Цион

Пролог

Ниил смотрел на Цион из последнего в руинах солнечного купола. Зеркальные панели энергоустановки, битые и побуревшие, торчали вокруг как лепестки подсохшего цветка, но Ниилу казалось, что купол держит его над руинами в своей оправе, как драгоценность. Как короля на троне.

В конце концов, кто он здесь, если не король?

Король помойки, император руин.

Облокотившись о покореженную баллюстраду, Ниил разглядывал далеко впереди серую ленту городской стены, а за ней — букет острых, как зубочистки, высоток. Живых еще высоток Циона.

Башни Циона мало отличались от той, на верхушке которой Ниил находился теперь. Но этот солнечный купол в руинах был последним, а в Ционе таких было не перечесть.

В Ционе бурлила жизнь, а в руинах Ниила царила смерть.

И скоро к нему выпустят новую жертву. Придется, конечно, дождаться заката, но потом можно спуститься вниз и собрать урожай. Как же Ниил любил такие дни...

Не то чтобы Ниил не выжил без этих жертвенных податей Циона. Они вносили разнообразие в его будни, а это было даже ценнее самой добычи. С высотки с солнечным куполом можно было понаблюдать за путешествием новой жертвы как за театральным представлением, а таких развлечений Ниил был лишен уже давно. Правда, он всегда знал финал очередной пьесы заранее. Путь маленькой фигурки в лабиринте из полуразрушенных улочек всегда заканчивался одним и тем же: смертью.

Ниил невесело усмехнулся, когда площадка под его ногами содрогнулась. Когда отпирали ворота в Цион, сотрясалась сама земля. И вот теперь — теперь все начиналось.

Глава 1. Церемония исключения

На площади перед воротами уже собралась толпа, и мне пришлось встать на цыпочки, чтобы разглядеть осужденного.

Это был совсем еще молодой парень. Может, моего возраста, может, чуть младше. Я как-то видела его у киоска на раздаче дневных рационов: бледноголовый, долговязый, по-птичьему угловатый, с землистым лицом и сальными прядями, закрывающими лицо — он невольно вызывал жалость. А представить теперь, как за стенами Циона его тело за считанные сутки сожрет тетра, было вообще жутко.

Я знала, что так думать нельзя, и ущипнула себя за руку. Если бы я призналась в том, что сочувствую преступнику, или в том, что церемонии исключения мне не нравятся, меня бы оштрафовали. И даже не на сотню баллов, как за бранное слово или короткую юбку, а на всю тысячу.

Последнюю тысячу баллов я копила целый год.

От щипка у меня в голове не прояснилось, и я принялась крутить на запястье браслет с коммуникатором. На коже от непрерывной носки комма отпечатывался след, но снимать его было запрещено: в браслете хранились и система личной идентификации, и система связи, и кошелек баллов. Подать бы в уличный терминал предложение: чтобы добавили в коммы и электрошокер... Легкий, конечно. Так, чтобы можно было напоминать себе, какие мысли допустимы, а какие — нет. А если предложение примут, мне перечислят сто баллов вознаграждения. Только вот если у меня же потом начнут снимать баллы каждый раз, когда я решу, что заслуживаю удар током... Нет, спасибо. Боль — это ладно, но баллы — это совсем другая история.

В последние семьдесят два месяца я не заработала ни одного штрафа. Шесть лет без единого минуса. Даже за мятый воротничок, зевок на уроке или невзначай задравшуюся юбку.

Не стоит портить такую статистику.

— Вот ты где! — Из толпы вынырнула Овия. — А я думала, ты будешь в первом ряду.

Она приобняла меня, обдав сладким ароматом духов, коснулась своим коммом моего и тут же отвернулась.

От ее прикосновения экран моего браслета мигнул. За час каждой дружеской встречи нам обеим полагалось по баллу — счет пошел.

— Такая толпа, а смотреть не на кого…

Огненные кудри Овии уже привлекли внимание двух парней справа, но она все оглядывалась, выискивая кого получше. Выбора у нее сегодня было предостаточно: площадь была забита до отказа.

Церемонии исключения проводили нечасто. Мало кто решался на преступления, за которое могли бы присудить высшую меру, и когда объявляли о новом исключении, собирался весь Цион. За посещение давали целую сотню баллов, и квартал на краю города когда-то снесли специально для того, чтобы вместить всех желающих.

Под ногами можно было рассмотреть линии старых улиц, где бетон замурованных подвалов сменялся брусчаткой, а брусчатка — новым грязным бетоном, а еще — представить себе дома, которые возвышались здесь раньше. Снесенные здания, скорее всего, ничем не отличались от тех имперских высоток, которые подступали к площади с другой стороны: длинные, как колонны, они подпирали облака, сверкали арками окон и золотой геометрией декора. Цион, конечно, подобного украшательства не поддерживал, но вся эта роскошь осталась ему в наследство от империи, и по решению Сената на переделку фасадов тратиться не стали. Мне, если признаться, эти золотые линии нравились, но рассказывать об этом я, конечно, никому собиралась.

Не дура.

— Как думаешь, за что его?..

Риина появилась незаметно.

Я протянула ей комм и улыбнулась. Хорошо, что Риина отвлекла меня от разглядывания высоток. Если бы кто-то заметил, как я пожираю их глазами, у меня бы были проблемы.

Мне вдруг захотелось обнять Риину, но она, в отличие от Овии, прикосновений не любила. Да и я, честно говоря, не всегда знала, как вести себя с ней правильно. Фразы, которыми мы друг с другом перекинулись за три года нашей дружбы, можно было пересчитать по пальцам.

К тому же эти ее перчатки... Я бросила взгляд на руки Риины: да, и сегодня она тоже их надела, эти плотные темные перчатки, которые следовало бы носить зимой или осенью, но никак не летом. Они меня настораживали и, пожалуй, даже пугали. Как-то я попыталась выведать, почему Риина носит их не снимая, но она только спрятала руки в карманах и отвернулась.

С ее платьем — тщательно отглаженным школьным платьем из легкой летней синтетики, на котором, как обычно, не было ни пушинки, ни волоска, ни зацепки — перчатки смотрелись странно. За неизменно безукоризненный внешний вид Риина могла бы получать регулярную надбавку баллов. Но перчатки летом, конечно, не положены, а за нелогичный подбор элементов одежды баллов, разумеется, не давали.

Обменявшись прикосновениями браслетов и с Овией, Риина взглянула поверх толпы на осужденного.

— Так за что его изгоняют?

Мне показалось, что и голос ее, и плечи дрогнули. Дело в церемонии или в том, что Риина в принципе говорила нечасто?

— Не объявляют же, — напомнила я.

Возможно, волнение Риины мне и правда почудилось: стояла она ровно, и лицо ее теперь казалось, как обычно, непроницаемым.

— Разве?

— Ты же не первый раз на исключении?

Риина не ответила. А я тут же вспомнила: три года назад, когда мы с ней только познакомились, исключали какую-то женщину. Я ходила на эту площадь вдвоем с Овией, а Риина написала мне, что нездорова. Правда она тогда болела или нет, я уже не помнила. Представить, что за сотней баллов можно не пойти намеренно, я не могла.

— Но почему ты...

Риина меня будто не слышала.

— Как думаешь, что все-таки там снаружи?

Она смотрела на ворота. Отделенные от людей шеренгой солдат, гигантские, в высоту всей стены, они приоткрывались на считанные секунды только на церемонию исключения, и рассмотреть за ними обычно ничего не удавалось. Тонкая щель и без того нарушала изоляцию, которую берег Цион. Ветра за его пределами носили тетру, и стены, пусть и не защищая от нее на сто процентов, все же ее сдерживали. В Ционе многие болтали о том, как хорошо бы просто взять и построить купол, но город был огромен, и никаких технологий бы не хватило, чтобы возвести над ним такую махину, да еще и наладить фильтрацию воздуха. К тому же, в Ционе была сыворотка, и в периоды ежегодных эпидемий она справлялась прекрасно.

Чаще всего.

Разглядывая грубые бетонные глыбы ворот, которые готовились вот-вот распахнуться, я сглотнула. Маме и эпидемия никакая не понадобилась: она слегла с тетрой внезапно. Случилось это уже месяц назад, а сыворотка все никак болезнь не одолевала.

— Да что там снаружи, — махнула рукой Овия. — Одна тетра.

И почему в Ционе никак не удавалось забыть про тетру?..

Я поглубже вдохнула, задержала дыхание и досчитала до десяти. Потом выдохнула и повторила. В Ционе считалось, что для душевного здоровья о крупных жизненных проблемах стоит думать не чаще раза в день, и я решила, что о тетре и о маме пока больше волноваться не буду.

Вообще-то я каждую церемонию — а эта была для меня девятой — задавалась вопросом, что там, за пределами Циона. Что там, в мире, захваченном тетрой? Простирается ли город за пределы стен или там пустоши, по которым смертоносный ветер гоняет сухие листья? Есть ли там вообще листья, деревья, цветы, или все давным-давно не только высохло, но и перегнило, превратившись в новый слой почвы? А может, природа цветет, как и прежде — да и что ей сделается, если тетра поражает только человеческий организм?

— И ни воды, ни электричества, ни теплых постелей, — продолжала, загибая пальцы, Овия.

Риина, не глядя на нее, буркнула:

— А тебе бы только постель потеплее.

Овия обернулась:

— Ну чего ты ледышка такая? Влюбись — хоть оттаешь немного.

Риина хмыкнула.

— Ага. Ты-то так и таешь. Скоро испаришься.

Я видела, как дрогнули у Овии ресницы и как изменилось что-то в ее лице, будто улыбаться ей стало труднее.

— Слушай, вот. — Овия запустила руку в карман платья. — Возьми. Носи с собой. Или положи под подушку. Очищенный, заряженный, все как положено. Парни перед тобой будут штабелями падать.

— Опять ты... Дура совсем? Не надо мне этих штучек.

Риина оттолкнула руку Овии. Блеснул гранью розовато-белый камешек. Я вздрогнула. Наблюдать за перепалкой подруг было забавно, но только до этого самого момента.

— Овия, — зашипела я. — Убери сейчас же! Нашла место... Хочешь, чтобы нас всех троих?..

— А что? — Овия пожала плечами, неохотно сунув камешек обратно в карман. — Это же безделушки.

Для Овии это были безделушки, но не для Циона.

К счастью, сами по себе камни в реестре запрещенных атрибутов не значились, но если начать разбираться — а если уж полиция начнет, то докопается и не до такого — то касались они материи тонкой и очень для Циона неприятной.

Верить в Ционе полагалось только в Цион. А Овия верила в камешки. Какой штраф можно было заработать за подвеску с «магической» силой, можно было только догадываться.

Я до сих пор не понимала, откуда она их берет. Драгоценные камни больше не носили, а если и могла она где-то раздобыть старые имперские украшения, то... Где? Да нигде. Но Овия все равно их откуда-то регулярно таскала.

— Это ты им будешь рассказывать, — я указала взглядом на солдат. — Еще и с собой носишь!

Овия широко улыбнулась и выудила из-под воротника школьного платья цепочку.

— Еще и на себе ношу, ага.

На конце цепочки красовался такой же камешек, как и тот, что Овия предложила Риине: маленький, продолговатый осколок розового кварца. Я бы и названия этого не знала, если бы не Овия.

Я прикрыла камень ладонью, пока никто не увидел.

— Спрячь.

Терминал раздери, и как она не понимает?

— Просто безделушки, — подмигнула мне Овия.

Я сжала зубы. Овия не боялась: может, она верила в защиту своих «волшебных» камней, а может, ей недоставало мозгов. За такие мысли я тоже себя ругала — ведь Овия моя подруга, за встречи с ней мне идут баллы. Но ее увлечение могло стоить ей немало. И не только ей. А если уж дело дойдет до полиции... Неужели я не скажу им правду?

Овия все же спрятала подвеску под платье. Чтобы не думать о том, успел кто-то увидеть камни или нет, я отвернулась и стала следить за тем, как приговоренному вручают рюкзак «выживания».

Осужденных всегда снабжали набором вещей, призванных помочь за стенами Циона. Но никто не сомневался в том, что все эти спички, веревки, ножи и спальные принадлежности не спасут, а только оттянут неминуемую гибель. Можно ли вообще найти за пределами Циона дичь, топливо и убежище, никто не знал. Если и снаряжали в прошлом за стены экспедиции, то не возвращался никто. Рюкзак был просто символом, ритуальным атрибутом, и от одного его вида бежали по спине мурашки.

На мешковине рюкзака горел желтый ярлык — знак работы Второго швейного кружка. Эти девчонки, словно доказывая, что они вовсе не вторые, вечно лезли во все, что в Ционе касалось тряпок: шили костюмы для театра, одежду на праздники, платья для выпускных вечеров, а теперь, выходит, сшили и рюкзак осужденного. Этого парня могли бы пристрелить тут же, на площади, а рюкзак положить ему в гроб — все было одним: подношением мертвому.

Я сглотнула.

Иногда мне казалось, что церемонии исключения придуманы не только для того, чтобы воспитывать любовь к закону. Они отвлекали. Маскировали праздником смерть.

...Смерть от тетры.

Я зажмурилась. Мысли опять затягивало не туда.

...А что, если мама не выживет? Но она болела тетрой не впервые. Как и большинство, она успела перенести ее трижды еще до совершеннолетия. А потом — еще раз до моего рождения. Это было естественно. Жить в Ционе и не подхватить тетру ни разу было странно — об этом она в последний месяц напоминала мне снова и снова. И все же ее пребывание в лазарете затянулось. Овия не раз совала мне простые кварцевые кристаллы («Для здоровья», — шептала она мне), но я, как и Риина, от камней отказывалась.

Даже работай они на самом деле — а это все, конечно, чушь — я бы тоже их не взяла. Против тетры есть сыворотка с доказанной эффективностью.

Но что, если в этот раз она не поможет?.. Я сжала руку в кулак так, чтобы ногти посильнее впились в ладонь. Нельзя больше об этом думать. Все, о чем мне полагалось сейчас думать — это изгнание осужденного.

— Смотри.

Овия толкнула меня в бок. Но указывала она не на ворота.

— На что смотреть?

Овия машинально поглаживала воротничок платья, под которым пряталась цепочка. «Розовый кварц — для любви», как-то объяснила она мне. О том, что и без кварца все парни вокруг сворачивали на нее головы, Овия и слышать не хотела.

— Не на что, а на кого. Да тихо ты! Не пялься так.

Я наконец его увидела — офицера, который смотрел на Овию. Высокий, статный, и правда довольно красивый. Но взгляд у него был непонятный. Чего-то в нем не хватало: какой-то теплоты, что ли... Я поежилась.

— Ну... Не знаю, Овия.

Но глаза у нее уже затуманились. Она не сводила взгляда со своего офицера, он — с нее, и я отвернулась.

Овии исполнилось восемнадцать уже три месяца назад, и теперь она имела полное право заводить романы с кем угодно. Конечно, поощрялись романы долгие. Но надбавки за отношения с одним и тем же человеком были не такими уж большими, а Овии нравилось очаровывать. Вернее, так она обычно говорила. На самом деле она просто не умела удерживать рядом с собой парней дольше недели — так мне казалось.

— Начинается.

Риина сжала мою руку. Ткань ее перчаток была грубой, но я тут же пожала ее ладонь в ответ. Наверное, церемония и вправду взволновала Риину — жаль, что за дополнительную поддержку вроде такой не дают баллов сверху. Но на сердце вдруг стало тепло. Как странно. Я привыкла, что самое лучшее, что я получала от общения нас троих — это баллы.

Ворота на том конце площади дрогнули и с грохотом пришли в движение. Осужденный прижимал свой рюкзак к груди, так и не закинув его за плечи. На его запястье не виднелось знакомой полоски комма: браслет у него конфисковали, когда удаляли из базы данных Циона его личное дело. Теперь этого парня не существовало даже в документах.

Что осужденный испытывал? Ужас? Облегчение? Если он преступник, то ненавидит Цион. Значит, выбирая между Ционом и смертью, он выбирает лучшее для себя.

...А может, за стеной Циона он все же не погибнет?

За очередную бестолковую мысль я прикусила себе побольнее язык. Пусть этот парень надеется сам за себя. Мое дело — мои баллы.

И я уж свою жизнь под откос не пущу.

По площади прокатились первые ноты гимна Циона. Усиленные динамиками и искаженные эхом, звуки казались чужими. Потом мелодию оборвало, и зазвучал бесплотный голос диктора «М»:

— Граждане Циона! Поприветствуем друг друга на событии сколь печальном, столь и торжественном. Сегодня мы теряем названого брата и сына, который, к нашей печали, выбрал путь, несовместимый с идеалами нашей с вами общины...

Я слушала вполуха. Голоса этих дикторов синтезировали машины, и для разных событий выбирали разных. «М» звучал торжественно и угрожающе, еще был «Н» — его голос был выше и жизнерадостнее, и «О» — это был скорее женский голос, и использовали его для событий, которые касались женщин. Вероятно, в архиве Циона хранились и другие, но я знала только этих троих. «М» из них мне нравился меньше всех: от его темного, низкого тембра леденели пальцы. А может, так и было задумано? Нет, конечно, нет. Ционом управляет Сенат — он же, по сути, народ, а пугать самих себя нам незачем. Просто церемониям вроде сегодняшней требуется придать веса.

— Да давайте уже, — пробормотала Овия, пощипывая себя за рукав.

Она не сводила глаз с офицера, он — с нее, а толпа, которая их разделяла, для них двоих, кажется, вообще не существовала. Как быстро он на нее запал... С таким-то холодным взглядом, кажется, никто не может заинтересовать. Но Овия ведь такая красавица...

— Чего вы тянете, — заныла она. — Гоните его к черту, и все...

Я наступила Овии на ногу, и она охнула:

— Тесса!

Я сжала Овию за локоть и зашептала ей прямо в ухо:

— Смотри, с офицером своим такого не скажи. Он тебе не то что минус сто баллов выпишет... Может, даже под надзор поставит.

— Я опять сказала?.. Черт. В смысле не черт… Ох.

Овия прижала ладони к губам, оглядывась, но людям в толпе до нее дела не было.

— Вот именно, — поморщилась я.

Если кристаллы были увлечением осознанным, то запрещенные словечки у Овии проскальзывали сами собой. Все из-за ее прабабки — та к концу жизни из дома не выходила и за языком следить перестала. Оштрафовать ее дома, конечно, не могли, да и на «излишества» она никакие баллы не копила. Сладкие фрукты поверх дневного рациона, платья из мягких тканей или развлечения — все это, как она говорила, «для молодых и безмозглых».

Овия утверждала, что ее прабабка и сама не особо понимала смысл религиозных терминов и крепких словечек: когда-то она слышала их от своей бабки, жившей еще во времена империи, и эти слова въелись в ее память крепко. Но, как ни странно, только слова и въелись. Как я ни расспрашивала Овию, что еще рассказывала об империи ее прабабка, она только пожимала плечами.

Теперь вместо своей прабабки ругалась Овия, но вовсе не в пику Циону и, уж конечно, не из-за пренебрежения к баллам. Овия просто впитала эти слова, сама того не заметив, а теперь они сыпались из нее, как зерно из дырявого мешка.

— Ломаный терминал... — пробормотала Овия неуверенно, как будто пыталась запомнить новую фразу. — Ломаный терминал...

Ругательство из «ломаного терминала» было не самое емкое, но «черта» Овии точно следовало забыть.

Риина тем временем придвинулась ко мне поближе, как будто искала у меня поддержки. Она смотрела на преступника перед воротами, не отрываясь, и я чувствовала: чтобы и Риина не сболтнула какой-то опасной ерунды, нужно что-то сказать первой.

— Он выбрал свой путь, — сказала я. — Он сам виноват.

Риина не ответила. Конечно, он виноват. Не Цион же?

Динамики стихли, и мгновение тишины тут же сменилось грохотом бетонных ворот. От мысли, сколько они могут весить, если от движения механизма, сотрясалась земля и дрожали сами высотки, у меня сдавило голову.

Один из солдат толкнул осужденного в спину прикладом, и тот, споткнувшись, полетел к воротам. Слава Циону, он удержался на ногах — иначе выглядел бы совсем несчастно — но времени у него было мало. Он должен был уйти, или его расстреляют на месте: ворота держать открытыми могли не дольше нескольких секунд.

— Сейчас, — пробормотала Риина.

Осужденный сделал шаг, другой — он все еще прижимал рюкзак с желтой эмблемкой швейного кружка к груди — и оглянулся. Сквозь патлы обвел взглядом площадь, потом распрямился, отвернулся и — шагнул меж створок вон.

Мгновение, и ворота стали сползаться, а я снова ощутила вибрацию через подошвы туфель. Ничто за стенами Циона проглотило осужденного, и теперь на площади воцарилась тишина. Ни шепотка, ни шелеста, ни кашля, ни даже всхлипа ребенка. Все стояли, отбывая единогласную минуту молчания по ушедшему «названому брату и сыну».

Потом толпа зашевелилась.

— Наконец-то, — Овия встряхнулась. — Разделались. Ну что, разбегаемся?

Она прикоснулась своим коммом к моему, чтобы отметить конец встречи, и счетчики баллов на наших экранах обновились. Встреча вышла короткой, но в учет шла каждая минута.

— Послушай, может все же возьмешь?

Овия быстро наклонилась к Риине и попыталась все-таки всунуть Риине розовый камешек, но та спрятала руки за спиной.

— Иди уже. Смотри еще, соскочит твой воздыхатель.

— Куда он денется! — расцвела Овия.

Она мягко шлепнула своим коммом по комму Риины, чтобы отметить встречу, спрятала камень себе в карман и убежала. Риина только скривилась.

— Еще увидимся? — спросила она, повернувшись ко мне с какой-то надеждой.

Неужели церемония настолько ее взволновала?

— Наверное, — неопределенно отозвалась я. — Сейчас я в лазарет, а потом буду готовиться к экзаменам...

— А, точно. Экзамены... Да, нужно что-нибудь полистать.

Я осторожно улыбнулась. Риина колебалась, как будто хотела сказать еще что-то, но я переступила с ноги на ногу.

— Тебе же нужно в лазарет, — опомнилась Риина. — Иди скорее.

Я кивнула и протянула Риине комм. Она тихонько коснулась своим браслетом моего, и мы распрощались. Меня не отпускало ощущение, что Риина хотела от меня что-то еще, но встречу мы по счетчикам баллов отметили, а мне и правда нужно было идти.

Толпа на выходах с площади рассасывалась медленно. Нужно было еще приложить свой браслет к сканеру уличного терминала и получить баллы за посещение церемонии, и я покорно встроилась в очередь, которая змеилась в один из боковых переулков.

Стены здесь были словно по чьему-то умыслу обклеены одними и теми же плакатами. Черные, согнутые силуэты бредут друг за другом, а на фоне — красно-бордовое, будто омытое кровью небо.

«Обнуление — последний рубеж перед исключением. Не стремитесь к нулю. Избегайте штрафов».

Меня передернуло. В жизни я ни одного обнуленного не видела: у всех, кого я знала, были хоть какие-то баллы. Законопослушный гражданин Циона со стабильной работой и крепкими социальными связями просто не может оказаться без баллов.

Что вообще нужно сделать, чтобы слететь до нуля?

Да и что с ними происходит, с этими обнуленными? В очередях за рационах рассказывали байки про непосильные исправительные работы, на которых ломают шеи вовсе не случайно, но я в эти россказни не верила. Если обнуленных и отправляли на исправительные работы, то какое же исправление в сломанной шее?

***

Я никому бы не призналась (меня бы за такую трусость оштрафовали), но лазарет меня пугал. Высокое, массивное здание из темно-серого камня подавляло и само по себе, а если знать, что внутри содержится целое отделение больных тетрой, то хотелось обходить его за несколько кварталов.

За свои семнадцать с половиной лет я не подхватила тетру ни разу, и хотя само по себе это было странным и почти чудесным, было это так ровно до поры до времени. Я знала: так не бывает. Тетра меня тоже когда-нибудь накроет. И теперь, вынужденная ходить в лазарет каждую неделю, я сглатывала ком в горле и боялась лишний раз вдохнуть даже одетая в защитный костюм с ног до головы. Первый раз, говорят, болеют тяжелее всего. Хотя вот мама подхватила тетру уже вовсе не в первый...

Лазарет был одним из зданий, которые строили уже во времена Циона — на месте домов, разрушенных бомбежками. Свинцово-серый, тяжелый, он так и бросался в глаза на фоне затейливо украшенных, стройных имперских высоток. Он казался куском бетона в шкатулке драгоценных камней: лишний, чужой, уродливый. Наверное, и в нем можно было рассмотреть свою суровую красоту. Мне присматриваться, правда, не хотелось, но если большинство граждан Циона проголосовало за такую архитектуру, то спорить было нечего. В конце концов, такие здания, скорее всего, строить было дешевле.

Внутри лазарет был бесцветный, скользкий от антисептика, и в нем даже воздух, казалось, скрипел от чистоты. У меня сразу запершило в горле: то ли от запаха стерильности, то ли от нехорошего предчувствия. Хотя с чего бы, ну правда?..

Я кивнула медсестре за стойкой и пронесла запястье с браслетом над сканером, чтобы системы меня идентифицировали.

— Здравствуйте. Я к маме.

Медсестра наклонилась над своим визором.

— Подождите минутку, пожалуйста… Идентификация никак не проходит. Вчера вы уже навещали пациентку?

— Вчера? Нет, вчера меня тут не было.

— Не было? Как странно, — водя пальцем по экрану, медсестра нахмурилась. — Вчера отмечен визит члена семьи.

— Нет, это точно не я и не к моей маме. — Я сжала край стойки. — К ней никто кроме меня приходить не мог.

Конечно. Ведь наша семья — только я и мама... Тетра уже забрала отца, причем так давно, что я его даже не помнила. А после того, как наша семья стала «неполной», нас с мамой мотали по тесным комнатушкам без ванных для тех, кто мог и перебиться без излишеств. Мы жили бок о бок с разведенными женщинами (минус пять тысяч баллов за развод), одинокими мужчинами (взгляды у них были странные, и мама уводила меня в комнату побыстрее) и стариками (а вот их взгляды были совсем потухшие, и смотреть мне на них не хотелось). Конечно, после совершеннолетия я и сама должна была получить комнату в одном из подобных домов-общежитий, но одно дело — съехать от родителей и зажить самостоятельно, лишь бы в каких условиях. И совсем другое — тесниться в таких конурах всю жизнь. А теперь болезнь, и без того сожравшая половину моей семьи, угрожала еще и маме.

Не подавится эта тетра, нет?

— Какой-то сбой. — Медсестра подняла взгляд от экрана и улыбнулась. — Прошу прощения. Что-то не так сегодня у меня с визором... Я вас отметила вручную. Больной получше. Проходите скорее.

Она протянула мне серебристый защитный костюм, аккуратно сложенный в стопку, и улыбнулась еще раз — как будто извинялась. Сердце у меня колотилось как бешеное. Сбой? Как странно. Но разве важно? Маме лучше...

Путаясь в штанинах, я принялась натягивать костюм в пустой раздевалке. Школьная юбка комкалась, никак не хотела укладываться в штанины ровно, и я запихала ее как попало.

...Все хорошо. Я зря тревожилась. Все обошлось. Маме лучше.

Дышать было сложно. Молния заела, зажевав защитный клапан, и я провозилась еще неизвестно сколько, пытаясь вытащить этот несчастный клапан, не порвав.

...Если маме лучше, я смогу сосредоточиться на экзаменах с чистой совестью. Они ждали меня на следующей неделе, все пять основных дисциплин: язык, математика, естествознание, история и этика. После них останется только медицинский осмотр и собеседование, а потом — финальный аккорд: Распределение. Мамина болезнь сильно отвлекла меня, и на последних занятиях я едва слушала. Но теперь я смогу взять себя в руки. Сосредоточусь и сдам свои экзамены блестяще.

Ведь за каждую высшую отметку дают больше баллов, чем средний ционец зарабатывает за месяц. Путевка во взрослую жизнь — вот что это такое.

Под потолком в углу раздевалки мигала одна из ламп, а в раковине за ширмой капал кран. Я сделала себе мысленную пометку кинуть жалобу на эти неисправности в уличный терминал. Посетители в отделение для больных тетрой приходили редко, и поэтому, наверное, непорядок с лампой и краном заметить было некому. Даже члены семей появлялись здесь нечасто: ведь можно было связаться с пациентом через браслеты-коммы, а чтобы снизить риски распространения тетры, за каждый личный визит снимали по сто баллов. Такую сумму, да еще и несколько раз за болезнь родственника, позволить себе могли немногие.

Честно говоря, когда мама заболела я надеялась, что ее выпишут быстро. Тогда я могла бы к ней вообще не ходить. Шутка ли — трястись от страха подхватить тетру и платить за это по сотне баллов? Но болезнь затянулась, а когда я приходила, мама так расцветала, что у меня ныло сердце. Ну кто придумал эти дурацкие правила: выбирать между баллами и семьей?

— Нечего тебе тут делать, — отрезала мама, когда я пришла к ней в первый раз. — Раз в неделю — и хватит.

Тогда она еще могла сидеть на постели. Еще не слишком бледная, глаза не запавшие, выглядела она тогда неплохо, но сил у нее было уже мало. Дома она по утрам вставала раньше, чтобы привести себя в порядок: уложить светлые вьющиеся волосы в прическу, легко накраситься и починить одежду, если вдруг с кофты отрывалась пуговица или на воротничке платья обнаруживалась зацепка. В волосах у мамы уже пробивалась седина, но ей нравилось выглядеть хорошо. По мере сил. Но с тетрой у нее сил больше не было — я поняла это, когда увидела ее волосы, заплетенные в косу. «Усталая прическа», вот как называла косу мама. Прическа для дней, когда не хочется вставать с постели... К счастью, таких дней выпадало мало. Но в лазарете вид этой косы у мамы на плече меня поразил.

— Давай я и завтра приду? — спросила я тогда осторожно.

Даже сама тетра меня не пугала так, как эта мамина «усталая» коса здесь, в лазарете.

— Ну вот еще, — мама улыбнулась. — Мы же с тобой договорились. Жду тебя не раньше чем через неделю.

И я кивнула. Ну конечно, зачем паниковать. Все будет хорошо.

Маме же тоже важно мое будущее. Если я не наберу десять тысяч баллов до Распределения, я упущу свой шанс. А десять тысяч до Распределения — это не просто почетная цифра, это рубеж, за которым — возможность выбора. Не покорно согласиться на то место, куда меня распределят по результатам экзаменов, собеседования и медицинского осмотра, а выбрать. Всего из двух-трех вариантов — не терминал весть что, но по сравнению с единственным и это много. Ну а дальше я могла потратить свои накопленные тысячи как хочу.

И вот здесь я мечтала совсем осторожно. Строго про себя, и никому не словечка даже шепотом.

«Неполной» семье полагалась комнатка без ванной — и только. Получить что-то получше могла только женатая пара или семья из троих. Но можно было и доплатить. Тысяча баллов в месяц — и можно было притвориться, что моя семья совсем не неполноценная. Конечно, такая сумма при обычных условиях была неподъемной. Но я же скопила...

Десять месяцев в комнате с собственной ванной — почти год в жилье, которое полагалось бы семье из трех человек без всяких доплат. Или...

...Или всего один месяц, но в квартире, о которой даже мечтать больно. Изображения небесных апартаментов я видела на уличных плакатах: просторные комнаты, ковры, шелковые подушки и окна во всю стену. Такое жилье могли позволить себе члены Сената, и плакаты так и кричали: работай на благо Циона, и сможешь жить как они. Представить себе, что я тоже могу поселиться в такой роскоши, пусть и всего месяц за грабительские десять тысяч баллов доплаты, было и жутко, и головокружительно.

Конечно, маме я о своих планах не рассказывала. Она думала, что я потрачу баллы на платья или туфли на каблуке, на кино или шоколад. Про комнаты она бы мне думать и не позволила. Она считала, что это мать должна беспокоиться о таких «глобальных» и «неразвлекательных» вещах. Но мама со своей средней зарплатой откладывать ничего не могла, а кожаные туфли развлекли бы меня куда меньше, чем ванная без очереди и хоть на три часа кряду — с пеной или солью, да еще и без осуждающих взглядов раздраженных соседок.

Потому я и согласилась приходить всего раз в неделю. В конце концов, я копила не только ради себя, но и для всей нашей семьи, а для нее я хотела лучшего.

Шурша защитным костюмом, я шла по коридору тетра-отделения и отсчитывала двери палат. В круглые окошки видны были букеты на тумбочках больных: от простеньких махровых гвоздичек до прихотливых орхидей, которые заказывали из дальних оранжерей, и то только по хорошему знакомству — так мне рассказывала мама. А мне казалось странным выбрасывать такие баллы на то, что так быстро завянет.

Но теперь, к счастью, цветы больше носить будет не нужно.

Я миновала восьмую дверь (в окошке показались белые розы), седьмую (охапка ноготков), шестую (лилии) и остановилась у пятой. Тюльпаны, которые я принесла в прошлый раз, я на тумбочке почему-то не увидела — и очень странно, потому что бутоны я тогда взяла свежие, тугие, как кулачки.

Я перевела дух. Надо будет не забыть спросить, когда маму выпишут. Скорее бы. Надоело сюда ходить и потеть в этих защитных костюмах.

Я взялась за ручку, повернула и толкнула дверь. Плексигласовая маска покрылась испариной: фильтр не справлялся. Дышала я быстро.

Воздух в палате был даже не прохладный, а ледяной. Я ощутила это даже сквозь защитный костюм: пластик прилепился к спине мокрой тряпкой, и меня забила дрожь.

Палата была пуста.

— Мама?

Грудь сдавило. Я обернулась: держатель с историей болезни, прикрепленный у двери, был пуст.

Я взглянула обратно на койку. Она была не застелена: матрас смотрел в потолок слепыми глазами-пуговицами. Тумбочка тоже стояла чистая: ни тюльпанов, которые я принесла три дня назад, ни пузатой вазы.

Я отступила и выглянула в коридор. На двери висела табличка с номером «5». Значит, не перепутала.

И тут я выдохнула. Ну конечно! Маму перевели. Ей стало лучше, и ее перевели.

Сердце колотилось так, что я еле дышала. Ну перепугалась...

Маму перевели, потому что тетра в ее организме уже, наверное, не обнаруживается. Мама теперь незаразная. Значит, она на отделении общей терапии.

Я вышла, притворила за собой дверь пятой палаты, а потом остановилась.

Разве переводят незаразных на другое отделение? К тому же, оно — в другом корпусе. Да и зачем бы мне тогда выдали защитный костюм?

Сердце тяжко ухало в груди.

Чтобы возвратиться к стойке регистрации, мне пришлось пройти через другую раздевалку, для выходящих. Здесь лампа горела без перебоев, и кран в углу не капал. Но когда я выбрасывала защитный костюм в отверстие приемника, эта комната показалась мне самым жутким местом во всем Ционе.

Когда я вернулась к стойке, медсестра взглянула на меня с недоумением.

— Где моя мама? Пятая палата. Линна Ла’Дор.

— Ла’Дор? — переспросила медсестра, моргнув. — Ла’Дор, Ла’Дор...

Я уже хотела выпалить, что совершенно ни к чему повторять мамино имя — от этого она точно быстрее в списках не появится, — но медсестра привстала мне навстречу, не отрывая взгляда от экрана своего визора.

— Прошу прощения. Боюсь, с этим сбоем произошла ошибка...

Ошибка?

— ...ваш браслет почему-то не читался, и я отметила вас вручную. Вернее, похоже, не вас. Вы же...

— Тесса ла’Дор.

— Ла’Дор, — снова повторила медсестра.

Я смотрела, как подрагивают ее пальцы, занесенные над экраном визора за стойкой. Пухлые и мягкие — кольцо, единственное украшение, которое, видно, разрешали на службе в лазарете, сидело на ее безымянном пальце, туго врезаясь в плоть.

— Понимаете... — пробормотала медсестра, двигая туда-сюда строки таблицы на экране.

Кажется, у нее было мучительно мало опыта с такими ситуациями.

— ...в тетра-отделении у нас были всего две женщины-больные. Ваше имя не высветилось, сканер не сработал... А поскольку вы сказали, что вчера к пациентке не приходили, я решила, что вам нужна Тара ла’Шин из шестнадцатой палаты...

Защитный костюм я сняла, а липкое ощущение пластика на коже так и осталось. Мое тело как будто не могло дышать.

— ...очень жаль, что я вынуждена вам сообщить это вот так, — доносился до меня голос медсестры. — Вы совсем немного опоздали. Сегодня днем... Оповещение на коммы членам семьи приходит сразу. Но этот сбой... Вы же ничего не получали, верно?

Я машинально вскинула запястье с коммом. Строка уведомлений его на экране была пуста.

— ...хотела бы вас обнадежить, но увы... Все этот сбой...

На курсе техники и технологии нам объясняли, что коммы и сканеры для браслетов настолько просты, что работают безошибочно. Что сбоев в их работе быть не может, потому что от них зависит вся балльная система, а она — основа Циона. Сложно представить себе, что случилось бы с Ционом, начнись в нем технические неполадки.

А здесь — раз, и ошибка?

Правда, курс техники и технологий был короткий и экзаменов по нему не сдавали. Разбираться я в коммах и визорах после его прохождения не стала, и теперь вполне могла чего-то недопонимать. И все же... Сбой?

Слова медсестры долетали до меня обрывками. Значит, сегодня моей маме стало хуже, а потом — потом ее палату освободили и от нее самой, и от ее постельного белья, и от карты с историей болезни, и от моих тюльпанов — таких, в общем-то, свежих и полных жизни. А я в это время смотрела церемонию исключения и мечтала о том, как наберу десять тысяч баллов, и мы с мамой заживем в новой просторной комнате — как полноценная семья.

— Мне жаль.

Я смотрела на медсестру и понимала: единственное, о чем она жалеет, так это о том, как трудно ей сейчас все это разъяснять. Как просто было бы, не перепутай она все еще с полчаса назад. Спроси она сразу фамилию и не строй она догадки по данным из журнала посещений.

Не помню точно, что я делала дальше. Кажется, бросилась обратно на отделение, чтобы убедиться, что мамина палата и вправду пуста, но меня схватили под локти и долго держали — наверное, это были санитары, их светло-синяя форма плясала у меня перед глазами пятнами. На тетра-отделение нельзя без защитного костюма. И комм, нужно приложить комм, чтобы сняли сто баллов! Но я не хотела прикладывать комм. Не хотела надевать костюм. Я просто хотела еще раз взглянуть на пятую палату.

Медсестра все подсовывала мне какие-то бумаги, и я никак не могла понять, зачем. Потом только я увидела листок с печатью лазарета — подтверждение смерти пациента, слышала, как билась в ушах кровь, а медсестра спрашивала про моих родных.

Я мотала головой.

Глава 2. Сбой

На то, чтобы собрать вещи, мне дали двадцать четыре часа. Через сутки за мной придут из опеки и переправят меня в приют — ведь жить одна, без присмотра уполномоченных взрослых права не имею — так мне сказали.

Какая разница, думала я, между мной семнадцати с половиной лет и восемнадцати?..

По потолку двигались полосы уличных огней: слева — направо. Слева — направо. То медленно, то быстро. То быстро, то медленно.

Я никогда не замечала, какой странный у нас с мамой в комнате потолок. Вот имперский лепной узор идет по карнизу, а вот — вдруг обрывается, врезавшись в стену. Словно комната — это хлеб, а одна из стен — утопленный в него нож. Вряд ли комнату так украсили сначала, еще во времена империи. Эта стена, конечно, новая, времен Циона. Недаром, что меня всегда удивляло, какая она тонкая и как хорошо слышно наших соседей, мальчонку с шумным суровым отцом. Скорее всего, это помещение и комнатой раньше не было, а целым залом: соседские два окна плюс наши с мамой...

Базовые потребности в Ционе удовлетворяли рационально. За символические три балла в день каждому полагалось по три ежедневных рациона. Дома готовить было негде, да и ни к чему: сбалансированными порциями весь город снабжали общественные кухни. Жилье тоже определяли за символическую плату — какие-то сто баллов в месяц, но так, чтобы, не дай терминал, ни один квадратный метр не оказался лишним. Семье в два человека ни к чему целый зал.

Я вздохнула и уткнулась щекой в подушку. Она пахла мамиными духами: придя домой, я капнула себе на ключицы из сиреневого флакона, который мама держала на комоде. Зачем? Чтобы стало еще хуже?

Застонав, я перевернулась на спину. Снова уперлась взглядом в полосатый потолок, в обрезанный лишней стеной карниз, в темное окно. Наша с мамой комната располагалась на девятнадцатом этаже, но сюда все же долетал рассеянный свет фонарей и транспорта. Нас с мамой переселяли трижды, и это жилье мне нравилась больше всех.

Авеню ли’Фош — вот как звалась эта улица, и в этом названии, кажется, было больше имперской позолоты, чем во всех здешних зданиях. Еще бы: ционский Сенат не тронул только фасады, слишком много сложностей. А вот деревянные панели, золоченые двери лифтов и люстры перекрасили в серый. О том, как все выглядело раньше, можно было догадываться, только расковыряв краску ногтем. Не то чтобы я такое делала... Только разок. Из интереса. Потом я, конечно, мысленно себя отругала: и за любопытство, и за порчу имущества.

Я вскочила с постели, сбросив паркое одеяло на пол, и принялась мерить комнату шагами. Куда я ни бросала взгляд, везде утыкалась в мамины вещи. Тюбик помады на комоде («Зачем мне помада в лазарете?»), недочитанный журнал о гидропонике («Не буду еще и работу с собой брать. Хоть отдохну пару дней»), кофточка с крупными пуговицами, перекинутая через спинку стула («Ты носи ее пока. Она и теплая, и красивая, все сразу»). Мамин голос звучал в голове, как запись.

«Все сразу» — мама это любила. Чтобы и практично, и симпатично.

Сглотнув комок в горле, я тронула экран комма и вызвала голографическую клавиатуру, чтобы набрать номер Овии. Иногда я жалела, что у меня нет сестры — вот и сейчас бы я была не одна. Но в Ционе в одну семью выдавали разрешения только на одного ребенка.

Овия не отвечала долго, а потом вызов оборвался, и вместо него по экрану побежало сообщение:

«Прости, очень-очень занята. Обязательно тебе перезвоню позже!».

Ну конечно, Овия «занята» с тем офицером.

Когда я набирала номер Риины, слезы уже текли по щекам сами собой. Я даже не поняла, что плачу, пока не зазвучал знакомый голос.

— Тесса?

Приехала она быстро. Наверное, вывалила целую кучу баллов за такси — в ночи она ни на чем другом ко мне бы и не добралась. Ни говоря ни слова, она уложила меня обратно в постель, легла рядом и, обняв меня, укутанную в одеяло, пролежала так со мной, пока за окном не начало рассветать, а меня вдруг не уколола мысль: мы ведь не отметили встречу на коммах... Потом я сразу провалилась в сон.

***

Утром Риина нашла меня в женской ванной. Я приняла душ, экономно отмерив по счетчику воды полминуты, а потом так и осталась стоять в кабинке, тупо смотря в обклеенную бурой плиткой стену.

— Простудишься же.

Риина накинула мне на плечи полотенце и вытянула из душевой кабинки. С соседками по этажу я обычно стеснялась своей наготы — старалась справиться с банными процедурами раньше, чем набегут другие, а если не успевала, то старательно отводила глаза. Женщины постарше надо мной посмеивались. «Чего стесняться? У всех все одинаковое!», — говорили они. Я так не думала: двух одинаковых тел я не видела даже у женщин одной комплекции.

Но сегодня мне было все равно.

— Ну и ладно.

— Ничего не ладно. Ты посмотри на себя.

Я глянула в зеркало. Там отражалось окно — по низу оно был забрано матовым стеклом, а по верху открывало вид на шпили высоток, — и я, мокрая, растрепанная, с синюшной кожей, покрытой мурашками.

— Горячей воды, что ли, не было?

— Я ставлю минимум.

— Всегда?

— Ага.

— И что, стоит оно того?

Я пожала плечами.

— Гигиена — базовая потребность. Не удовольствие.

На это Риина ничего не сказала. Я все стояла, укрытая полотенцем, и Риина принялась растирать мне спину.

— Ну? Надо вытереться. Или сама не справишься?

Я пожала плечами. Сейчас мне было так все равно — я чувствовала себя тряпичной куклой, с которой могли делать что угодно.

— Давай-ка одевайся.

Риина подтолкнула меня к стулу у окна, на котором я оставила стопку одежды. Я оглянулась на душ, из которого только что вышла. Если бы не баллы, я включила бы ледяную воду и стояла бы под ней еще часа полтора. В этом была бы грубая, понятная телу физика, и сейчас мне хотелось именно такого. Не думать, не чувствовать ничего внутри, не мочить подушку слезами.

— Давай так. Будешь говорить мне, что брать, а я буду складывать.

Мы вернулись в комнату, и Риина встала над чемоданом, который я еще вчера вытянула из-под своей кровати, распахнула и бросила открытым.

Я махнула рукой.

— Ничего не возьму. Пусть новые жильцы забирают.

— Ну вот еще.

Риина стала ходить по комнате и собирать вещи. Потрепанные учебники, пара тетрадей, пижама, туфли на плоской подошве...

— Лучше бы они дали мне у тебя пожить. Или у Овии.

Обеим уже исполнилось восемнадцать, обеим уже дали по комнате. По крошечной коробочке, куда втиснется один человек с таким вот чемоданом — но я бы уместилась где угодно, лишь бы не ехать в приют.

— Сама знаешь, нельзя.

— А я вот против. Пойду напишу в терминал предложение...

— Да успокойся ты с этими терминалами.

Я глянула на Риину. Обычно она молчала и уж тем более не спорила. Максимум, который могла себе позволить Риина — морщиться или отворачиваться.

— А ты разве не веришь в терминалы?

Сенат утверждал, что сила Циона — в его людях. Что всего сверху не увидеть, и пожелания, жалобы и предложения, которые ежедневно подают через терминалы, помогают управлять городом лучше, чем что-либо.

Риина ходила по комнате, даже не оборачиваясь.

— Эти терминалы — полная туфта.

Я фыркнула.

— Они работают, Риина. А как, по-твоему, вообще тогда Цион узнает о наших нуждах? Ведь Цион — это мы сами! А если мы не можем говорить...

— Ты правда думаешь, что все эти писульки кто-то читает?

Риина распахнула платяной шкаф и принялась перебирать одежду.

— А почему бы и не читать? — я развела руками. — В Сенате полно народу. Думаешь, там некому заняться чтением этих, как ты говоришь, «писулек»? Сама вспомни: на прошлой неделе отремонтировали асфальт на ла’Триде, месяц назад открыли балетный класс на площади ли’Гор... А школьная форма? Жаловались же на юбки, теперь и брюки разрешили. И все это — из терминалов.

— Это всего три жалобы. А сколько их каждый день сыпется, как ты думаешь?

— Много, наверное.

— Ну вот.

— А что «вот»? А вознаграждения? Сто баллов за предложение, которое утвердят в Сенате?

— А ты когда-нибудь их получала? Ты ведь строчишь эти предложения одно за другим.

Я не ответила. Риина была права: я и сама не считала, сколько запросов я подала за свою жизнь через терминалы.

— Может, предложения у меня банальные.

— Не знаю.

— К чему ты, Риина?

— Неважно.

— Нет уж, говори.

Риина помедлила, а потом все же тихо заговорила:

— Ты никогда не получала крупных штрафов. У тебя не списывали баллы по ошибке. У тебя в семье никого не исключали.

Я почувствовала, как раздуваются у меня ноздри.

— Я за собой слежу. Я только и делаю, что слежу за собой, чтобы не получать штрафов и пашу, чтобы получать эти… терминаловы баллы. И если бы у меня что-то списали по ошибке, я бы все пороги в министерстве подсчетов оббила. И ты серьезно…

Я осеклась.

Риина не ходила на церемонии исключения. Вот в чем дело.

— У тебя кого-то исключили, да?

Риина ответила не сразу.

— Отца.

— Отца… — эхом повторила я.

Что хуже — умереть от тетры в лазарете или быть изгнанным за стены и скончаться от нее уже там?

— Это было давно. Восемь лет назад.

— Но за что?

— Ты же сама сказала: причин не объявляют.

— Но ты же его дочь… Тебе и маме — вам-то должны были сообщить!

— И семье тоже ничего не объясняют.

— Не может быть.

Риина на меня покосилась.

— Может, Тесса, может. Это тебе повезло, ты встроилась в систему, и она гладит тебя по головке. Но так не у всех.

Слова сочувствия застряли в горле. К щекам у меня так и прилила горячая кровь.

— «Повезло»? Мне повезло?

— Я имела в виду…

Риина прикрыла глаза.

— Твоя мама… Я… Прости.

— Ага, мама. А еще отец. Тоже тетра. Вот уж повезло, а?

Я сжала зубы. Риина не могла знать про моего отца, как я не знала об ее семье. Но внутри меня все равно так и полыхнуло. Повезло...

Повезло мне всю жизнь глазеть на чужие обвисшие груди в душевых. Повезло, что мама умела штопать, а не сдавала нашу старую одежду в переработку, чтобы тратиться потом на новое. Повезло, что я лезла в каждую дырку, где давали баллы, только бы у мамы не просить на новые туфли. Ах да, еще повезло, что про результаты своего Распределения я маме уже не расскажу.

— Тесса, я... — пробормотала Риина.

Я мотнула головой. Ни мама, ни отец тут были ни причем. Риина была права: я встроилась в систему Циона, как идеально подходящий фрагмент в мозаику. Но перед кем кроме себя мне теперь этим хвастаться?

Мне хотелось пнуть что есть дури чемодан на полу, глупо и уродливо раззявивший пасть в ожидании моих юбок и блузок.

— Тесса...

Риина оставила платяной шкаф распахнутым и подошла ко мне. Она сжала мою руку, и я в который раз тупо подумала о том, как это, наверное, Риине неудобно — всегда и везде ходить в этих ее перчатках.

Она так и стояла рядом со мной, неловко взяв мою руку в свою, а я вдруг поняла, что снова плачу.

— Она перепутала. Медсестра. Представляешь? — забормотала я, чувствуя, как злость внутри сдувается в бессильное отчаяние. — Перепутала меня… Говорила, что я уже приходила к маме вчера вечером… А это была не я… Или это вообще не к ней? Она сказала, это был какой-то сбой…

Не знаю, зачем я стала все это говорить. Просто не могла удержать в себе: слова сами рвались наружу. Наверное, я ждала, что найду сочувствие, но Риина почему-то вдруг спросила:

— К твоей маме кто-то приходил?

Я смахнула слезы. Нужно было взять себя в руки, в конце-то концов. Все верно: мне не нужно сочувствие Риины. Она мне не сестра.

— Да нет же, не к ней.

— Но ты же сама…

— У них там все перемешалось. И регистрация визитов тоже.

— Но если к ней вчера кто-то приходил… Неизвестно кто… А потом твоя мама…

Я заморгала. Нет, я ждала совсем не такого.

— Ты о чем?

— Кто-то приходил к твоей маме вчера вечером. А сегодня ей стало хуже...

— Да я же говорю: у них все перепуталось. Не мог к моей маме никто приходить. В системе было отмечено: член семьи. Единственная ее семья — это я.

— Но...

— Риина, я не понимаю, — вскинулась я. — Ты хочешь сказать, что моя мама... умерла из-за кого-то? Кто-то вчера пришел и... не знаю... отключил ее от капельниц? Или, может, впрыснул что-то в ее лекарства? Ты об этом?

Риина чуть отступила.

— Тесса, я не...

— Откуда это? С чего ты вообще такое взяла?

— Тесса, я не говорю, что твою маму... кто-то убил.

Я вспыхнула.

— Ну конечно!

— Я просто говорю, что это странно. Что к ней кто-то приходил, а потом...

— Да никто к ней не приходил! У них там тот еще бардак, и мне даже уведомление о ее... о ее...

Слова встали в горле комом. Глаза в который раз наполнились слезами. Я помотала головой:

— Это бред. Полный бред. Если к ней кто-то и приходил, то уж точно не для того, чтобы навредить.

— Но ты подумай... — мягко продолжала Риина.

Я выпрямилась.

— Зачем ты мне все это сейчас говоришь? Зачем такие предположения?

Риина нехотя кивнула.

— Хорошо, ты права. Сейчас не время. Давай потом, хорошо?

— А потом зачем? Потом — о чем? — воскликнула я.

Риина смотрела на меня, не моргая, а потом снова заговорила:

— Понимаешь, это странно. Смотри сама. Сейчас не сезон тетры, больных можно по пальцам одной руки пересчитать.

— Двух рук, — машинально поправила я, вспомнив занятые палаты в лазарете.

— Ну двух, — согласилась Риина. — Но ты же понимаешь, что в эпидемии все места забиты под завязку?

Я молчала.

— Дальше. Твою маму понизили. Ты же сама рассказывала... Из оранжерей в подземные огороды...

Еще пару месяцев назад, в школе, когда нас еще не отправили на подготовку к выпускным экзаменам, я и правда жаловалась Овии с Рииной о том, что мою маму перевели из цветущих, ароматных оранжерей в подземные гидропонные теплицы (да еще и платили там не семьсот баллов в месяц, а пятьсот). Овия тогда крепко меня обняла, за что я была ей очень благодарна, а Риина вообще ничего не сказала. Но она, выходит, все прекрасно запомнила.

— В гидропоны, — машинально поправила я.

— Все одно. Ее понизили. Из-за возраста, да?

— Она проработала в оранжереях тридцать лет.

— Ну вот... Посчитали, что уже не справляется... Но ты сама подумай: лучше там под землей пожилому человеку?

Я не ответила.

— Может, там работа легче? — предположила Риина.

— Работы там было меньше, — неуверенно отозвалась я.

— Или она была просто дешевле. Платили ей совсем не так, ты тоже говорила.

— Говорила...

— Ну вот. А тут — твоя мама долго болела...

— Риина, какого терминала, а? — оборвала я.

Тетрой болели всегда, и в эпидемии, и без них. Не повезти могло любому. Маму понизили, но это и правда из-за возраста, а уж выбирать работу в Ционе без особых привилегий не приходилось. А остальное... Ну кому нужно «добивать» ее в лазарете лишь потому, что она уже не так молода и сил Циону может отдавать все меньше? Теория заговора, достойная антиутопии.

— Риина, — повторила я и перевела дух. От негодования меня так и лихорадило. — Ты злишься на Цион из-за своего отца. И я бы тоже злилась. Я бы, наверное, просадила все баллы, мне было бы вообще на все плевать. Но у тебя это уже не злость, не обида. Это уже другое. Это паранойя. Тебе так не кажется?

— Тесса...

Риина протянула ко мне руки.

— Нет. — Я отстранилась. — Я серьезно. Тебе, может, и голоса слышатся? Или что там еще бывает? — Я опустила взгляд на ее протянутые руки. — Зачем тебе перчатки, а? От чего ты прячешь свои руки? Тоже какая-нибудь мания? Боишься бактерий? Боишься тетру с поручня подхватить?

Риина замерла. Голос ее зазвучал тихо:

— Ты сейчас не в себе, Тесса. Ты готова кидаться на всех и вся. Но отталкивать меня не нужно. Я на твоей стороне.

— На моей? И поэтому ты рассказываешь мне все эти вещи? Чтобы я тоже позлилась на Цион? Этого ты добиваешься?

Я шагнула к шкафу. От предположения, что в понятную, расчерченную на клеточки правил повседневность могла закрасться ошибка, горло сдавило. Риина была права в одном: я хорошо играла по правилам Циона. Я знала, что делать так, чтобы Цион меня вознаграждал, и знала, как избегать штрафов. Иначе на моем счету не значилось бы больше девяти тысяч баллов, накопленных еще до Распределения. И я любила эту понятную, подконтрольную мне жизнь всем сердцем.

— Мне нужно собраться, — бросила я. — Нужно подумать, какая одежда мне нужна, а какую можно сдать на переработку. За это же хоть сколько баллов дадут, нельзя здесь ничего оставлять.

Я принялась стягивать блузки с вешалок и швырять их в чемодан. Мне точно понадобится как минимум три белые: их нужно часто стирать, одной тут не обойдешься. И выходное платье, конечно — темно-синее и сидит хорошо, и смотрится прекрасно. «Все сразу», как говорила мама.

— Тесса, послушай, — Риина подошла сзади и тронула меня за плечо. — Я правда не хочу, чтобы мы рассорились. И я вовсе не хотела сделать тебе больно. Прости. Я понимаю, как это все звучит. Не стоило об этом всем говорить...

— Конечно, не стоило! Это чушь какая-то.

— Хорошо, пусть будет так. Возможно, я и правда притянула что-то за уши.

Риина отошла, сгребла со стола мои учебники и принялась складывать их в чемодан.

— Вот именно.

Я скинула белье с полки прямо на пол и тупо смотрела на груду тряпок, не зная, за что браться. Бело-бурые пятна тканей плясали перед глазами.

Маму не могли отключить от капельниц. Не могли ее списать, как отработавшую железку. Цион так поступить не мог. Ведь Цион строили на благо людей. Для защиты от тетры. И — конечно! — чтобы была на свете, наконец, справедливость. Риина и правда не в порядке. Ей давно уже следовало сходить к врачу — теперь я в этом убедилась окончательно. Эта ее маниакально-аккуратная одежда, странные эти перчатки, привычка молчать и держаться подальше от людей...

Только когда я опустилась на колени, чтобы разобрать чулки (две пары шитых-перешитых сдать на переработку, а одну пару новых взять с собой), в моей голове мелькнула очень быстрая и очень предательская мысль: сбой в лазарете был и правда какой-то странный.

Глава 3. Рюкзак осужденного

Я моргнула, и серый рюкзак исчез в толпе. Это был непримечательный и довольно обычный серый рюкзак, только вот на лицевом кармане из него торчали желтые нитки — ровно там, где раньше красовался желтый ярлычок Второго швейного кружка.

Наверное, показалось...

Одежду в Ционе обычно шили из серой или неокрашенной бурой ткани. На синтетические красители тратиться целесообразным не считали, а если и попадалась в толпе одежда «интересных» цветов, то было сразу понятно: ее добыли особо. Накопили органических красителей — ягоды, свеклу или капусту, — или заказали окраску у какого-нибудь умельца, и тоже не за пару баллов, конечно. Так что в основном вокруг царил серый.

Швейным кружкам немного красителя все-таки выделяли — как знак одобрения Ционом. Но было его так мало, что тратили его обычно на ярлычки — проставляли свой «знак качества». Хотя и прикрепляли их обычно, конечно, изнутри. Это на «жертвенном» рюкзаке девушки, видно, хотели отличиться. Был в ярлычке, пришитом поверху эмблемой, какой-то извращенный символизм: работницы из Циона настолько усердны и самоотверженны, что готовы трудиться даже ради тех, кто Цион отверг.

Были ли те желтые нитки, которые привиделись мне на рюкзаке, нитками из-под отпоротого ярлычка?

Проталкиваясь меж прохожих по улице, я вздохнула. Голова была мутной с тех пор, как я вышла из приюта.

Сам приют, как я и ожидала, оказался одним из приземистых массивных зданий, которые отстроили на месте снесенных развалин. Он размещался на окраине, и окна спален смотрели прямиком в городскую стену. Поскольку здание даже крышей не доходило до ее верхушки, такое близкое соседство не возбранялось. Окна приюта и стену разделял похожий на выбритую макушку газон, и свет в спальни, конечно, проникал. Но вид на бетон был удручающий, и после синего неба, которое встречало меня каждое утро на девятнадцатом этаже имперской высотки, перемена была разительной.

Ко мне приставили длинную, сухощавую девушку по имени Сора. На вид ей было немногим больше восемнадцати, она помогала новичкам и должна была проследить за тем, как я обустроюсь. Сора провела меня по пустым гулким коридорам — серые отштукатуренные стены, серый бетонный пол — и показала комнаты отдыха. Диванчики с жесткими спинками, шкафы с бестолковым ассорти книг, которые, наверное, жертвовал весь Цион, крепкие и явно нетронутые коробки с настольными играми — кажется, развлечениями в приюте не увлекались, а может, игры просто боялись затрепать. Потом Сора показала мне спальни.

— Дальше можешь делать что хочешь. Но в девять — комендантский час. Двери закроют до утра.

На этом Сора ушла, бросив напоследок:

— Возиться с тобой не буду.

Наверное, при других обстоятельствах я побежала бы знакомиться с другими девушками. Может, разговорила бы стайку девиц, которые жались в углу спальни номер шесть или присела бы к парням в учебной комнате — я видела их спины, склоненные над домашними заданиями, когда проходила по одному из коридоров. За быструю адаптацию на новом месте не могли не поощрять.

Но сейчас мне не хотелось думать о том, как близко я к заветным десяти тысячам. Если бы можно было за баллы избавиться от необходимости ночевать в приюте! Жить в общей спальне с толпой девчонок? А я-то думала, комната в общежитии — теснота несусветная.

Я распахнула чемодан, вяло поперебирала вещи и выложила на прикроватную тумбочку пару учебников и жестянку с кремом для рук. Оглянувшись, я не нашла ни платяного шкафа, ни комода, так что оставила всю одежду, как была, в чемодане и испытала почти что облегчение. Возиться с тряпками безумно не хотелось. Потом я сверилась с коммом — до девяти еще оставалось два часа, нужно было придумать, на что их убить, — и взгляд скользнул под циферблат, к строке со счетчиком баллов.

Когда я смотрела на эту строку в последний раз, на ней значилось «9154». Сто сняли за вчерашнее посещение лазарета и еще один ушел на утренний душ, а про еду я сегодня вообще не вспоминала — кусок в горло не лез, так что я ожидала увидеть «9053». Но теперь на экране высветилось «8543».

Восемь тысяч? Куда ушло целых пятьсот десять баллов?

Задвинув чемодан под койку, я присела на ее край и вызвала историю транзакций. Экран мигнул, выплевывая расширенную голографическую выписку. В последней строке значилось:

«-510 б.: ритуальные услуги».

Я сидела на незастеленной койке, и пружины матраса впивались мне через ткань в ягодицы. Сидеть было неудобно, но я не шевелилась.

Только теперь наверху экрана я заметила мигающее уведомление.

«Церемония прощания состоится…»

Открывать не хотелось. Как будто это сообщение поставило бы точку: да, все правда, тетра забрала маму, и я ее больше не увижу.

Незаметно рядом со мной присела девушка. Она была рыжая, как Овия, но медью у нее отливали не только волосы: лицо у нее было так густо усыпано веснушками, что кожа казалась рябой.

— Хреново, да? — спросила она.

Я попросила бы ее уйти — мне совсем не хотелось говорить — но во взгляде ее читалось сочувствие. Я просто кивнула.

— Ты скоро выпустишься, — сказала рыжая.

Я пожала плечами.

— Я не про школу. Я про приют. Ты тут ненадолго, я вижу. Выглядишь взросло.

Я снова неопределенно повела плечом. Я все смотрела на комм, и рыжая заметила мигающее уведомление.

— У тебя как?

— Что «как»?

— Ну, как у тебя умерли?

— Мать. Тетра.

— Это нестрашно. Я про церемонию. Ты просто придешь к назначенному времени, поставишь урну в ячейку, и все. Если тетра, то тело уже сожгли.

От того, как легко об этом всем болтала рыжая, в животе неприятно екнуло.

— А ты откуда знаешь? — спросила я. — У тебя тоже?..

— Да нет, — она махнула рукой. — Я вообще родителей не знала. Это мне другие ребята рассказывали. Тут много полезного рассказывают.

«Полезного»...

— Спасибо, — все же ответила я.

При мысли, что я не увижу маму, заныли ребра: а если все это неправда, и мама жива? Мне нужно доказательство, нужно попрощаться на самом деле… Но одновременно с этим мне было как будто легче. Я не хотела видеть ее мертвой — хотела запомнить ее волосы, даже переплетенные в «усталую» косу, ее ласковые глаза, ее тонкие нежные руки.

Рыжая потянулась ко мне, неловко огладила по плечу, поднялась, заставив матрас подо мной упруго спружинить, и ушла.

От заботы незнакомой девчонки я заерзала. Она мне даже не подруга. А Риина? Сколько я ей утром наговорила? Мы с ней расстались, когда за мной зашла женщина из опеки — дородная, крепко затянутая в ярко-красный костюм (и сколько она в этой опеке получает?) — и прощание с Рииной вышло скомканным. Захочет ли она меня еще видеть? Так или иначе, не хотелось терять баллы за наши уже привычные встречи.

А теперь это уведомление о церемонии… Я собралась с духом и нажала на сообщение.

Через три дня.

Я чувствовала, как слезы снова текут по моим щекам — быстро и беззвучно.

Потом я встала и, утерев лицо, ушла. Думать я больше не могла: нужно было просто что-то делать.

И вот — серый рюкзак с обрывками желтых ниток мелькнул в толпе во второй раз. Теперь я была уверена на все сто двадцать процентов: это он.

Обычно улицы на окраинах многолюдными не были, но на этой аллее стояли лотки с разномастными частными товарами за дополнительные баллы. А там, где можно было чем-то поживиться, толпы собирались всегда, в особенности сейчас, в конце рабочего дня. Подобная частная торговля облагалась гигантским налогом, стоили «интересные» вещи немало, и в основном их приходили порассматривать, понюхать и пощупать. Вообще-то и одежду, и косметику, и книги можно было взять за небольшие баллы в торговых узлах, одобренных Ционом, но там все было серое, словно из переработанных вещей выжали все соки. Здесь же попадались и вязаные разноцветные свитера, и крашеные сумки, и выпуски журналов ручной работы, и еда: приготовленные на личных кухнях закуски и десерты, а иногда — и фрукты. Где выращивали фрукты и на каких кухнях готовили еду, я не представляла, и пробовать мне их особо не хотелось. К тому же, еда в стандартных ежедневных рационах была сносная, а особым аппетитом я никогда не отличалась. Но у лотков со съестным самая тесная толпа и собралась — там я рюкзак и заметила.

И не просто рюкзак: над ним мелькнула светлая макушка. Ведь у исключенного тоже были светлые волосы...

Меня аж встряхнуло. Не может быть. Того парня исключили из жителей Циона, и ворота за ним захлопнулись навсегда. Он не мог вернуться. Перелезть стену высотой в несколько этажей было просто невозможно, а ворота за эти сутки не открывались — уж этот грохот слышно даже на том конце города.

Я продвинулась среди прохожих вперед, прямо за парнем, и стала смотреть, как он склоняется над лотком и выбирает фрукты. На левой руке его поблескивал комм. Но браслет ведь должны были конфисковать...

Да и сама рука была совсем другой. Осужденный, худой и долговязый, казался типичным дохляком. А у этого парня запястье было крепким и жилистым. Я подняла взгляд. Потрепанная бурая куртка, широкие плечи, волосы — даже не светлые, а странного цвета, пепельно-седые, и не падают на глаза сальными прядями, а зачесаны наверх. Нет, это не он.

Парень вскинул на меня взгляд, и я замерла. Точно не он.

Но откуда же тогда у него этот рюкзак?

Я отвернулась и сделала вид, что заинтересовалась плакатом на стене дома напротив. С изображения смотрел бурый плюшевый заяц: его шерстка основательно пообтрепалась, а левый глаз-пуговица отвалился и висел на нитке.

«Переработка и повторное использование — ключ к процветанию», — утверждали алые буквы под изображением.

В детстве у меня был такой же бурый заяц с зелеными глазами-пуговицами. И когда мне исполнилось двенадцать, я тоже принесла его в центр переработки и повторного использования. Но не потому, что он износился, а потому, что так полагалось. В двенадцать лет кончалось детство, и все игрушки, сколько бы они ни стоили, необходимо было сдать.

— Чтобы шагнуть в новое, нужно избавиться от старого, — так тогда сказала мама, а я только насупилась:

— Не нужно мне новое.

— Еще как нужно. Без нового нет жизни.

— В Ционе же все старое. Мы здесь как суп в кастрюле варимся.

— Именно поэтому и нужна переработка. Иначе у нас бы все давным-давно кончилось. А хорошо переработанное — все равно что новое.

— Ничего не новое. Если суп долго кипятить, он выкипит.

— И откуда же ты такое знаешь?

— В очередях говорят.

— А они откуда знают?

— Ну... Наверное, на общих кухнях работают?

— Ну вот на кухнях, может, супы и выкипают. А с Ционом все будет хорошо. И с тобой тоже. Сейчас поплачь хорошенько, а потом станет лучше.

Я встряхнулась. Дурацкая игрушка, дурацкий плакат. Слова мамы звенели в ушах, будто я слышала ее голос вживую. Не хватало еще расплакаться на улице. На сколько оштрафуют за публичное выражение негативных эмоций?

Я чуть развернулась, словно рассматривая один из рыночных лотков — на подложке из колотого льда красовались эскимо из замороженного фруктового сока, — а сама покосилась на парня.

Он протянул левую руку, чтобы человек за лотком засчитал баллы с его браслета, при этом в правой он держал сразу три крупных яблока. Я снова невольно залюбовалась его рукой: жилистой и крепкой. Наверное, он был много старше меня — я в своей ладони целых три таких яблока удержать бы не смогла. Или дело просто в том, что это мужская рука? По спине невольно побежали мурашки. Ну почему какие-то там пальцы могут быть такими красивыми?

Парень резко развернулся и уставился прямо на меня. С вызовом, раздраженно — в его взгляде так и горел вопрос, какого черта мне от него нужно. То есть, конечно, не «черта» — это из словаря Овии... Встряхнув головой, я шагнула в сторону, чтобы спрятаться за спину пожилого мужчины в шляпе. Дородный, в свободном пиджаке, он прекрасно скрывал меня от взгляда парня.

Какая странная, все-таки, реакция. Я, конечно, не могла сравниться по миловидности с Овией, но уродиной я тоже себя никогда не считала. Такой неприкрытой враждебности в ответ на то, что, в принципе, можно было принять и за романтический интерес, я не ожидала. В конце концов, с чего бы еще обычной девчонке пялиться на обычного парня? Но то, что этот парень вовсе не обычный, мне стало очевидно еще до того, как он, высыпав яблоки в рюкзак, воровато оглянулся и принялся протискиваться в толпе прочь.

Откуда у него, терминал раздери, этот рюкзак? И если он оплатил яблоки, то почему ведет себя так, будто он их украл?

Преследуя парня по улице, забитой прохожими, я почти забыла о том, что со мной случилось за эти сутки. Наверное, именно это мне и было нужно. Загадка, которая, скорее всего, имела отгадку банальнее некуда, увлекла меня всерьез. Да и что там — крупные жилистые руки, широкий разворот плеч и враждебный взгляд исподлобья — все это заставило что-то во мне перевернуться. Правда, что именно, я не особо думала. Куда больше меня интересовал рюкзак со значком Второго швейного кружка.

Аллея с лотками кончилась, и вслед за парнем я выскользнула в узкий боковой проулок. Отсюда дорога меж задних стен высоток шла прямиком к стене: ее бетонные блоки громоздились в конце прохода за переполненными мусорными баками. Какая халатность... Нужно написать об этих баках в терминал — неужели здесь не соблюдают график вывоза мусора? И как странно, что улица здесь упирается прямо в стену. Обычно высотки так близко к стене сносят... Или фасады по той стороне глухие?

— Ты чего ко мне прицепилась, а?

Парень выскочил из-за пожарной лестницы и преградил мне дорогу. Я потеряла его из вида, едва завернув за угол, а он, очевидно, прекрасно знал, что я его преследую.

Я встала как вкопанная и инстинктивно обняла себя руками. Взгляд у парня был колючий, на скулах ходили желваки.

...Широкие, резко очерченные скулы, эти странные пепельные волосы, и глаза серые, как будто из стали. Под ребрами заныло. Красивый до одури, гад такой.

Я вздернула подбородок. Он меня не тронет, не посмеет. Нажму кнопку тревоги браслете, и стоит мне только прикоснуться своим коммом к его, запустится экстренный протокол, и у парня снимут сотню баллов.

— Это у тебя откуда? — кивнула я ему за спину, на рюкзак.

— Тебе-то какая разница?

Я вдруг поняла, что голос парня меня почти завораживает: низкий, с хрипотцой, но при этом мягкий, почти бархатный. Это как вообще? И почему меня волнует его голос?

— Мне-то никакой. Только вещь эта принадлежит не тебе.

— «Повторное использование — ключ к процветанию». Забыла?

Он тоже видел тот плакат. Еще бы, те красные буквы только слепой не заметит. Но если этот парень решил сбить меня с толку цитатами с улиц Циона — или этим своим голосом, терминал бы его побрал, — не на ту напал.

— Этот рюкзак выдали вчера исключенному.

— Ах вот что. Именно этот?

— Именно этот.

— Очень интересно. Ты именно поэтому за мной увязалась?

— Именно поэтому.

Парень фыркнул и, не сказав больше ни слова, развернулся и пошел прочь. Не тронул меня, не прикрикнул на меня — просто взял и двинулся прочь.

— Постой!

Я бросилась за ним, но парень вдруг развернулся, и в руке его что-то сверкнуло. Я на полном ходу остановилась и тупо уставилась на складной нож в его руке. Целил он мне прямо в живот.

Первая мысль: такие ножи обычно носят рабочие. Чтобы удобный инструмент всегда был под рукой, в кармане.

Вторая мысль: а еще ножи кладут в рюкзаки «выживания» для осужденных. Точно ли такие или не совсем, я не знала, но ножи были уж точно не столовые.

— Вали отсюда. Поняла?

Парень сверкнул глазами, и я задрожала. Но не всадит же он этот нож мне в живот, правда? Так не бывает. Такого в Ционе не случается. Даже если я от этой раны не погибну, за нападение парня вышвырнут за стену даже раньше, чем он моргнуть успеет.

— И не подумаю. — Я двинулась прямо на парня. — Ты скажешь мне, откуда у тебя и рюкзак, и этот нож, или я сейчас же о тебе доложу.

Я подняла руку с коммом, готовая в любой момент вызвать экстренную службу.

— Ну докладывай, — хмыкнул парень.

Я легко нажала на экран комма и смахнула вверх. Парень даже не шелохнулся, но страннее оказалось другое.

Окошко вызова загорелось и тут же потухло. Я нажала на экран снова, но он почему-то никак не включался. Я давила на экран опять и опять — в ответ тишина.

— Что за... — шепнула я.

— Удачи тебе.

Парень развернулся и, подтянув лямки рюкзака, трусцой бросился прочь. Я на ходу уже пыталась вернуть свой комм к жизни, но все тщетно. А парень, даже особо не спеша, нырнул в арку между высотками и испарился.

Я пробежала за ним до конца прохода, потом по проулку и следующему. На этих задворках было пусто — ни души, ни одного случайного прохожего. Случись здесь что-то, никто и не заметит. Разве что когда мусор, наконец, приедут вывозить...

В проулках гуляло эхо, пахло влажным бетоном, а на подоконниках темнел намокший от дневного дождя мох. Я никогда не ходила по таким окраинам, никогда не подбиралась так близко к стене (разве что у приюта, но там я бродить не хотела), и теперь эти пустые, темные переходы меня пугали. Да и сам приют здесь, совсем недалеко — отодвинутый куда подальше, с глаз долой из центра города. А ведь новые поколения, особенно покинутые родными и сироты — это будущее. Почему же от этих мест и самого приюта, серого и холодного, веет могильной сыростью?

Я вернулась по переулку в поисках дверей, за которыми парень мог скрыться, а потом осмотрела пожарные лестницы. Но вскарабкаться с земли по ним было трудно: нижние их ступени были подняты до второго этажа, а если бы парень до них и дотянулся, я непременно увидела бы его где-то наверху — металлические лестницы прекрасно просматривались. Ничего не дала и прогулка вдоль стены: гладкий бетон взмывал ввысь неприступной твердыней, и ни трещины, ни подкопа я не нашла. Парень просто пропал. И исчез он, конечно, в городе, а не за его пределами.

Моя фантазия с этим рюкзаком перешла все границы. Может, в конце концов, он и правда вовсе не принадлежал исключенному? А о том, что связываться с незнакомцем не стоило, нож — откуда бы он ни взялся — говорил красноречиво.

И все же мне следовало сообщить об этом парне — если его поймают и осудят, мне полагаются баллы за содействие, — но с коммом, который никак не хотел включаться, сделать было ничего нельзя. Я бросила взгляд наверх: солнце уже, видимо, зашло, и небо начало тускнеть. Скоро в приюте объявят комендантский час.

***

— Ну и где тебя носило?

Сора стояла в дверях женской спальни, уперев руки в бока. «Повесили тут на меня малолетку» — вот что читалось в ее взгляде. Из-за ее спины выглядывали две рыжие девушки. Одну из них я уже сегодня видела: она утешала меня, когда я читала уведомление о церемонии прощания, а вторая… Вторая была похожа на первую как две капли воды. Я сморгнула — показалось, что в глазах двоится. Но нет: рыжих было двое. Сестрами они, конечно, по правилам Циона быть не могли, но от одинаковости их лиц мне стало тревожно.

— Сейчас без двух девять.

Я успела посмотреть на часы еще в вестибюле — мой комм так и не заработал.

— Весьма недальновидно с твоей стороны гулять до последнего. Особенно в твой первый день, — парировала Сора.

Она все еще возвышалась в дверях, не давая мне пройти, и я встала перед ней почти вплотную. Во взгляде Соры горело не раздражение — ликование. Да ей нравилось отчитывать...

— Весьма недальновидно с вашей стороны читать мне неоправданные нотации, — не сдержалась я. — Вы же не хотите, чтобы я подала на вас жалобу?

Я ничего не нарушила. Я имела на это полное право. Какого терминала, в конце концов, эта девица себе думает?

Сора сделала ко мне шаг, и я почти уперлась носом в ее нос. От Соры пахло неожиданно — цветами. То ли мыло, то ли даже духи... Нет, духи вряд ли: в ее возрасте много не зарабатывают, а духи стоят дорого. Но и душистое мыло тоже нужно было покупать отдельно — стандартные бруски, которые производили на ционской химической фабрике и продавали по баллу, не пахли ничем. Так откуда у простой девчонки, недавно прошедшей Распределение, средства на такие излишества?

— Права качать, значит, решила, — прошипела она. — Только вот стукачей здесь не любят. Будешь из себя строить умненькую, устрою для тебя надзор. А от надзора, сама знаешь, прямая дорожка к нулю.

У меня похолодели кончики пальцев. Штрафы — одно, и даже надзор — дело поправимое. Но ноль? Вот уж чего я в жизни не заслужу, даже если очень постараюсь.

А комм у меня, как назло, не работает. Ни звонков, ни сообщений. Кому я с таким браслетом сообщу о превышении полномочий? До уличного терминала до утра не добраться. Разве что искать кабинет управляющей, но где он? И как эта управляющая отнесется к «стукачке»? Я видела эту женщину какую-то минуту — когда меня привела сюда служащая из опеки. Я не успела понять, какая она из себя. Скорее всего она, конечно, за соблюдение правил. Но Сора здесь работает. С чего бы управляющей верить мне, а не своей подчиненной?

— А нет, так проснешься ночью от того, что твое одеяло полыхает, — прошипела Сора, наклонившись к самому моему уху. — А ты — вместе с ним. Привязать-то тебя с одеялом к койке — дело минутное.

Сора отстранилась. Я кинула взгляд через ее плечо: на меня глазели не только рыжие девчонки, похожие друг на друга как сестры, но и вся спальня. Девушки постарше, девочки помладше и совсем еще малышки — они, возможно, еще даже учиться не поступали. Одетые кто как — кто в школьную форму, кто в универсальные серые юбки с белыми блузками, кто в бурые ночные рубашки — они сверлили меня глазами.

— И комм свой почини, — бросила мне Сора уже громче. — Я за тобой бегать не собираюсь.

— Откуда вы...

— Меня назначили твоей патронажной сестрой, — напомнила она. — Теперь все шишки, не долетевшие до тебя, будут сыпаться на меня. А мне это нужно? Вот сама и думай. Одеяло. Надзор... Что лучше?

Она хотела уже развернуться, но на ходу бросила:

— Тебя искали. Из министерства просвещения. Ждут тебя завтра на какую-то там беседу.

— Министерство просвещения? C чего бы им со мной беседовать?

По спине пробежал холодок. Я что-то нарушила? С меня хотят снять баллы? Но штрафы обычно списывают автоматически. Для этого не нужно приходить в министерство. Да и почему именно министерство просвещения?

— А мне почем знать?

— Но откуда...

— Я же говорю: ты под моим патронажем. И пока твой комм в отключке, все сообщения переадресовываются мне. На, смотри сама.

Сора скривилась и, тронув свой браслет, продемонстрировала экран мне.

«Уважаемая Тесса ла’Дор... явиться для личной беседы, — выхватила я. — ...12:00, ул. ли’Крон, 10».

Я даже не шевельнулась. Это шутка такая? С чего бы я могла им понадобиться? Да и адрес странный — ли’Крон находится на другом краю Циона, на границе с фабричным кварталом. Почему меня вызывают не в центр города, в один из министерских департаментов?

Сора прокрутила письмо до конца. Под последней строчкой стояла печать министерства.

Не шутка.

— Все равно не понимаю...

— Не понимает она, — передразнила Сора, и за ее спиной захихикали. — Ну, как раз. Завтра просвещать тебя, дремучую, будут. Министерство же просвещения.

По спальне прокатилась уже явная волна смешков. Смеются из подобострастия? Или тут и правда не женская спальня, а змеиное гнездо?

Я поискала глазами рыжих девушек — кажется, они единственные не смеялись, — но они уже разошлись по разным концам спальни. С какой из них я познакомилась сегодня днем, я не знала.

— Все, закончили. По постелям!

Сора махнула рукой, и девочки разбежались по комнате.

***

Обычно все походы в город у Ниила заканчивались успешно — он ни с кем не заговаривал. Исключением служили разве что лоточники, да иногда он еще захаживал в мастерскую к ли’Марру, но тот, кажется, обществом Ниила тяготился все больше и больше. Ниил знал, что он все еще ценное знакомство для ли’Марра, но и для него ли’Марр становился чуть ли не единственным источником живых новостей из Циона — а это было плохо.

Не стоит делать ставки на одно поле.

Так или иначе, обычно Ниил разговоров избегал. Старался выглядеть как можно незаметнее и одевался в серое, но не самое затертое, двигался быстро, но не слишком поспешно.

Но в этот раз к нему прицепилась какая-то девчонка, и он сразу понял, в чем прокололся. Его выдал чертов рюкзак последнего изгнанного.

Он, конечно, заранее содрал приметный желтый ярлычок — хоть об этом подумал. Но девчонка оказалась глазастой и, вероятно, углядела желтые нитки. Уже потом, закрывшись у себя, Ниил рассмотрел рюкзак и повыдирал злополучные нитки, но его все равно стоило выбросить.

Ниил никогда не закупался в городе по-крупному, но другую сумку все же стоило раздобыть. Старый рюкзак прохудился, этот оказался слишком приметным — придется пошарить по лавкам, чтобы найти что-то непримечательное. Имперская мода все-таки сильно отличалась от ционской, да и непросто будет найти что-то непожранное плесенью и молью.

Если бы не эта девчонка...

А какой ужас загорелся в ее глазах, когда он вытащил нож! Обычно он резал им яблоки, куриные тушки, сушеную говядину — все то, что теперь наполняло его злополучный рюкзак осужденного и что он набрал себе на несколько предстоящих ужинов, — но держал Ниил нож, конечно, на непредвиденные встречи вроде такой.

Хотя против патрулей Пустых, которые ходили по руинам в полдень и на закате, конечно, никакой нож бы не помог. Но мало ли. На крайний случай не стоит отказываться и от складного ножа.

А угрожать ционской девчонке в чистом платьице? Это было почти забавно. Девчонка смотрела на Ниила как перепуганный зверек: глазищи огромные, блестящие. Воротничок ее платья загнулся, пряди лезли в глаза, и девчонка в своем страхе казалась почти свирепой.

Ниилу это тоже понравилось.

Если бы у него было право остаться в Ционе, он бы непременно с ней замутил. Девчонка была как трава у перелеска за чертой столицы: свежая, нетронутая, зеленая-зеленая. Даже гнев ее — такой, в общем-то, праведный — казался забавным. И внешность у нее была какая-то особая, как со старых еще, имперских фотокарточек, которых Ниил насмотрелся вдоволь. Волосы, убранные назад по-старому, в свободную прическу, светлые чистые глаза (голубые или зеленые? Ниил не рассмотрел), очень чистая кожа и тревожная, неуловимая геометрическая гармония между линиями губ и скул.

Черт побери, она была ожившей фотографией времен империи — тем самым типажом, что навязчиво преследовал Ниила со страниц старых альбомов, которыми он растапливал камины.

Впервые за долгое время Ниил пожалел, что ему нужно убираться из Циона.