Циник в Утопии

Часть 1. Попадалово. Глава 1. Очухался

Очухивался я медленно и с явным нежеланием. Всему виной были эти приятные волны, что раз за разом накатывали на тело, щекотали нутро и разгоняли по мышцам какую-то ленивую истому. Я плавал в этом блаженстве, как кусок дерьма в проруби, и чувствовал себя на удивление хорошо. Сквозь сомкнутые веки пробивался мягкий, какой-то ванильный свет, а где-то совсем рядом монотонно бубнил нудный голос. Читал лекцию, что ли? Или мантру начитывал? Я попытался нырнуть обратно в это забытье, но сон сполз с меня, как дешёвая простыня с тощей матрасины. Пришлось выныривать.

Я разлепил глаза и уставился в белоснежный потолок. Ну, думаю, либо я в раю, либо в реанимации, и медстраховка всё-таки проявила чудеса расторопности. Палата была стерильная, даже слишком. Ни одной пылинки, ни одной трещинки. Пахло не больницей, а фиалками, что ли? Или тем, как в моём представлении пахнет дорогой бордель. Надо мной склонилась медсестра. Только вместо лица у неё был гладкий хромированный шар, в котором отражалась моя собственная помятая физиономия.

– Доброе утро, – проворковал шар голосом из автоинформатора. – Ваши показатели в норме. Уровень дофамина стабилизирован. Как вы себя чувствуете?

Я хотел ответить полноценной фразой, но в горле пересохло. Вместо этого вышло сиплое:

– Пить...

Из груди робота-медсестры выдвинулась тонкая трубка и ткнулась мне прямо в губы. Я машинально глотнул. Жидкость была прохладная, с привкусом огурца и мяты. Отлично. Голова сразу прояснилась, как будто мне смазали мозги силиконом. Пришла мысль, что это робот и он говорил что-то, пока я полностью не выбрался из забытья.

– Спасибо, – буркнул я. – А теперь, будь добра, объясни, что за хрень происходит? Где я? И почему у тебя вместо башки чайник?

Признаться, раньше таких андроидов – или гиноидов – не встречал. Разве что в фантастических фильмах. Внезапное пробуждение невесть где и встреча с неведомым роботом сбивало с толку. Я человек с довольно крепкой психикой, но сейчас и меня “повело” в сторону легкой грубоватой неадекватности.

Хромированный шар мелодично рассмеялся – звук был такой, будто кто-то потряс коробочкой с хрустальными шарами.

– Вы находитесь в Центре Восстановления Ареала “Изумрудные Сопки”. Я – ваш временный Спутник, модель “Эскулап-Т2”. Моя задача – контролировать ваши физические и психические параметры до прибытия человека-куратора.

Я сел на койке. Голова не закружилась. Тело чувствовало себя так, словно я только что сходил на массаж к профессионалу. Ни боли, ни царапины. И это было подозрительно, потому что последнее, что я помнил, – это как я наяривал на своём древнем “Форде” по трассе М4, врубив “Арию” на полную катушку, а потом бахнуло так, что фары погасли во всех смыслах.

– Так, стоп, – сказал я, глядя на это чудо техники. – Какой, нафиг, “Ареал”? Где я, чёрт возьми? Город, страна, планета, галактика?

Начинало пробирать. Если до этого еще не все извилины встали на место или препараты держали меня в состоянии легкой эйфории, то сейчас скачком появилась тревога. И страх.

– Вы находитесь на планете Земля, – терпеливо, как дебилу, ответил “Эскулап-Т2”. – Ареал “Изумрудные Сопки” расположен в бывшей географической зоне, именуемой “Карелия”. Временной период: две тысячи сто семьдесят пятый год новой эры согласно старому календарю.

Я тупо уставился на шар. До меня медленно, как с похмелья, доходило, что он не шутит. Две тысячи сто семьдесят пятый? Я в будущем? Я моргнул, и тут моё внимание привлекло окно. Вернее, не окно, а целая стена, которая вдруг стала прозрачной.

Там было небо – неестественно синее, словно его покрасили, – и верхушки деревьев. Но деревья были... неправильные. Они росли ровными, аккуратными рядами, а их листья переливались всеми оттенками зелени, будто их покрыли лаком. А ещё там, между деревьями, плавно и бесшумно проплыла какая-то хреновина, похожая на стеклянную каплю, внутри которой сидели люди.

Я присвистнул.

– Ни хрена себе у тебя спецэффекты, – сказал я шару. – Я, кажется, перебрал с пивом. Или меня контузило. Или я всё-таки того... откинулся?

Или меня разыгрывают... И снимает скрытая камера. Именно для нее я и держался молодцом.

Не верить же сходу, что меня каким-то образом швырнуло в будущее, в натуре?

– Физические параметры свидетельствуют о том, что вы живы, – успокоил меня “Эскулап-Т2”. – Рекомендую сохранять спокойствие. К вам направлен человек-куратор.

Дверь, которая до этого была частью стены, бесшумно распалась на створки, которые разъехались в стороны. На пороге стояла девушка. Высокая. С длинными гладкими рыжими волосами. Фигуристая, аж придраться не к чему при всем старании. На ней был какой-то странный комбинезон серебристого цвета, облегающий её так, что у нормального мужика должны были слюни потечь. Но я был после контузии и сначала отметил другое: смотрела она на меня с такой неподдельной, почти детской радостью и любопытством, будто я – говорящая обезьяна, которую ей только что принесли на день рождения.

– Ой, вы очнулись! – всплеснула руками она. – Здравствуйте! Я Кая. Кая Шорох-Тенистый-Сад. Я ваш Спутник. Как вы себя чувствуете? Ничего не болит? Уровень кортизола в норме?

Она говорила быстро и искренне. Слишком искренне. У меня сразу включилась паранойя. Такие искренние люди в моём мире либо хотели что-нибудь впарить, либо играли роль в мутной игре.

Тихо, тихо, парень, подыграй для начала... А потом разберемся, в какую задницу ты провалился. Они мне еще моральную компенсацию за стресс будут платить.

– Ник, – представился я, на всякий случай натягивая одеяло повыше. – Ник Цирюльников. А вы, простите, кто? И что значит “Спутник”? Это какая-то новая профессия для девушек по вызову? Если да, то я сегодня не при деньгах.

Кая не обиделась. Подошла ближе, слегка наклонила голову, как собака, которая услышала новый звук, и с ещё большим интересом спросила:

– Девушка по вызову? Это какая-то древняя профессия?

– Говорят, самая древняя, – фыркнул я.

– Я не встречала такого в архивах. А Спутник – это тот, кто помогает человеку найти себя в мире. Особенно после таких травм, как у вас.

– После каких ещё травм? – насторожился я. И поспешно приподнял одеяло, дабы осмотреть свою тушку. На мне была тускло-серая пижама из непонятной ткани, очень приятной на ощупь. Как шелк, но не скользкая.

– Ну как же, – Кая подошла совсем близко и присела на край койки. От неё пахло свежестью и яблоками. – Вы были найдены спасательной службой в эпицентре Тоннельного Взрыва в Бесчеловечном Центре определения стратегических шагов. Это очень редкий случай. Вы чудом остались целы. Никто не знает, кто вы и откуда. Ни Этерниум, ни Стратеги не могут вас идентифицировать, то ли из прошлого, то ли альтернативного мира. Вы – Безфамильный.

– Почему это безфамильный? У меня есть фамилия... – по инерции принялся я спорить, хотя думал о другом.

– У вас нет Фамилии, – уточнила Кая. – То есть семьи. Ни ген-фамилии, где все основано на родстве генов, ни читт-фамилии – это где все члены едины по духу, интересам, мышлению. Ни пан-фамилии – там есть и генетическое, и духовное родство.

– То есть... меня перекинуло к вам... в будущее или на другую планету... каким-то тоннельным взрывом?

– Тоннельный Взрыв выворачивает ткань пространства-времени наизнанку. И объединяет ненадолго эмерджентные слои мироздания. Во время Тоннельного Взрыва исчезает само понятие пространства и времени. Поэтому он теоретически может объединить все времена существования вселенной. И все локусы тоже.

Кая виновато улыбнулась. Мол, извини за такие сложности, проще сказать не могла.

Я молчал, переваривая информацию. Слова были знакомые по отдельности, но вместе они звучали как полный бред. Странные правила у этой игры.

Да я уже и начал сомневаться, что это игра вроде “Шоу Трумена”. Во-первых, нигде камер не видать. И зеркальных стен. Во-вторых, декорации не похожи на декорации. Никто в здравом уме не будет тратиться на робота – она, кстати, сейчас отъехала в сторону и чем-то занималась у медицинских приборов. Да что там на робота? На пижаму из такого приятного материала тоже. В-третьих, Кая, кажется, не играла. Нельзя так играть – или я ничего не понимаю в актерской игре.

– Так вот, когда вас нашли в Бесчеловечном Центре...

– Бес... человечном? – ужаснулся я. – Это где людей пытают? Или жрут?

Кая звонко рассмеялась.

– О, нет! Что вы! Бесчеловечный – значит не требующий присутствия людей. Там всё делают роботы. А вы там оказались. Странно, правда?

“Странно, – подумал я. – Это мягко сказано, рыжая. Вы попали, Ник. Вы попали в дурку, где вместо санитаров – яйцеголовые роботы, а медсёстры выглядят так, что хоть сейчас на обложку, но при этом верят в сказки”.

Я посмотрел в её чистые голубые, наивные глаза, в которых не было ни капли той лжи и фальши, к которым я привык. И мне вдруг стало по-настоящему страшно. Не за свою жизнь, а за свой рассудок. Это была или очень дорогая постановка, или я в матрице, или всё-таки сдох, и это мой личный ад, где меня будут мучить раем.

– А почему я вас понимаю? – спохватился я. – Язык – штука изменчивая. Новые термины постоянно появляются. А у вас только “бесчеловечный” сменило значение... И фамилия теперь семья. Остальное вроде то же самое, но звучит как-то... не так.

Кая улыбнулась той своей тёплой, чуть снисходительной улыбкой, которой награждают особо тупых, но любимых учеников.

– Твоя кора головного мозга прошла через квантовый лингво-трансфер в реанимационном модуле. Мы активировали в твоём гиппокампе латентные языковые структуры методом ретроградной нейромодуляции. Ты теперь говоришь на всех основных диалектах Этерниума.

– Чего? – переспросил я. – Ты сейчас сказала что-то про мозг и модуль?

– Это стандартная процедура при Тоннельных инцидентах, – пояснила Кая. – Тебя нашли без сознания, без идентификации, без биочипа. Мы не знали, проснёшься ли ты вообще. А когда поняли, что проснёшься – загрузили язык, чтобы ты мог общаться. Технически ты теперь полиглот. Просто не помнишь, как учил. И не всегда осознаешь, что говоришь на других языках.

– То есть вы мне в мозг залезли? – я почесал затылок, будто пытаясь нащупать следы взлома: попасть пальцем в дырку, например. – И что, никаких побочных эффектов? Голоса не слышу? Матрицу не вижу?

– Только если ты сам захочешь, – серьёзно ответила Кая. – Нейромодуляция не внедряет мысли. Только инструменты. Язык – это просто инструмент.

– Инструмент, – повторил я. – Ну да. Как отвёртка. Только в голове.

Я посмотрел на свои руки, потом снова на неё.

– Кая, а если я не хочу, чтобы у меня в голове ковырялись? Даже ради благой цели?

Она на секунду задумалась.

– Ты всегда можешь отказаться от имплантации чипа. Но язык... язык уже встроен в твои нейронные связи. Это как научиться плавать. Нельзя “забыть” плавать, даже если очень захотеть. Можно только не лезть в воду.

– Мудрёно ты говоришь, – вздохнул я. – Ладно, чёрт с ним, с языком...

В дверях снова материализовался человек. На этот раз – мужчина. Пожилой, с аккуратной седой бородкой, густыми черными, с проседью, бровями и крупными грубоватыми чертами лица. Правда, мягкий и добрый взгляд все это дело изрядно смягчал.

Одежда нового визитера резала глаз своей неправильностью. Минимализм, но не тот, к которому я привык. Никаких тебе хипстерских шмоток или офисной классики. Простая, мешковатая рубаха из грубого, небеленого льна, какие, наверное, носили древние крестьяне, заправлена в такие же широкие штаны. И поверх всего этого – жилет. Но не из кожи, а из тёмной, патинированной меди или бронзы, с идеально выверенными, но совершенно бесполезными, как мне казалось, заклёпками и тонкими, будто паутина, трубочками, оплетающими плечи и грудь. Ни дать ни взять – персонаж из дешёвого фильма про стимпанк, который заблудился во времени и теперь пытается косить под хиппи. От этого контраста – грубой простоты и нарочитой технологичности – веяло каким-то старческим, вывернутым наизнанку пижонством.

– Аммар, – представился он, чуть заметно улыбнувшись. – Глава службы Спутников. Рад, что вы пришли в себя. Не пугай его, Кая. Ему нужно время, чтобы привыкнуть. Очень редкий случай, вы понимаете... С ним уже много кто хочет встретиться, один Посредник и вовсе хотел войти вместе со мной...

Аммар говорил мягко, как будто убаюкивал. Но я, насмотревшись на таких “добрых” начальников, невольно напрягся. В моём мире добрый начальник – это либо идиот, которого скоро сожрут, либо хищник, который притворяется вегетарианцем.

– Аммар, – повторил я, пробуя имя на вкус. – Красивое имя. А скажите, Аммар, что за херню мне тут втирает ваш робот и ваша прекрасная помощница? Про Тоннельные Взрывы, про то, что я Безфамильный? И где, чёрт возьми, моя машина? Там кассета с “Арией” осталась!

Я даже себе не мог бы ответить, чем сейчас занимаюсь: юродствую или серьезен.

Аммар и Кая переглянулись. Кая, кажется, была немного смущена моим тоном, но Аммар лишь понимающе кивнул.

– Все эти вопросы естественны, – сказал он. – И скоро вы получите на них ответы. Но для начала... вам нужно просто поверить, что вы в безопасности. Это самое главное.

“В безопасности, – мысленно хмыкнул я. – Конечно. Именно так говорят все маньяки перед тем, как начать резать жертву. Ладно, Ник, включаем режим паранойи на полную мощность. Этот мир слишком сладкий, чтобы не быть отравленным. Утопия, блин”.

Глава 2. Смысл жизни и сиськи

Первые несколько дней в Утопии я провёл в состоянии немычачего дебила, которого насильно кормят деликатесами. Меня водили за ручку, показывали местные достопримечательности и сюсюкали, как с младенцем, который забыл, зачем нужен горшок. В плену никто не держал, беги куда хошь хоть сейчас. Только я не знал, куда бежать.

Кая, моя прекрасная “нянька”, оказалась на редкость навязчивой, но при этом совершенно безобидной. Как золотистый ретривер, который принёс тебе тапок и теперь ждёт, когда ты начнёшь им играть, виляя хвостом так, что задние лапы отрываются от земли.

И да, внешность у неё была что надо. Такие мордочка и фигурка в моём мире гарантировали бы ей либо карьеру топ-модели, либо содержание у какого-нибудь олигарха с яхтой. Пышные волосы цвета меди, собранные в хвост, смешно подпрыгивали при ходьбе, глаза сияли, как у персонажа аниме. И комбинезон этот дурацкий, серебристый, облегающий её так, что я то и дело терял нить разговора.

Но я смотрел на неё и чувствовал себя извращенцем. Потому что вела она себя как сущий ребенок. И при этом считала ребенком меня – ребенком, которого нужно научить элементарным вещам. Никакой женской хитрости, никаких этих “стрельбы глазами” или случайных прикосновений. Чистая, незамутнённая забота. Как у санитарки в доме престарелых. От этого контраста – шикарное тело и полное отсутствие намёка на то, что она это тело вообще осознаёт как оружие массового поражения – у меня крыша ехала быстрее, чем от всего остального абсурда.

Первые часов шесть я был уверен, что это розыгрыш. “Скрытая камера”, реалити-шоу для богатых придурков и прочее в том же духе. Меня накачали наркотой и засунули в гигантский павильон с трёхмерными декорациями. Я ждал, что в любой момент из-за куста выскочит ведущий в дурацком костюме и заорёт: “Сюрприз! Ты в будущем! А теперь станцуй!”. Я даже специально попытался найти швы на небе, грани голограммы. Всматривался в листья – вдруг они пластиковые? Нет. Листья были настоящие, пахли смолой и почему-то ванилью. Я нюхал землю – земля пахла землёй. Я трогал кору деревьев – она была шершавая, с муравьями. Настоящими, между прочим, муравьями, которые тащили какую-то хрень и даже не думали разлагаться на пиксели.

И я прекрасно помнил свою прошлую жизнь, в 21 веке – время удивительное и омерзительное одновременно. Прогресс шел семимильными шагами, разрабатывался искусственный интеллект, уже летали ракеты многоразового использования, микросхемы достигали масштабов молекул. Но и моральная деградация шла полным ходом: казалось, что войны начинают просто от скуки, в массе люди тупели, таращась в гаджеты, начинали верить во всякую ахинею вроде плоской земли и луны-голограммы.

После окончания универа я где только не жил и не работал. Жизнь меня изрядно потаскала. Я трудился и грузчиком, и курьером, затем психологом в разных коллективах. На психолога спихивали все, что не нужно, и я постепенно научился виртуозно избегать этого, перекладывать ответственность, нравится начальству, изображать бурную деятельность, а по факту не делал практически нихера.

В какой-то момент я почувствовал, что достиг определенных высот в этом деле. В имитации бурной деятельности (ИБД), подхалимаже, переводе стрелок, словесной эквилибристики, когда болтаешь много, всем нравишься, но на деле ничего не говоришь внятного и ничего полезного не делаешь.

Родители меня воспитали в полном соответствии с классикой: учись, работай, будь хорошим человеком, и будет тебе счастье. Только я рано понял, что никто твою “хорошесть” не оценит. А очень даже наплюет в душу. Жизнь – это не сладкая сказочка о справедливости с волшебниками на голубом вертолете. Жизнь – это огромная куча дерьма, в которой надо уметь болтаться, не утонув, и научиться питаться этим дерьмом более эффективно, чем остальные.

В древнегреческие времена были такие типы – киники. От них пошло название – “цинизм”. Не знаю, умели ли киники придуриваться, что работают, когда не работали, и что им нравится начальство, когда на самом деле тошнит от них, но в целом философия цинизма была мне очень близка.

Себя я мысленно называл Циником. Даже не так – Ци-Ником. Цирюльников Никита как он есть.

А еще я был тезкой Никколо Макиавелли, того самого, что считал людей изначально плохими. То есть сволочами. Родился ребеночек и уже сволочь: орет, жрать требует, думает только о себе, игрушки отбирает, маму с папой не слушает. Хорошему надо учить и часто с ремнем. А хреновому и учить не надо – оно по умолчанию в мозгах установлено.

А вот если считать всех людей изначально хорошими, всем доверять, поворачиваться спиной, верить им, то вскоре сволочи тебя сожрут и не подавятся.

...К вечеру первого дня появилась злость. Я психанул. Начал задавать Кае провокационные и откровенно идиотские вопросы, пытаясь вывести её на чистую воду. Спрашивал про мировое правительство, про масонов, про рептилоидов. Изголялся как мог. Она смотрела на меня с жалостью, как на буйнопомешанного, и предлагала принять успокоительную ванну. Так и выразилась. Я понимания не имел, что это такое.

– Где вы спрятали камеры? – орал я.

– Какие камеры? Вакуумные или депривационные?

– Видео, блять! Видеокамеры!

Кая хмурилась. На лице озабоченность и ни грамма страха.

Я начал пинать стену. Вполне профессионально, между прочим. Когда-то занимался ММА, достиг определенных успехов. В мире, где люди по умолчанию сволочи, драться нужно уметь. Когда стало ясно, что моей ноге будет гораздо хуже, чем стенке, сел на койку.

– Камер нет, – прорычал я. – Значит, не постановка... Значит, я в будущем. Попаданец? Охренеть, как круто. Ну и как тут у вас дела? Экономика как? Деньги покажи!

Кая вдруг улыбнулась. Не ехидно, а с облегчением. Она поняла, о чем речь.

– Денег у нас нет. Но я знаю из Этерниума, что раньше были. До Последней Войны.

Я запрокинул голову и захохотал. Смех получился маниакальным, злодейским. Я аж сам кринжанул и заткнулся. А Кая не смутилась. Ее вообще было невозможно смутить.

– Сиськи покажи, – потребовал я, чувствуя, что меня понесло, и не в силах что-то с этим поделать.

– Сиськи? – удивилась Кая. – А зачем?

– Хочу посмотреть.

Она подумала секунду.

– У тебя, наверное, половой инстинкт. Учти, мы не в одной Фамилии, но в целом...

Она встала со стульчика, выглядящего так, будто его вылепили из единого куска пластика, похожего почему-то на древесину. И пахнущего как дерево, кстати. Я нюхал вчера вечером.

С абсолютно спокойной миной Кая расстегнула комбинезон до низа живота. Причем так быстро, что я издал что-то вроде испуганного писка. Не ожидал, знаете ли. Расстегнула не молнию, а что-то другое: впечатление было такое, словно ткань просто мгновенно разошлась.

Кая высвободила руки из рукавов, и верхняя часть комбинезона повисла на крутых бедрах. Никакой иной одежды под комбинезоном не обнаружилось. Она выжидательно взглянула на меня.

– Ну, и? – сказала она.

Я внезапно потерял голос. И дар речи заодно. Попытался заговорить, что-то прохрипел. Крякнул и наконец выдавил:

– Охренительные сиськи...

– Тебе понравилось? – уточнила Кая.

Она не стеснялась ни на долю процента. И это спокойствие было не равнодушием шлюхи или онлифанщицы, а... невинностью. Похоже, она вообще не знала, что такое стыдливость.

– Еще как...

Гнев у меня куда-то испарился. Но и похоть не возникла. У Каи была тонюсенькая талия со скульптурным плоским животиком, округлые бедра, крепкие длинные ноги, высокая, совершенно симметричная грудь. И при этом все было определенно натуральным, говорю как человек, потративший тысячи часов на разглядывание женского тела в интернете и не только.

Кая быстро вдела руки в рукава и застегнула невидимую молнию. Я перевел дыхание – оказалось, до этого не дышал вовсе. Забыл.

– Я хочу, чтобы ты максимально быстро и безболезненно адаптировался к нашему миру. Я – твой Спутник и буду помогать. Но при этом мы не из одной Фамилии, поэтому постарайся сдерживать половые инстинкты.

– Я понял, – слабо проговорил я, – вы не стыдитесь своих тел.

Надо было сразу требовать, чтобы разделась полностью, а не только топлесом сверкала, подумалось вяло. Ну да ладно...

Она кивнула. Но по глазам я сообразил, что она даже не поняла, о чем я говорю.

На другой день я проснулся, и меня снова переклинило. Я решил договориться. Вдруг это какая-то ошибка, и меня можно вернуть? Я начал торговаться с Каей, как бабка на рынке. Предлагал отработать, заплатить, отдать почку – только скажите, где подвох, и я валю отсюда. Она слушала, кивала, а потом сказала:

– Ник, ты не понимаешь. Ты не должен ничего отдавать. Ты можешь только брать. Здесь всё бесплатно. Это просто данность.

Тут у меня окончательно поехала крыша. Потому что если тебе ничего не должны и ты ничего не должен – это конец света. Это страшнее любого апокалипсиса.

Даже трудно вообразить, сколько всего пришлось вытерпеть от меня Кае. За это ей памятник надо было поставить.

К третьему дню я сдался. Ладно, чёрт с вами. Я в будущем. Технологии настоящие, листья настоящие, рыжая невинно-бесстыдная красавица тоже настоящая. Но это не значит, что подвоха нет. Просто он глубже. Меня не разыгрывают, а готовят к чему-то. К кастрации, к зомбированию, к отправке на Марс в качестве раба. Наивные утописты не могут быть просто наивными. Они либо идиоты, либо актёры. Но слишком много идиотов для одного мира. Значит, готовят.

Я бы, наверное, зациклился на этой мысли еще сильнее, если бы Кая не тащила меня каждый день куда-нибудь изучать мир. Точнее, его часть под названием “Изумрудные Сопки”. Я мысленно обозвал это место изумрудными соплями, но это было ребячество.

– Смотри, Ник! – щебетала она, тыкая пальцем в прозрачный потолок нашего флаера.

Мы парили над верхушками деревьев, и здесь открывался вид, от которого у любого туриста случился бы эстетический шок. Внизу, насколько хватало глаз, простирался Ареал – не город и не деревня, а какая-то гибридная хрень. Дома не жались друг к другу, как бомжи в очереди за бесплатной баландой, а были разбросаны по холмам, утопая в зелени. Между ними петляли прозрачные трубы – местный общественный транспорт, внутри которого проплывали капсулы с людьми. Реже летали флаеры вроде нашего. Всё это хозяйство опоясывали широкие ленты вакуумного метро, уходящие за горизонт и, если верить Кае, огибающие всю планету. Ни дыма, ни гари, ни столбов с проводами. Только чистое небо и солнце, отражающееся от миллионов солнечных панелей, встроенных прямо в крыши и дороги.

– Это вакуумное метро, – продолжала Кая. – Меридиан Семнадцать. Можно за час добраться до Южного полушария. Хочешь как-нибудь сгоняем посмотреть на китов? Они теперь у самого берега пасутся, планктона много.

Я лениво глянул на эту стеклянную кишку. Быстро, бесшумно, эффективно. Скучно до зубного скрежета. К этому времени я был настолько насмотренный, что уже тошнило от чудес. Плюс в голове каша из всего подряд: страхов, паранойи, сумасшедшей радости, сисек Каи, ее терапии и чудес нового мира, куда меня занесло неведомым Тоннельным Взрывом.

– Ага, – зевнул я. – А предохранительный рычаг там есть? Если оператор уснёт, они врежутся в стенку?

Кая посмотрела на меня круглыми глазами, в которых читалось искреннее, почти детское недоумение. Она даже голову склонила набок, как собака, услышавшая новый звук.

– Зачем оператор? – переспросила она, будто я спросил, зачем траве расти. – Всё автоматизировано. Управляющие контуры интегрированы в саму структуру тоннеля. А самоубийц у нас нет. Смысл жизни не позволяет.

– Ну да, ну да, – пробормотал я, отворачиваясь к окну. – Ты уже рассказывала о вашем Смысле жизни. Целая философия, пронумерованная и прошнурованная!

– Ты запомнил?

– Пункт первый: выживание человечества. Пункт второй: познание вселенной. Пункт третий: созидание и творчество. Просто и наивно, как все тут у вас.

– Это основы! – обиженно надула губы Кая. Она вообще была обидчивой, как ребёнок, у которого отняли любимую игрушку, но зла не держала. Абсолютно. Это пугало больше всего. – Просто мы так живём. А по-другому – бессмысленно. Зачем тогда вообще что-то делать?

“Вопрос философский, – подумал я. – В моём мире большинство людей отвечали на него ипотекой, кредитом на тачку и пьянками по пятницам. А здесь, похоже, с этим строго. Сплошная античность. Сократ с Аристотелем на каждом шагу”.

На флаере катались до тех пор, пока у меня не закружилась голова. Тогда Кая посадила его на лужайке на берегу моря. Ноги у меня тряслись, когда я вылезал через растянувшееся отверстие в прозрачной стенке.

– Кая, – спросил я, когда мы уселись на скамейку с видом на закат. Небо горело всеми оттенками красного и фиолетового – даже фотошоп не нужен. Вдали, над кронами деревьев, проплыла стая каких-то птиц, светящихся изнутри. Местные голуби, накачанные биолюминесценцией. – А что будет, если я сейчас встану и уйду? Куда-нибудь туда, где тебя нет? Где нет этих ваших Фамилий и Спутников?

Она улыбнулась. Улыбка у неё была тёплая, как у матери, глядящей на несмышлёного ребёнка.

– Ну, ты уйдёшь. Будешь гулять. Посмотришь Ареалы. Они у нас все разные. Есть технопарки, есть биозаповедники, есть города-музеи. Потом, наверное, захочешь есть или спать. Если не захочешь возвращаться ко мне – просто зайдёшь в любой дом с зелёной меткой. Это значит, что там есть свободная комната для гостей. Тебя везде примут и накормят. Ты же человек.

– И всё? – я прищурился. – Никаких ограничений? Никто не будет меня искать, ловить, возвращать? Никакие службы безопасности? Никакие ваши... Стратеги?

– Зачем? – искренне удивилась Кая. В её глазах не было ни тени лукавства. Там плескалась бесконечная, вселенская доброта, от которой у меня начинали чесаться зубы. – Ты же не вещь, Ник. Ты личность. Если тебе будет плохо или одиноко, ты вернёшься сам. Или найдёшь другого Спутника. Или не найдёшь. Это твой выбор. В этом и есть гармония.

– Ага, – сказал я. – Гармония.

“Гармония, которую мне пытаются скормить под видом свободы, – подумал я, косясь на её профиль, освещённый закатным солнцем. Волосы ее пламенели в солнечных лучах. – Классическая тактика. Убрать все внешние раздражители, создать тепличные условия, и человек сам, добровольно, приползёт обратно в стойло. Мол, я сам выбрал эту клетку, значит, я свободен. Ну уж нет, рыжая. Я в эти игры давным-давно наигрался”.

Я посмотрел на заходящее солнце. Оно садилось там же, где и всегда – на западе. Созвездия на небе, если я хоть что-то в них понимал, были те самые, родные. Большая Медведица висела над горизонтом, как старая знакомая, и светила так же ярко и равнодушно, как и в мои времена. Значит, я всё-таки на Земле. Старой, доброй, но чудовищно преображённой Земле, а не на другой планете.

– Ладно, – сказал я, вставая. – Пойду, прогуляюсь. Один. Проветрю мозги.

Кая встала тоже. На её лице отразилась лёгкая тревога. Она даже шагнула ко мне, и меня на секунду обдало запахом её волос.

– Ник, может, мне пойти с тобой? Вдруг ты потеряешь ориентацию в пространстве? Или у тебя начнётся сенсорная перегрузка? У Безфамильных иногда бывает...

– Со мной всё будет в порядке, Кая, – отрезал я, стараясь не смотреть на неё ниже шеи. – Я обещаю, что никуда не денусь и скоро вернусь. Честное... комсомольское.

Я даже руку приложил к груди, изображая максимум искренности, на который был способен прожжённый циник. Она поверила. Конечно, поверила. У неё же вместо подкорки с инстинктами – Совесть с большой буквы и справочник по этикету.

Я развернулся и, не оглядываясь, зашагал в сторону, где, по моим прикидкам, должен был начинаться более-менее густонаселённый район. Прочь от идеальных дорожек и навязчивой опеки. Прогуляемся по вашей Утопии как следует.

Флаером я воспользовался, не задумываясь. Просто подошёл, открыл дверцу и сел. Сенсоры моргнули, узнавая меня по биометрии, и ровный приятный голос без пола и возраста спросил:

– Куда летим, Ник?

Передо мной проявилась голографическая карта. Я ткнул пальцем в самую густонаселённую точку на карте. Машина взлетела.

“Если меня сейчас не остановят, – думал я, глядя, как подо мной проплывает идеальный парк, – не перехватят по пути, не арестуют за угон частного (!) транспорта – значит, либо они гениальные психологи, разработавшие многоходовку на десять лет вперёд, либо я реально попал в мир, где слово “моё” вообще отсутствует в словаре”.

Флаер летел бесшумно. Внизу проплывали Ареалы – разноцветные пятна жилых комплексов, перемежающиеся с синими лентами рек и зелёными массивами лесов.

– Ладно, будущее, – сказал я сам себе. – Допустим, я купился. Ты реально есть. Но это не значит, что я расслаблюсь и начну петь ваши гимны. Потому что халява, она как сыр в мышеловке. Вкусно, сытно, а потом – хлоп! И ты без головы.

На миг мелькнула отчаянная мыслишка открыть прямо в полете дверцу и прыгнуть... Проверить эту матрицу, если это матрица. Вдруг опять очнусь в белой палате с роботом? Или еще где?

...Но не прыгнул.

Внизу показались яркие огни. Уже темнело, близился вечер. Что-то вроде парка аттракционов, только в масштабах небольшого города. Флаер пошёл на снижение.

– Ну что ж, – продолжил я монолог. – Встречай гостя, Утопия. Сейчас мы проверим твоих людей на вшивость. Все ли тут такие же совестливые как Кая Шорох-Тенистый-Сад? Может, кто-то грамотно придуривается и играет в собственную игру?

Флаер мягко коснулся земли. Дверь открылась. Я шагнул в неизвестность, непонятно зачем сжав кулаки. В этом мире они не были никому нужны.

Глава 3. В поисках “своих”

Флаер улетел обратно, как только я вышел. Поднялся с пружинистого газона и стремительно растворился в закатном небе. И не понадобилось ключ-карту в карман прятать, и денежки со счета автоматически за пользование не списались. И верится в этом, прямо скажем, с трудом. Все время душу бередит мыслишка, что где-то растет твой долг и вырастет он скоро до такой степени, что придется какой-нибудь орган продавать – который тебе, между прочим, очень дорог. И лучше прямо сейчас разобраться, что это за долг, разобраться с ним и дальше исключительно ходить пешком, а питаться вот этой травкой на газоне...

Я огляделся. Место называлось, судя по голографической вывеске, “Ярмарка Ареала Радость”. Выглядело это как помесь средневекового города, парка аттракционов и почему-то Дикого Запада. Деревянные домики-салуны соседствовали с неоновыми вывесками, а над крышами неторопливо проплывали знакомые уже флаеры, за рулём которых сидели люди в ковбойских шляпах. В общем, безумие безумное.

Народу было – яблоку негде упасть. Сотни, может, тысячи человек слонялись по мощёным улочкам, заходили в трактиры, глазели на уличных акробатов. Дети визжали, взрослые смеялись. Атмосфера всеобщего праздника, от которой у меня уже начинало подташнивать.

Я врубил режим “свой среди чужих”. Выпятил грудь колесом, напялил идиотскую улыбку и побрёл по главной улице, зыркая по сторонам. На меня мало кто обращал внимание – тут большинство вело себя аналогично.

Первым делом зашёл в ближайший салун. Назывался он “Подбитый глаз”. Внутри было полно народу, все пили какие-то разноцветные коктейли через трубочки и громко ржали. За стойкой бармен, здоровенный мужик с нашивкой шерифа, протирал стакан.

Я подошёл, изобразив максимально мрачную рожу.

– Виски есть? – буркнул я, надеясь, что в этом мире ещё помнят, что это такое.

Бармен посмотрел на меня с неподдельным интересом.

– О, свежачок! – улыбнулся он. – С бронированием или спонтанно?

– Чего?

– На квест, спрашиваю, записан или сам зашёл? У нас сегодня два крутых сценария: “Ограбление банка” и “Месть коррумпированного мэра”. Во втором как раз не хватает одного злого горожанина. Озвучивать будешь сам или табличку повесим?

Я выпал в осадок. Секунду смотрел на его добродушную харю, а потом до меня дошло.

– Ты... ты про игру? – обвёл я рукой салун, ковбоев, пьющих коктейли, и неоновую вывеску за окном.

– Ну да, – кивнул бармен. – Квест-зону. Это самая большая в Северном полушарии. Ты, видать, новенький. Заблудился? Дай угадаю – Безфамильный? Тут недавно одного такого нашли, он теперь у нас в “Мести мэра” главного злодея играет, талант раскрылся!

– Так вискаря нет? – без надежды уточнил я. – Настоящего?

Бармен-шериф удивился:

– Совсем настоящего? Он же для здоровья вреден!

Я развернулся и вышел, не сказав ни слова.

Следующие два часа я методично прочёсывал “Ярмарку” в поисках настоящей чернухи. В таких шумных местах чернуха обязательно должна найтись – если следовать обычной логике человека из двадцать первого века. Я заглядывал в тёмные подворотни, где, по логике, должны были сидеть местные наркоманы и попрошайки. Вместо этого натыкался на аниматоров в костюмах вампиров, предлагающих сфотографироваться. Заходил в подозрительные заведения с вывесками “Только для взрослых”. Там оказались интерактивные квесты про любовь и отношения с полным погружением и обязательным хеппи-эндом. Я даже забрёл на задворки, где стояли мусорные контейнеры. Они были чистые, пахли почему-то лавандой, а возле них двое подростков увлечённо играли в трехмерные шахматы.

Ни одного мрачного лица. Ни одного недовольного взгляда. Даже те, кто играл “злодеев” в квестах, делали это с таким энтузиазмом и радостью, что становилось тошно.

Я остановился посреди площади, где какой-то чувак в цилиндре показывал фокусы с материализацией цветов прямо из воздуха. Толпа вокруг него восхищённо ахала. Меня же колотило. Не от страха, от злости и какого-то вселенского разочарования.

– Да ёбаный в рот, – прошептал я, глядя на это всё. – Где вы их берёте, таких людей? Где ваши уроды? Где ваши быдло, алкаши, наркоманы, просто скоты по жизни? Не может быть, чтобы вы их всех перевоспитали! ГДЕ БЫДЛО???

Обернулся и увидел ростовое зеркало в резной деревянной раме. В ней отражался я собственной персоной.

– Не ты! – рявкнул я, тыкая пальцем в свое отражение и не обращая ни на кого внимания. – Кто-нибудь другой!

– Ник?

Я вздрогнул и резко обернулся. Позади меня, тяжело дыша, словно только что пробежала кросс, стояла Кая. Грива растрепалась, на лбу выступила лёгкая испарина. Рядом с ней переминался с ноги на ногу незнакомый мне молодой человек. Высокий, темноволосый, с волевым подбородком и глазами, которые смотрели на меня с каким-то профессиональным интересом. Как на головоломку, которую нужно решить.

– Ник! – выдохнула Кая, хватая меня за руку. – Мы тебя ищем уже два часа! Ты зачем улетел? Я же волновалась! У тебя могла случиться сенсорная перегрузка, или дезориентация, или...

– Кая, – перебил я её, вырывая руку. – Ты чего за мной бегаешь? Я же сказал, что вернусь. Или у вас свобода только на словах?

Кая замерла. На её лице отразилась настоящая, неподдельная боль.

– Ник, как ты можешь так говорить? Я не бегаю за тобой. Я беспокоюсь. Это разные вещи. Ты мой подопечный, я отвечаю за твою адаптацию.

– Адаптацию? – я усмехнулся и обвёл рукой площадь с фокусником, салунами и хохочущей толпой. – Я уже адаптировался. Я понял, что вы тут все либо сумасшедшие, либо гениальные актёры. Где правда, Кая? Где изнанка?

Молодой человек, стоявший рядом с Каей, шагнул вперёд и протянул мне руку.

– Лигин, – представился он. Голос у него был поставленный, как у лектора. – Лигин Спас-Огненный-День. Я Посредник между Стратегами и профессиональными сообществами. Кая много рассказывала о вас. Очень рад познакомиться с Безфамильным.

Я вяло пожал протянутую руку.

– Посредник, значит. И чем именно занимаетесь?

Лигин не смутился и продолжил тем же ровным, чуть пафосным тоном:

– Я помогаю доносить решения Стратегического Бюро до широких масс и, если необходимо, объясняю специалистам разных профилей, почему их инициативы не могут быть реализованы в данный момент. Работа непростая, требующая дипломатичности и гибкости.

Я хмыкнул. Передо мной стоял типичный аппаратчик. Чиновник, пусть и в мире без денег. Таких везде хватает. Говорит красиво, а по факту – передаёт указания сверху и спускает пар снизу.

– И много у вас тут инициатив, которые нельзя реализовать? – поинтересовался я.

Лигин вздохнул, и впервые в его глазах мелькнуло что-то живое. Раздражение.

– О, вы не представляете, Ник. Общество у нас... гм... очень активное. Каждый считает своим долгом предложить улучшение, оптимизацию, реорганизацию. А Стратеги смотрят в будущее на сто лет вперёд. Им виднее, какие инициативы приведут к гармонии, а какие – к хаосу. Моя задача – убедить инициативных немного потерпеть.

– И часто убеждаешь? – спросил я, начиная понимать, куда ветер дует.

Лигин скривился, но быстро взял себя в руки.

– Честно? Не всегда. Люди... они... Некоторые не хотят слушать рациональные доводы. Им подавай результат здесь и сейчас. Приходится использовать риторические приёмы, иногда – эмоциональные аргументы... – Он запнулся. – Но это сложно. Очень сложно.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри загорается азартный огонёк. Передо мной стоял идеальный подопытный. Человек системы, который вынужден прогибаться под тупую, по его мнению, бюрократию и человеческую массу. Который хочет результата, но не знает, как его добиться, потому что его учили только “доносить” и “объяснять”.

– Скажите честно, Лигин, а вы сами за стабильность или прогресс?

В глазах нового знакомого на долю секунды промелькнуло изумление, затем взгляд потеплел, словно впервые в жизни он услышал вопрос, который ждал слишком долго.

– За гармоничное развитие. Но точно не за консерватизм. Вы ведь именно его имели в виду, когда упомянули стабильность?

– Значит, по долгу службы вы делаете не то, к чему лежит душа, верно?

На сей раз Лигин был полностью растерян.

– Кажется, да...

Я перевёл взгляд на Каю. Она смотрела на меня с тревогой, но и с какой-то надеждой. Мол, вот видишь, у нас есть и серьёзные люди, не только няньки.

– Лигин, – сказал я, растягивая слова. – А ты не хочешь немного прогуляться со мной? Поговорить. Без Каи.

Специально это подчернул. Чтобы не увлекалась своими функциями няньки. Вот уж кто-то, а Кая делает именно то, для чего и родилась.

Кая открыла рот, чтобы возразить, но Лигин её опередил.

– Думаю, это было бы полезно, – сказал он. – Кая, я присмотрю за Ником. Мы ненадолго. В конце концов, я тоже в ответе за гармонию в обществе.

Кая закусила губу, но кивнула. Она привыкла доверять.

– Хорошо, – тихо сказала она. – Но будьте осторожны. Ник, ты обещал вернуться!

– Обещал, – усмехнулся я, уводя Лигина в сторону тёмной, но такой родной подворотни (которая, как я уже знал, ведёт к трехмерным шахматам). – Вернусь. Обязательно.

...Мы сидели на лавочке в скверике, отделённом от основной ярмарки рядом кустов. Было тихо, только откуда-то издалека доносились приглушённые крики ковбоев и взрывы хохота.

Лигин с интересом смотрел на меня.

– Итак, Ник, вы хотели поговорить. О чём?

Я не стал ходить вокруг да около.

– Лигин, во-первых давай на “ты”, окей? Во-вторых, ты же мучаешься. Я вижу. Тебе надоело уговаривать этих энтузиастов, да? Тебе надоело быть мальчиком на побегушках у Стратегов. Ты хочешь реальной власти, чтобы проводить свои решения, а не просто быть рупором.

Лигин вздрогнул, как от пощёчины. Глаза расширились.

– Это... это не так... Я не... – Он замолчал, потому что врать не умел. – Откуда вы знаете?

Я усмехнулся.

– Друг мой, я на таких, как ты, собаку съел. В моём мире это называется “офисный планктон”. Ты умный, амбициозный, но ты зажат рамками системы, которая считает, что все равны и у всех есть совесть. А ты знаешь, что совесть – это плохой помощник в управлении. Ею можно манипулировать.

Лигин слушал, затаив дыхание. Я продолжил:

– Вот смотри. Ты говорил, что некоторые не слушают рациональных доводов. А ты пробовал на них давить? Не аргументами, а страхом?

– Страхом? – переспросил Лигин. – Но у нас нет наказаний. Все руководствуются Совестью...

– Совесть, – перебил я. – Слово-то какое удобное. А ты знаешь, что совесть можно если не отключить, то приглушить? Например, если убедить человека, что его инициатива навредит не абстрактному человечеству, а конкретно его Фамилии? Или что Стратеги уже всё просчитали, и если он будет настаивать, то на него падёт ответственность за возможные Тоннельные Взрывы?

– Но это же неправда! – воскликнул Лигин.

– Правда, неправда, – отмахнулся я. – Какая разница? Главное – чтобы поверил. Ты же Посредник. Твоя задача – не истину донести, а результат получить. Истина она, знаешь, у каждого своя.

Лигин смотрел на меня так, словно я только что открыл ему глаза на устройство вселенной. В его взгляде читался восторг пополам с ужасом.

– Но это же... манипуляция... Это бесчестно...

– Это политика, Лигин, – хлопнул я его по плечу. – А политика и честность – вещи несовместимые. Если ты хочешь реально влиять на процессы, забудь про совесть. Или пользуйся чужой совестью как рычагом. Хочешь, я тебя ещё кое-чему научу?

Лигин колебался ровно секунду. Амбиции перевесили.

– Хочу, – выдохнул он.

Я довольно улыбнулся. Кажется, я нашёл не только способ развлечься, но и инструмент для раскачивания этой слишком идеальной лодки. А заодно и проверку: если система рухнет от пары простых интриг, значит, она действительно была карточным домиком. И тогда я пойму, что тут к чему.

Глава 4. Демагогия для чайников

Центр Определения Стратегических Шагов оказался именно таким, каким я и представлял себе в общих чертах храм местной бюрократии. Огромное здание из стекла и бетона, которое, судя по всему, проектировал человек с тяжелой формой генитально-компенсаторного синдрома. Оно вздымалось над кронами деревьев, как гигантский утюг, воткнутый ручкой в землю. Сотни этажей, тысячи окон, и ни одного затемненного – всем ведь надо видеть, как стратеги работают на благо человечества.

Лигин ввел меня через главный вход, и мы сразу уткнулись в систему сканеров. Воздушные, невидимые лучи обшарили меня с ног до головы, что-то там проверили в моем мозгу через биочип (которого у меня, кстати, не было, но об этом они как-то не подумали), и пропустили.

В холле было пусто, светло и стерильно. Пол из полированного камня, в котором отражался высоченный потолок. По углам – композиции из живых деревьев, растущих прямо из пола. Интеграция природы в архитектуру, бес бы ее драл. Только деревья эти были какие-то слишком уж идеальные, словно их не сажали, а распечатали на 3D-принтере.

Вместо охранников – роботы. Не гуманоидные, как моя медсестра, а какие-то медузы, парящие в воздухе. Прозрачные купола с мерцающими огнями внутри и щупальцами-сенсорами, которые лениво покачивались, даже когда медуза висела неподвижно. Одна такая подплыла ко мне, пощекотала лучом и уплыла.

– Они проверяют психоэмоциональный фон, – пояснил Лигин. – Если у посетителя высокий уровень стресса или агрессии, его направляют к Спутнику для предварительной стабилизации.

– А если я сейчас заору “Всем лежать, это ограбление”? – поинтересовался я.

Лигин посмотрел на меня с недоумением.

– Это как в квесте, где мы были?

– Забей.

Мы поднялись на лифте. Кабина была прозрачная, и я наблюдал, как этажи проплывают мимо, каждый со своим микромиром. Где-то люди сидели в позе лотоса перед голографическими картами, где-то спорили группами, размахивая руками и светящимися указками, где-то просто кемарили под мерное гудение – хотя, возможно, при этом общались с Этерниумом через биочип.

Лигин занимал небольшой кабинет с панорамным окном. Мебель – минимум: стол-капля из материала, похожего на жидкий металл, несколько кресел, которые обтекали тело, как только в них садишься, и стена-экран, на котором в реальном времени менялись графики, диаграммы и портреты каких-то суровых личностей с пронзительными взглядами.

– Мои коллеги, – небрежно махнул рукой Лигин, заметив мой взгляд. – Члены Совета Консерваторов. Они считают, что любые реформы – это путь к хаосу.

– А ты считаешь иначе?

Лигин помялся, прошелся по кабинету, провел рукой по стене-экрану, и графики сменились трехмерной картой звездного неба.

– Я считаю, что стагнация хуже любого риска, – сказал он, не оборачиваясь. – Тоннельные Взрывы – это следствие нашей нерешительности. Мы пытаемся исследовать высокие энергии, но при этом ставим столько ограничений, что сами создаем аварийные ситуации. Если бы стратегическое планирование было более гибким, если бы мы могли быстрее реагировать...

– Если бы у тебя была реальная власть, а не просто должность спикера, – закончил я за него. – Причем такого спикера, которому нужно говорить то, от чего ему самому тошно.

Лигин резко обернулся. В глазах мелькнуло что-то хищное, но он тут же взял себя в руки и улыбнулся. Улыбка у него была отработанная, дипломатичная – ни одного лишнего мускула.

– Ты умеешь формулировать, Ник. Это ценный навык.

– А ты умеешь прятать амбиции за красивыми словами. Это еще более ценный навык. В моем мире таких, как ты, быстро сжирали, если они не умели не только прятать амбиции, но и кусать.

– Так научи, – Лигин подошел ближе. Ноздри его раздувались. – Кусать.

– Научу, – кивнул я. – Но сразу предупреждаю: морали в этом курсе не будет. Совесть придется отключить или хотя бы приглушить.

– У меня она есть, – нахмурился Лигин. – Как и у всех. Ее невозможно отключить.

– Тем хуже для тебя. Но ведь твоя совесть следует простой логике?

Он немного нерешительно мотнул головой:

– Допускаю, что да...

– Ну вот тебе логика. Я делюсь с тобой своим опытом, а ты сможешь проверить его на собственной шкуре. Этакий феноменологический подход. Чистая эмпирика.

– Кажется, я понимаю... Продолжай.

– Если хочешь пробиться наверх, запомни первое правило: инициатива наказуема. Никогда не предлагай ничего первым. Ты должен сделать так, чтобы твои идеи казались идеями тех, кто выше.

– Как это?

Я уселся в одно из кресел, и оно моментально подстроилось под мою задницу, словно я был тут желанным гостем.

– Смотри. У тебя есть или будут оппоненты. Ты хочешь провести реформу, которая, допустим, снизит количество этих ваших Взрывов. Что ты делаешь обычно?

– Готовлю доклад. Собираю данные. Выступаю перед Советом. Привожу аргументы.

– И они тебя посылают, потому что ты молодой, зеленый и нихера не понимаешь в глобальном планировании. Правильно?

Лигин вздохнул.

– Бывает.

– А теперь смотри схему. Ты не выступаешь с инициативой. Ты приходишь к самому махровому консерватору, который тебя больше всего бесит, и говоришь: “Уважаемый Стратег, я тут случайно наткнулся на данные, которые подтверждают вашу правоту. Вы всегда говорили, что надо ужесточить контроль в высокоэнергетических секторах. Я подготовил проект, который позволит сделать это максимально эффективно. Но мне одному не справиться – нужен ваш авторитет. Если подпишете, это будет ваша победа”.

Лигин моргнул.

– Но это же неправда. Он... тот, кто меня бесит... не говорил об ужесточении. Он вообще против любых изменений.

– Неважно. Мы немного смещаем акценты. Вместо “реформа” говорим “усиление существующих протоколов”. Вместо “новые исследования” – “углубленный контроль”. Ты не предлагаешь новое, ты просто помогаешь старому стать лучше. Консерватор чувствует себя умным, его эго гладят, он подписывает твой проект, думая, что это он его придумал. А на деле – твоя реформа проходит под видом защиты старых устоев.

Лигин молчал, переваривая. Потом медленно опустился в соседнее кресло.

– Это... это гениально, – выдохнул он. – Но бесчестно. Почему этого нет в литературе?

– Макиавелли вы где-то похерили, надо полагать. И Бальтазара Грациана. Честность, Лигин, – это роскошь, которую могут позволить себе только те, кто уже наверху. Или те, кому вообще ничего не надо. Ты хочешь наверх?

– Хочу, – сказал он уже без колебаний.

– Тогда второе правило: переноси ответственность. Никогда не говори “я предлагаю”. Говори “мы должны”. Или еще лучше – “Стратегическое бюро считает необходимым”. Если проект провалится – виноваты Стратеги, ты просто исполнитель. Если пройдет – ты молодец, но скромно отводишь похвалы: “Это всё команда, это всё общее решение”.

Лигин кивнул, и я заметил, как в его глазах загорается какой-то нездоровый огонек. Так горят глаза неофита, который только что попробовал запрещенный плод и понял, что это вкусно.

– Третье правило: не прыгать выше начальства. Это вообще святое. Ты никогда, слышишь, никогда не должен выглядеть умнее своего непосредственного босса. Если ты умнее – делай вид, что ты тупее. Поддакивай, соглашайся, восхищайся его “гениальными”, пусть даже идиотскими идеями. Он должен чувствовать себя отцом родным, а не конкурентом. Иначе он тебя сожрет и даже не подавится.

– Но если он идиот, а я умнее, как тогда продвигать реально полезные вещи?

– Ты продвигаешь их через него. Подсовывай идеи так, чтобы он думал, что это его идеи. Это сложнее, но это искусство. Настоящий политик не тот, кто принимает решения, а тот, кто управляет теми, кто их принимает.

В этот момент в кабинете что-то пискнуло, и в воздухе перед Лигиным материализовалась 3D физиономия – какой-то взволнованный тип с растрепанными волосами.

– Лигин, там консерваторы снова блокируют наш проект по энергоэффективности! – затараторил он. – Говорят, что мы недооцениваем риски и надо еще два года собирать данные!

Лигин посмотрел на меня. Я усмехнулся, прошептал:

– Скажи ему, чтобы готовил проект “Усиления мер безопасности в энергосекторе”. С упором на консервацию, замедление и еще больше ограничений. И пусть отнесет это самому главному борцу с прогрессом.

Лигин кивнул и отдал распоряжение. Стереоизображение исчезло.

– Это сработает? – спросил мой юный падаван. Точнее, Дарт Лигин. Вряд ли мы джедаи.

– Увидишь. Если твой оппонент клюнет, значит, система действительно прогнила и работает на эго, а не на результат. А если нет – значит, они там все святые, и тебе вообще ничего не светит. Но что-то мне подсказывает, что святых тут нет. Их нигде нет...

...Следующие несколько дней я провел в Центре, и это было лучшее время с момента моего попадания в эту сладкую тюрьму. Лигин оказался способным учеником. Схватывал на лету.

Мы вместе ходили на заседания. Я сидел в углу, изображая стажера, и наблюдал за местным политическим театром. Зрелище было – закачаешься.

Стратеги носили странные одежды. Не костюмы, как я ожидал, а что-то среднее между мантией и рабочим комбинезоном. У каждого на груди светился значок, отображающий статус и, кажется, текущий уровень стресса. У некоторых значки горели красным – значит, мужик на взводе, лучше не подходить.

Заседания проходили в круглых залах, где все сидели на вращающихся креслах, и каждое выступление сопровождалось трехмерными графиками, которые выскакивали прямо в центр зала. Люди говорили спокойно, размеренно, никто не перебивал. Но я-то видел, как одни подбирают слова, чтобы уесть других, как ловко они манипулируют данными, как искусно ссылаются на “общечеловеческие ценности”, когда им выгодно, и на “стратегическую необходимость”, когда удобно.

Я подсказывал Лигину, как парировать, как переводить стрелки, как создавать видимость согласия при полном несогласии. И он учился.

– Ты как губка, – заметил я как-то вечером, когда мы сидели в его кабинете и пили местный кофе (кстати, отличный кофе, ничего не скажешь, пусть и без кофеина). – Впитываешь всё, даже то, что идет вразрез с твоим воспитанием.

Я намеренно не стал упоминать Совесть. А то мало ли, вдруг триггернет.

Темные искусства на то и темные, что даже с учеником остаешься не полностью искренним и держишь его на дистанции.

– Может, это потому, что мое воспитание было неправильным? – задумчиво ответил Лигин. – Нас учили, что все люди хорошие. Что Совесть – достаточный регулятор. А на практике... я вижу, что даже хорошие люди могут быть глупыми. И их глупость вредит всем.

– О, ты начинаешь понимать, – усмехнулся я. – Это первый шаг к просветлению. Второй шаг – понять, что ты и сам не ангел. Третий – перестать из-за этого париться.

Лигин улыбнулся, но как-то криво. Видно было, что внутренний конфликт его не отпускает. Совесть – она, как говаривал Гекльберри Финн, словно назойливая собака, которую хочется отравить.

В дверь без стука вошла Кая. Огненные волосы распущены, на лице – смесь тревоги и решимости. В руках она сжимала какой-то планшет (местный гибкий, сворачивающийся в трубочку).

– Ник, – сказала она, проигнорировав Лигина, – нам надо поговорить.

– О, Кая, – я откинулся в кресле. – Заходи, раз пришла. Будешь кофе?

– Ник, – она подошла ближе и села напротив. Глаза у неё были серьезные, даже строгие. – Что ты здесь делаешь?

– Помогаю Лигину с проектами. Консультирую.

– Ты учишь его лгать, да?

– Ты-то откуда это взяла? Ну-ка, скажи мне определение лжи и правды...

Она мотнула головой.

– Я столько времени провела с тобой и знаю, что твоя Совесть... Она как бы... иная.

– Ее нету, – перебил я. – Видишь, ты из вежливости начинаешь говорить не то, что думаешь. Итак, ты решила, что я учу его врать. Но на самом деле я лишь учу его добиваться результатов, используя психологию. Это разные вещи.

– Это одно и то же. – Кая посмотрела на Лигина. – Лигин, ты понимаешь, что он делает? Он играет с тобой. Он использует тебя, чтобы проверить нашу Совесть... наш мир. Он играет и сам не понимает, как это опасно. И глупо...

Лигин покраснел, но промолчал.

– Кая, – я наклонился вперед. – Ты правда думаешь, что я злодей? Я просто показываю вашему другу, что мир сложнее, чем ваши сказки про совесть. Если он не научится видеть эту сложность, его сожрут. Те же консерваторы. Или кто похитрее.

– В нашем мире никого не жрут, – упрямо сказала Кая.

– Жрут, – хмыкнул я. – Только культурно. Под соусом “общее благо” и “стратегическая необходимость”. Ты просто не замечаешь, потому что у тебя фильтры стоят. Совесть не пускает.

Кая встала. Губы её дрожали, но голос был твердым.

– Я приставлена к тебе, Ник, чтобы помочь тебе адаптироваться. Но я не позволю тебе разрушать то, что мы строили столько лет. Лигин, если ты продолжишь это... это обучение, я буду вынуждена сообщить в Совет.

Лигин побледнел.

– Кая, не надо...

– Подумайте о том, что делаете, – отрезала она и вышла, оставив после себя сладкий запах волос и ауру обиды.

Мы помолчали. Лигин смотрел на дверь, я – на него.

– Боишься? – спросил я.

– Она может всё испортить, – тихо сказал он.

– Может. Но не испортит.

– Почему ты так уверен?

– Потому что она тоже человек. И у неё тоже есть слабости. Например, она к тебе неравнодушна.

Не знаю, зачем это я ляпнул. Полное вранье, и к тому же я об этом совсем не думал секунду назад. Наверное, захотелось узнать, что у них с Каей. Испорченная натура мешала поверить, что у Каи никого нет.

Лигин вздрогнул.

– Что? Кая? Ко мне? Нет, мы просто коллеги... У нас обоих нет Фамилии...

Все-таки никого нет. Ну что ж.

– Ой, не смеши мои тапки, – закатил я глаза. – Ладно, проехали. Давай лучше подумаем, как нам обезопасить себя от её вмешательства. Четвертое правило: дружи с врагами, но не подпускай близко друзей. Друзья знают о тебе слишком много и могут случайно навредить, даже желая добра. Кая тебе желает добра. Значит, она опасна.

– И что делать?

– Ничего. Пока просто ничего. Она будет наблюдать. Мы будем работать. Когда придёт время, она сама к нам придет. Потому что ей станет интересно, во что ты превращаешься. А интерес – это первая ступень к тому, чтобы закрыть глаза на правду.

Лигин посмотрел на меня с уважением.

– Ты действительно думаешь обо всём этом? Как будто играешь в трехмерные шахматы, где фигуры – люди.

– В моём мире, Лигин, люди и есть фигуры. А жизнь – это игра, где ставки чуть выше, чем в вашем Этерниуме. И если ты не умеешь играть – ты становиться пешкой. А пешки, как известно, долго не живут.

За окном медленно садилось солнце, раскрашивая идеальный город в розовые тона. Где-то внизу по прозрачным трубам скользили капсулы с людьми, которые даже не подозревали, что в башне над ними двое свежевылупившихся “ситхов” планируют, как аккуратно, по-тихому, перевернуть их уютный мирок вверх дном.

И мне это начинало нравиться.

Глава 5. Как перестать быть хорошим и начать жить

Месяц пролетел как один день. Если, конечно, представить, что этот день ты провел в казино, параллельно обучая талантливого дикаря с Соломоновых островов игре в покер. Лигин оказался настолько талантливым учеником, что мне временами становилось не по себе. Я создавал монстра, и это было чертовски увлекательно.

Всё началось с мелочей. Лигин перестал здороваться первым. Вместо этого он входил в помещение, делал паузу, сканировал взглядом присутствующих и только потом, выбрав самую влиятельную фигуру, направлялся к ней с улыбкой, которая раньше была его дежурной маской, а теперь стала осознанным оружием.

– Ты заметил, как изменилась походка Стратега Вайса, когда Лигин начал с ним советоваться по вопросам безопасности? – спросил я как-то у своего отражения в зеркальной стене лифта. Отражение промолчало, самодовольно ухмыляясь, но я и так знал ответ.

Вайс, главный консерватор, боровшийся с любыми реформами последние лет двадцать, вдруг стал лучшим другом Лигина. Всё потому, что мой ученик усвоил правило номер три: “Дружи с врагами”. Он каждый день заходил к Вайсу “просто поболтать”, приносил ему редкие сорта чая (оказывается, в Утопии тоже были чайные гурманы), советовался по пустякам. А когда Вайс расслаблялся и начинал вещать о том, как надо жить, Лигин внимательно слушал и кивал.

– Вы абсолютно правы, Стратег, – говорил он, глядя Вайсу в глаза с таким обожанием, что у меня самого чуть желчь не вскипала. – Если бы все разделяли вашу мудрость, мы бы избежали многих ошибок.

Вайс таял. А через неделю Лигин “случайно” обмолвился, что у него есть проект, который полностью соответствует идеям Вайса об усилении контроля. Вайс подписал не глядя. Проект прошел.

– Это победа, – сказал Лигин вечером, заходя ко мне в кабинет (мне тоже выделили угол как стажеру – скромно, но с видом на парк). – Ты видел лица этих Стратегов? Они даже не поняли, что проголосовали за то, против чего боролись всю жизнь.

– Видел, – я откинулся в кресле. – И что ты чувствуешь?

Лигин задумался. В его глазах мелькнуло что-то странное.

– Я чувствую... силу. – Он посмотрел на свои руки. – Это как будто я раньше ходил с завязанными глазами, а теперь вижу. Вижу, как всё устроено на самом деле. Эти рычаги, эти ниточки... Они всегда были, просто нам внушали, что их нет.

– Наслаждение властью, – кивнул я. – Первый симптом. Скоро тебе захочется большего.

– А разве это плохо? – Лигин посмотрел на меня с вызовом. – Если я могу сделать больше пользы, имея власть, чем сидя в углу и слушаясь?

– Вопрос не в том, плохо или хорошо. Вопрос в том, как далеко ты готов зайти. Власть, она как наркотик. Сначала просто кайфуешь, потом тебе нужно больше, потом ты уже не можешь без неё, а потом она тебя убивает.

Лигин усмехнулся.

– Ты прямо как Кая. Тоже любишь читать нотации.

– Кая читает нотации из доброты. Я – из опыта. Разница есть.

При упоминании Каи Лигин помрачнел.

– Она меня избегает. С тех пор, как мы с тобой начали вместе работать.

– Ещё бы. Ты для неё – падший ангел. Сбившийся с пути истинного под влиянием злобного засранца. Кстати, она мне звонит каждый день. Иногда по два раза.

– И что ты ей говоришь?

– Что я скоро вернусь. Что политика – это так, временное увлечение. Что меня, видите ли, космос манит. Хочу, говорю, на звёзды посмотреть, на другие планеты. Она вроде верит.

– А на самом деле?

Я посмотрел на Лигина в упор.

– На самом деле мне с тобой интереснее. Ты слушаешь. Ты впитываешь. Ты не пытаешься меня перевоспитать, а учишься сам. И, главное, ты не отвлекаешь.

– Чем? – не понял Лигин. – От чего?

– Своим существованием, – отмахнулся я. – От важного. Забудь.

Вечером, когда я уже собирался уходить, в кабинете мягко засветилась стена. Я обернулся и увидел Каю. Она сидела в каком-то помещении, которого я не знал, – судя по всему, в своей комнате в ее Ареале. За её спиной виднелась стена, увитая живыми растениями, и полка с книгами. Настоящими, бумажными, между прочим.

Голограмма была настолько четкой, что казалось, будто она сидит напротив меня за столом. Даже завитки волос проработаны до миллиметра. Видеофон, блин, стопицотого поколения.

– Ник, – сказала она без предисловий. – Ты опять в Центре. Уже поздно.

– Кая, – я устало потер лицо. – Я знаю, что поздно. У меня тут работа.

– Какая работа? Ты не Стратег, не Тактик, не специалист. Ты – Безфамильный на реабилитации. Твоя работа – адаптироваться, а не учить Лигина... тому, чему ты его учишь.

– Лигин сам меня попросил помочь с проектами. Я помогаю. Что здесь плохого?

– Ты учишь его лгать. И манипулировать. Я вижу, как он изменился. Он перестал заходить к коллегам просто так, без расчёта. Он перестал улыбаться искренне. Раньше он улыбался, потому что был рад людям. Теперь он улыбается, потому что ему что-то нужно от них.

Я вздохнул.

– Кая, ты слишком идеализируешь Лигина. Он не был рад людям. Он был запрограммирован на вежливость. Это разные вещи.

– Неправда. – Глаза Каи сверкнули. – Ты не знаешь его так, как я. Мы работали вместе два года. Я видела, как он помогал новичкам, как он поддерживал тех, кто сомневался. Он хороший человек, Ник. А ты его портишь.

Я откинулся в кресле и посмотрел на неё. Какая же она всё-таки красивая, даже когда злится. Эти скулы, эти глаза... Но внутри – пустота. Нет, не пустота, а какая-то детская вера в то, что все вокруг такие же, как она. Что если человек улыбается, значит, он добрый. Что если помогает, значит, от чистого сердца. Святая наивность, етить ее.

– Кая, – сказал я мягко. – Ты за меня волнуешься?

– Да! – выпалила она. – Ты мой подопечный. Я отвечаю за тебя.

– Только поэтому?

Она замерла, склонив голову набок. Знакомый жест. Собачка услышала новый звук.

– А почему ещё?

– Ну, не знаю. Может, я тебе нравлюсь? Как мужчина? Или, может, ты в Лигина влюблена и переживаешь, что я его порчу?

Кая моргнула. Потом ещё раз. И вдруг рассмеялась. Искренне, звонко, как ребёнок, которому показали забавного клоуна.

– Ник, ты такой смешной! Влюблена? Это же... это же для создания Фамилии нужно обоюдное согласие и психологическая совместимость! А у меня с Лигином разная специализация, мы не можем быть в одной читт-фамилии, а для ген-фамилии нужны дети, а я пока не готова к детям, у меня работа! И вообще, любовь – это не то, что возникает просто так. Это сложный процесс гармонизации...

Я перестал её слушать. Просто смотрел, как она тараторит, размахивая руками, и объясняет мне, что чувства – это результат какой-то там совместимости, а не химии, не того самого щелчка в груди, от которого башню сносит.

Она не понимала. Совсем. Ни капли.

И мне стало обидно. Нет, не так. Меня это разозлило. Потому что я, прагматик и скептик, относился к ней с какой-то дурацкой нежностью, ловил себя на том, что думаю о ней, когда её нет рядом, а она... Она просто выполняет любимую работу.

– Ладно, – перебил я её. – Всё, успокойся. Я понял. Ты никого не любишь. Ты просто хороший Спутник.

Кая замолчала и посмотрела на меня с недоумением.

– А что, нужно кого-то любить? Я думала, это опционально.

– Нет, Кая, – я улыбнулся, но улыбка вышла кривая. – Не нужно. Живи как живёшь. Очень удобно.

– Ник, ты какой-то странный. Ты обиделся?

– Я? Нет. С чего бы?

– Не знаю. У тебя лицо изменилось. И пульс, судя по датчикам, участился. У тебя всё в порядке?

– В полном, – отрезал я. – Слушай, Кая, я скоро вернусь. Честно. Мне тут осталось пару дней помочь Лигину с проектами, и я твой. Обещаю. Даже в космос сгоняем, если хочешь. На экскурсию.

Кая просияла.

– Правда? Ты хочешь в космос?

– Хочу. Очень. Там хоть людей нет, не нужно притворяться.

Она не поняла сарказма, конечно.

– Но там много людей...

– О боже, Кая!

Она поспешно кивнула, улыбнулась и отключилась.

Голограмма погасла. Я остался один в полутемном кабинете. За окном горели огни Ареала – идеальные, ровные, без единой перегоревшей лампочки.

– Чёрт, – сказал я вслух. – Чёрт, чёрт, чёрт.

Дверь открылась, вошёл Лигин. Увидел моё лицо и замер.

– Всё в порядке?

– В порядке. – Я встал и подошёл к окну. – Кая звонила.

– Опять?

– Ага. Волнуется.

Лигин помолчал, потом подошёл и встал рядом.

– Знаешь, Ник, я тут подумал... Твои правила работают. Реально работают. Я сегодня провернул сделку с Вайсом, о которой раньше и мечтать не мог. Он сам предложил расширить мои полномочия. Сказал, что я “подающий надежды молодой Стратег”. Это ты меня таким сделал.

– Нет, Лигин. Это ты сам себя таким сделал. Я просто показал дорогу.

– А куда эта дорога ведёт? – спросил он тихо.

Я повернулся к нему. В его глазах горел тот самый огонь, который я видел у себя в зеркале много лет назад. Огонь амбиций, смешанный с холодным расчетом.

– Понятия не имею, – честно ответил я. – Но это же и интересно. Прямо как в космосе – неизвестность, риски, и ни одной рыжей дуры, которая будет тебе объяснять, что любовь – это процесс гармонизации.

Лигин хмыкнул.

– Ты про Каю?

– Про неё, про кого же ещё.

– Она хорошая, – сказал Лигин. – Просто... другая. Она не видит того, что видим мы.

– В этом и проблема, – вздохнул я. – Ладно, пошли. Надо подготовить документы на завтра. Нас ждут великие дела.

Мы вышли из кабинета. За нами бесшумно закрылась дверь. Где-то в глубине здания бесшумно работали квантовые серверы, обрабатывающие миллионы запросов от людей, подключённых к Этерниуму. Люди эти даже не подозревали, что в их уютном мирке зреют перемены.

И мне это нравилось. Очень. Потому что здесь, в этом мире без денег и войн, я наконец-то нашёл игру, в которую стоило играть. Я не верил в этот мир, хоть убей. Искал подвох – потому что в моей прежней жизни всегда были подвохи; они не могут не быть. А Кая... Кая подождёт.

Глава 6. Игра в бога

Всё шло как по маслу ровно до того момента, пока масло внезапно не превратилось в наждачную бумагу.

Лигин сидел в моём кабинете с лицом человека, которому только что сообщили, что его любимая кошка умерла, а заодно сгорел дом. Перед ним в воздухе висела голограмма – длинное письмо, подписанное десятком имён. Первым стояло: “Вайс Гром-Бьющий-В-Небо”. Тот самый Вайс, которого Лигин так успешно обрабатывал последние месяцы.

– Они заблокировали все наши проекты, – глухо сказал Лигин. – Все до единого. Вайс публично заявил, что я “злоупотребляю доверием” и “пытаюсь подорвать устои”. Представляешь? Тот самый Вайс, который клялся мне в вечной дружбе неделю назад!

Я подошёл к окну и посмотрел на город. Флаеры бесшумно скользили по небесным трассам, внизу по парку гуляли люди. Странный неестественный мирок жил своей жизнью.

– Прозрел твой Вайс, – констатировал я. – Видимо, кто-то из твоих же слил информацию. Или он сам догадался. Такое бывает – даже самые дремучие геронтократы-консерваторы иногда включают голову.

– Что делать? – Лигин вскочил и заметался по кабинету. – У меня вся команда, мы столько работали, и всё насмарку! Если сейчас отступить, эти проекты не возобновят никогда. Консерваторы на коне, они теперь ещё лет двадцать будут давить любые инициативы!

– Лигин, сядь, – сказал я спокойно. – Метание по комнате проблему не решит.

Он послушался, но в кресле сидел как на иголках.

– Ник, ты же умный. Придумай что-нибудь. Пожалуйста.

Я задумался. В голове прокручивались варианты. Убедить Вайса снова? Бесполезно – если он прозрел, то обратно уже не повернёшь. Найти другого союзника? Некогда ждать, пока они там консолидируются. Оставить всё как есть? Значит, признать поражение.

– Лигин, – сказал я медленно. – Ты помнишь, зачем мы всё это начинали?

– Чтобы проводить реформы. Чтобы уменьшить количество Тоннельных Взрывов. Чтобы система работала эффективнее.

– Правильно. Хотя изначально ты объяснял обществу, как вредны резкие движения, ты закономерно пришел к выводу, что резкие движения подчас как раз таки нужны. Мы сделали всё, что могли, в рамках правил. Мы убеждали, мы договаривались, мы играли по-честному. А теперь эти... – я кивнул на голограмму, – эти почтенные старцы перечёркивают всё одним росчерком биометрической подписи. Вопрос: цель оправдывает средства?

Лигин замер. В его глазах мелькнуло что-то – то ли страх, то ли предвкушение.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что иногда, когда не получается договориться с людьми, приходится договариваться с системой.

– С какой системой?

– У вас же есть система, к которой подключены все, у кого есть биочип?

– Ты предлагаешь договариваться с Этерниумом? – удивился Лигин. – Но это не разумное существо... – Он замолчал, потом судорожно вздохнул и прошептал: – Ты предлагаешь его взломать?

– Я ничего не предлагаю. Я просто констатирую факт: ваша система принятия решений основана на информированности всех участников. А информация сейчас искажена консервативной пропагандой. Если бы люди знали правду, если бы они понимали, какие риски несут Тоннельные Взрывы и как наши реформы могут их снизить, они бы нас поддержали. Но они не знают. Потому что каналы коммуникации заблокированы теми, кто боится перемен.

Лигин молчал. Я видел, как в нём борются остатки совести и амбиции.

– Это же... это вмешательство в сознание, – прошептал он наконец. – Люди имеют право на собственное мнение.

– Люди имеют право на безопасность, – парировал я. – А собственное мнение у них будет. Просто немного скорректированное. Никто не отменял свободу воли, Лигин. Мы просто добавим в информационный поток несколько важных фактов, которые консерваторы скрывают.

– Но как? Этерниум защищён на всех уровнях. Туда даже Стратеги не имеют прямого доступа. Это основа нашей цивилизации.

Я пожал плечами.

– Вы же гениальные инженеры. У вас квантовые компьютеры, нейроинтерфейсы, вы термоядерный синтез в кармане носите. Неужели не найдётся пары умельцев, которые смогут подправить пару строк в коде?

Лигин смотрел на меня долго, очень долго. Потом медленно кивнул.

– Есть у меня один знакомый. Разработчик из Центра Сетевых Технологий. Он давно говорил, что система имеет уязвимости, но их никто не исправляет, потому что “и так работает”.

– И что он за человек?

– Идеалист, – усмехнулся Лигин. – Но его бесит, что его гениальные патчи не принимают из-за бюрократии.

– Идеалисты – лучший материал для таких дел, – улыбнулся я. – Им кажется, что они борются за правду.

...Через три дня Лигин пришёл ко мне раскрасневшийся от восторга.

– Всё готово. Мой знакомый, его зовут Рой, разработал протокол, который перенаправляет информационные потоки. Люди увидят не только официальную позицию Стратегов, но и наши аналитические выкладки. В приоритетном порядке.

– А консерваторы?

– Их сообщения будут фильтроваться. Не блокироваться, нет, просто... немного придерживаться. Пока наши данные не дойдут до каждого.

Я присвистнул. Осторожно спросил:

– Ты понимаешь, что это уже не просто коррекция? Это информационная война.

– Они начали первыми, – жёстко сказал Лигин. – Вайс публично обвинил меня во лжи. Это была ложь. Я защищаюсь.

Нет, какой молодец, мысленно одобрил я. Но еще немножко дурак. Не понял, что только что взял на себя ответственность. А с меня снял.

“Я защищаюсь”. Не “мы защищаемся”. Как легко крутить эгоистом! Куда не тыкни – всюду раздутое эго. Бери его и делай что хочешь.

– Молодец, – похвалил я. – Учишься. Когда запуск?

– Сегодня в полночь. Рой сказал, что в это время нагрузка на сеть минимальна в нашем полушарии, проще провести калибровку незаметно.

– Незаметно? А разве можно сделать это незаметно?

Лигин замялся.

– Ну... технически система сама себя диагностирует. Если мы всё сделаем аккуратно, диагностика покажет штатную работу. Но если что-то пойдёт не так...

– Что?

– Может случиться рассинхронизация. Люди на мгновение потеряют связь или получат искажённые данные. Но это доли секунды. Никто не заметит.

Я посмотрел на часы. До полуночи оставалось четыре часа.

– Знаешь, Лигин, я, пожалуй, пойду прогуляюсь. Проветрю голову. А ты тут заканчивай свои дела.

– Ты не хочешь присутствовать?

– Зачем? Это твоя игра. Я просто зритель. Удачи.

Ночной Ареал был прекрасен. Фонари светили мягким тёплым светом, воздух пах цветами и свежестью, где-то вдалеке играла тихая музыка. Я брёл по пустынной аллее и думал о том, что сейчас где-то в недрах квантовых серверов происходит тихая революция.

Вот и пусть происходит. Главное: меня там не будет. Со стороны посмотрю, оттуда всегда вид лучше.

В половине первого я почувствовал странный толчок. Как будто внутри головы что-то щёлкнуло. На мгновение перед глазами всё поплыло, а потом нормализовалось. Я подумал, что это просто усталость.

– Сработало, – прошептал я. – Молодцы.

У меня нет биочипа, но действие Этерниума очень сильное. Даже на нечипированных действует – конечно, не так, как через чип. Я не могу получать информацию, но определенные воздействия воспринимаю, потому что Этерниум, как я понял, работает на уровне каких-то мозговых волн. Этакая технонейротелепатия.

Утром я проснулся от странного шума. За окном, в парке, кто-то орал. Не радостно, как обычно, а зло, с надрывом. Я подошёл к окну и увидел картину, которая шокировала круче, чем вид чайникоголовой медсестры сразу после пробуждения в новом мире.

Двое мужчин, судя по одежде – участники какого-то исторического квеста (один в кольчуге, второй в костюме викинга), сцепились в драке. Не понарошку, а по-настоящему. У викинга из разбитой губы текла кровь, а рыцарь остервенело пинал его ногой. Вокруг стояла толпа, и никто не пытался их разнять. Наоборот, кто-то снимал на голограмму, кто-то выкрикивал советы, а один подросток явно делал ставки.

– Охренеть, – сказал я вслух.

Включил стену-экран. Новостной канал вещал о “странных происшествиях по всему Ареалу”. В одном месте кто-то украл флаер. Не взял покататься, как это принято, а именно украл – угнал и зачем-то спрятал. В другом – женщина набросилась на соседку с кулаками из-за того, что та громко слушала музыку. В третьем – группа подростков разгромила павильон с мороженым просто так, ради забавы.

Я сел в кресло и засмеялся. Смех был нервный, но остановиться я не мог.

– Лигин, гений ты наш, – бормотал я сквозь смех. – Вы там не просто информацию перенаправили. Вы у людей Совесть отключили.

Вскоре в помещение ворвался Лигин. Бледный, взъерошенный, с безумными глазами.

– Ник! Ты видел? Что происходит?

– Видел, – я выдохнул, успокаиваясь, и кивнул на кресло. – Садись. Рассказывай.

– Рой сказал, что произошёл сбой. Когда они активировали протокол, квантовые процессоры вошли в резонанс с нейроинтерфейсами. Вместо того чтобы просто перенаправить информацию, они... они ослабили блоки. Те самые блоки, которые формируют Совесть.

– То есть вы отключили людям тормоза, – резюмировал я.

– Мы не хотели! – Лигин схватился за голову. – Это ошибка. Теперь все, кто подключён к Этерниуму, а это девяносто девять процентов населения, потеряли внутренние ограничители. Они всё ещё понимают, что хорошо и что плохо, но... им плевать. Им хочется того, чего хочется, прямо сейчас.

– И что теперь будет?

– Я не знаю. Рой пытается откатить изменения, но система блокирует доступ. Мы создали монстра, который защищает сам себя.

Я встал и подошёл к окну. В парке уже собралась толпа. Крики усилились, где-то загорелся мусорный бак.

– Знаешь, Лигин, – сказал я задумчиво. – В моём мире это называется “революция”. Только обычно она начинается с голода и безработицы, а у вас – с отключения совести. Оригинально.

– Что нам делать? – взмолился Лигин. – Ник, ты должен помочь!

Я повернулся к нему. В глазах ученика был страх пополам с надеждой. Как у ребёнка, который нашкодил и теперь ждёт, что папа всё исправит.

– Лигин, – сказал я спокойно. – Я тебя предупреждал. Власть – это наркотик. Ты хотел играть в Бога. Ну вот, поиграл. Теперь расхлёбывай.

– Но без тебя я не справлюсь!

– Справишься. У тебя есть голова на плечах. Есть команда. Есть Рой, который это всё устроил. В конце концов, есть Кая и другие Спутники – они сейчас будут нужны как никогда. А я...

– Что ты?

– А я, пожалуй, пойду. Посмотрю, чем всё это кончится. Со стороны всегда интереснее.

Я направился к выходу. Лигин схватил меня за руку.

– Ник, пожалуйста!

Я остановился, посмотрел на его руку, потом ему в глаза.

– Отпусти, – сказал тихо. – Ты уже большой мальчик.

Он отпустил. Я вышел в коридор и направился к лифту. Сзади слышалось прерывистое дыхание Лигина.

В холле Центра было неспокойно. Люди метались, кто-то спорил, охранники-медузы беспомощно висели под потолком – они не были запрограммированы на работу с агрессивными личностями и не знали, как реагировать.

Я вышел на улицу и вдохнул воздух, который теперь пах не цветами, а гарью от горящего мусора. Где-то вдалеке выли сирены – впервые за сотни лет.

– Ну что, Утопия, – сказал я вслух. – Допрыгались. Теперь посмотрим, кто ты на самом деле.

Глава 7. Крах прекрасной эпохи

Всего три дня понадобилось идеальному миру, чтобы превратиться в помойку.

Я бродил по улицам Ареала с ощущением, что попал в кадры хроники конца девяностых, когда бандиты делили улицы, а нормальные люди боялись выйти из дома после шести. Только здесь это выглядело как-то... стерильнее, что ли. Как будто декорации к фильму про апокалипсис, в котором актёры вдруг забыли, что это все игра.

Вот двое парней в дизайнерских комбинезонах выносят из магазина коробки с едой. Не берут, как раньше, а именно выносят – с надрывом, с по-детски неловкой руганью, с пиханием локтями. Рядом женщина в платье, расшитом светодиодами, вырывает у прохожей сумку, убегает и падает, споткнувшись о собственный подол. А на площади, где ещё недавно показывали фокусы, теперь собралась толпа. Кто-то кричит, что власть врёт, кто-то – что надо вернуть старые порядки, кто-то просто орёт, потому что орать хочется.

И никто не вмешивается. Потому что Совесть, этот встроенный предохранитель, который делал людей людьми, теперь давала сбой у всех, кто был подключён к Этерниуму. А подключены были все. Кроме меня.

– Красота, – пробормотал я, глядя, как двое мужиков делят флаер, который, по идее, и так мог взять любой. Или вместить обоих. Теперь им нужен был именно этот, чтобы сесть в гордом одиночестве, и отвоевать это право требовалось желательно с кровью.

Я попытался представить, что чувствуют местные. Наверное, как наркоман, которому вдруг перестали колоть дозу, и он обнаружил, что вокруг не райские кущи, а обычная реальность, в которой надо как-то выживать. Только они никогда не учились выживать. Они учились жить в гармонии.

Новости по Этерниуму теперь были сплошным потоком истерики. Лигин выступал каждый час. Его лицо, красивое, волевое, с хорошо поставленной дикцией, заполняло голограммы на всех частотах.

– Консерваторы пытаются вернуть нас в прошлое! – вещал он. – Они боятся перемен, они цепляются за власть, которая душит прогресс! Мы должны защитить наши реформы! Мы должны показать, что народ – сила!

А внизу бегущей строкой – призывы выходить на улицы, блокировать здания Стратегов, не подчиняться старым указам.

Я смотрел на это и не верил своим глазам. Не потому что Лигин был плох – он был хорош, чертовски хорош. А потому что система рухнула так быстро. Никаких сдержек и противовесов. Никакой лояльности силовиков (потому что силовиков просто не было). Никаких механизмов защиты от информационных атак. Всё держалось на вере. На той самой детской вере в то, что люди по умолчанию хорошие и совестливые.

– Да вас любой мошенник с улицы разведёт за полдня, – сказал я в пустоту. – Как вы вообще столько просуществовали?

Ответа не было. Только где-то вдалеке зазвенело разбитое стекло.

На третий день я вышел из своего временного убежища (бывший офис Лигина, теперь пустой – он перебрался в более крутой кабинет) и направился в сторону жилых кварталов. Мне было любопытно, как живут простые люди, когда у них отключили мораль.

Я увидел мародёров, которые грабили магазин с детскими игрушками – и без того бесплатный. Взрослые люди, с пеной у рта, вырывали друг у друга плюшевых медведей и радиоуправляемые машинки. Увидел подростков, которые подожгли дерево в парке – просто чтобы посмотреть, как горит. Увидел женщину, которая сидела на обочине и плакала, потому что у неё украли единственное, что осталось от погибшей Фамилии – старую фотографию на гибком экране.

А потом я услышал крики. Не злые, не истеричные, а настоящие – полные боли и ужаса. И знакомые...

Я побежал на звук. Свернул за угол и замер.

Это была небольшая площадь перед жилым комплексом. Когда-то здесь, наверное, стояли скамейки и цвели клумбы. Теперь клумбы были растоптаны, а скамейки перевёрнуты. В центре площади дрались две группы людей. Не на жизнь, а на смерть. Мелькали камни, палки, какое-то самодельное оружие. Кровь на асфальте.

А в стороне, прижавшись к стене, сидела Кая. Её восхитительная шевелюра, всегда такие ухоженная, теперь была растрёпана и испачкана чем-то тёмным. На серебристом комбинезоне – багровое пятно на боку. Рядом с ней лежал ребёнок. Лет семи, мальчик, с разбитой губой и безумными от страха глазами.

Кая пыталась прикрыть его голову рукой, а второй рукой зажимала рану у себя на боку. Её губы шевелились – она что-то шептала мальчику, успокаивала. Но лицо перекошено от боли.

Я стоял и смотрел на это, и внутри меня что-то переворачивалось. Медленно, со скрежетом, как многотонный грузовик, который вдруг решил развернуться на узкой дороге.

Кая подняла голову и увидела меня. Во взгляде – ни обвинения, ни злости.

– Ник... – позвала она. – Помоги.

Сейчас бы развернуться да и пойти себе потихоньку. Зачем геройствовать? Героями становятся слабоумные дебилы, у которых в мозгах полная каша, не соответствующая действительности. Этерниум рано или поздно пофиксят, а со мной так и будут носиться – Совесть не оставит им выбора. И Кая меня простит, и Лигин, найдут благопристойное объяснение моему свинскому поведению.

Но я неожиданно для самого себя, чертыхаясь сквозь зубы, подошёл, наклонился, одним движением оторвал рукав своей куртки и прижал к её ране. Совсем как слабоумный герой.

– Держи, – сказал я. – Сильнее дави.

Она послушалась. Мальчик смотрел на меня огромными глазами.

– Его родители... – выдохнула Кая. – Они там. – Она кивнула в сторону дерущейся толпы. – Не знаю, живы ли...

– Потом, – оборвал я. – Сначала ты.

Кая оперлась на меня, а я взял мальчика за руку. И повёл их прочь от площади, через переулки, туда, где было тихо.

В какой-то момент я поймал себя на том, что думаю не о том, как бы не попасться бандитам, а о том, чтобы Кая не умерла. Чтобы этот пацан не видел, как умирает его спасительница. Чтобы...

По дороге Кая ослабла настолько, что мне пришлось подхватить ее на руки. Она была легкая.

– Ник, – прошептала Кая мне в плечо. – Ты изменился.

– Заткнись, – буркнул я. – Экономь силы.

– Нет, правда. Ты помогаешь.

– Я всегда помогаю, когда надо.

– Раньше ты помогал только себе.

Я промолчал. Потому что это факт. Раньше я помогал только себе. А теперь нёс на руках до тошноты наивную красавицу, которая влезла в драку, спасая чужого ребёнка. И почему-то мне было не всё равно.

То есть думал я точно так же, как и раньше: цинично и “макиавеллично”. Но тело будто само решало за меня. Неужели подавленные половые инстинкты взыграли? Тогда все становится ясно.

Тогда не все так страшно.

Мы нашли пустую квартиру на втором этаже. Двери здесь отродясь никто не запирал. Я уложил Каю на диван, проверил рану. Кровь уже не хлестала, но выглядело всё паршиво.

– В аптечке что-то есть, – сказал мальчик, тыча пальцем в стену. Я открыл ящик – стандартный набор регенераторов и сверхтонких бинтов, похожих на вторую кожу. Утопия, бляха, даже медицина у них саморемонтирующаяся.

Пока обрабатывал рану (руки тряслись, пришлось напрягать силу воли), Кая рассказывала:

– Я искала их Фамилию... Ген-фамилию. Мальчика зовут Дар. Его родители... они потерялись в толпе. А потом началась драка. Я не могла оставить его.

– Могла, – буркнул я. – У тебя своя жизнь есть.

– А если бы это был ты? – вдруг спросила она. – Если бы ты был маленьким и потерялся?

Я замер. Представил себя маленьким, в чужом городе, среди орущей толпы. Никого рядом. Никто не поможет.

– Ладно, – сказал я хрипло. – Замяли. Кстати, странно, почему ты не орешь, не дерешься и не пытаешься закрыть свои тщательно подавляемые разрушительные гештальты?

– Может быть, потому что их у меня нет? – предположила Кая. При этом ничуть не рисовалась. – И у Дара. И у многих других. Да и не думаю я, что у тех, кто кричит и дерется просто сорвало...

– Башню. Или предохранитель под названием Совесть, – подсказал я, но Кая мотнула головой:

– Совесть – это не фильтр и не предохранитель.

– А что же это такое? – насмешливо спросил я.

– Мудрость. Понимание, что есть хорошо и плохо. Баг в Этерниуме просто свел их с ума – тех, у кого слабый психо-иммунитет. Они не виноваты в том, что делают. Так же как не виноваты больные люди в том, что больны.

– Некоторые бывают и виноваты... Ну да ладно, я тебя понял. “Прости их, ибо не ведают, что творят”.

Дар оказался толковым пацаном. Пока я возился с Каей, он нашёл еду в кухонном шкафу, воду и даже какие-то сладости. Сидел в углу, жевал и смотрел на нас.

– Ты как? – спросил я.

– Страшно, – честно ответил он. – Но вы здесь. Уже не так страшно.

– Родителей найдём, – пообещал я. – Обязательно.

“Ну надо же, а? – поразился внутренний голос. – Найдет он их! А как уверенно сказал! Чтобы перед самочкой порисоваться, да?”

Я ничего не ответил внутреннему голосу. И голос больше не давал о себе знать. Потому что все мои психические ипостась, в сущности, знали, что говорил я искренне.

Кая посмотрела на меня с благодарностью. А у меня внутри снова что-то ёкнуло. Чёрт, да что ж такое. Таким макаром доёкаюсь и деградирую в этих сопливых высокоморальных чудиков.

Или эволюционирую?

Через час я вышел на улицу. Дар остался с Каей – она уже могла сидеть и даже улыбалась, хотя и через силу. Бинты-кожезаменители срослись с плотью, полностью закрыв рану и выделив специальные вещества для дальнейшей регенерации. Я пошёл искать родителей шкета – он мне довольно четко описал внешность и одежду.

И нашёл. Чудом, наверное, или по какой-то кармической случайности. Они стояли у оцепления, которое организовали местные жители, пытаясь защитить свой квартал от мародёров. Мать рыдала, отец сжимал кулаки. У обоих, видно, тоже был сильный психо-иммунитет.

– Дар жив, – сказал я им без предисловий. – С ним Кая, моя знакомая, она ранена. Идите за мной.

Они пошли. Не спросили, кто я, не потребовали доказательств.

Когда я привел их в квартиру, мать рухнула на колени, обнимая сына. Отец молча пожал мне руку и кивнул Кае. Потом повернулся ко мне.

– Кто ты?

– Ник. Безфамильный.

– Ты спас моего сына.

– Кая спасла. Я просто принёс.

– Значит, и ты тоже.

Я не стал спорить. Пусть думают что хотят.

Кая лежала на диване, бледная, но улыбалась. Мальчик Дар сидел рядом и держал её за руку. Родители суетились вокруг, пытаясь помочь. Идиллия, аж скулы сводит.

Я вышел на кухню и долго смотрел в окно. Где-то кричали люди. Летели флаеры с включёнными сиренами – экстренные службы, которые только сейчас начали понимать, что их работа стала нужна по-настоящему.

Из комнаты вышла Кая. Хромая, держась за стену, но вышла.

– Ты куда? – спросил я.

– К тебе.

– Зря. Тебе лежать надо.

– Надо. Но я хочу сказать спасибо.

– Сказала уже.

– Нет, не так. – Она подошла ближе и посмотрела мне в глаза. – Ник, я знаю, что ты чувствуешь. Ты думаешь, что это ты во всём виноват.

– А разве нет?

– Ты не заставлял Лигина взламывать Этерниум. Ты не приказывал ему. Ты просто... показал дорогу. А он пошёл. Потому что захотел.

– Удобная позиция, – усмехнулся я. – “Я ничего не делал, я только советы давал”.

– Дело не в советах. Дело в том, кто ты есть. И сегодня я видела не циника. Я видела человека, который нёс меня на руках, спасал чужого ребёнка и искал его родителей.

– В моем мире говорили: и на старуху бывает проруха.

– Нет, – Кая покачала головой. – Это не проруха. Это ты сам.

Я промолчал. Потому что не знал, что ответить.

Она улыбнулась, поцеловала меня в щёку (я аж дар речи потерял) и похромала обратно в комнату.

А я остался стоять у окна и смотреть столбы черного дыма над городом. Где-то бушевали пожары. Внутри меня тоже что-то горело. Только это было не пламя, а совесть. Та самая, которую у них исказили, а у меня, оказывается, была всё это время без Этерниума. Просто спала.

Нет, Совесть у жителей Утопии не из-за Этерниума, она у них предустановлена – неведомо кем и как. Просто баг в Этерниуме сказался на их мышлении, свел временно с ума.

– Ладно, – сказал я вслух. – Лигин, дружок. Ты хотел власти? Получил. Теперь я приду и заберу её обратно. Я только что окатарсился, как и положено положительному герою. Если кто и должен разрулить эту кашу, то именно я. Я её заварил, как-никак.

Я вышел из квартиры и направился в центр города. Туда, где горели огни и где Лигин, скорее всего, готовил очередную речь.

Кая осталась с Даром и его семьёй. В безопасности.

Впервые за долгое время я знал, что делаю. Но уверенность была – это правильное дело.

Глава 8. Демагог-баттл и мордобой

Здание Центра Стратегов теперь охраняли не медузы, а люди. Вернее, те, кто назвал себя “добровольной дружиной”. Выглядели они неважно – растрепанные, злые, с самодельными дубинками и повязками на рукавах. При моём приближении двое перегородили вход.

– Кто такой? – рявкнул один, с физиономией, явно не привыкшей к добровольной сознательности.

– Я тот, кого Лигин ждёт, – ответил я спокойно. – Передай: Ник пришёл.

Он хмыкнул, но в что-то пробормотал – общался с кем-то через биочип и Этерниум. Через минуту дверь открылась.

В холле всё изменилось. Исчезла стерильная чистота. По углам валялся мусор, на стенах – какие-то лозунги, нацарапанные краской. Вместо парящих медуз – люди с планшетами, которые кого-то куда-то вели. Атмосфера была как в осаждённой крепости.

Лигин ждал меня в своём новом кабинете. Огромном, на верхнем этаже, с панорамным видом на город. Сам он сидел в кресле, закинув ноги на стол, и жевал какой-то фрукт. При моём появлении даже не пошевелился.

– Явился, – сказал он вместо приветствия. – А я уж думал, ты свалил куда подальше. Как крыса с тонущего корабля.

– Здравствуй, Лигин, – сказал я, присаживаясь напротив. – Вижу, ты неплохо устроился.

– Неплохо? – он усмехнулся. – Ник, я теперь здесь главный. Стратеги бегают, как тараканы, консерваторы сидят по домам и боятся высунуть нос. Я контролирую информационные потоки. Я решаю, что люди видят и что думают. Это ли не власть?

– Какая в жопу власть? Это хаос, Лигин. Ты сам видишь, что творится на улицах.

– Это очищение, – отрезал он. – Старый мир гнил изнутри. Люди жили как овощи, не зная, чего хотят. А теперь они проснулись. Они чувствуют, они хотят, они борются!

– Они пытаются убить друг друга, – сказал я тихо. – Сегодня я видел, как страдают люди. Настоящие люди, которые вчера просто жили своей жизнью.

Лигин вдруг вскочил и подошёл ко мне вплотную. Глаза горели бешеным огнём.

– А ты не думал, что это ты виноват? Это ты научил меня манипулировать! Ты показал, как можно давить на слабые места! А когда всё пошло не по плану, ты сбежал! Просто ушел, как последний трус, и бросил меня разбираться!

– Я ушёл, потому что это была твоя игра. Ты хотел власти – получай.

– Моя игра? – Лигин рассмеялся, но смех был злой, истеричный. – Ты думаешь, я бы сам до этого додумался? Взломать Этерниум? Это ты сказал про цель и средства. Ты намекнул, что пора к радикальным мерам. А теперь делаешь вид, что ни при чём?

Я промолчал. Внутренний манипулятор требовал и дальше не признавать ответственности – настоящая сволочь никогда не признает своей вины и ответственности, – но Новый Ник, родившийся совсем недавно, упрямо держал челюсти сжатыми. Лигин прав, чего оправдываться?

Лигин отошёл к окну, повернулся спиной.

– Знаешь, Ник, я много думал эти дни. О нас, о тебе, о том, что произошло. И понял одну вещь.

– Какую?

– Я тебя перерос. Ты научил меня всему, что знал, потому что тебе было скучно, а теперь я стал лучше тебя. У тебя нет цели, а у меня есть. Я чувствую толпу, я управляю людьми, я говорю так, что они верят. А ты... ты просто залетный чужак, который никому по сути не нужен и которому никто не нужен. Ты не создаёшь, ты разрушаешь от нечего делать. Плевать тебе на наше общество, мне же не все равно. И я от тебя уже всему научился. Правда, не думаю, что нужно благодарить.

Я встал. Со вздохом признал:

– Кое-что ты ляпнул правильно, Лигин. Кроме одного: далеко не всему ты научился.

– Чему же? – напрягся тот.

– Много чему. Той же демагогии, например. Ты меня не переспоришь не на одну тему. Ты, конечно, в плане демагогии учишься, но учишься там, где я давно преподаю.

Лигину мое вызывающее самомнение, естественно, не понравилось.

– Давай устроим поединок. На глазах у всех. Прямой эфир через Этерниум. Ты и я. Словесная дуэль. Кто лучше владеет словом, кто убедительнее. И пусть люди решают, кто прав.

– Ты серьёзно?

– Абсолютно. – Он усмехнулся. – Боишься, учитель? Боишься, что ученик превзошёл тебя?

Я посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул.

– Давай. Только без правил.

– Без правил, – согласился Лигин. – Мне это только на руку.

...Через час мы стояли на площади перед Центром. Вокруг собралась толпа – тысячи две, не меньше. В воздухе висели дроны-ретрансляторы, разносящие сигнал по всем Ареалам. Голограммы наших лиц, наверное, сейчас светились в каждой квартире, в каждом убежище, где прятались люди.

Казалось бы, людям больше заняться нечем – только слушать какой-то демагог-баттл. В моем родном мире многие пожали бы плечами, если б им об этом кто-то сказал. Однако почти все всегда грели уши в форточках, когда на улице кто-нибудь начинал словесную перепалку. И бесконечные срачи в комментах много кто любил почитывать. Такая уж человеческая натура.

Лигин вышел вперёд и поднял руку. Толпа затихла.

– Люди Утопии! – начал он. Голос усиливался микрофонами, разносился над площадью. – Сегодня мы решим, кто поведёт вас в будущее! Тот, кто создавал старые порядки, или тот, кто строит новые!

Толпа взревела. Я усмехнулся. Классика – разделяй и властвуй.

Моя очередь.

Я вышел на середину площади и посмотрел на Лигина. Он улыбался. Уверенный, красивый, в новом комбинезоне с какими-то бляхами – символ власти, наверное.

– Лигин, – начал я спокойно. – Ты говоришь про новое будущее. А что ты сделал для него? Ты сломал старый мир, это да. А что построил вместо него? Где твои больницы? Где твои школы? Где безопасность, которую ты обещал?

Лигин шагнул вперёд.

– Безопасность? А что такое безопасность в старом мире? Застой! Люди просыпались, жили, ели и думали в соответствии с программой! Я дал им свободу!

– Свободу нападать друг на друга? – перебил я. – Свободу грабить и насиловать? Это ты называешь свободой? В моём мире это называется анархией, и она всегда заканчивается диктатурой.

Лигин побледнел, но быстро взял себя в руки.

– Ты говоришь о своем мире, Ник? О мире, откуда ты пришёл? Мире, где деньги решали всё, где люди ненавидели друг друга за цвет кожи и кошелёк? Ты принёс сюда свою грязь, ты заразил нас своим цинизмом!

– Я ничего не приносил, – парировал я. – Я просто показал вам, что мир сложнее ваших детских сказок про всеобщую любовь. А вы, как дети, побежали ломать игрушки, даже не поняв, как они работают.

Толпа загудела. Кто-то выкрикивал моё имя, кто-то – Лигина. Я видел, как он нервничает. Его дыхание участилось, зрачки расширились.

– Ты не понимаешь! – закричал он. – И никогда не понимал! Я делаю это для людей! Я хочу, чтобы они были счастливы!

– Счастливы? – я повысил голос. – Посмотри на них, Лигин! Посмотри на эти лица! Ты видишь счастье? Я вижу страх, злобу, отчаяние. Ты превратил рай в ад, и теперь пытаешься оправдаться красивыми словами!

Лигин замолчал. Толпа затихла. На секунду мне показалось, что я победил. Что он сейчас сдастся, признает поражение...

Но вместо этого он вдруг заорал:

– Ты никто! Ты просто грязь из прошлого! Ты не имеешь права здесь находиться! Охрана! Взять его!

Из толпы выскочили несколько человек с дубинками. Я едва увернулся от первого удара, отскочил назад, выставив вперед кулаки. Лигин смотрел на меня с торжеством.

– Что, учитель? Слова кончились? Теперь только кулаки?

– Лигин, ты идиот, – выдохнул я, уходя от второго удара. – Драка не решит ничего.

– Решит! – заорал он. – Сам говорил: сила в правде, а правда, стало быть, в силе! Кто сильней – тот и прав! Кто прав – тот и сильный!

– Реально идиот, – буркнул я.

Стражники наседали. Двое спереди, один сбоку. Я ушел вниз, подсек ближайшего, перекатился, вскочил. Второй замахнулся дубинкой – я блокировал предплечьем, едва не сломал руку, ударил коленом в живот. Третий замешкался, и я отправил его в нокаут коротким хуком.

Толпа ахнула. Лигин побелел.

– Ты... ты чего хочешь... – прошептал он.

– Рыло тебе начистить хочу, – сказал я, тяжело дыша и подходя ближе. – Ты прав. Иногда без силы не обойтись.

Он попятился, споткнулся, упал. Я навис над ним. Перепугался он до ужаса. Еще бы, не дрался никогда в жизни, не подвергался буллингу в школе, в темных переулках с гопниками не сталкивался.

– Не надо, – прошептал он. – Ник, пожалуйста...

Я не стал отказывать себе в удовольствии и ударил. Не сильно, просто чтобы вырубить. Он обмяк, закатил глаза, растянулся на асфальте.

Толпа молчала. Тысячи людей смотрели на меня, на поверженного кумира, на дым над горящим городом.

Я выпрямился, посмотрел на свои руки. Они дрожали. Не от усталости – от понимания того, что я только что сделал.

– Всё, – сказал я тихо. – Представление окончено. Нужно все восстановить, как было... А было у вас все прекрасно. Людям нужна Совесть, хоть природная, хоть цифровая, хоть от мамы с папой и воспитателей. Без совести мы хуже животных...

Никто не ответил. Только ветер шевелил обрывки лозунгов на стенах.

Я развернулся и пошёл прочь. Мимо застывшей толпы, мимо дронов, которые всё ещё транслировали это на Ареалы планеты.

Лигин во всем был прав. Это я загадил этот чистый мир. Одной ложки дегтя хватит, чтобы испортить бочку меда, а одной паршивой овцы...

Кая ждала меня где-то там, в безопасности. Я и сам не понимал, куда иду. К ней? Зачем? Чтобы и ее превратить в чудовище, в подобие себя?

Глава 9. Флаер над пропастью

Флаер поднимался всё выше и выше – небо из голубого становилось блекло-опаловым. Я не смотрел, куда лечу. Просто дал команду “вверх” и отключился. Пусть машина сама решает. Мне всё равно.

Внизу остался город. Точнее, то, что от него осталось после трёх дней хаоса. Пожары, перекрытые улицы, брошенные флаеры на площадях. Люди, которые ещё вчера улыбались друг другу, теперь прятались по домам или сбивались в банды. И всё это после появления в этом мире одной заразы по имени Ник Цирюльников.

Я посмотрел на свои ладони. Они всё ещё дрожали – не от холода или усталости. От того, что я только что проделал с собственным учеником.

– Молодец, Ник, – сказал я вслух. – Гордись собой. Сломал человека, сломал мир, сломал всё, к чему прикоснулся. Засрал буквально всё. Вселенский засранец.

Флаер продолжал набирать высоту. За прозрачными стенками уже не было видно земли – только облака и бесконечное бледно-лазурное небо. Красиво. Слишком красиво для вселенского засранца.

В голове крутились слова, которые я когда-то слышал от одного старого алкаша во дворе. Он говорил: “Можно вытащить человека из ада, Ник. Но нельзя вытащить ад из человека. Он всегда будет с тобой, где бы ты ни был”. Тогда я посмеялся – подумал, что это просто пьяная философия. А теперь понял: а ведь прав алкаш! Этот ад, эта грязь, этот цинизм – они во мне. Я принёс их сюда, в Утопию, и они проросли, как плесень на свежем хлебе.

Я подошёл к дверце. Она не блокировалась – в этом мире вообще не было предохранителей, потому что самоубийц тут не существовало. До меня.

Ветер бил в лицо, холодный и резкий. Внизу, сквозь разрывы облаков, виднелась земля – зелёная, цветущая, идеальная. Идеальная, пока я не пришёл.

– Кая, – прошептал я. – Ну, прости, что ли. Я правда не хотел. Я просто... я просто не умею по-другому.

Я шагнул к краю. Ещё один шаг, и...

– Ник!

Кто-то подключился к интерфейсу флаера. Голос звучал чётко, как будто Кая стояла рядом.

– Ник, не смей!

Я замер. Голос был такой отчаянный, такой живой, что я невольно обернулся. Внутри флаера никого не было. Только голограмма, которая медленно проявлялась в центре салона.

Кая. Бледная, с повязкой на боку, с растрёпанными волосами, но живая. Смотрела на меня со слезами на глазах.

– Ник, пожалуйста... – голос дрожал. – Не надо.

– Кая, – сказал я хрипло. – Ты не понимаешь. Ваше общество лихорадит, а вирус – вот он я. Мне не место здесь.

– Неправда.

– Правда. Посмотри, что было и что стало.

Кая шагнула ближе. Голограмма была такой чёткой, что я почти чувствовал её запах.

– Ник, ты спас меня. И Дара. Ты искал его родителей. Это ведь... хорошие поступки. И это ты сам.

– Случайность, – отмахнулся я. – Я просто...

– Нет. – Она прервала меня. – Я видела твои глаза, когда ты нёс меня на руках. Я видела, как ты боялся за меня. Ты не плохой, Ник. Ты просто... ты просто забыл, что у тебя есть сердце.

Я отвернулся. Ветер бил в лицо, но слёзы почему-то текли горячие.

– Кая, я не могу вернуть то, что разрушил. Я не могу воскресить тех, кто погиб из-за меня. Я не могу...

– Ты можешь остаться, – перебила она. – Просто останься. А остальное мы будем исправлять вместе.

Я молчал. В голове крутились мысли, одна другой путанее. Но где-то глубоко внутри, в той самой яме, где, как я думал, ничего уже не осталось, вдруг затеплился маленький огонёк. Тёплый, живой, похожий на цвет её волос.

– Я для вас опасность...

– Ник, – сказала Кая тихо. – Мы уже в опасности. Потому что к нам летят гости.

Я обернулся.

– Что?

– Инопланетный корабль. Наши телескопы засекли его на подлёте к Солнечной системе. Мы не знаем, кто они и чего хотят. Но нам нужен ты.

– Я? – усмехнулся я. – Кому я нужен?

– Мне, – просто сказала Кая. – И всем, кто ещё верит, что мы справимся. Ты умеешь то, чего не умеем мы. Видишь ложь, чувствуешь опасность, умеешь договариваться с теми, кто не похож на нас. Ты нужен, Ник. Ты будешь нашей вакциной.

Я посмотрел вниз. Земля была далеко в разрывах между облаками, но теперь не казалась такой равнодушной. Флаер создал силовой барьер, удерживая нормальное давление в кабине, но меня он не удержит, если мне приспичит вывалиться. Там была добрая Кая, и она не хотела, чтобы я сдох...

– Чёрт, – выдохнул я. – Рыжая, ты когда-нибудь доведёшь меня до инфаркта.

Она улыбнулась сквозь слёзы.

– Значит, ты не прыгнешь?

– Не прыгну. Но только потому, что мне стало интересно, что там за гости. И если они окажутся такими же придурками, как я, им понадобится проводник в этот ваш рай.

– Ты не придурок, – сказала Кая.

– Я испорченный человек, дорогая. Это почти одно и то же, но с дипломом.

Я закрыл дверцу флаера и дал команду на снижение. Голограмма Каи всё ещё висела в воздухе, улыбаясь и вытирая слёзы.

– Кая, – спросил я, когда флаер начал опускаться. – А как ты вообще меня нашла? У меня же нет чипа.

– Я Спутник, – ответила она просто. – Я чувствую тех, за кого отвечаю. Где бы они ни были.

– Даже в пустоте?

– Даже там.

Я покачал головой. Вот ведь магия...

Флаер коснулся земли. Я вышел и посмотрел на небо. Естественно, там еще ничего не было видно, никаких межзвездных гостей. Но после слов Каи казалось, что за голубым небосводом что-то таится. Что-то пугающее и непохожее ни на что человеческое.

– Ну что ж, – сказал я вслух. – Давай, показывайся. Посмотрим, кто тут ещё хочет испортить этот свежий воздух. Место в очереди я уже занял, но если что – готов побеседовать на высокоморальные темы.

Часть 2. Гости из непрекрасного далека. Глава 10. Карантин для дураков

Изолятор оказался даже комфортабельнее, чем та палата, где я очнулся в первый раз. Мягкий свет, регулируемый под циркадные ритмы; стены, которые могли по команде превращаться в любой пейзаж – от горных вершин до морского дна; кресло, которое само массировало спину, если долго сидеть. Тюрьма люкс-класса, трижды “ха”.

Только вот двери не открывались. И окна, точнее, стены-экраны, показывали не настоящий мир, а заранее записанные картинки. Я был под домашним арестом в номере люкс. И это печалило. Хотя это, конечно, куда лучше, чем сырой зиндан.

Первые два дня я просто валялся, ел местную стерильно-вкусную еду и пытался не думать о том, что натворил. Получалось плохо. Лигин с выпученными глазами, падающий на асфальт. Кровь Каи на моих руках. Тот пацан, Дар, с разбитой губой. Картинки прокручивались в голове снова и снова, и остановить их не было никакой возможности.

На третий день ко мне пустили Каю.

Она вошла, чуть ссутулившись, но уже без повязки. Местная медицина творила чудеса быстрее, чем любой постапокалиптический сталкер мог бы себе представить. Великолепные медные волосы были аккуратно уложены, комбинезон Спутника – новый, чистый, серебристый. Только под глазами залегли тени.

– Привет, арестант, – сказала она, усаживаясь в кресло напротив. – Как тебе тут?

– Курорт, – усмехнулся я. – Не хватает только пальмы и коктейля с зонтиком. И длинноногой красотки... Но сейчас она уже есть, – ухмыльнулся я.

Кая озадаченно огляделась.

– Где? Ты про какую-то голограмму?

Я вздохнул и махнул рукой.

– Забей. Я шучу, а ты как обычно не понимаешь. Короче, все у меня хорошо, жаловаться не на что. Посадили меня, за дело, за плохое поведение.

– Тебя не посадили, – вздохнула Кая. – Ты на временной изоляции. Стратеги до сих пор не могут решить, что с тобой делать. С одной стороны, ты спас меня и ребёнка. С другой... Лигин в больнице, его еще избивали после тебя, Этерниум глючит, половина Ареалов в огне. И все это случилось после твоего появления.

– Логично, – кивнул я. – Стараетесь расхлебать кашу. А я тут сижу, бездельничаю и жду приговора. И пользы от меня как от козла молока.

Кая посмотрела на меня долгим взглядом.

– Ты не козел с молоком, Ник. Ты... катализатор. Ты не создаёшь проблемы, ты их проявляешь. То, что копилось внутри нас годами, вылезло наружу, когда ты показал, где надавить.

– Поэтично, – хмыкнул я. – Но легче от этого не становится.

Она вдруг подалась вперёд и взяла меня за руку. Ладонь у неё была тёплая, мягкая, но пальцы – цепкие, сильные.

– Ник, я знаю, что ты чувствуешь. Ты думаешь, что ты виноват. Но если бы не ты, Дар мог бы умереть на той площади. А я... просто не успела бы.

– Ты бы успела, – буркнул я, отводя взгляд. – Ты же Спутник. У тебя совесть есть.

– Совесть есть у всех, – серьёзно сказала Кая. – Но не у всех есть сила поступить правильно в тот момент, когда страшно. У тебя эта сила есть.

Я хотел съязвить, что это не сила, а просто рефлекс, но промолчал. Потому что её пальцы всё ещё сжимали мою руку, и это было... приятно. Чёрт, как же давно мне не было просто приятно от того, что кто-то держит меня за руку.

В этот момент стена-экран моргнула, и вместо альпийских лугов на ней проявилось костистое лицо Аммара.

– Кая, – сказал он мягко, но твёрдо. – Ник. Нам нужно поговорить. Всем троим.

Кая отдёрнула руку, но я успел заметить, как она слегка зарумянилась. Аммар, кажется, это тоже заметил, но вида не подал.

– Ник, – обратился он ко мне, – Совет Стратегов только что закончил экстренное заседание. Мнения разделились. Одни требуют твоей пожизненной изоляции, другие – депортации на дальние планеты.

– На рудники, что ли? Я в фантастических фильмах смотрел. А третьи что говорят? – спросил я. – Третьи, судя по твоему довольному фейсу, тоже имеются.

Аммар улыбнулся. Улыбка у него была, как всегда, мудрая и чуть печальная. Похоже, он с этой же улыбкой и на унитазе сидит.

– Третьи, – кивнул он, – считают, что ты можешь быть полезен. К нам приближается неопознанный объект. Мы не знаем, кто они и чего хотят. Но если они враждебны, нам понадобится человек, который умеет думать не как мы.

– Не как вы, – усмехнулся я. – То есть как сволочь?

– Как бессовестная сволочь, – кивнула Кая. – Хотя я, конечно, знаю, что совесть у тебя есть. Но ее может не быть у пришельцев.

– Спасибо, – сказал я.

Аммар продолжил:

– Мы отправим делегацию на Фаэтон – искусственную станцию-планету, построенную специально для первого контакта. Ты полетишь с ними.

– В качестве кого?

– Советника, – сказал Аммар. – Неофициального. Твоя задача – смотреть, слушать и говорить нам, если увидишь ложь или угрозу. Ты умеешь это лучше нас.

– А если я откажусь? – брякнул я, хотя не собирался отказываться.

Аммар и Кая переглянулись.

– Ты хочешь отказаться? – удивилась Кая.

– Нет. Но интересно, что будет, если откажусь.

– Ты действительно очень странный... – почти восхищенно произнесла Кая.

– Тогда ты останешься здесь, – пожал плечами старик. – В изоляции. До конца своих дней. Выбор за тобой, Ник. В этом мире у тебя всегда есть выбор.

Я посмотрел на Каю. Она смотрела и улыбалась как ребенок, который ждет от взрослого сюрприза на праздник. Щечки у нее снова слегка зарумянились.

– Ладно, – деланно вздохнул я. – Уговорили. Так уж и быть, лечу. Но если эти ваши гости окажутся такими же придурками, как я, сразу их изолируйте от греха. Не мешкайте и в долгие демагог-баттлы не вступайте. Все равно проиграете.

– Не вступим, – заверила Кая.

Аммар церемонно кивнул, из-за чего до жути стал похож на верблюда, и исчез с экрана. Вместе, собственно, с экраном. Осталась только стена.

– Кая, – спросил я, когда мы остались одни. – А ты тоже летишь?

Она помотала головой.

– Нет. Я ещё не восстановилась после ранения. И потом... там будут другие специалисты. Более опытные.

– Жаль, – сказал я и сам удивился тому, что сказал это вслух.

Кая улыбнулась.

– Ты будешь по мне скучать, Ник?

– Буду, – буркнул я. – По кому ещё тут скучать? По этим вашим стратегам с их вечными графиками?

Она рассмеялась, встала и, прежде чем уйти, быстро поцеловала меня в щёку. Во второй раз. Я уже начинал привыкать.

– Возвращайся, – сказала она. – Я буду ждать.

– Кая, – окликнул я, прежде чем успел подумать как следует.

Она обернулась:

– Что?

– Создадим Фамилию? – бухнул я и сам охренел от сказанного. – Мы с тобой?

Она не удивилась. Вопрос в Утопии это был вполне себе нормальный и закономерный. Но задумалась на пару мгновений.

– Я еще не готова к этому, Ник. Но благодарю за предложение.

Дверь закрылась, а я остался один в своей золотой клетке. Меня только что отшили, но я не расстроился. То ли не успел, то ли тешил себя надеждой, что еще не все потеряно. Она ведь задумалась над моими словами – а она не умеет притворяться и врать. Никто из жителей Утопии не умел, пока я не научил. Но Кая, слава звездной пыли, кажется, еще не испортилась под моим влиянием, хотя и общалась со мной дольше всех остальных – кроме Лигина.

А еще к нам летели какие-то твари из космоса. И я скоро лечу в дальний космос! Есть что попереваривать и обмозговать.

Глава 11. Марс, любовь и две утопические чиксы

Шаттл назывался “Надежда-56”, и это было первое слово из лексикона утопистов, которое не вызывало у меня приступа иронии. Потому что когда тебя засовывают в многотонную железку, начиненную антивеществом, и обещают доставить на другую планету за четырнадцать часов, надежда – это именно то чувство, которое ты испытываешь. Вперемешку с ужасом, восторгом и лёгким недержанием биологических жидкостей.

Старт оказался обманчиво мягким. Никакого рёва двигателей, никакой тряски, как в старых фильмах про космонавтов. Просто лёгкий толчок, и Земля начала проваливаться вниз, как будто кто-то выдернул из-под шаттла гигантский ковёр. Я сидел в кресле, вжатый в спинку не чудовищной перегрузкой, а какой-то ласковой, но неумолимой силой, и смотрел, как голубая планета превращается в шарик, а потом в точку.

– Ник, у тебя пульс зашкаливает, – раздался в ухе голос корабельного ИскИна. Приятный, между прочим, женский, с лёгкой хрипотцой. Такие голоса в моём мире обычно принадлежали девушкам, которые брали дорого и не пивом. – Рекомендую дыхательную гимнастику.

– Заткнись, – ласково посоветовал я. – Я просто кайфую.

И это было правдой. Потому что когда ты, парняга из двадцать первого века, который всю жизнь просидел в бетонных коробках и максимум видел небо из иллюминатора Боинга, летящего на Хайнань, вдруг оказываешься в настоящем космосе, с тобой происходит что-то странное. Твоя заскорузлая броня трещит по швам. Потому что это, блять, космос. Настоящий. С бесконечной чернотой, с невыносимо яркими звёздами, которые не мигают, потому что между ними и тобой нет атмосферы, и с этим чувством, что ты – часть чего-то бесконечно большего, чем вся твоя никчёмная жизнь.

– Охренеть, – только и мог выдавить я, глядя в обзорный экран. – А можно я тут останусь навсегда?

– Технически возможно, – отозвался ИскИн. – Но тогда ты пропустишь экскурсию по Марсу.

– Шантажистка, – усмехнулся я.

Четырнадцать часов пролетели незаметно. Я то пялился в экран, то изучал интерьер корабля, который был похож на помесь научной лаборатории и лакшери-номера в отеле “Космос”. Мягкие кресла, стены с регулируемой прозрачностью, еда, которая материализовалась из воздуха по первому требованию, и этот вездесущий ИскИн, который, несомненно, знал о моём организме больше, чем я сам.

– Ник, у тебя уровень дофамина приближается к критическому, – сообщила она, когда я в пятый раз попросил её показать Марс крупным планом.

– Я в космосе, дорогая, – ответил я, не отрываясь от экрана. – Если сейчас не кайфовать, то когда?

Марс приближался. Не такой, каким я его видел на фотографиях с марсоходов. Не рыжий и безжизненный. А какой-то... пятнистый. На фоне привычного красноватого ландшафта проступали тёмные, почти чёрные области, которые при приближении оказались гигантскими массивами солнечных панелей, куполами и башнями.

– Добро пожаловать в Ареал “Олимп”, – торжественно объявил ИскИн. – Крупнейшее поселение человечества на Марсе. Население: двести пятьдесят три тысячи человек.

– Ни хрена себе, – присвистнул я. – Вы тут целый город отгрохали.

Шаттл заходил на посадку. Я видел гигантские кратеры, переоборудованные под жилые комплексы, прозрачные купола, под которыми зеленели настоящие леса, и длинные, как змеи, караваны вездеходов, ползущие по рыжей равнине. Атмосфера, конечно, была не та, что на Земле, но ИскИн заверил, что внутри куполов давление и состав воздуха – земные, и можно ходить без скафандра. Только вот гравитация послабее.

Когда мы приземлились и я вышел из корабля, меня накрыло. Не от того, что я на Марсе – к этому я уже начал привыкать, – а от того, КАК здесь было сделано.

Вездеходы, которые я видел сверху, оказались чудовищными машинами размером с многоквартирный дом. На гусеницах, с манипуляторами, с кучей прожекторов и датчиков. Они ползли по пустыне, поднимая тучи пыли, и выглядели как механические монстры из фильмов про постапокалипсис. Только здесь не было апокалипсиса. Был прогресс.

Меня встретил робот-экскурсовод – классический шар на антигравитации, как в больнице, но с более дружелюбным голосом и, кажется, чувством юмора.

– Приветствую, Ник, – сказал он. – Я – Экскурс-19. Проведу для тебя индивидуальную экскурсию по Ареалу “Олимп”. Что хочешь увидеть в первую очередь? Лаборатории, жилые купола, исторические памятники или геологические чудеса? Или желаешь отдохнуть после перелета?

Пока шар говорил, мой чемодан на шарообразных колесиках укатил куда-то в сторону и пропал в одном из множества дверных проемов. Я не стал беспокоиться – уехал в мой жилой модуль, наверное.

– Отдыхать после отдыха? – изумился я. – Я больше полусуток только и делал, что отдыхал. Давай, погуляем. Пошли на экскурсию. И показывай всё. Я здесь впервые и, возможно, в последний раз.

Весил я значительно меньше, чем на Земле. Ощущение обалденное. Я то и дело подпрыгивал вверх и чувствовал себя Джоном Картером из романа Эдгара Берроуза. Правда, сомневаюсь, что на Марсе можно прыгать как на вымышленном Барсуме. И Джоном Картером я вряд ли стану – тот был туп и наивен похлече утопистов после лоботомии. И войн здесь нет... Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить.

Экскурс-19 оказался болтуном, каких поискать. Мы носились по Марсу на его платформе, и он тараторил без умолку, показывая мне всё подряд.

Жилые купола. Огромные, как стадионы, пространства под прозрачными сводами, где росли настоящие деревья, летали птицы и текла вода. Люди ходили по травке, загорали под искусственным солнцем, купались в бассейнах. Внутри куполов было тепло, влажно и пахло зеленью. Снаружи, за прозрачной стеной, бушевала пылевая буря, закручивая рыжие вихри, но внутри царила идиллия. Контраст был такой, что у меня глаза разбегались.

Лаборатории. Стекло, металл, голограммы, сложные установки, назначение которых я не мог даже угадать. Роботы, похожие на металлических пауков, ползали по стенам и потолкам, что-то там настраивали, чистили, проверяли. Учёные в белых халатах (да, они и здесь были) сновали между приборами, что-то бурно обсуждая на своём птичьем языке.

Геологические чудеса. Мы пролетели над каньонами, которые могли бы вместить несколько земных Гранд-Каньонов, заглянули в кратеры, где когда-то, возможно, плескалась вода, и поднялись на самую высокую гору в Солнечной системе – Олимп. Оттуда, с высоты двадцати километров, Марс был виден как на ладони. Рыжая пустыня, усеянная тёмными пятнами баз и светлыми точками куполов. Красота нечеловеческая. И неземная.

Но самое интересное ждало меня в конце.

– А теперь, – загадочно произнёс Экскурс-19, – мы посетим исторический сектор. Место, где сохранились следы первых экспедиций.

Мы приземлились в пустыне, вдали от всех баз. Вокруг – рыжая пыль и камни. Никаких куполов, никаких вездеходов. Только ветер завывает, закручивая пылевые вихри. И посреди этого безлюдья – груда металла.

На мне был скафандр, который состоял из микродронов, создающих незримое силовое поле вокруг тела. Я его никак не чувствовал, разве что если уж очень резко и быстро двигался, ощущал легкое сопротивление пространства.

Остовы кораблей. Старых, ржавых, полузасыпанных песком. Я подошёл ближе, по щиколотку проваливаясь в рыхлый оранжевый песок, и у меня перехватило дыхание. Это были не фантастические шаттлы утопистов, а настоящие, земные корабли моего времени. С обшивкой, покрытой ожогами от входа в атмосферу, с иллюминаторами, с надписями на английском и русском.

– Первые экспедиции, – пояснил Экскурс-19. – Двадцать первый – двадцать второй век. Тогда люди только учились летать на Марс. Многие корабли так и остались здесь. Мы сохранили их как памятник.

Я бродил между этими железными скелетами, трогал холодный металл, читал полустёртые надписи. “Mars-3”, “Beagle-2”, “Скиапарелли”. Названия, знакомые по учебникам истории, которые я читал в детстве. Для меня это была история. Для утопистов – история.

Экскурс-19 привёл меня к одному из кораблей, почти целому, только слегка завалившемуся на бок. Внутри, судя по всему, была лаборатория. Всё давно проржавело, но оборудование угадывалось.

– Здесь работали первые колонисты, – сказал робот. – До того, как построили герметичные купола, они жили в таких вот модулях. Изучали грунт, искали воду, пытались выращивать растения.

– И что, получалось? – спросил я, заглядывая внутрь.

– Не сразу, – ответил Экскурс-19. – Но постепенно научились. Самым большим достижением считалось умение выращивать картофель в марсианском реголите. Говорят, один из первых колонистов выжил только благодаря тому, что умудрился вырастить клубни в местной почве, используя свои фекалии как удобрение.

Я хмыкнул. Ну да, классика.

У входа в лабораторию, прямо в рыжей пыли, лежала каменная плита. Не местная, явно привезённая. На ней были выбиты надписи, даты, имена. Памятный знак первым колонистам. Я присел на корточки, чтобы рассмотреть.

Надписи были на нескольких языках, но моё внимание привлекло изображение в центре плиты. Простая, схематичная, но вполне узнаваемая картинка: картофелина. С ростками. И несколько клубней поменьше вокруг.

Я улыбнулся.

Мы поднялись на платформу и полетели обратно. А я всё смотрел на удаляющиеся остовы кораблей, на рыжую пустыню, на купола вдали, и думал о том, как быстро летит время. Для меня эти ржавые железяки были почти современниками. Для утопистов – музейная древность.

– Экскурс-19, – спросил я, когда база “Олимп” снова выросла на горизонте. – Сколько лет этим кораблям?

– Самые ранние датируются примерно две тысячи тридцатыми годами, – ответил робот. – Около ста пятидесяти лет назад.

– Ста пятидесяти? – переспросил я. – То есть... от моего времени до вашего прошло около ста пятидесяти лет?

Удивительно, но до сего момента я не удосужился поинтересоваться, сколько времени минуло с тех пор, как попал в Тоннельный Взрыв в своей эпохе. Будущее слишком не было похоже на наш мир – в первую очередь своей утопичностью. Я будто на другую планету попал или в другое измерение. Казалось, я пересек темпоральную бездну размеров в многие тысячи и тысячи лет.

– Ну да, – подтвердил Экскурс-19. – А что?

Я присвистнул. Сто пятьдесят лет. Не тысячи, а всего полтора века. Я попал не в глубокое будущее, а в относительно недалёкое. Но мир изменился до неузнаваемости. Что же должно было случиться за эти полтора века, что люди так изменились?

– Ни хрена себе у вас темпы, – пробормотал я. – Вы за полтора века от разборок в ООН и войн всех со всеми до полной Утопии допрыгали.

– Не сразу, – ответил Экскурс-19. – Была Последняя Война. Но это долгая история.

Я кивнул. Про войну я уже слышал. Видимо, после неё человечество решило, что хватит уже друг друга мочить, и взялось за ум. Или им помогли. Но об этом позже уточним.

Когда мы вернулись на базу, меня ждал сюрприз. В холле административного купола стояли две девушки. Точнее, две женщины. Еще точнее, два произведения искусства, обёрнутые в облегающие серебристые комбинезоны, которые подчёркивали каждую линию, каждый изгиб.

Одна – высокая, стройная, с длинными чёрными волосами, собранными в хвост, и глазами такого глубокого карего цвета, что, глядя в них, можно было загипнотизироваться и превратиться в соляную статую, которая простоит еще сто пятьдесят лет. Лицо с острыми скулами, тонким носом, чуть насмешливым изгибом губ. Звали её, как выяснилось позже, Вега. В честь звезды, надо полагать.

Вторая – чуть ниже ростом, но с формами, от которых у нормального мужика должны были слюни потечь раньше, чем он успеет спохватиться. Пепельные волосы, короткие, взлохмаченные, зелёные глаза, наглый, слегка прищуренный взгляд и улыбка, от которой у меня что-то ёкнуло в груди. Её звали Солярис. Солнечное, жаркое имя, соответствующее тому жару, что она возбуждала в чреслах.

Они синхронно обернулись, когда я вошёл. И синхронно улыбнулись.

– Ник, – сказала Вега голосом, в котором слышался лёгкий акцент, делающий её речь ещё более привлекательной. – А мы тебя заждались.

– Мы твои коллеги по экспедиции на Фаэтон, – добавила Солярис, и её голос был ниже, хрипловатый, как у курящей девушки, которая никогда в жизни не курила, но голос такой от природы. – Я – биолог, меня зовут Солярис. Вега – ксенолог. А ты, как нам сказали, специалист по... как это... “нестандартным ситуациям”?

– Можно и так сказать, – усмехнулся я, пытаясь не пялиться на них слишком откровенно. Получалось плохо. – А вы, значит, будете моими спутницами в этом увлекательном путешествии?

– Именно, – кивнула Вега. – Кая просила за тобой присмотреть. Сказала, что ты склонен к... импульсивным поступкам.

– Кая – прелесть, – буркнул я. – И сама наивность, раз отдала меня присматривать вам двоим. Но я её люблю. В смысле, как Спутника.

– Конечно, – понимающе улыбнулась Солярис. – Как Спутника.

Мы обменялись ещё парой фраз, и я отправился в свой модуль готовиться к вылету на Фаэтон. В голове крутилось сразу несколько мыслей. Во-первых, я на Марсе. Реально на Марсе, четвертой планете Солнечной системы. Во-вторых, вдруг выяснилось, что люди за каких-то полтора века резко стали хорошими и воспитанными и построили мощнейшую цивилизацию. В-третьих, эти две... Вега и Солярис, ученые с формами моделей из “Плейбоя” и искорками в глазах...

– Интересно, как мы с ними сработаемся? – спросил я у потолка, повалившись на койку. – И понимала ли рыжая, что дает сторожить клевер коровушкам? Или это она специально?

Потолок промолчал. Но я чувствовал, что эта космическая командировка обещает быть очень, очень интересной.

Глава 12. Кис-кис, идите сюда

Корабль, который вёз нас на Фаэтон, назывался “Ковчег” и был, по меркам утопистов, старым корытом, пусть и качественным. Всего каких-то десять лет эксплуатации, но внутри уже чувствовался налёт той самой “обжитой старины”, которая в моём мире появлялась в советских троллейбусах после первого года службы. Поцарапанные панели, чуть выцветшие голограммы, лёгкий гул в системе вентиляции, который никто не удосужился пофиксить. Мелочи, но они создавали ощущение, что мы не в стерильном будущем, а в настоящей космической командировке.

Вега и Солярис сидели напротив меня в кают-компании и пили какой-то местный травяной настой. Я пил кофе. Настоящий, между прочим. Выяснилось, что утописты тоже не дураки и кофеин уважают, хоть и в гомеопатических дозах.

– Ник, ты какой-то напряжённый, – заметила Солярис, отхлёбывая из своей кружки. Зелёные глаза смотрели с лёгким любопытством, как у кошки, которая принюхивается к незнакомому предмету. – Боишься встречи с пришельцами?

– Боюсь? – усмехнулся я. – Дорогая моя, я из двадцать первого века. Мы там частенько с пришельцами встречались. Они назывались “новое начальство”. И были очень непредсказуемые. Некоторые сразу старались тебя сожрать. А некоторые не понимали никакой человеческий язык.

Вега рассмеялась. Смех у неё был мелодичный, как колокольчик.

– Кая говорила, что у тебя специфическое чувство юмора. Теперь я понимаю, что она имела в виду.

– Кая вообще много чего обо мне говорит, – отмахнулся я. – А вы, кстати, как с ней познакомились?

– Учились вместе, – ответила Вега. – На факультете межкультурной коммуникации. Она специализировалась на психологии, я – на ксенологии. Потом наши пути разошлись, но мы иногда пересекались на симпозиумах.

– А я с ней на Марсе пересекалась, – добавила Солярис. – Она там проходила практику в одном из куполов. Помню, мы тогда здорово поспорили о природе агрессии у изолированных популяций. Кая утверждала, что Совесть – достаточный регулятор. Я говорила, что нужны внешние стимулы.

– И кто оказался прав? – спросил я, хотя ответ знал заранее.

Солярис выразительно посмотрела на меня, потом на Вегу, и обе синхронно вздохнули.

– После того, что случилось с Этерниумом... – начала Вега.

– ...мы поняли, что Кая была слишком оптимистична, – закончила Солярис.

– Оптимизм – это хорошо, – сказал я. – Но в комплекте с ним хорошо бы иметь бронежилет. И большую пушку. Ладно, девочки, давайте сменим тему. Расскажите лучше про этих ваших пришельцев. Что о них известно?

– Почти ничего, – призналась Вега. – Корабль появился в поясе астероидов три дня назад. На наши запросы ответили только через сутки. Язык – сложный, но переводится. Назвались “кхай'за”. Говорят, что они исследовательская экспедиция, потерпели аварию и просят разрешения на временную стоянку для ремонта.

– Аварию, – повторил я. – Удобно. И вы поверили?

– У нас нет причин не верить, – пожала плечами Вега. – Мы никогда не сталкивались с враждебными цивилизациями.

– Значит, скоро столкнётесь, – буркнул я. – В моём мире первыми всегда приходили те, кто хотел что-то поиметь. Колумб, например. Или конкистадоры. Тоже говорили про исследования и дружбу.

– Ты слишком подозрителен, Ник, – улыбнулась Солярис. – Не все такие, как люди твоего времени. Я даже подозреваю, что не все люди твоего времени как... ты.

– Посмотрим, – сказал я, откидываясь в кресле. – Посмотрим.

...Фаэтон оказался именно тем, что я себе представлял, когда слышал словосочетание “искусственная планета”. Гигантская конструкция, собранная из астероидов, обтянутая силовыми полями и нашпигованная техникой по самое не балуйся. Стыковочные узлы, ангары, телескопы, антенны, солнечные батареи размером с небольшой город – всё это кружилось в бесконечном танце вокруг центральной сферы, где, судя по всему, находились жилые модули и лаборатории.

И ноль оружия, что печально.

Корабль пришельцев был пришвартован к одному из внешних стыковочных узлов. Он висел в пустоте, и от одного его вида у меня по спине побежали мурашки. Не потому что он был страшным. Наоборот, он был красивым. Идеальная бипирамида, составленная из тысяч гексагональных панелей, каждая из которых слегка меняла цвет в зависимости от освещения. Ни одного стыковочного узла, ни одного иллюминатора, ни одной антенны. Просто гладкая, переливающаяся форма, одновременно совершенно чуждая и естественная, как кристалл.

– Красиво, – выдохнула Вега, глядя на экран.

– Слишком красиво, – отозвался я. – Такая красота обычно скрывает что-то очень некрасивое.

– Ник, перестань, – поморщилась Солярис. – Ты как старый параноик.

– Я и есть старый параноик, – согласился я. – И это пока что меня ни разу не подводило.

Мы прошли через шлюз и оказались в переходном тоннеле, который соединял наш корабль с кораблём пришельцев. Странное ощущение – идти по прозрачной трубе в открытом космосе, глядя на звёзды и на эту громадину, висящую в нескольких метрах. Я поймал себя на том, что задерживаю дыхание, хотя знал, что воздух здесь такой же, как на станции. И притяжение совсем как на Марсе.

Поверх обычной одежды на нас были надеты силовые скафандры – хотя слово “надеты” здесь звучало бы смешно, потому что ощутить их было невозможно. Никакого веса, никакого давления на кожу, никакого шуршания. Просто невидимое поле, которое облегало тело, как вторая, ещё более тонкая кожа, и создавало абсолютно герметичный барьер между организмом и окружающей средой. Технология называлась “молекулярный кокон” и работала на тех же принципах, что и управляющие контуры флаеров: микроскопические дроны выстраивались вокруг тела, фильтровали воздух, нейтрализовали любую бактериальную или вирусную угрозу и при этом пропускали всё, что должно было пропускать – включая запахи, тактильные ощущения и даже лёгкий ветерок, если бы он вдруг откуда-то взялся.

– Чувствуешь что-нибудь? – спросил я Солярис, хлопая себя по груди.

– Только твою паранойю, – усмехнулась она. – Расслабься, Ник. Это просто поле. Его даже не снимают – оно само растворяется, когда возвращаешься в стерильную среду.

Тоннель закончился люком. Люк открылся без звука, и мы вошли.

Внутри корабль оказался... мягким. Это было первое слово, которое пришло мне в голову. Никаких острых углов, никакого металла. Стены, пол, потолок – всё было покрыто чем-то, напоминающим замшу или очень короткий мех. Тёплый, приглушённый свет лился отовсюду и ниоткуда одновременно. Воздух пах чем-то пряным, восточным – кардамон, корица, ещё что-то неуловимое.

И тишина. Полная, абсолютная тишина. Даже наши шаги не издавали звука – мягкое покрытие гасило всё.

– Как в утробе, – шепнула Солярис, и её голос прозвучал неестественно громко.

– Или в склепе, – добавил я.

На корабле кхай'за атмосфера была вполне пригодной для дыхания – даже без коконов мы бы не задохнулись. Кислорода чуть меньше, чем на Земле, углекислого газа чуть больше, но в пределах нормы. Однако анализаторы показывали любопытную деталь: воздух был насыщен феромонами и лёгкими органическими соединениями, которые у людей не вызывали никакой реакции, но, судя по всему, для самих кхай'за служили чем-то вроде фонового общения. Запах кардамона и корицы, который я почувствовал при входе, был лишь верхушкой айсберга – на самом деле здесь пахло тысячами вещей, которые человеческий нос просто не умел различать. Коконы, впрочем, частично фильтровали всю эту химию, так что мы дышали безопасным воздухом, но с инопланетными ароматами.

Из-за поворота вышли они.

Первое, что я заметил – глаза. Огромные, жёлтые, с вертикальным зрачком, они смотрели на нас с таким любопытством, что мне стало не по себе. Второе – кожа. Серая, с короткой, почти незаметной шерстью, она переливалась на свету, как шёлк. Третье – уши. Острые, подвижные, они постоянно шевелились, ловя каждый звук.

Существа были выше человека, под два метра, но двигались с такой грацией, что казались почти невесомыми. Худые, жилистые, с длинными конечностями, которые заканчивались пальцами, слишком длинными и гибкими для человеческих. На пальцах – когти. Не выпущенные, но заметные.

Одежда пришельцев оказалась такой же, как и они сами – текучей, изменчивой и явно дорогой. Никаких швов, пуговиц или молний; ткань, если это можно было назвать тканью, облегала их длинные тела, как вторая кожа, меняя цвет от глубокого индиго на плечах до серебристого металлика на манжетах и воротниках. Материал переливался в такт движениям, создавая эффект жидкого металла, а по краю одежды, там, где она касалась шеи и запястий, пульсировал слабый, едва заметный узор. Высокие воротники, расшитые тончайшими нитями, напоминающими паутину, скрывали нижнюю часть подбородков, оставляя открытыми только глаза и уши, а на поясе у каждого висел небольшой мешочек из того же материала, украшенный крошечными гексагональными бляшками.

Их лица... Это были лица хищников. Тонкие, заострённые черты, высокие скулы, узкие носы и рты, которые при улыбке открывали клыки. Не огромные, как у саблезубых тигров, но достаточно заметные, чтобы понять: эти ребята не травку жуют.

В моё время такие переговоры выглядели бы совершенно иначе.

Во-первых, они никогда не проходили бы на территории пришельцев – максимум на орбите, в какой-нибудь наспех собранной нейтральной станции, напичканной датчиками и взрывчаткой на случай, если гости окажутся недружелюбными.

Во-вторых, делегация состояла бы из толстых старых пердунов из высших эшелонов власти – тех, кто десятилетиями полировал задницами кожаные кресла в залах заседаний и умел говорить одно, думать другое, а делать третье, сохраняя при этом на лице выражение глубочайшей искренности. Дипломатов, военных советников, специалистов по безопасности и обязательно парочку переводчиков с круглосуточным доступом к валиуму. И уж точно никакой Ник Цирюльников, психолог-самоучка из народа, не попал бы на такое мероприятие даже в качестве уборщика – слишком много риска, слишком много секретов, слишком много потенциальных утечек информации.

– Добро пожаловать на борт “Ищущей-истину”, – произнёс тот, что шёл первым. Голос у него был низкий, с лёгкой вибрацией, похожей на урчание. Язык был мягким, переливчатым, на разных тонах, совсем непохожим на кошачье мяуканье; скорее, на птичьи трели. – Я – Т'хар, координатор этой экспедиции. Мы очень рады, что вы согласились на встречу. Это Ш'еери, моя помощница.

Ш'еери, та самая “помощница”, носила на голове тонкий обруч с единственным камнем – мутно-красным, как засохшая кровь. Интересно, зачем этот обруч помощнице? Не квантовая ли это бомба какая-нибудь, детонирующая от мысленного приказа? Вряд ли пришельцы такие же раздолбаи, как и утописты.

Перевод осуществлялся через крошечные наушники-биокристаллы, которые мы вставили в уши перед выходом – технология, которую утописты разработали ещё для контакта с собственными лингвистическими реликтами, но впервые применяли на живых инопланетянах. Работало это просто и гениально одновременно: микрофоны в наушниках ловили речь кхай'за, отправляли сигнал на портативный квантовый анализатор, висящий у Веги на поясе, а тот за доли секунды прогонял звуковые паттерны через базу данных, наспех собранную из первых перехваченных сообщений, и выдавал синтезированный голос прямо нам в уши. Голос был механический, безэмоциональный, с лёгким запаздыванием, из-за чего движения губ собеседника никогда не совпадали с тем, что ты слышал, – создавалось сюрреалистическое ощущение, будто смотришь старый плохо дублированный фильм, где актёры говорят на одном языке, а звук идёт на другом. Самое забавное, что утописты умудрились загрузить в переводчик не только лексику, но и базовые алгоритмы распознавания эмоций по интонациям, поэтому когда Т'хар стрекотал особенно проникновенно, механический голос в наушнике добавлял: “(дружелюбие, уровень 5)”. Я покосился на Ш'еери, которая в этот момент сверлила меня взглядом, и мысленно поставил себе заметку: если услышу в наушнике “(враждебность, уровень 10)”, падать на пол и закрывать голову руками.

– Мы тоже рады, – ответила Вега, делая шаг вперёд. На ней был официальный комбинезон ксенолога, и она старалась выглядеть максимально профессионально. – Я – Вега, руководитель группы контакта. Это мои коллеги: Солярис, биолог, и Ник, наш... консультант.

Все-таки не такие уж и раздолбаи утописты, подумал я. Зря я их мысленно обзываю. Взяли ведь они с собой меня! И это я должен был настаивать на контакте на нейтральной территории, и идти на стрелку не лично, а в виде каких-нибудь роботизированных аватаров. И бомбочками эти аватары снабдить – на всякий пожарный. Вдруг придется шантажировать, захватывать в заложники или, наоборот, становиться заложниками. Но я решил, что до такого не дойдет... расслабился от всей этой утопии, где самый испорченный субъект, с кучей темных мыслей, это я и больше никто. Так что если тут и есть раздолбай – то это Ник Цирюльников.

Т'хар перевёл взгляд на меня. Его глаза сузились, зрачки дёрнулись. Треугольный носик втянул воздух.

– Консультант, – прочирикал разумный кот. – Очень... необычная должность.

– Я спец по нестандартным ситуациям, – усмехнулся я. – У вас тут, я смотрю, всё стандартно? Авария, ремонт, мирные исследователи?

Т'хар моргнул. Два раза. Медленно. Как кот, который оценивает, прыгнуть на мышь или подождать.

– Именно так, – ответил он. – Наш гиперпривод вышел из строя при входе в вашу систему. Нам нужно время для диагностики и ремонта. Это может занять несколько циклов.

– Сколько? – спросила Вега.

– Около двадцати ваших дней.

Мы переглянулись. Двадцать дней – не так уж и много. Но и не мало.

– Мы, конечно, предоставим вам все условия, – сказала Солярис, улыбаясь своей самой обаятельной улыбкой. Правда, мы не были уверены, что пришельцы понимают эту судорогу лицевых мышц. – Но нам было бы очень интересно узнать больше о вашей цивилизации. Вы первые, с кем мы встречаемся.

– И мы очень рады, что первые – вы, – ответил Т'хар. – Мы тоже хотим узнать о вас. Обмен знаниями – это основа нашей культуры. Мы – философы и учёные. Война для нас чужда.

– Но о самой концепции войны вы знаете, – спросил я.

– Конечно. В нашей истории, увы, было много войн. Но когда технологии решили вопрос ресурсов, воевать стало незачем.

– Воюют еще по религиозным причинам, – протянул я. – Раздражает, знаете ли, некоторых людей то, что рядом не верят в того же бога, что и они. А еще по имперским. Это и вовсе полная ерунда: властители таких империй, чтобы удержать власть, постоянно внушают населению мысль, что вокруг одни враги. И что надо этих врагов победить, потому что от них все проблемы, включая обоссанные подъезды. Народ постепенно звереет, и начинается реальная война против всех, бессмысленная и беспощадная.

Пришельцы переглянулись, подергали носами.

– Нет, у нас такого не было, – вежливо ответил Т'хар. – У нас были войны только из-за ресурсов.

– А можно посмотреть ваш корабль? – спросил я, меняя тему. – Интересно, как у вас тут всё устроено.

– Конечно, – Т'хар широко оскалился, демонстрируя клыки. Я предпочел подумать, что это улыбка. – Мы будем рады провести экскурсию. Но, может быть, сначала расскажете о себе? Мы так мало знаем о людях.

Вега и Солярис с энтузиазмом принялись рассказывать. Об Утопии, об Ареалах, о Смысле жизни, об Этерниуме. Т'хар и его сопровождающие слушали внимательно, задавали уточняющие вопросы, дергали ушами и носами.

Я тоже почти что шевелил ушами, прислушиваясь к рассказам двух моих спутниц. Чтобы не выболтали то, чего не следует. А то им дай волю, они и про орбитальную защиту Земли расскажут, и системы жизнеобеспечения марсианских поселений.

В моё время если бы к нам прилетели инопланетяне, первые полгода мы бы только и делали, что ходили вокруг да около, а то и врали прямо в лицо... или в морды, что там было бы у пришельцев. Посылали бы дезинформацию, прятали реальные данные за семью печатями, строили бы фейковые военные базы, чтобы отвлечь внимание. А эти две красавишны с энтузиазмом выкладывали всё про жизнь на Земле и Марсе.

Дети. Гениальные, технологически развитые, но абсолютно, клинически наивные дети. С мощью богов и рассудком пятиклассников. И как, скажите на милость, такие люди умудрились построить межпланетную цивилизацию? Как они совершили этот чудовищный рывок – от бесконечных войн и засранного мирового океана до полной Утопии меньше чем за полтора века? Кто дал им Совесть? Кто встроил им в головы этот предохранитель, который одновременно сделал их неслыханно могучими и такими же неслыханно глупыми?

Мне вдруг стало зябко. Такая мощная цивилизация, а изнутри я ее чуть было не развалил за неделю, ничего особенно при этом не делая.

Только сейчас проблему пофиксили. Этерниум перезагрузили, баги заткнули, протоколы безопасности усилили.

Учатся они быстро, тут уж ничего не скажешь.

В какой-то момент я закашлял, и болтушки немного утихомирились. Выполнил свою функцию консультанта.

– Думаю, не будем слишком напрягать наших гостей излишней информацией, – произнес я с утробными нотками профессионального дипломата, привыкшего называть дерьмо вареньем и наоборот.

Солярис и Вега со мной согласились и немножечко сбавили обороты.

Собственно, возможно, я перестраховывался и видел то, что хотел видеть. Возможно, во вселенной произошел фазовый переход, и все разумные цивилизации вдруг стали наивными и добрыми, включая людей и этих котов. Красота в глазах смотрящего, и мерзость там же. Свинья везде грязь найдет, а параноик – заговор.

Собственно, обмен информацией начался задолго до того, как мы ступили на борт их корабля. Ещё на подлёте к Фаэтону, когда “Ковчег” только вышел на орбиту, наши анализаторы получили первый пакет данных от кхай'за – щедрый, открытый, без запросов и протоколов. Они словно спешили поделиться, выложить всё на стол, чтобы мы прониклись доверием. И утописты, конечно, прониклись.

Звёздная система, откуда они прилетели, называлась Кха'тар – тройная звезда в скоплении Геркулеса, в сорока семи световых годах от Солнца. По крайней мере, так утверждали их навигационные записи. Четыре планеты, две из которых пригодны для жизни, с богатой биосферой и разумными обитателями, объединёнными в Конфедерацию Миров. Они показывали нам голограммы своих городов – парящих в атмосфере, соединённых прозрачными мостами, утопающих в зелени. Показывали свои космические верфи, исследовательские станции на лунах газовых гигантов, артефакты древности, которые бережно хранили в музеях под защитными куполами.

Всё было красиво. Всё было продумано до мелочей. И утописты, с их детской верой в добро, смотрели на это с открытыми ртами.

Но наши телескопы – точнее, гравитационно-волновые обсерватории нового поколения, способные улавливать даже флуктуации пространства на краю галактики – не видели там ровным счётом ничего. Ни планет с биосигнатурами, ни следов разумной жизни, ни парящих городов. Только пустоту, пыль и редкие астероиды.

– Это из-за аномалии, – объяснял Т'хар, когда Вега осторожно поинтересовалась несоответствием. – Наша система окружена так называемым “вуаль-полем” – остатками древней сверхновой, которые искажают любые излучения. Мы сами долго не могли пробиться сквозь него. Поэтому и вышли в большой космос так поздно – только триста лет назад научились обходить помехи.

Он говорил это с такой искренней печалью, что даже меня на секунду проняло. Вуаль-поле. Звучало научно и правдоподобно. И романтично: цивилизация, запертая собственным небом, наконец вырвавшаяся на свободу.

– Мы проверим, – сказала тогда Вега. – Направим зонды, попробуем откалибровать сенсоры под ваши данные.

– Конечно, – кивнул Т'хар. – Мы будем только рады, если ваши приборы подтвердят наши слова. Нам нечего скрывать.

И они оскалились в улыбках.

– Ник, – позвала Солярис. – Ты чего замолчал? У тебя всё в порядке?

– В полном, – ответил я, откидываясь на пуфе. – Просто наслаждаюсь моментом. Очень познавательная беседа.

И продолжил молчать и наблюдать.

Я смотрел в глаза кошек. Трудно было понять, врут они или нет – поди разберись в инопланетной мимике. Мне казалось, что они врут и лицемерят – но это мне. Утопистам так, естественно, не казалось.

Как консультант, я должен заниматься не параноидальными домыслами, а объективным анализом ситуации. И опираться нужно не на собственные ощущения и мимику инопланетян, а на что-нибудь более твердое. Например, на иерархию.

Вряд ли у гуманоидных пришельцев, с которыми выстраивается вполне конструктивный диалог, нет самой обычной примитивной иерархии. Разделения на начальство и подчиненных. И прочую шушеру.

По поведению трудно сказать, кто тут есть кто, потому что речь о поведении пришельцев. К тому же если они пользуются чем-то вроде Этерниума, всё становится еще более сложным. Никто ни перед кем не заискивает, не кланяется, не лебезит – через виртуальные сети это можно делать, не шевеля ни единым мускулом. Хотя откуда мне знать, как у кошек принято выказывать почтение к вышестоящему? Может, они выделяют пахущие феромоны, а мы их просто не чуем. Возможно, в нашем присутствии кошки уже много раз почтительно пукнули в направлении Т'хара?

Ну, а что тогда со знаками отличия?

Когда Т'хар случайно (или не случайно?) повернулся, я заметил кое-что ещё. На его груди, под тонкой тканью одежды, блеснул медальон. Небольшой, из тёмного металла, с тонкой вычурной гравировкой. Но тот, кто шёл чуть позади, самый высокий из котов, с особенно длинной серебристой шерстью на загривке и с надменным выражением морды, бросил на этот медальон быстрый взгляд.

– Т'хар, – сказал я, прерывая Вегу на полуслове. – А вы тут главный?

Он обернулся ко мне.

– Я координатор экспедиции. Да.

– А это кто? – я кивнул на серебристую кошку.

Та мотнула ухом, но не отвела взгляда.

– Моя помощница, – ответил Т'хар. – Ш'еери. Я уже представлял нас.

– Помощница, – повторил я. – Ага.

Я смотрел на Ш'еери. Она смотрела на меня желтыми глазами-фонарями.

– Очень приятно, – сказал я, улыбаясь самой своей дружелюбной улыбкой. – Надеюсь, наша совместная работа будет плодотворной.

– Мы тоже надеемся, – ответила она. Голос у неё оказался ниже, чем у Т'хара, с более глубокими вибрациями.

– Ну что ж, – сказал я, потирая руки. – Давайте знакомиться поближе. Рассказывайте про вашу цивилизацию. Про вашу... иерархию. Про то, как у вас там с властью. Кто кем командует? Кто кому подчиняется? И почему? На чем основана легитимность власти?

Т'хар и Ш'еери переглянулись.

– Конечно, – ответил Т'хар. – Мы расскажем. Но сначала... может быть, вы покажете нам свою станцию? Мы так хотим увидеть, как живут люди.

– Обязательно, – пообещал я. – Но сначала – экскурсия по вашему кораблю. Договорились?

Вега посмотрела на меня с недоумением. Солярис слегка нахмурилась. Но я проигнорировал их взгляды.

– Договорились, – после паузы ответил Т'хар.

И мы пошли. Экскурсия обещала быть интересной.

Глава 13. Вежливые люди с когтями

Переговорная комната на корабле кхай'за оказалась именно такой, какой я её ожидал после экскурсии по коридорам: мягкой, тёплой, с низким овальным столом, вокруг которого вместо стульев располагались пуфы, похожие на огромные подушки, набитые чем-то упругим и пахнущие всё той же корицей с кардамоном. Никаких голограмм, никаких экранов – только в центре стола светился едва заметный шар, который, судя по всему, выполнял функции и проектора, и переводчика, и, возможно, кофеварки, но мы об этом не узнали.

Мы расселись с одной стороны: Вега в центре, Солярис справа, я слева, замыкая полукруг. С другой стороны – Т'хар, Ш'еери и ещё двое кхай'за, которых представили как “специалистов по межвидовой коммуникации”. Имена я забыл сразу, потому что они состояли из одних согласных и щелчков, которые мой язык всё равно не воспроизвёл бы.

– Итак, – начала Вега с той самой официально-доброжелательной интонацией, которой её, видимо, учили на факультете межкультурной коммуникации. – Мы очень рады возможности обменяться знаниями. Наша цивилизация, как вы уже знаете, в основном расположена на третьей от центральной звезды планете. Мы живём в гармонии друг с другом и с природой уже более ста лет.

Т'хар слушал, склонив голову набок. Уши его слегка подрагивали. Ш'еери сидела неподвижно, как статуя, только кончик хвоста (у них, оказывается, были хвосты, просто они их прятали под одеждой) медленно покачивался из стороны в сторону.

– Гармония, – повторил Т'хар, смакуя слово. – Это очень... интересная концепция. А как вы достигаете этой гармонии? У вас есть правители? Законы? Наказания?

– У нас нет правителей в вашем понимании, – ответила Вега. – Есть Стратеги, которые планируют развитие общества, но их решения не обязательны к исполнению. Люди следуют им, потому что понимают их пользу. А если не следуют – значит, у них есть на то причины, и Стратеги должны эти причины изучить и учесть в будущем.

Кхай'за переглянулись. Я почти слышал, как в их головах бренчат шестерёнки, переваривающие этот абсурд.

– То есть... у вас нет законов? – уточнила Ш'еери. Голос у неё был низкий, с лёгкой хрипотцой, и каждое слово сопровождалось едва заметным урчанием.

– У нас есть Совесть, – поправила Солярис, вступая в разговор. – Это внутренний ориентир, который есть у каждого человека. Он подсказывает, что правильно, а что нет. Этого достаточно.

Ш'еери приоткрыла рот, в котором блеснули клыки, затем закрыла. Перевела взгляд на меня. В жёлтых глазах мелькнуло что-то очень знакомое, но тут же исчезло. Я не успел сообразить, что.

– А если у кого-то Совесть даёт сбой? – спросил один из специалистов, тот, что сидел слева от Ш'еери. – Если человек хочет сделать что-то, что вредно для других, но ему это кажется правильным?

– Тогда ему помогает Спутник, – ответила Вега. – Как Нику, например. Ник – Безфамильный, он недавно в нашем мире, и Кая помогает ему адаптироваться.

Кхай'за снова переглянулись. На этот раз их взгляды задержались на мне чуть дольше, чем следовало.

– Безфамильный, – повторил Т'хар. – Значит, вы не совсем... как они?

– Я вообще не как они, – усмехнулся я. – Я из прошлого. Из двадцать первого века. Там у нас было иначе. Деньги, войны, начальники, которых хочется послать, но нельзя, потому что уволят. И Совесть далеко не у всех была.

Зачем я все это сказал? Чтобы знали, наверное. Если эти пришельцы не имеют Совести, как утописты, то у них уже несколько минут как сложилось не самое лучшее мнение о землянах. И в головах зашевелились кое-какие каверзные планы в стиле: “О, лохи! Сейчас мы их обуем!” Пусть не слишком-то раскатывают губу.

Ш'еери мотнула ухом. Её хвост перестал качаться.

– Деньги, – сказала она. – Мы изучали этот концепт. Очень... неэффективный способ распределения ресурсов. Но психологически интересный.

– О, психологически это просто праздник какой-то, – оживился я. – Вы бы видели, что люди вытворяли ради зелёных бумажек. Убивали, предавали, продавали детей. Красота.

– Ник! – одёрнула меня Вега. – Зачем ты это говоришь? Это же неправда. Люди не могли так поступать.

– Могли, могли, – отмахнулся я. – И поступали. Постоянно. Вы просто не в курсе, потому что ваша история начинается с Последней Войны, а до неё – тёмный лес. А в том лесу, знаете ли, водились звери. В том числе и двуногие.

Кхай'за слушали меня с неподдельным интересом. Т'хар даже подался вперёд, опираясь локтями на стол. Ш'еери, наоборот, откинулась на своём пуфе, но её глаза горели.

– Расскажите подробнее, – попросила она. – О вашем мире. О том, как вы жили.

– Да легко, – я развалился на пуфе. – Всё началось с того, что люди придумали Бога, чтобы не бояться смерти. Потом придумали деньги, чтобы не бояться голода. Потом придумали государство, чтобы не бояться друг друга. И всё это вместе работало примерно никак, потому что страха, голода и смерти было только больше. Воевали, грабили, насиловали, молились, снова воевали.

– А ваша Совесть? – спросил Т'хар. – Она у вас была?

– Была кое у кого, – кивнул я. – Но её приходилось глушить. Потому что если слушать совесть в мире, где все друг друга имеют, долго не протянешь. Нас учили: хочешь жить – умей вертеться. Вот все и вертелись, как могли.

Кхай'за молчали, переваривая. Потом Ш'еери вдруг улыбнулась. Улыбка у неё была... хищная. Клыкастая. Но при этом почему-то очень няшная.

– Вы нам нравитесь, Ник, – сказала она. – Вы говорите правду. Это редкость.

– Правда – понятие растяжимое, – парировал я. – Я говорю свою версию. У Веги и Солярис – своя. Вы уж сами решайте, чему верить.

– Мы верим фактам, – ответил Т'хар. – А факты таковы, что ваша цивилизация... уникальна. Это бесценный материал для исследования.

– Исследуйте на здоровье, – разрешил я. – Только не увлекайтесь. А то знаете, как бывает: пришли исследователи, а потом бац – и туземцев нет, зато есть колония.

Кхай'за снова переглянулись. На этот раз в их взглядах мелькнуло что-то, похожее на уважение.

– Вы очень подозрительны, Ник, – заметила Ш'еери.

– Жизнь научила, – пожал я плечами. – В моём мире подозрительность была синонимом выживания.

– В нашем тоже, – тихо сказала она, и в её урчании послышались нотки, которых я раньше не слышал. Грусть? Тоска? Что-то древнее и очень личное.

Дальше переговоры пошли своим чередом. Вега и Солярис рассказывали про Ареалы, про Этерниум, про Фамилии. Кхай'за слушали, кивали, задавали уточняющие вопросы. Но я видел, что их внимание то и дело возвращается ко мне.

Я с этими хвостатыми ребятами был больше не одной волне, чем с утопистами. Пришельцы смотрели на утопистов с той же смесью недоумения, любопытства и лёгкого презрения, с которыми я смотрел на утопистов в первые дни. Кошки не верили в сказки. Они искали подвох. Они знали, что мир – это не сахар, а если тебе предлагают сахар, значит, скоро попросят расплатиться зубами. А потом еще раз расплатиться – за стоматологические услуги.

Метафора понравилась мне самому. Я ухмыльнулся.

– Ник, ты чего улыбаешься? – шепнула Солярис, наклоняясь ко мне.

– Да так, – ответил я. – Просто вспомнил анекдот. Про кошек и мышей.

– Какой?

– Мыши собрались и решили, что пора уже договориться с кошками. Пришли к ним с миром, а кошки говорят: “Мы тоже за мир. Давайте жить дружно. Только вы сначала уберите свои норы – они портят ландшафт”. Мыши подумали и убрали. А кошки их съели.

Солярис посмотрела на меня странно.

– Это не смешно, – сказала она.

– Это жизнь, – ответил я. – Просто у вас норы пока целы.

Глава 14. Кошки – не зайки

Вечер на Фаэтоне тянулся лениво, как сытый удав на солнцепеке. После шести часов переговоров, бесконечных улыбок и вежливых кивков даже у меня начало подёргиваться веко. Кхай'за остались на своем корабле – “переваривать информацию” и “обсуждать дальнейшие шаги внутри экспедиционного совета”. Утописты разбрелись по своим модулям. А мы втроём – я, Вега и Солярис – засели в малом лаунж-отсеке с панорамным видом на звёзды.

– Ну и денёк, – выдохнула Солярис, плюхаясь в кресло и закидывая ноги на соседнее. – Я думала, после третьего часа переговоров у меня челюсть сведёт от этой вежливости.

– А ты попробуй не улыбаться, когда тебе в глаза смотрит существо с клыками, – усмехнулась Вега, потягиваясь. – У меня всё лицо затекло. И все это при том, что у них другая мимика. Но наверняка их компьютеры расшифровали наши гримасы.

Я молчал, но про себя отмечал, как по-разному они расслабляются. Солярис – развязно, почти вызывающе, с намёком на то, что под комбинезоном у неё всё в полном порядке. Вега – более сдержанно, но в этой сдержанности чувствовалась та же порода: уверенные в себе самки, знающие себе цену. Кая на их фоне казалась подростком, который только начинает догадываться, что мальчики и девочки чем-то отличаются.

– Напитки есть? – спросил я, оглядывая отсек. – А то как-то суховато без допинга.

– О, – Солярис оживилась. – Здесь должен быть местный бар. Фаэтон же не только научная станция, но и транзитный узел. Для путешественников всякие излишества предусмотрены.

Она подошла к стене, провела рукой по сенсорной панели, и часть стены бесшумно сдвинулась, открывая миниатюрную барную стойку с десятком разноцветных бутылок.

– Выбирай, – она обернулась ко мне с хищной улыбкой. – Тут есть всё. От классического земного вина до... – она взяла одну из бутылок, в которой переливалась густая янтарная жидкость, – ...до марсианского виски. Из местного картофеля, между прочим.

– Картофельный виски, – присвистнул я. – Ни хрена себе эволюция. На Земле из картофеля только самогон гнали в подвалах.

– Технологии, Ник, – подмигнула Вега. – На Марсе из картошки делают такие вещи, что земные сомелье удавились бы от зависти.

Мы расселись с бокалами. Виски оказался на удивление мягким, с лёгким дымным привкусом и послевкусием, которое хотелось смаковать бесконечно. Звёзды за иллюминатором медленно вращались, где-то вдалеке мерцал корабль кхай'за, пришвартованный к станции. Тишина, покой, рядом две красивые девушки. Чем не идиллия?

– Ник, – Солярис отставила бокал и посмотрела на меня в упор. Зелёные глаза блестели в приглушённом свете. – А ты ведь нас оцениваешь, да?

– В каком смысле? – насторожился я.

– Как мужчина женщину, – пояснила она без тени смущения. – Я же вижу, как ты на нас смотришь. И на Вегу, и на меня.

Вега поперхнулась виски, но промолчала. Только уши слегка покраснели. Мило.

– Ну, допустим, – не стал отпираться я. – А что, это проблема?

– Проблема в том, что мы не в одной Фамилии, – спокойно ответила Солярис. – А без Фамилии... ну, ты понимаешь. Это просто физиология. Бессмысленно.

– Бессмысленно? – я чуть не поперхнулся. – Дорогая моя, в моём мире это называлось “хорошо провести время”. И Фамилия для этого была не нужна. Наоборот, часто мешала.

Вега и Солярис переглянулись. В их взглядах мелькнуло что-то, похожее на... смущение? Неловкость? Или просто попытка переварить мою дикарскую философию?

– У нас по-другому, – тихо сказала Вега. – Близость без Фамилии – это... как еда без голода. Можно, но зачем? Это не приносит настоящего удовлетворения.

“Ого, мы уже про близость говорим? – мысленно поразился я. – Главное, не увлечься: сексом надо заниматься, а не болтать о нем”.

Вслух сказал:

– А если очень хочется?

– Тогда, наверное, стоит задуматься о создании Фамилии, – пожала плечами Солярис. – Но это серьёзный шаг. Надолго.

– Надолго – это насколько?

– На всю жизнь, – ответила Вега. – Ну, или пока все участники не решат, что Фамилия исчерпала себя.

Я задумался. Алкоголь делал своё дело, мысли текли свободно, а две пары глаз – зелёных и карих – смотрели на меня с таким неподдельным интересом, что у меня сами собой включались старые механизмы.

– Слушайте, – сказал я, ставя бокал на столик. – А что, если так: мы создаём Фамилию. Прямо сейчас. На одну ночь. А утром выходим из неё. По обоюдному желанию. Все счастливы, все довольны, все получили то, что хотели. Никаких обязательств, никаких последствий. Чистая физиология, но в легальной упаковке. Ну как, а?

Девушки переглянулись снова. На этот раз их взгляды задержались друг на друге чуть дольше.

– Ник, – начала Вега осторожно, как говорят с душевнобольным, – ты понимаешь, что это... ну... это же манипуляция системой?

– А что в этом плохого? – искренне удивился я. – Система создана для людей, а не люди для системы. Если мы все хотим одного и того же, почему бы не сделать это так, чтобы всем было хорошо?

– Но это же... это нечестно, – вставила Солярис, но в её голосе уже не было прежней уверенности. Она явно колебалась. И Вега колебалась. Я видел это по их глазам, по лёгкому румянцу, по тому, как они машинально поправляли волосы.

– Честность – понятие растяжимое, – я подался вперёд, понижая голос. – Вы хотите меня? Я хочу вас. Мы все взрослые люди. Что здесь нечестного?

– Но... – начала Вега.

– Никаких “но”, – перебил я. – Просто ответьте: есть у вас желание или нет? Если нет – я отстану. Если есть – почему мы должны себя ограничивать какими-то правилами, которые придуманы неизвестно кем?

Они молчали. Смотрели то на меня, то друг на друга. В их глазах я читал борьбу. Желание – и страх перед этим желанием. Многолетние табу, вбитые в подкорку. И где-то там, глубоко, уже зарождалась мысль: “А может, он прав?”

– Ник, – вдруг резко сказала Вега, и в её голосе прорезались металлические нотки. – Ты снова начинаешь говорить так, что люди сходят с ума. Это ты научил Лигина? Мы знаем! Кая рассказывала.

Я открыл рот, чтобы ответить, но...

УДАР.

Буквально. Весь Фаэтон содрогнулся так, что бокалы подпрыгнули на столике, а меня швырнуло на спинку кресла. За иллюминатором полыхнуло – ярко, ослепительно, будто рядом взорвалось солнце.

– Что за херня? – выдохнул я, вскакивая.

Снаружи творился ад. Корабль кхай'за, который ещё минуту назад мирно висел на стыковочном узле, вдруг начал... расти. Нет, не расти – трансформироваться. Гексагональные панели обшивки задвигались, перетекая друг в друга, как жидкость. Корабль вытягивался, разбухал, выпускал из себя какие-то отростки, которые впивались в станцию, словно щупальца.

– О боже, – прошептала Солярис, прижимаясь к иллюминатору. – Он... поглощает Фаэтон!

Она была права. Станция, этот гигантский механизм, собранный руками людей, вдруг стала частью корабля пришельцев. Я видел, как внешние модули отрываются от основного корпуса и перестраиваются в новую, чудовищную геометрию. Как антенны и телескопы втягиваются внутрь, а на их месте вырастают новые грани, новые плоскости. Как весь этот колосс медленно, но неумолимо принимает форму идеального шестисотячейника – гекзакосихора, о котором я как-то прочитал в Этерниуме, но который никто не видел вживую.

Внутри станции творилось то же самое. Коридоры перекручивались, пол уходил из-под ног, стены становились то стенами, то потолком. Где-то кричали люди. Где-то выли сирены. Голограмма в отсеке вспыхнула, показывая панораму снаружи: Фаэтон больше не был станцией. Он стал частью корабля. Гигантского, невообразимого корабля, который начинал движение, отстыковываясь от внешних шлюзов и ускоряясь в сторону Марса.

Я смотрел, как за иллюминатором завершается эта космическая метаморфоза, и меня пробирала дрожь. Не от страха – от профессионального, циничного восхищения. Эти кошачьи твари, которые ещё час назад мурлыкали про мирные исследования, только что провернули невероятную операцию. Фаэтон, массивная конструкция размером с небольшой город, собиравшаяся по кускам полвека, сейчас перестроился в нечто иное за какие-то пятнадцать минут. Тут пахло технологиями куда более крутыми, чем у утопистов.

Я присмотрелся к панелям, которые ещё недавно были стенами станции, а теперь плавно перетекали в обшивку корабля, и заметил то, чего не видел раньше: материал был живым. Нет, не в биологическом смысле – он пульсировал, переливался, подстраивался под новую геометрию, как кожа, натягивающаяся на растущий организм. Наноморфная структура, управляемая на квантовом уровне. Мы в двадцать первом веке о таком только в фантастике читали, да и то с приставкой “близкое будущее, которое никогда не наступит”. А у этих кошек это было, судя по всему, базовой технологией. Как у нас – колесо.

Ох уж эти твари, с их когтями, с их хищными мордами и с технологиями, которые делали утопистов с их вакуумными поездами и квантовыми компьютерами похожими на дикарей с дубинами. Они прилетели издалека, очень издалека. И чтобы преодолеть такие расстояния, нужно быть весьма и весьма продвинутым.

Помню, в мое время наивные писатели-фантасты умничали, мол, развитые цивилизации обязаны быть мирными, просветленными и максимально благодушными. Иначе, дескать, в космос не выйти, высокие технологии не состряпать. Все друг друга переубивают и деградируют до уровня неандертальцев. Какая глупость! Постоянные войны и конфликты – а это не что иное как конкуренция, подталкивающая эволюцию, – создают такие технологии, что закачаешься. Наименее приспособленные погибают, наиболее – остаются. Мирное время плодит бесполезные голодные рты и всякого рода тюфяков, от которых никакой пользы. А войны всю эту бесполезную массу утилизируют и закаляют характеры и цивилизации.

Цинично? А как же? Я и есть циник.

Я посмотрел на Вегу и Солярис. Они сидели, обнявшись, бледные, с расширенными от ужаса глазами. Для них это был конец света. Для меня – подтверждение теории. Вселенная не терпит наивных. Выживают только те, кто умеет скалить зубы в нужный момент. И у этих кошек зубы были ого-го.

– Ник, – прошептала Солярис, – что нам делать?

Я допил виски, поставил бокал на столик и усмехнулся.

– Учиться, девочки. Быстро учиться. Потому что если вы не поймёте, как устроен этот мир, вас съедят. В прямом смысле.

– Связь! – закричала Вега, тыча в свой браслет. – Связь не работает! Они блокируют сигналы!

Солярис побелела. Зелёные глаза стали огромными.

– Мы... мы в ловушке, – выдохнула она.

Дверь отсека распахнулась. На пороге стояли кхай'за. Трое. В руках – никакого оружия. Но когти выпущены.

– Добрый вечер, – сказал тот, что был в центре, и я узнал его – один из “специалистов по коммуникации”. Только теперь в его голосе не было и следа прежней мягкости. Вместо урчания хищное подрыкивание. – Просим вас не покидать отсек. Станция переходит под наш контроль. Ваше сотрудничество будет... вознаграждено.

– Что вы делаете? – Вега шагнула вперёд, пытаясь сохранить остатки дипломатичности. – Мы же договорились! Вы говорили, что вы исследователи!

– Мы исследователи, – кивнул кхай'за. – Исследователи ваших возможностей. И ресурсов. И того, насколько вы вкусные.

– Вкусные? – переспросила Солярис, и её голос сорвался.

– Мясо, – пояснил пришелец, и его улыбка стала шире. – Мы едим мясо. А вы, люди, очень... аппетитно пахнете.

Утописты смотрели на него в ужасе.

Пришелец медленно моргнул и облизнулся.

– Я шучу. Мы не едим разумных. Хотя разумны ли вы на самом деле?

– И что теперь? – спросил я, скрещивая руки на груди. – Будете нас жрать прямо здесь?

Кхай'за перевёл взгляд на меня. Его глаза сузились.

– Ты не боишься, человек из прошлого?

– Боюсь, – честно ответил я. – Но бояться – не значит ссаться в штаны. Я предпочитаю договариваться.

– Договариваться? – он удивился. – У вас нет ничего, что вы могли бы предложить. Мы и так возьмем все, что хотим.

– Ошибаешься, – я шагнул вперёд, оказавшись в опасной близости от его когтей. – Я знаю этих людей. Знаю, как они думают. Как работают их технологии. Где у них слабые места. Я могу быть вам полезен.

Вега ахнула.

– Ник, что ты делаешь?!

– Спасаю наши шкуры, – бросил я, не оборачиваясь. – Хотя бы временно.

Я прямо загривком чуял, как Солярис таращится на меня с ужасом и презрением, а Вега – с неверием.

А кхай'за смотрели с интересом.

– Ты предлагаешь нам свою помощь? – уточнил он.

– Я предлагаю сделку, – поправил я. – Вы не трогаете нас троих. А я помогаю вам понять этих наивных дураков. Сдаю их со всеми потрохами.

– Ник! – закричала Вега. – Ты не можешь! Ты же человек! Где твоя Совесть?

– В далеком прошлом... – прошептал я. Затем перевел взгляд на пришельца. – Я реалист. А реалисты всегда выбирают сторону силы. Пока что сила у вас.

Кхай'за молчал несколько секунд. Потом его урчание стало глубже, и я понял, что он... смеётся.

– Ты очень необычный человек, Ник, – сказал он. – Мы подумаем над твоим предложением. А пока – оставайтесь здесь. И не пытайтесь бежать. Ваши скафандры мы уже отключили.

Они ушли. Дверь закрылась. Я обернулся к девушкам.

Они смотрели на меня так, будто я только что собственноручно задушил котёнка. У Веги на глазах выступили слёзы. Солярис сжала кулаки так, что побелели костяшки.

– Предатель, – выдохнула она.

– Спаситель, – поправил я, падая в кресло и наливая себе ещё виски. – Пока ещё не понятно, кто из нас прав. Но если хотите выжить – советую помалкивать и делать то, что я скажу.

– Мы никогда не будем делать то, что ты скажешь, – прошипела Вега. – Ты хуже их. Ты предал свой вид.

– Я предал ваш идеализм, – устало ответил я. – А это, дорогие мои, не одно и то же. А теперь дайте мне подумать. И, если не хотите умереть сегодня же, заткнитесь и сядьте.

Они заткнулись. И сели. Но смотрели на меня так, что я впервые за долгое время почувствовал себя полным дерьмом. Хотя, если честно, дерьмом я себя чувствовал постоянно. Просто теперь это дерьмо имело шанс выжить. А это уже что-то.

Глава 15. Утопия даёт сдачи

Я смотрел в иллюминатор и видел, как Марс медленно растёт в размерах – приближается с той неумолимостью, которая бывает только у падающих камней. Кхай'за не сворачивали, не тормозили. Они целились прямо в красную планету, и у меня не было никаких сомнений, что через несколько часов Фаэтон, перестроенный в эту чудовищную геометрическую фигуру, пристыкуется к Марсу так же, как недавно корабль пришельцев пристыковался к станции. И тоже начнут трансформацию. А потом они двинутся дальше. К Земле.

– Надо что-то делать, – прошептала Солярис, вглядываясь ржаво-бурый диск. – Они не остановятся.

– Догадливая, – буркнул я.

В отсек ворвались трое утопистов. Я их раньше не видел – видимо, из технического персонала станции. Один – высокий, лысый, с безумными глазами. Двое – помоложе, но с таким же выражением обречённой решимости.

– Мы идём к Сердцу, – выдохнул лысый, даже не взглянув на меня. – Если взорвём его, корабль потеряет управление. Может, даже развалится.

– Сердцу? – переспросил я. – Это вы так ваш источник энергии называете?

– Квантовый накопитель, – уточнил один из молодых. – Но суть та же. Если создать нестабильность поля, высвободится столько энергии, что от Фаэтона ничего не останется.

– И от нас, – добавил второй.

– Это лучше, чем стать рабами или едой, – отрезал лысый. – Мы не допустим, чтобы они добрались до Земли. Совесть не позволяет.

Солярис и Вега смотрели на них с ужасом и восхищением. Герои, мать их. Идиоты, готовые броситься на амбразуры. Это для них легче, чем немного пошевелить мозгами... рассмотреть варианты... подумать о себе, а не обществе...

– Подождите, – сказал я, вставая. – А зачем убивать нас всех?

Лысый наконец посмотрел на меня. В его взгляде читалось презрение – видимо, слух о моём “предательстве” уже разнёсся по станции.

– Затем, что иначе они захватят всю нашу цивилизацию, – процедил он. – А ты, предатель, можешь помалкивать.

– Предатель, – усмехнулся я. – Слушай, герой, а ты не думал, что их можно победить прямо здесь? Без взрывов и самоподрывов?

– Чем? – лысый шагнул ко мне, сжимая кулаки. – У них технологии, которых мы не понимаем. Они за час перестроили всю станцию! А у нас даже оружия нет – мы никогда не воевали!

– Технологии, – фыркнул я. – Фигня ваши и ихние технологии. Главное – психология. У них иерархия, я это по глазам вижу. Эти кошки не демократию строят. У них есть вожак. Есть королева или король, или как там у них это называется. И если вырубить главаря – остальные разбегутся как тараканы. Потому что без вожака они никто. Их система держится на одном хребте. Перебей хребет – и вся тушка развалится.

Я не стал добавлять, что так бывает, если нет идеологии. Фанатичной религии там, какого-нибудь “-изма”, или культа – не личности, а целого рода. В мои веселые времена некоторые сильные и наглые страны похищали диктаторов, и их державы разом затыкали рты и вели себя как шелковые. А иногда система не ломалась даже после убийства самого главного фанатичного дурня Системы. Вылезал на свет божий новый дурень, помоложе, и свистопляска продолжалась дальше.

Утописты смотрели на меня, как на сумасшедшего. Лысый даже рот открыл.

– Ты... ты о чём? – выдавил он. – Какая королева? Откуда ты знаешь?

– Я несколько часов с ними переговаривал, – ответил я, стараясь выглядеть увереннее, чем ощущал себя сам. – И видел, как остальные косятся на одну конкретную мордочку. Та, с серебристой шерстью на загривке. Ш'еери. Она не просто помощница. Она тут главная. Т'хар только говорит, а она решает.

– Что за чушь... – начал лысый, но Вега его перебила:

– И что ты предлагаешь? – и встала рядом. В её голосе уже не было прежнего ужаса, только любопытство.

– Предлагаю не взрывать Сердце, а взять за задницу... то есть за хвост королеву, – я усмехнулся. – А там посмотрим.

– Но как? – лысый всё ещё не верил. – Коридоры кишат этими тварями! Мы даже до накопителя не дойдём, нас схватят раньше.

– Дойдёте, – сказал я. – Если я их отвлеку.

– Ты?

– Я же предатель, забыл? – я подмигнул. – Пойду к ним, скажу, что хочу сотрудничать. Попрошу аудиенции у главной. А вы в это время – к накопителю. Но не взрывайте сразу. Ждите моего сигнала.

– Какого сигнала? – не понял лысый.

Я не успел придумать, какого. Отмахнулся:

– Услышите – поймёте. Тут везде камеры, если на то пошло. Поглядывайте через них. И через локальный Этерниум тоже.

В коридорах было неспокойно. Металлический, теперь уже явно чужой гул разносился по всем отсекам, где-то кричали люди, где-то слышались быстрые шаги – явно не человеческие. Я шёл спокойно, руки в карманах, насвистывая какую-то старую мелодию. На первом же посту меня остановили двое кхай'за.

– Ты куда, человек? – спросил один, выпуская когти.

– К вашей главной, – ответил я, глядя ему прямо в глаза. – У меня есть информация. Ценная.

– Информация?

– О том, что ваши новые рабы собираются взорвать Сердце... ну, накопитель этот. Вместе со всеми. Если хотите сохранить свой новый игрушечный корабль и нас, полезных консультантов, вам лучше меня выслушать.

Кхай'за переглянулись – синхронное движение ушей, едва заметный поворот головы. Один из них прикоснулся к висящему на поясе медальону, и я уловил едва различимую вибрацию в воздухе, почти на грани слышимости. Инфразвук? Или какая-то разновидность направленного ультразвука, которую человеческое ухо не ловит, но их перепонки прекрасно различают. Через несколько секунд медальон отозвался мягко пульсирующий светом, и конвоир удовлетворённо мотнул ухом – подтверждение получено.

Меня повели дальше, и чем глубже мы уходили в недра бывшей станции, тем сильнее меня накрывало чувство, что я схожу с ума. Коридоры больше не подчинялись законам нормальной геометрии. Они изгибались под углами, которых не могло существовать в трёхмерном пространстве – казалось, идёшь прямо, но стена справа вдруг оказывалась потолком, а пол плавно перетекал в стену, не теряя своей функциональности. В некоторых местах перспектива ломалась так, что дальний конец коридора казался ближе, чем промежуточная дверь, а когда я пытался сфокусировать зрение, у меня начинала болеть голова. Неевклидова геометрия. Лобачевский бы рыдал от счастья. Стены, покрытые той же живой тканью, что и везде, пульсировали в такт движению корабля, и иногда мне казалось, что они дышат. Или это просто нервы шалили.

Гравитация здесь тоже сошла с ума. В одних коридорах ноги ещё помнили нормальное притяжение, привычное земное тяготение, но стоило свернуть за угол, как пол внезапно уходил из-под ног, и приходилось цепляться за стену, чтобы не улететь в проход, который теперь казался вертикальной шахтой. В каких-то отсеках сила тяжести ослабевала настолько, что я шёл, едва касаясь пола, как астронавт на лунной прогулке, а в следующий момент меня вдавливало в палубу с такой мощью, что каждый шаг превращался в борьбу с невидимым великаном. Корабль кхай'за не просто перестраивал пространство – он жонглировал гравитацией, создавая причудливый трёхмерный лабиринт, где верх и низ менялись местами по прихоти неведомых инженеров, и только местные обитатели, с их кошачьей грацией и врождённым чувством равновесия, могли передвигаться в этом безумии без видимых усилий.

Ш'еери ждала меня в командном отсеке. Она сидела в кресле, которое явно было создано специально для неё – высокое, с изогнутой спинкой, напоминающее трон. Серебристая шерсть на загривке слегка топорщилась, жёлтые глаза смотрели холодно и оценивающе. Т'хар стоял чуть поодаль, и вид у него был... как у нашкодившего кота, которого застукали за разорванным диваном.

– Ник, – промурлыкала она. – Мне сказали, у тебя есть информация.

– Есть, – кивнул я, подходя ближе. В этот момент у меня уже созрел план: абсолютно дебильный, основанный на диком везении, но меня охватил кураж, и отступать я не собирался. – Ваши новые друзья, технические специалисты, собираются взорвать накопитель. Хотят умереть героями и забрать вас с собой.

Ш'еери дёрнула ухом.

– Это нам известно. Мы уже послали отряд к накопителю.

– Опоздали, – соврал я с самым честным лицом. – Они уже там. И ждут только сигнала.

– Сигнала? – переспросил Т'хар, выступая вперёд. – От кого?

– От меня, – я улыбнулся. – И этот сигнал – сейчас.

Я рванул к Ш'еери быстрее, чем они могли ожидать. Когти выпустить не успели, охрана сорвалась с мест, но я уже был рядом. Одной рукой обхватил её за шею, прижимая к себе, второй – сжал запястье с выпущенными когтями, которые она всё-таки успела показать, но слишком поздно.

– Тихо, кошечка, – прошептал я ей на ухо. – Не сопротивляйся.

Судя по всему, не такие они и сильные. Высокие, подтянутые, с тонкими костями и мускулами – явно эволюционировали на планете с низкой гравитацией, если сравнивать с земной. И гравитация у них на корабле была пониже даже, чем на Марсе. Хотя поначалу я не обратил на это внимания: на наших кораблях гравитация тоже не слишком мощная – зачем тратить лишнюю энергию, если полет недолгий и здоровью не будет нанесен вред?

Я ожидал, что сейчас она располосует мне руки когтями, от боли я на секунду растеряюсь, Ш'еери вырвется, а меня помножат на ноль. Мысленно готовился, чуть что, оторвать ей башку напрочь – чтобы помнили Ника Цирюльникова.

Но растерялась как раз таки она. Абсолютно дебильные планы тем и хороши, что никто в здравом уме их не ожидает.

– Ты с ума сошёл! – зашипел Т'хар, делая шаг вперёд.

– Ещё один шаг – и я сверну ей шею, – пообещал я. – Не знаю, сколько у вас там позвонков, но уверен, что хоть один, да найдётся.

Ш'еери замерла. Охрана застыла. Т'хар замер. Идеально.

– Я же говорил, – обратился я к невидимым утопистам, которые, надеюсь, следили за происходящим по камерам. – Нужно хватать за хвост главаря.

Ш'еери попыталась вырваться, но моя хватка была железной. ММА, детка. Даже кошки не всегда могут вырваться, если захват правильный.

– А ты у нас явно не шестёрка, да? – прошептал я ей в ухо, чуть ослабляя хватку, чтобы она могла говорить. – По твоей напыщенной мордашке видно. Королева? Принцесса? Жрица?

Она тихо и зло зашипела.

– Молчишь? Ну и молчи. Главное, что остальные видят: я держу их мамочку за горло. А без мамочки они никто, так?

– Ты пожалеешь, человек, – выдохнула она.

– Обязательно, – согласился я. – Но позже. А пока – будем договариваться. Т'хар, вызывай своих обратно от накопителя. Или я начинаю ломать ей шею.

Глава 16. Бой с тенью

– Отпусти её, и я, возможно, позволю тебе умереть быстро, – прошипел Т'хар, делая шаг вперёд. Его когти выдвинулись полностью, желтые глаза горели холодной яростью. Остальные кхай'за рассредоточились по отсеку, беря меня в полукольцо. Классическая тактика хищников – окружить жертву, лишить возможности к бегству.

Я только крепче прижал к себе Ш'еери, выводя ее из равновесия и чувствуя, как под серебристой шерстью бешено колотится сердце. Или что там у них вместо сердца. Но колотилось знатно.

– Быстро умереть не планирую, – усмехнулся я, пятясь к стене, чтобы контролировать хотя бы тыл. – А медленно – это мы всегда успеем. Давай лучше поговорим.

– Не с кем говорить, – вдруг произнесла Ш'еери. Её голос изменился – пропала та кошачья мурлыкающая мягкость, осталась только сталь. – Т'хар, не слушай его. Делай, что должно. Убей его.

– Заткнись, – рыкнул я, чуть сильнее сжимая хватку. – Ты сейчас заложница, а не королева.

Она рассмеялась. Гортанно, страшно, с вибрацией, от которой у меня мурашки побежали по спине.

– Заложница? Ты думаешь, это что-то меняет? Ты думаешь, они боятся за мою жизнь? – её жёлтые глаза, скошенные в мою сторону, горели каким-то безумным огнём. – Они умрут за меня. Все. До единого. Потому что наша смерть – это жизнь. Наша кровь – это семя. Мы уходим, чтобы вернуться сильнее. Таков закон Кха'зар!

– Чего? – я опешил. – Вы там совсем с катушек съехали со своей религией?

– Это не религия, глупый человек. Это суть. Мы – охотники. Мы – добыча. Мы – цикл. И тот, кто боится смерти, не достоин жизни. – Она говорила всё громче, всё исступлённее, и я чувствовал, как её тело напрягается, а мышцы каменеют под шерстью. – Ты думаешь, я боюсь тебя? Я не боюсь ничего. Потому что я уже умирала тысячу раз. В каждом из моих предков. И каждая смерть делала наш род сильнее.

– Да ты фанатичка, – выдохнул я, начиная понимать, с кем имею дело. Это не просто лидер, а жрица. Идеолог. Та, для которой собственная смерть – не трагедия, а священный акт.

Есть все-таки у них идеология, черт бы их побрал. Пришельцы – не идиоты-диктаторы из моей эпохи, у которых не хватило мозгов создать мощную идеологию, позволившую бы им сдохнуть спокойно, без побега в другую страну, без суда, повешения и расстрела, без засовывания автоматов в одно место, без глумления над трупом.

– Фанатичка? – её голос поднялся до визга. – Нет! Я – истина! Я – воля Кха'зар! И вы, слабые, наивные, жалкие людишки, умрете! Потому что глупые должны умереть! Это закон вселенной! Вы только посмотрите на себя! Вы не умеете врать, не умеете убивать, вы даже не понимаете, кто вам друг, а кто враг! Вы – мясо! Ходячее мясо, которое само пришло к нам в руки!

Её крик эхом разнёсся по отсеку. Т'хар и остальные застыли, глядя на свою королеву с каким-то благоговейным ужасом. Или восторгом. Я не мог разобрать.

А у меня внутри что-то щёлкнуло.

Потому что она права.

Не в том, что мы мясо. А в том, что мы слабые. Наивные. Глупые. И именно это всегда бесило меня в утопистах – их детская вера в добро, в совесть, в то, что все вокруг такие же хорошие. Я сам ненавидел их за это. Я сам смеялся над ними. Я сам учил Лигина, как пользоваться их наивностью.

И вот сейчас эта кошка говорила то же самое. Те же слова, которыми я утешал себя все эти годы. “Сильный правит. Слабый умирает. Наивный заслуживает своей участи”.

Она была мной.

Моим отражением в кривом зеркале. Моим цинизмом, доведённым до абсолютного, биологического предела. Моей философией, воплощённой в клыках и когтях.

– Заткнись, – процедил я сквозь зубы.

– Слабые должны быть съедены! – выкрикнула она, не слушая. – Глупые должны умереть! Это закон! Это...

– ЗАТКНИСЬ!

Моя рука, сжимавшая её шею, вдруг сама собой разжалась. Я перехватил её за загривок – там, где шерсть была особенно густой, – и с силой рванул вниз, одновременно нанося удар кулаком в лицо. Прямо в эту раскрытую, орущую пасть.

Ударил мощно, точно, почти профессионально. Когда-то я усердно занимался смешанными боевыми искусствами – я рано понял, что в этом мире нужно иметь хитрый мозг, подвешенный язык и крепкие кулаки.

Хруст.

Клык – длинный, острый, идеально белый – вылетел из десны с мерзким чавкающим звуком и покатился по полу, оставляя тёмный кровавый след.

Ш'еери замерла. Её глаза расширились от неверия и боли. Из разбитой губы текла кровь, смешиваясь со слюной, и в этом кровавом месиве зияла чёрная дыра – место, где только что был символ её власти, её хищной природы, её превосходства.

– Ты... – прошептала она, прикасаясь языком к пустоте. – Ты посмел...

– Я посмел, – ответил я, тяжело дыша. Во мне клокотала такая ярость, какой я не испытывал никогда. Злость не на неё. На себя. На то, что я узнавал в ней.

Ну, теперь точно прибьют, подумал я отрешенно. Разорвут когтями на части. Но было как-то все равно: в крови бурлил адреналин, а на душе было бешенство и тоска. Я уже когда-то хотел спрыгнуть с флаера – почему бы не умереть с пользой?

Я схватил кошку за шиворот и подтянул к себе, снова замахиваясь. Она зажмурилась, взвизгнула и ударила лапой так быстро, что зрение не успело ухватить это движение. Боль пронзила предплечье, и из трех ран от когтей под разрезанным рукавом полилась кровь. Я тоже взревел и ударил еще раз – прямо в челюсть. Кошка повалилась на пол, но не вырубилась. Завозилась, хлюпая носом и хрипя.

Я все ждал, когда мне разрежут сонную артерию или просто вскроют глотку, но этого все не происходило. Никто из кхай'за не шевельнулся. Пауза как-то слишком затянулась.

Я шагнул назад, озираясь. По идее, надо было добить ее, задушить, сломать позвоночник, но силы меня вдруг покинули. Я еще не убивал разумных существ – по крайней мере прямо вот так, голыми руками.

Тишина в отсеке стояла такая, что было слышно, как капает кровь с разбитой губы королевы.

Т'хар сделал шаг вперёд. Потом остановился. Посмотрел на Ш'еери. Потом на клык, валяющийся на полу. Потом снова на неё.

– Ш'еери... – начал он.

– Убейте его! – завизжала она, брызгая слюной и кровью. – Убейте немедленно! Я приказываю!

Т'хар не двинулся с места. Остальные тоже.

– Вы слышали меня? – её голос сорвался на хрип. – Я ваша королева! Я ваша жрица! Я...

– Ты беззубая, – вдруг сказал один из кхай'за, тот самый, что конвоировал меня сюда. Сказал тихо, почти растерянно. Как будто сам не верил, что произнёс это вслух.

– Что? – Ш'еери замерла.

– Ты беззубая, – повторил другой, и в его голосе уже не было растерянности – только холодная констатация факта. – Клык выбит. Ты не можешь быть королевой. Ты не можешь быть жрицей. Если бы ты умерла, мы бы отомстили за тебя ценой собственной жизни, потому что смерть не лишает статуса. Но клык... Нет клыка – нет статуса, ты знаешь это сама.

– Это... это ерунда! – закричала она. – Клык можно заменить! Имплантировать! Вырастить!

– Но сейчас его нет, – отрезал Т'хар. В его голосе вдруг прорезались стальные нотки, которых я раньше не слышал. – А закон Кха'тар гласит: королева должна быть совершенна. Иначе она не королева.

Ш'еери смотрела на них с ужасом – настоящим, животным. Её фанатичная уверенность, её исступлённая вера в то, что они умрут за неё, – всё это рассыпалось в прах за одну секунду. Потому что закон, который она так рьяно проповедовала, ударил по ней самой.

– Вы не посмеете, – прошептала она. – Я... я привела вас сюда. Я дала вам эту планету. Я...

– Ты потеряла клык, – повторил Т'хар, и в его голосе уже не было ничего, кроме равнодушия. – Ты больше не королева.

Он повернулся ко мне. Остальные тоже. Ш'еери осталась стоять одна, прижимая ладонь к разбитому рту, и в её глазах медленно угасал желтый свет.

– Человек, – сказал Т'хар. – Ты... необычный.

– Я просто знаю психологию, – устало ответил я. – У людей тоже так: если оскопить вождя, его перестают слушать. Кастрированный император – не император. У вас, видимо, то же самое, только с клыками.

– Клык – символ силы, – кивнул Т'хар. – Без него она никто.

– И что теперь? – спросил я, косясь на Ш'еери. Та стояла, не двигаясь, и только по её щекам (если это можно было назвать щеками) текли слёзы, смешанные с кровью. Кошки плачут? До чего человечно.

– Теперь мы будем договариваться, – ответил Т'хар. – По-настоящему.

– А она?

– Она больше не наша проблема. Даже смерть не очистит ее позора.

Я посмотрел на королеву, которая ещё пять минут назад была готова умереть за свою веру и увлечь за собой всех. А теперь стояла одна, став внезапно никем, и даже её собственная стража смотрела сквозь неё.

– Заберите её, – сказал я. – И дайте ей новый клык. Или не дайте. Мне плевать. Но чтобы я её больше не видел.

Т'хар кивнул. Двое кхай'за подхватили Ш'еери под руки и повели прочь. Она не сопротивлялась. Казалось, из неё вынули стержень, и теперь это просто мешок с костями и шерстью.

Я отёр пот со лба и вдруг поймал себя на мысли, что руки дрожат. Надо бы обработать раны, мало ли какие микробы обитают на когтях этих кошек...

Мой безумный план сработал. Надо же...

Дуракам действительно везет.

Глава 17. Последнее слово королевы

Я не знаю, зачем пошёл к ней. Наверное, это то самое пустое любопытство, которое уже не раз меня подводило и, очевидно, продолжит подводить в будущем. Но когда Т'хар сказал, что её заперли в грузовом отсеке, что-то толкнуло меня пойти и посмотреть на поверженную королеву.

Коридоры всё ещё плыли в этой неевклидовой мути, гравитация переключалась от локуса к локусу, как больная, но я уже начинал привыкать. Даже научился ставить ногу так, чтобы не улететь в проход, который только что был стеной. Тело умнее головы – оно подстраивается быстрее.

Руку мне обработали и залепили одноразовым пластырем. Скоро он сам собой рассосется, и рука будет как новенькая.

Грузовой отсек охраняли двое кхай'за. При моём приближении они синхронно мотнули ушами и расступились. Я теперь временный вождь! Аж смешно.

– Она не ест, – сказал один. – Не пьёт. Сидит в углу.

– Да пофигу, – ответил я, но всё равно шагнул внутрь.

Силовое поле за спиной включилось с тихим гудением. Я даже не обернулся – знал, что это стандартная процедура. Чтобы пленница не сбежала, пока дверь открыта.

Отсек был небольшой, метров двадцать квадратных, с мягкими стенами того же замшевого материала, что и везде. Свет – тусклый, болезненный, едва разгоняющий полумрак. В углу, поджав под себя длинные ноги, сидела Ш'еери.

Она подняла голову, когда я вошёл. Жёлтые глаза с вертикальным зрачком смотрели на меня без ненависти. Без страха. Но с чем-то, что я не мог определить. Обречённость? Спокойствие? Безумие?

– Пришёл посмотреть на свою работу, человек? – голос у неё был хриплый, севший. Видимо, кричала долго, пока никто не слышал.

– Пришёл посмотреть, – согласился я, останавливаясь в трёх шагах. – Не каждый день свергаешь королеву.

– Королеву, – она усмехнулась, и в этом смешке не было ничего хорошего. – Ты даже не представляешь, что сделал.

– Представляю. Спас кучу людей от рабства и смерти.

– Людей, – повторила она, словно пробуя слово на вкус. – Людей, которые даже не умеют защищаться. Которые открыли нам все свои тайны за один день. Которые верят в Совесть и Гармонию, как дети верят в сказки. И ты считаешь, что их стоит спасать?

– А ты считаешь, что не стоит?

Она не ответила. Только смотрела на меня своими жёлтыми глазищами, и в них медленно разгорался какой-то странный огонь.

– Знаешь, что самое смешное, Ник? – вдруг спросила она. – Ты такой же, как мы. Ты смотрел на этих наивных дураков и видел то же, что видим мы. Добычу. Пищу. Средство для достижения цели. Ты предал их в первую же минуту, как понял, что мы сильнее. Не надо врать – я видела твои глаза. Это был не блеф.

Я промолчал. Потому что крыть нечем.

– Но ты победил, – продолжила она. – Ты, человек, голыми руками взял за горло королеву кхай'за. Ты даже не представляешь, как это... смешно.

– Почему смешно?

– Потому что выбить клык голыми руками может только тот, у кого есть кулак, – она усмехнулась, и в этом смешке слышалась горечь. – Мы деремся когтями. Мы рвём, режем, бьём ладонью. Но сжать пальцы в кулак... это чисто человеческое. Мы так не умеем. Наши пальцы слишком длинные, слишком гибкие. Для нас твой удар был... магией. Невозможным. Ты сделал то, чего никто из нас сделать не может.

Я моргнул.

– То есть... я победил просто потому, что умею сжимать кулак?

– Ты победил, потому что придумал то, чего мы не ждали, – поправила она. – Потому что ты не играл по нашим правилам. Потому что ты – дикарь. И в этом твоя сила.

– Дуракам везёт, – буркнул я, но на душе стало как-то... странно. С одной стороны, приятно, что меня считают крутым. С другой – обидно, что крутость оказалась случайностью.

– Дуракам везёт, – повторила она. – Да. Наверное.

Она замолчала. Я тоже молчал. Стоял и смотрел, как она сидит в углу, обхватив колени длинными руками с выпущенными когтями. Красивая, чёрт возьми. Даже сейчас. Даже без клыка.

– Ладно, – сказал я, разворачиваясь. – Пойду я.

– Иди, – ответила она. – Но запомни, Ник. Запомни эту минуту.

– Что запомнить?

Она не ответила.

Я вышел. Силовое поле передо мной разомкнулось и снова сомкнулось.

...Через полчаса меня кто-то тряс за плечо. Я задремал в кресле в командном отсеке, уставший после всего этого безумия. Передо мной стоял запыхавшийся утопист – один из тех, кто занимался безопасностью на станции.

– Ник! Там... там королева... – выдохнул он.

– Что с ней?

– Сама себя... камеры... она...

Я не дослушал. Вскочил и побежал.

Коридоры снова пытались сбить меня с толку своей дурацкой геометрией, но я нёсся, не обращая внимания. Влетел в отсек, где уже собралась толпа, растолкал всех локтями и прильнул к силовому полю.

Она сидела в том же углу. Но теперь её руки были вытянуты вдоль тела, и от запястий до локтей тянулись глубокие рваные раны. Кровь – тёмная, почти чёрная в тусклом свете – заливала пол, впитывалась в мягкое покрытие, растекалась лужей. А она смотрела прямо на меня.

– Открывайте поле! – заорал я. – Быстро!

Кто-то засуетился за спиной, но я знал – поздно.

Я рванулся вперёд, надеясь пробить эту хрень голыми руками. Бесполезно. Поле ударило током, отбросило назад. Я вскочил, снова бросился – та же фигня.

– Да откройте же, блядь! – заорал я так, что, наверное, на всей станции услышали.

– Мы пытаемся! – донеслось из-за спины. – Это не наши протоколы! Это их настройки!

Ш'еери смотрела на меня. В её глазах уже не было ничего – ни боли, ни страха, ни торжества.

Поле наконец-то отключилось. Я вбежал внутрь.

Она шевельнула губами. Тихо пролепетала – услышал, наверное, только я один; ну, и звуковые детекторы, если они тут есть:

– Ты... знаешь... что здесь... всё ненастоящее?

Я замер.

Она улыбнулась. Кровавой, страшной улыбкой. И затихла.

Я опустился на колени рядом с ней, пытался нащупать пульс, но какой там пульс, когда крови вытекло больше, чем в человеке вообще бывает. Она была ещё тёплая, но мёртвая.

– Что она сказала? – спросил кто-то за спиной.

Я не ответил.

...Через час, когда тело убрали, а отсек начали обрабатывать, я сидел в командном отсеке с Т'харом и смотрел в никуда.

– Ты как? – спросил он.

– Хреново, – честно ответил я.

– Ты её жалеешь?

– Не знаю. Наверное, нет. Она хотела нас завоевать. Но... способ, которым она ушла... это что-то с чем-то.

– Достойная смерть, – кивнул Т'хар. – Для королевы... бывшей королевы. Мы не выбираем, когда и где рождаться, но может выбрать, как и где умереть.

– Ты прям как самурай, – проворчал я. – Скажи, а почему вы так легко перешли на мою сторону? Вы же не один год ей служили. А тут раз – и всё.

Т'хар наморщил розовый носик.

– Ты выбил ей клык. Голыми руками. Это... невозможно. Для нас. Понимаешь?.. – он сжал свои длинные пальцы, пытаясь подражать человеческому жесту, но получилось криво, неестественно. – Мы так не можем. Наша анатомия не позволяет. То, что ты сделал – это чудо. Знак.

– Знак чего?

– Что ты сильнее или что ты избран. Что старая королева потеряла право править.

Я покачал головой.

– М-да, – сказал я. – Чистое везение.

– Не везение, – возразил Т'хар. – Ты сделал то, на что никто из нас не способен. Ты придумал новый способ уничтожать. Это ценнее любых когтей.

Я усмехнулся.

– Способ уничтожать, – повторил я. – Отличная характеристика для резюме. “Умею выбивать клыки инопланетным королевам голыми руками. Ищу работу”.

Т'хар не понял шутки, но вежливо прижал уши и перестал морщить нос.

А в голове крутилась предсмертная фраза королевы.

“Тут всё ненастоящее”.

Что, блин, это значит?

Часть 3. Тайна Утопии. Глава 18. Отказ

Возвращение на Землю было похоже на встречу с реальностью после затяжного psychedelic-трипа. Фаэтон остался где-то позади, перестроенный, но уже снова управляемый людьми – насколько это вообще было возможно после того, как кхай'за встроили в него свои неевклидовы коридоры и гравитационные сдвиги. Корабль пришельцев, этот чудовищный гекзакосихор, теперь висел на орбите, окружённый десятками исследовательских зондов. Утописты, как дети, получившие новую игрушку, суетились вокруг него, пытаясь понять, как работает эта геометрическая магия.

Кошки полностью с нами сотрудничали и не рыпались. Но я постарался, чтобы у них не возникло ни малейшей возможности наделать бед, если им приспичит все-таки рыпнуться. Мало надежды на все эти идеологии: мало ли что взбредет в голову кому-нибудь из этих пришельцев. Порой в собственном чердаке разобраться не можешь, а тут инопланетный, да еще и засранный идеологией.

Новостные голограммы вещали круглосуточно. Стратеги, Тактики, эксперты по ксенологии – все выходили в эфир с официальными заявлениями. Я сидел в своей временной квартире в Ареале “Изумрудные Сопки”, пил местный кофе и смотрел, как очередной спикер с идеально отрепетированной дикцией вещает на всю Утопию.

– ...психология кхай'за принципиально иная, – говорил немолодой мужчина в строгом комбинезоне, расшитом символами Стратегического Совета. Несмотря на супернавороченные технологии, утописты принципиально не использовали ИИ-дикторов – всегда был живой, настоящий; я проверял. – Их Совесть функционирует не так, как наша. Для них иерархия и подчинение являются естественными механизмами, не противоречащими внутренним моральным ориентирам. Мы должны понять и принять эту разницу, чтобы выстроить конструктивный диалог.

– Конструктивный диалог, – хмыкнул я, отхлёбывая кофе. – С теми, кто хотел вас превратить в рабов. Поистине, если человек – утопист, то это надолго.

Спикер тем временем продолжал:

– Особую благодарность мы выражаем нашему консультанту, Нику Цирюльникову, – при этих словах на голограмме появилась моя самодовольная физиономия, и я чуть не поперхнулся. – Будучи выходцем из прошлого, он продемонстрировал нестандартный подход к разрешению кризисной ситуации. Его методы, безусловно, далеки от традиционных для нашего общества, но... – спикер запнулся, подбирая слова, что указывало на отсутствие телесуфлера (я не за что не поверю, что утописты могли изображать спонтанную речь, как некоторые дикторы и блогеры из моего времени; утописты на это физически не способны), – ...но его Совесть, хотя и весьма своеобразная, позволила ему найти решение там, где наши стандартные протоколы оказались бессильны.

– Точнее, Отсутствие Совести, – усмехнулся я в потолок. – Или Совесть, которая иногда выключается. Как повезёт.

Я досмотрел передачу до конца, выключил голограмму и задумался. Слова спикера зацепили что-то глубоко внутри. “Их Совесть функционирует иначе”. “Наша Совесть”. А что, если утописты тоже... как это... не сами её придумали? Откуда она взялась, эта ваша пресловутая Совесть, которая делает людей такими наивными, такими доверчивыми, такими беззащитными перед хищниками вроде меня и кхай'за?

Благодаря этой Совести человечество объединилось, перестало страдать херней, воевать, тратить деньги на шпионов, вооружение, способы разнести к херам планету, и создало Рай на Земле.

Но как это случилось?

Я встал, подошёл к окну. За прозрачной стеной простирался живописный Ареал – зелёные холмы, аккуратные домики, флаеры, бесшумно скользящие по воздуху. Рай, построенный людьми, которые не умеют врать, не умеют убивать, не умеют даже подозревать худшее в других.

Как они это сделали?

Точнее, как это сделали их предки?

В моём времени никто не называл войны “последними”. Потому что ни черта не было понятно, какая из них последняя. Каждый раз надеялись, что скоро покончим с насилием раз и навсегда, но через десять-двадцать лет начиналась новая заваруха. Цикл, бесконечный, как долбанный космический Уроборос.

Колесо, мать ее, Сансары.

А у них в истории была Последняя Война. С большой буквы. И после неё – мир. Гармония. Совесть. Сто пятьдесят лет без единого конфликта. Сто пятьдесят лет, за которые человечество шагнуло от постоянных разборок и сотрясанием атомным оружием до межпланетной цивилизации.

– Кто же вам её дал? – спросил я у пустоты. – Кто встроил вам этот предохранитель?

Ответа не было. Только ветер колыхал верхушки идеальных деревьев.

...Кая встретила меня на пороге своего дома. Не в Центре Восстановления, не в официальном кабинете, а именно дома – в небольшом уютном домике, увитом растениями, с настоящими бумажными книгами на полках и запахом неведомых фруктов, который, кажется, сопровождал её везде.

– Ник, – она улыбнулась, но в глазах была тревога. – Я так рада, что ты вернулся. Мы все смотрели трансляции. Ты был... невероятен.

– Невероятен, – усмехнулся я. – Это мягко сказано. Я там чуть не погиб раз двадцать.

Приврал, конечно, но перед красивой девушкой так и тянет приврать.

– Но ты справился. Ты спас всех.

– Я спас себя, – честно ответил я. – И вас заодно. Просто так вышло. Это разумный эгоизм и случайность.

Она рассмеялась – тем своим звонким, искренним смехом, от которого у меня внутри всегда что-то ёкало.

Мы сидели на маленькой террасе, пили чай и смотрели на закат. Никаких флаеров, никаких голограмм – просто тишина, тёплый ветер и рыжие волосы Каи, которые горели в лучах заходящего солнца.

– Кая, – сказал я, когда пауза затянулась. – Помнишь, я спрашивал тебя про Фамилию?

Она вздрогнула. Чуть заметно, но от меня это не ускользнуло.

– Помню, Ник.

– И что ты ответила?

– Что я ещё не готова.

Я глубоко вздохнул. Ну, была не была.

– А сейчас? Сейчас готова?

Она посмотрела на меня долгим, тёплым взглядом. Потом покачала головой.

– Нет, Ник. Извини.

– Почему? – вырвалось у меня. – Я же... я всё это сделал. Я вернулся. Я...

– Ты вернулся, – перебила она мягко. – И я рада. Но Фамилия – это не награда за подвиг. И не благодарность. Это... это когда двое хотят быть вместе. Не потому что должны, не потому что удобно, не потому что кто-то спас кого-то. А просто потому что хотят. И я пока не чувствую этого в тебе.

– Во мне? Чего не чувствуешь?

– Желания быть со мной. Я чувствую желание заслужить меня. Доказать. А это разные вещи. Как будто я... приз.

Я открыл рот, чтобы возразить, и закрыл. Потому что она права. Чёрт бы побрал этих Спутников с их психологическим чутьём.

– Ладно, – сказал я, отворачиваясь. – Я понял.

– Ник...

– Всё нормально. Правда. Ты права. Я просто... мне надо подумать.

Я встал и пошёл прочь, не оглядываясь. Хотя можно было бы и оглянуться – я же не герой, который уходит от взрыва не оглядываясь. Герой после взрыва идет к красавице, и красавица его не отшивает, а целует и тащит в постель. А меня именно что отшили.

...Следующие несколько дней я провёл в добровольном заточении. Заселился в небольшой модуль на окраине Ареала, отключил все входящие голограммы и просто сидел, глядя в потолок. Думал.

О Кае. О Фамилии. О кошках. О том, что кошачья королева сказала перед смертью. О том, как легко я свернул горы там, на Фаэтоне, и как бессилен здесь, перед одной наивной и невинной девушкой с психологическим образованием и очень развитой женской интуицией.

Но главное – я думал о том, как я сюда попал. Тоннельный Взрыв, говорите? Эмерджентные слои мироздания? Выворот пространства-времени?

Звучало красиво. Но ни фига непонятно.

Я включил голограмму и начал копать.

Первым делом запросил все данные по Тоннельным Взрывам за последние десять лет. Система выдала длинный список с координатами, датами, масштабами. Я пробежал глазами, отмечая закономерности.

Аномалии возникали в основном в удалённых, малонаселённых районах. Бесчеловечные Центры, автоматические лаборатории, исследовательские станции. Места, где люди появлялись редко. Удобно, ничего не скажешь.

Делать все равно было нечего, на работу ходить не нужно, поэтому я решил посетить все эти места. Пора понять, как меня сюда занесло и почему вообще эта Утопия существует, хотя по всем законам природы и психологии не должна существовать. Хватит заниматься ерундой вроде обучения местных демагогии, свержения инопланетных теократических режимов и безрезультатных подкатов к Спутникам.

Глава 19. Тоннели в никуда

Я взял флаер – модель “Стрекоза”, маневренную, быструю, с запасом хода на десять тысяч километров – и тупо полетел по списку. Координаты, даты, номера объектов. Моя личная одиссея по местам, где пространство-время выворачивалось наизнанку и выплевывало людей из прошлого.

Первая точка – бывший Бесчеловечный Центр гравитационного моделирования где-то в бывшей Австралии. Когда-то там, судя по описанию, находился гигантский комплекс, где ученые пытались воссоздать условия внутри черных дыр. Теперь – ровное плато, покрытое красноватой пылью, и ничего больше. Ни воронки, ни обломков, ни даже намёка на то, что здесь стояли здания. Только тонкий слой реголита, привезенного откуда-то с Луны для экспериментальных нужд, и редкие кустики местной растительности.

Я вылез из флаера, потоптался по пыли, подышал воздухом через молекулярный фильтр (на всякий случай – вдруг радиация или еще какая зараза). Ничего. Чисто, пусто, стерильно.

– Ну и где твой Тоннельный Взрыв? – спросил я у пустоты.

Пустота не ответила. Только ветер завывал, закручивая пылевые вихри.

Я залез в архив Этерниума через местный терминал – небольшой голографический куб, который материализовался в кабине флаера по первому требованию. Данные по объекту были, но какие-то... выхолощенные. Технические отчёты, графики, диаграммы. Всё, что касалось Безфамильных, было помечено грифом “психологическое сопровождение” и подписано одним именем: Аммар.

– Интересно, – пробормотал я, делая заметку в памяти.

Вторая остановка – исследовательская станция “Полярное сияние” в бывшей Норвегии. Туда я добирался через вакуумный тоннель – нырнул в капсулу на станции “Изумрудные Сопки”, а вынырнул через час в Ареале “Фьорд”, откуда до места назначения пришлось ехать на наземном вездеходе.

Станция стояла на вершине скалы, окружённая ледником, и выглядела так, будто её законсервировали вчера. Белые купола, антенны, солнечные панели – всё в идеальном состоянии. Но внутри – ни души. Только роботы-уборщики, стоявшие в режиме ожидания в нишах.

Я нашёл местный архив, подключился. Те же отчёты, те же графики, те же подписи. И снова – Аммар. Личные встречи с Безфамильными, психологические тесты, рекомендации по адаптации.

– Старик, ты прямо вездесущ, – сказал я, глядя на голограмму с его лицом.

В архиве нашлась запись одного из разговоров. Аммар беседовал с какой-то женщиной – лет тридцати, растрёпанной, с безумными глазами. Она говорила что-то о “голосах” и “тоннелях”, а он кивал, улыбался и гладил её по руке.

– Ты не одна, – говорил он мягко. – Мы все здесь, чтобы помочь тебе. Ты в безопасности.

Женщина всхлипывала, успокаивалась, кивала. Через месяц её перевели в обычный Ареал. Через полгода она создала Фамилию с каким-то агрономом. Она была из 22 века, как и почти все остальные Безфамильные. Только я вывалился из каменного 21 века. Даже поговорить не с кем. Пожалуй, остальные попаданцы такие же чуждые мне, как и утописты. Если не еще более чуждые.

Поначалу попаданцы говорили на каком-то жутком сленге, тарабарщина тарабарщиной, популярная в их время. Потом их начали обучать телепатически всеобщему языку. А к тому времени, когда появился я, обучение проходило в бессознательном состоянии. Интересы у других попаданцев были не такие, как у меня, не были они такими испорченными как я или еще что, но в общество они интегрировались быстро и без остатка. Становились полноценными утопистами и о прошлой жизни вспоминали редко.

Я выключил запись и долго смотрел на ледник за окном. Красиво, холодно, пусто.

Третий пункт – подводная лаборатория “Кэмерон” в Тихом океане. Туда я добирался на субмарине – маленькой, юркой, с прозрачным корпусом, чтобы можно было любоваться рыбами по дороге. Рыбы, кстати, были – здоровенные, светящиеся, с абсолютно идиотскими мордами. Они пялились на меня сквозь стекло, а я пялился на них и думал, что мы друг друга стоим.

Лаборатория находилась на глубине восемь километров, прямо над разломом, где тектонические плиты расходились, выпуская горячую магму. Давление здесь было такое, что даже молекулярные коконы работали на пределе, создавая вокруг тела дополнительное поле, чтобы меня просто не расплющило в лепёшку.

Комплекс был огромным – несколько сфер, соединённых герметичными переходами. Внутри – тишина, полумрак и лёгкое гудение генераторов. Я прошёлся по коридорам, заглянул в лаборатории, где когда-то изучали экстремальные формы жизни. Везде пусто, но чисто – роботы исправно наводили порядок, словно ждали, что хозяева вот-вот вернутся.

В центральном архиве я снова нашёл те же отчёты. И снова – Аммар.

– Да что ж ты за человек такой пронырливый, – прошептал я, листая файлы.

Я углубился в поиск. Начал перекрёстно проверять даты. Оказалось, что Аммар посещал каждый Тоннельный Взрыв в течение сорока восьми часов после инцидента. Каждый раз. Лично. Независимо от того, где это происходило – в Австралии, Норвегии или на дне океана.

– На всей Земле ты у нас один специалист по попаданцам? – спросил я у его голограммы.

Голограмма, разумеется, промолчала.

Четвёртая место посещения – орбитальная станция “Горизонт” над Южным полюсом. Туда я поднимался на челноке, который стартовал прямо с воды – субмарина всплыла, раскрылась, и через пять минут я уже был в космосе.

Станция представляла собой гигантское кольцо, медленно вращающееся вокруг своей оси, чтобы создавать искусственную гравитацию. Внутри – зелень, вода, даже маленькие птички летали. Идеальный замкнутый мир, который когда-то населяли триста учёных и инженеров.

Теперь – никого. Только роботы и тишина. После меня с проблемой вакуумных взрывов кое-как справились, и все проекты законсервировали.

Я нашёл медицинский блок, где, судя по отчётам, держали Безфамильных после взрыва. Небольшие палаты, мягкий свет, успокаивающая музыка. Всё для того, чтобы человек пришёл в себя и не сошёл с ума от осознания, что он в будущем.

На стене одной из палат тускло засветилась голограмма. При моем приближении картинка задвигалась, появился звук. Аммар сидел в кресле напротив койки, где лежал какой-то парень, и говорил:

– Ты не один. Мы все здесь, чтобы помочь тебе. Ты в безопасности.

Те же слова, тот же тон, та же улыбка. Как будто включал запись каждый раз.

Я подошёл ближе, вглядываясь в лицо парня. Обычное лицо. Ничего особенного. Но та же смесь страха, недоверия и надежды на лице, как и у меня в первые дни.

– Мы с тобой братья по несчастью, – сказал я голограмме. – Только ты, видимо, уже адаптировался, женился, нарожал детей. А я всё ещё мечусь туда-сюда. И та, с кем я не прочь создать Фамилию, успела меня отшить.

Голограмма закончилась, и на стене снова загорелся мягкий свет.

Пятая, шестая, седьмая точки. Я объездил, облетал и обплыл полмира. Пустыни, горы, океаны, орбиты. Везде одно и то же: пустота, стерильность, отчёты. И везде – Аммар.

Все взрывы происходили в удалённых местах, все в автоматических комплексах, где никто не пострадал, кроме самого объекта. И все – с интервалом в несколько месяцев, как по расписанию.

– Что ж, дело мутное, – сказал я себе в сотый раз. – Кто-то открывает эти тоннели специально? Кто-то выбирает людей из прошлого и перебрасывает сюда?

Вопрос: зачем?

Ответ: а хрен его знает. Но если есть технология, должен быть и оператор.

И все ниточки ведут к Аммару.

Я сидел в своём флаере, припаркованном на краю очередного пустого плато, и смотрел на закат. Небо горело красным.

– Старик, – сказал я вслух. – Пора с тобой познакомиться поближе.

Глава 20. Зацепка

Я вернулся на Фаэтон через три недели скитаний по пустым станциям и законсервированным лабораториям. Ничего нового не узнал, кроме того, что Аммар во все бочки затычка. Ясно, что старик не просто так торчит в каждом отчёте, в каждой медицинской карте, в каждой записи разговора с Безфамильными.

Фаэтон за это время изменился. Гекзакосихор, корабль кхай'за, теперь мирно висел на орбите, окружённый исследовательскими модулями. Утописты, как муравьи, копошились внутри, разбираясь с чужими технологиями. Сам Фаэтон, перестроенный, но уже снова управляемый людьми, напоминал пациента после сложной операции – вроде живой, но шрамы остались.

Кхай'за по требованию людей обратили трансформацию вспять, то есть вернули все на свое место, но кое-где обратный переход произошел криво и косо.

В главном зале, где раньше был командный центр, теперь расположилась временная база экспедиции. Вега и Солярис встретили меня синхронными улыбками и синхронным же недоумением:

– Ник? Ты чего вернулся? Думали, ты на Земле прохлаждаешься.

– Прохлаждался, – буркнул я, падая в кресло. – Надоело. Есть что-нибудь интересное?

– Есть, – Вега подошла к голографическому столу и взмахнула рукой. В воздухе замерцала трёхмерная карта звёздного неба с россыпью точек и траекторий. – Мы нашли в архивах кхай'за кое-что любопытное. Запись с их навигационных систем.

– И что там?

– Планета. В системе, которую они посещали до того, как прилететь к нам. Там есть... – она запнулась, подбирая слова. – Там есть скульптура.

– Скульптура? – я приподнял бровь. – Человека?

– Да. По крайней мере, наши анализаторы определили, что это гуманоидная фигура, максимально похожая на человека. Высечена из камня, очень древняя. Кхай'за пролетели мимо, даже не остановились. Просто зафиксировали в базе как “гуманоидный объект”.

– И вы хотите туда лететь?

– Уже готовим экспедицию, – кивнула Солярис. – Если там действительно есть следы человеческой цивилизации за пределами Солнечной системы, это перевернёт всё, что мы знаем об истории.

Я задумался. Следы человеческой цивилизации в другой звёздной системе? Это могло быть чем угодно – от древних артефактов до банальной оптической иллюзии. Но если там действительно есть что-то, связанное с людьми...

Хотя мне бы с собой разобраться! Вечно я занимаюсь не тем делом, лезу не в свое дело. То в политику полез (чуть до революции дело не довел), то с пришельцами контакт наладил (правда, тут спас человечество). А теперь что у нас на очереди – полет за пределы Солнечной системы?

Но, с другой стороны, там может быть разгадка происхождения Совести. И моего попаданства. Не то чтобы я хотел назад, в 21 век; нет, ни за какие коврижки, но понять-то надо, кто или что меня забросило и для чего. Не люблю играть в темную. А тем более быть игрушкой в чужих руках.

– Я лечу с вами, – сказал я, вставая.

– Ник, ты уверен? – Вега смотрела на меня с сомнением. – Экспедиция будет долгой и опасной. Мы не знаем, что там.

– Тем интереснее, – усмехнулся я. – И потом, у меня там... личный интерес.

– Какой? – спросила Солярис.

– Хочу понять, откуда мы взялись. И куда идём. Философия и все такое. Смысл жизни...

Они переглянулись, но спорить не стали. За прошедшие недели моя репутация “специалиста по нестандартным ситуациям” укрепилась настолько, что никто не рискнул возражать.

– Хорошо, – кивнула Вега. – Я включу тебя в список. Вылет через три дня.

Вот так у утопистов легко дела решаются. “Включу в список” – и все дела! Без бюрократии, очередей, посещения нужных людей, взяток и прочего геморроя. Как в повестях Кира Булычева про Алису Селезневу.

Я вышел из зала и направился к коммуникационному модулю. Надо было сообщить Кае.

– Ты опять улетаешь? – её голограмма смотрела на меня с той смесью тревоги и разочарования, которая уже успела стать привычной и от которой у меня в груди разливалось приятное теплое томление. Пышные волосы были распущены, падая на плечи, и в который раз я поймал себя на мысли, что она прекрасна даже когда недовольна.

– Это важно, Кая. Там может быть ключ ко всему.

– К чему “всему”? К твоему прошлому? К тому, как ты сюда попал?

– В том числе. И к вашему прошлому. Я тебе уже говорил, что мне непонятно, как человечество за такой короткий срок столь сильно изменилось. Для вас это норма и история. А для меня полнейший нонсенс. Всё равно, что поверить, что человек произошел от дикого примата за сто пятьдесят лет.

Она вздохнула, отвернулась, потом снова посмотрела на меня.

– Ник, ты зациклился. Твоё прошлое не так важно, как ты думаешь. Важно то, что ты здесь, сейчас. Что ты можешь делать здесь, сейчас. А ты всё бежишь куда-то.

– Бегу, – согласился я. – Потому что если не бежать, меня догонят вопросы, на которые нет ответов. А я не люблю, когда вопросы остаются без ответов.

– Это не ответы, а одержимость.

– Может быть. Но я должен это сделать.

Она помолчала. Потом тихо спросила:

– Ты не хочешь, чтобы я полетела с тобой?

– Хочу, – честно ответил я. – Очень хочу. Но ты же не полетишь.

– Почему ты так уверен?

– Потому что ты – Спутник. У тебя есть подопечные на Земле. Ты не можешь бросить их ради моей одержимости.

“И ты, увы, не считаешь меня своим самым главным подопечным, – подумал я. – А если и считаешь, но никогда в этом не признаешься даже себе”.

Она отвела взгляд.

– Ты прав. Не могу.

– Вот видишь. А я – могу. Потому что у меня никого нет.

– У тебя есть я, – сказала она с каким-то детским выражением.

Я усмехнулся.

– Есть. Но ты – не моя. Пока не моя.

Она не ответила. Только смотрела на меня своими огромными глазищами, в которых мягко светилось что-то такое, от чего у меня внутри всё переворачивалось.

Наконец сказала:

– Береги себя, Ник.

– Постараюсь.

Голограмма погасла. Я остался один в полутемном модуле, и впервые за долгое время мне стало как-то хреново. Не от страха, не от опасности, а от того, что я снова улетал от неё. И снова не знал, вернусь ли.

...Три дня пролетели как один. Я готовился к экспедиции, изучал данные, которые удалось выудить из архивов кхай'за, и старался не думать о Кае. Получалось плохо.

Вега и Солярис, как выяснилось, тоже летели. Они были в восторге от предстоящего путешествия и не скрывали этого. Собирали оборудование, обсуждали научные гипотезы, строили догадки о том, что мы можем найти. Я слушал вполуха, но иногда их энтузиазм пробивал даже мою скептическую броню.

– Ник, ты представляешь? – щебетала Солярис, когда мы в очередной раз сверяли маршрут. – Если там действительно есть следы древней цивилизации, это будет величайшее открытие в истории человечества!

– Величайшее, – соглашался я. – Если мы не сдохнем по дороге.

– Ты всегда такой оптимист?

– Я реалист. Оптимисты дохнут первыми.

Вега только качала головой и улыбалась.

За день до вылета в модуль вошёл Аммар.

Я сидел над голографическими картами, когда дверь бесшумно открылась, и на пороге появился старик в своём неизменном льняном костюме и бронзовом жилете. Он выглядел так же, как в первый день моего пробуждения – мудрый, спокойный, чуть печальный.

– Ник, – сказал он, присаживаясь напротив. – Я слышал, ты летишь в экспедицию.

– Лечу, – кивнул я, не отрываясь от карт. – А вы, я смотрю, тоже собираетесь?

– Да. Меня попросили сопровождать группу. Психологическая поддержка, знаешь ли. Долгий полёт, замкнутое пространство, неизвестность... Людям может понадобиться помощь.

– Психологическая поддержка, – повторил я, наконец поднимая глаза. – А мне казалось, для этого есть Спутники.

– Спутники остаются на Земле. А я просто старик, который любит путешествовать.

Я смотрел на него в упор. Он выдержал мой взгляд без тени смущения. Только улыбался своей доброй, мудрой улыбкой.

– Аммар, – сказал я медленно. – Я объездил полмира. Все места Тоннельных Взрывов. Знаете, что я везде нашёл?

– Что же?

– Ваше имя. В каждом отчёте. В каждой медицинской карте. Вы были везде. Лично.

Он кивнул, ничуть не смутившись.

– Это моя работа, Ник. Я помогаю людям адаптироваться. Безфамильные – особый случай. Им нужна поддержка. Я стараюсь быть рядом с каждым.

– Рядом с каждым? Их же десятки! Разбросанных по всей планете! Как вы успеваете?

– Таков наш мир, Ник, – он улыбнулся. – Здесь расстояния не проблема. Вакуумные тоннели, флаеры, телепортационные капсулы. Я могу быть в любой точке за несколько часов.

– Да, удобно, – промолвил я. – Других же психологов на всей Земле нет...

Он посмотрел на меня с лёгким любопытством.

– Ты меня в чём-то подозреваешь, Ник?

– А должен?

– Не знаю. Но если хочешь спросить – спрашивай. Я отвечу.

Я молчал. Секунду, две, три. Потом отвёл взгляд.

– Не сейчас. Может, в дороге.

– Как скажешь. – Он встал, направляясь к выходу. У двери обернулся: – Кстати, Ник. Ты очень похож на одного Безфамильного, которого я встречал лет двадцать назад. Такой же взгляд. Такая же... одержимость.

– И что с ним стало?

– Он создал Фамилию. Вырастил детей. Стал счастлив.

– Счастлив, – усмехнулся я. – Звучит как приговор.

– Почему?

– Потому что счастье – это когда перестаёшь искать. А я не хочу переставать.

Аммар кивнул, словно услышал то, что ожидал.

– Тогда удачи тебе в поисках, Ник.

Дверь закрылась. Я остался один.

Прекрасно, что Аммар летит с нами. На ловца и зверь бежит – хотя я до конца не уверен, кто из нас зверь, а кто ловец. Так или иначе, хитрый вездесущий дед будет под боком.

За окном мерцали звёзды. До вылета оставалось меньше суток.

Глава 21. Искушение в космосе

Корабль назывался «Виктория» – в честь того самого единственного, что сумел вернуться в Европу после кругосветного путешествия Магеллана. Он был новеньким – только со стапелей, из цехов, где его собирали для долгой миссии вглубь Солнечной системы. Но планы переиграли. Готового бороздить просторы между планетами, его в спешке переоборудовали для межзвёздного броска: навесили дополнительные модули с запасами воздуха и еды, вмонтировали экспериментальный двигатель на принципе искривления пространства, перепрошили навигационные системы под координаты, которые кхай'за обозначили как «Кха-99». Внутри ещё пахло свежим пластиком и герметиком – ни царапин, ни потёртостей, ни тусклых голограмм. Всё новое, стерильное, правильное. Места было достаточно: жилые модули, лаборатория, спортзал, даже небольшая оранжерея с зеленью, которая должна была обеспечивать нас свежими овощами и кислородом. Рай в космосе.

Экипаж – двенадцать человек: пилоты, инженеры, учёные и мы, “спецгруппа”: я, Вега, Солярис и Аммар. Старик занял отдельный модуль в конце коридора и появлялся редко – то ли спал, то ли изучал данные, то ли просто не хотел мешать молодёжи.

Первые три дня полёта прошли в рутине. Я изучал архивы кхай'за, пытаясь выудить хоть что-то полезное про планету назначения. Вега и Солярис проводили время в лаборатории, анализируя образцы тканей, которые удалось взять у наших “кошачьих друзей”. Мы пересекались только за едой, обсуждали планы, расходились.

А на четвёртый день кое-что изменилось.

Я сидел в своей каюте, когда в дверь позвонили. На маленьком дисплее появилась улыбающееся личико Солярис.

– Войдите, – сказал я, не поднимая головы от голограммы.

Дверь открылась, и на пороге появилась Солярис. На ней был не обычный комбинезон, а что-то лёгкое, почти невесомое, из полупрозрачной ткани, которая подчёркивала каждую линию её тела. Пепельные волосы были распущены, падали на плечи, зелёные глаза смотрели с хитринкой.

– Ник, – сказала она, присаживаясь на край моей койки. – Не хочешь прерваться? Мы с Вегой подумали, что неплохо бы устроить маленький... вечер отдыха.

– Какого рода отдых? – спросил я, стараясь не пялиться на неё слишком откровенно. Получалось плохо.

– Ну, – она улыбнулась, – звёзды, тишина, хорошая компания... Может, даже виски. Тот самый, марсианский.

– Звучит заманчиво. Но у меня тут работа.

– Работа подождёт. – Она встала, подошла ближе, положила руку мне на плечо. – Ты слишком много думаешь, Ник. Расслабься.

Я сглотнул. Рука у неё была тёплая, пальцы чуть касались шеи.

– Солярис, – начал я, но она прижала палец к моим губам. – Чего это вы? Выпили уже? Совесть обронили?

– Не спорь. Просто приди. Мы будем ждать.

Она выскользнула из каюты так же бесшумно, как вошла. А я остался сидеть, глядя в одну точку и пытаясь вспомнить, как вообще дышать.

Кают-компания, когда я туда вошёл, напоминала сцену из простенького эротического фильма. Приглушённый свет, мягкие подушки, разбросанные по полу, бутылка марсианского виски на столике и две девушки, которые явно постарались создать “расслабленную атмосферу”.

Вега была в чём-то длинном, но таком тонком, что это “длинное” скорее подчёркивало, чем скрывало. Чёрные волосы распущены, карие глаза блестят в полумраке. Солярис уже устроилась на подушках, потягивая виски из бокала, и её наряд, если это можно было назвать нарядом, оставлял мало простора для воображения.

– Ник! – хором воскликнули они. – А мы уж думали, не придёшь.

– Я тоже думал, – честно ответил я, опускаясь на свободную подушку. – Испугался, что кто-то снова перепрошил ваши мозги через Этерниум. Но потом подумал: кто не рискует, тот не пробует марсианский виски.

Солярис рассмеялась, налила мне полный бокал. Вега пододвинулась ближе, так что её колено касалось моего.

– За удачное путешествие, – провозгласила она.

– За открытия, – добавила Солярис.

– За приятные сюрпризы, – закончил я.

Мы выпили. Виски обжёг горло, разлился теплом по телу. Утописты разбавляли его темным, как кофе, напитком, газированным, но не сладким. Видимо, считали, что сахар разрушительнее алкоголя. Звёзды за иллюминатором медленно вращались, тишина была такой плотной, что казалось, её можно резать ножом. Я даже представить не мог, что случилось с этими двумя. Что на них нашло? Нечаянно синтезировали в лаборатории афродизиак и попробовали его? Или у обеих овуляция?

– Ник, – Вега повернулась ко мне, и её лицо оказалось в опасной близости. – А ты никогда не думал о... ну, о нас?

– В каком смысле? – слабым голосом спросил я.

– В прямом. Мы с Солярис много говорили о тебе. Ты не такой, как другие. Ты... настоящий.

– Настоящий, – усмехнулся я. – Это комплимент или диагноз?

– Это факт, – ответила Солярис с другой стороны. – И мы подумали... может, стоит создать временную Фамилию? На время полёта.

Я поперхнулся виски.

– Вы же в прошлый раз отказались от этой идеи!

“Кажется, женщины будущего такие же, как и во все остальные времена. Весьма заинтересованы в выдающихся самцах. Хотя что во мне выдающегося? Разве что испорченность и везучесть. Но этим двум и этого достаточно”.

– Ну, – она пожала плечами с такой детской непосредственностью, что это выглядело почти смешно, учитывая, во что она одета, – правила действительно позволяют. Мы с Вегой долго это обсуждали. Временная Фамилия создаётся на определённый срок по обоюдному согласию. Мы все согласны?

Я переводил взгляд с одной на другую. Они смотрели на меня с таким неподдельным ожиданием, что у меня внутри что-то ёкнуло. Не то чтобы я был против. Наоборот, идея казалась... заманчивой. Очень заманчивой.

– А вы уверены, что хотите именно меня? – спросил я, явно в попытке потянуть время. В прошлый раз я был готов на все сто покувыркаться с этими двумя, а сейчас что-то меня тормозило.

Это настораживало и раздражало одновременно.

– Уверены, – перебила Вега. – Ты не скучный. С тобой интересно.

– И ты умеешь удивлять, – добавила Солярис, проводя пальцем по моей руке. – Это редкость.

Круто они меня описали.

– А как же Кая? – спросил я, сам не зная, зачем.

Вега и Солярис переглянулись.

– А что Кая? – мягко спросила Вега. – Разве она в твоей Фамилии?

Я медленно покачал головой.

Вега впилась в меня проницательным взглядом.

– Но ты ей предлагал создать Фамилию?

Ох как я не хотел в этом признаваться, но момент ловко соврать был упущен. К тому же неизвестно, что им рассказала сама Кая, святая наивность. Или расскажет в будущем. Лучше не врать.

Я также медленно кивнул.

На лице Веги, а затем и Солярис, расцвели типично женские улыбки: они только что узнали нечто потрясающее. Восторг, интерес, нетерпеливое любопытство.

Вега чуть не взвизгнула:

– И она тебе отказала?

Тут я уже не стал ни мотать головой, ни кивать. Отвел взор и скрестил руки.

Вега и Солярис переглянулись. Им обеим стоило многих сил сохранить спокойствие. Вега кашлянула и сказала:

– Ну, что ж... В таком случае у тебя нет никаких обязательств перед ней. У неё свои представления о жизни. У нас – свои. Мы не просим тебя выбирать между нами и ею. Мы просто предлагаем то, что есть здесь и сейчас.

Логично.

Я допил виски, поставил бокал на столик. Солярис придвинулась ближе, её рука легла мне на колено. Вега наклонилась, и её волосы коснулись моего плеча.

– Ну так что, Ник? – прошептала Солярис. – Ты с нами?

Я закрыл глаза.

И увидел Каю.

Не голограмму, не воспоминание – просто образ. Рыжие волосы, развеваемые ветром. Тёплая улыбка. И взгляд, в котором не было ни намёка на игру, ни капли фальши. Только свет. Какой-то дурацкий, неземной свет, который, казалось, освещал всё вокруг.

У меня и правда нет никаких обязательств перед ней.

– Чёрт, – выдохнул я, открывая глаза.

– Что? – Вега удивлённо посмотрела на меня.

– Не могу, – сказал я, вставая. Точнее, пытаясь встать – Солярис всё ещё держала меня за колено, и пришлось аккуратно освобождаться. – Не могу я. Извините.

– Ник, ты чего? – в голосе Солярис послышалась обида. – Мы же...

– Я знаю, – перебил я. – Вы замечательные. Правда. И предложение ваше... охренительное. Но я... я, кажется, того... втрескался. По уши. В Спутника, которая не хочет создавать со мной Фамилию. Понимаю, что идиот. Но вот что есть, то есть.

Они смотрели на меня с недоумением.

– Это же просто секс, – сказала Вега. – Кая тут вообще ни при чём.

– Думаете, не понимаю? Да я на эту тему могу лекцию прочитать! Но... – я запнулся, пытаясь сформулировать. – У меня, кажется, появилась Совесть. Или шизофрения. Теперь для меня это как предательство. Не её – себя. Понимаете?

– Не понимаем, – честно призналась Солярис.

– И не надо. Просто... дайте мне уйти. Пожалуйста.

Я выскользнул из кают-компании практически бегом. Только в коридоре заметил, что рубашка на мне расстегнута – и когда девки успели? И штаны держались на честном слове. Картина маслом: полуголый чел несётся по коридору космического корабля, спасаясь от двух полуобнаженных красоток.

– Охренеть, – прошептал я, прислоняясь к стене в конце коридора. – Я что, реально только что от такого отказался? Совсем с катушек съехал?

Но где-то глубоко внутри зрело тёплое, глупое чувство. Я не предал. Я не сломался. Я вырос.

Вернувшись в каюту, я рухнул на койку и долго смотрел в потолок. В голове крутились мысли, одна другой тупее. О Кае. О том, что она сделала со мной. О том, что в этом мире я впервые сделал то, чего никогда не сделал бы прежде. Совесть заразна, что ли?

– Рыжая, – прошептал я в темноту. – Ты даже не представляешь, что ты со мной сделала.

...На следующее утро за завтраком Вега и Солярис делали вид, что ничего не произошло. Только лёгкий румянец на щеках выдавал их смущение. Я тоже делал вид, что всё в порядке. Наливал кофе, жевал синтезированные тосты, обсуждал предстоящие маневры.

Аммар сидел в углу, пил свой травяной настой и смотрел на нас с лёгкой улыбкой. В разговор не лез.

Но что-то подсказывало, что он в курсе вчерашнего. Смотрел по камерам.

А может, это паранойя.

Плевать.

Глава 22. Планета-призрак

Мы вышли из искривления на четвертый день. Звёзды за иллюминатором перестали быть размазанными линиями и сложились в незнакомые созвездия, а где-то там, впереди, уже угадывалась цель нашего путешествия. Планета висела в пространстве, как забытая игрушка – тускло-серая, с редкими проблесками зелени и водной синевы и огромными тёмными пятнами, похожими на ожоги.

– Красота, – пробормотал я, вглядываясь в экраны. – Прямо как Земля после ядерной зимы.

– Не пугай, Ник, – отозвалась Вега не без напряжения в голосе.

“Виктория” начала торможение. Системы сканирования работали на полную мощность, выдавая терабайты информации. Атмосфера – дышать можно, но с трудом. Кислорода меньше, углекислого газа больше, плюс примеси, от которых у непривычного человека начнутся галлюцинации. Температура – около нуля. Радиационный фон – повышенный, но в пределах терпимого. Биосигнатуры – есть.

Насчет микрофлоры пока неизвестно, но явно есть. Хотя вряд ли она представляет для нас опасность, учитывая, что у инопланетных микробов должно быть все иное, в том числе ДНК (или ее аналог), белки-антигены и все остальное. В худшем случае вызовут аллергию, но никак не полноценное заражение с патогенезом и полноценной клинической картиной. Впрочем, все это не значило, что мы собирались, как идиоты из фильмов моего времени, мгновенно снимать скафандры на чужой планете.

– Кажется, это люди, – сказал Аммар, не отрываясь от своего планшета. Он сидел в углу командного отсека и выглядел так, будто всю жизнь только и делал, что приземлялся на загадочные планеты. – В районе экватора в нескольких местах. Маловато для развитой цивилизации. Похоже на Землю в эпоху голоцена.

– Или сразу после Последней Войны, – пробормотала Солярис.

Мы зависли на орбите, спустили зонды. Предположение Солярис оказалось более близким к правде. Через час у нас была карта поверхности: руины городов, разорванные, как старая ткань; кратеры, заросшие странной растительностью; и посреди всего этого – движущиеся точки.

– Высадка через два часа, – объявила Вега. – Собираемся. Летят прокси.

Это значило, что на планету высадятся наши кибер-аватары – роботы, которыми люди будут управлять с орбиты. Я видел их: блестящие, стройные, безликие, как серебряный серфер или жидкий терминатор. Прокси тоже трудно уничтожить, но в целом они не такие непобедимые, как персонажи фантастических фильмов.

Операторы прокси улеглись в специальных люльках и подключились к системе управления через биочип. У меня биочипа не было – я от него отказался категорически, поэтому мой прокси управлялся ИскИном, а я был как Нильс в шляпе Деревянного Солдата. В случае чего я мог управлять прокси – заставить его идти, поворачиваться куда надо, приседать, прыгать или бить морды, но все это происходило бы медленнее, чем если бы я управлял через биочип.

Спускались на двух челноках. В первом – я, Вега, Солярис и двое учёных. Точнее, наши прокси. Во втором – Аммар, инженеры и техники.

Челнок пробивал плотные слои атмосферы, тряслось так, что мне подурнело в люльке оператора в корабле-матке на орбите. За иллюминатором мелькали тучи – грязно-серые, с зеленоватым отливом. Потом они расступились, и мы увидели землю.

Город внизу был мёртв. Не просто разрушен – именно мёртв, как тело, из которого ушла жизнь. Остовы зданий торчали из земли, как гнилые зубы. Улицы заросли чем-то, похожим на лианы, только чёрными, с крупными шипами. Везде, куда ни глянь, – следы пожаров, взрывов, какой-то чудовищной, бессмысленной войны.

Челнок сел на площади, которая когда-то, возможно, была центром города. Тишина ударила по ушам после гула двигателей. Мы вышли – и мой датчик в люльке услужливо сгенерировал запах. Гниль, пепел, что-то сладковато-тошнотворное, от чего к горлу подкатывал комок. Остальным наверняка пришлось еще хуже – ощущение от запаха передавалось им через биочип, там впечатление куда ярче.

– Чувствуете? – прошептала Солярис. – Здесь кто-то есть.

Могла бы и не шептать, все равно ее слышали только мы. Прокси не передавали звуки без прямого приказа.

Я и сам это чувствовал. Взгляд из темноты. Не один, много. Глаза, следящие за каждым нашим движением. Да и детекторы говорили о том же: вокруг полно биосигнатур. Естественно, наше приземление не прошло незамеченным.

– Прогуляемся, – сказал я. – Только недалеко.

– И не рискуем зря, – добавил один ученый брюзгливо. – Не хотелось бы потерять роботов при первой же вылазке...

Мы двинулись вперёд, к одному из уцелевших зданий. Стены были исписаны странными символами – не буквы, не иероглифы, а какие-то знаки, похожие на отпечатки ладоней, только с шестью пальцами. Внутри здания – пустота, пепел, кости. Мелкие, детские, переломанные.

– Что здесь произошло? – выдохнула Вега.

– Война, – коротко ответил я. – Тоже, видать, последняя.

И тут местные наконец вышли из-за развалин.

Сначала я подумал, что это инопланетные негуманоидные монстры. Сгорбленные, с длинными конечностями, в лохмотьях, которые когда-то были одеждой. Лица скрыты под слоями грязи и шрамов, глаза горят безумным огнём. В руках – оружие. Но не дубины, не копья. Я узнал эти силуэты. Лазерные винтовки. Плазменные пистолеты. То, что в моём время было только в фантастике, а здесь, судя по всему, стало рутиной.

– Твою мать, – выдохнул я. – У них оружие. И похоже на земное!

– А сами они не очень-то похожи, – прошептала Солярис. – Будто...

Она не смогла подобрать нужное слово. Я ей помог:

– Бомжи. Но с лазерными пушками. Хуже не придумаешь.

Их было около тридцати. Они окружили нас полукольцом, не приближаясь, но и не давая уйти. Один, самый высокий, шагнул вперёд и заговорил. Гортанно, резко, с кучей согласных, которые человеческое горло вряд ли способно воспроизвести.

– Переговоры? – вслух подумал я. – Уже неплохо. Значит, они уже умнее многих идиотов у власти в мое время...

– Что он говорит? – спросила Вега.

– Мы в процессе расшифровки, – буркнул второй ученый. – Дайте пару минут. Не делайте резких движений.

Местные бомжи явно принимали нас за кого-то другого. Вожак тыкал в нас заскорузлым пальцем, орал что-то, брызгая слюной, возмущался так, словно мы ему что-то пообещали, а потом кинули. Наш вид их не особо впечатлил.

Или у них не все дома?

– Предварительная расшифровка готова, – заговорил второй ученый. – ИскИн проанализировал их язык. Включаю параллельный перевод. Предупреждаю: он может быть кривоватым.

– Вы вылезли из-под земли, где вам самое место! – возмущался дикарь. – Вонючие гмобы! Нацепили эти дурацкие шмотки – думаете, мы вас не узнаем? Залезайте, откуда вылезли, а не то мы вас уделаем!

– Мне кажется, перевод самый что ни на есть идеальный, – обронил я. – Идеально подходит к его внешности и экспрессивной жестикуляции. Но кто такие гмобы? Типа гномы?

– Кто будет вести переговоры? – осведомился первый ученый.

И все посмотрели на меня.

– А, ну да, я же специалист, – сказал я. – Опыт подсказывает, что с такими агрессивными гопниками нужно разговаривать не так, как с культурными людьми. Сначала демонстрируем силу, а потом разговариваем.

– Ты уверен? – усомнилась Вега.

– Более чем. Никого травмировать не будем, просто покажем, что мы не лохи залетные, а уважаемая братва. Поверьте: уровень понимания, терпимости и желания сотрудничать увеличиться в разы. Все согласны?

Все были либо согласны, либо промолчали.

Лежа в люльке, я отдал приказ ИскИну.

В ту же секунду из днища челнока вырвался электромагнитный импульс – не смертельный, но достаточно мощный, чтобы вырубить любую электронику в радиусе ста метров. Прокси были, разумеется, защищены от импульса. Лазерные винтовки в руках дикарей заискрили, воспламенились и попадали на землю. Те, кто их держал, заорали от неожиданности и боли.

– А теперь, – сказал я, делая шаг вперёд, – поговорим.

Через минуту, когда местная гопота пришла в себя и поняла, что оружия у них больше нет, а мы не стреляем, вожак поднял руки в примирительном жесте.

– Мы не гмобы, – громко заявил я; точнее, прокси заревел басом на всю площадь. – Мы вообще не с этой планеты. И прилетели изучать ваш мир, а не воевать. Но можем и повоевать, если вам что-то не нравится. А если мы начнем воевать, вам это точно не понравится...

Я хихикнул, довольный собственным остроумием. Приятно вот так вести переговоры с инопланетным быдлом, когда находишься в комфорте на орбите.

– Ник, – одернула Солярис, – не увлекайся, пожалуйста.

– Вы... не гмобы, – прохрипел вожак. – Кто вы? Откуда?

– Мы с Земли, – ответила Вега, выступая вперёд. – Прилетели с миром.

– С миром, – повторил вожак, и в его голосе послышалась горькая усмешка. – Здесь нет мира. Здесь только война.

...Мы сидели в их лагере – нагромождении палаток и навесов среди руин. Они называли себя “свободными”. Свободные от гмобов, от подземных уродов, от всего, что, по их словам, уничтожило их мир.

– Мы воевали с ними всегда, – рассказывал вожак. Его звали Гарр. Лицо, прорезанное глубокими шрамами, казалось высеченным из камня. – Сколько себя помним. Наши отцы воевали, деды воевали. Это единственное, что мы умеем.

– Зачем? – спросила Солярис. – Почему вы воюете?

– Потому что они – извращение, – Гарр сплюнул на землю. – Они не люди. Они – подделки. Выращенные в пробирках, лишённые души. Они ушли под землю, когда началась катастрофа, и спрятались там, как крысы. А мы остались здесь. Мы выживали. Мы теряли детей, женщин, стариков. Мутировали... А они сидели под землёй и ничего не делали. А потом начали вылезать и убивать нас.

– Кто начал первым? – спросил я.

Гарр замолчал. Пожал плечами.

– Неважно, – отрезал он. – Важно то, что они должны умереть. И всё.

Утописты переглянулись. Я видел на экране в люльке их глаза со знакомой смесью ужаса и сострадания.

– Мы можем вам помочь, – сказала Вега. – Но гмобов мы не будем убивать. Мы не убийцы.

– Тогда вы нам не нужны, – огрызнулся Гарр. – Либо вы с нами, либо против нас. Третьего не дано.

– Фанатики какие-то, – сказал я по линии, которую слышали только утописты. – Или-или, черное-белое. Максимализм в максимальной форме. Неудивительно, что они всю планету расхерачили. И чем им эти гмобы не угодили?

– Надо найти этих гмобов, – заявила Вега. – Поговорить и с ними. Эти бедные мутанты раньше явно были существами, похожими на людей из Земли...

– Геном практически идентичный, – вставил пять копеек первый ученый. За все время я так и не потрудился запомнить имена этих яйцеголовых. – Если не принимать во внимание многочисленные мутации из-за радиации и, возможно, биоагентов.

– Да, – сказала Вега, – у нас общие предки. То ли их предки прилетели с Земли, то ли наши – с этой планеты...

– Нет! – вскричала Солярис. – Не может быть! С этой планеты? Она ужасная!

– Как портрет Дориана Грея, ага, – проговорил я задумчиво. – Пока Земля процветает, эта планета деградирует...

– Ты о чем? – не поняла Вега.

– Неважно, это аналогия из книг прошлого. Возможно, неверная. Но ты права, нам нужно поговорить с этими таинственными гмобами.

Когда я высказал наше пожелание вожаку, рожа у того скривилась. Но он вовремя вспомнил, что мы можем их поджарить. Глазки зыркнули в сторону челнока, и он нехотя сказал:

– Я знаю, где он. За городом в горах есть проход в их подземное царство. Но вам туда не попасть.

– Почему?

– Замок. Сложный, древний. Его не открыть без ключа. А ключ у них.

– У гмобов?

– У тех, кто там живёт. Они не пускают никого.

...Утром мы запустили “глазки” – маленькие беспилотники размером с ладонь, оснащённые датчиками биосигнатур и сканерами материалов. Они обшарили горный массив в сотне километров от лагеря и нашли вход. Замаскированный так искусно, что с воздуха его можно было не заметить даже в упор. Только тепловые аномалии и слабые выбросы углекислого газа выдали его.

Вход представлял собой массивную плиту из сплава, не поддающегося коррозии. Замок был механическим, но управлялся, судя по всему, изнутри. Снаружи – ни кнопок, ни панелей, ничего.

– Атомарные резаки, – предложил наш инженер. – За час прорежем.

– Режьте, – разрешила Вега.

Через час в плите зияла дыра, достаточная, чтобы пролезть человеку. Но первыми полезли не прокси. Пятеро небольших “сталкеров”, как их называли утописты, один за другим исчезли в темноте.

Мы следили за ними через камеры. Шахта уходила вниз, стены гладкие, явно обработанные. Где-то на глубине двухсот метров она расширилась, и роботы вышли в гигантский тоннель. Там было светло – светильники на стенах работали, хоть и тускло. Вдоль стен тянулись переходы, мостки, лестницы. Как город, встроенный в скалу. Как Зион из “Матрицы”.

– Здесь кто-то живёт, – прошептала Солярис, глядя на экран. – Или жил.

– Живёт, – поправил я, потому что на одном из переходов мелькнула тень.

Роботы пошли дальше. Тень метнулась, исчезла. Потом появилась снова – и теперь их было много. Существа в тяжёлых скафандрах, с забралами, скрывающими лица. Они двигались странно, как марионетки, но быстро. Окружили роботов, замерли.

– Контакт, – сообщил ИскИн. – Они не атакуют. Просто стоят.

Одно из существ подошло ближе. Подняло руку, постучало по корпусу робота. Потом наклонилось к камере, и мы услышали голос, он говорил на местном языке:

– Кто вы? – голос был искажён динамиками, но вполне разборчив. – У “свободных” нет таких технологий.

Вега ответила через динамик робота:

– Мы с Земли. Мы прилетели с миром. Мы не хотим воевать. Но можем.

“Умница, – подумал я, – учишься”.

Существо замерло. Потом, медленно, подняло руки к шлему. Забрало откинулось.

Под ним оказалось человеческое лицо. Красивое, гладкое, без единого шрама. Молодой мужчина с правильными чертами и ясными голубыми глазами. Он смотрел в камеру и улыбался.

– Земля, – повторил он. – Мы ждали. Очень долго ждали.

– Вы... вы гмобы? – спросила Солярис.

– Мы те, кого вы ищете, – ответил он. – Мы хотим говорить. Но не с машинами. С вами. Лично. Иначе разговора не выйдет.

– ...Это слишком опасно, – заявила Вега, когда мы отключили связь. – Зачем им разговаривать с нами во плоти? Прокси прекрасно нас заменяют. Это может быть... может быть...

– ...Ловушкой? – подсказал я. – Ты мыслишь в правильном направлении. Считаешь их по умолчанию плохими, а это уже макиавеллизм и цинизм в чистом виде.

– Перестань умничать, – оборвала меня Солярис. – Мы наивны с твоей точки зрения, но не идиоты. Осторожность никогда не помешает.

– Ага, – съязвил я, – инопланетным кискам вы выболтали всё на первой встрече, и это было о-о-очень осторожно.

– И они проявили агрессию, – сказала Вега. – Из этого мы сделали вывод, что не все разумные формы жизни имеют Совесть. И не все отдельные представители из далекого прошлого, – добавила она, бросив в мою сторону косой взгляд.

– Короче, я пойду, – сказал я. – Если меня захватят и начнут шантажировать, просто посылайте их по известному адресу...

Солярис с интересом спросила:

– Какому?

– Неважно. Не поддавайтесь на шантаж, просто улетайте.

– Нам Совесть не позволит.

– В любом случае, – сдерживая раздражение сказал я, – не идите у них на поводу. Понятно?

Вроде бы им было понятно.

Они задумались.

– Ник прав, – неожиданно сказала Солярис. – Мы должны идти. Это единственный способ узнать правду.

– Вы останетесь здесь, – я повернулся к ним. – Обе. И все ученые тоже.

– Ник, – начала Вега, но я её перебил:

– Это не обсуждается. Вы – учёные. Вы нужны живыми. Я – расходный материал. Так что сидите тут и следите за мной по камерам.

– А если они убьют тебя?

– Тогда помянете. Но что-то мне подсказывает, что не убьют.

– Я тоже с вами, – вылез вперед инженер. – Всегда мечтал вот так вот рискнуть ради науки!

Он радостно заулыбался, как ребенок.

Я вздохнул. Они все словно дети.

Уговоры не помогли. Инженер, чье имя я так и не запомнил – то ли Герри, то ли Голли, – уперся как баран. Закон Утопии не позволяет кому-то решать за другого, только давать советы. Солярис и Вега меня послушали, а упертый инженер – нет. Пришлось еще и его взять.

Мы спустились на планету на беспилотном шаттле, надели антигравы, пристегнули к поясам молекулярные коконы и нырнули в шахту под пристальным взором серебристых прокси.

Спуск занял минут десять. Антигравы работали бесшумно, мягко опуская нас в темноту. Где-то на середине пути я поймал себя на мысли, что это очень напоминает спуск в Морию из Толкина. Только вместо гномов тут неизвестно кто. Точнее, известно: гмобы.

А еще возникла странная мыслишка, что во мне регулярно проявляются какие-то суицидальные мысли. Наверное, глубоко во тьме бессознательного живет уверенность, что то зеркало, в которое я каждый день разглядываю мир, кривое... Или что у меня в глазу осколок заколдованного зеркала троллей, как у Кая, который стал злым.

Раньше я считал, что быть циничным – это нормально, а наивным добряком – идиотизм. Но что если всё обстоит как раз наоборот? Что если нормальное состояние нашей психики – или души, если хотите, – это быть добрым и доверчивым? А способность всюду видеть дерьмо – как раз таки отклонение от нормы?

Все мировые религии говорят, что добро – нечто изначальное, фундаментальное и безусловное. А зло – трещина в этом изначальном фундаменте бытия, болезнь, искажение, мутация.

Но вся моя жизнь свидетельствовала о том, что изначально именно зло, закон выживания, закон джунглей. А добро – это причудливая странность, забавное недоразумение. Поэтому существование Утопии вызывало и вызывает у меня такой когнитивный диссонанс.

Тут полет оборвался, и мои философские размышления прекратились.

Внизу нас ждали. Те существа в скафандрах выстроились вдоль стен, образуя живой коридор. Когда мы коснулись пола, тот самый, что говорил с нами по видео, шагнул вперёд и снова откинул забрало.

– Добро пожаловать, – сказал он. – Меня зовут Идан. Я – один из старейшин нашего народа.

“Представляется, – подумал я, – значит, убивать не собирается. По крайней мере, сразу”.

– Ник, – представился я. – А это мой коллега... э-э-э... Герри.

– Не совсем, но неважно, – вставил инженер. Он восхищенно озирался по сторонам.

Я кашлянул и продолжил:

– Короче, мы хотели бы понять, что здесь происходит. Кто вы? Почему воюете с теми, наверху? И зачем вам понадобилось общаться лично с нами, а не через наши машины?

Идан вздохнул.

– Это долгая история. Но если коротко – они начали первыми. Они всегда ненавидели нас. За то, что мы другие, что не вышли на поверхность, когда мир рухнул. Что мы выжили там, где они гибли тысячами. Мы могли бы уничтожить их сотни раз. У нас есть технологии, оружие, ресурсы. Но мы не можем.

– Почему?

– Потому что наша Этика не позволяет. Мы – гмобы. Генномодифицированные биологические существа, люди. Нас создали не для войны, а чтобы сохранить человечество. Быть лучше, чем те, кто остался наверху. Но лучше – не значит сильнее. Это значит – милосерднее.

Он махнул рукой, и двое других гмобов подошли ближе. Один нёс какой-то прибор, похожий на сканер.

– Можно? – спросил Идан, указывая на прибор. – Это займёт секунду. Мы просто хотим убедиться.

Я кивнул. Сканер пробежал по нам лучом. На крошечном экране замелькали цифры, графики, какие-то символы.

– Интересно, – сказал Идан, глядя на экран. – Очень интересно.

– Что именно?

– Вы знаете, кто вы такие? – Идан поднял глаза. – Вы знаете, откуда вы?

– Мы с Земли, – ответил инженер.

– С Земли, – повторил Идан. – Красивое название. Но дело не в названии. Дело в том, что вы... – он запнулся, подбирая слова. – Вы такие же, как мы. Точнее, один из вас, – и он посмотрел на инженера.

– В смысле? – я напрягся.

– Он тоже гмоб. Генномодифицированный. Его генотип... он не естественный. Кто-то поработал над ним. Очень давно. И очень тщательно. А твой, – он перевел взор на меня, – вполне естественный, со многими эволюционными и вирусными мутациями.

Тишина повисла в зале такая, что было слышно, как поддувает сквознячок, проветривающий это подземелье.

– Это невозможно, – прошептала Солярис у меня в наушнике (она следила за трансляцией сверху). – Мы... мы люди. Мы рождаемся, живём, умираем. Как все.

– Мы с ним ничем не отличаемся, – сказал я вслух. И подумал про себя: “Кроме Совести”.

– Внешне нет, – кивнул Идан. – Но его генетика... не случайна. Она спроектирована. Кем-то очень умным. Как и наша.

Снова повисла пауза.

Молчали и утописты, наблюдавшие с орбиты за нашим диалогом. Все всё поняли. Раз инженер гмоб, значит и Солярис с Вегой тоже. И все остальные утописты.

Кроме Безфамильных, включая меня. Я – “натуральный”, с натуральными мутациями. Некоторые из которых и делают меня, вероятно, циничным и саркастичным засранцем. А может быть гены и ни при чем – дело лишь в воспитании.

Я нарушил паузу:

– Все-таки дерьмо фундаментально.

– Что? – спросил Итан.

– Что? – одновременно спросила Вега в наушнике.

– Значит, вы, гмобы и утописты-земляне, генномодифицированые организмы, и Совесть вам просто вложили. Запрограммировали. Странно, что на Земле нет такого аппарата, который бы это выяснил. Наверное, те, кто создал вас всех, не хотел, чтобы земляне заморачивались такими вопросами...

Меня нехило этак окатарсило. Люди-ГМО! Надо же!

Как всё просто... и необычно!

То ли Герри, то ли Голли спросил:

– А кто нас создал?

Итан не успел ответить. Я успел раньше:

– Люди Земли. Те, кто погиб в Последней Войне. Они, то есть мы, не смогли победить свою злобу и все-таки прикончили цивилизацию от жадности, самомнения, зависти и дурости. Но зато они успели создать вас, гмобов этой планеты и Земли. И, возможно, еще на многих других планетах. Здесь потомки “настоящих” людей остались, но выродились в мутантов, которые воюют всю свою жизнь и живут на помойке просто по привычке. Даже странно, что мои злобные соотечественники сумели добраться до других планет. Хоть и тут успели нагадить...

– Да, – кивнул Итан, – до Катастрофы они создали нас, чтобы мы сохранили человечество. А потом исчезли. Оставили нас здесь. Одних.

Идан посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

– Мы одной крови, – сказал он. – Ты, я, все мы. Мы – дети одних родителей. Наконец-то встретились.

Я молчал. Потому что сказать было нечего. В голове крутилась только одна мысль: “Моя идея о фундаментальности дерьма победила, но отчего-то я совсем не рад”.

Глава 23. Правда

Я поднялся на борт “Виктории” и сразу понял, что обратно в люльку оператора не залезу. Не могу. Вместо этого я прошёл в кают-компанию, сел в кресло у иллюминатора и уставился на звёзды.

Прокси остались внизу. Инженер – этот ученый энтузиаст, который увязался за мной в подземелье, – сидел в лаборатории и распинался перед другими учёными, размахивая руками. Я слышал его голос через открытую дверь: “...геном идентичен на девяносто девять процентов!.. они такие же, как мы!.. нет, они лучше!..”

Лучше.

Вот в чём дело. Они лучше.

Генномодифицированные люди. С встроенной Совестью. С программой “не убий”, “не укради”, “не лги”. Идеальные граждане идеального мира.

И с ограниченной свободой воли, как у азимовских роботов с их тремя законами робототехники.

Я смотрел на Вегу и Солярис, которые тихо переговаривались в углу. Их лица – красивые, спокойные, чуть встревоженные – казались мне теперь... другими. Не чужими, нет. Но какими-то... ненатуральными. Сконструированными.

Самовнушение, конечно же.

Хотя, с другой стороны, я и раньше замечал, что утописты все как на подбор. Я даже одно время подозревал их в евгенических программах, пока не врубился полностью в суть их Совести.

В моё время, в двадцать первом веке, слово “генномодифицированный” заставляло людей морщить носы. Даже те, кто жрал соевые котлеты и прививал детей от всего подряд, боялись ГМО как огня. Вмешательство в геном считалось чем-то богохульным, особенно когда речь шла о людях. “Игра в Бога”, “склизкая дорожка к евгенике”, “фашизм” – каких только ярлыков не навешивали.

А потом, видимо, случилась Последняя Война. И кому-то стало плевать на генетические табу.

“Если мы не сделаем этого, – думали они, наверное, – мы все умрём. Все до единого. Так какая разница, богохульство это или нет?”

И они это сделали. Создали ГМО-людей. Совестливых, честных, трудолюбивых. Таких, которые не знают, что такое обман, предательство и насилие. Таких, как Кая, Вега, Солярис. Как тот инженер-болван, который сейчас щебечет в лаборатории и прямо излучает каждой порой любовь к науке.

И эти ГМО-люди оказались лучше, чем мы, “натуральные”, с нашей грязью, войнами, маленькими подлостями, которые мы называли “жизненной необходимостью”.

– Ник, – ко мне подошла Вега. – Ты как? Мы всё обсудили. Нужно решить, что делать дальше. Если гмобы – это наши... родственники, если они готовы к сотрудничеству...

– Потом, – сказал я, не глядя на неё. – Дай в себя приду...

– Ник...

– Потом, Вега. Пожалуйста.

Она помолчала, потом кивнула и отошла. Солярис бросила на меня быстрый взгляд, но тоже промолчала.

Я поднялся и пошёл в свою каюту.

...Я сидел на койке, смотрел на звёзды за иллюминатором и пытался собрать мозги в кучу.

Я оказался прав. Моя Идея победила.

Так не должно быть – чтобы все люди были добрыми и совестливыми. Чтобы не врали, не воровали, не убивали. Чтобы у них не было тёмной стороны, которую приходится подавлять усилием воли. Я искал подвох. Я был уверен, что он есть. И нашёл.

Кто ищет – тот находит.

А еще говорят: свинья всегда грязь найдет.

Зло – естественное состояние человека, а добро нужно создавать искусственно.

Я победил, но все равно чувствовал вкус пепла во рту.

От этой победы было мерзко. Тоскливо. Как будто я, пятилетний, доказал, что Санта-Клауса не существует, а вместо него – пьяный дядька в красной шубе, который лезет в трубу, чтобы украсть печенье.

Я оказался прав. И что с того?

Дверь открылась без стука. Аммар вошёл, присел на край койки напротив и посмотрел на меня своими мудрыми, чуть печальными глазами.

– Тяжело? – спросил он.

– А вам не всё равно? – буркнул я.

Отчего-то было физически неприятно сидеть с ним рядом. Я не мог объяснить почему. Может, потому что он тоже был модицифицированным?

ГМО-люди. Чужие. Даже если они лучше.

Аммар усмехнулся.

– Брезгуешь? – спросил он. – Я такой же натуральный, как и ты. Никакой генной инженерии. Только старость, мудрость и куча собственных ошибок.

Я поднял голову.

– Что?

– Я – один из Древних. Из тех, кто создал утопистов. И я не гмоб.

Я уставился на него.

Может, хватит твистов на сегодня?

– Никто, конечно, не скажет, что вам восемнадцать лет, но и на двухсотлетнего человека вы никак не тянете.

– Пришло время раскрыть карты, – торжественно сказал Аммар. – Ты готов, Ник?

– А у меня есть выбор? – огрызнулся я.

– Выбор есть всегда. Ты можешь встать и уйти. Я не буду тебя останавливать. Но тогда ты никогда не узнаешь правду.

– Уйти из своей каюты? – уточнил я.

– Это метафора, – без раздражения, с той же мудрой улыбкой ответил Аммар.

Я промолчал. Он кивнул, словно услышал ответ.

– Всё началось задолго до Последней Войны. Мы, учёные, инженеры, мыслители, видели, куда катится человечество. Войны, геноцид, уничтожение природы, лживые правители, равнодушные массы. Мы пытались остановить это – но всё было тщетно. Тогда мы решили, что нужна кардинальная мера.

– Генетическая модификация, – сказал я. – Уже понял.

– Да. Мы разработали технологию, которая позволяла “встраивать” Совесть в геном. Не просто набор правил, а настоящий внутренний компас, который делал людей неспособными к насилию, лжи, предательству. Мы создали первых ГМО-людей – совершенных людей. Они были добры, честны, трудолюбивы, не знали зависти, жадности, злобы.

– И вы решили, что это решит все проблемы?

– Мы надеялись. Но не все согласились. Я, например, сильно сомневался в этом проекте.

– Почему?

– Потому что Совесть, встроенная в гены, – это не свобода, Ник. Это клетка. Точнее, программа. А программа может давать сбои. Притом эта программа не позволяет этим... так называемым людям даже понять, что может быть иначе. Что кто-то их может обманывать, например, или манипулировать. Это некий искусственный ограничитель человеческого разума... Считаю это глубоко неправильным. Ты добр не потому, что выбрал добро, а потому что у тебя нет выбора и ты даже не знаешь об этом. Настоящее человечество должно иметь право на ошибку. На грязь, на войну, на саморазрушение – иначе это не люди, а марионетки.

– Но вы всё равно это сделали!

– Меня переголосовали. Большинство решило, что лучше “правильные” марионетки, чем свободные, но мёртвые люди. Что у нас было достаточно времени на ошибки: двенадцать тысяч лет ошибок – столько времени существует цивилизация. Они создали Утопию. А я... остался наблюдать.

– Каким образом? Создали эликсир вечной... старости?

Сказать “эликсир вечной молодости” у меня язык не повернулся. Я не пытался намеренно вывести из себя старикана, да это было и невозможно, судя по всему.

– Я “прыгнул” в этот век через Тоннельный Взрыв, – сообщил Аммар. – Хотелось точно убедиться, что мы не совершили ошибку. Вернее, убедиться, что ошибку мы все-таки совершили. Мне не все равно, вот в чем проблема... Утопия прекрасна, но хрупка. Она не готова к столкновению с настоящим, естественным злом. Рано или поздно программа под названием Совесть даст сбой, как в случае с Этерниумом. Или из глубин космоса к нам прибудут совсем уже агрессивные и развращенные пришельцы. Люди должны знать не только путь Правой Руки, но и Левой. Не только дорогу добра, но и зла. Поэтому я начал искать “натуралов” из прошлого – людей с “естественным” генотипом, не запрограммированных на добро. Я использовал Тоннельные Взрывы, чтобы выдёргивать их из прошлого. Взрывы происходят сами – из-за пока нерешенных технологических проблем, но все это играет мне на руку. Ты – один из таких натуралов.

– Очень рад, – усмехнулся я, хотя было совсем не смешно. Да и Аммар не понял прикола. – И какой у вас план?

– Создать новое человечество, – сказал Аммар. Вроде бы спокойно сказал, но пафосом повеяло так, что я чуть не задохнулся. – На основе Утопии. Мы с тобой, Ник, возглавим его. С твоими способностями лидера-управленца и моими знаниями мы будем самым крепким костяком этого нового общества. В течение нескольких лет мы разрушим Программу Совести в головах людей, и они станут свободными. А на случай беспорядков будем стоять на страже мы с тобой.

– Как... интересно... А дальше? Что сделаем с Бюро Стратегов?

Аммар снисходительно усмехнулся.

– Пусть работают как работали. Но отныне ни одно их сколько-нибудь серьезное решение не пройдет без нашего с тобой разрешения. Понимаешь, дорогой Ник, утописты такие наивные! Сущие детишки. Поэтому у них должны быть внимательные и строгие родители.

И он чуть ли не подмигнул мне. Мол, мы с тобой и есть эти родители. Родитель номер один и родитель номер два.

Я шумно втянул воздух через ноздри.

– Надеюсь, вы не забыли, что я натурал...

– Что?

– Неважно... Шучу на давно забытые темы...

“А еще будет проблема, как нам двоим делить такую власть, – подумал я. – Всем, кроме утопистов, известно, что два тигра на вершине горы мирно существовать не смогут. Рано или поздно подерутся. Интересно, осознает ли это Аммар? А еще интереснее, готов ли он ударить мне в спину в случае чего? И вообще, нафига я ему сдался? Хочет попользоваться и выкинуть?”

– Что скажешь, сынок? – спросил Аммар.

– Ну, объективно я старше вас, Аммар, так что неизвестно, кто чей сынок... Так или иначе обещаю подумать. И скажу свое решение, когда мы прибудем домой.

И возрастом попенял, и цену набил – не сразу стал отвечать.

Многие на месте Аммара разозлились бы.

Но Аммар – тертый калач. Лишь благостно улыбнулся. Повернулся. И молча вышел из каюты.

Глава 24. Возвращение

“Виктория” коснулась посадочной площадки Ареала “Изумрудные Сопки” ранним утром. Небо было бледно-голубым, почти прозрачным, деревья стояли неподвижно, и воздух пах свежестью и цветами. Идиллия, неизменная и тошнотворная подчас. Такая же идеальная, как и всё в этом мире.

Я вышел из корабля последним. Вега и Солярис уже ушли в Центр – писать отчёты, обсуждать данные, спорить с коллегами. Инженер-энтузиаст, тот самый, который увязался за мной в подземелье, ускакал в лабораторию с горящими глазами – его, кажется, совершенно не смутило, что он, по сути, генномодифицированный организм. Наоборот, он гордился. “Мы – новая ступень эволюции!” – кричал он в коридоре, и никто не возражал.

Аммар исчез. Просто растворился, как только мы приземлились. Я даже не заметил, когда он вышел из корабля. Один момент был здесь, стоял у иллюминатора и смотрел на родную планету с какой-то странной, почти тоскливой улыбкой, а в следующий – испарился. Не попрощался, не кивнул, не бросил многозначительного взгляда.

И ответа не стал ждать.

Я не стал его искать. Вызывать по Этерниуму тоже не собирался. Пусть сам первый подходит – тогда и ответственность на нём. Если нам суждено работать вместе, как император Палпатин и Дарт Вейдер, пусть не возмущается моей тактикой управления: сам просил меня в помощники. И ещё неизвестно, кто из нас император, а кто Вейдер. В моём мире императоры долго не жили, а Вейдер вон как вывернулся – под конец замочил Палпатина и сам умер, зато чисто символически воскрес как привидение Силы. Неплохой расклад, если подумать.

Следующие несколько дней я провёл в своём модуле, изучал сводки Этерниума и думал.

Новости были, как обычно, прекрасными. Стратеги и Тактики ломали голову над планетой гмобов и мутантов. Вариантов было несколько. Первый – оставить всё как есть, не вмешиваться. Второй – попытаться помочь гмобам восстановить связь с другими колониями древних людей. Третий – самый экзотический – переселить мутантов на Землю. Их голоса были громкими и находили поддержку у народа. Некоторые утописты искренне считали, что “несчастные братья по крови” заслуживают шанса на лучшую жизнь.

Я читал эти дискуссии и чувствовал, как внутри закипает привычное раздражение.

В моё время сытые европейцы пустили к себе мигрантов. С лучшими побуждениями, с открытыми сердцами, с криками “Welcome”. А потом удивлялись, почему их города превращаются в зоны беспорядков, почему люди, которых они спасли, ненавидят спасителей, и почему те, кто должен быть благодарен, требуют ещё и ещё.

Если бы у власти тогда был человек, который прекрасно знал, что такое мигранты, желательно сам мигрант, может, обошлось бы иначе. Может, не пустили бы всех подряд, не создали бы гетто, не допустили бы культурного конфликта. Может, придумали бы что-то более умное, чем “давайте жить дружно”.

Утописты, конечно, не европейцы двадцать первого века. Они добрее, наивнее, честнее. Но от этого ещё опаснее. Потому что зло, которое они не замечают, не перестаёт быть злом. А мутанты с той планеты – это зло. Озлобленные, выродившиеся, готовые убивать за кусок хлеба. Пересели их на Землю – и через десять лет Утопия превратится в тот же ад, откуда они и пришли.

Я отключил голограмму и откинулся в кресле.

“За утопистами нужен глаз да глаз, пока дел не натворили”, – подумал я. И чем больше я размышлял, тем привлекательнее казалась идея Аммара.

Сделать людей свободными. Даже от совести. Но чтобы при этом они не стали плохими.

Звучало как оксюморон. Как “горячий лёд” или “честный политик”. Но если вдуматься…

Настоящая совесть – это когда человек вполне себе может сделать что-то неблаговидное, но не делает. Потому что неблаговидное. Потому что понимает последствия. Потому что у него есть внутренний стержень, а не встроенная программа.

Генетически внедрённая Совесть – это не про свободу воли. Это про клетку. Красивую, уютную, с мягкими стенами и видом на звёзды. Но всё равно клетку.

Аммар прав. Утописты – дети. Хорошие, добрые, искренние. Но дети. Им нужны родители, которые будут следить, чтобы они не совали пальцы в розетку и не прыгали в лужу. Правда, без Совести они могут и всю Солнечную систему взорвать, но процесс снятия программы, как я понял, будет постепенным. Нельзя просто взять и отключить у всех совесть – это будет катастрофа. Нужно воспитывать. Учить. Объяснять, почему ложь – это плохо, даже если никто тебя не накажет.

А до этого нужно перехватить все рычаги управления. Завладеть красной кнопкой – или что тут у них вместо неё? Наверное, ничего. Оружия у них нет. Только Этерниум. Вот Этерниумом и нужно завладеть.

Я встал, подошёл к окну. За прозрачной стеной простирался идеальный Ареал. Зелёные холмы, аккуратные домики, флаеры, бесшумно скользящие по воздуху. Люди, которые не знают, что такое зло. Которые даже не подозревают, что их доброта – не их заслуга.

Кто-то должен им сказать.

Кто-то должен стать тем, кто откроет им глаза.

Кто-то должен стать… родителем.

“Господи, – подумал я. – Я всерьёз обдумываю предложение стать диктатором. В мире, где диктаторов не бывает. Ирония судьбы!”

Я усмехнулся своим мыслям и вернулся в кресло. Решение ещё не принято. Аммар не подходил, не звонил, не напоминал о себе. Может, проверял меня. Может, давал время подумать. Может, просто ждал, когда я сам приду к нему.

Но я не собирался делать первый шаг.

Если ему нужен партнёр – пусть приходит сам. Если нужен подчинённый – пусть ищет другого.

А я пока посмотрю, как эти наивные гении будут решать проблему мутантов. И если они всё-таки решат заселить их на Землю…

Что ж, тогда у меня не останется сомнений.

...Мы сидели на вершине скалы, свесив ноги вниз. Внизу шумело море – спокойное, вечернее, окрашенное в золотисто-розовые тона заходящего солнца. Ветер играл с рыжими волосами Каи, и она то и дело убирала их за ухо, но они всё равно выбивались и падали на лицо. Это прекрасное местечко находилось в паре шагов от жилища Каи.

Я смотрел на неё и впервые за долгое время не пытался ничего от неё добиться. Не предлагал создать Фамилию. Не шутил про секс. Просто сидел рядом и молчал.

– Ты стал тише, – сказала она наконец, не глядя на меня. – Раньше ты всегда что-то говорил. Иногда смешное, иногда обидное, но всегда что-то.

– Устал, – ответил я. – Или поумнел. Или то и другое.

Она улыбнулась. Улыбка у неё была мягкая, чуть грустная.

– Я за тебя волнуюсь, Ник. Ты постоянно рискуешь. То с Лигином дрался, то с кошками этими…

– Было дело, – признал я. – Но я здесь. Живой. Почти целый.

Кая вдруг сняла с запястья тонкий браслет. На вид серебряный, с мелкими выгравированными узорами, которые поблёскивали в лучах заката. Он был очень тонким, почти невесомым, и в то же время стильным – не в той вычурной утопической манере, а какой-то настоящей, человеческой.

– Это мамин, – сказала она. – Сказала: “Носи, он бережёт”. Я сначала не верила, а потом… он спас меня один раз. Не знаю, как, но спас. Древние технологии...

Я усмехнулся.

– Раньше говорили: “Древняя магия”...

Она протянула браслет мне.

– Возьми. Пусть бережёт тебя.

Я хотел отказаться. Не потому что не нуждался в обереге – чёрт, да я в них никогда не верил, – а потому что это было слишком… личное. Слишком важное для нее. Но Кая смотрела на меня так, что я просто протянул руку и позволил ей застегнуть браслет на моём запястье.

– Спасибо, – сказал я. – Я буду беречь его.

– Береги себя, – поправила она. – А браслет сам справится.

Мы помолчали. Солнце опускалось всё ниже, окрашивая море в багровые тона.

– Ник, – спросила она вдруг. – Ты ведь думаешь, что наша Совесть – это что-то генетическое, да? Что нас такими сделали?

Я напрягся. Не ожидал такого поворота.

– А разве нет? – осторожно спросил я. – Тот сканер, в подземелье… Он показал, что вы… что вы не совсем…

– Настоящие? – закончила она за меня. – Генномодифицированные? Да. В нашем геноме много правок. Мы здоровее, выносливее, живём дольше. Но ни одна из этих правок не отвечает за совесть, Ник. Наши генетики проверили всё. Досконально. Нет гена совести. Нет гена доброты. Нет гена, который заставляет нас не врать и не убивать.

Я уставился на неё.

– Серьезно? Как это возможно?

– А так, что человек, который здоров физически и психически, по умолчанию гармоничен, – просто сказала она. – Гармония – это не отсутствие конфликтов. Это отсутствие внутренних противоречий. Когда тебе не нужно врать себе, чтобы выжить, когда твоё тело не кричит от боли, а мозг не искажает реальность, чтобы защитить психику… тогда добро становится естественным. Не потому что кто-то запрограммировал. А потому что ты целостен.

Я молчал. Смотрел на закат, на море, на её профиль, освещённый последними лучами.

– В моём мире, – сказал я наконец, – почти никто не был целостен. Все что-то подавляли, от чего-то бежали, кого-то ненавидели. Нас учили, что это нормально. Что жизнь – это борьба, и если ты не борешься, ты проиграл.

– А что, если жизнь – это не борьба? – тихо спросила Кая. – Что, если жизнь – это просто… жизнь?

– Не знаю, – честно ответил я. – Надеюсь, когда-нибудь пойму.

Она улыбнулась и положила голову мне на плечо. Я не отстранился. Мы сидели так до тех пор, пока солнце не скрылось за горизонтом, оставив на небе россыпь первых звёзд.

...Голограмма Аммара появилась в моём модуле, когда я уже ложился спать. Старик выглядел усталым, но спокойным.

– Ты принял решение? – спросил он без предисловий.

– Принял, – ответил я. – Я отказываюсь.

Он не удивился. Только чуть прищурился.

– Почему?

– Потому что они не дети, Аммар. Они повзрослели. Им пора отправляться в собственную дорогу. Без нас и твоих “проверок”. И моих манипуляций. – Я вздохнул. – Просто жить. Отдаться течению вселенной. Не нужно всё контролировать. Гиперконтроль порождает безответственность, слышал такое? А потребность всё контролировать – тревожное расстройство.

– А если они совершат ошибку?

– Даже если. Ошибки – часть жизни. Без них нет роста.

Аммар молчал долго. Секунд двадцать, не меньше. Потом его лицо разгладилось, и он кивнул.

– Ты стал мудрее, Ник. – Он усмехнулся. – Жаль, что не в мою пользу.

– Мудрость – она ни в чью пользу, – ответил я. – Она просто есть.

Он кивнул ещё раз, и голограмма погасла.

Я лёг спать с лёгким сердцем. Впервые за долгое время.

...Разбудил меня странный сигнал. Я не сразу понял, что это – Этерниум предупреждал о несанкционированном доступе к системам управления. Кто-то перехватывал рычаги.

Когда-то мы с Лигином, в разгар нашей маленькой революции, установили “мониторы квантового гомеостазиса” – специальные программы, которые отслеживали любые попытки изменить базовую архитектуру Этерниума. Принцип был прост: интернет держится на протоколах, маршрутизаторах и узловых серверах. Этерниум работал на квантовых вычислителях, распределённых по всей Солнечной системе, с системой постоянной верификации изменений через консенсус большинства узлов. Мы тогда настроили фоновые сканеры, которые сравнивали текущую конфигурацию сети с эталонным слепком и били тревогу при любом расхождении глубже поверхностного уровня.

Я сам говорил про избыток контроля и тревожности, и сам же этим страдал. Снова ирония судьбы.

Я вскочил, включил голограмму, пробежался по сводкам. Мониторы показывали, что кто-то получил привилегированный доступ к корневым протоколам аутентификации – уровню, на котором вообще никто не должен был находиться. Вторжение шло не через взлом паролей, а через легитимные каналы, с использованием высших биометрических ключей. Такие ключи были только у Совета Стратегов… и у одного человека, который их когда-то создавал.

Аммара.

Он начал менять Этерниум. Тихо, аккуратно, но неумолимо. Сначала перенастроил приоритеты информационных потоков, затем переписал протоколы верификации, затем – самое опасное – начал модифицировать модули согласования решений. Если он завершит, Стратеги перестанут быть стратегами. Они будут лишь номинальными фигурами, а реальная власть перейдёт к тому, кто контролирует сеть.

– Сука, – выдохнул я и набрал его код.

Он ответил сразу. Улыбался. Весь такой довольный, словно только что сожрал что-то очень вкусное и ни с кем не поделился.

– Аммар, какого черта лысого?

– Я передумал, – сказал он. – Ты прав, Ник. Им пора взрослеть. Но взросление всегда болезненно. Я просто ускоряю процесс.

– Ты перехватываешь власть!

– Перехватываю, – спокойно подтвердил он. – Удивительно просто, как ты сразу догадался!

– Я сам об этом думал! – выпалил я.

Аммар рассмеялся. Громко, искренне, с каким-то даже удовольствием.

– Попробуй, помешай мне.

Голограмма погасла.

Я рванул к выходу, прыгнул в флаер и вбил координаты последнего известного местоположения Аммара.

Когда флаер набрал высоту, появилась новая голограмма. Аммар стоял на фоне скалы. Той самой, где мы с Каей сидели вечером.

– Решил навестить Каю, – сказал он. – Красиво тут... Ты не против?

Сердце кувыркнулось в груди.

– Аммар, не смей…

– Я уже посмел.

Голограмма погасла. Я развернул флаер и помчался обратно.

...Когда я подлетал к скале, небо уже начинало светлеть – занимался рассвет. Я видел их издалека: Аммар стоял у края обрыва, одной рукой прижимая к себе Каю, другой держа у её горла длинный блестящий нож. Кая не сопротивлялась. Её лицо было бледным, но спокойным. Она смотрела на мой флаер, приближающийся к скале.

Голограмма Аммара появилась прямо в кабине.

– Не вздумай садиться, Ник. Остановись. Я хочу поговорить.

Я замер на месте. Флаер завис в воздухе в сотне метров от скалы над морем.

– Я разочарован в тебе, – сказал Аммар. Голос его был холодным, без той прежней мудрой печали. – Ты знаешь мои планы. Ты опасен. Я не могу тебя отпустить.

– И что ты предлагаешь?

– То, что ты уже пытался сделать, – он усмехнулся. – Прыгни. Прямо сейчас. Открой дверь и прыгни. Иначе Кая умрёт.

Я посмотрел на Каю. Она смотрела на меня.

– Ты все равно ее убьешь, старая ты мразота! – заорал я.

– Нет, – ответила Кая. – Ему достаточно, чтобы я поклялась, что никому не расскажу о случившемся. Моя Совесть не позволит мне нарушить клятву.

– Но ты же планируешь избавить их от Совести! – закричал я Аммару.

Он улыбнулся. Широко, почти радостно.

– Одна утопистка останется с Совестью. Так что клятва будет нерушима.

Я смотрел на Каю. Она смотрела на меня. Ветер трепал её волосы. Нож у горла поблёскивал в лучах восходящего солнца.

– Хорошо, – сказал я. – Хоть раз в жизни сделаю правильный выбор.

– Ник, не надо! – закричала Кая.

Я открыл дверь, ветер ударил в лицо и дернул за одежду. Я повалился в пустоту.

Глава 25. Браслет

Кувыркаясь, я падал в море. Ветер свистел в ушах, скала стремительно уходила вверх, а сморщенная поверхность воды приближалась с бешеной скоростью. Я успел подумать: “С такой высоты не выживешь”. И ещё: “Кая, прости, что ты это видишь”. И больше ничего.

Удар должен был разорвать меня на части. Но вместо этого что-то мягко перехватило тело в каком-то метре над водой. Меня затормозило, и я аккуратно, почти невесомо, опустился в волны. Вокруг меня образовался прозрачный пузырь – воздух внутри, вода снаружи. Я лежал на невидимой подушке, тяжело дыша, и смотрел, как за стенкой пузыря проплывают мелкие рыбёшки. Они даже не испугались – просто таращились на меня своими выпученными глазами без век и шевелили плавниками.

Я поднял руку. Браслет, подаренный Каей, тускло поблёскивал в подводном свете. На его поверхности, которой я раньше не замечал, мерцали тончайшие, почти невидимые линии – что-то вроде схемы или шины данных. Не оберег. Не суеверие. Технология.

– Кая, – прошептал я. – Ты знала?

Вода вокруг пузыря колыхалась, солнце пробивалось сквозь толщу, и я вдруг понял, что жив. Жив, блин. И это не чудо, и не везение, а чья-то забота, чья-то любовь, которая оказалась сильнее смерти.

У меня защипало в глазах. Я не стал с этим бороться – солёная вода всё равно скроет.

Я протянул руку с браслетом в сторону берега, и в ту же секунду сфера вздрогнула и поплыла туда, куда я указал. Понятно! Управление жестами. Или мыслью. Или тем и другим. Какая разница – главное, я мог двигаться.

Я подплыл к берегу, сфера лопнула, и браслет потемнел. Разрядился, наверное. Нужно будет потом выяснить, как его заряжать. Если будет это “потом”.

Скала нависала надо мной, тёмная и неприступная. Вокруг бушевал прибой, камни торчали из воды как гнилые зубы. Меня отсюда не было видно – ни Аммару, ни Кае. Хорошо.

Я выбрался на сушу, отряхнулся и заметил лестницу. Узкую, вырубленную прямо в скале, с блестящими поручнями для безопасности. Она вела наверх зигзагами, как та лестница, по которой поднимался Фродо на гору в Мордоре. Только здесь не было пещер с огромными пауками и безумного Голлума. Был я, циник из прошлого, который только что выжил после прыжка с высоты в сотню метров.

– Ну, Аммар, – бормотал я, взбираясь по ступеням и хватаясь за поручни, – я тебя сейчас разнесу. Хотел играть в Бога? Поиграл. Теперь моя очередь играться.

Ступени были мокрыми, но нескользкими – какой-то композитный материал, впитывающий влагу. Поручни удобно ложились в ладонь. Утописты, черт побери, даже лестницы в скалах делали с заботой о человеке. Даже те, на которые никто никогда не полезет по собственному желанию.

Я поднимался и думал о Кае. О её глазах, когда она кричала “Не надо!”. О браслете, который она отдала. О том, что она знала – или догадывалась? – что этот браслет может спасти меня.

Но если она знала, что браслет спасет меня, зачем кричала? Актерствовала специально для Аммара? Непохоже на Каю Шорох-Тенистый-Сад. Да и вообще на утопистов.

Волновалась все равно?

Боялась, что сегодня я не надел ее браслет?

Вообще-то я его не снимал ни разу.

Ступень, ещё ступень, ещё. Ветер крепчал, но я не обращал внимания. Где-то наверху, на скале, стоял старик с ножом и девушка.

Я должен успеть.

...Поднимался я быстро, но всё равно потребовалось время. Слишком много времени. По идее, они должны были уйти – зачем торчать на скале, когда дело сделано? Но по какой-то причине не ушли.

Я перелез через край и увидел сцену, от которой у меня сначала поплыли мозги.

Аммар стоял, заложив руки за спину, спиной ко мне, деловой и спокойный. В одной руке нож, но пальцы держат слабо, ненапряженно. Перед ним на коленях Кая. Она завывала, и в этом вое что-то резануло мой слух.

– Нет, не надо, я тоже хочу свободы! Снимите блок совести!

В голове пронеслось несколько версий одна за другой. Сначала – спасибо испорченному воображению – мелькнула мысль, что старик заставил ее сделать нечто непристойное. Потом: Кая сошла с ума. И наконец, как вспышка: она притворяется. Играет роль. Тянет время.

Это было поразительное открытие. Поэтому в её крике столько фальши – той самой, что, собственно, и резанула мой слух. Но самодовольный Аммар не услышал. Или услышал, но предпочёл не заострять внимания.

Он увещевал негромко, почти ласково:

– Иначе мне придётся тебя убить, Кая, дорогая, а я этого очень не хочу. Совесть даст мне гарантию, что ты никогда не проговоришься.

Кая подняла лицо. Слёз нет. Она посмотрела на меня – я стоял у края, и она меня видела, – затем перевела взгляд на Аммара и крикнула:

– Тогда лучше пусть я умру!

Аммар вздохнул. С сожалением, но без колебаний.

– Что ж, ладно... Так уж и быть...

Он расцепил руки, сцепленные за спиной, и замахнулся ножом.

Я рявкнул:

– Эй!!!

Аммар испуганно обернулся. Я шагнул вперёд.

– Руки прочь от моей... моей Спутницы!

Чуть не ляпнул “Моей девушки”. Но это было бы преждевременно.

Он заорал, решив, видимо, что увидел воскресшего утопленника, попятился, выронил нож, споткнулся о собственные ноги – и свалился с края скалы.

Мы с Каей посмотрели вниз. Там бушевало море, волны бились о камни, тела не видно.

– Как думаешь, у него был такой же браслет? – спросил я.

Кая прошептала:

– Этот браслет единственный во всей вселенной...

– Надо бы его зарядить...

– Боюсь, это невозможно. Если заряд кончился, то это навсегда.

– Жаль. – Я посмотрел на потускневшую полоску металла на запястье. – Но я его не выброшу. Сохраню на память. А вот Аммара забудем. Надоел. Пора старикам уступать место молодёжи.

“Хотя объективно я старше этого старика...” – договорил насмешливый голос в голове.

Но это неважно.

Я обнял Каю. Она не сопротивлялась. Прижалась, замерла. Я подумал, что можно и поцеловать, но не осмелился. Да и Кая зарылась лицом в грудь. Наверное, с утопистами надо по-другому. Не с моими тараканами.

– Вот не знал, что у тебя такие актерские таланты. Актерство – это ведь форма притворства? Обмана?

– Я... я научилась у тебя.

– Вот только не становись отличницей, – буркнул я. – Учитель из меня такой себе.

– Я знаю, у тебя нет встроенной совести, – сказала она глухо. – Но обещай больше так не делать. Не прыгать с флаера.

– Обещаю.

– Хорошо. – Она подняла голову. – Тогда я согласна.

– На что?

Она отстранилась, посмотрела мне в глаза.

– Создать с тобой Фамилию.

Я выдохнул. Восхищенно, глупо, как герой старого фильма.

– Как в кино!

– В каком кино?

– Да в любом! – я не стал объяснять. – Вот что, Кая. Я обещаю жить здесь дальше. Помогать вашему обществу и свято блюсти правила Совести.

– Но у тебя же нет...

– Ты сама сказала, что Совесть – не результат генных модификаций. Совесть можно потерять, а можно и найти. И научиться можно. Я вот научился кое-чему. А потом и... нашёл.

“И Совесть, и тебя”.

Кая, похоже, прочитала что-то в моих глазах. Заулыбалась, закрыла глаза и вытянула губы. А я наконец поцеловал ее.