Цепной пёс

Глава 1. 1. В стране каменных дорог Знахарями становятся только аристократы.

Не так давно Знахарская Цепь Урала была известна на всю Россию, как приют больным душой и телом, царство любви и милосердия, колыбель порядка и гармонии.

Псы со всех концов страны с детства слушали сказки о врачевателях Цепи, владеющих древними техниками общения с волчьими богами и совершенствования своего духа, направляющих колдовство на благо всему живому. Братья мои, уверен, вы тоже знаете парочку легенд. Знаете и о том, что колдовство – тёмное дело для любого пса. Колдовство – кошачий удел, злое искусство, которое служит во благо Дьяволу. Если только оно не творится лапами врачевателя Знахарской Цепи. Наш великий орден прославился некогда благодаря тому, что впервые за многие столетия именно его воспитанники сумели освоить утерянные ещё на заре мира знания, чтобы применять их исключительно в высоких целях – в отличие от котов. Магия долгое время была доступна лишь этим презренным детям теней, которые не могут видеть дальше выгоды для собственной шкуры – но во дни основания нашей общины наконец-то и собаки обзавелись своими техниками, тем, что можно было бы противопоставить низким колдовским трюкам котов. Отличие заключается в сути. У котов – магия. У нас, собак – знахарство. Наше искусство существует во имя мира и порядка во всём живом. Исцеление путём нахождения баланса между всеми полюсами энергии в теле. Познание высшего в процессе восстановления сил. И, если кошачья «магия» в традиционном понимании хаотична и служит любому коту и в любых его целях, то знахарство доступно не каждому, и оно подчиняется чётким законам гор. Потому и девизом Знахарской Цепи стали великие слова: «Гармония и порядок».

Почти сотню лет знахари с Цепи прожили, повинуясь законам, что в первую очередь призывали к самому простому – самоконтролю и подчинению. Сложно ведь действовать во благо другому, ежели сам не способен себе помочь, приняв своё истинное положение под Небесами? Как всем известно, контроль осуществляется с помощью власти, а потому подчинение вожакам – Верховным Знахарям – отождествлялось с божественной обязанностью каждого пса, как и подчинение традициям и всеобщим правилам. Ведь в традициях и обычаях заключена сама наша собачья сущность, без них мы – уже не мы.

Казалось, что знахарские кланы вечны, словно горы, и будут творить своё благородное дело века и века после нашей гибели и гибели наших детей.

Вы спрашиваете, что же такого могло произойти, отчего теперь в этих местах от былой славы остались лишь пещеры, чьи стены и пол украшены россыпью драгоценных камней, святые рощицы да алтари для Волчьих Божеств? Произошло то, чего так опасались многие поколения наших Знахарей: порядок был нарушен. Другой вопрос – чья лапа поднялась на сложившиеся за долгие годы священные законы? И, в конечном счёте, каков итог?

Что бы ни привело к падению Цепи, благое ли дело было совершено, или же его можно расценивать, как предательство нашего народа?

Я участвовал в тех событиях, но ответа на последний вопрос у меня нет.

Спасибо вам за то, что проявляете интерес к истории моей Цепи. Пожалуйста, задавайте вопросы, я с радостью отвечу на каждый. Приятно сознавать, что даже теперь, спустя столько времени, собачий народ не равнодушен к месту, что сделало меня тем, кто я есть, что открыло путь множеству других ещё до моего рождения.

…

На выходе из подземелий небольшую стаю странников ожидал крупный породистый пёс. Это был американский питбультерьер, пожилой, крепкий, с коротким гладким мехом рыже-коричневого цвета на спине и боках и белого – на груди; по передним лапам также лентами струились белые полосы. Уши пса были купированы человеческой рукой, но больше ничего в нём не выдавало бывшего питомца. Во взгляде сквозила взрощенная горными ветрами свобода, будто никаких законов ему не было писано, и за всю жизнь ему ни разу не довелось повиноваться чужой воле. Так склонны глядеть скорее одиночки-бродяги, которые охотятся на людей и покоряются одному лишь голосу собственной крови, как принято у котов. Собаки из стаи странников невольно были смущены, встречаясь взглядами с питбультерьером – и сразу же отворачиваясь. Только что они слушали рассказ о знахарях Цепи, псах, что всегда и везде подчинялись своду священных законов, о хранителях собачьей гармонии… Сложно было сопоставить чудесное предание с внешним видом сурового питбультерьера. Тем не менее, встретивший их пёс также принадлежал когда-то к местным врачевателям – ещё до тех времён, когда Цепь прекратила своё существование. Испытывая невольное благоговение перед этим псом, собаки стаи в большом смятении коротко поприветствовали питбультерьера, произнесли слова благодарности и почтения и обещали разносить услышанное по всему миру, куда бы ни завела их дорога. Вожак стаи дольше всех горячо бормотал коричневому псу, всё никак не решаясь повернуться спиной к нему и к горам:

– У вас очень интересно. Рассказ просто увлекательнейший. Сожалею о произошедшем. Судя по всему, у вас здесь и впрямь была обитель волчьих Богов на земле. Как так вышло-то?.. Каким надо было быть псом, чтобы разрушить это царство света?

– Никто ничего не разрушал, – произнёс питбультерьер чётким голосом, отворачивая морду и поднимая глаза к небу. – Так сложилось, что Знахарской Цепи, какой мы её знали, больше не существует, но в том нет ничьей вины.

– О-о, как угодно. Но, признаться, я и впрямь жалею о том, что её нет. Если бы была возможность, я бы отдал своих щенков на обучение к вам. Это ведь стоит того, чтобы посвятить свою жизнь! – вожак стаи в воодушевлении вывалил язык. – Помощь больным, гармония и порядок. Клянусь своими клыками, у вас в обучении они бы стали настоящими псами!

– Не беру учеников.

В ответ на это вожак стаи рассыпался в извинениях и неловких оправданиях, что вовсе не хотел выклянчивать у собеседника звание наставника своих детей. Питбультерьер слушал без особого интереса. Его взгляд внезапно приковал к себе небольшой комочек на толстых лапках, деловито прошагавший от сгрудившейся поодаль стаи. Маленький щенок месяцев четырёх, серый и пушистый, как филин, остановился у лап вожака и вытаращил на породистого пса свои глазёнки.

– А я тоже мог бы стать Верховным Знахарем?

– Какой ты породы? – проговорил питбультерьер, его хвост слегка качнулся в знаке расположения. Внимание его сразу перешло от отца к сыну, всё и без остатка.

– Мой папа дворняга – вот он. А мама наполовину лайка.

– Тогда Знахарем бы тебе стать не удалось. Знахарями становились только породистые псы. Так сказано в законе. Зато ты бы мог быть простым врачевателем.

Щенок поднял одно ухо.

– Почему Знахарями становились только породистые?

Питбультерьер замешкался, улыбка слегка тронула его взгляд.

– Это поистине долго объяснять. Тебе говорили про самоконтроль? Пёс должен просто принять к сведению некоторые правила. Их необязательно растолковывать. Им нужно подчиняться, контролируя свои личные притязания.

– Это очень глупо, – немного подумав, с уверенностью объявил щенок.

Питбультерьер почувствовал, как что-то внутри сжалось.

– Получается, достаточно было иметь породу, чтобы стать Знахарем?

– Вовсе нет. Нужно быть храбрым и умным. Много знать. Владеть самыми разными заклятьями. Чтобы достичь всего этого, необходимо неутомимо учиться, постигать науку врачевания.

Взгляд щенка вдруг просиял.

– Моя подружка Решка очень старательная! Все о ней говорят, что она ответственная, как будто взрослая! А ещё она чистокровная московская сторожевая собака. Вот она бы точно стала Знахарем!

– …мм, – протянул питбультерьер. – Самкам тоже нельзя занимать пост выше младшего целителя.

Крайнее изумление и непонимание отразилось в круглых щенячьих глазах.

– А это почему??

– Потому что… много ты встречал самок, управляющих стаями? В собачьем законе чётко сказано о предназначении самца и самки. А Знахарская Цепь тем и отличалась, что каждый её пёс свято соблюдал закон. Кто станет подчиняться собаке, чья жизнь сосредоточена на потомстве по законам природы? – изучив взгляд щенка, питбультерьер мягко добавил: – Но… нельзя однозначно трактовать собачий закон. В конце концов, он не защитил Цепь от падения. Всё то, во что мы верили, может оказаться обманом в любой момент.

Щенок поскрёб лапой землю:

– Папа говорит, собак отличает от кошек то, что мы верим в наши законы. То, что мы собаки – это не обман, значит, наша вера не может оказаться обманом. Если закон запретил мне быть Знахарем, я бы и не пытался.

Слова прозвучали заученно – видимо, в этой стае странников традиционное воспитание было сильно развито, как и во многих других – но при этом искренне, странным образом не менее искренне, чем предыдущие недоуменные вопросы малыша. Его отец ещё раз обрушил на питбультерьера водопад благодарностей, на этот раз ещё и за сделанный вклад в науку для сына. Спустя пять минут шумно обсуждающая услышанное и увиденное стая стихла вдалеке.

Ночь спускалась на горы.

Питбультерьер медленно повернул голову на зияющий чёрным вход в узкую подземную пещеру. Он встретился взглядом с другим псом, который до этого всю дорогу стоял у пещеры молча и неподвижно. Он был тамасканцем, длиннолапым и остромордым, как волк. Внешне от волка его отличали лишь меньшие размеры тела. Светло-серый мех тамасканца казался белым в сгущающемся мраке. На горле шерсть резко темнела, из-за чего казалось, будто голова его парит в воздухе над телом. Он был ненамного младше питбультерьера.

Этот тамасканец провёл прохожую стаю по священным местам врачевателей, по миру подземелий и колдовских камней, рассказал им об устройстве жизни в Знахарской Цепи.

– Чего ждёшь? – бросил питбультерьер.

– А ты? – вернул ему вопрос светло-серый пёс ровным голосом.

– Думаю. Прошло много времени, но наша Цепь всё ещё знаменита и известна каждому. Странники слушают всякий раз с таким воодушевлением.

– Потому что Цепь того заслуживает.

Оба замолчали. Питбуль сел, коротко выдохнув, а светло-серый тамасканец подошёл к нему и остался стоять. Взгляды обоих псов были устремлены на восток, куда ушла стая. Солнце садилось у них за спинами – там вздымалась, как кот, выгнувший спину, гора. Тень, брошенная ею, будто бы покрывала весь мир до горизонта. Звёзды мелкой алмазной крошкой усыпали встающую из-за восточного края небес ночь.

– Ты всё ещё сожалеешь о Цепи? – спросил питбультерьер.

Тамасканец слегка склонил уши в его сторону.

– Естественно, я сожалею. Я не лишён сердца. При этом я в полной мере осознаю, что произошедшее было закономерным исходом.

– Я понял, – питбуль размеренно кивнул. – Я вот тоже. Я порой вспоминаю о всём, что произошло с нами и нашими братьями. И не знаю, что чувствовать…

– Печаль? – подсказал тамасканский пёс. – Облегчение и скорбь?

– Да, так. Всё вместе.

– Закон может жить и без Цепи. Как и Боги. Я молился при Цепи, молюсь теперь, и Боги отвечали и отвечают мне, – тамасканский пёс издал короткий вздох. Хотя он говорил донельзя спокойно – его чувства не отдавались в интонации речи – во вздохе этом проскользнула тень настоящей тоски. – Но никогда и ничем не заменить то, чем для меня и для всех нас стала Цепь. Полная власть собачьего закона. Полное единение с заветами предков.

Питбультерьер не стал опровергать слова товарища, но слегка нахмурился. Впрочем, через некоторое время, когда совсем стемнело, вместе с лучами солнца призрачные тревоги покинули его душу.

Вдалеке прозвучал трубный короткий рёв.

– Эрекан? – спросил тамасканец.

– Да, он. Я хочу прогуляться.

Внезапно тамасканский пёс улыбнулся, как будто и к нему пришло умиротворение.

– Я с тобой, – проговорил он. – Как приятно сознавать, что наше собачье колдовство всё ещё живо. Вознесём благословения Восту, ночь звёздная.

Глава 1. 2. О Знахаре, который решил, что для него запретов нет

Малахит стал настоящей погибелью Знахарской Цепи, гремевшей на всю страну меньше десятка лет назад.

Именно его появление в горах привело к падению великой собачьей цитадели. Именно его имя проклинали на все лады псы от Атлантики до Тихого океана.

Против ненарушенной им знахарской традиции приходилось две нарушенные. При всём при том он ещё и являлся главой Северного края. Несчастным врачевателям Запада, Востока и Юга приходилось терпеть своего несносного соседа и его выходки на протяжении двух лет, пока он был Верховным Знахарем на своей земле – и всё только ради того, чтобы в итоге прийти к самому печальному концу.

Малахита взяли на обучение совсем маленьким щенком… вернее сказать, он взялся на обучение. Напросился. Не имеющий ни отца, ни матери, ни одной родственной души на этом свете, восьмимесячный щенок-дворняжка во время своих бессмысленных странствий от мусорки к мусорке по городам и сёлам восточного Урала услышал, что там-то и там-то находится великолепная и прекрасная, знаменитейшая, неподражаемая… и прочее, и прочее… Знахарская Цепь. Как и прочих мальчишек его возраста всех видов и пород, Малахита интересовали приключения, колдовство и спасение мира. Восторженные отзывы самых разных псов, встречавшихся на пути щенка, сделали своё дело: малыш был очарован тем, о чём только слышал, но чего ни разу не видел. Разумеется, ему и того хватило, чтобы принять решение и, осведомившись однажды у прохожего о том, где находится величайшее собачье святилище, отправиться в путь.

В те времена маленький бродяга, путешествовавший по окрестностям с одним только ветром бок о бок, ещё, конечно, не носил имя «Малахит». Родившийся у беспородной сторожевой собаки в ужасных условиях и выживший один из братьев и сестёр, он первоначально вообще не имел клички, кроме «топить этих выродков надо, родятся и родятся». Благодаря счастливым обстоятельствам сбежав на волю, первые дни полугодовалый щенок ошивался по ближайшим мусоркам и задворкам, совершенно не боясь людей и очаровательно выпрашивая пищу у хозяев рыночных лавок. Одна старушка, торговавшая мясом прямо под палящим летним солнцем, бросала ему подгнившие излишки, иногда балуя и свежатинкой. Её внукам, ораве десятилеток из пяти-шести человек, тоже полюбился забавный щенок, который обожал переворачиваться вверх брюхом и смешно елозить по земле, даже не получая взамен никакой награды. Кто-то из них придумал ему кличку «Урал», и с тех пор так они и звали щенка. Малыш привык к новому имени и скоро приучился откликаться на него. Вот только не прошло и недели, как он ушёл прочь от уже привыкшей к нему семьи. Всё дело в том, что однажды он вылез из коробки, в которой ночевал, на утреннее солнышко и вдруг бросил взгляд вдаль, где за городом вставала тёмной тучей могучая покатая вершина. До того момента щенок не особо часто смотрел вверх и вдаль, наслаждаясь едой и праздным времяпрепровождением в кругу людей. Но тогда он вдруг ощутил, как кровь его забурлила по жилам, а необыкновенная восторженность поднялась со дна души. Маленький Урал встретился взглядом с Уралом большим, древним как страна, могучим как бурый медведь. Не чувствуя ни привязанности к полуобжитому рынку, ни тоски по людям – он знал, что и они долго по нему грустить не будут, мало ли бездомных неприкаянных щенков на свете? – Урал убежал тем же утром в сторону горы, и больше никогда не возвращался в родной городок.

Вынужденный с детства вести самостоятельную жизнь, он скоро выучился попрошайничать у людей, раскапывать мусорки и, в принципе, овладел всеми премудростями бродячего пса. Научился охотиться, ловить крыс и даже порой небольших птичек. Научился стоять за свою жизнь. То есть, вовремя убегать: не обладая ни достаточным ростом, чтобы мериться силами с взрослыми псами, ни особым желанием рисковать шкурой за что бы то ни было, Урал вскорости усвоил, что не начать бой – значит, выиграть его. А потому без мук совести и урона для чести мчался от опасности в мордах соотечественников-бродяг столь быстро, что никому ещё не было под силу догнать его. Впоследствии пару раз пришлось обнажить клыки: однажды Урал кинулся на защиту человеческого мальчишки от озлобленного бездомного пса, в другой раз схватился со сверстником за право порвать ну уж слишком вкусно пахнущий мусорный пакет (потом они всё равно договорились и съели его содержимое вместе). Как и всякий бродяга, Урал вступал в бой тогда, когда ему это было выгодно или необходимо, и предпочитал сохранить себя целым в остальных девяти из десяти случаях.

И всё же, конечно, жизнь такая не была тем, к чему лежала душа маленького щенка. Горы всё ещё манили его, попадаясь в поле зрения во время его путешествий. Урал иногда уходил к ним, но неизменно спускался в города. Ему было одиноко на природе. В городах и сёлах бегало много собак, и он иногда заводил приятелей среди них, порой они вместе бегали по окрестностям, бестолково лая и воя. Через горы ходили только одиночки-странники или стаи кочевников. Но первые были чаще всего неразговорчивыми и наслаждающимися своим одиночеством, а вторые не принимали к себе чёрт пойми кого, так что и к ним присоединиться Урал не мог. Таким образом он и мотался между человеческими поселениями и горными перелесками до тех пор, пока, наслышанный о Знахарской Цепи, не поставил перед собой твёрдую цель. В конце концов, одиноко ему бы там точно не было, да и общение с природой всегда влекло его. Цепь была идеальным выходом для щенка, и он с гордостью и счастьем направил свои лапы на север, каждому прохожему хвастаясь благородной своей целью.

– Кем был твой отец? – грозно спросил его молодой пёс-врачеватель, встречая у подножия зелёного хребта, усеянного каменистыми проплешинами. – И кем была твоя мать?

– Отца я не знал, а моя мама была очень красивой, – хвастливо сообщил маленький Урал, вовсю улыбаясь снизу вверх. – Я, кстати, унаследовал цвет её шкуры. Я тоже красивый, скажите же?

Пёс хмыкнул.

– Я не то имел в виду, друг. Какие у них породы? Не тяни время.

– Ну… – Урал призадумался. – По-моему, у мамы в роду где-то была какая-то овчарка. Не то австралийская, не то ещё какая. Стало быть, во мне овчарочья кровь. Не каждый щенок может похвастаться такой кровью, так что вам лучше всё же меня к себе принять.

Пёс явно не был намерен долго вести разговоры с щенком, который быстро ему надоел. Дел у него, как и у всякого врачевателя, было по горло, потому он вскорости прервал малыша, который уже принялся перечислять ему истории из своей жизни, несомненно стоящие внимания Знахаря, и сказал раздражённым тоном:

– Горы могут принять тебя, если ты покажешь себя достойным. Но…

– О, не волнуйтесь! Я без всяких сомнений достоин!

Пёс тяжко вздохнул, прежде чем продолжить:

– Но только на правах рядового целителя. Ты явно не из породистых. У нас пост Знахаря может занять только тот, чья кровь чиста. Если чиста кровь, чисты и помыслы…

Урал удивился, но лишь пожал плечами:

– Да? Вот дурость.

Псу стало немного плохо.

– Ар-рх, если ты намерен отзываться такими словами о правилах, принятых в Цепи, мой тебе ответ таков – иди своей дорогой прочь. Все наши законы священны и не беспочвенны. Изволь-ка проявлять уважение.

Щенок торжественно кивнул, и врачеватель успокоился.

– Я всего лишь младший целитель Восточных земель, – продолжил он. – Если хочешь заниматься знахарством на Востоке – пойдёшь за мной. Цепь с большой радостью встречает новых адептов, особенно если способности их и потенциал…

– А что ещё есть кроме Востока?

– Хм. Ну смотри, есть Запад, – несмотря на то, что его перебили, молодой врачеватель, по-видимому, был рад блеснуть знаниями перед каким-никаким, но слушателем. – Горы там невысокие, покатые и переходят в равнины. Символ Запада – сокол, видящий на много километров, сквозь облака и пространство, и врачеватели там занимаются изучением животных душ и сновидений. Запад находится под присмотром Западницы, Богини-проводницы. На Юге горы поросли густыми лесами, и тамошние псы научились пользоваться всеми дарами этих лесов. Они врачуют с помощью хвороста и сока листвы и творят заклинания на еловых шишках. Там у них помимо врачевания принято учиться и воинскому искусству – если хочешь не только помогать своему племени словом и колдовством, но и клычки наточить, иди туда. Песнопения южных псов посвящены Югобору, воину Леса, а их символ – лесной змей. У нас, на Востоке, поклоняются Восту, справедливости народа. Наши горы самые высокие, ущелья – самые глубокие. Знаешь о том, что во времена начала мира мы, собаки, были волками? Волк под луной – наш символ, он означает всю ту мудрость, что веками по крупинке собирали наши предки и передали нам, как волк передаёт свои песни луне.

Урал замер на мгновение в раздумьях.

– А что же Север? Вы пропустили Север.

Пёс открыл пасть и закрыл. Потом снова открыл, чтобы сказать странным тоном:

– Ну да, ну да. Есть ещё Север. А что?

– Мне всегда нравился Север больше всего! Я люблю снег и когда холодно, – Урал рассмеялся, припадая на передние лапы. – Ох, а вы знаете, моя мама говорила, что я родился, когда на улице был такой снежный буран, что деревья скрипели! Разве Север не подойдёт мне, щенку, который, считай, родился со вьюгой?

– Ну тут уж как хочешь, – проворчал пёс. – На Север – так на Север. Туда, – он махнул хвостом вбок, – иди туда, и окажешься в северных землях.

Когда щенок, высоко подпрыгивая, умчался в указанном направлении, пёс ещё раз тяжело вздохнул, с лёгкой тревогой поглядывая в сторону своей горы.

Прошло меньше дня, прежде чем Урал встретился с лидером Северной земли, радостно представился и долго-долго рассказывал о себе и своей жизни, и на этот раз его рассказ не встречал препятствий в виде прерывающего его собеседника. Знахарь Севера, молодой пушистый пёс, внимательно выслушивал бессвязные речи щенка, ни разу не перебив его. Когда язык у Урала едва не отваливался, и он наконец замолчал, Знахарь сделал лишь один кивок. Это означало: щенок принят в общину врачевателей.

К тому времени, как Знахарь вынес свой вердикт, все остальные северные целители уже давно попрятались по своим норам и пещерам: кроме лидера не осталось ни одного пса, который оказался бы в состоянии от начала и до конца выслушать болтовню своего новоиспечённого маленького брата.

Едва поступив на обучение, Урал быстро прославился по всем краям: обладающий бесконечным запасом энергии и тяги к обучению, он вскорости добился немалых успехов. Кроме того, его влекло к себе новое и неизведанное, он вечно что-то изобретал и придумывал, и зачастую находил такие методы излечения больных, о которых никто из взрослых и подумать не мог: однажды, когда несколько самых опытных врачевателей в течение двух дней не могли помочь псу с травмой на голове, в чьей подгнившей плоти поселилась какая-то назойливая маленькая тень кошмара, Урал предложил, с интересом наблюдая за проводимыми ими ритуалами: «Быть может, нам стоит не пытаться уничтожить эту тень прямо внутри его головы, а просто выманить её и прихлопнуть, пока она не нашла себе новое убежище?» «Как ты это себе представляешь?» – конечно, взрослые его слушать не стали. Урал улыбнулся и одним движением челюстей прокусил себе лапу насквозь, а потом тут же сунул пострадавшую конечность в грязную жижу, оставшуюся в лесу после дождя: «Свежая кровоточащая рана, ещё и грязная, должна заинтересовать её больше, чем старая и протухшая!» Врачеватели немного ошалели от его действий, однако быстро сориентировались, и, когда Урал поднёс прокушенную лапу к голове раненого пса, и маленький вредный призрак, не выдержав, взвился чёрной струйкой, чтобы переметнуться на более заманчивое место жительства, тут же наложили на него заклятия, спев слова обряда. После этого некоторое время проводились оживлённые обсуждения среди старших врачевателей по этому поводу. По закону Цепи проливать собачью священную кровь запрещено. Но если во имя благой цели, как это сделал Урал, то как, тоже всё ещё запрещено? Никто так и не пришёл ни к какому выводу. Однако лидер Севера похвалил юного щенка за нестандартное решение проблемы, и потому недовольным оставалось только закрыть пасти.

На Знахарскую Цепь за помощью шли псы со всех концов страны. Один из таких, явившийся на Север, страдал от поселившихся в его ушах клещей. В те дни пациентов, просивших прибежища и исцеления у Цепи, было особенно много, и потому бедняге пришлось ждать половину дня, чтобы дождаться осмотра. Никто из врачевателей не обратил внимания, когда больной и младший ученик по имени Урал внезапно куда-то подевались. Урал вернулся через день, а, когда наставники принялись ругать его и спрашивать о причине долгого отсутствия, щенок ответил: «Тот пёс так сильно страдал от зуда в ушах, что я просто обязан был ему помочь, я смотреть на него не мог. Вы все были заняты, сам я ещё не знаю, как справляться с клещами, так что я просто отвёл его в ближайший город. Когда я пробегал по этому городу в детстве, я встречал там одного человека – он оказывает помощь больным собакам, в том числе и покусанным клещами. Уверен, он поможет моему новому другу очистить уши от этих паршивцев!» И вновь врачеватели Цепи пребывали в недоумении: разве можно так поступать? Ведь, отводя потенциального пациента к людям, целитель как бы признаёт, что Цепь ничем не может помочь больному! Таким образом, разве авторитет великой обители добра и благодетели не даёт маленькую трещинку? Уралу строго-настрого запрещали впредь самовольно принимать подобные решения, и щенку пришлось подчиниться. Однако недовольство после новости о поступке Северного ученика волной прокатилось по всем краям. Большинство старших врачевателей сошлись во мнении, что делать так непозволительно: если пёс пришёл за помощью на Цепь, то должен получить её именно на Цепи! Должен уйти с чувством, будто его, простого обывателя, только что почтили своим вниманием сами посланники небес, и нести вести о доброте и благородности целителей Цепи всюду, куда ступят его лапы. Хотя, по правде говоря, нередки были случаи, когда Знахари некоторых краёв просто выпроваживали не угодивших им пациентов прочь со своих земель. Но при этом последним всегда внушалось, что это они своим поведением вынудили высших собачьих существ так поступить, они сами виновны в том, что остались без помощи. Случай Урала же был единственным в своём роде, потому щенок был не очень строго, но наказан, а лидера Севера попросили тщательнее следить за своей молодежью.

После произошло ещё немало случаев, когда странные и порой совершенно безумные идеи помогали Уралу спасти чьи-то шкуры. Он изобрёл множество способов борьбы с тёмной магией, которая вызывала недуги различных типов у собак, и без конца совершенствовал свои умения в целительском искусстве. Помощи у людей он больше не спрашивал, полагаясь только на свои силы и знания. В конце концов, не было ни одной болезни, против которой Урал не находил бы способ. Он, конечно, быстро возгордился своими талантами – это было заметно многим его товарищам, однако они готовы были простить щенку все недостатки: Урал, даже в полной мере наслаждаясь своими умениями и превосходством, никогда не использовал других целителей, чтобы потешить своё самолюбие. Лидер Севера любил его, как сына. Молодняк с других краёв уважал его. Но и боялся: а как тут не бояться? Множество ритуалов были заново истрактованы и переделаны совсем юным Уралом по своему разумению. Он изобретал и свои собственные, как, например, ритуал обнаружения действия сторонней магии – проклятия – на больное животное. Он был, можно сказать, основоположником этой области колдовских знаний – прежде собаки не могли ничего поделать с проклятиями, это была полностью кошачья сфера. Малахит же, общаясь с богом своего края, по-видимому, скоро стал ещё и любимчиком небес, так как лишь находясь под покровительством высших сил можно исследовать невидимые глазу потоки нефизической энергии, как обычные целители исследуют травы и зелья. Настороженность по отношению к нему со стороны других псов неизменно росла с каждым его открытием или новым опытом.

Прошло чуть больше года с появления щенка на Цепи, когда по горам разнеслась весть: Урал будет следующим Знахарем Севера. Лидер выбрал его себе в преемники.

«Святотатство! – вопили псы по всем краям. – Беспородный Знахарь – нарушение закона! Чего стоят все наши правила, если хоть одно из них нарушается так пренебрежительно?» Даже признавая все достоинства Урала, они понимали, что оправдания подобному преступлению против закона не выдумать никакого. Сказано было много десятилетий назад: никаких дворняг на посту Знахаря. Неужели сложно просто следовать традициям? Чистая кровь – чистые помыслы.

Они возмущались бы громче и яростнее, если бы не один факт: главный наставник и советчик юного Урала, Знахарь Севера и лидер Северной общины, тоже был своего рода отступником от правил. Он носил имя Кич. Имя, которое ему дали при рождении люди. В то время как все остальные псы, что получали титул Верховного Знахаря, обязаны были сменить своё имя на название драгоценного камня, который становился их проводником на пути жизни и смерти. Камнем Души Кича была огранённая слюда, кусочек которой он хранил, как и все Знахари, у личного алтаря Богу своего края, а другой кусочек – носил на шее. Вот только имя «Слюда» пёс не желал брать из-за его неблагозвучности, при всём своём уважении к Богам. Урал его, впрочем, прекрасно понимал. В отличие от многих других целителей. Пёс назвался врачевателем Цепи, ему доверили титул Знахаря – должен покорно исполнять все требуемые от него действия. Слюда – значит, Слюда… Увы, вышло так, что Кич, потратив много времени на разговоры c другими Знахарями и Богами, всё же в конце концов оставил при себе своё имя. Но репутация нарушителя за ним всё равно закрепилась прочно-напрочно, и всю дорогу его властвования на Север другие псы поглядывали несколько косо. И вот теперь его преемник – дворняга – что же это значит? Север скоро совсем откажется от соблюдения закона? Должны ли другие края что-то с этим делать?

Главным среди всех прочих краёв испокон веков считался Восток. Встревоженные псы ждали решения лидера Востока: станет ли он мешать произволу на землях их соседей? Но Восточный Знахарь лишь промолчал в ответ на столь вопиющее нарушение. Псы удивлялись, но недолго: в мудрости лидера не престало сомневаться, значит, остаётся лишь ждать, когда Боги сами покарают наглого дворнягу, забравшегося туда, куда путь ему был заказан.

В скором времени Кич умер от тяжёлой болезни, которая разрушила его душу и тело изнутри – никому не известная, она, очевидно, являлась следствием чрезвычайно мощного кошачьего проклятия. Всем известно, что коты, эти презренные слуги Дьявола, только и ждут случая, чтобы подпортить жизнь псам. От их проделок никто не застрахован, даже величайший из Знахарей. Урал, пообещав себе никогда более не допускать гибели больного пса на своих глазах, ступил на путь лидера в возрасте двух лет от роду. Когда он проводил три ночи Посвящения в молчаливом общении с Богами согласно закону, горы были словно погружены в белую пелену – снежная буря невиданной мощи пронеслась по Знахарской Цепи, порушив немало деревьев. Слушая вой бури и чувствуя присутствие Богов и духов, его обступивших, Малахит обещал себе, что во что бы то ни стало будет достойным наследником Кичу, будет помогать животным, каких бы препятствий ему не строила жизнь.

Приняв имя Малахит, юный пёс занял пост Знахаря и принялся… делать то же, что и раньше. Лечил больных, помогал страдающим душевно и следил за состоянием лесов, в которые тянулась со всех сторон отрава от человеческих заводов и их день и ночь дымящих труб. Полностью игнорируя своё почётное звание, Малахит не отдалялся от своих подчинённых и не совершал ритуалы-обязанности лидера вроде наступания лапами на голову нижестоящего или ежедневного принятия поклонов. Впрочем, Кич также не с большим рвением следил за исполнением всего этого, под конец жизни так и вовсе освободив своих псов от всяческих унизительных обрядов.

Помимо поклонения Богу Севера, Севервею, Малахит возводил алтари и прочим Богам – Западнице, Восту, Югобору и множеству других покровителей природы и жизни. Первоначально на это его занятие прочие врачеватели огрызались, однако и здесь им пришлось смириться. В законе не было сказано, что нельзя поклоняться всем Богам, а можно только одному лишь своему покровителю – нет, ничего подобного; получается, тут Малахит ни одного правила не преступал. И всё-таки он первый решил делать что-то подобное – и шишки полетели на него: при большом желании святотатство можно рассмотреть в абсолютно любом действии, а дворняга уже обратил против себя многие клыки самим фактом своего пребывания во главе Севера. Многие считали, что вся его знаменитая сила – следствие этого тяжкого преступления, и молодой лидер – просто алчный и жадный до могущества пёс, использующий божественные силы, чтобы заполучить как можно больше духовных ресурсов…

Были и другие способы у Малахита оскорблять чувства верных закону псов и заставлять их в бессильной ярости гоняться за собственными хвостами. Допустим, ненависть между котами и псами глубока, как Восточное Ущелье. И представить сложно, как пёс спасает жизнь коту. Но Малахит именно тем и занимался. Если, спускаясь с гор и прогуливаясь по сёлам, он обнаруживал раненого или умирающего кота, то без промедления залечивал ему раны. Хотя в законе, опять же, помощь наипрезреннейшим детям ночи не была строго запрещена, предполагалось, что никакому псу в здравом уме в принципе не могла прийти в голову подобная идея – спасти кошачью шкуру. Малахит же, удивляясь порицанию своих действий со стороны соплеменников, говорил им в ответ лишь одну фразу из Севервейного слова, которое все щенки Севера учили наизусть с детства: «Все равны пред оком Северного Ветра». И уж против Бога ни один пёс ничего не мог возразить.

Малахит освободил врачевателей Севера от соблюдения целой кучи традиций и законов. Он не сгонял всех псов на ежедневные молитвы; не принуждал к беспрекословному подчинению старшим по званию, какую бы чушь эти старшие ни несли; позволил дворнягам, таким, как он сам, подниматься в должности выше младших врачевателей; позволил самкам полностью разделять целительские обязанности самцов, не ограничивал их одной лишь заботой о молодняке да ухаживанием за стариками; отменил все обычаи, которые были связаны с «выказыванием полного покорения старшим членам стаи»; разрешил каждому целителю, даже самому низкому по иерархии, участвовать в обсуждении важных вопросов; сильно ослабил контроль за пациентами и отменил всяческие предварительные допросы и распространённые в прочих краях проверочки для удостоверения в благонравности явившегося за помощью; словом, всячески оскорблял собачий род и унижал Цепь в глазах простых собак.

Собаки Севера любили своего лидера. Малахит был добр со всеми и не самоутверждался за счёт подчинённых. Это ещё более настораживало Запад, Юг и Восток: каков лидер – такова и стая, а эти ещё и обожают своего вожака, для которого и негласные традиции, священные каждому псу – не авторитет. Что же скажут Боги, если однажды четверть Знахарской Цепи возьмёт и пойдёт творить какой-нибудь беспредел, нарушать все правила подряд? Конечно, до такого было вроде как далеко, но кто знает?..

Глава 2. 1. Волки с Востока в гостях у Северного Ветра

Два года после назначения Малахита на должность Верховного Знахаря Севера и полгода до прекращения существования Знахарской Цепи, конец декабря.

– Я попробовал ещё раз. Проверите?

На фоне снега узоры из размельчённой глины казались пятнами крови.

– Хм. Немного не то, но гораздо лучше.

– Гораздо лучше? И всего-то? Но я идеально повторил все твои движения. Вы просто придираетесь ко мне.

– Ты опять путаешься в обращениях. Пора уже определяться, как будешь ко мне обращаться – на «ты» или на «вы».

Серый маламут года от роду фыркнул, поднимая нос. Его роскошная густая шубка, припорошённая недавним лёгким снежком, приподнялась в недовольстве. Поглядывая на кирпично-алые рисунки на снегу, он проговорил медленно и с расстановкой, как будто объясняя что-то щенку:

– Во-первых, не уходи от темы, я действительно повторил всё, что увидел. Каждое действие, каждое слово – я выучил наизусть всё это и повторял в голове столько раз, пока она не стала раскалываться на части! Я просто не мог допустить ошибку. А во-вторых, я не путаюсь в обращениях, с чего это вы взяли…

– Нет так нет, – легко согласился с юным маламутом второй пёс, постарше. Большая часть его меха была бела, как снег под лапами, только спину и бока украшала мелкая россыпь угольно-чёрных пятен, которые увеличивались ближе к позвоночнику; самое большое пятно покрывало его левое ухо и половину головы. Второй пёс был немного ниже первого, и шерсть его была короче и лохматее. – Твоя неопределённость мне даже нравится. Насчёт твоего узора: он прекрасен, это без сомнений. Но ты где-нибудь видел ритуальные рисунки, на которых Севервей изображается Южными Волнами?

Серый маламут некоторое время молчал, глядя в глаза старшему псу. Потом посмотрел на своё творение, испустил длинный раздражённый выдох и тряхнул головой.

– Не видел, конечно, не видел. Всё, я понял свою ошибку. Но какая на самом деле разница? Южные Волны отличаются от Северных Ветров всего парочкой штрихов, ошибиться тут легче лёгкого, почему бы не положить кошачий хвост на эти штрихи, тьфу… Заново всё переделывать теперь!

– Да, ты прав, всего несколько лишних линий – и уже всё не то. Муторная работа.

– По всей Цепи нам грызут кости за то, что мы нарушаем какие-то правила, когда молимся, когда лечим, когда дышим, а на деле мы трясёмся над каждой линией…

Старший пёс улыбнулся, вывалив наружу язык.

– Приступай-ка к работе, герой.

Серый маламут, фыркнув ещё пару раз, принялся уныло, но чрезвычайно аккуратно собирать кончиками когтей измельчённую глину со снега и сгребать её в одну кучу. Старший уселся рядом, поставив передние лапы на пальцы задних, и заговорил лёгким голосом:

– Знаешь, нарушать надо уметь. Одно дело – нарушать невежественно, совсем другое – нарушать во благо. Первый случай – он твой. Тебе лень нормально запоминать ритуал, и ты путаешь Ветер и Воду, Юг и Север, – в этот момент маламут снова фыркнул. – Когда мы лечим животных, которых прогнали с других краёв, когда мы используем простые техники, вызывающие неодобрение у наших соседей, когда мы возносим молитвы по своим методам, более удобным и практичным – тогда в конечном итоге от наших нарушений миру не идёт ничего, кроме блага.

– Ага-ага, более удобный и практичный… Рисую эти значки весь день, и всё…

– Так, не ной. В ином краю помимо рисунка Духа тебя бы заставили ещё и исполнить песнопение в честь Севервея, а потом совершить обряд с принесением жертв и танцами на костях. Но я-то знаю, что ты и с первым не справишься, ха.

Белым псом с испещрённой чёрными отметинами шкурой, который с наслаждением читал нотации молодняку, был Малахит, Верховный Знахарь Севера. Лучи зимнего солнца плясали на его мехе, отражались от небольшого зелёного камешка, висевшего на его груди на тоненькой нити из лосиного меха, накинутой на шею. Глаза его были точь-в-точь такого же цвета, как и маленький камешек – цвета сочной летней листвы.

«Он делает всё, что я от него требую, но совершенно без души, – вздохнув про себя, подумал Малахит. – Эх, детство! Мне ещё повезло, что мальчишка смотрит мне в пасть и слушается. Ну да ладно – подрастёт и изменится ещё сотню раз». Серого юного маламута звали Макс – человеческую кличку менять нужды не было, пока он оставался лишь учеником Знахаря. Щенок-подросток, он уже вымахал больше своего наставника, да и половины сотоварищей – но душой, видит Север, оставался ребёнок-ребёнком, своевольный и уверенный в том, что придёт время – и весь мир плюхнется перед ним на брюхо. Впрочем, любому псу его возраста свойственны подобные убеждения, потому Малахит не отчаивался и продолжал терпеливо обучать Макса, дожидаясь у моря погоды.

Прошло время, наблюдать за страданиями юного своего ученика, пыхтящего над ритуалом, Малахиту наскучило и, заявив об этом ему, он развернулся и отправился в сторону заснеженной горы, которая так и блестела на выглянувшем солнце. Голый лес обступал его со всех сторон, корявые ветки, измученные холодами и ветрами, бегущими с севера, сплетались в вышине над головой, опираясь друг на друга – в чаще, куда не ступала нога человека, было тихо-тихо. Потом, когда умеренный лес перешёл в тайгу у основания горы, стало ещё безмолвнее – даже отдалённого щебета зимних птичек не было слышно. Малахит бежал небыстрой трусцой, как лис, ставя задние лапы след в след передних. Порой на его пути встречались деревья, на чьих стволах были всё той же красной глиной начерчены какие-то письмена – и тогда пёс кивал им, как старым друзьям, шепча себе под нос приветствия. Снег становился еле ощутимо колючее и холодней, но жар, идущий из-под земли и от меченых деревьев, согревал подушечки лап Малахита, прибавляя ему сил. Местность поднималась, порой земля резко вздымалась ввысь почти вертикально. В одной из таких снежных стен ещё издали Малахит увидел зияющую чернотой нору. Сбавляя шаг, к ней он приблизился уже неспешно, слегка запыхавшись. Кончик носа и уши успели слегка заледенеть, однако у входа в нору Малахита встретил огонь.

– Как там малыш? – невнятно проговорил страж, охраняющий сейчас отверстие в горе. Невнятно – потому что в пасти его была сухая ветка с горящим кончиком, слегка потрескивающим на холоде.

– Делает успехи, но ты ему об этом не говори, – улыбнулся Малахит, приветствуя стража движением хвоста. – Сегодня мы почти освоили охотничий ритуал. Макс действительно на многое способен, правда, только если применить некоторое насилие и заставить его думать. Надеюсь, в будущем он начнёт делать это самостоятельно.

Страж растянул пасть в ответной улыбке, насколько ему позволял зажатый в пасти пылающий сук.

– Давай проходи вовнутрь, утро выдалось морозное, – проговорил пёс, отступая на пару шагов от входа в пещеру в снежной стене.

Малахит слегка задержался перед тем, как последовать совету; он оглянулся на стража. Пёс этот был ощутимо крупнее Знахаря и физически сильнее, крепкий, с высокой холкой и толстым пушистым хвостом, висящим вниз. Его шерсть средней длины была кирпично-бурой, а на нижней челюсти и внизу живота резко светлела до почти белого. Вид он в целом имел достаточно внушительный и в некоторой степени даже грозный – всполохи огня отражались в его глазах дрожащими красными лентами – но одного взгляда на него хватало, чтобы понять, что происхождение у этого остроухого богатыря явно не было аристократическим.

– Зачем тебе сейчас огонь, Рэм? – помолчав, спросил Малахит. – Светло же. Ты замёрз?

– Пф. Не замерзал отродясь.

Знахарь добродушно кивнул.

– Значит, опять тренируешься.

– Именно, – бурый страж вздёрнул голову, поднимая уши. – В нынешней ситуации… не помешает.

Малахит замешкался. «В нынешней ситуации? – проговорил он про себя. – В какой такой…» Он знал о том, что ему и его стае не похвастаться особой любовью со стороны прочих краёв. Однако убийство и причинение вреда собратьям, из какого они бы ни были клана, было строго запрещено Законом, а ни Восток, ни Юг, ни Запад не имели репутации правонарушителей. Соответственно, опасаться их было нечего. Псы-воины имелись в каждом краю (особенно их почитали на Юге), однако их предназначением было сражаться не с соседями, а с недоброжелателями, и защищать земли Цепи не от товарищей-целителей, а от агрессивно настроенных пришельцев, или же приходить на помощь страдающим от нападений каких-нибудь злодеев псам, просившим спасения у Знахарей. Рэм был одним из таких воинов и сильнейшим боевым псом на Севере. Он также обладал своей собственной техникой – Атакой Огня – сражался при помощи пылающей ветви, очень редко, впрочем, применяя своё умение, ведь в первую очередь он оставался мирным целителем Цепи. Рэм любил поддерживать хорошую форму и часто тренировался, рассекая своим огненным деревянным клинком воздух, однако смысл его слов о «ситуации» Малахиту оставался неясен.

– Что ты имеешь в виду? – поднял чёрное ухо Знахарь. – Что это у нас за ситуация, братец?

К его удивлению, Рэм лишь слегка опустил голову, силясь скрыть радость на своей морде.

– Братец? – повторил Малахит, сам невольно виляя хвостом.

– Я почти что отец, – наконец объявил бурый пёс. Красные огоньки, плясавшие в его глазах, вдруг затанцевали, как в ликовании. – Чувствую, что нужно быть готовым ко всему. И… вот.

Малахиту тут же стало понятно великое значение пресловутой «ситуации».

– Что же ты утаил от меня, хитрый ты кот! – воскликнул Знахарь, подскакивая. – Вот это новость! А мне ещё вытаскивать из тебя пришлось. Что ж это, получается… как давно? А?

– Вчера узнал.

– Ещё вчера! А я до сих пор не знаю. Знахарь, называется, лидер – а свои собственные псы от него такое в тайне держат!.. Я поздравляю тебя, это просто великолепно. Конечно, молодой отец должен оставаться в стойке, когда такие вести. А… Отец! Понимаешь, какая это ответственность? – Малахит рассмеялся.

– А то, – Рэм, уже не сдерживаясь, вовсю вилял хвостом. – Очень страшно, как представляю: хочу спать, а по мне прыгают туда-сюда маленькие комочки. И огненной веткой в них тыкать нельзя, чтобы прогнать. Или наткнёмся мы на лося – и я должен буду смотреть, чтобы лось их ни рогом, ни копытом не тронул… Сколько мороки будет.

– Зато и гордости, – добавил Знахарь. – Представляешь… Лучшего счастья отцу нет, чем наблюдать, как сын делает первые успехи. И не смотри на меня так, я всё знаю. Если вы, моя стая – не щенки все мои, то кто же? – он лукаво прищурил яркие зелёные глаза, в которых тоже резвились огненные искорки.

Рэм опять опустил морду. Он всё понимал: нигде, ни в одном из краёв лидер так не ломал иерархию, тепло и дружелюбно относясь к каждому своему целителю, как на Севере.

– Что ты тупишься, как будто сам щенят носишь? – фыркнул Малахит. – Не волнуйся, матери от них всё равно больше достанется… Кстати, а как она? Я, конечно, зайду сам, но мне важнее узнать от другого пса об её положении – она ведь правду не скажет, даже если будут проблемы. Дети имеют обыкновение таить от родителей некоторые свои трудности.

– По-моему, всё хорошо. Она не жаловалась, дыхание нормальное и ничего не болит.

– Это просто отлично! – Малахит счастливо лизнул своего товарища в шею – выше бы не дотянулся. – Вот, моя стая дворняжек пополнится ещё парочкой. Ну, я пойду загляну к ней на всякий случай. А, кстати, зачем я вообще пришёл. Ты, пока тыкал своим огнём воздух, не замечал поблизости Сьёда?

– Видел его ещё вчера вечером. Он пошёл по границам в дозор.

Целители не ходят в дозор, чтобы следить за нерушимостью границ своих владений: первостепенная задача таких походов – поиск больных и раненых животных, которым могла бы потребоваться помощь, но которые по каким-то причинам не успели или не могут обратиться к Знахарям.

Малахит покачал головой.

– Понятно, – вздохнул он. – Значит, не увидимся ещё долго.

С этими словами он склонил голову перед Рэмом и, развернувшись, отправился внутрь горы.

В Северном краю под землёй находятся целые пещерные лабиринты – переплетающиеся между собой коридоры. Многие из них – это заброшенные шахты, и там встречаются следы пребывания человека, вроде обтёсанных деревяшек, каких-то инструментов и мешков: всё это собаки приспособили под свои собственные нужды. Брёвнами и досками целители выучились подпирать дряхлые земляные стены, а ответвления, где потолки грозятся обрушиться в любой момент, стали перегораживать этими же досками, чтобы никто случайно туда не забрался. Тупички и пустующие углубления многие обустроили как личные кельи и места для проведения ритуалов. Есть коридор Славы – там рядами расположено несколько десятков совершенно идентичных отверстий в земле, и каждое из отверстий посвящается разговорам с одним из Богов.

Малахит, знающий тут всё наизусть, уверенно шёл по земляным лабиринтам, по пути приветствуя и осведомляясь о делах у каждого встречного целителя. На Севере обитало не так много псов – меньше полсотни – и каждого Знахарь знал в морду, и с каждым имел прекрасные отношения. Кто-то из них работал всю ночь и сейчас спал в своей норе, кто-то для утепления подземных коридоров разводил огни с помощью колдовства и примитивных техник, заимствованных у котов, кто-то врачевал раны и болезни очередных пациентов, кто-то занимался складами трав, заготовленных на зиму ещё с лета. На своём пути Малахит по обычаю заглянул в так называемую пещеру Тридцати Трёх Сокровищ. Самая крупная на Севере, она являлась величайшей тайницей всей Знахарской Цепи, поскольку полнилась самыми разными драгоценными камнями, что лежали ещё не извлечёнными из горной породы вдоль стен. Наследие человека, некогда занимавшегося здесь добычей, Тридцать Три Сокровища теперь были гордостью Севера. Целители со всех краёв шли на земли Севервея, чтобы заполучить себе драгоценный камень души, который Верховный Знахарь Востока, лидер Цепи, затем лично обрабатывал сетью своих заклинаний, очищая от горной породы, придавая овальную форму и чистую поверхность. Зайдя в сокровищницу, Малахит поздоровался с псом, которому в тот день выпало присматривать за драгоценностями, и сам пересчитал все камни – ради удовольствия.

Затем он наконец остановился перед норой, вход в которую закрывали длинные высушенные еловые ветви с идеально сохранившимися тёмно-зелёными и серо-синими иглами.

– Я могу войти? – спросил он.

Он успел вдохнуть и выдохнуть пять раз, прежде чем изнутри послышалось короткое:

– Да.

Мордой отодвинув одну из еловых раскидистых лап и слегка поморщившись, когда иглы кольнули его в нос, Малахит прошёл в нору.

Обитатель этой норы не очень любил гостей – это было понятно хотя бы по породе дерева, чьи ветви он избрал в качестве заслонки. Внутри было совершенно темно – свет от огней, разведённых снаружи, не мог пробиться сквозь глухую защиту от мира в виде еловых игл, плотно налегающих друг на друга. Слабое зелёное свечение исходило от камня на груди Малахита, но этого было недостаточно, чтобы разглядеть хоть что-то. Прошло немало времени – Знахарь терпеливо стоял у входа в покорном ожидании – прежде чем в глубине норы мелькнула искра, вторая – а потом на холмике из маленьких тонких веточек взвился слабый подрагивающий огонёк.

Отрывистый хриплый крик разорвал тишину – крик ворона. Малахит неуютно вздрогнул, но тут же успокоился силой воли. Из тьмы к огню выпорхнула крупная птица и забила крыльями, подскакивая около костерка, недовольно ворча себе под клюв, будто ей не нравился свет, прогнавший непроглядный мрак.

– Прошу меня извинить, я не так хорошо обращаюсь с огнём, как мой муж, – послышался голос самки.

Малахит слегка повернул голову вправо и встретился глазами с небольшой собакой.

Она лежала на крупной подстилке из давно мёртвых трав, уже даже не пахнущей ничем, кроме старости. Беспородная, собака была настоящей красавицей, и Малахит не мог не отметить про себя этого. Он виделся с нею далеко не впервые – но каждый раз был, как первый. Её внешний вид чем-то неуловимо завораживал, привлекая и одновременно заставляя сердце биться мелко-мелко. Мягкая короткая шерсть отливала золотом в свете огня, изящная линия спинки и точёная мордочка приводили любого самца, встречавшегося с нею, в неописуемый восторг. Её лапы и хвост были стройными и не слишком длинными, глаза – тёмными и глубокими, а огонь не плясал в них весёлыми светлячками, а превращался в две маленькие-маленькие жёлтые неподвижные точки.

Раздражённо навернув два круга вокруг костра, ворон прыжками вернулся обратно и взлетел на круп золотистой собаке, устроившись там и склонив голову в сторону гостя своей хозяйки.

– Чего тебе надо? – не церемонясь задала вопрос собака и с лёгким оттенком досады в движении отвернула голову от Малахита. Её манера поведения выдавала в ней ту породу самок, которые знают о том, что они прекрасны, и потому неизменно считают собеседника себе обязанным – мол, одно лишь позволение со стороны подобной красавицы взглянуть на себя делает самца её извечным должником.

– Я говорил с Рэмом, – начал Малахит.

– Мне неинтересно, с кем и о чём ты говорил, давай к делу, – быстро произнесла собака, взмахивая хвостом; ворон на её спине недовольно взъерошился.

Малахит тяжко вздохнул. Не покривив душой, он мог бы назвать эту целительницу самым сложным ребёнком из всей его Северной оравы. Её звали Кай, она была женой Рэма и теперь носила его щенков, но, уже будучи чьей-то самкой, напрочь отказывалась вести себя так, как подобает. Малахит закрывал глаза на это, но вот в других краях за подобное обращение со Знахарем собаки, которая принадлежала самцу, её ждало бы суровое наказание.

Со всеми своими подчинёнными Малахит обращался одинаково, и большая их часть возвращала ему его дружелюбие; тем не менее, глупо было бы ожидать, что каждый будет утруждать себя подобным.

– Как твоё состояние? – спросил Знахарь спокойно. – Болит что-то? Принести каких-нибудь трав?

– По-твоему, я сама не в состоянии принести себе лекарства? – сквозь зубы проговорила Кай, всё ещё не снизойдя до взгляда в сторону лидера. – Если что-то заболит или состояние ухудшится, я что, сама не смогу себе помочь? Мы тут все врачеватели, а не беспомощные помойные щенки.

Говоря начистоту, Кай действительно нельзя было назвать беспомощным щенком: она была полноправной целительницей Севера и излечила немало тяжело больных псов. Её умение управлять воронами делало её совершенно уникальной колдуньей – с помощью своего дара общения с этими птицами Кай могла, не выходя из своей норы, узнавать о животных в окрестностях, которым требовалось лечение. Однако всё же Малахит был лидером и целителем более опытным, чем она, и отвергать его желание помочь было нерациональным поступком. Увы, сейчас Кай, судя по всему, пребывала в плохом настроении: возможно, виной тому была её беременность, наверное, собака воспринимала её как какое-то унижение. Понимающе кивнув головой, Малахит встал на лапы и развернулся к выходу:

– Если вдруг что-то случится, ты лучше всё же предупреди меня. Моя помощь тебе не помешает в любом случае.

Кай втянула воздух сквозь зубы, как будто хотела бросить ему в спину что-то язвительное, но решила этого не делать. Вместо того собака проговорила – с нажимом и хмуро, как будто неудачно и без особого рвения пытаясь загладить собственные колючие речи:

– Я недавно общалась с местными стаями, мои вороны видели чужекрайних псов на Севере. Когда встретишься с ними, обязательно предупреди, чтобы и не пытались соваться к моей норе.

Малахит, отодвигая носом еловые ветви, признательно взмахнул хвостом.

– Вот как? Спасибо за информацию.

Выйдя из норы, Знахарь перво-наперво с облегчением горько выдохнул. Он не хотел себе в этом признаваться, но общение с Кай каждый раз приносило ему одни неудобства, из-за чего он был в одном шаге от того, чтобы начать избегать встреч с ней – недопустимо для лидера. К некоторому его счастью, собака эта отличалась крайней неразговорчивостью, вела затворническую жизнь и выходила из своей норы едва ли раз в месяц, и то недалеко – еду ей носил Рэм, вода стекала в небольшой естественно образовавшийся бассейн в задней части её пещерки. Её показательная отстранённость выглядела достаточно загадочной: в принципе, и Кай, и Рэм появились на Севере недавно, полтора года назад, и их появление также было в некотором роде таинственно. Об обстоятельствах, что привели пару, уже имевшую откуда-то целительский опыт, на Север, Малахит так и до сих пор почти ничего не узнал кроме того, что некогда Рэм был врачевателем другого клана. Но Знахарь не выпытывал у них подробностей, оставляя за своими подчинёнными право молчания.

Сейчас он задумался на другую тему. Зачем же чужекрайние, о которых сообщила Кай, явились на их земли? Вроде ни один из краёв не испытывал недостатка в припасах, судя по последним встречам с ними северных врачевателей. Значит, кому-то требуется помощь, которой Знахарь одной из стай предоставить по какой-либо причине не в состоянии, и чужаки пришли на Север, чтобы просить совета.

Малахит небыстро шёл в сторону выхода из норы, когда спереди его окликнул Рэм:

– Верховный Знахарь! Быстрее идём сюда! Сьёд вернулся, и с ним гости.

Малахит тут же перешёл на бег и очень скоро встретился с бурым псом, который уже был без своей горящей палки.

– Всё нормально? – взволнованно спросил лидер.

– Всё нормально, это псы с Востока, они хотят встретиться с тобой, – сообщил Рэм. – Я пошёл искать тебя, чтобы доложить. Говорят, ничего особо серьёзного, просто небольшая просьба. Ну…? Что там моя воронушка?

Малахит, направляясь к главному выходу из пещер, высунул язык на ходу, посмеиваясь:

– У неё тоже всё в порядке, чуть не откусила мне хвост, когда я начал осведомляться о делах.

Рэм расхохотался в ответ, подпрыгивая, как жеребёнок, и вертя хвостом.

– Ну да, это верный признак того, что у неё дела хорошо.

Спустя половину часа уставшие от бега псы были у выхода в лес. Солнечный свет на мгновение ослепил Малахита. Рэм вылез следом и тут же принял спокойный и внушительный вид бывалого воина. Когда глаза Верховного Знахаря привыкли к снежному пейзажу, он разглядел трёх собак, расположившихся чуть ниже на холмистом лесном склоне.

Пёс, что стоял впереди, увидев Малахита, тут же бросился ему навстречу. Малахит тоже пришёл в радостное состояние духа и, попятившись, встретил пса, напрыгнув на него и прижимая к себе передними лапами за голову. Дружескую возню нельзя было растягивать перед гостями с чужого края, и потому Малахит быстро отскочил от товарища, произнеся только:

– Ну привет, целый день не виделись, братец.

Пёс, весь чёрный, как галка, размером с Малахита, слегка покачал хвостом в ответ. У него была терьеристая пушистая морда, но склад тела, покрытого жёсткой короткой шерстью, выдавал в нём дворнягу. На шее красовался тёмно-зелёный кожаный ошейник, уши стояли торчком, но сгибались на кончиках; в тёмных глазах была улыбка.

– Утро доброе, – коротко произнёс он, отступая за спину Малахита.

Верховный Знахарь заставил себя отвернуться от друга и слегка пригладить мех, чтобы принять дипломатический вид. Высоко подняв голову и слегка склонив её набок, он подошёл к двум гостям, что оставались стоять ниже по склону. Его псы последовали за своим лидером.

– Приветствую Верховного Знахаря Севервея. Рад встрече. Знаете, я никогда до этого дня не удостаивался чести ступить на внутренние земли Севера. И первым, с кем я встретился сразу после того, как пересёк границу, оказался знаменитый Кошачий Брат – какая удача, не скажите.

Эта речь принадлежала гостю, что, судя по приподнятому хвосту, был выше своего собрата по званию. На первый взгляд зверя этого можно было без особых трудностей спутать с волком немаленьких размеров – серый мех, светлеющий к животу, рыжие пронзительные глаза, остроконечная крупная морда с чёрным носом. Низкий уверенный голос волкоподобного пса внушал немедленное желание принять его за вожака – Малахиту пришлось поднять хвост повыше, чтобы вернуть себе самому ощущение главенства над каждым, кто находился на принадлежащей ему земле.

– Интересный опыт, – продолжал волкоподобный. – Я никогда ещё не разговаривал с псом, что владеет кошачьим колдовством.

По его тону нельзя было чётко сказать – он насмехается или действительно рад предоставившейся ему возможности. Малахит скованно кивнул ему, сохраняя дружелюбный вид, а потом украдкой покосился на чёрного пса за своей спиной. Тот приподнял уши и отвёл взгляд.

Сьёд – чёрный пёс с терьеристой мордой и большими тёмными глазами – был одним из символов известной на всю Цепь Северной непокорности. Это, впрочем, не помешало Малахиту избрать его в качестве своего ближайшего советника и потенциального преемника. Недовольство прочих краёв в отношении небольшого дворняги объяснялось следующим: он был потомком древнего рода собачьих шаманов, которые обитали северо-восточнее Цепи, где-то в тайге Западной Сибири. Понятия «шаман» и «врачеватель» чётко разграничиваются в собачьем мире. Врачеватель – он же целитель или знахарь – колдун, применяющий магию во благо своему народу, лекарь, друг каждому псу. Врачеватели поклоняются Богам и задабривают их, получая взамен силу, которую используют для вершения своего дела. Шаманом, в отличие от знахаря, невозможно стать, не обладая от рождения даром общения с Богами. Эту долю пёс не выбирает. Шаманы появляются там, где собаки долгое время живут отдельно от людей, чья энергия перебивает божественную энергию Природы. Обладая шаманским даром, пёс получает возможность безгранично черпать силы Богов, зная лишь определённые слова и движения. Врачеватели – в том числе и Цепные псы – проводят длительные ритуалы и посвящают недели паломничеству в специально отведённых местах, чтобы наполнить свои души неземной энергией и уже потом пользоваться ею какое-то время. Шаманам этого делать не нужно. Правда, шаман, наделённый способностью получать свои силы у каждого из Богов, встречается один на тысячу. Большая часть их обладает возможностью общаться лишь с одним-двумя Богами, в зависимости от многих причин. К примеру, община Сьёда располагалась около небольшого озерца, и потому он, как и многие его родственники, был при рождении благословлён Инмарву – Божком Стоячей Воды. Также существенное отличие шаманов и врачевателей заключается в том, что вторые, по сути, представляли собой исключительно обитателей Знахарской Цепи. Цепь не покидал ни один пёс со времён её основания, не считая редких случаев изгнания, и обучиться знахарскому делу, соответственно, можно было только там. Законы же Цепи были всем знакомы: дело врачевателя – применять колдовство исключительно в случае нужды и во имя собачьего народа. Шаманы, хоть их среди псов и мало, на всю страну от силы половина тысячи, отродясь не имели чёткой иерархии и селились там, где душа пожелает. Так как у них не было лидера, не было свода законов (даже магия, доступная одному шаману, могла вызвать недоумение у второго – никакой систематизации их умений не существовало, всё зависело от воли Божьей), то проконтролировать, чем занимается наделённый подобным даром пёс, никто не мог. Шаман мог использовать свои способности во имя самосовершенствования и обретения не только силы Бога, но и его знания – этим занимались в основном псы южных гор – жители Алтая и Саян; он мог тренировать тело с помощью магии, если его покровителем становился один из Богов Войны, и применять свой дар в сражении, чтобы отнимать чужие жизни – подобное применение шаманскому колдовству было распространено в степях юго-запада; на далёком северо-востоке, где зима длится бесконечно, и обыкновенный пёс и года без человеческой помощи не протянет, шаманы во имя выживания разговаривают с Богами северных оленей и леммингов, создавая целые циклы песнопений и танцев, передающиеся из уст в уста из поколения в поколение. А между тем законом Цепи запрещены и смертоубийства, и общение с чужими Богами, и использование колдовства не ради помощи, а исключительно в целях самосовершенствования. Таким образом, шаманы не жалуемы у врачевателей, их считают кем-то вроде черноколдунов, свободных в своей воле шарлатанов, на чью магию нет управы даже у Восточного Верховного Знахаря, лидера Цепи. Конечно же, шаман Сьёд, явившись на Цепь после некоторых событий у себя на родине, изначально был обречён на предубеждение и всеобщую нелюбовь. А тут было и ещё одно обстоятельство. Община Сьёда тесно сотрудничала с соседским кошачьим племенем таких же шаманов. Стоит заметить, что шаманство у котов распространено гораздо шире, чем у псов, давным-давно продавших свою магию в обмен на дружбу человека. Потому-то и у самого могущественного собачьего чёрного колдуна всегда есть чему поучится у годовалого котёнка с необсохшим молоком на усах. Тем самым род Сьёда и занимался: с давних пор между его общиной и тем кошачьим племенем установилась крепкая дружеская связь – огромная редкость для мира, в котором существует выражение «жить как кошка с собакой». И предки Сьёда, и сам он с детства брали уроки у кошачьих колдунов, совершенствуя свои умения. Когда Сьёд пришёл на Цепь, он уже обладал некоторыми знаниями, которые ни одному врачевателю и не снились – ведь коты являются самыми презираемыми животными по закону, они олицетворяют эгоизм, хаос и надменность в противовес гармонии и скромной почтительности, собачьим благодетелям. Кошачье колдовство – проклятое колдовство. Стоило Сьёду ответить на расспросы Знахаря Востока, куда он впервые явился, о своём прошлом – как в те времена совсем юный щенок был вежливо прогнан взашей. Услышав о том, что на Севере к законам относятся чуть менее трепетно, чёрный дворняга отправился туда. Кич, который в то время был лидером, принял юного шамана Воды; Малахит сильно сдружился с необычным щенком. Когда белый пятнистый пёс стал Верховным Знахарем, то тут же назначил своего близкого товарища на должность советника – второго целителя в краю: эта весть возмутила псов по всей Цепи. «Кошачий Брат», «Сибирский Шарлатан», как презрительно называли соседи Сьёда, занял одно из самых престижных мест в иерархии врачевательской стаи! Не говоря уже о том, что его кровь была не чище, чем воздух над человеческими городами, прячущимися в отравленных долинах. Таким образом, репутация у Сьёда была не из лучших, как и у его ближайшего друга. Малахит, однако, не особо волновался о том, что чёрному псу придётся туго на посту советника: Сьёд не имел обыкновения прислушиваться к сплетням о себе, реагируя на них в кошачьем стиле – никак.

Верховному Знахарю была понятна странная реакция волкоподобного пса, которого встретил и проводил до центра Севера никто иной, как печально известный Кошачий Брат. Очевидно, этот пёс действительно ни разу ещё не бывал на Севере, и потому местные жители вызывали у него удивление и интерес. Внимательнее вглядевшись в выражение рыжих глаз волкоподобного и не найдя там презрение или надменность, Малахит пришёл к выводу, что их гость вовсе не желал своим замечанием выразить пренебрежение по отношению к Сьёду – просто искренне отмечал свои чувства при встрече со знаменитым шаманом.

Малахит, коротко склонив голову без излишнего подхалимства, произнёс благодушным голосом:

– Что ж, надеюсь, знакомство с моим советником доставило вам удовольствие. Мы всегда рады гостям. Вы ведь с Востока, я не ошибаюсь?

Одним из признаков того, что этот волкопёс принадлежал к главенствующей – Восточной – стае, был его внешний вид. Его приподнятый хвост первым делом притянул к себе внимание Малахита: хвосты позволяется поднимать в окружении собак только вожаку. Хвост этого гостя не был задран до неприличия высоко, чтобы его можно было обвинить в попытке перехватить верховное положение, однако достаточно для того, чтобы привлекать к себе собачьи взгляды. И на длинном сером мехе на хвосте волкопса васильковой краской был изображён простой рисунок, состоящий из нескольких десятков линий: воющий волк под луной. Иными словами, символ Востока.

Также где-то половину года назад до Севера дошли вести о том, что к Восточной стае присоединилась семья тамасканских псов. Эта порода родом с далекого северо-запада известна своей внешней схожестью с волками. Врачеватели с разных краёв редко пересекаются друг с другом, если их не связывают дружеские узы – работы обычно по горло, нет времени для внимательного изучения состава каждой соседской стаи, – а потому случая лично встретиться с Восточными тамасканцами Малахиту за эту половину года так и не представилось. Но теперь, увидев перед собой этого пса в волчьей шкуре, Верховный Знахарь Севера не думал и минуты, тут же догадавшись, с кем имеет дело.

– Да, с Востока, – подтвердил крупный тамасканец. – Мы посланы лично Горным Хрусталём с одним небольшим поручением. Примете нас?

– Конечно, как не принять! – Малахит высунул язык и гостеприимным жестом хвоста пригласил их к себе, выше по склону. – Проходите, не бойтесь. Про нас всякие слухи ходят, но, поверьте, мы не кусаемся, – Рэм и Сьёд за спиной лидера молча отступили на пару шагов назад. Малахит шёл к входу в пещеру, двое Восточных следовали за ним, а Северные псы замкнули процессию. Когда они достигли норы, Рэм остался у входа, остальные же зашли внутрь.

– Мы пройдём в мою норку, вы не против? – продолжал Малахит, ведя гостей по освещённым огнями коридорам. – У меня редко бывают гости, но я обсуждаю с ними дела обычно там.

– Давайте, – просто согласился крупный тамасканец. – Никогда не бывал в подземельях, было бы интересно походить тут чисто из личной заинтересованности.

Он говорил голосом спокойным и ровным, совсем не удивляясь откровенно фамильярной по собачьим меркам речи собеседника, словно ничто в этом мире не было способно разрушить его самообладание. Малахит любил псов с таким голосом, обычно они представляли из себя неплохих зверей, на которых можно было положиться и которым можно было поверить. Когда он оглядывался, проверяя, не отстали ли Восточные, то замечал также, что мех тамасканца не приподнялся ни на вершок ни разу за их путь.

Внезапно в лёгком смятении Малахит осознал, что забыл самое главное. Смятение быстро прошло, и он громко рассмеялся, не останавливаясь.

– Ах, точно! Как я мог забыть столь важную деталь! – он фыркнул, дивясь собственной невнимательности. – Вы же мне не представились. С кем это… имею честь говорить?

Тамасканец издал ответный смешок, будто не видел в этом упущении со стороны Верховного Знахаря Севера ничего смешного, но и ничего страшного тоже.

– Моё имя Ёнерчиос, я второй воин Востока. Со мной Ёо, мой сын.

В этот момент они достигли пещеры Малахита – она находилась совсем недалеко от входа. Вход в неё не был прикрыт совершенно ничем, но изнутри доносился терпкий травяной запах, отталкивающий всякого, кто имел нос.

Малахит первый зашёл внутрь и с лёгким неудовольствием обнаружил, что опять вчера ночью не убрался после работы.

– Прошу прощения, тут немного всё разбросано, найдите себе местечко и извольте присесть, – быстро проговорил он, невпопад вставляя традиционно вежливые слова в свою речь, и ненадолго задумался. – Вчера просто долго искал одну травку в своих запасах, при этом малость торопился – и вот.

Почти весь пол небольшой его пещеры был, как ровным ковром, застлан целебными травами, раскиданными в полном беспорядке. На их свойства подобное обращение никак повлиять не могло – сам земляной пол норы был тщательно покрыт маленьким слоем сухого сена, заготовленного ещё летом (за чистотой подстилки всегда внимательно следил Сьёд). Тем не менее, вид это безобразие имело тот ещё. На этот раз Малахиту показалось, что в глазах второго воина Востока Ёнерчиоса мелькнуло что-то похожее на брезгливость, однако в следующий миг тамасканец лишь коротко усмехнулся и сказал псу, следующему за ним по пятам:

– Осторожно, Ёо, не наступи ни на что.

Заключив, что, раз гость ни на что не жалуется, значит – его всё устраивает, Малахит был полностью удовлетворён. Пока Сьёд, тяжело вздохнув, обмакивал чёрные лапы в воду, наполнявшую углубление в дальнем углу пещеры, чтобы прибраться за своим неряхой-лидером, Малахит проследовал туда, где Восточные обнаружили свободное от разбросанных трав место и сели бок о бок. Покрутившись вокруг своей оси, дворняга устроился перед ними и поднял глаза сверху вниз.

Наконец ему выпал шанс рассмотреть и второго посланника, который до этого всю дорогу скрывался за Ёнерчиосом, как цыплёнок под курицей. Второй тоже являлся чистокровным тамасканцем, но поменьше размерами. Его мягкий нежный мех, который был намного более гладким и светлым по сравнению с отцовским, выдавал в нём зелёного подростка, однако ничего детского в его глазах не было. По сравнению с угрюмой резкостью орехово-жёлтых глаз Макса (Малахит умозаключил, что эти двое были примерно одного возраста) тёмные, почти чёрные глаза этого юного тамасканца казались безмятежными озёрами умиротворённости. Полностью копируя позу отца, ровно сидящего с передними лапами между задних, Ёо выглядел ничуть не младше его, если не обращать внимание на то, что до папашиных размеров юному тамасканцу ещё было расти и расти.

– Тебе уже позволяют путешествовать вместе с отцом по взрослым делам? – весело спросил Малахит щенка.

Тот слегка улыбнулся, а Ёнерчиос ответил за сына:

– Ёо уже год, ему надо готовиться к взрослой жизни. Я всюду беру его с собой, куда бы меня ни отправили.

– Я никогда не отказываюсь от возможности поучиться у отца и набраться опыта, Верховный Знахарь Севера, – сказал юный пёс негромко.

Чем дольше Малахит на него глядел, тем светлее казалась шерсть этого подростка. В конце концов дворняга отвёл взгляд. «Я прямо чувствую, что у щенка огромное будущее, хвост Севервея! – мысленно тряхнул головой Знахарь. – Не будь он врачевателем, я бы решил, что он юный шаман Света или Солнца». Он приветливо кивнул подростку.

Тем временем Сьёд, уныло сгребающий чистыми лапами в кучу разбросанные Малахитом листья и травы, почти не вникал в происходящее, сосредоточившись на работе. Лидер имел обыкновение начать изобретать свой ритуал, а потом забыть об этом и оставить на Сьёда измазанные в глине и растительной краске пол и стены каменных пещер; или выбросить из памяти почти завершённый разговор с каким-нибудь духом в лесу, чтобы Сьёд затем успокаивал божка и приносил ему извинения; или, как сейчас, ураганом пройтись по своим собственным запасам в поисках нужного ингредиента и протянуть с уборкой до того срока, пока не нагрянет какое-нибудь событие вроде важных гостей из соседнего края, и бегать за своим хвостом уже будет поздно. Помощник Знахаря не мог даже сетовать в душе на легкомысленность своего лидера, поскольку это противоречило бы собственным принципам Сьёда, и ему приходилось смиренно раз за разом выполнять всю скучнейшую работу. И это ещё при том, что сам Малахит был яростным противником общепринятой у собак системы подчинения «высшим» «низших» и скидывания на последних грязных дел… Увы, порой не имеет значения, где ты находишься на иерархическом дереве, потому что если тебя не приучили с детства к порядку, склонности к нему ты не обретёшь, даже став Верховным Знахарем. Потому Сьёд и сейчас безропотно принялся за дело, развлекая себя тем, что жевал краем пасти ремешок собственного потрёпанного зелёного ошейника. Тем не менее, внимание его переключилось с работы на сидящих в углу псов, когда заговорил юный сын второго воина Востока.

Что-то в его голосе привлекло чёрного дворнягу, и Сьёд на долю мгновения задержал взгляд на Восточных псах. До этого Ёо ни разу не открывал пасти, пока Сьёд сопровождал его вместе с отцом к Малахиту. Доли мгновения помощнику Знахаря хватило, и он снова повернул голову к травам, на вид полностью поглотившись своим занятием. Но внутри он тяжело вздыхал. Сьёд любил тяжело вздыхать, житьё с Малахитом зачастую ему не оставляло иного выбора, как этим заниматься. Сейчас причиной вздохам был не Верховный Знахарь, а молодой тамасканец, по-прежнему сидящий в углу, ничего не подозревая.

Выросший в обществе кошачьих и собачьих шаманов, Сьёд был невероятно чуток к своим собратьям. Идя вместе с тамасканскими псами по землям Севера, он уже ощущал нечто знакомое. Теперь, когда Ёо произнёс всего одну фразу, вместе со словами из его пасти выпорхнуло едва заметное светлое облачко: увидел его один лишь Сьёд. Облачко тут же растворилось во тьме подземелий, но оно лишь ещё раз подтвердило догадки чёрного дворняги, который вновь повторил себе самому с сожалением: «Щенок не на своём месте».

Сьёд разглядел, что Ёо оказался одним из тех псов, которым на роду предначертано стать шаманами. Конечно, об этом будущем для него можно было забыть: щенок был врачевателем Цепи, и отнюдь не адептом Севера.

Тем временем Малахит и Ёнерчиос подошли к цели визита последнего.

– Горный Хрусталь испытывает недостаток в каких-либо травах? – с удивлением спросил Малахит.

Горный Хрусталь был Верховным Знахарем Востока, лидером Цепи, и предположить, что он не догадался запастись травами на зиму, было почти неприлично.

– Нет, с травами всё нормально, – тут же успокоил его Ёнерчиос. – Мы лишь хотим попросить у Верховного Знахаря Севера несколько камней.

– Хм. Без проблем. Я почти только что проверял Тридцать Три Сокровища, они никуда не делись, можем предоставить вам камень на абсолютно любой вкус, – Малахит подмигнул Ёо.

Ёо глядел куда-то сквозь Малахита.

– Горный Хрусталь намеревается провести один ритуал, а ему не хватает для этого аметистовой крошки, – сказал Ёнерчиос. – Но нужна не просто крошка, а…

Далее тамасканский пёс начал описывать условия, которые лидер просил его передать Малахиту – крошка должна быть такого-то размера и такой-то степени прозрачности: дворняга внимательно слушал и запоминал. Пускай порой он бывал неряшлив и любил разбросаться своими же лекарствами, памятью обладал неплохой, когда доходило до настоящего дела. Внимательно оценив в голове все запросы Восточного лидера, Знахарь хихикнул, виляя хвостом:

– Ах, Горный Хрусталь, как всегда, любитель необычных обрядов… Не бойтесь, мне не впервой приготавливать для него подобные заказы, у меня есть опыт. Сделаю за полчаса.

Ёнерчиос хмыкнул на слова Малахита о его вожаке.

– Необычные обряды – это мягко сказано, – признался он, ухмыляясь. Ёо тоже потупил взгляд в улыбке.

– Другим словом ритуалы с загробной жизнью я не назову! – фыркнул Малахит, поднимаясь на лапы.

Горный Хрусталь, лидер Востока, был известен своей страстью к изучению мира Нави. Являясь лидером всей Цепи, он мог вертеть ресурсами каждого из краёв на благо своему любимому занятию – и Малахиту волей-неволей приходилось ему помогать. Камней для Восточного Знахаря было не жалко, а результаты исследований мира Духов и самого дворнягу порой интересовали, по правде говоря, как и всё необыкновенное и новое.

Сьёд как раз тоже закончил перебирать травы и вышел следом за своим лидером и Восточными псами.

Отец и сын что-то принялись шептать друг другу на ухо. Ёнерчиос сказал Малахиту:

– Ёо нельзя входить внутрь пещеры Тридцати Трёх Сокровищ до обретения им совершеннолетия.

Это правило ускользнуло от памяти Малахита.

– Да? Ну, он может нас подождать снаружи, – Малахит обернулся и встретился глазами со своим помощником. – Господин Кошачий Брат может показать ему интересные места в моих подземельях. Я уверен, щенку тут есть на что посмотреть!

Когда они вновь отправились в путь по бесконечным коридорам, Ёнерчиос вдруг сказал с едва заметной ноткой насмешливости:

– Верховный Знахарь Севера, вы воистину не помните такого правила, как запрет щенкам на вход в вашу собственную главную пещеру?

Малахит рассмеялся, не обращая внимания на то, что это сделал он один:

– Ох, вы верите, что я, известный на всю Цепь своим равнодушием к этому бреду, буду заботиться одним из наиболее тупых правил? Оно было в числе первых, которые я отменил по своему восшествию на пост лидера.

Ёнерчиос ничего не ответил на это, но Знахарь был почти уверен, что пёс в волчьей шкуре безмолвно усмехается.

– Если закон существует, но он не имеет никакой моральной подоплёки, только усложняет жизнь… то я буду игнорировать этот закон, пока Севервей сам не прибежит ко мне в нору на зимних вихрях и не скажет: «Так, Урал, твоё неповиновение смертельно оскорбляет меня. Я сотру с морды земли всю твою стаю, если не запретишь детям играться со священными камнями в своей пещере!» – Малахит пожал плечами. – Этого пока не произошло.

– Справедливо, – проговорил Ёнерчиос.

– А то. Присоединяйся к Северной стае, братец, – Малахит подмигнул тамасканцу, оборачиваясь на миг. – Мы тут занимаемся делом, а не скачем на задних лапках по велению «традиций».

На это Ёнерчиос промолчал, но Малахит не чувствовал исходящей от него ауры отчуждения и презрительного неодобрения, как обычно бывало, когда он заявлял о своих взглядах при псах с других краёв. Даже если тамасканский пёс не разделял убеждения дворняги-Знахаря, он не собирался вступать с ним в дискуссии и как-то пытаться переубедить или устыдить, что подняло этого спокойного Восточного воина ещё выше в глазах Малахита.

Когда они достигли пещеры Тридцати Трёх Сокровищ, Сьёд и Ёо отделились от Малахита и Ёнерчиоса. Чёрный пёс повёл щенка-подростка дальше по туннелям, обещая завести его к самым интересным врачевателям и показать коридор Славы. Верховный Знахарь Севера внимательно наблюдал за выражением глаз тамасканца, когда отблески от драгоценных камней заскользили по его меху цветными гирляндами: казалось, на миг рыжие глаза Ёнерчиоса вспыхнули лиловыми звёздами – но, даже если он и был восхищён представшим перед ним зрелищем, то больше никоим образом виду не подал.

«Этот пёс со своим стоическим спокойствием мне определённо нравится! – с энтузиазмом думал Малахит, выбирая для Горного Хрусталя Востока лучшие аметисты. – Надеюсь, в дальнейшем мы сможем завести с ним и его очаровательным сыном более близкое знакомство».

…

– А там что? – спросил Ёо.

– Там жилища рядовых целителей, – поведал Сьёд.

«Спаси меня Севервей, быстрее бы это закончилось, – молился про себя чёрный дворняга. – Я совершенно не обладаю умением общаться с детьми, чего ожидал от меня Малахит? Я похож на весёлую няньку?..»

Своих глубинных переживаний Сьёд не выставлял напоказ. Сохраняя деланое спокойствие, он водил щенка по ветвистым подземельям, во всех нужных и ненужных подробностях описывая встречающиеся им на пути достопримечательности. Пускай язык давно отсох, да и говорить чёрный пёс был не любитель, приказ Знахаря есть приказ Знахаря.

– Если желаешь, я познакомлю тебя с некоторыми из наших. Несмотря на то, что в том коридоре обитают простые врачеватели, среди них полным-полно выдающихся псов, общение с ним может оказаться полезным, – добавил Сьёд.

Ёо молча склонил голову, уставившись тёмными озёрами глаз на Сьёда.

– Благодарю вас, – медленно сказал он.

«Ну хоть мальчишка-то не из сложных попался, – Сьёд в свою очередь возносил благодарности Севервею и Инмарву, которому молился в детстве. – Знай себе соглашается и кивает. Если бы он был наподобие нашего Макса или кого-то вроде меня в детстве, я бы умер».

Спустя пару минут Сьёду вновь пришлось мысленно повалиться на брюхо перед Богами – на этот раз воздавая восхваления за то, что вверенный ему в попечение щенок не обладал нравом ещё одной собаки, о которой чёрный дворняга до того благополучно позабыл. Ведь в конце этого коридора была обитель Кай, печально известной, пускай и в узких кругах, своим характером. Увидав издали еловые ветки, плотно закрывавшие проход в её нору, Ёо сощурил глаза и спросил заинтересованно – до того он без предварительного вопроса со стороны Сьёда и пасти не открывал:

– Кто живёт за теми еловыми ветвями?

«Наступил ты коту на хвост, мальчишка, – опечалился Сьёд. – Давай мы не будем…»

– Одна из наших самых талантливых целителей, – намеренно громко произнёс помощник Знахаря. – Её умения поистине вызывают восторг.

Ёо говорил тихо, Сьёд же возвысил голос, чтобы Кай за своим колючим заслоном от мира приняла к сведению, что ничего плохого о ней за спиной лично он, Сьёд, не рассказывает. Портить отношения с этой собакой – да и появляться в радиусе десятка метров вокруг её жилища – это себе дороже.

Увы, и такие меры предосторожности не спасли чёрного дворнягу. На мгновение ветви ели разошлись в стороны – и из тьмы в сторону псов просвистела обглоданная кость, чей полёт сопровождался криком ворона изнутри норы. Сьёд ловко увернулся от птичьей кости, которая со стуком ударилась о стенку пещеры сзади него, и громко и тяжело вздохнул.

– Но общаться она не любит.

– Разве я не предупреждала, чтобы вокруг меня не ошивались паршивые чужаки? – раздался резкий голос. – И не смей говорить в третьем лице про меня перед моей норой, котёныш.

Услыхав этот голос, полный неприкрытой злобы, прежде сохранявший невозмутимость Ёо весь встопорщился и попятился. Но хвостом тут же наткнулся на другого пса – и прыжком развернулся. Сзади него стоял Рэм, чья шерсть вся поднималась дыбом. Сьёд поспешил замять ситуацию, втиснувшись между двумя псами.

– Будь спокоен, Огненный брат, мы ничего не сделали твоей самке, просто появились рядышком в неподходящее время. Не смотри так на щенка, он ни в чём не виновен, – мордой чёрный дворняга оттеснил Ёо к выходу из подземного ответвления. – Ты же знаешь свою жену, брат, ей хвост в пасть не клади. Прости уж нас.

– Ничего, – проговорил Рэм странным голосом. Но в сторону не отступил, преградив дорогу двум псам.

Сьёд тут же ощутил тревогу, откуда-то взявшуюся в воздухе.

– Огненный брат… – начал он, подбирая умиротворяющие слова. Однако внезапно Ёо перебил его. Сьёд аж застыл с открытой пастью – юный тамасканец был послушен и кроток всю дорогу, чёрный пёс даже представить себе не мог, что тот в состоянии прервать чью-либо речь.

– Там живёт ваша самка, господин? Прошу прощения, если моё появление задело её, – щенок говорил ещё тише, чем до этого, так что Сьёд сделал вывод, что Ёо просто испугался реакции Кай на их появление и теперь стремился показаться вежливым и хорошим щенком. – Ваше имя ведь Рэм?

– Именно так, – голос Рэма был непривычно холоден.

Ёо легко улыбнулся.

– Значит, появись я на Цепи раньше, мы с вами стали бы соплеменниками. Очень приятно было познакомиться.

Сьёд тут же понял, о чём ведёт речь тамасканский щенок. Когда Рэм с Кай заявились на Север полтора года назад, Рэм рассказал только, что сам он пришёл с Востока, недовольный притеснением там беспородных собак. С тех пор он и впрямь добился немалых высот, став главным воином Севера, что в других краях для дворняжки было так же нереально, как и достижение поста Знахаря. Видимо, Ёо очень внимательно изучал историю краёв и знал основных членов каждой стаи и их истории, что не преминул продемонстрировать.

– Ага, мне тоже очень приятно, – сквозь зубы проговорил Рэм.

Когда Сьёд и Ёо уходили, чёрный дворняга повернул голову и посмотрел на происходящее сзади. Рэм быстрым и резким движением проник за еловые ветви, прикреплённые у потолка пещеры. Эта резкость была ему несвойственна. Как и столь холодное отношение к гостям, которое он вдруг проявил только что в разговоре с Ёо. При первой их встрече менее половины дня назад вроде всё было нормально… «Чего это Огненный брат так вспетушился на тамасканского щенка? – протянул про себя мысленно Сьёд. – Понахватался манер от жены? Тогда у нас будут большие проблемы в дальнейшем».

Эта мысль занимала его ещё некоторое время, но вскоре пришлось вновь сосредоточиться на своей роли проводника по миру Севера, так что о случившемся разговоре с Рэмом Сьёд быстро позабыл.

…

– Значит, никакие общепринятые запреты вам не ведомы? – с улыбкой расспрашивал Ёнерчиос.

Они закончили с аметистами и теперь стояли на выходе из пещеры Тридцати Трёх Сокровищ, вздумав поболтать напоследок.

– Не люблю законы, – прямо признался Малахит, довольный тем, что нашёл собеседника по душе, который не возражал, пускай также и не соглашался. – Ограничение свободы. Безумные всякие традиции, которые до смерти прямо требуется соблюдать. Я молюсь Севервею в двух случаях: когда требуется магическая сила или когда душа того желает. А вовсе не в каждое Новолуние, как нужно, не в определённое время суток и не всякий раз, как с северной тундры приходят ветра. Ведь тогда бы я всю зиму провёл в молитвах, ха-ха! И что же? Я жив-здоров и всё ещё глава клана, хотя вроде как быть не должен. Ну и, спрашивается, смысл в этом всём? – чёрно-белый пёс подмигнул тамасканцу. – Вот вы говорите: вашему сыну нельзя в пещеру. У меня тоже есть один – не мой сын, нет – один щенок в стае, ровесник вашему Ёо. Его зовут Макс, и он приходит в пещеру Тридцати Трёх Сокровищ ныть камням каждый раз, когда ему отказывают местные юные собачки. Когда я застаю его за этим занятием, он прогоняет меня и кричит, что никто его не понимает, ни я, ни эти глупые самки, одни только Боги, – псы вдвоём фыркнули от смеха. – И хвост у моего Макса не отвалился так-то до сих пор.

– Не думаю, что все законы эти придумывались ни с того ни с сего, – нейтрально отозвался Ёнерчиос. – Кто знает, что помышляли Боги, даруя их нам. Щенки всегда видят больше взрослых, может, в том причина?

– И что они могут такого увидеть в камнях непозволительного? Или кто знает, что за песок был в голове у первого лидера кланов, когда он сочинял эти бессмыслицы, – беззаботно парировал Малахит. – Именно бессмыслицы. Абсолютные. Сколько ни ищи сокрытого смысла, его нет. Может, некогда, во времена, пока колдовство было чем-то тайным и недоступным, и правила придумывались непонятные и загадочные – для пущей атмосферы, знаете. Но теперь у нас есть возможность взглянуть на всё это трезво. На эти запреты. На эти строгие традиции во всём – даже в проведении лечебных процедур. Надо же, меня осуждают за то, что я не прочь воспользоваться методами, произошедшими от кошачьих, когда спасаю чью-то жизнь! Короче, лесом идёт всё это, вся эта чушь.

Ёнерчиос недолго помолчал. Затем вдруг произнёс:

– Мне нравится ваша позиция. Интересная. И знаете… Ещё мне нравится, что все наши края отличаются друг от друга, – тамасканец скрёб лапой земляной пол, размышляя. – Вот у вас, допустим, отвергают обычаи, что приняты во всех других кланах.

– И я этим безо всякого стыда горжусь! – усмехнулся Малахит.

– Да. У нас, на Востоке – напротив, самое строгое следование всем предписаниям. Такой уклад жизни, законный, тоже имеет место быть, согласны?

– Как не согласиться? Пускай, живите как угодно душе. Ежели надоест – берите пример с моего Рэма.

Ёнерчиос улыбнулся и вдруг отвёл глаза куда-то в сторону.

– Юг… Вот Южные позиции мне немного непонятны.

Малахит удивился.

– Постойте-ка, вы о чём?

– Да ни о чём. Об их образе жизни.

Малахит почувствовал, как лёгкая тревога проникла в воздух между ними. Он решительно не мог взять в толк, что же не так может быть с Югом по мнению Ёнерчиоса. Там, конечно, традиционное воспитание сильно – как и на Востоке. Но в чём же проблема?

– Не понимаю, – Малахит покачал головой. – Южный край тоже обладает своей индивидуальностью. Колдовство с помощью звуков музыки – разве не интересно? Вы говорите, вам нравится, что между всеми нами есть различия. Чем же музыка вам непонятна?

– Если бы Юг отличала от всех остальных кланов одна только музыка, – Ёнерчиос вздохнул тяжело. – Я тоже люблю, как звучат деревянные погремушки, когда Южные общаются со своим лесом. Но вы же знаете о том, что Морион, Верховный Знахарь Юга… собирает боевых псов?

Об этом Малахит, конечно, знал. Об этом знали все. Юг традиционно был прибежищем как любителей магических песнопений и лесного колдовства, древнейшего из существующих, так и псов-воинов. Зачем нужны воины Цепи? На всякий случай. Так повелось издревле, что крупнейшее боевое подразделение находилось именно на территории Юга. И оно оправдало своё существование. Несколько десятков лет назад злобная армия псов под предводительством алчного завоевателя пришла с границ южных стран, захватывая всё на своём пути. Они бы и Цепь разорили и стёрли в порошок всё её наследие и достояние, если бы храбрые воины Юга не отбили нападение и не разгромили налётчиков. В общем, ничего странного в том, что Морион, нынешний лидер Юга, занимается тем, чем до него занимались десятки предшественников, Малахит не видел.

– Знаю, – подтвердил Малахит. – Верховный Знахарь Юга всегда был любителем воинского искусства и ценил второстепенное предназначение своей стаи.

– Вас совсем это не волнует? – в спокойном голосе Ёнерчиоса мелькнуло удивление. – Хотя, возможно, вы просто не слышали всех подробностей. Граница Севера с Югом короче, чем граница Юга с Востоком.

Малахит, мгновенно заинтересовавшийся этими «подробностями», навострил уши.

– Горный Хрусталь Востока видит во мне в первую очередь воина, потом уже врачевателя, – говорил Ёнерчиос. – Однако я – один из его приближенных псов, он делится со мной всеми своими размышлениями. Я тоже делюсь с ним своими. Но… не всеми.

Малахит улыбнулся. Трудно представить Горного Хрусталя, делящегося с кем-то своими размышлениями, если только они не касаются столь сильно увлекающего Восточного лидера мира Нави.

Тем временем тамасканский пёс продолжал:

– Потому я многое знаю из того, о чём, по-видимому, прочие Верховные Знахари могут и не догадываться, – он вздохнул. – Однако есть кое-какая тема, которую я не поднимал при своём лидере. Меня тревожит она, вот я и пошёл в её направлении. Вы показались мне псом, которому можно доверить свои мысли… и которого стоит предупредить о возможной опасности. Своему Знахарю я об этом сообщать не хочу, думаю, вы поймёте, почему. Но я надеюсь на вашу способность мыслить шире, чем другие псы, и на ваше понимание.

– Предупредить о… возможной опасности? – медленно проговорил Малахит. – Продолжайте, вы можете не бояться, что наш разговор станет известен кому-то не тому. Но о какой такой опасности вы говорите?

– Это, конечно, неточно, – отвечал Ёнерчиос. – Лишь мои подозрения на основе некоторых происшествий и слов моего лидера. Но факты есть факты… Морион готовит своих псов к чему-то. Он стал активнее набирать последователей в ряды своих врачевателей. Я часто хожу в дозор на границу, чтобы набрать коры лиственных деревьев, и тогда мне даже издали слышны возгласы тренирующихся псов. Порой я даже не понимаю, я подхожу к границе со стаей знахарей или с кланом степных воинов-кочевников. Наши младшие знахари тоже подтверждают: Морион Юга будто специально принимает в свою стаю как можно более крупных и сильных псов, будто готовит… Я не стану говорить вслух, чтобы не опорочить в случае чего одного из Верховных Знахарей. Конечно, на происхождение своих новых адептов он не глядит – дворняг в его стае уже стало больше, чем чистокровок. Однако, пока сведений, подтверждающих, что он даёт им высокие посты и уравнивает в правах с породистыми, как принято у вас на Севере, нет. Скорее, он просто… набирает псов, чтобы сделать из них… как бы сказать… убийц. Я недавно послал парочку наших на Юг якобы за советами. И мне стало известно, что в сердце Юга мускулистые крупные псы тренируются постоянно под наблюдением своего лидера, как будто готовятся…

– Я понял, – перебил Малахит. – Вы хотите сказать, что Юг желает организовать нападение на Восток и захватить власть, воспользовавшись преимуществом в боевой силе?

Ёнерчиос поморщился, недовольный, что мысль, которую он развивал окольными путями, была произнесена в полный голос.

– Я не говорю о том, что Морион Юга собирается атаковать Восток, это с его стороны было бы опрометчиво даже с кучей сильных воинов за спиной. Я даже не хочу сказать, что он вообще собирается атаковать. Просто в последний год на его земле действительно происходит что-то… вы понимаете. Будто собираются тучи. Горный Хрусталь видит эти тучи, но он не говорит со мной на эту тему, возможно, опасаясь паники у своих псов, возможно, не в силах поверить в то, что кто-то из Знахарей действительно желает так сильно преступить священный закон. Нельзя сказать, что он относится с равнодушием к возможности того, что произойдёт восстание. Но, мне кажется…

– Но на каком основании? – перебил Малахит. – Горный Хрусталь что-то не так сделал? Какой смысл копить Мориону силы для удара по Востоку сейчас? К тому же, ведь это будет нарушение сразу стольких правил Цепи, а Морион всегда добропорядочно выполнял все священные предписания, не считая единичных моментов. Убийства, схватки в корыстных целях, попытка перевернуть порядок кверху тормашками – это всё запрещено вдоль и поперёк, и теперь они вдруг хотят всё нарушить? И чего ради? Запреты на аморальные поступки признаю даже я.

– Не знаю, чего ради. Не знаю даже, не мерещится ли мне всё, – Ёнерчиос криво улыбнулся, отворачиваясь. – Ваши слова не лишены смысла. Просто я – один из телохранителей своего лидера, мне положено беспокоиться о любой потенциальной опасности. А собирающий боевых псов Знахарь под боком – это ни что иное, как потенциальная опасность. Знаете, я хочу сказать, – тамасканский пёс посмотрел в глаза Малахиту. – Что Мориону не хватит сил одолеть Восток, если ему вздумается. Пока нет. Горный Хрусталь не спроста называется сильнейшим среди нас. Однако толпою загрызут даже льва. И, если Морион достаточно умён, чтобы понять это, и он действительно не спроста занимается этим всем, то он попытается склонить на свою сторону ещё больше псов.

Малахит поднял хвост наверх, приказывая Ёнерчиосу замолчать. Он и так понял, что тот желал сказать. Если предположить, что Морион действительно вынашивает подобные замыслы, то к кому же он пойдёт в первую очередь, желая добиться сотрудничества в восстании против сердца Верховной Цепи, против Верховного Знахаря Восточного края? Не к самому ли независимому из лидеров стай, известному своим пренебрежительным отношением к правилам, которые диктует тот самый Восточный Знахарь?

Горный Хрусталь всегда спускал с лап Малахиту любые грешки. Малахит имел честь быть знакомым с этим псом, он всегда считал, что Восточный лидер достоин своего звания – несмотря на закоснелую приверженность традициям, именно он правил Знахарской Цепью и сделал её великой. Горный Хрусталь относился к Малахиту, как к резвящемуся щенку, которому было позволено потехи ради изображать из себя «непохожего на других» пса и показательно игнорировать то, что для всех других собак было священно. Скорее всего, Знахарь Востока верил, что, когда срок, отведённый Малахиту, истечёт, всё вернётся на круги своя, и покой Цепи будет нерушим ещё много-много лет. И потому оба они контактировали друг с другом без особых проблем или недопонимания. Однако о своих отношениях с Верховным Знахарем Цепи Малахит не особо распространялся на публике, а потому Мориону неоткуда было знать, что Северный лидер-бунтарь ничего против хранителя всех этих бессмысленных традиций по факту и не имеет.

– Вам не о чем волноваться, – сквозь зубы произнёс дворняга. – Я не выступлю против Востока, на кой кошачий хвост мне это? Горный Хрусталь не трогает меня, а даже если бы трогал – я бы скорее дал себя изгнать, чем затевал бы грызню, отрицая все свои принципы.

Ёнерчиос исподлобья посмотрел на него, затем кивнул.

– Я хотел это услышать, – проговорил он. – Думаю, я ожидал, что вы так ответите. В конце концов, я остался доволен нашим разговором.

К Малахиту в душу закралось ощущение, будто этот диалог об «опасности с Юга» был если не основной, то как минимум второй по важности целью визита тамасканских псов на Север. Ощущение это было не из приятных – дворняга в жизни не имел никаких амбиций, не стремился ради своих целей проливать кровь и плести интриги, даже если на кону было исполнение его мечт. Быть может, Малахит был не против занять место Верховного Знахаря Цепи, чтобы изменить все правила, традиции и обряды, что его раздражали с юности, но, как он и сказал, делать это с помощью клыков или в ущерб другим псам не стал бы ни за что. Он считал, что это было очевидным, а потому искренне обиделся в глубине души, осознав, что Ёнерчиос – или Горный Хрусталь, который его послал (хотя тамасканец и утверждал, что его лидер не проявляет особого рвения в решении проблемы Юга) – подозревал Малахита в желании посодействовать восстанию против Востока.

Скованно кивнув Ёнерчиосу, Малахит первым отправился в сторону выхода из подземелий, а тамасканский пёс последовал за ним.

К счастью, Малахит не был любителем долго испытывать негативные чувства. Он вскорости задумался на другую тему: каковы вообще шансы на то, что восстание действительно произойдёт?

– Я не так много общался с Морионом, – посерьезневшим голосом произнёс Малахит на бегу. – Мне казался он верным традициям, но, несомненно, достойным уважения псом. Правда, он оставляет за собой право отказывать пациентам, что я никогда себе не позволяю, но это же практикуют и на Востоке, и особенно на Западе. Я неплохо относился к Мориону. Не говоря о моём участии во всём этом, я и его с трудом могу представить на месте лидера смуты. Может, он просто развлекается? В конце концов, с его стороны было бы глупо давать нам поводы для подозрений, имей он действительно подобные планы.

– Собаки имеют особенность прикрывать за приверженностью традициям свои истинные помыслы, – заметил Ёнерчиос. – Я сейчас не о Морионе Юга, а вообще о нашем брате. Но и на это стоит обращать внимание, давая оценку кому-то… Что о глупости, то, закрывая глаза на очевидное, очень легко сбиться с пути. Лучше видеть лишнее, чем пропустить истину. Но я, опять же, не претендую на уверенное обвинение. Просто делюсь своими измышлениями и допускаю свою неправоту. Вы понимаете, что о произошедшем между нами разговоре не стоит распространяться кому попало?

– Не вздумайте волноваться по этому поводу, – отмахнулся Малахит.

– Хорошо. Кстати, о традициях. Морион и впрямь почти не давал поводов усомниться в его верности закону. Кроме одного случая.

Малахит понял, что это за случай.

– Вы о кошке? – спросил он.

Какое-то время назад произошло вопиющее происшествие, потрясшее всю Знахарскую Цепь. Лидер Юга принял в свои ряды кошку-шаманку на должности рядового целителя. Споры по этому поводу не утихали бы до сих пор, если бы Горный Хрусталь внезапно лично не объявил себя ответственным за эту кошку и её пребывание на территории Цепи. Закона о том, что «кот не может быть врачевателем», не существовало, потому вроде как обвинить Мориона было не в чем. Естественно, стоило Горному Хрусталю, Верховному Знахарю Цепи, взять контроль над ситуацией, все кривотолки быстро прекратились. Скрепя сердца и сцепив клыки, псы терпели соседство с презренным отродьем Тьмы. Слава всем Богам, кошка эта не особо отсвечивала на жизнь Цепи – её будто и не существовало вовсе, поводов для сплетен не было. Но в чём-то ей повезло больше, чем Малахиту. Горный Хрусталь замолвил о ней словечко – видимо, чтобы не прослыть за пределы Цепи угнетателем других видов помимо собак (такой вот прикол – в открытую презирая котов, псы вовсе не горели желанием признавать себя «ненавистниками определённого вида животных по факту самого его существования», называя это грехом…), однако над Малахитом, несмотря на неплохое к нему отношение, протекцию брать не собирался и никак не пресекал ходящие о нём и его псах слухи. Вероятно, причины у того были. В первую очередь Горный Хрусталь, как лидер Цепи, должен был думать о наиболее актуальных проблемах, таких как сохранение традиций, а дворняг, желающих пробиться к вершинам, всё же больше, чем кошек, пытающихся вступить в собачьи ряды; закрыть глаза на последнее можно, чтобы проявить своё благородство, закрыть глаза на Малахита и его проступки – всё же решение со стороны Верховного Знахаря Цепи по мнению многих псов более опрометчивое… Кошка не делала ничего, Малахит же ежедневно попирал закон, совершенно не скрываясь – кто же с большей вероятностью наворотит дел? Ну а общественность всегда склонна к нападкам на того, за чьей спиной никто не стоит. За Южной кошкой стояли Горный Хрусталь и Морион, а Малахит был один в поле воин, пускай пока Горный Хрусталь не изъявлял особого желания покарать законопреступника.

Ёнерчиос кивнул, подтверждая, что имел в виду случай с кошкой, принятой в стаю Юга.

– В тот раз Морион поступил по вашему образцу, – сказал тамасканец. – Заявил, что эта кошка обладает неслыханными талантами и тайными кошачьими знаниями, которые готова предоставлять на благо Цепи, и отказываться от сотрудничества с ней глупо. Кошка и впрямь хороша, насколько я слышал…

Малахит кивнул – и он слышал.

– Это был единственный раз, когда Морион чем-то выделился, – подвёл итог Ёнерчиос. – И то Горный Хрусталь заступился за него и за кошку. Так что я и сам не могу понять, каковы могут быть причины, по которым он решился бы на то, в чём мы его подозреваем. Кроме, разве что, одного варианта, самого простого.

– Что за вариант? – спросил Малахит.

Ёнерчиос пожал плечами.

– Мы тут с вами все врачеватели да знахари, друзья и помощники природе и любому её обитателю… но мы живые звери. Живым зверям свойственны примитивные желания. Добиться власти над себе подобными, например.

Против этого возразить уже нечего было. Малахит прекрасно знал о том, что бывают псы, которые готовы пойти на всё ради достижения как можно более высокого звания.

Оказавшись снаружи, они тут же встретились со Сьёдом и Ёо. Вид у чёрного дворняги был самый подавленный, и Малахит удивлённо подумал про себя: в чём проблема, неужто тамасканский щенок оказался грубияном или наглецом и чем-то обидел Сьёда? Решив позднее непременно узнать у друга все подробности о его совместном путешествии по подземельям с Ёо, Малахит отослал его прибраться в пещере Тридцати Трёх Сокровищ, где лидер, выбирая лучшие аметисты для Верховного Знахаря Востока, разбросал по углам всё, что попадалось под лапы в процессе поисков.

Попрощавшись с псами Востока, Малахит небыстро направился в лес. Солнце уже клонилось к закату, и за елями, белыми снежными стрелами вонзавшимися в небо над головой, его не было видно. Морозная корка хрустела под лапами беспородного пса. Он думал о Юге и о том, что слова Ёнерчиоса и впрямь могут содержать в себе крупицу правды. Если один из краёв решит восстать, что же тогда делать Северу? Менее всего на свете Малахит хотел кровавого столкновения. Остаётся надеяться, что Горный Хрусталь окажется достаточно силён, чтобы выступить против Мориона и его боевых псов и одолеть их. Конечно, прольётся кровь, но Малахит был уверен в том, что Верховный Знахарь найдёт способ как можно больше сократить количество пострадавших зверей.

Макс был на той же поляне, где наставник оставил его утром. Он увлечённо ковырялся в снегу пушистым хвостом к Малахиту, законченный глиняный рисунок красовался рядом. Совершенно бесшумно обойдя вычерченные красным руны, лидер оценил их про себя: «Неплохо, он наконец-то исполнил это так, как я и хотел от него» – и подошёл сзади к ученику.

– Зачем тебе понадобилось раскапывать мышиную нору? – громко спросил Малахит. – Наши запасы вроде бы полны пищей.

Уже на втором его слове Макс весь распушился, как потревоженный кот, и прыжком развернулся мордой к наставнику.

– Не надо больше подбираться ко мне так тихо! – воскликнул щенок. – Я в следующий раз тебе случайно сломаю спину, потому что приму за врага. А мышиная нора… Стало скучно вас дожидаться, идти домой не хотелось. И оттуда вкусно пахло.

– Мы стараемся не отнимать чужие жизни, если на то нет надобности, – напомнил Малахит.

Макс посмотрел на наставника несчастным взглядом, в котором боролись желание возразить и стыд.

– Я… Я раскопал нору, только чтобы… Чтобы, кот возьми, я!..

– У меня к тебе новый приказ, – перебил его Малахит, спасая от необходимости объясняться. Верховный Знахарь видел – щенок весь дрожит от страха, осознавая, что нарушил один из немногих законов, которые Малахит просил его соблюдать, и, не желая подвергать юного маламута стрессу и понимая, что Макс теперь сделает всё, чтобы подобного не повторилось, поспешил сменить тему. – Рисунок замечательный, ты справился наконец. Теперь, будь так добр, иди-ка на границу с Югом. Я знаю, ты любишь гулять в сосновом перелеске. Порезвись там и заодно просто поглядывай в сторону чужого края.

– Зачем? – сурово спросил Макс, возвращая себе достойный внешний вид.

– Надо потому что. Расскажу, если будешь хорошим щенком и исполнишь приказ.

– Ну ладно, – Макс ещё раз бросил взгляд на Малахита. Маламут хотел напроситься на похвалу, чтобы наставник ещё раз сказал что-то хорошее про его рисунок, однако понимал, что только что провинился со своей охотой на мышей, и не наскрёб в себе столько наглости, чтобы дальше задерживать лидера.

Прекрасно осознавая это, Малахит, тем не менее, промолчал и просто ухмыльнулся в спину неспешно удаляющемуся с гордо поднятой головой щенку-подростку.

Глава 2. 2. О непослушном ученике

Три месяца назад, сентябрь

– К тебе щенок, – произнёс Сьёд немного сиплым от усталости голосом, входя в нору своего лидера. – Я не хочу с ним общаться.

– Отчего же не хочешь? – спросил Малахит, не отрываясь от работы. Его лапы были плотно прижаты к рёбрам лежащего на боку старого пса. Пёс был на последнем издыхании, дыхание его с хрипом вырывалось из горла, он был без сознания. Крайне тяжёлый пациент, недавно найденный вороном Кай в низинном городе и приведённый на Цепь Рэмом. Старые кости этого исхудалого дворняги, будто полые изнутри, едва не трещали под мягкими касаниями Малахитовых лап, которыми Знахарь зажимал то одно, то другое место на боку пациента, стараясь определить, какие именно внутренние органы пса были не в порядке.

– Он сказал мне, что я дед, – уныло поведал Сьёд. – А я ведь молод.

Малахит рассмеялся. Он подгрёб к себе лапой дюжину заготовленных талисманчиков богини-покровительницы Старости и Мирного Конца – они могли как и помочь пациенту справиться с мучениями, так и обеспечить ему тихий и спокойный отход к миру теней.

– Ты самый настоящий дед, – подтвердил лидер, – особенно когда открываешь пасть. Ну да не обижайся, не надо прекращать со мной общение. Я немного в напряжении из-за вот этого товарища, – он кивнул на пса у своих лап, – у него внутри что-то не в порядке, но решение не приходит ко мне в первую же секунду, стоит мне задуматься, и оттого я сейчас тоже не в настроении вести разговоры с щенками. Потому объясни-ка мне, откуда взялся этот щенок и что ему нужно от меня, а я пока попробую сделать кое-что другое. Если что-то прослушаю, сконцентрировавшись на работе, не обессудь.

И Сьёд начал рассказ. Несмотря на своё предупреждение, Малахит не пропустил мимо ушей ни слова, произнесённого шаманом-врачевателем – и даже не только потому, что Сьёд был его лучшим другом, но и поскольку история его заинтересовала.

Пару дней назад на Цепь явился щенок трёх четвертей года от роду. Чистокровный маламут, он тут же привлёк внимание Верховного Знахаря Запада, на чьи земли дорога легла ему в первую очередь. Западный лидер в принципе был известен тем, что принимать к себе в стаю новых адептов никогда желанием не выделялся, однако этот маламут, помимо чистейшей крови в жилах, обладал достаточными способностями… и яркой индивидуальностью. Успев на пару минут встретиться с щенком, Знахарь Запада почти тут же едва не собственными же клыками вышвырнул его прочь – таким наглецом и хамом оказался юный маламут. Не отчаявшись, однако, щенок направил свои лапы на Юг, встретившись там с Морионом и предложив свою кандидатуру. Морион редко когда отказывал псам, желающим вступить в его стаю, особенно представителям столь крупных пород, однако и аудиенция с ним не продлилась долго: спустя полчаса маламут был дипломатично и с уважением, как принято у Южного лидера, отправлен вон с края. То же самое повторилось и на Востоке. И вот теперь не потерявший надежду молодой пёс заявился на Север и стоял у входа в подземелья, желая лично встретиться с лидером и не желая ждать ни минуты.

– А минута уже прошла, – закончил Сьёд. – И даже не одна.

Малахит ничего не ответил. На языке у него вертелась сотня высказываний по этому поводу, но в этот момент потоки целительных заклинаний, которые он мягкими движениями пропускал через тело дряхлого своего пациента, наткнулись на тёмную стену плохой энергии и повернули назад, потраченные впустую.

«Старика кто-то проклял? – изумился про себя Малахит. – На кой это кому понадобилось?..»

– Мне долго ещё там стоять? – нарушил тишину, до того прерываемую лишь хрипами старого пса, голос. – Лапы устали. Я стою или бегаю уже несколько дней подряд, и всё без толку. Но раньше со мной хотя бы изволили встречаться, а теперь просто игнорируют!

Не оборачиваясь даже, Малахит понял, кем являлся обладатель этого звонкого, но резкого голоса. Щенок, который так сильно впечатлил своими манерами Знахарей Запада, Юга и Востока, что они все, не сговариваясь, отказались принимать его в свои стаи!

– Потерпи немного ещё, друг, у меня важный пациент, – махнул ему хвостом Малахит, внимательно вглядываясь в бурый мех старика, подрагивающий, будто что-то подталкивало его изнутри. «Какое нехорошее проклятие. Мне придётся использовать свои любимые ритуалы изведения сторонней магии».

Сьёд украдкой посмотрел на выражение глаз маламута, бессовестно проникшего в нору Верховного Знахаря без разрешения. Взгляд щенка был подобен взгляду разгневанного и оскорблённого божества, которому на алтарь вместо жертвы положили черепаший панцирь.

– Я всё понял, – процедил юный маламут, вздёргивая голову. – И здесь меня пошлют прочь. Там рыжий коротышка сказал мне, что я маленький невоспитанный ублюдок, там музыкант чёртов пообещал, что примет меня, но, когда освободятся места – как будто бы я не понял, что это значит «никогда»! Самый крутой ваш Восточный, этот длиннолапый щёголь – он ещё и поглядел на меня, как на кучу навоза! Но хотя бы поглядел. А тут… – он фыркнул, как маленький щенок, хотя до этого вёл свою речь голосом внушительным и с достойной взрослого пса уверенностью. – Пх, тут меня вообще держат за пустое место.

– Вовсе нет, я просто занят, – спокойно отрезал Малахит. – Непременно поговорю с тобой, как только доделаю дело. Впрочем, ты можешь ускорить приближение этого момента. Поможешь мне?

Щенок помолчал, выдохнув и вдохнув. За последние дни его три раза отослали с глаз долой, стоило ему открыть пасть – до чего же ранимые эти горные врачеватели… – а здесь просят оказать помощь? Очевидно, что это злая шутка! Его не восприняли всерьёз ни в одном из краёв, почему же здесь должны? Откровенно говоря, юный маламут уже и не надеялся, что хоть где-то его возьмут в ученики. Потому, прибыв на Север, он даже не трудился создать положительный образ. Когда он пришёл на Восток, то, наученный горьким опытом на Юге и Западе, весьма смиренно держался и заставил себя говорить с тамошним лидером, как с собственным отцом – максимально почтительно, как только мог. Однако что же вышло из этого? – стоило Горному Хрусталю Востока узнать возраст щенка и его происхождение, он бросил лишь: «Я не приму Вас». «Почему?! – воскликнул тогда маламут, тут же сбросив с себя личину послушного занимающего нижнюю ступень иерархии. – Что я сделал не так на этот раз, кошкин ёж?!» «Ваш хвост», – проговорил Верховный Знахарь Востока и приказал своим псам вывести щенка прочь.

Оказывается, всё дело было в том, что один из главных законов приличия в этой Знахарской Цепи – хвост между лап, когда ты говоришь со Знахарем. Но хвост маламута всегда лежит кренделем на спине, щенок даже не задумывался о том, что в этом может быть что-то предосудительное! А для этих самодуров с Цепи хвост, задранный выше, чем у вожака, – уже вызов и жесточайшее нарушение правил. Откуда же было знать об этом едва появившемуся в горах щенку? Когда он задал этот вопрос, сквозь зубы проклиная Восточных воинов, которые выпроваживали его за границу, те заявили, что «если в твоей крови не текут понимания правил поведения в собачьем обществе, построенном на послушании и подчинении мудрейшим и сильнейшим, то тебе никогда не понять основ постижения гармонии» – и много других умных слов, выслушивая которые, щенок едва не плевался по-кошачьи от возмущения.

На Север он пришёл, не надеясь ни на что и не ожидая ничего. Однако здесь мало того, что фактически игнорировали его вызывающее поведение, так ещё и сходу попросили помочь. Щенку уже было непривычно, что его ещё не прогнали, он теперь вёл себя намеренно неуважительно, подсознательно желая спровоцировать этих псов на реакцию, ставшую для него естественной. Потому, не до конца придумав, что ответить на необычную просьбу от Верховного Знахаря Севера, он ляпнул раздражённо:

– Помочь? На вашей великолепной Цепи все законченные… идиоты! – щенок вложил в последнее слово всю ярость, накопленную за последнее время. – Там прогоняют, потому что я чем-то недостаточно хорош, а здесь сходу впрягают в работу. У вас своих лап нет, что вы просите помочь первого попавшегося, да ещё и такого «неподходящего по нраву» и «невежу», как я?

Малахит вдруг поднял голову и посмотрел в глаза маламуту. Щенок твёрдо выдержал взгляд Знахаря, но уши его слегка дрогнули, опускаясь к голове. «Сейчас точно прогонит», – с обидой и долей смирения подумал он. Но этого не произошло: чёрно-белый пятнистый пёс, подняв одно ухо, улыбнулся.

– Друг мой, я прошу тебя о помощи лишь для того, чтобы проверить твои способности. Ты же хочешь стать врачевателем, я не ошибся? Или просто шёл мимо?

– Хотел стать врачевателем, – сказал щенок с насмешкой.

– Ну так я не приму тебя за красивые глаза, понимаешь? Идём ко мне, посмотрим, есть ли у тебя таланты.

– Таланты держать хвост между лап и не смотреть в глаза лидеру? – издевательским тоном спросил маламут, тем не менее, двигаясь навстречу чёрно-белому Знахарю, – но медленно-медленно и полубоком, как настороженный кот.

На это Малахит ничего не ответил. Посторонившись, он позволил щенку подойти к лежащему на земле старому псу. Глянув ещё раз на Знахаря, щенок опустил голову и уставился на вздымающийся и опадающий бок старика. Малахит тем временем рассматривал своего гостя, прищурившись. Густой серый мех отлично защищал бы маламута от зимних холодов и северных ветров. Щенок выглядел здоровым и сильным – от дополнительных юных лап отказываться было просто глупо.

Шерсть на загривке маламута приподнялась, а зрачки прищурились. Он повёл носом, будто учуял нечто отвратительное, и исподлобья посмотрел на Знахаря.

– Что с этим дедом?

– Не с «дедом», а с «пожилым представителем семейства собачьих», – поправил щенка Малахит. – А сам как думаешь? – он улыбнулся.

– Я чую запах, как будто он сгнил ещё до рождения моей бабушки, – презрительно проговорил маламут, пятясь. – Это ужас, твою кошачью дочь!

Малахит медленно приблизился к щенку и положил хвост ему на спину.

– Побольше уважения к нашим пациентам, мой юный друг, – тихо сказал Знахарь. – Ты хочешь стать врачевателем, но где твоё уважение к тем, ради кого ты желаешь отдать свою жизнь? Ты будешь приносить обеты и среди них будет обет уважения. Понимаешь, что это значит? Что значит слово «уважение»?

– Обеты? Какие там обеты? – маламут не посмел отойти от чёрно-белого пса, но в голосе его сквозило прежнее презрение. – Меня даже принять не хотят. Думаете, я желаю связывать свою жизнь с теми, кто меня прогоняет? И мне плевать на этого деда, я не должен его уважать, с чего бы?

Малахит вздохнул, убирая хвост со спины щенка.

– Чёрт возьми, мне и впрямь хочется засунуть твой хвост тебе в пасть за такие слова, – проговорил он, покачивая головой. – Хоть в чём-то я согласен с Западом, Востоком и Югом. Но я уверен, ты не понимаешь, чего говоришь. Давай-ка мы всё же приступим к делу. Ты верно подметил, что со старым псом кое-что не так. Это называется «проклятие». Кто-то проклял дедушку.

Маламут искренне удивился.

– За что? Кому мог помешать старик?

– Это уже не наши проблемы выяснять. Мы должны вывести проклятие из его тела. Тогда и запах получше станет, и мы достигнем своей цели: спасём чужую жизнь. Ты ведь знаешь, что помощь животным – основная цель существования Знахарской Цепи?..

Сьёд всё ещё стоял у входа в нору, позабытый своим лидером, и тихо изумлялся, жуя левой частью пасти ремешок от своего ошейника.

Он знал, что его друг и вожак – один из тех зверей, что при желании найдут общий язык даже с котом или осиновым пеньком.

Но всякий раз, стоило Малахиту продемонстрировать свои умения, чёрному дворняге оставалось лишь дивиться.

Постояв ещё немного и понаблюдав за тем, как чёрно-белый пёс, сохраняя спокойствие и добродушное состояние духа, проводит сложнейший ритуал изведения самых мощных проклятий (наложить такие в состоянии только собачьи шаманы, самые могущественные из врачевателей или коты) в паре с юным маламутом, Сьёд развернулся и побрёл прочь. Для удачного ритуала нужно двое псов. Очевидно, первоначально Малахит собирался опробовать его вместе со Сьёдом, однако серый маламут пришёл как раз кстати. За качество ритуала чёрный дворняга не волновался: раз молодой щенок смог спустя такое короткое время обнаружить проклятие, наложенное на старого пса, да ещё и так остро его прочувствовать, значит, у него прирождённый дар. Даже Малахит не обладал таким умением, ему для того требовалось обязательно провести соответствующий обряд. Конечно, до шаманских способностей юнцу было далеко, однако для обычного пса чувствительность к тёмной энергии у него потрясающе сильна. Если всё сложится и Малахит укротит этого мальчишку, то у него есть все шансы стать потрясающим врачевателем – или, быть может, даже Знахарем.

Ритуал прошёл успешно, и старик был спасён. Не желая разговаривать о себе, пёс попрощался с врачевателями, отблагодарил своих благодетелей и покинул горы, возможно, с излишней поспешностью. Ну а серый маламут остался на Севере и стал учеником Малахита. Когда эта весть разлетелась по Знахарской Цепи, удивления в ответ было немного. Конечно же, Север давно стал прибежищем всяких странных личностей, что уж там.

Маламут по имени Макс был действительно способным юнцом. Будущее его ждало бы ещё более впечатляющее, не будь он столь ершистым и несговорчивым. Однако его ситуация ещё не могла называться плачевной – по сравнению с Кай щенок был очень приятным собеседником. Но Сьёд так и не понял, каким образом работает обаяние его лидера: в скором времени Малахит стал безоговорочным авторитетом для Макса. Щенок никогда об этом не говорил и отрицал бы, уличи его кто-то вслух в подобном, однако он и впрямь зауважал Знахаря по прошествии совсем небольшого времени. Гордость не позволяла Максу этого признать, но он, много раз становясь свидетелем потрясающим умениям своего лидера и найдя в его лице заботливого, пускай и порой чересчур ехидного старшего брата, наконец почувствовал себя на месте на Севере. В первый день отказавшись приносить обеты, маламут так и не снизошёл до них – лидер и не заставлял.

Малахит в свою очередь услышал из уст щенка историю его прошлого. Макс был сыном бездомных бродяг, как и лидеры Цепи, очень озабоченных сохранностью чистой крови. Сошедшись не по любви, мать и отец Макса и его братьев очень гордились произведённым на свет породистым потомством и пророчили своим детям будущее одно великолепнее другого. Избалованный матерью и всё детство слушавший из уст отца, что «ты породистый, так что ты выше прочих бродяг», Макс чувствовал отвращение к пафосу, окружавшему с рождения его происхождение и его самого, и потому сбежал в половину года от своих вдохновенных родителей, пожелав заняться каким-нибудь настоящим делом. И, пускай маламута раздражали отцовские речи о том, что породистые отличаются от всех прочих тем, что их кровь «чище», от прошлого было никуда не деться. Потому он и вёл себя даже в кругу чистокровных собак по-царски, противореча собственным внутренним убеждениям.

Несмотря на все многочисленные недостатки Макса, Малахит твёрдо вознамерился вырастить из него настоящего врачевателя, поскольку видел способности и незлое сердце, скрытые под маской колючести и угрюмого юношеского скептицизма, чем и старательно занимался в течение следующей четверти года.

Глава 3. 1. Юг и Север желают правосудия Востока

Прошло два дня с тех пор, как тамасканцы покинули Север, и Сьёд заболел.

Малахит сначала не совсем понял, что происходит: друг начал не так живо откликаться на вопли своего лидера о помощи, когда обряды или уборка в норе летели к чертям. Потом решил приглядеться к чёрному псу и призадумался: тёмные глаза Сьёда, всегда чуть блестевшие даже в самой непроглядной тьме, потухли, да и сам он будто приуныл. Сьёда нельзя было охарактеризовать как пассивного или совершенно безынициативного пса, хотя он зачастую бывал несговорчив. Малахит хорошо знал своего лучшего друга.

– Что, опять, да? – спросил наконец лидер у своего советника, когда тот едва не вошёл носом в стенку норы.

– Вроде того, – не стал увиливать от ответа чёрный пёс.

– Вот кошачий хвост, – выругался Малахит. – Давненько с тобой уже этого не приключалось.

Когда Сьёд только поселился на Севере, первый год у него постоянно были головные боли – порой он даже терял сознание на долгое время. Так действовало влияние знахарского колдовства на шамана с чужих земель… Вернее, это было лишь предположение Малахита, основанное на ритуалах. До Сьёда и после него на Цепи не появлялся самый настоящий пёс-шаман, посвятивший немалое время практикам своего искусства, потому однозначно что-либо заявлять Знахарь не брался.

– Давненько, – согласился Сьёд. – Кажется, у меня сейчас отвалится башка.

Малахит задумчиво посмотрел на свою лапу, погружённую во внутренности глухаря.

– Не отвалится, – решительно пообещал он, поднимаясь резким движением. – Знаешь что, иди-ка на выходной. Ложись спать и возьми зайца, которого я для себя приготовил. Ну а я… – лидер, улыбаясь, покачал головой. – А я буду справляться сам.

Сьёд поднял одно ухо, неспешно разворачиваясь.

– А ты сумеешь? – с еле ясной насмешкой произнёс он. – Тебе придётся выполнять свои обязанности Знахаря единолично. В кой-то веки. И даже собирать за собой косточки после обеда.

Малахит отмахнулся мордой и, положив хвост на плечи друга, повёл его по коридорам. Оба знали, что, сколько бы Сьёд ни хворал, ни до одной оставшейся после обеда косточки лапы его лидера не дойдут.

В тот же день Малахит приступил к внезапно появившимся делам, которыми до него занимался Сьёд. К примеру, пересчёт запасов трав на каждого целителя Севера. Считать драгоценные камни – это интересно, считать пучки целебных растений – нет. Так было по мнению Малахита, и его мнение не изменилось после того, как он потратил час на аудиенцию с каждым своим псом и обновлению кладовой в каждой норке. Подобные мероприятия проводились раз в неделю, чтобы ни у одного врачевателя не заканчивались запасы, ну или не прибавлялись в ущерб остальным его собратьям.

Затем требовалось организовать патрули по всему Северу, чтобы подбирать вновь прибывших пациентов и провожать их до подземелий. Всё же из Малахита был лучший целитель, чем организатор, и он это прекрасно понимал. Тем не менее, обязанности есть обязанности, а приставать к Сьёду Знахарю не хотелось, потому он и с этой работой справился так хорошо, как только мог. Малахит обладал потрясающим качеством – он мог взяться за любое дело и, даже если выполнить его только на четверть, то сделать это идеально. Солнце не успело взойти, а патрули уже были разосланы. В частности, среди сегодняшних дозорных снова был Макс. Малахит знал, как его юному воспитаннику нравится прочёсывать леса, и потому старался запихнуть его в своих планах в каждую вторую смену.

Патрульные возвращались в течение дня, а Макс вернулся позже всех.

– Я кое-что видел, но не знаю, как на это реагировать, – хмуро доложил маламут. Вид у него был странно подавленный.

– Рассказывай, я прореагирую за тебя, – приказал Малахит. Он лежал у себя в норе, сплетая зубами из осиновой коры переноску для еловой смолы. Судя по донесениям Кай, какие-то умники из человеческой породы метали ножички по ёлкам в низине, надо было помочь деревьям.

– Как ты и приказал, я пошёл к Югу, – послушно начал Макс. – Торчал там половину дня. Так уж вышло, что торчал не один.

Малахит поднял одно ухо, заинтересовавшись. На границы с другими краями он посылал псов по несколько прискорбным причинам. Порой бывало, что пациенты получали отказ в помощи на Юге, Западе и Востоке. Чаще всего это случалось в результате следующих обстоятельств: либо больной вёл себя недостаточно уважительно по отношению к врачевателям, либо же методы, которыми его можно было спасти, просто-напросто не практиковались согласно законам Знахарской Цепи, и тогда несчастного уверяли в том, что его болезнь совершенно неизлечима; в обоих случаях ему оставалось только бежать на все четыре стороны. И ежели он бежал на Север, то попадал в надёжные лапы. Не было ещё ни одного хама и наглеца, который бы выбесил Малахита настолько, что Северный Знахарь решил бы прогнать его; не было ещё ни одной болезни, способов для устранения которой он бы не нашёл.

Итак, сегодня Макс дежурил у Юга, поджидая таких бедолаг, оказавшихся не по зубам Мориону. И внезапно, впервые на своей памяти – да и на памяти Малахита – столкнулся с дозорным по другую сторону границы.

– Он был породистый, – докладывал щенок. – Вроде лайка или что-то типа того, но мраморный. Мне не понравились его глаза.

– Надеюсь, ты не бросился с ним в бой по такому поводу? – пробормотал Малахит. Несмотря на по-прежнему несерьёзный тон, которым он произнёс эту бестолковую фразу, донесение Макса насторожило его. С чего бы Южному псу дежурить на границе с Севером? Понятно, что не по тем же причинам, по которым Малахит посылал в дозор своих врачевателей. Ещё и эта порода – лайка, мраморная…

– Я не настолько глуп, как вам кажется, – презрительно произнёс Макс. – Я знаю, что на убийства и драки наложен самый строгий запрет, который обязан соблюдать каждый, кто ступил на земли Знахарской Цепи, иначе не поздоровится даже бунтарям вроде нас. Но вот что дальше…

Далее Макс поведал, как они с лайкой, перекинувшись парой незначительных фраз, почуяли чей-то запах со стороны Запада. Через некоторое время с той стороны заявилось животное. Это была молоденькая кошка. Она чихала, тряся сопливыми усами, и спрашивала, здесь ли живут добрые собаки, которые всем помогают и всех лечат, и могут даже вылечить простуду. Макс замер в нерешительности: помогать ей или нет? Наивная юная дурочка, видать, не знала о том, что пёс коту не товарищ, и впрямь ожидала какой-то помощи от врачевателей. Зато лайка с Юга ни секунды не сомневался. Он спросил у кошки «отвратительным» тоном, как передал Макс:

– Отчего бы тебе не использовать свою тёмную магию, кошка? Не ваше ли племя во всём превосходит наше в колдовских делах?

– Я только умею разглаживать поверхность, на которую приземляюсь с большой высоты, чтобы не разбить лапки, – смущённо потупившись, глупым голосом произнесла кошечка. – Я не умею лечить.

– Иди ко мне, я помогу тебе, – усмехнулся лайка.

Макс всё это время стоял в замешательстве, не зная, что предпринять. Южный пёс был старше его и вёл себя по-лидерски, очевидно, он занимал не низкий пост в своём краю. Макс решил довериться брату с Юга и так ничего и не сделал, пока не произошло следующее. Стоило маленькой кошке приблизиться к псу, тот резким движением схватил её за хвост и вздёрнул в воздух, смыкая челюсти. Она закричала от боли, но лайка одной лапой вжал её голову в землю, заставляя замолкнуть.

– Ну, лучше? – спросил пёс, выдирая ей хвост и отпуская зубы. – Я никогда не отказываю в помощи, особенно глупым кошачьим шкурам вроде тебя. Лучшая помощь – это совет, и вот мой: думай своей тупой головой, когда суёшься куда-то. Это Знахарская Цепь собак-врачевателей, собак, понимаешь? Или для вас это название не имеет смысла, что вы сюда лезете, как мухи на мёд?

В этот момент с Макса будто спало онемение, и он воскликнул, не осмеливаясь, однако переступить Южную границу и приблизиться к лайке:

– Эй, ты, хватит!

Пёс проигнорировал его, ещё раз укусил кошку и убрал лапу с её головы. Истекающая кровью, она бегом бросилась прочь. Макс так и замер. Он хотел обличить того Южного в жестокости, однако лайка прервал его не начавшуюся речь:

– Видал, мальчик? Коты совсем стыд и страх потеряли. Эта шкура ожидала, что её будут лечить, пх-ха. Если в следующий раз сам столкнёшься с такой, поступай как я сейчас. Коль этих не приструнить, они на шею сядут, не пройдёт и десяток лет, а наша Цепь уже превратится в кошачью.

Макс молчал. Лайка говорил с абсолютной уверенностью в голосе, невозмутимо и авторитетно. Кроме того, сочувствия к котам в собаках не воспитывалось отродясь, и природное отвращение к жестокости боролось в щенке со всем тем, что он слышал об отродьях тьмы в звериных обличьях с той поры, как научился понимать собачью речь.

Видя, что щенок-подросток ничего не отвечает, Южный пёс продолжил своё нравоучение:

– Можешь не смотреть на меня таким волком, мальчик. Ну-ну, небось стало жалко эту кошечку, когда она завопила, оставшись без хвоста?

Макс покачал головой. Лайка фыркнул почти добродушно:

– Ты маленький ещё. К тому же и судьба зашвырнула тебя в лапы к Малахиту Севера.

– И что с того? – подал тогда голос Макс.

– С чего? – склонил голову набок взрослый пёс. – С того, что ты, малец, воспитываешься у тех, кому не писан закон и не ведомо уважение перед нашими народными ценностями?

– В законе сказано, что убивать и умышленно причинять боль запрещено! – резким голосом ответил маламут, отступая назад с ушами, прижатыми к голове. – Даже на охоте надо убивать с милосердием! И я это знаю!

– Но мы не охотимся на котов, – с улыбкой возразил лайка. – И уж тем паче коты – это не собаки, чья кровь не должна проливаться на наших землях. И где я нарушил закон? Ты в этом меня пытаешься обвинить? – не давая вскинувшемуся Максу открыть пасть, Южный пёс продолжил, переступая через Северную границу. – Но… У вас же там, на Севере, не так-то и чтят закон. Наши священные правила - абсурд и бесполезные байки, так? И, в таком случае, в чём же проблема, мальчик?.. Или вас учат одним правилам, а другим – нет, на выбор, да?

Малахит внимательно слушал донесение Макса, под конец и вовсе оторвавшись от своей переноски для смолы. Дойдя до этого момента истории, щенок запнулся и угрюмо посмотрел куда-то вбок.

– А дальше что? – в нетерпении поторопил его лидер. – Что ты ему ответил?

– Ничего, – Макс в беспокойстве завилял хвостом.

– Ничего? Ты ничего не ответил? Не верю, у тебя всегда есть тысяча ответов на любое слово.

– Да ничего я не ответил. А что я мог ответить? Я до сих пор не придумал, – щенок вздёрнул голову и с холодным выражением глаз посмотрел на Знахаря. – Но, по сути, он же прав насчёт котов. Собаки не любят кошек и наоборот. Это даже от закона не зависит. А в законе так вообще сказано: кошачья магия – тёмная магия, коты несут в мир зло. – Тут Макс обратил внимание на то, как потемнели зелёные глаза его наставника, и торопливо добавил мрачным тоном: – Ну да, я знаю, причинять боль нехорошо. Но что мне было-то сказать этому красавцу на его слова? Что кошки наши братья, и кусать их – это грех? Ха-ха.

– Тебе вот что надо было сказать, – быстро ответил Малахит. – «Вы большой дурак, дяденька, и гореть вам в седьмом кошачьем пекле. Потому что кусать кошек нельзя, собак – тоже нельзя, и волков нельзя. И лис тоже, и кабанов, и зайчиков. Ровно до того самого момента, пока от того, укусишь ты или нет, не зависит твоя жизнь или жизнь твоих близких. А если вы кусаете тогда, когда можно было не кусать, тогда у меня для вас плохие новости: вы больны бешенством, и это не лечится нигде, кроме как в проклятом богами Северном краю, где разрешено колдовство на крови».

– Я не додумался, – проворчал Макс. – А если бы и додумался, этот Южный бы и мне хвост вырвал, и я бы его понял. Я… постойте! Вы куда? Куда…

– А ты как думаешь? – спросил Малахит, уже поднявшийся на лапы и затолкнувший недоделанную носилку в дальний угол. – Я буду сидеть и возиться в своём быту, пока мои братья-целители с Юга вместо того, чтобы исцелять, наносят увечья? И мне должно быть нормально жить по соседству с таким?

– И что ты сделаешь? – Макс тоже вскочил. – Оторвёшь хвост той лайке в отместку за кошку-дуру?

– Обязательно, – Малахит уже вылетел из норы. «Если бы Сьёд сейчас организовывал патрули, и Макс направился с докладом к нему, то я бы и не узнал о произошедшем», – думал он в пути по коридорам. Сьёд был лучшим другом Малахита. Но он был здравомыслящим. Как и все на Севере в той или иной степени, чёрный пёс не был доволен принятым в других краях сводом законов и поведением своих соседей во многих ситуациях, однако всё же не до такой степени, чтобы лезть на рожон за свои убеждения. Он бы обязательно уговорил Макса промолчать о том, что случилось на границе, чтобы Малахит никогда об этом не узнал и не влез бы в какую-то заварушку. Отличаясь от всех прочих краёв, Север уже находился в невыгодном положении, так зачем всё усложнять? Так рассудил бы Сьёд, но Малахит был совершенно другим псом, и даже будь он один против стотысячной стаи верных сторонников древних как мир традиций, он продолжал бы отстаивать свои взгляды до последней капли крови.

Взгляды Малахита, впрочем, как бы они ни были вызывающи по отношению к общепринятым, строились на одном простом убеждении: непринятие бессмысленного насилия. «Бессмысленным» у него называлось всё, что не имело своей целью спасение чьей-либо жизни, начиная от игр с полумёртвой добычей и кончая ситуацией, свидетелем которой стал сегодня Макс. Малахит мог бы переступить через свою гордость и принципы и некоторое время жить по укладам, прописанным в законе (но через неделю бы убил себя, не выдержав), однако ни за что, ни за какие мясные пироги прямиком из человеческой духовки он бы не пошёл на убийство и умышленное причинение боли живому существу. И не позволил бы никому в своём окружении.

Предупредив дозорного о том, чтобы никому не позволяли бежать за ним следом, Малахит направился на Юг.

Прошёл час, совсем стемнело, но между далеко стоящих друг от друга чёрных сосен отчётливо виделась светлая фигура пса, сидящего у границы там же, где утром его обнаружил Макс.

Малахит перешёл на шаг и приблизился к границе уже спокойно, сделав дыхание тихим, а голос – бодрым.

– Приветствую! – звонко объявил он о своём присутствии и переступил через границу.

Границы в собачьих краях не были чем-то неприкосновенным, ведь никакой вражды между стаями Знахарской Цепи отродясь не велось.

Он подошёл к Южному целителю и остановился прямо перед ним. Это был якутская лайка, красивый пёс с ухоженным мехом, белым снизу и мраморным сверху. Среди причудливой маски из каштановых, серых и чёрных пятен на его морде почти терялись глаза, бледные и прозрачно-голубые, как два алмаза.

Пёс медленно склонил голову набок, затем словно нехотя опустил её, привстав с наполовину поджатым хвостом и вновь усевшись.

– Здравствуйте, Верховный Знахарь Севера, – сказал он с неуловимым выражением в голосе, чем-то средним между лёгкой надменностью и добродушной насмешкой.

– Ну тебе, не стоит, – рассмеялся Малахит. – Какой там «Верховный Знахарь», помилуй!.. Сегодня перед моим учеником ты не стеснялся в выражениях относительно меня и моего края, а теперь разыгрываешь вежливость.

Якутская лайка поддержал это напускное веселье, улыбнувшись в ответ.

– Не стоит – значит не стоит, – согласился он. – Я и не буду себя затруднять. Я, значит, могу и не затруднять себя, обращаясь к Верховному Знахарю на «Вы», если он пренебрегает формальностями?

Малахит завилял хвостом, прищурившись. Долго он выдавливать из себя наслаждение взаимными подколами не мог.

– У Мориона Юга одна из врачевательниц принадлежит к кошачьему роду, – перешёл к делу Знахарь, а глаза его сверкнули салатовыми отблесками. – Стало быть, он не из тех псов, кто поддерживает дурацкие склоки между кошачьим и собачьим племенами. Более того, в законе ничего нет о том, что любой кот, ступивший на земли Цепи, обязан подвергаться гонениям.

– Ничего нет и о том, что нельзя подвергнуть его гонениям, – зевнув, заметил лайка. – Закон – интересная штука, каждый его выворачивает себе на пользу. Я думал, Верховный Знахарь Севера в этом мастер и уж точно поймёт меня.

Что-то похожее на рычание забурлило в глотке Малахита.

– «Себе на пользу»? Ха-ха-ха! Есть разница между спасением чужих жизней и надругательствами над ними, мой друг, и если во имя первого я вправе вывернуть наизнанку какой угодно закон, то всякий, кто займётся вторым, пока я жив, подвергнется немедленной каре, и тогда его не спасёт ни одно оправдывающее его правило.

– Верховный Знахарь Севера подвергнет меня каре? – переспросил лайка. – Я же вроде как пёс Юга. И я не сделал ничего предосудительного.

Малахит холодно рассмеялся.

– С таким отношением к котам как ты живёшь бок о бок с кошкой-врачевательницей? – прорычал он.

– В законе прописано подчинение лидеру, – пожал плечами лайка. – Если мой лидер приведёт в стаю кабана-врачевателя, мне придётся смириться.

– Не увиливай от ответа. Ты знаешь, что я имею в виду. Лидер отвечает за своих псов, и твой в том числе. Морион Юга, принявший к себе в стаю кошку, будет доволен твоим поведением? Он не воспылает желанием сам надрать тебе уши, как непослушному щенку? Или это у вас в порядке вещей, и мой ученик лишь случайно застал Южного пса за своим ежедневным развлечением – вырыванием кошачьих хвостов?

На это якутская лайка лишь улыбнулся, промолчав. Молчание действовало на нервы.

– И что насчёт того, что ты торчишь здесь целый день? – продолжил Малахит звенящим голосом. – Теперь это твоя пожизненная вахта? Интересно, по какой причине Морион Юга отослал своего лучшего воина на задворки края… В любом случае, неожиданный конец карьеры для Медвежьего Бойца Утэма, мм?

– Ого, Верховный Знахарь Севера меня знает по имени, – приподнял уши якутская лайка. – Очень приятно. Выговор закончен?

– Только начался, – заверил его Малахит. И оскалился: – Как мне не знать. Ты так горд своей благородной породой – о том, что главным воином Юга является чистокровная якутская лайка, знает вся Цепь. Но вернёмся к нашим овцам. Верховный Знахарь Севера просит Медвежьего Бойца отвести его к Мориону Юга.

– К сожалению, просьба Северного Знахаря не может быть выполнена, – проронил Медвежий Боец Утэм равнодушно. – Морион Юга сейчас сильно занят.

Малахит не был дураком, чтобы поверить якутской лайке на слово. Весь мех его поднялся, как у рассерженного кота, хвост выпрямился. Малахит был немного меньше Утэма, но теперь его белая пятнистая шерсть, вставшая дыбом, почти сравняла двух псов в размерах.

Неизвестно, чем бы кончилось это противостояние, однако внезапно откуда-то послышался молодой голос:

– Дядя Утэм! Что случилось?

Глянув налево, Малахит встретился глазами с приближающимся к ним животным. Раздвигая лапами колючие кусты терновника, навстречу Знахарю Севера и главному воину Юга бежала юная самоедская лайка. На вид ненамного старше Макса, самоед казался крупнее обоих здесь присутствующих псов из-за пушистой белой шерсти – он, как облачко, спустившееся на землю, плыл между чёрных сосен, проваливаясь лапами в снег. Едва его голос достиг ушей Малахита, горячая кровь, взбурлившая в венах лидера Севера, успокоилась – продолжать разборки на глазах ребёнка он не собирался, а обращение «дядя» отняло всё желание грозить Утэму и с помощью словесного насилия пытаться добиться от него аудиенции с Морионом.

– Зря ты сюда явился, малыш, – покачал головой Утэм, приветствуя самоеда. – Взрослые разбираются в своих делах. Иди-ка поохоться на духов, которых я отыскал сегодня утром. И не забудь принести семьдесят семь из сотни во славу Югобору.

«Семьдесят семь из сотни на алтарь! – мысленно возмутился Малахит. – Мне бы столько упокоенных духов в кладовую, как Югобору…»

– Ия уже переловила всех духов и всё выполнила, – радостно объявил самоед. И посмотрел на Малахита удивлёнными глазами. – Вы с Севера? Извините, пожалуйста. Добрый вечер, – он склонил голову. – Моё имя Алай. Очень рад встрече с вами.

Дети всегда поднимали настроение Малахиту, он не мог не ответить на искренние приветствия юного самоеда.

– Привет, Алай, – улыбнулся Знахарь Севера. – Я слышал о тебе. Растёт юный преемник Западного брата на посту сильнейшего воина Цепи?

Самоед по имени Алай кивнул с толикой самодовольства во взгляде. Глаза у него были голубые, как чистое зимнее небо, в них светились свежесть юности и самоуверенность молодого воина. До Малахита доходили слухи о том, что на Юге растёт необыкновенно способный воин самоедской крови, и теперь им наконец довелось встретиться лично.

Утэм усмехнулся.

– Мой воспитанник, – проронил он не без гордости. – Прошу любить и жаловать, Верховный Знахарь Севера.

Когда прозвучало слово «воспитанник», от Малахита не ускользнуло, как на миг померкли голубые глаза Алая, будто бы юный пёс желал что-то возразить, но решил воздержаться от высказываний. Отвернувшись от молодого самоеда, лидер Севера вновь взглянул на Утэма.

– Хм, вы собираетесь объяснять своему «воспитаннику» о том, по какой причине мы ведём с вами этот увлекательный разговор? Или же побережёте детскую невинность?

После этих слов Малахита пришла очередь Утэмового взгляда слегка помрачнеть. «Неужели этот надменный медведь заботится о мнении ребёнка о себе и не станет объясняться перед ним о том, чем занимался сегодня днём?»

Алай опередил своего «дядю», первым подав голос:

– Произошло что-то плохое?

Утэм испустил длинный раздражённый выдох и обернулся к самоедскому щенку.

– Зря ты сейчас явился, дружок. Впрочем, не так важно, – якутская лайка сделал короткое движение хвостом. – Беги-ка домой и доложи Мориону о том, что ко мне прицепился банным листом Север непонятно из-за чего. Скажи, дядя не знает, что делать.

Алай помедлил немного, затем быстро кивнул, развернулся и бросился бегом туда, откуда появился.

Малахит подождал, пока белый хвост щенка в последний раз мелькнул между кустов, а потом одним быстрым движением лапы ударил Утэма по морде. Тот отшатнулся и отступил на пару шагов.

– Ого, – пробормотал он. – До крови. Неожиданно.

– На то и был расчёт, – усмехнулся Малахит. – Я не могу оторвать тебе хвост или прогнать прочь, потому что тогда сам нарушу свои установки, но проучить зарвавшегося щенка мне ничто совершенно не мешает. Я ведь всё ещё лидер, не так ли?

Он отступил на пару шагов и оказался на своей стороне границы.

– Ты изранил животное на нашей земле и отказываешься признавать вину. Я не вижу в тебе ни капли уважения ко мне – не как к лидеру, а как ко псу. Можешь бежать за своим воспитанником, чтобы остановить и сказать, что приказ отменён: я не буду говорить с Морионом. Я пойду прямо к Горному Хрусталю, чтобы ты либо оказался раз и навсегда за пределами Знахарской Цепи, либо чтобы ты вслух признал свою вину и был понижен до звания простого врачевателя до конца своих дней.

– За что же? За потрёпанную кошачью шкуру? – проговорил Утэм всё так же без особого беспокойства, вылизывая кровь, тонкой струйкой текущую из пасти. – Как будто это я – нарушитель традиций и враг священного закона. Делать Горному Хрусталю нечего.

Малахит ничего не ответил ему, развернувшись и перейдя на бег. Какой смысл говорить с тем, кто к тебе не прислушивается?

…

Он даже не стал заходить в свои подземелья, чтобы взять с собой кого-нибудь. Только сообщил псу, стоявшему на страже, что сегодня лидер Севера может вернуться поздно.

Малахит много думал, пока бежал на Восток. Он чувствовал, что правда за ним, и не имел ни малейшего желания сдаваться в этой ситуации. Конечно же, предубеждение по отношению к кошкам течёт в крови каждого пса, и Малахит не был исключением. Однако на то и нужно собаке сознание, чтобы контролировать свои инстинкты и желания. Невольно лидер также вспоминал и недавнюю беседу с воином Востока, тамасканцем Ёнерчиосом. Если Морион собирает собак, чтобы пойти войной на Восток, заполучив в союзники Север, то Утэм, главный воин и советник Юга, просто обязан быть посвящён в планы своего Знахаря. Однако отношение Утэма к Малахиту в только что произошедшем разговоре с трудом можно было назвать дружеским, скорее напротив. Получается, Ёнерчиос ошибся в своих предположениях… ну либо ошибся лишь частично, и Юг просто не намеревается заключать никаких соглашений с Севером, единолично исполнив свои планы.

Вообще-то говоря, не очень Малахит и верил в то, что Морион будет кого-то атаковать. Но поводы для беспокойства появились теперь и у него самого. Внезапно на границе с Севером появился главный воин Юга в качестве дозорного; когда спор между Утэмом и Малахитом разгорелся совсем нешуточный, откуда-то явился ещё один Южный воин, как будто по сигналу. При том, что край Мориона самый большой во всей Цепи, неужели там под каждым деревом на всякий случай стоит по воину? Или же только на границах… В любом случае, теперь, после того как Ёнерчиос признался Малахиту в своих опасениях и натолкнул на подобные мысли, отвязаться от них было крайне сложно, и Знахарь Севера невольно чувствовал большее и большее беспокойство.

Местность поднималась всё выше. Чаще попадались остроконечные голые камни посреди редеющего леса, приходилось глядеть в темноте под лапы особенно пристально, чтобы не провалиться в ставшие достаточно глубокими расселины. Ни одного пса Малахит пока не встретил на своём пути, однако запах давал врачевателю знать: он уже находится в Восточных землях, в краю скал и ущелий.

В воздухе витал дух старости.

Горный Хрусталь, Знахарь Востока, был не только самым могущественным псом на Цепи, а ещё и знатоком Нави, загробного мира. Беседы с душами упокоенных, призвание их в Явь, исследование потустороннего мира – всё это страшно его увлекало; занимаясь только самыми тяжелобольными пациентами, лидер Востока дни и ночи посвящал Навьему искусству. Не сказать, что это не походило на кошачьи тёмные искусства в некоторой степени – кошки умеют брать силы у покойников, а некоторые из них общаются с мёртвыми, как с близкими друзьями. Однако Горный Хрусталь был заинтересован в открытии новых горизонтов для собак-врачевателей, избегая кошачьей магии, как грязной и недостойной пса. Эта мечта, судя по всему, что Малахит знал о Верховном Знахаре Цепи, занимала его с самого детства. Потому в некоторой степени весь Восток превратился в площадку для экспериментов своего лидера. Странный унылый запах, чем-то напоминающий одновременно аромат гари и гнилых листьев, был очевидно, следствием каких-то ритуалов, проводимых Горным Хрусталём по всему Востоку.

Малахит примерно знал, что где расположено в главном краю Знахарской Цепи – ему, конечно, приходилось здесь бывать некогда по разным вопросам. По памяти и запахам он вскоре обнаружил ущелье достаточно интересного вида. Оно начиналось совсем неглубоким и узким, но, чем дальше Малахит бежал внутри него, тем шире оно становилось и тем ближе оказывалось тёмное зимнее небо, которое ограничивалось лишь встававшими по бокам, как гигантские окаменевшие змеи, скалистыми массивами. Снега здесь, внизу, было ещё больше, чем на поверхности земли, и вскоре Малахит едва не проваливался по голову, пробираясь там, как мышь в гигантском стогу сена. Он почти впал в отчаяние на середине пути. «Святой Ветер Севера, я сейчас утону тут и никогда не…» Он не успел додумать свою мысль, когда увидел вспыхнувшие неподалёку две рыжие точки. Прошуршал чей-то мех по сугробам – и крепкие клыки схватили Малахита за загривок, и подняли наверх, как щенка.

Знакомый запах подсказал лидеру, кто был его таинственным спасителем.

– Ох, спасибо, Ёнерчиос, – поблагодарил он. – Я завяз бы тут на веки вечные, если бы не вы.

Гигантский тамасканец протащил лидера Севера вбок направо, к одной из стен ущелья. Там запрыгнул на почти отвесную стену и, оттолкнувшись сильными задними лапами, взмыл вверх. Пара прыжков – и они оказались в узкой выемке на скале, где Ёнерчиос поставил Малахита на лапы и принялся тяжело дышать.

– Не за что, – наконец ответил он. – Неожиданно видеть вас здесь, Верховный Знахарь Севера, – он склонил голову. – В следующий раз, когда захотите навестить нас зимой, сразу залезайте сюда, даже не пытайтесь пробираться внизу по снегам, с вашим размером это будет затруднительно.

– Я пришёл поговорить с Горным Хрусталём Востока, – поведал Малахит. – У меня возникли разногласия с одним из моих братьев по Цепи, и я желаю услышать мнение и совет по этому поводу у мудрейшего из псов нашего времени.

Внезапно он почувствовал необычный запах, потянувшийся откуда-то сзади, и уловил чутким ухом колебание воздуха; не успел Малахит обернуться, как сзади прозвучал голос:

– Рад вас видеть, Знахарь Севера. Я полагаю, я здесь по тому же вопросу.

Сзади во мраке чернел ещё один собачий силуэт. Странный запах – запах дерева и цветов – исходил именно от него. «Зимой цветы?..» – невольно подивился сочетанию Малахит. Прежде ему уже приходилось его ощущать, однако вряд ли он когда-нибудь бы к нему привык.

– Верховный Знахарь Севера, перед вами Верховный Знахарь Юга, – степенно поведал тамасканский пёс ровным голосом. – Так случилось, что только что я наткнулся на Верховного Знахаря Юга, а буквально через минуту – на вас, – Ёнерчиос обошёл их и хвостом попросил следовать за собой. – Уважаемые Знахари, какое бы дело ни касалось моего лидера у вас обоих, я отведу вас к нему сейчас же.

…

Малахит виделся с Морионом не так и много раз, но достаточно для того, чтобы образ Верховного Знахаря Юга хорошо запечатлелся в его голове.

Представитель редкой в России породы из западных стран – чистокровный ховаварт – Морион Юга обладал типичной для благородных кровей пса моделью поведения. Он был спокоен, сдержан и вечно умиротворён. Малахит никогда не пытался разозлить или задеть Мориона, однако создавалось впечатление, будто, что ни скажи этому псу, он отреагирует разве что недовольным сморщиванием носа. Изысканно выражающий своё мнение и старающийся избегать любого рода словесных конфликтов, Морион поистине был аристократом, вызывающим неподдельное уважение у всякого собеседника. Он никогда не помечал свою территорию и обитал в отдельной рощице у себя на Юге, будто брезгуя обществом собственных воинов. Все эти замашки Малахит наблюдал и у его предшественника на посту Знахаря, так что удивления они у него не вызывали. В конце концов, Морион-то не числился в чёрном списке Цепи, в отличие от него самого, так что насмехаться над чопорностью ховаварта, не скрывая своего к ней отношения, со стороны Малахита было бы уж слишком опрометчиво.

Теперь они вдвоём шли за Ёнерчиосом, который вёл их к своему лидеру по нише в заснеженной скале, и Малахит совсем не украдкой поглядывал на Южного Знахаря, отмечая про себя, что внешне тот ничуть не изменился с их последней встречи. Вступив на свой пост почти одновременно с Малахитом и будучи одного с ним возраста, четырёхлетний пёс, ещё даже не войдя в матёрый возраст, казался чрезвычайно умудрённым годами зверем – в первую очередь из-за необыкновенного взгляда, забыть который было сложно. Морион всегда держал голову высоко, а чёрные глаза – полузакрытыми, создавая уж очень расслабленный вид, будто всё на свете он давно повидал, и теперь не удивлялся ничему, происходящему вокруг. Его лоснящаяся чёрная с рыжими подпалинами шерсть, явно ухоженная с большой старательностью, была также тщательно очищена от снега – будто бы только что не этот пёс также, как и Малахит, едва не заблудился в Восточных снегах и был спасён Ёнерчиосом. Пока трое врачевателей были в пути, Знахарь Севера заметил, как его брат с Юга несколько раз проводил языком по грудке, точно большой пушистый кот; Малахит не мог позволить себе фыркнуть от смеха, но в душе он именно так и поступил. Да, порой породистые псы ведут себя весьма странно.

За всё путешествие никто из троицы не проронил ни слова. Малахит несколько раз испытывал желание нарушить наскучившее молчание, однако его останавливали неустанно возвращающиеся в голову мысли о предупреждении Ёнерчиоса, и тогда он стискивал клыки, не успев открыть пасть.

Вскоре заблестели сигнальные огни вдалеке: несколько тускло горящих факелов весьма посредственного изготовления (знатока Огненных заклятий вроде Рэма Восток среди своих псов не имел), воткнутых в щели между скал, освещали путь собакам. Снега внизу становилось всё меньше, пока он не исчез вовсе, и тогда Ёнерчиос спрыгнул вниз и помог слезть своим спутникам. Малахит знал о том, что на расчищение такой большой площади, какую занимало дно ущелья, потребовалось бы немало собачьих сил – и то всё было бы без толку, ведь зимой снег валит постоянно. Потому он пришёл к простому выводу: не обошлось без колдовства, и творили его очевидно не обыкновенные рядовые целители.

– Прошу достопочтенных Знахарей подождать здесь какое-то время, – проговорил Ёнерчиос. – Я сообщу о вашем прибытии своему лидеру.

Морион кивнул, размеренно и с долей величественности. Малахит замешкался, засмотревшись на изящное достоинство, с которым Знахарь Юга проделал простой этот жест, потом вспомнил о правилах приличия и быстро тряхнул головой в знак согласия. Ёнерчиос запрокинул голову и завыл. Мало чем вой этот отличался от волчьего – заунывный и протяжный, он разнёсся словно по всей Цепи. Прошла пара секунд, и откуда-то издали раздался ответный сигнал – но чуть повыше и покороче, как будто голос принадлежал щенку-подростку. Прислушавшись к отголоскам второго воя, тамасканский пёс обернулся к Малахиту и Мориону и произнёс:

– Прошу меня извинить. Я пойду навстречу своему лидеру.

– Извольте, – бросил Морион короткое слово так, как человек бросает кость псу из окна – свысока и без эмоций.

Когда Ёнерчиос исчез в глубине ущелья, Малахит потратил несколько минут на рассматривание местности. На скалах плясали рыжие тени от тусклых факелов, снежная пыль, мелко сыплющаяся с неба, превращала и без того слабенькие огни в полуживых светлячков. Иногда ветер заметал лёгкий слой снега вниз, туда, где от него всё было очищено – и тогда проходила буквально пара мгновений, и снег этот исчезал сам собой, будто развеянный невидимыми мягкими крыльями. Холод куда-то отступил, и Малахиту в какой-то момент стало даже душно. Но не тепло – тепла тоже не было; казалось, тьма, сгустившаяся там, куда не добирался свет факелов, высосала всё земное из этого места, не оставив ни зимнего мороза, ни жара огня. На вид ничего особо необычного и привлекающего взгляд не было в этом ущелье – и всё же любой, кто попал бы сюда, непременно преисполнился бы чёткого осознания: здесь живёт колдовство. Малахит поймал себя на мысли, что ничего также не выдавало в этой широкой горной дороге врата в мир знахарского травного искусства и добрых собак-целителей. Всё же Горный Хрусталь за долгое время властвования в горах превратил свой Восток в нечто гораздо большее, чем просто землю врачевателей.

Ёнерчиос вернулся через некоторое время – и не один. Следом за ним шёл пёс, которому уже очень много лет подчинялась вся Знахарская Цепь, самый знаменитый заклинатель собачьего мира, тот, чьё имя знал всякий молочный щенок в стране.

Сопроводив лидера к двум Знахарям, Ёнерчиос неслышно отступил в тень – только сияли две лиловые точки глаз. Создавалось впечатление, что там, во тьме, есть кто-то ещё, чьё-то незримое присутствие прочно укоренилось в воображении ли Малахита, в реальности ли – но он отвлёкся от этого диковинного ощущения и, обратив внимание на то, что сделал справа от него Морион, поспешно склонил голову в знаке подчинения перед своим вожаком.

– Мой господин, прошу извинить меня за то, что я потревожил вас столь внезапно, – проговорил Морион спокойно.

– Да, и я, – кивнул Малахит.

– Мой главный воин вступил в конфликт с Верховным Знахарем Севера, – продолжал Морион. – Малахит Севера… вы же не станете отрицать?

– Ни в коем случае.

– Это просто замечательно. В таком случае, кому вы повелите говорить первым, мой господин?

– Пусть первый говорит тот, кто чувствует за собой правду, – прозвучал ответ.

Малахит чувствовал за собой правду. Более того, в этой ситуации он рискнул бы своим положением в глазах Горного Хрусталя с большей охотой, нежели бы изменил своим убеждениям. Подняв глаза, он твёрдо сомкнул взгляд со взглядом своего лидера.

– Я не чувствую, я знаю, что я прав, – проговорил он звонко, обогнав Мориона. – И я начну. Мой ученик стал свидетелем крайне жестокого обращения Медвежьего Бойца Утэма с животным, пришедшим просить помощи у Знахарской Цепи. Это была кошка, если желаете знать, но я считаю, вид и порода её в данный момент совершенно значения не имеют. Медвежий Боец выслушал просьбу просительницы, а после тяжело ранил её и прогнал прочь. После чего заявил моему ученику, что так следует поступать в дальнейшем и ему. Когда я пришёл разбираться по этому поводу, Медвежий Боец вовсе не выказывал признаков осознания своей вины, напротив, отказывался признавать, что поступил неверно. Я так понимаю, в Южных землях считается нормой подобное поведение с представителями кошачьего рода, а мой ученик лишь случайно увидел вершину айсберга? Коли так, я требую прекратить существование Южной стаи немедленно. Если нет – осудите своего верховного воина, Морион Юга, и заставьте его понести наказание за содеянное.

Малахит проговорил последние фразы, обернувшись на Мориона. Затем, закрыв пасть, повернулся к Горному Хрусталю.

– Знахарская Цепь уважает природу и её детей, – прозвучал голос лидера Востока. – Коты – часть природы. Я не вижу сложности в сложившейся ситуации. Несмотря на вражду между нашими племенами, причинять боль кошкам на землях Цепи возбраняется нормами морали, пускай то не указано в законе. Медвежий Боец Утэм и впрямь совершил непозволительный поступок для настоящего пса. Морион Юга, вы можете изложить свой взгляд на ситуацию, если он у вас отличается от прозвучавшего.

Малахит ожидал, что Морион не станет растягивать этот разговор, услышав мнение Горного Хрусталя, и, как ему свойственно, избежит спор, пойдя на уступки. Южный лидер помолчал лишь долю мгновения, затем начал голосом спокойным и негромким:

– Не стоит утруждать себя, мой господин. С вашего позволения я сниму Утэма с поста главного воина, но не стану изгонять его, поскольку Юг нуждается в его лапах.

Дождавшись кивка Верховного Знахаря, Морион продолжил:

– Однако… Мой господин, я не желаю осуждать вас и ваше решение, но вы столь быстро приняли сторону Малахита Севера, что я обескуражен.

Малахит поднял одно ухо и повернул голову на Мориона.

– Обескуражены? – фыркнул он. – Вот здорово!.. Как лидер и сказал, что думать-то по этой теме, если хоть капля совести имеется, несложно понять, кто тут прав!

– Я не отрицаю вашу правоту, – невозмутимо прервал гневную речь Северного вожака Морион, устремив взгляд под острым углом к каменному дну ущелья. – Меня лишь удивляет то, какой авторитетностью обладает ваше мнение, когда всем известно, что вы за пёс.

Малахит едва не поперхнулся. «Что? Кому там известно, что я за пёс? Этот аристократ действительно выжил из ума или нарывается на неприятности?!» Вдвойне странно было слышать подобные речи из уст всегда неконфликтного и податливого в общении Мориона. Лидер Юга почти прямо обвинил Горного Хрусталя в излишней снисходительности и потворству одному из Знахарей…

– Ха-ха, Морион Юга, вы о чём? Ха-ха! – чёрно-белый дворняга, не веря своим ушам, рассмеялся вслух от возмущения. – Вы о чём намекаете, вы о чём вообще? Если обо мне ходят весёлые слухи по Цепи, со мной нельзя соглашаться категорически?

– Я не говорил такого, – с нажимом, но по-прежнему не повышая голоса, возразил Морион, еле заметно вильнув хвостом. – Я лишь выразил своё лёгкое недоумение.

Многие псы по Цепи и впрямь удивлялись: почему же Горный Хрусталь, хранитель закона, терпит самовольство Северного Знахаря и во всём его поддерживает? Но никто и никогда не смел открывать об этом пасть перед Малахитом, не говоря уже о том, чтобы заявить вслух о своём недовольстве перед Верховным Знахарем Цепи! И тем более, Морион Юга… С каких это пор он так обнаглел?

Так как Горный Хрусталь хранил молчание, Малахит решил взять на себя ответ своему Южному собрату.

– Вы видите то, чего нет, Морион Юга, и ваши туманные обвинения мне оскорбительны. Мой лидер никогда не стал бы покровительствовать одному из нас, пренебрегая мнением другого. Вы же сами признали вину своего пса, так чего вы желаете добиться, я не понял? – к концу речи хвост Малахита стоял уже высоко над его крупом, как у вожака… да, в пылу спора Знахарь Севера редко помнил о правилах приличия, сейчас же он чувствовал несправедливо оскорблённым и себя, и Горного Хрусталя.

– Я признал вину Утэма, поскольку он был неправ в той ситуации… но и вы тоже, Малахит Севера. Вы тоже были неправы.

Малахит фыркнул.

– Я-то с какой стороны?

– Утэм пролил кошачью кровь на земли Знахарской Цепи, – степенно говорил Морион. – А вы – собачью. И если насчёт первого случая закон прямо не изъясняется, о втором там говорится весьма чётко.

Через мгновение оба пса навострили уши – слегка потяжелевший воздух поведал им о том, что сейчас раздастся голос их лидера.

– Морион, разъясни мне насчёт крови, пролитой Малахитом, – попросил Горный Хрусталь.

И Морион повиновался.

– Когда разговор Утэма и Знахаря Севера зашёл в тупик, последний вышел из тяжёлого положения, нанеся удар Утэму и удалившись. Он ударил его лапой по морде и повредил десну. Южные псы, пускай и они совершают ошибки, знают содержание основных правил закона Цепи, и потому Утэм не ответил на этот удар. Если вам нужно больше доказательств, мой воин в любой момент может продемонстрировать вам свою рану; также неподалёку был его воспитанник, с которым Утэм встретился сразу после произошедшего, думаю, щенок может сойти за свидетеля. Тем не менее, я думаю, комментарии здесь будут лишними… ведь все мы – псы, что следуют закону и в жизни, и в смерти – знаем, что наш народ священен, в наших жилах течёт волчья кровь. А Малахит Севера, прошу прощения за прямоту, осквернил свои лапы кровью брата, окропив ею собственную же землю. И это преступление будет потяжелее, чем то, в котором обвиняется Утэм, – Морион вздохнул, как будто устал от долгой речи, но всё же продолжил, придав себе крайне чопорный вид: – Я специально не заговорил об этом сначала. Я желал посмотреть, как изменится мнение моего господина о ситуации после моего дополнения, и каковы будут требования, предъявленные Малахиту Севера. Если мой пёс за нанесение вреда кошке лишится своей должности, что произойдёт со Знахарем Севера, осмелившимся ранить пса?

Малахит едва не потерял дар речи, круглыми глазами взирая на Мориона. Тот выглядел по-прежнему спокойно и слегка отстранённо, глаза его были прикрыты, вместо них сиял дерзким пронзительным блеском камешек-морион на его груди, терявшийся в пушистой чёрной шерсти. «Чёрт возьми, он действительно сильно изменился! – вертелось в голове у Знахаря Севера. – Я не видался с ним больше половины года, помнил его вполне приличным псом. А сейчас его будто блоха ужалила, что он так против меня подорвался! Надо же – аристократ щерит на меня клыки, так я всем докучаю!» Внезапно внимание Малахита привлекли рыжие огонёчки, мелькнувшие сбоку – Ёнерчиос приподнял голову, на мгновение встретившись с ним взглядом, и снова опустил вниз, как подобает телохранителю лидера во время аудиенций. И непрошенные мысли, на этот раз особенно приедливые, вороньими стаями закружились в сознании Малахита.

Тамасканский пёс поделился с ним простыми размышлениями. Однако теперь, судя по всему, Морион всерьёз вздумал пойти против своих собратьев – и первой жертвой отчего-то стал он, Малахит. В то, что помыслы Мориона чисты, и он действительно печётся о наказании законоотступника, Малахит просто не мог сейчас поверить.

– Значит больная кошка, лишившаяся хвоста, пострадала меньше твоего Утэма, один раз сплюнувшего кровь? – воскликнул чёрно-белый пёс, ощетиниваясь.

– Довольно, – прервал его Горный Хрусталь. – Малахит, я знаю, тебе весьма сложно даётся запоминание правил этикета, но хотя бы не повышай голос и не скалься в моём присутствии. Морион, ты стал необыкновенно дерзок.

Морион склонил голову, как будто вручая свою жизнь и честь в лапы лидера.

– Мой господин, прошу, смилуйтесь. Я лишь желаю справедливости. Памятуя о вашем снисходительном отношении к Малахиту Севера, я просто захотел сперва услышать меру наказания, которую вы одобрили бы для моего пса, чтобы запросить после справедливую цену у Северного брата за кровь Утэма. Я не потерплю никаких поблажек в сторону злоумышленника.

– Поблажек не будет, – заверил его Горный Хрусталь. – Однако и тебе не пристало требовать у меня чего-либо.

– Ещё раз приношу извинения.

– Поблажек? – огрызнулся Малахит. – Я ударил пса, который зарвался в своей гордыне, так с какой стати я должен нести ответственность за то, что предоставил ему урок?

Поймав взгляд Горного Хрусталя, Малахит запнулся и сердито хмыкнул, замолкая. Морион повернул голову на своего лидера, ожидая распоряжений.

– Пускай обязанности Утэма Медвежьего Бойца разделит с ним какой-нибудь другой пёс на какое-то время. Это будет ему карой, – вынес окончательное решение Верховный Знахарь. – Я решу, каким образом накажу Малахита Севера. Уверяю тебя, Морион Юга, я не собираюсь потворствовать никому из своих подчинённых и никогда в жизни не стану заниматься подобным. Однако, если ты ещё раз осмелишься завести со мной речь о том, я буду вынужден наказать и тебя. Мне не по душе обвинения.

– Ваш верный подчинённый всё понимает и постарается более не разгневать господина гор, – сказал Морион.

…

Для Малахита произошедший разговор оказался большой неожиданностью. В первую очередь его, конечно, удивил Морион. Не сказать, что Северный лидер был уж очень тесно знаком с Южным, однако в былые времена последний никогда бы не стал вести себя так, как вёл сегодня! Сегодня в поведении Мориона было куда больше вызова, прикрытого прежней вежливой галантностью, нежели невозмутимой мягкости, которую раньше видел в нём Малахит. И если пару дней назад он не мог поверить в замешанность Знахаря Юга в каких-то гнусных замыслах, то теперь уже быть столь уверенным на этот счёт оказалось сложно.

Что касается Горного Хрусталю, ему всё было будто нипочём.

Дело в том, что Верховный Знахарь Цепи был непростым псом во всех смыслах. Такие, как Утэм и Морион, могли сколько угодно кичиться своей породистостью, но самым настоящим аристократом и по роду, и по духу был, безусловно, Горный Хрусталь Востока. Помимо того, что он был чистокровный далматинец в как минимум сотом поколении, он был ещё и стар, едва не как сам Урал. Для собак время течёт медленно, четыре года – уже огромный срок, что же говорить о Горном Хрустале, который правил Цепью сорок лет?..

Когда юный Малахит впервые услышал о возрасте Верховного Знахаря, он покатился со смеху. «Какой он древний! – воскликнул тогда щенок. – Как же он ещё не умер, и кости его не сгнили и не рассеялись по ветрам над горами?» Позднее он узнал о том, что никто и никогда не обсуждает возраст Горного Хрусталя – это было неприлично, только не в том смысле, как неприлично напоминать самке её возраст, а по-другому: вы же не удивляетесь, что Урал существовал до вашего рождения, существует сейчас и будет существовать десятки лет после смерти ваших правнуков? Удивляться такому неграмотно и глупо, поскольку это ясно, как летнее небо, всякому псу. Также и с Горным Хрусталём. Благодаря ли своей силе, или же из-за благословения Богов, он пережил дюжину лидеров прочих краёв и пока не собирался оставлять свой пост. Даже выглядел он не старше самого Малахита. Возраст Верховного Знахаря был одной из причин, по которой Малахит уважал его: трудно не уважать пса, который был стар уже тогда, когда родился твой дед. Трудно также прожить сорок лет и остаться дураком. В умственных способностях и в мудрости своего лидера Северный Знахарь никогда не сомневался. Его власть была незыблема для Малахита – Цепи, считай, повезло. Окажись на месте хранителя законов и гармонии кто-то другой вроде Утэма, и Малахит стал бы первым в рядах повстанцев, подвернись возможность самому занять пост. Однако Горный Хрусталь сумел завоевать доверие и преданность самого необузданного своего подчинённого. И, как Макс был готов слушать и подчиняться Малахиту, не взирая на свой взрывной нрав, также и Малахит выбрал единственным под этим небом для себя авторитетом Верховного Знахаря Цепи.

Верховный Знахарь Цепи умел извиняться – лучше всех псов, которых когда-либо знал Малахит, поскольку он делал это, не испытывая душевных трудностей.

– Морион не таков, как ты, – проговорил Горный Хрусталь, когда Южный лидер с удовлетворением во взгляде в сопровождении Ёнерчиоса покинул врата Востока. Потом повернулся к Знахарю Севера. – Я вынужден попросить прощения у своего подчинённого.

– За что? – спросил Малахит.

– Я солгал на твоих глазах. Я не стану подвергать тебя наказанию, я сказал обратное только, чтобы Морион это услышал.

– В законе запрещена ложь, – заметил Малахит.

– Закон – это я, – в голосе Верховного Знахаря мелькнула улыбка. – Не забывай этого.

Малахит не понял, шутит ли Горный Хрусталь или говорит серьёзно, но всё равно рассмеялся.

– А я считаю, – продолжал лидер степенно, – что в этой ситуации наказание будет бессмысленно. Потому что наказание применяется при условии, что подвергающийся ему пёс запоминает преподнесённый ему урок навеки и никогда более не станет повторять своих ошибок. Я знаю своих подчинённых очень хорошо и знаю, что пытаться тебя переубедить в подобных случаях бесполезно.

«Так ли вы хорошо знаете своих подчинённых?»

– Верховный Знахарь, Морион просто потерял всякий стыд, – проговорил Малахит. – Вы слышали, как он рассуждал? Неужели вы можете согласиться с тем, что пролитая капля собачьей крови ценится дороже лужи кошачьей крови? Это же просто какая-то чушь. Коты могут быть сотню раз основоположниками и хранителями тёмных искусств и нашими идеологическими противниками, но мы же на то и Знахари, чтобы целить, а не ранить!

– Чушь, – кивнул Горный Хрусталь. – Но чушь, которой скованы наши сердца. Ты с детства не похож на прочих псов, но не все такие, как ты. Для Мориона и для большей части других наших собратьев утверждение, которое столь тебя возмущает, является непреложной истиной. Они впитали это с молоком матерей и живут этим.

– Но не вы, – покачал головой Малахит. – Вы ведь тоже осознаёте, что многие якобы традиционные вещи, которые даже в законе порой не прописаны, но которым верно сознание всех псов, воспитанных «правильно», это просто куча навоза, которой легко следовать. Весь закон пропитан этим дерьмом! Сегодня кошка была изувечена из-за того, что у её палача не было никаких моральных тормозов, ведь наши племена – враги… Вы видите, к чему приводит паршивое это собачье воспитание. Вы понимаете, что я прав, так?

– Не заставляй меня отвечать тебе.

– Я не стану, – проворчал Малахит. – Я знаю, что вы не дурак, как львиная доля моих собратьев по Цепи, и вам знакомо чувство пренебрежения к правилам, которые вы должны защищать. Пф-ф, у каждого своя работа, и вам досталась худшая – вы слишком умны, чтобы искренне верить в узаконенное дерьмо, но ваша обязанность – соблюдать, чтобы все мы танцевали по одной струнке дождя.

Горный Хрусталь не стал отвечать. Что ж, Малахит был уверен в своей правоте и не злился на лидера. В конце концов, что тому оставалось? Собак не перевоспитаешь, не изменишь целый народ одной только своею властью. Будь даже Горный Хрусталь в глубине души ненавистником общесобачьих идей ещё более яростным, чем Малахит, он ничего бы не добился, даже завывая о своём протесте на всех углах. Собаки – противники кошкам. Слушайся своего лидера, даже если он прикажет спрыгнуть в яму. Смири своё сердце и не живи для себя, выбирай путь подчинения и скромности.

Путь настоящего пса – путь смирения и служения – лидеру, человеку, старшему в клане. С волками жить – по-волчьи выть. Если Малахит мог позволить себе развести демократию в своей стае и заявлять направо и налево о своих взглядах, то от лидера Цепи требовалась куда большая осторожность. В нежелании бороться с укладами Горного Хрусталя тоже было не обвинить – не у всех есть душевные силы на подобные авантюры, в конце концов.

Посмотрев на своего вожака снизу вверх, Малахит вдруг сказал:

– И ещё, вам не показалось странным желание Мориона во что бы то ни было наказать меня? Он ведь, перенаправляя предложенное мною наказание на меня же самого, фактически попросил вас сместить меня с места Знахаря.

– Я не стану тебя смещать, – заверил его Горный Хрусталь. – Морион мне не приказчик. Так что смысл тебе беспокоиться?

– Я не о том.

– Ничего странного не вижу в его поведении. Он сильно ценит Утэма, это известно. Ценит статус своего края. Он воспринял бы как личное оскорбление, если бы его лучший воин был смещён по твоей инициативе, потому и распустил язык.

– Хорошо, – сквозь зубы процедил Малахит. – Допустим, благородный наш щенок обозлился на то, что у него пытаются забрать дружка по играм в войнушки. Хорошо! Я забуду об этом недоразумении.

«Ага, а если это лишь первый цветочек, и потом Морион всерьёз озаботится свержением глав соседних краёв?»

– Если у тебя есть ещё какие-то вопросы, задавай, – сказал Горный Хрусталь. – Если нет, то возвращайся к себе. Куара Чан и Ведин сопроводят тебя. У меня много работы.

Малахит так и не нашёл в себе духу, чтобы подтолкнуть лидера на разговор о том, о чём говорил с ним Ёнерчиос. В крайне встревоженном состоянии он попрощался с Горным Хрусталём и побежал на свою территорию, не дожидаясь прибытия сопровождающих.

…

Он бежал в зимней ночи, петляя между сосен и елей, а расчистившиеся небеса освещала высоко над его головой половинка луны, ныряющая в полосатых перьях облаков и чёрных колючих ветвях деревьев.

Ночь была холодна, и мрак дрожал в тенях – недобрый знак. Зелёный камешек постукивал о грудь беспородного пса при беге, и тусклые мимолётные всполохи, исходящие от малахита, рассыпались на множество мелких крошек света, натыкаясь на тёмную энергию, пропитывавшую, как всегда ночью, каждую кривую тень ели или сосны, что ложилась на пути. Когда внезапно одна из теней двинулась Малахиту навстречу, он почти не удивился: Знахарское колдовство гнало прочь представителей нечистой силы, случайно забредавших на Цепь, однако полностью освободить горы всё же пока не представлялось возможным – до кошачьих защитных барьеров псам было далеко. Малахит тут же сделал скачок назад, готовый сразиться со всем, чем угодно. Однако вместо того, чтобы напасть, тень произнесла:

– Где ты шлялся, перелётная птица? Надоел Север, закиданный заячьими косточками, и ты переселился на Восток?

Уж лучше бы то была какая-нибудь нечисть.

– Сьёд! – воскликнул Малахит. – Что ты тут делаешь? Ты помереть хочешь?

– Вроде пока ещё нет, – успокоил его Сьёд. – Даже не собирался. Просто Макс бегал по всем коридорам с таким озабоченным видом, что я вылез из своей норы, поймал его и заставил рассказать о том, что случилось. Я так понимаю, ты отправился за правосудием, а меня забыл взять?

– Правосудия всё равно не получил, а с тобой так и подавно бы, – огрызнулся Малахит, хватая друга за шкирку и таща в сторону подземелий. – Ты больной идиот, я же не просто так приказал тебе сидеть в своей берлоге! – возмущался он сквозь шерсть. – Тут и без того холодно, а ты ещё и потащился за мной, как щенок за мамкой, я что теперь делать буду, если ты умрёшь?

– Надеюсь, скучать, – серьёзно ответил чёрный пёс. – Я пошёл сюда не от хорошей жизни. Когда твоего лидера нет по таинственным обстоятельствам всю ночь, волей-неволей задумаешься о худшем…

Вернувшись в подземелья, Малахит первым делом притащил друга обратно в его пещеру и удостоверился, что у него есть еда и вода на пару недель вперёд, затем пробежал всюду и проверил, что никто в его отсутствие не умер и пациентов больше не стало. Какой-то прихворнувший щенок, лечившийся у целителей в пещере по соседству, мучался кашлем, и Малахит потратил остаток ночи, рассказывая ему сказки. Завалившись спать под утро, он почувствовал, что смятение, охватившее душу после визита к Верховному Знахарю, малость отступило. В конце концов, какая бы беда ни приключилась – восстание ли одного из краёв, ещё что – Север, объединённый не страхом и не желанием подчиниться лидеру, останется един и выдержит все неприятности. Так думал Малахит, засыпая, когда вдалеке вдруг послышался странный звук: могучий трубный рёв, как будто выл гигантский зверь, бык или зубр. Звук этот проник даже под землю – такой небывалой мощи он был, но умотавшемуся за день Верховному Знахарю было уже не до прохожих копытных.

Глава 3. 2. О шамане, который хотел стать собой

Два с половиной года назад, июнь

Уралу, юному ученику Верховного Знахаря Севера, было доверено крайне ответственное дело: рыбная ловля. Рыбий жар – нужная штука в целительском быту, его как раз недоставало, сама рыба – знатный деликатес, а белый пятнистый щенок так долго путался у всех под лапами, что Кич решил занять его чем-нибудь и интересным, и полезным.

Теперь ученик не спеша бежал трусцой в сторону небольшого озерца чуть ниже гор на северо-восток. Летняя тайга была чуть зеленее весенней, ветерок задувал чуть более дружелюбный, и настроение у Урала было превосходное. На путь он потратил два часа, достигнув края Северной земли к полудню. Сучковатый древний лес, растущий у границ его территорий, спускался к заболоченным равнинам, полнившимся топями, озёрами, а ближе к горам – бурными ручьями. Там обитало великое множество животных, чья жизнь неразрывно связана с водой – выхухоли, выдры, ондатры, жабы. Мясо ондатры – знатный деликатес, собаки-охотники Севера порой передавали его излишки в другие края; с выдрами с давних пор был установлен контракт о взаимной помощи, и целители не посягали на их добычу и их территории. Урал хорошо знал выдриного вождя и, едва ступив в сучковатый лес, громко возвестил всех местных о своём прибытии громким лаем.

Он был удивлён, услышав ответный лай. В этой местности собаки встречались крайне редко, так как человеческие города были далеко, и потому дозорных врачевателей сюда тоже ходило мало. В чужом лае Урал не услышал ни просьбы о помощи, ни вызова. Ответ прозвучал откуда-то совсем издали, но путь щенка лежал как раз туда, откуда слышался звук. Решив, что их с незнакомцем дороги всё равно пересекутся, ученик Знахаря продолжил бежать в своём темпе.

Земля становилась мокрой, порой под тонким ковром травы скрывались настоящие лужи, как после проливного дождя. Стаями кружились надоедливые мошки, и Урал вскорости устал их отгонять взмахами хвоста и резкими движениями головы, позволив насекомым облепить его уши и спину. Высоко поднимая короткие лапы, он скакал по заболоченным низинам, задирая голову и втягивая воздух в надежде учуять что-нибудь необычное – но ничего такого не было, не было даже чужого собачьего запаха, кроме старых меток Северных дозорных. Подумав, что, возможно, ему отвечал волк или лис, а он принял вой за лай, Урал остановился и принялся тщательно вынюхивать потоки ветерка – опять, никаких животных запахов, помимо следов лосиной тропы в можжевельнике, сохранившейся ещё с середины весны, да тонкого выдриного духа, уже почти выветрившегося – выдры, видать, не заходили сюда с начала года.

Подивившись ситуации и в душе отругав себя за то, что упустил возможность увидеться с тем псом, Малахит повернул чуть налево – к горам. Прошло минут десять, и он подошёл к месту, где ручеёк, бравший своё начало высоко в скалах, широкой струёй врывался в озерце, которое истекало ещё десятком таких же ручьёв с другой стороны. Здесь всегда был проходной рыбий двор, а плотва, за которой сюда явился Урал, десятками собиралась у илистых берегов погреться на солнце. Некоторые рыбёшки теряли бдительность, разморившись, и становились лёгкой добычей.

Подобравшись к берегу на брюхе, Урал залёг во влажных остроконечных травах, покрывавших полянку, разделявшую озеро и чуть отступавшие от воды кедры и ели. Солнце светило ему в спину, и белый щенок, покрытый пятнами, был практически не виден среди светлых травинок, испещрённых тенями своих же соседей. Медленно-медленно переставляя лапы, ученик двигался вперёд, наконец замерев у самого берега. Рыба так и не заметила его, как и было задумано. Урал не любил делать засад и долго выжидать своего часа – это, как известно, кошачьи приёмы, которые собакам в тягость, а потому, особо не засиживаясь, он подобрал под себя задние лапы и резко оттолкнулся ими со всеми силами, на которые был способен. Он приземлился прямо в озеро, тут же уйдя головой под воду. Рыбы бросились врассыпную. Зубы щенка сомкнулись на мягкой голове небольшой плотвички, и он, высунув голову и подождав, пока та прекратит дёргаться, развернулся и вылез на берег.

Не успели его задние лапы коснуться поверхности, как Урал замер от неожиданности, приподняв уши и мех на плечах – ему навстречу из кустов высунулась другая собачья морда.

– Никогда не видел такой уродливой охоты, – проговорил незнакомец. – Как неуклюже.

Урал ещё не успел даже сообразить, кого видит перед собой, как кровь его взбурлила.

– Ах ты! – тявкнул он, выкидывая плотвичку в траву. – Коли такими речами разбрасываешься, значит, считаешь себя охотником лучше меня? А кишка не тонка?

Незнакомцем был щенок не старше самого Урала. Он был весь чёрен как ворон – начиная мехом и заканчивая терявшимися на фоне шерсти глазками. Он склонил голову набок, как будто совершенно не смущённый словами Урала, и ответил спокойным голосом:

– Не тонка.

Урал хмыкнул, поднимая тонкий хвостик. «Как же я не заметил его приближение? – подумалось ему. – Неужели рыба совершенно отбила у меня нюх?»

– Ну так давай, покажи мне работу мастера. Если покажешь «не уродливую» охоту, я приму тебя в свои друзья, ха-ха! – Урал подмигнул чёрному щенку и заскочил за его спину, цепляя лапой плотвичку. – Чтоб ты знал, я главный ученик Верховного Знахаря Севера, я не из тех псов, которым можно просто так нагрубить и забыть.

Чёрный незнакомец приподнял уши и произнёс, с трудом сохранив бесстрастность в речи:

– Севера… Правда?

– Клык даю.

– Давай не так, – заговорил чёрный щенок, поворачиваясь к белому пятнистому ученику, но не глядя ему в глаза. – Давай лучше, если тебе понравится моя охота, ты выполнишь одну мою просьбу. Любую.

– В болоте утопиться не прикажешь? – пристально посмотрел ему в глаза Урал.

– Конечно же нет, – серьёзно пообещал незнакомец.

Урал расхохотался и повалился на живот, виляя хвостом.

– Тогда без проблем! Договорились, братец!

Медленно кивнув, чёрный щенок развернулся и подошёл к берегу реки.

– Эй, – негромко окликнул его Урал, насторожившись. – Я там всю рыбу разогнал. Ты ничего там не найдёшь.

– Найду, – шёпотом возразил чёрный.

Он не стал прятаться в траве, просто остановился перед самой водой. Его небольшой силуэт замер в тишине, как будто щенок просто любовался озёрной гладью. Урал отметил про себя, как невозмутимо спокойно стоит незнакомец, как ровно держит слегка склонённую голову: как будто не беззаботный щенок, стремящийся быстрее покончить с делом, а взрослый пёс, знающий свою работу и уверенный в силе своих лап.

Увы, пускай стойка эта была красива, она полностью противоречила всему тому, что учил и знал Урал.

– Ты дурачок, рыба у берега если и осталась, она тебя тут же увидит, – сообщил ему тихо белый щенок. – Ты же в воде отражаешься. Не успеешь морду дёрнуть вниз, она тут же кинется прочь от берега – как шею ни тяни, не достанешь.

Незнакомец лишь покачал головой:

– Я не шею буду тянуть, – сказал он.

Менее, чем через пять секунд, чёрный щенок сделал выпад – молниеносно и резко, но Урал успел разглядеть, что именно произошло: вместо того, чтобы бросаться мордой вниз, целясь клыками в рыбий хребет, чёрный, оттолкнувшись задними лапами как смог далеко, вытянул передние перед собой и погрузил их в воду, подтянувшись следом, как косуля в прыжке. При этом брызгов почти не вышло, щенок вошёл в воду плавно и изящно, как выхухоль.

– Ты искупнуться решил? – неуверенно окликнул его Урал.

В следующий миг чёрный прыжками кинулся обратно к берегу, дёрнув в сторону суши передней правой лапой. С его когтей соскользнула крупная рыбёшка, с плеском ударившись о влажную землю. Тупые собачьи когти с огромной силой проткнули её жабры, почти отделив от тела голову.

Урал потрясённо посмотрел на неё пару мгновений, потом поднял взгляд на чёрного щенка.

– Аха-ха, ты как кот! Когтями рыбу ловишь.

– Ну как? – поинтересовался чёрный.

– Выглядит диковинно, – охотно признал юный ученик. – Но всё-таки я же тоже рыбу поймал. Ты поймал таким странненьким способом, я поймал своим – пускай, может, вышло не так красиво, как у тебя, но мой способ определённо легче. И результат-то одинаковый! Так что твоя не взяла, – он насмешливо покачал хвостом. – Ладно, давай свою просьбу. Я всё равно выполню.

Чёрный замер, глядя сквозь Урала.

– Спасибо, – произнёс он. – Но нечестно. Ты обещал, что выполнишь, только если я превзойду тебя. Обещания должны исполняться.

Кажется, он и впрямь был озабочен тем, что не так впечатлил Урала, как хотел. Белый пятнистый ученик уже хотел броситься переубеждать внезапного собеседника, как тот внезапно развернулся и одним прыжком вновь оказался в воде.

– Ты… Эй, ты! – только и успел воскликнуть Урал: он не продолжил, потому что в следующий миг чёрный щенок пропал из поля зрения. Там, где только что виднелась его спина, по воде шли неровные круги.

Урал до смерти перепугался. Странный щенок уже ему сильно понравился своей техникой рыбной ловли – совсем как у Водных котов, и ему не хотелось, чтобы с ним случилось что-то плохое.

Однако не прошло и минуты, как он появился вновь. Чёрная морда с пастью, полной крупных и мелких рыбёшек, показалась над взбаламученной поверхностью воды; морда эта из-за тяжести двигалась к берегу весьма медленно, но зато эффектно – Урал почувствовал, как его лапы чуть не отнялись от удивления.

– Вот… это… Сколько рыбы! – закричал он, подпрыгнув. – Это нам на неделю хватит, если не сгниёт! Аха-ха-ха!

Чёрный щенок бросил на землю свой улов и принялся тяжело дышать. Урал тем временем скакал вокруг него, не веря своим глазам:

– Да ты бог рыбы! Ты самый крутой охотник, что я видел! А на сколько ты дыхание задерживаешь под водой? А почему ловишь, как кот – тебя коты учили что ли, ха-ха?

– Да, – сказал чёрный щенок, но Урал не обратил на это внимание, полностью поглощённый своими эмоциями.

– Мне столько за день не поймать, братец, твоя техника прекрасна просто! Уму непостижимо! – подуспокоившись, щенок припал на передние лапы перед мордой рыболова. – Невозможно не преклониться перед таким талантом. Я признаю, ты круче меня! Давай, проси что угодно!

– Отведи меня к своему лидеру, – выдохнул чёрный щенок.

Урал поднял одно ухо.

– Да без проблем! Сам хотел тебе предложить пойти со мной – нам лишние лапы никогда не помешают. Знаешь ведь, кто мы, врачеватели, такие? – не дождавшись ответа, юный ученик продолжил: – Чтобы стать одним из нас, надо обладать немалой силой. Многие уходят от нас ничему не научившись за месяц, потому что очень сложно. А у тебя отличный талант рыбного охотника, мы тебя оставим у себя только ради того, чтобы ты нам ежедневно носил рыбки поесть, ха-ха! Кстати, а всё-таки, как это ты так выучился? Неужто ты тоже какой колдун?

– Я шаман, – поведал чёрный щенок слегка осторожно. – Я владею магией Воды. Охотиться на рыбу проще, если вместо крови по твоим жилам течёт вода.

Неизвестно, какой реакции он ожидал от Урала, однако юный шаман был явно удивлён, когда белый пятнистый щенок просто похлопал его хвостом по плечу.

– Ну да, я знаю о шаманах, – сказал он. – Теперь понятно, чего ты такой крутой. Раз шаман, значит, колдовство тебе уже не чуждо, это здорово, тебе будет легче, если ты хочешь стать врачевателем, чем мне в своё время!

– Да с чего ты вообще решил, что я собираюсь стать врачевателем, – пробормотал чёрный себе под нос. – У вас же не любят шаманов, почему я, по-твоему, собираюсь вступать в ваши стаи?

Урал улыбнулся.

– Ну а зачем тебе ещё искать моего Знахаря? Ты явно не болен, не то я бы увидал это. Мой глаз – самый острый в стае, так все говорят. И я вижу, что ты здоров, как бык, значит, остаётся только одна причина, по которой ты здесь.

– И тебе не странно? – чёрный щенок вдруг поднял голову. – Не странно, что шаман хочет присоединиться к вам?

Урал задумался, склонив голову набок.

– Ну хочет и хочет. Что с того? Почему должно быть странно?

Чёрный щенок какое-то время глядел на белого, как на дурачка, исподлобья.

– Я пришёл с северо-востока и тут же попал в Восточную стаю Знахарей, – проговорил он. – И там меня отправили вон, стоило мне признаться, кто я такой. Меня проводили до самых границ, как опасного какого-то злодея. Потому что я шаман. Один пёс шёпотом посоветовал мне сходить на Север, и я послушался. Выходит, он потому мне сказал это, что вы, Северные заклинатели… принимаете шаманов?

– Ну, я ещё не видал среди наших шаманов, – отвечал Урал. – Но почему не принять? Ты вообще похож на меня. Я тоже впервые пришёл на Восток, а оттуда меня направили на Север. Ну ты не боись! Мой Знахарь, Кич, говорит, что дело не в том, кем был или кто есть пёс, пришедший на Цепь – важно то, кем он хочет стать! Я вот дворняжка, и в других краях мне особого будущего не светило бы, поскольку дворняги могут оставаться только на самых последних ролях в стаях. Однако Кич, мой лидер, говорит, что я достоин занять его место, когда вырасту, ведь моя порода не влияет на мои способности. И с тобой то же самое, – Урал дружески лизнул чёрного щенка в нос – тот весь вздыбился. – Говоришь, на Востоке тебя прогнали, потому что ты шаман? – значит, на Севере тебе будут только рады!

– То есть, я могу… стать врачевателем, таким как все вы? – очень аккуратно произнёс шаман, будто не веря до конца словам Урала. – Так?

– Именно, – кивнул щенок. – Давай к нам, не пожалеешь. Правда, порой у нас нужно исполнять какие-нибудь скучные обязанности, как, допустим, таскать травы из норы в нору… А, и да, рыба. Раз ты теперь с нами, то бери-ка весь свой улов в пасть, и потащили.

…

Чёрного щенка звали Сьёд, и с ним говорить было достаточно интересно. Урал, в пасти которого была одна его хиленькая плотвичка, болтал сквозь зубы всю дорогу без умолку, а вновь обретённый товарищ лишь слушал, не перебивая – оттого, что сказать ему было нечего, или потому, что рот был занят рыбой. Как бы то ни было, пока они дошли до подземелий, Урал рассказал всё, что хотел рассказать – едва не впервые в жизни. Ни у одного ещё пса, даже у его наставника Кича, никогда не хватило силы воли выслушать щенка от начала и до конца и даже не сморщиться ни разу от усталости.

Кич был очень занят с каким-то тяжелобольным лисом, которого собаки добродушно приняли в свой лекарский лагерь, поклявшись, что среди них нет ни одной охотничьей таксы. Потому два щенка смирно уселись в земляном коридоре в полной тьме и принялись ждать. Уралу вскоре стало немного стыдно: рассказав о себе всё, он не услышал о Сьёде буквально ничего, кроме его имени и звания. Об этом он тотчас же заявил, покаявшись, и предложил чёрному щенку поведать свою историю.

– Хорошо, – помявшись, проговорил Сьёд, отворачиваясь. – Только постарайся никому сильно не рассказывать. Вдруг не все такие, как ты, вдруг не все нормально относятся к шаманам.

Сьёд родился в небольшой общине шаманов, тесно сотрудничавшей с кошачьим племенем. С детства он не видел различий между собаками и кошками, шаманами и простыми псами. Псы и коты делили территорию; первые обороняли её от прохожих зверей, жадных до чужих владений, вторые посвящали псов в свои техники и обычаи. Кошачья магия – невероятно тонко сплетённый узор из сотен и тысяч заклятий и ритуалов, которые неразрывно связаны с их повседневным существованьем; ни у одного пса нет стольких жизней, чтобы хоть на одну десятую постичь эту науку. Кроме псов-шаманов: у этих шансы приблизиться к одной десятой есть. Тем и занимались псы из общины Сьёда. Так как центром их территорий был пруд, у которого проходила большая часть практик с колдовством, из поколения в поколение у вожаков небольшого клана переходили способности к Водной магии. Чёрный щенок, как и его родители, изучал эту магию и учился владеть своим талантом, причём к своему возрасту достиг немалых успехов. Он уже умел задерживать дыхание под водой на пять минут (обычные псы вовсе не могут задерживать дыхание), плавать быстрее выдры и изящнее выхухоли, а его духовная сила и умение контролировать все прочие свои навыки гораздо сильнее возрастали рядом с водоёмами. Допустим, Урал учуял щенка у озера столь поздно, поскольку тот просто-напросто забрался в воду и попросил её не выдавать его запах незнакомцу. Сьёд мог изменить течение маленького ручейка и говорить с рассветной росой. Он бы выучил ещё больше техник и открыл в себе ещё большие возможности, если бы не ситуация, что сложилась в его стае.

– Я должен был стать следующим вожаком Воды, – говорил щенок. – Но однажды мы с отцом поругались. Дело в том… – он запнулся. – Я очень… неприятный пёс. Так вышло… Я всегда говорю… говорил то, что приходило в голову. И собакам, и кошкам, и Воде. Это из-за кошачьего окружения, я много времени проводил с ними и разучился проявлять почтение. А псы всё же не кошки. Да, наш клан долго жил бок о бок с кошками, но собачья душа всегда остаётся собачьей. Я же слишком сильно походил на кота, сильнее, чем мой отец. Однажды мы повздорили… и он прогнал меня прочь. Он всегда был непостоянным, как речной поток, и не думаю, что он не любил меня, но он всё же запретил мне возвращаться назад, пока я не подумаю о своём поведении и не научусь сдержанности. «Даже если мы живём с котами, мы должны оставаться сами собой», – сказал он мне. И сказал, что во мне нет ничего от пса. Что псы знают слова «уважение» и «смирение», а я не признаю никаких авторитетов и слишком горд. Слишком горд, чтобы быть псом.

Я обиделся чертовски сильно и мчался прочь до тех пор, пока не прошло три дня, а мой след не смыли пролившиеся дожди. Я мог бы отыскать дорогу домой, наверное, если бы спросил путь у местных ручьёв. Но я не пожелал. Я, разозлённый, носился по пригороду, по каким-то деревням, отбирал добычу у слабых щенков, пользуясь своими умениями, и наслаждался своей независимостью. «Раз я не пёс, пусть будет так, – говорил я себе. – Я свободен, и мне не нужна никакая почтительность, делаю, что захочу».

Но однажды меня схватили люди. Тогда я тут же забыл и о своей свободе, и о гордости. Вырываясь и воя от страха, звал на помощь отца, мать, обещал всегда их слушаться и никогда больше не перечить. Перепугался я тогда просто страшно. Сидел в какой-то клетке, грыз прутья до крови между зубов и просил о помощи родителей до тех пор, пока не охрип и не оглох от собственных воплей. Меня взяли к себе какие-то люди, и пару недель я жил у них. От них мне достался этот ошейник, – Сьёд приподнял голову, чтобы Урал во тьме рассмотрел зелёный ошейник с торчащим ремешком на шее чёрного щенка. – Пока я жил у людей, я вечно думал. И, кажется, наконец понял то, что хотел от меня отец. Собаки живы благодаря тому, что они вместе. А собачья стая держится благодаря уважению. Когда я, маленький дурачок, грубил родителям и поступал своенравно, я рушил стаю своим поведением – и в итоге оказался один. А как только я оказался один, я был пленён. – Чёрные глаза Сьёда мелькнули во тьме, будто внутри них зажглись маленькие искорки. – Я всё же сбежал от людей, как только набрался сил – это оказалось легко. Но ошейник этот оставил на себе. Я думаю… что этот ошейник помогает мне.

– Как же? – спросил Урал.

– Сдерживает меня, – пояснил Сьёд. – Порой я хочу сказать что-то неприятное или сделать что-то по-своему, или забываю о почтении к псам. Тогда ошейник, смыкающийся на моей глотке, напоминает мне о том, что я должен держать себя в лапах.

– Ты же говоришь, что собаки живы, пока есть стая, – сказал Урал. – Почему тогда ты ходил один? Ты не вернулся к родителям?

– Отец сказал мне вернуться, когда я научусь быть настоящим псом, – ответил Сьёд. – И мне было стыдно возвращаться спустя меньше, чем месяц. Я решил исполнить его приказ идеально. И отправился на Знахарскую Цепь. Я знаю о том, что на Цепи царят гармония и порядок, и здешние псы – образец для подражания всякому. И я желаю вступить в ваши ряды для того, чтобы понять, что такое – быть псом. Я не должен больше подводить отца.

Они вдвоём сидели очень-очень долго, на этот раз в молчании. Урал всё обдумывал рассказ Сьёда. История впечатлила его… и всё же что-то было не так. Отец Сьёда, верно, в чём-то прав, но одна вещь не давала белому пятнистому щенку покоя. И, стоило ему осознать, что это именно была за вещь, Урал тут же подал голос:

– Твой отец говорит истину, собаки должны оставаться собаками, даже если будут жить с тараканами, но вот только… – Сьёд повернул к нему голову, и Урал проговорил, глядя ему в глаза: – Одного я не понимаю. Отец обвинил тебя в том, что ты «ненастоящий пёс». Но, когда я смотрю на тебя, я вижу пса. И вроде как настоящего…

– Естественно, он не мой вид имел в виду, – проговорил Сьёд тихо. – То, что внутри меня.

–Ха-ха, что бы там ни было внутри тебя, ты же остаёшься псом. «Пёс» может быть всяким, это же не набор каких-то правил, если не соблюдаешь которые, превращаешься в гуся или волка.

Очевидно, Сьёд решил, что Урал шутит над ним, и раздражённо отвернулся.

…

Они быстро сдружились.

Вопреки тому, что сам Сьёд высказался о себе, как о «неприятном» псе, Урал не видел в нём совершенно ничего отталкивающего. Напротив, чем дольше юный пятнистый врачеватель общался с чёрным шаманом, тем больше ему хотелось узнать его до такой степени, чтобы понять наконец, как выглядит грубящий Сьёд или бестактно возражающий и противоречащий старшим Сьёд. Увы, новый его друг всерьёз взялся за то, чтобы стать «настоящим псом». Чаще всего он был спокоен, как ленивый кот после обеда. Однако порой случалось и такое, что Сьёд отвечал немного резковато или угрюмо молчал, когда следовало говорить и соглашаться – и любым таким проявлением глубинных чувств чёрного щенка Урал был рад, как дождю в сухое лето. «Ты только что назвал меня «облезлым хвостом»?! – в восторге вопил пятнистый ученик. – Так странно слышать от тебя, продолжай в том же духе, ха-ха-ха!» Сьёд, поначалу старавшийся себя ограничивать, видя такую реакцию на свои эмоции, казалось, немного расслабился на Цепи. Кич принял его к себе без проблем, всколыхнув новую волну недовольства в чужих краях, но никак за то не поплатившись – и можно было сказать, что для Сьёда настали золотые времена. Они с Уралом стали неразлучны, потому что подходили друг к другу по возрасту, ну и являлись почти полными противоположностями. Ругая друг друга добродушно то за одно, то за другое, они многому учились, общаясь. Урал восхищался стоической невозмутимостью товарища, за которой скрывалась решительность и настойчивость. А Сьёд, находясь рядом с другом, чувствовал лёгкость в лапах и свободу в душе – даже продолжая стремиться к тому, чтобы стать псом, он не мог не выдыхать в облегчении, оказываясь рядом с тем, кто был готов к любым проявлениям его эмоций.

– Будь у меня чуть больше силы воли, я бы перестал с тобой вообще говорить, – вздохнул как-то раз чёрный шаман. – Ты на меня ужасно влияешь. Я откатываюсь назад всякий раз после того, как в одиночку пообщаюсь с Богами, умоляя их помочь мне, а потом вдруг сталкиваюсь с тобой.

На эти слова Урал только расхохотался, падая на брюхо.

– Прошу прощения! – воскликнул он. – Но я могу сказать то же самое. Стоит моему настроению подняться, тут же появляешься ты с кислой своей мордой. И всё же мне это нравится, я готов терпеть эту кислоту сутками: видимо, так работает дружба!

Глава 4. 1. Север просит помощи у Юга

– Новые больные! Новые пациенты!

Клич дозорного пронёсся по подземельям, и Малахит поднял одно ухо во сне. Когда до него дошёл смысл слов, он тут же вскочил на лапы. Сам он занимался лечением дряхлой старухи, что явилась на Урал с Енисейского бассейна, чтобы просить помощи у псов-Знахарей. Собака уже шла на поправку, кроме того, Малахит привык сам быть в курсе всех дел своего края, и потому первый выскочил на зов дозорного, готовый бороться за чужую жизнь.

Стояло раннее-раннее утро, и серый свет едва проникал из заснеженного леса в Северные подземелья. Сьёд, который выздоровел уже неделю как, присоединился к своему лидеру, и они вдвоём подоспели к выходу из пещер. Там их встретил дозорный и указал хвостом на гостей.

Два крупных пса стояли у норы. Малахит быстро окинул обоих взглядом, проверяя общее самочувствие. Оба они были немецкими овчарками – один белый, другой бурый с чёрным. Белый выглядел отлично, взгляд так и искрился жизнью, но, стоило Северному Знахарю перевести взгляд на второго, бурого, как тот, сделав шаг вперёд, свалился в снег совершенно без сил.

– Ах, кошачий чёрт! – вскричал белый, склоняясь над бурым, затем перевёл взгляд на Знахарей. – Кошачью дочь! Эй, среди вас есть Великий Знахарь или как его там, а-а?

Малахит поспешил вперёд, желая осмотреть рухнувшего на землю пса.

– Насчёт Верховного вам стоит обратиться чуть восточнее, но, думаю, я вам тоже подойду, – проговорил Малахит, однако вскоре с удивлением обнаружил, что ему не пройти к лежащему на снегу овчарке.

Белый пёс заслонил ему путь, приподняв шерсть на загривке, глаза его полыхнули нешуточной угрозой.

– Где Верховный Знахарь? – прорычал он сквозь зубы.

Всё в этом белом выдавало такого пса, что всегда уверен – его боятся и ему обязаны отвечать моментально.

Малахит и ответил:

– Дорогой друг, вы можете идти туда-то и туда-то, и к середине дня доберётесь до Верховного Знахаря, если вам так нужно. Если вы желаете, чтобы ваш спутник не окочурился, то вам и моя помощь сгодится – я тоже Знахарь, пускай и не Верховный.

– Да мне откуда знать, кто тут у вас Верховный, кто не Верховный! Всё одно всем вам крышка, – сплюнул белый пёс, рывком открывая Малахиту путь к своему обессиленному товарищу. – Помоги ему, если умеешь лечить.

Малахит подивился, склоняясь над бурой овчаркой. Большая часть пациентов всегда вела себя сдержанно и немного стыдливо, принимая помощь Знахарей, осознавая, где находятся и кто их лечит. Слова белого пса и тон, которым он говорил, были лидеру Севера непривычны.

– Что там? – окликнул Сьёд друга.

Малахит махнул хвостом.

– Ничего! – ответил он с беззаботностью в голосе. – Сейчас разберёмся, братец.

Но он не разобрался.

…

С самых юных лет Малахит почитался на Цепи за огненную искру, пронзившую древний мрак: яркая и слепящая, она также таила в себе угрозу, в любой момент готовая разжечь пожар, в котором сгорят дотла старые как мир собачьи заветы и уклады. Несмотря на это, мало кто относился к нему без уважения – пожалуй, таких псов Малахит и не знал. Его мастерство как врачевателя признавали все, кто хоть что-то о нём слыхал. Он не мог не гордиться собой. Более того, во времена своей юности он гордился собой даже слишком, и гордость его за собственные успехи граничила с самодовольством и носила заносчиво-эгоистичный характер. По счастью, отчаянное желание выделиться на фоне других за счёт своих преимуществ покинуло его вместе с последней щенячьей линькой: теперь оно сменилось спокойным осознанием своего превосходства над большей частью врачевателей других краёв – но превосходство это не означало следующее за ним униженное положение собратьев в глазах Малахита. Он был порывист, несдержан в общении, не умел притворяться (оттого и вступил на скользкую дорожку, не примирившись с собачьей законностью), однако вовсе не глуп и не слеп к другим животным. И, научившись мыслить рационально, пришёл к выводу, что только подтвердил его убеждения: пускай он сам и обладал недюжинными способностями и расположенностью к знахарскому искусству, добиться места лидера Севера ему помогли вовсе не они. По правде говоря, никакой исключительности, если рассматривать таланты его отдельно, в них не было. Дело было лишь в самом Малахите, в том, что он не боялся исследовать новое; использовать негласно запрещённые приёмы, из-за чего на него впоследствии смотрели свои же братья косо, как на подколодную крысу; заимствовать у других животных народов целительские практики; рисковать, стремясь спасти чужие жизни. Если бы все прочие врачеватели с других краёв, как и он, не лечили по одним только заученным с детства правилам, а смотрели шире, делали свои открытия в знахарском искусстве, то ничего необыкновенного Малахит собой бы не представлял. Осознавая это, он пытался прививать своим собственным знахарям свои взгляды на целительство – и достаточно успешно. У каждого его пса были свои собственные техники, каждый мог лечить, как душе угодно – главное, лечить, – в то время в других краях, где существовала чёткая иерархия, каждый щенок и каждый старик знал только одну систему и действовал согласно лишь ей. Большинство его псов, однако, были или моложе него самого, или имели недостаточный опыт – так что пока он оставался сильнейшим знахарем у себя на Севере и, как считали, несмотря на всё, многие - вторым после Горного Хрусталя на Цепи. И трудно было отрицать, что к такому положению Малахит привык. Он действительно не помнил своих неудач – потому ли, что их случалось ничтожно мало, а, может, из-за личных своих черт. Если перед ним и вставали трудности, ему требовалось не так много времени, чтобы решить их. Имея в лапах неограниченное множество техник, которые можно было использовать для дела, и обладая достаточно хорошей связью с Богами, чтобы те питали Север своими силами, Малахит ещё ни разу не отпустил прочь недолеченного или душевно не удовлетворённого пациента. Простая ли хворь, проклятие нечистых сил или болезнь духа – всё ему было по лапам.

Тем сложнее ему было смириться с тем, что его постигла первая за множество лун неудача. Это чувство было ему незнакомо – когда он стоял над еле дышащим зверем часами и даже днями, пробовал метод за методом, впустую израсходовал несколько десятков куч целебных трав и изломал голову до почти полной неспособности мыслить – и всё равно ничего не добился. Больному не стало лучше ни на крысиный усик, только напротив. Немецкая овчарка, который свалился без сил прямо перед вратами в Северное подземелье, так и не открыл глаз с той поры ни разу. Прошло три долгих мучительных дня, Малахит ни на шаг не отступил от несчастного пса, но решение не пришло к нему, ни единой догадки не появилось. Он даже не мог понять, чем болен пёс. Овчарка был худ и самую малость плешив – но не истощён и не ранен. Пожилой, лет пяти-шести, но не старый. Выглядел так, будто на своих четырёх пробежал весь Урал с юга на север – но причиной его долгого обморока явно была не усталость. А что же? Следы кошачьего колдовства отсутствуют; следы проклятия или заговора не обнаружены; внутренние органы работают нормально; лапы не отваливаются. Но дыхание пса было сбивчивым, будто ему снился бесконечно долгий сон о том, как он спасается бегом от стаи разъярённых волков, а когда Малахит аккуратно размежал языком его веки, взгляд овчарки был столь мрачен и тяжёл, что становилось не по себе.

– Он тебе брат? Друг? Что случилось с ним? – настойчиво расспрашивал Малахит белую овчарку в первый день, когда уверенность в своих силах ещё не начала покидать его. – Он болел чем-то в детстве? Связывался с котами, которые могли его проклясть?

– Я понятия не имею, – отвечал на все расспросы пёс. Он заметно подуспокоился, когда Сьёд и другие целители убедили его в том, что они все тут знают врачевательское искусство и не дадут бурой овчарке умереть. – Я даже толком не знаю его имени. Встретились мы почти случайно, я узнал, что он страх как желает свидеться с Верховным Знахарем Цепи, и повёл его на эту вашу Цепь развлечения ради. Откуда ж мне знать было, что он грохнется оземь прямо перед вашим домом? До тех пор, как мы достигли гор, он не вёл себя так, будто вот-вот уйдёт в бессознание, скорей напротив… Вот до чего ваше это шарлатанство доводит, братья-колдуны.

Что ж, белый пёс не стеснялся на выражения, да и представление о Цепи у него было своеобразное – Малахит бы разговорился с ним, встреться они при других обстоятельствах, однако прошёл день, ещё один, а бурый овчарка всё не шёл на поправку… И Малахит стал потихоньку впадать в отчаяние. Обычно его лечение длилось от силы три дня – и больные уже начинали хотя бы подавать признаки возрождающейся жизни. Здесь же была засада абсолютная. Сьёд вспоминал как мог все кошачьи заклинания, которым был обучен в юности – но ни одно из них также не подействовало. Шаманская магия была бессильна; ворожба Кай с её вороньими песнями – тоже; Макс много мешался под лапами, стараясь помочь наставнику – но без толку. Овчарка помирать не собирался, знахари кормили его и поили, но разве можно назвать успехом, что твой пациент не отошёл в мир иной, зато лежит овощем?

У Малахита появились через какое-то время смутные догадки… Можно было с точностью заявить, что пёс мучался головной болью – судя по сжимающимся зрачкам, приливающей к черепу тёмной энергии. Чем-то это походило на периодически вспыхивающую болезнь Сьёда – но только с гораздо более жуткими симптомами. Но вскоре Малахит оставил эту идею. Если бы пёс был шаманом, Сьёд бы это почувствовал, однако он ничего такого не заподозрил, да и белая овчарка на вопрос лишь фыркнул: «Шаман? Да он старый безумный хрыч, вот кто! Был бы он шаманом, сам бы себя поди вылечил…»

Много лун назад, ещё во времена своего ученичества, Малахит первый на Цепи провёл ритуал обнаружения действия сторонней магии, который сам же и изобрёл. Ритуал ни разу его не подводил, когда он выявлял проклятия… Однако сейчас даже он не дал никаких результатов: если немецкая овчарка был проклят, тот, кто сотворил это с ним, несомненно, являлся опытным колдуном, куда более опытным, чем даже многие из котов, и сумел скрыть все следы своего преступления.

– Мать кошачья, – мрачно говорил Малахит, глядя в каменную стену. Сьёд вздыхал за спиной. – Мать кошачья, мать. Это что же?.. Что же ещё попробовать можно? Что мы не смотрели? Рысье цветение, брат, яд поможет? Или нет, мы же пробовали ещё на той старухе год назад… Ар-рх! Ар-рх, и что же ты молчишь, лохматая морда, что мне делать с этим, что?

– Цветение не поможет, – подтвердил Сьёд.

– Так, ты молился?

– Уже два раза.

– Помолись и третий! Ар-р-р, тащи на алтари всё, что у нас есть, пускай его! Небеса решили проучить меня, – прорычал Малахит сквозь зубы. – Я мало лебезил перед Богами, вычитал из своей пищи им от силы восьмую часть, пока братья с благородного Юга помирали с голоду, но кормили своего Югобора, шутка ли! А теперь что – теперь у моих лап тухнет живой пёс, я бессилен, и Боги вдруг забыли о моём существовании… всё из-за нашей сволочности, брат, с этого дня живём как все нормальные целители, так что падай на брюхо и лижи мне лапы, а потом передай Максу выметаться из Сокровищ прибирать норы за взрослыми целителями и поддерживать им зубами хвосты. Пускай Севервей видит, что у нас чтят Божий закон! – Малахит рассмеялся, подняв морду.

Сьёд редко видел своего друга в таком расстройстве, что тот начинал нести чушь, потому ему оставалось лишь сделать длинный выдох, чтобы умиротворить самого себя.

– Если бы я дольше прожил с котами, то и знал бы больше, – тихо проговорил он, задумчиво катая лапой по земле комок синего мха. – Наши коты, правда, больше специализировались на переселении душ в мёртвые тела, целительством не занимались – только если на Воде. Но и то бы было здорово. Кошачье врачевательство от собачьего, как от Лунной Волчицы до нас сейчас. Иными словами, я всё равно ничего не помню, так что и смысла вести эту тему нет.

– Кошачье целительство! – фыркнул Малахит. – А что, тут ты прав! Впрочем, пускай тут у нас котов не водится, благородные врачеватели всем хвосты поотрывали да посгоняли прочь на пару долин, но всё же можно хоть Рэма послать куда-нибудь, на северо-запад, к примеру, и чтобы привёл к нам какого-нибудь кота.

– Кошки – свободный народ, – зевнул Сьёд. Он не спал два дня, как и его друг. – Это тебе не «благородные врачеватели», они за спасибо не побегут спасать шкуру нашему брату. Готовь дары роскошнее, чем Севервею.

– И приготовлю! – огрызнулся Малахит. – Хоть меня тогда и заключат в «кошачьи пособники» по всем краям уже на официальной основе. – Он замолчал. – Так стой, брат. Южная кошка. Кошка на Юге у Мориона. Сьёд!

Сьёд приподнял одно ухо.

– Да, воистину, – проговорил он.

У Мориона Юга была врачевательница-кошка в составе стаи. Однако о ней говорить было не принято, её существование старательно утаивалось, все упоминания о ней почти ни разу не пересекали границ Юга, так что и мысль о ней пришла к Малахиту не сразу. Он пришёл в восторженное возбуждение. Его опыта, его умений и таланта не хватало для того, чтобы излечить пса, просить Горного Хрусталя о помощи – значило, отвлекать его, да и вообще подобное на Цепи не практиковалось. Из скрытой боязни, что их проблемы слишком ничтожны, псы не звали вожака в час нужды, а Малахит – из неосознанного нежелания уронить себя в его глазах. Однако почему не пойти на Юг и не спросить совета у единственной кошки на Цепи?.. Очевидно, потому, что ситуация с Югом в последние дни сложилась странная.

Первоначально Малахит откинул прочь возможность просить помощи у Мориона и его кошки. Во-первых, он в принципе никогда не обращался за подмогой к чужим краям, и его гордость была бы серьёзно задета, если бы дошло до подобного. Но через это можно было переступить, чтобы спасти собачью жизнь. Во-вторых, опять же, в последнее время мысли о Юге влекли за собой неизменный упадок духа: всё ещё до конца не уверенный в своём отношении к Мориону, всё ещё помнивший подозрения Ёнерчиоса и происшествие на границе с Севером, Малахит пребывал в томительном сомнении.

Увы, когда прошёл ещё один день, а бурая овчарка остался в прежнем состоянии, Знахарь Севера решился на этот рискованный шаг.

В конце концов, кошка Юга, раз уж вступила некогда в собачью стаю, став единственной в своём роде, не сможет просто отказать в помощи больному. Пускай она и никак почти не выдавала своё присутствие на Цепи, а сам факт её здесь пребывания замалчивался даже её собственным лидером, ей стоило быть ещё более осторожной, чем Малахиту. Тот хотя бы был псом, пускай и очень неприятным и портящим кровь своим братьям. Кошка же и так шла по тончайшему льду, ещё и будучи членом такой-то стаи, так что для неё отказаться помочь больной овчарке с Севера значило дать псам усомниться в своей верности собачьему целительству.

Поговорив со Сьёдом на эту тему, Малахит убедился, что друг не осуждает его за принятое решение. Потому, скрепя сердце, провёл ещё час в размышлениях и направился к Рэму.

Тот был у своей самки. Беременная Кай стала ещё раздражительнее себя самой, так что её мужу приходилось проводить кучу времени рядом, успокаивая и шепча ласковые слова. Насколько Малахит знал, слова эти злили собаку ещё больше, однако Рэм был единственным псом, на которого Кай не могла гневаться долго – оттого-то, вероятно, они и стали каким-то чудесным образом парой. Скорее всего, утешения Рэма звучали столь глупо, а его нежность казалась Кай столь неуклюжей, что её негодования невольно оборачивались насмешками. Рэм был счастлив отвлекать свою избранницу как угодно от её положения, а сердце самки – даже такой своеобразной самки – просто не могло остаться равнодушным к искреннему желанию ей как-то помочь.

Малахит позвал Рэма по имени и некоторое время стоял около завесы из еловых ветвей, слушая ворчание Кай, которым она всякий раз встречала незваных гостей. Когда Рэм выбрался наружу, лидер отвёл его подальше и сообщил:

– Помнишь мою овчарку, четыре дня назад? Дело не двигается. Я собираюсь пойти на Юг просить помощи у кошки Мориона. Хочу взять тебя с собой.

Рэм улыбнулся слегка и покачал головой, его остроконечные уши слегка дрогнули в насмешке.

– Ты так и не попросил у нас прощения, Малахит.

Сначала лидер застыл с раскрытой пастью, удивлённый – потом до него дошло. Он совсем забыл о том случае, забегавшись за последнюю неделю. Ещё тогда, когда Ёнерчиос с сыном прибыли на Север, и Сьёд повёл Ёо в путешествия по подземельям, они потревожили Кай, после чего она долго была встревожена и зла. Рэм, любивший жену больше жизни, был сильно обижен за неё. Не любящая компаний Кай ещё при первом появлении на Севере предупредила, чтобы в её переулок без крайней нужды никто не заходил, пациенты ей доставались только те, что она сама выберет, никаких гостей с чужих краёв она принимать не собирается, и т.д. и т.п. Сьёд позабыл об этом и, видите ли, провёл Восточного щенка слишком близко рядом с её норой – и это ввело Кай в просто неописуемый гнев. Как описывал Рэм, у неё потом едва нервный срыв не произошёл. Лишь качая про себя головой подобному поведению собаки, Малахит, впрочем, скоро выбросил из головы случившееся – слишком много было дел более важных, чем истерики Кай.

– Ох, Огненный брат, я извиняюсь! Я дико извиняюсь! – беспокойно воскликнул лидер. – Видишь, работы в последнее время по глотку, меня постигла первая за жизнь неудача, и я совершенно запамятовал о твоей жене.

– Ничего, – улыбнулся Рэм. – Просто следи, чтобы в следующий раз такого не произошло.

Слава Севервею, Рэм сильно отличался нравом от Кай, иначе этот разговор затянулся бы надолго.

Торжественно поклявшись более никогда не подпускать посторонних и на двадцать прыжков к норе Кай, Малахит вскоре получил согласие Рэма на его сопровождение. Малахит не просто так желал своего Верховного воина себе в спутники… Рэм с его огненным колдовством был самым сильным псом на Севере, который мог при случае защитить и себя, и своего лидера. А сомнения насчёт того, как их примут у Мориона, не оставляли Малахита ни на мгновение.

Поразмыслив, лидер решил, что Сьёду лучше остаться приглядывать за Севером и больной овчаркой. Макс в свою очередь так отчаянно старался помочь в последние дни наставнику и так расстраивался, осознавая, что пользы от него никакой, что Малахит, не особо задумываясь, пригласил его с собой в путь. Сначала он не хотел брать щенка – кто знает, что с ними случится в дороге; тем не менее, подумав о том, что в возрасте Макса сам он уже давно один ходил и за рыбой в выдриные земли, и в город за припасами, Малахит решился взять на Юг маламута.

Воспоминания о странных заявлениях Мориона и о его надменно-вежливых обвинениях в сторону Севера мучали Малахита в течение всего путешествия.

…

Тем временем на Знахарской Цепи один пёс внезапно очнулся от дневного сна, моментально вскочив на лапы и принявшись отряхивать шкуру так, будто только что измазался в последней луже на Урале. Затем, успокоив дыхание, сел на потрёпанную человеческую подушку в уголке соломенного шалаша и изящно выругался сквозь клокотавшее в глотке рычание.

– Кто посмел? – приглушённо вопросил он сам себя. – Кто? Мои сны? У кого поднялись лапы разыгрывать меня? Кажется, какой-то умник желает до конца эпохи мучиться кошмарами и… кто этот храбрец, храни меня Бог?

Некоторое время тревожно вдыхая и выдыхая, пёс снова подскочил на лапы. Лапы его были тонкими и короткими – потому он едва не упал тут же, в связи с чем снова разозлился и произнёс несколько нехороших слов сквозь плотно сжатые клычки. Впрочем, у него не только лапы были короткие – сам он весь тоже был маленький, стройный и хрупкий на вид, пусть пушистая кудрявая шерсть цвета блёклой осенней листвы делала его больше почти в половину. Это был карликовый пудель, хотя одна часть волнообразных рыжих стружек-шерстинок на его голове и плечах обвисла бесформенным комом, другая – торчала во все стороны, цепляясь за траву и солому, и породистым благородным аристократом он точно не выглядел. Не осознавая своего в крайней степени неаккуратного внешнего вида, пёсик проследовал к выходу из шалаша, покачивая лохматым хвостом и маленьким крупом с почти царской грацией; вся грация ушла от него, стоило ему выглянуть наружу.

– Малыш! – завопил он со злобой. – Малыш, ты где?

– Здесь, – коротко прозвучало из-под земли. Плотный слой травы покрывал небольшую канавку в двух шагах от соломенного шалаша, и голос звучал оттуда.

– Мы сейчас же идём на Север, – проговорил пудель таким голосом, будто каждое слово, им произнесённое, означало страшное проклятье. – Сейчас же идём!

– По какой надобности? – угрюмо раздалось из-под земли.

– Меня разыгрывают! – огрызнулся пёсик. – Разыгрывают, тупая твоя башка! Какой-то умник считает свои шутки невероятно уместными… Либо же нет, но тогда дело ещё срочнее. Короче, не твоё дело спрашивать зря, просто слушай: стоило мне заснуть намедни, как какой-то мудрец влез ко мне в душу, как кошачий кошмар, я видел какие-то странные вещи: горы, гигантские горы, я иду куда-то далеко, километры бесконечных дорог! Я не знаю, что это, всё походило на какой-то долгий страшный сон. Я видел немецкую овчарку, он что-то пытался мне втереть, я отвечал ему: «Прочь из моего сна, морда, не то за последствия не отвечаю!», и далее всю дорогу я боролся за свой собственный сон. Я, ясно тебе, боролся! Где это видано! А самое главное, я успел ухватить краем сознания, откуда на меня насылают это наваждение. Это с Севера, говорю я тебе! У них у всех там холки набекрень, так тамошний шакал вонючий, как бишь его там, Горный Малахит или Изумруд, как его там, он ещё и вздумал надо мной шутки шутить!

– Быть может, кто-то просто пытался передать тебе послание, – сказал голос из-под земли.

– А может и так, ну, значит, они своего добились: я иду на зов! И ты идёшь со мной, впрочем, и не твоё дело рассуждать о посланиях, был бы ты целителем, морда. Я не позволю Северным выродкам со мною забавляться, как будто если их больше, чем нас, у них есть право влезать в мои собственные сны! Селенит Запада захвачен врасплох в собственном сне! Как смешно, просто ха-ха! Кто бы там на Севере не посчитал бы это остроумным, я не спроста зовусь Царём Снов, а откуда я родом – всем известно; надо мной так просто не пошутить; я проучу этих негодяев!

…

Территория Севера и территория Юга имели общую границу длиной в два-три километра. Недалеко от неё на южных землях располагалось узкое ущелье, вдоль которого за каменистыми склонами бурелом не давал проходу ни одному зверю в горах, не считая лосей с ногами длинными и крепкими, как стальные брусья. Бурелом распространялся на значительную часть Юга, и, чтобы его обогнуть, нужно было затратить достаточно большое количество времени. Чтобы псы не переломали себе лапы на этом кладбище леса, Малахит свернул восточнее и побежал к Югу, пересекая земли Горного Хрусталя. Крюк получался достаточно большой.

Макс редко бывал за пределами Северных земель, на Востоке так вообще лишь один раз за жизнь, и теперь восторженно оглядывался, провожая круглыми глазами каждую скалу, что встречалась на их пути. От Малахита не ускользнуло, что щенок очень скоро устал то спускаться с горы, то подниматься на гору, перескакивать ямы и карабкаться по скалам, однако маламут даже не думал жаловаться. Он весь горел любопытством, хоть и старался держаться по-взрослому невозмутимо… Увы, его силы воли хватило ненадолго, и вскоре все трое путешественников играли в игру, которую начал младший член их маленькой стаи.

– Этот камень выглядит как кикимора! – радостно заявил Макс, запрыгивая на небольшую скалу и виляя пушистым хвостом. – Смотрите, весь в трещинах, трещины переплетаются, как сухие ветки, и два узких углубления, как глаза!

– Не отставай, – фыркнул Малахит на бегу.

– Твоя очередь!

– Хорошо. Вон камень, – Малахит махнул головой в какую-то неопределённую сторону, – похож на холм.

– Так скучно! – разозлился Макс. – У тебя всё похоже то на холм, то на гору, то на скалу! Вы, взрослые, такие все напыщенные, зато скучные – даже ты! Я не ожидал, что из вас такой плохой игрок в камни!

– Ну а с чего бы мне быть хорошим игроком? – рассмеялся Малахит, оборачиваясь. – Я ведь впервые играю в это, да и, к тому же, ты сам только что и выдумал…

Он осёкся: круглый камень, весь покрытый трещинами, на котором стоял Макс, вдруг сдвинулся с места. Две глубокие дыры, похожие на глаза, вспыхнули изнутри жёлтыми огоньками. Почувствовав, что поверхность под ним подрагивает, Макс ойкнул и спрыгнул вниз, и тут же кинулся к Рэму и Малахиту.

– Что за нечисть? – Рэм распушил мех. Он не взял с собой свою любимую ветку, которая не поддавалась огню после того, как он долго проводил над нею обряды. Если бы Малахит прибыл на Юг с вооружённым псом под боком, это бы выглядело слишком вызывающе. Присутствие одного лишь Рэма можно было оправдать небольшой мерой предосторожности – вдруг нападёт медведь-шатун или вылезут демоны гор?

– Нечисть?! – воскликнул Макс, запрыгнув за спину наставнику. – Действительно нечисть?

– Чш-ш, давайте помолчим, – прошептал Малахит.

Тяжёлый булыжник, оттряхиваясь, как старый кот, приподнявшийся на лежанке, постоял на месте, затем медленно скатился вниз по склону и остановился внизу, повернулся жёлтыми пустыми глазами на псов – и весь задребезжал, как будто пытался подать какой-то знак. Неподалёку прозвучал крик галки.

– Не похож на обычного лесного божка, – проговорил Знахарь Севера. – Божественной ауры практически не чувствуется.

– Да что это такое? – тревожно вопрошал Макс, переступая с лапы на лапу.

Несмотря на то, что только близился полдень, солнце скрывалось за облаками, небо было хмуро и мягкий снег падал медленно-медленно, отчего от картины зимнего леса веяло какой-то томной сонливостью; тайга будто бы, замерев, молча глядела на псов – быть может, глазами этого каменного духа.

– Не думаю, что в Северных землях вам встречались Камнесердца, – послышалось сзади.

Обернувшись, трое Северных целителей увидели стоящего на возвышении чёрного пса. Это был аусси с немного волнистой мягкой шкурой и глубокими омутами тёмных глаз.

– Бог Смерти Востока! – приветствовал его Малахит, виляя хвостом. – Слава Небу, вы оказались поблизости. Скажите, чего ожидать от этой зверюшки и что у неё за природа?

Макс, весь в напряжении, как-то недобро прищурился на чёрного пса. Рэм тоже явно был не в восторге от встречи – он сделал едва заметный шаг назад. Малахит помнил, что оба пса бывали на Востоке, и у того, и у другого были свои счёты с этой частью Цепи: одного прогнали за недостаточную учтивость, второй сам сбежал. Вполне вероятно, что и с так называемым «Богом Смерти» они были знакомы.

– Она не причинит вреда, глубокоуважаемый Знахарь Севера, – медленно ответил чёрный аусси, слегка склонив голову перед Малахитом. – Всего лишь душа живого зверя, заключённая в горную породу. Мой лидер испытывает свои способности к переселению чужих душ, – он повернул голову спокойным неторопливым движением и поприветствовал кивком Рэма. – Мой бывший брат.

Рэм слегка напрягся, не выдавив ответа на столь странное обращение, и потому Малахит разрядил атмосферу, приподняв уши и бодро направившись в сторону Юга.

– Спасибо за то, что успокоили нас, Боженька. В следующий раз обязательно ещё поинтересуюсь у вас насчёт каменных душ, а нам пора в путь.

И Рэм, и Макс были рады шансу исчезнуть с глаз чёрного Восточного пса, они вприпрыжку кинулись следом за предводителем, не следуя правилу «не поворачиваться спиной к вышестоящим по званию, покидая их». Однако вопрос аусси заставил их задержаться ещё ненадолго:

– Я не пресеку границ дозволенного, осведомившись у Знахаря Севера, куда вы держите путь через земли моего лидера, предварительно не попросив разрешения у нас?

– Не пресечёте, – Малахит остановился. Он не хотел, чтобы Горный Хрусталь знал о том, что он просит помощи у Мориона, но выбора не было. – У меня больной, а моих навыков не хватает, чтобы помочь ему. Я собираюсь спросить совета… у… у кошки Юга.

– Прошу прощения, у кошки? – чёрный пёс слегка прищурился. – Именно у неё?

– Вам известно, наше знахарство – не ровня кошачьему колдовству. Почему нет? Я – известный и умелый Знахарь, но с проблемой справиться не могу, так у кого же мне просить помощи, как не у кошки?

Немного помолчав, аусси задал ещё один вопрос:

– Могу поинтересоваться, в чём заключается болезнь пациента?

– Ох, боюсь, здесь вы ничем не поможете, – невесело усмехнулся Малахит. – Хотя вы величайший травник. Смотрите, с ним всё нормально, кроме двух моментов: его глаза едва не вылазят наружу от головной боли, а ещё он не приходит в себя на протяжении почти четырёх дней.

– Да, – спустя десять секунд ответил Восточный пёс. – Да, дело странное. Хорошо…

– Нам можно идти? – перебил Малахит.

– …Можно. Да пребудет с вами благословление Севервея и Востока.

«Ишь, не благословляет меня своим Богом – ограничивается Востоком», – усмехнулся про себя Малахит, снова бросаясь бегом.

После встречи с Богом Смерти Рэм и Макс молчали всю дорогу, как пришибленные. Малахиту даже стало не по себе через какое-то время.

– Навозный жук, – вдруг фыркнул Рэм сквозь сцепленные клыки и тихо рассмеялся.

– Жук? Почему же жук? – навострил уши Малахит. Очевидно, это странное название было дано Огненным воителем только что говорившему с ними аусси – Знахарь Севера был в предвкушении какой-нибудь интересной истории, объяснявшей нелюбовь Рэма к Богу Смерти.

– Потом разъясню, – шёпотом ответил Рэм, неуютно отряхиваясь на бегу. – Горный Хрусталь здесь повсюду.

Слова звучали почти естественно: белая холмистая тайга, пронзённая тонкими ветвями елей и сосен, и впрямь напоминала о лидере Востока безмолвным знанием, хранящимся где-то в глуби.

Чёрный Бог Смерти был одним из воинов Востока. Он носил древнее имя горных народов - Куара Чан. Малахит мало что знал о нём кроме того, что он был ближайшим другом и советником Знахаря Цепи, а также одним из сильнейших бойцов во всём Урале. Прозвище Бог Смерти было дано ему потому, что свои тайные техники по призванию душ умерших Горный Хрусталь разделял исключительно с Куара Чан. Поговаривали также, что аусси умеет повторять крики галок и неясытей, а питается исключительно мясом чёрных птиц, но, скорее всего, этот слух возник из-за того, что псам нравится завешивать таинственных личностей всякими домыслами.

А слухов о Куара Чан ходило великое множество. В истинности одного из них Малахит не смел сомневаться: считалось, что Бог Смерти был идеальным знахарем. Он подходил абсолютно подо все правила Цепи, гласные и негласные, никогда не действовал неправильно и никогда не нарушал ни одного запрета. Пожалуй, лучше него в этом плане был один только Горный Хрусталь. Ведь Горный Хрусталь и был – закон.

Одного Малахит понять не был в состоянии: как могли дружить эти двое. Если следовать всем правилам, если знать на зубок все традиции, каждый раз, разговаривая со своим лидером, воин в позе покорности и смирения ложится на брюхо и опускает хвост, и говорит, не поднимая головы ни на коготок… Какая же дружба может быть с такими отношениями! На секунду Малахит представил, как, спрашивая позволения побыть с Кай, Рэм плюхается перед ним на землю и пускает слюни из пасти – и едва не рассмеялся вслух; его веселье прервал оглушительный рёв, прозвучавший совсем близко, почти над ухом.

Инстинктивно Малахит припал к земле, словно раболепный пёс-слуга перед вожаком. Его сердце заколотилось как в безумии, и он принялся втягивать воздух носом, одновременно поворачиваясь к Максу. Щенок был в порядке, но его шерсть стояла дыбом от страха.

– Святой Восточный бог, а это-то что? – проскулил он. Рэм шагнул вперёд перед собратьями, щеря клыки, и Малахит обратился к маламуту:

– Так, всё в порядке, это похоже на бычий рёв. Запах подсказывает, что в тех кустах лежбище дикого зверя. Не волнуйся, мы просто обойдём его стороной.

В голых зарослях чуть выше по холму и впрямь все ветви ходили ходуном, как будто вдруг разбуженный зверь завозился в своём гнезде, издавая предупредительное мычание. Тронув хвостом плечо Рэма, Малахит кивком пригласил его следовать за собой и принялся медленно и осторожно обходить те кусты… Не прошло и половины минуты, как из-за стволов выглянула лохматая коричневая голова с небольшими загнутыми кверху рожками, угрожающе нацеленными вперёд.

Это был зубр, очень редкое в здешних местах копытное – и зрачки Малахита тревожно сузились, когда он вдруг вспомнил, что совсем недавно уже видел или слышал этого зверя… В ту ночь, когда он вернулся от Горного Хрусталя после ссоры с Югом и лёг спать, точно такой же рёв вдруг разнёсся по тайге. Неужели в горах завелось стадо зубров, враждебно настроенных к псам?

– За мной, не оборачивайтесь спиной и очень медленно, – скомандовал Малахит и приподнял хвост, готовясь к отступлению. Макс дрожал, испуганный: никого крупнее оленя в своей жизни щенок не видал. Собаки, растянувшись в недлинную цепь с маламутом посередине, принялись двигаться туда, куда прежде.

Малахит не думал, что зверь будет атаковать: в конце концов, это они были хищниками. Однако, видать, либо зимний голод и холод совершенно вывели зубра из себя, либо же это была просто жадная до кровопролития особь. Не дождавшись, когда псы скроются в лесу, зубр приподнялся на ногах, окатил тайгу низким клокочущим мычанием и, разбрасывая снег копытами, потрусил в их сторону.

– Не говорите мне, что это тоже эксперимент Хрусталя! – зарычал Малахит, толкая лапой Макса. – Беги к Югу, давай, беги!

Максу не нужно было повторять дважды. Юный маламут, любивший высокомерную болтовню и непременно ставивший себя выше всяких авторитетов и правил, был лишь щенком, и напускная надменность его никак не соответствовала возрасту. Едва увидев нацеленные на себя рога приближающего зверя, молодой пёс развернулся и, высоко поднимая передние лапы, чтобы перепрыгивать через сугробы, кинулся наутёк. Рэм, который и находился здесь на такой случай, подлетел вверх одним мощным движением задних лап – его клыки с хрустом сомкнулись на остроконечной ветке близстоящего лиственного деревца, что не выросло высоко по соседству с древними елями и соснами. В тот момент, когда лапы воина вновь коснулись земли, он успел прорычать короткое заклятие – и кончик ветки едва заметно затлел, испуская дрожащий дымок. Почуяв огонь, зубр приостановился и принялся покачивать рогами в нерешительности.

– Я отвлеку его, давай! – крикнул Малахит и что было сил бросился кругом зверя, утопая в снегу по грудь: прежде он не обращал внимания на глубину сугробов, но сейчас, в минуту опасности, всё вокруг будто мешало его движениям. Оказавшись сбоку зубра, он залился лаем, припадая на передние лапы. Одновременно с этим все мысли его были только об одном: «Святой Вост, покровитель этого леса, не дай нам помереть здесь, как последним шавкам, пока у меня дома валяется недолеченный пёс!»

Лес ответил на его немой возглас, и сухие ветви елей зашелестели, касаясь друг друга. Зубр повернул голову на собачий лай и потопал в сторону Малахита, разгоняясь. Ему оставалось десять прыжков до того, чтобы всадить свой рог в собачью глотку, когда Малахит наконец отступил назад, стараясь не паниковать. Спустя пару секунд голова зубра уже была там, где пёс стоял только что – но не успел разъярённый дикий бык окропить Восточные земли священной собачьей кровью, как сверху на его голову шумно приземлился гигантский ком снега величиной с четверть самого зверя. Могучая гигантская ель, с лап которой сверзился этот спасительный снаряд, даже не покачнулась, а Малахит, воспользовавшись тем, что зубр припал на передние колени под тяжестью снега, отпрыгнул на пару метров прочь.

К этому моменту Рэм успел подпитать огонь заклятьями, и пламя вспыхнуло на доброй половине ветки, запах палёной древесины наполнил морозный воздух. Зубр ещё не очистил свои глаза от снега, чтобы вновь пойти в атаку – и тут в его ноздри ударил угрожающий дух огня. Целители не были вправе ранить животное, если это не было необходимо, и сейчас Рэм и его лидер намеревались обойтись без крови. Пёс-воин твёрдо встал перед отряхивающимся и ворчащим зубром, сжимая в клыках пылающую ветку, в позе решительной и настороженной. Как только маленькие злые глазки животного показались из-под снега, Рэм совершил быстрое движение, будто намеревался напасть – и зубр волей-неволей отступил, пятясь в сторону. Тем не менее, покорно бросаться прочь он не спешил, отодвигаясь назад медленно и постоянно качая головой, будто не терял надежды поддеть рогом опасную ветку, вырвать её из пасти пса и забросить куда подальше. Видя, что этак дело растянется ещё надолго, Малахит подключился к товарищу, прыгнув вперёд с ощеренной пастью: он намеревался напугать зубра злобным рычанием. Видимо, запомнив, что белый пятнистый пёс вызывает падающий с небес снег, зубр откинулся назад, выпятив свой горб. Однако затем он увидел, что на этот раз никакого сугроба на него не сверзилось и, осмелев, боднул головой в сторону Малахита. Движение это было резким и внезапным, и пёс, собираясь отпрыгнуть назад, завяз на мгновение своими недлинными лапками в снегу, из-за чего вместо отступления просто завалился набок. Рэм вовремя среагировал, вытянув свою огненную палку перед мордой зубра, но тот, заприметив себе жертву, потерял страх. Более того, зубр, как оказалось, был не совсем туп: осознав, что рыжий пёс не собирается подпаливать ему шкуру, иначе давно бы уже это сделал, дикий бык, приподнявшись на задних ногах, лягнул передними в сторону воина – и тот отскочил, не собираясь ранить зверя. Наконец уверившись в том, что с ним драться не хотят, зубр рванулся на Рэма и ударил его головой: пёс перекувыркнулся и откатился, не поранившись, однако ветка его потушилась о снег. Не дожидаясь, пока противник поднимется на лапы, зубр развернулся и бросился на Малахита.

Знахарь Севера уже успел встать, но, когда гигантская туша ринулась к нему, единственное, что он успел понять, было: «Сейчас рог в череп будет».

Вместо рога в череп ему в уши ударил яростный звенящий лай. Серая молния вылетела из голых зарослей, и пушистый юный пёс заслонил собой лидера Севера, едва не разрывая себе горло отчаянным тявканьем. Малахит не успел подумать о том, откуда здесь взялся Макс, – он, приподнявшись, схватил щенка за холку и рванулся вбок, однако сил ему не хватило, чтобы утащить за собой маламута: тряхнув головой и сорвав с себя захват клыков наставника, Макс с оскаленными клыками кинулся на зубра, и маленький крепкий рог зверя прошёл сквозь его грудь рядом с левой лопаткой. Приподняв молодого пса над собой, дикий бык отшвырнул его в сторону: в это мгновение нечто потянуло его назад. Рэм, не тратя время на огненную палку, просто вонзил клыки в заднюю ногу зверя и, сцепив челюсти так сильно, как мог, нереальным усилием заставил сдвинуться гигантскую тушу на пару шагов назад и взвыть от боли.

Малахит, бросаясь через снега к упавшему на землю Максу, уловил краем глаза чёрную тень, мелькнувшую рядом. Обернувшись и коротко проводив её взглядом – это был Куара Чан, видать, прибежавший на звуки боя, – Знахарь рассудил, что двое воинов смогут задержать зубра, и снова продолжил пробираться к своему ученику. Маламут ударился о дерево головой и теперь лежал под ним серой тряпкой, и из-под этой тряпки вытекали тонкие ручейки крови.

Не тратя времени на слова, Малахит схватил Макса за загривок и перевернул набок. Рана на его груди была небольшой, но глубокой: где только не побывал этот зубр со своими кривыми рожками, соответственно, внутри тёмно-алой дыры в шкуре Макса сейчас было понамешано всякой заразы. Тихо проговаривая заклинания, которые огораживают свежие увечья от проникновения нечистых сил, что занимаются паразитированием, Малахит подтолкнул к ране лапой комья снега: кровь протекала сквозь них, почти тут же размачивая, но в снеге недостатка не наблюдалось. Затем Знахарь принялся очищать края раны, проводя по ним языком. Его движения были мягкими, но всё же про себя лидер поблагодарил всех Богов за то, что Макс находился без сознания, иначе боль бы заставила его скулить на весь лес, как новорождённого щенка, оставшегося без молока.

«Я проклят», – только и мог думать Малахит. «Кажется, весь Небесный Пантеон решил ополчиться против меня».

– Мы прогнали зубра, – послышался сзади холодный голос Бога Смерти. – Зверь удрал.

– Удрал? – рассмеялся Малахит. – Да вы действительно Бог, если заставили убраться этого… этого демона!

– Этот юный пёс ранен? Вам стоит отнести его в наш лагерь, у нас есть средства для оказания помощи.

Малахит не ответил, он всё никак не мог прекратить вылизывать шерсть ученика: шерсть его прежде была мягкой, а теперь спеклась от крови. «Я дурак, я виноват, – думал Знахарь, насмехаясь над собой. – Зачем я взял с собой ребёнка? Какая вошь меня укусила?» Он не мог думать о том, что щенок спасал ему жизнь, бросаясь на зубра, иначе бы пришлось вырвать себе кишки прямо на месте, ну или отречься от своего титула и покинуть Цепь на веки вечные.

Рэм тащил на себе раненого Макса, Куара Чан вёл их в убежище Горного Хрусталя, а Малахит плёлся сзади, невероятно злой на себя и на Богов. «Я не могу вылечить собаку, я иду к соседскому Знахарю за помощью, я едва не своими лапами изранил своего ученика! Либо я просто идиот, либо же… Боги и впрямь мстят мне за всё былое?»

…

Сьёд не мог быть не взволнован происходившим. Стоило Малахиту, Рэму и Максу покинуть Север, он, проводивший их едва ли не до границ, бегом кинулся обратно к больному. Не успела его лапа коснуться порога малахитовой норки, в которой лидер собственнолично лечил немецкую овчарку, ему навстречу выкатился юный целитель с дрожащими от возбуждения и смущения ушками.

– Господин Сьёд!! – плакал щенок. – Я не смог его остановить! Я говорил ему, что сюда нельзя заходить простым собакам из-за безопасности, но он не послушал меня! Он сказал, что я слишком мал, чтобы бросать ему вызов…

– Чш-ш, не вой, сейчас я разберусь, – чёрный дворняжка похлопал малыша хвостом по загривку. – Иди отдохни.

Щенок убежал, а Сьёд прошёл внутрь норы, откашливаясь и готовя вежливые речи.

Белый овчарка, которого было приказано не впускать в лекарское помещение – вдруг болезнь его друга заразна? – был там не так долго, судя по всему. Естественно, он никак не был защищён от хвори, потому что не проходил никаких подготовок, как врачеватели Цепи, и навряд ли молился Западнице, оберегающей от душевных болезней. Тем не менее, это его не остановило. Он стоял над своим бурым товарищем абсолютно невозмутимо.

– Мой брат, вам не стоит так близко находиться рядом с больным, – учтиво произнёс Сьёд, подходя сзади. – Вы не…

– Да мне ваш цуцик все уши продырявил предупреждениями, – отмахнулся белый пёс хвостом. – Хворь мне не страшна, какая бы то ни было, я ведь не какая-то слабосильная шавка.

Говорил он не злобно, несмотря на грубость своих слов.

– Ваш товарищ тоже не похож на слабака, однако он болен чем-то, что не под силу понять даже нам, – Сьёд настойчиво двигался вперёд, остановился перед белым псом и заслонил собой бурую овчарку. – Мой брат, убедительно советую вам покинуть эту нору.

Белый пёс криво усмехнулся сверху вниз – он был раза в два крупнее Сьёда, и стоило ему захотеть, тут же надвое перегрыз бы ему хребет.

– «Убедительно советую»… Какой вы, однако, лизоблюд, «брат»! Я тебе брат разве, зубочисточка? – он фыркнул, тряхнув холкой. – Твой дружок, этот Верховный Знахарь, имел совесть хотя бы обращаться ко мне на «ты» и прямо заявлять о том, что я достал его своими вопросами и беспокойствами.

Сьёд немного оторопел от слов белой овчарки и некоторое время молча смотрел ему в глаза, стараясь заставить себя не сказать что-то вроде: «Ах, ну раз тебе не нравится моя вымученная вежливость, то не мог бы ты пойти к кошачьим…»

Белый пёс воспринял его молчание, как смущение, и оттаял, насмешливо сверкнув красноватыми глазами.

– Хр-р, так и быть, «брат», пойду дальше просиживать хвост в той норе, что вы мне столь милостиво выделили. В конце концов, я ничем помочь не смогу. – Он сделал пару шагов в сторону выхода и вдруг остановился. – Говорят, ваш главный пошёл просить помощи у котов?

«Небось откажется сейчас от кошачьей помощи», – забеспокоился Сьёд.

– Да, в стае Юга есть кошка-шаманка, мой лидер спросит у неё совета.

Белая овчарка расхохотался рычащим голосом и взмахнул хвостом.

– Говорят, у вас тут царит гармония. Ищите дальше гармонии с котами под боком, а-ха-ха.

Сьёд всё надеялся, что пёс уйдёт к себе в нору, и решил склонить его к этому, сам направившись следом.

– Через день-другой мой лидер вернётся, но не стоит беспокоиться. У нас полно талантливых целителей, ваш товарищ не останется без внимания и заботы.

Когда они оказались снаружи, овчарка вдруг вновь поднял кошачью тему, испытующе глядя на чёрного пса сверху вниз.

– Я слышал, как ты и прежде что-то говорил о кошачьих техниках, чёрный брат. Что-то смыслишь в этой науке, так?

– Ну… - Сьёд не знал, как безопаснее ответить, а потому сказал честно: – Я вырос с котами, кое-что помню.

Белый помолчал.

– А вот это уже интереснее, – протянул он, и в его голосе дворняжка не услышал ни тени презрения. – Я бы посмеялся, да только какое моё право. Я тоже не могу похвастаться тем местом, где вырос. Впрочем, насчёт похвастаться – это сомнительно, в конце концов, хвастаются тем, чем довольны, а я вполне доволен своею жизнью. Слыхал о собачьих боях, чёрный брат?

Сьёд не желал говорить с овчаркой, но было не отвязаться. Они остановились у норы, которую целители выделили белому псу.

– Не особо… Нет, ничего не знаю, – пробормотал шаман.

Белый сделал шаг внутрь своего жилища и усмехнулся оттуда, сверкнув алыми свечками маленьких прищуренных глаз.

– Заходи, брат, гостем будешь! А я тебе расскажу о своём занятии. Не пожалеешь, у меня много историй за жизнь произошло интересных.

Сьёд замялся, но всё же вошёл.

– Только недолго, – попросил он, потом испугался, что прозвучал невежливо, – … просто дел много, ждут больные…

– Без проблем, – фыркнул белая овчарка, укладываясь на мягкой подстилке из старого сена с расслабленным и томным видом. После он заговорил и не закрывал пасть часа три.

Глава 4. 2. О бойце, который заглянул через край ринга

Полтора месяца назад

Человеческая толпа разразилась приветственными криками.

В который раз он слышал этот низкий вой, вздымающийся и опадающий волнами, и в который раз его дух весь встрепенулся, как хищник в клетке, почуявший волю.

Орлик был самым настоящим ветераном подпольных собачьих боёв в одном из крупных городов Урала. С детства воспитываемый только с одной целью, он уже в двухлетнем возрасте прославил своё имя и с тех пор ни разу не давал повода усомниться в своём исключительном таланте. Сын немецкой и белой швейцарской овчарок, Орлик, уродившийся красавцем со снежно-белой гладкой шерстью, первоначально был продан одному любителю собачьей эстетики, однако оказался столь агрессивным и неуживчивым питомцем, что вскоре был беспечно оставлен у ближайшей к городу мусорки. Там он схватился с сынком лидера местной стаи и едва не порвал ему горло на глазах у проходившего мимо человека. Человек этот оказался одним из так называемых любителей азартных игр, связанных с животными. Отметив дурной нрав, природную жестокость и силу красивого белого щенка, он обратился по адресу тем, кто мог бы найти «достойное» применение ярости этого юнца.

Так будущая звезда собачьего ринга оказался в Подвале, где получил своё имя и стал проходить обучение.

Орлика воспитывал пожилой человек азиатской наружности, имевший за плечами огромный опыт в натаскивании питбультерьеров и тоса ину. Обучение шло прекрасно, так как Орлик был не глупым щенком и вскоре сообразил, что кусать человека нельзя – за этим следует удар; зато, если укусишь своего собрата, то получишь приз в виде куска свежей говядины. Дух бойцового пса, живший в Орлике, наконец-то нашёл себе выход. Овчарка дрался с жестокостью тигра, а его победам не было числа по одной простой причине: сталкиваясь с такой горячей яростью, с которой юный боец бросался в схватку, большинство псов просто терялись. Человек, владевший Орликом, получал призы за призами и вскоре разбогател благодаря своему питомцу. Орлику же не было дела ни до своего хозяина, ни, в конечном итоге, до своих наград. Единственное, ради чего он бился – ради кипящей крови, ради скулежа противников, ради воплей зрителей, ради того, чтобы показать всему миру, что он – достойнейший из бойцовых псов.

Орлик стал легендой, на бои с его участием стремился посмотреть каждый уважающий себя любитель собачьего ринга, многие амбициозные хозяева привозили своих псов для того, чтобы прославиться, одолев знаменитого воина – но никому ещё не удавалось сделать этого. Не было ни одного пса, который ушёл бы невредимым после того, как остался один на один с Орликом на платформе для схваток.

Прошло три года с первого крупного дебюта овчарки, когда он, двухлетний юнец, одолел тосу. Эти три года были золотыми для бойцового пса. В кругах любителей боёв он стал известен как Снежный Орёл (имя Орлик более подходило щенку, чем ветерану сражений, хотя оно нравилось самому псу сильнее). Дошло до того, что порой бездомных собак отлавливали на убой – просто ради развлечения: заводили в яму, в которой проходили драки, а после выпускали на них Орлика. Собака (порой к овчарке запускали сразу несколько) или бросалась на чемпиона с отчаянием обречённого на смерть, или начинала тщетные попытки убежать от клыков бойца и выбраться из ямы… Орлик убивал их всех, глазом не моргнув. Если ты бросаешь вызов воину, ты должен быть готов к смерти. Если же ты стремишься спасти свою шкуру и не гнушаешься поджимать хвост и трусливо сбегать, то ты недостоин жить. Убеждения бойцового пса были весьма просты.

Теперь, когда хозяин вновь вывел его на арену, потрепал по холке и громко объявил знаменитую кличку, Орлик вывалил язык, гордый собой до невозможности: человеческие вопли подбадривали его, и азарт вперемешку с любопытством заставляли шерсть вставать дыбом, а клыки – обнажаться ещё до появления противника. Интересно – сейчас к нему пригонят одного будущего мертвеца или нескольких? Будет ли несчастный молить о пощаде или честно пойдёт в схватку? Придётся ли постараться и применить усилия, или же одолеть очередного врага будет делом минуты?

Возбуждённый донельзя, он тем не менее сохранял спокойствие и не лаял, оповещая весь мир о своём счастье и любви к своей жизни и судьбе: Орлик знал, что чем спокойнее ты выглядишь, тем более глупо будут смотреться любые эмоции противника на фоне тебя. Он лишь покачивал хвостом, пристально всматриваясь в дверь на другой стороне ямы.

Наконец дверь эта отворилась, и штук пять дворняг, подталкиваемых сзади палками, вывалили на ринг, скуля и ворча.

«Сегодня большой улов!» – усмехнулся про себя Орлик, неспешно ожидая, когда псы осознают, где находятся, и поймут, что им отсюда уже никогда не выбраться.

Два юнца, братья, судя по всему, бурые лохматые дворняги, держались наиболее вызывающе: оттолкнув с дороги чёрного худого старика с драными ушами, куснув по пути породистого, но вшивого собрата по несчастью, они принялись сосредоточенно вынюхивать пути к спасению. Один брат наступил передними лапами на стену ямы, второй зарычал на Орлика.

– Клыки скалишь? – протянул Орлик, шагая к нему небыстро.

– Отвали! – рявкнул дворняга. – Мало нам бед, ещё ты цепляешься, красавчик.

Орлик рассмеялся и под гром человеческого воя рванулся вперёд. Страх мелькнул в глазах бездомного пса, и он, мигом утратив всю свою задиристость, попятился назад с прижатыми ушами. За мгновение до того, как клыки овчарки окропились кровью, что-то ударило бойцового пса в бок – несильно, однако он тут же развернулся, готовый проучить бесстыдника, осмелившегося коснуться его. На секунду его действия замедлились, когда он увидел, кто именно попытался его остановить. Это была самка, чуть поменьше размером, чем два бурых брата, но с такого же цвета шерстью и такими же глупыми косыми глазами.

– Не трогай моего младшего братика! – завизжала самка, припадая на все четыре лапы.

Орлик немного расстроился: он не любил, когда к нему загоняли самок, поскольку их убивать – занятие всё же не собачье. Но что же, он никому не делал исключений, потому, замешкавшись лишь на мгновение, сомкнул клыки на загривке собачки и легко отбросил её прочь, так, что она ударилась загривком о стену ямы и обмякла. Два брата, увидав, что их сестру ранили, тут же бросились на бойцового пса с яростными криками – и, не прошло минуты, как оба валялись в собственной крови с разодранными глотками под бурный общий крик сотни людей.

– Что ты за тварь поганая! – прорычал один из братьев, отплёвывая кровь и умирая.

– Я-то тварь? – фыркнул насмешливо Орлик. – Тебя было победить легче, чем твою сестрёнку, так что кто ещё тут жалкая тварь.

Одним прыжком развернувшись, белая овчарка бросился к чёрному старику. Тот, поджимая куцый хвост между задних лап, с отвратительным скулежом потрусил прочь со всей скоростью, на которую был способен. Пару мгновений понаслаждавшись безысходностью представшего перед ним зрелища, Орлик нагнал старикашку и резким укусом в загривок за пару секунд оборвал его жизнь.

– Спи спокойно, дедушка, – шепнул он, облизывая кровь со своей морды. – Тебе повезло, что ты погиб от моих клыков, а не от старческого бешенства.

Осмотревшись, Орлик нашёл взглядом последнего стоящего на лапах пса. Он был породистый, на вид немецкая овчарка преклонного, но не почтенного возраста, крупный и явно выносливый. Видать, он очень давно находился на улице – вся его шерсть торчала колтунами и имела вид прискорбный для пса благородных кровей. Немецкая овчарка, не обращая внимания на белого бойца, склонил голову над лежащей у стены самкой. Та всё ещё была жива: её бока дёргались, а из лёгких вырывался надрывный свист. Положив одну лапу на бок собаки, пёс что-то тихо сказал. Орлик расслышал слова «позвоночник» и «жить».

– Обернись и брось вызов своей смерти, воин! – окликнул его Орлик, медленно подходя сбоку. – Или предпочтёшь кинуться наутёк? Или спрячешься за самкой?

К его немалому удивлению, немецкая овчарка и ухом не повёл в его сторону: продолжил говорить что-то собаке. Орлик подобрался достаточно близко, чтобы отчётливо расслышать:

– Постарайся пока не двигаться. Моряна услышит тебя, ветра принесут ей мои молитвы. Тс-с. Тс-с. Души твоих братьев теперь бегут к чертогам…

Орлик прервал его негромкую речь, подскочив и вонзив клыки в спину овчарки. Оттащив его на середину ринга от умирающей собаки, Орлик разжал зубы и проговорил, скалясь:

– Не смей игнорировать меня, и языком перед смертью не натрепешься. Ну, ты единственный среди сегодняшних моих гостей, с кем битва представляется мне весёлой. Принимаешь вызов, воин, или предпочтешь умереть трусом?

Орлик встал в боевую стойку. Разгорячённый запахом крови, он уже терял терпение и желание сохранять спокойствие, и теперь мех его вставал дыбом вдоль всего хребта. Однако ярость битвы охлаждалась недоумением и удивлением: поведение немецкой овчарки выбивалось из того, к которому он успел привыкнуть за месяцы своей работы.

Стоя в пяти шагах от белого бойца, бурый пёс глядел ему в глаза, совсем немного склонив голову набок. Он был напряжён, но по внешнему его виду нельзя было сказать, что он боялся смерти или боли. В миндального цвета глазах овчарки застыло какое-то непонятное Орлику чувство – настолько непонятное, что бойцовый пёс ощутил нарастающую растерянность. Он не мог объяснить, почему взгляд бурой овчарки мешал ему сосредоточиться каким-то совершенно уму непостижимым образом, зато мог объяснить, почему его удивило поведение пса. Незнакомец не бросался в схватку с ретивостью загнанного в угол раненого вепря; он не кидался на стены ямы в сумасшедшем желании вырваться на свободу; он не искал спасения и не молил о пощаде. Он просто стоял и смотрел, как будто со странной тоской наблюдал за закатом или увяданием листьев в осеннем лесу. Орлик никогда не заглядывался ни на небо, ни на листья, потому ему было совершенно чудно всё в этом необычном псе.

И теперь, глядя в эти задумчивые глаза, Орлик отчего-то не мог найти в себе решимости броситься вперёд и сломать ему шею. Осознав это, через мгновение он вскинулся сам на себя: «Я трус?!» – вопросил он молча, и ярость будто вновь прилила к голове; однако он тут же поправил сам себя – ему не хватало не решимости, а желания. Отчего-то сейчас, впервые за всю жизнь, Орлик не чувствовал желания убить своего оппонента. Его оружие применили против него же самого: невозмутимое спокойствие привело бойцового пса в растерянность, а после охладило его инстинкты убийцы, сведя жажду крови в сердце почти что на нет.

– И чего же ты ждёшь? – поинтересовался немецкая овчарка у белой, как будто спрашивал не о намерении убить, а о погоде.

Орлик поднял голову и усмехнулся.

– А тебе храбрости не занимать! – произнёс он. – Ты меня удивляешь.

Человеческие вопли тем временем едва не порушили потолок над Подвалом. Если бы не толстенные стены, наверху уже давно засекли бы это подземное веселье и приняли бы меры. Люди ждали кровавой расправы над немецкой овчаркой, слышались возгласы: «Фас, Снежный Орёл, фас его, хе-хе!» «Убей этих шавок!»

Внезапно посреди воя громом прозвучал один голос – кричал человек, что разводил псов для боёв:

– Это же чистокровный немец! Чистокровный немец с Орликом! Остановите бой!

Из толпы ответили нетерпеливо:

– Да хоть доминиканец, что с того?

Орлик ещё раз усмехнулся, чтобы не подать виду о своём недоумении:

– Породистый? Кажется, сегодня всё играет тебе на пользу. Мой хозяин не любит убивать породистых. Пожалуй, время твоё ещё не пришло.

– Почему не пришло? – протянул «немец». – Испугался чего-то, щенок?

Ну, такого уже Орлик не смог бы простить и лучшему другу. Сорвавшись с места, он с рыком бросился на немецкую овчарку, ощутив, как пожар вспыхнул в груди:

– Не наглей, папаша!

Сбив с лап пса, Орлик приготовился хорошенько проучить его своими клыками, однако внезапно раздался возглас хозяина, означавший «прекратить атаку».

Покорно замерев на месте, Орлик тяжело вдыхал и выдыхал, сверля взглядом поднимавшегося на лапы немецкую овчарку. «Ишь каков! – рявкнул он в душе. – И в бой не идёт, и ещё «щенок» я ему! Я с ума сошёл, надо было ему глотку порвать, пока ещё у людей не пошли эти разговоры про «немца»!» В яму вошли несколько крепких мужчин с палками, один приблизился к немецкой овчарке с оружием наготове – но тот не сделал и оскала в сторону человека, позволив надеть на себя ржавую звенящую цепь. Орлика взяли за шиворот и увели в направлении клетей.

Там, в длинном помещении, где жили все бойцы, было шумно, как всегда. Псы бросались на прутья клеток – не все были столь умны и послушны человеческой воле, как Орлик, многие любили дебоширить и облаивать всё, что двигалось в округе. Не отвечая им, белый пёс гордо шествовал за человеком к своему спальному месту. Потрепав овчарку за ухом и кинув ему в клетку кусок свежей говядины в качестве награды за сегодняшние убийства, человек покинул его, даже не захлопнув железную решётку-дверь: как лучшему и самому умному из псов, Орлику было позволено гулять, как вздумается, по большей части Подвала. Однако сейчас он был не в настроении на прогулки. Зайдя в свою клетку, он лёг на кофейного цвета тонкий плед, из которого вырос уже почти четыре года как, и свернулся калачиком, не прикоснувшись к мясу. Он любил чистоту и теперь старательно облизывал свою морду, отмывая её от собачьей крови, и думал о сегодняшней схватке. Она не принесла Орлику удовлетворения. Он убил не каждого из тех, кто оказался с ним на одном ринге.

Его сосед, тёмно-коричневый пёс, слишком тонколапый и хрупкий, чтобы из него был хороший боец, рассмеялся в сторону Орлика, барабаня хвостом по клетке.

– Ну, как прошёл бой? – спросил он с выражением чего-то среднего между подхалимством и скрытой насмешкой. Подобный тон не был нов для Орлика: его боялись все, но мало кто желал в этом признаться, и борьба между заячьей трусостью и отказом признавать эту трусость всегда ясно виделась и слышалась во всех движениях и словах, обращённых к великому бойцу.

– Иди спать и мне не мешай, – криво улыбнулся Орлик, оглянувшись на пса через плечо.

Тёмно-коричневый фыркнул в досаде и ещё пуще завилял хвостом, сдерживая обиду. Тут кто-то закричал из клетей на другой стороне коридора:

– А я был на бою, я всё видел! Бой был потрясающий! Я видел! Я видел!

– Что ты видел? – посыпались вопросы на крикуна.

– Сначала Снежный Орёл расправился с двумя молокососами. Они кинулись на него вдвоём одновременно, когда тот ударил их сестрицу, и всё равно проиграли, ха-ха-ха!..

Перестав слушать восхваляющие речи о себе, Орлик положил голову на лапы и прикрыл глаза. Ему хотелось задуматься о чём-то, но он не мог понять, о чём. Мысли его возвращались к арене и к странному немецкой овчарке, который не показал ни тени страха, даже став свидетелем невероятной силы белого бойца. Но мысли эти были обрывочны. Орлик не был дураком, но он никогда не задумывался о чём-то, кроме битв. Теперь ему было сложно с этим: он слишком путался в неясных чувствах, которые вызвало у него сегодняшнее происшествие. Уже почти решив не заморачиваться и позабыть об этом с чистой душой, он услышал, как псы кричат в его сторону с удивлением:

– Снежный Орёл, что случилось, почему вы не напали на того пса? Почему вы и клыком не тронули последнего противника?

– Неужели он оказался слишком силён для тебя, а-ха-ха?!

– Вас отвлекли человеческие крики?

– Вы с ним договорились о реванше?

– Отвалите! – рыкнул резко Орлик, и все заткнулись, только самые отчаянные что-то ворчали себе под носы, но это уже было не слышно. – Дело не ваше.

Сон не шёл к нему. Через пару минут зашли люди, взяли за поводки парочку совсем юных потенциальных бойцов и увели – очевидно, в комнату для тренировок. Орлик полежал ещё немного в состоянии весьма встревоженном, потом поднялся на лапы, равнодушно обнюхал свой кусок мяса, вышел из клети, поскрёбся лапой у железных дверей, был выпущен наружу и отправился поразмять лапы.

Он бродил со скукой взад-вперёд по коридорам, обошёл несколько раз яму для боёв, вокруг которой после боя уже всё опустело, а потом побрёл на звуки собачьего лая и запах крови – туда, где проводились тренировки у молодёжи.

Орлик вошёл в раскрытую дверь, и картина предстала перед ним такая. Двое юнцов, года по полтора каждый, яростно наскакивали на того самого немецкую овчарку, что сегодня выжил в Орликовой яме. Люди стояли рядом, что-то обсуждая. Замерев на пару мгновений, Орлик расслышал, что люди говорили слова «бесполезен», «груша», а также особо внушительно прозвучало «какая порода, какой экземпляр – и совершенное отсутствие способностей».

«Не по вкусу ты пришёлся моим хозяевам, папаша, – фыркнул про себя Орлик. – Нет боевого духа – нет и почёта тебе в наших рядах».

«Папаша» же и впрямь не отличался чувством самосохранения, судя по тому, что ни разу даже не огрызнулся на нападки молодняка. Те прыгали на него спереди и сбоку, хватали за уши и за лапы, а овчарка просто отступал назад – так они и топтались по кругу, как какой-то безумный собачий хоровод. Зрелище было весьма забавным.

– Эй, отбивайся! – не вытерпел и закричал один из нападавших молодых псов. – Отбивайся! Ты боец или нет?

Овчарка сохранял молчание.

– Да он просто какой-то дурак, – мрачно фыркнул другой юнец, впиваясь клыками в ухо немецкой овчарки, а его товарищ снова зарычал:

– Ты что, до сих пор не понимаешь, где находишься? Ты в Подвале, каждый, кто сюда ступает – воин! Давай, сражайся! Сражайся! Отбивай мои атаки!

– Я не бью детей, – наконец процедил немецкая овчарка достаточно тихо, но Орлик всё равно расслышал. Он хмыкнул и быстро перешагнул через порог, молодые псы тотчас отпрянули в стороны и пригнулись к полу, увидав чемпиона: страх не позволял им оставаться с ним наравне. Орлик не обратил ни малейшего внимания на них и обратился к немецкому овчарке, чьё левое ухо теперь было покрыто зазубринами по всем краям, а на плечах и загривке зияли проплешины:

– Привет. А как насчёт подраться со мной, не надумал? – спросил он вызывающим тоном, но не скрывая злой улыбки.

Овчарка медленно склонил голову чуть набок и произнёс, глядя в глаза белому бойцовому псу:

– Я не бью детей, – он повторил это отчётливо и с лёгким холодком в голосе, как будто разъяснял что-то туговатому щенку, который уже надоел.

Пламя вспыхнуло и пробежало по всем членам Орлика, но он, применив нереальную для себя силу воли, заставил себя удержаться на месте, а злобный оскал превратил в ухмылку. Не зная, что ответить, но не желая уходить, он впивался взглядом в миндальные глаза овчарки в ответ.

– Орлик! – позвал его человек. – Орлик, ко мне!

Развернувшись на окрик и проследовав к человеку, Орлик был мягким похлопыванием по крупу выдворен из комнаты. Дверь заперлась за ним. «Справедливо, – подумал пёс. – Я сорвал им бой, меня и выгнали».

Далее он двадцать минут просидел у комнаты для тренировок, прислушиваясь ко всему, что происходило внутри – но не слыша практически ничего, стены были плотные. Когда дверь открылась и псов вывели наружу, Орлик проводил взглядом немецкую овчарку – он хромал на поводке и оставлял за собой тонкий след из крови. Вышедшие люди быстро переговорили о чём-то, и прислушивавшийся краем уха Орлик понял: юные бойцы молодцы, захваты хорошие, а «немец» ни на что не годен, завтра его выведут на потешное убийство Антошке.

Антошка был гигантским агрессивным тосой, который на своём веку проигрывал только Орлику. «Смерть придурку, – подумал белый пёс. – Антошка его сожрёт».

…

Никто не мешал Орлику, и он беспрепятственно проник к арене день спустя. Пробравшись между людей, он устроился в первых рядах, просунув голову между прутьев, что ограждали яму, и принялся в нетерпении помахивать хвостом.

Как всегда, бойцового пса вывели слева. Антошка, тупоголовый гигант, дышал тяжело-тяжело, как будто прежде долго бегал – его внушительный и свирепый вид был одобрен зрителями, вопли поднялись разве что чуть менее оглушающие, чем при выступлении Орлика. С другой стороны менее минуты спустя вытолкнули давешнего овчарку.

– Чистокровный тоса-ину Антон, – звучно объявили сверху, – и немецкая пастушья овчарка Кирилл!

«Кирилл? – рассмеялся внутри Орлик. – Вот имечко-то дали!» Кириллом звали жениха бывшей жены хозяина Орлика, так что выбор клички был весьма ироничен, особенно учитывая то, что с овчаркой по плану должно было сейчас произойти.

Взревев медведем, тоса тут же ринулся на противника очертя голову. Орлик внимательно всматривался сверху в выражение глаз овчарки – и был несколько удовлетворён, когда в них промелькнуло что-то, смутно напоминавшее тревогу. «Немец» даже сделал шаг назад, будто бы собирался развернуться и кинуться прочь. Антошка не дал ему такой возможности, налетев, сбив с лап и схватив своими громадными мощными челюстями холку пса; затем задрал голову и принялся ею трясти, как охотничий пёс, поймавший добычу и пытающийся сломать ей хребет. Зрители напряжённо смотрели, Орлик был в волнении. Помотав башкой из стороны в сторону, Антошка разжал клыки, и Кирилл упал на землю под его лапами, как мешок картошки. Тоса поставил свою могучую лапу на плечо поверженного врага и вопросил внушительно и не без доли пафоса:

– Последнее слово, боец!

«Какой он боец, тупой ты буйвол? – беззвучно рассмеялся Орлик, не отводя взгляда от псов ни на мгновение. – Скорее я болонка».

– Убери лапу с моего плеча, – проговорил овчарка. Голос его был слаб, но почему-то очень рельефно-чётко прозвучал, хриплый от крови, заполнившей его глотку.

Тоса расхохотался, рык забурлил в его пасти.

– А ты шутник! – проревел он, а потом, нисколько не считаясь с последним желанием проигравшего, с силой опустил вниз морду, и клыки его проткнули горло немецкой овчарки сразу и сверху, и снизу.

В это мгновение Орлик почему-то хорошо осознал для себя, что этот пёс не может умереть, пока не ответит ему на один вопрос.

Белой молнией он приземлился с борта ямы вниз, мягко, как кот, и врезался лбом в плечо Антошки. Тот тут же выпустил свою жертву и откатился назад, а Орлик настиг его следом и ударом верхних клыков распорол морду тосе наискось: здоровяк взревел от боли и злости и повалился на землю, утирая лапами морду. Орлик же рывком развернулся и быстро подошёл к немецкой овчарке.

Толпа зрителей издавала звуки недоумения, кто-то радовался появлению своего кумира, организаторы проталкивались к входу на ринг. Кирилл поднялся на дрожащие лапы, весь истекающий кровью – но взгляд его был тот же, неизменно спокойный, почти невозмутимый.

– Почему ты не дерёшься? – спросил громко Орлик. – Отвечай правду.

Кирилл приоткрыл пасть, но белый пёс его перебил:

– Не говори мне про то, что не бьёшь детей. Это бредни. Почему ты не отбиваешься? Боишься? Ни за что не поверю, если бы ты боялся, ты бы убегал. Но ты ни этого, ни того не делаешь, – Орлик прищурился. – Ты же взрослый пёс, не лишённый клыков. Постоять за себя так трудно? Или ты считаешь себя выше этого? Насмехаешься в душе над своим противником – ну так кто смеётся последним, когда клыки входят тебе в глотку?

– А тебе какой до меня интерес? – бросил Кирилл почти с равнодушием.

Люди уже ворвались на арену, кто-то бросился к раненому Антошке, другие с цепями и палками – к двум овчаркам.

– Я тебе задал вопрос, сперва отвечай, потом встречными кидайся, – с нажимом произнёс Орлик. Он не любил разводить демагогий и не умел. – Я спрашиваю – ты отвечаешь.

– Зачем? – спросил немецкая овчарка.

Хозяин бросился с цепью к Орлику, второй человек собирался надеть такую же цепь на Кирилла и увести его за собой.

Достигший верхней точки нервного напряжения Орлик не мог позволить этому случиться. Он никогда прежде не задавался вопросами… да и не задумывался, в общем-то, никогда. Его простая жизнь текла в одном русле, и не встречалось на его пути никого, кто выходил бы за чётко установленные рамки поведения, которые Орлик мысленно диктовал каждому своему противнику. Он был амбициозен и умён, но для него виделся только один путь достижения славы и власти – бой, а его разуму просто не представлялось возможности утруждать себя хоть каким-то образом. Теперь же одно простое исключение из обыденного для него уклада жизни вызвало в душе Орлика невиданные прежде чувства. По-прежнему гордый, как тигр, забравшийся на высочайшую из вершин, он не собирался отдаваться на произвол судьбе, не получив удовлетворения внезапно возникшему у него интересу к чему-то помимо драки. Отмахиваясь от цепи, пёс выбил из человеческой руки железный поводок и рассёк мужчине плечо зубами. Он никогда прежде не ранил человека.

– Затем, что, – прорычал он, немного отклонившись от собственного убеждения в необходимости сохранения спокойствия, – я никогда не видал такого пса, как ты. Ты первый из мертвецов, что прибывают сюда на убой, остался в живых, потому что я позволил тебе остаться! Потому что ты не такой, как все другие – я не увидел ни страха, ни злости, ничего, что с тобой вообще не так?

Сзади кто-то огрел Орлика палкой по спине – ну конечно, он укусил человека, и теперь его ждёт кара. Когда он упал на живот перед бурой овчаркой, тот задумчиво посмотрел на него сверху вниз и произнёс как бы нехотя:

– Со мной не так?.. Мертвецы?.. Хм. Я не боюсь, не злюсь и не прошу о пощаде, потому что ты ничего мне не сделаешь.

– Да я тебя убью! – расхохотался Орлик, выплёвывая кровь. Он имел в виду, что может это сделать, однако собственные слова подогрели в нём ярость, и он отбрыкнулся от обступивших его с палками людей, сбив с ног одного из них.

– Меня нельзя убить, – покачал головой Кирилл.

«Чего? Он сумасшедший!» – понял Орлик с внезапным холодом. А потом ещё яснее понял кое-что другое: только что в порыве эмоций – никогда такого с ним не случалось прежде – он причинил вред людям, и так просто это не оставят. Бойцовых псов, что поднимают лапу на человека, стреляют насмерть в специально отведённой для того комнате.

Он перестал сопротивляться, позволяя нацепить на себя звенящий железными звеньями длинный поводок. Внутри него всё горело, его посещали самые разнообразные чувства, пока что-то похожее на щенячью обиду не сместило весь этот ворох.

– Доигрался, – поведал он Кириллу почти с сожалением. – Хотел узнать у тебя ответ, а в итоге я сам мертвец. Я человека укусил.

Кирилл слегка прищурился с каким-то новым выражением глаз, смерив белого бойца взглядом.

– Теперь я задам вопрос, – заявил он с некоторой живостью, проскользнувшей в голосе. – Ты смерти не боишься?

Орлик издал короткий горький смешок.

– Я же не проиграл никому.

В яму вывели других псов, чтобы поразвлечь зрителей, не получивших полноценного боя с Антошкой, и людское внимание от овчарок переметнулось к новому зрелищу. Торопливо и не особо церемонясь, Орлика и Кирилла затолкали в двери и потащили на поводках за собой. Люди громко переговаривались: имя Орлика звучало часто. Чемпион никогда не демонстрировал неподчинения, и теперь люди с недоумением и жалостью обсуждали, что им придётся убить великолепного воина. Укушенного человека уже увели к местной аптечке, тот громко орал в сторону собак.

«Единственное, чего я боюсь на свете – позор и поражение, – добавил про себя Орлик. Он всё ещё был в разгорячённом состоянии, и мысли к нему приходили странные. – Этот страх меня вёл всю жизнь, если честно: я был настоящим бойцом, я исполнял свои обязанности и получал наслаждение, чувствуя, что я самый сильный. Кто проигрывает, тот умирает жалкой смертью, недостойный зваться псом! Я боялся такой смерти и стал лучшим… Остальные бойцовые собаки стремились стать такими, как я, – в этот миг он встретился взглядами с немецкой овчаркой, которого тоже вели на цепи. Самого Орлика окружили готовые обрушиться на него в любой момент палки, и скоро их пути разойдутся, когда его поведут на убой. – Говоришь, ты не можешь умереть? Не можешь проиграть? – подумал он со злостью. – Не многовато ли чести для престарелой шавки?»

Орлик знал устройство Подвала как свои четыре лапы. Когда они оказались в наиболее широком коридоре, где было много пространства для манёвра, белый овчарка, подловив момент, рванулся в сторону, противоположную сгибу локтя человека, что держал конец цепи. Его движение оказалось столь быстрым, что мужчина вскрикнул и отпустил руку, и Орлик, игнорируя сыплющиеся на него удары палок, бросился к Кириллу. Он всё же, хоть и был бойцовым псом, привыкшим к боли, не был бесчувственен, а потому задержался на долю мгновения, когда палка ударила его между глаз, и кровь брызнула в глаза. Сориентировавшись и отряхнувшись, он сообразил, что немецкая овчарка убегает прочь: он вырвался из рук державшего его человека – причём тоже без особых затруднений – и теперь мчался прочь, прямиком к той двери, что вела к выходу из Подвала.

– А ну стой! – взвыл Орлик, кинувшись следом. – Я же сказал, что убью тебя, дай мне насладиться этим перед смертью, я хочу убить кого-нибудь! Я хочу убить тебя, неубиваемый!

«А как припустил! – думал белый пёс, мчась следом за бурым. – Говорит, что не боится – а, видать, боится ещё как! Меня боится!»

Два немаленьких пса, бежавших что было лап по коридорам, отгоняли со своего пути людей одним своим видом – и никто их не задержал, за ними не могли даже угнаться. Едва не снеся дверь, ведущую на выход, они бросились в подъезд, ведущий к улице, а там до смерти напугали какую-то старушку, только что вошедшую в дом, ворвались в открытый проход и дальше побежали по двору. Кирилл бежал совсем не так, как томные ленивые псы его возраста – Орлик за ним едва поспевал. Прошло ещё минут десять, прежде чем белый пёс нагнал его на каком-то пустыре и наконец снёс с лап, прижав к земле. Разбрасываясь слюнями и ощущая, как трещат рёбра от долгого бега, он зарычал Кириллу в морду с безумным торжеством:

– Убегаешь, заяц! Ты боишься меня, боишься, что я тебя убью! Аха-ха-ха, но тебя же нельзя убить, так чего ты боишься?

– Ничего, – отвечал пёс прежним голосом.

– Не врать! – рявкнул Орлик и вцепился клыками в собачье горло. – Чего же ты убегал, сумасшедший?

– Я убегал, потому что знал, что ты последуешь за мной, – сказал Кирилл, задыхаясь, но по-прежнему не отбиваясь. – Ты хотел меня убить, и тебя бы ничто не остановило. Ты бежал за мной до сюда с одной целью. Я спас тебя от смерти.

Орлик действительно горел желанием убивать, всё это время, во время бега, и сейчас, сжимая в зубах горло пса, однако вдруг его челюсти разжались почти непроизвольно.

– Ты хочешь сказать, что специально повёл меня за собой, чтобы спасти мою жизнь? – спросил он медленно. – Мою? Ты меня разве не слышал? Я рад, что умру, не проиграв никому. Я боец, я убийца. На твоих глазах я убил троих псов, я почти убил самку и собирался убить тебя. Мои жертвы называют меня «поганой тварью» и «безжалостной сволочью», так какое дело тебе до моей жизни? И, кроме того, я был готов принять смерть от руки человека, кому ты помог?

– Если ты жалеешь о том, что не мёртв, возвращайся, – проговорил Кирилл. – Убери лапы с моей шкуры и возвращайся.

– Думаешь, я всё ещё не желаю тебя убить? Я бежал за тобой полгорода, чтобы отпустить?

– Меня нельзя убить, – невозмутимо ответил немецкая овчарка.

Орлик хрипло рассмеялся и снова погрузил клыки в чужую глотку, но уже почему-то без особого энтузиазма – он и сам это заметил.

– А если я сейчас сожму зубы? – вкрадчиво прошепелявил он сквозь шерсть. – Что, восстанешь, как Кащей?

– Я перестану дышать и истеку кровью, – прошептал Кирилл, теряя силы. – Но я верен своему делу, как ты – своему. Я ещё не исполнил свой долг, поэтому Моряна вернёт меня к жизни. Я не лгу, – он закашлялся и еле договорил: – Я уже возвращался.

Орлик вновь разжал клыки и отошёл на несколько шагов. Кровь в нём бурлила, но какое-то новое, прежде незнакомое настроение накатило на него. Ему хотелось посмеяться, и он даже толком не мог осознать, что буквально только что едва не был застрелен. Орлик сделал глубокий вдох и выдох, вдруг ощутив, как чист был воздух здесь, на пустыре.

– Ты и впрямь безумец, – сказал он и улыбнулся. – Много сказок слушал.

Кирилл лежал в траве, восстанавливая дыхание, но всё равно задал вопрос:

– Возвращаешься умереть?

– Отвечу, когда скажешь, что у тебя за дело. Что за дело могли тебе поручить, такому не умеющему постоять за себя слабаку… и безумцу, к тому же.

– Я иду на Знахарскую Цепь. У меня есть разговор с её лидером. Я собираюсь убедить его уничтожить Знахарскую Цепь.

Орлик слышал о Цепи, кто ж о ней не слышал среди собак. Естественно, в Подвале никаких особых знаний про неё водиться не могло, потому он не был очень озабочен сообщением Кирилла.

– И сколько ты идёшь с этой идиотской идеей? И откуда? Сколько раз ты «восставал, как феникс», прежде чем оказался на моей арене?

– Я перестал считать, сколько раз Моряна возвращала меня с тех пор, как я спустился с Сихотэ-Алинь. Я иду двадцать лет.

…

Орлик не стал убивать его. Настоящие безумцы, которые остаются в сознании, встречаются достаточно редко, как ему казалось. Впервые в своей жизни он чувствовал интерес к другому псу и не мог заставить себя прикончить этого забавного овчарку, не узнав о нём побольше.

Белый бойцовый пёс не вернулся в Подвал. Сейчас, когда он вдруг познакомился с чем-то, отличающимся от его повседневной жизни, он не хотел умирать. В тот вечер, когда они сбежали, Орлик допоздна сидел рядом с Кириллом, восстанавливающим силы после того, как два бойцовых пса один за другим едва не задушили его, и слушал истории сумасшедшего пса, и лёгкость, и ощущение свободы наполняли его изнутри – из-за окружающей его впервые в жизни природы и из-за общего безумия сложившейся ситуации.

– Я шаман, – говорил ровным голосом немецкая овчарка. – Я ученик величайшего из величайших шаманов юго-восточных хребтов. Мой наставник и я провели множество дней, познавая сущность этого мира и нашей, собачьей в нём роли. Задолго до того, как появилась Цепь. А после мы с интересом наблюдали за становлением этой новой собачьей святыни издалека, используя ока Древних Богов и помощь Моряны, повелительницы всех морей. Но после… впрочем, тебе это знать необязательно.

– Очень необязательно, – показательно зевнул Орлик. – Что врачеватели, что шаманы – один кот с вами со всеми.

– Стало быть, мне не рассказывать, – заключил Кирилл.

– Нет, давай дальше, – Орлик оскалился. – Как это так вышло, с какой скалы ты сверзился башкой вниз, что возомнил себя бессмертным?

– Я не возомнил. Меня переезжала машина, меня загрызали волчьи стаи, и я тонул в реках горных и равнинных. И всякий раз я возвращался в том возрасте, в котором получил свою миссию. Мой наставник остался в горах набираться мудрости, а меня, как самого верного ученика, послал исполнять его задание. Я должен поговорить с лидером Цепи.

– Ага, поговорить, чтобы он уничтожил эту свою Цепь. Как ты это себе представляешь? – рассмеялся бойцовый пёс. – Ты так красноречив?

– Я несу волю Богов, и он не может не воспринять моих слов, – с толикой надменности произнёс Кирилл.

– А зачем тебе вообще, – склонил голову Орлик, – уничтожать её? Цепь эту Знахарскую?

– Тебе этого тоже знать необязательно.

– Они как живой собачий закон. Множество из моих соседей по клеткам обожают эту Цепь, как мать свою родную. Тебе не кажется, что ты собираешься какую-то гадость сделать, похуже, чем те, что я творю ежедневно?

– Быть может, – покачал хвостом Кирилл. – Но я тебя не осуждаю.

– Пф, да я тебя тоже. Что мне до бредней сумасшедшего?

Кирилл посмотрел на него странно, изучая.

– Несколько раз меня убивали, узнавая о моей миссии, – задумчиво проговорил он. – Поэтому я уже давно никому не рассказывал.

– Вот же идиоты! – рассмеялся Орлик. – Разве не в этой Цепи сказано о том, что убийства запрещены и всё такое, ха!

– Собачья законность – насквозь ложь. Что бы ни было сказано, каждый увидит лишь собственную выгоду в любом слове.

Мудрствования Орлику уже сломали голову, и он положил голову на лапы, собираясь заснуть.

– Ну и что ты будешь делать? – спросил у него Кирилл.

– Да умирать всё же пока не очень охота, – проворчал белый пёс. – А развлечения ради, почему бы не посмотреть, как ты явишься на эту Цепь и тебя с твоей бессмертностью и великими миссиями спустят с гор кувырком?

Глава 5. 1. Сны Запада, Ночные горы

Прошло два с половиной дня, и Малахит наконец смог покинуть Восток и продолжить своё путешествие к кошке Юга.

Рана Макса не была столь серьёзной, чтобы угрожать жизни щенка, однако он вскоре после случая с зубром пришёл в себя и всё, что впоследствии делал – выл дурным голосом громче всех больных на Востоке. С Горным Хрусталём встретиться Малахиту не довелось. Лечением маламута занимался юный, но очень способный питбультерьер года и пары месяцев от роду. Куара Чан передал Малахиту приказ своего лидера «отдохнуть», что означало «сиди в выделенной тебе норе и не мешай нам лечить твоего щенка». Но, во-первых, Малахит не мог позволить себе столь низко пасть в глазах Восточных псов, бездействуя, во-вторых, всё же это был его ученик. Сначала тайком, а потом и не скрываясь, он пробирался в каменную пещерку, где лежал больной щенок, и сидел там часами, из вредности поправляя занимавшегося обработкой раны питбультерьера, желая в глубине души, чтобы тот исчез куда-нибудь. Макс, хоть и страдая от боли, очень гордился своей травмой, полученной в героическом бою. Его рана быстро заживала, но одно обстоятельство ужасно беспокоило Малахита: щенок не хотел открывать глаза. Когда его просили это сделать, он начинал плакаться и уверять всех вокруг, что ему больно поднимать веки, что само по себе было очень странно. Малахит потратил полчаса, всеми правдами и неправдами уговаривая ученика сделать над собой усилие и хоть приоткрыть глаза – вдруг они сильно повреждены после удара головой о дерево, надо же проверить. Ничего, впрочем, не вышло, и Малахит решил пока не тревожить Макса, доверив разбирательства с его побочными травмами Восточным псам.

Всю дорогу Рэм, в отличие от своего лидера, добропорядочно просидел в пещерке, куда его проводили в первый день. Избегая всяких контактов с Восточными псами, он терпел гордое одиночество смиренно и даже не ел ничего, что ему предлагали услужливые целители. Он тоже пару раз наведался к Максу – он любил щенка, и отношения у них были вполне хорошие. Но тогда Рэму приходилось видеться с питбультерьером из Восточной стаи, это его нервировало, и в конце концов он совсем уединился у себя и не вылезал до тех пор, пока Знахарь Севера не позвал его продолжать путь.

Осведомившись у своего верховного воина, не превращается ли он в Кай, и получив отрицательный ответ, Малахит решил, что всё дело в былых временах, проведённых Рэмом здесь, на Востоке. «Должно быть, совсем тут дворняг унижают, – с сожалением подумал Малахит. – Слава Севервею, Макс не дворняга, иначе оставлять его здесь было бы чуть-чуть тревожнее».

Идти вместе с собратьями на Юг маламут, конечно, был не в состоянии. Потому через два с половиной дня после происшествия Северные псы попрощались друг с другом, Малахит отдал приказы питбультерьеру и Куара Чан, как им лучше вести себя с Максом, поблагодарил за приют для раненого щенка и отправился в дорогу с одним Рэмом в компании.

Он с чистой душой оставил своего ученика в чужом краю: он полностью доверял Востоку. Но он не доверял Югу, потому ближе к границам края лесов и песен они с Рэмом замедлились и стали вести себя осторожнее. Пусть верховный воин ничего и не знал о подозрениях своего лидера, он отлично почувствовал напряжение, исходящее от Знахаря, а потому перенял от него взволнованное состояние.

Что бы там задумал или ни задумал Морион, однако патрули прочёсывали Юг с действительно завидной частотой. Не прошло и пяти минут путешествия Северных псов по чужому лесу, как они наткнулись на дозор, состоявший из двух псов.

Это были ирландские волкодавы, могучие гиганты, и рядом с ними Малахит ощутил себя совсем маленьким щенком. Уши Рэма были только по челюсть этим здоровякам. Смотрели Южные неприветливо и почти подозрительно.

– Я к вашему лидеру, – сообщил Малахит. – Желательно побыстрее, дело не терпит отлагательств.

Псы переглянулись и склонились до земли в позе бесконечно вежливого почтения, но их глаза смотрели по-прежнему без капли расположения.

Они не были вправе отказать Знахарю в просьбе сопроводить их к Мориону, и потому дальнейший путь Малахит и Рэм прошли бок о бок с этими волкодавами. Южный лес был густ и высок, снежные лапы елей закрывали небеса, и потому здесь было гораздо темнее, чем на Севере, и, уж конечно, темнее, чем на Востоке. Малахит отчётливо чувствовал незнакомый дух, пропитавший тут всё, и деревья смотрели на него, как на чужака – неодобрительно, мрачно, будто исподлобья. Пёс не имел кошачьего зрения и не был шаманом, но это не мешало ему ощущать буквально каждой шерстинкой своего тела дыхание этой древней чащи – не такое, как на Востоке, где редкий горный лес смотрит на посетителей свысока и издалека, с равнодушием и безразличием; здесь каждое дерево было подобно маленькому злому божку, недовольному вторжением на свои земли, и это недовольство волнами накатывало со всех сторон. Иглы шевелились в вышине, стуча друг о друга, что-то поскрипывало по бокам от псов – Южный лес был не в пример живее Восточного, несмотря на тишину, в чаще определённо что-то происходило, неведомое собачьему глазу.

Спустя час бега по этой колючей долине, становившейся темнее с каждым шагом, уши Малахита уловили вдалеке какие-то мерные ритмичные звуки, которые странным образом дополнили картину. Слева и справа мелькнула чья-то шерсть – и ещё несколько псов присоединись к процессии, учтиво поприветствовав Северных врачевателей. Чем дальше они бежали, тем больше собак попадалось на глаза и тем громче становились странные звуки. Рэм не бывал на Юге, и его шерсть тревожно поднималась дыбом. Наверное, его волнение не ускользнуло от глаз Южных псов, но те не поспешили разгонять страх своего гостя объяснениями. Это сделал Малахит, коснувшись хвостом бока товарища:

– На Юге колдуют с помощью звуков музыки. Это поют бубны.

– Че-го? – переспросил Рэм едва не с рычанием.

– Они изготавливают это из сердцевин пней лиственных деревьев и шкур горных козлов, – пояснил всезнающий Малахит. – Сам увидишь. Очень интересная штука.

Лес совсем немного поредел. Стало чуточку просторнее, воздух потеплел.

Наконец бег псов замедлился. Они приближались к сердцу тёмной тайги. Собачьи глаза смотрели на врачевателей Севера едва не из-за каждого ствола. Удивительным образом здесь, в глубине леса, жизнь кипела, как река в скалах: собаки сновали туда-сюда, острый травяной дух посреди зимы разгонял холод, слышалось рычание, прерываемое скулежом – велись тренировки бойцов Мориона. Малахит сначала не понимал, откуда идут звуки бубнов – а потом догадался поднять голову: над собаками в вышине гигантская сосна, некогда поражённая молнией, упала на плечи своим соседям и повисла там, в воздухе, под острым углом к земле; на эту сосну вскарабкались восемь-десять псов, каждый с оленьей костью в пасти, и сидели, стуча по маленьким козьим барабанам в едином ритме, кружащим голову и мешающим оторвать взгляд от этого зрелища. Каждый из бубнов был, как и сказал Малахит, сделан из тонкой полосы древесины, на которую была натянута внутренняя часть козлиной кожи. Рэм тоже засмотрелся на это и теперь стоял со своим лидером, задрав голову кверху, взирая на музыкантов, как зачарованный. Какой-то Южный пёс рядом усмехнулся, взглянув на удивлённых Северных целителей.

– Быстрее! – раздался возглас неподалёку. – Движения быстрее! Так ты никогда не доберёшься до его глотки!

Тут же позабывший о бубнах Малахит повернул голову в сторону этого голоса. Очень кстати до земли добрался лёгкий ветерок, потянувший со стороны крика, принося с собой запах страха. Малахит махнул хвостом Рэму и направился туда, но тут его остановил один из волкодавов:

– Запрещено входить гостям.

– Мне запреты неведомы, – отвечал Знахарь Севера.

Конечно, волкодав не схватил его за шкирку, чтобы поставить на место, и два Северных пса прошли между деревьев к небольшой поляне, снег на которой был затоптан до такой степени, что под ним проглядывала чёрная земля.

Двое псов боролись на этой поляне. Один из них, московская сторожевая, был просто огромен, размерами он превышал Ёнерчиоса; второй, русская псовая борзая, был гораздо мельче, где-то с Рэма высотой. Московская сторожевая придавил борзого лапами к земле, а тот отчаянно извивался, но ни его быстроты, ни сил не хватало, чтобы хоть на аршин сдвинуть гиганта с себя.

А рядом с ними стоял пёс с холёной шерстью, лоснившейся и слегка блестящей даже здесь, в лесных сумерках.

– Я рассказывал тебе, где находится болевая точка! – резко выкрикнул Морион Юга. – Ты изволил позабыть менее, чем через день?

Малахит невольно замер, глядя на лидера Юга. Его голос звучал совсем не так, как на аудиенции с Горным Хрусталём. Тогда Морион был весь внимание и почтение, пускай и не без лёгкого нахальства, прикрытого манерными выражениями, сейчас же он скорее напоминал военного пса, бдительно тренирующего будущих воинов, строгого и безжалостного.

– Я сдаюсь… сдаюсь… – прохрипел борзая, уже почти раздавленный лапами гиганта.

– Не отпускай его, пока не вспомнит моих вчерашних наставлений, – невозмутимо приказал Морион – и повернул голову, как будто знал, что за ним наблюдает кто-то посторонний. – Малахит Севера, – произнёс он тише и склонился медленно и безупречно галантно.

– Прошу прощения, я помешал собачьим боям, – вежливо сказал Малахит, скользнув глазами по лидеру Юга, а потом посмотрев на задыхающегося от боли борзого, всё ещё придавленного к снегу.

– Не стоит, – покачал головой Морион. – За какой надобностью вы здесь, глубокоуважаемый друг?

– Сейчас скажу, глубокопочитаемый… – ответил Знахарь Севера и коснулся носом плеча Рэма. – Огненный брат, пожалуйста.

Рэм понял своего лидера и быстрым шагом направился в сторону дерущихся Южных псов. Одним сильным движением он сделал захват на загривке московской сторожевой и, уперевшись задними лапами в снег, оттащил пса прочь; борзая, уже ничем не прижатый к земле, остался там лежать, поскуливая. Возможно, его рёбра были повреждены.

– И ведь ни капли собачьей крови не пролито, – заметил Малахит. – Умно вы обскакикваете закон, мой друг.

Он знал, что не должен был вмешиваться и задевать как-то Мориона в нынешней ситуации. Но он же не мог сдержаться и не вступиться за борзого, это противоречило всему в нём.

– В отличие от вас, – тихо сказал Знахарь Юга. – По какому праву вы решили прервать мою тренировку? Покорнейше прошу прощения, но вы всё ещё не Верховный Знахарь, Малахит Севера.

Рэм отпустил шкирку московской сторожевой и отскочил назад. Гигантский пёс посмотрел на своего лидера, ожидая приказов, но Морион лишь отпустил его кратким взмахом хвоста.

– Вы тоже, Морион Юга. И вы не вправе причинять вред собакам. Разве не за это вы осудили меня на днях?

– Совсем не видите разницы в ситуациях? – послышался голос слева.

Малахит развернулся – и встретился взглядом с прозрачными голубыми глазами якутской лайки мраморного окраса. Лайка только что вышел из чащи и стоял сейчас там, смотря на Знахаря Севера насмешливо и слегка приподняв морду.

– Медвежий Боец Утэм, – произнёс Малахит с улыбкой. – О какой разнице вы говорите? Я совсем не понимаю вас.

– Разница в том, – тут же ответил якутская лайка, – что здесь у нас, на Юге, ведутся тренировки с участием собак, и это известно всем. Каждый, кто соглашается участвовать в наших тренировках, делает это добровольно. Мы не загоняем к себе псов насильно и не причиняем боль тому, кто не ждёт её.

Малахит едва терпел эту ухмыляющуюся морду рядом с собой и полагал, что Утэм взаимен с ним в чувствах. Невольно вздыбясь, он скрежетнул зубами в сторону Южных псов, заставляя себя вспомнить, зачем он сюда пришёл. «Что же, тот борзый сдавался, а его не пощадили, такая у вас добровольность, благородные врачеватели Юга!» – вертелось на его языке, но он невероятным усилием заставил себя сдержаться. «Я должен вылечить своего пациента, это моя первейшая обязанность, ради этого придётся потерпеть парочку породистых аристократишек», – сказал он себе, сделал пару вдохов и выдохов и высказал лишь одну из язвительных мыслей, что посетила его разум:

– Насколько я знаю, Медвежий Боец более не Верховный Воин Юга? – спросил он. – По моей инициативе это случилось, в общем говоря, и хочется лишь осведомиться, так ли это.

Морион покачал головой.

– Я не ослушник приказов лидера, не беспокойтесь. У меня новый Верховный Воин. А по отношению к вам были Горным Хрусталём приняты какие-то меры?

– Были. Но это дело не ваше, – оскалился Малахит. – Ладно, мы можем долго щерить клыки, давайте я сразу скажу, что я здесь забыл? Дело вот в чём: у меня тяжёлый пациент, мне нужна помощь.

– Вот как? – хохотнул Утэм. – Иронично, да?

– Вот лично твоя помощь мне сотню лун не сдалась. Я хотел спросить совета у вашей кошки. У той самой. Дело может разрешить только опытный шаман. Могу?

Морион помолчал пару мгновений. А потом произнёс, сделав попытку добавить горечи в голос, вот только вышло не совсем удачно, из-за чего его слова прозвучали с немалой долей завуалированного ехидства:

– К сожалению, не можете. Потому что в моей стае нет никакой кошки.

Малахит склонил голову набок.

– Да ну? – сказал он.

– Больше нет, – пояснил Знахарь Юга, растягивая слова, как удовольствие. – Вы немного опоздали, Малахит Севера. Недавно мне пришлось изгнать кошку, потому что она показала нам свою истинную сущность предательницы и лгуньи. Мой эксперимент, заключённый в принятии её в стаю, не удался, я осознал, что псам и котам не жить бок о бок, и потому кошка-шаманка была сопровождена к границам моего края.

– Если вам интересно, хвост я ей вырывать не стал, – весело добавил Утэм.

Малахит прищурился, глядя то на Знахаря, то на воина.

– Лжёшь, собака, – голосом, полным недоумения, произнёс он наконец, обращаясь к лидеру Юга.

Морион поморщился.

– Я не лгун, уважаемый Малахит Севера. Прошу, не переходите на личности.

– Кошка жила-жила себе, пока мне не понадобилась, а теперь вдруг оказалась предательницей! Что за совпадения! – вскричал белый дворняга, и Рэм сбоку от него ощетинился. – Морион, вы меня за кого держите?

– Да, признаю, совпадение получилось очень некрасивым, мне жаль, что я не могу вам ничем помочь, – изысканной скороговоркой ответил лидер Юга. – Если пожелаете, мои лучшие врачеватели будут отправлены к вам на Север…

– Я щенок, по-вашему? – не унимался Малахит. Он не верил своим ушам: слишком это было по-идиотски. – Я шёл сюда ради этой вашей кошки, чуть не скормил собственного ученика зубру, а теперь вы говорите, что изгнали свою кошку, как удачно! Когда, могу спросить? Уж не полчаса ли назад, когда нас встретили ваши дозорные?

– О нет, пару дней назад.

– Ха-ха-ха! – горько расхохотался Знахарь Севера, чувствуя, как внутри всё задрожало. – То есть, приди я пару дней назад, я получил бы её помощь и спас бы своего пса, и предательницей она не была, а теперь… Вы смеётесь, мой породистый друг, вы просто смеётесь! Это дело жизни и смерти, как вы…

– Мои соболезнования, но я…

– А что значит, Морион, «сущность предательницы и лгуньи»? Что это значит, а?

– Если вас интересует, чем провинилась кошка. Она практиковала свои тёмные методы без моего ведома и развращала кошачьим колдовством наших щенков. Она накладывала проклятия на собственных товарищей-врачевателей. Узнав о том, я просто не мог оставить её дальше жить на моей земле. Дело вовсе не в моём желании переступить кому-то дорогу. Лишь благодаря воле случая вышло так, что вам внезапно понадобился её совет…

Малахит замолчал. Он был в смятении. Его мысли носились туда-сюда, и он не мог уцепиться ни за одну. Наконец, подняв глаза и встретившись со спокойным взглядом Мориона, бесстрастного и идеально почтительного, как и всегда, Знахарь Севера осознал про себя чётко: он ни за что не отступится, он не поверит Мориону, он должен вылечить своего пациента!

– Я не верю, – выговорил Малахит с злостью. – Не верю в совпадения и случайности, я слишком стар для такого. Рэм, побегай здесь, обыщи всё, почуешь кошачий запах – сообщи мне.

Слегка скованно кивнув, рыже-бурый пёс развернулся и потрусил в сторону. Утэм издал смешок, а Морион склонил голову, как в недоумении. Эти двое стояли бок о бок, совсем как только что стояли Рэм и Малахит, и Знахарь Севера невольно задумался: «А не ослушался ли Морион Горного Хрусталя? Вдруг Утэм по-прежнему исполняет обязанности Верховного Воина?» Эта мысль была бы уму непостижима какой-то месяц назад.

– Верховный Знахарь Севера, скажите мне, а кто вам дал право обыскивать мои земли? – протянул Морион. – Я извиняюсь, но не много ли вы себе позволяете?

– Своё право я знаю сам, и мне не нужны для того законы, – вскинул голову Малахит. – А вы позволяете себе больше в любом случае.

– Мы можем сколько угодно спорить о тренировках моих псов и причинах изгнания кошки, однако распоряжаться на чужой территории запрещается, по крайней мере, общепринятыми нормами вежливого поведения, причём не только у нашего вида.

«Ты смотри! – заметил про себя Малахит, ещё более раздражаясь. – Как говорит-то! Будто боится, что я, позорная дворняга, как-то случайно позабуду, что веду разговор с породистым».

– Я целитель! – рявкнул он, поворачиваясь хвостом к Южным. – Мой первейший долг – лечить собак, а не скакать на задних лапках вокруг каждой вши, требующей уважения, и я намерен исполнять свой долг, мой благородный братец. Если я не обнаружу следов кошки, которые за два дня уже должны были исчезнуть, то уйду отсюда навек, а покамест останусь здесь, нравится вам это или нет.

Он глянул назад как можно более вызывающе и отметил, что шерсть Утэма слегка приподнялась. На мгновение ему показалось, что сейчас Морион отдаст приказ, и все воины Юга кинутся на Северных псов, и клочьев от них с Рэмом не останется. «Нет, Морион не станет так открыто нарушать закон, должен же он проявить благоразумие, даже если и имеет какие-то планы. Сделай он сейчас что с нами – и будет, во-первых, понятно, чьих лап дело, во-вторых – само по себе опрометчиво…»

Сейчас, размышляя о чьей-то опрометчивости, он, по свойственной ему горячности, совершенно забывал присматриваться к своему собственному поведению с такой же вдумчивостью.

Они с Рэмом нашли только одно жилище в земляном углублении под густыми голыми ветвями кустов, что находилось достаточно далеко от прочих землянок Южных псов – только одно жилище, где пахло кошкой. Видать, здесь она и жила. Вполне логично, что там её запах ещё не смылся – но и он был не особо свеж. Всё указывало на то, что кошка действительно исчезла с территории Южного лагеря не менее двух дней назад.

Огрызнувшись на безупречно вежливое предложение Мориона выделить им сопровождение к границам, Малахит и Рэм направились на Север ни с чем.

Напоследок произошёл ещё один случай. Стоило Северным псам пробежать пару шагов прочь, как чуткие уши Малахита уловили позади приглушённое ворчание Утэма, которое он послал им вслед:

– Да уж, действительно… Север – оплот неудачников. Неудивительно.

Резко развернувшись, Малахит пристально глянул в прозрачные насмешливые глаза якутской лайки и рассмеялся ему в морду внезапно и со злостью:

– Однажды я шкуру с тебя спущу, шутник.

Он тут же осознал, что это сейчас вырвалось у него зря. В конце концов, они тут не воинственные степные кочевники, чтобы лидер одного клана перед позорным бегством бросал в сторону противников такие кровожадные обещания. Как назло, ещё и свидетелями тому была половина Южной стаи, которая вышла поглазеть на гостя, ещё и с пациентами в составе, небось… Однако недолго Малахита мучала совесть. Морион-то вообще собачьи бои тут развернул – ну и что с того, что Знахарь Севера что-то там тявкнул? Ежу понятно, кто прав в этой ситуации.

По пути домой Малахит не стал забегать к Горному Хрусталю проведать своего ученика. Он спешил к больному псу. Настроение было прескверное, на душе бушевали шторма, и Знахарю Севера не терпелось вновь приступить к работе. Оставалось лишь надеяться, что решение придёт к нему в процессе, раз уж ни на чью помощь он рассчитывать не мог.

…

На Севере гости поджидали его самого.

Он издалека почуял запах чужаков, что его слегка взволновало.

Когда наконец возвратившиеся путники забежали в подземелье, навстречу им тут же выскочил Сьёд.

– Я решил, что на Юге вас съели! – взволнованно воскликнул он. – Что за привычка такая – пропадать? Ну, добились кошачьего совета?

– Куда там! – прорычал Малахит. – Я потом всё расскажу. Лучше ты ответь мне: неужто и к нам пожаловали?..

– Селенит Запада с братом, – без церемоний сообщил Сьёд.

Сердце Малахита тревожно подскочило. Селенит Запада, как следует из его имени, был Верховным Знахарем Западных земель; пса он из себя представлял своеобразного. Трудно было стать Знахарем, будучи обыденностью, пускай и соблюдая все собачьи предписания, в чём Малахит успел убедиться за свою жизнь на Цепи. Вот только своеобразность бывает разной, и отличия Селенита от прочих псов скорее опускали его в глазах Малахита, нежели наоборот. В любом случае, неприязнь их не была односторонней, и потому Малахит был удивлён, узнавая о том, что Знахарь Запада почтил Север своим присутствием. Неужели и ему нужна помощь с больными?..

Лидер чужой стаи ожидал Малахита в его собственной норе. Не пожелал, видимо, селиться в жилище для простых псов, хотя, говоря по правде, пещеры некоторых целителей Севера в несколько раз превышали Малахитову.

Оставив Рэма рассказывать последние новости Сьёду снаружи, Малахит один прошёл в своё жилище, и тут же встретился со своим гостем.

Небольшой породистый пёсик подскочил на его появление, тряхнув лохматыми ушами. Он был рыжим карликовым пуделем с маленькими глазками, которые, как жгучие чёрные жемчужинки, отчётливо выделялись среди кудрявого светлого вороха шерсти даже в полумраке, царившем в норе. Несмотря на явно благородное происхождение, пёсик был весь взъерошен, как последний бездомный дворняга, его волнистые лохмотья меха где-то стояли дыбом, где-то – гладко прилегали к телу, отчего при первом взгляде на него возникало неистовое желание рассмеяться. Вовсю махая коротким хвостиком, что оканчивался особо неухоженной и спутанной кисточкой из длинных шерстинок, пуделёк сходу бросил Малахиту в морду обвинение:

– Считаешь это забавным, да, поиздеваться надо мной вздумалось, да?

Малахит остолбенел на миг. Он пришёл в совершенное недоумение.

– Чего? – спросил беспородный пёс.

Рыжий пудель пару мгновений настороженно дырявил взглядом Знахаря Севера, а потом вдруг отшатнулся назад. Его маленькая головка с покачивающимся на ней холмиком из рыжей шерсти слегка склонилась.

– Ничего, – произнёс он голосом совершенно спокойным, разительно отличающимся от рычания, которым он встретил вошедшего в нору Малахита менее минуты назад. – Малахит Севера, я вовсе не хотел вас задевать, просто обыкновенно пёс, когда чувствует за собой вину, после обвинения, со стороны кажущегося бессмысленным, невольно выдаёт себя тем или иным словом или поступком, пребывая в неосознанном страхе и желании раскрыть свой проступок одновременно. Прошу прощения за неучтивое приветствие.

– Хм, ничего, – Малахиту было далеко до успокоения. – А что ты здесь забыл? И зачем бы мне чувствовать за собой вину?

Селенит Запада склонил голову набок, и острый взгляд его маленьких подозрительных бусинок-глазок неприятно кольнул Малахита. Досадливо пожав плечами, белый пятнистый пёс присел на землю, ожидая ответа. Честно сказать, этот рыжий мелкий пёс был одним из немногих на Цепи, которого Малахит немного опасался.

Какой щенок не знает о том, что на Западе ведают природу собачьей души? Врачеватели Цепи, впрочем, осведомлены о некоторых прочих подробностях, как то, допустим, о большой любви Западного лидера ко всяческим забавам, связанным с его сферой влияния. Почему бы не использовать себе на потеху свои возможности к проникновению в чужие сны и ощущению чужих эмоций? Малахит не раз слышал о том, что Селенит Запада, единственный из Знахарей, требует с посетителей оплаты своей помощи. Только в качестве цены он просит не еду и не припасы, а собачьи чувства и воспоминания. Как только пёс лично соглашается пожертвовать свои духовные ресурсы кому-то другому, они становятся в свободное использование для колдуна, который умеет ими повелевать себе во благо.

Не зная всех подробностей и руководствуясь в отношении к Западу одними лишь слухами, Малахит решил не делать злобный взгляд и не относиться к Селениту с предубеждением. В конце концов, ни один из пациентов, что уходил с Запада, не разнёс по миру новость, что благородные врачеватели теперь берут такую страшную плату за свою помощь: потому ли, что всё это насчёт чувств и воспоминаний были выдумки… или просто рассказывать было нечего – много ли расскажешь, если у тебя заберут воспоминания? Во всяком случае, нетёплые отношения двух Знахарей не основывались лишь на этих полуправдивых сплетнях. Дело было и в том, что брошенных, невылеченных и выгнанных посетителей чаще всего собаки Севера подбирали именно с Западной стороны.

Что тут делать… Репутацией Знахарская Цепь дорожила свято, однако какой же пёс, оказавшись прогнанным взашей самим Знахарем, осмелится обвинить в этом кого-либо, кроме себя самого? Таким образом, выкидывание прочь не угодивших чем-то пациентов законом никак не возбраняется и никому от этого ни жарко, ни холодно – кроме Малахита, который всех этих несчастливцев потом подбирает.

В любом случае, Селенита Запада в этом вопросе можно было понять: вероятно, весьма затруднительно лечить большое количество животных, когда у тебя в стае всего лишь два пса, включая тебя самого…

– Малахит Севера, – серьёзно проговорил Селенит, выдохнув с выражением странной досады. – Пожалуйста, отвечайте мне сейчас честно. Мы с вами оба Знахари и оба дорожим тем, чего добились своими собственными силами. Понимаете меня?

Малахит усмехнулся слегка. «Уж конечно под этим сокровищем, которого ты добился своими силами, подразумевается не искреннее доверие братьев по хребту и не любовь народа», – подумал он с немалой долей ядовитости.

– Не то, чтобы понимаю отчётливо, – проговорил Знахарь Севера. – Но страстно желаю понять, чтобы перейти к сути, разубедить тебя во всех ко мне претензиях и вернуться к своим пациентам. Тебя, к слову, разве не ждут ваши больные?

– Подождут, хвосты не поотваливаются, – хохотнул Селенит. – Ладно, если вы совершенно не намерены терпеть томительное ожидание, я задаю вопрос свой сразу. Лап ваших ли псов дело такое: пару дней назад, стоило мне сомкнуть глаза, нечто словно вцепилось мне в глотку невидимыми клыками. Я прекрасно знаю, как бороться с нечистью, что атакует спящих, но в тот миг не один из моих методов не возымел действия. Я извивался как раненый кот – во сне ли, наяву – мне виделись совершенно уму неподвластные видения, я будто смотрел чьими-то глазами картины безумно далёких мест, в которых никогда прежде не бывал и которых не видывал раньше; там были горы, озёра, леса и пустоши, людские и собачьи города, драки и путешествия – всё пронеслось в одно мгновение, но, как удар когтей по морде, молниеносно, глубоко, врезалось в сознание до безумия чётко. Какое-то время я слышал голос чужого пса, которого тоже раньше не слыхал, и увидел его – немецкая овчарка, почти старик, и голос очень странный. А потом я увидел ваш Север, ваши ели и ваш холм, нора в котором – вход в ваши подземелья. И далее всё оборвалось. Во тьме я лишь чувствовал, как тянет что-то, словно ветерок, во вполне определённую сторону: на Север. Как будто тот, кто посылал мне это насильственное видение, опасался, что я не пойму, откуда он это делает, – Знахарь Запада замолчал и вдруг вскинул голову почти с обидой. – Хотите сказать, так всё произошло случайно, и ваша стая к тому отношения не имеет?

«Не бывает случайностей», – подумал про себя Малахит с необычной злобой.

– Допускаю, что имеет, – сказал он, – но только не с той стороны, как тебе кажется. Ни один пёс на моём Севере не сравнится с силой заклинателя снов, которой ты обладаешь, Западный колдун. И я, мне тоже не под силу насильно захватить твой собственный сон. Но недавно на моих землях объявился необычный пёс…

И Малахит поведал Селениту о двух овчарках, которые принесли неприятности на Север неделю назад. Он начал эту тему неспроста. Ещё когда, изнывая от отсутствия идей, он сидел над телом немецкой овчарки и раз за разом проверял работу всех его органов и энергетику всего тела, то заметил про себя, что головные боли, терзающие пациента, чем-то напоминают такие же, порой возникающие у Сьёда, только в более тяжёлой форме. Сьёд был шаманом не так много времени, кроме того, оставил эту стезю в совсем юном возрасте. Но на Цепи никогда не появлялось настоящего шамана, у которого с этим колдовством была бы связана вся жизнь. И, несмотря на то, что белый пёс, спутник немецкой овчарки, отрицал причастность того к шаманскому искусству, Малахит вновь поднимал порой в голове этот вопрос. Теперь, когда Знахарь Запада упомянул немецкую овчарку и неведомую силу, что заставила даже его, властелина снов, видеть то, что ей было нужно, лидер Севера вновь почувствовал сомнения. Кому же одержать верх над врачевателем, как не шаману?

Выслушав рассказ Малахита, Селенит тихонько рассмеялся с нескрываемым ехидством.

– А к вам тянутся беды, Северный… – протявкал он, хихикая. – Очевидно, шаману этому голову снесло не из-за того только, что здесь наш царит дух! Ведь на то они и шаманы, чтобы во всём быть сильнее нас, не может он валяться без сил, сражённый здешней энергией, не может, ха-ха-ха… Я подразумеваю, что за этим стоит нечто большее. Заговор колдунов? Может, кошачьи козни? Говорите, на Юге вам отказали в помощи, поскольку кошка якобы изгнана? Ну а что насчёт того, что она не просто изгнана, а действительно замышляет что-то… может, на пару с какими-то другими шаманами? Может, перед нами сейчас развёртывается невероятно масштабный шаманский заговор?

– Ну, я бы понадеялся, что мой овчарка - лишь больной пёс, пускай и шаман, – холодно оборвал теории Селенита Малахит. – Ты прав, он не может отключиться так надолго от одной только местной энергетики Знахарей. Однако я почти уверен, что именно он послал тебе эти видения, находясь в состоянии сна уже много дней. Больше некому, у нас нет немецких овчарок. Кроме того, ты видел вход в нашу пещеру в конце – а это последнее, что увидел этот пёс перед тем, как завалиться в бессознание. Скорее всего, он, страдая от этой непонятной болезни, послал тебе что-то вроде просьбы о помощи. В конце концов, если он шаман, почему бы ему не почувствовать такого в окрестностях пса, который явственнее всех прочих способен воспринять его послания?..

– Это верно, – сосредоточенно закивал головой Селенит.

– В любом случае, то, что он вообще шаман, тоже может оказаться заблуждением, – Малахит вздохнул, вновь сражённый мыслями о своей беспомощности. Какая разница – шаман, не шаман – если он его не вылечит? – Ладно, если тебя ещё интересует это дело, можешь пройти и взглянуть на овчарку, только, Богов ради, не мешайся мне.

Селенит посмотрел на Малахита прищуренным глазом, как будто спрашивая: «Эй, ты так свободно говоришь со мной, потому что совсем забываешь, что, несмотря на свои размеры, я не менее могущественный Знахарь, чем ты?» Ощутив этот взгляд, белый лидер поймал себя на мысли, что и впрямь слишком расслабленно себя вёл. Но после всего случившегося Малахит церемониться был не в настроении. Они вдвоём с Селенитом направились к выходу.

– Ещё спутника этого шамана, вторую овчарку, порасспрашивать побольше будет не лишним.

Голос этот прозвучал сзади. Малахит резко обернулся и увидел, как сгусток тьмы совсем глубоко в его норе шевельнулся, а после небыстро вышел ближе к свету.

– Западный Брат, я совсем не заметил вас, – охнул Малахит и слегка склонил голову в приветствии. – Вы правы. Я так и сделаю.

Пёс, что всё это время неподвижно и молча сидел за Селенитом, никак себя не выдавая, склонился ещё ниже в ответ. Он тоже был карликовым пуделем, покрупнее лидера Запада и потемнее, кроме того, при взгляде на него Малахита охватило странное чувство, как и в прошлые разы их встреч – как будто в этом теле маленькой декоративной собачки заперто что-то гораздо большее во всех смыслах. В принципе, необычному этому чувству Знахарь Севера легко мог найти объяснение. Малыш, старший родной брат Селенита, был одним из двух псов, что обитали на Западе, а также Верховным Воином своего края – и сильнейшим псом на всей Знахарской Цепи.

Любого, кто смеялся над этим фактом в глаза или за глаза, маленький пушистый пудель сносил с лап одним ударом. Любого, кто называл его по настоящему имени – Малышом – ждала та же участь.

Потому псы, что дорожили своими костями, обращались к Верховному Воину Запада либо «Западный Брат», либо же просто «Верховный Воин Цепи». Вообще-то последнее звание должно было принадлежать Куара Чан, как воину и советнику Востока, однако все как-то негласно решили, что Малыш сильнее его. Скорее всего, из-за того, что сильный крупный пёс вызывает удивления и внутреннего ужаса не так много, чем сильный пёс размером с трёхмесячного щенка.

«Выходит, Селенит привёл ко мне свою стаю в полном составе! – отметил про себя Малахит. – Впрочем, ничего неожиданного… Со своим братцем за спиной ему нечего опасаться здесь. А рыжий лохматый уж всегда был подозрителен и боязлив».

Проведя Западных псов к норе, где лежал немецкая овчарка, Малахит невольно тяжко вздохнул про себя: как валялся больной два дня назад, так и сейчас. Там, в норе, помимо пациента, находился ещё белая овчарка, что немного смутило Малахита. Он обратился к Сьёду, который, как всегда, когда было нужно, оказался сзади наготове:

– Зачем впустили его?

– Да мы разговорились как-то, – вздохнул Сьёд. – И после его уже было не остановить. Я не знаю.

Заслышав, что разговор ведётся о нём, овчарка лишь лениво взмахнул хвостом в качестве приветствия. Тем не менее, когда в нору зашли все гости, включая псов Запада, белый пёс громко фыркнул в насмешке.

– Ах, у вас и совсем крох в знахари принимают! – нисколько не стыдясь своих слов, удивился он. – Какие малыши! К нам таких даже на бойню не загоняли.

– Куда? – нахмурился Малахит, а Сьёд поспешно выскочил вперёд, обратившись к белому приглушённо:

– Не стоит так реагировать на внешний вид своих братьев. Их размеры не мешают им быть столь же опытными… врачевателями, как и все мы.

Селенит повёл маленьким носиком, словно бы давая знак, что простил невежество своего собеседника, вот только в истинности этого Малахит уверен не был. Тех знаний, что у него водились о лидере Запада, было достаточно, чтобы сказать твёрдо: ничего Селенит не забывал и ничего не прощал. Этот рыжий маленький лис мог вести себя как угодно сейчас и демонстрировать красноречие и доброжелательность, однако его настоящая природа никому не была известна. А в том, что она, эта неприглядная истина, кроется где-то в далёкой тьме его мелочной и подозрительной души, Малахит даже не сомневался. Он невольно перевёл взгляд на брата Селенита, воина Малыша. Знахарь Севера уважал Малыша за силу, за то, что вопреки всем законам даже, казалось бы, банальной логики, маленький и хрупкий на вид пёсик долго и усердно тренировался с одной-единственной целью: стать таким же бойцом, как и крупные псы. Понятное дело, у него это заняло очень много времени, стало быть, Малыша можно было уважать за упорство… «Как же братья уживаются друг с другом? – подумал Малахит, отворачивая голову. – Или же, быть может, Западный брат только кажется простым воином, пускай и чрезвычайно талантливым… может, он такой же хитрый змей, как и его брат».

Уж в том, что Селенит – «хитрый змей», Малахит был уверен твёрдо, у него были на то причины, и появились они ещё очень давно, когда он был всего лишь учеником Знахаря…

– Вы тот самый спутник больного? – проговорил Селенит голосом, быть может, даже излишне благодушным, особенно учитывая последние слова белой овчарки в его адрес. – Хм-м, вы можете кое-что рассказать нам о нём?

– Да, я бы тоже хотел задать пару вопросов, – махнул хвостом Малахит. – Если что, не волнуйся, эти пудели – врачеватели с соседнего края, они тоже будут наблюдать за состоянием твоего друга, да. Всё будет хорошо, – он подождал, когда братья сели рядом с немецкой овчаркой, и заговорил дальше. – Согласен? Ответить совсем немного, чтобы для нас кое-что прояснилось. Уверяю, мне не нужны подробности личной жизни больного, только необходимые сведения для того, чтобы вылечить его.

– Вы порываетесь его вылечить уже четверть луны! – проконстатировал факт белый пёс без капли вежливости в голосе и рассмеялся; к его веселью присоединился только Селенит – он хихикнул пару раз с явным наслаждением, но отворачиваясь от Малахита. – Впрочем, давайте же, надеюсь, ваши усилия увенчаются успехом, дорогие мои знахари. Вас вот тут четверо в этой норе, не просто же так поболтать собрались?

Неизменная усмешка и в его голосе, и даже в огоньках глаз немного раздражала Малахита – его вообще много что раздражало в последние дни. Но он заставил себя улыбнуться и, опустив взгляд, чтобы не настраивать против себя собеседника играми в гляделки, которые он очень любил, присел у выхода из норы.

– Ох, я приношу извинения, увы, этот случай для нас действительно необычен… Но ты можешь нам помочь. Просто ответь. Только честно! – он усмехнулся. – Шаман ли он, твой друг?

– Совершенно не знаю, – пожал плечами белый пёс. – Говорил же, встретил его где-то в путешествиях, когда сбежал от людей. Вот этот «брат», – он кивнул на Сьёда, – не даст соврать. Я ему всё давеча поведал. Как мне наскучили собачьи бои, пошёл я странствовать – и вдруг встретил на своём пути его, этого «немца», страстно желающего попасть на Знахарскую Цепь с какой-то тайной целью. Я полагаю, раз у вас тут гармония, царство света, мира, всё такое – он хотел заняться паломничеством, ха-ха, почему нет? Ему бы подошло…

«Если лжёт, то не придраться», – хмуро подумал Малахит.

– Хорошо, – сказал он. – Раз о его прошлом тебе ничего не известно, то что скажешь о поведении? Никаких странностей? Ничего, что могло бы выдавать его, как владеющего магией пса?

– Странности? – рассмеялся белый пёс. – Ну, само по себе желание податься сюда – такая ещё странность. Зачем, спрашивается? Вот, я здесь – и что мне? Поваляться что ли негде, как на песочке перед озерцом в ясный летний день? Мы сдружились маленько, вот я и проводил его к вам. Рассуждения у него интересные, и взгляды необычные. Мне таких не встречалось за всю мою бойцовскую карьеру, – глаза овчарки смеялись, но отчего-то Малахит ему поверил… – И я пообещал ему провести его до Верховного Знахаря Цепи. Теперь вот обернулось прахом обещание… Словом, знать ничего не знаю. Хотел поразвлечься и узнать чего-то нового о мире, а в итоге торчу на одном месте неделю. Очень странно, если подумать.

– Ха-ха, страннее может быть только облачная погода во Флоренции! – не в тему вставил Селенит, отрываясь от сосредоточенного созерцания душевного состояния больного. Пудель любил напоминать о том, откуда он был родом. Белый пёс, пускай, вероятно, и не понял, что значит «Флоренция», но посмеялся всё равно.

Далее боец наконец поведал всем присутствующим свою кличку и кличку спутника – легче от этого никому не стало, но атмосфера слегка разбавилась. Он начал рассказывать интересные случаи из своей бойцовской жизни; Селенит одновременно слушал и активно удивлялся и восхищался, а также проводил колдовские ритуалы над духом немецкой овчарки, ставя лапы на его грудь и поднимая вверх в непонятных движениях; Сьёд тоже слушал, но вставлял комментарии с большим смущением; слушал ли Малыш, сидящий молча рядом с братом, как верный телохранитель, никто не знал. Малахит помялся там, затем, когда Селенит ему подмигнул незаметно, решил оставить этим вечером больную овчарку на него. Знахарь Севера очень устал – он бежал от самого Юга без передышки, испытал множество ярких (во многом не очень приятных) эмоций за последние дни, и теперь ему казалось, что его лапы не держат тело. Протащившись по подземным коридорам и даже бесстрашно заглянув в нору к Кай, где обернувшийся клубком вокруг своей жены Рэм спал, уставший не менее своего лидера, и наткнувшись на уничтожающий молчаливый взгляд самки, Малахит остановился перед норой Макса, где теперь было пусто. «Я не зашёл к нему на Восток?.. – с неожиданным удивлением осознал пёс. – И зря… Почему не зашёл? Какой я отец теперь?» Обнюхав зачем-то стены норы маламута, Малахит отметил про себя, как мягка его подушечка для спанья из свёртка сухих трав и мха, а после неожиданным образом заснул, лёжа головой на ней, а остальным телом – на земляном полу.

Много спать ему не пришлось. Во снах за ним гонялись зубр, почему-то Бог Смерти Востока и Утэм с совсем прозрачными глазами, сквозь которые сияли какие-то отблески постоянно растворяющихся и дрожащих, как в мареве, ночных теней. Он всё ещё видел перед собой эти глаза из сна, пока его тормошил какой-то младший ученик.

– Лидер… Лидер! Что вы здесь делаете, в доме Макса, лидер!

– Вою на луну, – отвечал Малахит.

– Вас зовут! – прошептал взволнованный щенок. – Сьёд говорит, кто-то пришёл!

«Да что же вы все приходите да приходите! – проскулил про себя пёс. – Не хочу, не хочу никого видеть! Хочу спать, здорового и целого ученика и ещё вылечить дедулю, вот что я хочу!»

Он не мог сказать это вслух, потому что ученик бы его не понял. Вместо этого Малахит поднялся на лапы рывком, отряхнул мех без особых стараний и побежал на заплетающихся лапах в сторону выхода из подземелий.

Сьёд встретил его молча и кивком пригласил выйти наружу. Там стояла морозная зимняя ночь, звёздная и ясная, однако в воздухе пахло приближающимся снегопадом, и с востока светлой пеленой на искусно сплетённый узор созвездий наползало огромное облако. Снег пару раз хрустнул под лапами Малахита: белый пятнистый пёс вышел и, нахмурившись, осмотрел знакомый лесной пейзаж. Соображал он туго сейчас, едва очнувшись от сна, и только через пару секунд спросил у выглянувшего следом Сьёда:

– И что? Тут пусто. Никого нет. Тебе показалось.

– Я здесь! – прозвучал тихий голос.

Наконец вглядевшись в сторону, откуда донёсся голос, Малахит разглядел среди сугробов, посеребрённых половинкой луны, чёрную точку-нос и два голубых искрящихся самоцвета – глаза самоедской лайки. Пёс стоял в снегах, неподвижно и слегка как-то пригнувшись, будто чего-то опасался. Его мех был растрёпан, из пасти свисала слюна – видать, он потратил много времени на дальний путь. Это был тот самоедский щенок, которого не так давно Малахит встретил во время своей перепалки с Утэмом на Южной границе. «Какой скрытный, прямо отличный разведчик, – подумал Знахарь Севера. – Бесшумен, как кот».

– Ты… – Малахит помолчал, припоминая. – Ты… Алай, так? Чего тебе? Пришёл передать мне привет, вечную дружбу и глубочайшие извинения от своего чрезмерно почтительного лидера?

– Нет, – отвечал самоедский щенок громким шёпотом. – Я пришёл тайно.

«Хм? – подивился Малахит. – Это интересно».

– Зачем же? – улыбнулся он щенку. – Чего тебе таиться? Если у тебя задание от своего Знахаря загрызть меня, то приступай лучше сейчас, пока рядом нет моего Верховного воина.

В словах Малахита была доля его смутных переживаний. Он помнил о том, что этот юный самоед недавно стал одним из лучших воинов Юга, и видеть его здесь и сейчас перед собой, не имея Рэма под лапой, было малость тревожно, особенно принимая во внимание последние события. Тем не менее, кажется, Алай не имел намерений, в которых его подозревал Знахарь Севера. Робко шагнув вперёд, он быстро склонил голову, едва не коснувшись своим чёрным носом снега под лапами, и проговорил негромко и осторожно:

– Уважаемый Знахарь Севера, я знаю, что вы можете мне не поверить. Но я… я знаю кое-что, что вам может быть интересно. Пожалуйста, выслушайте меня, я могу… вам помочь.

Произнося эту короткую речь, Алай, кажется, старался объединить в себе все собачьи движения и позы, что означали высшую покорность и почтительность. Он прислонился к снегу грудью, прижал уши к голове, в глаза Малахиту не смотрел, а его пушистый закруглённый хвост причудливым образом был склонён к земле – было видно, сколько усилий стоило самоедской лайке его там удержать. Малахит сказал, не желая дальше смотреть на это:

– Эй, поднимайся, малыш! Я тебя послушаю, тебе для этого вовсе не надо валяться передо мной в снегу… Ты и сам как маленький оживший сугроб, в чём же смысл? – когда молодой пёс подскочил на лапы, Малахит обратил внимание на то, как сверкают его голубые глаза, и понял, что ему не терпится сию же минуту что-то сообщить. – Давай, если ты пришёл тайно, получается, сбежал от своего лидера – у тебя были на то какие-то очень веские причины?

– Я… – мешкался Алай. – Я бы… Нижайше прошу прощения, но, мне кажется, лучше поговорить где-нибудь, где… Где будет…

Малахит сейчас чётко осознал, что щенок чего-то боится: преследования, может быть, или хочет остаться с Знахарем Севера наедине в укромном месте. Это становилось всё более странным, и крайне заинтересованный Малахит отбросил страх покушения и пригласил белого самоеда внутрь подземелий. Сьёд шёл с ними, внимательно прислушиваясь к каждому слову Южного пса. Они прошли в одну из уединённых норок-кладовых, доверху набитых самыми разными лечебными травами, и там сели втроём. Мало-помалу юный беглец успокаивался, и наконец заговорил о том, чём хотел, голосом вполне твёрдым и ясным:

– Уважаемый Знахарь Севера, вы приходили в Южный край, чтобы найти помощи у кошки-шаманки, ведь да? И вам сказали… что её больше нет в стае?

– Сказали, что она оказалась предательницей и изгнана за это.

– Это неправда, – доложил самоед со странным выражением в голосе – как у обиженного какой-то несправедливостью щенка. – Морион и Утэм вам солгали! Всё, что они сказали относительно кошки-шаманки – это всё неправда!

Малахит подивился тону щенка, который прежде говорил почтительно и сдержанно.

– Не горячись, дружок, я подозревал, что меня обманули, – прошептал Знахарь. – Я глубоко удивлён тому, что честность для тебя оказалась важнее верности своему лидеру, что ты пришёл сюда, чтобы рассказать мне об этом… не бойся, я им не скажу.

– Я пришёл сюда не только для того, чтобы рассказать вам это. Вам ведь нужна кошка, чтобы вылечить какого-то пса? – два самоцвета сияли внутренним голубым огнём во тьме, как кошачьи глаза. – Вы её искали, чтобы разрешить какую-то проблему?

– Да, у меня тяжёлый больной, и моих знаний не хватает, чтобы ему помочь. Я хотел спросить совета у Южной кошки.

– Тогда я помогу вам! – воскликнул приглушённо Алай. – Я помогу найти её. Я знаю, в какую сторону её… прогнали.

Малахит нахмурился.

– То есть, про изгнание – это всё же правда, – сказал он.

Алай чуть помедлил с ответом.

– Это правда, – признался он. – Но неправда то, что она оказалась предательницей. Её изгнали просто так. По-моему… её изгнали просто за то, что она кошка.

– Зачем кошку вообще тогда приняли в стаю, – подал голос Сьёд, – если теперь изгнали за её природу?

Малахиту показалось, что во тьме сверкнуло что-то ещё – как будто на миг ощерившиеся клыки самоедской лайки.

– Я не знаю! – слегка дрожащим голосом произнёс он. – Не знаю, что Мориону было нужно от неё всё это время и почему он решил от неё избавиться вдруг… Но, поверьте мне, пожалуйста, я действительно хочу помочь вам её найти. Я… она… мы вместе с ней пришли и вступили в Южную стаю год назад, – Алай стал говорить тише. – Её зовут Ия. Она меня спасла однажды, когда я был совсем маленький, и с тех пор мы всегда были вместе. Она обучала меня кошачьей магии. После у нас были разные обязанности, жили мы в разных жилищах, но оставались очень близки, как мне казалось. Когда несколько дней назад Морион внезапно изгнал её, я не понял, что случилось. Её обвинили в том, что она прокляла какого-то из наших псов, убила его. Я не верю этому, я ни за что не поверю в эту чушь. Что бы там ни задумал мой лидер, он прогнал её несправедливо, её вины вообще ни в чём нет. Дядя… Утэм, он присматривал за мной, чтобы я не побежал её искать, но я всё равно проследил её запах до границ нашего лагеря. Дальше мне пойти не удалось. Но с той поры, как вы появились на Юге, Утэм был чем-то очень сильно занят вместе с моим лидером, и я смог сбежать, – Алай поднял свои удивительные голубые глаза на Малахита и, позабыв о приличиях и о «смиренном взгляде в пол», продолжил негромко. – Я прибежал к вам, на Север, по двум причинам. Во-первых, вы хотели какого-то совета от Ии, и я помогу вам его получить, когда помогу её найти. Она ушла… в сторону Ночных гор, на юго-восток. Я знаю ту местность, потому что пришёл на Знахарскую Цепь оттуда; я точно не помешаю вам, если вы захотите найти там Ию. Ну и, во-вторых, я… я-я хотел б-бы попросить вас, – он вдруг замотал головой, отворачивая морду. – Вы можете, пожалуйста… Нас принять? Принять нас после всего этого в свою Северную стаю? Пожалуйста, в знак благодарности за то, что я вам помогу сейчас… П-пожалуйста.

Речь Алая была горячей и искренней, и Малахит не мог заставить себя не отвечать юному воину честно:

– Ты хочешь помочь мне и своей кошке, но ты же понимаешь, что Морион так просто не стерпит, если ты перейдёшь в мою стаю, – Малахит покачал хвостом. – К тому же, скорее всего, он не изгонял кошку просто так. Если вы станете жить на Севере, рано или поздно это раскроется и может принести проблемы. Я не смогу вечно скрывать вас, даже если очень захочу отблагодарить за помощь.

– Поверьте, – зашептал Алай с чувством, – поверьте, мы с Ией не принесём вам неудобств. Не знаю, за что Морион так поступил с ней, но она никогда и никому не желала зла, она не проклинала никого, я клык даю за неё. Просто у нас в стае не любили кошек, вот всё и обернулось бедой. Вы можете быть абсолютно спокойны насчёт неё и насчёт меня! Что до Мориона… Просто, понимаете, я пошёл именно к вам ещё и потому что много слышал о том, как живут на Севере, – Сьёд хмыкнул рядом, но Алай не обратил внимания. – Вы же не станете обижать Ию? Вы… идёте против законов и традиций, для вас они не имеют значения, если причиняют вред животным! Поэтому вы просто не можете прогнать кошку, если она хочет заниматься врачевательством, правда ведь не можете, да?

Малахит редко слышал, когда пёс с соседнего края не только хорошо относился к Северу, но ещё и говорил о местной политике с такой неподдельной симпатией.

– Мой юный друг, – вздохнул Малахит. – Я вижу, что тебе очень хочется помочь своей кошке. И верю, что никакой вины за ней может и не быть. Но я сказал, что не смогу вечно давать вам прибежище вовсе не из боязни, что мне придётся оправдываться перед Горным Хрусталём за свои действия. Я это уже и так не раз делал. Просто опасаюсь реакции Мориона на всё это. В конце концов, – он улыбнулся, – у Мориона есть воины. А у меня? А у меня только мои травы и моя вера.

Алай замолчал, а когда заговорил, то голос его звучал чрезвычайно опасливо:

– Вы хотите сказать, что думаете, будто Морион может использовать своих воинов против вас?

– Я не хочу сказать, – проворчал Малахит, думая, что случайно выдал свои глубинные переживания этому щенку. – Просто опасаюсь возможного. Сила не на моей стороне.

На этот раз самоедская лайка молчал долго, прежде чем произнести глухим голосом:

– Извините, пожалуйста. Я был уверен, что найду здесь поддержку. Я не думал, что лидер знаменитого Севера откажется помогать животным только из-за необоснованного страха…

– Ты постой обижаться! – фыркнул Малахит, невольно дивясь тому, как Алай сейчас напомнил ему Макса детской обидой в словах. – Я не говорил, что не стану принимать вас в свою стаю. Лишь сказал, что мне будет трудно обеспечить вам полностью надёжное прибежище. И хочу, чтобы ты это осознал. Понимаешь? Понимаешь, что, как бы я ни старался, Морион найдёт вас, если захочет? Понимаешь, что твоё исчезновение может обернуться бедой для тебя?

– Да, – дрожащим голосом подтвердил Алай.

– И подумай ещё раз: стая Юга ведь приняла тебя, да? Ты называешь Утэма своим дядей. Морион разве был зол к тебе? Иными словами, не будешь ли ты несчастен, если действительно перебежишь на Север?

– Не буду.

– Повторяю: я всегда рад новым зверям в своём краю, но решение-то за тобой. Я буду очень благодарен тебе за помощь с поисками кошки. Просто боюсь, что невольно навлеку на вас большие беды, если вы решите остаться в моей печально известной обители, ничего не сообщив перед этим Мориону.

– Это ничего, – Алай шмыгнул носом. - Если нас найдут, я скажу, что перешёл в вашу стаю, как Огненный воитель, и не хочу отчитываться ни перед кем.

– Ну, если так... – Малахит встал на лапы. – Я, может, лезу не в своё дело, но… если у твоей кошки и тебя случились разногласия с Морионом и стаей, отчего ты думаешь, что для вас будет лучше остаться на Знахарской Цепи? Я говорю сейчас не для того, чтобы прогнать вас, не думай так. Мне просто интересно: знахарское искусство действительно так дорого вам? На свете полно мест, куда могут отправиться добрые звери, желающие помогать другим; может, твоей кошке и тебе будет лучше подальше от Мориона, если у вас произошли какие-то недопонимания, закончившиеся изгнанием?

Алай отрицательно помотал головой. Его слова прозвучали упрямо:

– …Мы хотим быть знахарями. Но… если что случится, мы, может, и впрямь уйдём с Цепи.

Малахит посмотрел на Сьёда.

– Что скажешь?

– Я бы так просто не доверялся почти незнакомому псу. Прости, мальчик, – бросил он в сторону самоеда и опять повернулся к Знахарю. – Не чуешь здесь ничего странного? Не думаешь, что здесь может таиться какая-нибудь ловушка? Я говорил с Рэмом и знаю всё, что произошло на Юге. Стало быть, отношения у наших стай складываются не самые приятные, мм?

– Я не лгу! – прошептал горько Алай. – Никакой ловушки нет. Я не сказал ни слова лжи!

– На случай, если это ловушка, у меня есть ты, – кивнул другу Малахит. – Потому что ты сейчас хорошенько поспишь, а потом отправишься на Восток. Если я вдруг пропаду где-то в снегах или стану одержим демонами, ты точно останешься жив и тут же доложишь о своих опасениях Горному Хрусталю – и о том, кто находился рядом со мной в мои последние часы. Пока никто больше об Алае из наших знать не будет, мы вдвоём пойдём за кошкой, он меня поведёт.

– Мне идти на Восток?.. – переспросил Сьёд.

– Проведаешь Макса. Потому что если он так и останется там один-одинёшенек с этим их унылым питбультерьером и в окружении разнообразных аномалий, порождённых экспериментами Горного Хрусталя, то по возращению меня с косточками сожрёт. Развлеки его новостями. Скажи, чтобы старался молчать больше, чем говорить.

– Думаю, с аномалиями Горного Хрусталя, если ты о глазастых камнях и душах, необлачённых плотью, общаться интереснее, чем со мной, – сказал Сьёд, вздыхая. – Береги себя.

– А ты и так слишком сильно в последнее время себя бережёшь – вылизываешься, словно Морион. Так что просто останься жив, – Малахит замолк на миг и добавил с настоящей тревогой: – Не напорись на зубров. В свете последних событий это худшее, что с тобой может случиться.

– Зубров? – переспросил Алай. – А я как раз слышал бычий рёв вдалеке, когда бежал сюда…

…

Избегая зубров и контактов с врачевателями, Малахит и Алай побежали на восток по Северным землям, чтобы там повернуть южнее за пределами Знахарской Цепи и направиться уже к самой цели – Ночным горам. По правде говоря, Малахит не думал, что Алай намеревается устраивать ловушки и обманывать его. Знахарь Севера доверял своим чувствам, а рассказ самоедского щенка звучал достаточно искренне, было видно, что Алай действительно сильно волновался – за себя и за свою кошку. Самоедская лайка был очень молод, но его смелость и решительность сделали бы честь многим взрослым псам. Скорее всего, он не был лжецом – так, по крайней мере, казалось Малахиту. И, вероятно, несмотря на свою репутацию отличного воина, вряд ли был посвящён в какие бы то ни было планы Мориона: Знахарь Юга не посмел бы доверить свои тайны псу, который оказался готов сбежать из стаи, стоило лидеру причинить вред его близким. Кроме того, Малахита заинтересовала эта удивительная история: кошка спасла от смерти пса, и с тех пор они стали неразлучны – где же такое видано? Но подтверждение истинности того было у Знахаря Севера перед глазами: щенок был в состоянии пойти на всё, чтобы отыскать свою подругу-кошку и снова заниматься вместе с ней любимым делом, знахарством. Малахит чувствовал желание помочь этим двоим – кроме того, на кону вновь была жизнь его многострадального пациента-овчарки, что по-прежнему валялся без сознания. Он почти не испытывал сомнений, отправляясь в путь бок о бок с Алаем.

К Ночным горам они приблизились две трети дня спустя.

– Она должна была пойти именно в Ночные горы, – говорил Алай с непоколебимой уверенностью. – Во-первых, когда я искал её следы на Юге, запах вёл в их сторону, во-вторых, здесь, в этих горах… мы провели много времени перед тем, как стали врачевателями Цепи. Здесь очень хорошие места.

Доверившись Алаю, Малахит шёл следом за ним, выискивая кошачьи запахи. Пару раз они натыкались на детей мрака, которые либо тут же поворачивались и убегали, либо шипели и выпускали свои маленькие цепкие коготки, либо же с надменностью делали вид, что псы их совершенно не волнуют. Алай описал Малахиту Ию, как «чёрную красивую кошку с золотыми глазами, тёплыми, как солнце». Также самоедская лайка объяснил, что приглядываться стоит ещё и к встречным воронам и псам. На немой недоумевающий взгляд Малахита Алай пояснил: «Ия из племени котов-оборотней. Её ремесло с детства – одеваться в чужие шкуры. Она очень часто ходила по Югу в облике чёрной собаки». «Кошки…» – только и мог пробормотать Малахит, не зная, что хотел этим сказать. «На самом деле, она и меня научила, – слегка улыбнувшись, поведал Алай. – Я знаю очень много кошачьих заклинаний – намного меньше, чем она, но всё же. Могу стать человеком». Малахит не успел запротестовать, как буквально через долю мгновения вместо белого пса рядом с ним появился юноша лет восемнадцати в овечьей шубке. Спустя секунд пять, в течение которых Знахарь Севера молча пялился снизу вверх в лёгкой панике, Алай снова вернулся в своё истинное обличье. «Ия умеет превращаться только в ворона, собаку и человека», – как ни в чём не бывало добавил он и вздохнул.

«Это неудивительно, что Морион обвинял кошку в пагубном влиянии на молодёжь», – сказал про себя Малахит, всё ещё отходя от увиденного. Он был противником стереотипов, но в псе, с такой лёгкостью меняющего шкуры, как змея – свою кожу, было что-то чертовски неестественное. Если можно ещё представить кошку-оборотня, которая превращается в девицу с хитрым взглядом ядовито-жёлтых глаз и поёт свои колдовские песни при луне, либо вороном улетает вослед закату, то для пса подобное занятие и впрямь было чем-то совершенно из лап вон выходящим. Тем не менее, Алай был хорошим щенком, бояться его странных умений было нечего, и когда первый шок у Малахита сошёл на нет, он принялся увлечённо расспрашивать самоедскую лайку о кошачьих словах заклинаний, пока они бежали по заснеженным лесам. Увы, по какой-то причине самоед держал пасть на замке. «Не могу рассказать вам, простите», – говорил он и становился мрачен и печален.

Чтобы научиться менять шкуры по одному лишь своему желанию, нужно быть либо псом-шаманом, либо псом, который провёл в кошачьем обществе всю жизнь. Естественно, идущие первым путём встречались гораздо чаще, чем кошачьи воспитанники. Союз собаки и кошки - как союз Света и Тьмы, дело чудное. Существовало лишь несколько собачьих общин, связавших свою жизнь с кошачьими – одной из таких была бывшая стая Сьёда. Псы в таких кланах добровольно "отдавали свои сердца дьяволу", и коты позволяли им овладеть некоторыми знаниями. Конечно, полностью зависит от кота, какими именно техниками он желает поделиться с псом. Пределы могущества котов ведомы лишь им самим. Таким образом, если совсем юный пёс вроде Алая постиг одно из кошачьих искусств, стало быть, его связь с кошкой была действительно очень крепка.

Когда они оказались на территории Ночных гор, покрытых густым, как на Юге Мориона, лесом, Алай совсем сник. Малахит вёл себя бодро, но не мог не замечать: его спутник как будто даже страшится того, что они могут найти здесь то, что ищут. Когда глаза самоеда внезапно сверкнули, и он, приподняв нос, сообщил об одном из тесно переплетающихся здесь у каждого дерева звериных запахов: «Это она», буквально в следующую же секунду и голубой блеск этот потух, и сам он склонил голову в непонятной Малахиту внезапной тоске. Не желая оставлять щенка наедине с его печалями, Знахарь Севера осторожно ткнул носом в белое плечо.

– Эй, дружок, – тихо сказал он. – Чего ты? Всё хорошо?

– Всё… да, – тряхнул головой самоед, опуская ушки. – Я просто думаю. Я думаю о том, что это я виноват. Мне следовало что-то сделать, чтобы этого всего не произошло… чтобы её не изгнали.

Малахит не хотел, чтобы этот щенок, который ему успел сильно понравиться, предавался самоуничижению и мучал себя.

– Послушай, ты ещё совсем юн. Какая бы проблема тебе ни встретилась на жизненном пути, она не останется неразрешённой. Только в чью пользу она разрешится – зависит только от тебя, дружок. Не трать много времени на тоскливые мысли. Ты же вот-вот встретишься со своей кошкой, вы поговорите. Разве вы ссорились? Разве тебе есть причины чувствовать свою вину?

– …Мы не ссорились, – вздохнул Алай. – Но я боюсь, что я где-то ошибся. Произошло ещё кое-что, я не… Я просто… Как же так вышло? Я говорил вам о том, что она спасла мне жизнь. Но на самом деле она сделала не только это. Ия заменила мне всё: мать, сестру, подругу, наставницу… Я…

– Ты благодарен ей и теперь боишься, что не смог вернуть долг за её доброту, допустив то, что случилось?

– Да, так, – Алай втянул носом морозный воздух и проговорил с благодарностью, не поднимая глаз на Малахита. – Вы понимаете меня, так? Вы понимаете, что я чувствую?

– Почему же не понимать? – улыбнулся Малахит щенку. – Думаешь, я не пойму только из-за того, что не поверю в кошачью доброту? Я прекрасно знаю, что порой встречаются на пути животные, которые будто вытаскивают тебя из пепла, без чьей помощи ты бы никак не смог в какой-то определённый момент жизни во всех смыслах. У меня у самого был такой зверь-наставник – прошлый наш Знахарь, Кич, – голос Малахита невольно дрогнул. – Я тоже был благодарен ему до смерти, я тоже хотел вернуть ему заботу, с которой он меня обучал, его внимательность и любовь. Но он умер, считай, у меня на глазах. Кич отказывался принимать чью-либо помощь до последних своих минут, говорил, что сам прекрасно справится. Он не справился, и я потом долго винил себя за его смерть. Не понимал, как же мог Знахарь умереть от болезни, а я, лучший ученик в те времена – допустить это. С тех пор я… я одолеваю любые болезни, нет ни одной, к которой я рано или поздно не нашёл бы подход. Даже если приходится просить помощи у других… Словом, я заговорился. Просто хотел сказать, что знаю и верю в добрых животных-проводников. Твоя кошка была из них, да? Их… надо беречь, – Малахит ободряюще лизнул щенка в морду. – Пока они живы. Давай же, пойдём. Найдём твою Ию. Поговоришь с ней о том, что произошло, и успокоишь свои волнения, а я успокою своё чувство вины перед наставником и несчастным немецкой овчаркой, получив кошачью помощь. И… – он слегка усмехнулся. – Я очень рад, что с тобой познакомился. Твоему отношению к котам. Нечасто встречал таких, как ты, на Цепи.

– А я не встречал таких, как вы, – улыбнулся в ответ Алай неуверенно. – Никогда.

– Тогда давай-ка обращайся ко мне на «ты». Я тебе не Горный Хрусталь. Только не начинай смущаться и путаться в обращениях, как один мой ученик, Макс…

Увы, ничего не вышло, и щенок так и не смог заставить себя обратиться к Знахарю столь панибратски.

Алай шёл по запаху, чрезвычайно волнуясь и неугомонно крутя своим пушистым хвостом. Самоед так беспокоился, что вскоре Малахит едва умудрялся за ним поспевать. Когда наконец они остановились, Знахарь Севера уже почти успел обрадоваться прекратившейся гонке, как тут Алай произнёс с тревогой:

– Здесь сложно… Её запах разделяется. Я знаю заклинание, с помощью которого она это сделала, но я ещё не научился опознавать правильную дорожку следов. Видите? Здесь кошачьи следы – и здесь тоже. И тут следы других котов, это не то…

– Давай поступим вот так, – перебил запыхавшийся Малахит. – Ты направо, я – налево. Здесь очень холмистая поверхность, много местечек, за которые можно зацепиться взглядом. Если кто-то из нас найдёт кошку, то залает. Если же нет – возвращаемся сюда. Так что нужно запоминать по дороге всяческие приметы. Соглашаешься?

– Да, – сказал Алай. Вернее, едва прозвучала буква «д», как его голос на мгновение заглушился внезапным коротким рёвом, раздавшимся неподалёку. Это был голос зубра, он звучал так, будто зверь издал всего лишь недолгий предупредительный вой, а потом тут же умолк и больше тратить силы на мычание не собирался.

– Нет, не стоит нам разделяться, да ещё и лаять потом громко, – пробормотал Малахит. – Попадёшь ещё на рога зубру…

Тут он посмотрел на самоеда перед собой и вспомнил, что этот щенок был одним из лучших воинов Юга – и едва ли не сильнее Рэма, не говоря уж о несчастном Максе. Если уж кому и стоило бояться зубра, так это ему, Малахиту. Прочитав подобную мысль в голубых глазах Алая, Знахарь Севера вздохнул. Не хотелось признавать себя под защитой этого юнца.

– Ладно, давай по одиночке, – отрезал он, тут же поменяв решение. – Но, если что – тут же зови меня, ясно? Я уже дрался с зубром, так что кое-какой опыт у меня в этом деле есть. Но голос всё же не подавай, даже если встретишь кошку. Просто приведи её на это место, где мы сейчас расстанемся. Если не найдёшь, возвращайся через два часа.

Так они и разошлись. Мысли о зубре навязчиво лезли в голову Малахиту. «Что за проклятие в последнее время! – думал он с раздражением. – Зубры захватывают Урал?» Он так задумался, что сам не заметил, что оказался на берегу небольшого пруда.

Вечер уже спустился на лес, безоблачная ночь вставала на другой стороне водной глади, и полная луна поднималась оттуда же, выглядывая из-за верхушек сосен, как круглый кошачий глаз. Заглядевшись на это зрелище, Малахит спустился к самой воде. Льда не было, что было весьма странно, учитывая стоящие морозы. Некоторое время тупо переворачивая у себя в голове эту мысль, пёс обнюхивал снег у пруда, одновременно отдыхиваясь после долгого бега и расслабляя лапы.

Он услышал шуршание не так далеко и моментально поднял голову. Чёрный силуэт спустился к пруду в пятидесяти прыжках от Малахита; он казался ещё чернее, чем тени, отбрасываемые тесно прижатыми друг к другу хвойными деревьями. Как тьма во плоти, забиравшая и растворявшая в себе весь свет. Силуэт принадлежал человеку, и это напрягло Малахита, поскольку существо это явно не было обычным. «Кикимора… Или Леший!» – думалось псу, когда он тихо-тихо принялся приближаться к силуэту. На Знахарской Цепи ни тех, ни других не водилось, поскольку люди не появлялись там долгие годы, а все духи, принимающие человечьи обличья, питаются жизненной энергией людей, которым вредят. В Ночных горах, насколько Малахит знал, также не обитало никого, кроме лосей да росомах, однако кому же тогда принадлежал этот силуэт?..

Внезапно он вспомнил: Алай же говорил, что шаманка Ия жила в племени оборотней и научилась принимать облик ещё трёх живых существ, помимо кошачьего! Ворон, пёс и человек. Подойдя достаточно близко, Малахит наконец рассмотрел спустившееся к воде существо чуть внимательнее и понял, что оно было женского пола. То, что издали казалось сплошной тьмой, вблизи было просто чрезвычайно сильной концентрацией Тёмной энергии. Такой сильной, что у Малахита запершило в носу и замутило в голове. Кошачья магия совершенно непредсказуема, поскольку ей нет никаких границ, кроме умений того, кто её творит. «По-видимому, если это действительно Ия, по способностям она просто не могла быть обычной рядовой колдуньей», – подумалось Малахиту. Это значило, что, как у всякой кошки, способности к исцелению у неё отнюдь не слабы – и сердце пса подпрыгнуло в воодушевлении.

По какой бы причине она сейчас ни приняла человеческий облик, её чувства по-прежнему оставались кошачьими. Стоило Малахиту слишком сильно сократить дистанцию между ними, она повернула голову в его сторону, и Тьма, прильнувшая к ней одеялом, колыхнулась вокруг. На миг пёс увидел, что кошка – если это была она – приняла облик девушки лет двадцати трёх в овечьей шубе, совсем как у Алая, когда тот продемонстрировал Малахиту свои умения. В следующее мгновение она исчезла. И только снег проскрипел внутрь леса – как будто маленькое животное мчалось прочь со всей скоростью, на которую было способно.

Малахит бросился следом. Сомнений не осталось – это была не просто девушка, а оборотень. Много ли оборотней встречается каждый день? Скорее всего, ему попалась именно та, кого они искали. К счастью для него, долго бежать не пришлось. Запах кошачий становился всё сильнее. Наконец вдали он увидел несколько каменистых скал, нависших друг над другом, образовывая небольшую пещеру. Не успел пёс приблизиться к ним на двадцать прыжков, как кошка появилась перед ним, стоя прямо на пути ровно и спокойно, будто ждала его там всё это время.

– Вы со Знахарской Цепи? – задала она вопрос.

Малахит остановился и пригляделся к ней. Описание Алая всплыло в памяти. «Чёрная красивая кошка с тёплыми как солнце глазами».

Она и впрямь была красива. Лунный свет едва просвечивал сквозь деревья, но её короткая шерсть, гладкая и мягкая, всё равно отливала серебристым загадочным блеском. Что насчёт описания, которое Алай дал её глазам… Тут бы Малахит поспорил, если бы захотел. Глаза шаманки были золотыми, они завораживали своей глубиной и замершей в них пристальной вдумчивостью, однако ни капли тепла в них не было. Совсем напротив – Малахиту редко встречался такой взгляд у животного, полный режущего как коготь недружелюбия. Как будто единственное, что могла произнести кошка с таким взглядом, это слово «уходи». Может быть, после прибавила бы «пожалуйста», поскольку вызывающего в выражении её глаз тоже ничего не было.

– Да, Малахит с Цепи, – осторожно ответил Малахит, шагая к ней.

– Зачем вы здесь? – спросила кошка, не дав ему ничего добавить. В её вопросе Малахиту послышалась необъятная горечь, от которой мех его на загривке встал дыбом.

Он пригляделся к кошке повнимательнее, содрогнувшись внутренне: «Она ранена», – подумал пёс, ощутив лёгкое мимолётное желание отступить прочь. Половины хвоста у неё не было; обе задние лапы были замотаны листьями, и едва уловимый запах крови исходил от них. Возможно, он был бы ещё сильнее, если бы не какое-то колдовство, которое кошка применяла к своим увечьям. Малахиту вспомнилась кошка, лишившаяся хвоста на глазах Макса почти полмесяца назад. «Если это с ней сделали псы Юга… станет ли она общаться со мной после того, как я признался, откуда пришёл?»

Не успел он ничего вставить, как кошка вновь заговорила:

– И зачем ты притащил с собой его?

– Алай привёл меня сюда, – негромко сказал Малахит, не понимая эмоций, которые она вкладывала в свой голос. – Я Малахит Севера, Верховный Знахарь. Мне нужна помощь… У меня очень тяжёлый пациент, и мне нужна именно помощь кошки. Вы когда-то были врачевательницей Цепи, потому я хотел спросить вашего совета.

– Моего совета? – кошка невесело усмехнулась. – Совета кошки? Убийцы и предательницы?

– Алай рассказал мне о вас, – произнёс Малахит. Ему показалось, что после этих его слов глаза Ии померкли на миг. – Он сказал, что вас прогнали ни за что. Попросил, чтобы я принял вас и его в свою стаю в знак благодарности… за вашу помощь. Что бы ни произошло у вас с Морионом Юга, я сейчас с ним не в хороших отношениях и не хочу нести за его поступки ответственность. Я лишь прошу у вас совета, как врачеватель у врачевателя. Вы станете мне помогать?

Кошка молчала, и тогда Малахит решил продолжить:

– Что до перехода в Северную стаю – я готов приютить вас, но, как уже объяснил вашему воспитаннику, не гарантирую безопасность. Решение будет за вами. Зато я обещаю, что сделаю всё от меня зависящее, если я вам когда-нибудь потребуюсь.

– Вы так уверены, уважаемый Знахарь, – медленно заговорила кошка, – что я стану помогать вам, как врачеватель врачевателю?

– Я надеюсь на это.

– Но с какой стати? – спросила она. – Я кошка, а вы пёс.

Пришла очередь Малахита молчать в ожидании продолжения речи собеседницы.

– Много слышала о вас и не очень удивлена тому, что ко мне за помощью пришёл Знахарь именно Севера, – голос Ии был очень тих, но почти отталкивающе резок. – Знаю, что вы не делаете разницы между нашими племенами, между низшими и высшими, между самками и самцами, между принятым и непринятым в собачьем обществе. Но отчего вы думаете, что ваш пациент вообще станет принимать мою помощь? Что ваши собратья не глянут на вас косо? Что вам после смерти не грозит кара за преступлённые во время жизни правила? Что Боги будут довольны вашим решением? Что Горный Хрусталь не накажет вас за принятие моей помощи?

– Боги милосердны, а Горный Хрусталь не наказывал Мориона за ваше присутствие в стае Юга.

– Да? Что ж, – кошка легонько фыркнула в усы. – Вы много не знаете о своих братьях-Знахарях, Малахит Севера.

– Вполне допускаю, – проговорил Малахит. – Но повторяю, не хочу иметь ничего общего с ними. Моя просьба остаётся прежней… вы можете мне отказать.

– Да… – пробормотала Ия, переходя на полушёпот. – Да, мне следовало бы отказать. Я извлекла некоторые уроки из того, что со мной сделали. Я слишком много ошибалась, когда хотела поступать по совести, закрывая глаза на… на… то, что должны была делать. И на то, кто я такая.

Разочарование встало колом у Малахита в горле, но всё же пёс заставил себя произнести не очень злобным голосом:

– Что ж, значит, моему овчарке придётся какое-то время помучиться. Полежал без сознания четверть луны – почему бы не потерпеть ещё? Пойду искать других котов, готовых к сотрудничанию, – тут же осознав, насколько мала вероятность встречи «котов, готовых к сотрудничанию», Знахарь невольно поморщился. – Позвольте только поинтересоваться: не желаете встретиться со своим воспитанником? Мы с ним разделились… вы и сами знаете о том, что он находится здесь. Алай хотел бы с вами поговорить, как мне кажется.

Малахит надеялся, что Алай уговорит свою кошку на сотрудничество со знахарями. Но на этот раз Ия молчала совсем долго. Наконец она развернулась своим обрубком хвоста к псу и отправилась прочь.

– Не желаю. Уходи и забирай его с собой.

В этот миг они услышали рёв зубра.

Оба замерли, вслушиваясь. Рёв прокатился по горам, как раскат летнего грома, затихнув через пять секунд: он был не так далёк. Малахит напряжённо пару раз втянул носом воздух, не уловил и запаха зверя, а потом повернул голову в сторону Ии, намереваясь задать ей вопрос, но кошка его опередила:

– Где вы расстались с ним?

Сначала Малахит не понял, кого она имеет в виду, потом догадался.

– Алай пошёл южнее от того места, где ваши следы… хм… раздвоились.

– Они не раздвоились, всего лишь заклинание из собрания Ветра на случай непрошеных гостей вроде вас, – Ия глянула в тревожно загоревшиеся глаза Знахаря и спросила осторожно: – Что с вами? Боитесь зубров?

– Со мной ничего, просто несколько дней назад мой ученик очень сильно пострадал, израненный зубром… Мне не по себе от этого рёва. Вы… куда?

– К пруду, – бросила ему убегающая кошка. Недолго думая, Малахит последовал за ней. Он и прежде подозревал, что здешний пруд не совсем обычный – когда увидел, что на нём нет ни льдинки в разгар зимы. Теперь же только уверился в своих предположениях: когда они выбежали к берегу, Ия склонила голову над водой и тихо сказала какое-то слово. Малахит остановился сзади неё и молча смотрел, как движется что-то непонятное в глубоком мраке спокойных на поверхности вод, как будто какой-то гигантский чёрный зверь извивается на дне пруда, не в силах вырваться.

Спустя половину минуты кошка подняла голову и оглянулась на Малахита. И на этот раз взгляд её золотых глаз по какой-то причине не показался псу таким уж отстранённым и холодным.

– Тёмное божество Ночных гор, – показала она хвостом на пруд, – сообщило, что в окрестностях нет ни зубров… ни каких-либо собак, кроме вас.

Малахит замер в недоумении.

– Это Тёмное божество точно не ошибается? – спросил он отрывисто. – Я пришёл сюда с Алаем, как тут может не быть собак?

– Можете довериться кошачьей магии, – отвечала Ия. – Я общаюсь с Ночными водами на одном языке.

– Алай не мог уйти далеко, – Знахарь повернулся в ту сторону, откуда пришёл. – И вой зубра тоже звучал близко. Что за чертовщина? Почему же в окрестностях не видать… – он вновь посмотрел на Ию. – Можете мне сказать, как так вышло? Неважно, впрочем. Раз уж вы мне не станете помогать, мне теперь пора возвращаться домой, но одного щенка я здесь не оставлю. Пожелайте мне удачи, я побежал искать Алая. Надеюсь, ваше Тёмное божество просто слегка ослепло и проглядело белого пса в белых снегах.

С этими словами он бросился бегом вдоль пруда на юг. «Либо кошка решила меня надуть со своим божеством, либо же Алай просто далеко забрёл…» Не успел он добежать до густых чёрных кустов, смыкавших свои ветви прямо над водой на южном берегу озера, как внезапно совсем близко, как будто в его собственной голове, раздался тихий шёпот самки: «Берегитесь». Напуганный этим внезапным явлением, пёс замедлил бег – и в следующую секунду впереди него затрещали кусты и ветви, ломаемые гигантской тушей зверя. Кто-то мчался из лесу прямо на Знахаря. Не успел Малахит решить, куда ему деваться, рогатая громадная морда показалась среди тонких елей, и знакомый вой вновь прогремел над тайгой.

Резкий вороний крик прервал бычий рёв, и чёрная птица спикировала сверху на глаза зубру, целясь когтями и клювом в самые уязвимые места на морде. Малахит, решившийся вложить все силы в скорость и обогнуть животное, почувствовал, будто что-то схватило его за задние лапы и потянуло назад. Свалившись на землю, он проехал по снегу на животе несколько метров, а после тьма поглотила его; Малахит оставался в сознании, ощущал, как мягкие волны лижут его мех со всех сторон, слышал шорох воды, которой касался лёгкий ветерок, но не чуял ничего и ничего не видел, как будто весь мир вокруг него обернулся сплошной чёрной бездной. Здесь было тепло и почти уютно. Как он ни крутился и ни дёргал лапами, не мог выйти из этого странного состояния. Прошло две минуты, и где-то совсем-совсем далеко, словно в другом мире, прозвучал удаляющийся рык зубра, но здесь, в глубоком как глухой пруд мраке, ни капли волнения не потревожило душу Малахита. «Я, наверное, помер», – решил, наконец, пёс.

Как только эта мысль пришла ему в голову, сверкнул свет.

Вернее, Малахит вдруг оказался лежащим на берегу рядом с незаледеневшим прудом; лёгкий гул волнами исходил из-под земли, затихнув спустя какое-то время. Неуверенно поднявшись на лапы, пёс сделал странное открытие: то, что казалось ему слепящим светом какое-то время, было лишь всё той же глухой зимней ночью, в которой он встретился и говорил с кошкой-шаманкой, в которой он едва не погиб во второй раз от рогов зубра. Просто там, где находился он последние две минуты, было гораздо темнее, темнее, чем в самой глубокой ночи.

Малахит повернул голову на пруд, по гладким водам которого лишь изредка пробегал ветерок.

Внезапно откуда-то появилась, как бесшумный и бестелесный призрак, чёрная кошка. «Идите за мной», – шепнула она и побежала вглубь леса. Пёс повиновался.

Ия завела его в свою пещеру и, произнеся короткое заклинание, оградила вход в неё непонятной нематериальной завесой – как чёрный шёлк, нечто спустилось с потолка пещеры и отделило кошку и пса от внешнего мира. Здесь было темно, но не так темно, как в том месте, куда провалился Малахит после атаки зубра.

– Я побывал на дне вашего Ночного пруда? – спросил пёс. – Опыт интересный, я как будто выжил из ума на пару минут. Мне даже… вовсе не страшно. – Ему действительно не было страшно. Как будто на пару минут поглотившая его колдовская вода смыла полностью весь его ужас от столкновения с гигантским диким быком.

– Я попросила Тёмное божество Ночи спрятать вас на некоторое время. Этот зубр – он пришёл за вами. Когда вы исчезли в пруду, недоступные никакому колдовскому зрению, кроме моего, зубр, не обращая внимания на то, что я пыталась задержать его в своей вороньей форме, всё кружил вдоль берега, отыскивая ваши следы. Может, вам показалось, что прошло мало времени, но вы находились во Тьме лишь чуть меньше получаса. Вы знали? – Малахит не видел кошачьей морды в темноте, но её золотые глаза светились фосфорическими жутковатыми точками. – Вы знали, что за вами охотится зубр?

– Порой мне казалось, но я не особо задумывался, чтобы не решить, что заболел бешенством, – признался Малахит. – Вы можете объяснить мне, что это значит?

– До вашего прибытия зубров у меня не встречалось, – поведала Ия. – Его появление здесь связано напрямую с вами. Скорее, это вы должны мне объясниться. Что-то случилось, ваши псы задрали не ту добычу на зиму, раз теперь зубр пытается вам отомстить?

– Что ж, раз ответа нет, мне всё равно. Что бы там ни было, спасибо вам за помощь, я должен идти. Откройте, пожалуйста, мне проход. Ещё нужно найти Алая и удостовериться, что это безумное животное его не убило.

– Он жив, – сказала Ия.

– Кто, Алай?

– Да, он. Я ведь ещё не договорила вам, а вы уже собрались уходить. Кроме зубра я увидела ещё кое-кого, пока находилась в облике ворона.

Малахит замер, ожидая услышать что-то странное. Ожидания оправдались.

– Я, устав, села на высокую ветку сосны и увидела двух псов. Лишь на пару мгновений. Зубр и не посмотрел в их сторону – либо не заметил, либо же они с ним заодно. Эти двое мелькнули в лесу – и пропали. Они – сильные колдуны, либо, по крайней мере, один из них. Потому что объяснить то, что Тёмное божество проглядело и зубра, и этих гостей на своей собственной земле, можно лишь так: среди всей компании, что внезапно почтила своим присутствием Ночные горы, есть невероятно умелый чародей, который их всех скрыл от взгляда божества. Я бы стала подозревать вас, Малахит Севера, что это вы привели сюда столько странных животных и разыгрываете передо мной спектакль, но, насколько мне видно, вы сами недоумеваете от всего этого вполне искренне…

– В крайней степени недоумеваю, – напряжённо произнёс пёс. – Так что же это были за псы?

– Одного я плохо разглядела во мраке, – Ия говорила небыстро, размеренно, почти без выражения, но Малахит слушал её равнодушное повествование со всей внимательностью, насторожив уши. – Вероятно, несмотря на свою собачью природу, он очень опытный колдун. Второй был ужасно большой. Серый, как волк, но размерами крупнее многих собак из тех, которых я встречала. И его хвост был окрашен в синий цвет…

– Ёнерчиос, – сказал Малахит. – Серый гигантский пёс с синим хвостом и похожий на волка – это Ёнерчиос, один из воинов Востока.

Мысли его спутались. Что там делали Восточные псы, рядом с этим зубром?

– Кажется, тот, кто охотится здесь за вами, был обеспокоен вашей пропажей, поскольку после того, как зубр отбежал от пруда, Тёмное божество всё же смогло разглядеть его и двух незнакомых псов на своей территории – звери, которые использовали какое-то заклятие сокрытия своей сущности, перестали тратить на него силы. Я вытащила вас, а потом полетела в лес… Я увидела вновь того гигантского волкоподобного пса, и рядом с ним был… был…

– Алай! – в нетерпении вскричал Малахит, догадавшись. – Алай разговаривал с Ёнерчиосом? Он ранен?

– Он не ранен, – заговорила Ия значительно тише, чем прежде. – Сначала он спросил у серого пса, что с ним собираются сделать. Серый не ответил, лишь сказал: «Отправишься с нами и подробно расскажешь, куда пошёл Малахит Севера». Тогда мо… А…Алай, он попытался убежать от серого. Серый схватил… укусил его за шкирку зубами. В это мгновение… Алай увидел меня, и я улетела оттуда.

Малахит молчал, смотря во тьму. Потом резко заговорил:

– Всё это слишком странно. Зачем понадобился Алай Ёнерчиосу, зачем Восточные пришли сюда за мной, что за идиотский зубр? Я должен уйти отсюда и сам разобраться во всём. Схватил за шкирку… Что это за безумие, врачеватель Цепи схватил за шкирку своего собрата, Ёнерчиос с ума спятил – бить детей? Пустите меня, нужно вызволять Алая, нужно узнать ответ на вопрос, что творится.

– Вам лучше сидеть здесь, – бесстрастно произнесла Ия. – На мой взгляд, ничего хорошего с вами не случится, когда вы покажитесь на глаза этим псам. Они ищут вас и даже, видать, захватили в плен своего брата по Цепи, чтобы вас поймать. Не чуете здесь ничего угрожающего?

– Это и мой брат по Цепи, – сказал Малахит. После пристально вгляделся в две жёлтые точки справа от себя. – Это и ваш брат. Я, если честно, удивляюсь тому, что вы убежали… улетели, чёрт возьми, оттуда, стоило Алаю поднять на вас взгляд, хотя вы могли проследить за тем, что с ним станут делать или даже помочь ему. Разве вы с ним не были близки, как брат и сестра, как ученик и наставница? Алай рассказывал о вас с нежностью, которую редко услышишь и в разговорах родственников, и в ворковании любовных пар. А вы, как мне кажется, не горите желанием его спасать. Что ж, доверьте это дело мне. Я всё ещё лидер Севера, мне ничего никто не сделает, я просто догоню Ёнерчиоса и остальных, пока есть возможность, скажу, что вот он и я и спрашивайте, что хотели, и отвечайте за то, что ощерили клыки на щенка… Тьфу ты. Я же ещё и Сьёду приказ отдал – если со мной что случится, чтобы только тогда все узнали, что я ушёл на юго-восток с Алаем. Неужели произошла какая-то беда или недопонимание, и меня сочли за пропавшего без вести, хотя я и день не отсутствую? Нет, вы точно должны меня отпустить, чем бы всё ни закончилось, моё присутствие там необходимо.

– Я не отпущу вас, – сказала Ия. Но упрямства в её голосе не было.

– Да почему, кот подери! – вскричал Малахит, не обращая внимания, что выражение из его пасти вырвалось не вполне подходящее.

– Только в одном-единственном случае. Вы должны мне кое-что пообещать.

– Слишком много я даю обещаний! – взъярился Малахит, но головой тряхнул, хоть во тьме это и не было особо заметно. – Давайте же, что вам нужно?

– Поклянитесь именем Северного Ветра. Поклянитесь, что никому и никогда не расскажите о том, что были у меня. Не расскажите, где я нахожусь. Не заговорите обо мне. Ни с кем – ни со своим лидером, ни с Морионом, ни… с Алаем.

– Воистину, и сердце кошки, и сердце самки – один лишь гранит, – с неожиданной для самого себя тоской произнёс Малахит. – Я понимаю, что у вас возникли разногласия с Морионом, что вас, быть может, обидели незаслуженно – но при чём здесь ваш щенок? Он, если хотите знать, винил себя в вашем изгнании, он боялся, что вы будете на него злы, что это из-за него против вас так обернулись обстоятельства – боялся разговора с вами. А вы не только разворачиваетесь к нему хвостом, когда он оказывается в беде, и на его загривке смыкаются клыки здорового верзилы, так ещё и в принципе говорить с ним не желаете, и обрываете всякие контакты, запрещая мне о вас даже рассказывать! Какая из вас подруга и наставница?

– Дайте мне обещание, – прошептала Ия. – И уходите.

– Обещаю! – сквозь зубы ответил Малахит. – Обещаю, и давайте, выпускайте меня, побегу вызволять вашего воспитанника, брошенного его ненаглядной кошкой! Не тяните… гуся за хвост.

Тёмная завеса разошлась в стороны, и Малахит выскочил в зимнюю ночь, сломя голову кинувшись на запад. Сердце его колотилось безостановочно, в голове всё перемешалось. «А если… – подумал он с внезапным страхом. – Если с Ёнерчиосом был никто иной, как Бог Смерти? Получается, за всем этим должен стоять Горный Хрусталь, ведь Куара Чан ничего и никогда не делает без прямого приказа своего лидера. Горный Хрусталь отправил своих воинов найти меня… но зачем им скрываться за заклятьями, как ворам? Зачем использовать этого бешеного зубра? И кусать Алая, нарушая свои любимые законы? Неужели там уже развязалась ссора с Морионом, и как-то по умолчанию решили, что отсутствующий я участвую на стороне Юга?» Все мысли сами собой возвращались к предположениям Ёнерчиоса о готовящемся восстании Мориона… И неожиданная мысль неприятно кольнула Малахита: стоило ли вообще верить Ёнерчиосу, псу, который по непонятной причине только что обнажил клыки на Алая в попытке вызнать местоположение Северного Знахаря? Уж не долгоиграющей ли манипуляцией с совершенно странными целями были его слова, как бы это дико и бессмысленно ни звучало? Но возможность подобного подразумевала какие-то нелицеприятные намерения самого Ёнерчиоса, а, следовательно, и Горного Хрусталя, а в это Малахит поверить не мог. Оставалось ясным одно: следовало как можно быстрее добраться до Цепи и получить ответы на вопросы.

Глава 5. 2. О кошке, которая ошиблась, и её глупом щенке. Часть 1

Маленькая кошка покинула свой дом и отправилась вослед прекрасной мечте на закате, когда ночь, кошачье царство, ещё не успела шагнуть за порог горизонта.

Её полным именем по кошачьим стандартам было Итея, но родители с детства ласково называли её Ия, и в конце концов именно к этому имени она привыкла. Ия была старшей дочерью вождя небольшой, но древней общины шаманов. Отец и мать с самого котячества готовили её к предводительству… Лидер котов – не тот, чей отец был предыдущим правителем, и не тот, кому звание предназначается по закону. Чтобы править котами, нужно стать сильнее, талантливее и умнее тех, кто подчиняется тебе. Иными словами, самым сильным, самым умным. И доказать это можно, завоевав уважение либо когтями, либо делами. Задача не из лёгких. Но она была Ие по лапам. Родители любили её, они дали ей столько заботы, сколько редко достаётся котёнку в диком мире. В особенности отец – пример многим другим, он уделял воспитанию дочери едва ли не больше времени, чем мать. Ие не исполнилось и года, но её навыки уже достигли уровня взрослого кота общины. Техникой перевоплощения и магией Тьмы, предназначавшейся ей по рождению, юная кошка овладела в совершенстве.

Одна была проблема: душа юной Ии вовсе не лежала к лидерству. Отец желал, чтобы кошечка после его кончины была в состоянии удержать за собой первенство в общине и продолжить его дело, вот только саму её такое будущее не прельщало ни разу. Всё дело в том, что однажды из уст проходившего мимо пса она ещё в детстве ненароком услышала о знаменитых стаях собак-врачевателей, бесконечно благородных и милосердных, посвящающих свои жизни исцелению живых существ и достижению гармонии с природой и законами собачьей морали, учению о чести и добродетельности. Сердце маленькой кошки загорелось любопытством, и детская мечта зародилась в нём, вспыхнув лёгкой искоркой. В кошачьем мире понятие «забота о ближнем» воспринимается сугубо буквально: забота о детях, забота о самке, забота о родителях, реже – о братьях и сёстрах, ещё реже – о друзьях, но никогда не распространяется на «всех живых существ», если ты, конечно, не кот-монах. О нет, коты вовсе не слуги Зла, коими их почти единогласно воспринимают все псы, и никогда ими не были, просто их менталитет подразумевает полную свободу личности. Ты вырос крепче братца и не заинтересован в лишнем охотнике на своей земле? Гони его взашей! Соседский котяра с завышенным самомнением обозвал «щенком проклятым»? Можешь разорвать в кровь его мерзкую пасть, из которой прозвучало подобное оскорбление, и никто на тебя не глянет косо, твоё право. Желаешь помогать больным и защищать слабых? Что ж, и такие чудеса приемлемы. Потому-то, когда Ия, которой исполнился год, заявила о своём желании отдать жизнь «заботе о живых существах» в собачьем царстве, родители лишь пожали плечами. Ия всегда была по-настоящему необычной кошкой: добрая, жизнерадостная и исполненная удивительного для своего рода почтения ко всему, что дышало на этой земле. Отец не был слишком удивлён её словам, лишь печально вздохнул о своих пустых стараниях по воспитанию дочери. Но новых детей завести – никогда не проблема, вот уберечь их… И, стоило юной Ие с воодушевлением сообщить, что она хочет вступить в собачий клан знахарей, отец не удержался от слов: «Собаки ненавидят кошек. Как же они возьмут тебя в свою стаю? Это всё равно, если ты добровольно попросишь пожар принять себя в очаг. Огонь же не твоя стихия, он тебя уничтожит».

Но молодому льву и стадо буйволов по зубам – стоит ли говорить о том, что мудрые слова отца не остановили Ию?

Взяв с собой одно лишь благословение Тьмы, кошка отправилась на север, в сторону Знахарской Цепи. Тьма была её стезёй, поскольку шерсть Ии была черна как ночь (именно цвет шерсти кота определяет то, какая из частей мироздания станет частью его души и силой его лап). «Ты не будешь одинок» – так звучит благословение первейшей из стихий, подчинившейся котам, и Ие было легче с этими словами в пути.

Колдовство перевоплощения, которым владела Ия, – одно из самых сильных, доступных её племени. Творить заклятье одевания в чужую шкуру можно, лишь обладая немалой силой и находясь в состоянии полной концентрации душевной энергии. Даже потратив на изучение этой техники всю жизнь, кот всё равно сможет принимать достоверный облик только трёх видов живых существ. Для Ии этими существами были собака, человек и ворона. Выбор пал на них неслучайно. Оборачиваясь собакой, можно отстоять свою жизнь, если на пути встречается стая – псы не трогают самок своего рода. В виде ворона легко улететь от опасности. Человеческой женщиной Ия оборачивалась в основном для веселья. Изредка она делала это, пробираясь в чьи-то сени в кошачьем облике, а потом уже превращалась в юную девушку. Маленькие дети кричали: «Пиковая дама!» или «Утопленница!» – и убегали прочь, взрослые вычерчивали в воздухе какие-то крестообразные слабые-слабые магические печати – видать, единственные, на которые были способны. Некоторые люди кидались стульями или угрожающе тыкали пальцами в свои плоские экраны, заявляя, что зовут «полицию», поэтому больше кошке нравилось приходить к детям. Один из нюансов этого веселья состоял в том, что следовало оборачиваться сразу с одеждой на голой шкуре, иначе реакция людей становилась совсем уж странной.

Сейчас, в совершенстве владея магией принятия чужого обличья, Ия не беспокоилась за свою жизнь. Несколько раз по пути ей попадались злые псы, от которых она улетала птицей, не желая контактировать каким-либо образом. В основном собаки не обращали внимания на небольшую чёрную кошку, тенью скользящую у заборов и по кустам. Без происшествий она добралась до окраин села, в котором выросла, когда вдруг резкие человеческие голоса, доносящиеся из-за забора, привлекли её внимание.

Ия бы прошла мимо, уделив странным интонациям в человеческом говоре от силы секунды две своего времени, однако было одно обстоятельство, которое заставило её, насторожившись, задержаться под этим забором: тихий звериный плач, казалось, мелькнул между злобными отрывистыми фразами, которыми перекидывались люди.

Прошло время, плач не повторился. Но нос Ии уже уловил тончайшую струю, которая тянулась в воздухе между деревянных досок забора, – дух крови. Ия просто не могла уйти отсюда. Одна мысль о том, что что-то страшное, быть может, происходит за забором, а она сейчас останется к этому равнодушной, вселила в кошку немедленное желание действовать. Легко оттолкнувшись задними лапами от земли, она взлетела на чуть откосившуюся доску, оттуда – на крышу старой беседки в чьём-то огороде. Там Ия затаилась, почувствовав внезапно, как ужас вскипел в ней волной.

Двое парней лет пятнадцати-шестнадцати на вид стояли над телом собаки. Верёвка была туго затянута на её шее, все лапы были исколоты ножом, в глазах стояли слёзы. Белая пушистая шерсть собаки, измазанная кровью, слегка стояла дыбом, холодеющая – животное было мертво. Из-под намордника, чьи края глубоко вошли в белый мех на морде, тёмными каплями скатывались кровинки, мешаясь со слезами.

Возглас страха и гнева не вырвался из пасти Ии – она всё же была кошкой, тенью во плоти; однако всё её существо безмолвно вскричало в это мгновение, настолько надрывной и неестественной была картина собачьей смерти.

Ия не знала о живодёрах и, уж тем более, не ведала о причине, что заставила людей убить собаку с подобной жестокостью. Из ступора её вывел другой запах, пробившийся сквозь кровавую завесу.

С трудом повернув голову, кошка увидела маленький белый комочек, забившийся спиной в разломанную коробку неподалёку. На мордочке пушистого щенка ростом чуть больше кошки было выражение бескрайнего ужаса; намордник мешал ему кричать, но страшные сдавленные поскуливания слышались из сомкнутой его пасти.

Очевидно, мёртвой собакой была его мать.

Не думая ни мгновения, Ия шагнула назад. В мыслях только успели пронестись слова заговора, а хвост уже высекал знаки, остроконечные колдовские узоры: тёмная магия не оставляла никаких следов ни в воздухе, ни на крыше беседки, поскольку творилась в ночи. Прошла пара секунд, и кошка в собачьей шкуре с грозным рычанием приземлилась, будто упав с небес, перед двумя мальчишками. Те вскрикнули и синхронно отскочили в разные стороны. Не теряя времени, Ия, продолжая ворчать, развернулась и одним прыжком оказалась подле белого щенка, остолбенело взиравшего на неё снизу вверх.

Он, четырёхмесячный малыш, только что стал свидетелем кошмарной смерти своей мамы; он боялся, ему было бесконечно страшно и больно, он не знал, что делать, не знал, почему это происходит, за что это сотворили с его мамой, зато знал, что через пару минут люди и в него будут втыкать ножи, увлечённо переговариваясь и наблюдая за его взглядом со змеиным интересом… Теперь же он видел перед собой не нож и не кровь, люди в панике отступили. Маленький щенок смотрел на чёрную остроухую собаку, дрожа осенним листом. Не осознавая в полной мере происходящее, он залился беззвучным скулежом, не проникавшим сквозь тесный намордник, не в силах оторвать взгляда от глаз чёрной собаки – необыкновенно светлых, золотых, как солнце, и тёплых-тёплых.

Заслонив собой щенка, Ия вдруг растерялась на миг: ей схватить его за шкирку?.. В кошачьем обществе псы презираемы, как существа недалёкие, грязные, к ним уважающие себя коты относятся со снисходительной брезгливостью. Опомнившись от кратковременного замешательства, Ия отбросила предрассудки и, быстро склонив голову, подняла за шкирку малыша, – зато это замешательство стоило ей клока шерсти на плече: расхрабрившись, один из мальчишек подхватил нож и криво полоснул им в сторону шеи чёрной собаки – она увернулась, но наискось от загривка к основанию её лапы пролегла алая полоса. Точна такая же осталась и на щенячьем правом плече. Отдёрнувшись от удара, Ия ненароком подставила малыша под нож: щенок вздрогнул в её пасти, это движение болезненно отозвалось в сердце кошки.

Уклонившись от следующего выпада, который мальчишка сопроводил гневным выкриком, Ия на лёгких лапах кинулась прочь. Перемахнув через один забор, через второй, через третий, она оказалась на улице, быстро оглянулась и, увидев вдалеке тёмные вершины, поросшие лесом, бросилась в их сторону.

Она остановилась через десять минут в лесу, задыхаясь.

Тяжело прошагав под ветви лишённой листвы осины, она упала на землю, выпуская из пасти загривок щенка. Они оба принялись шумно отдыхиваться, поднимая и опуская холки. Лапы Ии дрожали после долгого бега; она оставалась в собачьей шкуре, потому что не знала, как отреагирует щенок, когда его внезапная спасительница вдруг превратится в кошку. Малыш в свою очередь будто даже не понимал до конца, что происходит. Он лежал там, где Ия его бросила, и сопел, как маленький трактор. На его плече среди белых шерстинок бежали тоненькие алые змейки. Не мешкая Ия склонила чёрную остроухую голову и несколько раз провела языком по ране щенка. Потом облизнулась и шёпотом произнесла короткое слово на кошачьем колдовском языке, которое под беззвёздным ночным небом прозвучало естественно, как совиный клич в тайге. Собачьим духом щенок почуял ненавистную своему роду магию и медленно повернул голову на кошку в чужом обличьи. Его глаза были голубыми, как небо в зимний ясный день, и сияли внутренним светом даже в ночи. «Почти как у кота», – поймала себя на мысли Ия.

– Ты кто? – спросил он и без сил уронил морду на лапы, не удосужившись выслушать ответ.

Ия лежала рядом с щенком почти час, согревая его теплом своего собачьего тела. Кровотечение на его лапе она остановила с помощью кошачьего заклятья. Подумав вдруг о том, что, очнувшись, он будет голоден, кошка покинула его на некоторое время, сбегав к недалёкому ручью и поймав рыбу. Когда она вернулась, щенок уже вновь открыл глаза. Ия молча положила мелкую плотвичку перед его лапами.

– Поешь, – сказала она.

– Кто ты? – опять спросил щенок.

Ия удивилась подобной настойчивости. Неужели он видит её истинную сущность?

– Какая разница? – сухо проговорила кошка. Отчего-то ей не хотелось выдавать свою природу. Слова отца о ненависти псов к котам вдруг всплыли в памяти. Никогда до этого дня она не общалась с псами так близко, и теперь Ия невольно ощущала смутную неуверенность, которой сама же дивилась.

– С тобой что-то не так, – угрюмо заявил щенок.

«Что-то не так? – Ия покачала головой в изумлении. – Какой проницательный мальчишка!» Она улыбнулась легонько, стараясь выглядеть максимально доброжелательно. В общении с детьми у кошки тоже не было особого опыта, а осознание того вызывало некоторую неловкость. В то же время усталость сковала и её энтузиазм, и желание следить за своим поведением, чтобы ненароком не задеть чувства ребёнка. Потому Ия быстро проговорила, однако, сохраняя прежнее выражение морды:

– Да, маленький. Я скрываюсь под чужой личиной. Ты прав. Ты… – она замялась, склоняя голову в нахлынувшей нерешительности. Оказывается, говорить с детёнышами столь утомительно! – …будешь не против, если я сменю свой внешний вид на другой, на свой настоящий? Мне было бы удоб…

Щенок расплакался. До этого он просто смотрел на неё немного суровым взглядом голубых глазёнок: ничего в нём не предвещало всплеска эмоций. Ия даже успела подивиться его самообладанию. Однако теперь он, как детёныш, испытавший тяжелейшее потрясение, лишившийся всего на свете, выл отчаянно и горько, – и это зрелище глубоко вошло в сердце юной кошки, как стрела, пущенная метким лучником, входит в плоть зверя. Шаманка онемела на минуту, задержав дыхание.

Когда первое смущение перед надрывной, как открывшаяся гнойная рана, картиной детской скорби прошло, Ия твёрдым голосом произнесла колдовские слова и обернулась кошкой. Теперь она была лишь ненамного меньше размером, чем щенок; но он был ребёнком, как минимум на полгода её младше, и она теперь просто не могла не почувствовать за собою ответственность.

– Маленький… ты щеночек, – сказала она тихо и больше никаких слов не нашла. Но прижалась к щенку чёрной грудкой и обхватила его шею передними лапами. Тот совершенно никак не отреагировал на внезапное перевоплощение своей спасительницы, и только плач его затих, перейдя в короткие мучительные поскуливания. Обнимая малыша передними лапами, Ия принялась осторожно проводить язычком по его мягкой белой шёрстке, мурлыча, как кошка подле котят.

«Защити его», – приказала собака-мать старшей сестре щенка перед тем, как люди убили её. «Спрячь в безопасное место». Щенок глядел на сестру доверчиво, не до конца понимая, что сейчас произойдёт, и не веря, что будет что-то плохое. Но его сестра, едва завидев, как ножи злых мальчишек окропились кровью матери, сиганула через забор, позабыв о брате. Он остался один, растерянный и беспомощный. Старшая сестра его бросила… а мамы не стало. Он не защитил свою маму. И теперь у него больше не было ничего. Даже его спасительницей стала не родная сестра, а чужая странная собака, которая после и вовсе исчезла, а на месте её появилась кошка. Её глаза были золотые – ни у одной собаки щенок не видел таких глаз. Незнакомые ощущения витали в воздухе – как будто вокруг них танцевали ночные тени, касаясь звериных ушей мягкими крыльями. И щенок чувствовал, что сейчас он может дышать свободно и выплёскивать из себя всё случившееся скулением, и рыданиями, и злобными завываниями: он продолжал дрожать в кошкиных лапах и сдавленным голосом рычать пропитанные ненавистью слова боли и гнева:

– Они. Мне. Всё. Испортили! Мама! – он издал горький вопль. – Мама! Мама! Почему у меня нет мамы? Почему, почему с ней это сделали? Почему, почему, поче…

Ия не знала, что ему ответить.

– Я… сестра… она… – голос щенка стал неразборчивым.

Покачивая хвостом, кошка собирала сети ночных теней и набрасывала их над собой и щенком, отделяя призрачной завесой от кошмаров и злого мрака.

Они сидели так четверть часа. Наконец Ия вспомнила о том, что хотела накормить щенка, и отпустила его, собираясь опять придвинуть к нему рыбёшку.

– Мама, – продолжил звать он, когда чёрный мех перестал касаться его белого. Тени обволокли его сознание, сомкнувшись в воздухе.

…

– Моё имя Алай, – сказал щенок, когда они отправились в путь. – Его придумала для меня сестра.

Ия уже выслушала его историю и узнала, что малыш жил бродягой со своей мамой и старшей сестрой, дочерью из предыдущего помёта. Они были любимцами всей деревни и доверяли людям. Алай нравился всем окрестным детишкам, потому что весело гонялся за своим хвостом-колечком и давал почесать себя за ушком. Собачья семья и не подозревала, чем обернётся её мирное сосуществование с людьми. Они и не могли подозревать: живодёры-мальчики прежде казались всего лишь членами дружелюбной стаи детишек…

Мать Алая была мертва, а сестра покинула его, сбежав. Он был настолько сломан, что не ел ничего из принесённого Ией; порой будто выпадал из реального мира и звал сестру и маму. Кошка была растеряна первое время. Она прекрасно понимала, что щенку требовалась помощь, вот только как же ей было предоставить эту помощь? Единственное, чем Ие удавалось успокоить щенка – своими объятиями. Она обхватывала его лапами, как с ней делала мать в детстве, и старалась согреть маленькое дрожащее тельце потерянного в своей боли ребёнка, мурлыча ему ласковые слова. Щенок еле помещался в её лапах, но отчего-то всё равно выглядел совсем малышом, и Ия не ощущала неудобств из-за того, что этот малыш был ростом больше неё. Но Алаю следовало отдать должное: он был невероятно силён духом для щенка. Он плакал реже и реже, и только тогда, когда они засыпали, спрятавшись где-нибудь в голых кустах.

Ия вела щенка на Цепь.

Она не могла его покинуть, не могла уйти без него. Она чувствовала ответственность, жалела беззащитное животное, понимала, что, кроме неё, ему не поможет никто. Отказаться от своей мечты Ия тоже не желала. Ну и, в конце концов, если Цепные псы вышвырнут её вон, то причин для них поступать так же с Алаем нет.

– Ты мяука, – однажды сказал щенок, когда они шли по снежной осиновой рощице. – Но, когда ты спасала меня, то была собакой. Почему?

– Ну, – Ия улыбнулась ему. – Это магия. Кошачья магия. Смотри, как я ещё умею.

Прочитав про себя заклинание, Ия закрыла глаза, а, открыв, взмахнула крыльями и легко взмыла на ветку осинки, приняв воронье обличие. Переступив с лапы на лапу и громко каркнув, она спустилась вниз и вернулась в свою шкуру.

Алай смотрел на неё озадаченно.

– А можешь стать вепрем?

Ия хихикнула в усы.

– Нет. Только собакой, вороном и человеком.

– Научи меня, – попросил щенок. – Хочу стать человеком. Люди очень сильные.

Ия замешкалась.

– Я могу превратить тебя на некоторое время в ворона или человека, – произнесла она. – В племени я была лучшей мастерицей перевоплощений, и мне это не составит труда. Но само заклинание… оно кошачье, а ты пёс всё же.

– Что с того? – удивился Алай.

«Хм», – подумала кошка. Что же с того? Говорят, псы на Цепи очень трепетно относятся к своим законам и традициям, они и её-то к себе могут не принять в качестве целительницы (конечно, Ия верила, что обязательно примут: она же не такая, как прочие кошки, она стремится помогать больным животным!), а если сейчас посвятить Алая в «тёмное» кошачье колдовство… Ие никогда не доводилось слышать о том, чтобы пёс владел чистым кошачьим искусством, если он не был шаманом. С другой стороны, этот щенок так настрадался, что просто хладнокровно отказать ему кошке не хватило бы сил.

– Ну… ты ещё ребёнок, давай я научу тебя чуть попозже, – сказала юная кошка добродушно.

Алай посмотрел на неё с непередаваемой обидой во взгляде.

– И ладно, – сказал он очень сурово. И фыркнул, отвернувшись.

Всё внутри Ии вздрогнуло от стыда, даже лапы на мгновение потяжелели. В следующий миг она остановилась и рассмеялась своим собственным чувствам и реакции щенка; Алай оглянулся на её смех, широко распахнув голубые глаза.

– Не дуйся, маленький, – промурлыкала кошка, хвостом подзывая его к себе. – Я расскажу тебе тайные слова, хорошо! Только ты помни: это секрет. Ни один пёс не должен знать этих слов, кроме тебя, ясно?

Алай торжественно кивнул.

– Ты говорила, там, куда мы идём, не любят мяук вроде тебя, – проговорил он. – Там тоже никто не должен знать этих слов?

– Там тоже, – подтвердила Ия. – А почему ты называешь нас «мяуками»? Мы зовёмся кошками.

– Вы всё время мяукаете, даже если потащить вас зубами за хвост, – поведал Алай серьёзно. – Сестра сочинила такое слово смешное.

Не придумав, что ответить на это, Ия растерялась на пару секунд. Затем вздохнула и приблизилась к щенку. Коснувшись усами его мягкой шерсти на щеке, кошка прошептала ему на ухо несколько слов. И добавила, отдалившись на пару шагов:

– Прочувствуй это. И подумай о том, кем хочешь обернуться. Позволь Тьме проникнуть в твой дух, переплестись с твоим сознанием и твоей сущностью, объединиться с тобой и стать твоей плотью. Всё просто.

Сосредоточенно уставившись в землю, Алай насупился и повторил то, что Ия прошептала ему на ухо. Ничего не произошло.

Тогда он повторил ещё раз, и ещё раз, уже вслух. Ия видела, как воздух приливает к телу щенка – в таком малыш был напряжении, пытаясь сотворить чужое колдовство. Но его старания успехом не обернулись. «Это из-за того, что он пёс», – подумалось ей со странной досадой. Она совсем позабыла о том, что даже у неё не с первого раза вышло это заклинание, что она ему училась месяцы. Слишком сильно Ия волновалась, подбирая слова в разговоре с этим щенком, слишком тревожилась о том, что сделает что-то не то…

Наконец Алай пришёл в ярость. Стиснув клычки, он злобно ударил лапой по земле. Глаза его начинали наполнять слёзы – увидев это, Ия испугалась: невыносимо было смотреть, как плачет этот несчастный щенок. Не задумавшись, она сама быстро прочитала заклинание, добавив в него слова, увеличивавшие площадь воздействия, чтобы оно коснулось и Алая, – и через мгновение они оба оделись в чужие шкуры. Нет ничего проще кошачьей магии, построенной исключительно на силе духовной того, кто её творит. Колдовство течёт в жилах кошек так, как они ему повелят, полностью подчиняется единственно воле колдующего и зависит целиком от него же. Произнося волшебные слова, Ия представила себе, как выглядел бы Алай в форме человека – и картинка из её воображения в тот же миг, облачившись плотью, предстала перед ней, перенеслась в действительность. Перед ней стоял маленький мальчик лет десяти в овчинной шубке и серых валенках, какие Ия видела на деревенских ребятишках. Мальчик с недоверием смотрел на неё большими голубыми глазами – вид у него был совершенно забавный. Сама Ия тоже обернулась девушкой-подростком и с улыбкой сказала ему сверху вниз:

– Видишь, твоё колдовство удалось, – она села на корточки рядом с Алаем. – Умничка.

Мальчик мгновение глядел на Ию, а потом, резко взмахнув рукой, как рассерженный щенок лапкой, со всех сил толкнул кошку от себя и отвернулся неуклюже, не привыкший ещё к чужой шкуре:

– Зачем ты мне врёшь?! Ничего не удалось, это ты наколдовала, я видел! Врёшь, как все мяуки! – он сделал несколько кривых шагов, как будто собирался уковылять прочь. Обида вскипела в нём, наложившись на пережитые события, и он был вне себя от злости. Но остановился, не способный долго ходить в непривычном виде, и обернулся через пару мгновений.

Ударив Ию, он легко опрокинул её в снег. Подивившись этому – у щенка были все шансы стать в будущем сильным воином – Ия приподнялась на локте и попыталась встать. Алай посмотрел на неё, путаясь в своих чувствах. Сестра порой била его за непослушание, но сам он ещё не причинял никому боль и не дрался ни с кем, и не знал, что теперь делать. Ия заговорила первой:

– Извини, я просто не хотела, чтобы ты расстраивался, – она заставила себя сесть. Замешательство мешало ей поднять голову: она так не хотела обижать щенка, и всё равно умудрилась это сделать. Как же сложно…

А Алай, ещё секунду назад полный ярости, вдруг ощутил тревогу внутри. Он увидел, что почему-то Ия не встаёт и не смотрит ему в глаза, и тут же решил, что это из-за того, что он её ударил, что ей слишком больно и она не может двигаться, и внезапно весь преисполнился страха и смущения. Добрая кошка спасла его, теперь просила прощения, а он так бессовестно её толкнул! Неожиданно для себя самого, он разревелся, как совсем маленький ребёнок, и кинулся к Ие на шею, повалив её обратно в снег.

– Прости! – воскликнул он ей в ухо. – Мяука, прости!

Легче Ие от этого не стало, только голова разболелась сильнее. Однако, став свидетельницей всплеску искренней и по-детски чистой нежности раскаяния, она не могла сдерживать себя и рассмеялась с облегчением, радуясь, что щенок больше не зол на неё.

– Глупый ребёнок, – прошептала она, обняв мальчишку в ответ. – Глупый маленький щенок.

…

Следующая неделя прошла в пути. Когда Алай потихоньку смирился со своей трагедией и стал вновь наполняться детской простой радостью при виде красивого заката или необыкновенного деревца, он начал учиться у Ии.

Кошка была слишком юна, чтобы прежде бывать чьей-то наставницей – она и сама ещё не вышла из котяческого возраста по обычаям своего племени, – потому опыт для неё был новый и интересный. Она вспоминала самые простые кошачьи заклинания, которые когда-либо знала, и терпеливо повторяла их щенку, объясняя ему, как именно он должен сосредоточиться на какой части колдовских слов, о чём должен подумать и во что поверить. Следовало признать, Алай был способным учеником и исполнял приказы покорно. Стоило им сблизиться, и он перестал плакать и приходить в гнев по поводу и без, проявлял больше собранности, чем непослушания и желания натворить дел. Но пошалить, как оказалось, щенок никогда не был против. Когда он прекращал спокойно идти и, как заведённый волчок, начинал носиться кругами, обыкновенный разбушевавшийся детёныш, который не в силах сделать ни шагу медленнее, Ия оборачивалась вороном, и он бежал за ней по земле, пока она перелетала с ветки дерева на ветку. Порой она делалась собакой, но Алаю не нравилась эта её форма. Он говорил, что ей не идёт, и Ие оставалось лишь смеяться на подобные заявления. Бывало, она превращала их обоих в людей, сажала Алая себе на плечи и несла по снегам; впрочем, она скоро уставала, так как весил этот ребёнок немало. Любимой игрой Алая были догонялки – Ие приходилось носиться с ним туда-сюда, терпеть, когда щенок торжествующе вдавливал её в снег пушистыми лапами, и потом пытаться повалить его самого (всякий раз безуспешно). Словом, было весело. Тревога Ии перед грядущим испытанием совсем затихла, и кошка наслаждалась жизнью, не испытывая страха перед будущим – одно только счастье, одно предвкушение, одни мечты перед сном.

Однажды, когда они, путешествуя, остановились передохнуть, Алай обнаружил в небольшой лощинке подснежник. Сорвав цветочек зубами, он, недолго думая, положил его Ие на макушку.

– Что это значит? – улыбнулась она. Запах цветка ей не нравился, и она тряхнула головой, чтобы он упал.

– Подарок, – хмыкнул Алай, подобрал цветочек в пасть и положил обратно. – Пусть будет.

– Ну хорошо, – согласилась Ия и далее значительную часть дороги держала голову высоко и ровно, чтобы подснежник с неё не свалился. Это приносило много неудобств, но что же было делать.

Знала бы она, что будет дальше – не позволила бы Алаю оставить ей тот цветок: с тех пор не проходило и дня без очередного такого «подарка». Щенок срывал все красивые подснежники, что находил на пути, а потом отдавал их Ие. Та сажала цветы обратно в землю и оставляла им жизнь, но Алая остановить было невозможно. Когда они оборачивались людьми, он цеплял подснежники к её чёрной длинной косе, а после так забавно любовался на дело своих лап, что в конце концов Ия была вынуждена сдаться и перестала противиться детской блажи. Но цветы продолжала закапывать в землю по истечению получаса после того, как щенок их срывал.

Как-то раз Ия объясняла юному своему воспитаннику простейшие из техник Тьмы. Они были на восточных окраинах Ночных гор, и здесь Тёмные заклятья работали особенно гладко.

– Стой, Мяука, – вдруг перебил её прилежно молчавший прежде Алай. – Прости, но… ты объясняла, как работает ваша магия. Рыжие коты владеют магией Огня, чёрные – магией Тьмы… Ну а белые – магией Света. Быть может, у меня плохие успехи из-за того, что мне стоит учиться Светлому колдовству? Моя шерсть белого цвета.

Ия призадумалась. «Не уверена, что с собаками это вообще работает также…» Алай действительно начинал проявлять понимание кошачьей науки, под её руководством и с её помощью он уже мог в некоторой мере подчинить себе те потоки всеземной божественной энергии, которая, по убеждению «тёмного племени», наполняет всё вокруг, и Ия была рада хотя бы тому, что у щенка получается это. Она всерьёз не задумывалась об его обучении кошачьей магии… она думала, что они вместе станут Знахарями Цепи.

– Я учу тебя просто так, ради развлечения, – сказала она. – Ты глупый ребёнок, забыл, что я говорила? На Цепи тебе не позволят заниматься этим.

– Для меня кошачье колдовство поинтереснее, чем лечить каких-то зверей, – проговорил щенок. – Мне кажется, я не хочу на Цепь. Может, ну её, Цепь эту? Давай-ка лучше поселимся вот хоть в этих горах, одни, и будешь дальше меня учить.

Ия не ответила сразу. Она полюбила щенка, хотя ей самой было почти удивительно это. Ей хотелось, чтобы он жил счастливым. Но, если поступить, как он предлагает, собственная мечта Ии будет мертва. Она не будет помогать больным животным в стае добрых и мудрых псов…

Осознав, что она молчит уже половину минуты, Ия быстро улыбнулась, проводя лапкой по морде – этот жест она повторяла всегда, когда не могла разобраться в своих чувствах. Сейчас был именно такой момент – эгоистичное стремление добиться цели боролось в ней с желанием поступить так, как захотелось бы щенку.

Взглянув ещё раз в большие голубые глаза, которые смотрели на неё с безграничным доверием, ожидая ответа, она наконец произнесла, и голос её дрогнул лишь слегка:

– Хорошо… Хорошо… Я научу тебя всему, что знаю о Светлой магии… – она тут же отвернулась.

Она была молчалива весь день. Алай это видел, хоть и не вполне понимал, в чём причина. Кажется, желая превзойти себя самого, он притащил целый букет цветов и положил их все на голову кошки так, что они рассыпались вокруг пёстрым ковром. Тогда Ия, не выдержав, рассмеялась.

– Где ты достал это всё? – промурлыкала она мягко.

– У людей стащил, – поведал Алай. – У дурацких людей же можно воровать?..

Услышав смех кошки, который звучал необыкновенно огорчённо, щенок наконец что-то осознал.

И, когда они ложились спать, Алай вдруг заявил:

– Мяука, я передумал. Хочу на Цепь.

Она молчала, и щенок почувствовал испуг. Но когда кошка заговорила, он расслышал в её голосе неуверенную радость:

– Почему же?

– Просто хочу и всё, – отрезал щенок и уткнул нос между передних лап. – Хочу, чтобы мы с тобой пошли вместе на эту Цепь и там спасали и лечили зверей… так?

– Правда? – прошептала Мяука. – Ты правда хочешь? Подумай, правда будешь счастлив на Цепи?

– Правда, – пообещал Алай. – Если пойдём вместе, я буду там счастлив.

…

Об этом обещании, что он дал в детстве, Алаю пришлось потом пожалеть. Потом, после определённых событий, он не мог припомнить ни одного своего поступка или слова, о котором сокрушался бы сильнее. Напуганный тем, что расстроил Мяуку, маленький щенок сделал, как ему казалось тогда, правильную вещь, согласившись пойти с нею на Знахарскую Цепь. Через какое-то время ему начало казаться, что лучше бы они и впрямь остановились там, на подступах к горам, и не сделали бы больше ни шагу западнее.

Они прибыли на Юг Цепи, уже совсем сдружившись. Всё, что отняли у Алая, Ия старалась ему заменить, и за одно это старание щенок полюбил её . Ему казалось трогательным то, как кошка изо всех сил старается не обижать его, помогать ему и поддерживать во всём, и он был преисполнен желания вернуть ей её заботу тысячу раз – но на это он был неспособен, а потому оставалось только кидаться в неё цветами и иногда стараться не слишком сильно прижимать к земле, одерживая вверх в догонялках. Алай был ещё слишком мал, народные поверья о всеобщей злостности котов не успели хорошо утвердиться в его сознании; юный возраст делал возможным лёгкое искоренение любых его убеждений, и потому, уверившись самостоятельно, что ничего плохого в Ие нет, он отставил прочь всё когда-либо услышанное о её племени и более никогда в это не верил.

Первым краем, что лежал на их пути, был Юг (тогда кошке и щенку показалось, будто удача благоволит им). Они шли по густому лесу медленно и осторожно. Ия приняла свою истинную форму, чтобы с самого начала быть честной с псами Цепи. Вокруг было тихо, хотя угрюмые божки недобрыми взглядами провожали их из-за каждой ели, и оттого внезапное появление животного на их пути показалось ещё неожиданнее.

То был чёрно-бурый крупный пёс, он стоял впереди, будто готовый к встрече с гостями. Ия сначала решила, будто он беспородный, однако после обратила внимание на особую, по-царски надменную осанку, движения, полные благородства и изящества, и догадалась, что перед ней представитель какого-то жутко древнего рода чистокровных гончих или овчарок… Она не сильно разбиралась в собачьих породах.

– Приветствую, путники, – низко преклонился перед ними пёс, и тогда голос его показался Ие чрезвычайно странным. В нём была совершенно непонятная ей нотка тщательно скрываемого нетерпения, до того полузаметная, что в итоге кошка пришла к выводу, что это ей привиделось. – Вам требуется помощь? Кошки столь редко появляются на наших землях, прощу прощения, если я не смогу обойтись с вами достаточно галантно.

«Он не злой и вроде не хочет тут же меня убить», – обрадовалась Ия вежливому и уважительному обращению незнакомца и торопливо ответила:

– Вовсе нет, нам не нужна помощь! – Она быстро глянула в сторону Алая, делая таким образом знак, чтобы щенок не говорил лишнего. – Мы пришли, чтобы… чтобы просить великих Знахарей сделать нас своими последователями.

Пёс некоторое время молчал, смотря на неё. Ия успела испугаться и набраться решимости вновь, прежде чем он заговорил:

– Кошка желает стать врачевательницей?

– Да, – твёрдо произнесла Ия. – Да, и мой маленький братец – тоже.

«Что же сейчас будет? – думалось ей. – Что же он ответит?»

– Мм, как вам будет угодно, – проговорил чёрно-бурый пёс и медленно склонил голову во второй раз, приглашая их следовать за собой.

Сначала, идя за этим псом, что представился им Морионом Юга, лидером края, Ия пребывала в недоумении: как же он согласился так быстро? Сами Боги на её стороне? Или же врачеватели столь благородны, что не видят разницы между живыми существами? Но после пёс запросил цену за своё быстрое согласие. И она не показалась Ие совершенно безобидной.

Он попросил её… оживить цветы.

Сопроводив кошку и щенка в самое сердце леса, там, где находился лагерь врачевателей Юга, Морион сказал Алаю остаться снаружи, а Ию провёл в своё собственное жилище. Это была землянка достаточно крупных размеров, полная совершенно необыкновенных вещей, как самодельные бубны, музыкальные «дрова» из гладко обтёсанных людьми брёвен, трещотки и кривенькие камышовые свирельки, драгоценные камни разных размеров, и много, очень много еловых зелёных ветвей. Всё это, хотя и создавало атмосферу нагромождённости, размещалось удивительным образом со вкусом упорядоченно; Ие здесь очень понравилось. «Вот, это – типичный дом Знахаря! – восхитилась она. – Как красиво, с душою…»

Морион достал из-под одной из еловых лап совершенно увядшие фиалки. Ия насчитала одиннадцать тусклых скукоженных цветочков, прижавшихся друг к дружке, будто ища спасения от тления. Положив их перед Ией, Верховный Знахарь Юга спросил голосом абсолютно серьёзным:

– Вы сможете сделать так, чтобы они вновь расцвели, уважаемая кошка?

Ия на миг замолкла, поражённая. Вопрос «зачем» повис у неё на кончике языка, но она очень испугалась, что им прогневает пса. Потому ответила с большой осторожностью:

– Это будет очень сложно. Колдовство, которым я владею, акцентировано немного на другом. Я умею оборачиваться человеком, псом и вороном, я умею говорить с Ночью и управлять многими из ночных тварей… Но это магия Тьмы, она в другом. Если бы моей стихией была Жизнь, я бы вернула жизнь цветам… Я… Я могу попробовать, у меня есть какие-то познания в этой области… Но я…

– Если вы возродите эти цветы, я приму в стаю вас и… щенка, – произнёс Морион невозмутимо. – Я даю вам три дня. Управитесь?

– Д-да! – воскликнула Ия. – Обязательно примите? Нас обоих?

Морион запнулся на минуту, будто удивлённый чему-то. «Ох, Чёрный Бог, я слишком горячо говорила?» – испугалась Ия, но тут чёрно-бурый пёс всё же дал ей ответ:

– Как я сказал, так я и сделаю.

И Ия приступила к работе. В течение трёх дней она проводила ритуалы и говорила с Богиней Жизни Лдамкере, после чего каждый из одиннадцати прежде мёртвых цветочков вновь распустил бархатистые лепестки и открыл миру золотистое око-тычинки. Морион вроде бы был доволен работой. Оглядев и обнюхав каждый цветок, он медленно кивнул.

Ия еле стояла на лапах. Магия Тьмы имеет не так много общего с магией Жизни, которую кошка применяла для того, чтобы вернуть фиалки Мориона, и теперь Ия была измотана в пару раз больше, чем если бы все эти три она беспрестанно сражалась с призраками при помощи своего родного колдовства.

– Теперь я и Алай… Теперь мы – члены вашей стаи? – спросила она на одном выдохе; её сердце стучалось, как бешеное.

– Сначала вы должны будете пройти посвящение, поклясться перед Югобором в вечной верности и прожить здесь как минимум месяц, чтобы полностью определиться со своим выбором, – проговорил Морион. – И вам… следует обучиться у моих псов здешним манерам.

Ия кивала головой, хвост её подрагивал.

– Спасибо вам, спасибо! – счастливо протараторила она, приподнимаясь на лапках. – Я выучу все правила поведения и буду им соответствовать! Вы не пожалеете о том, что меня приняли. Я умею залечивать раны любых размеров с помощью Тёмных сил, я могу определить любую душевную болезнь и почуять хворающего зверя за десяток метров…

– Тёмных сил? – Морион поморщился. – Вам придётся… придётся постараться делать это… применять нечистые силы не у всех на виду.

Ия вспомнила, что собаки недолюбливают кошачью Тьму.

– Хорошо! – тряхнула она головой. – Я поселюсь где-нибудь в лесу рядом и буду лечить зверей в пещере или под кустами, чтобы собакам не приходилось на меня смотреть.

– Вы как-то ещё упомянули, – заметил Морион, – что можете обернуться собакой. Не могли бы вы… продемонстрировать?

Ия легко согласилась, проговорила слова заклятья и превратилась в некрупную чёрную собаку с острыми ушками и длинным тонким хвостом.

– Дворняжка… – пробормотал Знахарь Юга. – Но сойдёт. В таком виде прошу вас появляться впредь перед мной и моими псами.

– Но ведь меня уже увидели несколько ваших врачевателей. Они уже знают, что я кошка, так что…

– Я прошу вас появляться в виде собаки не для того, чтобы скрыть вашу природу от моих врачевателей, – в голосе Мориона прозвучала тень брезгливости. – Просто вы находитесь на Знахарской Цепи псов-врачевателей, а значит, из уважения к нашему виду вам следует…

– Поняла, – перебила его Ия, кивнув. – Я не буду сильно выделяться среди всех, буду ходить так. – В конце концов, здесь её мечта, почему бы не пожертвовать ради неё своей привычной формой?

– То, что вы поняли, просто замечательно. Но я бы ещё хотел попросить вас со всей учтивостью ответить мне на один вопрос: вы что здесь забыли?

Ия замерла, недоумевая. Почему-то ей показались неуместными эти слова. Даже в душе что-то будто остыло на миг.

– Я… – только и выдавила она, не понимая, что отвечать.

– Я всё это время говорил с вами и наблюдал за вами и всё ждал, что вы окажетесь либо шпионкой от какого-нибудь из кошачьих племён, которая пробралась сюда в корыстных целях и всё ждёт момента для того, чтобы совершить какую-то гадость. Либо же вы просто дурочка, которая пришла посмеяться над собаками. Но, чем дольше я с вами говорю, тем сильнее убеждаюсь… что вы здесь только за тем, чтобы лечить зверей.

– Ну да! – удивилась Ия. – Я с самого начала не скрывала своих целей.

– Хм. Что ж, тогда, – Морион сухо усмехнулся, – мне остаётся лишь подивиться вашему… вашему упорству и чистоте вашей души, которая столь… впрочем, неважно. Скажите, вы, получается, на всё готовы, чтобы остаться здесь?

– Да. И мой щенок ещё, Алай тоже хочет остаться.

– Насчёт щенка не волнуйтесь. Я говорю о вас. Вы согласны каждую неделю, когда эти прекрасные цветы теряют своё очарование и поддаются природному тлению, проводить для них тот же самый ритуал и возвращать мне их в прежнем виде?

– Каждую неделю? – пробормотала кошка. – Это достаточно сложно… но если такова цена моего здесь пребывания, то я согласна. Да, я согласна.

Она не стала спрашивать о том, зачем Мориону непременно нужны эти фиалки «в прежнем виде». Самое главное – тот и впрямь на полном серьёзе взял её в стаю только ради того, чтобы она возрождала ему его цветы… ну и какая разница, в конце концов? Теперь она была в месте своей мечты! Теперь её счастье было так близко!

На следующий день она поселилась в отдалённом местечке, углублении в земле, вокруг которого всё поросло боярышником. Морион послал одного из своих псов, якутскую лайку мраморного окраса по имени Утэм, чтобы тот показал Ие, что где находится на территории Юга. Когда пёс проводил кошку по лагерю, врачеватели бросали на них взгляды порой совершенно недружелюбные и даже враждебные – до того враждебные, что Ия невольно ёжилась, поддаваясь смутным сомнениям. Однако никто из собак ни слова не сказал в её сторону. Шаманка догадалась, что Морион уже, вероятно, объявил всем о том, что это было его решение о принятии кошки в стаю; ну а авторитет лидера у собак был невероятно высок, это она знала не понаслышке. В любом случае, никто её не тронул и вслух претензий высказывать не стал, и за одно это Ия возблагодарила судьбу.

Алай хотел жить с ней. Он без особого воодушевления отнёсся к своему пребыванию в собачьем лагере, и, хоть и говорил достаточно вежливо, как его учила кошка, взгляды бросал порой откровенно свирепые. Ему не понравилось, что от Мориона Ия вышла в собачьем обличии – и с тех пор не разу его не сменила. Когда тот же самый Утэм сказал, что намеревается показать Алаю, где находится место для жилищ и тренировок детёнышей, щенок и вовсе открыто воспротивился этому и твёрдо вцепился когтями в землю, будто готовый упираться силой, если его поволокут прочь за шкирку. Только когда Ия потратила минут десять, объясняя ему, что в собачьей стае неимоверно важен этикет и правила, которым должны подчиняться все, даже против своей воли, Алай нехотя подчинился и ушёл следом за Утэмом. Но взял обещание с наставницы: за то, что они будут жить отдельно, раз в четверть месяца Ия непременно будет превращаться в кошку, и они будут уходить гулять в горы вдвоём, как раньше.

Нельзя сказать, что ей самой просто далось запоминание и принятие всех собачьих традиций. Допустим, на неё накладывалось определённое количество ограничений в связи с тем, что она была кошкой. «Думаю, вы сами понимаете, что ваше пребывание здесь – лишь следствие моего милостивого к вам отношения, – вещал размеренным голосом Знахарь Юга. – Вам следует осознавать, что вы – первая кошка на Знахарской Цепи, я рискую своим положением и репутацией, принимая вас, и жду от вас поведения аккуратного и почтительного. Постарайтесь принять всё то, что мы от вас требуем, и не нарушать покоя в этих горах никоим образом». Послушно кивая на речи лидера, Ия прослушала от Утэма ряд запретов, которые должна была соблюдать.

Продвижение по должности ей было закрыто. Что же скажут другие врачеватели, если кошка займёт на Юге ранг советницы, старшей врачевательницы, наставницы или хранительницы заветов? Последняя должность подразумевала не только слежку за благонравным поведением всех членов стаи, но и идеальное знание собачьих правил этикета, если возникали какие-то проблемы по данной теме, обращаться следовало к псу этого звания. То, что ей было недоступно это занятие, Ие особенного неудовольствия не приносило. Но она была бы не прочь стать старшей врачевательницей, чтобы ей дозволялось лечить животных, не консультируясь с другими врачевателями, и самостоятельно принимать все решения, будучи доверенным лицом вожака… привыкшая жить наследницей племени кошка бы и от лидерства не отказалась, и даже от советничества. Честно говоря, в глубине души она всегда представляла себя именно на месте главы стаи врачевателей, однако Ия легко приняла несбыточность этой мечты. Ведь если она стала членом собачьего общества, предстояло научиться смирению и покорности.

Итак, честолюбие Ии было всё же немного задето. Сначала, услышав об этом, кошка с лёгким неудовольствием заметила Утэму:

– Но я же приняла собачий облик. Может, в собачьей шкуре хотя бы стать старшей врачевательницей…

– Кхм-кхм, подруга, – откашлялся якутская лайка насмешливо. – Я тебе ещё кое-что забыл сказать. Ты самка, так что, будь ты чистокровной левреткой, путь бы тебе туда был закрыт. Так что тут без вариантов, скажем так.

– О… – протянула Ия. И недоуменно спросила: – Почему же? В конце концов, я уверена, мои знания и умения в целительской области нисколько не хуже любого из ваших псов.

– Пф-ф, характер у тебя что надо! – почему-то обрадовался пёс. – Я люблю настырных девочек. И всё же ты кошка, и это заметно. Никогда не слышал таких рассуждений от настоящих собак, – подмигнув ей, Утэм доверительно шепнул: – Что ж, так и быть, я тебе всё доступно разъясню. Ты знаешь, почему самки не водят стаи?

– Я… не очень-то и много знаю о жизни у собак.

– Не очень много знаешь – а всё равно пришла на Цепь… Что ж, безрассудство вам всем свойственно, вне зависимости от вида. Самки не водят стаи, потому что так повелено было Богами – какого Бога не возьми, они сойдутся во мнении: не в вашей это природе. Для того, чтобы вести стаю, нужны ум, сила, твёрдость воли и готовность действовать ради своих собратьев. А у самок, – он вздохнул тяжко, – у них всё это затмевается желанием сохранить себя. Самым низменным эгоизмом.

– Неправда, – произнесла Ия. Она в первый раз в жизни слышала подобные речи, однако Утэм говорил совершенно уверенным голосом, и оттого она просто понятия не имела, что на это возразить. Потому ничего не прибавила, лишь продолжая глядеть в прозрачные глаза якутской лайки.

– Чего ж неправда, милочка, когда сущая правда? А знаешь, отчего этот эгоизм? Всё в вас направлено на то, чтобы приносить в мир потомство. Сохранение жизни и своего вида. Чтобы вид выживал, самки этого вида должны быть эгоистичны и уметь делать всё себе во благо, чтобы как можно больше родить детёнышей и обеспечить выживание своему племени. И потому-то самки безынициативны, глупы и мысли их всегда об одном. В то время как самец может мечтать и властвовать, самка должна, осознавая свою природу, находиться у него в подчинении. И все должности, что у нас запрещены для самок – советник, лидер – они подразумевают то, что вашим сёстрам несвойственно: ум, талант, вдохновение, умение вести животных за собой! А? Скажешь, я не прав?

– Вы не правы, – возразила Ия, стараясь звучать спокойно, ошеломлённая только что прозвучавшей речью. – Я… тоже умею… Я тоже мечтала.

– Тебе только кажется, поверь. Порой, чтобы привлечь внимание самца, самки выдают себя за мечтательниц и воительниц, но, опять же, привлечение самца – единственная истинная их цель.

– У меня нет…

– Нет самца? Ну что ж, не обязательно ему быть. Против природы просто не пойти, – Утэм пожал плечами. – Если хочешь сказать, что не все вы такие, как я описал, то лучше не говори, ошибёшься заранее. Ведь если бы у самок была какая-нибудь тяга к должностям, на которые они не допущены, то давно бы уже стали бы проявлять недовольство. А нет, и в нашей стае есть девочки, и живут себе, и не подают обиды.

И ко всем ограничениям после этого необыкновенного разговора добавилась ещё парочка: ограничение на участие в советах и какой-либо связанной с важными вопросами деятельности (самок не допускают), запрет на выход за границы земель Юга (только в сопровождении самца, а то произойдёт беда), запрет на контакты с псами с других земель… Последний запрет был на случай того, что появятся щенки, и тогда придётся делить их между двумя краями, ну либо же самка перейдёт в стаю самца, которому она приглянулась. Тогда край потеряет врачевательницу, какого-никакого, а всё же члена стаи.

Словом, всё это было совершенно чудно и даже забавно.

Вечером, устроившись в своей норке вокруг вороха из целебных трав, которые ей выделил для начала Морион, Ия со смехом рассказывала об этом всём Алаю. Щенка отпустили к ней на полчаса, но существовало нерушимое правило: вся молодёжь спит ночью общей кучей в центре лагеря, чтобы в случае вторжения каких-нибудь недоброжелателей оказаться в кольце из защитников стаи. Не сказать, что Алай был этим доволен – он считал, что и сам вполне способен себе спасти жизнь, и с Ией ему нечего бояться – но раз уж кошка попросила его подчиняться всем местным заветам, выбора не оставалось. Выслушав рассказ про Утэма и его слова, щенок пришёл в ярость:

– Чушь! – фыркнул он. – Не знаю, что насчёт всех самок, но ты-то точно не такая!

– «Не таких» не существует, как говорит Утэм, – улыбнулась Ия. – Как он считает, Боги завещали всем нам одну природу. Но это не значит, что он прав. Сам решай для себя.

Алай действительно задумался.

– Может, он и прав, – вдруг сказал щенок. – Моя сестра бросила меня и сбежала, когда на нас напали злые люди. Она желала только спасти себя… Но ты, Мяука, самая добрая из всех зверей на свете. Выходит, самки просто бывают разные.

– Не подлизывайся, – строго сказала Ия. Потом подумала и добавила, мягко лизнув Алая в лоб: – Да, мой мальчик, самки бывают разные.