать.

«А есть ли тут крупная дичь?»

Пытаясь вспомнить, кто водится в степи, я опасливо думал, что эти монстры охотились на кого-то более разумного, чем зайцы или степные лисы. На беглых рабов? На кочевников?

Тут же откинул всяческие тошнотворные рассуждения: этот мир сильно отличался от моего. А вот насколько сильно — я мог лишь догадываться.

Пейзаж вокруг постепенно менялся. Солнце всё так же беспощадно жарило, но трава стала совсем редкой, а земля приобрела сероватый оттенок, превратилась в потрескавшуюся от зноя глину, испещрённую морщинами пересохших русел. Ветер поднимал в воздух клубы пыли, забивавшейся в глаза и скрипевшей на зубах. Редкие корявые кусты с крошечными листочками цвета песка цеплялись корнями за твердь, отчаянно сопротивляясь засухе.

Телега скрипела и стонала, продираясь сквозь этот выжженный мир. Ормы, казалось, не замечали жары. Они ехали молча, словно в трансе, подчиняясь ведомому лишь им одним ритму движения.

Наконец, показалась небольшая речушка. Точнее, не речушка, а, скорее, ручей, выглядевший в этом месте не совсем естественно.

Вода в ручье была мутная, с зеленоватым оттенком, но даже такая казалась сейчас бесценным даром. Ормы остановили телегу у самой кромки воды.

— Пить! — скомандовал один из них, указав рукой в сторону ручья. — Ты! — он ткнул пальцем в моего соседа.

Тот шёл к воде словно бы нехотя, постоянно оглядываясь на нас, а я искренне завидовал счастливчику и проклинал про себя этих надменных уродов, которые морят нас жаждой непонятно зачем.

Раб склонился над ручьём, я нервно дёрнул горлом, пытаясь сглотнуть слюну, которой не было.

— Пить! — грозно прикрикнул на него Грот.

Раб снова оглянулся на нас, а затем склонился и принялся пить, жадно хватая воду пригорошнями. Назад в телегу он не вернулся. К моему удивлению, остался там, у воды, устроившись на камне, опустив в ручей ноги и сгорбившись.

Время шло, раб сидел, ничего не происходило. Я совершенно не понимал назначение этого перфоманса и испытывал лютую зависть к избранному. Прошло минут тридцать, не меньше, когда Грот позволил напиться всем.

Рабы, словно очнувшись от забытья, жадно набросились на воду. Пить хотелось невыносимо. Я тоже присоединился к ним, стараясь не обращать внимания на муть и странный запах. Вода была чуть солоноватой, но это не имело значения. После долгих часов в раскалённой степи это казалось божественным нектаром. Утолив жажду, я огляделся. Местность здесь была немного другая. Появились какие-то каменистые россыпи, а на горизонте стали видны холмы.

Нам велели забираться в телегу, только вот тронулись мы не сразу. Я задался вопросом: «Не понимаю… Почему они ждали реакции? Мы едем, вроде, целенаправленно… неужели они никогда не пили здесь? Почему они не поят варгов и ишака? Они что, вообще воду не пьют?»

Ответ последовал через некоторое время: после того, как напились все рабы, прошло ещё с полчаса, и только тогда ормы стали поить скотину и пить сами.

— Суки… — пробормотал себе под нос, только теперь сообразив, почему нам дали напиться раньше.

Эти грёбаные хозяева выжидали и смотрели, что с нами будет после подобного водопоя. Здесь они были не впервые, но, похоже, не знали, можно пить воду из этого источника или нет. Значит, периодически в ручей попадает нечто, способное навредить человеку или животному. Там, выше по ручью, есть какие-то водорастворимые минералы или что-то похожее, что иногда делает воду опасной. Надеюсь, от этих веществ всё же не дохнут, а получают диарею или что-то подобное. Но в целом я понял одну вещь: даже молодой крепкий раб стоит дешевле скотины.

После короткого привала мы снова двинулись в путь. Ишак, немного оживившись после водопоя, теперь тянул телегу бодрее…

* * *

Телега дёрнулась и начала медленно взбираться на невысокий пологий холм. Ишак пыхтел, натужно перебирая копытами, натягивая постромки. Вонища от него стала просто невыносимой, казалось, ещё немного — и я потеряю сознание. Рабы сидели молча, каждый был погружён в свои мысли.

Вершина холма оказалась выложена, как плитами, чем-то непонятным. Прямоугольные подушки примерно пятьдесят на пятьдесят сантиметров и толщиной сантиметров двадцать. Они казались то ли сплетёнными, то ли свитыми из каких-то непонятных белёсых и жёлтых жил или нитей, между которыми впрессовали нечто тёмное. Чем-то эти подушки напоминали пачки сухого доширака, только в них отсутствовала правильность расположения макарон. Вскоре я понял, что это такое.

Мы перевалили через вершину холма, и перед нами открылась жуткая картина: огромное, насколько хватало взгляда, серо-зелёное болото. Отвратительная жижа, местами поросшая редкими чахлыми кустами, отражала в своей мутной поверхности свинцовое небо. Воздух был тяжёлым, влажным и пропитанным тошнотворным запахом гнили и разложения.

«На кой-хер мы здесь?» — этот вопрос возник у меня сам собой. На мой лоб спикировала какая-то мелкая мошка, и я смахнул ее, заметив, что так же точно отмахиваются все. И рабы, и всадники на варгах. Лоб зачесался, и под пальцами я обнаружил небольшой бугорок — укус!

Вариантов у меня, как обычно, было немного, и ни один из них не сулил нам всем ничего хорошего.

Телега остановилась, и нам велели спускаться. Ормы, словно не замечая всей мерзости этого места, спокойно ехали вперёд. Ишак, казалось, даже обрадовался болоту. Он фыркал и поскуливал, словно предвкушая что-то хорошее или вкусное, но один из всадников спешился и, прихватив его поводья, не дал телеге скатится вниз.

Земля у меня под ногами теперь была вязкой, словно кисель, и казалось, что она живая и пытается нас проглотить. Вода в болоте оказалась густой, маслянистой, с радужными разводами на поверхности. От нее поднимались пузыри газа, лопаясь с противным хлюпающим звуком. Здесь тоже изрядно воняло, но уже по-другому. А самое поганое, что в воздухе роилась мошкара.

Ормы, спрыгнув со своих варгов, отвязали притороченные сбоку от сёдел какие-то странные предметы, похожие на большие лопаты с короткими ручками. Они перекинулись несколькими словами, решая, кто и что будет делать.

«Ну вот и приехали».

Рабы, словно зомби, молча ждали дальнейших указаний. Ормы, ухмыляясь, ткнули лопатами в сторону болота.

— Копать, — догадался я, понимая, что нас ждет.

Торф. Конечно, что ещё можно добывать в этой зловонной клоаке? Топливо. Для костров, для печей, для поддержания тепла в этом богом забытом мире. Альтернативы-то, видимо, немного.

Раба, который пил из ручья первым, отправили на верх холма грузить сухие брикеты торфа в телегу. Я искренне позавидовал мужику: там, наверху, всё же был лёгкий ветерок, и мошкары, казалось, на порядок меньше. Здесь же, у болота, воздух звенел от этих мелких тварей, и даже ормы выдержали недолго. Оставив нам лопаты, сами они поднялись на вершину холма и начали обустраиваться там, не выпуская нас из виду.

— Копать!

* * *

Сверху они терпеливо наблюдали, как мы, переглядываясь с опаской, подходим к краю болота. Жижа чавкала под ногами, засасывая, словно пытаясь удержать. Первый удар лопатой по поверхности болота вызвал отвратительный хлюпающий звук. Под тонким слоем воды и тины скрывался плотный торф: чёрный, скользкий, с резким запахом гнили и прелой листвы.

Я смотрел, как делают другие, более опытные. Четыре сильных удара вглубь, ровно по сторонам квадрата. Затем, с немалым усилием, деревяшка вводилась под этот квадрат, и влажный неподъёмный пласт нужно было дотащить до верха холма.

«Твою налево! Неужели они даже до носилок не додумались?!»

Это и был тот самый «думвагр», о котором предупреждал Норк. Работа оказалась слишком тяжёлой, на миг я искренне пожелал убирать дерьмо за варгами… ибо понимал, что будет дальше. Дальше, замученные и без сил, мы поплетёмся вслед за телегой обратно… или нас ждёт что-то другое?

Торф сопротивлялся, не желая покидать свое обиталище. Каждый удар лопатой требовал усилий, а наклон вперёд вызывал чувство тошноты от вони, поднимающейся со дна болота. Мы копали и таскали куски торфа наверх, раскладывая их на места, которые освобождал раб, грузивший телегу.

Глава 8

Солнце, скрытое за серыми тучами, всё равно продолжало палить, создавая эффект парника. Мошка… Бесконечные тучи кровососущих тварей разъедали лицо и тело, и все мы постоянно дёргались и почёсывались. Пот ручьями стекал по лицу, смешиваясь с грязью и вызывая зуд. Руки быстро устали, спина ныла, а каждый вздох давался с трудом. Работа была монотонной и изнурительной. Капля за каплей утекали силы. Пытаясь отвлечься от мрачных дум, я всматривался в торф, надеясь найти что-нибудь интересное. И находил…

Кости. Мелкие косточки, похожие на птичьи, и крупные, массивные, явно принадлежавшие какому-то зверю. Иногда попадались куски дерева, покрытые слоем торфяной окаменелости. Но однажды я наткнулся на нечто, заставившее меня вздрогнуть: в куске торфа отчётливо виднелась человеческая кисть, сохранившаяся на удивление хорошо. Кожа, кости, даже ногти — всё было на месте. Лишь цвет стал неестественно черным, как у мумии. Отбросив лопатой кисть обратно в болото, я отвернулся, стараясь не думать о том, сколько ещё таких «находок» ждёт меня впереди.

Фоном мелькнула мысль, что ещё несколько месяцев назад я был бы в шоке от такой находки. Но человек такая скотина, что ко всему привыкает. Эти несколько месяцев рабства уже изменили меня так, что к прошлой наивности возврата нет.

Прошло, наверное, несколько часов. Время здесь текло медленно и незаметно. Холм постепенно и медленно заполнялся торфом, а наши тела — усталостью. И вот, когда казалось, что хуже быть не может, один из рабов, работавший рядом со мной, неожиданно громко вскрикнул.

Мы все, как по команде, бросили копать и столпились вокруг него. То, что он выкопал, повергло нас в шок. На дне ямы, словно выныривая из мрачной пучины, лежал хорошо сохранившийся труп старика. Его лицо было искорёжено гримасой ужаса, глаза широко раскрыты, а рот приоткрыт в беззвучном крике. На теле виднелись остатки одежды, истлевшей от времени, но всё ещё позволявшей понять, что это был кто-то вроде крестьянина или ремесленника. Один из ормов, посмотрев на находку, произнес:

— Раб. Наш, — и брезгливо пнул тело ногой.

Я понял. Торф — это не просто топливо. Это — кладбище. Огромный бездонный могильник, в котором покоятся останки тех, кто жил здесь до нас. Тех, кто так же, как и мы, был обречён на рабство и смерть.

Они добывали торф, который согревал их хозяев, а потом сами становились его частью, исчезая в болоте, поглощённые его гнилостной утробой. И теперь мы рылись в их могилах, добывая топливо для тех, кто будет мучить нас. Круг замкнулся. Бессмысленный, жестокий, бесконечный…

Молчание висело в воздухе, прерываемое лишь хлюпаньем болота и тяжелым дыханием рабов. Я не знал, что делать дальше. Копать? Продолжать ворошить этот мерзкий могильник? Или бросить всё — и ждать неминуемой расправы от ормов? Вопрос решился сам собой: «полюбовавшись» покойным собратом, все рабы разошлись в разные стороны и продолжили работу.

Даже вонища торфа казалась мне теперь не такой отвратительной, как осознание того, что мы копаемся в могилах своих предшественников. Чувство брезгливости, не до конца покинувшее меня, заставляло внутренне содрогаться от омерзения, но работу я продолжал…

Ормы, похоже, не были особо впечатлены нашей находкой. Один из них спустился, чтобы понять причину остановки, но… Крикнул своим на холме что-то — и неторопливо пошёл к вершине. Для них это было, вероятно, обыденностью. Они что-то коротко обсудили, и один из них равнодушно махнул рукой, словно ничего не произошло.

И мы продолжили копать. Медленно, неохотно, каждый удар лопатой давался с мучительным усилием. В душе росло отвращение ко всему происходящему, ко всему этому миру.

Вскоре и другие стали натыкаться на «сокровища». То тут, то там из торфяной жижи показывались кости, полусгнившие обрывки одежды, истлевшие предметы утвари: я натолкнулся на деревянную плошку с большой трещиной.

Каждый раз, находя что-то подобное, мы замирали, не столько охваченные ужасом и отвращением, сколько желая на несколько минут распрямиться и отдохнуть. Но ормы не обращали на трупы и находки внимания, лишь подгоняли нас, требуя больше торфа. Словно они уже давно привыкли к тому, что это болото — огромная братская могила.

К концу дня холм был заполнен пластами мокрого торфа. Мы стояли, пошатываясь от усталости, грязные, измученные, провонявшие гнилью и искусанные кровососами чуть ли не до смерти. Солнце, наконец, скрылось за горизонтом, и болото накрыло сумерками.

— Ну и чё дальше? — я с отвращением смотрел на телегу, понимая, что придётся идти пешком до дома. — Здесь останемся?

Мысли, которые тут же появились в моей голове, оказались не самыми приятными. Во-первых, сюда мы ехали прям дохрена времени. Обратно пешком будем идти ещё дольше. Сил — ноль, желания двигаться — тоже ноль. Получается, нас… млять, нас что, прямо сейчас здесь и захоронят?!

Ормы, перекинувшись парой фраз, указали в сторону телеги, затем на нас, и стало понятно, что ночевать будем здесь же. Перспектива провести ночь в этом прогнившем месте не радовала никого. Рабы молча принялись готовиться ко сну, стараясь держаться подальше от зловещего болота. Кто-то угрюмо копался в своих лохмотьях, пытаясь найти хоть что-то сухое, кто-то с отчаянием смотрел в свинцовое небо, словно ожидая оттуда помощи.

«Мы сдохнем в холоде! — испытывая отчаяние и злобу, я косился на всадников. — Какого вообще чёрта?»

В голове появилась безумная мысль: схватить камень, броситься на ближайшего, сорвать с него оружие, вскочить на одного из этих страшных коней — и бежать, бежать прочь отсюда, пока не выбился из сил. Но здравый смысл не покидал меня. Я прекрасно понимал, что это — верная смерть. Они сытые, сильные, выносливые, а мы измождены, истощены и смертельно устали. Любой из нас в честном бою не протянет и секунды против этих воинов.

Бегло окинув их взглядом, я машинально отметил одну деталь. Кроме клинков у них не было ничего. Ни луков, ни топоров, ни булав — только длинные изогнутые мечи, висевшие на поясе, да небольшие ножи, которые годились разве что на то, чтобы отрезать кусок мяса или покрошить клубень кухру.

Странно. А видел ли я у них вообще другое оружие? Пытаясь вспомнить хоть один случай, я напряг память, но в голове не всплывало ничего, кроме этих клинков.

Почему так?

Эта деталь не давала мне покоя. Как у них появились эти мечи? Нашли? Если бы это был один случай — можно было бы списать на трофей, добытый в бою, или на счастливую находку. Но у каждого всадника красовался собственный изогнутый клинок, словно это — предмет первой необходимости, вроде ножа или огнива.

Может, они покупают оружие? Но у кого? Торговцев я ни разу не видел, да и чем они могли бы расплатиться? Судя по внешнему виду местных, самого поселения, где нас держали, да и по отсутствию нормальных инструментов для работы, денег здесь нет. Кузницы в деревне я тоже не видел…

Стало быть, где-то есть ещё одна деревня, а там уже и кузница, и рудники, и всё остальное, и поселение торгуется с ними…

Эта простая мысль буквально потрясла меня! Все эти месяцы я думал только о том, как выжить, не желая замечать очевидного: мир не заканчивается этим убогим племенем! Здесь есть ещё люди и поселения, и где-то в этих поселениях уровень жизни должен быть другим: там работают с железом!

Я попытался вспомнить дорогу до торфяного болота, но, как ни старался, в памяти всплывали только бескрайние степи, холмы и россыпи камней. Ни леса, ни рек, ни даже подобия дороги — лишь однообразный ландшафт. И ни души. За всё время пути я не видел ни одного другого человека, кроме этих ормов и таких же несчастных рабов, как я.

Значит, деревни либо прям далеко, либо в других, отличных от торфяных болот, местах. Но как далеко? И зачем этим деревням вообще понадобилось бы торговать? Что они могут предложить взамен клинков? Снова и снова возвращаюсь к началу: что им самим нужно?

Мысль о существовании других деревень, скрытых где-то в этой мертвой земле, всё больше укреплялась в моем сознании. Возможно, там, вдали от болот, жизнь текла пусть и в суровых условиях, но всё же была богаче и разнообразнее.

И все эти вопросы не давали мне покоя, отвлекая от холода. Я пытался найти хоть какую-то зацепку, хоть какую-то прореху в логике своих же мыслей, но понимал, что я, чёрт возьми, абсолютно прав! Оставалось только одно: ждать и наблюдать, надеясь, что рано или поздно ответы сами придут ко мне. Ну, либо смерть, которая закроет все вопросы…

Всадники всё же разожгли небольшой костёр для рабов, чтобы не дать нам сдохнуть от холода: они берегли своё имущество. Торф тлел и дымил, но всё же давал возможность немного согреться. Для себя они разложили длинное кострище, не жалея брикетов, вокруг которого и расположились на ночлег с комфортом.

Варги, похоже, чуя в нас добычу, начали нервно переступать с ноги на ногу, поглядывая в нашу сторону голодными глазами. В воздухе повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием костра и хлюпаньем болота.

Я сидел, привалившись к телеге, и смотрел на тлеющий торф, пытаясь отвлечься от мрачных мыслей. Осознание того, что под нами покоятся останки сотен, а может быть, и тысяч таких же несчастных, как и мы, не давало покоя.

Ночь выдалась мучительной. Холод пробирал до костей, влажность проникала в каждую клеточку тела. Мы сидели возле тлеющего брикета, прижимаясь друг к другу спинами, а та сторона тела, что была отвернута от тепла, дико мёрзла.

Запах гнили и разложения витал в воздухе, вызывая тошноту и головокружение. Вокруг нас раздавались странные звуки: то ли стоны, то ли шёпот, то ли просто игра воображения, разбушевавшегося на фоне окружающей мерзости.

* * *

С рассветом, окрасившим небо в тяжёлые багровые тона, ормы поднялись на ноги и приказали нам собираться. Без лишних слов мы, словно зомби, поднялись и приготовились к дальнейшему пути. Ормы, убедившись, что все готовы, скомандовали идти вслед за ними.

Голод терзал утробу, скручивая её в тугой узел: вчера нас не кормили. Каждое движение отзывалось слабостью и головокружением. Взгляд цеплялся за любую травинку, за каждый корень по пути, но мы понимали, что здесь нечего есть. Ормы не заботились о нашей пище, считая нас скорее скотом, чем людьми. Ночью, когда они разжигали свой костёр и доставали бурдюки с какой-то жидкостью, нас охватывала невыносимая зависть. Звук их причмокивания и тихие разговоры казались издевательством, словно они нарочно испытывали наше терпение. Это был ад. Ад, наполненный холодом, голодом, болью и безысходностью. Моя ненависть только крепла…

Добравшись до тропы, где раньше журчала маленькая речушка, ормы опять приказали нам пить. Первыми. Но в этот раз почему-то не озаботились сохранностью своего имущества и отправили пить всех.

Я понимал, что варгов они ценят гораздо выше рабов, но тогда логичнее было бы первыми напоить этих чумовых коней!

«Что-то не так, — задумался я, припоминая, что в первый раз было то же самое. — Вы же поили коней вчера, чё могло измениться? Неужели так часто и быстро вода становится опасной?»

Присмотрелся к ручью. Моя подозрительность и внутренние инстинкты заставили насторожиться. Я отчетливо понимал, что сегодня с водой что-то не так. Возможно, это была усталость, возможно — просто паранойя, но я не мог заставить себя прикоснуться к чуть мутноватой жидкости, хотя весь организм просто молил: пить! Я подождал, наблюдая за остальными. Но никто не осмелился прикоснуться к воде, словно они знали то, о чём я только догадывался.

Время шло, ормы безмолвствовали, почему-то не подгоняя нас.

И всё же один из рабов, самый измученный жаждой, бросился к воде, жадно глотая её. Он был, пожалуй, самым молодым из нас, даже моложе меня, а заодно — самым тощим.

Он тут же захрипел, упав на колени. Его тело содрогнулось в конвульсиях, на губах показалась белая полоска пены, и раб обмяк, безжизненно рухнув на землю. Мы замерли в ужасе, переглядываясь между собой, но обвинить ормов или как-то выразить страх никто не осмелился. Я тоже…

Ормы, словно ничего не произошло, равнодушно наблюдали за происходящим. Лишь один из них скривился в подобии брезгливой усмешки.

— Дай, — сказал один орм другому. — Сдохнут.

Орм недовольно хмыкнул, вытирая губы тыльной стороной руки. Затем небрежным жестом он отстегнул от пояса плоскую, выделанную из тёмной кожи флягу, обтянутую грубой тканью. Сняв пробку, поднёс её к губам, сделал долгий глоток и чуть прищурился, словно наслаждаясь вкусом. После этого он протянул флягу нам, его взгляд был полон презрения и одновременно приказа.

— Пить. Идти, — прозвучало в его хриплом голосе, словно адресованное скоту.

Во фляге явно оставалось немного, но это был шанс. Шанс выжить. Осознание, что каждый сам за себя, ударило по голове, как обухом. Я не раздумывая рванул к фляге, оттолкнув ближайшего раба. За мной кинулись, но не успели:

— Назад! — голос орма с флягой прозвучал, как щелчок бича.

В другое время, в своём мире, хрена с два я бы так поступил, но сейчас во мне пробудился первобытный инстинкт: выжить любой ценой. Хватая флягу, я почувствовал на себе злобные взгляды: они понимали, что я не оставлю ни капли.

Жадным глотком я выпил, как показалось, половину содержимого, ощущая, как живительная влага растекается по пересохшему горлу. Сделав второй глоток, гораздо меньше по объёму и значительно медленнее, я остановился…

Жажда никуда не делась, она терзала меня по-прежнему, даже сильнее, так как вода всё ещё была у меня в руках, но…, но я понимал, что нужно поделиться.

«Я ещё человек…»

Прежде чем протянуть флягу остальным, я посмотрел на них. В их глазах читалась смесь ненависти и мольбы. Ненависти за то, что оттолкнул, опередил, мольбы — о глотке воды. Я мог выпить всё, имел право! Мне разрешил орм! Но…

Но что-то внутри меня не позволило этого сделать. В этом проклятом месте человеческие ценности ничего не стоили, но я — человек. Выпить всё — признать право орма позволять или не позволять мне пить! Признать его право считать меня рабом, не имеющей собственного сознания вещью.

«Я ещё человек…» — эта мысль остановила меня.

Я поступил не так, как требовали животные инстинкты, а как подсказали разум и остатки порядочности: вложил флягу в руку ближайшего раба и отвернулся, чтобы не видеть, как он пьёт.

Раздались тихие глотки, шлепки по опустевшей фляге, разочарованные вздохи. Я не оборачивался, чувствуя, как на меня смотрят. Знал, что многие считают меня ублюдком. Знал, что, поделившись водой, я уменьшаю свои шансы на выживание. Но я не мог иначе. Может быть, во мне ещё теплилась надежда на то, что, сохранив в себе хоть каплю человечности, я смогу вырваться из этого ада. Может быть, встрепенулись остатки гордости. Сейчас я слишком устал и не хотел ничего анализировать.

Похоже, мой поступок удивил ормов. Некоторое время они переговаривались между собой, явно что-то обсуждая, но так быстро и негромко, что я не понял почти ничего, кроме одного: говорят обо мне. Пару раз прозвучало слово «сквор»: так называли местных баранов, и так с недавних пор, после порки и болезни, они называли меня. Хотя в целом именами рабов они почти не пользовались, предпочитая обращение «Эй, ты!». Однако в разговорах между собой всё же обозначали нас кличками.

Они даже о чём-то поспорили, а потом нехотя слезли с коней, подошли к лежащему трупу и ритмично повторили одну и ту же фразу несколько раз. Смысла я не уловил, но похожего раньше не видел: они синхронно наклонились, взяли тело покойника за руки и за ноги и кинули его в воду, снова повторив хором ту же фразу. После этого отправились к варгам, а я смотрел на тело, которое вода нехотя начала тащить с собой, стукая о все камни, торчащие из узкого ложа ручья. Думаю, до болот доберётся ободранный скелет.

Ормы криком поторопили нас в путь.

Глава 9

Жажда немного отступила, но слабость осталась. Ноги заплетались, каждый шаг давался с трудом.

— Спасибо, — послышалось совсем рядом. — Делился.

Я обернулся. Рядом со мной, чуть позади, шёл раб, которому я вложил в протянутую руку фляжку. Он был старше меня, смугловатое лицо, волосы тёмные, жёсткие, с проседью у висков. Глаза карие, глубоко посаженные, прячущиеся под нависшими бровями, смотрели с благодарностью и какой-то особой настороженной внимательностью. Одет в такую же убогую рвань, как и все остальные.

Мужчина сделал короткий жест рукой, приложив её к сердцу, и произнес что-то на ломаном, едва понятном мне языке. Я лишь смутно уловил слова благодарности и что-то о чести. Имя его было коротким — Бат.

Разговаривать с ним оказалось непросто: его язык немного отличался от местного. Примерно как суржик от правильной речи. Мои познания даже местного наречия были ещё слишком скудны, и каждое слово приходилось прокручивать в голове, сравнивая с местным аналогом. Тем не менее, как-то нам удалось наладить примитивный диалог, и он понял, что я прошу говорить медленнее. Именно от Бата я узнал о реке. Вернее, о том, что рекой это место можно назвать лишь условно.

Болота… Он объяснил, что вода здесь меняется. Она словно живая: дышит, подчиняясь каким-то неведомым силам, таящимся в глубине этих проклятых мест. В один день она может быть почти пресной, даже сладковато-солёной, кристально чистой, а в другой — настолько пропитана солью и ядами, что убивает всё живое. Поднимается на её поверхность что-то изнутри, из-под гниющих торфяных залежей. И состав воды меняется непредсказуемо.

Природа этих мест казалась настолько чуждой, враждебной, что привычные законы переставали действовать. Именно поэтому ормы сначала поили рабов, а потом уже позволяли пить варгам. Они проверяли, не отравлена ли вода, не стала ли она смертельным ядом. И если сегодня вода убила одного из нас, значит, что-то изменилось, проснулось в глубине болот.

— Почему… — я запнулся, подбирая слова, — почему не… не предупредил раньше?

Бат пожал плечами.

— Зачем? — произнес он, будто говоря об очевидном. — Они, — он кивнул в сторону ормов, — заставили бы.

Я попытался представить, что творится в этом месте. В голове не умещалось, как такое возможно «с точки зрения науки».

— А где хорошая вода… далеко? — спросил я, надеясь, что где-то рядом есть источник нормальной воды.

Бат покачал головой.

— Далеко. Очень. Много дней. Ормы… знают. Нам… не надо туда.

Бат оказался немногословным, но каждое его слово было на вес золота. Я чувствовал, что он что-то знает, что-то понимает в этом проклятом мире, и эта информация могла оказаться жизненно важной. Наши диалоги были обрывочными, словно телеграфные сообщения, но даже при этом я улавливал суть.

— Спасибо. Добро, — повторил Бат. — Там… — он указал вперед, в сторону едва различимого горизонта, — …поселение. Торф. Еда.

Я с трудом переваривал эту информацию. После пережитого мысль о еде казалась чем-то нереальным, почти фантастическим. Почему Бат так уверен, что нас покормят?

— Торф… зачем? — с трудом выдавил я, пытаясь понять логику этого места. — При чём тут торф?

Бат нахмурился, подбирая слова.

— Холодно. Жгут. Тепло, — объяснил он, сопровождая свои слова жестами. Он показал, как разводят огонь, как греют руки. — Торф… надо. Менять. Еда… дают, — заключил он.

Постепенно картина начала проясняться. Болота, как я и догадался ранее, были источником топлива. Видимо, местные жители жили за счёт добычи торфа и торговали им, меняя на те самые ножи и клинки. Может, конечно, было что-то ещё…, но я настолько сильно запутался, что… надо было переключиться.

— Ты… знаешь… долго здесь? — спросил я, надеясь узнать больше о Бате и о его опыте работы на болотах.

— Три… лета, — ответил он. — Знаю… всё.

Три лета! Он провел здесь три лета, выживая в этих нечеловеческих условиях. Он видел смерть, голод, отчаяние… И всё же он остался человеком: не игнорит меня, хотя говорить на ходу трудно, делится информацией и выказывает благодарность. Его спокойствие и сдержанность внушали уважение.

Теперь у меня появились новые вопросы: что ждёт нас в этом поселении? Нам придётся работать? Или мы пойдем дальше?

— Бат… что… будем… делать? — спросил я, надеясь получить хоть какой-то совет.

Бат замедлился, огляделся по сторонам.

— Делать… слушаться, — ответил он тихо. — Работать. Молчать. Ждать, — добавил он после небольшой паузы.

— Кабздец…

Бат кивнул в ответ, словно понял смысл слова.

К полудню впереди показалось небольшое поселение. Ни частокола, ни сторожевых башен — ничего, что говорило бы об обороне. Домов десять, не больше. Наше село — и то выглядело как неприступная крепость по сравнению с этим. Удивительно, как здесь вообще выживают. Среди местных жителей едва ли наберется два десятка человек. Трое ормов — таких же, как те, что нас охраняют, только кони у них другие. Более крупные, высокие, и какая-то чешуя на них надета, вроде брони. Морды у варгов тоже иначе выглядели: более злобные, что ли.

В центре деревни происходил обмен. Наши ормы скомандовали нам отсыпать с телеги два десятка брикетов торфа. Взамен получили что-то, надёжно укрытое под куском мешковины. Что именно — разглядеть не удалось. Одно стало ясно: это не единственное поселение в округе, и между ними идет примитивная, но вполне реальная торговля.

В целом, в картину местного мира лёг ещё один кусочек пазла, но для меня важнее было то, что нас всех досыта напоили. В местной деревне был колодец, довольно глубокий и с солоноватой водой, но, поскольку первыми ормы поили варгов, я понял, что эта вода безопасна.

Закончив с обменом, нас погнали дальше, даже не дав толком передохнуть. Но прежде, чем мы успели покинуть поселение, к нашей колонне подошла женщина. Обычная женщина в грубой домотканой одежде, с натруженными руками и морщинистым лицом.

Она подала Гроту и Дхору крупные лепёшки, в которые было что-то завернуто. Затем подошла к рабам и молча протянула каждому из нас по небольшой сероватой пластинке. То ли галета, то ли просто сухарь.Сделан он был из чего-то серого и твёрдого, но пах сносно. Ормы, наблюдавшие за происходящим, нахмурились, но останавливать женщину не стали.

Бабка вернулась к ним и требовательно вытянула руку. Один из них с недовольным видом протянул ей что-то мелкое в горсти, но старуха затрясла головой и отскочила, не желая это брать. Грот разразился бранью, но всё же швырнул под ноги старухе какой-то другой небольшой предмет. Пока бабка искала в пыли это что-то, раздалась команда:

— Вперёд!

Голод давал о себе знать с чудовищной силой. Я впился зубами в лепёшку, стараясь жевать медленнее, чтобы растянуть удовольствие. Вкус был пресным, землистым, но сейчас это казалось деликатесом.

После поселения дорога стала ещё тяжелее. Ноги совсем не держали. Казалось, что каждый шаг отнимает последние силы. Солнце палило нещадно, жажда мучила всё сильнее. Лепёшка, хоть и немного утолила голод, лишь усилила желание пить. Я мечтал о глотке воды, о прохладном оазисе, о чём угодно, способном облегчить мою жажду.

Обратный путь в наше поселение казался бесконечным. Ноги отказывались повиноваться, мозг кипел от жажды и усталости, но мы продолжали идти. Ормы не давали поблажек. Шаг вправо, шаг влево — удар плетью, и нам приходилось плестись дальше, опустив головы.

Иногда устраивали короткие привалы, чтобы дать отдых ослу. Мы садились прямо на землю под палящим солнцем и пытались отдышаться. Я жадно осматривал окрестности.

Степь… бесконечная, однообразная. Ковыль, чахлый кустарник, редкие деревца, различимые на горизонте. Ни намёка на воду, ни признака жизни, кроме нас самих.

Каждый привал казался большим издевательством, чем сам путь обратно. Прохладнее не становилось, воду нам не давали… Мы запекались в собственном соку… Закрывая глаза, я пытался представить себе прохладный ручей, журчащий в тени деревьев, свежий запах травы после дождя… Но, открывая их, видел лишь выжженную солнцем степь и лица рабов, измученные и потемневшие от пыли.

Особенно тяжело приходилось каждому из нас, кто насухую жрал лепёшки, заботливо данные нам в небольшом поселении. Ормы-то свою жрачку запили водой из наполненных фляг. Мы брели, шатаясь, спотыкаясь, но поднимались снова и снова, подгоняемые плетьми ормов.

На одном из привалов, когда солнце уже начало клониться к закату, Бат отошёл в сторону небольшого кустарника и деревьев, растущих кучно. На моё удивление, ормы на это ничего не сказали, хотя я предполагал, что начнутся крики и удары плетьми.

«Понимают, что мы никуда не денемся, — я пялился на этих козлов, вольготно раскинувшихся в тени собственных кошмарных коней. — Свернуть бы вам шею…»

Бат вернулся спустя пару минут с таким видом, словно что-то украл: глаза бегали, руки за спиной, смотрел на ормов исподлобья. А те, о чём-то переговариваясь, ласково почёсывали своих варгов. Никто на нас не смотрел.

Бат выждал ещё несколько мгновений, пока один из ормов не отвернулся, и быстро протянул мне руку, разжав ладонь. На ней лежали несколько сморщенных ягодок, похожих на мелкий виноград: тёмно-лиловые, почти чёрные.

— Вода… мало, — пробормотал Бат, протягивая мне ягоды. — Эти… утолить жажду.

Я колебался. Что, если они ядовитые? Но жажда была настолько сильной, что пересилила страх. Я смотрел на Бата, ища подтверждения его словам. Он взял несколько ягод и, не колеблясь, отправил их в рот. Жуя, он внимательно смотрел на меня.

— Добро, — повторил он, кивнув головой. — Ешь.

Я взял одну ягоду и осторожно попробовал. Вкус оказался неожиданным. Сладковатый, терпкий, с легкой кислинкой. Это было не то же самое, что глоток чистой воды, но сейчас это казалось настоящим спасением.

— Вкусно, — сказал я удивленно. — Что это?

Бат пожал плечами.

— Курт-ягода… степь даёт.

После курт-ягоды действительно стало легче. Не то чтобы жажда отступила совсем, но острота ее притупилась. Съел я всего несколько штук, а ощущение было, словно выпил стакан воды. Странные, очень странные местные ягоды! Разумеется, я не мог не поблагодарить Бата за такой чудесный «подарок»:

— Спасибо!

Только вот он ничего не ответил, так и сидел рядом какой-то хмурый, украдкой поглядывая на ормов. А те, как и прежде, не обращали на нас внимания.

Привал закончился, и мы снова двинулись в путь. Я сосредоточился на своих шагах, стараясь не думать о том, сколько ещё осталось идти. Вкус курт-ягоды всё ещё ощущался на языке, напоминая о том, что даже в самой бесплодной степи можно найти маленький источник жизни. И пока есть этот источник, есть надежда на спасение.

Постепенно солнце начало садиться, ветер стих, и в воздухе повисла густая тишина, нарушаемая лишь мерным топотом варгов. Я знал, что ночь принесёт с собой холод и усталость, и, как говорится… жар костей не ломит. Отчетливо понимал, что лучше жарко, чем холодно.

Бат, шедший впереди меня, чуть замедлился, поравнялся со мной и спросил:

— Кто ты быть?

Меня несколько удивил подобный вопрос, учитывая, что он знал моё местное «имя». Может, имел в виду что-то другое?

— Ты откуда? — Бат говорил тихо, почти шёпотом, словно боялся, что его услышат ормы.

— Я… из поселения, — недолго думая, ответил. — Как и ты.

Бат покачал головой.

— Нет. Не так. Глаз… другие. Кожа… светлый. Говорить… чужой. Ты… откуда? Далеко?

Я замолчал, не зная, что ответить. Говорить правду… не имело смысла. Понимая, что этот мир чужой, даже себе не мог объяснить, как сюда попал. Какой смысл загружать ему мозги? Да у меня и слов не хватит, чтобы объяснить.

— Не важно, — наконец, сказал я, отворачиваясь. — Сейчас это не имеет значения. Скажи, а кем ты был до… прошлые три лета?

Бат не сразу ответил, обдумывая мой вопрос.

— Я… кас, — сказал он тихо, хлопая себя по груди и выставляя руку вперед так, словно держал копьё. — Защищать… свои люди.

«Хм, ормом он себя не назвал, значит, здесь есть и другие типы племён? А ормы тогда… это кто? Тупо степняки? Есть более развитые поселения?»

— Что случилось? Почему ты здесь?

Бат покачал головой.

— Война… проиграть. Взять… в плен…

— Жаль, — только и сказал я, понимая, что расспрашивать дальше бессмысленно.

Незачем бередить старые раны. Но в голове уже складывалась более чёткая картина: поселения, войны, плен. Значит, точно в этом мире есть не только степь и ормы, но и другие племена, народы, цивилизации. Идёт борьба за территорию, ресурсы, власть. В целом — всё как обычно.

«Войны здесь часто? Нас тоже ждёт что-то подобное? Типа… придёт сильный и захреначит поселение?»

Бат словно прочитал мои мысли.

— Степь. Много народ, — прошептал он. — Разный. Сильный… слабый. У кого ормы — тот сила.

— А твоя деревня? Какая она была?

— Моя… большая. Земля много… всё расти. Лес, река… всё много. Зависть. Большая война.

В его голосе звучали гордость и горечь. Гордость за прошлое, горечь за настоящее. Я представил себе эту деревню, окружённую лесом, рекой, полную жизни и достатка. И понял, что потерял Бат. Не только свободу, но и дом, семью — всё, что было дорого.

— А что потом? — спросил я, стараясь выудить из него больше информации.

— Потом… война. Напали… много ормов. Я. Касы. Бились… сильно бились. Но… ормы много. Сильные варги. Деревня сожгли… люди убили… жена убили, дети продали… я выжить…

Бат замолчал, опустив голову. Я не стал настаивать, понимая, что сейчас ему и так муторно. Но информация, которую он дал, была бесценной. Теперь я знал, что в этом мире есть не только степь и рабство, но и другие поселения, другие народы, другие воины. И, как следствие, — другие возможности. Если я смогу выжить, конечно.

«Деревень много, говоришь?» — мысленно переспросил я. Вслух же добавил:

— И все воюют друг с другом? Постоянно?

Бат пожал плечами.

— Не все. Дома Шато… торгуют. Некоторые… просто живут. Но ормы Шато… всегда ищут, кого хватать. Слабых брать, сильных продавать. Сильных… менять ещё .

Его слова рисовали довольно мрачную картину. Феодальная раздробленность, постоянные набеги, борьба за выживание. Ничего нового, в принципе. Подобное я видел и читал в книгах по истории Земли, вот только теперь оказался внутри этого «веселья».

— Шато… торгуют? — переспросил я, пытаясь уложить в голове новую информацию. — Это… кто? Главный?

Бат нахмурился, словно пытаясь подобрать нужное слово.

— Шато… мудрый, — наконец, произнес он. — Старый… умеет позвать. Советует… как жить. Духи говорить ему… Он говорить всем…

«Шаман, значит», — догадался я.

Советник духов… звучит пафосно, но по сути — это просто посредник между племенем и «неведомыми» природными силами. В любом мире есть место мистике и предрассудкам, особенно в тех, где жизнь висит на волоске. Мне был интересен такой факт: почему меня приняли за шато в самом начале? Я помню это слово, когда меня спрашивали. Из-за внешности-одежды или все же из-за гитары?

— И что, этот Шато решает, с кем воевать, а с кем торговать?

Бат кивнул.

— Шато… видит дальше. Знает… что лучше для свой народ. Но его не всегда слушать. Иногда… жадность большая.

«Логично», — подумал я.

Даже самый мудрый шаман не всегда может перебороть алчность и глупость своих соплеменников. Особенно если на кону стоят богатые земли или выгодная торговля.

— А много таких шато? В смысле, деревень с шаманами?

— Много, — ответил Бат. — В каждой деревне… свой Шато. Есть сильный шато… есть слабый. Есть сильно богатый и умный… он править. Другие… советовать.

Получалось, что мир этот — лоскутное одеяло из враждующих и торгующих между собой деревень, каждая из которых имеет своего вождя или советника-шамана. И им служат ормы, этакие воины-завоеватели, которые грабят слабых и служат сильным. Картина вырисовывалась довольно пессимистичная.

Глава 10

Получалось, что мир этот — лоскутное одеяло из враждующих и торгующих между собой деревень, каждая из которых имеет своего вождя или советника-шамана. И им служат ормы — этакие воины-завоеватели, которые грабят слабых и служат сильным. Картина вырисовывалась довольно пессимистичная.

— А где ты жил? В какой деревне?

Бат задумался, глядя куда-то вдаль, словно пытаясь вспомнить что-то очень далёкое и хорошее.

— Деревня далеко… у большая река, — сказал он, наконец. — Земля… Лес… много-хорошо… Скотина держать много… Рыба всегда много-хорошо…

— И ормы пришли туда… просто так? Зачем?

Бат покачал головой.

— Не просто так… Старый шато умный. Старый умирать, молодой приходить. Жадный… Молодой шато плохой совет дать. Сказать… не надо торговать с другим. Надо… сами всё иметь. Другие… завидовать пусть. Ормы… их много. Много деревня.

Получается, война началась из-за глупости и жадности. Шаман, точнее — один жадный молодой идиот, ослеплённый гордыней, решил, что их деревня может существовать сама по себе, без помощи и торговли с другими. И это привело к войне и гибели. Как же банально и предсказуемо.

— И всё из-за этого? Из-за торговли?

— Не только… — Бат задумался. — Шато… ещё сказать, что у там, у нас… земля богатый. Так есть. Под земля есть камень. Чёрный камень. Он гореть долго. Холод… дать тепло.

«Уголь, что ли? — попытался догадаться я. — Чтобы добывать уголь, надо иметь шахты. Или… нефть? Нет… не нефть, он же сказал „камень“…».

— Откуда у вас такой камень?

— Давно, много раз холод назад… Старый шато звать предки и молить боги. Он могучий! Он уметь говорить с предки! Он звать — боги дарить чёрный камень. Земля трястись, камень лежать, где трещина…

Видя, как добывается торф, какими малыми силами, я понимал, что технология добычи полезных ископаемых здесь ещё в зачаточном состоянии.

«Копают руками, берут то, что лежит на поверхности или совсем неглубоко под землёй. Никаких шахт, никаких сложных механизмов. Просто примитивная добыча ресурсов, достаточная для поддержания жизни, но недостаточная для промышленного развития. Судя по всему, было землетрясение и открылся пласт угля. И если этот „чёрный камень“ лежит неглубоко, то это делает его особенно привлекательным для захватчиков. Не нужно строить шахты, не нужно тратить ресурсы на сложную добычу. Просто пришёл, забрал и ушёл. Блин… не уголь или уголь?».

— Чёрный камень, говоришь? И что, этот камень много кому нужен?

Бат кивнул.

— Всем… Зима… тепло. Камень много… много тепло. Железо ковать — много нужен!

Теперь пазл складывался окончательно. У деревни было всё: плодородная земля, река и лес, богатые дичью и рыбой, залежи угля. Это было лакомым куском для любого племени, особенно если учесть, что молодой шаман проявил недальновидность и отказался от торговли. Жадность и самонадеянность сыграли с ними злую шутку.

К вечеру рабы двигались всё медленнее и медленнее. Но, похоже, и клятые варги тоже утомились. Даже осёл больше никуда не торопился, с трудом налегая на лямки упряжи. Мы все тащились из последних сил, и плети ормов уже пару часов оставались без дела: они не хотели слишком торопить своих драгоценных лошадок.

Разговор наш тёк очень неторопливо, растягиваясь буквально на километры. Между вопросом и ответом иногда проходило пять или десять минут.

— Понятно, — пробормотал я, глядя в степь. — Ресурсы… вот причина всех бед.

Бат непонимающе посмотрел на меня, он прищурился, пытаясь понять смысл слова:

— Рес. рес… ресурсы?

— Это… когда много чего-то хорошего, и все это хотят, — объяснил я. — Земля, вода, камень… всё.

Бат медленно кивнул, словно пытаясь осмыслить мои слова.

— Да… Шато… не понял. Думал… сможем.

Я вздохнул: история стара, как мир. Жадный и глупый правитель губит свой народ, соблазнившись богатством и властью. И расплачиваются за это простые люди — такие, как Бат, потерявшие всё, что у них было.

— Много таких деревень, как твоя? — спросил я, стараясь сменить тему. — Богатых? С углём?

Бат задумался. Мы шли уже почти в полной темноте, но почему-то ормы всё ещё не командовали привал. Я расшиб палец обо что-то почти невидимое — то ли камень, то ли закаменевшая кость — и зашипел от боли так, что чуть не пропустил ответ.

— Немного… Есть… где оружие. Есть… где соль. Есть… где скот много. Но… всё хотеть ормы. Всегда хотеть…

— А есть места, где нет ормов? Где есть другое войско или что-то лучше?

— Есть! Есть место… Большое место! Там нет орм, там нет их бояться… Далеко. Много дней путь. Дома из камня! И орм не бояться! И…

Он не успел договорить… внезапно Бат споткнулся, нелепо взмахнул руками и упал. Звук хруста ломающейся кости эхом отозвался в степи. Казалось, он даже заглушил шелест сухой травы. Я даже подхватить не успел!

Он застонал от пронзительной боли, лицо исказилось, на лбу мгновенно выступили капли пота.

Я склонился, собираясь помочь ему встать, но…

Даже впотьмах разглядел: нога неестественно вывернута. Сразу стало видно: открытый перелом. Бат лежал на земле и негромко скрипел зубами, а я с ужасом смотрел на растущую чёрную лужицу возле его голени: в сумраке кровь казалась чёрной и густой, как нефть, только торчащий сквозь кожу осколок кости приковывал к себе взгляд.

Я бросился на колени, пытаясь осознать, что произошло: споткнулся о корень, не заметил ямку в траве? Неважно. Главное сейчас — помочь ему. Осмотрел ногу, стараясь не причинить ещё большей боли. Кость выглядела страшно, кожа вокруг быстро опухала. Понимал, что помочь ему в одиночку не смогу. Нужна шина, нужны инструменты, нужно… лекарство.

Но помощи не было, вместо этого ормы оживились. Дхор соскочил с варга, нагнулся над лежащим рабом, почти тут же отошёл, раздражённо пнув его напоследок и сплюнув на землю. Что-то недовольно пояснил Гроту, и тот, соскочив с коня и сделав пару шагов к лежащему на земле Бату, нагнулся и легко чиркнул ножом по горлу.

Я застыл, парализованный этой картиной. Всё произошло так быстро, так внезапно…

Мгновение назад он говорил со мной о своей деревне, о чёрном камне, о войне, а теперь… Теперь он умер у меня на глазах, и я ничего не мог сделать.

Грот, который добил Бата, равнодушно пояснил то ли мне, то ли всем застывшим рабам:

— Слабый… раб упал. Он больше не нужен. Только… сильные нужны. Зачем кормить слабый рот?!

Я не понимал части его слов, но смысл был ясен и без перевода. Пальцы судорожно сжались, впиваясь в ладони. Я чувствовал, как кровь отливает от лица, оставляя после себя ледяную пустоту: меня трясло, но не от холода. Я ещё столько всего хотел спросить у Бата. Столько информации он мог мне дать. И теперь…

Я отвернулся, не в силах смотреть на тело Бата.

Хоронить его явно никто не собирался: оба орма уже вскочили на варгов и отдали команду:

— Вперёд!

И я пошёл вместе со всеми, мерно переставляя ноги и ничего не соображая…

Не знаю, сколько мы были в пути ещё, но способность мыслить постепенно возвращалась ко мне. Внезапно я понял одну немаловажную вещь: меня пугал не сам факт убийства Бата. В этом сволочном мире такой поступок был вполне ожидаемым. Меня больше расстраивало то, что я не успел вытянуть из него всю информацию. Что я упустил возможность узнать больше об этом мире.

Пожалуй, меня пугала моя собственная реакция на это убийство. Неужели я начал меняться? Превращаться в бесчувственного монстра, для которого ценность человеческой жизни измеряется количеством полезной информации? Эта мысль напрягла меня больше, чем сама смерть Бата.

Вскоре мы увидели огни поселения. Нашего.

* * *

Следующий день прошел в какой-то странной тишине. Меня никто не поднял на работу, и, когда я проснулся, в лачуге никого не было. Лежал, уставившись в потолок, пытаясь разобраться в своих чувствах. Беспокойство, смешанное с облегчением. Страх за будущее и жажда узнать больше об этом мире. Не для удовлетворения любопытства. Для выживания.

Время тянулось мучительно медленно. Лишь к вечеру в лачугу вернулся второй раб — худощавый парень, — и вскоре после него появился Норк. Он был рад видеть меня:

— Болота? Ты был на болотах? — после разговора с Батом речь Норка я воспринимал почти как родную.

Я коротко кивнул ему и рассказал о погибшем рабе, о нашем разговоре и о том, как именно он умер. Норк слушал молча, нахмурившись.

— Бат… плохой человек был, — сказал он, наконец. — Он воин. Не лучше ормов.

Я удивлённо посмотрел на него.

— Почему?

Норк вздохнул.

— Кас он был. Знаешь, кто такие касы?

Я покачал головой.

— Это воины… в защите, — сказал Норк, — убивают детей и женщин. Воины богатых деревень. Они торгуют с домами из камня.

Второй раз я слышал об этих самых «домах из камня». Интересно, почему Норк раньше не упоминал их? Хотя… Скорее всего, он не говорил потому, что я не спрашивал. Просто я не знал, не понимал, что именно нужно спрашивать! Да и мой словарный запас раньше не позволил бы вести беседу нормально.

— Расскажи про дома из камня.

Норк замолчал, ища подходящие сравнения. Затем принялся отчаянно жестикулировать, размахивая руками и вытягивая их в разные стороны, будто пытаясь объять необъятное.

— Наша деревня — нет! Маленькая. Дом… Больше! Много больше. Камни! Дома из камня, высоко. Их много. Там живут другие. У них блестящие вещи, одежда, вегда много еды! Они не работают… только смотрят! И касы… они охраняют это.

Я все ещё пытался понять. Каменные дома? Богатые люди, которые не работают?

До меня медленно, как восходящее солнце, начинало доходить, о чём он говорит. Разве может быть что-то настолько отличающееся от нашей жалкой деревни, от этого болота, от нашей повседневной борьбы за выживание?

Норк же, видя моё непонимание, присел на корточки и начал старательно царапать щепкой на земляном полу. Он изображал корявые прямоугольники, стараясь передать хоть какую-то форму этих самых каменных домов.

— Большой дом! — твердил он. — Очень большой дом! Касы — зло. Большие войны. Ормы — маленькие.

— Город?! — мне показалось, что до меня, наконец, дошло. — Млять, как это на вашем языке-то… ты мне про город говоришь?

Город! Значит, здесь точно есть не только деревни и степь, но и что-то более развитое. В общем-то, я уже это знал от Бата, но лишнее подтверждение мне не мешало. Это знание открывало новые перспективы, новые возможности. Разумеется, если я их понял правильно.

— Большой дом, — повторился Норк. — Но…

В тот же миг лачугу заглянул Харм, с порога приказав:

— Выходите к площади.

Норк торопливо поднялся и пробормотал фразу, из которой я понял только часть:

— … праздник приближается, — выговорил он.

— Что? — не сообразил я. — Кто приближается?

— …

Это слово было мне незнакомо, и я вопросительно взглянул на старика. Тот широко развёл руками и плавно поднял их к низкому потолку, вперив глаза туда же — вверх.

«Божественный что ли? Или о чём он говорит? Какой ещё может быть праздник?»

Норк повторил слово и в точности повторил свои же движения, но я всё равно ничего не понял.

«Может быть — великий праздник? Или что он имел в виду?»

Я нахмурился, пытаясь уложить в голове смысл его слов. Праздник? Какой ещё праздник может быть в этом Богом забытом месте? Ограбили ещё одну деревню? Добыли оружие? Забили слона? Что?! Обидно, что расспросить старика некогда: снаружи ждал Харм, а он не из терпеливых.

Присел на корточки, стараясь смотреть Норку в глаза.

— Чё за праздник? Что грядёт? — мягко спросил я, надеясь разговорить его, но он только тряхнул головой и указал на выход: нам нужно было торопиться.

Мы вышли из лачуги и направились к центру посёлка. На площади царило оживление, которое сложно было назвать праздничным. Скорее, это была лихорадочная суета, пропитанная страхом и повиновением. Ормы, как взбесившиеся муравьи, носились между рабами, подгоняя их пинками и воплями. В самом центре площади, у столбов, где мы раньше «жили», начинали собирать варгов. Их утробное рычание и топот копыт создавали гнетущую атмосферу.

Нас, рабов, построили в шеренгу, и Грот начал выкрикивать приказы. Что-то о подготовке к церемонии, о чистоте, о беспрекословном подчинении. Первое, что нам велели — ровнять землю у столбов… и мы ровняли, утрамбовывая её ногами и подручными досками. Пыль летела столбом, забиваясь в нос и глаза, но никто не смел остановиться.

После земли нам приказали таскать скамейки. Скорее, это были грубо обтёсанные брёвна, поставленные на четыре коротких ножки. Тяжёлые, неудобные, они врезались в плечи, оставляя не самые приятные ощущения, но приходилось нести. Ормы следили за каждым движением, готовые в любой момент обрушить плеть на провинившегося. Скамейки расставлялись полукругом вокруг центральной площади, создавая подобие амфитеатра.

Местные женщины носились с какими-то цветными тряпками, больше похожими на лохмотья, чем на скатерти. Их развешивали на столбах, на скамейках, пытаясь придать этому месту хоть какое-то подобие праздничного вида.

Я внимательно следил за тем, кто и что из местных уродов делает, стараясь понять устройство этой деревни, её иерархию. Казалось, что всем заправляли ормы, но среди них выделялись и какие-то местные жители, одетые в более пёстрые одежды, чем остальные. Они что-то ворчали, раздавали указания, но в их движениях тоже существовало опасение перед ормами. Не такое, как у нас, рабов, но всё же заметное.

Варгов вычёсывали дети. Маленькие грязные пальчики копошились в их жёсткой шерсти, вытаскивая репьи и довольно крупных местных паразитов. Сами варги стояли неподвижно, словно понимали важность момента. Женщины торопливо таскали глиняную посуду, наполненную какой-то тёмной жидкостью. Посуду ставили вокруг непонятного сооружения, напоминавшего большой деревянный чан.

Сам чан делали местные мужики ещё пару недель назад. Они тогда долго возились, скрепляя доски и подгоняя их друг к другу. Потом рабы замазывали глиной щели изнутри и снаружи. Глина воняла тиной и плесенью — я работал неподалёку и не мог понять, зачем в глину вмешивают эту вонючую дрянь, но Норка в тот день услали на другой край посёлка, и спросить было не у кого.

Затем, когда через два дня глина подсохла, чан обжигали факелами. В этом я даже принимал участие лично. Жар был невыносимый, пот лился градом, но ормы не давали передышки. От огня глина быстро затвердевала, превращаясь в подобие тонкой керамической корки. Думаю, из-за той самой вонючей добавки, потому как просто лёгкий обжиг факелом глину в керамику не превратит.

Сейчас этот чан явно собирались использовать для чего-то важного.

Вся подготовка казалась мне каким-то бессмысленным хаосом, но я старался подмечать каждую деталь, каждое движение. В этой обстановке только знания могли дать шанс выжить. Выбрав момент, когда суета стихла ненадолго, я обратился к Норку:

— Что сегодня будет?

Он словно не слышал. Старик устал, запыхался и сейчас тяжело дышал, пытаясь прийти в себя. Его взгляд был прикован к чему-то невидимому: он смотрел сквозь меня куда-то вдаль. Внезапно он слабо улыбнулся и взял меня за руку своими костлявыми цепкими пальцами:

— Ты не видеть… ты ещё не видеть это. Варги… Становление! — прошептал он так тихо, как будто опасался чего-то.

Его хватка становилась всё сильнее, словно он пытался передать, объяснить мне что-то важное, что-то, что не умещалось в словах. Я постарался высвободить руку, но он держал крепко:

— Скоро все изменится. Праздник придёт… затем… осень придёт… будут другие племена, — пояснил Норк.

Неожиданно рядом с нами раздалось покашливание: третий раб из нашей хижины, всегда молчаливый и незаметный, как тень, привлёк к себе мое внимание. Он сидел, поджав под себя ноги: отдыхал и пялился на нас.

— Сегодня ночью… праздник, — проскрипел он, словно заржавевший механизм. — Варги… получат муми. Будет другое рождение.

— Они станут старше или что? — я просто не понимал, о чем они.

— Сильнее, — пояснил «второй». — Ты был на работе, ты видел старого варга? Молодые станут как старый.

Я задумался на миг, пытаясь вспомнить загон, где срали эти страшные кони, и да, там был взрослый варг. Он был крупнее и мускулистее, в чешуе, как будто его щетина срослась в диски размером с пятирублевую монету, от него пахло мощью за километр. Неужели из-за какого-то непонятного «муми» варг может так сильно измениться?! Что за наркота для коней?! Или же я чего-то не понял?

Объяснение раба звучало так, будто из окуклившейся гусеницы должна вылупиться бабочка. Слова были простыми, довольно ясными, в отличие от несколько бестолкового потока бормотания старика. Смысл понемногу прояснялся, но поверить я пока не мог. Хотелось бы посмотреть на это самое «другое рождение»!

— Старого варга заменят. Продадут через две растущих луны. Будет большая торговля, — проговорил отдышавшийся Норк. — Рабов тоже будут продавать. Не всех, многих. Есть шанс у каждого…

Две растущих? Это примерно два месяца. Я здесь уже месяца четыре, даже больше… Что ж, посмотрим, что будет дальше.

Глава 11

К вечеру площадь преобразилась. Факелы, воткнутые в землю и развешанные на столбах, отбрасывали причудливые тени, превращая и без того не слишком симпатичные лица ормов и местных жителей в маски веселящихся демонов. Запахи жареного мяса, специй и дыма смешивались в густой одуряющий коктейль. Я захлёбывался слюной: безумно хотелось жрать, моему телу откровенно не хватало белка.

Варги, вычищенные и «вылизанные» детьми, казались ещё более огромными и грозными в полумраке, по их плотной щетине пробегали отсветы огня, и казалось, что шкура отливает металлом. Они стояли вокруг чана, пофыркивая и переминаясь с ноги на ногу, словно чувствовали приближение чего-то важного.

Нас, рабов, согнали в один угол площади, за спины местных, отделив от действа верёвкой: нам позволили лицезреть, как местные «господа» увеселяются. Мы, честно говоря, были слишком измучены, чтобы думать о чём-то, кроме как о возможности присесть и перевести дух. По большому счёту мне было плевать на их праздник, но хорошо, что есть возможность просто отдохнуть. Я украдкой огляделся: в толпе рабов мелькали знакомые лица, но никто никому не смотрел в глаза.

Норк был рядом со мной. Я легко толкнул локтем старика, привлекая его внимание. Он вздрогнул, словно очнулся от кошмара, и вопросительно посмотрел на меня.

— Долго ещё они тут прохлаждаться будут? — прошептал я ему на ухо.

Старик поморщился, словно от зубной боли:

— Шато поменяет воду, добавит муми, — пробормотал он. — Варги пить её будут… силу обретут…

Я нахмурился.

— И чё дальше? Нам-то что с этого?

Норк вздохнул, поворачивая ко мне голову:

— Нам — ничего. Сидеть тихо, не дёргаться… — его взгляд метнулся по сторонам. — Все потом веселиться будут. Начнётся игра. Будь осторожен, Сквор: можно погибнуть. Никогда не смотри в глаза!

Я понял, что вытянуть из него больше информации сейчас не получится. Да и времени особо не было. На противоположной стороне площади появился Шато-шаман, облачённый в нелепый наряд из перьев и костей.

Шато был высоким стариком с длинными седыми волосами. На шее у него висело внушительное ожерелье из чьих-то клыков, а в руках он держал посох, украшенный перьями и бубенчиками. Он важно прошёлся к чану, размахивая погремушкой, и что-то затянул на гортанном непонятном языке. Ормы расступились, а местные жители замерли, благоговейно склонив головы:

— …настанет тот миг…

Мне, в целом, было слышно всё, что тот говорил, но знание языка не на все сто процентов — сказывалось. Я понимал не всё: слишком много слов и новых понятий было в шаманском песнопении.

— Придёт … торгов, и мы пополним наши ряды … получим оружие! Враг, живущий на востоке…

«Что он за хреномуть несёт? — я посмотрел на Норка, который, практически не моргая, пялился на шамана. — Эх, старикан, если бы мы с тобой почаще занимались местным языком…»

— …лун и солнц, остаться…

Шаман долго и упорно трындел, рассказывая что-то про завоевание. Ну, по крайней мере, я так понял. Он не один раз упомянул какое-то поселение на востоке, отчего стоящие возле варгов ормы выдали непонятный, но весьма воинственный рык, а затем… опять начал про торговлю. Мол, скоро настанет светлый день для этого места, они что-то выторгуют, и это поможет им кого-то убить, ограбить или ещё что-то похожее.

Когда речь была закончена, он торжественно велел:

— Несите муми!

И почти мгновенно из толпы сидящих на скамьях местных выродков вышли двое мужиков с каким-то большим предметом, скрытым под грубой тканью. Я тут же вспомнил, где я видел эту штуку раньше.

«О, эту херь обменяли на сухой торф!»

Мужики подошли к шаману, пали на колени и, склонив головы, протянули свёрток старику.

Шаман принял подношение с таким видом, словно ему преподнесли нечто священное. Он медленно и торжественно развернул ткань, скрывавшую предмет. Под тканью оказался светлый блок, издалека напоминающий обломок бетонного столба. Увы, большего я увидеть не мог.

Старик, не дрогнув ни единым мускулом на лице, спокойно, но с нескрываемым трепетом, отломал рукой солидный шмат от пластины: сантиметров эдак десять на десять. Шаман поднял руку над чаном и медленно, словно благословляя варево, начал ломать и бросать муми небольшими кусочками в жидкость. Больше трети этого странного артефакта ушло в чан.

Жидкость в чане забурлила, испуская клубы пара. Варги занервничали, зафыркали и заржали: похоже, для них варево было лакомством. Шаман продолжал что-то неразборчиво бормотать, иногда повышая голос почти до крика, размахивая посохом над чаном, окуная его в кипящую жидкость и поднимая вверх, словно благословляя её.

— Что такое муми? — обратился я к Норку. — Можешь объяснить?

— Пыль цветка, собранная у подножия гор, — вяло ответил тот, не отводя глаз от происходящего. — Собирать долго. В сезон. Хранить много. Её трудно найти. Раньше она была в наших полях.

Почему раньше она росла здесь, а теперь её не было, не трудно догадаться, но расспрашивать Норка я не стал. Ибо в тот же миг шаман, как царь, махнул рукой и дал знак начинать.

Ормы торопливо отвязали беснующихся варгов, и эти бешеные кони кинулись на запах варева. Шаман ловко отскочил в сторону, чтобы не затоптали. Варги начали жадно пить жижу из чана, с невероятной скоростью опустошая его. После того, как звери утолили жажду, площадь огласилась их дружным утробным рыком.

Это и был, как я потом понял, сигнал к началу празднества. Только вот никаких заметных изменений не последовало: местные как сидели — так и продолжили сидеть, а ормы, с трудом ловя зверьё за поводья, уводили варгов в конюшню.

Я, если честно, как-то скептически отнёсся к этому «пиршеству страшных коней». Как будто бы попить волшебной водицы и из ишака превратиться в боевого слона — не слишком реально.

Или…

«Бады для коня?»

Церемония закончилась после слов шамана:

— Да свершится назначенное богами!

Сама церемония была бестолковой и скучной, занимало меня другое: пожалуй, первый раз за всё время, что я находился здесь, я видел в сборе всё племя. Видны были даже незнакомые лица местных мужиков, которые явно жили тут, но со мной никогда не сталкивались.

Я рассматривал их одежду. Только сейчас в этой куче я начал мысленно выделять тех, кто был богаче и важнее других. В целом, ведущую позицию занимали ормы, но и среди простых жителей нашлось несколько мужчин, явно одетых получше, чем остальные. Их одежда была ярче окрашена и аккуратнее сшита, на их женщинах виднелись не просто косточки или камушки, висящие на верёвке, а нечто похожее на бижутерию: у одной на шнурке я заметил несколько полированных каменных бусин, а у другой на медной цепочке — что-то вроде цветка. Ещё у нескольких местных тёток в ушах были серьги со стеклянными вставками.

И эти вещи явно были сделаны не здесь!

* * *

После завершения церемонии начался настоящий бедлам: местные жители, подгоняемые ормами, принялись отмечать «праздник» с дикой, необузданной страстью.

Сперва они жрали! С какой-то невероятной скоростью женщины наметали на расстеленную прямо на земле длинную тряпку миски и блюда с различной едой. Похоже, всё было подготовлено заранее и хранилось где-то в домах, потому что рабов не допустили подносить блюда, и мы могли только вдыхать запах еды.

Ормы куда-то сходили и притащили две целых бараньих туши, запечённых на вертеле. Их торжественно выложили с двух краёв длинной скатерти, и именно там уселись с одного края — часть ормов и шаман, а с другого — вторая часть ормов и Дхор, голову которого украшало некое подобие венца. Одёжкой этот орм от других не отличался, но вот головное украшение, которое я видел на нём впервые, явно о чём-то говорило.

Ели они довольно долго, запивая всё это из крупных кувшинов, которые частенько меняли суетящиеся вокруг женщины. Впрочем, голодными местные дамы тоже не остались: они и дети занимали все свободные места за спиной мужчин, сидящих вдоль этой скатерти, и постоянно щипали своих самцов, требуя выдать что-то со стола. Надо отдать должное — некоторые тётки сперва покормили детей. Больше всего меня удивляло то, что пили все, кроме ормов. Почему-то всадники предпочли остаться трезвыми.

Жрали местные около часа, если не больше, а затем кто-то из ормов затянул заунывную песню, больше напоминающую вой. Этот кошачий вопль подхватили остальные ормы и мужчины, и, по завершении, некоторые начали с трудом отползать от стола.

Теперь площадь наполнилась какофонией звуков. Какие-то уродливые духовые инструменты, издававшие пронзительный свист и писк, глушили всё вокруг. Женщины в пёстрых лохмотьях принялись исполнять странные танцы. Они двигались в каком-то бессвязном ритме, дергаясь и трясясь всем телом, словно их била эпилепсия. Танцы женщин больше напоминали конвульсии, их лица, раскрашенные яркими красками, выражали какой-то дикий экстаз. Они высоко подпрыгивали и выкрикивали что-то, запрокидывая головы в небо.

Мужчины не танцевали: они стояли кругом вокруг плясуний и ритмично хлопали в ладоши. Затем поменялись местами: танцевали мужчины, а женщины хлопали. Через некоторое время народ начал разбредаться.

Мужчины, явно хмельные от браги, теперь устраивали между собой грубые потасовки, тыкая друг друга грязными пальцами в лицо и что-то гортанно выкрикивая. Ормы, следившие за порядком, лишь ухмылялись, наблюдая за этой вакханалией.

Воздух был пропитан дымом и запахом пыли, поднятой ногами танцующих. От голода и шума у меня начала болеть голова, а всё, происходящее вокруг, показалось каким-то кошмарным сном. А главное, ночь уже пришла и принесла с собой лютый холод. Все рабы клацали зубами, пытаясь прижаться друг к другу, чтобы сохранить хоть крошку тепла. Этим-то веселящимся уродам, сытым и довольным, да ещё и бухнувшим, море было по колено. А я мечтал только о том, чтобы кошмарный праздник кончился, и нас отпустили по хижинам.

Музыка била по ушам, словно здесь стояли самые настоящие концертные колонки из моего мира, аж барабанные перепонки дрожали. Какие-то подобия флейт, сделанные из костей, издавали пронзительные визги, а огромные барабаны из натянутой кожи животных заставляли дрожать землю. Мелодии не было и в помине, лишь ритмичный набор звуков, давящих на психику. Самым отвратительным было то, что в танце участвовали и дети. Маленькие, грязные, они повторяли движения взрослых с каким-то маниакальным упорством. Они казались маленькими бесами, вырвавшимися из ада. Я невольно поёжился, глядя на них.

В самой гуще этого безумия возвышался Шато-шаман. Он стоял неподвижно, как каменный истукан, и наблюдал за происходящим с каким-то отрешённым видом. Время от времени он взмахивал своим посохом, словно благословляя всё это безобразие. Его лицо оставалось непроницаемым, словно он видел что-то, недоступное остальным. Я попытался поймать его взгляд, но безуспешно.

Праздник, казалось, не собирался заканчиваться. Наоборот, он набирал обороты. Звуки музыки становились всё громче и хаотичнее, танцы — всё более безумными, а драки — всё более ожесточёнными.

Я наблюдал за этим хаосом с отстранённым любопытством. Старался разглядеть в диком маскараде хоть какой-то намёк на окончание.

Постепенно веселье переросло в откровенную вакханалию. Пьяные местные орали песни, больше похожие на звериное вытьё, чем на человеческое пение. Мелодии почти не было, слова разобрать не представлялось возможным. Казалось, что каждый просто выкрикивает что в голову взбредет, стараясь переорать остальных.

Духовые инструменты, извлечённые из каких-то неведомых существ, издавали такие звуки, что казалось, будто кто-то мучает животное. Плясали все: и стар, и млад. Женщины то и дело задирали юбки, демонстрируя свои грязные исхудалые ноги. Мужчины же, в свою очередь, пытались ухватить их за ляжки, вызывая громкий хохот и одобрительные выкрики. Я старался не смотреть на это мерзкое зрелище, но взгляд то и дело цеплялся то за мелькающие лохмотья, то за искажённые похотью лица.

В толпе пьяных рож, подсвеченных отблесками факелов, начали чаще мелькать лица тех, кто, на мой взгляд, играл более значимую роль в этой общине.

Орм по имени Дхор — тот, что сегодня был в венце, — выделялся даже среди своих сородичей ростом и шириной плеч. Его лицо было испещрено шрамами, а в руках он сейчас держал добротный клинок и время от времени бросал свирепые взгляды в сторону толпы, словно оценивая, кто осмелится нарушить порядок. Казалось, что сегодня именно он был главным среди ормов, надзирающих за праздником.

Неожиданно праздничное безумие прервал грубый окрик. К нам, рабам, направлялся Грот. Подойдя к нашей верёвке, орм, сощурившись, оглядел нас.

— Эй! — рявкнул он, указывая на нас пальцем. — Я дам шанс!

В толпе рабов пронёсся вздох. Все взгляды устремились на орма, ожидая продолжения.

— Выйти против одного из нас! Победить — свободен! Хотеть?

«Хотеть? Алло, придурок, ты на нас посмотри… кто вам и что сделает?»

После слов Грота рабы, словно по команде, замерли, опустив головы. Никто не шелохнулся, никто не посмел снова поднять взгляд на орма. Все прекрасно понимали, что предложение Грота — это не шанс на свободу, а лишь изощрённая пытка, билет в один конец.

Исход поединка был предрешён заранее, и ни у кого не возникало сомнений, кто станет победителем. Орм, вооружённый лишь своей грубой силой, против измождённого раба, сломленного каторжным трудом и голодом. Шансов ни у кого не было. Совсем.

Я чуть приподнял голову, чтобы посмотреть на Грота, и…

«А если бы он сейчас на меня смотрел? — неожиданно пришло осознание своей тупости. — А если бы мы встретились взглядами? Что бы было? Теперь понятно, о чём предупреждал Норк…»

Удача — а может, и не она — увела меня от смертельной проблемы. В тот миг, когда я, по своей глупости, поднял голову, Грот грозно таращился в самый конец нашего ряда, выбирая себе жертву. Рабы же, в свою очередь, смотрели только под ноги, ожидая своей участи, словно приговорённые на эшафоте. И дрожали сейчас не столько от холода, сколько от животного страха. Никто не решался нарушить это тягостное молчание, понимая, что любое слово, любой жест может стать последней каплей, переполнившей чашу везения.

«Дебил… дебил…»

— Ты, — послышалось в тот миг, когда я опустил голову.

Это было адресовано не мне, звук был чуть отдалён… Но я всё равно не сразу поднял голову: боялся, что ошибусь и сам нарвусь на смерть. Когда послышался тихий скулёж — с трудом заставил себя посмотреть, чтобы узнать, кто сегодня жертва.

Грот удовлетворённо смотрел на парнишку в самом конце ряда справа, скривив губы в презрительной усмешке. Он явно наслаждался страхом и беспомощностью своей жертвы.

— Ты! — повторил он.

— П… п… п… прошу… — раб продолжал поскуливать. — Н… не… н…

Грот перебил его, даже не дав договорить:

— Молчать!

Парень затрясся ещё сильнее, слёзы потекли по его грязному лицу. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь невнятный хрип. Я отвел взгляд, не в силах смотреть на его страдания. Знал, что ничего не могу сделать, но от этого было ещё хуже: чувствовал себя последней мразью. Беспомощной мразью…

Грот махнул рукой, и… я получил очередное подтверждение тому, что ормы стоят выше местных жителей на социальной лестнице. Ибо в тот же миг из толпы танцующих и пьяных местных выбежали два мужика, направляясь к бедняге. Они схватили его под руки и потащили к центру импровизированной арены.

Парень отчаянно сопротивлялся, цеплялся за землю, но его усилия были тщетны. Сила была явно не на его стороне. Мужики выволокли его на арену и бросили к ногам орма.

Раб лежал на земле, съёжившись в комок. Он плакал, скулил и молил о пощаде, но никто не обращал на него внимания. Все ждали начала представления: толпа вокруг «арены» становилась всё плотнее, под ногами зрителей на четвереньках проползали дети, чтобы лично увидеть «поединок».

Даже я, несмотря на всё своё отвращение к происходящему, не мог оторвать глаз. В голове пульсировала лишь одна мысль:

«Это мог быть я…»

Глава 12

В толпе местных жителей пронёсся возбужденный ропот. Они жадно предвкушали зрелище. Для них это было превосходным развлечением, весёлой забавой, позволяющей отвлечься от серых будней и почувствовать себя лучше, выше и значимее рабов.

Они кричали, свистели, подбадривая Грота и оскорбляя выбранную им жертву.

— Смерть!

— Давить! Грот — победитель!

— Грот — великий воин! — при этих словах орм победно зарычал, чем вызывал в толпе бурю восторга.

Тупые «лозунги» неслись со всех сторон: толпа подбадривала «фаворита».

А затем за дело взялся шаман. Он, сделав шаг назад, поднял руку вверх, ладонью к зрителям. Те, как послушные собачонки, тут же позакрывали свои рты, ожидая начала представления и команды от верховного.

Иерархия… Здесь всё пропитано первобытной силой, от грязной лачуги последнего раба до возвышающегося над поселением дома шамана. Грот — лишь инструмент в руках шамана, его сила. Точнее — часть силы. Не Грот решает судьбы, не он вершит правосудие. Он — палач, исполнитель воли хозяина. А истинный хозяин здесь сегодня — шаман. Власть его абсолютна и незыблема.

И даже орм, этот ублюдок в человеческом обличье, вынужден подчиняться его приказам. Я обратил внимание на то, как перекосило лицо Грота, когда шаман поднял руку. Грот явно хотел больше «славных» слов в свой адрес, желал потешить что-то внутри себя, а шаман, с–ссука, посмел всё это остановить!

В месте, где так явственно преклоняются перед физической силой, над самыми сильными стоит кто-то, кто умнее их. В данном случае — старик с бубенцами. Скорее всего, шамана многие ормы ненавидят, но, в связи с «духовностью» и каким-то там колдовством или, может, чем-то ещё, оспаривать решения не решаются. Они его тупо боятся!

«Интересно, а ормы или местные ублюдки своих шаманов могут кокнуть? Ну, типа, заколебал, старик с бубенцами, и всё — чик по глотке… вряд ли! Если ормы и могут себе позволить возбухать, то простые мужики точно побоятся».

Шаман опустил руку, откашлялся и заговорил:

— Раб! — голос его был с хрипотцой, но вполне громким, а произношение — отчётливым. — Ты провиниться перед нашими богами!

«О, тут ещё и боги есть? А пафосу-то сколько! С-ссуки кровожадные…»

— Праздник дает шанс искупить вину!

«Да какой шанс? — я перевёл взгляд с шамана на плачущего раба, который вообще ничего не хотел. — Вот дать шанс дать тебе по морде — это да, прям искупление вины. А всё остальное…»

— …доказать силу, доказать храбрость. Если боги простят — ты одолеешь воина. Ты сам станешь воином!

В этот момент к Гроту подбежали две ничем не примечательные женщины, но на лицо молодые, даже пока ещё смазливые. Каждая из них улыбалась и тянула за руку Грота к себе, что-то торопливо приговаривая. Орм с самодовольной улыбкой нагнулся и позволил девкам повесить себе на шею шнурки с какой-то хренью. Я так понял — амулеты на удачу.

Пока самодовольный скот в благодарность тискал девок за жопы, а те, типа смущаясь, хихикали, я перевёл взгляд на шамана.

«Ого! А дедок-то наш и сам не против этих девок помацать! Видать, в своей хате только с бубном обнимается…»

Грот расплывался в довольной улыбке, отчего его и без того отталкивающая физиономия стала ещё более мерзкой. На его лице отражалось довольство, он расправил плечи и окидывал взглядом толпу, словно гордый хищник, высматривающий добычу, поднял руку, что-то крикнув. Затем неспешно, будто делая одолжение, повернулся к лежащему на земле рабу и, демонстративно сплюнув под ноги, повторил победный рык.

Раб, услышав этот звук, вздрогнул и свернулся в позу зародыша. Он понимал, что это конец. Что никакие боги, никакая храбрость не спасут его от неминуемой гибели. Он был обречён, беспомощен и одинок в своем отчаянии.

Я отвернулся, не желая видеть его последние мгновения. Чувствовал, как ком подступает к горлу, как ярость и бессилие клокочут внутри. Хотелось кричать, биться головой о землю, лишь бы остановить этот кошмар. На глаза наворачивались злые слёзы, и меня буквально трясло от ненависти…

Шаман опять заговорил:

— Раб может взять помощь! — провозгласил он. — Кто даст силу? Кто верит в победу?

Его слова хоть и были для меня… не везде понятными, но смысл я уловил. Короче, раба тоже можно было «благословить» талисманом. Но, разумеется, никто рабу ничего не даст: у нас просто нет таких амулетов, и шаман это прекрасно знает.

Я понимал, что этот старый хрен просто пытается показать, что условия равные. Он лжёт толпе, точно зная, что лжёт, и сейчас просто тешит своё нутро, старый больной ублюдок! И, если честно, я бы и хотел помочь, но внутри меня сидел самый настоящий животный страх — страх смерти.

Что я могу сделать?! Ничего! Ничего из того, что реально могло бы повлиять на исход битвы и дать бедолаге хоть какой-то шанс. Я уставился в промёрзшую землю, сжимая и разжимая кулаки и намеренно медленно дыша, чтобы успокоиться и не сорваться.

* * *

Закончив свою речь, шаман окинул взглядом толпу, но никто не шелохнулся. Все ждали, когда начнётся представление, и старик не стал больше тянуть:

— Да свершится воля богов!

Спустя мгновение один из мужиков, которые пинками погнали раба на арену, подошёл к Гроту и протянул ему нож. Лезвие тускло блеснуло в отблесках факелов. Грот принял оружие, взвесил его в руке и ухмыльнулся, обнажая крупные неровные зубы. Затем шагнул к рабу.

В тот же миг второй мужик кинул в сторону раба такой же нож. Лезвие воткнулось в землю рядом с его рукой. Раб испуганно вздрогнул и нерешительно посмотрел на оружие.

«А толку-то? — я понимал, что даже с ножом против ножа шансов у парня ноль. — Или это дуэльный ритуал?»

Раба трясло, как осенний лист. Он старательно пытался пересилить свой страх перед всем понятным печальным финалом и, протянув руку, взялся за рукоятку оружия. Кажется, это ощущение подарило ему немного уверенности. Он поудобнее перехватил нож и медленно поднялся.

Грот, увидев, что раб принял оружие, лишь презрительно усмехнулся. Он демонстративно отбросил свой нож в сторону, давая понять, что не считает нужным использовать оружие против столь ничтожного противника. Этот «красивый» жест вызвал бурю восторга в толпе местных: они кричали, свистели, подбадривая Грота и оскорбляя раба, призывая его смерть.

Начался поединок…

Что сказать? С первого движения бойцов все стало ещё очевиднее, хотя… один миг мне казалось, что парень хотя бы ранит ублюдка. Раб, дрожа и спотыкаясь, попытался атаковать Грота, размахивая перед собой ножом, словно обезумевший. Его движения были бестолковыми и нервными, а главное — бессмысленными. Со стороны это было видно очень хорошо. Грот с лёгкостью, почти с улыбкой, уклонялся от его нелепых ударов, играясь со своим противником. Он двигался легко, я бы даже сказал — грациозно. Ведь, в отличие от нас, этот ублюдок хорошо питался, спал в явно более удобных условиях и тренировался с детства.

Раб же, в свою очередь, выглядел жалко и глупо. Его атаки были хаотичными и безрезультатными, они больше напоминали отчаянные попытки отмахнуться от назойливой мухи, нежели реальный бой. Было видно, что этот бедолага никогда в жизни не держал в руках холодное оружие. Он тыкал ножом куда попало, то подносил его слишком близко к своему лицу, то замахивался так широко, что открывал удару противника всё тело.

Однако орм не торопился бить, наслаждаясь игрой и выставляя раба неумёхой и неловким дураком. Зрители орали и даже свистели! Кто-то изо всех сил дул в костяную дудку, добавляя мерзкий визгливый и скрипящий звук к общей какофонии.

«Неужели в этом мире те, кто не являются воинами, никогда ничему не обучались? Это же… насколько дикий мир? Что за…» В то же время я не мог ни на секунду отнять взгляд от этого боя. Всё же где-то в глубине души у меня теплилась безумная надежда на то… Чёрт знает, на что я надеялся…

Попутно мелькали какие-то собственные воспоминания: детство, уроки НВП в старших классах, где нас, мальчишек, учили держать оружие, целиться и наносить удары. Конечно, никто не давал нам в руки настоящее оружие, но даже деревянный муляж с выжженным на рукояти именем казался тогда прикольной штукой. Нас, нахальных пубертатных подростков, гоняли по полосам препятствий, заставляли отжиматься до изнеможения, немного учили рукопашному бою.

Инструкторы, бывшие военные, не щадили нас, выбивая дурь и воспитывая выносливость. Они твердили, что настоящий мужчина всегда должен уметь защитить себя и своих близких. Господи, какой я был лошара! Если бы вернуть то время, я бы зубами вгрызался в боевую науку!

Вспомнил, как отец учил метать ножи в деревья — вот, где было мастерство! Клинок входил в кору плавно, без малейшего колебания, словно продолжение руки. Он говорил:

— Дело не в силе, а в точности и умении почувствовать момент.

Возможно, этот мальчишка на арене так зацепил меня именно потому, что на его месте легко мог оказаться я сам. И сейчас надо мной потешалась бы толпа, а я бы точно так же глупо и нелепо тратил последнее мгновение жизни…

Я смотрел на метания парня и понимал, что он обречён. Не только потому, что слаб физически, а потому, что сломлен морально. Его движения выдавали не только отсутствие опыта, но и отсутствие надежды. Он дрался не за жизнь, а за отсрочку смерти. Осознание собственной беспомощности сковывало, как цепи.

Грот тем временем продолжал забавляться, уклоняясь от неуклюжих атак раба с явным превосходством. Он выжидал момент, явно наслаждаясь страхом в глазах своей жертвы, а местные жители, как стая гиен, жадно следили за каждым его движением, предчувствуя скорую расправу.

Наконец, Гроту наскучила игра. Дождавшись удобного момента, он перехватил руку раба, выбил нож и нанёс сокрушительный удар кулаком в челюсть. Парень упал на землю, оглушённый и дезориентированный.

Грот, не давая ему подняться, начал тупо забивать его ногами. И даже когда раб перестал дёргаться, укрываясь от ударов, и раскинулся на земле мягкой, безвольной тряпкой, орм не подумал останавливаться. Он продолжал месить его ногами, словно одержимый, стремясь превратить тело в окровавленный комок.

Толпа ликовала, скандируя имя Грота и призывая его к ещё большей жестокости. Наконец, Грот утомился. Он вскинул обе руки вверх, в очередной раз издал типа яростный рык, с минуту выслушивал такой же яростный вопль зрителей, а затем наклонился и свернул рабу шею. Обмякшее тело раба он оставил на арене, не интересуясь более его судьбой, и отправился к толпе восторженных «фанатов», чтобы получить свои лавры.

Он так ощутимо наслаждался своей силой, своей ловкостью и своей минутной властью над толпой, что меня затошнило от этого самолюбования. Пожалуй, я до сих пор не видел ничего омерзительнее этого самодовольного ублюдка.

А толпа ревела от восторга, восхваляя его храбрость и умение. Шаман, некоторое время спокойно наблюдавший за происходящим, поднял руку, призывая к тишине:

— Славный Грот! — провозгласил шаман. — Боги любят твою силу! Праздник продолжаться! Да будет пир во славу богов, подаривших победу достойному Гроту!

По моим наблюдениям, «достойный Грот» был вовсе не рад этому вмешательству и с трудом удержал на морде резиновую улыбку.

* * *

Три дня пролетели в трудах и заботах, словно и не было этой праздничной кровавой бани. Солнце вставало и садилось, отмеряя однообразные часы рабского существования. Работа после болот была неизменной: конюшни.

Подъем — с первыми лучами, уборка огромных куч навоза, пока не начинало темнеть. Скудный ужин, вечерний разговор с Норком, короткий тяжелый сон, а затем всё повторялось: снова в стойла, убирать за варгами. Изо дня в день одно и то же. Но после того зрелища, что я наблюдал на празднике, мне стало как-то всё равно.

Я двигался на автомате, выполняя однообразные привычные действия. Мысли о других поселениях, о другой жизни бродили где-то далеко. Безразличие, которое никак не покидало меня, уже почти не пугало: я без каких-либо эмоций мог наблюдать за тем, как избивают раба, не морщась ел миску, полную горе, ну и, конечно, совсем не обращал внимания на запахи вокруг.

Норк, казалось, не замечал моего состояния. Он по-прежнему хмурился, часто ворчал себе под нос, пытаясь разговорить меня или научить чему-то новому. Возможно, не понимал, что я словил самую типичную для моего мира депрессию, но чувствовал что-то неладное и беспокоился обо мне как мог. Просто не умел проявлять сочувствие по-другому или считал, что лучшее лекарство от потрясений — это переключиться на что-то новое. В любом случае, я был благодарен ему за это. В этой рутине, в этой физической усталости можно было ненадолго забыться.

После того как варги «перенесли» обряд взросления, работа в конюшне стала тяжелее, чем обычно. Тварям явно давали больше корма, и приходилось убирать в два раза больше дерьма. К середине смены обычно я чувствовал себя выжатым лимоном. Спина ныла, руки тряслись от усталости, а во рту пересыхало так, словно я неделю не пил. Но приходилось работать, иначе — порка. Иногда всё же мне доставалось плетью, но даже эти удары перестали выводить меня из тупого оцепенения. Я проваливался в серость всё глубже…

На четвёртый день я случайно обратил внимание на одного из варгов. Орм, наблюдающий за уборкой, куда-то отлучился, и я воспользовался моментом, чтобы просто постоять и передохнуть.

Огромный мускулистый зверь со змееподобной головой вёл себя странно. Он стоял, понурив башку, и дико мотал ею из стороны в сторону. Изо рта у него пошла обильная пена, конь тяжело дышал, словно после долгой скачки, хотя точно никуда не бегал.

Я равнодушно смотрел на зрелище больного животного с единственной спокойной мыслью:

«Ну и подыхай… На одну тварь станет меньше…»

А потом что-то изменилось. Я не то чтобы включился в процесс, но каким-то образом почувствовал, что зверь не умирает, а происходит что-то очень необычное. Мир вокруг словно бы перестал существовать: был только варг, изнывающий от неведомой болезни, и я, застывший в предвкушении чего-то пугающего, но…

Пена из пасти стекала всё быстрее и гуще, хлопаясь на землю белыми клочьями, растекаясь по грязи и навозу. Зверь издал хриплый булькающий стон, полный муки и отчаяния, затем внезапно его огромное тело забилось в конвульсиях…

Только я и один из ормов — кажется, Дхор — смотрели, не отводя глаз, остальные рабы копошились поодаль, разгребая большую кучу дерьма и, похоже, не замечая происходящего.

Я видел, как вздувается и трескается шкура варга, как с мерзким треском лопается что-то под плотной шерстью. Это было отвратительное и одновременно захватывающее зрелище! Словно змея, сбрасывающая старую кожу, варг начал освобождаться от своего прежнего облика! И при этом нихрена дохнуть не собирался! По хребтине прошла кривая трещина, и шкура начала сползать с твари, обнажая под собой нечто совершенно новое!

Чешуя… Жёсткая блестящая чешуя, отливающая разными оттенками зелёного и коричневого! Тварь, казалось, росла сама из себя и становилась крупнее прямо на глазах! Я видел: изнутри варга пробивалась новая сущность!

«Это хрень, и такого не может быть! Это, …ля, не научно!»

Происходящее с «конём» просто не могло уложиться в моей голове. Сбрасывать оболочку могли лишь… ну да, какие-нибудь бабочки или стрекозы, ну, в крайнем случае — ящерица, но никак не скакун! Пускай и такой изменённый!

Под отслаивающейся шкурой виднелась слизь, густая и прозрачная, обволакивающая тело новорождённого. Эта слизь переливалась разными цветами, словно радуга в нефтяной луже. В ней виднелись какие-то тонкие кровавые нити и клочья старой шерсти, и она медленно стекала под ноги животного, словно обмывая рождённого заново. Менялась не только шкура, менялись очертания тела: змееподобные линии головы становились более чёткими и резкими, челюсти удлинялись, и даже зубы становились больше. Зрачок превратился в вертикальную чёрную щель на зеленовато-жёлтом фоне радужки. Взгляд варга и так никогда не был милым и приятным, сейчас же казалось, что меня холодно оценивает огромная рептилия. Именно тогда в моей голове всё встало на свои места.

Тот старый огромный варг, с которым я столкнулся как-то раз, — это была конечная стадия. Это было то, во что превращались эти ужасные звери. Только тот больше походил на что-то другое. Старый варг был меньше, он не выглядел прям уж так страшно, как это…

«Вот дерьмо!..»

Голова варга преобразилась окончательно, исчезли последние намеки на прежнего скакуна. Передо мной было самое настоящее чудовище, смесь ящерицы, коня и змеи… Варг издал утробный звук, в котором слышались ещё и нотки шипения, и стал осматриваться вокруг, словно новорождённый, впервые увидевший мир.

— Раб… — донёсся до меня рык орма. — Только великое взросление спасло тебя от удара плетью!

Глава 13

— Раб… — донёсся до меня рык орма. — Только великое взросление спасло тебя от удара плетью!

Я повернулся к всаднику, стоявшему метрах в пяти от меня. В этот момент я осознал, что прохлаждаюсь, разинув рот, вместо того чтобы выполнять свою работу, на глазах у самого Дхора. Последствия могли быть весьма печальными для моей спины, но… Почему-то обошлось.

Дабы не испытывать судьбу, тут же принялся за дело, стараясь не смотреть в сторону мутировавшего варга. Лопата тяжело врезалась в навоз, руки горели от усталости и напряжения. С каждой новой порцией дерьма, которую я относил в общую кучу, меня всё сильнее и сильнее начинало трясти от осмысления увиденного.

Мой родной мир выглядел логичным, привычным, а здесь… словно царили другие законы, которые не поддавались никакому рациональному объяснению. Варги, скидывающие свою оболочку… да ладно — варги! Взять тот же муми, после которого звери превращаются в нечто ещё более мощное и жуткое.

Сознание отказывалось принимать эту реальность, пытаясь ухватиться за хоть какие-то ниточки логики. Но их не было. Мои руки машинально продолжали работать, а мозг старался переваривать эту трансформацию: как запускается процесс взросления? Есть ли какие-то этапы? Как это вообще возможно с точки зрения науки?

Солнце медленно клонилось к горизонту, окрашивая небо в багровые и оранжевые тона. Работа не становилась легче, но мозг, занятый мыслями о странных метаморфозах варгов и муми, отвлекался от ноющей боли в спине и усталости в натруженных руках.

Наконец, когда последние лучи солнца почти исчезли за горизонтом, орм, хмуро наблюдавший за нашей работой, велел заканчивать. Я направился к лачугам в надежде застать Норка: слишком много у меня было вопросов к старику. Но внутри нашего жилища царила тишина, нарушаемая лишь сопением и храпом. Все спали.

* * *

На следующий день ничего не изменилось, как не изменилась и моя каторга. С первыми лучами солнца в дверном проёме показалась физиономия Харма, который велел нам выходить на работы. Толком переговорить с Норком не удалось: все спешили на выход, чтобы не вызывать гнев надсмотрщика.

Вчерашняя трансформация варга настолько сильно засела в моей голове, что я даже не заметил, как пролетела работа. Я машинально чистил загон, перебирая в уме все возможные варианты объяснения увиденного. Может, это какая-то форма паразитизма? Или сложный симбиоз с неизвестным организмом? Или… мутация, вызванная специфическими условиями этого мира? Но ни одна из этих гипотез не давала полного ответа. Мне было очень интересно: такое отличие от земной жизни я видел в первый раз. Зато не осталось сомнений, что я в другом мире, а не в прошлом собственной Земли.

Вечером, после ужина, я, наконец, улучил момент, чтобы поговорить с Норком, который лежал на нарах и что-то грыз. Полумрак лачуги скрывал детали, но по хрусту я определил, что грызёт он кость.

— Норк, ты где это достал?

Старик быстро убрал кость в ткани своей одежды и ответил:

— Нигде… ты что-то видел?

— Видел, как ты что-то прятал, — спокойно ответил я, стараясь не выдать своего беспокойства. Мне не было дела до этой кости до тех пор, пока это не коснётся кого-то ещё. — Просто интересно, что ты там грызёшь втихую? Здесь ведь не раздают кости на ужин.

Норк нахмурился, его лицо в полумраке стало ещё более угрюмым.

— Тебя не касается, Сквор, забудь… И вообще, иди спать. Уже поздно.

Я покачал головой.

— Норк, подумай сам. Если Дхор или другой орм увидит у тебя кость… Ты же знаешь, что будет. Руки отрубят, а то и хуже. Я не хочу, чтобы ты пострадал из-за какой-то косточки. Тем более меня мучает другой вопрос.

Вздохнув, старик немного расслабился, но настороженность в голосе не исчезла совсем:

— О чём хочешь знать?

— О варгах, — ответил я. — Вчера видел, как один из них сбросил шкуру… Как это вообще возможно? Ты ведь давно здесь, наверняка что-то знаешь. Я весь день об этом думаю.

Норк помолчал, потом вздохнул и сказал:

— Великое взросление. Здесь не редкость. Муми — колдовское вещество. Его дают духи предков. Оно делает своё дело, даёт силу варгам. Не спрашивай меня, я не шаман, я не знаю…

Его слова не прояснили ситуацию, а лишь запутали ещё больше.

— Силу? — переспросил я.

Норк коротко кивнул:

— Да, силу. Она здесь повсюду, в каждой травинке, в каждом камне, но она — не густая.

«Густая? Чёрт, о чём он? Может, концентрированная?»

А Норк, между тем, продолжал:

— Предки умели собирать силу. Мёртвые предки умеют ещё лучше. Шаман говорит с ними и просит…

— Ты о духах, что ли? — скептически усмехнулся я.

Норк скривился, словно от зубной боли.

— Не улыбайся, говоря о духах, они могут разгневаться!

Он замолчал, глядя куда-то сквозь меня, словно вспоминая что-то давно забытое. В полумраке лачуги его глаза казались запавшими, а морщины — ещё глубже. Мне почудилось, что старик увидел что-то такое, что наложило неизгладимый отпечаток на всю его жизнь.

— Варги — не самое страшное, что есть, — продолжил Норк полушёпотом.

— А что ещё тут бывает страшного? — с интересом спросил я.

Норк усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего весёлого. Старик поднёс руку к лицу, словно пытаясь что-то разглядеть в темноте.

— Морон бывает, вахрах бывает, много что бывает…

— А где именно?

— Там, куда не ступает нога орма. Есть и похуже варга. Забудь про свои вопросы, пока они не навлекли на тебя беду. Узнает шаман — долго не проживёшь.

Я нахмурился, испытывая внутренние противоречия. Мне было любопытно, на каких именно существ намекал Норк, чем они страшнее варгов. Я не мог просто так отмахнуться от увиденного, от услышанного. Хотел понять, что здесь происходит, как всё это работает. Но, судя по всему, для рабов эти сведения были запретными. Оно и понятно: все рабы — не местные. Если дать им точные сведения об опасных животных — постараются убежать. До сих пор нас толком не охраняли и даже когда привязывали к столбу — это было скорее символом неволи, а не реальными оковами.

Вечер выдался спокойным. Старик затих, закутавшись в свои лохмотья. Я ещё долго ворочался, пытаясь заснуть. Тихий храп «сокамерников» не помогал. Мысли о варгах, муми и духах, в которых я не верил, не давали покоя. В конце концов, я провалился в беспокойный сон, полный обрывков странных картин и откровенного бреда.

* * *

Следующий день пролетел в странном безделье. Ормы не появлялись, и до обеда я спал. Плюс-минус я понимал, к чему такая передышка: вскоре начнутся очередные работы на болоте.

Когда я очухался, Норк сидел на нарах, подтянув колени к груди. Выглядел он болезненно: лицо осунулось, под глазами залегли тёмные тени, а движения стали какими-то вялыми, словно старик разом постарел на несколько лет. Я хотел было спросить, что с ним, но решил не лезть с расспросами. Мало ли, что у него там болит. Второй раб просто спал, пользуясь случаем. Я же, устав от вынужденного безделья, начал ходить кругами по нашей хибаре. Места для ходьбы было очень мало, и в конце концов я ушиб ногу об одну из лежанок. Чертыхнулся и забрался на неё с ногами.

В голове снова всплывали картины преображения варга. Я пытался систематизировать свои обрывочные знания, чтобы хоть как-то объяснить происходящее. Может быть, это какая-то особая форма регенерации? Или варги, как некоторые виды насекомых, проходят через стадию куколки, чтобы затем появиться в новом обличье? С каждым часом я всё больше убеждался, что в этом мире действуют законы, которые мне почти неизвестны. Чем больше я буду знать — тем легче будет выжить.

Решив, что молчание затягивается, я всё же обратился к Норку:

— Слушай, а ты не думал, почему ормы не выгоняют нас на работу? Обычно они не дают нам долго прохлаждаться.

Старик поднял на меня усталый взгляд и прохрипел:

— День Дерха.

— Чего-чего? — заинтересовался я. — Это что ещё за день Дерха такой?

Норк помолчал, словно собираясь с мыслями, а затем ответил:

— День духа. Все работы запрещены.

— Ё… это ещё что за… — воскликнул я от удивления. — Типа праздничного дня? Красный день календаря?

— Кале… что? — нахмурил лоб старик. — Сквор, ты слишком много говоришь непонятных слов. Просто знай, что сегодня лучше не высовываться. Особенно если не хочешь встретиться с духом Дерха.

— А что это за дух такой? — не унимался я. — Он что, злой? Или наоборот — добрый? И что будет, если с ним встретиться?

Норк снова замолчал, глядя куда-то в угол лачуги. Казалось, он что-то обдумывает, прежде чем ответить. Наконец, старик произнёс:

— Дерх… он разный. Для кого-то он — покровитель, для кого-то — кара.

— Так он живой? Он как варг? Или что-то… — я замолк, пытаясь подобрать слова, чтобы описать призрака. — Не имеет тела? Ты веришь в это?

Норк раздражённо вздохнул.

— Глупые вопросы, — проворчал он. — Дерх. Просто Дерх.

Я снова попытался понять, что старик имеет ввиду. Говоря о возможной встрече с «духом», он ведь явно намекает, что этот дух — живой. А это, опять же, полная херь, с моей точки зрения. Значит… либо он несёт полную херь, либо этот мир ещё более необъясним. После того, что я видел вчера, я уже готов был поверить и в реальное существование духов, и даже в магию. Пусть это и казалось безумием… И, дабы проверить свои догадки, я повернулся к выходу и высунул морду на улицу.

Она пустовала. Никакого Дерха не было, не было вообще никого, даже вездесущие дети куда-то пропали. Тихо. Непривычно тихо и пусто…

Тут Норк словно с цепи сорвался: схватил меня за плечо и потянул обратно в лачугу, выдав громкое:

— Твою мать!

Я аж башкой мотнул от неожиданности, округлил глаза, уставившись на старика. На его лице промелькнуло смущение, которое тут же сменилось привычной хмуростью.

— Слышал… от тебя, — буркнул он, избегая моего взгляда. — Ругань какая-то… понравилась.

Я не смог сдержать улыбку. Пока я осваивал местный язык, Норк тоже не терял времени даром, пополняя свой словарный запас… весьма своеобразными выражениями.

После этой неудачной попытки понять, что за дух такой Дерх, я решил вернуться к теме коней:

— Норк, а откуда у ормов варги? Я не видел самок, у них только самцы.

Норк вздохнул и всем своим видом показал мне, что он устал от этих вопросов: опущенные уголки губ, потухший взгляд, нахмуренные брови. Он молчал, я терпеливо ждал.

— Варги… Они разные, Сквор, — наконец, проговорил старик, словно через силу. — Есть дикие, есть приручённые. Дикие живут в лесах, сами по себе. Приручённые служат ормам.

— И что, все они проходят через это взросление?

Норк покачал головой:

— Не все. Только избранные, кому дают муми. Когда меняется погода много раз, Шато собирает часть ормов, и они уходят, ищут новорождённых варгов. Проверяют их силу.

— Как они их проверяют? — во мне проснулся «следователь»: я прищурился, сложил руки на груди и нарочито наклонился вперёд.

Норк вздохнул ещё раз, будто мысленно проклиная тот день, когда его угораздило заговорить со мной. Но, видимо, отступать было поздно. Он закатил глаза и медленно начал:

— Этого я не знаю наверняка, Сквор. Но слышал, что они проводят ритуалы. Проверяют варгов на силу, на выносливость.

— Ритуалы… — протянул я, пытаясь уложить информацию в голове. — И как часто они это делают? Сколько варгов отбирают?

Норк пожал плечами:

— Не знаю. Зависит от многого. От погоды, от силы Шато, от духов… много от чего зависит.

Я скривил губы, показывая раздражение. Логики как будто бы не было вообще. Какие-то ритуалы, о которых Норк ничего не знает, какая-то хреномуть непонятная. Решил сменить тему, пока мой мозг окончательно не закипел:

— Слушай, Норк, а почему нас вообще в лачуги поселили? Раньше ведь мы все к столбам были привязаны.

— Новых рабов всегда так испытывают, — тихо ответил он. — Чтобы знали свое место. Чтобы понимали, что их жизнь принадлежит ормам. Привязывают к столбам на несколько дней, заставляют работать без отдыха. Чтобы сломать волю.

— Как с собаками?

— С кем?

— Ну, типа животные такие, — я попытался объяснить. — Четыре ноги, громко кричат, хвостом виляют. Их обучают команды всякие выполнять. Они как бы… служат человеку.

Норк непонимающе моргал. Видимо, аналогия с собаками ему ни о чем не говорила. Пришлось заходить с другой стороны.

— Короче, как мы, только с мехом и не разговаривают на нашем языке. Животные, — выпалил я. — Их тоже можно приручить и заставить работать.

Этот пример, кажется, дошёл до старика быстрее. В его глазах мелькнуло что-то вроде понимания. Но он тут же помрачнел:

— У них острые зубы? Красные глаза?

Я замолк, понимая, что собак тут нет или Норк просто никогда их не видел. Мы просидели в полной тишине почти до вечера. Никто не приходил, третий раб, имя которого было Миш, изредка просыпался, но почти не вставал с нар. Только один раз вышел отлить на улицу. А когда солнце начало клониться к закату и снаружи стало прохладнее, Норк вдруг закашлялся. Он согнулся пополам, хватаясь за грудь, его лицо стало каким-то землистым. Миш проснулся и с испугом уставился на него, а я подскочил и попытался помочь старику не упасть с нар.

— Что с тобой? — спросил я, обеспокоенно глядя на его бледное лицо.

Норк с трудом выпрямился и прохрипел:

— Ничего… Просто старый стал.

— Может, тебе нужна помощь? — предложил я. — Может, стоит позвать кого-то?

Норк лишь отмахнулся:

— Не надо никого звать. Тут никто не поможет. Просто дай мне полежать. Пройдёт.

Я задумался: как в этом мире лечат? Есть ли вообще подобие медицины? Может, существуют знахари или шаманы, использующие травы и ритуалы? А если нет? Если болезни тут воспринимают как нечто неизбежное, как кару, посланную богами или духами? Мысль о том, что Норк может умереть, не получив никакой помощи, неприятно кольнула. Хотя, скорее всего, ради раба никто и пальцем не шевельнёт. Пытаться звать кого-то — только вызвать гнев.

Через пару часов закашлял Миш. Сначала тихо, словно стесняясь, потом всё сильнее и надрывнее. Он отвернулся к стене, пытаясь сдержать приступы, но это плохо получалось. Мысли в моей голове моментально изменили направление.

А не эпидемия ли у нас в лачуге? Заразная болезнь, косящая рабов одного за другим. Эта мысль пугала. Одно дело — быть рабом, терпеть голод и побои, и совсем другое — медленно умирать от неизвестной хвори.

Я оглядел стены нашей убогой лачуги: тут, в духоте и тесноте, любая зараза распространится мгновенно. И если Норк просто стар, то кашель третьего раба… Может, это начало чего-то большего? Может, завтра утром нас выведут на работы, а послезавтра мы все будем лежать, корчиться в муках?

Глава 14

Утром, когда в лачугу пришёл Грот, его лицо не выражало ничего, кроме привычной нам злобы и вечного раздражения: ноздри раздувались, выдавая гнев, словно он боролся с удушающей ненавистью, клокочущей внутри. Он рявкнул что-то нечленораздельное, но я и без его вопля понял: пора на работу.

Норк и Миш одновременно зашевелились и закашлялись. Звук этот явно не пришелся орму по душе. Он скривился, как от зубной боли, и процедил сквозь зубы:

— Ты, — указал он на меня пальцем, — к телеге!

Я почувствовал облегчение и одновременно тревогу. Облегчение — от того, что меня хотя бы сегодня минует участь провести день в компании больных. Тревогу — за Норка и второго раба, оставшихся в лачуге. Больной раб — бесполезен. Может быть, и Норка со вторым больным просто заставят лежать в лачуге, пока не выздоровеют? Или же их участь будет более жестокой?

Подчинившись приказу, я вышел на улицу и направился к телеге, стоявшей в центре поселения. Возле неё топтался раб, угрюмо переминавшийся с ноги на ногу. Вроде бы, его звали Ког. Почему-то рабы редко обращались друг к другу по имени. А хозяева и вовсе предпочитали говорить «Эй, ты!».

Телега была загружена странным скарбом: мешки, набитые чем-то, свёртки, обмотанные грубой тканью, даже какие-то деревянные ящики. И два женских силуэта, сидевших на всём этом барахле, как на троне.

Когда я подошел ближе, смог их рассмотреть: девки местные, не рабыни, да и, в целом, я не видел здесь женщин-рабынь. Лица у девок открытые, скуластые, с кожей, обветренной и прокалённой солнцем. Обе были молоды, пожалуй, не старше двадцати. И, как ни странно, вполне себе симпатичные. Не красавицы, конечно, но, если учесть местных баб… разница ощутима. Эти — точно ещё незамужние. Местные девушки, как только рожали ребёнка, тут же превращались в морщинистых тёток. Как правило, отличить двадцатилетнюю и сорокалетнюю можно было только по отсутствию зубов у сорокалетних, а на морду они были почти одинаковые.

Одна — та, что сидела чуть выше и с более горделивой осанкой, — окинула меня взглядом с головы до ног. На её лице было написано презрение: тонкие губы были плотно сжаты и уголки их брезгливо опущены вниз, приподнятые брови подчёркивали будущую морщину между ними. Морда у неё была такая, словно она разглядела в нас что-то крайне отвратительное.

«Овца тупая! Через год родишь и станешь старухой!» — я и сам не понял, почему меня так выбесил надменный вид девицы, но на всякий случай отвернулся, чтобы не сталкиваться с ней взглядом. Тем более что смотреть на неё и не слишком-то приятно. Прямо скажем, по сравнению с самой обычной девчонкой с Земли эта степнячка выглядела, как чушка.

Вторая, напротив, смотрела на нас с любопытством, почти с интересом. На её губах играла лёгкая, едва уловимая улыбка. Я отвернулся и от неё, встав к телеге спиной: все месяцы, что я провёл здесь, мысли о сексе меня не посещали. Мне настолько не хватало жратвы, отдыха и тёплой одежды, что бабы в этом списке занимали последнее место.

Я подметил, как Грот бросал взгляд на девиц: его глаза скользили по открытым лицам и фигурам. Впрочем, сами девицы очень старательно не обращали на него внимания, словно орм был не более, чем надоедливой мухой. Но одна из них постоянно склонялась к уху второй и что-то шептала, а затем они вместе хихикали, бросив на Грота косой взгляд и тут же отвернувшись.

Интересно, кто эти девушки? Затем меня посетил новый вопрос: почему телега не запряжена тем страшным ишаком, с которым мы ездили на болота? И ещё один: а зачем девки едут на болото?! И за торфом ли мы отправляемся?

Судьба словно услышала мои вопросы. Через минуту за спиной послышалось сопение. Обернувшись, я увидел коренастого мужика, ведущего под уздцы осла. Животное недовольно фыркало, перебирая копытами и поднимая пыль с земли. Грот, руководивший процессом, рявкнул на нас, указывая на ишака:

— Запрягайте! Живо!

— Как будто я умею, — пробормотал я себе под нос так, чтобы никто не слышал.

К счастью, один из рабов, который стоял рядом со мной, оказался более опытным. Он молча, без единого слова, взял кучу кожаных ремней и принялся ловко продевать эти ремни через кольца оглобель, не забывая опутывать ими ишака. Я старался запомнить каждое его движение, понимая, что этот навык может мне пригодиться в будущем.

Тем временем Грот, наблюдавший за нами со стороны, не унимался. Его раздражённый голос резал воздух:

— Шевелитесь! Да побыстрее! У меня нет времени ждать, пока вы тут копаетесь!

Закончив с упряжью, раб посторонился, Грот бросил на нас злобный взгляд, словно был разочарован тем, что у него не было повода для наказания. Он что-то буркнул себе под нос и махнул рукой, подавая знак трогаться в путь.

Едва телега тронулась, я почувствовал себя ещё более потерянным в догадках. Болота — это каторжный труд, там всё ясно: копай, таскай, молчи. А тут нас всего двое, да к тому же ещё и две девки.

Куда мы направляемся? Может, в другую деревню?

* * *

От рассвета и до полудня мы медленно ползли по ухабистой дороге, ведущей в сторону близлежащих холмов. Вокруг был лишь до смерти надоевший пейзаж: выжженная степь, редкие кусты колючего кустарника. Солнце палило нещадно, и даже лёгкий ветерок не приносил облегчения.

Пыль, поднятая копытами ишака и колёсами телеги, оседала на лицах, забивалась в волосы и мешала дышать. Я не отрывал взгляда от горизонта, надеясь увидеть хоть какие-то признаки перемены, хоть что-то, что могло бы утолить грызущее любопытство: куда мы направляемся? Жажда мучила не меньше зноя, пересохшее горло требовало влаги, но приходилось терпеть.

И вот, наконец, чудо свершилось: впереди замаячили холмы. Их очертания становились всё более чёткими, девицы, до этого молча сидевшие на телеге, оживились, переглянулись и обменялись короткими, почти неслышными фразами. Даже ишак, казалось, приободрился, слегка ускорив шаг.

Степь же вокруг начала меняться: земля под ногами становилась мягче, сухая пыль уступала место влажной почве, кое-где даже пробивалась зелень.

Ещё минут через сорок мы достигли подножия первого холма и начали взбираться. Ишак, почувствовав возросшую нагрузку, недовольно фыркал и спотыкался, но продолжал упорно тянуть телегу вверх.

Тяжёлый подъём давался с трудом. Каждое движение ишака отдавалось дрожью по телеге, заставляя смещаться мешки и ящики. Женщины держались стойко, лишь изредка переглядываясь и перекидываясь короткими фразами, которые я не мог разобрать из-за визгливого скрипа колес и периодического всхрапывания недовольного животного.

Наконец, спустя, казалось, целую вечность, мы достигли вершины холма. Передо мной открылась совершенно иная картина: изумрудный луг, раскинувшийся у подножия холма. В центре луга виднелись несколько загонов, хрен пойми из чего сложенных, а в них — огромное стадо живности, больше всего похожей на овец.

Спустились вниз довольно бодро. Телега остановилась, девки, спрыгнув с неё, принялись проворно снимать ящики и скидывать на землю мешки и свёртки. Грот, спрыгнув с варга, окинул взглядом окрестности и, словно хозяин, осматривающий свои владения, довольно хмыкнул. Затем, повернувшись к нам, рявкнул:

— Разгружать!

Подчинившись приказу, я вместе со вторым рабом принялся разгружать телегу. Свёртки, мешки, ящики — всё это выгружалось под бдительным оком Грота. Девки же принялись деловито расхаживать вокруг загонов, переговариваясь с одним-единственным местным, вышедшим навстречу.

Пастух оказался сухощавым стариком с тёмным обветренным лицом, изборождённым глубокими морщинами. Одет он был в серую рубаху и накидку из овечьей шерсти, широкие штаны подпоясаны кожаным ремнём, а на ногах кожаные чёботы, страшные и неуклюжие. За спиной у него висела потрёпанная плеть, а в руках он держал длинную палку-посох, на которую опирался, словно на друга.

Когда телега опустела, Грот одним кивком указал нам следующее направление: загон. Подойдя ближе, я понял, что нам предстоит делать. В загоне, плотно прижавшись друг к другу, стояло около шестидесяти-семидесяти овец. Не те белые пушистые создания, которых я видел когда-то в детстве, а грязные, заросшие колтунами крупные животные с вытянутыми мордами, от которых исходил густой, почти осязаемый запах чего-то незнакомого, но весьма мерзкого. Шерсть их была свалявшейся, местами с комьями грязи, а в ней, как я тут же заметил, подойдя вплотную к животному, копошились какие-то шустрые насекомые.

Сам загон невелик и сооружён из грубо обтёсанных жердей, в беспорядке вкопанных в землю. Между собой эти жердины были переплетены чем-то вроде очень грубых травяных верёвок. Пространства внутри оказалось немного, овцы стояли почти вплотную друг к другу.

Орудия труда, которые нам выдали, больше напоминали инструменты каменного века. Какие-то огромные тупые и ржавые ножницы, больше напоминавшие клещи, чем режущий инструмент, и верёвки, которыми предстояло связывать овец. Второй раб, более опытный в этом деле, тут же принялся за работу. Он ловко хватал животину за загривок, вытаскивал овцу из загона, валил её на землю и, быстро орудуя верёвками, связывал ноги. Скотина отчаянно блеяла, пытаясь вырваться, но тщетно.

«Охренеть…»

Я последовал его примеру, но у меня получилось гораздо хуже. Первая же овца, которую я попытался повалить, лягнула меня так, что я отлетел в сторону. Грот, наблюдавший за нами, расхохотался, а затем крикнул:

— Шевелись, Сквор! Иначе я тебе эту шерсть в глотку затолкаю!

Пришлось собраться с силами и повторить попытку. Со второй овцой получилось чуть лучше, но всё равно, пока я возился с верёвками, она успела несколько раз больно боднуть меня головой. Наконец, изрядно вспотев и измазавшись в грязи, я всё-таки связал её и оттащил к месту стрижки.

Стрижка оказалась мучительным процессом и для нас, и для овец. Тупые ножницы не резали, а рвали шерсть, причиняя животным боль. Овцы отчаянно дёргались и блеяли, пытаясь вырваться, но мы держали их крепко, стараясь работать как можно быстрее. Вокруг стоял густой, удушливый запах пота, шерсти и навоза, к которому примешивался запах крови от порезов, которые мы неминуемо наносили овцам.

Девки, не обращая внимания на наши мучения, деловито ходили вокруг, собирая остриженную шерсть в огромные мешки. Они работали споро и слаженно, было видно, что это для них привычное занятие.

Работа шла медленно и мучительно. Каждый шаг требовал усилий, каждый взмах ножницами отдавался болью в натруженных руках. Солнце палило нещадно, пот заливал глаза, смешиваясь с грязью и липнувшей к лицу овечьей шерстью. Казалось, этому дню не будет конца.

Постепенно я втянулся в работу, движения стали более автоматическими, что ли. Я освоил технику захвата овец, научился быстрее связывать их, минимизируя сопротивление. Конечно, до ловкости второго раба мне было далеко, но я старался не отставать. Постриженную животину развязывали и загоняли обратно к стаду.

В какой-то момент я обратил внимание на девушек. Они работали не покладая рук, их лица были сосредоточенными и серьёзными. Та, что презрительно смотрела на нас с телеги, ловко сворачивала полосы шерсти в рулоны и укладывала их в мешки. Вторая, напротив, отвечала за более грязную работу: собирала обрывки шерсти с земли и вычищала загоны. Несмотря на тяжёлый труд, ни одна из них не выказывала усталости или недовольства. Видно было, что они привыкли к этой работе.

Внезапно, словно гром среди ясного неба, раздался крик. Я поднял голову и увидел, что одна из девушек — та, что собирала шерсть, — стоит как вкопанная у входа в загон. В этот миг она обернулась, и я смог рассмотреть её лицо, искажённое страхом: глаза расширились до невероятных размеров, губы дрожали, кожа побледнела, словно полотно.

Девица указывала рукой на что-то внутри загона. Грот, стоявший неподалёку, тут же направился к ней, велев нам:

— За мной!

Я, как и второй раб, бросив овец, пошёл за ним, не понимая, что происходит и зачем мы орму там.

Картина, открывшаяся нашему взгляду, была ужасной. В центре загона среди испуганных овец лежал мёртвый баран. Его тело было изломано, как сухая палка, а на шее зияла огромная рваная рана. Животное было убито давно, кровь уже впиталась в грязную шерсть и высохла. Над телом склонилась другая овца, жалобно блея.

Грот, нахмурившись, обошёл тело барана, внимательно осматривая рану. Он что-то пробормотал себе под нос, а затем резко выпрямился и обвёл взглядом всех присутствующих.

— Морон, — коротко бросил он старику. — Как ты это просмотрел?

Пастух, до этого момента молча наблюдавший за происходящим, шагнул вперёд:

— Мороны здесь не водятся, Грот, — хрипло произнёс он.

Грот усмехнулся, но в его голосе слышалось раздражение.

— Что ты несёшь, старик? Ты посмотри на рану! Кто ещё может такое сотворить?

— Не знаю, — пожал плечами пастух. — Но морон не стал бы убивать барана и оставлять здесь. Он бы утащил его, чтобы сожрать до костей. А это… Это дело рук чего-то иного.

В воздухе повисла напряжённая тишина. Девушки переглядывались, явно напуганные словами пастуха. Второй раб, как и я, просто стоял и молча наблюдал за происходящим. У меня было предчувствие, что здесь произошло что-то странное, что-то, что выходит за рамки моего понимания. От этого разгорался интерес.

Грот, нахмурившись ещё сильнее, подошёл к пастуху вплотную:

— Скажи, старик, — процедил он сквозь зубы. — Как ты проглядел это?

— Я ждал вас вчера. Вы не приехали. Овцы в загоне уже два дня. Как я мог увидеть то, что в середине?

Глаза Грот чуть прищурил от злости. Чувствовалось, что он на грани взрыва. Старик же, напротив, казался абсолютно спокойным, даже безучастным. Он лишь покачал головой и добавил:

— Говорю тебе, Грот, это не морон. Здесь что-то другое. Что-то нехорошее поселилось в этих краях. Я чувствую это.

Грот презрительно фыркнул:

— Чувствует он… Ты бы лучше за овцами своими смотрел вместо того, чтобы чушь всякую пороть.

Старик молча кивнул, опуская взгляд на землю. Грот ещё раз окинул взглядом труп барана и, махнув рукой, скомандовал:

— Уберите эту падаль с глаз долой. Она больше не годится даже для варгов.

После этих слов Грот ушёл, оставив нас у загона. Девушки, перешёптываясь, отошли в сторону, а второй раб, Ког, вместе со стариком принялись вытаскивать мёртвого барана из загона. Туша была тяжёлой, и от неё отваливались куски, так что им пришлось изрядно попотеть, чтобы вытащить её наружу. Я шёл рядом и подбирал осклизлые шматки, задыхаясь от отвращения. Запах разложения бил в нос, вызывая тошноту. Они оттащили труп подальше от загонов и бросили его в небольшом овраге, куда я выбросил и свой груз. А затем упал на колени, вытирая о короткую жёсткую траву руки, меня трясло от омерзения, но запах остался.

Вернувшись, пастух угрюмо посмотрел на овец, словно пытаясь убедиться, что больше таких сюрпризов не будет. Его взгляд был полон тревоги и какого-то смутного страха: он теперь всё время оглядывался по сторонам, словно ожидая нападения извне. Второй раб, казалось, не обращал на это никакого внимания: вернулся к стрижке овец, будто ничего и не произошло. Я последовал его примеру.

Солнце продолжало палить нещадно, но мы продолжали стричь овец, стараясь не думать о том, что произошло.

Когда день начал клониться к закату, Грот скомандовал прекратить работу. Мы с облегчением бросили ножницы и принялись разминать затёкшие конечности. Девки уже заканчивали упаковывать мешки с шерстью, готовясь к отъезду.

Грот, мрачный и задумчивый, подошёл к пастуху:

— Завтра утром я вернусь, привезу тебе смену, — сказал он. — Будешь показывать мне следы. Будем искать зверя.

Старик кивнул, не поднимая глаз. Затем Грот повернулся к нам:

— Вы останетесь здесь на ночь, — объявил он. — Будете сторожить овец. И чтобы ни одна овца не пострадала. Иначе я спущу с вас шкуру.

«Да с хера ли? С каких это пор рабы ещё и охраняют что-то?! Тебе пастуха мало?!»

Глава 15

Услышав приказ Грота, я ощутил, как внутри закипает гнев. Какого чёрта, спрашивается, я должен сторожить вонючих овец? Я и так еле волочу ноги после этой каторги, а теперь ещё и ночное бдение? Не слишком ли много для раба, которого он считает за скотину?

Впрочем, возмущение пришлось проглотить. Спорить с Гротом было себе дороже, а шкура, как он выразился, у меня одна. Второй раб, Ког, похоже, воспринял новость совершенно спокойно. Но вот меня смущало ещё кое-что: а как нам обороняться от неизвестного существа? Чем? Палками? Помня, во что монстр превратил овцу, я, честно говоря, засомневался, что с ним можно справиться голыми кулаками.

— Великий воин, — откашлявшись, я обратился к Гроту, который буравил взглядом загон, — но, если хищник придёт, что мы с ним сможем сделать без… оружия? Как нам…

Огрызок то ли вопроса, то ли протеста застрял у меня в горле. Грот обернулся: кажется, моя дерзость, хоть и облечённая в форму почтительной просьбы, его задела. Лицо налилось багровым, мышцы на шее напряглись.

— Знай своё место, Сквор, — прорычал он, ударив меня кулаком под дых.

Воздух выбило, в глазах потемнело. Я согнулся, хватая ртом пустоту, тщетно пытаясь восстановить дыхание. Земля ушла из-под ног, и я бы непременно хряпнулся, если бы не ухватился за плетёный забор загона. Ког, наблюдавший за сценой с безучастным видом, не пошевелился. Ему что — всё равно?! Хотя…, а что он мог сделать? Слово Грота — закон, а попытка заступиться за другого раба каралась еще жёстче, чем неповиновение.

Опершись о забор, я медленно выпрямился, стараясь не смотреть в глаза Гроту. Иначе мог не сдержаться, высказать всё, что думаю, и тогда всё кончилось бы куда плачевнее.

«Конченный ублюдок!»

Стиснув зубы, я ждал. Ждал, пока отпустит боль, ждал, когда Грот снова заговорит. Моя возникшая ярость и обида боролись с осознанием бессилия. Я — раб, бесправная скотина, чья жизнь ничего не стоит. Он может убить меня прямо сейчас, и никто даже не спросит, за что.

Наконец, Грот, немного подумав и ухмыльнувшись, бросил мне под ноги свёрнутую кольцами плеть.

— Если придёт тварь, хоть помашешь перед ней. Может, испугается, — гнусно усмехнулся он.

Понимает, скотина такая, что плетью я ничего толком не сделаю. Но нож он мне не даст совершенно точно, значит…

«Как уедут, надо хоть попробовать этот самый кнут использовать. Кто знает, может, громкие хлопки испугают тварь?» — подумал я с иронией. Похоже, ирония — единственное, что защищает сейчас мою психику.

Зрительницы этого представления не сводили глаз с Грота. На их лицах застыло восхищение: полуоткрытые рты, блеск в глазах — они явно гордились силой орма, его бескомпромиссностью, жёсткостью и грубостью. Каждая из них, казалось, мечтала оказаться на месте той, кто получит его благосклонность, пусть и в виде мимолётного внимания. Они, наверное, решили, что сейчас он продемонстрировал им свою силу.

— Грузим! — приказал нам орм, мельком поглядывая в сторону девиц. — Живее!

С трудом разогнувшись, я поплёлся помогать Когу грузить телегу. Грудь болела, каждое движение отзывалось нытьём в боку, было тяжело дышать, но приходилось терпеть. Работа спорилась плохо. Оба были измотаны, да и бдительный присмотр орма энтузиазма не прибавлял. Молча перекидывали мешки, стараясь не встречаться взглядами.

Наконец, всё было готово к отправке. Грот, проверяя, не забыли ли чего, обвёл взглядом телегу, словно выискивая недостающую деталь. Прошелся вокруг, толкая мешки, проверяя их устойчивость. Затем, прищурившись, посмотрел на нас: сначала на меня, потом на второго раба. Словно хотел по глазам определить, не утаили ли мы нечто важное. Мы дружно опустили глаза в землю. Удовлетворившись осмотром, орм кивнул сам себе, забираясь на варга:

— Проверьте упряжь, — велел он нам. — Быстрее!

Повинуясь, мы направились к ишаку. Девушки, усевшись на мешки поудобнее, принялись тихонько переговариваться, бросая украдкой взгляды на Грота, сидящего на коне в паре метров от них. Красотки отработали, не вызвав недовольства орма, и теперь явно расслабились, предвкушая небольшой отдых.

— Видела, как он раба?! — донёсся до меня голос «горделивой» девицы. Она поглядывала на спину орма. — Одним ударом! Вот это сила!

— Да, — отозвалась другая, поправляя выбившуюся прядь волос. — Сразу понятно, что хороший хозяин будет. Из него выйдет великий Походный Вождь… просто загляденье! Всех в кулаке держать будет!

— А ты заметила, как он на нас посмотрел? — промурлыкала «горделивая», улыбаясь. — Таким взглядом… словно выбирал самую-самую!

— Ну, это еще посмотрим, кого он выберет, — парировала собеседница, смерив подругу оценивающим взглядом. — Не думаю, что ему нужна какая-то вертихвостка. Ему нужна сильная, здоровая женщина, которая сможет родить крепких сыновей!

Разговор затянулся, девицы наперебой восхваляли силу и мужественность Грота, строя планы на будущее и тихонько завидуя друг другу. Грот находился от них достаточно близко и явно всё слышал, но поворачиваться к собственным «поклонницам» не торопился, наслаждаясь комплиментами с суровым рылом. Тьфу…

Я слушал всё это, поправляя ремни на ишаке, и чувствовал, как поднимается новая волна раздражения, гнева и ненависти.

«Две тупорылых овцы», — но злился я на самом деле не на этих девок. Я злился на орма и собственное бессилие. Ненависть выжигала душу так, что во рту чувствовался отчётливый привкус желчи.

Закончив с ремнями, я украдкой взглянул на Грота. Он снизошёл и теперь что-то говорил девушкам, склонившись к ним со своего варга. Те захихикали, прикрывая рты ладонями. Ощущение бессилия и злости захлёстывало все сильнее…

Я — раб, вещь, которую можно уничтожить, а эти дуры восхищаются его жестокостью. Надеюсь, он возмёт в жёны одну из вас, и тогда вы поймёте!

Ког, выполнив свою часть работы, отошёл в сторону и молча наблюдал за происходящим. На его лице не было ни тени эмоций: он давно привык к такому отношению. Меня это злило ещё больше. Как можно быть настолько безразличным? Неужели он не чувствует обиды, злости, желания отомстить? Или он просто сломался?

Грот закончил свои «ухаживания», выпрямился в седле и махнул рукой, давая сигнал к отправлению. Варг неспешно тронулся с места, телега заскрипела следом. Девушки, словно по команде, замолчали и стали внимательно смотреть вперёд, стараясь не упустить ни одного жеста или слова Грота. Я проводил их взглядом, чувствуя, как желчь подступает к горлу.

Когда процессия скрылась из виду, старик, до этого момента тихо стоящий в тени, подал голос:

— Успокойся, — проскрипел он, опираясь на свой посох и медленно подходя ко мне. — Гнев — плохой советчик, особенно для раба.

Я молчал, не желая вступать в разговор. Что он мог знать? Он же не испытал на себе побои, не чувствовал этой беспомощной злости. Но старик, казалось, прочитал мои мысли.

— Я видел и не такое, — вздохнул он, останавливаясь рядом. — Жизнь раба не имеет ценности. Радуйся тому, что жив.

Не слушая старика, я потянулся к плети и, взяв её, ощутил в руке приятную тяжесть. Развернул — и длинный кожаный хлыст змеёй скользнул по земле. Тяжёлый плетёный шнур заканчивался маленьким мешочком из кожи, в который для утяжеления вложили камушек или кусочек железа. В памяти всплыло слово «шлепок». Кажется, так эта штучка называется. Такой наконечник даст дополнительную силу при ударе. Это хорошо!

Я попробовал щёлкнуть так, как делают пастухи в кино. Похожее действо видел ещё в детстве у деревенского пастуха, который по утрам забирал бабушкину корову и уводил её куда-то в луга. Щёкал дед Саня ловко и звонко. У меня так не вышло — чудом не ударил себя по спине! Старик захихикал и подошёл ко мне:

— Не так, бестолочь! Локоть… локоть опусти…

Плеть… Не оружие, конечно, но лучше, чем ничего. С ней появляется небольшой шанс отбиться от зверя. С час, если не больше, пастух учил меня правильно замахиваться и бить по виднеющимся в траве камням. Попадал я не каждый раз, но потом дед устал и махнул на меня рукой.

* * *

Старик заставил нас с Когом наломать веток с кустарника, охватывающего кольцом овечий загон. Ветки пахли чем-то смолистым, вместо листьев покрыты были короткими плотными иголочками и ломались очень плохо: слишком гибкие были. Но старик не отставал, заставляя нас работать, и даже изредка подрезал собственным ножом особо толстые прутья, которые не получалось оторвать руками.

Нож был странноватый. Очень длинное и узкое лезвие, двусторонняя заточка и округлый кончик. Я присмотрелся: кажется, что кончик лезвия был обломан, и скруглили его весьма неуклюже. Я не спец в холодном оружии, но больше всего ножичек деда напоминал мизерикордию. Вон, даже гарда почти классическая — из двух дисков. Убирал его пастух в длинные ножны, которые были сантиметров на пять длиннее, чем нужно. Ну точно сломали лезвие, варвары безмозглые.

Через час у нас на ладонях остались красные полосы от веток этого дерьмового кустарника, но рядом с костровищем выросла груда лапника, который потом можно будет быстро поджечь. Костёр старик развёл из уже знакомых брикетов торфа почти у входа в загон и сел ужинать, кинув нам с Когом по куску чего-то белого и твёрдого, совершенно непонятного, с кулак размером. Я осторожно понюхал, потом куснул и обалдел: сыр! Не слишком вкусный и довольно солёный, но всё же это — настоящий сыр! Я прикрыл глаза и, отщипывая по маленькому кусочку, наслаждался редким покоем, греясь у огня.

Солнце окончательно скрылось за горизонтом, ветер усилился, принося с собой прохладу и отдалённые звуки ночной жизни: странные шорохи и поскрипывания, поскуливание ветра и редкие, но, судя по старику, не опасные вскрики мелкого животного или ночной птицы.

Овцы, почувствовав наступление темноты, сбились в плотную кучу, изредка блея и переминаясь с ноги на ногу. Мелкие насекомые, потревоженные овечьей суетой, поднимались в воздух, образуя вокруг стада светящиеся рои. Их жужжание было едва различимо. Время от времени в эту ночную симфонию врывался резкий треск кузнечиков, словно удар тарелки в оркестре, заставляя овец настороженно поднимать головы.

Я и Ког начинали замерзать, несмотря на горящий костёр. Пастух страдал не меньше нашего. Он плотнее закутался в свою одежду и придвинулся ближе к огню, начиная время от времени клевать носом. Я отошёл отлить и первый раз заметил, что облака немного светятся. Во всяком случае, линию горизонта я видел достаточно отчётливо: там сливалась чёрная полоса земли с вечной серостью неба.

Вернулся к костру, постарался сесть так, чтобы ступни были поближе к огню: тело всё равно мёрзнет, так пусть хоть ноги в тепле будут. Внезапно дремлющий старик поднял голову и прислушался:

— Что-то не так, — пробормотал он.

Ког встрепенулся и вопросительно посмотрел на меня. Я пожал плечами, не понимая, что могло встревожить пастуха в этой глуши.

— Слышите? — тихо спросил старик.

Я напрягся, но не услышал ничего, кроме обычных ночных звуков.

— Что такое? — спросил я.

Старик покачал головой:

— Что-то не так. Тишина какая-то… Слишком тихая тишина. Птица сур часто кричит ночью, зебузы пищат иногда. А сейчас — ничего…

Ког продолжал смотреть на пастуха, его глаза, казалось, сверлили старика насквозь, пытаясь разгадать причину его беспокойства. Я же, хоть и не слышал ничего необычного, почувствовал, как по спине пробежал холодок. Если старик что-то почувствовал, значит, дело дрянь. Какая-то опасная тварь здесь точно есть. Ну, не сам же собой баран сдох и на куски разорвался.

Пастух медленно поднялся, опираясь на свой посох, сделал несколько шагов в сторону стада, прислушался…

— Там… Что-то есть! — он указал посохом на кустарник левее загона.

В этот момент я тоже услышал это. Тихий, едва различимый шорох, словно кто-то быстро крался по сухой траве. Овцы встрепенулись, сбились в ещё более плотную кучу и начали блеять беспокойнее. Ког, нахмурившись, схватил ближайшую ветку и подпалил от костра.

В голове невольно всплыла картина мёртвого барана, поломанного, с разорванной шеей. Кто мог такое сотворить? Эта тварь, как бы её ни называли, явно сильная и опасная.

Я поднялся и подошёл ближе к огню: так мне казалось безопаснее. Пламя плясало короткими язычками, отбрасывая причудливые тени, которые казались живыми и зловещими. Я пытался разглядеть что-нибудь в окружающей темноте, но безуспешно. Ночь словно поглотила всё вокруг, оставив только узкий круг света вокруг костра.

Старик недолго постоял у загона, вслушиваясь, а потом, вернувшись к костру, встал лицом к огородке и, не отрывая взгляда от темноты, прошептал:

— Будьте начеку.

Нарастало предчувствие чего-то недоброго. Ког крепко сжимал дымящуюся ветку кустарника, готовясь метнуть её в любую секунду. Я стоял у костра с плетью в руке, ощущая себя совершенно беспомощным. Что я смогу сделать против неведомой твари, если она решит напасть? Удар плетью вряд ли остановит монстра, способного разорвать овцу на части. Оставалось надеяться лишь на то, что зверь испугается огня и звуков и обойдёт наш лагерь стороной.

«Это звездец какой-то…, а если тварь не одна?! Если их много?! А если они нас окружают?!» — адреналин бурлил в крови, и меня слегка потряхивало.

Я начал немного паниковать из-за устоявшейся тишины: даже местные сверчки замолкли, испугавшись чего-то. Овцы блеяли всё громче и беспокойнее, переминаясь с ноги на ногу. Старик стоял неподвижно, словно каменное изваяние, опираясь на посох, его взгляд был прикован к кустам. Я невольно ловил себя на мысли, что старик знает что-то, чего не знаем мы. Он был пастухом всю свою жизнь: наверное, слышал и видел такое, что нам и не снилось.

Ког, не выдержав напряжения, швырнул горящую головню в сторону кустов. Она описала в воздухе яркую дугу, рассыпая искры, и упала в заросли, на мгновение осветив их красноватым светом. Ничего… Только колышущиеся от ветра ветки и перепуганные овцы, заблеявшие еще громче.

Мы замерли, ожидая непонятно чего… Но тишина продолжала давить, словно ватой заложили уши. Ког, выругавшись, сунул в костёр следующую ветку, подождал, пока она загорится, и резко разогнулся, собираясь кинуть её вслед за первой. Старик, не отрывая взгляда от кустов, остановил его жестом.

— А ну стой! — прошипел он. — Только заставишь зверя напасть с другой стороны да ограду подпалишь.

Ког с сомнением посмотрел на пастуха.

— Ждем, — старик говорил еле слышно. — Она выжидает… Чует твой страх…

Ког медленно нагнулся, продолжая сжимать ветку и поджигая еще одну. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем тишина вновь была нарушена. На этот раз не шорохом в кустах, а свистящим шипением, которое в миг разнеслось по округе, заставив овец в панике забиться в самую дальнюю часть загона. Ког вздрогнул и чуть не выронил горящую ветку от неожиданности. Осыпал себя искрами и громко выругался, уже не скрываясь.

Я крепче сжал рукоять плети, сердце бешено заколотилось в груди, отдаваясь гулом в ушах. В горле пересохло почти мгновенно, и я гулко глотнул, стараясь сбить сухость.

Старик медленно достал из-за пояса нож. Он больше не смотрел в сторону кустов, его взгляд был прикован к загону с овцами. Что-то привлекло его внимание: что-то, чего не видели мы. Он сделал несколько шагов вперёд, приближаясь к ограде, и вдруг замер как вкопанный. Через миг его голос окончательно разорвал ночную тишину:

— Это не морон!

Пастух начал пятиться к костру медленно, стараясь не делать резких движений. Посох он бросил, а в руке держал свой нож.

Из кустов буквально «вылетела» гигантская ящерица. Она двигалась с невероятной скоростью, гибко и практически бесшумно скользя по земле. Чёрная чешуя, казалось, поглощала свет костра, крепкая и очень длинная шея, напоминающая здоровую змею, заканчивалась головой размером с две человеческих. В слабом свете костра показалось, что глаза её мигнули жёлтым огнём…

Монстр был шестилапый, высота тела — почти до пояса мне, а ещё длинный, толстый, но гибкий хвост, которым скотина мотыляла из стороны в сторону, не давая подойти к ней сзади. Она мотнула хвостом, задев кустарник у ограды и легко, как сухие прутья, подрубив те самые ветки, которые мы отдирали с таким трудом. В загоне истошно вопили овцы, и ор стоял такой, что казалось, будто тварь двигается бесшумно.

В моменте, когда я окончательно охренел и невольно отступил назад перед этим бешеным рывком, ящерица прыгнула — и в следующий момент старик уже лежал на земле, похоже, оглушённый ударом, а она яростно трясла его, словно тряпичную куклу, и полосовала когтями, не обращая пока внимания на меня и застывшего с горящими ветками Кога. Нож валялся так близко от морды твари, что я не мог заставить себя подобрать его.

Вдруг, словно сквозь пелену, окутывающую сознание, до меня донесся приглушённый стон: старик был ещё жив!

Инстинктивно я сделал шаг вперёд. Тварь разинула пасть неимоверно широко и начала заглатывать его целиком, буквально натягивая себя на его тело, начиная с головы деда, словно огромный питон. Она постепенно всасывала тело старика в себя…

Зрелище было отвратительным и ужасающим.