Цианидовый эон. Лезвием по пеплу

🥀 Предупреждение от автора 🥀

Прежде чем ты окунешься в мир цианида и эона — мне бы хотелось тебя кое о чем предупредить. Ты, мой читатель, можешь быть не просто смотрящим, а соучастником этой истории.

Быть в курсе всех событий: дат выхода следующих частей, тайн сюжета, которые не вошли в финал, и просто «вкусностей» по миру — всё это ты найдешь в моем телеграм-канале.

Там тебя ждут мои личные размышления, новости о выходе новых глав, полезные материалы, пояснения и закрытый чат для «своих», где ты сможешь обсудить героев, поделиться теориями и задать мне любой вопрос — я читаю всё и отвечаю лично.

Присоединяйся! Ссылка закреплена в шапке профиля.

А теперь — приятного чтения. Надеюсь, ты выдержишь. 𧇱0tb;j;x"i

🥀 Плейлист 🥀

nothing, nowhere - dread

Lil Peep - right here

Isabel LaRosa — HAUNTED

Chris Grey - WRONG

Jutes — Sleepyhead

The Neighbourhood — A Little Death

Three Days Grace - Pain

Nessa Barrett — do you really want to hurt me?

Marilyn Manson - Mephistopheles Of Los Angeles

Falling In Reverse, Marilyn Manson - God Is A Weapon

Three Days Grace - I Hate Everything About You

Bring Me The Horizon - Deathbeds

Chris Grey - LET THE WORLD BURN

nothing, nowhere - Clarity in Kerosene

Bad Omens - The death of peace of mind

Nicole Dollanganger - Have you seen me

MEG MYERS - Desire

Three Days Grace - I'm Machine

Until The Ribbon Breaks - On Way Or Another

Thirty Seconds to Mars - Hurricane

Bleeding Verse - Ashes In My Mouth

Marilyn Manson - Coma Black

Lil Peep - 16 Lines

Chris Grey - MAKE THE ANGELS CRY

Life Awaits - Fluorescent

Dutch Melrose - RUNRUNRUN

Of Mice & Men - Another You

grandson - Blood // Water

I Prevail - Paranoid

Cats Never Die - In the Sky We Have No Mercy

Ethel Cain - Strangers

WYATT - Attention

Throusand Below - let go of your love

Down & Dirty - Forever

Lana Del Rey — Salvatore

Deftones - Riviere

Koda - I Don't

Faith Marie - Nobody

Angelvoice — Lilith

nothing, nowhere — Ornament

Lana Del Rey — West Coast

Посвящается

Тем, кому обречённость кажется пристрастием.

Страх и дрожь — любовью.

А яд — вздохом. Пусть и последним.

Часть I «Кошмар наяву»

Той, чья душа — не потемки, а пепел —

оттого привлекает меня.

Той, что напугана: как чувствует — отводит руку.

Но, милая, я не во сне — я в твоей голове.

— Ей.

Пролог «Обещание»

«Я разлагался изнутри, во мне разрасталась какая-то черная плесень.

А там, на небесах, восседал бог и не спускал с меня глаз,

следил, чтобы моя погибель наступила по всем правилам,

медленно, постепенно и неотвратимо».

— Кнут Гамсун, «Голод»

ЦИАНИД

Долина Сан-Фернандо. 2004 год.

Воздух на улице пахнет сыростью — привычное явление для четвёртого четверга ноября. Скоро начнётся дождь. Нос свербит от запаха мокрой земли. Люди размазывают грязь под ногами, даря мне чистое наслаждение. Так воняют живые трупы перед лицом смерти.

Местность в округе украшена зелено-жёлтыми кабачками и гирляндами. Сегодня любой уважающий себя американец празднует День Благодарения. От каждого встречного окна тянет омерзительным уютом: ароматом запечённой индейки, клюквенного соуса и пряного тыквенного пирога. Все вокруг выражают благодарность и признательность Богу. Эти глупцы действительно верят, что этот праздник дарует им дальнейшее процветание, семейное благополучие и материальные блага.

Я нахожу её. Ту, кого ждал гребаную вечность. Уверен, ни один человек в этом городе не пожелал бы, чтобы я тут оказался. Но к их сожалению, я именно здесь. На заднем дворе детского сада.

Она стоит у крайнего окна, поглаживает потрёпанного временем зайца. Игрушка далека от идеала, что не сказать о ней. Девочка не видит меня — но я знаю, у неё всё такой же стеклянный взгляд. Лет пяти, светлые волосы заплетены в две тугие косички, за которые никто не посмеет дёрнуть. Другие дети возятся в глубине комнаты, перекрикиваются, мажут друг друга красками, но эта сидит неподвижно. Не шумит, не моргает. В ней нет детского любопытства. Словно марионетка. И это меня забавляет.

Я улыбаюсь. Она не отвечает. Бросает взгляд на окно и наконец замечает меня. Девочка приоткрывает рот, но не произносит ни звука. Я поднимаю руку и медленно провожу пальцем по воздуху, повторяя контур её лица. Затем вырисовываю на запотевшем стекле буквы, решая представиться:

С А М А Э Л Ь

Она вздрагивает, и я вижу, как в радужке её глаз зарождается интерес. Верно. Твой взгляд всегда должен быть прикован ко мне. Хорошая девочка. Эта картина — пожалуй, лучший подарок, который я мог бы принять сегодня.

Она отворачивается, и на её лице появляется лёгкая усмешка. Такую гримасу могла вызвать только женщина по имени Аманда. Её непутевая мать, вечно опаздывающая в садик после работы. Я оборачиваюсь. Она машет рукой и бежит к ней на каблуках, которые выглядят старше её дочери. Что ж, однажды она может и не успеть. И тогда улыбка этой малышки будет принадлежать только мне.

Я плетусь за ними уже с полчаса, пиная воздух тяжёлыми ботинками. Раздражает. У меня нет причин их провожать. Аманда ведёт её домой. Обычный путь. Но все же что-то меня во всем этом беспокоит.

Телефон завибрировал — взгляд женщины упал на экран. Она взяла трубку и погрузилась в диалог, пока шестилетняя дочь продолжала вести её прямо на красный свет светофора.

Чёрт. Видимо предчувствие меня не подвело.

Яркий свет фар ударил в лицо — ослепительный, белый и режущий. Малышка зажмурилась. Воздух взорвался визгом шин, заставив сердце матери пропустить удар. Телефон выпал из рук, и я услышал отголоски разговора:

— Аманда? Дорогая, всё в порядке?

Она тотчас оттолкнула Ренесми в сторону тротуара. Девчонка буквально отлетела на пешеходную зону. За эти несколько мгновений перед глазами матери явно пролетела вся её жизнь: начиная с собственного детства и заканчивая первым шагом дочери.

Малышка плачет. Громко. Звук отпечатывается где-то внутри. Она не должна плакать. Не сейчас. Не из-за этого.

Я лениво встаю перед машиной и впечатываюсь в неё рукой. Без вмятины не обошлось. Та останавливается, оставляя после себя лишь отвратительный скрип тормозов и запах жжёной резины. Водитель определённо в шоке, Аманда и вовсе — на грани обморока. В глазах мерзавца читается недоумение и... сонливость.

— Эсми! — мужской крик эхом долетает до моего уха, выводя из убийственных мыслей. Отец малышки перемахивает через дорогу, словно беглый мужик со свадьбы. Он мельком глядит на плачущую дочь, вскидывает руку, благодаря остальных водителей, и бросается к жене. Схватив её за плечи, он произносит:

— Ты как? Ничего не повредила? Идём отсюда. Ну же!

Отведя Аманду к дочери, он на ходу полосует яростным взглядом по машине — той самой, что едва не раздавила его семью. Я усмехаюсь. Томас устремляется к водителю, но на мгновение замирает, приковавшись взглядом к Ренесми. Девочка застыла, безмолвно и со странным изумлением глядя на меня сквозь пелену слёз в васильковых глазах.

— Не смотри на него, дочка, — глухо бросает Томас, сжимая кулаки. — Это плохой человек, папа сейчас с ним разберётся.

Как же... Не думаю, что будет что-то интересное.

— Неправда! — вскрикивает малышка. — Он хороший! Он ведь только что спас мою маму!

— Ренесми, — нервно выдыхает отец, теряя терпение. — Ты ещё многого не понимаешь... Этому водителю просто повезло, что он успел затормозить. Он виноват.

Повезло. Он так ничего и не понял. Я появился тут, совершенно забыв, что малышка — единственная, кто меня видит.

— Но пап, я говорю о другом дяде!..

— О чём ты? — озадаченно спрашивает Томас. Он прослеживает за направлением её дрожащей руки, но ничего не видит. Что ж, кому-то явно придётся выслушать целый курс по детской психотерапии.— Бедняжка, совсем перепугалась... Встретимся дома. Я вас догоню.

Малышка замолкает. Лишь неподвижно наблюдает за мной, будто боится спугнуть.

Я стою в тени клёна. Она изучает меня — мой рост, слишком высокий для жителей этой местности, мои тёмные волосы. Глаза — непонятные, цвета металла. Возможно, слишком яркие на закате дня. Но моя улыбка в отличие от неё — не добрая, а та, от которой всем хочется бежать.

— Тсс... это только наш с тобой секрет. — я прикладываю указательный палец к губам, стараюсь придать голосу доверие. — Подрастёшь, и мы непременно встретимся снова. Запомнила, малышка?

Она коротко кивает и начинает шагать в сторону дома вместе с матерью. Послушная. Та крепко сжимает её ладошку и больше не отпускает. Ренесми не оглядывается — словно знает, что её добрый ангел-хранитель всегда где-то рядом. Правда вот, я далеко не персонаж из добрых сказок.

Вокруг по-прежнему пахнет индейкой и корицей. Из окон доносится смех. Они придут домой и будут молиться за здравие и спасение своей дочери. Благодарить Бога за свои маленькие, счастливые жизни. Будут думать, что тот самый Бог решил, что сегодня их жизнь не закончится.

Но они ошибаются. Богу плевать на неё. Ее сердце бьется лишь потому, что принадлежит мне. Только я решаю, когда ей умереть.

Малышка не произнесёт моё имя, даже если запомнила. Не посмеет. Я в этом почти уверен. И потому её верующие родители никогда не узнают, что были спасены тем, чьё имя означает «яд Божий».

Глава 1 «Бэмби»

ЦИАНИД

Десять лет спустя. Беверли Хиллз.

— Эй, — прикрикнула Ренесми на дразнивших ее старшеклассников. — Хватит уже, перестаньте!

Выродки безжалостно толкают ее из стороны в сторону. Перекидывают женскую сумку из рук в руки — и это их забавляет. Девчонка только и делает, что отчаянно бегает по школьной площадке, стараясь перехватить ее раньше других. Я смотрю на нее с крыши школы. Мечется за ними как собачка, но не сдается. Малышка никогда не отступает, у нее на редкость пылкий характер. Интересно, знает ли она, что находится в слепой зоне для камер?

— Да что я вам всем сделала? — огрызнулась она, наконец подняв рюкзак с земли. — Я что, виновата, что родители решили отдать меня в вашу школу?

На ее глаза навернулись слезы — и я замечаю это. Каждый раз, когда их вижу, я чувствую, как внутри что-то вкипает. Меня раздражает, что эти капли, падающие на асфальт, не из-за меня. Не для меня. Но я жду. Мне интересно, к чему приведет эта подростковая шалость.

Над ней издеваются всякий раз, как только выпадает возможность. Кучка местных отбросов, возомнивших себя школьной группировкой. Так они унижают каждого подростка из обычной семьи. Могут себе позволить. Они всегда бродили вместе, как тени, как привязанные псы, — чаще всего рядом с этими двумя, чтобы не упустить их очередной приказ. Такова современная католическая школа, на которую все так полагаются.

Она здесь не случайно. После той аварии ее мать еще пуще уверовала в Бога, решив, что только вера и хорошее образование защитят её дочь. Школа пошла навстречу, предложив стипендию для «талантливых из малообеспеченных». Они считают это благодеянием. Но отпрыскам местной элиты плевать на ее заслуги. Они уже выбрали свою мишень.

Каждое воскресенье их семья ходит в церковь на мессу. В их доме молитвы слышны чаще, чем простые диалоги. Малышка верит. И пусть. Она еще не знает, насколько хрупка однажды станет ее вера, когда мы встретимся.

— Мне показалось, или она и правда разозлилась, Клейтон? — обратился в толпу главарь этой шайки.

— Тебе не показалось, дружище, — поддакнул один из толпы.

Клейтон приблизился — малышка сделала шаг назад.

— Что ты там вякнула?

— Что слышал.

Она дрожит. Боится, но я чувствую ее злость. Хорошо. Мне нравится ее настрой. Злость — это топливо. Её ненависть ещё найдёт меня. А я покажу ей, что значит быть по-настоящему сломленной.

— Да что ты говоришь, — протянул Клейтон.

Тяжелые, но быстрые шаги. Она заметила, но реакция подвела. Несколько бугаев удерживают ее, не давая сделать и шага.

— Ты случаем не забыла, с кем разговариваешь?

— С кем? С больными ублюдками? — ее голос срывается. — Только и можете, что самоутверждаться за счет тех, кому нечем ответить!

— Оставьте ее, — произнес главарь.

Хватка ослабла. Подонки отступили — так же бесшумно, будто ничего и не было.

— Ну чего ты, Рен? Неужели не хочешь повеселиться?

Мальчик еще не знает, как скоро я покажу ему настоящее веселье.

Рен выходит из толпы. Подходит к ней слишком близко.

— Посмотрите-ка, кто пускает коготки, — наклонившись к ней, произносит он.

Малышка старается сохранять спокойствие, но выходит плохо. Хоть в чем-то мы сейчас похожи. Ее дыхание сбивается, словно отсчитывает последние минуты.

— Я тебя не боюсь, — как можно увереннее заявила Ренесми. По крайней мере, она так думает.

— Я вижу. Именно поэтому сейчас трясешься передо мной как осиновый лист?

— Я не понимаю... Почему я? Что... что вам всем от меня нужно?!

— Мне? Дай-ка подумать... Ничего, — Он смотрит на нее. — Просто твои родители подарили тебе жизнь, полную публичного унижения.

— А ты? — произносит малышка, собравшись с оставшимися силами. — Взгляни правде в глаза. Ты сам-то кто без папиных денег?!

В его взгляде мелькнули искры. Он хватает ее руку и сжимает запястье — так, что у малышки подкосились ноги. Зря. Очень зря. Пришло время прошить его руки крестиком.

Я спрыгиваю с крыши. Бесшумно. В голове крутится лишь одна мысль — ошибка. Дефект, который необходимо устранить. Краем глаза замечаю, как тот ее отшвыривает. Она ударяется спиной, прикрывая рукой подол скромной юбки. Локти ободраны. Холод скользит по коже, нашептывая мне сценарии их смерти. Я вижу эти похотливые лица. Понимаю, что они планировали. Знаю, как в ее груди с каждой секундой разрастается тупая боль — из злости, страха и обиды. И эта боль принадлежит только мне.

— Ты — грязь. И ничего больше, — бросил он и развернулся, исчезая в толпе.

— Убила бы, — со злости плюнула она, вставая. Ссадины на ладонях кровоточат, отвлекая от дрожи колен.

— Согласен, — шепчу я хриплым баритоном прямо за ее спиной.

— Что за?..

Все уставились на меня, не произнося ни слова. Рты приоткрыты, глаза застыли. Малышка поворачивается и бледнеет. Неужели признала? Она дергается в сторону и начинает меня изучать. Взгляд боязливый, смотрит на меня как овечка на волка. Так я и думал. Вряд ли тот день ей сильно запомнился. Я отворачиваюсь, делая вид, что изучаю обстановку.

— Интересно, какого это — быть отродьем вроде вас возомнившим себя эпицентром убогого местечка?

Я произношу это низким, спокойным голосом. Чувствую, как тепло ее тела окончательно капитулирует перед моим пронизывающим холодом.

— Тебе-то какое дело, дядя? — высказывается Клейтон, делая шаг вперед. — Валил бы ты отсюда по-хорошему.

— А по-плохому? — я смеюсь. Коротко и сухо, как треск ломающейся ветки.

— Самый умный что ли? — усмехается в ответ Рен. — И что же ты нам сделаешь?

Надоело. Я исчезаю в один миг, растворяясь в воздухе, и в ту же секунду приставляю лезвие ножа к шее Рена. От него воняет одеколоном — резким — с нотками гвоздики. Острие тускло блестит в свете единственного фонаря. Так же блестели ее перепуганные глаза все это время.

— Природе свойственно ошибаться. Иначе бы все вы умерли еще в утробе у матери, — заканчиваю я, оставляя на его сонной артерии легкую садину и отталкивая его обратно в толпу. Парень кричит, хватается за горло, испугавшись за свою никчемную жизнь. Забавное зрелище.

— Да кто ты такой? — осмеливается спросить Клейтон.

— Тот, кто займется вашим воспитанием.

— Взять его!

— Но, Лей, ты же видел...

— Я сказал: схватить его, идиоты! — орет он, указывая на меня пальцем, как ребенок. Малыш Клейтон. — Вам что, жить надоело?

Псины кружат надо мной, но я так и остаюсь стоять — не шелохнувшись. Безмозглые шавки. Жизнь их, похоже, вообще ничему не учит.

— Беги, они же убьют тебя!

Этот сладкий выкрик я узнаю из тысячи. Малышка подбегает ко мне, зачем-то прикрывая своим телом. Вряд ли это действие было осознанным выбором. Она в ужасе. Я слышу, как ее сердце колотится где-то в горле, когда мое, по сути несуществующее, почему-то замедляется.

— Думаешь? — наклоняюсь к ее уху, произношу я, перебарывая это странное чувство. — Скорее, они убьют тебя. И да, будь добра, слезь с моих ботинок.

Осознав, что с перепугу залезла на мою обувь, Ренесми тут же отпрыгивает, но оступается. Малышка задевает меня, и мы падаем на землю, прежде чем я успеваю среагировать. Мои руки придерживают ее за плечи в максимально неудобном положении.

— Ой...

Я усмехаюсь. Она оборачивается. Пару секунд скользит скользит взглядом по моему телу, рубашке.

— Мм?

Девчонка подскакивает на ноги, отряхивается и смотрит вдаль. Я поднимаюсь следом. Ей жутко неловко. В такие моменты, мне хочется назвать ее как-то иначе. Бэмби. Эти оленьи глазки просто сводят меня с ума.

Один из парней тянет к ней руку — хочет оттащить ее от меня. Предсказуемо. И до жути тщетно. Я шагаю вперед и щелкаю пальцами. Воздух сгущается, став вязким, как сироп. Тела подростков застывают в неестественных, полусогнутых позах. Они даже не моргают. Все, кроме моей малышки.

— Но... Как? Это что, массовый гипноз или вроде того?

— Не совсем.

— Тогда что, черт возьми, происходит? — выдыхает она.

Ох уж эти сквернословные выражения из ее уст. Ангелочек сегодня меня определенно радует.

— Я бы с радостью с тобой пообщался, но тебе пора идти, — отрезаю я.

— О чем ты?

Ее губы невольно дрожат. Она не понимает. Я вижу, что в ее голове крутится куча вопросов. Разворачиваюсь и приближаюсь к ее лицу, вынуждая оторопеть. Сдерживаюсь, позволяя себе коснуться пальцами ее утонченного подбородка, принуждая смотреть мне прямо в глаза. Я ощущаю каждый ее вдох и выход. Ренесми тревожится— и эта тревога только подогревает во мне интерес. Я заставляю себя остановиться.

— Иди домой, — мои зрачки вспыхивают красным — алым, как раскалённый уголь. — Ты упала. Ничего не было.

Она разворачивается и идет в сторону дома. Я провожаю ее взглядом и наконец могу продолжить то, чего ждал все это время. На моем лице проявляется улыбка — широкая, почти безумная.

— Долго еще будешь прятаться?

Из густой тени беззвучно соткался мой светловолосый товарищ.

— Тебе показалось. К тому же, ты сам меня призвал, — он раздосадован, но его лицо не выражает никаких эмоций. — Мы в каком веке живем, позвонить нельзя было?

— Так неинтересно.

— А это еще что за столпотворение? — прыскает Аристарх, обратив внимание на окаменевших подростков.

— Твоя работа.

— Не понял. Причем здесь я?

— Разве ты не любишь покопаться в чужих воспоминаниях? — язвительно улыбаюсь я, зная, как он это ненавидит.

Повторный, но уже двойной щелчок не заставляет себя ждать, рассыпаясь эхом по пустой площадке. Все присутствующие приходят в себя, будто от дурного сна, пытаясь понять, что происходит.

— Этих я беру на себя, — указываю ему взглядом на нужную мне парочку. — Сотри из их памяти последние пару часов.

— Ладно, но... может все-таки объяснишь мне, что тут происходит?

— Может быть.

Не проронив ни слова, эти двое прижавшись друг к другу, следуют за мной. Ступеньки лестницы мерно отмеряют их последние шаги. Они поднимаются на крышу школы, не зная зачем. Ноги ведут их по моей указке.

— Простите, — слезливо мямлит один из них. Кажется, Клейтон. — Не знаю, кто вы такой... но прошу вас, отпустите нас.

— Отпустить?

— Мы больше и пальцем ее не тронем, обещаю, — выдавливает из себя Рен.

— Ты хоть знаешь, кому и что ты обещаешь? Я здесь не для того, чтобы с вами церемониться, — я смеюсь. Ледяно и безжалостно. Больше не могу сдерживаться.

— Тогда для чего? — голос Клейтона дрожит. Впервые за этот день. — Почему мы на крыше? Вы же не собираетесь скинуть нас с нее, верно?

— Конечно нет, — протягиваю я с издевкой. — Вы сделаете это сами. Насчет три. Раз...

Моя воля мягко, но уверенно перехватывает контроль над их телами. Сопротивляться бесполезно. С каждой секундой их сознание угасает, утопая в вязком полумраке. Они могут лишь молча наблюдать, как их тела шагают в пропасть. И так будет с каждым, кто посмеет ее обидеть.

— Два...

— Постой!

— Три.

Тела дворняг летят вниз, оставляя за собой лишь блеклую тень своего присутствия. Глухой звук удара заставляет белобрысого недовольно цокнуть.

— Встретимся в аду, — потирая ладони, заканчиваю я.

— Ну и зачем? — стонет Аристарх. — Только не говори, что это все опять из-за той девки.

От моей улыбки не остается и следа. Я поворачиваюсь к парапету и смотрю вдаль.

— Так и знал, — он шагает ближе. — Может, все-таки расскажешь, в чем дело?

— Не лезь, — отрезаю я, сжимая кулаки. — Ты даже не представляешь, что эти уроды собирались с ней сделать.

— Почему ты из раза в раз скрываешь ее даже от меня? Хотя бы мне ты можешь доверять?

— Нашел о чем спросить, — мой голос прорезается. — Даже? Почему даже? В особенности от тебя, идиота кусок.

— А она того вообще стоит?

— Повтори, — цежу я, замечая как дернулись желваки на моем лице.

— Очнись: ты даже не можешь быть уверен в том, что это она, — вздыхает блондин. — Столетия поисков, а итог-то какой? Ты застрял в петле, которую сам же и накинул.

— Я найду ее. Не в ней, так в другой. Даже если мне придется перевернуть весь этот чертов мир.

— Столько времени прошло, а ты все ждешь, когда Небеса сжалятся. Самому не надоело?

Я не отвечаю. Просто закрываю глаза — и представляю, как завтра утром этих подонков найдут мертвыми на школьном дворе. Внутри будто бы теплеет. А затем проваливаюсь в воспоминания, которыми не делился ни с кем.

Глава 2 «Она»

ЦИАНИД

2-е тысячелетие до н. э. Эдем.

— Прошу, расскажи мне о тех людях с Земли... — Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, отражающими свет, льющийся откуда-то сверху. — Этот мужчина словно сгорал от страсти к той женщине. Что это было?

— Грех похоти. Один из многих. Мне пора.

Я должен уйти. Но её рука касается моего рукава. Легко. Почти невесомо.

— Подожди!

Я останавливаюсь. Она единственная, кто способна меня остановить. Любой её выкрик — мольба, шёпот, звучащий громче любого крика.

— Эти люди... разве они не были счастливы?

— Это мнимое счастье, Эннойя.

— Странно... — говорит она, опуская взгляд. — Мне показалось, я бы хотела испытать такое. С тобой.

Я замираю.

Вся моя сущность, вся прожитая вечность, все знания — всё это исчезает. В моих мыслях только она.

Эннойя. Светлая. Чистая. Запретная.

Множество столетий я смотрел на неё — на её волосы, струящиеся по плечам, на её губы, которые она привычно надувала, когда о чём-то просила, на её пальцы, сжимающие край моей одежды.

Но... неужели ей нужен... я?

Я знаю, что должен уйти. Должен исчезнуть. Должен напомнить ей о законах этого мира.

Но я не могу.

Я только и делаю, что думаю о ней. И корю себя за это так же сильно, как люблю. Каждый её шаг, каждый вздох — она моё наслаждение.

— Эннойя, — голос неожиданно дрогнул. — Ты ведь знаешь, мы не можем...

— Знаю, — в этих словах глубокая тоска. — Нам запрещено испытывать подобные эмоции.

Не выдержав, я обнимаю её. Она прижимается — вся, без остатка, доверчиво и отчаянно. Я чувствую, как дрожит её тело, как пахнет её кожа — цветами, которых не сыскать ни в одном мироздании. Этот запах напоминает мне цветение полиантовых роз.

— Прости... — шепчет она, уткнувшись мне в грудь. — Я не должна была просить о взаимности.

— Это не так, — отрезаю я, отстраняясь и заглядывая ей в глаза. — Всё не так, Эннойя.

Ты даже не представляешь, что значишь для меня.

Я не договариваю. Слова застревают в горле — за ними правда, которую я не смею произнести.

— Я ничего не могу изменить, — выдыхаю я. — Я бессилен против воли Отца.

— Знаю, — она улыбается — грустно, обречённо. — Такова наша судьба.

Мы молча смотрим друг на друга. Вместо слов говорят наши глаза. Небо и земля. Свет и тьма. Двое, которым не суждено быть вместе.

— В тот день, когда мы впервые встретились... — я замолкаю, собираясь с силами. Глаза девушки блестят. Взгляд становится глубже и пристальнее. — Я поклялся, что до скончания веков буду беречь тебя. Ценой своей жизни.

Я беру её лицо в ладони — осторожно, как самое хрупкое. Она не отводит взгляда. Словно знает, что я скажу, даже если я молчу.

— Эннойя, ты — мой единственный смысл в этой вечности. Даже если нас отвергнут небеса, даже если весь мир будет против нас — я не перестану искать тебя.

Она не отвечает. Только прижимается ко мне ещё крепче. Я знаю — это последние мгновения нашего рая.

Глава 3 «Тихий вопль»

ЭОН

Шесть лет спустя. Лос-Анджелес.

Я ненавижу этот забытый миром магазин. Старые лампы гудят, как больные, — монотонно, раздражающе, — а воздух пахнет залежавшимся хлебом и дешевой химией. Но другого по близости нет. Как и сил идти дальше.

Я прохожу вдоль стеллажей, почти не глядя — руки сами тянуться к привычным коробкам. Чай. Печенье. Еще чай. Голова гудит. Каждый шаг отдается в висках глухим пульсом. Я замираю у очередной полки и смотрю в окно. Где-то вдалеке видны улицы района Беверли-Хиллз. Хорошо, что завтра выходной. Осталось только добраться до дома и провалиться в сон.

Погода в Лос-Анджелесе сегодня на удивление пасмурная. Город ангелов спрятался за плотными облаками. Уже который день термометр показывает около девятнадцати градусов. Для июля это нетипично. Особенно для юга Калифорнии, где сезоны дождей начинаются в конце октября и тянутся до мая. Но даже тогда воздух остается довольно теплым. Уж лучше так, чем удушливый смог, который обычно висит над улицами и не дает вздохнуть.

Забавно, но мама считает, что мне идет такая прохлада — только тогда на моем лице появляется живой румянец.

За окном уныло моросит, ветер нагоняет новые тучи. Мне нравится такая погода. Дождь смывает не только грязь с улиц, но и страхи, тяжёлые воспоминания. Когда ливень стихает, наступает тишина — и с ней успокоение.

Я беру приглянувшуюся фруктовую чайную россыпь и направляюсь к кассе. Время словно застыло — с тех пор, как я встала в очередь, прошла целая вечность. Продавщица обслуживает последнего покупателя невыносимо медленно, будто от этой тягучей медлительности зависит чья-то жизнь. Я не выдерживаю:

— Ну сколько можно... Я стою тут уже минут десять.

— Девушка, — раздраженно отвечает женщина за кассой. — Все стоят и ждут своей очереди. Может, мне вас еще и обслужить персонально?

Вот же ведьма старая. Да кто ей дал право так разговаривать с клиентами?

Мой взгляд отчего-то падает на мужчину. Он поворачивается — и я замираю. Сердце пропускает удар, заколотившись где-то в горле.

Его глаза наливаются кровью — не просто краснеют, они горят багровым. Чай выпадает из рук. Удар о пол кажется оглушительным. А мужчина уже смотрит на меня простым, спокойным взглядом. Вглядом человека, который явно не понимает, почему бледная девушка пялится на него с дрожащими руками.

Я поднимаю упаковку и нервно перевожу взгляд на кассира. Но и здесь меня ждет малоприятное зрелище: изувеченное шрамами лицо с пугающей, маниакальной улыбкой.

Черт. Почему именно сейчас?

Я хватаюсь за голову и закрываю глаза.

Спокойно. Это просто галлюцинации.

С трудом нахожу в себе силы снова открыть глаза. Лицо женщины обычное — никаких шрамов, только усталая складка у губ. Мужчина уже ушел. Кассирша стоит на месте, наблюдая за мной с нескрываемым раздражением.

— С вами все в порядке?

— Что? — выдыхаю я, с трудом обретая почву под ногами.

— Вы будете что-то брать или нет?

— Да, извините.

Я кладу товар на ленту, расплачиваюсь и выхожу из магазина.

Мне не привыкать видеть подобное. И не находить объяснений. Проходят часы, а это не дает мне покоя. Хочется спрятаться, сбежать. Но бежать от себя так же глупо, как верить, что все это — лишь плод моего больного воображения.

Вот бы в следующей жизни родиться животным. В отличие от людей, они идеально вписаны в пищевую цепь. Природа регулируема, а человек — нет. Есть четкий механизм, а мы в нем — словно вирус: плодимся, убиваем все живое, черпаем ресурсы и в конце концов умираем. Есть ли смысл в человечестве, которое вне программы? Или мы просто побочный эффект эволюции? Вселенной плевать на пыль вроде нас, летающую по округе. И все это — благодаря нашему стереотипному мышлению. Зря Жан-Поль Сартр провозгласил смыслом жизни созидание — большая часть людей придерживается лишь причинно-следственной связи.

Мимо проходит мужчина с коляской. Ребенок улыбается. Мир живет своей обычной жизнью. А мне все это чуждо. Я привыкла существовать. Потому не хочу жить ради людей. Не хочу делать их своим смыслом.

Я живу. Но значит ли это, что я в порядке? Черта с два. Мое сознание — как йогурт с истекающим сроком годности. Такое же вязкое и больное.

В кармане завибрировало.

Вот же ж. Забыла ему перезвонить.

— Как ты?

Пауза. Слишком долгая.

— Ренесми, ты меня слышишь?

— Да. Просто... задумалась.

Уильям молчит. Но я чувствую, как он хмурится на другом конце провода.

— Точно? Голос у тебя какой-то... не такой.

Он знает. Понимает мое состояние с первых слов. Это пугает и раздражает одновременно.

— Не знаю... Мне плохо, Уилл. Снова и снова я вижу эти уродливые облики людей, и...

— Тише, успокойся, — его голос мягкий, тот самый тон, который всегда на меня действует. — Помнишь чему я тебя учил? Вдох... выдох, — Я повторяю. — Вот. Уже лучше. Ты же пила таблетки. Перестали помогать?

— Я перестала их пить.

— Но почему? Тебе же хуже без них, разве нет?

— Ты действительно не понимаешь? — я раздражаюсь. Порой мне кажется, что он заделался моим персональным психиатром. — Врачи уже который год разводят руками. Никто из них не объясняет, что со мной происходит. Я не сумасшедшая, Уильям. Поэтому не хочу всю свою оставшуюся жизнь просидеть на этих чертовых колесах!

— Понимаю, тебе тяжело, — он медлит. — Я просто... боюсь за тебя.

Или боится тебя — шепчет внутренний голос.

— Все наладится, Ренесми. Я уверен, мы что-нибудь придумаем.

Вранье.

— Поговорим позже, — говорю я, заканчивая этот бессмысленный диалог. — Мне нужно отдохнуть.

— Звони, если что.

***

Дверь в подъезд встречает меня омерзительным скрипом. Осталось только подняться по лестнице. В старых зданиях вроде этого лифт — почти редкость. Но даже с учетом всех минусов простым людям вроде меня приходится много работать, чтобы снимать квартиру в таком захудалом районе.

Одежда вымокла. Я переодеваюсь, иду на кухню и включаю чайник. Вода закипает быстро — словно торопиться сорвать мой нервный срыв. Дома тихо. Настолько, что я слышу, как гудит холодильник. Пальцы сами находят аптечку.

Давно не виделись. Целых десять дней.

Я выдавливаю две таблетки. Сую их в рот. Отхлебываю чай. Горькое послевкусие привычно обжигает горло. Роюсь в верхнем ящике стола — и выдыхаю. Забытая пачка лежит на месте. Будто ждала.

К черту это все.

Беру сигареты, ложусь на кровать. Руки трясутся, но со второй попытки огонек зажигается.

Я затягиваюсь. На губах — пряный привкус спелой вишни. Терпкий, одурманивающий. Так пахнет одержимость. Но почему-то этот аромат кажется мне облегчением. Словно обещание: хотя бы пять минут я могу просто дышать. Не думать. Не бояться. Просто быть.

Тело расслабляется. Голова освобождается от назойливых мыслей. Сигарета — лучший способ сбежать от реальности. Пять минут мнимого наслаждения помогают лучше любого врача.

Мне не знакомо чувство спокойствия. Всю свою осознанную жизнь меня преследуют неестественные тени. Искаженные лица. Но есть то, что пугает меня больше всего. Голос, нашептывающий смерть из ниоткуда. Алые глаза, от которых не сбежать.

Он приходит ко мне во снах. Я уже давно перестала считать, в который раз вскакиваю по ночам. Простыня холодная, мокрая от пота, сердце колотится, а в горле застревает крик, который некому услышать.

Я знаю, что больна. Но врачи не помогают. Говорят о паническом расстройстве, но точный диагноз не ставят — симптомы, видите ли, неоднозначны. Крайний раз мне назначили таблетки от бессонницы. Но, как бы иронично ни звучало, их седативное действие лишь быстрее переносит меня в очередной кошмар.

Я докуриваю сигарету, тушу окурок в пепельнице и снова ложусь. Опять эта слабость. Что бы я ни делала, сонливость наваливается при каждом удобном моменте.

Щелчок. Еще один.

Только не это, — я замираю. Тишина. Веки тяжелеют. Тело становилось ватным, неподатливым. Я не слышу своего дыхания. — Надо встать. Надо... Ну же, проснись, не смей засыпать!

Но я не могу.

Снова щелчок. Совсем близко. Этот голос. Он что-то говорит. Так близко, что я чувствую его дыхание на щеке.

«Ты ведь знаешь, тебе не убежать от меня».

Глава 4 «Тебе — моя терпкая роза»

ЦИАНИД

Не могу отвести взгляд. Маленький носик подрагивает, пальцы судорожно сжимают простыню — словно моля о пощаде. И именно в этой хрупкой, беззащитной борьбе таится та красота, которую я так долго искал.

Мое лицо едва касается ее волос. Я делаю глубокий вдох. Эйфория тут же разливается по венам. Пахнет улуном и увядающей розой. Моей розой.

— Глупая, — выдыхаю я, замечая, как вздрагивают ее ресницы. — Не сопротивляйся. Я уже в твоих мыслях.

***

Я создаю этот сон с одной мыслью — увидеть ее испуг. Она еще не знает, что дышит тем, что я называю воздухом.

Лес обступает ее. Стволы взмывают вверх — слишком прямо, неестественно. Листья не шелестят. Будто вырезанные из пластика. Туман стелется у ног — серый, липкий, как пена по краям давно остывшей ванны. Таков мир, сотканный из моих воспоминаний.

Она открывает глаза. И я слышу ее мысль:

«Где я?»

Щелчок. Я выметаю ее. Пусть ноги сами несут ее вперед. Мгла расступается по моему желанию, обнажая узкое подобие тропы. Она бредет, не понимая куда. Но я-то знаю, куда приведет эта дорога. Туда, откуда нет выхода.

Она минует каменное ущелье и выходит на поляну. Хмурый контур чащи давит на нее глухой тишиной — ни птичьего щебета, ни шороха сухой травы. Никто не должен мешать нашему свиданию. Туман у ее ног смыкает кольцо. Я смотрю на нее из темноты, и в этот момент она мне кажется такой... хрупкой. Маленькой. Почти невесомой.

— Помогите! Кто-нибудь! — кричит она.

Я улыбаюсь. Никто не придет. Значит ли это, что она позвала меня?

Сочту за приглашение.

Я выхожу из леса. Иду уверенно, размеренным шагом. Нет смысла торопиться, когда жертве некуда бежать. Она слышит шаги, оборачивается, но не видит моего лица — я всегда оставляю его в тени. Пусть смотрит. Пусть гадает.

Я подхожу. Замираю чуть в стороне, всего в паре шагов.

— Потерялась? — голос мягкий. Но я знаю, он звучит для нее как холод по спине.

— Кажется, да, — запинается она, отступая. — Где я? Что это за место?

— Разве тут не прекрасно? — обвожу поляну рукой. — Те розы давно завяли, но я до сих пор помню их трепет.

Она оглядывается, настораживается. В глазах — привычное недоверие.

Я смеюсь. Звонко, злорадно — как злодей из дешевого фильма. Она всегда так реагирует. Скучно. Но красиво.

— Ты ведь не видишь их. Верно? — голос становится жестче.

Она молчит. Я вижу ее растерянность.

— Сосредоточься. Ты должна их увидеть.

Малышка не помнит. Но я вижу, как внутри нее что-то дрожит. Тело помнит. Чувствует, что это место — не просто сон.

— Может перестанешь пугать меня? — голос срывается. Сладко. Но не стоит тех усилий, что я вложил в создание этого места.

— Ты расстраиваешь меня, Ренесми, — я отворачиваюсь, делаю шаг в сторону и ухожу. — Твоя реакция на мои подарки... лишена всякой благодарности.

Она окликнет. Всегда окликает.

— Постой! Я... я узнала это место! Я вспомнила!

Я останавливаюсь. Шаг обрывается, словно его отсекли ножом. Мне не нужно видеть ее растерянный взгляд — я и так знаю: она лжет. Чувствую ее страх, отчаянную попытку удержать меня словами, за которыми ничего нет.

— Что именно? — спрашиваю я, не оборачиваясь.

Она мнется. Я слышу, как она судорожно оглядывается, цепляясь взглядом за незнакомые детали. Прикусывает губу, пытается скрыть ужас за фальшивой уверенностью.

Маленькая лгунья, — думаю я. И говорю ей это шепотом на ухо, появляясь за ее спиной прежде, чем она успевает сообразить.

— Что тогда, что сейчас — ты не умеешь врать.

Мои пальцы смыкаются у нее на запястье. Не больно. Просто неумолимо. Она вздрагивает — я улыбаюсь, коротко и тихо. Рука скользит на ее плечо. Почти ласка. Почти забота.

А потом я прижимаю ее к земле.

Не сильно. Ровно настолько, чтобы она поняла: сопротивляться бесполезно. Сырая почва принимает ее жестко. Она выдыхает рывком, когда я нависаю сверху. Смотрю на лицо — мое любимое. Перепуганное. С широко раскрытыми глазами.

Мои руки ложатся ей на колени. Пальцы сжимаются. Она дергается — и замирает. Ее ноги зажаты между моих бедер, как в тисках.

— Что... Что ты такое?

Таким же голосом она молится каждое богослужение.

— Твой кошмар наяву, — я наклоняюсь к ней вплотную, выдыхая свое разочарование почти что в губы. — Вспоминай. Ты ведь не хочешь стать частью этого места?

Она не отвечает. Минуту. Может, две. Туман сгущается, и я отпускаю ее, позволяя исчезнуть.

Ее ладони в крови. Она смотрит на них, паникует, хватается за горло. Жидкость на земле пропитывает ее одежду и тяжелыми каплями стекает на пожухлую траву. Ту, что я сотворил.

— Постарайся. Все это — только для тебя.

Это последнее, что я говорю. Мир ломается. Я разрываю его, как ткань. Земля под ней превращается в кровавое болото, и она падает. Я вижу, как она тонет в этой жиже, как воздух рвется из ее легких, но не даю ей проснуться.

Она захлебывается. Бьется из последних сил. Все заливается алым.

Этот цвет ей к лицу.

Ее бессилие — мой триумф. Она тонет в саду. В своих розах, которые когда-то любила. Но теперь в нем только я.

Глава 5 «Игры со смертью»

ЭОН

Я подрываюсь с кровати. Дышу рвано, прерывисто. Сердце колотится где-то в горле. Прижимаю ладонь к груди, пытаясь унять дрожь.

Снова... Снова этот сон...

Опираюсь на изголовье и утыкаюсь лицом в колени. Провожу ладонью по ноге — там, где сжимали его пальцы. Кожа чистая, без единого следа. Но почему-то мне кажется, что я до сих пор чувствую это прикосновение.

Я сижу так несколько минут, вглядываясь в темноту и отгоняя дурные мысли. Спать расхотелось. Часы показывают десять утра.

Телефон вспыхивает белым. Я вздрагиваю, зависаю над корпусом, не решаясь коснуться. Что, если я возьму трубку — и голос из кошмара заговорит снова?

Бред какой-то.

Хватаю мобильный. Смотрю на экран.

Всего-то пропущенный от мамы.

Я перезваниваю.

— Детка, — голос матери звенит от радости. — С днём рождения! Двадцать один год... Как же время летит.

Я закашливаюсь, отвожу телефон в сторону — и застываю. Пятнадцатое июля.

И правда... мой день рождения.

— С праздником, Эсми! — кричит отец где-то на заднем фоне. — Мы тебя любим!

— Спасибо, — выдавливаю я, пытаясь прогнать ком в горле. — Я вас тоже. Очень.

— Нам так жаль, что мы в командировке, — мама вздыхает, и в этом вздохе слышится искренняя вина. — В такой день... но ничего не поделаешь.

— Мам, я все понимаю.

— Но мы все равно приготовили тебе кое-что! — ее голос снова становится бодрым, даже чересчур. — Загородный дом на сутки. Как тебе?

— Вы серьезно? — спрашиваю я, стараясь скрыть недовольство.

— Еще как! Собери друзей, отдохни. Хватит уже сидеть в четырех стенах!

Они же знают, что я терпеть не могу шумные вечеринки. Хочется сказать, что мне и дома неплохо, но я осекаюсь. Последние месяцы я почти не выхожу из дома. Еще немного — и она заподозрит неладное.

— Хорошо. Спасибо, мам.

— Как там Уилл?

— Работает, — кратко отвечаю я. — Как обычно.

— Ну и пусть, — она усмехается. — Главное, чтобы про тебя не забывал. А то мы ему покажем!

Я молча выдавливаю улыбку. Не сомневаюсь, что так и будет.

На другом конце слышатся голоса — отец что-то говорит, мама нервно отвечает.

— Прости, дорогая, но нам пора, — выдыхает она. — Работа. Я пришлю адрес, ключи привезут через час.

— Ладно.

— И оторвись там за всех нас! — кричит отец в динамик.

— Постараюсь.

Разговор согревает на пару минут — я даже улыбаюсь, слушая маму. Но стоит повесить трубку, как пустота возвращается. В последнее время мы редко видимся. Такие короткие звонки лишь напоминают мне о том, как сильно я по ним скучаю.

Что ж, выбора нет. Мне и правда не помешает развеяться. И я знаю, кто точно мне в этом поможет.

Я набираю другой номер. Возможно, единственный нужный в моей телефонной книжке.

— Собирайся, мы идём за вином, — без предисловий говорю я, как только Мэдди берет трубку.

— Ого, с утра пораньше? — смеется она. — Это точно та Эсми, которую я знаю?

— Ближайшие сутки мы должны провести в загородном доме. Скажи спасибо моей маме.

Пауза. Она выдыхает.

— Черт, звучит заманчиво, но...

— Но? — я настораживаюсь.

— Я сейчас не могу, — стонет Мэдисон. — Меня срочно вызвали на смену. Гарри и Уилл предложили поздравить тебя ближе к вечеру — хотели сюрприз устроить.

— Сюрприз? — я приподнимаю бровь, хотя она этого не видит. — Что ж, я прощу вас, но при одном условии.

— Каком? — в ее голосе слышится настороженность.

— С тебя алкоголь. Гарри и Уилл тащат мясо, а с меня — что-нибудь для ночевки.

Она выдыхает.

— Напугала! Да без проблем. Узнаю свою коварную подругу!

Я сбрасываю вызов и откидываюсь на спинку дивана. Улыбка сама расплывается на лице — вечер обещает быть. Мэдди работает барменом. Если кто и знает, как превратить скучный вечер в нечто большее, то только она.

Ключи привозят довольно быстро. Я забираю конверт, закидываю походную сумку на плечо и выхожу. Дорога неблизкая.

Автобус трясется на разбитой трассе, за окном тянутся бесконечные поля. Время течет медленно. Не будь моя машина в сервисе, я добралась бы за полчаса. Но эта развалюха в который раз накрывается на пятидесяти тысячах километров.

Дом оказывается именно таким, каким я его представляла: тихий, почти забытый временем. Старые качели на заднем дворе смотрят на меня, будто ждали. Хочется просто сесть и качаться на них до заката с книгой. А не все это.

Внутри дом даже лучше, чем снаружи. Темные оттенки интерьера делают пространство глубоким и по-своему уютным. Панорамные окна открывают вид на лес. Рядом мерцает искусственный камин. Я закрываю глаза. Провожу пальцем по подсвечникам на столе, улыбнувшись их винтажному шарму. На мгновение мне кажется, что я чувствую его тепло.

Поднимаюсь на второй этаж, осматриваю комнаты. Закидываю вещи в первую и спускаюсь на кухню. В одном из ящиков лежит пара упаковок растворимого кофе. Сгодится, чтобы взбодриться.

Я раскладываю на диванах плюшевые пледы и подушки, зажигаю несколько свечей. Комната наполняется теплым дрожащим светом. Осталось только переодеться.

Шёлковое графитовое платье с открытой спиной садится на меня идеально — будто создано для меня. Делаю легкий макияж, аккуратную укладку и надеваю туфли-лодочки. Мне нравится простота и элегантность. Добавляю пару аксессуаров — и образ готов. Смотрю на своё отражение в зеркале и, к собственному удивлению, искренне восхищаюсь тем, что вижу.

Не то чтобы я любила носить платья — совсем нет. Но сегодня утром мне отчего-то вспомнились слова мамы: она всегда настаивала, чтобы я хоть иногда «выходила в свет» в подаренных ею вещах.

Колонка оживает. Я замираю, услышав голос Lil Peep — «Right Here» и эти слова: «Детка, как твои дела? Я знаю, что всё не супер, но я здесь, я всегда буду здесь». Смотрю на свое отражение и не понимаю, почему она каждый раз задевает меня за живое. Ведь мне никто их не говорил.

Я заканчиваю с делами, подхожу к стеллажу с книгами. Удивительно, как прилежно они разложены на забытых полках. Выбираю потрёпанный томик «Унесённых ветром», пахнущий пылью и временем, сажусь в кресло, перечитывая полюбившийся роман.

Наверху раздается глухой удар — я вздрагиваю. Что это было?

Отвожу взгляд от страниц. Сколько же я прочитала? Я и не заметила, как за окном начало темнеть.

Замираю и прислушиваюсь. Тишина.

Наверное, что-то упало.

Поднимаюсь на второй этаж, нащупываю выключатель — но вместо света за спиной раздаются хлопки. Медленные. Насмешливые.

— Ну привет.

Этот голос... Прямо за моей спиной.

Я резко оборачиваюсь — и вижу его. Он стоит в дверном проёме, залитый полуночными тенями. Смотрит на меня так, будто ждал эту встречу.

— Ты? — мой голос дрожит. Тело напрягается. Я нервно перебираю пальцами, не понимая, что происходит. Раньше я никогда не видела его так близко.

Этого не может быть. Я сплю?

— Рано волнуешься, милая, — в темноте блестит улыбка. Та самая, из моих кошмаров.

Я отступаю на шаг. Потом еще на один. Пятки упираются в половицу, та предательски скрипит.

— Как грубо ты принимаешь гостей. У тебя же день рождения, — усмехается он.

Я присматриваюсь. Высокий, намного выше меня. Взъерошенные, чёрные, как смоль, волосы, фарфоровая кожа — неестественно бледная для этого города. Скулы острые, резкие. И глаза... Металлические, светящиеся холодным, притягательным светом. Словно смотрят сквозь меня — сквозь темноту, страх, мышцы, ребра — туда, где прячется моя душа.

— Кто ты? — выдавливаю я.

— А ты уже забыла меня?

Из горла вырывается нервный смешок. Не от веселья — от непонимания, от липкой тревоги, которая сжимает грудь. Это не может быть правдой. Должно быть, чья-то шутка. Жестокая. Нелепая.

— Смеешься?

Ухмылка исчезает. Взгляд становится холодным — как у смерти, что ходим по пятам.

— Ребята, шутка классная, но хватит! — истерично кричу я, указав на него пальцем. — А ты отличный актёр!

Его глаза темнеют, становятся почти чёрными. Я зажмуриваюсь, тру глаза — но ничего не меняется. Неужели это наяву?

Он приближается. Я отступаю, но ударяюсь спиной о подоконник.

— Что именно тебя так рассмешило?

— Стой! — я вытягиваю руки, отворачиваюсь. — Прошу, не подходи!

Он не двигается. Просто стоит и смотрит, как я задыхаюсь.

— Моя маленькая, милая лгунья. Чего ты боишься? Пора бы уже привыкнуть за столько то лет, — произносит он издевательский голос.

Лгунья.

Слово повисает в воздухе, тяжёлое, как мокрый снег.

Я хочу возразить — но не могу. Он прав. Я лгала. Лгала всем, что кошмары исчезли. Что я больше его не боюсь.

Но он был. Всегда. В каждом сне, в каждой тени, в каждом скрипе половиц. И теперь — в реальности.

Его руки с тихим стуком ложатся по обе стороны от меня. Я вжимаюсь в камень, поднимаю голову, и в моих глазах мелькает что-то похожее на узнавание — и ужас.

— Не отворачивайся от меня. Я приготовил тебе подарок. Мило, правда?

— Какой? — я настораживаюсь.

— Игру. Правила придумываю я.

Я не могу вымолвить ни слова. Хочу двинуться — но ноги стали чужими, ватными. Мысли рвутся, как нитки.

— Ты ведь хочешь, чтобы я ушёл, верно? — его дыхание касается моей щеки.

Хочу. Но не могу вымолвить и слова. Хочу, чтобы все это оказалось очередным сном, кошмаром. Но я отчетливо чувствую его холод. В горле — ком. Твердый, острый, как проглоченное стекло. Сердце бьется где-то в ушах. Я едва заметно киваю.

— У тебя десять секунд, чтобы спрятаться. У меня минута — чтобы найти. Не успею — уйду.

— А если найдешь?

Уголки его губ дрогают.

— Узнаешь. Выбора у тебя нет.

Тишина. Я слышу только свое дыхание — рваное, чужое.

— А теперь... — его голос становится почти ласковым. Он отходит. — Беги от меня, Ренесми.

Я срываюсь с места, бегу к выходу, но дверь не поддается, словно заклинило. Рвусь в гостиную, хватаю подсвечник, швыряю в окно — звон, отскок, ничего. Стекло цело. Даже не треснуло.

Черт. Почему оно не бьется?..

— Четыре... Три... Два

Голос доносится сверху, отсчитывая последние секунды. Я мечусь по дому, в последнюю секунду влетаю в ванную, захлопываю дверь, задвигаю щеколду. В ванной темно. Телефон остался на кровати. Сползаю на пол, зажимаю рот ладонью, считая секунды. Слышу шаги наверху.

Он поддразнивает меня по имени, не давая успокоиться. Я замираю у стены, не дышу. Он приближается. Медленно. Смакуя каждый свой шаг. Останавливается. Кажется, за дверью.

Я жду секунду. Другую. Третью. Ничего. Тишина. Сколько уже прошло?

Я привстаю, нащупываю стену, дверь, хоть что-то. Пальцы скользят по холодному кафелю и натыкаются на что-то мягкое. Теплое.

— Нашел.

Я дергаюсь, врезаюсь спиной в дверь, шипя от боли.

Я же закрылась. Дверь точно никто не открывал. Как он тут оказался?

— Да ладно тебе, мне даже понравилось, — смеется он из темноты. — Так неожиданно и приятно.

Я рву ручку — дверь поддается. Его рука захлопывает ее перед носом за долю секунды. Сильная, жесткая, неумолимая.

— Пусти! — кричу я.

Но мои выкрики его не волнуют. Он не медлит. Прижимает меня спиной к двери и зажимает рот ладонью прежде, чем я успеваю сообразить. Он близко. Слишком. Пахнет железом и грозой.

— Кричи сколько хочешь — все равно никто не поможет, — шепчет он на ухо. — Твои десять секунд вышли. Неужели и правда поверила, что я позволю тебе сбежать?

Я застываю. С самого начала у меня не было и шанса. А он... просто издевался. Злость и обида нарастают. Сердцебиение учащается от нежеланной близости. Я начинаю отбиваться — кулаки врезаются в его грудь, плечи. Бьюсь, царапаюсь, пытаюсь ударить. Бесполезно. Он даже не шелохнулся. Его это только забавляет.

Я заношу руку в который раз. Он без всяких усилий перехватывает мои запястья и заламывает их над головой. Под его тяжестью она не могу даже пошевелится. Не то чтобы вырваться.

— А ты забавная, — тянет он. — Должен признать, попытка была неплохой. Так на чем мы остановились? Точно, ты так и не ответила на мой вопрос.

— Да ты больной, — хриплю я.

— Может и так. Мы оба больны друг другом, лгунья. Ты еще не поняла, что ты — моя? И всегда принадлежала только мне.

— Все сказал? Тебе лечиться надо, гребаный псих!

Он разворачивает меня лицом к двери. Резко, непреклонно. Заводит руки за спину, заставляя прогнуться. Давит на горло, перекрывая дыхание. И целует в шею. Его губы обжигают, как ожоги.

Я пытаюсь вздохнуть, но из горла вырывается только хрип. Мольба, которую никто не услышит. По моим щекам льются слезы. Дрожь невольно пробегает по телу, и он это чувствует. Мой страх только подпитывает его интерес.

Он ослабляет хватку, возвращает меня в исходное положение. Я закашливаюсь, ноги не держат — но он вовремя придерживает меня за плечи.

— А ты умеешь удивлять. Не думал, что тебе нравится пожестче.

— Пошел ты! — я замахиваюсь. Ладонь неистово горит от соприкосновения с его щекой. Но похоже, больно тут только мне.

— Первого раза явно не хватило. Повторим?

Он проводит ладонью по моему лицу, ловит мой разъяренный взгляд. В его глазах — смесь вызова и страха, который ему так нравится. Он смеется. И этот звук эхом разносится по помещению.

— Дай угадаю, хочешь сказать, чтобы я тебя не трогал? Только вот твои зрачки говорят о другом.

Он склоняет голову, смотрит на меня — и его радужки вспыхивают неоном. Внутри проступает пятиконечная печать.

Что за?..

Он смотрит на меня глазами зверя.

Я кричу — громче, чем когда-либо.

— Сама напросилась.

Я вновь пытаюсь вырваться — бесполезно. Он продолжает линию поцелуев, прикусывает ключицу, словно предупреждая. Мне страшно. Ужасно страшно. Я плачу, кричу, вздрагивая от каждого касания.

— Больше я никому не позволю прикасаться к тебе.

— Ублюдок! — сквозь пелену слёз выкрикиваю я.

Он отстраняется.

— Твои сладковатые духи совсем не подходят к твоему необузданному характеру, — в его словах чувствуется холодное возмущение. — Знала?

— Мои друзья... Они уже близко. Тебе конец, урод!

— Ты случаем не слепая? — хмыкает он. — Я очень даже привлекательный. К слову, мне ничего не стоит убить тебя раньше, чем они приедут.

— Ты... не сделаешь этого...

— Думаешь?

Он швыряет меня одним махом, я врезаюсь во что-то звонкое, хрупкое. Зеркало. Хруст стекла. Я сползаю на пол. Мелкие осколки впиваются в кожу, ладони скользят по кафелю. Пытаюсь удержаться за край раковины, но тело не слушается. Странно. Должно быть больно, но я чувствую только, как звенит в ушах и как холодно. Очень холодно.

Неужели я так и умру... Здесь. В этом проклятом доме.

— Посмотрите-ка... Все еще можешь стоять? Похвально.

Он вдавливает меня в стену, приподнимает за горло. Его глаза — холодные, серые и пустые. Я невольно открываю рот, но вместо крика — только хрип. Тихий, жалкий. Ноги перестают касаться пола.

— Ты так хотела умереть от моих рук. Что ж... могли бы просто повеселиться.

Он замахивается. Я закрываю глаза. Не хочу смотреть. Не хочу знать, что будет дальше.

Лезвие входит под ребра — глубоко и безжалостно. Боль — жгучая, невыносимая. Меня отпускают. Я падаю на пол, всхлипываю, зажимая рану. Во рту — привкус железа. Дышать невыносимо. Прямо как в том сне.

Он сидит передо мной на корточках, молчит. Я случайно встречаюсь с ним взглядом. Веки тяжелеют. Я почти ничего не различаю. Смотрю в его глаза и вижу что-то, чего в нём не должно было быть. Что-то человеческое. Волнение?

— Ещё увидимся, милая.

Холод. Где-то внутри. Пустота. Я проваливаюсь — глубже, чем просто вниз.

Часть II «Пепел и тени»

Той, что пахнет улуном и увядающей розой,

Той, что вечность моя — ускользнувший фрагмент.

Та любовь обернулась кошмарною прозой

И исчезла на сотню бессмысленных лет.

— Из сожженных писем.

Глава 6 «Принимая чужую реальность»

ЭОН

Вокруг меня — одна лишь темнота. Но периодически я вижу отблески света. Слишком яркие, режущие. Они проникают сквозь веки, заставляя видеть нечеткие изображения.

Глухие голоса доносятся откуда-то издалека. Я пытаюсь пошевелиться. Снова. Тело не слушается. Тишина. И снова голоса — только ближе.

Я заставляю себя открыть глаза.

Тут же жмурюсь от резкого освещения. Белый натяжной потолок. Стены такого же цвета.

Где я? Что это за место?

Я приподнимаюсь и тотчас валюсь обратно от резкой боли. Пахнет лекарствами и хлоркой. Голова кружится. Рядом пищит монитор.

Дверь распахивается. За ней — женщина в медицинском костюме. Несколько секунд она смотрит на меня, изучает. Затем разворачивается и выходит, не проронив ни слова.

Свет из коридора падает на пол. Слышатся чьи-то быстрые шаги. Я поворачиваю голову на звук и замечаю мужчину средних лет. Он движется ко мне. Придерживает меня за плечи.

— Не вставайте. Вам нельзя.

— Кто вы? Как я здесь оказалась?

— Вы в больнице неотложной помощи, в отделении интенсивной терапии, — в его голосе чувствуется спокойствие и уверенность. — Я ваш лечащий врач — Джеймс Фостер. Пожалуйста, лягте.

Я решаю послушаться. Он садится рядом, берет за кисть, проверяя пульс. Пальцы сухие, профессионально точные.

— Два дня назад вас привезли к нам по скорой с колото-резаной раной в области живота, — опережает он. — Еще немного — и мы могли бы не успеть.

— Что со мной произошло?

Он опешил, изучая меня взглядом.

— Расскажите мне что-то о себе. Ну например, сколько вам лет?

— Меня зовут Ренесми Хендерсон. Учусь на факультете художественного искусства. Недавно исполнилось двадцать один.

— Хорошо. Значит, вы не помните только то, что происходило в тот день?

Я замираю. Что ему говорить? Некто из моих снов ударил меня ножом в загородном доме? Явно не лучшая идея. Боль в боку говорит об обратном, но я все же киваю головой.

— Думаю, да.

Он светит мне в лицо небольшим карманным фонариком и задумчиво произносит:

— Странно. Зрачки реагируют нормально. На МРТ обнаружили лишь легкое сотрясение, однако нельзя исключать ретроградную амнезию после травматических ситуаций. Нужно будет сдать дополнительные анализы.

— Поняла, спасибо, — выдавливаю я.

— Что вы, это ведь моя работа — спасать человеческие жизни, — он встает. — Совсем забыл: офицер Расселл хотел поговорить с вами. Я сообщу ему, что вы очнулись.

— Полиция?

— Не переживайте. Уверен, это просто формальности.

Он улыбается и выходит. Шаги в коридоре стихают, смешиваясь с другими звуками больницы — бренчанием оборудования, звоном капельниц. Я остаюсь одна. Смотрю в потолок, чувствуя, как мысли разбегаются. От нервов перебираю пальцами край больничной пижамы. Дурацкая привычка с детства.

Какое-то безумие. Я помню каждую секунду, проведенную с тем монстром. Помню его глаза, голос, руки. Он не менее реален, чем этот доктор. Но разве такое вообще возможно?

Грубая ткань скользит по животу, задевая повязку. Рана — точно там, куда он ударил ножом.

Это точно был не сон.

Я зажмуриваюсь, прогоняя образ. Пытаюсь расслабиться, сосредоточившись на своих ощущениях — но выходит плохо. Пробую дыхательную технику и наконец чувствую, как мышцы расслабляются.

Состояние похоже на дрему. Вижу поляну. Тот же сон. Но на этот раз что-то изменилось. Он стоит ко мне спиной. Молчит. Я с трудом дотягиваюсь рукой до его плеча. Кошмар оборачивается. Теперь я вижу его лицо.

«Я же говорил, что мы еще встретимся».

Я подскакиваю от троекратного стука. Рефлекторно подрываюсь, зашипев от боли. В помещение входит седовласый мужчина в форме, с усталыми, но внимательными глазами.

— Не стоит, мисс Хендерсон. Поприветствуем друг друга без всяких формальностей.

— Конечно. Просто... вы так неожиданно вошли.

— Прошу прощения, не хотел напугать. Следователь по делам на территории Глендейла — Чарльз Рассел, — он достает удостоверение. — Я могу задать вам несколько вопросов?

— Да, конечно.

— Итак, что произошло тем днем на тридцать восьмом участке Уэст-Мейпл-стрит?

Нужно срочно что-то придумать. Что-то правдоподобное. Боже, никогда не думала, что мне придется скрывать подробности потенциального убийства. Тем более своего. Но выбора нет.

— Понимаете, — я отвожу взгляд. — У меня провалы в памяти.

Мама с детства твердила, что я не умею врать. Что ж, возможно, она права. Но надеюсь, сегодня эта участь обойдет меня стороной.

— В любом случае, мне нужно сопоставить детали для отчета, — Чарльз добродушно улыбается. — Без вашей помощи не обойтись. Давайте начнем с самого начала. Во сколько вы приехали?

— Около часа дня, наверное.

— А что делали потом?

— Готовила дом к вечеринке. Ждала друзей. Читала.

— Но во время инцидента их рядом не было, — он делает паузу. — Я прав?

Черт. Он точно что-то подозревает.

— Они задержались. По личным причинам.

— Женщина из соседнего дома утверждает, что видела, как вы поскользнулись и упали со второго этажа. Она слышала звук бьющегося стекла. По нашим данным, вас нашли в гостиной, на полу, рядом с разбитым стеклянным столом. Предполагаю, так вы и получили ранение.

Что за бред он несет?

«А по-моему, звучит очень даже правдоподобно».

Низкий баритон окутывает меня со спины — глубокий и бархатный, с едва уловимой хрипотцой. Я застываю. Он точно стоит там. Я не вижу, но знаю. Чувствую всем телом.

— С вами все в порядке? — уточняет офицер.

Я медленно ползу взглядом по блеклой стене, пока не натыкаюсь на него. Он стоит в углу палаты. Руки скрещены, плечи расслаблены. На губах — ленивая улыбка.

— Что с вами? Куда вы смотрите? — Чарльз смотрит в ту же точку. — Мисс Хендерсон?

Его взгляд прикован ко мне. Он не сводит с меня глаз. Делает шаг в сторону моей кушетки. Еще один. Тело немеет под этим тяжелым, липким взором. Он наклоняется. Так близко, что его лицо оказывается почти на одном уровне с моим. Дыхание перехватывает. Пальцы вжимаются в простыню, словно эта тонкая ткань, — единственное, что удерживает меня в реальности.

«Ответь ему. Только не глупи, как в прошлый раз».

Я перевожу взгляд на офицера. Мужчина смотрит на меня с недоумением. Чарльз не слышит. Не видит его.

«Так и будешь молчать?» — он заходит ему за спину. Время от времени щелкает зажигалкой, будто пытается поймать ритм моего замедлившегося пульса.

— Простите, офицер, — говорю я, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Я отвлеклась.

— Ничего страшного. Но, кажется, вы побледнели. Как себя чувствуете?

— Немного устала, но я в порядке. Если можно, давайте перейдем к сути.

— Понимаете, поскольку состав преступления отсутствует, уголовное дело не возбуждалось. В соответствии с процедурой я должен зафиксировать ваше согласие с официальной версией происшествия. Если вы не возражаете, для закрытия инцидента мне потребуется только ваша подпись в протоколе.

До моего уха доносится тихий, едва заметный выдох — так звучит его сухая, насмешливая ухмылка. Он прекрасно знает, что полностью контролирует этот момент. И ему это чертовски нравится. Наслаждаться моей безысходностью.

«Какая же ты неуклюжая. Не правда ли?» — он медленно проводит пальцем по спинке стула, на котором сидит Чарльз. — «Такой заботливый старик. Я бы с радостью сбросил его с лестницы. Думаю, он бы это не пережил. А его внуки... Знаешь, они так сильно его любят...»

Заткнись. Просто заткнись.

Меня пробирает холод. От раздражения, от злости. От страха за чужую жизнь.

— С вами точно все в порядке? — обеспокоенно переспрашивает Рассел. — Может, вызвать врача?

«Или свернуть ему шею?» — его пальцы смыкаются в воздухе, в считаных сантиметрах от горла офицера.

— Я подпишу, — говорю я громко, чувствуя, как голос дрожит.

Плевать. Не важно, что я сейчас чувствую. Я должна его защитить.

— Вы уверены? — уточняет он. — Если нет, я могу прийти к вам позднее.

— Уверена. Так все и было.

Принять правила монстра — все равно что подселить часть его сути внутрь себя. Но именно этот внутренний мрак помогает обрести почву под ногами.

— Что ж, тогда... будьте добры, подпишите здесь и здесь.

Чарльз протягивает бумаги. Я ставлю подпись, не глядя. Он кивает, прячет документы в кожаный портфель и выходит.

Вслед за ним ступает другой. Он задерживается у порога, оборачивается и издевательски машет рукой на прощание.

«До встречи, моя милая лгунья».

Я рывком бросаюсь к двери, игнорируя боль. Что-то внутри кричит, что на этом все не закончится. В коридоре — кучками ходят пациенты. Чарльз что-то обсуждает с доктором у медицинского поста.

Слава богу, он в порядке.

Глаза лихорадочно сканируют стерильные белые стены и пустой лестничный пролет.

Куда он делся?

— Вы почему не в палате? — возмущается Джеймс, замечая меня. — Я же запретил вам вставать!

Я выдыхаю. Колени подкашиваются. Чувствую, как вот-вот осяду на пол. Но этого не происходит. Невидимые, безжалостные клешни придерживают меня за талию, прижимая спиной к дверному косяку и обдавая могильным холодом.

«Ты такая непослушная...» — обжигающее дыхание касается моей шеи, отозвавшись короткой судорогой где-то под ребрами. — «Слушайся доктора. Если тебя привяжут к кровати, боюсь, я не сдержусь».

Глава 7 «Ставка — чья-то жизнь»

ЭОН

Я сижу в больничной столовой. Пью кофе, отчаянно пытаясь притвориться, что все нормально. Хотя называть эту порошковую смесь с какао — кофе, язык не поворачивается.

Прошло уже около недели. Доктор Фостер — ходячее предписание того, что нельзя и можно, — наконец разрешил мне вставать и передвигаться по коридору. Недолго, но лучше чем ничего. Физическое состояние восстанавливается — чего не скажешь о моральном.

Кошмар исчез, словно и не было. Но даже так, он продолжает меня беспокоить. В тишине — тревожно, думать о нем невыносимо. Но это все равно лучше, чем снова встретить его лицом к лицу.

Я давно решила, что ничего не скажу родителям и близким о том дне. Однако полиция сделала это за меня — вышла на них через оформление дома, и новость о моем неудачном "падении" разлетелась быстрее, чем я успела продумать дальнейший план. Проклятье. Кто знал, что в этой дыре есть такие «старательные» копы?

Я выкручивалась как могла, лишь бы они не приехали. Каждое слово давалось с боем, каждый аргумент — как удар. Говорила, что мне лучше, что скоро меня выпишут, что не нужно волноваться. А сама прикусывала кончики пальцев и молилась, чтобы они поверили. Не знаю как, но я должна уберечь их. Даже если он слышит каждый мой шаг, как свой собственный.

Внутри что-то закипает. Что-то похожее на дискомфорт, который невозможно выносить. Я подрываюсь и бреду по коридору до ванной комнаты. Привычные звуки. Недоедливые голоса. Большинство пациентов сидит в коридоре — где угодно, лишь бы не лежать на треклятых матрасах. Этот шум раздражает, но иногда я словно растворяюсь в нем. Он прячет, давая ощущение безопасности.

Умываюсь прохладной водой. В который раз за это время, мне хочется смыть с себя всю эту грязь. Мерзость его касаний. Мельком бросаю взгляд в зеркало и неодобрительно качаю головой.

Под глазами — темные круги. Кожа бледная, как размытая акварель. Ключицы выпирают. Молочные волосы спутались в один небрежный клубок, наподобие пучка. Я не расчесывала их последние пять дней, если не больше. Представляю, сколько вырванных волосинок останется на расческе.

Душевая встречает меня запахом сырости. Глухим, монотонным стуком капель, бьющих по кафелю точно по нервам. Но прохладные струи воды все же смывают часть тревоги.

Я выдыхаю. Намыливаю голову шампунем из пакетика. Пахнет дешевым парфюмом. Взгляд нехотя падает на тело. Но вместо тела я вижу склеенную разбитую вазу — из осколков, с множеством царапин и одним пожизненным шрамом.

Отвратительно. Хорошо хоть живой осталась.

Я замираю.

Стоп. Я ведь была там одна. Тогда... кто на самом деле вызвал скорую? Не мог же это быть... Нет, если все и правда так, выходит — он не пытался меня убить? Но... почему? Зачем я нужна ему?

«Ты — моя. И всегда принадлежала только мне».

Этот голос не спрашивает разрешения. Он въедается в мое подсознание, когда ему будет угодно. Влажный воздух окутывает кожу, но настоящий жар исходит не от воды, а от тени, отражающейся по ту сторону матового стекла.

Я почти не дышу. Чувствую — или мне кажется? — как огрубевший, большой палец медленно скользит по моим лопаткам. Это касание — как яд. Проникает и отравляет мое и без того продрогшее тело. Колени трясутся сами по себе, пока он растягивает удовольствие, спускаясь к основанию копчика.

Я не выдерживаю и вскрикиваю. Разворачиваюсь и от испуга бьюсь спиной о дверцу. Приподнимаюсь, несколько раз осматриваюсь — я одна. Показалось? Или... он правда был здесь?

Наскоро вытираюсь, одеваюсь и выхожу. Краем глаза замечаю что-то на зеркале, сквозь пелену в глазах. Разум кричит — пройди мимо. Но я не могу. Поворачиваюсь. Оно запотело. Но что-то с ним определенно не так. Отступаю на пару шагов и понимаю, как сильно ошиблась.

Кровавые подтеки. Буквы, составленные из капель, которые ещё не застыли. Они тянутся вниз, искажая написанное:

«Т Е Б Е Н Е К А Ж Е Т С Я»

Сердце падает вниз.

Он знал. Знал, что я сомневаюсь. Знал, что я спрашиваю себя, не сошла ли с ума. И он ответил.

Кажется, даже зеркало усмехнулось.

— Не может быть, — шепчу я. — Этого просто не может быть...

Не думая, я принимаюсь стирать надпись полотенцем. Тру пластик, стенки, углы. Минуту. Может, две. Но алые пятна словно въелись в поверхность. Сдавшись, падаю на пол. Слезы предательски текут по щекам.

Вздрагиваю от резкого звука. Хлюпание. Где-то позади. Я отскакиваю и вжимаюсь в угол, подобно брошенному котенку. С потолка, просачиваясь сквозь трещины в побелке, хлещет густая, почти черная кровь. Нить, ведомая невидимым кукловодом, выводит на полу рваное, пульсирующее послание:

«К Т О Ж Е С Е Г О Д Н Я У М Р Е Т?»

Я отворачиваюсь. Пальцы судорожно впиваются в лицо, оставляя глубокие следы, но я не чувствую боли — только животный, парализующий страх.

Точно выжила из ума. А что, если нет? Что, если это происходит на яву?

Кафельные стены больше не защищают. Они давят. Желудок скручивается в тугой, болезненный узел. К горлу волной подкатывает рвотный рефлекс, спазмы сотрясают все тело от головы до пяток. Хочется содрать этот липкий, невидимый слой отвращения, который, кажется, уже просочился глубоко под кожу.

Скрип. Еще один. В помещение просачивается свет, но я не осмеливаюсь повернуться.

— Девушка, — голос звучит глухо, будто сквозь толщу воды. — С вами все в порядке?

На плечо ложится рука, заставляя меня вздрогнуть.

Медленно, преодолевая сопротивление собственного окаменевшего тела, я убираю ладони от лица. Пальцы дрожат так сильно, что я едва могу скоординировать движения. Пожилая женщина. Ее лицо выражает беспокойство. Она разглядывает меня, качает головой.

— Да на тебе лица нет! Что-то случилось?

Я заставляю себя скользнуть взглядом мимо её плеча — туда, где секунду назад творился весь этот кошмар.

Ничего нет.

Обычный серый кафель. Сухой пол. Из крана льется чистая вода. Ни следа, ни звука, ни намёка на тот ужас, который я испытала.

— Все... в порядке, — я не слышу своего голоса. Только осипший хрип.

— Господи, да что ж у тебя такое случилось-то... Духота-то какая! — запричитала она. — Пойдем-ка со мной на воздух.

Я киваю. Коротко, неуверенно. Мне неважно куда, главное — подальше отсюда. Рукой нащупываю свои вещи. Переодеваюсь. Плетусь за ней.

Холодный воздух ударяет в лицо. Я вдыхаю полной грудью и вздрагиваю от внезапной эйфории. Женщина бродит по широкой аллее, разглядывая иссохшие кустарники. И почему я раньше не узнала об этом месте?

Неловкость от молчания с незнакомкой компенсируется комфортом — мне отчего-то спокойно рядом с этой странной, но сердечной старушкой.

— Давно ты тут? — спрашивает она, глядя не на меня, а куда-то в сторону.

— Дней семь... А вы?

— Три месяца, — женщина улыбается, но в глазах — что-то ещё. Что-то, что я не могу прочитать. — Меня сбила машина. Думала, отделаюсь синяками, но нет — перелом бедренной кости. В моем возрасте, детка, болячки долго заживают.

— Мне жаль, что с вами такое произошло...

— А с тобой что?

— Несчастный случай. Говорят, я упала и налетела на стеклянный стол. Честно говоря, мне до сих пор тяжело в это поверить...

— В то, что с тобой могло такое случиться? — удивляется она.

Нет. В то, что то, что я помню, окажется правдой.

Я всхлипываю. Снова. Тревога отходит на задний план, давая волю эмоциям. Меня никак не покидает чувство, что передо мной стоит, возможно, единственный человек, которому я могу хоть как-то довериться. Но я молчу. Просто смотрю, затаив дыхание. Я не могу подвергать ее опасности.

— Ну что ты, милая? — старушка мягко, по-детски погладила меня по сухим, замерзшим пальцам. — В жизни всякое бывает. Рано или поздно все проходит.

Горький узел в груди ослабевает. Думаю, именно этих простых, незамысловатых слов мне так не хватало все эти дни. Я не знаю, как выразить свою благодарность. Просто надеюсь, что вся моя признательность написана у меня на лице. Она понимающе улыбается, глядя на меня спокойными, выцветшими глазами.

Правду говорят: «Счастье — это, по-моему, когда тебя понимают».

Женщина рассказывает о своей семье, о внуках, о том, как раньше пекла пироги по воскресеньям. Я слушаю. Этот неспешный рассказ отлично отвлекает. В какой-то момент ловлю себя на мысли: она ни разу не назвала своего имени. Наверное, странно будет спрашивать об этом спустя столько времени. Да и ни к чему это.

— Ну что, пойдем обратно?

— Да, пожалуй, пора.

Мы возвращаемся в отделение. Я останавливаюсь, слова благодарности вырываются сами по себе:

— Спасибо вам.

— Да брось ты! Главное, что тебе стало лучше, — отшучивается она, жестом приглашая меня наклониться к ней ближе. — Знаешь, одна мудрость гласит: не бойся того, что не можешь объяснить. Иногда объяснения страшнее, чем сама загадка. Удачи тебе, детка.

Я хочу спросить, что это значит, но она тут же скрывается за дверью.

Иду к себе. Ложусь на койку и наконец отбрасываю все мысли. Глаза смыкаются от недосыпа. Я не замечаю, как теряется счет времени. Но, увы, несколько часов блаженного сна прерывает мелодия на телефоне.

— Алло, — недовольно протягиваю я.

— Спала что ли?

— Ага. Что-то хотел?

— Спросить как ты, но, судя по всему, заметно лучше. Тебе что-нибудь привезти?

— Не стоит.

— Ну, от любимого печенья ты явно не откажешься, — усмехается он.

— У тебя все нормально? — зевая, спрашиваю я.

— Я в порядке. Сегодня заеду, так что жди.

Сегодня. На этом слове мой разум моментально просыпается. Сегодня кто-то умрет.

— Уилл... Можешь заехать в другой день?

— Зачем? Что-то случилось?

— Не то чтобы... — бормочу я, придумывая на ходу. — Просто... мне надо на процедуры. Это надолго. Сегодня не лучший день.

— Ничего, я подожду. Ехать все равно недолго.

— Но, Уилл...

— Поговорим при встрече. Я за рулем, неудобно говорить.

В трубке — короткие гудки. Я нервно прикусываю палец, пытаясь придумать хоть что-нибудь. Настенные часы тикают, отсчитывая секунды до катастрофы.

Как мне его остановить? Почему именно сегодня? Что, если с ним что-то произойдет?

Мысли разбегаются. В голову лезут обрывки прошлого — не те, что помогают, а те, что путают. Детство, когда мы только и делали, что злились друг на друга. Университет, душный актовый зал. Он подходит с этой своей улыбкой, садится рядом, хотя я не звала. Я отвечаю резко. Он смеётся, но не уходит.

Кажется, он всегда появлялся в моей жизни не вовремя. Но боюсь, что сегодняшний день — самый неподходящий.

В палату заглядывает медсестра:

— Идите за мной.

Что? Уже?

Я поднимаюсь с койки. Двигаюсь на автопилоте, нарочно оттягивая время. Она останавливается у кабинета, носом указывает на дверь и сразу же уходит.

Спокойно, он не мог так быстро приехать. Наверняка не мог...

Я кладу руку на ручку. Внутри разливается холод. В висках стучит, пульс зашкаливает — каждый удар сердца отзывается в кончиках пальцев. Медленно считаю до десяти. Затем глубоко вдыхаю и открываю дверь.

За столом сидит доктор Фостер. Перед ним, спиной ко мне, стоит другой мужчина. Я выдыхаю. Это не Уилл.

Вглядываюсь в его спину. Прямая осанка. Знакомый камешировый свитер, немаркие брюки. Едва заметные серебристые пряди.

— Папа? — вырывается у меня.— Но... что ты здесь делаешь?

Глава 8 «Быть человеком — значит чувствовать»

ЦИАНИД

Попалась. Я не поворачиваюсь. Доктор приветственно улыбается. Они не догадываются, что уже в паутине лжи.

— Проходите, присаживайтесь.

Ренесми застывает на пороге, но почти сразу же входит, не говоря ни слова. Ее шаги — короткие, неуверенные. Я оборачиваюсь — медленно, знаю, что она смотрит. Малышка видит знакомое лицо — с мелкими морщинами, мягким взглядом и усталой улыбкой. Но я чувствую, как в ее груди что-то екает. Что-то похожее на недоверие. Ее будто обдает пустотой — не физической, а той, что пробирает до костей.

— Привет, — произношу я голосом ее отца. Ровно. Без интонации.

Она бросается в мои объятия. Как всегда. Не думая о последствиях.

Ее руки сжимают мою спину. Робкое дыхание касается моего плеча. Ренесми доверяет мне — этому лицу, этому голосу. Потому что не знает, что за ним — я. На секунду позволяю себе закрыть глаза. Почувствовать что-то похожее на тепло, которое не могу испытывать. То, что давно забылось в вечности. Даже если это тепло принадлежит не мне.

Она отстраняется. Заглядывает мне в глаза, замечая холод между нами.

— Ты... это правда ты?

Я молчу. Смотрю на нее. Малышка ждет ответа, но я просто даю ей время почувствовать, что что-то не так.

— Конечно, — наконец, говорю я. Голос низкий, без эмоций. — Кто же еще?

Она поднимает глаза. Один — голубой, другой — зеленый. В них вспыхивает огонек надежды.

Голубой раздражает. Цвет веры, дарованной богом. Он принадлежит ей. Напоминает мне о той, кого я однажды потерял. Малышка носит в себе частицу моей прошлой жизни. И смотрит на меня с надеждой, которую я же и разобью.

— Как самочувствие, милая? — я решаю сменить тему. Добавляю привычное обращение.

— Все нормально.

Сухо. Ожидаемо.

— Возьми, — я протягиваю ей коробку с бантиком.

— Что это?

Она колеблется. Затем рвет упаковку. Движения нервные, нетерпеливые. По вгляду вижу — нашла. Мир сужается до ее округлившихся глаз.

— Ожерелье из розового золота с замком-затяжкой в виде розы. Думаю, оно идеально тебе подходит.

— Ты... — взрывается Ренесми, швыряя украшение в стену. Металл звякает о кафель и падает на пол. — Да как ты смеешь!

— Что-то не так? — я даже не меняю позу.

— Возможно, такая реакция — побочный эффект от травмы, — мямлит доктор, пытаясь сгладить углы. Выходит у него паршиво.

— Вы что, издеваетесь? Он, — на мгновение она замолкает. Переводит дыхание. Голос срывается на яростный хрип: — этот.... монстр не мой отец. Где Уилл? Что ты с ним сделал, сволочь?!

Ее пальцы намертво впились в мою рубашку. Возможно, меня это даже умиляет. Доктор на мгновение замирает, глядя на нее с недоумением, затем переводит взгляд на меня. Его лицо искажает растерянность.

Я без труда сбрасываю ее руки со своей груди. Как же глупо. Они весят не больше сухих веток.

— Подождите... разве этот мужчина — не ваш отец? — ошарашенно спрашивает он, но голос уже теряет уверенность.

Я делаю шаг. Следующий. Медленно подхожу к ожерелью, поднимаю его и прячу в карман. Ее взгляд следит за каждым моим движением. Затем я подхожу к врачу. Ловлю его взгляд и произношу:

— Вы выписали Ренесми Хендерсон, так как ее показатели улучшились.

Он повторяет слово в слово. Зрачки расширены, лицо обмякло.

— Мистер Фостер, вы чего? — Ренесми вжимается в кресло, но я знаю: он не обратит на нее внимания.

— Вы устали, доктор, вам стоит поспать, — размеренно продолжаю я. Доктор зевает. — Спите.

Он засыпает за столом, уронив голову на сцепленные руки. Я поворачиваюсь к ней.

— Не подходи! — она подскакивает и отступает.

Я смотрю на нее. Малышка — на лицо так называемого отца. Но я больше не хочу играть.

— Ты права, — говорю я. — Повеселились — и хватит.

Я снимаю маску. Медленно, чтобы она успела насладиться. Черты меняются: морщины разглаживаются, линии становятся острее, тени глубже. Ренесми смотрит — и ее лицо бледнеет. Вжимается в стену, глаза расширяются.

Я облокачиваюсь на стол. Надо же, а в состоянии паники она до чертиков сексуальна.

— Могла бы и спасибо сказать.

— Ты совсем ненормальный? За что? — ее голос дрожит, срываясь на испуганный шепот.

— Выбирай, — я отталкиваюсь от предмета. Ленивым шагом обхожу помещение, едва касаясь пальцами спинок стульев. — Умрет твой любимый сегодня или же... Ты уходишь со мной и забываешь о нем, — я приберегаю последнее слово, делая его легким, как удар.

— Никогда.

Она вскипает. В глазах ангелочка вспыхивает самая настоящая ярость. Меня искренне забавляет то, как ее маленькие кулачки сжались белизны, а ногти впились в ладони. Я знаю каждый ее жест, каждую глупую эмоцию на этом лице, и сейчас буквально вижу, как ее разум кипит от возмущения. «Какое право он имеет решать за меня? Угрожать тому мелкому засранцу?» — уверен, она думает о чем-то подобном.

— Долго еще будешь размышлять? — бросаю я.

— А тебе мешает?

— Твой выбор очевиден.

— Да? И какой же?

Малышка забывает, насколько мизерное между нами расстояние. Мне ничего не стоит перехватить ее за подбородок. Грубо, но со вкусом. Заставить ее вздрогнуть, но не позволить отстранится. Я бы вынудил ее поднять голову, чтобы поймать этот дерзкий взгляд... Но я сдерживаюсь. Сегодня удача явно на ее стороне.

— Ты пойдешь со мной, — равнодушно констатирую я. — Люди слишком подверждены чувству вины.

— Много ты знаешь.

— Сомневаешься? — я бросаю мимолетный взгляд на часы. Тот сопляк будет здесь с минуты на минуту. Секундная стрелка дёргается, но далеко не так явно, как пошатывается ее внутренний мир. — Думай быстрее. Иначе в скором времени выбора у тебя не изменится.

— Да кто ты, черт возьми, такой? Почему я должна пойти с тобой, чтобы спасти его?!

— Не забывай, чем в прошлый раз закончились твои выкрики, — раздраженно отвечаю я на ее глупый вопрос.

— И чем же они закончатся на этот раз? Убьешь меня? Ну давай, давай же!

Кажется, ярость выжгла в ней остатки страха.

Я подхожу. Достаточно близко, чтобы перегородить ей путь. Опираюсь на стену прямо над её плечом — моя рука оказывается на уровне её головы. Она смотрит на неё, потом переводит взгляд на меня. Ей приходится задирать голову, чтобы встретиться со мной глазами.

— Что ты испытываешь при виде меня? Страх? Злость? Отвращение? — ее тело бьет мелкая дрожь. Я замечаю это по мурашкам. — Не притворяйся. Я тебя насквозь вижу.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Мне интересно, какое чувство преобладает.

Ренесми замолкает, смерив меня полным неприкрытой ненависти взглядом. А после буквально выплевывает мне в лицо:

— Отвращение.

— Прекрасно, — я наклоняюсь, сокращая расстояние между нами так, чтобы она слышала мое ровное дыхание. — Так нам будет куда веселее развлекаться.

— Предупреждаю, тронешь меня...

— И?— я провожу пальцем по ее губам — нарочно, легко. Она замирает. Уверен, это касание ее обжигает. — Когда же ты поймешь... Мне плевать на тебя и твои желания.

Наконец я замечаю смирение. Тот самый загнанный взгляд, пытающийся принять неизбежное.

— Побереги нервы, они тебе еще пригодятся. — я отстраняюсь. — Единственное, чего тебе сейчас стоит бояться — это ошибиться с выбором.

— Я пойду.

Тихий шепот донесся до моего уха. Именно так звучит вкус поражения.

— Что? Слишком тихо. Ты так кричала, что я, кажется, оглох, — язвлю я. — Повтори.

— Я уйду с тобой, только не трогай его! Достаточно громко?!

Я притягиваю ее за талию. Обхватываю бёдра, закидываю себе на плечо и выношу в коридор. Вцепилась в плечо, как кошка.

— Отпусти! Что ты делаешь?!

— Замолкни.

Ее взгляд скользит в сторону — туда, где стоит ее ненаглядный. Он смотрит на нее, раскрыв рот, делает шаг вперед, но я уже прохожу мимо. На удивление, малышка не истерит. Не просит его помощи. Делает правильный выбор.

Я проношу ее через всю больницу. Волосы свисают, юбка задралась, люди молча провожают нас взглядами. Унизительно для нее. Я ставлю её на ноги.

— Зачем тащил? У меня ног нет?

— Захотелось. Вдруг меня камеры не видят, а тебя — да, — отмахиваюсь я какой-то чушью. Первым, что пришло в голову.

— Боишься камер? Буду знать. И куда мы идем?

— Я ничего не боюсь, Ренесми, — мой тон становится жестче. Слишком. Много. Вопросов. — Мне вернуться и переломать ему все кости?

Она молча машет головой. Так я и думал.

Мы идем по парковке. Стены серые, бетонные, с пятнами сырости. Пахнет бензином и горелой резиной. Ренесми шипит. Я останавливаюсь.

— Больно?

— Нет, щекотно.

Я подхватываю ее на руки и несу дальше. Она не возмущается. Выбилась из сил.

— Вот поэтому я тебя и нёс.

Через десять минут я ставлю ее на землю. Резко, не церемонясь. Малышка шикает себе под нос, но ничего не говорит. Я отворачиваюсь. Нащупываю ключ в кармане. Сигнализация срабатывает — я выдыхаю, и через секунду раздается оглушающий рёв мотора. Кузов блестит под светом тусклых ламп. Угольная Bugatti La Voiture Noire. Единственная в своем роде.

— Не слишком показушно для похитителя?

— Садись уже, — бросаю я, не оборачиваясь. — Твой сарказм сейчас не к месту.

— Сам заработал или помогли?

Я поворачиваюсь. Ее смелость забавляет меня. Она исчезнет, как только я окажусь сверху. Когда она поймет, что выхода нет.

— Ни то, ни другое. — я позволяю себе легкую улыбку. — Владелец отдал мне ее добровольно. Почти.

Я открываю дверь переднего сиденья.

— Что стоим?

Она плюхается на заднее. Пытается держать расстояние. По-видимому верит, что это ей хоть как-то поможет. Я трогаюсь. Двигатель ревет — Ренесми пытается пристегнуться, но не попадает. Беспокоиться о жизни, которую отдала в логово зверя.

В салоне — тишина. Время тянется медленно, как патока. Она смотрит в окно, запоминает дорогу. Пытается запечатлеть последние мгновения свободы. Городские улицы сменяются спальными районами с одноэтажными домами. Бесполезно. Малышка не сбежит — ни от меня, ни из этого города, ни из этого мира. Ее вера в шанс делает мою игру только интереснее.

— Может хоть музыку включишь? — я усмехаюсь ее наивности. Ее голос дрожит каждый раз, когда наши взгляды встречаются. — Впрочем, чувство такта тебе, видимо, не знакомо.

— Именно. Зачем тебе музыка? Ты можешь создать ее сама — просто покричи, как тогда, у зеркала, — хмыкаю я.

— Тебе смешно?

— А не должно быть?

— Псих! — выкрикивает она, подтверждая мои слова. — Что ненормального в том, что мне страшно? Страшно не знать, зачем я я тебе нужна! Не знать, куда ты меня везешь! Да, я напугана до смерти! Может, я живу последний час! Но кому я это говорю? Бесчувственной скотине вроде тебя не понять.

Ренесми срывается. Я упорно смотрю на дорогу, но краем глаза замечаю, как слезы текут по ее щекам. Это действует на нервы.

— Перестань, — говорю я тише, чем обычно. — Такими темпами у тебя глаза вытекут.

Она не отвечает. Я лишь сильнее сжимаю руль и отворачиваясь к окну, чтобы не видеть. Пожалуй, это было ожидаемо. И все же невыносимо.

— Предупреждаю: мой плейлист тебе вряд ли понравится, — я нажимаю на кнопку. Из динамиков льется знакомый мотив:

«Выпьем за то, чтобы быть человеком

Вся эта боль и страдания

В кровотечении есть красота

По крайней мере, ты что-то чувствуешь»

Three days Grace — «I Am Machine». Помнится, малышка грустила под эту музыку. Забавно — ведь эта песня — гимн моей природы. Я всегда был тем, кто смотрит. Наслаждается чужой болью, не чувствуя своей. Только так я могу помнить. О том дне и обещании. Она всегда будет печальна, как тогда, сколько бы времени ни прошло. И дело не в моей жестокости. Ей суждено быть рядом со мной.

— Ну что, понравилось?

— Ни капли.

Лгунья.

Я переключаю трек. Молча. На то, что нравится уже мне.

Black Sabbath. Вечная классика.

Окна вибрируют под первые аккорды — низкие, тягучие, как сама тьма. Она вздрагивает. Не от громкости. От того, что этот звук проникает внутрь, как и я.

Машина идет плавно, но Ренесми все равно вжимается в сиденье. Музыка давно закончилась. Огни города исчезают, погружая ее в темноту леса. Моего леса.

— Не слышишь?

— Что?

— Тут тихо. Даже слишком.

Я не отвечаю. Но лёгкая усмешка касается губ. Малышка прислушивается, выискивая птиц, ветер, треск. Покой. Абсолютный. Я выключаю звук у этого места.

Впереди — глубокое озеро. Она мечется взглядом между деревьев. Вода прозрачная, неживая. В ней не отражается ни луна, ни небо. Оно не хочет ничего возвращать. Ренесми смотрит то на лес, то на озеро. На эту бесконечную дорогу, которая ведет к моему дому. Ни встречных машин. Ни зданий. Ничего.

Так звучит мой дом. Мир в котором все идеально.

Она не знает, где мы. И это пугает ее больше, чем мое молчание.

Часть III В клетке

Те глаза — не мои, не похожи на косточки вишни.

Взгляд ягненка хранит молчаливый обет.

Ты не любишь меня — и к черту…

Не прийти у меня причин нет.

— Обрывок из сердца тьмы.

Глава 9 «Шаг в сторону. Возможно последний»

ЭОН

Ворота открываются сами. Створки разъезжаются в такт тихому шелесту двигателя. За ними — старинный особняк. Чистая готика: темный камень, остроконечные шпили. Позади — металлическое ограждение. Высотой почти с сам дом.

Предусмотрительно. Думает, это меня остановит?

— Хочешь сказать, тоже не нравится?

— Надменно. Под стать владельцу, — язвлю я, выходя из машины.

Газон подстрижен идеально. Дорожки выложены тротуарной плиткой. Ни трещинки. Кусты роз — ровные, как по линейке. Пахнет влажной землёй и цветами. Сладко. Приторно. Мертвенно правильно. Словно иллюзия. Каждый мой шаг отдается глухим эхом, будто напоминая: это место — его территория. Его мир, ставший моей клеткой. Замок которой уже щелкнул.

Он ведет меня внутрь. За порогом все так же холодно. Интерьер гостиной словно сошел со страниц модного журнала. Кожаный диван, темное дерево, камин. Уютно, но не греет. Дрова потрескивают, но пламя кажется фальшивым. Я будто стала живой декорацией в чьей-то постановке.

— Тут довольно светло, — замечаю я вслух.

— Думала, я живу в мрачном подземелье?

— Ну... Я бы не удивилась. Тебе там самое место.

Он молчит. На его лице что-то мелькает. Мимолетное, похожее на улыбку. Не саркастичную, не зловещую, а почти что... искреннюю. Ловит мой взгляд. Я отворачиваюсь. Показалось. Его ухмылка всегда вызывает смутное ощущение обмана.

— Рассматриваешь меня? — язвит он.

— Зачем мне, — фыркаю я.

Все-таки заметил. Даже такой подонок, как он, не лишен привлекательности.

— Смотри не влюбись.

Влюбиться в него? Смешно. Все равно что влюбиться в айсберг.

Он продолжает идти. Поднимается по широкой графитовой лестнице — размеренно, не оборачиваясь. Знает, что у меня нет выбора, кроме как идти следом. Второй этаж встречает нас тишиной. Он останавливается в конце длинного коридора. Я складываю руки на груди и вопросительно смотрю на него.

— Твоя комната. — Он кивает на матовую дверь. — В другие не ходи. Кухня внизу.

— Жёсткий регламент, — цежу я сквозь зубы. — Дверь снаружи запирать не будешь?

Он ничего не отвечает. Разворачивается и уходит, напоследок едва заметно приподняв бровь. Этот жест злит меня сильнее любых слов. На мгновение забыв о страхе, я подаюсь вперед. Хочется грубо развернуть его к себе, но в последний момент я лишь робко касаюсь кончиками пальцев его руки, пытаясь остановить. Замерев на секунду, он сбрасывает мое прикосновение — резко, неумолимо.

Какого черта я делаю?

— Что еще? — Он хмурится, но в глазах сквозит удивление.

— Слушай, зачем тебе все это? Отпусти меня и я сделаю вид, что ничего не было.

— Сколько раз повторять? Ты. Принадлежишь. Мне.

— Тебе в детстве что — игрушки не покупали?

— Именно, — вздыхает он, и в этом вздохе проскальзывает что-то пугающее. На губах играет легкая ирония. — Хотя мне всегда нравилась только одна игрушка.

Я закрываю глаза. Спокойно, Ренесми. Вдох. Выдох.

— Мне пора. Смотри, чтобы швы не разошлись. В больницу не повезу.

— Ты...

Я не успеваю договорить, как уже стою в коридоре совершенно одна.

Куда он исчез? А впрочем... неважно. Навряд ли в моей жизни хоть чему-то есть логическое обьяснение.

Секунды складываются в минуты. Я так и стою в тупиковом коридоре, глядя в пустоту, где только что был он. Решаюсь зайти в так называемую «свою» комнату.

Касаюсь ручки — осторожно, словно она может обжечь. Легким нажатием открываю черную дверь. Петли не скрипят. Она отворяется бесшумно, будто ждала. Ничего необычного. Просто комната. Просторная, чужая. Персиковые стены, двуспальная кровать бежевого цвета, столик из белого дерева. В дальнем углу — подсвечник в стиле девятнадцатого века.

Странно это все... На входе я видела античные статуи. А это помещение и вовсе... словно отреставрировали.

Я вхожу и закрываюсь на щеколду, позволяя себе выдохнуть. Детская привычка сейчас оказалась единственно разумной. У стены стоит чемодан. Мой чемодан. Я расстегиваю молнию и замираю.

Базовый набор одежды. Вещи всё еще слегка пахнут моим домашним кондиционером. Он был в моей квартире. Рылся у меня в вещах. А я даже не заметила. Отлично. Просто отлично.

Спину обдало ледяным холодом.

Выходит, он планировал мое похищение?

Перебираю одежду. Хочется бежать, но... куда? Я даже не знаю, где нахожусь. Да и как сбежать от того, кто появляется из ниоткуда?

Он как тень. Всегда где-то рядом. Даже сейчас, словно дышит в затылок.

Мои руки по-прежнему дрожат, но обратного пути нет. Я не могу уйти до тех пор, пока не буду уверена, что мои близкие в безопасности. Нельзя рисковать. Но что-то мне подсказывает: этой уверенности у меня никогда не будет.

— Зачем я вообще это делаю? — нервно швыряю вещи обратно в чемодан. — Долго я тут не проживу... Какой смысл перед смертью переживать о том, в чем ходить?

Ожидание и неизвестность — вот что всегда сводит с ума. Я откидываюсь на кровать, стараясь унять злость. В противоположной стороне комнаты чернеет глубокая мраморная ниша с книгами. Внутри меня отчего-то играет любопытство. И как я ее только не заметила?

Поднимаюсь и подхожу ближе, хочу рассмотреть каждую из них. Старые фолианты в тяжелых кожаных переплетах, ни одной современной обложки. Как ни странно, среди чужих названий я вижу свои любимые романы. Между ними, откуда ни возьмись, затерялся сборник стихов Есенина.

Я провожу пальцем по корешку — бархатистая ткань, твердый, непотертый переплет.

Интересно. Что эта книга забыла в этом доме? Разве это чудовище способно на любовь и сострадание?

В нос ударил запах затхлости. На первой странице — подпись, поразительно похожая на живые чернила, которые кто-то давным-давно вывел:

1925 год.

Последний год жизни Есенина. Не может же это быть оригиналом? Наверное, я просто что-то путаю...

Я отбрасываю дурные мысли. Не придумав ничего лучше, снова ложусь на кровать, перечитывая полюбившиеся стихи.

— Я положил к твоей постели полузавядшие цветы, — полушепотом зачитываю я, ведя пальцем по старой бумаге. — И с лепестками помертвели, мои усталые мечты...

Запах пыли и потертых страниц забивает легкие, утягивая в чужое прошлое. Я засыпаю с книгой в руках, коротая отведённые мне часы затишья. Но вскоре вздрагиваю от громкого звука. Настенные часы пробили полночь.

Уже ночь... Сколько же я спала?

В горле сухо. Мне приходится спуститься на кухню.

Пол под ногами прохладный, ступени лестницы — массивные. Вокруг кромешная тьма. Я не слышу даже своих шагов, только едва заметное тиканье часов. Лунный свет тускло освещает барную стойку. На ней хрустальный графин. Вода внутри мерцает, переливаясь серебром. Нахожу подобие кружки, делаю несколько глотков. Дышать становится легче. Странно, что спустя столько бессонных ночей мне удалось уснуть в логове своего кошмара.

Грохот. Отдаленный, но такой, что все внутри сжимается. Я испуганно бегаю глазами по помещению. Воздух будто сгустился — стал тяжёлым, как перед грозой, и наполнился напряжением, которое давило на плечи.

Кажется, шум исходит из правого крыла. Между ним и мной стена, заглядывать за которую не хочется.

Ставлю кружку. Медленно иду вглубь коридора. Пытаюсь ступать бесшумно, но выходит плохо. К счастью, этот глухой стук тут же тонет в чужом, более громком шуме. Стоит мне перешагнуть порог и вторгнуться в комнату, как громыхание резко затихает.

Взгляд тут же упирается в спину статного, худощавого парня. Светлые волосы, бледная кожа... Чёрт, это ещё кто?

Он продолжает увлеченно копошиться в одном из комодов. Повезло: видимо, не заметил.

Дотрагиваюсь до ручки двери, делаю едва слышимый шаг назад.

Нужно убираться отсюда.

— Как невежливо.

Внутри что-то обрывается. Я застываю, мертвой хваткой вцепившись в дверную ручку.

Глава 10 «В тот день…»

ЭОН

— Простите... Я... Не думала, что здесь живет кто-то еще.

Я отмахиваюсь. Нелепо, но других идей у меня нет. Делаю еще один шаг. Просто захлопну дверь и уйду. Да, именно так я и сделаю.

— Постой, — он окликает меня со спины. Тон спокойный и отчего-то механический. — Пожалуй, это я должен извиниться. Наверняка напугал тебя этим переполохом.

Напугал — это слабо сказано. Извиняется? С чего бы? Не похоже, что искренне, но, все-же...

— Ничего, — отвечаю я, повернувшись. — Но совсем не обязательно так подкрадываться.

— Подкрадываться? — парень поворачивается, оторвавшись от комода. — По-моему, это ты стоишь в дверях моей комнаты.

Вот же ж... Они что, родственники? Характер у него такой же скверный.

— Ну, знаешь ли, звук отсюда доносился довольно жуткий.

— Да твое бесстрашие не знает границ.

Мужская рука скользит под стол — плавно, уверенно. Я слежу за ней краем глаза. Что-то в этом движении притягивает.

Мини-холодильник открывается с тихим шорохом. Он достает бутылку — не глядя. Резко хлопает дверцей, заставляя меня вздрогнуть. Из темноты поблескивает пыльная этикетка.

— Давненько у меня не было... Гостей.

В его взгляде — враждебность. Как у хищника, недовольного тем, что на его территорию вторгнулся чужак.

— Слушай, я от всего этого тоже не в восторге, — высказываюсь я. — Но раз уж мы тут встретились, может, хоть представишься?

— Мое имя? — его голос звучит плоско. — Что ж... Людям свойственно задавать банальные вопросы.

— Так говоришь, будто сам не человек.

Он поднимается. Опускается в багровое кресло перед массивным столом из темного камня. Длинные пальцы лениво подцепляют пару бокалов с верхнего рейлинга. Тонкое стекло едва слышно звякает.

— Аристарх.

Имя, сорвавшееся с чужих губ, заставляет сердце вздрогнуть. Парень разливает напиток — неторопливо, явно наслаждаясь этим незамысловатым процессом. Густая жидкость плавно течет по стеклянным стенкам. Картина маслом, но всю эту идеальность портит его взгляд — странный, голодный. От него буквально веет могильным холодом.

— Ладно, не злись уж. У меня сегодня был трудный день, — он протягивает мне бокал, нарушая неловкое молчание. — Будешь?

— Нет, спасибо. Предпочитаю не пить с незнакомцами.

— Разве мы только что не познакомились?

Я фыркаю. Тоже мне знакомство. Монстр и его цепной пес.

— Зря, — продолжает он. — Не каждому выпадает шанс выпить со мной Chateau Mouton Rothschild тысяча девятьсот девяносто восьмого года. Красное, сухое, десятилетней выдержки — это тебе не магазинное пойло.

Аристарх поднимает бокал. Залпом выпивает содержимое, собирая остатки напитка кончиком языка. От этого вида внутри что-то сжимается.

— И давно ты тут живешь? — я отбрасываю странные чувства, продолжая диалог.

— Давненько.

— Выходит, ты знаешь того, кто меня похитил?

— Неужели он даже не представился? — мимика его лица выражает притворное возмущение. — Совсем манеры растерял.

— Отвечай, — требую я грубо, почти срываясь. — Кто этот псих и что ему от меня нужно?

— А это прозвище ему вполне подходит, — он подавляет смешок. — Как бы сказать... У нас с ним сугубо деловые взаимоотношения.

— На кого вы работаете?

— Мы? Это я работаю на него, — произносит Аристарх с неприкрытым раздражением. — Наказал же Бог... Вот, расплачиваюсь теперь.

— Ну, с ним явно сложно поладить, — говорю я.

— С Богом? — парень все же усмехается.

— Ты понял, о ком я.

— Пожалуй, это ты с ним не ладишь, раз он тебе даже не представился, — он поднимается. Бокал глухо стукает о стол.

— А это вообще возможно?

— Вряд ли. Из него собеседник-то никакой, что уж говорить о понимании.

В голову приходит идея — безумная, но другого шанса может и не быть.

— Слушай... Ты, конечно, малость странный, но кажешься вполне нормальным человеком.

— Кто, я? — его лицо отражает удивление. На этот раз искреннее.

— Прошу тебя, помоги мне сбежать отсюда. Если меня вдруг поймают, я о тебе ни слова не скажу, обещаю.

Уголки его губ тянутся вверх.

— Извини, красотка, но нет. Сюда ты попала явно не просто так.

Он смеется — звонко, лихорадочно, уничтожая остатки моей и без того никчемной надежды. Наверное, я и правда сошла с ума, думая, что это сработает.

— Точно... Как я сразу не поняла. Ты такой же поехавший, как и твой друг, коллега, брат... Кто он тебе там! — выпаливаю я, крутя пальцем у виска, и выхожу из комнаты.

Раздражает... Чертовы придурки. Хочется уйти. Оказаться где угодно: да хоть в той комнате, главное — подальше от всего этого бреда. Может, бокал вина сейчас и правда бы не помешал.

— Что, даже не попрощаешься?

Ноги замирают. Прямо за спиной — холод. Он обжигает легкие, будто я вдохнула битое стекло.

Я резко оборачиваюсь. Взгляд впечатывается в сапфировые глаза. Они блестят из темноты, как острие лезвия, — входят под ребра и топят в бездонном омуте. В них отражаюсь только я.

Бледное лицо будто вырезано из мрамора — красивое, но безжизненное. Только сейчас я замечаю, что не нем — ни румянца. Ни тени дыхания, которое так ощущалось. Он медленно склоняет свою голову, и в тишине я слышу свое сердце. Удар. Другой.

Воздух между нами пахнет жасмином. Следом — мускусом и сандалом. Напоминает аромат Dior hypnotic poison. Мысль рвется, как натянутая струна. Его глаза полны неясных эмоций. Зрачки пульсируют, сужаясь и расширяясь с леденящей быстротой.

— Замри, — приказывает он.

Я пытаюсь отшатнуться. Хоть на миллиметр. Слышу свои мысли, но тело не отвечает. Меня будто заперли внутри собственной кожи.

— Так-то лучше. А теперь...

Он подхватывает меня на руки. Мир смазывается. Волосы хлещут по лицу из-за резкого порыва воздуха. Я не успеваю вдохнуть. Пол под ногами меняется: коридор, лестница, гостиная. Камин. Кресло. Он.

— Что... Что это было? — голос сорвался на шепот.

Аристарх снова смеется. На этот раз сухо.

— Все проще, чем ты думаешь. Я внушил тебе это. Ты правда ничего не понимаешь, да? — Он смотрит сверху вниз. Как на насекомое под стеклом.

— Бедная... В твоих глазах столько отчаяния. Позволь, я покажу.

Толчок. Спина впечатывается в велюровое кресло. Он нависает. Между нами проносится ощутимая волна холода. Я на мгновение перестаю дышать. Просто вжимаюсь в подушки. Его грудь тоже не поднимается.

— Отомри.

Тело вновь становится моим. Я чувствую каждый импульс, каждую иглу страха под кожей. Потеря контроля мало чем напоминает боль. Скорее пустоту.

— Ладно, я верю! — слова вылетают раньше мысли. — Теперь отпусти меня, пожалуйста!

— Отпущу, — соглашается он. — Но не так быстро.

Я дергаюсь. Руки впиваются ему в плечи. Бесполезно. Он даже не сдвигается.

— Это ведь только начало нашего с тобой развлечения.

— Выпусти меня, сейчас же!

Мои крики долетают до кого угодно, но точно не до его несуществующего сердца. Он по-прежнему рядом. Не двигается, одаривая меня маниакально довольным оскалом. Я всхлипываю. Перед глазами пелена.

— Т-ш-ш... Успокойся. Не люблю когда женщины плачут. Ты не должна меня бояться.

Пауза. Он наклоняется ближе. Глаза почти что черные.

— Ты ведь влюблена в меня. Правда?

— Да.

Слово вырвалось само. Чужим, монотонным голосом.

Что? Что я только что сказала?

— Позволь мне кое-что сделать...

Дыхание касается шеи. Холодное. Неживое.

— Что угодно.

Мысли бьются в черепе, как птица в стекло. Но оно не трескается.

— Такая вот способность. Что ж, я дал ответ на твой вопрос — пришло время выполнить и мою просьбу. Расстегни две верхние пуговицы на рубашке.

Не делай этого. Не смей. Не смей. Не смей.

Но пальцы тянутся. Послушные. Чужие. К следующей пуговице. Силе мысли не сравниться с этим ужасающим внушением. Дело доходит до третьей — и я убираю руки, позволяя ему увидеть оголенную шею и исхудавшие ключицы.

Он смотрит молча. Слишком долго. Оценивающе.

— Такая хрупкая, — произносит Аристарх. — Кожа бледная, почти прозрачная, с едва заметной синевой вен.

Палец ложится на ямку между ключицами. Проводит воображаемую линию. Будто примеряя.

— Даже не представляешь, как легко свернуть твою шейку.

Мои зрачки расширяются раньше, чем я успеваю осознать серьезность его слов.

— Нет-нет, что ты. Не переживай. Я не стану этого делать. По крайней мере, сегодня.

Он останавливается. Изучает мое лицо. Медленно. Как новую вещь для своей коллекции.

— Знаешь, ты напомнила мне одну знакомую... Удивительная схожесть. У нее было такое же миловидное бледное личико. А эти алые полиантовые розы в ее саду... В тот день я восхищался ими. Как ею. Черт, как же это интригует.

Он наклоняет голову. Вдыхает мои волосы — неторопливо, шумно, как зверь, принюхивающийся к жертве.

А потом — по горлу полоснули. Ледяной скальпель входит под кожу, разрывая ее. Жгучая боль поражает каждую клетку, разливаясь от шеи к плечам, к груди, к животу. Я хочу закричать — но вместо крика — хрип. Во рту привкус железа. Знакомый. Теплый. Мой.

Мир мутнеет. Не сразу. Со временем. Пальцы немеют первыми. Потом — ноги. Даже холод его губ. Я чувствую, как утекает моя жизнь — по капле, по глотку. И ничего не могу сделать. Те розы явно были ядовитыми.

Глава 11 «Что ты значишь»

ЦИАНИД

Собрание тянется. Голоса соратников сливаются в один монотонный гул. Однотипные вопросы, тошнотворные речи. Взглядом скольжу по потрепанным керамическим плиткам. За этой стеной есть кое-что куда интереснее. Железный подъемник скрежещет, переправляя грешников в то, что принято называть тьмой. Цепи звенят в такт стенаниям заблудших, как бальзам на душу. Я сижу в кресле. Пальцы расслабленно лежат на подлокотнике. Слушаю — ровно, сдержанно. Вечность научила меня терпению и... Безразличию.

Но вдруг что-то меняется. Тонкая нить, связывающая меня с ней, натягивается, как скрипичная струна. Дрожит. Рвется.

Хруст. Рука сжимает подлокотник. Дерево трещит под пальцами. Разум сосредотачивается на ощущениях.

Боль. Страх. Кровь. Этот запах разливается по воздуху, как мой персональный катализатор безумия.

Что-то не в порядке. Не в доме — в ней.

Я подрываюсь. Слишком резко. Кто-то осекается на полуслове. Смотрит на меня.

— На сегодня все.

— Но, повелитель, вы не можете...

Неважно. Плевать я хотел. Она — моя. И никто не посмеет её отнять. Даже Смерть.

Я ступаю в мглу. Пространство между нами сжимается. Дверь вылетает с петель раньше, чем я успеваю подумать.

Слишком поздно.

Тело малышки пластом лежит на кресле. Голова запрокинута, как у марионетки. Вокруг кровь. Много крови. Кукольная шея потрепана тварью. Животным, которое наконец приходит в себя.

Он поднимает голову, смотрит на меня. Боязливо, но без капли раскаяния. Голоду свойственно выключать остатки разума.

Я не помню, как оказываюсь рядом. Но отчетливо ненавижу то, что чувствую. Еще больше — собственное бессилие и въевшийся в подкорку образ того, что здесь произошло. Моя рука сжимает его горло. Швыряет в стену. Штукатурка крошится.

— Цепеш...

Голос срывается. Ярость поднимается изнутри — та самая, которую я похоронил в прошлой жизни. Мои пальцы сжимаются в кулаки. Ногти впиваются в ладони. Что-то трещит под кожей. Тоска по его боли. Я готов разорвать его голыми руками. Хладнокровно, медленно — чтобы он чувствовал каждый надрыв. Каждую секунду, когда его плоть расходится под моими пальцами. Свой приговор.

Он пытается встать. Опирается о стену. Все та же кровь на губах. Ее кровь.

— Ты чего так взъелся-то из-за какой-то девки? — шипит он, снова скатившись на пол. — Тебя когда вообще последний раз люди волновали?

— Меня волнует только мое.

— Кто? Она? — он усмехается.

Но я не шучу. Мой взгляд заставляет его подавиться собственной ухмылкой.

— С каких это пор тебя потянуло на смертных? Ты же веками никого сюда не приводил!

Я делаю шаг к нему. Один. Всего один. Он вжимается в стену.

— Правда хочешь знать? Кажется, ты забыл, кто здесь хозяин.

— Пожалуй, я передумал.

— Последние извилины отшибло? Если я столько времени никого не приводил, на кой черт я бы тащил ее сюда, не будь она мне нужна?

— Мало ли... Вдруг решил отблагодарить меня за старания и устроить небольшой перекус? — сарказм. Неуместный и жалкий. Он делает короткую паузу. — Кстати, она довольно...

— Заткнись. Еще раз приблизишься к ней — и я зашвырну тебя обратно, откуда ты пришел. Но перед этим я позабочусь, чтобы ты запомнил этот день на все оставшиеся века.

Мой взгляд скользит по его горлу. Он сглатывает.

— Да понял я, понял. Не повторится, — он с трудом поднимается, держась за стену. — Не парься ты, живая же, оклемается.

Он пытается оправдаться. Продолжает говорить, но я не слушаю, поворачиваюсь к ней. Слежу за ниточкой ее пульса на шее. Она бледная. Почти прозрачная. Ресницы дрожат. Дыхание поверхностное, хриплое. Слишком частое. Она теряет сознание. А может, уже потеряла.

Я подхожу. Сажусь на корточки. Что-то в ее лице изменилось. Что-то, от чего внутри все сжимается и сводит скулы.

— Ты как? — голос дрогнул. Этот чужой звук режет мне собственный слух.

Странно. Думаю, все дело в ярости. На Аристарха, на себя. На то, что я вообще спрашиваю.

— За что ты так с ним? — хрипит Ренесми. Так тихо, что я едва могу расслышать ее слова.

Что за идиотский вопрос? Она бредит? Что-то не похоже.

— О чем ты?

— Ему же... больно. Не надо, пожалуйста... Он же любит меня.

— Ты... — цежу я, бросив взгляд на Аристарха и едва сдерживаясь. — Обязательно было лезть в ее сознание?

— Ну, как тебе сказать...

Перед глазами — адское пламя. Крики и муки грешников, чья плоть сжигается, до безумия изматывая душу любого страдальца. Бесконечный круг боли, что заканчивается только тогда, когда грешник раскаивается в содеянном настолько искренне, что поверил бы сам дьявол. Идеальное наказание.

Я заставляю себя переключиться. Если я начну думать о том, что он планировал, то убью его прежде, чем тот закончит мысль.

— Потерпи, — я закрываю рану рукой, заставляя ее смотреть мне в глаза. — Будет немного больно.

Она не отвечает. Холодная, как труп. Но я все же подчиняю ее своей воле. Ее дыхание учащается, тело выгибается. Рана на шее затягивается языками адского пламени. Из груди вырывается крик. Истошный. Я держу ее руку. Моя ладонь — ледяная. Необходимая мера. Единственное, что я могу ей дать. То, что заякорит ее разум в реальности.

— Тише, милая, — говорю я гораздо тише обычного. — Осталось немного.

Она не слышит. Но ее пальцы сжимают мою руку. Слабо. Почти незаметно. Но сжимают. Я не отпускаю. Даже когда понимаю, что не должен.

Боль уходит через минуту. Она обмякает. Дышит. Почти ровно. Жива.

Ее усталый взгляд падает на наши переплетенные пальцы. Я отдергиваю руку. На мгновение мне кажется, что она все еще держит меня. Но это всего лишь осадок ее энергетики.

— Не надумывай, Ренесми. Иначе в следующий раз я позволю тебе окочуриться от боли.

— Спасибо.

Вот уж не думал, что услышу от нее нечто подобное. Это то, чего я меньше всего хотел бы от нее слышать.

Аристарх что-то бормочет. Тихий, невнятный и до жути раздражающий поток слов. До тех пор, пока ее имя не впивается в мой слух.

— Рене и Эсми... Черт, все сходится! Не может быть... Как я сразу не понял? — его взгляд скользит по нам обоим. — Это что, правда она? Неужели...

Я не даю ему договорить. Он не имеет права выкладывать мои карты. Разум помутился. Темнота опутывает меня с ног до головы. Невидимые тени сжимают его тело, перекрывая дыхание. Кинжалы возникают в моей руке сами. Малышка дергается. Но цель — не она. Четыре входят в стену, распиная его. Пятый — в грудь. Он воет, как и подобает животному. Пекло пожирает плоть. Он бьется в агонии. Я смотрю. Без эмоций.

— Я же сказал заткнуться, — произношу я. Крики стихают, сменившись жалобным мычанием. Он корчится, вертится. Я подхожу ближе и смотрю в упор. — Как там твое желание высказаться? Не передумал?

— Передумал, — выдавливает он сквозь зубы.

Я отзываю кинжалы один за другим. Он кашляет. Падает на пол. Выбился из сил.

Позади — скрип. Тонкие пальцы вцепились в обивку, костяшки побелели. Я знаю это, но делаю вид, что не заметил.

— Ты спятил?! Еще секунда — и от меня бы даже пепла не осталось!

— Какая жалость. У меня как раз завалялась отличная урна.

Я поворачиваюсь. Делаю шаг.

Она поднимается. Я вижу, как дрожат ее руки, как не слушаются ноги. Смотрит на меня. Страх. Злость. Отчаяние. Все те же эмоции. Но на этот раз в ее глазах играют не только они, но и... Вопрос?

— Не прикасайся ко мне. Уйди, исчезни!

Ренесми теряет сознание. Снова. Я подхватываю ее на руки. Легкая. Даже слишком. Она слишком слаба, чтобы сопротивляться.

— Все это ради твоего же блага, — я отвечаю на так и не заданный ею вопрос, не веря своим же словам. Какое еще благо?

Поднимаюсь по лестнице. Голова малышки безвольно покоится на моем плече. Вношу в свою комнату. Закрываю дверь. Кладу на кровать.

Ее одежда пропитана кровью. Я снимаю испачканную ткань. Расстегиваю пуговицы — одну за другой. Протираю участки кожи от его касаний. Она едва заметно дергается от моих прикосновений. Почти не дышит — только сопит.

Я стараюсь не смотреть. Не задерживаюсь. Не касаюсь лишний раз. Но она — слишком близко. До безумия желанна. Я чувствую ее кожу — тонкую, бледную. Шелковистую под пальцами. И что-то внутри сжимается.

Дыхание сбивается. Становится тяжелее. Грудная клетка напрягается, как и мышцы плеч. Пульс бьется где-то в горле. Мой пульс. Он не должен быть таким быстрым. Не должен быть вообще. Но рядом с ней — существует. Этот сбой в механизме раздражает, но не более.

Я опускаю взгляд ниже, без тени ложного смущения. Голубое кружевное белье. Из груди вырывается короткий смешок. На ткани красуется какой-то нелепый мультяшный персонаж. Милый зайчонок.

Натягиваю на нее одну из своих футболок. Она в ней тонет. Цвет траура ей неожиданно идет.

Я лениво набрасываю сверху тяжелое одеяло, укрывая её до самого подбородка, и отхожу на пару шагов. Прислоняюсь к стене. Смотрю на ее лицо. На свои руки в ее крови. Не стираю. Чувствую что-то странное. Схожее с сожалением. Глупость. Преснота.

Ломать игрушку, которая не может ответить — скучно. Мне нужна её воля. Её взаимность — пусть даже сотканная из чистой ненависти ко мне. Невозможно жалеть ту, чье существование тебе ненавистно, и так притягательно.

Ненавистно притягательна.