Цикл Предательства 2: Фундамент на Костях

Глава 1. Дом

Канцелярия бездействовала шесть недель, и я понял, что ждать больше нечего.

Заключение генетической верификации лежало у меня в рюкзаке, между учебником по барьерным структурам и пакетом с бутербродами. Серов Александр Игоревич — потомок Рода Артосовых, подтверждено, печать, исходящий номер. Бумагу эту я мог предъявить в любой инстанции и получить вежливое «ваш вопрос рассмотрят в порядке очереди». Очередь начиналась в кабинете Императорской Комиссии и там же заканчивалась. Бутерброды мама положила утром, со словами «на дорогу, мало ли». Иногда она была права.

Шесть недель я ходил на лекции и смотрел, как по коридорам Академии прогуливаются четверо мужчин в одинаковых серых пиджаках. Они задавали студентам одни и те же три вопроса, записывали ответы и уходили. Что они делали с записями — я не знал. Скорее всего, ничего. Волконский-старший улетел в столицу через два дня после Суда и не вернулся; на его кафедру прислали заместителя, который смотрел на меня как на сквозняк — есть, но обсуждать неприятно.

«Они тянут время, сиятельство, — сказал Мерлин в первый же день этой паузы. — Императрица ждёт, пока мы ошибёмся.»

«А если не ошибёмся?»

«Тогда дождутся, пока ошибёмся в чём-нибудь другом.»

В пятницу утром я доехал маршруткой до конечной и пошёл к усадьбе пешком. Двадцать минут вдоль ржавых ангаров, мимо склада автозапчастей, мимо забора с надписью «ОСТОРОЖНО СОБАКИ» — собак не было давно, надпись осталась. Грунтовка, две лужи, и я увидел знакомые ворота. Покосившиеся, ржавые, с гербом, который время вылизало до неразборчивого пятна. Полгода назад я перелезал через них с телефоном в зубах. Сейчас стоял перед ними как единственный живой Артосов. С печатью.

— Мерлин. Их можно починить?

Долгая пауза. Когда он заговорил, в голосе не было привычного ворчания. Был только сам Мерлин, без маски, и от этого голоса у меня по спине прошёл холод.

«Починить? Сие наш дом, сиятельство. Чинят чужое. Свое — строят.»

Я толкнул створку. Петли заскрипели протяжно, обиженно. Створка пошла на треть и встала: корни проросли в бетон и держали раму, как пальцы. Я навалился плечом. Дракон под рёбрами поднял голову. Ворота сдвинулись, потом ещё, и прошли весь путь до косяка, посыпавшись ржавчиной.

Двор зарос так, как зарастает всё, что двести лет никому не нужно: трава по колено, кусты под стенами, и одна берёза — тонкая, упрямая, никем не сажанная — выросла прямо из трещины в мощёной дорожке. Полгода назад я улепётывал отсюда от твари, а Волконский-старший проходил здесь позже, превращая пятьдесят таких тварей в пыль у меня на глазах.

Усадьба выглядела ровно так, как должно выглядеть здание, которое долго не любили. Двухэтажная, с колоннами по фасаду, одна треснула и подпирала козырёк под опасным углом. Окна частью забиты досками, частью просто чёрные дыры. Парадная дверь дубовая, тёмная, с рунным контуром, который еле мерцал. Крыша местами провалилась, а местами держалась исключительно по привычке. Дом ещё стоял только потому, что строили его маги — у них не получалось наскоро.

«Родовой камень в подвале, — сказал Мерлин. — Через лестницу за первой дверью справа от входа. Он жив. Я его чувствую — пульс слабый, ровный. Он ждал.»

— Как и ты.

«Как и я.»

Я подошёл к двери и взялся за ручку. Рунный контур по краям полыхнул — не ярко, скорее облегчённо, как фитиль, которому поднесли спичку, — и тусклая рыжая волна побежала по стенам. Одни руны вспыхивали ровно, другие мигали, третьи не отвечали совсем. Большая часть всё-таки работала, и от этого внутри стало теплее. Как от закатного солнца, ушедшего за крышу.

Главный зал был большим, с высоким потолком и широкой лестницей на второй этаж. Пыль лежала ровным серым одеялом — на перилах, на полу, на люстре, которая висела криво и потеряла половину рожков. Мебели не было: всё вынесли или растащили поколениями. В углу одиноко стоял деревянный стул с резной спинкой. На стуле сидел человек.

То есть сначала мне показалось, что человек. На второй секунде я разглядел, что фигура просвечивает, на третьей — что вокруг неё рябит воздух. Бледная голограмма, в ливрее, которая когда-то была синей с золотом, а теперь напоминала выгоревшую на подоконнике фотографию. Лицо у неё было бы красивым, если бы не мерцало.

Конструкт поднял голову, и его глаза — два рыжих огонька в прозрачном лице — расширились.

«Н-наследник?»

Голос звучал тонко, как из старого радио, с треском и шуршанием на согласных.

— Александр Серов. Артосов. — Я сказал это и сам услышал, как уверенно прозвучало. — Наследник Рода и пока, насколько мне известно, единственный живой представитель.

Горло не сжалось. Каждое слово оказалось правдой, и от этой простоты дышать стало легче.

Конструкт поднялся со стула — медленно, разминая суставы, которых у голограммы быть не должно, но которые она помнила. Поклонился. Поклон вышел кривой: фигура дёрнулась, на секунду рассыпалась рябью, показала рунный скелет в полу и стенах, потом собралась.

«Добро пожаловать домой, наследник. Я Каспар, управляющий конструкт Рода Артосовых. Я ожидаю вашего прихода двести семнадцать лет, четыре месяца и… — он запнулся, — простите. Считать дни я перестал на сто третьем году. После этого считать стало бессмысленно и грустно.»

Мерлин в моей голове фыркнул, и в этом фырканье было столько облегчения, что я на секунду забыл про пыль, про разбитую люстру и про крышу, которая держалась честным словом.

«Каспар. Старый дурень. Жив-таки.»

Конструкт повернул голову, прислушался к стене за моим плечом, и его огоньки-глаза вспыхнули ярче.

«Мерлин? Это вы? Откуда вы…» Пауза. Рябь. «О. О, вы внутри наследника. Простите, мне нужно несколько секунд. Двести лет ни с кем не разговаривал, а тут сразу двое в одном.»

Я стоял в пыльном зале и смотрел, как голограмма дворецкого пытается не расплакаться. Двести семнадцать лет в темноте, без задачи и без голоса. Я бы давно рехнулся. Возможно, он и рехнулся, просто аккуратно.

Подвал был единственным помещением, до которого ни время, ни мародёры толком не добрались. Лестница за первой дверью справа уходила вниз неожиданно глубоко; рунные знаки на стенах оживали по секциям — гирлянда, которую кто-то включал в такт моим шагам.

Каспар плыл впереди, его голограмма скользила над ступенями, не касаясь их. Я шёл за привидением — по настроению подходило.

— Осторожнее на седьмой, — предупредил он. — Там была трещина двести лет назад.

Седьмая ступень была на месте. Трещина тоже, тонкая, наискосок. Я перешагнул.

Внизу пахло сырым камнем и чем-то минеральным. Низкий потолок, каменные стены, ниши с погасшими светильниками. В центре зала — плита, вросшая в пол, полутораметровая, тёмно-серая с прожилками рыжего. Гранит, смешанный с закатным небом. Поверхность отполирована поколениями ладоней. В центре — углубление точно по размеру моей руки.

Сюда полгода назад упала капля крови с моего порезанного пальца. И больше никуда. Мерлин проснулся, и моя жизнь съехала с рельсов, на которых вроде бы хорошо ехала.

Камень пульсировал. Раз в три секунды слабый рыжий отблеск пробегал по прожилкам — настолько тихо, что, не зная куда смотреть, можно было его не заметить.

«Положи руку, сиятельство. В углубление. Как тогда.»

Я опустился на колено и положил ладонь. Поверхность была тёплой, как печной кирпич через час после того, как погасили огонь. Углубление приняло кисть точь-в-точь, хотя было старше моей семьи поколений на десять.

Дракон во мне поднялся медленно — встал на все четыре, потянулся всем хребтом, и что-то в моей груди расправилось, как парус, поймавший ветер. На секунду мне даже стало стыдно за все месяцы, что я учился затыкать его стенами: он был дома, и это видно было невооружённым глазом.

Камень вспыхнул.

Не наружу, изнутри — как разгорается уголь, когда на него подуешь. Рыжий свет побежал по прожилкам от центра к краям, от плиты к стенам, от стен к лестнице, поднялся в зал. Дальше я не видел, но почувствовал, как усадьба над головой загудела — тихо, утробно, на грани слуха. По рукам прошли мурашки, а Каспар за спиной издал звук, в котором смех и всхлип были на равных правах.

«Он проснулся, — сказал Мерлин, и голос у него был не такой, как обычно. Ни ворчания, ни стратегии. Ровный, спокойный, до неприличия счастливый. — Камень проснулся. Дом проснулся. Мы дома, сиятельство.»

Сырость в подвале сменилась запахом нагретого гранита и чего-то ещё. Мерлин подсказал: «Сие запах маны, сиятельство. Чистой, не процеженной через Якорь. Так пахнет мир, когда здоров.» По мне этот запах был похож на скошенный газон после дождя плюс горячую канифоль из отцовской мастерской. То есть на дом.

Я встал с колена и отряхнул пыль с джинсов. Каспар стал чётче: голограмма выровнялась, ливрея посветлела, золото на пуговицах из серой бахромы снова стало золотом.

— Каспар. По порядку. Что работает, что нет, с чего начинать.

«Основной контур: активен, целостность семьдесят три процента. Двадцать семь повреждены или разрушены — я в курсе истории каждой лично, я с ними разговаривал. Третья в восточном крыле обиделась и перестала светить в тысяча восемьсот семьдесят втором, я не нашёл к ней подхода. Защитный периметр: радиус двести четырнадцать метров. Мощность — шесть процентов от номинала.»

— Ты разговаривал с рунами.

Каспар мигнул и слегка съёжился.

«Наследник, двести лет одиночества — своеобразный опыт. Я также давал имена стульям. Тот, на котором вы сидели наверху, — Герман. Он надёжный.»

Шесть процентов. Мерлин уточнил без эмоций: «Номинал — уровень Столпа, сиятельство. В полную силу защита покрывала три версты и держала всё до Пролома. Шесть процентов сие щит от мелочи. Щель, может, Трещина. Не более.» Шесть процентов от одного из сильнейших Якорей Империи в её древнем виде. Я попытался представить три версты и не смог: мой мысленный масштаб заканчивался на школьном дворе.

«Жилые помещения, — продолжал Каспар. — Первый этаж: условно пригоден. Второй: непригоден. Подвал: пригоден. Мастерская: пригодна, оборудование требует чистки. Кузница: законсервирована. Казармы: непригодны, крыша обрушена.»

— Не за день, ясно. За неделю — крыша и окна первого этажа. За месяц — водопровод и мастерская. Отец поможет с рунными контурами, он на этом тридцать лет руку набил.

«Отец?»

— Мой. Реставратор-артефактор. Чинил чужие вещи за копейки. Пора чинить свои.

Мерлин помолчал. Потом — тихо, с непривычной мягкостью:

«Ты привезёшь сюда семью.»

— Да. Канцелярия ходит к ним с вопросами. Здесь они под защитой камня. Шесть процентов — меньше, чем хотелось бы. Но больше, чем ноль.

«А Академия?»

— Подождёт. Сапфирова не отчислит: наследник Артосовых у неё в списках — её статус. Цепляться за меня будет зубами. Лекции посещу отсюда. Жить — здесь.

Я ещё раз посмотрел на камень. Он пульсировал раз в секунду, не в три. На Искре маной я обладал, как карманный фонарик; подкормить камень собой я не мог. Ему от меня досталось не топливо.

«Намерение, — сказал Мерлин. — Камень откликается на то, с чем ты пришёл. Ты пришёл хозяином, который собирается строить. Мироздание сие слышит.»

Остаток дня я потратил на разведку — медленную, с блокнотом и Мерлином в голове. Мерлин водил меня по дому, как экскурсовод по руинам своей эпохи, с горечью и гордостью.

Первый этаж: главный зал, библиотека (книги давно вывезли, полки стоят без задач), кухня с рунной печью и забитым дымоходом, мастерская в отдельном крыле — вход через двор, верстаки на месте, инструменты ржавые, но узнаваемые. Коридор в казарму запечатан рухнувшей балкой; разбирать без подготовки я не рискнул.

Второй этаж: четыре комнаты, три с провалившимся полом. Четвёртая, угловая, оказалась целой — маленькая, с окном во двор, с деревянной кроватью, на которой матрас рассыпался ещё при позапрошлом наследнике. Мерлин: «Сие была гостевая. Или караульная, в разные эпохи использовали по-разному. Стены крепкие, контур над дверью рабочий. Жить можно.» Одна жилая комната на всю усадьбу. Остальное — стройка, и стройка большая.

В подвале, помимо зала с камнем, оказалось ещё три помещения. Первое — кладовая с рунным охлаждением, которое сработало само, когда я толкнул дверь. «Холодильник! — выдохнул Каспар. — Работает! Простите, наследник, я давно не видел, как у нас что-то работает.» Второе — арсенал. Длинная узкая комната с каменными стеллажами, на которых ровными рядами шли крепления для клинков. Пустые. Все до единого. Я постоял в проёме минуту и не стал спрашивать у Мерлина, что именно тут висело: по тому, как он молчал, было понятно, что мне об этом ещё успеют рассказать.

Третье помещение — запертое. Дверь с контуром, горящим не рыжим, как остальные, а белым, ровным, как работающий прожектор.

— Что там?

Мерлин молчал дольше, чем обычно, и это уже было не «стратегическое молчание», а молчание человека, который ищет слова и не находит ничего подходящего.

«За сей дверью — то, что я сделал прежде, чем уснул, сиятельство. Не оружие и не сокровище. Нечто иное. Я запер её собственноручно, своими рунами, и они держатся двести лет, потому что я вложил в них не ману, а клятву. Открыть её сможешь только ты — кровь Артосовых. Но не ныне. Тебе надобно быть сильнее, чем Искра, и знать больше, чем ты знаешь ныне. Ежели откроешь раньше — не уверен, что справишься с тем, что внутри.»

— Это опасно?

«Нет, сиятельство. Сие ответственно. Потом. Когда дом будет стоять, а не шататься.»

Я не стал спорить. За полгода в компании Мерлина я научился различать его «потом, потому что я тебе не хочу говорить» от «потом, потому что ты не готов». Сейчас было второе, и спорить со вторым я не любил.

Двор примерно гектар. Каменная стена по периметру стояла на три четверти. Южная четверть обвалилась, и через пролом был виден пустырь и серый зубчатый силуэт промзоны. Где-то в полутора километрах в той стороне под складом висел небольшой Разлом — Сектор 14, мелочь, известная районным бомжам и одной-двум ремонтным бригадам.

«Разлом появился восемьдесят лет назад, — сказал Каспар. — Рос медленно. Ныне — Щель, может, Трещина. Не опасно. Но твари просачиваются.»

«Щель, — добавил Мерлин. — Ядро третьего ранга закроет за день. Нам пока не до этого.»

— Нам как раз до этого. Разлом рядом — твари рядом. Твари — это ядра. Ядра — это деньги на стройматериал и сырьё для отцовской мастерской.

Мерлин помолчал, и в голосе у него прозвучало что-то новое:

«Сиятельство. Ты только что превратил угрозу в источник дохода. При Артуре за такое давали должность.»

— При Артуре, надеюсь, не было ипотек.

«Ипотек не было. Налоги были. И поверь мне, налоги при Артуре были хуже.»

К вечеру я составил список в заметках на телефоне.

Срочное, на неделю: окна первого этажа (фанера, потом стёкла), крыша (латки на самые жирные дыры), водопровод, рунное освещение, одна жилая комната под меня. В течение месяца: мастерская, кузница, временный забор на южный пролом, кухня под ключ. Потом — комнаты на втором этаже, разбор завала в казарме, полигон во дворе и запертая дверь в подвале, которую я внёс последним пунктом без комментария.

Отдельной строкой — деньги. Стипендия мизер. Отец на мастерской — не сразу. Тамаэ — кристаллы, частично в долг. Главный пункт — твари с Разлома: ядра, продажа, оборотный капитал. Я смотрел на этот пункт и понимал, что у меня там немалый риск: первый ранг, Искра, ноль реального боевого опыта и двухсотлетний советник в голове, который последний раз дрался лично давно и не в этом теле. Список выходил похожим на квест в мобильной игре — без кнопки «ускорить за донат» и с возможностью реально умереть на пункте «тварь → ядро».

Я нажал «сохранить» и набрал отца.

— Пап. Я в усадьбе Артосовых. Тут мастерская: верстаки, инструменты, рунные контуры в стенах. Старые, но рабочие. Сорок лет работы под ключ, по сути. Нужно сделать.

На том конце было слышно дыхание. Когда отец думал, он молчал не как Мерлин — иначе. Без подтекста, просто человек перебирает в голове последовательность действий.

— Сам зашёл? — спросил он наконец. — Или с разрешения.

— Сам. Я наследник, документ есть, печать тоже. Разрешения никому не нужно — это в законе.

— Адрес скинь. Завтра буду к девяти. С инструментами.

— Спасибо, пап.

— За что. Я тридцать лет ждал, что появится повод чинить своё.

Он положил трубку.

Камила написала в восемь.

«ты где? в общаге тебя нет, горин проверил»

«в усадьбе. артосовых. занял»

Долгая пауза.

«ты серьезно?»

«абсолютно. камень активирован. конструкт работает. первый этаж условно живой. отец завтра в 9»

«кей говорит "наконец-то этот мальчик перестал ждать и начал делать". согласна. когда приезжать?»

«завтра. нужна заявка на восстановление родового поместья. ты с этим лучше меня»

«я не юрист. кей управлял камелотом — он знает бюрократию лучше любых юристов. будем к 10»

Оболенская — через пять минут после Камилы.

«адрес.»

Я скинул. Ответ пришёл сразу: «завтра в 9. осмотрю периметр.»

Рыков — ещё через десять минут.

«серов, ты нормальный? занял заброшку?»

«это не заброшка. это мой дом»

«ок. завтра привезу стройматериал. горин знает людей»

Я убрал телефон в карман. Четыре человека сдвинули свой завтрашний день под мою задачу — задача, видимо, считалась общей.

Тамаэ не написала. Тамаэ пришла лично.

Я сидел в зале на стуле Германа (единственный стул на всю усадьбу, имя в комплекте), когда Каспар вздрогнул и сказал:

«Наследник, кто-то на периметре. Сигнатура необычная. Тёплая, расслоённая. Я не могу её определить.»

— Кицунэ, — сказал я.

Дверь открылась, и вошла Тамаэ.

Она прошла через рунный контур у входа так же, как у себя в лавке проходит через занавеску — легко, не сбавляя шага. Контур мигнул, не разобрал, кто перед ним, и решил пропустить от греха подальше. Горжетка на её плечах отливала рыжим, в руках — коробка с кристаллами. Волосы распущены, не в обычном высоком хвосте: значит, шла не по делу. Или просто было лень заплести.

В рыжем свете усадьбы она выглядела теплее, чем за прилавком. Рубашка закатана до локтей; тонкие запястья, обычно мелькавшие над лотком с кристаллами, сейчас в свете родового камня казались золотистыми. Мне понадобилась неприлично заметная секунда, чтобы перестать на них смотреть и поднять глаза.

— Ты занял усадьбу, — сказала она.

— Да.

— Без разрешения Канцелярии.

— Они бездействовали шесть недель. Я не подпишу контракт с тем, кто меня игнорирует.

Она поставила коробку на пол, медленно осмотрела зал — пыль, кривая люстра, рунный свет, мой стул, я на стуле — и улыбнулась. Не лисьей улыбкой и не той, которую она пускала в ход в лавке для покупателей. Тёплой, серьёзной, какой-то очень тамаэвской.

— Хорошо, — сказала она. — Покажи кухню.

— Кухню?

— Если я тут буду жить — начну с кухни.

Я не сразу осознал слово «жить».

— Ты переезжаешь?

— Я открываю филиал. — Она подняла бровь, как поднимают, когда объясняют ребёнку очевидное. — Лавка в Академии остаётся, здесь — вторая точка. Кристаллы, артефакты, зелья. Мне нужна комната, доступ к камню и кухня в рабочем состоянии. Кухня — в первую очередь.

— Комната тут пока одна.

— Значит, ты спишь на полу, пока не починишь вторую.

Она прошла мимо меня к двери в кухню походкой человека, который эту дверь уже месяц открывает каждое утро. Горжетка на её плечах шевельнулась — мягко, довольно, как кошка, нашедшая своё место.

Мерлин в моей голове издал звук, который у живого человека означал бы выразительное закатывание глаз.

«Кицунэ, — заметил он почти с уважением. — От сих не запираются».

Спорить я не стал. Тамаэ на кухне моей усадьбы, прикидывающая, где поставить чайник, — констатация, и я ей уступал давно.

Из кухни послышался звук текущей воды, тихое мелодичное ругательство на языке, которого я не знал (интонация была понятна без перевода: ржавая вода), и шорох — Тамаэ что-то двигала.

— Саша! — крикнула она. — Печь рабочая, дымоход забит. Нужна длинная палка и тряпка. У тебя есть?

— Нет.

— Найди. И чайник.

Я нашёл в кладовке старую швабру: ручка прогнила, но сама палка была цела. Каспар плыл следом и комментировал состояние кладовки с такой подробностью, на какую способен только тот, у кого двести лет копились претензии и ни одного слушателя. Чайника не было. Придётся завтра попросить отца.

Телефон в кармане завибрировал. Оболенская.

«Серов. За усадьбой наблюдают. Серый седан, номера замазаны, стоит на пустыре в 200 м от южной стены. С 9 утра. Канцелярия или Волконские — не определила. Завтра разберёмся.»

С девяти утра. То есть с того момента, как я толкнул ворота, прошло часов шесть, а кто-то уже сидел в машине на пустыре и смотрел на дом. Я убрал телефон, перехватил швабру удобнее и пошёл в кухню. Раздражать Канцелярию с первого дня — приём так себе, но раздражение фиксированное, а это уже информация.

Тамаэ обернулась от плиты, увидела швабру и кивнула. Из кухни тянуло сажей и горячим металлом — печь отзывалась на её прикосновения. Где-то на втором этаже скрипнула половица, хотя там никого не было. Дом обживался быстрее, чем я успевал за ним.

Глава 2. Фундамент

Отец приехал в девять утра на соседском «Москвиче», который чихал на ровном месте, дымил с обеих сторон капота и пах бензином так густо, что дракон внутри меня поморщился. В багажнике лежало всё его прежнее хозяйство: ящик с инструментами, два мотка медного провода, паяльная станция в холщовом мешке и коробка с рунными заготовками, собранная за двадцать лет. Эта коробка никогда не помещалась в арендованный подвал, но всегда помещалась в его жизнь. Рядом, на пассажирском, сидела мама с термосом борща на коленях. По её лицу читалось без перевода: «Не одобряю, но я здесь, и попробуй меня выгнать».

Я встретил их у ворот. Каспар утром смазал петли чем-то из подвальных запасов — пахло хвоей и машинным маслом одновременно. Ворота поехали тихо. Отец вкатил «Москвич» во двор, заглушил двигатель и ещё минуту сидел за рулём, не выходя.

Он смотрел на усадьбу.

Я видел, как меняется его лицо — сначала настороженность мастера, попавшего в чужую мастерскую, потом удивление от мерцающих в утреннем свете рунных контуров на фасаде, и наконец что-то третье. Узнавание. Так смотрят на вещь, которую знал всю жизнь, но не мог вспомнить откуда.

— Пап?

Он открыл дверь, вышел и первым же делом подошёл к ближайшей стене и положил ладонь на камень. Провёл пальцами по контуру — медленно, аккуратно. Этим жестом он тридцать лет проверял каждый артефакт у себя на верстаке. У отца пальцы научились читать рунный почерк через кожу раньше, чем глаза.

— Четвёртое поколение, — пробормотал он. — Нет. Третье. Или…

Он нахмурился, провёл пальцем по стыку между двумя рунами и замолчал.

— Это вообще не поколение. Это ручная работа. Каждая руна отдельно, не штамп. Кто это делал?

«Я делал сие собственноручно, мастер Серов, — сказал Мерлин через меня, и отец вздрогнул, потому что мой голос внезапно стал ниже и суше. — Двести лет тому. Стилусом, по камню, три дня на одну стену. Штампов при Артуре не водилось. Токмо руки».

Отец смотрел на меня — на меня, но и не на меня, потому что голос был не мой, и он это слышал. Потом кивнул. Медленно. Так кивают, принимая что-то слишком большое для одного раза, но достаточно настоящее, чтобы не отказываться.

— Ручная работа. Двести лет, и контур держится. Я за такое качество…

Он не договорил, но мне и не надо было. Качество рунной работы было для него тем же, чем для музыканта — чистота звука. Не обсуждается, не торгуется, просто есть.

Мама вышла из машины с термосом, осмотрела двор — траву по колено, берёзу из трещины в дорожке, треснутую колонну, подпирающую козырёк под опасным углом, — и спросила первое, что нужно спросить при заселении заброшенного дворца.

— Газонокосилка, — перечислила она. — Цемент. Ведро. Швабра. Саша, где тут туалет?

— На втором этаже. Не работает.

— Значит, первый пункт — туалет. Не кухня, не мастерская. Туалет. Без этого люди не живут.

Мерлин у меня в голове открыл рот, чтобы вставить что-то про приоритеты строительства родового поместья, и закрыл обратно. Мама была права, и двухсотлетний волшебник не решился с ней спорить.

***

Мастерскую мы открыли в десять.

Отдельное крыло, вход через двор, тяжёлая дубовая дверь с рунным контуром, который вспыхнул, едва отец коснулся ручки. Внутри пахло пылью, паутиной и старым железом. Двадцать верстаков в два ряда, инструменты ржавыми рядами по стенам, формы узнаваемые: стилусы, калибраторы, тиски с рунными зажимами. В углу — печь для переплавки, холодная. На дальней стене — стеллаж с заготовками: кристаллические матрицы, металлические пластины, рунные болванки. Всё под пылью, но целое.

Отец встал посреди мастерской и молчал. Долго — минуту, может, две. Я не торопил.

Тридцать лет он работал в подвале, который арендовал за деньги, которых не хватало. С инструментами, купленными по одному на барахолке. Чинил чужие артефакты за копейки. А сейчас он стоял в мастерской, выстроенной для мастера его уровня. Нет — уровнем выше, с оборудованием, о котором отец читал в справочниках и никогда не видел живьём.

— Знаешь, сынок, — наконец сказал он, и голос был хриплым, как у человека, который говорит через комок в горле и не считает нужным это скрывать. — Я тридцать лет чинил чужие вещи. Свои — ни разу.

Он поставил ящик с инструментами на ближайший верстак — аккуратно, как ставят ребёнка в кроватку, — и начал засучивать рукава.

— Ну. Показывай, что тут надо делать.

Мерлин в моей голове молчал. Без тактики, без деликатности, без своей обычной паузы для драматического эффекта — он просто слушал. И молчание это стоило дороже любого «сиятельства», которое он подсовывал мне в важные минуты.

***

Камила приехала к десяти на тёмной неприметной машине — из тех, что берут в аренду люди, не желающие оставлять следов. За рулём сидел Горин, кивнувший мне из окна сдержанно, с аккуратностью вооружённого человека.

— Документы, — объявила Камила, кладя папку на подоконник, потому что стола в зале не было. — Заявка на восстановление родового поместья. Формуляр Р-7, три экземпляра. Кей продиктовал. Он, как выяснилось, помнит имперскую бюрократию лучше, чем живые чиновники.

Кей через неё, не давая ей договорить:

— Бюрократия не меняется, девочка. Меняются бланки. Суть всегда одна: кто первый подал, тот прав, пока ему не докажут обратное. Подавай сегодня — и пускай Канцелярия доказывает, что ты не имеешь права на собственный дом.

Они работали слаженно, эта странная пара. Военная точность плюс административный опыт первой кодификации Империи. Бумаги под их совместным напором заполнялись со скоростью, при которой Каспар, желавший помочь хоть чем-нибудь, не успевал зачитывать пункты вслух.

«Наследник, — шепнул он мне в ухо, мерцая от восторга, — она заполнила формуляр быстрее, чем последний управляющий Рода. А тот был профессиональным писцом».

«Последний управляющий Рода писал гусиным пером, — заметил Мерлин. — Сравнение некорректное, однако восхищения твоего я не отказываюсь разделить».

***

Оболенская появилась во дворе ещё в девять — раньше, чем обещала, и совершенно бесшумно. Так умеют только военные и кошки.

Я не видел, как она пришла. Вышел из зала во двор — а она уже стояла у южной стены, той самой, что обвалилась лет тридцать назад. Смотрела в пролом и что-то писала в блокнот. Стояла прямо, как стоят люди, не сутулящиеся даже наедине с собой.

— Периметр, — сказала она, не оборачиваясь. — Южная стена: пролом шесть метров, обзор наружу неконтролируемый. Два подхода со стороны пустыря — один открытый, один через развалины складов. Седан, о котором я писала вчера, ушёл ночью, но следы шин на грунте свежие. Кто-то паркуется регулярно.

— Канцелярия?

— Или Волконские. Или частный наблюдатель, которого Волконский-старший мог нанять в обход Канцелярии. Пока неважно кто. Важно — пролом. Через него войдёт кто угодно.

— Закроем?

— Временный забор сегодня. Рыков обещал стройматериалы к полудню. Профлист и столбы — на шесть метров хватит. Не крепость, но обозначение границы.

Она закрыла блокнот и повернулась. Я заметил то, чего обычно не замечал в Академии: Оболенская была уставшей. Не «не выспалась» — устала системно, тем сухим тяжёлым способом, каким устают люди, несущие чужой вес. Тени под глазами. Плечи чуть опущены — она тут же выпрямила их, едва поймала мой взгляд.

— Оболенская. Спасибо.

— Это моя задача. Не благодари за задачу.

Она ушла размечать места под столбы. Дракон внутри даже не шевельнулся: ловить было нечего. Оболенская не врала.

***

Рыков привёз стройматериалы в полдень, на грузовичке, который выглядел так, будто его собрали из трёх машин и одной молитвы. За рулём Горин, кивнувший мне тем же сдержанным кивком, что и утром. В кузове — профлист, столбы, мешок цемента, два ведра, лопата и ящик гвоздей.

— Откуда? — спросил я.

— Горин знает людей.

Это был стандартный ответ Рыкова на любой вопрос о логистике.

— Сколько?

— Двенадцать тысяч.

Он увидел, как у меня дёрнулось лицо, и поспешил поправиться:

— Рублей, не долларов. Профлист б/у, со склада, который банкротится. Столбы с разборки ограды у промзоны. Цемент — остатки со стройки, где работает дядя Горина.

Двенадцать тысяч рублей. Моя стипендия в Академии — пятнадцать тысяч в месяц. За один день мы спустили почти месячный бюджет, и это только забор — без крыши, окон, водопровода.

«Сиятельство, — заметил Мерлин с интонацией бухгалтера, у которого терпение кончилось вчера. — Бюджет — задача параллельная. Ядра тварей из Разлома в секторе четырнадцать суть первый источник дохода. Мелкие твари дают ядра в три-пять тысяч рублей. Средние — десять-двадцать. Один рейд покрывает неделю ремонта».

— Рейд к Разлому. С моей Искрой.

«С твоей Искрой, моими знаниями и дуболомной уверенностью в том, что всё получится. Мальчишки с палками побеждали тварей задолго до изобретения рангов, сиятельство. Ты дорастёшь. У тебя есть я».

Двухсотлетний дух с самоуверенностью из эпохи, когда мальчишек действительно отправляли с палками. Иногда раздражало. Сегодня — помогало.

К двум часам южный пролом был закрыт. Не красиво — профлист, столбы на цементе, проволочные стяжки, — но закрыт. Оболенская проверила каждый столб лично: постучала, подёргала, кивнула.

— Выдержит ветер. Человека не выдержит, но обозначение границы — достаточно.

Рыков вбил последний гвоздь, вытер пот со лба тыльной стороной ладони и оглядел сооружение с гордостью человека, лично собравшего нечто кривое и работающее.

— Первая стена Рода Артосовых. Из профлиста.

— При Артуре стены были из камня, — заметил Мерлин через меня.

— При Артуре не было профлиста, — спокойно возразил Рыков. — Профлист дешевле.

Мерлин промолчал. Рыков победил.

***

Пока мы строили забор, мама провела свою операцию — молча, без команд, с эффективностью фельдшера на дежурстве. К обеду первый этаж выглядел иначе. Полы подметены — мама нашла метлу в кладовке такую старую, что её не помнил даже Каспар. Окна, где были стёкла, протёрла тряпкой; дыры завесила плёнкой из рулона, который Рыков всегда возил «на всякий случай». Кухня блестела — насколько может блестеть кухня без водопровода, с печью, дымящей через раз, и краном, из которого течёт ржавая вода.

— Мам, водопровод пока работает плохо.

— Я заметила, Саша.

Она не подняла головы от мешка с тряпками.

— Поэтому я вскипятила воду из колодца, процедила через марлю и поставила в кладовую с рунным охлаждением. Питьевого запаса на два дня. Для мытья — ведро у двери. Для туалета я нашла за казармой будку, которая стояла тут лет сто. Дверь держится, выгребная яма чистая. Через неделю я хочу нормальный санузел, Саша. Не через месяц.

Каспар тихо подал голос из угла:

— Мария Андреевна, при прежних хозяевах санузел был на первом этаже, третья дверь по коридору налево. Канализация рунная, подключена к основному контуру. Ежели контур восстановить…

— Слышал? — мама обернулась ко мне. — Третья дверь налево. Отец починит.

Отец в этот момент перепаивал третий рунный узел и был по уши в канифоли, но, услышав через двор знакомое сочетание «отец починит», ответил рефлекторно:

— Починю!

Он даже не вникал, о чём речь. Просто знал: если мама говорит «отец починит» — значит, починит. Тридцать лет брака научили его рефлексам быстрее слуха.

***

В двенадцать мама поставила борщ.

Термос, три кружки, хлеб на разделочной доске — обед на стройке, без претензий. Сели втроём. Отец — с канифолью на пальцах, мама — с тряпкой, заткнутой за пояс. Каспар деликатно уплыл в коридор. Свет рунных контуров на стене мерцал в такт камню в подвале, и отец, жуя хлеб, машинально считывал ритм, шевеля пальцами по столешнице.

Потом он поставил кружку.

— Саша.

Не «сынок», как обычно. «Саша» — так он говорил, когда хотел сказать что-то настоящее, без шелухи.

— Я прочитал стенограмму. Целиком. Два раза.

Мама перестала жевать. Не резко, а как останавливается машина в пробке — мягко, до полной остановки. Положила ложку и посмотрела на отца.

— Роддом. Подмена. Наследник другого Рода, — отец перечислял факты как перечисляют дефекты артефакта: спокойно, по пунктам. — Я три дня ходил и думал, что мне с этим делать. Потом мама объяснила.

Он коротко глянул на маму. Она кивнула — одним движением, тем самым, каким кивала на любой вопрос, на который у неё был готовый ответ.

— Родитель — не тот, кто родил, — сказал отец, и голос у него был ровный, без дрожи, и от этого слова весили больше. — Родитель — тот, кто вставал ночью, когда ты орал, и грел молоко на плите. Кто учил тебя паять, когда тебе было шесть, и перепаивал за тобой, когда было семь. Кто семнадцать лет таскал домой зарплату, чтобы ты ел нормально и ходил в нормальную школу.

Он помолчал.

— Ты мой сын. Мне всё равно, что написано в бирке.

Дракон за рёбрами не шевельнулся. Тишина в груди стояла полная, тёплая. Ни грамма лжи в словах отца. Он говорил правду — и правда была простая, без красивых слов, как его рунные контуры: грубоватая, крепкая, на совесть.

— У меня проще, — сказала мама. — Я тебя семнадцать лет кормлю. Этого достаточно.

Она сказала это тем же голосом, каким говорила «туалет — первый пункт» и «через неделю хочу нормальный санузел». Без сентиментальности, без мокрых глаз, без надрыва. Факт: я тебя кормлю — значит, ты мой. Точка.

Горло у меня не сжалось. Дракон лежал. Мерлин молчал. Всё, что было сказано, было правдой.

Я хотел сказать в ответ что-то взрослое — «спасибо», или «я знаю», или «вы мои родители, мне тоже плевать на бирку». Но горло перехватило. Не от лжи и не от дара — от обычного человеческого кома, который возникает, когда тебе семнадцать, и тебе говорят вещи, которые ты боялся не услышать.

— Ешь борщ, — сказала мама. — Остынет.

Я ел.

Отец допил чай, вытер пальцы о штаны, прекрасно зная, что канифоль всё равно не отмывалась ничем, кроме спирта, встал и пошёл обратно в мастерскую. У двери обернулся.

— И да. Мастерская — лучшая, что я видел. Спасибо, сынок.

«Сынок». Теперь снова «сынок». Важное сказано — можно обратно в нормальный режим.

Мама собрала кружки и ушла мыть их водой из ведра. Обед закончился. Двенадцать минут. Важнейший разговор в моей жизни уложился в двенадцать минут и три кружки борща, и я, если честно, не мог представить себе для такого разговора лучшего формата.

***

Тамаэ появилась к часу из лавки в Академии. Две коробки кристаллов и список того, что нужно для «базовой защитной обвязки усадьбы»: три страницы мелким почерком, рунные пометки на полях, стрелочки между пунктами.

— Базовая, — уточнила она, ставя коробки на подоконник в зале. — Не полноценная защита, а затычка: мелочь отпугнёт, серьёзную задержит на минуту-другую. Для начала хватит.

— Сколько стоит?

— Кристаллы мои. Не считай.

Она поймала мой взгляд и добавила тише, понизив голос на полтона:

— Это не благотворительность, Саша. Я открываю здесь филиал лавки. Кристаллы — инвестиция в мою собственную торговую точку. Не путай бизнес с добротой.

Горжетка на её плечах шевельнулась — согласно, по-деловому, с интонацией бухгалтера, утверждающего смету. Даже мех был в курсе финансового плана.

Тамаэ работала быстро и точно, но параллельно делала кое-что ещё — то, чего я не сразу заметил. Обустраивалась.

Пока она ставила первый кристалл в углу зала, она уже осмотрела соседний подоконник, провела пальцем по камню, проверила ровность и кивнула сама себе. Натянула нить ко второму кристаллу, на ходу сняла горжетку с плеч и повесила на крючок у двери — на отдельный, торчавший у входа на кухню, которого я вчера, готов поклясться, не замечал. Горжетка легла на крючок и замерла. Так, как ложится кот, нашедший своё место и не собирающийся его уступать.

Третий кристалл встал у лестницы. Тамаэ поставила его, отступила на шаг и передвинула стул Германа — каспаровский стул с именем — на полметра вправо.

— Свет так падает лучше, — объяснила она, хотя я не спрашивал.

Рядом со стулом она пристроила свою лакированную коробку с инструментами — маленькую, с рунами на крышке. Так кладут вещь, которой собираешься пользоваться долго.

К четвёртому кристаллу я уже понимал, что вижу. Тамаэ не просто ставила защитный контур, она размечала территорию: крючок для горжетки, подоконник для кристаллов, стул у окна, коробка у стены. Каждый предмет — флажок: «я здесь». Надолго.

Я стоял и смотрел. Женщина, которой сотни лет, обживала чужой дом с той же спокойной уверенностью, с какой ставила кристаллы: точно, без сомнений, каждая вещь на своём месте. Внутри стало тесно. И тесно было не дракону с Мерлином, а мне самому. Дом с её горжеткой на крючке у двери уже не был просто домом.

— Подержи нить, — сказала Тамаэ, не оборачиваясь. — Пока я активирую.

Я подержал.

Она активировала контур одним касанием. Все четыре кристалла мигнули янтарным в такт пульсу камня в подвале, и между ними возникло поле. Невидимое, нефизическое, но дракон его почувствовал: лёгкое тёплое давление, как одеяло на плечах в зябкий вечер. Мелочь по сравнению с Якорем любого клана. Но больше, чем ничего.

«Шесть и две десятых процента, — отчитался Каспар сбоку. — Мощность камня выросла на ноль две десятых после установки кристаллов. Колебания нестабильные, тенденция положительная».

Ноль две десятых от четырёх кристаллов. Чтобы дотянуть до десяти процентов, понадобится сорок таких обвязок. Или обеты. Люди, которые добровольно свяжут себя с Родом. Мерлин говорил: каждый обет усиливает камень. Просить нельзя — только предложить.

Я посмотрел во двор.

Рыков и Горин убирали инструменты у нового забора. Оболенская проверяла столбы в третий раз за день — не от перфекционизма, а по рефлексу. Камила сидела на крыльце с папкой документов, и Кей через её плечо диктовал формулировки. Мама несла ведро с водой. Отец паял в мастерской, и через открытую дверь рунные контуры мерцали, как иллюстрация из старого учебника.

Никто из них не давал обетов. Все были здесь добровольно, со своим навыком и со своей причиной. А камень в подвале, чувствовавший намерения не хуже барометра, пульсировал чуть ровнее, чем утром.

«Сиятельство, — сказал Мерлин тихо. — Обеты — после. Ныне довольно и присутствия. Мир видит, что люди пришли не по приказу. Сие уже ценно».

Тамаэ закончила и подошла ко мне ближе, чем обычно подходила на людях. Я ощутил тёплый воздух от её кожи и запах можжевельника — он всегда стоял у неё чуть выше духов. Солнце падало сбоку на скулу, и в янтарной точке у зрачка мерцал свет родового камня.

— Контур держит, — сказала она. — Не вечно, но на ближайшие дни хватит. Раз в неделю обновлять, пока камень не окрепнет.

— Спасибо.

— Перестань благодарить. Начни кормить. Я с восьми утра на ногах и ещё не ела.

Мама услышала «не ела» с другого конца двора — её слух на голодных людей работал безошибочнее моего дара на ложь — и уже несла тарелку с бутербродами.

***

В четыре часа дня, когда забор стоял, кристаллы работали, мастерская гудела, а мама из коридора командовала ремонтом туалета с энергией полководца, я залез на крышу латать рубероидом дыру над спальней. Молоток в одной руке, лента рубероида в другой, гвозди во рту, ветер с пустыря в спину. И тут к воротам подъехал серый седан.

Номера замазаны грязью, не временно — методично, ровным слоем по обоим знакам. Та самая машина, о которой Оболенская предупреждала вчера и о которой за весь сегодняшний день никто ничего не услышал.

«Мерлин».

«Вижу, сиятельство. Пассажир выходит. Один. Серьёзный».

Дверь седана открылась, и из машины выбрался мужчина: среднего роста, плотный, в сером пальто с поднятым воротником, с серебряным браслетом на правом запястье. У мастеров такие штуки видно за километр, даже если хозяева их прячут. Он окинул взглядом наши ворота, свежий профлистовый забор, рунные огоньки на фасаде — и пошёл к входу неторопливым уверенным шагом, каким ходят люди, привыкшие, что двери открываются перед ними сами.

Я выплюнул гвозди в ладонь, бросил молоток на крышу и полез вниз.

Канцелярия пришла раньше, чем я рассчитывал.

Глава 3. Гости

С крыши я спустился за минуту. Пожарная лестница в этот раз скрипела куда тише обычного — судя по всему, Каспар прошёлся по ней маслом, заодно с воротами, на случай если кому-то захочется уйти быстро и без афиш. У ворот уже стояла Оболенская, руки в карманах форменной куртки, и без особого выражения смотрела на серый седан, который заглушил двигатель метрах в двадцати от въезда.

«Мерлин.»

«Вижу, сиятельство. Двое. Возница остался в повозке, второй идёт.»

— Один выходит, — сказала Оболенская, не оборачиваясь. — Гражданский, не форма. Средний рост, плотный, под сорок. К воротам.

— Канцелярия?

— Скорее, нет. Канцелярские ходят парами и с планшетами, у этого ни напарника, ни папки.

Я вышел за створку.

Мужчина остановился метрах в трёх — серое пальто, которое выглядело дешевле, чем стоило (за полгода в Академии среди клановых я научился это различать), руки в карманах, лицо из тех, что в толпе сразу теряются и не вспоминаются на следующий день. На запястье — серебряный браслет одарённого, и не на нижней полосе шкалы. Мастер, четвёртый, может выше.

Дракон за стенами поднял голову. Не на ложь — на давление. Этот человек был сильнее меня, и не пытался это спрятать. Источник у него работал ровно, как мотор на холостых, и от мотора шло то самое спокойное равнодушие, какое бывает у людей, не привыкших объяснять себя дважды.

— Серов? — спросил он. Голос ровный, без выделений.

— Да. А вы?

— Роман Ильич. Советник Канцелярии Совета Родов.

Удостоверения он не доставал, бумаг тоже. Просто назвал имя и должность — таким тоном, каким называют пароль, который уже сработал. И добавил:

— Мне нужно поговорить о статусе участка.

«Орлов, — быстро сказал Мерлин. — Тот, что Оболенская видела в Академии у Козырева. Следственный отдел. Не писарь, ловчий. Будь осторожен, сиятельство.»

— Поговорить можно, — ответил я.

Горло промолчало. Поговорить и правда можно — отвечать на всё подряд я не обещал.

— Здесь или внутри?

— Здесь.

Он перевёл взгляд на ворота, потом на усадьбу за ними, и задержался на рунном контуре, который мерцал в стене ровно настолько, чтобы это было видно с улицы, и недостаточно, чтобы это что-то значило.

— Родовой камень активирован?

— Да.

— Когда?

— Вчера.

Горло опять смолчало. Всё было правдой — пока.

— Серов, вы понимаете, что занятие территории ликвидированного Рода без разрешения Канцелярии квалифицируется как самозахват. Статья сто сорок седьмая Кодекса о Родовых землях: территория ликвидированного Рода переходит в собственность Империи с момента ликвидации.

Тон у него был такой, каким читают статью не собеседнику, а в воздух над его плечом, для пристойности.

— Род Артосовых не ликвидирован, — сказал я. — Генетическая верификация подтверждена. Документ у меня в рюкзаке, копия — у ректора, ещё одна — в самой Канцелярии. Род жив, пока жив хотя бы один наследник. Я — наследник. Значит, Род жив. Значит, и земля — моя по праву наследования.

Горло не сжалось. Каждое слово было правдой — по крайней мере, той версии правды, которую я был готов защищать в этом конкретном дворе, перед этим конкретным человеком.

Роман Ильич смотрел на меня секунд пять. Потом чуть наклонил голову — тем особым движением, которое я видел уже у Волконского-старшего: не кивок, скорее закладка. Внутри у него где-то отложилось новое имя в новой папке.

— Юридически спорно, — сказал он. — Формула «Род жив, пока жив наследник» — это интерпретация, не закон. Канцелярия имеет основания оспорить.

— Канцелярия может подать в суд, — пожал я плечами. — Я не возражаю. Гражданский, Суд Чести — на ваш выбор.

«Суд Чести» я произнёс специально и посмотрел, как у него чуть сузятся глаза. Они сузились ровно настолько, насколько мне было нужно, чтобы понять: он понял.

— Суд не понадобится, — после короткой паузы сказал он. — Пока. Канцелярия проведёт проверку законности ваших притязаний. До завершения проверки статус территории — «под вопросом». Находиться можете. Хозяйственную деятельность вести нельзя. Принимать жителей — тоже.

— Я живу в собственном доме, — сказал я. — Родители помогают с ремонтом. Друзья заезжают в гости. Хозяйственная деятельность здесь ни при чём — это, как ни странно, семья.

Горло опять промолчало. Семья — правда. Друзья — правда. Ремонт — не «хозяйственная деятельность», а потребность, и Кодекс это, к счастью, разделяет.

Орлов посмотрел на меня ещё три секунды. Потом снова кивнул — на этот раз иначе. Не закладка, что-то ближе к интересу. То ли уважение, то ли тот специфический интерес охотника, который, выйдя на дичь, обнаружил, что дичь думает быстрее, чем положено по таблице.

— Я вернусь, Серов. С документами.

— Буду ждать. С чаем.

Он развернулся и пошёл к седану — неспешно, демонстративно неспешно, чтобы я успел запомнить и спину. Сел, закрыл дверь, машина завелась и уехала тем же тоном, каким её хозяин говорил: ровно, без признаков торопливости.

Оболенская стояла за моим плечом, и я не услышал, когда она подошла.

— Роман Ильич. Советник Орлов. Следственный отдел Канцелярии, — сказала она. — В Академии я видела его дважды, оба раза рядом с Козыревым. Человек серьёзный.

— Насколько?

— Достаточно, чтобы не угрожать. Он не угрожал, он обозначил позицию. Позиция хуже угроз — она не меняется, а угрозы рассеиваются за неделю.

«Сиятельство, — сказал Мерлин. — Сей человек возвратится, и не один. Нам надобна юридическая опора крепче, нежели «Род жив, пока жив наследник». Камила готова?»

— Камила, — сказал я вслух.

Она вышла из зала с папкой — стояла, как выяснилось, у второй створки, невидимая со стороны улицы. Кей через Связку Ключей слушал разговор с её стороны и, судя по тому, как трость на её ладони мигнула рыжим, был в курсе всего сказанного.

— Серьёзный, — подтвердила она. — Кей видел нити. К Канцелярии — толстая, прямая. К Волконским — тонкая, но есть. На них напрямую он не работает, но кое-что туда сливает. Или оттуда получает.

— Что делаем?

— Подаём заявку на восстановление Рода сегодня. Электронно, через портал. Формуляр Р-семь, я его заполнила утром. Как только мы в системе — мы в правовом поле. Территория не «под вопросом», а «под рассмотрением». Из «под вопросом» можно выдавить за неделю. Из «под рассмотрением» — только через суд.

— Кей?

Камила перевела трость в правую руку и заговорила тем сухим, отрывистым голосом, который у неё прорезался, когда Кей решал говорить прямо:

— Подавай, девочка. Немедленно. Пока сей Орлов не успел подать встречный запрос на арест территории. Кто первый в системе — тот прав. Бюрократия за тысячу лет не поменялась ни в одном из миров, в которых я её наблюдал.

Камила достала телефон, открыла портал и начала загружать формуляр. Я стоял рядом и смотрел, как на экране меняются строчки: «загрузка», «обработка», «заявка принята, номер Р-7-2024-08756». Цифры зависели от того, во сколько кто проснулся в Канцелярии и сколько кофе уже было выпито в отделе делопроизводства, но восемь тысяч семьсот пятьдесят шестая заявка года — звучало солидно.

Принята и в системе — дальше нас оттуда выковыривать только через суд.

— Ход наш, — сказала Камила. Трость на её ладони мигнула рыжим коротко, по-деловому. Кей одобрил.

После юридической победы — к насущному. Мерлин напомнил, что Разлом в секторе четырнадцать на полтора километра южнее, что бюджет на забор сам себя не вернёт, а для рейда к Разлому требуется оружие, которого у меня нет: Дар Истинного Слова мечом не является, дракон внутри щитом тоже, а обломки кирпича со двора в спецификации боевой подготовки Академии, к сожалению, не значатся.

В мастерской на дальнем стеллаже отец отыскал три тренировочных клинка — старых, в патине, но с ещё живым рунным контуром на лезвии. Мерлин определил их за пару секунд: «Столетней давности. Ученические. Не боевые, для спаррингов. Однако для мелкой твари — ежели не сломаются — сойдут.» Я взял средний — прямой, без гарды, с простой рукоятью — обхватил, примерился. Потом пропустил через лезвие каплю маны из источника. Самую малость. Меньше, чем нужно для рунного фонарика на стене.

Клинок треснул.

Лезвие именно треснуло — не лопнуло, не разлетелось, а пустило тонкую нить от острия к гарде. По трещине побежал рыжеватый свет — той же масти, что и камень внизу, только злее. Мерлин внутри дёрнулся: «Стой! Убери руку!» Я убрал. Клинок дотрескал до конца сам и упал на верстак двумя половинками с жалким, обиженным звоном.

— Что это было?

«Дар, сиятельство. Твоя мана — не обычная мана. Она несёт в себе отпечаток Истинного Слова, и простой металл сего отпечатка не выдерживает. Тебе надобен клинок, кованный правильно — с обетом, вложенным в сталь, как делали при Артуре. Или, на худой конец, металл, который не отторгает правду как чужеродное.»

Я посмотрел на две половинки на верстаке и подумал, что у меня теперь, помимо забора, водопровода, юристов и Канцелярии, есть ещё одна позиция в списке: оружие, не разваливающееся от прикосновения хозяина.

Отец поднял один обломок, повертел в пальцах с тем профессиональным интересом, с каким принимал в работу чужой артефакт.

— Излом интересный, — сказал он. — По характеру магический, не механический. Как если бы металл сам решил, что ему не нравится то, что в него влили. — Он провёл ногтем по краю трещины. — Саш, я попробую перековать. Другой сплав, другая раскладка рун. Не гарантирую с первого раза, не та у меня лаборатория, но попробую.

— Попробуй.

Первая попытка — и первый провал, выложенный обломками рядом с печью. Я уже представлял себе, как через год угол мастерской зарастёт кладбищем тренировочных мечей, каждый из которых развалился по-своему и пах при этом одинаково: остывшим железом и невыдержанным обещанием.

К вечеру усадьба выглядела иначе. Не лучше, скорее живее. Южная стена закрыта профлистом. Дымоход прочищен — Тамаэ, швабра, два часа ругани на трёх языках, из которых я опознавал только один и то с натяжкой. Печь на кухне работала: мама проверила лично, сварив первую кастрюлю кипятка, и весь нижний этаж наполнился паром, от которого рунные знаки на стенах засветились ярче — то ли узнали тепло, то ли просто отозвались на влажность.

Отец провёл день в мастерской. Когда я зашёл туда в семь вечера, он сидел на табуретке посреди верстаков, среди разобранных инструментов, и паял рунный контур на стене, отвечающий за вентиляцию. Не артефакт, не заказ — стену собственного дома. Контур этот, по словам Каспара, был тёмным двести лет. Теперь он мигал — неровно, как лампочка с плохим контактом, — но мигал.

— Пап?

— Минуту. — Голову он не поднял. — Контакт на третьем узле окислился. Перепаяю — вентиляция пойдёт. Не перепаяю — будем ещё месяц дышать этой пылью.

Он перепаял. Контур вспыхнул ровным светом, и из вентиляционных отверстий в стене потянуло свежим воздухом — таким, какого в мастерской, судя по всему, давно никто не пробовал. Пыль зашевелилась, осела крупными хлопьями. Мастерская выдохнула — впервые за двести лет, и негромко, с осторожной недоверчивостью человека, которого позвали по имени после долгого молчания.

Отец поднял голову и улыбнулся. Не широко — устало. В этой усталости было то, что я редко у него видел: удовлетворение, привязанное не к результату, а к месту. Он находился там, где должен.

— Саш, — сказал он, — тут только в мастерской ещё семнадцать контуров. Половина перепаивается за час. Остальные — серьёзный ремонт, нужны заготовки, которых нет. Но если я буду работать каждый день — через две недели мастерская заработает процентов на тридцать. Через месяц — на шестьдесят. Через два — полностью.

— А потом?

— А потом, — он повертел паяльник в пальцах, — я начну делать артефакты. Не чинить чужие, а делать свои. С этим оборудованием, с этими верстаками я смогу делать вещи, о которых в арендованном подвале даже не мечтал. — Он помолчал. — И, знаешь… рунный почерк на стенах — тот, ручной, двухсотлетний — лучше всего, что мне приходило в руки. Ежели бы тот мастер был жив…

— Он жив, — сказал я. — В некотором смысле.

Отец посмотрел на меня. Я увидел в его взгляде тот момент, когда он соединил утренний голос из моей головы с двухсотлетним рунным контуром на стене. Кивнул — медленно, как принимают факт, который не сводится к простому объяснению, но и спорить с которым уже не имеет смысла.

— Передай ему: я бы у него учился.

«Передай мастеру Серову, — сказал Мерлин, и голос у него прозвучал непривычно мягко, — что сие было бы мне в честь. Давно никто не просил меня учить. Так давно, что я уже забыл, как это бывает.»

Я передал. Отец кивнул ещё раз — тем кивком, который означал «сделка». Два мастера, двести лет разницы, общий язык, состоящий из рун и осторожности.

Ужинали на кухне. Мама нашла в кладовке сохранившиеся тарелки — фарфор, с гербом Артосовых (дракон, свернувшийся вокруг меча), пыльные, но целые до единой. Вымыла, расставила. Борщ из термоса разлили на шесть тарелок: я, мама, папа, Камила, Тамаэ, Рыков. Оболенская отказалась садиться — «ем стоя, привычка», — но мама поставила её тарелку на подоконник, и Оболенская ела с подоконника молча, с прямой спиной, и в этой её осанке разрушенная кухня превращалась в дипломатический приём, причём в такой, где её ждали.

Горин ел снаружи, у ворот, и от предложения войти отмахнулся коротким жестом — слишком уж он был приучен, что охрана и ужин в одно и то же помещение не помещаются. Каспар парил над столом и комментировал каждое блюдо так, словно сидел в редакторском кресле в журнале «Гастроном».

— Суп? В этой кухне суп в последний раз варили в тысяча восемьсот двенадцатом году. Перед войной с Бонапартом. Тот суп был хуже. Этот — превосходный. Мария Андреевна, вы — гений.

Мама зарделась и поставила Каспару тарелку — на стул рядом, «для компании», хотя голограмма не ела и есть не умела. Каспар посмотрел на тарелку секунд десять. Его контур мерцал чаще обычного, мелкой дробью — у конструкта дрогнула рука, которой ему не полагалось.

«Двести семнадцать лет, — сказал он тихо. — И кто-то всё-таки поставил мне тарелку.»

Я смотрел на этот стол — на шесть тарелок с гербом Рода и борщ из маминого термоса, на отца с канифолью на пальцах и маму, которая кормила даже голограмму, на Камилу с тростью на коленях, где Кей вёл какой-то свой бесконечный учёт, и на Тамаэ, чья горжетка тянулась мехом к пару от супа с дотошностью повара. Рыков ел быстро и молча, в манере человека, давно привыкшего к коротким перерывам в работе. Оболенская у подоконника держала спину прямо, превращая ужин в продолжение смены. И мне пришло в голову, что Рода, по всей видимости, именно так и начинаются — с борща на шесть тарелок в кухне, где из крана течёт ржавчина, а половина стен ещё помнит чужие имена.

«Мерлин. Каспар сказал, что мощность камня — шесть процентов. Есть способ поднять?»

«Обеты, сиятельство. Каждый человек, который добровольно связывает себя с Родом — не клятвой верности, обещанием, — усиливает камень. Мир слышит честное обещание и отзывается. Сие старая магия. Медленная. Однако она одна не рвёт ткань мира.»

— А если попросить?

«Не проси. Предложи. Люди, которые ныне сидят за сим столом, уже выбрали — иначе их бы здесь не было. Если кто-то из них надумает произнести обет, пусть произнесёт. По своей воле. По твоей просьбе мир обета не примет.»

Я не стал просить. Посмотрел на пар, поднимающийся к потолку, на лица, на свет рунных ламп, переплетавшийся с этим паром, и промолчал.

Тамаэ поймала мой взгляд. Улыбнулась — чуть, уголком рта, тем особым движением, которое у неё означало «я понимаю, о чём ты молчишь, и не собираюсь это обсуждать». Я улыбнулся в ответ.

После ужина — минут десять тишины. Никто не двигался, потому что двигаться означало встать, а встать — закончить вечер, а заканчивать не хотелось никому. Первый вечер за двести с лишним лет, когда в усадьбе Артосовых за столом сидят живые люди. Фельдшер, реставратор, две студентки, кицунэ, бывший бугай и голограмма с собственной тарелкой.

Потом мама поднялась и понесла тарелки в раковину. Звякнул фарфор, зашумела вода из крана (всё ещё с ржавиной, но уже терпимая), и вечер закончился, как у людей и заканчиваются вечера: посудой и репликой через плечо.

— Саша, вытирай. И передай своему привидению, что завтра я сварю нормальный обед, а не из термоса.

Каспар расцвёл — насколько может расцвести голограмма, состоящая из света и обиды на двести лет одиночества.

К ночи все разъехались. Родители — обратно в город (с обещанием вернуться утром). Камила и Рыков с Гориным — в Академию. Оболенская — туда же, со своей вечерней сводкой. В усадьбе остались я, Тамаэ и Каспар. Тамаэ, как и обещала, заняла единственную пригодную для жилья комнату наверху. Я лёг на полу в главном зале, под рунным контуром, который мерцал в такт пульсу камня внизу.

Потолок был другой. Высокий, тёмный, с остатками лепнины — где-то целыми, где-то отбитыми. По нему шли руны: старые, живые, рыжие в такт камню, и от их света на лепнине лежали косые тени. В общежитии я по этому же времени смотрел в трещину от лампы к стене. Здесь трещин не было — была лепнина и руны, и это была существенная разница.

Телефон вибрировал короткими сериями.

Камила: «заявка в системе. статус: на рассмотрении. орлов не успел. ход наш.»

Оболенская: «периметр чист. седан не возвращался. завтра поставлю растяжки с сигнализацией.»

Рыков: «горин нашёл человека, делает окна дёшево. завтра привезёт замеры.»

Отец: «Саш, перепаял ещё два контура после вашего отъезда. Вентиляция в мастерской — на 40%. Завтра продолжу.»

Мама: «оделся тепло? на полу дует. возьми одеяло из машины, я оставила.»

Одеяло из машины я взять не мог — машина уехала вместе с мамой. Но на полу было не холодно. Камень в подвале грел, рунный контур в стенах отдавал слабое тепло, и оно ложилось на спину ровно — дом дышал неторопливо, с интонацией того, кто перестал ждать и поэтому всё-таки дождался.

«Мерлин.»

«Да, сиятельство?»

«Первый день.»

«Первый день. Забор из профлиста, дымоход, прочищенный шваброй, и борщ на шесть тарелок. При Артуре первый день был похожим, в общем. Костёр, кусок мяса, неудачный нож. Все Рода начинались с малого. Кто говорит иначе, тот не помнит, как это было.»

«Какого обещания?»

«Что завтра будет лучше вчерашнего. И что строить станем, а не разрушать. Артур произнёс сие у костра на холме. Перед тремя людьми. Через двадцать лет за ним стояла армия.»

«У меня шестеро и ещё один чудак, двести лет беседовавший со стульями. Уже неплохо.»

«Сие уже Род, сиятельство. Просто маленький.»

Я закрыл глаза. Пол был жёстким, но тёплым. Где-то наверху Тамаэ устраивалась в своей единственной комнате, и горжетка на её плечах мурлыкала — звук был слабый, но в пустом доме слабые звуки слышно особенно хорошо. Каспар плавал по залу, проверял контуры и бормотал себе под нос:

«Четвёртая руна в восточном крыле мигнула. Дважды. Может, передумала обижаться.»

Дракон внутри лежал тихо, свернувшись вокруг позвоночника, и слушал дом. Дом, судя по реакции рун, слушал его в ответ — контуры мерцали в такт его дыханию, привыкая.

Завтра — окна, водопровод и обещанный визит Орлова с документами. И первый рейд к Разлому, потому что двенадцать тысяч за забор сами не вернутся, и потому что в мастерской теперь обозначилось целое направление работы, которое требовало финансирования. Камень в подвале пульсировал ровнее, чем накануне. Шесть и две десятых процента. Обеты — потом, не торопясь, по очереди и по собственной воле произносящих.

Я уже засыпал, когда камень дёрнулся.

Это был уже не пульс — короткий рывок, тот самый сбой, когда сердце на мгновение спотыкается и тут же выправляется, и ты успеваешь это заметить раньше, чем испугаться. Каспар замер посреди зала. Его голограмма мигнула красным на долю секунды — в такт камню, подхватив его испуг.

«Наследник. Что-то на периметре. Южная стена. Не человек.»

Дракон внутри поднял голову.

Разлом в секторе четырнадцать. Полтора километра. Что-то оттуда вышло и шло к нам.

Я поднялся с пола, нашёл в темноте обломок тренировочного меча — единственное, что у меня было хоть отдалённо похожего на оружие, — и пошёл к двери. За дверью, в темноте двора, по камню южной стены что-то скребло — медленно, методично, с той самой неторопливостью, какая бывает у тех, кто никуда не спешит, потому что уверен, что добыча всё равно дома.

Глава 4. Тварь

За дверью пахло мокрой землёй и ржавчиной, дождь прошёл, пока мы ужинали, и двор лежал в неровных лужах, отражавших рунный свет, который сочился из стен дома. Обломок тренировочного меча в моей руке весил ровно столько, сколько весит кусок ржавого железа без души — то есть много, но бестолково. Постоял на крыльце секунды три, пока глаза привыкали к темноте, и пытался вспомнить, что говорил Козырев про ночные выходы во двор. Кажется, ничего хорошего он про это не говорил.

Скрежет повторился — со стороны южной стены, где мы шесть часов назад поставили профлист.

Звук был спокойный — кто-то водил по жести чем-то твёрдым и аккуратным, пробуя забор на прочность с такой методичностью, что от неё становилось хуже, чем от паники.

«Каспар, — шепнул я. — Что у тебя?»

Конструкт мерцал в дверном проёме за моей спиной, и голограмма подрагивала чаще обычного. Двести семнадцать лет один в пустом доме, и первый ночной гость — тварь из Изнанки. На его месте я бы тоже подрагивал.

«Одна сигнатура, наследник. Мелкая. Не тяжелее собаки. Идёт вдоль южной стены, медленно. Не атакует — щупает.»

Мерлин заговорил тихо, тем особым своим голосом, который он включал, когда дело касалось выживания. Без архаики, без «при Артуре», без ворчания — рабочий тон стратега, который видел сотни таких ночей.

«Мелкая. Стало быть, выродок или приживала. Разлом в секторе четырнадцать открыт восемьдесят лет — твари просачиваются. Вопрос: сколько часов сия конкретная в нашем мире. Свежая бьёт хаотично, дезориентирована. Адаптированная — двигается плавно, мыслит.»

— Как отличить?

«По походке. Каспар сказал: медленно — а сие плохой знак. Медленная тварь, наследник, тварь думающая, и думает она про твою шею с конкретными гастрономическими планами.»

Стоял я на крыльце в кроссовках без шнурков и пытался уложить в голове простую мысль: полгода назад самой большой опасностью в моей жизни была просроченная подписка на хостинг. Сейчас у меня в одной руке обломок меча, во второй — собственный пульс, и где-то за тридцать метров от меня по мокрому профлисту водит лапой существо из другого слоя реальности. И, что особенно радует, это существо обо мне знает.

— Мерлин. Клинок не выдержит.

«Знаю.»

— Что делать?

Короткая пауза. Мерлин думал быстро, когда дело касалось выживания, — медленно он думал только про правду.

«Не пропускай ману через металл. Совсем. Ни капли. Держи обломок как обычный кусок железа, бей физически, без усиления. Тело твоё, ежели я подскажу через дракона, окажется быстрее мелочи. Не магия — рефлексы. Я вижу её через камень, ты бьёшь по моей команде. Как на спарринге с Козыревым, только Козырев был добрее.»

— А если рефлексов не хватит?

«Тогда гейс. Но сие — край. Цена за гейс ночью, без подготовки, против приживалы — как стрелять из ракетницы по комарам. Дорого и не по адресу.»

Палка. Мой обломок меча, по уверению Мерлина, — палка. Великий наследник Артосовых, гроза Изнанки, рыцарь Истинного Слова, выходит на тварь с палкой и в кроссовках на босу ногу. Картинка в учебнике рисовалась сама собой: «Серов А. И., первый бой, экипировка — обломок и шнурки. Результат — смотри некролог.»

«При Артуре…»

— Мерлин. Не сейчас.

«Молчу. Иди. Медленно.»

Спустился с крыльца — и под подошвой сразу хлюпнула лужа. Двор ночью выглядел чужим. Тени от стен ложились не так, как днём; рунный свет на фасаде давал видимость метров на десять, дальше начиналась плотная темнота, в которой проступали только белёсые швы профлиста.

Дракон внутри развернулся — не на лапы, а выпрямился, как антенна, нашедшая сигнал, и мир сделался отчётливее. Звуки усилились: за спиной мерно гудел камень в подвале, где-то в траве шуршало насекомое, на крыльце скрипнула половица под весом Каспара (хотя у голограммы веса нет, и тем интереснее было слышать этот скрип). Запахи обострились до неприличия. Отчётливо различались мокрая штукатурка, ржавчина профлиста, машинное масло из мастерской, мамин борщ из кухни, и где-то на грани — чужое.

Тёплое. Мокрое. Как чьё-то больное дыхание.

— Каспар, контур может её задержать?

«Контур на шести и шести десятых, наследник. Он отпугнёт мелочь — мокриц Изнанки, пиявок. Эта тварь — не мокрица. Замедлит, не остановит. У вас, по моим расчётам, около трёх минут до того, как она поймёт, что профлист — не стена.»

Три минуты.

Прогнозы Каспар выдавал той же интонацией, какой моя мама объявляет, через сколько будет готов борщ. Видимо, это что-то общее у дворецких — нянек и голограмм.

«Двигайся к южной стене, — велел Мерлин. — Не по прямой, а по широкой дуге, прижимаясь к фасаду. Тварь чувствует тепло — ежели идти из-за угла, дашь ей лишнюю секунду на пересчёт.»

Двинулся я по дуге. Лужи под кроссовками хлюпали неприлично громко — каждый шаг отчётливое «чвак», и в темноте этот звук разносился до самого профлиста, словно кто-то нарочно подстроил мне озвучку из дешёвого фильма ужасов. На пятом шаге правый шнурок развязался окончательно и поволокся по камню. Если умру сегодня, подумалось мне, — умру правильно, по канону неудачников, которые забыли обуться.

У угла мастерской пришлось остановиться. До южной стены оставалось пятнадцать метров. Профлист в темноте белел тусклой полосой, и где-то за ним двигалось медленное, тёплое, неправильное.

Профлист лопнул.

Хруст вышел короткий, сухой, без грохота — так лопается жестяная банка под колесом машины, и звук этот ни с чем не спутаешь, если ты хоть раз слышал, как «Москвич» переезжает банку из-под пива. Тварь прошла насквозь, и я увидел её в рунном свете.

Размером с крупную собаку, но собакой она не была.

Четыре конечности, низкие и сильные, тело вытянутое и плотное, покрытое чем-то мокрым и тёмным — то ли хитин, размягчённый от земной сырости, то ли слизь, которая на хитин похожа. Голова — если уместно называть это головой — плоская, без глаз, с широкой горизонтальной щелью вместо рта. Из щели шёл пар, и пар нёс тот самый запах больного дыхания, который я успел учуять за забором: тёплый, кислый, с примесью чего-то химического. Каждое её движение было плавным, без рывков, без лишних жестов. Так двигаются животные, которые уже знают территорию, на которую вышли.

Дракон внутри оскалился. Я почувствовал отвращение — не своё, его. Тварь была неправильной не потому, что страшной. Тварь была неправильной потому, что в ней работали другие законы — другая гравитация в суставах, другая температура в крови, другая логика в нервах. Для дракона она существовала как фальшивая нота в музыке: раздражала самим фактом, что её слышно.

«Приживала, — определил Мерлин. — Несколько дней в нашем мире. К теплу адаптировалась, к свету ещё нет — видишь, как щель сжимается. Она ориентируется по теплу и вибрации. Используй сие и двигайся, не стой на месте, ради всех богов.»

— Как двигаться?

«По широкой дуге, вправо. Она пересчитает траекторию, а на пересчёт ей нужна секунда. В сию секунду — бей. Один быстрый удар в стык между головой и телом, где хитин истончается. Добивать не надо — отходи. Приживала после первого удара паникует, и её паника станет твоим вторым шансом.»

Шаг вправо. Медленно, широким движением, по дуге, как учили на полигоне.

Тварь остановилась.

Щель-пасть повернулась в мою сторону, и я почувствовал укол — тёплое прикосновение к коже груди, тонкий невидимый луч, направленный на солнечное сплетение. Тепловой радар. Она знала, где я, с точностью до пяти сантиметров, и сейчас пересчитывала траекторию атаки.

Секунда.

Ударил.

Обломок вошёл в стык между головой и телом с хрустом мокрого картона. Тварь дёрнулась всем телом, резко, конвульсивно. Из разреза брызнуло тёмное, и запах сразу стал в три раза хуже — кислый, химический, как от горящего в гараже линолеума. Выдернул обломок и отошёл на три шага, как учил Козырев: ударил, отступил, не любуйся.

Тварь завизжала.

Звук вышел не голосовой, а вибрационный. От этой вибрации загудел весь профлист по периметру, лужи во дворе пошли мелкой рябью, и у меня заложило уши, как в самолёте на посадке. Она развернулась ко мне быстрее, чем двигалась до удара, и бросилась.

Тело ушло влево раньше, чем Мерлин успел крикнуть.

Дракон дёрнул, рефлекс сработал, я сместился за полсекунды до того, как «Влево!» прозвучало в голове, — и в этот момент левая нога наступила на развязанный шнурок правой. Колено подломилось. Я полетел на мокрый камень, выставив руку с обломком вперёд, и упал не по плану, не по тактике, а потому что падать лицом в тварь из Изнанки хотелось меньше, чем в лужу.

«Ты опередил меня», — сказал Мерлин с интонацией, которую я не сумел определить. Удивление, кажется. Или что-то рядом.

Тварь промахнулась. Пролетела мимо, ударилась о стену усадьбы — камень выдержал, штукатурка осыпалась — и завертелась, дезориентированная, щёлкая пастью в пустой воздух. Паника, о которой говорил Мерлин, выглядела как у любой собаки, которая промахнулась мимо мячика, только в три раза опаснее.

Команду ждать не стал.

Поднялся на колено и ударил снова — в тот же разрез, глубже, и обломок вошёл по рукоять. Тварь завыла на этот раз настоящим голосом, высоким и скрежещущим, от которого рунные знаки на стене мигнули красным. Она осела. Конечности подогнулись, тело обмякло, и из раны пошло тёмное и густое, с тем же кислым запахом. Она была ещё жива — дёргалась, как рыба, которую вытащили на берег, и щель-пасть хватала воздух, который для неё был чужим и ядовитым.

Стоял я над ней с обломком в обеих руках и тяжело дышал. Руки тряслись мелко и противно, как у человека, который пил кофе на пустой желудок. Кроссовки промокли — но не от луж. Кроссовки промокли от того, что натекло из твари, и эту мысль я постарался поскорее отодвинуть.

«Добей, — сказал Мерлин. — Не оставляй мучиться. Один удар в центр тела, там ядро.»

Ударил. Обломок вошёл в мягкое, и что-то внутри хрустнуло — не кость, а каркас, на котором держалось тело. Тварь дёрнулась последний раз и затихла.

И начала рассыпаться.

Рассыпалась не сразу, а в несколько секунд: ткань обмякла, хитин потрескался по швам, тело теряло форму, и через мгновение на земле лежала тёмная слизистая куча, из которой торчал обломок моего меча. В центре кучи — ядро. Размером с грецкий орех, тёплое на вид, тускло светящееся изнутри рыжим, как родовой камень в подвале, только грязнее и мутнее.

Нагнулся и поднял его.

Тяжелее, чем выглядело, и тёплое, как только что снесённое яйцо. Дракон внутри отпрянул — ядро фонило чем-то чужим, от чего хотелось вымыть руки, причём не один раз. Но оно было цело и стоило денег.

«Мелкое, — определил Мерлин. — Приживала средней массы, несколько дней адаптации. Ядро третьей категории. На рынке — три-пять тысяч рублей. Или, ежели переводить в твоё хозяйство, четверть забора.»

Четверть забора.

Убил тварь из Изнанки ночью, в кроссовках с развязанными шнурками, ржавым обломком — и заработал четверть забора. Мысленно я произнёс эту фразу несколько раз, потому что вслух её произносить не было сил. Руки были мокрыми от слизи и собственной крови, в которой я заметил порез на указательном пальце, появившийся неизвестно когда, а пол двора напоминал последствие неаккуратного ремонта — ведро тёмной краски, опрокинутое и для надёжности размешанное ногой.

Сел на землю — прямо в ту же лужу, в которой упал. Ноги отказали раньше, чем я успел сообразить, где сухо. Адреналин отпускал волнами, и каждая следующая волна была слабее, но длиннее предыдущей. От этих волн тошнило, и мир покачивался, как палуба корабля, на которой я ни разу в жизни не стоял.

«Сиятельство. Ты жив, тварь мертва, ядро в кармане. По меркам первого боя — превосходно.»

— По меркам здравого смысла — идиотизм.

«Идиотизм и превосходство при первом бое — синонимы. Помню одного юношу при Артуре, который вышел на горного тролля с ложкой. Он тоже считал, что это идиотизм. Потом ему поставили памятник.»

— Памятник или надгробие?

«Памятник на надгробии, сиятельство. Сие тонкая разница, но она есть.»

От моего фырканья ткнуло в висок коротким спазмом. Хорошо. Если можешь смеяться над собственными шутками Мерлина — значит, живой.

Тамаэ стояла на крыльце.

Босиком, в рабочей рубашке навыпуск, закатанной до локтей; волосы распущены по плечам, и горжетка на её плечах стояла дыбом — мех ощетинился, как у дворовой кошки, которая увидела крупную собаку. Она смотрела на меня сверху — на меня, на слизь на камнях, на обломок меча, на ядро в моей ладони — и в её глазах не было ни страха, ни удивления. Только короткая оценка. Жив. Цел. Справился.

— Ты один вышел на приживалу, — сказала она. Это была не вопрос, а констатация, и голос у неё стоял ровный, как у врача в приёмном.

— Один, — подтвердил я.

— С обломком меча.

— С обломком.

— В кроссовках.

— Шнурки не успел завязать.

Тамаэ молчала ровно три секунды, глядя на мои ноги. Потом подняла глаза.

— Саша. Ежели ты умрёшь, потому что поленился обуться, я тебя убью.

Мерлин у меня в голове фыркнул. Каспар в дверном проёме издал звук, похожий на смешок, только составленный из ряби.

Тамаэ спустилась с крыльца. Босиком, по мокрому камню, не поморщившись, — и подошла ко мне. Ближе, чем позволяла ситуация. Ближе, чем обычно позволяла при свидетелях. Я почувствовал её тепло сквозь холод адреналина и запах можжевельника, перебивший кислую вонь слизи.

Она опустилась рядом — на одно колено, рубашка собралась на бедре, — и взяла мою руку, ту, которая держала ядро. Повернула ладонь вверх. Её пальцы были тёплыми от сна, мои — холодными и липкими, и от этого контраста у меня по руке прошёл озноб, не имевший никакого отношения к ночи, твари и Разлому.

Она осмотрела: ядро, пальцы, мозоли от обломка, порез на указательном (видимо, рукоять скользнула на втором ударе). Провела по порезу подушечкой большого пальца — аккуратно, как мастер проверяет трещину в кристалле.

— Мелкий, — сказала Тамаэ, глядя на палец. — Заживёт к утру.

— Тварь или порез?

— Оба.

Она не отпустила руку. Просто продолжала держать — не крепко, не показательно, а так, как держат что-то, что не хочешь ронять. Горжетка на её плечах подрагивала, и я заметил, что мех всё ещё не уложился.

— Саша, — сказала она тише. — В следующий раз — буди меня.

— Ты спала.

— Я проснулась, когда камень дёрнулся. Я спустилась, когда ты вышел за дверь. Я стояла на крыльце и смотрела весь бой. — Она помолчала. — Дрался ты хорошо. Козырев тебя учил правильно. Но если бы тварь была чуть крупнее, твой обломок развалился бы на третьем ударе.

— У меня было два.

— Сегодня. Завтра может быть пять.

Она отпустила руку медленно — с задержкой, по которой я не понял, отпускает или ещё думает.

— Разбуди меня. Обещай.

— Обещаю.

Горло не сжалось. Это было приятно — стоять в собственном дворе по щиколотку в слизи и понимать, что хотя бы одно обещание ты сказал чисто.

Горжетка на её плечах улеглась. Мех разгладился, вернулся к обычному рыжему мерцанию. Кицунэ-мех всегда успокаивался последним из всех частей Тамаэ, и это было полезное наблюдение для будущей картотеки.

Тамаэ забрала ядро из моей ладони. Деловой жест, без церемоний — так берут ключи от чужой машины, которую обещали отогнать.

— Третья категория, — определила она, повернув ядро в пальцах. — Три-пять тысяч на рынке. Или я могу вплавить его в обвязку контура: вскрыть кристалл, поместить ядро внутрь, запечатать рунным слоем. Мощность камня вырастет на… Каспар?

«Ноль три процента, госпожа. Ежели интеграция пройдёт удачно — ноль четыре.»

— Ноль четыре процента или пять тысяч рублей, — сказал я.

— Вот именно, — кивнула Тамаэ. — Выбирай: безопасность или деньги.

«Безопасность, — сказал Мерлин без паузы. — Деньги можно заработать. Стена без контура — это приглашение для следующей твари, причём с домашним адресом.»

— Безопасность, — согласился я.

— Правильный ответ.

Тамаэ убрала ядро в карман рубашки и пошла к крыльцу. На третьей ступеньке она обернулась, и я увидел, как горжетка лениво качнулась.

— А теперь иди мыться. От тебя пахнет, как от помойки, которая ожила и проиграла драку.

Мыться отправился к колодцу.

Горячей воды у нас не было — водопровод, неделя, мама, санузел, всё ещё в процессе, — но в колодце на заднем дворе оказалось ведро воды такой холодной, что зубы сводило при первом плеске на грудь, и оно сделало почти всё, что нужно. Смыло слизь, адреналин и большую часть запаха. Маленькую часть оставило: запах въелся в кроссовки, и пришлось мысленно записать на завтра — купить нормальные ботинки. Драться с тварями из Изнанки в кроссовках без шнурков — это даже для меня перебор.

Когда я вернулся в зал, Тамаэ уже была наверху.

На подоконнике, рядом с её коробкой инструментов, стоял стакан с горячим. Травяной отвар, от которого пахло мятой и чем-то горьким, лечебным. На стакане лежала записка, от руки, её почерком: «Выпей. Снимает адреналин. Не спорь.»

Выпил. Горько, тепло, неожиданно вкусно — как мамин бульон, только пожиже и без курицы. Травяная магия Тамаэ работала просто: правильные листья в правильной пропорции, собранные руками, которые знают, что делают, лет двести до моего рождения.

Каспар плавал рядом, мерцая ровнее обычного. Тревога отпускала и его.

«Наследник. Вы целы?»

— Цел, Каспар. Что с забором?

«Профлист повреждён на участке около полутора метров. Один лист, два столба. Горин обещал привезти к обеду. Тысяча пятьсот рублей, по ценам сегодняшней поставки.»

Тварь стоила три-пять тысяч ядром. Забор после твари — полторы. Чистая прибыль на бумаге выходила полторы-три с половиной тысячи, если бы ядро мы продавали. Мы не продавали. Значит, прибыль была в виде ноль четырёх процента мощности камня, что в человеческой валюте равнялось примерно ничему, а в магической — медленному, ровному вверху.

«Мерлин.»

«Да, сиятельство?»

«Первый бой.»

«Первый бой. Ты жив, тварь мертва, забор лопнул, кроссовки пахнут. Дебют, пожалуй, неплох. При Артуре первый бой Кея был тоже на мокром дворе, тоже палкой, и он тоже забыл обуться. Некоторые вещи не меняются за тысячу лет, и я начинаю подозревать, что сие не случайность, а свойство юношей в принципе.»

Лёг на пол главного зала. Тот же зал, тот же мерцающий потолок, та же ночь за окном. На подоконнике стоял пустой стакан из-под отвара, в южной стене зияла дыра в полтора метра, и где-то наверху в кармане Тамаэ лежало ядро твари — первый доход нового Рода Артосовых.

Камень в подвале пульсировал ровнее, чем час назад. Может, оттого что дом защитили. Может, просто показалось — после пережитого мне всё казалось ровнее.

Завтра нужно было: починить забор, вплавить ядро в контур, найти нормальные ботинки, позвонить отцу и заказать клинок, который не рассыпется от моей маны. И научиться завязывать шнурки до выхода во двор.

Мы живы, дом стоит, Тамаэ наверху, ядро в её кармане. На сегодня этого хватит.

Уже почти задремал, когда сквозь полусон услышал, как наверху скрипнула половица. Тамаэ ходила по комнате — медленно, босиком, и шаги её не складывались в ритм спящего человека. Стояла, наверное, у окна и смотрела во двор, туда, где из дыры в профлисте выглядывал кусок звёздного неба. Подумалось: неплохо бы подняться и сказать ей — всё в порядке, спи. Но горжетка её успокаивалась последней; возможно, сейчас она ещё не успокоилась — и мне следовало остаться лежать здесь, на полу, и слушать её шаги как доказательство того, что наверху кто-то живой.

Шаги стихли минут через десять.

А потом за дверью, далеко, у самой границы участка, снова раздался скрежет — тихий, короткий, осторожный. Кто-то ещё пробовал профлист на прочность, причём не там, где была дыра, а с другой стороны, у западной стены.

Глаза открылись сами.

«Каспар.»

«Вижу, наследник. Вторая сигнатура, мельче первой. Контур держит — пока.»

Медленно сел на полу. Обломок меча лежал рядом, мокрый и грязный, в одной поломке от полного бесполезия. Наверху снова скрипнула половица: Тамаэ опять не спала.

И вторая ночь Рода Артосовых началась так же, как первая.

Глава 5. Искра

Утро началось с дыры в заборе и запаха жареной картошки. Дыра — полтора метра в южной стене, рваные края профлиста загнуты внутрь, как лепестки жестяного цветка. Я стоял во дворе в семь утра, с кружкой чая в одной руке и телефоном в другой, и фотографировал повреждение для Рыкова. Ответил Горин — Рыков ещё спал, нормальные люди в семь утра спят: «Один лист, два столба. Привезу к обеду. 1500 р.»

Полторы тысячи. Вчера заработали ядро на три-пять, отдали в контур, забор починить — полторы. Я убил тварь, не умер и за ночь потерял полторы тысячи. Арифметика Рода Артосовых.

Я обошёл забор по периметру. На западной стене, метрах в двадцати от южного пролома, нашлись свежие царапины — тоньше вчерашних, параллельные. Та самая вторая сигнатура, что я слышал ночью; контур её отбил, и она ушла, не пробив профлист насквозь. Шести процентов мелочи пока хватало.

«Сие — выродок, мелкий, но привыкающий, — сказал Мерлин у меня в голове. — Ещё неделя — и шести процентов он перестанет бояться. Камень надобно растить быстрее.»

Я сфотографировал царапины. Растить камень было желательно — но каждый процент стоил денег или чужой смерти.

Картошку жарила мама. Приехала в шесть, раньше всех, прошла прямо на кухню — без вопросов. Слизь во дворе говорила сама за себя. Мама кивнула мне в дверях: «Завтрак через полчаса. Руки мыл?»

Я мыл. Дважды. Слизь с кожи ушла, запах нет, и кроссовки отмокали в ведре с водой и содой по маминому рецепту от всего, включая, видимо, инопланетной слизи. Я ходил по двору в отцовских калошах, которые были на три размера больше и хлюпали при каждом шаге.

«Сиятельство, — сказал Мерлин. — Вид наследника Артосовых в резиновых калошах на босую ногу вдохновляет меня на подвиги.»

— Мерлин. Рано.

«Для сарказма никогда не бывает рано, сиятельство. Ежели бы ты видел Кея в день, когда он забыл надеть штаны на совещание с послами…»

— Мерлин. И для историй рано.

Дед в голове хмыкнул и замолчал. Обиделся ровно настолько, насколько обижается человек, у которого впереди весь день, чтобы вернуться к теме.

Тамаэ спустилась в восемь — выспавшаяся, собранная, волосы в пучке. В руках она несла вчерашнее ядро: мутный орех размером с грецкий, тлеющий изнутри тусклым углём. Поставила на стол рядом с маминой сковородкой. Мама молча переставила сковородку подальше — не от страха, а потому что готовить рядом с этим было ей негигиенично.

— Вплавлю сегодня, — сказала Тамаэ, глядя на ядро так же спокойно, как продавщица в палатке смотрит на новую партию хлеба. — Час работы. Вскрою один из кристаллов обвязки, помещу ядро внутрь, запечатаю рунным слоем. Камень получит плюс ноль три, может, ноль четыре процента.

— Ноль четыре, — повторил я.

— Ноль четыре, — подтвердила она. — Двадцать пять таких ядер — и мы на десяти процентах. Двадцать пять тварей. Или столько же рейдов к Разлому. Или пять, если попадутся покрупнее.

Двадцать пять тварей. Вчерашняя одна меня чуть не убила, и это было в кроссовках с обломком. Двадцать пять означали систему — оружие, рейды, план отхода, напарника. Ничего этого у меня не было.

Отец приехал в девять. Тот же «Москвич», тот же ящик инструментов, куртка со вчерашним пятном канифоли. Кивнул на дыру и ушёл в мастерскую. Через час вышел с клинком.

Полноценный, не обломок — двадцать пять сантиметров, прямой, с рунным контуром по лезвию и рукоятью из тёмного дерева. Грубоватый, не каталожный — но с тем весом и балансом, какие появляются у вещи, сделанной под конкретную руку.

— Сплав другой, — сказал отец и протянул клинок рукоятью вперёд. — Не сталь — смесь: железо, никель, кристаллическая пыль. Контур стабилизирующий, не усиливающий: ману не проводит, а блокирует. Если твоя мана рвёт металл изнутри, нужен металл, который ману внутрь не пускает.

Я взял клинок. Тяжелее, чем казался — плотный сплав. Рукоять легла ровно, как по мерке, хотя отец мерку не снимал. Тридцать лет работы учат чувствовать чужую руку через предмет.

— Попробуй, — сказал отец. — Каплю. Как вчера.

Я пропустил каплю — меньше, чем нужно для рунного фонарика. Клинок выдержал секунду, две, три. Контур на лезвии мигнул белым, холодным светом, и мана ткнулась в металл и отскочила: стабилизатор работал. На четвёртой секунде по лезвию пошла мелкая рябь. На пятой контур начал гаснуть — руна за руной, как гирлянда с плохим контактом. На шестой я увидел трещину: тонкую, от острия к середине, с рыжим светом внутри.

Я убрал руку. Клинок стоял, но трещина осталась.

Отец молча взял клинок, осмотрел, провёл пальцем по трещине — аккуратно, как по ране, которую завтра ещё придётся зашивать.

— Шесть секунд, — сказал он. — Вчера было ноль. Прогресс.

— Прогресс — это когда не ломается.

— Прогресс — это когда ломается позже, чем вчера. — Он положил клинок на верстак. — Сплав не тот, мана находит обход через микропоры. Нужна слоистая структура, чтобы каждый слой отбрасывал ману назад, как зеркало. Попробую ещё раз.

В углу мастерской, рядом с обломком первого меча, лёг и второй. Целый снаружи, с трещиной. Кладбище у отца росло, и пока было недорогим.

«Сиятельство, — сказал Мерлин. — Первый рассыпался мгновенно, второй держал шесть. Ежели мастер Серов продолжит, десятый клинок продержит минуту. А минута — это уже бой.»

Десять клинков. Сколько уйдёт металла, пыли, рун и отцовского времени — я не знал. Роду катастрофически не хватало человека, который умеет это считать. Этот человек у меня появился через полтора часа.

Она пришла после обеда. Без предупреждения, без звонка, без рекомендаций — просто стояла у ворот. Худая, жилистая, в расстёгнутом жакете поверх мятой рубашки, с пучком на затылке и тенями под глазами. Глаза у неё горели — так, как горят у людей, видящих нечто, невидимое остальным, и это нечто чаще всего состоит из денег.

— Серов? — Голос деловой, быстрый, без шероховатостей вежливости.

— Да.

— Варвара Семёновна. Бывший финансовый управляющий торговой конторы Волконских. Уволена за творческий подход к отчётности. — Последние два слова она произнесла с нежностью, с какой другие говорят «дочка». — Увидела в новостях, что наследник Артосовых занял усадьбу и строит Род с нуля. Подумала: вот человек, которому катастрофически нужен финансист.

Дракон у меня внутри поднял голову не от лжи — от жара. Густого, ровного, как от открытой печной дверцы. Эта женщина верила в каждое своё слово. Верила искренне, как Мерлин верил в правду, а мама — в борщ.

«Сиятельство, — сказал Мерлин с редкой для него осторожностью. — Она не лжёт ни в едином слове. Но имей в виду: те, кто не лжёт из убеждения, и те, кому правда выгоднее лжи, — разные существа. Сия девица — второе.»

Я ещё пару секунд её разглядывал. Жакет на ней висел криво, как наброшенный в спешке. Человек, который приходит наниматься, не подобрав жакета, действительно мог быть тем, кто нужен этому Роду.

— Зачем вам Род Артосовых? — спросил я. — У нас нет денег, нет контрактов, нет даже нормального забора.

— Именно, — сказала она, и её глаза вспыхнули ярче. — У вас нет ничего. А значит, всё, что у вас появится, появится при мне. Я буду управлять финансами с нулевой точки. Знаете, что это означает?

— Нет.

— Это означает, что через год каждый рубль в бюджете Артосовых будет моим. Не в том смысле, что я его украду. В том, что я его найду, привлеку, вложу и приумножу, и все будут знать, что без меня этого рубля не было бы. Это репутация, Серов. Она лучше, чем кража.

Горло молчало. Она не врала ни в одной запятой, включая последнее сравнение, подразумевавшее опыт обоих подходов. Финансистов без такого опыта, видимо, не делают.

Из зала вышла Камила, спокойно посмотрела на гостью и слегка приподняла бровь. Кей у неё на предплечье моргнул зелёным — за секунду просканировал нити, идущие от Варвары Семёновны к миру.

— Любопытно, — сказала Камила негромко. — Кей говорит, что нить к Волконским у неё обрезана начисто. К Канцелярии — отсутствует. К деньгам — толстая, как канат, и светится.

— К деньгам? — переспросил я.

— Кей видит связи между людьми. Но у неё связь не с человеком — с концепцией. Кей такого ещё не встречал.

Варвара повернулась к Камиле быстро и осторожно — как хищник, учуявший конкурента.

— Ты — Волконская? — спросила она.

— Бывшая.

— Знаю тебя. Видела в конторе, когда тебе было лет двенадцать. Ты тогда спросила бухгалтера, почему в отчёте два нуля лишних, и бухгалтер побледнел. Мне понравилось.

Камила улыбаться не стала. Она улыбалась редко, и каждый случай у меня в памяти лежал отдельной пометкой.

— Условия, — сказал я Варе. — Если вы хотите работать на Род Артосовых — на каких условиях?

Её лицо переключилось плавно — с «деловой» на «считает». Глаза сузились, пальцы шевельнулись — обе руки, независимо, на невидимой клавиатуре. Улыбка поползла поперёк лица медленно и широко, и я почему-то поёжился, хотя в зале было тепло.

«Сиятельство, — сказал Мерлин негромко. — Я видел берсерков в боевом трансе и жрецов в экстазе. Ни один из них не выглядел так счастливо, как сия девица, считающая чужую выгоду.»

— Условия простые, — сказала Варя. — Проживание в усадьбе. Питание. И десять процентов от каждого рубля, который я привлеку сверх текущего бюджета.

— У нас нет текущего бюджета.

— Значит, десять процентов от всего. — Улыбка стала шире. — Шучу. В основном. Пять процентов и комната. И доступ к финансовым документам, если они есть.

— Финансовых документов нет.

— Прекрасно. Значит, я их создам.

Мама вышла из кухни с тарелкой картошки и поставила перед Варей. Без вопросов — мама умела с одного взгляда определять, кто в её зале уже свой. Варя посмотрела на тарелку, потом на маму, потом снова на тарелку.

— Это что?

— Обед, — сказала мама. — Ешь.

Варя ела быстро, аккуратно, не отвлекаясь — так ест тот, кто считает время в минутах. Между глотками она осматривала зал: стены, руны, контур, мебель (точнее, её отсутствие). У неё в голове складывался баланс — актив, пассив, и колонка «потенциал», судя по блеску глаз, длиннее первых двух вместе.

— Первый вопрос, — сказала она, дожёвывая. — Ядра тварей. Вы продаёте или используете?

— Пока используем. Вчера отдали в контур.

— Ошибка.

Тамаэ сидела на подоконнике с чашкой. На слове «ошибка» она медленно повернула голову. Горжетка дёрнулась — мех приподнялся и улёгся, — голос остался ровным.

— Почему ошибка? — спросила она.

— Потому что ядро третьей категории на рынке стоит три-пять тысяч, — ответила Варя, не отрываясь от картошки. — В контуре оно даёт ноль четыре процента. Это ничто. А три тысячи — это два листа профлиста, или пять мешков цемента, или неделя еды на шесть человек. Вы сожгли неделю еды ради ноль четырёх.

В зале стало тихо. Тамаэ смотрела на Варю, Варя — на Тамаэ. Между ними стояли две чашки и конфликт двух логик: безопасность против эффективности. Я придвинул свой стул на полметра — на всякий случай.

— Безопасность — это не ничто, — сказала Тамаэ тихо.

— Безопасность — это ресурс, который надо считать, а не тратить вслепую, — ответила Варя. — Следующее ядро продаём. На деньги покупаем профлист сразу на всю южную стену, а не латку на полтора метра. Третье ядро — в контур, четвёртое — продаём. Чередуем. Инвестиция в защиту через одну, остальное — в инфраструктуру.

«Сиятельство, — сказал Мерлин с интонацией где-то между восхищением и страхом. — Найми её немедленно. Сия женщина опаснее любого мага: маг ломает стены, а она считает, во сколько стена обошлась.»

Я посмотрел на Варю. На Тамаэ. На маму, которая в дверях кухни оценивала гостью выражением «Ещё одна, ладно, сварю ещё».

— Добро пожаловать в Род Артосовых, — сказал я.

Горло не сжалось. Варя улыбнулась — широко, не пряча — и комната от этой улыбки стала чуть-чуть холоднее.

Тамаэ ушла в подвал вплавлять ядро. Никого с собой не пустила: «Процесс требует тишины, концентрации и отсутствия людей, задающих вопросы каждые тридцать секунд.» Я не спорил. Отец тоже. Варя попыталась — открыла рот, заявить, что ей нужно видеть стоимость в реальном времени, — но Тамаэ глянула на неё янтарным взглядом, и Варя замолчала. Первый и, как я подозревал, последний раз.

Пока Тамаэ работала, мы считали. Варя, я и Камила сели за кухонный стол с телефонами, калькулятором и маминой тетрадкой расходов. Калькулятор у Вари был настоящий, физический, с большими кнопками. «Электронные врут, а этот не умеет», — сказала она, ставя его между нами с бережностью, какую проявляют к иконе.

Варя составляла бюджет Рода Артосовых. Первый. Слово «первый» она произнесла с такой интонацией, что я ждал, что она попросит фотоаппарат.

— Доходы, — сказала она, и пальцы её забегали по калькулятору. — Стипендия Серова — пятнадцать тысяч. Ядра — два рейда в неделю, одно ядро за рейд, средняя цена четыре тысячи. Итого тридцать две ядрами плюс пятнадцать стипендии. Сорок семь тысяч в месяц.

— А мастерская? — спросил я.

— В минусе. Расходники для ковки, заготовки, кристаллическая пыль. Первый продаваемый артефакт — не раньше чем через месяц. До тех пор мастерская — статья расхода.

— Лавка Тамаэ?

— Филиал. Кристаллы — её собственность. Прибыль с филиала — её. Договариваться о проценте можно, но это переговоры. Переговоры я предлагаю отложить до того момента, когда нам будет что предложить взамен.

Варя не договорила — достала телефон, набрала номер, поставила на громкую. Три гудка. Сонный мужской голос.

— Горин? Варвара Семёновна. Мне нужен оптовик по окнам, который работает по отсрочке. Есть такой?

— Есть, — сказал Горин после паузы. — Хромов, на Складской.

— Хромов берёт бартер?

— Не знаю. Узнаю.

— Узнай к вечеру. И ещё: кровельщик, который возьмёт оплату артефактами. Рунный ремонт его оборудования в обмен на работу.

— Подумаю. Перезвоню.

Варя положила трубку. Разговор занял секунд сорок, и Горин впервые в жизни столкнулся с человеком, экономящим на нём дыхание.

— Расходы, — продолжила она, переложив калькулятор в левую руку (она считала обеими). — Окна — двадцать тысяч на весь первый этаж. Крыша — сорок минимум: рубероид, балки, работа. Водопровод — пятнадцать, если контур рабочий; пятьдесят, если нет. Электричество у вас рунное, от камня, бесплатно, пока камень работает. Южная стена под нормальную кладку — сто двадцать. Питание на шесть человек, включая меня, — двадцать пять в месяц.

Она остановилась, посмотрела на цифры, нажала «равно». Цифра на экране вышла некрасивая.

— Расходов первого месяца: от ста двадцати до двухсот тридцати. Доходов — сорок семь. Дефицит — от семидесяти трёх до ста восьмидесяти трёх.

В зале стало тихо.

— Мы банкроты, — сказал я.

— Нет, — ответила Варя, и её глаза снова вспыхнули тем берсеркским блеском. — Банкрот — это когда нет плана. У нас есть план.

— Какой?

— Первое: окна в рассрочку, Горин договорится. Второе: крыша в бартер, мастер Серов чинит рунные контуры кровельщику в обмен на работу. Третье: южную стену не менять на кладку, а усилить профлист рунами — втрое дешевле. Четвёртое: ядра — продавать каждое второе, не отдавать в контур.

— Пятое?

— Пятое самое вкусное. — Она прищурилась. — Разлом, сектор четырнадцать. Восемьдесят лет открыт, мелкие твари сочатся постоянно. Охотники из Академии и кланов туда не ездят — мелко, нерентабельно. А для нас идеально. Низкий ранг, стабильный поток ядер, никаких конкурентов. Три-четыре рейда в неделю, два-три ядра за рейд — доход до ста-ста двадцати в месяц. Минус расходы — в ноль. Мастерская начнёт приносить — в плюс.

Камила слушала. Кей через неё тоже — и моргал зелёным с какой-то своей задумчивой частотой. Я тихо радовался, что у меня в голове сидит фанатичный дед, а не бухгалтер.

«Мерлин согласен, — сказал Мерлин у меня в голове после паузы. — Впервые за двести лет — с бухгалтером.»

Мама вышла с подносом — чай, четыре чашки, тарелка с печеньем (откуда печенье в доме, где утром были только хлеб и картошка, я не понимал; мама умела извлекать еду из пространства). Поставила на стол, посмотрела на Варин калькулятор, на наши лица, на цифры в блокноте.

— Сто двадцать тысяч дефицит?

— Минимум, — подтвердила Варя.

— Окна у Хромова можно дешевле, если сказать, что от меня. Его жена — моя пациентка, я ей спину вправляла три раза. Он должен.

Варя посмотрела на маму. Мама — на Варю. Две женщины, привыкшие считать деньги: одна — калькулятором, другая — борщом и вправленными спинами. Молча признали друг в друге профессионала. И вернулись к делу.

— Телефон Хромова? — спросила Варя.

Мама продиктовала. Варя записала. Калькулятор щёлкнул с интонацией «снижение цены на десять процентов учтено».

«Сиятельство, — сказал Мерлин. — Сия семья пугает меня больше Канцелярии.»

Варя достала блокнот — настоящий бумажный, в потёртой кожаной обложке — и принялась писать. Строчки, колонки, цифры, стрелки. Через десять минут у неё был план на месяц: по дням, расходам, источникам. Пометки на полях: «Горин — рассрочка», «Мастер С. — бартер», «Рейды — график», «Тамаэ — переговоры». После неё кому-то будет очень трудно отчитываться.

— Одна проблема, — сказала Варя, закрывая блокнот.

— Какая?

— Рейды. Ты не можешь ходить один. Вчерашняя тварь была мелкой, следующая будет крупнее. Нужен напарник: Ядро третьего ранга минимум, лучше Мастер. Кто есть?

Я молчал. Рыков — не боец, Горин — охранник, не охотник. Камила с Кеем — управляющая, не штурмовик. Оболенская могла бы, но у неё Академия и Козырев, который и так уже что-то подозревает. Тамаэ — кицунэ; Разлом и кицунэ несовместимы.

— Никого, — сказал я.

— Нанять. Охотник на подряде, разовые рейды за процент от ядер. Я найду.

— Из кого?

— Из тех, кого выкинули из кланов так же, как меня. Бывших. Тех, кому некуда идти и кто готов работать за ядра и крышу. После падения Якоря Волконских таких людей сейчас очередь.

Очередь действительно начнётся — но не сегодня. Сегодня у нас было сорок семь тысяч дохода, сто двадцать расхода и женщина с калькулятором, считавшая это не катастрофой, а стартапом.

Тамаэ вышла из подвала ровно через час. Молча, с грязными руками и усталым лицом.

— Готово, — сказала она. — Камень на шести и шести. Плюс ноль четыре, как обещала.

Шесть и шесть. Месяц назад — ноль, неделю назад — шесть. Медленно, но вверх. Варя записала цифру и приписала сбоку мелким почерком: «0,4% = одно ядро = три тысячи рублей = неделя еды на двоих». Экономика каждого процента — в рублях и тарелках.

К вечеру усадьба затихла. Мама ушла домой, Варя поднялась в выделенную ей комнату, отец увёз обломок второго клинка в мастерскую, Камила работала с документами. Я стоял во дворе и смотрел на южную стену. Профлист с дырой, которую завтра починит Горин. За стеной — пустырь, в полутора километрах Разлом, и где-то там сочились твари, стоившие денег, процентов и иногда крови.

В кармане лежал телефон с бюджетом, который Варя прислала в PDF (кто присылает бюджеты в PDF? — Варя присылала) и список задач на неделю с пометкой «При невыполнении пункта 3 переход к пункту 5 запрещён».

Камила написала: «орлов молчит, заявка на рассмотрении, горин мониторит».

Оболенская: «козырев спрашивал где ты, сказала личные дела, кивнул, думаю, знает».

Рыков: «окна завтра, замерщик к десяти, горин договорился».

Отец: «третий клинок готов, слоистая структура, завтра тестируем».

Тамаэ не написала. Она стояла в дверях с чашкой чая и смотрела на меня. Горжетка на плечах мерцала лениво, спокойно. Я кивнул ей через двор, она кивнула в ответ — мех на горжетке качнулся раз и улёгся. Тамаэ ушла наверх, в свою комнату, с горжеткой, которая уже в этой усадьбе не гостила, а жила.

Я постоял у крыльца. Второй день Рода Артосовых: бюджет минусовой, забор дырявый, клинок сломанный, камень на шести и шести, и женщина с калькулятором уже считает, как вытянуть нас в ноль. Победой это не выглядело — проигрышем тоже.

Телефон вибрировал. Варя — уже с номером Хромова-оптовика: «берёт бартер. окна за рунный ремонт его склада. мастер серов — ваш выход.»

Потом второе сообщение. От Оболенской.

«Серов. Козырев вызывает тебя в Академию. Завтра, девять утра. Формулировка — «по вопросу длительного отсутствия студента на занятиях». На дружеское приглашение не похоже.»

Я перечитал и понял простую вещь, которую за весь день забыл: я всё ещё студент. Усадьба, забор, ядро, женщина с калькулятором — всё это случалось со мной параллельно с тем, что у меня в Академии шли лекции. И моё на них отсутствие кто-то посчитал.

«Сиятельство, — сказал Мерлин, и я узнал ту ноту, с которой он накануне говорил о приживале: рабочую, без шуточек. — Козырев — не Канцелярия. Но он смотрит на тебя дольше, чем положено наставнику. Утром поедем. Готовься говорить мало и аккуратно.»

Я посмотрел на телефон, потом на дыру в заборе, потом на тёмное окно второго этажа — Тамаэ уже погасила свет. Завтрашнее утро начнётся с разговора, в котором правда будет стоить дороже ядра третьей категории.

Камень в подвале пульсировал ровно. Я стоял во дворе с двумя сообщениями в телефоне. Род Артосовых второй день шёл не туда, куда я его вёл, а туда, куда его тянуло. Тянуло, кажется, в сторону Академии.

Глава 6. Рейд

Оболенская приехала в субботу в шесть утра — с рюкзаком, в боевом жилете поверх тренировочной формы и с коротким мечом на поясе. У меча был такой вид, словно он уже трижды побывал в Разломах и собирался ещё. Она вошла во двор, оглядела дыру в заборе и кивнула. Так, видимо, её отец-полковник оглядывал пробитые крыши казарм — спокойно, без удивления.

— Готов?

— Почти. Ботинки новые. — Я показал ногу: армейские, на шнуровке, купленные вчера за две тысячи из «бюджета непредвиденных расходов», в который Варя уже успела вписать пометку «обувь боевая, амортизация шесть месяцев».

— Шнурки завязал?

— Дважды.

— Хорошо.

Она не улыбнулась, но уголок рта дрогнул — ровно настолько, чтобы я понял: ночной отчёт она прочла, и про шнурки тоже. На полигоне за развязанный шнурок Козырев заставлял делать круг по плацу. Уроки она усваивала крепко.

Третий клинок лежал в мастерской на верстаке. Отец доделал его вчера вечером по схеме Мерлина: три слоя металла, три рунные строчки, каждая отбрасывает ману обратно, как зеркало в коридоре. Получился короткий клинок — двадцать сантиметров, скорее длинный нож. Отец, выкладывая его на тряпку, сказал: «Меньше площади — меньше точек входа. Если выдержит, увеличим.»

Я взял нож, лёг весом ладони в рукоять и пустил каплю маны. Руны на лезвии загорелись ровным холодным белым. Мана попадала в первый слой и аккуратно отскакивала к следующему, не пропадая в металл. Пять секунд. Десять. Пятнадцать. Двадцать. На двадцать третьей у острия вспыхнула тонкая волосяная трещина — безобидная на вид, но я узнавал такие по предыдущим обломкам. Убрал ману.

— Двадцать три, — сказал отец, не отрываясь от секундомера.

Секундомер у него был настоящий, механический, с цепочкой — он стал носить его на жилетке после того, как Варя обронила про электронные часы: «Они врут, а механика не умеет». Шутка прилипла.

— Вчера было шесть. Позавчера ноль.

Двадцать три секунды. Для мелкой твари хватит — ночной бой длился меньше минуты. Для чего-то посерьёзнее мало. Но вчера у меня был обломок, а сегодня нож, который трещит, но держится — разница ощутимая.

«Прогресс, сиятельство, — отозвался Мерлин. — Ежели мастер Серов будет идти тем же шагом, к десятому клинку выйдешь на минуту. К двадцатому — на пять. К тридцатому либо найдётся правильный сплав, либо мастер пустит твоё родовое серебро на гвозди для нового забора.»

— Варя уже посчитала, — буркнул я. — Восемьсот рублей материала на клинок. Тридцать клинков — двадцать четыре тысячи. Полмесяца бюджета.

«Стоимость Экскалибура — вещь философская. Стоимость двадцати четырёх тысяч — вещь обиходная, и сие меня радует. Сей мир, сиятельство, дисциплинирует легенды.»

К Разлому мы вышли в семь, через южный пролом — забор всё равно ждал Горина с обеда. За проломом начинался пустырь со складскими развалинами. Грунтовка, утоптанная охотниками и деревенскими, тянулась через мокрую траву прямо к оврагу. Утро было прохладным, майским, с росой и запахом сырой земли. Если бы у меня на поясе не висел нож с трещиной, а рядом не шла девушка с боевым мечом, можно было бы решить, что мы идём собирать щавель.

Оболенская шла молча. У неё было два сорта молчания: наблюдательное, которое я помнил по Академии, и сегодняшнее — рабочее, методичное. Каждые тридцать шагов она коротко останавливалась, поворачивала голову влево-вправо, осматривала кусты и склады. Потом шла дальше. На полигоне такие промежутки отщёлкивал Козырев. Здесь, видимо, она отщёлкивала их себе сама.

— Оболенская. Спасибо, что приехала.

— Мне нужна практика на реальных целях. Полигон — это манекены. Здесь — живое.

— Это не единственная причина.

Она не ответила, но и не возражала, и я решил, что для шести утра в субботу этого достаточно.

Полтора километра до оврага. Пятнадцать минут быстрым шагом. Мимо ржавого контейнера с надписью «Логистик-Транс» — конторы, по словам Горина, не существовало уже лет десять, контейнер стоял памятником тому, что в Никольском ничего никогда не убирают. Мимо остова грузовика без колёс, в кабине которого кто-то жил: матрас, банки из-под тушёнки, на сиденье пара ботинок сорок пятого размера.

«Бездомный, не одарённый, — заметил Мерлин. — Ушёл недавно, банки свежие.»

Я запомнил. Рядом с Разломом живут люди, которым больше негде жить. Ещё одна строка в Варином блокноте — та, которую она не запишет, потому что в её колонках для жалости графы нет.

Овраг начинался за последним складом. Крутой, метров пять глубиной, с осыпающимися краями. На дне лежала серая полоса мёртвой земли, прошитая чёрными прожилками, как пролитое на снег машинное масло. Трава вокруг полосы росла жёлтой, наклонённой к Разлому, как от ветра, которого тут не было. Сама трещина — два метра в длину, полметра в ширину, фиолетово мерцала. Маленький Разлом, Щель, может Трещина. Восемьдесят лет открыт, медленно растёт. Из неё тянуло холодом и кислым железом, от которого ломило в скулах.

Земля у края была липкая — ботинок оставлял чёткий отпечаток, как в глине после дождя, только глина была чёрной и слегка тёплой.

«Не наступай на чёрное, сиятельство, — предупредил Мерлин. — Изнаночная энергия просачивается через почву. Не убивает, но дары мутит. Похмелье, только хуже.»

Дракон у меня внутри настороженно поднял голову — не оскалился, а именно прислушался, как пёс, который слышит чужого за забором и решает, лаять или подождать.

«Две сигнатуры, — определил Мерлин. — Обе мелкие. Одна у самого Разлома, другая восточнее, шагов сто. Свежие, выродки, в нашем мире — минуты. Дезориентированы. Сие — самый удобный материал для практики.»

— Две, — Оболенская услышала мою паузу и сама всё поняла. — Поделим?

— Ты ближнюю, я дальнюю. Они мелкие, дезориентированные.

— Принято.

Она не спросила, справлюсь ли я один. Просто пошла к Разлому ровным шагом, с мечом, как пошёл бы человек, для которого выйти на тварь в шесть утра — это не подвиг, а смена.

Я свернул на восток, к склону оврага. Тварь нашлась шагов через двести: маленькая, не больше кошки, аморфная, ещё не выбравшая форму. Выродок — масса, которая пробует на ходу, какие ей нужны конечности. Движения судорожные, как у пьяного, который никак не сообразит, где у него ноги.

«Один удар, сиятельство, — подсказал Мерлин. — В центр массы, где ядро формируется. Без маны — простое железо. Не мудри.»

Я не стал мудрить. Подошёл, ударил коротко, без размаха. Нож вошёл в аморфное тело, как в мокрый песок. Внутри что-то хрустнуло. Тварь дёрнулась, осела и рассыпалась серым пеплом. На земле осталось тёплое ядро размером с фасолину.

«Первая, в лучшем случае вторая категория, — оценил Мерлин. — Тысяча, полторы на рынке. Мелочь, но мелочь оплаченная.»

Тысяча рублей за тридцать секунд работы. В пересчёте на часовую ставку — больше, чем отец зарабатывал в мастерской за неделю. От такой арифметики становилось не по себе, и я постарался долго о ней не думать.

Оболенская вернулась через пять минут — без единой царапины, с ядром заметно крупнее моего. Третья категория, шепнул Мерлин: три, может, четыре тысячи. Её тварь была крупнее, но свежий выродок против Ядра третьего ранга — это разминка, а не бой.

— Ещё? — спросила она, и в голосе впервые услышалось что-то живое, не уставное.

«Есть ещё одна, — подсказал Мерлин. — Дальше по оврагу, шагов двести. Покрупнее. Приживала: часы в мире, может день. Адаптируется.»

— Третья, дальше. Крупнее, но один, — повторил я ей вслух. — Уже адаптируется. Вместе. Ты слева, я справа, по команде.

Оболенская кивнула одним движением, без уточнений. Мы пошли по дну оврага бок о бок, она с мечом, я с ножом, который был годен на двадцать три секунды маны и неограниченно как кусок металла.

Тварь мы сначала увидели со спины: тёмная, горбатая, размером с телёнка. На спине нарастал хитин — пластина, ещё пластина, бугристый мокрый слой выдавливался у меня на глазах, как корка на ране в ускоренной съёмке. Конечностей было шесть: две передние толстые, как ножки старой табуретки, четыре задние — тонкие, паучьи, перебирающие почву. Головы не было. На её месте сидел нарост с тремя отверстиями, из которых ровно, как из самовара, шёл пар.

«Часы в мире, — повторил Мерлин уже громче. — Формирует хитин и лишние конечности. Через неделю отрастит панцирь, который ваш нож будет ковырять, как ложкой бетон. Бейте сейчас.»

Оболенская атаковала первой — чисто, как на полигоне, только быстрее. Подсечка под толстую переднюю конечность — конечность подогнулась, и тварь накренилась, открыв бок; разворот; укол в стык между пластинами, где хитин ещё не успел затвердеть. Меч ушёл на ладонь. Тварь взвизгнула, и из всех трёх отверстий-ноздрей хлестнуло горячим паром. Оболенская отпрянула, но позицию не сдала — отступила на полшага, не больше.

Я ударил с другой стороны, в открывшийся стык, глубоко, провернул лезвие. Тварь рухнула между нами, как сломанный стул: шесть конечностей разъехались, хитин коротко затрещал, и она ткнулась наростом в чёрную грязь. Двое с двух сторон, три секунды на всё.

Ядро в её груди оказалось крупным — размером с куриное яйцо, тёплое, тяжёлое, мутно-рыжее. На ладони оно весило, наверное, как два бокса с патронами для папиной охотничьей мелкашки. Сравнение это было такое, какое могло прийти в голову прямо сейчас.

«Четвёртая категория, — определил Мерлин. — Десять, пятнадцать тысяч. Приличные деньги по местным меркам, сиятельство.»

Оболенская вытирала меч тряпкой из кармана жилета — без спешки, как вытирают тарелку. Прядь волос выбилась из-под резинки и прилипла к виску, мокрая от пота. Она убрала её тыльной стороной ладони, не глядя. В этом коротком жесте в ней оказалось больше от обычного утомлённого человека, чем от Оболенской с отцом-полковником и красным дипломом. В утреннем свете, с мечом в одной руке и прядью на виске, она выглядела как человек после нормальной работы. Мне понадобилась пауза, чтобы вспомнить: мы только что зарезали существо с Изнанки.

— Оболенская. Ты дерёшься лучше, чем тренируешься.

— Тренируюсь я на максимуме. Дерусь — на необходимости. Необходимость эффективнее.

Сказала ровно, без интонации, и пошла к тропе. Я двинулся следом и поймал себя на мысли, что эту фразу ещё пригожу зимой — оправдать собственную лень. Скажу Варе, что из учебника, она запишет и не проверит.

К усадьбе мы вернулись к десяти. Три ядра в карманах жилета: одно мелкое, одно среднее, одно крупное. По Мерлиновой шкале — четырнадцать-двадцать тысяч за три часа работы. Половина месячного дефицита, и это по нижней границе.

Варя стояла у ворот с блокнотом и калькулятором — так стоят таможенники с дозиметром на границе с зоной. Увидев ядра, она переключилась в режим «считает» так резко, что я почти услышал, как щёлкнула передача.

— Четвёртая категория, — определила она сама, даже не спрашивая. — Кому продаём?

— Крупное — продаём. Среднее — в контур к Тамаэ. Мелкое — отцу на эксперимент.

Решил я быстро, без Мерлина, и Мерлин промолчал одобрительно. Варя записала: «Доход: 10-15К. Контур: +0,3%. Эксперимент: расход 0.» Провела под колонкой тонкую черту и поставила маленький плюс.

Экономика Рода Артосовых начинала работать. С ножом, у которого трещина на острие, и бюджетом в школьной тетради в клетку — но работать.

Они стояли у ворот, когда мы вернулись.

Мужчина лет сорока, в рабочей куртке, руки в карманах. Женщина того же возраста — пальто поверх домашнего платья, на халате под пальто были видны пятна муки: одевалась явно в спешке. Двое детей: мальчик лет десяти и девочка лет семи, оба в школьной форме и с рюкзаками — как с урока. За спиной у мужчины висела спортивная сумка, набитая так, что молния разъезжалась.

Они смотрели на усадьбу — на рунные знаки на фасаде, на дыру в заборе, на двор с лужами и подсохшими пятнами слизи. В глазах у них стояла тяжёлая тишина людей, которые потеряли всё и пришли к чужому забору не от хорошей жизни. Я уже видел такие глаза — в детстве, у соседей по двору после пожара.

Мужчина увидел меня — мокрого, в грязных ботинках, с ножом на поясе — и сказал:

— Серов?

— Да.

— Мы — Комаровы. Малый Род Комаровых. Были вассалами Волконских. — Он помолчал. — Были.

Дракон за стенами Камелота не оскалился — он качнулся от боли, тихой, спрессованной в три слова «были вассалами». Вассалитет означал защиту. Якорь Волконских питал маной территории вассалов, прикрывал от Разломов, кормил кладовые целебниками. Когда Якорь рухнул, защита исчезла. Вассалы остались под открытым небом, и в этом небе хорошо была видна Изнанка.

Из-за меня. Я сжал челюсти. Эту неприятность на усталость не списать. Я разрушил Якорь Волконских. Эти люди у моих ворот — прямое следствие моего решения. И им безразлично, что у меня были причины и что Мерлин одобрил.

— Нам сказали, что вы принимаете, — сказал мужчина. — Что Род Артосовых даёт защиту тем, кто пришёл. Это правда?

Горло сжалось не от лжи — от тяжести. Правду произнести было сложнее, чем простое «да» или «нет». Мы давали защиту. Защита состояла из шести и шести десятых процента родового камня, профлистового забора и подростка с ножом, у которого мана отскакивает от металла на двадцать три секунды. Против тварей из Разломов и одновременно против Канцелярии. И всё-таки это была защита. У них и того не было.

«Скажи "да", сиятельство, — спокойно посоветовал Мерлин. — Потому что сие — правда. Слабая, кривая, на профлисте и крови — но правда. У них нет и этого.»

— Да, — сказал я. — Принимаем. Входите.

Горло не сжалось.

Мужчина кивнул медленно, тяжело — так кивают, когда нет сил на лишние слова. Женщина прижала к себе девочку. Та цеплялась за её подол. Мальчик смотрел на руны на фасаде с тем самым выражением, которое я помнил у себя в первый день в усадьбе. Не страх и не удивление, а узнавание. Как видишь то, что ещё ни разу не видел, но почему-то знал всегда.

Мама вышла из кухни, посмотрела на семью у ворот и молча развернулась к плите. Кто они и откуда — не спросила. Увидела детей в школьной форме с одними рюкзаками и плюшевым медведем у девочки и пошла ставить чайник. У мамы реакция на любой кризис была однообразной: накормить, согреть, положить спать. Остальное — потом, когда люди начнут разговаривать.

Камила вышла из зала, где работала с документами, и Кей через неё мгновенно прошёлся по новым гостям.

— Четверо, — сказала она тихо. — Мужчина — Очаг, второй ранг. Женщина — не одарённая. Мальчик — Искра, может, пробудился недавно. Девочка — нет дара.

Очаг второго ранга. Не боец, но при деле: подпитка контуров, простая рунная работа, мелкий ремонт. Напарника для рейдов я в нём не получал. Зато получал руки, которые умели бережно тратить чужую ману, а это уже было кое-что.

Варя возникла рядом ровно через тридцать секунд после того, как мы зашли. Время она, видимо, засекала по своему механическому секундомеру.

— Четыре человека — плюс двадцать пять тысяч в месяц, — сообщила она, не открывая блокнота. — Питание, размещение, минимальный быт. У нас на это нет бюджета.

— У нас на это нет выбора.

— У нас ЕСТЬ выбор, Серов, — спокойно возразила она. В голосе у неё была её обычная цеховая интонация, без упрёка. — Выбор такой: взять их и урезать ремонт на двадцать пять тысяч. Или не взять и сохранить бюджет. Я не говорю «не бери». Я говорю — каждое решение стоит конкретных денег. И ты обязан знать сумму.

«Сие резонно, — заметил Мерлин. — И ты резонен тоже. И цена — двадцать пять тысяч. Плати, сиятельство.»

— Берём, — сказал я. — Пересчитай.

— Уже, — сказала Варя и развернула блокнот.

В колонке расходов уже стояла свежая строчка: «Комаровы: 4 чел., 25К/мес.» Она записала её ДО моего ответа, и в этом её всю можно было разглядеть, как на ладони.

Комаровых разместили на первом этаже, в библиотеке: у нормальных Родов там стоят книги, у нас оставались только пустые полки. Мама расстелила на полу матрасы, откуда привезли — неизвестно (у мамы был свой канал снабжения, не связанный ни с Рыковым, ни с Гориным, и эффективнее обоих). Полки впервые за годы пригодились — на них поставили рюкзаки детей и спортивную сумку. Наталья — так звали женщину — выставила на подоконник рамку с фотографией: семья на фоне дома, обычного, с забором из штакетника и крышей без дыр. Дома больше не было.

Дети сели за стол на кухне и ели молча. Миша ел быстро, сосредоточенно, не поднимая глаз. Так едят люди, не уверенные, что им дадут вторую. Аня ела медленнее, одной рукой: во второй был плюшевый медведь за лапу. Мама подкладывала обоим, и когда Аня тихонько сказала «спасибо», у мамы дрогнули губы — на секунду, не дольше. Мамы не плачут при чужих детях. Мамы плачут потом, у плиты, когда никто не видит. Каспар висел у стены, и его голограмма мерцала чаще обычного, тем же неровным ритмом, что в наш первый ужин.

— Пять тарелок было, — сказал он мне тихо, когда я проходил мимо. — Вчера шесть. Сегодня десять. Наследник, дом просыпается.

Десять тарелок с гербом Артосовых, выстроившихся по краю стола. Три из них — с борщом для семьи, которую я оставил без защиты, когда рушил Якорь Волконских.

К вечеру Комаров-старший пришёл ко мне сам.

Я сидел в зале с Камилой, Варей и Тамаэ. Варя настаивала на графике рейдов: вторник, четверг, суббота, минимум шесть ядер в неделю — при таком ритме бюджет выходит в ноль к концу месяца. Камила слушала, иногда коротко уточняла. Тамаэ сидела на подоконнике в той же позе, что и полдня. Горжетка у неё на плечах мерцала ровно, как лампа на стабильном токе.

Комаров остановился в дверях, помялся секунду и сказал, не очень глядя:

— Серов. Я — Очаг, второй ранг. Многого не обещаю, но могу немного. Если нужна помощь с контурами, с подпиткой — я готов. Бесплатно. Пока живём у вас — работаю на Род.

«Не "бесплатно", сиятельство, — тихо сказал Мерлин. Голос у него был не стратегический, а тот, редкий, в котором маска снималась. — Сие обет. Добровольный. Он предлагает работу за крышу. Мир сие слышит. И камень тоже.»

Дракон у меня внутри качнулся. Снизу, из подвала, пришёл слабый, но различимый отклик: камень вздрогнул. От обещания, произнесённого в дверях моего зала.

Через минуту в дверь заглянул Каспар.

— Наследник. Камень — шесть и восемь десятых. Плюс ноль два с момента прихода Комаровых.

Ноль два процента. Без ядра, кристалла, обряда. Без вписанных строчек в блокнот. Просто человек пришёл, получил тарелку борща и предложил помощь в обмен на крышу.

Обеты, о которых говорил Мерлин. Добровольные обещания усиливают камень — медленно, по чуть-чуть, но честно. Я впервые понял это не теорией, а ладонями. Дракон во мне грелся, как греется человек, которому отдали давно списанный долг.

«Слышишь, сиятельство? — Мерлин говорил тихо. — Камень слышит. Мне бы такую дипломатию в моё время — тарелку похлёбки и "помогу, чем смогу". Сие проще любого ритуала, и сие крепче.»

Варя записала в блокнот: «6,8%. Источник: обет Комарова-ст. Стоимость: 0 руб.» Поставила нолик и обвела его кружком. В её тетради, в которой обычно крутились только пятизначные числа, этот кружок выглядел особенно отчётливо.

— Когда Тамаэ вплавит среднее ядро — ещё плюс ноль три, — сказала она. — К утру будет семь и один. Сегодня мы перешагнём семь процентов.

Я посмотрел на её колонку. Рядом с цифрой «0 руб.» Варя нарисовала маленькую улыбку — короткую дужку с двумя точками, как рисуют в школьных тетрадях. На моей памяти Варя ещё ни разу не рисовала в блокноте ничего, что нельзя было посчитать.

Телефон у меня в кармане вибрировал.

Оболенская: «у южной стены ещё одна семья. с вещами. пятеро, включая старика. говорят — из комаровских, соседи. пускать?»

Я посмотрел на Камилу. Камила посмотрела на Варю. Варя открыла блокнот на пустой странице и сверху аккуратно вывела дату.

Мы не успели закончить первый день — а второй уже стучался в ворота.

Глава 7. Два стула

Пшёнкой пахло на весь первый этаж. Мама варила пшёнку только когда народу набиралось от шести и больше: на двоих-троих у неё всегда выходила яичница, на четверых — макароны, а пшёнка означала, что кухня перестала быть кухней одной семьи. Сегодня — десять.

Десять тарелок с гербом Артосовых стояли на длинном столе в комнате, которая месяц назад была пустой и с дырой в потолке. Отец заделал потолок в первую неделю, Горин притащил стол откуда-то из своих каналов, мама привезла посуду, кастрюлю, две сковородки и тяжёлый половник. Варя оценила половник в сорок рублей. Мама — никак.

Новых было пятеро, и они сидели на дальнем конце — как полагается людям, которые ещё не знают, своё ли тут место. Мужчина лет сорока пяти, тяжёлые руки артельщика, спокойное лицо. Его жена Ирина — она первая назвала имя у ворот, не дожидаясь, пока спросят, — помогала маме раскладывать хлеб. «Тарелки там?» — «Там.» — «Спасибо.» Пять слов — и работали как одна кухня.

Подростков было двое. Мальчик лет четырнадцати ел молча и косил глазом на руны по стенам, украдкой, чтобы отец не заметил интерес. Девочка двенадцати совсем забыла про кашу и смотрела на Каспара круглыми глазами.

И старик.

Он сидел с самого края — седой, высохший, в свитере, который был ему велик на размер. Руки на столе лежали спокойные, большие, с узловатыми пальцами. Руки мастерового, у отца такие же. Ел медленно, аккуратно, не жадно.

Дракон за стенами Камелота поднял голову, и я понял, что от старика идёт тепло — ровное, густое, без единого грамма лжи. Просто старый усталый человек, который пришёл сюда потому, что других дверей не осталось.

«Мастер четвёртого ранга, — сказал Мерлин, и голос его был не стратегический, а задумчивый. — Ядро потускнело, но живо. Ушёл на покой давно, лет пятнадцать, может, двадцать назад. Источник не тренирован, основа крепкая. Полезен, сиятельство.»

Я посмотрел на старика, и он поднял глаза — светлые, выцветшие, но внимательные — и кивнул своей тарелке. Каша была горячая, и он был ей рад.

— Пётр Михалыч, — сказал он, когда мама поставила перед ним вторую тарелку. — Спасибо.

Мама кивнула молча. Вторые тарелки были её языком.

У плиты крутился Миша Комаров, серьёзный десятилетний, и за два дня он выучил, где стоят кружки и куда мама убирает хлеб, лучше, чем я это выучил за шестнадцать лет. Аня сидела в углу с плюшевым медведем. Через минуту она и новая девочка уже сидели рядом, и обе делали вид, что медведь интересует их обеих по-настоящему.

Каспар висел у стены, голограмма пульсировала чуть быстрее обычного. Когда я проходил мимо, он сказал тихо, как говорят дворецкие, не желающие отвлекать гостей:

— Наследник. Камень — семь и три десятых процента. Плюс ноль пять за ночь.

Ноль пять складывались просто: ноль три от ядра, которое Тамаэ вплавила вчера, и ноль два от обета Петра Михалыча. Старик не складывал рук, не произносил формул — просто пришёл, получил тарелку каши и сказал «помогу, чем смогу», а мир, как выяснялось, не нуждался в формулах, чтобы услышать.

Варя стояла в дверях с блокнотом и калькулятором, лицо в режиме «считает»: глаза сузились до щёлочек, пальцы обеих рук шевелились на полях, губы беззвучно повторяли цифры. Смотрела не на людей за столом, а сквозь них.

— Плюс пятеро, — сказала она, когда я подошёл. — Тридцать пять тысяч в месяц. Питание, минимальный быт, через три месяца зимняя одежда. Дефицит удвоился.

Я молчал, и она перевернула страницу.

— Старик. Мастер? Четвёртого ранга?

— Бывший.

— Бывших Мастеров не бывает, Серов. Если источник есть — значит, работать может. Рунная подпитка, калибровка контуров, мелкий ремонт в мастерской. Это минус один подмастерье, которого мы всё равно не могли бы нанять. Минус двенадцать тысяч экономии. Прибавь: если он возьмёт мелочёвку, отец освобождается под экспериментальные клинки. Итого: плюс пять человек, минус ноль три от общей нагрузки.

Она записала цифру и подчеркнула её двойной чертой.

Камила вышла из зала, где работала с документами, и по глазам я понял, что Кей через неё уже сделал своё дело. Она шла спокойно, чуть наклонив голову.

— Старик — четвёртый ранг, остаточный, — подтвердила она тихо. — Мужчина — Очаг, второй. Жена и дети — без дара.

— Два Очага и один Мастер. Негусто.

— Достаточно, — сказала Камила. — Кей говорит, нити от обоих семей к камню крепкие, добровольные. Камень берёт.

Тамаэ спустилась последней, в рубашке, которая была ей велика. Чья — я не стал спрашивать. Волосы собраны криво, горжетка на плечах мерцала сонно. Она прошла мимо стола, взяла из маминых рук кружку чая — мама протянула её не глядя — и села на подоконник.

Стены Камелота привычно осели. Рядом с Тамаэ всегда было так: внутри у неё сидело сразу три разных правды, и дракон не успевал выбирать, на какую первой реагировать. Ложился и не мешал.

Тамаэ пила чай и смотрела на стол. Не сказала ни слова, но горжетка перестала мерцать сонно и засветилась ровно, тепло.

Телефон вибрировал в кармане, и я достал его. В это время суток вибрировать у меня могло только у одного человека.

Оболенская: «козырев ждет в 9. не опаздывай, он вчера 2 раза спрашивал»

Академия. Я так увлёкся усадьбой — ремонт, рейды, беженцы, бюджет, лица, тарелки, графики, — что несколько дней не появлялся на занятиях. Козырев, разумеется, заметил. Козырев всегда замечал.

«Козырев — не дурак, — сказал Мерлин, и голос стал жёстче. — А не-дурак, сиятельство, есть худшее, что может случиться с тайной. Дурак не заметит, ибо туп. Умный заметит и смолчит. А не-дурак заметит, спросит и сделает выводы. Козырев из третьих.»

Я допил чай и поставил кружку.

— Камила, усадьба на тебе. Варя — бюджет. Пётр Михалыч, если согласится, пусть посмотрит мастерскую с отцом.

Камила кивнула, Варя записала, Тамаэ на подоконнике подняла кружку и сказала, не поворачиваясь:

— Саша. Будь осторожен.

Я не стал спрашивать с чем, и она не уточнила.

За воротами разворачивалось майское утро — серое, пасмурное, с запахом мокрого асфальта и далёким гулом промзоны. Маршрутка до Академии ходила раз в двадцать минут и пахла внутри бензином и чьим-то обедом.

Шёл я и думал о многом сразу. Семь и три десятых процента. Десять тарелок. Два обета. Тридцать пять тысяч дефицита. Козырев в девять. И Мерлин, который молчал, а молчание Мерлина всегда означало, что он думает о чём-то, чем пока не хочет делиться.

Маршрутка тряслась на ямах, водитель курил в окно. Четыре остановки прошли под ровный фоновый зуд: пассажиры врали телефонам, друг другу и себе понемногу, как все врут утром. Стены Камелота держали этот зуд далеко от позвоночника.

Академия открылась за поворотом — шпили, стекло, рунные контуры на фасаде, мерцающие сытым голубым. Неделю назад я входил сюда другим человеком. Сейчас пиджак был тот же, нашивка та же, а за спиной у них стояло пятнадцать человек, дырявый забор, семь процентов родового камня и долг, за который рано или поздно спросят.

Мерлин по-прежнему молчал. То ли действительно перестал думать, то ли делал вид.

Оболенская ждала у главного корпуса, и я не сразу её узнал.

На рейде она была одно: жилет, грязь, меч на плече, прилипшая ко лбу мокрая прядь. Здесь — другое: академическая форма, юбка, волосы убраны гладко, спина прямая, руки по швам. Лицо закрытое, официальное, как витрина оружейного магазина, где всё на месте, всё блестит, а тронуть нельзя ничего.

— Серов. Козырев ждёт.

— Доброе утро тебе тоже.

Она не ответила, развернулась и пошла к корпусу, я двинулся следом, отстав ровно на полшага.

В коридоре пахло мелом и чьей-то едой из столовой. Я думал о Козыреве и о том, что ему говорить и чего не говорить, — пока не посмотрел вниз.

Форменная юбка, тонкие колготки, а под ними — ботинки. Те самые, армейские, на шнуровке, в которых она два дня назад месила грязь у Разлома. Подошвы отмыты, но царапина на левом носке осталась. Эта царапина мне нравилась больше, чем весь остальной её устав.

— Серов. Глаза выше.

— Я смотрел на ботинки.

— Конечно.

Она не оборачивалась, шла ровно. Но кончики ушей порозовели, и шаг на полсекунды ускорился. Эти полсекунды я зачислил в свою бухгалтерию, которую от Вари держал в стороне.

Мерлин тактично промолчал. Что для Мерлина было равносильно стоячей овации с криками «бис».

У двери Козырева Оболенская остановилась и посмотрела на дверь, а не на меня.

— Козырев знает про усадьбу. Про Комаровых. Про рейд. Все знают. Комаровы рассказали кому-то, те — дальше. Цепочка.

— И?

— И ничего. Просто знай.

Она повернулась и пошла по коридору обратно. Шаг ровный, армейские ботинки тихо стучали по кафелю.

Я постучал в дверь.

— Войдите.

Кабинет Козырева не изменился с прошлого семестра: стол, два стула, планшет, стопка бумаг, боксёрская груша в углу на тяжёлой цепи. Груша была старая, замотанная скотчем в трёх местах, и выглядела так, будто Козырев лупил по ней каждое утро перед первым занятием.

Сам Козырев сидел за столом — коротко стриженный, сухой, в рабочей форме без знаков различия, пальцы переплетены. Он смотрел на меня и ждал, пока я закрою за собой дверь. В этом ожидании не было ни нетерпения, ни угрозы — только привычка человека, который двадцать лет одинаково начинает разговоры.

— Серов. Четыре дня неявки. По уставу — пять и отчисление.

Дракон за стенами лежал тихо: ровная спокойная гладкость, означавшая простое — Козырев не злится, не врёт, не играет. Просто констатирует факт. В этой констатации я для него пока был колонкой в журнале.

Горло привычно проверило, можно ли соврать. Нельзя было, да и незачем.

— Я занял усадьбу Артосовых, — сказал я ровно. — Восстанавливаю Род. Принимаю людей, которые остались без защиты после падения Якоря Волконских.

Козырев молчал — долго, секунд десять, может, пятнадцать. За это время я мысленно отмерил, сколько раз Каспар успеет пропульсировать у дальней стены кухни. Получалось много. Это меня странным образом успокоило. Потом Козырев сказал:

— Я знаю.

Тишина в драконе не сменилась ничем. Козырев знал давно — скорее всего, с первого дня — и вызвал меня для чего-то другого, не для наказания.

«Он знал, сиятельство, — сказал Мерлин, и голос его был рабочий, собранный. — Ни на грамм удивления. Сие — либо ловушка, либо предложение. Слушай внимательнее, и не торопись отвечать.»

Козырев встал и подошёл к окну. Шпили Академии стояли за стеклом серыми зубцами, мокрые от тумана. Он говорил, глядя наружу, ровно, без надрыва.

— Серов, я двадцать лет тренирую студентов на манекенах. Манекены не бьют в ответ и не пахнут серой. Мои выпускники уходят на Разломы и за первую неделю узнают, что полигон и реальный бой — две разные физики. Некоторые до второй уже не доживают.

Он помолчал, провёл пальцем по подоконнику, стёр пыль машинально и не глядя.

— У тебя рядом Разлом. Сектор четырнадцать. Мелкий, стабильный. Твари лезут, ранг низкий, серьёзным кланам он неинтересен. Идеальный учебный полигон, и я долго такой искал.

Я ждал. Он повернулся, и лицо у него было жёсткое, деловое.

— Я записываю твои пропуски как полевую практику в зоне Разлома. Право имею: сектор четырнадцать значится в учебном реестре, я проверил. Взамен ты пускаешь моих студентов тренироваться у Разлома. Реальные твари, реальный бой, группами по графику.

Замолчал на секунду, как будто решая, говорить дальше или нет, и решил.

— И я хочу видеть сам. Как работает Род без Якоря. Не для отчёта в Канцелярию. Для себя.

Внутри что-то дёрнулось — не от лжи, а от тепла, густого, как от печки в январе. Козырев верил в каждое своё слово, и в Академии это было редкостью почти до неприличия. Мотив был прост до нелепости: ему надоели манекены. Двадцать лет учил людей по учебнику и двадцать лет видел, как учебник не спасает, — и в какой-то момент решил, что довольно.

«Козырев инвестирует, сиятельство, — сказал Мерлин. — Вопрос лишь в том, во что: в тебя или в идею. Впрочем, для человека, которого двадцать лет кормили манекенами, разница невелика.»

Я решил быстро, без паузы, без запроса к Мерлину.

— Принято. Мои условия: группы по графику, не больше пяти человек за раз. Безопасность на моей территории — на мне. Никаких отчётов в Канцелярию.

Козырев кивнул раз, коротко.

— Канцелярия — моя проблема, не твоя.

Сел обратно за стол, положил руки перед собой, и голос его стал тише на полтона.

— Но, Серов. Орлов копает. Ты это знаешь?

— Знаю.

— У тебя месяц, может, два. Потом он соберёт достаточно для формального иска о незаконном занятии территории, и тогда работать будет уже поздно. Используй время с умом.

Я кивнул. Это я и сам понимал — Камила говорила, Варя считала, Горин мониторил. Но одно дело понимать самому, другое — услышать от Козырева, который двадцать лет видел, как Канцелярия перемалывает людей.

Козырев посмотрел на дверь, потом на меня, и заговорил ещё тише.

— И ещё. Волконский-старший вернулся в Москву. Не в Академию — в Канцелярию. Разговаривал с Орловым лично. О чём — не знаю.

Я переварил это медленно. Волконский-старший в Канцелярии означал другой уровень проблемы. Орлов один — следователь, бюрократ, бумажная крыса со своими маленькими привычками и графиком обедов. Орлов плюс Волконский-старший — уже сила: клановые связи, ресурсы, люди и деньги, которые давят тихими звонками в нужные кабинеты, оставляя повестки тем, кто помельче.

— Когда Волконский разговаривает с Канцелярией, — продолжил Козырев, — это редко бывает о конкретном человеке. Это о системе. Понимаешь?

Я промолчал, переваривая, потом сказал:

— Спасибо.

— Не благодари. — Козырев посмотрел на меня, и уголок рта дёрнулся. Первое и единственное за весь разговор шевеление мимики, не считая моргания. — Я хочу хороший полигон, а не благодарность. Первая группа — на следующей неделе. Пять человек, второй-третий ранг. Я сам отберу. Встречай.

Он кивнул на дверь — свободен, — и я встал.

«Сиятельство, — сказал Мерлин, когда я вышел в коридор. — Козырев ни разу не соврал. За весь разговор — ни единого грамма лжи. Понимаешь ли ты, что это значит?»

Я понимал. Честный мужик в Академии — это или сила, или мишень. Пока я не знал, что именно из этих двух.

Коридор пах мелом и чужим обедом, за окном шпили мокли в тумане, и всё вместе выглядело мирно и обычно — как будто никто не собирался сносить мне усадьбу через месяц-два. Волконский-старший разговаривал с Канцелярией о системе. Менять систему опаснее, чем сносить отдельного подростка с ножом и дырявым забором: подростка можно снести по бумагам, а систему — нельзя.

Телефон вибрировал в кармане. Варя: «хромов привез окна. рыков монтирует. михалыч в мастерской, твой отец цитата "наконец нормальный человек". -300р крепеж. итого за день: -300. рекорд»

Маршрутка обратно была почти пустая — вечерний рейс, два пассажира, водитель уже другой. Дар фонил лениво: кто-то впереди врал по телефону про сломанную машину. Мелочь, зуд, стены отбили его равнодушно.

За окном серело. Промзона в вечернем свете выглядела мягче, чем днём: контейнеры, заборы, трава в щелях бетона. Знакомый поворот, и дорога к усадьбе, по которой я ходил уже на автомате, как ходят домой.

Усадьба встретила шумом — живым, не тем, к которому привыкаешь в общежитии или в школе. Миша Комаров гонял мяч с подростком из второй семьи, мяч глухо стукался о доски. Двенадцатилетняя девочка сидела на крыльце и рисовала что-то в тетрадке толстым карандашом, Аня стояла рядом со своим медведем и комментировала шёпотом. Четверо детей во дворе усадьбы, где месяц назад росла трава через камни и бродили крысы.

Первый этаж был застеклён. Окна стояли ровно, со свежими штапиками, и в стёклах отражался закат — рыжий и тёплый. Рыков курил у крыльца, привалившись плечом к стене, и, увидев меня, кивнул молча. Так кивают после сделанной работы.

Из мастерской доносился голос отца. Второй голос — старше, тише, с той же интонацией мастерового, который говорит о сплавах так, как другие говорят о погоде. Пётр Михалыч. Руки у обоих в канифоли — я видел через окно, — и спорили они с удовольствием, как два человека, которые наконец нашли собеседника на своём языке.

Дом менялся быстрее, чем я ожидал. Две недели назад — дыры в потолках, крысы в подвале, шесть процентов камня. Сейчас в окнах горел свет, дети спорили из-за мяча, Мастер четвёртого ранга показывал отцу старые присадки, на столе стояли десять тарелок. Получалось слишком быстро, и я ещё не решил, бояться этого или радоваться.

Я собрал их в зале — Камилу, Варю, Тамаэ — и рассказал про Козырева. Полевая практика, студенты группами, полигон у Разлома. Рассказал коротко, без украшений.

Варя начала первая. Пальцы у неё уже шевелились.

— Студенты — это клиенты. Расходники, еда, перевязочные. Можем брать оплату от Академии материалами или процентом от добытых ядер. И то, и другое — деньги, которых сейчас нет.

Камила подхватила сразу, голос ровный.

— Двадцать курсантов на территории — двадцать свидетелей. Канцелярии сложнее закрыть нас тихо, если кто-то из родителей знает, куда дети ездят.

Тамаэ сидела на подоконнике, и горжетка её мерцнула один раз, коротко.

— Студенты покупают кристаллы, зелья, перевязочные. Если рядом с полигоном будет точка...

Она не договорила, и не нужно было. Варя уже записывала.

«Четыре ума, четыре направления, — сказал Мерлин тихо, без обычного ворчания. — Каждый нашёл выгоду за десять секунд. Мне бы такой Круглый Стол при Артуре, сиятельство. Тогда на одну толковую мысль уходил месяц совета.»

Отец зашёл на минуту, руки в канифоли, глаза горели тем особым огнём, который у него зажигался только в мастерской.

— Четвёртый клинок готов. Михалыч подсказал присадку, которую я не пробовал. Завтра тестируем.

Он ушёл обратно, не дожидаясь ответа. Когда отец горел сплавом, разговоры мешали, и он не делал из этого тайны.

Каспар у стены отозвался ровно:

— Камень — семь и пять десятых процента. Плюс ноль два с обеда.

Плюс ноль семь за день, без ядер и ритуалов. Только обеты, работа и люди, которые обживались под чужой крышей. Цифра была маленькая в блокноте Вари и крупная в направлении, в котором мы двигались.

«При десяти процентах камень потянет полноценный щит, — сказал Мерлин тихо. — Ещё два с половиной. Два с половиной — и мы Род, а не ночлежка с гербом на тарелках.»

Вечер шёл к концу медленно, как у людей, у которых за день случилось много мелких вещей и ни одной большой. Мама мыла посуду, дети угомонились в библиотеке, Рыков ушёл. В зале остались я и кружка остывшего чая. Тишина длилась ровно до того момента, как в дверях встала Камила.

Лицо у неё было острое, незнакомое. Глаза сузились, и Кей за ними сканировал что-то, чего я не видел.

— Серов. Горин перехватил. Канцелярия направила инспектора.

Я поставил кружку.

— Формулировка: «проверка факта несанкционированного проживания на территории объекта, являющегося имуществом ликвидированного клана». — Камила говорила ровно, как зачитывала, и она почти зачитывала. — Дата визита — через десять дней.

«Козырев говорил — месяц, — сказал Мерлин, и голос его был сухой, без обычной ворчливой подкладки. — Они ускорились. Волконский-старший в Канцелярии — не совпадение, сиятельство, и пора это признать.»

Десять дней. Семь с половиной процентов камня. Дырявый забор. Ни одного документа, подтверждающего право на территорию.

В дверях с блокнотом стояла Варя. Я не слышал, как она подошла. Подошла тихо специально.

— Слышала, — сказала она, и калькулятор уже был у неё в руке. — Десять дней. Что нужно к визиту?

Глава 8. Бумажная крыса

Первые два дня из десяти ушли в бумаги и забор. Варя сидела в Канцелярии с открытия до закрытия, переписывая справки, в которых клерк находил то запятую, то отсутствие подписи. Горин с Рыковым ставили столбы по южной стороне. Я мотался между усадьбой и Академией.

На третий день кончилась пшёнка, и мама сварила перловку, поставив кастрюлю на стол с таким лицом, что вопрос о смене крупы отпал сам собой. На пробковой доске висел свежий лист — Варя расписала его в два столбца, зелёной ручкой, через линейку. «ЕСТЬ» и «НУЖНО».

В «ЕСТЬ» уместилось пять строчек, и каждая выглядела как уступка: крыша, водопровод (частично), электричество (частично), мастерская (рабочая), жители (пятнадцать человек). «НУЖНО» уходило за край листа: документы на территорию, лицензия на проживание, регистрация жителей, пожарный акт, санзаключение, выписка из Кадастра и протокол родового камня с подписью инспектора. Двенадцать пунктов, и на три из них у нас не было даже бланков.

«Сиятельство, — заметил Мерлин, — при Артуре для основания Рода требовалось три вещи: земля, меч и клятва. У вас требуется двенадцать бумажек с печатями. Прогресс цивилизации впечатляет».

— За ночь составила, — сказала Варя, не поднимая головы от калькулятора. Она ела перловку правой рукой, левой набирала колонку цифр. — Осталось выполнить. Без забора инспектор пишет «не обеспечена безопасность периметра» и закрывает нас за три минуты. Без документов — за пять.

Она придвинула расчёт. Четырнадцать тысяч в графе «итого», под ней — «в кассе: девять».

— Пять тысяч дефицита. Это два рейда к Разлому средней категории. Или один, если повезёт. — Она посмотрела на меня поверх калькулятора. — Серов, ты единственный глава Рода в истории, чей бюджет напрямую зависит от размера убитой твари.

— Спасибо, Варя. Мотивирует.

— Мотивация бесплатна. Всё остальное — нет.

Я доел перловку и пошёл в мастерскую. Бумаги без денег обсуждать бессмысленно, а деньги без клинка не приходят.

В мастерской пахло канифолью и чем-то горьковатым, химическим — как от присадки для легированной стали. Отец стоял у верстака, прищурившись на лезвие через лупу, рядом, в том же великоватом свитере, держал руки на груди Пётр Михалыч. По одинаковому наклону их голов было ясно, что они уже не первый час говорят молча.

Четвёртый клинок. Короче предыдущих, восемнадцать сантиметров, толще в основании, узкий у кончика — почти нож, но с балансом меча. Металл блестел тускло, со слабым синеватым отливом, которого на старых клинках не было.

— Хром-ванадий, — сказал отец. — Михалыч подсказал присадку к третьему слою. В семидесятых так делали лезвия для промышленных рунорезов.

Михалыч пожал плечами.

— Не гениальность. Просто память.

Я взял клинок. Рукоять легла в ладонь плотно, под мою кисть. Михалыч перевязал её узкой полосой кожи и сместил баланс на половину пальца к центру — рука перестала чувствовать инструмент и начала чувствовать продолжение. Мана пошла тонкой струёй.

Руны мигнули белым, я начал считать. Зеркальный коридор работал по чертежу. Двадцать секунд — лезвие ровное. Тридцать — руки вспотели. Отец стоял с секундомером и не шевелил ни одним мускулом. Сорок — внутри клинка что-то загудело на грани слуха, мана искала обход. Хром-ванадий не пускал. На сорок пятой секунде у кончика пошла трещина, тонкая, как волос, и в её глубине мигнул рыжий свет. Я убрал ману.

Клинок остался цел.

— Сорок пять, — сказал отец. Голос был ровный, но секундомер в его руке слабо дрожал. — Был двадцать три.

— Хром-ванадий работает. Михалыч, ты гений.

— Помню, чем ковали в семидесятых, вот и вся премудрость.

«Сорок пять секунд, — отметил Мерлин. — Через месяц у тебя будет минута. Минута — это уже почти разговор».

Телефон в кармане коротко тукнул один раз. Варя писала только нужное, без эмоций.

«козырев подтвердил, 1я группа сегодня 14:00. 5 чел. рыков заберет на газели у академии».

Студенты Академии, полигон, живые люди на моей территории — инспектор увидит деятельность, а не захват пустыря. Отец кивнул. Я вышел в зал, где у стены ровно пульсировал Каспар.

— Наследник, — сказал он, повернув ко мне размытую голограмму. — Камень — семь и семь десятых процента.

Плюс ноль две за два дня. Без ядер и ритуалов: обеты, работа, пятнадцать человек, обживавших чужую крышу как свою.

«При десяти процентах — щит, — тихо сказал Мерлин. — Два и три десятых осталось».

Я вышел во двор. Утро было серое, промзоновое: мокрый асфальт у крыльца, запах бензина с трассы. У южной стены Горин копал землю под столбы.

Газель Рыкова остановилась у ворот в две минуты третьего. Из салона полезли пятеро в форме Академии: по нашивкам — второй и третий ранг, лица уверенные той специальной уверенностью, которая существует до первого настоящего боя.

Последним вышел блондин. Высокий, на полголовы выше остальных, с челюстью вперёд и рассеянно-снисходительным взглядом, который у нас в районе отучают носить открыто за пару дней. Он посмотрел на усадьбу, на забор, на заплатку у калитки, на рунный контур на фасаде. И усмехнулся.

— Это тут ваш Разлом? Я думал, побольше будет.

Горин у калитки даже не повернул головы. Рыков затушил сигарету о подошву ботинка, кивнул мне и пошёл к крыльцу. Я хотел что-то сказать блондину, но дверь дома уже открылась.

Оболенская вышла во двор.

В боевом жилете с потёртой подкладкой, меч на бедре, волосы под чёрной резинкой, ни грамма косметики, ни одного лишнего движения. Она остановилась в трёх шагах от пятёрки, и пятёрка замолчала. Двадцать два из трёхсот по общему рейтингу Академии — нашивка сказала за неё больше, чем любой инструктаж.

— Правила, — сказала Оболенская. Голос ровный, без нажима. — Первое: за периметр без команды не выходим. Второе: сигнал отхода — красная вспышка, моя. Увидели — бежите к точке сбора, не оглядываетесь. Третье: тварь — не манекен. Она не ждёт, пока вы примете стойку и поправите ремешок.

Блондин смотрел не на инструктаж, а на её жилет, на меч, на собранную фигуру. В его глазах что-то медленно сместилось. Оболенская это засекла, и её взгляд на секунду остановился на нём и пошёл дальше, без выражения.

— Вопросы по инструктажу?

Блондин моргнул и сказал слегка севшим голосом:

— Нет.

— Тогда глаза на Разлом, а не на меня.

Она развернулась первой, и двое за спиной блондина переглянулись — так переглядываются однокурсники, увидевшие, как товарища уронили в первый раз. Я отвернулся, чтобы не давать им повода.

До Разлома полтора километра. Тот же маршрут, что мы ходили с Оболенской четыре раза: через пролом в заборе промзоны, через пустырь со сгоревшим грузовиком, мимо контейнера с надписью «логистик-транс». Студенты шли молча; промзона забирала у них бравады по метру.

«В моё время учебные рыцари хотя бы ехали верхом, — заметил Мерлин. — Твои идут пешком, через помойку. Прогресс, сиятельство».

У Разлома уже ждала тварь. Мелкая, свежая, размером с дворнягу — аморфная, с паучьими лапами, которые ещё не определились с количеством. Выродок: минуты в нашем мире, ядро не успело уплотниться. Идеальная мишень для первого учебного контакта.

Блондин шагнул вперёд уверенно, как на полигоне: стойка, меч из чехла, замах. Я понял, что он сейчас сделает ошибку. На полигоне манекены не бросаются — стоят и ждут, пока их поразят в обозначенную мелом точку. Тварь этого правила не знала, метнулась влево, низко, прижавшись к земле, и блондин замер на полсекунды. Полсекунды хватило: тварь была у его ног.

Четвёртый клинок лёг в руку как продолжение ладони. Я шагнул мимо блондина, перенеся вес с пятки на носок, как учил Козырев. Удар получился чистый — в центр массы, туда, где Мерлин видел формирующееся ядро. Тварь хрустнула сухо и рассыпалась серой пылью, оставив на земле тёмное пятно влаги. Клинок выдержал — я провёл по нему пальцем у долины: ни трещины, ни ряби.

Блондин стоял белый. Меч в его руке держал правильную стойку, лицо рассказывало другое: рот приоткрыт, дыхание сбито, на лбу испарина.

Кто-то из задних, ниже блондина на голову, сказал негромко:

— Серов? Тот самый? Который на Суде Чести?

— Какой ещё Суд Чести, — сказал я и кивнул на дальний край прогалины. — Давайте, вторая тварь ваша.

«Замер на полсекунды, — отметил Мерлин. — Сие, сиятельство, в моё время лечили лопатой и навозом. У вас, видать, такого средства нет».

Вторая нашлась через двадцать минут, в овражке за контейнером. Покрупнее, с намёком на хитин в районе передних лап. Трое студентов работали по схеме: двое с боков, один сзади. Получилось грязно: один рубанул землю и застрял мечом на ладонь, дёргал рукоять обеими руками. Тварь всё равно рассыпалась. Из пыли остались два ядра: моё — среднее, третьей категории; их — мелкое, мутное. Оболенская стояла в стороне. Только когда третий студент отступил спиной к оврагу, она негромко сказала: «Левый фланг». Студент встал правильно. Больше она не сказала ничего.

На обратной тропе нас встретила Тамаэ. Она стояла у развилки с раскладным ящиком — тем самым, с которым раньше открывала лавку у школьного забора. На камне рядом с ящиком были разложены кристаллы, пузырьки с восстановительным зельем, бинты, пластыри. Цены написаны от руки на картонке.

— Перевязочный — пятьсот, — сказала она тоном, в котором мягкость и хватка жили без шва. — Восстановительный — восемьсот. Оптом скидка пять процентов.

Двое студентов полезли за кошельками без разговоров. Тамаэ принимала деньги, выдавала товар, заворачивала покупки в простую серую бумагу. Лавка у развилки работала давно, и я просто до сегодняшнего дня не знал.

Газель ждала на грунтовке. Студенты грузились молча. Блондин забрался последним, не шутя про размер Разлома, сел у окна и закрыл дверь сам. Рыков дал газ, и Газель покатилась по ямам.

У ворот усадьбы стоял Данила, четырнадцатилетний из второй семьи, со светлыми вихрами. Он провожал Газель взглядом, и в этом взгляде было выражение, знакомое мне по себе двумя годами раньше: голодное, плотное «я тоже хочу». Когда я проходил мимо, он тихо, не поворачиваясь, спросил:

— Серов, а в следующий раз можно с вами?

Я посмотрел на Оболенскую. Она пожала плечом, не глядя на парня.

— Через год. Если доживёшь до второго ранга.

Данила не возразил и не ушёл.

Тишина после боя казалась гуще обычного. В карманах у меня два ядра, в блокноте Вари — плюс тысяча от Тамаэ. Хороший день: никто не ранен, клинок цел. Слишком хороший.

Чёрный седан стоял у наших ворот, серию номера я узнал ещё с дальнего поворота. Горин курил у калитки, привалившись плечом к столбу, лицо каменное, руки в карманах. Когда мы подошли, он только сказал:

— Серов. Гости.

И кивнул в сторону двора.

Орлов стоял у крыльца. Среднего роста, в сером костюме, с портфелем из коричневой кожи, аккуратная стрижка, очки в тонкой оправе. Обычный чиновник за пятьдесят. Улыбался мягко и дружелюбно, как участковый терапевт, рад тебя видеть.

Стены Камелота вздрогнули, и кости загудели. Дар ударил кислым, тошнотворным, многослойным — человека долго окунали во враньё, потом высушили, и ложь въелась под кожу, в каждую складку костюма. На конкретную ложь указать было нельзя: фон, ровный и плотный, как застарелый запах сигарет в обивке такси. Меня повело, я сжал зубы. Дракон поднялся на лапы, оскалился, но не знал, куда бить: ложь была везде.

«Осторожно, сиятельство, — тихо сказал Мерлин. — Сей человек врёт профессионально и давно. И держи горло».

— Серов! — Орлов шагнул навстречу и протянул руку. Ладонь сухая, чуть прохладная. — Роман Ильич Орлов, советник следственного отдела Канцелярии. Мы виделись на Суде, помните?

— Помню, — сказал я и не выдернул руку раньше, чем следовало.

— Неофициальный визит. — Улыбка ни на миллиметр не сдвинулась. — Предварительный осмотр перед плановой проверкой. Чтобы вы успели подготовиться к официальной комиссии и не получили лишних замечаний.

Дракон во мне дёрнулся. «Неофициальный визит» прошёл ровно. «Предварительный осмотр» — тоже. «Чтобы вы могли подготовиться» обожгло кислотой, тонкой, как лимонный сок в порез. Он приехал смотреть и считать.

— Спасибо за предупреждение, — сказал я, и горло меня послушалось.

Орлов кивнул и пошёл по двору, руки за спиной. У заплатки на воротах — пауза и запись в кожаный блокнот. У рунного контура — две строчки. У открытой двери мастерской, за которой стояли три обломка экспериментальных клинков, — самая долгая запись, с возвратом к предыдущей странице.

У крыльца он улыбнулся Комаровым. Наталья шагнула вперёд и встала между Орловым и Мишей — без театра, как встают, когда хотят, чтобы чужой смотрел не на ребёнка, а на тебя. Эта женщина уже стояла так перед чужими в форме, и не раз.

— Как устроились? — спросил Орлов мягко, и от этой мягкости у меня под язык снова потекла знакомая кислота.

— Хорошо, — ровно ответила Наталья. — Спасибо.

И не двинулась с места.

Аня сидела в углу двора с медведем. Орлов наклонился к ней, протягивая руку, чтобы потрепать по голове. Аня отшатнулась без крика, шагнула назад и прижала медведя к груди обеими руками. Наталья чуть повернула голову — к Орлову. Орлов убрал руку. Улыбка не сдвинулась.

К Михалычу он подошёл с вопросами: «Давно тут живёте? Чем занимаетесь? Лицензия на ваши работы оформлена?» Михалыч отвечал коротко, руки сложены на груди.

Камила шла за Орловым в трёх шагах, с телефоном в руке — по её плечам видно было, что Кей через неё пишет каждый вопрос. Варя стояла на крыльце с блокнотом, и впервые за два дня её пальцы не шевелились.

Орлов вернулся ко мне минут через двадцать. Оболенская встала по правую руку, рука на мече. Орлову было всё равно.

— Серов, у вас тут неплохо, — сказал он с прежней мягкостью. — Только есть нюанс. Постановление сорок седьмое-б о статусе ликвидированных Родов. Проживание на территории без лицензии — штраф плюс принудительное выселение. Вы, наверное, не в курсе тонкостей?

Кислота резанула тонко и точно. Орлов знал, что сорок седьмое-б давно отменено, и подставлял ловушку: соглашусь — признаю незаконность, промолчу — запишет «объект не возражал».

— Советник Орлов, — сказал я и посмотрел ему в глаза. — Постановление сорок семь-б отменено три года назад. Действует сто двенадцать-г, пункт третий: наследник верифицированного Рода имеет право на занятие родовой территории при условии уведомления Канцелярии. Уведомление подано. Номер входящий — сто сорок семь, дробь два.

За моей спиной шелестнула страница. Варя подняла блокнот, раскрытый ровно там, где нужно, номер подчёркнут зелёной ручкой. Подняла так, чтобы Орлов хорошо видел.

Тишина повисла на три секунды, потом на пять. Орлов улыбнулся — та же улыбка, ни миллиметра сдвига, ни тени в глазах, ни лишнего вдоха.

— Ошибка, — сказал он. — Бывает. Спасибо за уточнение, Серов.

Дракон во мне замер. Я ждал хоть какой-то реакции — злости, раздражения, любого человеческого движения, за которое можно зацепиться. Орлов не злился и не смущался. Больше того, с холодком в животе я понял: он, кажется, доволен. В привкусе, шедшем от него, что-то сместилось — кислое перестало быть просто кислым, в нём появилась слабая сладковатая нота, как карамель в кислом соусе. Он приехал не за сорок семь-б, а за чем-то другим, и это что-то он уже получил.

Камила за его спиной чуть наклонила голову — записала. Варя закрыла блокнот без хлопка. Михалыч у мастерской стоял в той же позе. Оболенская не двинулась.

— Благодарю за экскурсию, — сказал Орлов, убирая блокнот в портфель. — Усадьба интересная. Мастерская, полигон, даже лавка — деловитый подход для шестнадцатилетнего.

Он посмотрел на тропу за дальним углом, где час назад стоял раскладной ящик Тамаэ, записал что-то последней строчкой и защёлкнул замок портфеля.

— До встречи на официальной проверке. Через восемь дней, если не ошибаюсь.

Сел в седан, машина выкатилась со двора и пошла по грунтовке в сторону трассы — медленно, с неспешностью человека, которому торопиться некуда.

«Он уехал довольным, сиятельство, — сказал Мерлин. Впервые за день голос его был не ворчливый, а мрачный. — Мы поймали его на мелочи. Вопрос — что поймал он».

Двор молчал. Все смотрели на меня. Аня прижимала медведя так, что у неё побелели костяшки.

— Он проиграл, — сказала Варя. — Сорок семь-б — пустышка, и он знал это заранее.

— Знал.

— Тогда зачем приезжал?

Я не ответил. Кислый привкус ещё стоял у меня во рту, с этой проклятой сладковатой нотой.

Мама принесла чайник, выложила четыре кружки и тарелку с сушками, посмотрела на наши лица и ушла. По крепости заварки в её доме можно было мерить градус тревоги, и сегодня чай горчил так же, как при Якоре Волконских в самый чёрный день.

Камила сидела напротив, телефон экраном вниз, пальцы напряжены. Варя справа, блокнот закрыт. Тамаэ на подоконнике, обхватив кружку обеими ладонями.

— Мы поймали его на сорок семь-б, — сказала Варя. — У нас сто двенадцать-г, уведомление подано, номер зарегистрирован. Юридически мы чисты.

— Юридически, — повторила Камила, и «юридически» прозвучало у неё как диагноз с плохим прогнозом. — Кей видел его нити. Когда ты назвал номер постановления, нить от него к тебе не дрогнула. Ни раздражения, ни удивления. Он ожидал, что ты знаешь.

— Ожидал?

— Хуже. Рассчитывал.

Тамаэ молчала, пила чай мелкими глотками, смотрела в окно.

И тогда заговорил Мерлин. Без «сиятельства», без ворчания — голос был сухой и рабочий, тот, которым он говорил, когда перед ним стояла проблема для стратега.

«Постановление сто двенадцать-г в самом деле даёт тебе право на территорию. Это правда. Но есть пункт восьмой. Дословно: при условии, что на территории родового поместья не ведётся коммерческая деятельность без соответствующей лицензии Земельного приказа Канцелярии».

Я медленно поставил кружку на стол.

«А ты сегодня продавал кристаллы и восстановительные зелья студентам Академии. На территории. Через лавку».

— Лавка оформлена на меня, — ровно сказала Тамаэ от окна. — Не на Род. Я приёмыш у деда Хромова, у меня есть личное разрешение на торговлю с временным учётом.

«Орлов видел лавку. Видел студентов с кошельками. Видел кристаллы и зелья, перешедшие из рук в руки на территории поместья Артосовых. Ему не нужна формальная привязка к Роду — достаточно факта коммерции на земле. Кто продавал — неважно. Где продавал — важно».

Тишина. Варя сидела неподвижно, руки на столе раскрыты ладонями вниз. Камила смотрела на Тамаэ, Тамаэ — в кружку.

До меня доходило медленно. Орлов приехал не сорок семь-б проверять. Он знал, что я знаю, подкинул мне пустышку, которую я красиво отбил, и пока я отбивал — ходил по двору. Видел мастерскую, Михалыча, Тамаэ с её ящиком, студентов с наличными. Десятки мелких, юридически ничтожных деталей, которые в одной папке складываются в нужный портрет. Я сам провёл его мимо каждой, потому что думал, что играю.

Блядь.

«Сиятельство. Он не на сорок семь-б приезжал. Он на тебя».

Каспар у стены мерцнул неуверенно и тихо сказал:

— Наследник. Камень — семь и девять десятых процента.

Почти восемь, и от этого «почти» во рту стало ещё кислее. Варя глубоко вдохнула и заговорила третьим голосом, которого я раньше у неё не слышал — тихим, сфокусированным, без единой лишней ноты.

— Серов. У нас восемь дней. И нам нужна лицензия на коммерческую деятельность. Без неё пункт восьмой нас закроет даже при действующем уведомлении.

«Лицензии в этом районе выдаёт Земельный приказ, — сказал Мерлин. — Подразделение Канцелярии. Той самой Канцелярии, которая нас закрывает».

Тишина повисла плотная, тяжёлая — такая, какая бывает в комнате, где минуту назад был спор, а потом все одновременно поняли, что в эту сторону выхода нет.

Тамаэ подняла голову.

— У Канцелярии монополия на лицензии, — сказала она, и горжетка на её плечах вспыхнула один раз, ярко и коротко, как искра от кремня по огниву. — Но не на обходные пути.

Она поставила кружку на подоконник, повернулась ко мне и посмотрела в лицо. Глаза тёмные, с янтарной точкой у самого зрачка, и впервые за весь вечер в них был только сухой, чистый, незнакомый мне расчёт.

— Я знаю кое-кого. Не из Канцелярии.

Мерлин молчал долго — три секунды, потом пять. Через нашу связь шло плотное, сжатое напряжение: старик держал пружину и решал.

«Кого?»

Тамаэ улыбнулась краем рта, без тепла, той улыбкой, которая у неё появлялась, когда речь заходила о её прошлом.

— Кое-кого, кого ты не одобришь.

Глава 9. Новый союзник?

Утро было Варино.

На кухне стояла школьная доска — Рыков притащил откуда-то с промзоны, в углу осталась наклейка биологического кабинета с обещанием изучить строение лягушки. На доске белым мелом были выведены два столбца, «ВАРИАНТЫ» слева и «РЕЗУЛЬТАТ» справа. Под каждым столбцом уже стояли первые приговоры.

— Садись, — сказала Варя, не оборачиваясь. — Кофе там, перловки нет, я съела последнюю.

Я сел. Под глазами у неё лежали тени человека, проспавшего три часа на стуле в Канцелярии.

— Зачитываю. Первый: заявка на лицензию через Земельный приказ. Двадцать-сорок рабочих дней. У нас семь.

Мел провёл черту.

— Второй: оформить лавку Тамаэ отдельным юрлицом. Орлов видел продажу на территории. Где зарегистрирована лавка, ему неважно. Важно, где стоял ящик.

— Третий: убрать лавку за забор и торговать снаружи.

Здесь я ожидал слова «провал». Варя написала «ПОЗОР», большими буквами, обвела рамкой и поставила восклицательный знак для убедительности.

— Четвёртый: параллельные палаты, гильдии, частные конторы.

Она посмотрела на меня тем взглядом, который означал, что четвёртый вариант она уже проверила, и проверка её настроения не улучшила.

Кофе у Вари сегодня был слабый — экономила гущу. Из коридора донёсся смех Ани; она бегала с медведем и собиралась превратить его в подушку. Наталья ловила её на повороте, и медведь летел вперёд. Обычное утро. Внутри головы было слишком тихо.

«Мерлин?»

«Здесь.»

«Что-нибудь по существу?»

«У тебя на доске пять тупиков, сиятельство. Я могу описать их в архаичном стиле, ежели угодно. Сие будет полезно, как баня собаке.»

Мерлин был не в форме. От него тянуло холодком, тупым и плоским, как от радиатора, которому забыли подать воду. Когда суфлёр не знает, что подсказать, дело пахнет хорошим таким провалом.

Пётр Михалыч стоял у косяка, руки сложены на груди — в мастерской ему делать пока было нечего, отец Михалыча от верстака отогнал. Камила сидела за столом с телефоном. Экран мерцал зелёными нитями, которых я не видел.

— Гильдия ремесленников, — сказала Камила, не отрываясь от экрана. — Палата коммерции. «ЛигалТрейд». Все согласуют с Канцелярией на втором этапе.

— Я звонила, — кивнула Варя. — Секретарь Гильдии ушёл «на пять минут» и вернулся с «к сожалению» голосом человека, которому уже позвонили. Палата коммерции — та же пауза. «ЛигалТрейд» даже паузу не стала делать. Орлов прошёлся по списку раньше нас, видимо, ещё на выходных.

— Палата старших Родов выдаёт лицензии без Канцелярии, — добавила Камила. — Прецедент: Багратовы, двенадцатый год. Кей нашёл.

Варя снова взяла мел.

— Палата старших Родов, — повторила она, выводя буквы. — Заявка через представителя Рода. Минимальный статус — Великий Род или его прямой вассал. Мы — ликвидированный Род. Формально статуса у нас нет вообще, мы ниже вассала и ниже обывателя. Юридически труп, который зачем-то ходит и платит налоги.

Мел стукнул, и пятая строка кончилась, не успев толком начаться.

— А если через Козырева? — спросил я. — Он преподаватель, у него статус.

— Козырев — наёмный работник, не член Рода. Академия — государственное учреждение, и он может написать только рекомендацию, а рекомендация без статуса заявителя — бумажка. Я вчера звонила Сапфировой, она подтвердила.

Пётр Михалыч кашлянул у косяка.

— Перестать торговать на территории совсем. Тамаэ — за воротами, мастерская — по заказам через почту, ядра — скупщикам в городе. Пусть Орлов проверяет пустой двор.

Варя повернулась к нему с лицом, которое я мысленно называл «считает», только сегодня без обычного мурлыкания — холодное, рентгеновское.

— Михалыч. Тридцать процентов дохода — лавка Тамаэ. Ещё двадцать — мастерская в нашем дворе. Убрать всё за забор — значит потерять половину выручки и расписаться в том, что Орлов нас согнул. Через месяц усадьба станет дороже в содержании, чем приносит, и мы уйдём добровольно. Судиться ему не придётся — он просто подождёт.

Михалыч помолчал и кивнул — с арифметикой он не спорил.

— Тамаэ может оформить ИП от своего имени, — сказала Камила.

— Тамаэ не числится в реестре граждан, — ответила Варя. — Её для государства не существует, а негражданам ИП не положено. У нас тут не Цюрих.

Я посмотрел на Тамаэ.

Она сидела на подоконнике, поджав ногу, чашка в обеих руках. Горжетка свесилась с плеча и лежала неподвижно, потеряв обычное мерцание. Лицо у Тамаэ было такое, какое бывает у людей, которые уже всё решили и ждут, чтобы остальные добрели до этой же мысли сами.

— А вид на жительство? — спросил я больше для проформы.

— Выдаёт Канцелярия, — сказала Варя и продолжать не стала, потому что все поняли.

Я допил кофе. В руках теперь была пустая кружка и собственное бессилие. В коридоре снова прокатилась Аня с медведем. В мастерской отец уронил зубило. Пятеро взрослых сидели под этими привычными звуками и не могли решить задачу, от которой зависело, останется ли этот дом домом через семь дней.

В этот момент Тамаэ поставила чашку на подоконник.

— Сегодня вечером, — сказала она ровным голосом, без обычной игры, как врач, сообщающий диагноз. — Нас ждут в девять.

— Кто ждёт?

— Люди, которые решают такие проблемы.

— Какие именно люди?

Тамаэ медленно склонила голову набок. Янтарная искра у зрачка стояла неподвижно.

— Если я скажу сейчас, Мерлин тебя отговорит ещё до того, как ты услышишь предложение. А предложение стоит услышать.

«Сиятельство, — сказал Мерлин внутри головы. — Ежели кицунэ скрывает имя, то имя тебе не понравится. Правило сие меня за восемьсот лет ни разу не подводило.»

— Тамаэ, у нас семь дней. Я не могу идти вслепую.

— Можешь. — Она спрыгнула с подоконника легко, будто весила меньше, чем горжетка. — Ты мне доверяешь?

Грязный приём, и она это знала. Но горло у меня не сжалось, дракон лежал спокойно, и я действительно доверял.

— Да.

— Тогда оденься прилично. Никакой формы, никаких курток с промзоны.

— У него нет нормального, — сказала Варя. — Я видела его шкаф.

— У Рыкова есть пиджак.

— Рыковский пиджак на нём будет как палатка на удочке. Возьмите горинский.

Оболенская стояла у двери — я не сразу её заметил. Сейчас она была у косяка, и в её позе что-то собралось, как пружина, которую довернули на четверть оборота.

— Я иду с вами.

Голос ровный, без вопросительной интонации. Утверждение, после которого спорить мог только тот, кто не знает Люду.

— Необязательно, — сказала Тамаэ.

— Обязательно. Ты ведёшь главу Рода к неназванным людям, в неназванное место, вечером.

Тамаэ пожала плечами, и горжетка скользнула по шее.

— Как хочешь. Только меч оставь.

— Нет.

— Хотя бы под пальто.

— Нет.

Тамаэ улыбнулась краем рта, лисье и с уважением — она знала, когда уступать.

— Ладно, бери меч. Только переоденься. Туда в берцах не ходят.

Люда медленно моргнула один раз, длинно — и за этим морганием пронеслось всё, что она могла бы сказать, и оно стало невидимым.

— Во что?

— У тебя есть платье?

Что-то в Люде пошло, как пошёл бы тяжёлый запрос в Кадастре. Лицо не дрогнуло, кончики ушей порозовели медленно, неохотно, как нагревается железо. Я раньше не видел, чтобы у Люды краснели уши, и это оказалось зрелище.

— Зачем мне платье.

— Затем, что мы идём не на полигон.

— У меня нет платья.

— У Камилы есть.

— У Камилы и шпильки есть, — добавила Камила, не отрываясь от телефона. — Тридцать восьмой.

— Тридцать девятый, — сказала Люда тем тоном, каким обычно докладывала о потерях.

— Идеально. Серов, закрой рот.

Я закрыл рот.

«Сиятельство, — сказал Мерлин внутри головы, — в моё время такие сборы кончались по-разному, но обычно однообразно скверно. Кицунэ собирает охрану, главе Рода выбирают одежду, никто не говорит, куда идут. Ответь себе честно, чем это пахнет.»

Пахло западнёй, только западня была от своих. В моей системе координат это немного успокаивало, в Мерлиновой — наоборот, делало хуже.

***

Горинский пиджак сидел почти нормально. В плечах ровно мне, в груди свободен — Камила подколола булавкой сзади и велела не дышать. Откуда у неё были быстрые, точные движения, я не знал. «Мундиры подкалывали перед смотром, каждые две недели», — сказала она, и тема закрылась.

Брюки чёрные, мамины, перешитые из папиных. Рубашка тёмная, ботинки вместо кроссовок. В зеркале на меня смотрел кто-то средний между бедным студентом и неудачливым официантом, и это было оптимально — ни студент, ни официант не вызывают вопросов нигде в городе.

«Рыцарь, переодетый в придворного, — сказал Мерлин задумчиво. — Булавка на спине портит общую идею.»

— Идея и не предполагалась.

«Тем хуже.»

Люда вышла последней. Я её сначала услышал — шпильки звучат иначе, чем берцы. На неровном полу коридора каблуки сообщали о каждой щепке. Она шла осторожно, прямой спиной, и каждое движение выдавало человека, привыкшего к берцам. Платье было Камилино, тёмно-синее, простого кроя, до колена. Шпильки добавили ей пять сантиметров и убрали из походки всю привычную уверенность. Она шла как через минное поле, с одним выражением на лице: «один комментарий — и я убью».

Я знал, что Люда красивая, и не нужно было дара, чтобы это считать. Но Люда в форме и Люда в платье оказались двумя разными ударами по нервной системе. Платье облегало в местах, которые китель прятал, и обнаружившаяся под кителем талия оказалась неожиданно убедительной. Я смотрел на полсекунды дольше уместного, и Тамаэ это, разумеется, заметила.

Через плечо у Люды висел чехол с мечом — меч она не сняла. С платьем это смотрелось как скрипка у десантника, из разных опер.

— Ни слова, — сказала Люда.

— Ни слова, — подтвердил я.

«Слово, — вмешался Мерлин. — У дамы клинок, и она в ярости. При Артуре подобные сочетания заканчивались кровью. Обычно мужской.»

Камила тихо сказала Люде про складку у бедра и поправила её, и Люда сделала лицо, будто её поправили предательством, но не двинулась.

Тамаэ ждала во дворе. Тёмное пальто поверх чего-то длинного и обтягивающего. Длина платья из-под пальто была чуть видна, и от этой чуть-видности у меня в груди что-то выровнялось в неприятную сторону. Горжетка поверх пальто, волосы выше обычного, в ушах золотые серьги, которых я раньше не видел. Она выглядела как женщина, идущая на привычную работу.

Тамаэ оглядела Люду — платье, шпильки, чехол с мечом — и улыбнулась тепло, почти по-матерински. Так улыбается мать, которая загнала мышь в угол.

— Красиво.

Люда не ответила — только скулы у неё дрогнули, короткий односложный отказ от темы.

Мы пошли.

Город был вечерний, апрельский. Пахло мокрым асфальтом. Где-то гудел трамвай, из подворотни тянуло жареной картошкой. Тамаэ повела нас по маршруту, какого я не знал, и в этом было что-то одновременно унизительное и поучительное.

От промзоны — на Третью Речную, мимо закрытого рынка. У ворот стоял охранник с термосом, и термос пах разогретой манкой. Дальше — в переулки, которые делались уже с каждой сотней метров. Фонари стояли реже, окна на первых этажах забиты досками или закрыты ставнями. На одном висела вывеска «Ремонт обуви» восьмидесятых годов. В воздухе появилось то, чего раньше не было.

Запах. Тяжёлый, пряный, на ничто не похожий. Я попытался разложить его на знакомые ноты — получилось так себе. Корица, как если бы корицу жгли вместе с серой и чем-то железным. На третьей ноте мозг сказал, что хватит, и больше я нюхать не стал.

Мерлин молчал, как выключенный приёмник. Присутствие в голове никуда не делось, но слов не было — было нарастающее напряжение, плотное и тяжёлое, как грозовая туча за затылком.

Тамаэ шла впереди уверенно, Люда — за моим левым плечом, в полушаге. Шпильки она ставила точно, без скольжения, потому что не была бы Людой, если бы за полчаса не научилась ходить на каблуках хотя бы как боец после двухнедельных курсов.

Мы свернули ещё раз. Последний переулок был такой узкий, что я задел плечом кирпичную стену, и Тамаэ обернулась посмотреть, не оставил ли я следа на её пальто.

— Пришли, — сказала она.

Я остановился.

Дверь.

Железная, плоская, без вывески, с одним мутным фонарём над притолокой. Если бы я проходил мимо, решил бы, что это служебный вход в склад. Если бы не одна деталь — на косяке шёл рунный контур, тусклый, тонкий, почти незаметный. Глаз нормального человека пропустил бы его. Я смотрел глазами Мерлина — собственным уже не доверял. И Мерлин контур увидел.

Внутри черепа лопнуло что-то горячее.

«СТОЙ.»

Голос был тот, каким кричат «ложись» за секунду до взрыва, без архаики, без ворчания, без стратегии, и он прокатился по всей черепной коробке так, что я физически отшатнулся на полшага. Люда среагировала первой — её рука уже была на чехле, и пальцы шевельнулись, освобождая ремень.

— Что? — спросила Тамаэ.

«Демонологи.» Мерлин говорил медленно, и каждое слово падало внутри черепа, как тяжёлая монета на каменный пол. «Ты привела его к ДЕМОНОЛОГАМ.»

— Мерлин, — сказал я тихо.

«Молчи, кицунэ.» Без «сиятельства», без манер, голым клинком — так у Мерлина бывало только в бою. «Демонологи, сиятельство, — те, кто вскрывали живых людей на алтарях и заливали кровью пентаграммы, чтобы вытащить из Бездны тварей пострашнее тех, что лезут из Разломов. Те, кто скармливали детей суккубам за мелкие услуги и называли это коммерцией. Я видел их работу в Тинтагеле — от тридцати двух человек остались одни зубы, потому что зубы нечисть не ест.»

— Мерлин, — повторил я.

«Я запрещаю тебе входить в эту дверь. Демонолог не торгуется — он берёт. Цену назначает потом, когда отказаться ты уже не можешь, потому что услуга оказана.»

Тамаэ стояла у двери — руки в карманах пальто, горжетка неподвижна, лицо спокойное. Она не спорила и не перебивала, дала Мерлину выговориться, как опытная мать даёт прокричаться ребёнку в магазинной истерике, с одним профессиональным терпением.

— Закончил? — спросила она, когда Мерлин запнулся, чтобы набрать воздуха, которого у него не было.

«Я только начал.»

— Мерлин. Тинтагель был восемьсот лет назад. Демонолог, который это сделал, давно мёртв. Двое его учеников тоже — один при подозрительных обстоятельствах в Кёльне, другой утонул в Темзе. С тех пор многое изменилось. Я могла бы перечислить, но у нас семь минут — я обещала быть к девяти, а опаздывать к этим людям невежливо.

«Ничего не изменилось. Демон есть демон.»

— А рыцарь есть рыцарь. И при Артуре рыцари вырезали деревни язычников и жгли ведьм на площадях. Один из этих рыцарей сейчас сидит в голове шестнадцатилетнего мальчика и учит его порядочности. Времена меняются, Мерлин. Иногда — даже для демонов.

Тишина. Где-то с карниза капало, гудел фонарь над притолокой. В переулке пахло корицей с серой, и от этого запаха у меня слипались уголки рта.

Мерлин молчал — и я чувствовал, как внутри него воюют восемьсот лет памяти с тем фактом, что кицунэ права, и от этого ему было только хуже.

Люда стояла слева, рука на чехле, спина к стене. Исторические нюансы её не интересовали — её интересовало, сколько за дверью человек и какие у них стволы.

— Тамаэ, — сказал я. — Это безопасно?

Она повернулась ко мне — янтарная искра у зрачка спокойная, рабочая.

— Безопаснее, чем Орлов. Демоны хотя бы не притворяются добрыми.

Дракон во мне шевельнулся и снова улёгся. Правда.

— Хорошо.

Тамаэ кивнула один раз, подняла руку и постучала: три раза, пауза, ещё два. Условный стук из дешёвых фильмов девяностых, только без иронии. От удара по железу шёл низкий, басовитый звук, какого не услышишь у обычной двери.

За дверью лязгнуло — раз, потом ещё раз, тяжелее. Дверь приоткрылась на ширину ладони, и в щель ударил свет с запахом сандала и жареного мяса; с утра я пил только Варин жидкий кофе, и желудок отозвался первым.

Дверь раскрылась шире, и в проёме стоял человек. Точнее, сначала я решил, что человек, и был неправ.

Метр девяносто или два. Верхняя часть головы оказалась за притолокой, и ему пришлось наклониться. Плечи шире дверного проёма. Кожа красноватая, ровная, гладкая, как обожжённая глина из печи. На лбу два рога — небольших, загнутых назад, матово-чёрных, похожих на отполированные шахматные пешки. Глаза жёлтые, цвета варёного куриного желтка. Зрачок вертикальный, узкий, как лезвие.

Он посмотрел на Тамаэ, потом на меня, потом на Люду — на платье, на шпильки, на чехол с мечом, — и зрачок сузился ещё больше.

За его спиной стоял второй, точно такой же, только пошире и с татуировкой между рогами, чёрной, штрихами, больше всего похожей на штрих-код с упаковки молока. Я ожидал какую-нибудь древнюю руну или клинопись, и штрих-код оказался хуже.

Два демона молча смотрели на нас сверху вниз. Мерлин в голове напрягся и замолчал.

Тамаэ кивнула им по-свойски и сказала что-то на языке, которого я не знал, — три гортанных слога с присвистом на конце, от которых у меня заломило зубы.

Первый демон моргнул снизу вверх, медленно, по-ящеричьи, и отступил в сторону, освобождая проход. Из-за его плеча хлынул свет, музыка и запах мяса с углями, и я понял, что больше всего мне сейчас хочется не разговаривать о демонологии, а съесть стейк.

— Добро пожаловать, — сказал демон голосом, какой получился бы у контрабаса, если бы контрабас научился говорить. Русский чистый, без акцента, только вибрация в нижнем регистре, от которой у меня под ногами едва дёрнулся пол.

Люда не двинулась, только пальцы побелели на ремне чехла. Тамаэ шагнула внутрь, не оглядываясь.

— Саша, — позвала она из-за спины демона. — Заходи. Они не кусают.

«Это, — сказал Мерлин, и в его голосе ужас уступил место чему-то тяжёлому, — то, что сказала змея про яблоко. В книге Бытия это закончилось плохо.»

Я посмотрел на Люду, она на меня. В её глазах мелькнула растерянность — быстрая и честная, какую она обычно прятала глубоко. На секунду Люда была шестнадцатилетней девочкой в чужом платье и чужих шпильках, перед двухметровым демоном со штрих-кодом на лбу, и не знала, как реагировать. Потом моргнула, и каменное лицо вернулось.

— Идём, — сказал я.

Люда кивнула.

Я переступил порог. Демон над головой пах одеколоном — дорогим, древесным, с цитрусовой ноткой. Я бы предпочёл серу. Одеколон сообщал, что демон сегодня собирался на работу, побрился, обработал шею, капнул на запястья. Он существовал в режиме обычного рабочего дня, и это было хуже любых пентаграмм.

Люда переступила порог за мной, шпильки клацнули о паркет странно бодрым звуком. Дверь за нашими спинами закрылась, и то массивное, что отодвигали, чтобы нас впустить, вернулось на место. Обратной дороги без разрешения хозяев у нас уже не было.

Где-то впереди, в глубине салона, негромко рассмеялась женщина — низко, с хрипотцой, какая бывает у людей, которые много курят и сами знают, что им идёт. Смех прокатился по коридору и затих, и за ним вступил саксофон.

«Сиятельство, — сказал Мерлин усталым голосом. — Если выйдем отсюда живыми, я тебе напомню этот вечер. Каждую неделю. До конца твоей жизни.»

«Договорились.»

Я двинулся вперёд. Демон со штрих-кодом двинулся за нами, перекрывая собой коридор, и когда я обернулся посмотреть, я понял, почему охрана у демонологов выглядит именно так. Двухметровая туша шла совершенно бесшумно, и в чём-то это было хуже всего предыдущего.