Цикл «Александр». Том I. Александр жив

Глава 1. Неправильный рассвет

Македонян пускали по одному.

Александр сперва не понял, почему они идут так тихо. После победы люди проходили перед ним иначе: толкались у входа, старались поймать его взгляд, выкрикивали имена товарищей, показывали старые шрамы, напоминали, кто первым взошёл на стену и кому царь ещё с Исса обещал награду. Даже раненые умудрялись шуметь. Теперь слышались только осторожные шаги, скрип кожи и редкий звон пряжки.

Воины входили без оружия и плащей. Вместе с ними в комнату тянуло потом, пылью, кожей и конским волосом — походным запахом, за долгие годы ставшим привычнее дворцовых благовоний. У двери каждому повторяли одно и то же:

— Не задерживайся.

Александр хотел спросить, кто распорядился впускать людей таким образом, но язык не слушался. Во рту было сухо, губы цеплялись за зубы. Он попытался поднять руку; пальцы едва сдвинулись по покрывалу. Это бессилие злило сильнее боли. Ещё недавно он мог провести день верхом после почти бессонной ночи, а сейчас даже для поворота головы приходилось собираться с силами.

Первого человека, которого удалось рассмотреть как следует, Александр знал. Старый македонянин стоял у ложа, сильнее обычного сутулясь; от виска по щеке спускался давний шрам, правое плечо было ниже левого. Имя не приходило. Лицо Александр помнил, плечо тоже. Кажется, когда-то этот человек ругался из-за сломанного ремня щита, а в другой раз смеялся, сидя по колено в малоазийской грязи; рядом тогда был ещё кто-то, молодой, с перевязанной головой. Александр перебрал в памяти Граник, потом Исс и всё равно не нашёл имени.

Старик что-то сказал. Александр не разобрал слов и напряг шею, пытаясь поднять голову. Воин заметил движение; хотел, кажется, добавить что-то ещё, но человек у двери уже тронул его за локоть. Он вышел, уступив место следующему.

После нескольких таких прощаний Александр наконец понял, зачем их впускают. Один из воинов был так молод, что он не помнил его вовсе. Другой тяжело переносил вес с ноги на ногу и, остановившись возле ложа, сказал достаточно громко, чтобы услышали у двери:

— Пусть Зевс ещё не отдаёт тебя Аиду.

Его сразу поторопили. Александр закрыл глаза. Значит, македоняне действительно пришли попрощаться.

Под веками плавал красный свет. Где-то за стеной дважды ударили в бронзу. Вавилон уже просыпался: по Евфрату шли лодки, у складов принимали зерно, храмовые служители занимались утренними приготовлениями, писцы вдавливали клинья в сырую глину. Всё это продолжалось совсем рядом, пока Александр не мог распорядиться даже тем, кого впускают в его комнату.

Последние дни вспоминались плохо: жар, ванна, чужие руки под спиной. Его несли к жертве, потому что отказаться от положенного он не захотел даже тогда, когда уже не мог идти сам. Остались дым, огонь, кровь на камне, потом снова потолок, жажда и вода по глотку.

Кто-то смочил ему губы. Александр открыл глаза и увидел Роксану. Она сидела у стены, придерживая ладонью тяжёлый живот; волосы выбились из причёски и прилипли к вискам. Обычно он замечал её раньше, чем она успевала подойти, а теперь не знал даже, как давно она здесь.

Он попробовал произнести её имя. Получился только воздух. Роксана сразу подняла голову и начала вставать, но лекарь, сидевший неподалёку, тихо остановил её жестом.

Александр попытался возразить. Из горла вышел хрип, и лекарь приблизился, приняв его за просьбу о воде. Александр сердито отвернулся.

Когда последний воин вышел, Роксана всё-таки подошла. Садилась она медленнее, чем прежде, одной рукой поддерживая живот. Александр увидел это движение и понял, что до болезни почти не замечал, насколько ей уже тяжело. Она взяла его за руку; её пальцы казались холодными только потому, что самого Александра всё ещё жгло.

— Они требовали увидеть тебя, — сказала Роксана. — У дверей уже начинали кричать.

Александр моргнул.

— Да, — сказала она после паузы. — Я тоже предпочла бы другую причину для такого единодушия македонян.

Он попытался улыбнуться.

— Не надо, — сказала Роксана. — Получается плохо.

Александр попробовал сжать её пальцы и не понял, получилось ли. За дверью ещё некоторое время переговаривались люди, затем голоса один за другим стихли в глубине дворца.

***

Ночь сохранилась отдельными ощущениями, которые плохо соединялись друг с другом: горечь на языке, свет лампы, ладонь лекаря на лбу. Иногда Александр успевал понять, где находится, прежде чем снова проваливался в сон.

Один раз за занавесью произнесли имя Пердикки, позднее — Кратера и Антипатра. Потом заговорили о храме. Александр различил Пифона, Селевка и Сераписа и после нескольких фраз понял: посланные спрашивали бога, следует ли переносить больного царя в святилище.

Он хотел спросить, какой ответ получили, но голоса оставались в нескольких шагах, а позвать людей к себе он не мог. Приходилось слушать, как они спорят, куда будут нести его ложе. В другой день такой спор закончился бы одним его приказом; теперь спорящие могли даже не знать, что он их слышит.

Через жар всплывали последние дела перед болезнью. Кратер должен был вести отпущенных ветеранов на запад. Антипатру был послан приказ прибыть к царю. На Персидском заливе готовились к походу вдоль Аравии. Александр пытался вспомнить, когда в последний раз видел Эвмена, какие письма подписал и какие гонцы успели выехать. Последовательность не складывалась, и он не знал, что из прежних распоряжений уже успело стать действием.

Под утро его начало знобить. Лекарь позвал помощников; Александра укрывали, потом снова раскрывали, давали воду, вытирали пот. Он решил, что начинается ещё один приступ жара, и некоторое время просто лежал, ожидая его. Но жар не усилился, а дышать постепенно стало легче.

Александр не поверил этому сразу. После падения с коня он всегда осторожно проверял повреждённую руку или ногу, прежде чем решить, что всё обошлось; теперь так же приходилось прислушиваться ко всему телу. Суставы ломило, пальцы дрожали, язык всё ещё казался слишком большим, но мысли перестали обрываться на каждом вдохе.

Когда он снова открыл глаза, лекарь спал у стены.

***

Свет в узких проёмах был серым. Лампа погасла; возле неё стояла плошка с остатком масла, рядом лежали ткани и чаша. Александр полежал, ожидая возвращения жара, затем согнул пальцы сначала правой, потом левой руки и попробовал глубже вдохнуть.

— Воды.

Голос оказался почти шёпотом. Лекарь не проснулся.

Александр вдохнул ещё раз; горло ободрало сухостью.

— Воды.

Человек у стены вздрогнул, открыл глаза и несколько мгновений просто смотрел на него.

— Воды, — повторил Александр.

Лекарь вскочил, задел столик и успел подхватить чашу. Немного воды выплеснулось ему на пальцы.

— Понемногу, царь.

— Тогда начинай.

Первый глоток пришлось переждать, второй прошёл легче. Александр хотел взять чашу сам, но через несколько мгновений пальцы задрожали, и лекарь забрал её обратно. Спорить Александр не стал.

— Жар?

Лекарь коснулся его лба, затем шеи.

— Слабее.

Александр прислушался к себе. Внутри больше не горело так, будто лицо держали над жаровней.

— Сегодня приносили жертву?

— За тебя — да. До рассвета.

— Кто смотрел?

Лекарь назвал жреца. Александр знал это имя.

— Что увидели?

Человек помедлил.

— Знамения сочли благоприятными.

Слово «сочли» Александр отметил, но спорить не стал.

— Пифон и Селевк вернулись?

— Ночью. Ответ из святилища получен.

— Что ответил бог?

— Не переносить тебя. Оставить здесь.

Александр закрыл глаза. После нескольких дней, когда другие решали даже, куда повернуть его ложе, такой божественный совет его вполне устраивал.

— Значит, сегодня хотя бы бог не требует от меня дороги.

Лекарь опустил глаза. Он не улыбнулся, но шутку услышал.

— Как тебя зовут?

Человек поднял голову.

— Дифил.

Александр повторил имя и спросил, кто приходил.

— Пердикка. Птолемей. Певкест. Эвмен спрашивал, можно ли принести записи.

При слове «записи» мысли наконец зацепились за привычное дело.

— Позови Эвмена.

Дифил не двинулся.

— После сна.

— Я только что проснулся.

— И уже устал.

Александр медленно повернул голову.

— Эвмена.

Дифил выдержал взгляд, затем опустил голову.

— Я передам.

— Сейчас.

Александр попытался приподняться. Комната сразу качнулась; он закрыл глаза и переждал дурноту. Сердце билось так, словно он поднялся бегом по лестнице, а не просто сдвинулся на ложе.

Дифил молчал.

— Если жар вернётся, — сказал Александр, когда смог говорить ровнее, — я снова могу остаться без голоса. Поэтому Эвмен придёт сейчас.

— Хорошо.

— Роксане скажи, что я говорил.

Дифил кивнул.

Александр понюхал собственное плечо и поморщился.

— И когда смогу сидеть, меня вымоют.

— Когда сможешь сидеть, царь.

На этом Дифил, видимо, считал спор законченным. Александр решил вернуться к нему позднее.

Когда лекарь вышел, со двора донёсся скрип колеса; кто-то кашлял в коридоре, издалека тянуло дымом утренней жертвы. Александр снова вспомнил старого воина со шрамом и всё ещё не мог назвать его по имени.

***

Эвмен вошёл без табличек и свитков. Александр заметил это сразу.

— Где записи?

Кардиец остановился возле ложа. Волосы были ещё не уложены как следует, пояс сидел криво; похоже, его действительно подняли с постели.

— У писцов.

— Я велел тебя позвать ради них.

— Ты велел меня позвать. Про записи мне передали не всё. Кроме того, сначала я хотел увидеть, способен ли ты прочитать хоть одну.

— Способен.

— Тогда завтра принесу десять.

— Сегодня.

Эвмен вздохнул. Александр слишком хорошо знал этот вздох и неожиданно обрадовался самой его привычности.

— Где Кратер?

— Последнее, что я знаю наверняка, — шёл на запад.

— Это я знаю сам. Где он сейчас?

— Не знаю.

— Антипатр выехал?

— Не знаю.

Александр нахмурился.

— Корабли?

— Работы шли.

— Какие?

— Часть знаю. Часть нужно проверить.

— Кто отвечал на посольства, пока я лежал?

Эвмен помолчал.

— На некоторые ответили по прежним решениям. Где пришлось решать новое, надо разбирать отдельно.

— Кто решал?

— Александр...

— Имя.

Эвмен посмотрел на него чуть дольше обычного.

— Я могу назвать тебе несколько имён прямо сейчас. А потом выяснится, что один человек лишь повторил твой старый приказ, другой передал слова Пердикки, а третий вообще ничего не решал, хотя двор уже считает иначе.

— Значит, выясни.

— Этим и собирался заниматься.

Александр хотел ответить резче, но горло уже саднило. Он протянул руку к воде, с первого раза промахнулся мимо чаши, со второго зацепил её за край и взял обеими руками. Эвмен не двинулся помогать, и Александр был ему за это благодарен.

— Что ты знаешь наверняка?

— Кратер не получал от тебя нового приказа после начала болезни. Старый приказ Антипатру не отменён. Работы для Аравии полностью не прекращались. Послы и гонцы приходили. Пердикка был здесь почти всё время.

Александр закрыл глаза, стараясь удержать порядок: Кратер, Антипатр, Пердикка, Аравия.

— Начни с них. И не приноси мне дворцовых слухов.

— Постараюсь пережить это ограничение.

Эвмен говорил совершенно серьёзно.

— Мне не нужна твоя осторожность, если за ней ничего нет.

— А мне не хочется назвать тебе виновного только потому, что кто-то сказал его имя громче остальных.

Они помолчали. Прежде Александр часто выдерживал такое молчание дольше собеседника и ждал, пока тот заговорит сам; теперь первым устал он. Это раздражало, тем более что Эвмен был прав.

— Хорошо. Ищи то, что можно подтвердить.

— Именно этим занимаются писцы, когда им не мешают цари с лихорадкой.

Александр оставил замечание без ответа.

— Ещё одно. Что говорили обо мне за эти дни?

— Всё.

— Эвмен.

Кардиец перестал изображать непонимание.

— Здесь люди приходили прощаться, — сказал Александр. — За дверью решали, куда нести моё тело. Если во дворце решили, что я умираю, это осталось во дворце?

Эвмен не ответил.

— Гонцы выезжали?

— Да.

— Частные люди?

— Конечно.

— Купцы?

— Разумеется.

— Послы?

Эвмен кивнул.

Александр немного помолчал.

— Сколько сообщений о моей смерти уже ушло из Вавилона?

Эвмен больше не улыбался.

— Не знаю.

— Могли уйти?

Ответ последовал не сразу.

— Могли.

Александр закрыл глаза. Для такой вести не требовались ни царская печать, ни официальный гонец: достаточно было человека, который услышал разговор у дворцовых дверей и повторил его там, где меняли лошадей или садились на судно. Кто-нибудь на западной дороге уже мог рассказывать, что царь умер, пока сам царь в Вавилоне не мог удержать чашу одной рукой.

— Найди, кто уехал, — сказал Александр.

— Найду.

Эвмен уже дошёл до двери, когда Александр окликнул его:

— И поспеши.

На этот раз кардиец ничего не ответил и вышел.

Через несколько мгновений во дворе хлопнули ворота, затем по камню простучали копыта. Александр лежал и слушал, пока звук не стих.

Глава 2. Печати

Эвмен пришёл к царским писцам затемно, когда во дворе ещё догорали ночные светильники и только у кухонь начиналось движение. В комнатах было душно. Пахло маслом, воском, старым папирусом и влажной глиной; один светильник коптил так сильно, что молодой писец у стены время от времени вытирал глаза краем хитона, но не решался погасить его до прихода старшего.

За дни болезни Александра работа не остановилась, и теперь её следы лежали на всех столах: письма, счета, восковые дощечки, таблички, переводы, копии старых распоряжений, просьбы о приёме, списки выдач. Одни связки были аккуратно помечены именем человека, который их принял. У других имелась дата, но было непонятно, по какому счёту она поставлена. Третьи выглядели безупречно, пока не начинали спрашивать, кто видел гонца и когда он действительно уехал.

Эвмен снял плащ и отдал его рабу.

— Разбуди тех, кто принимал гонцов, пока царь не говорил. И тех, кто записывал устные распоряжения. Переводчиков тоже.

Молодой писец моргнул, ещё не до конца проснувшись.

— Всех?

Эвмен посмотрел на столы.

— Если знаешь человека, который никогда не путает день, имя и собственный страх, приведи его одного. Остальных тоже буди.

Юноша не сразу понял, шутит ли он, а Эвмен уже взял ближайшее письмо.

Печать была цела, рука писца знакома. На обороте стояло имя адресата, и первые несколько мгновений всё выглядело приятно простым. Потом Эвмен обнаружил, что никто не отметил, когда письмо внесли во дворец. Старший писец, явившийся через несколько минут и затягивавший пояс на ходу, узнал человека, который принимал гонца, но тот накануне ушёл домой: заболел ребёнок.

— Не трогайте его, — сказал Эвмен. — Кто видел гонца после того, как письмо принесли?

Нашлось трое. Один уверял, что человек почти сразу сел на коня и уехал. Другой помнил, как тот ел во дворе. Третий самого гонца не видел, зато узнал коня и был уверен, что животное простояло у коновязи до вечера.

— И что писать? — спросил молодой писец.

Эвмен сначала хотел выбрать последнее свидетельство, потом посмотрел на троих и передумал.

— Их имена. И что каждый видел сам. Не то, что он теперь думает об остальном.

На одно письмо ушло почти столько же времени, сколько обычно уходило на небольшую связку.

К восходу в комнате стало тесно. Кто-то принёс ещё два светильника, хотя дневной свет уже пробивался в проёмы. Греческий писец спорил с переводчиком, привыкшим к арамейским записям, о месяце, указанном в копии. Пожилой вавилонянин явился с двумя глиняными табличками и потребовал положить их рядом со свитком расхода зерна: без них, по его словам, свиток доказывал только то, что грек хотел из него доказать. Помощник казначея, услышав это, попытался забрать сам свиток, уверяя, что тот вообще оказался здесь случайно.

Эвмен не дал ему этого сделать.

— По какому месяцу это было до новолуния? — спросил вавилонянин у грека.

— По тому, который поставил переводчик.

— Тогда ты знаешь, что поставил переводчик. Я спрашиваю, когда вышло письмо.

Грек заговорил громче.

Эвмен несколько мгновений слушал, потом забрал у него стилос и положил рядом с дощечкой.

— Дату в письме не исправлять. Рядом поставить, как её считают здесь, и имя того, кто перевёл. Если через месяц снова начнёте спорить, мне хотя бы будет кого привести за ухо.

Вавилонянин удовлетворённо кивнул. Грек пробормотал что-то об обычаях людей, которым нравится хранить хозяйственные счета на глине. Эвмен услышал, но решил, что один спор на это утро уже закончен.

Поначалу он разложил дела по трём столам. На первом — то, что дошло до адресата и было исполнено. На втором — отправленное без ответа. На третьем — всё, что ещё оставалось в Вавилоне. Первые полчаса казалось, что этого хватит.

Потом нашли письмо без ответа, по которому работы уже начались. Человек, вернувшийся накануне из Сиппара, видел их своими глазами. Следом обнаружилась запись об отправленном распоряжении, которое гонец увёз, но адресат к тому времени уже выехал навстречу царю и, возможно, письма не получил. Молодой писец держал эту дощечку в руках и переводил взгляд с одного стола на другой.

— Куда её?

Эвмен посмотрел на столы. Два писца уже использовали первый в разных смыслах, а на втором лежали три дела, о которых было известно больше, чем позволяла надпись «без ответа».

— Пока сюда, — сказал он, указав на свободный край своего стола.

Через некоторое время свободного края не осталось.

Эвмен потребовал чистые дощечки и сел. Для каждого крупного дела он велел оставлять отдельную запись: что именно было приказано, когда письмо отдали гонцу, кому оно предназначалось и что после этого стало известно. Если известие подтверждал человек, следовало писать его имя. Если не было ничего, место оставалось пустым.

Старший писец посмотрел на одну из таких пустот.

— Царь спросит, что произошло.

— Тогда ему и покажем, что этого мы не знаем.

— Ему не понравится.

— Мне тоже не нравится. Это не делает пустое место полнее.

Эвмен потёр глаза. Ночью он почти не спал, а одну и ту же строку уже прочитал трижды, прежде чем понял, что видел её час назад. Собственная усталость раздражала сильнее чужой: чужого человека можно было отослать умыться или сменить, себя — нет.

Оставалось дело, ради которого Александр и позвал его после пробуждения.

— Подними всё, что уходило из дворца в три ночи, когда царь не мог говорить, — сказал Эвмен старшему писцу. — Царские письма, счета, людей без писем, частных слуг, гонцов. Всё, о чём есть запись или человек, который видел отъезд.

Писец насторожился.

— Что искать?

— Весть о смерти царя.

Тот машинально оглянулся на дверь.

— Мы такого не посылали.

— Я очень на это надеюсь. Но Александр спрашивал не о том, что посылали мы.

Писец понял и ушёл разыскивать тех, кто дежурил у ворот, принимал лошадей или просто мог помнить людей, покидавших дворец в эти три ночи. Быстрого ответа Эвмен не ждал: частное письмо могло пройти через ворота без всякого отношения к царским писцам, а память слуги или конюха ещё предстояло отделить от того, что он услышал позднее.

Пока этим занимались другие, Эвмен вернулся к вопросам, которые Александр задал утром. Царь хотел знать, что стало с приказами, отданными до болезни. Первыми были Кратер и Антипатр: оба находились далеко от Вавилона, оба уже получили царские распоряжения, и всё, что здесь знали о них, неизбежно опаздывало на время дороги.

По Кратеру материалов оказалось много: деньги на путь ветеранов, списки отпущенных людей, старые распоряжения о движении, письмо из Киликии. Эвмен поставил рядом дату составления и день, когда письмо приняли в Вавилоне, а потом поймал себя на том, что уже мысленно передвигает Кратера дальше по дороге. Пришлось вычеркнуть собственную догадку. В письме было только одно место и одна дата.

По Антипатру сведений оказалось меньше. Приказ явиться к Александру дошёл до Македонии; подтверждения отъезда не было.

— Он тянет время, — сказал кто-то за спиной.

Эвмен обернулся.

— Кто видел?

Писец пожал плечами.

— Никто. Но все говорят.

Эвмен подвинул ему чистую дощечку.

— Напиши сверху «все». Потом перечисли их по именам.

Писец покраснел. Эвмен уже собирался отвернуться, но снова посмотрел на запись об Антипатре и убрал оттуда одно слово, которое сам только что добавил без свидетеля. После этого написал: «Последнее подтверждённое известие: остаётся в Македонии. Об отъезде сведений нет».

— Осторожно.

Пердикка стоял у края стола. Двое его людей остались в коридоре; сам он был в панцире, без шлема, будто зашёл между двумя делами и рассчитывал уйти прежде, чем его успеют задержать третьим.

— Зато можно подтвердить, — сказал Эвмен.

Пердикка протянул руку. Эвмен почти машинально накрыл дощечку ладонью. Несколько писцов сразу стали очень заняты своими записями. Эвмен заметил это и убрал руку.

— Читай. Потом положи на место.

Пердикка прочёл запись об Антипатре, затем о Кратере.

— Сколько понесёшь царю?

— Столько, сколько он выдержит.

— И выбирать будешь ты.

— Пока да.

Пердикка коснулся пальцем дощечки Антипатра.

— Если эта будет первой, Александр начнёт с того, почему Антипатр всё ещё в Македонии. Если первой будет Кратер, он сначала спросит про дорогу и ветеранов. Ни одна запись не станет от этого ложной.

Эвмен посмотрел на обе дощечки. Ему не понравилось, что Пердикка прав, и ещё меньше понравилось, что несколько писцов слышали разговор.

— Поэтому ты хочешь сам решить порядок?

— Нет. Я хочу видеть, что ты несёшь царю о старших командирах, прежде чем окажусь рядом и Александр спросит меня о том же.

— Чтобы мы случайно не принесли ему две разные истины?

Пердикка поморщился.

— Чтобы ты не принёс запись, а я — людей и дорогу, после чего оба будем доказывать, что второй говорит не о том.

Он взял дощечку Кратера и прочёл строку с числом отпущенных ветеранов.

— Вот это верно.

— Рад слышать.

— И всё равно плохо написано.

Эвмен поднял бровь.

— Их больше десяти тысяч.

— Здесь это прочтут как десять тысяч людей Кратера. А он ведёт домой людей, которым сказали, что они больше не обязаны идти в следующий поход.

Эвмен хотел ответить, что на дощечке написано «отпущенные», но понял, что утром и сам несколько раз думал о них как о людях, которыми Кратер располагает. Он взял стилос и уточнил строку.

Пердикка усмехнулся.

— Видишь. Даже писец иногда слушает.

Эвмен посмотрел на него.

— Я услышал. «Писца» можно было не добавлять.

Усмешка исчезла не сразу.

— А что мне было добавить?

— Ничего. Это иногда полезно.

Один из старших писцов опустил глаза к своей дощечке. Эвмен заметил и сам оборвал разговор.

— Кратера не надо гнать быстрее только потому, что здесь испугались, — сказал Пердикка уже без улыбки. — Он доведёт домой меньше людей, чем ему передали.

— Скажи это Александру.

— Скажу.

На Антипатре Пердикка задержался дольше.

— Он знает, что должен приехать, и знает, что Кратер ещё не занял его место. Пока так, власть у него остаётся.

— Это уже твой вывод.

— Конечно.

— Тогда при царе так и скажешь. Не заставляй меня потом искать свидетелей твоей мысли.

Пердикка хмыкнул, но спорить не стал.

Через мгновение он спросил другим тоном:

— Как Александр?

— Говорит. Быстро устаёт.

— Сердится?

Эвмен посмотрел на него.

— Значит, ты его знаешь.

Пердикка коротко усмехнулся.

— Македонян у дверей стало меньше. Один ночью обещал Зевсу быка, если царь встанет. Утром выяснил, сколько стоит бык.

Эвмен рассмеялся; от смеха сразу отозвалась боль за глазами.

Перед уходом Пердикка снова попросил показать ему записи о войсках и старших командирах до разговора с царём. Эвмен согласился, но, когда тот вышел, ещё некоторое время смотрел на добавленные слова возле числа ветеранов.

Потом подозвал двух старших писцов.

— Всё, что понесу Александру, прочитаете вы оба.

Один удивился.

— После тебя?

— После меня особенно. Если я пропустил подтверждённое известие или написал свой вывод так, будто это факт, скажете.

— Тебе самому?

— Мне.

***

К середине дня от трёх первоначальных столов осталось только место в комнате. Найденная печать, вернувшийся человек или новая табличка легко возвращали в работу дело, которое час назад считалось разобранным. Эвмен перестал пытаться придумать для всего один порядок и оставил крупные дела на отдельных дощечках, а мелкие — там, где их привыкли искать люди, работавшие с ними каждый день.

Кто-то поставил рядом хлеб, козий сыр, маслины и две сушёные смоквы. Молодой раб принёс кувшин и чашу. Вино оказалось сильно разбавленным. Эвмен сделал глоток, поморщился и посмотрел на раба.

Раб заметил взгляд и побледнел.

— Оставь, — сказал Эвмен. — Мне ещё читать.

Он ел стоя. Крошки попали на свиток; Эвмен смахнул их ладонью и продолжил.

По Кратеру удалось добавить последнее известное место, состав людей на момент отправки письма и деньги, выданные на дорогу. Дальше начиналось то, что каждый человек в комнате был готов назвать вероятным, и никто не мог подтвердить.

С аравийскими приготовлениями случилось обратное: подробностей было столько, что они мешали понять дело. Счета за дерево и смолу лежали у одного писца, выдача зерна людям при судах — у другого. Отдельно хранились записи о моряках, корабельщиках и людях, уже отправленных вдоль берега. Две выдачи дерева, записанные рядом в новой сводке, выглядели как начало ещё одного судна.

Неарх пришёл сам, когда услышал, что Эвмен вызывает людей, связанных с флотом. Волосы у него были влажными после мытья, и Эвмен неожиданно позавидовал человеку, который хотя бы успел облить голову водой.

— Что потеряли? — спросил Неарх.

— Пока только смысл нескольких счетов.

Неарх взял дощечку и почти сразу ткнул пальцем в строку.

— Этого судна нет.

— Твоё имя стоит рядом с деревом.

— Потому что меня спрашивали о ремонте двух старых судов. Я сказал, сколько понадобится дерева. Ниже другой корабельщик получил дерево для другой работы. Кто сложил одно с другим?

Писец, делавший сводку, поднял руку неохотно.

— Обе выдачи для флота.

— Если сложить всё, где написано «дерево», — сказал Неарх, — к вечеру у меня появится флот, о котором я ничего не знаю. Было бы удобно, но кормить его всё равно пришлось бы мне.

Эвмен положил рядом обе исходные записи. Писец, составлявший сводку, уже стирал неверную строку.

— Если сегодня остановить всё по Аравии, что пострадает первым? — спросил Эвмен.

Неарх отложил дощечку.

— Людей, которые уже ушли вдоль берега, отсюда не вернёшь. Людей на судах надо кормить, сами суда — чинить, даже если Александр завтра решит никуда не плыть. Если распустить корабельщиков, часть найдёт другую работу. Подготовленное дерево тоже не станет ждать нашего удобства.

— Что может постоять несколько дней?

— То, чего ещё нет. Новые корпуса. Набор сверх обещанного. Всё, для чего мы пока не знаем ни берега, ни воды, ни кормчего.

Эвмен подвинул ему чистую дощечку.

— Напиши это сам. Коротко. Александр долго слушать не сможет.

Неарх посмотрел на стилос.

— Чтобы потом не говорить, что меня неправильно поняли?

— Чтобы потом было ясно, где ошибся именно ты.

Неарх усмехнулся и написал несколько строк. Потом проверил имена двух корабельщиков и кормчего, а перед уходом взял со стола смокву.

— Эту заберу.

— Ты уже забрал.

Неарх посмотрел на плод у себя в руке и ушёл.

Старший писец вернулся вскоре после него с результатом поисков по трём ночам, когда Александр не говорил.

— Семерых можем назвать уверенно. Двоих отправили отсюда с царскими письмами. Остальные уходили по обычным или своим делам. Что ещё они несли, никто не проверял.

— Все пятеро вернулись?

— Нет.

— Частные письма никто не записывал?

Писец посмотрел на Эвмена так, как смотрят на человека, который прекрасно знает ответ и всё равно задаёт вопрос.

— Да, знаю, — сказал Эвмен. — Запиши семь имён и только то, что известно об их отъезде. Не надо угадывать содержимое сумок.

— Царь спросит, могла ли весть уйти.

— Скажем, что могла.

Эвмен посмотрел на семь имён. Хотелось найти среди них человека, письмо, направление — что-нибудь, за что можно было ухватиться. Но пятеро ушли по делам, которые никто не считал достойными царской записи. Он отложил дощечку к тем, что понесёт Александру.

***

К Александру Эвмен пришёл после полудня. Четыре дощечки нёс раб, пятую Эвмен оставил у себя в руке.

Царя приподняли на ложе. Он выглядел лучше, чем утром, пока не пытался двигаться. Волосы были влажными после обтирания, лицо осунулось, рука, которой Александр взял первую дощечку, заметно дрогнула. Дифил стоял у стены. Пердикка уже был в комнате.

Эвмен посмотрел на него.

— Успел.

— Я обещал.

Александр перевёл взгляд с одного на другого.

— Начинайте, пока я не передумал слушать обоих.

Эвмен положил первую дощечку перед ним.

— Кратер.

Александр прочёл несколько строк.

— Где он?

— Последнее надёжное известие — из Киликии.

— Когда?

Эвмен назвал дату, стоявшую в письме, и день, когда его получили в Вавилоне.

Александр нахмурился.

— Он давно дальше.

— Скорее всего.

— Насколько?

— Не знаю.

Александр поднял глаза.

Эвмен указал на письмо.

— После этой даты у него были дорога, люди, обоз и переправы. У меня — только письмо.

Пердикка вмешался:

— И люди у него не свежая армия. Это отпущенные ветераны. Они идут домой.

Александр снова посмотрел на дощечку, на этот раз задержавшись на строке с числом.

— Кто добавил это?

— Я, — сказал Эвмен.

Пердикка не стал уточнять почему.

— Пусть Кратер сам сообщит, что у него осталось на дороге, — сказал Александр. — Где он, сколько людей с ним сейчас, сколько больных и отставших, какие припасы. Пусть продолжает идти на запад. Замену Антипатра пока не завершает, и гнать ветеранов ради моего письма не надо.

Эвмен повторил распоряжение писцу у стены, следя, чтобы тот не потерял последнюю оговорку.

— Кратер всё равно может услышать в этом недоверие, — сказал Пердикка.

— Может, — ответил Александр. — Но сначала пусть услышит приказ.

Вторая дощечка касалась Антипатра.

— Приказ получил, — сказал Александр. — Об отъезде ничего?

— Ничего подтверждённого.

— Что у него сейчас в Македонии?

— Есть старые сведения. Не настолько свежие, чтобы отвечать за сегодняшний день.

Александр помолчал, водя большим пальцем по краю дощечки.

— Попросим заново: войска, серебро, гарнизоны, что происходит в Элладе, что он сделал после моего приказа и что готовил к отъезду. Без обвинения. Мне нужен его ответ.

Пердикка чуть качнул головой.

— Он всё равно решит, что его обвиняют.

— Пусть думает. Я хочу ответ.

Эвмен отметил формулировку. Александр не повторил прежний приказ явиться и не отменил его; просто потребовал известий. Эвмен записал только это.

Третья дощечка была об Аравии. Эвмен передал запись Неарха.

— Люди и суда, которые уже вышли, продолжают прежнее дело. Начатое надо поддерживать там, где остановка сама всё погубит. Новые корпуса и дополнительный набор могут подождать. Неарх ещё уточнит, что действительно нельзя бросить на несколько дней.

Александр прочёл.

— Разведчиков не возвращать. То, что уже строят, не бросать из-за одного моего утра. Нового большого дела пока не начинать. Неарха приведёшь позже.

Дифил у стены тихо кашлянул.

Александр посмотрел на него и добавил:

— Не сейчас.

Эвмен улыбнулся. Царь заметил.

— Что?

— Ничего. Просто Дифила сегодня слушают чаще, чем вчера.

Александр протянул руку за следующей дощечкой. Эвмен её не отдал.

— Сначала другое. Вчера ты запретил распоряжаться от твоего имени шире, чем, кажется, хотел.

— Что остановилось?

— Караул ждёт жалованье. Люди при верфях — зерно, разрешённое ещё до болезни. Из Описа пришёл обоз, его надо кормить. Несколько человек теперь боятся поставить своё имя даже под тем, что делали каждую неделю.

Александр закрыл глаза. Эвмен подумал, что разговор закончен, но через несколько мгновений царь заговорил снова:

— Если дело начато по старому приказу и без него люди останутся без жалованья, зерна, караула или обычного ремонта — пусть продолжают. Новые назначения, движение войск, большие выдачи серебра, новые требования городам и сатрапам — ко мне.

— А когда человек не понимает, старое это дело или уже новое?

Александр открыл глаза.

— Пусть решает тот, у кого оно в руках.

— И если решит плохо?

— Тогда я буду знать, кого спрашивать.

Эвмен сделал отметку.

— Пока так, — добавил Александр. — Если начнёте путаться, принесёшь снова.

— Хорошо.

Александр постучал пальцем по первой дощечке.

— Такие записи оставь. По большим делам я хочу видеть, что было приказано, когда письмо ушло, кому и что мы знаем после этого. Не надо писать мне то, чего вы не знаете.

— Их будут вести несколько человек, — сказал Эвмен. — И они уже сегодня спорят, какой сейчас месяц.

— Пусть рядом будет понятно, какую дату имел в виду каждый.

— Для этого понадобятся греки, вавилоняне и переводчики.

— Значит, возьми их.

Эвмен кивнул.

Дифил положил ладонь на край ложа.

— Всё.

Александр посмотрел на него с раздражением, но спорить не стал. Эвмен уже повернулся к двери, когда вспомнил пятую дощечку.

— Ещё один ответ. Без решения.

Дифил нахмурился. Александр протянул руку, но Эвмен дощечку не отдал.

— За три ночи из дворца точно вышли семь человек. Двое — с царскими письмами. Пятеро — по своим делам. Что ещё они могли нести, никто не записывал.

Александр помолчал.

— Весть могла уйти.

— Да.

— Куда?

— Не знаю.

Александр не стал спрашивать второй раз.

— Письма Кратеру и Антипатру — сегодня.

***

Оба распоряжения запечатали до заката.

У ворот было тесно. Телега с кувшинами перегородила проезд; конюх ругался с человеком, требовавшим лошадь, которая только утром пришла с дороги. Один писец дважды проверил шнур на футляре, пока гонец не спросил, собираются ли его всё-таки выпускать из Вавилона.

Эвмен проследил за обеими отправками. Возле каждого письма осталось имя человека, принявшего его, день по греческой записи и соответствующая отметка, которой пользовались вавилонские писцы. Это не обещало избавить их от будущих споров, но хотя бы было записано, откуда взялась каждая дата.

Перед дорогой один гонец плеснул немного вина на землю. Второй уже держал поводья и явно торопился, однако дождался, пока тот закончит, а потом ещё раз подтянул ремень на сумке с письмом. Эвмен не подгонял их.

Когда оба всадника скрылись за воротами, он вернулся к писцам.

За время его отсутствия принесли ещё три дела. Одно было из Суз, второе требовало перевода, третье оказалось старым счётом, который утром положили не в ту связку. Молодой писец уже держал чистую дощечку.

— Что ставить первой строкой?

Эвмен сел и подвинул к себе письмо из Суз.

— Когда отдали гонцу. Потом кому и что ушло.

С дальнего стола отозвался вавилонянин:

— А месяц чей?

Эвмен потёр переносицу.

— Оба. И имя того, кто переводил дату.

Писец начал писать.

Возле имени Антипатра на одной из новых дощечек уже стояли день отправки и имя гонца. Ниже оставили место для ответа.

Эвмен положил дощечку справа от письма из Суз и взял следующую.

Глава 3. Человек в Македонии

Антипатр узнал печать сына прежде, чем слуга успел назвать гонца.

Письмо он развернул не сразу. Сначала посмотрел на дату внизу. Кассандр отправил его из Вавилона ещё тогда, когда жар у Александра не спадал, лекари почти не отходили от ложа, а говорить царю становилось всё труднее. О том, чем кончилась болезнь, в письме не было ничего.

Антипатр вернулся к началу.

Кассандр писал скупо. При дворе теснились те, кому нужен был царь, и те, кому нужно было успеть к нему раньше других. Люди, приехавшие жаловаться на Антипатра, никуда не исчезли. Сам Кассандр по-прежнему добивался, чтобы отца выслушали прежде, чем решат дело по словам его противников.

Гонец стоял у двери, весь в дорожной пыли.

— Кто дал тебе письмо?

Юноша назвал человека из окружения Кассандра.

— После Вавилона что-нибудь надёжное слышал?

— Говорили разное, господин.

— Это не ответ.

Гонец замялся. Людей, которые сами выехали из Вавилона позже него, он не встретил. В Тарсе уже хоронили царя; дальше уверяли, что Александр встал. Один купец знал даже о новом царе, но имени назвать не смог.

Антипатр отпустил юношу есть и спать.

Письмо осталось у него на коленях. Пока оно добиралось до Пеллы, в Вавилоне всё могло перемениться несколько раз. Решать приходилось по вести, которая уже устарела, а следующая ещё была где-то на дороге.

Во дворе ругались конюхи. У ворот задержали телегу. Писец искал печать, унесённую вместе с чужим свитком. Никто из них не знал, жив Александр или нет. Жалованье от этого не исчезало, караулы сами себя не меняли, послы не соглашались ждать удобного известия.

На низком столике остывал хлеб. Рядом лежала лепёшка для утреннего приношения. Антипатр увидел её только теперь.

Во внутреннем дворе слуга уже ждал у домашнего жертвенника.

— За царя? — спросил он.

Антипатр помедлил.

— И за царя.

Больше он ничего не добавил. Совершил приношение, вернулся в комнату и велел позвать тех, с кем обычно разбирал дела Македонии и Эллады.

***

Казначей пришёл первым, за ним два командира и старший писец. Один из командиров служил ещё при Филиппе. Он заметно прихрамывал и сел без приглашения; Антипатр знал его достаточно давно, чтобы не замечать этого.

Письмо Кассандра осталось у Антипатра. Он прочёл вслух несколько строк.

— Значит, тогда Александр был жив, — сказал старый командир.

— Тогда был.

— А сейчас?

Антипатр промолчал. Старик потёр большим пальцем край чаши и больше к вопросу не возвращался.

На стол принесли письма из Эллады. После царского указа о возвращении изгнанников одни города спорили о домах и земле, другие тянули с исполнением, третьи присылали послов и уверяли, что всё сделали именно так, как велено, хотя из соседнего города уже приходило обратное. Афинские и этолийские дела лежали отдельно.

Антипатр сдвинул эту связку к краю.

— Сначала наши люди. Сколько можно вывести сейчас, не оставляя дыру там, где завтра придётся её закрывать?

Молодой командир назвал число.

— Это сколько у тебя записано. Я спрашиваю, сколько ты уведёшь.

Пришлось начинать заново.

На третьем гарнизоне спор затянулся. Потом оказалось, что всадников в перечне больше, чем годных коней. Казначей перебил военных: по его записям часть жалованья уже выдали, те уверяли, что люди денег не получили.

Антипатр слушал, пока они не начали повторяться.

— Этот отряд можно снять?

— Если оставить половину.

— Дорогу удержат?

— Сейчас удержат.

— Кто останется старшим?

Командир ответил.

— Тогда половину оставляешь ему. Остальных считай для дороги. Если через неделю выяснится, что ты забрал лишних, объясняться будешь сам.

Командир недовольно повёл плечом, но спорить не стал.

До людей, которых Антипатр должен был привести в Азию, добрались лишь после этого.

Старый командир спросил:

— Ты поедешь?

— Приказ есть.

— Кратер тоже идёт по приказу.

Последнее письмо от Кратера отправили из Киликии. Дату назвали; старик тихо выругался.

— Он уже не там.

— Конечно не там, — сказал Антипатр. — Но между Киликией и Македонией хватает дорог, переправ, больных людей и сбитых лошадей. Угадывать, на какой дороге он сегодня, не стану.

Кратер вёл на запад около десяти тысяч отпущенных македонян — ветеранов, возвращавшихся домой. Такой отряд не шёл как свежая походная колонна. Кто-то заболевал, кто-то отставал, обозы ломались, переправы задерживали всех одинаково, сколько бы царских приказов ни лежало в сумке у начальника.

Имя Кратера в комнате пояснять не требовалось. Его любили в войске. Если он войдёт в Македонию раньше, чем сюда придёт новая весть от Александра, смотреть будут не только на царскую печать, но и на человека, который её привёз.

— Допустим, он приходит первым, — сказал молодой командир. — Что тогда?

— Встречу.

— И передашь ему Македонию?

Антипатр повернул письмо Кратера печатью вверх.

— Передам то, что велел царь.

Старый командир фыркнул.

— Удобный ответ.

— Другого пока нет.

Он немного помолчал и добавил:

— Но Кратер должен знать, что принимает. Не только сколько людей стоит в Пелле.

Старик посмотрел на связки у стены.

— Александр решит, что ты тянешь время.

— Может решить.

— Кратер тоже.

Антипатр кивнул. Этого он изменить не мог.

— Тогда пусть хотя бы оба знают, что здесь есть на самом деле.

Он велел продолжать.

Следующие дощечки оказались хуже первых. Гарнизоны, обещанное серебро, наборы, письма из Эллады, люди, уже собранные для пути в Азию. Где-то хватало одного приказа новому наместнику. Где-то дело держалось на обещании, данном человеку много месяцев назад, или на споре между двумя городами, который никто не записал целиком, потому что все участники были уверены: Антипатр и так помнит.

Старый командир долго перебирал дощечки.

— Царь увидит здесь оправдание.

— Увидит.

— И тебя это устраивает?

Антипатр указал на две дощечки перед ним.

— Тут задержано серебро. Тут людей меньше, чем обещали. Что мне, велеть писцу это спрятать?

Старик посмотрел на него внимательнее, но больше ничего не спросил.

Молодой командир, до этого молчавший, всё-таки вернулся к тому, чего они избегали с начала разговора.

— А если Александр умер?

Антипатр посмотрел на письмо Кассандра. Сын находился там, в Вавилоне, среди людей, которые первыми узнают, что именно произошло у царского ложа.

— Тогда Кассандр узнает раньше нас, — сказал он. — Пока от него пришло другое письмо.

— И мы просто продолжаем?

Антипатр перевёл взгляд на раскрытые дощечки.

— Этот гарнизон всё равно надо кормить. Продолжай.

К письмам из Эллады вернулись уже без охоты. Два посольства спорили из-за одного дома и одной земли, но по их письмам выходило, будто речь шла о разных делах. Когда писец начал читать второй рассказ сначала, Антипатр остановил его.

— Положи оба рядом. Утром разберёмся.

На этом совет закончился. Казначей собрал свои дощечки, молодой командир ушёл первым. Старый поднялся с места медленнее остальных; колено после долгого сидения почти не сгибалось. Антипатр отвернулся к столу, пока тот устраивался с плащом.

Старшего писца он задержал.

Когда дверь закрылась, Антипатр достал старый приказ Александра. Читать его не требовалось. Кратеру предстояло принять Македонию и дела греков, Антипатру — идти к царю с новыми македонянами.

— Дай гарнизоны.

Писец принёс связку. Антипатр развязал её и вытащил первую дощечку, потом вторую. В одной были люди, которых уже собирались снимать; в другой — конница, та самая, где утром пришлось считать не только всадников.

— Если Кратер приедет завтра, это он увидит первым, — сказал Антипатр. — А про коней узнает, когда спросит. Положи вместе.

Писец подвинул к себе обе дощечки.

Антипатр нашёл записи казначея. Часть серебра лежала в Пелле, но уже была обещана; в другом месте выплата задержалась. Эти записи он тоже отложил к первым.

— И это.

— Всё серебро?

— Нет. То, из-за которого ко мне придут люди, если его не получат.

Писец кивнул и перестал складывать перед собой всё подряд.

С письмами из Эллады вышло медленнее. Антипатр несколько раз менял связки местами, прежде чем оставил отдельно Афины, этолийские дела и тяжбы, по которым уже пришлось отвечать дважды. Остальное пока вернул к стене.

— Письма Кратера тоже сюда, — сказал он. — И мои ему.

Писец записал несколько слов на воске.

— Для царя?

Антипатр посмотрел на старый приказ.

— Пока для того, кто сядет здесь после меня.

Он перебрал ещё две записи и одну вернул писцу.

— Выплату здесь не поправляй. Задержали — значит, задержали. И прежнее число людей оставлять нельзя: их уже переводили. Пусть командир утром пришлёт новое.

Писец помедлил.

— Некрасиво получится.

— Кратер переживёт.

Когда писец ушёл, Антипатр снова взял письмо Кассандра. Свежего письма от сына не было. Он поймал себя на том, что уже второй раз за день считает, сколько мог пройти гонец, и бросил это занятие.

С Филиппом было проще хотя бы в одном: Антипатр много лет видел его рядом и знал, где тот позволит спорить, а где разговор уже кончен. Теперь возражение из Пеллы шло к Александру неделями. Пока оно доходило, царь успевал перейти горы, взять город или отдать следующий приказ. Не раз бывало, что то, что в Македонии считали слишком быстрым или слишком опасным, через месяцы возвращалось из Азии уже совершившимся фактом.

Во дворе закричали на жеребёнка, которого пытались провести мимо кобыл. Антипатр подошёл к двери и подождал, пока конюхи справятся без него.

Македонией и царскими делами в Элладе он занимался давно. Люди привыкли приходить прямо к нему: один помнил обещание ещё со времён Филиппа, другой хотел снять людей с гарнизона ради собственной земли, третий просил серебро, которое ему уже обещали из другого сундука. Пока ответ из Азии добирался до Пеллы, такие вещи всё равно приходилось кому-то решать.

Теперь часть этого придётся объяснять другому человеку.

Старый приказ об отъезде лежал перед Антипатром. Он свернул его и снова положил на стол.

***

Первые перечни принесли к вечеру.

Один отряд оказался посчитан дважды. В записи казначея не сходилось серебро. Гарнизон продолжал числиться в прежнем составе, хотя нескольких человек уже перевели. Два города прислали о старом споре такие разные сведения, что Антипатр велел положить письма рядом и пока не пытаться свести их в один рассказ.

Казначея пришлось вернуть.

— Это твоё?

Тот прочёл строку и поморщился.

— Помощник считал.

— Завтра придёте оба.

— До ночи всё равно не проверим.

— А я и не просил всё.

Антипатр отложил часть дощечек обратно к стене. Перед ним остались те, где без уточнения легко было ошибиться уже в первый день.

В одном месте старое число пришлось зачеркнуть: людей уже переводили, а командир ещё не прислал новый счёт. По серебру спор тоже не кончился — деньги лежали в Пелле, но часть уже была обещана.

К сумеркам Антипатр распорядился держать двух надёжных гонцов готовыми к дороге. Отправлять пока было нечего.

— Если весть из Вавилона придёт ночью? — спросил писец.

— Разбудишь.

— Сразу?

Антипатр посмотрел на него.

— Особенно если плохая.

Писец кивнул и ушёл.

Антипатр придвинул к светильнику следующую дощечку. На ней значились всадники одного гарнизона; годных коней было меньше. Он отложил её к тем, которые утром должен был посмотреть командир.

Старый приказ Александра лежал рядом, прижатый камнем.

Антипатр взял следующую дощечку.

Глава 4. Путь Кратера

Старик сел у края дороги и отказался вставать.

Люди за ним начали обходить повозку, кто-то выругался, погонщик дёрнул мула за повод. Человек, следивший за хвостом колонны, наклонился к ветерану и что-то сказал. Тот махнул рукой. Когда его попытались поднять за плечо, он ударил посохом по пыли.

— Я сказал: завтра.

Кратер подошёл прежде, чем спор успел собрать вокруг себя толпу.

— Что с ногой?

Ветеран вытянул правую. Под коленом распухло, старая кожаная повязка врезалась в кожу.

— С утра терпела.

— А теперь?

— Теперь решила, что она старше меня.

Кратер посмотрел на человека, гнавшего колонну.

— Лекаря звал?

— Звал. Велел ему сидеть.

— Тогда зачем поднимаешь?

Тот раздражённо показал на дорогу.

— Если каждый сядет, когда у него заболит старая рана, мы до Македонии не дойдём.

Кратер выпрямился. От резкого движения на мгновение потемнело в глазах; он переждал и сделал вид, что смотрит на повозки.

— Дойдём. Просто не все одним переходом.

Он велел оставить у этой стоянки тех, кто уже начал отставать, проверить воду и не гнать обоз дальше, пока не станет ясно, сколько людей останется здесь на ночь. Остальные могли идти обычным шагом.

Старик, устраиваясь на плаще, сказал:

— Я отпущен царём. Хотелось бы хоть после этого самому выбирать, когда у меня болит колено.

— Выбирай до утра, — ответил Кратер. — Потом посмотрим, что скажет нога.

Ветеран кивнул, и спор кончился. Колонна снова потянулась по дороге.

На одной повозке поверх мешков лежали щиты и несколько панцирей. Их хозяева шли рядом налегке. Дорогое снаряжение никто бросать не собирался, но нести железо на себе весь жаркий день, когда впереди уже не было похода, тоже никто не хотел.

Александр отпустил домой больше десяти тысяч македонян — людей, которым возраст, раны или годы службы уже давали право закончить походы. Им выдали деньги на дорогу и награду. Кратер видел их теперь не на смотре и не в строю: один ещё проходил полный дневной переход, хотя борода давно седела; другого утром сажали на повозку, пока не расходилась повреждённая нога; кто-то держался рядом с братом, которому становилось плохо на жаре. Были и такие, кого завтра при нужде можно было поставить со щитом в ряд, но царь уже отпустил их домой, и о новой войне они слышать не хотели. Кратер понимал почему.

У воды колонна растянулась ещё сильнее. Люди поили мулов, умывались, снимали пропылённые хитоны. Несколько человек вошли в ручей нагими и стояли по колено в воде, растирая ноги и старые рубцы. Никто на них не смотрел дольше, чем на мулов у другого берега. Один ветеран ругал лекаря за запрет пить неразбавленное вино; лекарь сидел в трёх шагах и делал вид, что не слышит.

— Кратер! — позвал кто-то.

Седой македонянин держал старый шлем с вмятиной над виском.

— В Пелле за это ещё дадут серебро?

— За вмятину?

— За шлем. Вмятину оставлю себе.

Кратер взял шлем, посмотрел на трещину возле крепления и вернул.

— Сначала доберись до Пеллы. Потом обманывай покупателей.

Ветеран довольно хмыкнул и пошёл обратно к воде.

Кратер обошёл стоянку, проверил зерно у тех, кто оставался позади, выслушал спор о двух мулах и только после этого сел в тени. Полиперхонт уже ждал там.

Царь отправил его вместе с Кратером потому, что здоровье самого Кратера в последние месяцы подводило слишком часто. Если он свалится в дороге, у ветеранов должен был остаться человек, способный довести колонну до Македонии. В Вавилоне Кратер на это сердился. После нынешнего перехода спорить с решением Александра хотелось меньше.

Полиперхонт протянул ему бурдюк.

— С востока принесли новую историю.

Кратер сделал глоток. Вино было слабым и тёплым.

— Про царя?

— Говорят, тяжело болен. Почти не разговаривает. Будто македонян пускали к нему прощаться.

Кратер закрыл бурдюк.

— Кто видел?

— Из наших — никто. Двое путников слышали от людей, вышедших из Вавилона. Потом это подхватили в восточной Киликии.

— Значит, письмо пока быстрее не стало.

— Слишком многие рассказывают одно и то же.

— Болезнь может быть правдой.

Полиперхонт не спорил. Несколько мгновений они смотрели, как двое мужчин пытались завести в воду упрямого мула. Животное упиралось всеми четырьмя ногами и в конце концов победило.

— Если Александр действительно умирает, — сказал Полиперхонт, — дорога станет другой.

Кратер повернул к нему голову.

— Для этих людей сегодня она та же.

— А для тебя?

— У меня есть приказ довести их домой и сменить Антипатра.

— Ты можешь идти быстрее.

Кратер показал подбородком туда, где старик с больным коленом уже лежал в тени.

— С кем?

— С теми, кто выдержит.

Кратер представил, как выбирает самых крепких, уводит их вперёд и входит с ними в Македонию, пока раненые и старики ещё тянутся по Киликии. В Пелле Антипатр увидит не человека, исполняющего старый приказ, а несколько тысяч вооружённых македонян, приведённых раньше срока. Оставленные на дороге ветераны тоже быстро поймут по-своему, чего стоил их царский отпуск.

— Нет. Передовой части не будет.

— Тогда остановимся?

— Зачем? Завтра вода будет здесь, а Македония всё там же.

Полиперхонт усмехнулся и больше не давил.

К вечеру слух о болезни царя уже ходил от костра к костру. Кратер сказал старшим только, чтобы они не называли его вестью из Вавилона: письма не было.

Ветеранов больше занимало, что станет с ними. Останется ли в силе отпуск, если Александр умрёт? Не развернут ли их обратно, если в Вавилоне начнётся борьба? Что будет с теми, кто ещё служит в Азии? Один человек долго допытывался, будет ли царская печать на его отпуске чего-нибудь стоить, если самого царя не станет.

— Печать у тебя есть? — спросил Кратер.

— Есть.

— Тогда не потеряй.

Другому он сказал, что никто не требует обратно уже выданных денег. Третьему — что дорога по-прежнему идёт на запад. Большего он не знал и изображать знание не собирался.

Ночью у нескольких костров принесли небольшие жертвы за здоровье Александра. Кратер видел, как один мужчина плеснул вина на землю, назвал царя и почти сразу продолжил спор с соседом о том, сколько дней осталось до дома. У другого костра кто-то вспомнил товарища, умершего ещё за Индом, и спор на время стих. Потом заговорили о женах, взрослых уже сыновьях и виноградниках, которых никто из них не видел много лет.

Утром к Кратеру пришло около двух десятков ветеранов. За всех говорил седой человек с плохо зажившим ухом.

— Скажи прямо. Нас не повернут обратно?

Кратер менял ремешок на ножнах. Он затянул узел и лишь потом поднял голову.

— У меня есть приказ вести вас в Македонию.

— Если царь умер, приказ старый.

— А весть о его смерти у тебя новая?

Ветеран помолчал.

— Нет.

— Тогда пока хватит старого приказа.

За спиной седого зашевелились. Кто-то сказал, что снова воевать не пойдёт. Другой отозвался, что сначала хотя бы жену увидит. Третий спросил его, узнает ли жена после стольких лет, и несколько человек засмеялись.

Кратер дождался, пока они сами стихнут.

— Царь отпустил вас от службы. Я веду вас домой. Если придёт новый приказ о вас, я прочту его перед людьми, а не поверну колонну ночью без слова.

— А Македонию ты принимать будешь?

— Когда до неё дойдём.

Седому ответ не особенно понравился, но он уже поворачивался, когда задержался ещё на мгновение.

— Там поймут, сколько нас с тобой пришло.

Кратер встретил его взгляд.

— Поймут.

Ветеран ушёл к своим.

***

Следующий переход вышел хуже предыдущего.

У одной повозки сломалась ось. Мул упал и повредил ногу так, что животное пришлось прирезать. Двух мужчин с жаром уложили на мешки, освободив им место в обозе. Воду нашли позже, чем рассчитывали.

Кратер тоже устал рано. Возле головы колонны он остановился, будто хотел рассмотреть дорогу, и постоял, пока слабость прошла. Полиперхонт был достаточно близко, чтобы заметить, но ничего не сказал.

Царского гонца увидели после полудня.

Он пришёл с востока на измученном коне и потребовал Кратера по имени. За плечом у него висел футляр с запечатанным письмом. Кратер сперва осмотрел печать.

— Из Вавилона? — спросил он.

— Из Вавилона. От царя.

— Кто передал?

— Эвмен, у царских писцов.

— Самого Александра видел?

— Нет.

Кратер вскрыл письмо.

Первые строки пришлось прочитать дважды. Александр был жив и снова отдавал распоряжения.

Кратер медленно выпустил воздух через нос.

Полиперхонт стоял рядом.

— Ну?

— Жив.

Слово услышали ближайшие. Через несколько мгновений его повторяли уже у повозок. Кто-то засмеялся, один ветеран громко позвал Зевса, другой сел прямо в пыль и закрыл лицо руками. Мужчина у разбитой оси спросил, значит ли это, что мул тоже воскреснет, и получил в ответ такую ругань, что Кратер невольно усмехнулся.

Он дочитал письмо.

Александр не отменял движение на запад. Людей следовало вести дальше и снабжать как прежде. Замену Антипатра царь не требовал завершать поспешно. Кратер должен был сообщить, где находится, сколько македонян идёт с ним, сколько больных и отставших, в каком состоянии ветераны и сколько дороги ещё остаётся до Македонии.

— Значит, идём дальше, — сказал Полиперхонт.

— Да.

— Тем же шагом?

Кратер сложил письмо.

— Пока этот обоз идёт — тем же.

К вечеру ему нужен был ответ для Вавилона, поэтому старших по частям колонны собрали у повозок. Первого Кратер спросил, сколько людей утром вышло с ним и сколько дошло до нынешней стоянки своими ногами. У второго оказалось трое на повозках и пятеро, оставленных у воды с лекарем. Третий не мог сказать, сколько отстало за последним обозом.

— Пошли человека назад и узнай, — сказал Кратер. — Письмо подождёт.

Писец рядом пытался свести ответы на одной дощечке. Когда дошли до крепких ветеранов, он спросил:

— Этих ставить к годным?

— К чему годным?

— К службе.

Ближайший ветеран услышал и повернулся.

— Я восемь лет был годен. Теперь я домой годен.

Кто-то рядом рассмеялся.

Кратер посмотрел на писца.

— Вот так и пиши без его красноречия. Царь их отпустил. То, что человек ещё может нести щит, обратно в войско его не возвращает.

— А если в дороге придётся драться?

— Тогда он будет ветераном с оружием. Не моим новым набором.

Седой мужчина, всё ещё стоявший рядом, удовлетворённо кивнул и ушёл прежде, чем его успели записать ещё куда-нибудь.

Счёт занял остаток дня. Нашлись двое умерших, которых ещё не вычеркнули. Несколько человек числились при обозе, хотя давно шли впереди. Тот самый ветеран с больным коленом возмутился, увидев, что его записали среди оставшихся на коротком переходе, и дважды прошёл перед писцом туда и обратно.

— На третий раз опять заболит, — сказал Кратер.

— Тогда третий не считается.

— Сядь.

Ветеран сел, всё ещё довольный собой.

С заднего обоза вернулись уже перед сумерками. Только тогда Кратер продиктовал ответ. Назвал место стоянки, сколько людей было с колонной к вечеру, сколько остались позади с лекарями, сколько ехали на повозках и что произошло с обозом. До Македонии оставалось столько пути, сколько они могли оценить по нынешней дороге. В конце он отдельно велел написать, что большинство мужчин идут домой по царскому отпуску; среди них много тех, кто при опасности способен держать оружие, но новой армией Кратера они не являются.

Писец перечитал письмо вслух. Кратер поправил число мулов и больше ничего не менял.

Печать поставили уже в темноте. Гонец на восток должен был выехать утром; колонна — тоже утром, только в другую сторону.

Старик с больным коленом прошёл мимо, опираясь на посох. Сегодня он хромал меньше.

— Завтра идёшь? — спросил Кратер.

— До следующей воды.

— И хватит.

Старик кивнул и пошёл к повозкам.

В сумерках люди укладывали щиты, подтягивали ремни на мешках, спорили, кому вставать до рассвета, чтобы не ждать обоз. Царское письмо лежало у Кратера за поясом, ответ уже был под печатью.

Он велел поднять колонну с первым светом.

Глава 5. Роксана

Роксана заметила перемену не по словам лекаря.

Ещё два дня назад люди, входившие к ней, невольно смотрели на живот. Старые македоняне у царских дверей становились непривычно мягкими, женщины её свиты старались перехватить дурную весть прежде, чем она дойдёт до госпожи, слуги уступали дорогу раньше, чем требовала теснота коридора. Никто не говорил вслух, что будет, если Александр умрёт, но возле Роксаны тогда слишком часто замолкали.

Сегодня дворец шумел иначе. Утром из внутренних покоев донёсся хриплый голос Александра; он сердился на Дифила и требовал Эвмена. Стражник у двери не сразу ответил Роксане, потому что слушал человека от царя. В коридоре кто-то засмеялся и уже не испугался собственного смеха.

Пожилая женщина из свиты растирала Роксане поясницу тёплым маслом. Ребёнок в последние дни устроился так, что подолгу сидеть было неудобно, а ночью приходилось несколько раз менять сторону и всё равно просыпаться.

— Сегодня сердитый, — сказала женщина, почувствовав движение под ладонью.

— Может быть, голодный.

— Тогда весь в отца.

Роксана посмотрела на неё. Женщина невозмутимо продолжила работу.

У сундука служанка перебирала одежду. Роксана спросила, кто был у царя после рассвета. Пердикка и Эвмен входили; Певкест тоже. Птолемея видели у внутренних дверей, но служанка не знала, позвали ли его дальше.

— Тогда оставь Птолемея у дверей, — сказала Роксана.

Служанка кивнула и вернулась к одежде.

Позже Роксана позвала старшего евнуха своего дома. Он пришёл с человеком, который хотел передать ей чью-то просьбу, но Роксана отослала просителя ждать и заговорила только после того, как дверь закрылась.

— Если ночью пошлют за одной из жён, разбуди меня. Если гонца поведут через внутренний двор к Александру, скажи до того, как весь коридор успеет придумать, зачем он приехал. И не покупай чужие тайны. За серебро тебе расскажут даже то, чего ещё не случилось.

Евнух слегка склонил голову.

— А всё остальное?

— Всё остальное может подождать до утра.

Он помолчал.

— Царь услышит, что госпожа спрашивает.

— Конечно. Это его дворец.

Когда евнух ушёл, пожилая женщина фыркнула:

— Через час будет знать.

— Значит, скоро будет знать.

Во время болезни Роксана почти не отходила от Александра. Она знала, сколько воды он смог выпить, когда у него начиналась дрожь, в какую ночь он перестал отвечать на голос. И всё же люди в десяти шагах от неё успели решить, кому можно входить, кого не пускать и какие имена произносить, если утром царя не станет.

В доме её отца никто не называл наблюдательность особым умением. Старшие замечали, кто приехал к крепости, кого приняли ночью, чей человек задержался у ворот. Девочки тоже видели, хотя им редко объясняли, почему после одного гостя доставали вино, а после другого проверяли лошадей.

Рядом с Александром Роксана отвыкла от такой настороженности. Обычно он сам первым входил туда, где становилось опасно. Несколько дней он не мог поднять головы с ложа, и этого хватило, чтобы за закрытыми дверями начали обсуждать её ребёнка без неё.

***

О Статире сообщили перед полуднем. Дочь Дария вышла из своих комнат и шла через внутренний коридор; куда именно, женщина Роксаны не знала.

Роксана поднялась. После масла спина болела меньше, да и сидеть снова стало тяжело.

Коридор после утренней уборки ещё сохранял прохладу. У стен стояли сосуды с водой, от дальнего двора доносились голоса и стук дерева. Статиру она встретила у поворота. С ней шли две женщины и пожилой евнух; навстречу им слуги прижимались к стене чуть раньше, чем требовала теснота прохода.

Дочь Дария была одета проще, чем на царских приёмах. Она выглядела уставшей. Роксана знала её красоту давно, но последние дни возле ложа Александра почти стёрли из головы всё, что не относилось к жару, воде и дыханию.

Они остановились.

— Тебя звали к нему?

— Нет. Вчера передали, что без вызова не входить.

— Утром он говорил.

Статира тихо выдохнула.

— Хорошо.

— И сердился.

На этот раз она улыбнулась.

— Тогда совсем хорошо.

Мимо прошёл раб с кувшином. Статира посмотрела на живот Роксаны.

— Ребёнок не даёт спать?

— Иногда. Больше мешает сидеть.

— Моя мать говорила, что последние месяцы самые длинные.

— Наверное, потому что их считают по дням.

Статира кивнула, будто это было ей знакомо.

Некоторое время обе молчали. Роксана первой спросила:

— Тебя тоже не пускали к нему ночью?

— После того как стало хуже — без вызова нет. Один слуга всё-таки прибежал ко мне и сказал, что Александр умер.

Роксана подняла глаза.

— Когда?

— Пока он ещё был жив.

— Ты поверила?

Статира не ответила сразу.

— Пока другая женщина не пришла следом и не сказала, что он ещё дышит.

Роксана не стала спрашивать, что произошло между двумя известиями.

— Мне тоже успели сказать, что он умер. Я в это время сидела рядом с ним.

Статира медленно покачала головой.

— Значит, не только у меня.

— Не только.

— Если Александр пошлёт за тобой, а человек почему-то попадёт сначала в мои комнаты, я пришлю его дальше, — сказала Роксана.

Статира посмотрела на неё внимательнее.

— Я сделаю то же.

— Парисатида знает, что ему лучше?

— Утром к ней ходила моя женщина.

Этого пока было достаточно. Они разошлись, и Роксана пропустила спутников Статиры вперёд.

Ещё несколько мгновений она стояла у стены. Дочь Дария ушла по коридору со своим домом — двумя женщинами, евнухом, слугами, которые ждали дальше. Где-то в других комнатах так же ждал дом Парисатиды. Несколько дней назад всем им приходилось слушать одну и ту же закрытую дверь.

Ребёнок зашевелился и сильно надавил под рёбра. Роксана положила ладонь на живот и переждала. Статира шла к своим комнатам, Парисатида оставалась в других, Александр снова говорил и обе по-прежнему были его жёнами. Был ещё его брат. Был мальчик Барсины, о котором при дворе не забывали. Несколько ночей у царского ложа не сделали Роксану единственным человеком, чьё имя могло понадобиться другим.

Она вернулась к себе медленнее, чем пришла.

***

К вечеру Александр прислал за ней.

Македонянин у двери предупредил:

— Недолго. Дифил уже выгнал двоих.

— Тогда постараюсь не стать третьей.

Стражник отступил, пряча улыбку.

В комнате горели две лампы. Александра вымыли, волосы ещё оставались влажными у висков. Он сидел, опираясь на свёрнутые покрывала. Лицо осунулось; к чаше он потянулся медленнее, чем Роксана помнила.

Ей вспомнился другой Александр — после езды, весь в пыли, раздражённый неподатливым ремнём панциря; ночью, когда мог притянуть её к себе прежде, чем слуга успевал закрыть дверь. Сейчас он заметил её взгляд.

— Что?

— Ничего.

— Плохо получается.

Роксана села рядом. Живот сразу упёрся в складки одежды, и она устроилась боком.

— Мне сказали, ты занялась моими дверями, — сказал Александр.

— Твоими дверями занимается стража.

— А ты спрашиваешь, кого через них проводят.

— Иногда.

— Зачем?

Роксана посмотрела на его руки. Несколько дней назад одна из них лежала на покрывале так неподвижно, что ей приходилось всматриваться, дышит ли он вообще.

— Когда ты перестал говорить, я знала, кто меняет тебе воду и сколько ты выпил. Но Пердикка выходил отсюда ночью, и мне никто не хотел объяснять, зачем его звали. Потом человек сказал, что ты умер, пока я сидела у твоего ложа. Я не хочу снова ждать за дверью и гадать, что уже решили обо мне и ребёнке.

Александр некоторое время молчал.

— Мои письма тебе нужны?

— Нет.

— Хорошо.

Он потянулся к чаше. Роксана подала её раньше, чем он успел взять сам. Александр посмотрел на неё недовольно, но чашу принял.

— Не начинай, — сказала она.

— Я ничего не сказал.

— Поэтому и не начинай.

Он выпил немного и вернул чашу. На этот раз не стал доказывать, что мог справиться без неё.

— Пока я лежал, — сказал он, — возле этих дверей называли Кратера, Антипатра и людей моего отца. Твоего ребёнка тоже.

Роксана положила ладонь на живот.

— Меня тогда было трудно спросить, — добавил Александр.

— Меня было легко. Но спрашивали не меня.

Он нахмурился. Не на неё — или не только на неё.

— Сегодня я встретила Статиру.

— Знаю.

— Конечно знаешь.

— Возле моих комнат трудно спрятать встречу двух жён.

— Она тоже несколько дней ждала за дверью. Ей успели сказать, что ты умер. Парисатида тоже здесь, Александр.

Он не ответил сразу.

— Здесь.

Роксана поправила складку одежды на животе.

— Если у Статиры будет ребёнок, что тогда?

Александр посмотрел на неё.

— Тогда у меня будет ещё один ребёнок.

— А этот?

Она коснулась живота.

— И этот мой.

Роксана помолчала.

— Значит, одними моими родами всё не закончится.

— Нет.

— А мальчик Барсины?

Александр чуть изменился в лице — не удивился, скорее собрался внимательнее.

— О нём будут говорить.

— Его называют твоим сыном.

— Называют. Я не говорил, что он должен царствовать после меня. Барсина не моя жена.

Роксана не спросила, что именно из первых слов Александр считает правдой. Если людям однажды понадобится ещё одно имя, одного слуха может оказаться достаточно.

Она заметила, что он снова держит чашу обеими руками.

— Ты сегодня едва её удерживаешь.

В его взгляде мелькнуло раздражение.

— Для этого у меня есть Дифил.

За дверью что-то упало, послышалось быстрое извинение. Александр повернул голову на звук и вдруг сказал:

— Есть ещё Арридей.

Роксана ждала.

— Он здесь, — продолжил Александр. — Взрослый сын моего отца. Мой брат. Я давно с ним не говорил.

Роксана знала Арридея в лицо и почти не знала самого человека. При дворе о нём говорили осторожно и обычно недолго, словно уже этого было достаточно.

— Ты хочешь сделать его царём после себя?

Александр резко посмотрел на неё.

— Завтра его приведут сюда. Я давно должен был с ним поговорить.

Он помолчал, переводя дыхание.

— Ты тоже придёшь.

— Зачем?

— Если я опять не смогу говорить, его имя и твой ребёнок всё равно окажутся рядом. Я хочу, чтобы ты услышала от меня, что я скажу брату, а не узнала потом у двери, о чём уже заговорили остальные.

Роксана опустила глаза на свои руки.

— А он знает, зачем ты его зовёшь?

— Нет. Завтра узнает.

Некоторое время слышно было только, как потрескивает масло в лампе.

— Хорошо, — сказала Роксана.

Александр закрыл глаза. Она решила, что разговор закончен, но он спросил:

— Ты очень боялась?

— Да.

— Меня потерять?

Роксана помолчала.

— И тебя тоже.

Он открыл глаза.

— Однажды меня вывели, когда тебя переодевали, — продолжила она. — Потом обратно не пустили. Я слышала голоса отсюда, но стражник велел ждать. Вышел человек, которого я не знала. Он сначала посмотрел не на меня.

Она коснулась живота.

— Тогда я поняла: если ты умрёшь, разговор обо мне начнётся ещё до того, как мне разрешат войти.

Александр долго смотрел на неё.

— Кто это был?

— Не знаю.

— Я хотел бы знать.

— Я тоже.

Дифил появился в дверях.

— Всё.

На этот раз Александр не спорил.

Роксана поднялась. Он всё ещё держал её пальцы и отпустил не сразу. Она наклонилась и коротко поцеловала его в губы.

— Завтра, — сказал Александр.

— Я помню.

В коридоре ждали двое гонцов и несколько людей из разных домов. Один мужчина предъявлял стражнику печать. Женщина Роксаны посмотрела на него, потом вопросительно на госпожу.

— Если его поведут внутрь, скажешь мне, — сказала Роксана. — Если нет, пусть ждёт вместе с остальными.

За поворотом навстречу несли корзины, и пришлось прижаться к стене, пропуская слуг. Ребёнок снова толкнулся; Роксана задержалась на мгновение, придерживая живот ладонью.

Завтра Александр велел привести Арридея. Она попыталась вспомнить, когда в последний раз смотрела на его лицо дольше нескольких мгновений, и не смогла.

Глава 6. Тот, кто мог стать царём

Утром старый слуга положил одежду Арридея на скамью и остался возле неё. Обычно он приносил хитон, пояс и сандалии, поправлял то, что требовало поправки, и уходил заниматься своими делами. Сегодня зачем-то ещё раз проверил застёжку на плече, провёл пальцами по ремню и отступил к стене лишь после того, как Арридей на него посмотрел.

— Что случилось?

— Ничего, господин.

Старик знал его с детства и плохо умел скрывать тревогу, хотя, вероятно, считал иначе. Арридей больше не спрашивал.

За дверью ждали двое македонян. Одного Арридей видел у внутренних покоев Александра, второго не знал. Незнакомец приветствовал его слишком низким наклоном головы. Ещё неделю назад человек такого ранга ограничился бы коротким кивком.

— Царь зовёт тебя.

Арридей вышел первым. Во дворе было обычное утро: тащили корзины, ругались из-за разбитого кувшина, от дальнего прохода тянуло хлебом и навозом после проведённых там животных. Всё оставалось обычным ровно до тех пор, пока кто-нибудь не замечал Арридея. Тогда разговор мог оборваться, человек уступал дорогу слишком рано или вдруг вспоминал, что перед ним сын Филиппа.

За последние дни таких людей стало много. К Арридею приходили те, кто прежде едва здоровался за общим столом. Один принёс хорошее вино и долго не уходил. Другой предложил пройтись по двору, хотя раньше никогда этого не делал. Старый македонянин снова начал рассказывать о Перинфе и Филиппе; Арридей выслушал до середины и сказал, что помнит эту историю. Старик обиделся так, будто ему отказали в чём-то важном.

Были и вечерние посетители. Они говорили тише, чем требовал разговор, и часто смотрели на дверь. После одного такого вечера у входа появились люди Пердикки. Арридей спросил зачем, и один из них ответил, что у дома Филиппа внезапно оказалось слишком много друзей.

Сегодня за ним пришли по прямому приказу Александра. Это Арридею нравилось больше.

У внутренних покоев сопровождавший македонянин свернул в боковой проход.

— Не туда, — сказал Арридей.

— Мне велели вести тебя здесь.

— Там кладовая.

Мужчина остановился и после короткого спора всё-таки спросил стражника у двери. Тот показал другой проход. Арридей не стал напоминать, что ходил к брату этой дорогой задолго до появления нынешней стражи.

Эвмен вышел навстречу с двумя дощечками под мышкой, кивнул Арридею, задержал взгляд на сопровождавших и велел одному остаться снаружи.

— Александр ждёт.

Роксана сидела возле ложа. Александр был приподнят на свёрнутых покрывалах и выглядел хуже, чем Арридей ожидал. Лицо осунулось, руки лежали поверх ткани почти неподвижно. Обычно брат не умел сидеть спокойно: поворачивался к каждому говорящему, менял положение, тянулся за чашей прежде, чем её успевали подать. Теперь даже голову он повернул медленно.

— Ты очень похудел, — сказал Арридей.

Роксана отвела глаза.

— Сам вижу, — ответил Александр.

Арридей взял протянутую руку. Хватка была слабой.

— Сегодня хуже не станет?

— Не знаю. Надеюсь, что нет.

Такой ответ Арридею понравился. За последние дни люди слишком часто были уверены в том, чего сами не видели.

Роксана подвинула низкий стул. Арридей сел. Александр некоторое время разглядывал его, и Арридею вспомнилось детство: после таких пауз обычно обнаруживалось сломанное копьё, самовольная прогулка к коням или ещё одна ссора, о которой кто-то успел рассказать Олимпиаде.

Александр спросил, приходили ли к нему люди, пока царь болел. Приходили. Двоих Арридей назвал по имени. Третьего имени он не помнил, зато помнил рассечённую бровь. У другого на застёжке сидела золотая львиная голова; высокий человек всё время вытирал ладони о хитон. Они приходили порознь.

— Что хотели?

Арридей задумался. Они говорили о Филиппе чаще всего.

— Говорили об отце.

Филиппа эти люди помнили не так, как Арридей. Им были нужны победы, послы, походы и речи перед войском. Арридею вспоминались повреждённый глаз, тяжёлая ладонь на плече, громкий смех после вина. Отец стучал пальцами по столу, если ответ задерживался, сердился на плохо затянутую подпругу и однажды разбил чашу о стену, промахнувшись в человека.

— Один сказал, что македонянам нужен сын Филиппа.

Александр перестал теребить край покрывала и спросил, что Арридей ему ответил.

— Что ты тоже сын Филиппа.

Роксана чуть улыбнулась.

— Он сказал, что ты можешь умереть, — продолжил Арридей. — Потом долго говорил о войске. Спросил, буду ли я помнить воинов, если понадобится.

— Что понадобится?

— Он не сказал.

Александр выругался вполголоса и уточнил, говорил ли посетитель о царе. Арридей пожал плечами.

— Ты царь.

Александр прикрыл глаза. Роксана подала ему воды; он отпил немного и вернул чашу. Потом попробовал спросить иначе:

— Допустим, меня нет и к тебе приходят люди из войска…

Арридей нахмурился.

— А ты где?

— Умер.

— Здесь, в Вавилоне?

Александр раздражённо выдохнул и сказал, что место неважно. Арридей всё равно ждал: он пока не понимал, что именно должен представить дальше. Брат заметил это и через несколько мгновений начал снова, уже без лишних условий.

— Хорошо. Завтра к твоей двери приходит человек, которого ты не знаешь. Он говорит: Александр умер. И велит идти с ним к македонянам. Ты пойдёшь?

— Нет.

Ответ вышел сразу. Александр спросил почему.

— Я его не знаю.

— У него моя печать.

С печатью было проще: её можно было увидеть.

— Спрошу твоего стражника. Или Эвмена. Пердикку, если он здесь.

— Они спорят между собой.

— Тогда подожду.

— А войско ждёт тебя.

Арридей немного подумал.

— Пусть ждёт.

Александр посмотрел на Роксану, потом снова на брата.

— Ты сам хотел бы стать царём? — спросила она.

Арридей не ответил сразу. Вместо царского венца ему вспомнились последние вечера: чужие люди у двери, предложение пройтись во двор, хорошее вино от человека, который раньше почти с ним не разговаривал.

— Я хочу, чтобы ко мне опять перестали ходить без приглашения. Когда Александр здоров, они так не делают.

Роксана подождала, но больше не спросила. Александр тоже промолчал. Он потянулся к чаше, рука дрогнула, вода плеснула на покрывало. Арридей встал, взял чашу за край и подержал, пока брат пил. Мокрое пятно Александру явно не понравилось, однако спорить он не стал.

После воды он долго сидел с закрытыми глазами. Потом спросил:

— Пиксодара помнишь?

Арридей сначала вспомнил Карию, затем дочь, которую когда-то хотели за него выдать. Саму девушку он почти не помнил. Зато помнил суету вокруг брака и крик Филиппа после того, как всё расстроилось.

— Отец тогда очень сердился на тебя. Я сидел в соседней комнате.

Александр посмотрел на него.

— Мне тогда сказали, что отец хочет женить тебя и потом может поставить впереди меня. Я поверил и полез мешать.

Арридей некоторое время разглядывал брата.

— А меня никто не спрашивал.

Александр провёл ладонью по лицу.

— Да.

Несколько мгновений он восстанавливал дыхание, затем посмотрел на дверь.

— Когда я был здоров, возле тебя не толпились. Я слёг — и сразу нашлись люди, которым понадобился сын Филиппа. Мне это не нравится.

Теперь Арридей понял, зачем у его двери появились новые стражники, и спросил, останутся ли они. Александр сказал, что пока останутся, но старых людей брата никто не уберёт. По дворцу Арридей сможет ходить как раньше, к коням и в храм тоже; только если кто-нибудь явится от имени царя и захочет увезти его из Вавилона или повести к войску, стража сначала проверит приказ.

Арридей выслушал до конца.

— Старого слугу не меняй.

— Не буду.

— И к коням я сегодня пойду.

— Иди.

Роксана переводила взгляд с одного брата на другого. Арридей не понял, что именно она ищет в их лицах, и не стал спрашивать.

Александр к этому времени заметно устал. Дифил дважды появлялся у двери; во второй раз царь уже не сделал вид, что его не заметил. Арридей поднялся, собираясь уйти, но Александр задержал его: нужен был Эвмен.

Тот вернулся с дощечкой и стилосом. По лицу было видно, что его оторвали от другого дела, однако раздражение исчезло, когда Александр велел начать с дома Филиппа: записать живых родственников, детей и браки. Если о чьём-то происхождении спорили, Эвмен должен был так и записать, не выбирая за царя одну версию.

— Насколько широко?

— Сначала тех, кого вспомнят, если я опять не смогу говорить.

Роксана положила ладонь на живот.

— Ребёнка тоже.

— Ребёнок Роксаны, — сказал Александр. — Пока просто ребёнок.

Эвмен начал писать. Арридею было легче следить за именами, чем за прежним разговором. Сначала Эвмен записал жён Александра — Статиру и Парисатиду. О детях, которых ещё не было, никто писать не стал. Когда назвали Барсину и мальчика, которого некоторые считали сыном царя, Эвмен остановил стилос.

Александр велел записать это отдельно: пока было известно только, что мальчика называют его сыном. Эвмен добавил короткую строку и продолжил.

Потом Эвмен записал Филиппа, а следом — Филинну. Арридей подошёл ближе.

— Покажи.

Эвмен повернул дощечку.

Арридей, сын Филиппа и Филинны из Ларисы.

Арридей прочёл строку один раз: всё было правильно, только неделю назад эти же имена почти никого не занимали и незнакомые люди не кланялись ему слишком низко.

— Правильно.

У двери он снова посмотрел на брата и спросил, будет ли Александр здесь завтра. Тот понял, о чём речь, и ответил не сразу:

— Постараюсь.

Этого Арридею хватило. В коридоре ждал старый слуга, а двое царских стражников сразу двинулись следом.

— Не рядом, — сказал Арридей. — Сзади идите.

Они переглянулись, но отстали на несколько шагов. У лестницы слуга спросил, куда идти сначала. Арридей уже собирался назвать конюшню, однако из соседнего двора пахнуло свежим хлебом.

— Есть хочу.

Слуга наконец перестал смотреть на него так, будто за утро Арридей мог превратиться в другого человека, и они пошли к его комнатам.

Глава 7. Совет без названия

До комнаты Александр дошёл сам, хотя последние шаги уже трудно было считать самостоятельными.

Дифил с утра предлагал оставить разговор у ложа: поставить рядом сиденья, открыть внутреннюю дверь и не тратить силы на переход через двор. Александр ответил, что раз ещё способен спорить с врачом, то способен и дойти. Носилки он отверг сразу. У порога всё же пришлось взяться за плечо молодого македонянина из внутренней стражи.

В другой день он не запомнил бы этих нескольких шагов. Теперь слишком хорошо чувствовал, как бьётся сердце и как начинают дрожать колени после расстояния, которое раньше прошёл бы, продолжая разговор и не замечая дороги.

Он велел позвать только троих. Эвмен уже сидел у низкого стола; возле него лежали письма, восковые дощечки и два свитка. Пердикка ждал у стены. Неарх стоял у открытой двери и смотрел в сторону двора, где люди тащили к дальнему проходу корзины с хлебом.

— Садитесь. И дверь закройте.

Александр опустился на приготовленное сиденье осторожнее, чем хотел. Кто-то поставил ему под ноги низкую скамью. Убирать её он не стал: спорить с мебелью сегодня было бы особенно глупо.

Эвмен потянул к себе верхнюю дощечку.

— Что действительно требует ответа сегодня? — спросил Александр.

Эвмен посмотрел на записи.

— Неарх уже дважды присылал людей из-за судов. Казначей пишет о серебре и зерне. На запад наши гонцы ушли, ответа всё равно ещё не может быть. И осталась вчерашняя запись о доме Филиппа.

Александр повернулся к Неарху.

— Начинай.

Тот сел напротив.

— Суда, которые уже на воде, нельзя просто привязать к берегу и забыть. Корпуса надо смотреть, снасти проверять, швы конопатить. Людей кормить. Часть кормчих и мастеров получает плату именно потому, что мы держим их здесь. Если сейчас разогнать всех по домам, потом соберём уже не тех людей и не тогда, когда захотим.

Он назвал число судов, считавшихся готовыми утром, и тут же оговорился: на одних ещё работали, другие оставались готовыми ровно до следующей найденной течи.

— А корпуса на верфях?

— Некоторые дешевле закончить, чем бросить. Есть и работа, к которой пока можно не прикасаться.

— Финикийцы?

— Тех, без кого готовые суда встанут, держать. Всех подряд — нет.

Александр откинулся на спинку. До болезни ответ пришёл бы быстрее. Он уже видел бы корабли ниже по реке, людей на борту, следующий берег. Теперь вместо берега перед ним сидел Неарх и говорил о смоле, древесине, зерне и людях, которых надо кормить, пока царь заново учится ходить из комнаты в комнату.

— Разведка, которую отправили раньше?

— Идёт. Никого не возвращал. Новых далеко не посылал, пока ты не говорил.

Неарх решил это сам. Александр почувствовал привычное раздражение и почти сразу признал, что на его месте сделал бы то же самое.

— Большого выхода пока не будет. Разведку не отзывать. Что почти закончено и испортится, если бросить, заканчивать. Новых работ только ради прежнего срока не начинать.

Неарх потёр большим пальцем край сиденья.

— С людьми сложнее.

Александр уже собирался сказать «оставь нужных», но удержался. Слишком удобные слова: после них человек напротив сам решит, кто именно оказался нужным, а через месяц все будут помнить только приказ царя.

— Разбери их по тому, что они делают. Мастера, кормчие, моряки. Кого можно отпустить и потом вернуть, кого потеряем сразу, сколько стоит держать остальных ещё несколько дней. Не надо приносить мне одно большое число.

— На это понадобится время.

— Возьми.

Эвмен сделал запись.

— Значит, поход не отменён, — сказал он. — Но сейчас не начинается.

— Да.

На дощечке рядом осталось свободное место. Александр заметил его и перевёл взгляд на свиток казначея.

— Серебро.

Эвмен развернул свиток.

У реки продолжали выдавать зерно людям флота и работникам. Войска возле Вавилона требовали обычного снабжения. На запад уже были назначены выплаты и дорожные расходы. Ветеранам Кратера причиталось обещанное перед отправкой. Шли прежние дворцовые и храмовые выдачи. Старые распоряжения по верфям всё ещё тянули дерево, смолу и людей, хотя никто в комнате не мог сказать, когда Александр сможет сам начать поход.

— Деньги ветеранов не трогать.

Неарх наклонился к свитку.

— Если работы не расширять, серебра уйдёт меньше. С зерном разница будет не такой большой: люди при готовых судах всё равно останутся.

Александр провёл пальцем по краю скамьи под ногами. Раздражало уже то, что он замечает эту скамью.

— Тем, кто уже работает при судах и верфях, выдачи продолжаются. Новых пока не звать. Дерево и смолу сверх начатого не покупать. Если казначей скажет, что старый приказ этому мешает, пусть пришлёт человека и покажет, на какой именно выдаче всё упирается.

Эвмен записал короче, чем прозвучал приказ.

— Потом прочитаешь.

— Прочитаю.

Пердикка пересел ближе.

— На запад мы уже написали. Но Антипатр и Кратер всё это время живут по прежним приказам.

Эвмен положил перед Александром копии отправленных писем. Ответов ещё не могло быть.

— Можно послать ещё одного человека, — сказал Пердикка. — Пусть скажет только одно: ничего окончательного не менять до нового подтверждения.

— Он может обогнать первого?

— Может.

— Тогда они услышат мои распоряжения не в том порядке, в каком я их отдавал.

Александр покачал головой.

— Нет. Два письма уже едут. Пусть дойдут.

Пердикка не спорил. Эвмен отодвинул копии к краю стола и стилус не взял.

Александр заметил это.

— Ничего не пишешь?

— Нового приказа нет.

— Хорошо.

До этого момента всё шло легче, чем Александр ожидал. Он даже начал сердиться на Дифила за утренние предостережения. Потом Пердикка посмотрел на вчерашнюю дощечку с именами дома Филиппа.

— Есть ещё Арридей.

Раздражение пришло раньше вопроса.

— Что с ним?

— С ним ничего. Я о том, что видят остальные. Царская стража у его двери. Роксана беременна. Три ночи ты не мог ответить человеку возле собственного ложа.

— Стража стоит там не ради царства. Я не хочу, чтобы брата вывели к войску по чужому слову.

— Ты знаешь, зачем она там. Человек, который проходит мимо, видит только царских стражников у двери сына Филиппа.

Александр посмотрел на дощечку.

— С утра кто-нибудь перестал быть сыном Филиппа? Или родился новый Аргеад?

— Нет.

— Тогда сегодня наследника не выбираем.

Пердикка помолчал.

— Я и не предлагаю выбирать. Но пока ты не говорил, вопросы всё равно приходили ко мне. Кто может приказать страже впустить людей к тебе. Кто откроет письмо, которое нельзя оставить до утра. Можно ли вывести Арридея к македонянам. Я отвечал как мог. Если ты снова потеряешь голос, всё начнётся сначала.

Александр хотел сказать, что больше этого не случится. Слова уже почти пришли, но он их не произнёс.

— Стража у Арридея остаётся. Наследником это его не делает. Ребёнок Роксаны пока ребёнок в её животе, а не царь. Остальное сегодня не трогаем.

— А если ночью тебе снова станет хуже?

Этот вопрос Александр не любил уже за то, что Пердикка имел право его задать.

Он некоторое время смотрел на собственные руки. Потом сказал:

— Тогда решайте только то, без чего нельзя дожить до утра. От моего имени нового царя не назначать. Всё, что может ждать, ждёт моего голоса. Если голоса не будет — тогда будете решать уже без него.

Пердикка не выглядел удовлетворённым. Александр тоже.

Эвмен взял чистую дощечку, написал несколько слов и положил её в стороне от первой.

— Что ты туда написал?

— То, к чему придётся вернуться. С приказами это смешивать нельзя.

Александр посмотрел на две дощечки. Одна содержала то, что после этой комнаты должно было стать действием. Другая — то, чему они пока не нашли ответа.

— Тогда держи отдельно. В следующий раз принесёшь обе.

Эвмен кивнул. Никакого названия сверху он не написал.

Только после этого Александр понял, насколько устал. Сначала его начал раздражать скрип стилуса, потом шаги за дверью, потом собственное дыхание в паузах между чужими фразами. Он сменил положение и почувствовал, как хитон прилип к спине. Из двора раньше тянуло тёплым воздухом; теперь в комнате стало душно, и даже просить открыть дверь казалось почему-то противнее, чем снова просить стражника о плече.

Дифил ждал снаружи. Александр знал это, хотя врача никто не звал.

За дверью заговорили громче. Показался молодой стражник.

— Гонец с запада. Письма велено передать сразу.

Пердикка уже начал вставать.

Александр выругался.

— Давай сюда.

Гонец вошёл только до двери. Пыль лежала на плаще до самого пояса; у правой сандалии лопнул ремешок, и его уже успели кое-как перетянуть шнуром. Он передал кожаный футляр стражнику и остался ждать.

Эвмен проверил печати. По датам письма отправили за много дней до болезни Александра. За время дороги всё могло измениться, но именно поэтому оставлять их закрытыми не имело смысла.

— Только главное, — сказал Александр.

Эвмен просмотрел первое.

— Указ об изгнанниках. Самос.

Изгнанные самосцы пытались вернуться. Афиняне и их поселенцы на острове не собирались просто уступать им дома и землю по царскому слову. В Этолии тот же указ снова поднимал старый спор об Эниадах: изгнанные жители требовали возвращения, этолийцы считали город своим и уступать не намеревались.

Александр выпрямился.

— Дальше.

Во втором письме было больше Афин. Дело Гарпала уже выбило из города Демосфена; после суда он находился в изгнании. Сам Гарпал был мёртв, но после него остались спор о деньгах, обвинения в подкупе и ещё одна причина для афинян не доверять друг другу.

— Тенар, — сказал Эвмен, просматривая дальше. — Наёмников много. Упоминают Леосфена.

Пердикка взял письмо.

— Кто платит?

— Автор не знает. Здесь слух об афинском серебре. Ниже другой: Леосфен собирает людей без открытого решения Афин.

— Сколько людей?

— Здесь точного счёта нет.

Эвмен продолжил читать. Шли жалобы из других городов, куда должны были возвращаться изгнанники. Открытого восстания не было. Были споры о земле, гражданстве и о том, кто заставит выполнять царский указ. В одном месте спрашивали, будет ли Антипатр принуждать непокорных; в другом уже слышали, что самого Антипатра вызывают в Азию.

Александр протянул руку к письму. Почерк был мелким. Он разобрал начало строки, ещё несколько слов, потом буквы поплыли. Пришлось отдать свиток обратно.

Эниады. Тенар. Афины. Люди уже выясняли, сколько можно не исполнить и сколько вооружённых мужчин можно собрать, пока от царя идут старые письма и новые ещё не дошли.

Раньше следующая мысль появилась бы вместе с дорогой. Конь. Смена коней. Несколько дней до ближайших людей, которым можно приказать на месте. Если дело действительно требовало его самого — ехать дальше.

Александр посмотрел на собственные колени и на низкую скамью под ногами.

Сегодня он дошёл сюда через один двор, держась у порога за плечо стражника.

— Эниады я им уже оставил без ответа достаточно долго, — сказал он.

Эвмен поднял голову.

— Это письмо старое. Мы не знаем, что там сейчас.

— Я знаю, когда оно отправлено.

— И не знаем, что именно решили Афины по Леосфену.

— Я слышал.

Ответ вышел громче, чем требовалось.

Эвмен замолчал.

Александр увидел возле края стола пустую чашу, схватил её и швырнул в сторону двери. Гонец отшатнулся.

Чаша не долетела.

Она ударилась о каменный пол в нескольких шагах от него, подпрыгнула, прокатилась боком и остановилась у стены.

В комнате стало тихо.

Александр смотрел не на гонца. На чашу.

Он помнил, куда собирался бросить.

Злость вернулась сразу, теперь уже без Этолии и Афин. Александр поднялся так резко, что скамья под ногами перевернулась.

— Антипатру сегодня же…

Воздуха на продолжение не хватило.

Он упёрся ладонью в стол. Перед глазами потемнело не сразу, а медленно, будто комнату закрывали тканью. Александр попытался глубже вдохнуть и услышал собственное дыхание — слишком частое и слишком громкое.

Пердикка двинулся к нему.

— Не надо.

Тот остановился.

Несколько мгновений Александр стоял, держась за стол. Потом всё-таки сел. Никто не говорил. Неарх отвёл взгляд к двери. Эвмен положил письмо на стол и не потянулся за стилусом.

Дыхание успокаивалось медленнее, чем хотелось. Александр чувствовал пот под волосами и злость от каждого вдоха, который приходилось ждать.

Гонец всё ещё стоял у двери.

Когда Александр смог говорить без паузы после каждого слова, он спросил:

— Коня ему сменили?

Стражник ответил, что ещё нет.

— Сменить. Накормить. Пусть спит до утра.

Гонец поклонился и вышел. Чаша осталась у стены.

Александр посмотрел на Эвмена.

— Завтра начинаем с Эллады. Самос, Эниады, Тенар, Афины. Всё, что есть. Сначала что известно, потом что только говорят.

Эвмен кивнул.

— Неарх, принесёшь, сколько людей и денег съедает ожидание.

— Принесу.

— На запад сегодня нового письма не будет. Я уже послал достаточно приказов, чтобы они успели встретиться друг с другом на дороге.

Пердикка снова посмотрел на запись о доме Филиппа.

Александр заметил, но на этот раз не стал возвращаться к ней.

— И это завтра. Если я жив, но опять не могу говорить, кто и что решает до утра. Сегодня всё.

Никто не возразил.

Александр посидел ещё немного, прежде чем встать. Стражник подошёл без команды, и на этот раз Александр не ждал, пока ноги сами убедят его взять человека за плечо.

На обратном пути Дифил молча пошёл рядом. У постели врач коснулся его лба прежде, чем Александр успел сесть.

— Ничего не говори, — сказал Александр.

Дифил посмотрел на него и всё-таки промолчал.

Глава 8. Афины без вести о смерти

Утром в Пирее спорили о цене зерна. К полудню у пристаней уже спорили ещё и о том, умер ли Александр.

Фокион услышал имя царя возле причала, где двое матросов вытаскивали с судна корзину с рыбой и одновременно пытались слушать человека на берегу. Корзина сорвалась. Рыба посыпалась под ноги, матросы принялись собирать её, ругаясь, а спор вокруг продолжился, будто ничего не произошло.

— Асклепиад сказал, — повторял человек у столба. — Сам Асклепиад, сын Гиппарха.

— Что сказал-то?

На этот вопрос отвечали уже за Асклепиада. Царь умер ночью. Царь ещё утром не мог говорить. Македонян будто бы пускали к нему прощаться. Кто-то уверял, что Александра отравили; этот рассказ шёл от моряка, который минутой раньше признался, что пришёл с Родоса и дальше на восток не ходил.

Самого Асклепиада Фокион увидел чуть дальше. Вокруг него стояли так плотно, что он уже не разбирал, кто спрашивает.

— Я не видел его мёртвым! — крикнул он. Голос у него охрип. — Люди, с которыми я говорил, уехали, когда во дворце ждали смерти. Что случилось потом, я не знаю.

— Значит, всё-таки умер? — спросили из толпы.

Асклепиад на мгновение закрыл лицо ладонью.

Фокион подошёл, когда несколько человек отвлеклись на входившее в гавань судно.

— Давно те люди ушли из Вавилона?

Асклепиад назвал день приблизительно и место, где встретил их.

— Кто-нибудь из них видел Александра мёртвым?

— Нет. Один видел людей у царских покоев. Другой говорил с человеком из дворца. Больше я тебе ничего не дам, потому что у меня ничего нет.

— Этого достаточно.

Асклепиад посмотрел на него с недоверием, словно ждал ещё допроса, но Фокион отошёл.

С другого конца пристани уже кричали, что в Македонии выбирают нового царя. Фокион не стал выяснять, кого именно.

Пока он шёл к дороге на Афины, слух успел добраться до торговли. У стены человек примерял новый ремень к старому щиту. Хозяин судна с хлебом требовал больше за доставку, потому что скоро, по его словам, начнётся война; через несколько лавок другой торговец убеждал покупателей, что войны не будет и потому самое глупое сейчас — платить из страха. Между ними носильщики продолжали таскать мешки и амфоры, судовладельцы ругались из-за места у причала, а люди всё равно останавливались послушать очередную версию о Вавилоне.

У дороги Фокиона догнал раб из дома Демада и сказал, что хозяин просит зайти. Гиперид уже был там.

— Из-за Александра?

Раб пожал плечами.

— Мне сказали найти тебя.

Фокион пошёл с ним.

***

У Демада было душно. Двери во двор держали открытыми, но прохлады от этого не прибавилось; с улицы тянуло пылью. Слуга принёс воду, поставил чаши и ушёл. Гиперид ходил от двери к столу и обратно. Демад сидел, вытянув ноги, и слушал человека, который уверял, что на Агоре Александр уже считается мёртвым.

Фокион дождался, пока тот закончит и выйдет.

— Асклепиад не видел Александра мёртвым.

— Мы это уже слышали, — сказал Гиперид.

— Хорошо. Тогда не будем делать вид, будто слышали больше.

Гиперид остановился.

— И пока мы осторожно называем слух слухом, Леосфен должен кормить людей за красивые слова?

— Нет.

Фокион попросил воды, отпил и поставил чашу на пол рядом с собой.

— Суда можно осмотреть при живом Александре. Оружие тоже. Узнать, сколько зерна в городе, тоже не преступление. Я хочу понять другое: если собрание решит воевать, что мы делаем потом, когда первый день закончится.

— Если ждать ответа на всё, первого дня не будет вовсе.

— Может быть.

Гиперид некоторое время смотрел на него, потом заговорил о Самосе. Тут не требовалось ждать новых вестей из Вавилона. Афинские клерухи жили на острове много лет; изгнанные самосцы требовали возвращения и получили царский приказ в свою пользу. За словом «возвращение» стояли дома, виноградники, поля и люди, которым предстояло всё это уступить.

Демад заметил, что из-за виноградника на Самосе многие граждане будут слушать внимательнее, чем из-за самых громких речей о свободе Эллады. Гиперид не возразил.

В Этолии оставались Эниады. После дела Гарпала Афины всё ещё спорили о деньгах и подкупе, а Демосфен жил в изгнании. На юге у Леосфена стояли опытные наёмники, которым нужно было есть независимо от того, жив Александр или умер.

— Последний счёт? — спросил Фокион.

— Говорили примерно о восьми тысячах, — ответил Гиперид. — Но люди приходят и уходят. Ты это сейчас и скажешь.

— Нет. Я спрошу, сколько из них Леосфен может удержать и чем он собирается им платить.

— Пока мы спрашиваем, часть уйдёт.

— Конечно уйдёт. Если их удерживает только ожидание афинского серебра, это тоже имеет значение.

Гиперид вздохнул и сел наконец за стол.

— Имеет. Но потерянные люди тоже имеют значение, Фокион. Если момент придёт, а мы ещё будем решать, способны ли к нему подготовиться, он пройдёт без нас.

На этот раз Фокион кивнул. Здесь спорить было не о чем.

Демад спросил, не даст ли слишком шумная подготовка Антипатру удобный повод, если Александр всё-таки жив: Афины ещё ничего не решат, а из Македонии уже потребуют объяснений или разоружения.

— Спрятать Тенар уже не получится, — сказал Гиперид. — Как и Самос. Но я не предлагаю завтра объявить войну потому, что в Пирее кто-то услышал о смерти царя.

— На Пниксе скажешь то же самое? — спросил Демад.

— Если мне дадут договорить.

Демад усмехнулся, но отвечать не стал.

До вечера через дом прошли ещё несколько человек. Один принёс новую уверенность в смерти Александра, но вскоре выяснилось, что вся уверенность держится на словах брата моряка. Другой привёз письмо из Коринфа; оно было отправлено слишком рано и ничего не говорило о последних днях в Вавилоне. Между этими визитами спорили уже не о слухе, а о том, что можно вынести на собрание: состояние судов, запасы, связь с Леосфеном, возможные союзники. Несколько раз возвращались к Самосу, потому что там хотя бы никто не спорил о том, существует ли сама причина ссоры.

К вечеру у Фокиона болела голова от жары. Он плеснул немного воды на ладонь, провёл ею по лицу и поднялся.

— Не обещай Леосфену денег, которых собрание ему не дало.

Гиперид собирал свои записи.

— А ты завтра не говори так, будто у города есть всё время мира.

Фокион помолчал. Потом кивнул.

— Не скажу.

***

На Пниксе первое время говорили не об Александре.

Один гражданин требовал объяснить, куда делась часть денег после дела Гарпала. Другой возвращал собрание к Самосу всякий раз, когда оратор пытался уйти к более широким словам. С нижней части склона кто-то спорил с человеком, которого почти не было слышно. Председательствующие несколько раз пытались унять крики, потом стали вмешиваться только тогда, когда совсем переставал быть слышен очередной выступавший.

Фокион сидел среди знакомых лиц и ждал своей очереди. Солнце поднималось, от каменистой земли и человеческих тел шёл жар. За спиной двое граждан негромко выясняли, сказал ли Асклепиад «умер» или «не переживёт ночь», и оба ссылались на людей, которых Фокион утром не видел в Пирее.

Самого Асклепиада заставили повторить рассказ перед собранием. На этот раз он говорил коротко: люди, которых он встретил, выехали с востока, когда Александра считали при смерти; мёртвым царя они не видели; что произошло после их отъезда, Асклепиад не знает.

С одного края его освистали, с другого закричали, что он всё равно принёс важную весть. На место он вернулся злой и сел, не отвечая соседям.

Гиперид получил слово позже. О смерти Александра он говорил меньше, чем многие ожидали. Начал с Самоса: царский указ, возвращение изгнанников, афинские дома и земля на острове. Потом спросил, сколько раз Афины готовы ждать, пока царь решит за них следующий спор.

— Я не знаю, умер Александр или нет, — сказал Гиперид. — Но я знаю, что несколько дней весь его двор ждал смерти. Если город хочет воспользоваться слабостью Македонии, нельзя начинать искать суда и союзников только тогда, когда такой день уже наступил.

Склон загудел раньше, чем он закончил.

Кто-то закричал, что пора воевать. Другой потребовал сначала вернуть Демосфена. С другого места ответили, что Демосфен сейчас вообще не предмет голосования. Гиперид переждал самый громкий обмен и продолжил: надо знать, какие суда действительно можно вывести, сколько оружия пригодно, что осталось в общественных запасах, что готовы сделать этолийцы и кто ещё захочет спорить с Македонией не только на словах.

Имя Леосфена он сначала не произнёс. Его выкрикнули снизу, и после этого говорить о Тенаре без имени стало бессмысленно.

— И платить ему чем? — крикнул кто-то ближе к проходу. — Остатками Гарпала?

Ответ прилетел с нескольких мест сразу. Один человек потребовал не путать суд над Демосфеном с деньгами для людей у Тенара. Другой закричал, что именно так город и дошёл до нынешнего позора: сначала серебро ходит между частными руками, потом все узнают о нём последними.

— Позором называешь тех, кто готов воевать? — спросили снизу.

— Я называю вором того, кто тратит городские деньги без города!

Человек в нижнем ряду поднялся и начал пробираться вверх. Тот, кому он отвечал, тоже встал. Первым схватили край плаща — Фокион не увидел кто. Через мгновение один уже толкнул другого в грудь, сосед попытался влезть между ними и получил локтем в лицо.

Председательствующий закричал, требуя прекратить. Его почти не услышали.

На нескольких рядах люди поднялись, кто-то оттаскивал дерущихся, кто-то, наоборот, полез ближе посмотреть. Один из сцепившихся поскользнулся на камне и упал на колено; другой успел ударить его сверху, прежде чем двое граждан схватили за руки и оттащили назад.

Фокион видел кровь только у человека, которому разбили губу. Оружия никто не доставал. Это было важно хотя бы потому, что несколько человек на склоне уже кричали так, будто драка началась между двумя войсками.

Наконец одного из зачинщиков вытолкнули к проходу. Второго удержали на месте соседи. Председательствующие ещё некоторое время восстанавливали порядок, требуя сесть и дать говорить тому, кому дали слово.

Гиперид всё это время ждал. Когда шум достаточно стих, он закончил без замечания о драке.

Фокион выступил значительно позже. К этому времени он успел выслушать судовладельца, жаловавшегося на цену снабжения, старика из прибрежного дема, который требовал не забывать о стенах, и молодого оратора, обещавшего, что стоит Афинам двинуться — и половина Эллады пойдёт следом. Кто-то спросил молодого человека, какая именно половина, после чего несколько минут спорили уже об этом.

Когда Фокион вышел вперёд, шум не стих сразу. Он подождал, пока ближайшие ряды начнут слышать друг друга.

— Суда осмотреть надо. Оружие тоже. Запасы — особенно зерно. Если мы всерьёз думаем о войне, я хочу знать не только, сколько людей можно вывести из города, но и сколько времени мы сможем их держать вне стен.

Снизу кто-то крикнул, что Гиперид только что говорил почти то же самое.

— В этом он прав, — ответил Фокион.

Теперь закричали уже с другого места: так чего же он мешает начать войну?

Фокион дождался, пока вопрос повторят достаточно громко.

— Приготовить корабль и послать его в бой — не одно и то же. Люди Леосфена пока служат тому, кто их кормит. Этолийцы ненавидят македонское давление по своим причинам и не обязаны поэтому идти туда, куда укажут Афины.

Он сделал паузу, вспоминая Херонею. Не сам первый удар — после стольких лет память оставляла от битвы другое: тех, кто утром был уверен, что всё понимает, а вечером искал знакомые лица среди вернувшихся.

— После первого боя война не заканчивается, — сказал Фокион. — Кто заплатит за следующий месяц? Какие города останутся с нами, если Антипатр двинется на юг? Где сейчас Кратер со своими ветеранами? Этого мы сегодня не знаем.

Его перебили. Один гражданин крикнул, что при такой осторожности полной ясности можно ждать до старости.

Фокион попросил его повторить. Во второй раз фраза прозвучала спокойнее.

— Полной ясности у нас не будет, — ответил Фокион. — Но я не стану предлагать поход по вести, которая между Родосом и Пиреем уже успела трижды измениться.

— А сколько тебе нужно? — спросили снизу.

Фокион посмотрел на людей перед собой. Хорошего ответа у него не было.

— Больше, чем есть сегодня.

Это не понравилось многим. Гиперид, когда снова получил слово, сказал прямо, что осторожность тоже имеет цену: люди Леосфена могут разойтись, союзники — решить, что Афины снова испугались, а удобный момент — закончиться. Фокион не стал спорить с этим. Именно поэтому он и соглашался готовить суда, оружие и запасы.

Голосование не дало полной победы ни одной стороне. Войну не объявили. Леосфен не получил открытого поручения вести наёмников против Македонии. Зато собрание распорядилось осмотреть суда, привести в порядок имеющееся оружие, проверить общественные запасы и отправить людей за свежими сведениями в Коринф и дальше на север. Тех, кто уже поддерживал связь с Леосфеном, отзывать не стали.

После голосования ещё долго спорили о словах постановления. Фокион ушёл не первым.

На спуске его несколько раз останавливали. Один человек хотел знать, действительно ли у Леосфена восемь тысяч. Другой спрашивал, почему Афины должны платить наёмникам, которые завтра могут продаться другому нанимателю. Молодой гражданин, прежде кричавший о половине Эллады, теперь спорил с пожилым гребцом о том, сколько судов можно вывести из Пирея быстро, если часть давно требует ремонта.

Гиперид догнал Фокиона уже у нижней дороги.

— Мы получили несколько дней.

— И Леосфен за эти дни может потерять людей.

— Поэтому несколько дней, — ответил Гиперид. — Не вечность.

Его снова позвали по имени. Гиперид ушёл к другой группе граждан, не закончив разговор.

***

Более свежая весть пришла через два дня, когда спор о первой ещё не успел утихнуть.

Фокиона нашли на Агоре возле мастерской, где хозяин сердился на внезапный интерес к щитам. Люди брали старые щиты в руки, проверяли ремни, спрашивали цену и обещали вернуться после следующего собрания. Сам хозяин уже поднял цену и уверял, что сделал это из-за кожи, а не из-за политики.

Человек, пришедший с севера, не привёз письма Александра афинянам. Он привёз подтверждение, дошедшее через людей Антипатра и Коринф: из Вавилона снова идут распоряжения царя. Александр жив и снова отдаёт приказы.

Фокион спросил, где посланец получил эту весть и кто видел печать. Ответ его устроил. О здоровье Александра человек почти ничего не знал. Что именно написано Антипатру и Кратеру, тоже сказать не мог.

К вечеру у Демада собрались не все прежние люди. Гиперид пришёл поздно и выслушал новость стоя.

— Значит, жив, — сказал Демад.

На этот раз никто не спорил.

Несколько мгновений в комнате было тихо. Потом Гиперид спросил о Леосфене.

Люди у Тенара никуда не делись, а открытой войны, ради которой Афины могли бы их использовать, не было. Тысячи опытных наёмников не обязаны были ждать, пока собрание решит, что с ними делать. Они ели каждый день, ждали платы и могли принять предложение от другого человека или другого города.

— Я пошлю к нему человека, — сказал Гиперид. — Пусть напишет, какие отряды ещё стоят при нём, кто уже ушёл и сколько у него осталось серебра и хлеба.

— И чего он хочет от Афин сейчас, — добавил Демад.

Кто-то предложил сразу обещать ещё денег. Ему напомнили, что собрание такой суммы не давало. Спор начался заново, уже без разговоров о том, умер ли Александр.

Фокион послушал несколько минут и ушёл раньше конца.

На улице всё ещё было жарко. У оружейной мастерской продолжали торговаться. Человек, когда-то служивший гребцом, объяснял двум молодым гражданам, сколько работы нужно старому судну перед выходом; оба перебивали его и оба, судя по лицу гребца, понимали меньше, чем им казалось.

У края Агоры молодой писец передал дощечку человеку, собиравшемуся на юг. Тот прочитал первые строки, сунул её за пояс и направился дальше.

Леосфена просили ответить, какие отряды ещё остаются при нём, кто уже ушёл искать другую плату и сколько хлеба осталось в лагере.

Глава 9. Восемь тысяч без войны

Утренний счёт не сошёлся ещё до того, как дошли до зерна.

Начальник одного из отрядов привёл людей к выдаче и назвал вчерашнее число. Писец посмотрел поверх дощечки на ряд перед собой, пересчитал ещё раз и велел отойти в сторону. Не хватало пяти человек. Начальник спорил, что двое поставлены у лодок, один заболел, а остальные должны вернуться. Через несколько минут выяснилось, что больной действительно лежит под навесом, двое у лодок есть, а ещё двое ночью нанялись на судно, уходившее к Криту.

— Их долю сегодня не выдавать, — сказал Леосфен.

Начальник повернулся к нему.

— Они вернутся.

— Тогда завтра получишь на них зерно.

— Они мои люди.

Леосфен посмотрел на ряд. Один из стоявших там усмехнулся, но быстро отвёл глаза.

— Сегодня их здесь нет.

Спор не закончился; он просто переместился к навесам. Писец стёр старую черту на воске и поставил новую.

Таких исправлений с утра накопилось много. Из Афин писали о людях у Тенара как о восьми тысячах. Леосфен и сам употреблял это число, когда нужно было объяснить, какая сила здесь собралась. На месте оно всё время двигалось. Одни приходили маленькими группами с островов или из Азии, другие исчезали на кораблях, кто-то держался за прежнего начальника, кто-то искал плату отдельно. Отряды, прошедшие вместе несколько походов, соседствовали с людьми, которые знали друг друга меньше месяца.

Одинакового снаряжения тоже не было. У одних стояли хорошие щиты и копья, у других из защитного снаряжения оставались только шлемы, а некоторые бережно чинили то, что уже много раз переходило от хозяина к хозяину. Возле кузнеца ждали двое с наконечниками копий, рядом человек прошивал ремень щита. Чуть дальше спорили, кому принадлежит мул, купленный на общие деньги.

Леосфен прошёл к месту, где хранили серебро и записи. Человек, ведавший выплатами, сидел на корточках у низкого стола и перекладывал монеты небольшими кучками. Он поднял голову только после того, как закончил одну.

— Сколько ушло за ночь?

— Если считать только тех, о ком уже сказали начальники, семнадцать. К вечеру будет другое число.

— Почему семнадцать? У зерна нашли двоих.

— Потому что зерно ещё не дошло до остальных.

Леосфен сел рядом. На другой дощечке были отмечены выдачи хлеба и масла, ремонт оружия, перевозка по морю, задатки нескольким отрядам. Пятьдесят талантов, тайно выделенных Афинами на приготовления вместе с оружием, давно перестали быть одной кучей серебра. Часть ушла в задатки, часть — в продовольствие и перевозку. Каждый новый день ожидания требовал денег, хотя война, ради которой собирали людей, так и не начиналась.

— Если ещё неделю так же?

Человек у стола пожал плечами.

— Так же не будет. Зерно подорожает или подешевеет. Кто-нибудь приведёт ещё людей. Кто-нибудь уведёт своих. Могу сказать, сколько у нас есть сейчас.

— Говори.

Он показал дощечку.

Леосфен прочёл итог и не стал спорить. Число оставалось большим, но было меньше вчерашнего.

У входа появился мальчишка и сказал, что приехал человек из Афин. За ним почти сразу возник один из начальников отрядов, требовавший решить, можно ли принять тридцать новых людей с Родоса. Леосфен отправил его к писцу, велел родосцев пока накормить один раз и ничего им не обещать, затем вышел навстречу посланнику.

Тот долго пил воду. Дорога покрыла плащ серой пылью; на лице осталась полоса там, где он вытирал пот ладонью.

— Александр жив, — сказал он, когда смог говорить. — В Афинах больше не считают это слухом.

— Здесь тоже уже слышали.

Посланник протянул дощечку. Леосфен проверил печать и прочёл сам.

Афины войны не объявляли и связь с Тенаром не прекращали. От Леосфена требовали нового счёта людей и ответа, сколько ещё можно держать их вместе на оставшемся серебре и зерне. О новых деньгах в записи не было ни слова.

Леосфен дочитал и ещё некоторое время держал дощечку в руке.

— Кто составлял?

— Мне передал человек Гиперида. Фокион тоже видел запись.

Леосфен кивнул.

— В Афинах проверяют корабли, оружие, зерно, — добавил посланник. — Будет ещё собрание, когда придут новые сведения.

— Когда?

— Не знаю.

Рядом опять заспорили у выдачи. На этот раз не о числе людей, а о качестве ячменя. Посланник обернулся.

— Мне велено привезти ответ быстро.

— Получишь после вечернего счёта. Утренний уже неверен.

Леосфен отдал дощечку человеку, ведавшему выплатами, и велел отдельно отметить то, что уже обещано отрядам, и то, без чего можно прожить несколько дней. Тот посмотрел на него недобро, но потянул к себе другую дощечку.

— К ночи, — сказал он.

Посланнику отвели место в тени. Леосфен вернулся к родосцам.

Они оказались не одним отрядом, а тремя небольшими группами, которые встретились уже по дороге. Один человек раньше служил на Кипре, другой называл какого-то сатрапа в Малой Азии, третий вообще не хотел рассказывать, откуда пришёл, пока не услышит условия. Леосфен взял только имена начальников и спросил, есть ли у людей своё оружие. У большинства было. Денег он пока не дал.

— Мы слышали, что здесь будет война, — сказал один из них.

— Пока её нет.

Родосец оглянулся на лагерь.

— А людей много.

— Поэтому я и не обещаю тебе плату, пока не знаю, за что.

Родосец скривился, но остался ждать.

К полудню ветер усилился. Возле святилища Посейдона несколько человек готовили жертву; дым сразу уносило в сторону моря. Леосфен остановился там ненадолго. Он не любил, когда вооружённые люди начинали считать близость святилища гарантией от всего, что сами могли натворить вокруг. Право убежища у священного места не превращало соседнюю землю в общий склад.

К нему подошёл старый аркадянин, один из тех, кого слушали несколько соседних отрядов.

— Если Афины опять думают, люди уйдут.

— Уже уходят.

Аркадянин кивнул в сторону внутренних дорог.

— Зерно, скот. Возьмём здесь. Заплатим потом, если будет чем.

— Нет.

— Лаконцы нас не выгонят.

— Возможно. Но я не собирал людей у Тенара, чтобы начинать ссору из-за чужого стада.

Аркадянин плюнул в пыль.

— Серебро закончится — разговор будет другой.

С этим Леосфен спорить не стал.

Вечером к навесу пришли начальники отрядов. Их было больше, чем он звал. Кто-то привёл товарища, кто-то решил, что разговор о деньгах нельзя оставлять соседям. Люди сидели на земле, на камнях, стояли у стены. Ветер гасил огни, пока два щита не поставили ребром с наветренной стороны.

Леосфен прочёл афинское сообщение вслух один раз и не стал пересказывать его своими словами. После первой же строки о том, что Александр жив, поднялся шум. Один человек спросил, зачем тогда вообще сидеть здесь. Другой потребовал сказать, кто платит следующий месяц. Третий напомнил о прежнем задатке и заявил, что его люди срока не нарушали.

— Никто не говорит, что нарушали, — ответил Леосфен.

— Афины нас наняли или нет?

Этот вопрос вызвал новый спор. Некоторые считали, что источник серебра и так всем понятен. Другие теперь хотели услышать городское решение именно потому, что его не было.

Леосфен дождался, пока голоса немного разойдутся.

— Афины дали деньги и оружие на приготовления. Вы это знали, когда брали задатки. Открытого приказа идти против Македонии сейчас нет. Распускать вас мне тоже не велят.

— Значит, сидеть.

— Значит, я плачу по уже взятым обязательствам. Нового срока не обещаю, пока не знаю, чем его оплачивать.

Кто-то недовольно заговорил о добыче. Аркадянин повторил предложение брать продовольствие поблизости. Теперь его поддержали громче.

Леосфен встал.

— У святилища и в окрестностях ничего не берём силой. Ни зерна, ни скота, ни судов. Кто кормит свой отряд грабежом, тот делает это уже не от моего имени.

— А если люди сами уйдут?

— Я их не удержу без обязательства и платы.

— И так потеряем восемь тысяч?

Леосфен оглядел сидящих.

— Здесь сейчас не восемь тысяч. И не все, кто здесь, обязаны ждать Афины одинаковый срок.

После этого спор изменился. Начальники начали говорить о своих людях. У одного двадцать человек просили отпустить их на остров. Другому уже предлагали работу на торговых судах. Два отряда слышали о найме в Коринфе. Кто-то назвал Крит. Начальник эвбейцев сказал, что срок его людей заканчивается на следующий день и без нового задатка он никого удерживать не станет. Один из аркадских начальников напомнил, что его людям ещё должны остаток прежней платы. Сосед сразу спросил, почему одним обязаны платить по старому обещанию, а другим нельзя обещать нового срока.

Леосфен делал пометки лишь там, где нужно было проверить человека или число. Остальное запоминал достаточно хорошо.

Поздно, когда часть начальников уже разошлась, появился этолиец. Он приехал раньше, чем ожидали, и сразу попросил вина вместо воды. Леосфен дал разбавленного; гость выпил и сел ближе к огню.

Ответ из Этолии был осторожным. Эниады и царский указ не забыты. Людей готовы держать в готовности, посланников принимать, условия обсуждать. Но первыми открыто выступать ради афинского решения этолийцы не обещали.

Один из оставшихся начальников спросил, собираются ли этолийцы ждать решения Афин.

— Мы собираемся ждать решения, которое устроит нас, — ответил посланник.

Леосфен спросил, сколько времени этот ответ останется тем же.

Этолиец посмотрел на огонь.

— Пока не изменится что-нибудь важное.

Это было достаточно ясно.

Ночью пересчёт закончили. Писцы принесли две дощечки с исправлениями; ещё по трём отрядам начальники не смогли сразу показать всех людей. Леосфен велел оставить их отдельными строками до утра. Родосцев пока не включили вовсе.

Он спал недолго.

***

На рассвете его разбудили из-за чужого посланника. Тот приехал из Коринфа с двумя спутниками и не пытался проходить по лагерю без разрешения. Письмо было не царским приказом из Вавилона — для такого оно пришло бы слишком быстро. Человек назвал двух коринфян, через которых обычно шли дела людей Антипатра, и предложил проверить поручительство у них.

— Что тебе нужно?

— Начальники с людьми. Опытные. Не все сразу.

Для кого именно, посланник отвечал осторожно: для службы там, где людям царя и Антипатра требовались надёжные отряды. Сбор и первая выплата — в Коринфе. Дальше об условиях будут говорить с каждым начальником отдельно.

— Сколько возьмёте?

— Сначала несколько отрядов. Если подойдут — больше.

Леосфен попросил назвать сумму задатка. Посланник назвал. Она не была невероятной.

— Ты уже говорил с моими людьми?

— Нет. Поэтому и пришёл сюда первым.

— Пока у человека не закончился срок со мной, ты его не нанимаешь.

— Не собирался.

— Сегодня по лагерю сам не ходишь. Я скажу начальникам, что предложение есть. Кто свободен от прежнего обязательства, решит сам.

Коринфянин подумал и согласился. Ему отвели место подальше от навесов с оружием.

К середине утра о нём знали почти все.

Сначала пришёл начальник эвбейцев и спросил, правда ли в Коринфе платят сразу после записи. Потом двое аркадян захотели узнать, берут ли отряд целиком. Родосцы, которым вчера ничего не обещали, попросили разрешения поговорить с коринфянином. Леосфен разрешил: они ему ещё ничего не были должны.

Афинский посланник наблюдал за этим с камня возле стола.

— Мне всё это записывать?

— Запиши то, что видел.

Леосфен показал на родосцев. Те уже разговаривали с одним из спутников коринфянина.

— Вчера они пришли ко мне. Сегодня слушают его. Числа дадим после полудня.

Человек, ведавший выплатами, принёс новую дощечку. По двум отрядам счёт снова изменился: один начальник отпустил семь человек по окончании обещанного срока, у другого четверо просто не явились к выдаче. Леосфен велел проверить корабли, прежде чем записывать их как ушедших окончательно.

У серебра тем временем снова собралась очередь. Аркадянам выдавали остаток денег, обещанных ещё при первом найме. Эвбейцы стояли рядом. Их прежний срок закончился накануне, а нового задатка Леосфен им не обещал.

Один из эвбейцев смотрел, как на столе уменьшается кучка серебра.

— Значит, этим деньги есть.

Человек, ведавший выплатами, не поднял головы.

— Это старый долг.

— А нам вчера сказали, что нового срока не будет, потому что денег нет.

Начальник эвбейцев положил ладонь своему человеку на плечо.

— Нам ничего не должны за новый срок. Не начинай.

Кто-то из аркадян услышал и засмеялся.

— Иди к коринфянину. Там обещания свежие.

Эвбеец повернулся к нему.

— А ты сначала заберёшь афинское серебро, потом пойдёшь к людям Антипатра?

Аркадянин перестал смеяться.

— Я беру то, что заработал.

— Сидя здесь?

— Сидел рядом с тобой.

Эвбеец толкнул его в плечо. Не сильно — так, чтобы тот отступил на шаг.

Аркадянин шагнул обратно и толкнул уже двумя руками. Начальник эвбейцев схватил своего за ремень на груди, аркадский начальник одновременно крикнул своим не лезть. Почти получилось.

Потом кто-то сбоку ударил аркадянина кулаком. Тот ответил не тому человеку. В один миг между столом и очередью оказались плечи, локти и чужие руки. Человек, ведавший выплатами, попытался закрыть серебро телом; его толкнули на край стола, и несколько кучек рассыпались по земле.

Крик пошёл по лагерю быстрее, чем Леосфен.

Когда он добежал от соседнего навеса, дрались уже не двое. Несколько эвбейцев теснили аркадян от стола, другие пытались растащить своих. Один лежал на земле и прикрывал голову руками. Начальник аркадян держал человека за ворот хитона и орал, чтобы тот бросил поднятый камень.

— Назад! — крикнул Леосфен. — Каждый к своим!

Его услышали ближайшие. Дальше ещё били.

Один из эвбейцев у самого стола получил удар в лицо и дёрнулся к поясу. Сосед схватил его за запястье. На мгновение Леосфен увидел только две руки на рукояти меча и понял, что ещё можно успеть.

Не успел.

Клинок вышел из ножен. Аркадянин напротив отшатнулся и сам выхватил меч; рядом сразу закричали, чтобы оружие убрали. Первый удар Леосфен не увидел — кто-то заслонил. Увидел второй: один из аркадян согнулся, прижал ладони к боку и сел прямо в пыль.

Те, кто секунду назад бил кулаками, шарахнулись от клинков. Другой эвбеец сделал два шага назад, будто ещё собирался ругаться, потом упал возле рассыпанного серебра.

— Оружие вниз! — крикнул Леосфен.

Теперь его услышали.

Начальник эвбейцев сам выбил меч из руки человека, который первым его выхватил. Аркадский начальник вместе с Леосфеном оттащил другого, всё ещё пытавшегося прорваться вперёд. Кто-то кричал, что убили брата. У стола сидел раненый с рассечённой кистью; пальцы не слушались, и товарищ затягивал ткань выше запястья. Ещё одного унесли с разбитой головой.

Оружие убрали за несколько минут. Тише не стало.

Аркадянин умер ещё до того, как его перенесли под навес. Эвбеец дышал дольше, но ненамного. Леосфен присел возле него, увидел, как тот уже не узнаёт людей над собой, и поднялся.

К тому времени двое были мертвы, несколько человек ранены; человек с рассечённой кистью, возможно, больше не сможет удержать щит.

Войны всё ещё не было.

Начальник аркадян потребовал выдать эвбейца, который первым выхватил меч. Начальник эвбейцев ответил, что его человек оказался у стола один против нескольких и достал оружие после нескольких ударов. Тут же нашлись свидетели обеих версий. Через несколько минут они уже спорили и о том, кто толкнул первым.

— До вечера никто ни с кем не разбирается сам, — сказал Леосфен. — Оба отряда расходятся по своим местам. Тех, кто вытаскивал оружие или бил после приказа разойтись, начальники приводят ко мне отдельно.

— А мёртвые? — спросил аркадский начальник.

— Запишем имена. Что им должны — получат те, кому положено. За погребение заплатим сейчас.

— Из наших денег?

— Из тех, что ещё есть.

Аркадянин посмотрел на рассыпанные монеты и ничего не сказал.

Начальник третьего отряда, до драки собиравшийся ждать следующего письма из Афин, подошёл к Леосфену сам.

— Мои люди здесь больше не будут стоять между теми, кому сегодня платят, и теми, кто завтра уйдёт к другому нанимателю. Срок закончится — уходим.

— Куда?

— Теперь уже посмотрю.

Он бросил взгляд туда, где сидел коринфянин.

Леосфен ничего не ответил.

Афинский посланник всё ещё стоял возле камня. Лицо у него было бледнее, чем утром.

— Это тоже записывать? — спросил он.

— Особенно это.

Только после полудня Леосфен сел писать ответ в Афины. Первой строкой поставил число людей, которых начальники действительно показали при последнем счёте. Ниже — тех, чьё отсутствие ещё проверяли. Отдельно указал остаток зерна и серебра без попытки обещать точный день, когда они кончатся. Потом добавил, что в Коринфе уже принимают опытные отряды и платят задаток.

После этого продиктовал имена двух погибших и число раненых.

Афинский посланник прочёл.

— Гипериду это не понравится.

— Передай ему числа, мёртвых и предложение из Коринфа. Остальное он решит сам.

Посланник убрал дощечку в защитную обвязку и ушёл готовить дорогу.

После полудня у Леосфена снова попросились двое начальников. Один хотел оставить людей до следующего афинского ответа. Второй сообщил, что срок его отряда заканчивается через несколько дней и половина уже намерена слушать предложение из Коринфа.

Леосфен попросил привести на вечерний счёт всех, кто ещё остаётся.

— А потом?

— Утром пересчитаем снова.

Начальник кивнул и ушёл.

У зерна снова образовалась очередь. Теперь между аркадянами и эвбейцами оставалось несколько шагов пустого места. Никто его не отмерял и не велел держать. Писец спорил с человеком, которого не было в последней записи. Возле воды родосцы собирали свои вещи; двое уже несли щиты туда, где сидел коринфянин.

Под отдельным навесом лежали два тела. Рядом человек считал, сколько серебра понадобится на погребение.

Леосфен постоял у выдачи, пока писец исправлял очередную строку.

Утром он ещё пытался понять, сколько людей сможет удержать без войны. К вечеру из оставшегося серебра надо было платить за погребение двоих, а у воды уже собирались те, кто уходил к другому нанимателю.

Глава 10. Цена возвращения

Панцирь поставили у стены ещё до того, как Александр поднялся с ложа. Рядом лежали шлем и пояс с мечом; бронзу вычистили так тщательно, что на ней лежал блик от света со двора.

Александр дошёл до скамьи и остановился. Слуга уже держал царский плащ, другой ждал с поясом.

— Кто решил, что я это надену?

Оба замолчали. Наконец старший сказал:

— Мы не знали, как ты хочешь выйти к македонянам.

Александр провёл пальцами по краю панциря. Даже поднимать его не хотелось.

— В хитоне. Диадему дай. Остальное уберите.

Дифил стоял у стены возле выхода и ничего не добавил. Александр заметил это именно потому, что ожидал возражения.

Пока слуга поправлял складки хитона, пришлось держаться за спинку кресла. После болезни одежда сидела свободнее, пояс лёг выше привычного. Узел диадемы Александр затянул сам, со второй попытки. Пердикка отвернулся к двери, будто ему внезапно понадобилось проверить проход.

— Людей собрали?

— Уже ждут.

— Много?

— Достаточно. Остальным расскажут к вечеру.

Это было похоже на правду. В армии рассказ всегда распространялся быстрее приказа, особенно если речь шла о смерти царя.

До внешнего двора Александр сейчас не дошёл бы без остановки. Утром он ещё спорил с Дифилом о носилках, потом попробовал пройти от ложа до двери и сам велел их принести. Договорились, что понесут только до внутренних ворот.

Занавеси он приказал закрыть. По дороге за тканью слышались шаги, голоса, однажды кто-то остановился совсем близко, но стражник сразу отослал его дальше. Александр лежал, чувствуя под собой движение несущих, и старался не считать повороты.

У внутренних ворот носилки поставили на пол. За дверью уже жил двор: кто-то кашлял, несколько человек спорили вполголоса, по камню ударило древко копья. Александр сел и подождал. Сначала по краям зрения поплыл серый обод, потом исчез.

Пердикка показал на кресло снаружи.

— Я велел поставить близко.

Александр кивнул и поднялся.

У двери он ещё шёл почти как раньше. На солнце сразу стало жарче, и через несколько шагов пришлось сбавить ход. Пердикка держался рядом, не касаясь его.

Македоняне увидели царя не одновременно. Сначала закричали у выхода, потом шум пошёл дальше по двору. Поднялись копья. Кто-то бил древком о землю, кто-то просто тянул шею из-за плеч стоящих впереди. Александр дошёл до кресла и остался рядом с ним.

Он узнавал некоторых в первых рядах. Несколько человек проходили перед его ложем в те дни, когда он не мог им ответить. Один из них что-то сказал соседу и показал подбородком на Александра; слова утонули в общем гуле.

Александр поднял руку. Тишины не стало, но ближайшие начали одёргивать тех, кто продолжал кричать.

— Я жив, — сказал он.

Голос пришлось послать сильнее, чем хотелось. За первыми рядами повторили его слова, и на несколько мгновений стало ещё шумнее.

Он дождался, пока ближайшие снова смогут слышать.

— Приказы, которые сейчас приходят к вам с моей печатью через моих людей, я отдаю сам. Не бросайте старое только потому, что кто-то уже успел меня похоронить.

Сбоку засмеялись. Кто-то крикнул имя царя. Из другого места сразу спросили, когда выступать.

Александр не понял, кто именно кричал.

— Не сегодня.

Ответ вызвал несколько разных возгласов. Один голос перекрыл остальные:

— В Аравию пойдём?

На этот раз Александр услышал вопрос хорошо. Он собирался ответить длиннее, но дыхание уже стало частым.

— Я её не отменял.

Кто-то снова закричал, и вопрос потерялся в остальных голосах. Александр почувствовал дрожь в бёдрах и сел. Люди впереди это увидели; дальше, кажется, ещё продолжали передавать его последние слова.

Он посидел, пока дыхание немного успокоилось. Во дворе не наступило полной тишины. Наоборот, разговаривать начали больше. Несколько солдат пытались протиснуться ближе, стража их остановила. Один пожилой македонянин из первого ряда поднял руку, будто хотел что-то спросить, потом махнул ею и отвернулся к товарищу.

Александр понял, что больше говорить сейчас не сможет.

— Дальше — через начальников, — сказал он тем, кто стоял ближе всего.

Не все услышали, но этого уже было достаточно. Он поднялся не сразу. Пердикка подошёл ближе, и Александр на этот раз не сделал вид, что не замечает.

До двери дошёл сам. За порогом остановился, положив ладонь на стену. Дифил ждал рядом с носилками и не задавал вопросов.

Александр лёг.

***

В комнате его трясло. Дифил укрыл ноги и заставил пить понемногу, потом велел оставить царя одного хотя бы до тех пор, пока дрожь не пройдёт. Александр услышал, как Пердикка спорит с кем-то в соседней комнате, но смысла слов уже не разобрал. Уснул быстро.

Когда проснулся, солнце стояло с другой стороны. На столе была вода, хлеб и миска с чем-то, что успело остыть. Пердикка сидел ближе к двери и читал короткую записку.

— Сколько я спал?

Пердикка отложил дощечку.

— Дифил считает, достаточно.

Врач вошёл из соседней комнаты, услышав голоса. Проверил Александра, спросил, кружится ли голова, велел сначала съесть хлеб. Александр съел половину прежде, чем спросил о Неархе.

— Он ждал утром, — сказал Пердикка. — Я отправил его к реке. Велел вернуться после полудня.

— Вернулся?

— Уже здесь.

Дифил посмотрел на Александра.

— Недолго.

— Позови его, — сказал Александр Пердикке.

Неарх вошёл через несколько минут. От одежды пахло смолой, а на правой ладони осталась тёмная полоса.

— Был у кораблей, — сказал он, заметив взгляд Александра.

Он сел и начал не с Аравии, а с двух почти законченных корпусов. Одному требовались мастера ещё на несколько дней, у другого обнаружили плохое дерево возле борта и спорили, стоит ли менять сейчас. Потом перешёл к людям: несколько финикийских кормчих через своих начальников спрашивали, сколько ещё ждать; корабельщики хотели знать, что именно доводить до готовности. Пока всем отвечали, что решение царя задержалось из-за болезни.

— Ещё немного так можно, — сказал Неарх. — Потом они начнут просить больше серебра или искать другой найм. Некоторые и то и другое сразу.

Александр отпил воды.

— Новые корпуса я уже запретил закладывать.

— Это помогло. Готовые всё равно требуют людей.

Неарх рассказал, что утром получил два разных счёта по работам и не принёс ни один как окончательный. Один считали корабельщики, другой люди, отвечавшие за снабжение. Разница была достаточно большой, чтобы сначала пройти по верфям самому.

— Когда разберёшься?

— Не сегодня. Завтра буду знать больше.

— Что будет с флотом, если большой выход отложить надолго?

Неарх потёр ладонью колено, оставив на ткани едва заметный след смолы.

— Часть людей уйдёт. Часть судов придётся всё равно держать в порядке. То, что почти закончено, иногда дешевле закончить, чем бросить. Но я не скажу этого про каждый корпус, пока не посмотрю.

Александр спросил о том, что уже знали о берегах Аравии.

Неарх напомнил о прежних плаваниях. Архий добрался до Тилоса. Андросфен видел другие участки. Гиерон ушёл дальше, но повернул назад, не выполнив огромного поручения до конца.

Александр вспомнил, как сердился на его возвращение.

— Ты говорил с ним после похода?

— Да.

— Почему вернулся?

Неарх перечислил причины без попытки сделать из них оправдание: неизвестный берег, вода, состояние людей, расстояние, которое пришлось бы пройти дальше без уверенности, что обратный путь останется возможным. В некоторых пунктах сам Неарх был с Гиероном не согласен.

— Но он видел этот берег сам, — закончил Неарх.

Александр некоторое время молчал. Из ближайшего двора донёсся крик носильщиков, потом снова стало тихо.

— Если я не смогу идти с армией ещё месяц, что ты можешь сделать без меня?

Неарх не ответил сразу. Начал с того, что можно проверить уже сейчас: прежние записи плаваний, сведения кормчих, места с водой, подходы к берегу. Часть побережья, по его мнению, стоило увидеть ещё раз небольшими судами, прежде чем туда поведут большой флот. Какие именно участки — он хотел решить после сверки старых рассказов.

— Сколько кораблей?

— Пока не знаю.

Александр нахмурился.

— Совсем?

— Если назову число сейчас, завтра сам же его исправлю. Сначала хочу понять, куда именно идти.

Александр потянулся за хлебом. Откусил и только потом сказал:

— Хорошо. Сначала разберись, что уже знаем.

Неарх кивнул.

Они некоторое время говорили о конкретных людях. Кого из кормчих будет трудно вернуть, если отпустить сейчас; какие финикийские мастера приехали вместе и могут уйти всей группой; какие корпуса почти закончены. Один вопрос Неарх перенёс до утра. По другому предложил позвать корабельщика, а не пересказывать его мнение.

Когда вернулись к разведке, Александр спросил:

— Высаживаться придётся?

— За водой наверняка. Иногда для ремонта. Если хотим говорить с людьми на берегу — тоже.

— Городов не занимать без моего приказа.

— Не собирался.

— Если на вас нападут, защищай корабли и людей. Ради этого гонца ко мне не посылай.

Неарх кивнул.

Александр откинулся на спинку кресла. Дифил сразу посмотрел на него, но пока не вмешался.

— Возьми прежние плавания. Сверь с тем, что знают твои кормчие. Покажи, где действительно надо идти снова. И скажи, что из уже собранного флота ты удержишь, а что можно отпустить, не разрушив всё сделанное.

— Когда принести?

Александр почти назвал срок, но остановился.

— Когда сможешь принести не догадку.

Неарх кивнул, поднялся и спросил Пердикку, можно ли получить одного из людей Эвмена: в записях прежних плаваний придётся искать не только то, что лежит сейчас у моряков. Пердикка обещал устроить это.

Дифил после этого открыл дверь. Неарх ушёл.

***

К вечеру Александр уже мог сидеть дольше. Со стороны реки тянуло влажным воздухом и смолой. Верфей из этой части дворца не было видно, зато иногда доносились удары по дереву, окрики и скрип тяжёлого груза по настилу.

Пердикка принёс сообщения. Александр сразу посмотрел на него.

— Македония?

— Нет. Из Сирии и Суз.

Он положил свитки на стол.

Александр взял первый, подержал в руке и вернул.

— Утром прочту.

Пердикка ничего не сказал. Только сложил оба свитка рядом.

— А если македонское придёт ночью?

— Разбудишь.

Через некоторое время Пердикка ушёл. Александр остался один. Со стороны реки несколько раз позвали кого-то по имени; затем заскрипел натягиваемый канат. Потом один из молотков замолчал, остальные продолжали стучать.

Глава 11. Письмо Антипатра

Гонца из Македонии привели под вечер, когда Эвмен уже собирал со стола то, что хотел нести Александру.

Человек Пердикки вошёл первым и поставил футляр рядом с лампой. За ним показался сам гонец — высокий, давно небритый, с дорожной грязью на подоле плаща. Он поклонился и тут же взялся за стену.

— Сядь, — сказал Эвмен.

— Я постою.

— Уже постоял достаточно.

Гонец сел на низкую скамью. Слуга подал воду. Тот пил медленно, обеими руками держа чашу, и какое-то время вообще не смотрел на футляр, который довёз через половину державы.

Печать Антипатра Эвмен узнал сразу. Один край воска оббился, кожа футляра потемнела от рук, но перевязь была цела. Этого пока хватало.

Он спросил, где гонец принял письмо и где менял коней перед последним большим переходом. Первое имя тот вспомнил сразу, на втором зажмурился.

— У переправы. Невысокий. Лысый. Ругался на мою лошадь.

Писец рядом поднял голову.

— Имя?

— Если бы знал, начал бы с него.

Эвмен остановил дальнейший допрос: утром спросят снова, когда человек выспится.

В дверях уже стоял Кассандр. Он пропустил гонца мимо, увидел футляр и сразу узнал отцовскую печать.

— Из Македонии?

Эвмен кивнул.

Кассандр несколько мгновений смотрел на письмо, потом спросил не о содержании:

— Отец был здоров, когда он выехал?

— Пока не спрашивал.

— Спроси.

— Утром. Сейчас он едва помнит дорогу.

Кассандр сжал губы, но спорить не стал. Уже уходя, попросил дать ему прочитать письмо после царя.

— Если Александр разрешит.

Этого ответа было достаточно, чтобы он ушёл недовольным. Эвмен только тогда заметил, что писец всё ещё держит стилус над открытой табличкой.

— Пиши переправу. Остальное не твоё дело.

Письмо Антипатра пришлось отложить ещё почти на час. Сначала вернули футляр, который утром по ошибке ушёл не с тем гонцом; потом Эвмена позвали удостоверить повреждённую печать на письме в Сузы. Лишь после этого дверь закрылась и стало тихо.

Антипатр начинал с гарнизонов: в одном месте не сходилось число коней, в другом человек, ещё недавно считавшийся пригодным, теперь просился домой по болезни. Серебро запаздывало в двух местах. Часть сведений шла по последнему счёту, часть — со слов людей, прибывших позже, и Антипатр различал это достаточно аккуратно, чтобы Эвмен не тратил время на поиски лжи там, где пока была только разница во времени.

До Эллады он добрался во второй половине письма: Самос, указ об изгнанниках, этолийцы и Эниады, Тенар, имя Леосфена. Несколько строк касались денег, которые, по сведениям Антипатра, шли из Афин к людям на юге. Ни слова о начавшейся войне.

Со двора донёсся треск разбившейся амфоры и длинная ругань, в которой Эвмен разобрал слово «масло». Он перечитал последние строки ещё раз.

Кратер появлялся только ближе к концу. Антипатр писал, что передаст дела, когда Кратер действительно придёт и сможет их принять; пока этого не произошло, он остаётся в Македонии и продолжает делать то, что делал от имени царя все последние годы. Формулировка не просила прощения и не бросала вызова. Она принадлежала человеку, уверенному, что его отсутствие сейчас создаст больше неприятностей, чем присутствие, и Эвмен не стал решать за него, насколько это убеждение удобно самому Антипатру.

На обороте письма он нашёл помету об отправлении. Нужной таблички с дорогой гонца сперва не оказалось на месте, но через несколько минут её нашли под свёрнутой копией старого приказа Кратеру.

Эвмен разложил рядом две даты и позвал людей, которые записывали путь, попросив называть только те остановки, в которых они были уверены. Когда закончили, спорить стало не с чем: новый приказ Александра ещё ехал на запад, когда это письмо уже покинуло Македонию.

Эвмен ногтем стёр маленькую черту, которую успел поставить рядом с именем Антипатра при первом чтении.

***

На следующий день Александр читал письмо сам, сидя за низким столом. Рядом стояли хлеб, оливки и вода; от хлеба был отломлен один кусок, а по тому, как Дифил поглядывал на царя от двери, Эвмен понял, что над едой здесь уже успели поспорить.

Александр прочёл первые строки слишком быстро и вернулся назад. На одном из чисел остановился.

— Это старый счёт?

Эвмен назвал дату предыдущего донесения.

— Значит, людей стало меньше.

— Или первый счёт был хуже нынешнего.

Александр кивнул и продолжил читать. На Самосе он остановился снова и велел Эвмену прочесть вслух участок до Тенара. Когда прозвучали афинские деньги, спросил только, видел ли их сам Антипатр.

— Нет. Пишет, что получил такие сведения. Источник здесь не называет.

Царь поморщился, но спорить с отсутствующим источником не стал. До объяснения собственного пребывания в Македонии Антипатр добрался сухо; Александр прочёл абзац один раз, затем вернулся к его началу.

— Удобно.

Эвмен промолчал, и Александр продолжил:

— Я велел ему ехать ко мне. Он остался.

— Да.

Александр уже смотрел так, будто ждал возражения. Эвмен положил рядом восковую табличку с двумя отметками.

— Письмо вышло из Македонии раньше, чем твой новый приказ мог туда прийти.

Царь сам пересчитал дни, попросил назвать несколько точек пути и отложил папирус. Потом встал, прошёл несколько шагов по комнате без помощи и вернулся медленнее, чем ушёл.

— Нового приказа он не видел. Старый — видел. И Кратера в Пелле не было.

Эвмен кивнул. Александр немного помолчал, прежде чем спросить:

— Что ты думаешь не о датах?

— Он может действительно считать, что без него в Македонии станет хуже, — ответил Эвмен после короткой паузы. — И может не хотеть уходить. Одно не мешает другому.

Это Александру понравилось меньше, чем простая дата, но спорить было не с чем.

— Кассандр видел письмо?

— Только футляр. Просил прочитать после тебя.

— Не давать.

Эвмен уточнять не стал: передаст лишь то, что письмо пришло и отец писал из Македонии. Александр задержал папирус у себя.

— Коротко ответь, что письмо получил. Остального пока не пиши. Хочу сначала Кратера.

Эвмен подумал о дороге между ними и убрал таблички. Дифил подошёл ближе; на этот раз одного его движения хватило, чтобы разговор закончился.

***

Утром писец принёс черновик короткого ответа Антипатру и начал с благосклонности царя. Эвмен остановил его.

— Напиши только, что письмо получено.

— Это прозвучит сердито.

— Пусть звучит так, как звучит. Не добавляй настроение, которого царь не диктовал.

Писец стёр слово, и в этот момент принесли новый футляр.

Печать Кратера Эвмен узнал сразу. Гонец оказался моложе вчерашнего и гораздо разговорчивее: сам назвал место, где их догнал царский посланец с вестью о выздоровлении, сколько тот пробыл у Кратера и когда ответ ушёл на восток. Имя посланца совпало с тем, кого отправляли из Вавилона.

Кратер почти не писал о политике; его письмо держалось на людях, которых он вёл после Описа на запад. Больные растягивали колонну, старым воинам уже требовалась повозка, а те, кто ещё мог идти быстрее, потом ждали товарищей. Он писал о дорожных расходах и о здоровых людях, которых Александр всё равно уже отпустил от службы; несколько человек спрашивали, не найдётся ли нового найма после возвращения, но Кратер ничего им не обещал.

Число в начале письма было большим, однако дальше оно распадалось на тех, кто держал обычный переход, больных, раненых, отстающих и людей, которых ещё предстояло пересчитать после следующей стоянки. Эвмену пришлось дважды вернуться к первой строке, чтобы не начать думать о них так, как удобнее было бы царю: одним числом.

О старом назначении Кратер помнил, но в Пеллу не рвался. Новое письмо Александра он понял буквально: продолжать дорогу, заботиться о людях и не завершать замену Антипатра вслепую. Самому Антипатру досталось несколько строк: тот по-прежнему держит дела в Македонии; больше Кратер утверждать не хотел, потому что сведения приходили к нему через чужие руки.

Эвмен отложил папирус. Писец с ответом Антипатру всё ещё сидел напротив.

— Не запечатывай пока. Ответ будет другой.

Писец тихо выругался и положил стилус.

***

Когда Эвмен пришёл к Александру с письмом Кратера, тот ел. Дифил сидел неподалёку и на этот раз явно не собирался разрешать царю заменить еду письмами. Александр заметил папирус, но сначала закончил есть; лишь потом спросил, где гонец встретил их посланца и когда Кратер отправил ответ, и только после этого протянул руку.

Письмо Кратера он прочёл быстрее Антипатрова.

— Сколько хочет снова служить?

— Общего числа нет. Кратер пишет только о тех, кто спрашивал.

Александр нашёл строку сам.

— Пусть сначала идут домой. Мы их отпустили. Если после возвращения кто-то снова захочет служить — тогда это будет новый разговор, а не продолжение старого приказа.

Дифил поднялся, но Александр уже тянулся к воску.

Царь сначала велел написать Антипатру, чтобы тот ничего крупного не менял до нового распоряжения. Эвмен прочёл строку вслух, и Александр сам остановил его: если завтра в Элладе начнётся то, чего они пока только опасались, Антипатр потом сможет сказать, что царь связал ему руки.

Во втором тексте Антипатр продолжал текущие дела, не останавливал гарнизоны, обычные выплаты и уже начатые действия, но сообщал о крупных переменах и ждал отдельного решения о собственной должности.

С Кратером пришлось дольше. Старое назначение Александр не отменял, но и торопить его в Пеллу теперь не собирался. Кратер должен был закончить основную часть возвращения ветеранов и сообщить, где находится и кто остаётся при нём; сама замена Антипатра ждала нового слова царя.

На одной табличке быстро смешались повозки, дорожные расходы, больные старики, новый найм и будущее самого Кратера. Писец, которого Эвмен позвал переписывать текст, дошёл до середины и остановился.

— Это всё ему как будущему начальнику Македонии?

Эвмен посмотрел на воск и понял, что сам позволил старому приказу снова собрать разные дела в одно. Он взял чистую табличку: на ней оставил дорогу, помощь отстающим и обязательства перед отпущенными людьми, старое назначение Кратера перенёс на другую, а Антипатру уже писали отдельно.

— Ещё одно письмо? — спросил Александр.

— Не обязательно ещё один гонец. Но другой текст.

Царь согласился, и Эвмен вернулся к людям Кратера. Нового назначения ветеранам не давали; отстающим из-за ран или возраста Кратер должен был помочь добраться дальше, а те, кто после возвращения снова захочет служить, смогут наняться заново.

Когда Эвмен дошёл до вопроса земли, он оставил место пустым. Александр заметил это сразу.

— Сейчас не решаем.

— Они спросят.

— Пусть. Ответим, когда будем решать именно это.

Дифил появился у двери. Александр начал возражать, но рука у него задрожала так заметно, что он сам посмотрел на неё.

— Утром перечитаю.

Эвмен собрал таблички и вышел. В проходе его ждал Кассандр, который на этот раз подошёл сразу.

— Теперь можно?

— Нет.

— Два дня, Эвмен. Он мой отец.

— Я знаю.

Кассандр посмотрел на таблички у него в руках.

— Ты даже не македонянин, а решаешь, когда мне видеть письмо из моего дома.

Усталость толкнула Эвмена к ответу, который потом пришлось бы исправлять. Он удержался.

— Решает Александр. Я передам, что ты снова просил.

Кассандр отступил к стене, освобождая проход.

***

К ночи чистовики всё ещё не были готовы. Один писец перепутал имя начальника в письме Антипатру, другой дважды менял строку о людях Кратера и в конце написал её так мелко, что пришлось переписывать весь абзац. Лампа коптила; слуга подрезал фитиль и рассыпал золу на край стола.

Эвмен отодвинул футляры. Из внутренних покоев принесли две записки — одну по хозяйству дворца, вторую от человека Птолемея. Обе он положил под грузик рядом с остальными и пока не стал читать.

— Эту можно запечатывать? — спросил писец.

Эвмен посмотрел на письмо Кратеру.

— Нет. Царь читает утром.

Писец устало потёр лицо, но спорить не стал. Через некоторое время Эвмен взял чистовик Антипатру и начал читать с середины. На полях осталось маленькое пятно золы; он сдул его и продолжил.

На столе вместо одного приказа о передаче власти лежали несколько писем: Антипатру, Кратеру и отдельно — о людях, которых Кратер вёл домой. Рядом ждала записка от человека Птолемея. Эвмен придвинул её к себе только после того, как закончил проверять строку об Антипатре.

Глава 12. Не царь Египта

Серого коня Птолемею прислали из царской конюшни как спокойного.

Он успел проверить это дважды. В первый раз конь прижал уши, когда затягивали подпругу. Во второй попытался достать зубами рукав человека, державшего повод. Теперь Птолемей сам встал у его головы, провёл ладонью по щеке и шее. Животное следило за ним большим тёмным глазом и пока никого не кусало.

— Этот спокойный? — спросил Птолемей.

Конюх развёл руками.

— В стойле был спокойный.

Птолемей велел провести коня вдоль стены. На шагу тот ставил ноги ровно. После долгой дороги это значило больше, чем нрав. Старого жеребца Птолемея пришлось оставить: тот начал беречь переднюю ногу ещё на пути к Вавилону, а после возвращения во дворец хромота стала заметнее.

У стены двое македонян меняли ремень на щите, чуть дальше спорили о ночном карауле. После болезни Александра вокруг внутренних покоев стало больше знакомых лиц, хотя никто не объявлял нового порядка и смены всё ещё называли обычными.

Птолемей попросил ослабить подпругу и оставить серого до утра. Паж пришёл, когда конюх уже уводил животное.

— Царь зовёт тебя.

— Где?

— Во внутреннем дворе.

Птолемей вытер ладони о край плаща. От коня на пальцах остался запах кожи и пота.

— Сидит?

Мальчик покачал головой.

— Ходит.

По ответу пажа Птолемей понял достаточно. За несколько дней весть о выходе Александра к македонянам успела обрасти подробностями: один человек уверял, что царь долго стоял перед строем, другой добавлял меч и панцирь. Птолемей видел Пердикку вечером после выхода и потому доверял только тому, что тот подтвердил: Александр дошёл до людей сам, говорил сам и обратно уже почти не имел сил.

По дороге к внутренним дворам Птолемей встретил двух писцов из царской казны. Один нёс связку табличек, второй — два папирусных свитка в кожаном футляре. Оба поклонились и пропустили его вперёд; Птолемей запомнил их лица.

***

Александр ходил вдоль затенённой стены небольшого двора. Длинного круга из этого не получалось: он доходил до дальнего края, задерживался и возвращался. Дифил стоял возле скамьи с чашей воды и делал вид, что не считает проходы. Телохранитель держался дальше.

— Мне говорили, что ты опять ходишь, — сказал Птолемей.

— Теперь видел. Иди рядом.

Птолемею пришлось подстроиться под его шаг. К концу каждого прохода Александр чуть медленнее переносил вес на левую ногу и только потом поворачивался. Несколько раз они прошли молча.

— Ты был со мной в Египте. Что помнишь лучше всего?

Птолемей ожидал другого вопроса.

— Пелусий. Подходы к нему. Мемфис. Переправы. Где войску тесно, где можно поставить людей. Нил — особенно тот момент, когда понимаешь, что дальше одной конницей уже ничего не решишь.

— А кто сейчас отвечает за зерно, которое должно уйти из Египта?

— Клеомен ведает доходами.

— Это не ответ.

Александр дошёл до края двора и на этот раз сел. Птолемей понял, чего тот от него добивается.

— Значит, там несколько рук.

— Несколько. Одни держат людей, другие склады и пристани, Клеомен ведёт деньги. А сюда приходят письма, будто всё это делает один человек.

Птолемей сел на край соседней скамьи. За последние дни Александру положили рядом письма, которые друг с другом не сходились: в одном месте расходились остатки зерна, в другом просили денег на работу, которая по прежнему письму уже должна была быть оплачена. Из Александрии требовали людей и материалы. На Клеомена жаловались давно; часть жалоб могла быть обычной ненавистью к человеку, который собирает царские деньги, но в некоторых стояли имена, места и суммы.

— Вызови его сюда, — сказал Птолемей.

— Он привезёт свои счета и своих свидетелей.

— И, скорее всего, будет лучше подготовлен, чем те, кто на него жалуется.

Александр поднялся. Следующий проход оказался короче прежнего.

— Поэтому мне нужен человек там.

Птолемей вспомнил двух казённых писцов, встреченных по дороге. Значит, Эвмен уже знал, кто поедет.

— Я?

Александр только посмотрел на него.

— Ладно. Сколько людей?

— Немного.

— Это не число.

— И не армия. Возьми тех, кому доверяешь в дороге, и людей, которые умеют читать счета лучше тебя.

— Таких людей много.

— Эвмен выбрал троих.

Птолемей вздохнул. Александр усмехнулся, но быстро перестал: дыхание опять сбилось. До скамьи он дошёл сам и сел.

— По дороге посмотри гарнизоны: кто там стоит, что лежит в складах, можно ли закрыть ворота. В Египте с казёнными писцами считай зерно, серебро и долги. В Александрии посмотри, что действительно сделано. Жалобы выслушивай, но не приезжай туда уже уверенным, кого надо вешать.

— Клеомена не трогаю без тебя.

— Если он не откроет ворота врагу и не унесёт казну при тебе — не трогаешь.

Птолемей кивнул. Такой предел он понимал лучше длинных оговорок.

От входа послышались шаги. Один из тех двух писцов, которых он видел по дороге, остановился в тени.

— Эвмен прислал текст? — спросил Александр.

— Черновик, царь.

Писец передал восковую табличку. Александр пробежал несколько строк и отдал Птолемею.

Птолемей прочёл поручение один раз. По западной дороге он должен был идти в Египет, смотреть гарнизоны и царские запасы, вместе с казёнными писцами сверять зерно, доходы и недоимки, проверить работы в Александрии и выслушать серьёзные жалобы. Нынешние начальники оставались на местах, пока царь не распорядится иначе. При непосредственной опасности Птолемей мог действовать сам и потом отвечать за сделанное.

Он вернулся к последней части.

— Если начальник гарнизона ворует, но ворота закрыты — пишу тебе. Если ворота открыты — сначала закрываю.

— Именно.

— Клеомена снять не могу.

— Нет.

Писец перевернул табличку и показал последнюю строку: после исполнения поручения Птолемей возвращается к царю, если раньше не придёт новое распоряжение. Птолемей перечитал её ещё раз и только потом спросил:

— Когда выезжать?

— Как соберёшься. Только не тащи за собой войско.

Дифил кашлянул. Александр поднялся со скамьи.

— На сегодня всё.

Писец тут же попросил табличку обратно: Эвмен ещё спорил с формулировкой про склады.

***

Пердикка догнал Птолемея во внешнем проходе.

— Египет?

Птолемей посмотрел на него.

— Быстро узнал.

— Эвмен забрал у казны троих писцов и ищет человека, который разбирается в египетских записях.

Они прошли вместе до ворот в следующий двор.

— Надолго?

— Пока не посмотрю то, что велел царь, и не вернусь.

Пердикка кивнул и о сроке больше не спрашивал.

— Сколько охраны?

— Ещё не решил.

— Возьми людей, которые умеют молчать в чужом городе.

— Если найдёшь много таких, пришли мне половину.

У ворот Пердикка свернул в другой проход. Птолемей пошёл к конюшням.

***

К вечеру у него было девять кандидатов на охрану и ни одного окончательного списка. Двоих он вычеркнул сам: один слишком недавно оправился после раны, другой был полезнее здесь, хорошо знал людей внутреннего караула и не хотел ехать, хотя из упрямства утверждал обратное.

С писцами дело шло хуже. Трое людей Эвмена пришли с собственными слугами, табличками, футлярами и спором о том, какие старые записи надо брать из Вавилона. Птолемей выслушал несколько минут, потом спросил:

— Кто из вас поймёт жалобу египтянина, если рядом не будет Клеомена с переводчиком?

Двое посмотрели на третьего. Тот указал на молодого человека у двери.

— Для этого он.

— По-египетски говоришь?

— По-египетски и по-гречески. Немного по-арамейски.

— Едешь.

Один из писцов напомнил, что имени переводчика среди записанных людей нет. Птолемей велел добавить его, после чего спор немедленно перешёл к вьючным животным.

Он оставил их разбираться и вернулся к своим людям. Велел готовить обычное дорожное снаряжение, запасные копья, щиты в чехлах и дополнительных лошадей. Панцири должны были ехать во вьюках там, где их не требовалось носить. Разговоры о том, что они едут менять власть в Египте, он запретил сразу.

Один из молодых македонян спросил:

— Клеомен будет нам подчиняться?

— Царскому письму — да. Мне — там, где в письме написано.

Воин подумал и кивнул.

Уже после темноты Эвмен пришёл с чистым текстом поручения, без писцов и слуг.

— Читай.

Птолемей сел у светильника. В тексте были названы гарнизоны, запасы и царские записи, которые он мог требовать показать, а также пределы его действий при непосредственной опасности. Он провёл пальцем по одной строке.

— А если мне скажут: это не те записи, которые я имею право смотреть?

— Запишешь, кто отказал и почему. Если при этом ворота закрыты и зерно не исчезает у тебя на глазах, драку из-за папируса не начинай.

— Это Александр сказал?

— Нет. Я.

Птолемей усмехнулся и продолжил читать.

По жалобам требовалось сохранять имена тех, кто говорил, и отдельно то, что удалось подтвердить. Ниже стояло уже знакомое: после исполнения поручения вернуться к Александру.

Рядом лежали два коротких письма — для Клеомена и для царских служителей, к которым Птолемей мог обратиться по дороге и в Египте. Царская печать требовала от них показывать ему людей, запасы и записи там, где этого касалось поручение.

— Когда всё будет готово?

— Не завтра утром.

Птолемей посмотрел на футляры и спорить не стал.

Позже он вернулся к людям, которых собирался взять. У одного выбранного всадника обнаружилась опухоль под ремнём у лошади; Птолемей сам посмотрел и велел менять животное. Казённые писцы потребовали ещё одного вьючного мула. Переводчик не имел собственного слуги и не понимал, куда складывать вещи. Один из македонян попросил день, чтобы получить долг у товарища перед отъездом, и Птолемей этот день дал.

Перед сном у него на столе лежали три списка, и ни один ещё не совпадал с тем, что уже стояло во дворе. Один всадник ждал другую лошадь, писцам требовался ещё один мул. Под списками лежало царское поручение; внизу оставалась строка о возвращении к Александру после осмотра. Птолемей убрал его в футляр вместе с остальными письмами.

Глава 13. Люди, которых надо расселить

К полудню Кратер уже пожалел, что велел ставить навес возле дороги.

Тень от полотна уходила быстрее, чем двигалась очередь, и люди постепенно перебирались за стол вслед за ней. Писцы ворчали, что таблички приходится таскать вместе со скамьями. Ветераны ворчали громче. У повозок кто-то спорил из-за мула; дальше по дороге двое делили бурдюк с водой.

Полиперхонт принёс Кратеру хлеб и сыр.

— Если будешь разбирать каждого сам, до Македонии не доберёмся.

— Тогда помогай.

Кратер отломил хлеб и подозвал следующего.

Дамон из Эордеи хромал заметно, но к столу дошёл без помощи. Под выцветшим хитоном у плеча темнел край свежей повязки; старых шрамов хватало и без неё.

Писец увидел его и сразу нахмурился.

— Я уже объяснял.

— Мне не объяснял, — сказал Кратер.

— Он требует два месяца старого жалованья. В списке их нет.

Дамон ткнул пальцем в табличку.

— Вот и я говорю: нет.

Несколько ожидавших засмеялись.

Перед Описом Дамона переводили из одного отряда в другой; потом он слёг с жаром, прежний писец умер, а в новой записи имя на какое-то время исчезло. При отпуске ему выдали то, что полагалось тогда, и деньги на дорогу он получил. Спорил он о более раннем расчёте.

— Кто помнит перевод? — спросил Кратер.

Сначала никто не ответил. Потом из очереди высунулся седой человек.

— Я видел, как его унесли больного.

— Это не перевод.

— До болезни он был с нами.

Другой назвал имя прежнего начальника. Третий сказал, что получил своё серебро в те дни, когда Дамон ещё не вернулся в строй. Дамон обернулся и начал спорить уже с ним.

Кратер дал им покричать, затем постучал по столу.

— Два имени записали?

Писец кивнул.

— Отметь старый спорный расчёт и свидетелей. Его из-за этого не держать. Где будут прежние записи, проверят ещё раз.

— А если меня опять потеряют? — спросил Дамон.

— Пусть один из свидетелей идёт с тобой хотя бы часть дороги. И копию пометы возьми сам.

Дамон ещё ворчал, отходя от стола.

Следом пришли вопросы, которые в общем счёте не помещались. Кому достанется мул, когда колонна разделится? Кто понесёт ремень погибшего товарища его семье в Пиерии? Можно ли уйти вперёд, если человек, с которым делил палатку десять лет, лежит с лихорадкой?

Справа от навеса закричали: у воды снова не поделили очередь. Полиперхонт ушёл посмотреть и вскоре вернулся.

— Кончили?

— Бурдюк цел. Люди тоже.

Кратер кивнул на тех, кто ждал у стола.

— Тогда дальше.

Ликона подвёл его старший. Сам Ликон не понимал, зачем его вытащили из очереди.

Кратер спросил, куда тот идёт. Ликон ответил привычным «в Македонию», и пришлось уточнить ещё раз.

— Под Пеллу.

— К кому?

На этот вопрос Ликон ответил не сразу. Когда войско уходило в Азию, там были мать, брат и хозяйство, в котором ему принадлежала доля. Отец умер раньше, мать — уже во время похода. От брата Ликон получал письмо несколько лет назад, потом ничего. Жены и детей у него не было, а жив ли брат, он теперь знал не больше Кратера.

Кратер пропустил колкость мимо ушей. Правая кисть у Ликона плохо сгибалась, но щит он по-прежнему таскал сам.

— Если там всё цело, останешься?

Ликон пожал плечами.

— Посмотрю.

— А если нет?

— Наймусь. Может, снова с копьём.

Кратер повернулся к писцу.

— Возле имени отметь: дом под Пеллой, последнее известие старое. Пусть пошлют вперёд спросить родню и соседей.

Ликон усмехнулся.

— Пока спросят, я сам дойду.

— Может быть.

Он уже ушёл, но через несколько шагов вернулся.

— Только брату не пиши, будто я иду отбирать двор.

— Не напишем.

После него один человек требовал пустить его быстрее, потому что сестра, если жива, уже старая. Другой спокойно сказал, что дома его считают мёртвым и предупреждать он никого не собирается.

Кратер поднял глаза.

— Почему?

— Сначала хочу сам войти во двор.

Этого Кратер записывать не стал.

Позже подошёл мужчина из Орестиды. Ничего не принёс — ни жалобы на серебро, ни таблички.

— Имя мальчика у вас записано?

Писец поднял голову.

— Какого мальчика?

— Моего.

Кратер понял раньше писца.

— Остался в Азии?

Мужчина кивнул.

При Описе Александр велел не вести детей от азиатских женщин в Македонию. Он обещал вырастить их как македонян и позднее привезти к отцам. Ветеран перед Кратером спрашивал о более простой вещи: куда именно когда-нибудь везти его сына.

Он назвал ребёнка. Имя матери писец переспросил. Женщина оставалась далеко на востоке. Сам отец шёл в Орестиду к двум братьям.

— На отдельной табличке, — сказал Кратер. — Отец, ребёнок, мать. Где остались и куда идёт отец.

Писец посмотрел на очередь.

— Если таких много, мы сегодня не кончим.

— Сегодня пиши тех, кто сам подошёл. Остальных спросим по дороге.

Мужчина всё ещё стоял.

— А если меня к тому времени не будет?

Кратер молчал.

— Запишите братьев, — сказал ветеран.

Их записали.

Полиперхонт подал Кратеру бурдюк.

— Ведём людей домой уже который месяц, а теперь выясняем, где у кого дом.

Кратер выпил и вернул воду. Следующий человек уже окликал писца из очереди.

***

После полудня стол, скамьи и очередь перенесли к платанам у воды. Часть людей разошлась есть. Кратер сел на корень, вытянул ногу и едва не задремал.

Полиперхонт вернулся от северной стоянки.

— Там собирают вещи.

— На завтра?

— На себя. Хотят уйти отдельно.

На стоянке не было ни крика, ни строя. Мужчины сворачивали плащи, подвязывали мешки к мулам, менялись ремнями. Несколько повозок уже развернули к дороге.

Кратер узнал Клеона из Орестиды — плотного человека с обожжённой щекой, которого помнил ещё по Индии.

— Утром уходим, — сказал Клеон.

— Вся колонна утром идёт.

Клеон качнул головой.

— Мы сами.

— Сколько вас?

— Сейчас не знаю.

— Тогда сперва узнай.

За Клеоном заговорили сразу несколько человек. Александр их уже отпустил, дорожные деньги выдали, а теперь их снова спрашивали, кто ещё может держать копьё и кто идёт быстрее или медленнее. Для людей, которые месяцами ждали дороги домой, это звучало так, будто скоро им опять прикажут остановиться.

Кто-то назвал Антипатра, кто-то — Аравию; ещё один уверял, что после выздоровления царь непременно потребует новых людей.

Кратер снял шлем и поставил его в повозку.

— Кто здесь действительно идёт в Орестиду?

Руки подняли не все. Один человек собирался дальше к Линкестиде, другой хотел пройти с ними первые переходы и потом свернуть к Пелле. Двое спорили о дороге, а один вообще не мог уйти утром: товарищ лежал с жаром.

Клеон смотрел на своих и мрачнел.

— Это мы и без тебя разберём.

— Разбирайте. Только сначала решите, кто идёт вместе до следующего места и у кого дорожные деньги уже на руках.

— А потом отпустишь?

Кратер посмотрел на него.

— Вас уже отпустил Александр.

Клеон прищурился.

— Тогда напиши это.

Кратер помолчал и велел привести писца.

Первую запись пришлось стереть: писец набил в неё столько оговорок, что Клеон начал ругаться ещё до конца чтения.

Со второй попытки получилось короче. Перечисленные македоняне отпущены царём Александром от дальнейшей службы и идут домой. До следующего названного места с ними идёт Клеон; дальше каждый следует своей дорогой.

Писец поднял стилус.

— Про будущую службу ставить?

— Нет, — сказал Клеон.

Кратер кивнул.

— Нет.

Клеон перечитал запись медленно, один раз попросил повторить слово и спрятал копию за пояс.

После этого люди сами начали выяснять, кто действительно идёт с ним. Получилось несколько десятков, а не та толпа, которая собирала вещи час назад. Ещё две группы попросили такие же записи для других направлений.

Кратер разрешил готовиться.

Менес явился, едва услышал об этом. Старик тащил щит и хромал так, что шаг укорачивался на глазах.

— Я с Клеоном.

— Завтра нет.

Менес вскинул подбородок.

— Я из Орестиды.

Клеон кашлянул и посмотрел на его ногу.

— До полудня тебя придётся нести.

— Тебя не спрашивали.

— Нести будут мои люди.

Менес начал ругаться на обоих. Кратер дождался, пока тот выдохнется, и показал в сторону повозок.

— Завтра пойдёт группа с людьми после болезни. Идёшь с ними. Рядом с повозкой можешь шагать сколько хочешь.

Менес посмотрел туда с отвращением.

— В неё не сяду.

— Пока можешь идти — не садись.

Старик ещё что-то проворчал и ушёл.

К вечеру первые группы перестали собирать вещи и сели есть. У воды топтались лошади. После дня на жаре ноги у Кратера гудели сильнее обычного; он сел у палатки.

Полиперхонт протянул ему чашу.

— Завтра людей станет меньше.

Кратер посмотрел туда, где Клеон ел вместе со своими.

— Так и должно быть.

К ним подошёл человек с просьбой о ещё одной повозке, и отдых кончился.

***

Письмо Александру начали поздно. Писец приготовил две таблички, потом молча достал третью.

Кратер начал с дороги. Тех, кто знает направление и может идти быстрее, он не станет держать вместе до самой Македонии: пусть идут от места к месту с людьми, которых сами знают, с названным старшим и с записью об отпуске. Тех, кто общего шага не выдерживает, придётся вести отдельно, ближе к повозкам.

— Сколько таких? — спросил писец.

Кратер покачал головой.

— Сегодня считал. Завтра часть встанет лучше, часть хуже. Число на один день царю не поможет.

Дальше пришлось объяснить старые спорные выплаты. Основной отпускной расчёт людям выдан; всплывают более ранние несходящиеся записи. Из-за каждого такого случая Кратер не будет задерживать остальных. Где можно, старые пометы и свидетелей отправят вместе с человеком к следующему месту проверки.

Писец напомнил про Ликона, и Кратер велел послать вперёд имена тех, кто не знает, что осталось от дома: в Македонии успеют спросить родню и соседей до их прихода. На вопрос, просить ли для таких людей землю, Кратер ответил только:

— Нет.

Этого хватило.

Потом дошли до оставленных в Азии детей. Уже несколько отцов спросили, где будут храниться их имена и куда потом вести детей, которых Александр обещал вернуть. Кратер просил указать, кому передавать такие записи дальше; сам он пока велел записывать тех, кто обращается.

Писец вспомнил и о желающих снова служить. Кратер велел отмечать их отдельно: если после возвращения они захотят снова наняться, это будет новая служба. Пока они идут домой.

Когда писец перечитал написанное, Кратер услышал выражение о «разделении людей по разрядам» и остановил его.

— Убери.

— Так короче.

Кратер указал на дорогу за палаткой.

— Я сегодня не видел разрядов. Видел людей, которые идут разным шагом и в разные места. Так и напиши.

Писец поскоблил воск и переписал строку.

***

На рассвете у Клеона снова оказалось другое число людей: один остался с заболевшим братом, двое решили дождаться земляков, шедших в хвосте колонны, а ещё трое пришли перед самым выходом и попросились с ним только до развилки.

— Сегодняшнее число запиши, — сказал Кратер писцу. — И день рядом.

Люди поднимали мешки, подтягивали ремни щитов, проверяли узлы на мулах. Строиться никто не велел. Клеон несколько раз крикнул передним, чтобы не уходили далеко, и сам задержался, потому что у ветерана порвался ремень сандалии.

Перед выходом он ещё раз достал копию.

— «Отпущены» на месте.

Кратер кивнул.

Клеон спрятал её обратно.

Группа тронулась не сразу. Одна повозка застряла между другими, кто-то вернулся за забытым плащом, двое начали спорить, кому идти впереди. Потом люди всё-таки потянулись по дороге.

Менес стоял рядом с повозками следующей группы и следил за ними мрачно.

— Завтра, — напомнил Кратер.

— Я слышал.

С северной стоянки уже пришёл другой старший. У него было меньше людей, чем он называл вечером, и двое собирались свернуть раньше остальных.

Кратер посмотрел на уходящую группу. Ни строя, ни общего шага уже не было; только люди, мулы, щиты, мешки и дорога на запад.

— Давай следующих, — сказал он.

Писец подвинул к себе свежую табличку.

Глава 14. Наследник, которого ещё нет

К вечеру Роксана устала поправлять одно и то же слово.

Первой его сказала женщина, складывавшая у стены чистое полотно и мягкую шерсть. Она говорила с другой служанкой и даже не заметила, что Роксана слушает.

— Для царского сына этого мало. Надо ещё два полотна.

Роксана сидела, вытянув ноги на низкой скамье. Последние дни ребёнок давил куда-то под рёбра, а поясница начинала ныть уже после короткой прогулки по комнате. Она дождалась, пока служанка закончит складывать ткань.

— Для ребёнка, — сказала Роксана.

Женщина обернулась.

— Госпожа?

— Полотна нужны для ребёнка. Остального ты не знаешь.

— Конечно, госпожа.

Через час старший слуга принёс перечень вещей из дворцовых кладовых. На табличке мальчика не было, зато сам слуга дважды сказал «сын», объясняя, сколько чистой шерсти и масла доставят завтра. Во второй раз Роксана только посмотрела на него, и он исправился сам.

После его ухода она попробовала пройтись по комнате, но остановилась раньше, чем собиралась. Пришлось переждать тяжесть внизу живота, держась ладонью за кирпичную стену, и вернуться к ложу. Пожилая бактрийка, которая была при ней ещё до свадьбы с Александром, подложила под спину свёрнутое покрывало и велела лечь.

Роксана послушалась. С этой женщиной спорить было бесполезно задолго до беременности.

За дверью снова заговорили. Старший слуга вошёл и сообщил, что пришла жена одного из македонских командиров — не по делу мужа, а с подарком будущему ребёнку. Заодно она хотела узнать, когда Роксана начнёт принимать женщин перед родами.

— Не начну. Подарок возьми, её поблагодари. Сюда не веди.

Слуга помедлил.

— Она ещё спрашивала, сколько женщин будет присутствовать.

Роксана повернула голову к бактрийке. Та пожала плечами.

— Все будут считать двери.

Пока ребёнок находился внутри неё, двор мог сочинять ему пол и будущее сколько угодно. После родов появлялось то, что можно увидеть, и то, о чём можно будет спорить, если рядом окажутся только её люди.

— Узнай, дома ли Статира.

***

Статира пришла не сразу. К тому времени Роксана успела поесть, поспать немного и снова рассердиться на всех, кто советовал ей больше спать.

Дочь Дария вошла с одной пожилой персиянкой, остальных женщин оставив снаружи. Роксана видела эту женщину раньше, но имени не помнила; та держалась спокойно и не разглядывала комнату так, будто пришла оценивать чужой дом.

— Садись, — сказала Роксана Статире. — Я уже успела пожалеть, что позвала тебя.

— Тогда не тяни.

Некоторое время они всё равно говорили о другом: о жаре, о ткани из Суз, которую прислали слишком поздно, о том, что во внутренних комнатах к вечеру становилось душно. Потом Статира сама спросила, правда ли люди уже выясняют, кто будет рядом при родах.

— Они уже знают, что я рожу сына.

Статира подняла бровь.

— Значит, им сообщили раньше тебя.

Роксана кивнула на пожилую женщину.

— А она зачем?

— Была при родах у женщин моего дома. Я подумала, что ты можешь захотеть её здесь.

— Женщину из твоего дома у моей постели?

— Не обязана. Но потом говорить будут все. Если внутри будут только твои женщины, тому, кто захочет другую историю, будет легче.

Роксана посмотрела на персиянку.

— А ты кому расскажешь первой?

Та сначала взглянула на Статиру, потом на неё.

— Если всё будет хорошо — госпоже Статире, когда выйду. Если будет плохо, сначала буду помогать.

Роксана сменила положение на ложе. Ребёнок тут же толкнулся сбоку, и она прижала ладонь к животу.

Статира заметила.

— Часто?

— Когда ему не нравится, как я сижу.

Роксана сама услышала местоимение и поморщилась.

— Видишь? Уже и я.

Статира улыбнулась, но ничего не сказала.

— Можешь быть рядом, — сказала Роксана персиянке. — Мои женщины у тебя разрешения спрашивать не будут. Если увидишь опасность — скажешь сразу. И одной женщины от дома Статиры хватит.

Когда Роксана попросила передать это Парисатиде, Статира уточнила только, что скажет прямо: выбор сделала сама Роксана.

У двери Роксана остановила её ещё одним вопросом:

— Если когда-нибудь ребёнок будет у тебя, ты тоже приведёшь женщину из моего дома?

Статира опустила взгляд на руки.

— Если это поможет не превратить роды в спор между дверями — приведу.

После её ухода Роксана долго никого не звала. За дверью слышались шаги; позже сменилась стража. Потом принесли воду и поставили кувшин так далеко, что пришлось звать слугу обратно.

Только ближе к вечеру она велела сообщить Александру, что хочет его видеть.

***

Её приняли не сразу. Александр спал, и Дифил, выйдя из внутренних комнат, сказал, что будить царя не станет.

— Я подожду.

Врач явно ожидал другого ответа, но Роксана действительно ушла и вернулась позже.

На этот раз Александр сидел в небольшой комнате рядом со спальней. На столе лежали два письма, а возле чаши воды стояла миска с финиками. Пердикка выходил как раз в тот момент, когда Роксана вошла; он поклонился и задержался у двери.

— Всё, — сказал Александр.

Пердикка ушёл.

Роксана села напротив мужа и рассказала про вопросы у дверей, Статиру и пожилую персиянку. На имени Статиры Александр удивился.

— Сама предложила?

— Да. И это не значит, что мы стали подругами.

Александр едва заметно кивнул.

— Разумно.

Роксана провела ладонью по животу.

— Рядом будут мои женщины и одна от Статиры. Мужчин внутри не будет. И я не хочу, чтобы первый человек, выбежавший от моих дверей, решал за весь двор, кто родился и жив ли ребёнок.

Теперь Александр понял, зачем она пришла. Он помолчал, потом ответил:

— Женщины увидят ребёнка. После назовут тех, кто был внутри, и скажут, что видели. Записать можно снаружи.

— А пока записывают?

— До тех пор стража молчит.

Роксана чуть повернулась боком. Сидеть прямо становилось неудобно.

— Если сможешь прийти — придёшь сам?

Александр кивнул. Недавняя болезнь не требовала объяснять следующий вопрос.

— А если опять будешь лежать и не сможешь говорить?

Он на несколько мгновений замолчал.

— Тогда тебя и ребёнка никто не уносит отсюда потому, что пришёл и сказал: «царь велел».

— Даже если это будет кто-то из своих?

— Кто угодно.

Роксана подумала о знакомых лицах у внутренних дверей, о людях, которым обычно позволяли проходить дальше других.

— А если у него твоя печать?

— Письмо, которое я действительно отдал раньше, — другое дело. Одна печать в руке не заставит твою стражу открыть двери.

— Стража будет знать это заранее?

Александр снова кивнул и немного прошёлся по комнате. К столу он вернулся уже медленнее.

— Но я не стану сейчас называть одного человека, который решит всё, если я снова потеряю голос. Это только скажет двору, к чьей двери бежать первым.

Роксана поняла. Ей всё равно не понравилось.

— А если тебя не будет совсем?

Александр сел и некоторое время смотрел на руки.

— Если родится мальчик, у меня будет сын. Но Арридей от этого не исчезнет. Он взрослый сын Филиппа, и македоняне это знают. Ты останешься матерью моего ребёнка. Статира и Парисатида останутся моими жёнами. Я не превращу ребёнка, которого ещё даже не видел, в готовый ответ на всё остальное.

Роксана сжала край покрывала на колене.

— Значит, наследником сейчас не назовёшь. Что тогда можешь дать мне сейчас?

— Первые часы. Если меня не будет или я снова не смогу говорить, ребёнок не исчезнет из твоих комнат и никто не успеет заменить случившееся своим рассказом. А кто будет распоряжаться при малолетнем ребёнке, если до этого дойдёт, одним сегодняшним приказом не решается.

Роксана долго молчала.

— Мне мало.

— Мне тоже.

Она сказала тише:

— Я не прошу корону для живота. Я хочу, чтобы никто не унёс ребёнка, пока ты лежишь без голоса, а потом не объяснил мне, что так было нужно.

— Этого не будет.

Александр позвал слугу и велел найти Эвмена, если тот ещё во дворце.

Эвмен пришёл с небольшой восковой табличкой и без писцов. Александр объяснил ему только то, что должно было действовать сразу: женщин при родах выбирает Роксана, среди них будет одна из дома Статиры; после рождения записывают имена тех, кто был внутри, и то, что они увидели. Если Александр в состоянии прийти, ребёнка увидит он сам. Если не может говорить, Роксану и новорождённого не выводят из её комнат по одному устному приказу.

Эвмен записал, перечитал и спросил:

— Если царь к этому времени умер?

— Для дверей и первых часов остаётся то же, — ответил Александр. — Но царя и человека, который будет распоряжаться при ребёнке, эта табличка не назначает.

Эвмен изменил две строки. Роксана спросила, что именно услышит стража до родов.

— Что без подтверждённого приказа у твоих дверей ничего не меняют, — сказал Александр. — И что первая весть о ребёнке не бежит по дворцу раньше женщин, которые его видели.

Эвмен оставил черновик царю и ушёл.

После его ухода Роксана вернулась к Статире.

— Если у неё потом будет сын?

— Тогда будет ещё один ребёнок, о котором придётся думать.

— И у Парисатиды.

— Возможно.

Роксана посмотрела на него.

— Ты действительно не знаешь, как всё это закончить.

— Не знаю до конца.

Она пересела ближе, и Александр положил ладонь ей на живот. Несколько мгновений ребёнок не шевелился, потом под ладонью прошёл сильный толчок.

Александр поднял брови.

— Это нормально?

— Для него — да.

Она снова сказала «него», но на этот раз не стала себя поправлять.

***

Письмо Олимпиады пришло на следующий день.

Роксана узнала об этом во внутреннем дворе от той самой жены македонского командира, которую вчера не пустила к себе. Женщина сообщила, что мать царя получила подтверждение его выздоровления и благодарит богов.

— Хорошо, — сказала Роксана.

Она не стала спрашивать, откуда та знает остальное.

Позже Александр сам прислал за ней. Когда Роксана вошла, письмо уже было вскрыто, а Александр перечитывал середину. На соседнем столике стоял кувшин вина, но в чаше была вода.

— Она знает, что ты жив?

— Теперь знает.

Он передал ей начало письма.

Олимпиада благодарила богов, требовала, чтобы сын перестал испытывать тело только потому, что снова может встать, и ругала людей, которые успели похоронить царя раньше надёжной вести.

Потом начинался Антипатр.

Роксана читала медленнее. Олимпиада не любила старого наместника давно и не скрывала этого. Он слишком долго держит Македонию; его сын находится при дворе; его люди умеют объяснить любую задержку пользой царя. Пока Александр лежал без голоса, писала она, его дом не должен был зависеть от людей, которым она не доверяет.

— Половина письма о нём, — сказала Роксана.

Александр чуть усмехнулся.

— Я ожидал больше.

О ребёнке Олимпиада писала меньше. Не называла его сыном и не называла наследником; только писала, что дети Александра должны быть защищены, если царь снова не сможет отвечать сам, и почти сразу возвращалась к Антипатру.

Роксана положила письмо на стол.

— Наше решение она ещё не могла знать. Значит, о дверях она подумала сама.

— Прежде всего она думает об Антипатре, — сказал Александр. — Но теперь и о дверях тоже.

— Что ответишь?

Он провёл пальцем по краю папируса.

— Напишу, что жив, что Кассандр не распоряжается моими комнатами, а с Антипатром я разберусь сам.

Роксана кивнула.

— Про женщину Статиры не пиши.

— Почему?

— Потому что твоя мать решит, что одной мало.

Александр рассмеялся и тут же поморщился, прижав ладонь к боку.

Роксана дождалась, пока он выпрямится.

— Больно?

— Уже прошло.

Она не поверила, но спорить не стала.

***

К вечеру в комнатах Роксаны стало теснее, хотя новых людей почти не прибавилось.

Женщина Статиры пришла посмотреть, где ей находиться, когда начнутся роды. Бактрийка Роксаны немедленно не согласилась с тем, куда та предложила поставить жаровню. Они спорили вполголоса и очень вежливо, что делало спор только длиннее.

Роксана слушала несколько минут с ложа.

— Поставьте её там, где она не сожжёт занавесь. Остальное решите сами.

Обе женщины замолчали, посмотрели на занавесь и снова заговорили, уже тише.

Старший слуга принёс имя начальника стражи, которому передали царский приказ. Роксана заставила его повторить: если Александр снова не сможет подтвердить распоряжение сам, у её дверей ничего не меняют по чужому устному приказу. Слуга повторил без ошибки.

— Хорошо. Больше сегодня не надо.

— Госпожа, ещё подарок из Суз.

— Завтра.

— И женщина Парисатиды спрашивает…

Роксана закрыла глаза.

— Тоже завтра.

Слуга ушёл.

Она легла на левый бок. На правом ребёнок почти сразу начинал толкаться, а сегодня ей хотелось хотя бы несколько спокойных минут. За занавесью пожилая персиянка всё ещё доказывала что-то бактрийке про жаровню.

Роксана велела погасить второй светильник.

Глава 15. Олимпиада

Гонца из Македонии пришлось ждать, пока ему меняли окровавленную повязку на ладони.

Олимпиада сначала хотела велеть привести его как есть. Потом увидела через открытую дверь, как молодой человек пытается удержать чашу двумя пальцами, и передумала. Письмо всё равно уже лежало на столе, в кожаном футляре, с печатью, которую её люди успели проверить прежде, чем сообщили хозяйке.

Она не открывала его.

В комнате оставались две женщины её дома, старый управляющий и мальчик, принёсший футляр. Олимпиада отпустила мальчика, потом управляющего. Одна из женщин спросила, принести ли вина.

— Воды. Гонцу.

Когда его наконец ввели, он пах дорожной пылью, лошадью и мазью, которой перевязали ладонь. Плащ был засален у ворота, на одном сапоге лопнул ремень. Перед Олимпиадой он выпрямился слишком резко и поморщился.

— Сядь, если не держат ноги.

— Держат, госпожа.

Олимпиада не стала спорить с его гордостью и положила ладонь на футляр.

— Где получил?

— В Македонии. У людей, которые приняли царское сообщение с востока.

Царского гонца он не видел. На следующий вопрос — что видел сам — ответил уже подробнее, хотя гораздо менее стройно, чем ей хотелось: заверенную копию сообщения, людей Антипатра, которые её приняли, и чтение вслух при них. Александр жив, снова говорит и подтверждает царские распоряжения. Кто видел самого царя в Вавилоне, гонец не знал. Не знал и того, ходит ли он: один человек уверял, что Александр уже показывался войску, другой — что его всё ещё носят.

— Второго знаешь?

— Нет, госпожа.

— Тогда оставь его на дороге. А первого?

Гонец знал только его брата. Олимпиада покачала головой: этого тоже было мало.

Она открыла футляр сама.

Сообщение оказалось коротким. Александр пережил болезнь, снова мог говорить. Приказы, подтверждённые после возвращения речи, считать царскими. Сообщения о смерти ложны.

Олимпиада дочитала и не сразу убрала руку с папируса. Всё остальное можно было разбирать потом. Её сын был жив.

Только после этого она спросила, когда сообщение пришло в Македонию. Гонец назвал день, как умел. Дорога дальше к Эпиру заняла дольше, чем рассчитывали: задержала переправа, затем пришлось искать свежих лошадей. Олимпиада слушала, но взгляд всё время возвращался к первой строке.

Она отпустила гонца и лишь потом поняла, что не спросила, ел ли он. Женщину послала следом.

— Накорми. Пусть спит. Если кто-то разбудит его ради слухов о Вавилоне, выгони.

Оставшись одна, Олимпиада перечитала письмо ещё раз, теперь не пытаясь вытащить из него то, чего там не было. Несколько дней ей приносили всё подряд: Александр умер, Александр умирает, не узнаёт людей, отравлен, македоняне ворвались к нему, полководцы делят власть. Никто из рассказчиков не видел Вавилона.

Теперь перед ней лежал папирус с печатью и цепью людей, которых хотя бы можно назвать.

Олимпиада села, некоторое время держала письмо обеими руками, затем прижала пальцы к глазам. В горле стало больно, и собственная слабость её разозлила. Она позволила себе плакать недолго; через несколько минут слёзы просто начали мешать читать.

Когда вернулась пожилая женщина её дома, Олимпиада уже стояла у стола.

— Приготовьте благодарственную жертву. Здесь. Без толпы.

Женщина кивнула и спросила о Клеопатре.

— Передай, что подтверждение пришло. Пусть придёт, когда сможет.

***

Клеопатра появилась только после жертвы.

К тому времени дым уже разошёлся, мясо унесли в дом, а Олимпиада успела выслушать двух людей, которые решили, что спасение Александра делает особенно срочным их спор о границе между молосскими владениями. Она отправила их до следующего дня.

Дочь пришла с одной служанкой и оставила её снаружи.

— Покажи.

Олимпиада подала письмо. Клеопатра не села, пока не дочитала, и потом ещё раз посмотрела последние строки.

— Значит, говорит. А здоров?

— Этого там нет.

Утром Клеопатра уже слышала, будто Александр ездит верхом. Источник оказался обычным: человек слышал от купца, приехавшего через Амфиполь.

Олимпиада протянула руку за письмом.

— Вот поэтому у нас есть это.

Они сели есть. Олимпиада обнаружила, что голодна, только когда отломила хлеб. Некоторое время говорили о дороге, о том, когда сообщение могло выйти из Вавилона, и о людях в Македонии, через чьи руки оно прошло.

Потом Клеопатра спросила о людях, которых мать посылала смотреть за отрядами Антипатра. Двое должны были вернуться на следующий день; третий всё равно ехал дальше на север к родственникам.

— Александр жив, мать. Несколько дней неизвестности не дали тебе права начинать войну с Антипатром.

Раздражение поднялось сразу, привычно, но Олимпиада удержала первый ответ.

— Я войну не начинала. Я хотела знать, куда двигаются люди, которыми он распоряжается.

— Он правит Македонией. Он и должен ими распоряжаться.

— Именно. Слишком давно слово «должен» рядом с его именем никого не удивляет.

Клеопатра вздохнула. Олимпиада уже приготовила очередной старый довод, но не произнесла его: спор с Антипатром длился годами, и повторение обвинений не делало их новее.

— Я не собираю войско и не пойду в Македонию потому, что несколько дней не знала, жив Александр или нет. Но напишу ему об Антипатре.

— Конечно напишешь.

Олимпиада отпила воды.

— Старый приказ не исполнен. Кратер должен сменить Антипатра, а Антипатр — ехать к Александру.

Клеопатра напомнила, что Кратер ещё не пришёл. Если Антипатр уйдёт раньше него, мать первой спросит, кто оставил Македонию без человека, отвечающего за войска и посольства.

Олимпиада медленно поставила чашу. Неприятнее всего было то, что дочь попала в цель.

— Да. Спросила бы.

— Тогда не делай его виноватым за то, что он ещё там.

— Я и не делаю. Но из этого не следует, что положение можно оставить навсегда. Александр почти десять лет на востоке. За такое время человек обрастает людьми, обязательствами, браками, должниками, теми, кто обязан ему продвижением. Даже если каждое утро помнит, чьё имя стоит над его властью.

— Ты знаешь, что Антипатр забыл?

— Нет. Знаю другое: Кассандр сейчас возле Александра, его отец всё ещё в Македонии. Оба будут защищать свой дом, как защищала бы я свой. Александр должен видеть это так же ясно, как я.

Клеопатра посмотрела на неё внимательнее.

— Вот это и напиши.

Олимпиада не пообещала, но запомнила.

***

К вечеру пришли ещё две вести, обе хуже первой по качеству. Одна утверждала, что Афины уже собирают войско, другая — что Кратер двинулся к Македонии быстрее прежнего. Олимпиада велела записать имена тех, кто это принёс, и отложила обе вести.

Клеопатра осталась дольше, чем собиралась. Уже у двери она спросила, будет ли мать писать о Роксане.

— Буду.

— О сыне?

Олимпиада посмотрела на дочь, и та сразу подняла ладони.

— Хорошо. О ребёнке.

Если родится девочка, двор быстро забудет, сколько людей заранее говорил «сын». Если мальчик — столь же быстро найдутся те, кто станет говорить так, будто вопрос уже решён. Олимпиада знала это без подсказки.

Клеопатра напомнила Арридея и Статиру. Имя дочери Дария всё ещё неприятно ложилось в разговор о доме Александра, но Статира была женой её сына. Парисатида — тоже. Сузские браки Олимпиаде не нравились, однако женщины от этого не переставали входить в царский дом.

— Александр их признал. Этого достаточно, чтобы я не делала вид, будто их нет.

— А Роксана?

— Роксана беременна сейчас. И несколько дней никто не знал, сможет ли Александр снова приказать хоть что-нибудь. Если в такой день у его жены начинаются роды, вокруг найдутся люди, которые решат, куда нести ребёнка и кому его показывать.

Клеопатра перестала улыбаться.

— Я не хочу однажды получить письмо, где мне объяснят, что ребёнка увезли ради блага царского дома.

— Тогда напиши это ему.

— Напишу.

Клеопатра ушла. Олимпиада ещё некоторое время сидела у закрытой двери, потом велела позвать Каллия.

***

Каллий писал медленно и не извинялся за это. Он служил при царских домах достаточно давно, чтобы не украшать каждую фразу без просьбы.

— Начинай с богов.

Каллий приготовил тростниковое перо и спросил, кого назвать. Олимпиада назвала тех, кому уже принесли благодарственную жертву.

Первые строки пошли быстро: она получила достоверную весть, что Александр жив, благодарит богов и просит сына не испытывать тело раньше времени, а мать — не заставлять узнавать о его здоровье от купцов и случайных людей с дороги.

На последней фразе Каллий поднял глаза.

— Оставлять?

— Оставлять.

Про западные слухи Олимпиада сначала наговорила слишком много. Услышав всё целиком, сняла почти половину: Александру не требовалось знать каждую глупость, которую успели сказать о его смерти.

С Антипатром пришлось труднее. Первая фраза прозвучала так, будто наместник уже присвоил Македонию; Олимпиада услышала это и велела стереть.

Она прошлась по комнате, пока Каллий выскребал воск на черновой табличке.

— Старый приказ о его отъезде не исполнен. Кратер ещё в дороге. Антипатр продолжает держать Македонию и дела эллинов, потому что сменивший его человек туда не пришёл. Так и напиши. И что такое положение не должно становиться вечным только потому, что оно удобно всем, кто к нему привык.

Каллий прочитал записанное. Олимпиада оставила.

Кассандра она велела упомянуть отдельно, без обвинения: он сын Антипатра и будет говорить об отце как сын; Александр сам решит, сколько весит его слово.

Потом дошли до Роксаны.

— Я знаю о её беременности. Молю богов о благополучном рождении ребёнка.

Каллий написал. Олимпиада проследила за словом «ребёнка» и больше ничего не добавила.

Она продиктовала, что в случае новой болезни Александра безопасность его жён и будущих детей не должна зависеть от одного военачальника или от того, кто первым окажется у двери. Каллий записал почти дословно.

Слово «жён» осталось: Роксана, Статира, Парисатида. Олимпиада не попросила менять множественное число.

Когда Каллий дочитал письмо, она вернулась к абзацу об Антипатре и убрала строку, в которой его намерения снова выглядели ей известными наверняка. Затем он переписал чистовой лист; Олимпиада дождалась, пока высохнут чернила, перечитала письмо сама и поставила печать.

***

На следующее утро один из её людей собирался в Македонию по собственному делу.

Тимандр происходил из молосской семьи, которую Олимпиада знала ещё молодой. Он ездил между родственными домами, покупал лошадей, иногда передавал письма. Новой должности для этой поездки ему не придумывали.

Олимпиада позвала его во двор, пока слуги привязывали к лошади запасной плащ.

— Если будешь возле Пеллы, напиши, какие крупные отряды действительно уходили оттуда за последние дни.

Тимандр затянул ремень и спросил, куда именно.

— Куда угодно. Мне не нужен каждый десяток, который вывели упражняться. Если ничего необычного — так и напишешь.

Он посмотрел на неё внимательнее.

— Людей здесь собирать?

— Нет.

Если Антипатр всё же двинет войско, Олимпиаде прежде всего нужно было знать куда и зачем, насколько Тимандр сможет выяснить. Одно движение войска ещё не говорило ей, против кого оно идёт.

— Если услышишь приказ, которым кто-то требует перевозить царских женщин или ребёнка от имени Александра, мне нужны имя человека и чья печать была на письме. Не пересказ на рынке. Печатей ради меня не ломай.

— Понял.

— Про пол ребёнка мне не сообщай вообще.

Тимандр на этот раз только кивнул.

Письмо Александру отправляли другим путём. Каллий выбрал человека, уже ходившего с царскими письмами дальше на восток, и передал ему имена тех, кому разрешалось принимать футляр на следующих участках дороги. Олимпиада присутствовала при отправлении и ещё раз проверила ремешок на футляре.

— Что бы ни рассказывали по дороге о здоровье Александра, письмо идёт дальше, пока не получишь надёжного царского распоряжения остановиться.

Гонец поклонился и вышел во двор, но сразу уехать не получилось: один из слуг затянул подпругу так, что лошадь уже пыталась кусаться. Пришлось ослабить её и седлать заново.

Олимпиада не стала ждать у ворот. Она вернулась в дом раньше, чем гонец выехал.

Каллий догнал её у двери: Клеопатра прислала человека, на следующий день не приедет и просит не ждать её, если из Вавилона появится новая весть.

Олимпиада уже открыла рот для резкого ответа, но передумала.

— Скажи, что передам ей копию вести.

Каллий ушёл искать посланца.

Из внутреннего двора донёсся голос управляющего: люди, которых Олимпиада вчера отправила из-за спора о земле, уже вернулись и снова ждали у входа.

Она велела впустить их.

Глава 16. Две верности

Наутро после письма Олимпиады Александр спорил с Эвменом не об Антипатре, а о серебре.

В македонском отчёте стояли две суммы. Одна относилась к деньгам для людей на юге, другая — к запасу для гарнизонов и непредвиденных расходов. Цифры друг другу не противоречили. Александр хотел знать другое.

— Вторую кто считал?

Эвмен снова посмотрел в папирус.

— Здесь не сказано. Пишет Антипатр.

— А серебро у кого?

Этого в письме тоже не было. Эвмен велел поднять прежние записи, и, пока писец искал нужную связку, Александр взял письмо матери. Оно лежало рядом с чашей, которую он так и не допил после завтрака.

Олимпиада не обвиняла Антипатра в измене. Для неё это уже было почти сдержанностью. Она писала, что старый приказ не исполнен, Кассандр находится при дворе, а слишком многие западные дела давно сходятся к людям одного дома. Потом шли Роксана и будущий ребёнок — без слова «сын».

Эвмен вернулся с двумя табличками. Деньги в старой записи выдавал человек, назначенный ещё до похода на восток; через два года имя повторялось, затем записи шли уже через другого писца. Кто из них действительно держал серебро, а кто только отмечал выдачи, по этим табличкам понять было нельзя.

— От самого человека с деньгами что-нибудь приходило? — спросил Александр.

— В этих связках нет.

Александр положил табличку возле отчёта Антипатра. Он не считал это доказательством лжи. Дорога годами заставляла западные дела сходиться к тому, кто мог решить их на месте, и если менялось число людей, кончалось серебро или срывалась выдача, Вавилон обычно узнавал уже о принятом решении. Укоротить дорогу приказом всё равно было нельзя.

— Позови Кассандра.

***

Кассандр вошёл без сопровождения. Перед дверью слуга стряхнул с его плаща пыль: он только что вернулся из другой части дворца и раздражился уже из-за задержки.

На столе лежал отчёт Антипатра. Письмо Олимпиады Александр сложил отдельно, под край другого папируса. Кассандр заметил его сразу.

— От твоей матери?

— Да. Садись. Я не вызвал тебя отвечать за отца.

Кассандр сел, но плащ не снял.

— Тогда зачем?

— Ты вырос в Македонии и знаешь его людей. Мне нужно понять, что там происходит, пока моё письмо ещё едет через Азию.

Кассандр кивнул на письмо Олимпиады.

— И всё же она здесь.

— Здесь. Но вопрос у меня был до её письма.

Александр развернул отчёт Антипатра.

— Ночью из Фессалии приходит весть: город не пускает царский гарнизон. Вавилона ждать нельзя. Кто решает?

— Отец, если он в Пелле. Если его нет — тот, кому оставлено это дело.

С серебром оказалось сложнее. Кассандр начал объяснять и дважды поправил себя: иногда хватало прежнего распоряжения, иногда выдачу подтверждал человек Антипатра, а за большой суммой обычно всё равно обращались в Пеллу. Исключения зависели от места и от того, кто в этот момент был рядом и имел достаточно имени, чтобы его послушались.

— Значит, одного правила ты мне не назовёшь.

— Потому что его нет. Македония не строилась по одной табличке. Город не будет ждать, пока письмо обойдёт полмира и вернётся обратно.

Кассандр говорил быстрее, когда дошёл до того, что знал сам. Послы могли прийти в один день с известием о гарнизоне; серебро уже обещано другому отряду; человека, который обычно решает, нет в Пелле. Тогда распоряжался тот, кто был ближе.

— Если каждое такое дело ждать от тебя, Македония встанет раньше, чем ответ вернётся из Азии.

— Я знаю.

Кассандр замолчал, явно ожидая спора.

Александр подвинул к нему табличку с двумя суммами.

— Я не собираюсь отнимать у твоего отца право решать на месте. Но если царское серебро лежит у другого человека, я хочу один раз услышать и его. Если большой гарнизон держит другой — хочу услышать и того, кто им командует.

Кассандр долго смотрел на табличку.

— Отец сочтёт это недоверием.

— Возможно. Поэтому сначала напишу ему.

Кассандр провёл ладонью по лицу.

— Моя мать, будь она на месте Олимпиады, была бы довольна.

Александр не подхватил.

— Хочешь знать, что я решил об отце?

Кассандр поднял глаза.

— Да.

— Он остаётся в Македонии и продолжает нынешние дела. Кратера от ветеранов я не отрываю. Старый приказ помню, но сегодня смены не будет.

Напряжение в лице Кассандра изменилось, хотя не исчезло.

— Это я могу ему написать?

— Всё, что услышал здесь сам.

У двери появился слуга: Пердикка ждал в соседней комнате.

***

Пердикка пришёл позже и сначала говорил совсем о другом. Два человека из дворцовой стражи спорили, кто должен сопровождать царя во внешний двор, если тот снова захочет идти туда без носилок. Александр велел оставить прежний порядок и не менять его после одного удачного выхода.

Только потом попросил Пердикку остаться.

Кассандр всё ещё был в комнате. Эвмен вернулся с новыми табличками и сел у стены, ближе к свету из дверного проёма.

Александр показал Пердикке македонские записи.

— Я хочу спросить напрямую нескольких людей: у кого лежат большие царские суммы и кто держит главные силы. Один раз. Пусть напишут, сколько у них сейчас людей, серебра и хлеба и какой последний приказ они исполняют. Антипатр остаётся там, где был, и они продолжают его слушаться в тех делах, которыми он распоряжается от меня.

Пердикка потёр подбородок.

— Один из них обязательно решит, что теперь говорит с царём через голову Пеллы и потому сам стал выше.

— Вот этого я и не хочу, — сказал Кассандр.

Эвмен подвинул к себе чистую табличку.

— Тогда это надо сказать в самом письме.

— Скажи. И никаких десятков имён. Сначала несколько мест, без которых Антипатр сам не сможет быстро двинуть людей: крупное серебро, большие гарнизоны, хлеб для них.

Пердикка предложил послать человека, который увидит всё своими глазами. Александр не отказался от самой мысли, но сейчас такой объезд занял бы дольше первых писем.

— Пусть сначала ответят те, кто уже там. Потом посмотрим, где их слова стоит проверить ногами.

Эвмен спросил, когда требовать следующую запись.

— Пока не требовать. Пусть сперва придёт одна. Я ещё не знаю, сколько она будет идти и можно ли вообще поставить рядом сведения из двух разных мест так, чтобы они отвечали на один вопрос.

Пердикка посмотрел на Эвмена.

— Наконец-то ты остановил писца раньше, чем он попросил ещё десять табличек.

— Я всё слышу, — сказал Эвмен.

Александр впервые за утро улыбнулся.

Потом взял афинскую запись с пометкой о Самосе.

— И ещё одно. Если к Антипатру приходит город из-за общего мира, большого гарнизона, изгнанников или войны, я хочу видеть, что именно город просил и что ему ответили. Не каждый соседский спор. Только то, после чего могут двинуть людей.

Кассандр заметил, что послы обычно говорят больше, чем бывает написано в постановлении.

— Тогда пусть идут имена тех, кто говорил, и сама просьба. Мне не нужна вся речь.

Эвмен снова взял стилус, но Александр остановил его прежде, чем тот начал раскладывать дело по новым графам.

— Несколько людей. Не заставляй писать всю Македонию. Сначала хочу увидеть, что вообще придёт.

Эвмен кивнул.

— А мне что поднять кроме денег?

Александр показал на старые связки.

— Где Антипатр сам отдаёт приказ, где передаёт мой, кто просит через него серебро, какие гарнизоны без него не двигаются и какие греческие послы идут сначала к нему. Без решения. Просто принеси мне это вместе.

После длинного разговора ноги у Александра налились тяжестью. Он поднялся, прошёл несколько шагов вдоль стены и вернулся уже медленнее. Пердикка проследил за ним.

— Сядь.

Александр посмотрел на него, но спорить не стал.

— Кратер? — спросил Пердикка.

— Ведёт людей домой. Пусть ведёт. Сегодня ему ничего нового не посылаем.

Кассандр коротко кивнул. Александр заметил и ничего не сказал.

***

Ответ матери он написал сам.

Через несколько строк рука устала. Александр отложил перо, размял пальцы и дал им отдохнуть, прежде чем продолжить.

Он написал, что письмо получил и благодарит за жертву. Антипатр пока остаётся на своём месте. Нескольких людей в Македонии Александр спросит сам. Олимпиаде он велел не посылать распоряжений в Македонию от его имени. О Роксане написал только, что ребёнок ещё не родился и наследника он сейчас не назначает.

В конце начал фразу о том, что Антипатра будет судить по его делам, перечитал и стёр. Матери она всё равно покажется ещё одной строкой об Антипатре.

Письмо Антипатру диктовал Эвмену позже.

Сначала подтвердили прежнее: Антипатр продолжает текущие дела по последним царским распоряжениям.

Затем Александр назвал несколько людей, у которых лежали крупные царские суммы или под рукой были большие гарнизоны. Им уйдут отдельные письма с простыми вопросами: сколько сейчас людей на месте, сколько серебра и хлеба, какой последний приказ они исполняют. Антипатр будет знать, кому именно написано; его распоряжения в нынешних делах они продолжают исполнять.

Эвмен предложил добавить, что Антипатр не должен мешать этим письмам.

— Не пиши. Получится, будто я уже жду от него этого.

Оставили проще.

Кассандр попросил прочитать абзац ещё раз и выслушал не перебивая.

— Отец это не полюбит.

— Ему не надо любить письмо.

О греческих посольствах добавили одну строку: если дело касается общего мира, изгнанников, крупного гарнизона или войны, запись о просьбе и ответе должна доходить до царя вместе с другими важными письмами.

Когда чистовик был готов, Александр протянул его Кассандру.

— Читай.

Тот прочитал медленно и задержался на строке о письмах к людям в Македонии.

Эвмен позвал двух гонцов, которым предстояло идти на запад. Они вошли уже в дорожных плащах. Один принял футляр с письмом Антипатру, второй — запечатанные письма к тем нескольким людям, которых Александр назвал для первого прямого ответа. Кассандр смотрел, пока Эвмен ещё раз проверял печати и объяснял, какие письма нельзя смешивать между собой дальше по дороге.

Когда гонцы вышли, он сказал:

— Я напишу отцу сам.

— Пиши то, что слышал.

Кассандр кивнул и вскоре ушёл.

***

Ближе к вечеру принесли сообщение из Коринфа.

Оно не имело отношения к новому приказу: западные гонцы уже получили свои футляры. Человек, принимавший часть афинских посланцев и писем по дороге на север, и раньше отправлял копии важных сведений дальше; одна такая запись дошла до Вавилона раньше обычного пересказа.

Эвмен прочитал первую строку и передал табличку Александру.

Афины оставались в мире. Народ войны не объявил. Леосфен всё ещё удерживал у Тенара много наёмников, но серебро уходило, часть людей принимала другую службу, и содержать остальных становилось труднее. В городе уже спорили, сколько ещё можно ждать и кто вообще поддержит Афины, если дело дойдёт до оружия.

Точного числа людей в записи не было. Числа кораблей тоже.

— Они уже спрашивают другие города? — спросил Александр.

Эвмен перечитал нижние строки. Пока, по словам писца, спорили только о том, стоит ли спрашивать; этолийцев называли чаще других. Ещё несколько названий он привёл отдельно и сам предупредил, что слышал разговоры, а не решение собрания.

Пердикка, уже собиравшийся уходить, задержался у двери.

— Значит, время ещё есть.

Александр прочитал табличку сам и положил её отдельно.

— Последнее письмо об этолийцах где?

— По Ойниадам отдельная связка.

Александр собирался велеть принести её сейчас, но тяжесть в ногах напомнила о себе раньше.

— Утром.

Глава 17. Афинское большинство

Письмо Леосфена Гиперид дочитывал у корабельных сараев, где ему всё время мешали работать.

Из сарая как раз вытаскивали длинное весло, поведённое у лопасти. Четверо тащили древко наружу, ещё один ругался, когда оно зацепило сложенные снасти. Едва проход освободился, между Гиперидом и светом остановился человек со счётной дощечкой: у хозяина склада опять спрашивали про мешки, привезённые утром без второй печати. Пока разбирались с ними, ветер завернул край папируса.

Гиперид прижал письмо ладонью к стене и нашёл место, на котором остановился.

Из Тенара Леосфен писал без особой надежды на точность. Новый счёт людей ещё не был готов, старый уже перестал соответствовать лагерю: несколько отрядов приняли другую службу, ещё два командира хотели уйти без ссоры, если Афины так и не скажут, ради чего держат их у мыса и сколько готовы платить. Через Коринф шли предложения от людей, связанных с македонянами; Леосфен не ручался за обещанный задаток, потому что по дороге каждая сумма успевала вырасти.

Ниже он назвал погибших после драки у выдачи. Одному отряду платили старый долг, люди другого услышали, что нового обязательства перед ними пока нет; затем вспомнили коринфское предложение, началась ссора и дошло до оружия. Раненых было несколько. Один человек, по словам Леосфена, вряд ли снова сможет нормально держать щит повреждённой рукой. Командир ещё одного отряда уже объявил: по окончании нынешнего срока его люди уйдут, если Афины не дадут ясного ответа.

На погребение пришлось взять серебро из того же запаса, которым удерживали остальных. Сумма была небольшой рядом с жалованьем тысяч людей, но Гипериду не нравилось видеть её среди расходов лагеря. Афины ещё оставались в мире, а деньги уже уходили на могилы.

В конце Леосфен просил ещё серебра — столько, сколько, по его расчёту, позволяло удержать часть людей до следующего решения.

Гиперид перечитал сумму.

— Если дольше смотреть, меньше не станет, — сказал хозяин склада.

Он стоял рядом с тех пор, как принесли письмо. Гиперид знал его по собраниям, хотя тот редко поднимался говорить. Два его судна ходили за зерном, третье он потерял много лет назад и до сих пор вспоминал именно его, когда сердился на молодых кормчих.

— Я надеялся, что Леосфен ошибся в сложении.

— Пусть лучше он, чем казначеи.

Со стороны причала хозяина позвали. Он ответил, что подойдёт, но не двинулся с места.

— Сегодня будешь просить войну?

— На Пниксе решу, как далеко можно идти. Сначала придётся говорить о Тенаре.

Хозяин посмотрел на письмо.

— Моё судно выйдет через два дня, если ветер позволит. Если вы сегодня начнёте войну, я хочу узнать об этом раньше, чем оно пройдёт Суний.

— Македонян боишься?

— Я боюсь человека, который заберёт зерно, а потом скажет, что война всё оправдала. Мне без разницы, откуда он.

Гиперид сложил письмо.

Рядом остановился молодой гражданин, которого он прежде видел среди людей, помогавших собирать оружие. Дождавшись паузы, он спросил, держит ли Леосфен войско.

— Пока держит людей.

— Разница небольшая.

Хозяин склада фыркнул.

— Пока платят — да.

Молодой человек не отвёл глаз от Гиперида.

— Если опять решим ждать, к осени там никого не останется. Я буду голосовать за войну.

— Тогда на Пниксе сначала послушай тех, кому за неё платить и идти в строй.

Парень нахмурился, но спорить не стал и пошёл вверх к городу.

— Он ждал от тебя другого, — заметил хозяин склада.

— Утром многие ждут.

— А сам уже решил?

Гиперид посмотрел на гавань. У одного сарая работали над корпусом триеры; дальше торговое судно принимало амфоры. На дороге мул остановился перед лужей и не двигался, несмотря на крики погонщика.

— Решил, с чего начну.

Хозяина позвали снова. На этот раз он выругался и ушёл к мешкам.

***

До Пникса Гиперид добрался позже, чем собирался.

У дороги его перехватил человек, чья семья держала участок на Самосе. Сначала он потребовал вообще не допускать разговоров о возвращении острова, затем сам признал, что никаких переговоров пока нет. До него дошёл слух: будто осторожные готовы послать людей к Александру и уступить в вопросе изгнанников, если царь оставит Афины в покое.

— Кто именно готов?

— Если бы знал, назвал бы.

— Тогда ты просишь меня остановить человека, которого пока нет.

— Когда появится, будет поздно.

Гиперид пообещал только, что Самос не спрячут в общей фразе об изгнанниках, если дело дойдёт до постановления.

Через несколько шагов его окликнул знакомый ветеран. Тот пришёл с младшим братом; старший сын уже был в Пирее и надеялся попасть на корабль, если начнётся набор.

— Ему платят — он идёт, — сказал ветеран. — Я в его годы был такой же. Только мне не нравится, когда мальчики уже ищут место в строю, а вы ещё не решили, будет ли война.

— Я его не звал.

— Тебе необязательно звать по имени.

Гиперид хотел возразить и передумал. Ветеран хмыкнул и ушёл вместе с братом.

На подъёме было тесно. Люди из Пирея шли рядом с приехавшими из внутренних демов и успевали ругаться ещё до начала собрания. Один гражданин уверял всех вокруг, что кораблей у Афин довольно; ему тут же потребовали показать гребцов для них. Чуть выше спорили о Гарпале, хотя его дело сегодня вообще не ставили.

Гиперид задерживался возле знакомых и спрашивал, кого действительно привели демы. Где-то пришло больше людей, чем обещали, где-то работа оказалась важнее Пникса. Человек, на которого он рассчитывал, заболел. Другой уже сидел наверху, но, по словам соседа, утром заявил, что не даст на наёмников ни обола.

Его потянули за край плаща и начали доказывать, почему одна фила должна получить оружие раньше соседней. Гиперид выслушал достаточно, чтобы понять вопрос, и отправил просителя к тем, кто занимался выдачей.

***

О Леосфене заговорили раньше, чем Гиперид получил слово.

Первый оратор потребовал назвать деньги, уже ушедшие к Тенару. Самос, указ Александра и гарнизоны он не отрицал, но хотел знать, кто расходовал серебро, пока город официально оставался в мире, и от чьего имени.

После Гарпала одного слова «деньги» хватало, чтобы склон зашумел. Председательствующим несколько раз пришлось требовать тишины.

— Если серебро городское, граждане должны знать, сколько его ушло! Если частное, тот, кто платил, не купил вместе с ним право начинать войну от имени Афин!

Снизу ответили, что без этих денег сегодня не было бы Леосфена, о котором все так охотно спорят. Где-то выше спросили, сколько ещё город собирается платить за тайные решения, о которых потом объявляют открыто.

Гиперид уже не мог начать речь так, как собирался утром.

Когда его вызвали, свитка у него не было.

— Леосфен прислал счёт, который устарел по дороге сюда. Люди уходят к другим нанимателям. После последней выдачи двоих похоронили, есть раненые. Афины войны ещё не начали, но ждать бесплатно уже не получается.

Склон загудел. Потребовали назвать виновных в драке; в ответ закричали, что наёмники дерутся в любом лагере. Гиперид не собирался превращать Пникс в разбирательство о том, кто первым вытащил меч у Тенара.

— Завтра там будет меньше или больше людей — я сейчас не знаю. Знаю только, что часть ждёт платы, а часть уже смотрит, кто предложит другую службу.

Сверху крикнули о войне, и несколько голосов подхватили.

Гиперид собирался утром говорить о Самосе, изгнанниках и гарнизонах жёстче. Но после Пирея ему всё время вспоминались пустые места на кораблях и хозяин зернового судна, которому нужна была не речь, а ответ до выхода в море.

— Кто выйдет вместе с нами? — спросил он.

С разных рядов посыпались названия.

— Этолийцы!

— Фокида!

— Локры!

Назвали ещё один город, и рядом сразу засмеялись: кто-нибудь успел сообщить самому городу, что он уже союзник Афин?

Гиперид дождался, пока смех стихнет.

— Кто из них уже обещал людей?

Теперь отвечали куда тише.

Он перешёл к Самосу. Указ об изгнанниках не исчез вместе со слухом о смерти Александра. Афинские клерухи всё ещё держали участки на острове и ждали, чем закончится требование о возвращении изгнанных. Македонские гарнизоны тоже оставались на местах; Антипатр по-прежнему распоряжался царской силой в Элладе.

Несколько рядов поддержали его криками.

— Леосфену надо оставить столько людей, сколько мы можем сейчас кормить и оплачивать. Приготовления в городе и Пирее продолжать. А к тем, кто говорит о совместном выступлении, поехать и спросить, что они сами готовы сделать.

Сверху потребовали сказать, когда Афины наконец начнут войну.

— Когда будем знать хотя бы с кем.

Не всем сторонникам Гиперида это понравилось. Один из знакомых ему граждан демонстративно сел; кто-то дальше закричал, что город опять прячется за ожиданием.

— Я не предлагаю прекращать приготовления. Но сегодня вы хотите, чтобы Афины начали войну войсками, которых нам ещё никто не обещал.

Когда Гиперид сел и попросил воды, спор не закончился: возле одних рядов снова кричали про Самос, ниже уже считали, сколько можно дать Леосфену. Несколько людей, прежде поддерживавших Гиперида, теперь ругали именно его.

***

Демаду пришлось переждать поправку, которую пытались протолкнуть прямо с места. Его встретили свистом, но говорить всё же дали.

— Леосфену платят, а мы до сих пор спорим, чьи это деньги и на что они его обязывают. Союзников уже называют по именам, хотя половина из них нам ничего не обещала. Посылайте людей спрашивать, если хотите. Только не отправляйте их с правом по дороге начать войну за весь город.

Склон ответил сразу несколькими криками. Кто-то потребовал вообще ничего не позволять послам; ему тут же ответили, что тогда незачем их посылать.

Демад дождался, пока председательствующие снова добьются порядка.

— Сумму Леосфену назовите здесь. И здесь же скажите, чего послы не вправе обещать без нового решения собрания — ни войска, ни серебра, ни Самоса.

На последнем слове шум поднялся снова.

Фокион выступил позже. Вместо ещё одной речи об указе Александра он спросил тех, кто обещал вывести флот, сколько кораблей они действительно укомплектуют, если гребцов придётся собирать завтра. Ему назвали несколько разных чисел, и спор начался уже между отвечавшими. Тогда Фокион спросил о следующей выдаче Леосфену: откуда взять серебро и сколько таких выдач город выдержит, если война не закончится быстро.

Ему закричали, что с такими вопросами война никогда не начнётся.

— Начать можно одним голосованием. Я спрашиваю про месяц после него.

Продолжить ему почти не дали. Фокион сел, пока сверху объясняли, что деньги найдутся после первых успехов.

Возле Гиперида уже спорили о гребцах для кораблей. Чуть ниже звали человека, который действительно бывал у этолийцев. Разговор о войне всё время упирался в людей, деньги и тех, кто ещё ничего не обещал.

***

У писцов стало тесно.

Черновик постановления правили прямо во время спора. Первую формулировку о посольствах пришлось стереть: одни услышали в ней обещание выступить сразу после ответа союзников, другие — уже выданное разрешение послам втянуть город в войну.

С Самосом написали проще: послы могут выслушивать требования, но не вправе обещать изменение афинского решения без нового голосования.

Дольше всего держались деньги. Человек, отвечавший за государственные расходы, назвал сумму, которую можно было найти без немедленного нового сбора, если отложить часть других трат. Тут же вспомнили ремонт, старые долги и уже данные обещания. Леосфен всё равно получал меньше, чем просил, а перед следующей выдачей должен был прислать новый счёт людей. Точный день следующего решения вписывать не стали: дорога до Тенара не подчинялась афинскому постановлению.

Этолийское направление оставили первым из тех, куда послы могли отправиться быстро. На Ойниадах спор снова задержался. Гипериду было достаточно, чтобы послы не ехали туда с готовым ответом за этолийцев: сначала услышать, чего те требуют и готовы ли вообще связывать своё дело с афинским.

Фокиду и ещё несколько направлений добавили без долгой уверенности. Одно название потом вычеркнули: сидевшие рядом граждане так и не смогли согласиться, кто там вправе обещать что-либо от имени города.

К полудню постановление стало длиннее речи Гиперида и гораздо менее красивым. Его это устраивало.

***

Перед голосованием с верхних рядов выкрикнули имя Демосфена.

Несколько человек сразу потребовали вернуть его из изгнания, раз Афинам нужны сильные противники Македонии. Им ответили Гарпалом, судом и штрафом, и собрание почти ушло в сторону.

Гипериду дали слово только затем, чтобы вернуть вопрос к постановлению.

— Тебе без него удобнее! — крикнули снизу.

Смех пошёл раньше ответа. Гиперид не стал спорить с ним.

— Хотите вернуть Демосфена — ставьте это отдельно. Сейчас у нас Леосфен, деньги и послы.

Он сел.

Голосование растянулось: после каждого вопроса председательствующим снова приходилось успокаивать склон.

Немедленную войну всё-таки поставили отдельно. Рук поднялось много, но Гиперид почти сразу увидел, что большинства нет. Среди сторонников были и знакомые лица, и те, от кого он этого не ждал.

Ещё недавно легче было голосовать против человека, которого считали умирающим в Вавилоне. Теперь Александр жил и снова посылал приказы. Об этом не требовалось напоминать с трибуны — каждый, кто поднимал руку, знал разницу.

За продолжение приготовлений в городе и Пирее рук оказалось заметно больше.

Сумму Леосфену попытались урезать ещё раз, но поправка не прошла. Само выделение денег приняли, хотя не все, кто поддержал приготовления, поддержали и эту трату.

При голосовании за посольства расклад снова изменился. Некоторые противники денег Леосфену подняли руки; часть молодых сторонников немедленной войны осталась сидеть. Возле прохода один гражданин поднял обе руки и получил замечание соседей.

Постановление прошло.

Кто-то хлопал, сверху кричали, что Афины испугались. У писцов сразу собрались желающие обсуждать уже не текст, а имена послов. Другие граждане начали уходить, не дожидаясь следующего вопроса.

Гиперид остался, пока ряды не поредели.

Фокион, проходя мимо, спросил, сколько дали Леосфену. Гиперид назвал сумму.

— Мало.

— Да.

— Послы скоро уйдут?

— Когда выберем и дадим им копию постановления.

Фокион кивнул и пошёл дальше.

***

После еды Гиперид сел с писцом над письмом Леосфену. На воске уже была строка о посольствах, но её пришлось стереть: в таком виде выходило, будто союз почти собран и от Леосфена требуется только дождаться остальных.

В новом тексте осталось необходимое. Афины войны не объявили и приготовлений не прекращают. Леосфен получит утверждённую сумму; перед следующей выдачей от него нужен новый счёт людей. Послы поедут спрашивать другие города, готовы ли те действовать совместно и на каких условиях.

Гиперид велел оставить и расходы после драки — погребение погибших и расчёты с их людьми. Не отдельной нравоучительной строкой, а среди остальных денег лагеря: именно оттуда серебро и ушло.

— Сколько ему держать? — спросил писец.

— Столько, сколько сможет оплатить из этой суммы. Из Афин число ему не назначай.

Писец записал и поднял голову.

— Про войну?

— Напиши ясно: он не говорит от имени Афин так, будто она уже объявлена.

В соседней комнате тем временем выбирали людей для Этолии. Один кандидат быстро отпал: после утреннего голосования против денег Леосфену его противники уже спрашивали, с каким лицом он поедет объяснять афинскую готовность действовать. Другого тесно связывали с клерухами на Самосе, и спор вокруг него начинал заслонять саму поездку.

Гиперид вошёл, когда голоса стали слишком громкими.

— Выберите тех, с кем этолийцы станут разговаривать о своём деле, а не о наших ссорах.

В итоге одного человека заменили. Среди выбранных остался тот, кто прежде имел дела с этолийцами; остальные устраивали разные части собрания достаточно, чтобы посольство вообще состоялось.

Ойниады Гиперид велел не разбирать за этолийцев заранее.

— Спросите, чего они хотят и что готовы сделать сами. Если потребуют от Афин то, чего вы обещать не вправе, привезёте это сюда.

— Они сразу увидят, как мало нам позволено, — заметил один из послов.

— Лучше пусть услышат это от вас.

Из соседней комнаты позвали писца: письмо Леосфену можно было переписывать на папирус.

***

На следующий день отправление началось с мелких задержек.

Исправленную копию постановления ещё не принесли из города, а у одного из послов пропал дорожный кошель. Человек, уже ожидавший остальных в Пирее, прислал узнать, собираются ли они вообще ехать.

Гиперид появился, когда солнце уже поднялось над стенами гавани.

У причала готовили небольшое судно. Рядом грузили амфоры на другое; хозяин склада, с которым Гиперид говорил накануне, спорил о повреждённой верёвке и только махнул ему рукой.

Посол, знавший этолийцев, читал копию постановления у тюка с одеждой.

— Здесь написано «общий разговор». Они спросят, где он будет.

— Скажи, что места ещё нет.

— Если предложат своё?

— Выслушай. Согласиться за Афины ты всё равно не можешь.

Дорожный кошель в конце концов нашли в другом мешке. Капитан тем временем обнаружил лишний сундук на своём судне и потребовал убрать его с палубы. Исправленную копию постановления принесли уже после этого.

К полудню всё наконец сошлось настолько, чтобы можно было отходить. Послы поднялись на борт. Речей не было: капитан торопил матросов, ветер держался подходящий, у причала ждали другие суда.

Гиперид остался у воды, пока корабль не отошёл. Афиняне ехали не обещать войну, а выяснять, есть ли вообще люди, готовые говорить о ней вместе с ними.

Когда судно повернуло к выходу из гавани, Гиперид пошёл обратно. Письмо Леосфену тоже следовало отправить до вечера.

Глава 18. Этолийцы

Афинянам пришлось ждать.

У святилища с утра разбирали спор о земле у дороги. Двое соседей привели свидетелей, оба считали себя обиженными и оба собирались говорить до тех пор, пока остальные не устанут слушать. Три афинских посла со своим запечатанным постановлением ничего в этом порядке не изменили.

Диокл сперва стоял со спутниками в тени, потом сел на каменную скамью. Им принесли воду, хлеб и сыр. Молодой посол один раз спросил, скоро ли до них дойдёт очередь, получил неопределённый ответ и больше не спрашивал.

Тимон наблюдал за ними из-за спин тех, кто слушал земельный спор. Диокл ел мало и не торопил хозяев. Молодой чаще смотрел на дорогу. Третий возился со слугой у мулов: один ремень на дорожной сумке протёрся почти до края.

Животные были уставшими. Пыль забилась в шерсть под подпругами и въелась в складки плащей. Из Афин они ехали без долгих остановок.

Когда спорщики наконец разошлись — ни один не выглядел человеком, получившим желаемое, — у святилища уже собрались новые слушатели. После жертвы часть людей не ушла, из Плеврона подошли двое, привезшие вести с запада. Тимон пересел ближе. Он сам приехал из Калидона накануне и половину утра потратил на разговор о дороге к Навпакту: после дождей один участок снова размыло.

Диокл развернул копию постановления.

— Войны мы не объявляли.

С края тени спросили:

— Тогда зачем приехали?

— Чтобы не объявить её, а потом выяснять, кто вообще собирался идти вместе с нами.

Плевронец усмехнулся.

— Удобно. Мы назовём людей, а Афины после решат, нужна ли им война.

— Я не просил назвать людей.

— Пока не просил.

Несколько человек засмеялись. Диокл дождался тишины и продолжил без речи о свободе Эллады. Афины готовили город и Пирей. Леосфену выделили ещё серебро, хотя меньше, чем он просил. Послам велено было узнать, кто вообще готов говорить о совместном действии и ради чего.

Тимон попросил постановление. Возле Самоса текст становился осторожнее: выслушать чужие требования афиняне могли, обещать уступку острова — нет.

— А нам что нельзя обещать? — спросил он, возвращая папирус.

— Это вам решать.

Ответ Тимону понравился больше остального. По крайней мере, Афины ещё не записали этолийцев в своё войско.

Пожилой плевронец спросил о другом:

— Ойниады у вас названы?

— По имени нет, — ответил Диокл. — Указ об изгнанниках — да.

— Для вас указ — это Самос. Для нас — Ойниады.

— Знаю.

— И что Александр обещал сделать с нами, если не вернём изгнанных, тоже знаешь?

Диокл ответил не сразу.

— Знаю, что Антипатру велено принуждать тех, кто откажется.

— Здесь помнят и другое. Что царь сам придёт наказывать этолийцев за Ойниады.

Шум вокруг стих.

Тимон помнил день, когда эти слова дошли до Калидона. Александр был далеко, и расстояние позволяло спорить, что именно он сможет сделать и когда. Теперь царь едва не умер и снова отдавал приказы. Расстояние осталось тем же, но ждать его смерти больше никто не мог.

— Потому вы и среди первых, к кому мы приехали, — сказал Диокл.

Молодой афинянин всё-таки вмешался:

— Но если говорить о свободе городов, нельзя забыть тех, кого выгнали из Ойниад.

Плевронец повернул к нему голову.

— А самосцев Афины уже вернули?

— Нет.

— Тогда не учи нас с первого дня.

Диокл коротко остановил спутника, прежде чем спор успел уйти в сторону.

— Самос у вас, Ойниады у нас, — сказал пожилой этолиец. — И там и там есть люди, которые хотят вернуться. Этого достаточно, чтобы разговаривать. Не достаточно, чтобы Афины решали за нас.

Тимон спросил о Леосфене. Точного числа у Диокла не было: новый счёт ещё ждали, старый уже устарел. Часть наёмников нашла другую службу, кто-то ушёл сам. Через Коринф шли предложения от людей, связанных с македонянами, но каждая новая версия обещанной платы отличалась от предыдущей.

Тимон выслушал и больше не спрашивал. С наёмниками всё было проще, чем с городами: человек оставался, пока ему платили и пока рядом не появлялся тот, кто платит лучше.

Между сидящими провели жертвенное животное. Люди подвинулись; мальчик зацепил чашу, вода разлилась по камню, и разговор сам распался.

Тимона уже звали к дороге. У человека, который должен был ехать на запад, потёк водяной мешок.

***

Мешок не спасли.

Тимон сжал его у шва, увидел, как вода снова проступила наружу, и бросил возле стены.

— До Навпакта хватит без него? — спросил хозяин.

— Если нигде не задержишься. А ты задержишься. Ищи другой.

Пока перебирали вещи, подошёл этолиец из внутренних земель. Он слышал разговор у святилища и хотел знать, не пообещал ли Тимон афинянам людей.

— Ничего я им не обещал.

— Всё равно считать придётся.

— Кого и куда?

Мужчина показал сначала на восток, потом на дорогу к югу.

— Если македоняне пойдут через Фессалию — одних. Если Афины начнут войну и попросят людей для Леосфена — тех же самых.

Тимон покачал головой.

— Дороги разные. А люди и правда те же.

Они пошли вдоль привязанных животных. Слуга зашивал подпругу, возле повозки делили хлеб, на земле лежал снятый с мула груз. Никакой армии здесь не было. Если понадобится собрать её, каждый из этих людей должен будет сначала закончить то, ради чего приехал сегодня, вернуться домой, достать оружие, найти еду на дорогу и снова прийти туда, куда его позовут.

— Уведём их к Фессалии — кто останется ближе к Акарнании? — спросил Тимон.

— Там и сейчас спокойно не бывает.

Именно это Тимон и имел в виду.

Их догнал плевронец.

— Афиняне всё равно рассчитывают, что мы придём к Леосфену.

— Диокл этого не сказал.

— Диокл осторожнее своего молодого.

У одного из мулов начался новый спор: хозяин не соглашался отдавать чужому человеку мешок без свидетелей. Пришлось остановиться. Когда груз наконец переложили, этолиец из внутренних земель спросил:

— А если Александр скажет: оставляйте Ойниады себе, только за Афинами не идите?

Плевронец выругался.

— После всего, что обещал сделать с нами?

— Я не спрашиваю, простишь ли ты его. Я спрашиваю, что будем делать.

Тимон присел и подтянул ремень сандалии.

— Сначала услышим всё предложение.

— И бросим остальных?

— Каких остальных? Союза ещё нет.

Плевронцу ответ не понравился, но спорить он начал уже не с Тимоном, а с человеком рядом. Афины, заметил тот, ради этолийцев Самос всё равно не отдадут.

— Вот это и надо выяснить, — сказал Тимон. — Где они хотят общего дела, а где только своего.

Он встал и посмотрел на западную дорогу.

— И всю Этолию к Леосфену никто не поведёт. У нас есть свои места, которые без людей не оставишь.

***

К полудню у святилища стало теснее.

Пришли те, кого ждали из соседних общин, и Диоклу пришлось повторить главное. На этот раз молодой посол почти не вмешивался.

Спор начался с вопроса, стоит ли вообще ехать на встречу, предложенную Афинами.

— Им нужны наши люди, — сказал приехавший с севера этолиец. — Договорятся с Александром о Самосе и забудут, зачем звали нас.

Диокл не стал уверять, что Афины никогда так не поступят.

— Поэтому я и не прошу верить нам на слово.

— Тогда что даст поездка?

Пожилой плевронец ответил раньше него:

— Хотя бы не позволим говорить об изгнанниках так, будто существует один Самос.

К этому добавили ещё одну причину: посмотреть, кто вообще явится. Если кроме афинян и этолийцев никто не приедет, много времени такой разговор не займёт.

Идея ждать ответов остальных тоже прозвучала, но быстро увязла в простом вопросе: кто должен ответить первым, если каждый решит посмотреть на соседа.

До людей Леосфена дошли позже.

— Числа от нас сейчас не будет, — сказал Тимон.

— Я за ним и не приехал, — ответил Диокл.

— Ты — нет. В Афинах спросят.

Диокл не возражал.

— Тогда передай им: пока не знаем, кто идёт и ради чего, людей считаем для себя.

Навпактец поддержал его, но без красивых чисел. Часть людей была дома, часть разъехалась по своим делам, кто-то находился со стадами. Если понадобится сбор, тогда и станет видно, кто действительно пришёл. Разговор почти сразу ушёл к зерну: где его брать и сколько людей можно кормить вдали от дома. Афиняне некоторое время просто слушали.

Когда снова вернулись к Ойниадам, Диокла спросили прямо: будут ли их обсуждать.

— Поставить этот вопрос вам никто не запретит.

— Не это спрашивают.

Диокл провёл пальцем по краю папируса.

— Я не могу обещать за другие города, что они захотят его решать. Как не могу обещать вам Самос. Афины от своего решения по острову заранее не отказались.

Ответ никого особенно не обрадовал, но был понятен.

К вечеру решили послать людей на общую встречу, если она действительно состоится и туда соберутся другие города. Войну Афинам не обещали. Числа воинов тоже. Ойниады должны были ехать вместе с этолийскими представителями как их собственное дело, а не как примечание к Самосу.

С именами вышло хуже: о двух возможных посланцах спорили ещё тогда, когда Диокл уже сворачивал папирус с постановлением.

— Мне достаточно сказать в Афинах, что вы приедете говорить? — спросил он.

— Скажи именно так, — ответил Тимон. — Не больше.

***

О Спарте вспомнили уже под конец.

Пожилой этолиец спросил Диокла, куда ещё поехали афинские послы. Среди названных мест Лакедемона не оказалось.

— Почему Спарты нет?

Диокл застегнул футляр.

— Потому что одно её имя поднимет старые дела раньше, чем она успеет ответить. Мессенцы услышат одно, в Мегалополе — другое. Аргос тоже не промолчит.

— И поэтому самих спартанцев лучше не спрашивать?

— Я этого не сказал.

Молодой посол напомнил, что звать Спарту Афины им не поручали.

Плевронец посмотрел на него.

— Вам — не поручали.

После этого спор пошёл уже между этолийцами. Одни не верили, что Спарта снова полезет против Македонии после Мегалополя; им отвечали, что именно после такого поражения и стоит спросить, чего она теперь хочет. Вспомнили Мессению и Мегалополь: оба города услышат в любой спартанской поездке угрозу своим делам, даже если лакедемоняне пока только согласятся говорить.

Тимон выслушал их и сказал:

— Отправим своего человека.

Диокл поднял голову.

— Уже решили?

— Сейчас решаем.

Возражений хватало. Кто-то не хотел расширять разговор, пока сама Этолия не выбрала представителей; плевронцы опасались, что Мессена воспримет приглашение Спарты как готовый союз. Но ждать, пока лакедемоняне проявятся сами, нравилось немногим.

Принесли хлеб и воду. Афиняне с утра ели мало, этолийцы тоже проголодались, и спор остановился без всякого постановления.

После еды формулировка стала проще. Спарте не предлагали союз. Её спрашивали, пришлёт ли она людей на общий разговор и что считает необходимым обсудить до любого совместного действия.

Диокл выслушал это и сказал:

— Афины не обещают принимать спартанские условия.

— А мы не обещаем принимать афинские, — ответил Тимон. — Пока речь только о том, чтобы услышать друг друга.

Диокл кивнул.

***

Наутро афиняне собирались дольше, чем хотели.

Один мул ещё с вечера начал беречь переднюю ногу. Его оставили, груз поделили между другими животными. Молодой посол уже у дороги обнаружил, что ремень от сумки остался там, где он спал, и за ним пришлось посылать мальчика.

Тимон встретил Диокла у святилища.

— Когда ждать ваших людей? — спросил афинянин.

— Когда выберем.

— Про Ойниады передам отдельно.

— Не надо говорить за нас. Передай постановление. Про Ойниады наши скажут сами.

Диокл протянул правую руку. Тимон принял её. Когда мулы наконец были готовы, афиняне двинулись по дороге.

Тимон вернулся к зерну из Калидона, которое собирались отправлять к Навпакту. Везти сейчас, пока дорога сухая, или придержать часть до следующей вести — об этом спорили дольше, чем он рассчитывал.

Человека для Спарты нашли после еды. Навпактец уже бывал в Пелопоннесе, знал дорогу и не нуждался в длинных объяснениях, кому там не следует обещать лишнего. Он пришёл со своим плащом и сразу спросил о деньгах на путь и о том, чьим именем говорить.

Тимон назвал тех, кто согласился отправить его сейчас.

— За всю Этолию не говори. Не все ещё даже слышали, что мы решили.

Плевронец дал ему короткую табличку с вопросом к лакедемонянам.

— Если спросят про войну? — спросил посланец.

— Скажешь правду: решения нет. Числа наших людей не называй и чужих обещаний Афинам не приписывай. Они начали разговор, войны пока не объявили — больше мы не знаем.

Тимон подождал, пока тот уберёт табличку.

— И спроси их не об Афинах. Мне без разницы, нравится ли спартанцам Гиперид. Узнай, приедут ли они говорить и что сами готовы делать теперь, когда Александр жив.

— А если захотят сначала услышать наши условия?

— Выслушай. Для этого тебя и посылают.

— Когда ехать?

— Когда найдёшь коня, который довезёт.

С конём спорили до темноты. Хозяин хорошего животного соглашался дать его только при условии, что родственник заберёт коня обратно в Пелопоннесе. Второй был хуже, зато за ним не тянулось никаких договорённостей.

На рассвете взяли второго.

Тимон был у мешков с зерном, когда посланец подвёл осёдланного коня. Дорожная сумка уже висела сбоку.

— До Спарты не трать время на каждый спор по дороге, — сказал Тимон. — Слушай тех, к кому приехал.

Посланец усмехнулся.

— Это труднее.

— Потому тебя и выбрали.

Он вскочил на коня и поехал вниз по дороге.

Тимон проводил его взглядом недолго. Рядом уже спорили, считать ли два мешка частью навпактского запаса или оставить тем, кто поедет следом. Он повернулся к зерну.

Глава 19. Спарта отвечает

Этолийского посланца привели к Эвдамиду во время упражнений за храмом.

На площадке двенадцать молодых мужчин работали с копьями попарно, без щитов. Старший, следивший за ними, то переставлял кому-нибудь ноги, то отводил наконечник, если тот уходил слишком высоко. Эвдамид всё чаще замечал не тех, кто двигался хорошо, а места людей постарше, которых прежде здесь было больше.

После Мегалополя одни вернулись с ранами, другие уже не могли упражняться как раньше, а слишком многие вообще не вернулись из Аркадии. Младшие заняли их места почти незаметно. Незаметно — пока не начинал вспоминать имена.

Один из молодых сделал слишком длинный выпад. Соперник отвёл копьё и толкнул его древком в грудь. Тот упал, поднялся и снова встал напротив.

— Ещё раз, — сказал старший.

Посланец ждал у края площадки: запылённый плащ, дорожная сумка, короткий меч; коня уже увели поить. Он назвал себя, потом тех, кто отправил его из Этолии, и объяснил, что везёт не предложение союза, а вопросы.

— Афины тебя не посылали? — спросил Эвдамид.

— Нет.

Эвдамид указал на каменную скамью.

— Садись.

За их спинами снова застучали древки.

— Афины войны не объявили, — сказал этолиец. — Но послали людей спрашивать, кто готов говорить о царском указе, гарнизонах и о том, что будет, если города откажутся исполнять то, чего от них требует Александр. Мы решили спросить Спарту сами.

— О Леосфене тоже знаем, — сказал Эвдамид. — И что его люди начинают расходиться.

Посланец кивнул.

— Тогда короче. Если несколько городов соберутся, Спарта пришлёт людей? Что вы готовы сделать, если разговор дойдёт до оружия? С кем вообще готовы сидеть? И чего потребуете прежде, чем обещать своих?

Эвдамид несколько мгновений смотрел на площадку.

— Сколько людей уже обещала Этолия?

— Ни одного.

— Афины?

— Точного числа тоже нет.

— Значит, и от нас его пока не будет.

— Я за числом не приехал.

Эвдамид кивнул в сторону молодых.

— У многих из этих людей старшие родственники уже ходили против Македонии с Агисом.

Посланец посмотрел туда же.

— Агис поднял немало пелопоннесцев.

— Немало. Но не достаточно. Афины остались дома, Мегалополь держался, а те, кому Антипатр не был другом, всё равно могли предпочесть его нам, если боялись Спарты сильнее.

Этолиец не спорил.

— Если Тимон это понимает, — продолжил Эвдамид, — поймёт и другое: прежде чем обещать людей, я хочу знать, рядом с кем им предстоит стоять и через чью землю идти.

— А на разговор придёте?

— Это не мой личный ответ.

Посланец взглянул на него внимательнее, но насмешки не последовало.

— Значит, ждать.

— Поешь. Тебя позовут, когда поговорим между собой.

— Сегодня?

— Постараемся.

На площадке тот, кого недавно сбили с ног, теперь сам заставил соперника отступить. Эвдамид задержал на них взгляд и ушёл.

***

Клеомен сидел у стены в тени и ел инжир.

Он был царём дольше, чем многие присутствующие жили. С возрастом голос у него стал тише, но никто не просил повторять. Рядом сидели трое эфоров, несколько старших мужчин и два спартиата, вернувшихся из-под Мегалополя. Один ходил с палкой. Второй осторожно двигал левым плечом.

Эвдамид пересказал вопросы этолийцев.

— Их задел указ об изгнанниках, — сказал один из эфоров.

— Ойниады, — уточнил Эвдамид.

— Значит, есть причина приехать к нам.

— У Афин та же причина на Самосе, только земля другая, — сказал Клеомен.

Эфор пожал плечами.

— Александр едва не умер. Афины снова считают корабли. Этолийцы ищут, кто станет говорить с ними. Леосфен ещё держит часть наёмников. Если ждать долго, всё это может исчезнуть само.

Человек с палкой посмотрел на него.

— И куда ты предлагаешь идти, пока не исчезло?

— Ты знаешь, о чём я.

— Я знаю дорогу до Мегалополя. Прошлый раз мы тоже знали дороги.

Никто не ответил сразу.

Эвдамид видел пальцы ветерана на палке. Тот потерял при Мегалополе сына и двух двоюродных братьев. О них он почти никогда не говорил. Зато после войны первым спрашивал о хлебе, повозках и людях, которых действительно можно вывести, когда кто-нибудь начинал говорить о новом походе.

— Агис видел возможность ударить Македонию, — сказал второй вернувшийся воин. — Но времени оказалось меньше, чем нужно, и рядом осталось меньше людей, чем рассчитывали.

— Афины не пришли, — сказал Эвдамид.

— Не пришли.

— А Мегалополь воевал против нас до конца.

Воин кивнул.

Эфор у двери повернулся к Эвдамиду.

— И сколько ещё одна битва будет решать за Спарту?

— Не должна решать. Но забыть, чем она кончилась, тоже было бы глупо.

Клеомен отложил косточку инжира.

— Афины не пошли с Агисом. Теперь они сами войны не объявили, но спрашивают других, что те готовы дать. Это не повод посылать этолийца домой. И не повод считать афинские слова обеспеченными людьми и серебром.

— К нам приехал не афинянин, — напомнил Эвдамид.

— Именно поэтому мы его слушаем.

Другой эфор спросил:

— Кто ещё будет на встрече?

— Пока неизвестно. Афины зовут этолийцев и других. Этолийцы отдельно спросили нас. Что ответят Мессена и Мегалополь, мы не знаем.

В комнате стало тише.

Афины были далеко. С Мессеной и Мегалополем спор был старше нынешнего приглашения и лежал рядом — на дорогах, земле и памяти. После Агиса этого нельзя было вынести за скобки ради красивого общего слова.

— Если там будут мессенцы, — сказал эфор у двери, — мы сядем с ними как будто между нами ничего нет?

Клеомен посмотрел на него.

— Между нами как раз многое есть. Потому и придётся говорить осторожно.

— Они захотят, чтобы нас связали прежде, чем начнут слушать.

— Возможно, — сказал Эвдамид. — Если мы не приедем, говорить о Спарте всё равно будут. Только без нас.

— Пусть говорят.

— Пока речь не дойдёт до дорог, сборов и того, что нам разрешено делать у собственных границ.

Второй эфор, до сих пор молчавший, спросил:

— А если от нас потребуют прежде всего признать соглашения, к которым Спарта не присоединялась после Коринфа?

— До разговора ничего такого не признаём, — ответил Эвдамид.

— И всё же пошлём людей?

Эвдамид кивнул.

Вернувшийся воин с больным плечом сказал:

— Тогда хотя бы услышим сами, чего хотят от нас, а не от купцов на дороге.

Клеомен коротко усмехнулся.

— Для этого стоило оставить здесь людей, которые были под Мегалополем.

Спор продолжился уже без прежней горячности.

Одного из царей посылать никто всерьёз не предложил. Место встречи ещё не было назначено, срок тоже, и уезжать одному из двух царей ради чужого приглашения не имело смысла. Нужны были люди, способные говорить с афинянами, этолийцами и аркадянами и не превращать каждый старый спор в немедленный вызов.

Когда заговорили о числе воинов, Эвдамид остановил разговор.

— Пусть сначала станет ясно, кто действительно собирается участвовать.

— А потом? — спросил эфор.

— Потом посмотрим на своих.

— Мы знаем, сколько у нас граждан.

Человек с палкой резко поднял голову.

— После Мегалополя старого списка недостаточно.

Он не стал объяснять дальше, и никто не потребовал. Одни ещё не оправились от ран, другие постарели, кто-то не вернулся, а у кого-то дом держался на человеке, которого раньше без труда считали годным к походу. Имя на воске не выводило человека на дорогу.

— И если там будут Мегалополь с Мессеной, — сказал Клеомен, — пусть никто из них не изображает судью в собственном споре со Спартой.

— Аргос тоже, если полезут в старые границы, — добавил один из эфоров.

Эвдамид согласился.

— Мы можем выслушать их и сказать своё. Но не поедем только затем, чтобы принять решение, которое уже составили без нас.

— Если Александр пришлёт человека? — спросил второй эфор.

— Выслушаем царское послание. Потом решим здесь, что на него отвечать.

Клеомен взял последний инжир.

— Этого для ответа этолийцу достаточно.

***

Посланца позвали после захода солнца.

Ему принесли лампу и воду. Он вошёл отдохнувшим; Эвдамид предпочитал, чтобы обратное сообщение испортила не усталость посланца, а только то, что люди всё равно пересказывают услышанное по-своему.

— Если несколько городов действительно соберутся, Спарта пришлёт представителей, — сказал он.

Этолиец кивнул.

— Но само участие не означает, что мы заранее принимаем над собой порядок, к которому Спарта не присоединялась.

— Передам.

— Передай проще: приедем слушать и говорить. Готовой клятвы не везём.

Посланец достал маленькую табличку.

— Войско?

— Не обещаем.

— Этого Тимон и ожидал.

— Хорошо.

Эвдамид продолжил:

— Если будут Мегалополь, Мессена или Аргос, мы сядем с ними. Но каждый спор, в котором они сами сторона, остаётся спором. Их слово не становится решением только потому, что они произнесли его на общей встрече.

Этолиец записал.

— Готовы говорить о гарнизонах, принуждении городов и указе об изгнанниках. О том, что каждый город действительно готов делать, тоже. Всё, что касается Лаконии, Мессении и наших дел в Аркадии, потребует отдельного ответа Спарты.

Посланец поднял глаза.

— Афинам это не понравится.

— Не только Афинам.

— А если дело всё же дойдёт до войны?

— Если Афины хотят спартанских копий, пусть назовут, сколько своих людей они сами готовы вывести и куда. Если того же хочет Этолия, пусть ответит за себя.

— И тогда вы назовёте своё?

— Тогда будем знать больше, чем сегодня.

Этолиец помолчал, потом спросил:

— Тимон велел узнать и другое: с кем вы вообще откажетесь сидеть?

— С теми, кто зовёт нас только затем, чтобы сообщить уже принятое решение. Остальных сначала выслушаем.

— Когда отправите своих?

— Когда станет известно место.

— Если предложат Коринф?

Несколько присутствующих посмотрели на Эвдамида. Он тоже подумал о том, что значил Коринф после Филиппа и Александра.

— Если туда действительно приедут остальные, наши тоже могут приехать.

— А в Афины?

— То же самое. Но если хозяин дома составляет порядок разговора, наши должны особенно внимательно слушать, что он пытается поставить первым.

Этолиец закончил запись.

***

На следующее утро посланец уехал.

Эвдамид проводил его до дороги. Спарте теперь предстояло выбрать людей для встречи, которой ещё не назначили ни место, ни день.

К полудню пришла первая новая весть.

Человек из Тегеи торговал скотом и ездил через Аркадию достаточно часто, чтобы его перестали замечать. В Мегалополе уже знали, что Афины зовут города говорить о положении в Элладе. Там собирались отправить собственных людей и особенно спрашивали, будет ли приглашена Спарта.

— Что именно говорят? — спросил Эвдамид.

— Что после Агиса нельзя позволить вам приехать, выслушать всех и уехать, ничего не приняв на себя.

Торговец назвал двух людей, которых Эвдамид знал по имени, и ещё нескольких, которых не знал.

— Город уже постановил это?

— Когда я уезжал — нет.

— Значит, пока это разговоры.

Вторая весть пришла ближе к вечеру с юго-запада. Мессенцы тоже собирались посылать представителей. Там говорили прямее: если встреча коснётся общего мира, положение Спарты должно стать одним из первых вопросов. Нового соглашения не следует принимать, пока лакедемоняне могут отвергать общие требования и при этом оставлять себе свободу действий против соседей.

Эфор, читавший сообщение вместе с Эвдамидом, выругался.

— Ещё не сели, а уже хотят начать со Спарты.

Эвдамид перечитал письмо.

— Это тоже пока не постановление.

— Тебя это успокаивает?

— Нет. Но такова весть.

Клеомен пришёл позже и попросил прочитать обе вслух. Дослушал и спросил:

— Наших выбрали?

— Почти.

— Тогда заканчивайте.

— Вчера ты не торопил.

— Вчера к нам приехал этолиец с вопросами. Сегодня в Мессене уже хотят поставить Спарту в начало чужого разговора. Нашим лучше приехать раньше, чем за них сформулируют ответ.

К вечеру назвали двух людей. Третьему велели быть готовым заменить одного, если болезнь или дорога задержит выбранного. Им дали копию ответа этолийцам и приказали не принимать без нового решения в Спарте никаких условий, касающихся Лаконии, Мессении и аркадских споров.

На следующее утро они выехали на север.

По другим дорогам двигались люди из Мегалополя и Мессены. Они ещё не встретились и не знали, где закончится будущий разговор, но каждый уже вёз с собой вопрос о Спарте.

Глава 20. Общий мир

Спарту писец поставил не туда.

На восковой табличке он выписал города, которые следовало созвать на синедрион. Афины уже стояли в списке вместе с другими участниками общей клятвы. Ниже он добавил лакедемонян и оставил место для имён их представителей.

У Эвмена перед глазами лежали ответы с запада. Афины прислали копию постановления о посольствах. Этолийцы соглашались продолжать разговор, но требовали отдельно говорить об Ойниадах. Из Лаконии пришёл пересказ ответа: Спарта готова прислать людей, не обещая ни войска, ни клятвы, которой прежде не приносила. Мегалополь и Мессена, едва узнав об этом, уже напоминали о собственных спорах со Спартой.

Писцы выписывали на воск имена и требования, сверяясь со свитками. Здесь ошибку ещё можно было загладить тупым концом стилуса; письмо с царской печатью пришлось бы догонять на дороге.

Эвмен остановился за спиной молодого писца.

— Прочитай, что написал про Спарту.

— «Лакедемоняне — представители, имена будут сообщены позже».

— Сотри.

Писец оглянулся.

— Но они едут.

— Едут. Кто у тебя в этом списке?

— Те, кто связан общей клятвой.

— Спарта её приносила?

Писец посмотрел на воск.

— Нет.

— Вот и не записывай её между остальными. Ниже: «лакедемонян пригласить к разговору». Этого достаточно.

Строка исчезла под гладким концом стилуса.

Эвмен вернулся к столу. Из всех писем не получалось одного общего ответа. Афины соглашались говорить и одновременно запрещали своим послам уступать Самос или обещать войну. Этолийцы везли с собой Ойниады. Спартанцы соглашались приехать, но уже спорили с самим способом приглашения. Мессена и Мегалополь хотели, чтобы на встрече прежде всего заговорили о Спарте.

У двери объявили царя.

Александр вошёл с Кассандром и одним телохранителем. После болезни он всё чаще приходил к писцам сам. Сегодня дошёл до стола ровно, хотя перед тем как сесть задержался у края скамьи и перевёл дыхание.

— Что с Элладой?

Эвмен подвинул к себе ближайший свиток.

— Афины, Этолия, Спарта, Мессена, Мегалополь. От каждого пришло своё.

— Читай.

Он не стал читать письма целиком. Афины войны не объявили, но приготовления продолжали и Леосфену дали ещё серебро. Этолия согласилась на встречу, если Ойниады не утонут в афинском споре о Самосе. Спарта пришлёт людей, однако ни войска, ни прежней общей клятвы за этим не обещает. Мессенцы и мегалопольцы требуют, чтобы лакедемоняне не приехали только жаловаться на остальных.

— Спарта всё-таки едет? — спросил Александр.

— Если будет встреча — да. Но не как участник прежней клятвы.

Кассандр взял табличку с пересказом лакедемонского ответа.

— После Агиса им ещё нужно особое приглашение?

— Если послать им то же письмо, что остальным, — сказал Эвмен, — они начнут с вопроса, когда успели стать теми же остальными.

— Проиграли и всё равно торгуются.

Александр посмотрел на него.

— Они сами попросили записать их участниками клятвы?

— Нет.

— Тогда не надо делать им такой подарок. Спарту пригласить отдельно. Тех, кто связан общим миром, созвать через синедрион.

— Мессена скажет, что Спарту опять оставили в стороне, — заметил Кассандр.

— Пусть скажет это спартанцам в лицо.

Эвмен спросил, где собирать людей.

— В Коринфе.

— Афины захотят у себя.

— Пусть хотят. В Пелле будут смотреть на Антипатра, в Вавилон греческие тяжбы не повезут. Коринф им знаком.

Эвмен придвинул чистую дощечку.

— Значит, письма будут разные.

— Конечно разные. И ни одно не должно решать спор до того, как они сядут вместе.

Кассандр бросил взгляд на Эвмена.

— Теперь слова тебя устраивают?

— Пока они ещё на воске.

Александр велел продолжать.

Самос и Ойниады нельзя было свести в одну строку только потому, что оба спора поднял указ о возвращении изгнанников. С гарнизонами Эвмен предложил поступить ещё проще: пусть называют город и то, на что жалуются. О Тенаре следовало спрашивать, кто держит наёмников, кто им платит и чьих приказов они ждут. Споры Спарты с соседями каждая сторона должна была привезти своими словами.

— Пусть привезут запись требования, — сказал Александр. — Короткую. Что случилось, чего хотят и на что ссылаются. Если есть постановление или договор — пусть везут его тоже. Не надо начинать от Геракла.

Эвмен усмехнулся.

— А если без свидетелей спор не разобрать, пусть сразу назовут людей.

— Да. И не пиши из Вавилона, что слушать первым. На месте увидят, кто действительно приехал.

Кассандр заметил, что Мессена всё равно потянет разговор к Спарте, Афины — к гарнизонам, а этолийцы — к Ойниадам.

— Тем более не надо выбирать за них первую ссору, — сказал Александр.

На этом он закончил.

***

К полудню оба текста были готовы на воске.

Письмо участникам общего мира называло Коринф и требовало прислать представителей со своими требованиями и тем, на что они ссылались. Лакедемонянам шло отдельное приглашение. В нём оставили оговорку: приезд в Коринф сам по себе не означал, что Спарта принесла клятву, которой раньше не приносила.

Эвмен прочёл эту строку вслух.

Кассандр нахмурился.

— Спартанцы и без нас знают, чего не клялись.

— А мессенцы прочтут то же письмо иначе. Лучше, чтобы обе стороны спорили с одной и той же строкой.

Александр разломил гранат и выбрал несколько зёрен.

— Оставить. В письме остальным достаточно написать, что приезд стороны ещё не решает её дела.

— Антипатру копии? — спросил Эвмен.

— Обоих писем. Пусть знает, кто пойдёт через земли, где стоят его люди. Но людей в Коринф зовёт не Пелла.

Кассандр выпрямился.

— Отец и не станет присваивать встречу.

— Хорошо.

Своего человека для Коринфа Александр пока не назвал. Он хотел сперва увидеть, кто действительно согласится приехать. Эвмен оставил место для имени пустым.

Когда царь ушёл, Эвмен ещё раз прошёл оба текста с писцами. Из общего письма вычеркнули повторение о мире. В приглашении Спарте оставили только место встречи, повод, право привезти свои требования, просьбу назвать представителей и оговорку о клятве.

Для людей, готовивших встречу в Коринфе, писали отдельно. Молодой писец, утром поставивший Спарту не туда, ждал со стилусом.

— Самос и Ойниады запиши рядом, но разными строками.

— Оба из-за изгнанников.

— И что? Афинянин приедет говорить о Самосе, этолиец — об Ойниадах.

Писец кивнул и продолжил.

Дальше внесли Тенар, жалобы на названные гарнизоны и споры лакедемонян с соседями. Эвмен добавил ещё один вопрос: если кто-нибудь потребует общего действия, пусть скажет, что готов выставить или оплатить сам.

— Афины могут ответить, что войны не хотят, — сказал писец.

— Пусть так и отвечают.

Эвмен просмотрел табличку и стёр одно повторённое имя.

***

Печати ставили ночью.

Письма участникам общего мира лежали отдельно от приглашения лакедемонянам. Копии для Антипатра перевязали порознь и положили в один футляр. Для Коринфа приготовили ещё копии: они должны были идти не одной дорогой, чтобы случайная задержка не оставила встречу без царского текста.

Молодой писец держал приглашение Спарте, пока хранитель печатей проверял узел на футляре.

— А если они всё равно откажутся?

— Значит, не приедут, — сказал Эвмен.

— А если приедут и ни на что не согласятся?

Эвмен забрал футляр.

— Тогда мы хотя бы услышим это от них.

Имя царского представителя всё ещё оставалось пустым. Его письмо не запечатывали: Александр ещё не выбрал человека.

Коринфские письма отдали гонцу до рассвета. Когда ворота за ним закрылись, во дворе уже удерживали другую лошадь: та крутилась и не давала затянуть подпругу. Конюх ругался, писец сверял метки на футлярах.

Приглашение для Лаконии лежало отдельно. Эвмен проверил ремень и передал футляр всаднику. Тот убрал его под плащ, взял повод и повёл коня к выходу.

Ворота открыли ещё раз.

Глава 21. Рождение

Роксана проснулась от боли ещё до рассвета. Последние недели ребёнок не раз заставлял её просыпаться: живот твердел, тянуло спину, потом всё отпускало. Она полежала неподвижно, ожидая того же, и услышала дыхание женщины, спавшей неподалёку.

На этот раз не отпустило.

Когда боль вернулась сильнее, Роксана сжала край покрывала и дождалась, пока снова сможет говорить.

— Амира.

Та появилась почти сразу.

— Началось?

— Не знаю. Наверное.

Амира спросила, давно ли это продолжается, положила ладонь ей на живот и велела принести светильник и воду.

— Всех пока не буди, — сказала Роксана.

Амира посмотрела на неё, но спорить не стала.

Новый приступ пришёл быстрее предыдущего. Роксана села, упёрлась руками в постель и переждала его.

— Теперь буди.

Принесли сложенные ткани и ещё воды. В комнате появились две женщины из её дома. Старший евнух остановился у двери; Роксана велела найти Артониду.

— Больше никого сюда не пускай.

— Царя тоже?

— Ему скажи, что началось. Войдёт, когда я велю.

Евнух поклонился.

Вскоре за дверью послышались мужские голоса. Говорили негромко, но Роксана всё равно их различила.

— Уже пришли.

— Пусть ждут, — ответила Амира.

Роксана собиралась сказать, что и сама это знает, но ей снова стало не до разговора.

***

Артонида пришла, когда темнота уже отступала, и остановилась у двери, пока Роксана сама не позвала её ближе.

— Статира знает, что ты здесь?

— Знает, что меня позвали.

— Что сказала?

— Не мешать твоим женщинам, если они знают своё дело.

Амира фыркнула и занялась водой.

Роксана ожидала, что с женщиной из дома Статиры в комнате станет иначе. Артонида, однако, не пыталась распоряжаться. Она задавала короткие вопросы, поправила съехавшую подушку и несколько раз поднесла Роксане воду, когда та уже отказывалась пить.

Роксана ещё дважды спрашивала, сколько прошло времени, потом перестала. Между схватками она слышала смену караула, спор у двери, звон упавшей чаши; во время боли оставались только постель, руки женщин и собственное тело.

Амира поила её понемногу.

Утро давно наступило. Волосы Роксаны распустились, пот прилипал к вискам, ткань под руками была влажной. Иногда она ненадолго засыпала и просыпалась уже от новой боли.

Из-за двери донёсся голос Александра.

Роксана открыла глаза.

— Он здесь?

— Приходил раньше, — сказала Амира. — Теперь вернулся.

— Его не пустили?

— Ты сама так велела.

Роксана снова закрыла глаза. Пусть ждёт. Хотя бы здесь и сегодня дверь открывали по её слову.

***

К полудню Роксана уже не думала о тех, кто ждал снаружи. Ребёнок тоже перестал быть на время возможным сыном или дочерью, кровью Оксиарта или Аргеадов. Было только тело внутри неё, которому предстояло выйти живым.

Артонида теперь говорила чаще. Роксана поймала её взгляд на Амире.

— Что?

— Ребёнок уже близко, — сказала Артонида. — Слушай нас.

— Жив?

Артонида наклонилась к ней.

— Пока я не скажу тебе больше, чем знаю.

Роксана сильнее сжала руку Амиры и кивнула.

Позже от этих часов у неё остались обрывки: чужие голоса совсем рядом, волосы на лице, Амирина ладонь и боль, после которой она каждый раз думала, что следующей уже не выдержит.

Потом женщины заговорили иначе — быстрее, короче. Роксана не разобрала слов. Почти сразу ребёнок закричал: хрипло, сердито и неожиданно громко для такого маленького тела.

Она открыла глаза.

— Жив?

Никто не ответил сразу. Роксана попыталась подняться.

— Жив?

— Жив, — сказала Амира.

Крик повторился.

Артонида улыбнулась, и Роксана впервые за весь день увидела её без обычной сдержанности.

Амира занималась ребёнком ещё некоторое время, прежде чем сказала:

— Мальчик.

Роксана смотрела, как его обтирают и заворачивают. Он дышал, кричал, морщил маленькое лицо; тёмные волосы оставались мокрыми, глаза были закрыты. Новорождённый оказался измятым, беспомощным и совершенно настоящим.

Когда его положили рядом, Роксана коснулась пальцем его щеки.

— Мой.

Амира поправила ткань у его плеча.

***

В дверь постучали раньше, чем Роксана успела отдохнуть.

Старший евнух вошёл не приближаясь к постели.

— Госпожа, снаружи спрашивают.

— Кто?

Он назвал людей Пердикки и Эвмена, одного из царских телохранителей и ещё нескольких дворцовых людей.

— Что им нужно?

— Знать, родился ли ребёнок, жив ли и мальчик ли.

Роксана посмотрела на сына. Он уже молчал, прижав кулак к лицу.

— Пока ничего им не говори.

Евнух помедлил.

— Царь ждёт снаружи.

— Он ребёнка не видел?

— Нет.

— Тогда увидит раньше остальных.

Артонида сказала:

— Я видела, что ребёнок родился живым и что это мальчик. Остальное пусть царь увидит сам.

— Позвать его?

Роксана оглядела испачканные ткани и женщин, уже приводивших место в порядок.

— Не сейчас. Скажи, что я позову.

***

Александр вошёл без свиты. Телохранитель остался за дверью, Эвмен тоже.

У входа Александр остановился. Роксана впервые увидела, что он не знает, что спросить.

— Мы живы, — сказала она.

— Оба?

— Оба.

Он подошёл к постели. Взгляд задержался на её лице, потом перешёл к ребёнку.

— Можно?

Роксана подвинула свёрток ближе.

Александр сел на низкую скамью и несколько мгновений просто смотрел.

— Совсем маленький.

— Пока да.

Ребёнок зашевелился.

— Возьми его.

Александр протянул руки. Амира показала, как поддержать голову, и отошла.

Он держал сына молча. Ладонь ребёнка закрылась вокруг кончика его пальца; Александр не шевельнулся, пока пальцы снова не разжались.

Роксана смотрела на него. После болезни лицо Александра всё ещё было худым. Она вспомнила дни, когда за закрытыми дверями другие люди уже пытались решать, что будет с ней и с ребёнком, если царь не встанет. Теперь Александр сидел рядом и сам держал мальчика.

Через некоторое время он спросил:

— Кто был при рождении?

— Мои женщины. Амира. Артонида из дома Статиры. Ещё две женщины.

Александр посмотрел на Артониду.

— Ты была здесь с утра?

— Да, царь.

— Видела, что ребёнок родился у Роксаны живым?

— Видела.

Он спросил Амиру и получил тот же ответ.

— Александр, — сказала Роксана.

Он повернулся к ней.

— Я не собираюсь мучить их вопросами. Но к ночи здесь будут рассказывать вещи, которых никто из рассказчиков не видел.

Роксана посмотрела на женщин.

— Тогда скажи при них.

Александр понял не сразу. Потом посмотрел на ребёнка у себя на руках.

— Это мой сын.

Амира слышала. Артонида тоже; слышали обе женщины Роксаны.

Роксана отпустила край покрывала, который всё ещё держала в кулаке.

— Теперь позови Эвмена.

***

Эвмен вошёл с восковой дощечкой и стилусом, без писцов и военачальников. Он поклонился Роксане и Александру, потом посмотрел на ребёнка.

— Поздравляю.

— Что уже знают снаружи? — спросил Александр.

— Что роды закончились. Про ребёнка спрашивают все, кому удаётся добраться до двери.

— Запиши тех, кто был при рождении, и тех, кто слышал моё признание.

Эвмен приготовил стилус.

— Что объявить?

Александр посмотрел на Роксану.

— Роксана родила живого сына. Мать и ребёнок живы. Я видел мальчика и признал своим сыном.

Эвмен подождал.

— Имя?

— Не сегодня.

Роксана повернула голову. Она этого не ожидала, но сейчас спорить не хотела.

— Наследником называть? — спросил Эвмен.

— Нет.

— Спросят.

— Пусть спрашивают.

— Хорошо, — тихо сказала Роксана.

Александр снова посмотрел на ребёнка.

— Сегодня он родился. Этого достаточно.

Эвмен записал имена женщин. Александр велел добавить Эвмена как свидетеля того, что сказал сам.

— Пердикку звать?

— Позже. Он увидит ребёнка. Для признания сына мне Пердикка не нужен.

Эвмен убрал стилус.

***

Евнух вернулся вскоре после объявления.

— Уже поздравляют с наследником.

Роксана открыла глаза.

— Эвмен это слово записал?

— Нет.

— Тогда отвечай теми словами, которые он записал: у царя родился сын.

Позже одна из женщин принесла другой разговор. Среди персов при дворе обсуждали, что мальчик должен получить особое место, потому что первым родился у одной из царских жён.

— Кто это сказал?

Женщина назвала человека, которого сама знала только со слов других.

— Больше такое мне не приноси.

Ещё до вечера евнуху пришлось отвечать на вопросы об Арридее. Потом кто-то спросил, не будет ли Олимпиада требовать отправить ребёнка в Македонию.

Роксана остановила его, не дослушав.

— Поздравления принимайте. Остальное ко мне не носите.

Артонида всё ещё оставалась рядом. Статира за ней не присылала.

— Тебе надо вернуться, — сказала Роксана.

— Когда скажешь, что я больше не нужна.

— Уже можешь. Расскажи Статире то, что видела.

— Всё?

— Всё, что видела. Не то, что успели придумать за дверью.

Артонида кивнула.

— Роды были тяжёлыми. Мальчик родился живым. Александр пришёл после родов, держал его и при нас сказал, что это его сын. Имени не дал. Наследником не называл.

— Да.

Роксана помолчала.

— И поблагодари Статиру за то, что она отпустила тебя ко мне.

Артонида слегка наклонила голову.

***

Статира получила известие после заката.

Артонида пришла к ней прямо из покоев Роксаны. Усталость была видна ещё до того, как она заговорила.

— Живы? — спросила Статира.

— Оба.

Статира закрыла глаза на мгновение.

— Мальчик?

— Да.

Женщина рядом тихо поблагодарила богов.

— Александр видел его?

— Видел. Держал сам.

— Признал?

— Сказал при нас: «Это мой сын».

Статира выслушала рассказ до конца. Имени Александр не дал, наследником мальчика не называл.

— Роксана что-нибудь передала?

— Поблагодарила тебя за то, что я пришла.

Статира чуть подняла брови.

— Утром передай ей, что я рада за неё и за ребёнка. Сегодня пусть спит.

Артонида ушла. Женщина, оставшаяся со Статирой, начала было говорить о наследнике.

— Александр назвал его сыном, — перебила Статира. — Больше сегодня он ничего не назвал.

Она велела оставить один светильник и никого больше не принимать до утра.

Глава 22. Дочь Дария

Артонида пришла после восхода солнца.

Статира ждала её в одной из комнат своих покоев. Дверь оставили открытой, и из ближнего двора тянуло утренней прохладой. На столе стояли хлеб, финики и чаша разбавленного вина. Люди с поздравлениями уже появлялись дважды, хотя рожала не Статира.

Женщину, принёсшую тонкую ткань для ребёнка Роксаны, Статира приняла. Та поблагодарила богов за благополучные роды и перед уходом сказала, что теперь царскому дому будет спокойнее.

— Почему спокойнее? — спросила Статира.

Женщина замялась, прежде чем ответить:

— У царя есть сын.

— У царя родился сын. Это известно.

Гостья поклонилась и ушла.

Следующего посетителя Статира не приняла. Тот передал через слугу ожерелье и велел сказать, что дочь Дария должна радоваться укреплению дома Александра. Ожерелье вернули. Ещё вчера этот человек обходился без имени её отца.

Артонида выглядела так, будто почти не спала, хотя уже успела сменить одежду. Статира сама налила ей воды и только потом спросила:

— Расскажи, что видела. Имя Александр назвал? Наследником мальчика объявил?

— Нет ни тому, ни другому. Роды были долгими. Александра не впустили прежде времени; после родов он пришёл сам, взял ребёнка на руки и при женщинах сказал, что это его сын.

Статира отпила воды.

— Роксана что-нибудь передала?

— Поблагодарила тебя за то, что я пришла.

Этого Статира не ожидала. Роксана сама позволила женщине из другого царского дома войти туда, куда не пустила даже Александра до окончания родов. Вчера Артонида была нужна ей именно потому, что могла потом сказать: я видела.

— Я пошлю Роксане подарок, — сказала Статира. — Ткань для ребёнка уже несут многие. Отправь хорошее масло и мягкую ткань для неё самой.

Золото она отбросила сразу: к полудню нашлись бы люди, которые стали бы сравнивать стоимость подарков двух жён.

Когда Артонида ушла отдыхать, Статира позвала старшего слугу и велела передать от её имени пожелание здоровья Роксане и ребёнку. Слуга повторил слова, но на пороге всё-таки спросил, не следует ли назвать мальчика наследником.

— Александр его так назвал?

— Нет.

— Значит, и ты не называй.

Он поклонился и ушёл.

***

Дрипетида пришла сама, без предварительного посланца. Сняла лёгкое покрывало с головы и села рядом со Статирой.

— У твоих дверей сегодня тесно. Один человек уже спрашивал моего слугу, послала ли ты Роксане золото.

— Масло.

Дрипетида рассмеялась.

— Он будет разочарован.

— Переживёт.

После смерти Гефестиона Дрипетида похудела и редко оставалась там, где собиралось много людей. На свадьбах в Сузах звучала музыка, блестели тяжёлые украшения; македонские военачальники сидели рядом с женщинами персидских и мидийских домов. Теперь у Дрипетиды оставались её женщины, дом и почтительное обращение. Самого человека, с которым её связали в тот день, больше не было.

— Тебя тоже поздравляют? — спросила Статира.

— Некоторые. Я не всегда понимаю, с чем.

Статира провела пальцем по краю чаши.

— Сегодня имя отца вспоминают чаще, чем вчера.

— Потому что у Роксаны родился сын.

— Именно.

При Дарии Статире не приходилось гадать по тому, как её принимают. Она была дочерью царя; это подтверждали место за столом, люди у двери, обращения, право войти туда, куда другие ждали приглашения. Потом она стала пленницей Александра, а в Сузах — его женой. Теперь рождение ребёнка у другой жены заставило людей снова измерять её через отца.

— Я думаю о Сузах, — сказала она. — О том, что Александр собирается делать с этим браком теперь.

Дрипетида некоторое время молчала.

— После смерти Гефестиона мне никто не сказал, кем я стала. Мне оставили дом и содержание, со мной обращаются как прежде — пока не возникает вопрос, на который кому-нибудь приходится отвечать.

Статира посмотрела на сестру.

— Ты хочешь уехать?

— Не знаю. И если уехать, то куда — тоже не знаю.

Статира помнила свадьбу в Сузах иначе: тяжёлые украшения, благовония, руку Александра, взгляды людей на помост. Отец когда-то предлагал Александру дочь вместе с миром. Александр отказался. Позднее он женился на дочери Дария уже как победитель.

— Тогда спроси его, — сказала Дрипетида. — О себе, не обо мне. Я у Гефестиона уже ничего не спрошу.

— Спрошу.

***

К полудню пришёл пожилой перс, которого Статира помнила ещё при дворе отца. Он приходился дальней роднёй одной из ветвей царского дома и был достаточно стар, чтобы слуги не решились оставить его ждать без ответа.

Он пожелал благополучия дому Александра и мальчику, которого царь признал своим сыном, а затем заговорил о Дарии.

— Твоё происхождение известно всем. Рождение мальчика его не меняет. Если когда-нибудь у тебя будет сын, на него будут смотреть иначе.

— У меня нет сына.

— Пока.

Статира поставила чашу.

— Сегодня мне уже достаточно людей, которые знают судьбу моих будущих детей.

Старик не отвёл взгляда.

— После таких событий при дворе люди заранее решают, к чьей двери им ходить.

Статира помнила это и при отце. Тогда подобные разговоры чаще прекращались, когда в комнату входила она сама.

— К моей двери из-за ребёнка, которого нет, ходить не надо. И не говори от моего имени, будто сын Роксаны значит меньше из-за того, кто её отец.

— А если однажды македоняне так скажут о твоём сыне?

— Если у меня родится сын, тогда и поговорим о нём. Сейчас есть мальчик Роксаны, которого Александр признал своим. Я остаюсь женой Александра, Парисатида тоже. Этого на сегодня достаточно.

Старик помолчал, потом спросил, можно ли передавать именно эти слова.

— Если тебя спросят, что сказала я, — да.

Он поднялся и больше Дария не упоминал.

***

Об аудиенции Статира попросила ближе к вечеру.

Ей пришлось подождать. Из комнаты Александра вышел лекарь; позднее провели двух запылённых гонцов. Только после них слуга позвал Статиру.

Она отметила это почти машинально. При дворе её отца значение имело не только то, примут ли человека, но и сколько дверей перед ним откроют и кого заставят ждать вместе с ним. После поражения такие мелочи стали заметнее.

Александр был один; у двери остался слуга.

— Роксана получила твой подарок, — сказал он.

— Уже?

— Здесь недалеко нести. Артонида вернулась?

— Да. Рассказала только то, что видела.

Александр кивнул и предложил Статире сесть.

— Ты хотела говорить о мальчике?

— Из-за мальчика.

Она посмотрела на слугу. Александр понял и велел тому выйти. Когда дверь закрылась, Статира спросила:

— Зачем ты женился на мне в Сузах?

Александр нахмурился.

— Ты знаешь зачем.

— Я знаю, что тогда увидели остальные. Мне нужно услышать, что это значит для тебя теперь.

Он не ответил сразу.

— Ты дочь Дария. Я хотел связать мой дом с его домом и хотел, чтобы люди твоего отца могли служить мне не только потому, что я их победил.

— Значит, брак был нужен тебе тогда.

— Не только тогда. Ты моя жена, Статира. Свадьба в Сузах не закончилась вместе с пиром.

Она подождала, прежде чем спросить:

— Парисатида тоже твоя жена?

— Да. Почему ты спрашиваешь именно сегодня? Кто-то говорит тебе обратное?

— Обратное — нет. Сегодня говорят о сыновьях, которых у нас с Парисатидой ещё нет.

Статира назвала старика, приходившего днём, и коротко пересказала разговор. Александр спросил, не угрожал ли тот ей.

— Нет. Он просто уже рассуждает о сыне, которого у меня нет.

— В этом дворце он не один такой.

Статира не улыбнулась.

— Поэтому я и пришла. Если у меня когда-нибудь родится ребёнок, ты придёшь и сам признаешь его так же, как признал ребёнка Роксаны?

— Да. Любого моего ребёнка от тебя — сына или дочь.

— И от Парисатиды?

Теперь Александр посмотрел на неё с удивлением, но ответил сразу:

— И от Парисатиды.

— Тогда я хочу, чтобы потом всё не держалось только на слове женщин матери.

— Не будет. Вчера свидетели были нужны не Роксане одной.

Статира кивнула, но не закончила:

— А если сыновей когда-нибудь окажется несколько?

Александр помолчал.

— Сейчас у меня один. Я не стану заранее решать судьбу тех, кого ещё нет.

— Тогда ответь только об этом мальчике. Ты уже решил, что после тебя другого царя быть не может?

— Нет. Я не объявлял сына Роксаны единственным наследником и не стану заранее ставить выше него твоего возможного сына только потому, что его дедом будет Дарий.

Статира почувствовала, как ослабли пальцы, которыми она до этого держала край одежды.

— Мне этого достаточно.

— На сегодня?

— На сегодня.

Александр не отпустил её сразу.

— А Дрипетида? Как она?

— Не знает, чего хочет дальше. Я спрашивала, хочет ли она уехать, но она не знает даже куда.

Александр отвёл взгляд.

— Если захочет говорить со мной, пусть приходит. Я не буду решать за неё новый брак, прежде чем услышу её саму.

Статира кивнула и поднялась. Уже у двери Александр сказал:

— Ты могла спросить о своём браке раньше.

Она обернулась.

— До вчерашнего дня мне хватало того, что меня называли твоей женой.

***

К Роксане Статира пошла на следующий день. Перед тем как идти, она послала женщину спросить, примут ли её. Ответили быстро: ненадолго.

Роксана сидела среди подушек, бледная и ещё очень усталая. Ребёнок был на руках у Амиры.

— Артонида всё рассказала, — сказала Статира.

— Она умеет не добавлять лишнего. Вчера это оказалось полезно.

Статира подошла ближе и спросила, можно ли посмотреть на мальчика. Роксана кивнула. Ребёнка ей не передавали, и она не просила; только наклонилась к маленькому лицу. Мальчик спал, кулак выбился из ткани и лежал у подбородка.

— Все спрашивают, на кого он похож, — сказала Роксана.

Статира посмотрела ещё раз.

— Пока ни на кого, кого я знаю.

Роксана улыбнулась и предложила ей сесть.

— Масло получила. Спасибо.

— Я решила, что тебе оно пригодится раньше, чем ему золото.

— Решила правильно.

Некоторое время обе молчали. Потом Роксана спросила:

— Ты говорила с Александром?

— Да. Не столько о твоём сыне, сколько о том, что будет, если дети появятся и у других его жён.

Роксана сразу посмотрела на неё внимательнее.

— И что он сказал?

— Если у меня родится ребёнок, он сам признает его при свидетелях. То же самое относится к Парисатиде. Но твоего сына единственным наследником он вчера не объявлял и наших будущих детей выше него заранее не ставит.

Роксана опустила глаза к мальчику.

— Я знаю, что наследником он его не назвал. Но если у тебя родится сын, мне это не понравится.

— Я и не ждала, что понравится.

Роксана подняла глаза.

— Всё равно лучше услышать это от тебя сейчас, чем потом от человека за дверью.

— Поэтому я пришла сама.

Ребёнок шевельнул рукой, и Роксана сразу посмотрела на него. Статира подождала немного и поднялась.

— Я не буду тебя утомлять.

— Спасибо, что пришла сама.

— Отдыхай.

У выхода её уже ждал человек из собственного дома. Он спросил, принимать ли сегодня тех, кто снова хотел говорить о Дарии и будущих детях Статиры.

— Нет. Скажи, что сегодня я говорила только с царём и Роксаной. От моего имени больше никто ничего не добавляет.

Она пошла дальше, а человек остался у двери выполнять приказ.

Глава 23. Киликийская остановка

Ось треснула, когда повозку уже вытолкнули на дорогу.

Нагруженный кузов повело влево. Мул рванулся, один из ветеранов успел схватить его под уздцы, другой отскочил от колеса, осевшего в пыль под мешками, свёрнутыми плащами и щитами.

Кратер уже был рядом. Он присел, провёл ладонью по излому. Дерево давно устало; трещина прошла почти насквозь.

— Снять груз. Тяжёлое разнести по задним повозкам. Людей сюда не сажать, пока не сменят ось.

Менес, стоявший с посохом у дороги, напомнил, что ещё вчера говорил о ненадёжной повозке.

— Вчера ты говорил о разбойниках, — сказал Полиперхонт.

— И о повозке тоже.

Кратер не стал продолжать разговор. Люди уже развязывали ремни.

Таких остановок за последние недели было слишком много. Быстрые группы ушли вперёд: те, кто мог идти хорошим шагом, знал, к кому возвращается, и не нуждался в повозках, лекаре или долгом разборе старых расчётов. С Кратером оставались медленные, раненые, люди с больными ногами, несколько запутанных случаев и те, кто должен был сопровождать обоз до следующей большой стоянки.

Десять тысяч больше не выглядели одним войском. Кратера это устраивало. Царь отпустил этих людей домой, и дорога постепенно возвращала им отдельные имена, семьи и места, куда они шли.

У одной повозки меняли ремень на упряжи. У другой освобождали место для больного. Возле третьей сидел Ликон — тот самый, который не знал, осталось ли под Пеллой хозяйство, к которому можно вернуться.

— Почему не ушёл с северной группой?

Ликон показал плохо сгибавшуюся кисть.

— Завтра пойду. Я ещё думал про службу. Если брата нет и земли нет, зачем сперва идти домой? Можно записаться сразу.

— К кому?

— К царю. Или к тебе, если у тебя будут люди.

Кратер собирался ответить, когда часовой на восточной дороге крикнул о всадниках.

Передний вскоре поднял над головой кожаный футляр. Конь был покрыт засохшей пеной и шёл тяжело.

— Царский гонец, — сказал Полиперхонт.

Кратер повернулся к Ликону.

— Мы ещё договорим.

***

Гонца сначала напоили.

Кратер дождался, пока человек смоет пыль со рта и сможет отвечать без одышки. Писец проверил шнур и печать; Кратер сам посмотрел оттиск, спросил, когда тот покинул Вавилон и где менял коней.

Письмо было новее всего, что он получил после болезни Александра.

— Царь как?

— Принимает людей. Сам говорит. Ходит.

Кратер кивнул.

— Ещё что?

Гонец улыбнулся.

— У него родился сын. Роксана родила мальчика. Царь видел его и признал своим.

После недель сообщений о болезни, смерти, выздоровлении и людях у закрытых дверей эта новость оказалась неожиданно простой. Кратер улыбнулся.

— Людям расскажешь только то, что знаешь сам.

— В Вавилоне уже учили, — ответил гонец.

Под навесом Кратер вскрыл футляр. Полиперхонт остался рядом.

Первые строки подтверждали рождение мальчика. Имени не было, о наследовании тоже.

Дальше Кратер стал читать медленнее.

Старое распоряжение о смене Антипатра не приводить в исполнение до нового царского приказа.

Он перечитал строку.

— Антипатр остаётся, — сказал Полиперхонт.

— Пока да.

— А ты в Македонию как его сменщик не входишь.

Кратер посмотрел на дорогу. Там всё ещё разгружали сломанную повозку.

— Не вхожу.

Он не собирался притворяться, что ему всё равно. Старый приказ обещал после тяжёлой дороги не отдых, а большое командование: Македонию, войска, Фессалию, греческие дела, двор, в котором ещё помнили Филиппа. Теперь этого не было.

— Я ожидал другого, — сказал он.

Полиперхонт кивнул. Этого ему хватило.

Кратер снова развернул письмо.

Возвращение ветеранов оставалось его первым делом. Спорные расчёты, больные и медленные группы, люди без ясного дома, сведения о детях, оставленных в Азии, — продолжать. Ни одного уже отпущенного человека не удерживать потому, что в Элладе тревожно. Кто захочет снова служить, сначала должен закончить расчёт как отпущенный, а потом записаться заново.

Дальше начиналось новое поручение.

Когда Кратер войдёт в Македонию, он должен собственными глазами посмотреть главные места, где стоят царские войска: сколько людей действительно в строю, кто ими командует, когда получали жалованье, есть ли хлеб и корм, как быстро могут выступить, если греческие города возьмутся за оружие. Увиденное он должен был посылать Александру напрямую.

Но прежний приказ больше не давал ему права снять Антипатра, заменить начальников, распоряжаться большими суммами или говорить греческим городам от имени царя. Если же нападение или настоящий мятеж создадут опасность, ждать ответа из Вавилона не требовалось: действовать вместе с теми командирами, которые уже на месте, потом сообщить царю.

Полиперхонт дочитал через его плечо.

— Значит, всё-таки войска.

— Войска царя. Не мои.

— И если увидишь пустой склад?

— Буду знать, что оттуда нельзя кормить людей.

— А плохого начальника?

— Если есть время — напишу Александру. Если на стену уже лезут, сперва отобью стену.

Полиперхонт вернул письмо.

— Исполнишь?

Кратер посмотрел на него.

— Конечно.

Не потому, что новый приказ нравился ему больше старого. Потому что приказ был новым, а царь — жив.

Отдельно Александр велел сообщить Антипатру положение Кратера и его ожидаемое движение. Такое же царское решение уже шло в Пеллу: Кратер не должен был появиться там внезапно с несколькими тысячами людей, которых кто-нибудь успеет назвать армией.

— Армии у меня нет, — сказал Кратер.

Полиперхонт посмотрел туда, где ветераны растаскивали груз со сломанной повозки, но спорить не стал.

***

У дороги ждал начальник небольшого конного отряда, пришедшего с запада двумя днями раньше. Он привёз новости из греческих городов ещё до царского письма: Афины не воевали, но рассылали послов; в Коринфе собирались говорить об общем мире; этолийцы и спартанцы тоже готовили представителей.

— Если всё сорвётся, на западе понадобится больше воинов, — сказал начальник.

— Поэтому Александр хочет знать, сколько их там действительно есть.

Мужчина кивнул в сторону лагеря.

— Здесь ещё несколько тысяч македонян.

— Здесь несколько тысяч людей, которых царь отпустил домой.

— У них оружие.

— Оружие они унесут домой вместе с собой, если имеют право его оставить. Это не делает их моим отрядом.

— А если война начнётся раньше, чем вы дойдёте до Македонии?

Кратер посмотрел на людей у повозок. Одни вытаскивали обломок оси, другие делили груз; возле навеса уже собирались те, кто собирался выйти следующим утром.

— Если нападут на них здесь, они будут защищаться. Если загорится Македония, Антипатр поднимет тех, кто у него есть. Когда я приду, исполню новый приказ. Но сегодня я не скажу отпущенному человеку, что Александр позволил ему идти домой, а я решил иначе.

Начальник помолчал и кивнул.

Кратер вернулся к Ликону.

— Царь ответил и на твой вопрос. Сначала заканчиваешь путь как отпущенный, закрываешь расчёт. Если потом всё ещё хочешь служить — записываешься заново.

— Даже если дома ничего нет?

— Особенно тогда надо сначала узнать, что там действительно есть.

Ликон посмотрел на плохо сгибавшуюся кисть.

— А если не возьмут?

— Значит, не возьмут. Но это будет отказ в новой службе, а не отмена твоего освобождения.

— К тебе можно будет?

В новом письме Кратеру не обещали собственного войска. Ему поручали увидеть силы царя на западе и действовать там, где он окажется, если случится настоящая опасность.

— Если мне понадобятся люди и будет приказ на набор, узнаешь. Сейчас — домой.

Ликон кивнул.

Кратер позвал Полиперхонта и велел отдельно держать тех, кто оставался при сопровождении, и тех, кто просто шёл той же дорогой домой. Ни одного ветерана нельзя было добавлять в охрану только потому, что он был рядом и ещё крепок.

— Даже если сам просится? — спросил Полиперхонт.

— Пока не закончил расчёт — да.

На западной дороге несколько тысяч македонян возле Кратера слишком легко превращались в чужих рассказах в армию, которой не существовало.

***

Вечером Кратер собрал начальников оставшихся групп. Он не перечитывал им всё письмо: сообщил только то, что меняло завтрашний день.

Отпущенных назад не разворачивали. Те, кто хотел потом снова служить, сначала получали полный расчёт и только после этого могли записываться заново. Быстрые группы продолжали идти вперёд, больные и обоз выходили позже.

Когда спросили о нём самом, Кратер ответил прямо:

— Царь остановил мою смену Антипатра. Я довожу вас, потом иду в Македонию смотреть царские войска, гарнизоны и запасы. То, что увижу, пошлю Александру.

Несколько человек переглянулись. Старый приказ знали многие.

— Антипатр знает? — спросил один из начальников.

— Получает тот же царский приказ. Моё письмо уйдёт сегодня.

Кратер не дал разговору расползтись.

— Первая группа выходит до жары. Больные и повозки позже. Новая ось будет к рассвету?

Начальник обоза сказал, что будет, и ушёл проверять работу.

***

Письмо Антипатру Кратер диктовал сам.

Писец приготовил восковую табличку для черновика.

— Начни как положено. Дальше коротко.

Кратер сообщил, что получил царское распоряжение не исполнять прежний приказ о смене Антипатра. Написал, где находится, какие группы уже ушли вперёд и когда рассчитывает войти в Македонию. Отдельно указал, что будет исполнять новое поручение Александра по войскам, гарнизонам и запасам, но на основании старого приказа никого снимать не станет.

Потом остановился.

Хотелось добавить: я не иду за твоим местом. Но такая строка звучала бы как оправдание перед человеком, которого он ещё недавно действительно должен был сменить.

— Добавь вопрос, где лучше получить последние сведения о силах в Македонии и Фессалии. Чтобы мы не посылали одних и тех же людей считать одно и то же дважды.

Писец записал и перечитал письмо вслух. Кратер поставил печать.

Гонца выбрали из конного сопровождения. Ему дали письмо и сведения о движении ветеранских групп.

— Если по дороге услышишь, что я иду снимать Антипатра, ничего не доказывай. Скажи только, что везёшь моё письмо ему.

Гонец спрятал футляры под плащом и вскочил на коня.

Кратер проводил его до края стоянки. Всадник ушёл на запад, пока у сломанной повозки ещё ставили новую ось.

Кратер вернулся к обозу и сам проверил, как сидит штифт за ступицей. Завтра повозка должна была снова выдержать дорогу.

Письмо доберётся до Пеллы раньше него.

Глава 24. Старый наместник

Лошадей оказалось на девятнадцать меньше, чем было записано.

Антипатр узнал это не из письма и не от человека, который отвечал за конюшни. Он сам вышел во двор, где собирали животных перед отправкой на юг, и велел считать заново.

После ночного дождя земля ещё не просохла. Конюхи выводили лошадей по двое, писец сидел под навесом с табличкой, рядом ждал начальник отряда, которому через несколько дней предстояло принять пополнение. Первые два счёта разошлись на три головы. Третий дал двести восемьдесят девять вместо трёхсот восьми.

Распорядитель заговорил быстро: четыре ушли с гонцами, шесть больны, три отдали людям, ехавшим в Фессалию. На слове «ещё» Антипатр остановил его.

— Остальных по одному.

Пять пали за последний месяц. Двух не вычеркнули после отправки в Амфиполь.

— Это уже двадцать, — сказал Антипатр.

Писец пересчитал и поднял голову.

— Тогда одна лишняя здесь.

— Найди её.

Начальник конницы просил сто двадцать свежих лошадей. Антипатр дал девяносто. Остальные были нужны гонцам и гарнизонам; отдавать больше он не собирался.

Старую табличку он стирать запретил. Напротив каждого отсутствующего коня требовалось написать, где тот находится и с какого дня; если пал — кто видел, если отдан — по чьему распоряжению.

— Мне не нужны триста восемь лошадей на воске. Мне нужны те, что стоят во дворе, и понятный след остальных.

За конюшнями два воза ждали отправки с ячменём. Один мешок лопнул, зерно просыпалось на мокрую землю, и слуга собирал его ладонями обратно. Антипатр велел мокрое отделить и высушить. За долгую жизнь он слишком часто видел, как большую потерю устраивают ради того, чтобы скрыть малую.

У выхода со двора его уже ждал человек из царского дома.

— Гонец из Вавилона. Царская печать.

Антипатр посмотрел на конюшни, где снова начали выводить лошадей.

— Напоите его. Я сейчас приду.

Царское письмо могло изменить всё утро. Именно поэтому он прежде дошёл до писца и ещё раз велел не стирать прежний счёт.

***

Печать была настоящая. Шнур не трогали, воск не грели заново; футляр размок на одном углу, но внутренняя обёртка осталась сухой.

Гонца ввели после того, как он умылся и выпил воды. Антипатр прежде всего спросил о царе.

— Принимает людей, ходит сам, — ответил тот. — Велел говорить это тем, кто спросит.

Ещё до вскрытия письма гонец сообщил вторую новость: у Роксаны родился мальчик, Александр сам увидел ребёнка и признал своим сыном. Имени не объявляли. Наследником его тоже не называли.

Антипатр выслушал и отпустил гонца есть.

В первых строках письма стояло то же самое: здоровье царя, рождение сына, затем несколько строк о греческих посольствах и будущем собрании в Коринфе.

До собственного имени Антипатр дошёл спокойно.

Старое распоряжение, по которому Кратер должен был заменить его в Македонии, приостанавливалось до нового приказа.

Он перечитал строку.

Несколько месяцев её смысл был прост: Кратер идёт на запад, Антипатр должен уйти на восток. Теперь последний приказ был другим.

Облегчение пришло сразу. Антипатр не собирался притворяться перед самим собой, что его не было.

Потом он прочёл дальше.

Кратер должен был довести домой отпущенных ветеранов и не превращать их обратно в войско только потому, что часть ещё идёт рядом с ним. После входа в Македонию он получал право своими глазами посмотреть важные царские силы и гарнизоны: сколько людей действительно в строю, когда платили, есть ли зерно и корм, можно ли быстро поднять отряд при тревоге. Увиденное Кратер мог посылать Александру сам.

На этой строке старший писец замедлился.

Антипатр жестом велел читать дальше.

Кратер не мог менять начальников, брать казну, отменять распоряжения Антипатра или говорить греческим городам от имени царя. Текущее управление оставалось в Пелле.

От Антипатра Александр требовал другого: дать прямой счёт по главным гарнизонам, крупным выплатам, зерну, корму, новым наборам и потерям. Если точного числа нет — назвать последнее подтверждённое и сказать, насколько оно старо. Если два счёта расходятся — не прятать расхождение.

Антипатр забрал свиток.

Кратер пока не шёл занимать его место. Зато царь больше не собирался видеть Македонию только через дом Антипатра.

Это ему не нравилось.

Он прослужил здесь почти всю взрослую жизнь и не хотел, чтобы Кратер ходил по гарнизонам, заглядывал в записи и посылал в Вавилон числа, которые прежде шли через Пеллу. Но письмо пришло от живого царя, который снова сам принимал людей и ставил печать под решениями.

Спорить о границах поручения было можно. Закрыть Кратеру ворота или подправить цифры — уже нет.

— Позови людей от выплат, запасов и гарнизонов, — сказал Антипатр.

Старший писец сразу вышел.

***

К полудню выяснилось, что девятнадцать лошадей были только началом.

Человек, ведавший выплатами нескольким царским отрядам, пришёл с «примерно тридцатью талантами» задержки. После сверки получилось тридцать семь и ещё несколько меньших сумм. В одном отряде люди третий месяц занимали у местных ростовщиков.

— Это пиши отдельно, — сказал Антипатр. — Мне нужно знать не только сколько должны, но и сколько времени люди ждут.

С зерном оказалось не лучше. Одно хранилище прислало счёт, сделанный до последних выдач. Другое сообщило свежую меру, но ничего не сказало о качестве. В третьем часть корма уже была назначена коням, которых утром пересчитали заново.

Антипатр положил рядом конюшенную табличку.

— Коней меньше. Корм либо остался, либо ушёл в другое место. Найдите куда.

Записи из гарнизонов он смотрел сам. Если в прежнем счёте стояло шестьсот, а теперь пятьсот семьдесят, рядом должна была быть причина: болезнь, перевод, потеря, отпуск — что угодно, что действительно произошло. Старую цифру стирать только ради того, чтобы новая выглядела аккуратнее, он запретил.

Один из людей спросил, придётся ли теперь посылать в Вавилон каждую такую перемену.

— Нет. Сейчас отправим то, что есть. Потом — когда изменится что-то важное или когда царь спросит снова.

Другого тревожило, что Кратер увидит расхождения.

Антипатр указал на табличку с лошадьми.

— Утром здесь было триста восемь. Во дворе двести восемьдесят девять. Лучше узнать это сегодня, чем в день, когда понадобится вывести всех сразу.

Он не собирался делать Кратеру подарок. Он собирался не дать Кратеру первым обнаружить то, что сам обязан был знать.

Начальникам гарнизонов отправили короткий приказ. Кратеру показать людей, выплаты, оружие и запасы в пределах царского письма. Старое распоряжение о смене Антипатра не считать действующим основанием ни для отказа Кратеру, ни для передачи ему командования. Если же враг уже полезет через стену, никто не должен ждать ответа из Вавилона, чтобы решить, кто ставит людей на вал.

Такого было достаточно. Второго правителя в Македонии из Кратера делать не требовалось.

***

После полудня Антипатр вернулся к новостям из Эллады.

Афины продолжали приготовления, но войны не объявили. Этолийцы соглашались говорить. Спарта собиралась прислать людей, подчёркивая, что прежнюю общую клятву не приносила. Мессенцы и мегалопольцы уже требовали не позволить лакедемонянам войти в разговор так, будто у соседей нет к ним своих счётов.

Имя Мегалополя задержало Антипатра дольше остальных.

Он помнил ту дорогу слишком хорошо. Агис собрал достаточно людей, чтобы война стала настоящей, но не весь Пелопоннес. Когда македоняне пришли к Мегалополю, рядом с ними стояли и греки, которым Македония другом не была. Спарту они боялись по своим причинам.

Теперь Александр, вместо нового похода, велел городам встретиться в Коринфе.

Человеку, ведавшему перепиской с югом, Антипатр приказал оставить людей на дорогах и стоянках: знать, кто приехал, сколько охраны привёл и что делает Леосфен с наёмниками. В сам разговор без царского поручения не лезть.

— Гарнизоны усилить? — спросил тот.

— Нет. Перед встречей лишнее движение на юг примут за угрозу раньше, чем успеют спросить, зачем мы двигаемся.

Но каждый начальник должен был знать, сколько людей действительно способен вывести, если угроза станет настоящей.

Теперь это число хотел видеть Александр. Антипатр тоже.

***

Послание Кратера пришло, когда Антипатр принимал двух фессалийцев, споривших из-за конных поставок. Один утверждал, что его люди дали больше положенного, другой — что сосед записал в свой счёт лошадей, купленных на царское серебро.

Антипатр велел обоим привести свидетелей и оставить записи до утра.

Печать Кратера он узнал сразу.

Письмо оказалось короче, чем Антипатр ожидал. Кратер получил новый царский приказ и старое распоряжение о смене исполнять не собирался. Он всё ещё находился в Киликии с медленными группами возвращающихся; часть отпущенных уже ушла вперёд. Перед входом в Македонию просил сказать, где получить последние сведения о войсках и запасах, чтобы одних и тех же людей не заставляли дважды считать одно и то же.

Антипатр прочёл письмо ещё раз.

Кратер не собирался устраивать у ворот Пеллы спор двух царских приказов. Это было разумно и потому не требовало благодарности.

— В Пелле для него будут последние общие счёты, — сказал Антипатр писцу. — По Фессалии часть пусть смотрит ближе к месту. Там сведения стареют быстрее.

Проверенные копии можно было отправить ему навстречу уже сейчас. Спорные тоже — с пометкой, что они спорные.

Ответ Кратеру занял немного места: новый приказ Антипатр исполняет; при входе в Македонию Кратер пусть пришлёт гонца; в Пелле будут готовы сведения, которые царь велел показать.

Антипатр задержал стилус над воском.

Можно было добавить многое. Про старую власть, про достоинство, про то, кому Филипп доверял Македонию, когда Кратер ещё не сидел в совете.

Он продиктовал только:

— «Старое распоряжение о передаче власти считаю приостановленным так же, как оно названо в царском письме. До нового приказа нет причины спорить из-за того, чего царь сейчас от нас не требует».

Этого хватало.

***

Письмо Кассандру Антипатр оставил на вечер. Сына он знал слишком хорошо, чтобы диктовать ему на ходу.

Кассандр быстро понимал, когда его пытаются оттеснить, и слишком легко слышал презрение там, где старший человек пропустил бы грубость мимо ушей. В Пелле это кончалось ссорой. При дворе Александра одна резкая реплика могла дойти до половины дворца раньше, чем следом появлялось объяснение.

Антипатр сел ближе к светильнику.

Сначала продиктовал обычное: он здоров, дом здоров, царский приказ получен.

Потом велел писать отдельно.

— «Не спорь с Александром от моего имени. Если спросит, исполняю ли приказ, ответь: исполняю. Если спросит, покажут ли Кратеру то, что велено показать, ответь: покажут. Если я сочту себя обиженным, я сам скажу царю».

Писец поднял глаза, но Антипатр продолжил.

— «Кратера своим врагом не делай. Сейчас он не идёт отнимать у меня Македонию и сам написал об этом. Не ищи ссоры с его людьми из-за старого приказа».

Кассандру следовало слушать, кого Александр собирается отправить в Коринф и говорит ли о новых войсках на запад. Просить что-либо для отца он не должен.

Антипатр перечитал текст дважды. Во второй раз вычеркнул строку о людях Олимпиады. Он не знал, приложила ли она руку к перемене, и не хотел отправлять сыну догадку как известный факт.

Официальный ответ царю и частное письмо Кассандру должны были идти разными людьми. Одно принадлежало царской службе. Второе было письмом отца сыну.

На соседнем столе лежал новый счёт лошадей.

Лишняя лошадь нашлась: её привели три дня назад и ещё не внесли в старую запись. Теперь весь утренний разрыв сходился.

— Не переписывать начисто, — сказал Антипатр. — Пусть первая отправка идёт с исправлениями.

— Кратер увидит утреннюю ошибку, — заметил писец.

— Увидит.

***

На следующий день гонцы ушли из Пеллы почти одновременно: один вёз Александру официальный ответ и первые реальные счёты, второй — письмо Кассандру.

Антипатр сам проверил обе печати.

Человек из конюшен подошёл уже у ворот и спросил, когда вычесть свежего коня, которого дают восточному гонцу: сейчас или после выезда.

— Сейчас.

— Тогда во дворе снова будет на одного меньше.

— Именно.

Антипатр остался у ворот, пока всадники не разошлись по дороге.

Когда он вернулся, старший писец уже ждал с первым свежим ответом из гарнизона.

— Весной там было шестьсот восемьдесят человек, — сказал он. — Сейчас сообщают пятьсот восемьдесят четыре.

— Причина?

— Не написана.

Девятнадцать лошадей утром удалось найти по записям. Здесь не хватало почти сотни людей.

Антипатр развернулся обратно к дому.

— Тогда начинаем с этого.

Глава 25. Синедрион

Дым от утренней жертвы ещё держался под крышей портика, когда мессенец потребовал начать со Спарты.

Коринфянин, читавший царское письмо, даже не дошёл до конца. Вино уже пролили на огонь, богам отдали их долю жертвы, представители расселись по местам, а первый спор начался раньше, чем им успели напомнить, зачем они приехали.

— Если речь о мире, — сказал мессенец, — начнём с тех, кто им не связан и уже приходил с войском к соседям.

Старший спартанец повернул голову. Его спутник был моложе и носил старый шрам от щеки к уху. Оба пришли без оружия и военной свиты — только два слуги и футляр с табличками.

— Если хотел прежде всех говорить со Спартой, мог приехать в Лаконию.

Мессенец ответил резко, но коринфянин у стола поднял руку.

— Я ещё не закончил.

Он дочитал главное. Города, связанные общей клятвой, прислали людей на синедрион разбирать дела, способные нарушить мир. Лакедемоняне сидели здесь по отдельному приглашению: их приезд не означал новой клятвы и не делал Спарту участницей прежних обязательств.

Диокл оглядел портик. Афиняне сидели через проход от этолийцев. Мессенцы и мегалопольцы держались рядом, спартанцы — отдельно. Аргивяне выбрали место в стороне. За представителями стояли писцы и слуги с дорожными сумками, водой, хлебом и табличками.

Македонского начальника, который мог бы оборвать спор приказом, здесь не было. Царская печать лежала на столе рядом со свитком.

Коринфянин положил свиток и спросил, какое дело ставить первым.

***

Мессенцы и мегалопольцы снова назвали Спарту. После Агиса они не собирались слушать речи об общей свободе, не выяснив, что произойдёт, если лакедемоняне снова двинутся против соседей.

Спартанцы отвечали, что приехали обсуждать возможные условия, а не выслушивать приговор за уже закончившуюся войну. За синедрионом они не признавали права заранее решать за Спарту то, к чему она не присягала.

Этолиец из Плеврона перебил их:

— У нас есть дело, которое происходит сейчас. Царь велел вернуть изгнанников. Для нас это Ойниады. Для Афин — Самос. Там есть люди, земля и приказ, а не только память о прошлой войне.

Молодой афинский посол уже открыл рот, но Диокл остановил его взглядом. В Термоне тот однажды попытался объяснить этолийцам их собственную свободу. Второй такой ошибки не требовалось.

Диокл поднялся.

— Самос будем разбирать отдельно. Ойниады — тоже. Но если сейчас начнём с каждого старого страха сразу, до нынешних дел не доберёмся.

Мессенцы уступили неохотно. Тогда мегалополец напомнил о наёмниках.

При слове «наёмники» спор о порядке впервые утих. Афинам нужно было понимать, что именно они вправе требовать от Леосфена, которому давали серебро, хотя войны не объявляли. Этолийцы не хотели однажды увидеть афинских наёмников у своей границы под именем общего войска. Спартанцы, мессенцы и мегалопольцы слишком хорошо знали, как быстро серебро собирает вооружённых людей.

— От чьего имени Леосфен держит их? — спросил аргивянин.

— Он не полководец объявленной афинской войны, — ответил Диокл. — Народ такого решения не принимал. Но Афины дали ему серебро.

— Если завтра его люди перейдут чужую границу, отвечают Афины?

Диокл помолчал.

— Если он действует по нашему приказу — да. Если скажет, что приказа не было, придётся выяснять, кто платил за этот поход и чьё имя он называл перед людьми.

Плевронец нахмурился.

— Поздно выяснять после того, как отряд уже пришёл.

Спартанец со шрамом вмешался впервые надолго. Большие отряды, напомнил он, нанимают не только Афины. Македонским начальникам тоже нужны люди за плату, полисы делают то же самое, когда боятся соседей. Вопрос не в самом серебре, а в том, кто вправе после него приказать вооружённым людям идти.

Когда он упомянул Агиса, мегалополец посмотрел на него.

Спартанец не отвёл глаз.

— Да. Агис отвечал за тех, кого повёл.

После этого спор стал тише.

Коринфский писец записал то немногое, на чём сошлись: если город или несколько городов оплачивают большой вооружённый отряд, они должны назвать, для какой службы его держат и кто вправе приказать людям идти. Число людей в запись не внесли — пятьсот воинов значили слишком разное для разных городов.

— Это приказ царя? — спросил этолиец.

— Нет, — ответил коринфянин. — Это ваше решение здесь.

— Тогда так и пиши.

***

До Самоса дошли после полудня.

Под кровлей стало душно, воздух почти не двигался. Слуги принесли хлеб и разбавленное вино; часть представителей вышла наружу и продолжила спор там, с хлебом в руках.

Диокл остался рядом со своим молодым спутником.

— Я всё равно не считаю Самос тем же, что Ойниады, — сказал тот.

— И не считай. Только теперь придётся объяснить другим почему.

Афинское изложение прочли первым. Оно начиналось с людей: афинские граждане и их семьи жили на острове, владели домами и участками, считали эту землю своей. Немедленное возвращение изгнанников по царскому указу означало лишить земли тех, кого Афины считали своими гражданами и поселенцами.

Этолийский текст оказался короче. Этолийцы удерживали Ойниады, прежних жителей когда-то изгнали; теперь возвращение означало отдать город, взятый силой и важный для их положения у побережья.

Мессенец выслушал оба текста.

— Разницы меньше, чем вам обоим хочется.

Диокл не стал спорить ради Афин. Он только напомнил, что за двумя захватами стоят разные войны, разные договорённости и люди, которые успели прожить на спорной земле годы. Решение по одному делу нельзя просто приложить ко второму.

Плевронец согласился с этим быстрее, чем Диоклу хотелось.

Писец записал: Самос и Ойниады слушать отдельно; царский указ касается обоих дел, но один спор не служит готовым решением для другого.

— Если указ уже есть, зачем мы всё это говорим? — спросил мегалополец.

В портике стало тише.

— Отменить его мы здесь не можем, — сказал Диокл. — Но можем послать Александру больше, чем одну строку: «города не хотят исполнять». Пусть знает, что произойдёт при исполнении и чего каждая сторона требует изменить.

— А если ничего не изменит?

— Тогда Афинам придётся решать снова.

Диокл умолк. Дальше ему пришлось бы обещать за Афины то, чего ему не поручали.

***

Когда дошли до гарнизонов, говорить о свободе стало труднее.

Афиняне предложили называть конкретные места и сразу говорить, чего город требует. Если людей в гарнизоне стало больше или никто уже не мог толком объяснить, зачем отряд всё ещё там стоит, это тоже следовало сказать.

Представитель небольшого полиса поддержал их. Аргивянин спросил, кто защитит такой город, если гарнизон уйдёт.

Мегалополец ответил раньше остальных:

— Именно.

Для него македонский гарнизон был не только знаком чужой власти. После Агиса отсутствие македонян вовсе не означало отсутствие угрозы.

Старший спартанец поднял глаза.

— У Мегалополя есть стена.

— И мы помним, кто к ней приходил.

Несколько мгновений никто не говорил. Имени Антипатра не понадобилось.

Диоклу этот поворот не нравился. Он собирался говорить о гарнизонах как о навязанной силе; мегалополец только что напомнил, что иногда такой отряд стоял между городом и спартанским войском.

— Поэтому называем место и требование, — сказал он. — Не «все гарнизоны вообще».

— А кто решит, что требование справедливо? — спросили у стола.

Отправить Александру ещё один список жалоб они могли и не приезжая в Коринф. Но если собравшиеся сами называли гарнизон нарушением, оставался неприятный вопрос: кто из них даст людей, деньги или хлеб, если одних слов не хватит?

Этолиец сразу насторожился.

— Если Афины потребуют убрать гарнизон, мы должны заранее обещать людей на их войну?

— Не на любую войну. Но если поддержите решение и одних слов не хватит, скажите, чем готовы помочь.

— Подбери другие слова, — сказал этолиец писцу. — Не хочу завтра узнать, что сегодня обещал войско.

Смех прошёл по портику. Писец, не улыбаясь, стёр последние слова с воска.

***

К Спарте вернулись, когда тень от колонн легла поперёк пола.

Теперь мегалополец спросил прямо: что произойдёт, если лакедемоняне снова соберут силы и войдут в землю города, связанного общей клятвой?

Спартанцы отвергли условие, по которому соседи заранее получали право решать, где Спарте можно держать войско. Тогда мессенец предложил более узкое: предупреждать друг друга о сборе сил для действий за пределами своей земли.

Старший лакедемонянин посмотрел на него.

— Мессена примет то же?

Мессенец не стал обещать за свой город того, на что не имел права.

— Обсуждать готова. Для клятвы понадобится решение дома.

— Тогда и мой ответ такой же.

— Агиса предупреждение не остановило бы, — сказал мегалополец.

Спартанец со шрамом ответил без улыбки:

— Нет. Его остановили люди.

— Наши тоже там были.

— Знаю.

Мегалопольская война ещё была слишком близко. Сидевшие здесь помнили тех, кто из неё не вернулся.

Дальше снова возник вопрос, кто станет разбирать нарушение такого условия. Мессена и Мегалополь хотели, чтобы дело разбирал синедрион. Спартанцы отказывались заранее признавать судьёй совет, где их старые враги сами будут стороной. Аргивяне возразили: тогда Спарта сможет тянуть каждый спор, не признавая ни одного решения. Этолийцы слушали особенно внимательно: то, что сегодня предложат для Лаконии, завтра могло вернуться к ним через Ойниады.

Пока спор шёл дальше, Диокл смотрел, за кем следят сами участники. Мессенцы и мегалопольцы не выпускали из виду спартанцев; этолиец возвращался к афинским наёмникам всякий раз, когда речь заходила о вооружённых людях.

С Леосфеном всё было яснее: ему нужны были серебро и люди. Здесь каждый прежде хотел знать, против кого эти люди однажды могут пойти.

***

К вечеру спор упёрся в то, что делать после решения.

— По клятве мы и так должны помогать, если мир нарушен, — напомнил коринфянин.

— А потом всё равно пишем Антипатру или царю и ждём македонян, — отозвался кто-то.

Представитель небольшого города пожал плечами.

— Иногда дешевле дождаться их.

— Иногда, — сказал Диокл. — А иногда их приход становится следующим спором.

— Допустим, мы решили, что одних слов мало. Что дадут города, которые это решение поддержали? Людей, корабли, серебро, хлеб? Тогда и будет видно, чего нам не хватает и о чём просить царя.

Аргивянин сразу спросил об афинских кораблях.

— Если Афины поддержат такое решение, о кораблях тоже должен будет решить город, — ответил Диокл.

Этолийцы сказали то же о людях: без нового решения дома обещать их не станут.

Старший лакедемонянин покачал головой.

— Не вписывайте Спарту в вашу клятву только потому, что мы здесь сидим. Если со Спартой будет отдельное взаимное условие и дома его примут, тогда скажем, чем отвечаем за своё слово.

Коринфянин ударил ладонью по столу.

— Хорошо. Что именно я отправляю царю?

Перед ним лежали отдельные записи о наёмниках, Самосе, Ойниадах, гарнизонах и Спарте. Писец сдвинул их ближе к себе и взял последнюю дощечку.

Он медленно прочёл: если участники общего мира признают, что город нарушил принятую клятву, и просят царской помощи, поддержавшие решение города могут сперва сказать, что дадут сами.

— Должны, — сказал мегалополец.

— Могут, — сразу ответил афинянин через проход.

Этолиец потребовал уточнить, имеет ли посол право назвать людей без нового решения дома. Представитель малого полиса спросил, что делать, если нападение уже началось и ждать некогда.

Писец посмотрел на Диокла.

— Что ставить?

Диокл подошёл к столу.

— Оставь оба слова. Рядом запиши, что мы не сошлись.

— И так отправлять?

— Так Александр хотя бы увидит, о чём мы спорим.

Спартанцы потребовали отдельной строки: этот вопрос не включает их в общую клятву. Их возможное взаимное условие с соседями оставалось другим делом.

Коринфянин перечитал запись ещё раз. На этот раз его не перебили.

***

Когда представители начали складывать таблички в дорожные футляры, с улицы уже тянуло вечерним дымом. Слуги смывали с камня остатки утренней жертвы.

Молодой афинянин догнал Диокла у ступеней.

— Ты думал, что здесь найдутся союзники против Александра?

Диокл посмотрел назад. У стола всё ещё спорили о двух словах.

— Думал, что узнаем, есть ли они.

— И есть?

— Есть города, которым не нравится, что Александр решает за них. Но почти каждый привёз сюда ещё и соседа, которого боится.

***

На рассвете Диокл снова пришёл к портику. Коринфский писец уже переписал запись начисто. Оба спорных слова остались в тексте, рядом стояло пояснение: согласия нет. Печать проверили при тех представителях, которые успели прийти.

Гонцу передали футляр.

— Что-нибудь сказать устно? — спросил он.

— Да. Не объясняй царю, какое слово нам нравится больше. Пусть сначала прочитает, почему мы не смогли выбрать.

Гонец убрал футляр под плащ, сел на коня и уехал на восток.

В футляре лежали оба слова.